Book: Голос ангельских труб



Голос ангельских труб

Инна Бачинская

Голос ангельских труб

©Бачинская И.Ю., 2013

©Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2013


Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.


©Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

О цикада, не плачь!

Нет любви без разлуки

Даже для звезд в небесах.

Кобаяси Исса, 1768–1827

Все действующие лица и события романа вымышлены, и любое сходство их с реальными лицами и событиями абсолютно случайно.

Автор

Глава 1. Добро пожаловать!

Разухабистая музыка «живого» оркестра – Шибаев различал скрипку и фортепьяно, резкий, усиленный микрофонами голос бесформенной певицы с гривой иссиня-черных волос, затянутой в черное открытое платье с блестками, гомон нетрезвых голосов, визгливый хохот женщин, звяканье стаканов, ножей и вилок – все было чужим, враждебным и заставляло держаться настороже. Он не привык к ресторанам, и сейчас задавал себе вопрос: так ли сильно отличается здешняя ресторанная публика от отечественной. На этот вопрос ответа у него не было. Но одно Шибаев знал твердо: он никогда не сможет расслабиться, ощущая шкурой свою чужеродность и неуместность здесь. Ему казалось, что окружающие шестым или седьмым чувством вычислили в нем чужака, и теперь подчеркнуто не смотрят в его сторону, демонстрируя полнейшее равнодушие. Ему даже чудилось, что время от времени он ловит на себе их быстрые, острые испытующие взгляды, что, скорее всего, являлось фантазией чистейшей воды. До него никому не было дела. Народ отрывался от души. Посетители громко здоровались с друзьями и даже ходили друг к другу в гости – размахивая руками, надолго зависали над чужим столиком, громко делясь последними новостями. По залу шлялся тощий, пьяноватый, сильно нарумяненный парень с придурковатым лицом, наряженный в женское платье и соломенную шляпку. Он цеплял посетителей, хлопал их по плечам, плюхался на колени женщинам и отпускал замечания, от которых публика тащилась до колик. На долю секунды Шибаев поймал его вполне трезвый жестковатый взгляд – тот сразу же отвел глаза.

После сидения в аэропорту, сначала в России, потом во Франкфурте, дожидаясь нью-йоркского рейса, затем восьмичасового перелета через океан Шибаеву хотелось спать – дома сейчас около пяти утра. Он чувствовал себя не в своей тарелке, от запахов еды его мутило, визгливая певица раздражала, пьяноватый парень с трезвым взглядом вызывал гадливость.

Взгляд его скользил по завсегдатаям, а в том, что это завсегдатаи, Шибаев не сомневался, – все эти люди чувствовали себя здесь как дома. Женщина в золотом вечернем платье за соседним столиком, на которую он обратил внимание – не очень молодая, все еще красивая, с гривой ярко-рыжих волос, небрежно заколотых на макушке массивной янтарной заколкой, достала из сумочки сигареты и зажигалку. «Опять? – укоризненно произнес ее спутник, унылый и длинный, с выражением непроходящей обиды на породистом лице. – Ты же только что курила!» – «Арик, пошел на фиг! – ответила хладнокровно дама, не понижая голоса. Встретилась зглядом с Шибаевым, нисколько не смутившись. – Дай мне жить!» – «Кто кому?» – спросил Арик горько.

Шибаев отвел глаза, невольно посочувствовав мужику.

– Ты чего, мэн, расслабься! – кричал Лёня, набивая рот снедью. – Тебе такая жрачка у вас там и не снилась! Ничего, привыкнешь. Тут свободный мир! Давай, не стесняйся! Селедочка, семга, грибочки, у Ромика все есть!

Ромик, видимо, владелец ресторана.

Лёня выплеснул «Боржоми» в бочку с искуственным деревом, стоявшую рядом с их столиком, и налил в фужеры водку. Утерся салфеткой, поднял фужер:

– Давай, за нас! За успех нашего безнадежного дела!

Он захохотал, закашлялся, захлебываясь, залпом осушил фужер, со стуком поставил его на стол и зачавкал с новыми силами.

Шибаев тоже выпил залпом, сам не зная толком зачем. Лёня ему не нравился шныроватым видом, бегающими глазами, жадностью к еде и питью, за которыми угадывалась всеядность и в отношениях с людьми и в делах, вернее, делишках. У таких, как Лёня, дел не бывает. Такие, как он, по жизни обтяпывают делишки. Шибаев, мент со стажем, нутром чувствовал в нем классового врага. Навидался он таких шестерок за свою жизнь, продажных и жадных, как уличная девка. Мысль о том, что не стоило соглашаться идти в ресторан, хватило бы и рядовой забегаловки, снова пришла ему в голову. Но, как говорится, в чужой монастырь… Так что терпите, Александр Шибаев тире Волков, за все уже заплачено. А также все схвачено. Лёня – стартовая площадка, связной, гид, а дальше – большой привет! Разойдемся, как корабли. И чем раньше, тем лучше. Сами разберемся, что к чему. А пока, чтобы не выходить из формы и не терять времени даром, изучайте местные быт и нравы, господин разведчик. Умение ориентироваться на незнакомой местности может очень пригодиться в недалеком будущем. Одним словом, изучайте матчасть, Шибаев. И не расслабляйтесь вопреки советам нового знакомого.

Хмель сразу же ударил ему в голову. Зал с вопящей и жующей публикой словно отодвинулся, и шум стал приглушеннее. Голова наполнилась гулом и заломило в висках. Лёня виделся неясно, причем отдельными фрагментами – то выныривал чавкающий толстогубый рот, то бессмысленные белые глаза, то кривоватый сломанный нос. Вакуум, как гигантская воронка, стремительно разрастался вокруг Шибаева, затаскивая его глубоко внутрь. Лёня, упираясь руками в стол, вдруг стал подниматься. Вилка упала на пол, глухо звякнув. Лицо у Лёни стало сосредоточенное, как будто он прислушивался к чему-то происходящему внутри организма. «Сейчас рванет», – невнятно подумал Шибаев, видя Лёню как бы в тумане. Тот, с минуту молча постояв у стола, словно вспоминая, зачем встал, не издав ни звука, покачиваясь, пошел из зала. Шибаев проводил его бессмысленным взглядом. Далеко вытянув вперед руку, взглянул на часы. Без трех семь утра. «Значит, здесь у них… минус восемь, – стал соображать. – Получается одиннадцать вечера».

Он сидел, уставившись невидящим взглядом в тарелку, жуя кусочек черного хлеба. Лёни все не было. Кажется, он уснул ненадолго, на пару минут всего. Его разбудил официант, убирающий пустые тарелки. Шибаев снова посмотрел на часы – половина восьмого. Лёни нет уже полчаса. «Слушай, парень, тут один… – он затруднился, как назвать Лёню, «другом» – не повернулся язык, – … со мной был, может, плохо человеку. Ты его не видел?» Официант пожал плечами, проворно сгреб тарелки и понес, почти побежал, из зала. Он исчез в той двери, что и Лёня уже тридцать четыре минуты назад…

Шибаев осмотрелся. На сцене возникла новая певица – молодая полураздетая девица со смазливым, сильно накрашенным личиком. Голоса у нее не было, но танцевала она профессионально. На долгий миг они сцепились взглядами, и девушка улыбнулась ему кончиками рта. Шибаев почувствовал легкий укол тревоги. Снова скользнул взглядом по залу, стараясь сделать это как можно небрежнее. Никто на него не смотрел, все были заняты едой и друг другом. Женщина в золотом платье сидела, подперев щеку рукой, – видимо, задумалась о смысле жизни. Арик исчез. Шибаев снова взглянул на певицу, но та, запрокинув голову, исполняла что-то похожее на танец живота.

Преувеличенно осторожно он встал из-за стола и через зал направился к двери, за которой скрылся Лёня. Там праздник кончался – полутемный узкий коридор был полон сизого чада и вони, откуда-то сильно сквозило. Шибаев увидел несколько низких дверей, на двух из них, коричневых, были изображены узнаваемые фигурки из белого пластика – туалеты. Он потянул за ручку дверь мужского – она распахнулась. Внутри было темно и, кажется, пусто. Нашарив пластмассовую кнопку, Шибаев включил свет. Постоял секунду, раздумывая. Погасил свет, вышел и осторожно прикрыл за собой дверь. Осторожно приотворил следующую, заглянул – маленькое помещение, вроде кладовой, ящики с битой посудой, полиэтиленовые мешки с пластиковыми бутылками, на вешалке – замызганная одежда. Он закрыл створку и собирался проверить другие помещения. Остановился, закуривая и пережидая пробегающего официанта. Что-то, возможно запах, заставило его открыть дверь кладовой снова – он вошел внутрь, отодвинул ногой мешки, приподнял тряпки на вешалке и увидел Лёню. Тот сидел, скорчившись, под вешалкой, спиной к стене, заваленный тряпьем. На полу у его ног – пестрая вонючая лужа – Лёню все-таки стошнило. Шибаеву не понадобилось проверять пульс, чтобы определить: Лёня мертв. Уж он-то навидался трупов в своей жизни. Он тронул его за плечо, и Лёня стал заваливаться вперед и набок. На его спине между лопаток, на светло-бежевой из искуственной замши рубашке, расплывалось темное пятно…

Шибаев выпрямился, раздумывая, что же делать. Хмель мгновенно выветрился, голова стала пустой, как воздушный шарик, – даже потоки воздуха ощущались внутри, и спать уже не хотелось. Он прислушался. По коридору сновали официанты, поминутно хлопали двери. Из зала урывками доносилась музыка и пьяные голоса. Шибаев дождался паузы и выскользнул из своего укрытия. Нечистой салфеткой, случайно завалявшейся в кармане, провел по ручке двери. Сунул салфетку обратно и пошел по коридору, прикидывая, где кухня. Мельком пожалел о кожаной куртке, оставшейся на спинке стула в зале. Для достоверности он шарил в карманах в поисках неизвестно чего – то ли зажигалки, то ли сигарет. Посторонился, пропуская официанта, пробегавшего мимо. Пошел за ним, надеясь, что где-то там может оказаться выход.

Дверь из двух качающихся половинок, как в салуне из кино про Дикий Запад, вела на кухню, где жарилась, булькала, шипела и шкворчала на громадных сковородках и в кастрюлях разная снедь, гремела посуда, из кранов били струи воды, вспыхивали, треща, столбы адского пламени, а в воздухе стоял убойный запах готовящейся еды и отборный мат поваров и посудомойщиков.

– Сюда нельзя! – заорал краснорожий распаренный тип в несвежем халате, возникая перед Шибаевым, как черт из табакерки. Тот молча отодвинул краснорожего и, лавируя, быстро двинулся к двери в конце кухни, распахнутой в ночь. – Эй! – кричал краснорожий, побежав следом. – Нельзя, ты че, не понял?

Шибаев, следуя законам ускорения, летел к выходу, опрокидывая на своем пути какие-то грохочущие кастрюли и спотыкаясь о ящики с помидорами и зеленью. Краснорожий упал, зацепившись фартуком за угол оцинкованного стола, и разразился ругательствами. Кто-то еще бросился за Шибаевым. Остальные, полуголые, распаренные и потные, пялились, оставив работу и не предпринимая ни малейших усилий к поимке беглеца.

Шибаев выскочил из преисподней в довольно теплую октябрьскую ночь и быстро пошел прочь, минуя полутемные задворки, огромные черные мешки с мусором, решетки запертых наглухо калиток и ворот. Несмотря на поздний час, было светло и довольно многолюдно. Народ неторопливо гулял. Над улицей, опираясь на толстые лапы-колонны, крышей висела эстакада, по ней ежеминутно грохотали поезда. Шибаев заставил себя замедлить бег, приноравливаясь к прогулочному шагу прохожих. Он оглянулся на яркие огни «Старой Аркадии», куда около двух часов назад привел его Лёня. «Поужинаем, – сказал он. – Обмоем твой приезд. Расскажешь, как там дома». Чемодан с нехитрыми пожитками Шибаев оставил в мотеле в пустынном квартале Кони-Айленда, куда Лёня доставил его из аэропорта. Пока Шибаев умывался в туалете, Лёня походил по комнате, выглянул из окна, посидел на широкой кровати, накрытой голубым стеганым покрывалом. Потащил его в ресторан, заметив, что ужин оплачен. «Сегодня гуляем, – сказал Лёня, – а завтра поговорим».

Шибаев, не торопясь и сунув руки в карманы пиджака, шагал вдоль грохочущей эстакады. Лёня, заколотый, сидел под вешалкой в подсобке ресторана, а те, кто это сделал, сейчас, вероятно, ищут его, Шибаева, – такова расстановка сил на данный момент. Можно, конечно, взять такси и убраться с Брайтон-Бич, благо деньги есть. Но Шибаев помнил, как работает американская полиция и, в отличие от Лёни, не считал копов придурками. Если поднимется шум, вызовут полицию. Если поднимется шум… Если.

Шибаев рассматривал ситуацию, в которой оказался, поворачивая ее так и этак. Наверняка поднимется, решил он наконец, иначе не стали бы мочить Лёню в ресторане, есть много других укромных мест. А сделано это с прицелом в него, Шибаева: вместе пришли, потом оба вышли, потом одного нашли в подсобке заколотым, а другой исчез. И официанты вспомнят, как он торчал в коридоре, поджидая дружка, и как ворвался на кухню, сбивая с ног обслугу. И пойдет писать губерния! Полицейские опросят водителей такси и обязательно выйдут на того, кто вез подозреваемого и высадил в определенном районе. И что дальше? А ничего. Он растворится в большом городе Нью-Йорке – ищи-свищи. Сделает свое дело и… Если только ему дадут сделать это самое дело. Его ждали – конспирация ни к черту не годится, и теперь не узнать, с чьей подачи он прокололся. Лёнька? Или в окружении заказчика завелся крот? Его, Шибаева, красиво подставили, намереваясь красиво убрать руками полиции.

Он продолжал неторопливо идти в никуда, рассматривая вывески на русском и прислушиваясь к русской речи с обилием американизмов. Необычное для октября влажное густое тепло, наплывающее с океана, шарканье шагов и грохот поездов по эстакаде, странный язык – мир вокруг казался ему ненастоящим, бутафорским.

* * *

О, Брайтон-Бич, многократно воспетый в художественной литературе, а также с эстрады! Даже, если не прибавить ничего больше, то у всякого мало-мальски зрелого и читающего художественную литературу, а также прессу человека, к тому же обремененного житейским опытом, возникнет перед мысленным взором образ этого необычного места. Маленькая Одесса, маленькая Россия, государство в государстве со своими законами, обычаями и нравами, своим сочным языком и колоритной публикой… Именно публикой, потому что шумный, неунывающий, предприимчивый Брайтон-Бич похож на театр с грязноватыми декорациями и пестрым реквизитом, разношерстными пьесами, актерами и статистами в сверкающих нарядах из театральных костюмерных и программками на местном новоязе.

Брайтон-Бич – это не только театр с вечной пьесой, одной-единственной – «Смотрите, как нам тут хорошо!» Это еще ярмарка, где можно купить все – от валерианки отечественного розлива до медалей последней мировой войны.

И обжорка с обилием копченого, маринованного, жареного, сочащегося жиром и сиропом. Еда, еда, еда – море еды, до полного изнеможения, спирания дыхания и обморока.

И дух – гордость новых американцев, с их «God Bless America»[1] – новая родина, и скрытая, загнанная глубоко внутрь ностальгия по настоящей родине у некоторых, признаваться в которой неприлично, но она иногда сосет и тянет, как зажившая лишь недавно рана, маскируемая высокомерным любопытством – как там, на бывшей родине? – и чувством превосходства: мы тут, в свободной стране, а они там, где и были, неудачники.

И язык – смачный одесско-американский новояз, вариант великого и могучего, особый сленг, особая мелодия, такая же щедрая, сочная и колоритная, как и все здесь.

И марш «Прощание славянки», исполняемый на аккордеоне фальшиво и душевно старым человеком, а другой, его ровесник, тут же рядом, торгует нехитрым товаром – разной мелочовкой, вроде тройчатки, бутылочек с зеленкой, валокордином, разложенной на коврике прямо на тротуаре. И другие старики с медалями последней мировой во всю грудь в погожий день на бордвоке[2], под навесом от солнца, с бесконечными разговорами за политику, Израиль, терроризм, возможную (упаси Бог!) войну и успехи детей.

И забытый, из детства, запах горячих, с пылу с жару, бабушкиных пирожков с картошкой, капустой, мясом, вишнями, смешанный с влажным густым духом океана, с запахами укропа, дынь и клубники из зеленных лавок.

И матрешки, самовары, книги, песни, кинофильмы – в новом доме, как в старом. И меноры[3].

Золото, самоцветы, меха, дубленки – много и все сразу.

Пышность праздников – бар-мицв[4], свадеб, юбилеев. Невыносимый блеск вечерних туалетов, обнаженные спины, скромное обаяние бриллиантов на каждом пальце обеих рук… «Хава нагила», «Семь-сорок», «Тройка с бубенцами», цыганочка – для понимающих, и современная попса для молодняка.

Все знакомы. Все дружат. Были знакомы еще там. Окликают друг друга по имени, останавливаются, надолго перегораживая тротуар, громко обмениваются новостями. Прогуливают собачек.

Всего в избытке на Брайтон-Бич, маленьком филиале Союза, маленькой Одессе, маленькой России: еды – обычной и кошерной, тела, золота, суеты, вальяжности, крика, музыки, праздников, собачек, успехов и неудач.



Глава 2. Новые знакомства

Свернув в боковую улочку, Шибаев сразу вышел к океану, почувствовав впереди ворочающееся живое марево. Длинный деревянный настил на сваях – бордвок – тянулся вдоль берега. От океана его отделяла широкая полоса пляжа, слабо светлеющего в огнях ресторанов и баров. Шум поездов здесь не слышался, было почти безлюдно – одинокий мужчина прогуливал собачку, да пробежал молодой негр в белых трусах и белых кроссовках – почти человек-невидимка. Долетала негромкая музыка из прибрежных ресторанов.

Шибаев спустился по ступенькам и, увязая в песке, обходя жестянки из-под кока-колы и пива, прочей нечистой дряни, побрел к океану. На пляже не было ни души. Океан шевелился и дышал в темноте, равномерно ударяя в берег мелкой сверкающей волной. Шибаев оглянулся – яркая реклама ресторанчиков заканчивалась через метров пятьдесят, и дальше светили лишь уличные фонари. Деревянный тротуар, изгибаясь дугой, уходил далеко влево, а справа ограничивался не то строением, не то стеной – в темноте не разглядеть.

…Он сидел на влажном камне волнореза, уходящего в океан. Подбивал бабки…

* * *

Три недели назад позвонил гений дзюдо – Михаил Степаныч Плюто, шибаевский тренер по самбо, человек со связями, пристраивающий его в дело по старой дружбе. Шибаев не очень верил, что Заказчик, как он окрестил козырного знакомого Плюто, которого видел всего раз, потребует его услуг. Шибаев паленый мент, глупо попавшийся на мелкой взятке. Самым постыдным и обидным для самооценки было именно то, что на мелкой: рисковать, так по-крупному. Вот если бы он ушел на вольные хлеба сам, то и цена ему была бы соответствующая. Мало ли бывших коллег работают в частных фирмах и живут припеваючи? Шибаев до сих пор не решил, правильно ли он сделал, рассказав Заказчику о своем падении. То есть, головой он понимал, что поступил правильно, так как земля слухами полнится, и узнать такому человеку, как Заказчик, что с ним случилось, раз плюнуть – не для того же он ушел, чтобы заниматься всякой мелочовкой, вроде засад на блудящих мужей. Бизнес, от которого его изначально тошнило, а куда денешься? Друг детства Алик Дрючин, адвокат, поставляет клиентов. Правда, с дальним прицелом, не забывая и себя, – людей, которым веришь в наше подлое время падения устоев, можно пересчитать по пальцам, причем за глаза хватит одной руки. А клиенты у Алика самые разношерстные, и услуги частного сыщика, которому можно доверять, на вес золота. До золота правда не дошло, но в финансовом отношении жизнь, можно сказать, вошла в колею. Хотя с души воротило. Шибаев был мент и никогда не видел себя вне структуры. Конечно, бывало и у них всякое – и грязь и подлость, но он, как собака-овчарка, твердо знал, что голодный ли ты, сытый, несправедливо выпоротый кнутом пастуха, – а стадо нужно охранять. Хотя, какой там кнут… Шибаев ходил в любимчиках, и будущее у него было светлым и безоблачным. Да что об этом сейчас.

Так что, скорее всего, он сделал правильно, рассказав правду, хотя и не любил выворачиваться наизнанку. Он был уверен, что вранье превращает человека в заложника. То есть привирать можно и даже нужно – так устроена жизнь, что без этого не обойтись, особенно в семейных делах, но когда доходит до серьезных вещей, да еще такой мужик, как Заказчик, – губы улыбаются, а в глазах лед – ждет ответа, то лучше не врать. Да и себя опускать негоже. Выгнали его за дело – поплатился, понес заслуженное наказание, не жалуется, несет крест. Кричать на весь мир о том, что с ним случилось, он не будет, но и на прямой вопрос даст прямой ответ. Если он Заказчику не подходит – ничего не поделаешь, разбежались, и точка! Был, правда, в предприятии некий момент, определяемый Шибаевым как сомнительный. Чего мог хотеть от него Заказчик? Сделать его спецом по охране? Нет, людей для этого нехитрого дела хоть пруд пруди. Взять хотя бы выпускников скороспелых, выросших как на дрожжах клубов восточных единоборств. По оперативной работе? Вопрос – какой? А какую можно предложить коррумпированному менту, жадному до денег? Ясно, какую. Самую грязную. Тогда уж лучше преследовать гулящих мужей и жен – тоже грязь, но не такая вредная для здоровья.

Он почти забыл о Заказчике, решив про себя, что сделка не состоялась. Товар оказался подпорченным. Да и гений дзюдо не перезвонил, как обещал. Да и не до них было Шибаеву. История с Ингой[5], его страх… Шибаев помнит, как метался по городу и пригородным дачным поселкам, когда она исчезла, отгоняя от себя мысли о том, что с ней в этот самый миг происходит. Он помнит чувство облегчения, до слабости в коленях, до пустоты внутри, когда сердце замерло при виде Инги, бледной, осунувшейся, но живой, и снова дернулось, оживая. Это была радость, которую не выдерживают сердца.


И три дня «после освобождения», как оказалось, последних… Три дня, сжатых будто пружина, наполненных любовью, светом и планами на будущее. Никогда раньше он не испытывал такого восторженного желания жить. Как герой старой французской или итальянской песенки, он был пьян от любви, барахтался в своей любви, как щенок в луже в яркий солнечный день, захлебываясь, погружаясь и выныривая, глотая сладкий воздух. Он, дурак, думал, что она с ним… Дурак! Трижды дурак! Он еще рассуждал снисходительно о скороспелом романе Володи и Мары, доказывая, что Мара никогда не уйдет от мужа, которого не любит и боится. Никогда, потому что Артур – это устоявшаяся жизнь, статус, деньги и связи. Все, чего нет у Володи. Чего нет и у него, Шибаева. Он пел соловьем об их будущем, а Инга знала, что ничего этого не будет, потому что кончается отпуск, а с ним кончается любовь. Кончается курортный роман. И нужно возвращаться домой, к другому человеку, нелюбимому, или любимому, но не так, как любим он, Шибаев, зато надежному. «Что может дать ей твой Володя?» – говорил он Инге, а она, наверное, прикидывала, что может ей дать он, бывший мент, ныне мелкий частный сыщик. С таким даже на люди неловко показаться…

Их встреча в тот яркий весенний день была чудом! Напоминала вспышку космического тела – новой звезды, взорвавшей его пресную прежнюю жизнь, и теперь его существование разделилось на две части: до Инги, и после. Все, что было до, померкло, свернулось и исчезло, в мире остались лишь они двое. Любовь накрыла его со стремительностью весенней грозы – хлестали струи живительного дождя, слепили молнии, грохотал гром! Любовь была чудом, и он с готовностью неофита принял это чудо и поверил в него.


…Шибаев сидел на камне на берегу океана, а до Инги было рукой подать. Он старался не думать о ней, не допуская даже мысли о том, что согласился на предложение Заказчика из-за нее, смутно представляя себе, как идет по многолюдной американской улице, а она – навстречу. Видение Инги, идущей навстречу, повторялось с навязчивостью ночного кошмара. И ничего с этим нельзя было поделать. Вот она подходит ближе, поднимает глаза, замечает его… Мгновенное изумление в глазах, заминка, рука, прижатая к сердцу, краска, прилившая к лицу… радость? Испуг? Что почувствует Инга, увидев его? Он не знал. А что почувствует он сам?

Сколько раз он мысленно проигрывал эту сцену, говорил Инге все, что думает о ней. Резко и не стесняясь словами, прекрасно зная, что сцена существует лишь в его воображении. А что он скажет ей на самом деле? Мгновенный жар обливал Александра при мысли об Инге. Не знал он, что скажет… Что-нибудь, вроде небрежного: «Привет! Как жизнь?», испытывая мстительное наслаждение от ее замешательства.

А если она будет не одна? Если рядом окажется тот самый, заботливый и надежный, не так любимый, как Шибаев, но не в пример надежнее? И в глазах ее вспыхнет откровенный испуг? За себя, за свое благополучие? Что тогда? Ничего. Он пройдет мимо, только и всего. А может, все будет иначе, развивал он ситуацию. У них тут другой менталитет, как несколько раз повторил опытный американец, связник Лёня, ныне покойный. И в силу другого менталитета, она остановится, представит его своему спутнику и скажет что-нибудь вроде: «Мой старый друг, учились в одной школе. Мой… муж? Бойфренд? Рюмашку за встречу, а, мальчики? За знакомство?»

Шибаев в отношениях с женщинами всегда оставался самим собой, и ему была присуща спокойная немногословная уверенность, слегка снисходительная, в общении со слабым полом. Он словно знал что-то важное, чего не знали они, за что и был воспринимаем серьезно, любим и желанен. И только в мыслях об Инге он превращался в слюнявого неуверенного пацана, мучимого ночными поллюциями, прыщами и страхом оказаться несостоятельным в решительную минуту. Он никогда в жизни не испытывал страха потерять женщину. Может, не слишком дорожил отношениями? Инга разбудила в нем этот страх. А еще ему было стыдно… Он даже кулаки сжимал от стыда, когда вспоминал, как строил планы на будущее, распускал слюни… Сопляк!


Едва заметная тень слева и легкое движение заставили Шибанова сжаться. Он резко повернулся – совсем близко был человек с черным лоснящимся лицом, в белой синтетической куртке. Человек присел на камень рядом, руки он держал в карманах. Шибаев с трудом различал его черты, в основном зубы и белки глаз. Негр что-то произнес. Голос у него был неприятно-тонкий, гнусавый, с истеричными нотками. Наклонившись, он заглянул в лицо Шибаеву, ожидая ответа. «Ай донт андестэнд»[6], – сказал Шибаев, и негр заговорил в ответ визгливо и быстро. От него явственно несло потом и какой-то дрянью. Шибаев различил только одно слово, которое тот все время повторял – «мэн» – «мужик». Негр требовал что-то, раздражался и брызгал слюной. Шибаев повел взглядом – пляж был пуст. Негр гулял один. Утомившись, он ткнул ладонь под нос Шибаеву. Тот отшатнулся и поднялся с камня. Негр вцепился рукой в рукав шибаевского пиджака. Вторая его рука назойливо лезла ему в лицо. Шибаев попытался оторвать от себя руку негра, но тот вцепился намертво.

Шибаев, недолго думая, ударил, и негр тут же сложился пополам, рухнул на колени и стал задыхаться. При этом он все еще цеплялся за рукав его пиджака. «Да что ж ты такой… квелый», – пробормотал Шибаев, уже раскаиваясь. Он подхватил негра под мышки, мельком ощутив выпирающие, тонкие, цыплячьи ребра, и усадил его на камень. Негр перестал задыхаться и заплакал, шмыгая носом. Он был унижен и растоптан белой сволочью. По закону жанра ему полагалось пару баксов на дозу. Только и всего. Зачем драться?

Шибаев, пошарив в карманах, протянул ему остатки салфетки. Тот отпрянул и прикрылся локтем. «Ноу мани, – произнес Шибаев. – Извини, мэн. Ай эм сорри». Негр вскочил с камня и отбежал на несколько шагов. Тут же оглянулся, проверяя нет ли погони. Увидев, что противник не двинулся с места и сидит на камне, негр заорал какие-то матерные слова. Он размахивал руками и делал непристойные телодвижения, виляя тощим задом. Потом смачно сплюнул, повернулся и пошел в сторону ресторанных огней.

А Шибаев подумал, что негр здесь хозяин, это его страна, а он гость – его пустили в страну, а он тут, понимаешь, руки распускает. Одна головная боль от таких пришельцев. Не успел появиться, как Лёню замочили. Кстати, о Лёне. А может, это – старые счеты? Лёня был из тех, кто обычно плохо кончает. Счета к таким копятся, пока не достигают критической массы, что имело место быть в ресторане. И не надо усложнять! Просто совпадение. Эх, если бы…


…Лёня встретил его в аэропорту. Маленький, плюгавый, в синей бейсбольной кепочке, с плакатом, на котором было коряво выведено «Волков». Незачем светиться раньше времени. Волков так Волков. Тоже красиво. Он подошел к Лёне, сказал: «Привет. Я – Волков». Тот тут же опустил плакат и протянул Шибаеву руку. Они пешком дошли до парковки – Лёня был на машине, старой обшарпанной «Тойоте» серого цвета. «Моя тачка в ремонте, – объяснил Лёня. – Взял тут у одного на пару дней». Шибаев, обладавший безошибочным чутьем на опасность, понял, что Лёня врет. От него за версту несло мелким криминалом, жульничеством и подлостью. Его вранье было предсказуемым и укладывалось в классическую схему поведения подобных типажей. Шибаев подивился про себя, что такого серьезного мужика, как Заказчик, связывали с ним какие-то дела. Он бы не доверил Лёне даже своих старых штанов.

Машина не хотела заводиться. Лёня ругался сквозь зубы. Мотор, наконец, заурчал, и они поехали кругами к выходу, где Лёня притормозил, вручил черному служителю талон и деньги. Они медленно продвигались по запруженному машинами и автобусами шоссе. Шибаев вертел головой, пытаясь узнать места, где проезжал почти три года назад. Но город вокруг был незнакомым.

«Первый раз?» – спросил Лёня. «Нет», – ответил Шибаев, не вдаваясь в детали. Разве объяснишь этому шибздику, что он бывал здесь раньше, да не просто так, а проходил стажировку в нью-йоркской полиции, подружился с сержантом Джоном Пайвеном и даже стал крестным отцом его сына Александра? То-то бы удивился Лёня, узнав, что Шибаев – бывший мент, да еще и водит дружбу с американскими копами. Хотя, хороший мент не бывает бывшим, как сказал однажды полковник Басков, у которого Шибаев ходил в любимчиках. В том смысле, что хороший мент всегда в строю. Бывает, бывает… еще как бывает! А иначе, что делает Шибаев в одной машине с Лёней?

«Давно Батю знаешь?» – спросил Лёня небрежно, слишком небрежно, не отрывая взгляда от дороги. Шибаев удержал встречный вопрос: «Какого батю?», и пожал плечами. «Тут шухер был летом, двоих от Бати завалили в баре «Империал»… – сообщил Лёня. – Копов понаехало, замели сотни две и наручниками к перилам». – «К каким перилам?» – спросил Шибаев. «На тротуаре… такие, как штанга, около бара, – Лёня показал рукой какие. – Держали всю ночь. Люди кричат, требуют лойеро́в… Это у них адвокаты – лойера. Так на земле и пролежали до утра, а утром набежали из газет, снова крики, камерами щелкают. Их копы всю ночь не пускали к задержанным. Один помер от разрыва сердца. А того, кого надо, хрен возьмешь. Вообще их полиция против нашей ништяк. Хоть у них техника всякая, рации, воки-токи, а хрен поймали. Они ж тупые, эти америкосы!»

Шибаев молчал, никак не реагируя на услышанное. Не те ли это два человечка, о которых говорил Заказчик? «А может, и не хотели поймать, – предположил Лёня через несколько минут. – Им же, чем больше русских замочат, тем лучше. Работы меньше. Они ж нас боятся. А Батя теперь залег на дно, так что и ты особенно не светись». И снова Шибаев промолчал, рассудив, что завтра они с Лёней разбегутся, и пусть он думает о нем, что хочет. Незачем воздух сотрясать. Он искоса посмотрел на Лёню, которого боится американская полиция, и улыбнулся.


…Гений дзюдо привел Шибаева к себе, как и в прошлый раз, и выскользнул из квартиры. Это было не простой деликатностью, а неписаным кодом поведения в той среде, где вращался Плюто. Заказчик уже ждал – сидел в кресле перед телевизором. На сей раз не было ни жареного мяса, ни маринованных огурчиков, ни водки – сугубо деловая встреча. Заказчик чуть приглушил звук телевизора, выжидательно посмотрел на Шибаева. Тот уселся на диван, закинул ногу на ногу, не обнаруживая ни любопытства, ни нетерпения. Молча смотрел на экран, где известный политолог делился своим особым мнением на события в стране.

– Нужно найти одного человека… – произнес наконец Заказчик. – Мы думали, он здесь, перебрали по нитке его связи, друзей, знакомых… Одним словом, землю рыли и уже решили, что он покойник. А тут прошла информация, что он, оказывается, жив-здоров, обретается в Нью-Йорке. У меня была там пара надежных человечков. Поспрошали, вроде нащупали, да потеряли. Теперь кранты. Практически ни одной зацепки, но кое-что все-таки есть. Возьмешься?

«Была пара надежных человечков? – подумал Шибаев. – Была и уже нет?» Он не спешил отвечать, рассматривал свои руки, будто видел впервые.

– Найдешь и… – сказал после паузы Заказчик, принимая его молчание за положительный ответ. – Найдешь и… – повторил он снова и несильно хлопнул ладонью по журнальному столику. – Нет, никакой мокрухи, – он ухмыльнулся. Шибаев переменил позу, и он принял его движение за протест. – Просто найди его. Мне с ним поговорить надо. Понимаешь, поговорить… – Он внезапно замолчал. – Выяснить кое-что, одним словом. У тебя послужной список в порядке, я интересовался. Мне нужен твой опыт, Саша. Нюх. И в Штатах ты уже был, и знакомства подходящие есть в определенных кругах. На предмет информации… И вообще помощи, мало ли что…

Шибаев молчал. Предложение было абсолютно неожиданным. И заманчивым. Это настоящая работа. Та, которую Шибаев умел делать и которой ему так не хватало. Старый людовед Плюто знал, кого рекомендовать Заказчику. «Ну, Степаныч, – подумал Шибаев, – ни словом не обмолвился. Ни полсловом, конспиратор хренов!» Он медлил, опустив взгляд в пол, словно отгораживался от Заказчика, взяв тайм-аут, передышку перед прыжком в омут, с трудом сдерживая нарастающее чувство сродни восторгу: бросить все к чертовой матери – постылых рогоносцев-клиентов, хронического алкоголика Алика Дрючина, всякую недостойную мелочовку – и выйти в глубокие воды. «Инга!» Ее имя ударило под дых, и он почувствовал боль. Ее имя окатило его жаркой волной и тонко зазвенело в ушах. Шибаев поднял глаза, наткнулся на жесткий испытующий взгляд Заказчика и кивнул.




…Он в третий раз набрал номер Заказчика на мобильнике, и в третий раз ему никто не ответил. Вернее, снова ответил оператор – сообщил, что абонент временно недоступен.

Глава 3. Лиля

Шибаев шагал по деревянному настилу, заложив руки за спину, и думал. Складывал вместе кусочки мозаики. Если исключить существование причин, неизвестных ему, то очень может быть, что Лёню убрали, как того мавра, который сделал свое дело. Встретил человека от Заказчика, привел в условленное место, показал кому надо. И свободен. А чтоб не вякал лишнего и не пытался продаться подороже, ему заткнули рот. И нейтрализовали заодно его, Шибаева. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы сообразить, что его здесь ждали. А также знали, зачем он прибыл и с кем собирается встретиться. Все знали. Утечка у Заказчика, не иначе. Тот, кого он собирался найти, Прахов Константин Семенович, кликуха «Прах», не лыком шит, принял меры предосторожности. Ударил первым. Лёня ничего не успел ему сказать – это его, Шибаева, прокол. Никогда ничего не нужно откладывать на потом. Он должен был немедленно поговорить с Лёней о деле и распрощаться. Хотя, если Лёня торговал информацией, толку в его связях что кот наплакал, вернее, совсем нет. Даже если бы он, Шибаев, добрался до нужных людей, то с ним в лучшем случае отказались бы разговаривать – никто бы не стал связываться с человеком от Лёни. А в худшем… А в худшем, он, прикрытый старым тряпьем, сидел бы сейчас в укромном месте, как Лёня. В чем была бы своя логика. Он пытается играть на чужом поле, да еще так грубо – вот и получил… штрафной.

Шибаев оказался не готов к такому повороту, считал, что дело в самом крайнем случае ограничится несильным мордобоем и детским визгом на лужайке. Чутье не сработало, утомленное многочасовым перелетом и разницей во времени. Убрался он из ресторана по чистой случайности – повезло, можно сказать. Каким бы крутым ни был бывший компаньон Заказчика, Шибаева он упустил. Так что счет один-ноль. А вот Лёне не повезло…

Существовала слабая надежда, что Лёню вывезут из ресторана в мусорном мешке и бросят где-нибудь на свалке. Интерес полиции – плохая реклама. Снова повертев эту возможность и так и эдак, Шибаев с сожалением ее отбросил – без полиции не обойтись. Лёня многим встал костью поперек горла, и его конец был предопределен, но то, что это произошло именно сегодня, не простое совпадение. Убрали не только Лёню. Убрали и его, Шибаева. Вывели из игры, натравили полицию. Свидетели покажут, что жертва ужинала в компании незнакомца, и подробно опишут его. Кто-то вспомнит, что Лёня упоминал о поездке в аэропорт. Дальнейшее – дело техники. Лёнина машина засветилась на стоянке аэропорта, где провела около часа. На видеофильмах в камерах слежения в аэропорту засняты Лёня с плакатом «Волков», и человек, которого он встречал, видимо, этот самый Волков. Хорошо, что паспорт и права оформлены на его настоящее имя, а ведь была мысль ехать под чужим, но Шибаев ее отмел после некоторого раздумья. Для того чтобы идентифицировать Волкова как Шибаева, потребуется время. Прочесать недорогие гостиницы вблизи Брайтон-Бич, предъявить фотографии Лёни и его, Шибаева, – на это тоже нужно время. Он сам провернул бы это быстрее – по старой памяти срабатывал трепет советского человека перед полицией, но американцы – бюрократы и буквоеды, что сказывается на скорости процесса. У него мелькнула мысль, что можно вернуться в гостиницу за чемоданом, но мысль эта изначально была дурацкой. Если дежурный за стойкой не рассмотрел его в первый раз, то во второй он такой возможности не упустит. Черт с ними, вещами, не стоят они доброго слова. Правда, там был бежевый шерстяной свитер, который они покупали вместе с Ингой.

Нож… Орудие убийства. Шибаев помнил ножи, которые им подали для мяса, – заостренные на конце, зазубренные, с массивной деревянной ручкой – обыкновенные надежные кухонные ножи… На одном из них – его отпечатки пальцев. И если этот нож каким-то образом окажется рядом с трупом, то шансы Шибаева попасть в лапы американской полиции стремительно возрастают. Равно, как и шансы попасть в американскую тюрьму по обвинению в убийстве. А так как «русская мафия» уже всех достала, то можно схлопотать на полную катушку.

Фотографии его раздадут патрульным, еще через несколько дней появятся постеры на стенах полицейских участков и в разделах газет «America’s most wanted», что в переводе значит «разыскиваются». И попробуй докажи, что ты не верблюд! Те, кто убрал Лёню, знали, что делали, – они вывели его, Шибаева, из игры. Это – стратегия. А тактика – через час-другой толпа на улице поредеет, и он останется один.

И снова Шибаев подумал, что самое разумное в данных обстоятельствах – мчаться в аэропорт Кеннеди, хватать самый дорогой билет – в бизнес-класс или даже в первый, потому что шансы купить билет в экономический класс прямо перед рейсом равны нулю. И линять. Рвать когти. Рулить отсюда, пока не поздно. Если бы не одно маленькое «но». С какой мордой, пардон, физиономией он, Шибаев, появится на глаза Заказчику? Гению дзюдо? Его наняли за хорошие бабки найти человека. Такие деньги на развлекательную прогулку за океан не дают. Такие платят за риск, предприимчивость и нюх. «Мне нужен твой нюх, Саша», – сказал Заказчик. Шибаев сейчас сдает экзамен на профпригодность – опытный сыскарь-международник нужен всем. Пара подобных миссий в год в любую точку земного шара – и безбедное существование обеспечено. Сейчас он должен завоевать свое право на такую работу, на место под солнцем, на будущее. Чтобы распроститься с опостылевшей службой и опостылевшими клиентами. Он – мент и всегда им останется. Частный Интерпол. Ищейка, идущая по следу. Со следом, правда, не получилось. Не повезло, но не так сильно, как Лёне. Или тем двум, людям Бати.

Чего же не поделили Заказчик и Прахов Константин Семенович? Деньги? Возможно. Но было еще что-то, какая-то старая обида, из тех, что до гробовой доски. Что-то чувствовалось в голосе Заказчика… И пошли по следу Прахова Константина Семеновича человечки Заказчика, каждый со своим заданием. Сведение счетов таких крупных фигур – это своеобразная линия сборки, где у каждого участника своя задача. У Лёни – своя, у него, Шибаева, своя. У людей Бати – своя… была.

Он не торопясь прошел мимо «Старой Аркадии». Начало третьего. Около ресторана тихо – ни полиции, ни толпы. Здесь еще попадаются прохожие, но мелкие улочки, ведущие к океану, пустынны, и в них гуляет эхо. К его удивлению, овощные лавки были ярко освещены и еще работали. Он постоял, рассматривая горы желтых и зеленых яблок, громадных лимонов, крупного и мелкого винограда, краснобоких персиков, десятки разноцветных баночек и бутылочек с маринадами и приправами, жестянок и коробочек с чаем и кофе. Мимо, почти задев его краем плаща, прошла женщина с пышными белыми волосами и остановилась рядом. Резко дернув за край пластика, намотанного на барабан, оторвала один за другим три или четыре пакета. Шибаев наблюдал, как она деловито накладывает в пакеты яблоки, сливы, помидоры. Два яблока, четыре сливы, два помидора – из чего он заключил, что женщина одинока. Они встретились взглядами, и он узнал безголосую певицу из ресторана, танцевавшую танец живота. Шибаев невольно улыбнулся, и она улыбнулась в ответ. Вблизи грим ее казался просто устрашающим – сильно подведенные глаза, кроваво-красные губы, кирпичный румянец. Да еще и блестки, сверкающие в волосах, на лбу и щеках. Заметив его взгляд, она сказала по-русски: «Не успела умыться, устала до чертиков». Он кивнул – ничего, мол, все в порядке. «Я тут рядом живу. Все равно никто не увидит, поздно уже…»

Он взял у нее из рук яблоки и помидоры. Она оценивающе смерила его взглядом и промолчала. Он добавил еще яблок, выбрал гигантскую кисть розового винограда, персики. Расплатился с улыбчивым корейцем, и они пошли рядом. У облезлого узкого, как башня, шестиэтажного кирпичного дома она остановилась, полуотвернувшись, стала рыться в сумочке в поисках ключа от подъезда. Шибаев видел, что она медлит, не решив, стоит ли его приглашать. Он протянул ей покупки, выказывая готовность бесконфликтно попрощаться. Это ее успокоило.

– Я вас видела, – сказала она. – Вы сидели с Лёнчиком!

– Вы его знаете? – спросил Шибаев.

– Его тут все знают, – ответила она со странной интонацией.

– Я его не знал, – ответил Шибаев. – Мы встретились только сегодня, нет, уже вчера вечером.

– А-а-а… – протянула она и, помедлив, спросила: – Кофе хотите?

Он кивнул, улыбнувшись.

– Как тебя зовут? – спросил он, когда они поднимались по лестнице на ее второй этаж.

– Лиля, – ответила девушка. – А тебя?

– Александр. – Он хотел сказать «Волков», но передумал.

– Я тебя не видела раньше, – сказала она, и Шибаев улыбнулся ее попыткам узнать о нем побольше.

– Я только что прилетел, – ответил он.

– Из дома?

Она остановилась на верхней ступеньке, и их лица теперь были на одном уровне. Блестки на ее лице сверкали в свете тусклой лампочки, что вместе с ненатурально большими глазами и темно-красным, почти черным ртом производило жутковатое впечатление – тут же приходили на память всякие вампиры, нежити и потусторонние силы.

– Из дома.

– Надолго?

– Пока не знаю, – ответил Шибаев честно.

Она отперла обшарпанную дверь, и они вошли в узкую, как щель, прихожую, освещенную синеватым светом рекламы на крыше дома через дорогу. Свет падал через открытую дверь комнаты, и рекламный щит был отчетливо виден в окно. «Sleepies… M… tras… es… Reasonable prices»[7] – гласил щит. Треть лампочек перегорела, и щит был похож на улыбающийся беззубый рот.

Гостиная оказалась убрана довольно скромно – два дивана в центре – большой и маленький, между ними – кофейный столик, заваленный газетами и журналами; телевизор на низком комоде справа от окна, у противоположной стены стол и четыре плетеных стула. В прозрачной стеклянной вазе на столе выгоревшие искусственные цветы из шелка – большие красные и розовые пионы. На полу тусклый ковер. На спинке большого дивана – ворох пестрых женских одежек.

– Я не ожидала гостей, – произнесла Лиля традиционную фразу, проворно сгребла одежду и вынесла ее в другую комнату, видимо, спальню, открыв дверь ногой. – Садись, – пригласила она, махнув рукой на диваны. – Я сейчас сделаю кофе. Только сначала умоюсь. Ты не голоден?

Не дожидаясь ответа, она выскользнула из гостиной, оставив Шибаева одного.

Он не стал садиться, а прошелся по комнате и выглянул в окно. Пустынная улица была неярко освещена уличными фонарями. Близость океана создавала особый микроклимат – в теплом воздухе висели мелкие капельки влаги, и в мокром асфальте, как в кривом зеркале, отражалась щербатая реклама матрасов. Через дорогу наискосок видна была корейская лавка, где они купили фрукты. Шибаев рывком поднял кверху раму – в комнату тяжело вползли влажный воздух и густой запах близкого океана. Он уселся на больший диван, потянул к себе толстую газету на русском языке, пролистал, прочитал несколько объявлений.

* * *

Лиля переоделась – сейчас на ней были голубые джинсы и розовая майка с черным котом на груди. Лицо, отмытое от грима, стало каким-то детским, беззащитным. Наверное, из-за почти незаметных белесых бровей и ресниц и очень белой кожи. Она сняла свой пышный белокурый парик – ее собственные волосы были рыжевато-русые, коротко остриженные. Крупный рот, тонкая шея, плоская грудь – в ней ничего не осталось от давешней женщины-вамп из ресторана.

– Устала? – спросил Шибаев.

– Привыкла, – ответила Лиля, усаживаясь на маленький диван напротив, который, как Шибаев помнил, назывался «лавсит». – Днем сплю, ночью работаю. – Она подавила зевок.

– Давно ты здесь?

– Четыре года.

– Домой не тянет?

– Со страшной силой! – Она сплела пальцы на затылке, потянулась. Грудки проклюнулись на обтянувшей тело майке. – Там у меня родители, сестренка. Младшая. Отец зовет домой, а мама говорит, не торопись, тут… в смысле, дома, тебе делать нечего. Если бы не мои деньги, даже не знаю… а так – они крутятся, сестренка учится на экономическом. Я из Воронежа. Как там, дома?

Шибаев пожал плечами, не умея ответить однозначно.

– То-то и оно, – сказала Лиля. – Мама говорит, выходи замуж. К нам, говорит, приезжают американцы за невестами, даже брачное бюро открыли. Не вздумай возвращаться! – Она задумалась ненадолго. – Здесь, конечно, не сахар, но жить можно.

– А замуж? – спросил Шибаев, которого забавляла ее искренность.

– За-а-муж? – пропела Лиля и рассмеялась. – Без денег, без профессии, без визы? Потому и домой поехать не могу – не вернусь. Америка как наркота – подсаживаешься и уже не бросишь. Тут недавно один из Африки, черный, получил гражданство, ждал шестнадцать лет, и в тот же день выиграл почти два миллиона в лотерею. Во везуха! Работает надсмотрщиком в женской тюрьме. Показывали по тэвэ – его самого, жену. Я тоже покупаю билеты… Не часто, пятерки жалко. Все равно не выиграю. Я никогда не выигрывала. Я вообще не понимаю, как можно угадать все шесть цифр!

– Я тоже не понимаю, – признался Шибаев, с удовольствием наблюдавший за ней. Разница между женщиной из ресторана, исполнявшей танец живота, и подростком, сидящим перед ним сейчас, была разительной.

– Ох, – встрепенулась она, – кофе! Совсем забыла! Тебе какой?

Видя, что Шибаев не понял, пояснила:

– Крепкий? С молоком?

– Не очень, – ответил он. – С молоком.

– Ты голодный? – спросила она в третий раз, и Шибаев понял, что она устала до чертиков, валится с ног и не помнит, о чем уже спрашивала.

– Не голодный, – ответил он. – Я же был в ресторане, помнишь?

– Помню, – она улыбнулась. – Я тебя сразу заметила. Еще говорю Аннушке…

– Кто такая Аннушка?

– Подруга. Она тоже поет…

– Толстая? В черном платье? – уточнил Шибаев. «Старая? С визгливым голосом?» – подумал про себя.

– Не очень толстая. Ага. Я говорю, смотри, кто с Лёнькой! А она говорит, не наш, новенький, не знает, с кем связался! Это про Лёньку.

– Вы с Аннушкой всех гостей обсуждаете?

– Не всех! – девушка расхохоталась. – Сегодня только тебя! Ты Аннушке понравился. Она мужиков насквозь видит. Говорит, крепкий, надежный… Это про тебя. И красивый. – Она взглянула на него лукаво.

– А что про Лёньку?

– Лёнька… Я так и сказала Аннушке, что Лёнька разведет тебя на бабки. Увидел нового человека…

– Каким образом?

– Да мало ли… Впарит машину без колес. У него бизнес – торгует старыми машинами, всякой рухлядью, крадеными мобильниками. Кличка «Телефон». Его уже били несколько раз. Один раз он вообще исчез, целый год его не было. Так что ты с ним поосторожнее, ты еще ничего тут не знаешь.

– Спасибо, буду поосторожнее.

– А где ты остановился?

– Нигде пока. Мы договаривались с одним знакомым, но он меня не встретил.

Шибаев не стал вдаваться в подробности. Он знал по опыту, что женщины всегда верят лишь тому, чему хотят верить, игнорируя такие мелочи, как логика и здравый смысл, а недостаток информации с лихвой восполняют собственной фантазией, расставляя точки над «i».

Лиля смотрела на него, решая что-то про себя. Потом отвела взгляд и сказала:

– Хочешь, оставайся. – Подумала и прибавила: – Я живу с подругой. Она сейчас в Майами, у нее там бойфренд ресторан держит… Можешь спать здесь, – она слегка порозовела.

– Спасибо. А кофе будет?

Она всплеснула руками:

– Кофе! Сейчас принесу!

– Давай на кухне, – предложил Шибаев. – Поздно уже.

– Пошли, – сразу согласилась Лиля. – Может, яичницу сделать?

– Не нужно, только кофе.


Шибаев сидел на высоком табурете, ждал кофе. Кухня была узкая, полутемная, скучная, с крошечным узким, как бойница, окном, выходившим на красную кирпичную стену соседнего дома. Старая газовая плита, вместо стола – стойка как в баре, во всю длину кухни. Над ней до потолка шкафчики с отлетевшими ручками. Капающий кран, облезшая эмалированная раковина. Спешащий по своим делам рыжий таракан торопливо пересекал стойку. Достигнув стены, проворно исчез в щели, будто нырнул. Лиля, поднявшись на цыпочки, достала из шкафчика яркую керамическую тарелку, а из холодильника – пачку печенья. Заметив его взгляд, пояснила:

– Ничего нельзя оставлять. Тараканов полно. А в холодильнике нормально. – Она высыпала в тарелку печенье, тонкое, почти прозрачное, темно-коричневое, посыпанное сверху кристалликами сахара. – Мое любимое, – она откусила кусочек. – Кофейное. Бери!

Главное достоинство кофе заключалось в его температуре – ни горячий, ни холодный – как раз такой, как любил Шибаев, по утрам обычно запивавший им бутерброд. Как-то Алик Дрючин, побывавший в Вене у своей очередной невесты, рассказал ему, что австрияки были потрясены его манерой запивать еду кофе. Они сами, как приличные люди во всем мире, пьют кофе под занавес из крошечных чашечек, очень крепкий и, упаси боже, без сахара, не говоря уже о молоке. Можно, правда, со сливками. Невеста Алика, тоже юрист, с которой они вели одно дело с «двух сторон» или, вернее, из двух стран, курила сигарету за сигаретой и без передышки «хлестала» эспрессо. «А мне, чем эту отраву хлебать, лучше стакан водки, – пожаловался Алик. – Присмотрелся – зубы у нее желтые, здоровые как у лошади, и табачищем несет. Нет, что ни говори, наши женщины самые красивые…» Шибаев понял, что Алик Дрючин созрел для нового брака. Год назад после развода он орал, напившись и припадая к шибаевской груди: «Змеюки подколодные! Жадные, подлые, мерзкие! Никогда! В страшном сне! Ты, Саша, молодец! Как тебе удается? Свобода, брат, это великое состояние души и тела». Потом появилась длиннозубая немолодая австриячка с сигаретами и эспрессо, очень умная, которую Алик в шутку окрестил «моя невеста». Сначала в шутку, а потом и всерьез.

Кофе Шибаев любил с молоком и сахаром. А чай – очень крепкий и без сахара. Лиля, стоя, хрустела печеньем. Александр сидел на табуретке, упираясь коленями в нижние шкафчики, пил кофе из большой синей кружки с желтой птицей, похожей на курицу. Первая стадия знакомства – самая легкая – закончилась, и легкость сменили паузы и ощущение неловкости. Они не знали, о чем говорить. Лиля украдкой взглядывала на Шибаева, и он понял, что она не знает, как он поступит дальше. В молчании допили кофе, и Шибаев сказал: «Иди спать. Я вымою посуду». Лиля покраснела, а он притянул ее к себе, не рассчитал – получилось слишком сильно, и они стукнулись лбами. Она прижалась к нему – теплое дыхание обожгло шею – и потерлась щекой о его щеку. Он почувствовал неловкость, так как был небрит. Все барахло осталось в гостинице. Отстранив девушку от себя, он поцеловал ее в губы. Оторвался с трудом и сказал: «Иди!» – «Не хочу!» – ответила Лиля, обнимая его за шею.

Они целовались: он – сидя на табуретке, а она – стоя меж его коленей, прижимаясь губами к его губам с такой силой, что он ощутил легкий солоноватый привкус крови. Он отодвинул Лилю от себя и сказал внезапно осипшим голосом: «Брысь!»

«Пошли», – она взяла его за руку и потянула с табуретки. Он шел за ней, думая, что еще не поздно остановиться. Они вошли в крохотную спальню, освещенную знакомой уже синей рекламой матрасов на соседней крыше. Шибаев произнес негромко: «Я приму душ…». – «Около кухни слева», – ответила она, выпуская его руку.

Он стоял под жесткими струями, испытывая, несмотря ни на что, состояние почти восторженное от горячей воды, от того, что славная девушка ожидает его в спальне. И совсем чуть-чуть угрызения совести.

Легкий сквознячок скользнул по лицу, отодвинулась голубая занавеска, и Шибаев увидел Лилю. Обнаженная, она переступила через высокий бортик ванны и пробормотала щекотно ему в ухо: «Я принесла тебе халат». Он рассмеялся.

…Закрыв глаза, они целовались под теплым ливнем. Он раздвинул коленом ее ноги, и она качнулась ему навстречу.


…Лиля уже спала, а Шибаев сидел на кухне, переваривая разговор с Заказчиком, до которого ему удалось, наконец, дозвониться.

– Это Волков, – сказал он, с облегчением услышав отрывистое «да!»

– Как жизнь, Волков? – после легкой заминки произнес Заказчик. – Что нового?

– Погода испортилась, – сообщил Шибаев, чувствуя себя глупо от такой пионерской конспирации.

– Сильно испортилась?

– Сильно. Даже выходить не хочется. Лёня заболел.

– Понятно, – ответили с той стороны и воцарилось долгое молчание.

– Алло? – позвал Шибаев.

– Я здесь, – сразу же отозвался Заказчик. – Думаю. Ты… – начал он и снова замолчал. – Вот что… раз ты там – сиди до упора. Что-нибудь сообразим.

– Я буду сидеть, но мне нужна хоть какая-то зацепка. Мы не успели поговорить… к сожалению.

Заказчик чертыхнулся сквозь зубы и спросил:

– Ты где сейчас? Место надежное?

– Надежное, но не надолго.

– Понятно. Я перезвоню.

– Постарайтесь не… – Шибаев замялся, не решившись произнести «болтать».

– Не буду, – ответил Заказчик. – Понял. Ни одной живой душе. Жди!


Ждать… Герой шпионского романа Богомила Райнова тоже ждал, сидя где-то на чердаке в чужом городе. А снаружи шел дождь, временами переходящий в ливень.

Шибаев на цыпочках вошел в спальню – Лиля спала на животе, раскинувшись поперек кровати, едва прикрытая махровой простыней, – тонкие руки, острые локти, круглая голова со светлыми перышками волос. Синеватая в свете рекламы девушка напоминала русалку. И немного… Ингу. Только у Инги волосы совсем светлые… и длиннее. Шибаев стоял в дверях и смотрел на Лилю, представляя, что там лежит Инга. Однажды, очень давно, он стоял точно так, подыхая от любви, на пороге собственной спальни, а Инга лежала так же, как лежит сейчас эта девушка. Он смотрел на ложбинку вдоль ее спины, нежную ломаную линию узкого плеча, тонкие светлые растрепанные волосы, а она подглядывала за ним одним глазом. Он стоял, продолжая миг, превращая его в вечность, вбирая в себя Ингу – тонкую руку, согнутую в локте, блестящий глаз, ямочку под коленом – зная, что никогда ему этого не забыть.

Осторожно, стараясь не потревожить девушку, он потянул к себе одну из подушек. Лиля даже не шелохнулась, только вздохнула во сне. Он прикрыл дверь в спальню и вернулся в гостиную. Бросил подушку на диван, сел рядом и задумался. Чутье мигало красными лампочками и вопило, что нужно выбираться отсюда немедленно. Машина поиска уже запущена. Завтра… уже сегодня, выйдя на работу, Лиля узнает, что Лёнчик убит. И ей станет понятно, почему он, Шибалов, так поздно бродил по улице, почему навязался ее провожать и остался на ночь. Самое время уйти. Куда? Он взглянул на часы, лежавшие на журнальном столике. Пять утра. Скоро начнет светать. Пара часов у него еще есть…

Он достал из кармана пиджака мобильник, положил рядом с часами. Выглянул из окна, полюбовался на пустую улицу – на мокром асфальте расплывался свет фонарей. Потом проверил замок на двери, постоял немного, прислушиваясь к тишине на лестнице – где-то, похоже, в квартире на нижнем этаже, работал телевизор – слышались автоматные очереди и женский визг. На лестнице было тихо. Он вернулся в гостиную, улегся на диван и закрыл глаза, приказав себе спать не больше часа. Уже засыпая, он подумал, что все не так плохо. Просто придется задействовать план «В». Только и всего. Так даже интереснее. У героя любого триллера на всякий пожарный случай имеется план «В», а то и «С». Правда, у него, Шибаева, в отличие от героя триллера, плана «В» не было…

Глава 4. Бегство

Организм отказался подчиняться команде, и Шибаев благополучно проспал до полудня. Окрыл глаза, повел взглядом по незнакомой комнате, которая днем выглядела еще более скромной, чтобы не сказать бедной, чем при электрическом свете. Погода испортилась, за окном шел серый дождь – капли барабанили в подоконник. В квартире ощущалась сырость и стоял запах, как на старой даче. Снаружи доносился ровный городской шум, где-то рядом ревел кондиционер, на этажах работали на полную мощь телевизоры. Квартира была, как остров, со своей особой атмосферой пустоты и относительной тишины.

Шибаев потянулся за часами. Половина первого! Голова была тяжелой – от вчерашней водки, от неудобного дивана. Он с силой потер лицо ладонями. Прислушался. Встал, подошел к двери в спальню, осторожно приотворил. Заглянул. Лиля спала, свернувшись клубком, укрывшись до макушки, – только рыжеватые перышки торчали наружу. Он закрыл дверь, рассудив, что пока она спит, он должен составить план действий. Попросту говоря, уйти. Поймать такси и уехать… куда? На Манхэттен, который он немного знал и где легче затеряться. Но таксист запомнит его – отсюда до Манхэттена добираются на метро, иначе – очень дорого! Значит, надо пройти одну-две остановки и уехать на метро оттуда. Хорошо бы купить карту сабвея. По дороге он видел книжный магазин «Санкт-Петербург», придется зайти. И неплохо бы купить где-нибудь одежду. Но не здесь. Здесь люди смотрят друг на друга по неистребимой советской привычке – окидывают взглядом, будто фотографируют, в отличие от американцев, которые не обращают ни малейшего внимания на окружающих. Чем скорее он выберется из маленькой Одессы, тем лучше.

Шибаев умылся в крошечной ванной, стараясь не смахнуть на пол разноцветные баночки и бутылочки. Пригладил волосы. Провел рукой по небритой щеке. Ему пришло в голову, что современному человеку для нормального функционирования нужна масса вещей, без которых люди прекрасно обходились сравнительно недавно, – всякие кремы для бритья, шампуни, дезодоранты. Это мужчинам. Женщинам нужно намного больше, просто удивительно, как они разбираются во всем этом хозяйстве. Сколько же времени теряется даром!

Шибаев критически рассматривал себя в тускловатом зеркале – мрачная небритая физия с рубцами от неудобной подушки, настороженные глаза, красные от недосыпа, насупленность. Если добавить сюда несвежую рубашку, которую он не успел сменить вчера в гостинице – Лёня торопил, – и неглаженые брюки, то внешность его вызывает большие сомнения и сильное желание проверить документы. Как бы он ни пытался расслабиться на улице, демонстрируя беззаботность, ему не удастся скрыть ощупывающий взгляд и настороженное выражение лица. Даже походка его напоминает осторожную поступь зверя, избегающего капкана. От него за версту несет опасностью и неуверенностью. Черт!

Шибаев был голоден, а с улицы и в дверные щели квартиры полз запах еды – жареного мяса, кофе и чего-то необыкновенно аппетитного, вроде тушеных грибов. Два с половиной года назад он месяц стажировался в тридцать пятом полицейском участке Нью-Йорка. Его «бадди»[8] был сержант Джон Пайвен, обожавший китайскую еду, он присматривал за Шибаевым, как нянька. Прозвище у Джона было «Болд игл», что значит «Лысый орел», по причине раннего облысения. Джон таскал его по дешевым китайским забегаловкам, где поразительно вкусная еда продавалась на вес, и фунт стоил три доллара, даже не три, а всего-навсего два девяносто девять – будь то тушеные баклажаны, цыпленок в апельсиновом соусе, свинина, побеги бамбука или креветки. Они набирали китайскую снедь из прямоугольных металлических судков в большие бумажные тарелки – все в кучу. Пили китайское пиво из горлышка и разговаривали за жизнь. Пиво, к удивлению Шибаева, оказалось довольно приличным.

Джон Пайвен был добродушным парнем, вечно скалил зубы, спрашивал, как будет по-русски то или иное слово, и старательно повторял несколько раз, чтобы запомнить. Он сообщил Шибаеву, что у него самого русские корни – отец Джона из немецкого плена попал к союзникам. Почему – Джон не знал точно, но предполагал, чтобы не возвращаться к коммунистам. Джон утверждал, что его фамилия – Пайвен – русская и, как рассказывал ему папа, очень распространенная. Шибаев только пожимал плечами – не слышал он такой фамилии! Джон не поленился, тут же позвонил отцу в Нью-Джерси и выяснил, что «пайвен» – по-русски петух. «Пивень!» – догадался Шибаев, это же по-украински! Отец Джона, оказывается, украинец, что не имеет теперь значения – в первую очередь, он американец.

