Book: Талли



Талли

Паулина Симонс

Талли

Алле и Юрию Хендлер, моим родителям

Тесны врата и узок путь,

Ведущий к жизни,

И немногие находят их.

Евангелие от Матфея 7:14

I

ДЖЕННИФЕР

ЛИНН

МАНДОЛИНИ

Ах, жизнь,

Мне было бы приятно вспоминать

Тот дом, в котором я росла,

Когда б могла я вспоминать

Лишь те мгновенья радости,

Что испытала в нем

Эдна Сент Винсент Миллэй

Твоя мать воплотит все ночные

кошмары, что терзали тебя.

Твоя мать в тебя вложит все страхи,

что терзали ее.

Роджер Уотерс

глава первая

ТРИ ПОДРУГИ

28 сентября 1978 года

1

Однажды, теплым сентябрьским днем, Талли, Дженнифер и Джулия сидели за кухонным столом в доме по улице Сансет-корт[1].

— Талли, иди домой, — сказала Дженнифер Мандолини. — Я не хочу, чтобы ты явилась ко мне на день рождения в таком виде. — Она ткнула пальцем почти в лицо подруги.

Талли Мейкер не обратила на нее внимания. Она помешивала французский луковый соус, который готовила редко, но зато хорошо, и была вся поглощена этим.

— Еще раз попробую и улетучусь, — сказала она, но весь ее расслабленный вид говорил об обратном. Так удобно было сидеть за столом, забравшись с ногами на кушетку, и помешивать соус. На кухне у Мандолини пахло яблочным пирогом, в то время как в кухне ее собственного дома никогда не витали подобные запахи.

Дженнифер дотянулась до соуса и отобрала его у Талли.

— Еще раз попробуешь — и здесь ничего не останется.

Талли проследила взглядом, как соус перекочевал на шкафчик, и вздохнула. Джен права. Пора уходить.

Вернувшись на свое место, Дженнифер добавила, как бы извиняясь:

— У нас и так ничего нет для гостей, правда, Джул?

— Правда, Джен, — согласилась Джулия Мартинес, задумчиво двигая стакан с кокой по столу.

Талли лениво поднялась, прошла через кухню и сняла со шкафчика соус.

— Дженнифер, они обо всем забудут, лишь бы потанцевать с тобой. Про луковый соус никто и не вспомнит.

Она провела пальцем по краешку миски и замурлыкала Отель „Калифорния“.

Дженнифер выхватила у нее миску.

— Мейкер, уже пять часов! — воскликнула она. — А тебе две мили шагать до дома. — Она накрыла соус куском оберточной бумаги. — И столько же обратно. Не валяй дурака, уходи, я все равно не смогу подбросить тебя на машине. — Она убрала соус в холодильник. — Выметайся отсюда. И приведи лицо в порядок. Джул, ну почему она не уходит?

— Не знаю, — ответила Джулия, — ей никогда здесь особенно не нравилось.

— Девочки, девочки, можете успокоиться. Я уже ухожу.

Однако Талли не уходила — наоборот, она подошла к столу, села и закинула ноги на стул.

Дженнифер плюхнулась рядом с ней.

— Ну иди же, — сказала она уже мягче. — Я просто не хочу, чтобы ты опоздала, вот и все.

Талли не двигалась.

— Между прочим, туда и обратно всего три мили, — сказала она.

— Выметайся, — повторила Дженнифер и вздохнула, чувствуя, как внутри нее закипает раздражение.

Талли перегнулась через нее и взяла пачку Принглс.

Был хороший субботний день. Тихий. Теплый. Нереальный.

— Слушай, Мандолини, — Талли поделилась с Дженнифер картофельным чипсом, — ты так и не сказала мне, сколько народу будет у тебя сегодня.

— Тридцать человек. — Дженнифер съела чипс, встала и открыла кухонную дверь. — И я тебе это уже говорила,

— Тридцать, — радостным эхом отозвалась Джулия. — И половина из них — футболисты.

Облизывая соль на губах, Талли взглянула на Дженнифер.

— Джен, — сказала она, — кстати, как поживает команда болельщиков?

— Нормально, хорошо, спасибо за внимание, — ответила Дженнифер, продолжая стоять в дверях.

В открытую дверь проник воздух с улицы, и Талли ощутила приятную прохладу на плечах.

— Да-а-а, — протянула она, многозначительно глядя на Джулию, но стараясь сохранить серьезное выражение лица. — А тебе что, приходилось разговаривать с кем-нибудь из футболистов?

— Не так чтобы часто. — Дженнифер отошла к раковине. — Но они каждый раз, проходя мимо, выкрикивают всякие непристойности.

Талли уперлась взглядом в спину Дженнифер.

— Так, значит, ни с кем конкретно из футболистов ты не разговаривала?

— Нет, по-настоящему нет. — Дженнифер аккуратно оторвала бумажное полотенце и вытерла руки.

Джулия прочистила горло и спросила:

— Джен, а разве тот парень, у которого шкафчик справа от твоего, не футболист?

— Не знаю, — ответила Дженнифер, не оборачиваясь, — но, кажется, да.

Она повернулась спиной к столу и стала тщательно протирать тряпкой шкафчик.

Талли и Джулия обменялись взглядами.

— Да-да-да, — сказала Талли, поднимаясь и подходя к Дженнифер. — Я припоминаю, что видела, как ты разговаривала с каким-то парнем в очень сексуальной майке с номером на спине. Какой там у него номер, Джул?

— Не знаю, — отозвалась Джулия.

— Может быть, шестьдесят девять? — предположила Талли, пытаясь заглянуть в лицо Дженнифер.

Дженнифер не ответила и оттолкнула ее мокрой рукой.

— Джул? — спросила Талли. — Как он выглядит?

— Носит только Левис, — ответила Джулия.

— Небритый?

— Левис небритый? — спросила Дженнифер, яростно оттирая плиту.

Талли и Джулия пропустили это замечание мимо ушей.

— Стройный? — продолжала Талли.

— Да, и я слышала, он сообразительный, — добавила Джулия. Она встала и прикрыла рот руками, чтобы не рассмеяться.

— Джулия! — воскликнула Талли. — Сообразительный? Я слышала, что он может написать свое имя, а вот адрес уже с трудом. Наверное, ты имела в виду, что он достаточно сообразительный для «Великих троянцев»[2]?

Джулия покачала головой.

— Ну почему… Джен у нас — капитан команды болельщиков, но ей все-таки доверили прощальную речь на выпускном вечере. Так отчего же он не может быть футболистом и при этом неглупым парнем?

Дженнифер сходила в чулан и вернулась с сумкой Талли.

Теплый и солнечный день незаметно перешел в ранний вечер. Талли подумала, что Дженнифер в своей желтой маечке и белых шортах такая же теплая и солнечная, как этот вечер. Интересно, она хоть знает, какая она хорошенькая? — подумала Талли. У Джен такие стройные ноги и такие красивые руки! И такая чудесная химия на голове! Мне тоже пора делать химию, только мои волосы никогда не будут такими красивыми, как у нее, по крайней мере, в этой жизни.

Джен увидела, что Талли покраснела, и спросила:

— Ну что, вы, наконец, закончили?

— Боюсь, что нет, — покачала головой Талли. Она взяла свою сумку и дотронулась кончиками пальцев до руки Дженнифер. — Джул, — сказала она. — Я не была в мае на школьном балу, но, кажется, ты говорила, что какой-то парень все время приглашал Дженнифер. А Дженнифер — его?

Джулия непроизвольно улыбнулась.

— Да, — ответила она. — И это наводит на мысли. Но, по-моему, это был другой парень. Я хочу сказать, тот парень тоже был блондин, высокий, стройный и все такое, но он был как следует выбрит и в костюме.

— О, конечно, какие мы глупые, правда, Джен? — продолжала паясничать Талли. — Ясно, что это совсем другой парень.

Дженнифер скрестила руки на груди.

— Ну что, теперь, наконец, все?

Джулия и Талли посмотрели друг на друга.

— Не знаю, — сказала Талли. — Мы закончили, Джул?

Джулия засмеялась.

— Да, думаю, теперь уже — да, — ответила она.

— Вот и хорошо, — заметила Дженнифер. — Потому что мне нечего вам сказать. Выметайтесь отсюда.

— Нас уже здесь нет, — сказала Талли и легонько дернула ее за волосы.

— Не забудьте мои подарки, девочки, — напомнила Дженнифер.

Когда Талли и Джулия отошли достаточно далеко, Дженнифер вышла из дома и закричала:

— Эй, он не просто сообразительный — он самый умный!

Они повернулись как по команде.

— Его номер «тридцать», к вашему сведению, — добавила Дженнифер и захлопнула дверь.

2

На углу Уэйн-стрит и Сансет-корт Джулия повернулась к Талли.

— Почему она ничего не рассказывает нам? — спросила она.

Талли пожала плечами.

— Рассказывает ровно столько, сколько хочет. Ты хоть раз разговаривала с ним?

— Нет, — ответила Джулия, и от семнадцатого дома до Хантона они прошли в молчании. Талли не ходила на школьный бал в мае, вспоминала Джулия. И она не видела, как Дженнифер смущалась, не решаясь посмотреть в лицо семнадцатилетнему пареньку, обнимавшему ее за талию. Джулию тогда потрясло выражение лица Джен; но, поскольку Дженнифер с тех пор ни разу об этом не упомянула, Джулия, когда рассказывала Талли о бале, как-то забыла придать этому эпизоду значение. Она и совсем было об этом забыла, пока вдруг снова не увидела точно такое же выражение в глазах Дженнифер, когда та разговаривала с парнем у соседнего шкафчика. И вот тогда, сопоставив все это со школьным балом, она и рассказала Талли. И Талли сразу всполошилась. Она начала высмеивать парня и изводить Дженнифер разговорами о нем при каждом удобном случае.

— Не может быть, чтобы он так много значил для нее, — сказала Джулия, останавливаясь на углу Уэйн-стрит и Десятой улицы. — Ведь мы даже не знаем, как его зовут.

Талли легонько хлопнула Джулию по руке.

— Узнаем. Сегодня же вечером, — и, как бы продолжив свою мысль, спросила: — Ты придешь с Томом?

— Ну конечно, — сказала Джулия.

— Ну конечно, — передразнила Талли. Она закатила глаза и фыркнула.

Джулия прильнула к подруге. Девушки стояли посреди дороги, посреди небольшого техасского городка, посреди всей Америки, посреди индейского лета[3].

— Я открою тебе маленький секрет, Талл. Ты ему тоже не нравишься.

— А что значит «нравиться»? — спросила Талли.


Что значит «нравиться»? — думала Джулия, в спешке переодеваясь. — Что значит «нравиться»? — думала она, спускаясь по лестнице и, как всегда, чувствуя себя несчастной из-за своего мексиканского лица и округлых мексиканских же форм. Слава Богу, Том еще не пришел, и он не слышит восторгов ее матери.

— Господи, какая же ты у меня красавица! Какое прелестное платье! Покрутись-ка, я тебя рассмотрю, о, девочка моя, как ты выросла, как красиво лежат твои волосы, ах, сколько сердец из-за тебя разобьется!

Однако Том услышал. Его приход только подстегнул мать к новым излияниям.

— Ну разве она не красавица. Том, ну разве она не прелесть?

Джулия закатила глаза — манера, которую она переняла у Талли.

— Мама, пожалуйста!

— Да, она красивая, — подтвердил Том. — Ну что, идем?

Анджела подошла к дочери и сжала ее в объятиях.

— Ну ладно, мам, ладно, — сказала Джулия, похлопывая ее по спине. — Ты растреплешь мне волосы.

— Джулия! Джулия! — Винсент, младший из четырех братьев Джулии, выбежал из кухни и выпачканными в сыром тесте руками обхватил ее ноги. — Джули! — вопил трехлетний Винни. — Я хочу с тобой!

Она громко застонала, отдирая его от себя.

— Ма! Убери его от моего платья!

— Возьми меня с собой! Возьми! — не унимался Винни.

Джулия с мольбой посмотрела на мать. Анджела повернулась к младшему сыну.

— Послушай, Винни, а кто собирался помогать маме печь печенье? Или ты уже съел все тесто?

Какое-то время Винни разрывался на части, но потом желудок одержал победу над привязанностью к сестре, и малыш поплелся обратно на кухню, поцеловав на прощание платье Джулии.

— Ну и мать у тебя! — сказал Том, когда они вышли из дома.

— Да, я знаю. — Джулия кивнула. — Она так любит меня, ведь я ее единственная дочь.

Но, сказав это, она почувствовала себя обиженной. «Да, такая у меня мать. Любой был бы счастлив иметь такую мать». Она посмотрела на Тома. Иногда он ее раздражал. «Да ладно, — подумала она. — Во всяком случае, с ним не так скучно ходить в исторический клуб».



3

После того как Талли и Джулия ушли, Дженнифер вздохнула и поднялась по лесенке в спальню родителей. Ее мать, только что из душа., сидела на кровати. В одной руке у нее было полотенце, в другой — сигарета.

Дженнифер сказала:

— Ма, а ты знаешь, что «Мальборо» запатентовало водоотталкивающие сигареты?

— Да ну тебя, Джен, — отмахнулась Линн Мандолини.

— Нет, серьезно. Я видела рекламу: «Почему бы вам не получать два удовольствия сразу? Вы моете голову и вдыхаете никотин одновременно. Вы всегда мечтали об этом, и вот ваша мечта сбылась. Вы заплатите чуть больше, но удовольствие стоит того».

— У тебя все? — спросила Линн.

Дженнифер улыбнулась.

Редко можно встретить мать и дочь, столь непохожих друг на друга. В семье Мандолини постоянно шутили, что Дженнифер — единственная дочь Линн и Тони — должно быть, родилась в какой-нибудь норвежской семье, которая, устав от своих фьордов, переселилась в городок под названием Топика. «Но мам, пап, — говорила в таких случаях Дженнифер, — ведь вы говорили мне, что нашли меня на кукурузном поле и что это солнце так выбелило мои волосы?»

У Дженнифер были великолепные светлые волосы, хороший рост и хорошо развитая грудь. Она без конца боролась со своим весом и к восемнадцати годам вышла из этой борьбы победительницей. Пока. Ведь годы, дети и обильная вкусная еда неизбежно округлят ее бедра. А сейчас — много спереди, в меру — сзади плюс стройные ноги. В команде болельщиков только у нее одной объем груди превышал 34B. Талли бывала безжалостна, сравнивая женские достоинства товарок Джен по команде. А Дженнифер, как правило, напоминала ей, что и сама Талли попадает в категорию 34B.

— Да, но я не выставляю свои титьки напоказ и не надеваю на танцы открытые платья, — парировала Талли.

Дженнифер поднимала брови, широко раскрывала глаза и молча смотрела на Талли, пока та, наконец, не сдавалась:

— Ну хорошо, хорошо. Во всяком случае, на футбол я ничего такого не надеваю и уж совсем редко беру с собой флажки.

Мать Дженнифер была тоненькой брюнеткой, тогда как ее дочь — яркой крепкой блондинкой. Мать отличалась подвижностью, а дочь — неизменным спокойствием. И, наконец, Линн Мандолини всегда выглядела элегантной, а Дженнифер — просто хорошо одетой.

— Все готово?

— Более или менее, — ответила Дженнифер. — Талли съела весь соус.

— Как ни странно, меня это не удивляет, — улыбнулась Линн. — Ты, должно быть, счастлива, что Талли разрешили прийти к тебе сегодня.

