Book: Белая гардения



Белая гардения

Белинда Александра

Белая гардения

Посвящается моей семье

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1. Харбин, Китай

У нас, русских, есть две приметы: если со стола упадет нож, жди в гости мужчину, а если в дом залетит птица, это предвещает скорую смерть кого-то из близких. Так случилось, что оба эти события произошли в 1944 году, когда мне исполнилось двенадцать, но ни упавшего ножа, ни залетевшей птицы, которые бы предупредили об этом, не было.

На десятый день после смерти отца к нам в дом пришел генерал. Мы с матерью после положенных девяти дней траура снимали с зеркал и икон черные покрывала. Я до сих пор отчетливо помню, как тогда выглядела мать. Молочно-белое лицо в обрамлении разметавшихся прядей черных волос, жемчужные серьги в ушах и горящий взгляд янтарных глаз — моя мать вдова в тридцать три года.

Помню, меня поразило, какими медленными и вялыми были ее движения, когда она складывала черную материю своими тонкими пальцами. Но ни она, ни я тогда еще не оправились от удара. В то утро, ставшее в его жизни последним, отец, уезжая из дому, на прощание поцеловал меня в обе щеки, и я заметила, как блестели его глаза. Но разве могла я тогда предположить, что в следующий раз увижу отца лежащим с закрытыми глазами в тяжелом дубовом гробу, с лицом, похожим на восковую маску? Нижняя часть гроба будет закрыта, чтобы скрыть ноги, искалеченные в автомобильной катастрофе.

В ту ночь, когда тело отца оставили в гостиной, поставив по обеим сторонам гроба свечи, мать заперла двери гаража на засов и повесила на них железную цепь с висячим замком. Из окна своей комнаты я наблюдала, как она мерила шагами участок земли перед гаражом, беззвучно, одними губами произнося какие-то слова. Иногда она останавливалась и заправляла за ухо прядь волос, как будто прислушиваясь к чему-то, но потом качала головой и продолжала шагать. На следующее утро, незаметно пробравшись к гаражу, чтобы посмотреть на цепь и замок, я поняла, зачем мать повесила их. Она намертво закрыла гаражные двери, сделав то, что мы должны были сделать, если бы знали, что, отпустив отца ехать под проливным дождем, уже никогда не увидим его живым.

В дни, последовавшие за трагедией, нас то и дело навещали друзья — и русские, и китайцы, — что, конечно, помогало держаться и не поддаваться горю. Каждый час кто-то приходил с соседних ферм или приезжал на рикше из города, наполняя наш дом запахом жареных цыплят и тихим шепотом соболезнований. Те, кто являлся к нам с ферм, приносили в подарок хлеб, пироги или полевые цветы, которые пощадил ранний харбинский мороз, а горожане вместо денег привозили разные поделки из слоновой кости и шелк; они хотели помочь нам, ведь после смерти отца нас ждали трудные времена.

Потом были похороны. Перед тем как прибить крышку гроба, батюшка, морщинистая и узловатая кожа которого напоминала кору старого дерева, прочертил в морозном воздухе крест. Широкоплечие мужчины из русских воткнули лопаты в мерзлую землю и стали забрасывать могилу. Они работали молча, стиснув зубы и опустив глаза, то ли из уважения к отцу, то ли желая произвести впечатление на красавицу вдову; от усердия на их лицах выступил пот. Все это время наши друзья-китайцы оставались за воротами кладбища; в их взглядах читалось сочувствие и одновременно удивление, вызванное нашим обычаем закапывать своих близких в землю, оставляя их тела во власти сил природы.

Затем все, кто присутствовал на похоронах, направились к нашему деревянному дому, который отец построил своими руками, когда после революции вынужден был бежать из России. Мы устроили поминки с пирожками из манной крупы и чаем, который разливали из самовара. Сначала наш дом был простым одноэтажным зданием с залитой смолой крышей, над которой возвышались печные трубы, но, когда отец женился на моей матери, он пристроил к дому еще шесть комнат и второй этаж и наполнил их полированными шкафами для посуды, старинными стульями и коврами. Он украсил резьбой оконные рамы, поставил на крыше большую трубу и выкрасил стены в светло-желтый цвет, наподобие царского летнего дворца. Такие люди, как мой отец, превратили Харбин в то, чем он был в те годы: китайский город, заполненный покинувшими родину русскими аристократами, людьми, которые зимой, делая скульптуры изо льда и лепя снежных баб, старались возродить здесь утраченный ими мир.

После того как все речи были произнесены, мать отправилась в прихожую проводить гостей, а я последовала за ней. Когда они надевали пальто и шляпы, на крючке возле двери я заметила свои коньки. На левом был расшатанный полоз, и мне тут же вспомнилось, что отец собирался починить его до наступления зимы. Оцепенение, в котором я находилась последние несколько дней, внезапно сменилось такой болью, что каждый вдох стал казаться мукой, а внутренности как будто пропустили через мясорубку. Чтобы выдержать эту боль, я зажмурилась, тут же представив себе синее небо и неяркое зимнее солнце, отражающееся от поверхности льда. Мне вспомнился весь прошедший год. Замерзшая Сунгари, веселые крики детей, которые только учились стоять на коньках, молодые влюбленные, катавшиеся парами, старики, державшиеся группкой в центре и всматривавшиеся в те места, где лед был потоньше, чтобы увидеть рыбу.

Отец посадил меня на плечи, и его коньки от излишнего веса стали оставлять глубокий след на льду. Небо было светло-голубым. Я хохотала до головокружения.

— Папа, сними меня, — сказала я, глядя в его голубые глаза и улыбаясь. — Я хочу тебе что-то показать.

Он поставил меня на лед, но не отпускал, пока не убедился, что я твердо стою на коньках и не теряю равновесия. Я нашла место, где было меньше людей, и скользнула туда. Подняв одну ногу, я закружилась на месте.

— Хорошо! Хорошо! — крикнул отец и захлопал в ладоши. Он провел рукой, затянутой в перчатку, по лицу и счастливо улыбнулся.

Отец был намного старше матери — когда она только родилась, он уже окончил университет. В свое время он стал одним из самых молодых полковников белой армии, и даже через много лет в его поведении сохранились юношеский задор И армейская собранность.

Он распростер руки, ожидая, что я подъеду к нему, но мне хотелось еще раз показать, что я умею. Отъехав чуть дальше, я уже начала поворачиваться, как вдруг полоз на одном из коньков угодил на какую-то неровность на льду и я подвернула ногу. Упав на бок, я ударилась об лед так сильно, что у меня перехватило дыхание.

Отец мгновенно оказался рядом со мной. Он поднял меня и, взяв на руки, отъехал к берегу. Усадив меня на ствол поваленного дерева, отец ощупал мои плечи и ребра и лишь после этого стащил с ноги ботинок с поврежденным коньком.

— Кости целы, — сказал он, вращая стопу. Бьшо очень холодно, поэтому он начал растирать ее, чтобы согреть. Я же не сводила глаз с седых волосинок на его рыжей макушке и кусала себе губы. Я плакала не от боли, а оттого, что понимала, какой дурой выставила себя. Отец надавил на косточку на лодыжке, и я вздрогнула. Там уже начал появляться фиолетовый кровоподтек.

— Аня, ты белая гардения, — улыбнулся отец. — Такая же прекрасная и чистая. Но к тебе нужно относиться очень бережно, потому что ты слишком ранима.

Я помню, как склонила голову ему на плечо, еле сдерживаясь, чтобы не рассмеяться, хотя из глаз все еще текли слезы.

Одна слезинка упала мне на запястье и оттуда скользнула на выложенный плиткой пол прихожей. Я торопливо вытерла лицо, пока мать не обернулась. Гости уже уходили, и мы, прежде чем закрыть дверь и выключить свет, еще раз помахали им и сказали «до свидания». Затем мать взяла одну из свечей в гостиной, и мы пошли наверх, освещая лестницу ее слабым пламенем. Огонь на кончике фитиля дрожал, и я слышала учащенное дыхание матери. Но посмотреть на нее, увидеть ее страдания мне было страшно. Ее горе было для меня таким же мучительным, как и мое собственное. У двери в родительскую спальню я поцеловала мать и поднялась по лестнице наверх, на чердак, где была устроена комната для меня. Там я бросилась на кровать и уткнулась лицом в подушку, чтобы она не услышала моих рыданий. Человек, который называл меня белой гарденией, сажал на плечи и кружил, пока я не начинала хохотать, умер.

Белая гардения

По истечении положенного траура все занялись своими обычными делами. Мы с матерью остались одни, понимая, что теперь нам предстоит заново учиться жить.

Снимая черные покрывала и складывая их в шкаф, мать сказала, что нужно отнести цветы к любимой вишне отца. Когда она завязывала мне ботинки, мы услышали, как залаяли наши собаки, Саша и Гоголь. Я бросилась к окну, ожидая увидеть еще одну группу желающих выразить соболезнование, но у ворот стояли двое японских военных. Один из них был средних лет; у него на ремне висела сабля, а на ногах были высокие генеральские сапоги. На его гордом скуластом лице, изборожденном глубокими морщинами, застыло изумление, с которым он наблюдал за двумя лайками, мечущимися у забора. Второй военный, явно моложе, стоял совершенно неподвижно, и лишь блеск узких глаз указывал на то, что это живой человек, а не кукла. Кровь отхлынула от лица матери, когда я сказала ей, что у ворот стоят японские военные.

Через щелку в двери я наблюдала, как мать разговаривала с мужчинами. Сначала она пыталась объясняться с ними по-русски, потом перешла на китайский. Младший военный, похоже, неплохо понимал по-китайски. Генерал внимательно осматривал наш двор и дом и прислушивался к разговору, когда помощник переводил ему ответы матери. Они о чем-то просили и после каждой фразы кланялись. Такая форма вежливости, которой редко удостаивались иностранцы, живущие в Китае, кажется, заставила мать разволноваться еще больше. Она качала головой, но по тому, как побелела ее шея и задрожали пальцы, которые то сжимали манжеты, то отпускали их, было видно, что она напугана.

За последние несколько месяцев многие русские пережили подобные визиты. Японские военные командиры и их помощники предпочитали останавливаться в обычных жилых домах, а не в армейских казармах. Это делалось отчасти из-за того, что так они чувствовали себя в большей безопасности во время воздушных налетов авиации союзников, и отчасти, чтобы не дать местному движению сопротивления вступить в контакт с белыми русскими, которые приняли сторону Советов, или с сочувствующими китайцами. Единственный, кто отказал им, был друг отца профессор Акимов, имевший квартиру в Модегоу. Однажды ночью он просто пропал, и больше его никто никогда не видел. Но сейчас японцы впервые забрались так далеко от центра города.

Генерал что-то негромко сказал помощнику, и, увидев, что мать успокаивает собак и открывает ворота, я бросилась обратно в дом и спряталась под креслом, прижавшись лицом к холодной напольной плитке. Первой в дом вошла мать, придерживая дверь для генерала. Перед дверью японец вытер сапоги, потом сделал несколько шагов вперед и положил фуражку на стол рядом со мной. Затем я услышала, как мать повела его в гостиную. Военный говорил что-то одобрительное по-японски, и, хотя мать старалась продолжать разговор на русском и китайском, похоже, он ничего не понимал из ее слов. Я же задалась вопросом, почему он оставил своего помощника во дворе у ворот? Мать с генералом поднялись наверх, и стало слышно, как поскрипывают половицы в комнате, которая теперь пустовала. До меня донесся скрип открывающихся и закрывающихся шкафов, в которых хранилась посуда. Когда они спустились, по лицу генерала было видно, что он остался доволен. Однако беспокойство матери было очевидным: она переступала с ноги на ногу и нервно постукивала носком одной туфли. Генерал поклонился и тихо произнес: «Думо аригато гозаимашита». Благодарю вас. Взяв со стола фуражку, он заметил меня. У него были не такие глаза, как у остальных японских военных, которых мне приходилось видеть. Они были большие и выпученные, и, когда японец широко раскрыл их и улыбнулся, морщины у него на лбу поднялись до корней волос и он стал похож на огромную добродушную жабу.

Белая гардения

По воскресеньям мы с отцом и матерью всегда ходили в гости к нашим соседям, Борису и Ольге Померанцевым, и те угощали нас борщом и ржаным хлебом. Эта пожилая пара всю жизнь занималась сельским хозяйством, но они были людьми общительными и открытыми всему новому, поэтому часто приглашали на наши встречи и своих китайских знакомых. До японского вторжения эти встречи проходили весело, с музыкой и чтением из Пушкина, Толстого и китайских поэтов, но, когда оккупация ужесточилась, веселья поубавилось. Все китайские граждане находились под постоянным надзором; чтобы выехать из города, приходилось вылезать из машин или рикш, показывать соответствующие бумаги’и кланяться японскому патрулю — только после этого можно было продолжить путь. Единственными китайцами, готовыми пройти через все это не ради того, чтобы попасть на похороны или свадьбу, а чтобы просто с кем-то встретиться, были господин и госпожа Лиу.

Когда-то они были весьма успешными промышленниками, но их фабрика по обработке хлопка перешла в руки японцев, и им удалось выжить лишь потому, что оба были достаточно предусмотрительными, чтобы не тратить сразу все, что удавалось заработать.

Когда после девяти дней траура мы собрались в воскресенье у Померанцевых, мать дождалась окончания обеда и рассказала про генерала. Она говорила взволнованным шепотом, разглаживая руками скатерть, которую Ольга доставала для особых случаев, и посматривая на сестру господина Лиу Ин-Ин. Молодая женщина дремала в кресле рядом с дверью, ведущей в кухню, и натужно дышала, а на ее подбородке поблескивала струйка слюны. Господин Лиу редко брал с собой сестру, предпочитая оставлять ее дома на попечении старших дочерей. Но, похоже, депрессия Ин-Ин усиливалась; иногда она целыми днями сидела молча, погруженная в себя, а иногда вдруг начинала ужасно кричать и расчесывать до крови руки. В этих случаях мистер Лиу приводил ее в чувство с помощью отваров из китайских растений и брал с собой, потому что не был уверен, что дети смогут справиться с ней.

Мать, казалось, старалась, чтобы ее слова не вызвали ни у кого волнения, но ее наигранное спокойствие лишь усиливало тревогу. Она объяснила, что генерал будет снимать у нас свободную комнату, и уточнила, что их штаб находится в другой деревне, довольно далеко отсюда. Большую часть времени, сказала она, постоялец будет проводить там, поэтому его присутствие не создаст нам особых неудобств. К тому же было заранее оговорено, что другие солдаты или военные атташе не будут приходить в наш дом.

— Как ты можешь, Лина? — воскликнула Ольга. — Это же такие люди!

Лицо матери побледнело.

— А разве я могла им отказать? Если бы я отказалась, они бы отобрали и дом, и все остальное. Мне нужно об Ане думать.

— Лучше потерять дом, чем жить с этими чудовищами, — заметила Ольга. — Вы с Аней могли бы жить у нас.

Борис сильной мозолистой рукой фермера сжал плечо матери и повернулся к супруге.

— Ольга, — сказал он, — если она откажется, то потеряет больше, чем дом.

Мать виновато посмотрела в сторону четы Лиу и тихо произнесла:

— Я только боюсь, что в глазах моих китайских друзей это будет выглядеть нехорошо.

Госпожа Лиу потупила взор, а ее муж посмотрел на свою сестру, которая ерзала во сне и бормотала имена. Она всегда повторяла одни и те же имена. Иногда Ин-Ин выкрикивала их в приемной докторами тогда госпожа Лиу с дочерьми сдерживали ее; иногда они слетали с ее уст, когда она забывалась сном, который больше походил на кому. Она приехала с группой таких же истерзанных и истекающих кровью беженцев из Нанкина, после того как город был оккупирован японскими войсками. Имена, которые не давали ей покоя, были именами ее трех маленьких дочерей, которых от горла до живота разрубили саблями японские солдаты. Когда японцы бросили тела девочек вместе с телами других детей из того же квартала в общую кучу, один из солдат зажал руками голову Ин-Ин, чтобы она не могла отвернуться, и заставил ее наблюдать, как на землю вываливаются крохотные внутренности ее дочерей и как их рвут на части сторожевые псы. По приказу японского генерала ее мужа и других мужчин вывели на улицу и привязали к столбам, чтобы потом солдаты тренировались на них в штыковом бою.

Незаметно шмыгнув из-за стола, я выбежала во двор, чтобы поиграть с котом, который жил у Померанцевых в саду. Это был бродячий кот с порванными ушами и одним слепым глазом, но под опекой Ольги он порядочно растолстел и погрузнел. Я уткнулась лицом в его шерсть и заплакала. По всему Харбину шепотом передавались истории о зверствах японцев; они были подобны тем, что произошли с Ин-Ин, да я и сама уже достаточно насмотрелась на жестокость со стороны оккупантов, чтобы возненавидеть их.



Япония аннексировала Маньчжурию в 1937, хотя еще за шесть лет до этого ввела в нее войска. Когда военные действия стали активизироваться, японцы издали указ, согласно которому весь рис следовало отдавать на нужды армии. Китайцам пришлось перейти на желуди, но это был слишком жесткий продукт, и желудки больных и детей просто не могли переваривать его. Однажды новый японский директор нашей школы отпустил нас домой пораньше, велев рассказать родителям о победах японской армии в Маньчжурии. Я вприпрыжку неслась по извилистой аллее, которая проходила за нашим домом. На мне была белая форма, и я любовалась узорами, которые рисовало на мне солнце, пробивающееся сквозь густую листву деревьев. По дороге я встретила доктора Чу, здешнего знатока классической и традиционной китайской медицины; под мышкой он нес коробку с маленькими бутылочками. Он славился тем, что всегда был одет с иголочки, и в тот день на нем был отличный европейский костюм, пальто и шляпа. Он, похоже, тоже был рад ясной погоде, и мы улыбнулись друг другу.

Разминувшись с ним, я дошла до излучины реки, где лес становился густым и с деревьев свисали лианы. Тут как гром среди ясного неба прозвучал истошный крик, я замерла на месте: навстречу мне вышел китайский крестьянин с разбитым в кровь лицом. Из-за деревьев выскочили японские солдаты и окружили нас, размахивая в воздухе штыками. Их командир вынул из ножен саблю и приставил ее к шее мужчины так, что острие впилось в кожу. Саблей он приподнял подбородок фермера и заставил его посмотреть на себя, но по отрешенному взгляду и искривленному гримасой лицу я поняла, что душа этого несчастного уже покинула тело. С куртки фермера струилась вода, и один из солдат достал нож и вспорол левую полу. На землю вывалилось несколько мокрых комков риса.

Солдаты, хохоча и воя по-волчьи, заставили мужчину опуститься на колени. Их вожак воткнул саблю в другую полу куртки, и оттуда тоже хлынул рис вперемешку с кровью. Изо рта мужчины потекли рвотные массы. Я услышала звон разбитого стекла и обернулась: за моей спиной стоял доктор Чу, а у его ног лежали осколки бутылочек, содержимое которых растекалось по каменистой земле. Лицо доктора походило на застывшую от ужаса маску. Солдаты не заметили, как я отошла назад, в раскрытые мне навстречу руки.

Возбужденные запахом крови и страха, они оживленно переговаривались. Командир дернул воротник пленного, обнажив его шею, и одним взмахом сабли отрубил мужчине голову. Окровавленная голова покатилась в реку, окрасив воду в цвет вина из сорго. Тело осталось сидеть на коленях, в позе молящегося, а из шеи толчком била кровь. Солдаты отошли от него, на их лицах не было и намека на вину или отвращение. Лужа крови, смешанной с водой, достигла наших ног. Увидев это, солдаты засмеялись. Тот, кто только что убил человека, поднял саблю к свету и нахмурился, заметив жижу, стекающую по клинку. Солдат посмотрел по сторонам в поисках чего-нибудь, обо что можно было бы вытереть саблю, и остановил взгляд на моем платье. Затем он схватился за мое плечо, но доктор, накрыв меня полой пальто, зашипел проклятия в адрес солдат. В ответ на это командир лишь ухмыльнулся, вероятно приняв ругательства доктора за протест, и вытер сверкающую саблю о его плечо. Можно представить, что тогда чувствовал доктор, на глазах которого только что убили соотечественника, но он не сказал ни слова, потому что хотел защитить меня.

Мой отец был тогда еще жив и выслушал эту историю, едва сдерживая гнев. Вечером, после того как он уложил меня в кровать, я слышала их с матерью разговор. Стоя в коридоре, отец сказал:

— Они звереют и теряют человеческий облик, потому что их собственные командиры чересчур жестоко обращаются с ними. Винить нужно японских генералов.

Белая гардения

Признаться, с появлением генерала у нас мало что изменилось. С собой он привез лишь подбитый матрас, на котором обычно спят японцы, газовую печку и большой сундук. Единственное, что свидетельствовало о его пребывании в нашем доме, было то, что по утрам, сразу после восхода солнца, у наших ворот останавливалась черная машина и куры с кудахтаньем разбегались в разные стороны, когда генерал проходил через двор.

Поздним вечером он возвращался уставший, кивал матери, улыбался мне и уходил в свою комнату.

Вообще генерал вел себя с нами удивительно вежливо для представителя оккупационной армии. Он платил за жилье и за все, чем пользовался. Через какое-то время он начал приносить продукты, которые отпускались пайком или вовсе были запрещены, как, например, рис или бобовые клецки. Он оставлял свертки с этими деликатесами на обеденном столе или на скамье в кухне и отправлялся к себе. Мать с подозрением посматривала на эти подарки и не прикасалась к ним, но мне она не запрещала брать их. Наверное, генерал понял, что расположения матери ему не удастся купить тем, что отбиралось у китайцев, поэтому вскоре подарки стали сопровождаться помощью по хозяйству, проводившейся втайне от нас. Однажды мы обнаружили, что окно, которое раньше не открывалось, было починено, в другой раз заметили, что петли скрипучей двери кто-то смазал, а угол, из которого дуло, аккуратно заделан.

Но уже очень скоро присутствие генерала в нашем доме перестало быть таким незаметным; постепенно он вторгся в нашу жизнь, подобно ползучему растению, которое прежде росло в горшке, а теперь нашло путь к земле и заполонило весь сад.

На сороковины мы отправились к Померанцевым. Обед прошел не в такой напряженной обстановке, как это было в последнее время. Нас оказалось всего четверо, поскольку чета Лиу больше не приезжала, если были приглашены мы.

Борису удалось достать водки, и даже мне налили немного «для согрева». Хозяин удивил нас, сорвав с себя шляпу и продемонстрировав очень коротко подстриженные волосы. Мать неуверенно потрогала их рукой и, улыбаясь, спросила:

— Борис, кто так жестоко обошелся с вами? Вы похожи на сиамского кота.

Ольга еще налила всем водки, но, чтобы подразнить меня, несколько раз сделала вид, будто пропускает мой стакан. Потом недовольно сказала:

— Он еще и деньги заплатил за то, что с ним такое сделали. В старом квартале, видите ли, появился прекрасный новый парикмахер.

Ее муж улыбнулся, обнажив желтые зубы, и весело произнес:

— Ольга говорит так просто потому, что там меня постригли лучше, чем это делает она.

— Когда я вижу, какого болвана из тебя сделали, мое старое больное сердце готово разорваться, — не осталась в долгу Ольга.

Борис взял бутылку и по очереди наполнил стаканы всем, кроме жены. Когда она хмуро посмотрела на него, он вскинул брови и напомнил:

— Ольга, тебе ведь нужно беречь старое больное сердце.

Мы с матерью шли домой, взявшись за руки и разбрасывая ногами только что выпавший снег. Она напевала песню про то, как собирают грибы. Каждый раз, когда она смеялась, у нее изо рта вылетало облачко пара. В ту минуту, несмотря на скорбь, которая затаилась в ее глазах, она была прекрасна. Мне очень хотелось быть похожей на нее, но от своего отца я унаследовала светло-рыжие волосы, голубые глаза и веснушки.

Когда мы дошли до нашего дома, взгляд матери остановился на японском фонарике, висевшем над воротами. Она торопливо завела меня в дом, сняла пальто и ботинки, потом помогла раздеться мне. После этого мать подошла к двери в гостиную, поторапливая и меня, чтобы я не стояла на холодном полу в прихожей и не подхватила простуду. Она уже повернулась, чтобы войти в комнату, но вдруг замерла на месте. Я последовала за ней. Вся мебель была сдвинута в один угол и накрыта красной материей. Оконный проем рядом с этим нагромождением был превращен в алтарь со священным свитком и икебаной. Ковры исчезли, вместо них на полу теперь лежали татами.

Мать бросилась наверх, к комнате генерала, но его не оказалось ни там, ни во дворе. Мы ждали его, сидя у печи, до самой ночи, мать даже подготовила слова, которые собиралась высказать ему, но в ту ночь генерал домой не пришел, и ее негодование не нашло выхода. Мы так и заснули, прижавшись друг к другу, рядом с печкой, в которой догорал уголь.

Генерал вернулся только через два дня. К тому времени у матери уже не осталось сил на то, чтобы выплеснуть свой гнев. Японец появился в дверях с чаем, отрезом ткани и нитками в руках; по его глазам было видно, что он рассчитывал на благодарность с нашей стороны. Довольное и озорное выражение на лице постояльца снова напомнило мне об отце, добытчике, для которого не было большего счастья, чем порадовать своих любимых чем-то необычным.

Генерал переоделся в серое шелковое кимоно и принялся готовить для нас овощи и соевый творог. Поскольку все прекрасные старинные стулья были убраны, матери ничего не оставалось делать, кроме как сесть, скрестив ноги, на подушку. Так она и сидела, поджав губы и недовольно глядя перед собой, в то время как дом наполнялся ароматами кунжутного масла и соевого соуса. Я изумленно наблюдала, как генерал выставляет на низкий столик глазурованные тарелки, и ничего не говорила, но в душе была благодарна ему за то сочувствие, которое он проявлял по отношению к нам. Я не хотела даже думать, что могло произойти, если бы он, как все японцы, вдруг приказал бы матери готовить для него. Генерал не был похож на остальных японцев, которых я здесь видела. Их женщины каждую секунду должны были быть готовы выполнить любое их требование, а когда они выходили на рынок, женам полагалось следовать за мужьями на расстоянии нескольких шагов и нести товары, которые тем вздумалось купить. Сами же японские мужчины вышагивали впереди с пустыми руками и гордо поднятой головой. Ольга как-то сказала, что у японцев нет женщин, одни ослы.

Генерал положил перед нами вилки и, буркнув единственное слово «итадакимасу», начал есть. Он как будто не замечал, что мать не притронулась к еде, а я просто сижу и смотрю на аппетитную лапшу, пуская слюнки. Мне хотелось поддержать мать, но так же сильно мне хотелось накинуться на еду, потому что от голода у меня сводило живот. Как только генерал доел, я схватила тарелки и понесла их мыть, чтобы он не заметил, что мы так и не притронулись к его угощению. Мне казалось, что это был единственный способ сделать так, чтобы раздражение матери не привело к неприятным последствиям.

Вернувшись из кухни, я увидела, что генерал аккуратно разворачивает свиток. Японская бумага не такая белая и блестящая, как западная, но и матовой ее нельзя назвать — она как будто сама источает свет. Генерал сидел, преклонив колени, а мать раздраженно смотрела на него сверху вниз. Эта сцена напомнила мне одну легенду, которую когда-то прочитал мне отец: Марко Поло, впервые представ перед Хубилаем, правителем Китая, и желая поразить китайского императора достижениями европейской цивилизации, велел своим помощникам развернуть перед ним и дворцовой челядью рулон шелка. Ткань сверкающим потоком хлынула от Поло до самых ног Хубилая. После секундного замешательства император и его свита разразились хохотом. Очень скоро Поло узнал, как трудно чем-то удивить людей, которые столетиями производили шелк, в то время как европейцы все еще носили звериные шкуры.

Генерал движением головы пригласил меня сесть рядом с ним; он поставил перед собой чернильницу и взял кисточку для написания иероглифов. Окунув кисточку в чернила, японец принялся выводить на бумаге изящные знаки хирага-ны. Некоторые значки были мне знакомы, мы стали проходить их в школе, когда в город пришли японцы. Правда, позже они решили, что проще будет не учить нас, а просто-напросто закрыть школу.

— Аня-чан, — сказал генерал на ломаном русском. — Я учить тебя японские буквы. Тебе нужно научиться.

Я наблюдала, как ловко он выводит иероглифы, обозначающие слоги. «Та», «чи», «цу», «те», «то»… Его пальцы двигались так, будто он рисует, а не пишет, и я смотрела на эти руки как завороженная. Кожа у него была гладкая и безволосая, ногти чистые, словно отбеленная галька.

— Вам должно быть стыдно за себя и свой народ! — неожиданно закричала мать, выхватывая свиток из-под рук генерала.

Она попыталась порвать его, но бумага была упругой и прочной. Поэтому она скомкала свиток и швырнула в угол. Бумажный ком с шумом покатился по полу.

Я ойкнула, мать посмотрела на меня и осеклась. Она дрожала, однако не только от возмущения, но и от страха перед тем, чего могла стоить нам ее несдержанность.

Генерал с безучастным лицом продолжал сидеть, положив руки на колени. Я не могла понять, то ли он рассержен, то ли просто задумался. Кисточка лежала на татами, и под ней расплывалось чернильное пятно, похожее на рану. Через какое-то время он запустил руку в рукав кимоно, извлек оттуда фотографию и протянул ее мне. На снимке я увидела женщину в черном кимоно и девочку с завязанными на макушке волосами. Ее темные глаза походили на глаза оленя. Судя по всему, она была примерно одного возраста со мной. Женщина смотрела немного в сторону. Ее волосы тоже были стянуты в пучок, а поверх закрашенного белилами рта узкой полоской выделялись нарисованные губы, но это не могло скрыть их природную полноту. Выражение красивого лица казалось серьезным, но что-то в повороте головы выдавало совсем другое настроение, будто мгновение назад ее рассмешили, но это не попало в кадр.

— Я оставить дома в Нагасаки маленькая девочка с матерью, но без отца, — сказал генерал. — И ты маленькая девочка без отца. Я должен о тебе заботиться.

С этими словами он поднялся, поклонился и вышел из комнаты. Мы с матерью, разинув рты, остались на месте, не зная, что и подумать.

Белая гардения

Каждый второй вторник на нашу улицу приходил точильщик ножей. Это был старый русский с лицом, покрытым сеточкой морщин, и печальными глазами. У него не было шапки, поэтому он согревал голову тем, что наматывал на нее какие-то тряпки. Санки с прикрепленным к ним точильным колесом тянули две немецкие овчарки, и, когда мать и соседи собирались в очередь, чтобы наточить свои ножи и топоры, я играла с собаками. В один из вторников Борис подошел к моей матери и шепнул ей, что наш сосед, Николай Боткин, пропал. На секунду лицо матери окаменело. Потом, тоже шепотом, она спросила:

— Японцы или коммунисты?

Борис пожал плечами.

— Позавчера я видел его в парикмахерской в старом квартале. Он слишком много говорил. Начал, понимаете ли, рассказывать, что япошки проигрывают войну и скрывают это от нас. На следующий день, — понизив голос, произнес Борис, — он исчез. Как будто и не было никогда. Его подвел слишком длинный язык. Невозможно угадать, на чьей стороне человек, который сидит рядом с тобой. Даже некоторые русские хотят, чтобы победили самураи.

В этот миг раздался громкий крик «Ка-за-а-а!» и распахнулись гаражные двери. Оттуда выбежал человек. Он был совершенно голый, если не считать повязки на голове, которая была натянута на самые брови. Только когда он плюхнулся в снег и принялся радостно барахтаться в нем, я поняла, что это генерал. Борис попытался закрыть мне рукой глаза, но в щели между пальцами я видела съежившийся член генерала, болтавшийся между ног. Я была поражена.

Ольга хлопнула обеими руками по коленям и согнулась, залившись смехом, но остальные соседи с разинутыми от удивления ртами молча наблюдали за происходящим. Мать же, заметив внутри гаража, который стал для нее священным местом, бочку с водой, из которой валил пар, вскрикнула. Такого она перенести не могла. Борис опустил руку, и я наконец повернулась к матери. В ту секунду она была такой же, как до смерти отца: горящие щеки, сверкающие глаза. Она бросилась во двор, на бегу хватая лопату. В свою очередь генерал сначала посмотрел на бочку, потом перевел взгляд на мать, будто ожидал, что она сейчас начнет восторгаться его оригинальным изобретением.

— Как вы смеете! — гневно закричала она.

Улыбка исчезла с лица японца, но было видно, что он не понимает, чем вызвано ее недовольство.

— Как вы смеете! — снова крикнула она и ударила его по щеке черенком лопаты.

Ольга поперхнулась, но самого генерала, похоже, не волновало, что за бунтом моей матери наблюдают соседи. Он не сводил с нее глаз.

— Это одна из тех немногих памятных вещей, которые у меня остались, — задыхаясь, сказала мать.

Лицо генерала побагровело. Он встал и, не проронив ни слова, направился в дом.

На следующий день генерал разобрал бочку и отдал нам доски для печи. Он убрал татами и вернул на место турецкие ковры и половики из овчины, которые отец когда-то выменял за золотые часы.

В конце дня он попросил у меня разрешения взять мой велосипед. Из окна мы с матерью наблюдали, как он неуклюже катится по дороге. Мой велосипед оказался для него слишком мал, и при каждом повороте педалей колени генерала поднимались выше бедер. Однако же он довольно ловко обращался с велосипедом и уже через пару минут скрылся из виду за деревьями.



К тому времени, когда генерал вернулся, мы с матерью успели расставить всю мебель и расстелили ковры, вернув комнате ее прежний вид.

Генерал осмотрел гостиную. На его лице мелькнула тень.

— Я хотеть сделать все красиво для вас, но я не суметь, — сказал он, поддевая ногой край пурпурного ковра, который занял место его татами. — Возможно, мы слишком разные.

Мать едва сдержала улыбку. Мне показалось, что сейчас генерал уйдет, но он снова посмотрел на нее. Это не был взгляд военного, а скорее робкого мальчика, которого только что выругали.

— Думаю, я найти что-то, что покажется прекрасным и вам, и мне, — заявил он, доставая из кармана стеклянную коробочку.

Прежде чем принять коробочку, мать помедлила, но потом любопытство взяло верх. Я подалась вперед, так как мне очень хотелось увидеть, что принес генерал. Мать открыла крышку, и комната наполнилась нежным ароматом. Я сразу поняла, что это, хотя запах был мне незнаком. Аромат усиливался, распространяясь в воздухе и околдовывая нас. В нем перемешались волшебство и романтика, экзотический Восток и упадочнический Запад, от него у меня заныло сердце и кожа покрылась пупырышками.

Мать посмотрела на меня. Ее глаза блестели от слез. Она протянула коробочку, и внутри я увидела цветок светло-кремового цвета. Вид этого цветущего чуда природы в обрамлении блестящих зеленых листьев уносил в те края, где яркий солнечный свет струится сквозь густую листву деревьев, где день и ночь поют птицы. От его красоты у меня на глаза навернулись слезы, потому что я сразу догадалась, что это за растение, хотя до сих пор видела его только в своем воображении. Родиной этого дерева был Китай, но в Харбине, где бывают лютые морозы, это тропическое растение не росло.

О белой гардении отец много раз рассказывал мне и матери. Впервые он увидел, как она цветет, когда с семьей поехал на летний бал, который устраивал царь в Большом дворце. Отец вспоминал о женщинах в пышных платьях и с драгоценными украшениями в волосах, о лакеях и каретах, об ужине со свежей икрой, копченым гусем и стерляжьим супом на круглых стеклянных столах. Позже был устроен фейерверк под музыку «Спящей красавицы» Чайковского. После встречи с царем и его семьей отец направился в комнату, стеклянные двери которой выходили в сад. Там он впервые увидел это чудесное растение. Специально для этого вечера из Китая были привезены несколько фарфоровых горшков с гардениями. В летнем воздухе их запах одурманивал. Казалось, будто цветы вежливо наклонили головки, приветствуя отца, как всего несколько мгновений назад сделали царица и ее дочери. В тот день отцу навсегда запали в душу белые ночи севера и волшебные цветы, запах которых наводил на мысли о рае.

Много раз отец пытался найти благовония с запахом гардении, чтобы я и мать тоже узнали, что это такое, но никто в Харбине не слышал об удивительных цветах, и его усилия так и не увенчались успехом.

— Где вы это взяли? — спросила генерала мать, проводя пальцами по лепесткам в капельках росы.

— Купил у китайца по имени Хуан, — ответил он. — За городом у него теплица.

Но мать не услышала ответа, в ту секунду она была за миллион миль отсюда, в вечернем Санкт-Петербурге. Генерал развернулся, чтобы уйти. Я последовала за ним и, когда он дошел до лестницы на второй этаж, шепотом окликнула его:

— Господин! Как вы узнали?

Он, удивленно подняв брови, взглянул на меня. Синяк у него на щеке по цвету уже напоминал спелую сливу.

— Про цветок, — уточнила я.

Но японец только вздохнул и, положив руку мне на плечо, тихо сказал:

— Спокойной ночи.

Белая гардения

Когда наступила весна и начал таять снег, по всему городу уже ходили слухи, что японцы проигрывают войну. По ночам я слышала отголоски орудийного огня и гул летящих самолетов. Борис сказал, что это русские ведут приграничные бои с японцами.

— Храни нас Господь, — добавил он, — если Советы доберутся сюда раньше американцев.

Я решила разузнать, действительно ли японцы проигрывают, и подумала, что для этого мне нужно попасть в штаб, где работал генерал. Первые две попытки проснуться раньше генерала провалились, потому что я, несмотря на мои старания, просыпалась даже позже, чем обычно, но на третий день меня разбудил сон об отце. Он стоял передо мной и, улыбаясь, говорил: «Не волнуйся. Тебе покажется, что ты осталась совсем одна, но это не так. Я пошлю тебе кого-нибудь». Его образ постепенно исчез, и я открыла глаза. Пробивающийся сквозь занавески свет раннего утра заставил меня заморгать. Я вскочила с кровати. Мне нужно было лишь накинуть пальто и надеть шапку, потому что на ночь я специально не стала раздеваться и легла спать в обычной одежде и обуви. Было свежо. Я выскользнула из двери кухни и пробралась к гаражу, возле которого спрятала велосипед. Припав к сырой земле, я принялась ждать. Через несколько секунд у наших ворот остановилась черная машина. Из дому вышел генерал и сел в машину. Когда машина тронулась, я вскочила на велосипед и принялась изо всех сил крутить педали, стараясь поспевать за ними, но в то же время оставаться на безопасном расстоянии. Небо было затянуто тучами, и слякотная дорога казалась почти невидимой. Доехав до перекрестка, машина остановилась и, вместо того чтобы двинуться в соседнюю деревню, куда генерал, как он говорил нам, ездил каждый день, откатилась назад. Мне пришлось спрятаться за деревом. Затем автомобиль выехал на главную дорогу, ведущую к городу. Я снова села на велосипед и вскоре достигла перекрестка, как вдруг под колесо попал камень. Потеряв равновесие, я брякнулась на землю. Удар пришелся на плечо. Я поморщилась от боли и посмотрела на велосипед. Спицы на переднем колесе погнулись, потому что в них угодил мой ботинок. На глаза навернулись слезы, но мне ничего не оставалось делать, кроме как, прихрамывая и спотыкаясь, подняться обратно на холм.

Толкая вперед поскрипывающий велосипед, я почти добралась к дому, когда заметила, что в рощице у дороги прятался какой-то китаец. Он поглядывал в мою сторону так, будто как раз меня и дожидался. Поэтому я перешла на другую сторону дороги и прибавила шагу, не выпуская велосипед. Впрочем, убежать мне не удалось, скоро он догнал меня и поздоровался по-русски, почти без акцента. У него был какой-то остекленевший взгляд, который меня напугал, поэтому в ответ я промолчала.

— Почему, — вздохнув, спросил он, словно разговаривал с непослушной и шаловливой сестрой, — вы разрешаете японцам жить в вашем доме?

— Мы не виноваты, — глухо произнесла я, по-прежнему избегая смотреть ему в глаза. — Он просто взял и поселился у нас, мы не могли отказать.

Китаец взялся за руль велосипеда, делая вид, что помогает мне, и я увидела на его руках странные перчатки — какие-то раздутые, будто вместо кистей внутри были яблоки.

— Японцы — очень плохие люди, — продолжил он. — Они творят ужасные вещи. Китайский народ не забудет ни тех, кто помогал нам, ни тех, кто помогал им.

Говорил незнакомец проникновенно, но его слова заставили меня вздрогнуть, и я даже забыла о боли в плече. Он остановился и положил велосипед на землю. Я хотела убежать, но страх сковал меня. Китаец медленно поднес руку к моему лицу и жестом фокусника сдернул перчатку. У меня перед глазами оказался изуродованный, плохо залеченный обрубок, затянутый кожей, пальцев не было. Я вскрикнула и в ужасе отшатнулась от него, хотя понимала, что он не просто хотел напугать меня, это было предупреждение. Забыв о велосипеде, я помчалась к дому.

— Меня зовут Тан! — прокричал мне вслед человек. — Запомни это имя!

Добежав до двери, я оглянулась, но его уже не было. Я с трудом поднялась по лестнице к спальне матери, чувствуя, как в груди бешено колотится сердце. Но, открыв дверь, я увидела, что она все еще спит. Ее черные волосы разметались по подушке. Я сняла пальто, аккуратно приподняла одеяло и забралась в постель рядом с ней. Она вздохнула, слегка коснулась меня рукой и снова провалилась в сон.

Белая гардения

В августе мне исполнялось тринадцать лет, и, несмотря на войну и гибель отца, мать решила продолжить семейную традицию и отпраздновать мой день рождения в старом квартале. В тот день в город нас повезли Борис и Ольга. Борис снова собирался постричься, а Ольге нужно было купить какие-то специи. Я родилась в Харбине, и, хотя многие китайцы говорили, что мы, русские, здесь чужие и не имеем на этот город никаких прав, мне всегда казалось, что он для меня родной. Когда мы въехали в город, я увидела знакомые церкви с луковицами куполов, светлые домики и восхитительные колоннады. Мать тоже родилась в Харбине, в семье железнодорожного инженера, после революции потерявшего работу. Но только благодаря моему отцу мы не утратили связь с Россией. Он был из дворян, и поэтому слово «царь» не было для нас пустым звуком.

Борис с Ольгой высадили нас в старом квартале. В тот день было необычно жарко и влажно, поэтому мать предложила купить мороженого. Такого ванильного мороженого, как в Харбине, больше не делали нигде. В нашем любимом кафе было полно людей и царило такое необычное оживление, какого мы не видели уже несколько лет. Все обсуждали распространившиеся по городу слухи, что японцы собираются сдаваться. Мы с матерью сели у окна. За соседним столиком женщина рассказывала пожилому мужчине, что слышала, будто вчера ночью бомбили американцы, а в районе, в котором она живет, был убит японский комендант. Ее собеседник кивнул головой и, поглаживая рукой седую бороду, серьезно сказал:

— Китайцы никогда бы не решились на такое, если бы не чувствовали, что начинают одерживать верх.

Посидев в кафе и доев мороженое, мы с матерью решили прогуляться по кварталу, посмотреть, какие здесь появились новые магазины, а какие закрылись. Лоточница с фарфоровыми куклами попыталась соблазнить меня своим товаром, но мать с улыбкой произнесла:

— Не переживай, дома тебя кое-что ждет.

Я заметила красно-белый столбик парикмахера [1], на котором висела табличка на китайском и русском языках.

— Мама, смотри! Наверное, в эту парикмахерскую пошел Борис, — сказала я и бросилась к окну, чтобы заглянуть внутрь. В кресле действительно сидел Борис с намыленным подбородком. Рядом ожидали своей очереди еще несколько посетителей; они курили и смеялись — в общем, вели себя как люди, у которых есть свободное время, но нечем заняться. Борис заметил меня в зеркале, повернулся и помахал рукой. Совершенно лысый парикмахер в вышитом жакете тоже поднял глаза. У него были тонкие усики и козлиная бородка, на носу сидели очки в толстой оправе, которые так любят носить китайцы. Однако, увидев меня, парикмахер тут же повернулся к окну спиной.

— Пойдем, Аня, — засмеялась мать и потянула меня за руку. — У Бориса получится плохая прическа, если ты будешь отвлекать парикмахера. Не дай бог он отхватит ему ухо, и тогда Ольга рассердится на тебя.

Я послушно последовала за матерью, но, когда мы дошли до угла, снова повернулась к парикмахерской. За стеклом хорошо было видно парикмахера, и тут я поняла, что мне знакомо его лицо: эти круглые и выпученные глаза я уже где-то видела.

Когда мы вернулись домой, мать усадила меня за туалетный столик, торжественно расплела мои детские косы, расчесала волосы на прямой пробор и завязала их в узел на затылке — так же, как у нее самой. Потом она нанесла капельки духов мне за уши и кивнула на бархатную коробочку, которая стояла на комоде с зеркалом. Когда она раскрыла ее, внутри я увидела золотое ожерелье с нефритами, которое отец подарил ей на свадьбу. Она взяла его в руки, поцеловала и надела на меня, застегнув на шее.

— Мама! — удивленно воскликнула я, потому что знала, как дорого ей было это ожерелье.

Она поджала губы.

— Я хочу передать его тебе, Аня, потому что сегодня ты стала молодой женщиной. Отец был бы рад, если бы в такой день ты надела это ожерелье.

Дрожащими пальцами я прикоснулась к украшению. Несмотря на то что я очень скучала по отцу и по разговорам с ним, мне всегда казалось, что он находится где-то рядом. Нефриты у меня на груди казались не холодными, а теплыми.

— Мама, он не покинул нас! — воскликнула я. — Я это знаю.

Она кивнула и горько вздохнула.

— У меня еще кое-что есть для тебя, Аня, — сказала мать и, выдвинув один из ящиков у моих колен, достала какой-то предмет, завернутый в ткань. — Это будет напоминать тебе, что для меня ты всегда останешься маленькой девочкой.

Я приняла из ее рук пакет и развязала узел, испытывая нетерпеливое желание поскорее узнать, что же находится внутри. Там оказалась матрешка с улыбающимся лицом, напоминающим лицо моей покойной бабушки. Я догадалась, что мать сама разрисовала матрешку. Я повернулась к ней, и она, засмеявшись, велела мне посмотреть, что находится в самой игрушке. Я открутила верхнюю половинку и увидела фигурку поменьше, с черными волосами и янтарными глазами. Я поняла смысл шутки матери и улыбнулась, ожидая, что следующая матрешка будет со светло-рыжими волосами и голубыми глазами, однако оказалось, что веселое лицо игрушки вдобавок было усеяно веснушками, так что я не сдержалась и захихикала. Внутри этой матрешки я нашла еще одну, совсем маленькую. Я с недоумением посмотрела на мать.

— Это твоя дочка и моя внучка, — пояснила она. — А внутри у нее ее дочка.

Я собрала всех матрешек по отдельности и выстроила их в ряд на туалетном столике. Рассматривая это игрушечное воплощение женской линии нашего рода, я вдруг почувствовала, что ужасно хочу одного: чтобы мы с матерью всегда оставались такими же, как в эту минуту.

Потом, когда я уселась за обеденный стол в кухне, мать выставила передо мной яблочный пирог. Она уже собиралась отрезать кусочек, как вдруг мы услышали, что открылась входная дверь. Я посмотрела на часы и поняла, что это вернулся генерал. Он надолго задержался в прихожей, прежде чем неровной походкой войти в кухню. Он был бледен, поэтому мать спросила, не заболел ли он, но генерал ничего не ответил, лишь опустился на стул и закрыл ладонями лицо. Мать испуганно вскочила на ноги и велела мне принести горячего чаю и хлеба. Когда я протянула их генералу, он поднял на меня покрасневшие глаза.

Бросив взгляд на именинный пирог, японец поднял руку и неуклюже погладил меня по голове. В его дыхании я уловила запах алкоголя.

— Ты — моя дочка, — сдавленным голосом произнес генерал. По его щекам потекли слезы. Повернувшись к матери, он добавил: — Ты — моя жена.

Постепенно японец успокоился и вытер лицо тыльной стороной ладони. Когда мать предложила ему выпить чаю, он взял в одну руку кусочек хлеба, в другую чашку и отхлебнул. Лицо его было искажено болью, но через какое-то время расслабилось, и он вздохнул, как будто принял какое-то решение. Генерал встал из-за стола и, бросив на мать лукавый взгляд, молча изобразил, как она, обнаружив в гараже «баню», ударила его черенком лопаты. Мать несколько секунд ошарашенно смотрела на смеющегося генерала и потом тоже рассмеялась.

Она спросила его по-русски, медленно произнося слова, чем он занимался до войны, всегда ли он был военным. На какое-то мгновение японец, как мне показалось, смутился, затем поднес руку к носу и переспросил:

— Я?

Мать кивнула и повторила вопрос. Он покачал головой и, прикрыв дверь у себя за спиной, на чистейшем русском сказал:

— До этого безумия? Я был актером. Работал в театре.

На следующее утро генерал уехал. На кухонной двери была приколота записка на русском языке. Сначала ее прочитала мать. Испуганными глазами она еще пару раз прошлась по строчкам, потом передала записку мне. Генерал велел нам сжечь все, что он оставил в гараже, в том числе и записку. Он писал, что подверг наши жизни большому риску, хотя его единственным желанием было защитить нас, и что мы должны уничтожить все следы его пребывания в нашем доме ради нашей же безопасности.

Мы с матерью бросились к Померанцевым. Борис рубил дрова, но, увидев нас, остановился и, вытерев пот с раскрасневшегося лица, провел нас в дом.

Его супруга сидела на стуле у печи и что-то вязала. Когда мы вошли, она вскочила.

— Вы уже слышали? — Ольга была бледна, ее голос дрожал. — Японцы сдались. Скоро здесь будут Советы.

Ее слова, как мне показалось, поразили мать.

— Советы или американцы? — спросила она срывающимся от волнения голосом.

Я чувствовала, что в глубине души мне тоже хотелось, чтобы именно американцы с их широкими улыбками и яркими флагами были нашими освободителями. Но хозяйка покачала головой и, всхлипнув, сказала:

— Советы. Они придут, чтобы помогать здешним коммунистам.

Мать передала ей записку генерала.

— Боже мой! — воскликнула Ольга, прочитав ее. Она безвольно опустилась на стул и протянула записку мужу.

— Он что, свободно говорил по-русски? — Борис был явно взволнован этой новостью. — И вы не знали? Как же так?

Потом он начал рассказывать, что в Шанхае у него есть старый друг, который смог бы помочь нам. Туда идут американцы, пояснил он, поэтому нам следует поторопиться. Мать спросила, поедут ли Борис и Ольга с нами, но хозяин дома покачал головой и с грустной улыбкой на губах произнес:

— Лина, зачем им нужны мы, два старых человека? Дочь полковника белой армии — это для них более важная добыча. Тебе нужно увезти Аню.

Дома мы разожгли костер, бросив в него дрова, которые Борис нарубил для нас, и сожгли записку генерала вместе с его постельными принадлежностями и посудой. Когда языки пламени устремились вверх, я стала наблюдать за матерью. На ее лице застыло выражение того же одиночества, которое чувствовалось и в послании генерала. В ту минуту мы сжигали человека, который уже перестал казаться чужим, но которого мы так и не смогли узнать до конца. Уже собираясь запереть гараж, мать внезапно заметила стоявший в углу сундук, который был забросан пустыми мешками. Вытащив его на середину, мы увидели, что это старинная вещь; на нем была искусно вырезана фигура старика, застывшего на берегу пруда. У него были длинные усы, в руке он держал веер и пристально смотрел на противоположный берег. С помощью молотка мать сбила замок, и мы вместе подняли крышку. Внутри лежала свернутая генеральская форма, а под ней, на самом дне сундука, мы нашли вышитый жакет, фальшивые усы, бороду, грим, очки в толстой оправе и «Новый карманный атлас Китая», завернутый в старую газету. Мать озадаченно посмотрела на меня, но я ничего не сказала. Я лишь надеялась, что, узнав тайну генерала, мы все же будем в безопасности.

Когда все было сожжено, мы перекопали место, на котором горел костер, и разровняли его лопатами.

Белая гардения

Мать взяла меня с собой к коменданту нашего округа, чтобы получить разрешение отправиться в Дайрен, где мы надеялись сесть на корабль, который отправлялся в Шанхай. В коридорах и на лестнице дожидались приема десятки русских, были там и другие иностранцы, как, впрочем, и китайцы. Все они говорили о советских войсках, о том, что их отдельные части уже вошли в Харбин и занялись поиском бывших белогвардейцев. Одна старуха, сидевшая рядом с нами, рассказала матери, что семья японцев, жившая по соседству с ней, боясь мести китайцев, совершила самоубийство. Мать спросила ее, что заставило японцев сдаться, но та лишь пожала плечами. Вместо нее ответил молодой человек, который сказал, что слышал, будто на японские города начали сбрасывать бомбы какого-то нового типа. Вышел помощник коменданта и объявил, что разрешения на выезд будут выдаваться лишь тем, кто пройдет собеседование с представителем коммунистической партии.

Когда мы вернулись домой, наших собак нигде не было видно, а дверь оказалась незапертой. Мать взялась за ручку, но, прежде чем открыть дверь, остановилась. Так же, как и образ матери, оставшийся в моей памяти в день похорон отца, этот миг отпечатался в сознании подобно сцене из фильма, который видел много раз: рука матери на ручке, медленно открывающаяся дверь, за ней темнота и тишина, а в душе неодолимое ощущение, что там, внутри, кто-то чужой дожидается нашего прихода.

Рука матери опустилась и нащупала мою. После смерти отца у нее всегда дрожали пальцы, но сейчас я не почувствовала дрожи. Ладонь была теплой и сильной, а пальцы, решительно сомкнувшись, сжимали мою руку. Держась за руки, мы вместе шагнули в дом. У нас было заведено снимать обувь в прихожей, но мы не стали разуваться и прошли прямо в гостиную. Когда я увидела человека, который сидел за столом, сложив перед собой искалеченные руки, то не удивилась. У меня было такое чувство, будто я наконец дождалась, что он появился у нас в доме. Мать не проронила ни слова и встретила его взгляд равнодушно. Мужчина невесело улыбнулся и кивком головы предложил нам сесть рядом. Тут мы заметили у окна еще одного человека. Это был высокий мужчина с голубыми глазами, пушистыми усами и проницательным взглядом.

Хотя на дворе стояло лето, в тот вечер ночь наступила быстро. Помню, как мать крепко сжимала мою руку, как по полу ползли последние лучи заходящего солнца и сильный ветер бил в не закрытые ставнями окна. Сначала с нами говорил Тан. Каждый раз, когда мать отвечала на вопросы китайца, его губы растягивались в напряженной улыбке. Он рассказал, что наш постоялец на самом деле был не генералом, а шпионом, который иногда выдавал себя за парикмахера. Он прекрасно говорил по-китайски и по-русски, мастерски умел изменять внешность и использовал свои навыки, чтобы собирать информацию о сопротивлении. Поскольку русские думали, что он китаец, они спокойно собирались в его парикмахерской, обсуждая свои планы и таким образом выдавая китайских товарищей. Честно говоря, я обрадовалась, что не поделилась с матерью своими догадками, когда мы с ней обнаружили в сундуке костюм генерала. Тан продолжал внимательно следить за матерью, но она так искренне удивилась тому, что он сообщил, что у него не могло возникнуть никаких сомнений по поводу ее непричастности к шпионажу японца.

Было совершенно очевидно, что мать понятия не имела, кем на самом деле был генерал и что он, кроме японского, владел другими языками. К тому же к нам никто не приходил, пока он жил у нас. Несмотря на это, Тан бросал на нас взгляды, полные ненависти. Казалось, что само наше присутствие приводило его в ярость. В глазах китайца читалось лишь одно желание: месть.

— Госпожа Козлова, вы когда-нибудь слышали о подразделении 731? — спросил он, едва сдерживая злобу, исказившую его лицо. Он удовлетворенно кивнул, когда мать не ответила. — Нет, разумеется, не слышали. Конечно, о нем не слышал и ваш генерал Мицутани, этот культурный и вежливый постоялец, который мылся каждый день и в жизни никого не убил своими руками. Но ему все равно было не по себе, когда он обрекал людей на смерть, так же как и вы, когда пригрели в своем доме человека, соотечественники которого убивали нас. У вас и у вашего генерала на руках столько же крови, сколько у целой армии.

Тан поднял руку и помахал гниющим обрубком перед лицом матери.

— Вы, русские, прикрываетесь своей белой кожей и западными обычаями и не знаете, какие эксперименты над людьми проводились в соседнем районе. Я единственный, кто выжил; один из тех, кого привязывали к столбам на морозе, и их милые чистенькие ученые доктора изучали последствия обморожения и гангрены, чтобы спасать своих солдат. Но можно сказать, что нам повезло. В конце нас всегда расстреливали. В отличие от тех, кого заражали чумой, а потом разрезали без наркоза, чтобы посмотреть, что происходит с организмом. Интересно, что бы вы почувствовали, если бы ваш череп начали распиливать, несмотря на то что вы все еще оставались в сознании? Или если бы вас изнасиловал врач, чтобы, когда вы забеременеете, разрезать вам живот для исследования зародыша…

Лицо матери перекосилось от ужаса, но она выдержала взгляд Тана и не отвела от него глаз. Видя, что ее сломить не удалось, он снова зловеще улыбнулся и, орудуя культей и локтем, извлек из папки фотографию. На ней был запечатлен человек, привязанный к столу, вокруг которого стояли врачи. Но свет отразился на середине фотографии, поэтому я не смогла все четко рассмотреть. Он велел матери взять фотографию. Взглянув на нее, она тут же отвернулась.

— Может быть, мне стоит показать ее вашей дочери? — прошипел Тан. — Ей примерно столько же лет.

Глаза матери вспыхнули. Его ненависть встретилась с ее яростью.

— Моя дочь всего лишь ребенок! Вы можете ненавидеть меня, если вам хочется, но в чем виновата она?

Мать снова посмотрела на фотографию, и у нее в глазах заблестели слезы. Однако она сдержалась и не заплакала. Тан довольно улыбнулся. Он хотел еще что-то сказать, однако в этот момент послышалось покашливание второго мужчины. Я уже почти забыла об этом русском, потому что он вел себя очень тихо и смотрел в окно, как будто его совсем не интересовало, о чем мы говорим.

Когда советский офицер обратился к матери с вопросом, мне показалось, что мы угодили в пьесу, поставленную по другому сценарию. Его не обуревала жажда мести, как Тана, и не трогали подробности из жизни и деятельности генерала. Он вел себя так, будто японцы никогда и не захватывали Китай; он пришел к нам по иной причине: ему хотелось вцепиться в горло моему отцу, но, поскольку его не было, принялся за нас. Все его вопросы касались семей матери и отца. Он будто заполнял анкету, уточняя стоимость нашего дома и любопытствуя по поводу сбережений матери. После каждого ее ответа он нарочито шумно вздыхал.

— Что ж, — наконец произнес он, оценивающе посматривая на меня сквозь желтые стекла своих очков. — В Советском Союзе у вас бы ничего этого не было.

Мать спросила, что он имеет в виду, и офицер, не скрывая неприязни, ответил:

— Она — дочь полковника русской империалистической армии, человека, который поддерживал царя, приказавшего стрелять из пушек в собственный народ. В ней течет его кровь. А вы, — процедил он сквозь зубы, покосившись на мать и презрительно усмехнувшись, — для нас не представляете большого интереса, однако, похоже, очень интересуете китайцев. Им нужно на ком-то показать, как они поступают с предателями. Советский Союз сейчас нуждается в рабочей силе. Нам нужны молодые, здоровые работники.

Ни один мускул не дрогнул на лице матери, она только крепче сжала мою руку, так что побелела кожа и кости вдавились друг в друга. Но я сдержалась и не вскрикнула от боли. Мне хотелось, чтобы она никогда не отпускала меня и всегда сжимала мою руку так же сильно.

Когда от боли в руке я уже едва не теряла сознание и комната начала плыть перед глазами, советский офицер заявил, чего они хотят: жизнь дочери в обмен на жизнь матери. Русский получал молодого здорового работника, а китаец удовлетворял жажду мести.

Белая гардения

Я поднялась на носки, пытаясь дотянуться до вагонного окна и прикоснуться кончиками пальцев к протянутой руке матери. Она всем телом прижалась к окну, чтобы быть как можно ближе ко мне. Боковым зрением я заметила Тана и советского офицера, стоявших у машины. Дожидаясь, когда можно будет забрать меня, Тан ходил взад и вперед, как голодный тигр. На станции царила суматоха. Престарелая пара никак не могла распрощаться с сыном, и советский солдат отпихивал их, заталкивая юношу в вагон, причем толкал его в спину так, будто это был не человек, а мешок картошки. Оказавшись в вагоне, парень обернулся, но за ним уже напирали другие люди, и ему так и не удалось последний раз посмотреть на родителей.

Мать схватилась за ручку окна и подтянулась повыше, чтобы я смогла увидеть ее лицо. Под глазами у нее пролегли тени, и она казалась измученной, но все равно оставалась очень красивой. Она принялась рассказывать мои любимые истории и запела песенку про грибы, стараясь успокоить меня. Другие люди тоже высовывали из окон руки, чтобы попрощаться с родными и соседями, но солдаты ударами загоняли их обратно. Охранник, который стоял рядом с нами, был очень молод, почти мальчик, с молочно-белой кожей и лучистым взглядом. Должно быть, он пожалел нас, потому что развернулся к нам спиной и отгородил собой от всех остальных, чтобы мы попрощались.

Поезд тронулся. Пока могла, я шла по платформе, обходя людей и ящики и не выпуская руки матери. Мне хотелось не отставать, но поезд стал набирать скорость, и наши руки разъединились. Я видела в окне удаляющегося вагона, что мать отвернулась и закрыла рот кулаком, потому что больше не могла сдерживать рыданий. У меня от слез запекло в глазах, но я усилием воли заставила себя не заморгать и проводила глазами поезд, пока он не скрылся из виду. Чтобы не упасть, я прижалась к фонарному столбу: у меня подкосились ноги, когда я почувствовала, какая пустота образовалась в моей душе. Но невидимая рука поддержала меня. Я услышала голос отца, который обращался ко мне: «Тебе покажется, что ты осталась совсем одна, но это не так. Я пошлю тебе кого-нибудь».

2. Париж Востока

Когда поезд скрылся из виду, наступило затишье, подобное тому, которое обычно бывает между вспышкой молнии и раскатом грома. Мне было страшно повернуться и посмотреть на Тана. Я вдруг представила, как он медленно приближается ко мне, словно паук, подбирающийся к мотыльку, который случайно угодил в паутину. Ему не нужно спешить: добыча уже в ловушке и никуда от него не денется. Он мог насладиться моментом, прежде чем проглотить меня. Советский офицер, вероятно, уже ушел, позабыв о матери и переключив свои мысли на другие проблемы. Я была дочерью полковника белой армии, но от матери, как от работника, было бы намного больше пользы. Идеология служила для него всего лишь прикрытием, и практическая сторона дела была куда важнее. Но Тан рассчитывал на другое. Он руководствовался идеей извращенного правосудия и не собирался отступать до тех пор, пока оно не свершится. Я не знала, как он хотел поступить со мной, но была уверена, что кара, приготовленная для меня, будет долгой и ужасной. Он не согласится просто расстрелять меня или сбросить с крыши. Он говорил: «Я хочу, чтобы ты жила, каждый день осознавая свою вину и вину матери». Возможно, меня ждала та же участь, что и японских девочек в нашем районе, которые не успели вовремя уехать. Коммунисты обрили им головы и продали в китайские бордели, которые обслуживали самое отвратительное отребье: прокаженных со сгнившими носами, мужчин с ужасными венерическими болезнями, у которых уже разложилась половина тела.

Я нервно сглотнула. Прямо передо мной с противоположной платформы трогался другой поезд. Было бы совсем не сложно… даже намного проще, подумала я, глядя на тяжелые колеса и стальные рельсы. Ноги задрожали, я немного подалась вперед, но тут мне вспомнилось лицо отца, и я уже не смогла идти дальше. Краешком глаза я увидела Тана. Он на самом деле неторопливо приближался ко мне. Когда мать увезли, этот человек не успокоился, его глаза казались голодными. Он шел за мной. «Вот и все, — подумала я. — Это конец».

Но тут с громким хлопком в воздух взлетела шутиха, от неожиданности я отпрыгнула в сторону. На перрон вывалилась толпа людей в советской форме. Растерявшись, я замерла на месте и просто смотрела на них. С криками «Ура!» они размахивали красными флагами, били в барабаны и тарелки. Эти люди собрались приветствовать коммунистов, только что приехавших из России. Они маршем двинулись между мной и Таном. Я увидела, как Тан попытался прорватвся через их строй, но толпа увлекла его за собой. Китаец кричал на обступивших его людей, которые все равно ничего не слышали из-за шума и музыки.

— Беги!

Я подняла глаза. Это сказал молодой советский солдат, тот, с лучистым взглядом.

— Беги! Спасайся! — кричал он, подталкивая меня прикладом автомата.

В этот момент кто-то схватил меня за руку и потащил сквозь толпу. Я не могла рассмотреть, кто это был. Меня тянули в самую гущу столпотворения. В нос бил запах пота и пороха. Я повернула голову и через плечо увидела, что Тан тоже пытается пробиться через людской поток. Ему с трудом удавалось продвигаться вперед, но, если бы у него были нормальные руки, он, наверное, уже оказался бы рядом со мной. Однако китаец не успевал отталкивать людей, стоявших у него на пути. Он прокричал что-то молодому солдату, и тот сделал вид, будто бросился за мной, но на самом деле намеренно дал толпе увлечь себя. Меня со всех сторон толкали и били, на руках и плечах уже стали появляться синяки. Впереди, сквозь море мелькающих ног и рук, я увидела машину, дверь которой распахнулась мне навстречу. Когда меня впихнули внутрь, я наконец узнала руку, которая тащила меня. Я вспомнила эти мозоли: Борис.

Как только я оказалась в машине, Борис нажал на газ. На пассажирском месте сидела Ольга.

— Аня, дорогая! Девочка моя! — запричитала она.

Машина рванула с места. Я посмотрела в заднее окно. Толпа на платформе разрослась, в нее влились вновь прибывшие советские солдаты. Тана я не увидела.

— Аня, спрячься под одеялом, — велел мне Борис. Я укрылась одеялом и почувствовала, что Ольга набросала сверху кучу разных вещей.

— Ты знал, что появятся эти люди? — спросила Ольга мужа.

— Нет, но я собирался увезти Аню в любом случае, — сказал он. — Кажется, даже безумный энтузиазм коммунистов может иногда сгодиться для чего-то полезного.

Прошло какое-то время, и машина остановилась. Послышались голоса. Открылась и захлопнулась дверь. До меня донесся спокойный голос Бориса, который разговаривал с кем-то снаружи. Ольга осталась на переднем сиденье. Она тяжело, с хрипом дышала. Мне стало жалко и ее саму, и ее старое слабое сердце. Мое же сердце в эту секунду готово было выскочить из груди, и я зажала рот, как будто так никто не смог бы услышать его биения.

Борис снова сел за руль, и мы поехали дальше.

— Контрольно-пропускной пост. Я сказал, что нам нужно приготовиться к приезду русских и мы очень спешим, — объяснил он.

Прошло два или три часа, прежде чем Борис разрешил мне выбраться из-под одеяла. Ольга сняла с меня мешки, в которых, как оказалось, были овощи и крупа. Мы ехали по грязной дороге, окруженной с обеих сторон горными хребтами и покинутыми крестьянскими полями. Людей нигде не было видно. Впереди показалась сожженная ферма. Борис заехал в большой сарай, пропахший сеном и дымом. Интересно, кто тут жил? По воротам, своими очертаниями напоминавшим пагоду, я поняла, что это были японцы.

— Дождемся темноты и поедем в Дайрен, — твердым голосом произнес Борис.

Когда мы вышли из машины, он расстелил на полу одеяло и предложил мне сесть. Его жена сняла крышку с небольшой корзинки и достала несколько тарелок и чашек. На тарелку передо мной она положила немного каши, но мне было так плохо, что я не могла есть.

— Поешь, дорогуша, — мягко сказала Ольга. — Тебе нужно набраться сил для поездки.

Я удивленно посмотрела на Бориса, однако он смотрел в другую сторону.

— Но мы же останемся вместе, — едва сдерживаясь, произнесла я и почувствовала, как страх начинает сдавливать мне горло. Я знала, что они хотели отправить меня в Шанхай. — Вы должны поехать со мной.

Ольга прикусила губу и рукавом вытерла слезы, выступившие на глазах.

— Нет, Аня. Мы должны остаться здесь, иначе выведем Тана прямо на тебя. Этот подлый человек во что бы то ни стало жаждет мести.

Борис обнял меня за плечи, и я прижалась лицом к его груди. Я знала, что мне будет не хватать его запаха, запаха овса и дерева.

— Мой друг, Сергей Николаевич, прекрасный человек. Он позаботится о тебе, — сказал Борис, поглаживая мои волосы. — В Шанхае будет намного безопаснее.

— А еще там полно всяких интересных вещей, — добавила Ольга. — Сергей Николаевич богат, он будет водить тебя на разные представления и в рестораны. Тебе там будет гораздо веселее, чем здесь с нами.

Ночью окольными дорогами, через заброшенные фермы Померанцевы отвезли меня в Дайрен, откуда на рассвете уходил корабль.

Когда мы приехали в порт, Ольга вытерла мне лицо рукавом платья и засунула в карман моего пальто матрешку и нефритовое ожерелье, которое подарила мне мать. Я удивилась, что ей удалось сохранить их, и хотела спросить, как она догадалась о ценности этих вещей для меня, но времени на разговоры уже не осталось: корабль дал гудок и пассажиры начали собираться на палубе.

— Мы предупредили Сергея Николаевича, что ты приедешь, — сообщила Ольга.

Борис помог мне взойти по трапу на корабль и вручил мне небольшую сумку, в которой лежали платье, полотенце и кое-какая еда.

— Живи счастливо, — шепнул он, и по его щекам потекли слезы. — Живи так, чтобы мать гордилась тобой. Теперь мы будем думать только о тебе.

Позже, подплывая к Шанхаю по реке Хуанпу, я вспомнила эти слова и задумалась, смогу ли я жить достойно.

Белая гардения

Сколько прошло дней, прежде чем на горизонте показались очертания Шанхая, я не помню. Может, два, а может, и больше. Я не могла думать ни о чем другом, кроме как о пустоте, которая образовалась у меня в душе, и о зловонном опиумном дыме, день и ночь висевшем над палубой корабля. Пароход был буквально забит людьми; многие из них, словно высохшие трупы, неподвижно лежали на циновках, зажав в грязных пальцах самокрутки; их ввалившиеся черные рты напоминали провалы пещер. До войны иностранцы как-то пытались повлиять на ужасные последствия от повсеместного производства опиума, навязанного Китаю ими самими, но японские оккупанты, наоборот, использовали наркотическую зависимость, чтобы подчинить себе местное население. В Маньчжурии, например, они заставляли крестьян выращивать мак и строить целые комбинаты по его обработке в Харбине и Дайрене. Бедняки кололись им, а те, кто побогаче, вдыхали его испарения с помощью кальяна. Все остальные просто курили его, как табак. Создавалось впечатление, будто все мужчины-китайцы на этом корабле находились в плену опиума.

