Book: Плохая хорошая девочка



Плохая хорошая девочка

Ирина Арбенина

Плохая хорошая девочка

«Похожая на гигантское чудовище громада надвигалась на город. Люди убегали… Это и вправду было похоже на охоту чудовища. Неторопливо и бесстрастно — никуда не денутся! — оно догнало их и проглотило тысячи жизней. В тот же миг поднялся жуткой силы ветер, вырывавший с корнем деревья. Я видел, как лошадь, привязанную на краю картофельного поля, вместе с деревом выбросило на противоположный склон ущелья.

В это время Воробьев присел и закрыл голову руками. Я вслед за ним. Над нами, чуть не задевая наши головы, проносились обезумевшие птицы… Тучи птиц. Как при вавилонском столпотворении перемешавшиеся в кучу — разномастные, разнопородные — они летели, дергаясь из стороны в сторону, зигзагами, словно обезумев.

Потом я узнал, что это было…»

Человек в номере гостиницы «Центральная» дочитал до конца статью в смятой газете «Московские новости» — старый номер, в который были прежде завернуты тапочки, — скомкал ее и бросил в корзину для бумаг.

Потом он подумал немного о чем-то, покачиваясь на стуле.

Затем снова достал газетный ком из корзины, тщательно разгладил его, сложил — и убрал в карман.

ЧАСТЬ I

— Ростовский! Опять приходила гражданка Беленькая. Ты бы отреагировал. А то она нас тут всех замучит!

— Отреагирую, отреагирую… — хмуро пообещал участковый.

Напоминание «коллеги» было излишним: едва участковый милиционер Юрий Петрович Ростовский, или, как его попросту звали жители «околотка», Юрочка, вошел в свой «кабинет», точней сказать, комнатушку при ГУРЭПе, выделенную ему для приема граждан, Ида Сергеевна Беленькая была уже там.

— Юрочка, голубчик… миленький, я вас очень прошу… — сразу взволнованно набросилась на участкового пожилая женщина. — Ну сил никаких больше нет! Всю ночь не спала. Вы бы хоть пришли — послушали!

— Ида Сергеевна, это что, концерт — чтобы мне на него ходить и слушать? Ну воет собака в квартире наверху… Это что, криминальное происшествие, по-вашему?! Я не могу запретить вашим соседям держать собаку, верно ведь?

— Верно… — растерянно вздохнула гражданка Беленькая, чувствуя, что ее «обходят с флангов». Несмотря на свою молодость, участковый Юра Ростовский довольно искусно умел убеждать взволнованных граждан, приходящих к нему на прием, что черное — это белое, а белое — это черное. А дело, из-за которого они так волнуются, не стоит и выеденного яйца.

— Ну вот, Ида Сергеевна, хорошо, что вы уже хоть с чем-то соглашаетесь… А собаки, должен вам сказать, так уж устроены природой-матушкой, что не могут не выть, понимаете? Они просто обязаны выть, лаять, гадить… и даже кусаться. Понимаете, природа заставляет их все это делать, хотим мы этого или нет. Вы согласны?

— Согласна.

— Ну вот и хорошо… Собака воет, ветер носит… Это жизнь. Се ля ви. Не отрицаете?

— Нет.

— Ну и хорошо, что не отрицаете. Тогда чего же вы от меня хотите?

Чувствуя себя окончательно облапошенной, Ида Сергеевна растерянно смотрела на своего участкового.

— Я бы хотела, чтобы вы все-таки пришли и послушали, Юрочка… — наконец несмело возразила она. — Понимаете… Просто смертная тоска в этом вое.

— Так уж и тоска?! — усмехнулся Юра.

— Она так воет, эта тварь, словно бы даже и не собака.

— Ничего не могу сделать, многоуважаемая Ида Сергеевна! Вскрывать квартиру без хозяев не имею никакого права.

— Где ж их взять, хозяев, если этот Петухов уже полгода, как не появляется? Что ж, так и слушать теперь этот вой?

— Так и слушать, — кивнул Юра.

— Вскрываете же вы квартиры, когда вода льется?! Горячая, например… с потолка.

— Ну то вода… Горячая! С потолка! А тут собака…

— Какая разница?!

— Как же — нет разницы?

— А если соседи терпят неудобства?

— Ну не знаю, не знаю… — Юра сделал вид, что страшно занят, листая какие-то бумажки, лежащие на столе. — А вообще-то собака, говорят, воет к похоронам, — заметил участковый.

Если это была шутка, то вышла она не совсем удачной.

— А вот этого вы, Юра, не дождетесь, — вдруг рассердилась Ида Сергеевна. — Во всяком случае, не надейтесь, что я не успею до того, как состоятся мои похороны, написать на вас жалобу!

— Ну хорошо, хорошо… Не волнуйтесь вы так, — нехотя сдался Ростовский, чувствуя, что «раунд» остается за гражданкой Беленькой. — Завтра зайду. Послушаю.

* * *

Юрино «завтра» наступило через неделю.

Фильм «Если наступит завтра» участковый Юра не смотрел. Но название слышал, и оно ему очень нравилось. Когда он, обещая что-нибудь жителям своего околотка, говорил: «Завтра», то про себя обычно добавлял именно так: «Если оно, конечно, наступит, это «завтра»…»

Однако старые женщины бывают довольно упорными в своих жалобах и склочными, а хозяин квартиры номер шестьдесят девять, где выла сутками напролет собака, так и не появлялся… И поэтому, как истинный, пусть и малого калибра, бюрократ, дав делу «вылежаться», Ростовский все же отправился туда с визитом.

Подвигло Юру к принятию этого решения и то, что, судя по данным прописки, хозяин квартиры, где выла собака, некто Петухов, был восьмидесятитрехлетним стариком… И этот Петухов мог просто помереть… Оттого и собачка его так выла. Собственно, именно это участковый имел в виду, когда говорил, что «собаки воют к похоронам»…

При таком раскладе рано или поздно квартиру все равно придется вскрывать.

Отступать было некуда, и Юра отправился на «вскрытие».

Граждане были не слишком нынче приветливы, и Юра, много таскавшийся по квартирам в поисках призывников, уже хорошо знал, что такое разбитая морда. Чтобы избежать ненужных эксцессов и неожиданностей, Ростовский, естественно, прихватил с собой подмогу. Подмогу в лице патрульного Свистунова. А также парочку понятых, а именно, саму Иду Сергеевну Беленькую и ее мужа.

Свистунов был при этом даже вооружен табельным оружием.

Действительно этот старый маразматик, хозяин шестьдесят девятой квартиры Петухов, мог оставить собаку и куда-нибудь уехать… Или просто дать дуба. И встречаться лицом к лицу, точнее, мордой к морде, с его собачкой, оголодавшей и истомившейся пару недель в одиночестве, Юре и патрульному Свистунову не слишком хотелось. Какой она еще породы, неизвестно, эта собачка! Может, вообще кровожадный питбультерьер?

Хотя гражданка Ида Сергеевна Беленькая говорила, что вообще никакой собаки у Петухова никогда не видела, тем не менее Свистунов и Юрочка были вполне готовы выстрелить в пса, если он на них бросится.

Так, всей честной компанией, столпившейся на лестничной клетке, они и приступили к вскрытию квартиры.

Но никто на них внезапно не выскочил… И даже не залаял. И даже не заскулил.

Первым в квартиру вошел Свистунов, за ним Юра. А потом порог осторожно переступили сгорающие от любопытства «понятые». Это было, конечно, не по правилам. Но «любознательность» соседей, жаждущих заглянуть в чужую жизнь, обычно пересиливает любые правила.

— Кто выл-то? — строго спросил Иду Сергеевну Юра, осторожно продвигаясь в глубь квартиры.

Ида Сергеевна Беленькая немного покраснела и промолчала. И вид у нее при этом был явно смущенный. «Можно даже подумать, — мелькнуло у Юры в голове, — что выла сама старушка…» И вся эта история от начала до конца — туфта, выдумка и плод больного старческого воображения.

— «Просто смертная тоска в этом вое»! — передразнил пенсионерку участковый. — Что-то я ничего не слышу… Никакой тоски, гражданочка!

Ида Сергеевна смутилась еще больше.

Стандартная двухкомнатная квартира выглядела почти пустой. Только толстый слой пыли, отсутствие занавесок на окнах и сильный зловонный запах…

Было ощущение, что мебель из квартиры то ли вывезли, то ли просто выкинули, как это бывает, когда начинают освобождать и готовить к ремонту выселенную квартиру. Скорей, правда, последнее. Поскольку, судя по кое-какой оставшейся здесь рухляди, была та мебель не того свойства, чтобы ее вывозить и тратиться на перевозку.

Юра, все так же осторожно продвигаясь, отправился на кухню. А Свистунов — в большую комнату.

— Вообще она уже дня два как перестала выть… — вдруг робко созналась гражданка Беленькая, которая, презрев опасность, продвигалась за Ростовским и жарко дышала ему в затылок. — Вы, Юрочка, так долго к нам собирались… Вот собака, видно, и перестала. Не дождалась вас.

— Ишь какие! Долго им. Вы что — у меня одни-единственные? — резонно возразил участковый.

— Да нет, конечно, Юрочка. Что вы… Напротив, нас-то много, собак и людей, а вы один!

— Почему не предупредили, что собака больше не воет? На кой мы квартиру-то вскрывали? — возмутился участковый.

— Не могла! — решительно возразила гражданка Беленькая. — Вы бы тогда не пришли. А вдруг она опять начнет выть?

— Ага… отдохнет немного — и завоет, — вздохнул Юра.

— Ростовский, глянь-ка! — позвал его Свистунов.

В углу пустой, совершенно свободной от мебели комнаты лежал на полу человек.

Лежал, свернувшись как-то по-звериному, калачиком…

Юра наклонился и сморщился:

— Пахнет, гаже не придумаешь!

Участковый брезгливо дотронулся до голой лодыжки, высовывающейся из задранной брючины.

— Мертвый, кажется.

— Какое там «кажется»! — возразил Свистунов. — Окоченел уже… Стопроцентный труп.

— А зарос-то как… — заметил Ростовский.

— Ага…

— Да, на трупах, говорят, волосы быстро растут, — глубокомысленно вздохнул участковый.

— Ну, на этом, и когда живой был, видно, росли неплохо!

— А когда ему было бриться, если он все время выл?

— Ты думаешь, это он выл?

— Да это я так… к слову. Шутка!

— Слушай… А костюм-то на нем совсем новый. Дешевый, правда. Но, видно, совсем недавно купленный.

— Точно. Даже бирка внутри еще не отрезана. — Юра с удивлением дотронулся до магазинного ярлыка, край которого высовывался из-под полы пиджака. — Странно: костюм новый, а такой измятый и испачканный! Будто, как купил и надел, так и не снимал ни разу.

— Думаешь?

— Ага. Уж больно заляпан костюмчик.

— Да… Похоже, парень не слишком любил пользоваться салфетками. Как так можно есть? Прямо как свинья! — морщась, заметил Свистунов, продолжая рассматривать лежащий в углу труп.

— Да он и пуговицы, кажется, застегивать не умел.

— Ага… Потому, видно, и рубашку не стал надевать. Смотри, даже нижнего белья на нем нет. На голое тело пиджак и брюки натянул.

— А может, он не сам надевал?

— То есть?

— Может, на него надели?

— На труп?

— Ну, может, не на труп, а на бездыханное тело. Или на человека, временно выведенного «в отключку».

— На человека? — Участковый пожал плечами. — Да он и на человека не похож…

— Это хозяин квартиры? — строго обратился Юра к пенсионерке Беленькой, указывая на скрюченный труп.

— Нет! — Ида Сергеевна испуганно покачала головой. — Это не хозяин. Не Петухов это, не Георгий…

— А кто же это?

— Бомж какой-то, может? — выдвинул предположение Свистунов.

— Да уж больно дико выглядит этот тип, — заметил Юра.

— Ну так бомж ведь!

— Даже — для бомжа.

— Тогда кто это?

— А почем я знаю?

— Слушай-ка, Ростовский… — вдруг озадаченно стал озираться по сторонам Свистунов.

— Чего?

— А где же все-таки собака?

— Верно, нет…

— Может, она выбежала, когда мы дверь открыли?

— Да непохоже.

— Но ведь нет же собаки?

— Нет.

— Но ведь была!

— Да, жильцы говорят, что выла… Очень выла.

— Да что там выла… Погляди! — Милиционер Свистунов указал на обглоданные кости, разбросанные по комнате. — Видно, сырым мясом пса кормили.

— Точно.

— Знаешь, что… Осмотри-ка еще эту квартирку!

И милиционеры, снова разделившись, стали обходить квартиру, рассматривая немногие под толстым слоем пыли находившиеся в ней вещи.

— Ну что? — не обнаружив ничего примечательного, наконец окликнул Свистунова Юра. — Нашел что-нибудь интересное?

— Я — нет…

— Вот и я — нет.

— Если только вот это?

— Камень?

— Ага… Камень какой-то!

— Орехи колоть?

— Да нет… Смотри, как упакован. В коробке лежит.

— Да?

— Там еще что-то есть.

Свистунов достал из коробки вслед за серым, размером с два милицейских кулака камнем какую-то тетрадь.

— Что в ней?

— Откуда я знаю? На обложке написано: «Тетрадь для рисования». И листы, видишь, какие плотные…

Свистунов открыл первую страницу тетради.

Она была довольно мелко исписана карандашом. Свистунов перевернул страницу.

— Смотри-ка, Ростовский, а тут и правда рисунки.

— Ага. — Юра тоже заглянул через плечо Свистунова в тетрадь.

— Ростовский, ты когда-нибудь такое видел?

— Вроде нет. Не приходилось.

— Похоже, это дневник. И, похоже, девчачий…

— Почему ты так решил?

— А почерк мелкий… аккуратненький такой… как у отличницы.

— Да?

— Ну говорю же. У меня девчонка знакомая была — такие же тетрадочки все вела.

— Знаток, значит?

— Тут и имя, кажется, есть. В самом начале. Элла. Так и написано. Элла Фишкис. Дневник.

— Фишкис? Это что — фамилия? Или так — кликуха?

— Не знаю. Может, фамилия, а может, кто-то прикалывался…

— Вот именно — «кто-то»! Зачем этой девчонке писать свое имя? Дневник пишут для себя.

— Ну, может, на случай, если потеряется.

— Кто?

— Не «кто», а «что» — дневник.

— А может, на случай, если потеряется она сама?

— Ага. А эта тетрадка вроде бутылки с запиской, которую она в море бросили?

— Скажешь тоже…

— А вообще, Ростовский, мне пора.

У Свистунова и правда в это время ожила и забубнила рация.

— Я тут с вашими несуществующими «собаками Баскервилей» и так сильно подзадержался, — заметил патрульный.

— Ну уж и задержался.

— Короче! Давай, Ростовский, составляй протокол. Пусть твои понятые подпишут. А я пошел!

— А камень?

— Его что — убили этим камнем? Этого парня?

— Да вроде нет. Никаких следов, свидетельствующих, что камень использовали как орудие преступления, — стараясь выглядеть солидно, заметил Юра, — крови запекшейся или чего другого вроде бы не заметно.

— Ну вот видишь!

— Да и голова у мужика не пробита, — заметил Юра. — Я вообще не понимаю, почему он умер? Вроде не душили. Непонятно, в общем! Причин, во всяком случае видимых, нет.

— Ну так и оставь его, этот камень, — посоветовал Свистунов. — Кому он нужен?

— А тетрадь?

— Ну хочешь, почитай на досуге.

И Свистунов протянул Юре тетрадь.

— Почему я?

— Ну твой же участок… твоя территория. Может, чего обнаружишь. Какие-нибудь заметки содержательницы притона. Вот и будешь «в курсе».

— Только притона не хватало на мою голову.

— Ну, не хочешь — не читай. Мне как-то по фигу.

Лучше б Юра не читал…



Дневник

«Каждый год недельку-другую я непременно гощу в столице одной из стран Балтии — у своей тети Агнессы Йозефовны Горчицкой.

Дело в том, что тетя Агнесса и ее муж профессор Мирослав Горчицкий умудрились появиться на свет в один и тот же день и в один тот же год…

Это совпадение настолько их спустя даже и сорок лет после женитьбы потрясает, что на этот свой «сдвоенный» день рождения они непременно приглашают всех самых дорогих им людей, где бы они в это время ни находились.

А уж приедут гости — не приедут, как получится…

В общем, они приглашают всех, кого только можно пригласить.

А судьба, по правде сказать, разбросала наш родственный клан по всему свету.

«Выписывают» Горчицкие и меня вместе с Диди на недельку из Москвы.

Диди — это моя собачка. Удивительная собачка. Диди, на мой взгляд, обладает немыслимыми достоинствами. Сверхчувствительностью, интуицией, знанием людей, мудростью и необъяснимой для такого хрупкого и легко уязвимого существа храбростью. Легко быть смелым, если ты весишь сто килограммов и вооружен здоровенными клыками, а вот попробуй сохранить чувство собственного достоинства, когда твоя бесстрашная душа вселилась в такое смешное и хрупкое тело. И весит вся эта конструкция — душа плюс тело — не более килограмма. Но бесстрашному Диди это удалось!

Мы никогда не расстаемся с ним. И эта поездка тоже не стала исключением. Горчицкие заранее прислали приглашение, и мы тронулись в путь.

Надо заметить, что именно в этот раз мне, как ни странно, очень не хотелось ехать в гости к моим родственникам. Странно, потому что обычно я всегда еду к ним с удовольствием. Но в этот раз…

Вот и говори после этого, что предчувствия обманывают. Может, кого-то они и обманывают, но не меня!

В общем, что-то удерживало меня от этой поездки.

Но дядя Мирослав не однажды уже намекал мне в письмах, что тетя Агнесса, возможно, тяжело больна. Правда, якобы сама Агнесса Йозефовна, да и врачи тщательно это от него скрывают. Но у него есть ощущение, признавался мне в письме дядя, что этот их «сдвоенный» день рождения может оказаться последним… Да, вот так, ни больше ни меньше!

Дядю своего я уважаю необычайно. Профессор Мирослав Горчицкий — главный хранитель отдела минералогии в Национальном музее природоведения. А моя тетя…

Тетя Агнесса после того, как вышла на пенсию, уже лет пять просто «сидит» в залах этого музея и следит за тем, чтобы посетители не трогали экспонаты. Такая у нее работа. И так оно и происходило до самого последнего времени. На все попытки дяди Мирослава заставить ее уйти с работы и заняться своим здоровьем Агнесса Йозефовна отвечала решительным отказом. И все ходила и ходила на работу в свой зал номер четырнадцать!

Это существенная деталь, поскольку именно с того, что тетя Агнесса попросила меня посидеть вместо нее в зале номер четырнадцать, все и началось. Тетя Агнесса с самого утра выглядела в тот день неважно. Но все равно отправилась в музей. К концу дня ей стало еще хуже, и к тому же вдруг выяснилось, что у нее закончилось какое-то очень важное лекарство.

Дядя Мирослав в тот день в музее отсутствовал. Он был на какой-то очень важной научной конференции. Для него, разумеется, важной — у большей части человечества название этой конференции вызвало бы зевоту. Что-то вроде: «Глобальные катастрофы Земли и массовое вымирание на границе мелового и третичного периодов в свете новых данных анализа содержания иридия в отложениях вулканических кратеров».

Не каждому это и выговорить удастся. Собственно, если говорить проще: речь идет лишь о том, что на нашей матушке Земле время от времени «отчего-то» случались эти самые глобальные катастрофы. Катастрофы, после которых на планете вымирало почти все, что на ней двигалось и шевелилось. И существует предположение ученых, что происходило это в результате столкновений Земли с кое-какими довольно крупными космическими телами… Очень крупными камешками типа астероидов!

Кстати сказать, одно такое место, где шестьдесят шесть миллионов лет назад подобный астероид шлепнулся, даже обнаружено: это вулкан Чикхулуб в Мексике. Этот самый вулкан — не что иное, как вмятина от удара. На дядином языке называется «ударным кратером».

Но кого из прохожих, торопящихся мимо Национального музея по своим делам, скажите, это волнует? Люди сейчас озабочены тем, как наскрести сто долларов, чтобы заплатить за горячие батареи в своих квартирах. Какая им разница, кто, отчего и как вымер «на границе мелового и третичного периодов»? Самим бы не вымереть!

Дядя же Мирослав, напротив, относится к тем редким чудакам, которых совсем не колышет, куда подевались его запонки и сколько что стоит сегодня в магазинах. Зато таких чудаков, как он, до мурашек на коже волнует: действительно ли облако пыли, которое поднялось оттого, что гигантский астероид треснулся о Землю, закрыло когда-то свет солнца? И потому прекратился фотосинтез, и растения погибли, и те, кто ими питался, тоже — ведь им нечего стало есть. И «цепочка жизни» оборвалась. И так «они все и вымерли»?

В общем, то, что нисколько не волнует прохожих, торопящихся по улице, до глубины души волнует моего дядю Мирослава.

Некоторым людям даже кажется, что таких чудаков, как профессор Горчицкий, на самом деле не бывает, что их придумали те, кто пишет книжки. Так вот, мой дядя Мирослав существует на самом деле!


Но так случилось, что в тот день профессор был «страшно занят» на «очень важной конференции», а тетя Агнесса, чтобы его не беспокоить, позвонила мне.

Позвонила и попросила меня прийти в музей — посидеть в зале вместо нее. А сама тетя Агнесса пошла к врачу.

Конечно, я выполнила ее просьбу. Я взяла Диди и отправилась в Национальный музей природоведения.

Дело в том, что в отличие от других представителей этой породы, отличающихся тревожностью, мнительностью и невероятной брехливостью, мой тойтерьер высокоразумное и врожденно интеллигентное существо. Его можно брать в музей. У Диди есть только один недостаток. Если оставить его в квартире одного, он может заболеть от одиночества и даже умереть. Однажды, когда я попробовала это сделать, Диди и в самом деле чуть не умер. Я ушла по магазинам, а когда вернулась — на диване вместо моей собачки лежала какая-то безжизненная тряпочка с померкшим от тоски и отчаяния взором. Когда я вошла в комнату, у Диди даже уже не было сил залаять. С тех пор я всегда беру его с собой. В особой сумке ношу, как носят маленьких детей.

Надо сказать, что выполняла я тетину просьбу с большим удовольствием. Я люблю Национальный музей, люблю его тишину, пустынные залы. В его прекрасной тишине моя жизнь не кажется мне очень уж нелепой, и так хорошо просто сидеть и мечтать и думать обо всем на свете…

Диди дремал в моем рюкзачке, день за окном потихоньку угасал. Увы, это великолепное уединение «на рабочем месте» было нарушено.

Потом я не раз вспоминала: о чем я подумала, когда этот посетитель вошел в зал номер четырнадцать?

А подумала я тогда, что внешность и облик этого вызывающе рыжего человека были слишком плутоваты и простоваты для завсегдатая музейных залов. Проще говоря, это была самая настоящая рожа! Парень отнюдь не был похож на посетителя «культурных учреждений». Где-нибудь на блошином рынке таких личностей навалом, но в музеях они бывают редко.

Впрочем, случайные люди в отделе минералогии не редкость. Их сюда привлекают тишина и безлюдье. Например, какая-нибудь парочка, у которой нет денег на «места для поцелуев» в кинотеатре, бывает, забежит. Обычно такие посетители очень удивляются, что они не одни, когда под тетей Агнессой заскрипит стульчик или она чихнет, очнувшись от дремы, или зевнет…

Тетя сама уже давно похожа на экспонат. И внутренне (чего только стоят ее старомодные радения за «народное достояние», «идеалы науки», ее стыдливость, ее совестливость?!), и внешне. Так что не заметить ее среди других музейных экспонатов ничего не стоит.

Но на сей раз на месте Агнессы Йозефовны была я. И меня явно заметили. Стрельнув глазами — причем довольно воровато! — в мою сторону, посетитель принялся бродить по залу, а я…

Увы… Бдительность — мое слабое место. Отметив про себя лишь, что выглядит посетитель довольно странно, я потерта к нему всякий интерес.

Я даже решительно усмирила Диди, недовольно и как-то чересчур злобно заворчавшего в рюкзаке. «Нельзя шуметь в музее!» — прошептала я. И Диди недовольно, но послушно затих. А я снова стала думать о своем. Ну, может, не совсем «о девичьем», но о своем…

А этот тип прошелся не спеша вдоль стеклянных витрин и, остановившись возле раздела «Метеориты», принялся задумчиво их разглядывать. Время от времени он тянул себя за нос — и без того, надо сказать, довольно длинный! — словно поставил перед собой цель превратить его в конце концов в небольшой хобот.

Ну разные у людей вредные привычки: одни, когда задумаются, грызут ногти, другие — чешут затылок, третьи — барабанят пальцами, а этот вот тянул себя за нос.

Созерцать это не доставляло мне никакого удовольствия, и я отвернулась к окну, глядя на вечерний, уже освещенный огнями город. Тем более что прозрачный ящик для пожертвований, украшением которого была стодолларовая купюра, подаренная для поддержания музея некоторое время назад каким-то заезжим американцем, находился у меня в поле зрения. Он отражался в зеркально чернеющем оконном стекле и был хорошо мне виден. Бриллиантов в нашем зале номер четырнадцать нет. А более этому посетителю в отделе минералогии покуситься было не на что. Так думала я…

И тут раздался звон разбивающегося стекла. Я испуганно оглянулась. Однако ящик для пожертвований стоял на своем месте — целехонек. А вот в одной из застекленных витрин зала зияла дыра.

Я бросилась к витрине. Увы… Рядом с одной из табличек теперь была пустота.

Я-то боялась за стодолларовую купюру. А он, этот рыжий, вот что оказывается — похитил экспонат!

Растерянно наклонившись над разбитой витриной, я прочитала название экспоната.

Там было написано: «Хондрит».


То, что началось дальше, нельзя сравнить даже с накалом страстей в древнегреческой трагедии. К тому же в древнегреческой трагедии во всем виноваты древнегреческие боги, а тут во всем оказалась виновата я.

Когда дядя Мирослав узнал о том, что случилось в музее, он та-ак закатил глаза! Я уж даже думала: они больше и не вернутся на привычное место.

Дело в том, что этот самый довольно невзрачный на вид хондрит — обломок астероида, пояс которых располагается где-то (уж не знаю точно где!) между Марсом и Юпитером. Хондритам испокон веков приписывают особые свойства. Считалось, например, что поскольку они падали с неба, то вполне могли быть посланы богами. Так думали необразованные народные массы. Но не только массы. Особенно хондриты ценят ученые. Поскольку в них, кроме элементов, обычных для земных пород, есть еще и так называемое «металлическое железо». На земной поверхности это самое железо встречается довольно редко. Большая его часть, принесенная на Землю вместе с космической пылью, расплавилась и опустилась к центру планеты. И составляет, между прочим, теперь металлическое ядро нашей Земли.

— Вы хоть понимаете, Элла, что случилось? Украден ценнейший экспонат! Подобно Розеттскому камню, этот хондрит нес в себе информацию о древнейшей истории Солнечной системы! Вы хоть понимаете, что это значит?

Я только подавленно молчала, а главный хранитель отдела минералогии непрерывно твердил, что его седая голова отныне покрыта несмываемым позором. И виновата в этом была я.

Тетя Агнесса ничего не говорила. Она тоже молчала. Но она та-ак побледнела какого-то особого рода и оттенка зеленоватой бледностью, что я всерьез испугалась, как бы на том все ее земные терзания не закончились.

Я так расстроилась! Даже позвонила своей сестре Эмме, что бывает не слишком часто. Есть только один человек, у которого моя фамилия не вызывает желания посмеяться, — это моя родная сестра Эмма Фишкис.

Я очень редко вижу свою сестру. Она живет отдельно от меня и очень далеко…

По характеру Эмма полная моя противоположность. Насколько я «рохля», «мямля» и «не от мира сего», настолько Эмма всегда уверена в себе. Моя сестра спортивна — мастер спорта по стрельбе из лука! — деловита, собранна, логична. И даже немного цинична.

Например, она никогда не приезжает на «святые для всех нас» семейные праздники к Горчицким. «Назови мне хоть одну причину, Элла, почему я должна героически бороться там со скукой?» — обычно говорит мне она, когда об этом заходит речь.

Короче, Эмма в отличие от меня холодновата, простовата, резковата… ну и так далее. Как говорят, я по сравнению с ней настоящая «кисейная барышня».

По этой или по какой иной причине, но на Эмму мой взволнованный рассказ о пропаже редчайшего экспоната особого впечатления не произвел.

— Но кому он мог понадобиться, этот ваш метеорит… на букву «ха»? — вяло поинтересовалась Эмма. — Или как его там?

— Хондрит!

— Вот именно. Я и говорю: кому он мог понадобиться, этот ваш хондрит?

— Вообще-то это небесный камень, Эмма. Понимаешь? В старину таким камням даже поклонялись. Знаешь, сколько ему лет?

— Понятия не имею.

— Ну вот, — грустно укорила ее я. — А туда же… рассуждаешь!

— Ну и сколько ему лет? — вздохнула сестра. — Миллион?

— Три с половиной миллиарда. Он почти ровесник нашей Земли.

— Да, это много, — согласилась Эмма. — И кому могла понадобиться такая рухлядь?

— Но Эмма… — перебила я сестру.

— Да наша тетя Агнесса и профессор Горчицкий, — вздохнула в телефонную трубку Эмма, — как коллективная Спящая Царевна! Заснули в своем отделе минералогии на десяток-другой лет и не заметили, что за это время случилось. Какой хондрит?! О чем ты, Элла, дорогая? За это время разворовали целую империю! А вы там переживаете из-за какого-то камушка? Бриллианты из госхранилищ вывозили на миллионы долларов — и ничего… Получили люди по нескольку лет, как за украденную козу. Успокойтесь, родные! Да фиг с ним, с этим хондритом!


Однако все мои попытки успокоиться самой и хоть немного успокоить убитых горем Горчицких оказались совершенно бесполезны.

Надо было видеть этих несчастных стариков! Профессор, который привык пылинки сдувать со своих экспонатов, находился на грани сердечного приступа. В доме пахло лекарствами. Тетя Агнесса то и дело роняла слезинки, чувствуя себя самой виноватой в этой истории — ведь именно она ушла со своего «боевого поста». А я…

Я уезжала с грустным предчувствием, что, возможно, в следующий «сдвоенный» день рождения уже не увижу их. Ведь самые тяжелые болезни, как считает современная наука, начинаются именно с отчаяния.

А я оставляла моих милых стариков в отчаянии и печали.

* * *

Но жизнь в Москве понемногу отодвинула неприятные воспоминания об этой истории в дальний угол. Моя жизнь вошла в обычную колею.

Однокомнатная квартира, преданный друг тойтерьер Диди, на обед салат из моркови и на ужин салат из шпината. И вечный душевный разлад, что важнее купить: краски или новые туфли?

«У тебя все смешное, — говорил когда-то мой бывший муж, — имя, фамилия, профессия… И сама ты, Элла, смешная. Настолько смешная, что плакать хочется».

Следует уточнить, что, говоря о профессии, он имел в виду, что я художница. То есть человек, занимающийся непонятно чем и неизвестно зачем. Поскольку это «непонятно что» не приносит практически никакого дохода. И тут он был полностью прав.

Единственный мой доход — это трактир «Ядрена-Матрена». Его хозяин Славик Чугунов в третьем классе был немного в меня влюблен. Школьная любовь. Чувство было недолгим, потому что уже в седьмом Славик стал отрываться от учебного процесса и терять связь с образованием. Но, очевидно, воспоминание об этом чистом детском чувстве он пронес через всю свою непростую жизнь.

Поэтому Славик Чугунов разрешает мне сидеть в углу его трактира, неподалеку от «телеги с закусками», и рисовать — на заказ — посетителей «Ядрены-Матрены». Они жуют, а я рисую. К тому времени, когда подают десерт и кофе, у меня уже готов портрет. Иногда я успеваю даже к горячему.

Если случается, что кому-то из посетителей портрет понравится, — они его покупают. Так я и живу — что нарисую, тем и поужинаю.

Самое же удобное, что трактир этот находится совсем близко от моего дома — не надо тратить времени на дорогу!

Что касается денег…

Почему-то считается, что настоящему художнику деньги не нужны. Они ему якобы только вредят. «Художник должен страдать и бедствовать». «Зайца надо гнать». Интересно, что обычно это говорят как раз охотники, у которых с финансами все в порядке.

Но я, видно, художник ненастоящий. Потому что так не считаю. С удовольствием получала бы побольше, а страдала поменьше. Устроилась бы на нормальную работу, сидела бы в каком-нибудь офисе и получала нормальную зарплату. В общем, жила бы, как все люди, «радуясь тому, что можно купить за деньги». Но, увы, увы… Рисование, по всей видимости, единственно возможная для меня форма существования. Не рисовать я, к сожалению, не могу. Возможно, все дело в том, что я слишком легко уязвимый, слишком ранимый человек. А когда я рисую, то переношусь в мир, в котором меня никто не может обидеть.



Вообще-то работа в «Ядрене-Матрене» — это неплохая работа. Особенно учитывая то, что Славик по старой дружбе великодушно разрешает мне приносить с собой Диди.

Диди лежит у меня в ногах, в своем рюкзачке, а я рисую посетителей трактира.

И в тот вечер все именно так и было.

А потом появился этот человек. Человек как человек. Заказал борщ, горилку, мясо по-карпатски и запеченные баклажаны.

Честно говоря, я стала его рисовать только потому, что он очень удачно сел — прямо напротив меня.

Низко склонясь над тарелкой, мужчина торопливо ел борщ, аппетитно закусывая его украинской начиненной чесноком пампушкой.

Он ел, а я рисовала.

Потом, расправившись с борщом, он откинулся на спинку стула и уставился в пространство перед собой бессмысленным взором объевшегося человека. Потом в задумчивости поднес ладонь к лицу…

И… я его узнала!

Когда он потянул себя за нос, я сразу его узнала. Это был тот самый человек из музея, Национального музея природоведения. Человек, укравший хондрит!

Я замерла, разглядывая его. Сомнений не было… В другом городе, в другой стране, но я узнала его! Просто в прошлый раз, в музее, у него была совершенно другая прическа, точней сказать, другие волосы. Сейчас, в трактире, он был не рыжим.

Возможно, тогда, в музее, он был в парике. И поэтому я и не сразу обратила на него внимание, когда он появился в «Ядрене-Матрене».

А потом у него запиликал телефон. Он достал его и стал разговаривать.

— Понял! — сказал он. — Завтра в десять вечера. Встречаемся возле «железки». Запиши: улица Станкостроителей, строение номер…

Он назвал адрес!

И я его записала. Я непонятно зачем, автоматически записала этот адрес в углу листа, на котором набрасывала его портрет.

Разумеется, я не стала предлагать ему купить у меня это произведение. Я оставила портрет себе.

Меня «человек из музея» не узнал, не обратил ни малейшего внимания. Возможно, просто потому, что таких, как я, обычно не запоминают.

* * *

Как я уже писала выше, я очень редко вижу свою сестру Эмму. Она живет отдельно от меня и очень далеко. Но это был как раз тот самый редкий случай, когда, к счастью, мы могли встретиться с ней.

К счастью — для меня.

Ибо Эмма не только уверена в себе, спортивна, деловита, собранна, логична и так далее. Моя сестра — что очень важно — человек, который всегда «понимает, что делает».

В отличие от меня.

Ибо, если честно, я-то не слишком управляю событиями своей жизни. Скорей события управляют мною.

Меня всегда немного «несет». Иногда много!

Так было, очевидно, и на этот раз.

Я нашла Эмму в номере гостиницы «Белград» и, уговаривая отправиться со мной по следам «человека из музея» на встречу, которую он назначил, перечислила все великолепные достоинства моей сестры. Я льстила и хвалила…

Но она только рассмеялась.

— Элла, детка, сестричка моя дорогая! Я приехала в Москву всего на несколько дней. У меня куча дел. Я даже остановилась в гостинице, чтобы не тратить времени на уборку своей квартиры. Неужели ты думаешь, что я использую хоть небольшую часть этого драгоценного времени на какую-то детскую затеянную тобой игру?

— Но Эмма, — не унималась я, — ведь если мы узнаем об этом подозрительном человеке больше, то хондрит, возможно, легче будет найти?

— Элла, ты, очевидно, не поняла. Я стреляю из лука. Это вид спорта. Из лука, а не из автомата, ты понимаешь разницу? А твой «подозрительный человек», судя по тому, что отважился на кражу из музея, почти «заграничного», совершенно криминальная личность. В общем, я вряд ли смогу пригодиться в такой авантюре.

— Ну и что, Эммочка, что из лука?! Я-то вообще не из чего не стреляю! Из лука, конечно, не совсем то, что нужно бы. Но все-таки лучше, чем ничего. Точный глаз, верная рука. Это дорогого стоит.

— Не хвали меня. Я не индеец.

И она улыбнулась мне, как маленькой, поскольку, несмотря на одинаковый возраст, всегда относилась ко мне, как старшая к младшей.

Я подошла к Эмме, которая в это время причесывалась у зеркала.

— Мы сейчас, как Оля и Яло в «Королевстве кривых зеркал», — сказала я, глядя в зеркало. — Помнишь, был такой фильм для детей: две прелестные и одинаковые девочки в белых школьных фартучках?

— Помню.

— Понимаешь… Близнецы — один из наиболее эксплуатируемых приемов в детективах. Ибо здесь таятся большие возможности для криминальных хитросплетений. Но обычно сестры или главные злодейки, или жертвы преступника. Подумай только, Эмма, какие возможности открываются в игре с преступником, когда близнецы выступают в роли детективов?!

— Не смеши меня:

— Ну что, одинаковые девочки? — сказала я, по-прежнему глядя в зеркало. — Шагнем в Зазеркалье?

— Иди лучше что-нибудь еще нарисуй. — Эмма рассмеялась и покачала головой. — Никуда я с тобой шагать не буду. И пообещай мне, что и ты сейчас же позабудешь об этой истории. И будешь жить как прежде. Обещаешь, Элла?

И я пообещала.

* * *

Однако чем ближе становился час, назначенный «человеком из музея», тем больше клочок бумаги, на который я переписала адрес, жег мне руки.

Это был тот случай, когда меня уже даже не несло, а просто затягивало, как в водяную воронку, неизвестно во что.

Конечно, когда я утверждала, что «вообще ни из чего не стреляю», это было правдой. Но…

Два оставшихся уже далеко позади года замужества за самым замечательным в мире человеком не прошли для меня совсем бесследно. Собственно, у моего мужа был только один недостаток — он не терпел однообразия. Поэтому однажды утром он исчез, оставив записку, точнее, короткое прощальное письмо, написанное, надо отдать ему должное, прекрасным стилем.

Сверху, чтобы листок не сдуло сквозняком, его придавливал вместо пресса пистолет «Smith & Wesson» модель «Леди Смит». А письмо заканчивал постскриптум: «Всегда буду волноваться за тебя, Элла. Время тревожное. Это тебе подарок — на прощание. В хозяйстве не помешает».

С тех пор подарок ушедшего мужа ни разу не пригодился мне в хозяйстве. Но теперь я вытащила его из ящика стола и положила в сумку. Еще раз проверила, выключила ли утюг и плиту. Потом закрыла за собой дверь квартиры. Диди, как всегда, был со мной.

Потом я вызвала лифт. И снова вернулась, потому что забыла сигареты и зажигалку. Положила их в сумку и опять закрыла дверь.

Считается, что возвращаться плохая примета. То, что случилось со мной дальше, полностью подтвердило это суеверие. Определенно, мне следовало в тот день все-таки обойтись без сигарет. Накануне в самом подробном атласе города я с большим трудом отыскала эту самую улицу Станкостроителей. Она находилась рядом с одним из вокзалов.

Отыскать ее в реальности стоило еще больших трудов. Тянулась улица Станкостроителей вдоль железнодорожных путей и вся состояла из каких-то складов и гаражей. Однако к назначенному времени я все-таки добралась до этого самого строения номер сорок четыре, которое оказалось складом.

Двери его были открыты, и возле них стояла «Газель». А двое мужчин грузили в эту машину какие-то ящики. Как можно более непринужденно я подошла поближе, успев понять главное: один из двоих был «тот самый».

Я поскорее прошла мимо, улучив момент, когда тот отвернется. И остановилась за углом, скрытая теперь от них стеной соседнего гаража. И хотя не могла более за ними наблюдать, зато слышала их прекрасно.

Очевидно, они погрузили в «Газель» еще несколько контейнеров и ящиков, потому что один из них, вероятно, водитель «Газели», спросил:

— Ну что — все? Поехали?

— Погоди, там еще один ящик остался.

Пока они ходили за этим последним контейнером, я не стала долго раздумывать. Это был шанс не упустить их из виду, и я им, увы, воспользовалась.

Я спряталась, как и полагается, когда начинаются приключения, в кузове «Газели», среди ящиков.

— Тихо! Веди себя очень тихо, Диди, — предупредила я своего верного песика.

Трудно сказать, на что я рассчитывала…

Скорее всего, я не рассчитывала вовсе. Но если бы они уехали, я бы больше никогда уже не увидела «человека из музея». Это было очевидно.


Судя по времени, затраченному на дорогу, это был, наверное, небольшой подмосковный аэродром. Возможно, военный. Сквозь щель в брезенте кузова я видела фюзеляжи самолетов, летное поле…

Почти все люди, которых мне удалось рассмотреть, были в военной форме.

«Газель» наконец остановилась, и судьба моя была решена. Чуда не случилось. В невидимку я превращаться не умею. Началась разгрузка, и, когда они вытащили часть ящиков, скрываться стало невозможно.

— Вот те раз! — удивился водитель «Газели». — Погляди-ка, Петухов, тут баба какая-то!

— Что? Бомжиха какая-нибудь забралась? Верно, подумала, что ящики-то с водкой!

«Человек из музея» подошел к машине и заглянул в кузов.

— Какая там бомжиха! — засмеялся водитель. — Ее и бабой не назовешь. Прямо мадемуазель… Как с картинки!

Но «человек из музея», очевидно, не разделял его веселья и легкомысленного настроения.

— Не отпускай ее! — приказал он водителю.

Озабоченно оглядев меня, он отошел в сторону и стал разговаривать по телефону:

— Тут возникли некоторые непредвиденные обстоятельства…

Мне удалось услышать первую сказанную им фразу. Но она же оказалась и последней. Этот самый Петухов удалился еще на некоторое расстояние, и больше я ничего уже не услышала. Я только поняла, что решается, по-видимому, моя судьба.

Наконец, посовещавшись, он вернулся к машине.

— Мадемуазель, очевидно, путешествует автостопом? — довольно иронично поинтересовался он.

Я молчала.

— Разрешите, я вам помогу? — И он довольно галантно протянул мне руку.

* * *

Особое блаженство, просыпаясь, чувствовать на веках и губах солнечное тепло. И родное дыхание… А также посапывание и повизгивание…

Ибо, разумеется, это был Диди. Верный Диди. Он облизывал мне нос и щеки и нетерпеливо повизгивал, требуя немедленного возвращения к жизни.

И я открыла глаза.

Bay!

Кажется, я все-таки не натворила за свою жизнь никаких особых гадостей. Ибо попала я, безусловно, в рай!

Да, это был, конечно, рай.

«Поздравляю, Элла, с прибытием!» — прошептала я.

Итак, кажется, обошлось без раскаленных сковородок и адского пламени. Совсем напротив. Очевидно, в качестве поощрения за мою безгрешную жизнь мне даже разрешили взять с собой в рай моего Диди.

Я огляделась.

Рай выглядел как зеленая залитая солнцем долина, окруженная цепью заснеженных гор с синими ледяными вершинами.

И, по всей видимости, по прибытии сюда не полагалось переодеваться в белые одежды… Одета я была точно так же, как в тот момент, когда вышла из дверей своей квартиры. Джинсы, куртка, кроссовки, свитер. На плече сумка. Судя по всему, я так и переместилась в мир иной, прижимая ее к правому боку. Приучили карманники, беззастенчиво орудующие в московских магазинах.

В сумке все тоже было на месте: ключи от квартиры, сигареты, зажигалка, пачка «Орбит» и тетрадь для зарисовок, которую я, обычно, постоянно таскаю с собой.

«Smith & Wesson» тоже, кстати сказать, никуда не делся.

Между тем солнце все выше поднималось над линией гор. Из чего можно было сделать вывод, что и в раю бывают утро, полдень, а также, по всей видимости, вечер и ночь.

По идее, в раю не полагается испытывать голода, боли или страха — только блаженство.

Между тем «райское» солнце стало довольно ощутимо пощипывать кожу. А крема от загара в раю, насколько я поняла, не предполагалось.

К тому же я вдруг поняла, что страшно хочу есть. Ощущение далеко не райское. А деревьев, увешанных сладостными плодами, вокруг также не наблюдалось.

Значит, не рай? И не сон… Тогда что же со мной произошло?

По всей видимости, многое мог бы прояснить Диди. Впервые я пожалела о том, что мой тойтерьер не умеет разговаривать. И посчитала это его единственным недостатком. Ибо все остальные его достоинства были выше всяких похвал.

Но разговаривать Диди не умел, рассказать ничего мне не мог, так что пришлось вспоминать самой.

Занятие в данном случае довольно бессмысленное. Ибо то, что последовало вслед за тем, как я выбралась из «Газели» — с помощью галантного Петухова! — можно было бы назвать «обрывом пленки».

Это когда «картинки» исчезают, а вместо них появляется какая-то серая муть, «борьба микробов», треск и мельтешение серых точек.

Был это сон или забытье? Потеря сознания или смерть? Я не помнила ни звуков, ни запахов… В какой-то момент мне все-таки показалось, что сознание снова вернулось — и я нахожусь среди все тех же ящиков, что видела в «Газели», и слышу звук работающих двигателей.

Почему-то мне казалось, что я нахожусь в летящем самолете — соответствующие звук и запахи… К тому же в самолете меня укачивает.

Но потом снова наступил провал…

И вот теперь этот «рай»!

Первый вариант: все это по-прежнему сон. И все «картины», которые я вижу, всего лишь следствие фармацевтического средства, которое мне вкололи.

Второй: все это — на самом деле. Меня усыпили, погрузили в самолет вместе с теми самыми ящиками, что находились в «Газели», и привезли неизвестно куда.

Тем более что на руке я и в самом деле обнаружила след от иглы.

Но…

Тогда возникает довольно интересный вопрос… Где я?

Где-то на расстоянии слышался шум воды. Побродив немного в густой зеленой траве, я обнаружила небольшую речушку с довольно прозрачной водой. Конечно, сырую воду из неизвестной реки вряд ли следует пить. Но, увы, кока-колу здесь не продавали. И я наклонилась, чтобы зачерпнуть в ладони воды. Наклонилась, надо сказать, над зеркальной поверхностью воды с некоторым страхом. Кто его знает, в кого переселяешься, когда переносишься вот так — из одного мира в иной?

Но из воды на меня смотрела обычная я. Немного, правда, растрепанная, но в целом абсолютно идентичная той, что покинула квартиру на Тихвинской вчера вечером.

Кстати, а почему я так уверена, что именно «вчера»?

Сколько вообще времени прошло с того момента, как я повернула ключ в замочной скважине своей двери?

Часы по-прежнему находились у меня на руке и исправно шли, но на моих часах нет даты… И хотя в «раю» было утро, у меня отсутствовала уверенность, что с того момента, как я вышла из дома, прошла всего лишь одна ночь. Возможно, без сознания я провела целые сутки или даже двое суток. А что, если несколько?

В тетради для зарисовок, которую я постоянно таскаю с собой в сумке и которая и на этот раз оказалась, по счастью, со мной, я и сделала первые свои записи, старательно восстанавливая на бумаге события, которые произошли со мной до нынешнего момента.

И я решила отныне отсчитывать «дни без числа», начиная с сегодняшнего утра. «Пусть это будет «день первый», — решила я.

Я буду теперь регулярно вести дневник. Очевидно, это единственный способ не сойти тут с ума.

Итак…

День первый

Отсутствие «Макдоналдса» ощущается все сильнее. И, оставив временно попытки ответить на более сложные вопросы, я всерьез задумалась о еде.

Несколько небольших рыбешек, соблазнительно сверкая чешуей, резвились в прозрачной воде. Рядом ходила, плавно и тяжело извиваясь, рыбина покрупнее…

Увы, я могла только облизываться, глядя на них и представляя, как они аппетитно золотятся, когда поджариваются в кипящем масле. Ведь я еще не настолько слилась с природой, чтобы ловить их руками…

Правда, у меня есть «Smith & Wesson». Но опять же, увы, я не настолько меткий стрелок, чтобы поразить ту крупную рыбину выстрелом!

Если быть точной, и стреляла-то я в жизни всего два раза — по пустым банкам из-под пива на каком-то пикнике, когда все напились и вдруг выяснилось, что у кого-то из гостей есть пистолет.

В общем, из двух вариантов: плести сеть или обучаться охоте с острогой, я выбрала третий… Держа «Smith & Wesson» в вытянутых руках, я зажмурилась и выстрелила в воду.

Мой расчет оказался верным.

Когда эхо от выстрела затихло и я открыла глаза, на поверхности воды плавали кверху пузом пару рыбешек. Их оглушило выстрелом. Меня, правда, тоже, но рыбок явно больше.

Сухие ветки, зажигалка… Какая удача, что я все-таки вернулась тогда за сигаретами. Без зажигалки я бы сейчас пропала. То есть я, по всей видимости, и так рано или поздно пропаду, но с огнем — очевидно, не так быстро.

Две оглушенные из «Smith & Wesson» рыбки я зажарила на углях. Это была моя первая трапеза с тех пор, что я вышла из дома. Я разделила ее с Диди.

Ну что ж, результат для начинающего Робинзона Крузо неплохой.

Однако в магазине «Smith & Wesson», увы, всего восемь патронов. Конечно, на ближайшую неделю мы с Диди не останемся без обедов. А вот что потом… В общем, рыбные блюда мне не успеют надоесть, на этот счет можно не беспокоиться.

Теперь, когда голод перестал меня терзать и сил значительно прибавилось, я смогла оглядеть и хотя бы поверхностно исследовать «местность», где столь странным образом очутилась.

Первое впечатление было неутешительным.

Похоже, что «райская долина», в которой я нахожусь, это замкнутое со всех сторон несколькими высокими горами пространство. Собственно, у подошвы одной из них я и обнаружила свое бренное тело, когда впервые открыла глаза в этом «раю». Очевидно, это вулканический массив. Когда деятельность вулкана прекратилась, землетрясение раскололо массив. В результате образовался глубокий провал, а стены его избороздили расселины, напоминающие дольки апельсина.

За весь день я не встретила ни одного человека. И не обнаружила никаких признаков жилья.

Конечно, я люблю одиночество… Но не до такой же степени?

Какое счастье, что рядом со мной Диди…

Едва солнце скрылось за линией гор, наступил такой колотун, что зуб на зуб перестал попадать.

Из чего можно было предположить, что климат в «раю» резко континентальный. Не слишком райский климат, по правде сказать. В том смысле, что без палатки и теплой одежды к утру можно и окоченеть. Если честно, то в таком месте могло бы быть и потеплее.

Вдобавок поднялся ветер.

И я с надеждой, как написали во времена Крузо, обратила свои взоры к склону ближайшей горы, предположив, что в одной из ее расселин можно укрыться от пронизывающего ветра.

Я сразу назвала ее Черной. Из-за черных стекловидных потеков лавы, которые не в силах скрыть гумус и острая зеленая, пробивающаяся из трещин трава.

И еще потому, что сейчас, вечером, ее массив со срезанной плоской вершиной как-то по-особенному, зловеще чернеет на фоне подсвеченного лунным светом неба. В отличие от Двуглавой — такое имя я дала другой горе, возвышающейся над долиной.

Так Черная стала тем самым местом, где я ночевала в свою первую ночь, оказавшись в «раю». Я убрала из расселины несколько крупных острых камней и улеглась прямо на гравий, укрывшись курткой. Темнота все сгущалась… Я ожидала ночи с ужасом. Ночь обнаруживает то, что скрывает день. Местность, которая при свете дня кажется погруженной в тишину, безжизненной и мирной, ночью наполняется звуками. А ведь я даже не знаю, по сути дела, на каком я континенте? Что, если ночью в этой чудесной долине выходят на охоту рыкающие львы?

Но я услышала только шум ветра, какие-то шорохи, похожие на мышиную возню. Никакого рыка диких зверей и лязганья клыков зубов не было слышно. Возможно, я все-таки не в Африке… И не в Мексике.

Немного успокоившись, я закрыла глаза…

И в это время где-то вдалеке раздался вой.

День второй

Открытие, которое я сделала, проснувшись поутру, было крайне неприятным. При свете дня оказалось, что вокруг моего «ложа» всюду лежат змеиные выползки. Попросту говоря, это отвердевшие слои змеиной кожи, которую эти пресмыкающиеся сбрасывают во время линьки.

Диди взволнованно бегал вокруг меня, шарахаясь от этих змеиных «останков».

Эта новость плохая. Хотелось бы, конечно, чтобы она оказалась самой плохой из тех, что, возможно, могут обнаружиться в этом «раю». Хорошо бы, если какие-нибудь тривиальные гадюки оказались самыми страшными из обитающих здесь тварей. Давешний вой продолжался вчера недолго. Вслед за ним наступила тишина. Именно поэтому мне удалось все-таки заснуть. Когда леденящий кровь вой стих, я еще некоторое время лежала, дрожа от страха, уставившись в темноту широко открытыми от ужаса глазами. Прислушивалась к малейшим шорохам, и сжимала свой драгоценный «Smith & Wesson», и вздрагивала. Кстати, вполне возможно, это шуршали, резвясь среди камней, те самые сбросившие кожу змеюки…

Но я так устала от выпавших на мою долю странных потрясений, что в итоге сон все-таки сморил меня, несмотря на все мои страхи.

Во всем, однако, следует искать хоть какие-то положительные моменты. Несмотря на то что ночевала я в каком-то змеином гнезде, выяснилось, что есть новость и хорошая. Заключается она в том, что к утру я не замерзла. Не превратилась во сне в окоченевший труп. Удивительно, но это так. Ночью в расселине, которую я облюбовала, оказалось совсем не холодно.

Итак, мой второй день в этом странном «раю».

Побродив — на голодный желудок — вокруг места своего ночлега, я все же решила расширить границы своей любознательности.

Ночной вой не давал мне покоя.

Увы, у меня даже догадок нет, кому он мог принадлежать. Я не охотник, не зоолог. И вообще… Еще совсем недавно мне и в голову прийти не могло, что я буду ночевать ночью на земле, укрываясь своей курткой, и прислушиваться к каким-то диким завываниям. В общем, кто это, я не знаю. Но, похоже, что этот вой принадлежит кому-то, кто вполне может меня съесть.

Но голод не тетка и, поборов страх — вдруг он воет по ночам, а днем спит? — я отправилась исследовать незнакомую местность дальше.

День третий

Удивительное открытие сделано мною. Фантастическое! Потрясающее… Не знаю, как для науки, но для меня — точно.

Потрясающе приятное открытие. Обследуя расселины Черной, я обнаружила, что над одной из них поднимаются клубы пара. Подошла поближе, и… И вот фантастика! Я обнаружила небольшое озерцо, над которым поднимался пар. Теплый пар.

Некоторое время я, как кошка возле чужого молока, облизываясь, сидела на его бережку… Потом все-таки осторожно попробовала воду.

Ибо есть кое-что посильнее даже голода — это желание вымыться в горячей воде. Когда-то мой дядя Мирослав рассказывал мне, что на войне (а он прошел ее всю!) самое тяжелое — это не смертельная опасность, взрывы и пули, а именно грязь. Унижающая городского человека невозможность на протяжении долгого времени элементарно помыться.

Теперь я его понимаю. Какое счастье вымыться в горячей воде!

В здешней реке, где я уже пробовала немного поплескаться, конечно, не то. Там очень холодная вода. Очень. А я терпеть не могу холодную воду. Может, потому, что я худая и от этого все время мерзну. Кроме того, понятное дело, у меня тут с шампунем и мылом большие проблемы. Их нет. Так что в речке это было не мытье.

Но какой контраст! Ледяная река и это горячее озерцо! Поистине «моя долина» — это страна контрастов.

Однако о чем же свидетельствует это замечательное озерцо с горячей водой?

О том, что Черная — это вулкан. Об этом, впрочем, я и так догадывалась. И еще о том, что где-то на очень большой глубине деятельность этого вулкана продолжается. Благодаря чему я и не замерзла ночью.

Итак, хорошая новость: Черная — это вулкан, он греет, дает приют и — бесплатно — горячую воду.

Когда становится холодно, можно, например, опустить ноги в это замечательное горячее озерцо и согреться, подобно тому как греют ноги в тазике с горячей водой. Таким образом я смогу просуществовать какое-то время — без теплой одежды, спального мешка, палатки. Но какое? Это вопрос. Возможно, счет пошел на дни… Если меня не съест «некто», воющий по ночам, я смогу все-таки не замерзнуть и какое-то время прокормиться. Восемь патронов обеспечат мне восемь обедов из рыбных блюд. А если через день поститься, то речь может идти о двух неделях.

Н-да… вот, собственно, и все хорошие, если можно так сказать, новости.

Новость очень плохая: однажды возле Черной, которая дает мне memo, может стать слишком жарко.

Но, надо полагать, этого не случится в ближайшее время. И я до этого ужасного момента «глобальной природной катастрофы» просто не дотяну.

День пятый

Увы, я веду свой дневник не слишком регулярно. Была занята «исследованиями».

Зато, кроме расселины с горячим озерцом, я обнаружила, облазав по мере сил гору Черную и другие расселины, над которыми поднимаются какие-то странные дымы и испарения.

Но все эти провалы довольно глубоки. Так что заглянуть и увидеть, что там, на глубине, невозможно.

Странное дело, рядом с одним из них я оставалась довольно долго… И мне отчего-то не хотелось уходить. Я почувствовала себя очень спокойно, очень хорошо… Просто великолепно. Я вдруг «поняла», что «все отлично». Все показалось мне просто прекрасным и замечательным. Вывод, конечно, невероятно странный, учитывая обстоятельства, в которых я нахожусь.

В общем, мне было там настолько хорошо — пар такой усыпляющий, сладковатый, чуть пьянящий, — что я поторопилась поскорее уйти оттуда.

Покидая это место, я вдруг вспомнила о том, что знаменитый Дельфийский храм, в котором древние греки получали предсказания о будущем, был построен, по преданиям, на месте, где из расселины поднимался опьяняющий пар. Так что дурманящие пары в горных расселинах были известны издревле.

Известно также, что иногда человек, подышав ими, делался как безумный.

Кстати, над одной из обнаруженных мной расселин запах, напротив, такой отвратительный и тошнотворный, что мне пришлось зажимать нос.

Расселина эта очень глубока: я бросила туда зажженный клочок бумаги и даже не увидела, как он долетел до дна!

Такое ощущение, что эта земная трещина уходит куда-то… в преисподнюю!

День шестой

Итоги впечатлений от более продолжительного и детального осмотра этой местности неутешительны.

Мне не удалось обнаружить в долине пока не только ни одного человека, но даже и малейших следов его пребывания.

По сути дела, моя «райская» долина — это своего рода «необитаемый остров». «Остров», окруженный, правда, не водой, а цепью высоких гор. И, очевидно, единственный способ вернуться снова в мир людей — это преодолеть их.

Задача для человека, у которого нет специального снаряжения и навыков, невыполнимая.

Местность, которая произвела на меня первоначально впечатление рая, — это довольно небольшая территория. Долина, ограниченная вздымающейся над ней стеной гор…

Эти залитые в полдень сияющим солнцем горы выглядят, конечно, живописно и красиво. Но при более внимательном изучении этой красивой «картинки» понимаешь, что они, эти горы, по-видимому, устрашающе неприступны.

Это при изучении… А что же обнаружится при попытке их преодолеть?

Особое, правда, место — склон Двуглавой. Возможно, оттого, что его обращенная к долине сторона защищена от холодных ветров, а также соседствует с «подогревающим» и формирующим микроклимат долины вулканом, ее южный склон — это настоящий ботанический сад.

Он покрыт разнообразными цветущими кустарниками. И здесь встречаются удивительной красоты цветы…

Другие же горы, обступившие мою долину, щерятся, как дикие звери, — клыками, острыми уступами скал. Глядя на них, понимаешь выражение «неприступны, как горы». Штурмовать их как-то не очень хочется.

И потом, кто знает, что там, за этими горами?

День седьмой

Тем не менее я все-таки отправилась на разведку.

Выбрав, конечно, более приветливую на вид гору Двуглавую. Вдруг там обнаружится тропа, ведущая к перевалу?

Но, увы… Мое восхождение на гору завершилось довольно быстро. Штурм высоты закончился, едва начавшись. Забравшись на горный склон, уже буквально минут через сорок я подвернула лодыжку.

Когда первая острая боль чуть поутихла и превратилась в монотонную и ноющую, я все-таки попробовала встать на ноги. И, хромая, медленно стала спускаться в «свою» долину.

Эта ноющая лодыжка окончательно меня доконала. В таком положении я теперь не смогу даже приготовить себе рыбы на ужин. А если появится «этот», кто там воет ночью в темноте?

