Book: Твоя навеки



Твоя навеки

Санта Монтефиоре

Твоя навеки

Глава 1

Я закрываю глаза и вижу плодородные равнины Аргентины. Нигде на земле больше не найти таких мест. Линия горизонта простирается на многие мили, и ничто не нарушает ее. Бывало, мы сидели на верхушке нашего дерева омбу и наблюдали, как солнце исчезает за горизонтом, щедро заливая аргентинскую пампу медово-золотым светом.

Когда я была ребенком, то не осознавала, в какой политический хаос погружена страна. Это были дни изгнания генерала Перона. Правившие страной в 1955—1973 годах генералы, словно неумело играли в какую-то детскую игру. То были темные дни партизанских войн и террористических актов. Но Санта-Каталина, где располагалось наше ранчо, оставалась маленьким оазисом мира, далеким от восстаний и репрессий, которые происходили в столице. С верхушки нашего волшебного дерева мы с любовью взирали на мир, где царили вечные ценности, где было место игре в конное поло, прогулкам верхом и устройству барбекю в солнечные летние дни. Только вид стражников напоминал, что где-то рядом, на нашей границе, возможны волнения.

Мой дедушка, Дермот О'Двайер, никогда не верил в магическую силу дерева омбу. Не то чтобы он совсем не был суеверным, иначе не прятал бы свой ликер каждый вечер в новом месте, обманывая гномов. Просто он не понимал, как дерево может быть наделено какой-то силой. «Дерево есть дерево, и этим все сказано», — бывало, говорил он с характерным ирландским акцентом. Но он не родился в Аргентине. Как и его дочь, моя мать, дедушка был чужаком на этой земле, не желая следовать ее обычаям. Он не хотел, чтобы его хоронили в семейной могиле. «Я от земли, и в землю вернусь», — любил повторять он. Поэтому, когда пробил час, дедушку похоронили на равнине все с той же бутылкой ликера (я полагаю, он по-прежнему хотел перехитрить гномов).

Думая об Аргентине, я не могу не вспомнить то дерево, мудрое, всезнающее, как оракул. Теперь я знаю, что нельзя вернуть прошлое, но то дерево хранит в соке своей листвы, в каждом движении своих ветвей все тайны вчерашнего дня, все надежды, которые питали день завтрашний. Как камень посреди бурного течения реки, то дерево осталось нерушимым, в то время как все вокруг изменилось.

Я покинула Аргентину летом 1976 года, но, пока бьется мое сердце, буду всем своим существом ощущать ее зеленые равнины, хотя с тех пор утекло много воды. Я выросла на семейном ранчо, которое по-испански называли сашро. Санта-Каталина располагалась в той обширной части восточного региона, который именуют пампой. Она напоминает имбирное ореховое печенье. Вы можете обозревать землю на много миль вокруг. Равнину, засушливую летом и зеленую в зимние месяцы, пересекают прямые длинные дороги. В годы моего детства они были не более чем наезженой колеей.

У въезда на наше ранчо красовалась написанная большими черными буквами вывеска «Санта-Каталина», которая раскачивалась на осеннем ветру. Дорожка к дому была длинной и пыльной. По обе ее стороны росли клены, посаженные еще моим прадедушкой Гектором Соланасом. Он построил этот дом в конце девятнадцатого века. В этом доме выросла я. Выполненный в типично колониальном стиле, с плоской крышей и внутренним двориком, он был выкрашен в белый цвет. По обоим внешним углам высились башни: в одной из них размещалась спальня моих родителей, а в другой — комната моего брата Рафаэля. Поскольку он был первенцем, то ему досталась самая красивая спальня.

Мой дедушка, которого тоже звали Гектор, решил усложнить всем жизнь, поэтому у него появилось четверо детей: Мигель, Нико, Пако (мой отец) и Александро. Все они построили себе по собственному дому, когда выросли и женились. У всех были дети, но я проводила большую часть времени в доме Мигеля и Чикиты, играя с их детьми Санти и Марией. Я любила их больше всех. Дома Нико и Валерии, Александро и Малены тоже были открыты для нас в любое время дня и ночи, но в том доме я проводила столько же времени, сколько и в своем родном.

В Санта-Каталине дома были построены среди пампы. Их разделяли лишь деревья: сосны, эвкалипты, тополя, высаженные так, чтобы создавалась видимость парка. Перед каждым домом была широкая терраса, где мы любили сидеть и смотреть на расстилавшиеся перед нами огромные невозделанные поля. Когда я впервые попала в Англию, меня восхитили загородные дома, с их садами и аккуратными живыми изгородями. Моя тетя Никита была большой поклонницей английских садов, поэтому пыталась перенести в Санта-Каталину заокеанскую культуру, но это было практически невозможно. Клумбы терялись среди огромной территории и выглядели нелепо. Моя мама сажала бугенвилеи и гортензии и повсюду вывешивала горшки с геранями.

Санта-Каталина была окружена полями, которые были просто-таки наводнены пони: мой дядя Александро разводил их и продавал в другие страны.

Я помню бассейн на искусственном холме, усаженном по краю кустарниками и деревьями, а еще теннисный корт, на котором мы собирались все вместе. Гаучо присматривали за пони. Они жили в домах на фермах, которые называли ранчо. Их дочери и жены служили горничными в нашем поместье: они готовили еду, убирали в комнатах и ухаживали за детьми. Я помню, что моей самой горячей мечтой была мечта о летних днях, потому что они продолжались от середины декабря до середины марта. В течение этих месяцев мы не покидали Санта-Каталину. Мое сердце всецело принадлежит тому волшебному времени.

Аргентина — католическая страна. Но никто здесь не был столь истовой католичкой, как моя мать, Анна Мелоди О'Двайер. Дедушка О'Двайер был религиозен в разумных пределах, не таким набожным, как моя мама, которая видела в соблюдении приличий главную жизненную цель. Она умела приспосабливать веру к своим нуждам. Их споры с дедушкой об истинном значении воли Божьей длились часами и заставляли нас прислушиваться к их разговорам. Мама верила, что все в руках Всевышнего. Если у нее была депрессия, это означало, что она наказана за грех, а если мама переживала счастье, то знала, что награждена за смирение. Когда я создавала для нее проблемы — а у меня это, кажется, получалось делать с завидной регулярностью — она воспринимала это как наказание, за то, что плохо воспитывала свою дочь.

Дедушка О'Двайер обвинял маму в инфантильности, говоря, что она не хочет принимать ответственность за свою судьбу.

— Только потому, что сегодня ты хандришь, вовсе не значит, что Бог испытывает тебя, Анна Мелоди. Ты хандришь, потому что так тебе сегодня удобно смотреть на жизнь.

Он любил повторять, что здоровье — это дар Божий, а счастье — дар земной. Он утверждал, что мы сами вольны выбирать себе путь. Для него бокал вина мог быть наполовину пустой или наполовину полный, — как посмотреть. Все зависело от того, как ты настроен. Мама считала подобные речи святотатством. Как только она слышала слова дедушки, ее лицо розовело от возмущения. Он никогда не упускал случая напомнить ей об их противоречиях, получая удовольствие от споров.

— Делай со мной, что хочешь, но чем быстрее ты перестанешь вкладывать в уста Господа свои слова, тем счастливее ты себя почувствуешь.

— Пусть Бог дарует тебе прощение, отец, — запинаясь, произносила мама, и ее щеки окрашивались в тон ее волос цвета заката.

У мамы были великолепные волосы. Длинные рыжие локоны, как у Венеры Боттичелли, но сходство было неполным, потому что мама никогда не выглядела такой романтической. Она всегда была или чем-то озабочена, или рассержена. Дедушка любил рассказывать о том единственном времени, когда она была свободна как птица. Она бегала вокруг Гленгариффа, их дома в Южной Ирландии, босиком, как вольный зверь, и в ее глазах пылал огонь. Дедушка сказал, что ее глаза были голубыми, но иногда казались серыми, как небо в облачный день, когда солнце пробивается сквозь низкие тучи. Мне это сравнение показалось необычайно поэтическим. И еще он сказал мне, что мама любила бегать по холмам.

— В такой небольшой деревушке никто не мог бы потеряться, тем более столь живая девочка, какой была Анна Мелоди О'Двайер. Но однажды ее не было много часов. Мы обыскали все холмы, мы кричали и звали ее, но потом нашли ее под деревом у ручья. Она играла с дюжиной лисят, на которых случайно наткнулась. Анна знала, что ее будут искать, но не могла заставить себя уйти. Лисята остались без матери, и она плакала над ними.

Когда я спросила, почему мама изменилась, он ответил, что жизнь иногда заставляет нас испытать большие разочарования.

— Я вижу огонь, грозу в ее глазах, но я не вижу в них солнца.

Мне было очень любопытно, в чем она так разочаровалась.

А мой отец был романтической фигурой. У него были пронзительно синие глаза, а уголки губ изгибались, даже когда он не улыбался. Его называли сеньор Пако, и все на ранчо уважали его. Папа был высокий, стройный и густо поросший волосами. Правда, не настолько, как его брат Мигель (тот вообще был похож на медведя и такой темнокожий, что его называли индейцем). Папа был более светлокожим, как мама, и таким красивым, что Соледад, наша горничная, часто вспыхивала румянцем, когда прислуживала нам за столом. Однажды она призналась мне, что не может смотреть ему прямо в глаза. Папа воспринимал это как знак полной покорности. Я не могла сказать ему правду: что он очень нравится Соледад, потому что она не простила бы мне этого. Она не часто сталкивалась с отцом, поскольку ведение дома было маминой обязанностью, но Соледад все равно ничего не пропускала.

Чтобы понять, какой представлялась Аргентина иностранцу, я должна вернуться к тому времени, когда была еще ребенком и ехала в запряженной лошадью повозке. Дедушка О'Двайер комментировал все происходящее. Он говорил о людях. Аргентина была завоевана испанцами в шестнадцатом веке и управлялась наместниками испанской короны. Независимость была отвоевана дважды, 25 мая и 9 июля 1816 года. Дедушка любил повторять, что дважды отмечать праздник в характере аргентинцев. «Они всегда хотят сделать все лучше других», — ворчал он. Может, он был прав, потому что главный проспект в Буэнос-Айресе, Авеню 9 Июля, самый широкий в мире. Когда мы были детьми, то очень гордились этим фактом.

В конце девятнадцатого века тысячи европейцев, в основном из Северной Италии и Испании, эмигрировали в Аргентину, чтобы осваивать богатые земли пампы. Именно в то время сюда прибыли мои предки. Гектор Соланас был главой клана. Прекрасный человек. Если бы не он, то нам не суждено было бы увидеть дерево омбу, как и равнину, похожую на имбирное ореховое печенье.

Вспоминая ту равнину, напоенную ароматами, я вижу загорелые лица гаучо, и сквозь пелену лет всплывают картины, которые в основном и сформировали мое мировосприятие. Гаучо как романтический символ Аргентины. Исторически они были вольными людьми, которых называли «местицо», индейско-испанского происхождения. Их считали отщепенцами, они не подчинялись законам и жили там, где паслись огромные стада коров и лошадей, — на бескрайних просторах пампы. Гаучо использовали лошадей, чтобы загонять коров. Кроме того, они занимались торговлей, чтобы раздобыть матэ и табак, и это сулило очень большие прибыли. Конечно, я имею в виду то время, когда еще говядина не стала основной статьей экспорта. Теперь матэ — это традиционный травяной чай, который пьют из богато декорированной бомбипьи. Считается, что к матэ легко пристраститься, а по словам наших горничных, он помогает при лишнем весе.

Жизнь гаучо проходит в седле. Наверное, никто в мире не сравнится с ними в мастерстве управлять лошадьми. В Санта-Каталине гаучо были колоритной частью местного пейзажа. На них нельзя было не обратить внимания хотя бы из-за яркости наряда. Они носили бомбаччас — мешковатые брюки, которые на щиколотках застегивались на пуговицы и заправлялись в сапоги. Вокруг талии гаучо повязывали шерстяной кушак, а поверх него — жесткий кожаный ремень — rastra. Он украшался серебряными монетами, но гаучо использовали его не только для красоты — rastra поддерживал в тонусе спину во время длительных переездов. У них был и нож, facon, который предназначался для разных целей: им кастрировали животных, обрабатывали шкуры, им защищались, с его помощью ели. Дедушка О'Двайер как-то заметил, что наш главный гаучо, Жозе, мог бы выступать в цирке. Отец пришел в ярость от шутки дедушки и поблагодарил Небеса, за то, что дедушка не знал испанского.

Гаучо отличались весьма крутым нравом. Они прочно вошли в историю аргентинской культуры, о них сложено немало песен, написано стихотворений и романов. Лучшим из такого рода произведений можно считать эпическую поэму Мартина Фиэйро, которая так и называется «Гаучо». Нас заставляли учить большие отрывки из нее еще в школе. Время от времени мои родители принимали у себя на ранчо иностранных гостей, и гаучо устраивали для них феерическое представление: родео, укрощение необъезженных лошадей и бешеные скачки с лассо, которые свистели в воздухе, словно какие-то демонические змеи.

Жозе научил меня играть в поло. Это было редкостным явлением для девочек, и мальчишки терпеть меня не могли, за то, что я играла лучше их. Вообще, разве девочке положено быть хоть в чем-то лучше мальчика?

Мой отец гордился тем, что аргентинцы были признаны лучшими в мире игроками в поло, несмотря на то, что игра появилась в Индии, а в Аргентину ее завезли англичане. Наша семья часто отправлялась на важные соревнования, которые проводились в Палермо с октября по ноябрь. Я помню, что мои братья и кузены использовали это время, чтобы познакомиться с девушками, и делали это даже во время мессы. Служба проходила в городе, но мало кто обращал внимание на слова священника, ибо молодые люди были слишком заняты разглядыванием друг друга. У нас в Санта-Каталине в поло играли круглый год. Работники на конюшнях ухаживали за пони, тренировали их, так что нам достаточно было дать им знать, что мы собираемся поиграть, и тут же оседланные пони стояли в тени эвкалиптовых деревьев, негромко пофыркивая и ожидая нашего прихода.

В те дни, в 1960-е годы, Аргентина переживала разные потрясения: инфляцию, безработицу, взлет преступности, социальные беспорядки и всеобщий упадок. Но так было не всегда. В первой половине двадцатого столетия Аргентина была процветающей страной благодаря экспорту мяса и пшеницы, на чем сделала свое состояние моя семья. Аргентина была самой богатой страной Южной Америки. Это был золотой век изобилия, роскоши и элегантности. Мой дедушка Гектор Соланас обвинял в упадке президента Хуана Доминго Перона, беспощадного и коварного, свергнутого в 1955 году после вмешательства военных. Перон и его окружение до сих пор остаются такой же горячей темой для обсуждения, как и много лет назад, в ту пору, когда он был диктатором. Этот человек вызывает у людей либо пылкую любовь, либо горячую ненависть, но никак не равнодушие.

Перон, который получил власть, заручившись поддержкой военных, стал президентом в 1946 году. Он был представительным, харизматичным и умным. Вместе с женой, красивой и чрезвычайно амбициозной Евой Дуартэ они представляли миру великолепный пример нарушения всех устоев и традиций, ведь в Аргентине считалось, что элита должна принадлежать к «старой» семье. Перон же был неродовитым, из маленького городка, а она росла в сельской глуши в беспросветной нищете и была незаконнорожденным ребенком — настоящая Золушка на современный лад.

Гектор сказал, что власть Перона поддерживалась рабочим классом, преданность которого он всячески культивировал. Дедушка жаловался, что Перон и его жена Эвита приучили пролетариат к тому, что можно жить на пособия, а не на заработанное собственным трудом.

Они забирали богатство у сильных мира сего и раздавали его бедным, введя тем самым страну в кризис. Эвита прославилась своим популизмом: так, она заказала тысячи пар сандалий, традиционно предпочитаемых в рабочей среде, раздала их бедным, а потом отказалась оплатить счет, просто поблагодарив несчастного промышленника за щедрый «подарок» неимущему народу.

Среди рабочих Эвита пользовалась необыкновенной популярностью. Ее буквально боготворили, она считалась святой. Моя бабушка Мария-Елена Соланас рассказала захватывающую историю о том, как она отправилась в кино со своей кузиной Сюзанной. Как всегда перед началом сеанса на экране появилось лицо Эвиты, и Сюзанна прошептала бабушке на ухо, что Эвита, похоже, осветлила волосы, чтобы стать блондинкой. По окончании фильма кузину моей бабушки затащила в дамский туалет толпа разъяренных женщин, которые обрезали ей волосы. Такова была сила любви народа к Эвите Перон — она доводила людей до неистовства.

Однако, несмотря на популярность в низших кругах, элита страны считала ее обыкновенной шлюшкой, которая телом проложила себе дорогу из нищеты на самый верх, где она заняла место самой богатой и знаменитой женщины. Правда, таких было меньшинство, потому что, когда в 1952 году, в возрасте тридцати трех лет, Эвита умерла, на ее похороны собралось два миллиона людей. Римский Папа получил просьбу от горячих поклонников Эвиты причислить ее к лику святых. Ее тело было забальзамировано испанским доктором Педро Арой. Тело Эвиты несколько раз тайно перезахороняли (опасаясь, что могила станет местом культового поклонения), пока не было решено упокоить Эвиту Перон с миром рядом с ненавидимыми ею олигархами на красивом кладбище Ля Реколета в Буэнос-Айресе, что и было сделано в 1976 году.



После того как Перон бежал из страны, правительство менялось бесконечное число раз. Как только оно начинало проводить неугодную военным политику, армия отстраняла правящих чиновников от руля. Мой отец сказал, что военные меняют правительство еще до того, как оно получает шанс проявить себя. Папа поддержал их политику единственный раз, когда в 1976 году генерал Видела «разобрался» с Исабелитой, второй женой Перона, которая взяла на себя полномочия президента после смерти мужа, вернувшегося в страну в 1973 году.

Когда я спросила отца, как вышло так, что военные получили почти неограниченную власть, он объяснил мне, что истоки происходящего следует искать в истории, ведь именно испанские военные завоевали Латинскую Америку в шестнадцатом веке. «Представь, что старшим школьникам для поддержания дисциплины дали в руки оружие», — сказал он, и мне как ребенку его объяснение показалось имеющим смысл. Действительно, кто могущественнее военных? Я не знаю, как моей семье удалось удержаться на плаву при всех тех резких переменах и репрессиях, однако она всегда проявляла чудеса изворотливости, чтобы оставаться в тени, поддерживая «правильную» политику при любом правительстве.

В то опасное время похищение детей было серьезной угрозой такой семье, как наша. В Санта-Каталине было полно охранников. Но для нас, детей, присутствие на ранчо людей, нанятых защищать нас, было такой же частью жизни, как Жозе и Педро, поэтому мы никогда не ставили под сомнение необходимость этой меры. Охранники бродили по территории, и их толстые животы едва не вываливались из-за ремня брюк хаки, а густые усы, казалось, подергивались на жаре. Санти любил гримасничать, изображая их походку и манеры: одна рука на бедре, где висит пистолет, а другая почесывает пах или стряхивает пот со лба. Не будь они такими толстыми, то выглядели бы устрашающе, а так... Они были для нас объектом постоянных насмешек. Нам всегда хотелось посмеяться над ними.

В школу нас тоже сопровождали. Дедушку Соланаса уже пытались похитить, поэтому отец настаивал, чтобы в городе мы всегда находились под присмотром телохранителей. Моя мама пришла бы в восторг, если бы вместо дедушки Соланаса выкрали дедушку О'Двайера. Я очень сомневаюсь, чтобы за него заплатили бы выкуп. Однако... Пусть помогает Бог тому глупцу, который вздумал бы похитить дедушку О'Двайера!

В школе дети в окружении телохранителей тоже были обычным зрелищем. Я помню, что во время перерывов любила флиртовать с ними. На полуденной жаре они, бывало, толпились у школьных ворот, рассказывая друг другу истории о девушках и пистолетах. Если бы кому-то и пришло в голову выкрасть ребенка, то эти бездельники заметили бы это последними. Им нравилось болтать со мной. Мария, сестра Санти, всегда отличавшаяся осторожностью, пыталась вернуть меня на игровую площадку. Но чем больше она суетилась, тем более вызывающим становилось мое поведение. Однажды за мной приехала мама, так как наш водитель Джакинто заболел, так вот, она едва не потеряла сознание, услышав, как охранники приветствуют меня по имени. А когда Карлито Бланко подмигнул мне, я думала, что маму хватит удар, потому что ее лицо стало пунцовым, как зрелый помидор. После этого случая перерыв перестал быть для меня временем веселья. Мама поговорила с мисс Сарой, и мне запретили околачиваться возле школьных ворот. Она сказала, что охранники — это «простой люд», а я не должна разговаривать с теми, кто не принадлежит к нашему классу. Когда я стала старше и дедушка О'Двайер поведал мне о некоторых семейных историях, я поняла, насколько смешно звучали эти нравоучения из уст мамы.

Я не понимала охватившего всех страха по поводу так называемой «грязной войны», начатой военными против любого, кто противился их власти после смерти Перона. Только спустя много лет я узнала, что политика сыграла зловещую роль и в жизни обитателей нашего любимого ранчо. Я вернулась сюда через много лет, чтобы узнать, что самые близкие мне люди были разъединены, а наш дом осквернен чужими.

Как странно складывается жизнь, как странно и непредвиденно... Я, София Соланас-Гаррисон, оглядываюсь на то время, когда мне пришлось столько всего пережить. Как же я далека от своей аргентинской родины! Необъятную равнинную пампу заменили холмы Англии, и, несмотря на их неземную красоту, я все жду, что вот сейчас они раздвинутся и моему взору предстанет бесконечная широкая равнина, освещаемая щедрым солнцем Аргентины.


Глава 2

Санта-Каталина, январь 1972 года


— София! София! Рог Dios! Куда она теперь запропастилась?

Анна Мелоди Соланас О'Двайер мерила шагами террасу, вглядываясь вдаль с усталым раздражением. На фоне жаркого аргентинского заката элегантная женщина в белом летнем платье до полу, с огненно-рыжими волосами, небрежно схваченными сзади лентой, казалась воплощением холодной красоты. Летние каникулы, которые тянулись с декабря по март, были для нее источником постоянных волнений. София словно превращалась в дикое животное: она исчезала на много часов, а если ей доводилось выслушивать нотации матери, ничуть не сдерживаясь, отвечала с такой грубостью, что Анна Мелоди терялась и чувствовала себя эмоционально опустошенной. Ей хотелось, чтобы жаркие летние дни побыстрее сменились осенними, так как это означало начало учебного года. В Буэнос-Айресе за детьми хотя бы следили охранники. Она мысленно поблагодарила Господа за строгие школьные правила. Да, в школе дисциплина будет целиком на плечах учителей.

— Иисус, Иосиф и Мария! Женщина, дай девочке перерыв. Если ты будешь так натягивать вожжи, она ухватится за первую попавшуюся возможность и сбежит от тебя, — проговорил дедушка О'Двайер, появляясь на террасе с секаторами в руках.

— Что ты собираешься делать, папа? — подозрительно спросила Анна Мелоди, прищурив свои голубые глаза.

— Я не стану казнить тебя, если ты об этом беспокоишься, Анна Мелоди, — хмыкнув, сказал он, коротко взглянув на нее.

— Ты снова пил, папа.

— Немного ликера еще никому не причиняло вреда.

— Папа, садом занимается Антонио, поэтому тебе там нечего делать.

Она возмущенно покачала головой.

— Твоя дорогая мать любила сад. Она говорила: «Дельфиниумы просят поддержки». Никто не любил эти цветы так, как она.

Дермот О'Двайер родился и вырос в Гленгариффе, что в Южной Ирландии. Он женился на Эммер Мелоди, которую любил с малых лет. Он всегда знал, чего хочет, и никто не смог бы уговорить его поступать иначе, поэтому Дермот принял решение о женитьбе, как только стал на ноги. Они с Эммер встречались в разрушенном здании аббатства, которое располагалось у подножия холмов Гленгариффа, и именно здесь обвенчались. В аббатстве почти полностью отсутствовала крыша, а сквозь огромные щели в потолке, как жадные скрюченные пальцы, пробивались ветки плюща, словно желая наложить лапу на то, что еще не разрушило время.

В тот день шел такой сильный дождь, что юной невесте пришлось обуть резиновые сапоги, чтобы пройти к алтарю, а свое белое шифоновое платье она подняла едва ли не выше колен. За ней шествовала ее толстая сестра Дороти Мелоди, держа в непослушных руках белый зонтик. У Эммер и Дороти было восемь братьев и сестер; их могло быть десять, если бы не смерть близнецов, умерших в младенчестве. Отец О'Рейли защитил новобрачных от дождя большим черным зонтом и объявил всему большому собранию родственников и друзей, что дождь следует воспринимать как хороший знак, означающий, что Бог благословляет их союз водой с небес.

Он был прав. Дермот и Эммер жили счастливо, пока смерть не разлучила их. Эммер покинула Дермота в пасмурный февральский день 1958 года. Ему не нравилось вспоминать, как он нашел ее, бледную и холодную, лежащей на полу в кухне, поэтому, когда ему становилось особенно грустно, он вызывал в памяти другую картинку — он видел Эммер такой, какой она была тридцать два года назад, с жимолостью в длинных волосах, с улыбкой на чувственных губах и с блеском в глазах, которые светились огнем только для него одного. После того как она умерла, все в Гленгариффе напоминало Дермоту о ней. Он сложил свои нехитрые пожитки, альбом с фотографиями, ее корзинку для шитья, отцовскую Библию и пачку старых писем, а все свои деньги до единого пенни потратил на билет в Аргентину. Сначала его дочь полагала, что он останется погостить на несколько недель, но, когда недели сменились месяцами, она поняла, что отец приехал навсегда.

Анна Мелоди была названа в честь своей матери Эммер Мелоди. Дермоту так нравилось имя Мелоди, что он хотел только им и ограничиться, но Эммер подумала, что Мелоди само по себе звучит как имя для кошки, например, поэтому ребенка окрестили в честь ее бабушки Анной Мелоди О'Двайер.

После рождения Анны Мелоди Бог, по мысли Эммер, решил не даровать им больше детей. Она говорила, что девочка так прекрасна, что другой ребенок страдал бы в тени ее красоты. Бог Эммер был добрым и знал, как лучше, но, конечно, ей хотелось еще детей. Она наблюдала, как у ее сестер и братьев появляются на свет дети, и их было столько, что они могли бы составить население небольшого городка. Но мать учила ее, что Бог милостив и следует благодарить Его за то, что нам даровано. Ей повезло, потому что у нее все-таки был ребенок, пусть и один. Поэтому она дарила своей дочери столько любви, что ее хватило бы на десятерых. Она подавляла в своей душе тонкий голос зависти, звучавший каждый раз, когда они с Анной Мелоди отправлялись в гости к многочисленным родственникам.

Анна Мелоди не доставляла родителям ни хлопот, ни забот. Они не предъявляли к ней никаких требований, чем, конечно, избаловали без меры. Ей никогда не приходилось ни с кем делиться игрушками и ждать своей очереди, а когда она играла со своими кузинами и кузенами, то стоило ей только начать хныкать, как тут же подлетала мама и выполняла любую прихоть своей обожаемой дочери. Двоюродные братья и сестры вскоре стали относиться к Анне с отчуждением. Они жаловались, что она не умеет играть, а родителей умоляли не принимать ее больше в доме. Когда же к их просьбам остались глухи, они перестали замечать ее и даже прогоняли, прямо говоря, что не желают играть с ней. Так Анна Мелоди лишилась компании ровесников. Но она не очень-то страдала, поскольку те ей и самой не нравились. Она была неуклюжей девочкой, которая чувствовала себя намного счастливее среди холмов, а не в тесной среде оборванцев, которые бегали по улицам Гленгариффа, словно бродячие коты. Взбираясь на холмы, она чудесным образом перевоплощалась в кинозвезду, представляя себя то Кэтрин Хепберн, то Деборрой Керр: у нее была уйма шелковых платьев, и она томно смотрела из-под длинных дрожащих ресниц. Анна бросала взгляд на расстилавшийся у подножия холмов город и говорила себе, что она лучше всех, что скоро бросит этих занудных кузенов, чтобы никогда не возвращаться к их убогой жизни.

Когда Анна Мелоди вышла замуж за Пако и навсегда уехала из Гленгариффа, она и думать забыла о своих родителях, которые вдруг оказались одни в своем доме. Только воспоминания о ней служили им утешением. Дом стал холодным и мрачным без их любимой Анны Мелоди, которая согревала их своей любовью. Эммер уже никогда не была такой, как прежде. Десять лет она тосковала по дочери, душа ее превратилась в выжженную солнцем пустыню. В письмах, которые Анна Мелоди часто присылала домой, звучали обещания приехать, и они-то и поддерживали надежды родителей, однако со временем они осознали всю тщетность своих чаяний. Более того, они поняли, что слова дочери были лишь формальной отпиской, и это стало для них страшным потрясением.

Когда в 1958 году Эммер умерла, Дермот знал, что сердце жены не выдержало, все ее жизненные соки иссякли. Он знал это наверняка. Но он был сильнее и решительнее. Отправившись в Буэнос-Айрес, он спрашивал себя, как получилось так, что он не догадался сделать этого раньше, возможно, тогда его любимая жена все еще была бы рядом с ним.

Анна (только Дермот О'Двайер называл свою дочь полным именем Анна Мелоди) наблюдала за отцом, который обходил клумбы. Как бы она хотела, чтобы он был таким, как дедушки других детей. Отец Пако, названный Гектором Соланасом в честь своего деда, всегда был безупречно выбрит и прекрасно одет, даже по выходным. В его гардеробе были только кашемировые свитера, а рубашки он получал из самого Лондона. Он обладал достоинством и осанкой английского короля Джорджа. Для Анны Гектор Соланас был ближайшей к трону персоной и ни разу не падал с этого пьедестала. Даже после его смерти влияние на нее Гектора было очень велико, и она все время представляла, вызовет ли тот или иной ее поступок его одобрение. После стольких лет самым заветным желанием Анны было ощутить себя своей среди чужих, но она так и не сумела достичь внутренней гармонии. Иногда ей казалось, что она наблюдает за миром вокруг себя через невидимое стекло, и какой бы хрупкой ни казалась преграда, никому не удастся ее преодолеть.

— Сеньора Анна, вас просит к телефону сеньора Никита.

Анну грубо вернули в реальность, она взглянула на отца, который, словно безумный ботаник, набрасывался на зеленые побеги.

— Благодарю, Соледад. Мы не будем ждать сеньориту Софию, а поужинаем, как обычно, в девять, — ответила она и исчезла в глубине дома, чтобы поговорить со своей невесткой.

— Как скажете, сеньора Анна, — послушно ответила Соледад, направляясь в раскаленную кухню и улыбаясь сама себе.

Из всех троих детей сеньоры Анны Соледад больше всего любила Софию.

Соледад попала в услужение к сеньору Пако в семнадцатилетнем возрасте, едва выйдя замуж. Она была племянницей горничной Никиты, Энкарнасион. Соледад должна была выполнять обязанности кухарки, а еще убирать в доме, а ее муж Антонио присматривал за поместьем. У Антонио и Соледад не было детей: они очень старались, однако безуспешно. Она вспоминала времена, когда Антонио «использовал» для этого любую подвернувшуюся возможность, даже когда Соледад стояла у печи. Она с гордостью говорила о том, что они с мужем были прекрасными любовниками. Но, к удивлению супругов, они так и не смогли зачать ребенка. Соледад утешала себя тем, что обнимала Софию, как свою собственную дочь.

Сеньора Анна уделяла все внимание сыновьям, а Соледад ни на секунду не отпускала малышку Софию, укладывая ее в передник, подвязанный у своей мощной груди. Дошло до того, что Соледад брала девочку спать с собой, потому что та вела себя спокойнее, ощущая рядом мягкое тело и знакомый запах своей няни. Соледад, обеспокоенная тем, что ребенок не получает достаточно любви от матери, решила восполнить этот недостаток. Сеньора Анна не препятствовала частому появлению Соледад в детской. Похоже, она была даже благодарна ей, поскольку не очень интересовалась дочерью. Однако Соледад не хотелось брать на себя лишнюю работу и исправлять все несправедливости мира. Напряженные отношения между сеньором Пако и сеньорой Анной не касались Соледад ни в малейшей степени. Она обсуждала хозяев только с другими горничными, чтобы оправдать тот факт, что она столько времени проводит с Софией. Никаких других причин. Она не любила сплетничать. Но она заботилась о ребенке с такой дотошностью, как будто этот маленький ангел принадлежал ей.

Соледад посмотрела на часы. Было уже поздно, и Софию снова ждали неприятности. Девочка всегда искала приключений на свою голову, словно они придавали ей энергии. Бедняжка, думала Соледад, помешивая соус, который готовила к телятине. Она жаждала внимания, и любому это было очевидно.

Анна прошествовала в гостиную, качая от злости головой, и взяла трубку.

— Привет, Чикита, — коротко проговорила она, прислонившись к тяжелому деревянному комоду.

— Анна, прости меня, но София отправилась с Сантьяго и Марией. Они вернутся с минуты на минуту.

— Снова! — взорвалась Анна, схватив журнал и обмахиваясь им в волнении. — Сантьяго должен быть более ответственным. Ему исполнится восемнадцать в марте. Он уже мужчина. С какой стати он должен таскать за собой пятнадцатилетнюю девчонку? Это не впервые, знаешь ли. Разве ты не сказала ему ничего в прошлый раз?

— Конечно, — терпеливо ответила ее невестка.

Она терпеть не могла, когда невестка теряла над собой контроль.

— Бог ты мой, Чикита, разве ты не знаешь, что повсюду похитители, они только и ждут, как бы найти таких детей, как наши?

— Анна, успокойся. Здесь абсолютно безопасно, к тому же они не уйдут далеко...

Но Анна не слушала.

— Сантьяго оказывает на Софию плохое влияние, — продолжала она. — Она еще очень юная и впечатлительная, поэтому смотрит на него, затаив дыхание. А Мария... Она такая благоразумная, я не ожидала от нее...

— Я знаю, я обязательно им скажу, — устало согласилась Чикита.

— Хорошо.

В трубке повисла неловкая пауза. Чикита попыталась сменить тему.



— Что касается завтрашнего пикника, перед матчем, может, я могу чем-нибудь помочь? — напряженным тоном спросила она.

— Нет, я справлюсь, — немного смягчаясь, произнесла Анна. — Чикита, прости меня. Просто иногда я совершенно не знаю, как мне вести себя с Софией. Она такая бездумная, такая упрямая. Мальчики не создают мне никаких проблем. Честно. Я просто понятия не имею, откуда у нее такие наклонности.

— Я тоже, — сухо отозвалась Чикита.

— Сегодня самая прекрасная ночь лета, — вздохнула София, сидя на высокой ветке дерева омбу.

В мире не найти другого такого дерева. Оно гигантского размера, с горизонтальными ветвями, а его ствол до сорока или даже пятидесяти футов в обхвате. Мощные корни этого магического дерева выходят из-под земли извилистыми крюками, словно дерево начало таять, разливаясь вокруг восковой волной. Кроме своей необычной формы, это дерево может похвалиться тем, что отлично приспособилось к сухому грунту местных равнин. Это единственное дерево, которое органически вписывается в пейзаж. Индейцы видели на его ветвях своих богов. Говорят, что ни один гаучо не станет спать под ним. Для детей, привезенных в Санта-Каталину, оно казалось воплощением волшебства. Омбу могло исполнять желания, если просящий был искренен. А еще оно было идеальным наблюдательным пунктом, ведь с высоты его ветвей открывался вид на многие мили вокруг. Но самое главное — дерево таинственным образом притягивало к себе. Оно манило многие поколения детей, которые искали под его ветвями приключений.

— Я вижу Жозе и Пабло. Поторопись, не будь занудой! — раздраженно воскликнула София.

— Я уже в пути, будь же терпелива, — крикнул Санти своей кузине, привязывая пони.

— Санти, ты мне поможешь? — спросила Мария брата своим тихим хрипловатым голосом, наблюдая за Софией, которая карабкалась все выше по толстым извилистым ветвям, напоминавшим спагетти.

Мария всегда восхищалась Софией. Она была храброй, острой на язык и уверенной в себе. Они были неразлучными подругами и все делали вместе: плели заговоры, входили в сговор, играли и делились секретами. Когда девочки были поменьше, мама Марии, Чикита, называла их «Две тени».

Остальные девочки на ранчо были либо старше, либо совсем маленькие, поэтому вполне естественно, что ровесницы Мария и София стали союзницами в доме, переполненном мальчиками. Ни одна из них не имела родной сестры, поэтому спустя много лет девочки решили породниться «по-настоящему»: прокололи булавкой себе пальцы и коснулись ими, «объединив» свою кровь. С тех пор они поверяли друг другу секреты, которых никому не полагалось знать. Они считали себя родными душами — обе гордились принадлежностью к большому клану и с уважением относились к семейным узам.

С верхушки дерева София смотрела на мир. Возможно, перед ней была не вся планета, но это был ее мир, расстилавшийся под этим божественным небом. В момент заката горизонт словно бушевал красками, окрашивая небеса оттенками розового и золотого. Воздух был напоен пряными ароматами, у листвы угрожающе роились москиты.

— Меня снова укусило, — поморщилась Мария, почесывая ногу.

— Вот так, — сказал Санти, наклоняясь и подставляя руку под стопу младшей сестры.

Быстрым и ловким движением он поднял ее так, чтобы она могла перелезть через нижнюю ветку. Отсюда ей уже не составляло труда вскарабкаться наверх.

После это Санти начал подтягиваться, цепляясь за ветки с легкостью, которая всегда удивляла и восхищала тех, кто его хорошо знал. Совсем маленьким Санти получил травму, играя в поло, после чего стал немного прихрамывать. Его родители пришли в отчаяние и, опасаясь, что это может сказаться на его здоровье и самооценке, отправили сына в Соединенные Штаты. Там его осмотрели десятки специалистов, но беспокойство оказалось напрасным: вопреки мрачным прогнозам врачей, Санти продемонстрировал чудеса выносливости.

Маленьким мальчиком он обгонял всех, даже ребят на пару лет старше. Он бегал немного странно — выворачивая одну ногу внутрь. Когда Санти подрос, он стал лучшим игроком в поло на ранчо. «Нет никакого сомнения, что наш Сантьяго обладает редкой храбростью. Он добьется многого, и его успех будет целиком заслуженным», — предрекал его отец.

— Фантастика, — торжествующе воскликнула София, когда ее кузен присоединился к ней. — У тебя есть перочинный нож? Я хочу загадать желание.

— И чего ты желаешь на это раз? Все равно твое желание не сбудется, — сказал Санти, усаживаясь на ветку и болтая ногами в воздухе. — Так что незачем беспокоиться.

Он фыркнул. София, не обращая внимания, гладила кору, пытаясь нащупать на стволе следы их прошлого.

— Еще как исполнится, но только не в этом году, а в следующем, когда это будет по-настоящему важно. Ты же знаешь, что дерево чувствует, какие желания исполнять, а какие оставить без внимания.

Она похлопала по стволу дерева, вложив в свой жест искреннюю веру.

— Теперь она будет рассказывать нам, о чем думает это чертово дерево, — язвительно произнес он, убирая со лба прядь светлых волос.

— Санти, ты просто невежественный глупец, но придет день, и ты поймешь. Подожди немного. Однажды ты так сильно захочешь исполнения своего желания, что, когда никто не будет видеть тебя, выскользнешь в темноту и сделаешь зарубку на стволе в надежде, что желание исполнится.

— Тогда я лучше отправлюсь в город к местной колдунье. У нее больше шансов повлиять на мое будущее, чем у этого глупого дерева.

— Иди-иди, если у тебя хватит сил не дышать в ее присутствии, иначе тебе придется «наслаждаться» исходящим от нее запахом. О, вот оно, — воскликнула она, нащупав наконец свежую отметину.

Зарубка была похожа на белый шрам от старой раны.

К ним присоединилась раскрасневшаяся от усердия Мария. Ее каштановые волосы падали ей на плечи закрученными локонами, прилипая к поблескивающим круглым щекам.

— Только посмотрите, какой вид! Это что-то потрясающее! — охнула она, глядя вокруг.

Но ее кузина потеряла всякий интерес к пейзажу и внимательно исследовала кору дерева.

— Я думаю, что вот эта была моя, — заключила она, приглядываясь к ветке над головой Санти. — Точно, это моя. Это мой знак, видите?

— Может, полгода назад это и был знак, но сейчас он выглядит как обыкновенная метка, — ответил Санти, подтягиваясь вверх.

— Я нарисовала звезду, потому что очень хорошо рисую звезды, — ответила она с гордостью. — Эй, Мария, а где твоя метка?

Мария, осторожно переступая, направилась в сторону кузины, перебралась к Санти и села на нижнюю ветку поближе к стволу. Она с ностальгией потерла пальцем ствол, отыскивая свой знак.

— Я вырезала изображение птицы, — сказала она, улыбнувшись.

— А что это должно означать? — спросила София, уверенно спрыгивая вниз.

— Если я скажу, вы будете смеяться, — робко ответила Мария.

— Не будем, — заверил ее Санти. — А желание исполнилось?

— Конечно, нет, оно никогда не исполнится, но все равно останется самым заветным, — сказала Мария.

— Ну? — поторопила ее София, заинтригованная тем, что кузина не хотела открыться им.

— Хорошо, я скажу. Я попросила красивый голос, чтобы я могла петь под мамину гитару, — произнесла она, поднимая на них взгляд своих карих глаз, и увидела, что Сантьяго и София смеются.

— Значит, птица означает песню, — широко улыбаясь, заключил Санти.

— Наверное, так, хотя я нарисовала ее не только по этой причине.

— Так зачем же?

— Потому что я люблю птиц, а, когда я загадывала желание, на дереве сидела одна пташка. Она была так близко. Такая великолепная. Ты знаешь, папа всегда говорил, что знак не имеет никакого отношения к тому, что ты загадываешь. Главное — сделать зарубку. Ладно... Моя птичка не такая уж смешная. Это было год назад. В то время мне было всего четырнадцать лет. Если вас так смешит моя птичка, то давайте, рассказывайте о своих желаниях!

— Я загадывала, чтобы папа разрешил мне сыграть за команду Санта-Каталины, — заносчиво ответила София, ожидая реакции Санти, которая последовала незамедлительно.

— Кубок Санта-Каталины? Да брось ты! Будь же серьезнее! — удивленно воскликнул он, сузив свои зеленые глаза.

— Я серьезна, как никогда, — проговорила она с вызовом.

— Так что же означает звезда? — спросила Мария, отряхивая рубашку от мха.

— Я хочу быть звездой поло, — небрежно произнесла София, как будто сообщала о том, что мечтает стать медсестрой.

— Звезда! Да ты просто ничего другого не умеешь вырезать. Мария у нас единственная, кто может похвалиться способностями художника. — Он откинулся на ветку и хмыкнул. — Кубок Санта-Каталины! Ты еще ребенок!

— Еще ребенок? Да что ты себе позволяешь?! — резко ответила она, притворяясь рассерженной. — Мне в апреле исполняется шестнадцать. Еще три месяца, и я стану взрослой женщиной.

— Софи, ты никогда не будешь женщиной по одной простой причине: потому что ты никогда не была девочкой, — намекая на ее мальчишеский характер, произнес Санти. — Девочки — они такие, как Мария. Нет, Софи, ты никак не тянешь на девочку.

София наблюдала за ним, когда он свесился с ветки. Его поношенные джинсы висели на нем так, словно готовы были в любой момент свалиться, а футболка задралась, обнажив плоский загорелый живот и тазобедренные суставы, которые выпирали так, словно Санти голодал, хотя никто не ел так много. Он всегда буквально набрасывался на еду. Софии хотелось провести пальцем по его коже и пощекотать. Она могла воспользоваться любым предлогом, чтобы только коснуться его. Они много времени проводили вместе, и, когда их тела соприкасались, София приходила в трепет. Она не ощущала его тела уже больше двух часов, и желание было нестерпимым.

— Где же твоя отметка? — спросила она, снова привлекая к себе его внимание.

— Я не знаю, да мне все равно, потому что это такая ерунда.

— Нет, не ерунда, — в один голос закричали девушки.

— Помнишь, как папа заставлял нас каждое лето делать зарубки? — сказала София.

— Взрослые сами так делали, когда были детьми. Я уверена, что если мы хорошенько поищем, то обязательно найдем их зарубки, — с энтузиазмом воскликнула Мария.

— Нет, Мария, они исчезли. Они пропадают через год, максимум через два, — со знанием дела сообщил Санти. — В любом случае, должно произойти чудо, чтобы Пако разрешил тебе выступать в кубке Санта-Каталины.

Он снова начал смеяться, поддерживая живот, словно давясь от смеха при одной только мысли, что у его кузины могут быть такие амбиции. София ловко спрыгнула с ветки, приземлившись рядом с ним, и начала щекотать его, так что, в конце концов, он закричал.

— Софи, не делай этого! Мы же свалимся и разобьемся! — охнул он между приступами смеха, когда ее руки скользнули ниже линии загара на его животе. Он схватил ее запястье так, что она часто заморгала от боли. Санти было семнадцать лет. Он был на два года старше сестры и кузины. Когда он показывал свое мужское превосходство, София едва не теряла сознание от удовольствия, однако притворялась, что ей совершенно безразлична эта игра.

— Не думаю, что мое желание относится к разряду невыполнимых, — запротестовала София, прижав руку к груди, чтобы побыстрее унять боль.

— Еще каких невыполнимых, Софи! — ответил он довольно резко.

— Почему?

— Потому что девушки не выступают на матчах.

— Что ж, всегда что-то происходит впервые, — запротестовала София. — Я уверена, что папа позволит мне сыграть.

— Не в этом матче. Это слишком большая честь выступать на таких состязаниях. И потом, Софи, ты же знаешь, что Августин четвертый.

— Тебе известно, что я играю не хуже Августина.

— Нет, я этого не знаю. И если вдруг тебе разрешат выступить, то чудо не будет иметь к этому никакого отношения. Ты привыкла добиваться своего манипуляциями и интригами. Бедный Пако и сам не замечает, как ты обводишь его вокруг пальца.

— София прекрасно умеет проделывать этот трюк почти с каждым, Санти, — засмеялась Мария, и в ее голосе не слышалось и следа ревности или зависти.

— Кроме мамы.

— Что-то ты теряешь класс, Софи.

— С Анной у Софии никогда не было ни малейшего шанса.

Кубок Санта-Каталины проводился ежегодно между командами родного Софии ранчо и соседнего поместья Ла Паз. Они давно соперничали во всем, и эта история насчитывала несколько поколений. В прошлом году Санта-Каталина проиграла Ла Пазу всего одно очко. Многочисленные кузены из Санта-Каталины тренировались игре в поло почти каждый день летом, и это напоминало Анне, как ее родственники в далеком Гленгариффе упражнялись в игре в ирландский хоккей на траве. Отец Софии Пако и его старший брат Мигель были страстными поклонниками поло и заставляли мальчиков изо дня в день совершенствовать мастерство. Санти обладал гандикапом шесть голов, а всем было известно, что это требовало от игрока особой сноровки и умения. Мигель очень гордился сыном, даже не пытаясь скрыть, что Сантьяго ходит в его главных фаворитах.

Старший брат Сантьяго, Фернандо, значительно уступал ему в мастерстве и имел гандикап четыре гола. Его безмерно раздражало, что младший брат обходит его во всем. Самое унизительное, что превосходил его хромой. От его внимания не укрылось, что Сантьяго прочно занял место в сердце родителей, став для них чуть ли не единственной отрадой. Фернандо не терпелось дождаться момента, когда младший брат на чем-нибудь споткнется. Он мечтал об этом по ночам, лежа в темноте и крепко стиснув зубы, но брат казался неуязвимым. А тут еще чертов стоматолог надел Фернандо на зубы уродливую пластинку, и это наверняка дало Санти возможность заколотить еще один гвоздь в крышку гроба.

Два брата Софии, Рафаэль и Августин, тоже входили в команду. Они играли хуже, чем сыновья Мигеля. Личные же достижения Софии вообще не брались в расчет.

Как бы она хотела родиться мальчиком! София терпеть не могла девчоночьих игр, поэтому повсюду следовала за мальчиками, надеясь, что они примут ее в свой круг. Во всяком случае, Санти никогда не возражал против ее присутствия. Он показывал ей, как играть в поло, а иногда настаивал, чтобы она тренировалась вместе с мальчиками, даже если ему приходилось наталкиваться на яростное сопротивление старшего брата и кузенов, которые ни за что не желали играть с девчонкой, тем более с такой, которая могла дать им фору. Санти объяснял, что разрешал ей играть с ними «для сохранения всеобщего спокойствия». «Ты бываешь такой требовательной, что легче уступить», — говорил он. Санти всегда благоволил к ней. Защищал ее. Честно говоря, он был ближе Софии, чем ее родные братья, Рафаэль и тихоня Августин.

Санти бросил Софии свой перочинный нож.

— Давай уже, делай свои зарубки, — нехотя вымолвил он, вытаскивая из нагрудного кармана пачку сигарет. — Тебя угостить, Софи?

— Конечно, почему бы и нет?

Он вынул сигарету, подкурил ее, сделав глубокую затяжку, и протянул сигарету кузине. София ловко вскарабкалась на высокую ветку с грацией обезьянки, села, скрестив ноги, и сквозь потертую ткань ее джинсов просвечивали загорелые коленки.

— Так. Чего же я желаю на этот раз? — вздохнула она и открыла нож.

— Постарайся, чтобы твое желание было из выполнимых, — посоветовал Санти, бросив взгляд на сестру, которая с неприкрытым восхищением следила за Софией.

София закашлялась и поморщилась от отвращения.

— Дай мне сигарету, если не собираешься курить. Ты даже не представляешь, как мне трудно было заполучить их.

— Нечего врать, Энкарнасион достает их тебе, разве нет?

София говорила небрежным тоном, полностью поглощенная другим занятием. Под лезвием ножа коричневая кора податливо осыпалась, как крошки шоколада.

— Кто тебе сказал? — угрожающе произнес Санти.

— Мария.

— Я не хотела... — начала Мария виновато.

— Ладно, кому какое дело, Санти. Это абсолютно никого не касается. Мы обещаем, что сохраним твой секрет.

Софию сейчас больше интересовало, как сделать зарубку по всем правилам, а не то, как уладить недоразумение, возникшее по ее вине между братом и сестрой.

Санти глубоко вдохнул, зажав сигарету между большим и указательным пальцами и наблюдая за кузиной. Он вырос вместе с ней, считая ее фактически родной сестрой. Конечно, Фернандо не согласился бы с ним, он находил Софию просто невыносимой. Наблюдая сейчас за Софией, Санти решил, что у нее прекрасная кожа. Гладкая, красивая, по цвету напоминающая молочно-шоколадный мусс, который готовит Энкарнасион. Если смотреть на нее в профиль, она кажется высокомерной, возможно потому, что ее нос немного вздернут. Или все дело в том, что у нее подбородок, который все называли волевым? Ему нравилось, что она смелая и несговорчивая. Ее миндалевидные глаза могли менять выражение, оно было то добрым, то грозным, а когда София злилась, их цвет темнел и они из бледно-карих превращались в рыже-карие, и Санти готов был поклясться, что ни у кого не видел таких глаз. Никто не мог бы обвинить ее в развязности или жесткости. Ему нравилось, что людей притягивало к ней, хотя они и обжигались, если рисковали приблизиться слишком близко. Санти доставляло удовольствие наблюдать за тем, как она легко ставит всех на место. Сам же он пользовался особым положением. Когда ее дружба с кем-то давала трещину, он всегда был готов подставить ей плечо.

Спустя какое-то время София закончила свою работу.

— И что же это? — спросила Мария, наклоняясь к ветке, чтобы получше разглядеть рисунок.

— Разве ты сама не видишь? — с негодованием воскликнула София.

— Извини, София, не могу разобрать.

— Это сердце.

Она перехватила смущенный взгляд Марии.

— О?

— Немного тривиально, да? И кто же этот счастливчик? — спросил Санти, устроившись так, что его руки и ноги свободно свисали с ветвей.

— Не скажу, иначе желание не исполнится, — ответила она, хитро опустив взгляд.

София редко смущалась, но в последние несколько месяцев она вдруг осознала, что испытывает к кузену глубокие чувства. Когда он пристально смотрел на нее, она вспыхивала как маков цвет, а сердце беспричинно начинало бешено колотиться. Она восхищалась им, она обожала его. Странное дело, но София часто стала краснеть и не могла контролировать ситуацию. Это случалось помимо ее воли. Когда она пожаловалась Соледад, что приходит в смущение каждый раз, когда разговаривает с мальчиками, ее горничная рассмеялась и сказала, что так происходит, когда люди взрослеют. София надеялась, что перерастет эту привычку. Она с интересом анализировала свои новые ощущения. Ее переполняли любопытство и необъяснимая радость, но Санти находился сейчас далеко-далеко, куря свою сигарету, словно индеец. Мария взяла у нее нож и вырезала солнце.

— Пусть моя жизнь будет долгой и счастливой, — проговорила она.

— Как странно просить о таком в нашем возрасте, — поморщив нос, произнесла София.

— Нельзя принимать все как должное, — серьезно заметила Мария.

— О, Бог ты мой, да ты, кажется, слушала проповеди моей матери? Наверное, сейчас ты поцелуешь распятие.

Мария рассмеялась, когда София изобразила на своем лице благочестивое выражение и перекрестилась.

— Санти, а ты будешь загадывать желание? Давай же, не отступай от традиции!

— Нет, я в девчоночьи игры не играю.

— Да пожалуйста, — бросила София. — Вы чувствуете запах эвкалипта? — Ее щеки раскраснелись. — Если бы я потерялась на море, и до меня каким-то чудом донесся этот божественный запах, я разрыдалась бы от желания попасть домой.

Она мелодраматично вздохнула.

Санти сделал выдох, пуская дым колечками.

— Я согласен, потому что этот запах всегда напоминает о лете.

— Я не слышу никакого запаха, все перебивает запах «Мальборо», — пожаловалась Мария, отгоняя рукой дым от сигареты Санти.

— Не надо сидеть внизу, — парировал он.

— Нет, Санти, это тебе не надо наверху!

— Ладно-ладно, — примирительно сказал он, и его светлые волосы упали на лоб. Они втроем улеглись на ветках, с нетерпением ожидая появления первых звезд на сумеречном небе.

Пони фыркали и переступали с ноги на ногу в тени развесистого дерева, терпеливо отмахиваясь от мух и москитов. Наконец Мария предложила отправиться домой.

— Скоро совсем стемнеет, — взволнованно проговорила она, седлая своего пони.

— Мама убьет меня, — вздохнула София, живо представляя, как разъярится Анна.

— И всю вину снова переложат на меня, — застонал Санти.

— Ну, Сантьяго, ты взрослый, ты должен заботиться о нас.

— Если твоя мама выйдет на тропу войны, Софи, то ее ничто не остановит. Мне бы не хотелось иметь к этому отношение.

Анна была известна своим крутым нравом.

София вспрыгнула на пони и уверенно повела его сквозь темноту.

На ранчо они отдали пони старому Жозе — старшему гаучо. Прислонившись к забору, он потягивал матэ из серебряной бомбильи. Жозе сидел с видом человека, который привык ждать и, для которого время имело второстепенное значение. Он с легким неодобрением покачал седой головой.

— Сеньорита София, ваша мама звонила нам весь вечер, — сообщил он. — Время такое опасное, что надо быть осторожным.

— Дорогой Жозе, не нужно так волноваться, ты ведь знаешь, что мне все сойдет с рук! — И она со смехом убежала вслед за Марией и Санти.

Как и ожидала София, Анна была в бешенстве. Увидев дочь, она выскочила, словно черт из табакерки. Анна махала руками так, как будто не могла себя контролировать.

— Где ты была?! — требовательно спросила она, и лицо Анны как будто бы слилось с цветом ее рыжих волос.

— Мы поехали покататься и забыли о времени. Я прошу прощения.

Августин и Рафаэль, ее старшие братья, лежали развалившись на диванах и насмешливо посматривали на сестру.

— Над чем вы смеетесь? Августин, не подслушивай! К тебе это не имеет ни малейшего отношения.

— София, какая же ты лживая, — не унимался он.

— Рафаэль, Августин, это не предмет для шуток, — отрезала мама, волнуясь.

— Немедленно отправляйтесь в свою комнату, сеньорита София, — добавил Августин.

Анна не была настроена шутить. Она взглянула на мужа, ожидая от него поддержки, но Пако обратил все внимание на сыновей, обсуждая предстоящий матч. Дедушка О'Двайер громко храпел в кресле, да от него бы все равно нечего было бы ждать помощи. Как обычно, Анну оставили одну, когда надо было внушить дочери понятие о приличиях. Она повернулась к Софии с хорошо отрепетированным видом мученицы и отправила дочь в комнату, лишив ужина.

София нисколько не смутилась и ушла в кухню. Как она и надеялась, Соледад оставила ей тарелку горячего супа и вкусное жаркое.

— Пако, почему я никогда не могу рассчитывать на твою поддержку? — упрекнула Анна своего мужа. — Почему ты всегда принимаешь ее сторону? Я не могу справиться с этим сама.

— Моя любовь, ты так устала. Отчего бы тебе не отправиться в постель пораньше?

Пако взглянул на ее мрачное лицо. Он искал в ее чертах следы той девушки, на которой женился, и не мог понять, почему Анна боится быть самой собой. Где-то в пути он потерял ее и сомневался в том, что ему когда-нибудь удастся найти ее снова.

Ужин прошел в неловком молчании. Анна хранила обиженное выражение лица. Рафаэль и Августин обсуждали с отцом завтрашний матч так, словно мамы не было за столом. Похоже, все забыли, что отсутствовала София. Пустое место за большим обеденным столом уже становилось привычным делом.

— Роберто и Франциско Побито — наши главные соперники, — сказал Рафаэль с набитым ртом.

Анна хотела сделать ему замечание, но вовремя сдержалась, напомнив себе, что ее сыну уже двадцать три года.

— Они будут сидеть на хвосте у Санти, — подняв взгляд, обронил Пако. — Он лучший игрок в команде. Это означает, парни, что на вас лежит большая ответственность. Вы понимаете, о чем я говорю? Августин, тебе придется постараться. Очень постараться.

— Не беспокойся, папа, — ответил Августин, переводя взгляд маленьких карих глаз с отца на брата и желая продемонстрировать свою искренность. — Я не подведу вас.

— Надеюсь, потому что иначе я выставлю на поле вашу сестру.

Пако наблюдал, как сын недовольно поморщился, трудясь над телячьей отбивной. Анна громко вздохнула и покачала головой, но Пако даже не заметил этого. Поджав губы, она продолжала есть, храня молчание. Анна не без сопротивления приняла тот факт, что ее дочь играет с мальчиками в поло, однако мирилась с ним только до тех пор, пока это оставалось внутрисемейным делом. Про себя Анна решила, что только через ее труп София выйдет на поле, где будет играть семья Побито.

В это время София нежилась в теплой ванне, наполненной искрящейся белой пеной. Она лежала и думала о Санти, понимая, что думать так, как думала она, греховно и неправильно, ведь речь шла о ее кузене. Падре Джулио, наверное, сурово осудил бы ее, если бы знал, какие мысли приходят ей в голову и что все ее тело отзывается на них страстным желанием. А ее мать, наверное, только перекрестилась бы и добавила, что такого рода страсть противоестественна. Для Софии же не существовало желаний более естественных.

Она представляла себе, как они целуются. Ей хотелось красок, эмоций, но фантазия подводила ее. Дело в том, что София никогда ни с кем не целовалась. Ну, только однажды. Она поцеловала Начо Эстраду на игровой площадке, потому что проспорила, но это не засчитывается как настоящий поцелуй. Ведь когда люди любят друг друга, они целуются иначе. Она закрыла глаза и представила себе лицо Санти, его полные губы, тронутые улыбкой, полуоткрытые в ожидании сладкого мига. София вспоминала его зеленые глаза, пристально глядящие на нее. Дальше наступал момент пустоты, поэтому она просто отматывала пленку назад и начинала игру заново, пока вода в ванной не остыла, а подушечки пальцев не сморщились до такой степени, что кожа напоминала старую морщинистую игуану.


Глава 3

София проснулась от дразнящих лучей солнца, пробивающихся сквозь щель в шторах. Девушка лежала и слушала, как пробуждается природа навстречу утру. Пение птиц, перепрыгивающих с ветки на ветку на высоких тополях, создавало особое настроение. Ей не надо было смотреть на часы, чтобы понять, что сейчас только шесть часов. Летом она всегда просыпалась в шесть. Это было ее любимое время — раннее утро, когда вся семья еще спит. София натянула джинсы и футболку, перевязала свои длинные темные волосы красной лентой и скользнула в сандалии.

Во дворе солнце лило свой свет сквозь легкую дымку восхода. София весело побежала в сторону поля для игры в поло. Ее ноги едва касались земли. Жозе уже встал и ждал ее, как всегда одетый в мешковатые штаны гаучо, подпоясанный кожаным ремнем с позвякивающими на нем большими серебряными монетами. Вместе со своим сыном Пабло он разрешит Софии поупражняться в игре с мячом пару часов перед завтраком. София любила тренироваться сидя верхом на пони. Она ощущала себя свободной от обязательств и от семьи, которая была в это время от нее далеко-далеко.

В восемь она передавала кобылку Жозе и направлялась через заросли деревьев к дому. По дороге она неизменно бросала взгляд на дом Санти, наполовину скрытый за развесистым дубом. Роза и Энкарнасион, их горничные, в безупречно белых передниках и бледно-голубых униформах, тихо накрывали стол на террасе, но Санти нигде не было видно. Он любил поспать подольше и часто вставал не раньше одиннадцати. Дом Чикиты очень отличался от дома Анны: черепица на крыше выцвела, а стены выгорели на солнце, став розоватыми. В доме был всего один этаж. София очень любила свой дом, где все сияло чистотой, а на окнах были темно-зеленые ставни, отчего стены казались еще белее. Ей нравилось, что повсюду стояли терракотовые горшки с геранями.

Вернувшись, София застала Анну и Пако сидящими на террасе за кофе. От палящего солнца их укрывал большой белый зонт. Дедушка О'Двайер показывал карточные фокусы тощей собаке, которая ради подачки со стола была готова на все. Пако был в розовой тенниске и в джинсах. Он сидел на стуле, погруженный в чтение газеты; очки у него съехали на самый кончик носа. Когда София появилась у стола, он отложил газету и налил себе еще немного кофе.

— Папа... — начала она.

— Нет.

— Что нет? Я ведь еще ни о чем не попросила, — засмеялась она, наклоняясь, чтобы поцеловать его.

— Я знаю, о чем ты хочешь меня просить, София, и мой ответ: нет.

Она присела и взяла яблоко, но затем заметила, что губы отца дрогнули в хитрой улыбке. Она уставилась на него и улыбнулась в ответ, зная, что никто не сможет устоять перед ее озорной и в то же время такой очаровательной улыбкой.

— Папочка, дорогой, у меня никогда не было шанса сыграть. Это так несправедливо. Папочка, разве не ты научил меня играть?

— София, когда говорят хватит, ты должна подчиниться! Всему есть предел! — вмешалась в разговор мама.

Она не могла понять, как ее муж снова и снова потакает дочери.

— Раз папа сказал нет, значит, тебе надо оставить его в покое. И приступай к своему завтраку, но только ешь, как положено. В конце концов, для чего на столе нож?!

София, крайне раздраженная, набросилась на свое яблоко. Анна решила не обращать на нее внимания и вернулась к журналу, который листала за столом. Она знала, что дочь следит за ней краешком глаза, и придала своему лицу еще большую суровость.

— Почему ты не разрешаешь мне играть в поло, мама? — спросила она ее по-английски.

— Это не подобает леди, София. Ты уже взрослая девушка, а не какой-то там сорванец, — решительно проговорила мама.

— Все из-за того, что ты не любишь лошадей... — вспылила София.

— Это не имеет никакого отношения к нашему разговору.

— Нет, имеет. Ты хочешь, чтобы я была такая, как ты, но я другая. Я такая, как папа. Разве не так, папа?

— О чем вы говорите? — спросил Пако, который не вслушивался в их разговор.

Он умел отключать внимание, когда жена с дочерью переходили на английский. В этот момент на террасу ввалились Рафаэль и Августин — у них был вид вампиров, не выносящих солнечного света. Они провели ночь в городском клубе. Анна отложила журнал и с любовью посмотрела на сыновей.

— По-моему, слишком яркое солнце, — простонал Августин. — У меня голова сейчас расколется.

— В котором же часу вы вернулись? — сочувственно спросила Анна.

— В пять утра, мама. Я мог бы проспать весь день. — Рафаэль подошел к матери и осторожно поцеловал ее. — В чем дело, София?

— Ни в чем, — бросила она, прищурив глаза. — Я иду в бассейн.

Как только она исчезла из виду, Анна взяла в руки журнал и улыбнулась сыновьям.

— День обещает быть плохим, — вздохнула она. — София очень расстроена, потому что папа не разрешает ей участвовать в матче.

— Бог ты мой, папа, ты же не пойдешь у нее на поводу?

— Папа, ты не станешь всерьез обсуждать это, правда? — едва не задохнувшись от возмущения, произнес Августин.

Анна испытала огромное удовольствие при мысли, что ее капризную дочь хоть раз поставят на место. Она положила ладонь на руку мужа, благодаря его, за то, что он не поддался на хитрости дочери.

— В данный момент я думаю только о том, съесть ли мне бутерброд с маслом, тост или ограничиться одним кофе. На сегодняшнее утро у меня не запланировано никаких других решений, — ответил он, закрываясь газетой, чтобы спрятать лицо.

— Что за шум, Анна Мелоди? — поинтересовался дедушка О'Двайер, ни слова не понимавший по-испански.

Он относился к тому поколению людей, которые так и не научились говорить по-испански, ожидая, что все вокруг начнут понимать английский. Прожив в Аргентине шестнадцать лет, он даже не пытался выучить язык страны, которую мог бы уже назвать родной. Вместо того чтобы заучить хотя бы несколько расхожих фраз, он заставлял работников Санта-Каталины переводить свои распоряжения. Если же он и произносил несколько слов по-испански, то говорил их так, что они в отчаянии поднимали руки, пожимая плечами, а он раздраженно бормотал: «Ну, пора бы уже и запомнить, что я от них жду». С этими словами он пускался искать человека, способного перевести его просьбу.

— Она хочет играть в поло и участвовать в матче, — ответила Анна, думая этим развеселить его.

— Черт побери, да это же великолепная идея! Она может заткнуть за пояс этих сопляков.

Вода обдала холодом кожу Софии, когда она прыгнула в бассейн. Яростно прокладывая себе путь, она заметила, что за ней наблюдают. Вынырнув, она увидела Марию.

— Привет! — прокричала София.

— Что с тобой?

— Не спрашивай, я страшно зла.

— Из-за матча? Отец не разрешил тебе играть? — спросила Мария, снимая белые шорты и растягиваясь в шезлонге.

— А как ты догадалась?

— Можешь назвать это интуицией, София, но, глядя на тебя, нетрудно понять, куда ветер дует.

— Иногда, Мария, мне хочется задушить свою мать.

— Иногда всех охватывает такое желание, — ответила Мария, вытаскивая лосьоны и кремы из своей цветастой сумки.

— О нет, ты и понятия не имеешь. Твоя мать святая. Она просто спустившееся с небес божество. Чикита самая милая из всех, кого я знаю. Мне бы очень хотелось, чтобы она была моей матерью.

— Я знаю, что мне повезло, — согласилась Мария, которая всегда очень ценила хорошие отношения между матерью и дочерью.

— Просто я хочу, чтобы мама оставила меня в покое. Это все оттого, что я единственная девочка, да к тому же младшая, — пожаловалась София, выходя из бассейна и растягиваясь в шезлонге рядом с кузиной.

— Я полагаю, что Панчито отнимает у мамы все время.

— Лучше бы у меня был младший брат вместо этих двух остолопов. Августин просто какой-то ночной кошмар. Он все время задирает меня и всегда смотрит так снисходительно.

— Рафа другой, намного добрее.

— Рафа хороший. О, если бы Августин отправился учиться в другую страну! Как бы я хотела увидеть, что он уезжает, и желательно навсегда.

— Ты не знаешь, как обернется жизнь, может, твоему желанию суждено сбыться.

— Если ты имеешь в виду дерево, то у меня есть более важные желания, — заявила София и улыбнулась про себя.

Тратить усилия на Августина ей хотелось меньше всего.

— Что же ты намерена делать с игрой? — спросила Мария, втирая масло в свои пышные бедра. — Загорела я, правда?

— Да ты почти черная, как индеец! Дай и мне немного масла. Как же я рада, что не унаследовала мамины рыжие волосы и бледную кожу. Видела бы ты Рафаэля. Он становится на солнце розовым, как зад у обезьянки.

— Так что же ты намерена делать?

София глубоко вздохнула.

— Я сдаюсь, — произнесла она, театрально поднимая руки.

— София, это на тебя не похоже.

Мария не скрывала легкого разочарования.

— Вообще-то я еще не выработала плана. Честно говоря, я даже не знаю, стоит ли стараться. Хотя я с удовольствием посмотрела бы на выражение лица мамы и Августина.

В это мгновение ее снесла с шезлонга неведомая сила. Она только успела почувствовать, как ее схватили чьи-то две руки. На секунду ее тело задержалось в воздухе, а потом с громким всплеском погрузилось в воду. Она начала яростно отбиваться, так что солнцезащитные очки слетели с ее носа.

— Санти! — воскликнула она, задыхаясь. — Ах ты, проказник!

Она толкнула его под воду. Санти схватил ее поперек талии и начал тянуть за собой. Они продолжали бороться под водой, пока не вынуждены были всплыть на поверхность, чтобы глотнуть воздуха. Софии хотелось, чтобы это длилось вечно, поэтому она была очень разочарована, заметив, что ее кузен поплыл к краю бассейна.

— Как же я тебе благодарна! А то я уже начинала поджариваться на солнце, — вымолвила она, когда отдышалась.

— Мне показалось, что ты слишком разгорячена. Прямо как сосиска, которую готовит Жозе. Так что можешь сказать мне спасибо за услугу, — ответил он.

— Еще какую услугу!

— Так что же, Софи, ты не играешь сегодня? — продолжал он подтрунивать над ней. — Ты довела своих братьев до нервного срыва.

— И это очень хорошо, потому что давно было пора встряхнуть их.

— Надеюсь, ты не думала, что Пако разрешит тебе играть?

— Если хочешь знать, то думала, потому что папа всегда сдается на мои уговоры.

Санти хмыкнул от удивления, и морщинки в уголках его глаз и вокруг рта обозначились четче. София любовалась им, не в силах отвести взгляда.

— Так что же пошло не так?

— Раз ты сам не догадался, то я произнесу по буквам: М-А-М-А.

— Понятно. И что, никакой надежды?

— Ни малейшей.

Санти присел на раскаленный камень. Его грудь и руки уже покрылись золотистым пушком, который странным образом волновал Софию.

— Софи, ты должна доказать своему папе, что играешь не хуже Августина, — произнес он, отбрасывая со лба прядь мокрых светлых волос.

— Ты ведь знаешь, что я играю не хуже, чем Августин. И Жозе это знает. Можешь сам спросить у него.

— Не имеет никакого значения, что думаю я или что думает Жозе. Ты обязана произвести впечатление на своего отца или на моего.

София прищурилась на мгновение.

— Что ты там задумала? — спросил он, заинтригованный.

— Ничего, — хитро проговорила она.

— Я ведь знаю тебя, Софи.

— О, посмотрите, территория сейчас будет оккупирована, — воскликнула Мария, указывая на Чикиту и ее младшего сына Панчито, которые направлялись к бассейну в сопровождении пяти или шести других кузенов.

— Ну же, Санти, — сказала София, поднимаясь по ступенькам. — Давай выбираться отсюда.

Подумав немного, она повернулась к Марии.

— Ты идешь с нами, Мария?

Мария покачала головой и махнула маме.

К двенадцати густой запах шашлыка повис над ранчо, заставив кучу тощих собак жадно бродить вокруг площадки для барбекю. Жозе присматривал за тлеющими дровами с десяти утра, чтобы мясо прожарилось к обеду. Соледад, Роза, Энкарнасион и другие горничные из прочих домов накрывали столы, так как по субботам семьи традиционно собирались вместе. Белые скатерти и хрусталь сияли на солнце.