Приближаясь к Шанхаю, пароход вошел в устье мутной реки. Началась приличная качка, поэтому по палубе катались бутылки и… дети, которые не успевали за что-нибудь схватиться. Я крепко вцепилась в ограждение борта и смотрела на жалкие лачуги без окон, теснившиеся вдоль берегов. Рядом с ними, стена к стене, стояли заводы, печи которых изрыгали клубы дыма, и дым этот расползался по узким, заваленным мусором улочкам, превращая воздух в омерзительную смесь из запахов нечистот и серы.

Остальных пассажиров мало интересовал город, в который мы въезжали. Они по-прежнему, разбившись на группки, играли в карты или курили. Рядом со мной на одеяле спал один русский, у которого под боком лежала бутылка водки, а с груди стекала рвотная масса. Недалеко от него сидела на корточках китаянка, она грызла зубами орехи и кормила ими двоих маленьких детей. Я не могла понять, почему все они были такими спокойными, если мне в ту минуту казалось, что мы медленно погружаемся в настоящий ад.

Я почувствовала, что пальцы на руках почти онемели от холодного ветра, поэтому засунула руки в карманы. В кармане я нащупала матрешку и разревелась.

Чуть позже трущобы сменились чередой причалов и деревень. Мужчины и женщины в соломенных шляпах поднимали головы и провожали нас тоскливыми взглядами, не выпуская из рук корзин для ловли рыбы и мешков с рисом. Десятки сампанов устремились к пароходу, как насекомые на свет. Люди и лодках предлагали нам палочки для еды, благовония, куски угля, один даже протягивал свою дочь. Глазенки девчушки были полны ужаса, но она не сопротивлялась. Глядя на несчастного ребенка, я внезапно почувствовала боль в руке, как той ночью в Харбине, когда ее сжала мать, будучи последний раз имеете со мной. У меня до сих пор оставалась припухлость и был виден кровоподтек. Боль напомнила мне, с какой силой мать сжимала мою руку, пытаясь вселить в меня уверенность в том, что никому не удастся нас разлучить и что она никогда не оставит меня одну.

Только когда мы подплыли к портовому району под названием Банд, я увидела хоть что-то, напоминающее о легендарном богатстве и красоте Шанхая. Воздух здесь был чище, на рейде стояло множество прогулочных кораблей и океанский лайнер, который готовился к отплытию. Рядом с ним покачивался на волнах полузатонувший японский патрульный катер с большой пробоиной на боку. С верхней палубы парохода я увидела пятизвездочный отель, благодаря которому Банд был известен по всему миру. Отель назывался «Китай», его окна имели форму арок, а на крыше располагались шикарные номера; внизу же все пространство заполонили рикши.

Наконец мы причалили. Место высадки пассажиров выходило прямо на городскую улицу, поэтому нас тут же окружила очередная волна торговцев, но здесь, в городе, товар, который предлагали они, был более экзотичным: золотые амулеты, статуэтки из слоновой кости, утиные яйца. Один старик достал из бархатного мешочка маленькую хрустальную лошадку и положил ее мне на ладонь. Ее отполированные алмазом бока искрились на солнце. Эта лошадка напомнила мне те скульптуры изо льда, которые делали русские, живущие в Харбине, но у меня не было денег, поэтому пришлось вернуть ее старику.

Большинство прибывших вместе со мной людей либо встречались в порту с родственниками, либо брали такси или рикшу и уезжали. Гомон вокруг начинал стихать, я же стояла посреди улицы, не зная, что делать. Я провожала взглядом каждого мужчину с европейской внешностью в надежде, что именно он окажется другом Бориса. Вскоре меня охватила паника. Вокруг находились экраны, специально поставленные американцами, чтобы показывать кинохронику со всего мира об окончании войны. Я смотрела на счастливых людей, танцующих на улицах, на улыбающихся солдат, возвращающихся домой к женам, на чопорных президентов и премьер-министров, зачитывающих поздравления. Все сюжеты сопровождались субтитрами на китайском языке. Создавалось впечатление, будто американцы старались убедить всех, что теперь все снова будет хорошо. Выпуск кинохроники закончился демонстрацией почетного списка стран, организаций и отдельных людей, помогавших освободить Китай от японских агрессоров. Бросалось в глаза, что в этом списке не были указаны коммунисты.

Передо мной остановился аккуратно одетый китаец. Он протянул мне карточку с золотым обрезом, на которой неразборчивым почерком, как будто наспех, было написано мое имя. Я кивнула, незнакомец поднял с земли мою сумку и сделал знак рукой следовать за ним. Заметив, что я колеблюсь, он сказал:

— Не бойтесь. Меня послал господин Сергей. Он ждет вас дома.

На улице, вдали от реки, стояла ужасная жара, почти как в тропиках. Вдоль дороги сотни китайцев варили острую похлебку или предлагали разные безделушки, разложенные на земле на одеялах. Между ними сновали торговцы рисом и дровами, которые возили свой товар на тележках. Слуга помог мне сесть в рикшу, и мы поехали по улице, заполненной мотоциклами, гремящими трамваями и сверкающими американскими «бьюиками» и «паккардами». Задрав голову, я с интересом рассматривала огромные здания, построенные здесь европейцами и американцами. До сих пор я ни разу в жизни не была в городе, похожем на Шанхай.

Район, прилегающий к Банду, представлял собой настоящий лабиринт. Он состоял из узких улочек с протянутыми от окна к окну бельевыми веревками, на которых, словно разноцветные флаги, покачивались на ветру сохнущие предметы одежды. Из темных дверей на нас с любопытством поглядывали дети с заплаканными глазами. Мне показалось, что буквально на каждом углу стоял продавец и жарил какую-то еду, по запаху напоминающую резину, и я облегченно вздохнула, когда в воздухе наконец запахло свежим хлебом. Рикша пробежал под аркой, и мы въехали в своеобразный оазис с булыжной мостовой, фонарями в стиле ар деко, аппетитной выпечкой и старинными произведениями искусства, выставленными в витринах магазинов. Затем мы свернули на улицу, обсаженную кленами, и подъехали к остановке, расположенной рядом с высокой бетонной стеной. Стена была выкрашена в лимонно-желтый и нежно-голубой цвет, но все мое внимание сфокусировалось на другом: по верхнему краю стены торчали куски битого стекла, а нависающие над ней ветки деревьев были обмотаны колючей проволокой.

Слуга помог мне выйти из рикши и позвонил в колокольчик у ворот. Через несколько секунд ворота распахнулись и нас приветствовала горничная, пожилая китаянка в черном чонсэме [2]и с бесцветным, как у покойника, лицом. Она не ответила, когда я представилась на мандаринском диалекте, и, опустив глаза, провела меня во двор.

Первым, что бросалось здесь в глаза, был трехэтажный дом с синими дверями и ставнями в виде решеток. Рядом с домом находилось другое одноэтажное здание, которое соединялось с ним крытой дорожкой. По тому, что с его подоконников свисали разнообразные постельные принадлежности, я догадалась, что оно предназначено для прислуги. Сопровождающий меня китаец передал мою сумку горничной и скрылся в маленьком доме. Я последовала за женщиной через аккуратно подстриженный газон, обрамленный клумбами с цветущими кроваво-красными розами.

В просторной передней стены были цвета морской волны, а плитка на полу — кремовой. Мои шаги гулким эхом разносились по залу, но горничная передвигалась совершенно бесшумно; Тишина, царившая в доме, пробудила во мне странное ощущение мимолетности всего происходящего, словно я попала в какое-то состояние, которое можно было назвать пограничным между жизнью и смертью. В самом конце прихожей я заметила еще одну комнату, убранную красными шторами и персидскими коврами. На стенах, оклеенных неяркими обоями, висели десятки картин французских и китайских мастеров. Горничная уже хотела было завести меня в комнату, но тут я увидела, что на лестнице стоит женщина. Ее молочно-белое лицо оттенялось иссиня-черными волосами, аккуратно стянутыми в узел на затылке. Она перебирала пальцами боа из страусиных перьев и изучающе смотрела на меня темными строгими глазами.

— Действительно, очень милый ребенок, — по-английски обратилась она к горничной. — Но какой серьезный взгляд! И зачем, спрашивается, нужно, чтобы весь день рядом со мной было это хмурое лицо?

Белая гардения

Сергей Николаевич Кириллов совсем не походил на свою жену-американку. Когда Амелия Кириллова провела меня в кабинет мужа, он сразу же поднялся из-за письменного стола, заваленного бумагами, и расцеловал меня в обе щеки. Высоким ростом и массивной фигурой он напоминал медведя и был лет на двадцать старше жены, которая, как мне показалось, была примерно того же возраста, что и моя мать. Он внимательно осмотрел меня с головы до ног и ласково улыбнулся. Кроме богатырского телосложения, единственным, что в нем внушало страх, были его густые брови, благодаря которым он казался сердитым, даже когда улыбался.

Рядом с письменным столом сидел еще один мужчина.

— Это Аня Козлова, — сказал, обращаясь к нему, Сергей Николаевич, — дочь соседа моего друга в Харбине. Ее мать депортировали в Советский Союз, и нам нужно позаботиться о ней. За это она будет учить нас хорошим манерам старых аристократов.

Второй мужчина тоже улыбнулся и встал, чтобы пожать мне руку. От него пахло несвежим табаком, а лицо было нездорового цвета.

— Меня зовут Михайлов Алексей Игоревич, — представился он. — Признаться, нам, обитателям Шанхая, не помешает подучиться хорошим манерам.

— Мне все равно, чему эта девушка будет учить вас, если она говорит по-английски, — заявила Амелия, беря из коробочки на столе сигарету и закуривая.

— Да, миссис, я говорю по-английски, — сказала я.

Хозяйка не очень приветливо взглянула на меня и подергала за шнурок с кисточкой на конце, который висел у двери.

— Прекрасно, — произнесла она. — Сегодня за ужином у тебя будет возможность продемонстрировать свои знания одному человеку, которого пригласил Сергей. Мой муж считает, что ему будет весьма любопытно увидеть юную красавицу, владеющую русским и английским языками, которая к тому же собирается учить его хорошим манерам.

В комнату шаркающей походкой вошла девочка-служанка. Вряд ли ей было больше шести лет. Ее кожа по цвету напоминала карамель, а волосы на склоненной голове были завязаны в тугой узел.

— Это Мэй Линь. Она говорит только по-китайски, — сказала Амелия и добавила: — Впрочем, она вообще очень редко что-нибудь говорит. Ты, наверное, тоже знаешь китайский, так что она полностью в твоем распоряжении.

Девчушка, как завороженная, уставилась в точку на полу. Сергей Николаевич слегка ее подтолкнул. Широко раскрыв глаза, она испуганно посмотрела на русского великана, потом на его тонкую и грациозную жену и, наконец, на меня.

— Сейчас какое-то время отдохни, а когда будешь готова, спускайся вниз, — сказал Сергей Николаевич, за руку подводя меня к двери. — Я очень о тебе беспокоюсь и надеюсь, что сегодняшний ужин улучшит твое настроение. Борис помог мне, когда во время революции я потерял все, и в твоем лице я хочу отблагодарить его за доброту.

Я позволила Мэй Линь отвести себя в предназначенную для меня комнату, хотя в ту минуту предпочла бы остаться в одиночестве. От усталости у меня дрожали ноги и раскалывалась голова. Подъем по лестнице стал настоящим испытанием, но Мэй Линь смотрела на меня так простодушно и преданно, что я не могла не улыбнуться. В ответ она тоже широко растянула рот, обнажив маленькие детские зубки.

Моя комната располагалась на втором этаже и выходила окнами в сад. Пол в ней был покрыт темными сосновыми досками, а стены оклеены обоями золотистого цвета. У эркерного окна стоял старинный глобус, посередине комнаты находилась кровать с четырьмя столбиками по углам, между которыми была натянута ткань. Я подошла к кровати и провела рукой по кашемиру, из которого был сделан полог. Как только пальцы коснулись мягкой ткани, меня охватило отчаяние. Эта комната предназначалась для женщины. В ту секунду, когда у меня отняли мать, я перестала быть ребенком. Вспомнив свою комнату на чердаке нашего дома в Харбине, я не смогла удержаться и закрыла лицо руками. Я могла в точности вспомнить всех кукол, которые сидели у меня На балке, проходящей вдоль крыши, и скрип каждой половицы.

Я отвернулась от кровати, подошла к окну, где стоял глобус, и начала вращать его, пока не нашла Китай. Проследив глазами маршрут из Харбина в Москву, я прошептала:

— Храни тебя Господь, мама. — В действительности я даже не представляла себе, куда ее повезли. Я достала из кармана матрешку и расставила в ряд все фигурки на туалетном столике. Название «матрешка» происходит от слова «мать», потому что эта игрушка является символом материнства и силы, оберегающей детей. Пока Мэй Линь готовила ванну, я положила нефритовое ожерелье в верхний ящик.

В шкафу висело новое платье. Мэй Линь пришлось подняться на носки, чтобы дотянуться до вешалки. Она положила синее бархатное платье на кровать с Таким серьезным выражением на лице, с каким продавщица дорогой одежды выкладывает свой товар перед богатыми покупателями. Потом она вышла, чтобы я могла принять ванну. Через какое-то время девочка вернулась с набором расчесок и щеток и занялась моими волосами. Ее движения были неумелыми, детскими, несколько раз она даже поцарапала мне шею и уши. Но я терпеливо все снесла. Для меня это было таким же непривычным и новым, как и для нее.

Белая гардения

В столовой, как и в прихожей, стены были цвета морской волны, но только здесь было еще красивее. Карнизы и деревянные панели, покрытые позолотой, украшал орнамент в виде кленовых листьев. Этот же орнамент повторялся на деревянных частях стульев, обитых красным бархатом, и на ножках буфета. Стоило мне только увидеть тисовый обеденный стол и люстру прямо над ним, чтобы понять, что предложение Сергея Николаевича обучать его манерам старых аристократов было всего лишь шуткой.

Мне было слышно, как в соседней гостиной Сергей Николаевич и Амелия разговаривали с гостями, но я не решалась постучать в дверь. Я чувствовала себя совершенно обессиленной; прошлая неделя просто вымотала меня, но, несмотря на это, я понимала, что должна вести себя вежливо и быть благодарной за гостеприимство. О Сергее Николаевиче мне не было известно ровным счетом ничего, кроме того, что он когда-то дружил с Борисом, а сейчас являлся владельцем ночного клуба. Когда наконец я собралась войти в гостиную, прямо перед моим носом распахнулась дверь и мне навстречу, широко улыбаясь, вышел сам Сергей Николаевич.

— Вот она где! — воскликнул он, взял меня за руку и повел в комнату. — Прекрасное юное создание, не правда ли?

В комнате я увидела Амелию в красном вечернем платье с одним открытым плечом и Алексея Игоревича. Он подошел ко мне и представил свою жену, Любовь Владимировну Михайлову. Эта полная женщина обняла меня за плечи и сказала:

— Зови меня просто Люба и, ради бога, мужа моего называй Алексей. У нас здесь не принято общаться официально.

Она даже поцеловала меня накрашенными губами. За ней, чуть поодаль, скрестив на груди руки, стоял молодой человек. Ему было не больше семнадцати. Когда Люба отступила, он представился:

— Дмитрий Юрьевич Любенский. Но я тоже прошу называть меня просто Дмитрием, — добавил он, целуя мне руку.

Его имя и выговор были русскими, но он не был похож ни на одного русского, которого я видела до тех пор. При свете ламп его безукоризненный костюм как будто сиял, а блестящие волосы, в отличие от большинства русских мужчин, он зачесывал не вперед, на лоб, а назад, полностью открывая точеное лицо. Я покраснела и смущенно опустила глаза.

Когда мы уселись за стол, старая служанка-китаянка подала в большой супнице знаменитый суп из акульих плавников. Я слышала об этом блюде, но никогда не пробовала его. Сначала я поводила ложкой по студенистому отвару и лишь потом поднесла ее ко рту. Подняв глаза, я увидела, что Дмитрий наблюдает за мной, задумчиво подперев рукой подбородок. Мне было непонятно выражение его лица — то ли это было удивление, то ли осуждение, — но он добродушно улыбнулся и сказал:

— Я рад, что нам выпала честь познакомить северную принцессу с деликатесами, доступными в этом городе.

Но тут его прервала Люба, спросив, доволен ли он, что Сергей собирается сделать его управляющим клубом, и молодой человек повернулся, чтобы поговорить с ней. Однако я продолжала его рассматривать. Не считая меня, он был здесь самым молодым, хотя для своих лет выглядел достаточно взрослым. В Харбине у одной моей школьной подруги был брат семнадцати лет, который играл вместе с нами. Но чтобы Дмитрий гонял на велосипеде или бегал по улице, играя в салки, я не могла себе представить.

Сергей Николаевич взглянул на меня поверх бокала с шампанским и весело подмигнул. Он поднял бокал И провозгласил тост, назвав меня по имени и отчеству:

— За прекрасную Анну Викторовну Козлову! Пусть она под моей опекой расцветет так же, как Дмитрий.

— Разумеется, она расцветет, — отозвалась Люба. — Ты такой великодушный человек, что все, кто находится рядом с тобой, рано или поздно расцветают.

Она еще хотела что-то добавить, но тут Амелия постучала ложкой по бокалу с вином. Из-за платья, которое было сейчас на ней, глаза молодой женщины казались глубже и темней, и, если бы не легкая рассеянность взгляда от выпитого вина, ее можно было бы назвать удивительно красивой.

— Если вы не прекратите говорить по-русски, — поджав губы, капризно произнесла она, — я запрещу вам встречаться у нас дома. Говорите по-английски, я же вас просила.

Сергей Николаевич захохотал. Он попытался накрыть ладонью сжатую в кулак руку жены, но она оттолкнула его и холодно посмотрела на меня.

— Так вот зачем ты им понадобилась! — прошипела Амелия. — Чтобы шпионить за мной! Когда они переходят на русский, я никому не могу доверять.

Она швырнула ложку, и та, ударившись о край стола, полетела на пол. Сергей Николаевич побледнел. Алексей смущенно посмотрел на жену, а Дмитрий сидел, опустив глаза. Служанка подняла ложку и бросилась с ней в кухню, как будто, убрав ложку, она могла избавить гостей от гнева хозяйки.

Только у Любы хватило смелости как-то разрядить обстановку.

— Мы просто имели в виду, что Шанхай — это город, который полон возможностей, — спокойно сказала она. — Ты сама это всегда повторяешь.

Глаза Амелии сузились, и она напряглась подобно змее, приготовившейся к смертоносному броску. Однако в следующее мгновение лицо женщины расплылось в улыбке, плечи расслабились, и она откинулась на спинку стула, нетвердой рукой поднимая бокал.

— Да, — подтвердила Амелия. — В этой комнате собрались те, кто сумел уцелеть. «Москва — Шанхай» пережил войну и через пару месяцев снова будет открыт.

Все гости подняли бокалы и сдвинули их над столом. Вернулась служанка, неся второе, и как-то сразу внимание всех переключилось на утку по-пекински; послышались восхищенные восклицания, словно еще секунду назад не было никакой неловкости. Кажется, только у меня осталось неприятное ощущение, что минуту назад мы стали свидетелями скандальной семейной сцены. После ужина мы отправились с Сергеем Николаевичем и Амелией в библиотеку, по пути пройдя через небольшой танцевальный зал. Мне приходилось сдерживать себя, чтобы не начать, как турист, рассматривать превосходные гобелены и вымпелы, которые украшали стены.

— Какой замечательный дом! — тихонько призналась я Любе. — У жены Сергея Николаевича прекрасный вкус.

На лице женщины появилось неприкрытое удивление.

— Дорогуша, — зашептала она в ответ, — это у его первой жены был прекрасный вкус. Замечательный дом Сергея был построен еще в те времена, когда он торговал чаем.

Меня поразило то, как она произнесла слово «первая». Мне стало одновременно и ужасно любопытно, и страшно. Что могло случиться с женщиной, создавшей всю эту красоту, которую я видела перед собой? Почему ее место заняла Амелия? Но я постеснялась спросить, а Любе, похоже, интереснее было говорить о других вещах.

— А ты знаешь, что Сергей был самым известным поставщиком чая в Россию? Но революция и война все изменили. Впрочем, никто не посмеет сказать, что он сдался. «Москва — Шанхай»— самый известный клуб в этом городе.

Библиотекой служила уютная комната в задней части дома. На полках от стенки до стенки стояли тома Гоголя, Пушкина, Толстого, все в кожаных переплетах. Я не могла себе представить, что Сергей Николаевич или Амелия когда-нибудь читали эти книги. Я провела пальцами по корешкам в надежде почувствовать дух первой жены Сергея Николаевича. Теперь мне казалось, что ее присутствие ощущается в оттенках и материалах, которые я видела вокруг себя.

Мы уселись на большой мягкий кожаный диван, а Сергей Николаевич достал бокалы и еще одну бутылку портвейна. Дмитрий вручил мне бокал и пристроился рядом.

— Скажи, что ты думаешь об этом безумном и прекрасном городе, — обратился он ко мне, — об этом Париже Востока?

— Я еще не успела его увидеть, поскольку только сегодня приехала, — ответила я.

— Ах да, прошу прощения… Я забыл, — сказал он и улыбнулся. — Может быть, позже, когда ты освоишься, я покажу тебе парк Юйюань.

Я отодвинулась на край дивана, потому что он сел так близко ко мне, что мы почти соприкасались лицами. У него были поразительные глаза, глубокие и загадочные, как дремучий лес. Он был молод, но производил впечатление человека с богатым жизненным опытом. Несмотря на превосходный костюм и внешний лоск, в его манерах была какая-то напускная важность и осторожность, как будто юноша в этой обстановке не очень уютно себя чувствовал.

Вдруг прямо между нами что-то упало. Дмитрий нагнулся за черной туфлей на шпильке. Подняв глаза, я увидела Амелию, которая стояла, прислонившись к одной из книжных полок. Одна ее нога была обнажена, симметрично сочетаясь с голым плечом.

— О чем вы там шепчетесь? — зашипела она. — Как это подло! Все вы только и делаете, что разговариваете по-русски и секретничаете.

Хозяин дома и его спутники не обратили внимания на эту новую вспышку. Сергей Николаевич, Алексей и Люба стояли у открытого окна и были заняты разговором о скачках. Только Дмитрий поднялся со своего места и, смеясь, передал Амелии ее туфлю. Она вскинула голову и бросила на него взгляд, полный ненависти.

— Я расспрашивал Аню о коммунистах, — солгал он. — Видите ли, она оказалась здесь именно из-за них.

— Теперь ей не стоит бояться коммунистов, — сказал Сергей Николаевич, отвернувшись от своей компании. — Европейцы превратили Шанхай в гигантскую машину по зарабатыванию денег для Китая. Они не станут разрушать ее в угоду идеологии. Мы пережили войну и это переживем.

Позже, вечером, когда гости разошлись, а Амелия уснула на диване, я спросила Сергея Николаевича, сообщил ли он Борису и Ольге Померанцевым, что я благополучно доехала.

— Ну разумеется, дитя мое, — ответил он, укрывая супругу пледом и выключая в библиотеке свет. — Борис и Ольга просто души в тебе не чают.

Служанка ждала нас у лестницы и, как только мы спустились вниз, сразу же включила свет.

— А о матери ничего не известно? — с надеждой в голосе осведомилась я. — Вы их не спрашивали, может, они что-то узнали?

Глаза Сергея Николаевича были полны сочувствия, когда он сказал:

— Будем надеяться на лучшее, Аня. Но тебе теперь, пожалуй, следует считать нас своей семьей.

Белая гардения

На следующее утро я проснулась поздно. Свернувшись калачиком на мягких простынях и укутавшись в воздушное одеяло, я слушала, как в саду переговариваются слуги, как в кухне моют посуду, гремя тарелками, а внизу, в одной из комнат, переставляют с места на место кресло. Пятна солнечного света красиво играли на занавеске, но от этого мне не становилось веселее. Каждый новый день все больше отдалял меня от матери. А мысль о том, что придется прожить еще один день в обществе Амелии, приводила меня в уныние.

— А ты хорошо спишь, — такими словами приветствовала меня американка, когда я спустилась по лестнице. Сегодня на ней было белое платье с поясом. Кроме едва заметной припухлости под глазами, ничто в ней не напоминало о вчерашнем вечере. — Смотри, чтобы у тебя не вошло в привычку опаздывать, Аня. Не люблю, когда меня заставляют ждать. Я беру тебя с собой в магазин только потому, что меня попросил Сергей. — Она вручила мне большой кошелек. Открыв его, я увидела, что он набит стодолларовыми купюрами. — А ты, Аня, умеешь с деньгами обращаться? Считаешь хорошо? — Ее голос дрожал, и говорила она как-то торопливо, как будто находилась на грани срыва.

— Да, мадам, — ответила я. — Вы можете доверить мне деньги.

Она пронзительно рассмеялась.

— Что ж, посмотрим.

Амелия распахнула входную дверь и зашагала через сад. Мне пришлось почти бежать, чтобы не отстать от нее. У ворот один из слуг чинил петлю; его глаза округлились от удивления, когда он увидел нас.

— Позови рикшу. Немедленно! — крикнула ему Амелия.

Он перевел взгляд с хозяйки на меня, будто пытаясь понять, чем вызвана такая спешка, но Амелия схватила его за плечо и вытолкала за ворота.

— Ты что, забыл, что меня всегда должна ждать готовая рикша? Сегодня не исключение. Я и так уже опаздываю.

Как только мы уселись в повозку, Амелия успокоилась. Собственная нетерпеливость теперь почти вызывала у нее смех.

— Знаешь, — заговорила она, подергивая шнурок на шляпе, — мой муж сегодня утром не переставая восторгался тобой и говорил, как ты прекрасна. Настоящая русская красавица! — Она положила мне на колено руку. Рука была холодная, как у мертвеца, словно в ее жилах текла не кровь, а вода. — Что ты об этом думаешь, Аня? Ты в Шанхае всего день, а уже успела произвести сильное впечатление на мужчину, которого до сих пор никому не удавалось удивить!

Амелия пугала меня. Было в ней что-то темное, змеиное. Это еще больше бросалось в глаза теперь, когда мы остались с ней наедине, без Сергея Николаевича. Черные глаза-бусинки и холодная кожа свидетельствовали о том, что за добрыми словами скрывалось желание ужалить. Слезы подступили к моим глазам. Мне так не хватало матери, доброй и сильной, рядом с которой я всегда чувствовала себя свободной и защищенной.

Амелия убрала руку с моей ноги и фыркнула:

— Не будь слишком серьезной, девочка. Если ты собираешься и дальше оставаться такой несносной, мне придется избавиться от тебя.

Атмосфера на улицах Французской концессии была праздничной. Солнце сияло, женщины в ярких платьях, сандалиях и с зонтиками от солнца прогуливались по широким мощеным тротуарам. Крикливые торговцы подзывали покупателей к лоткам, забитым вышитыми тканями, шелком и кружевами. Уличные артисты приглашали людей потратить несколько минут и посмотреть на их искусство. Амелия велела рикше остановиться, чтобы мы посмотрели на музыканта с обезьянкой. Животное в красном клетчатом жилете и шляпке танцевало под звуки аккордеона. Обезьяна кружилась на месте и прыгала скорее как умелый театральный актер, а не как дикое животное, и уже через несколько минут вокруг собралась большая толпа. Когда музыка закончилась, обезьяна поклонилась. Очарованные зрители хлопали, а обезьяна бегала между ног, держа в руке шляпу для денег. Почти не было таких, кто ничего бы не положил в шляпу. Потом она проворно запрыгнула к нам в коляску. От неожиданности Амелия вздрогнула, а я вскрикнула. Обезьянка втиснулась между нами и подняла на Амелию глаза, полные обожания. Публика была в полном восторге. Амелия часто заморгала, понимая, что сейчас все смотрят на нее. Она засмеялась и поднесла к шее руку, изображая смущение, которое, я в этом не сомневалась ни секунды, было фальшивым. Потом она коснулась пальцами мочек ушей, сняла жемчужные серьги и опустила их в шляпу обезьяны. От такого проявления щедрости толпа просто сошла с ума, со всех сторон раздались восторженные крики, смех. Обезьяна бросилась к своему хозяину, но про него уже все забыли. Какой-то мужчина из толпы попросил Амелию назвать свое имя. Но Амелия, как настоящая актриса, знала, что публику лучше оставлять на взводе, поэтому, постучав носком туфли по худому плечу рикши, бросила: «Едем!»

Мы свернули с улицы Кипящего Источника на узкий проезд, известный как Улица Тысячи Ночлежек. Вся она была забита мелкими швейными мастерскими, товар которых красовался на манекенах, стоящих у дверей, а в одной витрине одежду демонстрировали живые модели. Вслед за Амелией я прошла к одному из магазинов на углу. Лестница, которая вела к двери, была такой узкой, что мне пришлось развернуться боком, чтобы пройти по ступеням. Весь магазин был напичкан блузами и платьями, висевшими прямо на веревках, натянутых между стенами. Здесь стоял такой сильный запах ткани и бамбука, что у меня защекотало в носу и я чихнула. Из-за одного ряда платьев выскочила китаянка и закричала:

— Здравствуйте, здравствуйте! Хотите купить одежду?

Но когда она увидела Амелию, улыбка исчезла с ее лица.

— Доброе утро, — сдержанно произнесла она, подозрительно глядя на нас.

Амелия указала на одну из шелковых блуз и пояснила, обращаясь ко мне:

— Выбираешь модель, которая тебе нравится, и они через день делают тебе такую же.

У единственного окна магазина стояли небольшая тахта и стол, заваленный различными каталогами одежды. Амелия неторопливо подошла к столу, взяла один из них и принялась медленно листать. Она закурила сигарету, стряхивая пепел прямо на пол.

— Как насчет этого? — сказала она, протягивая каталог с картинкой, на которой был изображен изумрудно-зеленый чонсэм с разрезом до бедра.

— Она еще девочка. Слишком молода для это платье, — качая головой, пробормотала китаянка.

Амелия хмыкнула:

— Не беспокойтесь, миссис Ву, очень скоро Шанхай заставит ее повзрослеть. Вы, очевидно, забыли, что мне самой всего двадцать пять.

Она рассмеялась собственной шутке, а миссис Ву согнутыми пальцами подтолкнула меня в сторону скамейки, стоявшей в глубине магазина. Сняв с шеи портновский сантиметр, она приложила его к моей талии. Пока китаянка снимала мерки, я стояла ровно и неподвижно, как когда-то учила меня мать.

— Зачем вы иметь дело с этой женщиной? — вдруг раздался шепот миссис Ву. — Она нехороший человек. Ее муж лучше. Но глупый. Его жена умереть от брюшной тиф, и он пустить эта женщина к себе в дом, потому что остаться один. Ни один американец не захотеть ее…

Она замолчала, когда к нам подошла Амелия с несколькими страницами, вырванными из каталога.

— Вот эти, миссис Ву, — сказала она и швырнула листки модистке. — Мы — владельцы ночного клуба, — добавила она с язвительной улыбкой, — а вы не Эльза Скиапарелли, чтобы указывать нам, что носить или не носить.

Мы вышли из магазина, заказав три вечерних и четыре обычных платья. Я решила, что большие заказы — это единственная причина, из-за которой миссис Ву терпит подобное поведение клиентки. В универмаге на улице Нанкин мы купили нижнее белье, туфли и перчатки. У входа в магазин нищий мальчишка кусочком мела рисовал прямо на дороге какие-то иероглифы. Из одежды на нем была лишь грязная набедренная повязка, а на плечах и спине виднелись красные солнечные ожоги.

— Что там написано? — спросила Амелия.

Я посмотрела на довольно искусно написанные иероглифы. Не очень хорошо зная китайский язык, я все же поняла, что этот текст был составлен грамотным человеком. Мальчик пытался поведать историю своих несчастий. Его мать и три сестры были убиты, когда японцы вторглись в Маньчжурию. Одну из сестер пытали. Он нашел ее тело в канаве у дороги. Солдаты отрезали ей нос, груди и руки. Из его семьи выжили только он сам и отец, вместе они бежали в Шанхай. На оставшиеся деньги им удалось купить рикшу, но однажды отца сбил пьяный водитель-иностранец, который слишком быстро ехал по дороге. Отец умер не сразу. У него были сломаны ноги, а на лбу зияла огромная рана, обнажавшая череп. Несчастный истекал кровью, но иностранец отказался везти его в своей машине в больницу. Другой рикша помог мальчику отвезти отца к врачу, однако было уже слишком поздно. Последние слова я прочитала вслух: «Прошу вас, братья и сестры, сжальтесь над моими несчастьями и помогите. Пусть боги на Небесах пошлют вам за это великие богатства». Мальчик поднял голову и удивленно посмотрел на меня: вероятно, ему никогда не приходилось встречать белую девочку, которая бы умела читать по-китайски. Я дала ему несколько монет.

— Так вот как ты собираешься тратить свои деньги! — воскликнула Амелия, беря меня за руку холодными пальцами. — Будешь раздавать их бездельникам, которые сидят на улицах и пальцем не пошевелят, чтобы хоть как-то устроить свою жизнь? Я бы лучше отдала деньги обезьяне. Она, по крайней мере, постаралась развлечь меня.

Мы зашли пообедать в кафе, где было полно иностранцев и богатых китайцев, и заказали традиционный суп с лапшой. Никогда еще я не видела таких людей, даже до войны, когда жила в Харбине. Женщины с накрашенными ногтями и волосами, уложенными в прически, были в фиолетовых, темно-синих или красных шелковых платьях. Мужчины в двубортных пиджаках и с тоненькими усиками выглядели так же изысканно. Когда мы поели, Амелия достала из моего кошелька деньги, расплатилась у стойки и купила себе пачку сигарет, а мне плитку шоколада. Мы вышли на улицу и двинулись вдоль магазинов, торгующих наборами для игры в ма-джонг, плетеной мебелью и благовониями. Я задержалась у одного магазина, перед которым были вывешены десятки бамбуковых клеток с канарейками. Все птицы щебетали, и я зачарованно слушала их пение. Внезапно раздался окрик. Повернувшись, я увидела двух мальчишек, которые смотрели на меня. Их лбы были наморщены, а в глазах читалась угроза. Они стояли, подняв руки и растопырив пальцы с длинными ногтями, что делало их похожими на маленьких хищных зверьков. Я вдруг почувствовала резкий неприятный запах и поняла, что их руки вымазаны экскрементами.

— Давай деньги, или мы вытремся о платье, — заявил один из них.

Поначалу я подумала, что ослышалась, но мальчишки придвинулись ближе, и я засунула руку в карман, чтобы достать кошелек. Уже в следующее мгновение я вспомнила, что отдала его Амелии. Я огляделась по сторонам, но ее нигде не было видно.

— У меня нет денег, — жалобно произнесла я, обращаясь к мальчишкам.

В ответ они лишь рассмеялись и принялись осыпать меня китайскими ругательствами. В этот момент в дверях шляпного магазина через дорогу я заметила Амелию. Мой кошелек был у нее в руках.

— Помогите, пожалуйста! — крикнула я ей. — Они хотят денег.

Она поднесла к глазам шляпу и принялась ее рассматривать.

Сперва я подумала, что Амелия не услышала меня, но она посмотрела в мою сторону, и ее губы сложились в усмешку. Американка пожала плечами, и мне стало понятно, что она видела все с самого начала. Я была так удивлена, что не могла отвести взгляда от ее жестокого лица, черных глаз, но ее это не смущало, она смеялась еще сильнее. Один из мальчишек уже протянул руку к моему платью, но, прежде чем он успел до него дотронуться, из магазина выскочил продавец птиц и замахнулся на него метлой. Хулиган пригнулся и бросился наутек вместе со своим сообщником. Они побежали между уличными лотками, чуть ли не сбивая с ног прохожих, и вскоре скрылись из виду.

— В Шанхае всегда так, — ворчливо сказал мужчина, качая головой. — А теперь стало еще хуже. Одни воры и нищие. Готовы отрезать пальцы, только чтобы снять кольца.

Я снова посмотрела на магазин, где минуту назад стояла Амелия, но там уже никого не было. Позже я нашла ее в аптеке, которая находилась ниже по улице. Она покупала духи от Диора и косметичку с вышитыми узорами.

— Почему вы не помогли мне? — закричала я. По щекам у меня текли горячие слезы и срывались с подбородка. — Почему вы так ко мне относитесь?

Во взгляде Амелии мелькнуло отвращение. Она взяла пакет с покупками и вытолкала меня за дверь. На улице она наклонилась ко мне, вплотную приблизив свое лицо к моему. Ее глаза налились кровью, она была в ярости.

— Глупая девчонка! — заорала она. — Думаешь, что все вокруг такие добрые? Ничто не делается бесплатно в этом городе. Поняла? Ничто! Любой добрый поступок имеет свою, цену! Если ты рассчитываешь, что люди станут помогать тебе даром, то ты закончишь так же, как и тот оборванец на улице!

Схватив меня за руку, Амелия подошла к краю бордюра и позвала рикшу.

— Я сейчас еду в клуб любителей скачек, чтобы пообщаться со взрослыми людьми, — надменно произнесла она. — А ты отправляйся домой и найди Сергея. Днем он всегда дома. И не забудь рассказать ему, какая я бессердечная женщина. Пожалуйся, как плохо я к тебе отношусь.

На обратном пути повозку рикши трясло. Улицы, мелькавшие перед глазами, и люди слились в одну размытую разноцветную массу. Я едва сдерживалась, чтобы не разрыдаться. Казалось, что меня вот-вот стошнит, и я прикрыла рот платком. Мне ужасно захотелось в Харбин, и я решила, что скажу Сергею Николаевичу, что мне все равно, есть там Тан или нет, но я сию секунду готова вернуться домой и жить с Померанцевыми.

Доехав до ворот, я торопливо вышла из рикши и схватила кольцо колокольчика. Я звонила до тех пор, пока ворота не открыла старая служанка. Несмотря на то что я была вся в слезах, она приветствовала меня с тем же равнодушием, что и вчера. Я бросилась в дом, оставив ее у ворот. В передней, окутанной полумраком, царила тишина. Окна были закрыты и занавешены, чтобы не пропускать в дом полуденную духоту. Какое-то время я постояла в нерешительности, не зная, что делать дальше, потом направилась вглубь дома. Проходя мимо столовой, я увидела там Мэй Линь. Она спала, засунув в рот большой палец, а другой рукой продолжая сжимать полотенце для посуды. Из-под стола выглядывала ее крошечная ножка.

Я поспешила дальше, проходя по залам и коридорам и чувствуя, как в душе нарастает страх. Взбежав по лестнице на третий этаж, я стала заглядывать во все комнаты подряд, пока наконец не добралась до последней, самой дальней комнаты в коридоре. Дверь была приоткрыта, и я негромко постучала. Ответа не последовало. Тогда я толкнула ее, и дверь медленно отворилась. Внутри, как и во всем доме, было темно из-за спущенных штор.

[потеряна с. 64]

3.

[потеряна с. 65]

шитыми на лифе и поясе. — Надень его завтра, когда мы пойдем гулять в парк.

Но когда я вскрыла пакет с вечерними платьями и показала Сергею зеленый чонсэм, его брови нахмурились, а взгляд сделался жестким. Он посмотрел на Амелию и сказал мне:

— Аня, пожалуйста, пойди в свою комнату.

В его словах не было ни злости, ни раздражения, но то, что меня выставили из-за стола, вызвало во мне неприятное чувство. Я медленно прошла через переднюю, поднялась по лестнице, пытаясь понять, почему он так расстроился и что собирался сказать Амелии. Я только могла надеяться, что из-за этого она не станет презирать меня еще больше.

— Я же говорил тебе, что Аня не будет ходить с нами в клуб, пока не подрастет, — донесся до меня его голос. — Она должна пойти в школу.

Я замерла на лестничной площадке и прислушалась. Амелия хмыкнула:

— Ах да, мы будем скрывать от нее правду о том, кто мы есть на самом деле. Пусть она какое-то время поживет с монахинями, прежде чем мы раскроем ей глаза на настоящую жизнь. Кстати, по-моему, она уже знает о твоей привычке. Это видно по тому, с каким состраданием она на тебя смотрит.

— Она не такая, как шанхайские девочки. Она… — Последние слова Сергея заглушил звук шагов Мэй Линь, которая, поднимаясь по лестнице в деревянных башмаках, несла на вытянутых руках стопку выстиранного белья. Я приложила палец к губам.

— Тсс!

Она, словно птичка, посмотрела на меня поверх своей ноши и, сообразив, что я подслушиваю, повторила мой жест и тихонько захихикала. В этот момент Сергей встал и закрыл дверь в переднюю, так что окончания разговора я не услышала.

Позже Сергей зашел ко мне в комнату.

— В следующий раз в магазин с тобой пойдет Люба, — сказал он, целуя меня в лоб. — Не расстраивайся, Аня. У тебя еще много раз будет возможность стать королевой бала.

Первый месяц, который я провела в Шанхае, тянулся очень долго. О матери ничего не удалось узнать. Я отправила два письма Померанцевым, в которых описывала Шанхай и своих опекунов в радужных тонах, чтобы они не переживали. Свои письма я подписала «Аня Кириллова» на тот случай, если они попадут в руки коммунистов.

Сергей определил меня в школу Святой Софии, которая находилась на территории Французской концессии. В школе работали ирландские монахини, а учились в ней и католики, и православные русские; были там также девочки из богатых китайских и индийских семей. Все монахини отличались добродушным характером и чаще улыбались, чем хмурились. Они оказались большими поклонницами воспитания на основе физических упражнений и по пятницам играли в бейсбол со старшеклассницами. Девочки из младших классов наблюдали за игрой. Первый раз, когда я увидела, как моя учительница географии, сестра Мария, несется от базы к базе в задранном до колен монашеском одеянии, а за ней по пятам мчится учительница истории, сестра Катерина, мне пришлось собрать всю свою силу воли, чтобы не рассмеяться. Женщины были похожи на огромных журавлей, которые разбегались, чтобы взлететь. Но ни я, ни остальные девочки не позволили себе даже хихикнуть: хотя сестры были воплощением самой доброты, наказывать они тоже умели. Когда Люба привела меня записываться в школу, мы были свидетелями того, как мать игуменья выстроила девочек у стены и начала принюхиваться к их шеям и волосам. После каждого вдоха она шмыгала носом и закатывала глаза, как будто дегустировала дорогое вино. Позже я узнала, что таким образом она проверяла, не пахнет ли от кого-нибудь душистым тальком, ароматизированным шампунем для волос или другими косметическими средствами, которыми можно привлечь к себе внимание. Мать игуменья видела прямую связь между косметикой и моральным падением. В то утро она таки уличила одну ученицу в использовании недозволенных парфюмерных средств и в качестве наказания велела ей мыть туалеты целую неделю.

Математику вела сестра Бернадетта, толстая женщина, у которой подбородок переходил сразу в шею. Из-за очень сильного северного акцента я только через два дня поняла, что слово, которое она постоянно повторяла, было «скобки».

— Что вы все время хмуритесь, мисс Аня? Вам что-то непонятно с сопками?

Я покачала головой, заметив, что две девочки с соседнего ряда смотрят на меня и улыбаются. После урока они подошли к моей парте и представились. Их звали Кира и Регина. Регина была очень маленького роста, с темными волосами и фиалковыми глазами. Кира рядом с ней казалась совсем светлой.

— Ты ведь из Харбина? — поинтересовалась Кира.

— Да.

— По тебе сразу видно. Мы тоже из Харбина, но мы приехали с родителями в Шанхай еще до войны.

— А как вы определили, что я из Харбина? — спросила я.

Они рассмеялись. Кира подмигнула и прошептала:

— Тебе не нужны уроки русского.

Отец Киры был терапевтом, а Регины — хирургом. Оказалось, что на следующий семестр мы записались на одни и те же дисциплины: французский язык, английская грамматика, история, математика и география. Но если я после уроков оставалась на дополнительные занятия по искусству, то они спешили домой на уроки игры на фортепиано и скрипке. Жили они в дорогом районе на авеню Жоффр.

Хотя мы сидели вместе почти на каждом уроке, я чувствовала, что их родители не одобрили бы, если бы дочери пошли ко мне в гости в дом Сергея или если бы мне вздумалось навестить их. Поэтому я никогда не приглашала девочек к себе, а они не звали в гости меня. Признаться, я ничуть не огорчалась по этому поводу, поскольку в душе опасалась, что, если бы позвала их, Амелия могла устроить очередной пьяный скандал и мне было бы стыдно перед такими хорошо воспитанными девочками. Поэтому, несмотря на мое желание проводить с Региной и Кирой больше времени, наша дружба начиналась с утренней молитвы и заканчивалась со звонком с последнего урока.

Во времена моего посещения школы Святой Софии я частенько пробиралась в библиотеку Сергея и незаметно выходила оттуда в сад с руками, полными книг и записной книжкой. На третий день моего пребывания в этом доме я обнаружила в дальнем, защищенном от непогоды углу сада гардению. Это место стало моим тайным убежищем, и я почти каждый вечер приходила туда почитать Пруста и Горького или зарисовывала в свой альбом цветы, распускавшиеся вокруг. Я делала все, чтобы как можно реже встречаться с Амелией.

Иногда, когда Сергей возвращался домой раньше обычного, мы с ним вместе сидели в саду и разговаривали. Скоро я поняла, что он больше начитан, чем мне показалось сначала. Однажды он принес мне книгу русского поэта Николая Гумилева и прочитал вслух стихотворение о жирафе в Африке, которое поэт написал, чтобы утешить свою жену, когда та грустила. Голос Сергея был таким звучным, и декламировал он так выразительно, что в моем воображении сразу же возник яркий образ гордого животного, скитающегося по африканским саваннам. Стихотворение настолько захватило меня, увлекло мои мысли в такую даль, что я совершенно позабыла о своей печали. Мне хотелось слушать его до бесконечности. Но, как и всегда, примерно через час пальцы Сергея начали дрожать, а тело подергиваться, и я поняла, что сейчас нашему приятному общению наступит конец и он обратится к своей пагубной привычке. В такие минуты я замечала неизбывную тоску в его глазах и постепенно осознала, что он тоже по-своему старался избегать Амелии.

Однажды, вернувшись из школы, я, к своему удивлению, услышала, что в саду кто-то разговаривает. Сквозь заросли деревьев и древовидных папоротников я увидела, что у фонтана в форме головы льва в плетеных креслах сидят Дмитрий и Амелия. С ними были две девушки в ярких платьях и шляпах. Звон чашек и женский смех разносились по саду, как звуки из потустороннего мира. Голос Дмитрия, который был громче остальных, заставил мое сердце забиться чаще. Как-то он предлагал отвезти меня в Юйюань, и сейчас, когда мне было так скучно и одиноко, я вдруг ужасно захотела, чтобы он вспомнил о своем обещании.

— Здравствуйте! — сказала я, выходя из-за деревьев.

Амелия вскинула брови и презрительно покосилась в мою сторону. Но я была так рада встрече с Дмитрием, что мне было все равно, будет ли она бранить меня за неожиданное вторжение или нет.

— Здравствуй. Как дела? — сказал Дмитрий, вставая и пододвигая кресло для меня.

— Давно не виделись, — откликнулась я.

Дмитрий не ответил. Он опустился в свое кресло, зажег сигарету и начал вполголоса напевать какую-то мелодию. Мне стало неловко. Я-то думала, что он обрадуется, увидев меня.

Две присутствующие девушки были примерно одного возраста с Дмитрием. На них были платья цвета манго и розы, украшенные кружевами на рукавах и вокруг шеи; под облегающим шелком чуть заметно выделялись складки нижних юбок. Девушка, сидевшая ближе ко мне, улыбнулась. Ее губы, на которых поблескивала очень темная помада цвета спелого винограда, и сильно накрашенные глаза наводили на мысль о древнеегипетских богинях.

— Меня зовут Мари, — представилась она, протягивая бледную руку с заостренными ногтями. Кивнув в сторону златокудрой красавицы, она добавила: — А это моя сестра Франсин.

— Еnchante, — вежливо произнесла Франсин, убирая со лба непослушный локон и наклоняясь ко мне. — Comment allez vous? [3]Я слышала, ты в школе изучаешь французский.

— Si vous parlez lentement je peux vous comprendre [4], — заметила я, удивившись, кто это мог ей про меня рассказывать. Амелии было совершенно безразлично, что я изучаю, французский или суахили.

— Vous parlez français très bien! [5]— воскликнула Франсин. На ее левой руке блеснул маленький бриллиант. Обручальное кольцо.

— Merci beaucoup. J'ai plaisir a letudier [6].

Франсин повернулась к Дмитрию и прошептала:

— Она очаровательна. Я бы хотела ее удочерить. Надеюсь, Филипп не станет возражать.

Дмитрий не сводил с меня глаз. От его взгляда я так засмущалась, что чуть не уронила чашку с чаем, которую дала мне Франсин.

— Поверить не могу, что ты — та девушка, которую я видел несколько месяцев назад, — сказал он. — В школьной форме ты выглядишь совсем по-другому.

Краска залила мое лицо от шеи до корней волос. Амелия хихикнула и прошептала что-то на ухо Мари. У меня перехватило дыхание, и я невольно откинулась на спинку кресла. В памяти всплыло, как прижимался ко мне Дмитрий тем вечером и наши лица оказались так близко друг от друга, что можно было подумать, будто мы друзья детства. Может, из-за того синего бархатного платья он не понял, что мне всего тринадцать лет? Наверное, сегодня я кажусь ему ребенком: девочка в пышной блузке и переднике, с двумя туго заплетенными косичками, которые торчат из-под соломенной шляпки. Такую он, наверное, вряд ли захочет везти в Юйюань, тем более что рядом Мари и Франсин. Я поджала ноги под кресло, потому что мне вдруг стало стыдно за свои школьные туфли и гольфы до колен.

— Ты очень симпатичная, — сказала Франсин. — Я бы хотела сфотографировать, как ты ешь мороженое. К тому же я слышала, что ты неплохо рисуешь.

— Да, она перерисовывает одежду из моих журналов мод, — подтвердила Амелия, ухмыльнувшись.

Я снова покраснела, испытывая неловкость, и теперь даже боялась поднять глаза на Дмитрия.

— Что мне не нравится в школьницах больше всего, — с едкостью произнесла Амелия, барабаня ногтями по чашке чая и предвкушая, как сейчас вонзит в меня отравленный кинжал, — так это запах апельсинов, которыми от них всегда несет, когда они возвращаются домой. И это несмотря на то, что утром их отправляют в школу чистыми и аккуратными.

Мари захохотала, выставив напоказ ряд маленьких и острых, как у пираньи, зубов.

— Как вульгарно, — отсмеявшись, сказала она. — А я была уверена, что они только тем и занимаются, что бегают по школьному двору и прыгают через скакалку.

— А еще эти раздавленные фрукты, которые они таскают в портфелях, — добавила Амелия.

— От Ани такне пахнет, — возразил Дмитрий. — Я вот смотрю на нее и думаю, какая же она еще юная.

— Она не такая уж и юная, Дмитрий, — усмехнулась Амелия. — Она просто слаборазвитая. В ее возрасте у меня уже был бюст.

— Вот противные, — фыркнула Франсин, убирая с моих плеч косы. — Несмотря на возраст, она очень элегантна. Je l'aime bien. Anya, quelle est la date aujourd'hui?

Но мне больше не хотелось упражняться во французском. Амелия добилась своего: я была унижена. Опустив руку в карман, я достала носовой платок и сделала вид, что чихаю. Я не хотела, чтобы они получили еще больше удовольствия, заметив, как мне больно и обидно. У меня было такое ощущение, что они поднесли к моим глазам зеркало и я внезапно увидела себя совсем не такой, какой привыкла видеть. Неряшливая школьница с синяками на коленках.

— Ну ладно, — холодно произнесла Амелия, поднимаясь с кресла. — Если ты не понимаешь юмора и собираешься сейчас показывать свой характер, то лучше пойдем со мной в дом. Пусть Дмитрий отдохнет с подругами.

Я подумала, что Дмитрий начнет возражать и настаивать, чтобы я осталась, но ничего подобного не случилось, и мне пришлось признать, что в его глазах я упала очень низко и больше не интересую молодого человека. Я поплелась за Амелией, словно побитая собака. Как я жалела, что вообще услышала в саду его голос! Нужно было сразу идти в библиотеку, ни с кем не встречаясь и не разговаривая. Когда мы отошли достаточно далеко, чтобы нас не слышали, Амелия повернулась ко мне. Судя по всему, мои страдания доставили ей удовольствие.

— Что ж, ты выставила себя дурой, не правда ли? Я думала, ты уже научилась не лезть туда, куда тебя не приглашали.

Я не ответила и, понурившись, приготовилась выслушать все упреки в свой адрес. Амелия подошла к окну и выглянула из-за занавески.

— Моя подруга Мари — весьма привлекательная юная особа. — Она вздохнула. — Я всем сердцем желаю, чтобы они с Дмитрием сблизились. Он сейчас в том возрасте, когда мужчины начинают задумываться о спутнице жизни.

Остаток дня я провела в своей комнате, мне было очень плохо. Я швырнула учебники французского под кровать и попыталась взяться за историю Древнего Рима. Из сада доносились смех и звуки музыки. Мне никогда раньше не доводилось слышать такой музыки: чувственная, соблазнительная, она просочилась через мое окно, словно восхитительный аромат экзотической лилии. Я закрыла уши руками и попыталась сосредоточить внимание на книге, но через какое-то время желание увидеть, что же происходит в саду, пересилило. Я подкралась к окну и осторожно выглянула. Дмитрий танцевал с Мари. Франсин склонилась над патефоном, переставляя иглу на пластинке каждый раз, как только заканчивалась музыка. Одна рука Дмитрия лежала у Мари между лопаток, второй он сжимал ее ладонь. Касаясь друг друга щеками, они перемещались по двору какой-то прыгающей походкой. Лицо Мари горело, при каждом шаге она глупо смеялась. Лицо Дмитрия показалось мне притворно серьезным.

— Медленно, медленно, быстрее, быстрее, — напевала Франсин, руками отбивая такт. Мари танцевала плохо, ее движения были неуклюжими. Когда Дмитрий наклонял ее, она наступала на подол платья.

— Я устала, — наконец пожаловалась она. — Это слишком сложно. Фокстрот у меня получается лучше.

Франсин заняла место сестры. Мне захотелось зажмуриться от зависти. Из них двоих Франсин была явно грациознее, и в паре с Дмитрием она привнесла в танец изящество и красоту. Девушка двигалась, как балерина, в ее глазах отражались все чувства — от страсти до ярости и любви. С ней Дмитрий уже не кривлялся. Он стоял, выпрямив спину, и казался еще более энергичным. Вместе они были похожи на сиамских кошек, занятых любовной игрой. Чарующий ритм танго околдовал меня, и я, не отдавая себе отчета, закрыла глаза и представила, что это я сейчас танцую с Дмитрием в саду.

Вдруг на самый кончик моего носа упала капля воды. Я открыла глаза и увидела, что небо заволокло тяжелыми ливневыми тучами и начал срываться дождь. Танцоры поспешно собрали вещи и побежали в дом. Я захлопнула окно и, отвернувшись от него, вдруг заметила свое отражение в зеркале, которое висело над комодом.

«Она не такая уж и юная, она просто слаборазвитая», — сказала Амелия.

Собственное отражение в зеркале вызвало у меня чуть ли не отвращение. Для своего возраста я была слишком худой и маленькой. С одиннадцати лет я выросла всего на дюйм. За несколько месяцев до переезда в Шанхай я заметила, что у меня между ног и под мышками начали расти волосы цвета меда. Но фигура продолжала оставаться детской, грудь и ягодицы были совершенно плоскими. Раньше меня это совершенно не волновало, к формированию своего тела я относилась равнодушно, но сегодня что-то во мне изменилось. Я поняла, что Дмитрий — мужчина, и мне вдруг захотелось стать женщиной.

Белая гардения

К концу лета зыбкое перемирие между националистами и коммунистами было нарушено, и вскоре началась гражданская война. Почтовая служба в Маньчжурии не работала, поэтому на свои письма Померанцевым я не получила ответа. Полное отсутствие каких-либо известий о матери доводило меня до отчаяния. Я жадно впитывала в себя любую информацию о России, которая попадала в мои руки. Я изучила все книги в библиотеке Сергея, прочитала про пароходы, идущие в Астрахань, про тундру и тайгу, про Урал и Кавказские горы, про Арктику и Черное море. Я надоедала друзьям Сергея просьбами вспомнить и рассказать мне о летних дачах, больших городах с гигантскими золотыми статуями до неба и военных парадах. Я пыталась представить себе Россию такой, какой ее могла видеть мать, но вместо этого потерялась на бескрайних просторах огромной страны, не в силах даже вообразить ее масштабы.

Однажды Амелия отослала меня в город, велев забрать в швейной мастерской салфетки с вышитой монограммой клуба. На прошлой неделе я относила туда материал, но сейчас все мои мысли были заняты известием о том, что советские войска ведут бои за Берлин, и я шла по улицам концессии, не разбирая дороги. Громкий крик вывел меня из задумчивости. У забора выясняли отношения двое мужчин. Они говорили по-китайски слишком быстро, чтобы я могла что-нибудь разобрать. Осмотревшись по сторонам, я поняла, что заблудилась. Я стояла в переулке между старыми заброшенными зданиями в европейском стиле. Ставни едва держались на петлях, а стены с обвалившейся штукатуркой покрылись ржавыми пятнами. Подоконники и заборы, словно плющом, были затянуты колючей проволокой. На земле то и дело попадались грязные лужи, хотя дождя не было уже несколько недель. Я попыталась вернуться той же дорогой, которой пришла сюда, но в результате запуталась еще больше. Узкие улочки пересекались и заворачивали направо и налево в совершенном беспорядке, образуя настоящий лабиринт. Было жарко, и повсюду стоял невыносимый запах мочи. По дороге мне часто встречались тощие курицы и утки. Я запаниковала. Зайдя за угол дома, рядом с которым горой были навалены ржавые рамы для кроватей и валялся старый холодильник, я вдруг оказалась у русского трактира. Белые кружевные занавески висели на немытых окнах. Трактир «Москва» ютился между лавкой бакалейщика, где из корзин торчали вялые стебли моркови и шпината, и французской булочной, на прилавке которой лежали куски замороженного чая, покрытые пылью. Как ни странно, я облегченно вздохнула и направилась к трактиру, намереваясь спросить дорогу. Когда я толкнула прозрачную дверь, звякнул колокольчик. Зайдя внутрь, я первым делом ощутила резкий запах пряной колбасы и водки. Из динамика на стойке гремела китайская музыка, но даже она не могла заглушить жужжание мух, которые кружили под обшитым жестью потолком. За одним из столиков сидела старуха, такая сухая, что ее скорее можно было принять за мощи, чем за живого человека. Она была в мятом бархатном платье с тесьмой на воротнике и манжетах, седую голову украшала диадема, на которой не осталось ни одного камня. Держа в руках потрепанное меню, она подняла на меня темные беспокойные глаза.

— Душа к душе. Душа к душе, — забормотала она.

За соседним столом старик в берете изучал список блюд, переворачивая пожелтевшие страницы так резко, словно читал захватывающий детектив. У его спутницы были недобрые голубые глаза и черные волосы, стянутые в узел на затылке. Она грызла ногти и что-то писала на бумажной салфетке. Ко мне подошел трактирщик. Его щеки были красными, как борщ, а волосатый живот выпирал из-под застегнутой на пуговицы рубахи. Когда я подходила к столу и садилась, две женщины в черных платьях и платках не сводили глаз с моих дорогих туфель.

— Что будете заказывать? — осведомился трактирщик.

— Расскажите мне про Россию, — неожиданно для себя попросила я.

Он почесал веснушчатой рукой щеки и подбородок и с обреченным видом опустился на стул напротив меня. Трактирщик как будто ждал меня, ждал, когда наступит этот день, этот час. Он помедлил секунду, собираясь с мыслями, и стал рассказывать о летних полях, усеянных лютиками, о березах, о лесах, в которых пахнет хвоей и под ногами стелется мягкий мох. Его глаза заблестели, когда он вспомнил, как в детстве гонялся за белками, лисами и ласками, какие сладкие горячие пирожки подавала на, стол мать студеными зимними вечерами.

Все, кто находился в зале, оставили свои дела и стали прислушиваться к рассказу. Когда трактирщик замолкал, чтобы перенести дух, каждый из посетителей старался вставить свое слово. Старуха выла, как волк, старик в берете изображал, как в праздничные дни звенят колокола, а его спутница описывала крестьян, которые собирают с плодородных полей богатый урожай пшеницы и ячменя. Только женщины в трауре все время горестно вздыхали и повторяли раз за разом: «Вот как помрем, снова нее это и увидим».

Несколько часов пролетели, как несколько минут, и я поняла, что просидела в трактире весь день. Солнце уже стало клониться к горизонту, и свет, лившийся в окна, из желтого превратился в серый. Сергей, наверное, будет беспокоиться, почему меня так долго нет, а Амелия разозлится из-за того, что я не принесла салфетки. Но ничто не могло меня заставить уйти отсюда или прервать этих странных людей. Я сидела и слушала, пока у меня не заболели ноги и спина. Я радовалась каждому веселому вскрику и грустила по поводу любого тяжкого вздоха. Рассказы о далекой, но такой родной земле захватили мое воображение.

На следующей неделе, как и обещал хозяин трактира, меня дожидался советский солдат. У него было изможденное лицо с зиявшими на месте отмороженных носа и ушей дырами, на которые он наматывал марлю, чтобы в них не попадала пыль. Каждый его вдох сопровождался хрипом, и я с трудом заставила себя не морщиться от ужасного желчного запаха, который бил в нос, когда он открывал рот, чтобы что-то сказать.

— Не смотри, что я такой «красивый», — пробормотал он. — По сравнению с другими мне еще повезло. Я все-таки добрался до Китая.

Солдат поведал мне, что попал в плен к немцам. После войны Сталин, вместо того чтобы помочь бывшим военнопленным, приказал отправлять их в трудовые колонии. Людей тысячами сажали на поезда и корабли, кишащие крысами и вшами, и высылали в Сибирь. Это было наказание за то, что они узнали такое, о чем, по замыслу Сталина, ни в коем случае не должны были знать. Советские солдаты увидели, что даже тогда, когда Германия была истерзана войной, немецкий народ жил в лучших условиях, чем русский. Солдат сбежал, когда корабль, в котором их перевозили, сел на мель.

— Когда это произошло, — говорил он, — мне показалось, что передо мной открывается мир, и я побежал по льду. Вокруг засвистели пули — это открыли огонь конвойные. Те, кто бежал рядом со мной, стали падать, их рты и глаза были широко раскрыты. Я и сам уже готов был получить горячую пулю в спину, но все же продолжал нестись в белую пустоту. Когда я понял, что слышу лишь завывание ветра, до меня дошло: Бог помог мне выжить.

Я не отворачивала лицо и не прерывала солдата, когда он за чашку горячего чаю с черным хлебом стал описывать сожженные деревни, голод и преступления, суды по сфабрикованным обвинениям и массовую депортацию в Сибирь, где люди умирали от холода. Я узнала о таких ужасных вещах, что у меня заболело сердце и на лбу выступила испарина. Но я продолжала слушать, потому что он рассказывал о России сегодняшней, где находилась моя мать.

— Есть два варианта, — глухо произнес солдат, размачивая хлеб в чае и изо всех сил сжимая пальцами край стола, чтобы заглушить боль, которую причиняло ему глотание. — Может, к тому времени, когда твою мать привезли в Россию, никому уже не было дела до того, что она вдова белогвардейского полковника. В этом случае ее просто бросили на каком-нибудь заводе и использовали как дешевую рабочую силу и как пример перевоспитания. А может, ее отправили в ГУЛАГ, и тогда она, скорее всего, уже погибла. Выжить там могут только очень сильные люди.

Когда солдат поел, его глаза начали закрываться, и очень скоро он заснул, прикрыв израненную голову рукой, как умирающая птица прикрывается крылом. Я вышла на улицу. Несмотря на то что было лето, поднялся пронизывающий ветер, от которого замерзали лицо и ноги. Меня бросило в дрожь. Глаза резало, зуб на зуб не попадал, и я, не отдавая себе отчета, побежала по улице. Впечатления от рассказа солдата сковывали движения, как цепи. Я представляла себе изможденную, голодную мать, которая лежит в тюремной камере или на снегу. Я услышала звук колес поезда и вспомнила ее убитое горем лицо, когда нас разлучали. Мне не верилось, что судьба женщины, с которой мы составляли единое целое, оказалась такой страшной, но о том, что на самом деле с ней случилось, я ровным счетом ничего не узнала. С отцом я хотя бы попрощалась, поцеловала его в холодную щеку, но проститься с матерью, как это делают все нормальные люди, мне не удалось. Оставалась какая-то незавершенность, из-за чего моей душе не было покоя.

Мне хотелось, чтобы все это прекратилось, чтобы настал конец страхам, терзавшим меня, чтобы наступило успокоение. Я попыталась думать о чем-то приятном, но меня преследовало изуродованное лицо солдата и его слова: «…она, скорее всего, уже погибла. Выжить там могут только очень сильные люди».

— Мама! — всхлипнула я и закрыла лицо руками.

Вдруг рядом с собой я увидела старуху в платке, украшенном бисером. Я даже не поняла, откуда она взялась, поэтому в испуге отпрянула в сторону.

— Кого ты ищешь? — спросила она, цепкими пальцами ухватив меня за рукав.

Я попыталась отойти от нее, но старуха не отпускала, продолжая пристально смотреть на меня черными вороньими глазами. Ее накрашенные ярко-красной помадой тонкие губы напоминали открытую рану, а в морщинах на лбу были видны катышки пудры.

— Ты ведь ищешь кого-то? — повторила она. Ее выговор походил на русский, но я не была в этом уверена. — Принеси мне вещь, принадлежащую этой женщине, и я расскажу тебе о ее судьбе.

Рывком высвободив руку, я сломя голову бросилась по улице от этой странной старухи. В то время Шанхай кишел жуликами и мошенниками всех мастей, которые наживались на отчаянном положении других. Но то, что она прокричала вдогонку, поразило меня:

— Если она тебе что-то оставила, она вернется за тобой!

Когда я наконец добралась до дому, у меня ужасно болели шея и руки, к тому же я замерзла. Чжунь-ин, которую все звали «старая служанка», и Мэй Линь были в прачечной, расположенной рядом с постройкой, отведенной для слуг. Прачечная представляла собой невысокую каменную платформу. Летом временные стены и крыша снимались. Старая служанка выкручивала полотенца, а Мэй Линь помогала ей. Вода у них под ногами собиралась в лужи и стекала по единственной ступеньке в траву. Мэй Линь что-то напевала, а старая служанка, которая почти всегда была чем-то недовольна, весело смеялась. Улыбка девочки в одну секунду исчезла и на ее лице появилась тревога, когда я нетвердой походкой поднялась по ступеньке и схватилась за ручку бойлера, чтобы не упасть.

— Пожалуйста, скажи Сергею, что сегодня вечером я не приду на ужин, — с трудом произнесла я, обращаясь к ней. — Я простудилась и хочу лечь.

Мэй Линь закивала головой, но старая служанка посмотрела на меня очень внимательно.

Когда в своей комнате я рухнула на постель, мне показалось, что золотые стены, словно щит, отгородили меня от остального мира. Через окно доносился смех Мэй Линь и шум машин, проезжавших по улице. Я закрыла глаза руками. От ощущения одиночества хотелось завыть. С Сергеем поговорить о матери я не могла. Он всегда сразу менял тему или обрывал разговор, вспоминая какие-то не терпящие отлагательств дела, или его внимание переключалось на всякие мелочи, на которые в другое время он бы просто не обратил внимания. Его бегающие глаза и манера беседовать со мной, развернувшись в пол-оборота, отбивали у меня всякое желание спрашивать о матери. Я знала, что таким его сделала тоска по первой жене. Как-то он признался, что, пока я тоскую по матери, она будет продолжать жить в моем воображении, но эта тоска в конце концов сведет меня с ума.

Я посмотрела на матрешек, выстроившихся на комоде, и вспомнила про гадалку. « Если она тебе что-то оставила, она вернется за тобой». Я встала с кровати, выдвинула один из ящиков комода и достала бархатную коробочку, которую Сергей подарил мне для нефритового ожерелья. Я ни разу не надевала его с того дня, как мне исполнилось тринадцать. Эта вещь стала для меня реликвией. Когда мне было одиноко, я доставала украшение и плакала. Зеленые камни напоминали о том, насколько важным было для матери передать это ожерелье мне. Иногда я закрывала глаза и представляла себе отца в молодости. Я думала, как он, наверное, волновался, когда нес это ожерелье в кармане пиджака, чтобы подарить его матери. Раскрыв коробочку, я взяла ожерелье. Казалось, камни излучают тепло любви. Матрешки были моими, но ожерелье почему-то до сих пор воспринималось мною как мамино, несмотря на то что она подарила его мне.

Для себя я уже решила, что гадалка была всего лишь мошенницей, шарлатанкой, которая, получив от меня монетку, собиралась рассказать мне о том, что я хотела услышать. « Коммунисты в России потеряют власть, твоя мать приедет в Шанхай и найдет тебя». Или, если она была мошенницей с выдумкой, то сочинила бы еще какую-нибудь историю, чтобы мне стало легче. « Твоя мать выйдет замуж за доброго охотника и будет жить с ним счастливо до конца своих дней в домике на берегу тихого озера. Она всегда будет с нежностью вспоминать о тебе. А ты выйдешь замуж за богатого и красивого мужчину, и у вас родится много детей».

Завернув ожерелье в платок, я засунула его в карман. Я решила, что, даже если она окажется обманщицей, для меня это не будет иметь значения. Мне просто надо поговорить с кем-нибудь о матери, услышать нечто такое, что заставит забыть страшные истории солдата. Но как только я выскользнула из парадной двери дома и пошла через сад, я уже понимала, что на самом деле мне хотелось большего. В глубине души я надеялась, что гадалка расскажет, что произошло с моей матерью в действительности.

Подходя к воротам, я услышала голос старой служанки. Обернувшись, я увидела, что Чжунь-ин стоит у меня за спиной с бледным и злым лицом.

— Уже второй раз тебя нет на месте. Ты заставлять его волноваться, — угрюмо произнесла она, тыча пальцем мне в грудь.

Я развернулась и вышла за ворота, хлопнув створкой. Но меня трясло. Это были первые слова, сказанные мне Чжунь-ин с тех пор, как я приехала в Шанхай.

Холодный ветер утих, и день снова стал по-летнему теплым. Солнце казалось сгустком огня в голубом небе, а дорога под ногами источала жар, который жег мои ступни даже через подошвы туфель. Капли пота, стекающие по лицу, щекотали нос, а волосы липли к шее. Я сжала ожерелье в кармане. Украшение было тяжелым, но от ощущения, что оно было там, мне становилось легче. Я повторила свой путь к трактиру «Москва», всматриваясь в лица всех встречающихся на пути женщин и надеясь увидеть глаза знакомой мне гадалки. Но она сама нашла меня.

— Я знала, что ты вернешься, — заговорила старуха, выходя на тротуар из тени булочной и пристраиваясь рядом со мной. — Я покажу, где мы сможем поговорить. Я помогу тебе.