Диди, поскуливая, бегал вокруг меня. Выражение сочувствия — это все, чем он мог мне помочь. Бедный Диди, как он переживает из-за всего, что происходит со мной.

С единственной надеждой, что этот дурной сон все-таки кончится и я вдруг проснусь дома, у себя в квартире, я попробовала вернуться к реке, чтобы напиться…

Увы, я ведь даже не могла набрать воды про запас. Каждый раз, чтобы напиться, мне приходилось, как животным, ходить к реке — на водопой!

Поскольку боль все не проходила и передвигаться мне было довольно трудно, я приняла решение не ходить к тому месту, где уже прежде брала воду. Я выбрала путь покороче.

И тут я вдруг обнаружила что-то похожее на тропинку. Что совсем меня, надо сказать, не обрадовало.

Итак, тропу я обнаружила, но протоптали ее, судя по всему, не люди.

По всей видимости, тропу проторили какие-то животные, чтобы спускаться к воде.

Любопытно, какие? Когда наступит время водопоя и они появятся на этой тропе…

Дело в том, что у животных есть такое понятие, как «право на воду». В общем, мое положение не показалось мне завидным.

И, похоже, патроны не стоит тратить только на рыбок. Они могут мне понадобиться для защиты. А один патрон лучше и вовсе оставить для себя. Это предпочтительнее, чем так долго и мучительно умирать. Нет. Лучше оставить два патрона. При моей-то феноменальной меткости контрольный выстрел не помешает!

Совершенно измученная, страдая от боли, голода и жажды, я некоторое время сидела на земле, сжимая в руке пистолет. И даже «потренировалась» немного: прорепетировала, приставляя его к виску. Палец лежал при этом на курке.

Все-таки я решила не торопить события…

Я дотянулась до воды и попила, зачерпывая воду из реки ладонями, а потом, все так же хромая, поторопилась убраться подальше от воды. Слово «торопилась», впрочем, тут неуместно. На путь к «своей» теплой расселине, к подножию Черной, я потратила, наверное, часа два, не меньше. Поскольку каждые пять-десять минут останавливалась, чтобы дать себе передышку от боли, которую вызывал каждый шаг.

Я вышла к тому месту, где оставалось пепелище от моего костра, и как подкошенная опустилась на землю. От усталости и… изумления.

То, что я увидела, подтверждало мои подозрения о том, что я все-таки сплю.

Костер снова горел… А рядом с этим весело пылающим костерком была установлена палатка! На земле лежало сваленное в кучу туристическое снаряжение. Кто-то разбил в «раю» лагерь. Кто? Для кого?

Диди не выказывал между тем никаких признаков волнения и преспокойно обнюхивал эти сокровища.

Но на всякий случай я поспешила уйти.

Некоторое время издалека, прячась за деревьями, я наблюдала: кто же появится в этом лагере?

Но никто так и не появился.

Кто бы они ни были, нужно возвращаться в лагерь. Другого выхода нет. Это лучше, чем замерзнуть.

— Есть тут кто-нибудь? — позвала я, приблизившись к палатке.

Те же тишина и пустота.

А мой верный и бдительный Диди опять был безмятежно спокоен. И лишь проявлял повышенный интерес к картонным коробкам, сложенным горой возле палатки.

Я обнаружила в них изрядный запас продуктов. Кофе, чай, консервированные фрукты, мясо и рыба. Мюсли, пакетики с кашей… Сухое молоко. Причем набор продуктов был сделан очень продуманно, правильно. Здесь было все, что могло бы понадобиться человеку для нормального рационального питания в «походных условиях».

А туристическое снаряжение — спальный мешок, палатка — было самого высшего класса. Среди других полезных и совершенно необходимых для выживания вещей, которые я также обнаружила в лагере, меня более всего изумила большая коробка, заклеенная скотчем…

То, что в ней находилось, не поддавалось уже вообще никакому объяснению. Это были краски, кисточки и бумага. И совершенное чудо. Здесь был даже небольшой «походный» мольберт!

Но первое, чем я занялась, были все-таки не занятия живописью. Я устроила себе грандиозный ужин.

Рыба, всплывающая брюхом вверх, — какая это все-таки гадость. Много хуже знаменитой «заливной рыбы», вошедшей в фольклор.

А тут были консервированное мясо, овощи… Даже компот из персиков. Это, право же, получше речной водички. В общем, я устроила пир.

А ведь обнаружился еще и плеер, диски… Bay!

Рок-н-роллы Чака Берри огласили девственную тишину долины.

Ну и войте… А у нас с Диди — своя жизнь. Потом, поскольку в этих припасах нашлась и бутылка виски, я плавно перешла на блюзы.

Не хочу думать ни о чем. Откуда это все взялось и что, собственно, происходит? Какая разница… Хочу есть, пить и «гулять» — смотреть на звезды — под музыку. Вот так.

День восьмой

Некоторые соображения теперь, когда я уже немного освоилась и переварила случившееся, приходят мне все-таки на ум. Соображения вот какого рода… Что, если этот лагерь — для меня?

Может такое быть?

Неужели… Неужели этот лагерь приготовлен для меня?

Что же это означает? Возможно, те, кто доставил меня сюда, где-то рядом? И они наблюдают за мной?

Возможно, я в Прекрасной долине не одна? Возможно, они надеялись, что я погибну — в самые же первые часы своего пребывания среди дикой природы. От одиночества, голода или страха. И потому они не стали меня убирать.

Но этого не случилось. Я все еще жива.

И теперь они почему-то решили сохранить мою жизнь. Может быть, понаблюдав за моими манипуляциями с «Леди Смит»?

Но почему они не хотят, чтобы я погибла? Пожалели? Или я им для чего-то нужна? В жалость я не верю. Остается второй вариант.

Любопытно, что среди приготовленного для меня снаряжения есть все, о чем можно только мечтать в моем положении. Нет только патронов для моего пистолета «Smith & Wesson».

Какая невнимательность! При такой-то предупредительной заботе!

Может, это вообще какой-то грандиозный эксперимент над моей психикой?

Как утверждал когда-то мой муж, кстати, нейробиолог по образованию, человеку и не надо ничего «реально» переживать. Достаточно воздействия на определенные участки мозга — и вот вам боль, радость, отчаяние или эйфория. Какие хочешь ощущения…

Может, я лежу где-нибудь на коечке — в какой-нибудь лаборатории, с присоединенными к моей несчастной голове проводками, — и все эти видения результат «воздействия» электродов? А на самом деле ничего нет. Никакой долины.

Ну и шут с ними. Хоть бы и так! Важен результат. В данный момент он мне даже нравится.

Если бы еще вывихнутая нога перестала болеть.

Н-да… Однако что ж такое: на одни участки мозга воздействуют, а на те, которые за боль в лодыжке отвечают, забыли?

День десятый

К сожалению, у меня не получается вести дневник каждый день.

Лодыжка наконец перестала болеть. Однако больше я не планирую восхождений. И не занимаюсь «разведкой местности». Как-то больше не хочется. Да и бессмысленно это все, по-видимому. Своими силами мне из этой долинки не выбраться.

У меня сейчас, когда я опять «на ногах», другие заботы. Обдумав свое положение, а также то, что мне уже известно об этой долине, я решила перенести свой лагерь к реке.

Теперь, когда у меня есть палатка, отличный теплый спальный мешок и все необходимое для туристического бивачного существования снаряжение, я не привязана так крепко к теплым расселинам горы Черной. Расселинам теплым — и опасным…

Ночевать я теперь могу и в другом месте — не замерзну. И не поджарюсь — во всяком случае, сразу! — в случае внезапной активности Черной.

Другие плюсы этого переезда таковы: рядом теперь будет вода, которую я использую для приготовления пищи и питья. Что же касается воды в горячем озерке, то она хороша для купания, но у нее сильный сернистый привкус. Купания бодрящие, а вот что будет, если ее пить? Мало того, что она противна на вкус, где гарантия, что не отравишься? Так что… Оставлю такую возможность — покончить счеты с жизнью с ее помощью — для более крайних случаев и безвыходных ситуаций. Я бы не рискнула ее пить сейчас.

Кроме того, меня все-таки отчего-то очень беспокоят эти испарения, поднимающиеся над расселинами Черной.

Мне даже кажется иногда: не влияют ли именно они на мое самочувствие и на странные перепады настроения? То я вижу все в черном цвете, а то вдруг такая необъяснимая эйфория.

В общем, снуя, как муравей — пару километров в одну сторону, пару в другую, — я перенесла все «свое» барахлишко к реке.

И потом долго возилась с палаткой и обустройством своего нового местожительства.

День одиннадцатый

Вчера ночью, когда я со своего нового места смотрела в сторону Черной, мне показалось, что я вижу огненные отсветы. Это было похоже на огни костров…

Но, поскольку мне не удалось обнаружить в своей долине пока не только ни одного человека, но даже и малейших следов его пребывания, я предполагаю, что эти огненные блики свидетельствуют, скорее всего, о вулканической деятельности Черной.

День четырнадцатый

Все-таки способность человека привыкать, причем очень быстро, к самым невероятным изменениям в своей жизни поистине удивительна. Сила привычки — это, по-видимому, особый феномен. Нечто заложенное в самой природе человека, выработанное и усовершенствованное миллионами лет эволюции. Без привычки человек как вид не смог бы выжить.

Казалось бы, со мной случилось такое, что человеческий рассудок вместить и переваривать не в состоянии: я очнулась, словно после сна, в другом мире.

Но вот, проходит день за днем, и самые, казалось бы, главные для меня и животрепещущие вопросы: как и что все-таки случилось? — отходят на второй план. Превращаются в какой-то абстрактный интерес. Повседневные заботы кажутся мне все более актуальными. Как, например, приноровиться снимать кружку с закипающим кофе со спиртовки, чтобы не обжечься? И именно в тот момент, когда поднимается пенка и кофе еще не успевает перекипеть?

Все дело в том, что варка кофе происходит сейчас — и потому это для меня важнее.

День пятнадцатый

Перед сном долго сижу у костра.

Пролетела, прочертив темное небо, и погасла яркая точка… Звезда!

Вообще-то падающая звезда, которая прорезает ночное небо, — это на самом деле камень, нагретый до белого каления. «Небесный камень», нагретый «в результате трения о воздух». Он может быть размером с горошину или с футбольный мяч…

Глядя на яркую точку, я, конечно, сразу вспомнила о дяде Мирославе и тете Агнессе. Как они там? Как же старики переживали из-за похищенного камня!

Конечно, хондриты не такая уж и редкость. Поскольку падает метеоритов с неба, в общем, очень много. Но, увы, большая часть тонет в океане, а другие очень малы. К тому же похищенный камень, как выяснилось, когда-то был лично привезен профессором Горчицким из Антарктиды.

Антарктида — это Мекка для специалиста по хондритам!

Метеориты падают там на снежный покров и сразу погружаются в лед и снег. А потом ледники, передвигаясь, наталкиваются на горные хребты и выносят скопления метеоритов наверх. Холодный сухой ветер Антарктиды сразу сдувает снег — и скопления метеоритов легко заметить. Поэтому ежегодно геологи разных стран во время короткого тамошнего лета на вездеходах и вертолетах отправляются на поиски этих скоплений.

Вот такую историю рассказал мне дядя Мирослав. А в общем, можно сказать, что с того злополучного метеорита в музее все и началось… Именно с него начались мои собственные злоключения!

Вот и не верь после этого в особую силу небесных камней.

День шестнадцатый

Итак, что я имею?

Я имею: день без числа; невозможность покинуть без посторонней помощи Прекрасную долину; полное отсутствие этой помощи, а также перспективу остаться здесь до конца своих дней. Причем дней этих может оказаться не так уж и мало — у меня довольно сносные условия существования. Возможно, протяну я тут теперь долго.

Если честно, то иногда, глядя на туповатые, жующие физиономии своих «натурщиков» в «Ядрене-Матрене», я вдруг закрывала глаза и воображала себя среди зелени и родников вот такой вот уединенной долины, представляла себя с мольбертом и красками…

Может быть, существует некто, кто контролирует мысли и осуществляет заветные мечты, и благодаря ему я получила то, о чем мечтала!

Прекрасное одиночество на лоне прекрасной природы.

Одна только неприятная деталь: согласия на это я все-таки не давала.

Мечты — это одно, а их воплощение в реальность — совсем другое.

Может быть, мечтать вообще опасно? В том смысле, что мечты могут вот так вот вдруг осуществиться. И неизвестно: обрадуешься ли ты, когда это случится?

Но что случилось, то случилось…

И не имея возможности изменить обстоятельства, в которых я оказалась, я решила изменить свое отношение к ним.

Когда-то в раннем детстве мое воображение поразил иллюстрированный рисунками роскошный том «Флора Восточной Африки». Эта книга была настоящим украшением домашней библиотеки в доме моих родственников Горчицких, где я провела немало времени.

Поскольку родители не слишком занимались мной и моей сестрой Эммой… Мама рано умерла, а отцу всегда было не до нас.

Конечно, я не испанский мальчик Пабло, который, едва научившись говорить, рисовал все, что «попадется под руку», точней, на глаза. И даже просто перерисовывал во время болезни картинки из книг…

Но, помнится, я тоже в детстве пыталась копировать чудесные рисунки из того роскошного, изданного в Германии тома «Флора Восточной Африки».

Рисунки в книге были выполнены одной знаменитой художницей-путешественницей. Выполнены они были с натуры.

И еще я обожала в детстве истории — их мне рассказывал дядя Мирослав — о том, как эта отважная женщина, сидя перед мольбертом с грелкой на коленях и любимой собачкой, рисовала эти цветы на склонах африканских гор.

Рисунки в роскошном томе «Флора Восточной Африки» были стилизованы под старину, очень изысканны, хороши… И я до сих пор помню их в малейших деталях.

Вообще впечатления раннего детства, на всю жизнь «впечатанные» в сознание, называются импринтингом. И, говорят, здорово влияют на поступки взрослого человека. Так вот…

Вдруг подсознательно я вообще всегда стремилась к чему-то подобному? Например, с мольбертом, грелкой на коленях и любимой собачкой рисовать цветы на цветущем склоне горы? И вот теперь меня манит склон Двуглавой с его чудесными цветами. Их там такое удивительное разнообразие, что, кажется, ни один не повторяет другой. Темно-голубые и белые дельфиниумы, пурпурные лаконосы… Чем выше поднимаешься в гору, тем ярче окраска цветов; правда, на высоте они уже не такие крупные.

Меня манит склон Двуглавой и уже не слишком огорчают и страшат произошедшие со мной перемены.

В конце концов, вместо жующих «личиков» в кабаке я получила возможность рисовать прекрасные цветы.

Только-то и всего.

День девятнадцатый

Мое прекрасное времяпрепровождение разбито вдребезги.

Сегодня с утра мы с Диди не пошли рисовать цветы. А решили еще немного обследовать нашу долину.

Так вот и получилось, что мы зашли несколько дальше, чем это бывало прежде, — в еще незнакомые для нас места. И вот, пробираясь среди довольно густых лесных зарослей, мы вдруг вышли на открытое пространство.

…Очевидно, это было пересохшее русло реки. «Гладкая поверхность могла бы стать удобной дорогой», — подумала я, глядя на покрытое растрескавшейся коркой речное дно.

Продвигаясь по такой «дороге» вперед, я могла бы значительно быстрее обследовать местность. Это было, конечно, предпочтительнее, чем пробираться сквозь колючий кустарник по острой, оставляющей на коже порезы траве и россыпям острых камней.

И я собиралась уже встать на эту манящую гладкую дорогу…

Остановило меня ощущение, что на меня кто-то смотрит.

Я не ошиблась.

Это была лошадиная голова. Живые, полные страдания глаза смотрели прямо на меня.

Оказалось, что гладкая поверхность речного русла была смертельной ловушкой. Пересохшее русло реки было заполнено еще влажным илом.

Сверху подсохшая корка — а под ней таится вязкая засасывающая жижа!

Если бы я поторопилась и все-таки сделала тот роковой шаг, то моя участь оказалась бы не лучше, чем у этой лошадки.

Я ничем не могла ей помочь. А зрелище было настолько ужасным, что, подхватив Диди, я бросилась прочь.

…Очевидно, лошадь была там уже не один день. Тонны вязкого хлюпающего ила медленно, но верно затягивали попавшее в ловушку животное. Па поверхности оставалась уже только голова.

Но откуда тут лошадь, если нет людей, нет селений и жилья?

Может, это дикая лошадь? Все-таки я не настолько сильна в зоологии, чтобы понять, чем дикая лошадь отличается от прирученной, домашней.

Как она там оказалась? Возможно, сгоряча? Убегая от кого-то?

Но от кого животное убегало?!

Значит, здесь есть все-таки и те, кто охотится на «трепещущую плоть», а не только мирно пощипывает травку?

День двадцатый

Я все время вспоминаю эту лошадиную голову.

Животное явно от кого-то убегало. И было, по всей видимости, напугано до ужаса — иначе не угодило бы в смертельную ловушку!

Поэтому с самого утра я внимательно вглядываюсь в окружающие меня горы.

Мое внимание привлекает Скалистая. Местность у ее подножия, кстати говоря, совершенно не обследована мною. Гора кажется такой неприступной.

Забираться на Скалистую я тем более не решаюсь — хорошо помню про лодыжку. Не хватает мне снова «обезножить»!

Но сегодня я долго-долго рассматриваю уступы Скалистой.

И вот чудеса… Неожиданно я обнаруживаю некие пятна! Да, да, странные движущиеся пятна… Да, это так… Эти пятна, безусловно, не стоят на одном месте. Они перемещаются.

Мне даже показалось, что это было нечто белесое, червю подобное. И это «нечто», скользнув по скалистому уступу, исчезло. Может быть, в горной расселине или пещере? Снизу, на таком расстоянии, мне не видно… Был бы бинокль или подзорная труба! Потом пятно снова появилось. И опять исчезло.

Вот оно как… Я вглядываюсь в серую поверхность скал до рези в глазах.

Они исчезают, они появляются и снова исчезают…

Отчего они наводят на меня такой страх?

День двадцать первый

Все! Забыть, забыть, забыть…

Забыть о страшном, об ужасном. Забыть эту лошадиную голову и снова вернуться к своим прерванным прекрасным и убаюкивающим душу занятиям. Снова — к цветам…

Все-таки часы, которые я провела в музее природоведения в обществе профессора Горчицкого, не прошли даром.

Да, да. Благодаря им я и узнала ее… По моим скромным и довольно дилетантским предположениям, это была ярко-красная орхидея Polystachya kermesina.

Я обнаружила ее на склоне Двуглавой.

Удивительно красивый цветок. Я решила не срывать ее, боясь, что цветок потеряет свою свежесть и умрет прежде, чем я успею его зарисовать. Завтра вместе с Диди и красками с утра пораньше мы отправимся к нашей прекрасной «натурщице».

День двадцать второй

Позавтракав сандвичем с консервированным мясом и корнишонами и напившись от души кофе, я отправилась на тенистый склон Двуглавой горы, где давеча приметила удивительной красоты цветок.

Сначала я просто молча любовалась им… А потом принялась за дело.

Пока я рисовала, стая небольших красивых птиц — по-моему, это были зеленые пеночки — вдруг поднялась с земли и несколько взволнованно, как мне показалось, крича, полетела куда-то в сторону Черной.

Когда птичий шум и гам стихли в отдалении, я вдруг поняла, что какой-то другой шум заполняет теперь долину. Не веря своим ушам, я посмотрела вверх.

Сомнений не было. Над моей долиной кружил самолет!

Пока я зачарованно смотрела в небо, самолет пошел на снижение.

Это был небольшой легкий спортивный самолет. Кажется, «Сесна»…

И самолетик приземлялся где-то на другом конце долины.

— Диди, вперед! — прошептала я.

Мы бежали со всех ног.

— Не волнуйся, Диди, ведь если он приземлился — не улетит же он сию секунду! — приговаривала я на бегу. — Мы успеем…

Однако что-то, что сильнее логики, подсказывало мне и Диди, что нужно торопиться.

Но, увы… К тому времени, когда, отчаянно крича и размахивая руками, мы добежали до места посадки этого самолета, оно уже стало местом взлета.

Самолетик уже снова был в воздухе.

Не было сомнений, что летчик видел меня.

Видел! И все-таки он улетел.

Он улетел. А я осталась.

Скорее по инерции, без всяких мыслей я дошла до того места, где приземлялся самолет.

И… Вот чудо!

Отныне мою Прекрасную долину уже никак нельзя было назвать необитаемой.

На месте посадки уже улетевшего самолетика двое — мужчина и женщина средних лет, оба в спортивных костюмах, — беззаботно переговариваясь, разбирали груду походного, сваленного в кучу снаряжения.

— С прибытием… — только и смогла пролепетать я. — Здравствуйте!

— Вот те раз! — Мужчина удивленно поднял голову.

— Здравствуйте! — растерянно повторила я приветствие, так и не дождавшись ответа.

— Нинель, взгляни-ка! — позвал мужчина свою спутницу. — Обрати внимание на это «явление»! Сюрприз, а?

— Н-да… — Женщина воззрилась на меня без особого удовольствия.

Некоторое время она недовольно меня рассматривала и наконец заключила:

— Оскар, этого у нас в договоре не было! Надо будет выставить им неустойку.

— Пожалуй, — согласился Оскар, продолжая меня с любопытством рассматривать.

— Вы где тур покупали? — наконец поинтересовался он у меня. — В «Ищу приключений!» или в «Эдвэнчерс»?

— Да ничего я не ищу, никаких приключений. Я… я…

Впервые с момента моего пребывания в Прекрасной долине я почувствовала, что у меня на глазах появились слезы.

— Может, она явилась взимать пошлину за приземление? — подала голос Нинель. — Сколько это тут у вас стоит, интересно знать, голубушка? Вы не плачьте, мы заплатим.

— Какая пошлина? Я домой хочу. Я… Я… — И, уже вовсю всхлипывая, я указала вслед исчезнувшей «Сесне». — Когда?

— Что — когда?

— Когда он снова прилетит?

— Ну-ну, голубушка, только давайте без соплей… — забеспокоился этот новоприбывший Оскар. — Терпеть не могу, когда плачут. Тут же сам впадаю в депрессию. А мне это вредно, понимаете? У меня такая тяжелая работа, что в свободное от нее время мне необходимы только сугубо положительные эмоции! Понимаете?

Я кивнула, глотая слезы.

— Ну вот и чудненько. Нинель, когда за нами прилетит самолет?

— А когда у тебя запись на телевидении?

— Двадцатого.

— Ну, значит, восемнадцатого.

— Восемнадцатого — чего? — испуганно уточнила я.

— Вы что, совсем тут одичали?! Восемнадцатого числа сего месяца, разумеется.

— То есть… Через сколько же это будет дней? — чтобы избежать «странных вопросов», типа «а какой нынче месяц и день?», уточнила я.

(Ведь прилетевшие не знают, что у меня, в моем летоисчислении, все дни без числа, и потому я им запросто могу показаться сумасшедшей. Нельзя так сразу, без подготовки, удивлять людей.)

— Самолет, девушка, прилетит через восемнадцать дней, — довольно вежливо объяснил мне мужчина в спортивном костюме.

— Правда?!

— Нинель, почему она думает, что мы хотим ее обмануть?

— Не знаю… Наверное, у нее было трудное детство и с тех пор она никому не доверяет. Хватит болтать, дорогой. Пора подумать о том, где нам разбить лагерь.

— Слышали, девушка? — Оскар вздохнул в ответ на ворчание жены вздохом покорного мужа. — Восемнадцатого прилетит самолет.

— Правда? — Я тоже вздохнула, но с облегчением.

— А что? Это вас так волнует? — заинтересовался он.

— Еще как волнует… Понимаете, я бы тоже хотела на нем улететь.

— Ах, вот что! Но, голубушка моя… Как бы это поделикатнее выразиться… Ведь самолет прилетит за нами. И путешествие на нем стоит денег. Знаете, сколько стоит аренда спортивного самолета?

— Не знаю.

— Объясняю… Аренда стоит больших денег.

— Больших денег?

Впервые за долгое время я вспомнила о том, что на свете существуют деньги.

— Но у меня нет денег… — растерянно призналась я. — Точней, есть, но совсем немного. — Я с трудом припомнила, что было у меня в сумке.

— Это жаль, — усмехнулся мой собеседник. — Это просто беда. Примите наши соболезнования. Когда нет денег — это просто беда.

— Скажите… — осторожно подбирая слова, начала я. — А вы не могли мне объяснить, куда вы прилетели?

— То есть?

— Ну, как называется это место? — Я обвела взглядом долину. — Место, где мы с вами сейчас находимся?

— Ах, вот что. Вы тоже, значит, не знаете?

— Не знаю!

— Ну, ну… Понятно, конечно, что это вас немного волнует…

— Да, да! — почти закричала я. — Меня ужасно это волнует!

— Ну это вы напрасно. Не волнуйтесь вы так.

— Ведь у вас, наверное, есть географическая карта? — продолжала волноваться я.

— Карта? Конечно, есть.

— Так вот… Вы не могли бы указать мне место нашего пребывания на географической карте?

Оскар пожал течами:

— Видите ли, в чем дело, дорогая…

— Так вы скажете? — с надеждой переспросила я.

— Увы, должен вас разочаровать. Я и сам не знаю.

— Как?!

— Это, девушка, и есть главный секрет.

— Секрет?

— Да. Это главная изюминка нашего тура. Сюрприз от устроителей. Мы с Нинель тоже этого не знаем.

— Но…

— Представьте… Мы с женой не знаем, куда попали!

— Но как же так?!

— Видите ли… Мы с моей Нинель ходим только нехожеными тропами. И хотим испытывать ощущения, которые недоступны другим. Понимаете?

— Нет, — честно созналась я.

— Все очень просто. Неизведанность придает жизни остроту.

— Остроту?

— Видите ли… То, что нам предложили в туристическом агентстве, это своего рода «путешествие с завязанными глазами».

— Неужели?!

— Что — неужели?

— Неужели вы прилетели по путевкам туристической фирмы? — изумилась я.

— Ну конечно, дорогая моя! Именно так.

— Не может быть…

— Почему же не может? Так оно все и есть.

— Но…

— А вы? Вы — разве нет?

— Нет… — растерянно пролепетала я.

— Вы разве не покупали свой тур в фирме «Ищу приключений!»?

— Нет…

— И вы не покупали этот тур в «Эдвэнчерс»?

— Нет…

— Но как же вы сюда попали? — еще больше удивился Оскар.

Я не смогла ответить ему на этот простой вопрос.

В это время Диди вдруг взволнованно залаял.

И я увидела, что из-за деревьев появился еще один человек. Темноволосый, смуглый мужчина небольшого роста. Он появился неслышно и, почти беззвучно ступая — отчего-то под ногами у него не хрустнул ни камешек, ни ветки, — подошел к нам.

— Здравствуйте! — обрадовалась я такому увеличению компании. Прекрасная долина начинала выглядеть уже почти многолюдной.

Человек посмотрел на меня и ничего не сказал.

Он молча повернулся к Нинель и стал жестикулировать, делая ей какие-то знаки.

— Оскар, — окликнула мужа Нинель, понаблюдав за странной жестикуляцией смуглого мужчины. — По-моему, он объясняет нам, что нашел место для лагеря. Пойдем-ка посмотрим, что он там приглядел…

— Вы, может быть, устроитесь рядом со мной? — предложила я. — На мой взгляд, там очень удобно. Давайте я покажу вам, где стоит моя палатка, — обратилась я к смуглому человеку.

Он взглянул так же молча.

— Почему вы молчите? — удивилась я.

Он продолжал смотреть на меня с замкнутым, практически каменным выражением лица.

— Бесполезно, — объяснил мне Оскар. — Этот парень общается с нами только на языке жестов.

— А что с ним? — удивилась я.

— Откуда я знаю, я ведь не врач. Это наш проводник. Нам дали его в агентстве. В общем, меня лично это устраивает — я люблю тишину. Прислуга и не должна много говорить. Что надо — я имею в виду приказания, — он понимает, а остальное… Что может быть лучше немой домработницы, немого садовника и, наконец, немого проводника? А? Как вы думаете?

— Вам видней… — вздохнула я. — У меня, видите ли, никогда не было ни немого садовника, ни немой домработницы. Впрочем, не немых у меня тоже не было.

— Тогда вам придется поверить мне на слово.

— Верю, — снова вздохнула я. — Меня, кстати, зовут Элла. Мы ведь так еще и не познакомились?

— Очень приятно. Меня зовут Оскар. Как вы уже догадались. Мою супругу Нинель.

— Будем знакомы! — подала голос жена Оскара.

— А как зовут вашего проводника?

— Никак.

— ??

— То есть как-то его зовут. Нам говорили в агентстве. Но мы забыли. А сам он объяснить не может.

— Вот как?!

Я и сама уже не в силах была ничего объяснить в этом мире: к моим странным приключениям прибавилась еще и эта несколько необычная компания.

— Ну правда, забыли! — пожал плечами Оскар.

— Что ж. Пойдемте, я покажу вам, где моя палатка, — пробуя жестикулировать, я обратилась к странному проводнику Никак.

Но на лице этого смуглого молчаливого человека не отразилось ровно ничего. Тем не менее он легко взвалил на себя пару огромных рюкзаков.

— Сила у парня нечеловеческая, — прокомментировал Оскар. — Нам так и объяснили в «Эдвэнчерс»: один троих заменит! И не обманули. Молчаливый, как Герасим, преданный, как Муму. Вообще чем меньше человек треплется, тем больше он аккумулирует энергию и силу. А, кстати, что у вас с собачкой, Элла? Она чего-то боится?

И тут я тоже наконец обратила внимание на моего бедного Диди. Оказывается, все это время он жалобно и тихо скулил и прижимался, довольно трусливо, к моей ноге. Мой бесстрашный Диди! Я никогда еще раньше не видела его таким. Он даже немного описался.

День двадцать третий

Теперь благодаря появлению в Прекрасной долине людей я по крайней мере могу, наконец, ставить даты в моем дневнике.

Но, увы, я уже настолько привыкла к своему «летоисчислению», что решила пока по-прежнему считать в своем дневнике «день за днем».

Оскар Звездинский и его жена Нинель, так зовут туристов, разбили свой лагерь все-таки на довольно приличном расстоянии от меня. Они не слишком хотят общаться.

И я отчего-то тоже не стала откровенничать и объяснять им, что со мной случилось. А сами они, похоже, не слишком любопытны.

Как объяснил Оскар, они много путешествуют и «чего только не видали!».

Ну то есть ничем их не увидишь.

«И потом, мы платили деньги «Эдвэнчерс» за тишину и одиночество. Так что ваше неожиданное присутствие здесь, Элла, — сами понимаете…»

То есть они подозревают, что эта фирма «Эдвэнчерс» их обманула. «Турфирма обещала в договоре, — сказал мне Оскар, — что эта долина — абсолютный эксклюзив — только для нас. А сами, видимо, продали еще один тур — вам, Элла».

Я не стала их разубеждать. Тем более что история, которую я могла бы им рассказать в свое «оправдание», — чересчур странная. Эти Звездинские могут просто-напросто принять меня за сумасшедшую.

В своем собственном, тоже довольно странном, на мой взгляд, путешествии «с завязанными глазами» — прилетели и не знают куда! — сами Звездинские не находят ничего удивительного.

Они говорят, что между богатыми любителями путешествий идет сейчас настоящее состязание, кто где побывал и у кого экзотичнее и чуднее маршрут. Особенно высоко при этом котируются «нехоженые тропы» и «дикие, неизведанные места».

Если Париж — то непременно ночь под мостом, среди клошаров. Если пустыня — то имитация нападения диких племен на караван с путешественниками.

Традиционные маршруты наших богатых уже не интересуют — это удел среднего класса. «Ямайка, Элла, — заплеванный остров!»

И, похоже, они действительно уверены, что я темню. И что я тоже купила тур в этой самой «Эдвэнчерс». Просто нагоняю туману, чтобы поинтересней выглядеть!

В общем, мои соседи уверены, что я вру. А что мне нагонять туману?! У меня и так все в та-аком тумане… Не видно ни зги! Я давно уже ничего не понимаю, а теперь уж и вовсе отказалась от попытки понять, что со мной происходит.

Я только жду теперь, когда промелькнет обещанный Звездинскими срок — и за Оскаром и Нинель прилетит самолет. Я продам душу, но улечу вместе с ними.

Во всяком случае, я им это уже предложила.

— Ну зачем же душу? — вежливо возразил Оскар — Вы можете расплатиться, когда вернетесь домой. Просто деньгами!

И они пообещали мне место в своей «Сесне».

День двадцать четвертый

Приходила Нинель. Она не может найти среди своих припасов соль. Наверное, забыла в Москве.

Удивительно! Я нахожусь неизвестно где: то ли на том свете, то ли во сне — а может, в Австралии или Африке? — и при этом идет какая-то обычная, прозаическая, с заурядным бытом жизнь: приходит соседка, одалживает соль… Как будто мы в обыкновенной московской коммуналке, где-нибудь на Маросейке.

Я одолжила ей соль, у меня есть.

Она взяла соль и задержалась.

— Может, кофе? — стараясь быть любезной, предложила я.

— Может, — задумчиво согласилась она.

Я принялась кипятить воду, а Звездинская присела возле моей палатки.

— Вы слышите по ночам вой, Элла? — вдруг спросила она, с интересом оглядываясь по сторонам.

— Слышу, — призналась я.

— И что вы думаете по этому поводу?

— Что я могу думать? — Я вздохнула. — Кто-то воет!

— И кто же? Как вы думаете?

— Ну животное какое-нибудь.

— А вы…

— Хотите знать, не видела ли я его?

— Угу… Хочу знать.

— Да нет, не видела.

— Правда?

— К счастью или к сожалению, не видела.

— Вот как?

— А вообще-то я уже стала привыкать, — призналась я своей собеседнице. — Воет и воет… Главное, чтобы в гости не приходило.

— Значит, вы думаете, что это — животное, — снова задумалась Нинель. — Зверь, что ли?

— Ну а кто же?

— Да, но, видите ли, Элла… — Она нерешительно замолчала.

— Да?

— Вы когда-нибудь прежде бывали в экзотических турах?

— Нет, — вздохнула я. — Это мой самый первый и самый экзотический тур!

— Значит, вы никогда прежде не слушали «ночные голоса»?

— Ну, бывает, орут у меня под окнами в нашем дворе твари всякие. А так, чтобы какие-то другие ночные голоса. Нет.

— Так вот, Элла… Понимаете… Представьте ночь где-нибудь, ну, скажем…

— В диких прериях?

— Допустим. В диком лесу, джунглях, прериях, пампасах, саванне и тому подобном. Так вот, доложу я вам… Происходит это примерно так. Сначала ночь полна разноголосьем животного мира. Она наполнена разнообразными звуками, криками, шорохами, движением. А потом… Потом, в какой-то момент наступает тишина.

— Тишина?

— Да. Это происходит знаете когда?

— Когда же?

— Когда на охоту выходят хищники.

— Ах, вот отчего эта тишина наступает.

— А потом… А потом в этой довольно жуткой тишине вдруг слышится рычанье.

— Рычанье?

— Да. А затем предсмертные крики… И вновь тишина. И лишь через некоторое время, когда насытившийся хищник удалится, остальные обитатели животного мира опять наполняют ночь своими голосами. Ночные птицы, шуршанье змей, возня грызунов и все такое прочее…

— Да-да… Очень интересно. И что же?

— Ничего похожего мы тут не слышим. Совсем другие звуки.

— Вот как?

— Мы ведь почти ничего не знаем об этой долине, не правда ли? — несколько тревожно заглядывая мне в глаза, произнесла Нинель.

— Согласна, — вздохнула я. — Именно что ничего.

— Ну что ж… Тогда спасибо за соль.

И она распрощалась со мной.

Интересно, что Нинель уже говорит «мы».

И она права. Мы действительно ничего не знаем об этой долине.

День двадцать пятый

Звездинские перенесли свой лагерь. Обосновались совсем рядом с моим. Все-таки место, где стоит моя палатка, очевидно, самое удачное, самое выигрышное во всей нашей долине.

Но, возможно, есть и другие объяснения такого стремления к соседству? Так или иначе, но мы можем теперь ходить в гости. Но мне что-то не хочется.

Вот такое наблюдение…

Среди багажа Звездинских я заметила длинный, подозрительного вида футляр. Больше всего мне хотелось бы думать, что там находится какой-то музыкальный инструмент и по вечерам, глядя на великолепные закаты, которые и вправду необыкновенно хороши в моей долине, Звездинский собирается музицировать. Но не думаю, что так оно и есть. Хотя объяснение приемлемое. Говорят, у великого Рихтера была избушка в какой-то дремучей тайге, и там стоял «Стейнвей». По себе поняла, что сочетание одиночества и дикой природы дает художнику необыкновенное ощущение творческого подъема и свободы. Однако не думаю, что в таинственном футляре у Звездинского находится скрипка.

Кроме того, совершенно очевидно, что мой Диди непонятно отчего боится проводника Звездинских.

Странная личность этот проводник…

Однако идти в гости к Звездинским все-таки придется.

Опять приходила Нинель — у нее нет сахара.

Я одолжила.

И вот в ответ она пригласила меня назавтра в гости. На ужин. Говорит, что ее Звездинский необыкновенно вкусно готовит.

День двадцать шестой

К счастью, когда мы с Диди явились на званый ужин, Звездинские были одни.

Проводника что-то не видно. И я не стала интересоваться, где он, чтобы не портить себе настроение. А вдруг скажут: «Сейчас придет!» — и все испортят.

А куриное соте с горячими фруктами, которое собственноручно приготовил Оскар, и в самом деле оказалось необыкновенно вкусным.

После ужина, выслушав мои комплименты, Нинель Звездинская собрала одноразовые тарелки в полиэтиленовый мешок для мусора — чета Звездинских, так же как и я, собирает мусор в мешки — и стала варить на спиртовке кофе.

— Неплохо. — Оскар Звездинский откинулся назад, с довольным видом потирая свой выступающий живот.

— Поняла! — Я хлопнула себя по лбу.

— То есть?

— Поняла, где я вас видела!

— Где же?

— По телевизору. В рекламе кефира! Да, в рекламе кефира с биодобавками. Вы там точно так похлопываете себя по животу и утверждаете, что очень комфортно себя чувствуете оттого, что употребляете этот чудо-кефир.

— Ну не буду отпираться, — не теряя своего благодушия, согласился Звездинский. — Вот оно как, Нинель! — подмигнул он жене. — Слава, она и на необитаемом острове найдет! Вот что значит настоящая популярность. Все-таки любит меня народ!

— Да, а еще вы там, в этом рекламном ролике, жалуетесь, что у вас все время концерты, гастроли и поэтому приходится питаться всухомятку. И что, если бы не этот чудо-кефир, вы бы просто пропали. Это правда?

— Насчет кефира? Вы и впрямь поверили, что я могу пропасть без этого жуткого кефира? Не будьте наивной дурочкой, Элла. Если мне и бывает комфортно, то совсем от других напитков.

Звездинский извлек из походного кофра бутылку виски.

— Будете?

— Пожалуй, хлопну немного, — пробормотала я. — А насчет концертов, гастролей — правда?

— Насчет концертов — правда. — Он с любопытством на меня уставился. — Разрешите и мне полюбопытствовать. Вы только притворяетесь идиоткой? Или в самом деле…

— Неужели похоже, что — в самом деле? — забеспокоилась я.

— А неужели вы никогда не слышали об Оскаре Звездинском, знаменитом шоумене? Весь народ меня знает, а вы что же — нет?

— Видите ли… Вы только не обижайтесь, Оскар… — попробовала оправдаться я. — Но как-то так выходит… В общем, я, очевидно, страшно далека от народа. Понимаете, у меня какая-то своя жизнь.

— Ну понятно, — вздохнул Звездинский. — Значит, не притворяетесь. Значит, и в самом деле идиотка.

— А вы?

— Что — мы?

— Ну, по-вашему, отправляться неизвестно куда — для этого надо быть в своем уме? Для этого не надо быть идиотом?

— Ах, вот вы о чем… — Оскар зевнул.

— Ну да.

— Видите ли, Элла… В общем, это довольно долгий разговор.

— Ничего, я готова.

— Чтобы вы хоть немного поняли, как обстоит дело, мне придется рассказать вам всю мою жизнь.

— Это, наверное, интересно.

— Да уж! Угадали. Так вот. Видите ли, по результатам всех, абсолютно всех психологических тестов, которым я подвергался, выходит, что я, Оскар Звездинский, — глубочайший интроверт. То есть… Говоря другими словами и избегая терминов, единственное, о чем я думаю, глядя на людей: как же вас много! Какие же вы идиоты! И когда же вы оставите меня, наконец, в покое!

— Понимаю, понимаю, — вздохнула я. — Вы предпочитаете одиночество. Общение с людьми для вас неприятно.

— Да! И это нормальное состояние для человека моего природного склада, характера и темперамента. При этом, обратите внимание, я зарабатываю деньги как шоумен. Понимаете?

— Пока нет…

— Видите ли… Мне досталась профессия, которая по зубам только полноценному экстраверту. Улавливаете?

— Кажется, теперь улавливаю.

— Экстраверт — это тип человека, которому внимание окружающих необходимо так же, как ежедневный душ, если вы в курсе.

— Да-да, что-то слышала об этом, конечно.

— Так вот, будучи, напротив, глубочайшим интровертом, я уже тридцать лет пою одну длинную бесконечную песню для моих зрителей. Выступаю на концертах, в клубах… И веду суперпопулярное кулинарное телевизионное шоу «Объеденье».

— Ах, ну конечно! Теперь вспомнила… — обрадовалась я. — Я же видела вас и в этом шоу! Ну конечно… с этими… с кастрюлями! По телевизору… По субботам, кажется?

— По воскресеньям.

— Да, точно. По воскресеньям!

— Так вы улавливаете, Элла, мою мысль?

— Уже уловила.

— Вот! Я бы предпочел вообще не видеть людей! А вместе этого я вынужден видеть их постоянно. Я вынужден терпеть целые толпы моих зрителей и поклонников. Насиловать свой природный темперамент. И это несоответствие, как черная трещина, рассекает всю мою жизнь, лишая ее гармонии.

— Да, тяжеловато вам, — согласилась я.

— Тяжеловато?! Да я постоянно чувствую себя несчастным человеком!

Нинель слушала мужа молча.

— Единственная настоящая радость, — продолжал Оскар, — это наши с Нинель исчезновения. Я отключаю все мобильники, и мы скрываемся где-нибудь, за тысячи километров от публики, среди дикой природы. Пусть ненадолго — неделя-две, — но так, чтобы никто об этом не знал. Не знал, где мы. Не смог найти, приехать, подойти, позвонить, заговорить.

— Ясно.

— Поэтому, сами понимаете, когда мы вас тут обнаружили…

— Понимаю, — я кивнула. — Вы ничуть не обрадовались!

— И знали бы вы, Элла, как же это трудно — скрыться от людских глаз… Они всюду!

— Как я вам сочувствую!

— А знали бы, дорогая девушка, как трудно найти способ взбодрить себя в нашем, отнюдь не юном возрасте… Я ведь все уже видел, на все охотился. В Малайзии купался в реке из кокосового молока, в Африке убегал от слона.

— Неужели?

— И потом. У меня крашеные волосы, две пластические операции, я трачу уйму времени на маникюр и борьбу с ожирением.

— Скучно? Пресыщение? Нельзя надеть две пары ботинок?

— Верно, дорогая. Вы опять угадали.

— Скажите, Оскар, если это, конечно, не секрет… А что у вас в футляре?

— Угадайте с трех раз.

— Попробую. Не скрипка?

— Не скрипка.

— Я так и подумала, что нет.

— Угадали, Элла. Не скрипка! Видите ли, Элла, это же вип-тур… Запланирована экзотическая охота! Понимаете? Нам обещали необыкновенную охоту.

— Так вы прилетели на охоту?

— Точно.

— Вот как?

— Да, мы будем охотиться! Мы добудем необыкновенную дичь. А потом будет пир…

Оскар вдруг встал — очевидно, в порыве чувств. Освещенный пламенем костра, он простер руки в темноту и вдруг завопил, причем довольно дурным голосом (уж не знаю, как он там поет для своих зрителей — может, только под фонограмму и умеет?).

В общем, он начал вроде бы декламировать:

Спутники тут за добычу взялись, о пире заботясь:

Мясо срывают с костей, взрезают утробу, и туши

Рубят в куски, и дрожащую плоть вертелами пронзают…

— Это что? — испугалась я.

— Это стихи.

— Стихи?

— Это Вергилий, девушка! — важно подтвердил шоумен.

И он снова с прежним чувством стал подвывать:

Все, возлежа на траве, обновляют пищею силы,

Старым вином насыщая себя и дичиною жирной.

— На кого же охота? — перебила я декламирующего. — Кем вы, собственно говоря, собираетесь насыщаться?

— А вот этого я вам пока сказать не могу! — Звездинский таинственно понизил голос и замолчал.

— Неужели это тоже секрет? — обреченно вздохнула я.

— Опять угадали. Секрет. Нам обещали охоту на какое-то необыкновенное животное. Но какое именно, мы узнаем, только когда прилетят устроители.

— Устроители? Сюда еще прилетят какие-то «устроители»?

— А как же?! Конечно.

— Но когда же они прибудут?!

— Охота намечена на последний день нашего здесь пребывания. А потом мы все вместе покинем этот гостеприимный край.

— Потрясающе… — пробормотала я.

— Но выполнить вашу просьбу, Элла, и открыть вам «тайну» футляра, а заодно и похвастаться я могу и сейчас…

И Оскар открыл таинственный футляр.

— Какое красивое ружье! — похвалила я, заглянув внутрь.

Оружие я, к счастью или к сожалению — уж не знаю, к чему именно! — могу оценить только с эстетической точки зрения. Поэтому я ограничилась только такой похвалой. Хотя даже такому дилетанту, как я, было понятно: вещь, находящаяся в футляре, была очень высокого класса.

— Красивое? — хмыкнул Оскар. — И все, что вы можете сказать? Да такое оружие, барышня, уже лет сто считается классикой! Убийственной классикой этого жанра!

— Вот как? Ну, видите ли, я не слишком в этом разбираюсь…

— Но у вас ведь тоже, кажется, есть оружие, Элла? — Оскар вдруг как-то подозрительно прищурился.

— Да, есть… — призналась я. — Как ни странно, у меня есть пистолет.

— Какой?

— «Smith & Wesson».

— Ого… Ничего себе!

— Это подарок бывшего мужа.

— Обычно женщинам дарят духи.

— Это при романтической встрече.

— А он ушел?

— Угу.

— Значит, при расставании женщинам теперь дарят пистолеты?

— Выходит, что так. Хотя… Я тоже, пожалуй, удивилась.

— Да, я бы тоже удивился на вашем месте, Элла. Странно ведь… При разводе, наоборот, от бывших супругов прячут опасные предметы — «колющее» и «режущее», как говорят менты. А также огнестрельное. Поскольку взаимные страсти и так накалены!

— Да нет, мы разошлись с мужем очень мирно, — возразила я Оскару. — Как в море корабли! Красиво.

— Ах, вот что…

— Я думаю, его подарок, — вздохнула я, — это что-то вроде прощального напутствия человеку, к которому он сохранил доброе чувство.

— Напутствие?

— Ага… Видите ли, Оскар, я рохля, мямля, очень мягкий человек… Совершенно не могу за себя постоять. В общем, тряпка, а не женщина.

— Вот как?

— По-моему, мой бывший супруг хотел сказать мне этим подарком: «Элла, вокруг одно дерьмо… Хорошему человеку не прожить без пистолета. Научись себя наконец защищать». Вот такой вот мэсседж… Послание!

— А вы рохля, Элла?

— Еще какая рохля. Муж ведь хорошо меня знал.

— Вот уж не подумал бы, что вы беззащитны.

— Ну, видите ли, Оскар… Как вам сказать… Это я тут, на природе, немного переменилась. Усовершенствовалась под влиянием эксклюзивных обстоятельств!

И я посмотрела на часы.

Привычка смотреть на часы — да и носить их! — в нашей Прекрасной долине, где совершенно некуда торопиться и не к чему следить за временем, конечно, довольно абсурдна.

Но, увы, привычки, даже становясь совсем бесполезными, сохраняются очень долго. Для меня привычка по-прежнему носить часы — это, наверное, как надежда вернуться все-таки рано или поздно в мир, где людям действительно нужно смотреть на часовые стрелки.

Но сейчас мне эта бесполезная привычка смотреть на часы пригодилась. Мне давно уже хотелось уйти. И мои гостеприимные хозяева все поняли верно.

— Вас проводить? — догадался Звездинский.

— Да нет, тут два шага… — отказалась я от любезного предложения шоумена. — Я уже привыкла ходить тут одна.

— Ну хорошо, Элла. Приятно было провести время в вашем обществе.

— Спасибо за ужин!

— Не за что.

— А где ваш проводник? — все-таки спросила я на прощание. Ибо странный малый так за весь вечер ни разу и не появился.

— Где-то бродит, — рассеянно ответил Оскар.

— Он вообще у нас нелюдим, — добавила Нинель.

— По правде сказать, да… Парень любит одинокие прогулки, — признался Звездинский, вглядываясь в темноту. — Выполнит свою работу «по хозяйству», принесет воды, дров для костра, посуду помоет — и в отрыв. Мы его сами мало видим.

— Вот как?

— Но ведь это же хорошо?

— Вот уж не знаю… — вздохнула я.

«Итак… — думала я по дороге к своей палатке. — Содержимое таинственного футляра и откровения Оскара кое-что проясняют. Очевидно, я поначалу неправильно все поняла: я решила, что Нинель боится ночного воя. А вполне возможно, этот странный вой интересует моих соседей как охотников. Как любителей экзотической охоты. И экзотической добычи.

Как он там декламировал?

Мясо срывают с костей, взрезают утробу, и туши

Рубят в куски, и дрожащую плоть вертелами пронзают…

Ну и ну…»

День двадцать седьмой

Теперь, когда я знаю, что не похоронена заживо в этой «райской» долине, не отрезана от мира навсегда; теперь, когда я знаю, что скоро прилетит «Сесна»… Теперь моя долина кажется мне по-настоящему прекрасной!

И я жадно пользуюсь каждым часом, чтобы впитать в себя ее красоту. Я много рисую, брожу без устали у реки, забираюсь в горы…

Удобно устроившись у большого мшистого валуна — сам камень серо-коричневого цвета и покрыт изумрудными, очень живописными пятнами лишайников, — я делала зарисовку с очень редкого белого цветка дельфиниума.

Этот дельфиниум — удивительной красоты цветок. Белый… Голубая изящная тычинка, белые кружевные лепестки… Я полностью сосредоточилась на этом занятии.

Пуля чиркнула по камню в полуметре от моей головы.

Сначала я ничего не поняла. Но когда первые «сильные впечатления» поутихли и прошел легкий шок — до меня наконец дошло. Это был выстрел. И стреляли в меня.

Жуть какая-то…

Однако во всякой ситуации есть свои плюсы. Хорошо все-таки, что Прекрасная долина не слишком плотно заселена. Не нужно по крайней мере гадать: кто это мог бы так «развлекаться»?

Давеча я так и не поняла, на кого Оскар Звездинский собирается тут охотиться.

Теперь дело, кажется, становится яснее.

Стало быть, эта охота — на меня?

Но что-то Оскар заторопился. Говорил про последний день, когда «прибудут устроители охоты» и всего этого вип-тура. Не хватило у скучающего шоумена терпения дождаться? Экий нетерпеливый, право…

А может быть, охота намечена вовсе не на последний день «нашего здесь пребывания»? Н-да… А на последний день моего здесь пребывания?

Учитывая склонность шоумена Звездинского к мизантропии — сам разоткровенничался о том, как он «любит людей», — именно такого рода охота, очевидно, пришлась бы ему по душе более всего.

Охота на человека…

Может быть, это и есть тот самый способ «взбодрить себя»? В его отнюдь не юном возрасте? Он «все уже видел, на все охотился». В Малайзии купался в реке из кокосового молока, в Африке убегал от слона…

Вот на человека Оскар Звездинский, видимо, еще не охотился!

И, надо полагать, он решил, что пришло время наконец осуществить и это. Я вспомнила — кстати! — его декламацию…

Спутники тут за добычу взялись…

Не слишком ли резво они за меня взялись?! Лично мне это не слишком нравится.

Теперь, после этого выстрела и вообще после того, как в Прекрасной долине появились Звездинские, более прозаические, материальные, а не мистические объяснения случившегося со мной приходят мне в голову.

После того как Оскар сказал мне, какой аванс они заплатили за свой «вип-тур с экзотической охотой», ситуация кажется мне более понятной.

Мир, из которого меня изъяли столь неожиданным, экстравагантным и моментальным образом, замотивирован только на одном — на получении денег. Деньги дают свободу, покой, радость. И, как точно замечено — увы, не мной! — есть только две вещи, на которые человек может смотреть бесконечно: на огонь и на кассира, который отсчитывает причитающуюся нам зарплату.

Для того чтобы ощутить себя обладателем прекрасной суммы, дающей право на все это — свободу, покой, радость, — люди готовы сейчас на самые безрассудные поступки.

За то, что было обещано Звездинским, турфирма с них получит ну очень кругленькую сумму.

А какая тут может быть необыкновенная экзотическая охота?

Если только действительно устроители имеют в виду таинственный странный вой?

Что же касается меня, то я, видимо, случайно — уж не знаю как! — оказалась замешанной в эту игру. Может быть, люди, которые привезли меня сюда, имеют отношение к этой самой турфирме?

Конечно, такое объяснение оставляет без ответа другие вопросы… Например, при чем тут похищение небесного камня из Национального музея природоведения?

Но, возможно, «экзотическая охота» — это всего лишь некая жульническая уловка некого мошеннического турагентства. И выполнить договор — устроить охоту Оскару с обещанной «добычей» — жулики не в состоянии. Поскольку никакой добычи просто не существует. Я вот лично никого «такого» пока в Прекрасной долине не видела.

Мало ли что кто-то воет… Скажем, я допускаю, что это просто ветер в каком-то узком ущелье завывает, сифонит. Бывают ведь такие природные эффекты, обманы слуха.

Но супруги Звездинские явно не относятся к той категории людей, которые дают себя безнаказанно обмануть.

Мое же возвращение в Москву в интересы жуликов не входит. Поэтому мошенники, очевидно, решили действовать по принципу: нет человека, нет проблемы. При этом они убивают двух зайцев сразу.

Охота на человека — это круто…

Отсюда и мнимая таинственность Оскара и Нинель — «мы сами не знаем, куда прилетели». Как же! Так я и поверила!

А поскольку все договоренности этой фирмы со Звездинскими проводились, как они утверждают, в обстановке строжайшей секретности, вполне возможно, жулики всерьез рассчитывают выйти сухими из воды.


…Нинель и проводника в лагере не было. А Оскар сидел возле палатки и как ни в чем не бывало возился с кинокамерой. Успел опередить меня? Вернулся и сделал вид, «что он ни при чем»?

Решительным шагом самоубийцы я подошла к палатке и протянула Оскару гильзу…

«А что мне уже особенно терять? — решила я. — К чему гадать, нервничать, прятаться, уворачиваться от пуль, что-то предпринимать. И так все фигово — дальше некуда… Теперь еще и выступать в роли мишени! Нет уж… Лучше покончить со всем разом!»

— Ваша? — спросила я, когда Оскар взял в руки протянутую мною гильзу.

— Ну допустим…

Оскар отвел глаза.

«Батюшки, да наш киллер, кажется, застеснялся!» — ахнула я про себя.

— И допускать тут нечего, — решительно возразила я. — Конечно, ваша! Кроме вас, здесь стрелять больше некому.

— Ну хорошо, хорошо… Признаюсь, это я. — Оскар наконец взглянул мне в глаза. — Но только не думайте, что охотился на вас. Или, боже упаси, собирался вас убить!

— А что же, по-вашему, вы собирались сделать?

— Видите ли, — Оскар потупился, — как я вам уже объяснял, охота — это моя страсть… Хлебом не корми — дай побродить с ружьишком. Но, если честно, я довольно скверный стрелок.

— Ах, вот оно что…

— Признаваться в этом — большой удар для самолюбия. Но вы меня вынуждаете! Вы, Элла, что называется, просто меня «взяли с поличным»!

— Извините…

— Да, я плохо стреляю! Можно сказать, скверно… Очень даже скверно.

— Я догадалась… — не без понятной радости подтвердила я этот диагноз. — К счастью, вы правы. Стреляете вы плохо! Иначе бы мы с вами сейчас уже не беседовали.

— Да, я очень плохо стреляю. Но очень люблю. Очень люблю это дело.

— Так-так…

— Видите ли, Элла… В общем, вы и понять не можете, как манит человека прекрасное добротное оружие. Это, знаете, как фобия… Достать из футляра, протереть, подержать в руках…

— Стрельнуть разок-другой, да? — вздохнула я.

— Ну пострелять… Конечно… Разумеется. Не без того! Но метился-то я не в вас.

— Не в меня?!

— Видно, так уж получилось.

— Вот как?

— Клянусь!

— А в кого же вы стреляли, Оскар?

— Ну мне показалось… В общем, не стоит об этом пока. Пока не стоит, Элла.

— Не скажете?

— Скажу только, что метился я не в вас.

Так мы препирались еще некоторое время.

Но что мне остается делать?

В общем, мне остается только поверить Оскару на слово.


А тем же вечером меня опять пригласили на ужин. Очевидно, в знак примирения. По-видимому, это своего рода «извинение» Звездинских «за доставленные неудобства».

За ужином я предложила не закапывать более наши консервные банки, а использовать в качестве мишеней, чтобы Оскар мог на них тренироваться.

Мне кажется, что моя заинтересованность в том, чтобы господин шоумен научился стрелять более метко, вполне понятна.

Кроме того, мы договорились, что Звездинский будет с утра, отправляясь на прогулку, предупреждать меня, где именно он собирается «побродить с ружьишком». А я соответственно постараюсь держаться от этого места как можно дальше.

В просторной долине стало тесновато после того, как в ней появился такой «стрелок», как Звездинский.

День двадцать восьмой

Сегодня с утра у нас с Диди была удивительная встреча…

Диди первым заметил это чудо. И — вот умнейшее существо! — не залаял, а только ткнулся носом мне в ладонь, давая знать, что впереди нечто интересное.

Это была прелестная серебристо-серая козочка с закрученными в спираль рогами. Она пощипывала траву и время от времени поднимала голову, настороженно прислушиваясь к малейшим шорохам. Мне очень хотелось ее нарисовать. Хотя бы сделать набросок… Но я боялась даже пошевелиться и протянуть руку к сумке, в которой лежал блокнот.

Следующее, по очереди, желание… Как насчет подоить? Я так давно не пила свежего молока… Кажется, я превращаюсь в Робинзона Крузо? Преодолев и это желание, мы отправились с Диди дальше.

Так мы с Диди гуляли довольно долго, а когда, изрядно проголодавшись, повернули обратно в лагерь, произошло нечто ужасное.

Бежавший впереди меня Диди тревожно залаял — и я поспешила ему на помощь.

То, что вызвало у отнюдь не кровожадного Диди, для которого в смысле добычи нет ничего лучше пакетика «Педигри», такое испуганное изумление, испугало и меня!

Очевидно, это была та самая козочка… Может быть, конечно, и другая — не та, которой я любовалась накануне.

Но сейчас ее серебристая шерсть была забрызгана кровью. А тушка мертвого животного была уже наполовину освежевана. Какой-то дикий зверь, хищник, который, очевидно, и убил красивую козочку, уже вырвал у своей бедной жертвы часть внутренностей: сердце, печень…

Кровь еще дымилась — тело было еще теплым. Значит, убили совсем недавно, может, меньше часа назад.

Я испуганно огляделась. Я смотрела по сторонам, крепко сжимая в руке свою «Леди Смит», которую, надо признаться, почти всегда беру с собой.

Что, если я вспугнула зверя, лакомившегося своей добычей, и он где-то рядом? Возможно, он даже наблюдает за мной сейчас из-за листвы… В таком случае мне не сдобровать!

Однако Диди, который уже вполне адаптировался к виду кровавого натюрморта, поначалу так его поразившего, вел себя теперь довольно спокойно. Песик более не выражал никаких признаков тревоги…

Значит, хищник ушел? Но почему? Зверь ведь, судя по всему, только начал пировать… Он испугался нас с Диди? Но кто это был? Кто убил несчастное славное травоядное животное с красивыми рожками? И почему этот хищный зверь испугался меня?

Испугался настолько, что даже бросил лакомую добычу? Нелогично. Ведь, если это был хищник, то я — тоже добыча!

Я вдруг вспомнила лошадиную голову, так когда-то поразившую меня. Животное тоже, очевидно, от кого-то убегало. И было, вероятно, напугано до смерти… Иначе не угодило бы в смертельную ловушку.

Так кто же этот кровожадный страшный хищник?

Удивительно, что за все время моего пребывания в долине мне ни разу не довелось с ним столкнуться.

Более того, ни разу я не видела никаких следов его существования!

Если не считать, конечно, убитых и напуганных им жертв. Что не так уж и мало!