«Талли и Джеку. Да. Я не несчастна», — подумала она.

— Конечно, — сказала вслух Дженнифер. Первый раз за столько времени.

— Как она поживает?

— Нормально. Насколько это возможно под таким надзором.

— Да? — безразлично спросила Линн, явно думая о чем-то своем. — Почему?

Дженнифер не хотелось сейчас говорить о Талли.

— О, ну ты знаешь, протянула она и закатила глаза — манера, которую она переняла у Талли, — жизнь по расписанию…

Джен спустилась в гостиную, где вся мебель заблаговременно была сдвинута к стенам. Усевшись на ковер, она мыслями вернулась к контрольной по математике. Она с ней не справилась и до сих пор никому об этом не сказала; с контрольной ее мысли перескочили на занятия в команде болельщиков в понедельник. Джен — капитан команды! Ей доверили прощальную речь на прошлогоднем выпускном вечере; она, бывший президент шахматного и математического клубов, и вдруг — капитан команды болельщиков! Правда, нельзя сказать, что из нее получился такой уж хороший капитан. Она встала с пола и побрела на кухню. Линн уже была там; она подошла к дочери и легонько дотронулась до ее щеки выпачканными в муке пальцами.

— Девочка моя. Моя восемнадцатилетняя, взрослая, большая, совсем большая малышка.

— Мам, пожалуйста, — попросила Дженнифер.

Линн улыбнулась и прижала ее к себе. Дженнифер не сделала попытки отстраниться; от матери пахло «Мальборо» и мятой.

— Ну как тебе твой последний год в школе? — спросила Линн.

— Хорошо, — сказала Дженнифер, припоминая, что отец задал ей точно такой же вопрос через три дня после начала учебного года. «Мама по крайней мере выждала несколько недель», — подумала Дженнифер, легонько похлопывая мать по спине.

Линн отпустила Дженнифер и принялась искать свою сумку.

— Что такое, мам? — спросила Дженнифер. — : Давно не курила, что ли?

— Не дерзи.

Линн зажгла сигарету.

Дженнифер молча села позади матери и стала смотреть, как та посыпает корицей яблочный пирог. Она подошла к шкафчику и отломила кусочек корочки.

— Дженни Линн, прекрати немедленно! — приказала мать. — Лучше поднимись наверх и приготовься к встрече гостей.

Дженнифер опять отправилась в гостиную. Жаль, что папа не разрешил устроить праздник в гостиной. Тони Мандолини, заместитель начальника отдела в «Джей-Си-Пэнни», по субботам возвращался с работы в десять вечера, но, сказал он, сегодня предпочитает переночевать у тещи, чем выносить дома общество трех десятков орущих подростков. Завтра, сказал он, когда дочка проснется, он преподнесет ей грандиозный подарок. Дженнифер уже знала, что это за подарок: она слышала как-то вечером разговор родителей.

«Надеюсь, мне удастся достаточно прочувствованно выразить свою признательность, — подумала она. — Надеюсь, их удовлетворят мои уверения, что это как раз то, о чем я мечтала».

Она выглянула из окна гостиной на улицу. Сансет-корт. Сансет-корт. Дженнифер всегда нравилось, как это звучит. А вот Талли ненавидела название своей улицы — Гроув-стрит[4] и говорила всем, что живет в «Роще». «Пожалуйста, отвезите меня в Рощу», — говорила Талли. Роща.

— Джен, телефон!

Она сняла трубку.

— Как поживает моя новорожденная? — оглушил ее веселый голос.

— Как нельзя лучше, пап, — сказала она. — Ма, это папа! — крикнула она, радуясь, что отец позвонил не для того, чтобы опять поздравить ее. Он звонил сегодня уже четвертый раз и каждый раз приветствовал Дженнифер одной и той же фразой: «Как поживает моя новорожденная?»

Дженнифер отправилась подбирать кассеты. «Би Джиз», «Иглз», «Стоунз», «Дэд», «Ван Хале», «Битлз». Немного одинокий «Гарфинкель». «Пинк Флойд». Взгляд ее стал отстраненным, на лице появилось выражение нежности, и вся она как-то расслабилась. Но где-то в голове не прекращался назойливый шум, и, чтобы заглушить его, она стала пересчитывать кассеты, потом овец…

«Одна овца, две овцы, три овцы… двести пятьдесят… ни о чем не думать, только об овцах. Успокойся, — говорила она себе, — успокойся».

4

Талли целенаправленно, хотя и неторопливо, шагала по дороге. Она знала, что ей необходимо домой, — было уже пятнадцать минут шестого, а до дома от того места, где они расстались с Джулией, была еще целая миля. Ей нужно успеть принять душ, привести себя в порядок и к семи часам быть у Дженнифер. Но почему-то Талли не торопилась. Она медленно поднималась по Джуэл-стрит.

Дома трех подруг находились на одной прямой линии. Дом Дженнифер на Сансет-корт был дальним от Талли и располагался в самом красивом месте. Джулия жила на углу Уэйн-стрит и Десятой улицы в двухэтажной бунгало, где, кроме нее, проживало еще четверо детей и двое взрослых. Зато Талли жила почти у самой реки Канзас Ее тихое течение могло бы действовать умиротворяюще, если бы не беспрестанный грохот Канзасской скоростной магистрали и не лязг товарных вагонов по Сент-Луисской железной дороге. Да, если бы не это да еще не вид на жуткое сооружение завода по очистке сточных вод города Топика, Талли любила бы звуки реки.

По пути домой Талли нужно было пересечь парк — такой маленький, что у него даже не было названия. По выходным там играли малыши из детского сада и ученики начальной школы. В парке была так называемая площадка для игр. Площадка-то была, но играть там почти негде: одна-единственная стандартная горка, качели для детей постарше и качели в виде доски, переброшенной через бревно, — для самых маленьких. Не то что «площадка для игр» в детском саду Уэшборнского университета. «Вот там действительно есть где поиграть», — думала Талли, сидя на качелях и тихонько раскачиваясь. Вперед — назад, вперед — назад — взлетала Талли. Она услышала, как к ней приближается женщина с двумя детьми. Старший мальчик бежал вприпрыжку и что-то выкрикивал, а младший орал в огромной розовой коляске. Троица проследовала мимо нее, младший громко требовал, чтобы мать отвела его на какие-то детские песенки. Женщина, проходя мимо Талли, широко улыбнулась, и Талли улыбнулась в ответ. Забыв о времени, она следила глазами, как они ходят по площадке, — смотрела просто так, без всякой цели, ни о чем не думая, ничего не чувствуя… Вдруг она вспомнила про день рождения Дженнифер, быстро спрыгнула с качелей и поспешила домой.

* * *

Перед зеркалом в своей спальне Талли мысленно «поздравила» себя. Давно пора снова сделать «химию» и высветлить волосы. Кожа чересчур бледная — спасибо пасмурному лету. Чтобы скрыть бледность, она наложила слишком много румян. При дневном свете она выглядела бы как клоун, но сейчас, вечером, это смотрелось более или менее приемлемо. «Более приемлемо для кого? — подумала Талли. — Для матери?»

Сегодня, первый раз за целый год, она шла на вечеринку одна.

«Сегодня вечером!» — думала она, расправив воротник блузки и застегивая пояс кожаных штанов. — Я слишком угловатая. Не тоненькая, а именно угловатая. Руки, ноги — все чересчур длинное. И слишком маленькая грудь для такого большого тела. Бедра широкие, но на них не хватает мяса. — Она потрогала себя сзади. Слишком плоско. Так же, как и спереди. Она впилась взглядом в свое лицо, вплотную придвинувшись к зеркалу. Прищурила глаза. — Эй, ты! Ты собираешься идти одна на вечеринку? А не слишком ли ты молода, чтобы ходить куда-то одной? Ведь тебе только семнадцать. А?

Она скажет, что я слишком накрасилась, — думала Талли. — Слишком много теней, слишком много туши. А может, не заметит? Она спала, когда я пришла, может, так и будет спать… В любом случае я не собираюсь идти в дом, где полно народу, ничем не замазав такое лицо. Нет, этого уж точно не будет. Так и скажу матери..

Я — обычная, — сказала она себе. Простая. «Талли? Простая…» — вот как обо мне говорят.

Но сейчас я смотрюсь неплохо. Красная блузка мне очень идет — как раз под цвет помады. Правда, обтягивает. И штаны обтягивают. Если она увидит меня, то ни за что не позволит идти в таком виде. Да, семнадцать с половиной, но это слишком мало, чтобы ходить в гости одной, слишком мало, чтобы ходить куда бы то ни было. — Талли хмыкнула. — Ничего смешнее наша Роща еще не видела. Ах да, дома я в полной безопасности. Вот, у меня есть безопасное место.

Талли нашла зубочистку. Сегодня вечером! Сколько будет народу? И сколько из них — мальчиков? И сколько из них футболистов? Молодчина Джен. Она улыбнулась. Дженнифер даже обещала привести несколько парней на день рождения к Талли, правда, неизвестно, окажутся ли они интересными.

Талли начала встречаться с мальчиками, когда ей было около тринадцати. Тогда ее еще отпускали гулять с компанией сверстников или на безалкогольные детские праздники. Потом безалкогольные детские праздники прискучили, и когда ей исполнилось четырнадцать, пятнадцать и шестнадцать (а выглядела она соответственно на девятнадцать, двадцать и двадцать один), она начала гулять в компании подростков, за которыми никто не следил. Большинство девчонок, с которыми она слонялась, вообще не учились в школе, а те, кто учился, были заядлыми прогульщицами. У многих не было родителей, они жили в чужих семьях. Некоторые беременели — о мужьях не было и речи. Одно время все-это казалось ей ужасно интересным. Эти ребята отличались от других — они мотались по всему Среднему Западу, ездили на Холм, пили пиво, танцевали на столах и ловили кайф от марихуаны. В этой компании она познакомилась с мальчиками постарше и даже с несколькими студентами университета. Эти уже выглядели как настоящие мужчины и говорили низкими голосами, но когда у них возникало желание дотронуться до нее, они теряли над собой контроль, как самые обыкновенные мальчишки. Тогда ее мать еще много спала и не возражала против прогулок Талли. Наработавшись за день на очистном заводе, она, придя домой, ложилась спать, не находя в себе сил, чтобы заняться дочерью. И с тринадцати лет Талли время от времени говорила матери, что останется ночевать у подруги, зная, что та слишком устает, чтобы проверять ее. «Да, так было, — думала Талли, укладывая волосы. — Просто-напросто она всегда была слишком усталой, чтобы спрашивать, где я была».

Мальчики — и те, что помладше, и те, что постарше, — любили танцевать с Талли и смотреть, как она танцует одна, подбадривая ее веселыми криками. Они подходили к ней, угощали ее напитками и смеялись ее шуткам. Все, кто целовался с ней, говорили, что она хорошо целуется; а те, кому она разрешала себя потискать, говорили, что у нее аппетитное тело. Она смеялась и делала вид, что не придает значения их словам, но на самом деле ей было приятно. Кое-кто даже заходил к ней домой, но не больше двух-трех раз, поскольку вид матери и тети Лены хоть кого способен привести в уныние, не говоря уже о полуразрушенном доме с разбитым еще на Хэллоуин в 1973 году окном. А может быть, им не нравилась Роща, или железная дорога, или река.

По большому счету, Талли возражала не столько против Рощи, сколько против самого города Топика. Это был всего лишь небольшой, утонувший в зелени городишко, на улицах которого слишком мало людей и слишком много автомобилей. Но там, где город заканчивался какой-нибудь узкой улочкой или широкой дорогой, неожиданно переходившей в холм, — там не было ничего, кроме тянущейся в бесконечность прерии. Бескрайние пастбища со случайными островками хлопчатника, опустошенные пожарами и овеваемые ветрами, расстилались на много миль — вперед, назад, вверх, в никуда. Небо и земля сливались в одно целое. Талли особенно остро чувствовала жесткие рамки, в которые ее втиснули, когда думала о широтах, начинавшихся за Топикой.

Конечно же, существовали и другие города. Но в Канзас-Сити скучно. В Манхэттене вообще нечего делать. Импория и Салина еще меньше Топики. Лоуренс — университетский городок. А в Вичите она была только раз.

С запада Роща выходила на Аборндейл Парк, по соседству со специальным отделением для душевнобольных Канзасской общественной больницы; а с востока она упиралась в железнодорожную магистраль. К счастью, почти все мальчики, которых интересовала Талли, жили далеко от Рощи. И это было к лучшему. Потому что никто из них не пришелся по вкусу ее матери.

Когда Талли исполнилось шестнадцать, «ночевки у подруг» резко прекратились. Хедда Мейкер, столько лет выглядевшая слишком усталой, неожиданно проявила интерес к содержимому письменного стола Талли и нашла там несколько презервативов. Талли клялась и божилась, что ей их подбросили в шутку и вообще это воздушные шарики. Но на мать ее клятвы не подействовали. Ночевать у подруг запретили. Это был позор. Ведь на танцевальных состязаниях на Холме Талли неплохо зарабатывала.

Полгода Талли никуда не выпускали, кроме как к Дженнифер и Джулии. Потом, в прошлом году, когда ей исполнилось семнадцать, с ней стала повсюду ходить тетя Лена. На вечеринках это выглядело особенно ужасно. Громогласные, хохочущие подростки распивали пиво, рассказывали пошлые анекдоты и пели «Мертвеца», — а тетя Лена сидит себе в каком-нибудь уголке, как толстая молчаливая утка, и смотрит, смотрит, смотрит за племянницей.

Не имея возможности ходить куда бы то ни было одна, Талли, которая несколько лет отгораживалась от подруг детства, поневоле вернулась в кружок Мейкер — Мандолини — Мартинес. В Топике их стали называть «Три М». Они снова всюду появлялись вместе, но это было уже не то. Были вещи… о которых они не говорили.

И ни разу больше они не ночевали в палатке на заднем дворе дома, где жила Дженнифер, как это частенько случалось, когда они были маленькими. Талли немного тосковала по тем временам. Но в шестнадцать она больше всего тосковала по Холму. Тосковала по танцам.

Талли не разрешалось задерживаться на улице после шести часов вечера. В прошлом году, в февралеѵ Талли на полчаса засиделась у Джулии. Она вернулась в шесть тридцать. Двери и окна ее дома были заперты. Ни стук, ни крики так и не подняли ее мать с кресла, в котором она всегда смотрела телевизор, пока не заканчивались одиннадцатичасовые новости. Хедда, должно быть, как обычно, заснула и совершенно забыла о Талли.

Летом перед выпускным годом Хедда Мейкер слегка отпустила вожжи. Но Талли подозревала, что мать просто устала следить за ней.

Лето 98-го Талли назвала Летом Ненастья. Погода была отвратительная. Она по целым дням торчала перед телевизором. Но даже когда выпадал солнечный денек, в сухой Топике все равно была тоска. Пару раз девочкам удалось выбраться в Гейдж Парк поплавать в бассейне. Несколько раз Талли приглашали к Джен или к Джулии на барбекью. Оставшееся время она читала, и все — ерунду.



В августе девочки отпраздновали восемнадцатилетие Джулии, конечно же, в приятном обществе тети Лены.


Дверь в спальню Талли открылась.

— Талли, уже седьмой час, ты готова?

— Да, только причешусь.

Хедда Мейкер подошла ближе и провела рукой по кудрявым волосам Талли.