Гадалка взяла меня за руку. Кожа у нее была сухая и морщинистая, от нее пахло тальком. Как-то вдруг она перестала казаться человеком не от мира сего, теперь это была просто пожилая женщина, потрепанная жизнью. Она могла бы быть моей бабушкой.

Она отвела меня к многоквартирному дому в нескольких улицах от трактира, причем очень часто останавливалась, чтобы перевести дыхание. Во дворе, куда мы пришли, были слышны детский плач и голоса двух женщин, которые старались успокоить малыша. Цементные стены здания потрескались, и сквозь трещины проросли сорняки. Из ржавого крана текла тонкая струйка воды, из-за чего на дороге и ступеньках образовались вонючие, вязкие лужи. Из одной лакал воду облезлый кот. Тощее животное взглянуло на нас и скрылось из виду, запрыгнув на деревянный забор. Сотни жирных мух летали над пищевыми отходами, которые вываливались на землю из переполненных мусорных баков.

Холодный подъезд дома был завален всяческим хламом. Я покосилась на человека, показавшегося в конце коридора. За его спиной находилось единственное в этом помещении окно, из которого струился яркий солнечный свет. Мужчина мыл шваброй пол, и я удивилась тому, что, оказывается, в этом доме был уборщик. Он проводил глазами старуху, когда мы прошли мимо него, и я заметила малиновые шрамы у него на руках. Один формой напоминал дракона. Заметив мой пристальный взгляд, мужчина поспешил опустить рукав.

Мы остановились у железной двери с решеткой внизу. Старуха потянула шнурок у себя на шее и выудила из-за пазухи ключ. Замок поддался не сразу, но в конце концов дверь с недовольным скрипом отворилась. Старуха смело вошла в комнату, а я в нерешительности осталась стоять на потертом коврике перед дверью, всматриваясь внутрь. Под потолком темнели трубы, обои на стенах были грязные и в пятнах, пол устилали старые газеты. Изорванная бумага пожелтела, как будто здесь обитало какое-то животное, которое спало, ело и справляло нужду прямо на полу. От запаха пыли и затхлости меня начало тошнить. Когда старуха сообразила, что я не решаюсь войти в комнату, она повернулась ко мне и, пожав плечами, произнесла:

— По твоей одежде я вижу, что ты привыкла к лучшему, но другого места у меня нет.

Я устыдилась своей брезгливости и поспешно переступила порог комнаты. В центре стоял старый диван, из распоровшихся швов торчали его внутренности. Пожилая женщина протерла его рукой и бросила на подушки тряпку, пахнущую плесенью.

— Прошу садиться, — сказала она.

В комнате стояла невыносимая жара. Заляпанные грязью окна были закрыты, но я различала звуки шагов и сигналы мотоциклов на улице. Хозяйка набрала в чайник воды и зажгла плиту. От этого в комнате стало еще жарче, и, когда старуха смотрела в другую сторону, я быстрым движением поднесла к лицу носовой платок, чтобы ощутить запах чистоты, исходящий от недавно выстиранной материи. Я осмотрелась по сторонам, пытаясь увидеть, есть ли здесь ванная. Мне было непонятно, как, живя в такой грязной комнате, этой женщине удавалось выглядеть весьма опрятной.

— Как много людей страдает, — пробормотала старуха. — Нет такого человека, который бы не потерял кого-нибудь из близких: родителей, мужа, сестру, брата, детей. Я пытаюсь помочь, но их слишком много.

Когда вода закипела, хозяйка налила ее в надтреснутый заварочный чайник, поставив его и две чашки передо мной.

— Ты принесла что-нибудь от нее? — спросила она, наклоняясь и поглаживая меня по колену.

Достав из кармана платок, я развернула его и выложила содержимое на стол. Старуха впилась глазами в ожерелье. Она подняла украшение и покачала перед собой, не сводя с него завороженного взгляда.

— Нефриты, — задумчиво сказала она.

— Да, и золото.

Она подставила вторую руку и опустила на нее ожерелье, словно пробуя его на вес.

— Оно изумительное, — вымолвила она. — И очень старое. Сейчас таких украшений уже не делают.

— Да, изумительное, — согласилась я и вдруг вспомнила, что отец говорил то же самое. Мне было три года, и мои родители вместе со мной отправились к друзьям в город праздновать Рождество.

— Лина, Аня! Идите скорее сюда! Смотрите, какое красивое дерево! — звал нас отец. Мы с матерью бросились на его крик в комнату и увидели, что он стоит рядом с гигантской елкой, каждая ветка которой была украшена яблоками, орехами и свечками. Мать взяла меня на руки, а я своими маленькими, липкими от имбирного пирога пальчиками потянулась к тому самому ожерелью на ее лебединой шее.

— Смотри, как ей нравится это ожерелье, Лина, — заметил отец. — На тебе оно смотрится изумительно.

Мать — она была в белом кружевном платье и с цветком омелы в волосах — передала меня на руки отцу, чтобы он поднял дочь повыше, где на самой верхушке елки красовалась стеклянная снежная королева.

— Когда она подрастет, я подарю его ей, — сказала мать, — чтобы она никогда не забывала нас.

Я повернулась к старухе.

— Так где она? — спросила я.

Гадалка сжала руку с ожерельем в кулак. Прошло какое-то время, прежде чем она заговорила:

— Война забрала у тебя мать. Но она жива. Она умеет бороться за жизнь.

Плечи и руки у меня судорожно сжались. Я закрыла лицо ладонями. Я чувствовала, я знала, что это правда. Моя мать жива.

Пожилая женщина откинулась на спинку стула, прижимая ожерелье к груди. Ее глаза закатились, а дыхание стало глубже.

— Она ищет тебя в Харбине, но не может найти.

Я чуть не вскочила со стула.

— В Харбине?

Внезапно щеки старухи раздулись, глаза округлились и хрупкое тело содрогнулось от кашля. Она прикрыла рот ладонью, но я увидела, что по ее подбородку стекает кровавая слизь. Я налила в чашку чай и протянула ей, но гадалка отмахнулась.

— Воды! — прохрипела она. — Воды!

Я бросилась к умывальнику и крутанула кран. Хлынула коричневая жижа, брызги полетели на пол и мне на платье. Я чуть прикрутила кран, чтобы вода стекла, и взволнованно посмотрела через плечо на старуху. Она уже лежала на полу, хватаясь за шею и грудь, и сипела.

Набрав с полстакана чистой воды, я кинулась к ней.

— Может, вскипятить? — спросила я, поднося воду к ее дрожащим губам. Лицо у нее было жуткого серого цвета, но после нескольких глотков конвульсии прекратились и кровь снова прилила к щекам.

— Попей чаю, — сказала она, сделав очередной глоток. — Извини меня. Это все из-за пыли. Окна у меня всегда закрыты, но она все равно проникает с улицы.

Дрожащими руками я налила чай в чашку. Он уже остыл и отдавал железом, но я все равно сделала пару глотков, чтобы не обидеть старуху. «Может, у нее туберкулез? — подумала я. — В этом районе им многие болеют». Сергей бы, наверное, пришел в ярость, если бы узнал, куда я пошла. Набрав в рот еще немного отвратительного чаю, я поставила чашку на стол.

— Прошу вас, продолжайте, — обратилась я к старухе. — Пожалуйста, расскажите еще о моей матери.

— На сегодня с меня хватит, — вздохнув, решительно произнесла она. — Мне плохо.

Но старуха уже не казалась больной. Она внимательно смотрела на меня, как будто чего-то ждала.

Я порылась рукой в платье, достала несколько банкнот, которые спрятала в нижней юбке, и положила их на стол.

— Пожалуйста, — взмолилась я.

Она проследила за движением моих рук, и у меня снова задрожали пальцы. Руки налились такой тяжестью, что их уже невозможно было поднять.

— Твоя мать, — сказала старуха, — вернулась в Харбин, чтобы найти тебя. Но все русские, кто жил там, сбежали, и теперь она не знает, где тебя искать.

Я сглотнула. К горлу подступил комок, и стало трудно дышать. Я попыталась подняться, чтобы открыть окно и впустить в комнату свежий воздух, но ноги не слушались меня.

— Но коммунисты… они же убьют ее… — пробормотала я. Руки свело судорогой, а горло сжалось. — Как она смогла выехать из России? Границу охраняют советские солдаты… — Старуха начала расплываться у меня перед глазами. — Это же невозможно…

— Возможно, — ответила старуха, вставая и подходя ко мне. — Твоя мать такая же, как ты. Порывистая и решительная.

Живот скрутило. Лицо полыхало огнем. Я бессильно откинулась на спинку стула, потолок поплыл перед глазами.

— Откуда вы знаете про мою мать? — спросила я.

Старуха рассмеялась. От ее смеха у меня похолодело внутри.

— Я наблюдаю, слушаю разговоры, о чем-то догадываюсь, — объяснила она. — К тому же у всех рыжих очень развита сила воли.

Внезапно я почувствовала острую боль в боку. Посмотрев на чашку, я все поняла.

— Моя мать не рыжая, — из последних сил прошептала я.

Старуха подняла надо мной руку с ожерельем. Я даже не пыталась его выхватить. Я уже смирилась с тем, что оно потеряно. Послышался звук открывающейся двери, раздался чей-то незнакомый голос. Затем — ничего. Темнота.

В сознание меня вернули громкие мужские голоса. Они о чем-то спорили. От их криков звенело в ушах. Яркий солнечный свет резал глаза. В груди болело. Что-то лежало у меня на животе. Я скосила глаза и увидела, что это моя рука. Кожа на ней была исцарапана и покрыта синяками, под изломанными ногтями — грязь. Пальцев я не чувствовала, и, когда попробовала пошевелить ими, ничего не вышло. Нога упиралась во что-то твердое. Я попробовала подняться, но в голове так загудело, что пришлось снова опустить голову.

— Я не знаю, кто она, — говорил один из мужчин с сильным акцентом. — Она зашла в мой трактир уже в таком виде. Я догадывался, что эта девушка из приличной семьи, потому что на ней всегда хорошая одежда.

— Так ты ее и раньше видел? — спросил второй мужчина. Его выговор походил на индийский.

— Она приходила в мой трактир два раза. Имя свое не называла, но всегда расспрашивала о России.

— Она очень красивая. Может, она тебе понравилась?

— Нет!

Со второй попытки мне удалось подняться и опустить ноги на пол. От резкого притока крови к голове меня затошнило. Когда я наконец смогла различать то, что находилось вокруг, мой взгляд сфокусировался на решетке. Господи, неужели я в тюремной камере? Дверь открыта, а я сижу на скамье у стены. В одном углу была раковина для умывания, а под ней ведро. Цементные стены сплошь покрыты рисунками и надписями на всех языках, какие можно себе представить. Я посмотрела на свои босые ноги. Как и руки, они были в грязи и царапинах. По всему телу прошла дрожь. Ощупав себя рукой, я поняла, что была в одной нижней юбке, белья на мне не оказалось. Я вспомнила мужчину, которого видела в коридоре. Отсутствующий взгляд, шрамы на руках. Наверное, он был сообщником старухи. Я расплакалась. Раздвинув колени, я провела; рукой между ног.; Следов травм не было. Потом я вспомнила про ожерелье и разревелась во весь голос.

В камеру вбежал молодой полицейский. У него была гладкая и темная, как мед, кожа. На красивой форме у плеча висели аксельбанты, а волосы были спрятаны под головным убором. Он одернул китель, прежде чем опуститься рядом со мной на колени.

— Есть ли кто-нибудь, кому вы можете позвонить? — спросил он. — Боюсь, вы стали жертвой ограбления.

Очень скоро в полицейский участок приехали Сергей и Дмитрий. Сергей был так бледен, что были видны вены, проступавшие под кожей. Дмитрию приходилось поддерживать его под локоть.

Сергей привез с собой платье и пару туфель.

— Надеюсь, Аня, они подойдут, — взволнованным голосом сказал он. — Мне их Мэй Линь подобрала.

Обнаружив на раковине грубый кусок мыла, я умылась.

— Мамино ожерелье, — повторяла я, задыхаясь от горя. Больше всего мне сейчас хотелось умереть. Забраться в раковину и вместе с водой исчезнуть в черноте труб. Чтобы меня больше никто и никогда не увидел.

Белая гардения

Было два часа ночи, когда я снова оказалась у дверей старого многоквартирного дома. На этот раз со мной были полицейский, Дмитрий и Сергей. При свете луны дом казался зловещим. Потрескавшиеся стены терялись в ночной тьме. Рядом с домом ошивались проститутки и продавцы опиума, но, едва заметив полицейского, они разбежались, как тараканы по темным трещинам.

— Боже мой! Прости меня, Аня, — сказал Сергей, обнимая меня за плечи, — за то, что не давал говорить тебе о матери.

В темном коридоре я немного растерялась и не смогла сразу сообразить, какая из дверей нужна нам. Я закрыла глаза и попыталась вспомнить, как выглядело это место при ярком дневном свете. Я повернулась к двери, которая находилась у меня за спиной. Это была единственная дверь с решеткой. Полицейский и Сергей переглянулись.

— Эта? — спросил полицейский.

Было слышно, что внутри комнаты кто-то есть. Я посмотрела на Дмитрия, но его взгляд был направлен в другую сторону. Челюсти сжаты, хотя внешне спокоен и уверен в себе. Несколько месяцев назад я была бы несказанно рада видеть его, но сейчас задумалась, почему он пришел.

Полицейский постучал в дверь. Шум внутри прекратился, однако ответа не последовало. Он еще раз постучал. Потом грохнул по двери кулаком. Оказалось, что дверь не заперта; от удара она открылась. В комнате было темно и тихо. Единственный неяркий свет, который попадал сюда, шел от уличных фонарей через крошечные окошки.

— Кто здесь? — крикнул полицейский. — Выходи!

Через комнату метнулась какая-то тень. Полицейский щелкнул выключателем, и в то же мгновение загорелся свет. Все мы отпрянули, когда увидели старуху. На ее лице застыло удивленное выражение, как у дикого зверя, угодившего в ловушку. Я узнала ее по безумным глазам. На лбу все так же криво сидела диадема без камней. Женщина вскрикнула, как от боли, и забилась в угол, закрывая уши руками.

— Душа к душе, — залепетала она. — Душа к душе.

Полисмен подошел к ней и за руку выволок на середину комнаты. Старуха начала истошно выть.

— Нет! Прекратите! — закричала я. — Это не она!

Полицейский отпустил ее руку, и старуха брякнулась на пол.

Он с отвращением вытер руки о штаны.

— Я видела ее в трактире, — пояснила я. — Она безобидна.

— Тсс! Тише! — произнесла старая женщина, прижимая палец к губам. Прихрамывая, она приблизилась ко мне. — Они были здесь, — сказала она. — Они пришли снова.

— Кто? — спросила я.

В ответ старуха улыбнулась, оскалив желтые гниющие зубы.

— Они приходят, когда меня нет дома, — продолжила она. — Они приходят и оставляют разные вещи для меня.

Сергей подошел к старухе и помог ей сесть на стул.

— Мадам, прошу вас, расскажите, кто побывал в вашей комнате, — обратился он к ней. — Здесь было совершено преступление.

— Царь и царица, — заявила она. Взяв со стола одну из чашек, она показала ее Сергею. — Видите?

Белая гардения

— Боюсь, что нам, вероятно, не удастся найти ваше ожерелье, — сказал полицейский, открывая нам двери машины. — Грабители, скорее всего, уже успели разобрать его и отдельно продать камни и цепочку. Они следили за вами и старухой из трактира. Теперь какое-то время они постараются не появляться в этом районе города.

Сергей вложил в карман полицейского свернутую трубочкой пачку купюр.

— Вы уж постарайтесь, — попросил он. — Награда будет еще больше.

Полицейский кивнул и похлопал по карману.

— Сделаю все возможное.

На следующее утро меня разбудили солнечные лучики, пробившиеся сквозь колышущиеся занавески и упавшие мне на лицо. Первое, что я увидела, открыв глаза, был поднос с цветами гардении на столике рядом с кроватью, который я поставила туда несколько дней назад. При взгляде на них у меня родилась мысль, что, возможно, все вчерашние события были лишь сном и на самом деле ничего этого не произошло. Какую-то долю секунды мне казалось, что если я сейчас встану с кровати, подойду к комоду и выдвину верхний ящик, то снова увижу ожерелье. Оно будет лежать в той самой коробочке, в которую я положила его в первый день своего приезда в Шанхай. Но тут я увидела свою ногу, торчавшую из-под смятого одеяла. Вся ступня была в красных царапинах, как глазурь на старинной вазе бывает покрыта сеткой трещин. Эти царапины вернули мне ощущение реальности. Я надавила пальцами на глаза, чтобы отогнать видения, в ту же секунду начавшие возникать у меня в памяти: советский солдат, заброшенная квартира, пропахшая нечистотами и пылью, рука старой гадалки, сжимающая ожерелье.

В комнату вошла Мэй Линь, чтобы раздвинуть занавески. Я велела оставить их как есть. Зачем было вставать с кровати, радоваться солнцу? Как я могла идти в школу, где монахини с отрешенными бледными лицами будут спрашивать, почему меня вчера не было на занятиях?

Мэй Линь поставила на столик у кровати поднос с завтраком, накрытый салфеткой. Сняв салфетку, она юркнула из комнаты, как вор с места преступления. Аппетита у меня не было, лишь в желудке слегка ныло. Из окна доносились приглушенные звуки арии «Un bel di» из оперы «Мадам Баттерфляй» и запах опиумного дыма. Оттого что Сергей курил опиум с утра, легче не стало. Виновата в этом была я. Вчера он зашел ко мне поздно вечером. В полумраке темные встревоженные глаза делали его похожим на святого мученика.

— У тебя жар, — мягко произнес он, приложив руку к моему лбу. — Боюсь, что зелье, которое тебе дала эта старая ведьма, начинает превращаться в яд.

Из-за меня ему второй раз пришлось пережить все тот же кошмар. Мысль о том, что я могла умереть во сне, приводила его в ужас. Первая жена Сергея, Марина, заразилась тифом во время эпидемии 1914 года. Он не отходил от ее постели день и ночь. Ее кожа полыхала жаром, пульс был прерывистым, а яркие глаза остекленели. Он привез ей лучших врачей. Те испробовали все — от принудительного кормления, холодных ванн и вдыхания целебных испарений до методов нетрадиционной медицины. Им удалось победить вирус, но через две недели она умерла от обширного внутреннего кровоизлияния. Но именно в ту ночь Сергея первый раз за все время болезни Марины не было рядом с ней, потому что доктора заверили его, что жена пошла на поправку, а ему необходимо выспаться в нормальных условиях.

Сергей хотел послать за врачом, чтобы меня осмотрели, но я взяла его дрожащую руку и приложила к своей щеке. Он опустился на колени и оперся локтями о краешек кровати. Великан с медвежьей фигурой в позе молящегося ребенка.

Наверное, я быстро заснула, потому что это последнее, что мне запомнилось. Даже после всех несчастий, выпавших на мою долю, я была рада, что познакомилась с Сергеем. И мне тоже было страшно потерять его вдруг, неожиданно, как я потеряла мать и отца.

Позже, когда Амелия уехала на скачки, а Сергей забылся в опиумном сне, Мэй Линь на серебряном подносе принесла мне записку.

Спустись вниз. Я хочу поговорить с тобой, но наверх меня не пускают.

Дмитрий.

Я кое-как встала с кровати, причесалась и достала из шкафа чистое платье. По лестнице я спускалась через одну ступеньку и, когда дошла до площадки, перегнулась через перила и посмотрела вниз. Дмитрий сидел в кресле в гостиной, рядом лежали шляпа и плащ. Осматривая комнату, он носком туфли нетерпеливо постукивал по полу. Что-то было зажато у него в руке, Я глубоко вдохнула и попыталась успокоиться. Мне не хотелось казаться хрупкой девчушкой, я хотела быть такой же красивой и грациозной, как Франсин.

Когда я вошла в комнату, он встал мне навстречу и улыбнулся. Под глазами у него пролегли тени, а щеки ввалились, как после бессонной ночи.

— Аня, — сказал он, разжимая кулак и протягивая мне бархатный мешочек. — Это все, что мне удалось найти.

Я развязала шнурок и высыпала на ладонь его содержимое. Три зеленых камешка и часть золотой цепочки. Я провела пальцами по остаткам маминого ожерелья. Камни были поцарапаны. Их грубо вырвали из цепочки, не задумываясь о реальной стоимости. Вид камней напомнил мне о той ночи, когда после аварии домой привезли искалеченный труп отца. Тело его было дома, но это был уже не человек, лишь останки.

— Спасибо, — прошептала я и мужественно улыбнулась.

Полицейские говорили, что ожерелье невозможно будет найти. Спросить Дмитрия, как ему удалось разыскать эти фрагменты и на что он ради этого пошел, я не осмелилась, потому что догадывалась, что, как и Сергей, молодой человек иногда вступал в контакт с преступным миром. Миром, который, казалось, не может иметь ничего общего с тем красивым и обходительным юношей, который сейчас стоял передо мной. Миром, который не должен был вторгаться в нашу жизнь.

— Я вам очень благодарна, — сказала я. — Мне стыдно, что я поступила столь неразумно. Я чувствовала, что старуха обманет меня, но не подумала, что она может меня ограбить.

Дмитрий подошел к окну и стал всматриваться в сад.

— Я полагаю, ты еще неопытна для жизни в таком городе, как Шанхай. Те русские, которые окружали тебя, были слишком… рафинированными. Я рос в другой среде и очень хорошо знаю, какими негодяями могут быть люди.

Какое-то время я смотрела на юношу, не в силах оторвать глаз от прямой спины и широких плеч. Он казался мне удивительно красивым, вот только смуглость его кожи по-прежнему оставалась загадкой.

— Вы, наверное, думаете, что я глупая и избалованная, — запинаясь, произнесла я.

Он тут же повернулся ко мне.

— Я думаю, что ты очень красивая и умная. Я никогда не встречал таких людей, как ты… Ты как будто из сказки… Принцесса.

Я ссыпала остатки ожерелья обратно в мешочек.

— В то утро, когда мы встретились в саду, вы так не считали. Тогда вы остались с Мари и Франсин, — напомнила я, — а я для вас была глупой школьницей.

— Что ты! — искренне изумился Дмитрий. — Мне просто показалось, что Амелия ведет себя слишком вызывающе… Я ревновал.

— Ревновали? К чему?

— Мне самому очень хотелось ходить в хорошую школу. Изучать французский язык и искусство.

— А! — смогла лишь произнести я, в недоумении уставившись на него. Все это время я жила с мыслью о том, что он смотрит на меня свысока.

Дверь в гостиную распахнулась, и в комнату влетела Мэй Линь. Но, увидев Дмитрия, девчушка резко остановилась и отступила назад, робко положив руку на подлокотник дивана.

На прошлой неделе у нее выпали два передних зуба, поэтому она немного шепелявила.

— Мистер Сергей просит узнать, не хотите ли вы чаю, — вежливо сообщила Мэй Линь по-русски.

Дмитрий рассмеялся и хлопнул себя по колену.

— Она, наверное, от тебя этому научилась! — воскликнул он. — У нее выговор аристократки.

— Может, вы останетесь на чай? — спросила я. — Сергей будет рад вас видеть.

— К сожалению, не могу, — ответил молодой человек, протянув руку за шляпой и плащом. — Мне нужно быть в клубе на прослушивании нового джаз-банда.

— Но вам бы больше хотелось изучать французский язык и искусство?

Дмитрий снова рассмеялся, и от его смеха у меня потеплело на душе.

— Когда-нибудь, — сказал он, — Сергей наконец позволит привести тебя в клуб.

На улице вовсю сверкало солнце, воздух был свеж, и дышалось легко. После общения с Дмитрием настроение у меня улучшилось. Сад был наполнен звуками, запахами, разноцветьем. Ворковали голуби, вдоль дорожки цвели пурпурные астры. Я ощущала острый запах мха, который облепил фонтан и те участки стены, которые всегда находились в тени. Мне вдруг ужасно захотелось взять Дмитрия за руку и побежать к воротам, но я поборола в себе это желание.

Дмитрий оглянулся на дом.

— Тебе здесь хорошо, Аня? — внезапно спросил он. — Наверное, тебе одиноко.

— Я уже привыкла, — ответила я. — В моем распоряжении библиотека, а в школе у меня есть подруги.

Он остановился и, нахмурившись, носком туфли отбросил в сторону камешек, лежавший на дорожке.

— Дела клуба отнимают у меня все время, — вздохнул он. — Но, если хочешь, я мог бы приезжать к тебе. Что, если мы будем проводить вместе пару часов по средам?

— Замечательно! — отозвалась я, сложив перед собой ладони. — Мне бы тоже очень этого хотелось.

Старая служанка отодвинула задвижку на воротах, чтобы выпустить нас на улицу. Смотреть ей в глаза я не решалась. Интересно, слышала ли она о том, что произошло с ожерельем, и стала ли еще больше презирать меня из-за этого? Впрочем, она, как всегда, лишь угрюмо молчала.

— Так чем займемся в следующую среду? — спросил Дмитрий и свистнул, подзывая рикшу. — Если хочешь, можем поиграть в теннис.

— Нет, мне этого и в школе хватает, — сказала я и представила себе, как он кладет мягкую руку мне между лопатками, другой сжимает мои пальцы и щекой касается моего лица. Прикусив губу, я какое-то время смотрела на Дмитрия, пытаясь понять, чувствует ли он то же, что и я. Но его лицо оставалось непроницаемым. Поколебавшись секунду, я собралась с духом и скороговоркой выпалила:

— Я хочу, чтобы вы научили меня танцу, который танцевали с Мари и Франсин. — Дмитрий, не сдержав удивления, отступил на шаг. Я почувствовала, что мое лицо заливается краской, но смело продолжила: — Танго!

Он рассмеялся, запрокинув голову так, что стали видны все его белоснежные зубы.

— Это не совсем обычный танец, Аня. Думаю, нам придется спросить разрешения у Сергея.

— Я слышала, он сам когда-то был отличным танцором, — произнесла я напряженным от волнения голосом. Хотя Дмитрий и назвал меня красивой и умной, я чувствовала, что по-прежнему остаюсь для него лишь юной школьницей. — Может, стоит попросить, чтобы он сам научил нас?

— Может быть, — снова рассмеялся Дмитрий. — Он, конечно, к тебе прекрасно относится, но думаю, будет настаивать на венском вальсе.

У ворот остановился рикша в изодранных шортах и видавшей виды рубашке. Дмитрий назвал адрес клуба. Я стояла рядом, пока он садился в повозку.

— Аня, — окликнул меня Дмитрий. Я подняла голову и увидела, что он наклонился в мою сторону. Я подумала, что он хочет поцеловать меня, поэтому подставила щеку, но Дмитрий приложил к моему уху руку и прошептал: — Аня, я хочу, чтобы ты знала: я хорошо понимаю, каково тебе. Когда мне было столько же лет, как и тебе, я тоже потерял мать.

Сердце было готово выскочить у меня из груди.

Он подал знак рикше, и они двинулись по улице. У самого поворота Дмитрий обернулся и помахал мне рукой.

— Так, значит, в следующую среду! — прокричал он.

Мое тело покрылось гусиной кожей. Мне стало так жарко, что показалось, будто я вот-вот расплавлюсь. Оглянувшись, я увидела старую служанку, которая тощей рукой придерживала створку ворот и не сводила с меня глаз. Я бросилась мимо нее, через сад, в дом. Разыгравшиеся чувства китайским оркестром гремели в моем сердце.

4. «Москва — Шанхай»

Зима в Шанхае не была такой суровой, как в Харбине, но она и не была такой красивой. Снег не укутывал дома и улицы белым одеялом. С карнизов не свисали сосульки, искрящиеся, как кристаллы, да и ее приход не был тихим и спокойным. Здесь зима имела другое лицо: бесконечное серое небо, угрюмые, неприветливые люди на грязных дорогах и воздух такой влажный и промозглый, что от каждого вдоха бросало в дрожь и портилось настроение.

Зимний сад имел ужасный вид. Клумбы превратились в островки грязи, на которых могли выжить разве что самые стойкие растения. Ствол гардении я обернула сеткой и утеплила. Остальные деревья стояли голые, мерзли без листьев на ветках и снега у стволов. По ночам, похожие на скелеты, восстающие из могил, они бросали страшные тени на мое окно. Ветер завывал в ветвях, и от него дрожали в рамах оконные стекла и мерцали на потолке отблески лампы. Сколько бессонных часов я провела в постели, плача от тоски по матери, представляя ее голодной и дрожащей от холода!

Но если цветы и другие растения погрузились в зимнюю спячку, мое тело, наоборот, начало расцветать. Сначала я заметила, что у меня стали длиннее ноги. Теперь, лежа в кровати, я почти касалась ими спинки, противоположной от изголовья. Значит, думалось мне, я буду такой же высокой, как и мои родители. Талия у меня сделалась тоньше, а бедра шире; детские веснушки начали сходить, кожа приобрела молочно-белый оттенок. Потом, к моей радости, у меня начала расти грудь. Я с интересом наблюдала, как она наливалась, словно два весенних бутона, начиная рельефно выступать под свитером. Волосы остались светло-рыжими, но брови и ресницы потемнели, голос звучал теперь более женственно. Кажется, единственным, что, кроме волос, осталось во мне неизменным, были голубые глаза. Все эти перемены происходили так быстро-, что я волей-неволей начала думать, что в прошлом году мое развитие было чем-то приостановлено, как течение речки, поперек которой упало дерево. Но в Шанхае случилось нечто такое, что смело преграду и освободило дорогу для удивительного преображения.

Я проводила часы, сидя на краешке ванны и изучая в зеркале свое новое тело. Изменения, происходившие со мной, и радовали, и печалили. Каждый этап превращения в женщину делал меня ближе к Дмитрию, но я переставала быть тем ребенком, которого помнила мать. Той девочкой, которой она пела песню про грибы и на пухлой ручке которой остались синяки, когда мать сильно стискивала ее, не желая расставаться с дочерью. «Узнает ли мама меня теперь?» — думала я.

Дмитрий сдержал слово и стал приезжать ко мне каждую среду. В танцевальном зале мы отодвинули диваны и кресла к стене и упросили Сергея научить нас танцевать. Как и думал Дмитрий, Сергей настаивал на венском вальсе. Под строгими взорами портретов на стенах зала мы с Дмитрием доводили до совершенства повороты и скольжение. Сергей оказался очень суровым учителем; он то и дело останавливал нас, демонстрируя, как правильно нужно передвигаться, держать голову. Но все равно я была счастлива. Какая разница, какой мы разучиваем танец или под какую музыку танцуем, если я нахожусь рядом с Дмитрием? Каждую неделю на те несколько часов, которые я проводила с ним, я забывала о печалях. Поначалу мне казалось, что Дмитрий приезжал только из чувства жалости ко мне или потому, что Сергей втайне от меня просил его об этом. Я очень внимательно следила за выражением лица молодого человека и его поведением, пытаясь найти хоть какие-то признаки, указывающие на то, что и он получает от этих уроков удовольствие. И находила их! Он ни разу не опоздал и, похоже, искренне расстраивался, когда наши занятия подходили к концу. В зале он задерживался несколько дольше, чем это требовалось, чтобы забрать пальто и зонтик. Часто я замечала, что Дмитрий, думая, что я не смотрю на него, наблюдал за мной. Иногда я быстро поворачивалась, и тогда он отводил взгляд, делая вид, что его интересует что-то совершенно другое.

Когда из-под земли показались первые нарциссы и в сад стали возвращаться птицы, у меня наконец случились первые месячные. Я стала женщиной. Я обратилась к Любе, чтобы она спросила у Сергея разрешения поехать в клуб «Москва — Шанхай». Ответ был написан на серебряной карточке с прикрепленной к ней веточкой жасмина: «Не раньше, чем тебе исполнится пятнадцать. Тебе еще надо научиться быть женщиной».

Затем Сергей пообещал научить нас с Дмитрием танцевать болеро. Мне же хотелось танцевать танго, о болеро я никогда не слышала, поэтому расстроилась.

— Что ты, этот танец еще более символичный, — заверил меня Дмитрий. — Сергей и Марина танцевали болеро на своей свадьбе. Он бы не стал учить нас, если бы думал, что мы не готовы для этого.

На следующей неделе Сергей приглушил свет в танцзале. Опустив иглу на граммофонную пластинку, он поставил нас с Дмитрием в такую позицию, что я оказалась настолько близко от молодого человека, что телом ощутила пуговицы на его рубашке. Я даже чувствовала, как бьется сердце Дмитрия. В сгустившемся желтом свете его лицо приобрело демонические черты, а наши тени превратились в гротескные фигуры, в фантастическом танце скользящие по стенам. Сопровождающийся барабанной дробью ритм музыки не замедлялся ни на секунду. Потом вступила флейта, завораживающая, как дудочка заклинателя змей. Мелодическую линию яростно подхватили дерзкие трубы и полные страсти горны. Сергей начал танцевать, молча показывая, какие нужно делать движения. Мы с Дмитрием последовали за ним, двигаясь в такт звону тарелок, приседая и выпрямляясь, устремляясь вперед и медленно отступая назад, неистово покачивая бедрами. Музыка захватила меня и закружила в вихре, унося в иной мир. Внезапно я представила, что мы с Дмитрием король и королева Испании среди склонивших голов придворных, а через мгновение мне уже казалось, что мы скачем верхом по бескрайним цветущим полям в компании с Дон Кихотом. В следующий миг я воображала нас римскими императором и императрицей, проезжающими на колеснице перед ликующими подданными. Танец слился воедино с фантазией, став самым эротическим моментом, который мне когда-либо в своей жизни доводилось испытывать. Сергей уверенно шел впереди, высоко поднятые руки двигались плавно, но шаги были энергичные, смелые. Мы с Дмитрием следовали за ним, почти соприкасаясь телами, замирали на секунду и снова продолжали движение. Мелодия повторялась снова и снова, бросая нас друг к другу, разводя в стороны, заставляя идти вперед, соблазняя и вынуждая прочувствовать накал танца.

Когда Сергей остановился, Дмитрий и я уже не могли дышать. Мы стояли, вцепившись друг в друга, и дрожали от изнеможения. Сергей стал для нас проводником в другой мир и обратно. Я вся горела, но у меня не было сил пройти через зал, чтобы сесть.

Механизм граммофона поднял с пластинки иглу. Сергей включил свет. К своему изумлению, я увидела Амелию и ощутила, как по телу прокатилась волна дрожи. Кончиками пальцев она сжимала сигарету, гладкие черные волосы обрамляли бледное лицо. Амелия выпустила колечко дыма и смерила меня оценивающим взглядом, как генерал, осматривающий войска противника. Ее взгляд был мне неприятен, и она, наверное, почувствовала это, потому что усмехнулась, повернулась на каблуках и вышла из зала.

Белая гардения

Вообще-то, я не очень поверила обещанию Сергея взять меня с собой в клуб «Москва — Шанхай», когда мне исполнится пятнадцать лет, но однажды, в августе следующего года, он вышел из своего кабинета и объявил о своем решении поехать вечером в заведение со мной. Амелия принесла изумрудно-зеленое платье, сшитое в ателье миссис Ву, но я с трудом протиснула в него голову, так как успела за это время вырасти. Сергей в срочном порядке вызвал модистку, чтобы перешить его. Когда та закончила работу и ушла, в комнату вбежала Мэй Линь и занялась моей прической. Вслед за ней появилась Амелия с косметичкой в руках. Она наложила румяна мне на щеки и губы и нанесла капельки мускусных духов на запястья и за уши. Затем она откинулась на спинку кресла, довольно взирая на результат своей работы.

— Теперь, когда ты выросла, твой вид уже не так сильно раздражает меня, — заявила она. — Меня выводят из себя сопливые дети, которые стараются казаться взрослыми.

Я знала, что она лжет. Она все так же с трудом терпела меня.

В машине меня посадили между Амелией и Сергеем. Поездка по улице Кипящего Источника прошла как в немом кино. В дверях ночных заведений стояли девушки самых разных национальностей. На них были платья, расшитые блестками, и боа из перьев. Они махали прохожим, призывно улыбаясь и громко приветствуя клиентов. Компании гуляк шатались по тротуарам, наталкиваясь на других прохожих и уличных торговцев, а любители азартных игр собирались группками на углах домов, как мотыльки, слетавшиеся на свет неоновых огней.

— Ну вот и приехали! — воскликнул Сергей.

Дверь машины распахнулась, и мне подал руку мужчина и одежде казака. Он был в медвежьей шапке, и я не смогла удержаться и потрогала ее. Но уже в следующую секунду мое внимание переключилось на великолепную картину, которая открылась передо мной. На белокаменных ступенях лежала красная ковровая дорожка, с обеих сторон которой на столбиках висели золотые шнуры. На дорожке стояла очередь мужчин и женщин, ожидающих входа в клуб. Костюмы мужчин, меха и атласные платья женщин, украшения — все это сверкало в ярком свете ламп, а вокруг стоял оживленный гомон. Лестница вела к портику с гигантскими колоннами в неоклассическом стиле, там же два мраморных льва охраняли вход. Дмитрий ждал наверху. Завидев нас, он улыбнулся и поспешил вниз, чтобы поздороваться.

— Аня, — сказал он, наклонившись к моему уху, — отныне я буду танцевать только с тобой.

Дмитрий был управляющим клубом, поэтому к нему относились с уважением. Он повел нас по дорожке, и гости почтительно расступились, а казаки стали кланяться. Когда мы вошли в вестибюль, у меня перехватило дыхание. Белые стены из искусственного мрамора и зеркала в позолоченных рамах отражали свет гигантской люстры, свисавшей с потолка, похожего на свод православного храма. В декоративных окнах было нарисовано голубое небо с белыми облаками, отчего казалось, что внутри всегда царит полумрак. Мне вдруг вспомнилось, как отец когда-то, достав из альбома фотографию царского дворца, рассказывал мне о птицах в клетках, которые пели каждый раз, когда кто-нибудь входил в зал. Но в клубе «Москва — Шанхай» поющих птиц не было, лишь несколько молодых девушек в национальных русских костюмах принимали у гостей шляпы и манто.

В танцевальном зале была совсем другая обстановка: обшитые деревом стены, красные турецкие ковры, расстеленные по периметру, а в центре — пары, кружащиеся под звуки живого оркестра. Американские, французские и английские офицеры вальсировали с прелестными профессиональными танцовщицами. Постоянные посетители, сидевшие в роскошных креслах и на бархатных диванах, поглядывали на них и время от времени жестом приказывали официантам принести икры и хлеба.

Воздух был пропитан табачным дымом. Так же, как в тот вечер, когда Сергей учил нас танцевать болеро, я почувствовала, что оказалась в новом, совершенно незнакомом мне мире. Разница заключалась лишь в том, что клуб «Москва — Шанхай» существовал на самом деле.

Дмитрий повел нас вверх по лестнице в ресторан, который располагался в мезонине над танцевальным залом. Десятки газовых ламп украшали столики, свободных мест не было. Мимо нас пронесся официант с горячим шашлыком на шампуре, оставляя за собой шлейф аромата нежнейшей баранины с луком и бренди. Куда бы ни падал мой взор, всюду я видела бриллианты, меха, костюмы из дорогой шерсти или шелка. Банкиры и управляющие отелями за столиками обсуждали дела с гангстерами и тай-панами [7], а актеры и актрисы строили глазки дипломатам и морским офицерам.

В дальнем конце ресторана сидели Алексей и Люба. Алексей уперся локтем в стол, на котором стоял графин с вином. Они беседовали с двумя английскими морскими капитанами и их женами. Когда мы подошли к ним, мужчины встали, но их неразговорчивые жены лишь посмотрели на нас с Амелией, едва скрывая отвращение. Одна из них стала так внимательно рассматривать разрез у меня на платье, что я даже смутилась.

Появились облаченные в смокинги официанты с серебряными подносами в руках и принялись выставлять на стол устриц, пирожки со сладкой тыквой, блины с икрой, густой спаржевый суп и черный хлеб. Еды было явно больше, чем мы могли съесть, но они несли все новые и новые блюда: рыбу в водочном соусе, котлеты по-киевски, компот, черешню и шоколадный торт на десерт.

Один из капитанов, Вильсон, спросил, нравится ли мне Шанхай. Город я знала плохо, видела только дом Сергея, школу, магазины на тех нескольких улицах, по которым мне разрешалось ходить одной, да парк во Французской концессии, но я ответила, что это чудесный город. Он согласно кивнул, придвинулся ближе ко мне и шепнул:

— Большинство русских в этом городе живут совсем не так, как вы, милая леди. Вы видели бедных девушек внизу? Это, наверное, дочери принцев и аристократов. Теперь им приходится танцевать и развлекать пьянчуг, чтобы заработать себе на кусок хлеба.

Второй капитан, его фамилия была Бингем, сказал, что слышал о том, что мою мать забрали в трудовую колонию.

— Сталин, этот сумасшедший, не вечен, — заявил он и стал накладывать в мою тарелку овощи. Он так старался, что опрокинул перечницу. — Год не закончится, как там произойдет новая революция, вот увидите.

— Что это за болваны? — тихо спросил Сергей у Дмитрия.

— Вкладчики, — так же тихо ответил Дмитрий. — Лучше продолжайте улыбаться.

— Нет, — возразил Сергей. — Тебе придется научить этому Аню. Она уже достаточно взрослая и намного очаровательнее любого из нас.

Когда в конце ужина подали портвейн, я отлучилась в дамскую комнату. Там я по голосам узнала капитанских жен, которые, заняв соседние кабинки, стали переговариваться. Одна из них возмущенно сказала:

— Этой американке надо бы постыдиться, а она ведет себя как царица Савская. Разрушила жизнь хорошего человека и теперь еще спуталась с этим русским.

— Да, да, — отозвалась ее подруга. — А что это за девочка, которую она с собой привела?

— Не знаю, — ответила первая. — Но могу поспорить, что скоро и она станет такой же.

Я прижалась к раковине, стараясь, чтобы каблуки не дай бог не клацнули о кафельный пол, — так мне хотелось дослушать их разговор. Что это за хороший человек, жизнь которого разрушила Амелия?

— Билл может тратить свои деньги так, как ему заблагорассудится, — продолжала первая женщина. — Но я не понимаю, зачем он связался с этим сбродом. Ты же знаешь, какие люди эти русские.

Не удержавшись, я хмыкнула, и разговор тут же прекратился. В обеих кабинках одновременно спустили воду, а я выскользнула за дверь.

Когда наступила полночь, место оркестра на сцене заняла группа кубинских музыкантов. В начале струнные инструменты звучали медленно и нежно, но после вступления духовых и ударных темп постепенно изменился, и я почувствовала, что зал оживился. Пары бросились танцевать мамбу и румбу, а те, кто был без пары, образовали шеренги и отплясывали конгу. Меня привела в восторг эта музыка, такая естественная и в то же время совершенная. Я вдруг заметила, что отбиваю носком туфли ритм и щелкаю пальцами в такт музыки.

Люба хрипло рассмеялась. Она толкнула Дмитрия локтем и кивнула в мою сторону.

— Ну же, Дмитрий, пригласи Аню на танец, покажи, чему тебя научил Сергей.

Дмитрий улыбнулся и протянул мне руку. Вместе с ним я вышла на середину зала, хотя, признаться, была готова провалиться сквозь землю от страха. Танцевать дома у Сергея — это одно дело, но здесь, в клубе «Москва — Шанхай», все по-другому. Десятки людей вокруг увлеченно отплясывали, качая бедрами и взмахивая ногами. Движения толпы сливались в какой-то единый безумный вихрь. Женщины и мужчины танцевали так, словно боялись, что если они прекратят двигаться, то остановятся и их сердца. Но когда Дмитрий положил одну руку мне на бедро, другой сжал мои пальцы, я сразу почувствовала себя в безопасности. Мы сделали несколько коротких шагов, качая бедрами и вращая плечами. Сначала все воспринималось как игра, мы сталкивались коленями, наступали друг другу на ноги и врезались, в другие пары, каждый раз смеясь. Но через какое-то время мы уже двигались синхронно и плавно, и я заметила, что полностью отдалась музыке, позабыв обо всем на свете.

— Что это за музыка? — спросила я Дмитрия.

— Ее называют манго и меренга. Тебе нравится?

— Да, очень, — сказала я. — Только бы они не останавливались.

Дмитрий весело рассмеялся.

— Я скажу музыкантам, чтобы они каждый вечер играли ее для тебя, Аня! А завтра я повезу тебя в Юйюань.

Мы с Дмитрием не пропустили ни одного танца, наша одежда пропиталась потом, а мои волосы рассыпались по плечам. За столик мы вернулись, только когда музыканты закончили играть. Капитаны с женами уже ушли, и Сергей вместе с четой Михайловых поднялся и приветствовал нас аплодисментами.

— Браво! Браво! — восторженно кричал Сергей.

Амелия лишь слегка улыбнулась и пальцем подтолкнула нам салфетки, чтобы мы вытерли пот с лица и шеи.

— Хватит выставлять себя дурочкой, Аня.

Я пропустила мимо ушей эту грубость.

— А почему вы с Сергеем не танцуете? — спросила я у нее. — Он же прекрасно умеет танцевать.

Мой вопрос был совершенно невинным, я просто еще не остыла после танца с Дмитрием, но Амелия сразу же ощетинилась, как кошка. Сверкнув глазами, она, однако же, предпочла промолчать. Атмосфера между нами, которая и так всегда была напряженной, накалилась еще сильнее. Я подумала, что, наверное, допустила ужасную ошибку, задав этот вопрос, но не собиралась извиняться, поскольку не понимала, в чем заключалась моя бестактность. Всю дорогу домой мы сидели молча, стараясь не смотреть друг на друга: упрямые противницы, не желающие идти на примирение. Сергей делал какие-то замечания по поводу дорожного движения. Я намеренно говорила только по-русски, а Амелия уставилась прямо перед собой. Но даже тогда я понимала, что, если дойдет до открытого противостояния, мне ее не одолеть.

Белая гардения

На следующий день я рассказала Сергею, что Дмитрий предложил мне провести с ним время и поехать в Юйюань.

— Я очень рад, что вы так сдружились, — ответил он, садясь рядом со мной. — Это лучшее, о чем можно было мечтать. Дмитрий мне как сын, а ты как дочь.

У Сергея была запланирована деловая встреча, поэтому он тут же распорядился подыскать мне компаньонку. Амелия наотрез отказалась, заявив, что не собирается проводить день в обществе «сопливых юнцов». Люба с удовольствием бы сопровождала меня, но ее пригласили на раут в женский клуб, а Алексей подхватил грипп и лежал в постели. Так что со мной поехала старая служанка. Она сидела в рикше с невозмутимым лицом, не отвечала на мои вопросы и даже не смотрела в мою сторону, когда я пыталась завязать разговор.

Дмитрий встретил меня у традиционного чайного домика в саду Юйюань, который находился в старой части города. Его фасад был обращен к озеру и горам. Дмитрий дожидался под сенью ивы, на нем был кремовый парусиновый костюм, который подчеркивал зеленый цвет его глаз. Бледно-желтые стены чайного домика и крыша с вздернутыми углами напомнили мне, что у нас дома, в Харбине, была точно такой формы коробка, в которой мы хранили чай. В тот день было жарко, и Дмитрий решил, что лучше подняться на верхний этаж, куда залетал ветерок. Он предложил и служанке присоединиться к нам, но та предпочла занять место за соседним столиком и сразу принялась с нарочито безразличным видом осматривать живописный лабиринт тропинок и павильоны внизу, хотя, как мне показалось, она внимательно ловила каждое наше слово.

Официантка принесла жасминовый чай в керамических чашках.

— Этот парк самый старый в городе, — сказал Дмитрий. — К тому же он гораздо красивее, чем парк во Французской концессии. Знаешь, когда-то там висели знаки: «На территорию запрещено проводить собак и заходить китайцам».

— Ужасно быть бедным, — ответила я. — Я это прекрасно знаю, потому что насмотрелась на нищету, когда японцы захватили Харбин. Но такого, как в Шанхае, мне раньше видеть не доводилось.

— Здесь много русских, которые гораздо беднее китайцев, — продолжил Дмитрий, доставая из кармана металлический портсигар. — Моему отцу, когда он приехал в Шанхай, пришлось работать водителем в одной богатой китайской семье. По-моему, им доставляло удовольствие наблюдать за белым, который попал в отчаянное положение.

Легкий ветерок всколыхнул салфетки на столе, охлаждая чай. Старая служанка дремала, склонив голову на согнутую в локте руку. Мы с Дмитрием переглянулись, обменявшись улыбками.

— Прошлой ночью я наблюдала за девушками, — призналась я, — которым приходится зарабатывать, танцуя с клиентами.

Какое-то время Дмитрий смотрел на меня, прищурив глаза.

— Ты это серьезно, Аня? Те девушки зарабатывают неплохие деньги, и никто от них не требует падать в пучину безнравственности. Все, что вменяется им в обязанность, — это легкий флирт с одним, пара развязных слов с другим. К тому же показать немного тела и заставить клиентов расслабиться, чтобы тем захотелось выпить и потратить чуть больше, чем они собирались, не такая уж тяжелая повинность. Другим женщинам приходится жить в гораздо более жестоких условиях.

Он отвернулся. Наступило неловкое молчание.

Я закусила губу, почувствовав, что не стоило вообще говорить на эту тему, мне ведь хотелось произвести на него впечатление, и только.

— Ты часто вспоминаешь мать? — спросил он после довольно продолжительной паузы.

— Постоянно! — воскликнула я. — Я думаю о ней каждый день.

— Знаю, — ответил Дмитрий, делая знак официантке принести еще чаю.

— Как вы считаете, — спросила я, — это правда, что в России будет еще одна революция?

— Не думаю, Аня.

Легкомысленный тон Дмитрия удивил и обидел меня. Заметив выражение моего лица, он смягчился. Посмотрев через плечо, не проснулась ли служанка, молодой человек сжал мои пальцы. Его ладони были теплыми.

— Мой отец и его друзья годами ждали, когда в России вновь появится аристократия. Их жизни ушли на ожидание того, что так и не произошло, — мягко произнес он. — Я всем сердцем надеюсь, Аня, что твою мать освободят. Просто я хочу сказать, что не стоит жить одним ожиданием. Теперь тебе нужно позаботиться о себе.

— То же самое говорит Амелия, — отозвалась я.

Он рассмеялся.

— Правда? Ну что ж, я ее понимаю. Мы с ней немного похожи. Нам обоим пришлось пробиваться самим, начиная с нуля. По крайней мере, она знает, чего хочет и как этого достичь.

— Она меня пугает.

Дмитрий удивленно вскинул голову.

— Пугает? Не надо ее бояться. Амелия не так уж страшна. Она ревнива и завистлива, а такие люди очень ранимы.

Дмитрий привез нас домой. Слуги натирали мебель и чистили ковры, но Амелии нигде не было видно. Как раз перед нами приехал Сергей и теперь дожидался нас у парадного входа.

— Надеюсь, вы хорошо провели время в Юйюань? — спросил он.

— Превосходно, — ответила я, целуя его в щеку.

Его лицо было холодным и потным, а взгляд блуждающим: верный признак того, что ему срочно требовалась доза.

— Останьтесь с нами, — попросил Дмитрий.

— Не могу, у меня еще есть дела. — Развернувшись, Сергей потянулся к круглой дверной ручке, но его пальцы дрожали так сильно, что ему не удалось сразу взяться за нее.

— Я помогу… — Дмитрий подался вперед, протягивая руку.

Сергей посмотрел на него взглядом мученика, но, как только дверь открылась, поспешил вперед и по дороге чуть не сбил с ног служанку. Я посмотрела на Дмитрия. В его глазах была печаль.

— Вам известно? — спросила я.

Дмитрий тяжело вздохнул.

— Мы потеряем его, Аня. Точно так я потерял отца.

Белая гардения

Второй визит в клуб «Москва — Шанхай» меня разочаровал. Идва ступив на порог заведения, я почувствовала, как мое приподнятое настроение улетучилось. Вместо изысканной публики, которая собиралась здесь вчера вечером, зал был полон плохо выбритых моряков, как военных, так и гражданских. На сцене одетые во все белое музыканты громко и небрежно играли танцевальные мелодии в стиле свинг. Яркие крепдешиновые платья русских девушек превращали вечер танцев в дешевый карнавал. Здесь было намного больше мужчин, чем женщин. Мужчины, которым не хватило партнерши, группками дожидались своей очереди у бара или на втором этаже в ресторане, который фактически превратился в кабак. Мужчины от нехватки женского внимания разговаривали громко и грубо. Когда они смеялись или выкрикивали заказы замотанным вконец официантам и бармену, их голоса часто заглушали музыку.

— Нам не нравится, когда они собираются в клубе, — шепнул мне на ухо Сергей. — Как правило, наши цены отпугивают их. Но после войны избегать их стало дурным тоном, поэтому по четвергам выпивка и танцы здесь стоят в два раза дешевле.

Метрдотель проводил нас к столику в самом дальнем углу ресторана. Амелия отлучилась в дамскую комнату, а я, не понимая, почему к нам не присоединился Дмитрий, стала оглядываться по сторонам, надеясь увидеть его. Оказалось, что он стоит у танцевальной площадки, рядом со ступеньками, ведущими в бар. Руки сложены на груди, плечи нервно подергиваются.

— Бедный мальчик, — с грустью произнес Сергей. — Он всей душой предан этому заведению. Меня судьба клуба тоже, конечно, волнует, но, если когда-нибудь он закроется, я долго горевать не стану.

— Дмитрий о вас очень беспокоится, — заметила я.

Сергей вздрогнул. Он взял со стола салфетку и промокнул губы и подбородок.

— Этот молодой человек потерял отца, когда был совсем еще мальчишкой. Его матери пришлось принимать у себя мужчин, чтобы прокормить семью.

— О! — воскликнула я, вспомнив реакцию Дмитрия на мое замечание относительно русских танцовщиц. Мое лицо вспыхнуло огнем. — А когда это было?

— В начале войны. Дмитрий привык рассчитывать только на свои силы.

— Он рассказывал, что потерял мать, когда был совсем юным, но я никогда не спрашивала, как это произошло, а сам он не вдавался в подробности.

Сергей задумчиво посмотрел на меня, как будто прикидывая, что мне можно рассказывать, а что нет.

— Однажды она привела к себе мужчину, моряка, — понизив голос, заговорил он, — и тот убил ее.

— Боже! — вскрикнула я, невольно сжав руку Сергея. — Бедный Дмитрий!

Сергей поежился.

— Он нашел ее тело, Аня. Можешь себе представить, каково было мальчику. Моряк потом обкурился наркотиков и повесился, но ребенку, который только что потерял мать, от этого легче не стало.

Не в силах сказать что-либо или даже заплакать от нахлынувших чувств, я просто смотрела на танцующие пары.

Сергей подтолкнул меня локтем.

— Пойди к Дмитрию и скажи, чтобы он не волновался, — шепнул он. — В других клубах случались неприятности, но только не в этом. Их офицеры тоже приходят к нам, так что они не посмеют.

Я была благодарна Сергею, что он дал мне повод поговорить с Дмитрием. На танцевальной площадке со всех сторон мелькали руки и ноги разгоряченных пар. Я с трудом пробивалась сквозь толпу извивающихся мужчин и женщин с красными потными лицами. Ритм музыки менялся, ускоряясь, как и движения танцующих, пока ударные инструменты не достигли высшей точки. Какая-то русская девушка танцевала так активно, что из низкого декольте у нее выпала одна грудь. Поначалу был виден только малиновый сосок, но чем быстрее становились ее движения, тем большая часть груди показывалась из-под материи. После одного особенно энергичного прыжка грудь выскользнула полностью. Девушка даже не попыталась привести себя и порядок, но никто, как мне показалось, не обратил на нее внимания.

Кто-то сзади похлопал меня по плечу.

— Эй, красавица! Вот мой билет.

Краем глаза я увидела тень мужчины за спиной, в нос ударил жуткий запах спиртного. Мужчина с небрежностью бросал слова и похотливо посматривал на меня.

— Куколка, я к тебе обращаюсь!

Откуда-то из толпы раздался женский голос:

— Оставь ее в покое. Это девочка хозяина.

Глаза Дмитрия расширились от удивления, когда он заметил меня. Нырнув в толпу, он потащил меня в сторону от танцевальной площадки.

— Я же просил их не приводить тебя сюда сегодня! — воскликнул он, прикрывая меня своей спиной. — Я иногда начинаю сомневаться, осталась ли у них хоть капля здравого разума.

— Сергей попросил передать тебе, что сегодня здесь вряд ли что-нибудь случится, — сказала я.

— Сегодня жаркая и пьяная ночь. Я не хочу рисковать. — Дмитрий махнул одному из официантов и, когда тот подошел, шепнул ему что-то на ухо. Официант поспешно скрылся в толпе и через пару секунд появился вновь, неся бокал шампанского. — Бери, — сказал Дмитрий. — Можешь немного выпить, а потом поедешь домой.

Я взяла у него из рук бокал и сделала глоток.

— М-мм, хорошее шампанское, — поддразнила я его. — Полагаю, французское?

Он улыбнулся.

— Аня, мне очень хочется, чтобы ты приезжала сюда, работала со мной, но только не в такие ночи. Ты слишком хороша для этих людей. Тебе не следует с ними встречаться.

В эту секунду на нас налетел пьяный мужчина в форме морского пехотинца и чуть было не столкнул меня со ступеней. Кое-как выпрямившись, он тут же ручищей, сплошь покрытой корявыми татуировками, обхватил меня за талию. Меня испугали его налитые кровью глаза и агрессивные движения. Я инстинктивно отклонилась. Но его пальцы обвились вокруг моего запястья, как судовые канаты. Он рванул меня за собой на танцплощадку. Плечо у меня дернулось, и я выронила бокал с шампанским. Он полетел на пол и разбился, а осколки были тут же раздавлены чьими-то ногами.

— О, да ты у нас худышка, — усмехнулся матрос, хватая меня за бедра. — Ничего, мне нравятся стройные женщины.

Через мгновение между нами втиснулся Дмитрий.

— Прошу прощения, сэр, — начал он, — вы ошиблись. Она не работница заведения.

— Если у нее есть ноги и то, что между ними, то мне все равно, — ухмыльнулся морской пехотинец, вытирая пальцем слюну с губы.

Я не успела заметить, когда Дмитрий ударил его. Все произошло молниеносно. Я лишь увидела, как тот полетел на пол. Изо рта у него хлынула кровь, в глазах застыло удивленное выражение. Его голова смачно ударилась о пол, и несколько секунд он лежал неподвижно, но потом оперся на локоть и попытался подняться. Однако сделать это мужчина не успел, Дмитрий ударил его коленом в шею и принялся бить кулаком по лицу. С этого момента все стало происходить, как в замедленном кино. Толпа танцующих расступилась, образовав круг. Оркестр затих. Кулаки Дмитрия покрывались кровью и слюной. У меня на глазах лицо морского пехотинца превращалось в месиво.

Через толпу пробился Сергей и попытался оттащить Дмитрия.

— Ты сошел с ума! — ревел он. Но Дмитрий не обращал на него внимания, продолжая осыпать ударами моего обидчика. Было слышно, как под тяжестью ударов затрещали кости. От боли свернувшийся калачиком мужчина распрямился, и Дмитрий тут же нанес ему удар в пах.

Трое других морских пехотинцев, с бычьими шеями и пудовыми кулаками, бросились на помощь своему товарищу. Один схватил истекающего кровью друга за рукава и оттащил его в сторону. Двое других попытались расправиться с Дмитрием и сбили же с ног. В эту секунду толпу охватила паника. Все подумали, что сейчас у них на глазах произойдет убийство. Британские, французские и итальянские моряки принялись осыпать морских пехотинцев ругательствами, те закричали в ответ. Кто-то кричал, призывая всех к порядку и напоминая о необходимости блюсти честь своей страны, но большинство явно жаждало крови. От слов перешли к делу, началась общая потасовка. Постоянные посетители клуба спустились в гардеробную и, одевшись, поспешили к выходу, отталкивая друг друга. Русские танцовщицы укрылись в дамской комнате, а повара и официанты метались по залу, спасая драгоценные вазы и статуи. Известие о том, что здесь происходит, уже, очевидно, вышло за пределы клуба, поскольку многие посетители успели уйти, и теперь с улицы начало прибывать подкрепление. Американские солдаты дрались с морскими пехотинцами, французы сцепились с английскими моряками.

Один из мужчин зажал голову Дмитрия локтем и стал душить его. Лицо Дмитрия перекосилось от боли. Ему попытался помочь какой-то итальянский моряк, но силы были явно не равны. Сергей схватил стул и разнес его в щепки о спину одного из пехотинцев, навалившегося на Дмитрия; тот рухнул на пол, потеряв сознание. Воодушевленный успехом, итальянец вцепился во второго и сумел оторвать его от Дмитрия, но третий, самый дородный, держал Дмитрия мертвой хваткой и прижимал его голову к полу, стараясь сломать шею. Я закричала, озираясь по сторонам в поисках помощи, и заметила Амелию с ножом в руке, которая пыталась пробиться сквозь столпотворение на лестнице. Дмитрий уже хрипел, изо рта текла слюна. Сергей молотил морского пехотинца своими огромными кулачищами, но все было бесполезно. Матрос заломил руку Дмитрия за спину и продолжал душить его. Не в силах больше на это смотреть, я бросилась на мучителя юноши и изо всех сил вцепилась зубами в его ухо. Соленая кровь хлынула мне в рот. Морской пехотинец закричал от боли и отпустил Дмитрия. Затем он оттолкнул меня, и я выплюнула на пол окровавленный кусок розовой плоти. Лицо моряка побелело, когда он понял, что лишился половины уха. Прижав руку к голове, он бросился бежать, расталкивая толпу.

— Benissimo! — крикнул мне моряк-итальянец. — Вам теперь надо хорошенько вымыть рот.

Когда я выходила из туалета, с улицы послышались свистки военной полиции и вой сирен. Полицейские ворвались в помещение, без разбора молотя дубинками всех, кто попадался под руку, тем самым увеличивая список пострадавших. Я выбежала из здания и увидела, как кареты «скорой помощи» увозят раненых. Все это очень напоминало военные действия. Я поискала глазами Дмитрия и Сергея. Они вместе с Амелией стояли посреди невообразимого хаоса и провожали раненых — так же, как они провожали самых почетных гостей в обычные дни. Глаз у Дмитрия заплыл и почернел, а губы так распухли, что он больше походил на какое-то фантастическое существо, чем на человека. Несмотря на это, он весело улыбнулся, завидев меня.

— Нам конец! — Я заломила руки. — Теперь клуб закроют!

У Дмитрия удивленно поползла вверх бровь, а Сергей рассмеялся.

— Дмитрий, — сказал он, — по-моему, Аня была здесь всего два раза, но ей, судя по всему, уже небезразлична судьба клуба.

Даже Амелия, с оторванным рукавом платья и растрепанной прической, глядя на меня, улыбнулась.

— Это как музыка, правда, Аня? — спросил Дмитрий. — Клуб захватывает, его дух проникает в кровь. Теперь ты стала шанхайцем, как и мы.

Подъехал лимузин. Амелия, сев на пассажирское сиденье, взмахом руки пригласила и меня.

— Мальчики устроили погром, пусть мальчики и убирают, — заявила она.

Мое платье на груди до сих пор все было в липкой крови морского пехотинца. Она насквозь пропитала ткань и уже подсыхала у меня на коже. Посмотрев на платье, я начала всхлипывать.

— Господи Боже! — вскрикнула Амелия и за руку затащила меня в автомобиль. — Это Шанхай, не Харбин. Завтра все будет как раньше. Никто и не вспомнит, что тут было сегодня. Мы все равно останемся самым модным ночным клубом в городе.

5. Розы

На следующее утро, когда я причесывалась перед выходом в школу, в комнату постучала Мэй Линь. Она сказала, что звонит Сергей. Я кое-как спустилась по лестнице, пытаясь подавить зевоту. Кожа у меня была очень сухой, горло болело. Волосы пропитались сигаретным дымом. Перспектива сидеть на уроке географии и слушать сестру Марию меня совсем не радовала. Я представила себе, как где-нибудь между Канарскими островами и Грецией засну и меня заставят сто раз подряд написать на доске причину своей усталости. Наверняка лицо сестры Марии вытянется от изумления, когда я возьму мел и начну выводить корявыми буквами: «Я не выспалась, потому что вчера вечером была в ночном клубе».

Вообще-то, мне нравились занятия по французскому и искусству, но я уже узнала, как танцевать болеро, и побывала в модном заведении «Москва — Шанхай». Школу я уже переросла. Спокойствие, которые давали учебники и картины, не шло ни в какое сравнение с новым миром, открывавшимся передо мной, миром возбуждающим и пленяющим.

В прихожей я положила на стойку щетку для волос и подняла трубку телефона.

— Аня! — долетел до меня зычный голос Сергея с другого конца провода. — Ты теперь работаешь в клубе. Мне нужно, чтобы ты приехала к одиннадцати.

— А как же школа?

— Тебе еще не надоело ходить в школу? Или ты не хочешь ее бросать?

Я прикрыла рукой рот, но зацепила при этом стойку, и щетка Полетела на пол.

— Надоело, надоело! — закричала я. — Я как раз об этом думала! Я ведь всегда смогу читать или учиться самостоятельно, если захочется.

Сергей засмеялся и что-то прошептал, очевидно, тому, кто был рядом с ним. Другой человек, мужчина, тоже засмеялся.

— Что ж, тогда собирайся и приходи в клуб, — закончил Сергей и добавил: — И не забудь надеть самое красивое платье. Отныне ты всегда должна модно выглядеть.

Я бросила трубку и помчалась по лестнице наверх, на ходу расстегивая пуговицы школьной формы. От усталости, которая снедала меня всего несколько секунд назад, не осталось и следа.

— Мэй Линь! Мэй Линь! — закричала я. — Помоги мне одеться.

Девочка вышла на лестничную площадку, в ее глазах застыло удивление.

— Скорее! — Я схватила ее за маленькую ручку и потащила за собой в комнату. — С этого дня ты — камеристка при работнице клуба «Москва — Шанхай»!

Белая гардения

Работа в клубе шла полным ходом. Группа китайцев со швабрами и ведрами с мыльной водой драила лестницу. Стекольщик чинил окно, разбитое во время вчерашних беспорядков. В танцевальном зале девушки мыли пол и вытирали столы. Через вращающуюся дверь кухни то и дело выбегали помощники главного повара, брали подаваемые грузчиками через боковую дверь ящики с сельдереем, луком и свеклой и заносили их обратно в кухню. Я откинула со лба волосы и разгладила платье. Это платье мы с Любой заказали как-то раз по дороге из школы домой. Мы увидели его в американском каталоге. Это было легкое розовое платье с кружевной пелериной на лифе. По вырезу и нижнему краю были пришиты розочки. Декольте было глубоким, но материя на линии бюста была присобрана, поэтому платье не казалось слишком откровенным. Я надеялась, что мой внешний вид понравится Сергею и он не поставит меня в неловкое положение, отослав домой переодеваться. Я спросила у одного из кухонных работников, где найти Сергея, и тот указал на дверь с надписью «Офис».

Но когда я постучала, из-за двери раздался голос Дмитрия:

— Войдите.

Он стоял у камина и курил сигарету. Лицо у него было все в синяках, губы распухли, а рука висела на перевязи, но теперь он, по крайней мере, был похож на себя. Несмотря на раны, Дмитрий показался мне таким же красивым, как и всегда. Он окинул взглядом мое платье, и по улыбке я поняла, что ему понравился мой вид.

— Ну что, отдохнула за ночь?

Он поднял жалюзи и впустил в комнату свет. На подоконнике стояла копия знаменитой Венеры Милосской. Эта статуэтка да синяя с белым фарфоровая ваза на камине — вот и все, что украшало кабинет. Остальное было выдержано в сугубо деловом современном стиле. Тисовый письменный стол и красные кожаные кресла были основными элементами интерьера. Каждая мелочь здесь занимала строго отведенное место, нигде не было видно ни листка бумаги, ни раскрытой книги. Окно выходило на узкую улочку, которая в отличие от большинства улиц в Шанхае, была чистой. На ней рядышком располагались салон красоты, кафе и кондитерский магазин. Зеленые жалюзи на окнах магазина были подняты, в ящиках под окнами пышно цвела красная герань.

— Сергей велел мне прийти, — сообщила я.

Дмитрий потушил сигарету о каминную решетку.

— Он куда-то уехал с Алексеем. Сегодня они уже не вернутся.

— Не понимаю. Сергей сказал…

— Аня, это я хотел поговорить с тобой.

Я не знала, как мне нужно было реагировать на его слова, то ли обрадоваться, то ли испугаться. Я села в кресло у окна. Дмитрий занял кресло напротив. У него было такое мрачное лицо, что я начала беспокоиться, не случилось ли что-нибудь серьезное; может, после вчерашней ночи возникли какие-то неприятности с клубом.

Он сделал жест в сторону окна.

— Если посмотришь на запад, ты увидишь старые полуразрушенные крыши. Там ты потеряла ожерелье матери.

Я остолбенела. Почему он сейчас вспоминает об этом неприятном событии? Неужели ему каким-то чудом удалось отыскать остальную часть ожерелья?

— Я родом из этих мест, — продолжил Дмитрий. — Я там родился и вырос.

Я с удивлением заметила, что у него дрожит рука. Он попытался зажечь сигарету, но уронил ее на колени. Мне ужасно захотелось взять эту дрожащую руку и поцеловать, чтобы успокоить Дмитрия, но я не понимала, что происходит. Я подняла сигарету и щелкнула зажигалкой. По лицу молодого человека пробежала тень, словно он вспомнил какое-то тягостное событие. Мне было невыносимо смотреть на его боль — она, как нож, ранила меня в самое сердце.

— Дмитрий, тебе не нужно мне об этом рассказывать, — мягко произнесла я. — Ты же знаешь, для меня не имеет значения, откуда ты родом.

— Аня, я должен сказать тебе что-то важное. Ты должна это знать, чтобы принять правильное решение.

От его слов мне стало не по себе. К горлу подступил комок, на шее забилась жилка.

— Мои родители приехали из Санкт-Петербурга. Из дому они уезжали глухой ночью. Они ничего не взяли с собой, потому что у них не было времени на сборы. Недопитый чай отца остался остывать на столе, а мать бросила рукоделие там, где сидела, — на стуле у камина. Известие о мятеже они получили слишком поздно, поэтому все, что им удалось спасти, — это собственные жизни. Когда они оказались в Шанхае, отцу пришлось работать чернорабочим, а после моего рождения — шофером. Но он так никогда и не смог прийти в себя от утраты той жизни, которую когда-то знал. У него были плохие нервы — следствие войны. Большая часть тех скудных денег, что зарабатывал отец, тратилась им на выпивку и наркотики. А мать поступилась честью и стала мыть полы в домах богатых китайцев, чтобы хоть как-то сводить концы с концами. Как-то раз отец принял слишком большую дозу опиума и умер, оставив мать с долгами, которые ее нищенская зарплата не могла покрыть. Матери пришлось заняться… другой работой, чтобы прокормить нас.

— Мне Сергей рассказывал про твою мать, — перебила я Дмитрия, чтобы хоть как-то смягчить его боль. — Моей матери тоже, чтобы спасти меня, пришлось поступиться честью. Ради ребенка любая мать пойдет на все.

— Аня, я знаю, что Сергей рассказывал тебе о моей матери. И я знаю, что у тебя доброе сердце и ты сможешь понять меня. Но прошу тебя, дослушай. Ведь я рассказываю о тех обстоятельствах, которые сделали меня таким, какой я есть.