Время от времени сеньора Анна отрывалась от чтения журнала и бродила вокруг в своей соломенной шляпе и длинном летнем платье, проверяя, все ли сделано правильно. Для горничных сеньора Анна, с ее рыжими волосами и бледной кожей, похожая на изображение суровой Девы Марии Асунсьон в маленькой городской церкви, представляла экзотическое зрелище. Она была очень жесткой, прямолинейной и неуступчивой, если что-то ее не устраивало. Для человека, который провел в Аргентине много лет, было непростительным настолько плохо владеть испанским, чтобы вызывать насмешки у слуг.

Сеньора Пако очень любили в Санта-Каталине. Гектор Франциско Соланас, покойный отец Пако, обладал несгибаемой волей и достоинством настоящего господина. Он считал, что семья важнее дел и политики и что дом должен быть крепостью. Мария-Елена, жена Гектора Соланаса и мать его сыновей, была глубоко ценима им и уважаема. Он восхищался ею и по-своему любил. Однако они никогда не питали друг к другу страсти. Они женились по воле родителей, которые были близкими друзьями и посчитали такой союз выгодным для обоих семейств. Как выяснилось позже, они оказались правы. Мария-Елена отличалась необыкновенной красотой, элегантностью и хорошими манерами, а Гектор обладал незаурядным талантом ведения бизнеса. Они были самыми желанными гостями на вечеринках Буэнос-Айреса и сами устраивали роскошные приемы. К ним относились очень тепло как к образцовой супружеской паре. Но при этом они не испытывали друг к другу того влечения, которым одаривает природа счастливых любовников. Однако бывали дни, когда они поддавались магии ночи и предавались земным радостям с такой страстью, как будто хотели наверстать упущенное, но с рассветом волшебство исчезало без следа, и их отношения снова становились формально вежливыми, не более того.

Мария-Елена знала, что у Гектора в городе есть любовница. Все об этом знали. Кроме того, было обычным делом, когда мужья обзаводились фаворитками, поэтому Мария-Елена смирилась с этим и ни с кем не обсуждала своих чувств. Чтобы заполнить пустоту в своей жизни, она целиком посвятила себя детям, но так было до приезда Алексея Шаховского. Алексей Шаховской бежал из России, спасаясь от ужаса революции 1905 года. Он был веселым мечтателем и ее учителем музыки. Шаховской не только научил ее игре на фортепиано, но и привил ей любовь к опере. Он рассказывал о близких ему темах с той страстью, которая выдавала в нем человека художественно одаренного. Если Мария-Елена и видела, какие чувства испытывает к ней маэстро, которые проявлялись и во взгляде его живых глаз, и в той страсти, с какой он играл для нее, то она не предала своего мужа. Она получала огромное удовольствие от общества этого тонкого и умного человека, но старательно не замечала его намеков, так как высоко ставила честь замужней женщины, считая, что, раз сделав выбор, надо нести за него ответственность. Он не удовлетворил ее потребности в любви, но взамен открыл ей мир музыки. Музыка была во всем — в картине заката, в чистой линии горизонта... Музыка была тем волшебным инструментом, который будил фантазию и приносил ей освобождение от пут реальности. Более того, воображение позволяло ей переживать другие судьбы и давало счастье. Пако хорошо помнил звуки музыки, окружавшие его мать, и ее белые руки, словно птицы, взлетающие над клавишами фортепиано.

* * *

В час прозвучал гонг, возвещавший о начале обеда. Со всего поместья люди начали стекаться к дому Анны и Пако. В воздухе витали пряные ароматы. Семья Соланас была весьма многочисленной. У Мигеля и Пако было еще два брата, Нико и Александро. У Нико и Валерии было четверо детей: Никито, Сабрина, Петиция и Томас. У Александро и Малены — пятеро детей: Анджел, Себастьян, Мартина, Ванесса и Горацио. Обед обычно проходил очень шумно, а столы ломились от яств. Однако на этот раз один человек отсутствовал, и как только все расселись, это стало заметно.

— София? Где она? — шепнула Анна Соледад, когда та проходила мимо с тарелкой салата.

— Не знаю, сеньора Анна, понятия не имею.

Затем она повернулась в сторону поля для игры в поло и удивленно воскликнула:

— Какой ужас! Вот же она.

Сидящие за столом обернулись на голос служанки. Воцарилось молчание. София, уверенная в себе и потерявшая всякий стыд, скакала навстречу гостям, держа в руках клюшку для игры и ловко проводя перед собой мяч. Ее лицо выражало упрямство и решительность. Анна вскочила на ноги, не скрывая, как рассержена. Она была в отчаянии.

— София, как ты могла? — закричала она в ужасе, бросая на стол салфетку. — Пусть простит тебя Господь, — добавила она по-английски едва слышным голосом.

Санти вжался в стул, а все остальные члены семьи наблюдали эту картину в немом изумлении. И только Пако и дедушка О'Двайер, который всегда сидел у края стола, сосредоточившись на еде, поскольку к нему никто никогда не обращался, гордо усмехнулись, пока София уверенно прокладывала себе путь вперед.

— Я покажу вам, что умею играть не хуже Августина, — зло шептала себе под нос София. — Смотри на меня, папа. Ты должен гордиться тем, как хорошо научил меня играть.

Она ударила по мячу, получше устроившись в седле, и на лице ее не было ни капли смущения. Ощутив, что за ней наблюдают двадцать пар глаз, она еще больше приободрилась.

Едва не врезавшись в стол, София натянула поводья и остановила своего фыркающего пони, резко притормозив возле места, которое занимал отец.

— Вот видишь, папа! — с торжеством воскликнула она.

Все обратили взор на Пако, ожидая, что тот предпримет. Ко всеобщему удивлению, он оставался спокоен, а потом поднял бокал.

— Хорошо, София. А теперь присоединяйся к нам. Ты пропускаешь настоящий пир.

Легкая улыбка осветила его немного постаревшее с годами лицо.

София, придя в восторг, спрыгнула и провела пони вдоль стола.

— Прости, что я опоздала, мама, — сказала она, проходя мимо Анны.

Та села, поскольку ноги уже не держали ее.

— Мне еще не приходилось видеть более бесстыдной сцены, — не контролируя себя, выдавила Анна по-английски.

София привязала пони к дереву, одернула джинсы и подошла к столику с прохладительными напитками.

— София, немедленно вымой руки и пойди переоденься, прежде чем сесть рядом с другими гостями.

Анна говорила ледяным тоном, стараясь не смотреть на родственников, так как стыдилась случившегося. София громко откашлялась, перед тем как подчиниться матери.

Как только она скрылась в доме, обед продолжился, как ни в чем не бывало. Все обсуждали «эту строптивую» Софию. Анна сидела, поджав губы, и хранила молчание, от унижения скрывая лицо под полями широкополой шляпы. Почему София всегда подводит ее? Она благодарила Бога, за то, что этого позора не видел глава семьи. Он был бы шокирован неприличным поведением своей бесшабашной внучки. Она подняла взгляд на отца, который бормотал что-то стае собак, собравшихся у его ног в ожидании подачек со стола. Анна знала, что чем хуже вела себя София, тем больше он восхищался ею.

Августин повернулся к Рафаэлю с Фернандо.

— Она такая хвастунья, — тихо пожаловался он, так чтобы не слышал отец. — Это все папа виноват. Он позволяет ей слишком многое.

— Не беспокойся, — самодовольно произнес Фернандо. — Она не будет играть в матче. Мой отец не допустит этого.

— Она так любит выставлять себя напоказ, — заметила Сабрина Мартине.

Обе они были чуть старше Софии.

— Я бы ни за что не стала так вести себя на глазах у всех.

— Ну, София не знает меры. Никак не желает признать, что она девочка, и нечего ей лезть со своим умением!

— Посмотри на Анну, — обратилась Чикита к Малене. — Она так расстроена! Я ей очень сочувствую.

— А я нет, — резко возразила Малена. — Это ее вина. Она всегда уделяла внимание только сыновьям. Ей не надо было перекладывать заботы о Софии на Соледад. Ведь Соледад сама была ребенком, когда родилась София.

— Я знаю, но она старается. София — девочка не из легких, — настаивала Чикита, с сочувствием глядя на Анну, которая разговаривала сейчас с Мигелем и Александро, пытаясь сделать вид, что ничего не произошло. Однако было заметно, как она напряжена и растерянна. Она часто сглатывала, и казалось, будто она вот-вот расплачется.

Когда София вернулась к столу, она уже была одета в потертые джинсы и белую футболку. Немного перекусив, она уселась рядом с Санти и Себастьяном.

— Что все это значит? — прошептал Санти ей на ухо.

— Ты сам натолкнул меня на эту мысль, — захихикала она в ответ.

— Я?

— Ты же сказал, что я должна произвести впечатление на своего отца или на твоего. Я решила, что будет надежнее, если я произведу впечатление сразу на них обоих.

— Не думаю, что тебе удалось потрясти моего отца, — сказал Санти, бросив взгляд на Мигеля, который был занят разговором с Анной и своим братом Александро.

Мигель перехватил взгляд сына и покачал головой. Санти пожал плечами так, словно хотел сказать: «Это не моя идея».

— Так ты надеешься, что тебе разрешат играть в сегодняшнем матче после устроенного представления? — спросил он, снова взглянув на кузину, которая с удовольствием набросилась на еду.

— Конечно.

— Я очень удивлюсь, если тебе это удастся.

— А я нет. Потому что заслужила это, — ответила она, нарочно резко проводя ножом по тарелке, чтобы всех передернуло.

Как только обед закончился, Мария и София отошли подальше и стали хохотать, надрывая животы. София была весьма довольна собой и устроенным спектаклем.

— Думаешь, план сработал? — спросила она Марию, наперед зная ответ.

— Конечно! Дядя Пако был очень впечатлен.

— А мама?

— В ярости.

— О, Бог ты мой!

— Не притворяйся, будто тебе все равно.

— Все равно? Нет, конечно, потому что я счастлива! Ладно, нам лучше не поднимать шума, чтобы она случайно не нашла меня.

Она приложила к губам палец.

— Ни звука, хорошо?

— Ни звука, — послушно прошептала Мария.

— Итак, я произвела впечатление на папу? Честно? — София была не в силах скрыть веселого торжества.

— Ему придется разрешить тебе участвовать в соревнованиях. Это так несправедливо, что тебя отстраняют от матча, только потому, что ты девушка!

— Может, отравим Августина? — заговорщическим тоном предложила София.

— Каким образом?

— Соледад может раздобыть порошок у той городской ведьмы. Но можно справиться и своими силами.

— Не нужен нам порошок, у нас своя магия.

— Я поняла. Есть только один выход. К дереву омбу, вперед! — решительно объявила София.

— К дереву омбу! — ответила Мария, подняв руку в приветствии.

Девушки бросились через поле, и их веселый смех разливался по равнине. Они были настроены весьма решительно.

Анна была потрясена. Как только закончился обед, сославшись на головную боль, она помчалась в комнату, где упала на кровать и начала яростно обмахиваться книгой. Сняв висевший у изголовья кровати простой деревянный крест, она поднесла его к губам и прошептала короткую молитву. Она просила у Бога поддержки.

— Что я сделала не так, чем заслужила такое наказание? — стенала она. — Отчего у меня такой ребенок? Почему я позволяю ей унижать меня? Ведь она все делает мне назло. Почему Пако и отец так слепы и потворствуют ей? Разве у них нет глаз? Разве они не видят того, что открыто мне? Разве они не понимают, что она может превратиться в чудовище? Наверное, это наказание мне, за то что я не вышла замуж за Шона О'Мара. Но разве я не искупила вину сполна? Разве я не отстрадала свое? Боже, дай мне силы. Мне еще никогда не требовалось столько сил, как сейчас. Прошу тебя, Господи, не позволяй ей сыграть в этом матче. Она этого не заслужила

Кубок Санта-Каталины начался вовремя, ровно в пять пополудни, что было большой редкостью в Аргентине. Было еще очень жарко, когда парни в белых бриджах и коричневых сапогах из твердой кожи, охваченные азартом, начали скакать по полю .

Команда противников из поместья Ла Паз была в черных рубашках, а четверо игроков из Санта-Каталины — в розовых. Роберто и Франциско Лобито были лучшими игроками в команде Ла Паза, а их кузены Марко и Давичо по мастерству могли сравниться с Рафаэлем и Августином. Роберто и Фернандо были лучшими друзьями, однако во время матча дружба была забыта. Сейчас они были заклятыми врагами.

Фернандо, Санти, Рафаэль и Августин играли в одной команде с самого детства. Сегодня все они были в своей лучшей форме, все, кроме Августина, который мучился похмельем со вчерашнего дня. Санти играл легко, демонстрируя высокий уровень мастерства. Однако знаменитая команда Санта-Каталины не могла показать такой класс — четвертое звено у них явно хромало. Августин действовал, как во сне, тормозя общий темп игры.

Они играли шесть периодов по семь минут каждый.

— У тебя впереди еще пять периодов, чтобы собраться, Августин, — мрачно произнес Пако, встретивший сына в первом перерыве. — Если бы ты не спотыкался посреди поля, у Роберто не было бы шанса дважды заработать команде очки.

Он сделал ударение на слове «дважды», чтобы подчеркнуть, что видит в этом вину Августина. Пока они меняли своих загнанных пони, Августин растерянно поглядывал на сестру.

— Ты правильно волнуешься, сынок. Если ты не сделаешь над собой усилия, я заменю тебя Софией.

С этими словами Пако покинул поле. Для Августина угроза отца не прошла даром: он собрался и во втором периоде сыграл намного лучше, хотя это и не изменило общей ситуации для команды Санта-Каталины.

Вокруг поля собрались болельщики из двух поместий. Обычно зрители сидели вперемешку, но сегодня все было иначе. Болельщики разделились по группам и разглядывали друг друга с нескрываемым подозрением. Мальчики стояли, словно стая волчат, нервно переступая с ноги на ногу, следя за игрой и одновременно поглядывая на девушек. Девочки из Ла Паза спрятались под зонтиками. Все они были в юбочках А-образного силуэта с шарфами. Они обсуждали парней и наряды, а под темными очками стреляли глазами в сторону мальчиков из Санта-Каталины. Сабрина, Мартина, Пиа, Летиция и Ванесса не сводили глаз с красавца Роберто Лобито, который мчался по полю, словно рыцарь в золотых доспехах, наклоняя свою светловолосую голову всякий раз, как настигал мяч. София и Мария предпочли сесть вдалеке от всех, устроившись на заборчике рядом с Никитой и Панчито, который был занят собственной игрой с маленькой клюшкой и мячом.

— Я не верю, что они проиграют! — с жаром вымолвила София, наблюдая за игрой Санти, который пытался сделать подачу Августину, однако тот пропустил мяч.

— Августин идиот! — закричала она в отчаянии, а Мария от волнения прикусила губу.

— София, не надо выражаться так грубо, — тихо проговорила Чикита, не сводя взгляда с сына.

— Я не могу смотреть, как этот дурак портит всю игру. Мне стыдно.

— Идот! Идот! — засмеялся малыш Панчито, нанося сильный удар по своему мячику.

— О, Панчито, нельзя так говорить, — сделала Чикита замечание сыну. — Это нехорошее слово, и произнес ты его неправильно.

— Не беспокойся, София, я чувствую, что все изменится к лучшему, — сказала Мария, перехватывая взгляд кузины.

— Я очень на это надеюсь, потому что, если Августин не проснется, наша команда проиграет, — сказала София, подмигнув Марии из-за спины Чикиты.

К четвертому периоду, несмотря на то, что Фернандо и Санти заработали для команды по очку, Санта-Каталина проигрывала два гола. Команда Ла Паза была уверена в победе, поэтому игроки расслабились в своих седлах. Однако в этот момент словно ниоткуда выскочил Августин и под громкий одобрительный гул трибун забил гол.

— О, Бог ты мой! — закричала София. — Августин проснулся!!!

Зрители так громко приветствовали его, что пони Августина резко остановился и сбросил седока. Тот со стоном приземлился на траву. Мигель и Пако бросились ему на выручку. Спустя несколько секунд его окружили все игроки. Для Анны эти несколько мгновений тянулись целую вечность. Наконец Пако объявил, что сын отделался легким ушибом, а еще явно страдает от сильного похмелья. Ко всеобщему удивлению, он позвал Софию.

— Ты в игре.

Она ошеломленно посмотрела на него. Анна хотела было запротестовать, но стон сына отвлек ее внимание.

— Что?

— Ты в игре, вперед. — Он мрачно посмотрел на нее. — Тебе лучше выиграть.

— Мария! Мария! — удивленно воскликнула София. — Сработало!

Мария покачала головой, ее лицо выразило благоговение — дерево доказало свою магическую силу.

София не верила в то, что ей выпала такая удача, даже когда облачилась в розовую рубашку и оседлала своего пони. Она заметила, что мальчики из команды противника посмеиваются над ней. Роберто Лобито что-то сказал на ухо своему брату Франциско, и оба прыснули со смеха. София поклялась, что они пожалеют об этом. Она покажет им, на что способна. У нее не было времени поговорить с Санти и с другими игроками. Но как только она вступила в игру, то решительно перехватила инициативу. Однако Марко прижал ее пони к самому краю поля, и София беспомощно наблюдала, как мяч скользнул между ногами животного. Она тут же начала ответную атаку, но заметила, что Рафаэль и Фернандо весьма неохотно передают ей мяч. Только Санти видел в ней равного игрока, но его постоянно преследовал Роберто Лобито. Казалось, они сошлись в поединке, словно больше никого и не было на поле, — бесконечно скрещивали клюшки, выкрикивая ругательства.

— Ферчо, слева! — крикнула София, когда увидела, что у Фернандо появилась возможность для удачной передачи.

Тот взглянул на нее, заколебался на мгновение и, вместо того чтобы бросить мяч в ее сторону, сделал пас Рафаэлю, которого тут же атаковали Марко и Давичо.

— Передай в следующий раз мяч мне, если не соображаешь, что делать! — яростно выкрикнула София, смерив Фернандо испепеляющим взглядом.

— Подождешь, — прошипел тот.

Она увидела, что Роберто, нарушив негласное правило, сочувственно кивнул другу.

Сабрина и Мартина были в ужасе, когда София вступила в игру.

— Она же все испортит, — раздраженно проговорила Сабрина.

— Ей ведь всего пятнадцать, — фыркнула Мартина. — Разве можно разрешать ей играть со взрослыми парнями?

— Это все Санти, он поощряет ее, — злобно бросила Пиа.

— Он к ней неравнодушен, и только Богу известно, с какой это стати. Вы только посмотрите, как она слоняется без дела. Она совершенно бесполезна в игре. Уж лучше помогала бы им, — не унималась Сабрина, наблюдая за кузиной, которая мчалась по центру поля.

В конце пятого периода они все еще отставали на один гол.

— Включайте же в игру Софию, ради Бога! Вы же одна команда. Если не хотите проиграть, забудьте о глупостях. Это наш единственный шанс, — взорвался Санти, когда все сошли с седел.

— Мы проиграем, и все из-за нее, — сказал Фернандо, сняв шляпу и встряхнув мокрыми от пота волосами.

— Не надо вести себя как дети, — возразил Рафаэль. — Она уже играет, и нам надо выжать из этого максимум.

— Если мы будем думать, что можем выиграть втроем, то лучше сразу сдаться! — в отчаянии закричал Санти. — Поэтому подключайте Софию.

— Вы тут все шовинисты, поэтому и не хотите признать, что я играю лучше этого идиота Августина. Вам, видите ли, нельзя смирить свою гордыню! Наш противник — команда Ла Паза, разве не так?

София не стала дожидаться ответа и отправилась на поле. Фернандо молча оседлал пони, а Рафаэль только закатил глаза. Санти не стал скрывать эмоций и восхищенно хмыкнул.

Последний период... Напряжение как будто плотной пеленой окутало всех. Зрители смолкли, как только игра возобновилась. В последнем периоде стороны сходились в ожесточенной схватке, пытаясь любыми средствами показать противнику, кто лучше. Санти был самым умелым игроком, поэтому ему на хвост прочно сели игроки Ла Паза. Софию никто не принимал в расчет, поэтому она передвигалась по полю свободно. Время истекало, однако никто не передавал Софии мяча. Она сердилась и ждала своего шанса. Наконец Санти невероятным усилием воли удалось сравнять счет.

Зрители не могли смириться с тем, что в последние минуты игры силы противников сравнялись. Они понимали, что такой счет не устроит ни одну из сторон. Роберто пытался ободрить свою команду, а Санти горячо убеждал брата включить в игру Софию. Мария, не в силах усидеть на месте, так и подпрыгивала, моля Бога, чтобы София забила гол. Мигель и Пако нетерпеливо мерили шагами край поля, не отводя взгляда от своей команды. Пако посмотрел на часы. Оставалась одна минута. Он подумал, что напрасно выпустил дочь на поле.

В этот момент Рафаэль перехватил мяч, передал его Фернандо, который тут же сделал обратную передачу. Санти сумел оторваться от Роберто, однако его начал настигать Марко. Рафаэль успел отдать мяч Санти, и тот рванул вперед, уйдя от погони. Перед ним были Франциско и София. У него оставалось два варианта: попытаться проскочить мимо Франциско и самому забить гол или рискнуть и передать мяч Софии. Санти не имел возможности сделать пас в сторону Софии, потому что Франциско вырвался вперед и начал атаку. Санти посмотрел на кузину своими зелеными глазами, и та поняла его без слов. Пауза, и вот уже мяч летел в ее сторону.

— Я жду результат, Софи!!! — закричал он.

Никто не был бы готов к броску лучше, чем она. Она ударила по мячу раз, два, думая при этом о Жозе и его сыне, о своем отце и Санти. Она действовала так уверенно, что ни у кого уже не возникло сомнения — сейчас она спасет игру. Гол! В этот момент прозвучал свисток. Они победили.

— Я не верю своим глазам! — воскликнула Сабрина.

— Бог ты мой. Она сделала это! Она заработала очко для команды!!! — завопила Мария. — Браво, София!

— И как вовремя! — светился от счастья Мигель. Он похлопал по спине брата. — Какая же она молодец!

— Она молодец, и могла бы показать еще лучший результат, не подведи ее родная команда.

Пако не скрывал того, как горд за дочь.

Рафаэль подскочил к Софии и похлопал по спине.

— Ты наша звезда! Сестра! Я горжусь тобой.

Фернандо поклонился ей без улыбки. Конечно, ему было приятно, что они победили, но он не мог смириться с тем, что надо было поздравлять эту девчонку. Санти едва не сбил ее с ног, обняв за шею, чтобы запечатлеть на ее испачканной щеке поцелуй.

— Я знал, что ты сделаешь это. Ты не подвела меня, Софи, — засмеялся он, срывая шляпу и почесывая взмокшую голову.

Роберто Лобито подъехал к ним, когда все уже сошли с седел, и сказал с улыбкой:

— Для девушки ты хорошо играешь.

— А ты играешь хорошо для парня, — высокомерно произнесла она.

Роберто рассмеялся.

— Значит, еще увидимся на поле?

Его карие глаза с интересом разглядывали ее.

— Возможно.

— С нетерпением жду нашей встречи, — подмигнув ей, добавил он. София поморщила нос, а потом засмеялась своим хриплым смехом и побежала к ожидавшей ее команде.

Позже вечером, когда первые звезды осветили сумерки, Санти и София сидели под раскидистым деревом омбу и всматривались в горизонт.

— Ты так хорошо играла, — похвалил ее Санти.

— Только благодаря тебе, Санти. Ты один поверил в меня. Оказалось, я смеялась последней, разве нет?

Она вспомнила, как Августин свалился с пони, и от души расхохоталась.

— Мои братцы...

— Не обращай на них внимания. Они ведут себя так, потому что ты их обошла.

— Знаешь, они такие избалованные, особенно Августин.

— Мамы всегда трясутся над своими сыновьями. Подожди, сама узнаешь.

— Я надеюсь, что мне придется ждать долго-долго.

— Может, меньше, чем ты думаешь. Жизнь всегда преподносит нам сюрпризы.

— Я тебе очень благодарна за то, что ты поверил в меня. Я им задала перцу, правда?

Он смотрел на ее светившееся гордостью лицо в неясном сумеречном свете, а потом обнял за плечи.

— Я знал, что ты способна на многое, и я больше ни у кого не встречал такой воли к победе.

Он замолчал, как будто потеряв ход мыслей.

— О чем ты думаешь? — спросила она.

— Ты совсем не похожа на других девушек, Софи.

— Правда? — спросила она, польщенная.

— С тобой весело... Я не знаю, как это выразить словами. Ты — личность.

— Что ж, если я личность, то ты, Санти, для меня настоящий герой. Ты это знал?

— Не возводи меня на пьедестал. Тебе станет больно, если я с него рухну.

— Мне так повезло, что ты мой друг.

Она смутилась, а сердце ее начало бешено колотиться.

— Ты мой самый любимый кузен.

— Кузен, — с сожалением повторил он и глубоко вздохнул. — Ты тоже моя любимая кузина.


Глава 4

— Девочки такие же способные в спорте, как и мальчики, — провозгласила София, рассеянно листая один из журналов Чикиты.

— Ерунда! — отвлекаясь от разговора с Фернандо и Рафаэлем, возразил Августин, с готовностью заглатывая наживку, словно голодная форель.

— Не обращай на нее внимания, — раздраженно проговорил Фернандо. — Хорошо, София, а почему бы тебе не пойти поиграть с Марией, а нас оставить в покое?

София на четыре с половиной года была моложе его, поэтому он с трудом мирился с этим «детсадом».

— Мне скучно, — произнесла она, вытягивая свои загорелые ноги на софе и потягиваясь всем телом.

Шел дождь. Крупные капли летнего дождя барабанили в окно. Дождь шел целый день, настойчиво, не переставая. Санти уехал в город со своими кузенами Себастьяном, Анджелом и Никито, а Мария с матерью, малышом Панчито, тетей Маленой и ее младшим сыном Горацио были в доме у Анны. В отличие от Марии, София не любила возиться с малышами, поэтому постаралась увильнуть от них. Она лениво потянулась. Ей нечем было занять себя, и не с кем было поиграть. Она оглянулась и вздохнула. Мальчики были поглощены разговором.

— Я так же хорошо играю в поло, как Августин, и папа знает это, — настойчиво повторила она, ожидая от брата ответа. — Именно поэтому он и позволил мне сыграть за кубок Санта-Каталины.

— Заткнись, София, — бросил Фернандо.

— София, ты такая зануда, — заметил Рафаэль.

— Я лишь констатирую факт. Вы тут сидите и рассуждаете о спорте так, будто только парни на что-то способны. А девочки ничуть не хуже. Только им не всегда выпадает возможность проявить себя. И я — живое тому доказательство.

— Я не стану с тобой даже спорить, София, — сказал Августин, — и все по одной простой причине: нас нельзя сравнивать хотя бы потому, что у меня сил гораздо больше.

— А я не говорю о силе. Я говорю об уме и мастерстве. Я знаю, что мужчины сильнее, но это не самое главное. Августин, это так типично для тебя — ты всегда пропускаешь основное.

Она презрительно засмеялась, довольная тем, что спровоцировала Августина на ссору.

— Если ты не закроешь рот, София, я лично выставлю тебя на дождь, и тогда мы посмотрим, кто будет рыдать, как девчонка, — доведенный до предела, воскликнул Фернандо.

В это мгновение в комнату ввалился Санти, похожий на мокрого пса, а за ним появились и остальные. Все жаловались на плохую погоду и стряхивали с себя капли дождя.

— Мы с трудом нашли дорогу, — едва дыша, сообщил Санти. — Поверить трудно, какая там грязь!

— Это просто чудо, что мы не завязли, — сказал Себастьян, стряхивая на кафельный пол влагу с волос.

— А что твой дедушка делает во дворе в такую погоду? — повернувшись к Софии, спросил Санти.

— Я не знаю, а что он делает?

— Он ходит вокруг, как будто светит солнце.

— Это похоже на дедушку, — хмыкнула София. — Эй, Санти, я тут хотела спросить у тебя: девочки могут на равных состязаться с парнями в спорте?

— Санти, она просто замучила всех с утра. Сделай нам одолжение, забери ее с собой, — попросил Рафаэль.

— Я не принимаю ничью сторону, Софи, ты знаешь мое правило.

— Я говорила не о силе или выносливости, а о хитрости, мастерстве...

— Ну, с хитростью у тебя все в порядке, — заметил он, подвигая ее ноги на диване, чтобы и самому присесть.

— Я просто сказала, что я такая же способная, как Августин, — объяснила она.

Августин раздраженно повел плечами. Он что-то пробормотал в сторону Фернандо и Рафаэля.

— Тогда докажи это. Так можно продолжать до бесконечности. Ты и вправду можешь надоесть.

— Хорошо, Августин, давай сыграем в трик-трак. Хочешь, я тебя в два счета обыграю?

— Поиграй с Санти. У меня нет настроения.

— Я не хочу играть с Санти.

— Это потому, что ты знаешь, что я тебя мигом обыграю, — самоуверенно произнес Санти.

— Нет, дело не в этом. Я ведь не утверждала, что играю лучше Рафаэля, или тебя, или Ферчо. Я сказала лишь, что играю лучше Августина.

Ее брат внезапно поднялся на ноги и сказал с раздражением:

— Хорошо, София, хочешь доказательств? Давай неси доску, и я покажу тебе, кто из нас играет лучше.

— Перестань, Августин, — протянул Рафаэль, уставший от постоянных стычек брата и сестры.

Фернандо неодобрительно покачал головой. София была большой занозой в одном месте, но, когда ей было скучно, она становилась просто невыносимой.

— Я сыграю, но при одном условии, — сказал Августин.

— При каком? — София уже вытаскивала доску для игры из специального ящика, в котором хранились вещи Мигеля.

— Если я выиграю, ты согласишься, что я лучше во всем.

— Хорошо.

— Давай, готовь, а потом позовешь меня. Мне надо выпить.

С этими словами он вышел из комнаты.

— Ты готова выполнить его условие? — спросил Санти, наблюдая за ее приготовлениями.

— Я не проиграю.

— Не надо быть такой уверенной. Удача — вещь хорошая, но иногда она отворачивается от нас.

— Я выиграю, и удача здесь ни при чем, — с апломбом заявила она.

* * *

Августин и София начали бросать жребий, а все остальные окружили их, как любопытные вороны. Все, кроме Фернандо. Он уселся за письменный стол отца, закурил, а затем приступил к решению головоломки, которая занимала его внимание еще раньше.

— Санти, не помогай Софии. Она должна сама справиться, — предупредил Рафаэль.

Санти усмехнулся, а Софии выпало двойное шесть.

— Я нисколько не верю в твое счастье, дурища, — зло бросил Августин.

София старалась не реагировать на его замечание. Она небрежно бросила жребий, после чего отпустила несколько колких замечаний, которые должны были привести брата в бешенство.

Она выиграла первую игру, но этого было мало. Все решили (и таково было принятое даже для тенниса правило), что надо сыграть три раза подряд, чтобы установить победителя. Однако, выиграв одну игру, София не смогла сдержаться, чтобы не похвастаться.

— Видишь? Бедняжка Августин! Каково оно, проиграть девчонке? — подначивала она брата. — А я ведь младше тебя!

— У меня есть еще две попытки, — с нарочитым спокойствием сказал брат.

София перехватила взгляд Санти и подмигнула ему, но тот лишь неодобрительно покачал головой. Он считал, что такое ее поведение не приведет к добру.

Началась вторая игра. Августину выпадали пятерки и шестерки, а Софии лишь маленькие числа, и ее язвительные замечания стихли. Улыбка сошла с ее лица. Она недовольно морщилась, и Санти с усмешкой наблюдал за ней. Он видел, что она собирается сделать ошибку и хотел просигналить ей взглядом, но она не отрывала взгляда от доски. Ее щеки начали пылать огнем, Августин же продолжал уверенно двигаться к победе. На его лице появилась самодовольная улыбочка, и Софии хотелось стереть ее одним махом.

— Поторопись, — сказала она. — Ты специально затягиваешь игру, чтобы позлить меня.

— О, кто это там запел песенку? Отчего же ты больше не хохочешь, а?

— Все, готово.

— А теперь начинается решающий поединок, сестра! — торжественно провозгласил Августин.

Фернандо старался не слушать их перепалку, хотя это стоило ему больших усилий. Головоломка заняла его лишь на несколько минут, а сигарету он уже выкурил. Услышав, как София начинает хныкать, Фернандо решил присоединиться к «матчу века». Закурив новую сигарету, он подошел к играющим.

— Неужели Софию наголову разбил парень? — засмеялся он, глядя на доску.

Его кузина ответила молчанием и лишь понурила голову. Склонившись над ней, словно большая летучая мышь, он заслонил всю доску. Всякий раз, когда София бросала жребий, Себастьян, Никито и Анджел отпускали едкие замечания. Августин выигрывал и смеялся от души. Рафаэль, который вначале хотел, чтобы выиграл брат, в типичной для него манере изменил тактику, встав на защиту слабого. Он очень расстраивался, когда сестра печалилась. Если дело касалось Софии, он всегда с готовностью выступал в роли старшего брата и покровителя. Она робко посмотрела на него. Рафаэль знал Софию лучше, чем кто-либо: она просто хотела занять себя чем-то в эту дурацкую погоду и вовсе не собиралась унижать брата.

— Я выиграл! — воскликнул Августин с гордостью.

— Ты жульничал, — сердито проговорила София.

Санти рассмеялся и закатил глаза.

— Помолчи! — закричал Августин. — Я играл честно, и у меня есть четыре свидетеля.

— Все равно ты жульничал, — упрямо повторила она.

— Софи, надо уметь достойно принимать поражение, — серьезно заметил кузине Санти, выходя из комнаты.

— Не от Августина. Не от него, никогда!

Она плакала и хотела убежать.

— Молодчина, Августин, — зааплодировал Фернандо, грубо похлопав его по спине. — Теперь ты закроешь ей рот, и у нас наконец будет спокойный день.

— У нас будет спокойный день, но не вечер. Вечер и все последующие дни... Она будет все время дуть губы, — сказал Рафаэль.

— Это точно. По этой части она мастер, — согласился Августин. — Но мне ее истерики по боку. Так ей и надо. Кто еще хочет сыграть?

София направилась за Санти по коридору.

— Ты куда? — спросила она, проводя рукой по стене.

— Когда проигрываешь, надо уметь проявлять благородство.

— Мне плевать.

— Человек, который не умеет принимать поражение, выглядит весьма непривлекательно, — заметил Санти, зная, что она очень тщеславна.

— Я не такая уж неблагородная. Но с Августином я не обязана церемониться. Ты же знаешь, как он меня мучает.

— Думаю, что это не о сегодняшнем дне.

В этот момент появились Чикита, Мария и Панчито, которые прятались от дождя под большим черным зонтом.

— Как же здесь душно! — охнула Чикита. — Сантьяго, помоги Панчито управиться с его одежками, дорогой. Он весь вымок. Энкарнасион! — закричала она.

— А что делает Дермот в такую погоду на улице? — спросила Мария, выжимая волосы руками.

— Я иду к дедушке, — объявила София, метнувшись мимо них. — Увидимся.

— Это так не похоже на летнюю погоду. Чтобы весь день шел дождь... — произнесла Чикита.

София помчалась между деревьями, выкрикивая имя дедушки. Дождь лил с такой силой, что она не могла представить, как решилась на такое безумие. К своему удивлению, она заметила дедушку, который играл в крокет, а зрителями его были две несчастные мокрые собаки с поджатыми хвостами.

— Дедушка, что это ты делаешь? — спросила она, приближаясь к нему.

— Солнце уже скоро выйдет, София Мелоди, — ответил он. — Хороший удар, Дермот! Я же сказал тебе, что сделаю это, — добавил он, обращаясь к одной из собак, когда голубой мяч легко достиг цели.

— Но ты весь вымок.

— Ты тоже.

— И ты весь день провел на улице. Все только и говорят об этом.

— Солнце уже совсем скоро выйдет из-за туч. Я ощущаю его тепло на своей спине.

София же ощущала только холодные капли, которые бежали по ее руке, и поежилась. Она подняла глаза к небу, ожидая увидеть лишь серые тучи. Но, к своему великому удивлению, заметила неясный золотистый диск, излучающий сияние. Она прищурилась и вдруг почувствовала тепло на своих щеках.

— Ты прав, дедушка. Солнце вот-вот выйдет.

— Конечно, я прав, девочка моя. А теперь бери в руки клюшку и покажи, на что ты способна.

— Я не настроена играть. Меня только что Августин обыграл в трик-трак.

— Ничего себе. Готов поспорить, что ты не сумела выдержать марку.

Он хмыкнул.

— Все было не так уж плохо.

— Насколько я тебя знаю, ты наверняка умчалась с поля боя, как капризная принцесса.

— Конечно, я не могла сделать вид, будто счастлива, — призналась София, тыльной стороной ладони смахивая капли дождя с кончика носа.

— Волшебство может сопровождать тебя только до половины пути, — заметил он и направился к дому.

— Ты куда? Солнце ведь скоро выйдет.

— Пора выпить.

— Дедушка, сейчас только четыре часа.

— Вот именно.

Он повернулся к ней и подмигнул.

— Не говори ничего своей матери. За мной!

Взяв внучку за руку, Дермот провел ее через кухню, чтобы не столкнуться с Анной. Они прошествовали по кафельному полу кухни, оставив за собой мокрый след. Оглянувшись, Дермот потянулся к двери бельевого шкафа.

— Так вот где ты хранишь выпивку, — прошептала София, когда рука дедушки пошарила между простынями и тут же появилась с бутылкой виски.

— Не боишься, что Солелад найдет ее?

— Соледад — моя союзница. Прекрасная женщина. Умеет хранить секреты, — сказал он, облизывая губы. — Следуй за мной, если тоже хочешь стать соучастницей.

София послушно вышла за ним через кухню на улицу, а потом прошла к деревьям.

— Куда мы идем?

— В мой тайник.

— Твой тайник? — переспросила София, заинтригованная. — У меня тоже есть тайник.

Но дедушка не слушал ее. Он прижал к себе бутылку виски с осторожностью матери, прижимающей к груди новорожденного.

— Это дерево омбу, — сказала она.

— Готов поспорить, что ты права, готов, правда... — бормотал он, от нетерпения едва не переходя на бег.

Наконец они добрались до маленького деревянного сарая. София проходила мимо него раз сто, но никогда не обращала на него внимания.

Дермот открыл дверь и пропустил внучку вперед. Внутри было темно и грязно. По маленьким окнам барабанил дождь, изнутри они так поросли мхом, что сквозь него не пробивался ни один луч света. Крыша казалась гигантским решетом, через которое тяжелые дождевые капли падали и на пол, и на мебель. Вообще-то эту мебель не очень-то стоило жалеть. Стол был погнивший, а полки едва не крошились от старости и не понятно, как держались на стенах.

— Раньше это был сарай Антонио, — объяснил Дермот, присаживаясь на скамейку. — Не надо стоять, будто ты на торжественной церемонии, София Мелоди. Садись.

София села и поежилась.

— У доктора Дермота есть замечательное лекарство от холода. Очень помогает.

Он поднес откупоренную бутылку к ее носу, и София громко чихнула, принюхавшись.

— Это не нюхают, а пьют, девочка моя.

— Но это такой крепкий напиток, дедушка, — сказала София, перед тем как сделать большой глоток.

Словно огненный шар прокатился у нее по горлу. Ей показалось, что изо рта у нее сейчас вырвется пламя.

— Хорошая девочка.

Одобрительно крякнув, он похлопал ее по спине. Она закашлялась, не в силах отдышаться, а потом по ее телу разлился жар. Повернувшись к дедушке с затуманившимся взором, София улыбнулась и протянула руку к бутылке, чтобы сделать еще один глоток.

— Да, ничего себе секреты, дедушка.

Она захихикала. После нескольких глотков София уже перестала ощущать холод. Более того, прошла и злость на Августина. Теперь ей нравились все: и мама, и папа, и Августин, и Рафаэль. У нее кружилась голова, и она чувствовала себя безмерно счастливой. Все стало казаться таким простым. Она стала смеяться непонятно чему. Дермот начал рассказывать ей всякие истории из «ирландских времен». София слушала в пол уха. На ее лице застыла улыбка. Потом Дермот решил научить ее нескольким ирландским песням.

— «Я встретился с нею в красивом саду...» — затянул он.

В том состоянии, в котором была София, ей показалось, что у него самый прекрасный голос, который ей только доводилось слышать.

— Ты настоящий ангел, дедушка. Настоящий ангел, — нетвердым голосом пробормотала она, и ее глаза затуманились.

Они не знали, да и не очень-то заботились о том, сколько времени провели в сарае. Как только Дермот осушил бутылку до конца, они решили отправиться домой.

— Шшшш! — приложив палец к губам, прошептала София, однако руки ее не слушались, и вместо этого палец коснулся носа.

— О! — удивленно воскликнула она, глядя на то, как дрожит палец.

— Не вздумай издать хоть звук, — предупредил внучку Дермот. — Ни единого слова!

Он громко расхохотался.

— Девчонка, я просто не могу поверить. Ты выпила всего несколько глотков, и что с тобой стало?

— Шшшш! — снова произнесла она, цепляясь за него, чтобы удержать равновесие. — А ты выпил целую бутылку. Удивительно, как это ты все еще стоишь на ногах. Целую бутылку! — с чувством повторила она.

Они медленно направлялись домой в сумерках.

— «Я встретился с нею в красивом саду...» — снова запел он, и София стала подпевать ему не в такт.

Когда они подошли к двери, та вдруг открылась сама собой.

— Сезам, откройся! — воскликнул Дермот.

— Бог ты мой! Сеньор О'Двайер! — запричитала Соледад. — Сеньорита София!

Она не могла поверить своим глазам. София стояла вся раскрасневшаяся и с глупейшей улыбкой на лице.

Соледад быстро спровадила ее в комнату. Дермот поковылял в другом направлении. Когда он проходил мимо Анны через гостиную, Соледад услышала, с каким ужасом вскрикнула хозяйка.

— Боже милосердный! Отец! — начала кудахтать Анна.

Затем послышался треск и грохот. Очевидно, пустая бутылка упала и разбилась о кафель. Соледад не стала слушать, что будет дальше, и тихо притворила за собой дверь.

— Дитя мое, что ты натворила? — воскликнула она, когда они оказались в безопасной тишине ее опрятной комнаты. София лишь ухмыльнулась в ответ.

— «Я встретился с нею в красивом саду...» — запела она.

Соледад стащила с нее одежду и набрала горячей воды в ванну.

Потом заставила ее выпить стакан воды, смешанной с солью. София наклонилась над туалетом, ее вырвало, и она словно избавилась от охватившего ее огня. Сначала спиртное дало ей ощущение безграничной свободы, но оно быстро прошло, оставив лишь горький привкус и чувство жалости к себе. После теплой ванны и чашки горячего молока Соледад уложила Софию в постель.

— О чем только ты думала? — На румяном загорелом лице Соледад появились морщинки.

— Я не знаю. Так случилось, — простонала София.

— Тебе повезло, что ты опьянела всего от нескольких глотков. Сеньору О'Двайеру придется помучиться, прежде чем он протрезвеет, — воскликнула Соледад. — Я пойду сказать сеньоре Анне, что ты плохо себя чувствуешь.

— Ты думаешь, она поверит?

— А почему бы нет? От тебя уже не пахнет спиртным, так что тебе просто повезло, что ты не попалась. Представляешь, какие неприятности могли бы тебя ожидать?

— Спасибо, Соледад, — тихо вымолвила София, когда горничная направилась к двери.

— Я уже привыкла к тому, что мне приходится покрывать твоего дедушку, но я и подумать не могла, что когда-нибудь придется покрывать тебя, — буркнула она, и ее тяжелая грудь заколыхалась под униформой.

София уже почти заснула, когда дверь отворилась и вошла Анна.

— София, — тихо позвала она дочь. — Что с тобой? — Анна пощупала лоб девочки. — Похоже, это лихорадка. Бедняжка.

— Мне будет лучше утром, — пробормотала София, виновато выглядывая из-под одеяла.

— В отличие от твоего дедушки, которому и завтра будет плохо, — резко отозвалась Анна.

— Он тоже заболел?

— Заболел? Думаю, сейчас ему хотелось бы быть скорее больным, — уперев руки в бока, устало ответила Анна. — Он снова пил.

— О!..

— Я не знаю, где ему удается прятать это проклятое виски. Стоит мне найти одну бутылку, как он тут же находит себе другую. Однажды это убьет его.

— А где он?

— Храпит в своем кресле.

— Мама! — воскликнула София, которая хотела, чтобы мама привела его в чувство, как это только что сделала с ней самой Соледад.

— Это его вина. Я так часто предупреждала его, что не стану помогать ему сейчас.

— Ты так и оставишь его в кресле?

— Да, я оставлю его в кресле, — резко отозвалась Анна. — А что ты мне предлагаешь сделать?

— Я не знаю. Может, надо уложить его в постель и дать горячего молока, — с надеждой в голосе произнесла София, но мама лишь посмеялась над ней.

— Не думаю, что это поможет. А теперь, — ее голос изменился, — я хотела поговорить о том, что мне рассказал Августин.

— Что?

— Он сказал, что ты вела себя сегодня не очень вежливо.

— Вежливо? Августин и я играли в трик-трак, и он выиграл. Он должен быть доволен, как слон.

— Речь не об этом, и ты это прекрасно знаешь, — напряженно выговорила Анна. — Нет ничего отвратительнее, когда человек выходит из себя после поражения. Он сказал, что ты выскочила из комнаты, оставив у всех неприятный осадок в душе. Пусть это будет в первый и последний раз, понятно?

— Августин преувеличивает. А что говорит Рафа?

— Я не хочу вдаваться в подробности, София. Просто не допускай такого поведения снова. Я не хочу, чтобы обо мне говорили, что я плохо воспитала своих детей. Я понятно выразилась?

— Да, — машинально ответила София.

Она подумала: «Августин — зануда и обманщик, к тому же еще и ябеда». Но она уже погружалась в сон и не стала спорить. София смотрела, как мама выходит из комнаты, и с облегчением вздохнула, радуясь тому, что удалось выйти сухой из воды. Она подумала о дедушке, который спал в кресле в мокрой одежде. Ей хотелось помочь ему, однако она сама чувствовала себя страшно разбитой. Когда Соледад тихо вошла в комнату, проверить, как поживает ее подопечная, София уже спала и видела во сне Санти.


Глава 5

Лондон, 1947 год

Стояло промозглое утро, но для Анны Мелоди О'Двайер все в Лондоне дышало очарованием. Она открыла двери в номере отеля в южном Кенсингтоне и ступила на маленький балкон. Запахнув плотнее халат, Анна представила себя английской принцессой, пробудившейся ото сна в своем дворце. Она взглянула вниз на погруженные в туман улицы, на голые унылые деревья, выстроившиеся вдоль дороги. Как бы она хотела бросить Гленгарифф ради красоты и элегантности Лондона. В желтом свете фонарей показалось несколько машин и с гулом исчезло в туманной дали. Было еще очень рано, но Анна была слишком возбуждена, чтобы спать. Она на цыпочках прошла в комнату и притворила за собой двери, боясь разбудить мать и тетю Дороти, которая лежала, как морж, в соседней комнате.

Она подошла к мраморному столику и взяла яблоко с большого круглого блюда. Никогда в жизни она еще не видела подобной роскоши, хотя именно такую обстановку всегда представляла в своих мечтах. В таком отеле живут голливудские звезды. Ее мать заказала номер «люкс». Здесь были гостиная, спальня и ванная. Спальня была рассчитана на двоих, но консьерж позволил разместиться в номере втроем, для чего внес в комнату раскладушку. Мама уже собиралась сказать, что они не могут позволить себе более дорогой номер, что семья вскладчину организовала для ее дочери шикарный уик-энд. Конечно, она не хотела, чтобы какой-то сноб-консьерж испортил им выходные, глядя на них свысока. Анна Мелоди выходила замуж. Она знала Шона О'Мара всю жизнь. Предстоящая свадьба казалась самым обычным делом. Родители были очень довольны. Но она его не любила. Во всяком случае, она точно знала, что не любит его так, как положено любить жениха. Он был не мистер Дарси — это не вызывало сомнений. Ее сердце не начинало бешено колотиться при виде этого парня. Она не мечтала о том, чтобы поскорее наступила брачная ночь. Честно говоря, сама мысль о том, что ей предстоит лечь с ним в постель, вызывала у нее отвращение. Она что-нибудь придумает. Анна Мелоди просто подчинялась воле родителей, хотя это и не находило отклика в ее душе. В Гленгариффе не было других кандидатов на роль ее жениха, поэтому она вынуждена была смириться с судьбой, тем более что они с Шоном были помолвлены еще с рождения. Гленгарифф начинал казаться ей выпавшим на ее долю тяжким жребием. Им придется жить с родителями и тетей Дороти, пока Шон не заработает достаточно денег, чтобы построить свой собственный дом. Она не знала, сколько на это уйдет времени, да ее это не очень заботило. Мать Анны создала для дочки такие тепличные условия, что было бы глупо стремиться к самостоятельности. Только представить себе, что придется готовить мужу... Ужас! Неужели к этому и сводится вся семейная жизнь?

Так или иначе, но сейчас она находилась в отеле «Де Вере», окруженная красивыми элегантными вещами, которые невольно заставляли ее задуматься над тем, как было бы здорово выйти замуж за графа или за принца. Она набрала полную ванну горячей воды и влила в нее полбутылки цветочного масла, наполнив комнату пьянящим ароматом. Вскоре от пара зеркало запотело так, что она не могла рассмотреть свое отражение. Было такое впечатление, будто уличный смог проник внутрь номера. Анна вдыхала горячий пар и предавалась фантазиям о богатой жизни, представляя, как в ее собственной ванной выстраиваются в ряд позолоченные бутылочки с духами и ароматными маслами для душа. После ванны она израсходовала на себя полтюбика лосьона для тела, который прилагался к ароматному цветочному маслу. Расчесав свои длинные рыжие волосы, она завязала их в пучок, обнажив лебединую шею. Она ощущала себя красивой и многоопытной. Никогда в жизни ей не доводилось испытывать такого приятного чувства гармонии с собой. Ее сердце буквально плясало в груди. Когда мать и тетя проснулись, Анна уже нарядилась в свое лучшее платье, а ногти покрыла красным лаком.

Эммер не любила ни накрашенных ногтей, ни накрашенных лиц, хотя макияж и делал ее дочь похожей на кинозвезду. Она собиралась сказать Анне, чтобы та немедленно стерла лак. Но потом вспомнила, что эти выходные были организованы специально в честь дочери, и решила не портить ей настроения. Позже, когда они стояли у примерочной дорогого универмага «Маршал&Шелгров», расположенной на знаменитой Оксфорд-стрит, Эммер убеждала себя, что дочь вернется к нормальной жизни, как только приедет в родной городок. Это были выходные перед свадьбой, и ей позволялось делать все, что она пожелает.

— Давай посмотрим правде в глаза, Дороти, — сказала Эммер. — Жизнь будет очень тяжела, когда она окажется замужней дамой, обремененной детьми, поэтому мы можем подарить ей хотя бы день наслаждения.

— Наслаждения, Эммер? — возмущенно переспросила Дороти. — Вы с Дермотом сумели всю ее жизнь превратить в сплошное наслаждение, разве нет?

Эммер и Дороти ради поездки в столицу надели лучшие свои наряды. Они шли по улицам в своих туфлях на толстых каблуках, костюмах из плотной ткани и в перчатках. Дороти украсила свой наряд лисой. Она нашла это «чудо» в одном из магазинов поношенной одежды в Дублине. Лиса покоилась на ее широких плечах, а хвост зверька спускался к поясу, скрывая пышные тетушкины формы. На голову они водрузили себе маленькие шляпки с вуалью, которые держались благодаря большому количеству булавок и шпилек.

— Мы не должны подвести Анну Мелоди, — сказала Эммер в то утро, даже не комментируя тот факт, что дочь накрасила губы в кроваво-красный цвет.

Дороти решила смолчать. В конце концов, этот уик-энд был устроен в честь ее племянницы, но настанет день, когда ее терпение истощится.

Уставшая после походов по магазинам, но все еще пребывающая в лихорадочном возбуждении от своего первого визита в Лондон, Анна ждала в холле отеля «У Брауна», пока мама с тетушкой закончат припудривать нос, чтобы потом отправиться пить чай в знаменитое лондонское кафе. Именно здесь ей и довелось встретиться с Пако Соланасом. Она сидела и ждала, а пакеты с покупками стояли у ее ног. В этот момент вошел он — такой привлекательный, что все головы невольно повернулись в его сторону. У него были коротко остриженные волосы песочного цвета, а глаза настолько пронзительно-голубые, что казалось, они видят тебя насквозь. Конечно, Анна не осталась незамеченной.

Его взгляд задержался на сидевшей в углу великолепной красавице, занятой чтением журнала. Он внимательно посмотрел на нее. Она видела, что привлекла его внимание, и ее щеки и шею залило густым румянцем. Анна знала, что это не украшает ее, так как обычно от смущения или растерянности она покрывалась неравномерными красными пятнами, которые были заметны даже сквозь слой пудры. Он нашел, что она странно привлекательна. Она выглядела как девушка, изображающая из себя женщину. Ее макияж трудно было назвать незаметным, платье казалось неуместным, но сидела она с видом английской аристократки.

Он прошел к ней и уселся на кожаное кресло рядом. Она ощутила его присутствие, и руки ее задрожали. От него исходил пряный запах, мужской и изысканный, и у Анны голова сразу пошла кругом. Пако заметил, как дрожит в ее руках журнал, и понял, что влюблен в эту незнакомую девушку. Он произнес что-то на иностранном языке. Его голос звучал низко и повелительно. Когда она взглянула на него, он заметил ее серо-синие глаза и вдруг ощутил желание укротить ее, как если бы она была необъезженной лошадкой на его ранчо в далекой Санта-Каталине. Анна пристально посмотрела на него.

— Не знаю, прав ли я, но вы слишком красивы, чтобы сидеть здесь в одиночестве, — произнес он с сильным акцентом. — Я должен был увидеться здесь с одним человеком, но он опаздывает. Теперь, когда я встретил вас, хочу надеяться, что он вообще не придет. Вы тоже кого-то ждете?

Она поняла, что он говорит с надеждой на продолжение разговора, и сказала, что ждет свою маму и тетушку, с которыми отправится пить чай. Он выглядел так, будто сбросил с плеч тяжелый груз.

— Значит, вы не ждете своего мужа?

В его глазах мелькнул озорной огонек. Он бросил взгляд на ее левую руку и добавил:

— Нет, вы не замужем, и я очень счастлив.

Она рассмеялась и опустила глаза. Анна знала, что не должна разговаривать с незнакомым мужчиной, но он выглядел вполне надежным, а в его глазах была неподдельная искренность. Она была в Лондоне, городе, словно созданном для флирта. Анна молила Бога, чтобы ее мама и тетушка не торопились, чтобы у нее была возможность перекинуться с этим прекрасным незнакомцем еще несколькими словами. Такого красавца она не видела никогда в жизни.

— Вы живете здесь? — поинтересовался он.

— Нет, я приехала сюда на уик-энд. Походить по магазинам и...

Она остановилась, раздумывая, что должны делать в Лондоне богатые девушки, и добавила:

— Посмотреть музеи и храмы.

Кажется, ее слова произвели впечатление.

— А откуда вы?

— Я из Ирландии.

— Я тоже приехал сюда издалека.

— Откуда же вы родом? — спросила она, и лицо ее засияло, когда она услышала ответ.

— Я из страны, благословенной Господом. Из Аргентины. Там солнце размером с гигантский апельсин, а небо такое большое, что на нем можно увидеть рай.

Она улыбнулась тому, как поэтично он охарактеризовал свою родину.

Он снова внимательно посмотрел на нее, и Анна не нашла сил отвернуться. Она вдруг испугалась, что он уйдет и она больше никогда не увидит его снова.

— А что вы здесь делаете? — Она ощутила, как сжимается горло от переполняющих ее эмоций.

«Прошу тебя, Господи, сделай так, чтобы он не ушел. Дай нам немного времени».

— Я учусь. Я здесь уже два года безвыездно. Только представить себе такое! Но я люблю Лондон.

Он задержал на ней взгляд и неожиданно сказал:

— Я бы хотел, чтобы ты увидела мою страну.

Анна нервно рассмеялась и отвернулась. Когда она снова взглянула на него, он все еще всматривался в ее лицо.

Ее мама и тетя вышли из дамской комнаты и глазами искали Анну Мелоди. Первой ее заметила тетушка Дороти — племянница была погружена в оживленную беседу с незнакомым молодым человеком.

— Иисус, Мария и Иосиф! Только посмотри, что происходит. Какое у нее лицо! Что бы сказал ее жених, если бы увидел, как она болтает с чужим мужчиной? Не надо было нам оставлять ее одну.

— Иисус! Дороти, немедленно пойди и приведи ее сюда, пока она не погубила свою репутацию, — горячо поддержала сестру Эммер.

Анна увидела приближение тети, которая двигалась, как танк, и в отчаянии посмотрела на своего собеседника. Он сжал ее руку.

— Давай встретимся здесь в полночь, — произнес он с такой страстью, что у Анны перехватило дыхание.

Она кивнула, и он поднялся, вежливо поклонился в сторону тети Дороти, а потом поспешно удалился.

— Боже праведный, Анна Мелоди О'Двайер, что вы себе думаете? Разговаривать с незнакомцем, пусть и таким красивым?

Анна растерянно смотрела вслед исчезающему мужчине, ощущая, как от слабости и возбуждения у нее кружится голова.

— Не надо так волноваться, тетя Дороти. Мы в Лондоне. Разве есть закон, запрещающий разговаривать?

Она говорила нарочито спокойно и уверенно, хотя внутри у нее все пульсировало.

Анна просидела все чаепитие в молчании, громко помешивая серебряной ложкой чай. Тетя Дороти приступила к своему третьему сливочному пирожному.

— Какая вкусная здесь выпечка. Анна Мелоди, тебе обязательно производить этот звук? Мне кажется, у меня сейчас лопнут барабанные перепонки.

Анна вздохнула и откинулась в кресле.

— Что с тобой? Переутомилась в магазинах?

— Я просто устала, — ответила она и выглянула в окно, надеясь на то, что Пако может пройти мимо. А вдруг? Она вспомнила его лицо и попыталась удержать его образ, боясь, что он вот-вот исчезнет навсегда.

— О, как же быть? Как быть? Наверное, мы поедем фазу в отель. Попробуй это пирожное. Оно такое вкусное, — упрашивала ее мать.

— Я не хочу сегодня идти в театр, — нахмурившись, вымолвила Анна. — Я слишком устала.

— Ты не хочешь посмотреть мюзикл «Оклахома»? Боже, Анна, да половина девушек твоего возраста даже мечтать не смеют о Лондоне, не говоря уже о том, чтобы попасть на такое знаменитое представление! — воскликнула Дороти, поправляя лису, которая словно грозила схватить ее когтями за талию. — Билеты были такими дорогими.

— Дороти, если Анна Мелоди не хочет идти в театр, то она не обязана этого делать. Ты не забыла, что уик-энд затеян ради нашей девочки?

Эммер накрыла ладонью руку дочери.

Тетя Дороти поджала губы и выдохнула, как разъяренный бык.

— Угу, а ты, конечно, захочешь остаться с ней, — сердито сказала она.

— Я не могу оставить ее одну в незнакомом городе. Это несправедливо.

— Несправедливо, Эммер! А может, надо вспомнить о том, что мы потратили на эти билеты почти целое состояние и хотели посмотреть «Оклахому» еще давным-давно!

— Давайте вернемся в отель и немного отдохнем. Ты наверняка почувствуешь себя лучше, — предложила Эммер.

— Прости, Эммер, я мирилась с очень многими неудобствами, но когда дело касается денег, то я имею право высказать свое недовольство. Видите ли, ее нельзя тревожить! Да это обычные капризы. Вы слишком часто потакали ее прихотям. В конце концов, вам придется пожалеть об этом.

Анна не замечала раздражения своей тетушки. Скрестив на груди руки, она смотрела в окно. Как же ей хотелось, чтобы поскорее наступила полночь! Не желала она идти ни в какой театр. Никуда не хотела идти. Она мечтала только о том, чтобы сидеть в холле отеля и ждать его появления.

Анна пошла в театр. Ей пришлось. Тетя Дороти пригрозила без промедления отослать ее из Лондона в Гленгарифф. Половина денег принадлежала ей. Анна просидела все время, не слыша чудесных мелодий, которые, как она знала, мать и тетушка будут напевать следующие несколько дней. Ей не терпелось попасть в холл отеля, но она не знала, как можно это сделать, не имея денег, да еще среди ночи.

Через некоторое время после возвращения из театра мама и тетя уже спали крепким сном. Тетя Дороти лежала на спине, издавая громкий храп. Пару раз она всхрапнула так громко, что едва не разбудила сама себя, балансируя на грани яви и сна, после чего снова погрузилась в мир грез. Изящная Эммер спала, свернувшись калачиком, и не издавала ни звука.

Анна тихо оделась, а потом смяла подушки, чтобы ее отсутствие не так бросилось к глаза. Она потянулась к кошельку тети Дороти. Консьерж очень помог ей: он не стал пускаться в расспросы, а сделал вид, что выходить девушке из номера в полночь было в порядке вещей. Анна села в такси, вжавшись в сиденье, как будто была беженкой, и, наблюдая за тем, как проплывали за окном яркие огни.

Без четверти двенадцать она сидела в холле отеля. Под пальто у нее было новое платье, которое мама купила ей в самом дорогом универмаге столицы. Ее волосы были уложены в скромный пучок. Для такого позднего часа людей в холле оказалось довольно много. Группа молодых мужчин с шумом ввалилась в холл, наполнив помещение раскатистым смехом. Анну никто не замечал. Она положила руку на соседнее кресло, и ее пальцы скользнули по кожаной обивке. Она вспомнила, как Пако сидел рядом с ней, — такой утонченный, такой джентльмен. От него пахло дорогим одеколоном, и он приехал из далекой экзотической страны. Он был образованным, красивым и богатым. Принц ее мечты. Она всегда знала, что в мире есть нечто более привлекательное, чем скучный брак с Шоном О'Мара и жизнь в тоскливом городишке.

Анна нервничала. Как ей надо выглядеть? Так, будто она ни о чем не беспокоится? Или не нужно скрывать свое волнение? Она решила, что, если напустит на себя беззаботный вид, это будет выглядеть смешно. Что ей было делать в холле отеля в такой поздний час? Что, если он не придет? Может, он решил подшутить над ней. Может, сейчас он смеется над ней вместе со своими друзьями? Так, как над ней смеялись ее кузены в Гленгариффе?

Как только часы пробили двенадцать, Пако Соланас распахнул тяжелые дубовые двери. Он сразу увидел Анну, и его лицо осветилось широкой улыбкой. На нем было кашемировое пальто темно-синего цвета. Пройдя к ней, он взял ее за руку.

— Как я счастлив видеть тебя, — произнес он, и его глаза засияли от переполнявших его чувств.

— Я тоже, — ответила она, и ее рука задрожала.

— Пойдем со мной.

Он поколебался.

— Бог ты мой! — воскликнул он по-испански. — Я даже не знаю, как тебя зовут.

— Анна Мелоди О'Двайер, — проговорила она с улыбкой, которую он нашел очаровательной.

У него все задрожало внутри.

— Анна Мелоди. Как красиво! Это имя тебе подходит.

— Спасибо, а как зовут тебя?

— Пако Соланас.

— Пако, я рада с тобой познакомиться.

Она вела себя очень робко, когда он решительно увлек ее за собой.

К ночи погода прояснилась, и они шли под ярким звездным небом. Было очень холодно, их дыхание клубилось на морозном воздухе, но они не ощущали холода. Они шли по пустынным улицам, болтая, как будто знали друг друга всю жизнь, а потом направились к площади Лейсестер, любуясь тротуарами, мокрыми от недавнего дождя.

Пако все время держал ее за руку. Вскоре ей уже казалось, что идти так — самое обычное дело, и она поняла, что ничего подобного не испытывала с Шоном. Пако разговаривал с ней о своей родине. Он обладал талантом рассказчика, рисуя ей радужную картину. Анна подумала, что если он узнает о том, что она не так богата, как он, то быстро потеряет к ней всякий интерес, а этого она не могла допустить. Анна притворилась, что живет беззаботной жизнью. Но Пако как раз нравилось в ней то, что она не была искушена соблазнами. Он встречал многих девушек за время своих путешествий, и Анна отличалась от них скромностью и непосредственностью. Он наклонился поцеловать ее, чтобы стереть с ее губ эту жуткую помаду.

Анну никогда прежде не целовали. Ее губы были теплыми и влажными, а его лицо обожгло ее холодом. Пако держал ее так крепко, что она на миг потеряла ощущение времени. Он увидел, что полностью стер губную помаду. Теперь Анна нравилась ему еще больше.

Они присели на краю фонтана на Трафальгарской площади, и он поцеловал ее снова. Затем вытащил шпильки из ее волос, и они рассыпались у нее по плечам непослушными локонами.

— Зачем ты закалываешь такое богатство? — спросил он, но она не успела ответить, потому что он тут же поцеловал ее опять.

Он был таким страстным и ласковым, что она затрепетала. Анне показалось, что сердце ее исполняет танец колибри.

— Прости мне мой английский, — сказал он, поправляя ей волосы. — Если бы я мог выразить свои чувства на родном языке, ты решила бы, что я поэт.

— Твой английский очень хорош, Пако, — ответила она и вспыхнула, оттого что назвала его по имени.

— Я не знаю тебя, но я знаю, что влюблен.

Он провел пальцами по холодному овалу ее лица, словно пытаясь разгадать ее секрет. Он не верил в то, что сделал такое признание.

— Когда ты возвращаешься в Ирландию? — спросил он.

Анна не хотела даже думать о том, что может разлучиться с ним.

— Послезавтра. В понедельник, — ответила она, пряча лицо в его ладонях и грустно улыбаясь ему.

— Так скоро! — в ужасе воскликнул он. — Я увижу тебя снова?

— Не знаю, — проговорила она, надеясь, что он что-нибудь придумает.

— Ты часто приезжаешь в Лондон?

Она отрицательно покачала головой. Пако уперся локтями в колени и взволнованно потер лицо. Анна боялась, что он скажет, что их роман не имеет смысла. Пако тяжело вздохнул; в желтом свете городских фонарей его лицо выглядело задумчивым и отрешенным. Ей хотелось обнять его, но она опасалась, что он отвергнет ее навсегда.

Вдруг он нарушил тишину:

— Тогда выходи за меня замуж. Я не мыслю своей жизни без тебя, — произнес он.

Анна не могла поверить своим ушам. Они провели вместе всего несколько часов, и он сделал ей предложение?!

— Выйти за тебя замуж? — запинаясь, проговорила она.

— Да, выходи за меня, Анна, — сказал он серьезно.

Пако взял ее руки в свои и лихорадочно сжал их.

— Но ты ведь ничего не знаешь обо мне, — возразила она.

— Я понял, что хочу, чтобы ты стала моей женой, как только увидел тебя в отеле. Я никогда еще не испытывал таких чувств и знаю, о чем говорю. Я встречался со многими, но никого не любил. Ты другая. Мне трудно это объяснить, но я ощущаю сердцем. Я не могу тебя потерять.

— Ты слышишь музыку? — спросила Анна, вставая и отгоняя от себя мысль о том, что должна выйти замуж за другого.

Они прислушались к тихим звукам музыки, которая доносилась из какого-то клуба.

Он пропел несколько слов песни.

— О чем она? — сказала Анна, когда он снова прижал ее к себе и начал кружить вокруг фонтана.

— О любви. Анна Мелоди, я хочу, чтобы ты была моей женой.

Они танцевали, и звуки музыки уносили их вдаль. Анна не могла сообразить, сон это или явь. Ее сознание сейчас походило на клубок тети Мэри — было таким же спутанным. Он попросил ее руки?

— Я отвезу тебя в Санта-Каталину, и ты будешь жить в большом доме с зелеными ставнями. Там все время светит солнце. Все полюбят тебя, как я, с первого взгляда. Ты будешь смотреть на пампу и радоваться ее бескрайним просторам.

— Но, Пако, я ведь совсем не знаю тебя, и мои родители ни за что не позволят мне выйти замуж за незнакомца.

Она представила реакцию тети Дороти и внутренне сжалась.

— Я поговорю с ними. Я расскажу им, как люблю тебя.

Он взглянул в ее испуганные прекрасные глаза и спросил:

— Разве я тебе совсем безразличен?

Она заколебалась, но не оттого, что боялась признаться в своих чувствах, а потому, что это противоречило тем принципам, на которых она была воспитана, а ее мать в свое время говорила, что любовь не рождается из ничего. Любовь должна вырасти в сердце. Страсть не вписывалась в рамки привычных ощущений.

— Я очень люблю тебя, — произнесла она, и ее голос задрожал.

Это удивило ее. Она никому не говорила слов любви, ибо никогда не испытывала таких сильных чувств. Меньше всего она сейчас думала о своем ирландском женихе.

— Мне кажется, что я знаю тебя всю жизнь, — добавила она, что бы ее слова не прозвучали слишком театрально. Как будто эти слова были доказательством того, что их связывала не просто страсть, а глубокое чувство.

— Так в чем же проблема? Ты можешь остаться в Лондоне, и мы узнаем друг друга получше.

— Это не так просто, — с сожалением в голосе вымолвила она.

— Не стоит так усложнять жизнь, любовь моя. Я напишу своим родителям и скажу, что встретил красивую и умную девушку, на которой мечтаю жениться.

— И они с пониманием отнесутся к этому? — с недоверием спросила она.

— Они поймут, когда увидят тебя, — уверенно ответил он, снова целуя ее. — Анна Мелоди, ты не понимаешь главного — я полюбил тебя. Мне нравится, что ты красивая и робкая, что ты так улыбаешься, что ты настолько смелая, что не побоялась явиться в отель так поздно. Я не встречал никого, кто вызвал бы у меня такие эмоции. Я знаю, что тороплю события, ведь я понятия не имею, какие ты любишь книги, напитки, фильмы. Я не знаю, какой твой любимый цвет, какой ты была в детстве, но мне это все равно, потому что я вижу перед собой девушку, с которой хочу провести всю жизнь.

Он приложил руку к груди:

— Мое сердце подсказывает мне главные слова.

Она засмеялась, когда он попытался заставить ее послушать биение его сердца сквозь ткань пальто: все, что она ощутила, — это бешеный ритм собственного.

— Я женюсь на тебе, Анна Мелоди, потому что если отпущу тебя, то буду жалеть об этом всю оставшуюся жизнь.

Пако поцеловал ее, и ей хотелось, чтобы этот поцелуй был таким долгим, как в кинофильмах. Он обнял ее, и ей почудилось, что его объятия защитят ее от всех невзгод, уготованных ей жизнью. Она выйдет за него замуж, и ей не надо будет возвращаться в ненавистный Гленгарифф. Она останется с любимым мужчиной и станет миссис Пако Соланас. У них будут дети, такие же красивые, как он. Все ее мечты сбудутся. Когда она вспоминала о безвольном Шоне и его поцелуе, о своем страхе перед первой брачной ночью, ей стало смешно. Ведь если она выберет брак с Шоном, то на всю жизнь застрянет в провинции, будет перебиваться с хлеба на воду, но самое ужасное — она так никогда и не узнает настоящей любви. Пако был другим. Он был образцовым. Она хотела только одного — принадлежать ему и телом, и душой.

— Да, Пако, я выйду за тебя замуж, — прошептала она, переполненная эмоциями.

Он обнял ее так крепко, что она начала смеяться, дыша ему в шею. Пако подхватил ее смех, и в его смехе она ощутила облегчение.

— Я так счастлив, что мне хочется петь! — воскликнул он, отрывая ее от земли.

— Пако, поставь меня на землю!

Она захихикала, но он продолжал кружить ее вокруг фонтана.

— Я сделаю тебя счастливой, Анна Мелоди. Ты ни за что не пожалеешь о том, что дала мне согласие. Я хочу завтра же встретиться с твоими родителями и попросить у них твоей руки.

— Боюсь, что отец не даст нам согласия на брак, — вымолвила она.

— Предоставь эти заботы мне, любовь моя. Давай встретимся завтра в кафе у Гюнтера.

Он гладил ее по лицу, не в силах оторвать от нее взгляда.

— У Гюнтера? — Анна посмотрела на него непонимающим взглядом.

— На Парк-лейн. В пять часов.