— Мам, — Талли отстранилась, и Хедда тоже, чтобы оглядеть дочь получше.

— Твои волосы выглядят ужасно. У корней уже отросли свои.

— Да, я знаю, спасибо.

— Я говорю это только потому, что забочусь о тебе, Талли. Другим нет до тебя дела, и никто другой не скажет тебе правду.

— Да, я знаю, мам,

— У меня нет денег тебе на краску.

— Я знаю, — резко ответила Талли. И добавила чуть мягче: — Миссис Мандолини сказала, что скоро я ей понадоблюсь, чтобы сгрести листву.

— Мне ты тоже понадобишься.

«А ты мне заплатишь, мама? — мысленно спросила ее Талли. — Ты мне заплатишь, если я уберу листья на твоем дворе и станцую у тебя на столе?»

— Я сгребу их попозже, ладно? — сказала она, состроив дежурную улыбку.

Хедда пристально смотрела на дочь.

— Тебе нужно отрастить собственные волосы. То, что у тебя на голове сейчас, — кошмар.

— Мам, у меня есть зеркало.

Хедда прищурилась в полумраке.

— Талли, ты накладываешь слишком много…

— Косметики, — договорила за нее Талли. — Я знаю.

— Талли, я знаю, что ты знаешь, и ты говоришь мне, что знаешь, но от этого ты не красишься меньше. Почему?

— Потому что я — уродина, мам, вот почему.

— Ты не уродина. Кто тебе это сказал?

Талли посмотрела на вытянутое, с широкими скулами лицо матери и усталые глаза цвета грязи, тусклые волосы точно такого же, как у нее самой, цвета, тонкие бесцветные губы.

— Ну хорошо, обычная.

— Но, Талли, ты хоть понимаешь, на кого ты похожа, когда так намазываешься?

— Нет, мама, — усталым голосом ответила Талли. — И на кого же?

— На шлюху, — сказала Хедда. — Причем дешевую.

— Да?

Талли посмотрела на себя в зеркало. «А теперь веди себя тихо, очень тихо, Талли Мейкер», — сказала она себе.

— Да. А если ты смотришься дешевкой, то мальчишки так и подумают и будут обращаться с тобой без всякого уважения. А мальчики твоего возраста могут быть очень… — Тут Хедда сделала паузу, чтобы подобрать слово, — …настойчивыми. И может так получиться, что ты не сможешь отбиться.

«Отбиться?» — подумала Талли.

— Да, мам, ты, конечно, права. Наверно, я действительно слишком сильно накрасилась.

И, взяв ватный, тампон, она принялась энергично стирать с лица косметику. Хедда наблюдала за дочерью.

— Ты смеешься надо мной?

— Конечно, нет, мам, просто я не хочу тебя расстраивать.

Хедда ничего не сказала и повернулась, чтобы уйти. Талли поднялась со стула и моментально села обратно, увидев, что Хедда смотрит на ее кожаные штаны.

— Талли, что это на тебе?

— Ничего, мам, ничего. Просто я купила себе штаны.

— Купила? Купила на что?

«На деньги Дженнифер».

— Я делала для миссис Мандолини кое-какую работу, и она дала мне за это немного денег.

— И на ее деньги ты купила вот это?

Голос Хедды стал удивительно спокойным. Она включила верхний свет, чтобы лучше видеть дочь.

«На свои деньги», — подумала Талли и сказала:

— Мам, но это всего лишь кожа, что в них такого?

— Всего лишь кожа? Всего лишь кожа? Да ты понимаешь, как ты в них выглядишь?

Она подхватила Талли под мышки и, стащив со стула, поставила перед зеркалом.

— Погляди! Как ты будешь смотреть на мальчиков и девочек? Как ты посмотришь на родителей Дженнифер? Что они подумают обо мне, узнав, что я отпустила тебя в таком виде к ним в дом?

«Джен и ее мама сами помогали мне выбирать их,» — подумала Талли.

— Мам…

Хедда уже не слушала.

— Так вот, я тебе скажу, что они подумают. Вот девочка, совсем юная, с «химией» и с высветленными волосами, которые уже отросли у корней. Ярко-красные румяна, ярко-красная помада, глаз не видно за черной и голубой краской, и еще эти штаны. И эта блузка.

Голос Хедды стал убийственно холодным и твердым как камень.

— И эта обтягивающая красная блузка, у которой первая пуговица находится прямо между титьками!

— Мам! Пожалуйста!

— И ты, как видно, собираешься в ней наклоняться, Талли? — спросила Хедда угрожающе. — И вообще… ты надела бюстгальтер?

Талли схватилась руками за ворот, но слишком поздно: Хедда успела стянуть с Талли блузку, обнажив ее бледные, влажные от пота груди.

Глаза Хедды сузились, а Талли — расширились от ужаса.

— Мам, у меня всего два лифчика, и оба — грязные. Я не могла их надеть.

— Замолчи, Талли Мейкер, замолчи. — Хедда говорила так же медленно, но уже октавой выше.

— Кто еще, кроме тебя, знает, что оба твои лифчика — грязные, кто? — Она выдержала паузу, тяжело дыша, потом продолжила: — Ты надела трусы, Талли?

— Ну конечно, мама, — ответила Талли, вспоминая, что на ней надето: черная кружевная полоска.

— Расстегни штаны.

— Нет, мама, нет.

— Талли, ты мне лжешь? Я хочу знать, как далеко ты зашла, в какую грязную девку ты превратилась. Расстегивай.

У Талли вырвался короткий вздох. Она расстегнула брюки, расстегнула так, чтобы показать матери только краешек черного кружева.

Хедда посмотрела на трусы, потом на лицо дочери. Наконец она отпустила ее руку, и Талли упала на стул.

— Раздевайся. Ты никуда не идешь.

Из горла Талли вырвался безмолвный крик.

— Мам, пожалуйста, прости меня. Я переоденусь. Пожалуйста, не надо так.

— Ты сама виновата, Талли. Ты — проститутка. Моя дочь — проститутка. При чем же здесь я?

Талли слышала, как мать хрустит пальцами.

— Разве я неправильно тебя воспитывала? — говорила Хедда. — Разве я не пыталась привить тебе нормы нравственности?

Талли не могла отвести глаза от материнских сцепленных рук.

— У тебя они есть, и у меня тоже… я хочу сказать, нормы, я не аморальная, мама. Ну пожалуйста, мам…

— Как ты думаешь, что сказал бы твой отец, будь он сейчас здесь?

«Не знаю, мама, — с отчаянием подумала Талли, — правда, не знаю».

— Мам, я знаю, что он простил бы меня.

— О, ты не знаешь своего отца, Талли, ты не знаешь его взглядов.

Лицо Хедды сделалось багрово-красным, большое тело отяжелело.

— Суть не в том, — продолжала она, — будешь ли ты меня слушаться и носить приличную одежду. Суть в том, что ты хочешь ходить без лифчика, что ты хочешь выставлять напоказ свои титьки и хочешь, чтобы мальчишки стянули с тебя эти твои кожаные штаны и увидели эту жалкую тряпочку, которую ты называешь трусами. Вот чего хочешь ты. Так какая мне разница, будешь ли ты делать то, что хочу я?

Ее лицо покраснело еще больше. На руках оттого, что она беспрестанно сжимала и разжимала их, проступили голубые жилы. По глазам матери Талли догадалась, что у нее зреет еще один вопрос. Хедда присела на краешек деревянного стола, лицо ее оказалось так близко, что Талли почувствовала запах сосисок и квашеной капусты, которые мать съела за обедом. «Ну, теперь мы с тобой так близки, что больше уж некуда, мама», — подумала Талли, страстно желая отодвинуться.

— Талли, — голос Хедды снова стал спокойным, — Скажи мне, ты — девушка?

Талли отвернулась, уставясь в пол. Капельки пота скапливались у нее на лбу и стекали в глаза.

Хедда не унималась.

— Я хочу знать. Все эти годы я держала тебя дома, и всюду посылала с тобой тетю Лену, и запрещала, чтобы мальчики звонили нам домой… Ответь мне, Натали Анна… я что… уже опоздала?

Талли наконец посмотрела на мать холодным удивленным взглядом.

— Мам, ты о чем говоришь? У тебя что, есть для этого… Она оборвала фразу, опустила глаза и закончила: — Нет, мама, ты не опоздала.

Хедда взяла Талли за подбородок толстым, как сосиска, которую она съела за обедом, пальцем и приподняла лицо дочери. Она ожидала увидеть на нем страх.

Они смотрели друг на друга до тех пор, пока Талли не попыталась отвести глаза.

Хедда, казалось, взяла себя в руки. Голос ее звучал спокойно.

— Ты собиралась сделать это сегодня вечером? С каким-нибудь мальчиком? С каким-нибудь конкретным мальчиком или просто… ну… с кем-нибудь?

— Мама, правда, честно, я просто хотела выглядеть привлекательно. Но я надену что-нибудь другое, клянусь тебе.

Мать перестала судорожно сжимать руки и опять принялась хрустеть пальцами, тщательно массируя каждый, выкручивая и выворачивая их до тех пор, пока, наконец, не раздавался звук, похожий на потрескивание поленьев в костре: крэк.

В последние годы Хедда редко выходила из себя, и Талли уже привыкла к этому. Хедда не замечала дочь, даже когда они находились в одной комнате. Но если слышалось похрустывание пальцами — значит, Хедда готова разбушеваться. Последний раз это было, когда она нашла у Талли презервативы. А до этого на нее нашло, когда Талли было тринадцать и мать застала ее целующейся на пороге их дома с мальчиком, который ее провожал. Когда же Талли была маленькой, приступы ярости у Хедды были похожи на аппетит Талли. Вдруг в течение дня у Талли появлялся аппетит. И точно так же в один прекрасный момент Хедда выходила из себя. Возможно, мать никак не могла приспособиться к своему необщительному и непривлекательному ребенку («Поди сюда, тупица! Поди сюда, ты, медлительная корова, и расскажи мне, как ты провела день!»). Приступы ее ярости были столь же непредсказуемы, как тучи на небе. Не вымела сор из углов, забыла про сковородку на огне; сломала стол (слишком часто предоставленная самой себе, Талли в один прекрасный день обнаружила, что на кофейном столике можно кататься); не покормила кошку (в конце концов кошка сдохла, потому что ее так никто и не покормил); тянула тетю Лену за платье — просто так, из озорства; три дня не принимала душ, и так далее, и тому подобное.

Теперь уже пот тек со лба Талли непрерывно, густой и липкий, как сироп. К частым вспышкам ярости, которые бывали у Хедды раньше, Талли привыкла, так же как она привыкла потом к постоянному недосыпанию. Но в последние несколько лет она редко видела Хедду и уже успела подзабыть, как это бывает. Сейчас, слишком испуганная, чтобы стереть пот со лба, Талли неподвижно сидела на стуле и смотрела на мать.

«Как могло случиться, что ваша дочь сломала нос, миссис Мейкер?» «Врезалась в дверь», — отвечала мать больничной сестре. А два года спустя, когда Талли было девять и ее нос сломался во второй раз, Хедда уже не повела ее к врачу, и нос сросся сам, хотя и не совсем правильно. С тех пор мать больше никогда не водила Талли в больницу, даже когда телефонной трубкой выбила ей передний зуб.

— Мам, прошу тебя, — прошептала Талли. — Прошу тебя, прости меня, мама, пожалуйста. Мне не нужны никакие мальчики, я хотела повидаться с подругами, пойти на день рождения к Джен, я надену все что угодно, пожалуйста, мам!

Кулак, рассекая воздух, ударил Талли прямо в подбородок, так, что у нее запрокинулась голова. Другая рука расквасила ей нос. Единственное, что позволила себе Талли, это вытереть кровь рукавом своей красной блузки. Она не подняла глаз и ничего не сказала. Хедда тяжело дышала, склонившись над дочерью.

— Знаешь, в чем твоя беда, Талли? — сказала мать сквозь стиснутые зубы. — Ты не извлекаешь уроков. Ты ничему не учишься. Всю жизнь ты знаешь, что меня бесит, но тебе наплевать. Ты прекрасно знаешь, что я не выношу, когда ты так ведешь себя, ведешь себя, как шлюха, но ты, ты все время швыряешь мне это в лицо, ты будто специально демонстрируешь мне, в какую проститутку ты превратилась, и всем своим видом говоришь: «Можешь бить меня, можешь наказывать, но я все равно буду делать то, что мне нравится, потому что я — шлюха».

Хедда на минуту замолчала. Талли ничего не сказала, только опять вытерла нос.

— Скажи это вслух, Талли. Ведь это правда.

— Не скажу! Это неправда!

Следующий удар отбросил от лица защищавшие его руки, поранив щеку и рот. Из носа снова потекла кровь.

— Скажи это, Талли. Скажи: «Я — шлюха». Скажи! — Хедда четко выговаривала каждую букву.

Талли молчала.

Еще удар, потом другой, голова свесилась набок, ухо и глаз болели; еще один тяжелый удар в висок, потом опять в ухо; Талли поднесла руки к лицу, пытаясь защититься, но добилась только того, что их впечатали в кровоточащий нос. Потом снова, снова, снова…

— Хорошо, мама, хорошо. Я шлюха, — беззвучно сказала Талли.

— Я не слышу тебя.

— Шлюха! — пронзительно закричала Талли. — Я — шлюха! ШЛЮХА! ШЛЮХА! ШЛЮХА! ШЛЮХА!.. ШЛЮХА!

Хедда Мейкер внимательно смотрела на Талли своими безжизненными, как болото, глазами. Сначала жестко, потом взгляд смягчился. Казалось, Хедда удовлетворена.

— Ну, Талли, кричать было необязательно, но все равно хорошо. — Она посмотрела на распухшее лицо дочери и добавила: — Пойди приведи себя в порядок. И надень какое-нибудь белье.

Хедда протянула руку, чтобы дотронуться до щеки дочери. Но Талли вздрогнула, и Хедда увидела это. Она убрала руку и вышла из комнаты, потирая уставшие ладони.

Талли поднялась со стула и упала на кровать. Несколько минут она плакала сухими, сдавленными рыданиями, потом, вся дрожа, попыталась стереть кровь с лица и заставить себя успокоиться.

«Все хорошо, все хорошо, все хорошо, — твердила она себе. — Я должна привести себя в порядок. Мне разрешили идти. Возьми себя в руки, Талли Мейкер, и иди! Вставай, Талли, оттолкнись, и ты встанешь с кровати, у тебя все хорошо, забудь об этом, сядь, подтяни колени к подбородку, уткнись в них головой и покачивайся: вперед — назад, вперед — назад, и забудь, забудь, все это пройдет, все уйдет, уйдет, уйдет, только покачивайся: вперед — назад, и все уйдет; а ты держись, Мейкер, держись. Так держать, Талли, не сдавайся. Не отступай перед ней, Натали Анна Мейкер. Неужели ты хочешь сдаться? Что? Неужели ты считаешь, что вся твоя последующая жизнь будет сплошным повторением «на бис» этой жизни? Ну, если ты действительно так думаешь, тогда отступись, Мейкер. СДАЙСЯ К ЧЕРТОВОЙ МАТЕРИ! Или просто считай овец, Талли: одна овца, две овцы, три овцы… Я все понимают как же такая никчемная, воспитанная в псевдокатолической вере девчонка, как ты, может не сдаться в конце концов? Нет, прекрати жалеть себя и встань, оденься и отправляйся к своей лучшей подруге Дженнифер на ее восемнадцатилетие.