Пристыженная, я откинулась на спинку кресла.

— Обещаю больше не прерывать тебя.

Он кивнул.

— Сколько себя помню, мне всегда хотелось быть богатым. Я не желал всю жизнь прожить в жалкой грязной лачуге, в которой воняет сточной канавой и так сыро, что даже летом не покидает ощущение холода. Все мальчики, которых я знал, либо были попрошайками, либо воровали, либо работали на заводах, и никакой надежды вырваться из нищеты у них не было. Но я дал себе слово, что не буду таким трусом, как отец. Я не сдамся, чего бы это ни стоило. Я найду способ разбогатеть и обеспечить нормальную жизнь себе и матери.

Поначалу я пробовал зарабатывать честным путем. Я никогда не ходил в школу, однако дураком не был, к тому же мать научила меня читать. Но тех денег хватало лишь на еду, а мне этого было мало. Если человек богат, он можешь выбирать, чем ему заниматься. А если ты уличная крыса, ничтожество, каким тогда был я?.. Мне приходилось быть более пронырливым. И знаешь, чем я занялся? Я стал ошиваться возле ресторанов и клубов, где отдыхали люди с деньгами. Когда они покидали заведение, я подходил и спрашивал, нет ли у них какой-нибудь работы для меня. Я имею в виду не таких богатых людей, как Сергей или Алексей… Я говорю об… опиумных баронах. Им все равно, кто ты, откуда или сколько тебе лет. На самом деле, чем подозрительнее ты выглядишь, тем лучше.

Ой замолчал, посмотрел на меня, чтобы понять, какой эффект произвели его слова. Мне не нравилось то, что я слышала, но я решила сохранять молчание до тех пор, пока он не закончит свой рассказ.

— Опиумные бароны были удивлены, что такой маленький мальчик знал, кто они такие, и хотел работать на них, — снова заговорил Дмитрий, поднявшись и сжав спинку кресла здоровой рукой. — Я стал носить для них послания из одного конца города в другой. Однажды мне пришлось доставить отрубленную руку. Это было предупреждение. Из тех денег, что я зарабатывал, на себя я не тратил ни копейки. Я все прятал в матрас. Я копил их, чтобы купить матери нормальный дом, обеспечить ей жизнь. Но я не успел, ее убили… — Дмитрий сжал руку в кулак и отошел к камину. Немного успокоившись, он продолжил: — После смерти матери желание стать богатым только усилилось. Если бы у нас были деньги, мать бы осталась жива. По крайней мере я в это верил. Я и сейчас так думаю. Я лучше умру, чем снова стану бедным, потому что, если у тебя нет денег, тебя все равно можно считать мертвым. — Он вздохнул. — Я не горжусь тем, что делал, но и ни о чем не жалею. Я рад, что сумел выжить. К пятнадцати годам у меня уже была широкая спина и крепкая грудь. К тому же я был симпатичным. Опиумные бароны в шутку называли меня своим телохранителем-красавчиком. Престижным считалось иметь в своем окружении русского. Они покупали мне шелковые костюмы и водили с собой в лучшие клубы города. Но как-то раз поздней ночью мне пришлось относить послание во Французскую концессию.

Если посылку вручал тебе сам барон, можно было не сомневаться, что ее нужно отнести в какое-нибудь роскошное заведение, а не в забегаловку средней руки: темную, вонючую, забитую потерявшими в себя веру посетителями, каким стал мой отец. И не в притон, куда ходят рикши, чтобы, просунув руку и дыру, проделанную в стене, получить укол. Той ночью я попал в лучшее заведение в концессии. Оно больше походило на пятизвездочный отель, чем на публичный дом: черная полированная мебель, шелковые ширмы, французский и китайский фарфор, итальянский фонтан в вестибюле. Там работали метиски и белые девушки. Я передал послание хозяйке заведения. Прочитав записку барона, она рассмеялась, поцеловала меня в щеку и дала за беспокойство пару золотых запонок. На обратном пути, проходя мимо номеров, я заметил, что дверь одного из них приоткрыта. Из комнаты доносились тихие женские голоса. Любопытства ради я посмотрел в дверную щелку и увидел лежащего на кровати мужчину. Две девушки обшаривали его карманы. Даже в самых дорогих заведениях обворовывать клиента, когда он отключается, считается обычным делом. Сначала они обыскали одежду, потом увидели что-то у него на шее. Мне показалось, что это было кольцо на цепочке. Они попытались расстегнуть застежку на цепочке, но не смогли запустить свои маленькие руки за толстую шею мужчины. Одна из девушек принялась грызть цепочку — наверное, она рассчитывала разорвать ее зубами. Я мог бы спокойно прикрыть дверь и уйти, но мне показалось, что в таком беззащитном состоянии мужчине может угрожать опасность. Честно говоря, он напомнил мне отца. Недолго думая, я вломился в номер и сказал девушкам, чтобы они оставили в покое этого человека, потому что он — близкий друг Красного Дракона. Испугавшись, они отпрянули. Я решил позабавиться и рявкнул, чтобы они позвали швейцара, который помог бы мне отнести мужчину на улицу и посадить в рикшу. Чтобы это сделать, понадобилось четыре человека. «„Москва — Шанхай“, — шепнул мне один из швейцаров, когда мы уже готовы были уехать. — Это владелец ночного клуба».

Я залилась краской. Мне не хотелось больше слушать Дмитрия. Это был не тот человек, которого я знала.

Дмитрий посмотрел на меня и рассмеялся.

— Думаю, мне не надо говорить, кем оказался тот мужчина, Аня. Я удивился. «Москва — Шанхай» считался самым лучшим ночным заведением в городе. Даже такие люди, как Красный Дракон, почли бы за честь попасть туда. В общем, в рикше Сергей стал приходить в себя. Первое, что он сделал, это поискал рукой цепочку на шее. «Цепочка на месте, — сказал я ему. Но они обчистили ваши карманы». Когда мы доехали до клуба, он уже был закрыт. Двое официантов курили у входа, и я позвал их, чтобы помочь занести Сергея. Мы положили его на диван в кабинете. Он действительно ужасно выглядел. «Сколько тебе лет, парень?» — спросил меня Сергей. Когда я ответил, он рассмеялся и сказал: «Я о тебе слышал».

Дмитрий замолчал, вспоминая.

— На следующий день Сергей пришел ко мне домой, в трущобы, где я обитал. В прекрасном пальто, с золотыми часами на руке, он казался пришельцем из другого мира. Ему повезло, что его не ограбили. По-моему, Сергея спасли огромный рост и целеустремленное выражение лица. Любого другого в нашем квартале непременно взяли бы в оборот. «Опиумные бароны, на которых ты работаешь, забавляются с тобой, — сказал он. — Ты им нужен для развлечения, и они выбросят тебя, как старую шлюху, когда ты им надоешь. Я хочу взять тебя на работу к себе. Я сделаю тебя управляющим своим клубом». В общем, Сергей заплатил баронам откуп и взял меня к себе домой, в тот дом, где сейчас живешь ты. Господи! Ты думаешь, я когда-нибудь видел такие дома до этого? Как только я переступил порог, мне показалось, что я вот-вот ослепну от красоты, которая предстала перед моим взором. Ты ведь такого не испытала, когда впервые попала сюда, правда, Аня? Это потому, что дорогие вещи были для тебя не в новинку. Я же чувствовал себя искателем приключений, попавшим на незнакомую землю. Сергей, улыбаясь, наблюдал, как я рассматриваю картины, щупаю каждую, вазу, которая попадалась мне на глаза, разглядываю еду на тарелках, словно до того ни разу не ел по-человечески. Но я просто никогда не видел ничего подобного — красивого и дорогого. У опиумных баронов были огромные дома, но они забивали их уродливыми статуями, красили стены в красный цвет и ставили гонги. Все это символы власти, а не богатства. Дом Сергея был другим. Сам воздух там был другим. Тогда я понял, что смогу почувствовать себя по-настоящему богатым, только если сам буду жить в таком доме. Но я мечтал не о том богатстве, которое у тебя могут отнять. Не о том, которое заставляет жить с ощущением, что к твоему горлу постоянно приставлен нож: я хотел иметь дом, который бы превратил меня из ничтожества в человека, принадлежащего к высшему классу. И тогда я поставил перед собой цель: получить нечто большее, чем деньги. Я решил, что добьюсь всего, что было у Сергея. Сергей познакомил меня с Амелией. Мне хватило минуты разговора с ней, чтобы понять: она не имеет никакого отношения к тому, как выглядит дом. Она, как и я, была залетной птицей в этом мире богатства. К тому же она достаточно хитра. Несмотря на то что Амелия выросла совсем в других условиях, здесь она чувствовала себя как рыба в воде. Но она всего лишь умеет выставить себя в нужном смете и заботится только о том, чтобы ей перепала часть чужого богатства. Как самой добиться успеха, эта женщина не знает.

Дмитрий засмеялся каким-то своим мыслям, и я впервые поняла, что он неравнодушен к Амелии. Об этом свидетельствовало то, каким обыденным тоном он рассказывал о ней. У меня по спине поползли мурашки. Но я понимала, что мне нужно смириться с этим. Они знали друг друга задолго до того, как в доме появилась я, и Дмитрий уже говорил мне, что они очень похожи.

— Но у нее плохие нервы, — вновь продолжил Дмитрий, поворачиваясь ко мне… — Ты заметила это, Аня? Она не способна сдерживать свои эмоции. Если ты чего-то добился, приходится это защищать. Тут уж никогда нельзя расслабляться. Люди, которые родились в богатых семьях, этого не понимают. Даже потеряв все, они ведут себя так, будто деньги для них ничего не значат. Позже я узнал о Марине. Это она украсила дом. Сергей просто осыпал ее деньгами. Он почти никогда не интересовался, на что она их тратит. Он ее так любил, что отдавал ей все, что зарабатывал. Потом однажды он прозрел и увидел, что живет в настоящем дворце. Сергей объяснял это тем, что он всего лишь торговец с деньгами, но Марина — аристократка, а аристократы понимают красоту. Когда я спросил у него, кто такие «аристократы», он ответил, что это «люди хорошего происхождения и воспитания».

Дмитрий на минуту замолчал, прислонившись спиной к каминной полке. Мне вспомнился отец. Он собрал дома множество прекрасных и редких вещей, но, покинув Россию, потерял все свое богатство. Возможно, Дмитрий прав. Мой отец не смог бы понять, что значит быть бедным, даже если бы захотел. Я помню, как он любил повторять: «Лучше не иметь чего-то вовсе, чем мириться с плохим качеством».

— Как бы то ни было, — после паузы заговорил Дмитрий, — Сергей нанял меня, чтобы я помогал ему вести дела в клубе, и хорошо платил за мои старания. Он сказал, что я ему как сын и, поскольку своих детей у него нет, мы с Амелией унаследуем клуб после его смерти. В тот день, когда я переступил порог клуба и посетители приветствовали меня как равного, я понял, что добился того, о чем мечтал. Я богат. Живу в прекрасных номерах в «Лафайетте». Все мои костюмы пошиты на заказ в Англии. У меня есть горничная и дворецкий. Нет ничего такого, чего бы я не мог себе позволить. Кроме одного, самого важного. Я попытался воссоздать то, что видел в доме Сергея, но у меня ничего не вышло. У меня такая же оттоманка, такие же кресла из красного дерева и турецкие ковры, но они не сочетаются так легко и элегантно, как в библиотеке Сергея. Как бы я ни расставлял мебель и остальные вещи, все равно мои комнаты выглядят подобно дешевому магазину. Амелия попыталась помочь мне. «У мужчин нет чувства красоты», — говорила она. Но сама она способна распоряжаться только модными, броскими вещами. Однако я мечтал совсем о другом. Когда я попробовал ей это объяснить, она удивилась: «Почему ты хочешь, чтобы твоя мебель казалась старой?»

Голос Дмитрия задрожал.

— Мотом появилась ты, Аня. Увидев, как ты первый раз пробуешь суп из акульих плавников, я понял, что в тебе есть именно то, что… чего не хватает всем нам, даже Сергею. Ты еще этого, конечно, не понимаешь, для тебя это так же естественно, как дышать. Когда ты принимаешься за еду, ты ешь спокойно. Не так, как животное, которое боится, что в любую секунду еду могут отнять. Ты когда-нибудь замечала это, Аня? Намечала, как ты ведешь себя за столом? Мы все глотаем еду как можно скорее, словно едим в последний раз. Я решил для себя, что ты именно та девушка, которая вытащит меня из грязи. Превратит меня из ничтожества в короля. Когда ты приехала в Шанхай, потеряв мать, в тот день, когда мы впервые встретились с тобой, ты говорила о картинах в библиотеке Сергея, помнишь? Это была картина французского импрессиониста, и ты указала на то, как рама картины влияет на ее восприятие. Я не мог тебя понять, пока ты не сложила пальцы квадратиком и не посоветовала мне посмотреть на картину сквозь них. И еще… На следующий день после того, как ты потеряла ожерелье матери, мы гуляли в саду и ты заметила, что вот-вот начнут распускаться астры. Аня, даже когда у тебя на сердце тяжело, ты воспринимаешь мелочи так, словно это самое главное, что существует в мире. О больших важных вещах, таких, например, как деньги, ты говоришь редко. А если и говоришь, то как о чем-то малозначимом.

Дмитрий принялся шагать по кабинету. По мере того как молодой человек вспоминал, что еще во мне поразило его, он волновался все сильнее. Его щеки порозовели, и лицо уже не казалось таким бледным. Но я по-прежнему не понимала, к чему он ведет. Может, он хочет, чтобы я помогла ему обставить дом? Я так его об этом и спросила, на что Дмитрий, хлопнув в ладоши, рассмеялся и продолжал смеяться до тех пор, пока из глаз не потекли слезы.

Успокоившись, он протер глаза и сказал:

— Однажды ты потерялась в том мире, из которого пришел я. Когда Сергей примчался ко мне с этим известием, я чуть ли не решил, что он потерял разум. Признаться, я тоже чуть не сошел с ума. Потом мы нашли тебя. Те ублюдки разорвали на тебе одежду и исцарапали твою кожу своими грязными когтями, но им не удалось сделать тебя одной из них. Даже там, в тюремной камере, ты не утратила достоинства. В тот же вечер Сергей снова пришел ко мне. Он так плакал, что я испугался, подумав, что ты умерла. Он любит тебя, ты знаешь это, Аня? Ты пробудила в его сердце нечто такое, что, казалось, давно умерло. Если бы ты была с ним раньше, он никогда не стал бы курить опиум. Но назад пути нет. Он понимает, что не будет жить вечно. Кто потом будет о тебе заботиться? Я хотел попросить его, чтобы он позволил мне опекать тебя, но не решился, боясь, что Сергей посчитает меня недостойным этого, ведь он тобой дорожит. Я подумал, что, сколько бы у меня ни было денег, сколько бы он ни говорил, что любит меня, ты все равно мне не достанешься. К тому же я думаю, что для Сергея не имеет никакого значения, во что я одеваюсь, что я ем или с кем общаюсь: я был и останусь ничтожеством. Я прочесал все переулки концессии, стараясь напасть на след ожерелья твоей матери. Я хотел стать человеком, достойным тебя. Но на следующий день ты сама сказала, что хотела бы, чтобы я научил тебя танцевать. Я! Бог свидетель, я был совершенно не готов к такому повороту! В ту секунду я увидел такое, о чем раньше и думать не смел. Я увидел это в твоих васильковых глазах. Ты влюбилась в меня. Сергею хватило одного взгляда на нас, танцующих, чтобы тоже это понять. В нас он узнал себя и Марину такими, какими они были тридцать лет назад. Я понял, что, когда Сергей учил нас танцевать болеро, он передавал тебя мне. Даже ему было не под силу остановить то, что происходило само по себе. История повторялась.

Дмитрий умолк, потому что я встала с кресла и подошла к окну.

— Аня, прошу, не плачь! — воскликнул он, бросившись ко мне. — Я не хотел тебя расстроить.

Я попыталась что-то сказать, но слова застревали в горле, и я лишь по-детски всхлипнула. Голова у меня шла кругом. Еще утром я рассчитывала провести обычный день, пойти в школу, и нот теперь приходится слышать от Дмитрия слова, которые просто не укладываются в голове.

— Разве тебе самой не хочется того же? — спросил он, беря меня за плечо и разворачивая к себе. — Сергей сказал, что мы можем пожениться, как только тебе исполнится шестнадцать.

Все поплыло у меня перед глазами. Я любила Дмитрия. Но ого неожиданное предложение и то, при каких обстоятельствах оно было сделано, привело меня в полное замешательство. Он-то был готов, но для меня его слова прозвучали как гром среди ясного неба. Часы на камине пробили двенадцать, чему я несказанно удивилась. В тот же миг я услышала и другие звуки: слуги мели пол, повар точил нож, кто-то напевал «Lа Viе En Rose». Я посмотрела на Дмитрия. Он улыбался распухшими губами, и мое замешательство тут же куда-то исчезло, уступив место нежности. Неужели мы с Дмитрием действительно сможем пожениться? Наверное, он понял, что творилось у меня в душе, потому что опустился передо мной на колено.

— Анна Викторовна Козлова, согласна ли ты выйти за меня замуж? — спросил он, целуя мою руку.

— Да, — ответила я, смеясь и плача одновременно. — Да, Дмитрий Юрьевич Любенский, я согласна.

Днем Дмитрий объявил о нашей помолвке, и Сергей пришел на мое любимое место в саду, где росла гардения, чтобы поговорить со мной. Когда он взял меня за руку, в уголках его глаз заблестели слезы.

— Что нам нужно приготовить для свадьбы? — спросил он. — Если бы только моя Марина была сейчас с нами… и твоя мать… Какой бы у нас был праздник!

Сергей присел рядом со мной, и мы вместе стали смотреть на зеленые листья, сквозь которые пробивался солнечный свет. Из кармана он достал скомканный лист бумаги и разгладил его на колене.

— Я всегда ношу с собой это стихотворение Анны Ахматовой, потому что оно тронуло меня до глубины души, — сказал он. — Сейчас я хочу прочитать его тебе.

Уводили тебя на рассвете,

За тобой, как на выносе, шла.

В темной горнице плакали дети,

У божницы свеча оплыла.

На губах твоих холод иконки,

Смертный пот на челе… Не забыть!

Буду я, как стрелецкие женки,

Под кремлевскими башнями выть.

Когда Сергей дочитал, сердце у меня в груди сжалось и я заплакала. Слезы, которые копились во мне годами, хлынули из глаз. Я рыдала так горько, не стесняясь, что мне показалось, будто вместе со слезами выплакиваю само сердце. Сергей тоже плакал, его богатырская грудь сотрясалась от затаенного горя, которое теперь изливалось слезами. Он обнял меня, и мы прижались друг к другу мокрыми щеками. Когда слезы кончились, мы начали смеяться.

— Я устрою тебе самую красивую свадьбу в мире, — сказал он, вытирая тыльной стороной ладони раскрасневшееся лицо.

— Я чувствую мать внутри себя, — ответила я. — Ия уверена, что когда-нибудь я ее обязательно найду.

Вечером Амелия, Люба и я нарядилась в длинные атласные платья. Мужчины надели лучшие смокинги. Все вместе мы втиснулись в лимузин и поехали в клуб «Москва — Шанхай». Из-за вчерашней драки клуб был закрыт. Там все уже было починено, но закрытие на день должно было вызвать дополнительный интерес у посетителей. Та ночь стала единственной, когда все заведение было полностью в нашем распоряжении. Сергей щелкнул выключателем, и яркий свет залил танцевальный зал. Дмитрий на несколько секунд скрылся в офисе и появился оттуда с радиоприемником в руках. Мы начали вальсировать под звуки «Jai Deux Amours», держа в свободных руках бокалы с шампанским и подпевая Жозефине Бейкер. «Париж… Париж», — пел Сергей, прижимаясь к щеке Амелии. Свет, отражаясь от его плеч и струясь вокруг головы, делал его похожим на ангела.

К полуночи у меня начали слипаться глаза. Я прижалась к Дмитрию.

— Я отвезу тебя домой, — прошептал он. — По-моему, сегодня на тебя свалилось слишком много волнений, ты устала.

У порога Дмитрий притянул меня к себе и поцеловал в губы. Меня удивило, каким мягким оказался его рот. Нежность его поцелуя теплом разлилась по моему телу. Он раздвинул губы, помедлил секунду, сдерживая возбуждение, и его язык проник в мой рот. Я упивалась его вкусом, наслаждаясь поцелуем, как шампанским. Неожиданно у нас за спиной распахнулась дверь и раздался испуганный крик старой служанки. Дмитрий отпустил меня и засмеялся.

— Знаешь ли, мы собираемся пожениться, — произнес он, обернувшись к Чжунь-ин, но та лишь сверкнула глазами и острым подбородком указала на ворота.

Когда Дмитрий ушел, служанка заперла ворота на замок, а я пошла наверх, в свою комнату, прикасаясь пальцами к губам, которые еще были влажными от поцелуя.

В комнате царил полумрак. Окна были раскрыты, но горничные опустили занавески и прижали их к стене кроватью, чтобы внутрь не налетели комары. Было душно, как в теплице. Жарко и влажно. По моему горлу скатилась капелька пота. Я погасила свет и раздвинула занавески. В саду стоял Дмитрий и, задрав голову, смотрел на мое окно. Я улыбнулась, и он помахал мне рукой.

— Спокойной ночи, Аня, — сказал он, ступил на дорожку, ведущую к воротам, и растворился в ночи, как вор. Счастье накрыло меня с головой. Поцелуй показался мне волшебными чарами, которые скрепили наш союз. Я сняла платье и бросила его на стул, наслаждаясь внезапным дуновением ветра, который прошелся по обнаженному телу. Я подошла к кровати и рухнула в изнеможении.

Ночью разгоряченный воздух оставался влажным и густым. Вместо того чтобы сбросить с себя одеяло, я каким-то образом завернулась в него, словно в тугой кокон. Проснулась я рано утром от жары и раздражения. Внизу спорили Сергей и Амелия. Воздух был таким неподвижным, что каждое их слово слышалось совершенно отчетливо, как звон бокалов.

— Что же ты творишь, старый дурак? — говорила Амелия, которая явно была пьяна. — Зачем ты так стараешься для них? Ха-ха! Посмотрите на него! И где ж ты это прятал?

Послышался звон чашек о тарелки и звук брошенных на стол ножей. В ответ Сергей сказал:

— Они для меня как наши… как дети. Я не был так счастлив уже много лет.

Амелия громко хохотнула.

— Ты же знаешь, что они собрались пожениться только потому, что им не терпится потрахаться! Если бы они действительно любили друг друга, они бы подождали, пока ей исполнится восемнадцать.

— Иди проспись. Мне за тебя стыдно! — воскликнул Сергей. Говорил он громко, но голос оставался спокойным. — Когда я и Марина поженились, нам было столько же лет, сколько сейчас Дмитрию и Ане.

— Ах да, Марина, — бросила Амелия.

Дом погрузился в тишину. Через несколько минут в коридоре послышались шаги и дверь в мою комнату распахнулась. На пороге стояла Амелия. Черная копна волос, белая ночная рубашка. Она смотрела на меня, не догадываясь, что я не сплю, Меня начало трясти от страха, как будто ее взгляд был длинным острым ногтем, который медленно чертит линию вдоль моего позвоночника.

— Когда все вы наконец прекратите жить прошлым? — громко спросила она.

Я еле сдержалась, чтобы не пошевелиться, и сделала вид, что сонно вздыхаю. Амелия ушла, оставив дверь открытой.

Я дождалась, пока не щелкнул замок на двери спальни Амелии, и только потом встала с кровати и спустилась вниз. Половицы под моими горящими ступнями показались прохладными, мокрые пальцы прилипали к перилам на лестнице. В воздухе витал запах лимонного масла и пыли. На нижнем этаже было тихо и темно. Я не могла понять, ушел ли Сергей к себе в комнату или все еще находится в гостиной, пока не увидела лучик света, пробивающийся из-под двери в столовую. Я на цыпочках прошла через зал и приложила ухо к резной деревянной двери. Оттуда доносилась прекрасная музыка. Мотив был такой живой и веселый, что, казалось, проникал в кровь и покалывал кожу изнутри. Помедлив секунду, я взялась за дверную ручку. В комнате все окна были распахнуты настежь, на буфете гордо возвышался старый граммофон. В тусклом свете я смогла разглядеть стол, заваленный коробками. Некоторые были открыты, и из них выглядывала бумага, такая желтая и сухая, что рассыпалась в руках. Большие и маленькие тарелки стояли, как и положено, горками. Я взяла одну из них. У нее был золотой ободок, а посередине фамильный герб. Вдруг тишину нарушил стон. Я подняла глаза и увидела Сергея. Он, скрючившись, сидел в кресле у камина. Я поморщилась, ожидая увидеть ядовитую голубую дымку вокруг него, но Сергей не курил опиум. С этого дня он навсегда оставил пагубную привычку. Его рука свесилась с подлокотника, и я подумала, что он, наверное, спит. Одна его нога стояла на раскрытом чемодане, из которого вздымалось нечто напоминающее пушистое белое облако.

— Это «Реквием» Дворжака, — глухо произнес Сергей, поворачиваясь ко мне. Его лицо оставалось в тени, но я разглядела его посеревшие губы, мутные глаза, наполненные невыносимой болью. — Она любила эту часть. Слушай.

Я подошла и села рядом на ручку кресла, обняв и прижав к груди его голову. Музыка набирала силу. Звучание скрипок и барабанов уже напоминало бурю, от которой замирало сердце и хотелось спрятаться. Рука Сергея сжала мою, и я поднесла его пальцы к губам.

— Нам их всегда будет недоставать, правда, Аня? — тихо спросил он. — Все говорят, что жизнь продолжается, но это не так. Она останавливается, просто дни сменяют друг друга.

Я наклонилась и провела рукой по тому, что выглядывало из чемодана. Пальцы коснулись чего-то гладкого и мягкого. Сергей потянул за шнурок, и в свете лампы я увидела складки ткани.

— Достань, — сказал он.

Я приподняла ткань и поняла, что это было свадебное платье. Старый шелк хорошо сохранился. Вместе мы разложили на столе тяжелое платье. Отделка стеклярусом показалась мне изумительной, а завитки на вышитом корсаже напоминали спиральные солнца Ван Гога. Я готова была поклясться, что почувствовала запах фиалок, исходящий от ткани. Сергей открыл еще один ящик и извлек из него что-то завернутое в папиросную бумагу. Пока я разглаживала юбку, он положил на стол у верхней части платья золотой венец и фату. Шлейф платья был украшен голубыми, красными и золотыми атласными лентами. Цвета русских дворян.

Сергей смотрел на платье, вспоминая о былых днях, более счастливых. Я догадалась, о чем он хочет меня попросить.

Белая гардения

Наша с Дмитрием свадьба состоялась вскоре после моего шестнадцатого дня рождения, среди хмельного аромата тысяч цветов. Весь предыдущий день Сергей потратил на то, чтобы найти самых лучших в городе флористов и частные ботанические сады. Вечером, когда он со слугой привез целую машину экзотических растений, их руки были все в царапинах. Они превратили вестибюль «Москва — Шанхай» в благоухающий сад, Розы сорта «дачис оф брабант» со сложенными надвое лепестками наполняли воздух сладким малиновым ароматом. Гроздья ярко-желтых чайных роз «перле де жардин» с запахом только что размельченного чайного листа свисали из лоснящейся темно-зеленой листвы. Между пышными розами Сергей поместил изящные белые каллы и венерины башмачки. Вдобавок к этому пьянящему букету запахов Сергей поставил на столы оловянные чаши с черешнями, порезанными дольками яблоками, гроздьями винограда, так что в конце концов все ароматы смешались в одно чувственное безумие.

Сергей ввел меня в коридор, и Дмитрий, обернувшись к нам, застыл, словно зачарованный. Когда он увидел меня в свадебном платье Марины с букетом фиалок в руках, у него на глаза навернулись слезы. Он бросился ко мне, его гладко выбритая щека прижалась к моей.

— Аня, наконец-то, — прошептал он. — Ты стала принцессой и сделала меня принцем.

Мы были людьми без гражданства. Наш брак мало что значил в глазах церкви или правительства Китая и других стран. Но благодаря связям Сергею удалось разыскать одного французского чиновника, который согласился выступить в роли священника на нашей свадьбе. К сожалению, у бедняги так разыгралась сенная лихорадка, что ему приходилось каждые несколько секунд останавливаться, прикладывать к воспаленному носу платок и сморкаться. Позже Люба рассказала мне, что чиновник приехал рано и, увидев розы, бросился к ним и стал вдыхать их аромат, как измученный жаждой путешественник пьет воду, найдя источник. Он знал, что цветы вызовут у него аллергию, но не мог удержаться.

— В этом сила красоты, — сказала она, разглаживая мою фагу. — Пользуйся ею, пока можешь.

Во время брачного обета Сергей стоял рядом со мной, а Алексей и Люба чуть позади. Амелия сидела в стороне от всех, у декоративного окна. В отделанном оборками красном платье и шляпе она казалась гвоздикой посреди роз. Она потягивала шампанское из рифленого бокала и смотрела на нарисованное голубое небо, как будто мы были на пикнике и ее внимание отвлеклось на что-то другое. Но в тот день я была так счастлива, что даже это проявление неуважения с ее стороны показалось мне забавным. Амелия терпеть не могла, когда в центре внимания оказывалась не она. Но никто не сделал ей замечания, не сказал, что так вести себя по меньшей мере невежливо. В конце концов, она ведь пришла на свадьбу и надела нарядное платье. Но зная ее отношение ко мне, можно было сказать спасибо и за это.

Когда клятвы были произнесены, мы поцеловались. Люба, с иконой святого Петра в руках три раза обошла вокруг нас с Дмитрием, а ее муж и Сергей щелкнули хлыстами и закричали, чтобы отогнать злых духов. Французский чиновник завершил церемонию, чихнув так громко, что опрокинулась одна из ваз. Она упала на пол и разлетелась на осколки, а к нашим ногам устремился пахучий ручеек с лепестками цветов.

— Прошу прощения, — стал извиняться француз.

— Нет, нет! — закричали все. — Это к счастью. Вы испугали дьявола.

Сергей сам подготовил свадебный банкет. В пять утра он уже привез в клубную кухню купленные на базаре свежие овощи и мясо. Его волосы и пальцы пропитались запахами экзотических для этих мест растений, которые он своими руками резал и измельчал, чтобы на банкете мы смогли насладиться баклажанной икрой, солянкой, сваренной на пару лососиной и стерлядью в шампанском соусе.

— Господи Всемогущий! — пробормотал чиновник, обводя глазами столы с едой. — Я всегда был благодарен судьбе за то, что родился во Франции, но теперь начинаю жалеть, что я не русский!

— В России жениха и невесту всегда кормят матери, как птенцов, — ласково произнес Сергей, нарезая тонкими кусочками мясо и подавая их Дмитрию и мне. — Сегодня я для вас обоих буду матерью.

Глаза Сергея светились от счастья, но было видно, что он устал. Его лицо было бледным, губы потрескались.

— Вы потратили слишком много сил, — сказала я ему. — Прошу вас, отдохните, давайте мы с Дмитрием поухаживаем за вами.

Но Сергей покачал головой. Этот жест за несколько последних месяцев перед свадьбой стал для него характерным. Сергей бросил привычку курить по вечерам опиум так же легко, как кто-то другой мог бы отказаться от надоевшего хобби, и полностью переключился на подготовку к сегодняшнему дню. Он начинал трудиться с первыми лучами солнца, строя еще более грандиозные планы, чем за день до этого. Он купил нам с Дмитрием квартиру недалеко от своего дома, но отказывался вести нас туда. «Не сейчас, — говорил он. — Вы ее увидите, когда там все будет закончено. После свадьбы, в первую брачную ночь». Сергей утверждал, что нанял плотников, но когда возвращался домой, от него исходил сильный запах смолы и опилок, и я стала подозревать, что он решил украсить квартиру самостоятельно. Несмотря на все уговоры отдохнуть, он не соглашался.

— Не беспокойся обо мне, — говорил Сергей, касаясь мозолистыми пальцами моего подбородка. — Ты даже представить себе не можешь, как я счастлив. Я чувствую, что жизнь снова течет в моих венах, я слышу ее музыку. Как будто рядом со мной она…

Мы ели и пили до самого утра, пели народные русские песни, били бокалы, чтобы показать, что мы не боимся ничего, что могло бы разрушить наше счастье. Когда мы с Дмитрием уже собирались уходить, Люба принесла мне охапку роз.

— Искупайся и в воду насыпь лепестки, — сказала она. — Потом дай Дмитрию выпить этой воды, и он не разлюбит тебя никогда.

Сергей отвез нас с Дмитрием прямо к двери нашего нового дома. Он опустил ключи в руку Дмитрия, расцеловал нас обоих и сказал:

— Я люблю вас, как собственных детей.

Когда машина Сергея скрылась из виду, Дмитрий толкнул матово-стеклянную дверь, и мы побежали через прихожую, потом по лестнице на второй этаж. В этом двухэтажном здании наша квартира была одной из трех квартир на верхнем этаже. На двери красовалась золотая табличка с фамилией жильцов: Любенские. Я провела пальцами по красивым наклонным буквам. Теперь это будет моя фамилия. Любенская… Мне стало одновременно и радостно, и грустно.

Дмитрий показал мне удивительно красивый ключ из кованого железа с парижским кольцом.

— Чтобы никогда не расставаться, — сказал он. Мы переплели наши пальцы и вместе повернули ключ в замочной скважине.

Гостиная в нашей квартире оказалась очень просторной, с высокими потолками и большими окнами, которые выходили на улицу. Занавесок не было, но над окнами уже установили деревянные карнизы с ламбрекенами. За стеклом я увидела ящики с цветущими фиалками. Я улыбнулась: мне понравилось, что Сергей посадил у нас любимые цветы Марины. В комнате был камин, напротив него стояла уютная французская софа. Пахло лаком и новой мебелью. Мой взгляд остановился на прозрачном стеклянном шкафу в углу комнаты. Я прошлась по ковру ручной вязки и приблизилась к шкафу, желая увидеть, что в нем находится. Из-за стекла на меня весело смотрели матрешки, Я зажала рот рукой, стараясь не заплакать. В последнее время я часто плакала, жалея о том, что моя мать не сможет разделить со мной радость в самый счастливый день моей жизни.

— Он обо всем подумал, — заметила я. — Здесь все сделано с любовью.

У меня в руках до сих пор были розы, преподнесенные Любой. Я посмотрела на Дмитрия. Он стоял в арке, за которой начинался коридор, ведущий в ванную. Коридор с очень низким потолком и стены, оклеенные обоями с ярким цветочным рисунком, напоминали кукольный домик. Это было похоже на сад, который Сергей создал для свадьбы. Я подошла к Дмитрию, и мы вместе прошли вглубь коридора. Он взял у меня розы и бросил их в раковину. Долгое время мы стояли, не произнося ни слова, лишь глядя друг другу в глаза и прислушиваясь к нашему дыханию. Потом Дмитрий протянул руку к моему плечу и медленно начал расстегивать застежки на платье. От его прикосновения я вздрогнула. Наша помолвка состоялась год назад, но мы еще ни разу не были близки. Сергей бы этого не допустил. Я высвободила руки из рукавов, и платье соскользнуло на пол.

Пока Дмитрий срывал с себя рубашку и брюки, я включила воду. Зачарованными глазами я рассматривала его красивую кожу, широкую грудь, покрытую темными волосами. Он встал сзади меня и приподнял мою нижнюю юбку сначала до талии, потом выше, на грудь, и стянул через голову. Я почувствовала, что его член уперся мне в бедро. Он взял из раковины цветы, и мы вместе рассыпали их лепестки по поверхности воды, которой наполнилась ванна. Вода была прохладной, но это не могло остудить моей страсти. Дмитрий наклонился рядом со мной, зачерпнул воду сложенными ладонями и выпил.

В панной были два эркера, которые выходили на внутренний двор. Как и в гостиной, занавесок на них не было, висели только карнизы. Но листья папоротника на подоконниках надежно закрывали нас от нескромных взглядов с улицы. Мы обнялись. На полу вокруг ног собралась лужа. Чувствуя кожей, как пылает его тело, прижатое ко мне, я вдруг подумала о двух свечах, которые, сгорая, сливаются в одно целое.

— Ты думаешь, дворяне на таких кроватях проводят свою брачную ночь? — спросил Дмитрий, соединяя наши руки. От улыбки у него под глазами пролегли морщинки. Он увлек меня к бронзовой кровати и толкнул на красное покрывало.

— Ты пахнешь цветами, — сказала я, целуя его в бровь, на которой поблескивала капелька воды.

Одна рука Дмитрия обвила мои плечи, пальцы другой, едва касаясь кожи, прошлись по груди. Волна наслаждения пробежала по мне от шеи к самым ступням. Я почувствовала прикосновение его языка. Уперев руки ему в плечи, я попыталась высвободиться, но он обнял меня крепче. Мне вспомнилось, как мы с матерью летом лежали на траве; запах зелени пропитывал воздух, вплетался в волосы, одежду. Она любила стянуть с меня туфли и щекотать ступни. Я хохотала и отбивалась — так мне было приятно и в то же время неловко от ее прикосновений. То же самое я почувствовала, когда ко мне прикоснулся Дмитрий.

Он опустился на колени, и его волосы щекотно прошлись по моему животу и бедрам. Затем его руки нежно развели мои ноги, и я почувствовала, что заливаюсь краской. Я попыталась соединить бедра, но он раздвинул их еще шире и поцеловал между ними. Нас окружал запах роз, и я раскрылась ему навстречу, словно сама превратилась в цветок.

В ту же секунду раздался звонок. Телефон. Мы сели. Дмитрий задумчиво посмотрел через плечо.

— Наверное, ошиблись номером, — с недоумением в голосе произнес он. — Никто не стал бы звонить нам сейчас.

Мы вслушивались в телефонный звонок, пока он не утих, Когда наступила тишина, Дмитрий прижался лицом к моей шее, Я погладила его волосы, они пахли ванилью.

— Не думай об этом, — шепнул он, укладывая меня. — Просто ошиблись номером.

Он замер надо мной, его глаза были полузакрыты, и я притянула его к себе. Наши губы встретились. Я почувствовала, как он входит в меня, и пальцами впилась в его спину. Что-то затрепетало внутри меня, словно попавшая в силок птица. Его теплота излилась в меня, отчего перед глазами все поплыло. Я обвила его ногами и вцепилась зубами в плечо.

Но еще долго после того, как мы в изнеможении повалились на измятые покрывала и он заснул, положив руку мне на грудь, эхо телефонного звонка звучало в моем сердце. Мне было страшно.

6. Реквием

Утром меня разбудил шум крыльев. Раскрыв глаза, я увидела, что на окне сидит голубка. Наверное, ночью Дмитрий раскрыл окно, потому что птица пристроилась с внутренней стороны окна, мерным воркованием настойчиво заставляя меня проснуться. Я откинула одеяло и впустила в уютное тепло кровати прохладный утренний воздух. Веки Дмитрия задрожали и поползли вверх, его рука скользнула мне на бедро.

— Розы, — пробормотал он и снова провалился в глубокий сон.

Я затолкала его руку обратно под одеяло и махнула рукой в сторону птицы.

— Кыш!

Однако она лишь вспорхнула с подоконника и перелетела на комод. Ее оперение было цвета магнолии, и она совсем не боялась меня. Я расставила руки и стала причмокивать, пытаясь приманить ее к себе, но она полетела в коридор. Сняв висевший на дверном крючке халат, я кинулась за ней.

И неярком утреннем свете мебель, которая вчера выглядела такой домашней и уютной, вдруг стала казаться строгой и аскетичной. Я окинула взглядом голые каменные стены, полированное дерево, не понимая, в чем заключается перемена. Птица уселись на лампу и, трепыхая крыльями, потеряла равновесие, из-за чего колпак чуть не слетел с подставки. Я закрыла дверь в коридор и распахнула одно из окон. Оно выходило на живописную улочку, мощенную булыжником. Между двумя каменными домиками была зажата булочная. Рядом с дверью, закрытой москитной сеткой, был прислонен велосипед, внутри горел свет. Через пару минут из булочной вышел мальчик с пакетами хлеба и руках. Он положил их в корзину, приделанную к рулю велосипеда, и уехал. Из двери выглянула женщина в платье в цветочек и шерстяной кофте и посмотрела вслед мальчику. В морозном воздухе ее дыхание превращалось в облачко пара. Голубка, проскользнув над моим плечом, вылетела в открытое окно. Я проследила за ее неровным полетом. Она поднималась все выше и выше над крышами домов, пока не растворилась в голубом небе.

Снова неожиданно зазвонил телефон. Я сняла трубку. Это была Амелия.

— Позови Дмитрия! — произнесла она в своей обычной приказной манере, однако это внезапное вторжение меня не рассердило, а озадачило. Ее голос звучал как-то напряженно, будто она задыхалась.

Дмитрий как раз шел ко мне с недовольным заспанным ли-I (ом, натягивая на ходу пижамную куртку. Я передала ему трубку.

— В чем дело? — спросил он хриплым голосом.

Было слышно, что Амелия начала что-то быстро говорить, но слов разобрать я не смогла и подумала, что она, наверное, организовала завтрак в отеле «Китай» или что-то в этом роде, чтобы не дать нам с Дмитрием спокойно насладиться первым утром семейной жизни. Мне захотелось затопить камин, и я огляделась вокруг в поисках спичечного коробка. Спички лежали на книжной полке. Я уже готова была чиркнуть спичкой, когди случайно бросила взгляд в сторону Дмитрия. Его лицо стало белым как мел.

— Успокойся, — говорил он в трубку. — Никуда не уходи, он, возможно, позвонит.

Дмитрий положил трубку и посмотрел на меня.

— Вчера ночью Сергей сам уехал на машине и не вернулся.

Я почувствовала боль, словно сотни иголок вдруг вонзились мне в ладони и ступни. В любое другое время я бы не стала так волноваться, решив, что Сергей после вчерашнего праздника отсыпается где-нибудь в клубе, но сейчас обстановка изменилась, В Шанхае было опаснее, чем когда бы то ни было. Гражданская война привела к тому, что город наводнили шпионы коммунистов. За последние несколько недель произошло восемь убийств китайских и иностранных предпринимателей. Страшно было представить, что Сергей мог попасть в руки коммунистов.

Мы с Дмитрием перерыли чемоданы, которые собирали слуги. Но там была лишь летняя одежда да пара легких курток. Мы накинули их, но как только вышли на улицу, холодный, пронизывающий до костей ветер ударил в лица, незащищенные пальцы и мои голые ноги. Я едва сдерживала дрожь, и Дмитрий обнял меня за плечи.

— Сергей никогда не любил водить машину, — сказал он. — Не понимаю, почему он не разбудил слугу, чтобы его отвезли туда, куда ему надо было попасть. Если у него хватило ума выехать за границы Французской концессии…

Я обняла Дмитрия за талию, не желая даже думать о том, в какую беду мог попасть Сергей.

— Кто звонил вчера ночью? — спросила я. — Амелия?

Дмитрий вздрогнул.

— Нет, это была не она.

Я почувствовала, что меня начинает трясти. Страх черным облаком опустился на нас, и мы шли в полном молчании. На глаза накатывались слезы. Первый день после свадьбы должен был стать самым счастливым днем в моей жизни, но вместо этого оказался полон печали.

— Будет тебе, Аня, — наконец сказал Дмитрий, ускоряя шаг. — Наверное, он заснул где-нибудь в клубе. И все эти мысли о трагедии совершенно напрасны.

Парадная дверь была заперта, но мы обнаружили, что открыт боковой вход. Дмитрий провел ладонью по косяку, следов взлома не было. Мы с улыбкой переглянулись.

— Я знал, что мы найдем его здесь, — спокойно произнес Дмитрий. — Амелия по телефону говорила, что звонила в клуб с самого утра, но никто не брал трубку. Если Сергей выпил вчера лишнего или покурил перед сном опиум, он мог и не услышать пшика.

В вестибюле до сих пор стоял умопомрачительный запах роз. Я прижалась лицом к покрытым росой лепесткам, упиваясь ароматом, который пробуждал приятные воспоминания.

— Сергей! — громко позвал Дмитрий.

Ответа не последовало. Я выбежала в зал и пошла рядом с Дмитрием по периметру танцевальной площадки. Наши шаги разносились эхом по огромному помещению. Мне было очень грустно, и я не могла понять почему. В офисе не оказалось никого. Там все было на своих обычных местах, кроме телефона. Он валялся на полу. Корпус аппарата треснул, а шнур был закручен вокруг ножки стула.

Мы обыскали ресторан, заглянули под каждый столик, поискали за стойкой бара. Затем прошли в кухню и туалеты, даже вылезли по узкой лесенке на крышу, но никаких следов Сергея не обнаружили.

— Что дальше? — спросила я Дмитрия. — По крайней мере, теперь мы знаем, что это Сергей звонил нам.

Дмитрий в задумчивости почесал подбородок.

— Я хочу, чтобы ты пошла домой и ждала меня там, — сказал он.

Я смотрела, как Дмитрий спускается по каменным ступеням и останавливает рикшу. Я знала, куда он собирается ехать. В самые злачные районы концессии, где меня когда-то ограбили, лишив ожерелья матери. Если он не найдет Сергея там, то отправится в район, который называется Западная Шахматная Доска, где смрад опиума никогда не выветривается из узких переулков, где за фальшивыми фасадами магазинов торговцы наркотиками выставляют на продажу свой товар.

По пути домой я шла мимо закусочных, уличных торговцев благовониями, мясных лавочек, для которых рабочий день только начинался. Дойдя до улицы, мощенной булыжником, я увидела, что она обезлюдела. Не было видно ни мальчика, ни его матери. Я поискала в сумочке ключ, но какой-то приятный запах защекотал мне ноздри и заставил замереть. Запах фиалок! Я подняла голову, посмотрела на цветочные ящики на окнах, но запах не мог доноситься оттуда.

И вдруг я заметила лимузин Сергея. Из узкого прохода между булочной и домом выглядывала часть капота с решеткой радиатора. Как мы с Дмитрием умудрились не заметить его, когда выходили из дому? Я бросилась через улицу к машине и увидела Сергея. Он сидел за рулем и смотрел на меня. Положив одну руку на руль, он улыбался. Я облегченно вздохнула.

— Мы так переживали! — воскликнула я, облокотившись на сверкающий капот. — Вы что, всю ночь здесь сидели?

Яркое небо отражалось в лобовом стекле, и с капота не было видно лица Сергея. Я наклонила голову, пытаясь рассмотреть его и понять, почему он не отвечает.

— Мне все утро лезут в голову мысли о коммунистах и убийствах, а вы, оказывается, тут прячетесь! — продолжала я.

Из машины не донеслось ни звука. Я оттолкнулась от капота и протиснулась между стеной дома и машиной. Когда я открыла дверь с пассажирской стороны, из машины вырвался отвратительный запах. Кровь отхлынула у меня от лица. Колени Сергея были заляпаны рвотой. Сам он сидел в неестественной позе.

Я прикоснулась к его лицу, но оно было холодным, кожа потеряла эластичность. Глаза остекленели. Верхняя губа сморщилась, обнажив зубы. Это была вовсе не улыбка.

— Нет! — закричала я. — Нет!

Схватив его руки, я стала трясти их, не в силах поверить в то, что видела своими собственными глазами. Когда он не ответил, я сжала руки еще сильнее, как будто надеялась, что, если трясти это мертвое тело достаточно долго и сильно, оно снова прекратится в Сергея. Одна его рука покоилась на колене. Сквозь пальцы был заметен какой-то блестящий предмет. Разжав их, я достала обручальное кольцо. Я вытерла слезы, они мешали разглядеть рисунок, выгравированный на нем. На простом кольце из белого золота по всей окружности были изображены летящие голуби. Позабыв про ужасный запах, я склонила голову на плечо Сергея и зарыдала. Могу поклясться, что в ту секунду я услышала его голос. Сергей обращался ко мне: «Положи его в гроб имеете со мной, — сказал он. — Я хочу к ней».

Белая гардения

Через два дня все мы собрались в вестибюле клуба на похороны. Края лепестков свадебных роз стали коричневыми, как листья на улице. Цветы склонили головки, словно скорбели вместе с нами. Лилии пожухли и сморщились, как девы, постаревшие раньше времени. Слуги добавили в цветочные композиции гвоздику и корицу, чтобы запах стал одновременно острым и гнетущим, напоминая о том, что более суровая и невеселая пора уже на подходе. Еще они жгли ванильные палочки, надеясь, что их густой аромат поглотит запах, просачивавшийся из дубового гроба, украшенного резьбой.

Обнаружив Сергея в машине, я позвала слугу, чтобы он помог мне отнести его в дом. Потом приехал Дмитрий. Амелия Вызвала врача, и тот, осмотрев тело, пришел к выводу, что смерть наступила в результате сердечного приступа. Мы с Дмитрием обмыли тело Сергея так, как родители обмывают новорожденного, и положили его на стол в гостиной, собираясь завтра пригласить сотрудника похоронного бюро. Но вечером Амелия позвонила нам и попросила вернуться.

— Во всем доме стоит его запах. Это невыносимо.

Когда мы приехали, в доме от ужасного трупного запаха невозможно было дышать. Мы осмотрели тело и обнаружили покраснения на лице и шее, а также фиолетовые точки, которыми покрылись его руки. Тело Сергея разлагалось у нас на глазах, гнило намного быстрее, чем положено, будто стремилось как можно скорее исчезнуть из этого мира и превратиться в прах.

В день похорон осеннее ненастье обрушилось на нас подобно лезвию гильотины, оставив в прошлом чистое голубое летнее небо и окутав мир осенней серостью. Моросящий дождь заливал лица, а порывы ветра, набиравшего силу на севере и юге, налетали со страшной силой, пронизывая до костей. Мы хоронили Сергея на русском кладбище с православными крестами, вдыхая запах гниющих листьев и сырой земли. Я, пошатываясь, стояла на краю могилы и смотрела на гроб, в котором, как в материнском чреве, лежало его тело. Если Амелия испытывала ко мне неприязнь при жизни Сергея, то после его смерти она просто возненавидела меня. Она встала вплотную ко мне, так что наши плечи оказались прижатыми друг к другу, и, подталкивая меня локтем, будто надеясь, что я упаду в могилу вслед за Сергеем, прошипела:

— Это ты погубила его, эгоистичная девчонка. До твоей свадьбы он был здоров как бык. Ты заставила его работать, и он надорвался.

На поминках мы с Дмитрием набросились на имбирное печенье, нам очень хотелось снова почувствовать хоть какую-то сладость. Занимаясь организацией похорон, Амелия находила время побывать на скачках и поездить по магазинам, но мы с Дмитрием, лишившись способности ощущать вкус и запах, просто бродили по своей новой квартире, как призраки. Каждый день на книжных полках или в серванте мы находили какую-нибудь доселе незамеченную вещицу — фотографию в рамке, какую-то безделушку или украшение, — которую туда поместил Сергей. Он хотел, чтобы мы каждый раз, натыкаясь на что-то новое, радовались, но с его смертью любая находка разрывала нам сердца. В постели мы заключали друг друга в объятия, но не как молодожены, а скорее как тонущие жертвы кораблекрушения. Всматриваясь друг другу в посеревшие лица, мы пытались найти ответы на немые вопросы.

— Не вините себя, — старалась успокоить нас Люба. — Вы не могли его спасти. Я не верю, что он побоялся беспокоить вас в брачную ночь. Мне кажется, он знал, что умирает, и просто хотел быть ближе к вам. Вы ему очень сильно напоминали его самого и Марину.

Амелии мы так и не рассказали, что похоронили Сергея с обручальным кольцом на пальце и что в соседней могиле, с русскими надписями и двумя нарисованными голубями — одним жилым, а другим мертвым — лежала Марина.

Белая гардения

На следующий день после похорон Алексей пригласил нас к себе в кабинет, чтобы огласить завещание. Все, как мне казалось, было заранее понятно. Дмитрию, скорее всего, достанется квартира, Амелии — дом, а клуб «Москва — Шанхай» перейдет в их совместное владение. Но, судя по поведению Любы, которая нервно переминалась с ноги на ногу и теребила кончик платка, ожидалось нечто непредвиденное. Заметив, как дрожат ее руки, когда она подавала чай, я поняла, что ее волнение связано не только с оглашением последней воли Сергея, но и с чем-то другим. Мы с Дмитрием сели на диван, а Амелия расположилась на кожаном кресле у окна. Ее тонкие черты лица в лучах холодного утреннего солнца казались по-особенному яркими. Она сидела, прищурив глаза, снова напоминая мне змею, приготовившуюся к броску. Я поняла причину ее лютой ненависти ко мне. Она коренилась в инстинкте самосохранения. В течение прошедшего года Сергей был намного ближе ко мне, чем к кому бы то ни было.

Алексей заставил нас понервничать, перетасовывая бумаги на рабочем столе и не спеша раскуривая трубку. Его движения были нескладными и медленными, их сковывала скорбь по тому, кто тридцать лет был его лучшим другом.

— Не стану испытывать ваше терпение, — наконец заговорил он. — Последняя воля Сергея, отменяющая все предыдущее и изложенная в двадцать первый день месяца августа года 1947, проста и понятна. — Он потер глаза, надел очки и обратился к Дмитрию и Амелии: — Несмотря на то что он любил вас обоих одинаково и его решение может вызвать у вас недоумение, последнее желание Сергея изложено четко и однозначно: «Я, Сергей Николаевич Кириллов, завещаю свое движимое и недвижимое имущество, включая мой дом и все, что находится в нем, а также свое дело, клуб „Москва — Шанхай“, Анне Викторовне Козловой».

Слова Алексея были выслушаны в гробовой тишине. Никто не шелохнулся. Я подумала, что сейчас Алексей продолжит читать, огласит еще какие-нибудь условия. Вместо этого он снял очки и коротко произнес:

— Это все.

У меня пересохло во рту. Дмитрий встал и подошел к окну. ;Амелия замерла в кресле. Все, что произошло сейчас, показалось мне наваждением. Как мог Сергей, которого я любила и которому бесконечно доверяла, так поступить со мной? Ведь он, сделав меня единственной наследницей, предал Дмитрия, долгие годы служившего ему верой и правдой! Разум отчаянно пытался определить причину этого поступка, но не находил ее.

— Он написал это завещание в тот день, когда мы с Аней обручились? — уточнил Дмитрий.

— Дата указывает на это, — сказал Алексей.

— Дата указывает на это, — насмешливо повторила Амелия. — Разве не вы были его адвокатом? Разве не вы посоветовали ему принять столь безумное решение?

— Как вам известно, Амелия, Сергей долгое время болел. Да, я заверил его завещание, но ничего ему не советовал, — ответил Алексей.

— А разве должны адвокаты заверять завещание больных людей, которые к тому же находятся не в своем уме? По-моему, нет! — закричала Амелия, бросившись к его столу. Ее клыки уже налились ядом, она готова была укусить.

Алексей пожал плечами. Мне показалось, что ему доставляло удовольствие видеть отчаяние Амелии.

— Я считаю, что Аня — девушка с безупречной репутацией и прекрасным характером, — заявил он. — Как жена, она разделит все с Дмитрием, и, поскольку вы всегда были к ней так доброжелательны, уверен, что она будет столь же добра и к вам.

Амелия, которая вернулась на свое место, снова вскочила с кресла.

— Эта девчонка пришла сюда нищенкой, — прошипела она, не глядя в мою сторону. — Никто не думал, что она останется здесь надолго. Мы помогли ей из милости. Понимаете? Из милости! Он же плюнул на нас с Дмитрием и отдал все ей!

Дмитрий подошел к дивану и встал рядом со мной. Взяв пальцами мой подбородок, он заглянул мне в глаза и спросил:

— Тебе об этом было известно?

Я побледнела.

— Нет! — закричала я.

Жестом любящего мужа Дмитрий подал мне руку и поднял с дивана. Но когда наши пальцы соприкоснулись, я почувствовала, что его руки холодны как лед. Я успела заметить, с какой ненавистью в глазах провожала нас Амелия, когда мы уходили. Ее взгляд, словно нож, вонзался мне в спину.

По пути домой Дмитрий не проронил ни слова. Он молчал и после того, как мы зашли в квартиру. Долгое время он провел, сидя на подоконнике. Сгорбившись, он смотрел на улицу и беспрерывно курил. Тяжесть утреннего разговора оказалась мне не по плечу. Я расплакалась, и слезы закапали в морковный суп, который я приготовила на ужин. Нарезая хлеб, я поранила палец, кровь попала на хлебный мякиш. Я подумала, что, если Дмитрий попробует на вкус мою скорбь, он поверит, что я ни в чем не виновата.

Весь вечер Дмитрий просидел в кресле, уставив свой неподвижный взгляд на огонь в камине. Он отвернулся, когда я робко приблизилась к нему, надеясь получить прощение за то, в чем не было моей вины.

Только когда я собралась ложиться в кровать, Дмитрий наконец заговорил.

— Получается, Сергей все-таки не доверял мне, — задумчиво произнес он. — После всех разговоров о том, что я ему как сын, Сергей все равно считал меня волком в овечьей шкуре, недостойным его доверия.

Я почувствовала, как у меня напряглась спина, а мысли стали разбегаться в разные стороны. Оттого что Дмитрий все-таки заговорил, я одновременно почувствовала и облегчение, и страх.

— Не воспринимай это так, — робко отозвалась я. — Сергей любил тебя. Просто, как сказал Алексей, он не отдавал себе отчета в том, что делает.

Дмитрий потер руками осунувшееся лицо. Мне было больно видеть горечь в глазах мужа и ужасно захотелось обнять его, снова предаться с ним любви. Я бы все отдала за то, чтобы увидеть в глазах любимого не боль, а желание. У нас была всего одна ночь настоящей любви и счастья. После — только тлен и разложение. Горечь пропитала все вокруг нас так же, как разлагающееся тело Сергея наполнило его дом трупным запахом.

— К тому же все, что принадлежит мне, принадлежит и тебе, — добавила я. — Клуб ты не потерял.

— Тогда почему бы тебе не проявить благородство и первым делом отдать клуб мужу?

Снова повисла тяжелая тишина. Дмитрий с угрюмым видом отвернулся к окну, а я отошла к двери, ведущей в кухню. Мне хотелось кричать от несправедливости. Сергей с такой любовью готовил для нас эту квартиру, а потом одним росчерком пера превратил ее в поле брани.

— Я никогда не понимала их отношений с Амелией, — сказала я. — Иногда создавалось впечатление, что они ненавидят друг друга. Может, его пугало, что она имеет на тебя пагубное влияние?

Дмитрий обернулся и посмотрел на меня с такой злостью, что я содрогнулась. Руки его сжались в кулаки.

— Самое страшное не то, как Сергей поступил со мной, а то, что он сделал с Амелией! — воскликнул он. — Это она создала клуб, пока он прокуривал себе мозги опиумом и вспоминал свое замечательное прошлое. Без нее он бы стал одним из тех русских, которые заживо гниют на помойках. Проще всего во всем обвинить ее, потому что она родилась на улице, потому что у нее нет аристократического воспитания. Но что значит это воспитание? Скажи, кто более честен?

— Дмитрий! — крикнула я. — Что ты хочешь этим сказать? С) ком ты?

Дмитрий соскользнул с подоконника и направился к двери. Я пошла за ним. Он достал из шкафа плащ и принялся одеваться.

— Дмитрий, не уходи! — взмолилась я, понимая, что на самом деле хотела сказать другое: «Не иди к ней».

Он застегнул пуговицы и завязал пояс, не обращая внимания на мои слова.

— Все еще можно переделать, — поспешно произнесла я. — Мы разделим клуб «Москва — Шанхай» между вами. Я официально передам его тебе, а ты сам решишь, какую часть отдавать Амелии. И вы будете, как и раньше, вместе управлять им, не завися ни от кого.

Дмитрий посмотрел на меня. Его взгляд смягчился, отчего к моем сердце блеснул лучик надежды.

— Это разумное решение, — снисходительно сказал он. — К тому же нужно позволить ей остаться в доме, хотя теперь он принадлежит тебе.

— Конечно, я и не собираюсь поступать иначе.

Дмитрий протянул руки, и я бросилась к нему, уткнувшись лицом в складки плаща. Я почувствовала, как он прижимается губами к моим волосам, и с наслаждением вдохнула знакомый запах. Все у нас будет хорошо, твердила я себе. То, что было, забудется, и он снова будет любить меня.

Но от Дмитрия по-прежнему исходил холод. От этого ощущения невозможно было избавиться, нас как будто разделяла стена.

Белая гардения

На следующей неделе я отправилась за покупками на улицу Нанкин. После нескольких ненастных дней погода словно решила дать шанхайцам небольшую передышку, и улицы были заполнены людьми, вышедшими порадоваться робким лучам полуденного солнца. Коммерсанты и служащие банков покидали свои кабинеты, чтобы пообедать, женщины с пакетами, полными продуктов, весело приветствовали друг друга, и всюду, куда ни посмотри, сновали уличные торговцы. Запах щедро приправленного специями мяса и жареных орехов сделал свое дело: мне захотелось есть. Я подошла к витрине одного из итальянских ресторанчиков и стала читать меню, размышляя над тем, что бы выбрать: «zuppa di cozze» или «spaghetti marinara», как вдруг раздался такой истошный крик, что у меня от страха едва не остановилось сердце. Люди кинулись в разные стороны, у всех на лицах застыл ужас. Толпа чудом не увлекла меня за собой, потому что с обеих сторон улицу перегородили армейские грузовики и я была прижата к витрине. Какой-то плотный мужчина навалился на меня, чуть не переломав мне ребра, но я все же выскользнула, влившись в беспорядочную толпу горожан. Все толкались, пытаясь отойти подальше от того места, где появились солдаты.

Меня вынесло на самый край людского потока, и я оказалась лицом к лицу с группой солдат в форме Национально-освободительной армии. Солдаты наставили винтовки на кучку молодых китайцев, стоявших на коленях у обочины дороги. Их руки были сложены за головами. Судя по выражению лиц, студенты скорее были сбиты с толку, чем напуганы. Одна из девушек бросила взгляд на толпу, и я заметила, что ее свалившиеся с носа очки застряли на воротнике куртки. На одном из стекол была трещина, как будто их сбили с лица. Чуть поодаль два офицера громко о чем-то спорили. Вдруг один из них подошел к первому в шеренге парню, встал у него за спиной, вытащил из кобуры пистолет и выстрелил ему в голову. Голова дернулась, и из раны фонтаном брызнула кровь. Тело повалилось на землю, вокруг стала растекаться лужа крови. Меня парализовало от ужаса, но люди в толпе негодующе закричали.

Офицер двинулся вдоль шеренги, поочередно убивая студентов. Его движения были так же спокойны, как у садовника, срезающего увядшие цветы. Молодые люди падали один за другим с искаженными от боли лицами. Когда капитан добрался до близорукой девушки, я, не отдавая себе отчета, бросилась вперед, как будто могла защитить ее. Офицер посмотрел в мою сторону полными ненависти глазами. Какая-то англичанка схватила меня за руку и, затащив снова в толпу, прижала мою голову к своему плечу.

— Не смотри! — сказала она.

Грянул пистолетный выстрел, и я вывернулась из ее рук. Девушка не умерла сразу, как другие. Выстрел прошел вскользь, снеся полголовы. Возле уха несчастной свисал окровавленный лоскут кожи. Она повалилась на мостовую. Подошли солдаты и принялись пинать ее ногами и прикладами винтовок. Она прошептала: «Мама, мама», — и замерла. Я смотрела на ее неестественно лежавшее тело, открытую рану на голове и думала о том, что где-то сейчас мать дожидается свою дочь, не зная, что та уже никогда не вернется.

Полицейский-сикх пробрался сквозь толпу. Показывая на тела, лежащие на дороге, он крикнул солдатам:

— Вы не имеете права здесь находиться! Это не ваша территория!

Солдаты, не обращая на него внимания, стали запрыгивать в грузовики. Офицер, который расстреливал студентов, повернулся к толпе и сказал:

— Сочувствующие коммунистам умрут вместе с коммунистами. Предупреждаю: то, что я сделал с ними, они сделают с вами, если вы пустите их в Шанхай.

Не разбирая дороги, я бросилась по улице Нанкин. В ушах звучали предсмертные голоса студентов, перед глазами мелькали искаженные от ужаса лица горожан. Я врезалась в прохожих и тележки с товарами, отчего руки и бедра покрывались синяками, но я ничего не замечала. В ту минуту я думала о китайце по имени Тан, вспоминала его кривую улыбку, искалеченные руки, жажду мести. На ясных лицах тех молодых людей не было уродливой печати ненависти.

Я опомнилась, когда увидела, что оказалась у клуба «Москва— Шанхай». Я бросилась вверх по лестнице. Дмитрий и Амелия были в офисе; они сверяли записи в бухгалтерских книгах со своим новым адвокатом, американцем по фамилии Бриджес. Все трое курили и были сосредоточены на работе. Хотя у нас с Дмитрием снова были хорошие отношения, да и Амелия заметно смягчилась, когда поняла, что я не собираюсь выставлять ее из дому, только отчаяние позволило мне прервать их работу.

— Что случилось? — спросил Дмитрий, поднимаясь из-за стола. В его глазах было явное беспокойство, и я подумала, что, наверное, мой вид ужасен.

Он усадил меня в кресло, убрал со лба сбившиеся волосы. Тронутая чуткостью мужа, я выпалила все, что видела, время от времени делая паузу, чтобы проглотить душившие меня слезы. Все внимательно слушали меня и, когда я закончила, долго молчали. Амелия барабанила длинными красными ногтями по столешнице, а Дмитрий подошел к окну и распахнул его, впустив в комнату свежий воздух.

— Недоброе время, — задумчиво произнес Бриджес, почесывая бакенбарды.

— Я помню, как Сергей сказал: «Мы пережили войну, переживем и это». Я согласен с ним, — помедлив, вымолвил Дмитрий.

— Единственные мудрые слова, — зло обронила Амелия, доставая из пачки новую сигарету и закуривая.

— А как же слухи? — спросил Бриджес. — Мы их слышим все чаще и чаще. То хлеба не хватает, то риса.

— Какие слухи? — поинтересовалась я.

Бриджес посмотрел на меня. Волосатый кулак одной руки опустился на раскрытую ладонь другой.

— Говорят, что коммунисты перегруппировали армию и приближаются к Янцзы, что во всей стране генералы Национально-освободительной армии бегут к коммунистам и что они хотят захватить Шанхай.

Я почувствовала, как к горлу подкатился комок и по всему телу, от ног до кончиков пальцев на руках, прошла дрожь. Мне показалось, что сейчас мне станет дурно.

— Зачем вы пугаете Аню? — Голос Дмитрия звучал раздраженно. — Разве нужно рассказывать ей об этом после того, что она пережила несколько минут назад?

— Все это ерунда, — заявила Амелия. — Сейчас дела в клубе идут хорошо как никогда. У нас полно англичан, французов и итальянцев. Переживают только трусливые американцы. Ну и что, если придут коммунисты? Им нужны китайцы, а не мы.

— А комендантский час? — воскликнул Бриджес.

— Какой комендантский час? — Я в недоумении посмотрела на адвоката.

Дмитрий тоже перевел взгляд на Бриджеса.

— Он действует только зимой, чтобы экономить топливо и другое сырье. Беспокоиться не о чем.

— Какой комендантский час? — повторила я, теперь уже обращаясь к Дмитрию.

— Мы можем работать только четыре ночи в неделю. И только до одиннадцати тридцати, — сказал Бриджес.

— Обычные меры предосторожности, — пояснил Дмитрий. — Но время войны условия были еще жестче.

— Еще один трусливый поступок американцев, — добавила Амелия. — На самом деле беспокоиться не о чем.

Белая гардения

На следующий день ко мне в гости пришла Люба. Она была в темно-синем с зеленым отливом костюме, с бутоньерками на лацканах. Поначалу я смутилась, потому что Дмитрий и Амелия уволили ее мужа, служившего в клубе юристом. Но ее отношение ко мне после этого не изменилось.

— Аня, ты так побледнела, исхудала! — сказала она. — Надо будет нормально накормить тебя.

Я пригласила ее войти, и гостья, быстро переступив порог, стала осматриваться по сторонам, словно искала кого-то. Затем она подошла к стеклянному шкафу, взглянула на матрешек. Через пару минут Люба машинально взяла с книжной полки нефритового Будду, потом провела рукой по каменным стенам. Тут я поняла, что она искала в вещах, которых касалась.

— Я скучаю по нему, как по родному отцу, — сказала я.

Она вздохнула.

— Я тоже по нему скучаю.

Наши глаза встретились, но она отвернулась и стала смотреть на картину, на которой был изображен китайский сад. Утреннее солнце через незанавешенные окна заливало комнату светом, и он нимбом отражался от волнистых волос Любы. Глядя на нее, я вспомнила сияние на плечах Сергея, когда мы в ночь помолвки танцевали в клубе «Москва — Шанхай». Хотя Люба принадлежала нашему кругу, у меня не было случая познакомиться с ней ближе. Она была из тех женщин, которые так вживаются в роль чьих-то жен, что их уже невозможно представить отдельной личностью, а не как дополнение к мужу. Она производила впечатление дородной, красивой куклы в руках мужа, которая всегда улыбается, показывая блестящие золотые зубы, но никогда не говорит о том, что думает на самом деле. Но в это мгновение мы внезапно почувствовали, что стали подругами. Мы обе не боялись показать, как нам дорога память о Сергее.

— Пойду оденусь, — торопливо произнесла я. Но вдруг, сама не знаю почему, спросила: — Вы были в него влюблены?

Люба засмеялась.

— Нет, но я любила его, — ответила она. — Он был моим двоюродным братом.

Клуб, в который пригласила меня Люба, находился недалеко от улицы Кипящего Источника. Обстановка там была элегантной, но казалась какой-то запущенной. Красивые шторы выцвели, роскошные восточные ковры протерлись. Огромные окна от пола до потолка выходили на скалистый сад с фонтаном и магнолиями. В клубе собирались жены состоятельных мужчин, которые не могли пробиться в английские клубы. В основном это были немки, голландки и француженки, примерно того же возраста, что и Люба. В обеденном зале было довольно оживленно. Дамы не переставая болтали, звенели тарелки и бокалы, официанты-китайцы толкали перед собой серебряные столики на колесиках.

Мы с Любой заказали бутылку шампанского, котлеты по-киевски, венский шницель и творожный пудинг с белым шоколадом на десерт. У меня было такое впечатление, будто я впервые вижу эту женщину. Когда я смотрела на нее, мне казалось, что и смотрю на Сергея. У меня не укладывалось в голове, как раньше я не замечала их сходства? Та же медвежья стать. Ногти на руках, сжимающих вилку и нож, выдают возраст, но прекрасно ухожены. Плечи опущены, однако подбородок высоко поднят. Кожа кажется эластичной и здоровой. Она открыла пудреницу и прошлась кисточкой по носу. На левой щеке я заметила несколько оспинок, но на лицо был наложен такой искусный макияж, что их почти не было видно. Люба совершенно не походила на мою мать, но что-то в ней было материнское, и это ощущение заставляло меня относиться к ней с особенной теплотой. Хотя, возможно, все объяснялось тем, что в ней я видела Сергея.

— Почему никто из вас ни разу не упомянул, что вы родственники? — спросила я, когда были съедены первые блюда.