Он снова поцеловал ее.

Анна оставалась с Пако до самого рассвета. Они строили планы и сплетали свои судьбы в один узор, но оставалась одна нерешенная проблема — как Анне преподнести все это матери и тетушке Дороти?

— Иисус, Мария и Иосиф! Анна Мелоди, ты сошла с ума?

Как только ее тетя услышала новости, она пришла в ярость. Эммер дрожащей рукой потянулась к чашке с чаем.

— Расскажи нам о нем, Анна Мелоди, — спокойным тоном произнесла она.

Анна поведала им о том, как они прогуляли вместе всю ночь. Как они ходили по улицам и разговаривали, как они любовались Лондоном. Она не стала говорить о поцелуях, конечно. Все-таки это было жестоко по отношению к тете Дороти, которая никогда не была замужем.

— Ты провела всю ночь с незнакомым мужчиной на улице? — взорвалась Дороти, не дослушав племянницу. — Дитя мое, о чем ты думала? Выскальзывать среди ночи из номера и отправляться на сомнительное свидание, как какая-то дешевая девка?! Анна!

Она укоризненно покачала головой и вытерла кружевным платочком пот со лба.

— Ты знала его всего несколько часов! Как можно было довериться ему?

— Тетя Дороти права, дорогая. Ты ничего не знаешь об этом мужчине. Я рада, что ты хотя бы вернулась домой в целости и сохранности, что он не обидел тебя.

Дороти фыркнула, довольная тем, что сестра наконец-то проявила твердость в отношении своей капризной дочери.

— Обидел? — Анна кричала. — Он не мог обидеть меня. Он лишь завоевал мое сердце — вот и вся его вина.

Она говорила мелодраматично, как в фильмах.

— Но что скажет твой отец? — покачав головой, вымолвила Эммер. — Думаешь, он разрешит тебе отправиться за тридевять земель? Ты нужна нам в Ирландии. Ты наша единственная дочь. Мы любим тебя.

— Но почему бы тебе хотя бы не увидеться с ним, мама? — с надеждой в голосе предложила Анна.

— Когда?

— Сегодня «У Гюнтера». Он будет в этом кафе на Парк-лейн, — с деланным спокойствием произнесла она.

— Значит, ты все продумала, ай-ай-ай! Могу себе представить, что подумают его родители!

Тетушка Дороти неодобрительно покачала головой, а потом потянулась за чайником.

— Он сказал, что они будут рады за него.

— Еще бы, — подавшись вперед, так что обозначились все несколько ее подбородков, произнесла тетушка Дороти. — Они будут на седьмом небе от счастья, оттого что их сын привез жену из другой страны и без гроша в кармане. К тому же виделся с ней всего один раз.

— Два, — сердито поправила ее Анна.

— Ну, если мы будем считать и встречу в отеле, то два. Ему должно быть стыдно за то, что он кружит голову девушке, которая не может сравниться с ним ни происхождением, ни богатством.

— Может, нам все же стоит увидеться с этим молодым человеком, Дороти? — робко предложила Эммер, увидев, как дочь надула губы и метала на тетю злые взгляды.

— Как же это похоже на тебя! Она лишь глаза закатит, а вы уже готовы бежать, исполняя ее каприз. Ты думаешь, что его семья примет тебя с распростертыми объятиями, но жизнь не так проста, как кажется. Его родители, наверное, хотят, чтобы он женился на аргентинке, которая принадлежала бы к их классу. Они с подозрением отнесутся к тебе, а все потому, что им ничего не известно о твоей семье. Ты жалуешься, что кузены обзывают тебя всякими словами, но там тебе дадут всего одну кличку: «выскочка». Ты скажешь, что я резко выразилась, но я говорю это, чтобы ты была готова к худшему. Трава всегда кажется зеленой на другом берегу реки. Жизнь тебя этому научит, но будет уже слишком поздно.

Анна сложила руки на груди и посмотрела на мать умоляющим взглядом. Тетя Дороти сидела, как будто аршин проглотила, и пила кофе, но без обычного аппетита. Эммер уставилась в свою чашку с чаем, не зная, что сказать.

— А может, тебе найти работу в Лондоне, чтобы узнать его получше? Или чтобы он приехал в Ирландию и встретился с твоим отцом?..

Эммер пыталась найти компромисс.

— Нет! — быстро отозвалась Анна. — Он не должен ехать в Гленгарифф. Пусть папа приедет сюда.

— Боишься, что он передумает жениться, когда увидит, что ты не из знатной семьи? Но если он и вправду любит тебя, ему должно быть все равно.

— Я не знаю, что делать, Анна Мелоди, просто не знаю, — грустно вздохнула Эммер.

— Прошу тебя встретиться с ним. Ты увидишь, почему я его полюбила.

Она обращалась лишь к матери, демонстративно игнорируя тетю Дороти.

Эммер знала, что не сможет остановить дочь и та поступит по- своему. Упрямство она унаследовала от отца.

— Хорошо, — устало согласилась она. — Мы встретимся с ним.

* * *

Эммер и Дороти сидели как изваяния за столом в углу кафе. Тетушка Дороти решила, что чем дальше от других посетителей они сядут, тем приличнее будет выглядеть предстоящая встреча.

— Никогда не знаешь, кто может подслушать, — заявила она.

Анна очень нервничала. Она теребила то ложечку, то блюдце, а потом дважды выходила в холл, хотя они просидели за столиком не больше десяти минут. Наконец она объявила, что подождет Пако на улице.

— Я не позволю, чтобы ты выставляла себя на всеобщее обозрение, — фыркнула тетушка Дороти.

Но Эммер сказала, что не возражает.

— Если тебе так удобнее, моя дорогая, — тихо вымолвила она.

Анна стояла на ветру, взволнованно вглядываясь в незнакомые лица прохожих, пытаясь узнать среди них Пако. Когда она, наконец, заметила его, высокого и красивого, в модной шляпе, то не могла не проникнуться гордостью при мысли, что именно за этого мужчину она собирается выйти замуж. Он шел уверенной походкой, глядя на людей так, что казалось: они здесь для того, чтобы делать его жизнь приятной и комфортной. Его можно было бы принять за испанского посланника, призванного выполнить высокую миссию, важность которой осознают все вокруг. Деньги позволяли ему покорять мир. Судьба в ответ благоволила к нему, и он принимал это как должное.

Пако улыбнулся Анне, взял ее за руки и поцеловал в щеку. Он мягко укорил ее за то, что она ждала его на таком холоде в одном тонком платье, и они вошли внутрь, в теплый зал уютного кафе. Она кратко объяснила, что ее отца нет с ними, так как дела требовали его присутствия в Ирландии. Пако был разочарован, так как надеялся, что немедленно попросит руки Анны. Он был горяч и нетерпелив.

Эммер и тетя Дороти наблюдали, как молодая пара приближается к ним, минуя многочисленные круглые столики, заставленные серебряными чайниками и фарфоровыми чашками, пирамидами пирожных и изысканных десертов, — зрелище напоминало пруд, поросший большими кувшинками. За столиками сидели элегантные люди и беседовали приглушенными голосами. Эммер поразило то, с каким превосходством Пако смотрел на всех вокруг. Взгляд Пако Соланаса выдавал его бесконечную уверенность в себе. Он был обаятелен, и не вызывало никаких сомнений, что жизнь всегда баловала его. Эммер испугалась, что ее дочь замахнулась на слишком завидную партию, что она не сможет справиться с теми подводными течениями, которые могут погубить ее, бедную провинциальную девочку. Тетя Дороти подумала, что он самый красивый мужчина, которого ей только доводилось видеть. Она ощутила укол зависти, когда поняла, что племянница, несмотря на всю свою капризность и взбалмошность, сумела покорить сердце такого блестящего джентльмена, а ей, праведной и порядочной женщине, не светит ничего похожего.

После обычного обмена любезностями и разговора о том, какая ужасная стоит погода, какое великолепное представление они видели накануне, Пако решил поведать им о своей семье.

— Я понимаю, вам кажется, что я действую чересчур поспешно, но, заверяю вас, я не какой-нибудь ковбой, легко поддающийся эмоциям. Моя семья известна и уважаема, а мои намерения самые что ни на есть серьезные, — произнес он.

Он рассказал, что воспитывался в Аргентине. Его родители испанцы по происхождению, хотя бабушка по материнской линии родом из Австрии, и от нее он унаследовал свои светлые волосы и голубые глаза, со смехом добавил он.

— Мой отец такой темноволосый, что вы бы ни за что не догадались бы, что я его сын, — сказал он, стараясь развеять повисшее в воздухе напряжение.

Эммер одобрительно улыбнулась, но тетя Дороти сидела, поджав губы и всем своим видом показывая, что не намерена прощать племяннице ее легкомыслия. Анна слушала Пако с таким благоговейным вниманием, словно перед ней был сам Папа Римский. Его уверенные манеры и авторитетный тон были для нее лучшим доказательством того, что она будет защищена и спокойна в браке. Он был так мужественно обаятелен, что она млела от восторга. Вылитый Кэрри Грант!

Пако также рассказал о том, что получил образование в английской частной школе святого Джорджа в Аргентине. Он говорил по-английски, по-французски, прекрасно владел итальянским и родным ему испанским. Его семья была одной из богатейших и наиболее уважаемых в Аргентине. Кроме большого поместья «Санта-Каталина», его отец владел несколькими роскошными квартирами в центре Буэнос-Айреса. Сразу после свадьбы они смогут рассчитывать на одну из них, а уик-энды будут проводить в родительском поместье.

— Я хочу заверить вас, сеньора, что ваша дочь будет счастлива со мной, потому что у меня есть все для благополучия женщины. Я люблю Анну Мелоди. Я не могу описать того, что чувствую, так как любовь настигла меня неожиданно, но я знаю, что говорю искренне. Одни долго ждут любви, пока, наконец, их посещает это удивительное чувство, а других она поражает, словно удар молнии. Я отношусь к их числу: увидев Анну, я сразу понял, что она любовь всей моей жизни. Теперь я знаю, о чем пишут поэты. Со мной произошло чудо, и я могу с уверенностью сказать, что я самый счастливый человек на земле.

Эммер поверила ему, потому что так, как Пако смотрел на ее дочь, в свое время смотрел на саму Эммер Дермот. Ей так хотелось, чтобы он был сейчас рядом с ней, но, с другой стороны, она страшилась его реакции, поскольку знала: муж ни за что не благословит союз своей дочери с иностранцем.

— Я не пекусь о богатстве будущего мужа нашей дочери, мистер Соланас, как и мой муж, — начала она своим мягким голосом.

Она сидела, выпрямив спину и внимательно глядя в его пронзительные голубые глаза.

— Больше всего мы озабочены счастьем дочери. Она наш единственный ребенок, и я могу смело говорить и от имени мужа, потому что наша родительская любовь не знает границ. Мысль о том, что дочь уедет в далекую страну, очень пугает нас, но мы всегда предоставляли ей свободу выбора. Если желание Анны столь велико, мы не станем на ее пути. Однако нам было бы гораздо спокойнее, если бы вы лучше узнали друг друга, перед тем как принимать окончательное решение. Конечно, вам придется встретиться с моим мужем, чтобы попросить руки Анны.

— Но, мама... — запротестовала та.

Она знала, что родители не могут позволить себе оплачивать ее пребывание в отеле. Никого из знакомых в Лондоне у них не было, и Пако сразу понял возникшую проблему.

— Могу ли я предложить вашей дочери остановиться у моего кузена Антонио ла Ривьеры и его жены Доминик? Они недавно поженились и в данный момент живут в Лондоне. Если через полгода мы все еще будем тверды в своем намерении связать себя узами брака, вы благословите наш союз?

— Мне придется поговорить об этом с мужем, — осторожно подбирая слова, сказала Эммер. — Анна Мелоди должна вернуться с нами в Ирландию завтра.

Анна посмотрела на нее с ужасом.

— Дорогая моя, давай не будем принимать поспешных решений. Твой отец непременно захочет обсудить с тобой все детали, — добавила мама, похлопав дочь по руке и сочувственно улыбнувшись Пако.

— Но можно, мы хотя бы этот вечер проведем вместе, — попросила Анна, — раз завтра мне предстоит вернуться? Ведь вы хотите, чтобы мы узнали друг друга получше.

Пако поднес ее руку к своим губам и поцеловал, молча взглянув на Анну и дав ей понять, что намерен решать такие вопросы самостоятельно.

— Счел бы за честь, если бы вы позволили мне пригласить вас всех сегодня на ужин, — вежливо проговорил он.

Анна открыла от удивления рот. Эммер не стала обращать внимания на сестру, которая пнула ее под столом ногой.

— Вы очень любезны, мистер Соланас, — ответила она, незаметно подвигаясь. — Почему бы вам не пригласить лишь Анну Мелоди? В конце концов, вам действительно надо узнать друг друга, если вы хотите пожениться. Вы можете подъехать к отелю в семь тридцать.

— И вернуться к полуночи, — резко добавила тетушка Дороти.

После чаепития Анна и Пако попрощались друг с другом, а мама и тетя в это время деликатно удалились.

— Бог ты мой, Эммер, ты считаешь, мы сделали правильно?

— Я тебе скажу только то, что Анна Мелоди не глупа, дорогая сестра. Ее жизнь сложится намного благополучнее с этим молодым человеком, чем с Шоном, разве ты сама не поняла? Но мне трудно представить себе, что она отправляется на край света за своим счастьем. Однако как я могу стать на ее пути? Если она хочет узнать жизнь, как мне препятствовать ей? Что она увидит в родном городке?

— Надеюсь, Пако Соланас увидит, какую капризную и своевольную девушку вы воспитали, но если она достаточно хитра, то у нее хватит ума показать это только после того, как на ее пальце будет красоваться кольцо, — сухо прокомментировала сложившуюся ситуацию тетя Дороти.

— Дороти, иногда ты бываешь невыносима.

— Эммер, я бываю правдива. Только, похоже, я лучше вижу, как обстоят дела, — мрачно добавила она и вышла на улицу.


Глава 6

Последний вечер, проведенный в Лондоне, был лишен размеренности и спокойствия. Дороти и Эммер просидели в номере в ночных рубашках до возвращения Анны, что произошло около полуночи. Анна стала заложницей собственного вранья, так как ей пришлось брать такси до отеля «У Брауна», чтобы, как они договаривались, встретиться с Пако. Он повел ее в маленький ресторан с видом на Темзу. После ужина они спустились к реке и бродили там под сверкающими звездами.

Пако не скрывал того, насколько огорчен ее предстоящим воз-вращением на родину. Он не мог понять причин. Он надеялся на то, что она останется в столице, и они смогут видеться. Пако очень боялся, что его Анна исчезнет в туманной дали, поэтому старательно записал ее адрес и номер телефона, пообещав звонить каждый день, пока она не вернется. Он хотел отвезти Анну обратно в отель, и ей стоило немалого труда уговорить его не делать этого под тем предлогом, что прощание в холле гостиницы лишено романтизма.

— Я хочу поцеловать тебя под уличным фонарем, и чтобы нас окропил мелкий дождь. Мне не хочется вспоминать позже, что наше расставание произошло в отеле, полном людей.

Он поверил ей. Его поцелуй был долгим и страстным. Когда она вернулась в «Де Вере», ее сердце бешено колотилось, а губы все еще дрожали от ощущения тепла его губ. Она была слишком возбуждена, чтобы уснуть, поэтому всю ночь пролежала без сна, глядя в темноту и перебирая в памяти сладкие мгновения, пока, в конце концов, не погрузилась в приятное забытье.

Анна была словно заводная кукла, двигаясь с лихорадочным возбуждением. Ей было все равно, что подумает о ней Шон О'Мара, ибо все ее мысли были о Пако Соланасе. Пока она мерила шагами номер, тетя Дороти пыталась объяснить ей всю неприглядность сложившейся ситуации, но Анна не хотела слушать слов тетушки и тем более замечать ее настроения.

— Анна Мелоди, сядь, прошу тебя, иначе у меня закружится голова, — побледнев, вымолвила тетушка Дороти.

— Я так счастлива, что хочу танцевать! — ответила она, кружась в вальсе. — Он такой романтичный, как голливудская звезда!

— Тебе надо всерьез задуматься о том, что готовит вам будущее. Для брака недостаточно страсти, в браке нужна рассудительность. Этот молодой человек живет за океаном, и ты, возможно, больше никогда не увидишь Ирландии, — сказала ее мать.

— Я плевать хотела на Гленгарифф, — беззаботно обронила Анна. — Передо мной открывается весь мир. Что мне этот городок?

Эммер выглядела обиженной и едва не разрыдалась. Но она не могла позволить себе показать свои истинные чувства, хотя ей хотелось упасть к ногам дочери и молить остаться. Она не знала, как найдет в себе силы жить без своего сокровища.

— Здесь твоя семья, которая любит тебя такой, какая ты есть. В жизни есть кое-что поважнее богатства, и ты в свое время это поймешь, но, боюсь, будет поздно, — сердито сказала тетя Дороти.

— Успокойтесь, тетя Дороти. Я люблю его. Мне все равно, богат он или нет. Я бы любила его, даже будь он трубочистом, — заявила Анна.

— Любовь возникает не сразу, дорогая моя, — убеждала ее мама. — Мы ведь говорим не о Лондоне или Париже, а о стране, которая находится на краю света. Там говорят на другом языке. Их культура очень отличается от нашей. Поверь, ты будешь очень скучать по дому.

Она едва не разрыдалась, но взяла себя в руки.

— Я выучу испанский. Я уже знаю, как сказать по-испански: «Я люблю тебя». Те amo, te amo, te amo!

Анна повторяла эти слова и весело смеялась.

— Это твое решение, дорогая моя, но тебе еще предстоит убедить отца, — с грустью согласилась Эммер.

— Спасибо, мамочка, а тетя Дороти просто циник, — пошутила Анна.

— И никто не вспомнил о Шоне О'Мара! Ты, наверное, намерена морочить ему голову до тех пор, пока не убедишься, что с Пако Соланасом все решено, а в случае чего вернешься к Шону, как будто ничего не произошло!

— Тетушка Дороти! Нет! — воскликнула Анна. — Кроме того, никакого «в случае чего» не будет! — твердо заявила она.

— Он слишком хорош для тебя.

— Дороти, прошу тебя, — заволновалась Эммер. — Анна сама в состоянии разобраться со своими чувствами.

— Я не знаю, Эммер. Никто не подумал об этом бедном молодом человеке. А он был так добр, бесконечно добр к вам. И теперь еще и пострадает от своей доброты. Скажу тебе так, Эммер: вы воспитали свою дочь эгоистичной и тщеславной. Она не думает ни о ком, кроме себя.

— Прошу тебя, Дороти, это такое счастливое время для Анны.

— И очень несчастное для Шона О'Мара, — сложив руки на груди, упрямо парировала тетушка Дороти.

— Но я не могу заставить себя не любить Пако. Что вы хотите, тетя Дороти, чтобы я не слушалась своего сердца, а вернулась к мужчине, которого не люблю?!

Анна театрально опустилась на стул.

— Все хорошо, доченька, твоя тетя и я хотим тебе лишь блага. Это все так неожиданно, так шокирующе. Конечно, лучше порвать с Шоном О'Мара, чем жалеть о сделанном выборе всю оставшуюся жизнь, ведь женятся только раз, — проведя рукой по длинным рыжим волосам Анны, произнесла Эммер.

Тетя Дороти тяжело вздохнула. Она ничего не могла сделать, поскольку миллион раз наблюдала подобные сцены. Бесполезно было бороться за восстановление справедливости, так как время все расставит по своим местам.

— Я лишь стараюсь быть реалисткой, — смягчая тон, произнесла она. — Я старше и мудрее тебя, Анна. Твой отец говорит, что знание можно получить, но мудрость нет, ведь она приходит лишь с опытом. Он прав, и жизнь все расставит по своим местам.

— Мы любим тебя, Анна Мелодии, и не хотим, чтобы ты совершила ошибку. Как бы я желала, чтобы твой отец был рядом с нами. Что он скажет? — озабоченно вымолвила Эммер.

Дермот О'Двайер от гнева покрылся красными пятнами, а его большие серые глаза, казалось, вот-вот вылезут из орбит. Он возбужденно шагал по комнате, не зная, что сказать. Он не мог позволить дочери уехать в какую-то Богом забытую страну на конце света, чтобы выйти замуж за человека, которого она знала всего сутки.

— Святые небеса, да что с тобой такое, дочь? Это лондонская лихорадка, не иначе. Ты выйдешь замуж за Шона О'Мара, даже если мне придется насильно тащить тебя в церковь, — грозно произнес он.

— Я не выйду замуж за Шона даже под дулом пистолета, папа, — заплакав, сказала Анна.

Увидев порозовевшее лицо дочери, Эммер попыталась вмешаться.

— Он произвел на меня очень приятное впечатление, Дермот. Очень красивый и здравомыслящий. Тебе он тоже понравился бы.

— Да мне плевать, будь он хоть самим королем Аргентины. Я не стану выдавать дочь за иностранца. Ты была воспитана в Ирландии, ты здесь и останешься.

Он налил себе хорошую порцию виски и осушил бокал одним глотком.

Эммер заметила, что руки мужа дрожат, и сердце ее переполнилось болью. Он набрасывался на каждого, словно загнанный в угол дикий зверь.

— Я отправлюсь в Аргентину, даже если мне придется добираться туда вплавь. Этот мужчина уготован мне самой судьбой. Я никогда не любила Шона, папа. Я соглашалась с вами, потому что не хотела расстраивать, а еще потому, что у меня не было другого выбора. Разве ты не видишь, что моя встреча с Пако — это рука судьбы?

Анна умоляла его взглядом. Она хотела понимания и прощения.

— Кто придумал эту затею с Лондоном?

Дермот грозно уставился на жену. Тут выступила тетя Дороти:

— Я свое слово сказала.

Она притворила за собой дверь, а Эммер беспомощно покачала головой.

— Но мы же не знали, что это случится именно в Лондоне, она могла встретить его и в Дублине.

Губы Эммер задрожали, она слишком хорошо знала своего мужа, чтобы сомневаться в исходе дела: он обязательно уступит, как уступал всегда, когда дело касалось его дочери.

— Дублин — это другое дело. Но я не позволю Анне убежать в Аргентину, особенно с человеком, которого она знает всего один день.

Он взял бокал с виски и влил в себя обжигающий напиток.

— В Дублине мы могли бы, по крайней мере, видеться.

— Можно мне отправиться в Лондон и подыскать там работу? Кузен Питер так поступил, и ничего страшного не случилось, — с надеждой в голосе спросила Анна.

— А кто останется с нами? Ответь мне. Я не знаю никого в Лондоне. Мы не можем позволить себе оплатить твое проживание в отеле.

— У Пако есть кузен, который женился и живет в Лондоне. Он предлагает мне остановиться у них. Я могла бы найти работу, папа. Разве мне нельзя уехать всего на шесть месяцев? Если за это время наши чувства не изменятся, то мы поженимся, получив твое благословение.

Анна присела на пол у ног отца.

— Прошу тебя, папа, позволь мне убедиться в том, что он назначен мне судьбой! Мне трудно даже представить, что рядом со мной будет мужчина, ласки которого мне отвратительны.

Она знала, что намекая на страдания, которые будет причинять ей супружеская неудовлетворенность, добьется согласия отца.

— Пойди к своим кузенам. Я хочу поговорить с твоей матерью, — сказал он, убирая ее руку.

— Дорогой мой, я тоже не хочу, чтобы она уезжала. Но этот молодой человек такой образованный, умный, утонченный. Я уже не говорю о том, как он красив. Он обеспечит ей лучшую жизнь, чем Шон, — проговорила Эммер, не скрывая слез, когда дочь покинула комнату.

— Помнишь, как мы молились о том, чтобы у нас был ребенок? — сказал он, и уголки его губ опустились так, словно силы его истощились.

Эммер заняла место Анны, устроившись у ног мужа, и поцеловала его руку, безвольно свисающую с подлокотника кресла.

— Она была для нас источником радости, — выговорила она сквозь слезы. — Но наступит день, когда нас не станет, и какое будущее откроется перед ней? Мы не можем удерживать ее только ради себя.

— Дом без нее не будет таким, как прежде, — произнес он.

— Да, это так, но подумай о том, что будет дальше. А вдруг через полгода она решит, что все это был мираж? Она может вернуться.

— Да, может.

Но он сам не верил своим словам.

— Дороти говорит, что мы воспитали ее своевольной. Если это правда, то это наша вина. Мы сами внушили ей, что она достойна более высокого положения. Теперь Гленгарифф недостаточно хорош для нее.

— Может, и так, — послушно согласился он. — Я уже ничего не знаю.

Мысль о том, что этот дом никогда не услышит веселых голосов их внуков, прочно засела в сознании родителей Анны, омрачая радость будущего.

— Хорошо, даю ей полгода, но я не встречусь с ним, пока не истечет этот срок. Если она выйдет за него замуж, то так тому и быть. До свидания. Я не собираюсь ехать в Аргентину, только для того чтобы увидеть родную дочь, — сказал он со слезами на глазах. — Такого не будет.

Анна прошла вдоль холмов, наблюдая, как вокруг расстилается туман. Она не хотела видеть своих кузенов. Она их ненавидела. Они никогда не принимали ее с открытой душой. Но теперь она уедет и оставит их всех далеко, возможно, навсегда. Хотелось бы ей увидеть их реакцию, когда они узнают о том, какое блестящее будущее ей уготовано. Она плотнее запахнула пальто и улыбнулась, повторяя про себя: «Анна Соланас». Ей так понравился звук нового имени, что она повторила его много раз вслух, будто пробуя на вкус. Уже через несколько секунд она громко выкрикивала эти два слова, словно хотела, чтобы горы разделили с ней ее радость. Конечно, она будет скучать по отчему дому, где ее всегда встречали так радушно, ей будет не хватать ласк и любви мамы. Но Пако сделает ее счастливой. Одним лишь страстным поцелуем он развеет ее тоску по родине.

Когда Анна вернулась, мама закрыла за собой дверь в кабинет Дермота, оставив его одного справляться с горем. Эммер не хотела лишний раз расстраивать свою дочь. Она сказала Анне, что отец дал согласие, на то чтобы она отправилась в Лондон, однако она должна пообещать, что позвонит сразу по прибытии в город, после того как устроится в квартире Ривьеров.

— Когда позвонит Пако, можешь передать ему, что твой отец согласился отпустить тебя в Лондон на полгода. Если по прошествии этого срока вы все так же будете настроены на брак, он приедет в Лондон, чтобы благословить ваш союз. Ты довольна, моя дорогая? — спросила Эммер, погладив бледной рукой длинные рыжие волосы дочери. — Анна Мелоди, ты наше единственное сокровище. Мы не будем счастливы, когда ты покинешь нас, но пусть хранит тебя Господь, раз ты чувствуешь, что этот мужчина так много значит для тебя. — Ее голос задрожал. — Прости мне мою излишнюю эмоциональность, но ты для нас была и светом, и воздухом... — добавила она.

Анна обняла маму, ощущая, как сжимается горло. Она сожалела не о том, что покидает родину, а о том, что ее отъезд причинит столько горя родным.

Дермот чувствовал себя потерянным. Он наблюдал, как тени, все увеличиваясь, заполняют его комнату, и вспоминал, как его маленькая дочка, одетая в нарядное воскресное платье, танцевала в комнате. Он дал волю слезам, так как не представлял будущее без нее. Ему хотелось броситься к ней, но он пошатнулся, и пустая бутылка из-под виски упала и покатилась ему под ноги. Когда напуганная Эммер зашла в комнату, Дермот уже громко храпел в кресле. Перед ней был тоскующий и сломленный человек.

* * *

До отъезда в Лондон у Анны оставалось еще одно нерешенное дело. Она должна была отправиться к Шону О'Мара и сказать, что не может выйти за него замуж. Подойдя к дому, она увидела, как мать Шона, бодрая веселая женщина, похожая на квадратного головастика, немедленно рванула в сторону холла, чтобы известить сына о неожиданном возвращении невесты.

— Как прошла твоя поездка, моя дорогая? Думаю, она произвела на тебя большое впечатление, не так ли? — затараторила она, вытирая испачканные мукой руки о передник.

— Мне все очень понравилось, Мойра, — ответила Анна, сдержанно улыбаясь и глядя женщине через плечо, чтобы первой заметить Шона.

Тот не заставил себя ждать и спустился вниз, перепрыгивая через ступеньку.

— Я очень рада, что ты вернулась, это я тебе точно говорю, — снова залопотала она. — Наш Шон себе места не находил все выходные. Как приятно видеть, что он опять улыбается.

Она удалилась в дом со словами:

— Я оставлю вас наедине, поворкуйте.

Шон застенчиво поцеловал Анну в щеку, а потом взял за руку и повел вдоль улицы.

— Как тебе понравился Лондон?

— Прекрасно, там было прекрасно, — ответила она, приветствуя Пэдди Найхана, проехавшего мимо них на велосипеде.

После того как они раскланялись еще с несколькими знакомыми, Анна решила начать разговор, не в силах уже выдерживать напряжения.

— Шон, мне надо поговорить с тобой. Там, где мы можем побыть наедине, — добавила она, и на лбу у нее обозначилась горизонтальная складка, выдававшая ее волнение.

— Не надо так нервничать, Анна. Не может быть, чтобы тебя занимало что-то уж слишком серьезное, — рассмеялся Шон.

Они направились в сторону холмов и начали взбираться наверх, храня молчание. Шон попытался завести разговор, задавая Анне наводящие вопросы о Лондоне, но она отвечала односложно, и он оставил свои попытки. Когда они удалились подальше от любопытных глаз, Анна взглянула на его бледное угловатое лицо, его наивные зеленые глаза и испугалась, что у нее не хватит мужества сказать ему правду. Она знала, что сейчас причинит ему сильную боль.

— Шон, я не могу выйти за тебя замуж, — вымолвила она и заметила, как его лицо исказилось от шока.

— Не можешь выйти за меня замуж? — повторил он так, словно не поверил своим ушам. — Почему?!

— Не могу, и все.

Она отвернулась, а его лицо стало пунцовым, в глазах сверкнули молнии.

— Я не понимаю. Что произошло? — заикаясь, сказал он. — Ты просто нервничаешь, как и я. Но это пройдет, как только нас объявят мужем и женой. Все будет хорошо, — заверил он ее.

— Я не могу выйти за тебя замуж, потому что влюблена в другого мужчину.

Она начала рыдать. Шон остановился и, уперев руки в бока, яростно выкрикнул:

— Как это в другого?

Он сердито сплюнул.

— Кто он?

Анна подняла на него глаза:

— Я прошу у тебя прощения, Шон. Я не хотела причинить тебе боль.

— Кто он, Анна? Я имею право знать, — крикнул он, присаживаясь на скамейку и притягивая Анну к себе, чтобы увидеть ее лицо.

— Его зовут Пако Соланас, — ответила она, отстраняясь от его объятий.

— Что это за имя? — презрительно рассмеялся он.

— Он испанец. Из Аргентины. Я познакомилась с ним в Лондоне.

— Боже милостивый, Анна! Ты знаешь его два дня. Ты шутишь?

— Нет, не шучу. Я уезжаю в Лондон в конце недели, — сообщила она, утирая рукавом слезы.

— Но это не продлится долго.

— О Шон, мне очень жаль, но так должно было случиться.

— Я думал, что ты любишь меня, — сказал он, снова схватив ее за руку и глядя на нее так, словно не мог найти в ее лице следов той Анны, которая когда-то очаровала его.

— Я действительно люблю тебя, но только как брата.

— Брата....

— Да, я не люблю тебя, как должна любить мужа жена, — объясняла она, пытаясь сохранить достоинство.

— Это все? Ты хотела сказать мне на прощание эти слова?

Анна кивнула.

— Ты готова убежать с мужчиной, которого знаешь два дня, отказываясь от меня, человека, который знает тебя всю жизнь? Я не могу этого понять, Анна.

— Мне очень жаль.

— Прекрати извиняться. Если бы тебе и вправду было жаль, ты не стала бы так легко бросать меня.

Шон порывисто поднялся. Она заметила, что он едва сдерживает эмоции. Однако, взяв себя в руки, он сказал:

— Что ж, прощай. Надеюсь, что хотя бы у тебя будет счастливая жизнь, потому что мои самые заветные мечты ты только что втоптала в грязь.

Он последний раз заглянул в ее голубые глаза.

— Не уходи так, — умоляюще произнесла она.

Но он повернулся и направился в сторону городка.

Анна села на скамейку и расплакалась. Она причинила боль этому человеку. Но у нее не было другого выхода. Она любила Пако. Это не зависело от нее. Каждый день разбиваются чьи-то сердца, что же с этим поделаешь? И каждый день сердца вновь начинают биться от предвкушения счастья. Шон найдет свою половинку. Следующие несколько дней она провела, разговаривая с Пако по телефону, и стараясь избегать своих кузин, до которых уже дошли «горячие» вести. Все обвиняли Анну в том, что она разрушила счастье такого достойного парня, как Шон. Она не решалась выйти на улицу. Уезжая, Анна не стала оглядываться, иначе она заметила бы осунувшееся лицо своего бывшего жениха, который наблюдал за ней из окна спальни.

Анна оставалась в Лондоне в течение полугода. Она жила у Антони и Доминик в их просторной квартире в Кенсингтоне. Доминик была начинающей писательницей, а Антони был уже широко известен в Сити. Пако не допускал мысли о том, что его невеста должна работать, и настоял на том, чтобы она вместо этого посещала курсы испанского языка. Анна постеснялась сказать об этом родителям и соврала им, что работает в библиотеке.

Пако написал родителям о своих планах. Отец выразил свои сомнения в довольно пространном письме, что было совсем не характерно для него. Он советовал не торопиться, но если по окончании оговоренного ими срока сын все еще будет настаивать на женитьбе, то он готов согласиться с тем, чтобы познакомиться с этой девушкой. «Дома ты сразу увидишь, получится ли что-нибудь из вашего союза», — написал он. Мать Пако, Мария-Елена, высказалась в том духе, что полностью доверяет выбору сына. Она не сомневалась: Анна прекрасно впишется в их семью и все в Санта-Каталине полюбят ее так, как полюбил ее он.

Прошло шесть месяцев, и Анна сообщила своему отцу, что они все так же любят друг друга и намерены не медлить с браком. Отец предложил Пако приехать к ним в Ирландию, но Анна настояла на том, чтобы отец сам прибыл в Лондон для знакомства с ее женихом. Ее отец понял, что дочь стыдится своего происхождения, и подумал, что жизнь молодой пары, начинающаяся с обмана, не предвещает добра, но все же согласился приехать.

Дермот оставил свою жену с дочерью прогуляться в Гайд-парке, пока сам будет занят разговором с Пако в отеле «Дочестер». Эммер увидела, что за те полгода, которые Анна провела в столице, она очень изменилась. Новая самостоятельная жизнь пошла ей на пользу. Она просто расцвела и, судя по всему, была по-настоящему счастлива со своим будущим мужем.

Дермот задал Пако обычные вопросы, а потом сказал, что доверяет ему как честному и достойному молодому человеку. Он выразил уверенность в том, что его дочь будет за ним как за каменной стеной.

— Я надеюсь, что вы понимаете, на что идете, молодой человек, — с тяжелым сердцем произнес он. — Она очень своевольная и избалованная. Если родители могут быть виноваты в том, что чрезмерно опекали ребенка, то это наш случай. С ней очень нелегко, но зато не будет скучно. Я знаю, что за океаном ее жизнь будет сытней и лучше, чем в родной Ирландии. Но если она думает, что ей будет легко и просто, то она ошибается. Все, о чем я порошу, — заботиться о ней как следует, потому что она самая большая наша драгоценность.

Пако заметил, что глаза у отца Анны увлажнились. Он пожал Дермоту руку и сказал, что ждет их на свадьбе, которая состоится в родовом поместье Соланасов.

— Нас там не будет, — решительно вымолвил Дермот.

Пако был ошарашен.

— Вы не приедете на свадьбу единственной дочери?

Он не мог поверить этому.

— Вы нам напишете и расскажете обо всем, — упрямо повторил отец.

Как он мог объяснить этому искушенному молодому человеку, что боялся отправляться в чужую страну, боялся оказаться в компании незнакомых людей, говорящих на незнакомом ему языке. Он не мог этого объяснить, потому что был слишком горд.

Анна горячо обняла родителей. Держа за руку мать, она подумала, что та как будто стала меньше и тоньше, словно сжалась от горя. Эммер улыбалась, хотя сердце ее пылало огнем. Когда она сказала дочери, что любит ее, ее голос звучал сухо и готов был сорваться. Ей было трудно выдавить из себя лишнее слово, как будто ее разум отказывался ей подчиниться. Слезы бежали по ее щекам, оставляя следы-дорожки. Слезы капали с носа и подбородка. Она давала себе слово оставаться спокойной, однако, когда обняла дочь и поняла, что может больше не увидеть ее, не выдержала. Она закрыла раскрасневшееся лицо кружевным платком, который дрожал в ее нетвердой руке, словно голубь, готовый вспорхнуть ввысь.

Дермот наблюдал за женой с завистью: он не мог позволить себе дать волю чувствам. Прощание было невыносимым. Он похлопал Пако по спине слишком сильно, а его руку сжал слишком крепко. Когда дошла очередь до Анны, она вскрикнула от боли, настолько лихорадочно сильным было рукопожатие отца.

Анна плакала, не стыдясь своих бесконечных слез. Она видела, насколько несчастны родители, ей хотелось бы разделить себя на две половинки, чтобы одна осталась с родителями. Они выглядели такими уязвимыми и хрупкими рядом с крепким и сильным Пако. Анна очень огорчилась, узнав, что родителей не будет на ее свадьбе, но в то же время обрадовалась этому, поскольку тогда они не встретятся с семьей Пако. Ей не хотелось открывать, откуда она родом, чтобы родители Пако не подумали, что она недостаточно хороша для их сына. Она тут же ощутила угрызение совести, оттого что позволяет себе такие эгоистичные мысли. Если бы они узнали, что занимает ее в момент прощания с самыми близкими людьми, то были бы потрясены.

Последний взмах руки, последние слова прощания — и Анна отвернулась от своего прошлого, чтобы радостно принять неизвестное будущее. Она была уверена, что станет героиней ожидающей ее сказки.


Глава 7

Когда Анна впервые увидела Санта-Каталину — стоящий посреди огромной равнины дом в колониальном стиле, окруженный высокими деревьями, она поняла, что будет здесь счастлива. Гленгарифф казался бесконечно далеким, она ощущала такое радостное возбуждение, что ей было не до воспоминаний о своей семье или о бедняжке Шоне.

Она уехала из Лондона в пору золотой осени, а в Буэнос-Айресе в это время все цвело и взрывалось красками, потому что в Аргентине была весна. В аэропорту пахло потом, было очень влажно, а от одной из пассажирок, которой вздумалось освежиться, дохнуло ландышами.

Анну и Пако встретил крепкий мужчина со смуглым лицом, на котором светились маленькие карие глазки, и читался намек на улыбку. Он занялся багажом, а потом вывел их через боковую дверь прямо на улицу, залитую ноябрьским солнцем. Пако ни на минуту не отпускал ее руки. Он демонстративно держал ее руку все время, пока они ждали машину, которую подали со стоянки аэропорта.

— Эстебан, это моя невеста, сеньорита О'Двайер, — сказал он смуглому мужчине, загружавшему их чемоданы в багажник.

Анна, которая немного научилась испанскому в Лондоне, робко улыбнулась и протянула водителю руку. Его рукопожатие было горячим и крепким, а рука — влажной. Своими глазами-изюминками он внимательно изучал ее лицо. Позже она поинтересовалась у Пако, почему на нее все обращают внимание, и он объяснил ей, что в Аргентине почти невозможно встретить бледнокожую и рыжеволосую женщину. Анна выставила разгоряченное лицо в открытое окно автомобиля, чтобы охладиться и получше рассмотреть незнакомый городской пейзаж.

Она решила, что Буэнос-Айрес очарователен в своей старомодности. Он напоминал европейские города, которые изображают в туристических справочниках. Некоторые здания вписались бы в парижский или мадридский пейзаж. Площади были окружены пальмами, а парки поражали воображение буйством красок. К ее восторженному удивлению, яркие цветы пробивались даже сквозь асфальт. В воздухе витал аромат чувственности. Маленькие кафе были заполнены людьми, которые сидели за столиками, установленными прямо на пыльном тротуаре, выпивали или играли в карты. Пако объяснил, что, когда их предки прибыли в Аргентину во второй половине девятнадцатого века, они отстраивали города по европейскому образцу в напоминание о своих родных местах и традициях, на которых воспитывались. Наверное, так первые эмигранты боролись с ностальгией. Поэтому оперный театр похож на итальянскую «Ла Скала», вокзал — на лондонский Ватерлоо, а улицы, усаженные платанами, — на юг Франции.

— Тоска по оставленной родине заложена у нас в крови, — сказал он. — Мы безнадежные романтики.

Она засмеялась, наклонилась к нему и страстно поцеловала.

Анна жадно вдыхала запах эвкалипта и жасмина, которыми были усажены маленькие затененные площади, и наблюдала за оживленным потоком людей. Ее внимание привлекали элегантные смуглолицые женщины и уверенные в себе мужчины, которые прохаживались вдоль тротуаров, меряя взглядом красавиц, спешивших им навстречу. Перед ней разворачивалось сложное, как в балете, действо: пары обменивались легкими рукопожатиями за столиками в кафе, а другие пары целовались на парковых скамейках, залитых солнечным светом. Ей еще никогда не доводилось видеть столько целующихся людей. Казалось, в этом городе целуются все.

Машина въехала в подземный гараж. На входе в дом их ждала симпатичная горничная с молочно-шоколадным цветом кожи. Когда она увидела Пако, ее большие карие глаза налились слезами. Она обняла его, хотя ростом едва доходила ему до груди. В ответ он со смехом, что было сил, сжал ее в объятиях.

— Сеньор Пако, как вы замечательно выглядите, — оглядывая его с ног до головы, вымолвила она. — Европа явно пошла вам на пользу.

Она перевела взгляд на Анну.

— Должно быть, это ваша невеста. Все только и говорят об этом. Просто умирают от желания поскорее встретиться с ней.

Она протянула свою пухленькую руку, и Анна ответила на рукопожатие. Служанка говорила настолько быстро, что Анна не поняла ни слова.

— Моя любовь, это наша дорогая горничная Эсмеральда. Разве она не чудо? — сказал Пако и подмигнул.

Анна улыбнулась, а потом ступила в лифт.

— Мне было двадцать четыре, когда я уехал из страны, поэтому, как ты легко можешь догадаться, она немного ошарашена.

— А твоей семьи не будет? — настороженно спросила Анна.

— Конечно, нет. Сегодня же суббота. Мы никогда не остаемся на выходные в городе, — объяснил он, словно этот вопрос вызвал у него удивление. — Мы возьмем самое необходимое и отправимся в поместье. Все остальное оставим на Эсмеральду.

Квартира была просторной и светлой. Окна выходили в парк, усаженный раскидистыми деревьями, под которыми на скамеечках сидели влюбленные, наслаждаясь весенним утром. Щебетание птиц и звонкий детский смех эхом отдавались в комнатах. Где-то неподалеку громко и настойчиво лаяла собака. Пако провел Анну в маленькую бледно-голубую комнату, декорированную в английском стиле. Занавески в цветочек сочетались с покрывалом на кровати и подушками на кресле у прикроватного столика. Из окна открывался вид на город: за бесконечными крышами виднелась искрящаяся полоса реки.

— Это Рио де Ла-Плата, — объяснил Пако, подходя к Анне сзади и обнимая ее. — Там, за рекой, уже начинается Уругвай. Эта река самая широкая в мире. А вон там, — показал он на здания, — находится ла Бока, старая портовая зона, заселенная индейцами. Я обязательно поведу тебя туда, потому что там лучшие итальянские рестораны и дома, выкрашенные в необыкновенные цвета. Еще я непременно покажу тебе Сан-Тельмо, старую часть города с мощены-ми улицами и такими древними домами, что они уже рассыпаются от времени. Там я станцую с тобой танго.

Анна не могла сдержать восторга при мысли о том, что этот великолепный город вскоре станет ее второй родиной.

— Мы будем прогуливаться вдоль реки, которую называют Костанера, держаться за руки, целоваться, а потом...

— Что потом? — кокетливо спросила она.

— А потом я приведу тебя домой и буду любить вот на этом супружеском ложе. Я буду любить тебя, и моя чувственность зажжет в твоей душе ответный огонь, — ответил он.

Анна хрипло рассмеялась, вспоминая все те вечера, когда они целовались, отказывая своей плоти в утолении страсти, грозившей испепелить их обоих. Анна словно не ощущала тяжести своего тела, когда руки Пако ласкали ее грудь под тонкой тканью блузки. Она отстранилась и покраснела от стыда и желания. Мать учила ее, что девушка должна беречь девственность до самой брачной ночи. Ни одна порядочная девушка не позволит мужчине скомпрометировать себя, добавляла она.

Пако был старомоден и вел себя как истинный рыцарь. Не известно, каким чудом ему удалось выдержать все нарастающее физическое напряжение, но он с уважением отнесся к желанию Анны сохранить целомудрие до свадьбы и пытался подавить зов плоти продолжительными прогулками и холодным душем.

— Впереди у нас вся жизнь, и как только мы поженимся, то сможем познать друг друга, как и полагается мужу и жене, — говорил он.

Анна вытащила из чемодана свою летнюю одежду, не тронув остальных вещей, которыми предстояло заняться Эсмеральде.

Она искупалась в большой мраморной ванной и переоделась в длинное платье, украшенное цветочным рисунком. Пока Пако был занят в своей комнате, у нее появилась возможность обойти апартаменты, которые занимали два этажа. Она задержала взгляд на черно-белых фотографиях членов семьи в красивых рамках. Должно быть, эти улыбающиеся люди на снимках были родителями Пако. Гектор был высоким и темноволосым, с черными глазами и орлиными чертами лица, что делало его похожим на особу королевской крови. Мария-Елена, мать Пако, была светловолосой миниатюрной женщиной с меланхоличными глазами и красивым ртом. Они выглядели как очень элегантная пара. Анна надеялась, что понравится им. Она вспомнила слова тети Дороти о том, что родители Пако, очевидно, мечтали, чтобы он женился на девушке своего круга. Анна была так уверена в себе в Лондоне, но чем ближе был момент знакомства с этим великосветским миром, тем больше в ее сердце вползал страх. Несмотря на присущее от природы изящество, Анна знала, что она всего лишь провинциальная ирландская девчонка, которая мечтает о судьбе Золушки.

Она услышала, как Пако разговаривает с Эсмеральдой на лестничном пролете. Он спустился к ней с чемоданом в руках.

— Это все, что ты с собой берешь? — спросил он, увидев ее с небольшим коричневым кейсом. — Хорошо, пойдем, — пожал он плечами.

Она кивнула. Да, у нее было не так уж много летних нарядов. Когда Эсмеральда вручила ей корзину с провизией, она улыбнулась и выдавила из себя: «Adios». Так ее учили прощаться на занятиях в Лондоне. Услышав, как его невеста произнесла испанское слово, Пако удивленно поднял бровь и заметил:

— Не отличишь от настоящей испанки.

Поставив сумки в лифт, он снова похвалил ее:

— Ты молодец!

У Пако оказался новенький «мерседес», привезенный из Германии, — бледно-голубого цвета, с откидным верхом. Когда Пако повернул ключ зажигания, машина взревела, наполнив гулким эхом подземную парковку. Анна наблюдала, как мимо нее проносится город. Ей казалось, будто она пересекает океан на скоростном катере. Как бы ей хотелось, чтобы ее ужасные кузины в этот момент увидели ее! Да они лопнули бы от зависти. Анна подумала о родителях, о том, что сейчас они гордились бы своей дочерью. Она вспомнила их измученные, залитые слезами лица, и ее сердце наполнилось тоской по дому, но ветер так весело трепал ее волосы, а мир вокруг казался таким гостеприимным, что плохие воспоминания развеялись сами собой.

Пако объяснил, что у него есть три брата. Он был третьим. Старший, Мигель, пошел в отца — такой же темноволосый, смуглый и кареглазый. Он был женат на Чиките, которая, как считал Пако, должна понравиться Анне. Второй брат, Нико, темноволосый в отца и голубоглазый в мать, был женат на Валерии, женщине, очень острой на язык, но Пако не сомневался, что и с ней Анна поладит, как только они получше узнают друг друга. Младший брат Пако, Александро, пока еще не был женат, но, очевидно, имел очень серьезные намерения в отношении Малены, которая, по словам их отца, могла считаться одной из самых красивых девушек Буэнос-Айреса.

— Не волнуйся, — успокоил Пако Анну. — Просто будь собой, и все полюбят тебя так, как я полюбил тебя.

Анна не знала, что и ответить. Ее поражало все: разница в климате, красках, языке, традициях. Изумрудно-зеленые холмы Ирландии остались далеко позади, и Анна с изумлением смотрела на сухие равнины, где коричневыми островками виднелись пасущиеся коровы, а иногда лошади. Небо было таким пронзительно-синим, что казалось нарисованным над полями. Санта-Каталина производила впечатление оазиса, с ее большими деревьями и высокой травой вдоль длинной пыльной дороги. Заслышав характерный звук машины Пако, его мама оставила тенистую террасу и вышла ему навстречу, чтобы первой поприветствовать сына на родной земле. На ней были белые брюки с пуговицами на щиколотках, которые, как позже узнала Анна, являлись копией традиционных брюк гаучо, и открытая рубашка с подвернутыми рукавами. Талию Марии-Елены перехватывал толстый кожаный ремень с серебряными монетами, которые сияли на солнце. Ее светлые волосы были стянуты сзади, открывая мягкие черты лица с бледно-голубыми глазами.

Мария-Елена обняла сына с нескрываемой нежностью. Взяв в руки его лицо, она вглядывалась в глаза Пако, то и дело восклицая что-то на испанском. Анна не поняла ни слова, но по интонации догадалась, что Мария-Елена выражает радость от долгожданной встречи. Потом она повернулась к Анне и довольно сдержанно поцеловала ее, после чего на ломаном английском проговорила, что рада познакомиться с невестой сына. Анна прошла за ними следом в дом, где их с нетерпением ждала вся семья.

Войдя в прохладную гостиную, полную незнакомых людей, Анна ощутила, что от ужаса у нее слабеют ноги. Она заметила, что несколько пар глаз оценивающе оглядывают ее, чтобы решить, достаточно ли хороша она для их драгоценного Пако. Он отпустил ее руку, и его тут же обступили со всех сторон. Семья не виделась с ним два года. На мгновение, которое для ошеломленной Анны тянулось целую вечность, она осталась совершенно одна. Она выглядела ужасно беспомощной. Ее словно пригвоздило к месту, и в этот момент она, как никогда, поняла, насколько чужеродной кажется окружающим. Когда силы были готовы оставить ее, на выручку ей решил прийти Мигель, взяв на себя труд представить ее семье. Мигель от природы был добрым и отзывчивым человеком.

— Приготовься к кошмару. Но не теряй духа — просто сделай глубокий вдох и переживи это, — подбодрил он Анну, обратившись к ней на ломаном английском.

Его акцент очень напоминал акцент Пако. Анна услышала, как они обсуждают ее на испанском. Мигель похлопал ее по руке. Нико и Александро вежливо улыбнулись, а когда она повернулась к ним спиной, то ощутила, что они все еще смотрят на нее. До нее доносились отдельные знакомые слова, но она не могла понять значения фраз, как ни старалась вспомнить свои лондонские уроки: родственники Пако говорили очень быстро. Увидев Валерию, Анна поразилась ее величественной красоте. Та поцеловала «новенькую» без улыбки и высокомерно смерила ее взглядом. Анна испытала огромное облегчение, когда ее представили Чиките: та обняла ее с чувством и выразила радость по поводу знакомства.

— В письмах Пако было столько лестных слов о тебе! Я рада, что ты здесь, — сказала она на английском и вспыхнула.

Анна была так благодарна ей, что готова была расплакаться.

Когда она заметила приближение Гектора, которому, как никому другому, подходило определение «глава семейства», то ощутила, что ноги не держат ее. Он был настолько высоким, казался таким властным, что она боялась, как бы ее не раздавила невидимая сила. Он наклонился и поцеловал ее, и Анну окутал пряный аромат его одеколона. Теперь она увидела, что Пако очень похож на отца, — такие же орлиные черты лица, такой же нос с горбинкой. Лишь цветом кожи и общей мягкостью черт Пако больше напоминал мать.

— Я рад приветствовать вас в Санта-Каталине. И в Аргентине. Насколько я понимаю, это ваш первый визит в нашу страну?

Он говорил на безупречном английском.

Она глубоко вздохнула и покачала головой.

— Если не возражаете, я оставлю вас со своей женой, а пока поговорю с сыном наедине.

Анна закивала, а потом выдавила из себя:

— Конечно, пожалуйста.

В этот момент ей больше всего хотелось, чтобы Пако увез ее снова в Буэнос-Айрес, где они могли бы остаться одни. Но Пако радостно откликнулся на желание отца, и Анна поняла, что ей придется забыть на время о своих планах.

— Пойдемте на воздух, — предложила Мария-Елена, наблюдая, как муж уводит в комнату Пако.

Она поняла, для какого разговора удалились мужчины, и ее светлые глаза потемнели. У Анны не было выбора, и она вышла вместе со всеми на безжалостное солнце, где все могли рассмотреть ее получше.

— Бог ты мой, Пако! — с непривычной эмоциональностью воскликнул отец своим глубоким голосом и покачал головой. — Она очень красива, я не спорю, но ты только взгляни на нее. Она похожа на переполошенного кролика. Разве это правильно, что ты привез ее сюда?

Пако густо покраснел, его глаза словно зажглись фиалковым цветом. Он знал, что его ждет выяснение отношений. И оказался прав — отец выказал свое неодобрение с первой же минуты.

— Папа, но что же тут удивительного? Она напугана, не знает языка и только что прошла экзамен, ведь все оценивали ее. Но я знаю, что главное — моя личная оценка. Я никому не позволю переубеждать меня.

Он решительно посмотрел на отца.

— Сынок, я знаю, что ты влюблен, но одной влюбленности для брака мало.

— Не надо так говорить, — с жаром сказал Пако. — Я женюсь на Анне, — добавил он тихо и твердо.

— Пако, она обычная провинциалка. Она никогда не бывала нигде, кроме Ирландии. Ты вырвал ее из привычного ей мира. Как ты думаешь, легко ей будет?

— Она справится, я помогу ей. Все помогут ей, и ты тоже, — горячо возразил Пако. — Ты прикажешь всем принять Анну.

— Этого мало. Мы живем в жестко регламентированном мире. Ее будут судить все кому не лень. Сколько красавиц есть в Аргентине, так почему тебе не выбрать одну из них? — Гектор поднял руки в волнении. — Твои братья сумели определиться, так почему же ты не захотел последовать их примеру?

— Я люблю Анну, потому что она отличается от всех остальных. Да, она неискушенная, она провинциальная, она не относится к нашему классу. Ну и что? Мне она нравится такой, какая есть. Ты тоже полюбишь ее, когда узнаешь ближе. Она немного расслабится, и все станет на свои места. Когда она избавится от страха, ты поймешь, что привлекло меня в ней.

Пако не отводил взгляда от отца. Когда он говорил об Анне, его голос смягчился. Гектор, упрямо выставив подбородок, медленно покачал головой, а потом шумно выдохнул. Он выдержал взгляд сына.

— Хорошо, — согласился он. — Я не могу стоять у тебя на пути. Но, надеюсь, этот брак не станет ошибкой, в чем я лично сомневаюсь.

— Давай дадим ей время, папа, — сказал Пако, благодарный отцу за то, что он отступил.

Ни разу до этого отец Пако не менял своего мнения.

— Ты мужчина, поэтому сам должен принимать решения, — отрезал Гектор. — Это твоя жизнь, и я надеюсь, что окажусь не прав.

— Так и будет. Я знаю, чего хочу, — произнес Пако.

Гектор кивнул и обнял сына, поцеловав его в щеку — так в их семье обычно завершался спор.

— Давай присоединимся к остальным, — сказал Гектор, и они направились к двери.

Анна немедленно прониклась симпатией к Чиките и Мигелю, которые тепло приняли ее как нового члена семьи.

— Не волнуйся о Валерии, — успокоила Анну Чикита, показывая ей поместье. — Она полюбит тебя, когда узнает получше. Все надеялись, что Пако женится на аргентинке. Понимаешь, никто не ожидал такого поворота событий. Пако объявляет о своем намерении жениться, а никто даже не знает его невесты. Все со временем устроится.

Чикита показала Анне ranchos — несколько стоящих рядом белых домиков, которые занимали гаучо, поле для игры в гольф. С приходом лета оно оживало, мальчики занимались исключительно игрой, а если не играли, то говорили об игре. Чикита привела ее на теннисный корт, устроенный посреди широких равнин в окружении эвкалиптовых деревьев. С искусственного холма открывался вид на большое поле, где, задумчиво жуя траву, паслись коричневые коровки.

С Чикитой Анна начала вскоре заниматься испанским. Чикита постаралась объяснить ей грамматическую разницу между испанским, который можно услышать в Европе (а именно этот вариант Анна изучала в Лондоне), и испанским, принятым в Аргентине. Она терпеливо слушала Анну и поправляла ее, когда та, запинаясь от волнения, допускала ошибки.

В течение недели Анна и Пако жили в Буэнос-Айресе с его родителями. Хотя поначалу совместные обеды проходили в напряженной обстановке, по мере того, как испанский Анны совершенствовался, налаживались и ее отношения с Гектором и Марией-Еленой. В первые месяцы после помолвки Анна держала все свои страхи при себе, чувствуя, что Пако хотел бы, чтобы она сама попыталась прижиться в новом для себя окружении. Он начал работать в компании отца, Анна же учила в течение дня язык и историю искусства. Она со страхом ждала наступления выходных, так как в эти дни вся семья собиралась вместе. Больше всего она боялась Валерию, которая вела себя открыто враждебно.

При Валерии Анна ощущала себя никчемной. В своих безупречных летних платьях, с длинными темными волосами и аристократичными чертами, Валерия выглядела рядом с Анной просто королевой. Анна всякий раз замирала, когда Валерия с подругами усаживалась у бассейна, так как знала, что они будут обсуждать ее. Они лениво курили и наблюдали за ней, как стая пантер, которые следят за несчастным олененком, скаля зубы каждый раз, когда жертва совершала очередной промах. Анна с горечью вспомнила, как относились к ней ее кузены в Ирландии. Но в Гленгариффе она хотя бы могла убежать в горы — здесь же все было чужим. Анна не могла пожаловаться Пако, потому что не хотела, чтобы он счел ее слабой и никудышной. Она не хотела перекладывать свои проблемы на Чикиту, которая стала для нее настоящей подругой и союзницей. Ей было не привыкать, потому что отец научил ее скрывать свои слабости от окружающих, чтобы не давать им в руки оружие против себя. В этом случае он точно оказался бы прав. Она ни при каких обстоятельствах не намерена была радовать их своими поражениями.

— Она не лучше Евы Перон! — сердито сказала Валерия, когда Нико обвинил ее в недружелюбии. — Выскочка, которая благодаря замужеству пытается вскарабкаться по социальной лестнице. Неужели ты не видишь этого?

— Я вижу, что она любит Пако, — возразил Нико, защищая выбор брата.

— Какими же глупцами оказываются мужчины, когда дело касается женщин! Вот Гектор и Мария-Елена понимают, в чем дело, я в этом уверена, — настаивала она.

В это время Перон был на вершине власти. Заручившись поддержкой военных, он контролировал прессу, радио и все социальные институты. Никто не смел отойти от линии партии. Перон полностью подчинил себе волю масс и был очень популярен у народа. Утверждая на словах необходимость демократии, он на деле правил железной рукой, опираясь исключительно на вооруженные силы. Для инакомыслящих не строили концентрационных лагерей, а иностранным журналистам не был закрыт въезд в страну, но в самом воздухе, казалось, витал страх, насаждаемый Пероном — новым властителем Аргентины. Ева, которую миллионы поддерживающих ее людей называли Эвитой, использовала свое влияние, чтобы прослыть этаким Робином Гудом. Ее приемную осаждали тысячи просителей, и она одним взмахом волшебной палочки одаривала их то работой, то домом, то хорошей пенсией. Она считала своей миссией избавлять людей от нищеты, о которой знала не понаслышке, и с превеликим удовольствием отнимала нажитое у богачей, чтобы отдать «безрубашечным» (слово, придуманное самим Пероном для обозначения самых обездоленных). Многие богатые семейства, боясь, что автократия Перона приведет к установлению в стране коммунистического режима, поспешно покидали родину.

— Да, — злобно произнесла Валерия, — Анна очень похожа на Еву Перон. Амбициозная, честолюбивая, она выбрала вашу семью, чтобы достичь своих целей, и вы, похоже, станете для нее отличным трамплином.

Нико почесал затылок: он считал этот спор настолько смешным, что не стал опускаться до обсуждения подобных нелепых обвинений.

— Надо дать девушке шанс, — сказал он. — Поставь себя на ее место, и тогда, уверен, ты отнесешься к ней с большей добротой.

Валерия прикусила губу, раздумывая, почему мужчины оказываются безнадежными простаками, как только дело касается красивой женщины. Совсем как Хуан Перон.

Поворотный момент наступил однажды днем, когда вся семья, нежась под солнечными лучами, расположилась у бассейна, попивая фруктовые соки, принесенные из дома Гектора горничными в голубых униформах. Анна сидела с Марией-Еленой и Чикитой в тени, а один из друзей Мигеля, Диего Браун, очарованный кельтской красотой Анны, флиртовал с ней на глазах у всех.

— Анна, почему бы тебе не поплавать? — спросил он, плавая в бассейне и надеясь, что она присоединится к нему.

Анна прекрасно поняла вопрос. Но она так нервничала, оказавшись в центре внимания, что не справилась с грамматикой, ответив так, как если бы говорила по-английски.

Она хотела сказать, что ей комфортнее на берегу, согретом солнышком, а вовсе не в холодной воде. Ей показалось, что она достойно справилась с задачей, однако, к ее удивлению, все начали хохотать. Они смеялись до колик, и Анна обратила взор к Чиките, которая, отсмеявшись, объяснила ей.

— Ты сказала: «Я вся охвачена желанием!»

Чикита начала смеяться снова.

Анна сообразила, в какую ситуацию попала, но смех Чикиты был столь заразителен, что она и сама невольно поддалась всеобщему веселью и была награждена за это чудесным ощущением принадлежности к большому клану. Встав, она сказала, не заботясь ни о грамматике, ни о сильном ирландском акценте, что, пожалуй, немного поплавает, чтобы охладиться.

С этого мгновения она поняла всю важность юмора и умения смеяться над собой, которое и открыло ей двери в эту семью. Мужчины перестали восхищаться ею издали и начали открыто подтрунивать над ее плохим испанским, а женщины сочли своим долгом помогать ей не только изучать язык, но и отражать атаки мужчин. Они открыли ей, что латиноамериканцы ведут себя в отношении женщин так уверенно и смело, что ей придется быть более чем осторожной даже будучи замужней дамой. Они не оставят своих попыток соблазнить ее, и, как европейке, да к тому же красавице, ей следует быть вдвойне предусмотрительной. Европейские женщины действуют на аргентинцев, как красные тряпки на быков, поскольку пользуются репутацией «легкодоступных». Но Анна умела твердо говорить «нет», поэтому со временем она вновь обрела уверенность в себе и прежнюю капризность.

Валерия имела случай убедиться, что Анна вовсе не такая слабая и беззащитная. Ее характер не мог раскрыться в полную силу из-за плохого знания испанского и естественного страха перед новой обстановкой. Оказалось, что у Анны острый как бритва язык, несмотря на все еще возникавшие проблемы с испанской грамматикой, и характер настоящего бойца. Она не стеснялась огрызаться, и даже открыто не согласилась с Гектором однажды за столом: она не побоялась затеять с ним спор, и вышла из него победительницей. Пако лишь торжествующе улыбался. Ко дню свадьбы Анна, возможно, и не сумела завоевать любовь и признание всех членов семьи, однако ей удалось добиться куда более важной цели — она завоевала их уважение.

* * *

Свадьба состоялась в роскошных садах Санта-Каталины под небом цвета океана. Анна Мелоди О'Двайер, в тонкой фате, украшенной маленькими цветами, окруженная тремя сотнями людей, которых она не знала, выступила вперед. Она шла по проходу в сопровождении великолепного Гектора Соланаса и ощущала себя героиней сказок, картинки которых она рассматривала, будучи еще совсем маленькой девочкой. Она заслужила эту судьбу, потому что была решительной и сильной. Все смотрели на нее и одобрительно кивали, обсуждая ее изысканную красоту. Анна чувствовала себя любимой и обожаемой. Она уже не была той испуганной провинциалкой, которая прибыла в чужую страну три месяца назад, она выпорхнула из кокона своих страхов, как бабочка, вызывая всеобщее восхищение. Когда Анна произносила слова клятвы своему принцу, она верила, что сказки всегда имеют счастливый конец. Они с Пако пройдут по жизни рука об руку, встретят закат и будут пребывать в радости и счастье даже в вечности.

Утром накануне свадьбы она получила телеграмму от своей семьи: «НАШЕЙ ДОРОГОЙ АННЕ МЕЛОДИ ТЧК НАША ЛЮБОВЬ ПУСТЬ СТАНЕТ ДОРОГОЙ К ТВОЕМУ НОВОМУ СЧАСТЬЮ ТЧК ТВОИ ЛЮБЯЩИЕ РОДИТЕЛИ ТЕТЯ ДОРОТИ ТЧК МЫ СКУЧАЕМ БЕЗ ТЕБЯ ТЧК». Анна прочла ее, пока Энкарнасион вплетала в ее волосы цветы. Позже Анна отложила телеграмму в сторону, как и всю свою прошлую жизнь.

Их брачная ночь была такой же нежной и страстной, как себе и представляла Анна. Когда ночью они, наконец, остались одни, она позволила своему мужу раздеть ее. Анна дрожала от его поцелуев, а он восторгался белизной ее кожи, ее невинностью и тем, что ему открылись запретные, до этого момента, уголки ее тела. В призрачном лунном свете он овладел ею, и тишина ночи нарушалась глубокими вздохами, которые проникали сквозь тонкие занавески на окнах. Ему были по душе и ее восторг, и ее любопытство. Ласки сближали их, и они словно улетали в другой мир, не осязаемый простыми смертными. Она ощутила себя благословенной Богом.

Вначале Анна не чувствовала никакой тоски по дому или семье. Ее новая жизнь была слишком увлекательной. Положение жены Пако Соланаса давало ей большие возможности. Одно это имя вызывало уважение. Ее скромное прошлое было быстро забыто. Ей нравилось играть роль хозяйки их большой городской квартиры. Она порхала по красиво обставленным просторным комнатам и всегда была в центре внимания. Анна легко очаровывала людей, и они снисходительно улыбались, слыша ее плохой испанский. Она привлекала своей неискушенностью. Если ее приняла семья Соланас, то другим людям ничего не оставалось, кроме как подчиниться. Анна была иностранкой, и уже этим вызывала любопытство. Ей почти все сходило с рук. Пако очень гордился своей женой, которая разительно отличалась от жен других аргентинцев, живущих по законам строгой общественной иерархии.

На первых порах Анна часто допускала ошибки. Она не привыкла к тому, что в доме постоянно находились слуги, и выбрала снисходительную манеру обращения с ними, считая, что так никто не заподозрит ее в том, что она сама выросла без горничных. Она думала, что, выказывая превосходство, поступает, как принято среди знати. Ей хотелось, чтобы все вокруг считали, будто у себя на родине она занимала высокое положение, но, стремясь пустить пыль в глаза, Анна оскорбляла новую семью. В первые несколько месяцев Пако делал вид, что не замечает проблемы, надеясь, что у Анны хватит рассудительности поступать, как другие невестки. Но со временем он убедился в тщетности своих надежд, поэтому отводил ее в сторону и делал замечания, настаивая на том, чтобы Анна относилась к слугам с большим уважением. Он не стал рассказывать, что Анджелина, их кухарка, появилась в дверях его кабинета и, заламывая руки, пожаловалась, что никогда в семье Соланас никто не относился к ней с таким пренебрежением, как сеньора Анна. Замечание Пако расстроило Анну, и она несколько дней дулась на него. Пако такое ее поведение совершенно не понравилось: он не узнавал в этой напыщенной девушке ту Анну Мелоди, в которую влюбился в Лондоне.

Анна вдруг поняла, что у нее больше денег, чем у графа Монте-Кристо, и ей хотелось показать, что она не какая-нибудь провинциальная ирландка, которая не знает, как обращаться с большими деньгами.. Желая поднять себе настроение, она бродила по Флорида-авеню, чтобы найти какой-то особенный наряд, который наденет на праздничный обед по случаю дня рождения свекра. В маленьком бутике на углу авеню Санта-Фе и Флорида-авеню она нашла такой эксклюзивный наряд. Девушка-продавщица была очень любезна и преподнесла ей в подарок три бутылочки духов. Анна пришла в восторг и вновь ощутила внутреннее волнение, как в тот день, когда в первый раз ступила на землю Аргентины.

Однако едва переступив порог квартиры Гектора и Марии-Елены, она увидела, во что были одеты остальные дамы, и поняла, что сделала неудачный выбор. Все взоры обратились к ней. Натянутыми улыбками все пытались скрыть неодобрение, которое явно читалось на их лицах, но не принято было демонстрировать открыто. Она выбрала слишком открытое платье. Оно выглядело нелепо нарядным рядом со сдержанно элегантной одеждой других женщин. К ее стыду, Гектор подошел к ней и предложил шаль. Его черные волосы, едва посеребренные на висках, его внушительная осанка — все делало фигуру свекра устрашающей. Наклонившись к ней, он сказал:

— Я бы не хотел, чтобы ты замерзла. Мария-Елена не любит включать отопление, потому что от этого у нее начинается головная боль.

Анна поблагодарила его, едва сдерживая рыдания, а потом залпом выпила вина, стараясь скрыть эмоции. Позже Пако сказал ей, что, хотя ее наряд был не очень подходящим к случаю, она все равно была самой красивой в комнате.

К тому времени, зимой 1951 года, когда родился Рафаэль Франциско Соланас (которого для краткости называли Рафа), Анна могла с уверенностью сказать, что приспособилась к новой жизни. Чикита, которую она теперь по праву могла называть сестрой, помогала ей делать покупки. Анна одевалась в самые изысканные парижские наряды, и все вокруг восхищались ею, за то, что она подарила Пако сына. Он был таким светловолосым и бледнолицым, что походил на обезьянку-альбиноса. Но для Анны мальчик был самой большой драгоценностью.

Пако сидел у кровати Анны в больнице и говорил ей о том, что она сделала его самым счастливым человеком. Он удерживал ее хрупкую руку в своей и целовал ее ладони, потом осторожно надел на тонкий пальчик кольцо, украшенное бриллиантами и рубинами.

— Ты подарила мне сына, Анна Мелоди. Я так горжусь своей красавицей женой! — Пако надеялся, что ребенок поможет ей быстрее адаптироваться в новой стране и заполнит ее дни, которые до сих пор были заняты только походами по магазинам.

Мария-Елена подарила Анне золотую подвеску, усыпанную изумрудами, которая принадлежала еще ее матери. Гектор же один раз взглянул на внука и сказал, что он очень похож на мать, но по силе его крика сразу скажешь, что это настоящий Соланас.

Когда Анна позвонила в Англию, Эммер проплакала большую часть разговора. В это время ей особенно хотелось быть рядом с дочерью. Ее сердце разрывалось от тоски при мысли, что она может никогда не увидеть своего внука. Тетя Дороти взяла из рук сестры трубку и сказала Анне, что ее мать обрадована и расстроена одновременно, а потом передала поздравления от всех, кто сидел в это время в их маленькой гостиной.

Дермот спросил, хорошо ли о ней заботятся, как она себя чувствует. Он поговорил с Пако, и тот заверил его, что Анна любима и счастлива. Когда они завершили разговор, Дермот выглядел удовлетворенным, но тетя Дороти лишь недоверчиво протянула, отложив вязание:

— Если хотите знать, то, по-моему, она была сама не своя.

— Что ты хочешь сказать? — сквозь слезы спросила Эммер.

— Мне она показалась очень довольной, — заметил Дермот.

— О да, вполне довольной, — задумчиво проговорила тетя До-роти. — В ее голосе появилось смирение. Да-да, смирение. Что ж, похоже, Аргентина пошла ей на пользу.