И еще… И еще странного воя, который доносится иногда. И тех пятен на уступах горы Скалистой!

Значит, турфирма не обманывала Звездинских, когда обещала им в Прекрасной долине «экзотическую охоту»?

День двадцать девятый

— Оскар, это и есть оптический прицел? — поинтересовалась я, разглядывая его ружье, которое он, достав в очередной раз из футляра, «приводил в порядок»: любовно протирал, поглаживал.

— Угадали, голубушка.

— А можно мне в него, в этот прицел, посмотреть?

— Попробуйте… — Звездинский протянул мне винтовку.

Я осторожно взяла ее в руки и навела на серые уступы Скалистой.

Но сколько я ни разглядывала неровную поверхность горного склона, ничего не обнаружила.

Странных движущихся пятен, которые наводили тогда на меня такой страх, не было.

— Ну что? Ничего не разглядели? — усмехнулся Оскар.

— Н-нет… — неохотно призналась я.

— А что желали увидеть?

Я пожала плечами:

— Сама не знаю…

— Как же так?!

— Да сама не знаю. То ли чудится, то ли… — Я растерянно замолчала.

— То ли — что? — заинтересовался Оскар.

— То ли что-то еще.

И, вернув Оскару винтовку, я ушла к себе в палатку.

Очень важный вопрос по-прежнему остается для меня открытым: кто убил славную серую козочку? Кто этот страшный хищник?

Кто бок о бок с нами существует в Прекрасной долине и, возможно, считает себя здесь полновластным хозяином, а нас — непрошеными гостями?

Выяснить это кажется мне сейчас крайне важным… Причем это важно сиюминутно, так же, как закипающий кофе. Потому что это непосредственная опасность. Потому что это превращает беспечные прогулки в опасные путешествия и не дает мне сосредоточиться на рисовании цветов, заставляя вздрагивать и испуганно оглядываться.

Посоветоваться с «охотником» Оскаром?

Что-то удерживает меня от этого шага…

Уж скорее следует все рассказать Нинель.

День тридцатый

Я уже не первый день внимательно наблюдаю за Звездинскими. Основные впечатления от этой супружеской пары таковы.

Оскар довольно еще молод, но похож на холощеного кота: ухоженная шерсть, прекрасный экстерьер и погасшие глаза.

Нинель старше Оскара. Не очень красива, немолода… И с первого взгляда их дружный брак необъясним. Ведь Оскар Звездинский такой «звездный» мужчина.

Но этот брак необъясним только с первого взгляда. При дальнейшем знакомстве начинаешь понимать, в чем тут дело.

Дело в том, что от Нинели Звездинской исходят удивительные уверенность и надежность. Мне кажется, я теперь вполне понимаю Оскара.

Сам Оскар — печальный клоун. Особенно полагаться на него не стоит. В нем не то чтобы много легкомыслия или легковесности… Но, по всей видимости, все, что требует от него «по жизни» усилий, он сознательно пропускает мимо себя.

В нем есть некоторая ненадежность. Я хочу сказать, что он вряд ли к чему-нибудь относится серьезно. Такие люди легко впадают в депрессию. Они обычно слабы, плохо «держат удар» и поэтому могут подвести.

Это я не в осуждение. Для того рода занятий, который он себе выбрал — для человека искусства, — это естественные качества.

Но природа все стремится дополнить, уравновесить, гармонизировать. Клоуну Оскару просто необходима вот такая мудрая, уравновешенная, разумная Нинель.

И я решила все рассказать именно ей.

День тридцать первый

Сегодня я рассказала Нинель про лошадиную голову.

И про странные пятна на Скалистой тоже поведала. И про козочку… славное милое травоядное животное… невинно убиенное.

Про таинственный вой она знает уже сама.

— Прямо мистика какая-то… — без всякого пафоса заметила Звездинская, выслушав меня довольно внимательно. — Кто-то всех пугает и поедает, а вы его не видели? Так, что ли?

— Получается…

— А можно поподробнее про пятна, Элла? — попросила она.

— Нинель… Это было нечто белесое… червю подобное. И это «нечто» скользило по горным уступам, а потом исчезло. Я думаю, в расселине или, может, пещере какой-нибудь?

— Может, это вообще какой-нибудь «параллельный мир»? — Нинель усмехнулась.

— Вот как?

— Угу… Это напоминает мне сказки диггеров о том, что в подземельях они видят время от времени некие белесые струящиеся существа.

— А у вас есть еще какие-нибудь предположения?

— Ну, еще есть у некоторых народов предания о том, что некие «племена» обитают в насыпях и полых холмах.

— Я что-то читала… А если серьезно?

— Если серьезно, то все, наверное, проще… И прозаичней. Если кого-то не видно, это не значит, что речь идет о невидимке. Просто можно, например, искусно, удачно скрываться.

— То есть?

— Прятаться, — довольно серьезно заметила Нинель. — Я думаю, здесь, в этой долине, есть такие возможности.

— Да?

— Ну разумеется.

— Ну, в общем, я тоже так иногда думаю. А кто там может прятаться? — затаив дыхание поинтересовалась я.

— Не будем гадать.

— Не будем, — согласилась я.

— А скажите-ка… Где точно вы, Элла, видели эти пятна?

Я объяснила.

— Вообще-то… Мы могли бы там немного полазать, — довольно будничным тоном предложила, немного подумав, Звездинская.

— Там скалы… И, по-моему, неприступные.

— Ну это по-вашему они неприступные. Соответствующее снаряжение у нас с Оскаром есть. И люди мы опытные.

— И что же?

— Что вас интересует?

— Ну… Когда мы можем это сделать?

— Я вижу, вы настроены очень решительно?

— Пожалуй…

— Я думаю, лучше все-таки дождаться прибытия самолета… Подкрепления, так сказать.

Я вынуждена была согласиться с этим мудрым предложением.

День тридцать второй

Сегодня Нинель предложила то, о чем я уже думала, — особенно после истории с той убитой козочкой! Думала, но не решалась сама Звездинским предложить.

— Давайте объединимся, Элла, — сказала мне Нинель. — Кстати, легче будет вести хозяйство. Готовить и все такое. И вообще, как-то веселее. Будем вместе обедать, ужинать… Кроме того, я уже просто влюблена в вашего прелестного Диди.

— Вы ему тоже очень нравитесь, — улыбнулась я.

Надо сказать, я неравнодушна к таким похвалам. Когда хвалят Диди, я просто таю.

— А Оскар вашей собачке нравится? — поинтересовалась Нинель.

— И Оскар ему нравится.

— Ну вот видите…

И я согласилась на это предложение.

Единственное, что меня отвращает от этой идеи, — наличие у Звездинских их странного проводника. Необходимость его теперь постоянно видеть довольно неприятна.

Но может быть, я все преувеличиваю? Не слишком ли я мнительна? Конечно, он странный… Но ведь не настолько. Уживаются ведь с ним Звездинские.

И потом он действительно много времени находится в отлучках. Где-то бродит, гуляет. Отлучки эти, кстати сказать, тоже довольно странные…

Но я все же согласилась на предложение Нинель.

Надеюсь, нам действительно будет теперь «веселее».

День тридцать третий

В общем, весь следующий день мы со Звездинскими возились, обустраивая наш общий лагерь.

Вечером собрались на новоселье. Отметить за рюмочкой наше объединение.

Уже вымыв посуду, после пиршества, просто сидели, глядя на огонь… Потом Оскар ушел за дровами для костра, и я спросила Звездинскую:

— Вы не бросите меня здесь, Нинель? Вы возьмете меня с собой?

— Не волнуйтесь, деточка. — Нинель усмехнулась. — Не тревожьтесь… Мы вас тут не оставим. Место в самолете вам гарантировано!

— Спасибо, — я мрачно кивнула.

— Все думаете о тайнах и загадках нашей Прекрасной долины?

— Ну должны ведь быть какие-то объяснения? — вздохнула я.

— Конечно, должны быть объяснения! — воскликнула Нинель. — Причем они могут быть какими угодно…

— Например?

— Например, все это вам почудилось.

— И лошадь?

— И лошадь.

— И коза?

— И коза.

— И пятна?

— И пятна.

— Ну вот еще!

— Не брыкайтесь, Элла, не брыкайтесь, — укорил меня подошедший в это время Оскар. — Вы лучше слушайте, что Нинель говорит, слушайте…

— Но почему мне должно было что-то почудиться? Я не принимала никаких лекарств, не принимала никаких «чудодейственных» таблеток, не одурманивала себя галлюциногенными растениями… Почему мне должно было все почудиться?

— И что же, что вы не принимали лекарств?! — пожала плечами Нинель. — Вы-то себя, может, и не одурманивали, однако это не значит…

— Что — однако?

— Это еще не значит, что вас не одурманивало!

— То есть?

— Вам, например, не приходило в голову, что долинка-то наша с фокусами?

— Вообще-то приходило… — призналась я.

— Вот-вот… Все эти дымки вьющиеся, пар этот, испарения… Мы ведь с вами и понятия не имеем, как они действуют на нас, как меняют нашу психику.

— Вашу, Нинель, ведь не меняют?

— А вы здесь, Элла, намного дольше нас!

Я вздохнула:

— Верно.

— Ну вот.

— Может, конечно, и поменяло… психику, — снова вздохнула я. — Я уж как-то и сама думала здесь об этом.

— О чем?

— О Дельфийском храме…

— Почему именно о Дельфийском храме? — удивилась Нинель.

— Ну, по преданиям, Дельфийский храм, в котором древние греки получали предсказания о будущем, был построен на том месте, где из расселины поднимался опьяняющий пар…

— Вот как? — оживились как-то чересчур синхронно Оскар и Нинель.

— Представьте себе… Легенда гласит, что некий пастух пас в горах коз и одна из них, отбившись от стада, забралась на утес. И вдруг стала там скакать и биться на одном месте. Пастух полез за ней на утес, чтобы снять ее оттуда, и вдруг остальные пастухи увидели, что с этим древним греком происходит то же самое.

— Что происходит-то?

— Он стал прыгать и бесноваться. А потом принялся кричать бессвязные фразы.

— И что?

— Оказалось, что в этом месте была расселина и из нее шли дурманящие пары. Человек, подышав ими, делался как безумный. Когда об этом узнали жрецы, они решили, что надо посадить там прорицательницу, пифию, чтобы она, надышавшись, предсказывала будущее. Потом на этом месте и был построен самый первый греческий храм. Знаменитый храм Аполлона в Дельфах.

— Ну вот видите! — удовлетворенно подытожила Нинель. — Сами вы очень хорошо все и объяснили, Элла. И все обнаруженные вами странности, надо сказать, очень хорошо в это объяснение «укладываются».

— Ничего я не вижу, — мрачно возразила я. — Мы не прыгаем и не беснуемся.

— Ну и что? Зато, возможно, видим то, чего нет на самом деле.

Я только покачала головой:

— А может, все-таки есть?

День тридцать четвертый

Нет, все-таки проводник Звездинских — во всяком случае, так Оскар называет этого человека! — странная личность.

Теперь, когда мы в одном лагере и я вижу его, увы, чаще, я могу за ним понаблюдать.

Во-первых, по-моему, он до смерти всех нас боится.

Каждый раз, когда к нему кто-то из нас подходит или обращается, проводник втягивает голову в плечи и как будто съеживается, даже приседает. Он словно становится от страха меньше ростом. Так ведет себя, кстати сказать, и мой Диди, когда бывает напуган.

Во-вторых, он очень мало ест. Когда мы ужинаем, он обычно сидит на корточках в сторонке. И только иногда берет из рук Оскара кое-какую еду.


Конечно, он немой… Но, в общем, он понимает все, что ему говорят. Ну, может быть, не про теорию относительности или концептуальное искусство… Но понимает!

А изъясняется он какими-то странными звуками. Я не могу объяснить, что они мне напоминают. Но что-то напоминают!

А к вечеру случилось ужасное…

Сегодня моя очередь готовить, а он должен был мне помогать: носить воду и дрова, мыть посуду. Кстати, мыть он ее не умеет совершенно. Все тарелки остаются грязными, и приходится за ним перемывать.

Перед ужином я отправила его за водой. Он ушел и пропал. Для него вообще характерны такие таинственные исчезновения.

Я отправилась вслед за ним. И обнаружила его в густой траве на приличном удалении от реки. Если он хотел принести воды, то явно пошел не в ту сторону!

В общем… Он стоял на коленях — я бы даже сказала, на четвереньках! — и, кажется, что-то ел.

— Эй, вы! Послушайте! — окликнула я этого лентяя. — Вас только за смертью посылать!

Проводник оглянулся.

В его глазах был испуг, а на губах… Ужас какой-то! Его рот был измазан кровью.

Когда он схватил пустое ведро и убежал к реке, я подошла к тому месту, где он трапезничал. На траве лежала растерзанная тушка дикого кролика.

Надо быть ловким, как… не знаю даже, как кто, чтобы догнать и задушить этого проворного дикого зверька.

Я перестала отпускать от себя Диди. Кажется, это происшествие объясняет, почему Диди так боится этого человека.


Конечно, я сразу же рассказала о том, что видела — об этой странной трапезе! — Оскару.

Неудивительно, что это меня просто потрясло.

— Только не беспокойтесь, деточка, — попробовал успокоить меня Звездинский.

— Не беспокоиться? Вы предлагаете мне не беспокоиться?! — возмутилась я.

— Элла, дорогая, я не то имел в виду… — стал оправдываться Оскар. — Беспокоиться, конечно, надо! Я хотел сказать: не волнуйтесь вы так! Я непременно поговорю с этим малым… Сейчас же! Конечно, я поговорю с ним.

— Вот спасибо…

— Но я думаю, что скорее всего есть какое-то простое и совсем не ужасное объяснение этой странной сцены.

— Какое объяснение? — пролепетала я. — Недостаток гемоглобина, как у вампиров? Какое тут может быть «простое и совсем не ужасное» объяснение?

— Ну например… Возможно, наш проводник просто хотел над вами пошутить.

— Ой, не надо таких примеров, Оскар. Они не выдерживают никакой критики!

— Но я правда не думаю, что все так на самом деле страшно. — И Оскар попробовал беспечно улыбнуться.

Но глаза моего собеседника говорили совсем о другом.

В них был страх.

А мне теперь понятно, что случилось с бедной козочкой…

День тридцать пятый

Он исчез…

Наш проводник исчез. Пропал? Убежал? Может, его самого съели?

Неизвестно…

Короче говоря, Оскару Звездинскому не удалось поговорить со своим проводником — или кто он там на самом деле? Кто бы он ни был, этот человек исчез.

Человек?!

День тридцать шестой

Разыскивая проводника, мы прочесываем местность.

Зачем мы его ищем?

Объяснение Оскара выглядит так: с парнем, возможно, просто что-то случилось! Возможно, он нуждается в нашей помощи, и его надо найти.

Мой мотив: его надо найти, потому что нам необходимо понять, что все-таки происходит!

Нинель тоже считает, что лучше странного проводника найти. Поскольку, когда он «на глазах» — как она выразилась, — нам безопаснее.

Долина наша небольшая — километров двенадцать в длину. Но мы так еще и не исследовали ее досконально.

Однако на сей раз мы зашли в наших поисках довольно далеко. И так уж получилось, что Нинель с Оскаром остались где-то позади, а мы с Диди здорово оторвались — ушли далеко вперед. Самым первым был, конечно, Диди. Вечно он несется впереди, наш отважный разведчик…

И вдруг Диди залаял и остановился. Он лаял, осторожно пятясь задом.

— Ну что там еще? Кого ты опять испугался?

Я подошла…

В траве лежало нечто мохнатое, похожее на свернутую козью шкуру.

Я наклонилась поближе и отпрянула — сверток зашевелился.

А звуки, доносившиеся из свертка, вне всякого сомнения, напоминали детский, точнее, младенческий плач. Я осторожно отвернула край…

Надрываясь от плача и дрыгая ногами, в свертке лежало нечто. Точнее, некто. Я в ужасе отшатнулась. Потом, когда первый шок прошел, я все-таки пересилила себя и наклонилась над свертком снова.

Безусловно, это детеныш. Но неужели это был человеческий детеныш? Чей бы ни был! Я подхватила Диди на руки и бросилась прочь.

Отбежав метров сто, я остановилась.

А что, если за ним никто не придет?

Тогда плачущая крошка может погибнуть от голода. Конечно, выглядит он не очень… Но в том, что это существо безобидное и беззащитное, нет никаких сомнений. И его могут заклевать хищные птицы, утащить лесные крысы.

Осторожно пробираясь среди колючего кустарника, я вернулась на то место, где Диди обнаружил сверток. Но в углублении между камнями было пусто.

В это время подошли Звездинские.

Им понадобилось немало времени, чтобы успокоить меня.


Теперь мне кажется, что я понемногу схожу с ума.

— Что это было, Нинель? — непрерывно повторяю я один и тот же вопрос.

— Ну что, что… Что-то было! Может, налить вам немного виски, Элла? Чтобы вы успокоились.

— Может быть…

— Выпейте и успокойтесь наконец!

— Понимаете, Нинель, это был самый настоящий детский плач!

— И что же тут удивительного? — Звездинская пожала плечами. — Ну плач…

— Как это — что удивительного?!

— Понимаете… Очень часто звуки, которые издают животные, напоминают детский плач.

— Ерунда! Это был настоящий плач младенца — вы понимаете?

— Ничего не ерунда! Достаточно вспомнить какой-нибудь заурядный ночной кошачий концерт под окнами! Каких только звукоизвлечений там не услышишь: тут тебе и визги истерички, и крики сумасшедшего, и жалобный детский плач…

Я только недоверчиво покачала головой в ответ на эти слова.

— Вы слушайте, слушайте, головой не качайте, — поддержал свою жену Оскар. — Нинель много общалась с этологами и знает, что говорит.

— Кто такие этологи?

— Ну, такие ученые… наблюдают за животными. Они живут среди дикой природы и ведут постоянные наблюдения. Иногда годами.

— Ах, вот как… И что же?

— Значит, вы говорите, Элла, что младенец был покрыт шерстью? — снова спросила Нинель.

Я только подавленно кивнула.

— А вы хоть знаете, что именно в таком виде человеческий зародыш и находится в чреве матери?

— ?!

— Да, да! Между шестым и восьмым месяцем жизни эмбрион почти целиком покрыт тонкой шерстью, похожей на пух.

— Ужас…

— Этот легкий первичный волосяной покров называется «лануго». И известны случаи, правда, довольно редкие, когда недоношенные младенцы в таком виде и появлялись на свет. К ужасу своих родителей! Можете представить, что чувствовали эти несчастные люди?

— Да уж… представляю! — согласилась я, вспоминая ужас, который испытала, когда развернула козью шкуру.

— Ну вот…

— Но, Нинель… Ведь здесь нет людей? Откуда же мог взяться недоношенный младенец?

— Людей здесь действительно нет, — несколько растерянно согласилась Нинель. — Вы правы…

— Тогда кто?

— Что — кто?

— Я спрашиваю, кто же тут есть?

— Вы меня спрашиваете?

— Ну должны же быть какие-то объяснения?

— Должны, — кивнула Нинель. — Но я их пока не нахожу. Может быть, это все-таки действие…

— Опять опьяняющих дымов и одурманивающих испарений? — вздохнула я.

— Может быть, это Прекрасная долина так на вас действует, Элла? И ничего не было на самом деле?

— Может быть… — вынуждена была согласиться я.

День тридцать седьмой

Я так жду его, этот самолет, что по ночам мне даже снится шум мотора.

Настолько явственный, что сегодня утром я даже спросила у Нинель:

— Вы ничего не слышали ночью?

— Что — опять вой?

— Да нет… Мне показалось, что я, почти как наяву, слышу шум снижающегося, идущего на посадку самолета. Наверное, это был сон?

— Сон, конечно. Если бы это была явь, то как объяснить, что самолета нет? Что же, он прилетел ночью — и улетел, не забрав нас?!

— Вы в это не верите?

— Маловероятно.

Я вздохнула:

— Значит, вы ничего не слышали, Нинель?

— Ничего! А вообще-то мы с Оскаром обычно очень крепко спим. Как, впрочем, и полагается всем здоровым, толстым и довольным жизнью людям.

Я все-таки постаралась убедить Нинель и Оскара, что нам лучше попытаться исследовать склоны Скалистой, не дожидаясь прибытия самолета.

Я почти уверена, что присутствие невидимого хищника — точней сказать, вообще неизвестно кого! — делает нашу жизнь опасной.

Уж лучше проявить инициативу и выяснить, кто он, чем, не зная, откуда исходит опасность, пассивно ожидать нападения.

Звездинские опытные путешественники. Среди их багажа есть все, чем могли бы воспользоваться скалолазы, чтобы преодолеть практически отвесные уступы Скалистой.

А именно со стороны Скалистой, как мне кажется, ветер и доносит обычно странный, пугающий нас вой.

На сей раз Нинель меня поддержала.

Мы не будем ждать «подкрепления». Завтра же выступаем…

Мы выступаем на штурм Скалистой! Нинель и Оскар только усмехаются, поглядывая на мой решительный вид. Очевидно, эти усмешки опытных людей должны означать, что я как дилетант «понятия не имею», что меня ждет.

День тридцать восьмой

При ближайшем рассмотрении выяснилось, что склон горы Скалистой именно в том месте, где я видела странные «пятна», действительно почти вертикальный.

— Высоко не полезем! — усмехаясь, предупредил меня Оскар. — На особую экзотику, Элла, не рассчитывайте.

У них с Нинель специальная обувь, специальные веревки. Когда они пояснили мне, сколько такие «веревки» стоят, я только ахнула — целое состояние! В общем, чего только у них нет — даже какие-то специальные пластыри… С таким снаряжением они, наверное, могли бы и по потолку, как мухи, поползать — вниз головой.

Меня и Диди, висящего на моей шее — в рюкзачке, Звездинские буквально «подняли», втащили на Скалистую. Транспортировали! Предварительно «провесив», как сказал Оскар, эти самые веревки. У них особый профессиональный жаргон скалолазов, особые словечки.

…Еще усилие — и мы наконец выбрались на уступ.

— Ого! Да здесь можно отдохнуть, — обрадовалась я.

Это была довольно просторная и удобная площадка.

— Смотрите!

Нинель первой заметила, что скалистую каменную поверхность горы прорезает узкое отверстие.

— Ну что? Вперед? — предложила она.

Я довольно трусливо промолчала.

— Была не была?

Я растерянно топталась на месте.

— Давайте-ка, Элла, — подтолкнул меня Оскар. — Все-таки это вы настаивали на этой экспедиции. Ваша затея. Ведь так?

Я молча кивнула.

— Вы же хотите узнать, что там? Так?

— Так.

— Ну и вперед!

Я опять послушно кивнула и стала протискиваться в узкую каменную щель.

…Свет фонарика заметался по каменным стенам. Удивительное дело — это была пещера. И довольно вместительная.

Диди, которого я по-прежнему не вытаскивала из рюкзака, сердито ворчал. И даже пытался рычать.

— Послушайте, а вам не кажется, что эти пещеры обитаемы? — подала голос Нинель Звездинская.

— В смысле?

— В прямом смысле. Посмотрите, это похоже на чье-то логово.

— Н-да, похоже… Очень даже похоже! — согласился Оскар.

— А запах! Какой ужасный запах…

— Согласна… — Я зажала нос.

— А это что?

— Ну, двух мнений тут быть не может.

— Вы думаете, это след от костра?

— А что же еще?

— Значит, это логово принадлежит не животному?

— Разумеется. Все на свете звери — все до единого! — боятся огня, — уверенно заметил Оскар.

— Верно…

— Я не знаю ни одного животного, способного греться у костра и тем более его разводить! — продолжал Звездинский. — Ни одного, кроме…

— Кроме человека?! — прошептала я.

Нинель молчала.

— Но, похоже, здесь давно уже никого не было, — заметил Оскар, оглядываясь вокруг. — Костровище очень старое.

Я тоже огляделась… И вдруг увидела в глубине пещеры полоску дневного света.

Пока Нинель и Оскар о чем-то вполголоса переговаривались, я пошла на этот свет.

Это был еще один выход из пещеры!

Я выглянула наружу и отшатнулась. Внизу открывалась бездна.

Кроме того, я заметила что-то вроде узкого каменного карниза, ведущего к другой — над бездной выступающей — небольшой площадке. Узкого-то узкого… Но вполне можно пройти! Буквально три шага… Над бездной, правда…

А там, возможно, вход в другую пещеру?

И тут я услышала доносящийся оттуда жалобный писк.

Моя сентиментальность взяла верх над страхом.

Была не была… Я встала на этот карниз и сделала первый шаг.

Но входа в другую пещеру там не было. На скалистом уступе я увидела гнездо. Несколько птенцов тянули, надрываясь от писка, к небу тощие шеи.

— Диди, посмотри! Какие они смешные, какие милые! — восхитилась я.

Но Диди, висевший у меня на шее в рюкзачке, кажется, совсем не разделял моего умиления. Он странно повизгивал и нервно вертел головой, словно к чему-то прислушиваясь.

Теперь и я ясно различила странный посвист… Словно крылья рассекали воздух.

И тут на скалу легла лиловая тень. Я еле успела сделать назад три шага — и юркнуть обратно в «нашу» пещеру. Причем умудрилась здорово поранить об острый камень руку.

Это была огромная птица…

Птица, которая могла сбить меня со скалы, просто задев крыльями. А уж внезапно налетев… Ее желтоватый клюв трудно было даже назвать клювом — это было мощное орудие убийства, без преувеличения холодное оружие.

Я вспомнила предупреждения Нинель: «С дикой природой шутки плохи, если нечаянно наткнуться на детенышей — их родители становятся невероятно опасными!»

Защищая гнездо, эта птица могла запросто убить меня!

К счастью, я отделалась только царапиной, из которой, правда, довольно сильно сочилась кровь.

— Ну что, Элла? Вы по-прежнему хотите осматривать эти пещеры? — спросила Нинель, доставая из походной аптечки бинт и йод.

Я покачала головой. Моя пораненная рука здорово болела.

— Или будем ожидать появления «хозяев» этой уютной пещерки? — снова поинтересовалась Нинель.

— По-моему, не стоит. Надо сматываться! — находчиво предложил Оскар.

— А, по-моему, здесь и ждать некого. Никто здесь и не появится, — заметила Нинель Звездинская.

— Почему вы так думаете?

— Судя по всему, «оно» ушло. По всей видимости, обитатель — или обитатели! — этой пещеры не выдержали конкуренции с птицей.

— Вы так думаете?

— Да. Кое-кому пришлось уступить территорию.

— Как я их понимаю! — призналась я, вспоминая страшную лиловую тень от крыльев, надвигавшуюся на меня.

— Верно, «оно» уступило территорию, — тоже поддержал мнение жены Оскар.

— То есть некто пещеру давно покинул, а запах все держится? — все-таки поинтересовалась я.

— Ну, сильный специфический запах — один из характерных признаков… — заметил Звездинский.

— Признаков чего? — удивилась я.

Но Оскар уклончиво промолчал.


Убедившись, что страшная птица улетела, мы прежним путем спустились вниз.

— Как же «оно» сюда забирается? — глядя наверх, спросила я. — Поверхность скалы ведь почти вертикальная. У «него» же нет такого снаряжения, как у нас?

— А-а, вот что вас интересует. Да говорят, у «него» носки ног повернуты внутрь, чтобы легче было лазать по скалам и деревьям.

— Это вы про кого? — изумилась я осведомленности Звездинского. Осведомленности, о которой, впрочем, я давно уже подозревала.

— Знаете, Элла, после хорошего ужина я, может, и стал бы поразговорчивее, — опять ушел от ответа хитрый шоумен. — А сейчас, извините, дорогая… Давайте лучше вернемся поскорее в наш лагерь. Поближе к нашим гастрономическим припасам. Я есть хочу!


…После ужина я наконец приступила к допросу с пристрастием.

— Оскар, ну, колитесь же! На кого вы собирались тут, в Прекрасной долине, охотиться?

— Ах, опять вы, Элла, за свое…

— Вы уже, кажется, сказали, что «у него носки ног повернуты внутрь»… Что еще, Оскар? Что еще вы знаете об этом существе?

— Да отстаньте вы от меня!

— Не отстану. На кого вы собирались охотиться? — не унималась я.

— Ну, то есть… не то что бы охотиться… — уклончиво произнес шоумен.

— А что же тогда?

— Ну нам пообещали, что вполне возможна весьма необычная встреча.

— Встреча?

— Да…

— С кем же?

— Ну…

— Да говорите же!

— Условно назовем «его» йети.

— Вот как? Снежный человек?

— Хотя, по-моему, устроители нашего тура и сами толком не знают, о ком идет речь…

— То есть?

— Понимаете, я думаю, что по каким-то косвенным признакам они, так же как и мы сегодня в пещере, предположили, что тут кто-то есть. «Кто-то» обитает в Прекрасной долине! Но… — Оскар таинственно замолчал.

— Но?

— Но речь ведь идет о том, чему нет достоверных подтверждений.

— Как это?

— Видите ли… Те, кто и вправду когда-либо со снежным человеком, с этим йети, встречался, вряд ли уже могут об этом рассказать… А те, кто много рассказывает, вряд ли действительно с ним встречались!

— Ах, вот как!

— В общем, сами понимаете… Дефицит очевидцев!

— Откуда же тогда известно про то, что «у него носки внутрь»?

— Ну, когда-то на снежных склонах гор, северо-восточнее Джомолунгмы, в Гималаях, были обнаружены следы ног, похожие на человеческие. Это сообщение в свое время вызвало в Европе настоящую сенсацию. И тогда же один из участников той экспедиции, опросив носильщиков-шерпов, дал подробное описание йети: «Их ноги повернуты носками внутрь, что удобнее для лазания, а волосы так длинны, что падают на глаза. Они называются «метч-канг-ми».

— Как?

— Канг-ми — это значит «снежный человек». А слово «метч» обозначает кого-либо, кто сверх всякой меры грязен и вонюч.

— Ах, вот что…

— Европеец, видевший те следы, посчитал, что они принадлежат людям, которые являются изгнанниками или аскетами.

— Кому?

— Это, знаете ли, Элла, такие чудаки, которые стремятся достигнуть волшебной силы тем, что удаляются от людей и перестают мыться. Ну, подобных взглядов, как известно, придерживались и некоторые отшельники-христиане.

— Что же, эти «отшельники» так изменились, что даже носки у них внутрь повернулись?!

— Ну не знаю!

— Интересно, интересно…

— Недаром одно из названий, придуманных людской молвой для йети, — «дикие люди».

— Дикие люди?

— Вообще известно немало преданий о «диких людях». У черкесов было, например, поверье, что в лесах живут «лесные люди с маленькими топориками на груди»… У абхазов тоже были подобные существа… По описаниям, они похожи на снежного человека — обросшие волосами и без одежды. При встрече с обычными людьми дикие лесные люди их убивали.

— Ничего себе!

— А вы как думали, Элла… Люди-то они люди, но ведь дикие. В Грузии подобных существ называли «люди-обезьяны». Правда, все эти сообщения записывались как легенды и образцы устного народного творчества. Никто никогда не видел диких людей или вещественных следов их существования. Местные жители не могли указать, где они обитают, что едят, как спят…

— Оскар, откуда вы все это знаете?

— Интересовался… Тема-то манящая, таинственная… Как вы думаете, не зря ведь мы с Нинель выбрали такой «приключенческий тур»?! Начитались предварительно всяких историй.

— А почему вы сказали, что очевидцы, когда-либо со снежным человеком встречавшиеся, «вряд ли уже могут об этом рассказать»?

— Вообще-то любопытство к этой теме — это отнюдь не безобидное любопытство.

— Да?

— Говорят, что поиски снежного человека для участников таких групп часто оканчиваются довольно трагически. Вот, говорят, где-то на Полярном Урале такое случилось. Еще один несчастный случай произошел в хорошо, казалось бы, подготовленной группе, разыскивавшей некое чудовище в озере Лабынкыр в Якутии.

— А что же с ними стало?

— Я не знаю…

— Вот как?

— Говорят, ничего хорошего.

— Ужас…

— Да не бойтесь вы так. Если честно — никто никогда «диких людей» не видел. Самый убедительный аргумент, отчего «диких людей» не существует, был приведен казаками, осваивавшими новые территории по цареву указу. Аргумент очень рыночный! Уж ежели бы кто был, говорили служивые люди, мы бы его непременно нашли, чтобы с него чего-нибудь да взять. Понимаете? — хитро подмигнул Оскар.

— Нет…

— Царевы люди со всеми племенами торговали. До всех добирались. Всех приводили в покорность царю-батюшке, всех объясачивали. Ну, налоги брали, по-нашему.

— Ах, вот что… Поняла наконец.

— И, честное слово, услышь они о каких-нибудь «людях диких», — снова хитро подмигнул Оскар, — обязательно добрались бы до них! И доподлинно узнали бы, что это за существа и что с них можно взять.

— Да, наверное…

— Будь хоть что-то, хоть какой-то намек, казаки обязательно отметили бы это в своих донесениях. Но в донесениях служивых людей и казаков никогда не упоминается о снежных людях. А ведь наши пращуры-первопроходцы были великими доками в собирании сведений о любых чудесах далеких «землиц»! Понимаете? Русские первопроходцы были просто кровно заинтересованы поймать или хоть добыть шкуру какого-нибудь «удивительного зверя», дабы удивить царя-батюшку. Удивить царя — тогда значило заслужить великие царские милости.

— Да оставь ты в покое этих казаков — это когда было! — вступила в разговор Нинель. — А помнишь, несколько лет назад криптозоологи опять писали про встречу с йети? Они даже дали ему кличку Меченый…

— Почему Меченый? — удивилась я.

— «Так как левая рука у него была по локоть покрыта белыми волосами». А ростом он, как утверждается, был не меньше двух метров. «Он смотрел на нас своими огненными глазами, переводя взгляд с одного на другого». Так об этом писали.

— Ну да, да, сказок много сказывают. И сейчас, и прежде, в старину… То вроде бы в лесу нашли «какого-то чудовища, облаянного собаками, от коих он оборонялся своими руками». Стреляли в оного чудовища, которое и пало на землю. Осмотрели его со всех сторон…

— И что же?

— А был он ростом три аршина, мохнатый, шерсть густая, длиной полвершка…

— Вершок — это сколько?

— Почти пять сантиметров.

— Лохматый!

— Не имелось шерсти у него только на носу и на щеках. Сам он «цвету черноватого», «у ног перстов нет, пяты востроватыя».

— То есть?

— Пятки острые.

— И что?

— Загвоздка в том, что даже в самых труднодоступных местах самых диких гор не осталось теперь якобы таких сокровенных уголков, где ни побывал бы человек.

— Может, раньше и не было, — вздохнула я. — А теперь…

— Что вы хотите сказать, Элла?

— Ведь какие-то дикие места обживаются, а какие-то, прежде обжитые, сейчас, наоборот, приходят в запустение, дичают… Разве вы, Оскар, никогда не читали о «мертвых городах», о брошенных деревнях? Раньше их, скажем, не было.

— А теперь?

— А теперь есть.

— Ну что ж. Как версию можно принять. Известно, кстати, что в США в начале прошлого века близ города Оровилла был и правда обнаружен дикий человек. Но это был просто последний индеец исчезнувшего племени. Американский антрополог Кребер написал о нем целую книгу — «Ищи в двух мирах» называется.

— Вы читали?

— Читал.

— А ведь это интересно…

— Что именно?

— Понимаете? Последний человек исчезнувшего племени! Может быть, здесь в Прекрасной долине тоже что-нибудь исчезло? Какое-нибудь племя?

— В общем, «служивые люди» и криптозоологи никого нигде не нашли, а мы вот тут вдруг обнаружили…

— Да… Логово-то точно!

— Ну и ну!

— Может, раньше эта долина была обитаемой? И эти — ну, те, что жили в пещере и разводили костер! — могут быть, если их помыть и побрить, самые обычные люди?

— Просто люди, отвернувшиеся от цивилизации? Аскеты, отшельники?

— Она сама, эта цивилизация, возможно, от них отвернулась.

— То есть, по-вашему, Элла, речь может идти о «диких людях», но не по своей воле отвернувшихся от цивилизации?

— Да…

— Интересно знать, каким же образом наша долина «одичала»? Стала необитаемой?

— Я не знаю… Вы, кстати, не обратили внимания: у нашего проводника — у него носки были повернуты внутрь?

— Не знаю, дорогая, не приглядывался. Но, кажется, у бедняги были совершенно нормальные ноги.

— Вот видите!

— Да ничего я не вижу! Во всяком случае, длинных волос, закрывающих глаза, у него не было.

— Это его подстригли в вашем турбюро.

— То есть?

— Понимаете… Ну кого обычно дают в проводники?

— Кого?

— Местного жителя.

— Ах, вот оно что…

— А кто тут местный житель?

— Понятно. Какой-нибудь йети?

— Вот именно. Ваши устроители уже, должно быть, в Прекрасной долине кого-то поймали и приручили…

— Вот как?

— Этот проводник никогда мне не казался похожим на нормального человека.

— Вы уверены? — усмехнулась Звездинская. — Далеко нас могут завести такие рассуждения!

— Понимаете, Нинель… Если плачущая крошка, которую я тогда обнаружила завернутой в шкуру, — это был детеныш… Уж не знаю, право, чей! То речь идет, понятное дело, о самке… Она была где-то рядом.

— И что же?

— Может, он поэтому сбежал?

— Кто он?

— Ваш проводник.

— То есть?

— Она его сманила.

— Эта самка?

— Да!

— С ума сойти, что за версия!

— А знаете, что я думаю, Элла? — вздохнул Оскар.

— Что?

— Я думаю, это был самый обыкновенный парень. Немного, правда, с придурью.

— Немного?

— Да, немного.

— А эта его трапеза — с кровью?

— Ну… Некоторые любят бифштексы с кровью. Некоторые вообще едят мясо едва прожаренным.

— Неубедительно.

— А у некоторых народностей, охотников, скотоводов до сих пор сохранились обычаи, забивая дичь или скот, пить кровь. Говорят, это полезно, дает силы.

— А почему этот человек исчез?

— Я думаю, с ним что-то случилось. Здесь ведь опасно. Сами заметить уже изволили! — Оскар кивнул на мою перевязанную руку. — Вас вот тоже птичка чуть не заклевала.

— Что — не заживает рана? — спросила Нинель.

— Да что-то никак! — пожаловалась я.

— Знаете, а я нашла тут в долине необычный источник, — заметила Звездинская. — У воды — сильный привкус серы. Я попробовала…

— Вы думаете, в источнике целебная вода?

— Думаю, что целебная.

— И что же?

— На вашем месте я пить бы ее не стала — промыла только рану.

— А далеко это?

— Порядочно… На другом «берегу» старого русла реки.

— Далеко!

— Да. Чтобы добраться до этого источника из нашего лагеря, нужно довольно долго топать… Нужно обойти ил и сделать здоровенный крюк. Но вода эта, судя по тому, что рана у вас, Элла, кажется, инфицирована, будет нужна вам постоянно.

День тридцать девятый

Больше мы не предпринимаем попыток исследовать пещеры Скалистой. Слишком опасно. Эти птицы… Это логово с ужасным запахом…

Лично у меня желания заниматься такими исследованиями больше нет. У Звездинских, несмотря на всю их любовь к экзотике, — тоже. К тому же пораненная рука здорово болит.

Скорей бы прилетел самолет! Скоро будет почти полтора месяца, как я здесь. Но теперь уже скоро.

Остался один день.

Когда это случится, я поставлю наконец в своем дневнике нормальную дату.

Восемнадцатое, июнь

Оскар выглядит очень мрачным. Весь день мы глядим на небо. Не стали даже готовить обед. Но самолет с «устроителями» так и не прилетел.

У меня ощущение, что это самый черный день в моей жизни.

В глубине души я почему-то и не верила, что самолет прилетит. Но когда это случилось… Большего мрака пока еще не было в моей жизни.

— Оскар, — осторожно спросила я, стараясь не выдать, как я подавлена, и уж тем более не заплакать, — откуда у вас была такая уверенность, что самолет непременно прилетит? Зачем вы вообще его тогда отпустили?!

— Откуда уверенность? Все очень просто. Фирма, кроме задатка, должна получить деньги «по факту» после того, как заберут нас отсюда.

— Ах, вот что.

— Да. Причем речь идет о такой сумме, что я никогда не поверю в то, что эта фирма может нас «кинуть». Они, разумеется, прилетят. Не вздумайте даже волноваться по этому поводу!

— Нет, конечно, — согласилась я, сдерживая слезы. — Я лично нисколько не волнуюсь. Конечно, они прилетят.

— Просто плохая погода.

— Плохая погода?

— Где-то в ущельях, наверное, облака…

— Понятно… — с очень большим сомнением в голосе произнесла я.

— Конечно, я отчасти планировал этот элемент риска: ожидание самолета, и все такое… — снова стал объяснять Оскар. — Это горячит, знаете ли, стареющую кровь. Но говорю же вам, Элла, в глубине души я никогда не верил и сейчас не верю, что этот риск есть!

— Вот как?

— Такими деньгами, Элла, не бросаются. Я и сейчас уверен, они расшибутся в лепешку, но прилетят нас забирать. Если только они там все не померли.

— А если померли? — вздохнула я.

Некоторое время продолжалось поистине траурное молчание.

Прервала его я.

— Вы будете смеяться, но я хочу есть, — призналась я.

— Что вы! Мы никогда не смеемся над такими вещами! Это слишком серьезно, чтоб смеяться, — обрадованно воскликнул Оскар. — Знаете, Элла, у нас еще остался хорошо закопченный окорок…

Они стали доставать свои переносные холодильники.

— Плохая погода… — опять сказал Оскар, делая бутерброды с окороком.

Погода была прекрасной. Но, может, правда, где-то в ущельях облака? Хотя лично мне в это верится с трудом.

Перекусив, мы еще долго вглядывались в небо.

«А с припасами надо теперь быть поэкономнее», — подумалось мне. Нинель этого не произнесла, но я уверена, что ей это тоже пришло в голову. Что, если самолет так и не прилетит?

В общем, ведущий популярного кулинарного шоу может оказаться на голодном пайке. И мы с Нинель тоже.

Девятнадцатое, июнь

Мы вернулись назад к природе, к натуральным способам пропитания — рыбной ловле. Продукты надо экономить.

— Оскар, не могли бы рассказать о том, как вы купили этот свой вип-тур? — спросила я Звездинского, помешивая в кастрюльке, подвешенной над огнем, уху.

— Как мы купили этот тур? — Оскар пожал плечами.

— Ну да… Что это за фирма «Эдвэнчерс»?

— Фирма как фирма. Немного, правда, странноватая.

— «Немного»?

— Вообще-то сначала мы с Нинель обратились в другую фирму. Она называется «Ищу приключений!».

— Вот как? Ищу приключений на собственную задницу? Это что — девиз у них такой?

— Ну вроде того… Особая экзотика, экстрим, приключения. Однако все, что они могли нам предложить, было так пресно, заезжено, так банально… Правда, Нинель?

Нинель хмуро кивнула.

«По-моему, жена Оскара уже соскучилась по «банальности», — подумала я. — Что же касается лично меня, то я уж точно хлебнула экзотики вдоволь!»

— Ну вот… — продолжал свой рассказ Оскар. — Надо вам сказать, Элла, что мы с супругой давно уже не имеем дела с нашими отечественными турагентствами. Как правило, мы выходим на местные туристические агентства — в той стране, которую планируем посетить. В общих чертах выясняем ситуацию. Потом делаем визы, покупаем билеты… Потом, по прибытии, уже на месте обращаемся в местное агентство и говорим: ребята, ну, что у вас тут такого есть, колоритного и своеобразного? И такого, кто мало еще виден? А еще лучше, чтобы и вовсе еще не видел никто!

— Интересно.

— Да уж, не скучно! Потом мы, как правило, арендуем спортивный небольшой самолетик типа «Сесны»…

— Вот как?

— Но тут все получилось иначе.

— Все, кроме «Сесны»?

— Ну, в общем, да… Дело в том, что, когда мы собрались с Нинель в очередной отрыв от цивилизации, кто-то — кажется, это был кто-то из наших знакомых! — сболтнул про это наше, отечественное «Ищу приключений!». Ну мы и попробовали…

— И что же?

— Но у них ничего, как я уже вам сказал, стоящего не нашлось.

Нинель вздохнула, слушая рассказ мужа.

— И вот мы вздыхаем, думаем, куда нам податься в поисках экзотики, а тут вдруг, как черт из табакерки, появляется один наш старый приятель. И говорит: а вы не пробовали обратиться в «Эдвэнчерс»? Мы говорим, нет, мол, не пробовали… И не слыхали никогда о таком!

— Это правда?

— Истинная правда. Мы и в самом деле никогда раньше об этой «Эдвэнчерс» не слышали. И, как позже выяснилось, никто из наших знакомых, кроме этого приятеля, тоже никогда об этой фирме не слышал.

— Обстоятельство, которое, в общем, тоже сыграло свою роль… — заметила Нинель. — Ну, думаем, всех мы теперь обскачем! Эксклюзив полный!

— Ну вот… Этот господин дает нам некий телефончик… — Оскар замолчал, видимо, припоминая события.

— И что же?

— И тут, Элла, должен вам сказать, началась такая засекреченность. Просто невиданная. Когда мы позвонили, нам дали еще один телефон.

— Мобильный?

— Как вы догадались? Верно. Потом нам назначили встречу в каком-то офисе.

— В каком?

— Довольно элегантном, но без всяких табличек.

— И как же вы на все это, такие капризные и богатые, соглашались?

— Знали бы вы, что они нам обещали! Не было никаких сил остановиться! Это так азартно!

— Понимаю. Адрес офиса помните?

— Я помню. Но в другой раз мы встречались уже в другом месте. И с другим человеком. Он просто сел к нам в машину на Петровском бульваре. Вот с ним мы уже говорили вполне конкретно. Об услугах, которые может нам предоставить его фирма «Эдвэнчерс».

— А что за человек? — почему-то чувствуя невероятное волнение, спросила я. — Ну тот, другой — с которым «конкретно»?

— Очень услужливый, деловитый, в высшей степени обязательный и любезный господин… Синицын, кажется, его фамилия… Да, Нинель?

— Ну почему же Синицын? Вечно ты, Оскар, путаешь эти птичьи фамилии.

— Верно, путаю… Забывчив стал. А как же его звали?

— Петухов!

— Да, именно Петухов.

— Как?! — прошептала я. — Как вы сказали?

— Петухов…

— А вы не могли бы его описать? Как он выглядит?

— Ну даже не знаю. Ничего особенно запоминающегося. Кроме, может быть, дурацкой привычки…

— Делать вот так? — Я ухватила себя за кончик носа двумя пальцами и потянула вниз.

— Точно! У него была привычка постоянно тянуть себя за нос. Я еще сказал Нинель: если он не остановится, то у него в конце концов появится хобот.

— А вы-то, Элла, откуда знаете? — удивилась Звездинская.

— Да уж знаю! — вздохнула я. — По всей видимости, господа, у нас с вами есть общий знакомый.

— Ну я же говорю, что Элла тоже покупала тур в «Эдвэнчерс»! У этого самого Петухова. Оттого она и знает, какие у него привычки.

— Клянусь, ничего подобного!

— Так мы и поверили…

— Ничего я у них не покупала. Клянусь самолетом! Чтоб он не прилетел, если я вам лгу!

И впервые они поверили мне, что я не покупала тур в агентстве «Эдвэнчерс». И внимательно выслушали мой рассказ о том, как я попала в эту долину. Оскар нашел его «очень странным».

А Нинель, кажется, была по-настоящему потрясена.

Двадцать первое, июнь

Итак, я возвращаюсь к своей прежней версии. То, что было обещано Звездинским, — некая жульническая уловка некого мошеннического турагентства. Уловка, благодаря которой с них была получена в качестве задатка очень приличная сумма. Что же касается меня, то я, как уже и предполагала, случайно оказалась замешанной в эту игру. Угодила как кур в ощип.

«Человек из музея» и представитель мифического агентства, судя по всему, одно и то же лицо. Некий Петухов. Моя наивная слежка их вспугнула. И они воспользовались случаем и избавились от меня. Способ напрашивался сам собой. Сообщение с Прекрасной долиной у них «налажено». Они завезли меня сюда и бросили. Почему не стали ликвидировать? Ну, скорее все они мошенники, а не убийцы. Возможно, надеются, что ситуация рассосется сама собой… Птичка меня клюнет, или о камешек споткнусь и голову расшибу. Вот такие вот дела…

Мы ждем самолета. Оскар верит, что он скоро прилетит.

Я хотела бы верить.

Что думает Нинель — я не знаю.

Двадцать третье, июнь

Прошло еще два дня. Самолета все нет.

— А если самолет не прилетит никогда?

Разговаривая, мы шли с Нинель по густым зарослям неподалеку от подножия Скалистой. Таинственная местность притягивает нас к себе почти как магнит.

— Что мы будем делать, если самолет не прилетит? — снова повторила я свой вопрос.

— Надо подумать… — рассеянно обронила Звездинская. — В общем-то, в каких мы переделках только с Оскаром не бывали! И всегда, заметьте, Элла, выруливали. Всегда все заканчивалось в итоге благополучно.

— Может, эта вера в собственное везение вас и подвела на этот раз? — вздохнула я.

— Я все-таки полагаю, мы можем выбраться отсюда, — уверенно заметила Нинель. — У нас есть необходимое снаряжение. Достаточный запас хороших продуктов.

— Да, но…

— И у меня, конечно, есть предположения о том, где мы все-таки находимся.

— Да что вы, Нинель?

— Я все-таки не такой ребенок, как Оскар. И до того момента, как мы сели в «Сесну», глаз не завязывала, да и потом тоже.

— Так, где же мы?

— Сейчас вернемся в лагерь, и я покажу вам на карте. Ну приблизительно, конечно…

— Что же вы — раньше не могли мне сказать?

— Просто было не время… Оскар был против. Ему хотелось таинственности.

— А сейчас?

— А сейчас пришло время все обсудить открыто. Ситуация, и вправду, становится серьезной, и теперь не время играть в детские игры и тайны.

— Но как же вы, Нинель, могли решиться на такое безрассудное путешествие? Ведь вы такая осмотрительная женщина…

— Да, видно, и на старуху бывает проруха.

— Неужели в этом все дело?!

— Понимаете, все, что Оскар сказал вам про отсутствие риска — сущая правда. Я, разумеется, тоже не думала, когда отправлялись сюда, что мы действительно рискуем… Представители фирмы должны были прилететь за нами! И я до сих пор, убей меня, не понимаю, почему этого еще не случилось?

— И что же делать? Я имею в виду худший вариант развития событий.

— Думаю, если перевалить через эти горы, — Нинель посмотрела на вершины гор, — мы обнаружим людей. Сейчас на свете нет слишком уж белых пятен… Настолько белых, чтобы кого-нибудь да ни встретить!

— Вот как?

— Да, в общем, мир действительно стал тесен.

— Я лично уже в этом не уверена.

— Мы подождем еще немного и будем разрабатывать план… «эвакуации». Ведь в этих краях бывает и зима. И я думаю, суровая. Нам нужно выбраться отсюда, пока держится тепло.

— А как вы думаете… — начала было я, но не успела договорить.

— Стойте! — Нинель вдруг схватила меня за руку.

— Что такое? — испугалась я.

— Мне послышался, причем совершенно ясно, хруст ветки. Кроме того… Вы разве не чувствуете? Запах! И довольно своеобразный…

— Ой… Тот самый запах?

— Кажется, да…

Я огляделась… И вдруг замерла. Прямо на меня смотрели глаза. Кто-то, скрытый густой зеленью кустарника, смотрел прямо на меня, в упор и не мигая.

При этом я чувствовала, как каменеют и наливаются тяжестью мои руки и ноги. Даже если бы я захотела закричать и убежать — я бы не смогла этого сделать. Я в буквальном смысле слова не могла пошевелить рукой. Даже слова не могла произнести. При этом сознание оставалось совершенно ясным.

Я не знаю, сколько прошло времени, но «глаза» вдруг исчезли. И странная, необъяснимая, сковывающая тяжесть тут же оставила меня.

Когда я «очнулась», Нинель по-прежнему стояла рядом. Стояла она, глядя в землю, съежившись, опустив покорно плечи. Я с тревогой огляделась по сторонам.

Была ли это иллюзия, созданная игрой света и тени и движением листьев, по которым пробегал ветер? Или чьи-то странные глаза действительно смотрели на меня из густой листвы шелковицы?

— Нинель, я уверена, меня гипнотизировали! — прошептала я.

— Возможно, — вполне серьезно заметила моя спутница. — Я, Элла, тоже почувствовала что-то странное.

Двадцать четвертое, июнь

— Итак, давайте подведем итоги, — предложила Нинель за ужином.

— Да, давайте! — дружно согласились мы с Оскаром.

— Итак, мы, кажется, не одни…

— Похоже, что так!

— В этой Прекрасной долине мы не в одиночестве, — продолжала Нинель. — И из этого обстоятельства следует сделать соответствующие выводы.

— Нам угрожает опасность?

— Возможно. Вполне возможно, если мы будем неразумно себя вести.

— То есть?

— Видите ли, Элла… Животным свойственны два вида агрессивности. Они нападают, либо чтобы защитить свое право на территорию…

— Либо?

— Или чтобы утвердить свое главенствующее место в иерархии.

— Что же из этого следует?

— Например, вы, Элла, очень глупо себя вели при встрече с этим неизвестным существом.

— То есть?

— Ну что вы задрали подбородок, как памятник полководцу?

— ??

— Поймите, ваша природная аристократическая осанка здесь неуместна.

— Не поняла.

— А все очень просто! Отношения между живыми существами строятся на древней как мир системе сигналов. Если хотите избежать противостояния с более сильным противником, изобразите «позу покорности».

— Это как?

— Ну как, как… Опустите голову. Хорошо бы сгорбиться! Смотрите в землю. Склонитесь, короче. Ни в коем случае не смотрите пристально в глаза.

— Но почему?

— Припадать в страхе к земле — это древний инстинкт самосохранения. Отсюда пошли поклоны и книксены. Сильные любят покорность.

— А вы думаете, этот, который на нас смотрел, — это было животное?

— Припадайте в страхе к земле, Элла, — не ошибетесь! Никто не любит пристального взгляда и вызывающе вздернутой головы. В этом плане гаишник, который нас останавливает на улице, и какой-нибудь представитель приматов, вроде самца шимпанзе, одним миром мазаны.

— Интересно…

— Кроме того, мне кажется, нам не следует более появляться в районе Скалистой — это явно не «наша» территория.

— То есть если мы будем ходить склонив головы и не нарушать границ чужих «владений» — все будет хорошо?

— Ну так. Или почти так.

— Мне тоже кажется, что только «почти», — с сомнением в голосе заметила я. — Вряд ли все так просто. Ведь они могут просто проголодаться! И съесть нас без всякой агрессивности — просто потому, что хотят есть.

— Возможно, им не нужно столько мяса.

— А чем же они питаются? Ведь им же нужен белок?

— Жуки, лягушки, птичьи яйца — этого достаточно, чтобы восполнять потребность организма в белке.

— Вы думаете, они этим питаются?

— Ну как вам сказать… Во всяком случае, я на это надеюсь.

— Фу, какая гадость!

— Однако лично мне не слишком хочется выступать в роли бифштекса. А вам, Элла?

— Пожалуй… — вздохнула я. — Пусть уж они действительно лучше едят лягушек.

Двадцать пятое, июнь

Весь сегодняшний день я репетировала «позу покорности». Получается плохо! От привычки идти по жизни, задрав подбородок, трудно избавиться в одночасье. Хорошо, что хоть Нинель меня немного обнадежила. Она разрабатывает план нашего выхода из Прекрасной долины…

Как же я надеюсь, что она выведет нас отсюда! Я ей верю. Поход на Скалистую убедил меня, что супруги Звездинские, с их опытом и снаряжением, способны дотащить меня куда угодно.

Двадцать восьмое, июнь

Нинель, кажется, серьезно заболела. У нее слабость и сильная рвота. Губы, веки и ноздри очень сильно распухли. Похоже, это отравление.

В приготовленном для разжигания костра хворосте я обнаружила срубленный стебель лобелии.

На срезе ее стебля выступил сок. Все это очень странно. Достигающая часто трех метров в высоту лобелия обычно встречается высоко в горах, где уже не растут деревья. Ее млечный сок очень ядовит. Лобелия часто вводит в искушение и обман несведущих путешественников. Она настолько ядовита, что ее нельзя использовать даже в качестве топлива, дым от сгорающей лобелии вызывает тошноту.

Все это очень-очень странно. Ведь Нинель — опытная путешественница. Где только не побывала и чего только не повидала! В самых экзотических точках земного шара. Уж что такое лобелия, Нинель должно быть известно. Как же она оказалась настолько неосторожной?

И откуда это растение взялось в куче приготовленного для костра хвороста?

Тридцатое, июнь

Нинель становится все хуже. У меня самые дурные предчувствия.

Из всех нас Нинель самая опытная, умная, осторожная. И способная найти выход из нашего безвыходного положения!

И вот именно она, кажется, «выходит из игры» первой.

Оскар так переживает, что на него страшно смотреть.

Первое июля

— Я хочу вам кое-что сказать, Элла.

— Да, Нинель.

— Наклонитесь, а то я не могу громко говорить.

Я присела рядом с больной.

— Мне все больше приходит в голову, — прошептала она, — что эти невидимые существа ведут себя гораздо более изощренно, чем просто животные.

— То есть вы хотите сказать, что они ведут себя, как…?

— Да… Это я и хочу сказать. Они ведут себя как люди. Они ведут себя коварно и хитро, как может только человек. Увы, для того, чтобы совершать подлости, нужен хорошо развитый и соответствующего размера мозг.

Я подавленно молчала.

— Нинель… Знаете, что это мне напоминает?

— Что же, Элла?

— «За стеклом».

— Но…

— У меня постоянное ощущение, что есть режиссер… Что мы «за стеклом» и кто-то наблюдает за нами.

— А кто же этот режиссер?

— Хотела бы я знать. Все будет хорошо, Нинель, — без всякой надежды в голосе произнесла я.

— Не думаю.

Она закрыла глаза.

Третье, июль

Мы похоронили Нинель. И чтобы какие-нибудь звери не раскопали могилу, стали сооружать насыпь из камней. Носим их уже почти два дня.

При этом я с ужасом думаю, что будет с Оскаром, когда мы закончим это сооружение. Сейчас эта «работа» его по крайней мере отвлекает…

Оскар делает ее, как робот. Мы носим и носим эти камни.

Но что будет, когда мы воздвигнем насыпь? Ведь она и так уж велика.

Не можем же мы всю оставшуюся жизнь сооружать тут эту «египетскую пирамиду» для царицы Нинель?

Пятое, июль

Мои предположения о слабости Оскара даже на пятьдесят процентов не соответствовали истине.

Истина оказалась еще более пугающей.

Оскар, оставшись без Нинель, выглядит маленьким, слабым, осиротевшим ребенком. Он, по сути дела, превратился в груду руин. В тряпичного зайчика, из которого вытащили батарейку «Энерджайзер».

Он или плачет, или молчит.

А вчера он начал пить, опустошая методично все запасы спиртного, которые прибыли вместе с ними на самолете. А эти запасы значительны. Пока была жива Нинель, мы ими почти не пользовались. И у Оскара прежде не было такой потребности.

Зато теперь он стал пить непрерывно. Так он может допиться до белой горячки.

Просто не знаю, что мне делать. Как мне его остановить?

Мне в голову приходит чудовищное предположение, что «невидимые существа», наблюдающие за нами, о которых говорила Нинель, тончайшие психологи. Если это вообще не какой-нибудь «высший разум», экспериментирующий с нами.

И, кажется, этот самый «разум» довольно четко проследил супружеский расклад в семье Звездинских. Сильная «мама» Нинель и «слабый ребенок» Оскар.

Этот «некто» просто убрал Нинель. И теперь уже нет необходимости убирать Оскара. Я своими глазами вижу сейчас, как, оставшись без Нинель, Звездинский погибает сам.

И у меня теперь нет сомнений, что кто-то подложил в приготовленный для костра хворост те стебли ядовитой лобелии. А Нинель, в темноте не разобрав, бросила их в костер.

Возможно, это было сделано руками исчезнувшего проводника?

Мы ведь так и не нашли его труп. Так что, вполне возможно, он жив и здоров и где-то здесь рядом, в долине… Может быть, даже совсем недалеко!

Открытые нами пещеры подтверждают, что возможности существовать в Прекрасной долине незаметно, прячась и не показываясь на глаза тем, с кем не желаешь встречи, — огромные.

Но что все это значит? Какая задача стоит перед этим «некто»? «Всеобщая ликвидация»? И почему я тогда до сих пор жива? Ведь было столько возможностей со мной расправиться.

Не потому ли мне дарована жизнь, что без помощи Звездинских я обречена в Прекрасной долине на погребение заживо? И именно это устраивает «режиссера»?

Нинель была права, когда говорила про коварство и хитрость и хорошо развитый мозг. Куда уж лучше!

А «объяснения», которые я для себя придумывала: турагентстство и прочее — теперь отпадают.