За год до поездки Шибаев закончил ускоренные курсы английского языка и считал, что может без труда общаться с американцами. Оказалось, не может. Он лепил неуклюжие фразы на английском, старательно переводя их с русского. Все вызубренные слова и выражения, а также «формулы вежливости» испарились из его головы без следа. Но самым паршивым было то, что он не понимал их. Он не понимал Джона Пайвена. Ни Джона, ни его коллег. Они говорили иначе, чем продвинутая учительница с курсов, прожившая в Америке несколько лет. Видимо, ей не приходилось общаться с полицейскими Нью-Йорка. Язык учебника и живой разговорный – две большие разницы. Не говоря уже о профессиональном сленге.

«Все правильно, – думал Шибаев угрюмо. – Нас тоже хрен поймешь!» Они общались с Джоном на странной смеси английского, русского и специфического нью-йоркского жаргона, а также на пальцах и, самое странное, уже через неделю почти понимали друг друга.

Все время своей командировки Александр вышагивал в форме американского полицейского и страшно нравился себе. Косился украдкой в зеркальные стекла витрин, пытался смотреть на себя глазами прохожих – бравый амбал-коп, подтянутый, высокий, в черной форме со всякими блестящими штуками…

Шибаев вздохнул и вышел из ванной. Лиля в коротенькой шелковой рубашке – синей в желтые цветы, босая – появилась из кухни. Подошла, потерлась макушкой о его подбородок и сказала: «Доброе утро». Обхватила руками, встав на цыпочки, поцеловала в губы. Взглянула из-под припухших век ему в глаза. Он невольно ответил на поцелуй. Она стала расстегивать пуговички на его рубашке и, расстегнув, прижалась лицом к его груди. Шибаев отвел ее руки, поцеловал ладошки – одну, потом другую. Она взглянула вопросительно – что?

– Может, позавтракаем где-нибудь? – предложил он.

– Можно на бордвоке, – сказала Лиля. – Там сегодня весело, праздник.

– Какой праздник?

– Еврейский. Суккот. Будут петь и танцевать. Хасиды придут с веточками и книжками. Вообще мне нравится, как они их отмечают. Наши праздники все одинаковые, главное – напиться и набить кому-нибудь морду. А здесь танцуют, смеются, поют… В октябре сплошные праздники. – Она стала загибать пальцы. – Сначала рош-хашана, в самом начале октября, их новый год… Кстати, у них уже пять тысяч шестьдесят какой-то… Аннушка рассказывала. Потом еще один, очень важный, забыла, как называется, и теперь суккот.

– Что такое «суккот»?

– Мне Аннушка объясняла. Это вроде палатки… ну вроде, как они скитались в пустыне и жили в палатках. Тысячи лет назад, в Египте. Народу будет, не протолкнешься. Можно на бордвоке посидеть под тентами. Там хорошие ресторанчики.

– А дождь?

– Это же Нью-Йорк! – Лиля радостно засмеялась. – Тут погода каждые пять минут меняется. Смотри, уже солнце!

Действительно, солнце – бледное, выморочное, какое-то зеленоватое, как парниковая капуста, – уже заглядывало в окно.

– А может, дома? – спросил Шибаев. Ему было не до веселья.

– У меня ничего нет, – сказала Лиля виновато. – Пустой холодильник. Я не готовлю, только овсянку на завтрак. Залила кипятком, и все. А вечером мы с Аннушкой ужинаем на работе. Там всегда полно еды остается. Сначала я даже брала домой, а потом перестала. Стала поправляться… просто ужас!

– Когда тебе в ресторан? – спросил Шибаев. Ему давно хотелось спросить, когда она уходит из дома, но как-то не подвернулся случай.

– К семи. Но я не пойду сегодня, – ответила девушка, лукаво глядя на него. – Я позвонила Аннушке, сказала, что заболела. Знаешь, она сразу просекла… Спрашивает, ты одна? Я говорю, нет. Анька из мертвого все вытянет, – объяснила она, оправдываясь.

– Ты сказала ей что… кто?

– Она сама догадалась, – ответила Лиля, смутившись. – Честное слово.

Чертыхнувшись про себя, Шибаев сказал:

– Может, ты купишь что-нибудь, и мы по-быстрому…

– Ты не хочешь на океан? – В голосе ее звучала обида.

– Хочу, но мне нужно встретиться с… одним человеком. – Он взглянул на часы. – Давай в другой раз. – Это была жалкая мужская отговорка, которой женщины обычно не верят.

– Почему? – спросила Лиля, перестав улыбаться. Она смотрела на него взглядом побитой собаки.

Шибаев умел в корне пресекать всякие поползновения «наступить себе на хвост и сесть на голову», как называл это Алик Дрючин. «С ними нельзя по-человечески, – говорил тот. – Сразу наступят на хвост и сядут на голову». Но сейчас – то ли сказывалась стрессовая ситуация последних суток, то ли ему было жалко неприкаянную Лилю – но Шибаев чувствовал себя препогано. В довершение всего Лиля заплакала.

– Успокойся, – он погладил ее по голове. – У меня тут дело, я ведь не в гости приехал… Понимаешь? Я сюда на несколько дней всего. Ты хороший человек, просто я не для тебя. Ты еще встретишь своего парня…

Он нес какую-то чушь и был противен самому себе. Он жалел Лилю, а помочь ей не мог. Он мог бы сказать ей: «Езжай домой» – а что дома? В России таких, как Лиля, много…

– Извини, я позвоню тебе… – пробормотал он. – Не плачь, а то я сейчас тоже заплачу, ну?

Но Лиля все всхлипывала, вцепившись в рукав его несвежей рубашки, оплакивая свою нелепую судьбу, одиночество, напрасные надежды. Тут, к счастью, зазвонил телефон. Она замерла, оторвалась от Шибаева и взяла трубку. Он насчитал в квартире три телефона – в прихожей, спальне и на кухне. «Да, – сказала она в трубку. – Да. Что?» Она еще несколько раз повторила «да» без всякого выражения и ни разу не взглянула на Шибаева. В том, как она сдержанно повторяла свое «да» и старательно не смотрела на гостя, была настораживающая нарочитость. Шибаев почти слышал, как ее подружка, пожилая Аннушка, возбужденно шипит в трубку: «Лёньку зарезали, мне только что позвонили, такой ужас, вчера вечером прямо в ресторане. Ночью было полно полиции, ищут твоего… ты осторожнее… В случае чего, я тебе не звонила!»

Лиля положила трубку и только потом взглянула на Шибаева. Он рассчитывал увидеть страх в ее глазах, но не увидел.

– Лёньку убили, – сказала она, глядя ему в лицо. – Тебя ищут, всех опрашивают…

Она просто смотрела на него, не ожидая никаких объяснений, словно прощаясь, и Шибаев подумал, что ему стало бы легче, если бы она закричала.

– Я не убивал, – сказал он и добавил: – Ты мне веришь? – Ему казалось страшно важным, чтобы эта случайная, ненужная ему девушка поверила, что он не убивал.

Она пожала плечами – какая разница? И он понял, что ей не жалко непутевого Лёньку. Ей жалко себя и свою внезапно проклюнувшуюся мечту, замерзшую на корню. Шибаев неуклюже повернулся и пошел к выходу. Он уже протянул руку, чтобы отпереть дверь, как вдруг легкий звук снаружи привлек его внимание. Шорох, едва слышное царапанье мокрой куртки по металлу двери – на лестничной площадке кто-то был, и этот кто-то сейчас прижимался ухом к замочной скважине, пытаясь уловить звуки в квартире. Шибаев бросился в гостиную, рванул вверх раму. Она застряла, и он рванул еще раз – изо всей силы. Рама вылетела из гнезда, и по стеклу побежала паутина трещин. В дверь позвонили. Он оглянулся – Лиля стояла на пороге комнаты и смотрела на него. Глаза были как блюдца. Он, согнувшись в три погибели, протискивался в узкое окно. Еще вчера ночью Шибаев заметил, что оно выходит на хлипкий козырек какой-то лавки. Если козырек выдержит, он сможет сделать несколько шагов влево и спрыгнуть в узкую щель между домами. Если крыша не выдержит, то он провалится прямо на тротуар, под ноги прохожим…

«Кто?» – внезапно пришло ему в голову. Он участвовал в облавах в Чайна-тауне, и помнит, как полицейские без долгих разговоров вышибали двери подозреваемого и начинали стрелять. А вокруг дома стояли полицейские машины с включенными фарами, за которыми, как за щитами, прятались другие копы с винтовками. Сейчас все было тихо. Те, кто решил нанести визит девушке из ресторана, предпочитают действовать без шума и пока без полиции.

Оцарапав руки, Шибаев выбрался из окна. Крыша под ним прогнулась, но выдержала. Он осторожно сделал шаг влево, держась за стену дома. Еще один, и еще – и спрыгнул в запримеченную щель, надеясь, что она не заканчивается тупиком с кирпичным забором. Ему повезло – пробежав вдоль стены бесконечного дома, а потом вдоль низкого забора, он оказался на тихой улочке с небогатыми коттеджами, усаженной платанами, почти пустой. Отряхнув рубаху и заправив ее в брюки, он зашагал по тротуару, стараясь не бежать и не оглядываться слишком часто. Свернул в первый попавшийся переулок, стремясь уйти подальше от дома Лили. Пройдя еще квартал, он остановил такси и попросил отвезти его в Шипсхед бэй – так называлась остановка метро, которую он знал. Там он собирался сесть в поезд, идущий до Манхэттена и снять номер в гостинице. После чего затаиться и ждать известий от Заказчика. Да, еще купить еды…

Оказавшись в машине в относительной безопасности, он впервые подумал о Лиле. Ему стало стыдно, что он удрал, оставив ее наедине с теми, кто стоял за дверью. Он уверял себя, что вряд ли ей грозит что-нибудь, им нужен он, Шибаев, прекрасно понимая при этом, что он использовал человека и бросил в беде. Перед его лицом возникла картина – девушка в коротенькой синей рубашечке стоит и молча смотрит, как он, здоровенный мужик, торопливо, обдирая в кровь руки, лезет из окна. Этого Шибаев про себя не знал, это было что-то новое. Он подумал, что надо бы вернуться… и что?

«Collateral damage» называл это Джон Пайвен. «Побочные или случайные потери». Например, потери среди гражданского населения во время полицейской операции. Всегда найдется случайный прохожий или выглянувший из окна любопытный, которого невзначай подстрелят. Ничего не попишешь, лес рубят, щепки летят. «Лучше, конечно, без этого, крику потом, разборок с родственниками, их адвокатами не оберешься, да что ж тут поделаешь? А журналюги? Враг номер один. Не завидую шефу, когда он распинается, как ему хорошо работается с прессой. Бывает. Ну, бывает, бывает! И ничего тут не поделаешь», – повторял Джон, разводя руками.

Лиля – случайная потеря, ей просто не повезло. И ничего тут не поделаешь. Сволочь ты, Шибаев, последняя после этого!

– Остановите здесь, – вдруг сказал он неожиданно для себя.

Машина съехала к тротуару.

– Подождать? – спросил по-русски водитель, которого Шибаев, занятый своими мыслями, даже не рассмотрел как следует.

– Не нужно! – бросил Александр и протянул ему деньги – стодолларовую банкноту.

– Нет сдачи, – ответил водитель. – Давай, подожду! А потом за все вместе. Ну, совсем бизнес стои́т, не поверишь. – Он смотрел на Шибаева в зеркальце, и тому был виден карий глаз и частично – крупный нос.

– Ладно, – решился Шибаев, – тогда давай под эстакаду, там корейская лавка… называется… какие-то цветы…

– «Флауэрс оф зе Брайтон-Бич», – подсказал водитель. – «Цветы Брайтон-Бич».

– Кажется. Давай в переулок рядом с лавкой. И подождешь минут десять.

– Лады, – ответил водитель. – Кстати, я Грег.

– Очень приятно, – ответил Шибаев и выскочил из машины.

Глава 5. Collateral damage

Шибаев остановился на противоположной стороне улицы, около знакомой корейской лавки, осмотрелся. Район под эстакадой жил своей жизнью. Солнце снова спряталось, и под крышей стало сумрачно. Прогрохотал поезд. Слышалась музыка, покупатели деловито набивали фруктами пластиковые мешочки, которые потом укладывали в большие хозяйственные сумки на колесах. Около Лилиного дома ему все казалось вполне спокойным. Никто не шлялся со скучающим видом рядом, не подпирал спиной стену, ощупывая взглядом прохожих. Он подошел к дому, еще раз оглянулся, готовый чутко уловить любое движение, выпадающее из равномерного ритма улицы, – поворот головы, поспешный жест, которые шестым чувством свяжет с собой. Но все было спокойно. Шибаев подергал дверь знакомого подъезда, она оказалась запертой. Отойдя к краю тротуара, старательно роясь в карманах, он мысленно примеривался, не выбить ли дверь, и как сделать это красиво и без шума, как она распахнулась и из нее вывалилась галдящая толпа испаноязычных людей. «Хай!» – Шибаев махнул рукой и вежливо придержал дверь перед пышной смуглой красавицей, которая улыбнулась ему благодарно. Он проскользнул в подъезд, не торопясь, двинулся вверх по лестнице.

Дом звучал: в каждой квартире орал телевизор, играла музыка, слышались громкие голоса – воскресенье. Лестничная площадка второго этажа была пуста. Он подошел к двери, прислушался. В квартире работал телевизор – Александр разобрал слова на русском языке. Ему показалось, он услышал посторонний звук, похоже, двигали мебель, что-то упало, кажется, разбилась тарелка.

Он посмотрел на часы – ровно одиннадцать минут назад он выбрался из окна на крышу. Шибаев осторожно приоткрыл дверь, прошел, прижимаясь к стене, по коридору, остановился у двери в гостиную. Там разговаривали.

– Пошли, – сказал мужской голос. – Хватит!

– Успеешь! – ответил ему второй, тонкий и возбужденный. – Говори, сука! – раздался звук удара и стон. – Где дружок?

– Она не знает! – вмешался первый. – Пошли! Ты, Серый, садюга. Оставь девку.

– Что, понравилась? Иди, я догоню, – ответил Серый. – Я быстро. Все она знает… Сука подзаборная!

– Я сказал, пошли! – повысил голос первый.

– Иди на…! – ответил Серый. В голосе его звенели возбужденные нотки. – Я сказал, догоню! Свободен!

Дальше послышалась возня, упал стул. И снова женский слабый крик. Шибаев выглянул – спиной к нему стоял невысокий парень, сунув руки в карманы. Видимо тот, кто урезонивал Серого. Лиля лежала на диване, свернувшись в клубок, подтянув колени к окровавленному лицу и вцепившись в них руками, словно стремясь прикрыть наготу и защищаясь. Рубашка ее была разорвана сверху донизу, Шибаев увидел узенькие белые трусики. Второй – Серый, короткий и плотно сбитый, стоя над диваном, расстегивал брюки. Шибаеву был виден толстый, в складках, красный загривок и влажные от пота белесые волосы.

Перевернутые стулья, разбитая ваза и разлетевшиеся по комнате выцветшие искуственные цветы довершали картину разгрома. И рама с разбитым им, Шибаевым, стеклом, прислоненная к стене рядом с окном.

Он не стал смотреть дальше. Метнувшись вперед, он вырубил стоявшего спиной мужчину, нанеся ему удар ребром ладони в основание шеи, стараясь бить не очень сильно – он не хотел убивать. Тот рухнул на пол, как подкошенный, не издав ни звука. Серый оглянулся, на лице – изумление, даже рот приоткрылся. Секундная заминка, и он, пригнув по-бычьи голову и оскалившись, бросился на Шибаева. Саша, испытывая восторг и бешенство одновременно, словно мстя за собственную несостоятельность и подлость, за унижение, встретил его коротким прямым в челюсть. В следующий миг кулак Серого достал его – Шибаев почувствовал резкую боль в левом плече и ответил, вложив в удар весь вес, своим фирменным: «В то самое место – на три дюйма выше пояса строго посередине груди», как пишет в своих книгах уважаемый Шибаевым американец Алистер Маклин. Серый сложился пополам, инстинктивно прикрыл локтями живот и осел. Шибаев ударил его ногой. Потом, приподняв его с пола, ударил снова и снова. Не помня себя от ярости, он обрабатывал Серого, издающего хриплые булькающие звуки. Мужик оказался на редкость неповоротливым. Шибаев опомнился только, когда услышал крик Лили: «Саша, не убивай его!» Прикрывая грудь руками, она сидела на диване в своей разорванной рубашке и смотрела. Из уголка разбитой губы сочилась тонкая струйка крови, она все время вытирала ее ладонью. Она смотрела на Шибаева, и лицо ее не выражало ни облегчения, ни радости. Хотя, какая уж тут радость… Оно было совершенно пустым, ее лицо. И бледным в голубизну.

– Лилечка! – Шибаев бросился к ней. – Можешь встать?

– Могу, – ответила она неуверенно.

– Вставай, собери вещи, – он взял ее за плечо, помогая подняться, и она вскрикнула от боли. Шибаев поспешно убрал руку. – Самое необходимое, – сказал он, – документы, деньги. Умойся. Помочь тебе?

– Не нужно, я сама.

Она медленно поднялась с дивана, постояла, держась за спинку. Потрогала разбитое лицо. Направилась в ванную, на полпути остановилась, подошла к лежащему на полу Серому, нагнулась, со внезапным любопытством заглянула ему в лицо. Разогнулась, пнула ногой под ребра и плюнула. Слюна была розовой от крови.

Свет далеких планет нас не манит по ночам, —

выкрикивал с экрана жизнерадостный певец в позолоченном ресторанном интерьере – горы снеди, сверкающая посуда, сияющая хрустальная люстра – видимо, шел рекламный ролик.

«Зачем мы встретим рассвет

Опять в неоновых лучах,

И завтра все повторится!

Махнем со мной на небо как в забытом кино!

Помаши мне рукой, мы на другой планете

Придумали любовь…»

Шибаев щелкнул кнопкой пульта, и певец умолк на полуслове. Серый пошевелился и застонал. Второй лежал молча.

Лиля появилась минут через десять, сильно накрашенная, в темных очках и каштановом парике, в черном свитере со стоячим воротом и коричневом кожаном жакете. С кожаной сумкой с вещами и маленькой золотой торбой на длинном ремешке. Шибаев был занят тем, что пытался вставить назад выбитую раму. Это ему почти удалось – если не пытаться открыть окно, рама продержится какое-то время. Если бы не трещины на стекле, то вообще было бы незаметно. Они спустились по лестнице – Лиля впереди, за ней Шибаев. Вышли на улицу.

– Ты можешь пока побыть у своей подружки в Майами? – спросил Шибаев.

Лиля пожала плечами – могу.

– Ее парень с Брайтон-Бич?

– Американец.

«Тем лучше», – подумал Шибаев. Они сели в такси, он сказал: «В аэропорт», и машина тронулась. Грег молчал, в зеркальце пассажиров не рассматривал. Хотя не мог не заметить опытным глазом таксиста-психолога, что у пассажиров есть проблемы.

Он привез их к терминалу, откуда летали внутренние рейсы, затормозил у высокого бордюра и сказал индифферентно:

– Могу вернуться за вами. Вы ведь остаетесь? Скажите, когда.

– Не нужно, – ответил Шибаев, – спасибо.

– Я могу запарковаться и подождать. – Грег не собирался отступать, лицо у него стало строгим – сервис превыше всего.

– Я не знаю, когда рейс, – ответил Шибаев. – Спасибо.

– Тридцать, – сказал Грег разочарованно.

Шибаев снова дернулся со своей сотней, Грег развел руками. Лиля вытащила из торбы деньги и протянула водителю. Тот взял, покопался в бардачке, нашел не особенно свежую визитку.

– Возьмите, вам же все равно возвращаться. – И, глядя на Шибаева грустными карими глазами, добавил: – Если бы ты знал, как меня достал этот Брайтон-Бич! Звони! – И уехал. Озадаченный Шибаев с минуту смотрел вслед машине.

Ближайший рейс на Майами был в семь сорок. У них оставалось в запасе около трех часов.

– Я не успел позавтракать, – сказал Шибаев. – И пообедать. Предлагаю все сразу! – фраза получилась какой-то глупой. – Пойдем, поговорим.

Лиля молча кивнула и пошла за ним, держась чуть позади, словно прячась за его спиной.

Им посчастливилось занять освободившийся столик в углу шумного кафе. Шибаев заказал гриль по-американски – громадную отбивную, полосатую от решеток, на которых ее запекали, жареную картошку и пиво. Лиля долго выбирала. Потом сказала: «Я не хочу». – «Надо, – ответил Шибаев. – Можно омлет… и вино. Хочешь? – Она кивнула. – Красное?» – Она снова кивнула.

И только сейчас, ожидая, когда принесут заказ, они посмотрели друг на друга. Дальше делать вид, что ничего не случилось, было просто неприлично.

Лиля сняла темные очки и взглянула на него в упор. Ему казалось, что в молодой женщине, сидящей напротив, ничего не осталось от вчерашней недалекой и доверчивой девушки.

– Прости меня, – начал Шибаев покаянно. – Я не думал, что так получится. – Правильнее было бы сказать, что он просто забыл о ней в ту минуту. – Они искали меня, ты ни при чем…

Слова его звучали неубедительно. Он походя разрушил непрочный мирок этой девушки, неустойчивое равновесие, удерживавшее ее на плаву здесь, в чужой стране, и теперь просил прощения. Ну простит она его, и что дальше? Если простит… На Брайтон-Бич дорога ей заказана.

– Ты убил Лёньку? – спросила она.

– Нет. Мы сидели вместе, он выпил лишнее, пошел в туалет. Через тридцать минут я пошел посмотреть, где он, и нашел его в кладовке. Мертвого. Мне пришлось уйти…

– Зачем ты приехал?

– Найти одного человека.

– Ты из мафии?

Хороший вопрос! Шибаев и сам не знал, из кого он.

– Я сам по себе, – ответил он. – Свободный художник.

– Киллер?

– Нет! Ну и фантазия у тебя, – он попытался засмеяться, но получилось плохо.

– А Лёнька зачем? – она по-прежнему смотрела ему в глаза, и во взгляде ее не было тепла.

– У него связи. А теперь его убили, и я… вроде как сел на мель.

– А когда ты его найдешь, этого человека, что ты с ним сделаешь? Убьешь?

– Моя задача – его найти. Точка. – Шибаев вспомнил своего друга Джона Пайвена, который в конце каждой фразы говорил: «Точка». – Лиля, – сказал он, накрывая ее ладонь рукой, – прости меня, дурака. Я и сам не знаю, как это получилось, что я как последняя шавка… Я был уверен, что тебя не тронут. Я виноват, бросил тебя, не остался с тобой. Я втравил тебя в чужие разборки. Все складывается по-идиотски…

Детский лепет. Он был противен сам себе. Даже голос у него стал какой-то жалкий. Человек, который оправдывается, редко сохраняет достоинство. Что бы он сейчас ни сказал Лиле, уже ничего не изменишь.

– Спасибо, что вернулся, – сказала она тихо. «Лучше бы дала по морде», – подумал Шибаев. – Я знаю одного из них, Серого. Он цеплялся ко мне раньше. Анечка однажды его отбрила. Это такая подлая мразь, такая мразь… – Она заплакала. Шибаев поднес ее руку к губам. Она плакала, всхлипывая и промокая слезы салфеткой.

– Ну, все, все, – бормотал Шибаев, – поживешь у подружки. Как ее зовут?

– Мила, – продолжая всхлипывать, ответила Лиля. Она начала приходить в себя. – А ты куда теперь?

Шибаев пожал плечами.

Им принесли американский гриль и омлет, и Шибаев набросился на еду. Последний раз он ел почти сутки назад. Лиля нехотя клевала омлет, запивала вином.

– Полетели со мной, – вдруг сказала она.

– Лилечка, не могу. Я думаю, тебе лучше держаться от меня подальше. Запиши мой телефон, – ответил Шибаев, – позвонишь, как долетела. И еще… – Он протянул ей конверт с частью своих «командировочных».

– Не нужно, – Лиля вспыхнула. – У меня есть.

– Бери, – он насильно сунул деньги ей в сумочку.


Грег уже ждал его на том же месте.

– Куда едем? – спросил он, когда Шибаев уселся на заднем сиденье.

– Мне нужно купить кое-что, если еще не поздно…

– Одежду? – спросил проницательный таксист.

– Одежду, еще всякие мелочи…

– Поедем в одно место… На базу, – ответил Грег.

– На базу?

– Да, там у меня свой человек. Ты давно из России?

Шибаев уже ничему не удивлялся. Он ответил:

– Вчера прилетел.

– Я так и подумал, – ответил Грег. – Как там?

Шибаев пожал плечами – разве в двух словах расскажешь? Но Грегу не нужно было рассказывать, он и сам все знал.

– Был я там прошлой осенью, в конце ноября. Мы из Питера. Двадцать лет не был, ехал, думал, сердце не выдержит. Меня друг приехал встречать, как увидел его – боже, думаю, неужели это Венька? Трепач, диссидент, поэт, остроумнейший мужик, и что я вижу? Старый, лысый, плохо одетый тип на замызганной «девятке» – и это Венька? И подумал, недаром умные люди говорят, никогда не нужно возвращаться. Обнялись, топчемся, ну, думаю, разревусь на хрен. А Венька сопит, вроде тоже реветь собрается. Венька, говорю, старый пес, сколько лет, сколько зим! А ведь живы, говорю, живы! Пробились к победе свободы и демократии! Пробились, отвечает Венька, но без особой радости. Я хотел сразу где-то отметить, но Венька сказал, что жена нездорова, обещал ей недолго. Еще встретимся, говорит. Ты как, задержишься?

Ты представляешь, друг приехал из Америки, двадцать лет не виделись, даже больше, сколько выпито вместе, а он обещал жене недолго отсутствовать! Недолго, представляешь, старик? Да… – с горечью протянул Грег и замолчал. – Погода была наша, ленинградская, вроде здешней – снег с дождем, но ветер, конечно, слабее. В Нью-Йорке тебя просто сдувает с тротуара и ухватиться не за что. Поверишь, едем, а у меня слезы по щекам… Останови, говорю, Вень, я пешком. Закинь чемодан к тетке. А сам пошел под дождем, без зонта, по лужам, расчувствовался, старый дурак, реву, как пацан… честное слово! Вышел на набережную… шпиль Адмиралтейства в тумане, все на месте, все как было, ничего не изменилось, Нева свинцовая… дождь… серость разлита в воздухе, и подсветка золотом из-под черных туч – закат где-то там прорезался, оптическая иллюзия, северное чудо. И такая меня тоска взяла оттого, что я двадцать лет пропустил, двадцать! Лучшие годы…

– Может, вернешься? – спросил Шибаев.

Грег не ответил, задумался. Меж тем они приехали к громадному павильону без опознавательных знаков, похожему на ангар, сработанному из рифленого алюминия.

– Пошли, – сказал Грег, и Шибаев, недоумевая, полез из машины.

Они подошли к двери, и таксист замолотил по ней кулаком.

Голос из-за двери произнес:

– Уже закрыто.

– Зиновий! – позвал водитель. – Это я, Грег! Открывай!

Загремели замки, и дверь со скрежетом подалась, открывая полутемную нору. Они вошли. Невидимый Зиновий снова загрохотал замками, и Шибаев оглянулся, чувствуя себя довольно глупо. Его привезли неизвестно куда, дверь захлопнулась, как в мышеловке. Магазином здесь и не пахло. Зато пахло затхлостью и тлением.

Грег уверенно шел, лавируя между ящиками, прямо к небольшой, ярко светящейся стеклянной будке, где располагался, видимо, кабинет Зиновия. В будке стояли большой письменный стол с компьютером, разбитый и вытертый кожаный диван, в углу на тумбочке – телевизор с выключенным звуком. Показывали довоенный советский фильм.

– Садись, – пригласил Грег, когда они вошли. – Зиновий, это… – он вопросительно взглянул на Шибаева.

– Александр, – подсказал тот, чувствуя себя неловко, в отличие от Грега, который упал на диван и уже деловито подкладывал под спину нечистую гобеленовую подушку.

– Зиновий, – буркнул хозяин будки не особенно приветливо. Был это небольшой толстый человек лет семидесяти в кипе и вязаном голубом жакете. Поверх жакета повязан фартук. Он сел на край письменного стола, сложил короткие ручки на груди. Вид его говорил – я занят, если можно, покороче.

– Зиновий, – начал Грег, – надо одеть человека. Свитера, джинсы, пиджак, брюки, рубашки… сам знаешь, тащи, что есть. Он только из Питера, у него багаж потеряли, так что берем оптом и сразу. И качество, Зиновий. Ты меня знаешь!

– Как там Питер? – спросил Зиновий, рассматривая побагровевшего Шибаева. – Стои́т?

– Стоит, стоит, – заверил его Грег. – А что ему сделается? Давай в темпе, мы спешим!

Зиновий, не произнеся ни слова, вышел из стекляшки.

– Люблю советские фильмы, – сказал Грег, глядя на экран телевизора. – И в соцреализме что-то было. Маленький человек в фокусе, страна – большое общежитие, все вокруг колхозное, все вокруг мое. И верили же, верили! Их опускали, а они верили. Вот этого мне жаль больше всего – наивной веры в торжество справедливости и в завтрашний день. Заповедник гоблинов. А сейчас свобода печати, выливают ведра дерьма на правительство, все можно, крутят бизнес, заколачивают бабки, а счастья нет. У нас дома все советские фильмы, и довоенные, и последние. Мама любит…

– Ты живешь с… – Шибаев замялся.

– С родителями и неженатым братом. Я после развода. Оставил все бывшей половине и переехал к родителям.

– С кем? – не понял Шибаев.

– Братом-девственником, – повторил Грег. – То есть, я думаю, что он еще девственник. Почти. Или гей. Нет, – перебил он себя, – гей, вряд ли.

– А… почему девственник?

– Не знаю. Потому что дурак. Я сколько раз хотел познакомить его с хорошей женщиной, и мама просит – переживает, а он ни в какую. Ему неинтересно. Времени жалко.

– А чем он занимается?

– Программист. Еврейский гений. Большой яйцеголовый компьютерный Бог.

– Он моложе тебя?

– Юрик? Старше на пять лет. Нашему Юрику уже полтинник натикало. Безнадега. Только мама еще надеется… бедная. Внуков хочет от Юрки. Такие мозги нужно непременно передать по наследству. И виноват опять я, потому что среди многочисленных знакомых женского пола не могу найти один-единственный экземляр, который захочет Юрку и при этом будет способен к деторождению. Он маме кажется красавцем. Надо мной она так не тряслась. Идише мама, дай ей бог здоровья!

Тут вернулся Зиновий с ворохом одежды, бросил ее на стол рядом с компьютером. Грег проворно оторвал зад от подушки, подошел к столу и стал перебирать барахло. Шибаеву не нравился ангар, не нравился Зиновий. Он примеривался, как бы поделикатнее сказать Грегу, что ему пора идти, ничего не нужно, вещи он купит завтра в нормальном магазине. Но Грег с таким упоением копался в свитерах и джинсах, что Александр промолчал. Его раздражало то, что ситуация вышла из-под контроля, он зачем-то позволил незнакомому человеку притащить себя на базу, и теперь сидит дурак дураком, наблюдая, как тот деловито откладывает в сторону вещи, с его точки зрения, нужные Шибаеву. Он хотел, наконец, остаться один и подумать. Лиля просила заехать на квартиру, посмотреть, что там и как, и запереть дверь. Он не посмел ей отказать, и теперь мысль о том, что придется сунуться туда еще раз, раздражала его безмерно. Все шло не так, как нужно. И теперь еще Грег навязался на его голову.

Тот, разбирая барахло, приговаривал… Вообще, как Шибаев уже понял, Грег не способен помолчать и пяти минут кряду. Он приговаривал:

– Синий свитер… скучно! Бордо… нет, лучше серый… или все-таки, бордо, тебе пойдет… и джинсы, и пиджачок… благородный беж с замшевыми локтями, у меня был такой… карманчики, честь честью… на хрен карманчики! Это тоже на хрен не надо! А это класс! Посмотри, – обратился он к Шибаеву, вертя перед ним синий свитер тончайшей шерсти. – Кашемир, а качество! И с лейбочкой, вот, «Дэниел Бишоп», неплохая фирма, берем. Джинсы «Ральф Лорен», новенькие. О-о-о! Кожаная куртка, «Джонс Нью-Йорк», ну, это, конечно, не «Версаче», но если подумать, на хрен нам «Версаче»? Настоящие мужики «Версаче» не носят. Смотри, пятьсот баксов всего!

У Шибаева мелькнула мысль, что его разводят как лоха, но он ошибся.

– Берем все. Сколько? – спросил Грег, положив на верх кучи клетчатый сине-зеленый шарф.

– Триста пятьдесят, – ответил Зиновий, подумав.

– Сколько? – поразился Грег. – Ты что, Зяма? Это же свой человек! Давай не терять чувства реальности. Двести!

– Ты посмотри на лейбочки! – повысил голос Зиновий. – Ты сходи в «Лорд и Тейлор» и взгляни на цены. Или в нашу «Берту»… хотя, разве там товар!

– Если бы мне нужен был «Лорд и Тейлор» или «Берта», я бы сходил в «Лорд и Тейлор» или в «Берту». Или даже в «Сакс»! Но я пришел к тебе, Зиновий!

Шибаев с невольным удовольствием наблюдал театральное действо, развернувшееся перед ним. Но ему скоро надоело, и он сказал:

– Идем, Грег.

Оба актера уставились на Шибаева, словно видели впервые. Его реплики в тексте пьесы не предусматривалось. Но Грег быстро сориентировался и сказал:

– Идем, Саша. Мы уходим, Зиновий. Последний раз – двести!

– Двести пятьдесят! – сдался тот.

– Идет, – согласился Грег. – Двести тридцать. Саша, давай деньги!

Шибаев вытащил баксы. Ему хотелось убраться отсюда – ангар напоминал ему не то склад краденых вещей, не то подпольный цех самопалов. Зиновий аккуратно уложил одежду в большую бумажную сумку, на боку которой было написано «Big brown bag»[9], протянул Шибаеву, вздохнул и сказал:

– Носите на здоровье! Такого качества, как имею я, не имеет никто! Как Борис Моисеевич? – это уже Грегу. – Передавай привет, и Елене Семеновне тоже.

– Спасибо, передам. – Ответил Грег. – Как Женька?

– Хорошо. Опять без работы. Если б не отец, умер бы с голоду.

– В Америке никто еще не умер с голоду, – утешил его Грег.

– Ну, так Женька будет первый, – ответил Зиновий, возясь с замками. Он распахнул дверь, выглянул наружу и объявил: – Снег будет!

– Какой снег, плюс пятнадцать!

– Ну, так дождь, – ответил Зиновий, запирая за ними дверь.

– Кто такой Борис Моисеевич? – спросил Шибаев.

– Отец. Они с Зиновием вместе работали на судостроительном. Батя – инженер, сорок лет оттрубил на советскую власть.

– А ты?

– Что я? – не понял Грег.

– Ты тоже на судостроительном?

– Упаси боже! Я – гуманитарий. Работал на «Леннаучфильме». Снимал передовиков, ученых, нефтяников. Про шаровую молнию и северное сияние. Мотался по Союзу. Хорошее было время… Но это я только сейчас понял.

– А здесь?

– Здесь? – Грег задумался. – Здесь нет «Леннаучфильма». Шучу. Работал фотографом… всякие мероприятия, свадьбы, бармицвы, похороны. Неплохо заколачивал, между прочим. Потом занялся медтехникой, переправлял в Россию инвалидные коляски. Потом переводами. Потом… разным. Теперь вот такси. Слушай, ты не очень спешишь?

– Не очень, – ответил Шибаев. – Мне нужно заехать в тот дом, где ты меня ждал днем.

– Ноу проблем, – отозвался Грег. – Я подожду. А потом поставим тачку в гараж и обмоем твои шмотки. Есть тут одно местечко.

Глава 6. Грег

– Ты спросил, не хочу ли я вернуться, – вспомнил Грег.

Они сидели в пустом китайском ресторанчике, из тех, по которым Шибаева в свое время таскал Джон Пайвен. Полутемный небольшой зал, дремлющий за стойкой бара китаец, знающий по-английски три-четыре слова. Не очень чистые столы, не очень приветливый официант. Но еда вкусная и цены доступные. Они заказали сначала китайское пиво, а потом саке.

– Ты когда-нибудь пил саке? – спросил Грег. – Давай закажем. С пивом.

– Саке? У них тут есть саке?

– У них есть все. Суши есть. Сырая рыба, тунец. Хочешь? Скоро пельмени освоят и котлету по-киевски. Конъюнктура.

– Рыбу не хочу. Давай саке, – согласился Шибаев, которому хотелось напиться.

– Знаешь, я читал в книжке одного нашего японоведа, что нет ни одного человека в мире, которому бы нравилось саке. Согласен. Гадость. Но забирает легко и нежно. А пиво – вообще цимес!

Они выпили теплую японскую водку из белых фарфоровых стаканчиков, запили холодным пивом. Шибаев почувствовал, как отпускает сжатая пружина внутри, предметы теряют отчетливость, а углы зала мягко проваливаются в пустоту. Старый китаец за стойкой бара сидел, не шевелясь, как изваяние из слоновой кости. Официант исчез навсегда. Их было здесь только двое. Дымилась саке, пахла китайская еда, пряно и сладко…

– Куда вернуться? – вопросил Грег, глядя на Шибаева. Тот не отвечал, и Грег ответил сам: – Некуда, Саша, пойми, некуда!

Теперь до Александра стало доходить, зачем он вцепился в него мертвой хваткой. Душа Грега жаждала роскоши общения, сладкого полупьяного трепа, когда каждая мысль – и перл, и открытие, и обобщение, когда собеседник – родственная душа, ближе которой никого нет, когда разговор перескакивает с политики на историю и прочитанные книги, вспоминаются старые друзья – иных уж нет, а те далече, – разбросанные жизнью кто куда, когда проводятся фантастические параллели, которые можно объяснить исключительно расторможенностью сознания, вызванного волшебным эффектом саке и пива. Все вышеупомянутое было дома, в России, а здесь этого нет. Здесь все разговоры крутятся вокруг денег, денег, денег, моргиджей, иншуренсов[10], снова денег, моргиджей и иншуренсов. Все!

– Ты не представляешь, Саша, как пусто! – жаловался Грег. – Деньги, жратва. Деньги, жратва. Кэш. Советские газеты писали правду, а мы им не верили. Мы в наше время даже не вспоминали о деньгах. Мы сидели на кухне у Павлика Зварича, пили водку и решали задачи мироустройства. Разве мы говорили о деньгах? Я представлял себе, как приеду в Питер, соберутся ребята… девочки и, как когда-то, двадцать лет назад… больше! Ничего у нас не было – ни денег, ни жилья приличного, я о дубленке мечтал… А какие мы были счастливые! И все было впереди. А сейчас столько перемен, демократия… А Венька лысый! – Грег рассмеялся. – Представляешь, Венька – лысый! И под каблуком у супружницы, идиот. А Павлик Зварич умер, спился. Я собрал, кого смог, поехали на могилу куда-то в пригород, еще подумал – тут, наверное, дешевле. У него никого не было. Деревянный столбик, как у безымянного солдата. Ветер, снег с дождем, замерзли к чертовой матери. Кладбище какое-то выморочное, бедное, линялые бумажные цветы… Я в яму провалился – водой могилу размыло, вообще без опознавательных знаков. А какой был красавец! Девочки проходу не давали. Положили цветы, белые хризантемы, их тут же снегом засыпало. После такого только напиться!

Володька Сац, умница, голова – Дом советов, доктор экономических наук. Директор его из института ушел на повышение в администрацию, советником по экономическим вопросам, и Володьку за собой потянул. Квартира, машины, дача… полный комплект. Квартира шикарная, был я у него, сидели на кухне, пили коньячок. Он говорит, ну, беру я, все берут. Беру и боюсь… Думаю, кончится же эта малина когда-нибудь, призовут к ответу. Знаешь, Саша, они со мной не стеснялись. Я приехал и уехал, и уже до конца жизни вряд ли свидимся. Ты не поверишь, говорит Володька, бывает сижу ночью за своим письменным столом, бутылка коньяку рядом, и вывожу на листке: «Я боюсь… Я боюсь… Я боюсь…» Сверху донизу. Переверну листок – и снова. Крыша едет, а не вырвешься… – Грег замолчал и задумался. Потом сказал: – Не хочу я туда возвращаться, Саша. Некуда. Дружба, любовь, искренность… ничего не осталось. Деньги. Бизнес. Секс. Террористы. И людей я перестал понимать. Вот послушай, – Грег разлил саке, пододвинул стаканчик Шибаеву, чокнулся. Выпил залпом, скривился. – Была у нас одна девочка, так, ничего особенного, серая мышка, за мной бегала. Работала в библиотеке, ее мама как-то привела к нам домой чуть ли не с улицы, хотела познакомить с Юриком. А она в меня влюбилась… Ну, я – ноль внимания, за мной и не такие бегали. А сейчас встретил ее – такая же, почти не изменилась. Бежит куда-то, вся просто светится. Что, спрашиваю, да как, все такое. Оказывается, она безработная, одинокая, квартиру городскую сдает, а сама живет с мамой на даче, в основном, на мамину пенсию, потому как «квартирные» деньги идут брату – у него семья большая. Пишет стихи и даже издала одну книжку. Всякие частушки, рифмованные тосты, поздравления… Ерунда, одним словом. Рифмы, говорит, так и лезут из меня. И еще переводит – из Шекспира, Байрона, Китса. Рассказывает, а сама замерзла, носик покраснел. У меня в горле комок, так ее жалко. Оля, говорю, выходи за меня, а? Она даже не удивилась, отвечает – я в Америку не поеду! Почему, спрашиваю. Когда уезжал, мне завидовали до зеленых соплей. Я не могу без родины, отвечает. Безработная, плохо одетая… И подумал я, Саша, – а может, она права? Родина одна ведь. И чего-то я в жизни, наверное, не понял. А она поняла. Или это типичная русская леность и пофигизм? Мир рушится, а она Байрона переводит. Она в нищете Байрона, а я был плохим режиссером, потом плохим снабженцем, теперь вот, сам видишь… Цветы запоздалые… Стараюсь не думать, а нет-нет да и мелькнет мысль – неужели время собирать камни? Так быстро? Марлон Брандо, старый, толстый и больной, сидел на своем острове в Океании, смотрел свои фильмы, плакал и пил, как лошадь. А я сижу здесь, в дешевой китайской забегаловке, за океаном, пью саке, которое и не люблю даже. А она там… Байрона переводит!

Грег вытер слезы салфеткой, разлил остатки саке в стаканчики. Потянулся чокнуться, и тут подал голос шибаевский мобильник.

Звонила Лиля. Долетела, встретилась с подружкой. Все в порядке. Она замолчала и только дышала. Шибаев натужно выразил радость по поводу благополучного перелета и после паузы сообщил, что был в квартире, убрал и захлопнул дверь. Ключ забрал с собой, как и договаривались. Лиля сказала спасибо. Шибаев мучительно искал какие-то хорошие слова и не находил. Ему казалось, что к его ноге привязан груз, лишающий его маневренности. Он был виноват перед этой девушкой, и это делало его заложником. Чертыхаясь в душе, фальшивым тоном пожелал ей не скучать и хорошо провести время. Запиши телефон, сказала Лиля грустно. Он стал шарить в карманах. Грег подсунул ему шариковую ручку и салфетку. Шибаев вкривь и вкось нацарапал на мягкой бумаге десяток цифр, пообещал позвонить, и сеанс связи, наконец, закончился.

Грег уже разливал саке из нового фарфорового кувшина. Они чокнулись. «За женщин! – сказал Грег. – За совпадения». Они выпили. Потом – за родителей. Грег рассказал, что его отец – счастливый человек – после восьмидесяти трех лет безбожия пришел, наконец, к Богу и повесил на него все свои страхи, тревоги и прошлые обиды. Освободился, ходит в синагогу, беседует с другими стариками о смысле жизни.

– Я тебя с ним познакомлю, – пообещал Грег. – И папа расскажет тебе притчу о маленьком мальчике Довике. Подлинную историю, случившуюся в семействе одного знакомого раввина. Папа всем ее рассказывает, а я завидую и жалею, что я не маленький мальчик Довик…

Они допили саке. «Хорошо посидели, – сказал Грег, – в спокойной обстановке. Люблю эту китайкую забегаловку за покой и честную бедность, в наших шалманах разве поговоришь?»

Шибаев заикнулся было о гостинице. Но Грег и слушать не захотел. «Не свисти, ночуем у меня, – сказал он заплетающимся языком. – Дом пустой! Полно места. Ты знаешь, мы в Питере жили в двухкомнатной хрущевке. Родители в спальне, мы с братом в гостиной. Он на диване, я на раскладушке. Представляешь, Саша, детство и юность на раскладушке!» – «У тебя свой дом?» – спросил Шибаев. «Юрик купил. Он у нас миллионер. За что мне нравится эта страна… – Грег остановился, взял Шибаева за рукав. – Тут, если у тебя есть мозги, – он постучал себя по лбу костяшками пальцев, – ты сделаешь карьеру. Ты вылезешь из дерьма. И тебя не будут бить по рукам и кричать: будь как все, ты что, самый умный? Великая страна Америка…»


…Они шли вдоль канала с пришвартованными вдоль берега яхтами. Было безлюдно и очень тихо, ровно и ясно горели частые фонари. Казалось, лампы помещались в колбах, внутри которых было свободно от тумана. С океана тянуло сыростью и гнилыми водорослями. Погода довольно теплая, но промозглая и зябкая.

Около столба с указателем «Экзетер-стрит» они свернули к океану. Дом Грега стоял в середине квартала – аккуратный нарядный коттеджик из светлого камня, в размыто-готическом стиле, с оградой, увитой гибкими колючими плетями с живыми еще мелкими белыми розами. Он напоминал кондитерское изделие. На крыльце с арочного навеса свисал пушкинский фонарь.

Грег отворил металлическую кованую калитку, и они вошли в крошечный, вымощенный каменными плитами дворик. Высокая черная фигура внезапно метнулась к ним из-под пышного куста справа, задергалась, будто в нервическом припадке, и хрипло захохотала. Шибаев отскочил, хватаясь за пистолет, которого не было…

Грег тоже захохотал и закашлялся, сгибаясь пополам. С трудом выговорил между приступами смеха:

– Извини, Саша, забыл предупредить. Павлик подарил на Хеллоуин… мой сын. Капитан Кук на фотоэлементах. Я тоже в первый раз испугался, думал кранты, сердце не выдержит. Через две недели Хеллоуин, ну Павлик и принес. Мама велела, чтобы забрал этот кошмар назад. А папа сказал, что капитаном Куком можно пугать грабителей, если бы тут они были. А Юрка раз десять туда-сюда, туда-сюда… так он ему понравился. И мама разрешила оставить. Юрочка в нашем семействе – царь и бог.

Шибаев рассматривал капитана Кука со смешанным чувством досады и неловкости – нелепая тощая фигура, закутанная в черный плащ с золотыми эполетами, увенчанная скалящимся черепом в треуголке. В глазницах черепа, как угли, тлели красные огоньки.

– Смотри, – сказал Грег и помотал перед черепом рукой. Капитан Кук снова задергался и захохотал. – Полный абзац!


…Дом спал. В небольшой гостиной, куда Шибаев заглянул по дороге, неярко горел торшер и сидела перед негромко работающим телевизором седая крупная женщина в красном халате. На экране прыгала певица с микрофоном, в трусиках и ботфортах. «Гришенька, почему так поздно? Я беспокоилась», – она поднялась им навстречу, всматриваясь в Шибаева. «Ма, ну что ты придумываешь, – сказал Грег. – Я уже большой мальчик. Это – Саша, мой друг». – «Ты должен был позвонить, – сказала женщина. – Юрочке завтра к восьми нужно быть в офисе, я поставила тебе будильник. Здравствуйте, Саша». Шибаев молча поклонился. «Мы пойдем, ма, устали до чертиков, спокойной ночи», – ответил Грег, целуя мать в лоб и стараясь при этом не дышать. «Вы ужинали?» – спросила женщина. «Ужинали, не беспокойся, ма, – ответил Грег. – Спокойной ночи».

Они поднялись на второй этаж по скрипучей лестнице. Грег открыл одну из четырех дверей, включил свет и сказал: «Комната для гостей, Саша. Будь, как дома. Спокойной ночи». Закрыл дверь, и Шибаев остался один.

Комната была маленькая, какая-то необычная, вероятно, из-за белых стен и белой мебели. Широкая кровать посередине под розовым атласным покрывалом с горой подушек, белые тумбочки с обеих ее сторон, белый комод с золотыми ручками – производили впечатление кукольных. Изящное гобеленовое кресло в углу спальни, круглые китайские, розовые с белым, коврики у кровати и комода, длинная полка над комодом с фотографиями детей в серебряных и золотых рамочках, со стеклянными и фарфоровыми зверушками и темно-розовые шторы на окне завершали картину.

Шибаев с опаской шагнул – бело-розовый мир казался хрупким – и осторожно уселся в кресло. Он чувствовал себя чужеродным в этом жеманном мирке и думал, что в гостинице ему было бы удобнее. Даже досада появилась против Грега. Комната освещалась неярким светом торшера в стиле ретро, разумеется, розового…

В ванной комнате тоже преобладала розовая гамма – полотенца, занавеска для душа, коврик. Даже туалетная бумага была розовой. При виде этой бумаги Шибаев усмехнулся. Он разделся, бросил несвежую одежду на пол и открутил краны душа.

Он стоял под тугими струями, попеременно горячими и холодными, думая, что люди действительно вышли из воды, иначе почему мы испытываем такое чувство комфорта и радости узнавания, возвращаясь в воду? Он вытерся розовым полотенцем, обернул его вокруг бедер. Босиком подошел к окну, постоял нерешительно, не представляя, принято здесь открывать окна или нет, и все-таки открыл. Холодный воздух медленно вполз в комнату – в природе похолодало и прояснилось. Он выглянул и увидел капитана Кука, стоявшего в засаде под кустом. Треугольная его шляпа отбрасывала острую тень на плиты дворика. Конфетные домики спали, ничто не нарушало безмятежной ночной тишины.

Шибаев постоял немного у окна, вдыхая резкий, как сельтерская вода, воздух. Потом снял с кровати покрывало, сложил, как сумел, отнес на кресло. После чего с наслаждением вытянулся на свежих простынях, оказавшихся почему-то белыми, а не розовыми. Электрические часы на комоде показывали два.

Перед тем, как провалиться в глубокий черный колодец сна, он вспомнил сине-зеленую беззубую рекламу матрасов на крыше дома напротив окон Лили…


…Ему снилась Инга… Сон был черно-белый, сумеречный. Инга пыталась открыть дверь, но она не открывалась. Он видел ее почему-то изнутри дома, через толстую стеклянную дверь, видел отчетливо каждую черточку и деталь ее лица – крошечные морщинки в уголках рта, родинку над верхней губой справа, тонкий нежный пушок на щеках… Инга дергала ручку, стучала кулачками, кричала что-то… Волосы ее растрепались, на лице было написано отчаяние. Потеряв надежду войти в дом, Инга села на крыльцо. В поникших плечах, опущенной голове, даже в сумочке, брошенной рядом, было столько горя, что у Шибаева оборвалось сердце. Почему-то он не мог открыть дверь, не мог выйти из дома и впустить Ингу… Только смотрел, отделенный от нее стеклянной стеной. Инга медленно, словно услышав его мысли, обернулась и посмотрела прямо ему в глаза. И Шибаев вдруг понял, что это не Инга, а чужая женщина. Женщина, которой он никогда в жизни не видел…


В четыре очнулся мобильник, предусмотрительно оставленный на тумбочке у кровати. Звонил Заказчик…

Ничего утешительного он Шибаеву не сообщил. Сказал, что «работает по вопросу». Кое-какие зацепки есть, но нужно подождать день-другой. Спросил, как дела. «Жив пока», – ответил Шибаев. «Ты где?» – спросил Заказчик. «Пока на Брайтоне», – сообщил Шибаев. «Ты бы пока, это самое…» – начал было Заказчик, но замолчал. «Утром ухожу, – сказал Шибаев. – Так получилось…»


Заснуть ему больше не удалось. Он лежал, глядя на сереющий прямоугольник окна, заставляя себя не думать об Инге. Ночью человек превращается в пессимиста – видимо, сказывается отсутствие солнца. Тревоги и страхи оживают в темноте, и можно додуматься до чудовищных вещей. Мысли Шибаева были далеко не оптимистичными. Если Инга бросила его – а иначе то, что произошло, не назовешь, то чего он, собственно, ожидает от встречи? Однозначного ответа на этот вопрос у него нет. Вернее, никакого нет. Он подыхал от желания увидеть ее, а там хоть трава не расти. Еще раз увидеть и испытать мгновенную радость, исторгая из себя вопль или рыдание. И дальше что? Александр, сказал он себе, вытри сопли и посмотри на вещи трезво. Ты думаешь, она вернется? Оставит ради тебя Америку? Выберет любовь? А ты согласишься на подобную жертву? И будешь всю оставшуюся жизнь из шкуры вон лезть, чтобы она, не дай бог, не пожалела ни о чем?

Адвокат Алик Дрючин отбил свою вторую жену у одного бизнесмена с немереными бабками, сходил с ума от любви и каждый раз, когда молодая жена вспоминала, как отдыхала с прежним мужем на Канарах или Багамах, рвал на себе волосы, так как не мог обеспечить ей того же. «Ши-Бон, – говорил пьяный Алик невнятно, – не вздумай платить за любовь бабками, этими… Канарами, или брюликами! Это без… без-нрав-стве-нно, понимаешь? Любовь ничего не стоит, ее нельзя купить. У нее, как у пташки крылья… Понимаешь? А то, что можно купить, – туфта, а не любовь! Ты можешь купить секс, комфорт… тело – пожалуйста, покупай и пользуйся на здоровье. Но не называй это святым словом «любовь»! И если ты, Ши-Бон, подыхаешь от любви и платишь ей за любовь бабками и материальными благами – ты, Сашка, пацан! И совершаешь большую ошибку, понял? Лучше сразу сваливай. Делай ноги или уползай – как сумеешь, а то финита! Пропадешь. Я, как последний дурак, последняя сволочь пропал, хотя опыта мне не занимать, сам знаешь. Или она принимает тебя, Саша, таким, как есть, или нет… Ты ей ничего не должен! Любовь – дорога с двусторонним движением, понял?»

История с Дрючиным закончилась тем, что его жена вернулась к прежнему мужу, который ее, правда, поколачивал, но был не в пример богаче Алика. А тот после этого запил. Заходил с бутылкой к Шибаеву и изливал душу.

К сожалению, мы не учимся на чужих ошибках. Или к счастью – так как ошибки часто украшают жизнь. Кого спасли чужие советы? Особенно, когда дело касается любви? Каждый тащит этот крест сам. Разум был против встречи с Ингой. И обида была. А сердце ныло, и надежда тлела.

Так ни к чему и не придя, Шибаев задремал и проснулся снова от стука в дверь и бодрого голоса Грега в коридоре: «Сашок, гет ап! Подъем! Завтрак на столе!» После чего он сам ввалился в розовую комнату и непринужденно уселся на кровать. «Юрку надо отвезти в Манхэттен, у него митинг в офисе. Мама тоже едет. Она всегда с ним ездит. Могу и тебя закинуть».

Шибаев умывался, а Грег стоял в дверях ванной и рассказывал, что мама собирается в Гуггенхейм-музей посмотреть выставку «Россия». Картины из русских музеев. Оттуда они заедут за Юрочкой и – домой.

Шибаев достал из торбы свои новые вещи. Надел бордовый свитер и бежевый пиджак с замшевыми локтями. «Полный абзац, – одобрил Грег. – У Зиновия классные шмотки. Пошли!» – «Слушай, – вспомнил Шибаев, – я даже цветов не купил, не подумал. Где можно купить?» – «Поблизости нигде. По дороге приобретешь». – «Напомни, как зовут родителей?» – попросил Шибаев.


Он вошел в столовую, испытывая неловкость, – свалился людям на голову. Столовая прилегала к кухне – по сути, она была ее продолжением. Середину занимал громадный овальный стол с серой мраморной столешницей и большие плетеные кресла с подушками на сиденьях. Хозяйка возилась на кухне. За столом сидел небольшой, очень худой старик в кипе.

– Доброе утро, папа, – Грег поцеловал отца в щеку. – Это мой друг Саша. Только приехал.

Старик кивнул, рассматривая гостя бледно-сизыми навыкате глазами.

– Иудей? – спросил он, наконец.

– Нет, – ответил Грег. – Православный. Как там ребе Моше? Поправился?

– Слава богу, – ответил старик, – поправился. А вы, молодой человек, надолго сюда? – обратился он снова к Шибаеву.

– Пока не знаю, – ответил тот. – Как получится. Думаю, ненадолго.

– Ма! – позвал Грег. – А Юрка встал?

– Сходи за ним, – попросила Елена Семеновна, появляясь из кухни с большим блюдом картофельного пюре.

Шибаев вскочил с кресла ей на помощь. Она передала ему блюдо и снова скрылась на кухне. Минут через пять появились братья – Грег подталкивал высокого молодого человека с длинными волосами.

– Всем привет, – объявил Грег. – Юрик, это Саша.

Молодой человек, которому от силы можно было дать лет тридцать пять, улыбнулся рассеянно, посмотрел мимо Шибаева и кивнул.

Александр исподтишка рассматривал старшего брата Грега – красивое, очень бледное лицо затворника, темные глаза, полный, что скрадывается ростом – на голову выше немаленького Грега, черные вьющиеся волосы, жидкие на макушке и пышные за ушами, падали на плечи. Юрик сел за стол, уставился в пустую тарелку. Елена Семеновна принесла следующее блюдо – с тушеными цыплятами, насколько мог судить Шибаев.

– Кушайте, Саша, – пригласила хозяйка. – Мальчики! – Она положила в тарелку Юрику пюре и мясо.

Тот кивнул, взял вилку и задумался.

– Юрик! Опоздаешь, – напомнила Елена Семеновна. – Ты знаешь, Грег, Эллочка Симкина родила. Первый ребенок почти в сорок… бедная. Как она настрадалась!

– Бог любит бедных, – подал голос отец.

– Но помогает богатым, – подхватил Грег.

– Не всегда, – строго заметил отец.

– А мальчик Довик? – спросил Грег.

– Ребе Моше не богатый!

– Я еще не видел бедного ребе, – заявил Грег. – Пап, расскажи Саше про маленького Довика.

– Гришенька, мы не успеем, – возразила Елена Семеновна. – Нам выезжать через четверть часа, а вы еще не пили кофе. Да и трэфик на дорогах, надо бы пораньше. Успеешь рассказать. Саша, вы к нам надолго?

– Не знаю еще, – ответил жующий Шибаев. – Как получится.

– Вы по бизнесу сюда приехали? – снова спросила Елена Семеновна.

– По бизнесу, в командировку, – ответил за Шибаева Грег. – Мы вчера были у Зиновия на базе. Всем привет. Фима вышиб Женьку из фирмы, он опять безработный.

– Женечка опять без работы? – ахнула Елена Семеновна. – Не может быть!

– А что ты так удивляешься, он же форменный идиот! – сказал Грег. – Фимка и так долго терпел.

– Женечка такой хороший мальчик… И что теперь?

– Зиновий сказал, что Женька помрет с голоду. Ма, я знаю только одного хорошего мальчика – нашего Юрика. Остальные…

– Ты тоже хороший мальчик, Гришенька, – ответила мама. – Дай вам Бог здоровья. У меня хорошие дети, Саша, – Елена Семеновна посмотрела на Шибаева. – А ваши родители там, дома?

Шибаев кивнул. Ему не хотелось объяснять, что отца он почти не помнит – тот ушел из семьи, когда ему было лет пять. А мама – жива. Замуж она так и не вышла.

– Ты забыла про внуков, – заметил Грег. – Расскажи Саше про внуков.

– Гришенька! – укоризненно произнесла мама, засияв глазами. – Внуки – это мое счастье, Саша! Павлик – лучший математик школы, Леночка – танцует бальные танцы. Триша еще маленькая, всего три годика – такая сладкая, не передать! А как она рисует! Я непременно покажу вам рисунки. И Майкл! Только Майкл не здесь, а с мамой, в Сан-Франциско.

Шибаев взглянул на Грега вопросительно. Тот кивнул – все мои, мол.

– А у вас, Саша, есть дети? – спросила Елена Семеновна.

– Есть, – ответил Шибаев. – Сын Павлик, шести лет.

– Тоже Павлик? – обрадовалась Елена Семеновна. – И у нас Павлик. Нашему уже четырнадцать.


Елена Семеновна села рядом с Юриком на заднем сиденье. Шибаев испытал невольное облегчение, убираясь с Брайтон-Бич. Он попросил Грега высадить его где-нибудь в центре, собираясь снять гостиницу без свидетелей. Машина выскочила через Мидтаун-тоннель в центре Манхэттена. Шибаев попрощался.

– Будете в наших краях, заходите, – пригласила Елена Семеновна, но Шибаеву показалось, что он ей не понравился. Она шестым чувством почуяла в нем опасность.

– Ты звони, – сказал Грег, пожимая ему руку. – Расскажешь, как устроился… и вообще. Сходим, посидим где-нибудь.

– Позвоню, – пообещал Шибаев.

Юрик, улыбаясь рассеянно, кивнул ему. Шибаев постоял на тротуаре, глядя вслед машине. Огляделся. Прямо перед ним сиял золотой купол армянской церкви Святого Вартана – он помнил ее. Парк рядом, теннисный корт – ничего не изменилось. Ритм манхэттенской улицы был все тот же – поток машин на дороге и толпы на тротуаре – жизнь била ключом. Завывание сирен – полиция и «Скорая помощь». Манхэттен одинаков и днем и ночью, он никогда не спит и сотрясается от поездов подземки, а через решетки в тротуарах, как из преисподней, вырываются клубы густого белого пара. Город золотого тельца, каменные джунгли…

Глава 7. Манхэттен

Шибаев снял номер в гостинице «Марта Вашингтон», на углу двадцать третьей улицы и Лексингтон-авеню. Узкая, как нора, комната на десятом этаже с окном, упирающимся в серую глухую стену соседнего здания, не внушала оптимизма. Глубоко внизу, как в колодце, виднелись крыши домов пониже, с вентиляционными трубами – серые, ровные, монотонные площадки. Кое-где на крышах – крошечные садики с деревьями в бочках. Деревья довольно чахлые, продуваемые всеми ветрами. Еще ниже – ущелья улиц, в которых, кажется, царят вечные сумерки.

Комната обставлена небогато и насквозь пропитана сигаретным дымом. Большая кровать в центре, белое покрывало в розовые цветы, ковровое покрытие тускло-коричневого цвета. Комод, телевизор, прикроватная тумбочка с лампой и пепельницей. И ванная комната – маленькая, с потускневшим краном и линялой занавеской. Не «Хилтон», зато по карману. Ему казалось, что в этой гостиничке он превратился в невидимку. Никому нет до него дела. Никто его не видел. Здесь он дождется звонка от Заказчика, здесь наметит план охоты на «зверя». Большой город небоскребов вобрал его в себя и превратил в ничтожно маленькую величину. Именно здесь он переведет дух и обдумает свое положение. Ему всегда лучше думалось на ходу. Он будет бродить по улицам Манхэттена, не опасаясь быть узнанным ни полицией, ни людьми зверя, которые его тоже разыскивают.

Мне бы какую-нибудь зацепку, думал Шибаев, имя, адрес, намек… хоть что-нибудь. Можно разыскать Серого или того, другого, и выбить из них имя, но было у Александра чувство, что козырный мужик Прахов не станет связываться с таким босяком, как Серый. Не тот уровень. За Серым – целая цепочка людей, и пройти по их головам безнаказанно Шибаеву вряд ли удастся.

Он улегся на кровать поверх покрывала и не заметил, как уснул. Проснулся около пяти. Желудок заявлял о себе сосущей пустотой. Шибаев напился воды из-под крана в ванной. Посмотрел на себя в зеркало, провел рукой по жесткой щетине. Взгляд у человека в зеркале был настороженный и угрюмый. При виде типа с таким взглядом хочется ускорить шаг и перейти на другую сторону.

Он вышел из гостиницы на темноватую неширокую улицу с горами мусора вдоль тротуара – черными полиэтиленовыми мешками и всякой старой рухлядью, вроде ободранных кресел, диванов, холодильников, телевизоров и компьютеров, свернутых в коконы грязных ковров. В неподвижном воздухе висела тяжелая вонь помойки.

В занюханной пиццерии он заказал порцию пиццы с грибами и колбасой пепперони, оказавшейся неожиданно вкусной. Запил он ее стреляющей в нос пепси-колой, которую презирал. Но сейчас не мог не оценить приятного сочетания соленой и горячей пиццы и ледяной пепси-колы.