Анна могла похвалиться всеми богатствами и привилегиями, которые давала ей принадлежность к большой и уважаемой семье, но ее самолюбие все равно было уязвлено. Как Анна ни старалась, она не могла избавиться от ощущения собственной неполноценности. Она вела себя так же, как окружающие, старательно копировала их манеры, но все было напрасно. В конце сентября, когда в пампе воцаряется весна и вся равнина покрывается высокой травой и красивыми дикими цветами, Анна обнаружила еще одно препятствие, которое стояло между ней и семьей Соланас, — лошади.

Анна никогда не любила их. У нее была аллергия на лошадей. Ей нравились разные обитатели здешних мест: дикие коты, сновавшие по кустам, зверьки, напоминавшие зайцев, и армадилл, поражавший ее воображение своей необычной формой. Когда Анна увидела, что Гектор использует чучело зверька как украшение для своего кабинета, то не могла скрыть, что расстроена. Но вскоре она поняла, что жизнь в Санта-Каталине немыслима без поло. Ездить верхом умели все. Машины не годились для этих отдаленных мест, где дороги, соединявшие два поместья, представляли собой грязную тропинку, кое-где заросшую высокой травой.

Жизнь в Санта-Каталине была очень насыщенной. Все охотно принимали приглашения попить чаю или устроить большое барбекю на соседнем ранчо. Анна тратила массу времени на то, чтобы объехать дорогу на своем мини-грузовике, в то время как другие, прыгнув в седло, уже через минуту оказывались на месте. Все разговоры касались поло: обсуждались снаряжение, сами пони, команды противников. Мужчины большую часть всех вечеров проводили за игрой в поло. Это было их главным развлечением. Женщины в это время усаживались с детьми у поля и наблюдали за игрой мужей. Ради чего? Ради того, чтобы заметить момент, когда мяч пройдет между двумя перекладинами. «Разве это стоило таких усилий?» — кисло думала Анна. Видя, как маленькие дети, вооружившись клюшками, повторяют движения взрослых, Анна в отчаянии закатывала глаза. От этого некуда было деться.

Августин Пако Соланас родился осенью 1954 года. В отличие от своего брата, он был темноволосым и смуглым. Пако сказал, что он вылитый дедушка Соланас. На этот раз Пако подарил жене кольцо с бриллиантами и сапфирами. Но в их отношениях появился холодок, который не замечался раньше.

Анна полностью посвятила себя сыновьям. Хотя ей помогала Соледад, юная племянница Энкарнасион, она предпочитала все делать самостоятельно. Анна знала, что нужна сыновьям, и ей было приятно, что они зависят от нее. Для них она была светом в окне, непререкаемым авторитетом. Она отвечала на их привязанность слепой любовью. Чем больше она уделяла внимания сыновьям, тем больше отдалялась от мужа. Вскоре Пако уже стал неким фоном в детской. Он проводил много времени вне дома, приезжал после работы, когда все уже спали, и уходил утром так рано, что все еще спали. В выходные дни они разговаривали в Санта-Каталине подчеркнуто вежливо. Холод пробрался в их отношения быстро и незаметно. Анна недоумевала, куда подевалось былое веселье? Почему они больше не проводят много времени вместе? Они говорили только о детях.

Пако не смел никому признаться в том, что допустил ошибку. Наверное, он требовал от Анны слишком многого, когда рассчитывал, что она легко приспособится к чужой для нее культуре. Он наблюдал за тем, как исчезает та Анна Мелоди, в которую он влюблен, уступая место женщине, игравшей чужую роль. Ее природная независимость и решительность превратились в угрюмость. Она хотела доказать свою правоту во всем и так боролась за место под солнцем, что потеряла свое «я». Ей так хотелось быть похожей на всех, что она забыла, какой была на самом деле. Анна быстро утратила те качества, которые для Пако были главными в ней: она пожертвовала своей непосредственностью ради того, чтобы казаться искушенной, что вовсе не шло ей, как плохо сшитое платье. Он знал, что она очень страстная по натуре, поэтому старался пробудить ее природную чувственность, однако все его усилия были обречены на провал. Ему очень хотелось обсудить свое беспокойство с матерью, но гордость не позволяла ему признать тот факт, что было бы лучше, если бы он оставил Анну Мелоди О'Двайер в туманном Лондоне и уберег бы их от взаимного несчастья.

Осенью 1956 года София Эммер Соланас огласила мир своим криком, и супружеские отношения Анны и Пако окончательно испортились. Они почти не разговаривали. Мария-Елена высказала предположение, что Анна очень скучает по своим родителям, поэтому попросила Пако пригласить родителей жены в Санта-Каталину, сделав сюрприз Анне. Сначала Пако сопротивлялся. Он не знал, как отнесется Анна к тому, что он затеял такое важное дело за ее спиной. Но Мария-Елена была непреклонна. Она строго сказала, что, если сын хочет сохранить свой брак, он не должен действовать полумерами. Пако подчинился и позвонил Дермоту в Ирландию, сообщив о своем плане. Он подбирал слова осторожно, чтобы не уязвить гордость старика. Дермот и Эммер приняли приглашение с благодарностью. Тетя Дороти была очень расстроена, оттого что о ней никто не подумал.

— Только запоминай все хорошенько, Эммер Мелоди, иначе слова от меня лишнего не услышишь! — деланно смеясь, напутствовала она сестру, скрывая свое разочарование.

Дермот никуда не выезжал дальше Брайтона, а Эммер боялась перелета, хотя ее и заверили, что швейцарские авиалинии считаются одними из самых надежных в мире. Мысль о том, что она встретит свою дочь, и первый раз в жизни увидит внуков, помогла ей преодолеть все страхи. Билеты прибыли в назначенное время, и Дермот с Эммер начали готовиться к длительному двухдневному перелету из Лондона в Буэнос-Айрес через Женеву, Дакар, Рио и Монтевидео. Они сумели добраться в целости и сохранности, хотя умудрились потеряться в женевском аэропорту и едва не пропустили свой рейс.

Когда Анна вернулась домой с двухнедельной Софией, завернутой в кружевную шаль цвета слоновой кости, она увидела на террасе своих родителей. Они были в слезах, крайне утомленные долгим ожиданием встречи. Анна передала ребенка взволнованной Соледад, а сама бросилась в объятия отца и матери. Они привезли подарки для шестилетнего Рафаэля и для малыша Августина, а еще Эммер захватила для Анны старый фотоальбом. Пако и его семья тактично удалились, чтобы дать возможность Анне пару часов побыть с родителями наедине. Они провели все время в разговорах: болтали не переводя дыхания, смеялись и плакали, как умеют это делать только ирландцы.

Дермот прокомментировал все увиденное, сказав, что у Анны «роскошная жизнь». Эммер просмотрела содержимое шкафа дочери, обвела взглядом комнату и не стала скрывать восхищения.

— Если бы тетя Дороти увидела тебя сейчас, она была бы так горда! Ты устроилась как королева.

Эммер с энтузиазмом восприняла сдержанный интерес Анны к судьбе Шона О'Мара. Потом она скажет Дороти, что ее девочка вовсе не так эгоистична, как твердят все вокруг. Эммер рассказала, что он женился и отправился жить в Дублин. Судя по тому, что говорят его родители, он неплохо устроился. Если она правильно помнит, то кто-то сказал ей, что у него родилась дочь. Она не знает этого наверняка, но ребенок у него есть точно. Анна улыбнулась и сказала, что рада за него.

И Эммер, и Дермот быстро завоевали доверие и любовь детей Анны. Но когда утихла первая радость от встречи, Анна начала стыдиться провинциальности родителей. Они были одеты в свои лучшие наряды, но выглядели крайне скромно в чуждой им среде. Мария-Елена пила с Анной и Эммер чай у камина, который зажгли, так как к вечеру ощутимо похолодало, а Гектор повез Дермота прокатиться к ферме в повозке, запряженной парой начищенных до блеска пони. Вся семья присоединилась к ним за ужином, и Дермот, выпив пару рюмок отличного ирландского виски, сбросил былую робость и начал веселить гостей байками о жизни на родине, смущая Анну рассказами о том, какой она была в детстве. Его волосы, сначала аккуратно зачесанные, теперь растрепались беспорядочными седыми прядями, а щеки налились румянцем. Мария-Елена села за фортепиано, и Дермот стал напевать какую-то фривольную ирландскую песенку. В этот момент Анна пожалела о том, что ее отец потрудился ради нее пересечь океан.

Спустя месяц Анна обняла родителей и попрощалась с ними. Она еще не знала, что ей больше не суждено будет увидеть маму, ее доброе мягкое лицо, услышать ее нежный голос. Но Эммер знала об этом. Иногда человеку свойственно предвидеть свое будущее, и Эммер унаследовала эту мощную интуицию от бабушки. Спустя два года она умерла.

Анна была весьма опечалена предстоящей разлукой, но в то же время радовалась тому, что родители возвращаются на родину. Годы, проведенные врозь, ослабили родственные связи. Ей казалось, что для нее жизнь начала двигаться на другой скорости, жизнь же родителей застыла на прежнем месте. Анна была рада увидеть родные лица и услышать родной язык, но у нее появилось чувство, будто родители подвели ее. Она так хотела выглядеть в глазах новой семьи истинной леди, а теперь все увидели, из какой она семьи. Но на самом деле и Пако, и его родители очень полюбили Эммер, с ее покладистым характером и милой улыбкой, и абсолютно всем пришелся по душе эксцентричный отец Анны. Однако в ее сознании тени вырастали до гигантских размеров, пока не затемнили все вокруг, грозя разрушить хрупкую гармонию ее отношений с миром.

* * *

Спустя два года, когда Анна нашла в кармане пиджака Пако счет за оплаченный номер отеля, она наконец-то поняла, где ее муж расточает теперь свою любовь и ласку. Она усмотрела в этой измене страшное предательство и винила его за то, что он не дал ей обещанной опоры. Она не стала анализировать, не было ли в таком повороте событий ее собственной вины.


Глава 8

Санта-Каталина, февраль, 1972 года

— Мария, разве тебе самой не противно, когда тебе приказывают, кого ты должна любить? — простонала София, сбрасывая кроссовки и присаживаясь на траву рядом с кузиной.

— Что ты хочешь сказать? — удивилась та.

— Ну, я имею в виду эту Еву. Мама говорит, что я должна присматривать за ней и быть любезной. Ненавижу, когда на меня возлагают такую ответственность.

— Но она останется у вас только на десять дней.

— Десять дней — это целая вечность.

— Я слышала, что она очень симпатичная.

— Угу.

У Софии сразу загорелись глаза. Она предвкушала состязание. В последние месяцы она только и слышала, что о красоте этой Евы. София очень надеялась на то, что родители из вежливости все преувеличивают.

— Я все равно не понимаю, зачем маме понадобилось приглашать ее.

— А почему она так сделала?

— Потому что эта девочка — дочь их чилийских друзей.

— Они тоже приедут?

— Нет, и это самое паршивое, потому что это налагает на меня еще большую ответственность.

— Я помогу тебе. Может, и вправду она очень мила, и тогда мы сможем подружиться. Не надо быть такой пессимисткой, — засмеялась Мария, не понимая сути проблемы. — Сколько ей лет?

— Нашего возраста. Ей пятнадцать или шестнадцать.

— Когда она приезжает?

— Завтра.

— Мы можем встретить ее вместе. Вот если она окажется занудой, тогда и начнутся все неприятности.

София надеялась, что Ева не просто скучная, но и невзрачная особа. Может, ей удастся спихнуть Еву на Марию, и они подружатся. Мария так легко умеет приспосабливаться к новому, что не было никаких причин для беспокойства: Мария поможет ей и возьмет на себя роль гостеприимной хозяйки, готовой развлекать гостью. Решение проблемы пришло само собой, и следующая неделя уже перестала казаться Софии ужасающе скучной. Она будет проводить все время с Санти, а Мария займется Евой.

На следующее утро София, ее брат и кузены лежали в тени одного из высоких деревьев, слушая музыку, доносившуюся из открытых окон гостиной, когда к дому подъехала сияющая машина. Они прекратили болтать и с интересом уставились на Джакинто, их водителя, который вышел из машины, прошел к задней двери и распахнул ее. Лицо его раскраснелось и светилось улыбкой. Когда из автомобиля царственно шагнула красавица Ева, улыбка на лице шофера стала еще шире, но никто этому и не удивился. София замерла, а потом взглянула на мальчиков, которые все как один привстали, напоминая в этот момент стаю диких псов.

— Боже правый! — воскликнул Августин.

— Ничего себе! Ты посмотри на ее волосы! — прошептал Фернандо.

— Лучших ног я еще не видел, — пробормотал Санти.

— Мальчики, ради всего святого! Прикусите языки. Волосы у нее светлые, ну и что? У многих девушек светлые волосы, — прикрикнула на них рассерженная София.

Она встала и бросила в сторону брата:

— Августин, закрой рот, а то у тебя слюна течет.

С этими словами она направилась к машине.

Анна, сидевшая на террасе рядом с Чикитой, завидев гостью, поспешила ей навстречу. Ева застенчиво стояла рядом с завороженным Джакинто.

— Ева, — обратилась она к ней. — Как твои дела?

Ева выпорхнула вперед. Она не шла и не шагала — она порхала, как диковинная птичка. Ее длинные светлые волосы красиво обрамляли худощавое лицо, на котором выделялись аквамариновые глаза, обрамленные темными густыми ресницами.

София отчаянно искала хоть какой-нибудь недостаток в этом сказочном существе, которое явилось, словно демон в обличье ангела, чтобы украсть у нее Санти. София не видела более утонченной девушки. Она наблюдала, как мать тепло обняла приезжую, спросила о том, как чувствуют себя ее родители, и повернулась, чтобы отдать приказ Джакинто позаботиться о багаже гостьи.

— Ева, это София, — сказала Анна, подталкивая свою дочь вперед.

София поцеловала Еву, ощутив свежий лимонный запах ее духов.

Ева, очень стройная и худощавая, была выше Софии. Она выглядела намного старше своих пятнадцати лет. Когда она улыбалась, ее щеки становились похожими на маленькие наливные яблочки, а потом легкий румянец заливал все лицо, отчего она становилась еще красивее, а глаза казались еще более пронзительными.

София вяло проговорила: «Привет», — и сразу же отошла в сторону, чтобы дать дорогу матери, которая повела гостью на террасу. София нехотя прошла вслед за ними. Она взглянула на мальчиков, которые не отрывали взгляда — не от нее, а от Евы. Они все еще были заняты только одной мыслью: каково это, обладать такой красоткой?

Ева тоже заметила внимание к своей персоне. Она ощущала на себе их взгляды, пока направлялась к террасе, но не смела поднять глаз. Она присела, скрестив ноги и ощущая, как пот выступил у нее под коленками и на бедрах.

София тихо села около матери, Чикиты и Валерии, которые боролись за внимание Евы, словно группа восторженных школьниц. Она подумала, что, наверное, они и не заметят, если она исчезнет. Никому и дела не было до того, молчит она или говорит, никто и не смотрел в ее сторону. С таким же успехом она могла быть чужой тенью.

Соледад вошла с подносом, на котором стоял холодный чай с лимоном. Вручая стакан Софии, она посмотрела на нее с немым вопросом во взгляде. София натянуто улыбнулась, и Соледад немедленно все поняла. Она тоже улыбнулась, словно хотела сказать: «Вы слишком избалованы, себе же во вред, сеньорита София». София одним глотком выпила свой чай, после чего начала перекатывать кубик льда во рту. Ева перехватила ее взгляд и улыбнулась. София ответила на улыбку, хотя была твердо настроена не проникаться к ней симпатией. Она снова взглянула на мальчиков, которые бродили под деревьями, плохо скрывая нетерпение — им хотелось как можно лучше рассмотреть Еву. Санти остановился первым, махнул остальным и решительно направился в сторону террасы, где сидели женщины.

Чикита отнеслась к его появлению довольно благосклонно.

— Ева, это мой сын Сантьяго, — с гордостью произнесла она, наблюдая, как ее сын склонился над их симпатичной гостьей, целуя ее.

Санти подвинул стул. Чикита заметила, как Ева с интересом оглядела Санти, а потом застенчиво улыбнулась и отвела взгляд.

— Ты из Чили? — спросил он, широко улыбнувшись и сверкнув безупречно белыми зубами.

София закатила глаза. «Неужели и он попал под действие ее чар? Какой глупец!» — подумала она раздраженно.

— Да, из Чили, — отозвалась Ева голосом, похожим на шелк.

— Сантьяго?

— Да.

— Добро пожаловать в Санта-Каталину. Ты ездишь верхом?

— Да. Я очень люблю лошадей, — радостно ответила она.

— Тогда я покажу тебе ферму, если хочешь, — предложил он.

София уже готова была разрыдаться от горя, как вдруг Санти взял у нее из рук холодный чай и отпил. Это выглядело так естественно, что София воспряла духом: теперь Ева поймет, что Санти принадлежит только ей. Она очень надеялась, что Ева заметила непринужденный жест ее кузена.

Санти тем временем сел поудобнее, закинул ногу за ногу и продолжил болтать с Евой о лошадях. Она рассказала им о том, какой чудесный дом у ее родителей в Качагуа, где над берегом до самого полудня часто висит туман. Рука Софии коснулась руки Санти, когда она забирала у него пустой стакан, но он и не заметил этого, поглощенный разговором с прекрасной Евой, которая одаривала его улыбками.

Как только мальчики увидели, что Санти приняли без всяких проблем, они тоже направились к террасе. Ева с некоторой опаской наблюдала за приближением группы загорелых парней, похожих на хищников, но Санти ободряюще улыбнулся ей, заметив, как Ева магически действует на мужчин. Она благодарно улыбнулась в ответ.

В этот момент из-за деревьев появилась Мария с маленьким Панчито и малышом Горацио. Пако вышел из-за угла в сопровождении Мигеля, Нико и Александро, а за ними следовали Малена и две ее дочки, Мартина и Ванесса. Еву представили всем в поместье, и даже собаки, похоже, были очарованы ее красотой — они уселись у ее кресла, поджав хвосты. Юноши хотели спать с ней, девочки хотели быть ею, и все только и делали, что старались завоевать ее внимание, задавая ей бесконечные вопросы. София подавила зевок. Она уже собиралась улизнуть, как вдруг из гостиной появился дедушка О'Двайер. Он шел нетвердой походкой.

— Кто это прекрасное создание? — спросил он, увидев Еву.

— Это Ева Аларкон, папа. Она приехала из Чили погостить у нас неделю, — ответила Анна по-английски, желая убедиться, пил ли он.

— Ева, ты говоришь по-английски? — поинтересовался он, нависая над девушкой, как гигантский мотылек, привлеченный прекрасным цветком.

— Немного, — ответила она с сильным акцентом.

— Не беспокойся, — сказала Анна по-испански. — Он прожил здесь уже тринадцать лет.

— И ни слова по-испански, — вставил Августин. — Не обращай на него внимания, как это делаем и мы.

Он засмеялся, довольный тем, что вызвал на ее лице улыбку.

— Может, ты и не обращаешь на него внимания, — мрачно заметила София. — Но я никогда не игнорировала дедушку.

Санти посмотрел на нее и поморщился, словно спрашивая, почему ей вздумалось показывать свое дурное настроение, но она быстро отвела взгляд и посмотрела на дедушку.

— Из Чили? — продолжил Дермот, принимая стул, который предусмотрительно принесла Соледад.

Он заставил всех подвинуться, чтобы сесть рядом с Евой. Послышался шум отодвигаемых стульев, после чего Дермоту удалось-таки втиснуться в маленькое пространство, освобожденное специально для него. Анна устало покачала головой. София, напротив, загорелась в предвкушении спектакля. Она радостно сказала себе: «Посмотрим, как она справится с дедушкой».

— Что ты делаешь в Чили? — спросил он. — Хорошая девочка, — пробормотал Дермот, когда Соледад принесла ему стеклянный бокал лимонного чая со льдом. — Думаю, что рассчитывать на сюрприз мне не приходится, — добавил он, принюхиваясь.

Соледад, не поняв, что он сказал, удалилась в комнаты.

— Мы катаемся на лошадях на пляже, — серьезно ответила Ева.

— На лошадях? — переспросил Дермот, одобрительно кивая. — Мы тоже ездим на лошадях в Ирландии. А что вы делаете в Чили такого, чего мы не делаем в Ирландии?

— Ну, наверное, мы быстро передвигаемся вплавь, как будто стреляем из яликов? — предположила она и вежливо улыбнулась.

— Стреляете кроликов?

— Да, у нас самые быстрые ялики в мире, — добавила она с гордостью.

— Ничего себе, должно быть, это и впрямь непростые кролики, если они самые быстрые в мире.

Он хмыкнул.

— Не только быстрые, но и опасные.

— Опасные? Они что, кусаются?

— Простите?

Она растерянно посмотрела в сторону Софии, которая не спешила прийти на помощь девушке, как остальные члены ее семьи, а лишь равнодушно пожала плечами.

— А разве никто еще не запустил в них чем-нибудь тяжелым?

— О, они запускают ялики каждый день.

— Наверное, в Чили не очень хорошие охотники, если они не могут попасть в кролика. Что же получается, это не кролик, а молния какая-то?

Он громко рассмеялся, добавив:

— Черт меня побери, ничего себе!

— Простите?

— В Ирландии кролики ужасно толстые, оттого что едят слишком много морковки. Они еле двигаются, поэтому их никто не считает трудными мишенями. Я бы приложил руку к вашим быстрым кроликам, честное слово.

И тут уже София не выдержала. Она стала хохотать так, что на глазах у нее выступили слезы, увлажнив густые ресницы.

— Дедушка, она говорит о яликах! Это такие лодки, на которых люди спускаются по быстрым речкам. Ни о каких кроликах она и слова не сказала!

Она еле дышала от смеха, а когда все остальные поняли смысл каламбура, то дружно расхохотались. Ева тоже захихикала и вспыхнула от смущения. Бросив взгляд на Санти, она заметила, что он смотрит прямо на нее.

После обеда Анна предложила Софии и Марии отправиться с Евой к бассейну, чтобы понежиться на солнце. София с Марией проводили девушку в ее комнату, где она распаковала свои вещи. Ева была очень довольна отведенной ей комнатой — просторной и светлой, с двумя большими окнами, которые выходили в сад, засаженный яблонями и сливами. В воздухе витали пьянящие запахи жасмина и гардении. В комнате стояли две кровати, заправленные голубым и белым покрывалами в цветочек, и изящный прикроватный столик, на который Ева могла выложить всякие мелочи. К комнате примыкала ванная, оборудованная по парижской моде.

— Какая красивая комната, — вздохнула Ева, раскрывая чемодан.

— Мне так нравится твой акцент, — с восторгом произнесла Мария. — Мне нравится, как чилийцы говорят по-испански. Звучит так изящно, правда, София?

Ее кузина кивнула безо всякого энтузиазма.

— Спасибо, Мария, — сказала Ева. — Я впервые в жизни увидела пампу. Я бывала много раз в Буэнос-Айресе, но этих мест никогда не видела. Как здесь красиво!

— А как тебе понравились наши кузены? — спросила София, ложась на кровать и закидывая ногу за ногу.

— Они все очень симпатичные, — невинно проговорила Ева.

— Нет, я хотела спросить, кто из них тебе понравился больше всего? Они все от тебя в восторге, поэтому выбор за тобой.

— София, ты очень мила. Я не думаю, что они от меня в восторге. Просто я новенькая, поэтому вызываю у них интерес. Что же касается того, кто из них понравился мне больше, то я почти не имела возможности хорошенько рассмотреть их.

— Зато они не упустили возможности хорошенько рассмотреть тебя, — пристально следя за Евой, вымолвила София.

— София, оставь ее в покое. Бедняжка только что приехала, — прервала ее Мария. — А теперь поторопитесь и наденьте купальники. Я умираю от жары.

Собравшиеся у бассейна молодые люди напоминали львов, подстерегающих добычу — они ждали появления Евы в купальнике. Напустив на себя беззаботный вид, они слонялись вокруг бассейна, разглядывая верхушки деревьев и синее небо над головой. Им не пришлось долго ждать. Увидев приближающихся девушек, они обменялись несколькими довольно фривольными замечаниями, но тут же прикинулись равнодушными и заговорили о поло. Ева сняла шорты и футболку, и глазам всех открылось ее прекрасное молодое тело: полная грудь, плоский живот, крутые бедра и гладкая смуглая кожа. Она ощущала на себе нескромные взгляды молодых людей, поэтому нервно поправила купальник, чтобы убедиться, что он нормально сидит на ней. София сбросила одежду на землю и прошла к шезлонгам своей утиной походкой, отставив ягодицы, втянув живот и старательно ставя носки врозь. Санти лежал рядом, наблюдая за Евой с высокомерным выражением уверенного в себе мужчины, который точно знает, что женщина его мечты сама придет в его объятия. София заметила это выражение и отставила нижнюю губу.

— Может, тебе помочь втереть масло в спинку? — прокричал из воды Августин.

— Только не холодными мокрыми руками, — засмеялась Ева, ощущая себя более уверенно теперь, когда она завоевала симпатию девочек.

— Не надо доверять Августину, — отозвался Фернандо. — Если дойдет до втирания масла, то тебе надо полагаться только на меня.

Все рассмеялись.

— Со мной все в порядке, спасибо.

— Ева, ложись на этот шезлонг, — предложил Санти, вставая с места.

София заметила, что Мария уже заняла свободный шезлонг.

— Да нет же... — начала Ева.

— Мне слишком жарко, — настаивал он. — Здесь всего три места, и позже я принесу еще несколько шезлонгов из домика.

— Что ж, если ты настаиваешь, — сказала она, аккуратно расстилая полотенце и укладываясь на солнце.

Санти присел рядом с Евой. Он болтал с ней так, словно знал ее всю жизнь. Санти вообще легко находил контакт с женщинами, и они с удовольствием поверяли ему свои секреты. В отличие от остальных мужчин, Санти умел завоевывать доверие женщин. София ощутила приступ ревности. Ревность снедала ее, наполняя желчью и злобой. Нацепив на нос темные очки, она легла, подставив лицо солнцу, и сделала вид, что ей на все наплевать.

Фернандо наблюдал, как брат болтает с шикарной блондинкой, от всей души надеясь, что тот ничем не сможет привлечь ее. Ну что такого было в Санти? Отчего женщины сходили по нему с ума? Он надеялся, что Ева заметит хромоту Санти, и мрачно подумал, что на месте девушки он ни за что не проявил бы интереса к хромому. Фернандо решил ждать своего шанса и прыгнул в бассейн. Вскоре Еве станет жарко, и тогда он сумеет обратить ее внимание на себя.

Рафаэль уже спал, прикрыв обгоревшее лицо журналом. Августин несколько раз нырнул, так как у него это хорошо получалось. Он даже продемонстрировал сальто в воду. Ева улыбнулась ему, и стало очевидно, что он произвел впечатление. Но, увидев, что ее вниманием полностью завладел Санти, Августин тоже решил, что подождет своего шанса в бассейне. Они с Фернандо плавали, как две акулы в ожидании своей жертвы. Анджел, Никито и Себастьян, увидев, что в этом состязании они не выиграют, отправились на теннисный корт, который находился за проволочным ограждением.

Когда жара стала невыносимой, Ева сказала, что не против окунуться. Она боялась заходить в воду, потому что «акулы» производили по-настоящему угрожающий вид. Когда она поднялась, словно дохнуло ледяным ветром, и все очнулись от жары. Августин снова стал нырять, а Фернандо демонстрировал свое умение пловца. Себастьян, Никито и Анджел вернулись к бассейну, чтобы освежиться после игры, а Санти уселся на краю бассейна, свесив в воду ноги. Только Рафаэль похрапывал в тени, и страницы журнала шевелились в такт его дыханию. София мрачно сидела в уголке, пока Мария и Ева плавали в искрящейся на солнце воде.

— Что с тобой? — спросил Санти, проплыв несколько метров к Софии.

— Ничего, — буркнула она.

— Ну, я-то знаю тебя, — сказал он с улыбкой.

— Нет, не знаешь.

— Думаю, что знаю. Ты завидуешь тому, что все внимание обращено на Еву. — Его зеленые глаза засверкали озорными огоньками. — Я весь день наблюдал за тобой.

— Не надо глупить. Просто я не очень хорошо чувствую себя.

— София, ты лгунья и любительница интриг. Но ты всегда останешься моей любимой кузиной.

— Спасибо, — ответила она, ощущая себя счастливее.

— Ты не можешь быть все время в центре внимания. Надо дать шанс и другим.

— Послушай, это не так. Я и вправду не очень хорошо себя чувствую. Это все жара, поэтому я полежу в тени.

Она очень надеялась, что он присоединится к ней.

— Как хочешь, — обронил он, отворачиваясь и наблюдая за Евой, которая плавала, словно лебедь посреди копошащихся уток.

В ту ночь девочки решили спать в одной комнате. Соледад внесла раскладушку в комнату Евы и сказала, что София, как хозяйка, должна будет спать на ней. Софии не хотелось терпеть неудобства, и она проворчала, что вечно ей приходится идти на какие-то жертвы. Они проболтали почти до самого утра, когда за большими окнами их комнаты небо уже начало окрашиваться в бледные цвета, а воздух наполнился влажным ароматом просыпающейся пампы, и София вдруг поняла, что Ева очень симпатична ей.

— Когда я шла к дому, Августин выскочил из-за дерева и прижал меня к нему, — захихикала Ева. — Это так смутило меня.

— Поверить не могу! — воскликнула София, удивленная бесстыдством брата. — И что он сделал?

— Просто прижал меня к стволу дерева и признался в любви.

— Они все в тебя влюблены! — засмеялась Мария. — Будь осторожна, если так будет продолжаться, тебе придется обходить стороной все деревья в Санта-Каталине.

— Он поцеловал тебя? — с надеждой в голосе спросила София, хотя понимала, что такая девушка, как Ева, ни за что не заинтересуется увальнем Августином.

— Он пытался.

— Боже ты мой! Какой стыд, — вздохнула София.

— А потом, когда мы играли в теннис, он был согласен на мою подачу только при условии, что сначала я поцелую мячик.

— Ничего себе.

— София, наверное, мне не надо тебе этого рассказывать. Все- таки он твой брат.

— К сожалению. Братья Марии намного лучше.

— Да, Санти очень привлекательный, — сказала Ева, и в ее глазах появилось мечтательное выражение.

— Санти? — София ощутила, как ее сердце замедляет ход.

— Да, Санти.

— Который прихрамывает, высокий, светловолосый?

— Да, который прихрамывает, — повторила Ева. — Он очень красивый и милый. А хромота делает его еще более привлекательным.

Софии хотелось плакать. «Ты не должна любить Санти, моего Санти!» — кричало все в ней. Затем София приняла решение. Она должна обязательно что-то придумать, чтобы подавить эту симпатию в самом зародыше, иначе ситуация выйдет из-под контроля. Ей надо остановить эту прекрасную соблазнительницу, до того как она выпустит свои длинные розовые коготки. Она с сожалением подумала: «А я только-только начала проникаться к ней симпатией».


Глава 9

Следующие три дня София провела, пытаясь завязать дружбу с Евой, и ей это легко удалось. Анна похвалила дочь за то, что та ведет себя как истинная леди по отношению к их юной гостье. Они повсюду ходили вместе, и Софии не пришлось шпионить за Евой, чтобы узнать о ее отношениях с Санти. Завоевав доверие девушки, она могла рассчитывать на то, что та сама ей все расскажет.

Мальчики вдруг снова начали суетиться вокруг Софии, поскольку теперь она была для них своего рода пропуском к заветной цели. София упивалась этим вниманием. Она больше не находилась в тени, она снова могла вершить судьбы! Но Еву не интересовал ни Августин, ни Фернандо, ни какой-либо другой парень, потому что она, по уши влюбилась в Санти. Каждый его шаг обсуждался с Софией. Он пригласил их покататься по равнине, но София отказалась под каким-то вымышленным предлогом: якобы ей надо помочь дедушке переоборудовать кое-что в комнате. Затем Санти пригласил Еву поиграть с ним в теннис. Она призналась Софии, что, как только видит его, ее колени слабеют, но до сих пор Санти не сказал ей ничего о своих чувствах.

— Не беспокойся, — сказала София. — Санти мой кузен, и он доверяет мне, как никому. Даже Марии он не рассказывает того, что может поведать мне. Я все выясню, конечно, я сделаю это очень тактично, а потом дам тебе знать. Но если ты хочешь, чтобы я все разузнала, не говори ничего Марии, она не умеет хранить секреты, — солгала София.

— Хорошо, но будь осторожна. Я не хочу выглядеть дурочкой.

— Ты не будешь выглядеть как дурочка, — с самым невинным видом успокоила ее София.

Позже она устроила так, что они остались с Санти наедине. Он отрабатывал удар в гольфе на лужайке перед своим домом. София оставила Еву и Марию поболтать на террасе с тетушками и мамой, а сама направилась в сторону Санти с важной миссией.

— Хороший удар, Санти, — отметила она, когда мяч полетел в воздух.

— Спасибо, Софи.

— Ты был очень любезен с Евой. Брал ее с собой на прогулки — это так мило.

— Она очень приятная девушка, — признался он, положив мячик на траву.

— Она более чем приятная. Такая красивая, восхитительная. Пожалуй, я еще никогда не видела такой красавицы.

— Да, она действительно очень красивая, — рассеянно согласился Санти, думая только о том, чтобы правильно рассчитать удар. В этот момент разговор с кузиной занимал его меньше всего.

— Знаешь, кто ей больше всех нравится? — тихо спросила София, осторожно подбирая слова.

Она была словно змея, которая ползет в высокой траве, боясь спугнуть добычу.

— Кто? — поинтересовался он, опустив клюшку и пристально глядя на нее.

— Августин.

— Августин? — недоверчиво переспросил Санти.

— Да.

— Ты шутишь?

— Почему? Он очень красивый.

— София, я тебе не верю, — сказал Санти, покачав головой.

— Ну, он ее поцеловал на днях. Конечно, она не хочет, чтобы об этом узнали.

— Он поцеловал ее? Еще чего!

— Уверяю тебя... Но только никому ни слова! Иначе она убьет меня. Мы с ней так подружились, и мне не хотелось бы терять ее расположение. Но ты же знаешь, я ничего не могу скрыть от тебя.

— Я так тебе благодарен, Софи, — язвительно протянул он.

Резко опустив клюшку, он выместил всю свою злость на мяче и пропустил удар.

— Черт побери!

— Санти, ты пропустил удар! Это не похоже на тебя! Что с тобой? Она ведь не нравится тебе, правда? — проговорила она, пытаясь скрыть за улыбкой свое плохое настроение. София теребила прядь волос, отводя от Санти глаза.

— Конечно, не нравится, — сказал он. — А теперь иди, ты отвлекаешь меня.

— Хорошо. Увидимся.

Она с достоинством удалилась, дрожа от счастья.

Санти не мог поверить, чтобы такая красавица, как Ева, могла всерьез увлечься Августином. Он был заинтригован и раздражен. Нет, это невозможно. Он скосил взгляд в сторону террасы, где София сидела с Евой и Марией. Она так сблизилась с Евой, словно замышляла какую-то пакость. Санти знал, что доверять такой особе, как его кузина, нельзя, и теперь его волновал только один вопрос: какую интригу она задумала?

— Он не открывается мне, — сообщила София позже Еве. — Он не хочет раскрывать карты. Будь я на твоем месте, то просто ждала бы, пока он сам сделает первый шаг: Санти не из тех мужчин, которым нравятся инициативные женщины. Ну, ты понимаешь, о чем я говорю.

— По крайней мере, он не сказал, что я не нравлюсь ему, — с надеждой в голосе проговорила Ева.

— Нет, не сказал, — честно призналась София.

— Спасибо, София, ты настоящая подруга. — Ева поцеловала Софию в щеку.

Та на минуту ощутила укол совести, но это чувство тут же прошло.

В течение следующих нескольких дней София наблюдала за своей гостьей, которая порхала по Санта-Каталине, как Белоснежка в окружении преданных гномов. От нее ни на шаг не отставали Фернандо, Августин, Себастьян, Никито и Анджел. К своему облегчению, София заметила, что после их разговора Санти утратил к Еве интерес и всячески избегал ее. И Ева тоже перестала говорить о нем, словно знала, что Санти для нее потерян. София упивалась одержанной победой.

* * *

Пребывание Евы в Санта-Каталине уже подходило к концу, и София все меньше и меньше видела ее. Та исчезала из поместья и часами каталась верхом либо отправлялась в город с Чикитой. Она теперь хорошо знала окрестные места и могла сама себя развлечь. София была в восторге. Ее план сработал. Она не только отвадила от нее Санти, но и избавилась от утомительной необходимости играть роль гостеприимной хозяйки. Она была бы в еще большем восторге, если бы Санти тоже не исчезал из виду так часто. Он сказал, что играет в поло в соседнем поместье. София понимала, что он может злиться на нее, за то, что она принесла ему плохую весть о романе Августина и Евы. Подумав немного, она махнула рукой: «Переживет!»

Ева провела свой последний день у бассейна и на теннисном корте. Она попрощалась со всеми, а потом пошла в дом переодеться в дорогу. Как только она ушла, Санти подсел к Софии и протянул ей записку в обычном белом конверте.

— Прошу тебя, Софи, отдай это Еве, до того как она уедет, — попросил он.

— А что это? — с любопытством вертя в руках конверт, спросила София.

— Мой последний шанс. Только прошу тебя, постарайся, чтобы Августин не видел тебя, иначе он убьет меня, если узнает.

София пожала плечами.

— Хорошо, раз уж ты этого хочешь. Но вряд ли тебе это принесет утешение, — сочувственно улыбнулась ему София.

— А вдруг, — с надеждой в голосе вымолвил ее кузен.

София побежала в дом. У нее как раз оставалось время, чтобы успеть распечатать над паром письмо, прежде чем Ева отправится в аэропорт. Она рванула в кухню и поставила на плиту чайник. «Бедняжка Санти, — жалела она его про себя. — Он ни о чем так и не догадался!» Ну, кто бы мог поверить в то, что можно выбрать Августина, если рядом был Санти? Тем не менее, ей удалось убедить его в этом. Когда из носика чайника повалил пар, она осторожно поднесла конверт, чтобы распечатать его. Склонившись над высоким столом, она развернула сложенный вдвое листок и прочла короткую, написанную от руки записку: «В следующий раз, Софи, не лезь не в свои дела».

Она была ошеломлена. Кровь прихлынула к ее лицу. София снова и снова медленно перечитывала записку, не в силах поверить тому, что видит. Затем разорвала ее на мелкие кусочки и выбросила в мусорную корзину. Она мерила шагами кухню, не зная, что делать, и не желая видеть ни Санти, ни Еву.

Наконец она поняла, что у нее нет выбора. Она вышла из дома с высоко поднятой головой, сделав вид, что ничего не произошло. Ева в этот момент прощалась с Марией, которая горячо обнимала подругу и обменивалась с ней телефонными номерами и адресами. София поискала глазами Санти, но, к ее облегчению, его нигде не было видно. Она улыбнулась, как и положено хорошей актрисе, и тоже обняла Еву, снова вдохнув свежий лимонный аромат ее духов. Она пообещала ей часто писать и следующие летние каникулы провести в Качагуа.

Вдруг из-за деревьев показался Санти и решительно направился к ним. Он прошел мимо Софии, схватил Еву в объятия и так страстно поцеловал в розовые губы, что другие девочки отвернулись, крайне смущенные этим зрелищем. Они держали друг друга в объятиях, как настоящие любовники. София почувствовала, как кровь отхлынула от ее лица, и мир вокруг закружился в бешеном вихре. Когда они, наконец, оторвались друг от друга, Ева села в машину, и та через минуту исчезла за деревьями. Санти махал ей рукой, пока машина не превратилась в сияющую точку на горизонте, а потом повернулся к Софии.

— Больше никогда не лги мне, — пристально глядя на нее, сказал он. — Ты поняла меня?

София открыла было рот, чтобы возразить, но не смогла вымолвить ни слова.

Она дернула головой, чтобы ни одна слезинка не выкатилась у нее из глаз, открыв всему миру, как мучительно стыдно было ей сейчас. Санти улыбнулся и покачал головой.

— Ты очень капризная, Софи.

Он вздохнул и обнял ее за шею.

— Что же мне с тобой делать?


Глава 10

Когда в конце летних каникул Санти сообщил, что уезжает учиться в Америку на два года, София выбежала из комнаты в слезах. Санти помчался за ней, но она кричала, чтобы он оставил ее в покое. К счастью, он не стал слушать ее и прошел вслед за ней на террасу.

— Ты уезжаешь через месяц? Как же так получилось, что я не знаю об этом ничего? — воскликнула она, поворачивая к нему свое сердитое лицо.

— Я ничего не говорил, потому что планировалось, что я поеду в сентябре к началу учебного года, но мне хотелось бы полгода попутешествовать, а потом уже приступать к занятиям. Я знал, что в любом случае ты будешь расстроена.

— Я узнала все последней, да? — рыдала она.

— Наверное, да. Я не уверен. Честно говоря, никто особенно этим не интересуется, — ответил он, пожав плечами.

— Два года? — повторила она, вытирая слезы.

— Да, почти два года.

— А сколько месяцев? — шмыгнула носом София.

— Я не знаю.

— Но когда ты вернешься?

— Через лето. В октябре или в ноябре, точно не известно.

— Но почему ты не можешь быть таким, как все?

— Потому что папа сказал, что мне обязательно надо пожить в других странах. Так я сумею улучшить свой английский и получу хорошее образование.

— Я могу помочь тебе улучшить английский, — робко проговорила она, улыбаясь сквозь слезы, так что он казался ей радужным размытым пятном.

Санти рассмеялся.

— Это было бы очень интересно, — протянул он.

— Но на каникулы ты вернешься? — с надеждой в голосе спросила она.

— Я не знаю, — пожал он плечами. — Мне хочется попутешествовать, посмотреть мир. Наверное, я проведу каникулы в других странах.

— Ты что, даже на Рождество не приедешь? — не скрывая ужаса, воскликнула она. Она вдруг ощутила пустоту, которая заполняла ее при одной мысли о том, что ей предстоит прожить без него два года.

— Папа и мама приедут ко мне в Америку.

Он наблюдал, как его кузина опустилась на пол и начала рыдать, грозя затопить слезами все вокруг.

— Софи, я вернусь, ведь два года не такой уж долгий срок.

Он был искренне удивлен ее бурной реакцией.

— Это очень долгий срок. Это вечность, — всхлипывая, произнесла она. — А что, если ты влюбишься и женишься на американке? Я больше никогда не смогу увидеть тебя снова.

Санти рассмеялся. Он обнял Софию и притянул ее к себе. София закрыла глаза и представила, что он любит ее так же страстно, как она его, — тогда ему и в голову не пришло бы, уезжать от нее.

— Вряд ли я захочу жениться в восемнадцать лет! Это кажется мне таким глупым. И жениться я собираюсь только на аргентинке. Ты же не думаешь, что я смогу надолго покинуть родину?

София покачала головой.

— Не знаю. Но я не хочу терять тебя. Я останусь здесь с Ферчо и Августином, и некому будет защитить меня. Наверное, они добьются того, что я вообще перестану играть в поло.

Она всхлипнула и уткнулась лицом ему в шею. От него пахло лошадьми и тем особенным мужским запахом, от которого ей хотелось высунуть кончик языка и лизнуть его кожу.

— Я напишу тебе, — попытался он успокоить ее.

— Обещаешь?

— Я обещаю. Я буду писать длинные письма и все тебе рассказывать. А ты будешь отвечать мне и сообщать обо всем, что происходит здесь.

— Я буду писать каждую неделю, — решительно заявила она.

Ощущая его сильные объятия, София осознавала, что ее любовь к нему вышла за границы чувств, которые испытывают к брату, пусть и к самому близкому и дорогому. Ее чувство было намного глубже обычной сестринской привязанности. Она любила его, но раньше не давала себе труда проанализировать свои ощущения. Однако теперь, когда она прильнула к нему губами, когда жадно вдыхала его запах, София знала, что желание не отпускать его от себя, было продиктовано любовью и ничем другим. Он не просто нравился ей — она любила его страстно, по-настоящему. Она любила его сердцем и душой. Теперь она понимала все.

На мгновение София утратила контроль и чуть не призналась ему. Но она знала, что не должна так поступать. Она знала, что он любит ее как сестру. Если она откроется ему, он будет смущен темной стороной ее натуры, он будет сбит с толку или того хуже — убежит от нее. Поэтому она просто сидела рядом, крепко прижавшись к нему всем телом. Сердце ее колотилось в груди, как пойманная в силки птица, которая хочет вырваться из тесной клетки, взмыть в небо и запеть. Он же не понимал, что с ней происходит.

Санти вернулся в дом, бледный и растерянный. Он сказал Марии:

— Она вся в слезах. Я не могу поверить тому, что вижу. Она потрясена до глубины души. Я знал, что София будет расстроена, но не представлял, что до такой степени, — она просто раздавлена этой новостью. Когда я уходил, она сорвалась с места и убежала.

Мария немедленно помчалась на поиски своей кузины. По пути она столкнулась с Дермотом, игравшим в крокет с Антонио, мужем Соледад, который следил за порядком в поместье. Когда Мария сказала Дермоту о том, что София убежала, и объяснила причину, тот отложил клюшку и закурил свою трубку. Он любил внучку, как любил когда-то свою дочь, — так же сильно и беззаветно. Для него она была подобна солнцу — источник тепла и света. Когда он прибыл в Аргентину после смерти жены, именно маленькая София спасла его от тоски и желания поскорее присоединиться к любимой жене. Он часто повторял: «Это настоящий ангел, спустившийся с небес. Мой ангел».

В повозке, которой управлял Антонио, дедушка О'Двайер отправился к дереву омбу. Ему было намного спокойнее с Антонио или с Жозе, чем с семьей своей дочери, несмотря на то, что он мог общаться с ними лишь жестами. София сидела высоко на дереве, опустив голову на руки. Заметив приближение повозки, а потом дедушку, нетвердой походкой подходящего к дереву, она спрятала лицо в ладонях и громко зарыдала. Дедушка стал у дерева и позвал ее спуститься вниз.

— Ничего хорошего не выйдет, если ты будешь плакать, София Мелоди, — сказал он, попыхивая своей трубкой.

Она прислушалась к его словам и начала медленно спускаться. Когда она оказалась на земле, они присели на траву, залитую мягким утренним светом.

— Значит, Сантьяго уезжает в Америку.

— Он покидает меня, — простонала она. — Я последней узнала о его отъезде.

— Но он вернется, — добродушно заметил дедушка.

— Он уезжает на два года. Два года! Как я буду жить без него?

— Но ты будешь жить без него, — грустно произнес дедушка, вспомнив свою любимую жену. — Ты будешь жить, потому что у тебя нет другого выхода.

— О, дедушка, я умру без него.

Дедушка О'Двайер, лениво попыхивая трубкой, наблюдал, как дым легкими волнами поднимается в воздух и медленно рассеивается на солнце.

— Надеюсь, мама не знает обо всем этом, — с серьезным видом заметил он.

— Конечно, нет.

— Я думаю, все это ей очень не понравится. Если она узнает, тебя ждут крупные неприятности.

— Но что плохого в том, что я люблю кого-то? — возмутилась она.

Дедушка удивленно посмотрел на нее.

— Сантьяго не кто-то. София Мелоди, он твой двоюродный брат.

— Ну и что?

— Это многое меняет, — просто ответил дедушка.

— Пусть это будет нашим секретом.

— Как мой ликер, — хмыкнул дедушка, облизнув губы.

— Вот именно, — согласилась София. — О, дедушка, мне хочется умереть.

— Когда мне было столько лет, сколько тебе, я любил одну очень красивую девушку. Она уехала в Лондон на три года. Заметь, Сантьяго едет только на два года. Но я знал, что если ждать, то обязательно дождешься того дня, когда любимый человек вернется. И знаешь почему, София Мелоди?

— Почему? — насупившись, спросила она.

— Тот, кто умеет ждать, получает все.

— Нет, не все.

— Ты ведь не пробовала.

— Мне и не надо.

— А я ждал. И знаешь, что было дальше?

— Она вернулась, вы встретились и поженились, правда?

— Нет, не так.

София взглянула на дедушку с любопытством.

— Она вернулась, а я вдруг понял, что больше не люблю ее, как прежде.

— Но, дедушка, ты же сказал, что тот, кто ждет, получает все.

Она смеялась.

— Те, кто ждут, обретают мудрость. Время дает нам возможность отступить на шаг и посмотреть на все со стороны. Мудрость позволяет нам понять: так ли важно получить то, чего ты хочешь в этот момент всем сердцем? Годы ожидания дали мне мудрость. Когда она вернулась, я решил, что из наших отношений не выйдет ничего хорошего. К счастью, я не женился на ней, иначе так и не понял бы, что есть человек, предназначенный мне судьбой. Я не встретил бы твою бабушку.

— Как бы я хотела знать ее! — произнесла София.

Дедушка О'Двайер глубоко вздохнул. Не проходило и дня, чтобы он не вспоминал свою жену. О ней ему напоминали пение птиц, шум ветра, луч солнца. Она была во всем, и ее светлый образ поддерживал его в трудную минуту.

— Мне бы тоже этого хотелось, — ответил он, и глаза его затуманились. — Она бы полюбила тебя, София Мелоди.

— Я похожа на нее?

— Нет, внешне на нее похожа твоя мама. Но у тебя есть и ее очарование, и ее сила.

— Ты скучаешь по ней, дедушка?

— Я очень скучаю по ней. Не проходит и дня, чтобы я не подумал о ней. Она являлась для меня всем.

— Санти тоже для меня все, — ответила София, возвращая дедушку к проблемам настоящего. — Он для меня все, дедушка. Честно. Я это сама недавно поняла. Я люблю его, дедушка.

— Он для тебя все, но ты еще очень молода.

— Но, дедушка, я не хочу никого, кроме Санти. И никогда не будет по-другому.

— Это пройдет, София. Подожди немного, и появится молодой человек, который выбьет у тебя почву из-под ног, как это случилось с твоими родителями много лет назад. Пако сразил Анну Мелоди своим романтизмом.

— Нет, не будет такого, потому что я люблю Санти, — упрямо произнесла София.

Дермот О'Двайер скривил в усмешке уголок рта, продолжая попыхивать трубкой. Он посмотрел в горящее нетерпением лицо внучки и кивнул.

— Это будет справедливо, София Мелоди, если ты дождешься его. Он вернется. Он ведь не уезжает навсегда.

Как и обычно, дедушка О'Двайер не мог долго противиться желаниям своей внучки. Даже если речь шла о ее любви к Сантьяго Соланасу.

— Нет.

— Тогда наберись терпения. Только терпеливая кошка поймает мышку.

— Нет, не так. Только быстрая кошка схватит мышку.

Ее лицо озарилось улыбкой.

— Ну что ж, если ты настаиваешь, то пусть будет так, моя дорогая.

В начале марта, когда листва на деревьях начинает опадать, после долгих летних каникул, которые тянулись с конца декабря, София стояла перед домом Мигеля и Чикиты, чтобы сказать Санти «до свидания». Глядя на густые тени, которые, казалось, росли, чтобы напугать ее, она вспоминала слова дедушки О'Двайера. Она будет терпеливой кошкой, которая, в конце концов, схватит мышку. Она будет ждать его и не станет смотреть в сторону других парней. Она останется верной ему до конца дней.

Последние несколько недель были очень тяжелыми для Софии. Она боялась, что расплачется и этим выдаст себя в присутствии Санти. Ей приходилось сдерживать себя каждый раз, когда хотелось сказать: «Я люблю тебя». У нее и вправду могли бы сорваться с уст эти слова, когда эмоциональное напряжение достигало предела. Софии приходилось скрывать свои чувства от членов семьи, в то время как ей хотелось выплакаться, настолько пусто было у нее на душе.

Санти очень осторожно высказывался теперь о предстоящем путешествии, чтобы лишний раз не травмировать ее. Он боялся снова довести ее до слез. Его очень тронули ее непосредственность и сила привязанности к нему. Он ощущал себя героем, который отправляется покорять чужие земли под стенания женщин, готовых рвать на себе волосы от одной мысли о предстоящей разлуке. Он знал, что не будет скучать по ней. Конечно, он будет писать Софии, как своей младшей и обожающей его сестре, но он будет писать также и Марии, и матери. Его ждала Америка — эта страна манила его своей открытостью. Она обещала ему встречу с длинноногими красотками, не слишком обремененными высокими моральными принципами. Он не мог дождаться момента, когда пересечет границу. Кроме того, София будет здесь, когда он вернется.

Наконец Санти вышел из дома. Антонио с багажом следовал за молодым сеньором. Санти обнял плачущую Марию и обменялся крепким рукопожатием с Фернандо, который в глубине души радовался отъезду брата. Фернандо думал о разлуке с Санти с облегчением. У брата все получалось, он умел всех очаровывать, со всеми ладить, всех рассмешить. Он плыл по морю жизни, как легкий парусник, в то время как Фернандо ощущал себя тяжелым буксиром. Ему приходилось тяжело и упорно работать, но результат, которого он достигал, не радовал его самого. Нет, он не жалел о том, что брат уезжает. Теперь, когда Фернандо не будет находиться в его тени, он может немного насладиться ролью лидера. Панчито сидел на руках у старенькой Энкарнасион. Он был слишком мал, чтобы понимать смысл происходящего. Когда Санти обнял Софию, он снова пообещал ей, что будет часто писать.

— Ты уже не сердишься на меня? — спросил он, широко улыбаясь.

— Еще как сержусь, но прощу, как только ты вернешься, — ответила она, сдерживая слезы.

От его прикосновений у нее шла кругом голова, но Санти не подозревал, как тяжело ей сдерживать себя, чтобы не разрыдаться при всех. Когда он поцеловал ее, у нее остановилось дыхание, а кровь прилила к щекам. «Он уедет, уедет, уедет», — стучало в голове. Софии казалось, что она не сможет дышать, но, как и предсказывал дедушка О'Двайер, у нее не было другого выхода, и она сделала новый вдох. Она продолжила жить.

Мигель и Чикита сели в машину и крикнули сыну, чтобы тот поторопился. Они опаздывали. Он махнул всем с заднего сиденья. Фернандо зашел в дом. Мария и София стояли и смотрели вслед машине даже после того, как она исчезла из виду.

Следующие несколько дней тянулись мучительно долго. София пребывала в дурном расположении духа, и никто не мог развеять ее плохого настроения, даже дедушка О'Двайер, с его резкими замечаниями. Мария только и делала, что щебетала, чем раздражала Софию еще больше. Ей так хотелось побыть одной, чтобы полностью отдаться своей тоске. Каникулы уже подходили к концу, а с ними заканчивались и длинные летние дни. Наконец Мария решила, что с нее хватит.

— Ради всего святого, София, прекрати это, — сказала она, когда ее кузина отказалась играть с ней в теннис.

— Прекратить что?

— Выглядеть так, как будто ты носишь траур.

— Я грущу, вот и все. Разве мне нельзя грустить? — язвительно заметила София.

— Он всего лишь твой кузен. Ты ведешь себя так, словно влюблена в него.

— Я действительно влюблена в него, — забыв о стыде, ответила София. — И мне плевать на то, кто об этом знает.

Мария была явно шокирована.

— Он твой двоюродный брат, София. Ты не можешь любить своего двоюродного брата.

— А я люблю. У тебя из-за этого какие-то проблемы? — с вызовом спросила она.

Мария секунду помолчала. Ее захлестнула волна ревности. Она вскочила на ноги и бросила Софии:

— Тебе пора вырасти! Уже прошло время детских увлечений! В любом случае, Санти в тебя не влюблен. Иначе ему не понравилась бы Ева. Разве ты не видишь, что выставляешь себя на посмешище? Это настоящий позор, то, что ты сказала. Как можно быть влюбленной в члена своей семьи?! Это инцест. Вот как это называется — инцест, — с нажимом произнесла она.

— Инцест — это связь брата и сестры. А Санти мой кузен, — парировала София. — Ты, наверное, больше не хочешь быть мне подругой?

Мария растерянно наблюдала за тем, как ее кузина выскочила из комнаты, хлопнув дверью так, что на пол посыпалась штукатурка.

Мария разразилась слезами. Как София могла влюбиться в Санти? Он был ее кузеном. Это против всех правил. Она сидела, думая о том, что произошло и, прокручивая в уме услышанные от Софии слова. Мария пыталась разобраться в своих ощущениях. Ревность, отчуждение... Они всегда были втроем. А теперь внезапно их осталось только двое, и места для Марии не было.

К началу учебного года София все еще не разговаривала с Марией. Они сидели в машине, храня ледяное молчание, пока Джакинто вез их в школу. София демонстративно отказывалась даже смотреть в сторону кузины. Мария и раньше ссорилась с Софией, но всегда уступала первой. Каким-то образом София умела сохранять враждебное настроение дольше, чем это было принято между близкими друзьями. У нее был талант отключать эмоции, когда ей требовалось. Она словно получала удовольствие от мелодрам. Во время перемен она намеренно избегала Марию. Громко смеясь с другими подругами, София бросала в сторону своей кузины злые насмешливые взгляды.

Мария была твердо намерена не сдаваться. В конце концов, не она затеяла ссору. София сама вовлекла ее в этот глупый спор. На этот раз у нее не получится выйти сухой из воды. Первые несколько дней Мария делала вид, что не замечает Софию. Вечерами она плакала до тех пор, пока не засыпала, не в силах понять, что происходит. В течение дня она скромно занималась своими делами, а Софии удалось и других девочек настроить против нее. Она умела оказывать влияние на людей. Как только одноклассницы узнали о том, что между подружками произошла ссора, они тут же приняли сторону Софии.

Через неделю Мария уже не могла этого выносить. Чувствуя себя несчастной и одинокой, она решила оставить гордость и написала кузине записку: «София, прошу тебя, давай снова будем друзьями». София же, похоже, упивалась своим триумфом. Ей нравилось заставлять Марию страдать. Не получив никакого ответа, Мария написала вторую записку: «София, я прошу у тебя прощения. Мне не надо было говорить тебе ничего. Я была неправа и глубоко в этом раскаиваюсь. Давай будем друзьями».

София, которой весьма льстило такое внимание, повертела записку в руках, решая, что же ей делать. Наконец, когда Мария разрыдалась на уроке истории, она поняла, что зашла слишком далеко. Во время перерыва София нашла Марию. Та плакала, сидя на ступеньках. Присев рядом с ней, она сказала:

— Я больше не люблю Санти.

Она не хотела, чтобы Мария разболтала об этой истории. Мария посмотрела на нее с благодарностью, и ее лицо, залитое слезами, озарилось улыбкой. Она ответила, что теперь для нее это не имеет значения.


Глава 11

Буэнос-Айрес, 1958 год

Соледад услышала, как плачет София, и поспешила к ней в комнату. Подняв двухлетнюю малышку и прижав ее, рыдающую и дрожащую, к себе, она тихонько уговаривала ее успокоиться и заснуть.

— Тебе приснился плохой сон, моя куколка, — шептала она Софии, которая прильнула к ней, обвив своими горячими ручками.

Соледад взглянула на оливковую кожу малышки, на ее карие глаза и густые темные ресницы, на которых блестели слезы.

— Какая же ты у меня красавица! Даже когда плачешь, ты очень красивая, — проговорила она, поцеловав пухленькую влажную щечку девочки.

Анна, казалось, проявляла интерес к своей дочери, только когда та спала. В младенчестве София раздражала мать малейшим вскриком, поэтому стоило только Софии захныкать, как сразу же посылали за Соледад. Пако, никогда не проявлявший особой любви к сыновьям, не мог оторвать взгляда от своей крошки. Возвращаясь с работы, он бежал наверх, чтобы пожелать ей спокойной ночи или почитать сказку. София усаживалась к нему на колени и устраивалась поудобнее, а потом склоняла голову отцу на грудь и начинала сосать большой палец. Соледад не могла скрыть удивления. Сеньор Пако был не из тех мужчин, которые готовы проводить время с малышами. София была необычным ребенком. Уже в два года она умела очаровывать, и отец стал первым ее горячим поклонником, готовым выполнять любые прихоти своей принцессы.

Соледад с удовольствием проводила время в Буэнос-Айресе, когда они на несколько недель отправлялись в столицу. Воспитанная в деревне, она с любопытством воспринимала городскую суету. Правда, ей не удавалось часто отлучаться, ибо она была слишком занята заботами о маленькой Софии. Но иногда она оставляла девочку на попечение Лореты — горничной, которая жила в квартире, и отправлялась по магазинам. Пако попросил ее все время проводить с ними в городе, так как София просыпалась по ночам и звала свою верную Соледад.

— Ты ей нужна, — сказал он. — И нам тоже. Мы очень расстраиваемся, когда она плачет по тебе.

Конечно, Соледад и не подумала спорить, хотя это означало, что она оставляла Антонио на целую неделю. Но в выходные она возвращалась в Санта-Каталину и выполняла свою обычную работу.

— Ты хочешь спать в моей кровати? — спросила она сонную девочку.

София кивнула, а потом уронила голову на пышную грудь Соледад и закрыла глаза.

Соледад спускалась по лестнице с большой осторожностью, держа на руках спящего ребенка. «Сеньор Пако вернулся очень поздно», — подумала она, заметив его портфель и кашемировое пальто в холле. Дойдя до холла, она услышала за дверью гостиной голоса. Хотя интуиция подсказывала ей не останавливаться и не подслушивать, Соледад задержалась. Разговаривали по-испански.

— Откуда это все? — сердито спросила Анна.

— Это связано с делами. И это не то, что ты думаешь, — спокойно ответил Пако.

— С делами?! Зачем тебе понадобился отель в городе, где у тебя есть прекрасная квартира? Ради всего святого, Пако, не надо делать из меня посмешище!

Повисла долгая пауза. Соледад не двигалась, она стояла, словно слившись с мебелью в холле, и старалась не дышать. Но сердце ее выстукивало чечетку. Соледад знала, что подслушивает интимный разговор своих господ. Она знала, что должна идти с Софией в свою комнату. Ей следует притвориться, будто она ничего не слышала. Но ее одолевало любопытство и хотелось знать, о чем они говорят. Она услышала, как кто-то из них ходит по комнате. Наверное, это был сеньор Пако. До нее доносился звук его шагов по деревянному полу, приглушаемый там, где начинался ковер. Изредка тишина нарушалась недовольным возгласом сеньоры Анны. Наконец Пако заговорил первым.

— Хорошо, ты права, — грустно произнес он.

— Кто? — прорыдала Анна.

— Ты ее не знаешь, уверяю тебя.

— Но почему?

Соледад услышала, как Анна встала. Затем до нее донесся звук цокающих каблуков — должно быть, Анна прошла к окну. Снова повисла тишина.

— Мужчина нуждается в любви, Анна, — устало проговорил Пако.

— Но мы же любили друг друга, разве нет? В самом начале?

— Да, и я не знаю, что пошло не так. Ты изменилась.

— Я изменилась? — парировала она с горечью в голосе.- — Я изменилась! То есть ты еще хочешь переложить вину на меня? Я толкнула тебя в ее объятия?

— Я этого не говорил.

— Но тогда что ты хочешь сказать? Ты тоже очень изменился!

— Анна, я не пытаюсь тебя в чем-то обвинить. Мы оба виноваты в том, что так случилось. Я не оправдываю себя. Но ты сама затеяла этот разговор.

— Я хотела узнать о причинах.

— А я не могу тебе их объяснить. Я влюбился. Она тоже любит меня. Ты перестала отвечать на мое чувство много лет назад, так чего же ты ждала?

— Наверное, это какая-то извращенная аргентинская традиция. Когда мужьям надоедают их жены, они заводят себе любовниц.

— Анна.

— Или это традиция, заведенная только в вашей семье? Яблоко от яблони недалеко падает, — выпалила она.

— О чем ты говоришь? — медленно проговорил он.

Соледад заметила, как изменился его голос. В нем слышалась угроза.

— Я говорю о твоем отце и его... любовнице.

Она хотела сказать «шлюхе», но вовремя остановилась.

— Не вмешивай в это моего отца. Мы говорим только о тебе и обо мне, а не о моем отце.

Пако был потрясен, не понимая, откуда ей все стало известно.

— Надеюсь, ты не станешь учить Рафаэля и Августина следовать твоему примеру. Я не хочу, чтобы они научились у тебя разбивать сердца.

— Я не стану говорить в таком тоне, — резко сказал Пако, крайне взволнованный.

Соледад услышала, как он направился к двери, и заметалась, не зная, где спрятаться. Но он появился до того, как она успела исчезнуть.

— Соледад, — строго произнес он.

Она покраснела до корней волос, опустила голову, а потом решилась посмотреть в его сторону. Она поняла, что наступил конец ее службы в этом доме. И зачем она допустила такую глупость? Теперь придется собирать вещи и выметаться отсюда. Соледад горестно охнула.

— Дай мне Софию, — приказал он.

Она отвела взгляд, молча передав ему спящую девочку.

— Моя дорогая София, — тихим медовым голосом вымолвил он, целуя горячий лоб своей дочери. Казалось, та готова была ответить на его прикосновение даже во сне. — Ты любишь меня, правда? Я тоже тебя люблю, так сильно, что ты даже представить себе не можешь, — прошептал он.

Соледад заметила выражение нежности на его лице. Она заметила и то, как слезы едва не пролились из его глаз. Она стояла рядом, пока он ласкал девочку, и ощущала себя лишней. Она ждала упреков. Но Пако молчал. Он вернул ей дочь, а потом взял пальто и направился к выходу.

— Вы уходите? — невольно вырвалось у нее.

И тут же пожалела о том, что спросила. Она лезла не в свое дело.

Пако повернулся и мрачно кивнул.

— Меня не будет к ужину. Соледад?

— Да, сеньор Пако?

— То, что ты услышала сегодня вечером, не должно выйти из этих стен.

— Да, сеньор Пако, —- вспыхнув как маков цвет, с чувством произнесла она.

— Хорошо, — ответил он и притворил за собой дверь.

Соледад бросила взгляд на закрытую дверь, ведущую в гостиную, а потом направилась в свою комнату. Она знала, что не должна была подслушивать, но, оправившись от шока, начала анализировать ситуацию. У сеньора Пако роман. Ее это не очень удивило. Большинство мужчин заводили любовниц, так почему ему нельзя? Но он говорил не о какой-то интрижке, а о любви. Если сеньор Пако признался, что уже не любит сеньору Анну, то дело принимало серьезный оборот. Ей вдруг стало до слез жаль свою хозяйку и грустно при мысли о них обоих.

Анна оставалась в гостиной, свернувшись в кресле калачиком. Ей было слишком тяжело, чтобы встать. Она не знала, что делать дальше. Пако не отрицал, что у него любовный роман. Он не сказал, что прекратит видеться с этой женщиной. Она услышала, как он ушел. Сразу побежал к ней. Кто эта женщина? Впрочем, какая разница? Анна не хотела знать. Иначе она выцарапает ей глаза от гнева и отчаяния. Она вспомнила о том, что говорила ей тетя Дороти. Вот и наступил момент возмездия за то, как она поступила с Шоном О'Мара. Может, ее тетя с самого начала была права. Может, Анна была бы намного счастливее, если бы не уезжала из Гленгариффа.

Потянулись недели, наполненные ощущением горя. Пако и Анна не возвращались больше к давешнему разговору. Казалось, ничего не изменилось, только лед их отношений стал еще заметнее. Они прекратили разговаривать. Анна наблюдала за тем, как Пако балует Софию, и в ее душе поднималась волна горечи. Ей было больно, словно София и являлась той женщиной, которая отнимает у нее мужа. Он проводил с дочерью гораздо больше времени, чем с женой. Он дарил Софии любовь, которая раньше безраздельно принадлежала Анне. Она чувствовала себя выброшенной за борт и все больше внимания уделяла сыновьям. Силой ее любви можно было бы спасти засыхающий в пустыне цветок. Но Софию она не могла простить, за то, что та оказалась связанной с горем, которое Пако причинил Анне. Ребенок плакал на руках у матери, а у отца сразу замолкал, словно малютка хотела лишний раз сказать: «Тебя я не люблю». Анна не могла видеть подобных сцен, чувствуя себя израненным животным. Она еще никогда не знала такой тоски, какую переживала теперь.

В том же году отец прислал ей телеграмму, в которой сообщалось, что ее мать умерла. Когда сам он появился на пороге ее дома, Анна попыталась найти в его любви замену нежной заботе матери, но оказалось, что Дермот тоже был немедленно покорен маленькой Софией. Они с Анной стали чужими. Та связь, которая десятилетиями существовала между отцом и дочерью, ослабла в разлуке.

Теперь ей не хватало матери, как никогда. Она наблюдала за отцом, прохаживающимся по дому. Он был похож на потерявшегося пса. Анна вспоминала смех Эммер, мягкость ее черт, свет ее ясных глаз. Она вспоминала запах лаванды, который повсюду сопровождал маму. Теперь она возвела маму на пьедестал, чего никогда не было при жизни Эммер. Она забыла женщину, чье лицо в осенний вечер накануне их расставания было залито слезами. Она помнила лишь маму, которая осушала ее слезы, когда она становилась объектом насмешек кузенов в Гленгариффе, маму, которая могла перевернуть мир, только бы на лице дочери вновь засияла улыбка. Анне не хватало любви матери, которая не отвернулась бы от нее ни при каких обстоятельствах. Человек взрослеет и понимает, что любовь так трудно удержать.

Анна позволила Соледад прочно обосноваться в детской, чтобы ухаживать за маленькой Софией. Мальчикам было пять и семь лет, и они ходили в школу, поэтому у Анны появилось свободное время. Она решила потратить его на себя. Так или иначе, но София была вполне счастлива с Соледад. Анна занялась рисованием и приспособила под студию одну из свободных комнат их квартиры в Буэнос-Айресе. Она видела, что у нее не очень хорошо получается с рисованием, но оно хотя бы отвлекало от домашних забот. Анна могла позволить себе проводить время в студии, и никто не оспаривал у нее этого права. Пако никогда не переступал порога студии. Это было ее святилище — место, которое она могла назвать своим и где она пряталась от всех.

Пако очень обидело упоминание Анны о внебрачной связи его отца с Кларой Мендозой. Его не очень удивило, что она знает о ней, так как многие, очевидно, были осведомлены об этом, но его неприятно поразило, что она опустилась до обсуждения этого вопроса. «Почему ей пришло в голову использовать этот факт как оружие против меня?» — устало подумал он. Пако спрашивал себя, было ли то лондонское увлечение настоящим, или он вспоминает всего лишь мираж. Ему казалось, что он влюбился в милую молодую девушку, а в Аргентину привез разочарованную женщину, как будто в пути произошла подмена. Он вспоминал ту Анну Мелоди, которая сидела с ним у фонтана на центральной площади Лондона, и невольно задавался вопросом: было ли это на самом деле? Его сердце болело от таких мыслей. Он все еще любил ее.

В середине весны Анна отправилась гулять по равнинам с младшим сыном. Было очень тепло, и полевые цветы радовали глаз яркостью красок. К восторгу Анны и Августина, они заметили двух пушистых зверьков, коричневые спинки которых блестели на солнце. Анна присела в высокой траве, посадив на колено пятилетнего сына.

— Посмотри, милый, — сказала она по-английски. — Ты видишь зайчиков?

— Они целуются, — заметил мальчик.

— Если мы будем вести себя тихо, то они не испугаются, и мы сможем долго за ними наблюдать.

Они сидели и смотрели, как зверьки начали весело прыгать, все время оглядываясь, как будто знали, что за ними следят.

— А ты больше не целуешь папу, — вдруг проговорил Августин. — Он больше тебе не нравится?

Анна была ошеломлена вопросом ребенка, но еще больше ее поразил его взволнованный тон.

— Нет, конечно, он мне очень нравится, — с жаром произнесла она.

— Вы всегда ссоритесь и кричите друг на друга. Я это так не люблю.

После этих слов мальчик начал рыдать.

— Посмотри, ты спугнул зайчиков, — пытаясь отвлечь его, заметила Анна.

— Мне все равно. Не хочу я больше смотреть на зайчиков! Анна прижала его к себе и попыталась успокоить.

— Иногда мы ссоримся, как ты и Рафаэль или ты и Себастьян. Помнишь, как вы однажды поссорились с Себастьяном?

Ее сын медленно кивнул.

— Это просто небольшая ссора.

— Но мы с Себастьяном опять друзья, а вы с папой все равно продолжаете ссориться.