Седьмое, июль

У Оскара редкий случай прояснения сознания. С утра он не пил и выглядит сейчас довольно прилично — вполне разумным существом. До «хомо сапиенс» вполне дотягивает.

С утра мы пили только чай, сидели у костра и разговаривали о каких-то пустяках.

— Элла, о чем вы еще подумали, когда впервые очутились здесь? — вдруг спросил меня Звездинский.

— То есть? Что за неожиданный вопрос, Оскар?!

— Ну когда вы открыли глаза и впервые увидели, что находитесь здесь? — Звездинский обвел рукой открывающийся на нашу Прекрасную долину вид. — О чем вы подумали в тот первый миг?

— А-а, вы об этом…

— Помните, вы рассказывали: «Я открыла глаза и решила, что попала, безусловно, в рай!»

— Вы хотите знать, о чем я еще тогда подумала?

— Да.

— Ну я подумала… Может, на самом-то деле я лежу где-нибудь на коечке — в какой-нибудь лаборатории, с присоединенными к моей несчастной голове проводками? И все эти видения — результат «воздействия» электродов?

— Так и подумали? — Оскар взглянул на меня без всякого удивления.

— Ну да… Я подумала: а что, если на самом деле ничего этого нет? Никакой долины!

— Но почему вы подумали именно об этом, Элла?

— Как вам сказать…

— Да уж скажите.

— Видите ли… Мой бывший муж был как раз специалистом по таким штукам.

— Каким?

— Исследования человеческого мозга, проводки, электроды…

— Ах, вот оно что…

— Я оттого кое-что об этом знаю.

— Но, наверное, немного?

— Немного.

— Ваш муж, конечно, больше?

— Конечно.

— Интересно…

— Еще бы не интересно… Иногда мне действительно кажется, что ничего на самом деле нет. — Я тоже обвела рукой открывающийся на нашу Прекрасную долину вид.

— Вот как? И меня, знаменитого шоумена Оскара Звездинского, тоже нет?

— И вас тоже нет.

— А как же?!

— Ну, вы только образ человека, которого я часто видела по телевизору.

— Значит, реальны только вы — «на коечке»?

— Угу…

— И проводки на голове?

— Да…

— Ужасно… — полным безразличия голосом произнес Оскар.

— Конечно, ужасно.

— Кто же был ваш муж?

— Нейробиолог.

— А что это значит?

— Это значит, что сейчас невозможно уже найти такие функции человеческого мозга, которые были бы неизвестны этим специалистам.

— И что же?

— Например, они могут следить за состоянием мозга испытуемого, когда он чем-либо занимается, и с точностью до миллиметра определять активные в этот момент участки.

— Участки мозга? Вот как? И зачем же им это нужно?

— Они могут влиять на них. Могут, например, отслеживать возникновение и динамику сновидений…

— Интересно…

— И они определяют, какая часть мозга активизируется у шизофреников, когда они слышат потусторонние голоса.

— Так-так…

— С помощью электродов, закрепленных на голове, они могут проникать на нейронный уровень. Например, в такие клетки мозга, которые работают, когда мы обращаемся к прошлому, и в такие, которые имеют дело с будущим.

— Любопытно…

— Одни нейроны — для завтрашнего дня. Другие — для сегодняшнего, третьи — для вчерашнего.

— И что же?

— И я подумала тогда, впервые «попав» в Прекрасную долину: может, это оживают мои детские мечты и живущие в моем подсознании «картины»? И вещи, которые меня постоянно волновали и тревожили, сейчас приобретают характер яви?

— То есть?

— Я, например, всегда мечтала, когда читала книгу об одной очень знаменитой путешественнице, что буду вот так же, как она — с собачкой, грелкой и мольбертом, — рисовать цветы где-то в горах. И вот, представьте, все это словно оживает! И врезавшиеся в память детали из той читанной в детстве книги воссоздаются как реальность…

— И что же?

— Понимаете, Оскар, я, когда была подростком, всегда мечтала оказаться с пистолетом где-нибудь «в пампасах»… И знаете что? Это был именно пистолет «Smith & Wesson»! Оружие ведь вообще магическая вещь. Само его присутствие провоцирует наше воображение. Не было — и не думаешь «ни о чем таком», а появилось… Может, я всегда мечтала о чем-то подобном, — я опять обвела рукой вид на нашу Прекрасную долину, — только не признавалась себе?

— Так-так…

— Зачем, например, мой муж подарил мне пистолет? Странный подарок, правда?

— Правда.

— Может, это как «спусковой крючок»?

— То есть?

— Ну, я думала об оружии и подсознательно всегда хотела очутиться в ситуации, в которой пистолет мог бы мне «пригодиться». И вот, пожалуйста! Эта ситуация обрела черты реальности.

— Реальности?

— Ну почти… Понимаете… Как объяснял мне когда-то мой умный и ученый муж, наше сознание — это, по сути дела, всего лишь некие химические и электрические процессы. Страх, жажда или любовь — для всех наших чувств существует определенные функции мозга. Если воздействовать на определенные его участки, то можно вызывать и эти чувства.

— Но что все это означает для нас, простых смертных?

— Что, по сути, можно управлять человеком.

— И как далеко они в этом зашли… эти специалисты?

— Я думаю, этого не знает никто, кроме них самих.

Восьмое, июль

Краткое прояснение сознания у Оскара Звездинского закончилось. Он снова пьет. Вот тоска! Тоска немыслимая…

Кажется, даже у Диди начинается депрессия. Он отказался от консервированного мяса. И даже, как мне показалось, воду пил сегодня с неохотой. Единственное спасение от уныния — прогулки.

К вечеру мы забрели с ним на наши «старые места»… К подножию вулканической горы Черной.

Девятое, июль

Собственно, у подошвы Черной я и обнаружила когда-то свое бренное тело, впервые открыв глаза в этом «раю».

Сегодня утром мы с Диди снова пришли сюда. Я любуюсь и не могу налюбоваться мрачным пейзажем.

Застывшее «непреодолимое пространство», как на картинах сюрреалистов. Как у Сальватора Дали. Черный цвет, стекловидная поверхность вулканической лавы. Синее небо и мрачное безжизненное пространство.

Это место становится для меня странно притягательным.

И этот странный запах… дурмана, гниения… Так пахнет теплый сернистый пар, который вьется над глубокими вулканическими расселинами.

Одиннадцатое, июль

Самое скверное, что мне здесь нравится гораздо больше, чем внизу у реки. Причем нравится — все больше и больше. Я теперь ежедневно поднимаюсь сюда, оставляя далеко внизу зеленую траву и журчание речки.

И нахожу в этом мрачном пейзаже красоту. И задерживаюсь здесь все дольше.

Вчера мы с Диди нашли здесь мертвых птиц. Очевидно, некоторые испарения, поднимающиеся из расселин, ядовиты…

Странно, но эта новая мрачная «деталь» пейзажа — погибшие птицы — нисколько не отвращает меня… Она кажется мне даже уместной.

Очевидно, «эстетика дохлого осла», провозглашенная когда-то сюрреалистами, кажется мне все более привлекательной.

Я уже знаю, какие расселины Черной наиболее опасны. Возле них вообще не стоит задерживаться, если хочешь жить.

А если не хочешь?

День…

Это день гибели Оскара Звездинского.

Когда я нашла его, он был уже мертв. Черты его лица были искажены ужасом. Череп Оскара рассекала глубокая рана…

Он разбился, перепрыгивая через расселину.

Что-то испугало его перед смертью…

Что-то — или кто-то? — от кого Оскар Звездинский убегал так быстро, что в буквальном смысле потерял голову.

Это случилось неподалеку от того места, где мы с Диди проводим теперь большую часть своего времени… Здесь мрачно и опасно. На пластах пемзы громоздятся обломки с острыми краями. Огромные камни возвышаются среди собранной в гармошку застывшей лавы, из-под которой нередко со свистом вырываются зловонные сернистые пары.

Но ведь Звездинский знал, что здесь опасно, знал, что передвигаться здесь надо крайне осторожно…

Зачем же его понесло к Черной? И почему он так испугался, что не помнил себя? Вполне возможно, что это уже был приступ белой горячки.

Я оттащила его тело к той каменной пирамиде, которую мы еще недавно вместе с ним воздвигали для Нинель.

И немного, сколько хватило сил, присыпала мертвое тело камнями. На этом похороны завершились.

День без числа

Я смотрю на карту, оставшуюся от Звездинских, и плачу. Как же меня сюда занесло!

Я перестала рисовать цветы. Меня больше не радует их красота.

Мы теперь ежедневно поднимаемся с Диди на склоны Черной.

День без числа

Снова и снова черный цвет, стекловидная поверхность вулканической лавы. Синее небо и мрачное безжизненное пространство.

Запах гниения…

У меня ощущение, что я начинаю бояться самой себя. Несмотря на всю пугающую «марсианскую» обстановку, в которой я нахожусь, главная опасность для меня — я сама.

Как говорил великий Дали: «Мне не нужны наркотики, я сам галлюциногенен».

Иногда я закрываю глаза — и вдруг вижу какое-то жуткое варево, месиво из человеческих лиц, искаженных ужасом и криком, груды искалеченных тел. «Вареные бобы» провидца Дали, его «осенний каннибализм».

И тогда я спешу поскорей открыть глаза, чтобы избавиться от этого ужасного видения…

Именно в такой момент, неожиданно открыв в страхе глаза, я и увидела этого человека. Легкий дым, постоянно окутывающий склоны Черной, полускрывает от меня незнакомца и не дает мне увидеть его лица.

Надеюсь, что и он не заметил меня. Однако я все-таки поспешила спрятаться. Точно я знаю лишь одно — это не снежный человек. Это просто человек.

День без числа

Я снова его увидела.

На этот раз резким неожиданным порывом ветра клубы дыма отнесло в сторону, и…

Открытие было настолько неожиданным и ужасным, что я совсем позабыла об осторожности.

Собственно, к чему она мне теперь — эта осторожность? После того как я увидела его лицо, стало понятно, что мне отсюда никогда больше не выбраться.

Я увидела «режиссера».

А дальше наши взгляды встретились.

И теперь он знает, что я знаю.

И теперь многое становится понятным.

Вот кто отравил Нинель…

Я, правда, не знаю, чем он напугал Оскара, но я знаю теперь, что и Звездинского убил он.

Впрочем, я знаю и еще кое-что… Какой бы сценарий с моим участием ни придумал этот «режиссер» — я не дам ему возможности его осуществить.

Отныне игра пойдет по моим правилам.

День без числа

Снова гора Черная.

Я уже знаю, что это за место… Снова легкий опьяняющий дым… Но чем ниже спускаешься, тем сильней действие сернистых паров.

Первым, конечно, как всегда, Диди… Вечно он несется впереди, мой отважный разведчик, исследуя неизведанное…

И то, что должно с нами случиться, он первым принимает на себя.

Это похоже на наркоз. Просто засыпаешь…

Следующая очередь — моя. Скоро, уже очень скоро я…»


На этом записи в «Дневнике» художницы Эллы Фишкис обрывались. Или заканчивались?

Участковый милиционер Юра Ростовский закрыл тетрадь, так и не сумев ответить самому себе на этот вопрос.

ЧАСТЬ II

Жизненный путь участкового Юры Ростовского так прост и прям, что задай ему, как бывало в школе, тему сочинения «Как я провел предыдущие двадцать лет своей жизни?» — Юре просто и вспомнить будет нечего. Никаких волнующих воспоминаний. Осталось от этих двадцати лет только ощущение… Ощущение, что всегда делал не то, что хотел.

Сначала ходил в детский сад, потом в школу. Сначала водили, потом заставляли…

К тому же после школы, страшно обрадовавшись, что «бодяга наконец закончилась», он не вовремя расслабился и в институт поступать не стал. И его взяли прямо тепленьким в армию.

К счастью, в «горячую точку» он не попал. Попал в теплую: служил в Краснодарском крае. Точней, не столько служил, сколь много и плодотворно работал: копал, рыл и строил на участках и дачах вышестоящих чинов. А когда у них нечего было копать и строить, Юру вместе с другими солдатами «сдавали в аренду» гражданским лицам, небесплатно, конечно, — для вышестоящих чинов.

В общем, если до призыва Юре часто приходило в голову, что жизнь вокруг устроена довольно глупо, то, попав в военную часть, он убедился, что настоящего идиотизма, оказывается, он еще не видел.

Апофеозом службы были учения: оружия им не дали — надо было падать на землю, вытягивать вперед руку, делать вид, что стреляешь, и говорить «Пух-пух!». Дома, когда он, вернувшись, об этом рассказывал, ему не верили: думали, анекдот такой на армейскую тему. Юра не пытался разубеждать друзей и родных и только усмехался. Он уже понял: в том-то и изюминка «здешней жизни», что граница между анекдотом и былью уже давно пройдена.

Вернулся Юра очень загорелым. И с какой-то уже просто противоестественной для «хомо сапиенс», «человека разумного» — биологического вида, к которому Юра все-таки принадлежал! — пустотой в голове. А также очевидной, на уровне рефлексов, укоренившейся привычкой выполнять команды.

Поэтому, когда родители настоятельно посоветовали ему не просиживать диван у телевизора, а устраиваться на работу, он послушно устроился. Причем на ту, что «сама на него вышла». Эту работу порекомендовал Юре сосед по подъезду, следователь уголовного розыска Сережа Ваняйкин.

Серега был на несколько лет старше Ростовского и всегда, когда они еще пацанами тусовались во дворе, немного как бы опекал Юру. Давал «мудрые советы старшего товарища». Причем бесплатно. И теперь вот тоже посоветовал: «Иди в менты, Юрок. Всегда, при любом раскладе будешь с куском хлеба и масла. И заметь, Юрок, ничего от тебя особого при этом не требуется».

И Юра стал милиционером. Ну не следователем, конечно, как Ваняйкин, он-то институтов юридических не заканчивал. Ростовский стал просто милиционером. Участковым.

И все бы ничего: живи себе дальше да живи. Жизнь волочет тебя кое-как и понемногу — ну и славно. Поел, попил, поспал, получил немного денег, чтобы снова повторить этот «цикл»… Так, без особых желаний и стремлений, тихо, как амебы, прожили жизнь Юрины родители, и ему бы туда же, лопуху.

Однако в Москве, куда Юра вернулся из армии, в той, не самой сытой части населения, где он и вращался, существовали слова «подняться» и «раскрутиться». И даже тех, кому по-прежнему хотелось бы жить тихо и «амебно», этот соблазн порой «заводил» и будоражил.

Причем лучше всего «подняться» и «раскрутиться», по Юриным наблюдениям, удавалось тем, кто что-нибудь продавал. В широком, так сказать, смысле слова, — необязательно корейскую лапшу или нефть. Некоторым удавалось, например, продать красоту или личную преданность. Мозги пока, по Юриным наблюдениям, особым спросом не пользовались.

В общем, время шло, и Юре, перебивавшемуся на «смешные деньги», все больше хотелось что-нибудь продать…

Однако желающих заработать на продаже давно уже было больше, чем товара — все кругом уже было продано и перепродано. Кое-что уже по многу раз.

Так что Юре оставалось только мечтать. Иногда он просто просыпался с этой мечтой: что-нибудь наконец продать! Так, чтобы на жизнь хватило. Ибо жизнь, которую в Москве вели те, кто ничего не продавал, вряд ли можно было назвать жизнью.

Поэтому, прочитав «Дневник» и думая о шестьдесят девятой квартире, Юра оценивал случившееся именно с такой точки зрения: нет ли здесь чего-то эдакого? Такого, что можно было бы «продать»?

Интересной информации, например? Или чего-то, о чем Юра пока даже и не подозревает? В общем, такого-эдакого… Чтобы продать и извлечь хоть какую-то для себя пользу. Материальную, разумеется.

Так, например, имя знаменитого Оскара Звездинского, фигурировавшее в этих странных записях, было овеяно в Москве слухами о немалых, даже для такого города, деньгах. А его дурацкий белый лимузин, длиной с московский трамвай, перевозивший артиста с концерта на концерт и с большим трудом разворачивавшийся в тесных переулках, просто был притчей во языцех.

Да и вообще… Уж больно загадочной и неординарной была вся эта история с «воющей собакой».

И была ли в шестьдесят девятой квартире собака? Если да, то была она, конечно, «зарыта». Причем глубоко!

Кто, например, тот мертвый мужик? И не он ли это и выл, пока был живой? Кто это? Одичавший от долгого заточения заложник?

И если выл именно он, то почему выл, а не стучал по батарее, не разбивал окно, стараясь привлечь внимание прохожих и соседей, не кричал и не ругался матом?

И стоит ли чего-нибудь эта тетрадь Эллы Фишкис? В том смысле: есть ли у нее цена?

Если кто-то все это просто сочинил, то, может, отнести куда-нибудь в издательство и напечатать? Юра вот где-то слышал, что один знаменитый писатель свой роман чуть ли не в походном ранце убитого на войне офицера нашел. Напечатал — и стал знаменитым.

Однако еще более странной вся эта история показалась Ростовскому после того, как он случайно открыл газету «Вечерняя Москва» и наткнулся на небольшое объявление… «Концерты Оскара Звездинского в Театре эстрады, назначенные на двадцать четвертое, двадцать пятое и двадцать шестое число сего месяца… отменяются. Возврат билетов в кассах театра…»

Тут уж Юра Ростовский не выдержал. Прямо руки зачесались от жажды деятельности.

Однако все-таки армейская инерция была еще велика. И сработало вбитое уже армией, на уровне рефлекса, желание «доложить начальству».

Что Юра Ростовский и сделал.

* * *

Однако начальство, выслушав странный Юрин рассказ, особого интереса не проявило.

— Значит, говоришь, ничего не известно, — вздохнуло начальство. — Ничего непонятно в этой истории, ничего не известно. Так?

— Так.

— Ах, ах, как нехорошо…

— Нехорошо, — поддакнул Ростовский.

— Прямо «нехорошая квартира»… — заметило начитанное начальство. — Но кто-то же прописан в этой нехорошей квартире? Кому-то она принадлежит?

— Принадлежит, конечно. Сейчас все кому-нибудь уже принадлежит.

— Это-то можно узнать?

— Это-то известно. — Ростовский заглянул в свои записи. — Пожалуйста. Петухов Георгий Петрович, 1911 года рождения.

— Старик, что ли?

— Выходит, так.

— Ну и?

— Вы хотите сказать, не следует ли побеседовать с этим Петуховым Георгием Петровичем?

— Именно.

— Это невозможно.

— Что так?

— Я не могу его найти.

— А хорошо искали?

— Честно говоря, не очень. Поискать получше?

— Да нет… — Юрино начальство вздохнуло. — И догадываешься, Ростовский, почему не стоит?

— Не дурак, — тоже вздохнул Юра.

— Вот именно. У нас и так висяка нераскрытого хватает. А тут что же получается? Пропал, значит, этот Петухов Георгий Петрович 1911 года рождения? И хрен его знает, куда запропастился?

Юра согласно кивнул.

— Станешь искать, Юра, этого старпера — и еще неизвестно, что найдешь! Неизвестно, каких сюрпризов нароешь…

— Но, понимаете, эта тетрадка…

— Ростовский, ты, наверное, книжек много в детстве читал из серии «Библиотека приключений»? Верно? Читал?

— Допустим.

— Хорошо, что ты хоть допускаешь такую возможность. Так вот… А тебе, Ростовский, не приходит в голову: что это просто-напросто художественный вымысел? Скажем, чистой воды сочинительство? Вдруг это просто рассказ или повесть? Может быть, даже начало романа?

— Нет.

— Почему же?

— На начало не похоже. Там есть финал. Причем очень невеселый.

— Ну хорошо, пусть не роман. А эта твоя Прекрасная долина, в которой некая девушка внезапно очнулась… Ты сам-то не пробовал, часом? Один укол — и тоже очнешься в какой-нибудь Прекрасной нереальности, долине, пустыне или вообще на другой планете!

И тут Ростовский собрался с духом и протянул своему скептически настроенному начальству газету «Вечерняя Москва».

— Что это ты тут фломастером обвел? — удивилось начальство, отталкивая предусмотрительно газету.

Мудрый жизненный принцип «чем меньше знаешь, тем спокойней спишь» начальству был, видимо, хорошо известен.

— Это объявление, — отчеканил по-военному Юра. — Разрешите прочитать вслух?

— Ну попробуй, попробуй… — недоверчиво хмурясь, смилостивилось все-таки начальство.

— «Концерты Оскара Звездинского в Театре эстрады, назначенные на двадцать четвертое, двадцать пятое и двадцать шестое сего месяца, — бодро начал читать Юра, — отменяются. Возврат билетов в кассах театра. Берсеневская набережная, дом…»

— И что же? — перебило Юру начальство.

— Как? Разве это ни о чем не говорит?

— Ни о чем не говорит, Ростовский, ни о чем.

— Но как же?!

— А может быть, этот Звездинский просто заболел гриппом? Или, например, сильно запил?

— Может быть, — согласился Юра, уже вполне уяснивший позицию своего непосредственного начальства. — Так что же — выкинуть, значит, мне эту тетрадку?

— Выкинь, Юра, выкинь. И не захламляй свою молодую голову всякой ерундой. У нас и так дел хватает.

* * *

Велика, однако, сила природы: сколько ни вытаптывай траву, а наступит весна — и снова она зазеленеет. Сколько ни промывают и ни отбивают молодому человеку мозги, а если они есть, то съест он батончик «Марса», и начинают эти мозги регенерировать, восстанавливаться и — что интересно! — работать.

Любопытное совпадение с отменой концертов шоумена Оскара Звездинского и гибелью означенного персонажа, описанной в таинственной тетрадке, не то чтобы не давало Юре покоя… Но словно бы в некотором роде подзуживало его естественное человеческое любопытство и любознательность. А что, в самом деле, может означать такое совпадение?

Возможно, что и ничего. Например, солист Юриной любимой группы — на все времена любимой! — однажды вдруг отказался выйти на сцену. Причем «без комментариев». И так больше никогда и не вышел. Хотя был на гребне успеха. Говорят, ему просто «все это надоело». Говорят, это бывает и в шоу-бизнесе. Без комментариев.

«Итак… — не на шутку задумался Юрочка. — Действительно ли художественный вымысел в этой тетрадке? В этом странном дневнике Эллы Фишкис? Правда ли, что это всего лишь «сочинительство», как намекало начальство?

Но ведь отменили же в Театре эстрады концерты знаменитого Оскара Звездинского? Реально отменили. Куда-то же этот Оскар подевался?

Может, попробовать разузнать?

Конечно, в дневнике Эллы Фишкис, если ему верить, ясно описано, «куда» этот Оскар, собственно говоря, «подевался».

Но уж больно это странная история…»

* * *

Как бы то ни было, а, проявляя заботу о населении и «доброе отношение к народу», Юра персонально навестил еще раз престарелую пенсионерку Беленькую.

— Ну как, Ида Сергеевна, больше никто не воет? — заботливо поинтересовался Юра, когда ему любезно открыли дверь. Что случалось теперь в Москве с милиционерами все реже и реже. — Не беспокоит вас никто больше?

— Да больше вроде никто, — удивилась неожиданному визиту пожилая женщина.

— Ну вот и замечательно, что никто не беспокоит! — порадовался Юра.

— Куда уж лучше… — вздохнула Ида Сергеевна. — Теперь, главное, самой бы не завыть — с такой-то пенсией и прожиточным минимумом!

— Да, тяжело старикам, тяжело, — сочувственно покивал Ростовский. — А раньше вас, Ида Сергеевна, скажите, — ну до известного нам случая, — шестьдесят девятая квартира никогда не беспокоила?

— Да нет. Вроде прежде там все всегда было прилично. Все как у людей. Георгий Петрович Петухов хорошим соседом был.

— Ах, вот что: «был», значит. А Георгий Петрович — это хозяин шестьдесят девятой квартиры? Если не ошибаюсь?

— Ну да… Вы же, Юрочка, в курсе — чего ж спрашиваете?

— А вы, кстати, давно его видели?

— Кого?

— Георгия Петровича.

— Давно видела. Точней сказать, давно не видела. Да вы ж и об этом, Юрочка, знаете.

— И насколько давно вы его не видели? — гнул свое Ростовский.

— Ну, года полтора.

— А что так?

— Так нет же Георгия Петровича.

— А где же он? Не знаете, случайно?

— Так в деревню его перевезли. Воздухом дышать.

— Ах, вот что… И что же — он так с тех пор не пишет, не звонит, не приезжает?

— Да нет вроде…

— И кто же его так… перевез? Что ни слуху ни духу?

— Ну кто, кто… Известно кто! Племянник его Вася.

— Та-ак… Ну а племянника его, Васю, вы когда в последний раз видели?

— Племянника? Васю? Так уж с недели две или поменьше — точно не помню, — но тоже его не видала…

— Вот как?

— Вообще-то после того, как Георгия Петровича увезли, этот Васька его квартирой пользовался. Часто здесь бывал. Да вот теперь тоже куда-то запропастился!

— Значит, говорите, не приезжает Георгий Петрович Петухов? Не звонит? Может, все-таки пишет?

— Да нет же, говорю вам. Будет этот скупердяй Петухов на конверты тратиться — писать письма такой старой карге, как я!

— Ой-ой-ой! Как вы к себе строги, Ида Сергеевна! Слишком строги. Какая же вы карга?! Вы — женщина, можно сказать, в расцвете зрелых сил.

— Вот, может, только если товарищу Воробьеву Петухов весточки подает? — немного подтаяла от милицейского комплименты пенсионерка Беленькая.

— Воробьеву?

— Ну да… Это его знакомый. Он к Петухову раньше довольно-таки часто заходил.

— А вы не знаете, случайно, где этот старый знакомый Воробьев проживает, Ида Сергеевна?

— Представьте, знаю! — оживилась пенсионерка. — Он ведь мне, видите ли, Юрочка, одно народное средство поставляет. Просто чудодейственное, знаете ли! Что-то вроде бальзама Биттнера или «Московии». Знаете, как в рекламе: «Живу спокойно я — бальзам «Московия»!» Вот я и записала когда-то адрес товарища Воробьева. Это, знаете ли, совсем рядом.

* * *

К счастью для Юры, «товарищ Воробьев», несмотря на то что был, очевидно, ровесником Петухова, оказался не старым маразматиком, с трудом выговаривающим слова, а старичком подтянутым и бодрым.

Из-под свитера у него выглядывал воротничок свежей сорочки — причем маркой, светлой. К тому же он был домовито и аккуратно подпоясан фартуком. Даже тапочки у господина Воробьева были новые… Словом, этакий, как понял Юра, «бодрячок до самой смерти» и неуемный хлопотун по хозяйству.

— Как мне вас величать-то? — поинтересовался Юра, вежливо представившись хозяину.

— Да зовите меня просто дядя Гена, — разрешил «товарищ Воробьев».

— Вот такое дело, дядя Гена… Как бы нам разыскать Петухова Георгия Петровича, 1911 года рождения, не подскажете?

— Да я уж и сам его заждался, — заметил, вытирая фартуком руки, хозяин квартиры. — Когда уезжал, говорил: вряд ли задержусь. Какой, мол, из меня деревенский житель? Заскучаю…

— Так куда же он все-таки уехал?

— Да в деревню какую-то…

— Не знаете, в какую?

— Сейчас посмотрю: у меня где-то записано. — Дядя Гена направился в комнату. — Все никак не могу запомнить… То ли Синюшкино, то ли Говнюшкино… Извините, отчего-то путаю все время.

— Ничего, ничего, — успокоил Юра. — Не извиняйтесь.

— Нет, все-таки Синюшкино! — прокричал «господин Воробьев» из комнаты. — Деревня Синюшкино Калужской области. Понимаете, какое дело… Уезжал Георгий на лето, а уж скоро много больше года будет, как не приезжает, — с заметным огорчением в голосе пожаловался Воробьев, возвращаясь в коридор.

— Ну, может, не заскучал?

— Может, и не заскучал. Хотя что-то мне не верится в его веселье. — И товарищ Воробьев отчего-то вздохнул. — А с этим, извините, Синюшкином ведь и связи-то никакой нет! Понимаете?! Ни позвонить туда, ни письма написать. Георгий говорил, когда уезжал, там и почты-то нет.

— Ну хорошо, спасибо за информацию, — поблагодарил Юра. — Постараемся отыскать Георгия Петровича.

— Уж постарайтесь. Хороших знакомцев терять в нашем возрасте — сами знаете, как… И так почти никого не осталось.

— Понимаю… А что, вы действительно давно с ним знакомы?

— А то как же! Мы с ним вместе работали когда-то… Летали на одном самолете. Понимаете, «служили два товарища», так сказать… Петухов и Воробьев. Возили почту и пассажиров. В одной далекой географической точке. Очень далекой! И без малого тому полвека назад это было, а то и больше.

— Да-а. Давно!

— А вы-то зачем его ищете? — вдруг, уже на пороге, провожая участкового, озадачился дядя Гена.

— Да в квартире у него беспорядок. Соседи жалуются.

— Протекает? — всерьез обеспокоился дядя Гена. — Или что похуже?

— Похуже, — не вдаваясь в подробности, заметил Ростовский. — Значительно хуже.

* * *

«Имя Элла не слишком распространено в России, — рассуждал сам с собою участковый милиционер Юра Ростовский, — а фамилия Фишкис так просто редкая… Ну а сочетание Элла Фишкис — и вовсе почти уникально».

Причем, судя по содержанию тетрадочки, проживала эта странная девушка в Москве, в собственной однокомнатной квартирке. И надо же, на Тихвинской улице… Вот ведь какое совпадение — в Юрином околотке.

В общем, если не все, то кое-что из того, о чем в дневнике пишется, проверить можно… Ну почему бы и не уточнить? А вдруг не вымысел все это?

И другие вещи тоже ведь можно проверить.

Например, трактир «Ядрена-Матрена» реально существует в природе. У него вполне конкретный московский адрес. И тоже — опять совпадение! — совсем неподалеку.

И дух наживы — ну, вот просто нутром Юра почуял: есть тут, чем поживиться! — толкнул милиционера вперед.

Вперед, к новым открытиям. Правда, было Юре Ростовскому при этом немного не по себе. Потому как… Ну если не вымысел это, то что же?

Что же за всей этой историей скрывается?

* * *

На улице Тихвинской, в квартире принадлежащей, судя по документам, Элле Вениаминовне Фишкис, никто дверь участковому милиционеру не открыл.

Юра зашел раз, Юра зашел два… Утром заходил, и вечером, и днем… Что-что, а это участковые умеют! Однако результат этих посещений был один и тот же… Никого!

Юра оставил записку, поскольку, руководствуясь некоторыми сугубо личными соображениями — отчего-то ему не верилось, что Элла Вениаминовна Фишкис когда-нибудь сама откроет ему дверь этой квартиры! — Ростовский решил ее соседей не беспокоить. И даже не слишком на глаза им попадаться.

Записка, оставленная Юрой, так и проторчала в двери нетронутой.

Почтовый ящик под номером восемь был под завязку набит рекламными листовками. Давно, стало быть, никто ящичек не открывал.

Но самое интересное Юре сообщили на телефонном узле.

Ростовскому сообщили, что телефонный номер, который его интересует, отключен за неуплату еще месяц назад. И что любопытно: с той поры хозяйка даже ни разу не поинтересовалась судьбой своего отключенного за неуплату номера.

Стоит ли уточнять, что номер этот телефонный был зарегистрирован на имя Эллы Вениаминовны Фишкис?

И тогда Юрий решился.

Может быть, он бы и не стал при другом раскладе это делать… Но по удивительному стечению обстоятельств квартира Эллы Фишкис действительно находилась на его участке.

Набор отмычек, которым («ну, Серег, понимаешь, очень надо!») снабдил Ростовского его приятель и «старший товарищ», следователь уголовного розыска Сережа Ваняйкин, оказался очень кстати.

Набор этот был накануне изъят Серегой у домушника, взятого с поличным во время взлома квартиры. И можно сказать, хранил еще «тепло рук» настоящего профессионала.

Поэтому возился Юра с запертой дверью квартиры Эллы Вениаминовны не слишком долго.

И вот замок послушно щелкнул…

И Юра — в общем, это было уже преступление! — переступил порог. Порог законности и, конкретно, порог пустой и темной — чужой! — квартиры.

Стандартная однокомнатная квартира, по всей видимости, служила ее хозяйке одновременно и мастерской… Поскольку первое, что Ростовский увидел, очутившись в квартире, был портрет.

С холста на Юру в упор смотрела девушка.

Портрет был, очевидно, еще не оконченный. Но, наверное, неплохой… Поскольку, переступив порог, Юра даже вздрогнул, наткнувшись на этот взгляд.

Тихо, полутемно — только свет уличных фонарей падает в окна… И эта девушка на портрете — ну как живая.

Юра постоял немного в нерешительности — и включил в чужой квартире свет.

При ярком электрическом свете люстры девушка на портрете показалась Юре уже менее живой — и не слишком юной. Самому Юре нравились помоложе.

У изображенной на портрете девицы были длинные светлые волосы и серые глаза. И, в общем, все — и возраст, и внешность — сходилось с тем, как описывала себя в своем дневнике Элла Фишкис. Кроме того, девушка на портрете держала в руке кисть.

Юра почему-то сразу понял, что это автопортрет. Как-то чересчур серьезно, не улыбаясь, можно даже сказать, печально смотрела на Ростовского сама Элла Фишкис.

«Так вот ты какой, северный олень…» — пробормотал Юра свою любимую присказку из анекдота и обстоятельно принялся за дело. То бишь за обыск Эллиной квартирки. Разумеется — не дурак! — надев предварительно перчаточки…

И довольно быстро милиционер нашел то, что хотел.

Это была папка с рисунками — с надписью «Ядрена-Матрена», непроданное».

Ростовский медленно перебирал карандашные наброски, собранные в этой папке. Особенно внимательно он изучал надписи на них, сделанные одним и тем же почерком. Почерком автора этих рисунков и дневника.

Так он и добрался до листа, в углу которого торопливо было записано «ул. Станкостроителей, 44».

А изображен был на нем «потягивающий себя за нос» мужчина, похититель небесного камня.

Юра специально сверился с тетрадкой — он предусмотрительно прихватил ее с собой, — тетрадкой, где Элла Фишкис довольно подробно описывает появление на свет в трактире «Ядрена-Матрена» этого рисунка и мужика, который тянул себя за нос.

«Итак… — Юра внимательно рассматривал карандашный набросок. — Итак, это, по всей видимости, тот самый портрет… Портрет человека, причастного к похищению Эллы Фишкис. А также, возможно, человека, организовавшего столь экзотический вип-тур для Оскара Звездинского. Человека, которого они называют Петуховым».

Под такой фамилией, во всяком случае, его описывает шоумен Звездинский. И опознает художница Фишкис.

Юра открыл в тетради нужную страницу и внимательно ее перечитал. Там Оскар рассказывал о человеке по фамилии то ли Синицын, нет, Петухов, который организовал их тур, и о его привычке тянуть себя за нос.

«Петухов! — думал Юра Ростовский. — Совпадение? Вряд ли… Они не называют его ни Георгием, ни Василием. Но вряд ли это старик, увезенный в деревню Говнюшкино. Значит, Вася?»

В общем, получилось, что милиционер Юра Ростовский провел что-то вроде заочной «очной ставки».

Сличил по дневнику показания художницы Эллы Фишкис и шоумена Оскара Звездинского.

Человек на портрете изображен был, очевидно, тоже довольно искусно. Можно сказать, как живой… Потому что, разглядывая его, Юра вдруг вспомнил что-то очень важное — и заторопился.

Но вначале Юра все же аккуратно поставил все — все, до чего дотрагивался в этой, квартирке! — на место.

А потом уж тщательно закрыл за собой дверь квартиры Фишкис и направился к себе в отделение.

Шел Юра Ростовский, глубоко — слишком глубоко для милиционера! — задумавшись. И потому совершено не замечал при этом незнакомца, который выскользнул вслед за ним из того же, где проживала Элла Фишкис, подъезда…

А незнакомец этот, следуя за ним на некотором расстоянии, «проводил» Ростовского до самого его родного отделения. А потом еще и, дождавшись, когда Юра выйдет оттуда — причем прошло не менее часа! — проводил его и до самого Юриного дома.

* * *

Со своим приятелем Сережей Ваняйкиным, следователем угро, Юра выпил в жизни вместе уже достаточно пива, чтобы обращаться к Сереже не только с уставными просьбами, но и «чисто не в службу, а в дружбу, старик!».

Однако прежде у Юры такой настоятельной необходимости как-то не было, а теперь вот с некоторых пор появилась.

— Серег! — догнал он Ваняйкина, бодро шагающего по коридору.

— Привет, старик.

— Помнишь, с неделю назад труп мужика нашли?

— Какой именно, Юрок?

— Ну мужик, молодой такой, без документов… На моем участке его обнаружили. Прямо на улице… Его еще так и отправили в морг неопознанным. Ну с огнестрельным ранением, помнишь?

— А-а, этот… Ну помню… И что?

— Мне, понимаешь, взглянуть бы на него еще разочек.

— Разочек?

— Ну да, старик, очень надо.

— Что так? — немного удивился Ваняйкин.

— Да так…

— Вспомнил что-нибудь?

— Нет, нет!

— Зацепило что-то? Мысля посетила? Что-то в голову пришло?

— Да нет же…

— А чего, Юрок?

— Да говорю же, ничего особенного!

— Просто очень хочется еще на труп посмотреть? — хмыкнул Сережа Ваняйкин.

— Считай, что так.

— Ну, ну… Человек — хозяин своих желаний, как любят повторять извращенцы.

И Сережа Ваняйкин, у которого слишком много было своих дел, чтобы «брать в голову» еще и чужие, оформил Юре Ростовскому допуск в морг. Нужно Юрку, значит, нужно.

* * *

Когда Ростовский так энергично возражал другу Ваняйкину, утверждая, что интерес его к «неопознанному трупу с огнестрельным ранением», обнаруженному в его околотке, совсем праздный, он, конечно, лгал.

На самом-то деле мысль в Юрину голову, конечно, пришла.

И была она довольно неожиданной. Ему вдруг показалось, что человек, изображенный на карандашном рисунке Эллы Фишкис, и убитый мужчина, обнаруженный с неделю назад на его, Юрином, участке, — это одно и то же лицо.

Могло такое быть? Юра попытался рассуждать, как самый что ни на есть заправский детектив.

Итак, на его участке, на небольшом пространстве, на ограниченной территории, исчезли двое мужчин: Петухов-старший и Петухов-младший.

Зато нашлась парочка трупов…

Впрочем, довольно необычного мертвеца в квартире шестьдесят девять Юра Ростовский пока «вынес за скобки», решив сосредоточиться на трупе неизвестного мужчины, найденного на улице с огнестрельным ранением.

«Рассуждаем дальше… — пробормотал Ростовский. — Старшего Петухова, Георгия Петровича, соседи потеряли из виду довольно давно. А вот Вася Петухов исчез недавно! Возможно, как раз незадолго до появления трупа с огнестрельным ранением. Или одновременно с его появлением?

Отсюда, напрашивается вполне очевидный вывод…»


Однако Юрино посещение морга до конца «ситуацию» не прояснило. Карандашный, мимолетный набросок и труп недельной давности — попробуй тут сличи их!

Кроме того, Юра не имел ни малейшего представления о том, как племянник Вася Петухов выглядел при жизни.

А выяснить, не знает ли кто из окрестных жителей убитого из пистолета мужчину, было, в общем-то, прямой Юриной обязанностью.

И Ростовский начал свой «опрос населения» с Иды Сергеевны. Но так получилось, что на этом «опрос» и закончился.

— Ну точно это Вася… племянник Георгия Петровича! — безапелляционно заявила пенсионерка Беленькая, едва взглянув на фотографию трупа с огнестрельным ранением.

— Точно?

— Да точно! А что это с ним, Юрочка? Как он тут на фото плохо получился.

— Действительно, неважно, — согласился с гражданкой Беленькой Юра, убирая фотографию трупа в папочку. — Плохо Вася получился. Хуже не бывает.

«Вот значит как… — думал Ростовский, выходя из квартиры пенсионерки Беленькой. — Вот, значит, что получается… Племянник Вася Петухов, Петухов, причастный к похищению Эллы Фишкис, Петухов из «Эдвэнчерс», организовавший путешествие шоумена Звездинского, и наконец убитый неделю назад на Юрином участке из пистолета мужчина — тоже Петухов… Получается, что это один и тот же человек?!

И этот человек погиб!

Эх, эх, погиб Вася Петухов… Причем при весьма загадочных обстоятельствах. И, судя по всему, именно поэтому квартира шестьдесят девять осталась без присмотра. Но кто же этого племянника укокошил?

И зачем?»

* * *

На улице Станкостроителей, сорок четыре, Юре выяснить ничего не удалось. Он вспомнил строки из дневника Эллы:


«Тянулась улица Станкостроителей вдоль железнодорожных путей и вся состояла из каких-то складов и гаражей. Однако все-таки около семи вечера я добралась до этого самого дома сорок четыре, который тоже оказался складом».


Однако склад, возле которого грузилась когда-то «Газель», склад, который описывала Элла Фишкис, склад, откуда начались ее приключения, арендовали теперь другие люди.

Очень бурно они доказали Юре, что арендуют этот склад совсем недавно и, кто тут раньше был, не знают, да и знать не хотят.

В отличие от самого Юры, который как раз очень хотел это узнать. И выяснил.

Правда, на том ниточка и обрывалась… Поскольку выяснилось-то, что склад прежде арендовал некто Василий Петухов…

Тот самый Вася… Небезызвестный Вася, про которого Ростовскому доподлинно уже было известно, что лежит он в морге.

Ниточка оборвалась, однако «чем дальше в лес, тем больше было дров». В том смысле, что становилось понятно: многое из того, что описано в тетрадке, — правда… Правда, а не вымысел.

Неужели и остальное — тоже правда?

* * *

И милиционер Ростовский снова заглянул в тетрадь, чтобы «освежить» в памяти информацию:


«Единственный мой доход — это трактир «Ядрена-Матрена». Его хозяин Славик Чугунов в третьем классе был немного в меня влюблен. Школьная любовь…

…Славик Чугунов разрешает мне сидеть в углу, неподалеку от «телеги с закусками», и рисовать на заказ посетителей «Ядрены-Матрены». Они жуют, а я рисую…

…Так и живу — что нарисую, тем и поужинаю. Самое же удобное, что трактир «Ядрена-Матрена» находится совсем близко от моего дома — не надо тратить время на дорогу».


«В общем, понятно, почему эта Элла столкнулась с Васей Петуховым именно в трактире «Ядрена-Матрена», — рассуждал Ростовский. — Оба они жили неподалеку от него. Фишкис потому там и работала, что близко. А Вася Петухов потому там и обедал, что недалеко».

И Ростовский наметил визит к хозяину этого заведения.

* * *

В «Ядрене-Матрене» было пустовато.

В ответ на немой вопрос «чего изволите?», застывший в очах официанта, Ростовский отложил так и не раскрытое меню и коротко заказал:

— Славу Чугунова!

На профессионально бесстрастном лице официанта наметилась некоторая мимика, брови чуть дрогнули:

— Что-нибудь передать Вячеславу Георгиевичу?

— Да. Передайте ему привет от Эллы Фишкис.

Официант ушел. А Ростовский, немного волнуясь, откинулся на спинку стула. Вот он — момент истины! Сейчас все и выяснится: вернется официант и скажет: никакого тебе Славы Чугунова — или заказывай уху с расстегаями, или пошел вон!

Но официант не вернулся вовсе. Вместо него к Юриному столу подошел дородный представительного вида мужчина.

— Вы от Эллы? — поинтересовался он у Юры.

— Напротив. Я к ней.

— Не понял?

— Я ее ищу.

— А вы кто?

— Я ее участковый милиционер.

— Милиция? А чего же тогда шутки шутите? — возмутился мужчина. — «Привет от Эллы»? Что это значит, уважаемый? А ну-ка, предъявите удостоверение!

Юра протянул удостоверение.

— Вроде бы нефальшивое… — Слава Чугунов вернул ему книжечку. — Слушаю вас внимательно!

— Это я вас слушаю, гражданин Чугунов. Гражданка Фишкис исчезла. И нам необходимо установить ее местонахождение.

— А я-то чем могу помочь? Вы вообще как меня разыскали? — настороженно поинтересовался Чугунов.

— Нам пришлось вскрыть квартиру гражданки Фишкис. Среди ее бумаг был обнаружен дневник. Некоторые его страницы посвящены вам.

— Да ну?!

— Например, гражданка Фишкис пишет, что вы были влюблены в нее в третьем классе.

— Во втором… — поправил Юру хозяин трактира. И вдруг оживился: — Правда? Так и пишет?

— Правда.

— Вот уж не думал, что Элла об этом помнит! Я и сам-то уж забыл. А ведь было, было… — Выражение лица у Чугунова вдруг стало сентиментально-растроганным. — У меня, господин милиционер, весь второй класс руки потели, когда Элла со своей первой парты ко мне оборачивалась. Такая была любовь — просто жуть. Кстати, говорят, самый распространенный тип школьных романов. «Хорошая девочка» и «дрянной мальчишка». Говорят, нужны друг другу, как темная и светлая сторона луны.

— Так вы знаете, где сейчас Элла Фишкис?

— В том-то и дело, что понятия не имею! Откуда мне знать?! Элла уже очень давно перестала приходить в «Ядрену-Матрену».

— Насколько давно?

— Сергей! — крикнул Чугунов в глубину зала. — Сколько времени Элла уже не появляется?

— Месяца два, кажется… — донесся в ответ мужской голос.

— Ну вот, видите… Два месяца.

— И что же, вас, Вячеслав Георгиевич, совсем не взволновало, что Элла Фишкис перестала появляться на работе? Причем, насколько я понимаю, безо всяких с ее стороны предупреждений?

— Да какая это для Эллы работа! Ерунда… Я подумал: перестала ходить в трактир — ну, значит, надоело ей. А может, с деньгами у нее стало получше.

— Вот как?

— И потом, как вам сказать… Конечно, я еще в том возрасте, когда замечают исчезновение красивой женщины. Но поймите… У меня семья, трое детей, и вот этот бизнес! — Чугунов обвел рукой трактирный зал. — Бизнес по-русски — с ежедневными нервотрепками. Я вообще ничего не успеваю, понимаете?

— Ой ли?

— Клянусь! Представьте… Вот сегодня жена, когда утром кофе пил, поцеловала в макушку и говорит: «Славка, у тебя лысина появилась!» А тут мобильный зазвонил — и понеслось… Я даже расстроиться не успел. А ведь в юности думал: лысина появится — повешусь. А вот появилась — и даже внимания не обратил. Посмотришь по телику рекламу и диву даешься: и когда это люди операции делать успевают — волосы пересаживать? Тут, кажется, ногу потеряешь и то не заметишь, дальше так и побежишь.

— Неужели так некогда? — Ростовский намеренно недоверчиво покачивал головой, слушая раскованно-откровенный монолог своего собеседника.

— Нет, ну, конечно, иногда успеваешь о чем-то подумать. О женщине, например… Это волнует. Но ведь для того, чтобы подумать, надо найти время! А где его возьмешь?

— В общем, насколько я понял, вас совсем не удивило исчезновение вашей сотрудницы Эллы Фишкис? — строго уточнил Ростовский.

— Да какой там сотрудницы! — протестующе замахал руками Чугунов. — Говорю же — это не работа… Так, фигня! Нет, конечно, я удивился немного, что Элла перестала появляться в моем ресторане…

— И что — не звонит?

— Да…

— И на звонки не отвечает?

— Да…

— И что же?

— Я даже хотел к ней заглянуть. Но закрутился, конечно, и забыл.

— И?

— А вот вы пришли — и я вспомнил.

— Хорошо, что хоть теперь вспомнили.

— Нет, нет, нехорошо, — пробормотал Чугунов. — Ах, как все это нехорошо…

— То есть? Поясните.

— Понимаете, конечно, это все-таки свинство, что я не поинтересовался ее судьбой. Свинство, настоящее свинство! Элла ведь у нас, понимаете, я уже вам говорил, типичная «хорошая девочка». При том мямля, рохля, интеллигентка… Понятия не имею, как она умудряется существовать! Элла, понимаете, как мимоза среди кактусов.

— Не понял?

— Ну, я хочу сказать, что она абсолютно не приспособленный для нашей жизни человек. Она, понимаете ли, мимозка, а кругом одни кактусы. А с кактусами ведь шутки плохи. Мы вот тут с женой купили в подарок знакомым кактус. Здоровенный такой! «Когти дьявола» называется. Поставил я его в багажник. И забыл. А потом спьяну в темноте полез — и на эти «когти дьявола» напоролся… Так две недели с перевязанной рукой ходил. Хорошо, что хоть не мордой в этот кактус уперся.

— Давайте ближе к теме, — остановил ботанические сравнения своего собеседника милиционер. — Что конкретно с ней могло случиться? Кроме покупки кактуса…

— Ох, даже не знаю… Да, в общем, все что угодно… Такая мямля!

— Ну подумайте, подумайте еще как следует, Вячеслав Георгиевич.

— Слушайте… А может, она все-таки у родственников гостит?

— У Горчицких?

— Точно. Кажется, именно такая фамилия у ее двоюродной тетки…

— Агнессы Йозефовны?

— Ага, точно, Агнессы!

— Вы так думаете? Элла Фишкис что-то вам говорила об этом?

— Хотя нет… Элла обычно прежде всегда отпрашивалась, когда к своим ездила гостить.

— А в этот раз нет?

— Нет…

— Просто исчезла — и все?

Чугунов вздохнул:

— И все!

— А вы — ноль внимания…

— Я же вам все сейчас объяснил!

— Неубедительно.

— Уж как получилось…

— Ладно. — Юра сделал вид, что встает из-за стола. — Мне, пожалуй, пора.

— Так вы будете ее искать? — несколько настороженно поинтересовался хозяин трактира у Ростовского.

— Буду, — твердо заверил Юра.

— Тогда вот что… — Слава Чугунов достал из бумажника несколько купюр. — Тогда это от меня… Взнос… чтобы вас стимулировало.

— О'кей… — Юра взял деньги.

— Пообедать не желаете?

— Можно.

Вышел Юра из трактира «Ядрена-Матрена» в настроении хорошем, сытом и вполне оптимистичном.

Ничто так не убеждало Юру, что он на правильном пути, как эти чугуновские купюры. Юный милиционер еще только начал действовать, а деньги уже сами, без всякого нажима с его стороны шли к нему в руки.

И Юра решил не снижать темпа и развивать удачу.

* * *

Кроме трупа Васи Петухова, следователь Ваняйкин разрешил Юре еще осмотреть и вещи, принадлежавшие убитому.

Ничего, кроме одежды, — никаких других вещей на трупе «человека с огнестрельным ранением» не было. Поэтому с уверенностью можно предположить, что труп хорошенько «почистили». Не обобрали, а именно «почистили». И именно для того, чтобы он как можно дольше, а лучше и вовсе навсегда, оставался «неопознанным».

Но то ли Юра не так торопился, как те, что прежде осматривали вещи погибшего — осматривали «по долгу службы»… То ли Юре Ростовскому было «больше всех надо».

Но при дотошном и тщательном выворачивании карманов рубашки убитого выяснилось, что к внутренней стороне одного из них прилипла постиранная вместе с одеждой записка.

В нагрудном кармане рубашки убитого Юра обнаружил скатанный и слипшийся в крошечный шарик клочок бумаги. Записан на нем был телефон. И слово… Не имя и не название, а просто слово. «Товар».

И разглядывая этот клочок бумаги с полустертыми буквами, Ростовский вот о чем подумал…

Он решил, что если просто наберет этот номер, то ничем особенно это повредить ему не сможет.

И Юра набрал номер.

А когда в трубке мужской голос произнес: «Алло», Ростовский произнес заветное слово.

Юра просто сказал:

— Товар.

В ответ на что голос в трубке отчего-то сразу потеплел:

— А-а, это вы… наконец-то! — явно обрадовался неизвестный мужчина. — Куда это вы исчезли?

— Да так… Возникли непредвиденные обстоятельства, — отделался Ростовский вполне обтекаемой фразой. — Временные трудности.

— Ничего серьезного, надеюсь? — не на шутку встревожился Юрин собеседник.

— Да, ничего… Ничего особенного.

— Это хорошо. А то я уж заволновался.

— С чего это вдруг вы так разволновались? — входя в роль, заинтересовался Ростовский. Теперь ему стало окончательно ясно, что слово «товар» — это надежный пароль…

— Думал, кинул ты меня, и привет! Пропала моя предоплата… — объяснил мужчина.

— Нет, нет, не волнуйтесь, — поспешил успокоить незнакомца Юра.

И, кажется, Ростовскому это удалось.

— Так как с товаром? — поинтересовался тот.

— Товаром?

— Ну да! Прибыл, надеюсь?

— Прибыл, прибыл… — снова успокоил собеседника Ростовский. И, решив, что следует идти напролом, добавил: — Надо встретиться!

— О'кей… — согласился его собеседник. — Давай, как обычно…

— Как обычно?

— Да… В двенадцать у метро «Каховская».

— Только давай внизу, — поторопился опередить его Юра, — у последнего вагона из центра. «На этой «Каховской» столько выходов, — подумал Ростовский. — Выяснять, у какого именно они «обычно» встречаются, — слишком подозрительно».

— Договорились.

«Ну я и влип…» — задумался Ростовский, когда в трубке раздались гудки.

«Ладно, — решил Юра. — Просто посмотрю издалека, кто там будет топтаться возле этого последнего вагона в двенадцать дня… А потом… Может, мне даже удастся проследить, куда этот мужик пойдет?»


Но в двенадцать на «Каховской», когда он и в самом деле увидел на пустынном перроне человека в очках, средних лет и незапоминающейся внешности, явно пребывающего в ожидании, Юра вдруг почувствовал «кураж». Это когда вдруг кажется, что можешь «все». Причем кажется, что исполнишь это «все» — легко и просто.

Ростовский вышел из-за облицованной мраморной плиткой колонны и с самым непринужденным видом решительным шагом направился к незнакомцу.

«Человек ждет какой-то товар и, судя по поведению, очень заинтересован в том, чтобы его получить, — рассудил Юра. — Какая ему, в сущности, разница от кого?»

На то и был у Юры расчет.

Нужно уверенно изобразить из себя преемника в этом бизнесе!

Ростовский подошел вплотную к ожидающему, произнес вполголоса волшебное заветное слово «товар», явно означавшее пароль, и, не давая собеседнику опомниться, жестко произнес:

— Дело теперь будешь иметь со мной. Васька из игры выбыл.

— А товар? — разволновался человек в очках, к счастью для Ростовского, не проявивший к судьбе Василия никакого интереса.

— Понимаешь, какое дело… Товар испортился… Протух!

— Давай другой! — возмутился человек в очках.

— Другой?

— Ну да. Давай замену. Васька же базарил, что может даже постоянные поставки организовать?

— Так-то оно так… — обтекаемо заметил вконец озадаченный Ростовский.

— Или тебе деньги не нужны?

— А-а…?

— Что уже и сто тысяч долларов не привлекают? Расчет ведь будет без заминки. У меня, знаешь, все как в Сбербанке. Как договаривались!

— Д-деньги мне, конечно, нужны, — чуть заикаясь, заметил участковый милиционер Юра, совершенно потрясенный озвученной суммой. — Но, понимаешь, нужно и время.

— Сколько?

— Я это… Я еще тебе позвоню. Проясню некоторые моменты и позвоню.

— Ну ладно. Так и быть.

— А забирать-то кто его будет? — поинтересовался Юра.

— Его?

— Ну товар!

— Да я сам подъеду — на своем «Опеле»… Подъеду и возьму.

— Ах, вот что. Ну лады! По рукам.


До дома Юра дошел на ватных ногах.

Ну вот. Сбылось! Наконец и ему представился случай что-то продать… Правда, он пока и понятия не имеет, что же именно! Ему предлагают продать нечто…

Сто тысяч долларов!

Товар… Какой-то товар.

Во всей этой импровизированной встрече у метро с клиентом, ждущим «товара», встрече, полной блефа и вранья с Юриной стороны, единственной правдой было лишь то, что Ростовскому и в самом деле настоятельно необходимо было «прояснить некоторые моменты».

* * *

Предложение клиента с «Каховской» не давало Юре покоя.

И Ростовский снова принялся за изучение тетради. Оправдываясь, впрочем, мыслью, что делает это «просто так», ради исключительно любопытства. И что никогда не поздно отступить. И что, скорее всего, не станет он ввязываться в это дело.

Однако Юра Ростовский совершенно упустил при этом из виду некое исключительно важное обстоятельство.

Дело в том, что самому Ростовскому не удалось после встречи на «Каховской» проследить, «куда тот мужик пойдет». Слишком Юра был потрясен предложенной суммой. Все мозги отшибло на какое-то время — не до слежки стало…

А вот самого Ростовского после той встречи на «Каховской» проводили… «Проводили» до самого дома.

«Итак, Васи Петухова нет, он погиб, — рассуждал милиционер Ростовский. — А где тогда его «товар»?»

На складе, который Петухов арендовал, теперь Посторонние люди и, стало быть, другой товар.

Да и не о складе, забитом тоннами куриных окорочков или парфюмом, судя по всему, идет речь.

Клиент собирается забрать «это» на своей машине!

А в квартире, совершенно пустой квартире Петуховых, — какой там мог быть товар?!

Компактный… Товар этот был относительно компактный, не слишком громоздкий. Не нужен для такого товара ни трейлер, ни грузовик.

«Я бы хотела, чтобы вы все-таки пришли в шестьдесят девятую квартиру и послушали, Юрочка! — вспомнил Ростовский слова пенсионерки Иды Сергеевны Беленькой. — Понимаете, Юрочка… Тоска просто смертная в этом вое. Она так воет, эта тварь, словно бы даже и не собака».

Вот оно что… Не собака!

Юра поспешно открыл тетрадь Эллы Фишкис…


«— Вы слышите по ночам вой, Элла? — вдруг спросила меня Нинель, с интересом оглядываясь по сторонам.

— Слышу, — призналась я.

— И что вы думаете по этому поводу?

— Что я могу думать? — Я вздохнула. — Кто-то воет!

— И кто же? Как вы думаете?

— Ну животное какое-нибудь.

— А вы…

— Хотите знать, не видела ли я его?

— Угу… Хочу знать.

— Да нет, не видела.

— Правда?

— К счастью или к сожалению, не видела…»


«Вой! Вот оно что… — задумался Юра. — Вой в Прекрасной долине, и в квартире номер шестьдесят девять тоже странный вой. Так-так-так…» И милиционер снова увлеченно уткнулся в тетрадь Эллы Фишкис. На этот раз он нашел место, где Оскар рассказывает ей об экзотической охоте:


«— Видите ли, Элла, это вип-тур, — стал обменять мне Оскар Звездинский. — Запланирована «экзотическая охота». Понимаете? Нам обещали необыкновенную охоту.

— Так вы прилетели на охоту?

— Точно.

— Вот как?

— Да, мы будем охотиться! Мы добудем необыкновенную дичь…

— На кого же охота?

— А вот этого я вам пока сказать не могу…»


— Потрясающе! — повторил шепотом, отрываясь от чтения тетради, Юра.

Необыкновенная дичь, то есть — необыкновенное животное! И необязательно, что «устроители тура» в него стреляют! Возможно, они его ловят. Ловят с помощью капканов или усыпляют с помощью выстреливающих из специального ружья ампул со снотворным. А потом увозят добычу с собой.

Итак, необыкновенная дичь…

Ростовский продолжил чтение и нашел место, где Элла описывала логово и запах в пещере на Скалистой, следы костра и реплику Оскара:


«— Разумеется… Все на свете звери — все до единого! — боятся огня… — уверенно заметил Оскар.

— Верно…

— Я не знаю ни одного животного, способного греться у костра, и тем более его разводить! — продолжал Звездинский. — Ни одного, кроме…

— Кроме человека?! — прошептала я».


— Так как же этот товар, этот «человек», выглядит? — пробормотал Юра. — Как?

Ростовский опять нашел нужную страницу в дневнике Эллы, где было описание наружности проводника Звездинских:


«В это время Диди вдруг взволнованно залаял. И я увидела, что из-за деревьев появился еще один новоприбывший. Темноволосый смуглый мужчина небольшого роста. Он появился неслышно и, почти беззвучно ступая — отчего-то под ногами у него не хрустнул ни камешек, ни ветки, — подошел к нам…»


Вот! Вот как он выглядит: темноволосый смуглый мужчина небольшого роста. Точно такого, во всяком случае, очень похожего, Юра и обнаружил в квартире Петухова!

И там тоже был скверный странный запах. Человек, запертый в этой квартире, не мог позвать соседей на помощь. То есть, возможно, ему была недоступна членораздельная человеческая речь.

Он только выл и питался сырым мясом. «Муму», а не человек, одним словом.

«Погляди! — Юра вспомнил, как милиционер Свистунов указал ему на обглоданные кости, разбросанные по комнате. — Видно, сырым мясом пса кормили».

И Ростовский снова стал лихорадочно листать страницы дневника Эллы Фишкис:


«— Ваши устроители уже, должно быть, в Прекрасной долине кого-то поймали и приручили… — сказала я Звездинским.