Люба покачала головой.

— Из-за Амелии. Сергей не послушал нас, когда мы советовали не жениться на ней. Он был одинок, а она искала легкий путь к богатству. Ты ведь знаешь, в Шанхае для русских особые законы. Если все остальные иностранцы подчиняются законам своих стран, то мы вынуждены жить в основном по китайскому законодательству. Нам пришлось пойти на крайние меры, чтобы сберечь мои средства.

Люба поискала глазами официанта, но он был занят — принимал заказы у большой компании женщин за одним из столов. Не желая дожидаться, пока он освободится и подойдет к нам, она взяла бутылку за горлышко и сама налила в бокалы новую порцию шампанского.

— Аня, я хочу предупредить тебя, — неожиданно сказала она.

— О чем?

Люба легким движением руки разгладила перед собой скатерть.

— Это Алексей посоветовал Сергею написать новое завещание и исключить из него Дмитрия.

Я разинула рот от удивления.

— Так, значит, Сергей отвечал за свои поступки?

— Полностью.

— Но это чуть не погубило мой брак! — воскликнула я, чувствуя, что начинаю выходить из себя. — Зачем ваш муж это сделал?

Люба резко поставила бокал, выплеснув на стол немного шампанского.

— Потому что Дмитрий никогда не слушал Сергея, когда тот хотел предупредить его об Амелии. Когда они поженились, Сергей дал Амелии все: драгоценности, деньги, положение в обществе, — но он никогда не обещал ей клуб «Москва — Шанхай». Он никому не хотел его отдавать, пока не появился Дмитрий. Но Амелии каким-то образом удалось убедить Дмитрия, что после смерти Сергея клуб перейдет в их совместное владение.

Я покачала головой, чувствуя, что не готова рассказать Любе о том, что отписала клуб Дмитрию именно с этой целью.

— Все равно ничего не понимаю, — с некоторой растерянностью произнесла я.

Люба внимательно посмотрела на меня. Я догадалась, что она собиралась еще что-то добавить к тому, что сказала, но сперва, судя по всему, хотела убедиться, что у меня хватит сил выслушать ее до конца. Мне же хотелось, чтобы она все-таки решилась на это, потому что я больше не желала копаться в столь неприятной истории с наследством.

Рядом с нашим столиком возник официант и водрузил между нами творожный пудинг. Когда китаец удалился, Люба взяла нож и разрезала кремовое угощение.

— Хочешь знать, чего на самом деле добивается Амелия? — спросила она.

Я пожала плечами и ответила:

— Мы все знаем Амелию. Она хочет жить так, как хочется ей.

Люба покачала головой и, подавшись вперед, прошептала:

— Нет. Не совсем. Ей нужны людские души.

Это прозвучало так мелодраматично, что я уже раскрыла рот, чтобы рассмеяться, но что-то в глазах Любы остановило меня. Я почувствовала, как от волнения у меня на шее быстро забилась жилка.

— Она их пожирает, Аня, — продолжила моя собеседница. — Ока заполучила душу Сергея, но появилась ты и освободила его. А теперь Амелия поняла, что ты и Дмитрия у нее забираешь. Думаешь, ей это нравится? Сергей дал тебе шанс избавиться от нее раз и навсегда, вырезать ее, как раковую опухоль. Дмитрий недостаточно силен, чтобы сделать это. Поэтому Сергей завещал Клуб тебе.

Я фыркнула и откусила кусочек пудинга, пытаясь не покачать, что страх уже начал заползать в мое сердце.

— Люба, ну нельзя же в самом деле считать, что ей нужна душа Дмитрия. Я знаю, что Амелия ужасный человек, но она все-таки не дьявол.

Люба бросила вилку на тарелку.

— Аня, а тебе известно, что это за женщина? Я имею в виду подробности ее жизни. Амелия приехала в Китай с торговцем опиумом. Когда его убили китайские бандиты, она стала обхаживать американского банкира, у которого в Нью-Йорке остались жена и двое детей. Он попытался отделаться от нее, и тогда она написала полное лживых обвинений письмо его супруге. Бедная женщина набрала ванну горячей воды, легла в нее и перерезала себе вены.

Сладкий пудинг показался мне горьким. Я вспомнила свой первый визит в клуб «Москва — Шанхай» и слова одной из капитанских жен о том, что Амелия разрушила жизнь хорошего человека.

— Люба, вы пугаете меня, — дрожащим голосом произнесла я. — Прошу вас, скажите прямо, о чем вы хотите предупредить меня.

Мне показалось, что в эту секунду на зал опустилась тень. Люба передернула плечами, будто тоже ощутила присутствие темноты.

— Она способна на все. Я не верю, что Сергей умер от сердечного приступа. Я думаю, его отравила Амелия.

Салфетка выпала у меня из руки. Я поднялась и посмотрела в сторону уборной.

— Извините, — сказала я, пытаясь не обращать внимания на темные пятна, которые поплыли перед глазами.

Люба схватила меня за руку и усадила обратно на стул.

— Аня, ты уже не девочка. Сергея нет, он не сможет о тебе позаботиться. Ты должна понять, что это жизнь, а в жизни всякое случается. Избавься от Амелии. Эта ехидна сожрет тебя, как только подвернется случай.

7. Осень

К ноябрю стало понятно, что надежды Дмитрия на то, что гражданская война обойдет нас стороной, не оправдались. В Шанхай хлынули беженцы из сельской местности. Впрягшись в повозки или толкая перед собой тачки, груженные скарбом, они пробирались по рисовым полям и размытым дорогам, больше похожим на болото. Город был наводнен попрошайками. Прямо на наших глазах люди на улицах умирали голодной смертью. Их тела лежали, напоминая груды старых тряпок. Трущобы стали разрастаться, в каждом ранее пустовавшем доме теперь ютились десятки нищих. Они собирались у небольших костров, чтобы погреться; многие душили своих детей, не в силах больше смотреть на их страдания. Промозглый воздух наполнился зловонным дыханием смерти. Люди ходили по улицам, прижимая к носам платки; в ресторанах и гостиницах распыляли духи и устанавливали вытяжки, чтобы избавиться от запахов, проникавших снаружи. Каждое утро по городу ездили мусороуборочные грузовики и собирали трупы.

Националистическое правительство продолжало жестко контролировать все газеты, поэтому в них можно было прочитать, только о парижской моде да об английском крикете. Несмотря на то что инфляция нанесла сильнейший удар экономике, трамваи и стены магазинов были увешаны рекламными плакатами последних моделей бытовой техники. Финансовые воротилы Шанхая старались убедить нас, что волноваться нечего. Но они не могли запретить людям перешептываться в кафе и театрах, библиотеках и гостиных. Армия коммунистов уже стояла на берегах Янцзы, но пока не двигалась дальше, а лишь собирала о нас информацию. Они пережидали зиму, собираясь с силами перед наступлением в Шанхай.

Однажды Дмитрий вернулся из клуба позже обычного, почти под утро. Я не ездила в клуб с ним, потому что сильно простудилась. У меня все еще была высокая температура, когда я вышла встретить его. Лицо мужа казалось изможденным и несчастным, глаза покраснели.

— Что с тобой? — спросила я, помогая снять плащ.

— Я хочу, чтобы ты больше не ходила в клуб, — заявил он.

Я вытерла нос платком. У меня закружилась голова, поэтому я села на диван.

— А что случилось?

— Наши посетители слишком напуганы и боятся выходить ночью из дому. Нам становится все труднее покрывать расходы. Шеф-повар сбежал в Гонконг, и мне пришлось переманить повара из «Империала», пообещав ему в два раза больше денег, хотя он и в подметки не годится нашему.

Дмитрий достал из серванта бутылку виски и стакан.

— Я собираюсь понизить цены, чтобы привлечь больше людей… до того момента, когда все утрясется. — Дмитрий повернулся ко мне. Ссутулившись, словно только что получил удар, он хрипло произнес: — Не хочу, чтобы ты это видела. И не позволю, чтобы моя жена развлекала матросню и заводских бригадиров.

— Неужели все так плохо?

Дмитрий опустился на пол передо мной, положил голову мне на колени и закрыл глаза. Я погладила его волосы. Моему супругу было всего двадцать лет, но последние несколько месяцев наложили на его лицо печать в виде сеточки морщин. Я нежно провела рукой по высокому лбу, разглаживая морщины. Мне правилось прикасаться к его коже, она была упругая и бархатистая, как хорошая замша.

Когда мы вместе заснули, мне впервые за долгое время приснился Харбин. Я шла к дому, из которого доносился знакомый смех. У камина стояли Борис и Ольга, рядом с ними сидел ИХ кот. Отец подрезал розы, собираясь поставить их в вазу. В углу рта у него была зажата сигарета, руки ловко управлялись с колючими стеблями. Когда я прошла мимо него, он улыбнулся. Из окна открывался вид на зеленое поле, которое мне запомнилось с детства, а на берегу реки я увидела мать. Я выбежала из дому. Росистая трава хлестала по ногам. Когда я приблизилась к матери и коснулась подола ее платья, я совсем запыхалась и из глаз потекли слезы. Она поднесла пальцы к своим губам, а затем приложила их к моим. Неожиданно ее фигура начала мерцать, медленно растворяясь в утреннем свете.

Дмитрий спал на диване рядом со мной, уткнувшись лицом в подушку. Дыхание мужа было спокойным и глубоким. Даже когда я нежно поцеловала его в веко, Дмитрий не пошевелился. Я потерлась щекой о его плечо и обняла обеими руками, как тонущий человек хватается за бревно.

К вечеру моя простуда переросла в лихорадку, а кашель стал таким сильным, что из горла пошла кровь. Дмитрий вызвал врача, который приехал ровно в полночь. Волосы доктора, словно белое облако, окаймляли красное лицо, а крупный нос походил на гриб. Кожа на его руках была сухой и ломкой, как бумага. Когда он грел в ладонях стетоскоп и выслушивал хрипы у меня в груди, я подумала, что он напоминает сказочного гоблина.

— Вам нужно было обратиться ко мне раньше, — заметил он, засовывая мне в рот градусник. — У вас инфицированы легкие. Мне придется положить вас в больницу, если только вы не пообещаете не вставать с постели до полного выздоровления.

У градусника оказался вкус ментола. Я откинулась на подушки, прижав руки к ноющей груди. Дмитрий примостился на краю кровати и начал массировать мне шею и плечи, чтобы хоть как-то уменьшить боль.

— Аня, прошу тебя, выздоравливай, — шептал он.

Белая гардения

Первую неделю болезни Дмитрий пытался одновременно ухаживать за мной и вести дела в клубе. Но мой кашель не давал ему спать даже в те несколько часов, которые он выкраивал для отдыха по утрам и вечерам. Меня же начали беспокоить круги у него под глазами и то, каким бледным он стал. Нельзя было допустить, чтобы он тоже заболел. Мы так и не завели горничную или кухарку, поэтому я попросила Дмитрия прислать ко мне Мэй Линь, чтобы он поехал в клуб и немного отдохнул там.

Я была прикована к постели большую часть декабря. Каждую ночь меня мучили приступы лихорадки и плохие сны. Я видела Тана и солдат в форме коммунистов, которые надвигались на меня. Еженощно мне во сне являлся фермер, казненный на моих глазах японцами; он умоляюще смотрел на меня скорбными глазами и протягивал руку. Она была так холодна, словно рука мертвеца, и я понимала, что этот человек обречен. Однажды, когда мне казалось, что я уже не сплю, я увидела рядом с собой на кровати молодую китаянку. На воротнике у нее болтались очки, а из простреленной головы на одеяло текла кровь. «Мама! Мама!» — стонала она.

Иногда мне снился Сергей, и я просыпалась в слезах. Я спрашивала себя, могу ли я поверить в то, что его действительно отравила Амелия, и, несмотря на утверждения Любы, приходила к выводу, что не могу. К тому же, с тех пор как Дмитрий сделал ее совладельцем клуба, Амелия стала относиться ко мне радушнее, чем когда бы то ни было. Узнав о моей болезни, она прислала ко мне слугу с прекрасным букетом лилий.

К середине декабря Дмитрий стал проводить в клубе большую часть времени, стараясь хоть как-то удержаться на плаву. Туда же он перевез и свои вещи, чтобы не тратить время на поездки. Мне было одиноко и скучно. Я пробовала занять себя чтением книг, которые приносила Люба, но у меня быстро уставали глаза. В конце концов вместо чтения я стала часами смотреть в потолок. У меня не было сил даже встать и пересесть к кресло у окна. После трех недель болезни, несмотря на то что лихорадка пошла на спад и кашель уменьшился, я все еще не могла без посторонней помощи добраться из спальни до дивана в гостиной.

Рано утром, в канун католического Рождества, Дмитрий пришел навестить меня. Мэй Линь, чьи кулинарные способности улучшались день ото дня, приготовила жареную рыбу со специями и шпинат.

— Я рад, что ты снова ешь нормальную пищу, — сказал Дмитрий. — Значит, скоро пойдешь на поправку.

— После выздоровления я надену лучшее платье, и в клубе все ахнут. Я буду помогать тебе, как и положено жене.

У Дмитрия дернулись губы, как будто он услышал что-то неприятное. Когда я посмотрела на него, он отвернулся.

— Было бы замечательно, — натянутым голосом ответил он.

Поначалу его реакция удивила меня. Но потом я вспомнила, что он стыдился новых посетителей клуба. А мне все равно, подумала я, ведь я люблю тебя, Дмитрий. Я твоя жена и хочу быть рядом с тобой, несмотря ни на что.

Позже, вечером, когда Дмитрий ушел, меня пришли проведать Алексей и Люба. Они принесли подарок. Открыв коробку, я увидела красно-синюю кашемировую шаль. Я накинула ее на плечи.

— Тебе очень идет, — заметил Алексей. — Отлично сочетается с волосами.

Попрощавшись с Михайловыми, я из окна наблюдала, как они шли по улице. Прежде чем завернуть за угол, Алексей обнял жену за талию. Простое и привычное движение, проявление любви и доверия между мужчиной и женщиной, которые прожили вместе много лет. Я подумала, а станем ли мы с Дмитрием такими же когда-нибудь? Но от этой мысли у меня лишь испортилось настроение. Мы женаты всего три месяца, а уже встречаем зимние праздники врозь.

Настроение улучшилось лишь на следующий день, когда явился Дмитрий. Улыбаясь во весь рот, он весело похлопал меня по бедру.

— Жаль, что тебя не было вчера вечером! — воскликнул он. — Все было почти так же, как в старые времена. Похоже, всем уже осточертела эта идиотская война. Торны, Родены, Фэрбенки — исе пришли. Мадам Дега явилась со своим пуделем и, между прочим, спрашивала о тебе. Люди прекрасно провели время и условились снова собраться на Новый год.

— Мне уже лучше, — отозвалась я. — Кашель прекратился. Когда ты вернешься в нашу квартиру?

— Я сам этого жду не дождусь, — ответил Дмитрий, целуя меня в щеку. — После Нового года. До этого времени у меня масса дел.

Дмитрий сбросил с себя одежду и наполнил ванну, приказав Мэй Линь принести виски. В зеркале я заметила свое отражение. Лицо мертвенно-бледное, под глазами черные круги, кожа у ноздрей и вокруг губ шелушится.

— Ты ужасно выглядишь, — сказала я своему отражению. — Делай что хочешь, но ты тоже должна быть на новогоднем празднике.

«Найдите поле доброе, я выращу пшеницу золотую», — напевал Дмитрий в ванной. Это была старая песня о сборе урожая, и то, как Дмитрий ее пел, заставило меня улыбнуться. «Дайте мне еще неделю отдохнуть да денек в салоне красоты, — подумала я, — и я приду к вам на праздник». Внезапно у меня появилась идея получше, но свое намерение я решила сохранить в тайне. Пусть мое появление в клубе станет новогодним подарком Дмитрию.

Белая гардения

Когда в праздничную ночь я приехала в клуб «Москва — Шанхай», лестница, ведущая к парадному входу, была пустынна. Ночь выдалась суровая, поэтому не было ни красной ковровой дорожки, ни золотых шнуров, огораживающих место для великосветской публики. Лишь два мраморных льва наблюдали, как я вышла из такси и ступила на скользкую, обледеневшую ступеньку. Сырой ветер трепал прическу, от него запершило в горле и дыхание сделалось хриплым, но ничто не могло помешать мне осуществить свой замысел. Я плотнее запахнула пальто и, подняв воротник, побежала по ступенькам.

У меня отлегло от сердца, когда в вестибюле я увидела людей. Все были в ярких костюмах, что на фоне белых стен выглядело особенно приятно. Люстра и зеркала в позолоченных рамах, казалось, подхватывали и разносили эхом веселый смех. Я во все глаза смотрела на толпу. Я-то думала, что увижу мелких торгашей, которых Дмитрий, как он утверждал, принимал в клубе, чтобы не вылететь в трубу. Но вместо этого я увидела обычных посетителей, одетых в прекрасные шерстяные и шелковые костюмы, которые сдавали верхнюю одежду в гардероб. Их можно было определить по запахам: восточные духи, меха, хороший табак, деньги.

Сдавая пальто, я заметила, что за мной наблюдает какой-то молодой человек. Он сидел у бара, облокотившись на стойку, в руке — стакан джина. Скользнув взглядом по моему платью, он улыбнулся, точнее сказать, подмигнул. Я была в изумрудно-зеленом чонсэме, в том самом, в котором появилась в клубе первый раз. Я специально надела его как талисман на удачу и для клуба «Москва — Шанхай», и для самой себя. Я прошла мимо своего новоявленного поклонника, не удостоив его взглядом, и принялась искать глазами Дмитрия.

Но меня подхватил и увлек за собой людской поток, направляющийся в танцевальный зал. На сцене негритянский оркестр играл ритмичный джаз. Музыканты, облаченные в темно-фиолетовые костюмы, выглядели замечательно. Их белые ровные зубы и черная как смоль кожа блестели на свету. Зал был полон пар, выплясывающих под пронзительные звуки трубы и саксофона. Наконец я увидела Дмитрия, который стоял рядом с дверью, ведущей на сцену, и разговаривал с официантом. Он постригся: коротко над ушами и с челкой, зачесанной набок. Так он выглядел моложе. Меня удивило, что мы оба решили вернуться в прошлое: я — надев платье, он — коротко постригшись. Когда Официант ушел, Дмитрий рассеянно посмотрел в мою сторону, но не узнал меня, пока я не подошла ближе. Наконец он увидел меня и нахмурился. Пораженная его недовольством, я остановилась. Тем временем к нему подошла Амелия и начала что-то говорить. Сообразив, что Дмитрий никак не отреагировал на ее слова, она проследила за его взглядом и, заметив меня, подозрительно прищурилась. Но в чем Амелия могла меня подозревать?

Дмитрий стал пробираться ко мне сквозь толпу.

— Аня, тебе нельзя выходить из дому, — сказал он, хватая меня за плечо, как будто я могла в любую секунду упасть в обморок.

— Не волнуйся, — успокоила его я. — Я останусь всего лишь до полуночи. Я хотела поддержать тебя.

Дмитрий даже не улыбнулся. Он лишь пожал плечами и натянуто произнес:

— Ну что ж, тогда проходи. Давай пойдем в ресторан и выпьем.

Я последовала за ним вверх по лестнице. Метрдотель усадил нас за столик, с которого хорошо был виден весь зал. Я заметила, что взгляд Дмитрия задержался на моем платье.

— Помнишь его? — спросила я.

— Да, — ответил он, и его глаза заблестели. Сначала мне показалось, что это были слезы, но нет, всего лишь игра света.

Официант принес бутылку вина и наполнил бокалы. Мы съели по паре блинчиков с икрой и сметаной. Дмитрий подался вперед и погладил меня по волосам.

— Ты прекрасна, — сказал он.

От удовольствия у меня по коже пробежали мурашки. Я придвинулась к нему поближе. Во мне снова затеплилась искорка надежды, что былое счастье, которое покинуло нас в день оглашения завещания Сергея, вернется. Все у нас сложится хорошо, думала я. Теперь все наладится.

Дмитрий опустил голову и уставился в одну точку.

— Аня, я не хочу, чтобы мы лгали друг другу.

— Но мы никогда не лгали друг другу.

— Мы с Амелией — любовники.

Я задохнулась.

— Что?

— Это случилось само по себе. Когда я женился на тебе, я любил тебя, — сказал Дмитрий.

Я отшатнулась от него. Словно тысячи иголок вонзились в грудь и руки.

Во мне все перевернулось. Чувства начали покидать меня одно за другим. Музыка стихла, перед глазами поплыли круги; держа в руке бокал, я не ощущала его стеклянной поверхности.

— Она — женщина, — говорил Дмитрий. — Это именно то, что мне сейчас нужно. Женщина.

Я вскочила из-за стола, опрокинув бокал. Красное вино пролилось на белую скатерть. Дмитрий не обратил на это внимания. Пространство между нами искривилось. Мы находились за одним столом, но казалось, что были в противоположных концах зала. Дмитрий улыбался каким-то своим мыслям. Незнакомец, который когда-то был моим мужем, не смотрел на меня. Он был где-то очень далеко. Просто мужчина, который любит другую женщину.

Между нами всегда была какая-то неясная тень, но только смерть Сергея открыла мне глаза.

Чувства, бурлившие в моей душе, превратились в невыносимую боль. Если я сейчас уйду, все это окажется лишь дурным сном, подумала я. Резко развернувшись, я бросилась бежать между столиками. Люди поднимали глаза от тарелок, останавливались на полуслове и провожали, меня взглядом. Мне хотелось гордо поднять голову и идти, как подобает хозяйке дома, но слезы, смешиваясь с пудрой, текли по щекам.

— Что с вами? — спросил какой-то мужчина.

— Ничего, все хорошо, — ответила я, хотя ноги перестали меня слушаться. Я вцепилась в проходившего мимо официанта, который нес напитки. От неожиданности тот не успел собраться, и мы повалились на пол вместе; своим телом я раздавила бокал с шампанским.

Через какое-то время я пришла в себя и увидела, что лежу на кровати в своей спальне, а Мэй Линь пинцетом извлекает осколки стекла из моего плеча. Она приложила к пострадавшему месту лед, но все плечо превратилось в один сплошной багровый синяк. Чонсэм висел на стуле у серванта; залитая кровью дыра на рукаве напоминала след от пули. Стоя у камина, за нами наблюдал Дмитрий.

— Если осколков больше не осталось, забинтуй, — сказал он Мэй Линь. — Завтра вызовем врача.

Девочка внимательно посмотрела на него, чувствуя, что назревает буря. Она приложила марлевый тампон к ране и примотала его бинтом. Закончив, Мэй Линь еще раз взглянула на Дмитрия и поспешно вышла из комнаты.

— Эта малышка становится слишком дерзкой. Не надо ее распускать, — холодно произнес он, набрасывая пальто.

Я поднялась с кровати и покачнулась, как пьяная.

— Дмитрий! Я твоя жена!

— Я объяснил тебе ситуацию, — коротко сказал он. — Мне нужно возвращаться в клуб.

Я прислонилась к двери, не в силах понять, что происходит. Неужели Дмитрий способен на такое? Как он может говорить, что любит ее? Амелию! В глазах защипало, и по моим щекам вновь потекли слезы. Они душили меня, ослабевшим легким стало не хватать воздуха, и я начала судорожно глотать воздух.

— Хватит тебе, — бросил на ходу Дмитрий, пытаясь пройти мимо меня. Сквозь слезы я посмотрела на мужа. Раньше его лицо никогда не было таким жестким. Только сейчас я поняла, что никакие слезы на свете не смогут ничего изменить.

Белая гардения

Одна болезнь сменилась другой. На следующее утро Мэй Линь попыталась накормить меня завтраком, но я не осилила даже полпорции яичницы. Разбитое сердце — беда пострашнее лихорадки. Каждая клеточка моего тела изнывала от боли. Я с трудом дышала. Дмитрий предал меня и бросил. У меня никого не осталось. Ни отца, ни матери, ни защитника, ни мужа.

Я позвонила Любе. Не прошло и часа, как она была у меня. Волосы, как всегда, идеально уложены, но на этот раз сзади торчали пряди. Один лацкан на воротнике ее платья завернулся вовнутрь. Я почувствовала странное облегчение, увидев отражение собственного состояния в ее внешнем облике.

Едва переступив порог, она бросилась в ванную и вернулась с влажным полотенцем, которым принялась вытирать мне лицо.

— Самое обидное то, что вы предупреждали меня, — прохрипела я.

— Когда ты отдохнешь и поешь, к тебе придет осознание того, что все не так плохо, как кажется сейчас.

Я закрыла глаза и сжала кулаки. Куда уж лучше! Разве сама Люба не говорила, что Амелия довела одну женщину до самоубийства и что она имеет темное влияние на Дмитрия?

— Ты не поверишь, — продолжала Люба, — но теперь, когда это произошло, я начинаю понимать, что в этой ситуации есть выгода и для тебя. Раньше я этого не видела.

— Я сделала все то, от чего хотел уберечь меня Сергей, — сказала я, склонив голову на подушку. — Я отдала им клуб.

Люба села на край кровати рядом со мной.

— Я знаю. Клуб клубом, но сейчас идет война, и кто знает, что может случиться с заведением. Важнее то, что тебе по-прежнему принадлежит дом и все, что в нем находится.

— Мне нет дела до дома и денег! — воскликнула я, ударив себя кулаком по больной груди. — Когда вы меня предупреждали, я думала, что Амелии нужны мои деньги, а не мой муж. — Я подождала, пока стихнет боль. — Дмитрий больше не любит меня. Я осталась одна.

— О, я думаю, что Дмитрий образумится. — В голосе Любы звучала уверенность. — Он не захочет жениться на беспутной американке. Просто он о себе слишком высокого мнения. Тщеславия в нем намного больше, чем было у Сергея. Рано или поздно молодой человек опомнится. К тому же Амелия почтой на десять лет старше его.

— Какая мне от этого польза?

— Пойми, он может на ней жениться, только если разведется с тобой. А я не думаю, что Дмитрий на это пойдет. Даже если бы он захотел это сделать, ты можешь поступить по-своему — не давать ему согласия.

— Он любит ее, — возразила я. — Я ему не нужна. Он сам мне об этом сказал.

— Аня! Неужели ты думаешь, что он действительно нужен Лмелии? Он мальчишка, и она заставит его вернуться к тебе. К тому же у него сейчас и так голова забита совершенно другими проблемами.

— Я не хочу его видеть… После того, что он был с ней…

Люба обняла меня.

— Поплачь, но не слишком. Трудно быть замужней женщиной, не понимая, из какого теста слеплены мужчины. Они порой увлекаются женщинами, которые слова доброго не стоят, по в один прекрасный день все проходит и они возвращаются домой, как будто ничего не произошло. Сколько крови Алексей попил у меня, когда мы были молоды!

Подобная практичность вызвала во мне только досаду и раздражение, но я понимала, что Люба старалась хоть как-то успокоить меня; к тому же она была единственным другом, который у меня остался.

— Я закажу нам обед в женском клубе, — мягко произнесла ома, поглаживая меня по спине. — Еда и бокал вина помогут тебе. Если ты не потеряешь самообладания, Аня, все будет хорошо.

Мне меньше всего хотелось выходить в свет, но Люба настояла, чтобы я приняла ванну и оделась. Я понимала, зачем она это делает. Если я перестану выходить из дому, на мне можно будет поставить крест. В Шанхае все, что переставало двигаться и замирало на месте, было обречено на смерть. Немощные попрошайки, падающие в обморок от истощения на улицах, в Шанхае не выживали, как и брошенные дети или слабосильные рикши. Шанхай — город для сильных. Секрет выживания заключался в постоянном движении.

Белая гардения

Несколько недель после крушения моего брака прошли как в тумане. Я запретила себе думать о Дмитрии. Если бы я начала размышлять над тем, что произошло, у меня бы опустились руки и я бы остановилась. Остановившись, я бы начала умирать, как солдат на марше, который без движения замерзнет. Я пыталась поверить в то, что, как говорила Люба, увлечение Дмитрия Амелией было временным и несерьезным и что они на самом деле не любили друг друга. Иллюзии развеялись в один прекрасный день, когда я увидела их вместе.

На набережной Банд я пыталась найти рикшу, который отвез бы меня домой после обеда с Любой. В голове слегка гудело от шампанского, которым я запивала свое одиночество. Было холодно, и на мне была длинная шуба с капюшоном, лицо я замотала шарфом. Сердце замерло в груди, когда я увидела знакомый лимузин, затормозивший у бордюра всего в метре от меня. Из него вышел Дмитрий. Он был невероятно близко ко мне, но не знал этого. Если бы я захотела, то смогла бы провести пальцем по его щеке. Звуки дорожного движения затихли! и весь мир вокруг словно перестал существовать, мы остались наедине. Но тут он наклонился к машине. Я вздрогнула, узнав голые, не защищенные перчатками пальцы с острыми ногтями; которые впились в его руку. Из машины вышла Амелия, на ней был красный плащ с собольим воротником. Она казалась прекрасным демоном. Внутри меня все оборвалось, когда я посмотрела на лицо Дмитрия и увидела, с каким восхищением он на нее смотрит. Он обнял любовницу за талию точно так же, как Алексей обнимал Любу в канун Рождества. В следующее мгновение Дмитрий и Амелия растворились в городской толпе, а я осталась стоять на месте, не в силах привести в порядок свои разлетевшиеся мысли. Лишь одно я теперь знала точно: тот Дмитрий, которого я знала, умер, а я стала вдовой в шестнадцать лет.

Со временем я завела привычку спать допоздна. Примерно в час дня я нанимала рикшу и отправлялась в женский клуб, где пыталась заставить себя хоть что-то съесть. Обед превращался в ранний ужин. Днем в большом зале играли джаз или что-нибудь из Моцарта, и я слушала музыку, пока солнце не начинало клониться к закату и официанты не принимались готовить столики к вечернему наплыву посетительниц. Я бы могла оставаться там и на ужин, если бы не была такой стеснительной. Я оказалась моложе всех женщин в клубе минимум на пять лет. Мне даже пришлось приписать себе пару лет на членской карточке, чтобы меня пускали туда без сопровождения Любы.

Однажды я сидела за своим обычным столиком и просматривала «Норс Чайна дейли ньюс». В газете не было ни слова о гражданской войне, упоминалось только, что националисты пытаются договориться с Мао Цзэдуном о перемирии. Неужели такие ярые враги могут пойти на перемирие? В это верилось с трудом. И те дни невозможно было сказать наверняка, что было правдой, и что выдумкой пропагандистов. Я оторвалась от газеты и посмотрела в окно, откуда открывался вид на пустынный сад камней. В отражении на стекле я увидела, что за мной наблюдают. Я обернулась и встретилась взглядом с высокой женщиной. Она была в платье в цветочек, а на шее — шарф той же расцветки.

— Меня зовут Анук, — представилась незнакомка. — Вы здесь каждый день. Вы говорите по-английски?

Сама она говорила на английском с сильным нидерландским акцентом. Она посмотрела на свободный стул за моим столиком.

— Да, немного, — ответила я, взмахом руки приглашая ее сесть.

В каштановых волосах Анук прядями пробивалось золото, ее кожа, казалось, от природы имела бронзовый оттенок. Единственное, что портило красоту, был ее рот. Когда она улыбалась, у нее исчезала верхняя губа, из-за чего лицо молодой женщины делалось строгим, даже суровым. Природа жестока. Создав прекрасное лицо, она портит его одной деталью.

— Нет, вы хорошо говорите, — сказала она. — Я слышала, как вы разговаривали. Русский акцент с примесью американского. Мой муж… Он был американцем.

Обратив внимание на то, что она употребила слово «был», я более пристально посмотрела на нее. Ей не могло быть больше двадцати трех. Когда я промолчала, она добавила:

— Мой муж… умер.

— Сочувствую, — произнесла я в ответ. — Война?

— Иногда мне кажется, что да. А ваш муж? — спросила она, бросив взгляд на мое обручальное кольцо.

Я смутилась. В клубе я бывала чаще, чем полагалось замужней даме. Я посмотрела на кольцо из переплетенных золотых полосок и выругала себя за то, что не сняла его. Тут я увидела, как у нее дрогнули губы, и вдруг поняла. Мы обе улыбались, хотя понимали, что за нашими улыбками кроется общее горе.

— Мой муж… он… тоже умер.

— Понятно, — коротко сказала она.

Знакомство с Анук внесло приятное разнообразие в мою жизнь. После того как она познакомила меня с другими молодыми «вдовами», я стала реже посещать клуб. Днем мы вместе ходили по магазинам, а вечера проводили за совместными ужинами в «Палас отеле» или «Империале». Некоторые женщины тратили деньги своих неверных мужей так, как считали нужным. Анук называла это «искусством женской мести». У меня были свои деньги, и мести я не жаждала, но так же, как и остальным женщинам, мне хотелось забыть горечь и боль унижения, которые пришлось пережить из-за предательства любимого человека.

Анук уговорила меня пойти на культурно-языковые вечера, которые проводились в американском консульстве. Раз в неделю генеральный консул приглашал на прием иностранцев, желающих пообщаться с работниками консульства. Эти вечера обычно проходили в гостиной его дома, кстати со вкусом обставленной. Первый час мы разговаривали по-английски, обсуждали различные течения в искусстве и литературе. Политики не касались никогда. Потом мы разбивались на пары: гостья и кто-то из работников консульства, желающий изучать наш родной язык. Некоторые из приглашенных относились к этим урокам очень серьезно, но для большинства это был лишь способ познакомиться с новыми людьми и возможность отведать замечательных ореховых пирогов, которые подавались на каждой встрече. Единственным американцем, который захотел изучать русский, был высокий нескладный парень по имени Дэн Ричардс. Он мне понравился сразу, как только я его увидела. У него были коротко подстриженные вьющиеся рыжие волосы, на лице и руках веснушки, а не очень яркие глаза окружала тонкая сеточка морщин, которые становились заметнее, когда он улыбался.

— Добрый день, миссис Любенски, — сказал он по-русски, пожимая мне руку. — Меня зовут Дэниел.

Произношение было ужасным, но он так старался, что и не смогла сдержать улыбку. Первый раз за очень долгое время я улыбалась искренне.

— Хотите стать шпионом? — пошутила я, переходя на английский.

От удивления у него расширились глаза.

— Нет. Меня интересует совершенно другое. Мой отец был дипломатом в Москве до революции. Он с восторгом рассказывал мне о русских, и я всегда испытывал желание узнать о них как можно больше. Поэтому, когда Анук сказала, что хочет привести свою милую русскую подругу, я решил бросить ту старую Горгону, которая пыталась обучить меня французской грамматике, и вместо этого заняться русским.

Культурно-языковые вечера превратились в отдушину в бесконечной череде тоскливых и мрачных дней накануне весны. Дэн Ричардс оказался веселым и милым, и я пожалела, что и он, и я состояли в браке, потому что легко могла бы в него влюбиться. Его шутки и изысканные манеры помогли мне на какое-то время забыть Дмитрия. Он с такой нежностью рассказывал о беременной жене, что у меня тоже возникло желание довериться кому-то. Слушая его, я думала о том, что, возможно, когда-нибудь снова полюблю. Постепенно я становилась такой же, какой была до того, как у меня забрали мать, и снова начала верить в доброту людей.

Как-то раз Дэн опоздал на урок. Я посматривала на остальные группы, которые оживленно общались, и пыталась скоротать время тем, что принялась запоминать имена и годы жизни президентов, чьи суровые лица смотрели с портретов, развешанных на стенах. Дэн вбежал в зал, запыхавшись. В волосах у него застряло несколько рисовых зернышек, туфли были в пыли. Он нервно тер руками колени и забывал новые слова уже через минуту после того, как я их произнесла.

— Что случилось? — не выдержав, спросила я.

— Это из-за Полли. Я только что отправил ее обратно в Штаты.

— Почему?

Дэн сглотнул, словно во рту у него пересохло.

— Политическая ситуация здесь становится слишком напряженной, — сказал он. — Когда в Китай вторглись японцы, они многих американских женщин и детей бросили в лагеря. Я не хочу рисковать. Если бы вы были моей женой, я бы и вас выслал отсюда, — добавил он.

Меня тронула его забота.

— Нам, русским, некуда идти, — вздохнула я. — Китай — наш дом.

Посмотрев по сторонам, он наклонился и тихо произнес:

— Аня, это секретная информация, но Чан Кайши собирается оставить город. Американское правительство сообщило, что больше не будет помогать националистическому правительству. Наше оружие оказывалось в руках коммунистов каждый раз, когда кто-нибудь из националистических генералов решал перейти на другую сторону. Британия советует своим подданным не паниковать и заниматься текущими делами, но мы и так уже засиделись в Китае. Настало время уходить.

Позже, за пирогами и закусками, Дэн сунул мне в руку записку и сжал мои пальцы.

— Отнеситесь к этому серьезно, Аня, — шепнул он. — Григорий Бологое, это казак, ведет переговоры с Международной организацией беженцев о том, чтобы эвакуировать русских из Шанхая. В скором времени на Филиппины отправляется корабль. Если останетесь, китайские коммунисты отправят вас в Советский Союз. Последние шанхайские русские, вернувшиеся туда, были расстреляны как шпионы.

Не обращая внимания на дождь, я опрометью бросилась домой с запиской Дэна в руке. Мне было больно и страшно. Уехать из Китая? Но куда? Покинуть Китай означало потерять надежду когда-либо снова встретиться с матерью. Как она узнает, где меня искать? Я подумала о миссис Ричардс, беременной и счастливой, которая спокойно возвращалась в Америку, где скоро к ней присоединится любящий, преданный муж. Как все-таки непредсказуема судьба! Почему именно на мою долю выпало истретить Дмитрия? Я сложила руки на плоском животе. Мужа у меня больше нет, но, может, ребенок принесет счастье? Я представила себе девочку, темноволосую и с янтарными глазами, как у моей матери.

В квартире было темно. Мэй Линь меня не встретила, и я решила, что она отправилась в магазин или легла вздремнуть у себя в комнате. Я закрыла входную дверь и начала снимать шубу. Но вдруг мой нос уловил пряный запах табака, по спине пробежал холодок. Я начала всматриваться в тень рядом с диваном, пока та не приобрела отчетливые контуры. Дмитрий. Красный кончик сигареты у него во рту горел, как уголек в темноте. Глядя на него, я не могла понять, кто стоит в тени, то ли Дмитрий, то ли его призрак. Я зажгла свет. Он молча смотрел на меня, не выпуская изо рта сигарету, словно не мог без нее дышать. Я прошла в кухню и поставила на плиту чайник. Когда вода закипела, заварила чай, но ему не предложила.

— Я сложила твои оставшиеся вещи в чемодан. Он в шкафу, в коридоре, — сказала я. — Это на тот случай, если ты их искал и не нашел. Когда будешь уходить, запри дверь.

Я закрыла за собой дверь спальни. Я слишком устала для разговоров, и мне совершенно не хотелось, чтобы общение с Дмитрием причинило мне новую боль. Я сбросила туфли и стянула через голову платье. В комнате было холодно. Зарывшись в одеяло, я стала вслушиваться в дождь. Сердце гулко стучало в груди, но кто был тому виной, Дмитрий или Дэн, я не понимала. Я посмотрела на маленькие золотые часы на столике у кровати, подарок от Михайловых на помолвку. Прошел час, и я решила, что Дмитрий уже ушел. Но только у меня начали закрываться глаза, дверь в спальню распахнулась и вошел Дмитрий. Я повернулась на бок, притворяясь, что сплю. Сердце замерло у меня в груди, когда я почувствовала, что он опустился на кровать. Кожа у него была холодная как лед. Он положил руку мне на бедро, и я словно окаменела.

— Уходи, — твердо произнесла я.

Его пальцы сжались крепче.

— После того как ты поступил со мной, ты не можешь просто так взять и вернуться.

Дмитрий не проронил ни слова. Было слышно лишь тяжелое дыхание. Я сжала ладонь так сильно, что ногти впились в кожу и выступила кровь.

— Я тебя больше не люблю, — сказала я.

Рука скользнула по моей спине. Его кожа уже не казалась мягкой, как замша. Это была наждачная бумага. Я попыталась оттолкнуть его, но он сжал мне щеки руками, заставляя посмотреть на себя. Даже в темноте я смогла увидеть, как он истощен. Амелия высосала его до дна и вернула мне пустым.

— Я тебя больше не люблю, — повторила я.

Горячие слезы упали мне на лицо. Они обожгли кожу, как огонь.

— Я дам тебе все, что ты захочешь, — глотая слезы, произнес он.

Я оттолкнула его и выбралась из постели.

— Я не хочу тебя! — закричала я. — Я больше тебя не хочу!

Белая гардения

На следующее утро мы с Дмитрием завтракали в бразильском кафе на авеню Жоффр. Он сидел, подставив вытянутые ноги под лучи слабого солнца, проникающие в зал через окно. Глаза его были закрыты, и казалось, что мыслями он где-то очень далеко. Я вилкой выбирала из омлета грибы, собираясь полакомиться ими в конце. «Грибы в лесу прячутся, как клады, и ждут внимательного грибника». Я вспомнила песню, которую пела мне мать. В кафе не было никого, кроме усатого официанта, который возился за стойкой, делая вид, что протирает ее. Пахло деревом, маслом и луком. Даже сейчас, когда я ощущаю подобную смесь запахов, мне вспоминается утро, когда ко мне вернулся Дмитрий.

Я хотела знать, вернулся ли он потому, что все-таки любил меня, или потому, что у них с Амелией не заладилось. Но напрямую спросить я не решалась. Вопросы жгли язык, как горький перец. Недосказанность разделяла нас подобно стене. Вслух про-ичпести имя этой коварной женщины означало вызвать к жизни ее дух, а на это у меня храбрости не хватало.

Спустя какое-то время Дмитрий сел нормально, расправив плечи.

— Тебе нужно вернуться в дом, — сказал он.

Сама мысль о том, что я снова увижу дом Сергея, причинила мне боль. Я не хотела жить там, где они были вместе. Я не хотела, чтобы каждый предмет мебели напоминал мне о предательстве. Мне была невыносима мысль о том, что я буду спать и своей старой кровати после того, как она была осквернена.

— Нет, я не хочу, — ответила я, отодвигая тарелку.

— В доме жить безопаснее, а это сейчас очень важно.

— Я не хочу переезжать в дом, я не хочу его даже видеть.

Дмитрий потер лицо.

— Если коммунисты ворвутся в город, твоя улица окажется у них первой на пути к концессии. Квартира никак не защищена, а дом по меньшей мере окружен стеной.

Он был прав, но мне все равно не хотелось переезжать.

— Что, по-твоему, они сделают, если придут к власти? — спросила я. — Вышлют всех нас, как и мою мать, в Советский Союз?

Дмитрий пожал плечами.

— Нет, не думаю. Кто же для них тогда будет зарабатывать деньги? Они свергнут правительство и приберут к рукам всю деловую жизнь Китая. Меня беспокоят ограбления и погромы, которые могут начаться.

Дмитрий решительно поднялся. Увидев, что я все еще сомневаюсь, он протянул руку.

— Аня, я хочу, чтобы ты была рядом со мной, — сказал он.

Сердце замерло у меня в груди, как только я увидела дом.

Землю в саду размыло дождями. Никто не подрезал розовые кусты. Страшные ползучие побеги карабкались по стенам, впиваясь в оконные рамы, оставляя коричневые шрамы на краске. Гардения потеряла все листья, превратилась в голую палку, торчащую из земли. Клумбы сплошь были забиты комьями грязи. Несмотря на приближающуюся осень, никто не позаботился о том, чтобы пересадить цветы. Из прачечной донесся голос Мэй Линь, она что-то напевала. Я поняла, что Дмитрий, должно быть, перевез ее в дом еще вчера.

Дверь открыла старая служанка. Увидев меня, она улыбнулась, и в ее запавших глазах блеснули искорки. На секунду лицо китаянки озарилось. За все те годы, что я знала ее, она ни разу не улыбалась мне. Странно, но сейчас, когда мы оказались на краю беды, Чжунь-ин вдруг решила полюбить меня. Дмитрий помог ей занести во двор мои чемоданы. Других слуг почему-то не было видно.

Стены гостиной пустовали, все картины куда-то пропали. Остались лишь дырочки от креплений, на которых они раньше висели.

— Я их спрятал. Для безопасности, — объяснил Дмитрий.

Старая служанка начала распаковывать чемоданы и заносить мою одежду наверх. Дождавшись, когда она скрылась из виду и не могла услышать моих слов, я повернулась к Дмитрию и сказала:

— Не лги мне. Никогда больше не лги мне.

Он вздрогнул, словно получил от меня пощечину.

— Ты их продал, чтобы потратить деньги на клуб. Я не дура; И не девчонка, хоть ты меня и считаешь такой. Я повзрослела, Дмитрий. Посмотри на меня. Я постарела.

Дмитрий зажал мне рот рукой и притянул к своей груди. Он выглядел совершенно измученным и тоже постарел. Я это чувствовала. Сердце у него еле слышно билось. Он сильнее стиснул мои руки и прикоснулся своей щекой к моему лицу.

— Она забрала их, когда ушла.

От его слов я вздрогнула, как от удара кнутом. Стало невыносимо больно. Значит, онаушла от него, а не он бросил ее ради меня. Я отстранилась и, отойдя к серванту, спросила:

— Она больше не вернется?

— Нет, — ответил Дмитрий, пристально глядя на меня.

Я глубоко вдохнула. Мне предстояло сделать выбор между двумя разными мирами. В одном из них я собирала чемоданы и возвращалась в квартиру, в другом оставалась с Дмитрием. Я сжала ладонями виски.

— Тогда забудем о ней, — жестко произнесла я. — Выбросим ее из нашей жизни.

Дмитрий бросился ко мне и уткнулся лицом в плечо.

— «Она», «ее», «была»… Такими словами мы теперь будем о ней говорить, — сказала я.

Белая гардения

Танки Национально-освободительной армии грохотали по городу день и ночь. Казни сторонников коммунистов прямо на улицах стали обычным делом. Однажды по пути на базар я прошла мимо четырех отрубленных голов, насаженных на дорожные знаки, и обратила на них внимание, только когда у меня за спиной закричали девочка и ее мать. В те дни на улицах пахло кровью.

Следуя правилам комендантского часа, мы открывали клуб только три раза в неделю, что, в общем-то, было нам на руку, поскольку в заведении не хватало работников. Все повара уехали либо на Тайвань, либо в Гонконг; из музыкантов в городе остались исключительно русские. Тем не менее, когда мы открывались, в клубе во всем блеске собирались его завсегдатаи.

— Я не позволю кучке недовольных крестьян портить мне жизнь, — в один из вечеров заявила мне мадам Дега, глубоко затягиваясь сигаретой, вставленной в длинный мундштук. — Дай им волю, так они уничтожат все вокруг.

Ее пуделя задавила машина, но она мужественно перенесла эту потерю и завела себе попугая, которого звали Фи-Фи.

Подобное настроение читалось в глазах и других постоянных посетителей, которые остались в Шанхае. Британские и американские коммерсанты, голландские владельцы торговых судов, нервные китайские предприниматели. Отчаянное желание вести привычный образ жизни заставляло этих людей собираться в клубе, что и держало нас на плаву.

Несмотря на хаос, царивший на улицах, мы пили дешевое вино, как когда-то марочные вина лучших сортов, и ели нарезанное кубиками копченое мясо с тем же видом, с каким раньше наслаждались икрой. Когда выключалось электричество, мы зажигали свечи. Каждую ночь мы с Дмитрием танцевали в зале, словно новобрачные. Война, смерть Сергея, Амелия — все это казалось страшным сном.

По вечерам, когда клуб не работал, мы с Дмитрием оставались дома. Мы читали друг другу книги или слушали пластинки. В центре огромного агонизирующего города мы стали жить жизнью обычной супружеской пары. Амелия превратилась в призрак лишь изредка залетавший в дом. Иногда я чувствовала ее запах на подушке или замечала блестящую черную волосинку на щетке. Но я не встречалась с Амелией и ничего не слышала о ней, пока через несколько недель после того, как я переехала в дом, не зазвонил телефон. Трубку сняла старая служанка. Теперь, когда в доме не было дворецкого, у старухи вошло в привычку разговаривать по-английски и подходить к телефону. Я сразу поняла, кто звонит, увидев, как Чжунь-ин вбежала в комнату и как она старательно избегала встречаться со мной глазами. Она что-то шепнула Дмитрию.

— Скажи ей, что меня нет дома, — бросил он.

Служанка пошла обратно в прихожую и уже взяла трубку, чтобы передать послание, когда Дмитрий, достаточно громко, чтобы его услышала и Амелия, крикнул:

— Скажи, чтобы она больше сюда не звонила!

На следующий день я получила срочную записку от Любы с просьбой встретиться в клубе. Мы не виделись около месяца, и, когда заприметила ее в вестибюле, в пышной шляпе, но с мертвенно-бледным лицом, я не на шутку испугалась.

— Что с вами? — вскрикнула я.

— Мы уезжаем, — сообщила она. — Вечером отправляемся в Гонконг. Сегодня последний день, когда действительны выездные визы. Аня, ты должна ехать с нами.

— Я не могу, — сказала я.

— У тебя больше не будет шанса выбраться отсюда. У Алексея в Гонконге брат. Мы можем сделать вид, что ты наша дочь.

Никогда еще я не видела Любу такой взволнованной и испуганной, хотя именно ее я должна была благодарить за то, что смогла пережить кризис своей семейной жизни. Однако, взглянув на остальных женщин в зале, тех немногих, кто еще посетил клуб, я заметила, что на их лицах то же самое выражение мимического страха.

— Ко мне вернулся Дмитрий, — начала объяснять я. — Вряд ли он захочет бросить клуб, а я, разумеется, останусь с мужем. — Я прикусила губу и перевела взгляд на свои руки. Еще один близкий человек покидал меня. Если Люба уедет из Шанхая, мы, скорее всего, уже никогда не встретимся.

Люба раскрыла сумочку и достала носовой платок.

— Я же говорила, что он вернется, — пробормотала она, подпоен платок к глазам. — Я бы могла помочь вам обоим уехать, но ты права насчет Дмитрия, клуб он не оставит. Жаль, что они с моим мужем перестали быть друзьями. Алексей, наверное, смог бы его убедить в необходимости отъезда.

Появился метрдотель и объявил, что наш столик готов. Когда мы заняли места, Люба заказала бутылку лучшего шампанского и творожный пудинг на десерт. Принесли шампанское, И она залпом выпила первый бокал.

— Я сообщу тебе наш адрес в Гонконге, — с твердостью в голосе заявила она. — Если тебе понадобится наша помощь, любая, дай мне знать. Хотя мне было бы намного спокойнее, если бы я знала, что и вы собираетесь уехать из Шанхая.

— В клуб все еще ходят очень многие из старых посетителей, — сказала я. — Но если и они начнут уезжать из города, обещаю, я поговорю с Дмитрием.

Люба кивнула.

— У меня есть новости о том, что случилось с Амелией. — Она внимательно посмотрела на меня.

Я впилась пальцами в сиденье стула, не зная, хочу ли это слышать.

— Мне рассказали, что она начала охотиться за одним богатым техасцем. Но тот, судя по всему, оказался хитрее ее предыдущих жертв. Получив то, что ему было нужно, он бросил ее. На этот раз ее просто-напросто провели.

Я поведала Любе о том, как вчера вечером Дмитрий крикнул Амелии, чтобы она больше не звонила.

Кажется, шампанское немного успокоило нервы Любы. У нее на лице появилась улыбка.

— Так, значит, эта стерва решила еще раз попытать счастья, — усмехнулась Люба. — Не переживай, Аня. Он уже освободился от ее чар. Прости его и люби всем сердцем.

— Буду любить, — сказала я, чувствуя, как неприятно мне говорить об Амелии. Она была как вирус, который спит, пока о нем не вспоминаешь.

Люба осушила еще один бокал шампанского.

— Эта дамочка — дура, — заявила Люба. — Она всем рассказывает, что в Лос-Анджелесе у нее есть связи с богатыми людьми. Амелия хочет открыть свой собственный клуб «Москва — Лос-Анджелес». Просто смешно!

Когда мы вышли из клуба, шел дождь. Мы поцеловались на прощание. Выпитое шампанское помогло нам сдержать слезы. Я провожала Любу взглядом, пока она пробиралась через толпу и садилась в рикшу. «Что случилось со всеми нами? — подумала я. — Ведь это мы когда-то танцевали вальс в клубе „Москва — Шанхай“ и пытались петь, как Жозефина Бейкер».

Всю ночь тревожно завывали сирены и где-то вдалеке были слышны выстрелы. Утром в саду я увидела Дмитрия, который стоял по щиколотку в грязи.

— Они закрыли клуб, — сказал он.

Его лицо было пепельно-серым. В полных отчаяния глазах я увидела маленького Дмитрия, мальчика, который потерял мать. Как будто не желая соглашаться с очевидным, он покачал головой и прохрипел:

— Мы погибли.

— Но ведь это на время, пока все не утрясется, — попыталась я утешить мужа. — Я к этому была готова. У нас все есть, чтобы продержаться несколько месяцев.

— Ты разве не слышала? — зло крикнул он. — Коммунисты захватили власть! Они хотят, чтобы все иностранцы убрались отсюда. Все, в том числе и мы. Американское консульство и Международная организация беженцев зафрахтовали корабль.

— Тогда давай уедем, — твердо произнесла я. — Начнем все снова.

Дмитрий опустился на колени в грязь.

— Ты слышала, что я сказал, Аня? Беженцы! Мы не сможем ничего с собой взять.

— Тогда давай просто уедем, Дмитрий. Нам и так повезло, что кто-то согласился нам помочь.

Он поднес к лицу заляпанные грязью руки и прижал их к глазам.

— Мы станем бедными.

Слово «бедными» он произнес так, словно это был смертный приговор, ноя, как ни странно, почувствовала облегчение. Мы станем не бедными. Мы станем свободными. Я не хотела уезжать из Китая, потому что он меня связывал с матерью. Но тот Китай, который знали мы, прекратил существование. Он, как вода, в мгновение ока просочился у нас между пальцами. Никто был не в силах что-либо изменить. Даже мать согласилась Ом с тем, что нам с Дмитрием следует воспользоваться шансом все начать заново.

Старая служанка переменилась в лице, когда я сообщила ей, что она и Мэй Линь должны покинуть дом, потому что оставаться с нами теперь небезопасно. Я сложила в большие сумки нею еду, какую смогла найти в доме, и сунула старухе пачку денем; велев спрятать их под платьем. Мэй Линь вцепилась в меня руками и не хотела отходить ни на шаг. Дмитрию пришлось помочь мне усадить ее в рикшу.

— Вам нужно ехать вместе, — объяснила я девочке.

Когда рикша скрылся из виду, у меня на глаза навернулись слезы. Мне вдруг ужасно захотелось оставить Мэй Линь рядом с собой. Но я понимала, что девочку не выпустят из страны.

Мы занимались любовью с Дмитрием под рев пролетающих бомбардировщиков и эхо далеких взрывов.

— Простишь ли ты меня, Аня? Простишь ли когда-нибудь? — позже спросил меня Дмитрий. Я сказала, что уже простила.

Утром начался проливной дождь. Он барабанил по крыше подобно пулеметной очереди. Я выскользнула из объятий Дмитрия и подошла к окну. Вода, льющаяся с неба, собиралась на земле, превращаясь в мощные потоки, и смывала с улиц грязь, Я повернулась, посмотрела на обнаженное тело Дмитрия, который все еще спал, и подумала, как хорошо было бы, если дождь мог так же легко смыть прошлое. Дмитрий зашевелился и, приоткрыв веки, посмотрел на меня.

— Из-за дождя не переживай, — пробормотал он. — В консульство я пойду пешком. Собирай чемоданы, а я вечером вернусь и заберу тебя.

— Все будет хорошо, — говорила я, помогая ему застегнуть рубашку и надеть плащ. — Никто не хочет нашей смерти. Они просто добиваются, чтобы мы уехали из их страны.

Он погладил меня по щеке.

— Ты действительно считаешь, что мы сможем начать все сначала?

Мы вместе обошли весь дом, понимая, что уже вечером не будем отдыхать на этих мягких диванах и смотреть на сад из этих великолепных окон. Что станет с домом? Какое применение найдут ему коммунисты? Хорошо, что Сергею не суждено было увидеть, как погибнет любимое детище Марины. Я поцеловала Дмитрия и проводила взглядом до ворот. Укрываясь от дождя, он побежал по садовой дорожке, подняв воротник плаща и вжав голову в плечи. Мне захотелось пойти с ним, но времени оставалось мало, а мне еще нужно было приготовить все для отъезда.

Весь день я занималась тем, что извлекала из своих ювелирных украшений драгоценные камни и жемчуг и вшивала их в носки, швы нижнего белья и подол платьев. Сохранившиеся части нефритового ожерелья матери я спрятала в основание матрешки. Дорожной одежды у меня не было, поэтому в чемоданы я сложила свои самые дорогие платья, надеясь, что хотя бы смогу продать их. Собираясь, я испытывала смешанное чувство страха и возбуждения. Ни у Дмитрия, ни у меня не было уверенности в том, что коммунисты выпустят нас. Если они такие же люди, как Тан, то наверняка не выпустят. Подчиняясь неодолимой жажде мести, они просто казнят нас. Тем не менее, складывая вещи, я пела, потому что была счастлива и снова любила. Когда стемнело, я задернула все шторы и пошла в кухню, где зажгла свечи и попыталась приготовить праздничный ужин, используя те продукты, которые у нас остались. Прямо ни полу я расстелила белую скатерть и расставила свадебные тарелки и бокалы. Сегодня мы будем пользоваться ими в последний раз.

Когда настало утро следующего дня, а Дмитрий так и не вернулся, я попробовала позвонить в консульство, но линия не работала. Я подождала еще два часа, чувствуя, как от волнения у меня вспотели подмышки и стала мокрой спина. Дождь утих, я накинула плащ, натянула туфли и побежала в консульство. И коридорах и зале толпились люди. Мне вручили билетик и велели дожидаться своей очереди. Я напряженно всматривалась и толпу, пытаясь увидеть Дмитрия.

Вместо Дмитрия я заметила Дэна Ричардса, который выходил из своего кабинета. Когда я окликнула его, он сразу узнал меня и жестом показал, чтобы я подошла.

— С ума сойдешь с такой работой, Аня, — пожаловался Дэн, закрывая за нами дверь и помогая мне снять плащ. — Хотите чаю?

— Я ищу мужа, — сказала я, пытаясь унять дрожь в голосе. — Вчера он пришел сюда, чтобы взять пропуск на корабль, который перевозит беженцев, но так и не вернулся.

На добродушном лице Дэна появилось выражение озабоченности. Он усадил меня в кресло и похлопал по руке.

— Прошу вас, не беспокойтесь, — мягко произнес он. — У нас тут полнейший хаос. Я сейчас узнаю, что произошло.

Он вышел из кабинета. Я осталась неподвижно сидеть в кресле, рассматривая китайские древности и книги, часть которых уже была уложена в коробки.

Дэн вернулся через час с непривычно мрачным выражением лица. Я вскочила с кресла, с ужасом ожидая услышать, что Дмитрий погиб. В руке Дэн держал какую-то бумагу. Он поднял ее и показал мне. Фотография Дмитрия. Глаза, которые я так любила.

— Аня, это ваш муж? Дмитрий Любенский?

Я кивнула, едва сдерживаясь, чтобы не закричать от ужасного предчувствия.

— Боже правый, Аня! — воскликнул Дэн, бессильно опускаясь в кресло и проводя рукой по взъерошенным волосам. — Вчера вечером Дмитрий Любенский сочетался браком с Амелией Миллман. Сегодня утром они уплыли в Америку.

Белая гардения

Я стояла перед заколоченными дверьми и окнами клуба «Москва — Шанхай». Дождь прекратился. Невдалеке были слышны выстрелы. Глаза замечали каждую мелочь, каждую щербинку на портике, каменных ступенях, мраморных львах, охраняющих вход. Пыталась ли я навсегда запомнить их или просто смотрела на все это в последний раз, прежде чем забыть? Сергей, Дмитрий и я, танцующие под музыку кубинского оркестра, свадьба; похороны, последние дни… За моей спиной пробежала семья; мать на ходу пыталась успокоить плачущих детей, отец, сгорбившись, тащил повозку, груженную чемоданами и кофрами, которые у них наверняка конфискуют еще до того, как они доберутся до порта.

Дэн дал мне один час.

Потом я должна была вернуться в консульство. Он зарезервировал мне место на корабле ООН, который направлялся на Филиппины. У меня будет статус беженки, но я буду одна. Камни и жемчуг, вшитые в чулки, впивались в пальцы на ногах. Все остальные драгоценности попадут в руки толпы, которая захватит дом. Все, кроме обручального кольца. Я подняла руку, кольцо блеснуло в свете выглянувшего из-за туч солнца. Взойдя по ступенькам, я приблизилась к сидевшему у двери мраморному льву, который грозно скалил пасть, и положила кольцо ему на язык. Мое подношение Мао Цзэдуну.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

8. Остров

Корабль, увозивший нас из Шанхая, загудел, чуть накренился и на полной скорости двинулся вперед, выбрасывая из труб клубы дыма. Я смотрела, как город постепенно исчезал из виду, а внизу о борт разбивались волны, обдавая ноги холодными брызгами. В домах на Банде не горел свет, они замерли, словно скорбящие родственники на похоронах близкого человека. Улицы были безлюдны и спокойны; они напряженно ждали, что случится дальше. Когда мы достигли устья реки, беженцы, собравшиеся на палубе, принялись кричать, смеяться и плакать. Кто-то замахал красно-сине-белым флагом, символом монаршей власти. Мы были спасены. Другие корабли, вывозившие беженцев, были обстреляны или вовсе потоплены, не успев добраться до того места, где сейчас находились мы. Пассажиры бегали от одного борта к другому, обнимались, не сдерживая радости. Одной мне было невесело, словно утраченная жизнь якорем тянула меня на дно. Я как будто не плыла по реке, а погружалась в нее, и мутная вода уже смыкалась у меня над головой.

Второе предательство Дмитрия заставило меня тосковать о матери сильнее, чем за все годы разлуки с ней. Я взывала к ней, ее лицо виделось мне и в затянутом небе, и в белой пене, которая, как простыня, пролегла между мной и страной, где я родилась. Мысли о матери успокаивали меня. Только она могла понять, что мучает ее повзрослевшую дочь.

Я снова лишилась любимого человека и оказалась в изгнании.

Никого из людей на корабле я не знала, хотя многие, похоже, общались между собой раньше. Все мои знакомые русские уже успели покинуть Китай. Но тут было немало богатых людей, как и семей среднего достатка, владельцев магазинов, оперных певцов, а также воров-карманников, поэтов и проституток. Мы, представители высшего общества, выглядели совершенно нелепо. В первый вечер многие женщины пришли в столовую в мехах и вечерних платьях. Зачерпывая гнутыми ложками суп из щербатых тарелок, мы не обращали внимания на то, что вместо хрустальных бокалов перед нами стояли железные кружки, а скатерти заменяли старые салфетки. Все мы были преисполнены былой значимости настолько, что вели себя так, будто ужинали где-нибудь в «Империале». После ужина нам раздали листки с графиком дежурства по столовой на следующие двадцать дней плавания. Сидевшая рядом со мной женщина приняла протянутый ей листок пальцами, унизанными кольцами с бриллиантами, так, словно ей вручили меню, и, пробежав его глазами, удивленно заморгала.

— Не понимаю, — протянула она, осматриваясь вокруг, будто хотела увидеть того, кто был ответственен за подобное безобразие. — Это какая-то ошибка. Не может быть, что они имели в виду меня!

На следующий день один из вахтенных выудил из вороха одежды на тележке, которую толкал перед собой по палубе, простое голубое платье и вручил его мне. Оно оказалось на размер больше, чем нужно; талия и рукава были сильно потерты, а кремовая подкладка, вся в пятнах, пахла плесенью. Я надела его в ванной и посмотрела на себя в зеркало, над которым горела ослепительно яркая лампа. Этого ты боялся, Дмитрий? Что нам придется носить одежду с чужого плеча?

Я ухватилась за края раковины обеими руками. Мне показалось, что пространство вокруг меня завертелось. Неужели Дмитрий так хотел заполучить клуб «Москва — Лос-Анджелес», что был готов пожертвовать мною? В то утро, когда он уходил в консульство, его глаза не были глазами предателя. Я хорошо помнила, как помогала ему застегивать рубашку. Казалось, ничто не могло повлиять на его решение вернуться за мной. Что же произошло позже? Где и как Амелия перехватила его? Я закрыли глаза и представила, как красные губы американки нашептывают заклинания: «Тебе будет несложно начать все заново… Националисты уничтожили тысячи документов перед тем, как сбежать. Наверное, не осталось никаких формальных записей о том, что ты женат. Во всяком случае, ничего такого, о чем было бы известно правительству Соединенных Штатов». Я представила, как Дмитрий произносит «согласен» на их наспех организованной свадьбе. Дрогнуло ли что-нибудь у него в душе в ту секунду, когда он обрекал меня на смерть?

Мысль о том, как сильно я любила его и каким слабым оказалось его чувство ко мне, доводила меня до безумия. Любовь Дмитрия была похожа на Шанхай. Все выглядело красиво только снаружи, а внутри было порочным и гнилым. Его любовь совсем не походила на любовь моей матери, хотя и он, и она оставили в моей душе печать о прошлом.

Белая гардения

Большинство беженцев на корабле пребывали в приподнятом настроении. Женщины собирались у планшира поболтать и посмотреть на море, мужчины пели песни, драя палубы, дети прыгали со скакалками и обменивались игрушками. Но каждую ночь они из иллюминаторов своих кают всматривались в небо, проверяя по луне и звездам, не изменил ли корабль курс. Они научились не доверять никому. Только знаки на небе могли заставить этих людей поверить в то, что их все еще везут на Филиппины, а не в Советский Союз.

Если бы я оказалась в трудовой колонии, мне было бы все равно, потому что хуже, чем сейчас, быть уже не могло.

Остальные же, напротив, вели себя так, будто были благодарны за то, что их согласились взять на корабль. Они безропотно мыли палубу, чистили картошку и обсуждали, какие страны смогут принять их после Филиппин. Франция, Австралия, Соединенные Штаты, Аргентина, Чили, Парагвай. Люди произносили эти названия с особым упоением, словно читали стихи. Я же ничего не планировала и даже не хотела думать о том, что сулит будущее. Боль в сердце была жестокой, и я думала, что умру раньше, чем корабль достигнет берега. Вместе с остальными беженцами я тоже драила палубу, но когда все шли отдыхать, продолжала натирать крепежи и ограждение до тех пор, пока руки не начинали покрываться мозолями и кровоточить. Я прекращала работу только тогда, когда бригадир, хлопая меня по плечу, говорил:

— Аня, конечно, замечательно, что ты так стараешься, но тебе нужно поесть.

Корабль превратился для меня в чистилище, единственный способ найти выход и не сдаться. Пока я чувствовала боль, я знала, что не умру. Раз есть наказание, должно быть и искупление.

На шестой день плавания я проснулась от острой боли в левой щеке. Кожа на ней покраснела, стала очень чувствительной и покрылась красными пузырьками, похожими на укусы насекомых. Корабельный врач осмотрел мое лицо и покачал головой.

— Это нервное. Все пройдет, когда отдохнете.

Но воспаление не проходило. Лицо таким и осталось до конца плавания. Я выглядела словно прокаженная.

Белая гардения

На пятнадцатый день влажная тропическая жара накрыла нас, как облаком. Синевато-стальная вода вдруг стала лазурной и прозрачной, воздух наполнился запахом тропических растений. Мы проплывали мимо островов с крутыми скалами и белоснежными песчаными отмелями. Каждый вечер небо над горизонтом озарялось пылающим закатом. Тропические птицы подлетали и садились на палубу, некоторые совершенно не боялись людей и перепархивали с ограждения палубы прямо на руки или плечи пассажиров. Но эта райская красота кое у кого из русских шанхайцев вызвала тревогу. По кораблю поползли слухи о ритуалах вуду и человеческих жертвоприношениях. Кто-то спросил капитана, правда ли, что на острове Тубабао раньше была колония прокаженных. Капитан заверил нас, что вся территории острова обработана ДДТ и последний прокаженный покинул его уже очень давно.

— Не забывайте, что наш корабль последний, который приплывет туда, — сказал он. — Ваши соотечественники уже давно обустроились на острове и с нетерпением ждут вас.

На двадцать второй день раздался крик одного из матросов, и мы все ринулись на палубу, чтобы бросить первый взгляд на остров. Я прикрыла рукой глаза и стала щуриться на солнце, всматриваясь вдаль. Тубабао вздымался из морских волн, молчаливый, загадочный, окутанный туманной дымкой. Две огромные горы, покрытые тропической растительностью, очертаниями напоминали фигуру женщины, лежащей на боку. В районе живота и бедер уютно расположилась бухта, на белоснежном песчаном берегу которой росли кокосовые пальмы. Единственным признаком присутствия на острове человека был пирс, вытянувшийся в море от самой отмели.

Мы пристали к острову и выгрузили багаж. Потом нас распределили по группам и отвезли на берег на скрипучей барже, пропахшей мазутом и водорослями. Баржа плыла медленно, и, когда капитан-филиппинец показал на чистейшую воду за бортом, многие из нас стали наблюдать за весело носившимися стайками разноцветных рыбок. Чуть наклонившись, я увидела, как со дна, вскружив облачко песка, поднялось нечто похожее на электрического ската. Рядом со мной на потрескавшейся деревянной скамье сидела средних лет женщина в туфлях на высоких каблуках и шляпке с шелковым цветочком. Ее руки были аккуратно сложены на коленях, а спину она держала так, словно приехала на оздоровительный курорт, где собиралась отдохнуть денек-другой. На самом деле никто из нас не знал, что случится с нами даже через час. В ту минуту я поняла всю абсурдность ситуации. Людям, которые чувствовали себя как рыба в воде в одном из самых больших и густонаселенных в мире городов, предстояло строить новую жизнь на заброшенном в Тихом океане островке. У пирса нас дожидались четыре автобуса. Это были старые, изношенные машины, без стекол, с ржавыми боками.

Мужчина в форме американского военного моряка с волосами, похожими на стальную стружку, и загорелым лицом вышел нам навстречу из автобуса и велел занимать места. Сидячих мест не хватило, поэтому большинству пришлось стоять. Какой-то мальчик уступил мне место, и я с благодарностью села. Ноги обожгло раскаленной кожей сиденья, и я, убедившись, что никто на меня не смотрит, стянула чулки на лодыжки, сняла и спрятала их в карман. Приятно было ощутить на ногах и ступнях свежий воздух.

Автобус, подпрыгивая и громыхая, ехал по грязной, разбитой дороге. Воздух был насыщен запахом банановых деревьев, растущих по обеим сторонам. Перед глазами то и дело мелькали домики с крышами из пальмовых листьев, где обязательно какой-нибудь филиппинец держал в протянутых руках ананас или бутылку с газированной водой. Американец, перекрикивая гул мотора, сказал, что его зовут Ричард Коннор и что он — сотрудник Международной организации беженцев, МОБ.