Талли перестала раскачиваться, ее дыхание замедлилось.

«Никто не позаботится обо мне, кроме меня самой, — подумала она. — Держись. Все будет хорошо. Это последний год. В следующем году… подумать только! Держись, Талли Мейкер, не обращай на нее внимания, и держись — до будущего года».


Талли спустилась вниз ненакрашенная, в просторной голубой рубашке и толстом бежевом свитере. Все старое. Все надеванное тысячу раз. Она тихонько прошла за диваном, на котором мать и тетя Лена смотрели телевизор. Тетя Лена не взглянула в ее сторону. Это было неудивительно: тетя Лена никогда не поднимала головы после того, как слышала сцены, происходившие наверху.

Талли надела свое единственное пальто: коричневое, габардиновое, поношенное и рваное.

А теперь следует очень осторожно спросить, в какое время ей надо вернуться.

Тетя Лена взглянула на нее.

— Талли! Ты чудесно выглядишь!

Талли не ответила. Прежде чем принять во внимание суждение тети Лены о каких-либо ее зрительных впечатлениях, она всегда напоминала себе, что официально тетя Лена числится практически слепой. Однако Талли быстро вспомнила эпизод трехнедельной давности, когда она уже почти стояла в дверях, чтобы идти к Джен на барбекью, как вдруг тетя Лена спросила, когда она думает вернуться. Талли не ответила, Хедда швырнула в нее чашкой с еще не остывшим кофе, и все закончилось тем, что Талли никуда не пошла, — «никакого барбекью, никакого телевизора, никакого ужина».

— Спасибо, тетя Лена, — сказала она. — Так я пойду, ладно, мам?

— Когда ты вернешься?

«Ну вот оно, — подумала Талли. — Опять она как бы невзначай пытается поставить меня в тупик, сделать так, чтобы я никуда не пошла и была сама в этом виновата. Сколько раз я спотыкалась на этом вопросе, и все из-за того, что не могла угадать, какое же время она сочтет подходящим».

Потому что правильного ответа не существовало.

Талли задержала дыхание. «Это всего лишь дурацкая вечеринка. Дурацкая вечеринка. К черту, скажу я, поднимусь наверх и никуда не пойду. А Джен я увижу завтра в церкви Святого Марка. На этих вечеринках никогда не бывает ничего хорошего, после них всегда остается неудовлетворенность. Черт с тобой, мама, не нужно мне твое разрешение. Я больше не хочу никуда идти».

Пот скопился под мышками и начал стекать по бокам. Но пойти хотелось. Действительно хотелось. А Хедда ждала. Талли должна ответить. Правильный ответ не зависел от какого-то конкретно названного часа; у Мейкеров не существовало строго установленного времени для возвращения домой — существовал только барометр настроения Хедды, которое вряд ли улучшилось после того, как она посетила спальню Талли.

Спрашивать мать, какое время она считает подходящим, было глупо. Хедда неизменно отвечала, что если дочь в ее возрасте (далее указывался возраст — эту фразу она слышала примерно с семи лет) не знает, в какое время нужно возвращаться домой, это значит, что она еще недостаточно отвечает за свои действия, и потому вообще не может куда-либо ходить.

Итак, вопрос повис в воздухе и требовал ответа. Хедда не смотрела на дочь. Хедда ждала. К счастью, на этот раз вмешалась тетя Лена.

— Ты вернешься на машине, Талли?

— Да, Джен отвезет меня домой.

Это была ложь. Талли посмотрела на часы. Шесть пятьдесят пять. Скорее. Скорее. Скорее.

— В десять тридцать, — сказала Хедда. — Можешь идти.

Талли спустилась с крыльца и вдохнула аромат прелой листвы. «Завтра мне точно придется сгрести их». Она медленно, твердым шагом шла по Гроув-стрит в сторону Кендалл-стрит, но потом, когда уже была, уверена, что ее не смогут увидеть из окна, побежала.

глава вторая

ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ

Сентябрь 1978 года

1

Задохнувшись от бега, Талли позвонила в дверь, лелея слабую надежду быть услышанной, и вошла в дом. «Ну, посмотрим, что тут делается», — подумала Талли и немедленно узрела какого-то парня, который выбежал? выпал? из холла, расплескивая пиво на нее и на себя. Она недовольно посторонилась; он поднялся, хотел извиниться, увидел ее, заулыбался и раскинул руки.

— Талли! — воскликнул он, двигаясь ей навстречу и хватая ее за талию. — Би-поп-а-лу-ла, она — моя крошка…

— Очень мило, — сказала она, пытаясь освободиться.

— Я никуда не пущу тебя, пока ты не потанцуешь со мной, Талли. Мы все так ждали тебя! Но теперь все, мой танец — первый, и «оставь за мной последний танец!», — пропел он.

— Хорошо, хорошо, — она убрала его руки с талии, — только дай мне сперва переодеться.

— Не надо переодеваться, ты мне нравишься и так, — пьяным голосом запел он, склонившись к ней еще ближе.

Талли прошмыгнула у него под мышкой и обнаружила, что Линн Мандолини смотрит на них из кухни.

— Здравствуйте, миссис М., — сказала Талли, вырвавшись на свободу.

— Здравствуй, Талли, — ответила Линн. — Кто это был?

Талли закатила глаза.

— Да кто его знает. Первый раз в жизни его вижу. Какой-нибудь Рик или еще кто-то…

— А мне показалось, что он знает тебя довольно хорошо.

— А мне показалось, что он уже довольно сильно пьян, — сказала Талли. — Вы разрешили им пить спиртное?

— Больше не разрешу. Что это у них играет? Послушай.

Музыка. «Стоунз»? «Ван Хален»? Талли не могла сказать точно. Ах, да, Хью. «Им в башмаки забились камни, им не избавиться от них».

— Громковато, да? Я позвонила, но никто не услышал.

— Да кто услышит в таком шуме? Ты потеряла свой ключ?

Талли улыбнулась.

— У меня никогда не было ключа.

— Ах ты, Господи! — улыбаясь, сказала Линн, — Тогда, наверное, самое время его получить.

Она вытащила из пачки «Мальборо» сигарету и внимательно посмотрела на Талли.

— Давай сюда пальто. — Она пригляделась к Талли пристальнее. — Ты немного опоздала.

— Да, я знаю. — Пауза. — Мне пришлось задержаться.

— Надеюсь, все в порядке?

— О да, прекрасно! Прекрасно.

Талли вдруг сообразила, что лицо у нее распухло, в синяках. Хорошо ли ей удалось спрятать его за толстым слоем пудры? Ей казалось, что нос у нее стал больше вдвое. Интересно, как это выглядит со стороны? — подумала она.

— А где Джен?

— Наверху. Они там громят дом. — Линн прикурила сигарету. — Просто громят, иначе и не скажешь.

Талли успокаивающе похлопала миссис Мандолини по руке.

— Как хорошо, что праздновать восемнадцатилетие нужно только один раз, правда?

Она вышла из кухни и направилась к лестнице. Рик или как его там все еще был в холле, теперь он кружил в танце более податливую партнершу.

Дженнифер обитала в родительской спальне. Для ее барахла требовалась большая комната, поэтому она упрашивала и упрашивала родителей до тех пор, пока те не сдались. По крайней мере, так рассказывала Дженнифер. Но Талли и Джулия предполагали, что дело было по-другому. Талли сказала, что скорее всего Дженнифер обронила фразу как-нибудь за ужином, и Линн с Тони тут же побежали вытаскивать свои вещи.

Наверху шум стал еще оглушительнее. Как всегда, банки из-под пива, пластиковые стаканчики и окурки сигарет. Талли подумала, что Мандолини не ко времени постелили здесь новый ковер, да еще такого нежного сливочного оттенка.

Пять или шесть человек переговаривались в холле — чтобы услышать друг друга, им приходилось кричать. Они кивнули Талли в знак приветствия, она кивнула в ответ и пошла дальше, в спальню Дженнифер.

— Привет, Талл, — подошла к ней Дженнифер.

Талли что-то нечленораздельно буркнула в ответ, оглядываясь вокруг. Дженнифер впилась взглядом в лицо Талли и ее облачение.

— Эй, у тебя все нормально?

— Великолепно. Лучше не бывает.

Талли кивком поприветствовала Джулию и Тома, сидевших на маленьком диванчике. Но подруги интересовали ее меньше всего. Из пестрой толпы она выхватила взглядом незнакомца. Здесь он был впервые. Темноволосый парень, почти мужчина, очень ухоженный; он посмотрел на Талли, когда она вошла. К сожалению, на коленях у него пристроился какой-то тип, но даже с этим грузом он производил впечатление. При случае надо будет расспросить о нем Дженнифер. А сейчас требуется переодеться. Пытаясь выглядеть естественно, она продефилировала к столу с напитками.

— Ммм, чудесно, — сказала она, ни к кому конкретно не обращаясь. — Давненько я не видала в таком количестве коку и лимонад.

— Видишь ли, употреблять спиртные напитки до восемнадцати запрещено, — подал голос Том со своей кушетки.

— Правда? — спросила Талли, задетая его назидательным тоном. — О, спасибо. А я и не знала. Молодец, что подсказал.

Испепеляющий взгляд Талли заставил Джулию отодвинуться от Тома на целый фут.

— Но вот что, Том, — язвительно продолжала Талли, — тебе известно, что хоть мы и не можем пить, зато можем пойти в магазинчик Кмарта и купить крохотное ружьецо с потрясающими пульками?

Том что-то промычал. Все тем же поучающим тоном Талли продолжала:

— А знаешь ли ты, Том, что, кроме того что сейчас нам нельзя даже пиво, крепкие спиртные напитки нам нельзя аж до двадцати одного года?

Том методично потирал руки.

— Да, но закон этот не соблюдается — ни здесь, ни где бы то ни было; — развивала свою мысль Талли. — Что я имею в виду? Ну, например, что я отчетливо помню, как прошлым летом видела тебя в клубе для совершеннолетних, где ты хлестал коктейли для совершеннолетних с недоступной даже для совершеннолетнего скоростью…

Тут Талли увидела удивленное лицо Джулии.

— О, — быстро поправилась она, — верно, я ошиблась. — Она посмотрела на подругу. — Ха! Должно быть, это был кто-то другой. Парней ведь не отличишь друг от друга — все длинные, худые и конопатые. Ясное дело. Я обозналась. Как глупо с моей стороны, да, Джул?

— Да, — отозвалась Джулия, вперив в нее взгляд. — Очень глупо.

Чуть отойдя от них, Талли взяла банку пива и быстро взглянула на себя в зеркало. «Это мой первый выход за полтора года без тети Лены, и посмотрите только, во что я одета. — Она покосилась на симпатичного парня. Он должен был слышать их перепалку с Томом. — Да я черт-те на кого похожа. И кому какая разница, что вылетает у меня изо рта, когда я так выгляжу!» Талли хотела переговорить с Дженнифер, прежде чем пойти в ванную, но Дженнифер была неуловима — она то появлялась, то исчезала. Казалось, она получает от вечеринки удовольствие, и это приятно удивило Талли. Обычно Дженнифер подпирала стенку.

Прислонившись к шкафу, Талли простояла несколько минут в одиночестве. Джулия и Том целовались. Талли подавила в себе желание закатить глаза. Правой рукой Том обнимал Джулию, а в левой держал банку с пивом. «Да уж, — подумала Талли, — раз он позволяет себе такие вещи, ему, должно быть, уже стукнуло восемнадцать». Они: были тут не единственными, кто целовался. Талли прошла через комнату и села рядом с Джулией..

— Что случилось? — спросила Джулия.

— Ничего. Я хочу танцевать.

— Так пойдем.

Талли потерла лоб.

— Много здесь футболистов?

— Полно. Тебе повезло.

— А друг Дженнифер пришёл?.

— Думаю, что да. Я не слежу за ней каждую минуту.

— И где он? — спросила Талли.

— По-моему, внизу.

— Они много временя проводят вместе?

— Не знаю.

Талли покачала головой.

— Как странно, тебе не кажется, Джул? Я хочу сказать, что обычно девочки выбирают себе друзей по образу и подобию своих отцов.

Талли с усмешкой посмотрела на Тома. Тот сел прямо, повернулся к ней лицом и приготовился к бою. Джулия тревожно засмеялась.

— А какого типа ребята нравятся тебе, Талли? — спросил он. — Ты, наверное, выбираешь себе друзей по образу и подобию твоего отца?

Джулия проглотила смех. Талли пропустила один удар — но только один.

— Я не люблю себя ограничивать, Том. Мне нравятся всякие ребята, но тебе, полагаю, полезнее узнать, какие ребята мне не нравятся, да? Я права? Или опять ошибаюсь?

В голосе Талли зазвучала угроза.

Теперь Джулия напряженно смотрела на них обоих. Том пошел на попятную, промямлив:

— О, не сомневаюсь, что тебе нравятся всякие ребята, не сомневаюсь,

Талли встала и вышла из комнаты.

— Том!

— Джулия, успокойся.

— Как ты мог?

— А что я такого сказал?

Джулия низко наклонилась к нему и закричала, перекрывая «Роллинг стоунз», вопивших, что они не могут получить удовлетворения:

— Я безумно жалею, что рассказывала тебе о своих подругах, ты — дрянь!

Талли тем временем направилась в ванную, а по дороге выместила обиду на Дженнифер, ущипнув ее за заднее место.


Она заперлась и огляделась. Даже когда не было необходимости, Талли, приходя к Дженнифер, непременно хоть разок заходила в ванную. В доме у Мандолини всегда было очень чисто и прибрано, но лучшим — самым чистым, самым приятным и удобно организованным местом — несомненно, была ванная. Просторная и сверкающая, выложенная безупречно белой плиткой с розочками и маргаритками, с ковровой дорожкой цвета слоновой кости, с зеркалами на всех четырех стенах, с хромированными кранами, с нежно-розовыми и ярко-розовыми лампочками, с пахнущими свежестью полотенцами и занавеской, она была так не похожа на ванную Мейкеров, где все было серое и всегда стоял застарелый запах плесени. В ванной Мандолини пахло не морскими водорослями, а самим морем. «И неважно, что я понятия не имею, как пахнет море», — думала Талли, смотрясь в зеркало.

Лицо припухло. Никакая косметика, как старательно ее ни наложи, не прикроет этого при ярком свете. Она выключила лампу дневного света и нежно-розовую. «Ах, так лучше, — радостно подумала она. — Так я выгляжу просто чуть-чуть… расплывшейся. Ну, ладно». Она раскрыла огромную сумку (как у Мэри Поппинс, только та называла свою саквояжем) и достала из нее косметичку. Наложила еще один слой пудры, добавила еще мазок черного на глаза; Талли любила свои глаза, они были действительно хороши — меняли свой оттенок в зависимости от света.

Да, но наряд! В нем она выглядела так же ужасно, как если бы напялила ночную рубашку тети Лены. Она вытащила из сумки тонкую черную юбку из полиэстра, на молнии спереди и с разрезом сзади, длиной не больше десяти дюймов. Быстро выскользнув из своей юбки и рубашки, попыталась запихнуть одежду в сумку, но, скомкав, бросила в корзину для грязного белья.


— Джул, не сходи с ума, — говорил тем временем Том. — Я не смог сдержаться, она сама меня спровоцировала.

— И что, черт возьми, она говорила про клуб для совершеннолетних?