Он вышел из кафе и пошел куда глаза глядят, сунув руки в карманы. Вышел на Парк-авеню и повернул направо. Впереди на громадном здании, перегораживающем улицу, сияла красным надпись «Метлайф»[11] и где-то рядом, насколько он помнил, находился Гранд Сентрал – вокзал, откуда можно уехать в городок Уайт Плейнс, где живет его бадди Джон Пайвен. Если и крутилась у Шибаева мысль повидаться с Джоном и заодно попытаться кое-что выяснить у него, то после убийства Лёньки она испарилась без следа. Александр сам превратился в зверя, и самое лучшее для него – ходить малыми тропами и не лезть на рожон.

На Сорок второй улице он свернул к Ист-ривер. На берегу реки, отражаясь в ее водах, стояла плоская, зеленоватая из-за обилия окон, тридцативосьмиэтажная плоская стела ООН. Металлическая решетка вокруг, двор с дырявой скульптурой – что-то авангардное – посередине бассейна разноцветные флаги на флагштоках. Парк, закрытый для посетителей. Сквозь решетку виден плоский угловатый Георгий Победоносец, пронзающий Змия, построенный из куска ракеты «Першинг».


Следующие три дня он наматывал мили, бездумно шагая по улицам Манхэттена. Рассматривал старые дома, заходил в церкви, подолгу сидел на отполированных скамьях, пялясь на алтарь, вокруг которого бродили прихожане и туристы. Удивлялся, почему здесь сидят, а у нас стоят. Трещали свечи, распространяя вокруг жар и запах воска. Их яркие огоньки метались на сквозняках.

С замиранием сердца ожидал, что из-за ближайшего поворота появится Инга. И пойдет ему навстречу своей легкой, чуть подпрыгивающей походкой, щурясь на солнце и улыбаясь. Картинка повторялась, как в замедленном кино: Инга шла… не шла, а летела – тонкие коленки подталкивают широкую юбку, юбка взлетает пузырем и оседает, тонкие руки разбросаны в стороны ему навстречу, готовые обнять. Ожидание явления Инги было таким сильным, что могло материализоваться уже из-за напряжения и плотности ощущения, если бы действие происходило в фантастическом романе. Он вздрагивал всякий раз, когда из-за поворота показывался тонкий женский силуэт…

На углу Тридцатой улицы и Лексингтон-авеню Шибаев наткнулся на Моравскую церковь и долго стоял, изучая письмена на каменной доске. Основанная Джоном Гусом[12] в 1497-м, говорилось на доске, Моравская церковь нашла приют на Манхэттене спустя почти двести лет, перекочевав из Германии (разве не из Чехии, удивился Шибаев), в то далекое время, когда на острове проживали всего восемь тысяч человек – в 1748-м. «Джон Гус» звучало непривычно для слуха.

Каждая улица была непредсказуемой и непохожей на другую. Пышные фасады в псевдоклассическом стиле, с химерами, византийскими медальонами и колоннами выше второго этажа сменялись скучными кирпичными многоэтажками с тусклыми неоткрывающимися окнами, откуда торчали встроенные наглухо пыльные ящики кондиционеров.

Шибаеву нравились старые невысокие – в два-три этажа – таунхаусы с нарядными стеклянными дверями на высоком крыльце, большими сияющими окнами и крошечными садиками, выложенными цветной керамической плиткой, с многочисленными вазонами вдоль стен. Растения и цветы в горшках никогда не видели солнца, но, как ни странно, выглядели довольно бодрыми. Ему ни разу не попались те, кто жил в этих домах, но свет в окнах горел – значит, дома были обитаемы. Они выпадали из стиля современного города, были старомодными и, скорее, европейскими, чем американскими. То ли дело высокие жилые громады в двадцать-тридцать, а то и больше этажей. Жизнь вокруг них бьет ключом.

Ему пришло в голову, что пестрота архитектурных стилей американских больших городов объясняется разношерстной публикой, явившейся сюда изо всех уголков земного шара.

Однажды он забрел в порт. Побродил по дощатому настилу среди игрушечных лавочек с сувенирами и кафешек, из которых пахло кофе и жареной картошкой. В одном из них компания молодых людей – парней и девушек – рассматривала цветные фотографии и громко хохотала, обмениваясь замечаниями, смысл которых от него ускользал. Движимый любопытством, он заглянул через плечо одного из парней и с удивлением обнаружил, что на фотографиях изображен серый котенок.

Часа два он просидел на скамейке, подставив лицо нежаркому солнцу. Потом читал газету «Нью-Йорк таймс». Потом смотрел на мутную зеленоватую воду и на крейсер «Интрепид».

На третий день он позвонил Грегу. Тот страшно спешил, обещал перезвонить. Объявился спустя два дня. Спросил, как дела. Пожаловался на жизнь – все надоело, бывшая устроила скандал: Павлик отбивается от рук, грубит, не слушается, а он, отец, ноль внимания. Оказывается, она собралась в Мексику с бойфрендом, и нужно на время пристроить парня. Так бы и сказала, дура. Нет, огородами. Всю жизнь огородами, слова прямо не скажет. Теперь Павлик уже два дня живет у них. Мама счастлива. А сыну вставать в шесть, чтобы не опоздать в школу. Юрик заболел. Грипп, наверное. Температура. Мама с ума сходит, разрывается между любимым сыночком и любимым внуком. А все шишки валятся на него, Грега. Аптеки, продукты. Один отец в порядке, слава богу, читает Тору. «Жаль, что ты не пошел с нами в Гуггенхайм, – сказал он напоследок. – Выставка «Тоска по родине». Очень рекомендую. Мы даже к Юрику опоздали, так засмотрелись». Пообещал обязательно приехать в ближайшее время на Манхэттен «дыхнуть» воздухом свободы.

– Понимаешь, Саша, я ведь свободный художник, семьи нет, дети с бывшими половинами, а свободы все равно никакой! – сказал он ностальгически. – Как вспомню, как я снимал фильм про шаровую молнию, шедевр, а не фильм, вершина моего творчества, так, поверишь, плакать хочется. Куда все делось? Причем так быстро, а?


Тогда же Шибаев наткнулся на парад польской общины на Пятой авеню. Три пары в национальных костюмах отплясывали польку прямо на дороге, между едва ползущими нестройными колоннами участников. Один из танцующих, жизнерадостный пан в четырехугольной конфедератке на большой круглой голове и ярко-желтых штанах на кривых коротких ногах, высоко подпрыгивал и кружил, отрывая от земли свою партнершу. Ее пышные яркие юбки цветком взлетали в воздух. В самые опасные моменты барышня восторженно взвизгивала. Красный трактор с громадными колесами тащил помост, усыпанный белыми лепестками, – на нем в кресле, похожем на трон, восседала тоненькая голубоглазая блондинка с распущенными волосами, ярким румянцем на маленьком личике, в пышном белом платье с красной лентой через грудь – «Мисс Полония». Девушка была неуловимо похожа на Ингу – движением головы, взмахом руки… Прямая и тонкая, она улыбалась с трона своим подданным, а красный игрушечный трактор легко тащил ее вдоль улицы.

Учителя и родители едва сдерживали колонну галдящих непоседливых детей – русоголовых панычей и паненок в ярких национальных костюмах – кунтушах, пышных юбках, вышитых рубашках и кептариках. Протопал оркестр, играющий не особенно в лад что-то национальное.

Те, кто стоял на тротуарах, смеялись и орали, приветствуя тех, кто проходил мимо в колоннах. День был прекрасный – теплый и солнечный. Гремела музыка, взмывали кверху воздушные шарики, хлопали, надуваясь ветром, флаги и транспаранты. Шибаев не помнил, когда он в последний раз находился в праздничной толпе, заряжаясь ее токами. Он чувствовал себя тяжеловесным, чужим и ненужным. Ему казалось, каждый понимает, что он здесь не по праву, а персонаж вполне случайный. Он с трудом выбрался из толпы и побрел к гостинице.

Добравшись до своего номера, он, даже не сбросив куртку, упал на кровать. Ему хотелось завыть от бессмысленности происходящего. Ему надоело мерить шагами улицы, ему осточертел Нью-Йорк. Еще немного, и он перестанет подниматься с постели. Будет лежать, тупо уставясь в экран телевизора, где показывают соревнования по плевкам в длину замороженными кузнечиками. Или матерящегося юмориста с седой косичкой. Публика будет надрывать животы, а он не сможет понять ни одного слова, кроме смачных «факов». Или домашнее видео, снятое скрытой камерой, – выпадающих из колясок лысых орущих младенцев или скатывающихся с лестниц старых леди – сопровождаемое гомерическим хохотом аудитории.

Если заказчик не позвонит сегодня, сказал Шибаев себе однажды утром, на шестой день, кажется… Если он только не позвонит… если только…

Его молитвы или угрозы были услышаны – он позвонил.

– Извини, Волков, – сказал Заказчик. – Были сложности. Ты как?

– Нормально, – скупо ответил Шибаев, хотя ему хотелось заорать от радости.

– Не скучаешь? Ну и лады. Слушай. Мы тут вышли на одного человечка. – Заказчик называл своих людей «человечками» – то ли в силу чувства собственного превосходства, то ли еще почему. – Владимир Леонидович Роговой, адвокат, отмазавший шесть лет назад брата Прахова от убийства партнера по бизнесу. Возможно, ты слышал про него. Гонорары брал баснословные, но и дело свое знал. Потом здесь стало горячо, и он слинял в Штаты. Живет под своим именем, говорят, в Майами, консультирует подпольно, так как американского диплома и лицензии нет. Теперь главное. Из Америки ежемесячно переводятся деньги на счет вдовы праховского брата. Его свои же замочили. Деньги переводит от имени фонда «Морнинг стар» его президент Владимир Роговой. Скорее всего, фонд праховский – кому еще нужна вдова его брата? А Роговой по-прежнему работает на него. Старая дружба не ржавеет. Прахов, возможно, сменил фамилию и лег на дно, а связи с миром – через Рогового и фонд. Теперь дальше, Саша. Можно попытаться найти Рогового и прижать, но это такая тертая и крученая сволочь, что… даже не знаю. Держи его на крайний случай. Я советовался с одним умным человечком. Можно выйти на фонд и посмотреть, кому еще переводятся деньги. Выбрать тех, кто в Штатах. И действовать по обстоятельствам. Счет фонда открыт в «Чейз Манхэттен банк», номер я тебе дам. С какого боку подступиться – тебе решать. Может, через знакомого из полиции, тебе решать… – повторил он. – Знаешь, Саша, тут не только деньги… Прахов – убийца. Роговой – мразь и подонок, но крови на нем нет. Он шестерка, лакей. Если ты мне достанешь Прахова… – Заказчик замолчал, только дышал в телефон, а Шибаев подумал: «Неужели женщину не поделили?» Ничего другого не пришло ему в голову.

– Ясно, – сказал он. – Спасибо.

– Пожалуйста. – Заказчик рассмеялся и добавил: – Деньги есть?

– Есть, – ответил Шибаев.

– Кончатся, сообщи, – сказал Заказчик и отключился.

Сесть на хвост, вычислить, работать головой, допросить свидетеля – это Шибаев умел. С банками ему дел иметь не приходилось, поэтому вариант с фондом «Морнинг стар» он, не раздумывая, отодвинул в сторону. Нужен адрес Рогового. Имя адвоката было смутно знакомо, но конкретного человека за ним не стояло. Ему бы только добраться до Рогового, а уж там он вытрясет из него информацию по Прахову, «пароли и явки», несмотря на всю его крученость и тертость. Как достать адрес? Самый простой способ просмотреть телефонные книги всех штатов, начиная с Нью-Йорка. Пятьдесят на пятьдесят, что он найдет там имя адвоката и адрес. Но, как тертый и крученый, тот возможно отказался от информационного сервиса и держит номер собственного телефона в секрете. Зацепка, тем не менее. Можно отправиться в интернет-кафе, поискать в Сети. Сэкономить время. С тем же результатом.

Можно позвонить бадди Джону Пайвену, как намекал Заказчик, но… черт знает, как тот отнесется к подобной просьбе. Любой из бывших коллег Шибаева без дураков помог бы в таком пустяковом деле, но с копами все иначе. Они четко разделяют личные отношения и работу. «Ничего личного, – говорил герой какого-то кинотриллера, полицейский, своему другу, арестовывая его за драку в ресторане. – Только бизнес». И взяток не берут, говорят. Тем более, пришлось бы долго объяснять Джону, кто он теперь такой, чем занимается и зачем пожаловал в Штаты.

Можно еще… Раздумья Шибаева прервал телефонный звонок. Звонил Грег.

– Саша, – возбужденно заорал он в трубку. – У меня выходной! Давай адрес, сейчас прилечу!

Шибаев взглянул на часы – половина двенадцатого. Поздновато для визитов…

Глава 8. Друзья

Грег, как и обещал, появился через час. Поднялся к Шибаеву в номер, огляделся, выглянул в окно, полюбовался кирпичной стеной напротив. Выражение лица его было красноречивее слов. «Зато Манхэттен», – только и сказал он, плюхаясь в задрипанное кресло в углу.

– Люблю я Манхэттен, Саша, – сказал он. – Совсем другая жизнь. Кипит, бьет ключом, темп. Дух другой, демократия в действии.

– Демократия? – переспросил Шибаев.

– Она самая. И свобода. Даже в мелочах. Никому нет дела до того, как ты одет, никто никого не встречает по одежке, никто не подсматривает в замочную скважину. И самое главное, никто никого не знает. Отсутствует дух великого совкового общежития, на всем здоровая печать махрового индивидуализма. Я бы рванул сюда на рысях, так меня соотечественники достали, не поверишь. Филиал нерушимого и могучего из дурного сна!

– И что мешает?

– Недостаток зеленых. Лень и непредприимчивость. Привычка жрать вовремя и полный холодильник. И своя комната – мечта всей моей юности. Знаешь, я даже девочку не мог привести домой, жались по подъездам, – он задумался на миг, потом сказал: – Сейчас тоже не могу, мама не перенесет. Правда, мотелей полно. Пошли, посидим где-нибудь.

Они нашли небогатый ночной ресторанчик, пустой в это время. Еды почти не было – под стеклянным колпаком витрины одиноко лежали в металлическом судке нежно-розовые полоски жареного лосося, греческий салат и яблочный пирог. И пять-шесть сортов пива в шкафу-холодильнике. Заспанный латинос молча разложил на тарелки рыбу и салат, положил на поднос завернутые в салфетки вилки и ножи. Грег достал из холодильника четыре бутылки темного пива «Black and tan», и они удобно расположились в углу зала.

Грег, оглянувшись на официанта, достал из кармана кожаной куртки бутылку водки. Разлил пиво по пластиковым стаканчикам, долил водки.

– Ты знаешь, Саша, – сказал, поднимая стакан, – я рад, что мы встретились. Теперь я могу чаще заскакивать на Манхэттен. Давай за встречу!

Они чокнулись. Звук получился никакой. Выпили. Грег, не откладывая в долгий ящик, тут же повторил, и они снова выпили.

– Хорошо! – выдохнул Грег, принимаясь за рыбу. – Ты чего такой скучный, Сашок? – спросил он с набитым ртом. – Жизнь прекрасна и удивительна! – Выпуклые карие глаза его и даже большой кривоватый нос светились энтузиазмом.

Шибаев молча орудовал ножом и вилкой. Ему не хотелось разговаривать. Бессмысленность и неопределенность его пребывания в Нью-Йорке, а также неизвестность вгоняли его в состояние, близкое к депрессии. Он с удовлетворением почувствовал, как потеплело внутри, и пустой зал стало заволакивать легкой дымкой. Задача, стоявшая перед ним, вдруг стала казаться вполне выполнимой. Во всяком случае, наметился сдвиг и хоть какое-то подобие действия. Завтра он вплотную займется поисками адвоката. Так он говорил себе, в глубине души прекрасно понимая, что если тот не дурак, то телефона его в справочнике нет. А Роговой далеко не дурак, и не нужны ему неожиданные встречи при такой биографии. Береженого бог бережет.

Шибаев так углубился в свои мысли, что забыл о госте. Грег с удовольствием жевал салатные листья, поглядывал на него.

– Свобода, – сказал он удовлетворенно и достал из-под стола бутылку. – За тебя! Закусывай, Сашок. Как из плена вырвался. У нас третий день трагедия – мама застукала Юрку в порносайте! Пацану за полста перевалило, а она думает, что сынок все еще девственник.

– Ты же сам говорил, что у него никогда никого не было, – вспомнил вяло Шибаев.

– Один раз было, я недосмотрел, – захохотал Грег. – Родители уехали по путевке в дом отдыха, а мы с Юркой остались на хозяйстве. Ну, грех было бы не воспользоваться случаем. Мы и прогудели целые две недели, и одна из девчонок – не помню даже, кто ее привел, – лишила Юрку невинности. Этот придурок на другой день сказал мне, что она – непорядочная женщина, потому что позволила себе… всякие вещи, которые порядочная женщина себе не позволяет. Я, каюсь, растрепал по пьяной лавочке всей честной компании – мы так ржали, что слышно было на улице. Эх, времечко! А бедная мама до сих пор уверена, что Юрик в принципе не знает, что это такое. А тут такой шок – порносайт! Ее гениальный мальчик, такой чистый и невинный, в этой грязи… Ты не поверишь, как будто покойник в доме. У меня и так крыша едет, а тут и смех и грех. – Грег помолчал, глядя в стол. Потом сказал: – Я сейчас пивка свеженького! – встал, покачнувшись, и пошел к холодильнику.

Они снова выпили – за успех, «чтоб нам всем было хорошо», за взаимопонимание и дружбу между народами. После последнего тоста Грег вдруг сказал слегка заплетающимся языком:

– Брось, Сашок, все образуется… У тебя все получится. Не сомневайся. У меня глаз – алмаз, таксеры все психологи, а я еще и киношник, хоть и докумен… талист. Ты думаешь, я не знаю, кто ты?

Обалдевший Шибаев немедленно протрезвел и невольно оглянулся.

– Что ты знаешь? – спросил он. – О чем ты? – У него промелькнула мысль о том, что Грег мог видеть его фотографию в какой-нибудь газете с призывом ко всем честным обывателям сообщить куда надо, если что.

– Убийство, драка, устранение девушки-свидетеля… – стал перечислять Грег, заглядывая в глаза Шибаеву, загибая пальцы на левой руке. – Ты, Сашок, как желтая субмарина, залег на дно. Закопался в ил. Затаился. Ждешь! Я с полоборота секу, я сразу понял, кто ты!

– Откуда ты… – Шибаев от неожиданности даже не смог сформулировать фразу. – Что ты понял? Какое убийство?

– Безопасность! Эсбэ! – произнес небрежно Грег. – Выправка, взгляд, походка, привычка носить оружие. Майор? Полковник?

– Пока нет, – ответил Шибаев, не зная, смеяться ему или плакать. – Ну и фантазия у тебя!

– Я когда-то пробовал писать детективы, психологические триллеры, – признался Грег. – Правда, не нашел издателя, а на свои не хотелось, да их и не было. Детей кормить надо. Еще по одной? – Как фокусник вытаскивает кролика из рукава, он вытащил из другого кармана непочатую бутылку.

– Хватит, – неуверенно сказал Шибаев, не решивший, как относиться к словам Грега.

– Не смеши меня! – ненатурально рассмеялся тот. – Одна бутылка на двоих здоровенных мужиков! Поехали!

И они поехали.

«Гори оно все синим пламенем, – подумал вдруг Шибаев. – Пойди туда, не знаю куда, найди того, не знаю кого… – Он почувствовал, как стала зарождаться злоба на беглого мужика Прахова. – Ну, подожди, – невнятно крутилась мысль, – я тебя достану, сволочь!»

Грег так настойчиво и проницательно заглядывал в глаза Шибаеву, что тому в конце концов стало смешно – психолог хренов!

– Сюда много народу рвануло, – вел свое Грег. – С бабками, начали раскручиваться, крышуют, отмывают, сводят счеты, заметают следы. После выучки в Союзе, после нашей паспортной системы и прописки, наших тюрем, Америка для них, как кондитерская лавка, а копы – те еще лопухи. Страна непуганых дураков, бенефиты, пособия, социалка, благотворительность. И лойера́ – пальцы в рот не клади – оттяпают, пираньи. Любого отмажут. Такой свободы, как в Штатах, нигде нет! Ты что, связника ждешь? – Вопрос прозвучал так неожиданно, что Шибаев непроизвольно выпрямился и снова оглянулся.

– Никого, – успокоил его Грег. – Я слежу.

Шибаев рассмеялся.

– Ты и правда книгу написал?

– Не веришь? – встрепенулся Грег.

– Верю, – ответил Шибаев. – А связник погиб, – произнес он вдруг.

Грег, приоткрыв рот, долгую минуту присматривался к Шибаеву. Потом спросил:

– Лёнька Телефон?

Александр обалдел окончательно и от неожиданности кивнул. Он был уверен, что его слова о связнике Грег воспримет как шутку. В голове клубился туман от выпитой водки, и обычная ментовская подозрительность изменила ему. А кроме того, он устал от одиночества. Грег удовлетворенно откинулся на спинку жесткого пластикового стула. «Я знал», – было написано на его физиономии.

Некоторое время они рассматривали друг друга новыми глазами.

– Слушай, – начал Грег, – а девочка с тобой?

– Какая девочка? – удивился Шибаев.

– Которую ты провожал в Джэйэфкей[13]. Певичка из «Старой Аркадии».

– Девочка случайная, – ответил Шибаев и чертыхнулся мысленно – неужели так наследил?

– Я всех у нас знаю! – заявил Грег. – Если Лёньку убрали, то тебя отрезали. И теперь ты упал на дно и ждешь, пока позвонят и дадут новую наводку. И стараешься не шуршать.

– Ты действительно всех знаешь? – спросил смирившийся Шибаев.

– Ну… почти. Давай погоняло!

Шибаев снова рассмеялся. Феня подходила Грегу, как корове седло. Александр представил себе, как общались друг с другом персонажи криминального романа Грега и хмыкнул.

– Роговой Владимир Леонидович, – произнес он медленно, все еще полный сомнений.

– Роговой? – повторил Грег, нахмурясь. – Роговой… Роговой… Нет! Не знаю. А что, он у нас, на Брайтон-Бич?

– Необязательно. Может, в Майами или… где угодно. Меня вообще-то больше интересует его клиент. Роговой – адвокат, связанный с одним… – он замялся, не зная, как определить Прахова, и не решаясь сразу назвать его имя.

– Фраером, – подсказал Грег.

– Именно, – Шибаев хватил кулаком по столу – не то восхищаясь интуицией Грега, не то от беспомощности. – Адвокат Роговой – все, что у меня есть. Почти.

– А что еще? – немедленно заглотил наживку Грег.

Шибаев испытующе смотрел на него, прикидывая, насколько он может быть опасен, если довериться ему. Грег с его знанием местных обычаев и нравов мог оказаться полезным с его неистребимым любопытством, коммуникабельностью и пацанизмом.

– Что еще? – настойчиво повторил Грег.

– Банковский счет, – ответил Шибаев, решившись.

– Рогового? – уточнил Грег.

– Не совсем. Банковский счет фонда «Морнинг Стар», с которого Роговой перечисляет деньги в Россию родственнице этого фраера. Адвокат – единственный выход на него. Кстати, дома его звали Прахов. Вряд ли он здесь под своей фамилией, но всякое может быть. Если я достану Рогового, то… сам понимаешь.

– Что на нем? – спросил Грег.

– На нем много чего… кровь, – ответил Шибаев туманно и поймал себя на мысли, что и сам не знает, в чем провинился Прахов.

Грег задумался, барабаня пальцами по столу. После продолжительного раздумья спросил:

– Какой банк?

– «Чейз Манхэттен», – ответил Шибаев.

Грег снова задумался. Достал из внутреннего кармана пиджака ручку, протянул Александру.

– Пиши номер счета!

Шибаев взял ручку, положил на стол.

– Что ты собираешься делать?

– Активизирую брата, – ответил Грег. – Юрка в этом деле гений. Взломать банк ему, как нормальному мужику триппер поймать.

– А он согласится? Могут быть неприятности.

– Вряд ли. Нас же не бабки интересуют. Никто и не заметит. Согласится? Я и спрашивать не буду. Просто поставлю перед ним задачу… заинтересую. Юрик, как пацан, для него главное, чтобы было интересно. Челлендж[14]. Я иногда ему завидую – отгородился от мира, и все ему по фигу.


Потом они долго гуляли по ночному Манхэттену. Грег хотел увидеть Рокфеллер-центр при звездах – так он сказал ради красного словца и романтики, прекрасно зная, что звезд над Манхэттеном не бывает. Они постояли перед катком с искуственным льдом, рассматривая парящую в ярких огнях скульптуру «золотого человека». Перешли на другую сторону, постояли на ступенях собора Св. Патрика.

Несмотря на поздний, или уже ранний, час – четыре утра – немногочисленные любознательные туристы все еще бродили вокруг, видимо, тоже хотели увидеть Манхэттен при свете звезд. Проезжали полицейские патрульные машины.

Грег заночевал в номере Шибаева, разделив с ним громадную кровать. Александр испытывал странное чувство смущения – он никогда не спал в одной кровати с мужиком. Приняв горизонтальное положение, Грег тут же захрапел. И в этом также проявлялась цельность его натуры – он все делал от души: знакомился с новыми людьми, придумывал их историю, пил водку, трепался за жизнь, любил родителей, гулял по Манхэттену, женился, рожал детей, храпел. В нем били мощные творческие токи, выбрасывая на свет божий длинные сияющие протуберанцы.

Глава 9. Тоска по родине

Роговой Владимир в телефонных справочниках не значился, что и требовалось доказать. Шибаев теперь ждал звонков не только от Заказчика, но и от Грега. Тот сказал – через пару дней, жди. Ждать было невмоготу. Шибаеву казалось, что он сидит в Нью-Йорке уже целую вечность. Ему осточертело гулять по улицам. Расставшись с Грегом, он провалялся весь день в постели, и лишь под вечер заставил себя подняться. Вяло помахал руками, побоксировал воздух, присел несколько раз. Принял душ. Открутил холодный кран на полную катушку и, сцепив зубы, выдержал минуты три, словно мстя себе за ночные излишества, тоску и распустеж. Пробкой выскочил из-под ледяных струй, яростно растерся махровым полотенцем. Достал свежую рубашку от Зиновия. Глядя на себя в зеркало, сказал:

– Хватит, понял? Хватит! Звони Заказчику, извинись и… скажи, что прокололся ты с Лёнькой Телефоном, что слабо тебе выйти на адвоката Рогового и Прахова фиг достанешь. Слабо тебе, Шибаев, стать международным агентом, рылом не вышел. И собирайся домой подобру-поздорову, пока есть на что купить билет. И молись, чтобы никто тебя не ждал в аэропорту, спросить за Лёньку.

Он бездумно шагал по ночным улицам, сунув руки в карманы, подняв воротник куртки – было довольно прохладно. Шаги его гулко отражались от стен домов, и эхо, усиливая, подхватывало звук, создавая особый «городской» стереоэффект.

Впереди показалась идущая навстречу женщина – тонкий неверный в полумраке силуэт. Завидев Шибаева, она замедлила шаги и прижала к себе сумочку. «Инга!» – тряхнуло его током. Удивительно, но он почти не думал о ней последние дни. Казалось, ему было достаточно знать, что она где-то здесь и он может увидеть ее как только освободится. Вдруг ему пришло в голову, что он не знает ее фамилии, и чувство, близкое к отчаянию, захлестнуло его. Оказывается, мало быть в Нью-Йорке, нужно еще знать о человеке хоть что-то. Он остановился – ему не хотелось двигаться. Женщина метнулась в другую сторону и побежала, цокая каблуками. Шибаев стоял посреди тротуара, один в чужом городе, неприкаянный и беспомощный. Звезд не было, но зато светила луна. Ясный холодный свет придавал жесткость окружающему миру, и предметы виделись по-другому – строже и значительнее. Двухмерный черно-белый мир без полутонов был беспощаден, пуст и гулок. Эхо обрывком старой газеты металось в пустоте.

Он вышел на Пятую авеню, как раз напротив Публичной библиотеки, уселся на холодные ступени рядом с каменным львом. Манхэттен сотрясала мелкая дрожь от тысяч работающих кондиционеров, машин, генераторов, холодильников. Город жил своей жизнью помимо человека – у него был пульс, бьющийся в заданном ритме, кровью в проводах-венах бежал электрический ток, и поддерживалась постоянная температура – из теплого нутра извергались облака белого пара. Шибаев подумал, а сколько бы протянул город, если бы вдруг исчезли люди? Когда стали бы останавливаться моторы и гаснуть огни? Когда замерла бы навсегда дрожь теплого нутра? Через день? Неделю? Месяц?


Уснул он сразу, словно провалился. И снилась ему Инга. В своем черном в белые цветы платье. Она не шла, а медленно летела ему навстречу, он протягивал руки, но они ловили пустоту – он и Инга взаимопроникали и разлетались в разные стороны, не умея удержать друг друга – они существовали в параллельных мирах. Инга летела дальше, оглядываясь, а он стоял и смотрел ей вслед, испытывая такую пронзительную боль, какой не испытывал еще никогда в жизни…

На подходе к Музею Гуггенхайма Шибаев видел вдоль улицы афиши выставки «Россия», которую Грег окрестил «Тоска по родине». День был субботний, светило солнце, и народу собралось довольно много. Он слышал русскую речь, и на миг ему показалось, что он дома. Массивное модерновое безоконное здание музея выглядело тяжеловатым, приземистым и слепым. Он вошел в просторный холл, пристроился в конце недлинной очереди. Билеты стоили дорого – восемнадцать долларов. Он принял от служительницы в униформе продолговатую жесткую полоску картона и оглянулся в поисках входа в зал.

Внутри музей напоминал колпак или колокол. Балконы-галереи, тянущиеся вдоль стен, ввинчивались в купол – от холла до крыши восемь или девять этажей-витков, а центр был звонко пуст и высок, что создавало удивительное ощущение легкости и пространства.

Вслед за толпой Шибаев стал подниматься по широкому пандусу, останавливаясь и рассматривая картины на стенах. На первом витке, в глубоких сумрачных нишах словно парили в воздухе подсвеченные направленно несильными прожекторами иконы – вытянутые фигуры святых, строгие застывшие терпеливые лики, их скорбь и покорность. Богородица, младенец в ее руках, старославянские выпуклые буквы. Чистота берлинской лазури, тускловатое золото, бледный кармин. Истовость и вера художника, его самоотречение и аскетизм чувствовались в каждой тщательно выписанной складке одежды…

Небольшие коридоры и камеры ответвлялись от балкона-галереи – там тоже висели картины.

В одной из таких маленьких галерей он увидел хрестоматийного парящего в воздухе «Зеленого скрипача», которого видел когда-то в журнале. Картина «Христос в пустыне» была совсем маленькой, а ему казалось, что она должна быть громадной.

Перед кустодиевским портретом купеческого семейства он задержался. Пышные, румяные чернобровые жена и старшая дочка в собольих шапочках, строгий хозяин и отец в праздничном богатом кафтане, девочка и мальчик поменьше и неожиданно солома на полу и простая бревенчатая стена за спинами. От людей на картине веяло основательностью и сплоченностью, что подчеркивал слегка гротескный, нарочито-лубочный стиль. Шибаев рассматривал семейство, а оно, в свою очередь, внимательно смотрело на него.

Он поднимался все выше, так и хочется сказать, возносился, прислушиваясь к голосам вокруг. Некоторые группки – американцы в основном – были с гидом. Айвазовский вызвал дружное их восхищение – они стояли перед громадным «Девятым валом», живо обмениваясь впечатлениями. Гид, размахивая руками, рассказывала о картине и художнике. Тонны размыто-прозрачной зеленоватой воды едва удерживались массивной рамой и готовы были каждую минуту обрушиться на зрителя.

«Видение отроку Варфоломею» Нестерова, «Жнецы» Венецианова, пышные южные женщины Брюллова загадочно смотрели из вечности; сановные сытые лица, пудреные парики, пышность и блеск – придворные портреты придворных живописцев.

Одноглазый солдат заставил Шибаева остановиться. Человек на картине напомнил ему его самого, то ли рыжевато-русой мастью, то ли выражением лица, жестковатого и неброского, то ли коротко стриженными волосами. Единственный глаз, серо-голубой, словно светился, рождая у Шибаева пронзительное чувство сострадания, хотя человек смотрел без надрыва, кротко, терпеливо, не жалуясь, уйдя глубоко в себя. И, удивительное дело, казалось, присутствовала в нем та же основательность, что и в пышных кустодиевских людях, и даже в ликах икон, та же готовность терпеть, идти, не сворачивая, и принимать безропотно, что Бог да судьба пошлют. Шибаев наклонился прочитать имя автора – Гелий Коржев.

Он все стоял, глядя на одноглазого, пока шумное американское семейство – молодой высокий мужчина и три молодые женщины, не остановились рядом. Уступая им место, Шибаев отступил назад. У мужчины был звучный низкий голос, он что-то объяснял своим девочкам. Две женщины не то спрашивали, не то делились впечатлениями, говорили быстро и сбивчиво, жестикулируя, третья смотрела молча, и выражение лица у нее было такое, словно она собиралась заплакать.

Третья женщина была Инга.

Живая, теплая, родная Инга. Чужая, далекая, беглянка Инга. Шибаев почувствовал, как железный кулак тюкнул в сердце, как накатила на затылок жаркая волна и побежала вдоль хребта. Он удержался на ногах, что было удивительно после такого удара, даже не потеряв способности дышать и мыслить, разве что на мгновение. Он стоял так близко, что мог дотронуться до нее. Ему была видна чуть впалая щека, светлые волосы, отросшие с лета, собранные на макушке и заколотые массивным гребнем. Даже жилка, бьющаяся на тонкой, очень белой шее была ему видна…

Он смотрел на нее, сглатывая комок в горле, чувствуя жжение в глазах, преодолевал неистовое желание сгрести Ингу в охапку, сдавить и зарычать. Он стоял, сунув побелевшие кулаки в карманы куртки и молча смотрел на нее.

Она чуть повернула голову, все еще не видя его, как ему казалось, что-то сказала мужчине и отошла назад, оперлась на перила, заглянула в колодец. На миг ему почудилось, что она сейчас бросится вниз, и все в нем рванулось к ней. Она так пристально всматривалась во что-то глубоко внизу, в холле, что Шибаев вдруг понял – она знает, что он здесь. Знает – ни разу не взглянув на него, не пройдя рядом, не повернув головы, шестым или седьмым чувством.

Среди шевелящейся толпы две каменно-неподвижные фигуры связаны невидимой нитью, и это бросается в глаза. Но никто ничего не заметил, никому нет до них никакого дела.

Мужчина, наконец, увел своих женщин. Он обнял Ингу за плечи, но она тут же выскользнула из-под его руки. Она уходила, сохраняя все ту же каменную неподвижность, словно чувствовала его, Шибаева, спиной, затылком, коленями. Чувствовала и знала, что он смотрит ей вслед.

На перилах остался лежать продолговатый кусочек картона – билет. Шибаев подошел на негнущихся ногах, взял. Там был нацарапанный поспешно номер телефона…


А казалось бы, чего проще – подойти, сказать «Привет!», как он часто представлял это себе. Легко, изящно, небрежно. По-европейски. Почему обязательно такая тяжесть, нескладуха, ступор и общая заторможенность? Особенности национального характера, в силу которых все проблемы решаются тривиальным «дать в морду», а тонко и красиво – увы, не наш стиль! Или что-нибудь другое? Да будь на месте Инги любая другая женщина, он бы так и поступил.

Он не стал подниматься выше. Колокол музея давил на него, толпа и мельтешение картин стали раздражать. Он хотел на волю.

Шибаев был остро недоволен собой. Пацан, мальчишка! Отодвинулся в сторону, сделал вид, притворялся. Притворство было ему ненавистно. А Инга… тоже! Теория заговора, конспираторы… Что-то было в пережитой сцене сомнительное, мелкое и жалкое. Он стиснул в кулаке продолговатый кусочек картона, испытывая обиду и желание немедленно выбросить его – к черту! Она должна была… что? Броситься ему на шею? Закричать от радости, схватить, затормошить, как летом? Когда они встречались каждый раз, словно после долгой разлуки, приникая друг к другу… «Ши-Бон, как я соскучилась», – кричала она, повисая на его шее, прижимаясь к нему. Желание, которое он сейчас испытывал, причиняло физическую боль.

Шибаев не заметил, как свернул в Центральный парк. Тут тоже было много народу, а еще детей и собак, но боковые аллейки оказались пусты. Он шагал по парку, не видя ничего вокруг. Инга, ее смех, ее голос, ее шепот… когда они лежали в высокой луговой траве… ее тонкие руки, обнимающие его, податливость и готовность ответить, вкус ее губ и тела… твердые темные соски, впадина живота, полоска незагоревшей кожи… «Ши-Бон, Ши-Бон, Ши-Бон, – ее шепот обжигал и взрывался внутри. – Я люблю тебя, Ши-Бон… Я так тебя люблю!»

Он остановился, схватившись рукой за ствол дерева, не в силах двигаться, дышать, жить. Стоял напуганный, скорчившись, уставив глаза в землю, пережидая приступ.

Сильнее, чем смерть…


Выгнал его из парка обыкновенный голод. Жизнь, оказывается, продолжалась, и природа брала свое. Он забрел в первую попавшуюся китайскую забегаловку, нагреб всякой снеди, взял пива и уселся в дальнем углу, где было темно и относительно тихо.

После встречи с Ингой он чувствовал волчий голод. Его организм нуждался в подзарядке. Он жевал сладкую китайскую еду, запивал китайским пивом. Побеги бамбука, креветки, кусочки курицы в сладком соусе, китайские пельмени – дамплинги, щедро сдобренные соевым соусом, – он вряд ли замечал, что ест. Все, что лежало перед ним на большой картонной тарелке, называлось универсальным словом «еда».

Около пяти вечера он добрался до своей норы. Постоял под душем, на сей раз горячим, и рухнул, как подкошенный, в кровать. Уснул сразу и проспал почти до полуночи. В начале первого позвонил Грег и возбужденно сообщил, что есть новости.

Глава 10. Развитие событий

Ночные визиты Грега стали входить в привычку. Он появился около двух, возбужденный, сияющий и важный. Упал в кресло, молча уставился на Шибаева. Нагнетал обстановку. Александр так же молча смотрел на него. Грег не выдержал первым. Он покопался во внутреннем кармане куртки, вытащил сложенный листок бумаги и широким жестом бросил на стол рядом с телевизором. Листок, не долетев, плавно опустился на пол. Шибаев поднял его – на нем было всего три строчки – фамилия, адрес, телефон. Ирина Яковлева, 38 Эванс стрит, Бруклин, телефон 345–876.

Он посмотрел на Грега – «знай наших» изобразил тот на физиономии.

– Как тебе удалось? – только и спросил Шибаев. У него мелькнула мысль, что Грег его разыгрывает, но тот выглядел таким искренним, что Александр устыдился.

– Элементарно. Подсунул Юрику инфу про фонд и попросил узнать имена «грантоедов». Через два часа Юрик выдал результат. Я сразу не позвонил, хотел проверить кое-что.

– Как ты объяснил ему…

– Он ни о чем не спросил, – перебил его Грег. – Это же Юрик. Фонд переводит деньги трем адресатам в России и Украине и одному здесь. Кстати, координаты Рогового тоже есть. Он живет в Палм-Бич, Флорида. Можно, конечно, смотаться туда, но… Короче, я предлагаю начать с Ирины. Кроме того, главный подозреваемый скорее всего в Нью-Йорке, здесь легче крутить бизнес. Как я себе это представляю… – Грег прищурился.

– Послушай, – сказал, наконец, Шибаев, – спасибо за информацию, но дальше я сам. И вообще…

На лице Грега отразились такие изумление и обида, что он немедленно заткнулся.

– А я? – спросил Грег горько. – Ты же ничего здесь не знаешь. Ты хоть понимаешь, что ты чужой и бросаешься в глаза? Там, где на меня не обратят внимания, ты как танк. Ты другой, Сашок, а мы здесь все свои. Так что спокуха. Я тут подсобрал кое-что…

– Зачем тебе это? – спросил Шибаев прямо.

Грег задумался. Потом сказал:

– Может, книгу напишу. «Как я был агентом СБ».

– А без булды?

Грег снова задумался. Лицо сделалось печальным и строгим. Казалось, он обдумывает, как бы это объяснить подоходчивее, чтобы собеседник понял – ну, там жизненная позиция, философия, внутренние порывы…

– Скучно, – сказал он вдруг. – Скучно, Сашок. Все обрыдло. Наверное, климакс. Даже бабы вроде как… не это самое. Не волнуют. Почти.

– Климакс? – опешил Шибаев.

– А то! Тут считается, что у мужиков тоже есть климакс. Или кризис среднего возраста.

– Это одно и то же? – невольно заинтересовался Шибаев.

– Для меня один черт. В Союзе о такой ерунде даже не думали. А тут крутишься в таком бешеном темпе, на каждом шагу стрессы, кризисы, срывы и нервные брейкдауны. Поверишь, детей с пеленок пичкают транквилизаторами.

– Но если такой темп, почему скучно?

– А хрен его знает! Тело крутится, а душа тоскует. Не хлебом единым… Кино хочется снимать свое.

– Спасибо, Грег, – снова сказал Шибаев, соображая, как бы поделикатнее отодвинуть нового друга подальше от возможных событий. – Но… ты понимаешь, это ведь не игрушки. – Сказал и поморщился – вышло не страшно и даже смешно. Наконец, сообразил: – Я не хочу бояться за тебя, понимаешь. Мне легче одному.

– У тебя есть оружие? – спросил Грег, пропустив мимо ушей его страхи.

– Мне не нужно оружие, – ответил Александр с досадой. – Я не собираюсь никого убивать. Мне нужно найти его, а не мочить. Я же говорил.

– Но он-то этого не знает, – резонно заметил Грег. – Если за ним след, то можешь быть уверен – охрана, электроника, всякие секьюрити-навороты, не сунешься.

– Мне не надо оружия, – Шибаев стал раздражаться. Ситуация выходила из-под контроля. Он вспомнил, как Грег настоял на том, что заберет его из аэропорта… и все-таки приехал. Он, видимо, был из той породы всюду сующих свой нос парней, которые не принимают ответа «нет». – Я не собираюсь взламывать его дом. Я ничего не собираюсь делать, понимаешь? Только адрес, черт бы его побрал! Адрес! Который я тут же передам и свалю отсюда.

– Понял, – моментально согласился Грег. – Нам нужен адрес. Но ведь никогда не знаешь заранее, правда? Мало ли что… ты же сам сказал, что не хочешь бояться за меня, значит, считаешь, что это опасно.

– Никогда не знаешь заранее, правильно. Мне не страшно засветиться, я сегодня здесь – завтра там, а ты останешься, у тебя семья.

– Ну, ладно, – сдался Грег, – давай пока без ствола, хрен с ним. Но тачку я тебе пригнал!

– Тачку? – изумился Шибаев. – Какую тачку?

– «Тойоту-кэмри», десятилетка, но бегает, как молодая. Тебе ведь нужна машина?

– Откуда машина?

– Какая разница? Ну, допустим, выиграл в карты. Не бойся, тачка чистая. И права Юрика прихватил на всякий случай.

– Юрик водит машину? – Шибаев невольно улыбнулся.

– Нет, конечно. Права я ему купил. С правами легче жить, не таскать же с собой паспорт.

– Ты считаешь, мы с Юриком похожи?

– Не очень, но Юрик здесь стриженый под ноль, так что, если особенно не присматриваться…

– А если меня заметут?

– Юрик скажет, что потерял их.

– А я что скажу?

– А ты не попадайся! Если не нарушать, ни одна собака не остановит. Это тебе не Россия. Здесь права человека на первом месте. – Похоже, у Грега имелись ответы на все вопросы.

Шибаев подумал, что машина ему, конечно, пригодилась бы. У него есть права – Заказчик позаботился, но пользоваться ими он не собирается, полагая, что его ищут. Но чужие права… это вообще маразм!

– В случае чего, тачку бросишь, – напомнил о себе Грег.

«Ладно, – подумал Шибаев, – если станет горячо, можно всегда сказать Грегу, чтобы не высовывался. Только вряд ли он послушает».

– Грег, – начал он, – я против. – Тот шевельнулся в кресле. – Я против, понимаешь! Мне легче одному. Но, если ты… Ты должен пообещать: никакой самодеятельности! Никаких игр в разведчиков. Это работа, понимаешь? Как всякая другая. Она тоже скучная.

– Обещаю, – тотчас же ответил Грег. – Будем считать, что я капитан.

– Капитан? – тупо повторил Шибаев. Он не поспевал за полетом мысли нового друга.

– Ну, ты – майор, а я тогда капитан. Кэп.

Шибаев с сомнением всматривался в Грега – тот начинал пугать его – здоровый мужик, в возрасте, четверо детей, а ведет себя, как пацан без тормозов.

– Я тут кое-что нарыл, – ответил Грег на шибаевский взгляд, полный сомнений. – Походил вокруг коттеджа персоны Ирины. Справа пустырь, участок купили под застройку. Сзади – патио. Слева – пустой дом, выставлен на продажу. Никто не услышит, в случае чего…

Шибаев только рукой махнул при последнем замечании. Через минуту спросил:

– Почему «персоны?»

– Так тут говорят – «Irina-person», или «Alex-person», в смысле «личность». Личность по имени Ирина. В общем, темная лошадка, сказать о ней нечего. Личность, и все. У нас иначе, у нас личность – это личность.

– Понятно, – сказал Шибаев, хотя не очень понял.

– Как действуем? – продолжал Грег деловито.

– Нужно подумать, – отозвался Шибаев, уже представляя себе, как действовать и собираясь сделать это без Грега. Больше всего ему хотелось, чтобы тот, наконец, ушел, остаться одному и повертеть ситуацию так и этак. Но не тут-то было!

– Думай, – согласился Грег. – А сейчас я предлагаю поехать на Эванс-стрит и посмотреть на дом и окрестности. Ну, там подходы, входы-выходы.

Активность «напарника» не переставала удивлять Шибаева – Грег был неутомим. Александр и сам собирался в разведку, но только утром. Он взглянул на электронные часы на тумбочке – четыре утра.

– Зато дороги свободные, – заметил Грег. – Заодно покажу, как ехать. По коням, Сашок! – он поднялся.

Шибаев последовал за ним, томимый предчувствиями, что еще наплачется с новым приятелем.


Манхэттен был почти пуст. В машине орал магнитофон. «Вжик, вжик, вжик, – радостно выкрикивал известный актер, – уноси готовенького!» «Вжик, вжик, вжик, – вторил ему Грег, подпрыгивая на своем сиденье, – налетай на новенького! Кто на новенького? Эх, тра-та-тай-ра-ра-ра…»

Они пересекли Бруклинский мост.

– Замечай дорогу, – наставлял Грег в перерывах между пением. – Считай улицы, – говорил он. – Эванс – четвертая, видишь, прячется за бензоколонкой, кто не знает, пролетит. Левый поворот запрещен, сворачиваешь на следующей, потом возвращаешься назад. Приехали.

Двухэтажный коттедж был довольно скромным, даже бедноватым, не в пример дому Грега. Справа действительно раскинулся заросший травой пустырь, огороженный невысоким забором, слева – стоял старый, нежилого вида дом. Жестянка с большими буквами «for sale»[15], прикованная цепями к невысокому столбику, поскрипывала на ветру. Тянуло океанской сыростью, пробиравшей до костей.

– Два входа, два окна, дверь хлипкая, без сигнализации, – перечислял Грег с энтузиазмом брокера, впаривающего клиенту лежалый товар. – Улица сквозная, это хорошо, можно выехать на авеню. Это ее машина, – он указал на серебристую «Хонду» около дома. – Старье. А персона Ирина молодая.

– Откуда ты знаешь? – спросил Шибаев.

– Во-первых, машина, – ответил Грег кратко. – Если бы Ирина была старая, не водила бы машину. Значит, молодая. Во-вторых, я тут покрутился и видел. Ей лет тридцать пять, не больше… Крупная, яркая…

Шибаев взглянул на Грега, но промолчал.

– Дверь можно легко открыть, – гнул свое неутомимый Грег. – Отжать и…

Александр рассматривал дом. Он тоже подумал, что дверь легко открыть, но, в отличие от Грега, оставил свою мысль при себе. Удобное место, просматривается в обе стороны, дом почти на отшибе, на противоположной стороне какой-то пустынный сквер – скамеек больше, чем деревьев…

– Ну? – Грег ждал аплодисментов.

– Порядок! – похвалил Шибаев. – Классная работа.

– И? – Грег хотел подробностей.

– Нужно думать, – ответил Шибаев. – Поехали!

– Отвезешь меня домой, – сказал Грег. – Тачку заберешь.


Около семи утра Шибаев наконец добрался до гостиницы. Покружил по улицам в поисках места для парковки. Нашел «дырку» через две улицы, втиснулся.

Разделся, швырнув куртку в кресло, лег на кровать, как был, не раздеваясь, и впервые за несколько часов подумал об Инге…

Он протянул руку, взял с тумбочки полоску картона с номером ее телефона. Номер манхэттенский, видимо, рабочий. На мгновение он решил, что не будет звонить. Зачем? Он представил себе, как они встретятся в каком-нибудь укромном месте, и она будет все время оглядываться и прятать лицо в воротник. Сейчас он и сам уже не знал, чего хочет. Он тосковал по Инге, по той, из лета, которая ничего не боялась и не пряталась. Эта, из музея, была чужая. Шибаев не привык прятаться. У него, как у всякого нормального мужика, бывали замужние женщины, но и он и эти дамы прекрасно знали правила игры – их связывала здоровая физиология и больше ничего. Они прятались, и это было нормально. Шибаев не хотел прятаться с Ингой. Извечная игра между свободным мужчиной и несвободной женщиной, которую она навязала ему в музее, раздражала его. Он не хотел делить ее ни с кем. То, что он испытывал сейчас, было гремучей смесью ревности, обиды и желания. От воспоминаний у него меркло в глазах. Однажды он сказал ей: «Я подыхаю от любви…» Ничего не изменилось – он по-прежнему подыхал, корчась от боли…

Ему казалось, он начинает ее ненавидеть. «К черту!» – подумал Шибаев, комкая в кулаке кусочек картона, и размахнулся, чтобы отшвырнуть его от себя, но в последний момент сдержался.


– Хэллоу, – услышал он ее голос в трубке. – Хэллоу? – повторила она с вопросительной интонацией, не услышав ответа. И после долгой паузы спросила: – Саша, ты? Где ты?

Он назвал свою гостиницу, номер комнаты.

– Я сейчас приеду, – сказала она и положила трубку.

…Она приехала через сорок минут. Снизу позвонили и сообщили, что к нему дама. О’кей, ответил Шибаев внезапно осипшим голосом. О’кей.

Он ждал ее на пороге. Лифт, дребезжа, поднимался бесконечно долго, бесконечно долго раздвигалась дверь…

– Ши-Бон, – произнесла она, шагнув ему навстречу. – Ши-Бон…

Бледное лицо, беспокойные глаза, много темнее, чем он помнил, морщинка в правом уголке рта… Он заметил все это сразу, в осколок секунды до того, как втянул ее в комнату и захлопнул дверь. Он стиснул ее с такой силой, что она задохнулась. Губы ее пахли летом…

Шибаев, не отрываясь от губ Инги, стаскивая с нее белое пальто, какие-то одежки, блузку. Рванул свою рубаху, отрывая пуговицы.

– Подожди, подожди, – шептала она, извиваясь, помогая ему, – сейчас… Сашенька…

Он поднял ее, переступил через ворох одежды. Он не помнил, как они рухнули на постель, прямо на белое в розовые цветы покрывало. Последние одежки, последние препятствия… Она вскрикнула – в своем нетерпении он причинил ей боль.

…Она вскрикнула еще раз, впиваясь в его губы, вцепившись в него своими тонкими руками, прижимая его к себе – в тот безумный и печальный, в силу своей краткости, миг полного слияния…

Привстав на локте, он заглядывал ей в лицо. Она открыла глаза – на Александра словно огнем полыхнуло – столько любви было в ее взгляде. Восторга, истомы, вины… Он осторожно слизнул кровь с ее губ. И приник снова.

…Они лежали, обнявшись. Так, как он представлял себе много раз. И молчали. Не потому, что все ясно и они понимают друг друга без слов, а потому, что сказать нечего. Инга лежала рядом, покорная, полная вины, и в каждом ее движении сквозила просьба о пощаде. Она терлась носом о его плечо, гладила ладошкой его лицо – а он слышал беззвучное: «Прости меня, прости меня…» Он не хотел ни о чем спрашивать, решив, что если она с ним, то скажет сама. Из горла его рвалось: «Почему, Инга? Ты сбежала, как…» Дальше он срывался на слова, о которых мог пожалеть впоследствии. Она чувствовала его напряжение и неприятие, но продолжала молчать. Чувства, переполнявшие их, как талая вода, поднимались, достигая точки, после которой сметаются плотины и мосты.

Они обнимали друг друга, понимая, что это тупик. Он не испытывал к ней жалости, а только острое желание причинить боль. Сняв с себя ее руки, он сел, потянулся за сигаретами на тумбочке.

– Ты куришь? – спросила она ему в спину.

– Да, – ответил Шибаев, не оборачиваясь.

– Саша, – позвала она, обнимая его сзади и прижимаясь к нему лицом. – Саша, я так скучала.

С точки зрения Шибаева, получилось фальшиво. Скучала? Скучала – конечно, ведь их разделила война, цунами, землетрясение, они потеряли друг друга в толпе беженцев. Сейчас ему казалось, что, если бы она тогда пришла и сказала, извини, Ши-Бон, так получилось, извини, он бы понял. Он был уверен, что понял бы. А она, вместо того, чтобы прийти и сказать… сбежала!

Она была женщиной, а он судил ее своим мужским судом, обвиняя в малодушии и трусости, требуя мужества там, где его часто не бывает вовсе. Не всем дано бить наотмашь, многие просто уползают тайными тропами, закрыв глаза и уши, обмирая от чувства вины… Причем мужчины точно так, как и женщины.

Любовь еще не все, не хлеб и не вода. Можно ли судить человека, который выбрал хлеб и воду?

Любовь еще не все…

– Ты надолго? – спросила она. Не самый удачный вопрос.

– На пару недель, – ответил Шибаев.

– Я думала, что никогда больше не увижу тебя.

– Гора с горой не сходится… – ответил он неопределенно.

– Я так рада, что ты приехал. Я глазам не поверила, когда увидела тебя в музее… Я почувствовала, что ты стоишь рядом, честное слово! Сашенька, что же мне делать? – Она вдруг заплакала.

Шибаев притянул ее к себе, она прижалась лицом к его груди – он почувствовал ее мокрое лицо, теплые слезы. Инга плакала, не всхлипывая, словно стеснялась своих слез. Шибаеву показалось, что она даже перестала дышать. В том, как беззвучно она плакала, была такая безнадежность, что ему стало жалко Ингу. Он поднес к губам ее ладонь. Она, как когда-то летом, стала подставлять для поцелуя каждый палец по очереди. И он целовал ее пальцы, а она продолжала плакать.

– Ладно, – сказал он наконец, – хватит. Иди умойся.

Она послушно поднялась. Стояла перед ним, обнаженная…

…Он вспомнил, как летом она расхаживала по комнате нагишом, удивляя его своей раскованностью. Как она вырывала у него простыню, когда он пытался прикрыться – ему было непривычно и неловко, а она хохотала. Инга не стеснялась своей наготы. «Нудистка», – ворчал он притворно, не в силах отвести от нее взгляд. «Какой ты еще мальчик, – поддразнивала она его. – Маленький, стеснительный и глупый… Никогда бы не подумала!»

«А как она с этим, из музея? – вдруг подумал Шибаев. – Тоже… так?»

– Сашенька, ты меня еще любишь? – спросила она, обхватив его лицо ладонями и заглядывая ему в глаза.

– Люблю, – ответил он. – Ты же знаешь.

Рассмеявшись, она принялась покрывать поцелуями его лицо, частыми, быстрыми, как будто клевала.

Ее смех растопил лед. Шибаев вдруг почувствовал, что ему все равно, с кем она. В эту самую минуту она с ним, и понимание этого обрушилось лавиной. Это было главным, а не его ревность, обида, желание причинить ей боль.

– Я люблю тебя, – повторял он, глядя ей в глаза, смирившись. – Люблю! Если бы ты только знала, как я тебя люблю!

– Сашенька, любимый мой, чудо мое, мальчик мой, – приговаривала Инга, осыпая его поцелуями и прижимаясь к нему. – Я люблю тебя, люблю, люблю.

Глава 11. Шаг навстречу

Было уже темно, когда они вышли из гостиницы. Инга, с осунувшимся заплаканым, зацелованным лицом, шла неровно, поминутно оступаясь, опираясь на руку Шибаева.

– Сашенька, – сказала она, – мне нужно идти… – Выскользнув из-под его руки, она призывно помахала желтому такси. Машина плавно затормозила у кромки тротуара. – Я позвоню!

Дверь захлопнулась, отсекая Ингу от него, такси, сверкнув красными огоньками, исчезло за поворотом. Шибаев остался один на темной, пустынной улице.

Он шел, куда глаза глядят, поддавая ногой пустые жестянки из-под кока-колы. Жестянки оглушительно тарахтели, катясь по асфальту.

Над Манхэттеном висела полная холодная луна. Шибаеву не хотелось назад в гостиницу. Ему не хотелось гулять. Ему не хотелось спать. Он с удовольствием напился бы, но магазины были закрыты, а напиваться в баре на виду у всех – какое уж тут удовольствие! Ему хотелось оглушить себя и избавиться наконец от докучных мыслей, поисков ответа на вопросы, на которые ответов не было…


…Инга ехала домой. Только оказавшись в своей машине, она включила мобильный телефон. И сразу же раздались начальные аккорды Первого концерта Чайковского. Звонил Иван. Услышав голос Инги, он закричал:

– Я чуть с ума не сошел, трезвоню весь день! Что случилось? Где ты была?

– Ничего, – ответила Инга. – Вышла в парк… не очень хорошо себя чувствовала. Сейчас еду домой.

– Ты заболела? – в голосе Ивана звучала тревога.

– Да нет, – Инга почувствовала досаду. – Уже все в порядке.

– Нужно показаться врачу, – сказал Иван. – А может, ты… ждешь ребенка? Я читал, что у женщин в это время возникают всякие желания и депрессия.

– Нет, – ответила Инга и замолчала. У нее не было сил разговаривать. К чувству вины примешивалось раздражение – забота Ивана казалась настырной.

– Ты… – осторожно спросил он, не дождавшись подробностей. – Ты… о’кей?

– Да, я в порядке, – отозвалась Инга. – Как ты?

Разговор не клеился. Инга понимала, что муж заслуживает хотя бы убедительного вранья, что он готов поверить любому ее объяснению и рад обманываться. В своем простодушии он ничего не заподозрит, нужно только дать ему сладкую косточку – ласковое слово, что-нибудь вроде: «Страшно соскучилась, жду с нетерпением, когда ты вернешься?» Все, что обычно говорят умные женщины, желающие сохранить семейный очаг. Разумом-то она понимала, а выдавить из себя хоть слово не могла. Дурак тот, кто сказал, что все женщины расположены к измене и изменяют с легкостью. Не все.

Молчание в трубке затягивалось. Инга плакала и старалась не всхлипывать, чтобы Иван не понял, что она плачет. Но он понял.

– Инга, – сказал он тихо, – Инга… Я люблю тебя. Что бы ни случилось, я тебя люблю. Не пугай меня.

– Я тебя тоже люблю, – ответила она. И добавила тихо: – Прости меня…

Тут ей пришло в голову, что час назад она повторяла свое покаянное «прости» Шибанову. Ей было жалко и Сашу, и Ивана. И себя. Похоже, вся ее налаженная жизнь летит неизвестно куда… Нет, не летит, а стоит на краю пропасти, покачиваясь, разбросав руки в стороны, ожидая знака…


…Она переступила порог своего нового дома, включила свет. Громадная комната, не комната, а зал, освещенная торшерами и бра, напоминала грот или пещеру. Инга любила свой дом. Широкая стеклянная дверь-окно, от пола до потолка, выходила на большую веранду, скрытую от внешнего мира кустами рододендрона. Брокер по ее просьбе поинтересовался у хозяина, какого цвета кусты. Оказалось, малинового, а внутри цветков золотые тычинки. И расцветают ровно пятнадцатого мая, и цветут ровно три недели. А внешний мир – заповедный дикий лес. «Вам повезло, – сказал брокер. – Таких домов на рынке раз-два и обчелся…»

Они выбирали мебель, посуду, ковры. Это было как игра. Игра в свой дом. После поездки в Россию Инга вернулась чужая, и Джон это отметил. Отметил, но со свойственным ему великодушием промолчал. В той стране прошло ее детство, юность, первая любовь… Мало ли, кого она встретила, думал Джон. Самое главное, что она вернулась.


Инга поднялась на второй этаж и разделась. Ее знобило. Она не могла согреться. Проскользнула в прозрачную кабинку душа, открутила блестящий кран. Стояла, подставив лицо горячим сильным струям. Мелькнула мысль, что она смывает следы. Сожаление укололо остро. И она снова заплакала. Кажется, заплакала. Из-за струй воды было непонятно.

Облако пара заполнило кабинку. Вода становилась все горячей. Инга вдруг почувствовала, что сейчас упадет. Дернула скользящую дверь, выпуская пар, с трудом завернула кран, резко вдохнула рванувшийся в кабинку свежий воздух, показавшийся ей ледяным.

Набросила халат. Уселась перед зеркалом. Смотрела на свое осунувшееся лицо и остро себя ненавидела.

Любовь еще не все…

* * *

В полночь позвонил Грег – видимо, ночные звонки тоже стали входить у него в привычку, как и ночные визиты.

– Привет, – поздоровался он. – Спишь?

– Уже нет, – ответил неприветливо Шибаев. – Что-нибудь случилось?

– Случилось, – пожаловался Грег. – Завтра я бебиситтер. Тришу нужно везти на прививки, все заняты, я – единственный свободный художник. И нет чтобы по-хорошему попросить. Нет! Сразу права качать: ты отец, ты должен, это твой ребенок, хоть что-нибудь сделай… Разве я отказываюсь? Я и рта не успел раскрыть. «Твой ребенок!» Не спорю, может, и мой. И мама туда же – ты должен, собственное родное дитя, бедный ребенок… Так что завтра никак, Сашок.

– Что никак? – не понял Шибаев.

– Ну, к этой персоне Ирине. Завтра никак. Но! – Шибаев представил, как Грег проткнул указательным пальцем воздух. – Я покрутился вокруг дома, она уходит на службу в семь сорок пять, работает в «Ройял Спа» медсестрой. Это всякие процедуры, массажи, ванны. Работает до четырех. Живет одна. Я даже к ним в регистратуру сунулся, говорю, у вас тут одна красавица работает, зовут Ирина, что да как, замужем ли, дети… Якобы шкурный интерес, хочу, мол, записаться на лечебную гимнастику. Регистраторша болтливая попалась.

Кажется, опасения Шибаева наплакаться с Грегом начинают сбываться.

– Ты обещал без самодеятельности, – сказал он скучно, сдерживаясь, чтобы не заорать на Грега.

– Сашок, да я ж понимаю! Она меня даже не видела. Давай послезавтра! – В голосе его слышались просительные нотки – так маленький мальчик просит больших не уходить без него на речку. – Ты в дом, я на шухере, в случае чего позвоню на мобильник. Ну, никак не могу завтра!

– Грег, тут такое дело, – промямлил Шибаев, чертыхаясь. – Одним словом, отбой. Понимаешь…

– Значит, не нужен, – горько произнес Грег. – Мавр сделал свое дело, мавр пошел вон!

– Грег, мы же договорились. Ты держишься в тени, ты обещал. Это не игрушки… – Шибаев чертыхнулся – еще не хватало вытирать сопли взрослому мужику. Дурацкая проблема. – Ты и так много успел!

– Да ладно, – отмахнулся Грег. – Я, как отстреляюсь завтра, сразу подгребу. Перекусим где-нибудь и наметим план действий. Спокойной ночи!


Черт, думал Шибаев. С такими друзьями и враги не нужны. Ирина уже знает, что ею интересовались. Плохо. Облом за обломом, с самого начала. Все наперекосяк. А ведь пустяковое дело. Лёнька Телефон, Лиля, Грег… какие-то выморочные отношения, не он выбирает, а его выбирают, тащат куда-то, навязывают ненужные действия, а он плывет по течению. Ситуация выбилась из-под контроля. Нужно кончать бодягу, думал Шибаев. Если не получится с женщиной, придется придавить адвоката. Интересно, за что Прахов ей платит? Тысяча в месяц как довесок к заработку… За какие услуги? Массаж на дому? Пенсия? Пособие? Грег сказал, ей около тридцати пяти, здоровая, в теле. Что же их связывает? Или связывало?