Сам лагерь находился недалеко от берега, но из-за ужасной дороги поездка показалась невероятно долгой. Автобусы остановились у открытого бара, в котором, впрочем, никого не было. Стойка, сплетенная из пальмовых листьев, карточные столы и шезлонги глубоко увязли в песчаном грунте. Я взглянула на меню, написанное мелом на черной доске: каракатица в кокосовом молоке, блины с сахаром, лимонад. Коннор повел нас по мощеной дорожке через ряды армейских палаток. В некоторых полотнища, заменявшие двери, были подняты, чтобы впустить дневной бриз. Внутри были видны раскладушки и перевернутые ящики, которые заменяли столы и стулья. На центральных опорных столбах висели простые лампочки без всякой оправы, у входа стояли примусы. В одной из палаток ящики были аккуратно накрыты тканью, а на них стояла посуда из кокосовых орехов. Удивительно, что подобные предметы удалось вывезти из Китая! Тут были швейные машинки, кресла-качалки, мне на глаза попалась даже одна статуя. Все это было имуществом тех, кто уехал из Китая, не дожидаясь, когда придут коммунисты.

— А где все? — спросила Коннора женщина в шляпке с цветком.

Он улыбнулся.

— Я полагаю, на пляже. В свободное время вы тоже не откажетесь пойти туда.

Мы прошли мимо открытого навеса. Под натянутой крышей четыре дородные женщины склонились над кипящим котлом. Они повернули потные лица в нашу сторону и прокричали: «Ура!» Улыбались они радушно, но их приветствие пробудило во мне тоску по дому. Господи, куда меня занесло?

Капитан Коннор вывел нас на площадь посреди палаточного города. Он взошел на деревянные подмостки, а мы, сидя под палящим солнцем, принялись слушать его наставления. Он рассказал, что лагерь поделен на секторы, в каждом есть общественная столовая и душевая. Во главе сектора стоит свой начальник. Наша территория выходила к заросшему ущелью — «неблагоприятное месторасположение с точки зрения безопасности и возможных встреч с дикими животными», — поэтому нашей первейшей задачей будет расчистка ущелья. У меня так сильно пульсировала кровь в висках, что я почти не слышала, что капитан говорил об ужасных ядовитых змеях и пиратах, которые по ночам выходят из джунглей, вооруженные боло [8], и уже ограбили трех человек.

Одиноких женщин обычно селили в двухместные палатки, по из-за близости к джунглям в нашем секторе в одну палатку селили по четыре, а то и по шесть женщин. Меня определили в палатку, где жили три молодые девушки из деревни близ Циндао, которые приплыли на остров еще раньше на «Кристобале». Их звали Нина, Галина и Людмила. Они не были похожи на шанхайских девушек: крепкие, розовощекие, веселые. Они помогли мне принести чемодан и показали, где выдают постельное белье.

— Ты слишком молода, чтобы быть здесь одной. Сколько тебе лет? — поинтересовалась Людмила.

— Двадцать один, — солгала я.

Они удивились, но ничего не заподозрили. Именно в тот момент я решила, что никогда не буду рассказывать о своем прошлом. Это было слишком больно. О матери я могла говорить потому что ее мне нечего было стыдиться, но о Дмитрии не хотелось даже вспоминать. Я мысленно представила, как Дэн Ричардс, оформляя мои документы на выезд из Шанхая, зачеркнул фамилию «Любенская» и написал мою девичью фамилию «Козлова».

— Поверь, — сказал он. — Настанет день, когда ты будешь рада, что не носишь фамилию мужа.

Мне на самом деле хотелось освободиться от нее.

— А чем ты занималась в Шанхае? — поинтересовалась Нина.

Немного помолчав, я ответила:

— Работала гувернанткой. При детях американского дипломата.

— Неплохая одежда для гувернантки, — заметила Галина, которая сидела на полу, поджав под себя ноги и наблюдая, как я распаковываю вещи. Она прикоснулась к зеленому чонсэму, краешек которого выглядывал из чемодана. Заправляя края простыни под матрац, я обронила:

— В мои обязанности также входило помогать встречать гостей.

Но, судя по совершенно невинному выражению лица Галины, за ее замечанием не стояло никакого подвоха. Остальные девушки тоже ничего не заподозрили, скорее были восхищены, Я запустила руки в чемодан и, достав платье, только сейчас заметила, что Мэй Линь, оказывается, зашила рукав.

— Бери его себе, — сказала я Галине. — Я все равно из него уже выросла.

Галина вскочила, приложила платье к груди и засмеялась. Я с отвращением посмотрела на разрезы по бокам. Такие сексуальные платья гувернантки не носят. Даже те, которые «встречают гостей».

— Нет, я слишком толстая для него, — сказала она, возвращая платье. — Но спасибо за предложение.

Я протянула платье двум другим девушкам, но те захихикали.

— Для нас оно слишком красивое, — качая головой, произнесла Нина.

Позже, когда мы шли в столовую, Людмила сжала мой локоть.

— Не грусти, — шепнула она. — Поначалу всем тяжело. Когда ты увидишь пляж и мальчиков, настроение у тебя тут же поднимется.

Но добрые слова заставили меня презирать себя еще сильнее. Она думала, что я такая же, как они, молодая беззаботная женщина. Могла ли я признаться им, что со своей молодостью я давно распрощалась? Что ее отнял у меня Шанхай?

Столовая нашего сектора представляла собой большой открытый навес, освещенный тремя лампочками по двадцать нить ватт. В их тусклом свете я разглядела с дюжину длинных столов. Нам подали вареные макароны и мясное рагу на оловянных тарелках. Пока мои попутчики по плаванию недовольно ковыряли еду, те, кто приехал на Тубабао раньше, уже вытирали тарелки кусочками хлеба. Какой-то старик сплюнул прямо на песчаный пол.

Заметив, что я ничего не ем, Галина сунула мне банку сардин.

— Добавь их к макаронам, — сказала она. — Для вкуса.

Людмила подтолкнула Нину локтем.

— Похоже, Аня шокирована.

— Аня, — обратилась ко мне Нина, приглаживая свои волосы, — скоро ты будешь выглядеть так же, как мы. Загоришь, полосы начнут виться. Ты станешь настоящей аборигенкой Тубабао.

Белая гардения

На следующее утро я проснулась поздно. В палатке было жарко и пахло жжеными тряпками. Галины, Людмилы и Нины не было. Неубранные кровати еще сохраняли тепло их тел. Интересно, куда они могли пойти, подумала я, глядя на смятые покрывала. Но тишина была мне приятна. Мне не хотелось рассказывать о себе, отвечать на любопытные вопросы. Они, конечно, девушки милые и добрые, но между нами была огромная разница. Их семьи жили тут же, на острове, а я была совсем одна. У Нины, например, было семь братьев и сестер, у меня ни одного близкого человека. Будучи девицами на выданье, они наверное, мечтали о первом поцелуе, а меня, несмотря на мои семнадцать лет, уже бросил муж.

Под стену палатки юркнула ящерица. Она пряталась от птицы, которая осталась снаружи. Ящерица облизала выпученные глазки и несколько раз пробежала совсем близко от птицы, к. и, будто специально дразнила ее, подстегивая охотничий инстинкт. Мне была видна тень преследовательницы; птица хлопала крыльями и бессильно била в ткань клювом, все еще надеясь поймать увертливую ящерицу. Я откинула одеяло и села на край кровати.

Деревянный ящик, стоявший у центральной подпорки, служил туалетным столиком общественного пользования. Среди бус и разнообразных щеток я увидела маленькое ручное зеркальце с нарисованным китайским драконом с тыльной стороны Я взяла зеркальце и рассмотрела свою щеку. При ярком свете сыпь казалась еще более красной. Какое-то время я не отрывалась от зеркала, пытаясь привыкнуть к своему новому лицу. Мне стало страшно. Я выглядела уродливой, глаза казались маленькими и жестокими.

Ударом ноги я открыла свой чемодан. Единственное легкое платье, которое я привезла, было слишком элегантным для пляжа — итальянский шелк с отделкой из стекляруса. Придется надеть его.

В палатках, которые я проходила, направляясь к начальнику сектора, было полно людей. Кто-то отсыпался после ночного дежурства или после знакомства с «Сан Мигелем», популярным местным напитком. Кто-то мыл посуду или сидел в кресле-качалке у входа в свою палатку, читая книгу. Некоторые просто болтали с соседями. Все это напоминало воскресный пикник за городом. Молодые мужчины с коричневым загаром и ясными глазами провожали меня пристальным взглядом.

Я шла, высоко подняв голову, чтобы все видели рану на щеке и поняли, что ко мне лучше не приближаться.

Начальник сектора работал в ниссеновском бараке [9]с бетонным молом и выцветшими портретами царя и царицы над входом. Перед тем как войти, я постучала в закрытую москитной сеткой дверь.

— Входите, — раздался голос.

Я вступила в полумрак. Глазам понадобилось какое-то время, чтобы привыкнуть к темноте. Я различила только раскладушку у двери да окно в стене напротив. Воздух был насыщен запахом средства от насекомых и автомобильной смазки.

— Осторожнее, — произнес голос.

Я вздрогнула и повернулась в ту сторону, откуда он прозвучал. И бараке было очень жарко, но все же прохладнее, чем в моей палатке. Сгусток темноты постепенно приобрел очертания мужской фигуры. Начальник сектора сидел за письменным сточим; маленькая лампа испускала лучик света, но его лицо оставалось в тени. Судя по силуэту, это был мускулистый мужчина с широкими плечами. Склонившись над столом, он напряженно что-то изучал. Я двинулась к нему, переступая через куски проволоки, разбросанные по полу болты, веревки и резиновые автомобильные покрышки. С отверткой в руке он чинил электрический трансформатор. Я заметила, что ногти у него были грязные и неровные, но коричневая от загара кожа гладкая и здоровая.

— Опаздываете, Анна Викторовна, — сказал он. — День уже начался.

— Я знаю. Извините.

— Вы уже не в Шанхае, — добавил он, движением головы предлагая мне сесть на табурет, стоящий напротив него.

— Знаю, — повторила я, пытаясь рассмотреть его лицо. Одни ко мне было видно только мощную челюсть и плотно сжатые губы мужчины.

Из пачки на столе он взял несколько листов бумаги.

— У вас влиятельные друзья, — усмехнувшись, произнес он. — Вы только что прибыли, а вас уже назначают на работу в администрацию МОБ. Всем остальным, кто плыл с вами на одном корабле, придется заниматься вырубкой джунглей.

— Значит, мне повезло.

Начальник сектора рассмеялся. Он откинулся на спинку стула, сложив руки за головой. Его губы расслабились. Оказалось, что они полные и могут улыбаться.

— Что вы скажете о нашем палаточном городке? Достаточно ли он хорош для вас?

Я растерялась, не зная, что ответить. В его голосе не было сарказма. Этот человек не пытался унизить меня, наоборот, говорил так, будто понимал иронию ситуации, в которой мы оказались, и не хотел тратить на ее обсуждение нервы и время.

Он взял со стола какую-то фотографию и передал мне. На снимке была изображена группа мужчин, стоявших у кучи сложенных армейских палаток. Я всмотрелась в небритые лица. Молодой человек впереди сидел на корточках и держал в руке шест. У него были крепкие плечи и широкая спина. Я узнали полные губы и челюсть. Но с глазами было что-то не то. Не успела я поднести фотографию к свету, как начальник сектора выхватил ее у меня из рук.

— Мы были первыми, кого послали на Тубабао. — Он ухмыльнулся. — Это надо было видеть. МОБ оставила нас здесь, не позаботившись даже об инструментах. Нам пришлось копать туалеты и рвы тем, что попадало под руку. Один из нас был инженером, он собирал машины из деталей, которые бросили здесь американцы, когда использовали остров как военную базу. Уже через неделю мы располагали собственным работающим электрогенератором. Вот такая способность решать проблемы и выходить из сложной ситуации мне по душе.

— Я благодарна Дэну Ричардсу за все, что он для меня сделал, и надеюсь, что тоже принесу острову какую-то пользу.

Начальник сектора помолчал. Я не могла отделаться от мысли, что он рассматривает меня. Наконец загадочный взгляд рассеялся и его губы сложились в добродушную улыбку, которая словно озарила темный барак. Несмотря на грубоватые манеры, молодой человек начинал мне нравиться. Было в нем что-то медвежье. Он напоминал Сергея.

— Меня зовут Иван Михайлович Нахимовский. Но при данных обстоятельствах давайте будем звать друг друга просто Аня и Иван, — сказал он и протянул руку. — Надеюсь, мои шутки Вас не обидели.

— Вовсе нет, — ответила я, пожимая его ладонь. — Вы, наверное, привыкли здесь иметь дело с высокомерными шанхайцами.

— Да, но вас нельзя назвать настоящей жительницей Шанхая, — заметил он. — Вы родились в Харбине, и на корабле, я слышал, трудились не покладая рук.

Когда я заполнила все необходимые регистрационные формы и бланки для приема на работу, Иван проводил меня до двери.

— Если вам что-нибудь понадобится, — мягко произнес он, снова пожимая мне руку, — не стесняйтесь, приходите ко мне.

Я уже шагнула на свет, как вдруг он затащил меня обратно. Указывая пальцем на мою щеку, он сказал:

— У вас тропический червь. Немедленно отправляйтесь в госпиталь. Вас должны были вылечить еще на корабле.

Но меня больше удивило его лицо. Иван был молод, лет двадцати пяти или двадцати шести, с типичными для русских чертами лица: широкие скулы, мощный подбородок, глубоко посаженные голубые глаза. Но ото лба и вниз, через угол глаза до самого носа, по лицу проходил гладкий, как ожог, шрам. На глазу рана зажила плохо, поэтому веко было наполовину закрыто.

Мой пристальный взгляд заставил его отступить в тень и отвернуться. Мне стало неловко за свою реакцию, потому что, если честно, он мне понравился.

— Идите. И поскорее, — сказал Иван. — Пока врач не ушел на пляж.

Госпиталь находился рядом с главной дорогой у рынка. Это было длинное деревянное строение с нависающей крышей и незастекленными окнами. Девочка-филиппинка провела меня к врачу через палату, где никого не было, только на одной кровати лежала женщина, на груди которой спал маленький ребенок.

Врач оказался тоже русским; он, как я узнала позже, приплыл сюда в качестве беженца и добровольно вызвался на эту работу, Вместе с другими медицинскими работниками, тоже добровольцами, он своими руками строил этот госпиталь, а медикаменты они — после многочисленных просьб — стали получать от МОБ и филиппинского правительства; что-то, конечно, приходилось покупать на черном рынке. Пока я сидела на грубой деревянной скамейке, врач осмотрел щеку, пальцами растягивая кожу.

— Хорошо, что вы обратились ко мне, — сказал он, ополаскивая руки в тазике с водой, который поднесла девочка. — Такие паразиты могут очень долго жить в теле человека, уничтожая живые ткани.

Он сделал мне два укола. Один в челюсть, второй, особенно неприятный, около глаза. Кожа на лице начала покалывать, как будто мне дали пощечину. Он вручил мне тюбик с мазью, на котором была надпись «Образец. Не для продажи». Встав со скамьи, я чуть не потеряла сознание.

— Прежде чем идти, посидите немного, — предупредил врач.

Я так и сделала, но, как только вышла из госпиталя, мне опять стало плохо. За госпиталем был дворик с пальмами и шезлонгами. Покачиваясь, я подошла к одному из кресел и рухнула в него, чувствуя, как кровь пульсирует в ушах.

— Что с той девушкой? Пойди проверь, — услышала я женский голос.

Жара стояла невыносимая. Листья пальм не закрывали солнца. Был слышен мерный рокот океана. Рядом зашуршала ткань и раздался другой, более молодой голос, явно принадлежащий девушке:

— Принести вам воды? Тут очень жарко.

Из-за того, что глаза у меня слезились, я часто заморгала, пытаясь сфокусировать взгляд на размытой фигуре, стоявшей надо мной на фоне безоблачного неба.

— Со мной все хорошо, — отозвалась я. — Мне просто только что сделали укол и нужно немного отдохнуть.

Девушка склонилась надо мной. Ее вьющиеся каштановые волосы были завязаны на макушке лентой.

— У нее все в порядке, бабушка! — прокричала она, поворачиваясь к другой женщине. — Меня зовут Ирина, — снова наклонившись ко мне, представилась девушка и белозубо улыбнулась. Рот для ее лица был великоват, но она прямо-таки излучала свет — губами, глазами, оливковой кожей. Когда она улыбалась, от нее невозможно было отвести глаз.

Я назвала свое имя. Пожилая женщина, растянувшись на разложенном под пальмой шезлонге так, что ноги почти доходили до края, в ответ сказала, что ее зовут Розалина Леонидовна Левитская.

— Бабушке нездоровится, — пояснила Ирина. — Ей трудно переносить такую жару.

— А что с тобой? — спросила меня седоволосая Розалина, карие глаза которой были такие же выразительные, как у внучки.

Я убрала за ухо волосы и показала щеку.

— Бедненькая, — сочувствующе произнесла Ирина. — У меня такое же было на ноге. Но уже все прошло.

Она приподняла край юбки и показала колено, в ямочках, с чистой и гладкой кожей.

— Ты уже видела пляж? — спросила Розалина.

— Нет, я только вчера приехала.

Она всплеснула руками.

— О, это чудесное место! Ты умеешь плавать?

— Да, — сказала я. — Но я никогда не плавала в океане, только в бассейне.

— Тогда идем, — предложила Ирина, протягивая руку. — Там и исцелишься.

По пути на пляж мы остановились у палатки Ирины и Розалины. Дорожка к двери была с обеих сторон выложена ракушками. Внутри от угла до угла была натянута малиновая простыня, отчего все вокруг приобрело нежный розовый оттенок. Я удивилась, увидев, как много одежды женщины хранили в легком фанерном шкафу. Там были боа из перьев, шляпки, юбка, сшитая из зеркальных кусочков. Ирина бросила мне белый купальный костюм.

— Это бабушкин, — сказала девушка. — Она у меня модница и такая же худая, как ты.

Мое платье уже пропахло потом и липло к горячей коже. Приятно было избавиться от него. Тело обдало ветерком, по коже пробежали мурашки. Костюм пришелся впору на бедрах, но в груди был тесноват, отчего грудь вздымалась, выпирая, как во французском корсете. Сначала я смутилась, но потом решила не обращать на это внимания. Я с детства не носила ничего такого открыт открытого и сейчас у меня появилось ощущение свободы. Ирина натянула на себя пурпурный купальник с серебристо-зелеными вставками. В нем она стала похожа на экзотического попугая.

— Чем ты занималась в Шанхае? — спросила она меня.

Я повторила ей легенду о гувернантке и в свою очередь задала тот же вопрос.

— Я пела в кабаре. А бабушка играла на пианино.

Увидев удивление на моем лице, девушка покраснела от смущения.

— Нет, ничего особенного, — добавила она. — Я работала не в таких шикарных заведениях, как «Москва — Шанхай», например. Наш клуб был поскромнее. В перерывах мы с бабушкой шили платья, чтобы подзаработать. Все мои костюмы — ее рук дело.

Ирина не заметила, как я вздрогнула, когда она произнесла слова «Москва — Шанхай». Неожиданное упоминание о клубе стало для меня потрясением. Думала ли я, что действительно уже никогда не вспомню о нем? На острове, должно быть, живут сотни людей, которые слышали о знаменитом ночном заведении. В Шанхае, во всяком случае, о нем знали все. Оставалось надеяться, что меня никто не узнает. Сергей, Дмитрий, Михайловы и я не были типичными русскими, какими когда-то были мы с отцом и матерью, когда жили в Харбине. Странно было снова ощущать себя среди таких же, как ты, людей.

Дорога к пляжу проходила мимо оврага с крутыми склонами. На обочине стоял джип. Четверо филиппинцев в форме военных полицейских сидели рядом с ним на корточках, курили, перешучивались. Увидев нас, мужчины поднялись.

— Они защищают нас от пиратов, — объяснила Ирина. — В вашем секторе надо быть поосторожнее.

Я намотала полотенце вокруг бедер, а его концами закрыла грудь, но Ирина спокойно прошла мимо мужчин, не снимая полотенца с плеча. Она явно знала, какой эффект производят ее роскошное тело и раскованная походка.

Пляж показался мне сказочно красивым. Белый, как пена, песок был усеян кокосами и миллионами мелких ракушек. На берегу не было никого, за исключением двух коричневых ретриверов, которые спали в тени пальмы. Когда мы проходили мимо, они подняли головы. Чистая спокойная вода сверкала в лучах полуденного солнца. Я, не раздумывая ни секунды, побежала к моде, хотя до того мне никогда не приходилось плавать в океане, Но коже от удовольствия побежали мурашки, когда я ворвалась в лазурную гладь. Подо мной проносились стайки юрких серебряных рыбок, я же, запрокинув голову, просто легла на бескрайнее кристальное зеркало. Ирина нырнула и всплыла, смаргивая капли с ресниц. «Там и исцелишься», — вспомнила и ее слова, ощущая, что на самом деле начинаю приходить в себя. Я буквально чувствовала, как воспаление сходит со щеки благодаря солнцу и соленой воде, действующих как антисептик. Прошлая шанхайская жизнь смывалась с меня. Я снова наслаждалась природой, снова стала девочкой из Харбина.

— Не знаешь, есть тут кто-нибудь из Харбина? — поинтересовалась я у Ирины.

— Да, — ответила она. — Моя бабушка там родилась. А что?

— Я хочу найти кого-нибудь, кто знал мою мать.

Ирина и я лежали на полотенцах в тени пальм, млея от солнца, как и ретриверы.

— Мои родители погибли во время бомбардировки Шанхая, когда мне было восемь, — рассказывала Ирина. — Меня забрала бабушка. Вполне возможно, что она была знакома с твоей мамой, когда жила в Харбине, хотя их дома находились в разных районах.

Нашу идиллию нарушил шум машины, подъехавшей сзади. Я подумала, что это филиппинская полиция, и вскочила на ноги, но это был Иван. Он махал нам с водительского места джипа. Сначала мне показалось, что автомобиль выкрашен в защитные цвета, но, присмотревшись, я поняла, что пятна на бортах были следами коррозии и грязи.

— Хотите съездить на самую высокую гору на острове? — весело спросил он. — Вообще-то, я не должен никого туда возить. Но я слышал, там водятся духи, поэтому для защиты мне нужны две непорочные девы.

— Вечно ты что-нибудь придумаешь, — засмеялась Ирина. Она встала, отряхнула с ног прилипший песок, обернула вокруг талии полотенце и, прежде чем я успела что-нибудь сказать, запрыгнула в джип. — Давай, Аня! — крикнула она. — Поехали на экскурсию! Денег с тебя за это не возьмут.

— Ты ходила к врачу? — осведомился Иван, когда я тоже забралась в машину.

На этот раз я старалась не задерживать свой взгляд на лице молодого человека.

— Да, — ответила я. — Это действительно тропический червь. Я подхватила его, как только покинула Шанхай.

— Корабль, на котором ты приплыла, уже не раз и не два совершал такие путешествия. У многих из нас было то же самое, но ты первая, у кого я вижу эту штуку на лице. Это очень опасно, потому что близко к глазам.

Песчаный пляж тянулся милю, после чего кокосовые пальмы и веерные пальмы нипа сменились жуткими с виду деревьями с переплетенными ветвями, которые тянулись к нам, как руки демонов. Их покривившиеся стволы были обвиты лианами и растениями-паразитами. Мы проехали водопад, рядом с которым к скале была прибита старая деревянная дощечка с надписью: «У источников воды остерегайтесь змей». После нескольких минут пути Иван остановил машину. Дорогу преграждал завал из почерневших камней. Как только заглох двигатель, наступила неестественная и пугающая тишина. Не было слышно ни пения птиц, ни звука ветра, ни шума океана. Какой-то рисунок на скалах привлек мое внимание. Глаза! Я подошла поближе и осмотрела камни внимательнее. Постепенно стало понятно, что на их поверхности высечены изображения святых и деревьев папайя. По спине прошел холодок. Нечто подобное я видела раньше в Шанхае, но эта испанская церковь, судя по руинам, была очень древней. Бесформенная груда битого изразца — вот все, что осталось от обвалившейся колокольни, но остальная часть здания сохранилась. В каждой трещинке рос маленький папоротник, и я представила себе прокаженных, которые жили на острове до прибытия американцев, собираясь вокруг церкви и думая, отвернулся ли от них Господь так же, как люди, которые привезли их сюда умирать.

— Что бы ни случилось, не выходи из джипа, — предупредил Иван, глядя прямо мне в глаза. — Тут кругом змеи… и старое оружие. Если меня разнесет на клочки — не страшно, но только не таких красивых девушек, как вы.

Я поняла, зачем он пригласил нас с собой, почему приехал за нами на пляж. Это была рисовка. Иван заметил, как я смотрела на него, и теперь хотел показать, что не стесняется своего обезображенного лица. Признаться, я даже обрадовалась, что он так поступил. Меня это восхитило, потому что сама я не отважилась бы на такое. Отметина на моей щеке не так бросалась в глаза, как его шрам, но я готова была спрятаться от всего белого света.

На одном из сидений лежало одеяло. Когда Иван откинул его, я увидела, как на солнце блеснул охотничий нож. Он засунул его за ремень, набросил на плечо моток веревки и растворился в зарослях джунглей.

— Иван ищет новые материалы для экрана, — объяснила Ирина. — Они хотят построить кинотеатр.

— Он рискует жизнью ради кинотеатра? — удивилась я.

— Этот остров стал для Ивана родным, — сказала Ирина. — Местом, ради которого стоит жить.

— Понятно. — Я вздохнула, и мы надолго замолчали.

Прошло больше часа. Мы сидели в полной тишине и всматривались в джунгли, надеясь заметить какое-то движение. Морская вода, высохнув, стянула кожу, и я почувствовала соль на губах.

Ирина повернулась ко мне.

— Я слышала, что он работал пекарем в Циндао, — заговорила она. — Во время войны японцы узнали, что какой-то русский посылал радиограммы на американский корабль. В наказание они решили наугад выбрать нескольких русских и казнить их. Они связали его жену и двух маленьких дочерей, закрыли в магазине и подожгли его. Пытаясь спасти их, Иван бросился в огонь. Шрам — это память о случившейся трагедии.

Я сидела на заднем сиденье джипа, поджав ноги и уткнувшись подбородком в колени.

— Какой ужас, — отозвалась я, понимая, что более подходящих слов не найти. На всех нас война оставила шрамы. Каждое утро я просыпалась в отчаянии, как и многие другие. Солнце напекло шею. Я всего день провела на острове, но его горячие лучи уже начинали оказывать на меня воздействие. Солнце могло творить чудеса: исцелять, доводить до безумия, облегчать боль… В последние дни я все время думала о том, что осталась одна, поэтому знакомство с Ириной и Иваном стало для меня отдушиной. Если они нашли здесь объяснение, почему стоило продолжать жизнь, может быть, найду его и я.

Белая гардения

Неделю спустя я сидела на своем рабочем месте в офисе МОБ и печатала письмо на машинке, в которой не работала буква «в». Я научилась подставлять в тексты вместо слов с «в» другие, соответствующие по смыслу, но без нее. Так, вместо «раз в год» я печатала «ежегодно», вместо «взрослые» — «достигшие зрелости», а «искренне Ваш» превращалось в «с наилучшими пожеланиями». Мои познания в английском языке стремительно углублялись, но с русскими фамилиями возникла проблема. Многие из них заканчивались на «в», и тогда я вместо «в» печатала «б», а потом ручкой старательно дорисовывала верхнюю дужку.

Офис МОБ размещался в ниссеновском бараке с одной открытой стенкой, двумя рабочими столами и шкафом для документов. Мой стул громко скрипел о бетонный пол всякий раз, когда я шевелилась. Мне приходилось складывать в стопку все бумаги у себя на столе и придавливать их чем-нибудь тяжелым, чтобы их не унесло морским бризом. Работая в режиме пятичасового рабочего дня, я получала один американский доллар и банку консервированных фруктов в неделю. Я была одной из немногих беженцев, которым платили за работу. Остальные должны были трудиться бесплатно.

И тот день капитан Коннор был раздражен. Ему не давала покоя надоедливая муха. Он несколько раз пытался ее прихлопнуть, но насекомому уже больше часа удавалось отлетать в самую последнюю секунду. Сейчас она приземлилась на отчет, который я только что закончила печатать. Капитан Коннор в пылу охотничьего азарта грохнул кулаком по стопке бумаг. На этот раз мухе спастись не удалось. Он виновато посмотрел на кулак, потом на меня.

— Перепечатать? — спросила я.

Такие случаи происходили у нас довольно часто, но идеально перепечатать целую страницу текста, да еще с учетом того, что до появления на острове я никогда не имела дела с пишущей машинкой, было заданием не из легких.

— Нет, нет! — воскликнул капитан Коннор, поднимая лист и пальцем стряхивая с него останки мухи. — Твой рабочий день уже почти закончился, а эта тварь приземлилась точно в конце параграфа. Пятно похоже на восклицательный знак.

Я натянула на клавиши матерчатый футляр и спрятала пишущую машинку в специальную коробку. Я уже взяла сумочку, чтобы уйти, но тут пришла Ирина.

— Аня, ты не поверишь! — возбужденно затараторила она. — Я буду петь в кабаре в воскресенье на главной сцене. Ты придешь?

— Конечно! — воскликнула я. — Здорово!

— Бабушка тоже в восторге. Но она не очень хорошо себя чувствует и поэтому не будет играть на пианино. Вот я и подумала, что, может, ты зайдешь за ней? Вы бы пришли вместе.

— Хорошо, — с готовностью согласилась я. — А еще ради такого события я надену свое лучшее вечернее платье.

Ирина сверкнула глазами.

— Моя бабушка обожает наряжаться! Знаешь, она всю неделю думала о твоей матери, и мне кажется, нашла кого-то здесь, на острове, кто мог бы тебе помочь.

Мне пришлось закусить губу, чтобы она не задрожала. Я не видела маму уже четыре года. Когда нас разлучили, я была еще совсем девочкой. После всего, что произошло со мной, она уже стала казаться призрачным образом из сна. Я не сомневалась, ЧТО, если бы нашелся человек, с которым можно было бы поговорить о ней, мама для меня опять превратилась бы в реального человека.

В воскресенье вечером, накануне концерта, мы с Розалиной двинулись через густые заросли папоротников в сторону главной площади. Мы шли, высоко поднимая юбки, чтобы подолы не цеплялись за траву. Я была в рубиновом вечернем платье и красно-синей шали, которую Михайловы подарили мне на Рождество, Седые волосы Розалины, аккуратно собранные на макушке, прекрасно сочетались с роскошным, но старым платьем. Она походила на придворную даму из царского окружения. Несмотря на то что пожилая женщина была очень слаба и держалась за мою руку, на ее щеках играл румянец, а глаза задорно блестели.

— Я спрашивала у людей из Харбина о твоей матери, — сказала она. — Одна моя подруга вспоминает, что знавала некую Алину Павловну Козлову. — Розалина внимательно посмотрела на меня и добавила: — Эта женщина очень стара, да и память у нее пошаливает, но я могу отвести тебя к ней.

Мы подошли к дереву, с ветвей которого, словно фрукты, свисали летучие лисицы. Заслышав нас, они разлетелись и стали кружить в сапфировом небе, как черные ангелы. Мы остановились, чтобы понаблюдать за их молчаливым полетом.

Новость, услышанная от Розалины, взволновала меня. Я понимала, что ее знакомая вряд ли прольет свет на судьбу моей матери, но сама возможность с кем-нибудь поговорить о ней давала ощущение, что она где-то рядом.

Иван встретил нас у своего домика. Увидев, во что мы одеты, он бросился внутрь и вышел с табуретом в одной руке и деревянным ящиком в другой. К тому же под каждой рукой он держал по подушке.

— Я не могу допустить, чтобы такие элегантные дамы сидели на траве, — сказал он.

Наконец мы дошли до главной площади. Капельдинеры, с мокры ми волосами и в выцветших на солнце пиджаках, рассаживали людей. Розалина, Иван и я заняли места в секторе для особо важных персон, рядом со сценой. Похоже, весь лагерь собрался, чтобы послушать концерт. Я заметила даже нескольких людей на носилках, которых принесли врачи и медсестры. Около месяца до моего приезда на острове вспыхнула эпидемия лихорадки денге, и сейчас добровольцы переносили больных из палаток для выздоравливающих в специально отведенный для них сектор под названием «госпиталь».

В программе концерта были самые разнообразные выступления: поэтические чтения, комические сценки, мини-балет; блеснул своим мастерством даже один акробат. Когда солнце зашло на горизонт и включили освещение, на сцене появилась Ирина. Она была в красном испанском платье. Публика приветствовала ее стоя. Совсем еще маленькая девочка, с косичками и в короткой юбке, вскарабкалась на слишком высокий для нее стул перед пианино и, дождавшись, когда стихнут аплодисменты, коснулась пальцами клавиш. Девчушке было не больше девяти, но ее руки творили чудеса. Ночь наполнилась звуками грустной мелодии, с которыми слился голос Ирины. Зрители слушали, как зачарованные. Даже дети перестали баловаться и сидели молча. Казалось, все затаили дыхание, боясь пропустить хоть одну ноту. Ирина пела о женщине, которая потеряла своего любимого на войне, но вновь обретала счастье, когда вспоминала о нем. От этой песни у меня на глаза навернулись слезы.

Мне сказали, что ты не вернешься,

Но словам не поверила я.

За поездом шел поезд,

И все без тебя.

Но пока живет твой образ в сердце,

Ты со мною всегда.

Мне вспомнилась одна оперная певица, с которой мать дружила в Харбине. Я ее знала просто как Катю. Когда она пела, мне казалось, что мое сердце вот-вот разорвется от наплыва чувств. Она говорила, что, исполняя грустные партии, вспоминает о женихе, который погиб во время революции. Я посмотрела на сцену. Платье Ирины поблескивало, оттеняя золотистую кожу. О чем думала она? Об отце и матери, которые уже никогда не обнимут ее? Она была сиротой, как и я. Ведь я тоже потеряла мать.

Ирина продолжила выступление веселыми песнями на французском и русском языках. Слушатели дружно хлопали В такт музыки. Но больше всего меня тронула первая песня.

— Как замечательно, — сказала я, скорее обращаясь к самой себе, — дарить людям надежду.

— Ты отыщешь ее, — с уверенностью в голосе произнесла Розалина.

Я повернулась к ней. Правильно ли я поняла ее слова?

— Ты отыщешь мать, Аня, — повторила она, сжимая мою ладонь. — Вот увидишь, обязательно отыщешь.

9. Тайфун

Прошло семь дней. Мы с Розалиной шли по песчаной дорожке, направляясь к палатке ее подруги, которая находилась в девятом секторе. После выступления Ирины здоровье Розалины ухудшилось, и мы продвигались очень медленно. Одной рукой она держалась за меня, а другой опиралась на трость, которую купила у пляжного торговца за один доллар. От напряжения у нее перехватывало дыхание, часто приходилось останавливаться и ждать, пока она, согнувшись пополам, боролась с хрипением, вырывающимся из легких. Несмотря на ее болезненное состояние, мне тогда казалось, что не я, а она ведет меня.

— Расскажите о своей подруге, — попросила я. — Как она познакомилась с моей матерью?

Розалина остановилась и вытерла рукавом пот с лица.

— Ее зовут Раиса Эдуардовна, — сказала она. — Ей девяносто пить лет. Почти всю свою взрослую жизнь она прожила с мужем в Харбине. На Тубабао ее привезли сын и его жена. Мне Кажется, она встречалась с твоей матерью лишь однажды, но эта встреча произвела на нее сильное впечатление.

— А когда она уехала из Харбина?

— После войны, как и ты.

От волнения я вся затрепетала. Упорное нежелание Сергея разговаривать о матери ранило меня, хотя он, наверное, считал, что так будет лучше. Я читала об африканских племенах, которые выражали свою скорбь по тем, кто покинул мир, никогда больше не упоминая их в разговоре. Интересно, как это у них получалось? Если ты кого-то любишь, то обязательно будешь думать о нем и днем и ночью, представляя этого человека рядом с собой. То, что сразу после разлуки с матерью мне не с кем было о ней поговорить, превратило ее образ в эфемерный и далекий. По меньшей мере несколько раз в день я пыталась воскресить в памяти ощущение от прикосновения к ее коже, звучание ее голоса, вспомнить, насколько я была тогда ниже матери. Я с ужасом думала, что в тот день, когда не смогу вспомнить какую-нибудь деталь в облике матери, я начну забывать ее.

Мы свернули на аллею, по обеим сторонам которой росли банановые деревья, и приблизились к большой палатке, окруженной забором из бамбука. Когда мы открыли калитку, у меня появилось ощущение присутствия матери. Она как будто была где-то рядом, притягивая меня к себе. Она хотела, чтобы ее помнили.

Розалина много раз бывала у своей подруги, но я оказалась здесь впервые. Это жилище считалось «дворцом» Тубабао. К большой палатке был пристроен своеобразный флигель из переплетенных пальмовых листьев, служивший одновременно кухней и столовой. Через стриженый газон к «парадному» входу вела дорожка, которая была обсажена гибискусами. В дальнем углу двора я увидела небольшой огородик с пышной тропической растительностью, а перед ним четырех куриц, которые копались в куче пищевых отходов. Подойдя к палатке, мы переглянулись, обменявшись улыбками: у входа рядком стояла обувь, аккуратно выстроенная по размеру. Самыми большими были мужские прогулочные туфли, а самыми маленькими — детские ботиночки. Изнутри доносился равномерный стук. Когда Розалина крикнула, курицы всполошились, две из них даже взлетели на крышу флигеля. Я слышала, что филиппинские куры могут взлетать довольно высоко. Еще я слышала, что их яйца имеют привкус рыбы.

Полотнище, закрывающее вход в палатку, приподнялось, и нам навстречу вышли три светловолосые девочки. Самая младшая была совсем маленькой, она еще с трудом ходила и была в ползунках. Старшей было годика четыре. Когда она улыбнулась, на ее щеках появились ямочки, из-за чего она стала похожа на купидончика.

— Розовые волосы, — засмеялась она, показывая на меня пальцем. Ее непосредственность развеселила нас.

Внутри палатки невестка и внучка Раисы склонились над деревянными досками. Каждая держала в руке молоток и несколько гвоздей во рту.

— Здравствуйте, — сказала Розалина.

Женщины подняли на нас глаза. У них были раскрасневшиеся от напряжения лица. Юбки они подвернули и, заправив в нижнее белье, превратили их в шорты. Женщина постарше выплюнула гвозди и заулыбалась.

— Здравствуйте, — ответила она, поднимаясь нам навстречу. — Прошу прощения за наш внешний вид, но мы тут решили сделать пол.

Она была полной, вздернутый нос оживлял лицо, обрамленное каштановыми волосами, которые волнами ниспадали на плечи. Ей, пожалуй, было лет пятьдесят, но лицо оставалось гладким, как у девятнадцатилетней девушки. Я приподняла консервы с лососиной, которые мы с Розалиной купили, чтобы не идти в гости с пустыми руками.

— Боже мой! — воскликнула она, принимая гостинец. — Придется делать пирог с лососиной, а вам — прийти к нам еще раз, чтобы съесть его.

Женщина представилась: ее звали Мария, а дочь — Наташа.

— Муж с зятем ушли ловить рыбу на обед, — объяснила Мария. — А мама сейчас отдыхает. Она будет рада видеть вас.

Из-за занавески в углу раздался старушечий голос. Мария откинула, материю, и я увидела старую женщину, лежащую на Кровати.

— Хорошо, что вы почти ничего не слышите, мама, — обратилась к ней Мария, наклоняясь и целуя в лоб. — А то наш стук не дал бы вам выспаться.

Мария помогла свекрови приподняться, а затем принесла нам с Розалиной стулья, поставив их по обе стороны кровати.

— Не стесняйтесь, присаживайтесь, — сказала она. — Мама уже проснулась и может с вами поговорить.

Я села. Раиса была старше Розалины, вены змейками просвечивались сквозь ее морщинистую кожу, а пальцы на тощих ногах были изуродованы артритом. Когда я наклонилась, чтобы поцеловать ее в щеку, она, к моему удивлению, крепко сжала мне руку, чего я никак не ожидала, видя ее немощное состояние. Она не вызвала у меня такого сочувствия, какое иногда вызывала Розалина. Старуха была совсем дряхлой, жить ей оставалось недолго, но все же я позавидовала ей. Эта женщина дожила до преклонных лет, ее окружали счастливые и плодовитые потомки.

О чем ей было жалеть?

— Кто эта красивая девочка? — спросила она, поворачиваясь к Марии и не выпуская моей руки.

Невестка наклонилась к самому ее уху и громко сказала:

— Это подруга Розалины.

Раиса всмотрелась в наши лица, пытаясь понять, кто из нас Розалина, Увидев знакомое лицо, она улыбнулась, обнажив беззубые десны.

— А, Розалина… Я слышала, ты хворала.

— Мне уже лучше, дорогая, — ответила Розалина. — Это Анна Викторовна Козлова.

— Козлова? — Раиса перевела взгляд на меня.

— Да, дочь Алины Павловны. Той, с которой ты, как тебе кажется, встречалась, — пояснила моя спутница.

Углубившись в какие-то свои мысли, Раиса замолчала. Внутри, было очень жарко, несмотря на то что Мария подняла квадратные куски ткани, закрывающие окна на стенах палатки. Я подвинулась чуть-чуть вперед, чтобы не прилипать к деревянному стулу. По подбородку Раисы потекла слюна. Наташа аккуратно вытерла ее уголком передника. Я уж подумала, что старуха заснула, но она неожиданно расправила плечи и внимательно посмотрела на меня.

— Однажды я встречалась с твоей матерью, — шамкая беззубым ртом, произнесла она. — Я ее хорошо запомнила, потому что она мне очень понравилась. В тот день эта девушка поразила всех. Она была стройной, с прекрасными глазами.

Колени у меня задрожали. Мне показалось, что я сейчас потеряю сознание, оттого что кто-то вслух заговорил о том, что я годами хранила в душе как самый большой секрет. Она говорила о матери! Я вцепилась в край кровати, позабыв обо всех, кто был сейчас рядом со мной. Они для меня как будто перестали существовать. Я видела только лежащую передо мной старуху. С замиранием сердца я вслушивалась в каждое ее слово, с трудом понимая невнятную речь.

— Это было очень давно, — вздохнула Раиса. — Летом, на празднике в парке. Наверное, году в 1929. На ней было сиреневое платье, и она пришла с родителями. Эта молодая особа показалась мне очень воспитанной. Она сразу привлекла к себе внимание, потому что ей было интересно все, о чем говорили другие люди. Она прекрасно умела слушать.

— Это было до того, как она вышла замуж за отца, — сказала я. — Удивительно, что вы помните такие давние события.

Раиса улыбнулась.

— Я уже тогда была старой. Но сейчас я гораздо старее. Мне уже не о чем думать, кроме как о прошлом.

— И вы встречались только один раз?

— Да. После этого я не видела ее. Нас тогда было довольно много в городе, и все мы вращались в разных кругах. Но я слышала, что она вышла замуж за порядочного мужчину. Жили они в хорошем доме в пригороде.

После этих слов нижняя челюсть Раисы отвисла, и она обмякли, как спустившийся надувной шар. Казалось, что путешествие и прошлое отняло у нее все силы. Мария зачерпнула из ведра воды и поднесла стакан ко рту свекрови. Наташа, сказав, что ей надо посмотреть, как там дети, вышла из палатки. Я услышала веселые голоса девочек, которые играли во дворе, и недовольное кудахтанье куриц, вспугнутых Наташей. Вдруг лицо Раисы исказилось. Вода сначала струйкой, потом фонтаном изверглась И и ее рта. Она заплакала.

— Какие же мы были дураки, что остались, когда началась иойна, — произнесла она. — Умные люди уехали в Шанхай задолго до того, как пришли Советы.

Ее голос дрожал и срывался от волнения. Розалина попыталась усадить старуху поудобнее, но она оттолкнула ее руки.

— Я слышала, что твою мать забрали в Советский Союз, — сказала Раиса, поднося ко лбу руку, покрытую старческими пятнами. — Но как дальше сложилась ее судьба, мне неизвестно. Может, это и к лучшему, потому что с теми, кто остался, они творили ужасные вещи.

— Отдохните, мама, — мягко произнесла Мария, снова поднося стакан воды к губам старухи. Но Раиса не слушала ее. Несмотря на жару, она дрожала, и я накинула ей на плечи свою шаль. У нее были такие тонкие руки, что, когда я прикоснулась к ней, мне показалось, что они могут сломаться.

— Аня, она устала, — шепнула Розалина и стала подниматься. — Может, в другой раз она нам еще что-нибудь расскажет.

Мне стало не по себе от нахлынувшего чувства вины. Я не хотела, чтобы из-за меня Раиса мучилась, но и уходить, не узнав все, что ей было известно о матери, тоже не хотелось.

— Прошу нас извинить, — сказала Мария. — Иногда ей становится лучше. Если она вспомнит что-нибудь еще, я вам обязательно передам.

Я взяла трость Розалины и подала ей руку, чтобы помочь встать, но тут снова заговорила Раиса. Глаза у нее покраснели, взгляд сделался безумным.

— У твоей матери были соседи, Борис и Ольга Померанцевы, правильно? — спросила она. — Они решили остаться в Харбине, даже когда туда вошли советские войска.

— Да, — дрожащим голосом подтвердила я.

Раиса снова приподнялась с подушек, закрыла ладонями лицо и тихо застонала.

— Советы забирали всех молодых, кого могли заставить работать, — продолжила она, обращаясь то ли ко мне, то ли к себе самой. — Я слышала, они забрали даже Померанцева, потому что он, хоть и был уже пожилым, оставался сильным мужчиной. Но жену его они расстреляли. У нее было больное сердце: Ты знала об этом?

Не помню, как мы вернулись в палатку Розалины. Должно быть, какую-то часть пути нас провожали Мария и Наташа, потому что Розалина вряд ли смогла бы сама помочь мне идти. Силы покинули меня. Я не могла ни о чем думать. Перед глазами стоял зловещий образ Тана. Судьба Бориса и Ольги оказалась в его руках. Помню, как я бросилась на кровать Ирины и прижалась лицом к подушке. Мне необходимо было поспать, забыться, чтобы приглушить боль, от которой разрывалось сердце. Но сон не приходил. Как только я смежала веки, опухшие от слез глаза открывались помимо моей воли. Сердце молотом стучало в груди.

Розалина присела рядом со мной, погладила меня по спине.

— Я не думала, что все так обернется, — тихо произнесла она. — Мне хотелось, чтобы ты порадовалась.

Я посмотрела на нее. Осунувшееся лицо, под глазами темные круги, посиневшие губы. Я проклинала себя за то, что она мучилась из-за меня. Однако чем больше я старалась успокоиться, тем нестерпимее становилась боль.

— Как глупо было надеяться, что с ними ничего не случится, — с горечью сказала я, вспоминая испуганные глаза Ольги и слезы на щеках ее мужа. — Они знали, что, спасая меня, обрекают себя на смерть.

Розалина вздохнула.

— Аня, тебе было тринадцать лет. Старики понимают, что иногда приходится делать выбор. Если бы мне пришлось спасать тебя или Ирину, я бы поступила точно так же.

Я уткнулась лицом ей в плечо и удивилась, до чего крепким оно оказалось. Моя беда словно бы добавила Розалине сил. Она погладила меня по голове и прижала к себе, как если бы я были ее дочерью.

— Я за свою жизнь потеряла родителей, брата, сына и невестку. Одно дело умирать старым, и совсем другое уйти из жизни и расцвете сил. Твои друзья хотели, чтобы ты выжила, — продолжала она.

Я обняла ее еще крепче. Я хотела сказать Розалине, что люблю ее, но слова застряли в горле.

— Самопожертвование было их подарком тебе. — Она поцеловала меня в лоб. — Будь достойна этих людей, живи с гордо поднятой головой. Большего им и не нужно.

— Как бы мне хотелось отблагодарить их, — всхлипнула я.

— Так сделай это! — воскликнула Розалина. — Когда вернется Ирина, мне уже будет лучше, а ты пока пойди и сделай что-нибудь в память о своих друзьях.

Я медленно двинулась по тропинке в сторону пляжа, из-за слез едва различая дорогу. Но трели сверчков и щебет птиц успокоили меня. В этих звуках я услышала веселый голос Ольги. Она говорила, что не нужно горевать, что теперь она не чувствует боли и ей больше нечего бояться. День клонился к вечеру, беспощадная жара поутихла, и солнечный свет, пробиваясь сквозь листву, нежно ласкал кожу. Мне ужасно захотелось прижаться к вечно запачканной мукой груди Ольги и сказать ей, как много она для меня значила.

Когда я дошла до пляжа, море уже казалось серым и мрачным. Над головой перекрикивались чайки. Последние лучи заходящего солнца блеснули над океаном тонкой мерцающей линией, все вокруг окуталось туманом. Я опустилась на колени и принялась сгребать песок. Я построила гору высотой мне по грудь и выложила ракушками ее основание. Мои зубы начинали стучать каждый раз, когда я представляла себе, как Ольгу выволакивают из дому и ставят к стенке. Кричала ли она? Думая о ней, я всегда вспоминала и Бориса. Они, как лебеди, были преданы друг другу всю жизнь. Он бы и дня не прожил без нее. Неужели они заставили его смотреть, как расстреливают жену? Слезы падали на песок, подобно каплям дождя. Я соорудила еще одну гору и соединила ее с первой мостиком из песка. Вслушиваясь в рокот накатывающихся волн, я не отходила от этого нехитрого памятника до тех пор, пока солнце не исчезло в океане. Когда погасла заря и небо сделалось черным, я три раза произнесла имена Бориса и Ольги, чтобы ветер донес до них весточку от меня и они узнали, что я их никогда не забуду.

Возвращаясь домой, я увидела Ивана, который дожидался меня под фонарем у моей палатки. В руках у него была корзинка, накрытая клетчатой тканью. Когда я подошла, он убрал ткань: в корзинке оказались свежие пряники. Морской ветерок подхватил имбирно-медовый запах и перемешал его с ароматом пальмовых листьев. Странно было видеть национальное угощение далекой и холодной страны здесь, в тропиках. Я даже не могла представить, где он раздобыл все необходимые продукты и как вообще смог испечь их.

— Это тебе, — сказал Иван, протягивая мне корзинку. — Сам делал.

Я хотела улыбнуться, но мои губы дрогнули.

— У меня сейчас не лучшее настроение, Иван, — сдержанно произнесла я.

— Знаю. Я хотел передать пряники через Розалину, и она рассказала мне, что случилось.

Я закусила губу. Проплакав на пляже весь вечер, я и не думала, что у меня еще остались слезы, но тяжелая соленая капля скатилась по моей щеке и упала на запястье.

— За лагуной есть каменный выступ, — сказал Иван. — Я прихожу к нему, когда мне бывает грустно, и это меня успокаивает. Я отведу тебя туда.

Я провела по песку пальцами ноги. Я была благодарна Ивану за проявленную доброту и участие, но не знала, чего мне хотелось больше — общества или одиночества.

— Признаться, у меня нет сейчас желания с кем бы то ни было разговаривать. — Мой голос опять задрожал.

— А мы и не будем разговаривать, — ответил он. — Мы просто посидим.

Я пошла за Иваном по песчаной дорожке к маячившим вдали черным камням. На небе появились звезды, их отражения яркими цветами рассыпались по зыбкой поверхности океана. Вода приобрела фиолетовый оттенок. Мы уселись на камень, с двух сторон защищенный огромными валунами. Поверхность камня была все еще теплой, и я легла на спину, слушая, как волны с шумом набегают на каменную глыбу и наполняют ее трещинки водой, которая, журча, устремлялась вниз, как только волны отходили. Иван пододвинул ко мне корзинку с пряниками. Я взяла один пряник, хотя мне совершенно не хотелось есть. Сладкое тесто, раскрошившись во рту, сразу напомнило о рождественских вечерах в Харбине. Красивый календарь с картинками на каминной полке; ощущение холода на подбородке, когда я, уютно примостившись у окна, наблюдала, как отец собирает дрова; снежинки на ботинках. Казалось, что все это было тысячу лет назад, в какой-то другой, сказочной стране.

Иван, как и обещал, даже не пытался заговорить. Сначала было неуютно сидеть рядом с человеком, которого почти не знаешь, и молчать. Обычно люди обмениваются какими-то вопросами, чтобы лучше узнать друг друга, но когда я задумалась над тем, о чем могу спросить Ивана, я поняла, что у нас почти нет таких тем для разговоров, которые бы не причинили боль. Я не могла спросить его о том, как ему удалось испечь пряники, он не мог расспросить меня о моей жизни в Шанхае. Как и он, я не позволила бы себе поинтересоваться семейным положением Ивана. Даже невинный разговор об океане наверняка вызвал бы неловкость. Галина рассказывала мне, что пляжи Циндао были намного красивее здешних. Но разве могла я в разговоре с Иваном упомянуть Циндао и не заставить его вспомнить о том, что он там потерял? Вдохнув соленый запах воды, я украдкой посмотрела на молодого человека. Людям, которые, как мы с Иваном, пережили большую беду, проще было молчать, чем задавать друг другу вопросы, рискуя разворошить горестные воспоминания.

Я почесала щеку. Червь, поселившийся у меня на лице, умер, но оставил после себя след в виде нескольких пятнышек на коже. На Тубабао было мало зеркал и еще меньше времени, чтобы любоваться собой, но всякий раз, когда я случайно замечала свое отражение (на жестяной банке, в ведре с водой), я испытывала потрясение. Это уже была не я. Мой шрам воспринимался мною как печать, оставленная Дмитрием, как трещина на вазе, которая всякий раз напоминает хозяйке о том, что она не успела подхватить ее, когда та падала на пол. Когда я его видела, воспоминания о предательстве Дмитрия обжигали меня, словно удар кнута. Я пыталась заставить себя не думать ни о нем, ни об Амелии, ни об их привольной жизни в Америке среди небоскребов, шикарных машин и модных магазинов.

Я нашла на небе небольшое, но очень красивое созвездие, на которое как-то ночью указала мне Розалина, и мысленно обратилась к нему с молитвой, представив себе, что там находились Борис и Ольга. В глазах снова запекло от слез.

Иван сидел, упершись локтями в согнутые колени, погруженный в какие-то свои мысли.

— Вон там Южный Крест, — тихо произнесла я. — Моряки, которые плавают в морях Южного полушария, ориентируются по нему.

Иван повернулся ко мне.

— Ты заговорила! — воскликнул он, и я покраснела, хотя не понимала, чего мне было стыдиться.

— Разве мне нельзя говорить?

— Можно, но ты сама сказала мне, что не хочешь разговаривать.

— Это было час назад.

Я наслаждался тишиной, — произнес он, — и думал о том, но смогу узнать тебя получше.

Хотя было темно, Иван, наверное, заметил мою улыбку. Я дождалась, что он тоже улыбнулся. Я снова посмотрела на звезды. Что в этом мужчине заставляло меня чувствовать себя защищенной? Я никогда не думала, что можно так долго просидеть рядом с кем-то, не сказав ни слова, и при этом не испытывать неловкость. В Иване таилась какая-то сила. Когда я находилась рядом с ним, у меня возникало ощущение, будто я прислонились к скале, огромной и вечной, которая никогда не рухнет. Ему тоже довелось испытать боль утраты, но это сделало его только сильнее. В отличие от него я бы не перенесла еще одну потерю.

— Я пошутил. — Иван снова протянул мне корзинку с пряниками. — Что ты хотела мне сказать?

— Нет, нет, ничего, — отозвалась я. — Ты прав. Лучше просто молчать и смотреть на звезды.

Мы опять замолчали, и опять я не испытывала никакой неловкости. Волны успокоились, огни в лагере стали гаснуть один за другим. Я искоса посмотрела на Ивана. Он сидел, прислонившись к камню, и смотрел на звезды. Интересно, о чем он думал?

Розалина сказала, что лучший способ чтить память Померанцевых — это жить с высоко поднятой головой. Я ждала мать, но она не вернулась; мне так и не удалось разузнать о ее судьбе. Но я уже не была маленькой девочкой, вся жизнь которой зависит от окружающих. Я стала достаточно взрослой, чтобы заниматься поисками матери самостоятельно. Впрочем, хотя я и мечтала всем сердцем встретиться с ней снова, я с ужасом думала, что ее, возможно, тоже пытали и казнили. Я изо всех сил зажмурилась и попыталась послать свою мысль на Южный Крест. Я просила Ольгу и Бориса помочь мне. Я сделаю все, чтобы найти мать.

— Я готова идти домой, — сказала я Ивану.

Он кивнул, встал на ноги и протянул мне руку. Я вложила в его ладонь свою, и он так крепко сжал ее, будто прочитал мои мысли и хотел показать, что готов помочь мне.

Белая гардения

— Что мне нужно делать, чтобы разыскать человека в трудовой колонии в Советском Союзе? — спросила я капитана Коннори, когда на следующий день вернулась на свое рабочее место в офис МОБ. Он сидел за своим столом и ел яйца-пашот со свиной грудинкой. Яйцо растеклось по тарелке, и он, прежде чем ответить, обмакнул в него кусочек хлеба.

— Это очень сложно, — ответил Коннор. — Наши отношения с русскими зашли в тупик. Сталин ведет себя как безумный. — Капитан исподлобья посмотрел на меня. Он был человеком воспитанным и не стал задавать лишних вопросов. — Я бы посоветовал вам, — продолжил он, — обратиться в Красный Крест в той стране, гражданкой которой вы станете. Они очень многим помогли найти родственников после холокоста.

Вопрос гражданства волновал всех. Куда мы отправимся после Тубабао? МОБ и местные лидеры обращались во многие страны с просьбой принять нас, но ответов пока не получили. Тубабао был прекрасным местом, красивым и плодородным, и всем здесь очень нравилось, но ни у кого не было уверенности в завтрашнем дне. Даже на тропическом острове не удавалось отделаться от мрачных мыслей о будущем. Один человек уже покончил с собой, было еще две попытки самоубийства. Сколько нам еще нужно было ждать?

Потребовалось вмешательство Организации Объединенных Наций, чтобы чиновники разных стран наконец-то взялись за решение вопроса о размещении беженцев. Капитан Коннор встретился с местными представителями власти в нашем офисе. Они сдвинули стулья в круг, надели очки, закурили и приступили к обсуждению различных вариантов. Соединенные Штаты готовы были принять только тех, у кого были финансовые поручители, уже проживающие на территории США; Австралия была открыта для молодых людей, но при условии, что они подпишут контракт, обязывающий их первые два года работать там, где укажет правительство; Франция предлагала больничные места пожилым и больным людям, чтобы те могли либо провести там оставшиеся дни жизни, либо набраться достаточно сил, чтобы штем отправиться в другую страну; Аргентина, Чили и Доминики некая Республика принимали всех без исключения.

Я сидела перед пишущей машинкой и смотрела на чистый лист бумаги, не в силах пошевелиться. Куда занесет меня судьба? Что меня ждет? Я не могла представить себе, что буду жить не в Китае, а в другой стране. С тех пор как я приехала на Тубабао, я все время надеялась, что нас отвезут домой.

Дождавшись, когда разойдутся посторонние, я спросила капитана Коннора, считает ли он, что мы когда-нибудь сможем вернуться в Китай. Он посмотрел на меня так, будто я спросила, сможем ли мы когда-нибудь отрастить крылья и летать, как птицы.

— Аня, поймите, для вас Китая больше не существует.

Через несколько дней я получила письмо от Дэна Ричардса. Он приглашал меня в Америку и вызывался стать моим поручителем. «Не стоит ехать в Австралию, — писал он. — В этой стране людей умственного труда посылают строить железные дороги. О Южной Америке не может быть и речи, а европейцам доверять нельзя. Не забывайте, как они предали казаков в Лиенце». [10]

Ирина и Розалина загрустили. Они хотели ехать в Соединенные Штаты, но у них не было ни денег, ни поручителя. У меня сердце обливалось кровью каждый раз, когда я видела, как они жадно вслушивались, если кто-нибудь начинал рассказывать о ночных клубах и кабаре Нью-Йорка. Я ответила Дэну, что приму его предложение, и спросила, можно ли как-то помочь моим друзьям.

Однажды вечером Розалина, Ирина и я собрались в их палатке поиграть в китайские шашки. Весь день небо было затянуто тучами, стояла такая влажность, что Розалина начала задыхаться. Пришлось вызвать медсестру, чтобы сделать ей массаж и размять легкие. Стоял сухой сезон: это означало, что на Тубабао дождь идет всего раз в день. Мы боялись дождей. Даже во время небольшой мороси самые разнообразные обитатели джунглей искали спасения в жилищах людей. Два раза из чемодана Галины выпрыгивала крыса, а вся наша палатка просто кишела пауками. Ящерицы были известны тем, что любили откладывать яйца в туфли и нижнее белье. Одна женщина во втором секторе как-то утром проснулась и обнаружила коричневую змею у себя на животе Она забралась на нее погреться. Бедной женщине пришлось при лежать неподвижно несколько часов, пока змея не уползла.

Сезон дождей еще не наступил, но в тот день небо было страшным. Розалина, Ирина и я наблюдали, как клубящиеся свинцовые тучи, нависшие над островом, принимают зловещие формы. Сначала на небе появилась фигура гоблина со сверкающими глазами в том месте, где сквозь тучи пробивалось солнце. Потом мы увидели круглое мужское лицо с нахмуренными бровями и злобно оскаленным ртом. И наконец, через все небо проплыл огромный дракон. Ближе к вечеру поднялся такой сильный ветер, что со сто ла сдуло тарелки, а бельевые веревки под его напором оборвались.

— Не нравится мне это, — угрюмо произнесла Розалина. — Надвигается что-то страшное.

Потом пошел дождь. Мы думали, что он, как обычно, прекратится примерно через полчаса, но дождь, наоборот, с каждым часом становился все сильнее и сильнее. Мы видели, как переполнились канавы и вода вперемешку с грязью хлынула к дороге, унося с собой все, что попадалось на пути. Когда вода стала затекать в палатку, мы с Ириной выбежали во двор и вместе с при шедшими на помощь соседями принялись углублять старые канавы и копать новые, чтобы отвести воду от палаток.

Дождь хлестал по коже, оставляя красные следы. Некоторые палатки, в которых водой подмыло центральные столбы, рухнули, и их хозяевам пришлось бороться с безумным ураганом, чтобы вновь натянуть полотнища. К ночи отключилось электричество.

— Не иди домой, — сказала мне Ирина. — Оставайся сегодня у нас.

Я приняла ее приглашение без колебаний. По обеим сторонам дороги, ведущей к моей палатке, росли кокосовые пальмы, и каждый раз, когда поднимался даже незначительный ветер, десятки твердых как камень орехов летели на землю. Я боялась, что один из них может упасть мне на голову, поэтому всегда старалась как можно быстрее пробежать этот отрезок пути, прикрыв голову руками. Мои соседки по палатке подшучивали надо мной до тех пор, пока однажды кокос не упал на ногу Людмилы, из-за чего она месяц проходила в гипсе.

Мы зажгли газовую лампу и продолжили играть в шашки, по к девяти часам нам так захотелось есть, что даже игра не могла заставить нас не думать о еде.

— У меня кое-что есть, — сказала Ирина и сняла со шкафа корзинку. Покопавшись в ней, она вытащила пачку печенья. Когда она поставила на стол тарелку, раскрыла пачку и стала высыпать ее содержимое, вместе с печеньем на тарелку плюхнулась жирная ящерица, а за ней посыпались десятки ее извивающихся детенышей.

— А-а-а! — завизжала Ирина и бросила пачку на пол.

Ящерицы бросились врассыпную, а Розалина рассмеялась, да так сильно, что чуть не задохнулась.

Потом завыла сирена, и мы в страхе замерли. Гудок повторился. Один сигнал давался в полдень и в 18:00, а два сигнала означали, что нужно собраться всем начальникам секторов. Снова раздался пронзительный звук. Три сигнала означали, что все должны были собраться на площади. Мы переглянулись. Не может быть, чтобы нас созывали на площадь в такую погоду. Еще один гудок. Четыре оповещали о пожаре. Ирина бросилась к своей кровати и стала искать под ней сандалии. Я схватила одеяло с полки в шкафу. Розалина мужественно осталась сидеть на стуле, ожидая, пока мы соберемся. Сирена грянула в пятый раз, и внутри у меня все похолодело. Мы с Ириной посмотрели друг на друга, не веря своим ушам. Последний сигнал был длинным и зловещим. Никогда еще не давалось пять гудков. Пять сигналов сирены означали тайфун.

В палатках началась паника. Сквозь шум ливня послышались крики. Через несколько минут у палатки появился человек от руководства. Он насквозь промок, его одежда прилипала к телу, как вторая кожа. Видя испуг на его лице, мы разволновались еще больше. Он бросил на пол несколько мотков веревки.

— Что нам с этим делать? — спросила Ирина.

— Даю вам четыре, чтобы вы закрепили все в своей палатке. Остальное принесете на площадь через пять минут. Будете привязывать себя к деревьям.

— Вы это серьезно? — воскликнула Розалина.

Мужчина содрогнулся, его глаза округлились от ужаса.

— Я не знаю, сколько человек выживет. На военной базе предупреждение получили слишком поздно. Они считают, что океан накроет остров.

Мы присоединились к людскому потоку, устремившемуся к площади через джунгли. Ветер был такой силы, что при каждом шаге приходилось углублять ступни в песок, чтобы удержаться на ногах. Рядом со мной на колени повалилась женщина и закричала от страха. Я бросилась к ней, оставив с Розалиной Ирину.

— Вставайте! — сказала я, потянув ее за руку. Ветром с женщины сорвало плащ, и я увидела, что к груди у нее привязан младенец. Он был совсем крошечным, наверное, несколько часов от роду, глаза у него были закрыты. При виде этого беспомощного создания у меня сжалось сердце. — Все будет хорошо! — крикнула я женщине. — Я помогу вам.

Но ужас уже завладел ее рассудком. Она вцепилась в меня, лишив возможности продвигаться вперед, и чуть было не повалила на землю. Ветер сбивал с ног.

— Возьмите ребенка, — повторяла она. — Оставьте меня, спасите ребенка.

— Все будет хорошо, — отвечала я, стараясь, чтобы мой голос звучал уверенно.

Сколько раз я говорила, что все будет хорошо, подумала я и почувствовала отвращение к самой себе. Когда-то я считала, что к этому времени уже найду мать; позже пыталась убедить себя, что я непременно буду счастлива в браке, и поверила Дмитрию; оказавшись на острове, помчалась к Раисе в надежде услышать чудесные истории из жизни матери. Раньше я никогда не поладила в тайфун. Имела ли я право говорить кому-нибудь, что все будет хорошо?

На площади добровольцы встали на пни и держали в руках фонари, чтобы люди не спотыкались о веревки и сумки с аварийными источниками питания. Капитан Коннор стоял на камне, выкрикивая в мегафон указания. Начальники секторов и полицейские распределяли людей в группы. Детей забирали у родителей и вели в холодильную камеру в большой столовой. Их оставляли под присмотром воспитательницы-польки.

— Пожалуйста, возьмите их, — попросила я воспитательницу, подводя женщину с младенцем. — Она только что родила.

— Ведите ее в госпиталь, — сказала полька. — Там собирают больных и матерей с маленькими детьми.

Розалина взяла из рук женщины младенца, а мы с Ириной повели ее в госпиталь.

— А где отец? — осведомилась Ирина.

— Его нет, — ответила женщина, глядя под ноги отсутствующим взглядом. — Он меня бросил два месяца назад и ушел к другой.

— И даже не вернулся, чтобы помочь ребенку? — Розалина покачала головой и шепнула мне: — Все мужчины такие.

Я подумала о Дмитрии. Возможно, она была права.

Когда мы добрались до госпиталя, он уже был забит людь-ми. Врачи и медсестры сдвигали кровати вплотную, чтобы освободить место для новых носилок. Я увидела Марию и Наташу, которые заколачивали окна досками. Иван тащил посудный шкаф к двери. Замотанная медсестра взяла у Розалины младенца и усадила женщину на скамью рядом с другой молодой матерью, тоже державшей на руках малыша.

— Можно моя бабушка останется здесь? — спросила у медсестры Ирина.

Медсестра вскинула руки и уже готова была отказать ей, но ослепительная улыбка Ирины сделала свое дело. Страшное «нет» так и не слетело с ее уст. Губы медсестры сжались, словно она пыталась заставить себя не улыбнуться в ответ. Она кивнула в сторону дверей в дальнем конце палаты.

— Койкой я ее не обеспечу, но в кабинете врача есть стул.

— Но я не хочу оставаться здесь одна, — запротестовала Розалина, когда мы усадили ее на стул. — У меня хватит сил пойти с вами.

— Не глупи, бабушка! Это самое крепкое здание на острове. — Ирина постучала кулаком по стене. — Видишь? Тут деревянные стены.

— А что будет с вами? — спросила Розалина так жалобно, что у меня сжалось сердце.

— Молодым придется лезть на самую высокую гору на острове, — сказала Ирина, пытаясь казаться веселой. — Так что, надо полагать, мы с Аней этим и займемся.

Розалина протянула руки, взяла ладонь Ирины и прижала к моей.

— Не потеряйте друг друга. Вы — все, что у меня есть.

Мы с Ириной поцеловали ее и поспешили обратно, чтобы присоединиться к группе людей, которые выстроились в линию и, держась за веревку, с фонарями в руках двинулись по тропинке на гору. Сквозь толпу к нам пробился Иван.

— Вообще-то, я оставил вам специальное место, — сообщил он.

Мы бросили веревку и, прихватив один фонарь, пошли за ним к маленькому ниссеновскому бараку, одиноко стоявшему на пустыре за госпиталем.

На окнах барака были решетки. Внутри — темнота. Иван запустил руку в карман и достал ключ. Но он не стал открывать дверь, а взял меня за руку и вложил в нее ключ.

— Нет! Это же прочное здание! — воскликнула я. — Здесь нужно спрятать больных или детей.

Иван удивленно поднял брови и рассмеялся.

— Аня, неужто ты подумала, что я предлагаю вам какие-то особые условия? — спросил он. — Не сомневаюсь, что такие симпатичные девушки, как вы с Ириной, не раз получали поблажки, но я вам даю задание.

И нам сделал мне знак открыть дверь. Я вставила ключ в замочную скважину, повернула его и толкнула дверь, но из-за полного мрака ничего не увидела.

— У меня не осталось людей, чтобы присмотреть за ними, — пояснил Иван. — Все медсестры заняты в других местах. Но не беспокойтесь, они безобидны.

— Кто «они»? — спросила Ирина.

— О Ирина, — шутливо произнес он. — Твой голос покорил мне сердце. Но если ты хочешь, чтобы я действительно восхитился тобой, тебе нужно завоевать еще и мое уважение.

Иван засмеялся и бросился бежать, не обращая внимания на дождь. Он легко, как молодой олень, перепрыгивал через упавшие ветки и камни. Я смотрела на него, пока он не скрылся из виду, затерявшись в роще. В эту секунду раздался страшный треск и на землю, всего в полуметре от нас, рухнула огромная пальма, окатив меня и Ирину грязью. Мы заскочили в барак и с трудом закрыли за собой дверь.

Внутри стоял запах выстиранного постельного белья и дезинфицирующих средств. Я сделала шаг вперед и врезалась во что-то твердое. Осторожно проведя рукой по поверхности, я поняла, что это был стол.

— По-моему, это склад, — сказала я, потирая ушибленное место на бедре.

Под ногами что-то юркнуло, зацепив лодыжку.

— Крысы! — закричала я.