— Вот как?

— Этот проводник никогда мне не казался похожим на нормального человека.

— Вы уверены? — усмехнулась Звездинская. — Далеко нас могут завести такие рассуждения!»


«Далеко не далеко, а вывод напрашивается», — подумал Юра, закрывая тетрадь.

Однако именно сумма вознаграждения — сто тысяч долларов — проясняла, как казалось Ростовскому, окончательно, о чем, собственно, идет речь.

У него похолодело сердце, когда Ростовский понял, какого именно товара ждет человек с незапоминающейся внешностью, назначивший встречу на «Каховской».

Сбылось-то сбылось…

Однако в мечтах, ожидая счастливого случая, Юра рассчитывал, что товар, которым ему доведется торговать, будет все-таки не таким… не таким страшным.

Бизнес убиенного Василия Петухова приобретал все более ясные и зловещие очертания. Итак, речь, по всей видимости, идет о транспортировке некого «живого материала»…

Раньше, когда Юра читал о людях, которые упаковывают накачанных транквилизаторами шимпанзе в коробки и отправляют авиабагажом, ему казалось, что у них нет сердца. Теперь…

«Ну при чем тут сердце? — думал Юра Ростовский. — О каком сердце может идти речь, когда предлагают такие деньги!»

Воющий человек в квартире Васи Петухова! Да люди для трансплантации — это сотни тысяч долларов!

И судя по всему, додумался до всего этого убиенный племянник Вася Петухов.

Это «муму», это дикое существо, не владеющее членораздельной человеческой речью, было и в самом деле идеальным товаром. Попадись торговец вместе с «муму» милиции — он запросто выкрутится. Оно не может дать показаний, не может пожаловаться, выдать. Не может убежать. Оно может только выть и умирать с тоски, как животное, лишившееся привычной среды обитания.

Но все остальное, то, что нужно «для дела», у «муму» — как у человека. Это вам не свинья, у которой наиболее «трансродственные» человеку органы. Это есть сам человек!

Итак… Кажется, все, о чем повествует тетрадочка, правда.

Имело смысл тетрадочке довериться. Это настоящий дневник, который Элла Фишкис вела с пылом и старанием одинокого человека и наблюдательностью художника.

Но откуда берется этот «товар»? Где она, эта Прекрасная, в полном смысле этого слова «прекрасная», долина?

И как все-таки тетрадка Эллы Фишкис попала в квартиру Петухова? Почему дневник находился рядом с воющим человеком?

Возможно, когда Элла погибла, кто-то нашел его и забрал в Москву. Сам или не вполне самостоятельно, а с чужой помощью… С помощью кого-то, кто решил-таки избавиться от ненужной в Прекрасной долине, лишней жилички. Возможно, кто-то из соратников по бизнесу убиенного Васи Петухова. Не один же он всем этим, довольно сложным предприятием заправлял?

В общем, когда Элла Фишкис погибла, то этот некто по каким-то ему лишь ведомым причинам дневник не уничтожил, а захватил с собой в Москву, когда вез «товар». Интересно, кстати, сколько таких «ходок» с «товаром» Вася успел сделать? По разговору с клиентом Ростовский понял, что погибшая «партия» была не первой. Что-то, верней сказать, «кого-то» заказчик от Васи уже получал.

Вот так тетрадка и оказалась в квартире.


И если Прекрасная долина существует… то где она? Где, спрашивается, эта долина находится? Ну не в Юрином, конечно, околотке. Она где-то далеко… Возможно, очень далеко от Москвы.

И Юре показалось, что ситуацию мог бы немного прояснить человек, который очень хорошо знал обоих Петуховых, не только младшего, но и старшего.

«Мы с ним вместе работали — летали на одном самолете», — так сказал пенсионер Воробьев о пенсионере Петухове.

«Служили два товарища Петухов и Воробьев. Возили почту и пассажиров… — размышлял Юра Ростовский над словами старика Воробьева. — И происходило это все в одной далекой географической точке. Очень-очень далекой…»

* * *

— Не нашли мы вашего друга в деревне Синюшкино, дядя Гена, — прямо с порога начал Ростовский.

— Да что вы?!

— Сделали мы запрос, просили наших товарищей-коллег в Калужской области поискать…

— И что же?

— Как показалось нашим товарищам, никто уже давным-давно в деревне Синюшкино не появлялся. Во всяком случае, следов от этого появления там никаких не осталось.

— Как это?

— Да вот выяснилось, что стоит деревня Синюшкино забытая, заброшенная, с заколоченными домами, и никто в ней давно уже не живет.

— Ну надо же! — горестно вздохнул пенсионер Воробьев, слушая печальный рассказ милиционера. — Беда-то какая…

— Да, дядя Гена, «нет повести печальнее на свете», чем об одиноком пенсионере, владеющем в столице правом собственности на двухкомнатную квартирку. Желающих отправить его на тот свет — огромное количество! И представляете, дядя Гена, даже и спросить в этом Синюшкине не у кого, появлялся ли там когда Георгий Петрович Петухов.

— Эх-хе-хе…

— Где же нам теперь его искать, как вы думаете?

— Говорил я Георгию, — опять вздохнул дядя Гена, — гони ты от себя этого Ваську.

— Ваську?

— Да. Уж больно вострый у Георгия племянник вырос. Ведь это он Георгия в ту деревню и упек. Василию Петухову палец в рот не клади — он всю руку откусит… До плеча!

— Значит, вы, дядя Гена, знакомы и с Василием Петуховым?

— Да уж знаком, знаком… Будь он неладен.

— А этого человека вы не узнаете? — Ростовский догадливо достал из папки фотографию «трупа с огнестрельным ранением».

И сразу понял, что дядя Гена Воробьев узнал.

— Почему же не узнаю?! Он это и есть, — не стал отрицать Юрину догадку дядя Гена.

— Кто именно? — уточнил на всякий случай Юра.

— Георгия племянник, Василий Петухов! — подтвердил пенсионер.

И деловито поинтересовался, продолжая разглядывать фотографию, которую протянул ему участковый:

— Пришили, что ль, Ваську-то?

— Угадали, Геннадий Васильевич.

— Ну я так и думал…

— А что вы думали-то?

— Ну что добром он вряд ли кончит.

— А почему ж вы так решили?

— Да уж больно парень был хищный. На все готовый. Настоящий пионер. Знаете, вот вы чем-то на него похожи.

— Я? — удивился Юра.

— Ага… Напряженный вы какой-то.

— То есть?! Что значит «напряженный»?

— Слушай… Можно я на «ты» буду с тобой? — вдруг попросил дядя Гена. — А? Ты ведь молодой совсем… А мне, когда на «ты», легче как-то разговаривать.

— Ну попробуйте, дядя Гена…

— Ты вот все, наверное, думаешь, к чему силы применить? Молодой, нерастраченный… Так? Смотри, поосторожней. А то ведь их можно так применить, что и без головы останешься… Живой пример — Васька.

— Уже не живой.

— Вот именно. Слушай-ка… «Биттнера» моего не хочешь попробовать? Народное средство!

— Нет-нет! Спасибо, не стоит! — всерьез испугался Юра, тревожно оглядывая мутноватые баночки, расставленные по окнам. Перспектива отведать мутноватую жидкость, самым предсказуемым и безобидным ингредиентом которой был в лучшем случае чеснок, совсем не прельщала Ростовского.

— Напрасно отказываешься. Организм очищает! Вообще все шлаки выводит, понимаешь! Ну все до единого. Ни одного не остается. Тонус сразу — до небес! Я полрайона нашего этим бальзамом снабжаю.

— Да я уж заметил, — вздохнул Юра. — Смотрю, народ в околотке стал какой-то подозрительно спокойный, бухой и радостный… Теперь понятно. Хлопнут чудодейственного средства — и никакой политики! Только глазки блестят: нормальная жизнь в нормальной стране. «Живу спокойно я — бальзам «Московия», так? Волшебник вы наш.

Воробьев скромно потупился.

— Вы все-таки, дядя Гена, поосторожней с этим своим «опиумом для народа», — довольно строго заметил Юра, прозрачно намекая на свой статус участкового милиционера.

— Да я что ж! Я только ведь…

— Ну ладно, ладно… Я вас, в общем-то, совсем о другом хотел спросить.

— Спрашивай! — облегченно перевел дух Юрин собеседник.

— Дядя Гена, а Вася этот, племянник, которого укокошили, он случайно романов не сочинял?

— Чего? — удивился Воробьев.

— Это его почерк? — поинтересовался Ростовский, доставая из своей папки дневник Эллы Фишкис.

Воробьев надел очки и осторожно взял тетрадь в руки.

— Почерка я Васькиного не знаю, — заметил он. — Писем он мне не писал. А вы где это нашли? В квартире Георгия Петровича?

— Именно там. В квартире Георгия Петровича.

— А почитать можно?

— Почитайте, почитайте…

* * *

В офисе менеджера и финансового директора шоумена Оскара Звездинского Семена Семеновича Приходько Юра поначалу довольно долго общался с телохранителями.

Однако скромный, но все-таки милицейский Юрин статус, а также то, что Юре удалось убедить охрану в своей относительной безвредности, дали ему возможность получить доступ непосредственно к телу Семена Семеныча.

— Ну что там у вас? — недовольно воззрился на Юру Ростовского полный лысоватый человек лет пятидесяти.

Юрина легенда состояла в том, что «он-то сам — ничего», но вот некая дама… Некая дама «возникает»! Точней сказать, «подала на алименты» — на шоумена Оскара Звездинского. И он, милиционер Ростовский, счел нужным поставить в известность Оскара Феликсовича.

Менеджер и финансовый директор Семен Семенович Приходько взорвался при первом же упоминании этого имени — Звездинский.

— Какие алименты, юноша?! При чем тут алименты? О чем вы? Да вы с ума сошли — разве об этом нужно сейчас говорить!

— А о чем нужно сейчас говорить? — вежливо уточнил Юра.

— О чем? Вы еще спрашиваете, о чем?!

— Ну я же не знаю, что случилось.

— Да случилась катастрофа!

— Катастрофа?

— Да! Форменная катастрофа… Национальная! Я его родил! Понимаете, я! Я их всех рожаю, как свиноматка-рекордистка. — Семен Семенович показал на свой живот, которому и вправду позавидовала бы любая декретница.

— То есть? — все-таки немного удивился Ростовский, несмотря на свой не слишком солидный возраст, давно привыкший ничему не удивляться.

— Ну аллегория это… Я их рожаю — в том смысле, что произвожу их на свет, делаю людьми. Известными, популярными людьми! А они набирают силу и начинают от меня морду воротить… Понимаешь ты или нет?! Видно, и Оскар туда же! Он от меня сбежал!!!

— Сбежал?

— Да! Этот гад уехал!

— Уехал?

— И исчез!

— А куда же он уехал?

— Да хрен его знает куда!

— То есть?

— В отпуск.

— Ах, в отпуск… Но неужели Оскар Феликсович ничего вам не сказал перед отъездом? — простодушно подивился Юра. — То есть я хочу сказать, неужели вы его отпустили, даже не поинтересовавшись, куда он отбывает?

— В том-то и фокус! Это пункт нашего договора. Оскар — мой с потрохами. Но два раза в год я на три недели обязан оставить его в покое — забыть о его существовании!

— И что же? Так он уехал — и с концами?

— Угадали, юноша! Сколько времени уже прошло, а он так и не появился.

— Ну надо же…

— Ну, он не появился — ладно… Оскар — известный обормот. Но Нинель! Как она могла! Умнейшая ответственнейшая женщина…

— Это его жена?

— Естественно! Ну как она-то могла на такое пойти? Мы терпим невероятные убытки, платим неустойки, теряем партнеров… А они — неизвестно где и что! А ты говоришь алименты…

— Сочувствую!

— Да что мне твои сочувствия! Да если б я его нашел — я бы сам этой твоей бабе алименты платил!

— А вы иска…

— Даже не произноси вслух этот глупейший вопрос! Искал! Разумеется, искал! Я обшарил всю Москву! Более того — все известные курорты мира! Поставил на уши все турагентства. Нанял частных детективов, задарил немыслимыми взятками милицию. Понимаешь ты это или нет?! Но они как в воду канули.

— Неужели вообще ничего не известно?

— Все, что известно… — вздохнул Семен Семенович. — Название турагентства, с которым Звездинские контактировали перед отъездом. Оскар случайно обмолвился в разговоре с одной своей знакомой.

— И что же?

— Название этого агентства — «Эдвэнчерс».

— Ну это же хорошо?

— Ничего хорошего.

— Так название же известно?! И что же?

— Да ничего же! Такого агентства не существует.

— Вообще не существует?

— Вообще!

— Просто удивительно… — опять простодушно поразился Юра. — Ну неужели вы так и не можете своего Звездинского найти?

— Да не могу же! Не могу!

— Да… Видно, остался бедный ребенок без алиментов!

С этими словами сожаления на устах Юра Ростовский и ретировался из офиса великого менеджера.

* * *

— Сереж, а как наши доблестные органы отлавливают мошеннические турфирмы? Ну тех, кто «кидает» клиентов? Таких ведь дел, наверное, предостаточно?

— Да уж хватает…

— И кого-нибудь удается отловить?

— Представь, удается.

— Неужели?!

— Фраеров всегда ведь губит жадность. Обычно, однажды успешно исполнив трюк и смывшись с деньгами клиентов, мошенники на этом не успокаиваются. Появляются снова. Очень хочется повторить успех!..

Юра Ростовский терпеливо расспрашивал своего друга Ваняйкина. Ему было очевидно: для того, чтобы приблизиться к Прекрасной долине, битком набитой долларами, следовало поискать в Москве концы этой таинственной «Эдвэнчерс».

— Понимаешь, Юрок, — объяснял другу Ваняйкин, — поскольку работают мошеннические турфирмы обычно по одной и той же схеме, терпеливым правоохранительным органам нужно только отслеживать появление вновь зарегистрированных подозрительных фирм. Которые, как правило, предлагают клиентам неестественно большие скидки и тому подобное. Заманивают дешевизной.

— Интересно.

— Да что у тебя-то за интерес?

— А была, понимаешь, Сереж, такая турфирма «Эдвэнчерс». Поработала — и как в воду канула! А так бы хотелось повидать кого-нибудь из тех, кто имеет к ней отношение. У меня, понимаешь, одна подружка от них пострадала.

— Ну, подружкам надо помогать! Пожалуй, я сведу тебя с нужными людьми. Может, они что и знают по этой самой «Эдвэнчерс».

— Как скоро?

— Что — как скоро?

— Ну когда ты меня сведешь с нужными людьми?

— Да погоди денек-другой. Уж больно торопливая твоя подружка… Я ведь не волшебник!

* * *

Пока суд да дело, пока «денек-другой», пока пенсионер Воробьев читал дневник Эллы Фишкис, а друг Ваняйкин искал концы таинственной «Эдвэнчерс», сам Юра Ростовский тоже времени даром не терял.

Что-то подсказывало юному милиционеру, что терять его, время, не стоит.

И Юра опять довольно интенсивно принялся отыскивать ниточки, за которые следовало бы потянуть так, чтобы размотался весь клубок. Он вспомнил о ее родной сестре Эмме — мастере спорта по стрельбе из лука, как следовало все из того же дневника. Сестра Эллы, Эмма Фишкис, как удалось Юре без особых хлопот выяснить, оказалась довольно известной в определенных кругах спортсменкой.

Ростовский даже наведался в соответствующую Федерацию.

— Да Эммы Вениаминовны уж давно здесь нет… — объяснили Юре вежливо то, что он, в общем, уже знал.

— Где здесь?

— Да в этой стране.

— А где же она?

— Ну обычное дело… Нашла спонсоров и тренируется за рубежом.

— Давно?

— Давно.

— А где, не подскажете, как ее найти?

— Отчего не подсказать… Подскажем.

И Юре назвали и улицу, и дом, и номер квартиры в одном испанском городке.

— А телефон?

— А телефон Эмма Вениаминовна не дает.

— А как же с ней поговорить?

— Ну поезжайте да поговорите, если уж такая необходимость, — доходчиво растолковали Ростовскому в Федерации.

Юра прикинул расходы…

И решил Эмму Фишкис, сестру Эллы, пока не тревожить. Да и что она может знать, если уже столько времени в отлучке?

* * *

И тут позвонил Сережа Ваняйкин.

— Зайди-ка, Юрок, на минуточку…

— А чего?

— Есть тут кое-что, кажется, по твоей турфирме.

— «Эдвэнчерс»?

— Не совсем… Понимаешь, Юрок, в офисе фирмы под названием «Ищу приключений!» были обнаружены некоторое время назад два обгоревших трупа. К тому же пожар едва не уничтожил там все документы и компьютеры.

— И что?

— А то! Выяснилось, что клиенты «Эдвэнчерс» выходили на эту самую фирму, которую, кстати сказать, никто никогда в глаза не видел, только через другую фирму — «Ищу приключений!».

— Ах, вот оно что!

— То-то и оно! А теперь и от самой «Ищу приключений!» только два обгоревших трупа остались.

— А когда это случилось?

— Довольно давно уже.

— И кто их так?

— Так и не выяснили.

— А предположения?

— Ну то, что само собой напрашивается… Самый, так сказать, естественный мотив.

— Какой же?

— Да «кинутые», разъяренные клиенты, наверное, отомстили мошенникам.

— То есть… Ты хочешь, Серег, сказать, что некоторые люди так любят путешествовать, что за сорванный тур могут и…

— Получается, что могут.

— А кто учредил эту «Ищу приключений!»?

— Ну забеги — расскажу.


При встрече Ваняйкин показал Юре ксерокопии документов фирмы «Ищу приключений!».

— Так-так-так… — удовлетворенно выдохнул Ростовский.

«И тут Вася! — подумал он про себя. — Значит, «Ищу приключений!» учредил не кто иной, как племянник Георгия Петровича Петухова Василий Петухов».

Подозрения Эллы Фишкис, что вип-тур в Прекрасную долину для Звездинских организовал «человек из музея», не были лишены оснований.

И вот почему, возможно, Звездинские так и не дождались самолета!

Кто-то ликвидировал «Ищу приключений!» и ее сотрудников. По всей видимости, именно поэтому самолетик в назначенное время и не прилетел за Звездинскими.

Как там, в дневнике?

«Такими деньгами, Элла, не бросаются. Я и сейчас уверен, они расшибутся в лепешку, но прилетят нас забирать. Если только они там все не померли…» — так сказал Оскар Звездинский.

И как в воду глядел.

«Ищу приключений!» кто-то прямо на корню извел… Дотла.

Получается, турфирма вовсе не «кидала» наивных путешественников Звездинских. Ни в переносном смысле, ни в буквальном смысле слова — на произвол судьбы.

Их просто не смогли вовремя забрать обратно из Прекрасной долины. Форсмажорные обстоятельства! Убийственный пожар!..

Возможно, Петухов замешкался из-за пожара в своей фирме.

А когда Петухов наконец прилетел в долину, все уже было кончено. Звездинские погибли. А Элла?

Очевидно, тоже.

Остался ее дневник.

Петухов взял «товар». Прихватил и дневник. Вернулся в Москву. И кто-то — возможно, тот же, кто ликвидировал «Ищу приключений!», — поквитался в Москве и с ним.

Расстрелял из пистолета практически в упор — неподалеку от дома Петухова.

В упор… Значит, Вася подпустил убийцу близко? Значит, это был кто-то свой? Во всяком случае, хорошо знакомый ему человек!

* * *

Видимо, волшебное снадобье, самодельный «бальзам Биттнера», которым пользовал себя дядя Гена, было не всесильно.

Потому что вид у него, когда он открыл Юре дверь, был какой-то бледноватый и растерянный, можно даже сказать, сникший.

«Видно, со здоровьем у старика не очень! — забеспокоился Юра. — Плоховато».

Однако время Юру здорово поджимало, и потому перешел он сразу к делу.

— Ну как, почитали тетрадочку, дядя Гена? — поинтересовался Ростовский.

— Почитал… — отчего-то вздохнул Воробьев.

— Ну и о чем подумалось?

— Да ни о чем, Юрок.

— Да что вы? Неужели — ни о чем?

— Ага… Ерунда какая-то. Вроде как сказка.

— Не быль?

— Нет, Юрок… Не быль. Сказка.

— Значит, и поговорить нам не о чем?

— Ну, о погоде бы можно.

— Да нет, дядя Гена, так дело не пойдет! Мне ведь не семьдесят лет, чтобы тратить время на разговоры о погоде. Кстати, я вам, дядя Гена, тут принес протокол опознания одного трупа.

— Чего?!

— Да-да… Протокол опознания одного трупа, найденного в селении Рогожкино Калужской области.

— Рогожкино?

— Да… Не Синюшкино, а Рогожкино. Почитать?

— А мне зачем?

— А вы все-таки послушайте.

— Ну, если вы так настаиваете, что ж… — неохотно согласился Воробьев.

— Так вот… — И Юра громко начал читать: — «Мужчина лет семидесяти… Смерть наступила в результате…»

Дядя Гена слушал, низко опустив голову.

— А вот еще… — Ростовский достал из папки другой листок. — Заключение судебно-медицинской экспертизы. Тоже мужчина. Этот труп нашли в Ярославской области, тоже в деревне. Калякино, кажется, называется! Итак, зачитываю: «Мужчина в возрасте. Скончался в результате…»

— Что, Юрок, — прервал вдруг Воробьев участкового, — так теперь и будешь ходить ко мне и описания трупов читать? Пытка третьей категории тяжести, да? Мало ли стариков, которых из их квартир в дальние деревни вывезли? Что ж, так и будешь мне сердце надрывать? Чтобы я каждый раз друга заново хоронил?

— Ну вы же не хотите по-другому — по-хорошему — разговаривать?

— Ну почему же не хочу. Я ведь так не сказал!

— Так что — с тетрадкой? — жестко вернул Юра старика в русло нужной ему темы. — Что с дневником этой бабы — быль это или сказка?

— Эх-хе-хе… — завздыхал Воробьев.

— Хватит охать! — Юра не собирался давать Воробьеву возможности юлить и уводить разговор в сторону.

— Так я же…

— Время только теряете!

— Ну что тебе сказать! — сдался дядя Гена. — Говоришь, нету в деревне Синюшкино старого Петухова? Не нашел?

— Нету…

— Эх, — опять начал вздыхать Воробьев. — Так ведь…

И вдруг он побледнел до синевы, охнул и, схватившись рукой за сердце, стал оседать на пол…

— Ну, блин, «Пиковая дама» какая-то… — вспомнил Юра историю из школьной программы о том, как один молодой мужик, сильно нуждающийся в деньгах, пытался вытрясти нужную информацию из одной старой бабки, а она совсем не вовремя дала дуба.

— Такой вот, блин, вечный сюжет… — пробормотал растерянно Юра.

Ростовский наклонился над пенсионером Воробьевым, который все больше — не на шутку! — бледнел, сипел, хрипел и хватал ртом воздух…

Сообразив, что симуляцией тут и не пахнет, милиционер быстро набрал номер «Скорой».

* * *

Тень, сливавшаяся с ночной темнотой, отделилась от стены и заступила Юре дорогу, когда он уже почти подошел к своему дому.

— Что не звонишь?

Юра обомлел. Как же они его разыскали?! Ах, ну надо же… Мерзавцы… Проследили!

Перед ним стоял «заказчик» с «Каховской».

— Я же сказал: сам позвоню, свяжусь… — растерянно пробормотал Ростовский.

— Да что-то больно долго собираешься!

— Дело-то не быстрое…

— Хватит, не юли… Так где товар? — Человек в очках говорил таким тоном, что у нетрусливого, в общем-то, Ростовского холод к сердцу подступил.

— Понимаешь, какое дело… — начал он нерешительно.

— Смотри, не виляй! — предупредил торговец.

— Товар… — Юра замялся. — Будет товар… Говорю же: с тем товаром, что прибыл, заминка вышла.

— А я говорю — давай другой! — снова возмутился человек в очках. — Базарил, что можешь постоянные поставки организовать, — отвечай.

— Да я же не отказываюсь…

— А может, соскочить решил? — угрожающе поинтересовался очкарик. — Так ты только скажи…

— Скажу. Твердо решил не соскакивать, — попробовал утихомирить очкарика Юра, ясно чувствуя, чем грозит ему «соскакивание» и такое признание.

— Смотри. А то…

— И что будет?

— Да дело будешь иметь с та-акими ребятами… Пожалеешь, что родился!

— Сообразил… Не бестолковый, — вздохнул Юра.

— Почему Васька-то из игры выбыл?

— Плохо ему стало.

— Плохо? От чего это?

— От пистолета Стечкина.

— А-а… Ну, значит, теперь с тебя спрашивать будем… Нам какая разница — с кого! В общем, смотри, я предупредил.

— Так-то оно так… — снова стал возникать Ростовский. — Однако и ты пойми… Риск возрастает, товар портится…

— Денег мы прибавим, — перебил его очкарик.

И торговец назвал новую сумму.

— А-а… — опять впал в кратковременный ступор Ростовский, ошеломленный нулями.

— Снова повторяю: расчет будет без заминки. И в том случае, если с товаром не подведешь… И особенно в том случае, если кинешь нас! У меня, знаешь, не задержится. Как обещаю, так и будет.

Да уж… Юра, вздыхая, открыл дверь своей квартирки. Что и говорить… Отношения с мафией оставляли желать лучшего.

* * *

— Доктор, скажите, как себя чувствует пациент Воробьев?

Врач, который осматривал дядю Гену, сейчас торопливо шагал по длинному больничному коридору, тормозить не собирался, и потому говорить с ним Ростовскому приходилось буквально на ходу.

— Ну что можно сказать про этого пациента… Соответственно возрасту! Чувствует себя пациент Воробьев соответственно возрасту.

— То есть?

— То есть помереть старикан может в любой момент.

Врач был молодой — с отсутствующим взглядом, выглядел Юриным ровесником. Кроме того, сам Ростовский отнюдь не выглядел безутешным родственником. А с человеком посторонним можно говорить и без обиняков.

— Правда, может такое случиться? — уточнил Юра. — Может помереть?

— Может.

— А что же делать?

— Ну что делать… Лечиться. Использовать новейшие медицинские достижения.

— Может, ему этого… «Биттнера» попить? Дедушка все какие-то бальзамы пьет «чудодейственные».

— Какой, на фиг, «Биттнер»… — вздохнул врач. — Вы еще предложите вашему дедушке чаю с малиной попить. Ему операцию надо делать.

— Да?

— Да.

— И в чем же дело?

— В чем дело? — немного изумился Юриной наивности доктор. — Да такая операция стоит несколько тысяч долларов.

— Даже так…

— Бабки-то немыслимые для пенсионера…

— А что за операция?

— Шунтирование. Ну как, сами знаете, у кого… Сердце надо дедушке кое-где подлатать, подновить. И продержится еще лет пять-семь.

— Поскрипит?

— Да не поскрипит, а поживет. Причем хорошо. Хорошо себя будет чувствовать, бодро. В общем, понаслаждается жизнью еще пяток-другой лет. Операция, конечно, дорогая, но оно того стоит.

— Понятно…

— Вы ведь не родственник?

— Да нет… Нет, я из милиции.

— А-а…

Доктор пожал плечами и еще быстрее зашагал по длинному больничному коридору.

* * *

— Ну что, дядя Гена, плохи твои дела? — Ростовский выложил апельсины на край больничной тумбочки и присел рядом с постелью «пациента Воробьева».

— Да, Юрок, хреновато…

— Врач говорит, операция нужна?

— Говорит…

— И дорогая?

— Дорогая.

— Иначе пропадете?

— Иначе пропаду.

— Да, плохо без денег, дядя Гена.

— Плохо, Юрок… И не говори!

Ростовский и Воробьев помолчали.

— Так что… говоришь, нету в деревне Синюшкино старого Петухова? — первым нарушил паузу дядя Гена Воробьев. — Не нашел его там?

— Нету, дядя Гена. Не нашел.

— Н-да… Ох-ох-ох…

— Что «ох-ох-ох»?

— Видно, уж и не найдешь, Юрок.

— Думаете?

— Да говорил я ведь ему, старому дураку, не болтай ты много с племянником Васькой о той истории, не откровенничай.

— А он?

— А Георгий, видно, разоткровенничался.

— А вы не хотите?

— Чегой-то?

— Пооткровенничать?

— С кем?

— Да хоть со мной.

— О чем это?

— Да «о той истории».

— А-а… Предложение, что ли, мне делаешь?

— Делаю.

— Ох-ох-ох! Дело, надо признаться, это давнишнее. Я ведь, знаешь, Юрок, только на своих «бальзамах» и держался всю свою тяжелую жизнь. На них держался и на самодисциплине. Если бы организм не очищал, давно бы в дерьме утонул. Меня ведь, знаешь, как жизнь прикладывала! Причем бывает, что человек сам на себя неприятности накличет — поведением своим безрассудным. А у меня — ну, ровно как кирпич на голову! Да какой-то там кирпич… Катаклизм, понимаешь? Настоящий катаклизм!

— Может, расскажете?

— Может, и расскажу. Когда-нибудь…

— А что сейчас удерживает?

— Ну а какой мне прок? Сам-то подумай…

— А что — неужели такая ценная информация, что может и прок от нее быть?

— Может, Юрок. Даже дивиденды может принести эта информация.

— Вот как?

— Ты бы смог…

— Что — смог?

— Ты, я думаю, смог бы ею распорядиться. Этой ценной информацией. Ты парень активный, хищный… На все готовый.

— Ну так в чем же дело?

— Да ты мне кое-что пообещать должен… В долю взять! — Воробьев легонько похлопал себя по левой стороне груди. — В долю должен меня взять! Сообразил?

— Сообразил! Ну, если мы заработаем что-нибудь на вашей ценной информации — тогда конечно. Мы нам тогда подлатаем сердчишко-то, дядя Гена. Операцию дорогую сделаем. Может, еще даже в Монте-Карло съездите.

— Да если бы я его починил… Сердчишко-то! — Воробьев снова легонько похлопал себя по левой стороне груди. — Я бы на волнения в казино его не тратил бы! Нашел бы, как остаток дней прожить.

В палату заглянула медсестра:

— Все, товарищ милиционер. Дайте дедушке покою.

— Я завтра приду, — пообещал Ростовский взволнованно.

— Приходи, Юрок.

— Все-таки нам есть о чем поговорить, дядя Гена?

— Может, и есть.

— Вы только не…

«Вы только не умирайте!» — хотел сказать Юра, но вовремя удержался от этого искреннего проявления чувств и вслух лишь произнес:

— Выздоравливайте!

* * *

За ночь ничего не случилось. Старик, к счастью, не помер.

С самого утра, как только разрешили посещение больных, Юра был уже в палате Воробьева.

Дядя Гена лежал в постели, чисто, аккуратно выбритый, сложив ручки чинно поверх одеяла. Смирный, просветленный и сосредоточенный… Только очень бледный. Видно было, что человек принял какое-то решение.

— Ну так что? — Юра с искренней, неподдельной тревогой окинул взглядом болезненно бледного старика. — Я вас слушаю…

— Слушай, Юрок, слушай…

— Весь внимание.

— В общем, так… Произошло это не здесь и не сейчас. А далеко и давно. В тот злополучный рейс, о котором я хочу тебе сейчас рассказать… В тот рейс мы отправились вдвоем с Георгием Петровичем Петуховым.

— Тем самым?

— Тем самым Георгием.

— И что же? Что за рейс?

— Не торопи… История длинная. Так вот… Отправились мы с Георгием в тот день, как обычно, в полет. Как я уже тебе говорил, мы с ним вместе работали — летали на одном самолете. Понимаешь, служили два товарища. Петухов и Воробьев. Возили почту и пассажиров. В одной далекой географической точке. И без малого тому полвека назад, а то и больше…

— Давно…

— Да… Дело давнее.

— Ну рассказывайте…

— Так вот, лететь нам нужно было из областного центра — в небольшой городок, затерянный в горах.

— А что за груз был?

— Деньги.

— Так-так…

— Ну прилетаем. Деньги в сберкассу, как положено, сдали и собрались обратно. А нам говорят: подождите! «Мы тут, — говорят, — тоже подготовили кое-какой груз к отправке. Только еще не оформили все как надо. Мы еще с областным центром его отправку не согласовали. Вы пока, товарищи летчики, погуляйте, подождите. Груз очень важный! Очень ценный и секретный».

— Тоже деньги?

— Нет. Ящик металлический. Опломбированный. «Хотим, — говорят нам, — этот ящик вместе с вашим самолетом обязательно отправить. У нас, видите, неспокойно тут, в Гаиме…»

— Гаиме?

— Да, городок тот так назывался…

— А что у них неспокойно-то?

— Да у них уже за неделю до этого несколько толчков случилось… Не слишком сильных, правда.

— Каких толчков-то?

— Ну каких… Известно каких! Землетрясение.

— Ах, вот оно что!

— Да. Ну вот… А мы с Георгием и сами видим: в городе этом Гаиме творится что-то несусветное. Собаки мечутся, как бешеные, воют; коровы мычат без остановки, во дворах ишаки кричат… Я и говорю напарнику…

— Петухову?

— Ага… Пойдем, говорю, Георгий, погуляем, пока время есть. Пойдем погуляем — от греха подальше.

— Интуиция, значит?

— Точно… Я, знаешь, Юрок, сызмальства такой: чувствую всеми фибрами души, а точней говоря, просто задницей ощущаю, когда что-то надвигается.

— Хорошее свойство организма!

— Ага… Ну вот мы с Георгием взяли охотничье ружьишко и пошли в горы. Забрались далеко. Идем… И вдруг гул страшный! И ка-ак толкнет — я даже на ногах не устоял! Упал… Поднимаюсь, оглядываюсь назад. А в городке этом, Гаиме, дома, как игрушечные, заваливаются…

— ??

— Рухнул Гаим, рухнул! И столб дыма и пыли над ним — до небес! А одна гора навстречу другой словно бы поехала. Понимаешь? Раскололо ее трещиной огромной — и склон сползает…

— Страсть-то какая…

— Еще бы! Горы сошлись, понимаешь? Как половинки занавеса сдвинулись. И мы здесь, а наш самолет и все, что называлось городом Гаим, осталось там…

— Ну и дела…

— Когда все стихло, мы еще долго прийти в себя не могли. А когда немного очухались и соображать начали, стали думать, как выбираться… Дороги-то все разрушило, засыпало… Где была река — реки нет. Где было ущелье — гора стеной встала…

— Ну и что дальше-то?

— Долго мы с Петуховым до людей добирались. А когда вернулись — нас сразу в органы. Где деньги? Где самолет? Почему вы живы остались? Почему с ружьем? Подозрительно им стало! Целый город погиб, а мы живы остались. В общем, мне эта история, надо тебе сказать, Юрочка, стоила потерянной работы, инфаркта и сломанной жизни.

— Правда?

— Ну не вру же! Особенно деньги те областное руководство волновали. У этой истории с деньгами, Юрок, ведь любопытное было, знаешь ли, продолжение…

— Да что вы? — не удержался от чересчур взволнованного восклицания Ростовский. — Что же случилось еще, дядя Гена?

— Было, было продолжение…

— Да рассказывайте вы, не томите!

— В общем, поставило тогда областное руководство перед специалистами цель: определить, на какой глубине лежат руины Гаима, и достать сейф с деньгами из гаимского Сбербанка. А город-то, говорят, лежал под семидесятиметровым слоем грунта.

— Да ну?!

— Мне потом один человек рассказал, как все это происходило.

— Что происходило-то?

— Ну доставание этих денег… По слухам, провели там даже специальную вертикальную шахту в грунте. А грунт этот похож был, говорят, на густую сметану, да еще и нашпигован гранитными глыбами… Даже пришлось их взрывать. Вот ведь на какие труды пошли!

— Да уж… И Что дальше?

— Но повезло проходчикам: шахта вышла на угол здания, в котором находились деньги. Правда, сейфа как такового, говорят, уже не было, вместо него — стальная лепешка. Но, знаешь, Юрок, извлекли все-таки эти деньги. Правда, они в какую-то спекшуюся монолитную массу превратились.

— Ну так-то деньги бумажные, могли вообще сгореть. Может, это байка? — заметил Ростовский. — А ящик?

— В корень проблемы, парень, зришь… — похвалил Юру Воробьев. — Верно! Ведь ящик неотправленный тоже там остался — в Сбербанке гаимском.

— Что ж там было, дядя Гена? В том ящике?

— Что было? — Старик Воробьев хитро прищурился. — Угадай с трех раз.

— Деньги?

— Бери выше. Какие там деньги! То, что в огне не горит, да и в инфляции вашей новомодной не сгорает.

— Неужели?

— Точно, парень. Золото, драгоценные камни… Да какие камни! Россыпи бесценные… Баснословной стоимости!

— А не сказки вы мне рассказываете, дядя Гена?

— Сказки?! Стал бы ты, парень, сидеть тут со мной разговаривать — если бы думал, что речь идет о сказках! Какие уж там сказки… Видно, вот и Васька Петухов смекнул, что к чему. Догадался, что не сказка все это.

— А откуда ж взялся тот ящик?

— Да, говорят, выявили там, в Гаиме, незадолго до того землетрясения энкавэдэшники бывшего главаря басмаческой банды. Знаменитого главаря! Легендарного Рустам-хана. И те ценности несметные — у него изъяли.

— Да вы что!

— Экспроприировали! А отправить в областной центр, видишь, не успели. Так и погибло все…

— Думаете, погибло?

Дядя Гена опять хитро прищурился.

— А ты надеешься, что нет?

Юра скромно потупился. Ему не очень нравилось, когда кто-нибудь угадывал его мысли.

— Что — сердчишко-то застучало?

— С чего вы взяли?!

— Да ты не смущайся, Юрок. Ясно, что это первым делом приходит в голову. Сокровища-то там были несусветные. Хан или бей этот восточный уж постарался — скопил на черный день! Там земля такая: сапфиры, рубины прямо под ногами лежат!

— Правда?

— Правда!

— Значит, вы думаете…

— Догадливый ты паренек… Хорошо соображаешь. Действительно, камни и золото — это ведь не бумажки гознаковские. Верно? Попрочней материал. Что им будет? Лежат себе и лежат, поди, под завалами-то. До сих пор… Верно? Почему их теперь и не поискать, а?

— А почему, дядя Гена, деньги те, что вы привезли в Гаим тогда, полвека назад, искали так упорно и старательно? А ящик с ценностями, причем столь великими, — вообще не искали? — настороженно поинтересовался Ростовский, оставляя вопрос своего собеседника без ответа.

— А-а! В том-то и изюминка всей этой истории… — усмехнулся пенсионер. — Отчего и не устарела, Юрок, эта информация с годами! Ой, не устарела… Деньги-то те на балансе были, понимаешь? За них отчитываться нужно было, причем конкретному начальству. А ящика-то вроде как и не существовало! Понимаешь? Ну, может, и было кое-что запротоколировано, когда Рустам-хана этого подпольного энкавэдэшники кокнули. Но ведь люди, которые этим занимались — «сдал — принял» и все такое! — погибли вместе с Гаимом. Так ведь?

— Так…

— И информация об этих ханских сокровищах, по всей видимости, так и не успела дойти до «большой земли». Понимаешь, Юрок? Они тогда в Гаиме небось и дозвониться не успели в областной центр. Только, видно, хотели сообщить, что собираются те ценности, изъятые у хана, с нашим самолетом отправить. А тут как раз — ка-ак шарахнет! И все — на полвека тишина.

— А вы, значит, с Петуховым тоже — ни гугу?

— Мы что — самоубийцы?! Не спрашивают нас ни о каком ящике органы — и хорошо! Нас и так из-за бумажных денег, которые мы всего лишь перевозили, чуть не сгноили… А если бы еще эта история с ящиком всплыла? Да нам с Георгием тогда и вовсе не оправдаться. Уж точно обвинили бы, что сами мы это землетрясение и устроили! Как английские шпионы по заданию империалистической разведки.

— Думаете, дядя Гена, если деньги нашли, то и ящик тот найти можно?

— А почему нет? Ведь после землетрясения место, где Гаим похоронен, на целые десятилетия закрыли.

— Как это?

— Так это… И все, что случилось — и само землетрясение, и гибель Гаима, — большим секретом стало. Время такое было…

— Какое?

— Да все начальники знали, что стихийные бедствия не должны тревожить людей. О землетрясениях да наводнениях в газетах тогда писали очень редко и осторожно. А в тот год еще был юбилей великого вождя! И такой праздник омрачать никак нельзя было. Какой же это подарок к празднику — город погиб? В общем, в газетах о «захлопнутом» горами Гаиме не было ни слова. А тут еще духовенство местное активизировалось: пошли разговоры о том, что землетрясение — это кары всевышнего за то, что народ отступил от законов шариата.

— И что же?

— В общем, чтобы избежать народных волнений, на эту тему официальные власти наложили строжайшее табу. На дорогах, ведущих в ту сторону, где прежде был город Гаим, были поставлены шлагбаумы. Тех, кто пытался нарушить запрет, приглашали в милицию. Все разговоры о запретной зоне строго пресекались. Короче, на многие годы все подступы к долине, где погиб город, стали запретной зоной.

— Вот оно что…

— Хотя пешком туда и прежде было особо не добраться. По силам это только очень выносливым и хорошо знающим местность людям. Правда, мне довелось много лет спустя говорить с одним человеком, пытавшимся проникнуть в эту изолированную от мира долину.

— Неужели?

— Это был местный, из Гаима, парень. В то время, когда случилось землетрясение, он служил в армии. После армии он вернулся в родные края и узнал, что в его кишлак не пускают.

Однако местные люди привычны к суровым горным условиям. Он взял с собой лепешек, изюма и якобы все-таки через горные перевалы пробрался туда. Так вот этот человек утверждал, будто бы видел в долине огненные отсветы, похожие на огни костров. Ночью ему казалось, что он видит огонь. Правда, ему не удалось обнаружить в долине ни людей, ни следов их пребывания. Так что можно было предположить, что те огненные блики — действительно свидетельство вулканической деятельности. Однако…

— Так кто это был?

— Откуда ж мне знать… Ну а что касается полетов туда на самолете, после землетрясения об этом и речи никакой быть не могло.

— И долго так продолжалось?

— Запрет этот сохранялся многие годы. Десятилетия! До тех пор… Ну, в общем, когда уж все стало можно…

— Все, что не запрещено, разрешено? Перестройка?

— Да… Я вот полжизни промолчал — боялся рот открыть. Георгий Петухов тоже.

— А потом?

— Ну а потом другое время настало: свободы глотнули немного… Вот Георгий, наверно, и разговорился, на свою беду, — поделился, видно, с Васькой своими воспоминаниями. И о деньгах, наверное, рассказал, и о ящике… дурачок!

А Васька-то алчный — я ведь уже тебе говорил! Вот, видно, и решил Петухов-младший подзаработать на нашей информации и до тех сокровищ добраться.

— Так вы думаете, что Прекрасная долина, о которой пишет эта баба, эта Элла Фишкис, и есть то самое место, где прежде город Гаим находился?

— Думаю, что так. И думаю, что Васька Петухов туда добрался!

— А чем ему, Ваське, родственник его, Петухов-старший, помешал?

— Да, видно, уж слишком болтлив стал последнее время друг мой Георгий. Не только с Васькой своим стал трепаться на эту тему. Видишь ли, даже с корреспондентами встречаться стал.

Воробьев достал из записной книжки, лежавшей на тумбочке, сложенный вчетверо клочок газетного листа и протянул Юре.

— Я вот тут как-то вырезал из газеты… Хочешь, почитай.

Юра развернул листок.

«Похожая на гигантское чудовище громада надвигалась на город. Люди убегали… Это и вправду было похоже на охоту чудовища. Неторопливо и бесстрастно — никуда не денутся! — оно догнало их и проглотило тысячи жизней. В тот же миг поднялся жуткой силы ветер, вырывавший с корнем деревья. Я видел, как лошадь, привязанную на краю картофельного поля, вместе с деревом выбросило на противоположный склон ущелья.

В это время Воробьев присел и закрыл голову руками. Я вслед за ним. Над нами, чуть не задевая наши головы, проносились обезумевшие птицы… Тучи птиц. Как при вавилонском столпотворении, перемешавшиеся в кучу — разномастные, разнопородные, — они летели, дергаясь из стороны в сторону, зигзагами, словно обезумев.

Потом я узнал, что это было одно из самых сильных в двадцатом веке землетрясений».

Юра вернул старику газетную вырезку.

— Ну и?

— Ну и доболтался Георгий. Да и квартира, наверное, понадобилась для чего-то Ваське.

«Это верно… Понадобилась, — подумал про себя Юра. — Как перевалочный пункт!»

— Как подыскать летчика, который возьмется за такое дело, я тебе, Юра, подскажу, — заметил дядя Гена.

— Правда?

— Контакты у меня в тех краях остались. Я тамошний народ и обстановку хорошо знаю. Летать там, правда, непросто. Денег тебе будет стоить. Авиатрасса пролегает не над горами, а по ущельям. Это опасно. В ущелье, например, может «зайти» облако.

— А пешком?

— Дорогами в тех краях можно пользоваться только с июля по октябрь. Что же касается того места, где прежде был Гаим… — Воробьев задумался.

— Да?

— Вряд ли там они вообще есть, дороги… Но, думаю, найдутся люди, которые тебя в Прекрасную эту долину доставят. Только и ты уж, Юрок, когда вернешься, старика Воробьева не забудь… — Дядя Гена снова легонько похлопал себя по левой стороне груди.

— Не забуду, дядя Гена, не забуду! — просветленно, вдохновленный открывающимися перспективами, пообещал милиционер.

* * *

«А что, если эта девица, Элла, все-таки у родственников? У Горчицких у этих?» — так думал Юра Ростовский, снова и снова листая тетрадь Эллы Фишкис.


«Профессор Мирослав Горчицкий — главный хранитель отдела минералогии в Национальном музее природоведения. А моя тетя Агнесса после того, как вышла на пенсию, уже лет пять, как просто сидит в залах этого музея и следит за тем, чтобы посетители не трогали экспонаты. Такая у нее работа».


И хозяин «Ядрены-Матрены» намекал: «Вообще-то Элла очень любила у Горчицких гостить».

Конечно, Юра Ростовский не мог позабыть этих слов Славы Чугунова.

«Какой облом-то будет… — думал милиционер. — Выяснится в конце концов, что пенсионер Воробьев — старый маразматик, рассказывающий сказки. А Элла Фишкис в гостях у родственников пьет чай в одной из столиц Балтии или мечтает себе, сидя в музее на бархатном стуле… А ее тетрадка — тоже надувательство, вымысел и неправда!»

Надо сказать, что в глубине души Юра отчаянно надеялся, что так оно и окажется.

Если совсем-совсем честно, Юра принял бы это с облегчением! И зажил бы снова своей понятной и спокойной жизнью дальше. Что касается угроз «клиента», то с помощью Сережи Ваняйкина уж как-нибудь Юра с ним бы разобрался! Поставила бы милиция мафию на место. Хотя бы в одном конкретном случае.

Нет, ну, вдруг?! Вдруг эта Элла, и правда, пьет чай у своей тетеньки Агнессы?

Надо, надо этот вариант проверить… В общем, на эту поездку все-таки следует потратиться.

Да и не Испания все-таки — подешевле обойдется.

* * *

На первом этаже Национального музея природоведения в пустынном кафе стулья стояли ровно по линейке — по всей видимости, их не часто сдвигали с места. Не торопясь, со вкусом Юра выпил там чашечку «Экспрессо» и по широкой мраморной музейной лестнице стал подниматься наверх.

«Интересно, кого сюда может занести по собственной воле? — думал он. — С какого бодуна может человек сюда попасть?»

Юра с удивлением смотрел на длинные ряды витрин — камни, камни, камни… Кому это надо, кого может заинтересовать?

Ответ напрашивался сам собой — никого! Проходя зал за залом, Ростовский так не обнаружил ни одного человека.

Заинтересовала Юру только витрина с «алмазами». Это были копии самых знаменитых алмазов Земли. «Великий Могол», «Граф Орлов» и так далее.

Вообще вид камней в разделе «Драгоценные» немного разгонял скуку. Тем более что из объяснений на табличках следовало, что некоторые из них подлинные. Не копии.

Наконец, слушая эхо собственных шагов, гулко отдающееся под высокими сводами, Юра Ростовский вошел в зал № 14.

Огромное пространство этого зала сияло навощенным паркетом и блистало позолоченной лепниной. И обнаружить, что в углу этого необъятного зала, на бархатном стульчике, дремлет, склонив на грудь голову и клюя носом, крошечная и довольно древняя старушка, было, в общем, не так-то и просто.

Но Юра ее все-таки обнаружил.

— Агнесса Йозефовна! — тихо позвал Ростовский.

Старушка испуганно встрепенулась и, явно смущенная тем, что ее «застукали» — заснула-таки на «боевом посту»! — принялась поправлять свой и без того аккуратный седой пучочек.

— Агнесса Йозефовна сейчас не работает, — наконец смущенно произнесла она.

— Не работает?

— Видите ли… Агнесса Йозефовна заболела.

— Ах, вот что… — Юра не смог скрыть своего разочарования. — А где же я могу ее все-таки увидеть? Не подскажете?

— Ну, если вам разрешат навестить ее в больнице, — вздохнула старушка. — Хотя вряд ли… Говорят, что к ней не пускают никого, кроме мужа…

— Ну а мужа? Можно мне увидеть ее мужа? — воспрянул духом разочаровавшийся было Ростовский.

Старушка важно кивнула:

— Горчицкий у себя в кабинете… Профессор сейчас уже на своем рабочем месте.

— А что — его не было? — заинтересовался Юра.

— Да он часто бывает в командировках… Особенно последнее время. И это в его-то возрасте! — вздохнула старушка. — Нет чтобы поберечь себя.


На третьем, «антресольном» этаже, где находились комнаты сотрудников музея, Юра, поплутав, обнаружил наконец дверь с табличкой «Отдел минералогии. Профессор Горчицкий».

Вопреки его ожиданиям профессор Горчицкий был занят отнюдь не изучением какого-нибудь увесистого и мудреного манускрипта.

Он смотрел выпуск «Новостей» — на его письменном столе помигивал светящимся экраном небольшой портативный телевизор.

— Разрешите? — нерешительно произнес Юра.

Пожилой человек, сидящий за письменным столом, боком к двери, едва повел бровью.

— Заходите… — пробормотал он.

Юра вошел в тесную комнату, заставленную книжными шкафами.

В это время на экране какой-то очередной беженец на какой-то границе жаловался в микрофон корреспондента, что уже «пять лет живет без крова». За эти пять лет его жена родила еще пятерых детей, и теперь их у него уже двенадцать…

— Ну не молодец ли? — воскликнул человек у телевизора. — Ничто их не берет: есть кров, нет крова — плодятся и размножаются!

Профессор Горчицкий брезгливо сморщился, глядя на экран. Юру он едва лишь окинул мимолетным взором.

— А поскольку таких, как этот оборванец, — горячо продолжал профессор, — там еще пара-тройка миллионов, то гуманитарные организации просто сбились с ног, снабжая их едой. Мир похож на сумасшедший дом, потому что мы нарушаем естественный баланс, к которому всегда стремится природа!

Ростовский понял, что просто «попал под руку». А профессор Горчицкий выплескивает эмоции, вызванные телевизионной картинкой. Подобно тому как люди часто, сидя в пустой комнате у телевизора, хлопают себя по колену и раздраженно кричат: «Ну не идиоты ли!» Очевидно, несмотря на появление Юры, комната по-прежнему оставалась для профессора пустой.

— Неужели род людской настолько вас разочаровывает? — осторожно поинтересовался Ростовский, чтобы хоть немного привлечь к себе внимание.

— Да нет… Отчего же!

Профессор теперь смотрел на Юру в упор.

И Ростовский отчего-то по-ученически, словно бы даже заробев, поежился.

Серые, бесстрастно взирающие на собеседника глаза, очки без оправы, тонкие высохшие от времени губы аскета… В нем было что-то от растения, хранящегося в гербарии под папиросной бумагой, — нечто высохшее, шуршащее… Что-то по-настоящему старческое и даже, возможно, уже неживое. Или это сама обстановка музея навеяла подобное сравнение?

— Видите ли, молодой человек… — продолжал Горчицкий. — Один бегемот за сутки перерабатывает в навоз шестьдесят пять килограммов растений! И в этом его высшее «предназначение»: он обогащает, удобряет почву — и дает таким образом жизнь новым растениям. Поэтому никто не будет отрицать важность его «работы».

— Неужели шестьдесят пять килограммов?! — восхитился Юра производительностью бегемота.

— Так вот, молодой человек, что я вам скажу! — остановил его восторги старик. — Когда задумываешься над жизнью некоторых человеческих особей, невольно приходит в голову, что на них в природе лежит та же функция, что и на бегемоте. Они живут для того, чтобы есть!

— Вы так думаете? — немного растерянно пробормотал Юра, чтобы поддержать странный разговор.

— Или попросту говоря: они живут, чтобы потреблять пищу и перерабатывать ее в навоз, — снова горячо воскликнул профессор. — Хотя, согласитесь, справляются они с этой «работой» хуже бегемота, ведь так? Меньшая производительность! Но природе и они для чего-то необходимы.

— Да, да, я вас, кажется, понимаю…

— Однако вот что я вам скажу, молодой человек: этим производителям навоза не следует слишком жаловаться или предъявлять чрезмерные претензии.

— Вот как?

— Видите ли, юноша… Природа не делает случайных движений. Когда какая-нибудь популяция начинает чересчур размножаться, грозовая молния ударяет в дерево, начинается сильный пожар — и равновесие восстанавливается. В мире людей такую функцию берет на себя война. Но людям такое положение вещей кажется чересчур жестоким…

Тем не менее, когда некая популяция грязных оборванных человеческих особей, которые не в состоянии обеспечить даже собственное пропитание, нарушает равновесие в мире, столь необходимое для выживания вида, то ударяет молния… Они совершают нечто или начинают вести себя таким образом, что провоцируют свое уничтожение.

— Но, профессор…

— А вы, собственно, кто и по какому делу? — вдруг спохватился Юрин собеседник.

— Я из Москвы.

— И?

— Мы разыскиваем вашу родственницу.

— Родственницу?

— Эллу Вениаминовну Фишкис.

— Эллу?

— Именно.

— Что вы говорите?! Вы не можете найти Эллу? — Профессор озабоченно смотрел на Юру. — Извините, но я просто не в состоянии в это поверить!

— Придется поверить, профессор. Элла Фишкис уже очень давно не появляется в своей квартире. И никто не знает, где она. На работе она никого ни о чем не предупреждала, просто перестала приходить — и все.

— На работе? — Профессор поднял брови. — Ах, да, вы имеете в виду этот кабак…

— Трактир, профессор.

— Но как же так? Видите ли… Конечно, Элла уже давно не звонила нам. И, увы, никак не давала о себе знать. Но… честно говоря, я-то думал…

— О чем же вы подумали?

— Понимаете, у нас тут произошла, не без ее участия, одна неприятная история. И я просто подумал, что Элла чувствует себя виноватой и потому «не кажет глаз», не напоминает о себе. Это для провинившегося человека естественное поведение.

— Увы, Элла Фишкис никому «не кажет глаз», не только вам, — с довольно лицемерной печалью в голосе заметил Ростовский. — Причем уже довольно продолжительное время.

— Что же с ней могло случиться?

— А вам ничего в голову не приходит?

Профессор огорченно пожал плечами.

— Если бы знал, — горько вздохнул он, — если бы я знал…

— То? Что бы тогда?

— То я непременно бы вам сообщил!

— Непременно?

— Я вас провожу, господин милиционер.

И Горчицкий повел Юру к дверям.

— Огромная просьба… Если вам что-то станет известно, непременно дайте мне знать. И вот еще что… — Горчицкий достал бумажник и вытащил стодолларовую бумажку. — Не бросайте эти поиски. Я лично буду теперь очень волноваться. Кто бы мог подумать! Хорошо хоть, что моя жена ничего не знает — это ее просто сведет в могилу.

Юра не без удовольствия, но все-таки довольно растерянно взял протянутые деньги, пытаясь найти объяснение этой небывалой щедрости.

То ли уже сам вид человека из московской милиции рефлекторно вызывал у людей это желание — достать бумажник, то ли это действительно очень неприятно, когда тебя вдруг невольно уличают в равнодушии? В том, что ты за столько-то времени не удосужился взволноваться и даже заметить, что исчезла твоя родственница?

Уже спустившись по роскошной мраморной лестнице на первый этаж, где находились кафе и гардероб, Юра вдруг остановился. Вестибюль музея украшало огромное живописное полотно. Неизвестный художник очень доходчиво изобразил на нем долгий и нелегкий путь, пройденный человеком от обезьяны до его нынешнего состояния. Вот он какой вначале-то был: чуть не на четвереньках и со скошенным лобиком; потом чуть покраше стал, но все равно еще — не очень… «муму», одним словом… Неандерталец! А потом вона какой стал красавец. Как распрямился… и поднял гордо голову… хомо сапиенс… человек разумный!

Некоторое время Юра задумчиво, задрав голову, рассматривал поучительную картину. А потом вдруг развернулся и снова пошел на третий этаж, к профессору.

Ростовский вошел в его кабинет и протянул Горчицкому тетрадь.

— Совсем забыл. Милиция обнаружила вот это. Вы почитайте, профессор.

— Что это?

— Это называется «Дневник Эллы Фишкис».

— Дневник Эллы? — Профессор, еще больше побледнев, ошеломленно смотрел на Юру. — Дневник?

— Да. И, возможно, он проливает свет на исчезновение вашей родственницы.

— Но…

— И потом… Понимаете… Я бы хотел с вами посоветоваться, профессор.

— Посоветоваться?

— Да. Как со специалистом. Понимаете, мне рассказывал один старый летчик… Там было когда-то землетрясение… А потом все засекретили…

— Любопытно, любопытно… — вздохнул профессор Горчицкий, выслушав сбивчивый Юрин рассказ. — Место, судя по всему, действительно может оказаться уникальным… Флора, фауна…

— Однако больше всего меня интересуют, конечно, не флора и не фауна, профессор, а судьба вашей родственницы…

— Да-да… Разумеется!

— Я к вам сам зайду. Вы почитайте, почитайте, профессор… Я зайду. Завтра.

* * *

Пошел дождь. Погода была балтийская. Что под легкое свежее, из бочки, балтийское пиво и под угря копченого было очень уместно… Гармонично!

Вот ведь благородная рыбка этот угорь — или не рыбка? Червяк, по сути! — а какой вкус… Какой аромат… Как на языке тает. Пальцы жирные, а вкус благородный, не жирный… Вот загадка природы и гастрономии. А еще говорят — пиво с креветками… Ерунда… Вот с чем пиво-то следует вкушать!

Глядя на длинные зигзаги и дорожки, которые прокладывали на стекле дождевые капли, Юра не торопился. Здесь в ресторанах были такие цены, что на обломившиеся от профессора сто долларов можно было гулять и гулять.

Юра сидел у окна, и сквозь мокрое стекло ему был виден изгиб узкой средневековой мостовой — что выглядело крайне романтично…

Эх! Ростовский вздохнул и заказал еще кружечку… Такого же! Легкого светлого балтийского.

Дождь, улица, копченый угорь… И пиво.

Стихи, а не жизнь.

* * *

— Я потрясен… — Горчицкий вернул Юре тетрадь.

— В смысле? Значит, вы верите?

— Я верю, что этот дневник какая-то шутка, мистификация… Может быть, даже самой Эллы. Она вообще-то у нас девушка довольно изобретательная и остроумная.

— Да? А я слышал другие отзывы.

— Не знаю, с кем разговаривали вы на эту тему, но я нашу девочку знаю с детства.

— Так, профессор… Значит, вы думаете, что Прекрасная долина не существует?

— Как вам сказать… Все-таки ответ мой — отрицательный.

— Но есть свидетельство очевидца — старого летчика… Ведь после землетрясения, вполне возможно, что…

— Да-да, вы говорили…

— Ну вот!

— Вы хотите знать мнение ученого? — Мирослав Горчицкий недоверчиво покачал головой. — Я, конечно, со своей стороны кое-что проверил. Слова этого вашего летчика, например. Нельзя ведь доверять только ощущениям.

— Вот-вот, нельзя! — согласился Юра.

— Так, например, в «Докладе Академии наук» за июль сорок шестого года я нашел сообщение о том, что произошел обвал склонов горы Сокурак. Там был большой кишлак, несколько маленьких кишлаков, тысячи людей, огромное количество скота…

— Ну вот видите… В докладе Академии наук ведь ерунду не напишут!

— Кроме того… Я сравнил карты тридцатых годов с теми, что издавались после войны, и…

— И что же?

— И обнаружил, что на довоенных картах город Гаим есть. А вот потом он с карт исчезает.

— Ну вот видите!

— Вообще, строго говоря, место и время землетрясения, о котором говорит этот ваш летчик, и его мощность известны были еще и тогда, в те годы, сейсмологам. Толчки были зарегистрированы. Причем даже сейсмологами в Южной Америке. Такие вещи ведь не утаишь…

— Ну вот!

— Ведь произошло одно из самых сильных в двадцатом веке землетрясений, господин милиционер. Выход энергии соответствовал энергии взрыва водородной бомбы в сорок мегатонн!