— Я не знаю, что она имела в виду, — ответил Том.

— О каком клубе она говорила?

— Джулия, ну откуда я знаю? Она перепутала меня с кем-то. У нее большой круг знакомых среди мужчин, поверь мне.

— А откуда, черт побери, это известно тебе?

Том неестественно хихикнул.

— Джулия! У нее такая ре-пу-тация.

— Откуда, черт тебя побери, ты это знаешь? И какое вообще это имеет значение? Сам-то ты кто? Господь Бог?

— Послушай, — сказал Том. — Вся школа это знает.

Джулия встала.

— Том, ты сию же секунду прекратишь. Ты прекратишь говорить о Талли в таком тоне. И учти: пока мы с тобой вместе, тебе придется быть любезным с Талли, просто придется.

— Почему? — спросил он.

— Да потому, — ответила Джулия, — что я всегда могу найти себе другого парня.

— О-о, чудесно, — отозвался Том.

Джулия замолчала.

— В чем дело, Том? В чем дело? Ты имеешь против нее что-то личное или что?

— Ничего личного, — ответил он раздраженно.

— Тогда в чем дело?

— Перестань пытать меня, — резко бросил он.

— Пошел ты к черту! — с чувством сказала Джулия и вышла из комнаты.

Талли все еще была в ванной, а перед дверью выстроилась целая шеренга футболистов — они стучались к ней, соревнуясь в непристойностях. Чтобы черная юбка смотрелась эффектнее, она надела черные туфли на высоких каблуках и белую футболку — простую, тонкую, без бюстгальтера.

«Как я сама, — подумала Талли. — Такая уж я есть. И когда я умру, это будет написано на моем могильном камне. Простая, тонкая, без бюстгальтера». На майке пониже груди была прорезь, в которой виднелся живот. Еще немного красной помады, еще чуть-чуть теней, и она готова.

Она вышла из ванной, озадаченно посмотрела на стадо парней, толпившихся за дверью, и прислонилась к стене. Чиркнула спичкой по голой ноге и прикурила. Какой-то парень ходил вокруг нее, бросая жадные взгляды. Еще один, и точно так же смотрит. Его подружка заметила это и пребольно ущипнула, приведя его в чувство. По лестнице поднялась еще парочка, мужской представитель одобрительно оглядел Талли с ног до головы. Взгляд спутницы был менее одобрительным. «Когда я пришла, эта девица меня даже не заметила, — подумала Талли. — Тогда я была одета не так, как надо». Она улыбнулась.

Судя по реакции женской половины, Талли выглядела хорошо. «Талли, — всегда говорила она себе. — о своей внешности суди по реакции женщин, и только женщин. Чем злее взгляд, тем лучше ты одета».

«А я ведь еще даже не танцевала», — радостно подумала Талли. Она раздавила туфлей окурок, сунула в рот жвачку и пошла вниз до лестнице в поисках Дженнифер. Вдруг дверь спальни Джен со стуком отворилась и оттуда вылетела Джулия, и следом за ней — Том. Талли вздохнула.

Джулия остановилась возле Талли и улыбнулась.

— Ну, Талл, — сказала она, — чтоб мне сдохнуть! Хотя чего удивляться.

— Чему удивляться? — спросила Талли, стараясь не замечать выражения, появившегося на лице Тома, когда он увидел ее. Он смотрел на нее так, словно это не он только что ее оскорблял. Она одарила его вызывающей улыбкой и прищелкнула жвачкой.

— Сумка Мэри Поппинс в который раз меня выручает, — сказала она Джулии. — Напомни мне вытащить свою одежду из корзины Джен, когда я буду уходить.

Она достала еще одну сигарету.

— Джул, ты ведь каждый день видишь в школе мои метаморфозы. Что ж ты смотришь на меня, будто я прилетела с Марса?

— Талли, — сказала Джулия, дотрагиваясь до ее плеча, — я уже сказала, что мне не следует удивляться. Но ты никогда не перестанешь удивлять меня.

Джулия стерла с щеки Талли излишек румян.

— Чтобы метаморфоза не была слишком заметна, ладно?

— Спасибо, Джулия, — сказала Талли, как можно осторожнее убирая ее руку. — Прилепись к Тому, прилепись к Тому.

Том, ошеломленный и багрово-красный от смущения, никак не мог перестать пялиться на груди Талли, торчавшие под тонкой футболкой. Джулия ушла в ванную, оставив потерявшего самообладание Тома наедине с подругой.

Музыка гремела так, что разговаривать было совершенно невозможно — для этого пришлось бы встать слишком близко друг к другу. Тому пришлось бы наклонить голову и оказаться в опасной близости от ее губ, и выглядел он так, словно одна мысль об этом доводила его до бесчувствия. Но не разговаривать тоже было неловко, поэтому Талли отодвинулась от стены и сделала шаг к нему. Он отступил назад, но не более чем на шаг — прямо за ним стоял какой-то парень. Том смотрел на нее так, словно готов был разрыдаться. Она привстала на цыпочки — так, чтобы ее рот оказался на расстоянии дюйма от его уха, и сказала:

— Тебе нужно подрасти и перестать на меня злиться.

Том не смотрел на нее.

— Я не держу на тебя зла, — сказал он. — А когда тебе будет восемнадцать?

— В январе, — ответила она.

— О, это хорошо.

«Он не слышал меня, — подумала Талли. — Он даже не слушал. Он так и не перестал пялиться на мои титьки, и они сводят его с ума».

Талли больше не пыталась заговорить с ним. Взаимное непонимание, делающее любой разговор неприятным, было слишком очевидно. Поэтому когда появилась Джулия, Том прямиком помчался к ней, а Талли сбежала вниз по лестнице.


Когда Талли исчезла, Джулия толкнула Тома в грудь.

— Ты чем-то напугал ее. Я никогда не видела, чтобы она так мчалась по ступенькам.

— По-моему, она всегда перешагивает через две ступеньки сразу.

Том вытер потный лоб и извинился перед Джулией за свое недавнее поведение.


Дженнифер на кухне объедалась яблочным пирогом. Там и нашла ее Талли.

— Вот ведь дрянь, — выдохнула она.

— Да ладно, успокойся, — бросила ей Дженнифер. — Это мой день рождения, и я хочу съесть пирог. И ничего мне не говори.

Талли посмотрела на Дженнифер так, словно та упала с неба. Потом подошла ближе, отломила кусок пирога и отправила его в рот.

— Привет, марсианка. Ты — прелесть. Я о Томе, — сказала Талли.

— О… — Дженнифер облегченно вздохнула. — О нем. А я думала, ты следишь за моим весом. Забудь о Томе. Он не такой, как мы. Он думает, что мы плохо влияем на Джулию.

— Он идиот, — сказала Талли. — Скорее уж он сам плохо влияет на Джулию.

Талли хотела было расспросить Дженнифер о том парне с каштановыми волосами, но тут в кухню вошла миссис Мандолини, а следом за ней ввалилась толпа народу, требующая еще льда, еще пирога и когда же придет Дженнифер.

Дженнифер ушла, оставив мирно покуривающую сигарету Талли на кухне.

— Лучше бы ты не курила, Талли, — сказала миссис Мандолини за ее спиной. — Пользы от этого не будет. Мать убьет тебя, если узнает.

«Как же вы правы! — подумала Талли, сделала еще одну глубокую затяжку и направилась в гостиную.

В гостиной она прислонилась к стене и стала смотреть, как Дженнифер угощает пивом какого-то блондина. По тому, как она вручила ему эту банку, как при этом посмотрела на него, и по тому, как через несколько минут танцевала с ним под «Диких лошадей», Талли вдруг осенило, что это и есть тот самый парень. Он был похож на того, которого она видела в раздевалке. Но в темноте разве разберешь? И одет вроде бы по-другому.

«Нет, вы только поглядите на нее», — удивлялась про себя Талли. Дженнифер наступала на собственные ноги и смотрела в пол, а не на него. Она выглядела неловкой, особенно в сравнении с естественной грацией парня.

Талли прикурила еще сигарету и вздохнула. Ей тоже хотелось танцевать.

Танцы. Им ее никто не учил. Прирожденный талант и любовь к музыке, как классической, так и к року, и вот в двенадцать лет она научилась танцевать, танцевала обнаженной перед зеркалом в своей комнате, когда все уже спали. А когда ей запрещали выходить в гостиную или в столовую, Талли часами одиноко сидела в своей комнате и, чтобы не заснуть, — танцевала. Зеркало сослужило ей хорошую службу, перед ним она научилась красиво двигаться и владеть своим телом; позже, когда подросла и оформилась, Талли стала. Танцевать на вечеринках со сверстниками, сначала вместе с другими, потом пробовала одна, где-нибудь в уголке, и вскоре — уже посреди комнаты. Она одинаково хорошо танцевала и быстрые, и медленные танцы; ребята аплодировали ей в такт музыке, а девчонки просто глазели; и очень скоро в окрестностях средней школы Робинсона стало известно, что Талли Мейкер прекрасно танцует.

Но выйти на более широкую публику Талли решилась только в четырнадцать лет. Как-то в пятницу она пошла на местный конкурс талантов, и ее танец с закрытыми глазами под бетховенского «Императора» убедил всех, что у нее есть дар. Директор школы заклеймил выступление Талли как заслуживающее морального порицания и вызвал Хедду, которая не была на представлении, устроенном дочерью. «Где могла четырнадцатилетняя девочка научиться так танцевать?» — спросил директор Хедду. Миссис Мейкер стиснула свои большие, влажные от пота руки и накричала на него. Тем не менее Талли целую неделю не посещала школу.

Большое зеркало убрали, ей запретили запираться в своей комнате, но было поздно. Талли понравилось вызывать восхищение у сверстников и ребят постарше. Чувствуя в себе настоящий талант, Талли в течение последующих трех лет сумела убедить пьянчужек из топикских ночных баров, студентов, регбистов и фермеров в том, насколько этот талант велик и как бесцельно он растрачивается… Талли не сомневалась, что, узнай Хедда о сотнях танцевальных конкурсов, выигранных Талли; о деньгах, которые она на этом заработала; о мальчиках и мужчинах, с которыми Талли танцевала, ее ожидало бы наказание куда суровее, чем за спрятанные в столе презервативы.

Вот и сегодня, едва она погасила сигарету, к ней подошли три парня из их школы и пригласили танцевать, — все сразу; она улыбнулась и согласилась. После танца она так запыхалась, что даже согласилась потанцевать с Джулией. Щека к щеке танцевала Талли с подругой, натыкаясь на другие пары и отскакивая от них. Потом она стала продираться к Дженнифер, но вокруг было слишком много парней, которые, узнав ее, не отлипали, и Талли, страстно желая перекинуться с Дженнифер хоть парой слов наедине, только и смогла, что провальсировать с новорожденной кружок под Нейла Янга «Эй, эй, май, май».

Талли на минутку перехватила Джулия.

— Талл, прости, что так вышло с Томом.

Талли отмахнулась от ее извинений.

— Но, Джул, зачем ты вообще ему обо мне рассказывала? — спросила она.

Джулия казалась смущенной.

— Талл, прости. Он ведь мой парень, и я думала, что ему можно доверять.

— О-о, — Талли тяжело дышала, — ну и что, получила? Пойми, ему доверять нельзя.

Джулия опустила голову.

— Ну прости, ладно?

— Ладно, — сказала Талли и снова ушла танцевать.


После часа исступленных танцев, потная и усталая, Талли присела на диван в гостиной, упиваясь светом, музыкой, сигаретным дымом, шумом и обществом парней.

«Так, я замечаю, в этом… ах, ведь я так и не знаю, как его зовут, что-то начинает шевелиться». Весь вечер она не упускала из виду того парня с каштановыми волосами. Сейчас он танцевал со своей девушкой, хотя «танцевать» — это слишком сильно сказано, имея в виду то, что та делала. Талли не обратила внимания, как танцует он; к сильному полу она была куда снисходительнее.

Дженнифер в углу шепталась со своим блондином-футболистом. Рассмотрев его, Талли нехотя признала, что в мерцании стробоскопических лампочек и клубах дыма он смотрится неплохо. По правде сказать, почти… хорошо. Он был высок и широкоплеч. На Талли произвело впечатление (чисто визуальное, она не смогла бы ничего объяснить словами) то, как он держит голову — очень высоко, невероятно высоко, даже когда наклоняется к Дженнифер.

«Стоунз» пели «В ожидании друга», и шатен со своей девушкой, решив пропустить медленный танец, притулились на диванчике рядом с Талли. Уголком глаза она наблюдала за ними. Какое-то время спустя он встал, — должно быть, чтобы принести выпить. Его девушка сидела не двигаясь и даже не повернула головы, чтобы взглянуть на Талли. Она плотно сдвинула тонкие, как у косули, ноги.

Парень вернулся с напитками и сел, но не между Талли и своей девушкой, а на самый край дивана. «О, очень хорошо, — подумала Талли, — теперь я могу видеть его лицо».

Через несколько секунд он перестал смотреть на свою спутницу и, спокойно взглянув на Талли, вежливо улыбнулся ей.

«Он даже лучше, чем мне показалось вначале, — размышляла Талли, потягивая пиво, — но старше, чем большинство ребят, которых я знаю». Она с одобрением отметила, что он хорошо одет, аккуратен и у него южно-европейское круглое чисто выбритое лицо. Разговаривая, он встряхивал головой и улыбался, показывая великолепные белые зубы. Когда он смеялся, его глаза загорались. Талли заметила, что его «Левисы» отутюжены (Господи, кем же надо быть, чтобы гладить «Левисы»!) и даже розовая майка только что из-под утюга. Его не назовешь особенно высоким, — подумала Талли, — но с другой стороны, — она улыбнулась про себя, — не придется слишком высоко карабкаться, чтобы добраться до него. Однако было совершенно ясно, что маленькая мышка не собирается выпускать его из поля зрения. К тому же она бросала на Талли убийственные взгляды.

Талли подумала, что будь это ее парень, она бы тоже бросала на всех убийственные взгляды. Талли безумно хотелось расспросить о нем Дженнифер, но та все еще разговаривала со своим блондином, который, кажется, совсем опьянел. «Откуда у него в руках все время берется полная банка с пивом, — думала Талли, — ведь всем как выдали по банке в семь часов, так мы с ней и ходим». Сейчас он склонился над Дженнифер, обхватив ее рукой за шею. Ее лицо, обычно бесстрастное, в этот вечер было счастливым. Талли порадовалась за нее, чувствуя легкую зависть. Она перевела взгляд на лицо парня, и сердце кольнула тревога. Потому что на лице блондина не отражалось счастье — только пиво.

Талли поискала глазами Джулию и обнаружила ее в центре небольшой группки. Она что-то горячо говорила. Наверное, о том, стоило или нет американцам помогать французам во Вьетнаме.

Шли минуты. Талли не двигалась с места. Парень встал и предложил своей девушке принести еще что-нибудь. Она кивнула. Уже собравшись идти, он осторожно повернулся к Талли и спросил, не принести ли чего-нибудь и ей.

«Приятный голос», — подумала она.

— О, да, пожалуйста, «Бад», если вы его найдете.

— Если вы этого хотите, я найду, — сказал он.

«У него приятный, глубокий мужской голос, — подумала Талли, — но вдруг он окажется таким же банальным, как все остальные?»