Он просмотрит ее бумаги, письма, записные книжки. Прахов… жутковатая фамилия, возможно, он сменил ее, но не обязательно. Если бы сменил, то не стал бы действовать через фонд, хотя это тоже спорно. Зависит от того, как сильно он наследил. Вполне достаточно уехать из страны. Если он крутит бизнес, то под именем Прахова. Мир становится тесным, и ему, хочешь не хочешь, приходится встречаться с теми, кто знал его раньше. Изменить имя – все равно, что признаться: я тут типа сильно наследил, так что теперь я уже не Прахов, а «икс», прошу запомнить. Вряд ли, думал Шибаев, он пошел на это. А то, что люди Заказчика не вышли на него… ну что ж, значит, плохо искали. В отличие от него, профессионала-сыскаря, который достанет его из-под земли. Потому и нанят.

Но все это, так сказать, рассуждения в пользу бедных. Его, шибаевская, логика отличается от праховской. И фамилию Прахов все-таки поменял. Если «Прахов» отсутствует в телефонных блокнотах Ирины, то придется обратить внимание на все мужские имена. Надеюсь, она не держит дома списки пациентов, думал Шибаев. Намеченное предприятие казалось ему сомнительным, но… хоть какие-то телодвижения. А там посмотрим.

Вряд ли Прахов в Бруклине, думал Шибаев. Скорее всего, в Манхэттене. Или в апстейте[16]. Или в Майами, поближе к своему адвокату. «Если у него бизнес, то поближе к Брайтон-Бич», – сказал Грег. Правильно сказал – с кем Прахову иметь дело, как не с бывшими соотечественниками? Значит, Нью-Йорк. Необязательно метрополия, вполне возможно маленький живописный городок где-нибудь поблизости, на Гудзоне, где живут богатые и знаменитые.

А где живет Инга, вдруг подумал он. Он по-прежнему ничего не знает о ней. Она ушла, как растворилась в большом городе. Тоненькая ниточка – номер телефона – единственная связь между ними…

Шибаев наконец поднялся, принял душ. Впервые за почти две недели праздной жизни он почувствовал, что готов к делу. Наскоро выпив кофе в знакомой забегаловке, поехал на Брайтон-Бич. В шесть тридцать он уже был на Эванс-стрит. Запарковался в двух кварталах так, чтобы видеть дом номер тридцать восемь, и приготовился ждать. Без четверти восемь дверь открылась, выпустив крупную женщину в черном кожаном плаще. Повозившись с замком, она грузно протопала по ступенькам и направилась к своей машине. Яркий грим, пышные темно-рыжие волосы, красивое, грубоватое, сильно накрашенное лицо. Персона Ирина…

На крыльце все еще пахло ее тяжелыми духами. Дверь, как он и ожидал, оказалась весьма хлипкой. Он проскользнул внутрь и запер ее за собой. Постоял, прислушиваясь. Все тихо. Чужой дом был как остров, со своей особой атмосферой, запахами, маленькими звуками. Пол скрипел под его ногами.

Прихожей, как таковой, не было. Сразу кухня. Довольно большая, с круглым обеденным столом в центре – плавно переходящая в гостиную. Цветы на окнах. Горка с разноцветным стеклом. Фотографии в золоченых рамочках. На каждой персона Ирина, пышная, яркая, в красном платье. Моложе лет на десять, прикинул Шибаев. Рядом – девочка лет пяти, неожиданно беленькая и хрупкая. В парке, на пляже, на карусельной лошадке, на скамейке с мороженым. Видимо, дочка. И никаких следов мужа и отца.

Занавесок нет. Шибаеву еще в первый его приезд в Америку показалась странной привычка жить без штор, словно напоказ. Раздеваясь, он гасил свет. Потом привык. Здесь никто ни за кем не подглядывает. Да и некому – улицы пустынны, никто не ходит пешком, даже в лавку за молоком на соседнюю стрит ездят на машине. Шибаева в свое время страшно удивляла соседка Джона Пайвена, которая ровно в семь утра выходила, или, вернее, выезжала, купить кофе для себя и мужа. Возвращалась через десять минут с двумя стаканчиками, закупоренными крышками. Морщась – кофе был горячий, – несла их в руках к дому, поворачивалась задом к двери, толкала ее ногой…

«Почему она не готовит кофе дома?» – спрашивал Шибаев. «Купить быстрее», – отвечал Джон, пожимая плечами. Ему и в голову не приходило, что действия соседки могут вызвать подобный интерес. Ну, купила и купила. «Кип прайвеси!» – девиз американского образа жизни. Что значит: «Не лезь не в свое дело. Не суйся».

За резной деревянной стенкой с окном-прилавком – плита, кастрюли, кофеварка, немытая чашка в раковине; яркое «плодово-ягодное» кухонное полотенце, громадная красная клетчатая варежка, красный клетчатый фартук, брошенный на табуретку. Красно-зеленая фаянсовая миска с яблоками и бананами.

Красный телефон. Персона Ирина, видимо, любит яркие краски. Шибаев выдвинул ящик буфета под телефоном. Блокнот, квитанции, поздравительные открытки, конверты. Он раскрыл блокнот, почти чистый. С десяток имен, в основном, женских. Два мужских – Жора, рядом в скобках сообщалось «стрижка», и Петр. В скобках «сантех.» Прахова не было. Чего и следовало ожидать.

Гостиная… Довольно скромно – два разновеликих дивана и кресло, обитые темно-красной тканью; журнальный столик с хрустальной пепельницей; большой телевизор в шкафу с полками, где негусто стояли компакты. Ковер на полу в багровых тонах. На окнах – прозрачные занавески, для красоты, так как ничего не скрывают. Сквозь жидкую кисею виден унылый внутренний дворик с чахлыми кустами.

По скрипучей лестнице он поднялся на второй этаж. Четыре двери. За первой – ванная. Рюши, флаконы бутылочки. За второй – пустая комната со сваленным ненужным хламом – старой одеждой, коробками, пылесосом – кладовка. Третья – детская, напоминающая розовое облако. Пышное розовое покрывало на маленькой кровати, пышные подушки, пышная розовая занавесочка на окне. С десяток разнокалиберных кукол на крошечном диванчике в углу. И десятки фотографий в цветных рамочках: на стене, на полочках, на ночном столике. И везде все та же девочка, беленькая и хрупкая, совсем маленькая – в коляске; постарше – в песочнице; еще старше – с рыжей собачкой. Но нигде не старше лет пяти или шести примерно. Эти лет пять или шесть стали чертой, за которой, казалось, уже ничего нет.

Последняя комната – спальня хозяйки. Выдержанная в одной, знакомой уже гамме – покрывало на громадной кровати, ковер, задернутые портьеры – все багрово-красное. После радостной розовой детской комнаты спальня персоны Ирины казалась мрачной. Вещи и жилье могут многое сказать о хозяине. Ирина была, видимо, не особенно радостным человеком, тяжеловесным, с сильным характером, упрямым и неуступчивым. Такие если любят, то до смерти, а если ненавидят, то тоже до смерти. Преобладание красных и темно-красных тонов в ее доме говорит о скрытой агрессии. В свое время Шибаев посетил несколько семинаров по психологии в педагогическом университете, кое-что почерпнул. Да и за свою бурную, хоть и короткую карьеру, насмотрелся всякого.

Телефон на тумбочке у кровати, разумеется, красный. Рядом книга – детектив с окровавленным женским трупом на обложке, заложенный пилкой для ногтей. В ящичке – два золотых кольца, пластмассовый желтый флакончик с таблетками, в глубине пачка писем и крошечный черный блокнот.

Шибаев просмотрел письма. Почерк старческий. «Дорогие мои девочки… очень волнуюсь… как вы, мои дорогие… у меня все хорошо… обнимаю… целую…» И подпись «мама». Последнее верхнее – трехлетней давности…

В блокноте имена, адреса и телефоны. Несколько листков из середины вырваны с «мясом». Как будто человек проделал это, не помня себя от ярости. Исчезли буквы «о», «п», «р» и «с». Случайность?

Шибаев так увлекся, что легкий шорох за спиной услышал слишком поздно. Он резко обернулся, все еще держа в руках блокнот…

Глава 12. Облом

Грег «отстрелялся» около полудня, сдал Тришу Елене Семеновне и сразу же позвонил Шибаеву. Но его мобильник молчал. Батарейки сели? Он позвонил в гостиницу. Там ответили, что клиент, видимо, вышел, так как не берет трубку, хотя ключ дежурному не вернул. Так что, «извините, сэр».

Грег почувствовал разочарование. Жизнь за последние дни сделала неожиданный виток, приобрела краски и вызывала интерес. Новый друг был именно таким, каким, с точки зрения Грега, и должен быть агент секретной службы. Замкнутый, немногословный, себе на уме, жесткий. Или жестокий. В том, что Лёньку Телефона замочил именно он, Грег ни секунды не сомневался. Не надо нас дурить! Девочка-танцовщица из «Старой Аркадии» тоже подозрительна. Мата Хари с Брайтон-Бич. Крутится в центре событий, за всеми наблюдает, со всеми знакома. Конечно, речь идет не о шпионаже – какой в наше время шпионаж! – а о криминале. О деньгах, уведенных из страны. Нераскрытых убийствах. У секретных служб длинные руки, достанут и за океаном. В эпоху глобализации, когда эти самые службы из разных стран плотно сотрудничают друг с другом, это все равно, что в сортир прогуляться.

Тут Грегу пришло в голову, что сотрудничеством в данном деле и не пахнет. Иначе Сашок не скрывался бы по сомнительным гостиницам и не ждал бы звонка с инструкциями, и с банком разобрался бы в два счета. «Значит, дело настолько сложное, – понял Грег, – что «волк-одиночка» вышел в плавание на свой страх и риск под глубоким прикрытием. Этого Прахова хотят найти и взять тихо, без шума и пыли. Пока он не попал в руки другой стороны – ФБР или даже ЦРУ[17]. Сотрудничество сотрудничеством, глобализация глобализацией, а табачок врозь. Ну и правильно, дело домашнее, нечего светиться. Тем более если речь идет о больших деньгах».

Сашок увез девочку-танцовщицу из того дома, притон, кстати, а не дом. Ему, Грегу, это прекрасно известно. Она была избита, похоже, он вырвал ее из лап… А те, чьи лапы, что с ними случилось? Превратились в трупы? Правда, пока тихо. Никаких слухов – он, Грег, был бы в курсе. Все были бы в курсе. Тут новости не передаются, а взрываются. Значит, все было проделано в гробовой тишине, извините за каламбур. Такому, как Сашок, свернуть шею, как… работа такая, одним словом. А он, дурак, предлагал ему пушку. Хотя, с другой стороны, пушка – вещь тоже необходимая в хозяйстве. Но, с третьей стороны, зачем Саше лишняя головная боль? Оружие – это уже серьезно. Из разряда спецэффектов. И шума много. Правда, лично он, Грег, предпочел бы пистолет, но у каждого свои профессиональные привычки. Тут ему пришло в голову, что он и стрелять-то не умеет. «Зато серые клетки работают, и с логикой полный порядок, – утешил себя Грег. – А раз так, то вполне можно обойтись и без грубой силы. Головой работать надо! Как Юрик. Взял и вычислил персону Ирину без всякого напряга…»

Грег не все рассказал Саше, решив, что тому всякие банковские тонкости по барабану, только запутают. Юрик пошел несколько дальше, решая поставленную Грегом задачу. Он определил, откуда поступают деньги на счет фонда «Морнинг Стар». Логично было бы предположить, что со счета скрывающегося Прахова. Тогда и дело, считай, было бы раскрыто. Но нет, увы. Деньги на счет фонда поступали со счета Рогового, что казалось бессмыслицей – зачем тогда нужен фонд? Отчисляй всем заинтересованным лицам со своего счета и радуйся жизни. Ан нет, создали фонд за каким-то хреном. Не за хреном, конечно, а по одной-единственной причине – Роговой хоть и перечисляет деньги в фонд, но деньги эти не его, а того же Прахова, который не хочет светиться. То есть Прахов дает деньги Роговому, тот в фонд, а оттуда уже заинтересованным лицам. И попробуй догони. Видать, серьезный мужик этот Прахов. Затаился. Ну ничего… Так даже интереснее. Можно еще более усложнить задачу – Юрик только обрадуется. Вычислить всех доноров, перечисляющих деньги Роговому. Среди них обязательно будет Прахов. Правда, и другие лица, причем, может оказаться, в изрядном количестве. Сложно, одернул себя Грег, особенно, если Прахов сменил вывеску. Ладно, решил он, пока отработаем персону Ирину. А там – посмотрим.

Жизнь действительно делалась интереснее на глазах и набирала обороты. Он еще напишет свою книгу! Подпевая Кобзону, Грег в самом радужном расположении духа колесил по Бруклину, подбирая пассажиров то здесь, то там. Даже исчезновение нового друга не особенно его огорчило – мало ли, куда тот мог отправиться. В музей Метрополитен, например, для повышения культурного уровня. Он же знает, что Грег выпал из обоймы на весь день. А завтра они наконец займутся делом. «Пойдут на дело!» – поправил он себя.

* * *

Легкий шелест сзади… Шибаев резко обернулся. В проеме распахнутой двери стояла женщина в черном, занимая собой все пространство. Ноги расставлены для устойчивости. Пышная словно наэлектризованная грива рыжих волос разбросана по плечам. Вытянутые вперед руки сжимают пистолет. Выражение лица… даже трудно определить с ходу. Злоба, торжество, радость. Одного в нем нет определенно – страха. Персона Ирина…

Дама молчала. Пауза затягивалась. Дурацкая ситуация. Шибаев шевельнулся, положив на тумбочку блокнот, который все еще держал в руке.

Ирина тут же скомандовала:

– Стоять! – Голос был резкий, неприятного тембра.

– Послушайте… – начал было Шибаев, но она перебила:

– Молчи, сука! Здесь ничего нет! Так и передай этому бандюку. То, что ты ищешь, в другом месте. Я не такая дура, чтобы держать бумаги дома. Руки!

– Мне не нужны ваши бумаги, – сказал Шибаев, поднимая руки и чувствуя себя при этом последним идиотом. Он шагнул к ней, и в тот же миг раздался выстрел. Ирина, не долго думая, шарахнула в него из пистолета. К счастью, промахнулась. Пуля, всхлипнув, ударила в стену на уровне его головы, чуть левее, чем нужно. Шибаев опешил – он не верил, что она выстрелит. Пистолет – не женское оружие. Женщина, как правило, долго думает перед тем, как пустить его в ход. И по закону жанра должна зажмуриться, нажимая на курок. Персона Ирина действовала по-мужски. Она не пугала его – нисколько не колеблясь, она сразу принялась палить. То, что Ирина промахнулась, случайность. Следующий выстрел ляжет в десятку.

– Послушайте, – начал он снова. – Мне не нужны ваши бумаги. Я искал номер телефона… одного человека.

Она презрительно фыркнула.

– Честное слово… Он связан с вами. Если вы мне сообщите его телефон, я уйду.

– Какого человека? – спросила она резко. – Кончай свистеть, шмак! Думаешь, я не знаю, что ты от него? Мало он мне горя принес? Он же сказал, что все, разбежались. Подонок, я, как чувствовала, с самого утра не в себе. Ну ничего, я тебя живым не выпущу! А ну, мордой к стене! – И, видя, что непрошеный гость медлит, снова выстрелила. Шибаев почувствовал легкий ветерок на щеке – пуля почти задела его. Он отшатнулся. – Ага, не нравится, – торжествующе засмеялась Ирина. – Все вы герои против беззащитной бабы. А против этого, – она качнула пистолетом, – попробуй, сунься. Давай, насилуй меня, падла! Давай! Распускай руки! Жаль, что самый главный подонок не явился с тобой! К стене! – В ее возбужденном голосе звенели истеричные нотки.

Шибаев повернулся к стене. А что ему оставалось делать? Увлекшись, персона Ирина подошла ближе. Продолжала говорить, распаляя себя, хотя, казалось, куда уж больше. Шибаев почувствовал резкий запах ее духов и еще жаркий, особый запах, свойственный крупным женщинам. Ситуация приняла неожиданный оборот. Полоса невезения продолжалась. «А ведь она пальнет», – почувствовал вдруг Шибаев. Почувствовал затылком и спиной – между лопатками. С такого расстояния невозможно промахнуться. Ну, идиот, влип! Сыскарь гребаный!

– Его зовут Прахов Константин Семенович, – предпринял он еще одну попытку.

Он слышал ее дыхание сзади. Сухой щелчок заставил его вздрогнуть – она взвела курок. Эта психопатка действительно собирается его убить! Нырнув куда-то вниз, он, извернувшись, прыгнул. Новый выстрел – снова мимо, куда-то в потолок, и в следующий миг он накрыл ее своим телом, прижимая к полу. Пистолет отлетел под кровать. Женщина закричала от боли и ярости и попыталась сбросить его. Она извивалась под ним и при этом выкрикивала ругательства, от которых покраснел бы одесский биндюжник. Шибаев чувствовал ее бурное горячее дыхание. Вдруг она плюнула ему в лицо, но ему чудом удалось отклониться. Тогда она укусила его в плечо. Он вскрикнул и залепил ей пощечину. Ему было уже не до церемоний.

– Подонок! Мразь! Сволочь! – Она вопила без перерыва, пиная его коленями.

Шибаеву ничего не оставалось, как усесться на нее верхом и залепить еще одну пощечину. При этом он удерживал обе ее руки в своей, так как фурия норовила вцепиться длинными красными когтями ему в лицо. Свободной рукой он закрыл ей рот, чтобы помешать еще раз плюнуть. Ирина, казалось, сошла с ума. Тело ее билось в конвульсиях от ярости, она выкрикивала непристойности, несмотря на зажатый рот. И наконец, укусила его за палец. Шибаев, озверев, сжал ее горло, и она стала задыхаться. Глаза ее вылезли из орбит, из горла вырвался хрип. В следующий момент тело ее обмякло, руки упали, стукнув кольцами о пол.

Опомнившись, он разжал руки, выпуская ее горло, испугавшись, что она умерла. На шее краснели следы его пальцев. Она судорожно, со всхлипом, втянула в себя воздух.

Шибаев поднялся, ощущая дрожь в коленях, в глазах потемнело. Утерся рукавом куртки. Сел на кровать. Ирина лежала на красном круглом коврике, растрепанная, в разорванной блузке, босая – слетевшие туфли валялись рядом. Она была похожа на жертву насилия. Любой, увидев их сейчас, отдал бы голову на отсечение, что подлый негодяй пытался изнасиловать беззащитную женщину, ворвавшись к ней в дом. Хотя это еще надо посмотреть, кто из них жертва. Он взглянул на укушенный палец – в следах от ее зубов выступила кровь. Она все-таки прилично тяпнула его.

Персона Ирина по-прежнему лежала на полу, Шибаев постепенно приходил в себя, сидя на кровати и рассматривая ее. Такие женщины ему еще не попадались. Шаровая молния, а не женщина. Что же ей сделал этот… «А кто, собственно? – пришло ему в голову. – Кто он, и чем провинился?»

А ведь эта психопатка запросто убила бы, подумал он. И, если бы не промахнулась, то лежать ему бездыханному на круглом красном коврике в ее спальне. Такой поворот судьбы. Так что ему, можно сказать, повезло. Он жив, почти не пострадал, разве что прокушен палец и исцарапано лицо. Она все-таки ухитрилась вонзить в него свои длинные красные ногти. Убила бы, убила… И по закону ей ничего бы не было – она убила его в своем доме, куда он влез без приглашения.

Черт, что же делать, беспомощно думал он. Самым умным было бы убраться отсюда подальше, но эта Ирина – его единственный реальный шанс узнать, где Прахов.

«А если это Прахов? – подумал Шибаев. – Если она приняла его за человека Прахова? Вряд ли, – сомневался он через минуту, – если у них такие отношения, он не стал бы ей платить. Хотя… отношения между людьми иногда принимают самые странные и нелепые формы».

Ирина застонала и пошевелилась. Шибаев отодвинулся, опасаясь нападения. Она открыла глаза, поднесла к лицу руки, принялась их рассматривать, словно видела впервые. Потрогала шею, с усилием сглотнула. Шибаев кашлянул. Она перевела взгляд на него. Смотрела молча, и в пустых глазах не отражалось ничего – ни ярости, ни страха. Она попыталась сесть, тяжело опираясь на руки. Припадок прошел, и теперь женщина ничем не напоминала дикую кошку, искусавшую его десять минут назад, – потухший взгляд, потекшее лицо, красные пятна на лице и шее. Казалось, она даже не сознает, что не одна в спальне.

Сознает. Облизнув губы, Ирина спросила, не глядя на него:

– Вы убьете меня?

Час от часу не легче.

– Нет, – ответил Шибаев.

– Зачем тогда? – спросила она снова.

– Я ищу человека. Я же сказал…

– Здесь никого нет, – отозвалась она. – Я живу одна.

– Вы знаете его, – сказал Шибаев. – Это Прахов.

– Послушайте, мне совсем плохо, – прошептала она. – Я сейчас потеряю сознание. Пожалуйста, помогите.

Выглядела она действительно неважно.

– В тумбочке лекарство…

Не выпуская ее из виду, Шибаев выдвинул ящик, где, как он помнил, лежал флакон с таблетками. Сняв крышечку, он достал одну, протянул ей. Она положила таблетку в рот. Прислонилась спиной к кровати, закрыла глаза.

– Помогите, – произнесла она почти неслышно. – Мне нужен горячий чай или кофе. На кухне… – Она попыталась встать. Шибаев помог, подхватив ее под мышки, испытывая странное чувство от сюрреализма ситуации, которая не желала возвращаться в реальное русло.

По лестнице они спускались вместе. Шибаев почти нес ее на себе. Она была тяжелой и неуклюжей. От запаха ее духов его замутило. На кухне он усадил ее на табуретку. Налил воды в электрический чайник, включил. Ирина безучастно сидела, опираясь плечом о буфет. Он спросил, где кофе. Она не ответила. Он нашел кофе в одном из шкафчиков, насыпал в чашку. Залил кипятком…

– Подождите, – вдруг сказала она, с трудом поднимаясь с табуретки. Он настороженно следил за ней. Она распахнула верхнюю дверцу буфета – даже босая, она была ростом с него – и достала бутылку коньяку и рюмки. Разлила коньяк, к изумлению Шибаева. – Вы меня чуть не убили! – Она впервые взглянула ему в глаза, пододвинула рюмку.

– Я не собирался вас убивать, – сказал он с досадой. – Вы начали стрелять…

– Я очень испугалась, – пробормотала она. – Я думала вы от… – Она замолчала и взяла рюмку, выжидательно глядя на Шибаева. Тот неохотно взял вторую, инстинкт самохранения взвыл сиреной.

– Это чудо, что мы живы, – сказала она. – Меня зовут Ирина. За знакомство!

И Шибаеву ничего не оставалось, как опрокинуть рюмку. «А может, это и к лучшему, после такой встряски…» – было последнее, что он подумал…

Глава 13. Старые знакомые

Грег закончил работу около одиннадцати вечера и в самом радужном настроении отправился домой. Он несколько раз звонил Шибаеву, но тот по-прежнему не отвечал. Безоблачный горизонт мироощущения Грега стало заволакивать легкими тучками. Он рассеянно съел какую-то еду, приготовленную Еленой Семеновной, даже не почувствовав ее вкуса. На заботливые расспросы матери отвечал сдержанно, объяснив это усталостью. И сразу же улизнул в свою комнату.

На звонок снова никто не отозвался. Часы показывали половину двенадцатого. Саша мог загулять – Грег сразу усек, что его новый друг относится к тем парням, у которых везде есть знакомые женщины. В каждом порту, как у моряка. Это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Он должен быть постоянно на связи, а раз так, то не стал бы отключать мобильник. Версия дохлая, не выдерживает критики, признал Грег. Не мог он загулять.

Думаем дальше. Саша мог исчезнуть, почуяв опасность. Но это опять-таки не объясняет отключенный мобильник.

Версия номер три. Его служба сыграла отбой. Прахова нашли без него. Теперь за преступника возьмутся другие парни. А миссионер может спокойно возвращаться домой. Не попрощавшись с ним, Грегом? Рассмотрев эту версию со всех сторон, Грег отбросил ее: не мог Саша уехать, не попрощавшись! Не такой человек.

Его могли вычислить плохие парни, раздумывал Грег. И похитили. Вычислили? Как? Если бы он засветился на Брайтон-Бич, его бы взяли сразу. Никто не знал, в какой он гостинице. Мохнатый – так он называл Манхэттен – без конца-краю, это вам не Брайтон-Бич. Разве что кто-нибудь случайно наткнулся… Такие случаи в истории бывали – самые матерые агенты прокалывались на мелочах и досадных случайностях.

Куда же он делся? А вдруг у себя в номере… связанный, а на двери табличка «Не беспокоить»?

Недолго думая, Грег вскочил с кровати, на которой лежал поверх покрывала, несмотря на строжайший запрет Елены Семеновны. Выскользнул из дома, поздравив себя с тем, что никто его не заметил, и поехал в Манхэттен.

Пожилой портье за стойкой дремал. Грег не стал его беспокоить и нырнул за угол длинного холла, где помещались лифты. На двери шибаевского номера не висела табличка «Не беспокоить», дверь была заперта. Грег достал из кармана перочинный нож и через две минуты оказался в темной комнате, где пахло старым сигаретным дымом и затхлостью. Он нащупал выключатель. Неяркий свет залил комнату. Она была пуста. Постель не тронута. Грег с опаской потянул дверцу шкафа, боясь увидеть труп. Шкаф был пуст, если не считать скромной кучки одежды, купленной у Зиновия. Спортивная сумка на месте. В ванной, куда Грег также заглянул с опаской – еще одно идеальное место для трупа, – тоже пусто. Зубная щетка сиротливо торчит в пластмассовом стаканчике. Совершенно сухая.

Он вернулся в комнату. Уселся в кресло. Еще раз обвел все взглядом и заметил мобильный телефон на тумбочке. Саша оставил его. Забыл? Или… оставил намеренно? Это значит, он пошел на дело. Ему позвонили, дали наводку, и он пошел, а телефон оставил. Мобильник может многое сказать о владельце, если попадет в чужие руки. Объяснение было так себе, но лучшего у Грега не имелось.

Он посмотрел на часы. Половина второго ночи. Он звонит Саше с семи утра. Вполне вероятно, тот ушел еще ночью. И, если до сих пор не вернулся, то… дело осложняется. Что же делать?

В коридоре зашумел лифт. Грег услышал шаги и затаил дыхание, прислушиваясь. Шаги приближались. Ближе, ближе… Грег бесшумно подошел к двери, приложился ухом. Человек прошел мимо.

А вдруг он попал в больницу, подумал Грег. Вышел на минутку в кафе и… что-нибудь случилось! Попал под машину, например. Это объясняет, почему он не взял телефон. Он собирался вернуться через пять минут. И не вернулся! Конечно! А где машина, кстати?

Грег взял с тумбочки телефон, сунул в карман. Осторожно приоткрыл дверь, высунул голову в коридор, и в это время телефон в кармане зазвонил. Грег, подпрыгнув от неожиданности, отпрянул назад в комнату и захлопнул дверь. Осторожно поднес телефон к уху. «Саша, – позвал женский голос. – Это я… Я тебе уже звонила раньше. Это я… Лиля. Я так боялась, что ты уехал…» Она все повторяла «Саша, Саша», и Грегу стало ее жалко. На экране высветился номер – первые цифры 305 – код Флориды. Девушка-танцовщица из «Старой Аркадии», понял он. Мата Хари с Брайтон-Бич.

* * *

Лиля сидела с приятельницей Милой на веранде старого облезшего дома, где временно остановилась, за тысячи миль от Брайтон-Бич. Дом принадлежал бойфренду Милы, владельцу бистро «Пеликан» Питеру. Мила называла Питера Петькой.

Стояла ранняя ночь, небо было полно звезд, с океана дул легкий бриз, принося запах водорослей и мокрого песка. Девушки пили вино при свете двух свечей в стеклянных банках и разговаривали «за жизнь». Петька давно спал и видел десятый сон, наломавшись за день. Они слышали, как он храпит, – окно спальни на втором этаже было открыто.

– Я так рада, что ты приехала, – в десятый раз повторила Мила. Это была неяркая, даже бесцветная блондинка, очень изящная и мелкая, из тех безвозрастных и моложавых, к кому до старости обращаются «девушка». – Я тут уже на стенку лезу. Не люблю я Флориду. То ли дело Нью-Йорк…

– Ничего хорошего нет в твоем Нью-Йорке, – отвечала Лиля невесело. – Дожди начались, скоро зима… Забыла, что такое зима в Нью-Йорке?

– Все равно лучше, чем здесь. Вечное лето! Знаешь, как меня эта толпа уже достала! Орут, никуда не протолкнешься… И жрут, жрут, жрут! Чавкают и наливаются кока-колой. Гамбургеры, биг-маки, френч-фрайз[18], а на десерт всякие примочки от изжоги. Реклама на тэвэ, учитель жизни, просто заходится: с нашими таблетками от изжоги жрите все подряд и ни в чем себе не отказывайте! И жующие хари на весь экран! И вообще, достала меня эта Америка. Сначала я думала, что схватила бога за ноги, такая счастливая была, не передать, а сейчас так все обрыдло, утром вставать не хочется.

– Зато ты здесь не одна.

– Ты про Петьку?

Лиля кивнула.

– Не знаю, одна или не одна… – вздохнула Мила. – Он ведь не хочет разводиться. Или не может. Тут идиотские законы – баба при разводе обдирает мужика как липку. Здоровая сильная корова, работать не хочет, детей нет, и еще он ей алименты плати и половину бизнеса в придачу. А бизнес… одно название! Даже смешно. Я уже говорила ему, продай к чертовой матери, пока не развалился, положи бабки под проценты. Хрен с ней, отдай ей половину, пусть подавится, сука! Проживем! Как же, продаст он. Это еще родительский бизнес, семейная реликвия, он не хочет быть предателем.

– Ты его любишь? – спросила вдруг Лиля.

Сбитая с мысли Мила даже поперхнулась.

– Люблю? – повторила она бессмысленно и потянулась за бутылкой. Разлила. Девушки подняли бокалы. – А что такое «любовь»? – спросила, рассматривая красное вино на свет свечи.

– Любовь – это… любовь, – ответила Лиля.

– Понятно, – ответила Мила. – За любовь! – Они чокнулись. Мила выпила залпом, Лиля отпила пару глотков и опустила бокал. – Что, так плохо? – спросила Мила.

Лиля кивнула, возя пальцем по пластику стола.

– Наш? – уточнила Мила.

Лиля снова кивнула.

– Откуда? С Брайтон-Бич?

– Нет, приехал ненадолго.

– Забудь, – сказала заплетающимся языком Мила. – Зачем он тебе? У Петьки дружок есть, программист, хочешь познакомлю? Но, предупреждаю сразу, такой же отмороженный. Сидят в бейсбольных шапочках, жрут воздушную кукурузу, рядом ящик с пивом в жестянках, пялятся на экран – бейсбольный матч. Орут и молотят друг друга кулаками по спине. Убивать можно, не заметят. Наши мужики интереснее. Хотя болельщики тоже отмороженные. Только у нас футбол. Но все равно не такие. В наших мужик чувствуется, а мой Петька – ни мужик, ни баба. Все америкосы такие – шляются с женами на шопинг, помогают лифчик выбрать, запросто «тампакс» купят, никаких удобно-неудобно. Никакого… как бы тебе сказать… – Она задумалась. – Никакого смысла и огня. Наш, если ты его интересуешь, сразу косяки начинает кидать, так посмотрит – мороз по коже обжигает, игра такая. Он же тебя, падла, раздевает глазами. А Петька смотрит как баран – что я, что табуретка, глазки пустые, оловянные, и мысль одна – не как бабу завалить, а где морковку подешевле купить для своего гребаного бистро. Которое слова доброго не стоит. Тьфу! – Мила горько замолчала. Потом спросила: – Ну и как он? Ну в этом самом смысле…

Лиля пожала плечами:

– Хорошо. Знаешь, как-то так получилось… как будто мы сто лет знакомы. У меня никогда еще так не было.

– А фингал кто поставил? – спросила Мила. – Он?

– Ну что ты! – вспыхнула Лиля. – Наоборот!

– Наоборот… – повторила Мила горько. – С нашими, конечно, интереснее, только с америкосами спокойнее и надежнее. Наш мужик психованный, без тормозов. Никогда не знаешь, что выкинет. И все время врет. Помнишь моего Кольку? Последняя сволочь, а свистнет – бежала к нему, как ненормальная! И ведь понимала… Все понимала! И деньги давала, и девок его терпела. От одного его голоса обмирала, а ведь другого такого говнюка поискать. И мразь. Петька против него рыцарь, а счастья нет. Хотя какой он рыцарь! Ни рыба ни мясо. Но хоть морду бить не будет. Вот и выбирай – чтобы интересно, но с битой мордой, или чтоб скулы сводило от скуки. Политикой он не интересуется, про Европу слышал, что это где-то там… в Сибири, книг не читает, а в газетах только объявления о продаже недвижимости. Дремучая нация. Цветы дарить не умеет, ему и в голову не приходит, что можно похвалить мое платье или прическу.

Представляешь, я от скуки начала в бистро ходить, помогать. Девок набрал, официанток – тупые, безрукие, все у них летит. Ну я и стала то тут, то там… А он против – нет, и все! Я ума не приложу – радовался бы, дурак, – пока мне один наш не объяснил: Петька боится, что я потребую денег за работу. Подам в суд, и все такое. Они ж из суда не вылазят, национальный спорт такой. Бейсбол и суд. Теперь, правда, привык. Дуры мы, бабы, – неожиданно закончила Мила, подперла щеку ладонью и уставилась бездумно на подрагивающий огонек свечи. Шмыгнула носом, прогоняя близкие слезы. Потом спросила: – Зачем ты уехала оттуда? Он еще там?

– Так получилось, – ответила Лиля.

– Только не реви! Не стоят они наших слез… Правильно сделала, что уехала. Или ты надумала возвращаться домой? С ним?

– Не знаю. А что у меня тут за жизнь? У тебя хоть грин-карта…

– Будет и у тебя! Куда возвращаться? Ты новости смотришь? Заработать негде, людей выселяют на окраины и, главное, никому ты на фиг не нужна!

– А здесь нужна?

– Здесь тоже не нужна, но хоть заработать дают. Что твои без тебя делали бы? Ты бы вместо того, чтобы реветь, определилась. Я, например, знаю, что домой не вернусь. Хотя Америка эта у меня вот где! – Она резанула ребром ладони по горлу. – Не вернусь, и точка. А кто он? – спросила после паузы.

– Не знаю, – ответила Лиля. – Не успела спросить.

– А зачем он приехал?

– Ищет одного человека.

– Бабу?

– Нет, – Лиля улыбнулась. – Вроде должника.

– А когда найдет, начнутся разборки. Мой тебе совет, держись от него подальше. От наших мужиков одна головная боль. Красивый?

– Красивый.

– Красивые все заняты. А где вы познакомились?

– На улице.

– Кто кого закадрил?

– Он меня. Купил виноград и персики.

– А ты и потекла… Слушай, – вдруг спросила Мила, – а уехала ты из-за него? И фингал… Он что, уже нашел должника? И драка была? Как его зовут?

– Саша. Еще не нашел. А драка была…

Мила смотрела на приятельницу во все глаза, словно видела впервые. Смотрела и завидовала – надо же, как повезло, а ведь обыкновенная девочка, простушка. Красивый опасный парень, уличное знакомство, драка… Романтика! Не то, что Петька, достал уже своей унылой рожей! И жмот. Вечно купоны считает, без скидки трусов не купит, ждет распродажи. Другие они. Другие, и точка. И никогда нам не понять друг друга, думала Мила. Никогда.

Ночь вокруг стояла такая томная, теплая, благоухающая цветами. Пламя свечей трещало, ночные бабочки слетались, хлопая крылышками, длинные тени ползли по стене дома. Из окна спальни доносился громкий Петькин храп…

* * *

Шибаев вынырнул из черного небытия. Знакомый сиплый голос орал где-то рядом. Постепенно он стал разбирать слова. «Руки убери, урод! Я что сказала! И вообще, убирайтесь отсюда и этого прихватите, не вздумайте здесь его мочить! Понял, зараза? Чтоб через двадцать минут духу вашего… Понял?»

Мужской голос что-то бубнил в ответ… Кажется, смеялся, что приводило женщину в ярость. Выкрикнув напоследок ругательство, она побежала прочь, тяжело ступая. Хлопнула дверь где-то далеко, и наступила тишина.

Превозмогая тупую боль в затылке, Шибаев повернул голову. Помещение, похожее на подвальное, без окон. Тусклая голая лампочки под потолком, неровные бетонные стены без штукатурки, холодно. Он сидел на полу, опираясь плечом о стену, с руками, прикованными наручниками к металлической трубе, огибающей помещение. Почти пустое – белый пластиковый стул, покосившийся стол, тоже из пластика, тоже белый, полки со всякой дрянью, вроде поломанного утюга, старого телевизора, нескольких стеклянных банок, каких-то коробок да лопата, грабли, еще какие-то садово-огородные инструменты в углу.

Голова раскалывалась, тошнота подкатывала к горлу, перед глазами мельтешили серые бесформенные фигуры. Подмигивал тусклый экран телевизора. Утюг раздваивался и уползал в глубину полки. Лопаты, наоборот, приближались.

Он с трудом приходил в себя. Подергал руками и не почувствовал их. Рванул сильнее, труба не дрогнула, и прорезалась слабая боль в кистях. Что же произошло? Он с трудом восстанавливал ход событий – женщина стреляла в него – пуля попала в стену у его головы… Это он помнил. Помнил звук выстрела и сквознячок от пули, едва не задевшей его. Она стреляла несколько раз и не попала.

Он бросился на нее… Шибаев вспомнил свой прыжок. Вспомнил, как она яростно извивалась под ним, укусила… Он перевел взгляд на руки и увидел четкий след ее зубов на правой руке, налившийся уже густой синевой, и запекшуюся кровь. Сколько же он здесь? И что было потом?

Она кричала и вырывалась, вспоминал он дальше… Кажется, он ударил ее. Дальше провал. Не хватало нескольких кадров. Женщина лежала на полу… мертвая? Нет! Он вспомнил, как они спускались по бесконечной лестнице… он почти нес ее куда-то… сюда? В подвал? Нет, кажется…

Следующая картинка вспыхнула, как молния, – она сидит на табуретке бесформенной грудой, привалившись к буфету? Значит, кухня. Выплыло из небытия яркое полотенце и громадная красная клетчатая варежка… А он что-то делает… ищет… Кофе! Она попросила кофе. Или чай. Он вспомнил, как размешивал растворимый кофе, сыпанув в чашку полбанки, – она попросила покрепче. А потом она поднялась и достала с верхней полки бутылку коньяку… рюмки… еще что-то, шарила в ящике… Медленными движениями, сжав губы, не глядя на него, разлила коньяк и предложила выпить за знакомство.

Шибаев застонал. С самого начала она навязала ему свою игру с пистолетом, криками, словно в дурной пьесе. Развела как фраера. Она не собиралась его убивать! С двух метров невозможно промахнуться. Тем более что обе пули красиво пролетели в паре сантиметров от его головы. Для этого нужно уметь стрелять. И крики… Что там она кричала? Что-то о человеке, который ее преследует. Но при этом не назвала ни одного имени. Она даже не поинтересовалась, кто нужен ему, Шибаеву… Как он ей сказал: «Я ищу человека, вы его знаете…» Тут бы ей спросить – какого человека? Она не спросила. Значит, знала. А когда он все-таки назвал имя, она никак не отреагировала. Она устроила весь этот спектакль с одной целью – задержать его в доме и позвать на помощь. Актриса! Уж слишком скор был переход от ярости к… Он вспомнил, как она сидела на кухне, потухшая, с полураскрытым ртом, словно птица, умирающая от жажды… шептала – кофе покрепче… или чай. Играла? Черт ее знает, подумал он. Неважно теперь. Играла или нет, а своего добилась: он сидит в подвале на цепи, и в доме новые лица. И голова раскалывается – она шарахнула в коньяк лошадиную дозу какой-то дряни.

От напряжения комната поплыла перед глазами. Он стал проваливаться в шуршащую сизую пелену. Усилием воли удержался на поверхности, сфокусировав взгляд на слабо блестевшем экране телевизора. Ему стало легче, стеклянный холод, казалось, отрезвил его.

Знала? Похоже, знала. Вполне вероятно, его здесь ждали. Фонд – единственная ниточка к Прахову. Они подстраховались, они ждали его. Они подставили его с Лёнькой, подставили его с персоной Ириной. Она была наживкой. Это же очевидно. Адвокат Роговой и персона Ирина. Два человека, связанные с фондом. Другого пути у него нет. Они рассчитали правильно. Мышеловка, кусочек сыру и глупая голодная мышь. А ведь они переиграли тебя, мент! Кто у них тут за мозговой центр? Крученая сволочь Роговой?

Шаги замерли под дверью. Взвизгнула и подалась вниз дверная ручка. Дверь медленно отворилась, пропуская невысокого, плотно сбитого мужчину. Гнусная ухмылка бродила по его лицу. Руки в карманах брюк, ворот рубахи расстегнут, вид домашний, если бы не глаза, белые от ярости, да комочек слюны в правом углу рта. Яркий белый комочек. Шибаева передернуло. Они встретились глазами.

Это был Серый.

Глава 14. Возмездие

Грег прошелся вокруг квартала, где располагалась гостиница, присматриваясь к запаркованным машинам. Знакомой «Тойоты» не было. Он описал еще один круг, захватив пару дальних кварталов. С тем же результатом. Значит, Саша уехал на машине, а не выскочил на минуту в кафе. Зачем же он оставил телефон? Он не мог его забыть! Не такой человек, профессионал. Значит, оставил с какой-то целью. С какой? И тут Грега вдруг осенило – мобильник оставлен специально для него! Как знак! «Как знак чего?» Эта мысль немного остудила его пыл. Саша рассчитывал, что Грег станет его искать, это несомненно. Что он найдет телефон. И… что дальше? Что это значит? Саша хочет сказать, что… Что?

А почему он не позвонил и не сказал прямо, куда идет?

– Он же рассчитывал вернуться! – вдруг осенило его. – Саша рассчитывал вернуться, потому и не позвонил, не хотел волновать меня лишний раз. Он вообще собирался устранить его от участия… из-за семьи и детей, боялся за него, ну а телефон оставил на всякий непредвиденный случай!

Значит, чуял опасность? Недаром чуял, раз исчез. И рассчитывал на его помощь. Конечно, было бы лучше, если бы Саша оставил более четкие инструкции. Наверное, он слишком высоко оценивал аналитические способности его, Грега. Правда, он написал триллер, значит, вполне способен к анализу. Если честно, он его только начал, но сюжет продумал, всякие финты и навороты в духе Тарантино, и обязательно закончит… в свое время.

Так, вернул он себя в русло, думаем дальше. Анализируем оперативную обстановку.

* * *

– Вот и встретились, – произнес Серый, усаживаясь верхом на пластиковый стул, складывая руки на спинке и опирая на них подбородок. – Ну, здравствуй, корешок!

Он рассматривал Шибаева белыми сумасшедшими глазами, наклонившись вперед, раскачиваясь на двух ножках стула, постукивая подбородком о сложенные руки, – заводя и подогревая себя ритмичными движениями до полной отключки. Шибаев знал таких нелюдей, получавших удовольствие от убийства, чужой боли и крови. Откуда они берутся – среда виновата или гены – неизвестно, а только ходят они по улицам, раздувая ноздри, выискивая жертву.

Вот и встретились. Палач и жертва. Вчерашняя жертва и вчерашний палач, поменявшиеся ролями. Тогда, в Лилиной квартире, жертвой был Серый, а теперь он на коне. Пластиковом. Сидит, покачивается, ждет, когда кровь ударит в голову.

Тоска смертная охватила Шибаева. Никакие резоны не работают с такими, как этот. И ждет его, Шибаева, судьба Лёньки Телефона, незадачливой продажной шестерки, с той только разницей, что смерть Лёньки была легкой и быстрой. А ведь он, Александр, чувствовал свое над ним превосходство, Лёнька вызывал у него гадливость. Может, и Лёньку замочил Серый, подумал он. Мысли ворочались медленно, нехотя, действие наркотика еще не прошло. «Ну и хорошо, – подумал Шибаев. – Тем лучше…»

Серый издал всхлипывающий звук – втянул в себя воздух. Волнуется? Ловит кайф?

– Вот и встретились, – повторил он. – Значит, вот оно как…

Шибаев невольно усмехнулся – других слов не знает? Заладил.

– Улыбочки строишь, – обрадовался Серый, поднимаясь. – Сейчас еще смешнее будет. Сейчас посмеемся! А потом поговорим.

Он подошел ближе, нагнулся, держа руки в карманах, заглядывая Шибаеву в лицо. Разогнулся и, не вынимая рук, ударил ногой под ребра. Саша дернулся, непроизвольно подтянул колени. Тут же разогнулся, как пружина, выбрасывая ноги вперед. Серый отскочил, предвидя подобный ход, засмеялся. Ударил еще раз, и еще. Шибаев снова выбросил вперед ноги, пытаясь его достать, но тот все уклонялся и, радостно озверев, прыгал вокруг и пинал его ногами, как заведенный. Башмаки были тяжелые, лесорубские, с металлом по ранту. Спецзаказ для обработки ребер. И почек. И печени.

Голова Шибаева моталась из стороны в сторону, боль была нестерпимой, но недостаточно сильной, чтобы провалиться в небытие. Работал наркотик персоны Ирины. Серый тяжело дышал, тонко вскрикивал при каждом ударе, бормотал невнятно какие-то слова. Наручники впились в кисти и не давали Шибаеву упасть. Он пытался уклонить голову. Серый, наконец вытащив руки из карманов, схватил его за волосы и обрушил на лицо кулак. Кажется, действие наркотика кончилось – боль стала невыносимой, Шибаев почувствовал теплую, почти горячую кровь, заливавшую лицо. Ему даже показалось, что он слышит хруст костей.

Дальнейшие события воспринимались им уже в совершенном тумане. И он даже не понимал, происходит ли это наяву или только в его воображении. Дверь распахнулась, сквознячок пробежал по комнате, в подвал вплыла красная валькирия с распущенными рыжими волосами. С пистолетом…

Она кричала пронзительно, и в голосе ее было такое же безумие, как и в ударах Серого. «Я же сказала, не здесь! – вопила валькирия. – Забирай его отсюда! Весь подвал изгадил, сука!» Похоже, «сука» – ее любимое словечко.

Серый обернулся, не соображая, чего от него хотят. «Вон!» – рявкнула Ирина, прицеливаясь.

– Да пошла ты! – отреагировал Серый в досаде.

И в ту же секунду раздался выстрел. Серый дернулся, изумленно уставившись на валькирию. Потрогал голову и заорал, даже повторять его слов не хочется. Он выбрал самые сильные из своего немалого словаря, шагнул к ней, и она снова выстрелила.

– Охренела? – На сей раз Серый, похоже, испугался, застыл на месте. – Убери ствол!

– Ты слышал, что я сказала? – Она все еще целилась, держа на мушке его голову. – Иди, там тебя к телефону. Наверху.

– Кто? – спросил обалдевший Серый.

– Начальство, – процедила она сквозь зубы. – Давай!

Серый стоял, не решаясь подойти к ней. Она ухмыльнулась, отойдя в сторону и дернув пистолетом на дверь.

– Пошел!

Оглядываясь, он пошел к выходу из подвала. Оставшись одна, Ирина подошла к Шибаеву, наклонилась, рассматривая залитое кровью лицо, пробормотала что-то вроде «урод». Стараясь не испачкаться, дотронулась пальцами до шеи, потом приподняла веко. Постояла немного, повернулась и ушла.

Шибаев остался один.


…Он не знал, сколько прошло времени. Может, час, может, день. Ни Серый, ни Ирина больше не появились. Боль замерла, слабость разлилась в теле. Он прислонился к стене, закрыл глаза… и увидел Ингу. Она стояла у двери, глядя на него громадными синими глазами – морями ясности на голубовато-бледном лице.

– Ши-Бон, – сказала Инга, – не умирай!

Он протянул к ней руки. Потом поднялся и пошел навстречу. Цепь, удлиняясь, тянулась за ним.

– Инга, – прошептал он. – Инга… ты вернулась? – Руки его обняли пустоту. Инги не было. Он сидел на полу.


…Инга вдруг проснулась, прислушалась. Часы показывали два ночи. Лес монотонно шумел за окнами спальни, и было темно так, как никогда не бывает в городе. Дом жил своей жизнью, неизвестной и невидимой человеку. Что-то в нем поскрипывало, кто-то ходил по чердаку, ветер иногда принимался едва слышно подвывать в каминной трубе.

Она лежала, свернувшись в клубок, затаив дыхание. Она никогда не боялась оставаться одна, но сейчас ей стало страшно. Иван вернется только завтра. Протянув руку, Инга нащупала на тумбочке телефон, поднесла к глазам. Набрала шибаевский номер. Снова длинные гудки, как весь день и всю прошлую ночь. Каждый сигнал сверлом ввинчивался в мозг, рождая чувство безнадежности и страх. С Сашей что-то случилось, думала Инга. Он исчез, и теперь ей никогда ни о чем не узнать. Его уже нет. И не помочь… бежать некуда… Он приехал по каким-то своим делам, он не собирался звонить ей, их встреча в музее была случайной. Его величество случай снова столкнул их, как и летом, и теперь внимательно наблюдает за их метаниями, смеется над их ничтожеством.

Она постоянно вспоминала их три последних дня… Ши-Бон строил планы, а у нее сжималось сердце от чувства вины. И письмо! Ей до сих пор стыдно за письмо, которое она тайком бросила в его почтовый ящик. Оскорбительное в своей многословности, сентиментальное, со всякими: «Мы красиво встретились и красиво расстались…» или, как там она писала… «постарайся меня понять», «его величество случай»… А нужно было всего-навсего несколько слов: «Прости, я тебя не стою, мне стыдно. Прощай». Было бы честнее…

Она вспоминала, как они купались в озере. Магистерское, кажется… Маленькое, вытянутое подковой, заросшее желтыми кувшинками. Ветер задирал их круглые упругие листья – опадая, они звонко шлепали по воде. Рябь на поверхности озера, отраженные голубое небо и легкие белые облачка. Шелест аира, крошечный песчаный пляжик, темная вода, настоянная на травах и кореньях.

Инга вскочила с кровати, босая бросилась вниз по лестнице в кабинет, открыла ключиком ящик стола и вытащила конверт с фотографиями. Разложила на столе – яркие блестящие плотные прямоугольники. Саша, снова Саша, Саша и Павлик у клетки с обезьянами, за столиком в кафе, в вазочках разноцветные шарики мороженого. Они вдвоем на щелястом крыльце покосившейся «хижины дяди Алика Дрючина», смотрят в объектив, ожидают, что вылетит птичка. Саша пристроил камеру на перилах крыльца, а она свалилась, и он сказал: все! А Инга ответила, нет, давай еще раз!

Озеро дышит… Саша лежит, разбросав руки, на песке. Обгоревший, красный, как рак…

Она перебирала фотографии, стоя босиком на холодном полу… Ей казалось, что пока она держит в руках эти снимки, с Сашей ничего не случится. Они там такие беззаботные, смеющиеся… Не так. Саша – беззаботный, смеющийся, счастливый, он еще не знает, а она только притворяется, прикидывая, как ускользнуть, она знает, что им осталось всего три дня. Он рассказывает ей, как они придут сюда зимой на лыжах, а она мысленно сочиняет письмо. Она знает, что ничего не будет…

Инга расплакалась. И снова набрала номер шибаевского телефона, который знала на память. И снова длинные гудки, снова никого. Вдруг звонки прекратились. Инге показалось, что там кто-то дышит. «Ши-Бон, – взмолилась она, – Ши-Бон, где ты?» Человек молча дышал, потом что-то легонько щелкнуло, и сразу же раздались оглушительно громкие короткие гудки. Инга вздрогнула.

– Господи! – взмолилась она, прижимая сжатые кулаки к груди и запрокидывая голову к потолку. – Помоги ему, помоги ему! Я отказываюсь от него, только помоги! Я еще раз предаю его. Только бы он был жив, Господи! Я никогда его больше не увижу, только помоги ему!

* * *

Когда Шибаев очнулся, ему показалось, что в подвале кто-то есть. Этот человек помещался на пластиковом стуле большим веретенообразным темным силуэтом. Шибаев напряг зрение. Веретенообразный силуэт медленно превратился в мужика, сидевшего, закинув ногу на ногу. Шальные глаза, пшеничные усы, черная кожаная куртка, кавалерийские сапоги со шпорами. На колене – пыльная фуражка с тусклой красной звездой. Сабля уперлась концом в землю. Скалит крепкие зубы, лыбится. Смотрит с прищуром на его. Петр Шибаев! Такой же, как на старой выгоревшей фотографии. «Прадед!» – изумленно понял Саша. Прадед, сгинувший бесследно в Гражданскую, затерявшийся на бурных ее перекрестках. То ли расстрелян, то ли умер от ран, то ли от тифа в прифронтовом госпитале. Бесшабашный драчун, бабник и выпивоха… Он и дружок его закадычный, Степан Шило… помнит Шибаев эту фотку из семейного альбома, уже и не разобрать на ней ничего. Вся память о человеке: чуб мелким бесом и зубы скалит.

«Похож на тебя, Сашка, – говорила древняя прабабушка Маня ему, пацану. – Хороший был…» Хороший – в смысле красивый, ловкий, а не в каком другом. В другом смысле был Петр Шибаев лютым до бабского полу, не дурак выпить и подраться. И война была ему интереснее любого мирного труда.

– Два раза приходил, – вспоминала прабабка, вглядывалась куда-то в даль времен старыми выгоревшими глазами, – говорил, жди, мать, вот добьем контру, вернусь домой строить новую жизнь. Ночевал, а наутро на коня – и только его и видели. Два раза. Последний раз в июле двадцатого… И ни письма, ни весточки с тех пор, сгинул, как и не было. Только Иван остался, весь в отца.

Шибаев смотрел на прадеда. Тот, скаля зубы, смотрел на него…

– Что, Сашка, плохо? – спрашивал Петр, качая головой. – То-то, брат, вижу, что плохо. А ты не сдавайся! Знаешь, как мы в Гражданскую против кровопийц трудового народа и крестьянства! К стенке их, сплуататоров! Нет, врешь, брат, Петра Шибаева голыми руками не возьмешь! Вытри сопли, Сашка, не позорь прадеда, или ты не мужик? Временно их взяла, отойди на заранее подготовленные позиции, собери штаб, и думайте сообча, как эту белогвардейскую сволочь… – Петр вытянул вперед руку, сжал в кулак и потряс перед носом правнука. – Головой думай, Сашка. Головой! Наше дело правое! Мы победим, так и знай! И пожар мировой революции раздуем. Мы еще таких делов наделаем! Ты, главное, Сашка, не дрейфь, таких делов, чертям тошно станет! Держись, Сашка! Шибаевы не сдаются. Да здравствует рабоче-крестьянская революция во всем мире! Ур-р-а!

Шибаев смотрел на Петра, который то приближался, подъезжая на своем пластиковом стуле, то удалялся. Отъехав в очередной раз почти до самой двери, Петр вжался в стену и просочился в коридор, исчезая из вида. Последним исчез кончик сабли. Один пластиковый стул остался. Прадед топал по коридору в своих кованых сапогах, бряцал саблей. Потом замолчал надолго. Потом снова раздались его шаги, совсем тихие и какие-то неуверенные, словно он забыл дорогу и продвигался на ощупь. Или крался на цыпочках. Шаги остановились под дверью. Наступила тишина. Прадед затаился, прислушиваясь. Потом дверь стала медленно отворяться…

Глава 15. Мита

…Дверь медленно отворилась, чуть скрипнув. Шибаев смотрел в черный проем, где бесконечно долго никто не появлялся. Потом из темноты выплыла голова. Причем голова не Петра Шибаева, как Александр ожидал, а чужая, правда, смутно знакомая. Но не персона Ирина, не Серый. Это была просто голова, парящая в пространстве. Голова без туловища – смешно. Шибаев рассмеялся. То есть, ему казалось, что он рассмеялся. Он сидел, прислонясь к стене, смотрел на плавающую башку и смеялся. А стороннему наблюдателю казалось, что он без сознания или даже мертв, и только цепь наручников, пропущенная за трубой, удерживает его от падения.

Голова вплыла в подвал. Оказывается, туловище тоже было. Но как бы отдельно от нее: они вместе переместились ближе к Шибаеву. Чья-то рука опустилась на его плечо и чей-то голос позвал:

– Сашок, ты живой?

Шибаев всмотрелся в темноту.

– Саша! Саша! – звала голова, выхватывая его из небытия, и трясла за плечо.

– Грег? – слабо удивился Шибаев. – Грег…

– Живой! – обрадовался Грег. – Ну, Сашок, и напугал же ты меня! До сих пор поджилки трясутся. Думал, все, кранты…

– А где Петр? – спросил Шибаев.

– Петр? – удивился тот, оборачиваясь на дверь. – Не видел никого. Персона Ирина с чемоданом слиняла около часа назад, я подождал немного и решил проверить. Кто такой Петр?

– Петр, – ответил Шибаев. – Приходил.

– Это он тебя так? – спросил Грег.

Шибаев рассмеялся.

– Нет! Он предлагал бить контру и разжечь пожар…

– Понятно, – отозвался Грег, решив, что Саша бредит. Он попробовал цепь, прикидывая, как освободить друга.

– Оружие при тебе? – спросил Александр.

– Ну! – ответил Грег, хлопнув себя по карману пиджака. – Как всегда. Мы, таксисты, на переднем фланге.

– Сюда, – Саша кивнул на цепь. – Сумеешь?

Грег вытащил пистолет, приставил дуло к цепи.

– Раз, два, три! – скомандовал Шибаев, и Грег, зажмурившись, нажал на курок. Звук выстрела получился оглушительным, запах каленого железа ударил в нос. Цепь распалась, и Шибаев свалился на пол.

– Сашок, вставай! – повторял Грег. – Надо делать ноги, пока Петр не вернулся. Давай! – Покопавшись в карманах, он достал ампулу с бесцветной жидкостью, надломил острый конец, приподнял лицо друга. – Шире рот! – Александр послушно раскрыл рот, и Грег вытряхнул туда содержимое ампулы. – Глотай!

Жидкость оказалась горькой, Шибаев поморщился.

– Сейчас заберет, – пообещал Грег. – Ты тут посиди пока, – сказал он, как будто Шибаев мог уйти, – а я пойду наверх, пошарю в аптечке. Больно?

Александр кивнул. К привкусу крови во рту примешивалась горечь бесцветной жидкости. Затылок раскалывался от пульсирующей боли. Тошнота подкатывала волнами. Усилием воли он удерживал себя на поверхности сознания. Схватившись обеими руками за трубу, попытался встать, и тут же застонал от боли. Закрыл глаза..

Грег вернулся минут через десять. Принес таблетки и стакан воды.

– Давай, Сашок! – Он приподнял его за плечи. – Сейчас полегчает.

– Что это? – спросил Шибаев.

– Тайленол, от боли. Давай четыре сразу, чтоб наверняка. Молодец, – приговаривал Грег, скармливая ему одну за другой таблетки. – Вот так, еще одну, и еще…

– А то, другое? – спросил Шибаев, проглотив лекарство и жадно допив воду.

– Ну… вроде виагры.

– Что? – Шибаев от неожиданности уронил стакан. Тот, не разбившись, покатился по полу. – Зачем?

– Для поднятия духа. Не помешает. Сейчас я тебе кофейку горяченького. Но сначала умоемся. Встать можешь?

Шибаев попытался подняться. В глазах потемнело, боль взорвалась внутри, и он покачнулся.

– Ты, наверное, голодный, – утешил Грег. – Сейчас чего-нибудь перекусим.

Он притащил Сашу в ванную. Восхождения по лестнице Шибаев почти не запомнил. Помнил только, что Грег тащил его куда-то, приговаривая:

– Ну вот, так… еще и еще… чуть-чуть, еще одна ступенька… Пришли!

…Шибаев взглянул на себя в зеркало и не узнал. Разбитое лицо, запекшаяся черная кровь, заплывший правый глаз. Изображение пульсировало в такт боли. Хорош! Одноглазый солдат из музея, он же сыскарь международного класса! Голыми руками взяли. А ведь Серый убил бы! Если бы не персона Ирина, заботливая хозяйка. Помедли она немного – и каюк ему. Он сам бы превратился в «сопутствующий ущерб», и вывезли бы его куда-нибудь на свалку в пластиковом мешке, и никто бы никогда ничего не узнал. Закопали бы, как собаку. Сколько таких…

Он потрогал нос, едва не застонав от боли. Потом нижнюю челюсть. Плеснул в лицо холодной водой. Передохнул. В голове начинало проясняться. Лик в зеркале был все так же непригляден, но перестал мельтешить – остановился и позволил рассмотреть себя во всех деталях.

Кое-как отмыв кровь, Шибаев прислонился к стене и ощупал ребра. Сломаны? Он так и не определил. Боль, кажется, стала слабее. Видимо, подействовало лекарство. И виагра. Он усмехнулся – только виагры ему сейчас и не хватало для полного счастья. Если не делать глубоких вдохов, то можно жить.

Грег хлопотал на кухне, чувствуя себя, как дома. Такая у него особенность – везде чувствовать себя, как рыба в воде. Он поставил перед Шибаевым чашку с кофе.

Тот, звеня остатками наручников, как браслетами, стал пить очень крепкий, очень горячий, очень сладкий напиток. Шибаев поморщился от горечи. Глотать было больно. Грег сидел напротив и смотрел на него, как наседка на цыпленка. Его распирало от любопытства.

– Это персона Ирина тебя так? – наконец не выдержал он. – Напару с Петром?

Шибаев поперхнулся. Он смеялся, и слезы потекли по разбитому лицу, причиняя боль. Все казалось смешным. Персона Ирина с пистолетом… И Грег с пистолетом… Они что, все здесь вооружены до зубов? Весь Брайтон-Бич? Он потрогал языком верхний правый клык – зуб шатался. Он снова рассмеялся.

– Я как увидел тебя… – сказал Грег, заново переживая, – думал, все! Ты был… Одним словом, ты очень плохо выглядел, Саша. А кто такой Петр?

– Мой прадед, – ответил Шибаев, утираясь салфеткой. На ней осталась кровь.

– Ясно, – сказал Грег, с сомнением рассматривая его. – Я когда увидел твой мобильник, сразу понял: дело плохо!

– Мобильник? – удивился Александр.

– Ну! На тумбочке в твоем номере. Сначала не врубился, потом как по голове дало – нужна помощь! Знак! Думаю, куда бросаться? Куда ты мог пойти? Покрутился вокруг дома персоны Ирины, вышел на твою тачку. В следующий раз предупреждай, куда идешь. Ну ничего, я с тебя теперь глаз не спущу.

Шибаев забыл мобильник, и только в машине хватился, но решил не возвращаться, а то дороги не будет. Он взглянул на Грега, играющего в разведчика, и промолчал. Тот выглядел вполне довольным жизнью. Даже счастливым.

– По коням! – скомандовал Грег.

– Я остаюсь! – ответил Шибаев.

– Что? – опешил Грег. – Как остаешься?

– Должок за мной, отдать надо бы. А ты езжай. Я недолго.

– Но она же уехала!

– Который час? – спросил Шибаев. Его часы были разбиты и показывали без семи два. Он потряс рукой в надежде, что они опомнятся.

– Шесть. Утра. Я говорю, Ирина уехала.

– Мне не Ирину. Кстати, если бы не она, я бы здесь не сидел.

– Ирина спасла тебе жизнь?

– Можно сказать и так. Ты езжай, Грег. Спасибо. Ты тоже спас мне жизнь.

– Пустяки. Я с тобой.

– Нет, – сказал Шибаев твердо. – Я один.

Грег достал из кармана пистолет, с сожалением протянул Саше. Тот, поколебавшись, взял.

– Тебе звонили, – вспомнил Грег. – Лиля из Флориды, и еще одна женщина из Весчестера. Она назвала тебя… как-то странно, я не разобрал… бон-бон, или как-то похоже. По-моему, она плакала.

– Когда она звонила?

– В два ночи. Держи, – он протянул ему мобильник. Александр взял, подержал в руке, раздумывая, и сунул в карман.

И тут они услышали скрежет ключа в замочной скважине. Грег вопросительно взглянул на Шибаева, тот кивнул: все, мол, в порядке, и ткнул пальцем вниз. Грег кивнул в ответ. Он, правда, не понял, что это значит – то ли им нужно спуститься в подвал, то ли Саша давал понять, что человек, возившийся с ключом, двинет в подвал.

– Свет! – прошептал Грег, дернувшись к выключателю.

– Не нужно, – ответил Шибаев тоже шепотом. – В окна свет все равно виден. Он видел. Он не знает, что Ирины нет.

Он выскользнул из кухни. Поманил за собой Грега.