— Я и говорю…

— И если предположить, что район землетрясения был обитаем, то жертвы при таком катаклизме неизбежны.

— Однако?

— Однако данных об этом нигде нет.

— Так что же?

— Так что, вполне возможно, что оно было и правда, засекречено.

— И что из этого следует?

— Ну что ж… Давайте смоделируем ситуацию, господин милиционер. Сначала природный катаклизм и создал, и одновременно надежно изолировал Прекрасную долину. К этому добавились запреты властей — почти полвека гибель города была тайной. Сюда не должна была ступать нога человека. А позже, уже в наши дни свободы, когда проблемой в отдаленных географических точках стало добраться даже до населенных пунктов…

— Вот-вот! Что уж говорить о ненаселенных!

— Да… Уже по этой причине долина Гаима, возможно, опять не попала в поле зрения и зоны внимания человечества.

— И вот вам «затерянный мир»!

— Возможно. Но маловероятно.

— Так вы не верите в существование такого «затерянного мира»?

— Я допускаю. Но…

— Но?

— Все-таки хочу сказать: нет.

Юры почесал в затылке:

— А я вот что-то так не думаю.

— То есть вы хотите сказать, что будете продолжать этим заниматься, господин милиционер?

— Да, я хочу это сказать.

— Ну что ж… Конечно, как ученый, я одобряю такой подход. Следует все проверить.

* * *

Если по дороге в столицу сопредельного государства у Юры еще оставалась надежда, что все его фантастические предположения рассеются подобно тому, как исчезает волшебное изображение и пустеет экран, когда в зале кинотеатра включается свет, а исчезнувшая Элла Фишкис просто-напросто загостилась у своих родственников… То теперь… сомнений оставалось все меньше.

Эллы Фишкис в гостях у Горчицких милиционер не нашел.

И что бы ни говорил профессор, Прекрасная долина, скорее всего, действительно существует.

Но главный-то ужас состоял в том, что эта самая долина уже вовсю манила Юру. Манила, ну просто как мираж в пустыне манит обезвоженного путника; как манит видение острова в безлюдном океане на сто восемьдесят четвертый день плавания испанского фрегата соскучившихся по земле моряков.

А если конкретно. Без поэзии?

И Ростовский крепко задумался. Коммерческое использование «затерянного мира» сулило, возможно, барыши несравненные. Что там какой-то ящик с драгоценными камнями, который еще найдешь ли, нет…

Эксклюзивные путешествия для состоятельных любителей суперэкзотики, это раз. В высшей степени перспективные контакты с торговцами «органами». Это два.

И уж что-нибудь он там да и найдет… Причем все, что бы ни нашел, принесет деньги. Если Юра найдет шоумена Оскара — заплатит финансовый директор Семен Семенович. Если найдет «товар» — раскошелится торговец с «Каховской». А если Юра и до ящика, о котором толковал старый летчик, доберется?

Ему уже сейчас платят деньги, хотя он ничего еще не требовал и не просил. Платят деньги просто так — чтобы он нашел эту Эллу Фишкис.

Правда, если быть до конца честным — это единственное, что никак не входило в Юрины планы, — найти Эллу Фишкис.

* * *

На сей раз проникнуть в офис менеджера и финансового директора Семена Семеновича Приходько Юре помог тонкий намек на то, что он владеет кое-какой интересной информацией относительно самого Оскара Феликсовича Звездинского.

Конечно, он снова довольно долго и нудно вел переговоры с дюжими телохранителями Приходько.

Однако бдительные парни дали Ростовскому все-таки возможность пообщаться непосредственно с самим Семен Семенычем.

Увы… За время, минувшее с предыдущей их встречи, менеджер и финансовый директор шоумена Оскара Звездинского довольно сильно сдал. Как показалось Юре, Приходько и похудел, и побледнел, бедолага…

«Вот они, убытки, что с человеком-то делают… — подумал Юра. — Эка мужика скрутило!»

— Я его родил… — как заведенный забормотал, увидев Юру, финансовый директор. — Произвожу их на свет, делаю людьми. Известными, популярными людьми… А они набирают силу и начинают от меня морду воротить… Мы терпим невероятные убытки, платим неустойки, теряем партнеров…

И вдруг, резко прервав свои бормотания, сухо поинтересовался у растерянно застывшего на пороге Ростовского:

— Ну так что у вас за информация, юноша?

— А вы так и не нашли господина Звездинского? — ответил Юра вопросом на вопрос.

— Замолчи! — завопил Приходько. — Не трави душу! Если есть что сказать — говори. Я обшарил всю Москву! Все известные курорты мира! Поставил на уши все турагентства. Нанял частных детективов, задарил немыслимыми взятками милицию. Как в воду канули!

— А если бы я помог вам его найти?

— Ты?

— Я.

— С какой стати — именно ты?

— Ну, если мы заключим принципиальное соглашение, я поделюсь и подробностями, — пообещал Юра.

— Ха-ха… — хлопнул себя по бокам Приходько. — Ловок парень! Да любой мошенник сейчас в курсе, что я пропадаю… Любой мошенник знает, что я готов заплатить любые деньги ради того, чтобы найти Оскара… И любой мошенник может воспользоваться сейчас ситуацией и предложить мне за хорошие деньги информацию, которой якобы обладает!

— Я не предлагаю вам информацию, — скромно заметил Юра. — Я предлагаю вам самого Оскара Звездинского.

— Вот так?

— Ага…

— Дай-ка я тебя расцелую, голубчик! Даже если ты врешь, как самая последняя собака! — Приходько и в самом деле привлек Юру к своему огромному животу и довольно горячо чмокнул его в лоб. — У меня, парень, на три минуты, веришь ли, перестало болеть сердце от твоих слов! Вот что значит — вселить в человека надежду! Но учти, если ты наврал, я тебе накажу! Понимаешь, что к чему?

— Понимаю, не дурак… — Юра вздохнул. Желающих его наказать становилось в этом городе все больше.


Конечно, Ростовский блефовал. Из найденного дневника ясно следовало, что Оскара Звездинского уже никто и никогда не сможет найти.

Но Юра рассудил, что главное — это попасть в Прекрасную долину, а там… Конечно, с Семеном Приходько не следует шутить — нравы в шоу-бизнесе не самые нежные, — но Юра и не собирался менеджера «кидать». Попав в Прекрасную долину, он сумеет предоставить менеджеру неопровержимые доказательства того, что Оскар Звездинский погиб именно там. А уж такой, как Приходько, сумеет распорядиться фактами. Из сенсационной гибели шоумена он наверняка сумеет создать новое шоу и на волне всеобщего интереса к истории загадочного исчезновения вездинского извергнет из своего обширного и плодовитого чрева следующего шоумена…

В конце концов, все, что Юра пообещал директору, — это найти Звездинского. А какого именно, мертвого или живого, — об этом речи не было!

— А что от меня хочешь? — уже без эмоций, сухо поинтересовался Приходько.

— Денег.

— Лаконично! — похвалил Приходько.

— А чего болтать попусту языком…

— А на что они тебе, милок, деньги-то?

— На организационные мероприятия.

— Так-так… — Приходько ненадолго задумался. Видно было, что Юрин ответ ему понравился. — Много нужно? — наконец поинтересовался финансовый директор.

Юра назвал сумму.

— Ну это мне по карману… — вздохнул Приходько. — Честно говоря, юноша, это просто крохи по сравнению с теми убытками, которые меня еще только ожидают! Ведь гастроли Оскара распланированы на полтора года вперед…

— Ну так в чем же дело?

— Да ни в чем… Давай-ка и впрямь поговорим, — предложил Семен Семеныч. — Не против?

— Ну так я за тем и пришел…

— Ну вот и хорошо. Давайте, юноша, потолкуем поподробней.

* * *

Конечно, теперь Юра был осмотрительней — и, подходя к своему дому, внимательно поглядывал по сторонам.

И как оказалось — не зря…

У самого подъезда снова маячил в темноте неясный силуэт.

Снова кто-то дежурил, дожидаясь его возле дома.

Опять заказчик? Не терпится рассчитаться?

Ростовский замедлил шаг.

«Что-то не похоже… — подумал он. — Мужик-то с зонтиком… Не стиль мафии, прямо скажем. Эти на разборки с зонтиками не ходят. И уж тем более — на киллера не похоже!»

И смело шагнув «навстречу опасности», Ростовский решительно заглянул под зонтик.

— Вы?

Юра не верил своим глазам…

Под зонтиком обнаружился не кто иной, как профессор Горчицкий.

— Неужели это вы?

— Да вот, господин милиционер… Я!

— Дома не сидится?

— Не сидится.

— Как вы сюда попали?

— Прилетел… Вечерним рейсом.

— Случилось что-нибудь?

— Да…

— Откуда же вы узнали, как меня найти, пан профессор?

— Вы же останавливались у нас в гостинице… Оставляли там паспортные данные.

— Понятно.

— Видите ли, господин милиционер, мне не дает покоя судьба Эллы. К тому же…

— Что еще?

— Видите ли… мне уже столько лет, что это, очевидно, уже последний шанс…

— Шанс?

— Понимаете, ради науки…

— Ради науки?

— Ради науки — я должен увидеть этот «затерянный мир»! Понимаете, мой коллега, шотландский геолог Джеймс Хаттон сказал как-то, говоря об истории Земли, что не нашел «никаких следов ее начала и никаких перспектив ее конца»…

— Возможно, — согласился Юра. — И что теперь?

— Видите ли… Познание процессов, происходящих на Земле, это так увлекательно. Но это то, что крайне трудно понять, живя в городе… Вы были, господин милиционер, когда-нибудь в Великом каньоне или в Йосемитском национальном парке в Сьерра-Неваде? Нет?

— Нет, профессор.

— Так вот. Посетив Йосемитскую долину, вы ощущаете — ну если, конечно, знакомы с геологией! — что ее великая красота, ее крутые, каскадами низвергающиеся водопады — это плод работы возвышающихся над ней ледников, изрезавших породы горной цепи Сьерра-Невада во время недавнего оледенения…

— Так-так… И что дальше?

— А увидев слои осадочных пород, обнаженные в стенах Большого каньона, вы, господин милиционер, сможете понять, что моря отступают и наступают…

— Что еще?

— В каком смысле «еще»?

— Ну что еще, кроме этой лирики, я могу понять?

— Я специалист, господин милиционер. Я мог бы вам помочь.

— В чем?

— В том, что вы собираетесь предпринять.

— А что я собираюсь предпринять?

— Вы собираетесь в Прекрасную долину.

— С ума сошли? С чего вы это взяли?

— Я читал в газетах интервью с менеджером этого пропавшего шоумена. С Приходько… Он очень оптимистично заверяет публику, что концерты Оскара Звездинского скоро возобновятся! И его подопечный опять появится перед публикой.

— И что же?

— И я понял, откуда этот оптимизм, господин милиционер!

— Как вы, однако, наблюдательны. Сразу, значит, поняли, откуда «ноги растут» у этого интервью?

— Догадаться несложно… Господин милиционер, вы должны взять меня с собой!

— А если я скажу «нет»?

— То… Ну, в общем, вы понимаете, я не дам вам улететь без меня!

— Заложите?

— Юрочка… Я просто вынужден вас шантажировать.

— Ради науки?

— Да.

— А что вы все-таки думаете, профессор, насчет этих «муму»?

— Каких «муму»?

— Ну кто там все время воет в этой Прекрасной долине?

— Ах, это… Ну, это маловероятно.

— Опять у вас все «маловероятно». А потом прибегаете — аж под дождем! — и клянчите!

— Видите ли, господин милиционер… Конечно, в условиях изоляции, в горных ущельях и долинах… В общем, ареалы популяций там могут быть столь малы, что генетические явления в этих популяциях… — забормотал скороговоркой профессор. — Понимаете ли…

— А ну вас… Ни хрена я не понимаю! — Юра махнул рукой, действительно отчаявшись что-либо понять. — Потом объясните.

— Я хочу сказать, господин милиционер, что рецессивные признаки, а также доминантные признаки в ареалах популяций…

— Ладно. Хватит бормотать. Времени у меня сейчас нет, профессор. Потом поговорим.

Юра прикинул перспективы.

Даже если бы у него хватило смелости — все равно убирать старого мухомора Горчицкого уже некогда! А вот если взять его с собой… То кто знает? Профессор старый человек, очень старый… Что, если его хватит по дороге кондратий?! Вот и некому станет шантажировать.

— Хорошо, профессор. Я не возражаю. Принимаю ваши требования — под давлением обстоятельств, — согласился Юра. — Будем считать, что вы сделали мне предложение, от которого невозможно отказаться!

* * *

Перед отъездом Ростовский решил проштудировать найденную в шестьдесят девятой квартире тетрадку. По сути дела, это теперь — его путеводитель. Каждая отмеченная в дневнике деталь может пригодиться, когда он наконец окажется в реальной обстановке.

Теперь, накануне рискованного путешествия, Юра решил заглянуть в дневник Эллы Фишкис еще раз.


Последнее время тетрадка лежала у него на кухне, наверху, на кухонном, висящем на стене шкафчике. Юра встал на стул, чтобы дотянуться до нее, и вдруг остановился в некоторой задумчивости.

Кое-что его остановило.

Ему вдруг показалось, что в его отсутствие в квартире кто-то побывал.

Более того… Ростовскому показалось, что тетрадку кто-то листал, во всяком случае, брал в руки.

Теоретически это возможно. Поскольку окно на кухне было из-за летней духоты все время открытым. Конечно, как милиционер Юра понимал, что окна перед уходом следует закрывать, но в таком случае его квартира превращалась к вечеру в душегубку.

И в общем, как довольно нищий молодой человек, не владеющий ни драгоценностями, ни долларовыми заначками, ни дорогостоящей бытовой техникой, ни коллекцией костюмов от Хьюго Босс — свою самую дорогую вещь, турецкую кожаную куртку, Юра постоянно носил на себе, — особой надобности закрывать окна Ростовский не видел.

Так что теоретически забраться к нему могли. Дом стоял буквой Г, окно кухни с внутренней стороны на самом «сгибе», рядом проходит водосточная труба. Да и практически это было вполне возможно: соседей сверху, с третьего этажа — Юра жил на втором, — грабили уже дважды именно таким образом — несмотря на то, что окна они закрывали очень хорошо. У соседей-то как раз были и драгоценности, и долларовые заначки, и дорогостоящая бытовая техника.

Может, на этот раз домушники ошиблись?

Однако на грабителей не было похоже. Даже не найдя, чем поживиться, воры со зла причинили бы какой-нибудь урон: оставили после себя разгром, беспорядок. А тут…

Юра почему-то решил, что это была женщина: произвели обыск очень аккуратно, по-женски деликатно.

Что касается тетрадки, то Юра хорошо помнил, что придавил ее сверху пепельницей, чтоб сквозняк не шелестел страницами. Так вот, теперь эта пепельница стояла не на тетрадке, а рядом с ней. Более того, в пепельнице лежал окурок от сигареты «Вог».

Юра стал вспоминать, кто из его знакомых девушек курит «Вог» и кто навещал его последний раз или, может, предпоследний.

Однако те, кто навещал, — не курили. А кто курил «Вог», те давно уже не были в гостях.

Вот такая незадача.

Ну что ж… Кто-то в квартире, значит, побывал. Кто-то, видно, почитал тетрадочку и ушел. Что за беда? Однако происшествие не забывалось и — на уровне интуиции — ощущалось Юрой как крайне неприятное.

Не было ли это происшествие продолжением той таинственной слежки, которую он с некоторых пор обнаружил за собой?

Кстати, возможно, что слежка началась с того момента, как он сам побывал в квартире Эллы Фишкис.

Но кого он, Юра, мог заинтересовать?

Да кого угодно. И в первую очередь тех, кого волновали судьба Эллы Фишкис и ее исчезновение.

А кто это мог быть?

Это могли быть ее близкие, родные, знакомые…

Например, существовал бывший муж Эллы. Кроме того, у Эллы была сестра. Конечно, эта Эмма Фишкис далеко… Но вдруг она решила навестить Москву?

Потом был еще Слава Чугунов… Хозяин трактира выглядел в этой истории с исчезновением Эллы, на Юрин взгляд, тоже довольно подозрительно…

Однако размышлять на эту тему Юре было особенно некогда…

Билеты на утренний рейс Москва — Ашхабад уже лежали у милиционера во внутреннем кармане куртки.

Для Приходько, финансировавшего эту «экспедицию», целью Юриных поисков был пропавший шоумен. А профессору Горчицкому, которого Юра вынужден был взять с собой и который не слишком верил, что «господин милиционер» так старается из-за Эллы Фишкис, Ростовский рассказал историю о сокровищах Рустам-хана, о ящике, набитом драгоценными камнями…

Интересно, что такая причина не показалась старику нелепой. Время от времени люди ведь отправляются искать клады, что тут странного?

Об истинной подоплеке своих намерений Юра, понятное дело, не рассказал никому.

ЧАСТЬ III

В маленьком городке, до которого Юра и профессор Горчицкий добрались наконец на вторые сутки своего странствия, самым большим дефицитом была тень. Ослепительное, беспощадное, непривычное для жителя средней полосы солнце заливало его почти безлюдные и лишенные растительности улицы.

Юра оставил профессора рядом с автобусной станцией, а сам пошел разыскать адрес, которым его снабдил дядя Гена.


Дверь открыл Ростовскому светловолосый, совсем не местного вида человек средних лет.

Летчик — надо полагать, это был местный Мимино, только без черных усов, — как только Юра сослался на Воробьева, сразу провел его в комнату, главным украшением которой был кальян.

— Садитесь, — пригласил его местный Мимино. — Не хотите попробовать? — кивнул он на кальян.

— Да нет уж, спасибо! — поспешил отказаться Ростовский, с поистине милицейской подозрительностью относящийся ко всякого рода окуриванию.

— Да? Ну как хотите… А я, с вашего позволения, продолжу!

Юра пожал плечами.

Летчик, потягивая дым из кальяна, на удивление быстро понял, о чем Юра его просит…

И сразу назвал цену.

Юра для виду подумал и согласился.

— Тогда возьмусь, — коротко сказал летчик. — Это трудно, но я выполнял уже подобный полет.

— Любопытно… — заинтересовался Ростовский. — А кто это был, если не секрет?

— Секрет, — обломал его летчик. — Вы ведь не из органов, чтобы я рассказывал вам, кого и куда вожу?

— Нет, не из органов… — соврал Юра.

— Ну а если нет — тогда пойди где-нибудь потусуйся пока, пообедай… А я займусь организационными вопросами. Я сам потом вас найду. Тут у нас не потеряешься.

И летчик опять вернулся к кальяну — в красивом, цветного стекла, сосуде забулькала вода.

«Ох, трам-там-там… — только и смог подвести итог этой сделки Ростовский, закрывая за собой дверь. — А что, если этот парень просто наглотался своего чудного дыма — и вообще плохо соображает, о чем шла речь? Почему все так легко получилось? Почему летчик сразу согласился? Ведь Воробьев предупредил, что попасть в долину будет непросто… И куда я вообще собираюсь лететь? Что я вообще делаю?»

Но дело уже вертелось. Очевидно, во всяком деле есть момент, когда еще можно остановиться, и есть момент, когда этого сделать уже нельзя. Просто делается такой шаг — или несколько шагов, после которых события уже развиваются сами собой, помимо воли их участников.

И, надо полагать, эти шаги Ростовским уже были сделаны.

Когда Юра вернулся к автобусной станции, профессор Горчицкий сидел в скудной тени одинокого дерева, прикладывая к вспотевшему лбу носовой платок. Увы, его белоснежные платки перестали вызывать у Юры зависть, напрочь потеряв свою белоснежность. А сам профессор еще больше усох, побледнел и на фоне темноликого местного люда выглядел довольно контрастно.

В общем, вид у Горчицкого был неважный.

«Ну что ж… — почти бесстрастно подумал Юра. — Возможно, вопрос решится сам собой».

— Пойдемте, что ли, перекусим где-нибудь, профессор, — предложил он фальшиво-жизнерадостным голосом. — Я тут обнаружил по дороге некое заведение общепита.

В «неком заведении» они заказали большой пузатый фарфоровый чайник с зеленым чаем и принялись обсуждать с хозяином, довольно легко подбиравшим русские слова, меню своего будущего обеда.

Хозяин устроил их на улице, под навесом, сплетенным из виноградных листьев.

Под навесом было попрохладнее. Неподалеку на крошечном клочке зеленой травы, явно претендовавшем на звание газона, пасся привязанный к колышку симпатичный барашек.

— Жир нагуливает, — объяснил хозяин заведения.

Он посоветовал гостям начать свою трапезу с зеленого салата. И тут же принялся сам у них на глазах шинковать зелень петрушки и листья мяты. Потом он добавил к зелени несколько измельченных маленьких луковиц, помидоры и дробленую пшеницу, вымоченную в молоке. Потом посолил. Добавил черного перца…

— В меру, в меру… — пояснил он. — Важно не переперчить. Так, чтобы, когда кушанье в тарелке, оно дразнило язык. А когда во рту, ласкало его, а не обжигало.

Хозяин-повар заправил салат лимонным соком, а потом еще и оливковым маслом.

Затем пришла очередь барашка. К счастью для чувствительного профессора — все-таки не того симпатяги, который пасся по соседству!

— Бедняжка так человечно блеет, что я, право же, не смогу его съесть! — заметил еще в самом начале трапезы, приступая к салату, Горчицкий.

Надо полагать, потчевали их предшественником человечно блеющего симпатяги.

И они «съели столько, сколько захотел Аллах, чтобы они съели».

* * *

— А, вот вы где! — Летчик подошел к столу, когда чайник был уж наполовину пуст. — Пообедали?

— Хорошая чайхана, — похвалил Юра. — Кормят вкусно. И посуда чистая, представляете? Просто на удивленье.

— Ага… — загадочно кивнул летчик. — Представляю. Пойдемте, я вам кое-что покажу.

Юра и профессор проследовали за ним через заднюю дверь во двор чайханы. Там, у порога, прямо на земле, лежали тарелки, с которых они только что ели… Рядом клубилась, вылизывая их, стая собак.

— Не сомневайтесь, они вылижут ее до блеска. Здешнему общепиту не нужен «Фэрри». И никакие другие средства для мытья посуды. Этим и объясняется, почему посуда, из которой вы ели, была такой — на удивление! — чистой!

Ростовский резко отвернулся — его чуть не стошнило.

— Да не расстраивайтесь вы так, Юрочка, — успокоил его профессор Горчицкий. — Собачья слюна, надо вам заметить, обладает антисептическим свойством.

— Спасибо… Успокоили! Ученый вы наш…

— Не за что…

— Ну, в общем, все в порядке, мужики! — перебил их перепалку летчик. — Насчет керосина я договорился. Думаю, лететь нам нужно завтра же, прямо с утра. Если погода не испортится.

— А где мы будем ночевать?

— Остановиться вы можете здесь же, — летчик кивнул на чайхану. — Хозяин сдает комнату. Ну вроде все…

— Все?

— Да. Встречаемся завтра в восемь, прямо на нашем аэродроме.

И местный Мимино объяснил Юре и профессору, как его найти. Оказалось, это тоже несложно.

Здесь, в этом городке, вообще все было просто и все было рядом.

* * *

Погода наутро не испортилась. Напротив, она стала, кажется, еще лучше. На небе над аэродромным полем не было ни облачка.

— Это что же — и есть ваш самолет? Кукурузник? — Юра разочарованно воззрился на обшарпанный самолетик, к которому они вместе с Мимино подошли.

— Ага… «Ан-2»!

— Ну удружили!

— Самолетик, конечно, небольшой… — вздохнул летчик.

— Я уже заметил…

— Но исключительно надежный.

— Ой ли?

— Только давайте без шуток! — обиделся летчик. — Между прочим, безопасность полета на этой машине одна из самых высоких в мире!

— Да ну?

— Понимаете, только у «Аннушки», так любовно еще называют этот самолет, — двойное крыло…

— Это вы к чему?

— Да разбиться на такой этажерке сложно.

— Ну успокоили… Спасибо.

— Не за что… А что кукурузником кличут… Что ж! «Крестным отцом» «Ан-2» и правда считается Хрущев…

— Кукурузу опыляли?

— Ага… Именно Хрущ организовал выпуск самолета, когда уже решили прекратить его сборку, списав модель как морально устаревшую. Решили использовать «Аннушку» для опыления кукурузных полей… Потому и кукурузник. Но не прогадали… С уходом Хрущева лицензию на сборку «Ан-2» продали полякам.

— Ну и?

— Самолетик-то между тем многофункциональный и исключительно надежный. Чтоб вы знали — да за более чем полувековую историю эти этажерки вообще получили всемирное признание! — гордо заметил летчик.

— Что-то ничего об этом не слышал…

— А так оно и есть. Эти «Аннушки» до сих пор востребованы по обе стороны океана.

— Даже так?

— Представьте… Популярен не только в Европе, но и в Америке. И знаете, главная причина столь большой популярности «Ан-2» — его неприхотливость. Для посадки этого самолета достаточно всего двести метров ровной поверхности.

— Вообще-то, неплохо… — посветлел лицом Ростовский. — Это нам подходит.

— Я думаю.

— А скорость?

— Расстояние в тысячу километров покрывает за шесть с половиной часов. Или около того… Скорость не реактивная, конечно.

— Да уж… — с иронией в голосе согласился Юра.

— Зато долетит точно! Машина-то вас не подведет… А вот тянуть с отлетом не стоит. Надо лететь, пока хорошая погода, — заметил летчик. — Сейчас то, что надо. Очень ясная и очень хорошая погода. А то там, в горах, ведь знаете как: если в ущелье облако зайдет — все, кранты!

— Слышал, слышал…

— Ну вот я и говорю…

— Чего говорить-то одно и то же? Полетели, — согласился Юра. — Я готов!

— Один, что ли?! — удивился летчик. — А где старик-то ваш?

— Пошел в медсанчасть, к военным, — объяснил Юра. — Это тут, оказывается, единственная медицинская помощь. Понимаете, чего-то нехорошо старику стало.

— Да, выглядит он неважно, — согласился летчик. — Может, и лететь не сможет?

— Очень может быть…

«И вот это было бы отличным «решением проблемы»!» — подумал Юра. Он озабоченно поглядел на часы:

— Короче, я думаю, если Горчицкий не появится через десять минут, летим без него, — жестко объявил он. — Не маленький. Знает, когда собирались вылетать. Кто не успел, я не виноват!

— Может, и правда, плохо ему стало? И дойти не может? — заметил летчик.

— Тем более! Пусть остается и лечится. А мы…

— Погляди-ка… — Летчик потянул Ростовского за рукав. — Кажется, к нам гости!

Юра оглянулся…

Действительно, доселе безлюдное поле аэродрома более не было безлюдным. На взлетной полосе появились трое дочерна загорелых людей. В камуфляжной форме и с автоматами. Рядом с одним из них трусил пятнистый спаниель.

— Это что же — верный страж границы? — ухмыльнулся Ростовский, когда троица подошла к самолету. И тут же перестал улыбаться — в ребра ему уперлось дуло автомата.

— На землю! — скомандовал старший пограничник. — Всем лежать! Досмотр багажа.

«Ничего себе досмотр…» — пробормотал Ростовский, поеживаясь. Упершийся в ребра автомат — не самое приятное ощущение.

Люди с автоматами уложили пассажиров на землю. А спаниель деловито, с явным знанием дела, запрыгнул в самолет.

— Что случилось-то? — просипел Юра — в горле у него после того, как их так оперативно уткнули носом в землю, першило от пыли. — Ищете, что ли, чего?

— Так граница рядом, сынок… — усмехнулся старший. — Ты не в курсе, что здесь ищут?

— Да нет у нас наркоты… — подал голос летчик. — Зря вы это! Зря шмонаете — время только теряете.

— Ага, зря… Так я тебе и поверил. А куда собрались, если не секрет?

— Да просто… Путешественники. Какой тут секрет! Любители экзотики, если тебе понятно, что это такое.

— Ага, просто… Так я тебе и поверил. Просто… Любители! Здесь просто ничего не бывает. Налегке никто в дорогу не отправляется. Ни один «любитель». Обычно хоть немного да прихватят с собой наркоты! А вы вообще, наверное, полный самолет нашпиговали?

— Ну шмонайте, шмонайте, коли приспичило, — безропотно вздохнул летчик. — Не возражаем.

— Еще б ты возражал! — усмехнулся пограничник, передернув затвор автомата.

Из самолета выпрыгнул спаниель. Вид у него был просто по-человечески разочарованный.

— Ну я же говорил, ничего у нас нет, — заметил летчик.

И вдруг пятнистый «друг человека» закрутился возбужденно на месте и, что-то вынюхивая, стал рыскать вокруг самолета. Поиски его закончились возле синей сумки «Адидас», застегнутой на «молнию». Сумка лежала в тени под брюхом у самолета. Спаниель обнюхал сумку и замер.

— А это что такое? — обрадованно воскликнул пограничник. — Это кто же тут сумочку оставил?

— Да еще не успели, наверное, погрузить… — растерянно объяснил летчик.

— Ага, не успели! Как же! Так я вам и поверил.

Обрадованный пограничник расстегнул «молнию». И вдруг с криком «Ложись!» бросился в сторону.

— Да мы и так уже лежим… — пробормотал Юра.

Через некоторое время вызванные саперы обезвредили «сумочку».

— Да, парни! Снабдил вас кто-то в дорогу «подарочком». А вы все ругались, неудовольствие выказывали! — заметил пограничник. — Мы вам, можно сказать, жизнь спасли! Спасибо скажите. Особенно Моне.

Пятнистый Моня потупился, скромно, но с достоинством, и принялся выкусывать блох.

— Спасибо, Моня… — почти растроганно прошептал Ростовский.

— Колбаски бы ему лучше купили… «Спасибом» сыт не будешь.

«Это что ж такое? — ошеломленно прошептал Юра. — Это кто же взрывчатку подложил?»

— Конкуренты мои, мать их… — выругался летчик. — Ну что за народ — уже ни перед чем не останавливаются! Видят, что хорошая работа мне подвернулась, — так вот тебе, Коля, килограмм-другой тротила! Не переходи нам дорогу! Вот ведь что вытворяют!

— Конкуренты, говорите? — Юра задумчиво почесал в затылке.

— А кто же?

— Да вот и я думаю: кто?

Тем временем на безлюдном, залитом ослепительным солнцем летном поле появилась тщедушная согбенная фигурка Горчицкого.

— А вот и профессор ваш! — воскликнул летчик.

— Не опоздал? — взволнованно прошелестел Горчицкий, приближаясь к самолету. — Я так волновался, так торопился. А медсестра все уговаривает: полежите еще, дедушка, на кушеточке — у вас такое давление. Какие тут все-таки люди отзывчивые!

— Всем бы так опаздывать, как вам дедушка, — заметил летчик. — Просто в рубашке родились. Мы ведь тут без вас чуть в воздух не взлетели.

— Что-то случилось? — забеспокоился профессор.

— Да люди тут чересчур отзывчивые! — Летчик наподдал ногой распотрошенную сумку. — Чересчур! Только вот дорогу переходить им не стоит, а так… Сама доброта!

— То есть?

— Взрывчатку конкуренты подложили — вот что случилось, профессор!

— Да что вы?!

— Ага! Хорошо пограничники пришли шмонать. Не было счастья, да несчастье помогло. Стали искать наркотики, а нашли взрывчатку. Хорошо, что Моня, спаниель, у них такой многогранный: и на наркотики натаскан, и взрывчатку чует.

— Ай-ай-ай…

— А вы говорите, люди тут отзывчивые! Сволочи это, а не люди.

— Ну так это везде так, голубчик, — заметил профессор. — В природе, я имею в виду. Борьба за выживание — основа любой формы жизни. Не расстраивайтесь.

— Да такой «формы жизни», как у нас, наверное, даже в зоопарке нет! — никак не мог успокоиться летчик.

Они с профессором увлеклись разговором.

Только Юра помалкивал. И, почесывая в затылке, подозрительно поглядывал то на профессора, то на летчика.

— А откуда вообще у нас появилась эта сумка? — наконец поинтересовался он. — Вы случайно, профессор, раньше ее не видели?

Горчицкий, растерянно и близоруко щурясь, уставился на сумку:

— Понятия не имею!

— Ну не имеете — так не имеете… — странным голосом заметил Ростовский.

— Так что? — Летчик оглядел, словно пересчитывая, собравшихся возле самолета людей. — Все готовы?

И он посмотрел на небо, безупречную утреннюю синеву которого уже нарушили редкие легкие облачка.

— Тогда — по коням, господа! — скомандовал Мимино.

— Нет! Нет! Подождите! Еще не все!

К самолету бежал человек.

— Я тоже с вами!

— Чего-чего?! — возмутился Ростовский.

— Вот записка от Приходько! Вы — Юрий Ростовский?

— Ну я.

Невысокий худощавый и светловолосый молодой человек, запыхавшийся и обливающийся потом от быстрого бега, протянул Ростовскому конверт.

— Я лечу с вами!

Юра с удивлением разглядывал незнакомца.

— То есть как это вы с нами?

Он достал из конверта листок бумаги и стал читать.

Увы, Юра, сразу узнал и стиль, и почерк…


«Юрочка, я к тебе там человечка послал вдогонку. Знаешь, как говорится, доверяй, но проверяй. Человечек этот — тебе в помощь. Ты его непременно с собой возьми! И учти, это не совет мой, а команда!

А в общем, ты не пожалеешь. Паренек очень профессиональный, с хорошими рекомендациями, из детективного агентства. Эти ребята работают в самых экстремальных условиях! Ты ведь, Юрочка, всего-навсего московский мент. К экстрему мало привычный. Вдруг пропадешь?! Ну ты-то ладно, а мне ведь Оскара надо позарез найти. Вот человечек тебе и поможет!

До встречи.

Твой Семен Семенович Приходько».


— Мы ведь так не договаривались… — растерянно пробормотал Ростовский, роняя конверт.

— Ну так мы летим? Или как?! — уже не сдерживаясь, раздраженно воскликнул летчик. — А то я за последствия не отвечаю!

— Летим, — только и смог выдохнуть Ростовский.

* * *

Самолет набирал высоту. Внизу проплывали склоны гор, пугающе безжизненных и диких. Ростовский впервые в жизни оказался в таких местах.

Однако вместо того, чтобы прильнуть завороженно к иллюминатору, Юра, как зачарованный, смотрел на полоску светлых усиков, ухоженных, аккуратнейшим образом подстриженных и словно приклеенных у «засланного» сыщика под носом. На его аккуратную, словно отутюженную, курточку.

— Как вас зовут-то? — наконец поинтересовался Ростовский у «засланного казачка», стараясь перекричать шум двигателя.

— Антон Королевич.

— Чего?

— Фамилия у меня такая — Королевич.

«Только королевичей и царевичей мне не хватало…» — подумал Юра, с изумлением продолжая созерцать незваного гостя.

Доконала Юру обувь сыщика Королевича. Это были не кроссовки, не «гриндерсы», а начищенные полуботинки хорошей марки. Начищенные до невероятного блеска.

Это зеркальное сияние просто завораживало Ростовского, просто-напросто гипнотизировало и доводило до отупения.

— Это кто? — прошептал ему на ухо профессор, по-видимому, еще не врубившийся в ситуацию. — Что за паренек?

— Какой там, на фиг, паренек! — пробормотал Юра. — Это сыщик. Детектив из агентства.

— Сыщик? Надо же какой денди… Прямо Эркюль Пуаро какой-то! — ехидно хихикнул Горчицкий. — Особенно усы и ботинки похожи.

— Насчет ботинок — это верно… — растерянно пробормотал Юра. — Тут вы правы, профессор.

* * *

Из иллюминатора самолета было видно, что зажатую среди высоких гор небольшую долину пересекает река. Чуть в стороне проглядывалось и старое русло.

— Да, это, скорее всего, она, — кивнул профессор. — Прекрасная долина. Очень похоже на то, что Элла нарисовала в своем дневнике. Видите, это кратер вулкана. Видите?

— Вижу-вижу, — хмуро кивнул Юра.

— Не волнуйтесь — доставлю вас точно в соответствии с указаниями дяди Гены, — крикнул летчик. — А дядя Гена Воробьев — старый ас, проверенный, такие люди не ошибаются. Он тут каждую скалу знал. Да и я не лыком шит!

И самолет пошел на посадку.

* * *

— Ну вот, прибыли.

Юра спрыгнул на землю. Затаив дыхание, он смотрел на землю, до которой так стремился добраться.

И что-то вроде предчувствия сжало в это мгновение Юрино сердце. В какой-то миг более всего на свете захотелось ему снова очутиться в своем околотке. Просто ужас до чего захотелось. Пусть опять вылавливать призывников и заниматься «профилактикой» потомственных, в третьем поколении, алкоголиков, пусть…

Почему-то вдруг показалось Юре в этот самый первый миг, когда он увидел долину, подернутую какими-то таинственными синеватыми дымками — клубящимися, туманными, — что он никогда уже отсюда не вернется.

— Ну, мне, пожалуй, пора! — сразу засобирался летчик, едва вещи были выгружены на землю. — Все! Вернусь, как договорились.

— О'кей… — Юра пожал Мимино руку. — До встречи!

Самолетик покружил над долиной и стал скрываться за вершинами гор.

— Прямо как в песне: «А ты улетающий вдаль самолет в сердце своем сбереги…» — пробормотал профессор Горчицкий. — Пели мы когда-то такие песни… Я тогда был, правда, здорово помоложе!

Солнце уже клонилось к закату, и вершины гор все более резко чернели на фоне алого, почти малинового неба.

Путешественники молча смотрели на «улетающий вдаль самолет».

Зрелище было не просто грустным. Оно было поистине безнадежным. Поддерживало душевные силы участкового Ростовского лишь то, что основную часть денег летчик должен был, по уговору, получить только после того, как увезет их отсюда обратно. А значит, в соответствии с основными законами человеческого бытия и логикой жизни летчик должен за деньгами в долину непременно вернуться.

Когда серебристая точка окончательно исчезла за вершинами гор, в воздухе повисла такая тишина, что даже в ушах заломило.

— Ну, где будем устраиваться? — первым поинтересовался, нарушив ее, профессор. — По-моему, нам надо поторапливаться с обустройством. В темноте палатки не поставишь.

— Может, переберемся поближе к склону горы и устроимся там? Там, наверное, потише и ветер не дует? — заметил Юра.

— Я бы предпочел переночевать на месте открытом и хорошо просматриваемом. Пусть лучше и на сквозняке, — отрезал сыщик Королевич. — Тем более что нам нужна будет вода.

— Верно, лучше у реки, — кивнул Горчицкий.

Юра пожал плечами:

— Ну вот и принимайтесь за дело. Ставьте палатки, разводите костер… — посоветовал он сыщику. — Или вы, Королевич, ботинки бережете? Боитесь, как бы не испачкались?

— Глупо, — парировал сыщик. И принялся разворачивать палатку.

* * *

И профессор Горчицкий, и сыщик Королевич людьми оказались опытными, и путешественники довольно скоро уже обустроились на новом месте. В походных, так сказать, на скорую руку, условиях.

Юра суетился у костра, добровольно взяв на себя роль повара. По армии Ростовский знал, что роль эта ключевая. «Иногда, пока дождешься ужина — с голоду помрешь, — рассудил он. — А тут уж все сам: сам приготовил, сам поел…»

— А здесь довольно приятная погода, профессор, — заметил Ростовский, стягивая с себя свитер. — Совсем не холодно!

— Безусловно, мы имеем дело с микроклиматом, — согласно кивнул Горчицкий в ответ на Юрино замечание. — Долина довольно компактна, защищена от ветров и даже подогревается. Горячие источники, о которых пишет Элла и до которых мы еще пока не добрались, — это, несомненно, плод деятельности вулкана. — Профессор кивнул в сторону горы со срезанной вершиной.

— Черная гора? — заметил Юра. — Вулкан?

— Да… Элла, кажется, называла эту гору Черной. Что ж, будем и мы придерживаться того же названия.

— Не возражаю. — Юра отправил содержимое консервной банки в походный котелок, висящий над огнем, и отшвырнул ее в сторону.

— Что это вы делаете?! — Королевич в ужасе, совсем по-женски всплеснув руками, набросился на Юру.

— Я? Как — что делаю?! Готовлю ужин, как видите. Жрать-то надо…

— Ростовский, вы не ужин готовите, вы гадите!

— Чего?

— Посмотрите, какую грязь вы развели! Почему вы мусор бросаете?

— Да тут же никого нет. Дикая местность!

— Это не местность дикая, это вы, Ростовский, дикарь. Именно дикую, нетронутую природу и следует особенно беречь, потому что таких мест на Земле становится все меньше…

— Да ну?!

— Например, в национальных парках туристам тоже кажется, что они «один на один» с дикой природой… Тем не менее все отходы приличные люди обычно собирают в пакетики и увозят с собой.

— Ах, вот оно что…

— А вы как думали? Люди вообще делятся на свиней, то есть тех, кто, выбравшись на природу, тут же ее загаживает, бросает пакеты и банки там, где ел, — и собственно людей, то есть тех, кто за собой убирает. Мусор следует собрать в пакет, Ростовский.

— Ну хорошо-хорошо… — Юра вздохнул и собрал мусор в пакет.

— Давайте я отнесу! — Сыщик забрал у Юры пакет. — Надо определить место, где мы будем это закапывать.

— Вот зануда! — пробормотал ему вслед Ростовский.


Вернулся Королевич довольно быстро. Без пакета. Но зато с консервной проржавевшей банкой в руке.

— Поглядите-ка!

— Ну глядим…

— Соображаете, что к чему?

— Не очень…

— Здесь кто-то уже до нас останавливался! — объявил сыщик.

— То есть?

— А вот это вы видели? — Королевич выставил консервную банку на всеобщее обозрение. — Датский паштет!

— Чего-чего?

— Я нашел пакеты с мусором.

— И что с того?

— Чужие пакеты с мусором! Понимаете?!

— Н-да… — вздохнул Горчицкий. — Значит, мы не ошиблись?

— Не ошиблись, — подтвердил сыщик. — Оскар и Нинель Звездинские, а также, по всей видимости, ваша племянница, профессор, были здесь до нас.

— Мусор мог оставить кто угодно, — вредным голосом заметил Юра, которому все больше хотелось перечить «больно умному» сыщику.

— Не думаю… — возразил Королевич. — Это любимый датский паштет Оскара.

— Вы-то откуда знаете?

— Я сыщик, Ростовский, и подготовился. Собрал необходимую для выполнения задания информацию, изучил жизнь объекта. Я, видите ли, тщательно готовлюсь к работе.

— Надо же, какой молодец, — ухмыльнулся Юра. — А мы, грешные, — он подмигнул Горчицкому, — все больше с налету. Верно, профессор?

— Экспромтом, экспромтом, — оценил ехидный Юрин намек Горчицкий. — Верно, Юрочка. — Он вздохнул.

— Но все-таки, подготовленный вы наш, — не унимался Ростовский. — Как это вы, Королевич, так быстро напали на их след? — удивился он.

— Ничего удивительного, — заметил сыщик. — Просто, выбирая место для лагеря, люди руководствуются одними и теми же соображениями. И в итоге выбирают одно и то же.

— И мусор в одном и том же месте закапывают, так, что ли?

— Ага… Угадали, Если это приличные люди и они привыкли за собой убирать. Я начал копать яму для наших отходов — и вот, пожалуйста!

— Понятно, понятно…

— Очевидно, это самое удобное место в долине, — продолжал развивать свою мысль сыщик. — Потому и они здесь останавливались. До нас. Но! Обратите внимание на эту банку… — Королевич протянул консервную банку профессору.

— Ну что там еще? — вздохнул Юра. — Эркюль вы наш… Пуаро… — «Недоделанный!» — мысленно добавил милиционер про себя.

— Пробита пулей?! — удивился профессор, осматривая консервную банку.

— Именно! Продырявлена выстрелом насквозь.

— А что это может значить — простреленная консервная банка?

— Мишень!

— То есть?

— Я думаю, что это всего-навсего мишень. Они тренировались, стреляя по банкам.

— Однако странно, — задумчиво произнес Горчицкий. — Как-то не слишком все понятно. Ну хорошо, они разбивали тут лагерь… Но почему остался только мусор? Ни палаток, ни брошенных вещей? Ведь если все погибли, то это произошло внезапно. А место выглядит так, как будто здесь все тщательно убрали. Кто же убрал лагерь?

— Значит, они живы! — оптимистично провозгласил Королевич. — А лагерь не убрали, а перенесли в другое место.

— Ну конечно… — иронически заметил Юра. — Метров на двести в сторону…

— Ну, может, и дальше, — постарался не заметить его иронии сыщик. — Во всяком случае, завтра, сразу же с утра, мы начнем обследовать долину! — более чем категорично заявил Королевич. — Как вы считаете, профессор?

Профессор кивнул.

— Ростовский, а вы? — не унимался Королевич. — Надеюсь, вы примете в этом участие?

— Угу… — неопределенно промычал в ответ Юра.

Он-то был уверен, что лагерь «зачистил» тот, кто забрал тетрадь Эллы. Петухов. Вот с мусором Вася Петухов не доглядел… Впрочем, он, наверное, не слишком и старался. Эта долина как необитаемый остров — от кого тут прятать следы преступлений? Так, подчистил немного за собой. На всякий случай. А с мусором лоханулся… Однако разочаровывать сыщика, нанятого Семеном Семеновичем Приходько, было пока рано. Королевич владел «неполной информацией» — Юра намеренно скрыл от Приходько, спонсировавшего путешествие в Прекрасную долину, что Оскар Звездинский погиб. И оттого сыщик Королевич вполне искренне надеялся выполнить задание своего нанимателя. Королевич, кажется, был уверен, что найдет шоумена Оскара.


Юра доел свою порцию тушенки с кашей и встал от огня.

— Вы куда, Ростовский? — довольно строго поинтересовался сыщик.

— Пойду прогуляюсь.

— А почему без ружья?

— То есть?

— Это вам не Тверская. На прогулки в такой местности отправляться лучше всегда с ружьем. Надеюсь, Юрий, вы не забыли захватить сюда с собой оружие?

— А что — дикие звери? Опасно?

— Сами по себе дикие звери не так уж и опасны. Но вы можете потревожить, например, самку с детенышем. И тогда вам не сдобровать.

— Спасибо за совет, Королевич! Что бы я без вас делал!

Юра вернулся и достал из своей палатки ружье.

— Можно взглянуть? — заинтересовался сыщик.

— Ну взгляните.

— Фу… — Королевич презрительно фыркнул. — Ну и барахло! Китайское барахло. Вот уж не решился бы я с таким отправляться на настоящую охоту.

— Что так?

— А подведет.

— А у вас что — лучше?

— Ну, может, и не шедевр… — Сыщик полез в свою палатку и вскоре вернулся с винтовкой в руках. — Видите… «Merkel». Германия. Недорогое, но очень качественное.

— Ну прям…

— Верно-верно, — подтвердил профессор слова сыщика.

— А у вас, профессор?

Горчицкий скромно протянул свое уже расчехленное ружье…

— Ого! «Джон Лаззерони»… — восхитился Королевич. — Отменная винтовка! Для охоты лучше не придумаешь.

— Да ведь, верите ли, голубчик, был у меня когда-то и «Ремингтон», — зашелестел оживленно Горчицкий.

— Да что вы, профессор?

И они принялись с искренним жаром и азартом обсуждать эту тему.

«Да… — думал Юра, удаляясь от лагеря. — Я все, можно сказать, это придумал… Организовал, возглавил, а они тут меня, кажется, за сопляка считают. Ишь, знатоки какие выискались! «Ремингтоны» у них, понимаешь ли! А этот Королевич… Этот — вообще! Мы еще и дня тут не провели, А он уж меня достал! Учит, воспитывает… Сам сопляк!»

Ростовский прошел немного вдоль реки и остановился. Уходить далеко не имело смысла: солнце уже село за горами. Погаснет малиновый край неба — и сразу наступит темнота.

«Надо будет прямо с утра завтра начинать действовать, — размышлял Юра. — Появление сыщика, конечно, это крайне неприятный сюрприз. Сначала «неожиданный» профессор, теперь этот Эркюль недоделанный. Когда задумывался план, разумеется, совсем не имелось в виду, что появятся такие попутчики. Но что делать… Обстоятельства повернулись именно таким образом. И отступать некуда. Иначе нечего было и огород городить!».

Ростовский обвел взглядом долину и темные уже склоны гор. Ни звука, ни огонька. Где тут кого искать? Но ведь нашел же Вася Петухов… Целое состояние тут нашел. Чем он, Юра, хуже?

И вдруг некий звук заставил Юру вглядеться пристальней в надвигающиеся сумерки.

Впрочем, какой там звук! Это было реальное, вполне конкретное козлиное блеянье!

Самая обыкновенная серая коза с рогами совсем неподалеку пощипывала травку. Время от времени поднимала голову и так же настороженно, как и сам участковый, поглядывала на Юру.

Больше никого милиционер не увидел.

Ладно. Коза так коза. Не медведь и не тигр. И не йети.

И Ростовский повернул обратно к лагерю. Утро вечера мудренее.


Горчицкий и Королевич еще не спали.

Сыщик с фонариком в руке листал свою записную книжку, а профессор что-то увлеченно чихал.

«Интеллигенция… Ни дня без строчки! Хоть бы тут отдохнули от печатного слова», — Юра хмыкнул, забрался в свой спальный мешок и блаженно закрыл глаза.

И в это время где-то вдалеке раздался вой.

Почему-то первое, что пришло Ростовскому в голову при этих звуках, — снова слова гражданки Иды Сергеевны Беленькой: «Вы бы все-таки пришли и послушали, Юрочка. Понимаете… Просто тоска смертная в этом вое. Она так воет, эта тварь, словно бы даже и не собака».

«Может быть, все-таки послышалось», — вздрогнув, подумал Ростовский.

И тут вой раздался снова.

— Слышали? — встрепенулся и Королевич.

— Слышали, — почти шепотом подтвердил Ростовский.

Один профессор оставался безмятежно спокойным.

— Вот видите, Юра… — только наставительно заметил Горчицкий, устраивая винтовку рядом со своим спальным мешком. — Правильно говорил вам Антон: не гуляйте тут без ружьишка. Видите?

— Скорей уж слышу, а не вижу… — пробормотал Юра.

— А на ночь ружье всегда кладут рядом, — продолжал объяснять профессор. — Это еще одна непреложная заповедь для человека, путешествующего в дикой местности. Надо быть готовым застрелить хищника прямо из постели. Понимаете?

— Понимаю.

— Я тоже ведь кое-что в этом соображаю! — самодовольно заметил старик. — Попутешествовал в свое время… Правда, давно уж это было.

«Ну просто со всех сторон обложили со своими поучениями!» — Юра, вздыхая, выбрался из теплого спального мешка, принес ружье и положил его в изголовье. Так добропорядочные граждане ставят на тумбочку перед сном ночничок с абажурчиком, стакан молока и кладут детективчик в мягкой обложке.

— Да не вздыхайте вы, Ростовский! — тут же встрял и неуемный сыщик. — Говорю вам, дикие звери не так опасны, как принято думать! Если вы сами не лезете на рожон, то они, скорее всего, вами и не заинтересуются.

— Правда?

— Правда.

— А если заинтересуются?

— Ну это только в том случае, если хищник, например, стал людоедом.

— Вот как? А как они, эти хищники, становятся людоедами?

— Ну обычно это происходит со старыми хищниками, потерявшими клыки. Такой зверь может счесть человека самой легкой добычей. То же самое касается и раненых зверей, которые не могут больше охотиться. Кроме того, большое искушение представляет для хищника спящий человек…

— Ну спасибо! Вы, оказывается, умеете утешить. Умеете успокоить на ночь глядя!

— Что же касается хищников, которые убивают человека не ради пищи, а беспричинно, то они нетипичны, — продолжал наставительно Королевич. — Это, в общем, аномалия. Отклонение от нормы… Так же как люди, которые совершают серийные убийства.

— Значит, все-таки случается и такое?

— Случается. Но, повторяю, это большая редкость.

— Снова утешили…

— Однако должен вам заметить, если у пары людоедов появляются детеныши, то они учат их своим постоянным привычкам.

— А откуда у вас, Королевич, такие познания, если не секрет?

— Не секрет… Дикая местность — это моя специализация.

— Да ну?!

— Представьте! Например, последнее задание, которое я выполнял, привело меня в Африку.

— И что же вы там делали?

— Представьте: партнеры по бизнесу, давние старые друзья, из тех, что не только вместе работают, но и вместе отдыхают, отправляются в экзотическое путешествие. В дикую, снова использую это определение, местность.

— Пампасы? Прерии?

— Вроде того…

— И что же?

— И вот по дороге один погибает. Потом гибнет другой… И тогда третьему приходит в голову, что в ход, возможно, запущен сценарий…

— Очередные «десять негритят»?

— Ага…

— И что, возможно, он будет следующим. В дикой местности для этого открываются, как вы сами понимаете, неограниченные возможности.

— И что же?

— Этот человек связывается с нашим агентством. И вот я догоняю компанию в Найроби. Присоединяюсь к ним… Ну и так далее. Так вот, Ростовский. Чтобы работать в таких условиях, следует знать довольно много весьма специфических вещей.

— Каких, например?

— Например, как вести себя при нападении слона.

— И как же?

— А нужно спрятаться за дерево и бросать оттуда в слона камнями.

— Здорово. И все?

— Все.

— А если не поможет?

— Поможет.

— Хотите сказать, что на себе испробовали?

— Представьте.

— А знаете, что я думаю, Королевич? — Юра зевнул.

— Ну? Выкладывайте уж…

— Я думаю, что вы все врете.

— Не слишком вежливое замечание.

— У меня вообще плохо с манерами. Я ведь всего-навсего московский мент, участковый. Но именно поэтому я и поднаторел в общении с разного рода людом. В том числе и с абсолютными прохиндеями. Может, я и не в курсе, что нужно делать, когда нападает слон… Но зато я сразу просекаю, когда мне пытаются вешать на уши лапшу.

— Но почему вы решили, что я лгу?

— По кочану… И выключайте свой фонарь, спать пора.

На самом деле Юра блефовал. Ни на какой явной лжи он Королевича не подловил. Но это был классический, чисто ментовской прием: на фиг ее, эту презумпцию невиновности! — надо с ходу обгадить человека, и пусть оттирается. Обвинить! Короче, сделать так, чтобы ему, растерянному, пришлось оправдываться. Причем изо всех сил. Вот тогда, может, что и выяснится! Юра использовал этот прием практически наобум, можно сказать, по ментовской привычке — «на автомате».

И, к его собственному удивлению, это сработало. Королевич, когда его обвинили во вранье, вдруг ужасно заволновался. Просто в лице переменился.

«Ничего-ничего… Пусть повертится, поволнуется этот самодовольный Королевич». Юра смотрел на освещенные электрическим фонарем лица своих спутников… И думал о том, что ему будет ох как непросто. Они такие опытные путешественники: у них позади и прерии, и пампасы… А он, кроме Москвы и Краснодарского края, ничего и не видел. И они так трогательно его, не знающего, как защищаться от слонов, опекают!

Наконец Королевич погасил свой фонарик.

Что касается профессора, то он уже давным-давно спал, безмятежно, по-стариковски похрапывая во сне.

* * *

«Сразу», «завтра» и «прямо с утра», как рассчитывал Ростовский, действовать у него не получилось.

Королевич и Горчицкий спелись. Они составили план: разбили долину на условные секторы и определили последовательность поисков. А также решили, что держаться надо всем вместе, по крайней мере до тех пор, пока не станет ясно, насколько долина безопасна.

И Юра подчинился. Откалываться от коллектива было бы слишком подозрительно.

Полдня поисков не принесли никаких результатов.

Юра, с трудом изображая интерес к происходящему, тащился вслед за Горчицким и Королевичем.

К полудню голову напекло так, что казалось, еще несколько минут, и она просто лопнет.

«Сыщику нужен шоумен, профессору нужна его племянница. А мне? Мне-то нужно совсем другое! — с трудом подавляя вздохи, думал Юра. — И уж точно, мне не нужен ни профессор, ни этот сыщик, навязавшийся так некстати на мою голову. Как же они мне мешают!»

— Все! С меня хватит! — наконец забастовал Ростовский. — Сдается мне, что все это бесполезно. Скорее всего, их нет в живых. Если бы дело обстояло иначе, они заметили бы самолет. И сразу бы дали о себе знать.

Профессор и Королевич нерешительно остановились.

— Лично я предлагаю искупаться. Возвращаемся к реке! — решительно заявил Ростовский.

— Ну хорошо… — не слишком охотно согласился профессор. — Пожалуй, на сегодня действительно хватит. Я тоже что-то подустал. Однако купайтесь, молодежь, без меня. Я лучше — в лагерь. От жары в моем возрасте больше помогает зеленый чай…

— А вы? — Юра посмотрел на Королевича.

Сыщик кивнул, но как-то нерешительно.

Ростовскому показалось, что тот хочет так же, как и Горчицкий, отказаться. Но Королевич все-таки согласился.


Вода в реке была обжигающе холодной. Но это было такое блаженство! Юра нырнул и потерял счет времени…

Когда Ростовский вынырнул, фыркая и отплевываясь, сыщик, нанятый Приходько, по-прежнему сидел на берегу. Он даже и не разделся. Правда, ботинки свои роскошные снял и поставил аккуратно, носок к носку, рядышком. И сидел, шевелил пальцами… Отдыхал, стало быть.

— Ты чего?! Неужто неохота искупаться? — удивился Ростовский.

Молодой человек только покачал головой.

— Слишком вода холодная.

— Что еще за нежности при нашей бедности! — засмеялся Юра. — Здесь нет кранов с горячей водой.

— Ненавижу холодную воду.

— Что так?

— Мне нагадали, что я умру в ледяной воде.

— Суеверный, значит?

— Считайте, как хотите.

— А водичка — класс!

— На вкус и цвет товарищей нет. Не люблю холодной воды.

— Вот чудной! — опять рассмеялся Юра.

— Уж какой есть.

— Где он вас подобрал-то? — поинтересовался Ростовский.

— Кто?

— Приходько! Кто же еще?

Молодой человек дернул головой, как сноровистая лошадка.

— Не подобрал, а обратился в наше агентство и заключил соответствующий договор. Я не вещь, чтобы меня подбирать. Я детектив.

— Ну-ну… — пробормотал Юра. И ему самому не понравилось, как странно прозвучало это «ну-ну». — Не вещь так не вещь.

— Именно.

— Да я — что ж… Я ведь не наезжаю. Это я так… просто интересуюсь!

— Скажите, пожалуйста!

— Ага. Ну наняли тебя — так наняли. Детектив — так детектив. Вот и ищи, раз ты детектив. Ищи своего шоумена Звездинского. Где он тут притаился и перед кем выступает?

Юра многозначительно обвел взглядом непроницаемую зелень, тянущуюся вдоль берега реки.

— Насколько я понимаю, Ростовский, вы ведь прибыли сюда для того же самого? Или для чего-то другого? — заметил Королевич.

— Да нет, конечно. Зачем же «для другого»? — Юра немного смешался от вопроса догадливого сыщика.

— Ну вот и хорошо! А то уж мне было показалось…

— Что именно?

— Да так, ничего особенного…

— А все-таки?

— Ну, мне показалось, будто бы вы не проявляете особого интереса к поискам Звездинского.

— С чего это ты взял?!

— Ну будто бы вы что-то знаете, чего, например, не знаю я. Вот и не проявляете должного энтузиазма. Может быть, вам кажется, что мы Оскара не найдем? И вообще — напрасно ищем?

— Да ты чего?! С дуба свалился?! Ничего подобного! — довольно фальшиво возмутился Юра.

— Нет?

— Нет, конечно!

— Ну тогда, значит, будем работать вместе. Можно сказать, рука об руку! Мне показалось, что вы недовольны моим присутствием.

— Да ну что вы! Не извольте беспокоиться! — стал ерничать Юра.

— Ну, в общем, я просто хотел вам сказать: если вы рассчитывали на что-то иное, то это глупо.

— Глупо?

— Да, конечно. Это видите ли закон бизнеса: если Приходько вкладывает в какого-то человека деньги, то непременно приставляет к нему другого человека, который будет следить за тем, как эти деньги расходуются.

— Тогда понятно…

Молодой человек поднялся с камня, на котором сидел, и, не торопясь, направился в сторону лагеря.

— Ну конечно, будем работать вместе. О чем речь? Именно рука об руку. Как же иначе? — Юра зло смотрел сыщику вслед.

Ох, как они ему мешали! Увязавшийся за ним «фанат научных открытий», прибитый горем и чувством вины родственник, траченный молью профессор Горчицкий и этот денди в начищенных ботинках, так прозорливо приставленный к нему хитрым Приходько.

Ай да «доверчивый» Семен Семенович! Обвел-таки Юру вокруг пальца. Теперь-то Ростовскому стало понятно, почему в шоу-кругах Семена Семеновича считают таким хорошим и осторожным бизнесменом.

Странно все-таки… Почему Королевич так и не стал купаться? Ледяная вода, говоришь?