Мышка все так же сидела, как каменная, плотно прижав руки к коленям. Она бросила на Талли еще один взгляд, словно выпустила отравленную стрелу. Талли самодовольно улыбнулась, откинулась на спинку дивана, развела и снова скрестила голые ноги, одну руку положила на подлокотник, другую закинула на спинку дивана. В этой позе она дождалась возвращения парня, тот вручил ей пиво и сел рядом.

— Спасибо, — поблагодарила Талли и улыбнулась. Он ответил вежливой улыбкой.

— Ах! — сказала его девушка. — Спасибо, Робин.

Робин! Так вот как его зовут! Звучит не очень-то по-итальянски. Мысли Талли прервал какой-то тип, хлопнув ее по колену, приглашая танцевать. Талли наградила его таким тумаком, что он свалился и уполз восвояси. Ничто на свете не могло заставить Талли подняться с дивана. Талли не могла сейчас пойти танцевать — здесь, в этом доме, полном сигаретного дыма, музыки и людей, она нашла то, что искала, и остальное перестало ее интересовать.

— Талли! — прокричала ей в самое ухо Дженнифер, присаживаясь рядышком. — Почему ты сидишь здесь совсем одна? Ребята жалуются, что ты не танцуешь!

— Я не одна! — закричала в ответ Талли смеясь.

— Тогда почему ты сидишь здесь сама по себе?

— Я не сижу здесь сама по себе!

Дженнифер посмотрела на Робина и его мышку.

— Ну Талли! Абсолютно исключено! Он занят!

— Ох-х-х, Дженнифер! Будь хорошей хозяйкой, познакомь нас.

— Талли, он занят.

— Ну, просто познакомь, а, Джен?

И она пристально посмотрела в открытое лицо Дженнифер. Дженнифер вздохнула.

— Робин, — сказала она, вставая с дивана и подходя к нему, — по-моему, ты не знаком еще с Талли. Робин, это Талли. Гейл, ты, должно быть, знаешь Талли по школе. Вы встречаетесь на каких-нибудь занятиях?

— Нет, — сухо отозвалась Гейл, — мы никогда не встречались, но я, конечно же, слышала о Талли. Талли Мейкер, правильно?

— Да. Забавно, но я-то о тебе никогда не слышала, — сказала Талли.

— Приятно познакомиться, — улыбнулся Робин.

— Отец Робина — один из старых друзей моего отца, — продолжала Дженнифер. — Кстати, мой отец начинал карьеру, работая у твоего отца, верно?

— Да, было такое, — сказал Робин.

Талли протянула маленькую ладонь Робину, и он взял ее в свою — твердую и широкую. Талли не предложила руки Гейл, а та молчала, откинувшись на спинку дивана.

— Дженнифер! Потанцуй со мной, Дженнифер! — раздался позади голос, и Дженнифер улыбнулась в широкое, красное, пьяное лицо, чувствуя, что проваливается в головокружительный омут. Потянув парня за руку, она сказала счастливым голосом:

— Талли, Робин, Гейл, это — Джек Пендел.

Джек Пендел пожал Робину руку, жестко и быстро, чтобы поскорее наклониться и впиться взглядом в лицо Талли. В его с трудом фокусирующихся налитых кровью глазах Талли уловила озадачивший ее лучик трезвой мысли, отчетливое выражение… Талли не смогла бы объяснить — чего, но протянула ему руку, и Джек взял ее, задержал в своей и сказал:

— Так, значит, вы и есть подруга Джен — Талли.

После чего, не дав ей уйти, он наклонился — почти упал на нее — и прижал свои мокрые от пива губы к ее руке. Это была безобидная пьяная выходка, и Талли даже слегка подтолкнула его, помогая выпрямиться. Все засмеялись. Дженнифер ушла танцевать с Джеком, а Робин повернулся к Талли.

— А откуда вы знаете Дженнифер? — спросил он, глядя прямо на нее.

— Мы знаем друг друга с пяти лет, — ответила Талли.

— О-о, кажется, я ни с кем не знаком так давно, кроме членов моей семьи, — сказал Робин.

— Вон там, видите, — сказала Талли, указывая на Джулию, футах в пятнадцати от них. — Ее я тоже знаю с пяти лет.

— Вы — три подруги?

— Лучшие подруги, — сказала Талли.

Робин обдумал услышанное.

— Почти сестры, да? — спросил он.

— Почти.

Она улыбнулась. Он улыбнулся в ответ.

— Вы всегда жили в Топике? — спросил Робин.

Она кивнула.

— Раз или два я ездила в Лоуренс, — сказала она. — А вы тоже живете в Топике?

— Да нет, в Манхэттене, — сказал он, глядя на ее лицо и шею. — Ты бывала в Манхэттене?

Талли посмотрела на часы. Уже почти пора.

— Ну, может, — сказала она, — один или два раза.

— Далеко ты живешь от Джен? — продолжал расспрашивать Робин.

— О, в нескольких милях.

— У тебя есть автомобиль?

— Нет, я хожу пешком, я всегда хожу здесь пешком и не вижу в этом ничего особенного.

Он уже почти попался. Талли знала наизусть пять правил заключения сделки Дейла Карнеги: внимание, интерес, убеждение, желание, завершение сделки. В этом парне уже налицо внимание, интерес, убеждение и желание.

Он помолчал.

— Сегодня вечером ты тоже пойдешь пешком?

— Да, конечно. Кстати, мне уже пора. — Заметив его удивление, она объяснила:

— Я сказала маме, что вернусь рано. Она болеет.

Он задумался; она затаила дыхание.

— Хочешь, я отвезу тебя домой на машине?

Она выдохнула. Вот и завершение.

— О, конечно, если тебе нетрудно, было бы чудесно, спасибо.

— Нет проблем, — ответил Робин, не глядя на Гейл. Он посмотрел на настенные часы. Талли тоже. Десять. Пора идти.

— А ты не можешь немного задержаться?

— Я уже задерживаюсь, — ответила Талли.

Робин задумчиво всматривался в нее. Ей удалось улыбнуться.

— Мне нужно приготовить маме что-нибудь поесть.

— Но ты пробыла здесь совсем недолго.

Он заметил.

— Да. Но ведь мама болеет.

— Если ты хочешь, мы можем пойти прямо сейчас, — предложил Робин. На Гейл он так и не посмотрел.

Талли кивнула.

— Если это не создаст сложностей.

Неохотно повернувшись к Гейл, Робин сказал:

— Гейл, я хочу подвезти Талли. Она далеко живет, и у нее нет машины. Я вернусь.

Гейл моргнула.

— Я поеду с вами, — твердо сказала она.

Робин дотронулся до ее волос.

— Я вернусь. И потом, ты же знаешь, у меня двухместная машина.

Он не смотрел на Гейл, когда говорил, и та тоже не смотрела на него, но быстро встала и ушла. Но не настолько быстро, однако, чтобы Талли не успела разглядеть ее грудь. «Хм-м, — подумала она. — Ничего. Абсолютная плоская равнина».

Робин и Талли поднялись.

— Хочешь, станцуем напоследок? — спросила она.

Он согласился, глядя на нее, и уже больше не сводил с нее глаз, в то время как ее глаза блуждали по комнате. Только что доиграли «Отель „Калифорния“». Талли не могла понять, обнимает Дженнифер своего блондина или поддерживает его, чтобы тот не упал. Джулия выясняла отношениях Томом, застегивая разъехавшуюся «молнию» на платье. Снова запели «Стоунз», и Джаггер зарычал: «Ты недоступна, моя крошка»…

Талли вцепилась в пальцы Робина и заскользила с ним, как по льду. Закрыв глаза, Талли слушала музыку и подлаживалась под нее, а Робин подлаживался под Талли. Не открывая глаз, она плотно прижалась к нему бедрами и покачивала ими в такт музыке. Не открывая глаз, она отпустила его руки и стала гладить свое тело — от груди к коленям, чувствуя под руками ритмично пульсирующую кровь. Песня закончилась, она прижалась к нему, тяжело дыша. Талли открыла глаза и увидела, что он смотрит на нее с очень хорошо знакомым ей выражением. Он определенно готов. «Прекрасно. Вот теперь я готова уйти».

Они быстро попрощались. Талли взбежала наверх и достала из корзины свою одежду. Она направилась было к Дженнифер, но увидела, что она поговорила с Гейл и теперь не знает как быть. Джен позволила Талли поцеловать себя в щеку.

— С днем рождения, Мандолини, — прошептала Талли. — И спасибо тебе.

— Ты пойдешь завтра с нами в церковь? — спросила Дженнифер.

Талли покачала головой.

— Только не завтра, ладно?

— Талли, ты еще ни разу не была в церкви с тех пор, как начались занятия в школе.

— Ну только не завтра, ладно? Завтра утром я буду сгребать листья у себя во дворе.

На лице Дженнифер появилось скептическое выражение.

— Тебе же нечем их сгребать.

— Я буду зубами, ладно?

Талли помахала ей рукой и удалилась.

Робин открыл перед ней дверь, и они вышли на улицу. После духоты гостиной прохладный воздух казался упоительно свежим. Было тихо и безветренно — для Канзаса нечастая погода. У Талли гудела голова и звенело в ушах, как всегда после долгого шума, даже если этот шум создавал Джаггер.

В машине Талли молча кусала ногти.

Дорога, обычно такая долгая, на машине показалась совсем короткой. «Если он собирается начинать, то лучше уж побыстрее», — подумала Талли.

— Ты не хочешь встретиться со мной еще раз? — наконец произнес Робин.

— Конечно, — лаконично ответила Талли.

Он медленно вел машину и молчал, пока они не остановились на красный сигнал светофора.

— Талли, — он попробовал имя на вкус. — Талли. Необычное имя.

— Робин. Необычное имя. Оно итальянское?

— Де Марко в третьем поколении, — ответил он. — В моей матери было много кровей, и отец решил американизировать фамилию. — Он помолчал и добавил: — Они были как голубки.

— Были? — переспросила Талли.

— Моя мать умерла.

Машина тронулась с места.

Талли сглотнула и сказала:

— Мой брат не мог правильно выговорить мое имя, поэтому его сократили.

— Так это действительно имя?

— Да. А фамилия — Мейкер.

— Как звучит твое настоящее имя?

— Натали, — сказала Талли. — Натали Анна Мейкер.

— Красиво, — сказал Робин. — А как зовут твоего брата?

Она ответила не сразу.

— Генри Хэнк.

Она и до этого не очень-то охотно отвечала на его расспросы, но этот вопрос был особенно приятен. Талли яростно кусала ногти. Безобидный ответ не шел на ум. «Ну почему им всем надо столько узнать о тебе, прежде чем заняться с тобой сексом? — думала она. — Почему?»

— Нас в семье трое братьев, я — старший, — сказал Робин.

— И сколько старшему?

Он посмотрел на нее и улыбнулся.

— Старшему — двадцать пять. Что, очень старый?

— Да, — сказала она, — древний.

— А сколько детей у вас в семье? Двое?

«Какой же он упорный!» — подумала она, качая головой. Она уже почти забыла, до чего упорными они бывают.

— Только один, — ответила она.

Остался только один.

— Один? Мне показалось, ты обмолвилась о брате.

— У меня действительно есть брат. «Даже два брата. Два, о которых мне известно». Но сейчас он здесь не живет. На углу сверни направо.

По узким коротким улицам они продвигались к ее дому. Талли показывала дорогу. Вот и Роща. Робин остановился у ее дома, бросил быстрый взгляд на него — сломанное крыльцо, высокая трава — и потом долгий взгляд на нее.

— Можно мне прийти к тебе завтра? — спросил он.

«О лучшем нельзя и мечтать, — подумала Талли. — У дверей его встретят моя мать с тетей Леной». Талли улыбнулась и выдала ему стандартный ответ, как всем своим мальчикам, — единственный ответ, который у нее был.

— Конечно, замечательно, приходи. Может быть, мы съездим куда-нибудь покататься. — Она огляделась в машине. — Кажется, я сижу в красном «корвете»?

— С красными кожаными сиденьями, — ответил он.

— Прохладно, — сказала Талли.

Прямо у него на глазах она натянула поверх короткой юбочки и футболки длинную черную юбку и свитер, потом достала салфетку и принялась стирать с лица косметику.

Робин наблюдал за ее действиями.

— Тебе не кажется, что ты живешь слишком далеко от какой-либо цивилизации?

— Неправда, я живу рядом с железной дорогой.

— С железной дорогой? Ты говоришь о железной дороге Сент-Луис — Юго-Запад?

— Ну да. А какая тебе разница?

— У нее богатое прошлое, — сказал Робин.

— А-а…

— Как и у тебя?

— У меня? У меня нет никакого прошлого.

— Никогда бы не подумал, что ты живешь у железной дороги. У тебя не типичный вид для этого района.

— О нет, как раз типичный. Его легко распознать.

— Легко? Каким образом?

— Все девушки, которые живут у железной дороги, — сказала Талли, отдавая ему смятую салфетку, — очень ярко красят губы.

— Хм… — сказал Робин, — насколько я помню, когда ты вошла, на тебе вообще не было никакой помады.

Ее взгляд подтолкнул его спросить, может ли он проводить ее до дверей. Покачав головой, Талли сказала:

— Моя мама очень больна.

Комната Хедцы находилась с одной стороны дома, а тети Лены — с другой; свет в окнах не горел, да вся улица была темной — мало кто бодрствовал в этот час. Талли наклонилась к Робину и поцеловала его прямо в губы. Его губы были мягкими и влажными, от них пахло алкоголем и яблочным пирогом. Запах ей понравился, и она стала целовать его сильней и сильней; его губы открылись, а глаза, наоборот, были закрыты. Талли всегда смотрела на того, кого целовала. Ей хотелось понять их. В их лицах было все. Она нашла его в темноте; его губы стали нетерпеливее, поцелуй становился все более и более страстным. Она гладила его волосы, шею, плечи. Он тихо застонал, и его рука пробралась к ней под юбку и легла на ее голые ноги, на ее бедра; одна рука под юбкой, другая — у нее на груди. Под одеждой на ней почти ничего не было; стекла корвета запотели. Он стянул с нее футболку и спрятал лицо у нее на груди, а Талли гладила его по волосам и сама почти ничего не видела, ощущая только его каштановую голову на своем теле.

— Талли, что ты делаешь со мной? — шептал он, перебираясь на ее сиденье, на нее, крепко прижимаясь к ней всем телом. — Что ты делаешь?

Талли почувствовала его напряжение, его желание, его страсть, его дыхание, о, это было как раз то, чего она хотела. Она так давно не чувствовала возбуждения, не слышала запаха желания и страсти. Она громко застонала, и Робин прижался к ней еще сильнее. Она расстегнула его джинсы. Он коротко вздохнул, и Талли, умирая от желания чувствовать его внутри себя, отодвинула узкую кружевную полоску под юбкой и ввела его в себя. Робин начал было ласкать ее, но она уже заталкивала его в себя, все дальше, внутрь, вглубь.

Робин был слишком сильно возбужден, и все произошло очень быстро, Именно так, как любила Талли. Ей всегда нравилось, когда они действовали быстро и не контролировали себя. В такой машине было не слишком удобно, на заднем сиденье куда лучше, но зато это «корвет». Талли первый раз сидела в такой машине. Когда все закончилось, Талли удержала Робина на себе, нежно поглаживая его спину. «Хорошо, — подумала она и улыбнулась. — Хорошо». Так прошло несколько минут, и вот Талли похлопала его по руке.

— Мне надо идти, — шепнула она.

— О Талли… — выдохнул он.