— Мы помиримся, посмотришь. Я обещаю, что помирюсь с ним. А теперь вытри слезы. Давай посмотрим, может, мы найдем армадилла, чтобы потом рассказать дедушке, — сказала она, утирая мальчику слезы.

Когда они подошли к дому, Анна приняла решение. Она не станет больше жить так, как прежде. Это невыносимо и для нее, и для семьи. Это несправедливо, что ее неудовлетворенность и горечь отражаются на детях. Она посмотрела на Августина, который доверчиво улыбался, понимая, что мама не сможет огорчить его.

При их приближении из дома выскочила Соледад. Она рыдала. Анна в панике подумала, что случилось что-то с Рафаэлем. Нет, этого не должно быть! О Боже, нет, только не Рафаэль!

— Что случилось? — хрипло вымолвила она, с тревогой вглядываясь в побелевшее лицо горничной.

— Сеньора Мария-Елена! — выдавила Соледад.

Анна разразилась слезами, в которых было облегчение.

— Что с ней? — рыдала она.

— Она погибла. Сеньора Мария-Елена умерла.

— Погибла? Боже правый! Где мой муж? Где Пако? — вскричала она.

— В доме сеньора Мигеля, сеньора.

Анна оставила Августина с Соледад и побежала через аллею к дому Мигеля и Чикиты. Когда она вошла, вся семья была в сборе. Она искала взглядом Пако, но не видела его. Чикита заметила ее и поспешила навстречу. У нее было опухшее от слез лицо.

— Где Пако? — спросила Анна.

— На террасе с Мигелем, — ответила Чикита, указывая за окно. Анна протиснулась сквозь толпу родственников. Их растерянные лица слились для нее в одно неясное пятно. Наконец она дошла до террасы. Пако разговаривал с Мигелем. Он стоял к жене спиной и не видел ее приближения. Мигель заметил ее первым, поэтому тактично удалился. Пако повернулся и увидел побледневшее лицо Анны.

— О Пако, мне так жаль, — проговорила она, ощущая, как слезы катятся градом по ее лицу.

Он холодно взглянул на нее.

— Как это произошло?

— Автокатастрофа. Она направлялась сюда. Столкновение с грузовиком, — ровным голосом ответил он.

— Я не перенесу этого. А как Гектор? Бедный Гектор! Где он?

— Он в больнице.

— Наверное, он вне себя от горя.

— Да, это так. Как и все мы, — отводя глаза, сказал Пако.

— Пако, прошу тебя.

— Что ты хочешь? — равнодушно вымолвил он.

Анна подавила рыдания.

— Откройся мне.

— Зачем?

— Мне хочется утешить тебя.

— Тебе хочется утешить меня, — повторил он, словно не веря тому, что услышал.

— Да, я знаю, что ты сейчас чувствуешь.

— Ты не можешь знать, что я сейчас чувствую, — презрительно бросил он.

— Пако, у тебя роман, но я готова не обращать на это внимания. Давай забудем обо всем. Давай начнем с чистого листа.

Пако нахмурился.

— Потому что погибла моя мать?

— Нет, потому что я беспокоюсь о тебе, — взволнованно ответила она.

— Я не готов так просто забыть то, что ты сказала о моем отце, — парировал он, не скрывая, как разгневан.

Она ошеломленно посмотрела на него.

— О твоем отце? А что я сказала о твоем отце? Я очень люблю Гектора.

— Как ты могла опуститься до того, чтобы упомянуть о его романе? Да еще и намекнуть, что это семейная традиция? — с горечью вымолвил он.

— Но, Пако, мне просто хотелось задеть тебя.

— У тебя это получилось. Ты довольна?

— Августин сегодня спросил меня, почему я больше не люблю тебя? — тихо проговорила она. — Его личико было искажено испугом. Я не знала, что отвечать. А потом я подумала о тебе. Я поняла, что люблю тебя. Но я забыла о том, как выражать свои чувства.

Пако посмотрел в ее голубые, полные слез глаза. Ей было жаль того, что произошло, и сердце Пако немедленно смягчилось.

— Я тоже забыл, как любить тебя, — сказал он. — Мне нечем гордиться.

— Разве мы не можем попытаться наладить отношения и начать все сначала? Разве мы не можем снова перенестись в Лондон и возродить то чудо? Разве мы не можем постараться вспомнить, как это было? — воскликнула она, и ее бледные губы задрожали.

— Мне очень жаль, Анна! — Он покачал головой. — Я так виноват перед тобой.

— Я тоже причинила тебе боль, — примирительно сказала она и робко улыбнулась.

Она пристально следила за ним.

— Иди ко мне, Анна Мелоди. Ты права. Я нуждаюсь в твоем утешении, — произнес он и медленно притянул ее к себе.

— Все в прошлом? — спросила она спустя некоторое время. — Мы попытаемся снова?

— Прошлое осталось в прошлом, — вымолвил он и поцеловал жену в лоб с нежностью, которой она не знала раньше. — Я никогда не переставал любить тебя, Анна Мелоди, я просто потерял тебя и нашел снова.

Марию-Елену похоронили в семейном склепе после панихиды в церкви. Ее любили все. В церкви не хватало мест, чтобы вместить всех желающих попрощаться с этой удивительной женщиной. Все хотели почтить ее память. Горожанам даже пришлось стоять на площади. К счастью, погода позволяла это. Было тепло, и солнце светило так ярко, как будто сама природа не допускала мысли, что Марии-Елены уже нет в живых.

Анна наблюдала за Пако, за тем, как дрожали его руки, когда он произносил прощальные слова. Никто не скрывал слез. Анна благодарила Бога, за то что Он в своей милости позволил им с Пако вновь обрести друг друга. Она обвела взглядом храм, задержавшись на иконах и находя в их созерцании незнакомое ей раньше успокоение. Если бы она снова пережила несчастье, то пришла бы именно сюда за утешением. Когда пришла очередь Мигеля, Анна обратила внимание на то, что Чикита за эти дни как будто увяла. Однако никто не страдал больше Гектора — он постарел в считанные часы. Он не мог найти утешения ни в чем. Силы покинули его в одночасье. Несчастье обрушилось на него подобно водопаду, пошатнув здоровье. Он умер спустя год.

В последующие годы жизнь Пако и Анны вернулась в привычное русло. Они с радостью наблюдали за тем, как растут их дети, находя в них главный источник счастья. Они снова открыли себя друг другу, но так и не сумели возродить в Аргентине то, что им повезло пережить в Лондоне. Пако бросил свою любовницу, Анна стремилась быть ему хорошей женой, но корни прежних проблем остались, хотя супругам и удалось сберечь крепкое семейное дерево.


Глава 12

Санта-Каталина, 1973 год

Было уже очень поздно, зимний лунный свет серебрил темноту, когда София пробралась в комнату дедушки и, встав у изголовья кровати, взглянула на спящего Дермота. Он громко храпел, но в издаваемых им звуках Софии чудилось что-то успокаивающее. Его храп напоминал ей о детстве, и она ощущала себя обласканной и защищенной. Она вдыхала запах табака, который чувствовался всюду, потому что дедушка любил курить трубку. Окно было открыто, и ветер затихал и поднимался в такт его громкому дыханию.

Софии было жаль будить его, но ей очень хотелось, чтобы он проснулся. Она знала, что не должна находиться в комнате дедушки среди ночи. Мама осудила бы ее, если бы узнала. Анна в тот день вела себя ужасно по отношению к Софии. Ей не нравилось, что отец балует внучку. Она обвинила Дермота в том, что тот испортил Софию, что он пытается утвердить свой авторитет над родительским. Дедушка О'Двайер пообещал подарить Софии кожаный ремень с серебряной пряжкой, украшенной ее инициалами. Анна заметила отцу, что он выбрасывает деньги на ветер, потому что София не умеет обращаться с вещами, разбрасывает их по всей комнате, зная, что за ней приберет Соледад. Если уж ему вздумалось купить ей что-то, сказала она, то пусть это будет что-нибудь полезное, например книга или ноты. У Пако было фортепиано, оставшееся от матери, но София почти не прикасалась к нему. По словам Анны, дочь никогда не завершала начатого — бралась за дело, но тут же его бросала. Анна решила, что занятия музыкой были бы для Софии гораздо более полезными, чем бесконечное сидение на этом «волшебном» дереве. Все молодые леди ее положения должны уметь рисовать или играть на музыкальном инструменте. Они должны читать английскую классику и знать, как управлять большим домом. Девочкам не следует проводить целые дни верхом на пони. Девушки ее положения не лазают по деревьям.

— Папа, ты должен поощрять ее в стремлении делать что-то разумное.

Но дедушка О'Двайер был намерен купить Софии этот ремень, как и обещал.

Именно поэтому София и была в его комнате. Ей нужно было сказать ему что-то очень важное. Ей хотелось иметь этот ремень: он служил бы ей напоминанием о ее дорогом дедушке, и она обещает следить за ним, как за самой дорогой вещью. Мать никогда не понимала ее привязанности к дедушке, но София и Дермот совершенно точно знали, насколько они нужны друг другу.

Она поерзала на месте. Потом откашлялась. Снова поерзала. Наконец Дермот О'Двайер перевернулся на спину. Из-за своего огромного роста он занимал всю кровать. Дермот прищурился, пытаясь сообразить, мерещится ли ему образ Софии или она стоит перед ним наяву.

— Это я, дедушка, София, — прошептала она.

— Иисус, Иосиф и Мария, дитя мое. Что ты здесь делаешь? Ты что, ангел-хранитель, который решил оберегать мой сон?

— Думаю, что своим храпом, дедушка, ты можешь спугнуть самого надежного ангела-хранителя, — тихо рассмеялась София.

— Так что ты здесь делаешь, София Мелоди?

— Я хотела поговорить с тобой, — сказала она, переступая с ноги на ногу.

— Тогда не стой у меня над душой, дитя мое. Ты знаешь, что на полу полно крокодилов, которые так и норовят вцепиться тебе в ногу. Ныряй в кровать.

София влезла в постель, устроившись рядом с дедушкой и нарушив таким образом еще одно установленное мамой правило. Если бы та увидела ее сейчас, то наверняка высказала бы недовольство тем, что ее семнадцатилетняя дочь лежит в кровати пожилого человека. Дедушка и внучка прижались друг к другу, словно на картине «Последнее пристанище». София вдруг ощутила, как сильно она любит своего дедушку.

— О чем ты хотела поговорить, София Мелоди? — спросил он.

— Почему ты меня так называешь?

— Твою бабушку звали Эммер Мелоди. Когда родилась твоя мама, я хотел назвать ее Мелоди, но бабушка и слышать об этом не захотела. Она умела настоять на своем. Поэтому мы назвали твою маму Анна Мелоди О'Двайер. Мелоди было ее второе имя.

— Как Мария-Елена Соланас.

— Именно, как Мария-Елена Соланас, упокой, Господи, ее душу.

— Но мое второе имя Эммер.

— Для меня ты всегда останешься София Мелоди.

— Мне это нравится.

— Тебе и должно это нравиться.

— Дедушка?

— Да?

— Ты знаешь о ремне?

-Да?

— Мама говорит, что я не буду за ним следить. Но это не так. Я буду за ним следить. Обещаю тебе.

— Твоя мать не всегда права. Я знаю, что ты будешь беречь его.

— Значит, ты подаришь мне ремень?

Он сжал ее руку и засмеялся.

— По-другому и быть не могло, София Мелоди.

Они сидели и смотрели на тени, танцующие на потолке. Холодный зимний ветер задувал внутрь комнаты занавески и остужал разгоряченные лица Софии и ее дедушки.

— Дедушка?

— Что теперь?

— Я хочу этот ремень по нескольким причинам, — застенчиво произнесла она.

— На память, да?

— Да, потому что я очень люблю тебя, дедушка.

Она никогда никому не говорила таких слов. Он помолчал, глубоко тронутый услышанным. Она уставилась в темноту, размышляя над тем, как он отнесется к ее неожиданному признанию.

— Я тоже тебя люблю, София Мелоди. Очень сильно. А теперь тебе лучше заснуть, — тихо вымолвил он, запнувшись на полуслове.

София была единственной, кто мог вызвать в душе старого насмешника сентиментальные чувства.

— Можно мне остаться здесь?

— Лишь бы мама не узнала, — прошептал он.

— Я просыпаюсь гораздо раньше ее.

София проснулась от холода. От макушки до кончиков ног ее вдруг охватила дрожь. Она придвинулась к дедушке ближе, чтобы согреться. До нее не сразу дошло, что именно от тела дедушки и исходит ледяной холод. Он был мертв. Он уже окоченел. Она привстала и всмотрелась в его лицо, на котором сохранилось радостное выражение. Если бы не холод, которым от него веяло, она подумала бы, что дедушка сейчас рассмеется. Но его лицо напоминало маску. В открытых глазах была пустота.

Она прильнула к нему горячим телом, притянув дедушку к себе. Слезы уже катились градом по ее щекам, капая с кончика носа. Тело Софии сотрясалось в конвульсиях. Никогда еще она не ощущала себя такой несчастной. Его уже не было с ней. Куда он отправился? Какой вектор вечности он выбрал? Отправился на небеса к своей любимой Эммер Мелоди? Почему ему вздумалось умереть именно сейчас? Она не знала никого, кто сравнился бы с дедушкой по силе и энергии. Никто не был таким здоровым и полным жизни, как он. Она раскачивалась взад и вперед, пока ее рыдания не перешли в вой. София вспомнила свой последний разговор с ним: они болтали о ремне, и она сказала, что любит дедушку. Эти слова теперь наполнились новым смыслом, и София плакала так, что ей стало дурно. Вскоре ее плач разбудил всех в доме. Сначала Пако решил, что плач принадлежит какому-то дикому животному, но вскоре он узнал голос родной дочери.

Когда Рафаэль, Августин, мать и отец Софии бросились к ней на помощь, она вспомнила последние слова дедушки: «Лишь бы мама не узнала». Он всегда был ее союзником.

Им пришлось оттаскивать ее от тела Дермота. Она прильнула к отцу. Шок от того, что она нашла своего дедушку мертвым, был похож на сильную пощечину, и София не могла унять дрожь. Анна не скрывала слез. Она присела на край кровати и тронула рукой лоб отца. Сняв с шеи золотой крест, она приложила его к холодным губам.

— Пусть Бог упокоит твою душу, отец. Пусть для тебя откроются ворота рая.

Взглянув на свою семью, она попросила оставить ее наедине с отцом. Рафаэль и Августин вышли из комнаты, а Софию мягко подтолкнул к выходу отец.

Анна Мелоди О'Двайер взяла руку отца и поднесла к губам. Она плакала не по тому покойнику, который лежал сейчас перед ней, а по отцу, которого помнила по Гленгариффу. Было время, когда она занимала главное место в его сердце, но потом появилась София, сумевшая покорить его настолько, что он сбросил с пьедестала свою дочь. На самом деле он так и не простил ей того, что она покинула Ирландию, чтобы выйти замуж за Пако. Он так и не простил ее, за то, что она ни разу не выразила желания вернуться.

Но потеряв ее, свою принцессу, он привязался к внучке. В Софии сочетались лучшие черты Анны, а кроме того, ей была присуща харизма, она умела очаровывать людей. Анна видела это сначала на примере Пако, а потом — отца. София украла у нее их обоих. Но она боялась задавать себе лишние вопросы, так как страшилась вывода, к которому могла прийти. Она боялась, что слова Пако окажутся пророческими. Возможно, она и вправду изменилась. Иначе как объяснить тот факт, что она не сумела удержать двух мужчин, в свое время так беззаветно любивших ее?

Анна не стала мучиться размышлениями о себе. Она всматривалась в знакомые черты, выискивая в этом своенравном старике того человека, которого она потеряла много лет назад. Теперь слишком поздно предаваться сожалениям. Слишком поздно. Она вдруг вспомнила, как ее мама в свое время сказала, что на свете нет печальнее слов, чем слова «слишком поздно». Теперь она поняла, что имела в виду мама. Будь отец жив, она показала бы, что связь отца и дочери не утрачивается с годами, не исчезает вопреки обстоятельствам. Анна поняла, что любила его, несмотря на то, что между ней и отцом выросла стена. Почему она никогда так и не сказала ему о своих чувствах? Она вела себя так, будто отец был досадным напоминанием о ее далеком прошлом. Она воспринимала его как заблудшую душу, как прибившегося к дому пса, за которого все время приходилось краснеть. Только теперь она поняла, как сильно он страдал, как сильно противился реальности, которая напоминала ему о разочарованиях и утратах. Его эксцентричность была защитной реакцией на ее отчуждение, которого он не мог не ощущать. Если бы она дала себе труд подумать обо всем раньше, то сумела бы понять отца. Она молилась и просила у Бога прощения, слезы застыли на ее длинных светлых ресницах, а Анна все повторяла: «Господи, позволь мне сказать ему, как сильно я его люблю».

Она решила показать силу своей любви к отцу, устроив ему пышные похороны. Его похоронили на равнине, в высокой траве, под изогнутым эвкалиптовым деревом. Антонио и мальчики помогли вырыть могилу. Падре Джулио произнес молитвы, которые разносились под бледным зимним небом. Анна помнила, что дедушку О'Двайера всегда забавляли проповеди падре, так что в некоторой степени она могла рассчитывать на то, что угодила отцу хоть в чем-то.

Выразить почтение отцу Анны прибыла вся семья. Все стояли, склонив головы, следя за тем, как опускается гроб. Когда была брошена последняя горсть земли, небеса вдруг словно раскрылись и пропустили яркий луч солнца, залив равнину теплом. Все удивленно подняли глаза, возблагодарив Бога, за то, что Он явил им верный знак того, что Дермот попал на небеса. София наблюдала за происходящим с тяжелым сердцем, осознав, как темно и неуютно теперь стало на земле без ее любимого дедушки. Даже солнечный свет без дедушки О'Двайера не казался таким ярким, как прежде.


Глава 13

Университет Браун, 1973 год

Санти провел рукой под тонкой тканью платья Джорджии и обнаружил, что ее ножки затянуты в чулки. Он потрогал шершавое кружево, а потом коснулся гладкой шелковистой кожи. Его сердце учащенно забилось от сладкого предвкушения. Он впился в ее губы поцелуем, чувствуя приятный аромат мятной жевательной резинки. До этого они всего лишь танцевали, и Санти был изрядно удивлен скоростью развития событий. Джорджия была лишена застенчивости хорошо воспитанных аргентинок. Ее грубоватость заводила Санти.

Она поцеловала его с нетерпением, давая понять, что ее молодое гибкое тело готово принять нового любовника. Она царапала ему кожу своими красными ноготками, слизывая соленый пот с его плеч. От нее пахло дорогими духами. Целуя ее тело, Санти задержался на круглом животе и попытался освободить Джорджию от пояса с подвязками, но она грубо оттолкнула его, сказав, что предпочитает заниматься любовью в чулках, а потом сама сбросила свои черные кружевные трусики.

Он развел в стороны ее ноги, и она с готовностью подалась вперед. Он склонился над ней и начал ласкать ее бедра. Она была натуральной блондинкой — Санти определил это по цвету ее аккуратно подстриженных треугольником волос на лобке. Джорджия смотрела на него, не пряча взгляда, наблюдая его восхищение. Следующие два часа она посвятила тому, что научила его медленно и нежно ласкать женщину. Она ввела его в мир чувственных наслаждений, которые кружили ему голову своей новизной. К двум часам ночи Санти уже несколько раз доказал Джорджии, что она не просто любовница, а настоящая мечта, и она отвечала на его ласки с уверенностью женщины, которая знает толк в любовных утехах.

— Джорджия, ты сказка, — сказал он ей. — Мне хочется ласкать тебя всю ночь, чтобы утром ты не исчезла, как чудесный сон.

Она рассмеялась, закурила и заверила его своим низким, с хрипотцой голосом, что они будут заниматься сексом все выходные напролет.

— Это будут часы, насыщенные долгим и страстным сексом, — повторила она.

Ей нравился его акцент, и она заставляла его говорить с ней по-испански.

— Скажи, что любишь меня, что безумно хочешь меня. Давай просто притворимся.

И он послушно повторил за ней эти слова, которые на его родном языке звучали, как музыка.

Окончательно обессилев, они заснули. Свет фар проезжающих редких машин освещал обнаженные тела любовников. Санти снился сон: он был на занятиях по древней истории, которые вел профессор Шварцбах. В кабинете сидела София. Ее волосы, как всегда, были заплетены в косу и перевязаны красной шелковой лентой. На ней были джинсы и сиреневая рубашка, подчеркивавшая оливковый оттенок ее кожи — гладкой, нежной и сияющей. Она повернулась к нему и подмигнула, а ее карие глаза смотрели на него, искушая и маня. Вдруг он заметил Джорджию, которая сидела голой на первой парте. Она тоже улыбалась Санти, но тот смутился, подумав, что нельзя же сидеть перед всеми в таком виде. Его поразило то, что Джорджии было плевать на это. Ему хотелось вновь увидеть Софию, но она ушла. Проснувшись, Санти увидел, что у него между ног устроилась Джорджия. Он взглянул вниз, чтобы убедиться, что это действительно она, а не его кузина, и облегченно вздохнул, когда заметил взгляд голубых глаз.

— Милый мой, ты выглядишь так, будто только что увидел привидение, — рассмеялась она.

— Так и есть, — ответил он, отдаваясь волнам наслаждения, которое она дарила ему своим языком. Первые полгода Санти провел в переездах из страны в страну в сопровождении своего друга Джоакина Барнабы. Они ездили в Таиланд, посетили там район «красных фонарей», ища развлечений и общения со жрицами продажной любви. Санти был потрясен тем, как женщины распоряжаются своим телом. Он бы и в самых смелых своих фантазиях не придумал того, что они творили наяву. Вместе с Джоакином они наблюдали за малазийским закатом, когда солнце окрашивает горы в цвет золота. Затем отправились в Китай, где шли вдоль Великой Китайской стены, любуясь зрелищем древних городов, и, к своему ужасу, обнаружили, что китайцы действительно едят собак. Они пересекли Индию с рюкзаком за плечами, и Джоакина вырвало прямо перед Тадж-Махалом, после чего три дня он провел на больничной койке, страдая от обезвоживания и расстройства желудка. В Индии они катались на слонах, в Африке — на верблюдах, а в Испании — на великолепных белых скакунах.

Санти посылал своей семье открытки из каждой страны, которую посещал. Чикита приходила в отчаяние, оттого что не могла связаться с сыном. Первые шесть месяцев он беспрестанно переезжал с места на место. Близкие не могли к нему дозвониться, даже написать ему было проблемой, потому что они не знали его адреса. Он и сам не знал точно, где окажется на следующий день. В конце зимы вся семья вздохнула с облегчением, потому что Санти написал, что обосновался на Род-Айленде. Он собирался посещать занятия по экономике и бизнесу, а также по истории Древнего мира.

Первые несколько дней обучения в университете Санти жил в отеле. Однако после того как он познакомился с двумя американцами из Бостона, Санти принял их предложение снимать на троих дом. К концу первой же лекции, которую еле слышным голосом читал древний профессор с крохотным ртом, скрытым под белой бородой, ребята выяснили друг о друге все, что позволяло им с этих пор называться лучшими друзьями.

Фрэнк Стэнфорд был маленького роста, но обладал недюжинной, силой. Широкоплечий, коренастый, он поддерживал форму ежедневными занятиями в спортивном зале, компенсируя недостаток роста крепкими мышцами. Кроме того, он строго следил за собой, играя в теннис, гольф и поло. Девушки восхищались его натренированным телом и многочисленными спортивными достижениями. Санти вызвал у него интерес не только тем, что был из другой страны, но и тем, что обладал природным шармом. Он тоже играл в поло, а все знали, что лучших игроков в поло, чем в Аргентине, не найти.

Фрэнк и его друг Стэнли Норман, предпочитавший занятиям спортом игру на гитаре и курение, пригласили Санти составить им компанию. Санти очень понравился дом. Он поражал помпезным фронтоном, большими окнами, а улица, на которой он стоял, была усажена ровной линией деревьев и сплошь уставлена дорогими машинами. Внутри дом был таким же роскошным, как и снаружи: сосновая мебель с бело-синей обивкой, модная отделка стен, безукоризненная чистота — придраться было не к чему.

— Мама настаивала, чтобы я поселился именно здесь, — небрежно заметил Фрэнк. — Как будто я стал бы возражать. Да этот дом можно по телевизору показывать. Думаю, он самый шикарный на всей улице. Мы не возражаем, чтобы ты приводил сюда девушек.

— И чем больше, тем лучше. У нас в доме нет жестких правил, да, Фрэнк?

Парни расхохотались.

— Думаю, что нам будет из чего выбирать, — сказал Санти.

— С таким акцентом у тебя есть все шансы, Санти. Они не устоят, — заверил его Стэнли.

Стэнли оказался прав. За Санти охотились самые симпатичные девочки студенческого городка. Поняв, что ему вовсе не грозит женитьба на них, Санти разошелся не на шутку. Они хотели с ним спать! В Аргентине все было по-другому. Там нельзя было вести такую разгульную жизнь. Женщины требовали к себе уважения. Но в университете красивому парню счастье само сваливалось в руки. Можно было не только спать с женщинами, но еще и выбирать, с кем и когда спать! В сентябре и октябре Санти проводил выходные с семьей Фрэнка в Ньюпорте, где они играли в поло и теннис. Он сразу стал героем в глазах младших братьев Фрэнка, так как был прекрасным игроком в поло. Мать Фрэнка, Джозефина, относилась к Санти с обожанием. Она видела на своем веку многих игроков в поло, но никто из них не мог сравниться с Санти по внешней привлекательности.

— Санти — это сокращенное имя от Сантьяго, да? — спросила она, протягивая ему стакан с колой и утирая лицо белым полотенцем.

Они только что закончили третий сет в теннис против Фрэнка и его младшей сестры Мэдди.

Санти кивнул.

— Фрэнк сказал, что ты будешь учиться всего год, это правда?

— Да, я заканчиваю в мае, — ответил он, садясь на стул и вытягивая свои длинные смуглые ноги.

Белые шорты еще больше подчеркивали шоколадный оттенок его кожи. Джозефина отвела взгляд.

— Ты вернешься в Аргентину? — полюбопытствовала она, пытаясь и дальше играть роль матери.

Она села напротив и элегантным движением оправила белую теннисную юбку.

— Нет, я отправлюсь путешествовать, а домой вернусь в конце года.

— О, как здорово! Ты снова начнешь учиться в Буэнос-Айресе, но почему бы тебе не заниматься здесь? — вздохнула она.

— Я не хотел бы слишком долго находиться вдали от родины, — серьезно ответил он. — Я буду скучать по Аргентине.

— Как мило, — проговорила она. — У тебя есть девушка на родине? Наверное, есть. — Она рассмеялась, явно флиртуя с ним.

— Нет, — ответил он, осушая залпом стакан с холодным питьем.

— Я удивлена, Санти. Такой красивый парень! Но думаю, что тем лучше для юных американок.

— Санти — герой студгородка, мама. Наверное, латиноамериканцы знают какое-то волшебное слово, поскольку все девушки в восторге от этого парня. Мне приходится довольствоваться объедками со стола богача, — пошутил Фрэнк.

— Ерунда. Не верьте ему, миссис Стэнфорд, — смущенно протянул Санти.

— Называй меня Джозефиной, твое официальное обращение пугает меня: я как будто превращаюсь в школьную учительницу, а мне меньше всего хочется походить на нее.

Она снова промокнула свое раскрасневшееся лицо.

— Мэдди, где ты?

— Мам, я наливаю себе попить. Ты будешь что-нибудь, Санти? — спросила она.

— Еще один стакан колы, если можно.

Мэдди была темноволосой и очень некрасивой. Она унаследовала простые черты своего отца и, к сожалению, ничего не взяла от красавицы-матери: ни ее густых каштановых волос и золотистой кожи, ни очаровательного, как у лисички, лица. У Мэдди были припухшие глаза, как будто она только что проснулась, крупный нос и нездоровая кожа подростка, который питается фаст-фудом и сладкой газировкой. Джозефина хотела бы попросить Санти пригласить ее дочь на свидание, но понимала, что та слишком некрасива для него. Она с сожалением подумала, что, будь она на двадцать лет моложе, не задумываясь затащила бы этого парня в постель, чтобы насладиться его молодым сильным телом. Санти наблюдал за Джозефиной, прищурив глаза, думая о своем: «Не будь она мамой моего друга, я с удовольствием затащил бы ее в постель». Ему было все равно, сколько ей лет, он чувствовал, что она способна на безумства в постели.

— Санти, может, ты познакомишь Фрэнка с какой-нибудь аргентинкой? Ведь у тебя есть сестры? — Джозефина закинула ногу за ногу, чтобы еще раз продемонстрировать их безупречность.

— У меня есть сестра, но она не во вкусе Фрэнка. Не такая умная и модная, как он.

— Тогда поговорим о твоих кузинах. Я решительно настроена породниться, — засмеялась она.

— У меня есть кузина. Ее зовут София. Она понравилась бы вашему сыну.

— А какая она?

— Очень своевольная, капризная, но красивая. Играет в поло даже лучше, чем Фрэнк.

— Вот это да! — отозвался Фрэнк. — Высокая?

— Твоего роста. Нет, она не очень высокая, но у нее столько шарма, что это не имеет никакого значения. Она всегда получает то, что хочет. С ней бы ты не соскучился, — добавил с гордостью Санти, с ностальгией вспоминая лицо Софии.

— Какая чудная крошка! Как же мне познакомиться с ней?

— Тебе придется приехать в Аргентину. Она еще учится в школе.

— А у тебя есть ее фото?

— Да, дома есть.

— Думаю, что поездка того стоит. Мне нравится, как ты ее описал. Как ты говоришь, ее зовут?

— София.

— София, — повторил он, словно пробуя слово на вкус. — Она доступная?

— Доступная?

— Она переспала бы со мной?

— Фрэнк, уволь меня, — пожурила его Джозефина, — такие вещи не обсуждаются в присутствии матери.

Она помахала рукой в воздухе, словно желая разогнать смрад.

— Так все же? — настойчиво спросил Фрэнк, не обращая внимания на свою мать, которая просто хотела покрасоваться перед его новым другом.

— Нет, не переспала бы, — ответил Санти, ощущая неловкость, оттого что разговор принял такой оборот.

— Думаю, что ты принижаешь мои способности. Вы, конечно, берете шармом, но мы, американцы, умеем настоять на своем.

Он хмыкнул. Санти не понравился блеск в его глазах, и он пожалел, что упомянул имя Софии.

— Знаешь, я придумал, с кем познакомить тебя, — попытался сменить он тему.

— Нет-нет. Я хочу только Софию.

Когда Мэдди вернулась с колой, Санти принял бокал без всякого энтузиазма. Он вдруг ощутил укол ревности. Ему больше всего хотелось остановить Фрэнка в его глупом желании познакомиться с Софией. Но Фрэнк был богат и смел — у него хватило бы куража приехать в другую страну ради призрачной цели.

Когда Санти вернулся, в ящике его ждало еще одно письмо от Софии. Она писала каждую неделю, как и обещала.

— От кого? — полюбопытствовал Стэнли. — Ты получаешь больше писем, чем вся почта.

Он наигрывал на гитаре модную мелодию.

— От моей кузины.

— Не от Софии ли случайно? — спросил Фрэнк, появляясь из кухни с хлебом и копченым лососем на тарелке.

— Я и не знал, что ты вернулся, — сказал Санти.

— Да, вернулся. Хочешь? — протянул он Санти угощение.

— Нет, я прочту письмо наверху. Мамины письма не осилишь за одну минуту.

— Я думал, это письмо от кузины.

— Я сказал от кузины? Значит, я ошибся. Оно от мамы.

Он и сам удивился тому, что обманывает по такому пустяку. Фрэнк забудет об их разговоре, когда снова окунется в веселую студенческую жизнь.

— Сегодня Джонатан Секвилл устраивает вечеринку. Ты пойдешь? — спросил Фрэнк.

— Конечно, — в один голос ответили Санти и Стэнли.

Закрыв дверь в свою комнату, Санти приступил к чтению письма Софии.

«Мой дорогой и самый любимый кузен Санти,

Спасибо тебе за твое последнее письмо, хотя я и заметила, что с каждым разом ты становишься все экономнее в словах. Так не пойдет. Я заслуживаю большего. Я пишу тебе длинные письма, а ведь я занята больше тебя. Помни, что далеко не у всех такая мама, как у меня. Она заставляет меня трудиться до седьмого пота. У меня все в порядке, наверное. Вчера у папы был день рождения, и мы ужинали в доме Мигеля. Так жарко, что ты представить себе не можешь. На прошлой неделе Августин меня ударил. Мы с ним поссорились. Он начал первым, но кто в итоге оказался виноват? Ты догадываешься. Я выбросила его вещи в бассейн, даже его драгоценные кожаные ботинки и клюшки. Видел бы ты его лицо! Мне пришлось спрятаться у Марии, иначе он точно убил бы меня. Тебе было бы жаль меня, Санти? Ой-ой, надо уходить. Мама поднимается ко мне в комнату. Интересно, что плохого я сделала на этот раз? Попробуй догадаться, а я напишу, что произошло на самом деле, в следующем письме. Если я не получу от тебя ответа, ты обречен на неведение. А я знаю, что ты умираешь от любопытства.

Целую, целую,

София».

Санти хмыкнул, перечитав письмо. Он положил его в стопку других писем и ощутил вдруг приступ ностальгии. Но она тут же прошла, когда Санти вспомнил о предстоящей вечеринке.

Джонатан Секвилл жил в нескольких кварталах от них. Он знал всех самых красивых девчонок, а его вечеринки гремели на весь университет. Санти не очень хотелось идти, он паршиво себя чувствовал, но он знал, что если останется дома, то его настроение только ухудшится. Он принял душ и оделся.

Когда Санти, Фрэнк и Стэнли прибыли к дому Джонатана, тот стоял на пороге с бутылкой водки, обнимая каких-то рыжеволосых бестий.

— Добро пожаловать, друзья. Вечеринка только начинается. Входите.

В доме было очень просторно. Музыка была включена на всю громкость, а людей набилось великое множество. Они напоминали осиный рой. Все старались перекричать друг друга.

— Эй, Джои! — воскликнул Фрэнк. — Санти, ты знаешь Джои?

— Привет, Джои, — равнодушно произнес Санти.

— А где наша красавица Каролина? — из-за плеча Джои спросил Фрэнк.

— Вперед, Фрэнк, она где-то поблизости.

— Пока, парни, меня можете не ждать!

Санти наблюдал, как Фрэнк исчезал в толпе потных тел.

— У меня болит голова, — сказал Стэнли. — Я возвращаюсь к музыке Боуи и Дилана. Здесь как на гриле и очень уж шумно. Ты остаешься?

— Я выйду с тобой. — Санти уже пожалел, что пришел.

Все это было пустой тратой времени.

На улице Санти вдохнул свежего октябрьского воздуха. Ночь была ясной и звездной. Он вспомнил небо над деревом омбу. Санти ни разу не возвращался к нему в мыслях, так почему оно вспомнилось сейчас?

— Вы тоже уходите? — послышался за их спиной низкий голос.

Молодые люди обернулись.

— Мы уходим, и готовы позвать тебя с собой, — тут же нашелся Стэнли, потому что девушка ему очень понравилась.

— Нет, — отрезала она, усмехаясь в лицо Санти.

— Мы знакомы? — всматриваясь в ее черты, бледные в свете уличных фонарей, спросил Санти.

— Нет, но я тебя знаю. Ты новенький. Я видела тебя здесь.

Интересно, что она хотела от него? На ней было короткое красное пальто, открывавшее стройные ноги в черных лаковых сапогах. Она поежилась и переступила с ноги на ногу.

— Вечеринка слишком уж шумная. Я охотно отправилась бы в какое-нибудь теплое тихое местечко.

— Куда бы ты хотела пойти?

— Я шла домой, но не хочу уходить одна. Я не отказалась бы от компании.

Она обезоруживающе улыбнулась.

— Насколько я понимаю, меня не пригласили, — сказал Стэнли. — Увидимся, Санти.

Он удалился.

— Как тебя зовут? — спросил Санти.

— Джорджия Миллер. Я учусь на втором курсе и видела тебя в студгородке. Ты из Аргентины?

— Да.

— Скучаешь по дому?

— Немного, — честно признался он.

— Я так и думала. Ты выглядел таким несчастным.

Она взяла его под руку.

— Почему бы тебе не пойти со мной? Я могу развеять твою тоску по родине.

— Мне бы очень этого хотелось, спасибо.

— Не благодари меня, Санти. Ты делаешь мне любезность. Я горела желанием переспать с тобой, как только тебя увидела.

Дома у нее он смог рассмотреть ее получше. Джорджия не могла считаться красавицей, у нее были слишком резкие черты лица и глубоко посаженные глаза. Она улыбалась одним уголком рта, и это было очень сексуально. Ее несомненным достоинством была копна белокурых волос. Когда она сняла пальто, Санти заметил, что у нее полная грудь, и его молодое тело немедленно отозвалось на призыв. У Джорджии была великолепная фигура, тонкая талия и красивые ноги. Она знала, что похожа на порнозвезду.

— Из-за моей фигуры у меня много проблем, — вздохнула она, заметив, как он пристально смотрит на нее. — Хочешь выпить?

— Виски.

— Так плохо?

— Что?

— Ностальгия.

— Нет, уже лучше.

— Но иногда она настигает тебя, когда ты меньше всего ее ждешь?

— Да, точно.

— Письмо, или запах, или музыка — все это может навеять неожиданную тоску.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что, Санти, я с Юга. Разве ты не понял?

— С Юга? — переспросил он.

— Да, из Джорджии. Наверное, мой английский звучит для тебя совершенно обычно?

— Да.

— Красавчик, а твой акцент сводит меня с ума. Стоит мне только услышать его, как я готова упасть в обморок.

Она хрипло рассмеялась.

— Я хочу, чтобы ты расслабился и понял, что со мной не надо притворяться. Вот тебе виски, а сейчас мы поставим музыку, зажжем огонь и забудем о родном доме. Идет?

— Не надо огня, Джорджия из Джорджии. Пойдем наверх, — сказал он, вдруг заметив кружевные чулки на ее красивых ножках. — О доме можно забыть только одним способом. Надо потерять себя друг в друге, — добавил он, осушив бокал.

— Пойдем. Я вся дрожу от желания потеряться в тебе, — ответила она, беря его за руку и ведя за собой наверх в спальню.


Глава 14

Санта-Каталина, 1973 год

Чикита почти не спала. Ночь была влажной. Чикита ворочалась с боку на бок в душной комнате, прислушиваясь к мерному похрапыванию своего мужа Мигеля, — огромный, с разметавшимися по подушке волосами, он занимал почти всю кровать. Однако в эту ночь Чикита страдала от бессонницы вовсе не потому, что на нее давила ночная духота, и не оттого, что малыша Панчито разбудил плохой сон. Она не могла уснуть потому, что на следующий день после двух лет учебы в Америке возвращался домой ее сын Санти.

Он писал довольно часто. Она с нетерпением ждала его еженедельных писем — их чтение одновременно доставляло ей удовольствие и заставляло грустить, поскольку она очень скучала по сыну. Чикита виделась с ним всего однажды, в марте, во время весенних каникул. Он с гордостью показывал родителям студенческий городок, дом, который он делил с двумя своими друзьями, а потом на несколько дней они отправились в Ньюпорт, где гостили у друга Санти Фрэнка Стэнфорда и его очаровательной семьи. Мигель был в восторге, потому что ему даже удалось поиграть в поло. Санти было девятнадцать, почти двадцать, и он из юноши превратился в красавца-мужчину.

Чикита и Анна проводили долгие вечера, сидя на террасе и глядя вдаль. Темой их разговора были дети. Анна очень страдала от невозможного поведения дочери. Она-то надеялась, что София со временем успокоится, но та становилась только все неуемнее и наглее. Она была непослушна, огрызалась на каждое замечание и в порыве ярости могла даже оскорбить мать.

В семнадцать София была слишком независима, слишком тщеславна. В школе она не могла похвалиться большими успехами, отставая по всем предметам, кроме языка, где выезжала за счет сочинений, которые благодаря ее бурной фантазии получались очень интересными. Учителя жаловались на то, что ей не хватает внимательности, усидчивости, выдержки, наконец, так как она постоянно подбивала одноклассниц на всякие непотребные выходки. Никто не мог на нее повлиять. В выходные дни она исчезала, сев в седло, и возвращалась едва ли не к полуночи, намеренно пропуская ужин. Она не считала нужным поставить в известность мать, когда ей приходило в голову совершить очередную вылазку.

Последней каплей, переполнившей чашу терпения Анны, стал недавний случай: Анна узнала, что София уговорила водителя отвозить ее не в школу, а в Сан-Тельмо, старую часть города, где она проводила почти целый день, обучаясь танцевать танго у старого моряка по имени Иисус. Анна так и не проведала бы об этом, не позвони ей классная руководительница Софии, чтобы поинтересоваться, скоро ли та оправится от скарлатины.

Когда Анна начала обвинять дочь, та спокойно сказала, что ей надоело ходить в школу и все, чего она хочет, — это стать танцовщицей. Пако расхохотался и похвалил дочь за смелость. Анна пришла в ярость, но София настолько привыкла к тому, что мама на нее гневается, что не обратила на это никакого внимания. Анне пришлось признать, что старые методы воспитания не действуют и дочь отдаляется от нее все дальше. То, что София была красивой и очаровательной, только ухудшало дело. Ей всегда удавалось избегать наказания. Чикита попыталась объяснить невестке, что София очень похожа на саму Анну. Но Анна лишь покачала головой, приходя в отчаяние, — она и слышать не хотела об этом.

— Она слишком хороша, себе же во вред, — сказала Анна. —Она умеет заставить всех плясать под свою дудку. Пако не делает никаких попыток изменить ситуацию. Я ощущаю себя чудовищем. Ведь я единственная, кто одергивает ее. Если я не остановлюсь, она начнет меня ненавидеть, — тяжело вздыхая, заключила Анна.

— Может, тебе стоит дать ей больше свободы? — ответила Чикита, искренне желая быть полезной. — И тогда она поймет, что ты уже не так натягиваешь вожжи, и перестанет упираться.

— О, Чикита, ты рассуждаешь, точно как мой отец.

Про себя она подумала, что они говорят о Софии, словно об необъезженной лошади. В этой семье все напоминает ей о том, какая она, Анна из далекой Ирландии, неопытная наездница!

— Он был очень мудрым.

— Иногда. Большую часть времени он был довольно докучливым.

— Ты скучаешь без него? — задушевно вымолвила Чикита.

Она никогда не разговаривала с невесткой о ее родителях, потому что Анне было неловко вспоминать Ирландию.

— Да, конечно. Но больше всего я скучаю по тому отцу, который остался в Гленгариффе, а не о том человеке, который приехал в Аргентину. Наши отношения с ним со временем испортились. Может, все дело в том, что изменилась я сама. Я не знаю.

Она опустила глаза. Чикита наблюдала за лицом Анны, освещенным мягким вечерним светом, подумав, как необыкновенно красива она, но какой горечью полна ее душа.

— Я тоже скучаю по нему, — сказала она.

— Именно из-за него София так испортилась. Я ее не баловала. Ни Пако, ни мой отец не поддерживали моих строгих принципов.

— София настоящая Соланас! Она умеет очаровывать.

— Этот злосчастный шарм Соланасов! — вымолвила Анна, а потом рассмеялась. — Моя мама тоже обладала талантом очаровывать. Все ее любили. Бедняжка тетя Дороти... Она была толстой и некрасивой, маме же достались все внешние достоинства. Тетя Дороти так и не вышла замуж.

— И как сложилась ее судьба? — спросила Чикита.

— Я не знаю. Мне стыдно, но мы потеряли связь друг с другом.

— О!

— Я знаю, как это неблагородно с моей стороны, но мы оказались разделены океаном...

Ее голос затих. Она чувствовала себя очень виноватой, ведь она не знала даже, жива ли ее тетя. Ей надо было попытаться найти ее после смерти дедушки О'Двайера, но она не могла заставить себя. Она решила, что то, о чем не знаешь, не причиняет боли, поэтому отбросила в сторону волнения.

Чиките очень хотелось спросить Анну о других ее тетях и дядях, оставшихся на родине, так как она знала по рассказам дедушки О'Двайера, что в Ирландии у них большое семейство. Однако она не посмела и снова вернулась к разговору о Софии.

— Уверена, что она перерастет. Это юношеский максимализм.

— Я не разделяю твоего оптимизма.

Анна не могла признаться Чиките, что замечает в дочери многое из того, что было присуще ей самой в этом возрасте.

— Знаешь, Чикита, я боюсь, что если последую твоему совету, то София превратится в дикарку. Я не хочу, чтобы в семье говорили, будто я не умею воспитывать детей.

Чикита сочувственно рассмеялась. Она не могла думать плохо о ком бы то ни было.

— Анна, все очень любят Софию. Она свободолюбивая, смелая. Санти и Мария обожают ее и готовы ей все простить. Только ты видишь ее непослушной и неуправляемой. В глазах других людей она само совершенство. И вообще, какая разница, что думают другие?

— Для меня чужое мнение всегда имело большой вес. Ты знаешь, как другие любят посудачить. А я не хотела бы, чтобы моя семья была предметом сплетен.

— Все люди любят обсуждать чужие проблемы, но почему их мнение для тебя так важно?

Чикита пристально следила за своей невесткой. После стольких лет Анна по-прежнему ощущала свою чужеродность. Она все еще помнила о своем низком происхождении, и именно поэтому беспокоилась о том, что скажут другие о ее детях. Ей так хотелось ими гордиться, потому что их успех был продолжением ее самой, но так же она воспринимала и их неудачи. Ей нужно было доказать свою состоятельность, и это настроение не покидало ее ни на секунду. Она не умела расслабляться.

По мнению Чикиты, Анна не понимала, что есть вещи, которые не имеют никакого значения. Происхождение, например. Все любили Анну. Она уже стала частью семьи. Они любили ее такой, какой она была, со всеми ее недостатками. Анна приехала в Санта-Каталину много лет назад, охваченная честолюбивыми устремлениями. Она вышла замуж за Пако, чтобы получить и его положение, и возможность распоряжаться его богатством. Сначала ее не приняли. Но постепенно она обрела уверенность в себе, превратившись в тигрицу, и завоевала уважение окружающих.

Чиките хотелось сказать Анне, что София так противится матери, оттого что Анна слишком открыто выделяет сыновей. Она жила только интересами Рафаэля и Августина. Если бы они вели себя так, как София, Анна легко нашла бы оправдание их поступкам, посчитав, что мальчики обладают бурным темпераментом. Ей и в голову не пришло бы приструнить их или одернуть при всех. Она поощряла бы их стремление быть самостоятельными. Положение дочери в семье вызывало у нее ревность. София привлекала к себе слишком много внимания. К ней относились или с восхищением, или с ненавистью, но никогда — с равнодушием. Чикита сотни раз пыталась объяснить это Анне, хотела внушить ей, что она должна разобраться с собственными комплексами. Все было тщетно.

— Ладно, — вздохнула Анна, — довольно о Софии. У нее, наверное, уже горят уши. Рафаэль и Августин совсем другие. Мне кажется, что Рафаэль ухаживает за Жасмин Пенья. Это дочь Игнасио Пенья. Замечательная была бы партия, — напустив на себя важность, произнесла Анна. — Он думает, что я ничего не знаю. Я не стала ничего говорить ему: придет время, он сам мне все расскажет. Я часто слышу, как он разговаривает по телефону. Он ничего не скрывает от меня. Не то, что его сестра, которая вечно крадется, как вор в темноте... — Анна осознала, что разговор снова перешел на Софию. — Должно быть, ты вне себя от счастья, что Сантьяго возвращается домой, — сказала она, подавив желание опять начинать жаловаться на дочь. — Просто не могу себе представить, как ты пережила Рождество без него.

Чикита покачала головой.

— Это было ужасно. Конечно, я пыталась держаться ради спокойствия всех остальных членов семьи, но ты, наверное, заметила: без него все было не так, как прежде. Я так люблю, когда вся семья собирается вместе. Санти хотелось отправиться в Таиланд и снова попутешествовать. По-моему, не осталось на земле места, где бы он не побывал за последние полтора года. Для него это колоссальный опыт. Все заметят, как он изменился, заверяю тебя. Он стал мужчиной.

Она вспомнила его таким, каким он был, когда они виделись во время весенних каникул: у Санти стал низкий голос, а подбородок зарос густой щетиной. Он был красивым и сильным, как отец. Казалось, его глаза приобрели еще большую синеву. Еще она заметила, что хромота сына стала совсем незаметной.

— Я не могу поверить, что он возвращается! — со счастливым вздохом произнесла она.

Санти должен был вернуться в середине декабря, как раз к началу летних каникул, которые длились до марта. После этого ему предстояло начать пятилетний курс обучения в университете Буэнос-Айреса. Он не был с семьей одно Рождество. Чикита настаивала на том, чтобы сын провел праздники с ними. Она отсчитывала дни до его приезда и ничего не могла с собой поделать, хотя и понимала, что птенец уже давно вылетел из семейного гнездышка.

Утром в субботу 12 декабря, проведя всю ночь без сна, Чикита поднялась, ощущая, как ее сердце переполняет радость. Она раскрыла шторы: солнце в этот день светило ярче обычного, а цветы были особенно красивы. Она снова зашла в комнату Санти, чтобы поставить на письменный стол сына вазу со свежим букетом. В доме царило оживление. Панчито бегал по всему ранчо в компании кузенов и детей горничных, живших возле поместья. Фернандо с утра умчался, оседлав свою любимую лошадь. Он ждал приезда младшего брата со смешанным чувством. Зависть к всегда успешному Санти проснулась в его душе, как после долгого сна. Мигель уехал в аэропорт на своем джипе, оставив жену мучиться ожиданием. Мария, которая не хотела мешать маме готовиться к торжественному обеду, сразу после завтрака помчалась к Софии.

София сидела на террасе со своей семьей. Они пили чай.

— Привет, Мария! — закричала София, увидев кузину.

— Доброго дня, Пако, Анна. — Мария поцеловала каждого со счастливым выражением лица.

— Твоя мама, наверное, очень взволнованна, — заметила Анна, понимая состояние Чикиты.

Она и сама сгорала бы от нетерпения, будь на месте Санти Рафаэль или Августин.

— Вы не можете себе представить, она не сомкнула глаз. Мне кажется, она сто раз заходила к нему в комнату, чтобы убедиться, что там все в порядке.

— Санти этого даже не заметит, — намазывая маслом хлеб, обронил Августин.

— Конечно, заметит, — с энтузиазмом воскликнула Анна.

Мария подвинула стул, когда Соледад появилась с чашкой и блюдцем.

— Мигель? — спросил Пако, не отрываясь от газеты.

— Он уехал еще утром, чтобы встретить Санти в аэропорту.

— Хорошо, — ответил он, вставая и бормоча что-то о том, что ему надо к Александро и Малене выпить коктейля.

— Не рановато ли, папа?

— В доме Александро и Малены не знают, что такое рановато, если речь идет о коктейлях, София.

Он удалился, и его седые волосы поблескивали на солнце.

— София, готова поспорить: ты ждешь не дождешься, чтобы Санти приехал, — вмешалась Мария, наливая себе чаю. — Интересно, как он сейчас выглядит? Думаешь, он сильно изменился?

— Если он отрастил себе бороду или сделал какую-нибудь глупость с лицом, я его убью, — засмеялась София, и ее глаза светились счастьем.

— Он не узнает Панчито, ведь тот так вырос, что скоро уже будет играть в поло со взрослыми мальчиками.

— И девочками, — добавила София, глядя в сторону матери.

Она знала, как злят Анну подобные разговоры, как ее раздражает то, что дочь появляется на поле с мужчинами, поэтому и не упускала возможности помучить мать. Ну, почему Мария, такая воспитанная, исполненная достоинства, а София оставалась сорвиголовой? Анна не могла понять этого.

— Эй, Рафа, ты знаешь, что первым делом захочет сделать Санти? Конечно, сыграть! Покажем ему класс? — нарочито громко произнесла она.

— София, ты раздражаешь маму, оставь ее в покое, — проговорил Рафаэль рассеянно.

Его гораздо больше волновало чтение субботней газеты, а не эти глупые разговоры девчонок о кузене. Анна вздохнула с видом мученицы, обреченно покачав головой.

— София, Санти не захочется играть, уверяю тебя, ведь он не был дома два года, — жестко ответила Анна.

Однако она вспомнила слова Чикиты о том, что Софии надо предоставить большую свободу, и подумав, тихо добавила:

— Хотя, может, Санти и захочет сыграть? В конце концов, он ведь не станет сидеть с нами целый день? Я разрешаю тебе поиграть.

— Правда? — медленно вымолвила София.

Она вопросительно посмотрела на мать, та лишь улыбнулась в ответ и продолжила свой завтрак. Вскоре девушки вышли из-за стола, оставив Соледад убирать за ними.

В своей комнате, украшенной розовыми обоями в цветочках, София упала на большую кровать, смяв свежее постельное белье и сбросив с ног сандалии.

— Ты можешь в это поверить? — недоуменно произнесла она.

— Что?

— Мама... Она же сказала, что я могу поиграть в поло.

Она пожала плечами.

— Это впервые.

— Да. Мне интересно, с чего бы это?

— Не задавай лишних вопросов, наслаждайся жизнью.

— Так и сделаю. Конечно, она вскоре примется за свое.

София вздохнула.

— Надо будет рассказать об этом Санти.

— Сколько у нас времени? — посмотрев на часы, произнесла Мария.

— Я так возбуждена, что не могу ни о чем думать, — чуть ли не запела София, вспыхнув густым румянцем, который был заметен даже на ее смуглом лице. — Что же мне надеть?

— А что у тебя есть?

— Не очень много. Все мои красивые вещи остались в Буэнос- Айресе. Ты же знаешь, я всегда ношу джинсы или широкие брюки.

Она распахнула дверцы шкафа.

— Смотри!

В гардеробе Софии преобладали футболки, которые лежали аккуратной стопкой, несколько свитеров и джинсы.

— Так, давай проведем ревизию, — сказала Мария, ныряя в шкаф. — Какой образ ты хотела бы создать?

— Я хотела бы выглядеть, как ты, — призналась София, немного подумав.

На Марии было красивое платье до щиколоток, украшенное кружевом и лентами, и такая же лента была в ее темных волосах.

— Как я? — искренне удивилась Мария, сморщив нос. — Но я никогда прежде не видела тебя в платье.

— Ну, всегда что-то происходит в первый раз, разве не так? Санти не было с нами два года, и я хочу поразить его.

— Прибереги сюрпризы для Роберто, — с улыбкой ответила Мария.

Роберто Лобито был высоким загорелым блондином, который мог покорить любую девушку. Он был близким другом Фернандо, жил по соседству, в Ла Пазе, и прекрасно играл в поло, всегда привлекая массу зрительниц. Если предстояло играть Роберто, все девушки из окрестных мест бросали чтение своих романов и устремлялись к полю.

София не испытывала к нему никаких чувств. Даже когда он уделял ей внимание, как тогда, после памятной игры в Санта-Каталине, вызывая на разговор или, как будто случайно, задевая клюшкой пониже спины, она не изменила своего отношения к нему, оставаясь все такой же равнодушной. И этим только возвысилась в глазах Роберто, так как выгодно отличалась от других девушек, готовых броситься к нему по первому же зову. В их смущении, в их стеснительности для него, любящего вызов, не было ни шарма, ни интереса. София смеялась его шуткам, болтала с ним, но он видел, что она не сходит по нему с ума, и это делало ее особенно желанной.

После той ссоры с Марией София решила, что ей надо начать встречаться с каким-нибудь парнем, чтобы развеять подозрения кузины. Никто не знал, какие страсти бушуют в душе Софии, — никто, кроме Марии. София могла убедить сестру в том, что забыла о своих детских привязанностях, только если бы завязала роман с кем-то другим. Ей никто не нравился, поэтому кандидатура на эту роль не имела никакого значения. Честолюбие диктовало ей, что, кто бы это ни был, он должен быть самым завидным женихом, поэтому она и остановила свой выбор на Роберто Лобито.

София, смеясь, легко отвечала отказом на его приставания, даже позволила поцеловать себя. Ее ждало жестокое разочарование. Конечно, она не ждала, что земля разверзнется под ее ногами и поглотит их обоих, но надеялась хотя бы ощутить дрожь во всем теле. Нет, ничего подобного не случилось. Когда его влажные губы коснулись ее рта, а язык проник между ее зубами, она отстранилась, испытывая отвращение. Она не могла заставить себя выдерживать эту пытку. Но затем ей в голову пришла блестящая мысль. Она закрыла глаза и представила, что ее целует Санти. Это его губы касаются ее трепетных уст, это его руки обвивают ее талию, это его подбородок царапает ее нежную кожу. И ее план удался. Внезапно сердце Софии начало учащенно биться, к лицу прилила краска, а пампа словно подернулась дымкой. Это было лучше, чем всматриваться в горящее нетерпением лицо Роберто так близко от себя.

Не было за эти двадцать месяцев дня, когда бы София не вспоминала Санти. Она мечтала о том, как он вернется. Когда он уехал, ей казалось, что мир вокруг окрасился в черные тона. Санта-Каталина лишилась своего очарования. Хотя для всех она стала подружкой Роберто, в душе София оставалась верна Санти. Она была его тайной любовью. София не спала с Роберто. Когда она поняла, что превратилась из девушки в женщину, ее чувства к Санти стали еще глубже, еще опаснее. Она проводила ночь, ворочаясь с боку на бок на своей просторной кровати. Ее посещали нескромные мысли. Часто она просыпалась рано утром от охватившего ее тело желания. Она не знала, как избавиться от этого наваждения. София не могла не понимать, насколько греховны посещавшие ее воображение картины, но вскоре она так привыкла к ним, что перестала испытывать былой страх. Они стали источником ее наслаждения, и она даже не думала им противиться.

Она чувствовала себя виноватой, представляя, как осудил бы ее падре Джулио. Но прошло время, и София поняла, что падре Джулио занят другими делами. Он исчез без следа, оставив Софию наедине с ее безумными фантазиями. Она никому не рассказывала о своей тайной страсти, храня этот секрет как зеницу ока. Мысли о Санти приближали его к ней, помогая преодолеть расстояние. Она перечитывала его письма, полные тоски по дому, и они становились для нее главным утешением на многие месяцы.

София вытащила белое летнее платье, приложив его к себе.

— Что скажешь на это? — спросила она Марию. — Мама купила его мне, желая отвадить меня от поло и джинсов. Я его так ни разу и не надела.

— Так надень его, и мы посмотрим на тебя. Странное дело, но я не могу представить тебя в платье.

София натянула на себя платье из хлопчатобумажной ткани, разглаживая на груди и бедрах. Оно держалось на двух тонких бретелях, и хотя было до самого пола, обтягивало бедра, подчеркивая тонкую талию Софии и ее широкие плечи спортсменки. В груди лиф был настолько тесен, что казалось, разверни София плечи пошире, и грудь вырвется наружу. Она перекинула на плечо свою длинную косу, чтобы получше рассмотреть себя со всех сторон, а потом вопросительно взглянула на Марию.

— София, ты выглядишь великолепно, — выдохнула та с искренним восхищением.

— Ты так думаешь? — смущенно проговорила София, поворачиваясь к зеркалу спиной.

Она действительно выглядела очень мило в таком наряде, хотя и непривычно. Она ощущала себя какой-то хрупкой, уязвимой. Странно, что новая одежда так повлияла на ее восприятие себя как личности. Эта мысль и позабавила, и удивила Софию. Однако, в общем, она осталась довольна.

— Я не могу оставить ту же прическу, потому что я все время ношу косу. Может, мне поднять волосы вверх?

Ей явно хотелось перемен, и, начав с платья, она решила не останавливаться, а полностью изменить свой образ. Мария, все еще находясь под впечатлением, присела у столика и помогла Софии заколоть волосы наверху. Держа шпильки во рту, она процедила:

— Санти тебя не узнает.

Они рассмеялись.

— Меня никто не узнает, — прокомментировала София, стараясь не дышать, так как боялась, что ткань на лифе и вправду разорвется.

Она нетерпеливо играла шкатулкой, где хранились ленты и шпильки, предвкушая реакцию всех обитателей ранчо. Но, конечно, больше всего ее волновало, как отреагирует на нее Санти, который не видел ее два года, таких долгих и мучительных.

Неужели день его приезда наступил? Теперь, оглядываясь назад, она решила, что время ожидания пролетело незаметно, как один миг. Когда Мария соорудила на ее голове замысловатую прическу, София последний раз взглянула на себя в зеркало и отправилась в дом Чикиты, где планировалась встреча юного героя.

— Что же мы станем делать до полудня? — спросила Мария, когда они миновали усаженную деревьями аллею.

— Даже не знаю, — пожала плечами София. — Поможем твоей маме?

— Маме? Думаю, что она уже справилась сама.

Чикита поливала цветы на клумбах, чтобы хоть как-то унять нетерпение, в котором она пребывала с самого утра. Столы к обеду накрывали Роза, Энкарнасион и Соледад. В ведерках со льдом охлаждались напитки. Девушки приблизились к цветнику, и Чикита широко улыбнулась им. Чикита была очень изящной и элегантной женщиной, с большим вкусом, который проявлялся и в одежде, и в убранстве дома. Заметив, как изменилась София, она отставила лейку.

— София, душа моя, ты выглядишь великолепно. Фантастика. И эта прическа так идет тебе. Анна, должно быть, будет счастлива, когда увидит тебя в этом платье. Мы выбирали его вместе с ней в Париже.

— Вот как? Оно очень красивое, — проговорила София, ощутив себя намного увереннее после одобрения любимой тети.

Они втроем вышли на террасу. Их прикрывали от солнца два больших зонта. Женщины непринужденно болтали, как будто это был обычный день, и только бесконечное поглядывание на часы выдавало их нетерпение. Анна появилась чуть позже. Она была очаровательна в своем легком платье и широкополой шляпе, словно сошла с картины прерафаэлитов. Пако прибыл вслед за ней в сопровождении Александро, Малены и их детей. Потом явились Фернандо, Рафаэль и Августин. Как только братья заметили новый наряд сестры, они не смогли удержаться, чтобы не поддразнить ее.

— София, оказывается, девочка! — расхохотался Августин, оглядывая сестру с ног до головы.

— Да с чего ты взял, идиот? — парировала София.

Анна первый раз в жизни стала на сторону дочери и приказала сыновьям закрыть рты — настолько велико было ее удивление по поводу чудесного преображения Софии. Семейство собиралось по группам, но вскоре все уселись вместе, попивая вино и непринужденно болтая.

Как всегда, рядом с людьми крутилась свора тощих собак. Панчито и его маленькие кузены бегали за ними, стараясь потрепать по лохматой голове, так чтобы не заметили родители, которые немедленно отправили бы их мыть руки.

Наконец София заметила небольшое облако пыли на дороге.

— Вот и они! — объявила она.

Все замолкли и повернулись, ожидая появления машины.

Чикита затаила дыхание, из суеверия боясь загадывать наперед. Никто не заметил, как собака стащила со стола для барбекю сосиску. Панчито, которому уже исполнилось шесть, не понимая всей важности момента, погнался за псом. Он почти не помнил брата. Софии казалось, что сердце ее сейчас выскочит из груди. Ее ладони стали влажными, и она вдруг пожалела, что не надела джинсы и рубашку, чтобы предстать перед Санти такой, какой он ее помнил.

Облако пыли все росло, и вот в поле их зрения показался сияющий джип. Он повернул за угол, проехал по аллее и направился к ним. Когда он остановился в тени эвкалиптов, дверца распахнулась, и из джипа вышел Санти — высокий, широкоплечий, ошеломляющий своей красотой. Он был в коричневых мокасинах, небесно-голубой рубашке поло и льняных брюках цвета слоновой кости. Он вернулся молодым американцем.


Глава 15

Сантьяго Соланас прибыл домой, и его встретили так, как никогда не принимали прежде. Его окружили братья, кузены и кузины, тетушки и дядюшки — все хотели непременно обнять и поцеловать его и засыпали тысячью вопросами о его приключениях в других странах. Чикита улыбалась ему сквозь слезы. На ее лице были облегчение и радость, оттого что сын вернулся в лоно семьи целым и невредимым.

София следила за тем, как он вышел из джипа и двинулся к ним своей неповторимой походкой. Он шел уверенно, заметно прихрамывая. Санти, который провел полжизни в седле, слегка кривил ноги, но это только добавляло ему очарования в глазах Софии. Он с нежностью обнял маму. Она же готова была растаять в его объятиях. За время пребывания в Америке Санти пополнел и раздался в плечах. Он уехал ребенком, а вернулся мужчиной. София подмечала все перемены в его облике, взволнованно покусывая нижнюю губу. Никогда прежде она не ощущала беспокойства в его присутствии, и вот ее вдруг охватила совершенно не свойственная ей робость. В своих фантазиях она пестовала интимные отношения с ним, но, вернувшись в реальность, София не знала, как теперь воспринимать его. При одном взгляде на него она заливалась краской. Откуда ему было знать о том, что скрывалось под непроницаемой маской? Увидев Софию, Санти обнял ее, как и прежде, выказывая братскую любовь и нежность.

— Софи, как же я соскучился по тебе, своей любимой кузине! — воскликнул он, вдыхая запах ее кожи. — Ты так изменилась. Я ни за что не узнал бы тебя!

Он заметил ее смущение и нахмурился.

— Вижу, София превратилась в цветущую девушку, пока меня не было.

Он шутливо сжал ее локоть, но она не успела ничего ответить, потому что Рафаэль и Августин уже оттолкнули ее, стали хлопать кузена по спине и приветствовать его после долгой разлуки.

— Как же здорово, что ты вернулся! — радостно восклицали они.

— И мне радостно, оттого что я дома, честно, парни, — ответил он, обводя своими большими зелеными глазами толпу родственников, чтобы увидеть Панчито.

Чикита поняла сына и немедленно отправилась за своим младшеньким, лишь бы угодить ненаглядному Санти. Из-за угла дома, наконец, появился Мигель с извивающимся Панчито на своем мощном плече.

— А, вот ты где, непослушный мальчишка, — оживленно сказала Чикита. — Иди-иди сюда, поздоровайся с братом.

Услышав эти слова, малыш притих и послушно последовал за матерью, которая подвела его к ожидавшему их Санти.

— Панчито! — воскликнул Санти, наклоняясь к мальчику, чтобы обнять его. — Ты скучал по мне? — Он ласково провел рукой по песочно-русым волосам брата.

Панчито, который был точной копией старшего брата, поднял свои большие зеленые глаза и с восхищением уставился на него.

— Что случилось, Панчито? — спросил Санти, целуя его гладкое смуглое лицо.

Мальчик одарил всех озорной улыбкой, а потом уткнулся в грудь Санти и прошептал что-то ему на ухо. Санти рассмеялся.

— Ты думал, что я такой же колючий, как папа, да?

Панчито погладил своей маленькой рукой подбородок старшего брата.

— Может, мне тоже разрешат обнять Санти? Эй, Панчито? — спросила Мария, обнимая их обоих.

Фернандо все медлил, но когда вышел вперед, то сумел скрыть свои колебания и неловкость. Он наблюдал за сценой встречи со смешанным чувством. Его брат только и сделал, что провел два года в путешествиях, а его встречают, словно какого-то героя. Неужели это подвиг? Фернандо становилось плохо от одной мысли, что Санти снова станет для всех центром вселенной. Отбросив со лба смоляные волосы, он выдавил улыбку. Санти заметил брата и привлек его к себе, похлопывая по спине, как старого друга. Старого друга? Они никогда не были друзьями.

— Как я соскучился по барбекю! Так могут угощать только в Аргентине! — вздохнул Санти, налегая на сосиски и сыр. — Никто не умеет так готовить мясо, как это делают в Аргентине.

Чикита светилась от счастья и гордости, ведь она столько времени потратила, проверяя, все ли сделано по вкусу ее любимца.

— Покажи всем, как ты умеешь говорить по-английски. Как настоящий американец, — важно произнес Мигель.

Он был поражен тем, как свободно сын изъяснялся с семейством Стэнфордов, когда они с Чикитой весной навещали Санти в Америке. Ему показалось, что речь сына невозможно отличить от речи других.

— Да, я говорил по-английски все время. Все занятия проводились только на английском, — ответил он.

— Так ты собираешься продемонстрировать нам свое умение или нет? — наливая вина из хрустального графина, произнес отец.

— Что ты хочешь услышать? Я рад, ребята, что вы все здесь, потому что я так скучал без вас, — перешел он на беглый английский.

— О, Бог ты мой, да это просто музыка для моих ушей. Настоящий американец! — воскликнула с гордостью Чикита, всплеснув маленькими ручками.

Фернандо чуть не подавился от обиды.

— Анна, теперь тебе будет с кем поговорить на родном языке, — заметил Пако, с одобрением глядя на племянника и поднимая в его честь бокал.

— Если ты считаешь, что американский мне родной... — с деланным негодованием отреагировала Анна.

— Мама говорит на ирландском, который трудно назвать чистым английским, — сказала София, которая не могла отказать себе в удовольствии пустить шпильку.

— София, когда не знаешь, что сказать, лучше промолчать, чем сморозить глупость, — холодно заметила ее мать, обмахиваясь веером.

— Без чего еще ты скучал в Америке? — спросила Мария.

Санти задумался, вспоминая те бессонные ночи, когда он думал о пампе, о запахе эвкалиптов, о бесконечной линии горизонта, так что невозможно было сказать, где кончается земля и начинается небо.

— Я точно могу сказать, чего мне недоставало. Мне не хватало Санта-Каталины и всех, кто с ней связан.

Глаза Чикиты увлажнились, и она взглянула на Мигеля, который, кажется, проникся сентиментальным настроением сына.

— Браво, Санти, — торжественно произнес он. — Давайте поднимем бокалы за это, за Санта-Каталину и за всех, кто с ней связан.

Только Фернандо не присоединился к общему ликованию.

— Пусть так будет всегда, пусть нас не коснутся никакие перемены, — вымолвил Санти, взглянув на сидевшую за столом чужую, но прекрасную молодую женщину в белом платье, которая не отрывала от него взгляда своих карих глаз. Он не мог понять, в чем причина охватившего его вдруг волнения.

Латиноамериканский темперамент определил течение вечера: все произносили задушевные речи, то и дело поднимая бокалы с вином. Мальчикам, однако, уже прискучила эта сентиментальность взрослых, поэтому они прыскали со смеху. Им хотелось поскорее узнать о том, какие девчонки живут в Штатах, спал ли с ними Санти, сколько их было, но они понимали неуместность таких вопросов и решили приберечь их на потом, когда окажутся вместе на поле для игры в поло.

София была в отчаянии. Она выскочила из-за стола и влетела в комнату, едва не разорвав на себе платье. Оно не сотворило чуда. Санти не мог оценить ее нового образа. Теперь она прониклась ненавистью к этому воздушному наряду, ведь он не обратил на него никакого внимания. Кем она хотела предстать? Софии было горько и стыдно. Она выставила себя на посмешище.

Скомкав платье и бросив его в самый дальний ящик, она поклялась, что больше никогда не наденет его. София торопливо натянула на себя джинсы, рубашку и вытащила из волос шпильки, швырнув их на пол, словно они были причиной равнодушия к ней Санти. Сев перед зеркалом, она стала с таким остервенением расчесывать щеткой волосы, что у нее заболела голова. Она заплела их в косу, как всегда украсив красной лентой. Вот теперь она была прежней Софией. Она вытерла свое залитое слезами лицо и решительно вышла на солнечный свет. Никогда больше она не станет притворяться и изображать из себя что-то.

Заметив ее приближение, Санти испытал облегчение: он узнал свою кузину. Перед ним была прежняя София. Она направлялась к нему своей утиной походкой, и казалась такой высокомерной, исполненной ощущением собственной значимости, что ему хотелось рассмеяться. Он вдруг ощутил, как соскучился по дому. Когда он увидел ее после долгой разлуки в этом платье и со взрослой прической, он испугался, что пропустил какие-то серьезные перемены в жизни Софии. Она была похожа на спелый персик, готовый упасть в руки, сорвавшись с ветки под тяжестью наполняющих его соков. Она больше не была подружкой его детства. В ней появилась загадка. Платье подчеркивало округлившиеся формы, а солнце щедро освещало ее полную смуглую грудь. Новая София ничем не напоминала прежнюю девочку.