Нет, нет… Странно все-таки… Ледяная вода! Чушь какая-то! А может, у сыщика дефект тела какой-нибудь? Повышенная аномальная волосатость? Татуировка неприличная? Вот он и застеснялся?

* * *

В их палаточном лагере, когда Ростовский вернулся, никого не было.

И, пользуясь отсутствием назойливых спутников, милиционер развернул поскорее — надо было проверить, все ли в порядке! — свое снаряжение.

Самое главное — пистолет с усыпляющими ампулами — было на месте.

Ростовский снова убрал его в рюкзак, потом достал бинокль и навел его на склоны гор.

— Что рассматриваете? — бодро поинтересовался у него неожиданно появившийся возле палаток профессор Горчицкий.

— Да вот смотрю: вроде какие-то пятна на уступах были — и вдруг исчезли! — нехотя заметил Юра.

— Ну, ну… Знаете, однажды в Африке в отрогах горной цепи Матьюс проезжаем мы на джипе под отвесной скалой — а она вся испещрена черными пятнами. Проводник как крикнет — и вдруг пятна превратились в бабуинов и поскакали! Они, оказывается, на уступах спать устроились, чтобы леопард их не достал.

— Ну да?

— Представьте!

— А как вы думаете, могут тут быть… Ну как бы это сказать… Не то чтобы бабуины…

— Обезьяны? Да что вы! Это же не Африка.

— Ну а если не обезьяны?

— А кто же?

— Ну что-то «между»…

— Между обезьяной и человеком?

— Да!

— А-а… Опять вы про это.

— А, правда, что вы все-таки думаете, профессор? Сами слышали — кто-то воет!

— Кто-то воет, кто-то воет… — пробормотал профессор. Он взял у Юры бинокль и принялся тоже рассматривать скалистые уступы гор.

— Н-да… Местечко любопытное, — заметил он задумчиво. — Там ведь действительно пещеры.

— А в пещерах, вы хотите сказать…

— Теоретически, конечно, все может быть.

— То есть?

— Знаете, Юрочка, есть много легенд о неких обособленных «островах жизни». И, признаться, они всегда меня лично волновали.

— Даже так?

— Да-да. Представьте! Разочарование в достижениях человеческой цивилизации диктовало этот интерес.

— При чем тут разочарование?

— Ну вот думал-мечтал старый романтик: есть где-нибудь на Земле дикий рай без этих мерзостей нашей цивилизации.

— А что за легенды-то? — перебил старика Юра, стараясь направить его ближе к интересующей его теме.

— Одну из них, например, я слышал в Африке. Она об африканском острове Эль-Моло. Представьте огромное озеро в Кении: постоянный ветер, сильные волны… Рыбакам из прибрежных деревушек на своих примитивных лодчонках и плотиках и не добраться до этого странного островка. В общем, легенда эта такова… Однажды молодая беременная женщина пасла коз далеко от своего селения. Она захотела пить и подошла к источнику. Без особых мыслей пастушка подняла камень.

— Ну конечно, откуда у пастушки мысли, тем более особые?

— Да-с… Подняла, стало быть, девушка камень и бросила его в устье ручья.

— И?

— И вдруг устье разверзлось, и из него стремительно хлынула вода, заливая все вокруг. Молодая женщина бежала со своими козами в горы, которые оказались окружены водой, и одна из них, самая высокая, превратилась в остров. На нем пастушка родила близнецов, потомки которых заселили остров.

— Интересно. — Юра задумался, слушая профессора.

— Правда, потом, — вздохнул профессор, — по причинам, о которых легенда умалчивает, на острове остался отчего-то только ужасный демон.

— Да что вы?

— Ужасный демон, который в облике козла обитает якобы в кратере вулкана.

— Почему козла?

— Какой вы дотошный! Это же народное сказание. Логика тут ни при чем. Так получилось, что козла.

— А здесь тоже есть вулкан, — многозначительно заметил Ростовский.

— Так вот, каждого, кто отваживается появиться на острове Эль-Моло, демон заманивает и пожирает.

— Козел этот?

— Именно.

— Вот гад…

— Вы, Юра, рассуждаете как милиционер.

— Почему?

— Потому, что демону тоже надо жить и питаться… Чем-то!

— Значит, поэтому там, на этом острове, никто и не появляется? Из-за страха?

— Ну, по этой причине или по какой-то другой.

— По какой — другой?

— Да говорю же вам: недоступность — вот основная причина, по которой такая обособленная сепаратная жизнь имеет шанс сохраниться. Ну это как динозавры на плато в «Затерянном мире» Конан Дойла.

— Ну так то выдумка, сказка.

— Я видел там, в Кении, двоих американцев, которые все-таки до этого острова Эль-Моло доплыли… Так они на неделю стали его пленниками.

— Как это?

— Волны. Поднялись сильные волны, начался шторм. И эти люди неделю не могли оттуда выбраться.

— А эти американцы… Они действительно кого-нибудь там видели?

— Они видели огонь. И не только они. Некоторые путешественники, которым все-таки довелось там побывать, тоже якобы говорили, что видели костры на этом острове. Но люди обычно принимали эти огненные отсветы за проявления вулканической деятельности.

— Дайте-ка, я еще погляжу! — Юра выхватил у Горчицкого бинокль. — Вот и Элла ваша пишет, что будто ей что-то здесь мерещилось… Отголоски эти… Огни! Прямо как на Эль-Моло этом вашем африканском!

— Есть и другой вариант легенды об острове Эль-Моло, — заметил профессор.

— Какой?

— Ну якобы никакого демона там нет, а люди все-таки все вымерли, и в живых на острове остались только козы.

— Я видел здесь, в Прекрасной долине, козу, — «деревянным» голосом заметил Ростовский. — Правда! Вчера.

— Вот как?

— Ага… Клянусь!

— Не надо клясться, Юрочка… Я верю. Помнится, и Элла пишет о чем-то похожем.

— А потом, помните, что еще в дневнике у вашей племянницы…

— Что именно?

— Она пишет про утонувшую лошадь.

— Лошадь?

— Ну помните — голова торчит из ила?

— Ах, это… — Профессор поморщился.

— И потом… Я почему-то запомнил… Дядя Гена тоже говорил про лошадь, привязанную к дереву… Как его это поразило: все кругом рушится, и эта лошадь на картофельном поле… И как ее отбросило ураганным ветром на другой склон ущелья.

— Ну что ж… — профессор вздохнул. — Мы не можем исключать такого варианта.

— Какого варианта, профессор?

— Что какие-то живые существа во время того страшного землетрясения выжили, уцелели. Дали потомство. Жизнь стала продолжаться и в этом отрезанном от мира уголке.

— Вы тоже это допускаете?

— Ну… Возможно, это были уцелевшие в катастрофе дети, вынужденные выживать, как Маугли: среди дикой природы, отрезанные от большого мира…

— Ага… молодая женщина с близнецами… Мальчиком и девочкой!

— Да, возможно. Ведь легенды часто в основе имеют какую-то реальную подоплеку. Возможно, появилось потомство, уже и не подозревающее о существовании остального мира. И вполне приспособившееся к жизни в этой «затерянной долине»… Возможно, что хомо сапиенс здесь вернулись назад, к тому существованию, которое вели когда-то, скажем, десять тысяч лет назад, наши предки: огонь, охота… На Земле ведь еще остались племена, которые живут именно так или почти так.

«Собственно, на что-то похожее я и надеялся… — думал Юра, снова вглядываясь в скалистые уступы гор. — Какие там бриллианты, какое золото… Вот оно, золото! Не долина, а ферма, на которой произрастают «муму». Прогресс не стоит на месте. Спасибо науке. Нынешний Клондайк — это не золотой песок, это запчасти для трансплантации. Василий Петухов заманил супругов Звездинских обещанием какой-то невиданной охоты — теперь понятно на кого! Странное «муму»… воющее. Правильно профессор сказал: какие-нибудь одичавшие дети природы.

И их тоже можно упаковывать, как упаковывают накачанных транквилизаторами шимпанзе в коробки».

— Значит, вы думаете, профессор, — вслух произнес Юра, — приспособились к жизни в этой «затерянной долине» наши хомо сапиенс? Вернулись назад, к первобытному существованию? Так, что ли?

— Собственно, чтобы выжить, надо не так уж и много.

— Охота? На зверей?

— Да необязательно. Охота — это для сильных. А необходимый организму белок — это и жуки, и гусеницы, и черви, и муравьи…

— Брр…

— Ну, ну… Смотрите на проблему шире, не так узко. И будьте естественней. В сущности, это такая же пища, как и всякая другая.

— А этот вой? Вы не думаете, что он принадлежит…

— Возможно, возможно… Скажем, какие-то особи, выжившие среди дикого мира, усвоили привычки и приемы его обитателей. Вполне возможно, что дитя, взращенное волчьей семьей, будет, скорее всего, передвигаться на четвереньках и «разговаривать» на языке своих родителей.

— Родителей?

— Да…

— А если они, эти родители, людоеды? — вдруг вспомнил Юра объяснение сыщика Королевича насчет того, какие хищники становятся людоедами.

— Ну вы и сами понимаете…

— Яблоко от яблони недалеко падает?

— Верно, Юрочка. Я, правда, не совсем понимаю, почему вас это так интересует? То есть, на мой-то взгляд, это действительно тема волнующая и дьявольски интересная! Но вот вы, Юрочка… Как-то непохоже это на вас. Столь отвлеченный интерес. Вы ящик-то свой ищете?

— А как же! — как можно убедительнее уверил профессора Юра. — Вот план, который нарисовал мне дядя Гена. — Ростовский достал из кармана какой-то сложенный вчетверо листок и помахал им для виду перед носом у профессора. — Завтра же снова отправляюсь искать эту старую штольню. Вы уж извините… ищите свою Эллу без меня. У меня своих дел по горло хватает!

— Ну-ну… Я ведь Королевичу ничего не сказал. Утаил, что вы сюда из-за ящика прибыли, Юра! — заговорщическим голосом заметил Горчицкий.

— И это правильно, профессор… Мерси за конспирацию! Пусть думает, что я тоже ищу их знаменитого Оскара Звездинского. Все-таки, понимаете, деньги, выделенные Приходько на эту экспедицию, нужно отрабатывать. Или по крайней мере делать вид, что отрабатываешь.

И Ростовский снова жадно прильнул к биноклю.

— Ах, ящик-ящичек… — пробормотал он. — Золото-бриллианты… Что может быть ценнее?

— Вот и я думаю — что? — задумчиво произнес профессор, внимательно глядя на Юру, прильнувшего к биноклю.

* * *

«Может, взять старого гриба в долю? — размышлял Юра. — Да нет, скорее всего, мухомор разахается, разволнуется, испугается… Станет толковать про гуманизм. Про «благоговение перед жизнью». А мне дело делать надо! Сам-то Горчицкий, кажется, помирать передумал, — с искренним огорчением думал Юра. — Так что рассчитывать на то, что ситуация «рассосется сама собой» — то есть старый профессор просто даст дуба и таким образом перестанет мешать, — уже не приходится…»

Наоборот! По прибытии в долину, прежде ссохшийся, как осенний лист, старик как-то расправился, ожил, приобрел нормальный цвет лица, приободрился.

«Прямо как отдыхающий в санатории себя здесь старпер чувствует», — с сожалением думал Ростовский.

Значит, надо что-то Юре делать, что-то предпринимать…

* * *

На следующий день сыщик Королевич, рыскавший по Прекрасной долине все утро в одиночку, вернулся в лагерь необычайно оживленный.

— Видели бы вы, что я только что обнаружил!

— Что же? — откликнулся Горчицкий.

Юра, занятый банками с тушенкой, промолчал.

— Этого словами не передать… Это надо видеть!

— Даже так? — хмыкнул Юра.

— Идемте!

— Ага… сейчас! Может, все-таки сначала пожрем?

— Да будет вам, Юра… Успеете поесть, — возразил профессор. — Кажется, это действительно что-то очень важное.

— Кажется… Креститься надо, когда вам кажется…

— Да вы посмотрите на Королевича, — продолжал уговаривать Юру Горчицкий. — Он просто светится тайной.

— Ну и пусть светится. Пересказать своими словами что — нельзя? Что он обнаружил?! Знаете, как в школе: перескажите, Королевич, своими словами.

— Нет! — возразил сыщик Королевич. — Ни своими словами, никакими… Вы мне не поверите. Это надо видеть своими глазами…

— Ну хрен с вами. Пошли. — Ростовский нехотя отставил открытую банку с тушенкой. — Считайте, что уговорили.

И Ростовский снял с костра закипающую воду.

Они отошли от лагеря километра на два. Всю дорогу Королевич таинственно молчал.

— Ну скоро, что ли? — недовольно поинтересовался Ростовский, пробираясь сквозь заросли сухого тростника, в который их завел Королевич.

— Скоро.

— Куда вы нас ведете-то, Сусанин вы наш?

— Скоро уже придем, — утешил его сыщик. — Тут уж совсем близко. Можно сказать, рядом.

В это время заросли кончились. И все трое вышли наконец на открытое пространство.

— Что это?

— Похоже на обмелевшее русло, а?

— Да… — заметил Горчицкий. — Какая-то ровная затвердевшая растрескавшаяся поверхность. Кажется, это…

— Только не вздумайте наступать!

— А-а… Понял! — догадался профессор. — Это подсохший сверху ил?

— Тот самый ил? — пробормотал Юра.

— Да, профессор! — подтвердил Королевич. — Эта безобидная на первый взгляд поверхность, по всей видимости, довольно страшная трясина. И простирается она довольно далеко, не на один километр.

— Так-так… — покачал головой профессор.

— Ну что-то об этом мы уже читали… — снова пробормотал Ростовский.

— А теперь — обратите внимание! — Сыщик указал на высокое дерево, росшее рядом с трясиной. — Видите, что тут привязано?

— Веревка?

— Именно! Дерево растет под наклоном, и к нему привязана крепкая длинная веревка.

— Ну и?

— Это тарзанка, господа. Если вы ухватитесь за эту веревку и оттолкнетесь ногами от земли…

— То? — не понял профессор.

— То окажетесь на другом берегу.

— Но откуда вы знаете, что не на середине этой хляби?

— А я уже попробовал.

— Вот как?

— Могу продемонстрировать еще раз… Вот посмотрите! — Сыщик ухватился за веревку, раскачался и — перемахнув через ил — очутился на другом берегу.

— Здорово! — похвалил Горчицкий.

— А обратно? — скептически поинтересовался Юра.

— А вот поглядите!

И они увидели, как Королевич подошел на той стороне к другому, растущему там так же наклонно дереву и ухватился за точно такую же спускающуюся с толстой ветки веревку.

Сыщик раскачался и — снова перемахнув через ил — оказался рядом с Юрой и профессором.

— Переправа?

— Вот именно.

— А кто же ее сконструировал?

— Очевидно, наши предшественники.

— Те, кого мы ищем?

— Выходит, что так.

— Любопытно… — задумчиво произнес профессор. — А вы, однако, ловкий, — заметил он сыщику.

— Спасибо за комплимент…

— И догадливый.

— Еще раз спасибо!

— И не трус, как ни странно, — нехотя добавил милиционер. — А если бы веревка оборвалась, Королевич?

— Это вряд ли, — заметил сыщик. — Я ведь предварительно осмотрел все внимательно. Дерево не трухлявое. Очень крепкое. Веревка тоже. По сути дела, это очень прочный, из специальной синтетики шнур, которым пользуются альпинисты. Такой шнур любой груз выдержит.

— Интересно, интересно… — пробормотал профессор. —

— А что касается ловкости, — Королевич вздохнул. — То, видно, не очень-то я ловкий. — Сыщик стал осторожно закатывать рукав рубашки. — Вот видите…

— Что это?

— Да вот… Руку ободрал, когда давеча попробовал эту конструкцию. — Сыщик наконец закатал рукав рубашки.

— Поранились? — забеспокоился Горчицкий.

— Тоже мне рана! — хмыкнул пренебрежительно Ростовский. — Царапина какая-то. Нашел, о чем толковать! Может, ты, Королевич, еще и в обморок от духоты, как барышня, падаешь?

Королевич тоже с удивлением смотрел на свою собственную руку.

— Просто чудеса! — поразился он. — Зажило как на собаке! Ведь два часа назад это была жуткая ссадина. А сейчас — все почти затянуло.

— А зачем им нужна была эта переправа? — поинтересовался Ростовский, не проявляя особого интереса к ране сыщика. — Чего они там забыли, на той стороне?

— Да вот, кажется, и ответ. — Сыщик снова торжественно продемонстрировал свою царапину.

— То есть?

— Там, на другом берегу, — источник. Я попробовал воду.

— И что же? Необычная?

— Да, вода в источнике имела сильный привкус серы.

— Понятно…

— Я пить не стал — промыл только рану. И вот, пожалуйста…

— Вы думаете, в том источнике целебная вода?

— Получается, что целебная… — пробормотал сыщик, с прежним изумлением продолжая созерцать свою царапину.

— И какая тут связь с переправой?

— Чтобы добраться до этого источника из лагеря, нужно довольно долго топать… Понимаете? Чтобы попасть туда без тарзанки, придется сделать здоровенный крюк. А вода им, видно, была эта нужна… Причем постоянно. Вот отсюда, надо полагать, и возникла идея этой переправы.

— Вот как, значит… — задумался профессор.

— Хотите переправиться? — предложил сыщик.

— А это, кажется, по силам даже такой старой перечнице, как я! — с готовностью откликнулся Горчицкий. — Все довольно просто. И не требует особых физических усилий.

— Ну что, хотите попробовать? — повторил свое предложение сыщик. — Сами посмотрите на этот источник. Вы ведь, наверное, лучше меня разбираетесь в свойствах серной воды, профессор?

— Может, мы все-таки сначала пожрем?! — возмутился Юра. — Нам эта вода сейчас пока на фиг не нужна! Все здоровы, кажется… На тебе, Королевич, вообще все зажило, как на барбосе. Так?!

— Ну, в общем, да…

— Тогда пошли обедать — я жрать хочу, а не пить. А уж если и пить, то, уж конечно, не вашу вонючую воду с запахом серы!

Речь Ростовского была страстной и, по-видимому, убедительной. Поскольку Юрины спутники с его доводами согласились.


Минут через пятнадцать, довольно шустро шагая, подгоняемые аппетитом, все трое уже были в лагере.

— А тушенка где? — хлопнул себя по бокам Ростовский, подойдя к костру. — Кто тушенку сожрал, я спрашиваю?

— Человек не одинок во вселенной, Юрочка, — хмыкнул профессор. — Звери, например, тоже любят тушенку. Правда, они не умеют открывать консервные банки. Так вы для них постарались — открыли.

— Какие звери?! — продолжал возмущаться Ростовский. — Я не вижу тут пока никаких зверей!

— Ну это еще не значит, что они тоже вас не видят.

— Ну и долина… вороватая! Ничего нельзя без присмотра оставить! — снова возмутился Ростовский. — Хорошо хоть один милиционер тут наконец появился.

— Да, вы уж порядок наведете, — отчего-то вздохнул Королевич. — Нет сомнений.

* * *

«Ты прав, сыщик… Наведу! — думал Ростовский. — Что, если просто взять да…»

Юра задумчиво взял в руки ружье.

Сможет и ли нет?

В конце концов, он никогда даже не охотился… Тем более никого не убивал! Но пока эти двое, Королевич и Горчицкий, целы и невредимы, они ничего не позволят ему сделать.

А если все-таки решиться… То с кого начать?

Лучше все-таки с Королевича. Это более сильный противник. Если убрать сначала профессора, то сыщик насторожится и сладить с ним будет непросто…

Что скажет летчик, когда обнаружится, что Юра остался без своих попутчиков? Да, скорее всего, ничего не скажет… Скатает в шар прессованные листья табака, положит их в кальян, сверху уголек — и, вдохнув прохладного ароматного дыма, забудет про Юру и про всех, кого перевозил на своем самолете. Про все, что видел.

Да-да, именно так. Восток есть восток. Набьет, вдохнет прохладного ароматного дымка — и забудет обо всем, что знал и видел.

С таким летчиком Юра и о транспортировке «товара» бы договорился… За деньги тот на все согласится.

Но как поймать «товар»? Ловушка ведь не сработает. В конце концов, «муму» — это не животное, не зверь в полном смысле этого слова. Да и ориентируются «они» тут лучше, чем милиционер Ростовский. И скорее уж не он за ними наблюдает, а они за ним.

«То есть мозги-то у него, у этого «муму», есть, — думал Юра, забравшись с биноклем на уступ высокой скалы и наблюдая за долиной. — Безусловно… Вопрос, много ли? Больше ли, чем у милиционера? И где все-таки эти дикари прячутся? Где обитают?»

* * *

Решив начать с Королевича, Юра старался уже не спускать с него глаз. В связи с чем некоторые и прежде отмечаемые Юрой странности в поведении сыщика снова взволновали ум милиционера.

Все-таки… Почему Королевич не стал тогда купаться? Ледяная вода? Нагадали парню про смерть в ледяной воде? Как-то, извините, господин сыщик, не верится в эту чушь.

Застеснялся? То есть… Прямо, как девица, застеснялся…

Юра так и замер при этом своем соображении!

Как девица! Елы-палы!

А усики-то у «парня» ведь как приклеенные. Ха-ха! Побоялся, что в воде они отклеятся?

И в палатке Королевич не раздевается. Вчера вот тоже спал в одежде…

И главное, уж слишком сыщик разволновался, когда Юра во вранье его заподозрил.

Ах ты, ну надо же… Неужели?

Юра вспомнил тут, кстати, и странный, очень аккуратный, «женский» обыск в своей квартирке. И потревоженную тетрадь. И свои тогдашние подозрения: кто-то забирался в его дом, чтобы прочитать дневник Эллы Фишкис! Вспомнил Юра и постоянную слежку за собой…

Этот «кто-то» мог навешать Приходько лапшу на уши: мол, «сыщик» я и все такое… «специалист по дикой местности»! И таким вот макаром этот «кто-то» смог отправиться вместе с Юрой в Прекрасную долину.

* * *

Юра выбрал время, когда Королевич опять исчезнет из лагеря, чтобы поговорить с Горчицким наедине.

— Профессор, а вы сестру Эллы — Эмму Фишкис давно в последний раз видели? — поинтересовался он у рассеянно листавшего свой блокнот профессора.

— Давно, Юрочка.

— Как давно?

— Да уж лет десять тому назад.

— Что так? Эллу часто видели, а Эмму, получается, нет?

— Да она у нас спортсменка, Юрочка. Подавала с детства большие надежды. Понимаете? Нашли ей спонсора, как это сейчас в спортивном мире водится, — еще лет двенадцать девочке, кажется, было. И уехала она в один славный испанский город. Это, знаете, тоже своего рода бизнес: вкладываются деньги в юное спортивное дарование, а потом оно подрастает, начинает выступать и отрабатывает вложенные в него суммы.

— И что же?

— И такая у нее, у Эммы нашей, понимаете ли, напряженная, расписанная по минутам жизнь профессионала, что ни разу она нас с тех пор и не навестила.

— Десять лет… — пробормотал Юра.

Он почесал затылок.

— Значит, вряд ли бы вы ее теперь узнали?

— Ну, раза два мне ее фото Элла показывала. Вообще-то они — близнецы и в детстве были очень похожи.

— Да, я вспомнил, об этом есть запись в дневнике.

— А в чем дело-то?

Юра с сомнением оглядел подслеповатого рассеянного профессора.

— Да так… Ничего. Забудьте.

* * *

«Так, значит, — задумался Ростовский, подытоживая сообщенную ему профессором информацию, — и сестру эту Эмму давно уже никто в глаза не видел. Как она выглядит?» И этого сыщика Королевича они с профессором увидели впервые несколько дней назад. И потому — все возможно. Хотя если это загримированная Эмма, а сестры в детстве были похожи…

Ну что ж! В общем-то, какая ему, Юре, разница? Сыщик ли Королевич — соглядатай Семена Семеновича Приходько? Или это на самом деле сестра-девица Эмма? Она же сыщик. Какая разница! Все равно надо убирать.

Конечно, разница-то есть. Делать теперь это — убирать то есть — будет, несомненно, более противно.

Однако другого, кажется, варианта нет. Такой свидетель Юре совсем не нужен. А профессор-то хитер… Он будет следующим.

Ведь перспективы открываются удивительные. Прекрасная долина может стать поистине Клондайком! Юриным Клондайком… Пара-тройка поездок сюда, и он озолотится!

А может, все-таки не трогать ее?

Девчонку убирать — уж больно противно! Скорее всего, она ищет сестру… И весь этот маскарад устроен для того, чтобы спасти Эллу.

Ну убедится Эмма, что сестры уже и в помине нет в Прекрасной долине, погрустит и отправится обратно.

И все! Тайна долины перестанет существовать! Девчонка раззвонит о ней по всему свету.

Убирать, не убирать… Прямо хоть на цветочке впору гадать! Юра сорвал… цветок… Дельфиниум, кажется, такой называют? Белый… Красивый… Голубая изящная тычинка, белые кружевные лепестки.

Убирать, не убирать?

Один за другим Ростовский обрывал лепестки.

Убирать! Погадал — и вышло: убирать!

Ростовский бросил сорванный дельфиниум на землю и наступил на него ногой. Королевича надо убирать. Причем как можно скорее.

А лучше — сразу! Иначе нерешительность Юру замучит — и он не сможет выполнить задуманное.

Юра взял ружье, которое, как и советовали ему его бывалые попутчики, он держал теперь постоянно заряженным, и отправился на поиски Королевича.

Чего тянуть? Пора встретиться — на узкой дорожке. Тем более что таких здесь немало.

* * *

Когда через пару часов Ростовский вернулся обратно, профессор по-прежнему сидел у костра, отхлебывая из эмалированной кружки подозрительного цвета жидкость.

— Опять зелье свое пьете? — Юра присел рядом.

— Чай на травах!

— Ну я же говорю — зелье…

— А где паренек? — поинтересовался профессор, подкладывая в костер охапку толстых веток.

— Что вы костер-то раскочегариваете?! — вдруг почти на крик сорвался Юра. — И так вечер теплый!

— Да я ведь не для жару, — растерялся профессор. — Это я тьму разогнать. А то не по себе как-то. Что это вы так нервничаете?

— Ничего я не нервничаю! С чего это вы взяли!

— Так где паренек? Не видели?

— Я за ним не слежу. — Ростовский отвернулся от огня.

— Юрочка… А дело-то уж к ночи идет… — Профессор между тем поглядывал на Ростовского несколько испуганно.

— И что?!

— А сыщик наш все не появляется.

— Хм-м… Он вообще — что-нибудь сказал, когда уходил? — хмыкнул Юра.

— Сказал, что пойдет к реке…

Профессор помолчал.

— Может, и нам?

— Что — нам?

— К реке сходить?

— Ну идемте, идемте… Пока не стемнело, — вздохнул Юра, — если вам так хочется. Экий вы беспокойный, профессор.

— Фонарь взять?

— Возьмите. Хотя я не собираюсь там до темноты шататься.

* * *

Королевича нигде не было.

У воды стояли, причем аккуратно — носком к носку, как в прихожей педантичного человека, его ботинки.

Самое удивительное, что на них по-прежнему не было ни пылинки. Они сияли так, как будто их только вытащили из магазинной коробки, развернув шуршащую папиросную бумагу.

— Жуть какая-то… — пробормотал профессор. — Он что же — утонул?

— Выходит, утонул.

— А ботинки-то почему такие чистые?

— Ботинки?

— Ну да! Он что — летал, а не ходил?! Нет, тут что-то уже сверхъестественное.

— Ничего «сверх»! Просто есть такие «маньяки чистых ботинок», они постоянно носят с собой губку и то и дело протирают ботинки. Так же, как другие моют руки.

— И?

— Что «и»?

— Парень собрался купаться, снял ботинки, почистил по привычке, по инерции, поставил…

— И?

— Ну и пошел купаться.

— И?

— И утонул, профессор! Ну что тут не понять! Нередко люди умирают от разрыва сердца после купания в ледяной воде.

— Странно, конечно, все это. — Профессор искоса поглядел на Юру. — Но тем не менее можно все-таки с некоторой натяжкой предположить и такой вариант.

— Ну вот и предположите!

— А где же его одежда?

— Не знаю! Вы задаете слишком много вопросов.

— Вообще-то он боялся купаться, — заметил профессор. — Я знаю, он мне говорил.

— Ну вот видите.

— Ничего я не вижу.

— От страха, наверное, и утонул. Так оно и бывает.

— Как?

— Чего боишься, то и случается.

— Он не утонул.

— Вы что — думаете иначе?

— Думаю.

— Вы чего это? — возмутился Юра. — Уж не меня ли подозреваете?

— Да нет же! Я и не думал, Юра, ничего такого.

— А смотрите на меня так, как будто подозреваете, что это я сыщика утопил.

— Ну, Юрочка… Вообще-то это напрашивается. Если честно: он ведь вам мешал? Сознайтесь?

— Вы что, следователь, чтобы мне сознаваться?!

— Нет, но…

— Ах, так! Ну тогда и я выдвину версию!

— Да?

— Ничего он не утонул! И ботинки эти — для того, чтобы мы на них «зациклились», заострили внимание. Он оставил их у воды, чтобы первым делом именно это нам и пришло в голову: утонул! А сам он где-то здесь. Верней, не он, а она.

— Она?!

— А вы что, не догадались? Одни усы чего стоят — точно приклеенные.

— Юра, о чем вы толкуете? Я просто не понимаю.

— Это Эмма.

— Эмма?

— Да. Ее сестра. Переоделась… Навешала Приходько лапши на уши. Прокралась коварно в наши ряды. Вы же видели ее, когда она была совсем маленькой девочкой — теперь вряд ли узнаете ее в лицо… Верно, профессор?

— Пожалуй, да — не узнаю. Хотя они ведь близнецы, должны быть похожи.

— Но вы не узнали?!

— Юра, но зачем Эмме все это?

— Может, сестру ищет?

— Но почему она мне ничего не…

— А я почем знаю?

— Хорошо. А одежда? — ехидно ввернул Горчицкий. — Почему, задумав инсценировать утопление, он — или она, как вам угодно! — не оставил рядом с ботинками одежду?

— Н-да… — Юра задумался. — Хотя! Могу и про одежду сказать! Все очень просто. Именно потому, что Эмма не утопла, ей и нужна одежда. Холодно ей без одежды, сечете? А другой нет! — горячо заметил Ростовский.

— А ботинки у нее, значит, есть запасные? — Профессор снова внимательно взглянул на Юру.

— Что это вы опять на меня так смотрите? — возмутился Ростовский.

— Как?

— Странно!

— Не понимаю…

— И понимать тут нечего!

— Ну, Юрочка… Просто эти ваши странные фантазии насчет Эммы, эти ваши объяснения насчет того, что случилось с нашим несчастным Королевичем, они как-то сами собой наводят все-таки на мысль…

— Не знаю, на что они вас там наводят, — грубо оборвал Ростовский профессора, — но я этого парня — или не парня, не знаю уж, кто он там на самом деле! — не мочил.

«Хотя и очень хотелось!» — чуть не сорвалось у Юры Ростовского с языка. Но он вовремя удержался и не произнес этой фразы.

А ведь чуть не брякнул! Чуть не спугнул профессора.

* * *

Самое удивительное, что на сей раз — по роду своей профессиональной деятельности и по складу характера постоянно лгущий — Юрочка не врал.

«Непонятная, однако, история…» — размышлял Ростовский.

Ему, действительно, надо было убрать Королевича. И Юра все последние дни думал усердно и целенаправленно, как это осуществить. Строил планы и козни. И наконец решился. И даже, взяв ружье, пошел Королевичу навстречу.

Но Юра его не убирал!

Сыщик убрался сам собой.

К своим палаткам Ростовский и профессор возвращались уже в темноте.

Неожиданно откуда-то издалека из этой темноты снова долетел знакомый уже вой…

«Странно, — подумал Юра. — Мы уйму времени тут «паримся», рыщем по всей долине, но еще так и не увидели никаких следов этого любителя повыть».

А что, если исчезновение сыщика — это и есть «следы»? Что, если все-таки это был настоящий сыщик? Никакая не переодетая Эмма Фишкис?

Да-да. Взаправдашний сыщик Королевич, который боялся ледяной воды, потому что ему нагадали, что от нее можно умереть.

Тогда почему он в нее все-таки полез, в эту ледяную воду?

«Кого я, вообще говоря, ищу?» — вдруг подумал Юра. И вздрогнул, потому что откуда-то с дальних склонов гор опять донесся леденящий кровь вой.

И стоит ли так уж стремиться «это» найти?

Что, если обнаружится вовсе не «товар», аналогичный тому, что находился в шестьдесят девятой квартире? А, скажем, что-то иное… Ведь что-то же напугало Королевича? Да так, что смертельно боящийся ледяной воды сыщик все-таки в нее попер?

А ведь он сыщик, «специалист по дикой местности», слонов не страшился. Бывалый мужик, а не дамочка слабонервная.

Значит, на берегу было что-то пострашнее холодной водички?

Юра вздрогнул от этого предположения.

А ведь такая версия имеет столько же прав на существование, сколько их имеет и версия с инсценировкой! Даже больше… Она, эта версия, по правде говоря, более складная.

Скажем… Королевич сидел на берегу: ботиночки снял, как в прошлый раз, и поставил рядом, чтобы ножки отдыхали… И тут…

Что-то его испугало… Или кто-то! Возможно, это нечто появилось оттуда, из зарослей… Сыщик стал пятиться, отступать. Зашел со страху в воду… Ну, может статься, это его и доконало. Спазм от ледяной воды — очевидно, у него действительно были плохие сосуды. Недаром во всех гаданиях есть что-то от правды — гадалки хорошие диагносты, учитывающие реальные особенности человека. Спазм… Плюс страх от увиденного. Сердце остановилось, Королевич захлебнулся.

Вот и объяснение загадки. Ботиночки остались, а сыщика нет.

Элла, кстати, пишет в дневнике, что Звездинского перед смертью тоже что-то очень испугало.

Кстати говоря!

* * *

— Профессор, а вы в снежного человека верите? — Юра присел у костра рядом с профессором.

— Это не религия, чтобы верить. Я допускаю.

— Интересно…

— Еще бы не интересно, Юрочка! Ведь, по сути дела, все, что создала природа, — игра случая.

— Как это?

— Понимаете… Не надо полагать, Юра, что эволюция — это упорядоченный процесс перехода от примитивных форм к более развитым. Надеюсь, вы так не думаете?

— Да что вы… — замахал руками Ростовский. — Ничего такого! То есть я хочу сказать: я как-то вообще об этом не слишком думал.

— Так вот, скорее всего, были некие хаотические изменения… Игра случая. Эксперименты эволюции, которые часто терпели неудачу.

— То есть?

— Например, появляется в эпоху кембрия какая-нибудь «опатиния длиннорылая» — существо с пятью вытаращенными глазами. Почему она появилась, почему исчезла и что было бы, если бы не вымерла?

— А что было бы?

— А кто это может знать?! Никто! Некоторые ученые вообще задают вопрос: а если бы пленку прокрутить повторно?

— Как это?

— Что бы случилось, если бы процесс эволюции мог быть запущен с самого начала еще раз?

— Ну? И что бы было?

— Вот вам и «ну», Юрочка… Результат мог быть другим!

— Как это?

— Так это… Сегодняшний мир животных был бы другим. И даже, возможно, радикально другим.

— Ни фига себе… А давно это было?

— Что?

— Ну кембрий этот?

— Давно.

— А-а… Это, как «парк юрского периода»?

— Юрский период — это сто-двести миллионов лет назад.

— А кембрий?

— Кембрий — пятьсот.

— Миллионов?

— Конечно. Представьте историю Земли, Юрочка, как трехчасовой фильм — так вот, мы как вид появились в этом фильме лишь в последнюю секунду.

— Кошмар!

— Вот именно! Представьте, например, что как раз в эпоху кембрия на Земле очень быстро увеличивается разнообразие форм жизни. Кроме этой «опатинии длиннорылой», еще огромное количество вариантов…

— А вы откуда знаете?

— Это можно проследить по окаменелостям, найденным в знаменитом карьере Берджесс-Шейл.

— Как вы сказали?

— Берджесс-Шейл еще называют каменной «летописью» кембрия. Понимаете, в Британской Колумбии, в одном-единственном карьере, в толще сланцев учеными были найдены десятки тысяч окаменелостей… Разнообразие очертаний и телесных форм поразительное! В то время на Земле произошло нечто вроде «взрыва»…

— Да ну?

— Однако при этом происходили и вымирания. Причем явно случайного характера… И уж что осталось, Юрочка, то осталось, понимаете?

— Не очень.

— Вывод, по сути дела, ужасен. Уцелевшие животные выбраны эволюцией скорее случайным образом, чем согласно какому-то предопределению! Понимаете, если бы процесс мог быть запущен с самого начала, маловероятно, что сохранились бы те же самые группы животных. Вы понимаете, что это означает?

— А что?

— А то! Весьма вероятно, что вид хомо сапиенс никогда бы не появился. Такой вывод кажется неизбежным, как бы это ни было вам неприятно!

— Мне? — Юра пожал плечами. — Да я-то что…

— Впрочем, если у вас есть пылкое желание узнать побольше о мягкотелых животных кембрия и их роли в эволюции, то я лично с удовольствием потолкую с вами на эту тему.

— Нет-нет, спасибо, профессор. Как-нибудь в другой раз. Вообще мне лучше что-нибудь поближе.

— Поближе?

— Ну по времени поближе… Например, когда наши предки были уже не «с пятью вытаращенными глазами», а когда — мы больше на людей стали похожи.

— Ну недаром одна из версий, объясняющих существование снежного человека, именно такая.

— Какая?

— Эксперимент эволюции, потерпевший неудачу. Тупиковая ветвь развития.

— Значит, эти снежные люди — они что же, появились, а потом вымерли?

— Возможно.

— Но как бы не все?

— Как бы да. Если упорно циркулируют по миру истории о том, что кто-то что-то видел и кого-то встречал, то да.

— И каков он, этот «северный олень»?

— Ну… Йети, по описаниям, которые, наверное, и вы, Юра, встречали в газетах, печатающих рассказы «очевидцев», например, оставляет огромные следы. Он огромен и невероятно космат. В общем, некто между гориллой и человеком. Некоторые исследователи даже писали, что это уцелевшие неандертальцы… Чудом уцелевшие, как динозавры на плато в «Затерянном мире» Конан Дойла.


Юра слушал профессора и то и дело возвращался мыслями к «неопознанному существу», обнаруженному в квартире номер шестьдесят девять. К этому «муму», как он сам про себя его называл.

Нет, «не тянуло» существо на снежного человека. Во-первых, не дотягивало по размерам. Йети огромный. А существо, обнаруженное в квартире номер шестьдесят девять, было самых обыкновенных, человеческих размеров. И, в общем, не слишком похоже на йети — во всяком случае, такого йети, которого Юра видел в рекламном ролике сыра «Хохланд».

Что и хорошо, поскольку заказчик в Москве ждет кондиционного «товара». «Товара», который подойдет для человеческих запчастей.

Но, может, тут, в Прекрасной долине, есть и то и другое?

И это «другое» Королевича испугало.

Возможно, и впрямь это нечто появилось откуда-то из зарослей… Сыщик стал пятиться, отступать. Зашел со страху в воду… И привет! Спазм от ледяной воды. Сердце остановилось, Королевич захлебнулся.

Но тогда рано или поздно должен всплыть труп.

— А вы не думаете, профессор, что Королевича кто-то сильно напугал? — произнес вслух — озвучил версию — Ростовский.

— Неизвестное существо? — Горчицкий отложил свой блокнот и внимательно посмотрел на Юру.

— Да!

— Ну не знаю, не знаю… Должны были бы ведь остаться какие-то следы.

— Будем искать! — оптимистично, как Никулин — о халатике с перламутровыми пуговицами в «Бриллиантовой руке», объявил Юра.

«Как бы то ни было, снежный человек, вообще неизвестное чудовище, якобы обитающее в Прекрасной долине, — это очень удобно, — подумал он. — Ведь на чудовище можно многое списать».

Тем более что, как выяснилось, профессор Горчицкий не отрицает такой возможности.

Юре казалось, что он очень искусно подвел профессора к этой мысли и усыпил его бдительность. Возможно, теперь профессор перестанет подозревать Юру и бояться его.

Собственно… задача как бы упростилась сама собой. Сыщика больше нет.

Остается только профессор.

И хорошо, что Горчицкий сам посоветовал Юре не расставаться с ружьем.

Поэтому при первом же удобном случае… Что тут хитрить, мудрствовать и что-то изобретать! Один меткий выстрел. И еще один — контрольный. Ведь свидетелей все равно нет… И представители закона тоже отсутствуют на этой территории. Как и сам закон. Дикая местность, дикие правила.

Есть одно только «но». Юра никогда прежде не убивал. И на самом деле, он не уверен, что сможет это сделать.

Эта неуместная тонкокожесть и чувствительность вдруг обнаружились, когда Юра пошел в прошлый раз с ружьем навстречу Королевичу — с четким намерением того убить. Но…

Вот ведь оно как получается… Собирается человек разбогатеть любым способом, готов на все. Да не так это просто, оказывается. Одно дело думать, что ты готов на все, а совсем другое — сделать это все.

А вдруг он, Юра, не сможет «убрать» старика?

Надо же, какое нелепое обнаружилось препятствие… Прямо-таки интеллигентская какая-то нерешительность! А ведь Юра прежде думал, что ее, нерешительность эту, писатели придумали. А в жизни так: решил кого-нибудь кокнуть — и кокнул! Задумал и исполнил. Ан нет… Что ж получается, не всем эта простота — подумал и кокнул! — дана? Наверное, потому и разбогатеть дано не каждому.

Однако вот что следует сделать… Юра взял в руки ружье и задумался.

Нужно стрелять издалека, когда ему не видно будет лица Горчицкого… На расстоянии человек уже воспринимается не как человек, а как нечто. Мишень. Если не в упор, а на расстоянии, то он, наверное, сможет. Правда, в таком случае трудней попасть в цель и больше шансов промахнуться. А если попытка не удастся, то это, конечно, вспугнет профессора. Но… нет, в упор — рука не поднимается!

Нужно дождаться такого момента, когда профессор пойдет, скажем, за водой, а Юра тогда спрячется вон за тем камнем и с расстояния метров в сто… Да, нужно подождать такого момента.

* * *

На следующий день с утра профессор и Юра предприняли попытку отыскать тело Королевича. Если он действительно утонул, тело должно было всплыть…

Утро было хмурым. Над Прекрасной долиной нависли тяжелые, пропитанные влагой тучи.

— Дождь, наверное, скоро будет, — заметил Горчицкий. — Может, не ходить?

— Не сахарные, — возразил Юра. Загадка исчезновения Королевича не давала ему покоя. Если бы они обнаружили труп сыщика — это бы кое-что, возможно, прояснило!

— Промокнем… — вздохнул профессор.

— Промокнем — вернемся и посушимся. Да и не факт, что промокнем. Когда еще польет! Дождь, может, к вечеру только соберется.

— Ну как знаете… Я готов.

Они прошли вниз по течению реки, осматривая берега. Рассчитывая, что, может быть, тело утопленника зацепилось где-нибудь за корягу или его прибило течением к берегу.

Так они дошли до того самого места, где вода уходила вниз, скрываясь в толще горного массива, и становилась подземной рекой. Здесь начинались пещеры…

Некоторое время можно было еще продвигаться вперед под естественными сводами пещеры — и даже идти в полный рост.

— Смотрите! — вдруг прошептал профессор, указывая куда-то наверх.

Юра задрал голову. На скале, нависшей над водой, ясно были видны какие-то изображения.

— Ну-ка посветите фонариком! — попросил Ростовского профессор.

Тот направил луч фонаря на неровную, шероховатую поверхность скалы.

— Юра, я вас поздравляю! Вас, себя и всю науку в моем лице! — торжественно произнес профессор.

— Ну что такое?

— Это самые настоящие наскальные рисунки!

Профессор огляделся по сторонам:

— Обратите внимание на эту площадку! — обронил он.

Юра обратил…

Узкое ущелье, по которому они шли, действительно, выходило на небольшую круглую площадку.

— Вы понимаете, Юрочка?

— И что я должен понимать?

— Эта площадка вполне может служить местом для сборищ… Ритуальных, например… Ведь наскальные рисунки часто носят именно ритуальный характер!

— Сборищ кого?

— Эти изображения… — продолжал профессор, по-видимому, пропустив Юрин вопрос мимо ушей и увлеченно вглядываясь в рисунки на скале. — Возможно, они недавнего происхождения!

— Так, на скалах же эти… только древние люди рисовали, — заметил милиционер.

— Необязательно, что древние…

— То есть?

— Если сознание на примитивном уровне, то такой способ самовыражения вполне… В общем, это все вполне возможно! Я видел, например, в Африке наскальные рисунки животных племени Бхаванга Банга — фламинго, жирафы, буйвол…

— Что за племя такое? Вымершее?

— Да в том-то и дело, что нет. Реально существующее. Когда мы спросили местных охотников, знают ли они, кто это нарисовал, они так и ответили: «Бхаванга Банга!»

— Бхаванга Банга, Мумба-Юмба… — пробормотал милиционер. — А здесь-то кто нарисован? — поинтересовался Юра, тоже вглядываясь в рисунки. — Каракули какие-то… На фламинго не похоже. Правда, я этих фламинго и не видел никогда…

— Ах, ах… — вдруг разахался профессор. — Смотрите, голубчик! Удивительно! Такое ощущение, что это — пусть неуклюже, не слишком искусно, — но это изображены обыкновенные домашние животные!

— Да?

— А вот и люди…

— Какие-то они странные… — заметил Юра, еще пристальней вглядываясь в «каракули» на скале. — Мужики, что ли?

— Да, присутствуют фаллические признаки… Несомненно. Это, кстати, тоже характерно именно для ритуальных изображений.

— А что еще характерно для ритуальных изображений? И вообще… Чем это все нарисовано? — вдруг подозрительно поинтересовался участковый. — Уж не краска ли, извините, производства Ярославского лакокрасочного завода?

— Сейчас посмотрим…

И профессор внимательно, достав лупу из кармана, стал изучать рисунки.

— Поглядим-поглядим… Может, это глина? — пробормотал он.

— Глина?

— Нет, не глина… Скорее всего, это какой-то темный порошок… Природного происхождения.

— Какой еще порошок?

— Ну, например, некоторые дикие племена извлекают такой порошок из грибов-дождевиков, чтобы раскрашивать свои боевые щиты.

— А это что? — Юра вытаращил глаза. — Что это тут, елы-палы, нарисовано?

— Где? — Профессор близоруко прищурился. — Ах, вы про этот рисунок…

— Это что же он такое делает, тип этот?

— Что делает? — Профессор задумчиво наклонил голову набок, разглядывая рисунок на скале. — На мой взгляд, этот тип… точнее сказать, это существо терзает свою жертву. Обедает, так сказать!

— Чего-чего?

— Да, да. Несомненно! — Профессор прищурился, вглядываясь в наскальное изображение. — Сцена весьма недвусмысленна.

— Чего?!

— Я говорю, нет сомнений, Юрочка: здесь изображен акт каннибализма.

— Канниба… Что?

— Людоедства, Юрочка!

— Вот ведь чертовня какая…

Ростовский, поеживаясь, оглядел пещерные своды, окружавшие площадку.

— А как вы думаете, это…

— Вас волнует, отражает ли это примитивное искусство действительность? Или это вымышленная — другая — реальность?

— Вот-вот! Это я бы очень хотел понять.

— Я думаю… Видите ли, для примитивного мышления характерна все-таки детская непосредственность. Что вижу, так сказать, то и рисую, так сказать.

— Вот оно что…

— Знаете ли, как у представителей наших малых народов, например: чукчей, эвенков… Что вижу, о том и пою. Вот, мол, еду, кругом снег, сейчас поймаю кого-нибудь и…

— И съем!

— Вот-вот.

— Так, значит? О чем подумал, то и нарисовал? Мечту о сытном обеде, например?

— Как вы сказали? — повысил голос профессор. — Говорите громче, Юрочка, — я вас что-то плохо слышу!

— Говорю, изобразили мечту о сытном обеде!

— А-а-а.

— А что это вы вдруг стали плохо слышать?

— Что вы говорите, Юрочка? Говорите громче, а то шум воды все забивает.

— Шум воды? — Ростовский тоже повысил голос, почти переходя на крик.

— Ну да! Слышите, как река шумит?!

— А ведь еще недавно нам не приходилось кричать! Мы говорили нормальными голосами, профессор. Откуда этот шум?

— Откуда, откуда… От реки, разумеется!

Юра взглянул на поверхность воды в подземной реке.

Она была теперь какого-то странного красноватого цвета. Будто наполнена кровью. И уровень ее существенно поднялся. Теперь это был почти бурный поток — полноводная река, которая несла с собой траву, листья, волокла ветки, какой-то мусор… Мимо проплыла тушка дикого кролика.

— По-моему, нам надо смываться! — Профессор, наверное, от волнения заговорил Юриным языком.

— Смываться?

— Вы что, не видите?

— Что происходит?

— Там в долине идет, наверное, настоящий ливень — уровень в реке поднялся.

— Ни фига себе — попали! — осенило наконец милиционера.

— Побежали, Юрочка! Нам надо срочно уносить ноги.

Подземная река и в самом деле становилась все полноводнее: еще немного, и начнется настоящее наводнение. И поток воды просто захлестнет их в этой пещере.

Убегая, Юра оглянулся на рисунки.

Какая-то смутная догадка вдруг кольнула его… Но необходимость экстренным образом спасаться тут же отвлекла его, не дала возможности зацепиться за эту промелькнувшую было мыслишку.

Ростовский, увы, дал ей «убежать». Поскольку нужно было срочно убегать самим!


Горчицкий и Юра еле успели выбраться из пещеры. В долине бушевал настоящий ливень. Просто потоп.

Они вмиг вымокли до нитки.

— Хорошо, что мы зашли не слишком далеко! — подвел итог этому путешествию запыхавшийся милиционер, когда они уже торопливо шагали вдоль русла взбесившейся реки к своими палаткам.

— Слишком далеко вообще никогда не надо заходить, — как-то чересчур многозначительно заметил Горчицкий.

— О чем это вы? — Ростовский оглянулся на ковыляющего позади профессора.

— Да так… Просто!

— Просто ничего не бывает, — пробормотал Юра.

И давешняя мыслишка, мелькнувшая было и убежавшая, вновь посетила подозрительный ум милиционера.

* * *

«Почему все-таки не всплыл труп Королевича?» — вопрос этот по-прежнему вносил смятение в поредевшие ряды обитателей Прекрасной долины.

И куда он вообще делся?

Как только погода установилась, Юра и Горчицкий еще и еще раз обследовали место на берегу, где «нашлись» ботинки сыщика.

Основная нагрузка, конечно, пришлась на милиционера.

— Ну как, Юрочка? — подслеповато щурясь, интересовался то и дело профессор.

— Да никак…

— Ничего? Следы борьбы? Обрывки одежды? Сломанные ветки? Неужели ничего?

— Абсолютно!

— Странно… Как будто его проглотили. Надо же! Никаких следов.

— Да… Исчез бесследно.

— Так вы думаете, Юрочка, Королевича что-то испугало?

— Выходит, что так. Я думаю, ему пришлось отступать в воду…

— А кто-то, стало быть, надвигался?

— Наверное…

— Ну и кто?

— Откуда я знаю! Не видели мы ведь на берегу никаких следов. Скажем, отпечатков лап с когтями, оставленных каким-нибудь гигантским йети, или чего-то похожего…

— Или совсем даже непохожего…

— То есть?

— А вы припомните, Юрочка! Здесь ведь был в прошлый раз такой странный след. Такой след, как будто…

— Да! Точно… я вспоминаю. Как будто что-то проволокли… Тело, например.

— Безжизненное?

— Ага…

— А может, кто-то прополз?

— Прополз?

— Да!

— Ну а это вы к чему?

— Да след этот странный очень был. Словно червь гигантский прополз…

— Да ну вас!

— А помните, Элла пишет про «нечто белесое», червю подобное. Ночью это «нечто» скользило по горным уступам и исчезало в расселинах и пещерах.

— Ну? И что?

— А то… Могу вам, Юра, сказать: миллионы лет эволюции — это огромный путь. Но в строении тел всех высших организмов все равно угадывается структура червя — трубки внутри трубки! — складывающаяся из сегментов. Просто в процессе эволюции разные сегменты соединились между собой, чтобы создать человека: голова, грудная клетка, таз, а также талия и шея.

Горчицкий осторожно прикоснулся к своему горлу, очевидно, чтобы наглядно проиллюстрировать это утверждение.

— Значит, мы — большие червяки? — немного огорчился Юра.

— Нет, ну что вы! Структура человеческого тела, конечно, сложна и дифференцированна. Однако…

— Что? Опять «эксперимент эволюции, потерпевший неудачу»? «Тупиковая ветвь развития»?

— Ну…

— Так, значит, если мы не видим на берегу отпечатков когтистых лап, то… Жуть какая-то!

— В самом деле… Представьте, что это гигантский червь…

— Угу. Который еще и воет. Этакая славная скотинка!

— Ну, например, некоторые подводные реликтовые животные, такие, как «морские коровы», по свидетельствам рыбаков-очевидцев, издают пугающие трубные звуки.

— Да ну вас, профессор. — Юра пренебрежительно махнул рукой.

И в это время издалека снова донесся вой.

— Кстати, вам не кажется, что «этот»… Уж не знаю, кто он там! Как-то очень по-разному воет? — заметил профессор, прислушиваясь к долетающим издалека странным звукам.

— То есть?

— Я хочу сказать, что, по-моему, это существо вкладывает разный смысл в свое вытье. Разное настроение, разная информация, разные сообщения, понимаете?

— Во-во. — Юра снял с плеча ружье и снова внимательно огляделся. — Именно, что сообщения. Типа: чую, есть чем поживиться!

И Ростовский вдруг подумал, что ему вовсе больше не хочется «убирать» профессора. Перспектива остаться в Прекрасной долинке одному — наедине со всеми этими червяками и каннибалами… В общем, было как-то жутковато.

Но… Может, на то и расчет?

Мыслишка, промелькнувшая было, когда они с профессором обнаружили «наскальную живопись», вернулась снова.

— Пойдемте ужинать, профессор, — вслух произнес он. — Жрать охота. В самом деле, чего мы тут еще ищем? Ну какие после дождя могут остаться следы! — вздохнул милиционер.

* * *

Труп сыщика Королевича так нигде и не всплыл.

Зато нашлись другие трупы.

…Это был небольшой холм, сложенный из камней. Юра и профессор обнаружили его, исследуя в очередной раз окрестности вокруг лагеря.

— Сооружение, над которым явно потрудились руки человека. Не природа, — заметил Горчицкий, рассматривая странный холм.

— По-моему, это могила, — предположил Юра.

— Кажется, да, — вздохнув, согласился Горчицкий.

— Ну что, будем вскрывать?

Профессор снова вздохнул:

— Да! Я должен увидеть, кто там. Это мой долг. Мой родственный долг по отношению к Элле.

И они стали разбирать камни. Сооружение оказалось довольно серьезным — кто-то потрудился на славу. Но зато хорошо сохранились тела — их не тронули ни звери, ни птицы. Не добрались.

Сначала они нашли труп мужчины, а потом еще и женщины.

— Это не Элла… — заметил Ростовский, взглянув на останки. Зрелище было ужасным. И он поскорее отвернулся, успев заметить только длинные темные волосы.

Горчицкий тоже отвернулся от развороченной могилы:

— Какой ужас!

— Да, ладно вам, профессор. То, что мы сделали, по сути дела, называется эксгумацией.

— Ах, вот как… Как все-таки важно подобрать правильное слово! Главное хорошенько подумать — и «ужас» сразу превращается в «просто эксгумацию».

— Но кто же эта женщина, как вы думаете?

— Скорее всего, это жена Звездинского Нинель. Помните, Элла описывает в дневнике ее гибель.

— Да, да…

— Наверное, они похоронили ее здесь.

— Что ж. Труп Звездинского, как я понимаю, мы тоже нашли, — заметил Юра. — Так что задача, поставленная передо мной господином Приходько, можно сказать, выполнена. Деньги я отработал — нашел ему Оскара!

— Вряд ли он обрадуется.

— Ну что делать! Я же не обещал, что найду его живым.

— Почему они все-таки погибли? — задумчиво произнес Горчицкий.

— Откуда ж я знаю?

— В сущности… Мы почти ничего так и не узнали об этой долине. Мы не знаем, что испугало Оскара Звездинского.

— Не знаем, — согласился Юра.

— Мы не знаем, куда делся их проводник. Вам вообще-то все понятно в дневнике моей племянницы?

— Да ни хрена не понятно!

— Вот-вот… Именно так. И мы не знаем, как погиб Королевич, бывалый сыщик Королевич. Мы не знаем, что его испугало…

— Не знаем…

— Вообще-то необязательно, что пугает человека именно страшное зрелище.

— А что еще?

— Звук.

— Ах, ну да…

— Знаете, в одном французском замке есть такое для туристов представление. Вечером зажигаются в окнах замка свечи. В освещенных окнах начинают двигаться силуэты — дам и кавалеров. А маленькие микрофончики, установленные в траве, наполняют темный ночной парк цокотом копыт. Слышен шум подъезжающей кареты, звучит речь — на старофранцузском, музыка… И полная, батенька, иллюзия прежней — минус пятьсот лет! — жизни. Иллюзия… А на самом деле ничего нет. Всего-навсего звук и свет!

— То есть вы думаете, нас сознательно терроризируют этими завываниями?

— Так я не говорил.

— Но вы думаете, что такой страх именно звук нагоняет?

— Все может быть.

— А мне вот, например, не слишком страшно!

— Звуки ведь, Юрочка, бывают разные. Всякие сигналы…

— Какие?

— Например, такие, что вы их вроде бы и не слышите. Но они действуют на подкорку.

— Чего?

— Того!

— Нечего подкалывать — я необязательно должен знать все слова, которые пишут в книгах.

— Да нет, конечно… — вздохнул профессор. — Необязательно.

— Значит, вы думаете, именно звуки их могли напугать?

— Да ничего я не думаю.

— В общем, — подытожил Юра, — мы знаем, что мы ничего не знаем. Мы не знаем, почему они все погибли!

— Почему же «все»? Эллы тут нет. — Горчицкий кивнул на могильный холм. — Для меня — это самое главное.

— Неужели вы не понимаете, профессор, что ваша племянница тоже погибла.

— А что, если это не так?

— Что — не так, профессор?

— Если она не погибла?

— Вы всерьез еще надеетесь, что ваша племянница жива, профессор? — насторожился Юра.

Горчицкий молчал.

— Ужасно, Юрочка… — наконец сказал он. — Нет, я просто не могу смириться с этой мыслью.

— Придется.

— Но вдруг она все-таки спаслась и, возможно, находится где-то здесь… рядом… Недалеко…

— Если бы кто из этих троих остался в живых, он бы непременно уже дал о себе знать! — убежденно заключил Ростовский.

— Но ведь мы не нашли ее тела.

— И что же? Судя по тому, как Элла описывает в дневнике некоторые вещи, это и невозможно. Помните, тот ил, в котором лошадь утонула?

— Нет, все-таки я продолжу поиски! — Профессор покачал головой. — Я непременно продолжу поиски. Если… если Элла погибла, то я должен хотя бы по-человечески ее похоронить. Мы не смогли ее спасти, мы не можем наказать тех, из-за кого она погибла. Но мы должны хотя бы по-человечески ее похоронить.

— Ну и ищите — воля ваша, — пожал плечами Юра.

* * *

«А у меня своих дел полно! — думал Ростовский. — Или я привезу то, что заказал клиент, и получу свои тысячи долларов, или… Фигли было огород городить! То одно, то другое… А дело все откладывается и откладывается. Причем оттяжка почти уже катастрофическая!»

В самом деле, Юра так пока и не нашел свой «товар».

«Прячутся! — думал он. — Видно, Петухов первым вступил с обитателями долины в контакт. И возможно, они поначалу, не имея еще «отрицательного опыта общения», отнеслись к нему с доверием. Он кого-то приручил — проводника, кого-то похитил, увез в качестве «товара». Но теперь они боятся людей и прячутся.

Так что, господин профессор, — думал Ростовский. — Ищите, на здоровье, свою Эллу, а я буду искать то, что нужно мне».

Между тем на очереди у Ростовского был остывший кратер вулкана — гора Черная. Это было место, куда Юра еще не забирался. И Черную много описывала в своем дневнике Элла Фишкис.

Черный цвет, стекловидная поверхность лавы. Синее небо и мрачное безжизненное пространство. И этот странный запах… Ростовский огляделся — все так и было, как описывала это в своем дневнике Элла Фишкис.

А, в общем, тут было довольно удобно… Тут тебе и горячее озерко, и дымки теплые обвевают. Такое место с подогревом. В крайнем случае тут действительно можно продержаться некоторое время, даже оставшись без туристического снаряжения, без палатки и спального мешка. Не замерзнешь, по крайней мере!

Правда, в некоторых местах под коркой вулканической лавы чувствовалась гулкая пугающая пустота.