Робин мягко отодвинулся от нее и пересел на свое сиденье. Она оправила юбку и причесалась. Робин застегнул джинсы.

— Так, значит, тебе надо идти. Ты больше ничего не хочешь? Может быть, тебе нужно что-то еще?

Талли была в затруднении. Ну как сказать ему, что за последние десять минут она получила все, что только могла от него получить, а что-то еще было за пределами его возможностей, его «корвета», и в любом случае в этом совершенно не было необходимости.

— Робин, все замечательно, — сказала она ему. — Но мне действительно нужно идти.

— Ты разрешаешь мне завтра зайти за тобой? — Робин дотронулся до ее щеки.

Талли улыбнулась. Этот оказался настоящим джентльменом. Иногда среди них попадались такие.

— Ну конечно. Приходи.

Она быстро поцеловала его, вышла из машины и убежала — вверх по тропинке, вверх по ступенькам и в дом.

глава третья

РОБИН

Сентябрь 1978 года

1

В воскресенье утром Дженнифер сидела у телефона и ждала звонка. Накануне вечером Джек сказал, что завтра позвонит, но завтра уже пришло, скоро полдень, а звонка все нет. Ожидая, Дженнифер даже не пошла в церковь Святого Марка к десятичасовой мессе.

Последние гости ушли около полуночи, и Дженнифер до двух часов ночи лихорадочно убирала комнату, прежде чем наконец легла в постель. «Как он добрался до дома?» — подумала Джен. Он ушел около одиннадцати, сказав, что ему нужно поймать такси. Но он жил неподалеку и вполне мог бы добраться до дома пешком.

Дженнифер плохо провела ночь и проснулась в половине шестого, чтобы заглянуть в гараж, пока не встали родители. Потом она начала прибирать в доме, а в половине седьмого встали мама и папа и помогли ей. Она пылесосила, вытирала пыль, начищала все до полного блеска. Потом спустилась позавтракать.

Воскресные завтраки! Как она любила моцареллу и луковый омлет, которые готовила мама; эти блюда любили все трое, вся ее семья. Но сегодня утром Дженнифер глядела в тарелку и думала о его дыхании, его дыхании на ее плечах, волосах; о запахе пива, исходившем от него, когда он наклонялся к ней и смеялся ей в ухо, и она чувствовала прикосновение его влажной от пота светловолосой гривы к своему лицу.

— Ну как, Дженни, хорошо повеселилась? — спросил Тони Мандолини.

— Великолепно, — сказала она, не поднимая глаз от омлета.

— Кто-нибудь напился или оскандалился?

И еще они танцевали. О, они танцевали под «Диких лошадей».

— Только мама, — ответила Дженнифер, стараясь казаться веселой, — но все знают, что она совсем не умеет пить, поэтому были к ней снисходительны.

— Дженнифер!

Линн шлепнула дочь по руке. Дженнифер улыбнулась.

— Да нет, все было отлично, пап, спасибо.

— Эй, весь груз подготовки лег на маму, так что благодари ее.

Тони потянулся и похлопал Линн по ноге. Они посмотрели друг на друга, и Линн сказала:

— У нас есть для тебя еще один сюрприз, Дженни.

Она вручила Дженнифер маленькую коробочку, перевязанную белым бантиком. Дженнифер перестала есть, отставила молоко, вытерла рот и, посмотрев на отца с матерью, взяла коробочку. Она знала, что там лежит. Поэтому, когда она развернула оберточную бумагу, открыла коробку и вытащила из нее связку ключей, ей пришлось собрать все силы, чтобы широко раскрыть глаза и изобразить на лице радостное удивление.

— Пап, мам, что это? Вы же знаете, у меня есть ключи.

Тони и Линн улыбались.

— Да, дорогая, но это то, что ты всегда хотела, — сказала Линн.

Это то, что ты всегда хотела, — звучало в ушах у Дженнифер, когда отец распахнул дверь гаража и показал ей огромный белый бант, украшавший ярко-голубой «камаро» последней модели, похожий на большую детскую игрушку.

«Как раз под цвет моих глаз», — устало подумала Дженнифер.

— Под цвет твоих глаз, — сказал Тони дочери.

Дальше роль покатилась как по маслу. Она крепко обняла и расцеловала родителей. Но не отправилась тут же прокатиться на автомобиле, а провела остаток утра в своей спальне, у телефона в полном молчании, в полном оцепенении.

— Я же говорила тебе, что они подарят мне машину, — сказала она Джулии, когда та позвонила ей в девять тридцать.

Джулия издала ликующий возглас.

— Машина! Прекрасная машина! Твоя машина! Теперь мы сможем поехать, куда захотим!

— Хм-м. А ты-то чему так радуешься? Ведь это не тебе подарили машину.

— Я была бы счастлива, если бы мне тоже так повезло, — ответила Джулия.

— Ну, если бы твои родители не завели двадцать человек детей, тебе, возможно, и повезло бы, — откомментировала Дженнифер.

— Пять, — поправила Джулия. — Но почему ты была так уверена, что это будет именно машина?

«Потому что я этого всегда хотела», — подумала Дженнифер и бесцветным голосом повторила вслух эту фразу.

— Ты идешь к Святому Марку, Джен? Бабушка хочет, чтобы я сегодня причастилась.

— Только не сегодня, Джул, ладно? Мне правда нужной помочь убраться.

Они немного поговорили о Талли и распрощались, а после чего Джен снова села на кровать, обхватила руками колени и стала ждать — пока не позвонил Робин.

— Дженнифер, я хочу встретиться с Талли, — сказал он..

Дженнифер вздохнула, Телефон за это утро зазвонил всего дважды — первый раз это была Джулия, а теперь — Робин с просьбой помочь ему встретиться с Талли.

— Раз так, действуй, — посоветовала Дженнифер. — Любыми средствами.


Робин кругами ходил по своей спальне. Ясное дело, Дженнифер почти не слушала его. Он в невыносимом, дурацком положении — вынужден вести переговоры с семнадцатилеткой, ах нет, — с восемнадцатилетней девицей. Но он помнил лицо Талли и ее сладкие губы. Ему самому хватило бы одних ее губ. Вторая часть их приключения совершенно сбила его с толку. Ему казалось, что накануне его лишила воли и засосала в себя какая-то бездонная трясина. То, что произошло вчера ночью у них с Талли, выглядело так, что поимели-то его. Причем не оставив ему выбора. Она засосала его. И поимела. Она, как комар, высосала его кровь и улетела ее переваривать. А переварив, полетит искать еще какого-нибудь недотепу. И все же Робин не мог отделаться от мысли, что Талли все сделала правильно. Это просто чувствовалось по тому, как она все это делала.

— Джен, не могла бы ты мне немного помочь?

— Чем я могу тебе помочь, Робин?

— Мне нужно как-то вызвать ее из дома.

Наступила короткая пауза.

— И что ты хочешь, чтобы я ей сказала? — спросила Дженнифер.

«А чего хочет она сама? — хотел спросить Робин. — Может быть, мне нужно что-то о ней знать? Как ты думаешь, я в ее вкусе? И нет ли чего-нибудь, что отпугнет меня?» Ответ на этот вопрос он уже знал. Она до чертиков напугала его, когда с такой жадностью завладела им, совершенно неожиданно и из минутной прихоти, а потом похлопала по спине, что означало что-то вроде «хороший мальчик, Робин, милый щенок, ну, а теперь — сидеть».

Вместо этого Робин спросил:

— Она встречается с кем-нибудь?

— Нет, — ответила Дженнифер. — А вот ты — да.

Робин пропустил эти слова мимо ушей. Он не воспринимал Гейл всерьез.

— Она сказала, что ее мать болеет. Это что-то хроническое?

Снова пауза, теперь чуть дольше. Робин вздохнул в трубку. Проще сходить к дантисту.

— Да, в самом деле — хроническое, это точно, — сказала Дженнифер.

Робин молчал.

— Робин, — сказала Дженнифер, — вызвать Талли из дома — далеко не самое простое дело. Ты, наверное, и сам уже понял.

— Нет, — сказал он, — не понял. Я надеялся, ты подскажешь мне, как это сделать.

Пауза.

— Она сказала, что я могу зайти за ней сегодня и повезти куда-нибудь покататься, — сказал он наконец.

— Она так сказала? — Дженнифер вроде бы оживилась.

— Ну да.

Дженнифер кашлянула.

— Думаю, она имела в виду что-то другое.

Робин кружил по комнате все быстрее и быстрее.

— Как твой отец? — спросила Дженнифер.

— Прекрасно, прекрасно, — сказал он.

Это была только отчасти правда, но сейчас ему совершенно не хотелось говорить об отце.

— А какой отец у Талли?

— Его нет, — сказала Дженнифер, — поблизости.

— Нет совсем?

— Совсем.

— Он умер?

— Не знаю, — сказала Дженнифер.

— И как давно его нет поблизости?

— Десять лет.

— Дженнифер, ты окажешь мне услугу?

Он услышал в трубке ее вздох.

— Робин, мне надо уходить. Я жду звонка.

— Дженнифер, — сказал Робин, — если он намерен тебе позвонить, поверь мне, он перезвонит еще раз. Ну пожалуйста, ты сделаешь это для меня?

— Что я должна сделать?

— Позвони Талли и спроси, хочет ли она увидеть меня снова, и, если да, пожалуйста, узнай, каким образом я могу с ней встретиться. Ты можешь сделать это для меня?

Дженнифер быстро согласилась, и они повесили трубки. Несколько секунд Робин сидел спокойно. Он вспоминал, как Талли прижимала его к себе, ее изголодавшиеся стоны. Ему вспомнилось, как сильно расстроилась Гейл, и Робин подумал, что нужно бы попросить у нее прощения. Он решил было ей позвонить, но передумал. Он не хотела разговаривать с Гейл, думая о Талли.

Талли была первой девушкой, чей запах, вкус и поведение задели его настолько, что он оскорбил другую, с которой пришел на вечеринку к их общей знакомой. Остается надеяться, что она того стоила.


Когда Робину было двенадцать, когда с конфирмации прошло шесть месяцев, до смерти матери оставалось семь, он узнал, что и его, и младших братьев Стивен и Памела Де Марко взяли в организации, занимающейся усыновлением. Там были рады, что удалось пристроить трех родных братьев в одну семью. Родные мама с папой бросили их, когда Робину было три года, Брюсу — полтора, а Стиву — три месяца.

Открытие произошло просто. Как-то Робин искал свое свидетельство о рождении — ему хотелось открыть собственный счет в банке и положить на него деньги, которые ему наверняка подарят на конфирмацию. Бумаги по усыновлению потрясли его. Робин примчался к родителям как сумасшедший, размахивая свидетельством и крича: «Почему вы никогда нам не говорили? Почему? Почему вы ничего не сказали мне?» Напрасно Де Марко пытались успокоить старшего сына. Следующие шесть месяцев юный Робин ходил в школу, разносил почту, возвращался домой, съедал обед, делал уроки, смотрел свой маленький телевизор и ложился спать. Все эти шесть месяцев он почти не разговаривал с отцом и матерью. На конфирмации он холодно поцеловал Памелу Де Марко и вежливо поблагодарил ее за то, что она устроила ему такой грандиозный праздник, хотя он ей даже не сын.

А еще через месяц Памела неожиданно скончалась от сердечного приступа. Юный Робин быстро простил себя за то, что вовремя не простил свою мать. Окончив школу, он пошел работать к отцу и проявил себя весьма смышленым и трудолюбивым администратором. С его приходом семейное дело начало процветать. Чуть позже пришли деньги. Деньги, хорошая одежда, дорогие машины. Робин работал, играл в соккер[5] и встречался с огромным количеством женщин. У него был богатый выбор. Он мило за ними ухаживал, но редко испытывал какие-то особенные чувства. Он мало рассказывал о себе и неизменно рвал со своими подружками, не извещая их об этом лично; просто в один прекрасный день он назначал свидание другой, и ему казалось, что это говорит само за себя, — что еще он мог добавить?

Сторонясь девушек, которые пытались затронуть его чувства, и любительниц поговорить по душам, Робин предпочитал тех, которые походили на его приемную мать, — полнотелых, светловолосых, со своим внутренним миром. Гейл нисколько не напоминала Памелу Де Марко.


Как только Дженнифер положила трубку, телефон зазвонил снова. Она закрыла глаза и сняла трубку только после третьего звонка.

Это была Талли. Дженнифер вздохнула.

— Ну ладно, не переживай, — сказала Талли. — Я знаю, что в глубине души ты рада меня слышать.

— Ну если только в глубине души, — согласилась Дженнифер. — Звонил Робин, спрашивал о тебе.

— Да? А ты сказала ему, что он ошибся номером? Я ведь не живу с тобой.

— Но хотела бы жить, — сказала Дженнифер полушутя.

— Да, волнующая новость, — продолжала Талли. — Не думала, что увижу ею снова. И что он хотел?

— Он спрашивал, встречаешься ли ты с кем-нибудь.

— И ты сказала…

— Я сказала, что ты — нет, а вот он — встречается.

— Хороший ход, Джен.

— А еще я сказала ему, что с твоей матерью могут возникнуть проблемы.

— Умница! Ребятам ничто так не нравится, как проблемные мамочки.

— Талли, ты что, сказала ему, что он может заехать за тобой прямо домой?

— Да, я всем так говорю. Но я же не думала, что он объявится опять.

— Ну, он совершенно определенно объявился. Хорошо хоть я немного вправила ему мозги.

Талли молчала.

— Талл, ты хочешь с ним встретиться?

Молчание. Потом в трубке раздался смешок и короткое:

— Немного.

— Он ходит с Гейл, и она вчера очень расстроилась,: когда вы ушли.

— К черту Гейл, — сказала Талли. — Он что, влюблен в нее?

— Талли, ей всего семнадцать, и, по-моему, это она влюблена в него.

— Да что ты? Мне тоже семнадцать. И кроме того, — добавила она, — я не несу ответственности за то, что он мне звонит.

— За то, что он мне звонит, — поправила ее Дженнифер, улыбаясь в трубку.

Они договорились, что Джен заедет за Талли на своем «камаро» и отвезет ее в Виллэдж Инн — популярную гамбургерную на Топикском бульваре. Там она должна была встретиться с Робином.

Джен позвонила Робину и проинструктировала его. Она поразилась, услышав его обрадованный голос, потому что до этого дня считала его не подверженным эмоциям. «Должно быть, ему действительно очень понравилась Талли», — подумала она.

— Дженнифер, есть что-нибудь такое, что мне следовало бы знать о ней? — спросил Робин.

«Есть очень много вещей, которые тебе следовало бы знать о ней, — подумала Дженнифер, — но сейчас мне очень хочется, чтобы ты поскорее освободил телефон».

— Да, например, с ней не очень легко разговаривать.

— С тобой тоже. А что с ней легко?

«Другой вид общения, — подумала Дженнифер. — Тактильный, например».

— Что? Танцевать, — сказала вслух Джен. — Она любит музыку. Национальную географическую карту. Книги.

Никто не знал Талли лучше, чем Дженнифер, никто не знал так хорошо о ее личных делах; но даже Дженнифер оказалось трудно определить, что же любит Талли и что такое сама Талли. Когда им было по двенадцать лет, она как-то подслушала разговор родителей. Они обсуждали вопрос удочерения Талли. К сожалению, ей было плохо слышно через стенку: слова расплывались и звучали глухо и неясно. Что-то об Вичите и опекунстве. А потом Талли постепенно устранилась из жизни Дженнифер и Джулии. О, она заходила пообедать или вместе сделать уроки, и так — поболтать, посмотреть телевизор.