Стоя в гостиной, они слышали, как человек тяжело протопал вниз в подвал. Он даже не заглянул на кухню, так спешил.

– Жди меня здесь, – велел Шибаев. И повторил: – Здесь!

Он бесшумно спустился по лестнице. Дверь подвала была открыта настежь, гость находился внутри. Не найдя пленника, бормоча сквозь зубы проклятия, Серый бросился к двери и застыл, как вкопанный. В дверном проеме стояла его недавняя жертва. В жидком свете лампочкм без абажура Шибаев был похож на привидение. Лицо страшное, распухшее, в кровоподтеках, испачканный кровью свитер. Блестящие кольца наручников с обрывками цепочки. Самым неприятным было то, что в руке он сжимал пистолет. Лицо Серого выразило недоумение и обиду. «Неужели Ирка? – подумал он. – Ну, подожди!»

– Сядь, – велел Шибаев. – В ногах правды нет. Ключ! – Он поднял руку с металлическим браслетом. – Быстро!

Серый, облизав пересохшие губы, рухнул на пластиковый стул, стал шарить в карманах. Нашел.

– Бросай! – приказал Шибаев.

Серый швырнул. Идиот, ствол оставил в машине! А если… Он скользнул взглядом, измеряя расстояние до двери.

– Дохлый номер, – сказал Шибаев, подгребая ногой блестящую вещицу. – Руки! Жить хочешь?

Серый кивнул, вскинул руки и снова облизнулся. Он чувствовал, как взмокла спина. Он так бежал, спешил, ночью не успел спросить – эта дура, Ирка, помешала, – на кого этот работает. Рудик ясно сказал, узнай, на кого. А он не выдержал, поспешил. Как увидел его, чуть с катушек не слетел от радости! Он повсюду искал его, Лилькиного хахаля, посчитаться хотел, спрашивал. Лилька как в воду канула, и этот пропал. Он, Серый, глазам своим не поверил, когда увидел его! Все-таки он фартовый. Даже в жар кинуло. Обидчик лежал в полной отключке на полу. Никаких документов, ключей, денег – ничего, в карманах пусто, как с неба свалился. Ирка приказала тащить его в подвал. Пока тащил, все руки оборвал. Тяжелый, гад. Ну, и увлекся малость. Не выдержал. А потом приперлась Ирка с пушкой. Подвала ей жалко стало, падле. По правде говоря, он забыл и про Рудика, и про остальную шоблу, так руки чесались.

Серый исподлобья смотрел на Шибанова. Тот повторил:

– Жить хочешь?

Серый кивнул. Он не верил ему. Он никому не верил, и сейчас понимал, что пришел его час. Он на месте этого не выпустил бы.

– Координаты Прахова Константина Семеновича.

Серый опустил взгляд, чтобы выиграть время. Костик Прах! Вот на кого мы замахнулись! Крутой мужик, ему, Серому, до него, как до неба, калибр не тот. Костик – акула, он – ерш. Он даже не подозревал, что Рудик работает на Праха. Дурак этот, откуда у него адрес Праха? Он что, думает в одиночку его завалить? Даже не смешно. Он испытующе посмотрел на Шибанова. С бабой лопухнулся… Хотя Ирка чисто психованная, хуже последнего бандюка.

– Точно не знаю, – осторожно произнес он, напряженно вглядываясь в противника. – Где-то на севере, в апстейте вроде.

– Не знаешь? – спросил Шибаев, у которого комната поплыла перед глазами. Из последних сил он старался стоять ровно, чувствуя – еще минута, и он рухнет. – Жаль. Как ты сюда попал?

– Знакомый позвонил, попросил… – Серый запнулся, не решаясь повторить слова Рудика. – …помочь.

– Имя!

– Рудик. Его все знают.

– Телефон!

– В кармане, – Серый опустил было руку, но тут же снова поднял ее. Шестое чувство подсказывало ему, что, пожалуй, появилась надежда.

– Звони!

– И что сказать? – спросил Серый.

– Скажи, что тебе нужно переговорить с шефом!

– Он ответит, говори мне, я передам!

– А ты скажи, что хочешь сам, срочно. Понял?

– Да он мне не поверит, – сказал Серый. – Рудик не дурак. – Он поежился, представив себе, как отреагирует Рудик на странную его просьбу. А… может, поймет, может, догадается, что он попал… И примет меры! – Серый снова бросил взгляд на Шибаева. Тот в упор рассматривал его целым глазом, и от этого взгляда Серому стало еще больше не по себе. Он с трудом – так дрожали руки – достал мобильник. Непроизвольно выпрямился, услышав «ну!» Рудика. – Тут такое дело, – начал мямлить, – понимаешь… Поговорить надо… с Прахом лично. – Отвел трубку от уха, загоревшегося от ответа Рудика. – Так надо, сукой буду, Рудик, очень надо… – Он слушал раздраженный голос другана и смотрел на пистолет в руках этого… «А ведь он сейчас скопытится! – вдруг понял Серый. – Хана мужику. Надо потянуть». Рудик отключился, но Серый продолжал ныть, не сводя взгляда с человека у двери. – Рудик, пожалуйста…

Шибаев уловил смену в его поведении – Серый выпрямился, пропал страх в голосе, выжидает, сволочь. Он с трудом держал пистолет, подвал, мягко покачиваясь, плыл. Серый смотрел настороженно, лепя какие-то слова в телефон, и Шибаев догадался, что на той стороне уже никого нет. Серый – шестерка, вроде Лёни, только тот был жуликом с коммерческим уклоном, а этот – садист. Но оба шестерки. Он знал, что попытка достать Праха по телефону – полная безнадега.

Серый шевельнулся – никак примеривается прыгнуть, падаль! Шибаев нажал на курок. Звук выстрела показался оглушительным. Серый сделался пепельным. Он был уверен, что этот не выстрелит. Выстрелил. Пуля ударила в бетонный пол у ног Серого, срикошетив, попала в трубу. Из трубы со свистом повалил белый пар. Серый соскользнул со стула на пол, стал на колени, на джинсах расплылось мокрое пятно. Из горла его вырывалось нечленораздельное «ва… ва… ва». Он заплакал. Шибаев вспомнил негра с пляжа, которому он тогда вмазал. Негр так же скулил… Серый выл, стоя на коленях, слезы текли по лицу. Нервы сдали.

Шибаев отвернулся и с трудом полез вверх по лестнице, оступаясь, останавливаясь перевести дух, упираясь рукой в стену.

– Ты убил его? – спросил Грег уже в машине.

– Нет, – ответил Шибаев. Он сидел рядом, закрыв глаза, стиснув зубы от боли.

Грег не поверил, конечно.

– За машину не беспокойся, – сказал он. – Я потом заберу. И вещи твои из гостиницы заберу.

– Куда мы? – спросил Шибаев, не открывая глаз.

– К моей знакомой, – ответил Грег. – В гостиницу тебе… – он покосился на разбитое лицо Шибаева, – пока нельзя.

– А она… – Шибаев хотел спросить, как она воспримет появление чужого человека в таком состоянии, но у него не хватило сил закончить фразу.

Грег понял.

– Нормально воспримет, – ответил он. – Мита – классная баба. – В голосе его прозвучали ностальгические нотки.

– Твоя?

– Была, – не стал чиниться Грег. – Давно. Она классная баба и хороший человек, но, как бы тебе сказать… Характер! Босс. Ей домашний мужик нужен. А я свободный художник, сегодня здесь, завтра там. Да и женат тогда был, разводиться еще и не думал. Знаешь, Сашок, иногда бывает, встретишь женщину, и не красавицу, и любви вроде особой нет, думаешь, таких, как она, везде навалом, ну и – то не позвонил, то времени не было забежать, то отвлекся на другую. А потом оказывается, забыть ее не можешь, вспоминаешь и начинаешь понимать, что именно она и была твоей женщиной. Твоей половиной… – Он помолчал. Потом добавил: – Хотя я не уверен, что мы бы ужились. У таких, как Мита, шаг в сторону – побег.

– Что за имя?

– Суламифь.

Дом Суламифи оказался угловой пятиэтажкой. Они вошли в крошечный предбанник с панелью звонков. Грег надавил на кнопку против тридцать второй квартиры. Тишина в ответ. Шибаеву было так плохо, что он едва соображал, что происходит. Грег снова прижал кнопку. Раздался треск, и женский голос раздраженно произнес:

– Кто?

– Мита, открой, это я, Грег!

– Совсем охренел, в такую рань! Пошел вон!

– Мита, открой дверь, – повысил голос Грег. – Я по делу!

– Знаю я твои дела, – хмыкнула Суламифь. – Приходи завтра. Я не одна.

– Не ври! – сказал торжествующе Грег. – Если бы ты была не одна, ты бы не отозвалась. Открывай!

Загудела сигнализация.

– Заходи! – пригласил Грег, распахивая тяжелую стеклянную дверь.

Шибаев вошел в вестибюль – мраморный пол, зеркало во всю стену, журнальный столик, ваза с цветами. Ряды одинаковых почтовых ящиков по периметру. Лифт вознес их на третий этаж.

– Неудобно, – запоздало пробормотал Шибаев.

– Мита – классная баба, – еще раз повторил Грег и вздохнул. – Только к ней подход нужен. Ты смотри, не болтай лишнего, – спохватился он. – И не рохай – все будет о’кей!

Шибаев не ответил, понимая, что тот хочет его подбодрить.

Мита ожидала их на пороге – в желтом атласном халате с драконами, светло-рыжие волосы собраны в пучок на затылке, в руках сигарета. При виде Шибаева глаза ее широко раскрылись. Глаза были светло-карие, почти рыжие, в масть халату. Рассмотрев его, она перевела взгляд на Грега.

– Знакомься, – сказал тот непринужденно. – Мой друг Александр. Земляк.

– Здравствуйте, – произнес Шибаев, чувствуя себя препаршиво. – Вы были в ресторане…

Она прищурила рыжие глаза, присмотрелась. Выпустила дым изо рта, посторонилась, пропуская их. И не произнесла ни слова.

Грег свернул на кухню. Пододвинул табурет:

– Падай!

Шибаев упал. Суламифь стала на пороге, дымя сигаретой.

– А если он помрет? – были ее первые слова.

– Типун тебе на язык! – отозвался Грег, но как-то неуверенно. Они оба смотрели на Шибаева. Суламифь докурила сигарету, потыкала в пепельницу окурком, подошла поближе. Взяла Сашино лицо в мягкие ладони, запрокинула назад, рассматривая. – Я его помню, – сказала она. – Он был в ресторане, когда Лёньку замочили.

– Мало ли, кто был тогда в ресторане, – заметил философски Грег. – В «Старой Аркадии» всегда полно народу. Ты вот тоже была… С Ариком?

– Похож на ракуна[19], – сказала Суламифь. – Кто это его так разукрасил?

– На улице, хулиганы.

Суламифь хмыкнула.

– Помоги человеку, – сказал Грег. – Ты же у нас добрая самаритянка. Ты же всем помогаешь. И вообще… – он замялся.

– Ну? – Суламифь подозрительно смотрела на Грега. Она все еще держала лицо Шибаева в своих ладонях. Он чувствовал ее тепло, слабый запах терпких духов… Ему было плохо, во рту густела сладковатая от крови слюна… Он опирался спиной о стол, стараясь держаться прямо. Грудь Суламифи у самого его лица в глубоком вырезе ярко-желтого халата с драконами, чуть подвядшая, напоминающая пенку на кипяченом молоке… с россыпью ярких золотых веснушек… к его изумлению, волновала его. «Виагра!» – вспомнил он, отводя взгляд.

– Этот тип к тебе еще заходит? – небрежно спросил Грег. Слишком небрежно.

– Заходит, – ответила Суламифь. – Ты про Арика?

– Может, показать Сашу ему?

– Он же гинеколог, – ответила Суламифь.

– Какая разница! Все равно врач. Пусть посмотрит, кости там… и вообще.

– Что «вообще»?

– Ну, вообще. Внутренние органы… пощупает. Ты же понимаешь, что в больницу я его не потащу.

– А ко мне, значит, можно? – Суламифь наконец выпустила из рук лицо Шибаева, достала из зеленой мягкой пачки новую сигарету.

– Куришь много, – неодобрительно заметил Грег.

– Пошел на фиг, – ответила она, не задумываясь, как и тогда, в ресторане.

– Извините, Суламифь, – Шибаев попытался сползти с табуретки. Его повело в сторону, и, чтобы не упасть, он ухватился рукой за край стола.

– Сиди! – прикрикнула Суламифь. – А ты – свободен! – Она повернулась к Грегу.

– Я посижу с вами немного, – попросил тот. – Дай хоть кофе. И кусок хлеба… С маслом. Мы три дня не жрамши.

Спустя минут пятнадцать все трое пили кофе. Грег наворачивал бутерброды. Шибаева мутило от запаха копченого мяса. Суламифь сидела рядом с ним, забросив ногу на ногу. Халат с драконами распахнулся, и ему было видно ее круглое колено и маленькую ступню в покачивающейся на кончиках пальцев черной расшитой бисером туфле. Трудно сказать, замечала ли Суламифь его взгляды – судя по тому, как быстро она взглядывала на него и тут же отводила глаза, – замечала. А он не мог оторвать глаз от ее коленки. Наконец, она запахнула халат. Шибаев покраснел как школьник. Грег набивал рот мясом, ни о чем не подозревая. Хрустел огурцом. Суламифь курила, выпуская дым к потолку.

«Сколько ей… – думал Шибаев невнятно, мысли с трудом продирались через паровой молот, бухающий в затылке. – Сорок? Сорок пять? Больше?» Он жевал мягкий рыхлый сыр, преодолевая тошноту, не чувствуя вкуса.

Суламифь вдруг поднялась с табуретки, приподнялась на цыпочки – широкие рукава халата скользнули вниз – у нее были ямочки на локтях. Достала из шкафа бутылку виски. Шибаев ухмыльнулся, вспомнив персону Ирину. И дернулся от боли в разбитых губах.

Она, почувствовав его движение, взглянула на него. Взяла салфетку и промокнула кровь на его губах. Грег, перестав жевать, уставился на Суламифь. Потом перевел взгляд на Шибаева…

Суламифь постелила ему в гостиной на диване. Она расстегнула пуговички на его рубахе, осторожно ее стащила, вынимая из рукава поочередно одну, затем другую руку, словно ребенка раздевала. Шибаев с облегчением откинулся на холодную подушку и закрыл глаза. Суламифь смущала его. Он лежал, едва прикрытый простыней, она сидела на краю дивана, прижимаясь теплым бедром к его боку и рассматривая его. Он лежал перед ней – поверженный, изломанный, избитый, с изуродованным лицом. Взгляд ее скользил по мощному торсу Шибаева с остатками летнего загара, впалому животу. Она потрогала расплывчатый, как медуза, багровый кровоподтек под сердцем, провела ладонью по разбитому лицу, пригладила волосы. У нее были маленькие, почти детские руки и коротко остриженные ногти.

Шибаев лежал с закрытыми глазами, чувствуя тепло внутри от выпитого виски, не решаясь взглянуть на Суламифь, не зная, как вести себя, – ее прикосновения отдавались пронзительно. «Я живой», – думал он с удивлением, вспоминая любимую дурацкую присказку Алика Дрючина – «настоящему коту и в декабре март».

Воспоминание об Алике было последней четкой мыслью, после чего он провалился в небытие.

Глава 16. Арик

Весь мир был должен Арику Швальбе. Видимо, от сознания этого вселенского долга на лице его застыло выражение непроходящей обиды. На улице его толкали и наступали ему на ноги, в магазинах обсчитывали, из очереди выталкивали, газеты из-под двери крали. Чужие собаки гадили под его дверью. Он принимал удары судьбы с чувством горького удовлетворения. Он настолько привык к несовпадениям, что, увидев на тротуаре квотер[20], проходил мимо, подсознательно не желая выпадать из стиля. Он всегда носил в портфеле зонт, а в тот день, когда забывал его где-нибудь – дома, на работе или в общественном транспорте, – попадал под ливень. С выражением «что и требовалось доказать», он шагал под струями воды, даже не пытаясь укрыться в магазине или под козырьком первой попавшейся зеленной лавки.

Он нес свой крест, и ему не приходило в голову хотя бы попытаться скинуть его на землю. Он был женат трижды, и все три жены бросили его. Последнюю увел родной брат Юра. Юра Швальбе, «живчик» для всех, или «сперматозоид» для своих. Быстрый, с головой, как полированный кегельный шар, заводила, душа любой тусовки, знаток бесконечных кавказских тостов, колобком катящийся по жизни под двумя простыми слоганами: «А мне фиолетово» и «Все за мной!» Был он бизнесмен. Чем-то там торговал. Легко наживал деньги, легко пускал на ветер. «Изи кам, изи гоу!»[21] – было любимым Юриным присловьем.

Братья практически не общались. Живчик Юра мог вынести брата Арика минут пятнадцать от силы. Арик дулся за уведенную жену. Он скучал с ней так же, как и с двумя другими, но сейчас ему казалось, что у них были полная гармония и взаимопонимание. При виде подпрыгивающего от избытка энергии брата лицо у Арика вытягивалось еще больше. Пересекались они лишь на семейных праздниках – свадьбах, юбилеях и похоронах. В последний раз – весной, когда умерла дальняя родственница, старая Милька, прожив сто пять лет, – «семейный корень», единственная, кто мог распутать перекрученные родственные связи и объяснить, кто есть кто. Хранительница знака и семейной хроники. Она приказала отсоединить себя от трубок, так как устала и хотела, наконец, покоя, и попросила сыграть на похоронах «Хава нагилу» и еще что-нибудь веселенькое, на их выбор. Юра и тут отличился. Он умыкнул чью-то жену, а муж бегал по ресторану, где происходили поминки, нецензурно выражаясь.

Арик был гинекологом. Юра называл его… даже сказать неудобно как. Арик хороший врач, но пациенток у него было мало. Его печальное лицо не внушало оптимизма и веры в будущее. Казалось, мысленно он присутствует на будущих похоронах очередной пациентки, а его почти оптимистическое «к сожалению, известны случаи летального исхода… могут быть осложнения, но, будем надеяться на лучшее» ввергали женщин в состояние ужаса. Суламифь считала, что профессия наложила на Арика свой отпечаток. От такой профессии мужчина делается либо оптимистом, либо пессимистом.

Арик был красивым и видным мужчиной – прекрасные глаза, большой породистый нос, удачной формы рот. Седина на висках. Женщины заглядывались на него, тетка пыталась знакомить его с незамужними дочками и племянницами приятельниц. «Арик, – говорила она, – ты же окружен женщинами. Неужели ты не можешь никого выбрать?» – «Это не женщины, – отвечал Арик. – Это пациентки. Врачебная этика не позволяет». – «Но это же глупо, – говорила тетка, – вспомни старого Рунге! Весь город к нему бегал, и все были счастливы!» – «Я не Рунге», – обижался Арик, поднимался и уходил. «Какой он еще все-таки ребенок!» – вздыхала тетка ему вслед.

Тетке Арика было за восемьдесят, и она знала жизнь. Можно даже сказать, что она психолог, не в профессиональном смысле, а в бытовом, так как проработала дамским мастером в небольшом украинском городке всю сознательную жизнь. Причесав очередную клиентку, тетка отступала на шаг, склоняла голову к плечу, любуясь своей работой, и говорила басом: «Дама, вы роза!» И столько было убежденности в ее голосе, что клиентка вспыхивала от радости. Из чего следует, что клиенты платят не только за работу, они платят за надежду, утешение, восхищение и чувство уверенности. Все это тетка пыталась втолковать Арику, но увы!

С Суламифью он познакомился на улице. Она налетела на него, он уронил пластиковую торбу с картошкой, клубни раскатились по тротуару. Не взглянув на Суламифь, Арик присел на корточки и принялся собирать резвые картофелины. Лицо его при этом было трагичным. Его толкали, он взмахивал руками, сохраняя равновесие, и в конце концов шлепнулся задом на тротуар. Суламифь протянула ему руку, помогла встать. Подняла голову, заглянула ему в глаза. «Бросьте, – сказала. – Я куплю вам другую. Картошки много».

Суламифь чуть пришепетывала, что придавало дополнительный шарм ее сипловатому голосу. И щурила рыжие глаза. Когда она впервые закурила при Арике, он честно предупредил ее о последствиях. «Иди на фиг! – беспечно отозвалась она. – Все там будем!» Он горько покачал головой.

Арик любил Суламифь. Он полностью воспринимал ее эстетику – молочно-белую кожу, веснушки, бледно-рыжие волосы и золотые глаза. Ее имя рождало в нем приятные исторические ассоциации. Несколько смущали его в подруге лишь две вещи: привычка ругаться и сигареты. Хоть Арик и проживал на Брайтон-Бич, где народ привык выражаться круто, он не выносил мата.

У Суламифи был бизнес – швейная фабрика. Она шила одежду для известных американских компаний вроде «Джонс Нью-Йорк» или «Лиз Клейборн», не супер, конечно, но вполне добротные вещи для среднего класса. Имея дело с грузчиками и шоферней, Суламифь могла так послать, что у людей бывалых челюсть отвисала. Причем совершенно спокойно, без криков и соплей. При Арике, щадя его деликатность, она сдерживалась.

Арику нравились утонченные, нежные, слабые женщины. Пока Суламифь молчала, она казалась ему именно такой. К сожалению, она курила, как уже упоминалось. Он рассказывал ей всякие страшилки про курильщиков, а она говорила: «Арик, пошел на фиг!» Сначал это его шокировало, теперь он привык, только вздыхал. Однажды он заикнулся о браке, но Суламифь так захохотала, что он повернулся и ушел. И две недели не звонил.


– Мита, – спросил Арик с порога, – тебе не нужен гроб?

Суламифь поперхнулась дымом и закашлялась. Арик печально и выжидательно смотрел на нее. Он не шутил. Оказывается, контора по изготовлению памятников за баснословные деньги сделала памятник старой Мильке, а семье он не понравился. Семья стала протестовать. Владелец компании, некто Хейфиц, послал их куда подальше. Семья не успокоилась, вышла на известного в городе раввина, в итоге Хейфицу позвонили и… Одним словом, он тут же перезвонил правнучке старой Мильки и очень просил зайти для серьезного разговора. Когда та пришла, он сказал, что все исправит, переделает, досадное недоразумение, ах, какая неприятность… вы уж извините! А чтобы без обидок и расстаться по-хорошему, презентовал два гроба, лучших в реестре. Юра посоветовал взять деньгами, но деньгами Хейфиц дать отказался. Правнучка забрала гробы и поставила в гараж, не пропадать же добру. Временно, потому что долго она не выдержит. Говорит, как зайдет в гараж, аж сердце останавливается от ужаса.

– Пока нет, – сказала Суламифь. – Спасибо. Тут один человек… посмотри его.

– Женщина?

– Мужчина.

– Откуда у тебя мужчина? – раздул ноздри Арик.

– Какая тебе разница? Я подозреваю, что у него что-то сломано – нос или ребра.

– Откуда он взялся? – повысил голос Арик.

– Знакомые попросили… присмотреть.

– Странно это все, – обиженно произнес Арик. – Тайны, секреты… Я тебя давно предупреждал.

– Не будь занудой! – сказала Суламифь. – Идешь? Он в гостиной на диване спит.

– Спит? – Арик был потрясен. – Почему мужчина спит у тебя на диване?

– А ты хотел, чтобы я положила его у себя в спальне? – спросила она.

– Ничего я не хотел! Но я все-таки не понимаю… – настаивал он. – Я не понимаю! Может, объяснишь…

– Арик, прекрати!

Она повернулась и пошла в гостиную. Он, скрепя сердце, пошел следом.


В гостиной он подтащил стул к дивану, уселся и скорбно уставился на спящего Шибаева. Суламифь стояла рядом, тоже смотрела на гостя. Он, не подозревая ни о чем, продолжал спать, слегка всхрапывая.

– Кто это? – Арик подозрительно взглянул на Суламифь.

– Ты же видишь. Человек.

– Вижу. Твой… знакомый?

– Да, мой знакомый. Еще вопросы?

– Я не знал, что у тебя такие знакомые, – горько сказал Арик.

– Какие «такие»? – Суламифь начала терять терпение.

– С большой дороги.

– Арик, не надо пить мою кровь! Я попросила тебя как человека посмотреть его. Ну так и будь человеком!

– Кто это его? Ты хоть знаешь, в чем он замешан?

– Не знаю и знать не хочу! Упал с велосипеда. Тебе не один хрен?

– Можно подумать, – саркастически ответил Арик. – Я бы на твоем месте вызвал полицию. Может, он убил кого-нибудь.

– Арик, не морочь мне голову! – повысила голос Суламифь. – Мне в жизни только полиции не хватало. Он убил? Это его убили! Живого места нет! – Она сдернула с Шибаева простыню.

– С велосипеда? – иронически повторил Арик, присматриваясь.

– Арик! – прикрикнула она.

– Рентген нужен, – заметил он.

– Нет у меня рентгена! Понимаешь, нету! Или ты его посмотришь, или… – Возмущенная, она не закончила фразы.

– Разбуди его хотя бы, – сдался недовольный Арик.

Суламифь потрясла Шибаева за плечо. Тот даже не пошевелился. Она потрясла сильнее. Он раскрыл бессмысленные глаза. Вернее, один глаз. Другой заплыл и не открывался. Увидел незнакомого человека, перевел взгляд на Суламифь. Она кивнула, все, мол, в порядке.

– Это врач.

Шибаев не мог не ухмыльнуться, вспомнив, что Грег упоминал о гинекологе. Он узнал Арика – тот был в ресторане с Суламифью. Печальный вислый нос, общая унылость облика. Бойфренд.

– Я в порядке, – сказал он и попытался встать. Боль в груди бросила его назад. В затылке забухал знакомый паровой молот.

– Лежите! – велел Арик строго. – Сразу могу сказать – сломан нос, ребра, возможна потеря зрения, множественные ушибы, – он загибал пальцы, рассматривая Шибаева выпуклыми глазами. – Несомненно есть внутреннее кровотечение. Повреждены печень, селезенка, почки, вывихнута челюсть… нижняя. Вам больно говорить?

– Не очень, – ответил растерянно Шибаев. – Вы уверены, доктор?

Как все нормальные мужики, он предпочитал держаться как можно дальше от врачей, перехаживая простуды и грипп на ногах. Раньше он периодически проходил медицинские комиссии, всякий раз с удовлетворением убеждаясь, что здоров, как жеребец. Оглушенный диагнозом, он переводил взгляд с Арика на Суламифь.

– Да, еще сотрясение мозга, – добавил гинеколог. – Возможно, гематома. Кровь есть в моче?

Побагровевший Шибаев только головой мотнул – нет!

– Что ты несешь? – вскрикнула Суламифь. – Ты еще скажи, что он уже покойник!

Арик выразительно пожал плечами. Это дело времени, казалось, говорил этот жест. Он нагнулся над Шибаевым, пристально уставясь в его здоровый глаз.

– Может, рентген у тебя сделать можно? – спросила осторожно Суламифь.

– У меня? – Арик изумленно выпрямился, перевел взгляд на нее.

– Ладно, забудь, – бросила она. – Ты можешь сказать, что с ним? Конкретно.

– Откуда я знаю? Упал с велосипеда, сама же говорила. – В тоне его слышалась горькая ирония.

– Ну хоть что-нибудь можешь сказать? Ты же врач! И не надо пугать!

– Если в моче нет крови, то, возможно, почки не задеты, – признал нехотя Арик. – Хотя… – тут же спохватился он, – поручиться не могу. – Ребра… – Он ткнул длинным пальцем в грудную клетку Шибаева, тот вздрогнул. – … возможны переломы или трещины. Я настаиваю на стационаре и отказываюсь брать на себя ответственность. – Он поднялся и, не глядя на Шибаева, направился к выходу.

– Арик, не морочь мне голову, – возмутилась Суламифь ему вслед. – И не вы… делывайся! Я сейчас! – бросила она Александру и поспешила за бойфрендом.


На кухне Арик уселся на свой табурет с кокетливой плоской золотой подушечкой, привязанной ленточками к ножкам.

– Кофе? – спросила Суламифь.

Арик не пил кофе, берег сердце. Он укоризненно посмотрел на нее и промолчал.

– Ромашковый? – спросила она. Достала литровую Арикову кружку, синюю, с улыбающейся кошачьей мордой. Себе налила кофе, достала сигарету. Арик неодобрительно взглянул на нее, но промолчал.

Чайно-кофейная церемония проходила в гробовом молчании. Арик жаждал объяснений и извинений, но Суламифь, раздувая ноздри, молча курила и между затяжками отхлебывала кофе. Вконец обиженный Арик поднялся, хотя было еще совсем рано. Суламифь, к его неудовольствию, не стала протестовать и не спросила, куда это ему так спешно понадобилось. В прихожей Арик долго надевал плащ, тщательно заматывался шарфом. Суламифь молча смотрела, сложив руки на груди, – воинственная женская поза, говорящая о полном отсутствии взаимопонимания. Когда за Ариком закрылась дверь, она погасила свет и застыла посреди прихожей. «Ну и хрен с тобой!» – сказала в пространство. Несколько раз глубоко вдохнула и выдохнула.


Оставшись один, Шибаев достал из-под подушки свой мобильник и набрал номер.

– Инга, – сказал он, задыхаясь от волнения, ощущая ее якорем, удерживающим его в жизни.

– Сашенька! – вскрикнула она шепотом и замолчала.

– Я не звонил… не получалось, – сказал Шибаев, преодолевая комок в горле.

– Сашенька, я чуть с ума не сошла, – она продолжала шептать, и он словно видел, как она прикрывает ладошкой трубку. – Что случилось? Где ты? В твоей гостинице мне сказали, ты съехал.

– Просто нашел другую, – ответил Шибаев. В глазах щипало, что его удивило. Он вспомнил, как дулся на нее… словно Арик… честное слово! Чувствуя себя последней скотиной, он сказал: – Инга, ничего не выдумывай, все в порядке.

– Правда? – спросила она. – Почему ты не звонил? И твой мобильник был выключен. Я не могла найти себе места, утром ушла с работы, бродила по парку – тут у нас Центральный парк рядом, все из рук валится… – Она говорила возбужденно, как в бреду, и по-прежнему шепотом. – Сашенька! Ши-Бон, я так боялась, я не знала, куда бежать. Я все время боюсь за тебя! Я думала, ты уехал…

– Инга, – перебил ее Шибаев. – Послушай, Инга! Ты меня слышишь? – Ему хотелось прекратить ее горячечный шепот, от которого у него разрывалось сердце.

Но она все говорила, страх за него сменился облегчением, ей хотелось выговориться. Шибаев слушал, смирившись, закрыв единственный глаз. Она вдруг заплакала и замолчала.

– Инга, успокойся! Какая ты у меня глупая, что со мной могло случиться? Через пару дней я встречусь с человеком, он возвращается в Нью-Йорк, поговорим и разбежимся. Не придумывай ничего. Тут просто курорт, хожу по музеям, ты же знаешь. – Он хмыкнул. – Как ты?

– Хорошо, – ответила она неуверенно.

– Я позвоню, буду звонить. Я люблю тебя, слышишь? Все будет хорошо!

– Правда?

– Обещаю. – Он чувствовал, что Инга улыбается.

– Я тоже люблю тебя! Знаешь, я все время смотрю наши летние фотографии… там, на озере. Я думаю, это были самые прекрасные дни моей жизни. Ши-Бон, я так тебя люблю! Прости меня…

– Приглашаю тебя на озеро зимой, – сказал Шибаев, морщась от своего фальшиво-бодрого голоса. – И летом… И осенью.

– Спасибо, – прошептала она. – Звони мне, ладно?


Шибаев откинулся на подушку. Он представлял себе ее громадные серые… синие… глаза, теплые прядки светлых волос, сверкающее на солнце ленивое Магистерское озеро, как символ свободы, развалюху Алика Дрючина… и никого вокруг?

Он не слышал, как вошла Суламифь, и вздрогнул, почувствовав на плече ее руку.

– Вставай, Александр, – сказала она. – Кушать подано. Или ты сюда хочешь?

Шибаев прикрыл ладонью ее руку.

– Спасибо, Мита. Я встану.

Хватаясь одной рукой за спинку дивана, опираясь другой на хлипкий кофейный столик, он с трудом встал. Знакомая боль проснулась в затылке, но была она уже не как паровой молот, а, скорее, как капающий равномерно кран: «кап-кап-кап» вместо оглушающего «бух-бух».

– Тебе надо кушать побольше, – приговаривала Суламифь, втирая в физиономию Шибаева резко пахнущую мазь. – Это от синяков, и отек снимает, мне в аптеке сказали. Арик… Ты извини, я хотела, как лучше. Все-таки, врач… Шмак!

– Он ревнует вас, – пробормотал Шибаев, не зная, как к ней обращаться – на «ты» или на «вы». Он отдавался мягким ее рукам, чувствуя ее тепло, прислушиваясь больше к звуку ее сипловатого голоса, чем к смыслу сказанного. От нее пахло пряными духами, которые он уже научился узнавать.

– Арик дурак, – ответила Суламифь. – Куда я денусь? – Она, видимо, намекала на свой возраст – без горечи, без надрыва.

– Вы очень красивая женщина, Мита, – пробормотал Шибаев, и она легонько шлепнула его пальцами по губам.

– Арик – порядочный… – сказала она, оправдываясь. – Хороший, честный… умный. Но такая зануда, что никаких сил нету. Не кури, не играй в карты… А я, поверишь, как сяду за стол – у нас своя компания – так все на свете забываю. И в Атлантик-сити, и в Лас-Вегас в прошлом году… еле вытащила его, ни за что не хотел! Мы уже три года вместе. Знаешь, сколько тут всякого дерьма? Если бы не бизнес, я бы давно уехала на юг, в тепло.

– Какой у вас бизнес?

– Швейная фабрика.

Суламифь стояла перед ним, держа в ладонях его лицо. Шибаеву были видны мелкие морщинки вокруг прищуренных глаз, светлые ресницы, слегка подпухшие веки, несколько рыжих веснушек на носу… И седина в ярких волосах, закрученных в небрежный узел на затылке.


– Кушай, – говорила она, чуть пришепетывая, накладывая ему на тарелку картошки, щедро поливая ее соусом и вываливая из кастрюльки куски цыпленка. – Тебе надо побольше есть. – Она достала из верхнего шкафчика бутылку виски, разлила в широкие хрустальные стаканы. – Давай, за здоровье! Арик – дурак, не надо было его звать, на хрен… всегда все испортит!

Они выпили. Суламифь со стуком поставила стакан, утерлась рукой. Взяла кусок хлеба, придвинула к себе тарелку. Каждое ее движение было полно удивительного смысла…

Шибаев почувствовал, как тепло от виски разлилось внутри и отпустила «капающая» боль в затылке. Он почти забыл о Суламифи, навалившись на картошку и мясо, чувствуя зверский голод. Случайно взглянув, он обнаружил, что она, отложив вилку, смотрит на него. Он перестал жевать, а она сказала со странной интонацией:

– Не обращай внимания, Саша, ешь. Давно не видела, чтоб так ели… Боже, какая я старая!

Последнее замечание было таким неожиданным, что Шибаев засмеялся.

– Ты молодая, – искренне сказал он, не замечая, что говорит ей «ты». – Ты совсем еще девчонка!

Она вспыхнула и тоже рассмеялась. Махнула рукой.

Тут раздался скрежещущий звонок снизу. Суламифь взглянула на Шибаева. Звонок повторился. Она нехотя встала, подошла к домофону.

– Кто?

– Мита, это я, Грег! – послышался жизнерадостный дребезжащий голос. – Открывай!

Он влетел, запыхавшись, бросил на пол куртку, стал на пороге кухни. Потер руки:

– Как чувствовал! Привет, Мита! Саша, прекрасно выглядишь! – Он чмокнул Суламифь в щеку, достал себе тарелку, вилку. Плюхнулся на табуретку. – Только что встретил Арика, – сообщил он. – А стакан? Сделал вид, что меня не заметил. Как хочешь, но он таки крейзанутый. К нему ходила мамина подруга, говорит, полный абзац, сердце не выдерживает, как на похоронах. Что он сказал?

– Удивился, что я еще живой, – ответил Шибаев.

– Я так и знал! – Грег схватил бутылку, разлил виски. – Ну, за все хорошее! Лэхаим!

Они чокнулись, выпили. Суламифь закурила, рассеянно поглядывая на мужчин. На скулах ее выступили красные пятна, глаза щурились от дыма больше обычного, узел волос распустился – крупные завитки упали на плечи. Она сидела, опираясь локтями на стол, наклонившись вперед, удивительно молчаливая. В глубоком вырезе черной туники виднелась ложбинка, на которую Шибаев старался не смотреть. Грег молол языком, уминая картошку и мясо.

– Хорошо сидим! – сказал он с набитым ртом.

– Как бизнес? – спросила Суламифь, выпуская дым.

– Хреново, – ответил Грег. – Думаю бросать.

– И куда?

– Пока не знаю. Тебе директор не нужен?

– Ты? Не нужен.

– А я бы и не пошел. Может, снова снимать начну. Знаешь, сколько я делал на свадьбах? Только пить приходилось. Мама переживала.

– Как мама?

– Хорошо. Саша, я тут познакомился с одной женщиной, с персоной Ириной работает. Говорит, у нее девочка умерла год назад, дочка. Пять лет было. От острой лейкемии. Ей пересадили костный мозг, страшная операция, здесь делали. Яркое светило американской онкологии доктор Горбань. Сначала ничего, вроде подниматься стала, а потом умерла. Ирина после этого совсем свихнулась. Она и так психованная была, характерец тот еще. А тут вообще с катушек слетела. Ее к клиентам не пускают, работает на аппаратуре. Нигде долго не задерживается. Лана говорит, ее даже босс боится. Но не выгоняет, кто-то там за нее просил. Не хочет связываться.

Глава 17. Военный совет

– Кто такая персона Ирина? – спросила Суламифь. – Это она тебя так отделала?

– Нет, это ее бойфренд, – объяснил Грег вместо Шибаева. – Приревновал. И… сама видишь. Садист!

– Приревновал? – переспросила Суламифь с сомнением. – Он что, застал их?

Шибаев хмыкнул, уставясь в тарелку. Выдавил из себя:

– На кухне.

– Он тебя приревновал? – Суламифь смотрела на Шибаева. – На кухне. Ну а ты… что?

– А что он? У того пистолет был. А персона Ирина подсыпала ему какую-то дрянь, он и отключился, – снова пришел на помощь Грег.

– Зачем? – недоумевала Суламифь, переводя взгляд с одного на другого.

– Что зачем?

– Зачем подсыпала?

– Ну… – задумался Грег. – Чтобы не сопротивлялся.

– Что ты мелешь? – рассердилась она. – Саша!

– Мне нужен один человек, эта женщина знает его, я хотел поговорить… – Шибаев запнулся. – Одним словом, она связалась с этим человеком, а тот прислал своего… И… вот.

– Вы подрались?

Шибаев хмыкнул и пожал плечами. Не рассказывать же, как он лопухнулся.

– Тип сильно крутой, – вмешался Грег, – всем должен и залег на дно. Саша еще дешево отделался. Он пришел к ней поговорить, а она… психопатка!

– Не понимаю, – сказала Суламифь. – Так, значит, не приревновал?

– Нет, Грег пошутил, – ответил Шибаев. – Я не знаком с этой Ириной, мне нужна была информация.

– А она?

– А она… – Шибаев запнулся.

– Ну? – подбодрил его Грег, которому тоже хотелось знать подробности.

– Черт! – подумал Шибаев. – А она…

– Она психопатка, ты же слышала! – вставил Грег.

– Шат ап![22] Дай ему сказать! – Суламифь шлепнула ладонью по столу. – Саша!

– Ей стало плохо, – осторожно сказал Шибаев. – Она попросила чай или кофе…

– Почему ей стало плохо? Ты ее… – Суламифь в упор смотрела на него.

– Я ее? – повторил Шибаев, недоумевая.

– Пытал? – подсказал Грег.

– Пытал? Грег, ты совсем охренел! Когда она увидела меня, ей стало плохо.

– А как ты попал в дом? – спросила Суламифь.

– Дверь была незаперта, – подсказал Грег.

– Ну, в общем… – пробормотал Шибаев, чувствуя себя глупо оттого, что втянулся в дурацкий разговор. – Я приготовил кофе, мы сидели на кухне. Помню, что стал пить… и дальше пусто. Вырубился.

– Она подсыпала тебе снотворное, – догадалась Суламифь.

– Скорее всего, – кивнул Шибаев. – А когда я оклемался…

– …то уже сидел в подвале, прикованный наручниками к батарее, – закончил Грег. – И на сцене появился бойфренд! Садист. Он пытал Сашу. Требовал сказать, кто его послал. Да, Саша? – Грега несло.

Шибаев только вздохнул, не решаясь взглянуть на Суламифь.

– Когда я пришел, они уже смылись, а Саша был совсем плохой.

– А ты как туда попал? – Суламифь перевела взгляд на Грега.

– Искал Сашу. Он пропал, и я подумал, что он у Ирины.

– Какие-то тайны Мадридского двора, – сказала с досадой она. – Вы как пацаны дурные! Разве ж так дела делаются?

– А как? – Грег подтолкнул локтем Шибаева.

– Очень просто. У нее товар, у вас деньги. Купи товар, только и всего. Зачем устраивать цорес[23] на свою голову? Они могли убить тебя, и любой лойер их отмазал бы.

Шибаев и Грег переглянулись.

– Понимаете, Мита… – начал Шибаев. – Я не хотел, чтобы он знал, что его ищут. Я думал… А тут она пришла, как снег на голову.

– Ладно! – сказала Суламифь. – Что сделано, то сделано. Предложи ей пару сотен… Больше! Неважно, сколько. Здесь все продается. Да и везде. Все в мире продается.

– Теперь она побоится, – подумал вслух Шибаев. – Раз уже…

– И труп! – напомнил Грег.

– Какой труп? – схватилась за сердце Суламифь.

– Бойфренда, – объяснил Грег.

– Да никого я не убивал, – с досадой сказал Шибаев. – Выстрелил, когда он попытался на меня прыгнуть. Не в него! В пол.

Грег промолчал, подняв правую бровь. У него была своя версия событий в подвале, и он не собирался ее менять.

Наступила долгая пауза, никто не знал, что сказать. Молчание прервал сигнал шибаевского мобильника. Он с облегчением выхватил телефон из кармана джинсов. Звонила Лиля.

– Саша, это я, – произнесла она. Голос у нее был неуверенный. – Здравствуй…

– Здравствуй, Лиля, – пробормотал Шибаев, прикидывая, удобно ли выйти из-за стола, и не решаясь. – Как ты?

– Хорошо. У меня все нормально. Ты так долго не звонил. Я думала, ты уже уехал.

– Пока нет. А ты… как? – снова повторил он, чувствуя себя неуютно под взглядами Грега и Суламифи. – Работаешь?

– Начинаю с воскресенья.

– Где?

– Как и на Брайтоне, в ресторане. Милочка устроила. Здесь хорошо, тепло… А ты еще долго будешь в Нью-Йорке?

– Как получится. Ты извини, Лиля, я не могу сейчас говорить. Я перезвоню, ладно? Спокойной ночи. – Он спрятал мобильник в карман.

– Как она? – спросил Грег. – Нормально?

– Нормально, – ответил Шибаев.

– А давай за хозяйку дома, – предложил Грег, разливая виски.

* * *

– Ну что? – спросила Мила, отрываясь от газеты. – Чего так быстро?

Лиля пожала плечами.

– Он не может говорить.

– С бабой! – определила Мила. – Потому и не может. Нет, ты только послушай! Они просто отмороженные, эти америкосы! Одна идиотка засудила владельца ресторана за то, что поскользнулась на кофе, упала и сломала руку. А кофе она сама бросила в своего бойфренда! Представляешь? Сто пятьдесят тысяч баксов! Ты за всю жизнь таких денег не заработаешь, а эта сучка ломает себе руку, а хозяин плати. Петька страшно боится скандалов, упаси боже, если какой-нибудь урод споткнется… тут же полицию, «Скорую». «Если ничего себе не сломает, то за моральный ущерб потребует». Ты знаешь, у них могут засудить хозяина, который дал выпить гостю, а этот придурок потом попал в аварию. Не понимаю! Лойера так и рыщут, предлагают услуги. Видела рекламу по телику? А помнишь ту бабку, что вылила на себя кофе в такси? Оттягала почти три миллиона! Причем эти жулики берут деньги, когда выиграют дело. Половину. Они же на себя работают!

– И у нас сейчас почти так, – отозвалась Лиля. – Строим правовое государство.

– У нас такой хренотени не будет никогда, – твердо сказала Мила. – Не верю! Мы анархисты в душе, мы всегда закону показывали фигу в кармане. Из принципа. Принцип такой – все наперекосяк. Закон нас не любит, а мы его. А америкосов хлебом не корми…

– Ты давно не была дома, – перебила ее Лиля. – У нас тоже за деньги любой приговор состряпают. Есть деньги – отмажут. Все теперь можно купить.

– Кошмар! – отозвалась Мила. – Смотри, вот еще отморозок, ограбил дом, застрял в гараже – не смог открыть дверь. И обратно в дом тоже не смог вернуться – дверь захлопнулась. Он и просидел там три дня, а потом подал в суд на владельца дома за психическую травму. И отсудил полмиллиона. Как это называется? А? – Она выразительно посмотрела на Лилю. Та пожала плечами и промолчала. – Тут у нас старуха живет, соседка, – продолжала Мила. – Пришел к ней какой-то хмырь, слезно просил дать хоть какую-нибудь работу, в ногах валялся. Она его пожалела, говорит, убери листья с пристройки. Обычно листья ей убирает одна компания… тут же все схвачено, лицензии, страховки… Ну, полез он и упал. Вывихнул руку, падлюка, и в суд. Бедная бабка чуть умом не тронулась. Двести тысяч. Идиотская страна! – Она бросила газету на стол.

Снова был теплый вечер, снова полнолуние. Снова доносился из спальни Петькин храп, и легкий влажный ветерок раздувал занавески на окнах. Девушки сидели на веранде, пили вино, негромко беседовали «за жизнь».


– Я так рада, что ты приехала, – в который уже раз повторила Мила. – У меня тут крыша едет. Здесь есть своя маленькая Одесса, можно сходить, потусоваться, но Петька не хочет. Его же никуда не вытащишь, зачем тебе деньги, говорю, если ты не умеешь жить? Налоги, страховки, кредит на ремонт. В этой стране лучше всех живется самым бедным и самым богатым. Боже, как я хочу домой!

– А из наших… – спросила Лиля. – Может, с нашими легче?

– Порядочного трудно найти. Я пробовала и по объявлению… Еще в Нью-Йорке. Один пришел с бутылкой, ни цветов, ни конфет, бутылку припер! Глаза бегают, морда гнусная. Ладно, думаю, может, человек хороший. Дантист! Накрыла стол… Знаешь, я от одиночества уже на стенку лезла. Это после Кольки. Ну, он разлил, выпили. Такое дерьмо принес, ужас! Экономный! Сам и прикончил, морда красная, губы мокрые… Ужас! Потом уснул на диване. Так храпел, что посуда звенела. А я всю ночь не спала, думала, проснется и полезет. Не проснулся. Проспал до утра, а утром претензии начались, почему не разбудила, он на работу опоздал.

– В суд не подал?

Мила рассмеялась.

– Нет! А бутылку недопитую забрал. Там на донышке оставалось. Тут же пойла на каждом углу, чуть не задаром, это ж надо, жлобяра! Осчастливит какую-нибудь дуру. Нет, мой Петька против них божий одуванчик. Я его обрабатываю насчет развода… У него дядька тоже в ресторанном бизнесе, зовет его управляющим в Нью-Йорк. Так этот придурок не хочет! Ну, ничего, я его доломаю. Даром я на него три года жизни угрохала? Мне эта Флорида уже поперек горла! Управляй себе, и голова не болит насчет налогов. В Нью-Йорке! – Она помолчала и спросила чуть погодя: – Скучаешь?

– Скучаю, – вздохнула Лиля. – Саша… он совсем не такой, как другие.

– Конечно, не такой. А что хорошего? Переколошматил тебе жизнь, теперь уедет. А у тебя только воспоминания.

– Хоть воспоминания… Понимаешь, в нем мужик чувствуется. Сильный, знает, чего хочет.

– От таких всегда головная боль. Забыла фингал под глазом? Как я понимаю, тебе назад теперь ходу нет. Ну и хорошо, будешь у Эдика работать, он неплохой мужик. И мне веселее. Пока три раза в неделю, а если пойдет, то и каждый день. Тут всегда праздник, люди на отдыхе.

– Спасибо тебе, – сказала Лиля.

– Эдик – гей, его бабы не интересуют, – объяснила Мила. – Считай, повезло. Такой хозяин – большое преимущество в нашей профессии.

– Спасибо, – повторила Лиля, вздыхая.

– На здоровье. Я рада, что ты приехала. Я тут уже… сама знаешь.

– А домой не хочешь?

– Что я, дура? – вскрикнула Мила. – Да я иногда ночью просыпаюсь, думаю, Боже, какое счастье, что я в Америке! Как вспомню, что там было, эти убийства… Соседа убили в подъезде, кому-то задолжал. А один повесился – на счетчик поставили, боялся за семью. Беспредел! А как родное государство нас кинуло! У меня были там какие-то копейки, собирала на квартиру – и то не постеснялись, грабанули! Нет, туда я не вернусь! У нас людей ненавидят.

– А здесь?

– Здесь нормально. Петькина мать – моя лучшая подружка. Кэтрин. Живет рядом, иногда навещает. Редко, не нависает. Очень занята. Радуется жизни, тут у них свой клуб, старички собираются, то в Нью-Йорк, то в Лас-Вегас, то на дискотеки. Не то, что наши, беззащитные и затюканные. Я сначала ожидала подвоха: ну, сейчас, думаю, начнет – то пыль увидела, то чашка немытая, то у Петьки вид голодный. Мне первая свекровь спуску не давала, мы тогда вместе жили. Общественный идиотизм на семейном уровне. Ничуть не бывало. За неделю до визита звонит. Говорит, приеду в следующее воскресенье на чай. В пять. Можно? Я с бойфрендом. Приезжают. Она в коротком платьюшке с блестками, спина открыта. Никаких комплексов. Бойфренд в шортах, сам лет восьмидесяти. Здоровый, загорелый, клацает фарфоровой челюстью, хоть сейчас на выставку. Тоже без комплексов. Сидят ровно час, треп ни о чем: как там бизнес, соседи, друзья, прекрасно выглядишь, Мила, каким кремом пользуешься?

И, главное, не лезет в наши дела, не зудит, не требует отчета, не шарит по шкафам, не ревнует к сыночку. Бойфренд всякие шуточки дурацкие рассказывает, прикалывается, хватает ее за коленки – оба хохочут, а мне плакать хочется – почему мы не такие? Почему эти построили себе жизнь, какая им нравится? Почему у нас вечно свой путь? До каких пор?

И всегда какой-нибудь пустячок подарит, копеечный – то цепочку серебряную, то шарфик, то крем от загара, а после приема непременно открытку пришлет – мол, спасибо за доставленное удовольствие. Называется «thank you note» – благодарственная записка по-нашему. И ты хочешь, чтобы я вернулась? – Она выразительно смотрит на Лилю.

– А я подыхаю, хочу домой, – отвечает печально Лиля.

– Знаешь, я тоже, – вздыхает Мила и машет рукой. – Это не моя страна. И никогда не станет моей. Мы другие, черт бы нас подрал! Давай, Лиль, за родину, которую не выбирают!

Она разливает вино, они чокаются. Лиля почти не пьет, Мила выпивает залпом.

– Все равно, наш народ добрее, отзывчивее, – говорит Лиля.

– Точно! – подхватывает Мила. – Со своей слюнявой любовью к убогим и несчастным, на словах. Да я в этой проклятой Америке за все мои одиннадцать лет котенка беспризорного не видела, а у нас дети на улице, на все готовы за кусок хлеба. Суки они, эти америкосы! И никогда я не пойму, почему они усыновляют больных детей. Калек, со СПИДом. Почему? Нормальные люди от них как от чумы шарахаются, а отмороженные америкосы берут, возятся с ними, ставят на ноги…

– И убивают, я читала в газете!

– Уроды везде встречаются. А я бы всех детей с улицы собрала и сюда! Только кому это на фиг надо… Во все лезут, во все вмешиваются. Войну в Ираке начинали больше десяти лет назад, как сейчас помню! В марте, а в июне планировали вывод войск. Блицкриг. Я одному говорю, был у меня до Петьки. Говорю, Ник, только не надо лапшу вешать: демократия, народ, бла-бла-бла… Скажите честно, что нефть нужна. Только на эти бабки можно всю нефть скупить на сто лет вперед. А этот гордый сын американского народа мне отвечает, ты не права, Мила, мы стоим на страже демократии, мы за демократические ценности. И, главное, сам верит! Он верит, что они имеют право всюду лезть, что у них миссия! Он верит своему правительству… Ведь вся Америка была «за». Я сцепилась с одним таксистом, говорю, а не жалко, что ваши парни там гибнут, а этот придурок так важно – демократия требует жертв! Кучка каких-то профессоров выступила в прессе, назвала Буша фашистом, так редактор тут же слетел с должности. Свобода прессы, тошнит просто. Верят! Буш, конечно, идиот и псих, но наше дело правое! Совки протаскивали социализм, эти – демократические ценнности. Мы с Ником часто спорили о политике, Петька в этом деле ноль. Ник говорил: Мила, надо верить! В победу демократических ценностей, в светлое будущее, в президента, и, вообще: Боже, благослови Америку, последний оплот демократии на планете!

* * *

– Привет, Волков! – обрадовался Заказчик. – Куда ты пропал? Я тут уже волнуюсь, набирал тебя несколько раз. Ну что?

– Я виделся с этой женщиной, – доложил Шибаев. – Пока ничего. Так получилось.

– Ты в порядке?

– В порядке.

– А женщина?

– Тоже в порядке, – Александр хмыкнул – Заказчик, как и Грег, предполагал худшее. Неужели он, Шибаев, производит впечатление убийцы и головореза?

– И что? – помолчав, спросил Заказчик.

– Знающие люди посоветовали мне купить информацию. – Это прозвучало шуткой.

– Купи, – сразу согласился Заказчик. – Сколько?

– Не знаю, – ответил он. – Будем торговаться. – Разговор получался какой-то несерьезный.

– Ну… а вообще как?

– Я его найду, – пообещал Шибаев. – Мне нужно еще немного времени.

– Времени много, – ответил неопределенно Заказчик. – У тебя действительно все в порядке?

– Все просто отлично, – подтвердил Шибаев.

– Ну-ну, – произнес Заказчик. – Береги здоровье, Волков. И звони, не забывай. Деньги нужны?

– Пока нет.

– Тогда бывай. Удачи!


Шибаев задремал. Спал он чутко, прислушиваясь «глубинами» сознания к редким шумам на улице, шорохам и стукам большого улья, тесно населенного людьми.

Он проснулся, как будто его толкнули. Неподвижная Суламифь сидела на краю дивана, смотрела на него. Он не шевелился, притворяясь, что спит, не зная, как вести себя.

– Я не разбудила тебя? – спросила она.

– Я не спал, – соврал Шибаев.

Суламифь протянула руку и погладила его по лицу:

– Больно?

– Уже нет. – Он легко сжал ее пальцы, поднес к губам.

Она наклонилась, и Шибаев ощутил ее теплое дыхание на своем лице. Он отодвинулся в глубь дивана, давая ей место, и она прилегла рядом.

Шибаев чувствовал себя глупо – горячая Суламифь привалилась к нему, его сердце колотилось, как паровой молот, а он медлил, что-то сдерживало его…

Суламифь привстала на локте и прижалась губами к его губам. Она оперлась на Шибаева ладонью другой руки, и он вздрогнул от боли.

– Больно? – испугалась она, убирая руку.

– Нет, – выдохнул он. – Хорошо.

Волосы Суламифи пахли знакомыми терпкими духами.

– Больно? – спросила она, приникая губами к его груди. Целовала невесомо и спрашивала: – Больно? А здесь?

– Нет, – отвечал он. – Уже не больно.

– Теперь все заживет, – шептала она между поцелуями.

Ее волосы щекотали его, он запустил пальцы в тугие завитки, с силой сжал, Суламифь запрокинула голову, подчиняясь его руке. Ее губы были мягкими и податливыми.

Она принялась стаскивать с себя свою черную тунику…


…Порывшись в кармане сброшенной туники, она достала сигареты и зажигалку. Закурила. Шибаев взял сигарету из ее руки, затянулся.

– Будешь жить, – сказала Суламифь хрипло. – Долго и счастливо. Арик ничего не понимает в мужиках. Да и в бабах.

– Спасибо, – пробормотал Шибаев. – Теперь буду.

– Кто такая Инга? – спросила она. Спросила просто и буднично. – Я слышала, как ты звонил… случайно.

Шибаев не удивился.

– Инга… это Инга. – Ничего умнее он не придумал.

– Твоя женщина?

– Да, – ответил он, не совсем представляя, что еще можно сказать.

– Ты ее любишь? – снова спросила она.

Шибаев никогда не говорил о женщинах с другими женщинами. «Каждая должна быть уверена, что она у тебя единственная, – наставлял великий сексуальный гуру Алик Дрючин. – Слышишь? Никогда! Не поддавайся на их подлое кошачье любопытство!»

– Люблю, – ответил он.

Суламифь молча курила. Удивительное дело, Шибаев не чувствовал ни малейшей неловкости, рассказывая ей об Инге.

– Она здесь?

– Здесь.

– И как же вы?

– Никак.

– Ты не хочешь остаться?

– Нет.

– И как же вы? – снова повторила Суламифь.

– Не знаю.

– Она замужем?

– Не знаю. Нет, кажется. – Мысль о том, что Инга может быть замужем, никогда не приходила ему в голову. Тот парень, с которым она была в музее… муж? Ему казалось невероятным, что ее муж может оказаться американцем. Бойфренд – куда ни шло.

– Она не уедет отсюда, – сказала Суламифь. – Оставайся!

– Нелегалом?

– Я могла бы помочь с грин-картой.

– Спасибо, Мита. Я здесь не приживусь. Спасибо.

Глава 18. Прах и Рудик

Прах, здоровый, отяжелевший от водки и обильной еды, сидел за столом, навалившись локтями на стол. В небрежно запахнутом бордовом стеганом халате, босой по-домашнему. Круглая мощная лысоватая башка, приплюснутые уши, неподвижная короткая шея и покатые плечи выдавали в нем борца-профессионала.

На столе, вываленные кое-как на разношерстные тарелки, лежали закуски – копченое мясо, рыба, маринованные грибы, зеленый лук, горка бородинского хлеба. В центре стояла почти пустая литровая бутылка водки «Немирофф» и хрустальные стаканы. Немудренный мужской ужин.

Рудик, гость – небольшой человек с неподвижным взглядом и манерой смотреть не в глаза собеседнику, а куда угодно – поверх головы, в сторону, на потолок – задумчиво жевал хлеб, уставясь в стол.

– Люблю, когда без баб, – сказал Прах, скребя бурую поросль на груди. У него был низкий утробный голос. На крупной руке с деформированным мизинцем тускло сиял широкий золотой браслет. – Ты чего скис, Рудименто? Обиделся?

Рудик пожал плечами. Он действительно обиделся, хотя и понимал справедливость претензий… хозяина. Не друга, хотя Прах, играя в демократа, хлопает его по плечу, называет дружбаном и корешком. Калибры у них разные. У Праха миллионы, у Рудика бензоколонка. Живет Прах в престижном районе на севере штата, и в соседях у него Билл Клинтон, а Рудик на Брайтон-Бич. Рудик тоже человек небедный, бензоколонка – ширма, деньги он делает на другом бизнесе. Поговорить с должником, напомнить о долге, привести в чувство, припугнуть, пригрозить, изувечить, если не получается иначе. Тут, правда, не разгуляешься, надо действовать осторожно. Иногда убрать свидетеля, вроде Лёньки Телефона – слишком много знал, подонок, и не держал язык за зубами. Допрыгался.

Прах, хоть и играл в демократа и дружбана до гроба, не стеснялся и прикладывал друга от души. За дело, правда, но зачем опускать? Зачем топтать? Рудик и сам понимает, что прокололся, бывает. Он не отказывается, за ним не заржавеет, свои задачи он понимает, недаром деньги берет – на качество услуг никто не жалуется. Зачем всякие слова? Рудик, несмотря на грубую работу, не выносил мата и блатняцкой фени. Его с души воротило от всяких «сука рваная», «мать твою», и так далее. Непроходимый мат соотечественников резал ему слух. Так он был устроен. Хотя и не без того, чтобы и самому в минуты эмоционального накала не завернуть в пару этажей, но исключительно по делу, не почем зря после каждого слова. Дурная кличка «Рудименто», которую припаял ему Прах, его безмерно раздражала.

Когда-то, еще в той жизни, Рудик работал мастером по настройке телевизоров, а в свободное от работы время увлекался вольной борьбой. Праха он знал еще с тех пор. Тот всегда раздражал его хамством, вальяжностью, замашками хозяина, дурной прущей силой и неуступчивостью. Рудик испытывал к нему смешанные чувства, где всего понемногу – и зависти, и страха, пожалуй, оторопи, и невольного восхищения. Он завидовал Праху – его трехэтажному особняку на зеленой поляне с видом на реку, и прикидывал, сколько такой домище потянет. Миллиона два, три? Четыре? Или все пять? А воздух какой? А простор? Соседей годами не видишь, не то что на Брайтон-Бич, где все толкутся друг у друга на голове. И безопасность полная, двери можно не запирать. Пока доехал, три полицейских патруля встретил. Дежурят, берегут покой столпов общества, уважаемых людей. Жирные, ленивые, зажравшиеся копы, жующие резинку. Глаза как пули. Один сел на хвост, вел до самого дома Праха, машина с бруклинскими номерами, видите ли, показалась ему подозрительной. Только у дома отцепился, но номер, разумеется, засек, проверил по компу, вычислил, как зовут и где проживает. Зафиксировал. С этим чертовым патриотическим актом[24] они тут совсем распоясались. Борцы с террористами, черт бы их побрал!

– Обиделся? – продолжал Прах. – А ты не обижайся на конструктивную критику. Я что, не прав? Скажи, не прав? Волчару упустил? Упустил. Эту суку, шестерку, Серого мочить пора, я тебе говорил, я предупреждал! Говорил?

Рудик молча кивнул, по-прежнему глядя в стол.

– Ты на меня смотри, – повысил голос Прах. – В глаза!

Рудик неохотно оторвал взгляд от стола и посмотрел на Праха, отметил бессмысленные от водки глаза, потемневшие от пота волосы над приплюснутыми ушами, бурую буйную поросль на груди, крошки хлеба на халате.

– Вот так! – рявкнул тот, привстал и приложил гостя кулаком по спине. Пошутил, выказал дружеское расположение. Рудик согнулся пополам и закашлялся. А хозяин потянулся к громадному «серебряному» холодильнику, дернул ручку, достал из морозильника новую бутылку водки.

– Ты мне этого Волкова из-под земли достань. И сразу кончай, чтоб наверняка. На месте, сразу! Понял, Рудименто?

– Ты ж хотел знать, кто его послал?

– Уже не хочу. Я и так знаю. Никакого базара, никаких трали-вали. Сразу отрывай бо́шку, понял? А этого… баклана, суку, бездарного фраера… твоего помощничка. Во! – Прах поднес к носу Рудика пудовый кулак. – Усек?

– Серый не виноват, – примирительно сказал Рудик. – У них старые счеты, как увидел, говорит, в глазах потемнело, сам себя не помнил. Он у него вроде женщину увел.

– Этому… баб мало? – хохотнул Прах. – Пей! – он поднял стакан с водкой. – За кадры! – Он захохотал.

Рудик взял свой, страдая при этом, так как не был охотником до водки.

– Вздрогнули! – Прах опрокинул стакан, крякнул, лицо побагровело. Занюхал хлебом. – Фу! Гадость! И вроде все на месте, а вкус не тот! Тут и водка не та! Помню однажды… – начал он мечтательно.

Рудик с тоской приготовился выслушивать в десятый раз, как Прах был молодым, бедным, мечтал купить машину и подобную чушь, от которой у него сводило челюсти. Но он слушал, кивая, – да, мол, надо же, подумать только, ну ты, Костик, даешь! Рудик сидел, снова уставив глаза в стол, грызя веточку кинзы, не поднимая по своей привычке глаз. Думал о своем. Он, конечно, прокололся с этим парнем. Интересно, за что ищут Праха? Хотя, разве за ним мало? Он, Рудик, здесь уже лет двадцать, отстал, не в курсе домашних дел. Так, отголоски доходили. А Прах прибыл недавно, лет пять всего. Помнит он братца праховского, животное еще похлеще Костика, недаром свои же замочили. А Прах слинял вовремя. Все бросил – связи, бизнес, дома продал на скорую руку… Что-то не поделил с дружбанами. А какой авторитет был! Хозяин! Все на цырлах, и мэр, и… да все до одного! Все бросил, свалил. Его и раньше искали… ходоки оттуда, летом двоих пришлось убрать. Видимо, много долгов на Костике. И знает, кому задолжал, даже не интересуется, от кого терминатор прибыл.