Он не мог найти объяснения своим чувствам. Она расцвела, превратившись к красивую молодую женщину, и это почему-то безмерно волновало его. Ему хотелось, чтобы все было, как прежде. Как только он опять заметил озорной огонек в ее глазах, он обрадованно вздохнул: под новым обликом его красавицы-кузины скрывался прежний чертенок, каким она была с самого детства.

— Папа разрешает мне играть в поло, — бодро произнесла София, направляясь к конюшням.

— А как Анна? Тебе удалось уговорить ее?

— Ты не поверишь, но сегодня утром она сама предложила мне поиграть с тобой в поло.

— Может, она заболела?

— Это точно, — рассмеялась София.

— Мне очень нравились твои письма, — сказал он, улыбаясь ей и вспоминая сотни ее длинных посланий, нацарапанных небрежным почерком на тонкой голубой бумаге.

— А мне нравились твои. Судя по всему, ты фантастически провел время, я так завидовала тебе иногда. Мне тоже хотелось бы уехать.

— Ты и уедешь однажды.

— У тебя было много подружек в Америке? — делая над собой усилие, поинтересовалась София.

— Очень много, — небрежно бросил он, обняв ее за плечи.

Сжав ее слишком сильно, он с чувством произнес:

— Знаешь, Софи, я так рад тому, что вернулся. Если бы сейчас мне предложили покинуть Санта-Каталину, я не согласился бы ни за какие богатства мира.

— Но тебе понравилась Америка? — спросила София, вспомнив тон его писем.

У нее создалось впечатление, что Санти прикипел душой к этой стране.

— Еще бы, там так здорово! Однако, только когда уезжаешь из родных мест, начинаешь понимать, чего ты лишился. Все, что раньше принималось как должное, теперь ценишь вдвойне. Все, что раньше казалось обычным делом, вдруг наполняется новым смыслом. Ты понимаешь, о чем я?

Она кивнула.

— Думаю, что да, — ответила она, хотя ни разу до этого не переживала разлуку с родными местами.

— Ты принимаешь красоту природы как часть ежедневного пейзажа, да, Софи? Ты когда-нибудь останавливаешься, чтобы посмотреть вокруг?

— Да, да, — ответила она, хотя и не была уверена, что правильно понимает ход его мыслей.

Он улыбнулся ей, и морщинки в уголках его глаз стали заметнее.

— Я усвоил очень важный урок, пока был в отъезде. Меня научил одной важной вещи Стэнли Норман.

— Стэнли Норман?

— Да, мне приходится произносить его имя по-английски, потому что на испанском оно звучит неблагозвучно.

— Хорошо.

— Это история о «драгоценном настоящем».

— Драгоценном настоящем?

— Да, это правдивая история о мальчике, который жил с бабушкой и дедушкой. Его дедушка был суровым человеком, он вел духовную жизнь, и именно он говорил о «драгоценном настоящем».

София вдруг вспомнила своего дедушку О'Двайера, и ее охватила грусть.

— Мальчик был очень заинтригован и все время спрашивал дедушку, что такое это настоящее. Но тот лишь ответил, что со временем внук все узнает и этот миг принесет ему необыкновенное счастье. Мальчик ждал и, когда ему подарили велосипед в день рождения, подумал: вот оно, драгоценное настоящее! Однако вскоре ему надоела новая игрушка, и он понял, что это не может назваться драгоценным мигом.

Мальчик вырос и превратился в молодого человека, он встретил красивую девушку и влюбился в нее. Вот оно, счастье, решил он. Но они начали ссориться и со временем разошлись в разные стороны. Молодой человек отправился путешествовать, чтобы найти истинный смысл счастливого мига, но его всегда тянуло в другую страну, его манило еще одно красивое лицо, и счастье, которое, казалось бы, он уже держал в руках, покидало его с пугающей легкостью. Он искал какую-то эфемерную страну и был обречен в своих поисках. Молодой человек женился, у него родились дети, но он все равно так и не понял, что такое драгоценное настоящее, встречу с которым ему обещал дедушка. Его настигло горькое разочарование.

Умер дедушка, и вместе с ним был похоронен секрет драгоценного настоящего. Так считал молодой человек. Он сел и начал перебирать в памяти те счастливые моменты, которые ему довелось пережить. И вот, когда он стал вспоминать радостные дни, которые он провел с дедушкой, его поразило то, каким спокойным и довольным был всегда дедушка. Почему, разговаривая с ним, мальчик понимал, что перед ним самый важный человек на земле? Что такого знал дедушка, что все вокруг уважали его и любили? Значит, драгоценное настоящее не привязано к какому-то моменту, оно неосязаемо. Это способность наслаждаться каждым прожитым днем. Дедушка никогда не загадывал наперед, он не тратил энергию на завтрашний день, который может и не наступить. Он не тратил силы и на вчерашний день, ибо то, что уже произошло, невозможно изменить. Настоящее дано нам в ощущениях, и если мы отказываемся от их ценности, жизнь жестоко наказывает нас. Оказалось, что искусство жить сегодняшним днем дано не каждому.

— Эй, дорогой друг! — крикнул Августин, бежавший к полю сломя голову.

— Какая чудесная история, — проговорила София, подумав о том, что эта притча очень понравилась бы дедушке О'Двайеру. Он разделял такую философию.

— Ну, Софи, ты готова сразиться?

София следила за тем, как он быстро оседлал пони.

История, рассказанная Санти, оставила глубокий след в душе Софии.

Она была вне себя от радости, когда и ее брат, и ее кузен вышли на поле. Ей казалось, что в этот момент она может покорить любую вершину. Такое же чувство охватило и Санти. Он скакал по полю, ощущая запах Софии, чувствуя ее присутствие во всем. Когда они начали игру, он решил, что не станет торопить приход завтрашнего дня или сожалеть о вчерашнем, так как настоящее было к нему столь щедрым.

София играла с Себастьяном, Августином и Санти. В команду противника вошли Рафаэль, Никито, Анджел и Фернандо. Это был дружеский матч, но в нем был настоящий азарт. Крики игроков разносились по всему полю. Взмокшие и возбужденные, они оглашали воздух восторженными возгласами и проклятиями.

Пако с удовольствием наблюдал за игрой дочери, видя в ней отражение собственной страстной увлеченности игрой. Она была единственной девушкой, которая играла с таким мастерством. София унаследовала все самые благородные черты от Анны — той Анны, которую он встретил в Лондоне. Анна, конечно же, не соглашалась с мужем, когда он делился с ней своими наблюдениями. Она сказала, что никогда не была такой конфликтной. По ее мнению, склонность к позерству у Софии — от отца.

Кузены Софии привыкли к ее присутствию на поле и уже не возражали против него. Одни спокойно восприняли ее участие в том памятном матче против команды Ла Паза, который они выиграли, но постарались больше не допускать ее к подобным мероприятиям. Другие же просто не знали, как вести себя в такой ситуации. Пако вынужден был согласиться с тем, что София должна играть только в команде с кузенами. А той было все равно, лишь бы ей разрешали играть. Для Софии поло было больше чем игрой: оно позволяло освободиться от всех запретов своей строгой матери. На поле к ней относились как к равной. Она могла делать все, что ей вздумается: кричать, прыгать, выплескивать свой гнев, а отец при этом только аплодировал.

Послеполуденное солнце удлинило тени до огромных размеров. Игроки обеих команд сражались, как средневековые рыцари, их черные силуэты бесшумно скользили по траве. Пару раз Фернандо едва не выбил Санти из седла, но тот лишь улыбнулся брату и ускакал прочь. Неужели он не видел, что агрессия только мешает игре? Закончив матч, они спрыгнули со своих взмокших пони, передав их конюхам, а сами направились к игровой дорожке. Все были одеты в широкие брюки и береты.

— Я собираюсь поплавать, — объявила София, вытирая со лба пот и чувствуя, как начинает зудеть кожа.

— Хорошая мысль, — поддержал ее Санти. — Я с тобой. Знаешь, ты стала играть намного лучше. Ничего удивительного, что Пако разрешает тебе играть все время.

— Но только в кругу семьи.

— Все правильно, — одобрительно отозвался Санти.

Рафаэль и Августин присоединились к ним, непринужденно похлопав Санти по спине, словно он и не уезжал. Все быстро забыли, что он два года провел вдали от родины.

— Увидимся у бассейна! — прокричал Фернанадо, собирая свои вещи и складывая их в джип.

Он наблюдал за братом, который шел в сопровождении кузенов. Лучше бы он навсегда остался в Америке! У Фернанадо все было в порядке, теперь же, когда Санти вернулся, он легко занял первое место. Но только теперь его обожали еще больше, ведь он столько всего видел! Фернандо попытался стряхнуть с себя ощущение собственной неполноценности и сел за руль. Никито, Себастьян, Анджел — все шли в сторону, противоположную их дому, и лишь махнули рукой Фернандо, показывая, что тоже собираются искупаться.

София разделась в прохладной темноте своей комнаты, завернулась в полотенце и направилась через аллею к бассейну. Окруженный тополями и соснами, бассейн манил ее своей искрящейся водой. На равнину спускался теплый вечер. Запах эвкалиптов кружил ей голову, а скошенные травы наполняли воздух пьянящим ароматом.

Сбросив на пол полотенце, София, полностью обнаженная, опустилась в воду, спугнув москитов, притаившихся на водной глади. Спустя некоторое время София услышала голоса своих кузенов. Когда до нее донесся громкий хохот Себастьяна, она ощутила, как грубо нарушил он тихую гармонию этого чудесного дня.

— Ой-ой, а София голая! — объявил Фернандо, заметив обнаженное тело кузины в прозрачной воде.

Рафаэль бросил в ее сторону неодобрительный взгляд.

— София, ты уже слишком взрослая для таких игр, — заметил он ей, освобождаясь от полотенца.

— Не будь таким занудой! — прокричала София, ничуть не смутившись. — Я знаю, как вам хочется купаться. Тут классно.

И она вызывающе засмеялась.

— Мы все здесь кузены, так зачем нам стесняться? — поддержал ее Августин, сорвал с себя шорты и голым нырнул в бассейн. — У нее там и смотреть не на что, — произнес он, выныривая на поверхность.

— Я беспокоюсь о достоинстве своей сестры, — настаивал Рафаэль, взволнованный поведением Софии.

— Она его давно потеряла. С Роберто Лобито! Ха! — рассмеялся Фернандо, приплясывая у края бассейна, а его белые ягодицы выделялись на фоне смуглых ног и спины. Он тоже нырнул в воду.

— Но тогда не жалуйся, если мама задаст тебе взбучку, которую ты запомнишь до конца жизни.

— А кто ей скажет? — хихикнула София, плескаясь и дурачась с мальчиками.

Санти снял с себя шорты и обнаженный встал у самого края бассейна. София не могла отвести от него глаз. Он стоял, уперев руки в бока. Не в силах сдержать себя, София рассматривала ту часть тела, которая всегда была скрыта от посторонних глаз, но которая играла важную роль в ее нескромных фантазиях. Она замерла. До этого она видела обнаженными и своих кузенов, и своего отца, и своих братьев, но Санти покорил ее воображение. Его мужское достоинство приковывало ее взгляд — внушительное, гораздо большее по размеру, чем она ожидала. Потом она медленно перевела взгляд на его лицо и встретилась с ним глазами. Он не скрывал того, как рассержен. София нахмурилась, пытаясь понять ход его мыслей. Санти тоже нырнул, рассекая воду с громким всплеском. Ему хотелось прогнать навязчивый образ обнаженной кузины, которую сжимает в объятиях Роберто Лобито.

Чувствуя близость Санти, София плавала, делая вид, что не замечает его, и продолжая дурачиться с другими мальчиками. Она напряженно искала ответ на вопрос: чем она могла прогневить своего ненаглядного Санти? Что она сделала не так? Тревога лишила ее прежней оживленности, и настроение испортилось окончательно.

Внезапно Рафаэль взмахнул рукой, давая понять, что заметил приближение Анны. Та с недовольным выражением лица направлялась к бассейну.

— Тебе лучше нырнуть, София, — прошептал он взволнованно. — Я отправлю ее отсюда как можно скорее.

— Не могу поверить! — охнула София. — Это не женщина, а чума.

Прислонившись к стене, она позволила брату опустить ее под воду.

— Привет, ребята, вы не видели Софию? — спросила Анна, переводя взгляд с одного лица на другое.

— Ну, она играла с нами в поло, а потом отправилась домой. Мы ее больше не видели, — невозмутимо солгал Августин.

— Здесь ее нет, — подтвердил Себастьян.

Анна заметила, что все они голые, и густой румянец залил ее бледное лицо.

— Я надеюсь, что ее здесь нет, — строго проговорила она, хотя ее уже ничего не могло удивить.

Глядя из-под полей своей шляпы, она с улыбкой велела им прислать к ней дочь, как только та здесь появится. Когда она скрылась из виду, София вынырнула из воды, громко фыркая, а потом закашлялась и разразилась смехом.

— Ну, что, дурочка? — сердито набросился на нее Рафаэль. — Не знаешь ты ни в чем меры, вот что я тебе скажу.

Санти наблюдал за ней с другого конца бассейна, и укол ревности снова пронзил его. Он и сам не мог объяснить, с чем связана такая перемена настроения, но ему было неприятно, что София плавает с другими мальчиками обнаженной. Ему хотелось дать ей пощечину, за то, что она встречается с Роберто Лобито. Если уж она решила выбрать себе кавалера, то, как она могла остановиться именно на нем?!


Глава 16

На следующее утро Санти проснулся, ощущая себя глупцом. Как он мог потерять над собой контроль? Какое ему дело, с кем она встречается? Он оправдывал свое поведение братской заботой. Наверное, ему хотелось защитить кузину. Но, когда он представил Софию обнаженной в объятиях Роберто Лобито, ему снова стало плохо. Черт побери! На него накатила тошнота. Пусть она встречается с кем хочет, но только не с Роберто Лобито.

Роберто был на пару лет старше Санти и считал себя самым завидным женихом после Ретта Батлера. Он прохаживался по поместью так, словно владел всей округой. Ко всему прочему он еще и водил шикарную машину, привезенную для него из самой Германии. Транспортировка стоила так дорого, что мало кому была по карману, но отец Роберто постарался для своего любимого сыночка. О, он ненавидел Роберто Лобито! С какой стати тот выбрал объектом своих ухаживаний его Софию?

К тому времени, когда он выбрался из кровати, в воздухе уже разлилась жара. Возбуждение, охватившее его от встречи с домом, испарилось без следа, оставив в душе горький осадок после вчерашних открытий. Он вышел на террасу и увидел Марию, завтракавшую в тени. Он, как бы между прочим, спросил, давно ли София встречается с Роберто, притворившись, что считает этот союз идеальным.

— Из них получится хорошая пара — оба красивые, играют в поло. Думаю, мало кто может похвалиться такой девушкой, — сказал он, и его горло сдавило спазмом.

Санти не мог справиться с бешенством.

Мария, не подозревая об истинных чувствах брата, сказала, что они действительно нравятся друг другу. Вот уже месяцев восемь они проводили все выходные вместе. Можно сказать, что проверка временем состоялась. Санти не мог вынести этого. Его затошнило, он утратил аппетит. Санти решил отправиться к Жозе, выяснить, как чувствуют себя пони. Может, даже покататься на одном из них. Все, что угодно, лишь бы не встретить Софию и Роберто. Он представлял их вместе — смеющимися или, того хуже, целующимися. Ему становилось все хуже и хуже. Лучше бы он остался в Америке. Тогда не было бы этой ужасной ревности, истоки которой он не мог определить.

Болтовня с Жозе немного отвлекла его, но как только Санти оседлал пони и помчался по полю, подбивая белый мяч, он снова вернулся мыслями к Софии. Он с силой ударил по мячу, представляя, что это голова Роберто Лобито. Но как бы энергично он ни бил по нему, легче не становилось.

Спустя некоторое время Санти заметил, что за ним следят. София сидела на заборе и незаметно наблюдала за ним. Он решил проигнорировать ее, и несколько минут ему это удавалось. Но, в конце концов, он подскочил к ней. Сердце его готово было вырваться из груди. Вот сейчас он выскажет Софии все, что думает о ней и Роберто Лобито.

Она улыбнулась ему. Нервно. Взволнованно. Она знала, что он злится; всю ночь она провела, беспокойно ворочаясь с боку на бок и недоумевая, что могло вызвать его гнев. Завидев его издали, София почувствовала, как внутри у нее начинается жар, готовый растопить сердце.

— Привет, — сказала она и в ожидании ответа посмотрела ему прямо в глаза.

— Что ты здесь делаешь? — холодно спросил он, оставаясь в седле,

Его пони фыркнул от жары и тряхнул большой головой.

— Наблюдаю за тобой.

— Зачем?

Она вздохнула и напустила на себя обиженный вид.

— В чем дело? — с несчастным видом проговорила она.

— Ни в чем. А почему мы вообще об этом говорим?

Пони нетерпеливо перебирал ногами. Санти приосанился в седле, высокомерно глядя на Софию.

— Не надо играть со мной, Санти. Мы слишком хорошо знаем друг друга.

— А кто играет? Я просто в плохом настроении, вот и все.

— Что я сделала не так? — повторила она.

Он прищелкнул языком, словно хотел сказать: «Кто теперь играет в игры?»

— Ты расстроен, потому что я встречаюсь с Роберто Лобито?— спросила она.

— С какой стати мне расстраиваться из-за такого?

Его лицо потемнело при одном упоминании имени Лобито.

— Потому что ты действительно расстроен.

— Что мне до того, с кем ты встречаешься?

— Мне кажется, тебе это очень даже не все равно, — ответила она.

Она спрыгнула с забора и, пожав плечами, как будто считая этот разговор бесполезным, добавила:

— Ты прав. Это не имеет к тебе ни малейшего отношения.

Санти вдруг в одну секунду соскочил на землю и схватил кузину за руку в тот самый момент, когда она уже намеревалась уйти. Отпустив вожжи, он прижал Софию к дереву, обнял одной рукой за шею и впился горячими губами в ее уста. Все произошло так молниеносно, что, когда он отстранился с извинениями, она не могла понять, был ли в действительности этот поцелуй. Она хотела сказать ему, что не считает это чем-то предосудительным. Больше всего на свете ей хотелось снова ощутить вкус его губ.

Когда он оседлал пони, она перехватила поводья и сказала, удерживая его рядом:

— Каждый раз, когда меня целует Роберто, я представляю, что это ты.

Он посмотрел на нее сверху вниз, и на его лице уже не было следов гнева, только волнение и тревога. Санти покачал головой, сожалея, что услышал эти слова.

— Бог ты мой, я не знаю, что на меня нашло! — произнес он и ускакал прочь.

София осталась стоять у забора, как загипнотизированная. Словно пригвожденная к месту, она наблюдала за Санти, пока он не превратился в черную точку. Он ни разу не оглянулся. Дрожащими руками она провела по губам, не в силах поверить, что он только что касался ее своим горячим ртом. Ее губы хранили вкус его поцелуя. Софии казалось, что ее тело как будто повисло в воздухе, легкое и невесомое от счастья. Она хотела побежать за ним следом, но не смела. Санти поцеловал ее. Сбылись ее мечты, хотя в мечтах все происходило намного дольше. Но это было лучше, чем ничего. Это было начало их страсти. Когда она все же сдвинулась с места, ее сердце гулко билось, переполняемое эмоциями. Она жила надеждой. Санти приревновал ее к Роберто Лобито. София от души рассмеялась. Неужели такое возможно? Неужели Санти любит ее? Она ни за что не могла бы поручиться. Однако она знала, что должна немедленно порвать с Роберто.

Когда она позвонила Роберто Лобито в Ла Паз и сказала, что не может больше встречаться с ним, на другом конце провода повисла тяжелая пауза. До этого никто никогда не бросал Роберто. Он спросил, не больна ли она. Если она решилась сообщить ему такое, то наверняка с ней не все в порядке. София ответила ледяным тоном, что никогда не чувствовала себя лучше, чем сейчас. Между ними все кончено.

— Ты совершаешь огромную ошибку, — сказал он. — Запомни мои слова. Когда одумаешься, захочешь вернуть меня, будет уже поздно. Тебе понятно? Я не приму обратно.

— Хорошо, — ответила она и повесила трубку.

София думала, что, разорвав отношения с Роберто Лобито, она сделает Санти счастливым. Однако этого не произошло. Он продолжал игнорировать ее, как будто решил порвать их дружеские отношения навсегда. А как же поцелуй? Неужели он забыл? Она не могла и дня провести, чтобы не вспомнить, как это все было. София закрывала глаза, и перед ней тут же представало его лицо. Она не могла довериться Марии, потому что та не поняла бы ее. Тогда она поделилась своим секретом с Соледад. Верная Соледад всегда находилась рядом. Не то чтобы Софии был нужен ее совет, но она умела выслушать, она проникалась ее заботами, когда бы София ни обратилась к ней за помощью. Она посетовала на то, что Санти избегает ее. Никуда не приглашает, как бывало раньше. Она рыдала на груди у любимой служанки, жалуясь, что потеряла лучшего друга. Соледад покачивала ее, успокаивая: дескать, такие молодые люди, как Санти, хотят вырваться из дома, познакомиться с другими девушками, поэтому не надо делать трагедию из пустяков. Раз София не подходит на роль возлюбленной, ей придется смириться с тем, что теперь ей не будет уделяться столько внимания, как раньше.

— Он вернется, когда привыкнет к новой взрослой жизни, а вам, красавица моя, предстоит встретить нового молодого человека, и тогда вам будет все равно, как проводит время сеньор Сантьяго.

Фернандо был в ярости, когда узнал о последних событиях. Как могла София бросить Роберто? Роберто Лобито был самым близким его другом. Если Роберто прекратит с ним общаться, Фернандо ни за что не простит сестру. Разве она не понимает, что такой молодой человек, как Роберто, может встречаться с любой женщиной, какую только пожелает? Она вообще поняла, кого бросает? Высокомерная эгоистичная сучка. Как всегда, думает только о себе.

Фернандо решил при любой подвернувшейся возможности приглашать своего друга в Санта-Каталину. Он руководствовался двумя мотивами. Во-первых, он спешил продемонстрировать Роберто, что на их дружбу поведение коварной Софии не должно никаким образом повлиять. Во-вторых, ему доставляло несказанное удовольствие наблюдать, как неловко чувствует себя София при виде Роберто. Раз она оскорбила его друга, то он, Фернандо Соланас, готов выступить на его стороне из мужской солидарности. Сам же Роберто не делал из этого трагедии и разгуливал по поместью, стремясь показать Софии, что она потеряла, отказавшись от него. Он флиртовал со всеми девушками на глазах у Софии, всем своим видом показывая, насколько она безразлична ему. На самом же деле ему было далеко не безразлично.

София находила его присутствие на ранчо утомительным для себя и отправлялась пешком далеко в пампу или брала пони и выезжала с утра. Иногда она звала с собой Марию, которая видела, что подруга что-то таит от нее. Мария ощущала ее отчужденность, хотя пыталась скрыть это за искренней улыбкой. София и раньше впадала в меланхолию, но она никогда не продолжалась долго. Мария всегда была ее союзницей, однако сейчас София давала понять, что не нуждается в компании кузины.

Санти намеренно избегал Софию — так ему было легче разобраться в своих чувствах. Он больше не мог позволить себе потерять контроль над собой. Ему удалось убедить себя, что это болезнь — влюбиться в собственную кузину. Он не имел права любить Софию. Это все равно, что пылать страстью к сестре. Инцест. Такая близкая связь была и греховной, и неправильной — в этом он был совершенно уверен. Он вспомнил их недавний поцелуй, и все в его душе перевернулось, грозя раздавить изнутри. «Неужели я дошел до такого? Неужели я поцеловал ее?» — мучил он себя таким вопросом ночи напролет. О чем он думал? Что она могла подумать?

Санти застонал, надеясь на то, что, игнорируя ситуацию, он принимает самое верное решение. Он убедил себя в том, что София слишком молода, чтобы понимать весь смысл происходящего. Ему надо быть более ответственным. Она уважала его и относилась к нему с искренним восхищением — он знал это точно. Он был старше, поэтому прекрасно понимал, к чему может привести такая связь. Санти снова и снова повторял все аргументы «против», уже почти поверив в то, что преодолел себя.

Он бродил по ранчо в компании других кузенов, которые, как свора голодных псов, искали, чем поживиться. Он все время надеялся, что столкнется с Софией у бассейна или на теннисном корте. Санти не знал, как побороть отчаяние, ему было легче, если он знал, где она. Он понимал, что им никогда не стать любовниками. Их семьи не допустят такого. Он слышал слова отца: «Перед тобой такое блестящее будущее, а ты...» Он видел испуганное лицо мамы. Но вопреки всем уговорам он желал Софию. Эта внутренняя борьба истощила его, и он, в конце концов, решил, что должен объясниться с Софией и сказать ей, что тот поцелуй был безумием. Он не имел права открывать Софии свои истинные чувства. Его любовь к ней росла с каждым днем, но она сулила им одни мучения.

Мария играла на террасе с Панчито и с его маленьким другом. Санти спросил, видела ли она Софию. Та ответила, что София последние дни была сама не своя. В это время из дома вышла Чикита с корзиной игрушек для детей. Она сказала Санти, чтобы он помирился наконец с Софией.

— Но мы не ссорились, — запротестовал он.

Чикита посмотрела на него, словно хотела сказать: «Не думай, что я ничего не вижу».

— Ты перестал проводить с ней время, с тех пор как вернулся. Возможно, она расстроена из-за Роберто Лобито. Тебе надо выяснить с ней отношения.

Мария высыпала игрушки перед Панчито, и тот завизжал от восторга.

Санти нашел Софию за чтением книги. Она сидела под деревом омбу, а ее лошадка стояла в тени, пощипывая травку. Воздух был насыщен влагой. Подняв глаза, София заметила, что черные тучи быстро затягивают горизонт. Когда она увидела, как к ней мчится Санти, она отложила книгу в сторону, и на ее лице появилось выжидающее выражение.

— Я знал, что найду тебя здесь, — сказал он.

— Чего ты хочешь? — зло бросила она, тут же пожалев о своей грубости.

— Я пришел поговорить.

— О чем?

— Ну, мы ведь не можем продолжать в том же духе, разве нет? — сказал он, присаживаясь рядом с ней.

— Я думаю, ты прав.

Они помолчали. София вспомнила его поцелуй, желая, чтобы он повторился снова.

— Тогда... — начала она.

— Я знаю, — прервал он ее, пытаясь найти подходящие слова.

— Я хотела, чтобы ты меня поцеловал.

— Ты уже говорила.

Он почувствовал, как на лбу выступил пот.

— Так почему ты уехал так быстро?

— Потому что, Софи, у нас не может быть близких отношений. Мы с тобой двоюродные брат и сестра. Что скажут наши родители?

Он опустил голову на руки, презирая себя за слабость. Он должен был просто сказать, что не испытывает к ней никаких чувств, кроме братской любви. Он должен был сказать о том, что их поступки могут иметь ужасные последствия.

— Какое мне дело до того, кто что скажет? Я никогда не обращала на это внимания. И кто выдаст нас?

Вдруг София поняла, что невозможное может осуществиться. Санти не сказал, что не любит ее. Он начал говорить о долге. Она обняла его и положила голову ему на плечо.

— Санти, я так давно люблю тебя!

Она вздохнула, испытывая радостное облегчение. Слова, которые она так часто произносила в своих мечтах, прозвучали как зов сердца. Он обнял ее, вдыхая запах ее волос. Они сидели, прижавшись друг к другу, слушая дыхание друг друга, и наслаждаясь «драгоценным настоящим». Куда же оно их приведет?

— Я пытался убедить себя, что мне все равно, — сказал он, радуясь тому, что ему было с кем поделиться.

— Но тебе не все равно.

— К сожалению, да, Софи, — произнес он, играя прядью ее волос. — Я так много о тебе думал, когда был в отъезде.

— Правда? — прошептала она, чувствуя, как кружится от счастья голова.

— Да, я не думал, что буду так тосковать — это стало неожиданностью для меня. Я не понимал природу своих чувств, но всегда беспокоился о тебе.

— Когда ты понял, что любишь меня? — застенчиво проговорила она.

— Когда поцеловал тебя. Я не понимал, почему меня так убила новость о том, что ты встречаешься с Роберто Лобито. Я не хотел слишком долго об этом думать, потому что боялся ответа, который мог найти.

— Я так удивилась, когда ты поцеловал меня.

Она засмеялась.

— Больше всех удивился я сам, уверяю тебя.

— Тебе было стыдно?

— Очень.

— Если бы ты поцеловал меня снова, то тебе снова было бы стыдно? — улыбнулась София.

— О, я не знаю, Софи. Это все так сложно.

— А я терпеть не могу, когда все идет как по маслу.

— Я знаю. Не знаю только одного — к чему приведет нас этот поцелуй.

— Я понимаю.

— Ты же дочь моего дяди, — вымолвил он.

— Ну и что? — легкомысленно заметила она. — Кому какое дело, если мы по-настоящему любим друг друга? Мы учимся жить настоящим. Разве не так?

— Ты права, Софи, — согласился он, и она заметила, каким серьезным он стал.

Она отстранилась, всматриваясь в его лицо. Он провел своей огрубевшей рукой по ее щеке, шее и задержался на губах, погладив их подушечкой большого пальца. София пристально смотрела ему в глаза, а он искал ответа на мучившие его вопросы, словно сейчас должны были развеяться все сомнения или же, наоборот, поглотить его навсегда. Оставаясь глухим к доводам рассудка, он притянул ее к себе и страстно поцеловал. Она едва не задохнулась, словно невидимая рука толкнула ее под воду. София так часто представляла себе эту сцену, что, казалось, она не должна была ее удивить, однако София на миг едва не потеряла сознания, настолько пьянящими оказались ее ощущения. Это был не поцелуй Роберто Лобито, чье мастерство меркло перед великолепным Санти. Она вдруг смутилась. Но затем увидела в его глазах отражение собственной страсти. Только теперь она поняла истинный смысл рассказанной им в первый день после разлуки притче о «драгоценном настоящем». Он целовал ее в висок с такой нежностью, что ее тело словно качалось на волнах. Он ласкал ее пальцы, нежную кожу плеч. Она была заворожена его прикосновениями, дурманящим ароматом его кожи. Ни он, ни она не заметили приближения грозы. Темные тучи быстро собирались над ними. Поглощенные друг другом, Санти и София не видели ничего вокруг, пока первые тяжелые капли дождя не превратились в ливень, и им пришлось искать убежища под раскидистыми ветками волшебного дерева.


Глава 17

Следующие несколько дней прошли, как в счастливом сне. Жизнь на ранчо шла своим чередом. Но для Санти и Софии, которые с головой окунулись в мир запретных удовольствий, каждая украденная минута была священна. Оставаясь вдвоем, они торопливо целовали друг друга. Влюбленные пользовались любым удобным моментом, чтобы остаться наедине за закрытой дверью, в тени деревьев или в бассейне. Никогда до этого Санта-Каталина не была для них такой прекрасной и наполненой бьющей ключом энергией, как теперь.

С утра, оседлав лошадей, Санти и София исчезали в пыльной дали, чтобы под сенью дерева омбу встретить рассвет. Перемежая разговоры нежными поцелуями и ласками, они проводили вместе много часов, развлекаясь тем, что вырезали перочинным ножом Санти на толстых ветках свои инициалы и составляли секретные послания. Вскарабкавшись по стволу самого древнего в Аргентине дерева так высоко, как позволяла им смелость, они наблюдали за тем, как на полях, казавшихся сверху пестрым калейдоскопом, мирно пощипывают травку пони. Они следили за гаучо, как всегда одетыми в широкие брюки и подпоясанные ремнем с серебряными монетами. А вечерами, которые оба любили больше всего, они сидели на земле, вдыхая аромат трав и наслаждаясь величественной картиной заката.

Для Софии все было новым и наполненным радостью. Даже самое простое и незначительное дело, например, рассыпать крошки для птиц, вызывало у нее восторг. Она готова была петь о том, что Санти любит ее. София была опьянена своей любовью. Она волновалась о том, что вся их конспирация пойдет прахом и все заметят перемену в ней самой: она не ходила, а подпрыгивала, не говорила, а щебетала. Ее тело отзывалось каждой клеточкой на слово «люблю». Теперь она поняла, почему люди готовы на все ради близкого человека, даже на преступление.

Более того, улучшились и отношения Софии с матерью. Она стала новым человеком — любезным, внимательным и думающим не только о себе.

— Если бы я не знала точно, что у Софии никого нет, то могла бы заподозрить, что моя дочь влюблена, — сказала Анна однажды утром за завтраком, после того как София очень доброжелательно отозвалась на просьбу дать Панчито несколько дополнительных уроков по английскому.

— Она и влюблена, — наивно обронил Августин, помешивая кофе.

— Неужели? — воскликнула Анна с радостью в голосе. — Но в кого?

— В себя, — быстро вмешался Рафаэль.

— Не надо быть таким грубым, Рафаэль. Она очень изменилась и, что меня радует, — в лучшую сторону. Не надо нарушать этот хрупкий мир.

В данный момент гораздо больше, чем София, Анну интересовала Жасмин Пенья, подружка Рафаэля, отец которой, знаменитый Игнасио Пенья, был самым успешным адвокатом в Буэнос-Айресе. То, что Жасмин из такой уважаемой семьи, делало ее в глазах Анны лучшей кандидатурой на роль жены Рафаэля. Анну переполняла гордость при одной мысли о том, что ее сын может рассчитывать на такую хорошую партию. Она знала мать девушки. Сеньора Пенья была набожной католичкой, и они изредка встречались во время мессы в церкви, когда им приходилось оставаться в городе. Анна решила, что будет чаще посещать храм, так как дружба с сеньорой Пенья может оказать решающее влияние на судьбу ее сына.

— Ради всего святого, Августин! О чем ты думаешь, когда так распускаешь язык? София влюблена?! Ты ничего не соображаешь, что ли? — начал отчитывать брата Рафаэль, когда мать вышла из-за стола.

— Расслабься, Рафаэль. Я просто говорил правду, — запротестовал Августин.

— Иногда лучше промолчать.

— Ну, перестань. Это просто детская влюбленность.

— Ты ведь знаешь маму? Помнишь, как она восприняла новость о том, что Санта Круз выходит замуж за своего двоюродного брата?

— София вряд ли собирается замуж за Санти. Бедняжка. Он просто хорошо к ней относится. Не станешь же ты обижать котенка.

— Не имеет значения, как ты себе представляешь их будущее. Просто в следующий раз, прежде чем открыть свой большой рот, сначала подумай.

Роман Санти и Софии развивался не замеченным. Все, кто что-то подозревал, как Рафаэль и Августин, приписывали это юношескому увлечению и считали их отношения вполне невинными. В том, что они проводили столько времени вместе, не было ничего необычного. Но они часто обменивались взглядами и жестами, понятными только им. Эти двое словно жили в мире своих фантазий, который существовал только для них. Они будто находились в идиллической стране грез и думали, что никто не сможет нарушить гармонию их любви. Ничего не имело для них значения, кроме драгоценного настоящего.

Матчи по конному поло продолжались, но Софии было все равно, играет она или нет. Ее утренние занятия с Жозе почти прекратились, она предпочитала проводить время с Соледад в кухне, выпекая пирожные и торты, которые она потом с гордостью относила в дом Чикиты в качестве угощения к чаю. Она перестала спорить с матерью, советуясь с ней по поводу макияжа и одежды. Анна не скрывала счастья, молясь про себя, чтобы дочь не вернулась к прежнему. Она решила, что ее дочь наконец-то начала взрослеть. Больше не было ни купания голышом, ни постыдных выходок, ни демонстрации своих капризов. Даже Пако, который, казалось, ничего не замечал, сказал, что дочь явно меняется к лучшему.

— София! — позвала Анна из спальни.

На улице шел сильный дождь. Он лил не переставая с самого утра. Анна закрыла окно и раздраженно вздохнула, заметив лужу воды на ковре.

— Соледад! — крикнула она служанку.

София и Соледад появились в спальне Анны одновременно.

— Прошу тебя, Соледад, убери эту ужасную лужу на ковре. Когда идет такой сильный дождь, ты должна проследить, чтобы все окна были закрыты. Господи, глядя на такую погоду, невольно поверишь в конец света, — вздохнула она.

Соледад вышла в кухню, чтобы взять ведро и губку. София плюхнулась на мамину кровать с бутылочкой розового лака в руках.

— Тебе нравится этот цвет? — спросила она ее по-английски.

Ее мать села на кровать рядом с ней и пристально посмотрела на дочь.

— Моя мама терпеть не могла, когда я красила ногти. Она считала, что это вульгарно.

Она улыбнулась при воспоминании о матери.

— Так и есть, но все-таки это выглядит сексуально, — рассмеялась София, раскручивая бутылочку и начиная красить ногти.

— Дитя мое, если ты будешь так торопиться, лак смажется. Дай мне. Лучше всего, если кто-то делает тебе маникюр.

София наблюдала за матерью, которая аккуратно покрывала ей ногти лаком. Она и не помнила, когда мама последний раз уделяла ей столько внимания.

— София, я хотела тебя попросить об одолжении, — сказала Анна.

— Что? — с неохотой отозвалась София, надеясь, что мамина просьба не отвлечет ее от мыслей о Санти.

— Антонио приезжает из Буэнос-Айреса четырехчасовым автобусом. Может, ты попросишь Санти привезти его с вокзала на своей машине? Я знаю, что это довольно скучное поручение, но ни Рафаэль, ни Августин не могут.

— Конечно, смогу. Он не станет возражать. Мы можем поехать вместе. А что за дела у Антонио в Буэнос-Айресе?

Она говорила намеренно небрежным тоном, чтобы скрыть свое возбуждение. Они с Санти получили возможность провести весь день вместе. Главное, чтобы Мария не вызвалась поехать вместе с ними.

— Бедняга, ему пришлось отправиться к доктору. Его снова беспокоит бедро.

— Хорошо, — рассеянно проговорила София.

Мыслями она уже унеслась на озеро, где они с Санти наслаждаются обществом друг друга.

— Спасибо, София, очень мило с твоей стороны. Не могу себе представить, как бы я вышла в такой дождь на улицу.

— А я очень люблю дождь! — рассмеялась София.

— Потому что ты выросла не в таких дождливых краях, как я.

— Ты скучаешь по Ирландии?

— Нет. Если бы мне пришлось сейчас вернуться, я не вписалась бы в родной пейзаж, потому что слишком долго прожила в Аргентине. Ирландия сейчас для меня, как чужое государство.

— Я бы очень скучала по Аргентине, — любуясь тем, как мама накрасила ей ногти, произнесла София.

— Конечно, ты бы скучала. Санта-Каталина совершенно особенное место. Ты принадлежишь этим местам, ведь ты здесь родилась, — ответила мама, удивив сама себя.

Она всегда так противилась мысли о том, что София лучше ее чувствует себя на ранчо, но теперь ее охватили совершенно другие чувства. Она ощущала гордость за дочь.

— Я знаю. Я очень люблю Санта-Каталину и не хотела бы возвращаться в Буэнос-Айрес, — со вздохом произнесла она.

— Нам всем приходится делать то, что хочется меньше всего, но в конце оказывается, что все только к лучшему. Ты поймешь это, когда станешь старше.

Анна улыбнулась и закрутила бутылочку с лаком.

— Все, теперь ты выглядишь, как настоящая распутница, — пошутила она.

— Спасибо, мамочка! — в восторге крикнула София.

— Теперь главное не размазать лак.

— Я должна бежать к Санти, чтобы предупредить его о поездке.

Спрыгнув с кровати, София исчезла из комнаты, промчавшись мимо Соледад, которая пыхтя поднималась с ведром в руках по ступенькам.

Санти был вне себя от радости, услышав новости. Он мог бы проводить с Софией целые дни напролет. Они решили ничего не сообщать Марии, которая тоже пожелала бы отправиться вместе с ними. Она играла в комнате с Панчито и ребенком подруги ее матери Лии. Нырнув под дождь, они помчались к машине, добравшись до нее мокрыми и счастливыми. Они уехали с ранчо в половине третьего, чтобы дать себе время насладиться друг другом, до того как в четыре их уединение нарушит Антонио. Они болтали всю дорогу, наблюдая, как колеса машины разбрызгивают грязь в придорожных лужах. Санти включил радио, и они с упоением слушали популярную мелодию. София положила ладонь на мокрое колено Санти. Они молчали, потому что понимали настроение друг друга без слов.

Дорога была пустынной. Мимо них проехала старая машина, обогнав их и переключившись на возмутительно маленькую скорость. Магазины были закрыты на дневной перерыв. Какой-то старик в потрепанной коричневой шляпе невозмутимо сидел на скамейке у площади, как будто не замечая дождя. Даже собаки спешили укрыться от обрушившегося на город потока. Когда Санти и София миновали церковь, они ждали, что увидят облаченных в неизменную черную одежду старушек, которых дедушка О'Двайер окрестил когда-то «воронами», но и те спрятались от ливня.

Они проехали через городок, в котором была только одна мощеная дорога. Все остальные превратились в грязные канавы. За центральной площадью начиналась трасса, которая шла параллельно озеру. Санти, заметив уединенный уголок, окруженный деревьями, притормозил.

— Давай погуляем под дождем, — предложила София, выходя из машины.

Они перебегали от одного дерева к другому, держась за руки и смеясь. Когда ливень промочил их до нитки, они укрылись под сенью одного особенно большого дерева. Оглянувшись, чтобы никто не заметил их (семья Соланас была известна далеко за пределами этой деревушки), Санти прижал Софию к стволу дерева и прильнул губами к ее шее. Потом отстранился и взглянул на нее пристально. С волос Софии падали капли дождя. Санти провел ладонью по ее лицу, наслаждаясь бархатистостью кожи. У Софии были полные чувственные губы, он любил целовать их, ему нравилось, как быстро улыбка на ее лице может сменяться гримасой недовольства. Ее губы всегда дрожали, когда ее охватывала ярость. С ветвей на них лились потоки воды, а воздухе разлилась такая свежесть, будто сама природа радовалась новизне ощущений своих детей. Он обнял кузину за талию и привлек к себе. Она ощутила, что он возбужден, по тому, как сильно была натянута ткань на его джинсах.

— Я хочу любить тебя, Софи, — проговорил он, не отрывая взгляда от ее карих глаз.

— Мы не можем этого сделать. Не здесь и не сейчас.

София засмеялась, чтобы скрыть вдруг охвативший ее страх. Она побледнела. Разве это не было ее самым горячим желанием с того момента, как она поняла, что они любят друг друга? Еще два года назад она знала, что жить не может без этого мужчины. Но теперь, когда момент близости был так реален, она пришла в ужас.

— Нет, не здесь. Я знаю другое место, — сказал он, взяв ее за руку и целуя мокрую ладонь.

Он не ощущал ее волнения.

— Софи, я буду нежным. Я буду любить тебя, как никто и никогда, — проговорил он, многообещающе улыбнувшись ей.

Санти повел ее к старой лодочной станции, которая располагалась у края лагуны в низине, где свили себе гнезда цапли. Дождь, наконец, перестал докучать им, и они обессиленно легли на кучу старых мешков. Свет проникал сквозь большие щели в стенах, и замысловатые тени дрожали на перевернутой вверх дном старой лодке, которая лежала рядом с ними, похожая на огромного кита, выброшенного на берег. Они слушали веселую капель и вдыхали влажный воздух, напоенный запахом эвкалиптового масла и сладкой травы. София прижалась к Санти, но не потому, что ей было холодно.

— Я буду любить тебя медленно, Софи, чтобы ты прониклась моими чувствами.

Санти поцеловал ее в висок, слизав с него соль.

— Я не знаю, что надо делать, — честно призналась она.

Санти был тронут ее страхом. Она была самой желанной на свете. Перед ним была София, которую никто не знал. Никто, кроме него. Милая и беззащитная, сбросившая свое привычное высокомерие, словно маску.

— Тебе и не надо знать, моя королева. Я буду любить тебя, и все, — ответил он уверенным голосом, улыбаясь ей с искренним восхищением.

Опершись на локоть, он провел другой рукой по ее телу, задержавшись подушечкой пальца на трепещущих губах. Она нервно улыбнулась, смущенная интимностью его прикосновений и глубиной взгляда, который, казалось, видел ее насквозь. Она благоговейно молчала, не зная, что сказать, и ощущая важность происходящего.

Он опустился к ней и поцеловал с ошеломившей ее нежностью. Языком он ласкал ее губы, лишая способности соображать, столь велико было охватившее ее возбуждение. София тихонько охнула, когда его мокрая ладонь коснулась ее живота и выпуклостей груди. Стянув с нее футболку, Санти с обожанием взирал на ее обнаженное тело и покрывал поцелуями шею, упругую грудь, плечи, нежный пушок на животе, потом его рука обвила ее талию, и София вся подалась к нему. Он ласкал языком ее маленькие соски, пока она не начала извиваться от сладкой боли в ответ на его прикосновения. Она не хотела, чтобы он останавливался, ибо эта боль доставляла ей неземное наслаждение.

Он нашел пуговицы на ее джинсах и расстегнул их одну за другой, она ловко от них освободилась, сбросив заодно и белые трусики. София лежала перед ним, зовущая и соблазнительная. Он ласкал ее, и щеки Софии заливал густой румянец, а губы алели в сумеречном свете от его поцелуев и ожидания. Она готова была переступить заветную черту, нарушив хрупкое равновесие невинности и чувственности. Как будто золотой свет теплой осени облил ее трепещущее тело, сделав его необыкновенно красивым. Затем его рука спустилась к тайному гроту, который София открыла в себе во время бессонных ночей, когда ее снедала непонятная тоска по Санти. Но пальцы не приносили ей желанного удовлетворения, оставляя балансировать на грани спокойствия и отчаяния в те долгие месяцы ожидания. Когда же Санти начал ласкать ее, у Софии вырвался громкий стон.

Он наблюдал, как она тонет в море наслаждения и в ложбинке между грудей у нее выступают жемчужины пота. Она закрыла глаза и раскинула ноги, сама не осознавая, что подчиняется инстинктам, которые оказались сильнее ее. У Санти уже не было сил сдерживаться — он быстро стянул с себя рубашку и джинсы. София вернулась из дальних далей и открыла глаза, чтобы взглянуть на его вздыбленное мужское достоинство. Оно уже не дремало, как тогда у бассейна, а нетерпеливо рвалось в бой. Санти положил ее руку на свой пенис. Она не стала сопротивляться, а разглядывала его с любопытством ученого, пробежав по сильному стволу рукой и удивляясь его тяжести.

— Так вот что ведет вас к победам! — проговорила она, опустив руку.

Санти хмыкнул. Покачав головой, он снова взял ее ладонь и показал, как надо ласкать его. Потом вытащил из кармана джинсов квадратик фольги. Он объяснил Софии, что очень важно соблюдать меры предосторожности. Ему не хотелось бы, чтобы она забеременела. Она рассмеялась и попыталась помочь ему.

— Бедняжка, а ему не будет страшно там, в кромешной тьме? — сказала она, и ее неопытность искренне позабавила его.

— Ты безнадежная ученица, — притворно посетовал он, оттолкнув ее руку и сам закончил операцию.

София закрыла глаза, ожидая, что ее сейчас пронзит острая боль, но желание ее было столь велико, что она ощутила лишь тепло и радость. Он вошел в нее уверенным движением, заполняя ее всю, освобождая от тревоги и беспокойства. Она прильнула к своему любовнику, лишаясь невинности с готовностью человека, обращенного в истинную веру. В Америке Санти бесконечное число раз занимался сексом, но только с Софией он узнал, что дарит мужчине настоящая любовь.

Когда они очнулись и вспомнили о мире вокруг себя, то заметили, что дождь прекратился. Озеро, освещаемое солнцем, блестело, как начищенное серебро, а тучи неохотно исчезали с ясного неба.

— Антонио! — вдруг вспомнила София о цели их поездки. — Мы чуть не зыбли забрать его!

Санти посмотрел на часы. У них еще было пятнадцать минут.

— Я хочу все время, до последней минуты, провести, наслаждаясь близостью с тобой, — сказал он, снова притягивая ее к себе и страстно целуя.

Как только София отведала запретного плода, она уже не могла им насытиться. На ранчо им было не так просто найти уединенное место — там повсюду трудились гаучо, кроме того, существовала опасность наткнуться на одного из многочисленных кузенов. Однако, как говорил дедушка О'Двайер, «кто хочет, тот добьется». Желание обладать друг другом у Санти и Софии было столь велико, что они могли бы отыскать воду в пустыне.

Поскольку в разгаре были долгие летние каникулы, они все время находились на ранчо. Вскоре обнаружилось, что днем здесь невозможно найти тихое место, где им было бы безопасно оставаться наедине. Когда во время сиесты взрослые, отягощенные большим количеством выпитого и съеденного за обедом, исчезали в прохладной темноте дома, София и Санти пробирались на чердак, где одна из комнат всегда пустовала. Они предавались любовным утехам под пение птиц, которые прилетали сюда, прельстившись хлебными крошками, рассыпанными для них Соледад. Влюбленных окутывали ароматы жасмина и скошенной травы. По ночам, когда все на ранчо погружались в сон, София и Санти ускользали из дому и занимались любовью под звездным небом и всевидящей луной.

Они говорили о будущем. Они верили в то, что у их отношений оно есть. Будущее казалось туманным, но розовые миражи манили их. Они понимали, что жить в Санта-Каталине, сочетавшись брачными узами, — желание неисполнимое, однако с настойчивостью истинно влюбленных предавались фантазиям, зная наверняка только одно — их любовь не умрет никогда.


Глава 18

В конце февраля София проснулась от накатившей на нее тошноты. Может быть, накануне вечером она съела что-то несвежее? К полудню она чувствовала себя отлично, но на следующее утро все повторилось, и ее сильно рвало.

— Я не знаю, что со мной, Мария, — пожаловалась она, когда они с кузиной замешивали тесто для торта по случаю дня рождения Панчито. — Я сейчас чувствую себя замечательно, но утром со мной творилось что-то невероятное.

— Похоже на симптомы беременности, — засмеялась Мария, подмигнув кузине и не заметив, как та побледнела.

— Еще одно непорочное зачатие, — проговорила София с напряженной улыбкой. — Думаю, меня ни за что не выбрали бы на такую почетную роль.

— А что ты ела вчера вечером?

— И позавчера вечером?

Она пыталась обратить все в шутку, но на самом деле ей хотелось плакать при мысли о том, что она может оказаться беременна. Их роман с Санти длился не более полутора месяцев, и они всегда были очень осторожны. София знала это, потому что научилась с виртуозным мастерством управляться с презервативами. Она решительно отбросила предположение о беременности, убедив себя в том, что драматизирует ситуацию.

— Думаю, это все из-за рисового пудинга Соледад, — бросила она, приходя в себя.

— У вас был рисовый пудинг? — с завистью воскликнула Мария, смазывая жиром форму для торта. — Энкарнасион! — закричала она.

Старая горничная появилась в кухне с корзиной, полной белья.

— Да, сеньорита Мария?

— На сколько минут нам надо поставить тесто?

— Я думала, что сеньорита София уже профессионально печет торты. Выпекать двадцать минут, а потом проколоть тесто, и если оно окажется не готово, то оставить торт еще на десять минут. О нет, Панчито! — воскликнула она, когда мальчик заскочил вслед за ней в кухню. — Возьми меня за руку. Давай посмотрим, есть ли на террасе драконы.

И она вывела его на солнечный свет.

— Драконы? — вопросительно посмотрела на Марию София.

— Ящерицы. Панчито думает, что это драконы.

— Можно сказать и так. Маленькие драконы.

Мария следила за кузиной. Та слизывала сладкое тесто со стенок глубокого блюда. Она заметила, что София словно сияет изнутри. Она подняла волосы наверх и перехватила их резиновой лентой, но несколько прядей выбились и упали, красиво обрамляя ее лицо. Даже в переднике кухарки София выглядела, как сказочная принцесса.

— На что ты смотришь, красавица? — улыбнувшись, вымолвила София.

Мария улыбнулась в ответ.

— Ты счастлива, разве нет?

— Да, я счастлива, потому что готовлю с тобой торт.

— Но с Анной ты тоже стала ладить.

— Она не такая уж плохая, хотя и худая, как щепка.

— София, она прекрасно выглядит.

— Слишком худая, — язвительно ответила София, протягивая Марии блюдо.

— Я бы хотела, чтобы обо мне такое сказали, — пожаловалась Мария, решив вдруг, что не станет слизывать остатки сладкой смеси. София пожала плечами и поставила блюдо в мойку, зная, что Энкарнасион потом все вымоет.

— Мария, ты само совершенство. Тебе не надо быть худой — ты женственная, сияющая здоровьем и у тебя все на месте. Разве ты сама не видишь, что обещаешь быть шикарной дамой?!

Они обе рассмеялись.

— София, не смеши меня.

— Я говорю правду. Я всегда говорю только правду. Ты хороша именно такая, какая есть.

Мария благодарно улыбнулась ей.

— София, ты особый человек в моей жизни, — призналась Мария.

— Ты тоже играешь в моей жизни особую роль, Мария, ведь ты моя лучшая подруга.

Девушки обнялись, растроганные неожиданным проявлением нежности.

— Так что же, будем готовить торт или нет? — освобождаясь от объятий Марии, спросила София.

Она вытащила форму с толстыми стенками и наполнила ее жидким тестом, а потом наклонилась и вдохнула аромат:

— О, пахнет божественно!

— Бог ты мой! Надо поторопиться, иначе торт не будет готов вовремя.

Чикита пригласила всех маленьких друзей Панчито из соседних ферм. Она собиралась устроить ему сюрприз. Послеполуденное солнце окрасило террасу в розовый цвет. Дети бегали вокруг стола, и их испачканные шоколадом лица выглядели уморительно. За детьми пристраивались собаки, которые незаметно ловко подхватывали остатки торта.

Фернандо, Рафаэль, Августин, Себастьян, Анджел и Никито тоже заскочили на минуту, чтобы полакомиться тортом и печеньем, перед тем как отправиться в парк поиграть мячом. Санти задержался немного дольше. Он наблюдал за Софией, которая болтала с матерью и тетушками в тени акаций. Ему нравилось смотреть, как она жестикулирует во время разговора, как одаривает собеседника взглядом из-под густых ресниц цвета шоколада, как будто собирается открыть какую-то шокирующую тайну и поджидает удобного момента. Санти понял, что София заметила, как он наблюдает за ней, потому что уголки ее губ дрогнули в улыбке. Прошло мгновение, и она взглянула на него. Он дважды моргнул, не меняя выражения лица. Она вернула послание и улыбнулась так широко, что ему пришлось просигналить ей взглядом, чтобы она была осторожнее. София не отрывала от него глаз, словно купаясь в лучах любви. Ей было дорого в нем все: его лицо, его губы, его сильные руки. Он отвернулся первым, понимая, что если кто-нибудь заметит их сейчас, то сразу распознает в них любовников. Он надеялся, что и ей достанет благоразумия последовать его примеру. Но когда, не выдержав, он снова взглянул на нее, она все еще смотрела в его сторону с прежней высокомерной улыбкой. Мария была слишком занята, чтобы увидеть, как ее брат и кузина обмениваются нежными взглядами. Она занималась детьми: подавала им сандвичи и конфеты, убирала со стола чашки и пустые упаковки из-под апельсинового сока, отгоняла собак, когда те подбирались слишком близко к еде.

Позже вечером Санти и София сидели на скамейке неподалеку от дома. Было темно, и они позволили себе взяться за руки. Когда он сжимал ее ладонь два раза подряд, то это, как и моргание накануне, означало признание в любви. Она отвечала ему тем же. Они готовы были соревноваться друг с другом даже в этом. Вся семья уже спала, в доме было тихо, в воздухе разливалась долгожданная прохлада. Приближалась осень, и верным ее признаком был свежий ветер, нагонявший меланхолию.

— Я чувствую перемены, — сказала София, прижимаясь к Санти.

— Терпеть не могу, когда кончается лето.

— А мне все равно. Я люблю темные вечера у открытого огня, — призналась она, поежившись.

Он привлек ее к себе и нежно поцеловал в лоб.

— Представь, какие безумства мы совершали бы перед камином и как была бы шокирована мама, если бы узнала, — пробормотал он.

— Вот видишь, зима не такое уж и плохое время.

— С тобой все окрашивается в яркие краски. С тобой, Софи, не страшна никакая зима.

— Я не могу дождаться, когда буду знать, что и зима, и лето — наши. Мне хочется жить и состариться вместе с тобой, — мечтательно проговорила она.

— Мне тоже.

— Даже если я стану такой же невыносимой, как дедушка?

— Ну, тогда... — протянул он, покачав головой.

— У меня ведь ирландские корни.

— Об этом-то я и беспокоюсь.

— Ты любишь меня, потому что я не такая, как все. Ты сам мне говорил!

Она рассмеялась и прильнула к нему. Он поднял ей подбородок и погладил по щеке.

— Разве можно не влюбиться в тебя? — вздохнул он и поцеловал ее.

Она закрыла глаза и отдалась знакомому чувству: у нее кружилась голова, а по всему телу разливалось тепло от его поцелуев.

— Давай отправимся к дереву омбу, — предложила она, и он многозначительно улыбнулся.

— Только подумать, эта девочка была воплощением невинности всего пару месяцев назад, — пошутил он, целуя кончик ее вздернутого носа.

— А ты оказался змеем-искусителем, — лукаво проговорила она.

— Софи, неужели во всем только моя вина?

— Ты ведь мужчина, Санти, поэтому на тебе вся ответственность за совершаемые безумства. Ты должен оберегать мою честь.

— Честь, — усмехнулся он. — Что от нее осталось?

— Поверь мне, тебе еще есть над чем поработать.

— Софи, как я мог быть таким беззаботным? Немедленно отправляемся к дереву омбу, и я избавлю тебя от остатков чести раз и навсегда, — пошутил он, взял ее за руку, и они оба исчезли в темноте.

На следующее утро София проснулась от тех же позывов к рвоте, что и в остальные дни. Быстро побежав в ванную, она склонилась над туалетом и извергла из своего желудка все приготовленное Энкарнасион и съеденное во время ужина накануне. Потом почистила зубы и помчалась в комнату матери.

— Мама, я больна! Меня тошнит! — мелодраматически воскликнула она, падая на большую белую кровать.

Анна потрогала лоб дочери и покачала головой.

— По-моему, у тебя нет температуры, но я все же позвоню доктору Хиггинсу. Наверное, это какая-то инфекция.

Она поторопилась к телефону.

София лежала на кровати, но вдруг ее словно стальной рукой сжал за горло ужас. Что, если она беременна? Не может быть! Она отбросила эту мысль, ведь они ни разу не занимались сексом без презерватива. Кроме того, научно доказано, что презервативы на девяносто девять процентов уберегают от беременности. Не может она быть беременна. Но страх разоблачения уже закрался в ее душу. Она задрожала при мысли, что может принадлежать к этому несчастливому одному проценту.

Доктор Игнасио Хиггинс был семейным врачом Соланасов уже много лет. Его вызывали, и когда у Рафаэля случился приступ аппендицита, и когда Панчито заболел ветрянкой. Он ободряюще улыбнулся Софии и, расспросив о каникулах, принялся обследовать ее. Доктор задавал ей много вопросов, каждый раз понимающе кивая, когда получал ответ. Когда его старое сморщенное лицо покинула улыбка, и на нем отразилось глубокое беспокойство, София чуть не расплакалась.

— О, доктор Хиггинс, не говорите мне, что это что-то серьезное, — умоляюще произнесла она, и ее большие карие глаза наполнились слезами, ибо она уже знала ответ.

Иначе с какой стати он стал бы расспрашивать ее о менструальном цикле?

Доктор Хиггинс взял Софию за руку и с чувством похлопал по ладони. Покачав головой, он сказал:

— Боюсь, София, что ты беременна.

Он знал, что она не замужем. Он знал и о том, как ее семья отреагирует на такую новость, учитывая, что Софии едва исполнилось семнадцать лет.

Его слова выбили у нее почву из-под ног, и она ощутила пустоту в области солнечного сплетения, как бывает, когда машина быстро спускается под гору. В таких случаях ее папа раньше говорил, что она потеряла животик. Какая ирония судьбы! Больше всего она хотела бы сейчас «потерять животик». Обессиленно опустившись на подушки, она уставилась в потолок, глотая слезы. «Этот проклятый один процент», — с тоской думала она.

— Беременна! О, Бог ты мой! Вы уверены? Что же мне делать? — кусая ногти, вымолвила она. — Что же мне теперь делать?

Доктор Хиггинс попытался успокоить ее, но она была безутешна. Радужные картины будущего исчезали в темной дымке. Она не знала, что ее ждет.

— Ты должна рассказать об этом своей маме, — посоветовал доктор Хиггинс, когда она немного успокоилась.

— Маме? Вы, должно быть, шутите, — ответила она, бледнея. — Вы же знаете, какая она.

Доктор сочувственно кивнул седой головой. Он много раз был свидетелем подобных ситуаций: доведенные до отчаяния девочки с ужасом ждали того момента, когда тело начнет выдавать их деликатное положение, хотя при других обстоятельствах это событие было бы поводом для праздника. Он понимал, какая это драма для семьи, тем не менее, сердце его не очерствело, и он каждый раз сочувствовал будущим молодым мамам. Его серые глаза затуманились, и он пожалел, что не может дать таблетку от беременности.

— София, ты не справишься с этой ситуацией сама, тебе потребуется поддержка твоих родителей, — сказал он ей.

— Они придут в ярость. Они никогда мне этого не простят. Мама убьет меня. Нет, я не смогу ей сказать, — почти в истерике произнесла она, и ее губы, на которых всегда была улыбка, задрожали в гримасе боли.

— Но что же делать? Они узнают об этом рано или поздно, София. Ты не сможешь долго скрывать свое положение.

Она инстинктивно положила руку на живот и закрыла глаза. Внутри нее жил ребенок Санти. Она несла в своем теле частицу возлюбленного. Эта новость стала для нее большим ударом, но все равно ее сердце согревалось теплом при мысли о том, что у них с Санти будет ребенок. Она боялась разоблачения, потому что не представляла реакции родителей, но у нее не было другого выхода — ей придется открыться им.

— А вы могли бы сообщить им о моей беременности? — робко спросила она.

Он кивнул. Так всегда и происходило. Эту неблагодарную работу должен был выполнить доктор. Он знал, как опечалит известие ее родителей. Многие родители, не в силах принять явное, часто набрасывались на посланника плохих вестей.

— Не волнуйся, София, все будет в порядке, — мягко сказал он, вставая. Повернувшись к ней, он добавил: — София, ты можешь выйти замуж за этого мужчину, моя дорогая?

Как только он заметил боль в ее глазах, он понял бестактность своего вопроса.

София покачала головой. Она не в силах была осознать всего происходящего и разразилась рыданиями. Как отреагирует ее мама? Она не представляла себе, что теперь ей сулит будущее. Почему ей так не повезло? Они всегда были так осторожны! София часто дразнила маму, отправляясь в танцевальный клуб вместо школы, но все это были невинные шалости по сравнению с тем, что сообщат родителям сейчас. На этот раз гнев ее матери будет понятным и оправданным. Если она узнает о Санти, она убьет их обоих.

Дверь распахнулась, и в комнату влетела Анна. Ее лицо было белее, чем у Христа на пугающих картинах Эль Греко. Ее губы дрожали, и София поняла, насколько мать разъярена.

— Как ты могла? — закричала она пронзительным голосом, и ее лицо залил густой румянец. — Как ты могла? После всего, что мы для тебя сделали! Что подумают наши родственники? Почему ты допустила, чтобы это произошло? Плохо, что ты не сумела сохранить себя до свадьбы, а тут еще и это...

Она начала заикаться.

— Беременна! Я так разочарована в тебе, София!

Она опустилась на стул и опустила глаза, словно смотреть на бесстыдное лицо своей дочери было выше ее сил.

— Я воспитывала тебя в повиновении законам Божьим. Пусть Господь простит тебя.

София молчала. Воцарилась тишина. Кровь отлила от лица Анны, как у обескровленного, только что зарезанного животного, а ее голубые глаза смотрели в окно, словно она ожидала увидеть своего Бога среди равнин под лазурным небом. Она в отчаянии покачала головой.

— Где мы свернули с праведного пути? — воскликнула она, ломая руки. — Мы слишком тебе избаловали. Я знаю, что папа и Пако относились к тебе, как к принцессе, но я вела себя иначе.

София разглядывала узоры на покрывале, пытаясь понять их сложный рисунок. Ситуация была сюрреалистической, чтобы восприниматься серьезно. Не может быть, чтобы она сейчас слушала все это.

— О, наверное, я была слишком строгой? — горестно продолжала восклицать ее мать. — Да, я была слишком строгой. Ты ощущала себя, как в клетке, поэтому тебе хотелось вырваться, выйти за установленные правила. Это все моя вина. Твой отец говорил, чтобы я была мягче, но я его не слушала. Я боялась, чтобы меня не обвинили в том, что я плохая мать...

София почти не слышала ее. Ей было противно и стыдно. Если бы эта ситуация произошла с Марией, Чикита постаралась бы понять дочь. Она предложила бы ей помощь, а не искала бы виноватых. Ее же мама повела себя, как истовая католичка. София хотела сказать ей, чтобы она сошла с креста, но сейчас было не самое лучшее время для перепалок.

— Кто же отец ребенка? Кто? Кто это может быть, Бога ради?! Ты же ни с кем не встречалась, кроме своей семьи.

София в ужасе ждала, когда мама сама найдет ответ. Выражение ее лица изменилось. На нем не осталось и следа жалости к дочери. Ее вытеснили открытое отвращение и брезгливость.

— Бог ты мой, это Санти?!

Она произнесла его имя с ирландским акцентом, вложив в интонацию всю свою ярость.

— Я права, да? О, как же я была слепа! Вы оба отвратительны мне. Как вы могли быть такими безответственными? Он мужчина, как он мог соблазнить семнадцатилетнюю девочку?

Она разразилась слезами, а София равнодушно взирала на мать, думая, какой же уродливой она становится, когда плачет.

— Мне надо было догадаться, что ты способна нанести нам такой удар. Вы же похожи на двух воров в темноте. Вы — со своим грязным секретом! Я не знаю, что нам делать. Ребенок, наверное, родится умственно отсталым, ведь вы в таком близком родстве. Я должна поговорить с твоим отцом! Не выходи из своей комнаты, пока я тебе не позволю.

София услышала, как хлопнула дверь. Ей отчаянно хотелось побежать к Санти, но у нее не было сил ослушаться матери. Она лежала без движения и ждала прихода отца.

Был рабочий день, и Пако вызвали из Буэнос-Айреса. Анна сказала, что не может обсуждать возникшую у них проблему по телефону, и он должен приехать в Санта-Каталину. Анна не стала ходить вокруг да около, а сразу перешла к делу, после чего они принялись обсуждать ситуацию. Это отняло у них около двух часов. Пако спорил с женой, но, в конце концов, сдался на ее уговоры. Анна сумела убедить мужа в том, что ребенок родится неполноценным. Софии надо прервать беременность. Когда он переступил порог комнаты дочери, она уже спала, свернувшись калачиком. Его сердце сжалось при виде дочери — для него она все еще была маленькой девочкой. Присев на край кровати, он провел рукой по ее влажным волосам.

— София, — прошептал он.

Когда она открыла глаза, он посмотрел на нее с такой любовью, что она бросилась к нему в объятия и спрятала лицо у него на груди.

— Мне так жаль, папа, так жаль, — рыдала она, и ее трясло от стыда и страха.

Он прижал ее к себе и раскачивал, как ребенка, пытаясь унять и ее боль, и свою собственную.

— Все в порядке, София. Я на тебя не сержусь. Все в порядке. Все будет хорошо.

Его объятия успокаивали ее, так как отец давал ей понять, что готов разделить с ней непосильный груз ответственности.

— Я так люблю его, папа.

— Я знаю, София, но он твой двоюродный брат.

— Но разве есть закон, который запрещает жениться двоюродным брату и сестре?

— Не в этом дело. Мир живет по своим законам. Ты знаешь, что у нас не принято заключать брак между близкими родственниками. А в вашем случае это все равно, что жениться на собственном брате. Это постыдно. Ты не можешь стать женой Санти. Кроме того, твое чувство пройдет, как наваждение, ведь ты еще так молода.

— Нет, папа. Я знаю, что люблю его.

— София, — покачав головой, мрачно произнес отец, — ты не можешь выйти замуж за Санти.

— Мама меня ненавидит, — прорыдала София, — она всегда так ко мне относилась.

— Нет, милая, она просто разочарована. И я тоже. Мы с твоей матерью долго обсуждали эту ситуацию. Мы сделаем все, чтобы твои интересы не пострадали. Доверься мне.

— Мне так жаль, папа, — со слезами в голосе повторила София.

Она направилась в гостиную, где ее ждали родители, чтобы объявить о своем решении. Присев на софу, она опустила взгляд. Анна в длинном платье сидела у окна, поджав губы и напряженно скрестив ноги. Она была бледной и выглядела уставшей. Пако, с крайне озабоченным лицом, нервно мерил шагами комнату. Он словно постарел в один миг. Двери в коридор и столовую были плотно закрыты. Рафаэль и Августин, которых мучило любопытство, неохотно подчинились приказу отца и убрались в дом Чикиты смотреть телевизор вместе с Фернандо и Санти.

— София, твоя мать и я решили, что ты не должна сохранять этого ребенка.

Отец говорил суровым голосом, и, когда София хотела его прервать, он взмахом руки показал ей, что требует молчания.

— Через несколько дней ты уедешь в Европу. Как только ты...

Он поколебался, не зная, как выразить свою мысль, потому что прерывание беременности противоречило и его вере, и его принципам и он знал, что этот эпизод тяжелым бременем ляжет на его совесть.

— После того как ты почувствуешь себя лучше, ты все равно останешься там, потому что университет Буэнос-Айреса теперь для тебя не такое привлекательное место учебы, как раньше. Вам с Санти надо побыть по разные стороны океана. Когда твои чувства немного поутихнут, ты можешь вернуться домой. Никто не должен знать о том, что случилось, понятно? Мы должны сохранить эту тайну во имя нашей семьи.

Он не стал посвящать ее в то, что она остановится у Антони и Доминик в Женеве, а потом отправится учиться в Лозанну, чтобы она не могла заранее сообщить об этом Санти.

— Больше я не допущу, чтобы ты позорила доброе имя нашей семьи, — жестко добавила мама, которая думала только о том, как этот скандал может отразиться на будущем ее сыновей.

Она с горечью вспоминала, как изменилась в последнее время София, которой она даже начинала гордиться. Теперь эти чувства казались ей смешными и вызвали у нее болезненную реакцию.

— Вы хотите, чтобы я сделала аборт? — медленно проговорила София.

Ее рука невольно легла на живот, и когда она опустила взгляд, то заметила, как она дрожит.

— Твоя мама... — начал Пако.

— О, так это ты! — поворачиваясь в сторону матери, зло бросила София. — Ты отправишься прямиком в ад! Ты ведь католичка. Почему же ты такая лицемерная? Почему ты допускаешь, чтобы я поступила так по отношению к своему ребенку? Ты забываешь о своей вере, когда тебе это выгодно!

— Не смей разговаривать с матерью в таком тоне, София, — строго сказал отец, и она услышала в его голосе стальные нотки, чего раньше никогда не было.

Она перевела взгляд с отца на мать и поняла, что не знает этих чужих людей.

— Ребенок родится с отклонениями, София. Разве это справедливо рожать его, если ты заведомо знаешь об опасностях, которые его подстерегают, — с нарочитым спокойствием железным тоном произнесла мама.

Смягчив голос, она выдавила из себя улыбку и добавила:

— Это для твоего же блага, София.

— Я не стану делать аборт, — упрямо заявила София. — Мой ребенок родится абсолютно здоровым и нормальным. Ты беспокоишься только о репутации своей семьи, а не о том, каким может быть этот младенец. Ты думаешь, что никто ничего не узнает? Но это ведь смешно! — И она презрительно рассмеялась.

— София, ты злишься сейчас, но со временем все поймешь.

— Я никогда не прощу тебе этого, — выкрикнула она, сложив руки на груди.

— Мы волнуемся только о тебе, — сказал ее отец. — Ты наша плоть и кровь, и мы хотим тебе добра. Мы любим тебя, поэтому доверься нам.

— Я так и думала раньше, — ровным голосом произнесла София.