Ирина включила фонарь, и мы увидели перед собой испуганного белого котенка с красными глазами.

— Привет, киса, — ласково произнесла Ирина, приседая и протягивая к нему руку.

Котенок резво подбежал к Ирине и потерся головкой о ее колено. Шерсть его была чистой и блестящей, а не покрытой пылью, как у большинства животных на острове. Но в следующую секунду мы с Ириной отскочили назад и уставились на то, что выхватил из тьмы луч фонаря: голые человеческие ноги. Они лежали на простыне пальцами вверх. У меня мелькнула мысль, что мы оказались в морге, но нет, здесь было слишком жарко.

Ирина направила луч вглубь. Сначала он осветил полосатую пижаму, потом лицо молодого человека. Он спал, глаза были крепко закрыты, на влажном подбородке блестела струйка слюны. Я осторожно подошла и коснулась его плеча. Человек не пошевелился, но его кожа была теплой.

Я зашептала Ирине:

— Наверное, он выпил успокоительное, иначе проснулся ом от шума на улице.

Она крепко сжала мое запястье и обвела лучом фонаря остальную часть помещения. Мы увидели деревянный стол, на котором аккуратной стопкой были сложены книги в мягких обложках, и металлический шкаф у двери. Когда мы посмотрели в дальний угол, Ирина чуть не выронила из рук фонарь. Там на кровати с и дела старая женщина и щурилась на нас. Ирина поспешила отвести свет от лица женщины.

— Извините, — сказала Ирина. — Мы не знали, что тут еще кто-то есть.

Однако я сразу, как только свет попал на лицо старухи, узнала ее. Она не была такой тощей и грязной, как тогда, когда мы встречались последний раз, но ошибки быть не могло. Не хватало только диадемы на голове и волнения в глазах.

— Душа к душе, — пробормотала старуха.

Другой голос, мужской, донесся до нас из темного угла.

— Я Джо, — произнес мужчина. — Как По, как По, как По, как По… Хотя мать звала меня Игорь. Джо… Как По.

Ирина еще крепче сжала мою руку, и я почувствовала боль в пальцах.

— Что это? — прошептала она.

Но я не ответила ей, не в силах поверить в то, что сделал Иван. Он оставил нас наблюдать за душевнобольными!

Белая гардения

К тому времени, когда шторм налетел на остров с полной силой, бункер уже дребезжал и трясся, как машина на разбитой дороге. В одно из окон ударил камень, и по стеклу зигзагом поползла трещина. Я поискала в шкафу клейкую ленту, чтобы заклеить стекло. К счастью, я успела вовремя: еще пара секунд — и трещина дошла бы до рамы. Рев ветра заглушал все остальные звуки. Молодой человек проснулся только один раз. Посмотрев на нас мутными глазами, он протянул: «Что-о-о э-это?» Но прежде чем мы успели ответить, он перевернулся на живот и вновь погрузился в сон. Котенок запрыгнул на его кровать и после долгого и внимательного поиска самого удобного местечка свернулся комочком на сгибе колен мужчины.

— Наверное, они оба глухие, — сказала Ирина.

Старуха выбралась из постели и начала молча кружиться по комнате. Мы решили экономить батареи фонаря, поэтому Ирина выключила его, но как только свет погас, старуха стала шипеть, как змея, и дергать дверной засов. Ирина снова включила фонарь и направила луч света на старуху, которая неожиданно пришла и восторг и принялась пританцовывать, как шестнадцатилетняя девушка. Джо перестал монотонно повторять свое имя и зааплодировал старухе; потом он заявил, что ему нужно в туалет. Ирина поискала под кроватью судно и, когда нашла, протянула Джо, но тот покачал головой и стал настаивать, чтобы его выпустили на улицу. Я разрешила ему выйти, но при условии, что одной ногой он останется стоять в дверях. Я крепко держала его за рукав пижамы, пока Джо мочился на стенку барака, и боялась, что он надумает убежать или что его сдует ветром. Облегчившись, он уставился на небо и отказался возвращаться. Ирине пришлось одной рукой помогать мне затаскивать его внутрь, а второй держать фонарь, направляя свет на старуху. Пижама Джо полностью промокла, но мы не нашли другой одежды, чтобы переодеть его. Нам с трудом удалось стянуть с него пижаму и завернуть его в простыню. Но как только Джо согрелся, он тут же сбросил с себя простыню и заявил, что останется голым. «Я Джо! Как По, как По, как По», — бормотал он, меряя комнату шагами в чем мать родила.

— Не быть нам с тобой хорошими медсестрами, — усмехнувшись, произнесла Ирина.

— Тем более что наши пациенты, судя по всему, пока еще под воздействием успокоительного, — добавила я, и мы засмеялись.

Это была единственная минута веселья за всю ночь.

Капли дождя барабанили в железные стены, как пули. Винты, которыми стены были прикручены к бетонному полу, скрипели под напором ветра. Ирина взяла меня за руку. Я сжала ее ладонь, вспомнив наставление Розалины о том, чтобы мы не расставались. Сзади подкралась старуха и обвила меня руками, да так крепко, что я не могла пошевелиться. Молодой человек и его котенок продолжали мирно спать. Джо прятался где-то в тени, и мне его не было видно.

Вдруг дверь перестала дребезжать, а стены больше не ходили ходуном. Все стихло. Я подумала, что, наверное, оглохла. Несколько секунд ушло на то, чтобы понять, что ветер стих. Ирина подняла голову и включила фонарь. Из-под кровати показался Джо. С гор до нас донеслись голоса: стоны и радостные крики.

Люди перекрикивались, не видя друг друга в джунглях. Какой-то мужчина кричал жене:

— Валентина, я тебя люблю! После всех этих лет все равно люблю!

Но все оставались на своих местах. В наступившем затишье было что-то зловещее.

— Я схожу в госпиталь, проверю, как там бабушка, — сказала Ирина.

— Не выходи на улицу! — Мои ноги, казалось, стали ватными. Я не смогла бы подняться, если бы даже захотела. — Ничего еще не закончилось. Это центр урагана.

Ирина нахмурилась. Она медленно убрала руку с дверной задвижки, и я увидела, как у нее от страха невольно открылся рот. Задвижка вибрировала. Мы смотрели на нее, не в силах отвести взгляд. В отдалении послышался нарастающий гул океана. Голоса в джунглях превратились в крики ужаса. Снова поднялся ветер и засвистел в ветвях ободранных деревьев. Однако уже в следующее мгновение этот свист превратился в демонический ной. Теперь ветер дул в другую сторону, взметая в воздух все, что лежало на земле. В стену с грохотом врезались оторванные ветви. Ирина растолкала спящего молодого человека и заставила его залезть под кровать. Котенка она сунула ему в руки. Вместе мы поставили стол на ножки, затащили под него Джо и старуху и сели рядом с ними.

— Я Джо, — хныкал Джо над моим ухом, — как По, как По, как По.

Мы с Ириной прижались щеками друг к другу. По комнате распространился неприятный запах — это Джо опорожнил кишечник.

Что-то рухнуло на крышу. На пол полетели куски металла. Вокруг нас начала литься вода. Сначала — каплями, потом — неудержимым потоком. Ветер бил в стены. Я закричала, когда увидела, как один из углов барака начал подниматься вверх, удерживаемый лишь винтами на противоположной стене. Металл заскрипел, и барак открылся, как хлебная коробка. Мы в ужасе посмотрели на черное небо. Книги, сброшенные на пол, носились по комнате, пока их не разбросало в разные стороны. Мы что было сил вцепились в ножки стола, но он начал медленно отъезжать в сторону. Джо вырвался из моих рук, встал в полный рост и протянул руки к небу.

— Сядь! — закричала Ирина, но было слишком поздно. Ветер обрушил ему на затылок ветку. Джо упал, и его, словно пушинку, понесло по цементному полу. Ирине удалось зажать его ногами, прежде чем он угодил между гигантскими челюстями, которые образовали пол и оторванная металлическая стена. Если бы стена опустилась, Джо разрезало бы пополам. Но Джо был мокрым и выскользнул из-под ног Ирины. Я попыталась дотянуться до его руки, но меня держала старуха. Пришлось схватить его за волосы. Джо пришел в себя и, закричав от боли, начал вырываться.

— Отпусти его! — крикнула мне Ирина. — Иначе он утащит тебя за собой.

Мне удалось засунуть одну руку ему под мышку, а второй ухватить за плечо. Но в таком положении моя голова оказалась высунутой из-под стола. Листья и мелкие ветки впивались в кожу, как жала пчел. Я зажмурилась, гадая, что на меня упадет первым. Какой из носившихся вокруг предметов оборвет мою жизнь?

— Я Джо-о-о! — закричал Джо. Он все-таки выскользнул из моих рук, и его отнесло к шкафу. Шкаф качнулся и упал, но попал на кровать, под которой прятался молодой человек. Пара сантиметров в сторону, и шкаф упал бы прямо на голову Джо. Джо оказался в ловушке, но, пока кровать стояла на месте, он был в безопасности.

— Не двигайся! — крикнула ему я, но мой голос растворился в душераздирающем скрежете. Стена барака сорвалась с последних крепежей и взмыла в воздух. Мне показалось, что она вертелась целую вечность, — зловещая тень на фоне черного неба. Куда она упадет? Кого раздавит?

— Боже, помоги нам! — крикнула Ирина.

Потом, совершенно неожиданно, ветер прекратился. Стена обрушилась вниз и угодила на одно из деревьев. Согнувшись пополам, она застряла в толстых ветвях. Дерево отдало свою жизнь за наши. Мне было слышно, как безумствует океан, взывая к ветру.

Что-то теплое капнуло мне на руку. Я провела по этому месту пальцами. Жидкость была липкой. Кровь. Наверное, это кровь Ирины, потому что я ничего не почувствовала. Включив фонарь, я ощупала ее голову, но раны не нашла. Кровь продолжала стекать мне на руку. Я повернулась к старухе, и в душе у меня все перевернулось. Она впилась зубами в нижнюю губу, прокусив ее насквозь. Я оторвала лоскут от нижней юбки, сложила его в несколько раз и прижала к ее рту, чтобы остановить кровотечение.

Ирина уткнулась лицом в колени, стараясь сдержать рыдания. Я смахнула с лица воду и осмотрелась вокруг. Джо распластался на полу, как рыба, выброшенная на берег. У него на лбу и локтях была содрана кожа, но, похоже, он пострадал не очень сильно. Молодой человек не спал, но сидел тихо. Его котенок, весь мокрый, стоял рядом с ним, выгнув спину, и шипел в сторону угла.

— Я Джо, — пролепетал Джо, не поднимая головы. — Как По, как По…

После этого никто из нас не проронил ни слова. Еще добрых полчаса стояла тягостная тишина.

10. Страны поселения

Шторм превратил остров в гигантское болото. Утром, с первыми лучами солнца, мы выбрались из-под обломков и побрели к площади. На фоне разбросанных кругом деревьев, вырванных с корнем, мы казались мелкими букашками. Из глубоких ям торчали длинные грязные корни, повсюду валялись поломанные бурей ветки. По размытой дороге с горы кое-как спускались люди в изодранной мокрой одежде, с засыпанными песком волосами. Но Ивана среди них не было. От сердца отлегло, когда он появился позже всех. С плеч свисали обрывки веревок, похожие на змей.

Госпиталь выдержал бурю. Вокруг него начали собираться люди. Розалина стояла в дверях, опираясь на трость, и командовала, кому в какую группу становиться. Людей были сотни: растрепанные, прихрамывающие, в крови и синяках. Врачи и медсестры, сами в жалком состоянии и смертельно уставшие, раздавали последние медикаменты. Молодой врач уселся на ящик перед старухой с прокушенной губой и стал зашивать рану. Это, наверное, было ужасно больно, тем более что обезболивающих для нее не нашлось, но пожилая женщина вела себя смирно. О ее страданиях можно было догадаться только по тому, как дрожали прижатые к груди руки.

Мы обнялись с Розалиной, а затем вместе с остальными поспешили в лагерь. Увидев его, все мы испытали настоящий шок, Изодранные куски ткани трепетали на утреннем ветру, как остатки истлевшей одежды на скелете. Дороги превратились в канавы, заваленные обрывками постельного белья и битой посудой. Многие вещи, которые людям с таким трудом удалось доставите сюда из Китая, погибли безвозвратно. Невозможно было смотреть на кучи поломанных столов и стульев, перевернутых кроватей, разбросанных игрушек. Мимо нас прошла женщина, держа в руках мокрую изорванную фотографию ребенка. «Это все, что осталось от него. И даже этого меня лишили», — застонала она, пронзительно глядя мне в глаза. Ее посеревшие губы задрожали, будто она ожидала услышать ответ. Но я не могла найти слов, которые бы утешили ее.

Ирина вернулась в госпиталь, чтобы помогать Розалине, а я направилась в восьмой сектор. Под ногами хрустели мелкие камешки. Кокосов больше можно было не бояться: на пальмах не осталось ни одного ореха, все они лежали на земле, многие были разбиты. Я почувствовала неприятный запах. Осмотревшись по сторонам, я увидела на дороге щенка. Рухнувший палаточный шест острым концом пробил его пухлое брюшко. В ране уже копошились муравьи и мухи. Я содрогнулась, подумав, что какой-нибудь ребенок сейчас ищет своего любимца. Найдя подходящий кусок дерева, я выкопала небольшую яму. Потом вытащила из мертвого тельца обломок шеста и за лапы оттащила его в могилу. Прежде чем забросать щенка песком, я задумалась, правильно ли поступаю. Но я вспомнила свое детство. Есть такие вещи, которые детям лучше не видеть никогда.

Непролазные джунгли, окружавшие восьмой сектор, защитили его. Палатки были повалены и порваны, но не до такой степени, как в третьем и четвертом секторах, поэтому их можно было починить. Кровати разбросало по всей территории, но поломанных почти не было. В одном месте саму палатку унесло не гром на соседнее дерево, но вся мебель осталась нетронутой, как будто хозяева оставили жилище минуту назад.

При виде своего чемодана я до крови закусила потрескавшиеся губы. Он был аккуратно и надежно привязан к дереву и не пострадал. Я преисполнилась чувством благодарности к своим соседкам, которые позаботились о моих вещах, пока меня не было. Замок заклинило, но мне так не терпелось заглянуть внутрь, что я нашла неподалеку камень и разбила им защелку. Вечерние платья были мокрые и все в песке, но меня это мало волновало. Я стала шарить рукой под ними, молясь, чтобы пальцы наткнулись на тот предмет, который интересовал меня в первую очередь. Нащупав деревянную поверхность, я вскрикнула от радости и вытащила из чемодана матрешку. Она была цела и невредима, и я принялась целовать ее, как мать, которая нашла потерявшегося ребенка.

Белая гардения

Море приобрело цвет чая с молоком. На поверхности воды покачивались вырванные растения вперемешку с мусором. Утренние лучи отражались на легких волнах, казавшихся сейчас совершенно безобидными, — ничего общего с тем разъяренным монстром, который вчера ночью чуть не проглотил всех нас. Невдалеке, на узкой песчаной полосе, группа людей под руководством священника возносила Богу благодарственную молитву за спасение. Я в Бога не верила, но все равно склонила голову в знак уважения. Нам было за что благодарить его. Каким-то чудом не погиб ни один человек. Я закрыла глаза, пытаясь на какое-то время отрешиться от всего, что пришлось пережить.

Позже я нашла капитана Коннора у офиса МОБ. Металлические стены были продырявлены, некоторые шкафы с выдвижными ящиками лежали на кучах вывалившихся из них бумаг. Капитан, в выглаженной форме и с таким аккуратным пробором в волосах, что была видна полоска розовой кожи, на фоне этого хаоса вызывал удивление. Единственным признаком, указывающим на то, что он тоже пережил катастрофу, были грязные ботинки, которые он по какой-то причине не успел почистить. Капитан улыбнулся мне, словно ничего не произошло и человек, как всегда, просто явился на работу. Затем он указал ни группу ниссеновских бараков, которые мы использовали как склады. Некоторые из них были в намного худшем состоянии, чем наш офис: у них так покорежило стены, что чинить их, пожалуй, уже не имело смысла.

— Если и было в этом бедствии что-нибудь положительное, уверенно произнес Коннор, — так это то, что они наконец-то поймут, что нас нужно как можно скорее забирать с этого острова.

Когда я вернулась в госпиталь, на остров для оказания помощи уже высадились филиппинские и американские солдаты с Гуама. Иван вместе с другими мужчинами выгружал из армейского грузовика канистры с бензином и питьевой водой, ка военные ставили палатки для тех пациентов, которым не хватило места в самом госпитале. Добровольцы кипятили воду для стерилизации медицинских инструментов и бинтов или готовили еду под временным навесом.

На мокрой траве перед госпиталем на подстилках спали люди. Среди них была и Розалина. Рядом сидела Ирина и гладила свою бабушку по седой голове. Мне снова вспомнились слова Розалины, которая сказала, что пожертвовала бы собой ради Ирины или меня и что мы — это все, что у нее есть. Я наблюдала за двумя женщинами из-за дерева, прижимая к груди матрешку. У меня тоже ничего, кроме них, не было.

Я увидела, что Иван взялся за мешок с рисом и потащил его к столовой. Я хотела помочь ему, но весь запас решительности у меня, похоже, был исчерпан. Иван выпрямился, потянулся и, встретившись со мной взглядом, направился ко мне. Он улыбался, на ходу вытирая руки о бедра. Но когда он подошел ближе и всмотрелся в мое лицо, улыбка тут же исчезла.

— Я не могу пошевелиться, — сказала я.

Он протянул мне руку.

— Все хорошо, Аня. — Иван прижал меня к себе. — Все не так плохо, как кажется. Никто серьезно не пострадал, а вещи всегда можно починить или заменить.

Я прижалась щекой к груди Ивана, прислушиваясь к ровному биению его сердца и впитывая в себя тепло. На какое-то мгновение мне показалось, что я снова дома, в Харбине. Я — любимый ребенок; вокруг витает знакомый запах только что испеченного хлеба, слышится потрескивание дров в камине в гостиной, под ногами — мягкая медвежья шкура. И впервые за очень долгое время я услышала голос матери: «Я здесь, доченька, так близко, что ты можешь достать до меня рукой». Внезапно раздался шум мотора, и в ту же секунду чары развеялись. Я отстранилась от Ивана и раскрыла рот, чтобы что-то сказать, но не смогла произнести ни слова.

Он взял мою руку грубыми пальцами, но так нежно, будто боялся раздавить ее.

— Пойдем, Аня, — сказал он. — Давай поищем место, где ты могла бы отдохнуть.

Белая гардения

Недели, последовавшие за штормом, прошли в надеждах и разочарованиях. С американской военно-морской базы, расположенной в Маниле, прибыли корабли, нагруженные продовольствием. Мы смотрели, как по пляжу маршируют солдаты с мешками на широких плечах. Палаточный городок был восстановлен в два дня. Новый лагерь имел более упорядоченную структуру, чем первый, который возводился в спешке, без предварительного планирования и необходимых инструментов. Дороги были расчищены и вымощены камнями, канавы углублены, вокруг душевых и кухонь вырубили заросли. Однако все это вместо радости вызвало у нас нешуточное беспокойство. В том, как лагерь отстраивался, чувствовалась какая-то основательность, и, вопреки ожиданиям капитана Коннора, от стран поселения до сих пор не поступило ни одного предложения.

Русская община в Америке, узнав о катастрофе, прислала нам срочную телеграмму: «Сообщите не только о том, что вам необходимо для обихода, но и что вам нужно, чтобы жизнь приносила удовольствие». Они собрали пожертвования не только у членов общины, многие из которых разбогатели в Соединенных Штатах, но и обратились к компаниям, готовым расстаться с бракованным товаром. Мы с капитаном Коннором просидели целую ночь, составляя список подарков для каждого обитателя острова. В список были включены пластинки, теннисные ракетки, игральные карты, наборы карандашей и книги для библиотеки и магазина. Кроме того, мы попросили ароматизированное мыло, шоколад, тетради для записей, альбомы для рисования, расчески, носовые платки и по игрушке для каждого ребенка до двенадцати лет. Ответ мы получили через две недели: «Все заказанные товары закуплены. Вдобавок мы посылаем вам Библии, две гитары, скрипку, тринадцать рулонов ткани, шесть самоваров, двадцать пять дождевых плащей и сто копий пьесы Чехова „Вишневый сад“ без обложек».

Баржа должна была прибыть через месяц, мы с капитаном Коннором ждали ее, как дети новогодних подарков. Шесть недель я высматривала в море корабле, но он так и не появился, Капитан Коннор обратился в представительство МОБ в Маниле, и после проведенного расследования выяснилось, что товары попали в руки коррумпированных чиновников и были проданы на черном рынке.

Белая гардения

Однажды утром ко мне в МОБ зашел Иван. Я покосилась на появившуюся в дверях фигуру, но не узнала его сразу, потому что он выглядел не так, как обычно. Рубашка выглажена, волосы чисто вымыты, без вечных опилок или листьев. Молодой человек небрежно прислонился к дверному косяку, но пальцы нервно барабанили по бедру, поэтому я поняла, что он что-то задумал.

— Ты что, следил за мной? — спросила я.

Иван пожал плечами и обвел комнату взглядом.

— Нет, — сказал он. — Я просто пришел узнать, как у тебя дела.

— Нет, следил, — не поверила я. — Капитан Коннор ушел по долам минуту назад, а ты появился как из-под земли. Наверняка ты видел, как он уходил.

Взгляд Ивана упал на старенькое потертое плетеное кресло, которое мы держали для посетителей, и повернулся в другую сторону так, чтобы не было видно его лица. Однако я сразу почувствовала, что он улыбается.

— У меня есть план, как поднять боевой дух людей, — заявил он. — Но я не уверен, поддержит ли меня Коннор.

Иван поставил кресло перед моим рабочим столом и всем весом опустился на него, как великан на наперсток.

— Я изготовил кинопроектор и экран. Осталось раздобыть лишь фильм.

Он поднес руку к глазу. Мне не понравилось, что она там задержалась, как будто он прикрывался от меня. Неужели рядом со мной Иван до сих пор вспоминал о своем физическом недостатке? Почему? Шрам, конечно, бросался в глаза, но достаточно было провести в обществе Ивана хотя бы один день, чтобы не замечать его. Самым важным в этом человеке был не шрам на лице, а его внутренний мир. От возмущения у меня самой дернулась щека. Мне не нравилось видеть в Иване слабость или ранимость. Он был моей скалой, и я хотела бы, чтобы эта скала всегда оставалась крепкой и незыблемой.

— У нас полно фильмов. — Я указала рукой на ящик с катушками пленки. Капитан Коннор использовал его как подставку для ног. — Только вот кинопроектора к ним никогда не было.

— Слушай, Аня, — произнес Иван, подавшись вперед. Он уперся руками в колени, и я не могла не заметить, что ногти у него были чистыми, — еще одна перемена. — Все это старье. Эти фильмы, наверное, смотрели еще наши родители. Нам нужен хороший фильм.

Его здоровый глаз сиял. Сейчас он казался темно-синим и бездонным. Я подумала, что если посмотреть в этот глаз с достаточно близкого расстояния, то можно, наверное, увидеть прошлое Ивана, отпечатавшееся в нем. Погибшие дети, жена, пекарня были у самой поверхности. Если заглянуть поглубже, то, вероятно удалось бы увидеть его детство и узнать, каким он был до того, как ему изуродовали лицо. Его глаз не соответствовал юношескому задору, как не соответствовали друг другу шрам на лице и прекрасное телосложение.

— Я хочу, чтобы ты убедила его, — сказал Иван.

Чтобы убедить капитана Коннора поддержать план Ивана, много усилий не потребовалось. Он был возмущен тем, что мы все еще находились на острове в преддверии сезона тайфунов, и собирался за это как следует подоить запятнавшую себя МОБ. Я просила заказать какой-нибудь новый фильм, но капитан Коннор настаивал ни много ни мало на предварительном релизе Судя по всему, его требования были восприняты со всей серьезностью, потому что на этот раз нам не пришлось напрасно ждать баржу. Фильм прислали через две недели на самолете, причем с охраной. Вдобавок привезли и партию медикаментов.

О премьерном показе «Увольнения в город» мы дали анонс в нашей местной газете. До самой премьеры все на острове только и говорили, что о кино. Иван из стволов пальм смастерил для Розалины, Ирины и меня специальные сиденья, и мы, как барыни, устроились рядом с кинопроектором. У Ивана было прекрасное настроение.

— Мы добились своего, Аня! — воскликнул он, указывая людей. — Ты только посмотри на их счастливые лица!

Все было, как в старые времена, до разрушительного тайфуна. Семьи расстилали коврики и устраивали себе мини-пиры из рыбных консервов и хлеба. Мальчишки болтали ногами, примостившись на ветках деревьев, парочки сидели, крепко обнявшись, и время от времени любовались звездным небом, а более изобретательные жители острова выглядывали из самодельных одноместных «лож» с балдахином из простыней на случай дождя. Вокруг квакали лягушки, комары не знали пощады, но никто на это не обращал внимания. Когда начался фильм, мы все вскочили со своих мест и дружно захлопали. Ирина запрокинула голову и рассмеялась.

— Ну ты даешь! — громко сказала она мне. — Ты же знаешь, что большинство из нас ничего не поймет. Фильм же на английском.

Иван посмотрел на нас из-за кинопроектора и провел пальцем по брови. Потом улыбнулся и ответил:

— Это же любовная история. Что тут понимать?

— Это мюзикл, — уточнила я, толкая локтем Ирину. — Действие происходит в Нью-Йорке, так что ты наконец увидишь город, о котором мечтаешь.

— Молодец, Аня! — отозвалась Розалина, похлопывая меня по спине. — Молодец!

Действительно, когда капитан Коннор показал мне список фильмов, которые нам могут прислать, я выбрала «Увольнение в город» специально для Ирины и Розалины. Но когда на экране Джин Келли, Фрэнк Синатра и Жюль Маншин сошли на берег с корабля и принялись танцевать и петь на улицах Нью-Йорка, я сама смотрела на героев, разинув рот, и не могла оторваться от фильма. Такого города, как Нью-Йорк, мне никогда раньше не доводилось видеть. Даже Шанхай был не таким ярким и впечатляющим. Его величественные монументы и здания высились до самых небес: Эмпайр-стейт-билдинг, статуя Свободы, Таймс-сквер. Жизнь протекала весело и энергично, машины на запруженных улицах гудели во всю мощь, и даже в приемных и кабинетах девушки были одеты по последнему слову моды. Я впитывала каждое движение, каждую ноту, каждый оттенок цвета.

Когда главные герои вернулись на корабль и их подруги помахали им на прощание, у меня на глазах выступили слезы. После фильма всю дорогу к своей палатке я напевала песни из мюзикла.

Фильм показывали неделю, и я не пропустила ни одного сеанса. Редактор «Тубабао газетт» попросил меня написать заметку о фильме. Я сочинила восторженную статью о Нью-Йорке и добавила к ней описание всех костюмов, в которых появлялись в кадре женские персонажи.

— Вы хорошо излагаете свои мысли, — сказал редактор, прочитав мое творение. — Надо будет поручить вам вести в нашей газете раздел, посвященный моде.

Мысль о том, что кому-то на Тубабао будет интересно следить за модой, заставила нас обоих громко рассмеяться.

Белая гардения

Меня охватило чувство, которое не возникало уже очень давно. Глубокий оптимизм. Моя душа наполнилась самыми разнообразными надеждами. Мечтами, которые поглотила рутина повседневности. Я поверила, что снова могу стать красивой, что влюблюсь в такого же красивого мужчину, как Джин Келли, что буду жить насыщенной современной жизнью.

Через неделю я получила письмо от Дэна Ричардса. Он писал, что сможет помочь Розалине и Ирине с выездом в Америку. А капитан Коннор получил сообщение о том, что сотрудники иммиграционной службы стран поселения в следующем месяце приедут на остров, чтобы рассмотреть заявки, выдать визы и решить вопрос с транспортом. Возникло ощущение, что мечты начали сбываться.

— Когда мы переедем в Америку, — говорила я Розалине и Ирине, — я пойду учиться и стану антропологом, как Энн Миллер. А ты, Ирина, должна научиться танцевать, как Вера Эллен.

— Зачем тебе изучать какую-то скучную антропологию, если ты пишешь такие прекрасные статьи? — возразила Ирина. — Тебе надо идти в журналистки.

— А чем буду заниматься я, пока вы, деловые женщины, броситесь на поиски удовольствий в обществе молодых людей? — поинтересовалась Розалина, обмахиваясь веером и делая вид, что сердится.

Ирина обняла Розалину за плечи.

— Бабуля, тебе, наверное, придется стать таксисткой, как Бетти Гарретт.

Бабушка и внучка хохотали до слез, пока у Розалины не начался приступ кашля. Я же оставалась серьезной.

Вне зависимости от того, кем мы были в прошлой жизни, каждый мужчина, женщина и ребенок на острове с замиранием сердца ждал, когда представители стран поселения сойдут на берег с корабля Организации Объединенных Наций. Стоя у причала, мы всматривались в океан с благоговейным страхом людей, которые слишком долго были оторваны от остального мири и разучились замечать, какой темной сделалась их кожа. На барже прибыли серьезные мужчины и женщины в добротных костюмах и платьях, в то время как наши одежда и волосы были пропитаны солью. У нас появилась шутка: если ты окажешься в Нью-Йорке или Сан-Франциско и увидишь прохожего с пакетом под рукой, не спрашивай его, что сегодня выдают на паек. Мы смеялись над собой, но, по-моему, все в душе задумывались, сможем ли вновь приспособиться к нормальной жизни.

Вечером наши местные работники МОБ угощали почетных гостей жареным на вертеле поросенком. Специально для этого пригласили повара с Филиппин и был построен большой белый шатер. Пока они отдыхали, сидя за столами с хрустальными бокалами в руках, мы робко стояли в сторонке и смотрели на них. Эти люди решали вопрос о нашем будущем.

Позже, по дороге к своей палатке, я повстречала Ивана. Было уже темно, но луна светила ярко, и его плечи четко вырисовывались на фоне неба.

— Я еду в Австралию, — сообщил он. — Я искал тебя, чтобы сказать об этом.

Мне ничего не было известно об этой стране. Я почему-то Представляла ее местом нецивилизованным и достаточно глупим, в котором трудно выжить. Но эта молодая страна примет с распростертыми объятиями такого трудолюбивого и работящего человека, как Иван, хотя мне было за него страшно. В Америке, по большому счету, можно было жить спокойно, а вот в Австралии жизнь, наверное, проходила в окружении всяческих ядовитых гадов, крокодилов и акул.

— Понятно, — только и ответила я.

— Я поеду в город, который называется Мельбурн, — уточнил он. — Говорят, если у тебя руки на месте, там можно быстро разбогатеть.

— И когда ты уезжаешь?

Иван молчал. Он стоял, засунув руки в карманы. Я опустила глаза. Замялась. Расставание с друзьями по-прежнему давалось мне тяжело.

— Чем бы ты ни занимался, ты все равно добьешься успеха, Иван. Все так говорят, — после паузы произнесла я.

Он кивнул. Интересно, о чем он думал, почему казался таким молчаливым и не отпускал шуточки, как обычно? Я уже хотела извиниться и пойти в свою палатку, как вдруг Иван сказал:

— Аня, я хочу, чтобы ты поехала со мной.

— Что? — изумилась я, отступая назад.

— Чтобы ты стала моей женой. Я хочу трудиться ради тебя, чтобы ты была счастлива.

У меня чуть не подкосились ноги. Иван делал мне предложение? Как наша дружба вдруг превратилась в это?

— Иван… — пролепетала я, но слова не складывались в предложения. Я не знала, с чего начать или чем кончить. Несомненно, этот молодой человек был симпатичен мне, но я не любила его. И дело было не в шраме, а в том, что я была уверена, что никаких чувств к нему, кроме дружеских, никогда не буду испытывать. Я ненавидела Дмитрия, но и любила его до сих пор.

— Я не могу…

Иван подошел ближе. Я почувствовала тепло его тела. Для девушки я была довольно высокого роста, но Иван был почти на голову выше и в два раза шире в плечах.

— Аня, кто о тебе позаботится? После того, как ты уедешь с острова?

— Мне не нужно, чтобы обо мне кто-нибудь заботился, — ответила я.

На секунду он замолчал. Потом сказал:

— Я знаю, почему ты боишься. Но я никогда тебя не предам. Никогда не брошу.

Мне стало не по себе. Неспроста он это сказал. Может, он узнал о Дмитрии? Я попыталась защитить оказавшееся под угрозой сердце, выстроив оборонительные заграждения.

— Я не выйду за тебя замуж, Иван, — раздраженно произнесла я. — Если ты хочешь еще что-то сказать, говори.

Он нерешительно почесал затылок и посмотрел на небо.

— Давай же, — подбодрила его я.

— Ты об этом даже словом не обмолвилась… — помедлив, произнес он. — И я тебя уважаю за это… но мне известно, что случилось с твоим мужем. Американскому консульству пришлось дать объяснение, почему на Тубабао посылают семнадцатилетнюю девушку без сопровождения.

У меня перед глазами поплыли круги. К горлу подступил комок. Я попыталась проглотить его, но не смогла, и он остался в горле, не давая дышать.

— Кому ты об этом рассказал? — спросила я дрожащим голосом. Я все еще старалась казаться раздраженной, но выходило неубедительно.

— Люди из Шанхая не могут не знать о знаменитом ночном клубе «Москва — Шанхай», Аня. Про вас писали в газетах. Те, кто приехал из других городов, возможно, ничего не знают.

Он сделал ко мне еще один шаг, но я отступила в темноту.

— Так почему же никто не упрекнул меня в том, что я лгунья? — выкрикнула я дрогнувшим голосом.

— Ты не лгунья, Аня. Ты просто напугана. Люди, которые знают об этой истории, слишком тебя любят, чтобы вынуждать говорить о том, что ты хочешь забыть.

Мне показалось, что я вот-вот потеряю сознание. Лучше бы Иван не затевал этот разговор. Я бы и дальше притворялась гувернанткой и окончательно выбросила бы из головы клуб «Москва — Шанхай». Я бы запомнила Ивана как прекрасного человека, который сидел рядом со мной на каменном выступе в ту ночь, когда я узнала о судьбе Померанцевых. Но сказанного не вернешь. За пару секунд наши отношения резко изменились.

— Иван, я не выйду за тебя, — твердо произнесла я. — Найди какую-нибудь другую женщину. Незамужнюю!

Я попыталась прошмыгнуть мимо него и побежать к своей палатке, но он преградил мне дорогу, схватил за плечи и прижал к груди. На секунду я замерла, но потом начала вырываться. Он выпустил меня, безвольно опустив руки. Я бросилась к палатке, не разбирая дороги, как испуганное животное. Не знаю, что меня больше напугало: предложение Ивана или мысль о том, что я никогда его не увижу.

Белая гардения

Чтобы облегчить процедуру собеседования и выдачи виз, для иностранных представителей оборудовали специальные палатки, Каждому был присвоен номер, и мы начали дожидаться своей очереди на улице под палящим солнцем. Розалине, Ирине и мне понадобилось только заполнить стандартные анкеты и пройти медицинское обследование. Нас не допрашивали, как остальных иммигрантов, о связях с коммунистической партией или о происхождении семьи. Узнав, скольким желающим было отказано в разрешении на въезд в Соединенные Штаты, я закрыла глаза и мысленно поблагодарила Дэна Ричардса.

— Наконец-то, — сказала Ирина, облегченно вздохнув. — Не верю, что все закончится.

Она бережно держала перед собой анкеты, как пачки купюр, Оставшиеся несколько недель пребывания на острове она посвятила певческим упражнениям, я же просто сидела на берегу и смотрела на море, пытаясь понять, захочет ли Дмитрий разыскать меня. Жизнь на Тубабао так не походила на жизнь в Шанхае! Я думала, что забыла о нем, но предложение Ивана разбередило старые раны. Я вслушивалась в ленивый шепот моря, задаваясь вопросом, счастливы ли Дмитрий и Амелия вместе? Если да, то можно было бы окончательно ставить точку и больше не вспоминать о его предательстве.

Через какое-то время у берегов острова появился военно-транспортный корабль «Капитан Грили», чтобы забрать последних иммигрантов в Австралию. Все остальные уплыли раньше на других транспортных кораблях. Те, кто направлялся в Соединенные Штаты, по морю добирались до Манилы, а оттуда их армейским транспортным самолетом или кораблем перевозили в Лос-Анджелес, Сан-Франциско или Нью-Йорк. Те же, кто, как и мы, пока оставались на острове, наблюдали, как наш палаточный городок постепенно уменьшается. Был уже конец октября, и над нами по-прежнему висела угроза тайфунов, поэтому капитан Коннор перенес лагерь на защищенную сторону острова.

Розалина почувствовала себя плохо в тот день, когда «Капитан Грили» покинул остров. Мы с Ириной отвели ее в госпиталь, и мотом бросились к бараку Ивана, чтобы помочь ему собрать вещи. Я не стала говорить Ирине и Розалине о предложении Ивана, чтобы избежать неловкости. К тому же мне было стыдно за то, что я обманула их, сказав, будто работала гувернанткой в Шанхае, хоть я и не была уверена, знают ли они правду. После того ночного разговора мы с Иваном избегали друг друга, но я не могла не попрощаться с ним.

Мы нашли его рядом с бараком. Молодой человек стоял и смотрел на него так, будто собирался пристрелить любимую лошадь. Мне стало жаль его. Он столько сделал для острова! Ивану, наверное, было тяжело уезжать.

— Австралия — это тот же Тубабао, только намного больше! — издалека крикнула я.

Иван повернулся на мой голос, на лице — незнакомое выражение отчужденности. Меня это изумило, но виду я не подала. Нее те, кого я ценила, появлялись и исчезали из моей жизни, так что я уже научилась ни за кого не цепляться. Я сказала себе, что Иван — просто еще один человек, с которым мне придется попрощаться, а значит, следует смириться.

— Поверить не могу, что ты уже все упаковал, — сказала Ирина.

Каменное лицо Ивана расплылось в привычной для нас усмешке. Он приподнял небольшую коробку.

— Все, что мне нужно, я сложил сюда, — объяснил он. — Прибываю и вас сделать то же самое.

— То, что тебе нужно, всегда можно найти на месте, — вставила я, вспомнив игру в «охоту на мусор» [11]. — У тебя не будет никаких проблем в новом доме.

Было солнечно, но порывистый ветер взбивал поверхность океана в белую пену. Бриз поглотил все остальные звуки. Только вдалеке было слышно, как перекрикиваются матросы перед тем, как начать погрузку судна. Когда мы дошли до пристани, там уже яблоку негде было упасть. Люди, сидя на чемоданах, оживленно болтали. И хоть они энергично кивали друг другу, никто на самом деле не слушал собеседника. Внимание каждого в той или иной степени было приковано к кораблю, в отдалении покачивающемуся на воде. Судно, на котором они уплывут в новую страну, в новую жизнь.

— Как нам писать тебе? — спросила Ивана Ирина. — Ты замечательный друг, не хочется терять с тобой связь.

— Я знаю! — сказала я, беря карандаш, который Иван по привычке заложил себе за ухо. На коробке с его вещами я написала адрес Дэна Ричардса. Поднявшись и протянув Ивану карандаш, я заметила в его глазах слезы и быстро отвернулась.

На душе было противно. Иван — хороший человек, а я обидела его. Лучше бы он влюбился в Ирину. Она была чиста сердцем, ее не преследовали призраки из прошлого, как меня.

Погрузка людей и багажа заняла у матросов больше трех часов. Иван дождался последней баржи. Ступив на ее палубу, он обернулся и помахал нам. Я сделала шаг вперед, испытывая желание что-то сказать, но ничего не приходило на ум. Возможно, если бы мне удалось проглотить комок в горле, я бы объяснила Ивану, что он ни в чем не виноват, что все дело во мне, в боли, которая до сих пор мучила меня и из-за которой я не могла связать свою жизнь ни с кем. А в конце я бы поблагодарила его, потому что мы с ним больше никогда не увидимся. Но я лишь глупо улыбнулась ему и помахала в ответ.

— Нам будет его не хватать, — с грустью произнесла Ирина, обнимая меня за талию.

— А я все время думаю об Америке, — отозвалась я. — О том, как изменится наша жизнь. Мне все еще не верится, что мы оказались такими везунчиками.

Белая гардения

На ступенях госпиталя нас дожидалась Розалина.

— Что ты тут делаешь? — спросила Ирина. — Смотри, какая жара стоит, тебе нужно находиться внутри.

Лицо Розалины было мертвенно-бледным. Под глазами пролегли тени. Выражение ее глаз заставило нас замереть на месте. У нее за спиной в дверном проеме маячила фигура медсестры.

— Что с тобой? — спросила Ирина дрогнувшим от волнения голосом.

Розалина сглотнула и хриплым голосом сказала:

— Пришли мои рентгеновские снимки. Не понимаю. У меня ничего не было, когда я уезжала из Китая.

Я ухватилась за перила и уставилась себе под ноги, в песок, блестевший на солнце, как алмазная россыпь. Я поняла, что сейчас она сообщит что-то страшное, что-то такое, что изменит все. Глядя на сверкающие крупинки, я представила себе, как сквозь них просачиваются мои надежды.

Ирина растерянно переводила взгляд с бабушки на медсестру.

— Что произошло? — спросила она.

Медсестра вышла из тени на свет, стали отчетливее видны ее веснушки и глаза, похожие на глаза испуганной лошади.

— Тебешник. Туберкулез, — пояснила она. — Очень больна. Может умереть. В Америку уже не пустят.

Две недели мы с Ириной не находили себе места, ожидая окончательного ответа из американского иммиграционного департамента. Несмотря на то что капитан Коннор обычно был очень сдержан и никогда не проявлял своих чувств на работе, я заметила, что Ирину он выслушал особенно внимательно, и была благодарна ему за это. Мы, конечно, знали, что Соединенные Штаты не принимали больных туберкулезом, но Коннор сказал нам, что бывали исключения, хотя и нечасто.

Результаты пришли рано утром, и капитан пригласил нас в свой кабинет.

— В Америку ее не пускают, — сообщил он, покусывая кончик карандаша (эту привычку у других людей он ненавидел). — В ближайшие дни мы отправим вашу родственницу во Францию.

Я представила себе Розалину, которую в госпитале пичкали стрептомицином. Вряд ли она перенесла бы такое длительное путешествие. От нервного напряжении я сорвала себе кожу у ногтя и даже не заметила, пока не пошла кровь.

— Мне все равно, куда придется ехать, — сказала Ирина. — Главное, чтобы ей стало лучше.

Капитан Коннор кашлянул и встал со своего стула.

— В этом-то все и дело, — задумчиво произнес он, поглаживая бровь. — Во Францию вас, Ирина, не пустят. Они принимают только больных. Для вас с Аней двери Америки по-прежнему открыты, но я не могу обещать, что туда пустят вашу бабушку, даже если ей станет лучше.

Я попросила капитана послать телеграмму Дэну Ричардсу, но Дэн дал тот же ответ.

В течение нескольких дней, оставшихся до отъезда, нам с Ириной предстояло сделать тяжелый выбор. Я наблюдала, как она до самой ночи сплетала и расплетала косы, а затем плакала, плакала, пока не засыпала. Мы часами гуляли по острову. Я даже сводила ее на каменный выступ Ивана, но и там мы не обрели покоя.

— Капитан Коннор сказал, что Штаты могутпринять бабушку, если она полностью выздоровеет. Но уверенности в этом нет. Австралийский консул, с другой стороны, согласен дать ей визу, когда она поправится, но при условии, что я проработаю там два года, — говорила Ирина.

Неужели мне суждено потерять этих замечательных женщин?

Как-то ночью, когда Ирина металась и ворочалась в кровати, я решила пройтись по пляжу. Мне больно было думать, что Ирине и Розалине придется разлучиться. Если французы настолько гуманны, что готовы принимать у себя больных и стариков, я не сомневалась, что Розалине там будет обеспечен самый тщательный уход. Но мысль о том, что им придется попасть в ту же ситуацию, в которой когда-то оказались мы с матерью, была невыносима. Ирина потеряла родителей, когда ей было восемь, и сейчас девушке снова предстояло остаться одной. Помочь Розалине выздороветь я не могла, но, возможно, мне удалось бы успокоить ее душу? Я села на теплый песок и посмотрела на звезды. Южный Крест ярко вырисовывался на темном небе. Борис и Ольга отдали свои жизни в обмен на мою, а Розалина говорила, что лучший способ чтить их память — это жить с высоко поднятой головой. Я закрыла лицо руками, надеясь, что буду достойна этой жертвы.

— Мама, — прошептала я, подумав о городе, который никогда не спит, о Нью-Йорке, и о той жизни, которую я могла бы построить в нем. — Мама, я надеюсь, что тоже смогу пожертвовать собой ради кого-то.

На следующий день, когда я вывешивала белье, ко мне подошла Ирина. У нее на лице снова играл румянец, она была спокойна. Я поняла, что моя подруга наконец-то сделала выбор, и с тревогой ждала, на что же она решилась. Я крепко сжала губы и приготовилась слушать.

— Я поеду в Австралию, — уверенно сказала она. — Не хочу рисковать. Если так будет лучше для бабушки и мы останемся имеете, мне все равно, куда ехать. Существуют вещи поважнее, чем петь в шикарных ночных клубах и любоваться статуей Свободы.

Я кивнула и снова взялась за белье, хотя сил у меня едва хватило, чтобы поднять одну наволочку.

Ирина села на перевернутое ведро и стала наблюдать за мной.

— Аня, ты должна рассказать мне об Америке. Обещай, что будешь писать и помнить о нас с бабушкой, — умоляющим голосом произнесла она, положив руки на колени и покачивая нотой. Ирина старалась сдержать слезы, но одна слезинка все же выкатилась из глаза и скользнула к губе.

В висках застучало, я чуть не задохнулась. Я почувствовала себя как пловец, который задерживает дыхание перед тем, как прыгнуть с вышки. Повесив на веревку мокрую юбку, я подошла к Ирине и взяла ее за руку. Подруга подняла голову, и еще одна слезинка выкатилась из ее глаз и капнула на мои пальцы. Сначала мне трудно было подобрать слова, они как-то не складывались в законченные предложения.

— Розалина говорила, что мы — все, что у нее есть.

Ирина не сводила глаз с моего лица. Она открыла было рот, чтобы что-то сказать, но лишь крепче сжала мою руку.

— Ирина, я… не забуду тебя… и Розалину, — выдавила я. — Потому что я еду с тобой.

11. Австралия

За свою жизнь мне дважды приходилось срываться с насиженного места, но это не подготовило меня к тому потрясению, которое я испытала, оказавшись в Австралии. Через несколько дней после того, как Розалину увезли во Францию, мы с Ириной вылетели на военном самолете из Манилы в Сидней. Мы были так утомлены перелетом, что ни она, ни я почти ничего не запомнили о самом путешествии, кроме, пожалуй, невыносимой духоты, которая обрушилась на нас, когда мы пересаживались на другой самолет в Дарвине. Мы приземлились в аэропорту Сиднея рано утром. Нас встретил работник иммиграционной службы, которого звали мистер Колрос; он помог нам пройти таможенный досмотр. Сам он эмигрировал из Чехословакии год назад и немного говорил по-русски и по-английски. Мистер Колрос вежливо отвечал на все наши вопросы о стоимости жилья, еде и трудоустройстве, но, когда я спросила его, нравится ли ему Сидней, лицо его напряглось.

— Сидней — хороший город. Однако же привыкнуть к австралийцам — дело не очень простое, — ответил он.

Ирина крепко держала меня за руку. Во время нашего путешествия она подхватила грипп, и теперь ее била дрожь. Мы едва поспевали за мистером Колросом, который стремительно шагал через зал для прибывших, всем своим видом показывая, что даже в четыре тридцать утра у него были дела поважнее, чем возня с мигрантами.

У выхода нас ожидало такси. Он бросил наши чемоданы и багажник и заплатил таксисту, чтобы тот отвез нас к причалу, где мы должны были присоединиться к группе из Европы.

Мистер Колрос помог нам сесть в машину, пожелал удачи и захлопнул дверь. У меня из головы не шли его слова об австралийцах.

— Добро пожаловать в Сидней, девушки, — приоткрывая лишь уголок рта, поздоровался таксист и повернулся к нам. Его английский звучал непривычно, отрывисто, как потрескивание огня в камине. — Я вам покажу город. В такую рань это не займет много времени.

Мы с Ириной пытались рассмотреть город, в котором нам теперь предстояло жить, но Сидней был погружен во мрак. Солнце еще не взошло, а из-за нехватки электроэнергии после войны на освещение было введено ограничение. Все, что и смогла рассмотреть, — это ряды домов, выстроившихся вдоль улиц, да бакалейные лавки с закрытыми жалюзи на витринах. На одной из улиц собака с черными пятнами вокруг глаз задрала лапу на забор. Бродячая или домашняя? Непонятно. Но она явно питалась лучше, чем мы.

— А вот центральная улица, — сказал таксист, сворачивая на улицу, по обеим сторонам которой были одни магазины. Мы с Ириной стали рассматривать манекены, выставленные в витринах универмагов. Если в Шанхае в такое время все еще бурлит жизнь, то в Сиднее было спокойно и безлюдно. Не было видно ни дворников, ни полицейских, ни проституток. На глаза даже не попалось ни одного загулявшего пьяницы. Ратуша и ее башня с часами, казалось, попали сюда прямиком из Парижа времен Второй империи, а площадь между ратушей и церковью давала ощущение свободного пространства, которого в Шанхае просто не существовало. Без столпотворения и вечного хаоса на улицах Шанхай не был бы Шанхаем.

Дальний конец улицы был уставлен домами в классическом и викторианском стилях, и на одном из них, похожем на итальянский дворец, красовались буквы СРО — это было главное портовое управление, за ним начиналась территория порта. Я вытянула шею, чтобы рассмотреть огромной стальной мост, возвышавшийся над черной гладью воды. Пожалуй, это было самое высокое сооружение в городе. Фонари, дюжины машин, проезжающих по нему, мерцали, как звезды.

— Это и есть Харбор-бридж? — спросила я у водителя.

— Он самый, — подтвердил водитель. — Единственный и неповторимый. Мой отец работал на нем маляром.

Мы проехали под мостом и вскоре оказались на узкой дорожке, зажатой между складами. Водитель остановил машину у указателя с надписью «Пирс-2». Хоть мистер Колрос уже заплатил таксисту за дорогу, я подумала, что надо бы, наверное, дать ему на чай. Когда он достал из багажника наши чемоданы, я протянула ему единственный американский доллар, который у меня остался, но мужчина покачал головой.

— Вам самим это может пригодиться, — сказал он.

Австралийцы, подумала я. Пока все шло хорошо.

У ворот в причальную зону мы с Ириной остановились. Дул холодный бриз, неся с собой запах морской воды и дегтя. Он продувал наши хлопчатобумажные платья. Был ноябрь, и мы рассчитывали, что в Австралии будет тепло. В порту стоял корабль МОБ, прибывший из Марселя. Сотни немцев, венгров, поляков, уроженцев Чехословакии и Югославии спускались по сходням. Это яркое смешение лиц, костюмов и языков напомнило мне Ноев ковчег. Мужчины тащили на плечах тяжелые деревянные сундуки. Женщины семенили за ними с целыми связками постельного белья и посуды под руками. Между ног путались дети, с интересом глазея по сторонам и выкрикивая что-то на незнакомых языках.

Мы спросили у охранника, где нам ждать, и он указал на поезд, который стоял невдалеке. Когда мы зашли в один из вагонов, оказалось, что там пусто. Задыхаясь от запаха свежей краски, мы с трудом протиснулись по проходу и заняли первое попавшееся купе. Обтянутые твердой кожей полки были покрыты толстым слоем пыли.

— По-моему, замечательный поезд, — сказала Ирина.

— По-моему, ты совершенно права.

Я раскрыла чемодан, достала одно из шерстяных одеял, которые привезла из Тубабао, и набросила его на плечи Ирины.

Через глубоко въевшуюся грязь на окнах нам все же было видно, как докеры разгружали корабль с помощью крана. Над их головами, пронзительно крича, носились чайки. Птицы — это единственное, что было знакомо мне в этом городе.

Пассажирам корабля приходилось перелазить через горы чемоданов и сундуков, чтобы добраться до своего багажа. Рядом со сходнями стояла девочка в розовой кофточке и белых гольфах. Она плакала, потому что потеряла в этом хаосе родителей. Рядом с ней присел один из докеров и что-то спросил, но она лишь покачала кучерявой головой и еще сильнее залилась слезами. Мужчина оглянулся на толпу, потом поднял девочку и посадил себе на плечи, в надежде, что так родители найдутся быстрее.

Пассажиров, получивших багаж, направляли к зданию, где над входной дверью было написано краской: «Иммиграционный департамент Австралийского Союза». Я поняла, как нам с Ириной повезло, что в Австралию мы прилетели на самолете. Хотя между Манилой и Дарвином перелет был тяжелым, и целом путешествие оказалось быстрым, и к тому же мы были единственными пассажирами на борту. Люди, покидавшие корабль, выглядели измученными и нездоровыми. Через час они начали выходить из здания, направляясь в сторону поезда.

— Неужели все они сюда поместятся? — удивилась Ирина.

— Конечно, нет, — сказала я. — Мистер Колрос говорил, что поездка до лагеря будет долгой.

К своему ужасу, мы увидели, как начальник станции собрал всех пассажиров в круг, как скот, и отдал команду заходить.

Локти, ладони и чемоданы загородили наше окно, когда люди, толкаясь, начали пробираться к входу. В отличие от нас, на европейцах было слишком много одежды. Кажется, на всех было по две куртки и по нескольку платьев или рубашек. Можно было подумать, что они решили сэкономить место для багажа, надев на себя всю свою одежду. В дверях купе возник мужчина в костюме в тонкую полоску. Несмотря на то что он выглядел довольно молодо, у него были совершенно седые волосы.

—  Чи есть вольне мийсце? — спросил он. — Чи пани розумие по польску?

Я знала несколько фраз на польском языке, который похож на русский, но о том, что мужчина искал свободное место, мне пришлось догадаться. Я кивнула и жестом пригласила его войти. За ним вошли женщина и старуха в двух платках, завязанных на голове один поверх другого.

—  Пржепрашам, — сказала старуха, усаживаясь рядом со мной. Но мои познания в польском уже исчерпались. Она посмотрела мне в глаза. Мы разговаривали на разных языках, но у нас обеих был одинаково обеспокоенный взгляд.

Трое чехов опустили чемоданы прямо в проходе и стали между полками купе. На рукаве одного из мужчин было темное пятно в форме звезды. Я слышала о том, что было с евреями в Европе, и эти рассказы относились к тому небольшому списку вещей, благодаря которым моя собственная жизнь переставала казаться ужасной.

Из-за того, что в купе набилось слишком много людей, вскоре сделалось душно, и Ирина открыла окно, чтобы впустить свежий воздух. Одежда наших спутников источала запах сигаретного дыма, пота и пыли. Лица после длительной поездки были изможденными и бледными. Мое платье, как и платье Ирины, пахло морской солью и авиационным топливом. Наши волосы выгорели на солнце и стали жирными у корней. Три дня мы не имели возможности помыться.

Когда в вагон зашла последняя группа пассажиров, нам снова открылся вид из окна. Рассвет уже вступал в свои права, выхватывая из полумрака гранитные детали зданий, которые мы не могли рассмотреть в темноте. В деловом районе Сиднея дома в стиле модерн и ар деко казались не такими высокими, как в Шанхае, но небо над ними было чистейшего голубого цвета. Я заметила красные крыши домов, разбросанных вдоль берега. На воде поблескивали золотые лучи восходящего солнца. Какими красивыми были эти отблески! Я сложила ладони и поднесла к губам. Ничего похожего раньше мне не доводилось наблюдать. Какой удивительный цвет! Наверное, в такие же тона окрашены глаза русалок.

Начальник станции взмахнул флажком и дал свисток. Поезд тронулся. Запах угля был еще более невыносим, чем воздух в купе, поэтому Ирине пришлось закрыть окно. Когда поезд покинул порт, все прильнули к окну, чтобы рассмотреть город. Сквозь доступный мне кусочек стекла я разглядела довоенные машины, которые в старых традициях неспешно двигались по улицам, где не было никаких пробок, беспрерывных гудков и рикш, как в Шанхае. Поезд проехал мимо многоквартирного здания. Я увидела, как открылась парадная дверь и на пороге появилась женщина в белом платье, шляпе и перчатках. Она словно сошла с рекламы модных духов. Образ женщины наложился на впечатление от гавани, и меня в первый раз охватил восторг от этой страны.

Но уже через несколько минут за окном стали мелькать ряды асбестоцементных домов с крышами из белой жести, окруженных запущенными садами, и мой восторг сменился чувством безысходности. Оставалось надеяться, что в Сиднее, как и во всех других крупных городах, рядом с железнодорожными путями жили только самые неимущие люди. Вид из окна лишний раз напоминал, что мы находимся не в Америке. Джин Келли и Фрэнк Синатра не будут танцевать на улицах этого города. Здесь не было ничего похожего на Эмпайр-стейт-билдинг, статую Свободы или Таймс-сквер. Лишь улицы изящных домов да мост.

Полька, что была помоложе, достала из сумки какой-то сверток, замотанный в тряпку. К запаху пота примешался запах хлеба и вареных яиц. Она предложила мне и Ирине по бутерброду с яйцом. Я с благодарностью приняла это нехитрое угощение. Мне очень хотелось есть, потому что я не завтракала. Даже Ирина, у которой из-за гриппа совершенно не было аппетита, улыбнулась и взяла протянутый кусочек хлеба.

—  Смачнего, — сказала Ирина. — Bon appetit.

— Сколько языков ты знаешь? — спросила я у нее.

— Ни одного, кроме русского, — ответила она, улыбаясь. — Но я пою песни на немецком и французском.

Я снова повернулась к окну и заметила, что вид опять изменился. Теперь мы проезжали мимо полей, где рядками росли помидоры, морковь и зелень. Над полем летали птицы. Фермерские дома казались маленькими и одинокими и почти не отличались от хозяйственных построек во дворах. Мимо нас проносились железнодорожные станции. Можно было подумать, что они заброшены, если бы не аккуратные клумбы с розами перед ними и тщательно покрашенные знаки.

— Вполне вероятно, что Иван тоже будет в лагере, — задумчиво произнесла Ирина.

— Мельбурн намного южнее, — заметила я.

— Тогда нам нужно как можно скорее написать ему. Вот он удивится, что и мы оказались в Австралии!

Слова Ирины напомнили мне о последних неделях на острове Тубабао, и я беспокойно заерзала на месте. Я сказала ей, что обязательно напишу Ивану, но это обещание прозвучало как-то неубедительно даже для меня самой. Ирина бросила на меня внимательный взгляд, но не сказала ни слова. Она плотнее укуталась в одеяло и откинула голову на спинку сиденья.

— А куда мы вообще едем? Мне бы хотелось жить в городе. — Подруга зевнула и уже в следующую секунду начала дремать.

Я покрутила в руках застежку своей сумочки. Как удивительно, что эта изящная вещица, лежащая у меня на коленях, проделала вместе со мной весь путь от Шанхая до Австралии! А теперь, как и я, она направлялась в лагерь для беженцев, затерянный где-то на бескрайних просторах незнакомой страны. Впервые я взяла в руки эту замшевую сумочку, когда собиралась пойти с Любой на обед в женский клуб. Это произошло еще до измены Дмитрия, когда я и подумать не могла, что мне придется жить не в Китае, а в каком-то другом государстве. Кожа на сумочке выгорела под жарким солнцем Тубабао и протерлась с боков. Я прикоснулась к шраму на щеке и подумала: «Неужели я живу одной и той же судьбой с этой вещью?» Я открыла застежку и провела пальцами по матрешке, которая лежала внутри. Вспомнив день, когда у меня забрали мать, я стала размышлять о том, что она могла увидеть по пути в Россию. Неужели и ей все казалось таким же чужим, как сейчас мне, наблюдающей за пейзажем, который проплывал за окном?

На глаза навернулись слезы, но я взяла себя в руки, вспомнив обещание жить с высоко поднятой головой. Как только появится такая возможность, я свяжусь с Красным Крестом. Я приказала себе не думать о том, кем мне придется работать и где жить; для меня важнее всего было найти мать.

Белая гардения

Прошло какое-то время, и наш поезд стал подниматься в гору по извилистой дороге, окруженной белоствольными деревьями, которые были настолько высокими, что почти закрывали солнце. Таких деревьев мне еще видеть не приходилось. Таинственные и красивые, с широкими листьями, колышущимися на ветру. Позже я узнала их названия: голубой эвкалипт, эвкалипт душистый, эвкалипт прутовидный, эвкалипт крапчатый и кровяно-дисковый. Но в то утро я смотрела на них широко раскрытыми глазами.

Внезапно состав дернулся и резко остановился, из-за чего все вещи и пассажиры полетели на пол. Я с трудом успела схватить коробку, которая едва не упала Ирине на голову.

— Остановка на обед! — прокричал кондуктор.

Семья поляков вопросительно посмотрела на меня. Я знаками показала им, что нужно выйти из поезда.

Когда мы оказались на маленькой платформе, среди зарослей эвкалипта и голых уступов песчаника, я с удовольствием вдохнула чистый, свежий воздух, пахнущий ментолом. От железнодорожного туннеля, прорубленного в скале, по камням расползлись трещины. Сквозь них просачивалась вода, и вокруг все заросло печеночницей, мхом и лишайником. Со всех сторон доносились звуки: плеск воды, стекающей по камням, шуршание животных в опавших листьях, пение птиц. Никогда еще я не слышала такой разноголосый птичий хор. Я различила звуки, похожие на звон колокола, и резкие гортанные крики, Не громче всех был отрывистый, щелкающий свист, напоминающий звук падающей капли воды, но усиленный в миллион раз.

На платформе нас встречала группа женщин с загорелыми лицами. Они походили на маленькую армию, занявшую позиции за столами, сколоченными из досок, на которых стояли кастрюли с супом. Женщины оценивающе рассматривали нас.

Я повернулась к Ирине и ахнула: она склонилась над краем платформы, закрывая рот платком, ее рвало. Я бросилась к ней.

— Это просто грипп, да еще в поезде меня укачало. Ничего страшного, — сказала она.

— Ты сможешь что-нибудь съесть? — Я приложила руку к ее горячему лбу. Сейчас было не время болеть.

— Может, немного супа.

— Садись, — сказала я. — Я что-нибудь принесу.

Я встала в общую очередь, то и дело поглядывая на Ирину. Она сидела там же, накинув на голову одеяло, и была похожа на мусульманку со Среднего Востока. Почувствовав, что меня кто-то тянет за рукав, я повернулась и увидела женщину с маленьким смешным личиком, как у гнома. В руках она держала миску с супом, от которого исходил сильный запах лука.

— Она серьезно заболела? — участливо спросила женщина, протягивая мне миску. — Это вам, чтобы вы не стояли в очереди.

Как и у таксиста, у австралийки был сухой, хрипловатый голос приятного тембра.

— Это у нее от непривычного климата и долгой поездки, — объяснила я. — Мы думали, в Австралии будет тепло.

Женщина рассмеялась и сложила руки на своей пышной груди.

— Знаешь, милочка, погода может измениться. Думаю, там, куда вы едете, будет жарко. Я слышала, в этом месяце в западном районе ожидается страшная засуха.

— Мы сами приехали с острова, где круглый год стоит жара, — сказала я.

— Теперь вы будете жить на большом острове, — улыбнулась они, покачиваясь с пятки на носок. — Хотя в это трудно поверить, когда живешь в центре страны.

Снова раздался птичий крик, похожий на падающую каплю.

— Что это за звук? — поинтересовалась я, обращаясь к женщине.

— Это птица-бич, — ответила она. — Самец и самка кричат имеете: он свистит, а она добавляет в конце «чуй».

Губы женщины слегка дернулись, и я почувствовала, что мой вопрос понравился ей. Она была довольна тем, что может помочь мне понять, насколько необычна и интересна ее страна.

Поблагодарив ее за суп, я с миской в руке вернулась к Ирине. Она проглотила одну ложку и покачала головой.

— Я чувствую запах жира, несмотря на то что у меня заложен нос. Что это такое?

— Наверное, баранина.

Ирина подтолкнула миску мне.

— Лучше сама поешь, если сможешь. На вкус — чистый ланолин.

После обеда нам была дана команда разойтись по вагонам. Я предложила чехам посидеть на моем месте, пока я постою, но они отказались. Тот, у которого на рукаве был след от звезды, немного говорил по-английски. Он сказал:

— Нет. Лучше позаботьтесь о подруге, а мы, если устанем, посидим на ваших чемоданах.

Когда начало вечереть, мы въехали в страну камней и лугов. Деревья с белой корой стояли, как призрачные стражи, охраняющие бескрайние поля, размежеванные колючей проволокой. На холмах паслись стада овец. Время от времени мы проезжали фермерские дома, из труб которых вился дымок. Рядом с каждым домом на сваях стояла большая емкость для воды, сделанная из гофрированного железа. Старая полька и Ирина заснули, убаюканные движением поезда и длительностью поездки. Но все остальные не могли отвести глаз от странного мира, который проплывал за окном.

Женщина, сидевшая напротив меня, начала плакать, ее муж недовольно заворчал. Но по тому, как подергивались уголки его рта, я поняла, что он сам старается подавить страх. У меня свело желудок. Я почувствовала себя спокойнее, когда посмотрела вверх, на солнце, окутывающее небо золотыми и фиолетовыми нитями.

Белая гардения

Перед тем как совсем стемнело, поезд замедлил ход и остановился. Ирина и старая полька проснулись и огляделись по сторонам. Послышались голоса, потом с грохотом стали открываться двери. В вагон ворвался свежий воздух. За окном суетились мужчины и женщины в коричневой военной форме и широкополых шляпах. Я заметила колонну автобусов и пару грузовиков, стоявших на медно-красной грязи. Автобусы были не такие, как на Тубабао, новые и в идеальном состоянии. Рядом с колонной стояла санитарная машина с включенным двигателем.

Мы остановились не на станции, поэтому платформы не было, и солдаты подносили маленькие пандусы к дверям вагонов, чтобы людям было удобнее выходить. Когда мы начали собирать вещи, старуха, посмотрев в окно, закричала. Мужчина и молодая женщина попытались успокоить ее, но она, поджав ноги, забилась в угол, как испуганное животное. В купе ворвался солдат, молодой парень с загоревшей шеей и веснушками на лице.

— Что у вас случилось? — выпалил он.

При виде его полька испуганно прижалась к матери и прикрыла ее руками. Тут я заметила вытатуированный у нее на руке номер, который выглядывал из-под рукава.

— В чем дело? — еще раз спросил солдат, обводя нас глазами. Он принялся шарить по карманам, пытаясь что-то найти. Руки, у него дрожали, как будто он сам готов был вот-вот сорваться. — Кто-нибудь говорит на их языке?

— Они евреи, — сказал чех, который разговаривал по-английски. — Понимаете, что им все это напоминает?

Солдат удивленно вскинул брови. Прозвучавшее объяснение было ему непонятно, но, кажется, успокоило его. Он выпрямил спину, расправил плечи и решил взять ситуацию под свой контроль.

— Вы говорите по-английски? — осведомился он, обращаясь ко мне.

Я кивнула. Солдат сказал, чтобы мы с Ириной шли к автобусам, пояснив, что, если женщины увидят, что мы спокойно уходим, они наберутся смелости и последуют за нами. Я помогла Ирине подняться, но она еле держалась на ногах, так что мы чуть не упали, споткнувшись о чемодан.

— Она больна? — спросил солдат, явно нервничая. На лбу у него уже начали проступать вены, а подбородок почти уперся в шею, но он все еще старался говорить сочувствующим тоном. — Можете отвести ее в санитарную машину. Если потребуется, вашу подругу доставят в лазарет.

Я хотела перевести его слова Ирине, но потом решила этого не делать. Возможно, в лазарете ей и стало бы лучше, но она не захочет разлучаться со мной. Когда мы вышли из поезда, солдаты велели нам погрузить вещи в грузовики, а самим занимать места в автобусе, Возле грязной лужи расположилась группа розово-серых попугаев, которые наблюдали за суматохой. Это были красивые птицы, но здесь они казались существами из какого-то другого мира. Они смотрелись бы естественнее где-нибудь на тропическом островке, а не среди поросших травой холмов, окружавших нас со всех сторон. Я повернулась к выходу из вагона, чтобы увидеть, что сталось с польской семьей. Молодой солдат вместе с чехами помогал женщинам спуститься по пандусу. Вслед за ними с чемоданами в руках шел молодой поляк. Его жена, кажется, успокоилась. Увидев меня, она даже улыбнулась, но старшая, вращая безумными глазами, согнулась от ужаса пополам. Представив, о чем в ту минуту думала несчастная женщина, я пыталась сдержать слезы и сжала кулаки так, что ногти впились в кожу. Все происходящее было трудно вынести даже нам с Ириной. Я посмотрела на свои сандалии: они покрылись пылью.

Белая гардения

Было уже совсем темно, когда колонна автобусов остановилась у дорожного переезда. Из будки вышел охранник и поднял шлагбаум, пропуская нас. Автобусы один за другим въехали на территорию лагеря. Я прижалась лицом к окну и увидела на высоком шесте, прямо посреди маленькой площади, развевающийся австралийский флаг. От этой точки во все стороны расходились ряды армейских казарм. Большинство из них были деревянными, но некоторые были из гофрированного железа. Земля между ними, покрытая высохшей грязью, пестрела островками травы и сорняками, пробивающимися из трещин. По территории лагеря прыгали кролики, совершенно свободно, как курицы на каком-нибудь деревенском подворье.

Водитель сказал, чтобы мы выходили и шли к столовой, которая была прямо перед нами. Мы с Ириной вместе с остальными направились к зданию, которое напоминало небольшой авиационный ангар с окнами. Внутри стояли ряды столов, накрытых коричневой оберточной бумагой, а на них — тарелки с бутербродами, бисквитными пирожными, чашки с чаем и кофе. Возбужденные голоса прибывших эхом отражались от голых стен, а свет электрических лампочек придавал и без того уставшим лицам желтый оттенок. Ирина опустилась на один из стульев и уткнулась лицом в ладони. Проходивший мимо мужчина, обратив на нее внимание, остановился. У него были густые кучерявые черные волосы; на согнутой руке он держал открытую папку с листами бумаги, а на груди у него был какой-то значок.

— Красный Крест. На холме, — коротко сказал он, похлопав Ирину по плечу. — Иди туда, а то всех заразишь.

Я была рада узнать, что в лагере было представительство Красного Креста. Сев рядом с Ириной, я перевела ей слова мужчины, только сформулировала их более вежливо.

— Сходим туда завтра, — ответила она. — Сегодня не хочется, да и сил нет.

Человек с бумагами взошел на подиум и с сильным акцентом по-английски объявил, что скоро нас разделят на группы.

Мужчины и женщины будут жить отдельно. Дети останутся с родителями в соответствии с возрастом и полом. Его слова и переводе на разные языки быстро распространились по залу. Послышались протестующие крики.

— Вы не имеете права нас разделять! — поднявшись, громко заявил один из мужчин. Он указал на женщину с двумя маленькими детьми. — Это моя семья. Мы всю войну прожили отдельно.

Я объяснила Ирине, что происходит.