Прах! Там был козырный, здесь козырный, а у него, Рудика, язва желудка. Пора, видимо, сворачивать бизнес и подаваться на юга. Вон рекламы полно, участки во Флориде, цены бросовые, дома строят под ключ. Наши люди везде пробьются. Он, Рудик, заработал достаточно на безбедное существование. На свое место под солнцем. Эх, скорей бы! Морские купания, свой дом, теплая компания, шашлычки под красненькое, картишки… Хватит! С Костиком и его проблемами вторую язву наживешь.

А ведь если он, Рудик, не возьмет Волкова, тот вполне может убрать Праха.

«Ну и хрен с ним! – подумал Рудик ожесточенно. – Он мне хуже горькой редьки… достал уже!» – И сказал, перебивая хозяина:

– Слушай, Костик, а ведь он снова выйдет на Ирку. Не боишься, что заложит?

– Ирка? – сбитый с мысли Прах смотрел на гостя пустыми белыми глазами. – И думать не моги! Ирка, хоть и подстилка, но верная. Таких баб поискать. Как собака, понял? Я об нее ноги могу вытирать, она мне по гроб жизни должна, понял?

– Но он может ее…

– Она сама, кого хочешь, может. Куда твоим шестеркам! Она же мне все рассказала! Но все-таки женщина, нервишки сдали, уехала к знакомой. Говорит, думала, вы его заберете из подвала тем временем. Такие вот дела, – протянул он, рассматривая гостя. – Хотя, может, ты и прав, Рудименто. Ладно, позвоню, скажу, чтоб свалила еще на пару дней. Успеешь за два дня?

Рудик пожал плечами.

– Ну, хоть знаешь, где его искать? Мысли есть?

– Ну, есть… мысли, – ответил неохотно Рудик.

– Облажаешься – спрошу по всей строгости! – Прах вроде пошутил, но глаза колючие.

«Носит же земля злодея», – подумал Рудик, который себя злодеем не считал. Бизнес есть бизнес. Ничего личного. А этот кошек давил в детстве. И братец старший… урод, каких поискать… вся улица боялась.

– Чтоб все было тип-топ, – продолжал Прах. – Понял? – Он любил всякие полублатные бессмысленные словечки, вроде «не надо ля-ля», «тип-топ», «трали-вали».

– Понял. Куда он денется? Его уже ждут в аэропорту, не упустят. На нем Лёнька Телефон. Не мы, так копы. Не отмоется.

– Лучше мы, чтобы пасть не разевал где не надо, понял? А ты что-нибудь слышал?

– Не слышал, вроде все тихо. Ну, записали показания, словесный портрет… все такое. Они, если упали на хвост, уже не слезут. Процесс пошел.

– Такие крутые? – хмыкнул Прах. – Ну да ладно, тебе виднее. А я сразу в отпуск. Жена сейчас в Пуэрто-Рико. С друзьями. Я сказал, у меня дело, давайте без меня, а я подгребу через недельку. Сразу, как управлюсь! – Он хохотнул. Снова разлил водку. – Давай! Вздрогнем! За бабс! Ты пей давай, ночевать у меня останешься. Куда тебе за руль в таком виде? Тут с этим делом строго. Ни за какие бабки не откупишься. Это тебе не наша голытьба. Погнали!

И они снова выпили. То есть, выпил Прах – залпом, а Рудик едва пригубил.

– Э, нет, так не пойдет! – запротестовал Прах, с размаху ставя стакан на стол. – Давай до дна! Тост какой, а? За прекрасный пол, который украшает нам жизнь. Девочек любишь? То-то, Рудименто, и не надо ля-ля. – Он откинулся в плетеном кресле, прищурился, широко улыбаясь. – Была у меня одна, как вспомню, так вздрогну! Такое вытворяла, в голову не полезет! Под водочку в особенности… Ты не поверишь…

И пошло-поехало. Мутные воспоминания о бурной жизни, часть вторая. Сексуально-показательная. С матами, соплями, деталями, смачным чавканьем под бульканье «немироффской». Рудик кое-как допил водку, думая, что нужно было отказаться, ну, не съел бы его Прах в конце концов. Он предчувствовал завтрашний приступ боли, повышенное давление, тяжесть в затылке. И в итоге – день в лежку, дай бог домой добраться без приключений. Вот так и сковырнешься однажды, думал он, и до Флориды не дотянешь. А этому все по барабану, пьет, жрет, по бабам не дурак, и хоть бы что! Штангу тягает, кросс бегает, каждое утро десять кэмэ. В проруби купается. Тут, правда, нет проруби, так он зимние морские купания устраивает. Его с собой брал. Пляж, естественно, пустой – дело в декабре было, штормовой ветер аж свистит, низкие тучи, минус пятнадцать, а этот бизон – голый, чтобы потом не путаться с мокрыми плавками – здоровый, с жирным брюхом, кривыми ногами, вбегает по колено в черную воду и падает в волну. При этом матерится от полноты жизни. Выскакивает пулей, и еще раз падает, и еще. Потом бежит к машине, а тут он, Рудик, на подхвате, с махровой простыней и стаканом водки. У Праха, слушок был, рак нашли три года назад. Год лечился, вышел на какую-то молодую докторшу со своей особенной методикой лечения онкологии, согласился на эксперимент – пробовал на себе новое лекарство, тут всегда нужны добровольцы, и таки выскочил!

Носит же земля, думал завистливо Рудик, поглядывая искоса на хозяина с багровым лицом и такой же, в масть, лысиной. И сальной рожей – как же, весь в воспоминаниях о девках. Если каждый человек, думал Рудик, даром не родится, то какой смысл в этом бизоне? В воде не тонет, в огне не горит. Рак и то не взял, подавился, выплюнул. В присутствии Праха Рудик казался себе маленьким и ничтожным, тот подавлял его. И приходило неуютное понимание, что ему, Рудику, только шестерками погонять, а для Праха он и сам шестерка.

Глава 19. Инга

В полях под снегом и дождем,

Мой милый друг, мой бедный друг,

Тебя укрыл бы я плащом

От снежных вьюг, от снежных вьюг.

И, если горе суждено

Тебе одной, тебе одной,

Готов его испить до дна

Вдвоем с тобой, вдвоем с тобой…

Роберт Бернс

Ингу Шибаев заметил сразу, как только она вышла из подъезда под тяжелым козырьком. Она шла ему навстречу, с озабоченным лицом, не видя его. Ему показалось, что она похудела и осунулась. Полы длинного белого плаща крыльями угадывались за спиной. Она почти наткнулась на него, и только тогда подняла взгляд, недоумевая. Его поразил откровенный испуг, промелькнувший в ее глазах.

– Саша! – прошептала она, прижимая сумочку к груди. – Откуда…

– Шел мимо, – ответил Шибаев. – Смотрю – ты. Привет, Инга.

– Ты… правда… – начала было она, но вдруг повернулась и побежала от него, неловко ступая на своих высоких каблуках.

Такого Шибаев не ожидал. Обалдевший, он стоял и смотрел на ускользающий белый силуэт Инги, мелькающий в толпе. Потом бросился следом, нагнал ее в два-три шага, схватил за руку. Она сразу же остановилась, не пытаясь вырваться. Останавливались прохожие, настороженно глядя на него. Инга закрыла рукой глаза, опустила голову.

– Что с тобой? – спросил Шибаев резко. – В чем дело? Я тебя что, обидел? – Он тряхнул ее руку, заставляя сказать хоть что-нибудь, но Инга молчала. – Да скажи что-нибудь!

– Сашенька… – пробормотала она. – Сашенька!

– Что случилось?

– Я так боялась…

– Чего ты боялась?

– Когда ты исчез… Я чуть с ума не сошла! Я представляла, что тебя убили.

– Кто? Глупая! Какая ты глупая!

– Я никогда ничего не боялась. Это после… лета. Я просыпаюсь ночью… и…

– Пошли! – сказал Шибаев, взяв ее за руку. – Парк в какой стороне?

– Там! – она кивнула. – Только туда вечером нельзя.

– Ты со мной, – ответил Шибаев. – И ничего не бойся. Ходи с высоко поднятой головой, поняла?

Она улыбнулась, все еще не глядя на него. Покорно пошла рядом, приноравливаясь к его широким шагам.

У входа в парк стояли коляски, запряженные лошадьми. В их гривы вплетены бумажные розы, а возницы в котелках. Пахло навозом, и это казалось странным – деревенский запах в центре Манхэттена. Вода небольшого озерца у самого входа мягко блестела в свете фонарей. Парк высился перед ними черной громадой. Они опустились на ближайшую скамейку. Инга уткнулась в грудь Шибаеву.

– Почему ты убегала? – спросил он.

– Я боялась… – прошептала Инга.

– Ты боишься своего… друга? – Шибаев не смог заставить себя выговорить «бойфренда». У него мелькнула мысль встать и уйти, прекратить эту муку. Навсегда. И пусть живет, как хочет. Права Мита – птичка и рыбка могут полюбить друг друга, но где же им свить гнездо? Инга не вернется, сейчас он понял это особенно ясно. То, что случилось летом, напугало ее на всю жизнь. Она не вернется…

– Нет, – она мотнула головой. – Понимаешь, когда ты исчез, я попросила Его ночью… чтобы с тобой все было хорошо. Я сказала, что никогда с тобой не увижусь, лишь бы все было хорошо. Лишь бы ты остался жив.

– Кого попросила? – спросил озадаченно Шибаев. Ему показалось, что она заговаривается.

– Его, – она подняла голову к темному небу, где посверкивали острые звезды, едва видимые в городских огнях. – Мне было так страшно. Я проснулась и… стала звонить тебе. Но ты не отвечал. И тогда я попросила… – Инга говорила монотонно, словно во сне.

– Спасибо, – прошептал он. – Ты мой талисман!

Шибаев не был сентиментальным, никогда не говорил дамам, что любит, не умел читать стихи да и вряд ли их знал. Ему и в голову не пришло бы сказать женщине: «Ты мой талисман!» Но сейчас с ним была не просто женщина… С ним была Инга! Слово это родилось само, без всякого мысленного его участия. Родилось и вылетело на волю – «ты мой талисман»! Инга дышала ему в шею, и мурашки бежали по его хребту. Он поцеловал ее в макушку, она подняла голову. Прикосновение ее губ было как взрыв. Он рывком подхватил Ингу со скамейки, прижал к себе. Она обняла его под курткой, сомкнула руки за спиной.

Они целовались. Инга сидела у него на коленях, и Шибаев чувствовал тяжесть ее тела. Городские шумы отступили и превратились в ровный шелестящий далекий звук.

– Инга, – шептал Шибаев, отрываясь от нее на короткие мгновения. – Инга, девочка моя! Откуда ты взялась на мою голову? Я подыхаю без тебя, ты хоть понимаешь это?

Инга молчала, все сильнее прижимаясь к нему, целуя его лицо и глаза.

– Инга, Инга… Инга… Пошли!


Держась за руки, поминутно останавливаясь, они целовались, не в силах оторваться друг от друга. Брели к выходу из парка.

Им посчастливилось почти сразу поймать такси. «Бауэри, – сказал Шибаев. – На пересечении с Хаустоном». Это начало Чайна-тауна, и Шибаев помнил, что где-то там находился мотель «Сычуань пэлис», хозяин которого был замешан в торговле наркотиками. Шибаев участвовал тогда в полицейской операции вместе с Джоном Пайвеном. Хозяина арестовали, и мотель прикрыли. Шибаев от души надеялся, что ненадолго. Никакого другого места он не знал.

«Сычуань пэлис» был на месте – сверкал гирляндой разноцветных фонариков. Он сменил вывеску и назывался теперь «Голден дрэгон»[25]. В окне ресторанчика при мотеле белел плакат с меню и ценами. Через затемненное стекло было видно, что зал почти пуст. Мягко сияли разноцветные бутылки над стойкой бара.

– Подожди меня, – сказал Шибаев в небольшом холле. – Иди сядь!

Инга послушно отошла к дивану, но не села. Стояла, опустив голову, стараясь не бросаться в глаза. В таком месте она была впервые.

Шибаев расплатился с азиатом в черном костюме и при галстуке, тот положил на стойку пластиковую карточку – ключ – и произнес:

– Пожалуйста, второй этаж, налево. Комната двадцать два.

Они не стали ждать лифта и пошли по лестнице. Ступени скрипели под их ногами. Недлинный коридор был пуст и неярко освещен. С тех пор, как Шибаев побывал здесь в прошлый раз, здание отремонтировали и сменили обои и ковровую дорожку. Тогда она была красная, теперь желтая, под стать названию. Посередине коридора на узком резном столике у стены стояли пузатая лампа под желтым абажуром, разрисованная фигурками в ярких китайских одеждах, и красно-золотой пластмассовый дракон на черной подставке.

Шибаев отпер дверь и пропустил Ингу вперед. Нащупал выключатель. Вспыхнул свет.

Ничего лишнего: кровать – кинг-сайз[26], накрытая желто-золотым покрывалом, телевизор на узком, вроде комода, шкафчике, такие же две лампы под желтым абажуром, как в коридоре. Тяжелый, тускло блестящий золотом занавес, наглухо закрывающий окно. Кресло в углу. Душноватый воздух, потертая недорогая позолота, у изголовья кровати – пластиковые картины с перламутром: стилизованные китайские хризантемы и пагоды. Дверь в ванную, стенной шкаф.

Инга стояла, растерянно озираясь. Шибаев раздернул занавес, поднял кверху раму. Пустая улица лежала за окном. Занавес шевельнулся от сквозняка, надулся парусом и осел плавно.

Шибаев повернулся к Инге. Она затравленно взглянула на него. От их вспышки в парке ничего не осталось. Он подошел к ней, обнял. Инга осталась безучастной.

– Отвезти тебя домой? – Он не придумал ничего лучшего. Инга казалась ему чужой, и он не понимал почему. Он испытывал смешанное чувство: желание и недоумение. Ему хотелось встряхнуть ее хорошенько, быть может, причинить боль. В женщине, стоявшей рядом, ничего не оставалось от той жизнерадостной Инги, которую он знал. Даже от той, что удирала от него по улице час назад.

– Что с тобой? – спросил он. – Что? Тебе не нравится комната? – На взгляд Шибаева номер был ничего, они же сюда не жить пришли, какая разница?

Она мотнула головой – нет! Подняла голову. Шибаев поразился – в ее глазах было отчаяние. Она заплакала.

– Инга, родная, девочка моя, что с тобой? – Он не знал, что делать.

– Я боюсь, – ответила она, всхлипывая.

– Чего ты боишься? – изумился он.

– Не знаю, – ответила она.

Он взял сумку из рук Инги, бросил в кресло. Осторожно снял плащ. Усадил ее на кровать. Опустился на колени, потянул вниз молнию сапог, снял один за другим. Приподнял длинную тяжелую юбку, прижался лицом к коленям Инги. Она обхватила ладонями голову Шибаева и сказала:

– Встаньте с колен, мой принц Ши-Бон. Я прощаю вас!

Она сказала это так… серьезно, без намека на шутку, и Александр, не терпевший фальши и театра, ответил вполне искренне:

– Спасибо. Я тебя тоже прощаю…

– Ши-Бон! – вскрикнула Инга. – Что это? – Она с ужасом смотрела на багровые побледневшие синяки на его теле.

– Упал, – ответил Шибаев. – Было темно.

– Как упал? Где?

– С лестницы в одном доме.

– Саша, тебя били? – Она провела ладонью по его груди.

– Уж сразу и били… Говорю, упал. Вам, девушкам, вечно всякие страхи мерещатся.

Инга пристально рассматривала его лицо, дотронулась пальцем до глаза. Синяк сошел от мази Суламифь, но след еще был заметен.

– Больно?

– Уже нет.

Она целовала его пострадавший глаз, потом синяки на ребрах, щекоча его волосами.

– Когда это случилось? Когда я была у тебя в гостинице?

– Не помню, – соврал Шибаев.

– Я приношу тебе несчастье, – сказала она убежденно. – Я знала. Я чувствовала. Я звонила тебе все время, чуть с ума не сошла. А тебя не было.

Он поцелуем заставил ее замолчать. Сдернул покрывало – ему хотелось смотреть на нее. Он гладил ее, а она тянулась к его губам.


…Инга не закрывала глаза, что сначала поражало его. Громадные и светящиеся, они были так близко, что теряли очертания и воспринимались, как живое трепетное нечто, как вода в глубоком колодце. Он тонул в колодцах ее глаз, и это было ново и необычно, так было только с ней. И только в самом конце, когда они оба замерли, она медленно закрыла глаза…


– Почему ты убегала? – спросил он позже, когда они лежали, обнявшись.

Она прошептала едва слышно, не отрываясь от его губ:

– Я обещала никогда больше тебя не видеть!

– Кому? – Шибаев отодвинулся и посмотрел на нее. Он решил, что она говорит о том парне из музея.

– Ему, – сказала она серьезно. – Я сказала, спаси его, и я больше никогда его не увижу. Я обманула Его.

– Ты имеешь в виду… – Шибаев все еще не понимал, вернее, отказывался понимать. – Инга, ты же такая умная, ты… ты… работаешь в банке. Что за чушь ты несешь?

– Ты сказал, что я твой талисман, – напомнила она.

– Сказал. Ты мой талисман. Я здесь из-за тебя. Обещай мне… – Он запнулся.

– Что? – она настороженно смотрела на него.

– Ты никому ничего не должна. Тем более… Ему! – Шибаев неопределенно дернул головой. – Он всегда простит. Слышишь? Все будет хорошо.

– Все будет хорошо? – повторила она, вглядываясь в его лицо. – Ты обещаешь?

– Обещаю.

– Ши-Бон, я хочу тебе сказать… – начала она, запинаясь. – Я хочу объяснить, ты понимаешь, я виновата перед тобой… – Слова ее были бессвязны, и Шибаеву стало жалко ее – мечется, бедная.

– Не нужно, – он зажал рот Инги ладонью. – Не нужно ничего объяснять. Все будет хорошо. Летом приедешь, и мы пойдем на Магистерское озеро…

– …и поселимся в хижине дяди Алика. На всю оставшуюся жизнь, да? Да? – Инга, привстав на локте, заглядывала ему в глаза.

Шибаев нутром почувствовал ее облегчение – она все время боялась его вопросов, требования расставить точки над «i» и сделать выбор. Что-то новое проклевывалось в их отношениях, стучало клювом, как созревший цыпленок внутри яйца. Не бывает полной ясности, подумал он, как не бывает прямой дороги, к сожалению. Он испытывал сейчас удивительное умиротворение, что ли, ему уже не хотелось ни о чем спрашивать, так ли это важно? И чувство пришло, что… будет как-нибудь, не надо «рвать сердце», как говорит Алик Дрючин. Инга с ним, пусть на краткий миг – остальное неважно! Она нужна ему вместе с Магистерским озером, которое навсегда останется связанным с ней и куда он никогда не придет с другой. Так и будут жить… Нет, существовать. Двумя жизнями. Одна – длинная и хмурая, где работа, быт, деньги, мордобой. Заказчик и Алик Дрючин. И другая – короткая, как вспышка света, как всякий праздник. Праздник по имени Инга и Магистерское озеро… безмятежное, синее, сверкающее на радостном солнце, усыпанное белыми и желтыми восковыми цветками…

Его обида, возмущение, даже злость на Ингу растаяли без следа. Он сдался. Капитулировал окончательно и бесповоротно. «Предательство, жестокость, как она могла…» Слова, слова… Это называется выбор. Ничего личного. Человек выбирает, где лучше… и так далее. Что он может дать ей? Ни уверенности в будущем, ни денег, ничего из того, к чему она привыкла. Она испугалась, увидев, как его отделал Серый, не забудет и станет ожидать худшего. Ожидала бы, если бы они были вместе.

Она не вернется, снова подумал он. Никогда…

…Однажды у него была соседка, немолодая, одинокая, странно одетая женщина, все музыку крутила. Одну песню он запомнил, была она не то на чешском, не то на польском языке – удивительно, но он понял почти все. Пела женщина сипловатым, несильным голосом, каким-то усталым, обращаясь к мужчине… «Это ты? Входи… Все, как было, смотри, тот же дом, та же старая дверь, может, и ключ еще где-нибудь у тебя. Входи, раздевайся». Он до сих пор помнит одну строчку: «Все прошло, ничего нет, и нам не жаль тех лет…» И столько тоски и печали было в ее голосе, что это понял даже он, мальчишка.

Так и они с Ингой… Она приедет летом, потом еще раз следующим летом, он, может, вырвется на пару дней в Нью-Йорк, если… все будет хорошо. И никогда он не спросит при встрече, с кем она, как и что, и никогда не расскажет ей о себе. Правила игры.

Пока живы, пока живы… А потом все потускнеет, скукожится. Однажды Инга не приедет и не снимет трубку телефона…

Не надо отказываться ни от чего, вдруг понял Шибаев. Нужно быть благодарным даже за малость.

Любовь еще не все…

– В хижине? На всю оставшуюся жизнь? – переспросил он. – Давай только летом, а зимой будем приходить кататься на лыжах. Полно снегу, солнце, мороз. У вас тут и зимы-то не бывает…

– Я не умею кататься на лыжах, – сказала Инга.

– Я тебя научу. Это же не с горы, а по равнине. Снег будет скрипеть. Люблю зиму!

– Я пробовала еще в школе. Я все время падала, и один мальчик из нашего класса всегда поднимал меня.

– Ты ему нравилась. Хороший мальчик?

– Хулиган и двоечник. Мне было неловко, я бы и сама встала, я старалась не падать, но он все равно не уходил, и я снова и снова падала. А потом девчонки из класса сказали, что я нарочно падаю, чтобы он меня поднимал. Я даже плакала, потому что это неправда! – Инга говорила возбужденно и быстро, с облегченим, радуясь, и стала похожа на ту, летнюю, Ингу, которую он помнил.

– Совсем неправда?

– Ши-Бон, ты мне не веришь? – Она заглянула ему в лицо. – Честное слово!

– Не верю, – ответил он шутливо. – Конечно, ты делала это нарочно. Все женщины делают это нарочно. Знаю я вас!

Она куснула его за плечо.

– Вот тебе! Ты, оказывается, у нас Казанова! Все знаешь! Признавайся, скольких женщин загубил?

– Почему загубил? – ответил Шибаев. – Я же не Синяя Борода. Мы все дружим.

– Ах! – вскрикнула Инга, снова впиваясь в шибаевское плечо зубами. – И много у тебя таких… подруг?

– Так я тебе и сказал.

– Значит, я одна из многих? Как в гареме?

– Ты – самая любимая.

– Бессовестный! Ты и в школе был… Я помню принцессу Кристину!

– У принцессы Кристины трое детей. Здоровенная, толстая…

– Красивая?

– Ничего, яркая. Красивая, наверное.

Они лежали, обнявшись, отгороженные от мира тонкими стенами дешевой китайской гостинички. Им было хорошо…

Глава 20. Военный совет – 2

Они вернулись на Манхэттен, где Инга забрала из гаража свою машину. Он смотрел вслед ее белому нарядному «Вольво», пока мог различить его в потоке других машин.

– Как ты меня нашел? – спросила она напоследок.

– Я же детектив, – ответил он. – Мне найти человека одно удовольствие. Так что не спрячешься, даже и не думай.

– Не буду, – ответила она, серьезно глядя на него.


Когда он добрался до дома Суламифи, было около двенадцати. На кухне горел свет, из комнаты был слышен звук работающего телевизора. На кухне сидели Суламифь и Грег, играли в подкидного дурака.

– Привет, Саша! – обрадовался Грег. – Хорошо, что ты пришел. Разве с ней можно играть? Это же шулер. Все, хватит!

– Учись играть, – ответила она хладнокровно, выпуская дым, взглянула на Шибаева, и он почувствовал, что Суламифь поняла, где он был и с кем. Шестым или седьмым чувством поняла. – Садись, Саша, – пригласила она. – Кушать будешь?

Шибаев только сейчас понял, что голоден, как волк. Он кивнул. Суламифь бросила карты на стол, смешала, неторопливо поднялась.

– И я бы не отказался, – сообщил Грег.

– Сколько можно? Мы ведь ужинали недавно.

– Когда это было? Еще в восемь. А сейчас… ого! Двенадцать! Саша, она обчистила меня на сто тридцать баксов. Никогда не садись с ней за карты, она же аферистка! А мне сегодня не везет. Весь день не везет.

– Не везет в карты, повезет в любви, – заметила Суламифь, доставая тарелки. – Лично я получила море удовольствия.

– И в любви мне не везет, – отозвался Грег. – И в бизнесе.

– Слушай, тебе гроб, случайно, не нужен? – спросила вдруг Суламифь.

– Чего? – поперхнулся Грег. – Какой гроб?

– Хорошего качества, Арик продает. Недорого.

– Серьезно? А откуда у этого придурка гроб?

– Подарок. Так нужен?

– От благодарных пациенток? – хихикнул Грег.

– Тебе не все равно?

– Все равно. Не нужен пока. Пусть даст объявление в «Рекламу». Дурак он, твой Арик.

– Какой есть. Он хороший человек.

– Конечно, хороший. Кто бы спорил. Смотри, уведут.

– Не уведут, – сказала Суламифь. Она накрывала на стол, расставляла тарелки, доставала из холодильника закуски, все еще не глядя на Шибаева. Поколебавшись, достала из буфета бутылку водки.

Грег потер руки.

– Мита, я всегда тебя любил! – заявил он. – Ты самая шикарная женщина в нашем общежитии. И понимающая. Может, вернешься ко мне? Я временно одинокий, подумай.

– Подумаю, – уронила она.

Они выпили. Хмель мягко ударил Шибаеву в голову. Возбуждение от встречи с Ингой прошло, сейчас он хотел одного – спать. Вернулась боль, и он подумал, что надо бы принять обезболивающее.

– Ну-с, – начал Грег, – теперь, когда Саша на ногах, вопреки прогнозам дамского специалиста Арика… Нет, таки прибацанный твой Арик – даже гроб предложил! Каков сервис, а? И что дальше?

Суламифь была странно молчалива, глядела в свою тарелку. Шибаев был полон Ингой, чуть смущен и не смотрел на Суламифь. Больше всего ему хотелось упасть на диван и отключиться. Но Грег был полон сил, желания и страсти – ему хотелось настоящего дела, оперативных обсуждений и новых шагов в игре в казаки-разбойники, которая ему страшно нравилась.

Шибаев пожал плечами. Суламифь промолчала.

– Я предлагаю снова заняться персоной Ириной, – бодро продолжал Грег. – На сегодня она – единственный источник информации. И мы эту информацию… – он замялся и выразительно посмотрел на Шибаева, потом перевел взгляд на Суламифь.

– Грег, давай завтра, – предложил Шибаев.

– Я тебя не понимаю, – обиженно произнес Грег. – Время не терпит, персона Ирина не сегодня-завтра свалит, и с концами. Все! Мишн импоссибл![27]

– Может, уже свалила, – рассеянно заметила Суламифь.

– Еще не свалила, я ее сегодня видел. Дежурил под ее конторой, сел на хвост, вел до самого дома.

Шибаев хмыкнул. При общении с Грегом его не оставляло чувство, что тот стремительно впадает в детство.

– Саша, надо действовать, – убеждал Грег. – Промедление смерти подобно, как учил классик.

– Грег, остынь, – сказал Шибаев. – Я все время об этом думаю.

– Я тоже, – признался Грег. – Ее надо умыкнуть. Я уже все продумал. Я подгоняю тачку, ты хватаешь Ирину, затыкаешь рот, чтобы не орала, и…

– Грег, ты малахольный, я всегда знала, – перебила его Суламифь. – В центре Брайтона, где полно свидетелей, хватать здоровенную бабу и засовывать в машину. Да она из вас обоих котлету сделает. Считайте, повезет, если дадут по пятерке на брата.

– Ты думаешь? – спросил Грег с сомнением. – Можно еще записаться к ней на массаж.

– Ты ж говорил, ее к клиентам не пускают.

– Не пускают, – признал Грег. – Но домой к ней тоже нельзя. Я уверен, там засада, надо быть идиотом, чтобы так подставляться. Саша!

– Грег, давай завтра… – сказал тот.

– Я тебя не понимаю, – снова повторил Грег. – Чтобы она не орала, можно ее оглушить. Дать по голове тяжелым предметом.

– Кирпичом? – спросил Шибаев, не выдержав.

– Не обязательно, – ответил Грег. – Можно и… любым предметом, одним словом. Это технические детали, главное, решить в принципе. Все согласны? Ты ее оглушаешь, и в тачку!

– Грег, уже поздно, иди домой. Мама волнуется, – сказала Суламифь.

– Я звонил, мама в курсе.

– В курсе чего? – Шибаев, проснувшись, воззрился на Грега.

– Что я задерживаюсь. А ты подумал… Саша! За кого ты меня принимаешь? – Грег даже обиделся.

– Мальчики, – сказала Суламифь, – зачем вам лишний шум и вообще весь этот трабл?[28] Я думаю, с ней нужно поговорить… Просто поговорить, а не устраивать цирк с облавой в центре города.

– А если она не захочет разговаривать? – спросил Грег.

– Захочет. В любом случае захочет. Ей будет интересно, что он еще выкинет. Хотя бы для того, чтобы позвонить тому типу и рассказать. Можешь даже не сомневаться.

– А вдруг она увидит нас – и в крик?

– Значит, такое ваше счастье! – нетерпеливо ответила Суламифь. – Вы как пацаны, честное слово, еще чулки напяльте на голову!

– Грег, Суламифь права, – сказал Шибаев. – С Ириной нужно поговорить. Во всяком случае, попытаться. Только говорить буду я. Тебя светить не будем, – поспешно добавил он, видя, что Грег собирается возразить. – Ты у нас будешь… в засаде.

– На шухере, с биноклем и оптической пушкой, – добавила Суламифь. – В случае чего, вмешаешься. Если она снова распустит руки.

– Ладно, – неохотно согласился Грег. – Когда?

– Завтра, – ответил Шибаев, мечтая отделаться от него и остаться, наконец, одному.

– Утром!

– Утром она будет спешить на работу, – возразила Суламифь. – Лучше вечером.

– Вечером она сядет в машину и уедет, – сказал Грег. – Значит… – ненадолго задумался он, – …значит, нужно вывести из строя ее тачку. Чтобы она шла пешком. А в переулке Саша! А я в это время…

– Ага, проколоть шину, – голос Суламифи был полон сарказма. – Или сразу все четыре. Чтобы наверняка.

Шибаеву казалось, что он находится в театре абсурда. Он уже и не вмешивался. Суламифь, несмотря на свой скепсис, кажется, увлеклась. Грега несло.

– Ладно! – сказала, наконец, она, как припечатала. – Грег, пора домой. Завтра Саша тебе позвонит, дашь инструкции. А сейчас – бай-бай. – Она поднялась из-за стола.

– Мита! – воззвал Грег. – Детское время. Еще и… – он взглянул на часы. – …еще и двух нет. Мы ж не все обсудили. Мита, а?

– Я сказала, хватит! – Суламифь принялась с грохотом убирать со стола посуду.

– Ты очень изменилась, Мита, – с горечью сказал Грег. – Я помню тебя другой.

– Слушай, не морочь мне голову! – закричала она, швыряя тарелки в раковину. – Сколько можно!

– Ладно, – сказал Грег, выразительно глядя на Шибаева. – Саша, я позвоню завтра. Мита, несмотря ни на что, я все равно тебя люблю! И храню воспоминания о нашей любви.

– Пошел вон! – отозвалась Суламифь, не оборачиваясь.

– Уже, – ответил Грег, кивая Шибаеву на дверь. – Проводи, Саша, – сказал он, видя, что тот не двигается с места.

Мужчины вышли в прихожую.

– Ну все, Сашок, я пошел, – прошептал Грег. – Не обращай внимания, Митка классная баба, не знаю, что на нее нашло. Климакс, наверное. И Арик кровь пьет, тот еще тип. А другого просто нет. Я бы и сам, но, если честно, мне больше нравятся слабые женщины… молчаливые. Митка… она ж как полевой командир! Без суда и следствия, по законам военного времени… Так я завтра позвоню, жди! Мы возьмем ее тепленькой.


– Дай я, – Шибаев оттолкнул плечом Суламифь, мывшую посуду. Она молча уступила ему место. Он слышал, как она тяжело опустилась на табурет.

– Устала?

– Твой Грег меня достал, – ответила она. – Этот раздолбай приехал в шесть. И с тех пор не закрывал рот. – Помолчала немного и спросила: – А что у тебя? Я говорила, тебе еще рано выходить. Ты ж совсем зеленый, посмотри на себя. Болит?

– Не болит, – соврал Шибаев, едва державшийся на ногах. – Я тебе уже надоел, Мита. Извини, что так получилось. Свалился тебе на голову…

– Ты виделся с ней? – спросила она прямо.

– Да, – ответил Шибаев так же прямо.

– Понятно, – уронила она.

– Мита, ты хороший человек, честное слово, я не встречал таких, как ты. Ты очень красивая…

– Заткнись, – велела Суламифь. – Старая! С тобой я чувствую, какая я старая!

– Ты пацанка, Мита, – сказал Шибаев искренне. – Такие, как ты, никогда не стареют.

– Не свисти, – отозвалась она печально. – Если бы ты знал, Саша, как быстро все проходит. Вроде и не жила совсем. Нам кажется, что мы тут навсегда… у нас не так, как у других. Я ж не изменилась, внутри я такая же, как и была.

Она говорила ему в спину, а он делал вид, что моет посуду, понимая, что не нужно оборачиваться, не нужно отвечать, не стоит ни в чем ее уверять. Она говорит не ему, а себе. Звенела горячая струйка воды, он стоял неподвижно. Ему было жаль Суламифь. Ему было жаль Ингу.

Шибаев не числил себя в слюнтяях и всегда с чувством превосходства слушал Алика Дрючина, которому не везло с женщинами. В отличие от «розовых соплей» партнера по бизнесу, шибаевские отношения с женщинами были просты и понятны. Его работа требовала силы и жестокости, что отражалось на всем остальном. И, если супермен Алик только повторял, что «женщина должна знать свое место», то Александр жил именно по этой схеме. Вернее, он отводил женщинам определенное место в своей жизни, не позволяя переступать черту, за которой начинались разборки и выяснения отношений, скандалы и упреки. В системе его ценностей женщина занимала место где-то сразу после хорошо вычищенного оружия, от которого часто зависела его жизнь.

А потом случилась Инга. Появилась и сказала: «Привет!» И Шибаев поплыл. Такого страха за чью-то жизнь он никогда еще не испытывал. Он, не задумываясь, отдал бы свою взамен. Долгие часы, когда он метался по городу в поисках Инги, были самыми страшными в его жизни – он не ожидал увидеть ее живой. При его профессии любая привязанность – слабость, болевая точка, непозволительная роскошь. Инга лишала его сил. Он никогда раньше не думал, что способен так чувствовать.

Ему было жаль Суламифь. Не так пронзительно, как Ингу, – по-другому, с легкой примесью снисхождения и непонимания – почему она так трагически воспринимает свой возраст? Или они все так? Ответа у него не было. Женский характер никогда не являлся предметом его пристального внимания, как и у любого другого здорового самца, которому не нужно прилагать никаких усилий, чтобы завоевать женщину. Он не читал Бальзака или Жорж Санд, когда-то, в школе, еще просмотрел наскоро Мопассана, да и то обращал внимание совсем на другие вещи. Женский характер был для него тайной за семью печатями. Сейчас оказалось, что и его собственный характер для него полон сюрпризов. Он увяз в Инге, Суламифи, все валилось из рук, шло наперекосяк, что привело его к неутешительному выводу – или любовь, или дело. Некрасивая история с Лилей вдобавок… Персону Ирину с натяжкой тоже можно причислить к женскому полу – хотя такая, как она, даст фору любому мужику.

Полно бабья вокруг, любил повторять Алик Дрючин, а толку нету. Нерациональный пол.

Пора завязывать, думал Шибаев ожесточенно, рассматривая свои покрасневшие от горячей воды руки. Хватит «розовых соплей»! Хватит!

Суламифь вдруг обняла его сзади, прижалась лбом к спине. Шибаев замер от неожиданности. Потом повернулся, обнял ее в ответ. Оба молчали. Суламифь, кажется, плакала. Тихо, не всхлипывая, даже не дыша.

– Мита, – Шибаев оторвал ее от себя, заглянул в глаза. – Мита, ты… ты… я не стою тебя, честное слово!

Суламифь вдруг рассмеялась и отодвинулась от Шибаева.

– Дурачок! При чем здесь ты? Не обращай внимания, это я так… Ты мне в радость, просто я впервые поняла, что… А, не обращай внимания! – Она снова рассмеялась, вытерла рукой слезы. – Совсем плохая стала. Давай лучше выпьем за жизнь, черт бы ее побрал! Без Грега, а то у меня в ушах до сих пор звенит. Брось на хрен, я сама потом домою, вытирай руки и садись. В темпе! А то скоро утро.

Глава 21. Персона Ирина

Шибаев заметил ее сразу. Ирина вышла из подъезда приземистого одноэтажного здания вместе с какой-то женщиной. Он последовал за ними по другой стороне улицы. Женщина остановилась у входа в магазин, Ирина отрицательно помотала головой, они обнялись и расцеловались. Ее спутница вошла в магазин, Ирина двинулась дальше.

Шибаев нагнал ее в относительно пустынном месте, пошел рядом. Она даже не замедлила шаг, хотя узнала его. Продолжала идти молча, чуть переваливаясь, ступая равномерно и грузно, как большая ломовая лошадь. Шибаев узнал ее духи – сладкие, приторные, тяжелые – ей под стать. В том, как она восприняла появление Шибаева, угадывалась готовность принять бой. Она не боялась его.

– Добрый вечер, Ирина, – сказал Шибаев, у которого не было никакого особого плана. – Мы можем поговорить?

– Мне с тобой не о чем говорить, – ответила она спокойно. – Тебя Серый искал. Не боишься?

– Серого? Конечно, боюсь. Серый – крутой мужик. Не везет мне с ним – куда ни кинусь – везде он. Как он? Здоров?

Ирина хмыкнула:

– Напрасно смеешься. Серый – мразь и шавка, он теперь из шкуры вылезет, чтобы тебя замочить, – сказала она рассудительно и вполне мирно. – Здоров, но сильно сердит. Считай, что предупредила.

Шибаев подумал, что начало удачное – Ирина не позвала на помощь, не бросилась бежать. И тут же одернул себя – тогда, в доме, она ломала комедию, падала в обморок, а он, мент со стажем, купился. Ирина – прекрасная актриса, ей ничего не стоит изобразить, что угодно. Может, и сейчас она ведет его прямо к Серому, заговаривая зубы.

– Ирина…

Психолог с курсов, которые Шибаев посещал через пень-колоду, говорил, что имя человека, неоднократно произнесенное вслух, действует на него позитивно, усыпляет бдительность и умаляет враждебность. Даже, в известной степени, гипнотизирует.

– Ирина, – начал он. – Ирина, мы могли бы договориться. На ваших условиях. Никто не собирается причинять неприятности вашему… знакомому.

– Ага, ты же просто хочешь с ним поговорить, – отозвалась она с сарказмом. – Посмотреть ему в глаза и спросить: Прах, как ты мог?

– Примерно так.

– На моих условиях – за бабки, что ли? Интересно, сколько ты можешь предложить? – Тон у нее переменился, стал неприятным, в голосе появились уже знакомые истеричные нотки. Она оглянулась.

Шибаев тоже оглянулся, ожидая увидеть Серого, которому она сдаст его с рук на руки.

– Ирина…

– Слушай, отвали, шестерка! – сказала она злобно и непримиримо. От недавнего благодушия не осталось и следа. – Передай своему хозяину, что… – Она ввернула неприличное словечко. – Понятно? Костик не ангел, знаю… Ты, что ли, лучше? Все вы одинаковые. Пауки в банке. Костику я по гроб жизни обязана, слышишь? Мне плевать на то, какой он и что сделал, кого ограбил или замочил, плевать, слышишь? Мне плевать на тебя и твои гребаные бабки. Костик хотел, чтоб я уехала, давал деньги или охрану, но я не хочу. Я знала, что ты здесь. Ты… как тебя там, лузер! Ты был у меня в доме без свидетелей. Что, не привык с бабами? Рука не поднимается? Да Серый бы на твоем месте… А ты лузер! И бабы таких бросают. Всегда бросают! Ты не козырный, ты дешевка, вроде Серого. Хуже Серого! А Прах козырный, знает, чего хочет, и пойдет по головам. Тебе не достать Праха, понял, лузер?

Она с особым удовольствием повторяла слово «лузер» снова и снова, словно била наотмашь, словно провоцировала, полная агрессии и азарта, чтобы окончательно слететь с тормозов, завизжать и вцепиться в него, сделай он хоть одно неосторожное движение. Лицо ее побагровело, наэлектризованные красно-рыжие жестяные волосы встали дыбом. Глаза налились кровью. Медуза Горгона. Шибаев заметил, как дрожат ее руки. Психопатка или наркоманка? Несколько прохожих замедлили шаг, прислушиваясь.

– Да я Костику полы буду мыть, понял, мразь? – орала Ирина. – Последнее отдам! Он мне ближе отца родного, он сделал все, чтобы вытащить Виточку. Мою кровиночку, радость, девочку мою… Ты понял? А ты мне свои вонючие баксы! – Она, наконец, заткнулась, раздувая ноздри, уставилась на Шибаева. – Виточка, девочка… – произнесла скулящим голосом. Ее вдруг словно выключили. Как тогда в доме. Имя дочки стало тем бичом или кусочком сахара, который усмирил зверя. Тяжело дыша, она отошла к стене дома, оперлась плечом. Лицо ее исказила гримаса, и она расплакалась. Потек грим, размазалась губная помада. Повисли влажные пряди волос.

Прохожий люд, таращась, уже толпился вокруг них. Ирина была похожа на старого циркового клоуна. Шибаев испытывал чувство брезгливой жалости. И где-то в глубинах сознания невнятно шевелилась мысль о том, насколько же проще иметь дело с мужиками… таким лузерам и шестеркам, как он. Женщина слаба и малодушна, но именно слабость и есть ее оружие. Слабость и слезы, во всяком случае, для него, Шибаева. Ирина, несмотря на бойцовский характер, была женщиной, и этого оказалось достаточно, чтобы Шибаев не считал ее достойным противником. Эх, был бы на ее месте Серый!

Мысли эти лихорадочно мелькали в голове Шибаева. Он медлил, не зная, что предпринять. Увести ее? Но она может поднять крик, и тогда кто-нибудь вызовет полицию… Он уже собирался выбраться из толпы, гори оно все синим огнем, как рядом вдруг закричали громко и деловито: «Такси заказывали?»

Народ слегка расступился, оглядываясь. Шибаев подхватил Ирину за локоть. Она не сопротивлялась, дала усадить себя в машину. Грег подмигнул ему в зеркало, и машина сорвалась с места, оставляя разочарованных зрителей.

– Откуда ты взялся? – спросил Шибаев.

– Стоял на шухере, мы же решили вчера, – ответил Грег. – Ты, правда, забыл позвонить, – упрекнул он. – Куда?

– Домой. К ней домой, – добавил он на всякий случай.

– Ну что? – спросил Грег. Был он удивительно немногословен и косился на Ирину, которая сидела рядом с Шибаевым безучастно, с закрытыми глазами.

– Ты же видел, – отозвался Александр.

– Видел. И что?

– Ничего.

– И… что? – снова спросил Грег.

Шибаев рассмеялся.

– Отвезем ее домой, я же сказал.

В молчании они доехали до дома Ирины. Грег затормозил у ржавой вывески. Шибаев вылез первым, вытащил Ирину. Она повисла на нем тяжелым кулем. Он достал из машины ее сумку, протянул. Ирина взяла, и, не сказав ни слова, побрела к дому. Шибаев и Грег смотрели ей вслед.

Александр уселся рядом с Грегом и сказал:

– Поехали.

– Как я понимаю, переходим к плану «би», – заявил Грег. – Я с самого начала знал, что это дохлый номер. Персона Ирина… Я видел, как она орала и размахивала руками. Слов не слышал, но общий смысл уловил. Да… Чем же это Прах ей так дорог? Старая любовь?

– Он помогал ей с ребенком. Дал денег на лечение, как я понимаю. А она в свое время помогла отмазать его брата. Главный свидетель защиты. Говорили, была его любовницей.

– Может, и ребенок от него, – заметил Грег.

– Может.

– Красивая баба, – сказал Грег мечтательно. – С перчиком! И в теле.

– Точно. Много тела и много перца. Причем жгучего. Может, займешься? От денег она отказалась… как насчет любви? Хотя тебе нравятся нежные и слабые.

– Мне всякие нравятся. В принципе, я не против, – сказал Грег. – Что-то в ней есть. Характер. И похожа на Миту, только молодая. Слушай, а ты и Мита… вы уже? Я сразу усек. Она на тебя так смотрит, аж мороз по коже. Мита, конечно, шикарная женщина, мужики проходу ей не давали еще недавно, теперь один Арик остался. Как подумаю, что она с ним, аж переворачивается все внутри. Рад за тебя, Саша. И за Митку. Жалко мне ее, возраст для них катастрофа. Не то что для нас. Возьми Юрика, полтинник натикало, а по виду пацан. – Он вдруг рассмеялся. – Мамина подруга приводила свою новую соседку на смотрины. Бедная мама! Все еще надеется. Ничего из себя такая, замуж хочет, аж пищит. Она Юрку и так, и этак, и щебетала, и коленкой под столом…

– Откуда ты знаешь? – спросил Шибаев.

– А то не видно! А Юрке все по барабану. Улыбается, молчит, а что в голове – одному богу известно. Так она потом на меня косяки стала кидать. Я и свалил от греха подальше. Жениться в четвертый раз – только под наркозом. Хватит.

– Послушай, Грег, а если попросить Юрика поискать Праха среди клиентов крупных банков… где-то же он держит свои деньги, а?

– Я забыл тебе сказать, Саша. Мы пробовали. Мы все уже пробовали. У Юрика была пара идей. Полный облом. Этот Прахов нигде не засветился. Никаких следов. А деньги распиханы по фондам на имя того же Рогового, или еще на чье-нибудь. Как я понимаю, Роговой – наш план «би»?

– Вряд ли. Он теперь настороже.

– Серый?

– Серый ничего не знает. Вот если бы Рудика достать. Слышал про такого?

– Рудик? Ты не говорил, что Серый его человек. Рудик – местный мафиози, держит бензоколонку. Я у него заправляюсь.

– Откуда ты знаешь, что мафиози?

– Мы здесь все друг о друге знаем. Ну, может, мафиози – громко сказано, но готов на все. Плюгавый, мелкий, в глаза не смотрит. Припугнуть должника, выбить долг…

– Ты его знаешь?

– Он часто сидит на явочной квартире, поближе к клиентам. Ну перебросишься парой слов. Ты думаешь, он план «би»?

– Нужно подумать. На какой явочной квартире?

– На заправке. Саша, все забываю спросить, ты с тем человеком встретился? Из банка?

– Встретился.

– Это… женщина?

– Женщина.

– Понятно, – Грег деликатно замолчал. Но не надолго: – Школьная подруга? – Любопытство распирало его. – Женщину искать легче. На Пятой, около Центрального парка только один крупный банк.

– Легче искать того, кто не прячется, – заметил Шибаев.

– Красиво сказал, – похвалил Грег. – Смотри, Саша, видишь через дорогу автозаправка? – Он притормозил машину, прижался к тротуару. – А в дверях… О, какие люди! – воскликнул радостно. – Просто глазам не верю. Это же наш старый друг Серый! Собственной персоной. Причем живой, что самое удивительное. Я думал, ты его замочил, – протянул разочарованно Грег. – Обсудил бизнес с Рудиком, получил ц. у., готов к труду и обороне. Будем брать здесь? Оружие с тобой?

– Подожди, Грег. Серый ничего не знает. Я пробовал еще тогда, в доме Ирины.

– Тогда Рудика, – не раздумывая, предложил Грег. – Подождем, пока Серый отвалит.

– Возможно, но не сейчас. Нужно собрать оперативную информацию, – сказал Шибаев.

Они наблюдали, как Серый, оглянувшись по сторонам, подошел к своей машине, серому «BMW», запаркованному в стороне, уселся. Вид у него был недовольный. Сдал назад, развернулся и уехал.

– Ну что? – Грег посмотрел на Шибаева. – Пойдем к Рудику!

– Ты думаешь, он там один?

– У него работают два латиноса, но сегодня выходной. Так что он там один. Проверяет счета. Ни сна, ни отдыха, дело жизни. Идешь?

Шибаев молчал, раздумывая. Идея, в общем, неплохая. Они ничего не теряют, но… Сомнительно, что и выиграют. Рудик знает, что он, Шибаев или Волков, бродит вокруг, значит, он настороже. Рудик не Серый, опыта побольше. Серый привык кулаками махать, а мозговой центр – Рудик. Пока он раздумывал, Грег смотрел выжидательно, постукивая пальцами по рулю. Шибаев прикидывал, стоит или не стоит, а к станции тем временем подъехал большой черный «Бьюик», остановился, едва не наехав колесами на пологую ступеньку у входа. Два коротких гудка, как пароль, и на пороге появился маленький смуглый человек. «Рудик», – сказал Грег. Он подошел к «Бьюику», окно поехало вниз, Рудик почти залез внутрь, отклячив тощий зад. Беседа продолжалась минут пять – похоже, шел торг. Потом Рудик вернулся в лавку, через минуту появился снова, закрыл дверь на ключ. Обошел машину и уселся рядом с водителем.

– Облом, – сказал с сожалением Грег. – Можно подождать, пока он вернется.

– Грег, где моя машина? – невпопад спросил Шибаев.

– Около дома, я перегнал. Хочешь взять?

– Если ты не против.

– Я же сказал. Тачка твоя. Снова на Манхэттен? На встречу одноклассников?

– Не знаю пока, – ответил Шибаев. – Слушай, – сказал он через минуту, – а этот доктор Горбань, который оперировал девочку Ирины, может, его навестим? Где его заведение?

– Ты думаешь? – поразился Грег. – Тут недалеко. Поликлиника «Орион». У него там офис. Принимает два раза в неделю. Детская онкология. Зачем?

– Откуда ты знаешь?

– Ну, поинтересовался на всякий случай. Попросил Миту узнать у Арика. Тот сказал, что Горбань – классный специалист, но как человек – дрянь. Он ему не подал бы руки. Этот придурок никому руки не подает. Не завидую Митке. Правда, она с ним особенно не церемонится.

– Что так?

– Не обращает внимания на его вы… выбрыки.

– Я об Арике. Почему не подал бы руки?

– Тут у нас был недавно скандал со страховками, и Горбань вроде бы замешан. Страховые компании дерут три шкуры, но и врачи не теряются. Круговая порука. Что ты хочешь узнать?

– Черт его знает, хоть посмотрю на него, – ответил Шибаев. – Я все думаю об Ирине – несчастная она все-таки баба. Живет на автопилоте. Видел я таких… Свихнется окончательно в конце концов.

– Красивая женщина, – сказал Грег мечтательно. – Мне всегда нравились рыжие. С ними не соскучишься, темперамент просто зашкаливает. И хотя мне нравятся нежные и кроткие… Значит, на прием к доктору Горбаню? – перебил он себя. – А потом вернемся поговорить с Рудиком, лады?


Лечебный центр «Орион» оказался небольшим двухэтажным домом. Слева от двери помещалась синяя стеклянная доска, на ней серебром были написаны имена врачей. По-русски. Доктор Горбань среди них не значился.

– Пошли, – сказал Грег, нажимая кнопку селектора.

– Я вас слушаю, – отозвался замогильный женский, кажется, голос.

– К доктору Горбаню, – прокричал Грег.

– У вас эпойнтмент?[29] – спросил голос. – Как фамилия?

– Мы записаться, – ответил Грег. – Проезжали мимо.

– Уже поздно, вы лучше позвоните завтра.

– Завтра мы не можем, – сказал Грег. – Давайте лучше сегодня. Вам не видно, а у меня для вас большой букет красных роз.

– Мне видно, и никакого букета у вас нет, – ответила женщина. – Врать нехорошо.

Над головой у них зажужжало, дверь открылась, и они вошли. Небольшой предбанник и холл, напоминающий зрительный зал, – стойка регистратуры и несколько рядов белых пластмассовых кресел. За стойкой сильно накрашенная молодая женщина в обтягивающей голубой блузке.

– Спасибо, – просиял Грег, угнездившись локтями на широком прилавке и прочно зависая над дамой. – Цветы за мной. Честное слово! А когда вы заканчиваете? Можем подкинуть домой.

– Меня муж заберет, – ответила она.

– Не может быть! – вскричал трагически Грег. – Почему красивые женщины всегда замужем?

– Мы сепарейтид[30], – сообщила красавица, поправляя волосы.

– А доктор Горбань еще на месте? – перешел к делу Грег.

– На месте, но прием окончен, – голос женщины стал профессионально-деловитым. – Могу записать вас на… – Регистраторша стала листать гроссбух, водя пальцем по строчкам.


Шибаев, оставив Грега, создающего дымовую завесу, двинулся по узкому длинному коридору. На третьей двери слева он увидел листок бумаги с неровно выведенным от руки – «др Горбань, 4–6 вторник и пятница».

Шибаев, не постучавшись, толкнул дверь. Человек, сидевший за столом, оторвался от книги и вопросительно взглянул на Шибаева. Был это мужчина лет пятидесяти, лысый, круглый, с седой аккуратной бородкой. С большим пигментным пятном на макушке. В белой рубашке и черной бабочке. По-домашнему без пиджака. Выпуклые черные глаза неясно угадывались за толстыми линзами в золотой оправе. Он смотрел на Шибаева через стол, заложив пальцем книгу.

– Добрый вечер, – сказал Саша, подходя ближе и усаживаясь на стул перед доктором Горбанем.

– Я уже закончил, – сообщил тот неожиданно тонким голосом. – Жду машину. Кто вы?

– Родственник, – ответил Шибаев.

– Чей? – доктор Горбань нагнул голову, словно собираясь бодаться. Смотрел на Шибаева поверх очков.

– Одного вашего пациента. Вернее, пациентки. Яковлевой Виктории.

– Яковлевой Виктории? – задумался доктор Горбань. – Не припоминаю. А что с ней? – Он говорил с легким акцентом – слишком жестко выговаривал шипящие.

– Девочка умерла после операции по пересадке костного мозга год назад, – сказал Шибаев. – Операцию делали вы.

– Ну и что?

– Меня интересует, что случилось с девочкой?..

– Знаете, уважаемый, я делаю до двухсот операций в год да еще амбулаторный прием. Я не могу помнить каждый случай.

– У вас должны быть архивы. Это можно проверить?

– Это конфиденциальная информация. Вы кто – отец?

– Родственник.

– Если вас что-то интересует, сделайте официальный запрос, – доктор помолчал, рассматривая Шибаева. – Потом спросил: – Как вы сказали, зовут ребенка?

– Виктория Яковлева.

Доктор Горбань защелкал клавишами лэптопа. Экранные блики забегали по линзам очков, придавая ему таинственный вид, засверкала золотая оправа. У него были маленькие энергичные руки с короткими пальцами. На безымянном левой руки – массивное обручальное кольцо.

– Ну вот, – сказал он, наконец. – Я же говорил… У меня никогда не было такой пациентки.

– Возможно, файл на Ирину Яковлеву?

– У меня вообще нет ни одной Яковлевой. А что вы хотите? Какие претензии? Вас послала мать ребенка?

– Нет, – ответил Шибаев. – Я пришел сам. Меня интересует, почему девочка умерла после успешной операции.

– Молодой человек, что значит успешная операция? У вас что, медицинское образование? Вы имеете опыт? Вы работаете в госпитале? Успешная, безуспешная… я даже не знаю, о чем вы говорите. У меня в файлах такого ребенка нет. Чтобы вы знали, такого рода операции делают только в двух странах мира – здесь и в Германии. Операция суперсложная… – повторил он. – Всякое бывает. Но о чем мы здесь говорим? – Он смотрел на Шибаева через затененные линзы очков, нагнув голову, – лоб собрался в складки, брови приподнялись. – Такой пациентки у меня не было, так что, сорри. – Он захлопнул крышку лэптопа, демонстративно потянулся за книгой.

Шибаев поднялся. Он не возлагал больших надежд на визит к доктору, просто цеплялся за соломинку, ожидая, что сработает слово, жест, взгляд врача, и длинный шибаевский нос учует… что-нибудь да учует.

– Спасибо, – сказал он на прощание.

– На здоровье, – отозвался доктор Горбань ему в спину. – Заходите еще. Всегда рады служить. – Слова звучали издевательски, но тон у доктора был вполне мирным.

В приемной ничего не переменилось. Грег по-прежнему нависал над регистраторшей, шептал, часто повторяя ее имя – Ренаточка. Шибаев тронул его за плечо.

– Ренаточка, так я позвоню, – не то сказал, не то спросил Грег на прощанье.


Уже в машине Грег задал вопрос:

– Ну что? Поговорили?

– Ничего. Поговорили. В его файлах Виктория Яковлева не числится.

– Как это? – Грег изумленно воззрился на Шибаева.

– Так. Или твоя информация туфта…

– У нас один Горбань на всю деревню, – перебил его Грег. – Если не он – больше просто некому. Может, ребенок вообще не оперировался?

– И вообще была ли девочка, – ответил Шибаев. – Возможно, она не Яковлева, а… Прахова, например. Если у персоны Ирины был роман с праховским братом, то это очень может быть.

– А ты не спросил?

– Не спросил.

– Почему?

– Почему? – повторил Шибаев. – Не знаю. Не хотел светиться с Праховым. Как-то это все… – Он задумался. Потом сказал: – Понимаешь, Горбань сразу же заявил мне, что информация носит конфиденциальный характер. Как я понимаю, с этим у вас строго. Так? И после этого стал искать в файлах. Не стыкуется. Или нельзя, или можно. А у доктора Горбаня и то, и другое сразу. Поэтому я и не спросил.

Грег пожал плечами. С его точки зрения, ничего подозрительного не произошло. Люди все время говорят одно, а делают другое.

– Ну и что ты думаешь?.. По-твоему, он заметает следы? – осторожно спросил он.

– Не знаю. Ответ «нет» хорош тем, что отпадают всякие другие вопросы.

– Думаешь, он врет?

– Черт его знает. Думаю, врет. Он не поверил, что я родственник.

– Родственнику он не стал бы врать, – догадался Грег. – Родственник и так знает, что ребенок оперировался у него. А может, он подумал, что вы с Ириной не контачите? Поссорились, например, и ты не можешь уточнить. Услышал от кого-то, что вроде доктор Горбань, а он сказал «нет, не я», и финита. Может, побоялся, что ты подашь в суд?

– Было бы за что, Ирина давно размазала бы твоего доктора Горбаня по стенке. Без всякого суда и следствия.

– А может, действительно, у девочки другая фамилия? А мать врач не запомнил. Хотя, сомнительно, – добавил он. – Разве персону Ирину забудешь?

– Наш доктор консультирует здесь два раза в неделю, по два часа.

– Ну и?..

– Пациентов немного.

– Ну и? – снова повторил Грег.

– Это хорошо, что немного, – ответил Шибаев туманно.

– Какая разница? – не понял Грег.

– Большая. – Шибаев помолчал немного, потом сказал: – Я хочу забрать машину. Подкинешь?

– Подожди, – опешил сбитый с толку Грег. – А как же доктор Горбань?

– А что Горбань?

– Ну, еще раз поговорить. Я на всякий случай взял адрес. Это рядом со мной, только поближе к океану.

– Я позвоню, – ответил Шибаев, думая о своем. Желание видеть Ингу скрутило его с такой силой, что он испытывал боль почти физическую. Она смотрела на него, чуть склонив голову к плечу, улыбаясь, облитая медным закатным солнцем, и глаза у нее были совсем прозрачные. Моря ясности… Ему казалось, если он не увидит ее сейчас же, сию минуту, он умрет, сойдет с ума, бросится с моста в реку.

Прахов, персона Ирина, доктор Горбань, все отодвинулось, все стало неважно. «Инга, Инга, Инга», – стучало сердце, кровь, легкие, сжимались пальцы, барабанило в затылке, спирало дыхание… «Инга!»

– На всякий случай, – разочарованно сказал Грег и засунул Шибаеву в карман бумажный клочок с адресом доктора.

Глава 22. С Ингой

Он позвонил ей, миновав Бруклинский мост. Она обрадованно произнесла:

– Ши-Бон, ты где? Я так беспокоилась.


Он сразу ее увидел – в длинном белом плаще, тонкая, гибкая, она стояла на краю тротуара, всматриваясь в поток машин. Он притормозил около нее, перегнулся через пассажирское сиденье и распахнул дверцу. Инга нагнулась, заглянула. Убедившись, что это действительно он, нырнула внутрь. Он услышал ее запах – чуть-чуть духов, знакомых, ванильно-сладких, дыхания, теплых волос, кожаных перчаток, которые она сжимала в руке. Ему казалось, что теперь он, как собака, сможет идти по следу Инги в любой толпе, бесконечно долго, всегда.

Она прижалась к нему, прошептала:

– Ши-Бон, я знала, что ты придешь сегодня. Весь день знала.

Он медленно пробирался к Хаустону, лавируя по забитой машинами Лексингтон-авеню. Теплые пальцы Инги скользнули под ворот его куртки. От ее ладони летели искры. Он потерся щекой о ее руку. Она порывисто вздохнула. Оба молчали.


Китаец с бабочкой, скользнув взглядом, произнес: «Двадцать второй, второй этаж». Узнал?

Они, как и в прошлый раз, не стали ждать лифта. Неширокая лестница приветствовала их знакомым скрипом. Комната, казалось, ожидала их – тихий островок в суете мегаполиса. Шибаев повернулся к Инге. Они бросились друг к другу так стремительно, будто не виделись целую вечность. Инга рассмеялась, и он, умирая, прижался губами к ее губам…

…Его удивляло, что она всегда смеялась… Смеялась, вздрагивая всем телом, уворачивась от града его поцелуев, обнимая его, прижимаясь к нему. Ее смех дразнил и возбуждал – он не понимал, почему она смеется. Потом понял – от радости. Наверное, от радости. Мелкий, журчащий, дробный смех… как ручей.

Инга и сама была как бегущая вода, любопытный и быстрый лесной ручей. Сравнение Инги с ручьем пришло само собой – Шибаев не был романтиком и никогда не сочинял стихов. Однажды, всматриваясь в ее лицо, смеющиеся глаза, рот с приподнятыми уголками, он увидел перед собой стремительный, полный света и тени лесной ручей, то ли виденный когда-то наяву, то ли придуманный.

С Ингой ему хотелось в лес, на Магистерское озеро, куда угодно. Он мог отказаться от привычной мужской компании, привычного образа жизни, даже тренировок за рекой, от всего, что у него было. Даже жизнь свою, образно выражаясь, он готов был положить к ее ногам. Она растворяла его в себе, лишала сил и дарила крылья.

Неужели это любовь, думал он. А то, что было до сих пор? Ведь были и другие, он горел, стремился, бежал навстречу. Переживал, даже мучился. Ревновал. А ведь можно жизнь прожить и не понять, думал он, целуя Ингу. Вкус ее губ, вкус ее кожи, мягкая, нежная, податливая плоть… тонкие руки, узкие запястья. Страх сделать больно, страх за нее… и жалость неизвестно почему. Жалость, от которой замирает сердце.

– Ши-Бон, а ведь я ничего о тебе не знаю, – сказала она вдруг. – Я даже не знаю, что ты делаешь в Нью-Йорке.

– Прекрасно знаешь, – ответил он, целуя ее пальцы. – Я приехал к тебе.

– У тебя боевое задание?

– Если бы боевое…

– А какое? Или это топ-сикрит?[31] Может, ты из Интерпола?

– Инга, у меня есть приятель, который пишет триллеры. Хочешь, познакомлю? Будете сочинять вместе.

– Хочу. Мы напишем книгу о тебе. Помнишь, я обещала тебе книгу, которая будет называться «Ши-Бон – защитник вдов и детей»? Помнишь?

– Ты много чего обещала!

– Чего ни пообещаешь в минуту слабости, – нахально сказала она.

Шибаев рассмеялся и укусил Ингу за палец. Она вскрикнула. Он схватил ее за волосы, притянул к себе…

– Варвар, – бормотала Инга. – Кусается он…


…Ее отросшие волосы метались по его лицу. Пристально глядя на Ингу, Шибаев жадно ловил взглядом ее мимику – мимолетную, быструю игру света и тени – полураскрытый рот, сведенные брови, морщинку между ними…

С неожиданной силой Инга впилась пальцами в его плечи. Глаза ее потемнели, взгляд стал неподвижным, ему казалось, она не видит его и прислушивается к тайным, не слышным ему голосам и звукам. Ангельским трубам…

…Ее стон перевернул ему душу. Она замерла, наконец, бурно дыша, облизывая пересохшие губы, приникая к его рту в последних любовных судорогах, выдыхая: «Я люблю тебя!»