Аборты — это для проституток. Они были постыдными и опасными. Что, если падре Джулио узнает? Она навсегда будет обречена гореть в геенне огненной? Вдруг она подумала, что лучше бы ей было прислушиваться к проповедям, чем предаваться мечтам о сексе с Санти. Раньше она считала, что религия придумана для слабовольных людей, таких как Соледад, которые нуждаются в поводыре, или для фанатиков, вроде ее матери, которым удобно с помощью веры манипулировать другими людьми, но теперь София боялась, что Бог взирает на нее с небес. Пока она мечтала, вера бросила семя в ее душу, и теперь, когда она больше всего нуждалась в утешении, неожиданно возникшие мысли о вечном наказании испугали и потрясли ее.

— Мне надо попрощаться с Санти, — выдавила она, наконец, глядя в пол.

— Думаю, это не стоит даже обсуждать, — холодно вымолвила ее мать.

— Я не понимаю, почему нет, мама. Ведь я уже беременна!

— София, не надо со мной так разговаривать. Здесь не над чем смеяться. Все это очень серьезно. Я не разрешаю тебе ни с кем встречаться до отъезда, — решительно повторила мама, расправляя складки на платье.

— Папа, это несправедливо. Что плохого, если я встречусь с Санти?

Она умоляла его, и Пако отошел к окну, чтобы не встретиться с дочерью взглядом. Его вина была слишком велика. Он знал, что сейчас речь идет не о скандале, а о том романе в далеком 1956 году, когда Пако предал Анну. Теперь ее доверие предала дочь. Он не мог допустить и мысли, что потеряет мир с женой навсегда. Он видел обиду в ее глазах. Все дело в том, что Анна не принадлежала ни этой стране, ни этой семье. У него не оставалось выбора, как только стать на сторону Анны.

— Я думаю, что твоя мама права, — выговорил он после долгих размышлений. — Завтра Джакинто отвезет тебя в аэропорт. Поэтому тебе надо пойти и собрать свои вещи, ведь тебя не будет довольно долгое время.

София услышала, как его голос сорвался, но в нем не было ни жалости, ни сочувствия к дочери.

— Я не отправлюсь никуда, пока не увижу Санти, — крикнула она, покраснев от напряжения. — Вы думаете не обо мне, а только о репутации, об имени семьи! Да разве это правильно, что вам плевать на чувства собственной дочери? Я вас ненавижу, обоих!

София выбежала из комнаты на террасу. Она не останавливалась, пока не достигла густой чащи. Укрывшись среди деревьев, она прислонилась к одному из них и начала рыдать, сетуя на несправедливость мира и оглядывая родные места, не ощущая в этот миг ничего, кроме ненависти.

Когда она вернулась в кухню, до нее донеслись голоса родителей, которые остались в гостиной. Они ссорились. Ее мать громко кричала на отца по-английски и рыдала. София не стала ждать.

— Соледад, — прошептала она.

Горничная подняла глаза от плиты и заметила заплаканное лицо своей любимицы.

— Что такое?

Она рванулась к девушке, как если бы увидела свою родную дочь плачущей. Когда она крепко прижала ее к себе, София заметила, что стала выше своей горничной.

— О Соледад, я попала в такой переплет. Ты сделаешь мне одолжение?

Ее глаза блестели, как в лихорадке. Она придумала план, и никто не мог помешать ему. Она подбежала к буфету и нацарапала карандашом короткую записку.

— Отнеси эту записку Санти. Никому ничего не говори, поняла? Ни слова!

Соледад, заинтригованная тем, что ее участию придают такое значение, подмигнула и положила записку в карман передника.

— Я ухожу, сеньорита София. Не волнуйтесь. Сеньор Сантьяго получит эту записку через минуту.

С этими словами она исчезла из дома.

Когда Рафаэль и Августин появились в доме Чикиты, они сразу же разболтали, что в доме назревает гроза и София попала в очередной переплет.

— Она напрашивалась на неприятности уже несколько недель, — радостно сообщил Августин.

— Не надо говорить о ней гадости, — заметила ему Мария. — Твоя мать только несколько дней назад сказала, что они стали ладить. Не надо злорадствовать.

— Сколько все это продлится? — с волнением спросил Санти.

— Зная Софию, могу предположить, что она соберет вещи и убежит, — сказал Рафаэль, переключая каналы и плюхаясь на софу. — Мария, ангел мой, принеси мне пива, хорошо?

— Хорошо, — вздохнула Мария. — Чего-нибудь еще?

— Нет, только пива.

Санти стоял у окна, глядя на свое отражение в стекле, не в состоянии скрыть своего беспокойства. Все смотрели телевизор, но Санти не мог расслабиться. Через полчаса его напряжение достигло предела, и он поспешно вышел из дому. Спускаясь с террасы, он заметил Соледад. Она раскраснелась и вспотела, торопясь поскорее выполнить поручение своей юной хозяйки.

— Соледад! — перехватив ее руку, взволнованно воскликнул Санти.

— О, благодарение небесам, — сказала она, перекрестившись. — Это письмо от сеньориты Софии для вас, сеньор Сантьяго. Она очень расстроена и просила никому ничего не говорить. Это тайна. Она плачет, и я должна бежать к ней.

Соледад промокнула белым кружевным платком потный лоб.

— Что с ней? — спросил он, осознавая, что их тайна, должно быть, раскрыта.

— Я не знаю, сеньор Сантьяго. Я ничего не знаю. Все в письме.

Прежде чем он успел вымолвить хоть слово, она исчезла, словно привидение, среди деревьев.

В тусклом свете веранды он раскрыл записку. Там было всего одно предложение: «Встретимся под деревом омбу».


Глава 19

София уже давно перестала плакать. Лежа на своей кровати, она терпеливо ждала, как человек, смирившийся с неизбежностью судьбы. Время текло необычайно медленно, но она знала, полночь наступит совсем скоро. Она наблюдала, как колышутся цветы на ветру, и их мерное колыхание в такт порывам ветра действовало на нее гипнотически, понемногу успокаивая душевную боль.

Наконец она встала, взяла в кухне фонарик и, как военнопленный, которому нечего терять, бросилась бежать. Она двигалась бесшумно, как пума, влекомая только одной целью — деревом омбу. София спешила через парк, словно от предстоящей встречи зависела вся ее жизнь. Она была способна выдержать удары рока, но ощущала слабость при мысли о неизбежной разлуке. Ей казалось, что она играет какую-то роль в трагической пьесе, что это лишь спектакль, не имеющий никакого отношения к ее реальной жизни.

Путь к дереву омбу занял у нее больше времени, чем обычно. Она ускорила шаг. Приблизившись к месту встречи, София заметила желтый свет — это Санти нервно прохаживался со своим фонариком.

— Санти! — позвала она своего возлюбленного. — Санти! Они все узнали. И они отсылают меня прочь.

Она выпалила свое признание, боясь, что у нее не будет времени сообщить ему главное, если им помешают.

— Кто? Кто знает? Как? — растерянно воскликнул Санти.

По ее встревоженному голосу, он понял: что-то пошло не так, но не ожидал, что их тайна раскроется так скоро.

— Успокойся, здесь нас никто не найдет. Все будет хорошо, — утешая ее и стараясь быть сильным, вымолвил он, но сам не верил в свои слова, понимая, что над ними властвует сила, которую ему не одолеть.

— Нет, ты не понимаешь. Они отправляют меня в Швейцарию. Они отсылают меня отсюда. Я их ненавижу!

— Как они все узнали?

София, подчиняясь первому импульсу, уже собиралась рассказать ему всю правду, но сумела вовремя остановиться. Родители велели ей не раскрывать тайны. Они настаивали на этом. Она боялась, что если Санти узнает новость, то он не сможет удержаться и не будет держать ее при себе. Санти ворвется в дом, раскроет все карты и потребует ясности на правах отца ребенка. И тогда неизвестно, что сделают ее родители. Она все еще находилась в их власти. Родители могли отослать ее из страны и приказать никогда не возвращаться. Пока София была в Аргентине, она полностью зависела от их воли. Нет, она не смогла бы рассказать ему все, как есть. Она напишет ему обо всем из Женевы, когда родители не будут давить на нее своим присутствием. Она боролась с собой, так как самым большим ее желанием было облегчить душу и поделиться с Санти своей сокровенной тайной. Однако она решила, что пока не имеет права этого делать — правду ей предстоит нести, как крест, в одиночку.

— Они знают, — повторяла она, — и они в ярости. Они отсылают меня, чтобы я забыла о тебе.

Ее плач переходил в рыдания, она напряженно всматривалась в его лицо, ища в его глазах подтверждения того, что он любит ее по-прежнему.

— Но, Софи, позволь мне поговорить с ними. Они не могут отослать тебя. Я не стану стоять в стороне! — прошептал он, и его лицо исказилось гневом.

— О, если бы это было возможно, но они не станут слушать тебя. Они злятся на тебя едва ли не больше, чем на меня. Не поверишь, какие слова мне пришлось вытерпеть от мамы. Я думаю, что она вне себя от счастья теперь, когда у нее появился повод избавиться от меня.

— Я не позволю им разлучить нас. Я не смогу без тебя жить! Я не смогу без тебя жить, София!

Его голос звучал, как крик о помощи в темноте.

— О Санти, нам придется смириться.

— Это смешно, — сердито бросил он. — Они не имеют никаких доказательств! Они что, видели нас?

— Я не знаю, они мне ничего не сказали, — вымолвила она, пристыженная тем, что с такой легкостью врет ему.

— Я уеду с тобой, — вдруг произнес он, и лицо его озарилось. — Я уеду с тобой, и мы сможем начать жизнь с чистого листа где-нибудь в другой стране. Давай смотреть правде в глаза: так или иначе нам придется уехать. Здесь у нас нет будущего.

— Ты мог бы уехать из Санта-Каталины ради меня? — с удивлением спросила она.

— Я бы уехал за тобой на край света. Я уже покидал родину, но на этот раз я сюда не вернусь.

— Нет, я не допущу этого. Ты не можешь уехать — ты принадлежишь этой стране. Ты любишь Аргентину так же сильно, как я. И потом, твои родители... Их сердце разобьется...

— Софи, мы оба несем ответственность за то, что случилось. Ради всего святого, для танго нужны двое. Позволь мне уехать с тобой.

— Но твои родители? — она не могла себе представить, как воспримет разлуку с сыном Чикита.

— Я сам себе хозяин. Мне не надо получать разрешение, чтобы покинуть страну.

— А мне надо, потому что я полностью завишу от родителей, — с несчастным видом проговорила София.

— Хорошо. Пусть будет по-твоему. Я приеду следом и найду тебя.

Он так крепко сжал ее в объятиях, что она поморщилась от боли.

— Санти? Неужели ты готов всем пожертвовать ради меня?

— Я на все пойду, лишь бы быть с тобой.

— Но твое место здесь, в Санта-Каталине. Если ты уедешь, то уже не вернешься. Ты готов оставить свою семью навсегда?

— Да, потому что я люблю тебя больше всего на свете, разве ты не понимаешь? Для меня ничего не будет иметь значения здесь, если со мной не будет тебя. Ты моя жизнь, моя душа.

Он произнес эти слова, и его уверенность только крепла. Наверное, должно было произойти нечто подобное, чтобы он осознал всю глубину своей любви к ней. Без Софии все, что было дорого ему в Санта-Каталине, теряло всякий смысл. Она была его волей к победе, она была нужна ему как воздух. Теперь, когда ему грозила опасность потерять ее навсегда, он понял это с пугающей ясностью.

— Хорошо, если ты так серьезно настроен, то давай разработаем план, — предложила она, и в ее душе вновь забрезжила надежда. — Когда я приеду в Швейцарию, то сразу же напишу тебе. Я сообщу, где я, и тогда ты сможешь приехать ко мне.

Они улыбнулись друг другу, оттого что все оказалось так просто.

— Но родители могут перехватывать наши письма. Нам надо приготовиться ко всему. Возможно, нам потребуется поддержка Марии. Ты можешь писать ей, — сказал Санти.

— Нет, — резко отозвалась София. — Мы не можем никому довериться, — смягчила она тон. — Я что-нибудь придумаю. Если понадобится, я отошлю письмо из другой страны. Не волнуйся, я напишу очень много писем. Они не смогут противиться нам вечно, разве не так?

— Я люблю тебя, — пробормотал он, и, даже не видя выражения его лица, она ощутила, что его внутреннее состояние, словно в зеркале, отражает то, что чувствует она. Он притянул ее к себе, и ей показалось, что она принадлежит ему каждой своей клеточкой.

— Я тоже люблю тебя, — рыдала она, целуя его и не в силах смириться с предстоящей разлукой.

София и Санти боялись, что, если их разлучат, они больше никогда не увидят друг друга. Тишину нарушали только таинственные звуки ночи и их приглушенные рыдания.

— Давай загадаем желание, — вымолвил Санти, доставая из кармана нож.

— Какое?

— Я хочу, чтобы наступил день, когда мы снова окажемся перед этим деревом. Пусть пройдет время, но мы сумеем начать все сначала, станем мужем и женой.

— Ты же не верил в то, что дерево исполняет желания, — горько рассмеялась она.

— Я готов поверить даже в чудо, лишь бы это означало, что моя София останется со мной.

— Давай оставим здесь наши имена, — прошептала она. — Две буквы «С» — Санти и София.

Они держали нож, соединив руки, и большие ладони Санти полностью накрывали нежные руки Софии. Она заметила, что он весь дрожит. Когда Санти посветил фонариком на кору дерева, они увидели свои инициалы.

— Ты не забудешь меня? — надтреснутым голосом спросил он ее.

Она вдохнула его знакомый запах и закрыла глаза, понимая, что их драгоценное настоящее может уже никогда больше не вернуться к ним.

— О Санти, жди меня, я сразу же напишу, я обещаю, что напишу. Жди меня, Санти. Не подведи меня, — рыдала она.

София всматривалась в любимые черты, желая запечатлеть каждую мелочь, чтобы потом вспоминать его, когда судьба разделит их.

— Софи, я хочу сказать тебе так много: теперь я понимаю, что мне надо было завести этот разговор раньше. Давай убежим и поженимся. — Смущенно рассмеявшись, он добавил: — Я понимаю, что это не самый подходящий момент для предложения руки и сердца, но если я не произнесу этих слов, то буду жалеть до конца жизни. Ты выйдешь за меня замуж?

Она улыбнулась ему, как заботливая мать ребенку.

— Я выйду за тебя замуж, — грустно вымолвила она, глядя на его взволнованное лицо.

Она не могла не задать себе вопроса, может ли исполниться их желание, если все против них.

— Не забывай писать, — сказал он.

— Я обещаю.

— Хорошо, любовь моя, увидимся совсем скоро. Не грусти.

Они еще раз обнялись и направились домой, не нарушая молчания. В их сердцах поселилась уверенность, что, вопреки преградам, они снова будут вместе.


Глава 20

Только что София была в Санта-Каталине и вдруг исчезла. Когда мама сообщила ей новость, Мария побежала в дом кузины. Ее тетушка выглядела измученной. У нее были красные от слез глаза. Она объяснила, что София отправилась в Европу навестить друзей перед окончанием школы и какое-то время ее не будет. Успеваемость Софии в школе была неважной — очевидно в Буэнос-Айресе слишком много «отвлекающих факторов». Ее отослали, чтобы наказать примерно за это. Анна извинилась, сказав, что у Софии даже не было времени попрощаться. Все решилось в одну минуту.

Конечно, Мария не поверила ей.

— Но я могу хотя бы написать ей? — со слезами на глазах спросила она.

— Боюсь, что нет, Мария. Ей надо изменить свою жизнь кардинально, а для этого она не должна отвлекаться, — ответила Анна, сжав бледные губы и давая понять племяннице, что разговор можно считать законченным.

Она вышла из комнаты, не попрощавшись. Когда Мария заметила, что ее мама больше не пьет чая на террасе вместе с Анной, она поняла, что случилось нечто ужасное, что разрушило мир двух семей.

В выходные после поспешного исчезновения Софии Пако пригласил Мигеля на долгую прогулку, во время которой и объяснил, что случилось. Было раннее утро, и высокая трава блестела от росы. Ничто не нарушало покоя равнин. Анна и Пако решили не сообщать никому о беременности своей дочери. Они не могли допустить, чтобы скандал выплеснулся наружу. Поэтому Пако ограничился тем, что рассказал Мигелю о влюбленности Санти и Софии, не забыв упомянуть и о том, что молодые люди перешли границы приличия и вступили в сексуальные отношения.

Мигель был потрясен. Он ощущал небывалое унижение, оттого что его любимый сын мог скатиться до такого. То, что их дети испытывали друг к другу нежные чувства, еще можно было как-то объяснить — такое случалось. Но то, что они переспали друг с другом, было непростительно. Какая безответственность! Мигель во всем винил своего сына.

— Он старше, поэтому должен был думать за двоих, — сказал он.

Когда спустя два часа они подъехали к дому, Мигель был белым от ярости. Он решительно направился в комнату Санти и сразу же начал выяснять отношения с сыном.

— Все, что мы сейчас будем обсуждать, останется в стенах этого дома, понятно? — сжав в гневе кулаки, выкрикнул он.

Чикита разразилась слезами, когда услышала об этой истории. Она знала, как это отразится на отношениях двух семей, особенно на ее дружбе с Анной. Она ощущала вину за то, что ее сын мог совершить такой проступок, хотя не призналась никому, что ей было жаль Санти до слез.

Мигель и Чикита знали, что Софию отправили в Женеву к их кузенам. Они согласились с Анной и Пако, когда те попросили сохранять эту информацию в тайне. Возможно, в разлуке влюбленные быстрее преодолеют свою нездоровую привязанность. Им нужно какое-то время побыть врозь, вдалеке друг от друга. Они сделают все возможное, чтобы Санти не писал Софии. Несмотря на то, что он умолял родителей Софии сообщить им о месте ее пребывания, они твердо стояли на своем.

Анна была так расстроена, что полностью ушла в себя. Она отказалась видеться с кем-либо под тем предлогом, что занята в доме и в саду. Ей было стыдно, и она благодарила Бога за то, что Гектор не был свидетелем ее унижения. Пако мягко возражал ей: жизнь продолжается и невозможно прятаться все время от людей. Но это приводило лишь к новым спорам, после которых Анна разражалась слезами и отказывалась разговаривать с мужем.

Спустя пару недель она решила написать Софии. В спокойных тонах Анна объясняла дочери, по каким причинам ее отправили в Европу. «Пройдет совсем немного времени, ты вернешься в Санта- Каталину, и вся эта история будет забыта, как страшный сон». Она ощущала вину перед Софией, поэтому пыталась вложить в письмо всю свою любовь к дочери, однако даже после третьего письма София хранила молчание. Анна не могла понять этого. Пако тоже писал письма, разница была только в том, что он не бросил писать ей, даже после того как Анна, отчаявшись, отказалась от надежд восстановить отношения с дочерью.

— Если она не отвечает, то, что я могу сделать? Я не собираюсь тратить на нее свои силы. Так или иначе, она приедет домой, — сердито сказала она.

Проходили месяцы, но ответа так и не последовало. София не отозвалась даже на письма Пако.

Чикита пыталась поговорить с Анной, но та, завидев ее, тут же скрывалась в доме. Она несколько раз звонила, однако Анна отказывалась с ней разговаривать. Только когда Чикита написала ей письмо, умоляя о встрече, Анна сдалась и согласилась поговорить. Сначала обстановка была крайне натянутой. Они сидели друг напротив друга, напряженные, готовые в любой момент взорваться. Поговорив на нейтральные темы, например о школьной форме Панчито, женщины немного успокоились и начали вести себя так, как будто это была обычная встреча, но обе понимали, что рано или поздно они должны будут обсудить случившееся с их детьми. Чикита не выдержала первой. Она разрыдалась и принялась корить себя:

— О, Анна, я так виновата. Мне так жаль! — Она протянула своей невестке руку.

Анна смахнула слезу.

— Мне тоже жаль. Я знаю, какой вертихвосткой может быть София, поэтому считаю, что они виноваты оба.

Она бы с удовольствием свалила все на Санти, но прекрасно знала, что ее дочь сыграла в этой истории не последнюю роль.

— Мне следовало быть более внимательной, — продолжала стенать Чикита. — Я не видела ничего предосудительного в том, что они проводят столько времени вместе. Всегда так было, и откуда нам было знать, что они поведут себя так безответственно? Они оставались наедине, но мне и в голову не пришло бы, что они могут так подвести нас.

— Я знаю, и именно поэтому Софии будет очень полезно провести какое-то время вдалеке от дома. Надеюсь, что за это время она перерастет свою глупую привязанность.

— Они наверняка поймут, как это глупо, — с надеждой в голосе проговорила Чикита. — Ведь они такие молодые. Это всего лишь юношеское увлечение.

Анна застыла.

— Я бы не сказала, что они всего лишь увлеклись друг другом. Не надо забывать о том, что они спали, — холодно напомнила она.

— Ты права. Конечно, физический аспект их отношений не стоит сбрасывать со счетов, — согласилась Чикита.

— Сексуальный опыт был у Санти. София, несмотря на все ее недостатки, была девственницей и осталась бы такой до своей первой брачной ночи, да поможет ей Бог.

Анна театрально вздохнула.

— А теперь ее мужу придется принять ее такой, какой она стала в результате этой истории. Подпорченный товар.

Чикита хотела напомнить невестке, что на дворе семидесятые годы. Тема секса уже не относилась к разряду запретных. В 1960-е годы мир пережил настоящую сексуальную революцию. Но, если послушать Анну, революция коснулась Европы, но никак не Аргентины.

— Европейские женщины могут опускаться до уровня шлюх, — как-то сказала она. — Моя дочь сохранит девственность до замужества.

— У Санти, конечно, есть сексуальный опыт. Он мужчина, поэтому я не снимаю с него ответственности. Знаю, что нет таких слов, которые загладят мою вину. Я думаю, Санти должен явиться с извинениями лично, — произнесла Чикита, готовая на любые жертвы, лишь бы наладить отношения.

— Я не могу в данный момент встретиться с Санти, — ледяным тоном отрезала Анна. — Ты должна понять, что нервы у меня на пределе. Я не смогу сейчас посмотреть в глаза соблазнителю моей дочери.

Чикита едва не разрыдалась. Ей хотелось защитить сына от таких жестоких нападок, но она промолчала, не желая ссориться с Анной.

— Анна, мы обе страдаем, — осторожно проговорила она. — Давай переживем этот период вместе. Не будет ничего хорошего, если мы начнем бросать друг другу в лицо обвинения. Что сделано, то сделано, и мы не в состоянии повернуть время вспять, хотя я отдала бы все, чтобы изменить прошлое.

— Да, я тоже, — ответила Анна, думая о своих разбитых надеждах. — Пусть меня Бог простит, — понизив голос, сказала она и нахмурилась.

Анна произнесла эти слова шепотом, как будто забыв о присутствии своей невестки. Она грустно улыбнулась, не поднимая взгляда. По крайней мере, они хотя бы поговорили. Вернувшись домой, Чикита обессиленно опустилась на кровать и погрузилась в беспокойный сон. Хотя они и нарушили тяжелое для обеих молчание, она знала, что вернуться к прежним отношениям им вряд ли удастся.

Августину и Рафаэлю сказали, что София влюбилась в своего кузена, поэтому ее немедленно отослали из дому. Отец не стал драматизировать ситуацию, но братья знали, что она приняла серьезный оборот, коль скоро сестру отослали в Европу. Рафаэль, который болел душой за Софию, немедленно отправился к Санти выяснять отношения. Он обвинил его в безответственности. Санти был старше Софии, жил в разных странах, обладал сексуальным опытом, поэтому не должен был поощрять глупые девичьи мечты. Она же была ребенком. Он погубил ее будущее.

— Когда София вернется, я приказываю тебе держаться от нее подальше.

Он, конечно, не знал, что она не вернется, как и того, что Санти планировал отправиться к Софии, как только получит от нее весточку.

Августин радовался скандалу. Ему всегда нравилось все, что было связано с интригами и сплетнями, поэтому он часами обсуждал ситуацию, лежа на траве в компании своих кузенов Анджела, Никито и Себастьяна. Он даже пытался завязать дружбу с Санти, чтобы выведать у него подробности. Спали ли они? Был ли у них настоящий роман? Что на это сказали родители? Что будет, когда София вернется? Он любил ее? Но, к великому разочарованию Августина, ни на один вопрос Санти не спешил давать ответ.

Фернандо пришел в восторг, узнав, в какой переплет попал его брат. Санти упал со своего пьедестала. Упал с сокрушительным треском. Он больше не был тем золотым мальчиком, каким его вечно выставляли родители. Фернандо вдвойне радовал тот факт, что в скандале оказалась замешана София, которая безмерно раздражала его, вмешиваясь в их игры и задирая нос, когда она на пару с заумным Санти бродила по ранчо, глядя на всех сверху вниз. Будет теперь ей наука! Фернандо казалось, что он даже вырос от сознания собственной важности.

Санти пытался держаться, но боль была слишком сильной. Он начал заметнее прихрамывать. Ночами он плакал, так велико было его нетерпение. Он мечтал получить от Софии письмо и поскорее покончить с неопределенностью. Ему нужно было подтверждение того, что она все еще помнит об их уговоре. Теперь, когда София была далеко от него, он как никогда нуждался в ней. Ему хотелось поскорее заверить ее в том, что он все еще любит ее, все еще ждет своего шанса.

Узнав, что София была влюблена в ее брата, Мария закричала на Чикиту:

— Как ты могла не сказать мне, мама? Почему я должна была узнать обо всем от Энкарнасион? Разве ты не доверяешь мне?

Она была в бешенстве и готова была выместить свою обиду на всех. Дядю и тетю она старательно избегала. Мария винила во всем своего брата, поэтому была уверена, что скоро получит от Софии письмо с объяснениями. Она была поражена собственной недальновидности. Почему она ничего не заподозрила? Однако потом Мария вспомнила, как давно, летом, София, доверившись ей, сказала, что любит Санти. Они часто оставляли ее играть с Панчито, а сами отправлялись верхом к заветному дереву. Мария так привыкла к тому, что ее исключают из компании, что ничему не удивлялась. Когда они приглашали ее, она была так благодарна, что не замечала ничего вокруг. Никто ничего не замечал.

София была очень коварна. Однако Мария никогда не думала, что станет жертвой интриг своей любимой кузины. Пару лет назад они сильно повздорили. Возможно, именно тогда ей надо было выслушать Софию, а не нападать на нее с обвинениями. Тогда она открылась бы ей. Мария с грустью подумала, что, возможно, сама виновата в скрытности Софии. Но в глубине души она была очень рассержена и обижена. Когда ожидание письма растянулось на недели, ее чувство отчужденности только усилилось.

Спустя месяц письмо пришло. На имя Санти. Он ходил по комнате, как посаженный в клетку зверь. Каждое утро он ждал появления на туалетном столике тонкого голубого конверта, который решил бы его судьбу. Мигель приказал Чиките просматривать почту и не давать Санти писем, которые придут от Софии. Но сердце Чикиты вскоре смягчилось. Она видела, как несчастен ее сын, как он погружен в тоску, поэтому оставляла почту так, чтобы Санти мог просмотреть ее, до того как она спускалась и выполняла приказание мужа.

Санти был благодарен матери, хотя они никогда и не обсуждали этого. Оба притворялись, как будто ничего не происходит. Каждое утро он лихорадочно просматривал письма, но они большей частью были адресованы его отцу. С замиранием сердца он ждал, что вот-вот придет письмо от его возлюбленной. Однако ни Санти, ни Чикита не знали, что первой письма получала на руки Мария, которая по дороге в университет пробегала глазами имена всех адресатов.

Когда она увидела то письмо, она не узнала почерка Софии. Письмо было отправлено из Франции, но оно точно должно было быть от Софии. Кого еще Санти знал во Франции? Это было любовное послание, замаскированное под обычное письмо. Они снова пытались обойти ее. Марии показалось, что ей влепили пощечину. Обида сдавила ее горло так, что на мгновение прервалось дыхание. Ее обуяла ревность. Ей хотелось кричать на весь дом от несправедливости. Почему они так обошлись с ней? Разве она не была им обоим лучшим другом? Разве ее чувства не берутся в расчет?

Мария тихонько вошла в свою спальню и закрыла за собой двери. Сняв туфли, она нырнула под одеяло. Долгое время она просто глядела на конверт, не зная, что предпринять. Как бы она ни сердилась на Санти, ей все-таки следовало отдать письмо ему. Однако ее ослепила обида. На этот раз они не выйдут сухими из воды. Зачем они обрекли ее на такие страдания? Она надорвала конверт и вытащила листок, сразу узнав небрежный почерк своей легкомысленной кузины. Она прочла первую строчку: «Моему любимому». Мария не стала читать всего письма, а сразу пробежала глазами его конец. Ей было интересно, как София подписала письмо. И она нашла это место. «Мое сердце бьется от предвкушения встречи. Без обещания того, что наша встреча состоится, боюсь, оно не будет биться совсем. Софи».

Мария с горечью подумала, что Санти уедет вслед за ней. Ее вдруг охватила злость. Нет, это невозможно. Они планировали уехать вместе и больше никогда не возвращаться? Но что будет с папой и мамой? Они умрут от горя. «Я не позволю, чтобы это произошло, — решила Мария. — Санти будет жалеть об этом до конца своих дней. Он ведь не сможет вернуться в Аргентину!» Сердце Марии забилось, когда она начала лихорадочно соображать, как лучше поступить. Если она сожжет письмо, София поверит в то, что Санти изменил свое решение. Как ожидалось, она проведет в Европе три года, а за это время многое может случиться. Она вернется другим человеком. В ее сердце умрет эта глупая страсть. Если же Санти уедет вслед за Софией сейчас, то они исчезнут из жизни своих семей навсегда. Она не может потерять их обоих.

Мария записала адрес Софии в свой дневник в обратном порядке, на случай, если Санти его увидит, а потом приписала лишнюю букву, чтобы окончательно сбить с толку того, кто, возможно, увидит запись. Потом вложила письмо в конверт, так как не могла заставить себя прочесть его целиком. Даже ее любопытство померкло, когда она представила, что узнает подробности их постыдного романа. Мария вышла на балкон с коробком спичек и торжественно сожгла письмо в цветочном горшке. Когда от него осталось лишь перышко золы, она вдавила его в землю пальцами. После этого опустилась на кафельный пол и, ощущая его холод, поежилась, дав наконец волю слезам, которые душили ее с того самого момента, как ей открылась страшная правда. Она знала, что поступает некрасиво, но была уверена, что они еще поблагодарят ее за вмешательство. Ведь она делала это не только ради себя, но и ради них самих. Она делала это ради родителей, которые не переживут разлуки с любимым сыном.

Мария ненавидела Софию, она скучала по ней, она хотела ее видеть, как никогда прежде. Ей хотелось вновь поговорить с ней, выслушать ее резкие замечания, посмеяться вместе с ней. Они росли, как сестры, они делили все. София всегда была эгоистичной, но не скрытной. Мария не могла понять, почему она не написала ей, как будто это все для Софии не имело никакого значения. Ей было горько думать, что она всегда была для кузины лишь верным щенком. Получается, что София никогда не ценила их дружбу, раз она могла так поступить. Теперь она поймет, каково это — мучиться ожиданием, страдать от обиды, быть неважной. Когда Мария позже вспомнила о своем поступке, она ощутила укол совести и поклялась никому не открываться. Она смотрела в зеркало и не узнавала себя, настолько горько ей было от осознания своей низости.

Следующее письмо не заставило себя ждать, и Марию стало мучить чувство вины. Она не думала, что София напишет снова. Она быстро спрятала письмо на дне сумки и позже подвергла его экзекуции огнем, как и первое. После этого она каждое утро спускалась вниз, подобно вору, прельстившемуся легкой добычей. Она уже оплела себя паутиной лжи и не могла из нее выбраться, даже если бы захотела.

Выходные без Софии проходили скучно. С ее исчезновением семьи перестали общаться, как прежде. Лето уступило место осени и зиме. В воздухе пахло сожженной листвой и сыростью. На ранчо все, казалось, погрузилось в меланхолию. Субботние пикники прекратились, и от площадки, где всегда жарилось мясо, осталась лишь грязная лужа, символизировавшая конец былой дружбы.

Недели сменялись месяцами, и Санти погружался во все большее отчаяние. Он не мог понять, что помешало Софии написать ему. Неужели она пытается забыть его? Его мама проявила сочувствие, но просила быть реалистом. Он должен снова повернуться лицом к жизни, свет ведь не сошелся клином на Софии, говорила она. Вокруг столько девушек! Отец тоже велел ему выбросить из головы эти глупости. Он добавил, что в юности с людьми часто случаются подобные неприятности. Очевидно, для него лучший выход — с головой уйти в учебу, отбросить все сомнения и ждать, когда наступит лучшее время. Было видно, что родители очень разочарованы в нем. Однако они понимали, что наказывать сына презрением слишком жестоко. «Он и так получил урок», — говорили они.

София не выходила у него из головы — все мысли Санти были только о ней. Во сне он часто скакал верхом, преследуя ее, словно мираж, но не мог догнать, и просыпался совершенно обессиленный. Санти не переставал вспоминать дни, когда они были вместе с Софией. Он с тоской проводил рукой по зарубкам на волшебном дереве, представляя, как вновь увидит ее. Он мучил себя сомнениями и воспоминаниями до тех пор, пока у него не осталось слез.

В июле того года Хуан Доминго Перон, президент Аргентины, умер в своем кабинете всего через восемь месяцев после возвращения из ссылки. Любимый одними и ненавидимый другими, он оказался связан многими узами со страной, потому что его имя было на слуху тридцать лет. Тело Перона не было забальзамировано, а похороны прошли без лишней помпы, как он сам завещал. Вторая жена Перона Исабель сменила его на президентском посту, и страна начала угасать. Исабель полагалась на своего коварного советника, в прошлом полицейского и астролога Жозе Лопеза Регу, который получил прозвище Колдун. Он утверждал, будто может воскрешать мертвых и разговаривать с архангелами. Он писал для Исабель речи, заявляя, что слышит их от самого Перона. Но страна была уже доведена до отчаяния, и никто не в силах был остановить неизбежное, ни Исабель, ни Жозе Лопез. Началась партизанская война, которую пытались подавить головорезы Колдуна. Пако предсказал скорое свержение президента.

— Она танцовщица в ночном клубе, и там ей и место. Этой женщине нечего делать в политике, — ворчал он.

И он оказался прав. В марте 1976 года военные отстранили Исабель от власти и посадили под домашний арест. Генерал Виледа развязал войну, борясь со всеми непокорными. Людей, которых подозревали в несогласии с политикой государства, хватали, пытали и убивали. Началась эпоха Большого Террора.


Глава 21

Женева, 1974 год

София сидела на скамейке лицом к голубому озеру. Ее взгляд был устремлен куда-то вдаль, где виднелись горы. Глаза Софии покраснели от слез. Было довольно холодно, хотя небо поражало волшебной синевой. Она сидела, закутавшись в замшевое пальто своей кузины. На ней была шерстяная шапочка, но она все равно дрожала от холода. Доминик не уставала напоминать, что София должна есть. Что скажет Санти, если она вернется в Аргентину увядшей и исхудавшей? Но Софии не хотелось есть. Она поест, как только получит письмо, говорила она.

София прибыла в Женеву в начале марта. До этого она никогда не выезжала в Европу. Ее поразила разница между Аргентиной и Швейцарией. Женева была похожа на опрятную девушку. Ухоженные улицы сияли чистотой, витрины маняще поблескивали, а внутри магазины были роскошно обставлены и приятно пахли. Машины на дорогах были все красивые и современные, дома не хранили следов прошлого, как будто умытые свежей краской, в отличие от зданий в Буэнос- Айресе, свидетелей волнений и перестроек. Однако, несмотря на то, что Женева была начищена до блеска и поражала порядком, Софии не хватало сумасшедшей энергии ее родного города. В Женеве рестораны закрывались в одиннадцать, а в Буэнос-Айресе в это время они только начинали заполняться. Люди веселились до самого утра. Ей недоставало шумных кафе, вечеринок, которые устраивались прямо на улице, запаха бензина и жженой карамели, лая собак и крика детей. Она нашла Женеву скучной. Вежливой, культурной мировой столицей, но скучной.

София до этого ни разу не виделась с Антони и его женой Доминик, хотя она слышала, как родители говорили о них. Антони был кузеном по отцовской линии. Она знала это, потому что папа вспоминал «лондонские дни». Они осваивали столицу вместе, а Анна, оказывается, останавливалась у них в Кенсингтоне во время их помолвки. София догадалась, что Анна питает не очень теплые чувства к Доминик, находя ее «слишком рафинированной», хотя София и не ручается, что до конца понимает, о чем идет речь. Доминик тоже не испытывала к Анне симпатии, распознав в ней амбициозную простушку, которая решила проложить себе дорогу в общество с помощью удачного замужества, однако когда Доминик встретилась с Софией, то сразу прониклась к ней теплыми чувствами. Она решила, что София пошла в Пако.

К удовольствию Софии, Антони и Доминик оказались самой замечательной парой, которую ей только доводилось встречать. Антони был высоким и смешливым. Он говорил по-английски с заметным французским акцентом. Вначале София думала, что он делает это специально, чтобы рассмешить собеседников. Сейчас, когда она покинула родину, София особенно нуждалась в положительных эмоциях. Однако потом она поняла, что акцент Антони не наигранный, его же позабавило ее удивление.

Доминик было немного за сорок. У нее было доброе лицо, женственная фигура и открытый взгляд. Когда она хотела продемонстрировать интерес к теме разговора, то по обыкновению широко раскрывала свои большие голубые глаза. Она перевязывала свои светлые волосы (которые, по ее же признанию, стали светлыми после посещения парикмахерской) носовым платком в горошек. Всегда носовым платком в горошек. Доминик сказала Софии, что она познакомилась со своим будущим мужем благодаря такому платочку. Заметив во время одного представления в парижской Опере, как Доминик льет слезы, утирая их рукавом шелкового платья, он передал ей платочек. С тех пор она носит их как напоминание о том счастливом событии.

Доминик громко говорила, была весела и отзывчива. Она напоминала большую экзотическую птицу. Ее эксцентричность проявлялась даже в манере одеваться. Она любила яркие широкие брюки и туники, которые покупала в лондонских магазинах на Мотком-стрит. Пальцы Доминик были унизаны перстнями. Она сказала, что они служат ей средством самозащиты. «Лондон такое странное место. Единственное, где на меня пытались напасть. Это всегда происходило в метро, — сообщила она Софии, а потом жестко добавила: — Помню, как один мужчина, который едва достигал мне до пояса, подошел ко мне и сказал: «Я сейчас тебя отымею». Я взглянула на него сверху вниз и ответила, что если он только попытается, то я очень и очень сильно рассержусь. Он настолько опешил, что вылетел на следующей станции, как ошпаренный кот». Доминик гордилась собственной смелостью.

Софию потрясло и то, как был оформлен интерьер дома. Доминик закрывала окна шторами фиалкового цвета, чтобы они оттеняли цвет ее глаз. «Какой смысл в скучных тонах? Природа наделила нас фантазией», — пошутила она в ответ на вопрос Софии, почему в доме преобладают такие яркие тона. Доминик курила, как принцесса Маргарет, вставив сигарету в мундштук, а ногти красила в кроваво-красный цвет. Она была очень уверенной в себе, обо всем имела собственное мнение. София теперь отлично видела, почему Анна не испытывала к Доминик ни малейшей симпатии. Именно те качества, которые вызывали у Анны неприятие, были для Софии особенно привлекательны. София и Анна во мнениях редко приходили к согласию.

Антони и Доминик жили в роскошном доме, выходящем окнами на озеро. Антони работал в финансовой области, а его жена писала книги. Когда София спросила Доминик, о чем ее романы, та ответила с широкой улыбкой: «В них много секса и убийств». Она дала Софии одну из своих книг, чтобы немного развлечь ее. Книга называлась «Обнаженный подозреваемый». Даже София, с ее небольшим читательским опытом, поняла, что книга не имеет никакой художественной ценности. Однако ее романы хорошо продавались, и Доминик всегда готовилась к интервью и встречам, и романы всегда переиздавались. У пары росли двое детей-подростков, Делфин и Луи.

София доверилась Доминик, рассказав ей все без утайки.

— Ты знаешь, дорогуша, много лет назад у меня был потрясающий роман с итальянцем. Я любила его всем сердцем, но мои родители сказали, что он недостаточно хорош для меня. У него был магазин кожаных изделий во Флоренции. В те далекие дни я жила в Париже.

Мои родители отослали меня во Флоренцию изучать искусство, а не мужчин, но я хочу тебе сказать, дорогуша, что с Джованни я изучила Италию гораздо лучше, чем если бы просидела все это время в классе.

Она рассмеялась гортанным смехом.

— Я не могу вспомнить даже его фамилии, но рассказываю все это, милая моя, чтобы ты знала: я прекрасно понимаю, как ты себя чувствуешь. Я рыдала целый месяц.

София плакала больше, чем месяц. Однажды дождливым днем, лежа на белом покрывале, она рассказала Доминик всю свою историю, начиная с того момента, когда Санти вернулся домой и заканчивая той ночью, когда они слились в страстном поцелуе под деревом омбу, пообещав друг другу быть верными. Она погрузилась в воспоминания, как в реку, а Доминик, опершись о подушки, курила одну сигарету за другой и внимала каждому ее слову. Она не упустила ни одной детали, рассказав даже о том, как они любили друг друга. Она не смущалась этим ничуть, так как прочла некоторые романы Доминик и поняла, что ее трудно чем-то шокировать.

Доминик поддержала Софию, она не могла понять, как Анна и Пако могли занять такую позицию. Почему они не позволили Софии выйти замуж за Санти, при том, что София беременна? Будь она на месте матери Софии, неужели она встала бы на пути своей дочери? Доминик во всем винила Анну. Когда Антони услышал эту историю, он покачал головой и сказал: «Это так не похоже на Пако».

Они обсудили ситуацию с беременностью. София твердо настаивала на том, чтобы сохранить ребенка любой ценой.

— Я написала Санти о том, что жду ребенка. Я знаю, что он хотел бы его, из Санти получится великолепный отец. Я привезу малыша в Аргентину. К этому времени все успокоится, и никто не сможет помешать нам. Мы станем семьей.

Доминик поощряла Софию. Конечно, она не должна делать аборт. Какое варварство! Она должна сохранить младенца, чтобы ей было кем гордиться. Пусть это останется секретом, пока София не решит, что пришло время сообщить всем о рождении ребенка.

— Ты можешь оставаться здесь, сколько посчитаешь нужным, — сказала она. — Я буду любить тебя, как родную дочь.

Сначала Софии все было в диковинку. Она написала Санти письмо, а Доминик подписала конверт, желая быть полезной. Потом они отправились за покупками на главную улицу, чтобы отпраздновать их встречу, и Доминик купила Софии все модные новинки.

— Носи эти наряды, пока можешь. Скоро они будут тебе малы, — смеялась она.

В выходные они отправились кататься на лыжах. У них было великолепное шале с видом на долину. Луи и Делфин привезли своих друзей, и дом наполнился смехом. Они играли перед камином и хохотали. Письмо на имя Санти было отправлено с большими предосторожностями. Доминик с Софией остались очень довольны тем, что перехитрили всех. София представляла себе, как Санти получит ее письмо, удивившись тому, что оно пришло из Франции, и тут же сядет писать ответ. Они с Доминик вычислили, сколько дней придется ждать ответа. Когда прошли намеченные две недели, которые сменились затем двумя месяцами, настроение Софии заметно ухудшилось. Она не могла ни есть, ни спать, заметно побледнела и осунулась.

София заполняла дни тем, что посещала разные курсы, на которые ее записала Доминик. Она ходила на занятия по французскому, по музыке, рисованию и искусству.

— Мы должны максимально занять тебя, чтобы у тебя не оставалось времени скучать по дому и Санти, — пояснила она.

София с головой погрузилась в учебу, так как эти занятия давали прибежище ее угнетенному духу. Она выбирала самые грустные произведения, исполняя их на фортепиано Доминик, а картины, которые она рисовала, отличались мрачными мотивами. Рассматривая картины итальянского Ренессанса, София проливала слезы. Но каждую минуту она ждала, что получит от Санти ответ. Иногда она верила в то, что Санти вдруг появится на ее пороге. Ее настроение менялось беспрестанно. В искусстве она находила способ выражения своего чувства безнадежности и тоски. Она снова писала ему, боясь, что он не получил ее первого письма, но от него не приходило даже короткой весточки.

Она смотрела на озеро и думала: могло ли Санти настолько поразить известие о ее беременности, что его чувства к ней изменились? Может быть, ему не хотелось вникать в ее проблемы? Возможно, он решил, что им лучше попробовать начать с чистого листа? А как же Мария? Неужели она тоже забыла свою подругу? Софии хотелось написать ей, она даже начинала пару раз послание, однако уже через минуту комкала бумагу и отправляла ее в огонь. Ей было слишком стыдно. Она не знала, как объяснить все Марии. Она оглянулась вокруг, вдыхая запахи весны — тающего снега и пробивающихся сквозь него цветов. Весна обещала наступить совсем скоро, и ребенок Софии рос и креп. Она должна была ощущать счастье. Но ей не хватало родных мест. Ей хотелось в Санта-Каталину, чтобы вернуться в те жаркие дни, когда все удалялись на сиесту, а их с Санти уединение сулило радость.

Вернувшись домой, она заметила, как Доминик стоит на балконе и отчаянно машет ей тонким голубым конвертом. София тут же пустилась бежать. Ее настроение изменилось, она была в эйфории. Воздух вдруг стал казаться чистым и свежим, а природа прекрасной в ожидании пробуждения. Доминик широко улыбалась, и ее зубы поблескивали на фоне накрашенных алой помадой губ.

— О, я так хотела открыть его. Поторопись! Что в нем? — Она не скрывала своего нетерпения.

Наконец-то этот молодой человек ответил. Теперь София снова будет улыбаться.

София схватила письмо, взглянула на почерк и разочарованно протянула:

— О! Оно от Марии. Но, может, она написала от его имени, если родители запретили ему писать.

Она надорвала конверт. Ее глаза пробежали ровные строчки, написанные цветистым почерком.

— О нет! — вскрикнула она и разразилась слезами.

— Что там, дорогая моя? — встревожилась Доминик.

София обессиленно упала на софу и протянула Доминик письмо.

— Кто такая Максима Маргулис? — сердито спросила она, пробежав послание.

— Я ее даже не знаю, — с несчастным видом призналась София. — Мария говорит, что они встречаются. Так скоро!

— Ты веришь своей кузине?

— Конечно, верю. Она была моей лучшей подругой после Санти.

— Может, он встречается с этой девушкой, чтобы показать своей семье, что уже не думает о тебе? Может, это игра?

София покачала головой:

— Неужели такое возможно?

— Он ведь очень умен, не так ли?

— Да, к тому же я встречалась с Роберто Лобито по той же самой причине, — сказала София, и лицо ее прояснилось.

— С Роберто Лобито?

— Это еще одна история, но о ней позже, — махнула рукой София, не желая отвлекаться.

— Ты рассказывала Марии о романе с Санти?

София почувствовала свою вину. Ей надо было довериться Марии.

— Нет, это был наш с Санти секрет. Я никому ничего не говорила. Я всегда все доверяла Марии, но не в этот раз. Я просто не смогла...

— Итак, ты полагаешь, что Мария ничего не знает, — медленно вымолвила Доминик.

— Не знаю, — ответила София, волнуясь. — Нет, она наверняка не знает. Мария ни за что не стала бы обижать меня такими новостями о Максиме. И она бы обязательно сказала что-нибудь по поводу нашего романа. Мы ведь были лучшими подругами! Очевидно, ей ничего не известно.

— Ты думаешь, что Санти не стал бы ей доверяться?

— Ты права.

— Будь я на твоем месте, то дождалась бы новостей от самого Санти.

И София ждала. Дни тянулись бесконечно медленно. Наступало лето. Солнце затопило долины, и фермеры выгнали своих коров пастись в высокой траве. К маю София была на четвертом месяце беременности. Ее животик округлился, но она оставалась худой и выглядела изможденной. Доктор сказал, что, если она не станет лучше питаться, это может сказаться на здоровье младенца. Она заставляла себя есть, пить хорошую воду и фруктовые соки. Доминик очень беспокоилась о ней, молясь, чтобы Санти — черт побери! — написал ей. Но письма не было. София продолжала надеяться, даже когда Доминик уже поставила на этом деле крест. Она часами сидела на скамейке и смотрела на озеро, наблюдая, как зима сменяется весной, а весна окрашивается летними красками, которые к осени приобретали совершенно волшебные оттенки. Лето прощалось с природой, а София прощалась со своей любовью. Со своей надеждой.

Только позже, когда эмоции уже не так будоражили ее душу, она подумала о том, что если Марии был известен ее адрес, то наверняка его знал и Санти. Она поняла, что он мог бы написать ей в любую минуту, но не стал этого делать. Он предал ее, и в причинах она не желала разбираться. Он сознательно принял решение не писать ей. София пыталась найти оправдание своему возлюбленному, желая понять, как мог вчера еще охваченный страстью Санти, сегодня с такой легкостью отпустить ее.

Второго октября 1974 года София родила здорового мальчика. Приложив малыша к груди, она разрыдалась. У него были темные волосы, как у нее, и голубые глаза. Доминик сказала, что все малыши рождаются с голубыми глазами.

— Потом они изменят цвет и станут зелеными, как у его отца, — решила София.

Доминик подумала и добавила:

— А может, карими, как у матери.

Роды были очень тяжелыми. София кричала от боли, которая разрывала ее внутренности. Схватив Доминик за руку так, что, казалось, она выкрутит ее, София звала Санти. В те мгновения в ней боролись обида и радость. Когда ребенок, наконец, родился, она ощутила лишь пустоту и в теле, и в душе. Санти не любил ее больше, и пережитая драма окрашивала в мрачные тона восприятие окружающего мира. Ей казалось, что груз утраты тем более непосилен, что, лишившись Санти, София потеряла и возлюбленного, и друга. Ее захлестнуло отчаяние.

Однако когда она прижала к груди своего малыша, то ощутила, как пустота, образовавшаяся с уходом Санти, заполняется. Она провела рукой по пухлой щечке сына, тронула пушок его ангельских волос и вложила палец в его ладошку, который он тут же узурпировал и не хотел отпускать, даже когда спал. Он так нуждался в ней! С огромным удовольствием она наблюдала, как малыш наполняет свой маленький животик молоком — молоком, которое поддержит в нем жизнь, которое поможет ему вырасти большим и сильным. Когда он сосал грудь, все тело Софии откликалось восторгом. Еще до того, как он собирался заплакать, у нее возникало странное ощущение в области солнечного сплетения. Она звала малыша Сантьягито, потому что, если бы Санти был с ней, он настоял бы, чтобы малыша называли именно так — маленьким Сантьяго.

После того как София немного оправилась после родов, она снова начала думать о будущем, и ее эйфория сменилась новым приступом меланхолии. Софии казалось, что ей суждено страдать до конца жизни. Она пережила страшный кризис, разуверившись в себе. Ее охватывала паника, которая мешала дышать. Она не могла представить себе, что останется с малышом совсем одна. София не знала, как ухаживать за малюткой, она не знала, как справится с этой непосильной задачей без Санти и Соледад. Но когда ей хотелось кричать от ужаса, горло сковывало болью, и она беззвучно рыдала. Она осталась одна-одинешенька в этом мире и не знала, как принять этот факт со смирением.

София часто вспомнила о Марии. Ей так хотелось поделиться с подругой своим несчастьем, но она боялась обратиться к ней за помощью теперь, когда ни в ком не была уверена. Она чувствовала свою вину: сейчас Мария уже наверняка все знает о романе с Санти и считает, что ее предали. София уверилась в этом, когда новых писем в почтовом ящике не оказалось. Ее словно отрезали от всего, что было ей дорого и знакомо. Она пыталась полюбить Женеву, но этот город ассоциировался только с болью. Глядя из больничного окна на горы, едва различимые вдали, София размышляла о том, что ее мир утрачен для нее навсегда. Она потеряла двух самых дорогих ей людей, Санти и Марию. Она потеряла свой любимый дом и все, что давало ей уверенность в завтрашнем дне. Она ощущала себя несчастной и всеми покинутой. Откуда ей было знать, что завтрашний день все же наступит? Она не могла бы убежать от себя самой. Ощущение утраты продолжало преследовать ее, напоминая о пережитом несчастье день и ночь.

Спустя неделю София привезла ребенка из больницы домой. Пока она находилась в родильном доме, у нее было время обдумать свое положение, и она приняла решение. Ей пришлось смириться с тем, что Санти не желает иметь с ними ничего общего. Она не могла вернуться в Аргентину, но она не собиралась ехать и в Лозанну, как планировали ее родители. Еще в марте они каждый в отдельности присылали ей письма, пытаясь объясниться и найти общий язык. Но София не стала отвечать им, и поток их писем иссяк, как пересохший ручей. Родители полагали, что все придет в норму, как только она вернется домой. Однако они не знали главного — София не намерена была возвращаться.

Она сказала Доминик, что не представляет своей встречи с Санти, поэтому и смысла в поездке в Аргентину не видит. Женева постоянно напоминала ей о том, что ей довелось пережить, поэтому она отправляется в Лондон, где попробует начать все сначала.

— Но почему Лондон? — Доминик не скрывала того, как опечалена предстоящей разлукой с Софией и Сантьягито. — Ты же знаешь, что можешь остаться у нас. Тебе вовсе не обязательно уезжать.

— Я знаю, но мне надо побыстрее забыть Санти, а здесь мне все будет напоминать о моих надеждах. Вы с Антони моя семья. Но вы должны меня понять: я хочу начать с чистого листа.

Она вздохнула и опустила глаза. Доминик увидела, что от былой девочки не осталось и следа. Материнство очень изменило Софию, однако она не светилась счастьем, как все молодые мамы. Напротив, она была подавлена и замкнулась в себе.

— Мама и папа встретились в Лондоне, — сказала она. — Я говорю по-английски и благодаря дедушке, который жил на севере Ирландии, у меня есть британский паспорт. Они не станут искать меня в Лондоне. Скорее, они будут искать в Женеве, Париже или в Испании. Нет, я приняла твердое решение отправиться в Лондон.

Софию всегда волновала сама мысль о том, что можно жить в Лондоне. Она посещала английскую школу в Буэнос-Айресе, где им рассказывали о королях и королевах, о казнях и коронациях, на церемонию, которой папа пообещал ее однажды отвезти. Теперь она знала, что отправится туда сама.

— Но, дорогая моя, на что можно рассчитывать одной в незнакомом городе, с маленьким ребенком на руках? Ты не сможешь воспитать его в одиночку.

— Я не возьму его с собой, — ответила она, и ее глаза были устремлены на персидский ковер под ногами.

Доминик испытала настоящий шок. Ее глаза стали большими, как блюдца. Она смотрела на бледное лицо Софии в ужасе.

— Что ты собираешься сделать? Оставишь его с нами? — воскликнула она. Сначала она рассердилась, но потом решила, что у Софии, должно быть, послеродовая депрессия.

— Нет, Доминик, — устало произнесла София. — Я хочу отдать его какой-нибудь хорошей семье, где за ним будут присматривать, как за родным ребенком. Может, отдать его семье, где давно мечтали о сыне? О, прошу тебя, найди такую семью. Доминик, найди семью, где к моему ребенку относились бы, как к своему собственному, — умоляюще проговорила София.

Ее лицо выражало решительность.

Она выплакала все свои слезы. Ей больше ничего не хотелось. Боль выела ее изнутри. Антони и Доминик пытались убедить ее не делать этого, но она была непреклонна. За окном не переставая шел дождь, словно отражение внутренней душевной непогоды. Маленький Санти мирно спал в своей кроватке, завернутый в старую шаль Луи. София сказала, что не может быть с ребенком, глядя на которого все время будет вспоминать о Санти и его предательстве. Она была слишком молода и не знала, как ей справиться с таким множеством трудностей. Будущее представлялось ей большой черной дырой, которая втягивала ее в себя, лишая воли к жизни. Она не хотела этого ребенка.

Антони строго заметил Софии, что речь идет о человеке, за жизнь которого она ответственна. Это не игрушка, которую можно кому-то отдать. Доминик мягко добавила, что со временем София забудет о Санти, так как ребенок — не его продолжение, а маленькая личность со своими достоинствами и недостатками. Но София ничего не хотела слышать. Если она решится оставить его сейчас, то ей будет не так больно, говорила она, потому что он еще совсем крошка. Если же она будет тянуть, то потом у нее не хватит сил отпустить его, а она обязана это сделать и ради себя, и ради него самого. Она еще очень молода и неопытна, чтобы ухаживать за младенцем. Она намерена начать новую жизнь, и в ней не было места новорожденному Сантьяго. София приняла решение.

Доминик и Антони провели долгие часы, обсуждая выход из этой ситуации, пока София гуляла с коляской вдоль озера. Они не хотели, чтобы она отдавала ребенка на усыновление. Они знали, что она будет жалеть об этом всю жизнь. София была неопытна, и еще не понимала, что девять месяцев беременности и несколько недель любви и заботы связали ее с сыном неразрывной нитью.

Супруги надеялись, что разговор с врачом может помочь Софии выйти из кризиса, поэтому упросили ее встретиться с психиатром, однако накануне встречи она предупредила их, что ни при каких обстоятельствах не изменит своего решения. Доктор Бадро, маленький старичок, так выпячивавший грудь, что напоминал Софии толстого и довольного жизнью голубя, потратил на беседу с ней несколько часов. Он помог ей проанализировать все важные события последнего года. Она рассказывала обо всем с абсолютным равнодушием, как будто за нее говорил кто-то другой, смутно напоминающий Софию, а сама она наблюдала за происходящим откуда-то со стороны. После бесконечной и бесполезной беседы доктор Бадро сообщил ей, что либо она получила серьезную психологическую травму, либо от природы обладает недюжинной способностью контролировать себя.

Ему требовалось для окончательного вывода еще несколько сеансов, но София наотрез отказалась от дальнейших встреч. Она уже определила курс для корабля своей жизни — он должен двигаться в сторону Лондона, и на нем не было места ни одному пассажиру.

Как только Софии удалось убедить своих кузенов, что она не изменит решения, они перешли от слов к делу. Она должна была подписать документы на усыновление и встретиться с потенциальными приемными родителями мальчика. Доминик была в отчаянии. Она твердила Софии, что та пожалеет о своем поступке, однако София не желала ее слушать. Никогда еще Доминик не доводилось встречать более упрямого человека. Она даже прониклась сочувствием к Анне. Как оказалось, София была весьма строптива, если что-то выходило не по ее желанию. С ней случались приступы ярости, она хмурилась часами, и никакие посулы не могли изменить ее настроения. София была не только упрямой, но и очень гордой. Доминик желала, чтобы София вместе с первенцем отправилась в Аргентину, где их приняла бы семья. Она не сомневалась, что после первого шока скандал постепенно утих бы. Но София не собиралась возвращаться. Никогда.

Она ждала начала процесса усыновления, и осознание того, что ей предстоит разлука с сыном, погружало Софию в отчаяние. Теперь, когда она знала, что скоро навсегда расстанется со своим малышом, она проводила с ним каждую минуту. София не могла смотреть на него без слез: ей никогда не узнать, каким он вырастет, она не сыграет в его судьбе никакой роли. Она прижимала к себе крошечное тельце и говорила с мальчиком часами, как будто каким-то чудом он мог запомнить звук ее голоса или запах ее кожи. Несмотря на захлестнувшую ее боль, София была уверена, что поступает правильно.

С большой неохотой Доминик и Антони дали Софии немного денег, чтобы она могла устроиться в незнакомом городе. Доминик посоветовала Софии остановиться в отеле, прежде чем она подыщет себе какое-нибудь жилье. Супруги вызвались проводить ее до аэропорта.

— Но что же мне сказать Пако? — мрачно спросил Антони, пытаясь скрыть обуревавшие его эмоции.

Он привязался к Софии душой и не мог понять, как можно было оставаться такой холодной к своему ребенку — собственной плоти и крови. Делфин и Луи были самым большим сокровищем в его жизни.

— Я не знаю. Можете сказать им, что я решила начать новую жизнь, но не сообщайте им, куда я отправилась.

— Но со временем ты поедешь домой, София? — грустно глядя на нее, спросила Доминик.

София наблюдала, как мерно раскачиваются в ушах ее кузины большие сережки в стиле фолк, и понимала, что ей будет очень не хватать и Доминик, и Антони. Она с трудом сохраняла самообладание.

— В Аргентине у меня ничего не осталось. Мама и папа выбросили меня из дома, как будто я для них ничего не значила.

Ее голос дрожал.

— София, мы обсуждали это бесчисленное количество раз. Ты должна простить их, иначе никогда не избавишься от горечи и разочарования, а это принесет тебе одни несчастья.

— Мне плевать, — бросила она.

Доминик глубоко вздохнула и обняла девушку. Она относилась к ней как к дочери, хотя и не могла примириться с тем, что человек может быть настолько упрямым.

— Если тебе что-то понадобится, София, сразу же обращайся к нам. Возвращайся. Мы всегда будем готовы принять тебя. Нам будет недоставать тебя, милая, — сказала она и крепко обняла ее, не заботясь о том, что слезы могут испортить макияж.

— Спасибо вам за все, — не выдержала София и разрыдалась. — О, я так не хотела плакать. Я стала такой плаксой. Что со мной случилось? Я никогда такой не была.

Она шмыгнула носом, вытерла глаза и пообещала писать или позвонить, если ей что-нибудь понадобится.

Взяв на руки малыша в последний раз, она прижалась к его маленькой головке губами и вдохнула его сладко-молочный запах. София уже готова была отказаться от безумной затеи и остаться. Но нет, она не в силах была видеть Женеву, не могла погружаться все глубже в тоску. София взглянула на родное лицо сына, стараясь запечатлеть его черты навсегда. Он тоже глядел на нее, и его большие голубые глаза светились любопытством. Она знала, что он и не вспомнит ее, потому что в этом возрасте ребенок даже не различает отчетливо все вокруг. Она исчезнет из его жизни, и он останется в счастливом неведении относительно того, как драматично сложилась его судьба. София заставила себя уйти. Проведя по лицу малыша пальцем, она отвернулась, взяла свою дорожную сумку и направилась к стойке паспортного контроля, не позволив себе оглянуться.

Оказавшись по другую сторону, она вздохнула, подняла голову и перестала плакать. Она начинала новую жизнь. Как любил повторять дедушка О'Двайер: «Жизнь слишком коротка, чтобы наполнять ее сожалениями, София Мелоди. Жизнь — это то, что ты с ней делаешь. Тебе решать, бокал наполовину пустой или наполовину полный. Все дело в отношении к жизни. В оптимистичном отношении».


Глава 22

Санта-Каталина, 1976 год

Прошло два года, а от Софии не было никаких вестей. Пако говорил с Антони, и тот объяснил, что она уехала, не сообщив о своих дальнейших планах. Она не хотела, чтобы ее нашли, не желала даже, чтобы они знали о том, в какой стране она решила обосноваться. Антони все же считал, что Пако, как отец, имеет право знать о местонахождении дочери, поэтому сказал, что в Лондоне.

Анна была очень огорчена тем, что София не отправилась в Лозанну, как предполагалось с самого начала. Она хотела найти свою дочь и умолить ее вернуться. Неужели она решит порвать с близкими навсегда? Возможно, Анна была слишком строга? Но она тут же сказала себе, что девочка нуждалась в дисциплине, и очертить рамки поведения — прямая задача родителей. Неужто София ждала, что ее погладят за все по голове? Или мягко пожурят? Нет, она заслужила наказание, но сейчас уже должна была все осознать. Доминик заверила ее, что София «решила свою проблему». Неужели можно так долго держать обиду? Ведь все делалось для ее же блага. В один прекрасный день София поблагодарит мать. Но теперь... Даже не написать? Ни строчки, ни слова. После того как они засыпали ее письмами? Анна ощущала себя монстром. Она сказала себе, что София переживает трудный период, но вскоре одумается и вернется. Конечно, она вернется, потому что Санта-Каталина была ее домом.

— Она такая, как папа. Настоящая О'Двайер, — пожаловалась Анна Никите.

В глубине души она осознавала, что поступила неверно, однако боялась признаться в этом даже самой себе.

Чикита видела, как ее сын чахнет на глазах. Она тревожилась, что хромота беспокоит его больше, чем он признается в этом. Санти был словно не в себе. Как и Анна, Чикита ждала возвращения Софии. Фернандо учился в университете Буэнос-Айреса, где изучал инженерное дело. У него были свои сложности: он терял паспорт, попадал в переделки, имел проблемы с законом. Какие-то ужасные истории. Она волновалась, что он связался с социалистами, которые замышляли правительственный переворот.

— Политика, Фернандо, это не игра, — мрачно заметил его отец. — Если ты попадешь в неприятности, то они могут стоить тебе жизни.

Фернандо льстило, что он оказался в центре внимания. Наконец-то родители заметили и его тоже. Он рассказывал им истории, все преувеличивая и приукрашивая детали, ради того чтобы родительская забота и беспокойство о нем не пропадали. Он почти напросился на то, чтобы им занялась полиция, так как хотел увидеть, что сделают отец и мать для его освобождения. Когда он вернулся целым и невредимым, отец сильно разгневался, а мать, напротив, плакала от счастья. Ему нравилось проверять силу их любви. Раньше их сердце безраздельно принадлежало Санти. Теперь Санти стал вести себя, как отшельник. Он словно тень передвигался по дому. Фернандо почти не ощущал его присутствия. Санти с головой ушел в учебу, отрастил бороду. Фернандо злорадствовал, считая, что судьба правильно наказала и брата, и Софию.

Мария разразилась слезами, когда ей сообщили, что ее кузина отправилась в Лондон, не оставив адреса.

— Это все моя вина, — кричала Мария, не объясняя, что она имеет в виду.

Мать утешала ее, как могла, обещая, что София вернется. Чикита была в отчаянии, от того что все ее дети вдруг оказались такими несчастными. Только Панчито не унывал и был всем доволен.

В ноябре 1976 года Санти было уже почти двадцать три года, однако выглядел он заметно старше. Он смирился с тем, что София больше не вернется, и не мог понять, как они могли потерять друг друга. Ведь они все так хорошо спланировали. Он тщетно ждал от нее писем, а потом решил, что их перехватывает отец, поэтому приучил себя вставать утром раньше всех, чтобы первому просматривать почту, но письма по-прежнему не было. Ничего, никаких вестей.

Он не выдержал и отправился к Анне. Чикита умоляла сына не попадаться на глаза тете. Санти вел себя, как послушный сын, но спустя два месяца, доведенный до отчаяния молчанием своей возлюбленной, он ворвался в городскую квартиру Анны и потребовал дать ему адрес Софии.

Анна сидела с кухаркой, обсуждая покупки на следующую неделю, как вдруг в дверях появилась раскрасневшаяся Лорета. Анна спросила ее, что случилось. Служанка сказала, что сеньор Сантьяго хочет увидеться с хозяйкой, на что Анна приказала ответить, что ее нет дома. Лорета вернулась и передала слова сеньора Сантьяго, который настаивал на встрече, пригрозив, что, если потребуется, он переночует в коридоре на полу. Анна нахмурилась, отпустила Лорету и разрешила войти непрошеному гостю.

От прежнего красавца и спортсмена осталась одна тень. Санти почернел от горя и тоски. Он отрастил бороду и длинные волосы, и от этого его лицо казалось вдвойне несчастным. Оно напоминало теперь Фернандо, лицо которого еще в детстве казалось Анне каким-то зловещим.

— Проходи, садись, — спокойно вымолвила она, сдерживая дрожь в голосе.

Санти покачал головой.

— Я не хочу садиться. Я не стану задерживать тебя. Мне нужен адрес Софии. Как только я его получу, то сразу же уйду, — ровным голосом произнес он.

— Послушай меня, Сантьяго, — резко оборвала его Анна. — Как ты смеешь рассчитывать на то, что я дам тебе ее адрес? Ведь ты тот мужчина, который лишил мою девочку целомудренности!

— Просто дай мне адрес, и я уйду, — повторил он, стараясь избежать сцены.

Он знал свою тетю. Он знал, сколько раз она доводила до слез его мать.

— Прошу тебя, — пересилив себя, вежливо сказал он.

— Я не стану этого делать, и я не допущу, чтобы вы увиделись. На что ты надеешься, Сантьяго? — ледяным голосом изрекла она, приглаживая свои блестящие рыжие волосы, завязанные сзади в узел. — Ты ведь понимаешь, что вы не сможете жениться? Так чего же ты хочешь?

— Черт побери, мне нужен адрес Софии! С кем она решит общаться, с тем она и будет общаться, и к тебе это не имеет никакого отношения, — выкрикнул он, теряя самообладание.

— Как ты смеешь так со мной разговаривать? Она моя дочь. Она не просто мой ребенок — она еще несовершеннолетняя. Как ты себе представляешь наш разговор? Ты лишил ее невинности, — обвиняла она его, и ее голос понизился почти до шепота.

— Лишил ее невинности? Анна, Боже мой, ты всегда была склонна к дешевым мелодрамам. Ты даже мысли не допускаешь, что она полюбила меня.

Лицо Анны исказилось судорогой.

— Она любила меня. Это был не просто секс, грязный, развратный секс, а настоящая любовь, прекрасная и неповторимая. Я и не ожидал, что ты поймешь. Ты не способна радоваться жизни так, как София. Ты вся высохла от горечи и разочарования. Хорошо, не давай мне ее адреса. Я его все равно найду. Я найду Софию, я уеду в Европу, я женюсь на ней, и мы никогда больше не вернемся сюда. Ты пожалеешь, что выгнала из дому родную дочь.

Он не стал ждать ее ответа, а поспешно покинул квартиру, хлопнув дверью. После этого инцидента Чикита и Мигель выговаривали сыну за грубость. Пако тоже был недоволен племянником, но попытался говорить спокойно, объяснив ему, почему он не может ни написать Софии, ни увидеться с ней. Санти был слишком занят собственными проблемами, чтобы заметить, как изменился его дядя, который полностью поседел, осунулся и помрачнел. Но Санти не собирался сдаваться. София велела ему не сдаваться.

Два с половиной года он мучился, рисуя себе разные сценарии. Возможно, она написала письмо, но оно потерялось? Что, если она ждала от него вестей? О Господи, что если она написала ему? Он так сильно терзался, доводил себя до такого отчаяния, что Мария больше не могла выдержать. Она во всем призналась.

Был темный зимний вечер, за окном моросило. Санти стоял на балконе, глядя вниз на шумную улицу, с высоты одиннадцатого этажа. Он смотрел на мир не мигая, словно не мог понять, как он существует, если ему, Санти Соланасу, так больно. Мария вышла к нему. Ее губы дрожали от волнения — она понимала, что пришла пора признаться во всем. Она стояла рядом с братом и смотрела на машины, которые ехали с зажженными фарами, сигналя без причины, как было принято у аргентинцев. Потом перевела взгляд на брата, который все смотрел вниз, не замечая сестры. Он и не догадывался, что сейчас она сообщит ему свой самый темный секрет.

— Санти, — срывающимся голосом начала она.

— Мария, оставь меня, мне хочется побыть одному, — даже не взглянув в сторону сестры, произнес он.

— Мне надо поговорить с тобой, — сказала она, стараясь говорить спокойным тоном.

— Говори, — грубо бросил Санти, не замечая, насколько он стал невнимательным.

Погруженный в отчаяние, он перестал чувствовать чужую боль. Он вел себя так, как будто нес груз страданий всего человечества.

— Я должна признаться тебе кое в чем, Санти. Не сердись на меня, а постарайся понять, почему я это сделала, — запинаясь, начала она, и слезы хлынули из ее глаз. Мария знала, какой будет реакция брата.

Санти медленно повернулся в ее сторону и смерил тяжелым взглядом.

— Признаться? — ровным голосом переспросил он.

- Да.

— В чем?

Мария вздохнула и вытерла слезы дрожащей рукой.

— Я сожгла письма, которые присылала тебе София.

Когда смысл ее слов дошел до сознания Санти, гнев, разочарование и горечь словно прорвали плотину, захлестнув его мутной волной, так что он не в силах был контролировать себя. Он с громким треском стукнул кулаком по перилам. Потом, схватив один из цветочных горшков, швырнул его в стену с такой силой, что тот разлетелся на мелкие кусочки, и земля рассыпалась по всему балкону. Затем он повернулся к сестре и посмотрел на нее с отвращением. На ее щеках застыли крупные слезы.

— Я так виновата, мне так жаль, — бесконечно повторяла она, надеясь вымолить его прощение. — Как мне загладить свою вину, Санти?