Юра присел отдохнуть. Странное все-таки место. Слишком мрачное! Он задумался.

Вообще Юра не любил тратить время на всякие там мысли, не имеющие отношения к сиюминутной жизни и не приносящие практического результата. На отвлеченные мысли. Но в данном «уголке природы» это происходило помимо его воли.

Ростовский вспомнил монологи профессора о «мчащихся Индиях».

Невероятные масштабные катаклизмы природы и Земли, о которых толковал Горчицкий, здесь представить было полегче… Если вообще предположить, что это человеку по силам и доступно.

Юра автоматически сорвал росший рядом цветок. Опять дельфиниум, кажется. Голубая тычинка, белые кружевные лепестки…

Пар, поднимающийся из расселины, был теплым и в какой-то момент даже показался Ростовскому сладковатым, приятным…

Ох, уж эти странные дымы и испарения… Правы были Элла и Оскар Звездинские — они явно действуют на психику. Ростовский, держа в руках белый дельфиниум с кружевными лепестками, вдруг почти реально увидел девушку с собачкой и грелкой на коленях. Увидел, как она рисует точно такой же цветок.

Он тряхнул головой, прогоняя дрему и видение.

Но пар, поднимающийся из расселины, был таким расслабляющим, почти усыпляющим… В какой-то момент Юра вроде бы даже задремал. И вдруг он ясно увидел девушку.

На сей раз она проходила совсем близко от него, беззвучно ступая по черному стеклу лавы, по ее гулкой поверхности.

И хотя девушка была совсем близко, она шла, не замечая его. Не глядя на него, не поворачивая головы. Она смотрела прямо перед собой пустым, безжизненным взором.

От неожиданности Ростовский потерял дар речи.

— Эй! — наконец крикнул он и вскочил на ноги.

Между тем она скользнула мимо, словно бы даже не прикасаясь к земле.

Во всяком случае, Ростовский не слышал звука ее шагов.

Она исчезла!

Юра бросился к тому месту.

Это была расщелина… трещина.

Может быть, она спряталась там? Однако у Юры было полное ощущение, что женщина не спряталась, не ушла. А именно исчезла! Растворилась.

Он посмотрел на часы.

Елы-палы… Оказывается, он провел здесь уже три с половиной часа! А ведь ему казалось, что с того момента, как он присел отдохнуть, прошло минут пятнадцать, не больше.

Он не замечал, как летит время, он не ел, не пил… Он то ли спал, то ли пребывал в каком-то странном, промежуточном между сном и явью состоянии.

Ростовскому вдруг стало не по себе.

Фигня какая-то… Странное место.

Да нет, ничего странного! Он больно ущипнул себя за руку и резко тряхнул головой, чтобы окончательно прогнать дрему.

Юра Ростовский не даст водить себя за нос!

Просто он слишком поверил в сказку про чудовище, якобы до смерти напугавшее сыщика. А первоначальное его предположение насчет Королевича ведь было пореальней!

Никакой это был все-таки не сыщик. Да и не мужик вовсе, а именно что дамочка… Только не слабонервная, а все отлично рассчитавшая.

Это была Эмма.

Королевич — это Эмма! Сестра Эллы, которая, переодевшись сыщиком, чтобы попасть в долину вместе с Ростовским, теперь прячется где-то рядом. Она инсценировала свое утопление. Чтобы исчезнуть! Поскольку эта Эмма опасалась, и не без оснований, что Юра скоро ее уберет — как ненужного попутчика.

И она спряталась, чтобы чувствовать себя в безопасности.

Тогда вопрос: А чего она бродит тут, на Черной, как неприкаянная?

Зачем появилась? А возможно, чтобы напугать. Юра ведь и так уже этого пара чудного наглотался, голова одурманена… Возможно, она появилась перед Ростовским намеренно. Понадеялась девушка, что с дури этой Юра совсем напугается — и со скалы, например, упадет!

Как бы то ни было, Эмма это или не Эмма, сюрприз, в любом случае, крайне неприятный. Юра лишь недавно порадовался, что задача упростилась и дело ему теперь придется в отсутствие Королевича иметь с одним противником.

Ан нет… Противников опять стало двое!

А что, если Эмма действует в сговоре со своим родственником Горчицким?

Ну конечно! Как же Юра об этом сразу не подумал!

Горчицкий с самого начала знал, кто такой Королевич. Не может быть, что он не узнал свою Эмму.

А она ищет здесь свою непутевую сестренку.

Нет, не так! Опечаленные родственники ищут свою Эллу, и с самого начала все было затеяно именно таким образом. Они вместе, Эмма и профессор, придумали превращение Эммы в сыщика Королевича. И все это они сделали, чтобы попасть с Юрой в Прекрасную долину…

А он, лопух, это дело прежде не просек.

* * *

Все-таки Юра рассказал Горчицкому о девушке. Главным образом для того, чтобы понаблюдать за его реакцией.

— Знаете, вы поосторожнее все-таки с этими дымами и гейзерами, Юра! — разволновался профессор. — Нет-нет, я думаю, лучше вам там, возле Черной, больше не гулять!

— Вы серьезно, профессор?

— Помните, я рассказывал вам легенду об острове Эль-Моло!

— Ну помню.

— Так вот, обратите внимание, Юрочка: обычно легенды о таких «обособленных островах жизни» имеют одно и то же продолжение!

— А именно?

— Людская молва упорно настаивает на том, что с теми, кто отваживается появиться в таком месте, как Эль-Моло или наша Прекрасная долина, непременно что-то происходит.

— Да? Что же именно происходит?

— Что-то нехорошее… Такие места опасны для людей. В случае с африканским островом Эль-Моло молва утверждала, например, что там прячется демон. Я ведь вам уже говорил! Причем никто не видел, не знал точно, как выглядит этот демон. И кто знает, действительно ли он в облике козла? А может, в каком-то ином облике?

— Например, девушки?

— Например, девушки.

— Или, скажем, то девушки, то козла? То еще кого-нибудь или чего-нибудь?

— Что ж… Возможно! — не оценил иронии Ростовского профессор. — Много масок, много обличий. Кому что привидится. А может, Юрочка, все дело в самом человеке, который попадает в такое место?

— То есть?

— Я не исключаю, что эти странные испарения в кратере Черной каким-то образом действуют на психику. Возможно, они вызывают галлюцинации. А может, воздействуют на сознание человека таким образом, что какие-то подсознательные страхи персонифицируются и в виде образов появляются перед ним.

— Не понял?

— То есть в виде страшных картинок человек видит то, что более всего не хотел бы видеть. Скажем, преступнику может являться его жертва…

— Да вы чего?!

— В конце концов, если верить вашему летчику Воробьеву, здесь под толщей грунта погребены тысячи человеческих жизней. А что происходит, когда вот так, за короткий отрезок времени, можно сказать, за считанные минуты гибнет огромное множество людей?

— А что же происходит-то?

— Представьте… Тысячи людей покидают одновременно юдоль земную и переходят в мир иной. Огромное количество энергии освобождается при этом от бренных стискивающих ее оболочек. Выплеск энергии… Колоссальный выплеск энергии, Юрочка! Понимаете?! Возможно даже, что при таком одномоментном колоссальном погребении открывается какая-то «дыра в пространстве»!

— Мне кажется, профессор, что вы просто опять пытаетесь нагнать на меня страху страшными сказками.

— А вам разве не страшно, Юрочка? — удивился Горчицкий.

Ростовский почесал в затылке:

— Да вроде нет.

— Неужели, Юрочка? Неужели вы такой смелый человек?

— Да как вам сказать, профессор… Понимаете… Не то чтобы сильно смелый. Но я ведь мент! А мент, он ведь такой, своеобразный. Его самого любой йети испугается.

— Да-да, — вздохнул профессор. — Я что-то слышал о ваших методах. Это, кажется, называется «люлей навешивать»?

— Вот-вот, именно что «люлей». И дубинкой по почкам. Если они, конечно, почки, у этого йети есть.

— Ну надо же. А посмотришь фильмы про милицию — такие хорошие люди! Просто так и хочется подружиться с милиционером.

— А вот этого я вам все-таки, как человеку, к которому испытываю некоторую симпатию, не советую. Фильмы, профессор, чтоб вы знали, они сами по себе, а жизнь сама по себе.

— Так, значит, вам, Юра, совсем не страшно? — снова удивился Горчицкий.

— Да я думаю так, профессор. Вот этот, который воет, например? Какого хрена, он тянет? Хотел бы съесть нас — уже съел бы!

— Может, он просто хочет нас прогнать? — выдвинул предположение Горчицкий. — Знаете, дикие звери часто бывают очень умны и хитры. И без нужды не вступают в схватку. Они часто ограничиваются просто угрозами.

— Прогнать? — ухмыльнулся Ростовский. — А вот этого он — или оно! — не дождется!

И Юра хитро, искоса взглянул на профессора.

И отметил, что на лице Горчицкого появилось нескрываемое разочарование!

«Что, пан профессор, не вышло напугать?»

Ростовский усмехнулся.

— Во всяком случае, спасибо за предупреждение, профессор. Я вас понял: в Прекрасной долине опасно, и лучше поскорее мне отсюда сматываться. Так?!

— Ну, в общем, конечно.

— Спасибо за заботу. Что бы я без вас делал, профессор! — вполне искренне поблагодарил Ростовский.

«Но самое главное, что я буду делать, когда вас уже не будет, — подумал он про себя. — Пора задуматься об этом. Причем вплотную. Иначе, на фига мне все это было затевать! Нетушки… Или я привезу то, что заказал клиент Петухова, и получу свои деньги, или…»

* * *

Теперь уже Ростовский вовсю подозревал, что старик ведет какую-то свою игру.

А впервые Юру в этом убедили рисунки.

Рисуночки!

«Творчество наскальное… Якобы народное, — прошептал Ростовский. — Эмма и старик знали, что я пойду вниз по руслу реки. Пойду искать труп якобы утонувшего сыщика. И они подготовились. Специально намалевали! Вот тогда-то я и понял, что мне надо быть со стариком начеку… Я понял, что эти якобы наскальные рисуночки появились совсем недавно! Возможно, перед самым нашим приходом. Ведь один хороший дождик — и вода, поднявшаяся в подземной реке, смывает эти ваши каракули. Я проверил на следующий день. Сходил! После сильного дождя рисунков как не бывало! Ха-ха… «Темный порошок… характерный именно для ритуальных изображений. Природного происхождения»! — передразнил Юра профессора. — Нагородил сорок бочек арестантов! Все — хватит дрожать и медлить!» — пришел к выводу Юра.

Ростовский проверил пистолет, заряженный ампулой со снотворным. Надо искать «товар». До прибытия самолета, кстати, остается все меньше времени. Надо найти хоть одного «муму».

И надо срочно нейтрализовать профессора. На языке профессионалов то, что Юра задумал, именуется «полной нейтрализацией».

Юра Ростовский больше не будет «ждать момента».

А в общем, пора убираться отсюда. Летчик вполне поверит в то, что старик, и так дышавший на ладан перед отлетом в долину, дал все-таки здесь — в экстремальных условиях — дуба.

* * *

Тем более выяснилось, что профессор сам подставился.

В последние дни он стал отдавать предпочтение одному и тому же маршруту.

— Что это вы зачастили на склон Двуглавой? — поинтересовался у него на всякий случай Юра.

— Удивительное место! — объяснил профессор.

— Что ж там удивительного?

— А там, знаете ли, Юрочка, просто потрясающее сочетание: альпийской флоры и растений, характерных исключительно для более жарких стран.

— И чего?

— Взглянули бы вы, Юрочка, на тамошние гигантские лобелии и крестовники. Причем, заметьте, они привлекают уйму нектарниц! Вы, кстати, знаете, Юрочка, как эти насекомые умеют маскироваться?

— Понятия не имею.

— Они собираются в гроздья и принимают форму цветка.

«Ну прямо как ты, старик, — подумал Ростовский, усмехаясь. — Ты ведь тоже умеешь маскироваться… Под одуванчик!»

— Еще, заметьте, Юра, чем выше в гору, тем ярче окраска цветов. Там та-акие пурпурные лаконосы… Просто чудо!

— Цветы, что ли? Так я обязательно приду посмотреть!

* * *

Когда Юра появился на склоне Двуглавой, профессор был занят тем, что задумчиво разглядывал колючие заросли кустарника.

Причем Ростовский обратил внимание, что один из этих кустов был покрыт мелкими красными ягодами.

— Что это вы делаете, профессор? — поинтересовался Ростовский.

— А-а, так…

— Так?

— Чисто ботанический, научный интерес. Я ведь вам, кажется, говорил… Здесь, знаете ли, встречаются довольно необычные растения. Всегда, знаете ли, завидовал ботаникам…

— Ботаникам?

— Да! Знаете, у меня однажды в экспедиции шофер был… Любопытный такой парень.

— Что за парень?

— Ну, шоферы, знаете ли, обычно довольно болтливы. Все в экспедиции работают. А шоферу, в общем-то, делать особенно нечего: привез — отвез… А все остальное время — свободен. Вот они и маются от безделья: знай, покуривают и треплются… Болтают!

— Ну и чего?

— А этот все шутки шутил. Ну что это, мол, у вас, говорит, за экспедиция такая, у геологов? Камни да грязь. Да пыль! Вот у ботаников жизнь! Цветочки, лепесточки… Красота! Одна только у ботаников печаль — коровы! «Вот однажды, — говорит Вася, — в одной экспедиции, где я шоферил, корова приблудная все гербарии съела! Подошла, понимаешь, коварно, незаметно какая-то отбившаяся от колхозного стада корова — и съела все собранные ботаниками растения. Устроила для науки настоящую катастрофу!»

— А что — правда? — усмехнулся Юра. — Так и было?

— Ну правда, наверное… Чего ж ему, шоферу тому, было врать?! — тоже усмехнулся профессор. — Так вот… «Конечно, — говорит Вася, — в этом смысле вам, геологам хорошо… Никакие вам коровы не страшны. Камням-то что будет?!»

— Вася этого шофера звали?

— Или Федя… Уж не помню. Не в том дело. Я к чему вам это все, Юрочка, рассказываю…

— К чему?

— Так вот, Юрочка. Я так же, как тот шофер, всегда считал, что настоящая-то красота — она у ботаников!

— Правда?

— Точно! Цветочки, лепесточки… Красота, одним словом! Но не всегда, увы, мы можем делать то, что хотим. Я вот стал геологом, а не ботаником. И хорошо, если в старости есть возможность наверстать. Верно?

— Ну правильно, наверное… Откуда я знаю? Я ж еще до старости не дожил.

— Ну придется вам тогда поверить мне на слово, — усмехнулся профессор.

— О'кей. Верю, — рассеянно произнес Юра, почти уже не слушая более бормотание Горчицкого.

Он снова думал о своем.

Исследовав тропинку, по которой профессор поднимался в гору, чтобы удовлетворить свой «чисто ботанический интерес», Юра вернулся в лагерь. И нашел среди рыболовной снасти самую тонкую леску.

«Надо непременно попробовать этот «вариантик», — думал он.

И на следующий день, пока профессор готовил обед — была его очередь дежурить по лагерю, — Ростовский натянул леску поперек тропинки. На том самом месте, где она проходила над обрывом.

«Может, конечно, это и не сработает… — думал Юра. — Но и не помешает! Чем больше вариантов, тем лучше. К тому же и мне ничего в себе не надо будет «переламывать»! Все произойдет само собой. А то вдруг и правда в решающий миг рука у меня не поднимется старика — того?»

* * *

Это было совсем некстати, но к вечеру Ростовский вдруг почувствовал себя больным.

— Что-то меня бьет озноб, — пожаловался Юра профессору.

— Ну примите лекарство, — посоветовал Горчицкий. — Вдруг это малярия?

Он покопался в аптечке и протянул Ростовскому упаковку с таблетками.

Юра с подозрением оглядел таблетки.

— «Ме-па-кри…» — начал читать он по слогам.

— Это от малярии.

— Да?

— Только осторожнее.

— Почему?

— Понимаете… Приступ-то малярии это лекарство, конечно, блокирует. Но могут быть последствия. Одни больные начинают заговариваться, другие буйствовать, третьи теряют память. Короче, побочные действия.

— Ах, вот оно что.

— Помню, в молодости один парень схватил даже револьвер после дозы этих таблеток и стал нам всерьез угрожать.

— Да что вы?!

— Да… Дело, как сейчас помню, происходило в…

«Н-да… Только память потерять мне не хватает! — думал Ростовский, не слушая разглагольствования любящего потрепаться старика. — На хрена мне эти действия побочные…»

Он положил таблетку на язык. Набрал в рот воды… А когда профессор отвернулся, выплюнул все это, зайдя за палатку.

«Я сделаю «это» сегодня ночью… — вдруг решил он. — Леска — сама по себе. А «это» — само по себе. В темноте ведь тоже лица не видно!»

К тому же если задуманное сорвется — у меня есть хорошая отмазка… объяснение. С этим мепакрином — от которого с ума сходят!»

* * *

Юра открыл глаза и прислушался к стариковскому храпу.

«Кажется, профессор спит», — решил Ростовский.

Он осторожно вылез из мешка. Тихо взял винтовку, которую уже с вечера держал на взводе.

И, не включая фонаря, на коленях пополз к тому месту, где спал Горчицкий.

Тьма была полная. Юра ориентировался только по храпу.

«Как бы мне не споткнуться о старика…» — думал он, осторожно пробираясь в темноте вперед — на храп!

Остановило Ростовского нечто холодное, стальное, упирающееся ему в живот…

— Вы чего, профессор?

Глаза наконец привыкли к темноте, но Юра уже без помощи зрения понял, что это такое.

В живот ему упиралась винтовка. И так же, в упор, своими пронзительными, похожими на винтовочное дуло глазками смотрел на него профессор. Бодрствующий, а отнюдь не спящий профессор Горчицкий.

Старик больше не храпел. Точнее, не издавал того фальшивого храпа, который столь искусно ввел Ростовского в заблуждение, убедив его в том, что «одуванчик» якобы крепко спит.

Как выяснилось, старик не спал, а с большим, по-видимому, интересом наблюдал за Юриными перемещениями по палатке.

— А вы чего? — невежливо вопросом на вопрос ответил Горчицкий Юре.

— Я ничего.

— Это вы-то «ничего»?! — Профессор кивнул на винтовку, которую Ростовский держал в руках.

— Да я… это… лекарство ваше принял! — нашелся Юра. — Побочные действия! Сами рассказывали, как тот парень размахивал револьвером после вашего этого… Как его? Ме-па-кри…

— Мепакрина.

— Во-во! Вот и я тоже… разбушевался. Простите великодушно больного, сам не ведал, что творил! Звиняйте, профессор.

— Ой ли?

— И «ружо» уберите, дяденька, — взмолился Юра. — А то вы мне уже кишки насквозь почти проткнули!

— Да что вы, Юрочка? А вдруг у вас опять будет приступ буйного помешательства? И вы снова начнете с винтовкой по палатке слоняться?

— Да нет же, профессор! Я уже пошел на поправку. Клянусь! Уже практически пришел в себя. Вы меня прямо-таки излечили. Можно сказать, в чувство привели!

Юра скосил глаза на по-прежнему упирающуюся ему в живот винтовку.

— Вы думаете? — недоверчиво переспросил Горчицкий.

— Уверен!

— Вам, может быть, все-таки срочно нужна медицинская помощь?

— Ну хватит же издеваться, профессор. Убирайте свою «помощь»! Говорю вам: это лекарство на меня так подействовало. Я, разумеется, не собирался вас убивать!

Ружье Горчицкий все-таки убрал…

Однако теперь Юра постоянно чувствовал на себе его подозрительный взгляд.

* * *

Правда, к Юриному счастью, наконец «сработала» натянутая леска.

Они поднимались на склон горы Двуглавой… Юра с некоторых пор стал сопровождать Горчицкого в его «ботанических» прогулках.

На сей раз он предусмотрительно пропустил старика вперед.

Милиционер даже гипнотизировал его взглядом, «дырявя» спину: ну давай, давай…

И старик споткнулся.

С криком покатился вниз.

А Юра выждал немного… Подождал, когда крики окончательно затихнут, и стал спускаться вниз.

Неужели дело сделано?!

Увы! Горчицкий сидел внизу жив-живехонек. Именно сидел, а не лежал в виде безжизненно распростертого тела. Одежда на нем, правда, была порвана, сквозь прорехи сочилась кровь — видно, старик здорово ободрался об острые камни, когда катился вниз.

Но… Юра даже не смог скрыть кислой гримасы разочарования. Давать дуба профессор явно не собирался!

«Просто Кащей Бессмертный какой-то…» — вздохнул про себя Ростовский.

— Ну как же вы так, профессор? Экий неловкий! — вздохнул Юра — Смотреть надо под ноги-то. Очки, что ли, забыли надеть?

Юра протянул руку.

— Давайте, помогу…

Охая, ойкая и потирая ушибленные бока, Горчицкий с трудом поднялся на ноги.

Юра помог ему добраться до лагеря… Поскольку Горчицкий, даже в таком состоянии, не расставался с своим заряженным ружьем.

* * *

— Ну как вы? Поправляетесь? — первым делом поинтересовался на следующее утро, едва проснувшись, Ростовский.

— Да плохи мои дела, Юрочка… — простонал профессор.

— Что так? — едва сумел скрыть свою радость милиционер.

— Что-то все мои раны и ссадины, Юрочка, воспалились! У меня, кажется, даже температура поднялась, — с трудом произнес профессор.

— А может, вам того — на лечение податься?

— Какое еще тут может быть лечение, Юрочка?

— Я имею в виду — на воды податься?

— То есть?

— К источнику сходить не желаете? Помните, на Королевиче все как на собаке зажило от серной воды.

— А что? — обрадовался профессор. — Пожалуй, это идея…

— Вот я и говорю!

— Надо попробовать.

— Давайте я вам помогу.

Юра встал на ноги и заметил, что Горчицкий в ту же секунду вздрогнул, положил руку на винтовку и подвинул ее к себе поближе.

«Он меня подозревает и боится!»

— Хотите, я сам вам принесу этой целебной воды? — с самыми теплыми интонациями в голосе, на какие был только способен, предложил Ростовский. — Ну куда вы, такой слабый, потащитесь?

И профессор благодарно согласился.

* * *

Вода из источника, которую Юра принес в канистре, подействовала. Раны профессора стали подживать.

Он немного повеселел. И перестал так судорожно хвататься за винтовку при виде Юры.

Уже через день он объявил:

— Может, мне полное омовение в этом источнике совершить? Пойду-ка я схожу туда сам. Как вы думаете, Юрочка?

— Совершите, совершите омовение, — подбодрил старика Юра.

— Вообще-то я видел когда-то подобный источник в Кении, — заметил профессор. — Так там, Юрочка, женщины даже забеременеть от такой воды могли.

— Ну, надеюсь, вы обойдетесь без этого.

Хихикая и немного хромая, Горчицкий ушел к целебному источнику…

«Пошел на лечение… как старый больной медведь! — Юра задумчиво смотрел ему вслед. — Пошел за живой водой и молодильными яблоками. Надеется, старый, расцвести!

Ну цвети, цвети… Ходи, ходи! Недолго тебе осталось».

Надо было срочно придумывать что-то еще. И Юрины мысли уже обратились к тарзанке.

«Это хорошо, если Горчицкий повадится к источнику, — думал Юра. — Это открывает новые возможности».

И ими, этими возможностями, следовало незамедлительно воспользоваться!

* * *

Тем более что с некоторых пор Ростовский отчего-то вдруг стал чувствовать себя не вполне здоровым…

Сначала Юра не обращал на это внимания. Но некоторые симптомы с каждым днем становились все очевиднее. У него часто болела голова, схватывало живот, поднималась температура.

И это было для него, стопроцентного здоровяка, абсолютно новым ощущением.

«Может быть, старик травит меня? — думал Ростовский. — Ведь все очень просто — он сам меня боится. Подозревает, что это я убрал Королевича. И вот теперь, спасая свою жизнь, старпер хочет от меня избавиться? А ведь другого способа избавиться от меня, как отравить, у него нет. Отрава — вот единственное, что ему доступно!»

С этого дня Юра ел только то, что уже попробовал профессор, — можно сказать, питался с ним из одной тарелки! Кроме того, он никогда не терял из виду свою кружку с чаем или кофе: «Как бы чего ни подсыпал старик!»

* * *

Однако лучше Ростовскому не становилось.

Однажды он уже с трудом смог подняться. Голова раскалывалась, а в желудок будто заколачивали раскаленный гвоздь. За весь день Ростовский почти ничего так и не съел. Отказался и от замечательного супа, который опять сварил Горчицкий. Открыл лишь банку консервированной кукурузы. Посмотрел и выкинул.

К вечеру головная боль немного поутихла.

А следующим утром Юра проснулся жутко голодным. И словно бы уже не таким больным.

Профессор очень кстати уже заварил кипятком концентрат овсяной каши в двух мисках…

— С яблоками? — обрадовался Ростовский.

— С яблоками, Юрочка. Как вы любите. — Он протянул Юре миску.

Ростовский взял ее в руку, поднес ложку ко рту и вдруг остановился.

Подозрительно взглянув на профессора, который уже начал есть из своей миски, он предложил:

— Нет, давайте поменяемся!

Юра отдал Горчицкому свою нетронутую порцию и взял его — проверенную! — миску.

Ростовский жадно съел кашу.

Через час боли начались снова.

Профессор же вел себя как ни в чем не бывало. Даже как бы помолодел еще больше. Порхал и чирикал…

«Если он меня травит, — думал Юра, корчась от боли, — то как?»

И вдруг сквозь зыбкое горячее марево, поднимающееся над костром, он ясно различил силуэт.

Девушка! Опять…

Но, если рядом с Черной можно было предположить, что девушка — это видение, галлюцинация, вызванная действием испарений, то здесь-то она откуда взялась?

— Вы видите? — позвал Юра Горчицкого, сидевшего с блокнотом чуть поодаль. — Вот она, профессор! Вот снова она! Вы видите ее?

— Кого?

— Девушку!

— Девушку?

— Да! Эмму… А может, не Эмму… — Ростовский обхватил голову руками. Она болела так, как будто ее стиснуло железными обручами.

— Юра… — Горчицкий покачал головой. — Я никого не вижу!

— Не может быть… Она только что была здесь… Стояла вот там!

— Ах, ты… Ну надо же беда какая! — запричитал профессор. — Совсем вы, Юрочка, у нас расклеились!

* * *

Милиционер опять целый день ничего не ел, и опять ему вроде бы стало полегче.

Новое объяснение, которое теперь вдруг пришло Ростовскому в голову — насчет девушки, — было несколько странным… Но оно все равно пришло Юре в голову!

«Это не Эмма, — думал он, лежа у костра, укрытый двумя одеялами. — Что, если это сама Элла?!»

В конце концов, они так и не обнаружили ее трупа, в отличие от захороненного тела Нинель Звездинской.

Конечно, дневник Эллы Фишкис обрывается буквально на полуслове. Но тем не менее его автор вовсе нигде не утверждает, что ей грозит какая-то опасность.

Поэтому… Откуда, собственно, известно, что Элла погибла?

А если нет?

Что, если появляется именно она?

Тогда почему она прежде не давала о себе знать? Да и сейчас, прямо скажем, девушка не проявляет особой общительности. Может, она боится?

Петухов ее напугал, и, возможно, она теперь думает, что новая компания, появившаяся в Прекрасной долине, — это люди Петухова.

Но она же видит, если следит украдкой за ними откуда-то из укрытия, что здесь профессор Горчицкий, ее родственник! Значит, получается, что она боится и его?

Да нет… Вот этого не может быть.

Но, возможно, с Эллой происходит что-то другое?

Что? Не важно — что… Всего сразу не объяснишь. Что-то, из-за чего она упорно сторонится появившихся в Прекрасной долине людей и избегает их общества.

Кстати, если она боится его, Ростовского, то не без оснований.

Ну да и ладно. Ну и пусть бродит! В конце концов, Ростовский может попросту не обращать на это обстоятельство никакого внимания. Эмма — или Элла! — сама перешла добровольно в разряд призраков.

Кто поверит теперь, что она жива?

Летчик, наглотавшийся дыма из кальяна?

Главное, Юре самому теперь выздороветь, поправиться.

Однако голова у Ростовского опять начала болеть. Причем все сильнее и сильнее.

«А что, если это не Эмма? — вдруг подумал он. — И не Элла?

А что, если вообще это все — наваждение от начала до конца? Все, что с ним, Юрой, происходит».

Что там было в начале его приключений?

Было странное существо, обнаруженное в шестьдесят девятой квартире… А может, никакое не странное? Что, если это был просто потерявший человеческий облик обыкновенный бомж? И это и был «товар», которого ожидал заказчик?

А вся эта история с Прекрасной долиной — вдруг только наваждение?

Что, если летчик Воробьев просто сумасшедший старик? И не было никакого землетрясения, никакого города Гаима? И, стало быть, никаких «существ», никаких «муму»? А сам Юра просто кратковременно помешался, поверив во весь этот, как говаривали в старину, «морок»?

Или вдруг это… Проводки на голове, как писала Элла? Коечка? Муж-нейробиолог?

* * *

Он уже больше не мог подняться.

Юра Ростовский лежал у костра, тяжело укрытый одеялами, сотрясаемый ознобом, и чувствовал себя совершенно бессильным. Казалось, что даже рукой ему не пошевелить…

А профессор как ни в чем не бывало, почти не обращая на него внимания, сидел поодаль и давил ложкой в эмалированной кружке какие-то странные красные ягоды.

— Что это вы делаете? Что это за ягоды? — прошептал растрескавшимися губами Ростовский. Кожа на них лопалась и кровоточила при малейшей попытке произнести слово. — Зачем вы добавляете эти ягоды в свою еду, профессор?

Не спеша отхлебнув из чашки, Горчицкий оглянулся:

— Как плохо, что вы так несведущи в ботанике, Юрочка, — заметил он. — Вас действительно интересует, что это за растение? Отвечаю… Это Cordia quarensis.

— Как?

— Видите ли, эти ягоды — сильнодействующее рвотное средство. Их едят, чтобы стошнило. Знаете, когда охотники на африканских львов-людоедов разбрасывают приманку — свежее мясо, отравленное стрихнином, львы потом, после такой трапезы, находят кусты Cordia quarensis и наедаются этих ягод. И тогда их желудок исторгает все содержимое вместе с этой отравой.

— Не понимаю…

— А напрасно! Я регулярно ем ягоды Cordia quarensis после наших с вами совместных трапез, Юрочка. Чтобы желудок опорожнялся. Понимаете, голубчик?

— Нет.

— Что ж тут непонятного?! Я ем эти ягоды, а вы — нет. Поэтому я жив, а вы, Юрочка, скоро умрете. Ведь ваш желудок не исторгал регулярно отравленную пищу. Вы не так умны, как львы-людоеды или, скажем, как я, ваш покорный слуга. Потому вы и умрете.

— Что вы такое говорите, профессор? — прошептал окровавленными губами Юра.

— Помните, я вам рассказывал про шофера в экспедиции? Болтуна и балагура? Помните, Юрочка?

— Да…

— Так вот это и был Василий Петухов. Понимаете?

— Нет…

— А ведь это очень просто. Младший Петухов работал шофером у меня в экспедиции… А шоферы, как я вам уже говорил, обычно очень болтливы. И мой Василий все шутки шутил, как я вам уже рассказывал. Припоминаете, Юрочка?

— Припоминаю.

— А однажды Василий Петухов и говорит мне: «Ну что это у вас за экспедиция, профессор?! Ерунда… Вот мне мой дядя, летчик Петухов, та-акое рассказывал!» И я, Юрочка, очень внимательно выслушал тогда Васю Петухова.

— Ах, вот оно что…

— Помните, я говорил вам о своих изысканиях, Юрочка? О том, как я пришел к выводу, что Прекрасная долина существует?

— Да.

— Так вот. Это действительно так. Но это случилось отнюдь не тогда, когда вы принесли мне для консультации дневник Эллы. Это случилось много раньше. Я еще до вашего появления в музее открыл Прекрасную долину, понимаете? Это я открыл ее! Я ее заново открыл!

Только теперь Юра наконец все понял.

— Так, значит, взрывчатка на летном поле — это ваших рук дело? — догадался Юра.

Профессор только самодовольно хмыкнул.

— Одуванчик вы наш! А кто бы мог подумать! Как прикидывались-то. Совсем ведь вроде, старый вы лис, выглядели тогда больным! Старым и немощным! А сами тем временем — взрывчатку под самолет! А я-то дурак! Лучше бы нас тогда подорвало, — прошептал Ростовский, морщась от нестерпимой боли.

— Ну уж как получилось, так получилось. Извините! Как говорится, загад не бывает богат.

— А я ведь было подумал тогда перед отлетом в долину: помираете вы!

— Не дождетесь! — хихикнул Горчицкий. — Не дождетесь! И это уже не фраза из анекдота. Это уже правда, Юрочка. Даже если мне суждено еще недолго протянуть, вы-то уже этого точно не дождетесь. Потому что вы-то — раньше! Понимаете? Вы-то, Юрочка, умираете уже сейчас. А я еще немного потешусь.

— Чем, Горчицкий?

— Как чем, Юрочка?! — Профессор встал во весь рост.

Он возвышался рядом с распростертым на земле Ростовским и — прежде низкорослый и щуплый — выглядел теперь просто гигантом. Так, во всяком случае, казалось лежащему на земле Юре.

— Разве вы еще не поняли? — Горчицкий обвел широким королевским жестом окрестности Прекрасной долины. — Вот чем! Вот он, мой мир! Мое королевство. Моя Прекрасная долина! Жаль, что вы пытались мне помешать. Вы, Юра, вели себя…

— Глупо?

— Нет, вы вели себя, как человек с фантазией. Что, конечно, очень необычно для милиционера. Понимаете, Юрочка, был такой художник очень знаменитый, Энди Уорхолл. Так вот он утверждал, что все проблемы у человека — от фантазии. Если бы не было фантазии, не было бы и проблем.

— Возможно…

— Но мне кажется, что именно поэтому вы и поймете меня, Юра. Эта долина — ловушка! Думать о Прекрасной долине так же опасно, как заходить на болото. Это затягивает. Ведь и вас, Юра, она заманила, верно?

Ростовский нехотя кивнул. Первое потрясение от услышанного прошло, и теперь он уже не чувствовал ничего, кроме злости и апатии.

— Так вот почему вы так старались нагнать на меня страху, жалкий старик, — усмехнулся Юра. — Правда, эта фишка у вас не прошла. Вам, Горчицкий, увы, попался толстокожий, маловпечатлительный московский мент. Я ведь не мечтательная девушка-художница Элла. Меня хрен испугаешь сказками про чудовищ. Я сам кого хочешь испугаю…

— Да, крови вы мне, Юрочка, попортили…

— Надеюсь.

— Так вот. Продолжу свой рассказ, — откровенничал между тем Горчицкий, расхаживая у костра и почти не обращая на Юру больше внимания. — По мере того как то, о чем мне только пригрезилось после рассказа Васи Петухова, стало оформляться в довольно стройный жизненный план, потребность в услугах такого человека, как Петухов, становилась все более явной! Я ведь стар, Юрочка, неловок, не слишком сноровист и не слишком хитер в бытовых и организационных вопросах. Мне нужен был «порученец», человек «ловкие руки», на все за деньги готовый.

— Откуда же взялись деньги, Горчицкий?

— А вы еще не догадались?

— Нет…

— Вы же читали дневник Эллы.

— И что?

— Ее дневник и начинается, по сути дела, с описания сцены ограбления.

— Этот астероид? Хондрит? Это что же — магический камень? Вы что же — алхимик и с его помощью превратили свинец в золото?

— При чем тут метеорит! Хондрит — это просто сказка для простодушных племянниц. Целью ограбления был вовсе не хондрит.

— А что же?

— Хондрит — это был, в общем, только обычный прием, о котором знает любой читатель детективов. За шумным, заметным, ярким и фальшивым обычно и прячется истинное. Все замечают, например, рыжую приклеенную бороду грабителя — и вот уже следствие на ложном пути! Хондрит — это, по сути, «приклеенная рыжая борода». Прикрытие!

Из музея был похищен большой камень, разбита витрина. Все шумно, громко, нелепо, заметно. Очень заметно! И все ломают голову: кому и зачем это могло понадобиться?!

Однако прежде чем Петухов с грохотом разгромил витрину и украл метеорит, из другой витрины был изъят, причем очень тихо — винты, на которых держалось стекло, были развинчены накануне! — камень не столь большой, но гораздо более ценный.

— Бриллиант? — догадался наконец Юра.

— Вот теперь вы угадали!

— А как же это осталось незамеченным?

— Он был заменен хорошей копией. Стразом. Винты снова крепко завинчены. А те тысячи долларов, которые я за него получил, и пошли на Прекрасную долину. Самолеты, помощники, снаряжение.


«Вот, значит, как все было… — Юра, морщась от боли, слушал самодовольные разглагольствования профессора. — Жаль, что я понял все слишком поздно.

Значит, первую экспедицию в «затерянный мир» организовал профессор Горчицкий, узнавший о нем, как выяснилось, от Василия Петухова. И, очевидно, поначалу Горчицким руководил чисто научный интерес. Возможно, он возомнил себя профессором Челленджером. Но потом крыша у старика поехала, и он собственноручно короновал себя властелином Прекрасной долины. Отцом обитающего там «народа».

Потом «чистая идея» профессора Горчицкого и «грязный бизнес» Васи Петухова сошлись в одной географической точке.

Но в определенный момент бурная коммерческая и уголовная деятельность Васи по эксплуатации открывшихся в Прекрасной долине возможностей стала профессору сильно досаждать, мешать. И Васи не стало».

— Когда же вы профессор поняли, что надо убрать Петухова? — вслух произнес Юра.

— Случайно… Я приехал к Петухову в Москву. Вонь у него в квартире была, как у заводчика спаниелей. Мои худшие предположения подтвердились.

Мы встретились с Петуховым неподалеку от его дома. Был уже вечер, на улице темно. Разговаривая, я подошел к нему вплотную и, не вынимая пистолета из кармана плаща, нажал на курок.

— Как же вы решились на такое, одуванчик?

— Да уж… решился… Вы, Юра, так же как и этот негодяй Петухов, собирались сделать Прекрасную долину местом приложения своих грязных криминальных коммерческих интересов, — продолжал между тем профессор, прохаживаясь возле костра. — И это уничтожило бы ее! По сути дела, вы собирались украсть ее у меня! Да что там у меня… У человечества. Вы хотели уничтожить этот дивный реликтовый уникальный уголок природы.

— Ну распелись!

— Такие, как вы, Юра, устраивают озоновые дыры, браконьерствуют, загрязняют окружающую среду, уничтожают природу…

— Вы на меня еще всемирное потепление и таянье айсбергов спишите, — пробормотал Юра. — Да не устраивал я никаких дыр. И вообще, Горчицкий… Какие-то у вас зверские способы защиты окружающей среды! Я, конечно, университетов не кончал, но как-то, знаете, коробит… Среду окружающую хотите спасти, а человека замочить — вам раз плюнуть! Прямо не профессор, а бандит какой-то… по моральным своим устоям. Это я вам, как милиционер, говорю.

— Вы жадная сволочь, Юрочка.

— Ну допустим. А вы?

— Что — я?

— Что ж дальше будете делать? Может, вы, как доктор Моро, тут свой остров-лабораторию хотите устроить, старый вы дурак? Какие-нибудь опыты по созданию леопардочеловеков?

— Хотелось бы… — хмыкнул Горчицкий. — Идея недурна. Вас бы, Юра, со свиньей скрестить. Чудное получилось бы создание! Никакого отторжения не произошло бы. Свинья вообще родственна людям по природе тканей. А вам, Юра, особенно.

— Значит, будете тут один? Один-одинешенек, старый вы хрыч? Король Прекрасной долины?

— Как сказать… Возможно, у меня найдутся и подданные. Вы ведь тоже кого-то здесь искали все время, Юрочка?

— Лохматые йети? Или струящие белесые червеподобные инопланетяне? Или уцелевшие потомки жителей Гаима? Вы поверили в них так же, как я и как Вася Петухов. А их нет! Их создало ваше больное, ваше бредовое воображение. Они существуют только в вашей фантазии. Вы же сами говорили про того художника, профессор. Он прав: не было бы фантазии, не было бы и проблем! Тут никого нет, профессор. Это фикция, мираж! Я умру. И вы останетесь один.

Профессор нахмурился, слушая Ростовского.

Но нахмурился он лишь на мгновение. Блаженная улыбка психа снова расцвела на его морщинистом лице:

— Вам не огорчить меня, Юрочка! Нет, не огорчить! Королевское одиночество — не чета вашему. Вы и не знаете, что это такое. Да вам этого и не понять.

— Куда уж нам, сиволапым! Да вы… — Ростовский не договорил. Перепалка отняла у Юры последние силы, и он потерял сознание. Глубокий и тяжелый обморок затянул его в свой мутный темный омут…

* * *

Когда он снова открыл глаза, профессор по-прежнему прохаживался возле огня.

Вконец обессилевший, Юра молча лежал возле уже догорающего костра, сотрясаемый ознобом.

— Смотрите, Юрочка, на этот огонь! — вдруг обернулся к нему профессор. — Видите, как он угасает? Вот так и ваша жалкая жизнь. Я, видите ли, сейчас уйду… А вы будете смотреть, как течет время. Наблюдать, что раньше угаснет: костер или, возможно, ваша жизнь? Вы ведь уже чувствуете, как вам холодно? Как уходит жар жизни? Как уходит ее тепло? Как холод подбирается к сердцу? Вы ведь уже не можете даже пошевелить рукой… Правда?

— Правда… — прошептал Юра.

— А вот ваше спасение!

Старик указал на горсть ягод, рдеющих на земле — на некотором расстоянии от лишенного последних сил Юры Ростовского.

— Это ваше спасение, до которого вы не можете — не в состоянии уже! — дотянуться, Юрочка.

Шевеля губами, которые извивались, как два червяка, старик наклонился над Ростовским:

— Где у вас план старой штольни?

— Уж и подождать не можете? — прошептал Ростовский. — И ящик с кладом вам понадобился?!

— Видите ли, обыскивать труп — крайне неприятное занятие, Юрочка. Я, надо вам заметить, никогда не занимался подобными вещами. Как интеллигентный человек. Поэтому я заберу то, что мне нужно, сейчас!

Профессор, скрипя суставами, присел на корточки и наклонился над Ростовским, чтобы вытащить из кармана его рубашки лежащий там листок бумаги.

— Вам все равно это уже больше не понадобится… Вы уже почти мертвец.

Горчицкий говорил, а лишающийся последних сил Ростовский видел уже только эти, похожие на извивающихся червяков губы профессора.

Это было так противно, что ненависть вдруг на мгновение вернула жизнь его безжизненным уже пальцам.

Волна ненависти, как волна энергии, как электрический ток, который может сокращать даже мертвые мышцы, прошла по его телу.

Ростовский вдруг приподнялся, протянул руку к костру и, не чувствуя жара — так холодно было уже остывающим рукам, — сжал пылающую головню и ткнул ее в эти извивающиеся стариковские губы.

Раздался ужасный крик.

Старик отпрянул. Закрыв лицо руками и подвывая от боли, он закрутился юлой на одном месте.

Но, видно, сил у Ростовского хватило лишь на то, чтобы слегка смазать противника по лицу этой пылающей головешкой. Увы… Урон был нанесен, но не слишком большой.

Довольно скоро Горчицкий отнял ладони от лица, а вскоре он окончательно пришел в себя.

— Ну хорошо! — угрожающе произнес старик. — Я ведь могу обыскать и труп. Мне торопиться некуда! В конце концов, какие уж тут правила этикета!

— Вот и обыщите… труп… — прошептал Юра.

— Пожалуй, да. Так я и сделаю! — рассуждал Горчицкий вслух. — Я вернусь, когда с тобой уже будет покончено!

И он ушел.

Костер догорал. Холод подбирался все ближе. Так близко, что даже боль уже отступила.

Юра смотрел на красные точки ягод, лежащих на расстоянии вытянутой руки от него, — и не мог до них дотянуться.

Все силы ушли на месть профессору.

«Надо же, — думал Юра. — Я прожил жизнь, в которой меня тошнило буквально от всего… А теперь, когда надо, чтобы меня вырвало, я не могу достичь этого желанного результата! Как же так вышло, что я вляпался в эту историю? Как получилось, что я влип? Влип незаметно для самого себя, но неотвратимо».

С чего все началось?

Ах, да… Кто-то выл в квартире номер шестьдесят девять.

И вся недолгая эта история, начиная с того момента, как Ида Сергеевна Беленькая пришла к нему жаловаться, прошла перед Юриным «мысленным взором».

Потом при осмотре этой самой злополучной квартиры, в которой, по словам соседей, последнее время проживал племянник хозяина Василий Петухов, участковый обнаружил труп человека, по виду походившего на совершенно одичавшего и опустившегося бомжа.

Пока Ростовский гадал, кто бы это мог быть, выяснилось, что другой труп, неизвестного человека с огнестрельным ранением, обнаруженный несколько ранее на вверенном Юре участке, неподалеку от дома Петухова, это и есть сам убиенный Василий Петухов. Соседка Ида Сергеевна и пенсионер Воробьев Васю опознали.

В кармане рубашки человека с огнестрельным ранением, дотошно обысканной, Юра нашел клочок бумаги, скатанный в шарик, а на нем номер телефона.

Так Юра, неожиданно для самого себя, вышел на контакт с «мафией», которая поставляла людей для клиник, занимающихся трансплантацией. Живой товар для хирургов…

И тогда, сопоставив все, что ему удалось узнать, с дневником Эллы Фишкис, Ростовский решил, что странное существо, обнаруженное в квартире Петухова, — это, возможно, дикий человек, вывезенный Васей Петуховым из Прекрасной долины.

Предположение фантастическое, но Юра поверил в него. Возможно, потому, что деньги, которые ему обещала «мафия» за поставку товара, туманили рассудок и резко снижали Юрину способность к критическому мышлению.

Как когда-то работорговцы отлавливали свой «товар» среди диких первобытных племен, высаживаясь где-нибудь на побережье Африки, и увозили на плантации, так и он, Юра, собирался обнаружить в забытой всеми Прекрасной долине «диких людей» и использовать их для нужд трансплантации.

Однако, оказавшись в Прекрасной долине, Ростовский никого здесь не нашел. Возможно, и не было здесь никогда никаких «диких людей».

А пугающий странный вой, который время от времени раздавался в долине, как выяснилось, мог объясняться довольно просто. Предположение Эллы, что где-то в ущелье «сифонит», оказалось, кажется, верным…

Исследуя долину, Юра в конце концов обнаружил очень узкое ущелье, врываясь в горловину которого, ветер именно «завывал». Эффект, похожий на тот, что бывает, если дуть в горлышко пустой бутыли. Только там, в этом ущелье, получалось намного громче. Это и в самом деле было похоже на вой неизвестного существа.

Вот и выходит теперь, что труп, обнаруженный в квартире шестьдесят девять, — это был просто-напросто потерявший человеческий облик обыкновенный бомж, а никакой не «дикий человек». Наверное, это и был тот «товар», которого ожидал торговец.

Вася Петухов приодел опустившегося бродягу и держал бомжа в квартире, чтоб передать торговцу с «Каховской». Но не успел этого сделать. Потому что самого Василия убрал Горчицкий — профессор застрелил Васю неподалеку от его же дома.

И тогда «дикий человек» остался погибать, без пищи, заточенный в пустой квартире, как забытый воющий пес, хозяева которого уехали и пропали.

Почему бомж выл? Ну, в общем-то, как милиционеру Юре доводилось и прежде видеть человеческих особей, которые настолько теряли человеческий облик, что способны были уже только мычать. Способность к деградации, присущая «хомо сапиенс», увы, практически беспредельна.

Хотя, вполне вероятно, есть и другое объяснение всей этой истории. И «дикие люди» все же существуют. Возможно, они прячутся где-то в лабиринте пещер Скалистой, просто Юре не удалось их обнаружить. Ведь даже ученый профессор не отрицает «теоретического» их существования. Тогда выходит, что странный вой — это язык «диких людей». Способ общения… Так охотники и дозорные часто перекликаются сигналами, имитирующими крики птиц или звериное завывание.

А если неизвестные обитатели долины и правда настолько первобытны и дики, то язык животных им, возможно, ближе, чем членораздельная человеческая речь.

В любом случае умирающему от отравы Юре Ростовскому уже было не разгадать этой загадки.

* * *

Издалека он был похож на мальчишку. Худощавого белобрысого подростка. На мальчишку, который, нагибаясь и юрко, ловко проскальзывая в лесной чаще под поваленными от старости и сильных ветров деревьями, торопится по лесу. Бывает такой тип людей — «сзади пионер, а спереди пенсионер». Та самая «маленькая собачка», которая до старости как щенок.

И только приблизившись, приглядевшись, можно было убедиться, что это не щуплый белобрысый подросток, а седой высохший старик.

Но приближаться было некому. И рассматривать его было некому. Он был один. В принадлежащей отныне ему одному Прекрасной долине.

«Волшебная вода… волшебная вода…» — бормоча, как детскую считалочку, эти два слова, старик торопился к целебному источнику.

И даже боль от ожога не могла затмить его радости от одержанной победы. Прекрасная долина отныне принадлежала ему! Сознание своего владычества заставляло его даже по-мальчишески подпрыгивать. И если бы не обожженные раскаленной головней губы, он бы, может, даже что-нибудь пропел или весело просвистел.

Да что там ожог! Все заживет в конце концов!

«До свадьбы — все заживет…» — Он хихикнул.

Наконец старик подошел к тому месту, где с дерева свешивалась тарзанка.

Желанная «волшебная вода», от которой все заживало как на собаке, была теперь уж совсем близко.

Он привычно ухватился за веревку.

Раскачался…

Упругий шнур, качнувшись, взметнул его щуплое стариковское, но еще полное силы, легкое тело над иловой хлябью…

И вдруг раздался страшный треск.

Дерево треснуло.

Толстый сук, к которому была привязана тарзанка, неожиданно треснул и надломился. И, о ужас…

Он даже успел увидеть, как этот толстый, выглядевший таким надежным сук, надломившись, падает вниз. И вместо того, чтобы почувствовать под ногами твердую почву противоположного берега, старик ощутил холодное липкое прикосновение.

Он рухнул в эту иловую массу. Но она не поглотила его сразу. Она приняла Горчицкого резиново, упруго, даже чуточку подпружинив и оттолкнув на мгновение, как батут. Месиво лишь схватило его за щиколотки. Но схватило липко, вязко — и очень крепко.

«Ах, мерзкий мент! Подпилил-таки дерево», — осенило старика.

Потом он упал на четвереньки, как животное на четыре лапы. И его локти, кисти рук, колени словно приросли к этой вязкой массе, к этому липкому месиву… Очень липкому!

Раньше, в его детстве, такие липкие, смазанные какой-то гадостью ленты свешивались на жарких дачных кухнях. И на них бились, предсмертно жужжа, увязнув всеми лапками, насекомые.

«Поработал Юрочка!» — с ненавистью подумал он.

То, что пришло Горчицкому в голову потом, было поистине ужасно.

«Когда падают в пропасть или в морскую пучину, — подумал он, — то говорят: «Последней, промелькнувшей в его голове мыслью была мысль о…» Или что-то в этом роде… Но ведь я даже не знаю, какая именно мысль будет у меня последней! Ибо я буду тут еще долго. Очень долго! И почти все это время буду в полном сознании!»

Он и в самом деле мог думать теперь сколько угодно — о своей победе, о милиционере Юрочке, о причудах эволюции и о Прекрасной долине, которая по-прежнему так равнодушно, бесстрастно окружала его.

Вязкое месиво хлюпало, дышало, чавкало, когда он пытался вытянуть из него руку или ногу. Оно было словно живое существо… «Без рук, без ног…» — вспомнилось ему начало какой-то детской загадки.

Это живое существо словно всасывало его в свою утробу. Уже невозможно было даже вытянуть руку — месиво сковало его до плеч.

Он потерял счет времени… День сменялся ночью. Мухи облепили его слезящиеся глаза, и он не мог вытащить рук из вязкого ила, чтобы отогнать их.

…И тут на берегу появилась она.

— Детка, ты не умерла? — прошептал старик.

И девушка на берегу в ответ молча покачала головой.

— Как это хорошо… — прошептал он снова. — Ты не думай, я не жесток… Я не мог допустить, чтобы ты погибла. Позаботился о снаряжении, палатке. И я очень переживал, когда узнал, что ты сделала с собой. Очень! Но я, детка, просто не мог поступить иначе. Ты прости меня! Ты же знаешь: воплощение мечты всегда сопряжено с определенными жертвами…

Девушка на берегу лишь грустно усмехнулась. Она опять ничего не сказала.

— Ты должна понять, что случилось со мной, когда я узнал о неизлечимой болезни моей обожаемой Агнессы! — продолжал шептать старик. — Это было как гром небесный… И этот гром почти уничтожил меня. Все переменилось! Все потеряло смысл. Я стал другим человеком… Я потерялся, я стал ненавидеть весь мир, я захотел мстить. Я не мог снести счастья других людей. Они были мне противны. Но я узнал — тогда же! — о Прекрасной долине. И это было поистине великое стечение обстоятельств! Получалось, что, словно отнимая у меня самое дорогое, судьба давала взамен нечто даже еще более ценное. Судьба давала мне взамен Прекрасную долину…

И я понял, что это и есть мое спасение! Вместо жалкого одиночества среди другого поколения, среди чужих людей… Вместо печального одиночества старика среди новой и непонятной ему жизни без родных, без жены, без друзей, опередивших его и уже покинувших этот мир… Вместо прозябания и доживания — снова полнокровная, счастливая, наполненная жизнь! Единство с великой и вечной природой!

В тот день, когда Агнессе стало плохо и врач наконец признался мне, что надежды на ее выздоровление нет совсем, я и решился!

Я с помощью Петухова совершил давно задуманное похищение бриллианта.

Тем более что вместо Агнессы в музее была в тот день ты. Понимаешь, детка… В присутствии Агнессы — ее чистых глаз! — я не смог бы это сделать!

Но я знал, что еще немного — и наступит время, когда я уже не смогу смотреть в ее глаза. Агнесса скоро умрет — и я останусь один! И это страшило и подстегивало меня.

Я решился.

Теперь у меня есть Прекрасная долина. И эта долина — моя религия… Она дает мне утешение и покой. Здесь я наедине с вечным движением происходящего на Земле. Когда я здесь, я так же вечен, как природа! Для меня больше не существует боли, одиночества, отчаяния, неудач. Смерти, в конце концов…

Когда он произнес эти слова, девушка на берегу снова усмехнулась. На этот раз недобро.

И он услышал ее голос:

— Как видите, она все-таки есть.

— Кто она? — испуганно спросил старик.

— Смерть.

— Но ты ведь поможешь мне? Правда? Ты ведь не можешь не протянуть мне руку?

Девушка покачала головой.

— Но все ведь закончилось благополучно с тобой, правда, детка? Ты ведь жива. Видишь, как хорошо все закончилось! Я очень, очень рад. И теперь ты поможешь мне… Скажи, что это так!

Ему казалось, что он почти кричит. Но вместо этого с его старческих высохших губ слетал только сиплый шепот. Вязкая жижа уже охватывала его горло.

Девушка на берегу больше не качала головой. Она отвернулась от тонущего человека и направилась прочь.

Еще секунда — и, так больше ни разу не оглянувшись, она исчезла из виду.

В тот же миг холодная вязкая масса прикоснулась к его губам. Это было похоже на отвратительный липкий поцелуй. Ил подобрался к его рту — он уже больше не мог говорить. Не мог больше просить ее, звать… Он только надеялся, что она оглянется и посмотрит ему в глаза. И прочтет в них его смертную мольбу о прощении и помощи.

Но она этого не сделала.

«Если бы это была Элла, — подумал профессор Горчицкий, — она бы спасла меня».

* * *

С каким-то невероятным — последним! — усилием Юра Ростовский открыл все-таки глаза. Веки стали как будто свинцовыми.

«Возможно, в последний раз я глаза-то открыл… — подумал он. — Боже, как тяжело…»

В дрожащем мареве, в зыбком, горячем, нагретом костром воздухе перед ним возник, будто стеклянный, размытый силуэт.

Опять девушка!

Элла? Или Эмма?

— Помогите мне… — прошептал Ростовский.

— Помочь вам? — произнесла она удивленно, не поворачивая головы.

— Мне нужно поесть этих ягод.

— Ягод?

— Да. Это противоядие. Нужно очистить желудок от отравы. Понимаете вы или нет?

— Нет, не понимаю.

— Он не дает мне этих красных ягод!

— Ягод?

— Помогите.

Силуэт качнулся.

И Юра услышал ее голос:

— Вряд ли бы вы оставили Эллу в живых, если бы нашли ее здесь, в долине. Так ведь? Именно поэтому я тоже не подарю вам жизни, Ростовский. Что вам сделала Элла? Ведь все, что она хотела, — рисовать цветы. Глупая «хорошая девочка»! Правда? Как же я вас ненавижу — всех вас — хитрых, напористых, жадных, хамоватых… Если кто-то случайно мешает вам достичь цели — вы просто сбрасываете его с пути, как ненужную соринку. И не оглядываетесь, даже если человек летит в пропасть. Верно?

«Что она несет? И почему она говорит моим голосом? — удивился Юра. — Нет… Я, кажется, просто брежу — я разговариваю сам с собой… А эта девушка… Это только мираж. Мне некому помочь! Некому… Элла погибла. Это только глюки. Долина ведь — с фокусами».

Она ушла.

А милиционер Ростовский закрыл глаза. И так и не смог их больше открыть.

Одного Юра так и не понял, умирая: если это все-таки был не мираж, то… это Эмма пришла отомстить за сестру или Элла стала другой?

Неужели «хорошая девочка» стала такой плохой? Жестокой, мстительной, непрощающей, как мир, который ее окружал?

Хорошая девочка стала плохой. Старая как мир история.

* * *

Двумя днями позже на летном поле в маленьком городке Н., затерянном в предгорьях Центральной Азии, раздался взрыв. «Взлетел на воздух» небольшой, довольно уже изношенный самолетик «Ан-2», на котором некий летчик Федорук совершал свои «коммерческие рейсы».

«Взлетел» — и вернулся на землю в виде горящих обломков.

«Ан-2» взорвался в воздухе.

И органы правопорядка пришли к выводу, что причиной «разборки» послужила профессиональная деятельность Федорука. С ним, по-видимому, поквитались его конкуренты, которые оказались очень нетерпеливы и не стали дожидаться, пока старый «Ан-2» загнется естественным образом, развалившись где-нибудь в воздушном пространстве. Конкуренты Федорука решили ускорить события.

Кроме того, компетентные органы установили, что — по словам родственницы летчика Федорука — он предполагал в ближайшее время получить со своего пассажира, некоего Ростовского Ю. Т., причитающуюся ему крупную сумму денег. Ввиду чего Федорук и планировал этот довольно сложный коммерческий рейс. Куда именно должен был лететь Федорук, родственница объяснить не смогла.

Увы, выполнить выгодный коммерческий рейс на своем «Ан-2» летчику помешали «нецивилизованные рыночные отношения».


А в одной из московских больниц приблизительно в то же время скончался, так и не дождавшись дорогостоящего шунтирования, некий пенсионер Воробьев. Перед смертью старик явно стал заговариваться — все твердил о какой-то Прекрасной долине. Что, конечно, случается. «Бывает в таком возрасте», — сказали врачи.


А спустя еще некоторое время спортсменка Эмма Фишкис, проживающая постоянно за границей, смогла наконец ненадолго вернуться в Москву.

В родной столице она первым дело отправилась к своей сестре, которая уже давно почему-то не отвечала на ее звонки и письма.

Но Эмма обнаружила квартиру сестры закрытой и опустевшей. Вещи были покрыты слоем многомесячной пыли…

Увы… Попытки Эммы узнать что-нибудь об исчезнувшей сестре закончились неудачей. Элла исчезла.

— Сочувствуем! — сказали Эмме Фишкис в милиции. — Что делать — это бывает. Люди, бывает, пропадают.

— И как же часто это бывает?

— Да вот у одного знаменитого тренера — у него вообще сразу несколько родственников пропало. Сначала пропала дочь, потом жена. И ничего.

— То есть как это «ничего»?!

— Да! Представьте, так и не нашли.

И Эмма Фишкис вернулась в Испанию. Она по-прежнему стреляет из лука и очень горюет по исчезнувшей сестре.

Ей даже снятся какие-то странные сны, в которых сестра Элла является ей и утверждает, что она до сих пор жива.

Но насколько следует доверять снам? Увы, ответ на этот вопрос до сих пор наука оставляет открытым.

ОБ АВТОРЕ


Плохая хорошая девочка


Ирина Арбенина окончила факультет журналистики МГУ. Работала журналистом в различных газетах и журналах. Многие годы отданы любимому хобби — археологии. Участник ряда экспедиций. В настоящее время Ирина много путешествует по миру. Впечатления от экзотических поездок находят отражение в ее детективных романах.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.


home | my bookshelf | | Плохая хорошая девочка |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 2
Средний рейтинг 1.5 из 5



Оцените эту книгу