…Самое время перестать быть в этот самый миг, потому что уже нет ни прошлого, ни будущего. Ничего нет. Только несправедливо короткий миг…


– Ты любил свою жену? – спросила Инга. Извечный женский вопрос. О сопернице.

Шибаев пожал плечами. Ему не хотелось говорить о жене.

– Где ты с ней познакомился? – спросила Инга.

– Не помню, – ответил он. – Разве у меня была жена?

– Бессовестный! – вскричала Инга шепотом. – А Павлуша?

– Павлуша есть, – ответил он. – А жены нет.

– Она красивая?

Он снова пожал плечами. Он никогда не задумывался над тем, красива ли Вера. Сейчас ему уже непонятно, чем она привлекла его. Пышными формами, идеальным порядком, который немедленно навела в его холостяцкой квартире, обедами из трех блюд, пирогами, хозяйственностью. Все равно ведь надо, думал он, когда-нибудь… Его забавляла практичность Веры – записанные в столбик расходы отдельно на «продукты», отдельно на «гигиену», отдельно на «досуг», «транспорт» и так далее; вдохновение на лице при обсуждении планов, что купить немедленно, а что – в перспективе. Сначала забавляла, потом стала раздражать. Считать, подсчитывать, сводить баланс было страстью Веры. Она говорила «семейный бюджет», а его с души воротило, и обеды из трех блюд уже не радовали.

Вера работала главным экономистом в крупной фирме, считалась серьезным и опытным работником. Свой дом она вела так же старательно, как и свой отдел: учет, учет и еще раз учет, а также экономия, маркетинг, финансовая дисциплина. Дисциплина не только финансовая, но и всякая другая. Идеальный порядок в шкафах и буфетах. Тринадцать мраморных слоников – приданое Веры, семейная реликвия – на телевизоре, на одинаковом, до миллиметра выверенном расстоянии один от другого.

Даже в имени ее была… он долго думал, как это назвать. Непреклонность! Непреклонность, несгибаемость, бескомпромиссность. Шаг в сторону приравнивался к побегу, и – расстрел! Вера. Жесткое, упрямое, честное имя. Ве-ра. Раз-два, левой!

Вера никогда не сердилась. Если Шибаев не соглашался купить новый ковер, новый диван, новый обеденный гарнитур… не то чтобы не соглашался, а просто удивлялся – зачем? Вера поднимала тонкие брови, и лицо у нее делалось преувеличенно удивленным. Она смотрела на него молча с поднятыми бровями, и он сдавался. Любимым аргументом Веры, приговором в последней инстанции было – «чтобы как у людей». Как у людей, и точка.

Такая жена – находка для понимающего человека. Даже сокровище – не предаст, не бросит, подставит плечо. Соратник. А Шибаев – неблагодарная скотина. И зарабатывает всего ничего. И ненормированный рабочий день. И не хочет идти в охрану, о чем она почти договорилась. Много накопилось криминала за Шибаевым. Примерно так высказалась Вера в один прекрасный день, заявив, что жизнь проходит, а они живут, как жлобы какие-то некультурные: ни поехать за границу отдохнуть, как люди, ни в ресторан сходить, ни к себе позвать, потому что для него главное работа… Одно название, а не работа!


…Они остались друзьями, можно сказать. Новый муж Веры, бизнесмен, неплохой мужик, хлопает его по плечу снисходительно – как же, увел такую женщину у лопуха-мента! Шибаев благодарен ему за Павлушу – мальчик любит папу Славу. Вера часто звонит, интересуется, ревниво выспрашивая, где Шибаев был – она звонила три раза, а его не было дома. Ей приятно думать, что он до сих пор один, что он никого не встретил – значит, не может забыть ее. Она так уверена, что самая интересная и значительная часть шибаевской жизни осталась в прошлом, что даже испытывает сладкое и приятное чувство вины. Да и новый муж Славик повторяет с восхищением, наворачивая третью тарелку борща: «Ты, Верка, все-таки стерва! Загубила мужика ни за понюх! А? Стерва? Говори, стерва?»


И тут пришла Инга. Появилась. Свалилась с неба. Возникла из воздуха. Из прошлого. Беззаботного, шального прошлого. Как будто снова он вошел в одну и ту же воду. Нырнул в обжигающий и ослепляющий поток, радостно подхвативший его. И несущий неизвестно куда.


– Эй, ты где? – позвала Инга.

– С тобой, – ответил он. – Всегда с тобой.

Он чуть поморщился – Инга, упираясь локтями ему в грудь, причинила боль.

– Что? – испугалась она. – Больно?

– Нет, – ответил он.

– Ши-Бон, зачем ты приехал? – спросила она, отодвигаясь, чтобы заглянуть ему в глаза.

– Работа, – ответил он. – Это моя работа, Инга. Но приехал я к тебе. Если бы не ты… Я все время думал о тебе.

– Я решила, что ты меня возненавидишь. Я сама себя ненавидела!

– Я тоже так думал. Сначала. Не смог. Уже здесь ходил по городу, чувствовал, ты где-то рядом… Мне казалось, ты идешь навстречу. В каждой женщине я видел тебя.

Он говорил медленно, словно пробовал слова на вкус, гладя ее волосы. Слова были незнакомые. Раньше он таких слов не знал.

– В музее это было как чудо! Ты мое чудо. Потом я думал, что не мог встретить тебя ни в каком другом месте. – Он помолчал. Спросил не сразу, хотя твердо обещал себе не спрашивать: – А этот… кто он?

Инга зажала ему рот ладонью, уткнулась лицом в грудь, спрятала глаза.


– Саша, – начала она нерешительно, – наш банк планирует открыть бранч… филиал, – поправилась. – Там, дома.

Шибаев настороженно смотрел на Ингу.

– Я бы могла добиться перевода… Там нужны люди с языком.

– Правда? – спросил он. – Это правда?

Она кивнула.

– Инга! – Он порывисто сгреб ее и стал покрывать поцелуями любимое лицо, уже в который раз не узнавая себя, испытывая ослепительную радость, задыхаясь и пьяно путаясь в словах, все еще не веря и боясь, что не так понял, ослышался. – Инга, чудо мое, девочка, солнышко… маленькая моя… – Откуда и слова-то брались? – Инга! Это правда? Это же просто замечательно… Почему ты сразу не сказала? Когда ты узнала? – спрашивал он между поцелуями. – Ты решила? Да?

– Да! Да! Да! – отвечала Инга, то уворачиваясь, то подставляя ему губы, дурачась. – Да!


– Саша, мне нужно идти, – сказала она виновато и потерлась носом о его плечо. – Не сердись.

Внизу он протянул ей ключи от машины – иди, раз спешишь, не будем терять время. Подошел к азиату за стойкой, протянул деньги. Оглянулся – Инга была уже в дверях. Она тоже оглянулась – громадные сияющие глаза на бледном лице. Рассмеялась радостно…

Потом он никак не мог вспомнить, то ли он вышел и увидел столб огня – и только тогда услышал звук взрыва, негромкий хлопок… То ли сначала услышал, а потом, выскочив из дверей гостиницы, увидел…

Горела его машина – красно-желтые щупальца огня взмыли в небо. Было светло, как днем. Он чувствовал жар на лице, вонь горящего металла и пластмассы.

Кажется, он закричал, бросаясь туда…

Глава 23. Посиделки

Компания из четырех человек устроилась на веранде. Горела свеча в банке, легчайший ветерок трогал занавески спальни, откуда вопреки обыкновению не доносился Петькин храп, так как он в данный момент сидел рядом. Четвертым был Петькин приятель Эд, улыбчивый и немногословный молодой человек. Эд программист, вольный стрелок. Они оба учились в одной школе, играли в школьной бейсбольной команде. Оба были женаты и разведены. На этом сходство между ними заканчивалось. Эд был свободен, подвижен, готов к перемене мест. Петька отяжелел, обремененный рестораном, доставшимся ему от отца, и непомерными аппетитами бывшей половины и ее адвокатов, которые никак не могли договориться с его адвокатами. Эд вежливо улыбался, нисколько не тяготясь молчанием. Петька безмолствовал, так как был занят сложными бизнес-подсчетами.

Они почти прикончили вторую бутылку красного вина. Петька клонился к тарелке с несколькими салатными листиками и иногда всхрапывал – устал. Девушки пристально рассматривали оранжевый язычок пламени, бившийся в банке. Стояла прекрасная ночь – на бархатном небе сияли низкие большие звезды, далекие волны, шурша, накатывали на песок.

– Пошли, искупаемся, – предложила вдруг Мила, пихая Петьку коленом под столом. Тот вздрогнул, раскрыл глаза и бессмысленно уставился на нее.

– Холодно, – сказала Лиля.

– Ничего не холодно, – возразила Мила. – А то Петька уже спит.

– Пьетька! – рассмеялся Эд. – Это что, по-русски? А как буду я по-русски?

– Эдик, – ответила Мила.

– Эдьик! – снова рассмеялся Эд. – Русский язык очень трудный. Я начинал учить в школе, на курсах. Уже ничего не помню.

Девушки переглянулись – это была первая длинная фраза, сказанная Эдом за весь вечер.

Петька вдруг поднялся и сказал:

– Извините, ребята, мне завтра рано вставать. Эд, спасибо, что пришел, старик, мы классно посидели. Надо бы сбегаться почаще. Лиля, до завтра. Бай-бай. – Он наклонился и чмокнул Лилю в щечку.

– Куда? – крикнула Мила, тоже вскакивая. – А купаться?

– Без меня, – ответил Петька, протягивая руку приятелю. – Кто ж ночью купается? Завтра пойдете на пляж, обещали хорошую погоду. Кроме того, пляж закрыт. Сейчас туда нельзя.

– Я не-на-ви-жу пляж! – отчеканила Мила. – Я ненавижу толпу. Я ненавижу дурную музыку. Я хочу на море сейчас. Сию минуту! Питер!

– Спокойной ночи, – ответил Петька.

– Мне тоже пора, – сказал Эд.

– Эдик, пожалуйста! – закричала Мила. – Не уходи! Ты хоть знаешь, что такое купаться ночью в море?

– Я когда-то пробовал, – ответил Эд. – В бойскаутах. Причем шел дождь. У нас было занятие на выживание. Мне не очень понравилось. – Он, улыбаясь, смотрел на девушек. Сказал, поднимаясь: – Ладно, я пошел. Рад был познакомиться, Лиля. Ты здесь еще побудешь?

– Побуду, – ответила она. – Я на работу устроилась.

– Прекрасно! – воскликнул Эд. – Тогда еще увидимся.

Мужчины ушли, девушки остались. Они слышали, как завелась машина Эда, фыркнула и уехала. Как Петька тяжело поднимался по скрипучей лестнице в спальню.

– Зла не хватает! – в серцах бросила Мила. – Как тебе это нравится? Ночью купаться нельзя, потому что пляж закрыт. Ночью надо спать. А на пляж надо ходить днем, с десяти утра до пяти вечера, когда он открыт. Причем, самое смешное, что там нет забора! Даже перелазить не нужно. Только вывеска висит, что закрыт. И ведь ни одна зараза не сунется. Ни одна! Они же совсем другие! Менталитет другой! Петька скорее сдохнет, чем перелезет через забор.

Легкий на помине Петька выпустил сложную руладу – захрапел. Если не знать, что он в спальне на втором этаже – кажется, храп доносится с неба. Девушки переглянулись. Мила разлила остатки вина в бокалы.

– За нас, несчастных одиноких баб!

Они чокнулись. Мила выпила залпом. Лиля пила медленно, мелкими глотками.

– Я еще принесу, – сказала Мила, поднимаясь. – Самое страшное недопить.

– Сиди, – ответила Лиля. – Я больше не буду.

Мила плюхнулась обратно в плетеное кресло. Подперла голову руками, задумчиво уставилась на пламя свечи. Лиля допила вино, и тоже опустила голову на руки. Вокруг пламени вились ночные бабочки. Храпел наломавшийся за день Петька. Шипя, мерно накатывали на песчаный берег волны. Ночь была тихая, безветренная. Звезды сияли…

– Господи, – страстно произнесла вдруг Мила, – как хочется любить! Чтобы тебя ревновали, били морду за тебя, швырялись тарелками. Даже гоняли вокруг дома, потому что посмотрела на того парня не в тему. Тупо смотреть на мобильник и ждать, ждать, ждать… когда позвонит, услышать его голос и слететь с катушек от счастья. Бежать на свидание, подыхая от нетерпения, и делать при этом вид, что тебе по фигу. Петька как вареная рыба. Скумбрия. Или камбала. Причем без соли и перца. И никакого не получается у нас взаимо… взаимо-про-ник-нове-ния культур. Не проникаем мы культурно, хоть ты тресни! Мы даже поссориться как следует не можем.

Лиля печально молчала, не сводя взгляда с подрагивающего пламени.

– Слушай, а ты не голодная? – спросила вдруг Мила. – Я не прочь перекусить. Петька после шести ничего не жрет, Эдька вообще вегетарианец. А я бы сейчас нашего черного хлеба и копченой колбаски навернула. С огурцом. А? Или селедочки!

– Не хочется, – ответила Лиля. – Нет настроения.

– Тебе что, этот прибацанный Эдик настроение испортил? Я сама не ожидала, что он такой нудный. Он приходит к Петьке смотреть бейсбол по телику. Вроде ничего парень, самостоятельный, неплохо зарабатывает. Я с ним, знаешь, как общаюсь – привет-привет, как дела, и все. Петька говорит, Эд его лучший друг. Ну, у них тут все в друзьях ходят. Не успели познакомиться – уже друг. Ты извини, я хотела, как лучше. Вот у нас друг – это… друг!

– Я понимаю, – ответила Лиля. – Только знаешь, я, наверное, не смогла бы с ним. О чем с Эдом говорить?

– О чем угодно. О погоде, о собаке соседа, о… о… Ну, спроси еще о том, что он ест, кроме морковки и салата. Он тебе подробно расскажет. Если не подохнешь от скуки и не вывихнешь челюсть, зеваючи, то можешь поинтересоваться, какая у него машина, и сколько она жрет бензина, а также где он обычно заправляется, чтобы вышло на пять центов дешевле… – Мила вдруг всхлипнула. – Стихи он тебе читать не будет, даже не мечтай… А Колька, даже урод Колька читал мне стихи… Есенина… – Она вдруг заревела в голос, закрывая лицо руками.

Лиля продолжала смотреть на огонь, Мила рыдала. Вились ночные бабочки. Шумел невидимый океан. Сияли низкие звезды.

Прошло минут десять. Мила перестала рыдать, деловито высморкалась в бумажную салфетку и сказала:

– Пошли купаться! А потом поужинам при свечах! И ну их к богу в рай!


Длинная пустынная полоса пляжа была слабо освещена светом фонарей с набережной. На пирсе стояли белые прогулочные яхты. Ослепительно-яркая полоса прожектора шарила по воде. Вдоль берега проплывал сказочный корабль в разноцветных огнях. Оттуда доносилась музыка.

Вода у берега шипела и пенилась. Волны накатывали на берег широкой дугой и пропадали в песке. Освещенная огнями, по самой кромке воды бродила большая серая чайка-полунощница. С океана дул теплый влажный бриз. Он почти сдувал чайку, но она, маневрируя хвостом как рулем, ловко подставляла ветру бока и удерживалась на ногах. Ноги у нее были тонкие, зеленого цвета.

– Пошли! – скомандовала Мила, сбрасывая шорты и майку.

– Надо было взять купальник, – сказала Лиля. – Мы тут как на сцене.

– Ну и хрен с ним! – Мила махнула рукой. – Лишь бы полиция не застукала, пляж-то закрыт!

Обнаженная, она побежала к океану. Ее тело сверкнуло серебром в свете прожектора. Она вбежала в белую кипящую пену, подняла руки над головой и нырнула под летящую навстречу волну.

Лиля неторопливо разделась. Поежилась – ночной воздух был сыроват. Осторожно ступая, пошла к воде. Вошла в нее и замерла, охваченная восторгом. Ночь была вокруг, теплая ночь и теплый океан. Разукрашенный гирляндами разноцветных огней, как призрак, проплывал мимо большой праздничный корабль. Музыка, вальс Штрауса, кажется, «Голубой Дунай», доносилась с палубы. Ритмичный шорох волн, заливающих песок, был полон благодушия и покоя.

Лиля зашла глубже и тут же почувствовала, как волна толкнула ее. Она рассмеялась, легла на спину, разбросала руки в стороны, и волна понесла ее куда-то. Она лежала, покачиваясь на воде, рассматривая низкое черное небо с мириадами звезд – больших и маленьких, – а звезды смотрели на нее. Лиля думала, что сейчас протянет руку и схватит звезду…


…Они возвращались вдоль берега, и океанские волны, легкие и нестрашные, заливали ноги. Знакомая серая чайка с зелеными ногами шла следом, надеясь на подачку. Лиля время от времени поворачивалась к ней и говорила, как собаке:

– Иди-иди, маленькая, иди, красавица, еще немного, и мы тебя накормим.

– И напоим, – добавляла Мила. – Знаешь, Лиль, – сказала она мечтательно, – когда я была маленькая, и родители еще жили вместе, и дед был жив, мы ходили ночью на реку купаться. За рекой луг, стрекотали цикады, трава пахла так, что кружилась голова. Вода в реке черная, и дорожка луны по ней, и совсем светло. Только без красок. И мне казалось, что в черной воде кто-то сидит и только и ждет, чтобы схватить меня своими лапами. И страх, и восторг. Я визжала, а дед смеялся… Так и запомнила: отец плывет к тому берегу, мама на мели – она не умела плавать, а дед тащит меня за руки, как буксир, я дрыгаю ногами и визжу.


Они шли по воде, одетые лишь в шорты, несли майки в руках – две тонкие полураздетые фигурки, исчезающие и появляющиеся снова в луче прожектора. В его свете было видно, что вода в океане прозрачная, зеленовато-голубая, а не черная. Корабль уплыл, теперь музыка доносилась из прибрежных ресторанчиков – из каждого своя. Ветерок трепал мокрые волосы девушек.

Глава 24. Счет

Серый сидел за стойкой, перебирал какие-то бумажки. Можно было без особого урона отправиться домой – какие ночью клиенты, так, забредет подгулявший латинос или черный, но Рудик приказал сидеть. Постучал пальцем по вывеске, обещавшей круглосуточный сервис. А сам, как Серый понял, рванул к Праху с отчетом. И ведь, падла, и не заикнется о том, чья идея. Не говоря уже о реализации. Получилось как в кино. Ярко и красиво. Уже показали в вечерних новостях. Журналюги успели, не подвели. Горящая машина, обгоревший труп даже показали. Прощай, Волков. Серый все-таки поквитался. Показал, кто в доме хозяин. Ты, сука, думал, что мы тут дешевки, что нас можно голыми руками, да? Накось, выкуси. Красиво получилось. И без особых материальных затрат. Чистая работа. Рудику такое не придумать. Он по старинке предпочитает кулаки или перо. Любит тишину. Старое поколение, что с них взять? Пора на пенсию. И молодежи дорогу уступить. Вот свалит, как обещал, во Флориду – а он, Серый, останется за старшего. И база есть – автозаправка, клиенты прикормленные. Они уже обсудили, и не раз – Рудик не против сдать заправку в аренду. Он, Серый, арендует, заплатит бабки хозяину, все как надо. Торгует всяким дерьмом, заправляет тачки, а настоящая работа лежит в другой плоскости, как любит повторять Рудик. Начитанный, блин. Вон сколько книжек в подсобке. Целая библиотека. Изба-читальня.


Звякнул колокольчик на двери. Серый оторвался от раздела знакомств в газете, удивившись, что не услышал шума подъехавшей машины. Лицо его стало пепельным, глаза вывалились из орбит. Он раскрыл рот, словно хотел сказать что-то, но не смог выговорить ни слова.

Шибаев рванулся к прилавку, зацепившись по дороге за ножку металлического стенда со всякой дешевой дрянью в блестящих упаковках – чипсами, печеньем, орешками. Пестрые пакетики, шурша, дождем посыпались с полок и разлетелись по пластиковому полу. Это привело Серого в чувство. Он с силой дернул ручку ящика, где лежал пистолет. Ящик вылетел из гнезда и обрушился с грохотом на пол. В следующий момент Шибаев прыгнул. Поскользнулся на пакетиках, дробя каблуками чипсы и орешки. Чудом удержавшись на ногах, перелетел тесное пространство лавки. Упав на хлипкий прилавок, который поехал в сторону под его тяжестью, Шибаев схватил Серого за грудки и рванул, не чувствуя его веса, а только проснувшуюся от удара боль в груди. Боль придала ему остервенения. Он вырвал Серого из-за прилавка.

– Тебя не учили в детстве, что нельзя баловаться с огнем? – произнес он раздельно, почти по складам, непослушными губами, испытывая ослепляющую ярость. – Ты еще не понял, что надо убраться с дороги? Ты не понимаешь с первого раза? Ты тупой?

Он говорил, вряд ли понимая, что именно, вряд ли слыша себя. Слова вырывались как сгустки ненависти. Он смотрел в белесые глаза Серого, испытывая почти наслаждение от предчувствия, медля, растягивая последнюю секунду перед ударом.

Он ударил его свободной рукой. Серый быстро опомнился и ответил. Они катались по шахматному черно-белому пластиковому полу, рыча по-звериному, размазывая кровь, давя хрустящие чипсы в сверкающей фольге…

Шибаев опомнился только тогда, когда почувствовал, как отяжелел Серый…

Он встал, хватаясь за хлипкие стенды, оперся на покосившуюся стойку, приходя в себя. Вытер рукавом лицо. Посмотрел на неподвижного Серого. Пнул ногой. Тот не пошевелился. Преодолевая боль в ребрах, сцепив зубы, нагнулся, обшарил карманы. Нашел ключи от машины.

У входа оглянулся, запечатлевая в памяти карнавальные разноцветные, как бабочки, бумажки на полу, размолотые чипсы и орешки, поваленные стенды, неподвижного человека с окровавленным лицом…

Он подошел к машине Серого. Синий «BMW», почти новый – благородно сдержанные тяжеловатые формы – солидный автомобиль для солидных людей. Для деловых. Для понимающих. Надежная машина. Он, если бы разжился бабками, купил бы точно такую. Рассекал бы по городу… Красивые дорогие вещи – право на членство в клубе и социальный статус. Даже для такой мрази, как Серый.

Мотор завелся, чуть взрыкнув, и заработал негромко и ровно. Шибаев сидел, сложив руки на руле, уставившись на приборную доску, но не видя ее, отдыхая. Он испытывал странное чувство полного слияния с окружающей средой и невесомость. Он не чувствовал боли и своего тела. Голова была тяжелая – набита чем-то вроде песка или мелких округлых камешков вроде гальки. Мысли замерли. Казалось, он спал с открытыми глазами…

Он проехал несколько кварталов, развернулся на светофоре. Поехал в обратную сторону. Унылая затрапезная американская глубинка в двух шагах от метрополии, о которой напоминал лишь непрекращающийся далекий гул, лежала вокруг. По обе стороны широкой улицы тянулись двух-трехэтажные фанерные домики – таунхаусы с намертво задраенными нечистыми окнами, из которых торчали уродливые черные ящики кондиционеров. Трещали, мигая, линялые неоновые рекламы – первые этажи были заняты индийскими и пакистанскими лавками, торгующими всякой мелочовкой, неизменным набором из сигарет, чипсов, кока-колы и лотерейных билетов. Улица пустовала в этот час.

Он ехал, как на маяк, на высокий рекламный щит заправки, сияющий красным неоном. Машина перевалила за дозволенную в черте города скорость – тридцать миль в час – и набирала обороты. Утренний сырой холод рвался в открытые окна. Александра бил озноб. Кто-то руководил его действиями, а он бездумно подчинялся. Как автомат.

Метров за пятьдесят до красного щита он пересек осевую, раскрыл дверцу и неловко вывалился из машины, одновременно щелкнув зажигалкой.

Салон, облитый бензином, вспыхнул радостно. Не чуя худого, послушный механизм, превратившийся в факел, рванулся вперед. Шибаев бросился прочь за угол ближайшего хлипкого дома, упал на землю, закрывая голову руками. Красную вспышку он скорее почувствовал, чем увидел. Секунду спустя его накрыла жаркая воздушная волна. И сразу же следом он услышал оглушительный звук взрыва.


Он шел, и кто-то, с кем он уже смирился, продолжал руководить им. Этот кто-то сидел внутри сжатой стальной пружиной – подчиняясь ему, Шибаев сворачивал за углы, уходя все дальше от горевшей заправки под пронзительный вой сирен.

Потом кто-то словно растаял, и пришла боль. Она пульсировала в грудной клетке, затылке, ушибленное плечо разрасталось, заполняя собой тесное пространство свитера. Шибаев пошарил в карманах куртки, воняющей бензином. Нашел упаковку тайленола, заботливо сунутую Суламифью. Разорвал зубами прозрачный пластик, высыпал таблетки на ладонь. Проглотил с трудом четыре, одну за другой. Было два пятнадцать – глубокая ночь стояла вокруг, разбавленная жидким неоном уличных фонарей, химической лилово-розовой рекламой, редким шумом автомобильных моторов.

Позвонить Грегу он так и не решился. Поздно. Да и не нужно…


Поблуждав по переулкам, стараясь держаться в тени, он, наконец, с облегчением вышел на знакомое место. Оглянулся. Это действительно было то место.

Красный глазок сигнализации настороженно смотрел на него. Проехала машина. Шибаев двинулся вокруг дома, внимательно рассматривая окна. То, что он собирался проделать, было старо, как мир, но, как многие хорошие старые приемы, работало безотказно. Должно сработать. В наше время никто уже не верит в эффективность подобных вещей. Простых, как бабушкин рецепт от простуды или против облысения. Пустынная улица, раннее утро, ночь, можно сказать, небольшой дом – все было в масть.

Он ступил на выступ под окном, дернул кверху оконную раму. Не очень сильно, чтобы не сломать запор. Рама затрещала, но не открылась. Тут же сработала сигнализация – он услышал слабое «квак». Никакой сирены, чтобы не тревожить жителей квартала. Он снова обогнул дом, перебежал на другую сторону улицы и укрылся за круглой афишной тумбой – отступил на заранее подготовленные позиции, как учил прадед Петр Шибаев.

Время тянулось бесконечно долго. Светящиеся стрелки часов застыли. Ничто не нарушало тишины.

Белая с синим полицейская машина с мигалкой приехала ровно через три минуты пятнадцать секунд. Один коп, светя себе фонариком, принялся обследовать дверь, другой остался за рулем. Мигал красный огонек над дверью, через каждые десять-пятнадцать секунд раздавалось знакомое негромкое кваканье, ему отвечало эхо пустых улиц. Потом первый коп надолго исчез, отправившись вокруг дома. Второй, не глуша мотор, оставался в машине.

Первый появился с другой стороны, махнул товарищу рукой: все, мол, нормально. Уселся в машину. Минут через пять она тронулась и медленно поползла к перекрестку. Свернула за ближайший угол. Шибаев не шевелился. Действия копов были предсказуемы. Он поступил бы точно так же на их месте. Объехав квартал, полицейские вернулись к дому. Остановились, но никто из машины не вышел. Полицейские сидели в машине и ждали. Шибаев в нетерпении ежесекундно смотрел на часы.

Наконец появилась красная «Хонда», неуклюже ткнулась в бордюр тротуара. Новое действующее лицо – маленькая, очень толстая женщина в бигудях, дубленке и красных атласных пижамных штанах выскочила из машины, путаясь в широченных штанинах. Была она в парчовых домашних туфлях без задников, светила голыми пятками.

К удивлению Шибаева, который наблюдал сцену из первого ряда партера, полицейский оказался русскоязычным.

– Доброе утро, – вежливо сказал он, прикладывая палец к козырьку. – Извините, что разбудили.

– Что случилось, Миш? – женщина схватилась за сердце. – Нас ограбили?

– Пока нет, – ответил русскоязычный коп. – Все спокойно. А есть что грабить? Наркотики? Спиртное? Деньги?

– Ага, щас! – ответила женщина саркастически. – Ни хрена. Не морочь мне голову. Как мама?

– Хорошо, спасибо, – вежливо ответил коп.

– И как всегда, я крайняя, – продолжала женщина. – Только заснула, приняла снотворное… я уже думала бог знает что, чуть умом не тронулась. Боюсь ночных звонков. – Она широко распахнула входную дверь, и оба скрылись внутри.

Второй коп в машине сидел неподвижно – Шибаев видел огонек его сигареты…

Он выждал минут десять после их отъезда и повторил все снова. По их действиям можно было проверять часы. Тетка в бигудях, похоже, даже не успела раздеться. Она вылетела из «Хонды» и заорала:

– Сколько можно? Ты бы, Мишка, проверил свою аппаратуру!

– Моя аппаратура в порядке, – ответил русскоязычный, нажимая на «моя». – А ваша, похоже, нет. Система старая, нужно менять. Сколько ей лет? Двадцать? Пятьдесят? Можно сдавать в музей.

– Ага, в музей, – отвечала тетка, возясь с замками. – Все такие грамотные… Тут же никого нет! Какого хрена она квакает?

– Мало ли что, – ответил коп. – Контакт отошел… короткое замыкание. Возможно, крыса или кошка. Система, откровенно говоря…

– Какая крыса? – перебила она, повернувшись возмущенно. – Какая, в задницу, крыса? Где она? Здесь только одна дурная крыса, которую можно таскать по ночам!

Полицейский не ответил. Тетка распахнула дверь и ринулась внутрь. Коп, не торопясь, последовал за ней.


Они постояли несколько минут на крыльце, негромко обсуждая обстановку. Потом подошли к машине. Миша приоткрыл дверцу, доложился. Женщина топталась рядом. Шибаев не слышал, о чем они говорили. Потом женщина запахнула дубленку и сказала раздраженно, кладя руку на рукав полицейского:

– Миша, выруби ее на хрен! Я позвоню девочкам, они выйдут на час раньше, к семи. Составь там акт, как полагается, в письменной форме со всеми печатями. Пусть шеф сам решает.

Шибаеву на миг показалось, что он не в Америке, а дома.


Старательно обходя крыльцо с видеокамерой над дверью, он подошел к знакомому окну, сунув руки поглубже в рукава, защищая разбитые пальцы, и рванул раму. Затрещав, она поехала вверх. Он снова скрылся за тумбой, выждав десять минут. Потом еще контрольные пять, на всякий случай.


Окно, как Шибаев и предполагал, оказалось в конце коридора. Фонарика у него не было. Слабый свет падал с улицы. Он сразу нашел кабинет доктора Горбаня, подергал на всякий случай ручку двери. Она была заперта. Джон Пайвен рассказывал ему о политике «открытых дверей» – все створки в кабинетах американских офисов распахнуты настежь. Все на виду так же, как и в домах без занавесок. Но, видимо, в поликлиниках политика «открытых дверей» не применяется. Во всяком случае, ночью. Хотя… днем, наверное, тоже. Не то заведение.

Шибаев пошел к регистратуре, где днем сидела девушка Рената. Здесь было темнее, чем в коридоре. Он постоял, привыкая к темноте. Он помнил, что над головой регистраторши висел стенд с ячейками под ключи. Он шагнул за стойку, зацепил кресло на колесах, которое, как живое, проворно отъехало в сторону. Он чертыхнулся и застыл, прислушиваясь. Потом нечаянно опрокинул керамический стакан с карандашами, и снова застыл. Не услышав ничего подозрительного, на ощупь собрал карандаши, сунул в стакан, который, к счастью, не разбился. Стал шарить в ячейках почти в полной темноте, ориентируясь лишь на собственную память. Сгреб четыре ключа, на всякий случай, и пошел обратно. В коридоре, к счастью, было светлее.

Он стал пробовать ключи. Подошел только четвертый – по закону подлости. Дверь распахнулась. На миг Шибаеву стало жарко от мысли, что его могут застукать. Он прислушался – ему показалось, что квакнула, срабатывая, сигнализация. Мгновенно взмокла спина. Он застыл, ловя сразу обострившимся слухом звуки с улицы. В висках тонко звенело от напряжения. Показалось…

Металлические офисные шкафы, к счастью, были не заперты. Воров здесь не опасались. Шибаев, наклоняясь под немыслимым углом, чтобы не заслонять уличного света, стал просматривать медицинские карты с фамилиями пациентов на обложке. Он прикинул, что, если девочке Ирины было пять около года назад, то родилась она, соответственно, шесть лет назад. И звали ее Виктория Яковлева. Горбань сказал, что такой пациентки у него не было, но веры его словам нет. Возможно, девочка Прахова. Виктория Прахова.

Карты с именем Виктории Яковлевой не оказалось. Не было также и карты Виктории Праховой. Шибаев и к этому был готов – девочка могла носить фамилию отца.

Он не нашел также ни одного пациента с нужным годом рождения. Самому юному из них было пятнадцать. И это оказался мальчик, а не девочка.

Шибаев задумался. Скрип заставил его вздрогнуть. Он резко повернулся. Ему показалось, что черная тонкая тень скользнула в проеме двери. Шибаев инстинктивно отшатнулся. Тень исчезла так же бесшумно, как и появилась. Он с силой провел рукой по лицу. Глюки?

Дверь снова скрипнула – ее раскачивал легкий сквознячок из коридора, и Александр невольно ухмыльнулся. Нервы ни к черту, как любит повторять Грег. Лечиться тебе надо, Шибаев.


Он нашел документы девочки в последнем ящике у самого пола. Девочку звали Виктория Резникова. Там указывалось также имя матери – Ирина Яковлева. Ленты кардиограмм, бланки анализов, рентгеновские снимки. Он и сам не знал, что хочет найти. Как ищейка шел по следу. Пролистал карту, мало что понимая. Вернее, ничего. Увидев в самом конце аккуратно подшитый документ, Шибаев подошел к окну. Документ был на русском. Прочитав, Шибаев присвистнул.

Он задвинул ящики металлического шкафа, на пороге оглянулся. Желательно не оставлять следов. Если все будет чисто, никому не придет в голову, что здесь кто-то побывал ночью. Он запер дверь кабинета, занес ключи в регистратуру. Рената удивится утром, что они окажутся в чужих ячейках, но не очень – такое случается сплошь и рядом. Тем более, когда такой видный мужчина, как Грег, нависает и говорит комплименты. Разложить их правильно Шибаев не смог – было слишком темно. А у него даже зажигалки не было.

Он вылез в окно, держа в вытянутой руке добычу, осторожно опустил на место раму. Взглянул на часы. Три сорок две. Кажется, он успевает.

Глава 25. Доктор Горбань

Доктор Горбань внезапно проснулся. Было темно, тихо и очень рано. Светящиеся стрелки будильника на тумбочке показывали три. Ему снился не совсем кошмар, а какой-то тревожный сон, в котором он бежал по каменной пустыне, перепрыгивая через длинные прямоугольные черные ямы, похожие не то на окопы, не то на разверстые могилы. На их дне шевелилось что-то вроде клубков змей, и каждый раз, зависая в прыжке над очередной ямой, доктор Горбань с ужасом ожидал, что какая-нибудь резвая гадюка вопьется в него зубами. Сон, к счастью, уже испарялся из памяти, хотя секунду назад был вполне явственен и определенен. И смысл был и логика – он, доктор Горбань, бежал, потому что очень нужно было, он убегал или догонял. Все логично, страшно и безнадежно.

Тоска и смутное беспокойство охватили Горбаня. Сердцебиение, изжога, жажда, пульс в висках для полноты ощущений. Даже как будто слегка подташнивало. Он стал вспоминать, что ел на ужин. Овсянку с фруктовыми добавками, которую ненавидел. Любому человеку известно, что просыпаться в три ночи гиблое дело. Подсознание только и ждет, чтобы навалиться и замучить тревогами и страхами. И, кажется, все путем, жизнь удалась, а страх липко ползает по хребту, и тоска смертная охватывает, как будто конец света уже за порогом. И всякие мысли о смерти и смысле жизни.

Доктор Горбань сел на кровати, спустил ноги, нашарил тапочки и, шаркая, пошел из спальни.

В гостиной было светлее от фонаря за окном. Горела зелеными глазками всякая электроника. Он вздрогнул, внезапно пронизанный ужасом, уловив краем глаза движение сбоку. Остановился, покрылся испариной и замер, перестав дышать. Секунду спустя осознал, что увидел собственное отражение в старинном зеркале в богатой золотой раме. Выдохнул с облегчением, подошел ближе. В тусклой поверхности дорогого зеркала угадывалась нелепая бесформенная фигура в белых семейных трусах и стоптанных тапочках. С тонкими ногами и большим животом. Доктор критически осматривал себя – набугривал мышцы, втягивал живот, даже побоксировал слегка воздух.

Он добрался до кухни, все еще не включая света, потянул на себя дверцу холодильника и нагнулся, заглядывая внутрь. В раздумьях, что лучше – вода или пиво, решил, что вода лучше. Пиво в три часа ночи как-то… нецивилизованно.

Он пил булькающую воду, стоя у открытого холодильника, рассматривал его содержимое – всякие баночки, кастрюли, коробочки. И большую кастрюлю с тушеной свининой, приготовленную женой так, как он любил: пожирнее, с черносливом. Свинина ночью, конечно, самоубийство, но… Доктор Горбань почувствовал, как засосало в желудке. Поколебавшись, вытащил кастрюлю, подержал немного на весу, заглушая вопли потревоженной совести. Поставил на стол, пнул ногой дверцу холодильника. Достал хлеб, вилку. Подумав еще немного, снова раскрыл холодильник и взял бутылку пива. Заодно баночку с маслинами. Не закрывая дверцу, красиво разложил на большой тарелке мясо, поковырялся в кастрюле, выуживая черносливины. Рядом с тарелкой положил хлеб. Налил пива в высокую керамическую кружку. И дернул за шнурок светильника, покачивающийся над головой – неяркий свет залил кухню. После чего уселся на табурет и задумался. Ему вдруг пришло в голову, что, во-первых, он один в квартире – жена у сестры через три улицы, у той истерический припадок после ссоры с супружником. Он не помнил, когда в последний раз оставался один. Во-вторых, он собирается устроить сабантуй в три часа ночи, что вообще не лезет ни в какие ворота. Со времен студенчества, когда он жил в общежитии, он не испытывал подобного чувства, вернее, предчувствия чего-то новенького, а также легкой оторопи от собственной бесшабашности и… и… нерастраченности! Господи, когда же это было? Столько всего с тех пор случилось и столько воды утекло…

Доктор Горбань взял обеими руками синюю кружку с пивом и припал к ней губами. Только мысль мелькнула, что не стоило пить воду.

Он так увлекся, что не услышал легкого шороха из прихожей и не почувствовал сквознячка. Прикончив пиво, он утерся рукой, что доставило ему дополнительное удовольствие. Хорошо!

Тут он увидел высокого чужого человека, стоящего в дверях кухни. Появление незнакомца настолько поразило доктора Горбаня, что у него даже мелькнула мысль, что галлюцинация. Он смотрел на пришельца, все еще держа в руке пустую кружку.

Человек шагнул к столу, и только сейчас Горбань испугался. Он попытался вскочить, но ноги его не держали, и он осел обратно на табуретку.

– Вы… вы… – пролепетал он. – Что такое… В чем дело?

– Вы меня обманули, доктор, – сказал незваный гость, усаживаясь на другой табурет напротив него. – Вот здесь документы ребенка, о котором я вас спрашивал вчера. У вас не так уж много пациентов-детей.

– Что вам надо? – спросил Горбань.

– Как вас зовут, доктор? – спросил мужчина. – По батюшке.

– Э… Леонид Яковлевич, – ответил Горбань, на секунду с ужасом осознавший, что забыл свое имя. – Что вам надо? Вы не имеете права…

– Не имею, – согласился пришелец, – и, если вы сейчас позвоните в полицию, меня арестуют. Хотите позвонить, Леонид Яковлевич?

В его словах не было издевки, он говорил вполне мирно. Но что-то сквозило в выражении лица… или глаз ночного гостя, что подсказывало доктору Горбаню – спокойствие этого человека пострашнее ярости, криков и брызганья слюной любого иного искателя приключений. Леонид Яковлевич не ответил. Только сейчас он сообразил поставить кружку на стол и сложил руки на коленях. Под тяжелым взглядом чужака ему становилось все хуже.

– Не хотите, – сказал ночной гость. – Ну и правильно. Все равно не успеете.

От последней фразы доктору стало совсем плохо.

– Вы… убьете меня? – спросил он.

– Если вы во всем чистосердечно признаетесь… – ответил человек задумчиво. – Зачем вы соврали мне?

– Я не соврал! – вскрикнул Горбань. – Честное слово! Фамилия ребенка мне ничего не сказала. Не было такой… такого, – он принялся сбивчиво объяснять. – Только потом… вечером… я вспомнил мать девочки. Но у нее другая фамилия… не помню, какая…

– Что случилось с девочкой? – спросил Шибаев.

– Я действительно оперировал ее. Девочка лечилась еще дома, от лейкемии, очень ослабленный ребенок…

– Операция прошла удачно?

– Что значит, прошла удачно? – нервно закричал доктор. – Вы знаете, что это за операция? Вы знаете, что только в двух странах мира делают подобные? Трансплантация костного мозга и стволовых клеток… это… это… высокое искусство! Чтобы вы поняли, это стимулирует образование стволовых клеток, разрушенных химиотерапией, но не всегда. То, что пациент не умер на операционном столе, не говорит о том, что операция была удачной. – Он замолчал, глядя на Шибаева испуганно. – Помню я ее мать… – пробормотал он. – Она практически переселилась в палату. И… и… а в чем, собственно, дело? Вы что, считаете, я в чем-то виноват? В чем вы меня обвиняете?

– То есть ребенку не стало лучше? – спросил Шибаев.

– Сначала стало, потом наступило ухудшение. Девочка была совсем слабенькой. Да скажите, наконец, в чем дело!

– Кто платил за операцию?

– Какой-то родственник… не помню фамилии. Вы знаете, сколько это стоит? Около ста пятидесяти тысяч долларов! Даже больше.

– Почему ей не сделали повторную операцию?

– Да не помогла бы она ребенку! Не помогла бы, понимаете? Иногда целесообразнее смириться и не мучить больного.

– Мать согласилась с вами?

– Согласилась. В медицинской карте есть ее заявление, что никаких претензий она не имеет.

– Она отказалась от повторной операции?

– Ну… не сразу. Знаете, каково матери терять единственного ребенка… мы с ней беседовали несколько раз. Это очень тяжелая операция, и никаких гарантий. Был консилиум. Поверьте, если бы была хоть малейшая надежда… Честное слово! – Доктор Горбань приложил руки к груди, глядя на Шибаева. В глазах его стояли слезы. – Что вы хотите от меня? – вдруг закричал он. – Что? Я не понимаю!

– Скажите, доктор, а если бы это был ваш ребенок, вы бы смирились или рискнули?

Шибаев чувствовал, что вопрос получился какой-то выморочный, ненужный. При чем тут это? Он кто – проповедник? Или судья? Он пришел сюда за информацией, а информация – та же математика. Факты. Он пришел за фактами. Он чувствовал, что Горбань врет, но врет как-то по-мелкому, не договаривает… Чего?

– Вы не имеете права так ставить вопрос. Вы же не врач, вы не понимаете.

Шибаев вдруг вспомнил Арика, который не подал бы доктору Горбаню руки, и выстрелил наугад:

– А если бы спонсор дал деньги на повторную операцию, вы бы взялись ее делать?

– Нельзя так упрощать вопрос, – сказал Горбань устало. – Откуда я знаю, что было бы, если бы… История не знает сослагательного наклонения. Вы представляете себе, сколько это стоит? Я действительно считал и сейчас считаю, что… Вы понимаете, что значит целесообразность?

– Доктор, «да» или «нет»?

– Адвокат спонсора действительно информировал меня, что поскольку повторная операция, скорее всего, нецелесообразна, то его клиент не будет ее оплачивать. А потом принес письмо от матери. Послушайте, – снова закричал он, – вы думаете, мы тут все бездушные и бесчеловечные люди, только за деньги… Как вы не понимаете, все имеет цену, это не я придумал! За все надо платить! Так устроен мир! Если бы мать не отказалась, можно было бы обратиться в благотворительные организации, найти деньги, не сразу, конечно… Но она же сама отказалась! Сама! Мне не в чем себя упрекнуть! Слышите, не в чем!

* * *

– Сука рваная, – сказал Грег. – Гуманист гребаный! Нет денег – подыхай. Ты его… – Он замялся.

– Нет, – ответил Шибаев. – Он жив. Я оставил его наедине с совестью.

Грег хмыкнул. Они сидели в его машине. Шибаев позвонил ему после посещения медицинского центра «Орион» и попросил отвезти к Горбаню для беседы. И захватить диктофон. Грег, как подозревал Шибаев, был в гостях, но откликнулся с готовностью. Он уже три раза прослушал откровения доктора о том, что за все нужно платить.

– Грег, – начал Шибаев, – тут такое дело…

– Я с тобой! – быстро сказал тот.

– Это понятно. Но я не об этом. Понимаешь, твоя машина… Одним словом, ее больше нет.

– Как нет? – удивился Грег. – А где она?

– Сгорела. Взорвалась. Внутрь положили взрывное устройство, замкнули на дверь и… Все примитивно, но надежно. Работает. И у нас, и у вас.

– Так это была моя машина? – Грег вытаращил глаза. – Показывали в новостях. В Чайнатауне.

– Деньги за нее я верну. Скажешь сколько. И еще… если тебя будут спрашивать, скажи, что машина в угоне.

– Не спросят, – ответил Грег. – Хозяин умер. А как же… – Он осекся. – Подожди, там же погиб человек! Передали, хозяин машины.

– Я не знаю, кто это был. Скорее всего, он пытался ее угнать. Не повезло… – Шибаев закрыл глаза, чувствуя, как накатывает тошнота.

– У нас тут тоже… пожар, – сказал Грег. – Полиции полно, пожарных…

Он покосился на Шибаева, открыл было рот, собираясь спросить о чем-то, но так и не решился. Еще раз взял в руки маленький блестящий диктофон, перемотал пленку, щелкнул кнопкой. «Адвокат спонсора действительно информировал меня, что раз повторная операция, скорее всего, нецелесообразна, то его клиент не будет ее оплачивать…» – сказал Горбань бархатным «докторским» голосом.

«Сволочь, – думал угрюмо Грег. – Не захотел возиться, не захотел разборок с социальной службой. Было б желание. И спонсор хорош…» И представилась Грегу маленькая девочка, вроде Триши, за которую он отдал бы, не задумываясь, жизнь… умирающая девочка, а здоровые мужики – жрущие, пьющие, трахающие баб – решают, целесообразно или нет. Грег почувствовал жжение в глазах и с удивлением понял, что плачет.


Шибаев открыл глаза и не сразу осознал, что сидит в машине, а рядом Грег. Кажется, он уснул. Он вдруг понял, что миссия его закончена. Почти. Близка к завершению. Правда, цена оказалось большей, чем он ожидал. Простая, казалось бы, задача – отыскать человека в эпоху информационного бума. Ан нет. Он был вымотан до предела, боль, утихшая от лекарства, вернулась и стала сильнее. Он не мог собрать мысли, чувствуя нутром, жилами, кровью, что пора сваливать. Немедленно. Уж очень он наследил. Мелькнула мысль позвонить своему старому дружку, попросить о помощи. Мелькнула и сразу же исчезла. Не будет Джон Пайвен ему помогать. Шибаев теперь вне закона. Волк, обложенный флажками. «Немедленно, – подумал он. – Сегодня, самое позднее завтра. Но лучше все-таки сегодня. Есть, кажется, вечерний рейс. И надежда на чудо…»


– Поехали, – сказал он Грегу, взглянув на часы. Половина пятого. Он проспал пятнадцать минут.

– Куда? – спросил тот.

– К Ирине.

– Подожди, Саша, – Грег смотрел на него с сомнением. – Ты что, хочешь отдать ей эту запись?

– Да. В обмен на адрес.

– Саша, но это… это жестоко! Если она узнает, что девочку можно было спасти или хотя бы попытаться… Ты представляешь, что с ней будет?

– Грег, я решаю свою задачу, понимаешь? Свою, – сказал Шибаев. Голос его звучал жестко. Ему хотелось закричать, шарахнуть разбитыми кулаками по приборной доске от досады, что приходится терять время на уговоры. Сейчас каждая минута на счету, у него земля горит под ногами. – Простенькую задачку для первого класса… – говорил он раздельно, стискивая зубы от боли и раздражения. – Я не знаю, почему она не решается. Почему все идет не так с самого начала. Это мой козырь! – Он потряс перед носом Грега папкой. – Понимаешь? Это как в картах – есть выигравший, есть дурак.

– Я не могу, Саша, – сказал Грег, не глядя на него. – Неужели ты не понимаешь? Ты же убьешь ее! У Горбаня свои задачи, у Праха свои, у тебя свои. А жизнь человека?

– Ты больше не хочешь играть в разведчиков? – не удержался Шибаев, прекрасно понимая, что говорит не то.

– Не хочу, – ответил Грег угрюмо. – Грязная игра.

– Тебе жалко Ирину, я понимаю, – Шибаев сделал новую попытку убедить Грега. – Мне тоже ее жалко, хотя она меня и подставила. Жалко… Но, поверь мне, Грег, насмотрелся я таких Ирин за свою жизнь. Такие, как она, никогда ничего не забывают. Для нее ничего не кончилось. И не кончится. Ее ребенок умирает каждый день и каждую ночь, ты это понимаешь? Она рано или поздно попадет в психушку. Или полезет в петлю. Та дрянь, которой она меня напоила, как по-твоему, зачем она ей? Ирина агрессивна, асоциальна, одинока. Добавь алкоголь и наркотики. То, что она узна́ет правду, придаст смысл ее жизни. Вот это, – он снова потряс папкой, – придаст смысл ее существованию.

– Не понял, – сказал Грег. – Что ты… о чем ты? Какой смысл?

– Даст ей возможность отомстить и… поставить, наконец, точку. Сейчас она обвиняет в смерти своего ребенка судьбу, рок, природу… не знаю… Бога! А я предложу ей сквитаться с конкретным виновником. Понимаешь? Отдать его мне.

– Ты действительно так считаешь? – Грег с сомнением всматривался в лицо Шибаева. – Какое-то иезуитство… Шоковая терапия какая-то. И ты думаешь, она сдаст тебе Праха?

– Думаю, сдаст. Или я не разбираюсь в людях. Ее кинули, ее ребенка тоже кинули. Во всяком случае, это шанс.

Грег задумчиво смотрел на Шибаева. Потом сказал:

– Саша, согласен, доктор Горбань не гуманист и вообще сука, но я не вижу тут состава преступления. Одни эмоции. Америка страна сутяг, но даже для Америки этого маловато. В чем каждого из них можно обвинить? Самое большее, выразить моральное порицание. У каждого прикрыт зад. Доктор высказал свое мнение, Ирина написала отказ, не желая мучить ребенка, Прах отказался платить, узнав, что операция бесполезна. Где криминал? Ты, Саша, идеалист.

– А ты не допускаешь мысли, что Прах сначала отказался платить, а после этого доктор Горбань отказался оперировать. У меня создалось именно такое впечатление. Сто пятьдесят тысяч баксов деньги немалые. А насчет моего идеализма… Персона Ирина тоже идеалистка. И цельная натура. Эмоции часто перевешивают доводы рассудка, сам знаешь. Я почему-то уверен: она не знает, что Прах отказался оплатить операцию. Она гибнет, понимаешь? Это шанс не только для меня, но и для нее. Разобраться и поставить наконец точку. Сквитаться за кидалово.

– Пепел Клааса стучит в мое сердце, – произнес печально Грег. – Это называется провокация. Ты жестокий человек, Саша. Я никогда не верил, что цель оправдывает средства.

– Есть другие идеи? – резко спросил теряющий терпение Шибаев. – Я пойду один.

Он посмотрел на часы. Начало шестого.

– А если… облом? Если она ничего тебе не скажет?

– Позвони Юрику, попроси, чтобы сел на ее телефон. Она не может не позвонить Праху, она захочет все выяснить. Такому гению, как твой Юрик, вычислить адрес по номеру телефона, как…

– …нормальному мужику поймать триппер, – закончил Грег. – Да уж, это про нашего Юрика.

– Саша, зачем взрывать машину? – Грег наконец задал вопрос, который смутно мучил его с самого начала, и только теперь облекся в слова. – Если они вышли на тебя, не проще ли убить? Шума меньше…

– Шума меньше, но не так эффективно. То есть меня бы замочили без вопросов, но могли оказаться свидетели, полиция проследила бы оружие, вышли бы на… если не на Серого, то на кого-нибудь рядом. И так далее. Взорвать проще, поверь мне.

– Откуда ты знаешь, что это Серый?

– Такое у меня внутреннее чувство, – ответил Шибаев. – Интуиция. Он крутился вокруг дома Ирины, мог обратить внимание на мою… твою машину. Запомнить номер. Увидел ее еще раз… Не знаю, Грег, у меня не было случая спросить.

– А если он сейчас у Ирины? – спросил Грег.

– Не думаю, – ответил Шибаев, не глядя на него… – Вряд ли…

Глава 26. Снова персона Ирина

Он с силой надавил на красную кнопку ободранного звонка на знакомой двери. Оглянулся – улица пуста. Машина Грега стояла в двух кварталах от дома Ирины. Мигнул белесо глазок – человек с той стороны подошел бесшумно и теперь рассматривал Шибаева. Он открыл рот для приготовленной заранее фразы, но этого не понадобилось, так как дверь распахнулась. Ирина даже не спросила, что ему нужно. Она стояла на пороге, заспанная, нечесаная, опухшая, в красном атласном халате поверх линялой ночной сорочки. С кроваво-красными ногтями на пальцах босых ног. Она молча смотрела на Шибаева, держась одной рукой за дверь, словно боялась упасть. Он шагнул вперед, и она посторонилась, впуская его. Вид Ирины поразил его – она, казалось, постарела лет на двадцать. Но и успокоил – значит, одна. Дверь захлопнулась, и он оказался в тесной прихожей, как в мышеловке.

Ирина, не произнеся ни слова, потащилась на кухню. Шибаев последовал за ней. Горы немытой посуды, мятые бумажные полотенца на полу. Она словно не замечала его присутствия. Но, оказалось, все-таки заметила и попыталась прибрать хоть немного – спихнула грязные чашки в мойку, – жалобно звякнуло стекло. Грузно опустилась на сразу осевший белый пластиковый стул. Встряхнула головой, откидывая назад нечесаную гриву рыжих волос. И только сейчас взглянула Шибаеву в лицо. Спросила:

– Закурить есть?

– Не курю, – ответил он. – Бросил.

Персона Ирина снова удивила его. Вместо скандальной бабы, которую он знал, перед ним сидело скукоженное потухшее существо. Кажется, без оружия. Он скользнул взглядом по отвисшим карманам ее халата – не похоже, что она таскает пистолет в них. Она даже не спросила, что ему нужно. Сидела, понурившись, уставившись в какую-то точку на полу. Казалось, она забыла о госте. Шибаев достал из шкафчика кофе – помнил, где она его держит, – джезву. Насыпал от души, долил воды из-под крана. Ему почудилось, что она шевельнулась, и он резко обернулся – Ирина вполне способна пырнуть ножом в спину. Но нет, она смирно сидела на стуле, по-прежнему уставившись взглядом в пол. Когда кофе вскипел, он налил его в чашку, пододвинул к ней.

– Чего надо? – спросила вдруг она. Похоже, проснулась. – Что ты все ходишь, душу мне рвешь? – В ее голосе не было враждебности, а только тоска.

– Пей, – ответил он. – А потом поговорим.

– Не буду я с тобой говорить, неужели не понял? Ваши разборки меня не касаются. – Она отпила глоток, обожглась и резко втянула в себя воздух. – Господи, – почти простонала, – как мне все осточертело, если бы ты только знал! Нет у меня жизни… Мама умерла, пока я здесь с Виточкой… Потом Виточка… А я осталась. – Она снова отпила кофе. – Зачем, не знаю.

– Прах твой родственник? – спросил Шибаев.

– Я жила с его братом, – ответила она. – Его убили, а Прах уехал. Виточка заболела, и Костик обещал помочь. Он и с визами нам помог. Я не верила, что она умрет, до самого конца надеялась. Все маме звонила, говорила, будто Виточка поправляется, что все будет хорошо, скоро вернемся домой… Она радовалась, а однажды не ответила, раз не ответила, другой… Я звоню соседке, а она говорит, мама в больнице – инсульт. А я не могу помочь. Виточка тоже в больнице, а я лежу без сна и представляю, как умирает мама… одна, только соседка ее навещала… Как ей бедной было страшно. А когда умирают дети – еще страшнее. Она же была всегда такой здоровенькой. Я надеялась, как я надеялась! – Она напряженно смотрела на Шибаева сухими глазами, словно надеясь услышать от него какие-то слова. – И ничего, ничего нельзя сделать! Врачи сказали, не нужно мучить, вы молодая, у вас еще будут дети… Она была как ангелочек, ласковая, нежная. Я смотрела на нее и думала, неужели это мое чудо? Нянечка еще там, дома, как-то сказала, что такие долго не живут, их забирают на небо. Тогда мне впервые стало страшно. – Она замолчала, потом спросила, поднимая на него взгляд: – У тебя есть дети?

– Есть, – ответил Шибаев. – Сын.

– Береги его… – Она говорила монотонно, сдавленным голосом и, самое страшное, не плакала. Только жилы напряглись на шее.

– Ирина… – начал Шибаев.

– Послушай, – перебила она, – уйди, а? По-хорошему. У меня никого нет, кроме Костика. Он моя семья. Мне плевать на то, что он сделал, понимаешь? Это ваши проблемы. Уходи.

– Ирина… – снова начал он. – Я говорил с доктором Горбанем. Он убедил вас отказаться от повторной операции, знаете, почему? Потому что Прах отказался платить…

– Не верю, – сказала она. – Костик не мог отказаться. Костик все для меня сделает.

– Слушайте, – он вытащил из кармана крохотную блестящую вещицу, щелкнул кнопкой.

Бархатный голос доктора Горбаня заполнил кухню: «Адвокат спонсора действительно информировал меня, что раз повторная операция, скорее всего, нецелесообразна, то его клиент не будет ее оплачивать. А потом принес письмо от матери…»

– Он убедил вас написать это письмо, – Шибаев ткнул ей медицинскую карту, раскрытую на последней странице.

Ирина, сосредоточенно слушавшая откровения Горбаня, взяла папку, стала перебирать разноцветные бумажки. Она внимательно рассматривала каждую из них и разглаживала ладонью И вдруг заплакала беззвучно. Воцарилось молчание, только раздавались тихие всхлипы Ирины…

– Ирина, вы понимаете, что Прах вас кинул? – спросил Шибаев. – Он не захотел рисковать деньгами.

Она, словно не слыша его слов, продолжала перебирать бумаги, внимательно прочитывая каждую. Слезы струились по ее лицу, она по-прежнему не издавала ни звука.

– Ирина, вы меня слышите? – Он положил руку на ее плечо. Она высвободилась из-под его руки, даже не взглянув на него. Гладила ладонью собственное письмо, словно заново переживая события годовой давности. – Ирина, где он живет? – спросил Шибаев, уже теряя надежду достучаться до нее. – Если бы не он, кто знает… может, ваша девочка была бы жива… всегда есть надежда.

Шибаев был противен самому себе. Ситуация была мерзкая, он чувствовал себя вывалявшимся в грязи. Прав Грег. А он, Шибаев, хреновый психолог. Он поднялся. Протянул руку к диктофону, но передумал, постоял минуту, глядя на Ирину, и пошел из кухни. Вряд ли она заметила его уход. Никогда еще Шибаев не видел такого сломленного человека…


– Ну что? – спросил Грег. Он, уютно устроившись в машине, слушал джазовую музыку.

– Ничего, – ответил Шибаев. – Ты был прав.

– Она тебе не поверила?

– Не знаю. Я даже не уверен, что она меня услышала. Она совсем плохая, Грег. Накачана не то алкоголем, не то наркотиками.

– И что теперь? – спросил Грег.

– Не знаю. Ты звонил Юрику?

– Юрик на посту. Ты думаешь, она позвонит?

– Не знаю. Если не позвонит, то дело швах. Думаю, позвонит, захочет спросить. Надеюсь…


…Она позвонила через девять минут. Эти девять минут ей понадобились для осмысления ситуации.

Еврейский гений Юрик позвонил через шестнадцать минут.

– Гриша, – сказал он, – пиши адрес!

– И самое главное, – заметил Грег, пряча ручку в карман пиджака, – брат даже не спросил, зачем мне это надо, представляешь? Честное слово, я дорого дал бы, чтобы понять, как у него все тут устроено! – Он постучал себя костяшками пальцев по лбу.

– Ты знаешь, где это? – спросил Шибаев, рассматривая адрес.

– Примерно, – ответил Грег. – Ирвингтон… Это небольшой городок в апстейте, миль двадцать пять отсюда на север. Похоже, сработало?

– Сработало, – ответил Шибаев. – Как добраться до этого Ирвингтона?

– Ты что, собираешься?.. – удивился Грег. – Ты же говорил, тебе нужен адрес, и все! Адрес у тебя есть, что еще? Слушай, – вдруг догадался он, – ты что, сомневаешься? Хочешь сам все проверить? Имей в виду, Саша, можешь поиметь большие неприятности.

Шибаев и сам не знал, чего хочет. Если бы Прах попался ему вчера вечером… Но вчера вечером ему попался лишь Серый, праховская шестерка, и ярость его обрушилась на него, а сейчас было утро, и он чувствовал себя выпотрошенным заживо. Задачу, поставленную перед ним Заказчиком, он решил. Разумнее всего было бы прямо сейчас рвануть в аэропорт и убраться отсюда первым же рейсом. У Заказчика счет к Праху, пусть разбираются сами. А у него, Шибаева, разве нет счета к Костику – пришло ему в голову. Костик Прах ничего ему не должен? Заказчик сказал: я хотел бы посмотреть ему в глаза. А чего хочет он, Шибаев? Тоже посмотреть в глаза Праху? Или просто посмотреть на него?

Он вдруг увидел картинку – Инга, обернувшись от двери «Золотого дракона», смотрит на него с улыбкой, в руке – ключи от машины Грега. Она легко переступает порог и исчезает. Дверь мягко качается, отсекая Ингу от него, мелодично звякает колокольчик…

Он опустил глаза, чтобы Грег не увидел сверкнувшей в них боли. Непроизвольно сжал кулаки. Он не знал, что собирается сделать. Знал только, что уехать просто так он не сможет. Он представил, как сидит в самолете, смотрит на белые облака внизу, похожие на взбитые сливки, пьет коньяк. А перед глазами одна и та же картинка – Инга на пороге «Золотого дракона». Улыбка, взмах руки, легкое движение головой – и она исчезает за дверью, уходит в темноту…

– Да, – отвечает он Грегу, который выжидательно смотрит на него, – хочу все проверить сам. Больших неприятностей постараюсь избежать. Подбрось меня до Гранд Сентрал[32]. Поезда, кажется, идут оттуда?

– Оттуда, – отвечает Грег, с сомнением глядя на Шибаева. – Но ты ничего там не найдешь. В этой деревне народу всего шесть-семь тысяч, не больше, но тянется она на мили. Там никто не ходит пешком. Не те расстояния. Я отвезу тебя, не вопрос… Сашок, ты о’кей? – внезапно спрашивает он, перебивая себя.

Шибаев только кивает в ответ, не глядя на Грега, – да, мол, в полнейшем порядке. Все прекрасно.

– Оки-доки, – подводит черту Грег и смотрит на часы: – Нам нужно попасть туда не раньше семи, когда народ двинет на службу и начнется трэфик. Иначе мы будем как на ладони. Там район для випов, это тебе не Брайтон-Бич с его давкой днем и ночью. Давай хоть по кофейку, я еще не завтракал.

– Давай, – согласился Шибаев.


Они, обжигаясь, глотали горячий кофе, единственным достоинством которого была температура. Грег ел булочку, облитую шоколадом. Шибаев взял лишь кофе. Разорвал четыре пакетика сахара, высыпал один за другим в бумажный стаканчик, размешал пластиковой палочкой.

– Саша, ты посиди, я сейчас вернусь, – Грег вскочил с места и помчался к двери, доедая на ходу.

Шибаев проводил его взглядом. Он пил кофе мелкими глотками, обжигаясь. Усталость навалилась внезапно. Болели сломанные ребра, ломило в затылке. Пронзительно ухало в висках. Он пощупал левое плечо и поморщился. Серый успел-таки приложить его. Серый… Он непроизвольно взглянул куда-то на потолок, хотя вряд ли Серый был там. Скорее всего, совсем в другом месте.