— Но зачем? — кричал он, отступая от нее на шаг. — Зачем ты это сделала, Мария? Это так на тебя не похоже! Как ты могла?

— Я была обижена, Санти. Я была очень обижена. Она ведь была и моей подругой тоже, — ответила она, желая быть услышанной.

Но он глядел на нее, не видя логики в ее словах.

— Санти, прости меня. Я готова как угодно загладить свою вину.

— Бог ты мой, Мария. Ты! Я бы ни за что не подумал, что из всех членов семьи именно ты предашь нас. Как ты могла оказаться такой мстительной?

Его трясло от ярости. Он выглядел сейчас, как старик. И она была в этом повинна. Она не сможет простить себя.

— Это была ошибка. Я ненавижу себя! Мне хочется умереть! — стонала она. — Прости меня, прости!

— Как ты узнала, что это ее письма? — удивленно спросил он.

— Я забирала их первой по дороге в университет.

— Бог ты мой, Мария, я не знал, что ты способна на такое коварство.

— Я тоже не знала себя до конца, но вынести мысль о том, что ты покинешь меня вслед за ней, было выше моих сил. Я представила, как будут страдать папа и мама. Я не могла этого допустить.

— И ты прочла ее письма.

— Нет, только первые и последние несколько строк.

— Что она писала?

— Что ждет тебя в Швейцарии.

— Она верила, что я приеду. Теперь она считает, что я предал ее.

Он говорил шепотом, как человек, приговоренный к смерти.

— Я думала, что она вернется. Я думала, что она вернется и вы оба поймете, что переросли свою увлеченность. Я хотела, чтобы все было по-старому. Я никогда не думала, что она уедет навсегда. О Санти, я и предположить не могла, что она решится на такое. Как мне жаль, что я вмешалась!

— Мне тоже, — задыхаясь, произнес он, опустившись на мокрый кафельный пол и закрыв лицо руками.

Его сотрясали рыдания. Когда сестра попыталась утешить его, он оттолкнул ее, но она была настойчива, и, в конце концов, он позволил ей обнять его, и они стали плакать вместе.

Только через два года Санти смог окончательно простить сестру. Когда с Фернандо и парой его друзей он отправился холодной июльской ночью спасать сестру от зловещего Факундо Хернандеса, Санти словно увидел себя со стороны. Он сумел преодолеть свою боль и пробудился к жизни.

Мария влюбилась в Факундо Хернандеса осенью 1978 года. Она только что отпраздновала свой двадцать второй день рождения. Факундо был высоким и привлекательным мужчиной, в чьих жилах текла испанская кровь. У него были карие глаза и длинные черные ресницы, которые загибались, словно паучьи лапки. Хернандес был офицером армии генерала Виледы и свою форму, которая делала его еще более привлекательным, носил с гордостью. Он боготворил генерала, проявляя энтузиазм новообращенного, и прохаживался по улицам Буэнос-Айреса с самодовольным и важным видом, который в ту пору был характерен для всех военных.

Генерал Виледа захватил власть в марте 1976 года, желая прекратить хаос, царивший в стране после Перона. Он надеялся немного «привести в чувство» аргентинское общество. Правительство ответило настоящей войной, арестовывая всех, кто подозревался в непокорности. В дома вламывались посреди ночи, и людей, которые исчезали в неразберихе тех лет, никто больше не видел. Это было время Большого Страха. Число «пропавших без вести» достигло двадцати тысяч, и никто не знал, где их искать. Они просто испарялись.

Факундо Хернандес верил в демократию. Он верил, что военные выполняют благородную работу: избавляя общество от неугодных, они закладывают основы демократического режима. Под демократией он понимал строй, который «отвечает нуждам и чаяниям современных аргентинцев», а сам себя считал маленьким винтиком в большой государственной машине, которая реформирует страну. Пытки и убийства были неизбежной платой за светлое будущее, потому что в некоторых ситуациях, по его мнению, цель оправдывает средства.

Факундо Хернандес положил глаз на Марию Соланас, когда одним воскресным апрельским днем она прогуливалась по парку с подругой. День был теплым, небо над головой поражало сияющей чистотой, и парк был переполнен играющими детьми. Они медленно прохаживались вдоль аллей, а он неотступно следовал за девушками. Ему нравилось, как густые темные волосы Марии тяжелой волной падают ей на спину. Мария была полной девушкой, а он любил пышек, их округлые бедра и пышные зады.

Мария и ее подруга Виктория присели за маленький столик и заказали по коле. Когда Факундо Хернандес появился перед ними и спросил, может ли он к ним присоединиться, они отреагировали и подозрительно, и нервно, объяснив ему, что ждут друга. Именно друга. Однако Факундо узнал Викторию и сказал, что он друг ее кузена Александро Торредона, и тогда девушки немного успокоились и согласились познакомиться. Марии он очень понравился. Он умел рассмешить. В его компании она ощущала себя привлекательной и желанной. Факундо уделял внимание только ей, почти не обращая внимания на Викторию. Мария отказалась дать ему номер телефона, но согласилась встретиться с ним в парке на следующий день в такое же время.

Их прогулки вскоре перешли в обеды, а потом пришло время и вечернего свидания. Он был очарователен и умен. Она с удовольствием слушала его. Факундо умел найти в человеке что-то смешное и выставить это напоказ. Он замечал малейшие промахи. Вот леди вышла из туалетной комнаты, а юбка у нее задралась, открыв белье. Вот пожилой мужчина за соседним столиком разговаривал со своим спутником, не зная, что кусочек салата прилип к его щеке. В каждом человеке можно было найти что-то, над чем хотелось посмеяться. Мария была так очарована новым знакомым, что смеялась вместе с ним, и только позже поняла, как жестоко он на самом деле относится к людям.

Первый раз он поцеловал Марию на темной улице у входа в ее квартиру. Он был нежен и объяснился в любви. Проследив за тем, как Мария исчезла в холле, Факундо решил, что на этой женщине он непременно женится. Он сообщил об этом Мануэле — проститутке, которую постоянно навещал, заверив ее, что женитьба никоим образом не скажется на их отношениях. «Никто не сравнится с тобой в мастерстве, Мануэла», — пробурчал он, когда она ублажала его ртом.

Сначала Мария решила, что сама виновата во всем. Они повздорили, и он дал ей пощечину. Она была ошеломлена, но начала извиняться. Конечно, это была ее вина, потому что она позволила себе быть слишком острой на язык. Ей надо проявлять больше уважения к нему. Она любила его. Ей нравилось, как он обнимает ее, разговаривает с ней, целует ее. Факундо был щедрым, покупал ей наряды. Он любил, чтобы она одевалась в определенном стиле. И сердился, когда Мария появлялась в мешковатых свитерах.

— У тебя такое роскошное тело, — говорил он ей. — Я хочу, чтобы все вокруг умирали от зависти, что я обладаю всем этом богатством.

Если она не повиновалась ему или делала что-то не по его вкусу, он приходил в ярость и бил ее. Она принимала наказание как должное. Мария мечтала получить его одобрение. После побоев он плакал, льнул к ней и клялся, что больше никогда не допустит подобного. Она нужна ему как воздух, он пропадет без нее, уверял Факундо, и Мария продолжала видеться с ним и надеяться на то, что он изменится.

Они встречались в его квартире в Сан-Тельмо после полудня. Когда он сказал, что не хочет заниматься с ней сексом, поскольку, как и она, был добрым католиком и считал внебрачную связь большим грехом, она была и польщена, и тронута. Он не хотел портить ее, но позволял себе и откровенные прикосновения, и ласки. Половой акт он откладывал до того момента, когда их объявят мужем и женой. Мария не представила Факундо своим родителям и даже не рассказала о нем. Позже, анализируя случившееся, она поняла, что на уровне подсознания знала, что семья не одобрит ее выбора, им не понравится такой человек, как Факундо Хернандес.

Чикита видела, что ее дочь является домой с синяками. Ссадина на скуле, разбитая губа. Та объяснила, что споткнулась на университетской лестнице. Однако синяки появлялись с пугающей частотой, и Чикита решила поговорить с Мигелем. Что-то надо было предпринимать.

Вечером в конце июня Фернандо проследил за тем, куда направляется его сестра. Она шла к квартире Факундо Хернандеса. Здание было довольно серым. Она поднялась по ступенькам и вошла. Обойдя дом, Фернандо подтянулся на балкон первого этажа и уже через минуту смотрел в окно. Все оказалось так просто. Солнце слепило его, но, немного приспособившись, он уже видел не только свое отражение, но и все, что творилось в комнате за стеклом.

Мужчина ласкал его сестру, но он не занимался с ней сексом. Он щупал ее грудь, обтянутую футболкой, а потом оттолкнул ее и ударил. Он кричал, что предупреждал ее о том, чтобы она не носила бюстгальтера.

— Я же велел тебе не надевать его!

Мария плакала и извинялась. Дрожала. Потом он рухнул на колени и начал целовать ее, упрашивая простить его, и вот уже через несколько минут они сидели обнявшись.

Фернандо был в бешенстве. Ему пришлось прислониться к стене и сделать несколько глубоких вдохов, чтобы сдержать себя и не вломиться немедленно в комнату и свернуть этому мерзавцу шею. Он оскорблял его сестру! Однако Фернандо знал, что добьется гораздо большего, если подождет немного и проявит терпение.

Фернандо не остановился на этом. Он проследил за тем, как мужчина отправился в бордель. Выяснил там его имя и узнал, что это офицер. Большего ему и не требовалось. Он стал его врагом, которому надо было преподать урок.

Когда Фернандо рассказал обо всем родителям, они были вне себя от горя. Чикита не могла понять, как ее дочь оказалась такой скрытной. Она должна была обратиться к матери за помощью.

— Раньше она мне все рассказывала, — в недоумении качая головой, произнесла она.

Мигель был готов расправиться с обидчиком, посмевшим поднять руку на его девочку. Фернандо пришлось буквально держать отца за руки, чтобы тот не схватился за пистолет в порыве гнева.

Фернандо чувствовал себя героем: это он выследил подонка, узнал его имя и показал, что умеет держать ситуацию под контролем. Родители были ему безмерно благодарны и нуждались в его сноровке и уме. Он сказал им, чтобы они не волновались, он сам придумает, как наказать негодяя. К его удивлению, родители согласились. Впервые Фернандо увидел в их взгляде гордость за сына. Наконец-то он сумел завоевать их уважение. Он ощущал себя больше чем героем.

Санти, который четыре года находился в депрессии, все же обратил взгляд на мир вокруг него. Фернандо не хотел вовлекать брата в эту историю, поскольку пришлось бы делить с ним лавры славы, чего ему не хотелось ни при каких обстоятельствах. Но, увидев, с каким искренним восхищением смотрит на него Санти, он сдался.

— Ты можешь отправиться со мной, но мы сделаем все так, как скажу я, — строго предупредил он. — Никаких вопросов.

Санти согласился. Фернандо увидел, что брат был ему благодарен, чувствуя себя на вторых ролях, чего раньше никогда не было. Фернандо знал, насколько опасна его затея, но уже не мог остановиться. Он ощущал себя увереннее, чем когда-либо.

Братья сидели на балконе и говорили о Марии. В темноте, освещаемой звездами, они вспоминали свое детство. Фернандо видел, что его связь с братом крепнет, и гордился тем, что они с Санти разговаривают на равных.

Дождавшись ночи, они вместе с двумя друзьями Фернандо вломились в квартиру Факундо Хернандеса. Рискуя жизнью, спрятав лица под черными масками, они вытащили перепуганного до смерти мужчину из кровати и привязали его к стулу, после чего принялись бить до тех пор, пока тот не потерял сознания. Он умолял оставить его в живых. Фернандо наклонился к нему и сказал на прощание, что, если он хоть когда-нибудь близко подойдет к Марии Соланас, тронет ее хотя бы пальцем или заговорит с ней, они вернутся и прикончат его. Факундо охнул от страха, а потом хлопнулся в обморок.

Чикита поговорила со своей дочерью. Это было не так легко. В уютной безопасности спальни она сказала Марии, что ей все известно о Факундо, о его поведении и страсти к шлюхам. Мария пыталась защитить его, сказав, что все они заблуждаются: Факундо никогда не избивал ее. Она забилась в угол комнаты и никого не подпускала к себе. Мария обвиняла братьев в том, что они шпионят за ней. Она имеет право жить своей жизнью, им не следовало вмешиваться, говорила она.

Прошло много времени, прежде чем Мария позволила Санти и Фернандо поднять ее на ноги. Они пытались привести ее в чувство, но она твердила одно и то же:

— Мама, я люблю его. Не знаю, за что, но я люблю его.

Наступил вечер, и они сидели в комнате — Чикита, Мигель, Санти, Фернандо и Мария, ощущая связь между членами семьи и делясь сокровенным. Мария оглянулась вокруг и поняла, что ее сила в семье, такой сплоченной и преданной ей. Чикита, обеспокоенная состоянием дочери, позволила ей заснуть на их с Мигелем супружеском ложе и позвала врача. Доктор Хиггинс не мог прийти и прислал своего ученика Эдуардо Маральди.

Постепенно жизнь в Санта-Каталине возвращалась в привычное русло. Зимние месяцы миновали, уступив место долгим дням, когда появлялись первые цветы, и веяло запахами весны. Раны прошлого начали затягиваться, исчезая, как рассеиваются зимние туманы. Санти открыл глаза и огляделся вокруг. Все казалось ему другим. Пришло время сбрить бороду.


Глава 23

Эдуардо Маральди, высокий и худощавый, отличался интеллигентностью, был умен и сдержан. Серые глаза доктора выдавали все его чувства. Если бы не маленькие очки, как у Троцкого, которые немного скрывали взгляд, то любой мог бы прочесть, что он переживает в данный момент. Когда доктор впервые пришел в дом к Марии, ее поразили его интеллигентные манеры и мягкий чарующий голос.

— Скажите мне, где вы ощущаете боль? — спросил он ее, и она сдержала свои жалобы, боясь, что если скажет правду, то расстроит его.

Мария привыкла к врачам, которые вели себя отстраненно, не желая слишком обременять себя проблемами пациента.

Во время его второго визита она рассказала ему все о Факундо Хернандесе. Даже то, чего не могла бы рассказать своей матери: как он навязчиво вел себя, когда был пьяным, как он не спал с ней под предлогом того, что хочет сохранить ее девственность до свадьбы, но при этом бесстыдно трогал ее и бил. Она поведала Эдуардо, что Факундо заставлял ее прикасаться к его интимным местам, чем вызывал у девушки отвращение и растерянность. Он заставлял ее делать то, чего она ни за что не стала бы делать, будь ее воля. Он пугал ее и через несколько минут признавался в любви. Эдуардо проявил понимание, и тогда Мария поделилась с ним тем, чего не рассказала бы никому. Тронутая его добротой и участием, она расплакалась, а он обнял его, но, не нарушая грани в отношениях врача и пациента. Он хотел утешить ее.

— Сеньорита Соланас, — сказал он, когда она немного пришла в себя, — физически вы не пострадали. Ваши раны затянутся, и никто не заметит, что вы когда-либо подвергались насилию. Проблема не в этом.

Она вопросительно посмотрела на него.

— Меня беспокоит ваше душевное состояние. Есть ли в доме хоть кто-то, с кем бы вы могли поговорить по душам?

— Я ни с кем не обсуждала этого.

— А как же ваша мама?

Он вспомнил о стройной, приветливой женщине, которая встретила его на пороге при первом визите.

— Я разговаривала с ней, но не так, как с вами, — проговорила Мария, вспыхнув и опустив глаза.

— Вам требуются забота и участие.

Ее щеки залил густой румянец. Она надеялась, что он ничего не заметил, но он заметил. Ему вдруг стало жарко.

— У меня очень хорошая любящая семья, доктор Маральди.

— Пройдет много времени, прежде чем вы забудете о перенесенной травме. Не стоит ждать чудес. Вы можете впасть в депрессию без видимой причины. Будьте терпеливы и помните, что вы пережили нечто такое, что может повлиять на вас помимо вашей воли.

— Благодарю вас, доктор.

— Если вам потребуется моя помощь, я всегда буду рад прийти и поговорить с вами, — предложил он в надежде увидеть ее снова.

— Спасибо. Я буду об этом помнить.

Когда они расстались, Эдуардо ополоснул лицо холодной водой. Возможно, он переступил черту? Он мог ее напугать... Ему хотелось сказать ей, что он готов взять на себя заботу о ней, но врач не имел права приглашать на свидание пациентку. Это противоречило принципам его профессии. Он очень надеялся на то, что они увидятся снова.

Марии так не хватало Софии! Только ей она могла без утайки все рассказать. Она скучала по ней и часто вспоминала ее, представляя, как сложилась ее судьба. С кем она сейчас? Она написала ей в Женеву, пытаясь объяснить, что произошло, но Доминик вернула ей письмо с запиской, в которой говорилось, что София отправилась в Лондон, и она не знает ее нового адреса. Мария была не настолько глупа, чтобы поверить в это. Очевидно, София намеренно оборвала все связи с семьей. Теперь Мария, как никогда, ощущала свою вину за то, что сделала. Она хотела, чтобы кузина вернулась, но в глубине души не желала видеть ее, так как ей было невыносимо стыдно. Она знала, что ей больше не суждено встретить подругу, которая могла бы заменить Софию.

В течение следующих двух месяцев она думала об Эдуардо гораздо чаще, чем ожидала. Лицо Факундо постепенно стиралось из памяти, и его заменял новый образ. Его вытянутое угловатое лицо казалось ей милым. Она надеялась, что он позвонит, но этого не произошло. Мария знала, что может увидеться с ним под предлогом консультации. Но она волновалась о том, как будет выглядеть в его глазах, если он раскроет ее истинные мотивы. Она сомневалась, чтобы он хоть раз вспоминал о ней после их последней встречи.

Затем случилась очень странная вещь: Бог решил вмешаться в судьбу этих двух скромных людей, очевидно сообразив, что только с его помощью они найдут путь друг к другу. После лекции в университете Мария шла по улице, рассеянно теребя в руке сумку с книгами. Она не смотрела по сторонам и буквально столкнулась с мужчиной. Оба извинились одновременно и, подняв взгляд, узнали друг друга.

— Сеньорита Соланас! — воскликнул он, и его настроение заметно улучшилось.

Последние два месяца он провел в тоске, которую ничто не могло развеять. И вдруг он словно ожил. Он улыбнулся, и глаза его засияли от восторга.

— Доктор Маральди, — засмеялась она. — Какая неожиданная встреча...

— Это совпадение. Разве не здорово? — покачал он головой, не веря в свою удачу.

— Можете называть меня Марией, — сказала она, и ее лицо, как и в первый раз, залилось румянцем.

— Сегодня я не ваш доктор, а просто Эдуардо.

— Это правда, — ответила она и глупо захихикала.

— Хотите кофе? — спросил он, но замешкался. — У вас, наверное, нет времени?

— Нет, я с удовольствием, — поспешно проговорила она.

— Хорошо, хорошо, — запинаясь, произнес он. — Я знаю одно симпатичное кафе неподалеку отсюда. Позвольте мне помочь нести вашу сумку.

Она передала ему сумку, которая была и вправду очень тяжелой, и они медленно направились вниз по улице.

Кафе «Калабрия» порадовало их прохладой и тем, что там почти не было посетителей. Эдуардо выбрал столик в углу у окна и подвинул Марии стул. Когда подошел официант и Эдуардо сделал заказ, он попросил принести еще два десерта.

— О нет, я не хочу! — запротестовала Мария, беспокоясь о своей фигуре.

Эдуардо посмотрел на нее и подумал о том, как великолепно выглядит ее женственное тело. Мария заметила его выражение и добавила:

— Впрочем, один раз можно.

Кофе затянулся до обеда, а потом они заказали чай. Они вышли из кафе только в шесть вечера. Мария все рассказала ему о Софии, признавшись во всех своих прегрешениях. Он нашел объяснение всем ее поступкам, так как был неплохим психологом. Она рассказала ему о романе своей кузины с братом и доверилась ему, как никому другому

— Я совершила ужасный поступок, — грустно призналась она. — Я сожгла все письма, которые она присылала. Лучше бы я этого не делала. Я никогда не смогу простить себе этого, ведь я потеряла и лучшую подругу, и брата. Он простил меня с большим трудом.

Эдуардо посмотрел на нее. На его лице читалось сочувствие.

— Ты считала, что поступаешь правильно. Но добрыми намерениями вымощена дорога в ад, — сказал он.

— Теперь я это знаю.

— Тебе не надо было этого делать. Но мы больше учимся на поражениях, чем на успехах. Ошибки дарят нам бесценный опыт. Возможно, когда у Софии будет много детей и любящий муж, она первая поблагодарит тебя за то, что ты сделала. Кто знает? Главное — не мучить себя. Какой смысл проливать слезы по тому, что невозможно изменить. Надо смотреть вперед, — посоветовал он, снимая очки и протирая стекла салфеткой.

— Так ты не считаешь, что я поступила ужасно? — спросила она и застенчиво улыбнулась.

— Нет, я не думаю, что ты поступила ужасно. Ты хороший человек, но совершивший ошибку. Все мы совершаем ошибки, — доверительно произнес он.

Он мог бы добавить, что считает ее красивой во всех отношениях. Ему хотелось любить ее и ограждать от плохих воспоминаний. Он знал, что, дай она ему шанс, он сделал бы ее счастливой.

Эдуардо признался Марии, что чуть не женился. Когда она спросила его, почему он передумал, Эдуардо честно ответил, что в их отношениях не хватало искры.

— Можешь назвать меня неисправимым романтиком, — сказал он, — но я знал, что встречу женщину, которую буду любить больше, чем ту девушку.

С тех пор они проводили много времени вместе, разговаривая по телефону, отправляясь в кино или на ужин. Он не пытался ее поцеловать, и она была благодарна ему за это, хотя ей было бы приятно ощутить вкус его губ, даже в день их случайной встречи, когда они отправились в кафе. Однажды он приехал за ней с букетом полевых цветов в руках и пригласил в ресторан, который выходил окнами на реку Они смотрели друг на друга в бликах свечей и говорили без умолку. После ужина он предложил пройтись по берегу реки. Она знала, что он собирается поцеловать ее, и внезапно ощутила волнение. Они шли, храня молчание, но, в конце концов, он взял ее за руку, остановился и повернул лицом к себе.

— Мария, — проговорил он.

— Да? — откликнулась она.

— Я хотел... — запнулся он.

Она мечтала о том, чтобы он прикоснулся к ней губами.

— Эдуардо, все в порядке. Я тоже этого хочу, — прошептала она, удивляясь собственной смелости.

Ему стало заметно легче, когда он услышал ее слова. Она испугалась, что ее ждет разочарование, но, когда он наклонился к ней и поцеловал в губы, она поразилась его уверенности. Позже она сказала ему об этом, и он довольно улыбнулся, объяснив, что Мария стала для него источником силы. С ней ему казалось, что он способен на все.

Чикита и Мигель знали о свиданиях дочери с доктором Маральди. Каждый вечер, сидя на кровати, они обсуждали, каким видят развитие этого романа. Чикита так страстно молилась о том, чтобы ее девочку больше никто не обидел, что иногда просыпалась среди ночи, а ее руки все так же были сложены на груди. Она мечтала о том, чтобы Мария поскорее забыла ужасного Факундо. Когда Мария и Эдуардо объявили о своей помолвке, Чикита вознесла слова благодарности Богу и обняла дочь.

— Мама, — оставшись наедине с матерью, сказала Мария, — я не знаю, чем заслужила такое счастье. Он все, о чем я могла бы мечтать. Он добрый, умный, тонкий, у него есть чувство юмора и такта. Мне нравится, как дрожат его руки, когда он прикасается к чему-то хрупкому, как он заикается, когда нервничает. Он очень скромный. Мне просто повезло. Мне так повезло! Я хотела бы только, чтобы и София была сейчас с нами. Я знаю, что она порадовалась бы за меня. Я знаю это наверняка. Мама, я так скучаю по ней!

— Мы все скучаем, дорогая. Нам очень ее не хватает.


Глава 24

Лондон, 1974 год

София прибыла в Лондон в середине ноября 1974 года. Она была на грани нервного срыва. Взглянув на низкое серое небо, с которого сыпался мелкий дождь, она ощутила тоску по родине. Доминик забронировала для нее номер в роскошном отеле.

— Он рядом с Бонд-стрит, — бодро сказала она. — Это самая шикарная улица в Европе для тех, кто любит делать покупки.

Но София не прельстилась перспективой похода по магазинам. Она сидела в номере и смотрела в окно, за которым по-прежнему моросил дождь. Было холодно и сыро. Ей не хотелось никуда выходить. Она не знала, что делать, поэтому позвонила Доминик, чтобы сообщить ей о том, что добралась до Лондона цела и невредима. Она услышала, как где-то в глубине далекого дома плачет малыш, и сердце ее сжалось от горя. София вспомнила его маленькие пальчики, его ножки — все в нем было воплощением совершенства. Положив трубку, она направилась к своему чемодану, порылась в нем и нашла маленький лоскут муслиновой ткани, хранившей запах ее сына. София свернулась на кровати калачиком и начала плакать, пока не заснула, обессиленная от слез.

Отель был великолепным, с высокими потолками и красиво декорированными стенами. Персонал относился к ней с почтением и спешил выполнить все капризы юной гостьи, как и предсказывала Доминик.

— Спросишь Клода, и он позаботится о тебе, — посоветовала она.

София нашла Клода, маленького человека с сияющей лысиной, голова его напоминала теннисный мяч. Когда София упомянула имя своей кузины Доминик, лицо Клода налилось краской, он закивал, промокнул лоб белым кружевным платком и несколько раз повторил, что будет рад услужить родственнице такой важной особы, как госпожа Доминик, которая считалась одной из самых желанных клиенток отеля.

Она знала, что ей пора искать квартиру и работу, но у нее недоставало для этого сил. София совершала долгие прогулки по Гайд-Парку, чтобы получше узнать новый город. Не будь у нее на сердце такой тяжести, она с радостью восприняла бы Лондон, ведь ее не угнетало здесь присутствие телохранителей или родителей, и она получила, наконец, свободу. Ей можно было отправиться куда угодно и с кем угодно завести разговор, не навлекая на себя никаких подозрений. Она рассматривала витрины, украшенные по случаю наступления Рождества, людей на улицах и даже посетила несколько галерей и выставок. Она купила маленький зонтик в магазине на Пиккадилли. Это была одна из самых полезных ее покупок.

Лондон отличался от Буэнос-Айреса, как небо от земли. В нем мало что напоминало о большом городе: все здания были низкими, а вдоль дороги шли идеально ровные ряды деревьев. Улочки были такими запутанными, что никто не поручился бы, куда приведет та или иная дорожка. Буэнос-Айрес был выстроен по кварталам. Все улицы вели в известном направлении, и потеряться было практически невозможно. Лондон представлялся Софии начищенным до блеска. Он был похож на жемчужину. Ее родной город по сравнению со столицей Англии выглядел рассыпающимся на куски. Но Буэнос- Айрес был домом, и все в нем было мило ее сердцу.

Спустя пару дней она начала искать квартиру. По совету Клода, София поговорила с леди по имени Матильда из агентства по найму и аренде, которая подыскала ей маленькую квартиру с одной спальней. София была очень рада новому жилью и сразу отправилась за покупками. Квартира была меблирована, но София хотела украсить ее своими вещами, которые создали бы дополнительный уют. Квартира должна была стать ее крепостью на иностранной территории. Она купила покрывало, коврики, фарфор, книги, диванные подушки и картины.

После этого у нее заметно поднялось настроение, хотя все вокруг и были напуганы серией терактов, потрясавших в то время Лондон: одна бомба сработала в «Хэрродсе» и еще одна — у Селфриджа. Но София не смотрела телевизора и не покупала газет, так как все новости ей сообщали водители такси. Пожалуй, более веселых людей ей еще не доводилось встречать. Лондонские такси были просторными и красивыми, а автобусы вызывали у нее настоящий восторг, потому что были похожи на игрушечные.

— Иностранка? — спросил ее однажды таксист.

У него был такой акцент, что она с трудом понимала, что он говорил.

— Не очень хорошее время для посещения Лондона, дорогуша. Разве ты не слышала новостей? Похоже, чертовы профсоюзы будут вот-вот управлять страной. Проблема в том, что у страны нет лидера. Мы катимся в пропасть. Я так и заявил своей жене: «Все псу под хвост. Нам нужна хорошая встряска». — София лишь кивала в ответ, так как почти ничего не поняла из того, что он сказал.

Она постепенно привыкла к Лондону: ей нравились полисмены в смешных головных уборах, охранники у дворца Сейнт-Джеймс, которые могли стоять не шелохнувшись. Ей нравились лужайки и башни. Город казался ей кукольным, и она вспомнила книгу об Англии, которую ей показывала Анна. София обошла Букингемский дворец, только потому, что ей хотелось понять, что пытаются разглядеть люди, которые стоят там, прижав нос к воротам. Ее так заворожила церемония смены караула, что она вернулась на следующий день, чтобы посмотреть ее снова. София все время вспоминала о Санти и Аргентине, снова и снова возвращаясь к мысли об оставленном в Женеве малыше, так что едва не сошла с ума. Ее сердце уже отказывалось отзываться на боль, и она решила, что больше не станет мучить себя.

Наконец она заметила, что деньги иссякают, и принялась неохотно искать работу. У нее не было никакого опыта в этом, и она решила походить по магазинам. Однако все хотели видеть продавцами девушек, уже знавших эту работу. Они отрицательно качали головой и указывали ей на дверь.

— Такая страшная безработица, — вздыхали они. — Вам просто повезет, если вы найдете хоть что-то.

Прошло три недели, но София все так же была без работы. Она начала приходить в отчаяние. Деньги закончились, а ей надо было оплатить аренду. София не могла позвонить Доминик, добротой которой она и так злоупотребила. Кроме того, она не вынесла бы нового напоминания о сыне.

Однажды София зашла в книжный магазин на Фулхем-роуд. С упавшим сердцем она спросила, не нужна ли им помощница. Мужчина в очках, сидевший за горой книг, покачал головой. Она думала, что в связи с наступлением Рождества ей удастся найти работу, но везде нужны были опытные продавцы.

— У нас очень маленький магазин, — объяснил хозяин. — Впрочем, я знаю, что у Мэгги по соседству искали персонал. Их не интересуют опыт и стаж работы.

София снова вышла на холод. Уже темнело. Она посмотрела на часы. Как же рано в Англии наступают сумерки, подумала она. Была только половина четвертого. Как оказалось, «У Мэгги» было названием парикмахерской. София возмутилась. Она, конечно, доведена до отчаяния, но не в такой же степени! Взглянув на запотевшее стекло, София отправилась в кафе и купила горячего шоколаду. Она огляделась вокруг. Все спешили за покупками к Рождеству. В ногах у посетителей кафе стояли красочные пакеты и упакованные подарки. Никто не обращал на нее ни малейшего внимания. София обхватила ладонями чашку, чтобы согреть руки, и склонилась над столом. Она ощутила вселенское одиночество. В этой стране у нее не было ни одного друга.

Она скучала по Санти. Ей не хватало Марии. Мария была самым большим ее сокровищем. Золото, а не подруга. Ей так хотелось рассказать кузине обо всем, что ей довелось пережить! Она очень сожалела о том, что не написала ей тогда, из Женевы. Наверное, Мария опечалилась не меньше самой Софии, когда узнала подробности изгнания кузины из родного дома, ведь у нее было такое доброе сердце. Но теперь уже было слишком поздно. Если София не смогла написать, ей год назад, когда еще можно было найти какие-то слова оправдания, то теперь об этом даже подумать было невозможно. Она упустила момент. Она потеряла и возлюбленного, и подругу, лишь сейчас осознав, что, несмотря на мягкий и робкий характер, Мария была для нее главной поддержкой и опорой. Они всю жизнь провели вместе, а теперь все кончилось. Слеза капнула в чашку с шоколадом.

На улице люди спешили по своим делам. Всем было куда торопиться: на вечеринку, на работу, к семье. У нее же не было никого и ничего. Никому нет никакого дела до нее. Если бы она сейчас умерла на холодном тротуаре, то и тогда бы никто ничего не заметил. Она начала размышлять, сколько пройдет времени, прежде чем ее семья узнает о том, что их непокорная дочь ушла от них навсегда. Наверное, много недель или месяцев. А будут ли они вообще волноваться? У Софии был британский паспорт, но она не ощущала принадлежности к этой стране.

Она оплатила счет и вышла. По дороге назад София вновь прошла мимо салона Мэгги. Она решила взглянуть на него еще раз. Прижавшись лицом к стеклу, она внимательно стала разглядывать, что там внутри. Какой-то высокий худощавый мужчина колдовал над волосами клиентки. Он что-то рассказывал ей, то и дело останавливаясь, чтобы подкрепить свою историю жестами. Молодая блондинка-администратор отвечала на чей-то звонок, с трудом сдерживая смех. Вдруг дверь салона распахнулась, и до Софии донесся запах шампуня и духов.

— Могу ли я вам чем-нибудь помочь? — спросила ее рыжеволосая женщина лет пятидесяти, высовывая голову из дверей.

На губах у нее была алая помада, какую любила Доминик, а веки неумело накрашены яркими зелеными тенями.

— Я слышала, что вам требуется помощница? — осторожно поинтересовалась София.

— О, как здорово. Заходи. Я — Мэгги, — сказала она, когда София переступила порог и ощутила тепло салона.

— София Соланас, — представилась она.

Мужчина повернулся к ней и смерил ее своими змеиными глазками с головы до ног, оценивая внешность, одежду и манеру держаться. Он одобрительно хмыкнул.

— Очень хорошо, София. Очень, очень хорошо. Меня зовут Антон. Энтони, в общем. Однако Антон звучит так экзотично! Как ты думаешь? — Он засмеялся и потянулся за баночкой с гелем.

— Антон очень своеобразный человек, София. Просто смейся, когда он думает, что шутит, и ты завоюешь его сердце навсегда. Дейзи так и делает. И он ее любит.

Дейзи тепло улыбнулась и протянула руку из-за стола.

— Сейчас без десяти шесть. Нам нужна помощница. Подметать, мыть волосы, поддерживать здесь чистоту, все такое. Я не смогу платить тебе больше восьми фунтов в неделю, но чаевые твои, так что мне все кажется вполне справедливым. Как ты полагаешь, Антон?

— Очень щедрое предложение, Мэгги, — наполняя руку какой-то зеленой слизью, согласился мастер.

— Но у меня только аренда квартиры стоит восемь фунтов в неделю, — запротестовала София.

— К сожалению, не могу предложить больше. Или это, или ничего, — сложив руки на своей пышной груди, отрезала Мэгги.

— Я тоже снимаю жилье. Что, если мы объединимся? — отозвалась Дейзи.

Она жила в какой-то затрапезной квартирке, добираться до которой с каждым днем становилось все труднее.

— Ты живешь неподалеку?

— На Квинс Гейт.

— Конечно, там высокая плата. А откуда ты, дорогуша? — спросила Мэгги, которая плохо понимала ее говор.

— Из Аргентины, — ответила София, и ее горло сжалось от переполнивших ее чувств. Она давно не произносила этого слова.

— Чудно, — сказал Антон, который и понятия не имел, где это.

— Если хочешь, мы сможем поселиться вместе, и плата за аренду будет в два раза дешевле.

Софии меньше всего хотелось жить с компаньонкой. Она вообще не привыкла ничем делиться. Но ей не приходилось выбирать, да и лицо у этой Дейзи было приятное, так что она согласилась.

— Хорошо, и вот тебе первое задание: пойди и купи бутылку дешевого вина.

Мэгги открыла ящик и зазвенела мелочью.

— Ведь у нас есть повод отпраздновать этот день, Антон?

— Повод отпраздновать день, только послушать! — произнес Антон, взмахивая рукой и демонстрируя безупречный маникюр.

Спустя пару недель салон стал для Софии вторым домом, а Мэгги, Антон и Дейзи — ее новой семьей. Мэгги оставила мужа и начала собственный бизнес, чтобы свести концы с концами.

— Глупая, — прокомментировал Антон, когда Мэгги не слышала его. — Он был очень богатым и с хорошими связями. — Антон жил со своим другом Марчелло, темноволосым итальянцем с волосатой грудью, который иногда заходил к ним в салон, плюхался на софу, обитую тканью леопардовой расцветки, и слушал истории Антона. Мэгги открывала бутылку вина и присоединялась к ним. Но как бы она ни старалась хлопать своими искусственными ресницами, он не отводил взгляда от Антона. Мэгги флиртовала и с клиентами, так как им льстило ее внимание.

— Я рассыпаю перед ними лесть, как бисер, и они уходят домой, к своим женам, но образ волшебницы Мэгги остается у них перед глазами.

София и Дейзи только смеялись, слушая такие речи.

Дейзи была очень остроумной и сообразительной, но самое главное, она была добродушной. У нее были густые светлые волосы, тугими локонами обрамлявшие ее красивое лицо сердечком. Она была и энергичной, и покладистой. Сначала София с большим трудом воспринимала присутствие другого человека в своей маленькой квартире, но со временем научилась доверять новой подруге, которая спасала ее от одиночества. Дейзи сумела заполнить пустоту, которая образовалась вокруг Софии с исчезновением из ее жизни кузины Марии.

Родители Дейзи были родом из Дорсета, который она показала Софии на карте.

— Там все в зелени и холмах — невозможно не влюбиться, но это провинция, а меня всегда манили огни большого города, — рассказала она Софии.

Ее отец и мать находились в разводе. Отец Дейзи, строитель, колесил по северным графствам в поисках работы, а мать, Джин Шраб, жила со своим любовником Бернардом, по случайному совпадению тоже строителем, в Тонтоне и работала маникюршей.

— Я всегда хотела быть похожей на нее. Ходить по домам и делать клиентам маникюр, но, получив специальность, я оплошала во время первого же визита. Пролила горячий воск на собачку миссис Хембвелл. Бедняжку ошпарило до костей. Это была катастрофа. Я отложила в сторону маникюрный набор и приехала сюда. Не надо рассказывать всего этого Мэгги, потому что я подумываю о том, чтобы попробовать снова, ведь ей понадобится маникюрша, как ты полагаешь?

Она все время шутила по поводу своего имени Дейзи Шраб и представлялась «Дейзи, как цветок, Шраб, как куст». Она сказала, что ей повезло, что она не садовник, иначе ее никто не воспринимал бы всерьез. Дейзи сама скручивала себе сигареты и курила у окна, поскольку София не выносила табачного дыма в квартире. Они разговаривали о своих мечтах, однако София, конечно, не открывала ей всей правды. Она бы никому не могла рассказать свою печальную историю.

У Мэгги София подметала полы, удивляясь иногда тому, какие разноцветные пряди попадают под ее щетку. Антон обожал красить волосы. Это было его любимой работой.

— В радуге столько цветов, милая, что нам остается только выбирать, — говорил он.

У него была клиентка Рози Моффат, которая приходила перекрашивать волосы каждые две недели.

— Она уже перепробовала все цвета. Придется мне начинать сначала, — пожаловался он.

Еще София мыла клиентам волосы. Эту работу она не любила, так как она портила ногти. Однако спустя короткое время привыкла. Посетители, особенно мужчины, давали ей щедрые чаевые.

— Она не много о себе рассказывает, не так ли, Антон? — спросила Мэгги, сидя на софе и сортируя талоны.

— София восхитительная.

— Восхитительная.

— И трудолюбивая. Но если бы она еще не была такой грустной, — сказал он, наливая себе бокал вина.

Была половина седьмого, время делать перерыв.

— Но она ведь смеется твоим шуткам, дорогой?

— О да! Однако она все равно грустит, это видно по ее глазам. Она переживает какую-то драму.

— Дорогой, ты такой романтик. Надеюсь, ты не оставишь меня ради поэзии, — засмеялась она и закурила.

— Я сам поэзия, красотка. Я не стал бы отнимать кусок хлеба у всех этих доморощенных поэтов.

Он принес ей пепельницу. Мэгги глубоко вздохнула и расслабилась.

— Ты знаешь, почему София приехала в Лондон?

— Нет, она очень скрытная. Мэгги, а зачем это тебе?

— Я ужасно любопытна, дорогой.

— Я тоже. Давай дадим ей время. Уверен, что у нее припасена для нас потрясающая история.

Когда наступило время Рождества и улицы Лондона украсились гирляндами разноцветных лампочек и елочными игрушками, София невольно задалась вопросом, скучают ли по ней дома, в Аргентине. Она представляла себе, как они готовятся к празднику. Она вспоминала жару, сухие равнины и эвкалиптовые деревья, пока, казалось, до нее не начал доноситься их запах. Интересно, думал ли о ней Санти или он уже забыл ее? Мария перестала писать ей после того письма, полученного Софией весной, — письма, после которого разбились все надежды на возвращение домой. Они были самыми близкими подругами. Неужели все так легко позабылось? Неужели они стерли ее из памяти? Когда она думала о родине, все в ее душе переворачивалось.

Дейзи поехала к матери на Рождество. Она позвонила сказать, что там выпало так много снега, что люди не могли выйти из дому, поэтому ее мама приходила делать всем маникюр и педикюр.

Софии было грустно, как никогда, потому что ей не к кому было поехать, и отсутствие подруги она переживала особенно болезненно. Она провела Рождество с Антоном и Марчелло в розовом, словно припудренном, доме Мэгги.

— Я люблю розовый цвет, — объяснила Мэгги, протягивая Софии розовые тапочки и проводя ее по коридору.

— Я бы ни за что не догадалась, — ответила со смехом София, хотя ей было очень тоскливо на душе. Она заметила, что даже крышка на унитазе была розовой. Они открыли шампанское, и Антон танцевал в комнате, соорудив на голове тюрбан из шарфа. Марчелло раскинулся на софе и курил. Мэгги целый день была занята в кухне, и София ей помогала, чтобы хоть как-то избавиться от охватившей ее ностальгии. Они обменялись подарками. Мэгги вручила Софии лаки для ногтей, которыми та ни за что бы не воспользовалась. Антон подарил ей большую косметичку с зеркалом и пудреницей. София ощутила себя нищей. Раньше она была членом одного из самых богатых и влиятельных в Аргентине кланов. Теперь у нее не было ни гроша за душой.

После ужина и большого количества выпитого вина они сели у камина, наблюдая, как вспыхивают языки пламени, окрашивая стены из розового в оранжевый. Внезапно София опустила голову на руки и разрыдалась. Мэгги посмотрела на Антона, и тот кивнул ей. Она уселась на пол рядом с ней и обняла ее сильно надушенной рукой.

— Что случилось, дорогая? Можешь довериться нам, ведь мы твои друзья.

И София все им рассказала, опустив только историю малыша Сантьяго, оставленного в Женеве. Этот секрет был слишком постыдным, чтобы София могла раскрыть его кому бы то ни было.

— Чертовы мужики! — воскликнул Антон, когда София закончила свой рассказ.

— Но ты ведь тоже мужчина, дорогой.

— Наполовину, дорогуша, — ответил он, осушая свой бокал и наполняя его снова.

Марчелло спал на софе, видя во сне холмы далекой Тосканы.

— Тебе будет лучше без него, — мягко заметила Мэгги. — Если он не выполнил своего обещания написать, то, считай, ты легко отделалась.

— Но, Мэгги, я его так люблю. До боли, — рыдала София.

— Ты переживешь это. Все мы, в конце концов, избавляемся от наваждений, да, Антон?

— Это точно.

— Ты познакомишься с каким-нибудь приличным англичанином, — успокоила ее Мэгги.

— Или с итальянцем.

— Я бы на твоем месте не искушала судьбу. Симпатичный англичанин — это все, что нам требуется.

На следующее утро София проснулась со страшной головной болью и с отчаянным желанием обнять своего ребенка. Она свернулась калачиком и лила слезы в лоскут муслиновой ткани до тех пор, пока не ощутила, что еще немного, и ее голова треснет пополам, как дыня. Она вспоминала маленькое лицо Сантьягито, его невинные голубые глаза, с таким доверием глядевшие на нее. Она предала его. Как она могла быть такой бездушной? О чем она думала? Как могла Доминик позволить ей отдать кому-то ее малютку — ее плоть, ее кровь? Она прикоснулась к животу и плакала, заново переживая утрату сына. София вдруг представила, что больше никогда не увидит сына, и стала плакать так сильно, что боль в горле на мгновение стала невыносимой. Она потянулась к телефону и набрала номер в Швейцарии.

— Да? — по-французски ответили на другом конце провода.

София расстроилась, услышав голос домработницы.

— Мадам Иберт, это София Соланас из Лондона. Могу ли я поговорить с Доминик? — с надеждой в голосе вымолвила она.

— Боюсь, что нет, мадемуазель, потому что ни месье, ни мадам нет дома. Они выехали из страны на десять дней.

— Десять дней? — удивленно переспросила она.

Они не говорили ей, что уезжают.

— Да, на десять дней, — нетерпеливо ответила домработница.

— Куда они уехали? — в отчаянии спросила София.

— Они ничего не сказали.

— Ничего не сказали?

— Ничего, мадемуазель.

— И не оставили номера?

— Нет.

— Они не оставили номера контактного телефона?

— Мадемуазель София, — раздраженно произнесла женщина, — они не сказали, куда едут, они не оставили мне ни номера, ни адреса. Они просто сообщили, что их не будет десять дней. Боюсь, что ничем не смогу вам помочь.

— Мне очень жаль, — прорыдала София, кладя трубку.

Слишком поздно, слишком поздно.

София снова свернулась калачиком. Она вспомнила, что последний раз ей было так плохо, когда дедушка О'Двайер умер рядом с ней. Она больше не увидит Сантьягито. Она больше не увидит своего любимого дедушку. Все вдруг предстало перед ней с такой ясностью и обреченностью, как если бы Сантьягито умер. Она не сможет себя простить. Никогда. Никогда.


Глава 25

Рождество было безрадостным. Вспоминая Санта-Каталину и всех своих родных, София плакала, пока не засыпала обессиленная. Антон и Мэгги присматривали за ней все выходные, стараясь уберечь ее от одиночества, которое только усилило бы ее депрессию. Когда после Рождества салон открылся, София была рада вернуться на работу. Она надеялась, что 1975 год принесет ей больше радости, чем предыдущий. София решила последовать совету своего дедушки, который говорил, что надо смотреть вперед, а не оглядываться назад. Это помогло.

Доминик регулярно приезжала в Лондон, так как дела требовали присутствия Антони в Сити. Когда София встречалась с кузиной, та выводила ее ужинать в дорогие рестораны и за покупками в фешенебельные магазины на Бонд-стрит. София получала возможность сравнить беззаботную жизнь, знакомую ей по прошлым временам, с жизнью обычной работающей девушки, к которой София возвращалась, после того как Доминик уезжала в Женеву.

Год пролетел быстро. Она подружилась с Хакли Смитом — хозяином книжного магазина по соседству, мужчиной в очках. Он познакомил ее со своими приятелями, один из которых однажды пригласил ее на свидание. Все прошло довольно мило, но София осталась к нему равнодушна, она ни к кому сейчас не смогла бы испытывать симпатии.

В свободное время София и Дейзи прогуливались по Кингз-роуд в поисках распродаж. В моду вошел фолк-стиль, и София порхала в длинных свободных юбках. Антон выкрасил ее волосы, добавив к основному цвету вкрапления рыжего, а Дейзи однажды, когда ему было скучно, выпрямил волосы, так что девушку невозможно было узнать, но эффект оказался поразительным. Раз в месяц они выбирались в кино, а на Вест-Энд смотрели «Мышеловку».

— Ты знаешь, что мужчина, построивший этот театр, был аристократом, который влюбился в актрису? Он построил его именно для нее. Разве не романтично? — прошептала ей на ухо Дейзи.

— Может, новый любовник Мэгги построит ей новую парикмахерскую? Это будет нечто! — захихикала София.

Антон пригласил их на музыкальное представление и поверг в шок, прибыв за ними на розовом «кадиллаке», который взял напрокат. Он был в кружевном белье, розовых подтяжках и еще каком-то немыслимом наряде, а Марчелло следовал за ним в костюме из ткани тигровой расцветки. Мэгги выразила надежду, что Антон явится на работу в понедельник в более скромном виде. София сказала, что Марчелло не хватает только длинного хвоста для довершения образа. Итальянец сухо ответил, что если он покажет ей свой «хвост», то она больше и не взглянет ни на какого другого мужчину.

Дейзи удалось достать дешевые билеты на Дэвида Боуи. Кроме того, Дейзи была без ума от Мика Джаггера. Она включала музыку в салоне на такую громкость, что приводила в бешенство Мэгги. Та предпочитала более нежные мелодии Джонни Митчелла.

Тоскливые зимние месяцы постепенно уступали место весне, унося с собой и печаль Софии. Когда все вокруг расцвело розово-белым, она снова вспомнила теорию дедушки О'Двайера о бокале, наполненном наполовину.

Она полностью отдавалась работе, и Мэгги решила поощрить ее, повысив зарплату. Софии нравилось жить под одной крышей с Дейзи. Большую часть вечеров они проводили в кафе, веселясь и попивая коктейли. Дейзи любила пиво, но София находила его вкус отвратительным.

В августе Мэгги на две недели закрыла салон и пригласила всех погостить в коттедже у моря, который она арендовала в Девоне, и понежиться на пляже. София получила большое удовольствие, но ей не хватало солнца, так как с неба все время готов был сорваться дождь. Она вспомнила, как мама рассказывала ей о зеленых холмах Гленгариффа. Интересно, напоминала ли природа Девона природу родной маме Ирландии? Надев купальники, они усаживались на сыром пляже и устраивали пикники, не обращая внимания на то, что ветер задувал песок в их сандвичи. Они подшучивали над Марчелло, который не мог понять сумасшедших англичан и был одет в свитер и плотные бархатные брюки.

— Отвезите меня назад в Тоскану, туда, где небо и солнце, — хныкал Марчелло.

— О Марчелло, прошу тебя, помолчи, нельзя быть таким... итальянцем, — пробормотала Мэгги, налегая на шоколадный торт.

— Аккуратно на поворотах, милая, я ведь люблю его именно за то, что он итальянец, — ответил Антон.

— Марчелло прав, — добродушно заметила Дейзи. — Только посмотрите на нас. Разве это не смешно, сидеть в холодный летний день на пляже, словно мы на Юге Франции.

— Именно поэтому мы выиграли войну, милая, — ответила Мэгги, стараясь закурить на ветру, но при каждой попытке спичка гасла. — О, ради всего святого, Антон, София, кто-нибудь, прикурите мне эту чертову сигарету, пока я не вышла из себя.

— Да, ты не участвовала в войне, — рассмеялся Антон. — Видишь, даже сигарету не можешь прикурить.

Он взял сигарету и, повернувшись спиной к ветру, прикурил ее.

— Удивляюсь тебе, Антон, — парировала Мэгги, — ты такой женственный! София, почему ты молчишь?

Она взглянула на девушку, закутанную в полотенце. Та повернулась к Мэгги с улыбкой на бледных губах и вымолвила:

— Боюсь, что я на стороне Марчелло, ведь я привыкла к пляжам Южной Америки.

— Только посмотрите на этих двоих, — хмыкнула Мэгги. — Вы теперь видите, что сделало британскую армию непобедимой. Настойчивость и сила.

— Ну, у тебя этого не занимать, Мэгги, — ответила Дейзи со смехом. — София, готова поспорить: скажи тебе кто-нибудь, что ты окажешься на другом конце планеты, и будешь вспоминать родные пляжи, ты не поверила бы.

— Ты права, — обронила София, в глубине души радуясь тому, что в Девоне ей мало что напоминало о доме.

Этот холодный, продуваемый всеми ветрами пляж был словно другим миром.

Рождество 1975 года прошло гораздо веселее, чем предыдущее. София провела время с Доминик и Антонии в их шале в Вебьере. Делфин и Луи пригласили своих друзей, и домик наполнился веселыми криками и смехом, когда открывались подарки и начинались игры. Повсюду сверкали рождественские огни и разносились звуки колокольчиков. Погода как будто решила порадовать всех вокруг: солнце светило целый день, а небо не затуманилось ни одной тучкой.

Когда София вернулась в Лондон на Новый год, судьба преподнесла ей величайший сюрприз.

Дейзи предложила им выбраться в клуб в Сохо, «где ошиваются все актеры». София любила театр, поэтому с радостью поддержала эту мысль. Она надела юбку, сшитую из кусочков ткани, купленную на рынке бархатную шляпу и коричневые кожаные сапоги, которые подарила ей Доминик. София не могла позволить себе откладывать деньги, поскольку зарплата ее была по-прежнему мизерной, но она решила, что заслуживает отдыха. Ей надо было выбраться в какое-то модное место, чтобы начать отсчет дням новой жизни.

В клубе было полно людей, веселящихся и согревающихся после холодной улицы. Девушки заняли место у бара, которое им освободила одна слишком шумная пара. Она убралась, после того как поняла, что никто не купит им выпивку. Оглянувшись, Дейзи и София узнали двух актеров и одного телеведущего. Юность и красота подружек быстро привлекли в ним внимание. Бармен пригладил свои длинные темные волосы, завязанные сзади, и его лицо осветилось сладкой улыбкой.

Без четверти двенадцать Дейзи уже вовсю флиртовала со скульптором, который явно перебрал с выпивкой. Бросив недвусмысленный взгляд на низкий вырез ее блузы, он отвел Дейзи в сторону и поцеловал. София улыбнулась и покачала головой. Дейзи, похоже, было все равно, кто ее целует, лишь бы ее угощали и оказывали знаки внимания. София спокойно сидела и следила за суетой вокруг. Все были навеселе, но она не возражала против одиночества. Она к нему уже привыкла.

— Можно мне угостить тебя?

Она повернулась. Рядом с ней сидел хорошо сложенный красивый мужчина, которого София узнала, так как видела его в спектакле несколько недель назад — он играл одну из ведущих ролей в «Гамлете», и лично София считала, что актер немного переигрывает, но благоразумно решила, что он без энтузиазма выслушает ее мнение, поэтому просто кивнула и заказала еще один джин с тоником. Он поднял руку, и бармен немедленно отозвался.

— Джин с тоником для моей подруги и виски для меня, — попросил он, поворачиваясь к Софии и кладя локоть на стойку бара.

— Мой дедушка любил пить виски, — заметила она.

— Чудесный напиток.

— Честно говоря, его похоронили с бутылочкой этого чудесного напитка, — добавила она, имитируя ирландский акцент.

— Почему?

— Потому что он боялся, что злобные гномы могут ее украсть, — объяснила София.

Он взглянул на нее и улыбнулся. Она была не такой, как девушки, которых ему доводилось встречать до этого.

— Ты ирландка?

— Моя мать ирландка. Мой отец аргентинец.

— Аргентинец?

— Да, испанского происхождения.

— Бог ты мой! — воскликнул он. — Как же тебя сюда занесло?

— Это долгая история, — неохотно проговорила она.

— Я настроен ее послушать.

Они разговаривали, но если бы он не придвинулся к ней, им пришлось бы кричать. Новый знакомый представился Джейком Фелтоном. У него была прекрасная английская речь, говорил он мелодичным голосом с несколько повелительной интонацией.

— София Соланас, — назвала она свое имя.

— Это прекрасное имя для сцены. И из тебя получилась бы хорошая актриса, — авторитетно заявил он, разглядывая ее красивое лицо.

— Я видела тебя на сцене.

— Да? — улыбнулся он. — Тебе понравилось? Если нет, можешь не говорить, — весело добавил он.

— Мне все понравилось. Но ты должен помнить, что я иностранка, а значит, не все понимаю.

— Не волнуйся. Большинство англичан не понимают языка Шекспира. Хочешь снова прийти на спектакль? Я играю в новой пьесе, которая будет идти с начала февраля.

— Возможно, — хитро сказала она и осушила бокал.

Когда наступила полночь и после восклицания «...пять, четыре, три, два, один, с Новым годом!!!» все в кафе начали поздравлять друг друга, подняв бокалы и целуясь, Джейк прикоснулся к щеке Софии и легко поцеловал ее. Если бы она не увернулась, он поцеловал бы ее прямо в губы. Когда он спросил, может ли он встретиться с ней снова, она дала ему номер своего телефона.

К ее удивлению, Джейк Фелтон позвонил на следующей неделе. На первое свидание он пригласил ее в ресторан на Дрейкотт-авеню. Он знал Джордано, энергичного итальянца, хозяина этого заведения. Тот предложил им лучший столик. София чувствовала себя неловко. Она как будто предавала Санти. Но затем она напомнила себе, что именно Санти предал ее первым. Ей пора преодолеть себя и двигаться дальше.

Через несколько месяцев София и Джейк уже встречались регулярно. Мэгги и Антон были вне себя от восторга, когда услышали новости. Они искренне порадовались удаче подруги.

— Джейк Фелтон! Разве не чудесно?! — оправившись от шока, выдавил Антон.

Дейзи предупредила Софию, чтобы та была осторожной, потому что она прочла в колонке светской хроники о «Джейке-сердцееде» (иногда телефон молчал несколько часов подряд, и ей удавалось почитать). София ответила, что все латиноамериканские мужчины такие. Вскоре Джейк пригласил Софию на репетицию и познакомил со своими друзьями. Ее маленький лондонский мир неожиданно расширился до пределов вселенной, и она начала вращаться в кругах богемы.

Когда Джейк занимался сексом с Софией, она предпочитала, чтобы свет был включен. Она любила смотреть на него, и он был польщен этим. Однако София не могла признаться ему в том, что, закрывая глаза, она вспоминала Санти. Джейк разительно отличался от Санти, а тело Софии всецело принадлежало только Санти. Как бы она ни старалась, не могла забыть его. Ощущение мужского естества внутри нее напоминало ей о том времени, когда они были с Санти вместе. Джейк был нежным и страстным, но она его не любила. Он говорил, что любит ее, что она изменила мир вокруг него, что он еще никогда не ощущал себя таким счастливым, таким довольным жизнью. Но София не могла ответить ему таким же чувством. Она признавалась в том, что ценит его, что ей приятно с ним, что он сумел заполнить пустоту в ее душе.

София смотрела репетиции Джейка, а вечером отмечала недостатки его игры. Она помогала ему разучивать тексты, когда они оказывались вечером в постели. Он мог вскочить и разразиться длинным монологом. В ресторанах он умолял ее послушать его. Они сидели с торжественным выражением лица и читали наизусть целые куски текста, пока их не разбирал смех.

— Он хоть когда-нибудь интересовался твоей жизнью, милая? — спросил Софию Антон однажды вечером, когда София уже встречалась с Джейком около месяца.

— Конечно, но его работа сейчас гораздо важнее. Она номер один в списке приоритетов, — заявила София.

Антон неодобрительно фыркнул, наблюдая, как София сметает щеткой волосы на полу.

— Мне бы не хотелось показаться занудой, дорогая, но, когда я встретила его в первый раз, он показался мне ужасно высокомерным, — прокомментировала Мэгги, постукивая кончиком сигареты о пепельницу.

Антон собрал полотенца и бросил их в высокую корзину у стены.

— Нет, вам показалось, он просто застенчивый, — попыталась защитить Джейка София.

— Застенчивый! Дорогая, если бы он был застенчивым, то не вел бы себя так, словно он все время находится на сцене, — ответила она. — Антон, прошу тебя, любимый, налей мне еще вина. Это единственное, что может воодушевить такую старушку, как я.

— Не стоит раскисать, Мэгги! — отругал ее Антон, но тут же сочувственно улыбнулся. — Тебя закружит в вихре жизни какой-нибудь красавец, раньше, чем ты думаешь, правда, София?

Она согласно кивнула.

— Давид Гаррисон, продюсер пьесы, в которой играет Джейк, пригласил нас к себе в загородный дом на уик-энд, — сообщила она, ставя щетку к стене и присаживаясь рядом с Мэгги.

— Разве мы не знаем, кто такой Давид Гаррисон, а, Мэгги?

— Да, он очень знаменит. Развелся лет десять назад, не помню точно. Развод был довольно громким. Вот это мужчина для тебя, дорогая.

— Не смеши меня, Мэгги. Я счастлива с Джейком.

— Жаль, — поджал губы Антон.

— Ну, как хочешь, дорогая, — сказала ей Мэгги. — Не говори, что я тебя не предупреждала, когда Джейк сбежит с какой-нибудь актрисой. Они все такие, актеры. У меня у самой были подобные кавалеры. Я бы ни за что не согласилась встречаться с таким даже за миллион. Что может не понравиться в солидном мужчине, который и опытнее, и богаче, и намного образованнее? Антон?

— Может, София расскажет нам, когда вернется, — подмигнув, обронил Антон.

Джейк заехал за Софией в квартиру на Квинс Гейт в субботу утром. Они мчались в его машине по трассе на Глостершир, и Джейк всю дорогу говорил только о себе. Он поспорил с режиссером относительно одной сцены в пьесе.

— Я ведь актер, и я знаю, как должен вести себя мой персонаж! Я так и сказал ему!

София вспомнила свой разговор с Мэгги и Антоном. Она мрачно наблюдала, как за окном мелькают тронутые морозом деревья. Похоже, Джейк даже не замечал, как примолкла София, занятый тем, что громко возмущался непонятливостью режиссера. Она с облегчением вздохнула, когда они прибыли в принадлежавший Гаррисону дом песочного цвета, который стоял в конце длинной дороги, ведущей от Берфорда.

Давид Гаррисон появился на пороге с двумя лабрадорами. Увидев машину, собаки завиляли толстыми хвостами. Давид был мужчиной среднего роста, поджарый, с копной светло-каштановых, слегка поседевших на висках волос и в маленьких очках с круглыми стеклами. Он встретил их приветливой улыбкой.

— Добро пожаловать в Лоусли. Не волнуйтесь о своем багаже, — сказал он. — Пойдемте, я угощу вас.

София проследовала за Джейком по гравийной дорожке. Мужчины обменялись рукопожатиями, и Давид по-приятельски похлопал Джейка по спине.

— Как приятно увидеть персонажа из «Гамлета».

— Давид, это София. София Соланас, — представил он свою спутницу, и София протянула руку.

— Джейк мне очень много о тебе рассказывал, — ответив ей твердым рукопожатием, произнес Давид. — Мне будет приятно познакомиться с тобой поближе. Заходите же, давайте не будем разводить церемоний.

Они прошли за ним по длинному холлу. Стены были украшены картинами, повсюду высились шкафы, полные книг. Паркетный пол закрывали персидские ковры, а в углах в фарфоровых горшках стояли большие растения. Софии очень понравился дом. Он был теплым и пахнул собаками.

Давид провел их в гостиную, где сидели четыре человека, ни один из которых не был знаком Софии. Гости курили и выпивали, глядя на весело полыхавшее в камине пламя. София вдруг вспомнила о доме Никиты в Санта-Каталине. Она подавила боль, которую вызвали у нее эти внезапно нахлынувшие воспоминания. Их представили другим гостям: Тони Мидлтону, писателю, и его жене Зазе, хозяйке небольшого бутика в городе, Гилберту Доранжу, французскому журналисту, и его жене Мишель, которую все называли Мише. Когда гости расселись, разговор возобновился.

— Чем же ты занимаешься? — поворачиваясь к Софии, спросила Заза.

София внутренне напряглась.

— Я работаю в парикмахерской «У Мэгги», — ответила она, представляя, как Заза сейчас вежливо улыбнется и отвернется с презрением.

Но, к ее радостному изумлению, подкрашенные зеленые глаза Зазы широко распахнулись, и она выдохнула:

— Поверить не могу. У Мэгги! Тони, дорогой!

Тони прервал себя на полуслове и повернулся к жене. Все замолчали.

— Ты не поверишь, но София работает у Мэгги!

Тони улыбнулся.

— Какое совпадение. Мэгги была замужем за моим кузеном, Вивом. Как она поживает?

София решила показать себя во всем блеске, и вскоре все держались за животы от хохота, когда она изображала Мэгги и Антона. Давид смотрел на нее и думал, что еще никто не производил на него такого сильного впечатления. В больших карих глазах этой девушки было что-то трагическое, она вызывала желание защитить ее от всех невзгод. София была моложе остальных, но легко поддерживала беседу. Только когда Заза, которой, очевидно, очень понравилась София, спросила ее о родине, юная гостья замолчала.

После ланча, который подавала миссис Бернистон в большой столовой, Гилберт и Мише отправились в свои комнаты отдохнуть. «Этот шоколадный пудинг и вино расслабили меня совершенно», — взяв за руку свою миниатюрную жену, произнес Гилберт и повел ее наверх по ступенькам.

Джейк решил совершить пробежку.

— Разумно ли это после такого обильного обеда? — засомневалась София.

— Я пропустил ее сегодня утром, и мне бы хотелось пробежаться, пока не стемнело, — перепрыгивая через ступеньку, объяснил он.

— Но тогда, возможно, и нам стоит прогуляться? — отозвалась Заза. — Разомнемся. Давид, пойдешь с нами?

Воздух был морозным и свежим, хотя солнце ласково светило с небес. Сады стояли в запустении, но было заметно, что за ними когда-то заботливо ухаживали: бывшая жена Давида фанатично увлекалась садоводством. Тони, Заза, Давид и София прошли по каменистой тропинке, которая разделяла сад и вела за дом. Они шутили, что обед чуть было не погрузил их в летаргический сон. Стоял февраль, и деревья были голыми и мокрыми.

София вдыхала свежий воздух, чувствуя, как она соскучилась по загородной жизни. Она закрывала глаза и вспоминала Санта-Каталину зимой: ей казалось, что она ощущает запах сырой земли, усыпанной влажной листвой. Она почти сумела убедить себя в том, что находится сейчас по ту сторону океана.

Ей понравился Давид. Он обладал беззаботностью англичанина, которая так близка ее натуре, был очень привлекателен, умен, не красив, но силен. В глубине его голубых глаз как будто притаилось воспоминание о пережитых драмах. Когда они спустились к холму, и София увидела конюшни, ее сердце радостно забилось.

— Если кто-нибудь хочет прокатиться, у меня есть пара лошадей, — небрежно сказал Давид. — Ариэлла раньше серьезно занималась их разведением. Когда она уехала, конюшня закрылась. Мне пришлось продать всех кобылиц. Я оставил парочку коней для верховых прогулок.

София не заметила, как ускорила шаг и оставила всех остальных далеко позади. Она открыла дверь в конюшню, а услышав шуршание соломы, едва не вскрикнула от переполнивших ее эмоций. Она дотронулась до бархатной кожи лошади, которая с любопытством уставилась на нее, и грустно улыбнулась. Глядя в мраморные глаза лошади, София любовно провела рукой по ее белой морде. Прижавшись к ней, она словно стряхнула с себя меланхолию.

— Как тебя зовут? — спросила она. — Какая же ты красавица!

Она ощутила, как по щеке скатилась слеза, и слизнула ее. Лошадь, как будто почувствовав печаль Софии, подалась вперед. София закрыла глаза, переносясь мыслями домой. Ощущая шелковистую влажность кожи животного, она словно оказывалась посреди пампы. Но реальность подсказывала ей: возврата к прошлому нет. Она открыла глаза и прогнала наваждение.

Завернув за угол, Давид заметил Софию, которая стояла, прислонившись головой к шее коня по кличке Сафари. Ему хотелось подойти ближе к девушке, но он интуитивно почувствовал, что это не самый подходящий момент. Он тактично отвел в сторону Тони и Зазу.

— С ней все в порядке? — прошептала Заза, заметив состояние Софии.

— Я не знаю, — взволнованно покачав головой, ответил Давид. — Какая интересная девушка, правда?

— Может, она просто скучает по дому, — заметил Тони.

— Давид!

Они обернулись на голос Софии.

— Мне нужно... Я хотела сказать, что с удовольствием проедусь верхом.

Тони и Заза продолжили путь без Давида и Софии, которые оседлали лошадей. Они вернулись только перед закатом. София, не сидевшая в седле уже долгое время, словно заново родилась. Она могла свободно дышать, и ее перспектива прояснилась в один миг. София снова знала, кто она, осознав, что эти зеленые холмы могут заменить ей дом. Море зелени, перемежающейся полосками полей, — один этот вид наполнял ее сердце радостью. Она давно не улыбалась так искренне — казалось, что душа Софии, утомившись, наконец, нашла источник покоя. Она была готова к любым испытаниям. Такое настроение у нее было последний раз в Санта-Каталине.

Давид сразу заметил перемену в ней. Она словно сбросила маску, под которой оказался незаурядный человек. Закрывая двери конюшни, они смеялись так заразительно, как смеются старые друзья, знающие один другого с детских лет.


Глава 26

Когда Джейк вез Софию назад, в Квинс Гейт, она обдумывала предложение Давида.

— Я бы очень хотел, чтобы мои конюшни снова были под присмотром, — сказал он ей тогда. — У тебя, как я вижу, просто чутье на животных. Моя бывшая жена Ариэлла выращивала скаковых лошадей. На наших конюшнях можно было найти первоклассных годовалых жеребцов. Когда Ариэлла покинула дом, все пришло в упадок. Я продал всех лошадей, кроме Сафари и Инки. Я мог бы нанять тебя и взять тебе нескольких помощников, потому что я понимаю, какой это тяжелый труд. Но тогда пришлось бы отказаться от жизни в городе. Если за домом некому присматривать, он мстит тем, что умирает. Мне не хотелось бы продавать лошадей.

София вспомнила, как спокойно он говорил об этом. Как будто сообщал очевидные факты, но в его голосе слышалась теплота. Она улыбнулась. София с радостью откликнулась бы на такое заманчивое предложение, но Джейк и слышать не захотел о нем. Он нуждался в Софии здесь, и она вынуждена была ему подчиниться, потому что он был единственным родным ей человеком в Лондоне.

Пьеса шла в театре уже два месяца. Однажды днем София открыла дверь в гримерку Джейка и с удивлением обнаружила там актрису Мэнди Борн, его партнершу. На этот раз она выступала в роли партнерши по сексу. Джейк приспустил брюки, и Софию поразило, как агрессивно он двигает своими белыми ягодицами, трудясь над вспотевшей Мэнди, которая все еще была в костюме восемнадцатого века. София наблюдала за ними пару минут, прежде чем они заметили ее. Мэнди неприятно хрюкала, как голодная свинья, на лице ее читалась боль, но, очевидно, ей нравилось то, чем она занимается, ибо в перерывах между хрюканьями она издавала какие-то мяукающие звуки. Джейк все время повторял в такт своим прерывистым движениям: «Я люблю тебя». Когда решающий момент должен был вот-вот наступить, Мэнди открыла глаза и закричала. Джейк уткнулся в пышную грудь своей любовницы и воскликнул: «Черт побери!», только сейчас заметив напряженно застывшую в дверях Софию. Мэнди убежала в слезах.

Джейк не стал ни извиняться, ни раскаиваться. Он обвинил во всем Софию, заявив, что переспал с Мэнди только потому, что не смог достучаться до сердца Софии.

— Ты не любишь меня! — кричал он.

София холодно заметила:

— Для начала мне хорошо было бы иметь возможность доверять тебе.

Она ушла из театра и больше туда не возвращалась. Ей не хотелось встречаться с Джейком Фелтоном. Подняв трубку, София набрала номер Давида, надеясь, что его предложение все еще остается в силе.

— Ты нас покидаешь? — в отчаянии воскликнул Антон. — Я этого не вынесу!

— Я собираюсь заниматься конюшнями Давида Гаррисона, — объяснила она.

— Дьявол, а не мужчина, — затягиваясь сигаретой, произнесла Мэгги.

— О Мэгги, это не то, о чем ты подумала. Хотя ты оказалась права насчет Джейка Фелтона. Мужчины... Кому они нужны?

— Нет, это мнение давно устарело! У Мэгги появился любовник! Разве я не прав, Мэгги? Клиент! Наконец-то чары Мэгги подействовали.

Лицо Мэгги осветилось самодовольной улыбкой.

— Неплохо придумано, Мэгги. О, мне так грустно думать, что придется покинуть вас, — произнесла София, — но я же не останусь в Лоусли на все время, мы не потеряем друг друга из виду.

— Очень на это надеемся. Так или иначе, но мы узнаем обо всем от Дейзи. Только не забудь пригласить нас на свадьбу.

— Мэгги, — рассмеялась София. — Он слишком стар.

— Осторожно, душа моя. Мне тоже чуть больше сорока, смею тебе напомнить. — Она помолчала и добавила своим неподражаемым, с хрипотцой голосом: — Поживем — увидим.

Дейзи была убита новостью. Не только потому, что теряла подругу, но еще оттого, что, если София пускала корни на новом месте, значит, Дейзи должна пои