— Как они могут так поступать? — произнесла она, не отнимая рук от лица. — В такой ситуации людям нужно быть рядом со своими родными.

У нее из глаз потекли слезы и стали капать на коричневую бумагу. Я обняла подругу и прижалась к ее плечу. За это время мы стали родными. Но сейчас наши роли поменялись. Ирина была старше и оптимистичнее смотрела на жизнь; именно она всегда поддерживала меня. Но теперь Розалина болела и была далеко, а Ирина оказалась в чужой стране, в окружении людей, которые разговаривали на непонятном ей языке. К тому же она неожиданно заболела. Я поняла, что настала моя очередь быть сильной. Признаться, мне стало страшно. Мне с трудом удавалось самой не падать духом, хватит ли у меня сил поддержать ее?

Начальником нашего блока оказалась венгерка по имени Аим-ка Берзи. У нее было мягкое доброе лицо, но длинные и тонкие руки. Она выдала нам карточки, на которых были напечатаны паши имена, место рождения, транспорт, на котором мы прибыли, и номера комнат. Она сказала, чтобы мы шли в свой барак и высыпались. Начальник лагеря, полковник Брайтон, утром должен был вызвать нас.

От усталости у меня слипались глаза, а Ирина с трудом держалась на ногах. Однако, едва успев открыть дверь в наш деревянный дом, я пожалела, что не настояла, чтобы Ирина пошла и лазарет. Первое, что я увидела, была голая электрическая лампочка, болтающаяся под потолком, и жук, летающий вокруг нее. На деревянном полу тесным рядком выстроились двадцать кроватей. Над складными походными стульями и чемоданами была протянута веревка, на которой сохло бельё. Воздух в помещении показался мне отвратительно сырым и спертым.

Большинство кроватей были заняты спящими женщинами, поэтому мы с Ириной направились к двум свободным койкам в конце барака. Одна из обитательниц этого жилища, пожилая дама с изящными заколками в волосах, подняла на нас глаза, когда мы прошли мимо ее кровати. Привстав, она прошептала:

— Sind Sie Deutsche?

Я покачала головой, потому что не поняла ее вопроса.

— Нет, не немки, — произнесла она по-английски. — Русские. Это видно по форме скул.

Рот женщины был окружен сеткой глубоких морщин, похожих на шрамы. Ей было, наверное, лет шестьдесят, но из-за морщин она выглядела на все восемьдесят.

— Да, русские, — подтвердила я.

Похоже, она расстроилась, но все равно улыбнулась.

— Когда будете готовы, скажите и я выключу свет.

— Меня зовут Аня Козлова, а мою подругу Ирина Левитская, — устало произнесла я и стала укладывать Ирину на шаткую койку. Затем я засунула чемоданы под кровать (я заметила, что все держали свои вещи там). — Мы русские из Китая.

Женщина немного расслабилась.

— Рада познакомиться, — отозвалась она. — Меня зовут Эльза Леманн, и завтра вы узнаете, что все остальные в этом бараке меня ненавидят.

— Почему? — удивилась я.

Женщина покачала головой.

— Потому что они польки и венгерки, а я немка.

Признаться, я растерялась и не знала, как продолжить разговор, поэтому отвернулась и занялась кроватями. Каждой из нас выдали четыре армейских одеяла и подушку. На улице дул прохладный ветер, но в помещении воздух был тяжелый. С трудом дыша, Ирина спросила, что сказала женщина, и мне пришлось объяснить, в каком положении находится Эльза.

— Она тут сама? — поинтересовалась Ирина.

Я перевела ее вопрос Эльзе, и та сказала:

— Я приехала с мужем, он врач, и сыном. Их послали в Квинсленд на вырубку тростника.

— Сочувствую вам, — отозвалась я и подумала: «Какой смысл правительству Австралии приглашать к себе семьи со всего мира, чтобы потом разлучать их?»

Я помогла Ирине застелить кровать, потом занялась своей. Когда мы переодевались в ночные рубашки, я почувствовала, как ужасно пахли наши ноги и белье. Эльза уже спала. Я тихонько подошла к ее кровати и выключила свет.

— Завтра, я думаю, мы выясним, любят здесь русских или ненавидят, — пробормотала Ирина. Ее веки смежились, и она погрузилась в сон.

Забравшись в свою кровать, я укрылась простыней, потому что для одеяла было слишком жарко. Я была совершенно разбита от усталости, но сон не шел. Некоторое время я ворочалась, пытаясь уснуть, а затем открыла глаза и стала смотреть в потолок, прислушиваясь к прерывистому дыханию Ирины. Если австралийцы забрали у Эльзы мужа и сына, то нас с Ириной они разлучат, не задумываясь ни на минуту. К тому же если они послали врача рубить тростник, то какую работу они найдут для нас? Я сжала виски ладонями и, пытаясь прогнать мрачные мысли, стала думать о матери. Что бы ни ожидало меня впереди, нужно быть сильной.

Неожиданно раздался глухой стук. По жесткой крыше пробежало какое-то животное. Между стеной и потолком была небольшая щель, заделанная мелкой проволочной сеткой. Я догадалась, что эта сетка была установлена там специально, чтобы не дать тому, кто только что пробежал по крыше, пробраться внутрь, и вцепилась руками в края кровати, ожидая услышать новые звуки. Скрипнула кровать Ирины.

— Ты не спишь? — прошептала я.

Но подруга лишь сонно вздохнула и перевернулась на бок. Вверху еще два раза стукнуло, послышалось царапанье когтей о металл. Я натянула простыню до самого подбородка и попыталась хоть что-нибудь рассмотреть в темном окне, но смогла различить лишь силуэты далеких гор и несколько звезд на небе. Наконец усталость взяла верх над страхом и я уснула.

Утренний свет мерцал на потрескавшейся краске, которой был окрашен дощатый пол. Начало нового дня ознаменовалось петушиным криком. Где-то неподалеку фыркнула лошадь, заблеяли овцы. Я протерла глаза и села на кровати. Ирина лежала с зажмуренными глазами, как будто изо всех сил сопротивлялась, не желая просыпаться. Все остальные еще крепко спали. В бараке было душно и жарко. У моей кровати, на стене между двумя досками, была небольшая щель, через которую пробивался яркий свет, отражающийся от жестяных крыш и забора. Рядом с бараком стоял грузовик, под ним свернулась в клубок грязная овчарка. Собака навострила уши, когда почуяла, что я смотрю на нее. Она шевельнула хвостом и гавкнула. Я поскорее снова улеглась, мне не хотелось, чтобы лай разбудил всех вокруг.

Когда солнце поднялось выше, наши соседки начали потягиваться и сбрасывать с себя простыни, появляясь на свет, словно гусеницы из коконов. Я сказала Эльзе «доброе утро», но она отвела взгляд, взяла халат, полотенце и поспешила к выходу, Остальные женщины, которым на вид было от двадцати до сорока лет, удивленно рассматривали меня, не понимая, когда мы с Ириной появились в их бараке. Я поздоровалась и попыталась представиться. Некоторые улыбнулись, а одна девушка, которая говорила по-английски, — правда, не так бегло, как я, — сказала, что неудобно, когда все говорят на разных языках.

Ирина привстала на подушке и пригладила рукой волосы, Глаза у нее заплыли, а губы пересохли.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила у нее я.

— Не очень хорошо, — прохрипела она, с трудом глотая слюну. — Я останусь в постели.

— Я принесу тебе еды. Ты должна поесть.

Ирина покачала головой.

— Только воды, прошу тебя. Не приноси того супа.

— А как насчет бефстроганова с водкой?

Ирина улыбнулась и снова опустила голову на подушку, прикрыв глаза ладонью.

— Иди и разведай, что такое Австралия, Аня Козлова, — произнесла она. — Когда вернешься, расскажешь мне.

У меня не было ни халата, ни пеньюара. У меня даже не было полотенца. Но я больше не могла выносить мускусного запаха своих волос и давно немытого тела. Я взяла самое чистое с виду одеяло из тех, что нам выдали, и кусок мыла, который и привезла с Тубабао. Их я показала девушке, которая говорила по-английски, в надежде, что она поймет, чего я хочу. Она указала на карту, прикрепленную к двери. Санитарно-бытовой блок был отмечен красным крестиком. Я поблагодарила ее и, достав из чемодана последнее свежее платье, вышла на залитый солнцем двор.

Все казармы в нашем лагере были одинаковыми. На некоторых окнах висели занавески, кое-где из камней были выложены клумбы, но ощущения оседлости и добрососедства, как на Тубабао, не было. Впрочем, там были одни русские. А в Австралии я пробыла всего день и уже столкнулась с конфликтами на расовой почве. Странно, почему нас не разбили на группы по национальностям, ведь так и нам легче было бы общаться, и им руководить нами. Но тут я вспомнила, что на наших идентификационных карточках было использовано выражение «новый австралиец», а значит, нас хотели ассимилировать. Я подумала, что за странный термин «новый австралиец», но потом решила, что он мне нравится. Я хотела быть «новой».

Мое бодрое настроение улетучилось, как только я открыла дверь санузла. Я чуть было не ступила прямо в наполненный доверху унитаз, но меня, к счастью, остановил отвратительный запах. Я закрыла нос одеялом и с ужасом обвела взглядом помещение. В кабинках не было дверей, низкие унитазы, вокруг которых летали жирные мухи, стояли в лужах мочи. Повсюду были следы испражнений и использованная туалетная бумага. В лагере было два унитаза со сливом, но этого явно не хватало для всех, кто здесь жил. «Они что, держат нас за животных?» — крикнула я и выскочила из туалета на свежий воздух.

Никогда еще я не сталкивалась со столь отвратительными условиями жизни для белых людей, даже в Шанхае. Увидев из окна вагона Сидней, я решила, что Австралия — цивилизованная страна, но, судя по всему, ошибалась. Руководство лагеря наверняка знает, к чему может привести такая антисанитария. По дороге в лагерь мы останавливались обедать на армейской базе в Дарвине, и я уже начала подозревать, что Ирина подхватила там что-то похуже гриппа, гепатит, например, или даже холеру.

Я услышала голоса, доносившиеся из душевой, и заглянула внутрь. В кабинках, сколоченных из ржавых и дырявых листов жести, было чисто. Душ принимали две женщины с детьми. У меня было такое плохое настроение, что я забыла о стыдливости, сдернула с себя ночную рубашку, ступила под жалкую струйку воды и заплакала.

За завтраком страх во мне окреп. Нам подали сосиски, ветчину и яйца. Несколько человек обнаружили в своих порциях личинки; одной женщине стало плохо, и она выбежала за дверь. Я не стала есть мясо и только выпила стакан кислого чаю с тремя ложками сахара и съела кусочек хлеба. Польки, сидевшие за соседним столом, пожаловались на качество хлеба одному из работников столовой, австралийцу. На вопрос, почему хлеб так плохо пропечен, он лишь пожал плечами и сказал, что, мол, какой хлеб привозят, такой они и подают. Китайский хлеб, который я ела в Харбине, был намного более вязким, поэтому меня это не удивило. Честно говоря, меня больше беспокоило, насколько чисто было в кухне и знакомы ли повара с таким понятием, как гигиена. Мои волосы свисали с головы безжизненными прядями, а тело пропиталось запахом шерстяного одеяла. Как же я опустилась! Год назад я была молодой женой, жила в прекрасной квартире, мой муж был управляющим самым шикарным ночным клубом в Шанхае. А теперь я стала беженкой, и эта разница чувствовалась здесь намного острее, чем на Тубабао.

Когда я вернулась из душа, Ирина спала, поэтому я обрадовалась, что смогу привести себя в порядок, прежде чем она увидит меня. Я дала себе слово, что никогда не буду при ней жаловаться на условия жизни в Австралии. Мне не хотелось, чтобы она винила себя за то, что я поехала с ней, хотя это и было мое решение. Я подумала о Дмитрии и его жизни в Америке и почувствовала, как застучало в висках. Но, к своему удивлению, и заметила, что мои мысли быстро переключились на Ивана. Как бы он повел себя в такой ситуации?

В помещение вошел мужчина в военной форме и направился к подиуму. Он поднялся по ступенькам, подождал, пока наступит тишина, и, похлопав себя по боку картонными листами, которые держал в руке, кашлянул в кулак. Только когда внимание всех было обращено к нему, он начал говорить.

— Доброе утро, дамы и господа! Добро пожаловать в Австралию, — сказал он. — Меня зовут полковник Брайтон. Я начальник лагеря.

Он положил на пол картон, взял первый лист и поднял его так, чтобы всем было видно, что на нем изображено. На листе картона большими аккуратными буквами было написано его имя.

— Надеюсь, те из вас, кто понимает по-английски, переведут мои слова своим товарищам, — продолжил он. — К сожалению, мои переводчики сегодня утром заняты другими делами. — Он улыбнулся в густые темные усы. Его форма была для него слишком тесной, поэтому он походил на маленького мальчика, которого плотно укутали в одеяло.

До того мгновения, как полковник обратился к нам, мой приезд в Австралию казался мне каким-то сном. Но когда Брайтон начал говорить о контактах содружества со службой по трудоустройству и о том, что мы должны быть готовы выполнять любую работу, даже если посчитаем ее ниже своего достоинства (иначе как возместить затраты государства на нашу доставку в Австралию?), я в полной мере осознала всю важность принятого мной решения. Я смотрела на обеспокоенные лица собравшихся у подиума людей и думала о том, как восприняли выступление полковника те, кто не понимал по-английски? Было ли им в те минуты еще тревожнее, чем мне, или, наоборот, у них и запасе оставалось несколько секунд неведения и они могли надеяться на какие-то улучшения?

Сжав кулаки, я попыталась вникнуть в смысл лекции полковника, говорившего об австралийской валюте, о государственной и политической системах, об отношении с британской монархией. Затрагивая новую тему, он каждый раз поднимал карточку, иллюстрирующую основные положения. Свое выступление Брайтон закончил словами:

— И я настоятельно рекомендую всем вам — и молодым, и пожилым, — пока вы находитесь здесь, приложить все силы к изучению английского языка. От знания языка будет зависеть ваш успех в Австралии.

После этих слов наступила мертвая тишина. Но полковник лишь улыбнулся в усы, как добрый Дедушка Мороз.

— И кстати, мне кое-кого нужно видеть, — сказал он, заглядывая в свою записную книжку. — Может подойти ко мне Аня Козлова?

Услышав свое имя, я удивилась. Почему меня выделили из трех сотен вновь прибывших? Я направилась к полковнику, лавируя между рядами столов и заправляя волосы за уши. Признаться, в первое мгновение я подумала, уж не случилось ли что-нибудь с Ириной. Полковника уже окружила толпа людей.

— Но мы хотим жить не в сельской местности, а в городе, — настойчиво твердил один мужчина с повязкой на глазу.

Нет, подумала я, с Ириной все в порядке. Тогда, может, Иван узнал, что мы в Австралии, и попытался связаться с нами? Однако от этой мысли я тоже отказалась. Корабль, на котором уплыл Иван, направлялся в Сидней, но он говорил, что собирается сразу же пересесть на поезд и уехать в Мельбурн. У него было достаточно денег, чтобы жить не в лагере.

— Это вы Аня? — спросил полковник, когда заметил, что я дожидаюсь его в сторонке. — Пожалуйста, следуйте за мной.

Полковник энергично двинулся в сторону административного здания, и мне пришлось чуть ли не бежать, чтобы не отстать от него. Мы проходили мимо жилых корпусов, кухонь, прачечных и почты, и я поняла, каким на самом деле большим был лагерь. По дороге полковник рассказал, что раньше здесь стояли армейские части и что по всей стране множество бывших солдатских казарм теперь используется для поселения мигрантов. Мне не терпелось узнать, зачем он позвал меня с собой, но его светская болтовня успокаивала: значит, ничего серьезного не случилось.

— Итак, вы, Аня, русская. Откуда?

— Я родилась в Китае, Харбине. Я никогда не была в России, но долго жила в Шанхае.

Он поправил картонки, которые нес, прижимая локтем, и недовольно покосился на разбитое окно в одном из домиков.

— Сообщите в хозяйственный отдел, — велел он сидевшему на ступенях мужчине и повернулся ко мне. — Моя жена — англичанка. Роуз много читала о России. Она вообще много читает. Где вы, говорите, родились? В Москве?

Я не приняла близко к сердцу его невнимательность. Полковник был ниже меня ростом, у него были глубоко посаженные глаза и залысины. Морщины на лбу и маленький носик придания и его лицу комичный вид, хотя осанка и манера говорить вызывали уважение. В общем, он был приятным человеком, серьезным, но не черствым. Брайтон упомянул, что в лагере проживают больше трех тысяч человек. Как он мог помнить всех?

Кабинет полковника Брайтона находился в деревянном домике недалеко от кинозала. Он открыл дверь и пропустил меня внутрь, в приемную. Из-за письменного стола на меня посмотрела рыжеволосая женщина в очках в роговой оправе. Ее пальцы замерли над клавиатурой пишущей машинки.

— Это моя секретарша Дороти, — представил ее полковник.

Женщина разгладила складки на платье в цветочек и улыбнулась одними уголками рта.

— Рада с вами познакомиться, — сказала я. — Я — Аня Козлова.

Дороти бросила на меня испытующий взгляд, задержав его на моих всклокоченных волосах. Я покраснела и отвернулась. Рядом с ней стояли два пустых письменных стола и еще один, за которым сидел лысый мужчина в темно-желтой рубашке и улыбался, глядя на нас.

— А это Эрни Говард, он отвечает за социальное обеспечение, — продолжил полковник.

Я прошла вслед за полковником в его кабинет. Солнце за окном светило вовсю, и в кабинете было ужасно жарко. Полковник приоткрыл окно и включил вентилятор. Я села на стул перед его столом, испытывая неясное ощущение, что в кабинете, кроме нас с полковником Брайтоном, есть кто-то еще. Подняв глаза, я увидела, что с портрета на стене за спиной полковника на меня смотрит суровое вытянутое лицо британского короля. В кабинете царил порядок; книги и папки были аккуратно сложены у стен, в дальнем углу висела вставленная в раму большая карта Австралии. Но на столе у него был полнейший хаос, на нем высилась целая куча папок, грозившая в любую секунду соскользнуть и упасть на пол. Полковник положил папку, которую принес, поверх остальных и открыл.

— Аня, я получил письмо от капитана Коннора из МОБ, в котором говорится, что вы работали с ним. Он пишет, что вы прекрасно владеете английским — это очевидно — и умеете печатать на машинке.

— Да. — Я с готовностью кивнула.

Полковник Брайтон вздохнул и откинулся на спинку стула. Довольно долго он в полном молчании разглядывал меня, Я терпеливо ждала, что же он скажет. Наконец он заговорил.

— Могу ли я предложить вам поработать у меня месяц-другой? — спросил он. — До тех пор, пока мне из Сиднея не пришлют людей. У нас не хватает рук. Наш лагерь совсем не такой, каким он должен быть, особенно в отношении женщин. А через две недели сюда приедет еще тысяча людей.

То, что полковник понимал, что условия жизни в лагере были неприемлемыми, меня немного успокоило. Я-то думала, что такая обстановка считалась здесь нормальной.

— Что я должна буду делать? — спросила я.

— Мне нужен человек, который помогал бы мне, Дороти и Эрни. Нам срочно нужно позаботиться о чистоте в нашем лагере, и поэтому я хотел бы, чтобы вы взяли на себя ведение документации и кое-какие другие обязанности. Кроме денежного пособия, я могу платить вам жалованье и, когда закончите, похлопочу за вас перед распределением на работу.

Предложение полковника стало для меня неожиданностью. Я могла ожидать чего угодно, но только не того, что в первый же день пребывания в лагере мне предложат работу. После Тубабао у меня за душой оставался всего один американский доллар, а драгоценности, привезенные из Шанхая, я могла продать Только в Сиднее. Деньги бы мне не помешали.

Откровенность полковника позволила и мне высказать свою точку зрения на проблемы, связанные с состоянием туалетов и питанием. Я заметила, что, если ничего не предпринять, то в самое ближайшее время в лагере может начаться эпидемия.

Начальник согласно кивнул.

— До вчерашнего заезда мы справлялись. Я договорился, что к нам три раза в день будут приезжать из «Санипан компани», а Дороти как раз занята тем, что подбирает новый персонал для кухонь. Времени для безделья нет. Сталкиваясь с той или иной задачей, я делаю все от себя зависящее, чтобы решить ее. Единственная загвоздка в том, что у нас слишком много проблем, чтобы мы могли быстро с ними справиться.

Он жестом указал на папки, лежащие на столе. Я подумала, что, раз у него так много работы, возможно, мне стоит сказать, что я принимаю предложение, и уйти. Но Брайтону, похоже, доставлял удовольствие разговор со мной, поэтому я спросила, почему правительство Австралии пускает в страну так много людей, если оно не может обеспечить всех нормальными условиями проживания.

Глаза полковника вспыхнули, и я поняла, что он готов был услышать этот вопрос. Брайтон подошел к карте и взял в руки указку. Я едва сдержалась, чтобы не улыбнуться.

— Правительство решило вплотную приступить к решению демографического вопроса, — важно произнес он, обводя контур австралийского побережья. — В страну чуть не вторглись японцы, потому что у нас недостаточно людей, чтобы защищать границы. Правительство привозит тысячи людей, стараясь укрепить нацию. Но пока мы не поставим на ноги экономику, ни у кого не будет нормальных домов. — Он подошел к окну и прислонился к раме. Если бы на месте полковника был кто-то другой, то широко расставленные ноги и выдвинутый вперед подбородок выглядели бы театрально и фальшиво, но Брайтон вел себя так естественно, что мне перехотелось улыбаться; наоборот, я стала слушать его очень внимательно. — Единственное, что я могу сказать в оправдание, так это то, что многие коренные австралийцы живут в деревянных упаковочных ящиках.

Полковник вернулся за стол. Его лицо раскраснелось. Он распростер руки над папками.

— Вы. Я. Все мы здесь являемся частью огромного социального эксперимента, — сказал он. — Мы станем новой нацией. Мы или выплывем, или пойдем на дно. Я приложу все силы, чтобы мы выплыли. Думаю, вы поступите так же.

Речь полковника увлекла меня, я почувствовала, как в моих венах закипает кровь. Его возбуждение передалось и мне. Еще чуть-чуть, и жизнь в грязном, унылом лагере начнет казаться захватывающей. Возможно, Брайтон не был хорошим слушателем, но в пылкости и азарте этому энергичному человеку отказать было нельзя. Мне очень захотелось работать с ним, хотя бы даже ради того, чтобы иметь возможность видеть его каждый день.

— Когда мне приступать к работе? — спросила я.

Полковник подошел ко мне и пожал руку.

— Сегодня днем, — ответил он, бросив взгляд на гору папок на рабочем столе. — Сразу после обеда.

12. Полевые цветы

По окончании разговора с полковником я поспешила обратно в наш барак, прихватив в столовой кувшин с водой и стакан. Я удивилась, когда увидела Ирину проснувшейся. Она сидела в кровати и разговаривала с Аимкой Берзи.

— А вот и твоя подруга, — сказала Аимка, поднимаясь мне навстречу. На ней было темно-зеленое платье, в руке — апельсин. Я решила, что она принесла его Ирине. Ни насыщенный цвет платья, ни яркая окраска апельсина не сделали лицо венгерки живее. При дневном свете кожа женщины была такой же бесцветной, как и вчера вечером.

— Отлично, — хрипло произнесла Ирина. — Я умираю от жажды.

Я поставила кувшин на перевернутый ящик, который стоял рядом с кроватью и служил вместо туалетного столика, и налила ей стакан воды. Приложив руку ко лбу подруги, я почувствовала, что температура снизилась, но Ирина все еще оставалась бледной.

— Как ты себя чувствуешь?

— Вчера я думала, что умру. Сейчас мне просто плохо.

— Я решила, что к утру состояние Ирины вряд ли улучшится, — принялась объяснять Аимка, — поэтому сама принесла анкеты для трудоустройства и занятий по английскому.

— Тут все вопросы на английском. — Ирина глотнула воды и скривилась. Интересно, подумала я, чай, который мы пили сегодня утром, был таким ужасным из-за воды?

— Не переживай, анкеты можно заполнить и потом, когда закончишь курсы.

Мы рассмеялись. От смеха лицо Аимки немного оживилось.

— Аимка свободно говорит на шести языках, — сообщила Ирина. — Сейчас она изучает сербский.

— Вот это да! — воскликнула я. — У вас просто талант к языкам.

Аимка поднесла к шее изящную руку и потупила глаза.

— Я родилась в семье дипломатов, — сказала она. — А здесь много выходцев из Югославии, с которыми можно практиковаться.

— Да уж, нужно быть хорошим дипломатом, чтобы занимать должность начальника блока, — с грустью произнесла я. — Вы знаете про Эльзу?

Аимка уронила руки на колени. На зеленой ткани платья они показались мне двумя лилиями, и я с трудом отвела от них взгляд.

— Похоже, все трения, которые существуют в Европе, есть и в нашем лагере. — Она пожала плечами. — Люди спорят о том, кому принадлежат приграничные города, с такой яростью, как будто сами живут в них.

— Как вы думаете, мы можем как-то помочь Эльзе? — поинтересовалась Ирина.

— Мне с ней всегда было трудно, — сказала Аимка, качая головой. — Куда бы я ее ни поселила, она всегда недовольна. Эта особа даже не пытается подружиться с соседями. В другом бараке у меня рядом живут немка и еврейка, которые дружат и во всем помогают друг другу. Правда, они еще молоды, а Эльза — пожилая женщина, к тому же себе на уме.

— Русские говорят: «Покуда есть хлеб и вода, все не беда», — отозвалась я. — Если бы крестьяне были сыты, никакой революции не произошло бы. Мне кажется, что люди в лагере жили бы дружнее, если бы еда была получше. То, что нам сегодня дали на завтрак, вызывало одно только отвращение.

— Да, я постоянно слышу жалобы на еду, — ответила Аимка. — На мой взгляд, австралийцы всегда переваривают овощи и слишком любят баранину. Но во время блокады Будапешта мне приходилось варить ботинки, чтобы не умереть с голоду, поэтому я не считаю, что тут есть особый повод для жалоб.

Я покраснела от смущения. Нужно было подумать, прежде чем делать заявление.

— Аня, а чем ты занималась сегодня утром? — пришла мне ни помощь Ирина.

Я рассказала им о предложении полковника Брайтона и о его взглядах на «демографический вопрос».

Ирина закатила глаза, а Аимка рассмеялась.

— Да уж, полковник Брайтон довольно интересный человек, — сказала Аимка. — Иногда мне кажется, что он просто сумасшедший, но у него доброе сердце. Вам повезло, что вы будете работать с ним. Я попробую подыскать Ирине какую-нибудь работу в детских яслях, чтобы спасти ее от этого дурака, инспектора по трудоустройству.

— Представляешь, он предлагал Аимке работать прислугой, — с иронией произнесла Ирина.

— Правда?

Аимка потерла руки.

— Когда я сказала ему, что владею шестью языками, он ответил, что в Австралии это не имеет значения, главное — чтобы я знала английский. Дескать, переводчики сейчас не требуются, а для любой другой работы я слишком стара.

— Это безумие! — воскликнула я. — Достаточно посмотреть на людей в этом лагере. К тому же полковник Брайтон сегодня утром сказал мне, что таких лагерей множество по всей Австралии.

Аимка фыркнула.

— В этом-то и беда. Воистину, «новые австралийцы». Они хотят, чтобы все мы стали британцами. После разговора с инспектором я пошла к полковнику Брайтону и тоже сообщила ему, что владею шестью языками. Знаете, он чуть не расцеловал меня и тут же назначил учителем английского языка и начальником блока. Теперь каждый раз, когда мы встречаемся, он говорит мне: «Аимка, где мне взять еще двадцать таких, как вы?» Поэтому, несмотря на все недостатки полковника, я испытываю к нему чувство благодарности.

Внезапно Ирина зябко повела плечами и закашлялась. Достав из-под подушки носовой платок, она высморкалась.

— Извините, — сказала подруга. — Наверное, я иду на поправку.

— Нам лучше сходить в Красный Крест, — твердо произнесла я.

Ирина покачала головой.

— Я лучше посплю. А ты пойди к ним, спроси о матери.

Аимка с удивлением посмотрела на нас, и я вкратце поведала ей историю о своей матери.

— Здесь, в этом лагере, Красный Крест вам не поможет, Аня, — сказала она. — Это просто медицинская часть. Вам нужно обратиться к кому-нибудь в их штабе в Сиднее.

— Понятно. — Я вздохнула, не скрывая разочарования. Аимка похлопала Ирину по ноге и, положив апельсин на ящик рядом с кувшином, махнула рукой на прощание.

— Я пойду.

После того как Аимка ушла, Ирина повернулась ко мне и зашептала:

— Она была пианисткой в Будапеште. Ее родителей расстреляли нацисты за то, что они прятали евреев.

— Боже мой! — вздохнула я. — В этом лагере три тысячи исковерканных судеб.

Белая гардения

Когда Ирина заснула, я собрала нашу одежду и отправилась в прачечную, которая представляла собой четыре цементные емкости и бойлер. Я принялась тереть платья и блузки последним куском мыла. Повесив их сушиться, я направилась на склад, где кладовщик, поляк, не сводил глаз с моей шеи и груди.

— Все, что я могу вам предложить, — это армейские ботинки, армейская куртка или армейская шляпа. Хотите? — Он кивнул в сторону престарелой пары. Мужчина и женщина пытались натянуть на ноги армейские ботинки. Ноги у старика тряслись, и поэтому он оперся на плечо жены. Мне стало до боли жаль их. Я всегда думала, что старики должны наслаждаться плодами своих трудов, а не начинать новую жизнь на старости лет.

— А мыла у вас нет? — спросила я. — Полотенец?

Кладовщик пожал плечами.

— Это вам не Париж, не отель «Ритц».

Я прикусила губу. Придется подождать до дня выплаты жалованья и пока обойтись без шампуня и туалетного мыла. По крайней мере, одежда выстирана. Может быть, Аимка что-нибудь займет.

По репродуктору, который висел на стене склада, объявили об обеде. Сначала по-английски, потом по-немецки. Я заметила, как вздрогнула старуха, когда прозвучало «Achtung!».

— Зачем объявления делают на немецком? — спросила я у кладовщика.

— Впечатляет, да? — Он криво улыбнулся. — Они решили, что благодаря нацистам все мы хорошо понимаем команды по-немецки.

Я направилась к столовой, с тоской думая об очередной неудобоваримой стряпне. Когда я пришла, за столами уже сидели люди, но атмосфера по сравнению с утренней трапезой явно изменилась. Обедающие улыбались. Коричневая оберточная бумага исчезла, на каждом столе теперь стоял кувшин с цветами. Мимо меня прошел мужчина с полной миской и куском черного хлеба в руках. То, что было в миске, пахло очень аппетитно и как-то знакомо. Я посмотрела на темно-красное содержимое и не поверила своим глазам. Борщ! Я взяла пустую миску из горки на столе и встала в очередь. Через пару минут я чуть не подпрыгнула от радости, когда увидела в раздаточном окошке Марию и Наташу, с которыми подружилась на Тубабао.

— А-а! — хором закричали мы.

— Заходи. — Наташа открыла дверь в кухню. — Почти все уже сыты. Давай пообедаем здесь.

Я прошла за ней в служебное помещение, где пахло не только свеклой и капустой, но еще и белизной и пищевой содой. Двое мужчин старательно мыли стены. Наташа представила их. Это были Лев, ее отец, и муж Петр. Мария подала мне полную миску горячего борща, а Наташа тем временем нашла мне стул и всем налила чай.

— Как там Раиса? — спросила я у них.

— Не так уж плохо, — ответил Лев. — Мы переживали, что наша мама не перенесет переезд, но она оказалась крепче, чем мы думали. Она живет в бараке с Наташей и детьми и вполне счастлива.

Я рассказала им о Розалине, и они сочувственно покачали головами.

— Передавай привет Ирине, — с участием в голосе произнесла Мария.

На полке рядом со мной лежал букет голубых цветов. Я провела пальцами по лепесткам в форме трубочек и изящным стеблям.

— Что это за цветы? — спросила я у Наташи. — Они прекрасны.

— Точно не знаю, — ответила она, вытирая руки о передник. — Наверное, какие-то австралийские. Мы их нашли на тропинке за палатками. Красивые, правда?

— А мне тут понравились деревья, — сказала я. — Они выглядят так загадочно, будто прячут какие-то секреты у себя в стволах.

— Ну, тогда тебе понравится небольшая прогулка. — Лев улыбнулся и, отложив щетку, сел за наш стол и стал рисовать карту на куске оберточной бумаги. — Эту тропинку легко найти, не заблудишься.

Я проглотила ложку борща. После того, чем я питалась последние несколько дней, вкус еды показался божественным.

— Восхитительно! — воскликнула я.

Мария кивнула в сторону столовой.

— Могу поспорить, что нам еще придется выслушать не одну жалобу на русскую кухню. Но все равно это лучше, чем еда, которой нас кормил австралийский повар. Мы предлагаем нормальную сытную пищу.

К окошку подошли несколько людей с мисками. Они просили добавки. Мы со Львом обменялись улыбками. Наблюдая за тем, как Наташа и Мария наливают в миски борщ, я вспомнила, что когда на Тубабао впервые увидела их палатку, то решили, что эта семья достаточно богата. Но теперь до меня дошло, что все там было сделано своими руками из тех доступных материалов, которые можно было раздобыть на острове. Если бы у них водились деньги, они бы не оказались в лагере для мигрантов. Я поняла, что эти люди просто очень трудолюбивы И в любой ситуации не теряют присутствия духа. Я смотрела, как Мария пытается жестами и мимикой общаться с обедающими, и не могла не восхититься ею.

В кабинет полковника Брайтона я вернулась ровно в два часа, Из приемной доносились голоса; там явно о чем-то спорили, и я немного помедлила, прежде чем открыть дверь и войти. Дороти сидела за своим столом и при моем появлении улыбнулись, но, когда узнала меня, улыбка исчезла с ее лица. Я не могли понять, чем я успела ей насолить.

Полковник и Эрни стояли у дверей кабинета. С ними была женщина лет пятидесяти, в руках она сжимала перчатки и шляпу. У нее было красивое лицо и живые глаза. Все трое повернулись ко мне, когда я сказала: «Добрый день».

— А, Аня! — воскликнул полковник. — Ты как раз вовремя. Состояние туалетов грозит нам эпидемией, продукты портятся от жары, люди не понимают ни одного из языков, на которых мы пытаемся с ними общаться. А вот моя жена считает, что нам в первую очередь нужно заняться созданием комитета по озеленению территории.

Женщина, которая, очевидно, и была его женой, страдальчески закатила глаза.

— Роберт, люди от одного взгляда на лагерь впадают в уныние. Растения, деревья, цветы скрасят эту казарменную обстановку, и твои подопечные почувствуют себя лучше. Нам нужно постараться придать лагерю домашний вид, чтобы у переселенцев появилось ощущение уюта. Это то, чего всем людям не хватало годами. Аня подтвердит.

Она кивнула в мою сторону. Я почувствовала, что меня хотят использовать в качестве третейского судьи, но не желала с ходу встревать в их спор.

— Но у нас здесь не дом, — возразил полковник, — а пересыльный центр. И у военных, кстати, его вид не вызывал уныния.

— О, если бы здесь было уютно и красиво, никто не пошел бы воевать!

Роуз скрестила руки на груди, не выпуская шляпы. Она была невысокая, с очень женственной фигурой, но руки у нее были мускулистые. Она привела хороший аргумент, и мне было интересно, что на это ответит полковник.

— Я не хочу сказать, что это глупая затея, Роуз. Я просто считаю, что нам в первую очередь нужно накормить людей, научить их хоть как-то изъясняться по-английски. У меня тут сотни врачей, юристов и архитекторов, которых надо хоть немного научить работать руками, чтобы они и их семьи не пропали и чужой стране. Места, требующие квалификации, все равно будут отданы иммигрантам из Англии, какими бы специалистами они ни были.

Роуз засопела, достала из сумочки записную книжку и, отбросив первую страницу, начала читать из списка.

— Вот послушай, — упрямо произнесла она. — Это то, что предложили посадить немки: тюльпаны, нарциссы, гвоздики.

Полковник посмотрел на Эрни, в отчаянии воздев руки.

Роуз подняла на него глаза.

— Если тебе не нравятся цветы, можно посадить кедры и сосны, которые будут давать тень.

— Господи, Роуз! — воскликнул Эрни. — Нам придется ждать двадцать лет, пока эти деревья вырастут.

— Мне кажется, что австралийские деревья очень красивые, наконец вмешалась в разговор я. — Вполне возможно, что к родном климате они будут расти быстрее.

Все повернулись ко мне. Даже Дороти прекратила стучать по клавишам пишущей машинки и сделала вид, что проверяет напечатанный текст.

— Я слышала, что тут недалеко есть лесная тропинка, — продолжила я. — Мы могли бы накопать саженцев и пересадить их на территорию лагеря.

Полковник Брайтон молча смотрел на меня, и я подумала, что нажила себе врага в его лице, поскольку поддержала Роуз.

Но его лицо расплылось в улыбке, и он хлопнул в ладоши.

— Я же вам говорил, что нашел смышленого помощника! Прекрасная мысль, Аня!

Эрни прокашлялся в кулак.

— Полковник, если позволите, я хотел бы уточнить… Мне кажется, это мы с Дороти обратили внимание на ее личное дело.

Дороти бросила на стол письмо, которое якобы читала, и снова принялась барабанить по клавишам. Наверное, она уже жалела, что обратила внимание на мое дело, подумала я.

Роуз обняла меня за талию.

— Роберт говорит, что это прекрасная идея, потому что она позволит ему сэкономить время и деньги, — заявила она. — Я же считаю, что это прекрасная идея, потому что розы и гвоздики, конечно, напомнили бы людям Европу, но местные растения помогут им понять, что у них теперь новый дом.

— К тому же они привлекут больше птиц и другой местной живности в лагерь, — добавил Эрни. — Будем надеяться, что станет меньше кроликов.

Я вспомнила о животных, которые вчера ночью бегали по крыше барака, и нахмурилась.

— В чем дело? — поинтересовался Эрни.

Я рассказала о царапанье на крыше и спросила, для того ли были затянуты сеткой щели в стенах, чтобы защититься от этих тварей.

— Опоссумы, — сказала Роуз.

— Ах да! — понизил голос Эрни и посмотрел по сторонам. — Это очень опасные животные. Кровожадные маленькие твари. Мы уже потеряли трех русских девушек.

Дороти хихикнула.

— Хватит тебе! — Роуз крепче обняла меня. — Опоссумы — это маленькие зверьки с пушистыми хвостиками и большими глазами. Больше всего они любят забираться в кухни и воровать фрукты.

— Ладно, ты победила, — усмехнувшись, произнес полковник, выпроваживая нас из кабинета. — Передаю тебе Аню, чтобы она помогла тебе с комитетом по озеленению территории. Теперь уходите. Все. Чтобы я вас больше не видел, у меня есть дела поважнее.

Он сделал серьезное лицо и захлопнул за нами дверь. Роуз весело подмигнула мне.

Белая гардения

До конца недели Ирине нездоровилось, но в следующий понедельник, когда ей стало лучше, мы отправились в экспедицию за саженцами, предварительно отыскав заросшую тропинку за лагерем. Роуз дала мне справочник по дикорастущим цветам Австралии, и, хотя он показался мне слишком сложным, я все равно взяла его с собой. Ирина была в прекрасном расположении духа не только потому, что уже начала работать в яслях и полу чала от этого удовольствие, но и потому, что получила телеграмму из Франции. В ней сообщалось, что Розалина благополучно прибыла на место, и, несмотря на утомительное путешествие, ее состояние начало постепенно улучшаться.

«Прибыла благополучно. Чувствую себя лучше. Анализы в норме. Французы очаровательны», — говорилось в телеграмме. Как рассказала Ирина, Розалина изучала в школе английский и французский, но именно эти слова станут первыми английскими словами, которые выучит ее внучка. Она взяла с собой телеграмму и перечитывала ее снова и снова.

Тропинка начиналась сразу за той частью лагеря, где стояли палатки, и, извиваясь, уходила в долину. Огромное впечатление произвели на меня эвкалипты, когда я подошла к ним вплотную и ощутила их неповторимый запах. В книге Роуз я вычитала, что многие австралийские растения цветут круглый год, но я далеко не сразу разглядела их в подлеске. Собирая розы и камелии, я обратила внимание, что на некоторых кустах висят плоды, похожие на круглые щетки, и цветы, напоминающие завитушку в орнаменте в стиле ар деко. Потом мне стали попадаться лилии с иосхитительно изящными лепестками и какие-то цветы в форме колокольчика самых разных оттенков. Когда я рассказала своим соседкам по бараку, что собираюсь посадить местные австралийские цветы в лагере, они недовольно поморщились:

— Эти уродливые сморщенные цветочки? Их даже цветами нельзя назвать!

Но чем дальше мы с Ириной продвигались в долину, тем больше я убеждалась, как они ошибались. У некоторых растений на одном стебле одновременно росли цветки с перистыми лепестками, ягоды и орехи, в то время как другие походили на водоросли, плавающие в океане. Я вспомнила слова одного современного художника о творчестве: «Нужно тренировать глаз, чтобы увидеть в обычном предмете что-то новое, иначе трудно понять красоту нового». Этого художника звали Пикассо.

Я повернулась, чтобы посмотреть, чем занимается Ирина. Оказалось, что она идет за мной на цыпочках, тыкая в листья под ногами палкой.

— Что ты делаешь? — спросила я.

— Отпугиваю змей. В лагере говорят, что все змеи в Австралии жутко ядовитые. И быстрые. Они могут погнаться за тобой.

Я вспомнила шутку Эрни про опоссумов и уже хотела сказать Ирине, что я слышала, будто некоторые змеи еще и летать умеют, но решила не делать этого. Рано мне еще было перенимать австралийский юмор.

— Слушай, тебе следует разговаривать со мной по-английски, — заявила Ирина, — а мне нужно как можно скорее его выучить, чтобы мы могли уехать в Сидней.

— All right, — сказала я по-английски. — How do you do? I'm very pleased to meet you, My name is Anya Kozlova.

— I m very pleased to meet you too, — ответила Ирина. — I am Irina Levitskaya. I am almost twenty-one years old. I am Russian. I like singing and children.

— Очень хорошо, — перешла я на русский. — Весьма неплохо для первого урока. Как дела в яслях?

— Мне там так понравилось! — воскликнула подруга. — Дети — просто прелесть. И ведут себя хорошо. Но у некоторых такие грустные лица. Когда я выйду замуж, у меня будет десять детей.

Я заметила цветы, которые видела в столовой, и нагнулась чтобы выкопать их своей лопаткой.

— Десять? — Я улыбнулась. — Какой серьезный подход к решению «демографического вопроса»!

Ирина рассмеялась и протянула мешок, чтобы я положила в него растение.

— Если получится. После меня у матери не могло быть детей, а у бабушки, перед тем как она родила отца, был мертворожденный ребенок.

— Наверное, она была счастлива, когда родила сына, — сказала я.

— Да, — подтвердила Ирина, встряхивая мешок, чтобы растение упало на дно. — И еще более несчастлива, когда его убили японцы. Ему было всего тридцать семь лет.

Я посмотрела вокруг, надеясь увидеть другие интересные растения. Мне вспомнились Мария и Наташа, по поводу которых я ошибалась, думая, что они богаты. Может, считая их счастливыми людьми, я снова ошибаюсь? Где братья и сестры Наташи, ее дяди и тетки? Не во всех русских семьях один ребенок. Наверное, и у них революции и войны отняли кого-то из близких, любимых. Кажется, эта боль никого не обошла стороной.

Я заметила кустик пурпурно-белых фиалок. Их можно использовать для создания общего фона. Ирина подошла ко мне, когда я начала их выкапывать лопаткой. Мне жалко было уносить цветы с их родного места, но я шепнула им, что за ними будут хорошо ухаживать и что они смогут сделать доброе дело, прогнав тоску в лагере.

— Кстати, Аня. Я до сих пор не знаю, где ты так хорошо научилась разговаривать по-английски. Когда работала гувернанткой? — спросила Ирина.

Я подняла на нее взгляд. Она смотрела на меня, не скрывая любопытства, и ждала ответа. В ту секунду я поняла, что Иван так и не рассказал ей правду обо мне.

Я продолжала возиться с цветами. Мне было стыдно смотреть Ирине в глаза.

— Мой отец любил читать книги на английском, ну и меня выучил. На самом деле он относился к нему как к экзотическому языку, как хинди, например, и никогда не думал применять его на практике. В школе у нас тоже преподавали английский, и я закрепила свои знания. Но самая большая практика была у меня в Шанхае, потому что там приходилось говорить по-английски почти каждый день. — Я снова посмотрела на Ирину. — Но я не была гувернанткой. Я солгала.

Лицо Ирины вытянулось от удивления. Она присела рядом и уставилась на меня, открыв рот.

— А что же было на самом деле?

Вдохнув поглубже, я рассказала ей о Сергее, Амелии, Дмитрии и клубе «Москва — Шанхай». Ирина с нескрываемым изумлением смотрела на меня, но осуждения в ее глазах не было. Выдав подруге всю правду о себе, я почувствовала огромное облегчение. Как хорошо, что не нужно больше хранить в душе эту тайну! Я даже призналась ей в том, что накануне отъезда Иван сделал мне предложение.

Когда я закончила, взгляд Ирины был устремлен в лес.

— Боже мой, — после довольно продолжительной паузы и задумчивости произнесла подруга. — Ты меня ошарашила. Не знаю даже, что и сказать. — Она поднялась, стряхнула с рук землю и поцеловала меня в макушку. — Но я рада, что ты поведала мне о своем прошлом. Я понимаю, почему тебе не хотелось об этом говорить. Ты ведь не знала меня. Но с этого дня ты ничего не должна скрывать от меня, потому что теперь мы как сестры.

Я вскочила и обняла ее.

— Да, ты мне сестра! — воскликнула я, и в ту же секунду к кустах раздался какой-то шорох, да так неожиданно, что мы обе отпрыгнули в сторону. Но это оказалась всего лишь ящерица, которая решила погреться в последних лучах заходящего солнца.

— Господи! — засмеялась Ирина. — Я в этой стране не выживу!

Вернувшись из леса, мы подошли к своему дому и замерли, услышав крики на разных языках, доносившиеся изнутри. Толкнув дверь, мы увидели Эльзу, молодую венгерку с коротким черными волосами и Аимку, которая стояла между ними.

— Что случилось? — спросила Ирина.

— Она говорит, что Эльза украла у нее ожерелье, — пояснила Аимка.

Молодая венгерка, которая фигурой больше походила на мужчину, чем на женщину, замахнулась на Эльзу кулаком и закричала, но пожилая немка совсем не выглядела испуганной, как можно было бы ожидать, и лишь надменно покачивала головой.

Аимка повернулась к нам.

— Ромола говорит, что Эльза всегда наблюдала за ней, когда она снимала ожерелье и клала его в карман чемодана. Я не раз повторяла: не оставляйте драгоценные вещи в бараке.

Я посмотрела на свою матрешку, стоявшую на деревянной полочке (эту полочку я смастерила своими руками из доски, найденной на свалке), и подумала о драгоценностях, которые были зашиты в подол платьев, сложенных в чемодане. Я и не думала, что здесь дойдет до воровства.

— Почему она решила, что это я взяла его? — спросила Эльза по-английски, наверное, чтобы и я поняла. — Я тут живу уже несколько недель, и до сих пор ничего не пропадало. Пусть лучше спросит у русских девушек.

Кровь прилила к моему лицу. Я с самого первого дня старалась подружиться с Эльзой и теперь поверить не могла, что они способна на такое. Повернувшись к Ирине, я перевела слова немки. Начальница блока не стала объяснять, что сказала Эльза, всем остальным, но молодая венгерка, которая тоже понимала по-английски, решила-таки перевести. Все повернулись к нам.

Аимка пожала плечами.

— Аня, Ирина, давайте осмотрим ваши вещи, чтобы все успокоились.

От гнева, охватившего меня, застучало в висках. Только сейчас я поняла, почему здесь так ненавидели Эльзу. Я подошла к своей кровати, сорвала с нее одеяло и простыню и отбросила в сторону подушку. Все, кроме Ромолы, Эльзы и Аимки, отвернулись — им было неприятно смотреть на то, что меня заставили сделать.

Я открыла чемодан и жестом показала, что любой желающий может порыться в моих вещах. Но про себя я подумала, что теперь стану хранить платья на работе. Воодушевленная моим негодованием, Ирина тоже распахнула свой чемодан и стянула с кровати покрывала. Когда она снимала наволочку с подушки, что-то блестящее скользнуло на пол. Мы с Ириной одновременно посмотрели вниз и остолбенели, увидев, что у наших ног лежит серебряное ожерелье с рубиновым крестиком. Ромола бросилась на пол и, не скрывая радости, схватила украшение. Потом она медленно перевела взгляд на Ирину.

Эльза покраснела. Ее руки, которые она держала под подбородком, напоминали когтистые лапы.

— Это вы положили туда ожерелье! — крикнула я, поворачиваясь к ней. — Лгунья!

Глаза немки расширились, и она засмеялась. Этот мерзкий смех напоминал смех человека, довольного тем, что он всех перехитрил.

— Не думаю, что я тут самая большая лгунья. Разве не вы, русские, славитесь тем, что всегда лжете?

Ромола шепнула что-то Аимке, которая, похоже, была удивлена не меньше нас. Тень, промелькнувшая по ее лицу, не предвещала ничего хорошего.

— Ирина, — строго произнесла начальница блока, беря ожерелье из рук Ромолы. — Что это значит?

Ирина молчала и лишь переводила растерянный взгляд с Аимки на меня.

— Она не брала этого ожерелья, — вступилась я за подругу. — Это сделала Эльза.

Аимка покосилась на меня и выпрямилась. Выражение ее лица изменилось. Теперь на нем легко можно было прочитать разочарование и отвращение. Она указала на Ирину тонким пальцем пианистки и сказала:

— Нехорошо получается. От вас я такого не ожидала. — Окинув взглядом притихших женщин, наблюдавших за нами, Аимка добавила: — У нас с этим строго. Собирайте вещи и идите за мной.

Ирина замешкалась. У нее был такой потерянный вид, какой обычно бывает у честных людей, которых обвиняют в чем-то таком, что им и в голову не пришло бы сделать.

— Куда вы ее ведете? — спросила я у Аимки.

— К полковнику Брайтону.

Услышав имя полковника, я немного успокоилась. Этот здравомыслящий человек обязательно докопается до истины. Я присела на корточки, чтобы помочь Ирине собрать вещи. Много времени на это не ушло, потому что до сих пор у нее еще не было времени их распаковать.

Когда защелкнулись замки на чемодане, я свернула свои одеяла и стала укладывать вещи в чемодан.

— Что вы делаете? — поинтересовалась Аимка.

— Я тоже пойду, — ответила я.

— Нет! — Она подняла вверх раскрытую ладонь. — Вы не пойдете, если хотите и дальше работать с полковником. И если вы вообще рассчитываете когда-нибудь найти работу в Сиднее.

— Не иди, — шепнула мне Ирина. — Не нарывайся на неприятности.

Я проводила Ирину взглядом. Она пошла вслед за Аимкой и ни разу не обернулась. Эльза, зыркнув в мою сторону, стала застилать постель. Меня взяла такая злость, что я чуть было не накинулась на нее с кулаками. Сделав глубокий вдох, чтобы успокоиться, я взяла с полки матрешку и начала складывать оставшиеся вещи в чемодан.

— Идите вы к черту! — крикнула я Ромоле и ее англоязычной подруге, которые не сводили с меня глаз. Затем я взяла чемодан и выбежала в ночь, изо всех сил хлопнув на прощание дверью.

Темнота — плохое средство для успокоения нервов. Что будет с Ириной? Не могут же ее в самом деле отправить в тюрьму, Я представила себе, как она с несчастным лицом сидит в зале суда и растерянно озирается по сторонам. «Стоп!» — приказала я себе. За это в тюрьму не посадят, хотя могут наказать каким-то другим способом. Но ведь Ирина этого не заслужила! Здесь, в лагере, могут внести соответствующую запись в ее дело, и по этой причине моя подруга впоследствии не сможет найти работу. Из барака, мимо которого я проходила, донесся смех. Какая-то женщина рассказывала по-русски что-то смешное, а другие женские голоса отпускали комментарии. Господи, ну почему нас не поселили туда?

Я услышала, как у меня за спиной хлопнула дверь. Обернувшись, я увидела, что ко мне бегут обе венгерки. Я подумала, что ими хотят догнать меня и поколотить, и подняла чемодан, приготовившись защищаться, но девушка, которая понимала по-английски, сказала:

— Мы знаем, что твоя подруга не брала ожерелье. Это все Эльза. Тебе нужно пойти к полковнику и попробовать помочь подруге. Мы тоже напишем письмо, только подписывать не станем, хорошо? И еще… — Девушка замялась. — Не доверяй Аимке.

Я поблагодарила и бросилась к административному зданию. И почему я позволила Аимке остановить себя? Неужели работа для меня важнее, чем Ирина?

Когда я добралась до кабинета полковника, там все еще горел гнет. Ирина и Аимка как раз выходили. Ирина была вся в слезах. Я подбежала к ней и прижала к себе.

— Что случилось? — спросила я.

— Ей придется переселиться в палатку, — сообщила Аимка. — И в яслях она больше работать не будет. Ей сделали предупреждение. Если такое повторится, наказание будет более суровым.

Ирина попыталась что-то сказать, но слезы душили ее, и она промолчала. Я не ожидала от Аимки такого холодного отношения к нам. Мне уже начинало казаться, что ей доставляет удовольствие видеть несправедливое унижение Ирины.

— Что с вами такое? — обратилась я к Аимке. — Вы же знаете, что моя подруга не виновата. Вы сами говорили, что от Эльзы одни неприятности. Я думала, вы наш друг.

Аимка хмыкнула.

— Правда? А почему ты так решила? Я с вами знакома всего несколько дней. Ваши соотечественники разворовали все, когда пришли освобождать мою страну.

Я не нашлась, что ответить ей. Маска постепенно сползла с лица Аимки, но я еще не понимала, что было под ней. Что собой представляет эта женщина, пианистка, которая сначала казалась такой умной и доброй? Всего несколько дней назад она жаловалась на людей, которые, приехав в Австралию, привозят с собой старые межнациональные конфликты. Теперь же, суди всему, ее больше всего раздражало в нас то, что мы были русскими.

— Она сказала, что если ты хочешь, то можешь перебраться в палатку вместе со мной, — утирая слезы, пробормотала Ирина.

Я посмотрела на подругу. Ее глаза покраснели от слез.

— Конечно, я тебя не брошу, — заверила я Ирину. — Эта стерва не будет начальницей ни над тобой, ни надо мной.

Первый раз в жизни я употребила бранное слово, но почему-то вместе с изумлением почувствовала и гордость, что сделала это.

— Я знала, что вы одного поля ягода. — Аимка надменно посмотрела на нас, выпятив нижнюю губу.

Дверь в кабинет полковника открылась, и в просвете показалась голова Брайтона.

— Что тут за шум? — спросил он, почесывая ухо. — Уже поздно, а мне нужно еще поработать.

Присмотревшись, полковник наконец узнал меня.

— Аня! Все в порядке? — спросил он. — Что происходит?

— Нет, полковник Брайтон, — ответила я, — не все в порядке. Мою подругу безосновательно обвинили в воровстве.

Полковник вздохнул.

— Аня, зайдите ко мне на минуту. Попросите свою подругу подождать. Аимка, вы можете идти, на сегодня все.

Аимка недовольно нахмурилась, услышав, каким тоном полковник обращался ко мне. Тем не менее она расправила плечи и зашагала по дорожке обратно к баракам. Я сказала Ирине, чтобы она подождала, и зашла с полковником в кабинет.

Брайтон сел за письменный стол. Под глазами у него были круги, и казалось, что он раздражен. Но это никак не повлияло на мою решимость. Работа по пересадке саженцев и сортировке писем для меня была не так важна, как Ирина.

Он погрыз кончик карандаша, потом навел его на меня и сказал:

— Можете спросить у моей жены, и она подтвердит, что я иногда принимаю поспешные решения. Но, приняв решение, я никогда не отменяю его. Возможно, Роуз забудет упомянуть только одно: еще ни разу не было такого, чтобы я ошибся. Так вот, относительно вашего приема на работу я принял решение в ту же секунду, как только увидел вас. Вы были честны и готовы упорно трудиться.

Полковник встал из-за стола и подозрительно близко подошел к карте Австралии. Я уж подумала, что сейчас услышу очередную лекцию на тему «демографического вопроса».

— Аня, если вы скажете, что ваша подруга не брала ожерелья, я поверю вам. Во всяком случае, я тоже в этом сомневаюсь и поэтому просмотрел ее дело. В деле вашей подруги, как и в вашем, есть письмо от капитана Коннора. Он написал о ее мужестве при спасении психически нездоровых пациентов во время тайфуна. Если капитан Коннор такой же занятой человек, как и я, а мне думается, так оно и есть, у него вряд ли нашлось бы время писать характеристики на всех людей, которые прошли через его руки. Вероятно, у него были веские основания, чтобы потратить свое время и написать о вас хвалебные отзывы.

Как мне хотелось, чтобы Ирина в эту секунду оказалась в кабинете рядом со мной и услышала слова полковника! Впрочем, она все равно не смогла бы его понять.

— Благодарю вас, полковник, — отозвалась я. — Мне очень приятно то, что вы говорите.

— Я велел отселить Ирину в палатку не для того, чтобы накапать, — продолжил он. — Я считаю, что будет лучше, если она окажется подальше от Аимки. Но больше я об этом ничего не скажу, потому что мы очень нуждаемся в людях, владеющих языками. Когда появится возможность, я найду Ирине другое жилье, но пока ей придется смириться с тем, что есть.

Мне захотелось обнять его, но я, естественно, воздержалась. Поблагодарив Брайтона еще раз, я направилась к двери. Полковник склонился над какой-то тетрадью и стал писать.

— И вот еще что, Аня, — произнес он, когда я уже закрывала за собой дверь. — Не рассказывайте никому о нашем разговоре. Не хочу, чтобы люди стали думать, что у меня есть любимчики.

Белая гардения

Недели, последовавшие за происшествием с ожерельем, были горькими. Хотя полковник Брайтон не внес Ирину в черный список и даже Ромола со своей подругой, которую звали Тесса, вспомнили все, что знали по-русски, чтобы сказать ей, что они не считают ее виноватой, Австралия у Ирины перестала вызывать восторг. Наше новое жилье не улучшило ситуацию. Палатка находилась на самом краю лагеря, вдали от всех остальных, где жили сицилийцы, которых должны были в скором времени отправить на север, на тростниковые поля, и еще дальше от женского туалета. Вставая в полный рост, я касалась головой потолка нашего убогого жилища, а полом здесь служила обычная земля, да еще пыльная, из-за чего все наши вещи тоже пропитались запахом пыли. Хорошо, что основное время я проводила на службе в административном здании, но Ирина, которая осталась без работы, целыми днями лежала в постели или слонялась вокруг почты, ожидая вестей от Розалины.

— Франция очень далеко отсюда, — пыталась я втолковать ей. — Письмо будет идти туда несколько недель, а Розалина не может все время слать телеграммы.

Единственное, к чему Ирина не утратила интерес, это уроки английского языка. Поначалу меня это радовало. Когда я приходила с работы, она практиковалась в произношении гласных или читала со словарем «Australian Women's Weekly». Я думала, что раз у нее не угас интерес к языку, дела пойдут на лад. Но потом я поняла, что уроки английского были частью ее подготовки к переезду в Соединенные Штаты.

— Я хочу уехать в Америку, — как-то утром сказала она, когда я приняла душ и стала переодеваться, чтобы пойти на работу, — Если бабушка выздоровеет и ее примут в США, мне нельзя упускать этот шанс.

— Все образуется, — ответила я. — Мы соберем денег и найдем нормальную работу в Сиднее.

— Я тут зачахну, Аня, ты это понимаешь? — воскликнула ими. Ее глаза налились слезами. — Я не хочу оставаться в этой ужасной стране, среди ее ужасных жителей. Мне нужно ощущение красоты. Мне нужна музыка.

Я присела на край кровати и взяла ее за руки. С Ириной происходило именно то, чего я больше всего боялась. Если она утратит надежду, смогу ли я продолжать надеяться?

— Мы не мигранты, — сказала я. — Мы — беженцы. Разве мы можем уехать? По меньшей мере нам нужно заработать хотя бы какие-то деньги.

— А как же твой друг? — спросила она, хватая меня за рукав. — Американец?

Я не решилась рассказать ей, что сама уже много раз думала написать письмо Дэну Ричардсу. Но мы с австралийским правительством подписали контракт, и я сомневалась, что Дэн в этой ситуации мог помочь нам. Во всяком случае, нужно было подождать хотя бы два года. Я слышала, что за нарушение контракта высылали из страны. А куда нас могли выслать? И Россию? Там бы нас расстреляли.

— Я подумаю об этом, если ты пообещаешь провести день с Марией и Наташей, — сказала я подруге. — Они говорили, что им не помешал бы помощник в столовой, к тому же там хорошо платят. Ирина, мы будем работать, накопим денег и поедем в Сидней.

Сначала она не соглашалась, но, поразмыслив, все-таки решила, что, работая в столовой, можно было бы начать копить на поездку в Америку. Я не стала с ней спорить, поскольку была довольна и тем, что Ирина перестанет все дни проводить и одиночестве. Я дождалась, пока подруга оденется и причешется, и мы вместе направились в столовую.

Душевное состояние Ирины, похоже, вызвало волнение не только у меня. Когда вечером я вернулась в палатку, то застала там Льва, мужа Марии, и их зятя Петра. Первый был занят тем, что подрезал траву, которой заросло все вокруг, а второй сколачивал из досок пол.

— Ирина страшно боится змей, — пояснил Петр. — Так ей будет спокойнее.

— А где она? — спросила я.

— Мария с Наташей повели ее в кинозал. Там есть пианино и Наташа хочет опять начать играть. Они собираются убедить Ирину петь.

В сумке с инструментами, которые они принесли, я заметила кирку и спросила, можно ли мне ее взять, чтобы вскопать землю в садике перед палаткой.

— Тот сад, что ты устроила у входа и вокруг флагштока, великолепен, — произнес Лев, выпрямившись и отбросив в сторону серп. — У тебя просто талант к садоводству. Где ты ни училась?

— У моего отца в Харбине был сад. Наверное, я научилась, когда наблюдала за ним. Он говорил, что для души полезно иногда копаться в земле.

Последние часы до наступления сумерек Петр, Лев и я были заняты тем, что благоустраивали нашу палатку. Когда мы закончили, ее было не узнать. Внутри пахло сосной и лимоном. Снаружи я посадила колокольчики, маргаритки и несколько гревиллей. Подстриженный газон дополнял картину.

— Теперь все в лагере обзавидуются, — рассмеялся Лев.

Общество Марии и Наташи немного улучшило настроение Ирины, но не сильно. Она не хотела всю жизнь провести в лагере, а мы по-прежнему не имели представления, когда сможем по ехать в Сидней. Я попробовала отвлечь ее от невеселых мыслей поездкой в город. Чтобы до него добраться, нужно было минут двадцать ехать на местном автобусе. В тот день еще несколько людей из лагеря ехали в город, но никто из них не разговаривал ни по-русски, ни по-английски, поэтому расспросить их не удалось. Когда автобус стал подъезжать к городу, мы увидели улицы, которые по ширине были, как два квартала в Шанхае. По обеим сторонам к ним липли бунгало из песчаника и одноэтажные домики, прятавшиеся за белыми палисадниками. Росшие на обочинах вязы, ивы и огромные амбровые деревья своими переплетенными ветвями укрывали дорогу от солнца.

Автобус остановился на главной улице среди домов, окруженных чугунными оградами, и магазинов с навесами из гофрированных листов железа. На углу возвышалась церковь в георгианском стиле. У тротуаров, бок о бок с лошадьми, привязанными к корытам с водой, стояли запыленные машины. С другой стороны улицы мы увидели пивную, занимавшую трехэтажное здание. На ее стене была нарисована реклама пива «Тухис»: мужчина, играющий в гольф.

Миновав магазин тканей, скобяную лавку и универмаг, мы с Ириной подошли к кафе-мороженому, где из динамика звучала музыка Диззи Гилеспи. Афро-кубинский джаз до того не вязался с этой сухой и пыльной улицей, что даже Ирина начала улыбаться. Женщина в платье на пуговицах подала шоколадное мороженое в вафельных рожках, которое нам пришлось съесть очень быстро, потому что оно сразу начало таять, как только мы вышли из кафе.

Я обратила внимание на мужчину, который наблюдал за нами с автобусной остановки. Его красное лицо и мутные глаза свидетельствовали о том, что он был пьян. Я сказала Ирине, что нам лучше перейти на другую сторону улицы.

— Эй вы, реффосы [12], отправляйтесь домой! — рыкнул он. — Вы нам тут не нужны!

— Что он сказал? — спросила у меня Ирина.

— Он просто пьян, — ответила я, стараясь быстрее увести ее от автобусной остановки. Мне не хотелось, чтобы Ирина видела темную сторону Австралии.

— Убирайтесь туда, откуда приехали, грязные шлюхи! — закричал он нам вдогонку.

Сердце чуть не выпрыгнуло у меня из груди. Меня так и подмывало обернуться и посмотреть, не гонится ли он за нами, но я не стала этого делать, понимая, что нельзя показывать свой страх.

— Грязные шлюхи! — еще раз рявкнул он.

В пивной открылось окно, и кто-то крикнул:

— Заткнись, Гарри!

К моему удивлению, Ирина засмеялась.

— Это я поняла, — сказала она.

Главная улица переходила в парк, окруженный соснами. В самом парке было много красивых, богато украшенных фонтанами и клумб, густо усаженных бархатцами. Рядом с эстрадой для оркестра, увитой цепкими лианами бугенвиллеи, на коврике, расстеленном на траве, расположилась семья. Когда мы поравнялись с ними, глава семейства пожелал нам доброго утра. Ирина приветливо ответила ему по-английски, но встреча с пьяным на остановке выбила нас из колеи, поэтому мы не остановились, чтобы поговорить с этими приятными людьми.

— Какой красивый парк, — заметила я.

— Да, особенно по сравнению с лагерем.

Мы присели на ступеньках эстрады. Ирина нарвала клевера и принялась плести венок.

— Я и не думала, что рядом с нами есть какая-то цивилизация, — оживленно произнесла она. — Мне казалось, что есть только лагерь, а вокруг — пустота.

— Надо было раньше сюда приехать. — Я обрадовалась, что Ирина наконец заговорила о чем-то приятном.

Она закончила плести венок и повесила себе на шею.

— На твоем месте я бы возненавидела меня, — с грустью произнесла подруга. — Подумай только, если бы не я с бабушкой, ты была бы уже в Нью-Йорке.

— Я и так как-нибудь до Нью-Йорка доберусь, — сказала я. — И тебя с собой возьму.

Ирина подняла на меня глаза. Они были полны слез. Я говорила совершенно искренне. Какой бы тяжелой ни казалась жизнь в Австралии, не было никакой гарантии, что в Америке нас ожидает рай. Главное ведь не страна, в которой ты живешь, а люди, окружающие тебя.

— Единственное, что имеет для нас значение, это выздоровление Розалины. Нам нужно привезти ее сюда, — после паузы добавила я.

Ирина сняла с шеи венок и надела на меня.

— Я люблю тебя, — с благодарностью прошептала она.

Белая гардения

Кроме подавленного настроения Ирины, больше всего в эпизоде с украденным ожерельем меня огорчило то, как Аимка повела себя с нами. Я не могла понять, почему сначала она старались быть такой приветливой, если глубоко в душе ненавидела русских. Эта загадка разрешилась через несколько недель, когда и прачечной я повстречалась с Тессой.

— Привет, — сказала я, не вынимая рук из мыльной воды.

— Привет, — ответила Тесса. — Как твоя подруга?

— Ей лучше.

Тесса засунула руку в карман и достала спичечный коробок. Чиркнув спичкой, она зажгла бойлер, потом той же спичкой прикурила сигарету.

— Я слышала, у вас теперь не палатка, а загляденье, — произнесла она, выпуская струйку дыма через уголок рта.

Я выкрутила блузку и бросила ее в раковину для полоскания.

— Да, — подтвердила я. — Теперь это дворец.

— А у нас сплошные неприятности. — Девушка вздохнула.

— Эльза старается? — спросила я.

Она на секунду задумалась и раздраженно сказала:

— Эльза — просто сумасшедшая. А вот Аимка — настоящая стерва. Она всех с ума сводит.

Я вынула пробку в раковине, выкрутила остальное белье и бросила его в корзинку.

— Это как же?

— Она настраивает Эльзу против нас. Мы молоды, нам иногда хочется и с мужчинами пообщаться, ну ты понимаешь. Аимка должна была поселить Эльзу с женщинами постарше или с такими же черствыми, как она сама, немками, которые только и думают, как бы не нарушить правила. Но Аимка этого не делает. Она всех изводит.

— Ничего не понимаю. — Я покачала головой. — Она жила в Будапеште, в семье, которая укрывала евреев во время войны. Наверняка это были добрые люди.

От удивления у Тессы глаза чуть не вылезли из орбит.

— Кто тебе это сказал? — Девушка погасила сигарету и вплотную приблизилась ко мне. Осмотревшись, нет ли кого рядом, Тесса продолжила шепотом: — Аимка — венгерка, но жила в Польше. Известно, что она сотрудничала с оккупантами. Помогала посылать на смерть еврейских женщин и детей.

В тот день я вернулась с работы со странным ощущением размышляя о том, что, оказывается, есть целые пласты жизни, о существовании которых я даже не догадывалась. В Европе происходило нечто такое, что никогда не будет понято до конца. Раньше я думала, что Шанхай полон грязи и лжи, но теперь жизнь в Шанхае — по крайней мере, та ее сторона, которая была знакома мне, — вдруг стала казаться довольно простой: если у тебя есть деньги, живи в свое удовольствие, если денег нет — посторонись.

Вернувшись к палатке, я увидела Ирину, которая копалась на небольшом огородике на заднем дворе. Вечернее солнце светило ярко, и мне пришлось прищуриться, чтобы разглядеть, что она там делала. Ирина сидела на четвереньках и смотрела на что-то за углом палатки. Я подумала, что, возможно, ей все-таки удалось повстречаться со змеей, но, когда я подошла Оли же, Ирина улыбнулась и прижала палец к губам.

— Иди сюда, — шепнула подруга, знаком приглашая меня посмотреть ей через плечо.

Я тоже опустилась на четвереньки и подползла к ней. С другом стороны палатки какое-то животное с круглой спиной, мускулистыми ногами и длинным хвостом пощипывало травку, совсем как корова. Наверное, оно почувствовало, что мы на него смотрим, потому что повернуло к нам свою морду. У него были длинные, похожие на заячьи, уши и сонные карие глаза. Я узнала его. Я им дела такое животное на картинке в энциклопедии. Кенгуру.

— Правда, красавец? — восхищенно произнесла Ирина.

— А я думала, ты назовешь его еще одним мерзким австралийцем.

Мы рассмеялись.

— Нет, он очень симпатичный.

Белая гардения

Как-то утром, в начале февраля, я сидела в административном здании и перебирала письма, впо