Некоторое время он рассматривал сбитые костяшки пальцев, засохшую на ранках кровь. Не успел смыть. Не до того было. Порывшись в кармане, достал болеутоляющее. Как и ночью, высыпал на ладонь четыре таблетки.


…Инга сказала: «Закрой глаза и протяни ладонь!» Из ее зажатого кулачка в руку Шибаева упал маленький тяжелый продолговатый предмет, похожий на пулю. «Не смотри, – велела Инга. – Угадай!» Он сжал предмет, пытаясь определить, что это. Она стояла рядом, затаив дыхание, упираясь лбом ему в плечо, полная ожидания. «Сдаешься?» – спросила через минуту.


…Он вздрогнул и сжался, готовый к прыжку, когда около его столика остановился здоровенный мужик в кожаной зеленой куртке с заклепками, не по возрасту легкомысленной. С соломенными прямыми волосами до плеч, с незажженной трубкой в зубах. Руки в карманах, на шее массивные металлические цепи. Гротескное престарелое дитя-цветок. Шибаев не сразу сообразил, что не так в этом человеке. Выпуклые карие глаза и длинный нос были знакомы, но все остальное… Он обалдело смотрел на Грега в камуфляже, не зная, смеяться ему или плакать.

– Ну как? – спросил довольный произведенным эффектом Грег, усаживаясь напротив. – Цимес?

– Цимес, – ответил Шибаев и с силой потер лицо ладонями, прогоняя сон. Мельком ощутил отросшую жесткую щетину…

– Я подумал, что нас могут заметить, мало ли что, – объяснил Грег. Видимо, настроился на серьезные разборки.

«Теперь точно заметят, – подумал Шибаев. – Не пропустят».

– А ты, Саша… – Грег замялся.

– Нет, – ответил Шибаев. – Правило номер один для разведчика – не выделяться. Никаких темных очков, поднятых воротников и кожаных плащей до пят.

– Но ведь маскируются же… и в книгах, и в кино, – возразил Грег.

– Маскируются, – согласился Шибаев. – Одна небросающаяся в глаза личность маскируется под другую такую же.

– А я? – Грег оглядел себя. – Ты думаешь, слишком?

– Иногда маскируются с целью отвлечь внимание, – туманно ответил Шибаев, не решаясь лишать приятеля удовольствия. – Особенно в кино.

– Тогда по коням! – бодро скомандовал Грег, допивая остывший кофе.

Оказывается, он не только переоделся, но и сменил машину. Теперь у них был черный «Шевроле» с трещиной на правой передней фаре. Грег отрывался от души, играя в солдатики. Шибаев кивнул – оценил, мол.

Он сидел рядом с Грегом, закрыв глаза, дремал под негромкий джаз, вздрагивая от пронзительных всплесков саксофона, не слыша его слов, вплетавшихся в ткань музыки. Грег рассказывал о своих детях. Средний мальчик Майкл, Миша, которому семь и который живет в Сан-Франциско с мамой, прислал письмо со своим школьным сочинением. Написал на бумаге специально для бабушки, которая не умеет читать электронную почту. На тему о бабушках и дедушках.

– Мама рыдает от радости, – говорил Грег. – Она страшно скучает и ждет зимних каникул. Ты знаешь, Саша, их школа совсем другая. Их учат думать и принимать решения. А наша давала образование. Мы же все эрудиты против них, зато они уверены в себе, знают, чего хотят. Мы в наше время все хотели быть космонавтами, физиками и полярниками. А они хотят быть брокерами и банкирами. Темы для сочинений им дают просто обалденные! О том, например, какая разница между ежом и макакой. Ты только послушай, что Мишка написал про стариков. «Когда они гуляют с нами, то все время останавливаются, чтобы рассмотреть листик или гусеницу». Представляешь? Это же философия, а? Это разница поколений – родители, которые спешат делать жизнь и деньги и никогда не остановятся рассмотреть гусеницу, и их родители, которые стоят и смотрят на гусеницу до посинения. Почему, Саша, они это делают? Лучше понимают интересы ребенка? Им самим интересно? Впадают в детство? Переоценка ценностей? Некуда спешить?

Знаешь, одна знакомая, врач, ухаживает за двумя старичками, братом и сестрой. Ему – девяносто шесть, ей – девяносто четыре. Оба всю жизнь крутились в Голливуде, семьи не завели, сумасшедшая коллекция автографов, со всеми знаменитостями на «ты», а теперь сидят на веранде, гуляют, кормят птичек. Наша знакомая ходит за ними, как за детьми. Вообще удивительная женщина! Приехала сюда в шестьдесят, выучила язык, вкалывает, как проклятая. Нелегалка, ей ничего не светит. Я иногда думаю, глядя на нее, зачем? Дома была уважаемый человек, хирург. Спрашиваю, а она говорит: не протяну там на пенсию. А сбережения ухнули. Мечтаю, говорит, поехать во Флориду, полежать на песке.

Шибаев почти не слышит Грега – так, отдельные слова долетают.


…Он раскрыл ладонь, но Инга проворно накрыла свой подарок рукой и сказала: потом рассмотришь. Это – наш ангел-хранитель.


– «Дедушка – это бойфренд бабушки», – продолжает Грег. – Просто перл! Или вот еще, слушай! «Они всегда отвечают на все вопросы, их можно спросить, почему собаки бегают за котами и почему Бог не женат». – Он засмеялся радостно. – А это вообще прикол! «Каждый должен завести себе бабушку и дедушку, особенно, если нет телевизора». Класс!

Шибаев мельком взглядывал на Грега, внутренне вздрагивая от его нелепого вида. Думая о своем, он все время забывал о новом облике приятеля.

– Внимание, подъезжаем, – объявил Грег. – Где-то здесь. Готовимся к десанту!

Они съехали на «деревенскую» дорогу, окаймленную живой изгородью из высоких кустов с темно-зелеными глянцевитыми листьями. Машин попадалось навстречу немного, узкие тротуары были пусты. В просветах живой изгороди виднелись лужайки и разномастные коттеджи.

Глава 27. Развязка

Они проехали громадный зеленый щит с названием «Доунингвуд» – так назывался кооператив, где жил Прахов. Грег, наклонившись к рулю, присматривался к названиям боковых улочек.

– Приехали! – объявил он наконец. – Вон, номер четыреста девять. Ни фига себе домина! Тут где-то рядом поместье Клинтона, в газетах было, купил за полтора миллиона. И Рокфеллеры рядом. Я читал, они в прошлом веке закупили землю сразу на обоих берегах Гудзона – на восточной стороне под дома, а на противоположной – чтобы сохранить вид на реку. Там до сих пор никто не строится. Вид там – фантастика! Дома с видом на реку стоят на сорок процентов дороже. Вот где пожить бы! – Грег был возбужден, почесывался под париком и говорил без остановки. – А ничего себе Прах устроился, нам с тобой на такое не заработать. На такое только украсть можно! Район для миддл-аппер[33] класса. А мы с тобой, Сашок, пролетарии умственного труда, как говаривал классик. А наш соотечественник Прах теперь американский миддл-аппер класс, и никто никогда не спросит, где он взял бабки.

Трехэтажный дом Кости Праха стоял на просторной зеленой лужайке. То ли обилие окон и света сказывалось, то ли мастерство архитектора – дом поражал легкостью и, казалось, парил в воздухе. Был он окружен вечнозелеными кустами и клумбами роз. Розовые кусты почти облетели, но цветы еще ярко выделялись среди зелени – белые, желтые, красные. По периметру лужайки размером с футбольное поле тянулась символическая ограда – на невысоких столбиках помещались грубо обструганные некрашеные тонкие бревна. Прекрасный светлый дом, розы и нарочито простая, деревенская – такими в наших деревнях отделяют пастбища, – потемневшая от дождей и снега ограда – все здесь кричало о деньгах, комфорте и другой жизни.

– Я тебя прикрою, – сказал Грег. – Ты вперед, я за тобой. Машину поставим у того дома, вон видишь, окна заклеены? Только построили, еще пустой. Возьми ствол, – он раскрыл «бардачок», откуда посыпались какие-то разноцветные бумажки. Достал кожаные перчатки и пистолет, уже знакомый Шибаеву. – Жаль, бинокля нет.

– Грег, – перебил его Александр, – не надо меня прикрывать. Я пойду один, а ты уедешь. Вокзал я найду сам, доберусь электричкой.

– Как это? – не понял Грег. – А я?

– А ты уедешь, – повторил Шибаев. – И чем раньше, тем лучше. Здесь полно полиции.

– А если тебе понадобится помощь? – настаивал заигравшийся Грег, не желая сдаваться.

– Грег, – произнес с нажимом Шибаев, – мне будет спокойнее, если ты уедешь. Это мои дела. Ты и так сделал почти всю работу, – добавил он великодушно.

– Саша, ты не прав, – сказал Грег. – Если мы уже здесь… А вдруг тебе придется делать ноги? Вдруг ты его попрессуешь сильнее, чем собирался? И что тогда? Смываться у всех на виду?

– Грег, остынь, – с досадой произнес Шибаев. – Не буду я никого прессовать. Просто…

Он замолчал, не зная, что еще сказать Грегу, чтобы тот понял. Он устал и был недоволен собой. Уж очень бурной выдалась ночь. Он действительно не знал, что собирается делать с Прахом. Он убедил себя, вернее, позволил Грегу убедить себя, что хочет проверить адрес. Не было в нем сейчас ни азарта, ни яростного предчувствия схватки, ни священного трепета мести, переворачивающего душу. Ничего не было. Даже сил не осталось. Одно лишь чувство порядка и долга, диктовавшее ему сделать ответный ход. Оставить за собой последнее слово. Он не думал о том, что Прах настороже, что он не один в доме и, скорее всего, вооружен. Возможно, им двигало любопытство увидеть существо живучей, непотопляемой породы, обрубившее концы, тщательно укрывшееся и продолжающее жить по тем же законам, что и там, в стране, которую он оставил. «Значит, я имею право по тем же законам… – невнятно думал Шибаев. – Имею право…»

– Ага, просто постучишь и спросишь, как пройти в библиотеку, – саркастически заметил Грег.

– Ладно, – сдался Шибаев. – Ждешь меня десять минут. И ни минутой дольше, понял?

Он подержал пистолет в руке и положил на сиденье рядом с собой. Потом сунул в карман куртки, так и не решив, правильно ли поступает.


Он неторопливо шел к дому, который становился все больше по мере приближения к нему. На открытом пространстве лужайки Шибаеву было неуютно, он чувствовал себя мишенью. Соседние дома прятались в деревьях и легкой туманной дымке. Это было и хорошо и плохо. Хорошо то, что они достаточно далеко, плохо – если его заметят, то запомнят. Здесь нет толпы, и всякий прохожий бросается в глаза. Он напрягся, ожидая окрика или хоть какого-то противодействия среды. Но все вокруг дышало миром и покоем. Светлели серые утренние сумерки, здесь было холоднее, чем в Нью-Йорке, и пахло мокрой травой. Небо было пасмурное, в воздухе висела холодная водяная взвесь. Туман был ему на руку. Шибаев шел по темным блестящим от влаги плитам дорожки, неслышно ступая, настороженный, держа под прицелом взгляда дом Праха, даже не представляя себе, что может ожидать его внутри.

Он поднялся на каменное мозаичное крыльцо. За стеклянной дверью оказалась другая – черная в виде арки, с золотой массивной ручкой. Львиная морда-звонок помещалась в центре. Тоже золотая. Шибаев потянул на себя первую прозрачную дверь. Она подалась, и он нажал на ручку второй двери. На всякий случай, перед тем, как позвонить. Дверь с львиной мордой подалась – она была не заперта. Шибаев застыл на пороге, ожидая ловушки. Звенящая тишина давила. Ему казалось, он слышит обостренным слухом шорох водяной пыли за спиной.

Внутри дома было полутемно. Слабый зеленовато-красный свет падал через витражную арку двери, освещая большую прихожую, выстланную темно-зелеными и бордовыми шершавыми каменными плитами. Не горел ни один светильник. Углы тонули в темноте. Смутно угадывалось несколько высоких черных дверей. Справа возвышалась деревянная винтовая лестница, тоже черная, с резными перилами. Сочетание белых стен и черного дерева придавало дому монастырскую строгость.

Он переступил порог, осторожно прикрыл за собой дверь. Прислушался, привыкая к атмосфере дома. Тишина и ощущение опасности. Ощущение десятков наблюдающих глаз. Пульс молотил в висках, желудок скорчился, протестуя. Он сунул руку в карман куртки, почувствовал холод металла, тот словно отрезвил его.

Он уже был готов открыть ближайшую к себе дверь, но вдруг услышал звук. Как будто вскрикнул человек или животное. Где-то наверху. Он замер и прислушался. Теперь ему показалось, что сверху доносятся голоса. Он осторожно ступил на лестницу, ожидая, что ступенька скрипнет под его ногой. Голоса затихли. Прижимаясь спиной к стене, он боком, медленно, поднимался по лестнице, замирая после каждого шага. Снова голоса – мужские, кажется, но слов не разобрать. Неясный шум… возня…

Он поднялся на второй этаж и попал в широкий темный коридор.

– Сука! – услышал явственно и отшатнулся, вдавливаясь в стену. Человек находился рядом, в ближайшей комнате, видимо, спальне. Дверь была распахнута, но угол стены мешал Шибаеву рассмотреть, что там происходит.

– Сука! – снова повторил голос. – Ты… ты… ах ты, сука рваная! – Слова извергались фонтаном, и «сука» было самым приличным.

Шибаев осторожно выглянул и застыл на месте. Это действительно была спальня, полутемная из-за задернутых наглухо темно-красных штор. Сцена, развернувшаяся перед его глазами, была неожиданной и страшной. Полуголый мужчина, маленький и проворный, молча душил женщину, которая извивалась всем телом, вцепившись в его руки в попытке вырваться. Он захватил ее сзади, видимо, врасплох, и теперь оба неуклюже топтались на месте. Персона Ирина хрипела, пытаясь оторвать руки мужчины от своего горла. Другой мужик, громадный, жирный, покрытый шерстью как орангутанг, сидел на кровати, изрыгая сочный мат. Красный свет ночника придавал сцене трагизм.

Шибаев, прийдя наконец в себя, рванулся к дерущимся. Маленький человек рухнул от его удара, как подкошенный, не издав ни звука. Женщина метнулась в сторону и упала на пол. Второй мужчина, нагой, путаясь в простынях, потянулся к тумбочке – сверкала, как полированная, его плешь в красном свете ночника. И тут вдруг раздался выстрел. За ним другой, третий. Шибаев резко обернулся и обалдел. Персона Ирина, истерзанная, всклокоченная, в разорванной на груди одежде, стояла посреди спальни, держа в вытянутых руках пистолет, и в упор расстреливала голого мужчину. С каждым выстрелом тот дергался всем телом, заваливаясь набок, продолжая упорно тянуться к ночному столику, – видимо, там хранилось оружие. После пятого выстрела он, наконец, упал навзничь, разбросав руки, на красную от крови постель. Голова, неестественно вывернутая, запрокинулась назад. Из открытого хрипящего рта вытекала, пузырясь, струйка крови. Скрюченные пальцы царапали простыню…

Все произошло так быстро, что Шибаев не смог ничего предпринять. Он был даже не уверен, что Ирина заметила его. Шевельнулся, приходя в себя, мужчина на полу. Ирина резко обернулась, почувствовав движение, – на лице смесь ярости, бешенства и испуга, и, не раздумывая, выстрелила. Голова мужчины дернулась, кровь и бело-розовые ошметки ударили в стену.

Ошалевший Шибаев смотрел на Ирину. Она, казалось, все еще не видела его. Пальцы ее разжались, пистолет упал на ковер. В спальне воняло пороховой гарью, и было трудно дышать. Красный фонарь освещал сцену бойни. Наступившая тишина оглушала…

Он помнил, как она упала на пол всего минуту назад, видимо, чтобы поднять пистолет. Представил себе, как она входит в спальню Праха, а этот… Рудик, бросается на помощь боссу.

Шибаев смотрел на Костика Праха и ничего не испытывал. Поднял пистолет, тронул Ирину за локоть.

– Пошли.

Она молча, не сопротивляясь, позволила увести себя. Ушла не оглянувшись. Тяжело ступая, ударяясь плечом о стену, спустилась по лестнице. А Шибаев прикидывал, кто мог слышать выстрелы, и если такие люди были, то сколько у них есть времени до прибытия полиции. Ему даже показалось, что он слышит приближающийся вой сирены. Наскоро протерев дверную ручку полой рубахи, обежав взглядом прихожую, в которой стало совсем светло, он осторожно приоткрыл дверь. На поляне перед домом ничего не изменилось, так же пусто и тихо. Только туман превратился в мелкий и холодный осенний дождь.


Грег уже ехал им навстречу. Шибаев поднес к глазам часы – прошло всего тринадцать минут с тех пор, как они расстались. Он угрюмо ухмыльнулся – Грег имел полное право уехать три минуты назад.


Ирина сидела неподвижно на заднем сиденье, закрыв глаза. Шибаев до сих пор был не уверен, что она узнала их.

– Что случилось? – спросил шепотом Грег, косясь в зеркало на Ирину.

– Ты ничего не слышал? – спросил Александр.

– Ничего, – ответил Грег. – Как она здесь оказалась? Раньше нас.

– Не знаю. Ирина, – он повернулся к ней. – Ирина, где ваша машина?

Она открыла глаза, посмотрела на него бессмысленным взглядом и ответила медленно:

– На парковке около вокзала. – После чего снова закрыла глаза.

– Что случилось? – снова повторил Грег. – Ты видел Праха?

– Видел, – ответил Шибаев.

– И что?

– Ничего. Давай к реке, – сказал Шибаев.

– Избавиться от улики? – догадался Грег. – Как тебе Прах?

– Не очень, – ответил Александр. – Бандюк как бандюк. Они везде одинаковые.

– Как он тебя воспринял? – не унимался Грег.

– Он меня не заметил, – ответил Шибаев. – Ему было не до меня. Грег, она… – он кивнул назад на Ирину, – …разобралась с Прахом и тем, вторым, хозяином заправки.

– Как разобралась? – не понял Грег.

– Серьезно. Не по-женски. Прах получил пять пуль, Рудику хватило одной.

Машина вильнула в сторону. Грег с изумлением уставился на Шибаева.

– Она их что, замочила? Персона Ирина?

– Вот именно. Давай к реке, Грег. Детали потом, когда выберемся.


Они остановились на смотровой площадке, откуда Гудзон был виден во всей своей красе. Даже серый дождливый день не портил его. Скалистый противоположный берег, покрытый лесом, отвесно обрывался в реку. Воображение рисовало там силуэт всадника – индейца в пышном уборе из перьев.

Шибаев размахнулся и, насколько смог далеко, бросил в реку один за другим пистолеты Ирины и Грега.


– Грег, я возьму ее тачку, поеду следом, – сказал Шибаев, когда они добрались до парковки. – Нельзя оставлять здесь Иринину машину.

– Мы все поедем на ее машине, – отозвался Грег.

– А твоя?

– Это не моя тачка.

Шибаев посмотрел на Грега. Тот выглядел дико в парике блонд и зеленой с металлическими наворотами пацанской куртке, улыбался самодовольно. Удивительно, что их не остановил полицейский патруль. Оказывается, он еще и машину угнал, отрывается от всего сердца, рейнджер. Шибаев хотел что-то сказать, но передумал. Только кивнул.


Они сворачивали на улицу Ирины, когда зазвенел мобильник Грега. Он зашарил рукой по карманам. Нашел дребезжащий телефон, ткнул к уху. Слушал со странным выражением на лице, не сводя взгляда с Шибаева.

– Что? – спросил тот, не ожидая ничего хорошего. Он оглянулся на Ирину, она сидела, упираясь виском в оконное стекло, глаза закрыты. Похоже, уснула.

– Это Юрик, – сказал Грег, пряча телефон. Лицо его было ошалевшим. – Ты представляешь… Он говорит, что она опасна, – он повел глазами в сторону Ирины.

– Юрик говорит, что она опасна? – повторил, понижая голос, Шибаев, еще раз невольно оглядываясь. – Откуда Юрик…

– Он говорит, что она не разговаривала с человеком по тому телефону, – шепотом сказал Грег.

– Ну и что?

– Юрик говорит, она подождала, пока ей ответят, и сразу отключилась.

– Проверяла, дома ли клиент, – понял Шибаев. – Почему же он сразу не сказал?

– Не придал значения, а потом подумал и решил, что надо предупредить.

– По-моему, твой Юрик опоздал, – сказал Шибаев.

Они посмотрели друг на друга и рассмеялись…

Грег запарковался у дома Ирины на обычном месте. Шибаев помог ей выбраться из машины. Оказавшись на родной улице, она взглянула вопросительно, словно не понимая, как попала сюда.

– Все, Грег, дальше я один.

– К Митке? – догадался тот.

– Нет, к сожалению, не могу. Передашь ей от меня… Скажешь, хороший она человек и очень красивая женщина. Там у нее моя сумка, заберешь деньги за машину. Юрику спасибо. Я позвоню, если все будет в порядке. Книгу не передумал писать?

– Подожди, Саша… – Грег, казалось, растерялся. – А куда же ты сейчас?

– Куда-нибудь… – Он помолчал. – Да, все собирался спросить, что там за история с маленьким мальчиком… как его? Довик?

– Это папина история, – сказал расстроенно Грег. – Об исполнении желаний. Саша…

– А какие у него были желания? – спросил Шибаев.

– Какие желания могут быть у человека в четыре года? – ответил Грег. – Придешь к нам некст тайм[34], попросишь, папа тебе расскажет. Он всем рассказывает. Ты позвонишь?

– Позвоню. Спасибо, Грег. Ты присматривай за персоной Ириной на всякий случай… Ну, баба! Завалить такого лося, как Прах!.. Даже не верится. И Рудика в придачу! – Он помолчал, раздумывая, потом сказал: – Я все прикидывал, Грег, на чем нас можно прихватить?.. Доктор Горбань свяжет убийство Праха с Ириной и со мной… возможно. Но он не дурак и, скорее всего, будет молчать. Так что, если не вылезет что-нибудь непредвиденное, то…

– …все будет о’кей, – закончил Грег. Он уже снял свой нелепый парик. – Донт ворри, Саша, би хэппи[35]. Жизнь все-таки прекрасна и удивительна!

– Желаю нам удачи, – искренне сказал Шибаев. – До свидания, Грег. И… спасибо! Привет Юрику.

Они обнялись, похлопали друг друга по спине. Ирина, стоя рядом, безучастно наблюдала за ними.

– До свидания, Ирина, – Шибаев протянул ей руку. Она, подумав, протянула в ответ свою. И, когда он уже уходил, сказала ему в спину:

– Я не писала это письмо.

Шибаев повернулся – она смотрела на него внимательно и вполне осмысленно. От ее вялости не осталось и следа. Он взглянул на Грега. Тот ответил ему недоуменным взглядом.

– Я не писала это письмо, – повторила Ирина, раздувая ноздри, и голос ее дрожал от ненависти. – Я спросила Костика про письмо. Он сказал, что ничего не знает. Он смотрел мне в глаза и говорил, что ничего не знает.

Шибаев и Грег снова переглянулись.

– Ирина, – Грег обнял ее за плечи, – пошли домой.

На крыльце он обернулся, махнул рукой Шибаеву, закричал что-то. Александр не расслышал и подошел ближе.

– Я! Ее! Напишу! – прокричал Грег. – Книгу! Кип ин тач[36], Саша!

Глава 28. Прощание

Шибаев шел по знакомой улице. В прошлый раз он был здесь ночью. Сейчас, утром, она выглядела иначе. Полутемная от крыши-эстакады, пронизанная косыми слабыми лучами солнца, просочившегося сквозь низкие тучи, содрогающаяся от лязга частых поездов, с тротуарами, запруженными лотками с зеленью, овощами, фруктами, она была другой. Народ греб в сумки на колесах неимоверное количество снеди. Запах свежего хлеба и пирожков заставил Шибаева сглотнуть слюну. Только сейчас он почувствовал, как голоден. Напряжение, державшее его на ногах всю ночь, отступило. Серый, доктор Горбань, Прах, Рудик, все отступило. Ему казалось, он упадет и уснет прямо на тротуаре. Но сначала перекусит.

Он купил десяток пирожков с мясом, какие-то консервы, навязанные продавщицей, – толстой веселой крикливой женщиной. Двери продуктового магазина были гостеприимно распахнуты – он вошел. Задержался у витрин с мясом, не зная, что выбрать.

– Вас обслужить? – спросила здоровенная жующая на ходу тетка. Она держала в руке кусок хлеба.

– Мне четыре отбивные, – попросил Шибаев. От вида жующей продавщицы он почувствовал спазм в желудке.

– Какие? – спросила она, откусывая хлеб.

– Эти! – ткнул он пальцем наугад, глотая слюну.

Она подцепила длинной вилкой мясо, плюхнула на весы, взвесила, проворно завернула. Взглянула выжидающе:

– Все?


В колбасном отделе Шибаев ткнул пальцем в ветчину. Палец как средство общения – одно из самых выразительных. Продавщица спросила о чем-то, он не понял.

– Вам послайсать? – повторила она громче. Он снова не понял. – Порезать? – крикнула она. Шибаев кивнул. Как настоящий абориген, он греб все подряд: сосиски, колбасу, вареную и копченую грудинку. С трудом заставил себя остановиться.

С нетерпением выстоял очередь в кассу в одежном отделе универмага, держа в руках пару черных футболок и джинсы, выбранные на глаз, – сообразил в последний момент, что надо переодеться.

Тощий старик у кассы, в светлом костюме и галстуке-бабочке, громко говорил по-русски кассирше, указывая на внука – хмурого мальчика лет десяти в широких обвисших штанах и майке с дикой рожей:

– Вы только гляньте на него – как они одеваются! Это же форменный гопник! Смотреть страшно. В мое время мальчики из приличной семьи так не одевались. – Он горестно качал головой, внук индифферентно смотрел в сторону, ссутулившись и сунув руки в карманы.

Шибаев открыл входную дверь. Ему казалось, он не был здесь целую вечность. Поднялся на второй этаж. Дом звучал, несмотря на будний день – в каждой квартире работал телевизор. Голоса, музыка, пулеметные очереди и полицейские сирены…

Лилина квартира встретила его относительной тишиной. Он закрыл за собой дверь, прислушался. Квартира была пуста. Он отнес на кухню пластиковые пакеты с едой. Поднял с пола осколки разбитой чашки и пестрое полотенце. Пошарил в ящиках, нашел сковородку. Вытряхнул на стол одуряюще пахнущие продукты. Нашел отбивные, бросил на сковородку. Достал тарелки, разложил остальное. Не удержался, сунул в рот кусок ветчины. Открыл бутылку пива, жадно пил из горла, обливаясь.

Раздеваясь по дороге, отправился в душ. Стоял, засыпая под горячими струями. Вдруг ему показалось, что открывается дверь – сквознячок пробежал. Он рывком отдернул клеенку – дверь была закрыта, ему показалось. Он прислонился к стене, приходя в себя. Вспомнил, как Лиля переступила через край ванны – он словно увидел ее острую коленку…

Отбивные слегка пригорели и напоминали мясо, жаренное на костре. Вдруг завопила дурным голосом сирена смоук-детектора[37]. Шибаев рванулся к окну, дернул раму. Она, как и в прошлый раз, вылетела из гнезда. Едва удержавшись на ногах, он стоял, дурак дураком, с рамой в руках. Потом осторожно прислонил ее к стене. Вернулся на кухню, достал из коробки новую бутылку пива. Мельком удивился, что «Балтика» дошагала до Брайтон-Бич. Пошарив в шкафчике, нашел соль и перец. Разорвал пластик, вытащил бородинский хлеб. Сирена закатывалась истерически, а он сидел в одном полотенце на бедрах и ел. Наворачивал. Глотал, не жуя, громадные куски мяса, запивал пивом. Никогда еще он не испытывал подобного наслаждения от еды. События прошлой ночи отступили, чувство опасности притупилось. Он был настолько измотан, что не мог уже ни о чем думать. И не хотел. Сирена заткнулась так же внезапно, как и включилась.

Он не помнил, как добрался до постели. Сдернул покрывало. Когда его щека коснулась холодной подушки, он уже спал.

* * *

Его разбудил негромкий звук извне. Он обвел взглядом комнату. Что-то неуловимо изменилось, и он не сразу понял, что. Окна! Жалюзи сейчас были опущены, а когда он пришел сюда утром, то видел линялую рекламу матрасов на крыше дома напротив. Он рывком сел, сбросил одеяло. Одежды, которую он оставил на коврике у кровати, там не было. Он обошел кровать со всех сторон – одежда исчезла. Он осторожно вышел из спальни, пересек гостиную, где стояли жидкие осенние сумерки. На кухне горел свет и пахло едой. Лиля резала длинным ножом овощи – красный перец, морковку и зелень. Нарезав, она приподняла крышку кастрюли, где булькало что-то, и бросила охапку туда. На лице ее застыло сосредоточенное выражение, рот был приоткрыт. Он стоял и наблюдал за ней. Она была в белых трусиках и розовой майке с черным котом на груди. Коричневые от загара тонкие руки и ноги, выгоревшие белые короткие прядки волос как перышки.

Почувствовав его взгляд, она обернулась. Залилась краской. И вдруг бросилась к нему, повисла на шее.

– Саша! Сашенька! – Она целовала его лицо, прижималась всем телом, всхлипывала и приговаривала: – Сашенька, я знала! Я как чувствовала, что ты здесь! Милочка не хотела, чтобы я уезжала, а я места себе не находила! Звоню тебе, а ты не отвечаешь. Я так боялась за тебя! Как я рада, Сашенька, что ты… живой! Я так боялась, если бы ты только знал!

Шибаев, взяв ее за плечи, отодвинул от себя, чтобы заглянуть в лицо. Ощутил острые плечи и спросил:

– Тебя что, не кормили там?

– Нет! – ответила она счастливо. – Я все время купалась в океане. Представляешь, даже ночью мы купались! При луне и звездах. А потом ужинали при свечах.

– Киряли небось, – сказал он тоном ворчливого дядюшки.

– Немножко, – ответила она, смеясь. – В основном, болтали.

– Одни? – к своему удивлению он почувствовал нечто вроде ревности.

– Ну… почти, – ответила она, лукаво глядя на него.

– С кем же?

– Милочкин бойфренд и его друг, программист.

– Они тоже купались в океане ночью?

– Нет! – рассмеялась она. – Мы купались при луне одни. Только девочки. И я представляла себе, что ты рядом. Честное слово, Сашенька. Лежала на воде, смотрела в небо, а звезды низкие, яркие, и ты рядом, около меня, и тоже смотришь на звезды. И мне захотелось домой, как чувствовала, что ты здесь… А к дому пробиралась огородами, боялась нарваться на Серого. Пришла, захожу в спальню – а там ты! Я даже глазам своим не поверила! Стою на пороге, шевельнуться боюсь – вдруг ты исчезнешь…

Шибаев отметил ее «домой».

– Не бойся, – он взял в ладони ее лицо. – Серого уже можно не бояться. Слушай, – он повернул ее к свету, – у тебя нос облез!

– Ага. И спина! – рассмеялась она, утыкаясь лицом ему в грудь. – И плечи. И живот. – Она задрала короткую маечку, показывая ему живот. – Видишь?

– Вижу! – ответил Шибаев, ероша ее короткие белые волосы. Загорелая, с облупившимся носом, без макияжа, она была похожа на подростка и ничем не напоминала экзотическую танцовщицу из ресторана.

Она смотрела на него в упор потемневшими глазами. Потом, привстав на цыпочки, закрыла глаза и прильнула губами к его рту…

– Я такая счастливая, Саша, – сказала она, отступая и заглядывая ему в глаза сияющими глазами. – Ты не представляешь себе, какая я счастливая!

– Лилька, какая ты еще девчонка!

– Я взрослая женщина, а не девчонка. Как ты сказал… Лилька! Скажи еще!

– Лилька! – повторил Шибаев. – Лилька-килька!

Она расхохоталась:

– Меня так дразнили во дворе. Лилька-килька! Откуда ты знаешь?

– Догадался.

– А как дразнили тебя? – спросила она.

– Не помню, – соврал он. – Я был серьезный толстый мальчик, круглый отличник. В очках. Меня никто никогда не дразнил.

Она снова рассмеялась:

– Неправда! Ты был драчливый и худой, играл в футбол, курил в туалете, а однажды взорвал кабинет химии. А потом пошел и сам признался. И девчонки за тобой бегали.

– Никто за мной не бегал, – ответил он. – Меня вообще никто никогда не замечал. И девчонок я боялся. До сих пор боюсь.

Она в восторге задрыгала ногами.

– И меня?

– И тебя, – ответил он, целуя ее в нос. – Тебя в особенности.

– Вообще-то, когда я пришел, у меня были с собой вещи, – сказал он немного погодя. – Вернее, на мне. Свитер был, точно помню. Не знаешь, где мой свитер?

– Я постирала его, – ответила она, жарко дыша ему в шею. – И все остальное. Ты что, спал в парке, пока меня не было?

– Не, в парке страшно. Я спал на вокзале.

– На вокзале нельзя спать. Там полиция гоняет.

– Я подружился с полицией. Они угощали меня пивом, а один – его зовут Джон Пайвен – даже принес из дому подушку.

– Правда? – удивилась она, заглядывая ему в лицо. – А! Сочиняешь! А я почти поверила. А давай завтра поедем на Манхэттен? Сто лет не была там, просто не с кем. Давай? Аннушка не любит Манхэттен. Когда здесь жила Мила, мы ездили часто. Просто так, поболтаться. Поглазеть на виртины. Поехали?

– Лиля… – произнес Шибаев, чувствуя, что наступает самое трудное. – Лиля, я должен уехать… сегодня. Кажется, есть рейс в девять с минутами.

– Как уехать?

В ее глазах вспыхнуло такое изумление, что Шибаеву стало не по себе. У него даже появилось невнятное чувство, что его отношения с женщинами последнее время выходят из-под контроля – они ждут от него то, чего он дать им не может. Нет у него того, что им нужно.

– К сожалению, Лилечка. Мне необходимо быть дома. Завтра же.

Он хотел добавить, что если он не свалит немедленно, то может случиться, ему придется задержаться здесь надолго, но воздержался – не хотел Лилю пугать.

Лицо ее сморщилось, и она заплакала. И всхлипывая, спросила:

– А как же я? Я люблю тебя, Саша.

– Лилечка, ты очень хороший человек, ты просто чудо, ты красивая, честное слово, но я не могу остаться, – мямлил он, не узнавая себя.

– У тебя там… кто-то есть? – спросила она, горестно глядя на него полными слез глазами.

– Никого у меня нет, не выдумывай. Честное слово!

– Хочешь, я поеду с тобой? – спросила она, с надеждой вглядываясь в его лицо. – Хочешь?

– Лилечка… – Шибаеву стало жаль ее. Славная девочка, простодушная, ласковая, принимает его таким, какой он есть. На миг мелькнула мысль, может, именно такая ему и нужна. Мелькнула и растаяла… – Лилечка, – повторил он, – я был бы счастлив, если бы у меня была такая девушка, как ты. Но при моем образе жизни, поверь мне… Тебе нужен надежный человек, семья…

– Значит, ты все-таки киллер? – спросила она печально. – Раз тебе не нужна семья.

– Я не киллер, – ответил он. – Я собака-ищейка. Бродячая собака-ищейка, которая роется на помойках.

– Мне все равно, – ответила она, прижимаясь к нему теснее. – Я люблю тебя.

– Мне не все равно. Лилечка, мне пора.

Он чувствовал себя препаршиво и хотел лишь одного – оказаться наконец в аэропорту, среди толпы, сидеть в кафешке у окна, пить кофе и рассматривать через стекло тупые морды самолетов на летном поле. И надеяться на лучшее.

Лиля плакала, не всхлипывая. Не могла остановиться. Шибаев молча гладил ее по голове, от всей души желая поскорее убраться отсюда.

– Ты меня любишь? – Она с надеждой смотрела ему в глаза.

– Очень, – ответил он. А что было делать? – Я очень тебя люблю. Ты хороший человек, – повторил он. – Ты заслуживаешь… – Он запнулся, не представляя, что говорить дальше. – Ты встретишь своего человека, поверь мне. У тебя все впереди…

Шибаев был противен сам себе. Не умеет он вытирать сопли, как называет процесс утешения Алик Дрючин, великий магистр вытирания соплей и долгих утешительных бесед с дамским полом. «А что, жалко, что ли, – говорил циник Дрючин. – Ну, пожалеешь, погладишь по голове, поругаешь того типа, из-за которого трагедия, смотришь, а она уже готова, можно брать голыми руками!»


– Ладно, – сказала вдруг Лиля, словно итог подводила. Потерлась лицом о его плечо – вытерла слезы. – Пора так пора. Мы успеем поесть? Я приготовила обед.

– Успеем, – поспешно ответил Шибаев. – Конечно, успеем. Если ты меня не накормишь, я умру голодной смертью.

– Я не дам тебе умереть, – сказала она печально. – Хоть накормлю… на прощание.

Шибаев наворачивал борщ, мясо с картошкой, салат, хвалил, расспрашивал о Флориде и ночных купаниях. Лиля перестала плакать, но почти ничего не ела, только пила красное вино. Жесткие выгоревшие перышки торчали на макушке, что придавало ей сходство с птичкой. Она по-прежнему была в белых трусиках и розовой маечке с черным котом – не стала одеваться. Шибаев жевал, поглядывал на Лилю и думал, что он запомнит ее именно такой – в маечке, пьющей вино из бокала на длинной ножке.

– Во Флориде хорошо… – говорила Лиля. – У Милы бойфренд, наверное, они поженятся. Мы купались ночью, а мимо проплывал корабль, люди смеялись, музыка… – Голос ее дрогнул. – А потом за нами шла голодная чайка, а у нас ничего с собой не было. Там тепло, солнце. А здесь скоро зима, здесь плохо зимой, снег с дождем, ветер… Я, может, снова уеду к Милочке… – Лиля говорила, не глядя на Шибаева, скорее себе, чем ему, отпивая вино маленькими глотками. – Мы всю ночь сидели, разговаривали. Мила не хотела меня отпускать. И свеча горела в банке, и ночные бабочки – как будто танцевали вокруг огня…

– А работа? – спросил Шибаев.

– Милочка нашла мне работу. А я уехала. – Она не смотрела на Шибаева, слизывала слезы кончиком языка, стараясь не всхлипывать.

– Лилечка, – Шибаев сжал ее холодную руку. – У тебя все будет хорошо. Слышишь?

Она не ответила и по-прежнему не смотрела на него. Преувеличенно внимательно рассматривала что-то в своем бокале.

– Совсем забыл, я починил тебе раму, – сказал он фальшиво-бодро.

Она кивнула. И спросила:

– Можно я тебя провожу?

– Нет, – ответил он.

Она вдруг нырнула стремительно – прижалась щекой к его руке, лежащей на столе…

Глава 29. Возвращение на круги…

Был светел ты, взятый ею

И пивший ее отравы.

Ведь звезды были крупнее,

Ведь пахли иначе травы,

Осенние травы.

Анна Ахматова

Шибаев добрался домой к вечеру, в ранних осенних сумерках. Начинался дождь. Расплатившись с водителем, он едва успел вбежать в подъезд. Дождь словно именно этого и ждал – сразу же сорвался на ливень. Потоки воды ударяли в окно. Квартира казалась темной, скучной и маленькой. Он включил везде свет, открыл окна. Звуки дождя и резкий холодный воздух заполнили комнату. Забились крыльями занавески. Кухня была непривычно пуста и казалась нежилой – ни грязной посуды, ни всякой дряни по углам. Форточка покачивалась на сквозняке. На подоконнике спал Шпана. Шибаеву показалось, кот похудел и облез за время его отсутствия. И мелькнула мысль, что, возвращаясь даже после недолгой отлучки, видишь привычное чужими глазами.

Он подошел к окну, щелкнул Шпану по круглой голове. Тот открыл один янтарный глаз. Другой не раскрывался – мешала черная засохшая кровь. Последствия драки. Шибаев сказал: «Привет». Шпана шевельнул рваным ухом. У них установились простые мужские отношения – деловые, без соплей. Вопреки этим отношениям Шибаев погладил Шпану по спине. Ощутил острый хребет и впервые подумал, что кот немолод. Восемь лет – если перевести на человеческий возраст – примерно лет сорок пять, а то и больше. Солидный мужик, а шляется как пацан. Ни семьи, ни… А что, собственно, ему нужно? Есть пристанище, какая-никакая еда, хозяин, который не пристает, не вешает идиотских ошейников с колокольчиками, не мучает антиблошиными средствами, не давит авторитетом. Такого хозяина еще поискать.

И почудилась Шибаеву некая связь между ними – оба бобыли неприкаянные, в боевых шрамах, недоверчивые, подозрительные, взгляд исподлобья. Не приученные говорить много и красиво, как, например, дядя Алик Дрючин. Сначала стреляют, потом задают вопросы. У Шибаева и не могло быть другого кота. Только такой, по имени Шпана – рыжий, с разорванным ухом и подбитым глазом. А у Шпаны и не могло быть другого хозяина, только он, Шибаев. В боевых шрамах, с подбитым глазом.

Холодильник был пуст. И девственнно чист. Неужели Вера приходила? У нее есть ключ. В дверце радовала глаз бутылка пива, одна, к сожалению. Он поставил ее на стол. Достал из укромного места початую бутылку водки. И кружку.

Сидел, опираясь локтями на стол, бессмысленно глядя на стену, ждал, пока заберет. Шпана хрипло мяукал, просил есть, терся твердой башкой о шибаевское колено…

Вечером забежал на огонек Алик Дрючин. С грохотом опустил на пол пластиковую торбу. Звякнули бутылки. Бросился на шею, припал к груди, даже всхлипнул, растроганный.

– Саша, с приездом! Я тут уже совсем дошел. Куда ни кинься… нигде ничего! Не поверишь, одни уроды. Как ты? Честное слово, здорово, что ты вернулся… Я так тебя ждал!

Речь Алика была бессвязной – видимо, успел поправиться. А теперь душа горела и жаждала продолжения в шибаевской компании, трепа до третьих петухов и новостей.

Он прижал к груди подарок Александра – бесценный «Хеннесси» в золотой элегантной коробке, купленной в «дьюти фри» в нью-йоркском аэропорту, и снова прослезился. Выпив, Алик становился сентиментальным.

– Никогда не мог понять, – сказал он погодя, вертя в руках подарок, – зачем тратить лишние деньги на бутылки и коробки, смотри, это же произведение искусства, это же Леонардо да Винчи какой-то – немыслимая красота, непостижимая форма, а зачем? Зачем, я тебя спрашиваю? Утилитарный продукт, долго не залеживается. На хрен, Саша, эта неоценимая красота? «Хеннесси» – он и в Африке «Хеннесси». А деньжищи-то, деньжищи? А?

Вопрос был философский – не жизненно важный, а так, для разгона. Для выражения сиюминутных мыслей, затравки и плавного перехода на более серьезные вещи.

– Как съездил, Саша? – спрашивал Алик Дрючин. – Удачно?

– Нормально, – отвечал Шибаев.

– Не наследил? – интересовался Алик. – Все чисто?

– Нормально, – отвечал Шибаев.

– Как я понимаю, миссия носила скорее интеллектуальный характер? – подсказывал Алик.

Шибаев молча кивал, жуя.

– Твое животное болеет, – вспомнил Дрючин. – Отказывается от пищи. Может, бешенство. Кроме того, ему, по-моему, выбили глаз.

– Уже нормально, – ответил Шибаев. Шпана наворачивал жесткое копченое мясо в углу кухни. Придавил лапой, рвал зубами, урчал от возбуждения. Некоторое время они наблюдали за котом.

– Оклемался, – заметил Дрючин. – Кошки, они живучие. А мы с моей австриячкой расплевались. Вроде кто-то у нее появился. И вся любовь. Опять мимо, – пожаловался горько. – Она, конечно, не красавица, но голова! Голова! Ты не поверишь, Саша! И чему я всегда поражался – это ее логике! Это же не женщина, это – компьютер, электронные мозги. А память! Наизусть так и шпарит целые куски из кодекса. Жаль, конечно. – Он помолчал. Снова разлил. Выпили. – А с другой стороны, – продолжал Алик, размахивая вилкой, – женщина все-таки должна создавать уют. Как твоя Верка… кстати, она приходила. Потом звонила, высказывалась про бутылки и мусор. Не поленилась. Все приставала, куда ты уехал да с кем. Говорю, в командировку уехал, один, важное дело – не верит. Знаю, говорит, ваши командировки! Как помело – быстрая, языкатая, ты ей слово – она в ответ десять. И, главное, все знает сама! Зачем тогда спрашивать? Язва. Как ты с ней уживался, Саша? Извини, конечно. Лучше без бабы вообще. Порядок в доме… На хрен мне такой порядок? Там не стань, там не сядь! Сними обувь! И никакого футбола, одни розовые сопли про любовь. И, главное, уставится на экран, слезами обливается. Нет чтобы мужа пожалеть. Ненавижу снимать обувь! Бескультурье и жлобство. Мужик в носках – это… это… как остриженный Самсон! Я, например, рта не могу раскрыть, когда в носках, так противно. Сижу как идиот, прячу ноги под стул. Моя третья вообще в гостях накрывала рукой мою рюмку, якобы уже хватит, ты и так уже… Стыдоба! Ненавижу этих баб! Все! Хватит! Ох, Сашок, как же я рад, что ты вернулся…

Шибаев молчал, Алик Дрючин говорил. Разливался соловьем, роскошно общаясь. Отводил душу, измученную изменой подруги и одиночеством.

Потом Алик спросил:

– А как твоя женщина, Саша? Инга, кажется? Как она?

Шибаев пожал плечами. Алик смотрел выжидающе – застыл с бутылкой наперевес.

– Мы не виделись, – выдавил из себя, наконец, Шибаев.

– Так много работы было? – поразился Алик. – Или… конспирация?

Шибаев кивнул неопределенно.

– Я тоже бы не отказался в Штаты, – сказал мечтательно Алик. – Что ни говори, великая страна. И что меня всегда поражало – открытость. Принимает всех, никакой ксенофобии, никакого снобизма. Свежая кровь, и в результате, смотри, как живут, а? Я читал, кто там делает открытия… ну, в науке и технике. В основном, наши люди. Компьютер, Интернет, мосты – все наши. Даже неоновый свет. Американы сами ни на что не способны, потому что зажрались. Все эмигранты! Город-то красивый? Нью-Йорк?

Шибаев кивнул. Посиделки с Аликом хороши тем, что не нужно напрягаться. Рот у Алика не закрывается. Он непринужденно перескакивает с одной темы на другую. Политика, женщины, городские сплетни, общественный транспорт, свобода печати. Ему есть что сказать по любому вопросу.

Он говорит, радуясь и освобождаясь от груза мыслей. Шибаев не слушает, думая о своем. Вспоминает…


…Одна и та же картинка снова и снова. Он бросается к горящей машине, что-то крича. Жаркий воздух ударяет в лицо. Перед машины разворочен, столб пламени и черного дыма вырывается через дыру в крыше. Какие-то горящие металлические ошметки валяются на тротуаре. Огонь с треском пожирает внутренности, добираясь до бензобака. Тошнотворно воняют горящие резина и пластик…

Он, не раздумывая, бросился бы в огонь, но вдруг увидел Ингу. Не веря глазам, он застыл, растерянно глядя на нее. Инга, тонкая, неподвижная, в своем белом плаще у стены дома. Отблеск пламени пляшет в широко раскрытых глазах, полных ужаса. Обеими руками она прижимает к груди черную сумочку.

Он не помнит, как добрался до нее. Схватил за плечи, потряс, заставляя очнуться.

– Инга! Родная моя… – бормотал он. – Господи, как же ты меня напугала!

Инга вдруг закричала, закрывая лицо ладонями. Сумочка упала на тротуар. Шибаев обнял ее, отвел руки от лица, повторяя:

– Инга, посмотри на меня, пожалуйста! Инга, смотри на меня!

Она вырывалась, крича и захлебываясь собственным криком. Ее «а-а-а» резало слух. Он ударил ее по лицу, шлепнул несильно ладонью. Она вскрикнула и отшатнулась. И впервые взглянула осмысленно.

– Сашенька, – прошептала она, узнав его и цепляясь за него. – Сашенька! Что это было?

– Идем, Инга, идем! Нам нужно уйти, – повторял он, прислушиваясь к звукам приближающихся полицейских сирен. – Сюда! Быстрее!

– Там был человек, – она показывала рукой на горящую машину. – Черный человек… Он там! Саша, он там!

Он затащил ее в первый попавшийся переулок, в другой, в третий. Инга послушно шла за ним, ступая, как автомат. Молча. Шибаев крепко держал ее за руку…


Уже в такси Инга спросила:

– Что это было, Саша? – Она смотрела на него, и лицо у нее было белым, как мел.

Он боялся, что она заплачет. Но она только смотрела своими громадными глазами, почти черными. Он обнял ее и прижал к себе. Страх стал понемногу отпускать.

– Не знаю, – ответил он. – Взорвался бензобак, наверное.

– Это бомба?

Шибаев покосился на водителя – понимает? Таксист был сикх в черной чалме.

– Не знаю, – повторил Шибаев.

– Это была бомба, – повторила Инга. – Я увидела там человека, как черная тень… около машины, он открыл дверцу, кажется. И вдруг взрыв и огонь.

Она высвободилась из его рук, откинулась на спинку сиденья, закрыла глаза.

Они спустились вместе в подземный гараж. Она протянула ему ключи от машины. Руки у нее дрожали.

– Инга… – сказал он, принимая ключи и разрываясь от чувства вины. – Пойдем, посидим где-нибудь. Тебе нужно выпить…

– Мне нужно домой, – ответила она, серьезно глядя ему в лицо. – Пожалуйста, Саша. Я хочу домой.

Она говорила ему, куда ехать. Большие дешевые дома Гарлема – конец Манхэттена – сменились пустыми пространствами за рекой. Они ехали мимо ухоженных коттеджей и газонов с гипсовыми фигурками гномов и зверей среди травы и кустов.

– Сюда, – она показала рукой. Шибаев свернул на длинную мощеную аллею, ведущую к дому. По бокам ее, в зеленых высоких кустах, прятались фонари в стиле ретро, освещая блестящие темно-зеленые листья. Небольшой зверь неторопливо перешел дорогу, сверкнул красными фосфорными глазами, нисколько не испугавшись. Шибаев притормозил, уступая дорогу.

Дом показался ему небольшим, с несуразно высокой острой крышей под серой черепицей – дом из детской сказки про гномов. Сходство со сказкой усиливали три разновеликих окна с козырьками: два обычных и одно в виде иллюминатора, – разбросанные по склону крыши. Два фонаря на крыльце, широкая стеклянная дверь, через которую взгляд Шибаева выхватил убранство дома – светлый ковер на полу, ярко горящую люстру, картины на стенах. При виде машины человек, сидевший на ступеньках, поднялся и пошел навстречу. Шибаев узнал его – это был парень из музея.

Инга открыла дверцу, парень бросился к ней, помогая выбраться из салона. Инга обняла его и заплакала. Он беспомощно топтался рядом с ней, что-то говорил, спрашивал, гладил по голове и заглядывал в лицо. Шибаев вылез из машины. Парень вопросительно взглянул на него. Кивнул, и Александр непроизвольно кивнул в ответ.

Обнимая Ингу, парень увел ее в дом. Шибаев смотрел им вслед. Инга не обернулась. Ее черная сумочка осталась лежать на дорожке. Шибаев поднял сумочку и положил на капот машины. Туда же положил ключи, которые все еще держал в руке. Постоял немного, вдыхая холодный влажный воздух, пахнущий рекой и палыми листьями. И пошел по аллее к воротам.

Машина – серебристый джип «Чероки» – нагнала его через минут пять или семь. Он успел уйти в никуда довольно далеко, не имея ни малейшего представления, как выбираться отсюда. Джип встал, из него выскочил знакомый парень. Шибаев приготовился к драке – кулаки его непроизвольно сжались. Парень, быстро и взволнованно говоря что-то, протянул руку. Шибаев понял только «спасибо». Протянул свою. Они обменялись рукопожатиями.

– Плиз, – сказал парень, раскрывая дверцу и приглашая Шибаева в машину. – Плиз…

В машине он продолжал говорить, но Шибаев уже не слушал. Он не понимал этого парня. На его месте он вмазал бы сопернику по первое число…

На железнодорожной станции парень выскочил из джипа, повел Шибаева через подвесной мост на другую сторону вокзала. «Ту Нью-Йорк», – объяснил, показывая рукой. Они стояли в ожидании поезда. Шибаев чувствовал нетерпение спутника – тот хотел быстрее вернуться. Но оставался на месте и говорил. Снова благодарил, один раз даже сказал «спасиба-хорошо» и «на здоровье». И представился – «Джон. Иван. – Засмеялся и еще раз повторил: – Иван!» И два раза пожал шибаевскую руку. «Неужели он ничего не понимает? – думал угрюмо Саша. – Ведь не дурак же…»

Теперь он, наконец, рассмотрел парня. Высокий, с него самого ростом, худощавый, сильный – видать, качается, – с приветливым улыбчивым лицом, крупными, очень белыми зубами. Шибаев испытывал странное ощущение нереальности – ему было бы намного легче, если бы Джон, наконец, ушел и оставил его одного, или ударил. И тогда он бы ответил… от души. Но Джон-Иван все улыбался, глядя ему в лицо…

«Спасибо, деньги на проезд не сунул», – угрюмо думал Александр, глядя в темное стекло. В стекле отражалось, исчезая и снова появляясь, его удлиненное расколотое лицо.

Заморосил дождь. Капли потекли по стеклам. Чужое незнакомое лицо в окне, казалось, плакало…

* * *

– Ты, Саша, не понимаешь, – доказывал Алик Дрючин, – мы в принципе не можем существовать на одном жизненном пространстве. В принципе! Они согласны терпеть тебя, если ты… А. – Он загнул указательный палец на левой руке. – Обеспечиваешь их материальными благами! Бэ. – Загнул средний палец. – Трахаешь! Вэ. – Он загнул безымянный и уставился на Шибаева. Задумался, видимо, упустив мысль. – А, к черту! – махнул рукой. – Все они одинаковы. Вот, ты говоришь, Саша, что не виделся со своей Ингой. А я думаю, она тебя просто продинамила, извини. Летом продинамила и теперь снова. А почему? – Он подождал, пока Шибаев ответит, но не дождавшись, ответил себе сам: – А потому, что независимость до добра не доводит! Вот почему. Разве я не прав, Саша? Хочу – здесь живу, хочу – там. Эмансипация, свобода, мужик на дом. – Он подумал немного и счел нужным пояснить свою мысль: – Сто баксов – и мужик на два часа. Приходит прямо домой. Здоровый амбал, который только и делает, что трахает эти денежные мешки. Головой пользуется исключительно для пережевывания пищи. И мы после этого ожидаем верности, нежности, ласки? – горько вопрошал он. – Разве мы выдержим конкуренцию с амбалом? У нас стрессы, все на нервах, острая нехватка ресурсов, и в результате – общее и частное ослабление организма… Вот и превращаемся в придаток, сексуальный придаток! А кто не может в результате ослабления организма – тому пинок под зад!

Шибаев, слушая через слово, не вникая в смысл дрючинских жалоб, молча напивался. Ему уже казалось, что он никуда не уезжал, а то, что случилось в Нью-Йорке, ему попросту приснилось. Ему было непонятно, как его выпустили из страны. «Если они так и террористов ловят… – невнятно думал он. – Тогда понятно, что…» Что было понятно – никак не додумывалось. Монотонный спотыкающийся голос Алика был как вода, капающая из крана. Оседлав своего любимого конька, путаясь и противореча самому себе, он обличал, ставил на место и разоблачал подлый женский пол. Которому в наше время нужно только одно, вернее, два – деньги и секс. Секс и деньги! А если у тебя нет ни того, ни другого, ну, не получается у тебя… А? Тогда что? Вешаться?

Около полуночи зазвонил телефон. Шибаев, покосившись на уснувшего прямо за столом Алика, цепляясь за стены, отправился в прихожую, взял трубку, бросил неприветливо:

– Да!

Человек на той стороне спросил осторожно:

– Волков, ты? Живой?

Шибаев узнал голос Заказчика.

– Живой, – ответил он.

– Когда прилетел?

– В шесть вечера. Сегодня… уже вчера. Не успел позвонить…

– Порядок. Я понимаю. Извини, что так поздно. Ты… – он запнулся. – Мне только что позвонили друзья, оттуда… так что я в курсе. А вдруг, думаю, ты уже дома. Ну ты и спец, Волков. Навел шороху. Никогда бы не подумал. Поговорить надо.

– Когда?

– Да ты погуляй, Волков, отдохни дня три, а потом сбежимся, потолкуем. Тут кое-что намечается… – Он помолчал. Потом спросил: – Ну а вообще как жизнь? В порядке?

– Жизнь в порядке, – ответил Шибаев. – Продолжается.

– Ну и молодец! Ты тут это… – Он запнулся, словно слова давались ему с трудом. – Спасибо, Волков!

– На здоровье, – ответил Александр.

Алик Дрючин, подняв голову, смотрел на вернувшегося Шибаева бессмысленным взглядом. Тот кивнул – все, мол, путем, не беспокойся, и Алик снова рухнул головой на стол.

Они выпили много – прикончили даже подарочный «Хеннесси», но Шибаева так и не забрало. Алик спал, сплющив лицо о стол, посвистывал носом. Невесть откуда взявшееся сизое перышко на кончике его носа вспархивало и опадало в такт дыханию. Шибаев потряс его за плечо. Алик продолжал спать. Он потряс сильнее. С тем же результатом. Тогда он приподнял Дрючина под мышки и поволок из кухни. Определил на раздолбанный диван в гостиной, сложил руки на груди. Алик был похож на покойника – неподвижный, с закрытыми глазами и серой небритой физиономией.

Шибаев открыл балконную дверь, и в комнату рванулся холодный воздух. Он вышел на балкон и увидел, что в природе идет снег. Дождь закончился, и начался снег. Большие невесомые хлопья, как ангельские крылья, неторопливо слетали на землю. Шибаеву показалось, что он слышит их невнятный шепот и даже разбирает слова. «Тиш-ш-ше, тиш-ш-ше, – шелестел снег. – Ш-ш-шар. Ш-ш-шелк. Ш-ш-шут. Ш-ш-шаман». В сочетании этих слов имелся, наверное, особый тайный и тонкий смысл, но был он сокрыт от Шибаева. Он стоял, опираясь спиной о дверной косяк, смотрел на кипящее белое марево. Пахло крахмальными простынями и немного арбузом. Снежинки щекотали лицо, таяли, холодные струйки стекали за ворот рубахи.

…Он нащупал в кармане маленький продолговатый, похожий на пулю, предмет, удивился вяло и вытащил. Это был подарок Инги – азиатский мудрый дедушка из слоновой кости. Он улыбался загадочно, глядя на мир раскосыми щелочками глаз, светя лысиной на непропорционально большой голове с выпуклым «рогатым» лбом. Кисти сложенных на толстом животе ручек прятались в широких рукавах кимоно.

– Поставишь на тумбочку у кровати, – сказала Инга, – проснешься утром, посмотришь и сразу вспомнишь меня. Эта нэцке называется «Постижение бытия». Он будет нашим ангелом-хранителем.

Шибаев рассмеялся тогда – уж очень мало азиатский дед был похож на ангела.

Фигурка была ледяной – маленький кусочек кости, обработанный когда-то неизвестным мастером, который так увидел постижение бытия: улыбающийся старик, словно говорящий: все суета сует, все проходит в конце концов, все конечно. А потому не рвите сердце, не мечитесь, не дергайтесь. Созерцайте и постигайте!

Он размахнулся и бросил фигурку прямо в белый кипящий водоворот снега. Вихрь подхватил улыбающегося старика и унес прочь…

* * *

…В ресторане было накурено, дым коромыслом – запрет на курение в общественных местах еще не достиг Брайтон-Бич, здесь свои взгляды на жизнь и законы, а также на обязательность их исполнения. Гремела цыганочка, певица с хриплым голосом выкрикивала знакомые слова. Арик сидел молча, всем своим видом выказывая неодобрение. Он был обижен и считал, что Суламифь должна извиниться за свое поведение. Она же считала, что ничего ему не должна, и непрерывно курила. Арик, поджав губы, мрачно наблюдал, как она вставляет тонкую сигарету в длинный мундштук, щелкает зажигалкой, щурит янтарные глаза, втягивает в себя дым. Откидывается на спинку кресла. Выпускает дым. Она не смотрит на Арика. Кажется, она забыла о нем. Арик все глубже погружается в свою обиду. Он полон горечи.

– Суламифь, – говорит он, не выдержав наконец, – что с тобой? Ты очень переменилась. Что случилось? – Он выжидательно смотрит на подругу. Она молчит. – Между вами что-то было? Я хочу знать, Суламифь. Я имею право знать, слышишь? Я тебе не чужой! Скажи мне все, Суламифь!

– Что ты хочешь знать, Арик? – отзывается она. – Ничего со мной не случилось. Просто устала немного. И не надо пить мне кровь.

– Но я же чувствую! – повышает голос Арик. – Я чувствую: с тобой что-то происходит. Я тебя прекрасно знаю, Суламифь. Никто не знает тебя так, как я! Ты сама себя не знаешь…

– Арик, иди на фиг, – привычно говорит. – Отстань!

– Не ожидал от тебя, – горько произносит Арик. – После всего, что между нами было. Не ожидал. – Он укоризненно качает головой. Суламифь смотрит на него, потом вдруг протягивает белую в веснушках руку и гладит его по щеке. Арик хватает ее ладонь и целует. – Суламифь! – восклицает он жарко. – Поклянись, что между вами ничего не было!

Она наливает себе водки и залпом выпивает. И снова закуривает длинную ароматную сигарету.

– Суламифь! – взывает Арик. – Я жду.

– Было! – говорит она громко. – Трахались и днем и ночью! Ты это хотел услышать? Ты же сам мне не звонил, забыл? – идет она в наступление. – Ты мне ни разу не позвонил за эти две недели! Ни разу! И теперь устраиваешь такой бенц? Рвешь волосы на заднице?

Растроганный Арик целует ее руку и шепчет:

– Не обижайся, Суламифь. Я так мучился. Если бы знала, как я тебя люблю!

Суламифь смотрит на улыбающегося Арика и вздыхает. Достает новую сигарету, рассеянно щурит золотые глаза…

Примечания

1

Боже, храни Америку (англ.).

2

Бордвок – дощатая тропа.

3

Золотые семисвечники.

4

Бар-мицва – празднование достижения мальчиком (13 лет), девочкой (12 лет) возраста, когда они несут ответственность перед законом, как взрослые.

5

Историю Шибаева и Инги читайте в романе «Магия имени», изд-во «Эксмо».

6

I don’t understand (англ.) – я не понимаю.

7

Спальные принадлежности. Матрасы. Разумные цены.

8

Buddy (англ. разг.) – приятель, напарник.

9

Большая коричневая сумка, обычно упаковка для товаров.

10

Заем банковский, страховка (англ.).

11

Metlife (англ.) – известная страховая компания.

12

Ян Гус – национальный герой чешского народа, идеолог чешской Реформации.

13

JFK – аэропорт им. Дж. Ф. Кеннеди.

14

Challenge (англ.) – сложная задача, проблема, вызов.

15

Продается.

16

Северная часть штата, здесь штата Нью-Йорк.

17

ФБР – Федеральное бюро расследований. ЦРУ – Центральное разведывательное управление.

18

French fries (англ.) – картофель фри.

19

Американский енот.

20

Монета в двадцать пять центов.

21

Easy come, easy qo (англ.) – соответствует русскому: как пришло, так и ушло.

22

Shut up (англ.) – заткнись.

23

Цорес (идиш) – неприятности.

24

Имеется в виду Patriot Act (англ.) – Патриатический акт, федеральный закон, принятый в США в 2001 году, дающий полиции широкие полномочия по надзору за гражданами.

25

Золотой дракон.

26

Королевский размер.

27

Mission impossible (англ.) – миссия невыполнима.

28

Trouble (англ.) – неприятности.

29

Appointment (англ.) – здесь: встреча у врача, запись заранее.

30

Separation (англ.) – отдельное проживание супругов.

31

Top secret (англ.) – совершенно секретно.

32

Центральный вокзал на Манхэттене.

33

Middle-upper class (англ.) – средний класс.

34

Next time (англ.). – В другой раз.

35

Don’t worry, be happy (англ.). – Не переживай, будь счастлив.

36

Keep in touch (англ.). – Не теряйся из виду.

37

Противопожарное устройство, реагирующее на дым.


home | my bookshelf | | Голос ангельских труб |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 1
Средний рейтинг 1.0 из 5



Оцените эту книгу