Но все это было притворством. Как те игры, в которые они играли, когда были детьми. Притворством. В 1975, 1976 и 1977 годах ее звали Талли Степфорд. Дженнифер только в общих чертах знала о жизни Талли в те годы, когда она танцевала и посещала ночные танцклубы с фальшивым Ай-Ди[6].

В 1977-м общаться с ней стало немного легче. Талли показала Дженнифер свой Ай-Ди. «Натали Анна Мейкер, — прочитала она, — пол женский; рост — пять футов шесть дюймов; вес — 105 фунтов; глаза серые; волосы светлые; родилась 19 января 1955 года». Дженнифер была в шоке, когда посмотрела на вклеенную фотографию. Она была сделана несколько лет назад, но Талли выглядела там лет на шесть старше. В принципе это было неважно, Талли могла изобразить себя шестнадцати- или шестидесятилетней; в любом случае пропасть, разделяющая Дженнифер и Талли, была слишком огромной. Даже после 77-го. Они больше ни разу не играли вместе в софтбол, Талли и Джен.

— Да, но обсуждать все это она не любит, — закончила Дженнифер.

— Понял. Эта девушка мне по душе, — сказал Робин и повесил трубку.

После этого Дженнифер час просидела, не двигаясь, на своей кровати, пока не пришло время ехать за Талли.

— Хорошая машина, Джен, — сказала Талли, плюхнувшись на сиденье «камаро». — Теперь ты сможешь возить нас в школу.

— Мейкер, нам с Джулией до школы — рукой подать. И если ты думаешь, что я собираюсь каждое утро мотаться к черту на рога, чтобы доставить тебя в школу, то очень ошибаешься.

— О да, конечно, Мандолини, можно подумать, тебе больше некуда поехать.

— Вот именно.

— Да, и куда же ты собираешься ездить? Назови хоть одно место. Вот-вот. Признайся, что на самом деле тебе не нужна эта машина.

— Хорошо, — согласилась Дженнифер. — Но учти, Мейкер, нужна она мне или нет, ты на ней ездить не будешь, я не дам ее тебе даже на пять минут. Это я тебе точно говорю.

— Да не нужна мне эта дурацкая машина, — улыбнулась Талли и дотронулась до волос Дженнифер. — Ты только научи меня на ней ездить.


Робин пришел в Виллэдж Инн и сел напротив Талли. Вернее, Талли уже сидела так, что он мог сесть только напротив. Она выглядела совершенно иначе, чем прошлой ночью, и была больше похожа на себя ту, которая сначала пришла к Дженнифер — без краски. На ней были старые выцветшие джинсы и свитер с надписью «Развлекайся! Это — Топика!» Нежные серые глаза, обведенные синими кругами. Бледный рот, нос, слегка бесформенный. Короткие кудрявые волосы. Было не похоже, чтобы ее что-то тревожило или пугало, и не похоже на то, что это та же девушка с вечеринки; это было вообще ни на что не похоже, потому что Робин сидел напротив нее; смотрел, как она крошит свой гамбургер, и думал, что она самая красивая девушка, которую он когда- либо встречал в своей жизни.

— Почему ты сказала мне, что я могу заехать за тобой домой? — спросил он.

Она лишь слегка улыбнулась ему.

— Я думала, ты не придешь.

К ним подошел официант, и Талли, лучезарно улыбаясь, заказала кофе и лимонный пирог.

— Да, ты здорово преобразилась на вечере у Дженнифер, — сказал Робин.

— Что такое? Ты жалеешь, что пришел сегодня? — спросила Талли.

Он быстро мотнул головой. «Серый — не особенно теплый цвет, — подумал он. — Никогда прежде я не видел по-настоящему серых глаз».

— Нет, так ты выглядишь даже лучше, но — другая.

Они проговорили примерно с час.

— Чем ты занимаешься, Робин? — спросила Талли. — Ты сам. Когда не сопровождаешь старшеклассниц на вечеринки?

— Я работаю на своего отца, — ответил он. — «Де Марко и сыновья. Высококачественная верхняя одежда».

Талли казалась удивленной.

— В Манхэттене? Разве здесь есть рынок для таких вещей?

Робин пожал плечами.

— У нас нет конкурентов. И это неплохо.

— Теперь понятно, почему ты так хорошо одет, — сказала Талли с полуулыбкой.

Разговаривая, Талли жестикулировала, и Робин, чья семья тоже отличалась выразительной жестикуляцией, нашел движения ее рук очень итальянскими и очень привлекательными. Они приятно провели время. Она была веселой, ничуть не страшной и в общем показалась ему совершенно нормальной. Потом они закурили. Прикуривая от его зажигалки, Талли пристально смотрела ему в лицо.

Но когда Талли подняла свои руки — тонкие, белые и очень приятные на вид, — чтобы изобразить приятельницу во время полицейской облавы в танцклубе, Робин увидел ее запястья. На обоих запястьях, очень близко к ладоням, он увидел два неровных горизонтальных шрама темно-розового цвета, длиной примерно в дюйм. Он глубоко затянулся. Она перестала рассказывать и посмотрела на него. Робин гадал, что она разглядела на его лице — страх? жалость? больше чем страх? Часто ли ей приходилось видеть подобное выражение на мужских лицах? Выражение, в котором желание мешалось с нежностью. Часто ли?

И тотчас он почувствовал в ней перемену. Она прекратила представление в лицах, и глаза ее стали холодными.

Сидеть и не разговаривать было абсолютно немыслимо, — еще хуже, чем получить подтверждение его догадки, поэтому Робин взял себя в руки и заговорил. Дотронувшись до ее рукава, он спросил:

— С тобой все в порядке?

— Конечно, — сказала она. — Абсолютно.

Робин смотрел на ее запястья, она тоже.

— Ах, это, — сказала Талли, — я порезалась, когда сбривала волосы.

— О-о, — протянул Робин, отпуская ее рукав и чувствуя, что бледнеет. — Надеюсь, ты… не слишком часто их сбриваешь.

— Нет, не слишком, слава Богу.

Она сделала попытку улыбнуться.

«Я люблю ее, — вдруг совершенно ясно осознал Робин, чувствуя, как ему сдавило грудь и к горлу подступает спазм. — Я люблю ее. Как такое могло случиться? Как? Что она сделала?»


Отъехав от Виллэдж Инн, они миновали Сорок пятую улицу и двинулись на восток, в направлении озера Шоуни и Лоуренса. Талли была еще молчаливее, чем в ресторане. Она просто смотрела на дорогу, лишь один раз раскрыв рот, чтобы заметить, что становится прохладнее.

— У озера действительно красиво, — сказал Робин. — Посмотри вокруг. Холмы, долины, луга.

— И высокая трава, — безразлично отозвалась Талли. — Это прерия, Робин.

Она выглянула в окно.

— Да, но ты только взгляни. И не подумаешь, что здесь была прерия.

— Все равно это прерия, — сказала Талли.

Остановившись на берегу, они опять занялись сексом; и опять все произошло слишком быстро. Робин ничего не понимал. Поблизости никого не было. Талли погладила Робина по волосам и мягко оттолкнула. Он вздохнул и оделся.

— Надо понимать, на этом ты покончила со мной, Талли? — сказал он.

— Вовсе нет, — сказала Талли, дотрагиваясь до его щеки. — Но мне нужно возвращаться.

— В чем дело? Твоя мама больна?

— Очень больна. Если бы ты только знал… — протянула Талли.

— Расскажи мне.

— Да нечего рассказывать.

Робин сделал глубокий вздох и рассказал ей, что у его отца рак.

— Мне очень жаль, Робин, — сказала Талли, похрустывая пальцами, — моя мать совсем не так больна, ничего такого. Просто она… строгая, вот и все.

— Насколько строгая, Талли? — ему хотелось знать. — Установила тебе комендантский час? Настаивает, чтобы ты все время делала уроки и никуда не ходила? Заставляет тебя выполнять всю домашнюю работу?

— Если бы только, — сказала Талли. — Нет, Робин, мне в самом деле очень трудно объяснить тебе это. Она не очень… коммуникабельна.

— Насколько я понял, ты тоже, — сказал Робин.

— Верно. Поэтому мы, я и моя мама, мало разговариваем друг с другом.

Робин молча смотрел на озеро.

— Но она все-таки — твоя мать, Талли. И другой у тебя не будет.

Талли взглянула на него.

— Это не всегда хорошо, Робин. Пойдем.

На Сорок пятую они въехали уже около семи вечера. Солнце успело спрятаться за холмами. Деревья, скотные дворы и прямоугольные зернохранилища неясными темными силуэтами проплывали мимо них. Робин и Талли минут десять ехали по Сорок пятой, когда с ними поравнялась идущая по встречной полосе машина, и вдруг, от нее отскочило что-то твердое и черное и, сбитое правым крылом «корвета», отлетело в сторону и шлепнулось на дорогу,

— Робин! — воскликнула Талли. Обе машины остановились. Из второй вышли двое молодых мужчин в клетчатых рубашках, уже вчетвером они вышли на середину дороги и увидели распростертого на земле добермана; он еще дышал, но не мог шевельнуть даже лапой.

— О Боже, — простонала Талли.

— Эй, откуда он взялся? — взволнованно сказал один из мужчин в клетчатой рубашке. — Я ничего не видел, ехал себе, как вдруг он выпрыгнул прямо перед моей машиной, бедняга.

— Это я ударил его, — сказал Робин, качая головой.

— Он отскочил от моей машины, парень, ты ничего не мог сделать. Мне тоже неприятно. Должно быть, это пес кого-нибудь из местных фермеров. Представляю, каково будет хозяевам, когда они найдут его здесь.

— Боже мой, — повторила Талли, — он еще жив.

И это действительно было так. Доберман безуспешно пытался поднять голову, но глаза были открыты, и он безмолвно смотрел на Талли и Робина. Они взглянули друг на друга, потом — на дорогу. Приближалась еще одна машина.

— Надо убрать его отсюда, — сказала Талли.

— Нет, пусть лучше она переедет его. Посмотрите, он же страдает, — возразил парень из другой машины.

— Надо убрать его отсюда! — повторила Талли уже громче, в упор глядя на Робина.

Все четверо стояли в нерешительности. Приближающийся автомобиль чуть сбавил скорость, но не остановился, а быстро проскочил мимо, отбросив несчастную собаку к обочине. И все же пес был еще на дороге, и через несколько секунд еще одна машина тоже задела его колесами, даже не притормозив. Пес уже не пытался повернуть голову, но, как ни странно, все еще был жив. Он медленно ловил ртом воздух и продолжал смотреть на них глазами, полными муки. Парни и Талли застыли в молчании. Слышалось только тяжелое, затрудненное дыхание пса. Талли стиснула руки и повернулась к мужчинам.

— Ребята, пожалуйста! Только передвиньте его, только передвиньте, нельзя же, чтобы его опять переехали, прошу вас! Робин!

Робин сделал несколько шагов к собаке.

— На твоем месте я бы не стал этого делать, — сказал водитель в клетчатой рубашке. — Мы не знаем, как он среагирует. Это — доберман. Он обезумел от боли и может вцепиться в. тебя. Не трогай его. Он недолго протянет.

Робин остановился,

— Он прав, Талли, — сказал он.

— Господи! — закричала девушка. — Он лежит посреди дороги! Разве мало машин его уже переехало? Черт бы вас побрал! Если бы ваша мать лежала вот так на дороге, ведь вы бы передвинули ее? Или нет?

Талли схватила добермана за задние ноги и с величайшим трудом проволокла футов десять, пока он не оказался на траве. Трое парней смотрели на нее, а водитель в клетчатой рубашке наклонился к Робину и прошептал:

— Она ненормальная, парень, ненормальная. Эта история плохо подействовала на нее, и теперь она будет не в форме. Ненормальная, это я тебе говорю.

Талли вытерла руки о траву и подошла к Робину.

— Поехали.

Она больше не оглядывалась на умирающую собаку.


— Ну, Талли, общение с тобой — это сплошные приключения, — сказал Робин, остановившись у дома Дженнифер на Сансет-корт.

— Что значит со мной? Со мной ничего не случалось, пока я не начала встречаться с тобой, — сказала Талли.

— Странно, почему мне так трудно в это поверить? — с улыбкой повернулся к ней Робин.

И Талли тоже улыбнулась.

— Мне бы хотелось увидеться с тобой еще, — сказал он.

Она уставилась на свои ноги.

— Это будет трудновато, — произнесла она наконец.

— Пусть.

— Я не могу часто отлучаться из дома.

— Неважно.

— И не могу уходить из дома на ночь.

— Хорошо.

— А разве ты не встречаешься с Гейл? — спросила Талли.

— У нас с ней ничего серьезного не было.

— Это у тебя с ней ничего серьезного не было, — поправила она его.

Робин улыбнулся.

— Я правда хочу увидеться с тобой.

— Когда? — спросила Талли.

Робин вздохнул.

— Я работаю каждый день, — сказал он, стараясь не выдать своей радости. — Ну, кроме воскресенья. Давай в следующее воскресенье?

— Воскресенье годится, — ответила она. — Там же? Днем? В воскресенье утром я обычно хожу в церковь.

— Ты ходишь в церковь, Талли? — удивился Робин.

— Ну да, — сказала Талли. — Чтобы составить компанию Джен.

— Прекрасно. Значит, в следующее воскресенье. Я свожу тебя куда-нибудь пообедать. В какое-нибудь приятное местечко. Хорошо?

— Хорошо, — сказала она, наклоняясь к нему и целуя в губы.

Прошло немало времени, прежде чем Робин перестал видеть перед собой ее серьезные серые глаза и начал ощущать другие запахи, кроме запаха кофе и лимонного пирога.


Подруги поджидали Талли на кухне.

— Ну, рассказывай, — приказала Джулия.

— Да нечего особенно рассказывать, — ответила Талли, усаживаясь рядом с ними и глотнув коки из стакана Дженнифер.

Дженнифер встала и принесла себе другой стакан.

— Куда он тебя возил? — спросила Джулия.

— Кататься. Дженнифер, ты могла бы предупредить меня, что у его отца рак легких.

Дженнифер удивленно посмотрела на Талли.

— Я думала, он сам скажет. Разве тебе понравилось бы, если бы я рассказала ему все о тебе?

Талли закатила глаза.

— Ты можешь мне сказать, Джен, он — хороший?

— Конечно, он очень хороший, но что думаешь о нем ты?

— Он очень симпатичный, — вставила Джулия. — И ездит на такой красивой машине! А чем он занимается?

— Он — управляющий шикарным магазином, который принадлежит его отцу. Они торгуют верхней одеждой высшего качества. Он и правда симпатичный. И знает об этом.

— Это тебя беспокоит? — улыбнулась Джулия. — Но что такому красивому, богатому и совершенно взрослому парню надо от тебя? — Она ткнула Талли под ребро.

Талли оставалась невозмутимой.

— Да все то же, — ответила она, — то же, чего хотят от меня страшные, безденежные, несовершеннолетние парни.

Подруги потягивали коку.

— Ты собираешься еще с ним встретиться? — спросила Джулия.

— В следующее воскресенье, если Джен поможет.

Талли погладила Джен по голове и снова повернулась к Джулии.

— А ты собираешься встречаться с Томом?

— Талли!

— Да, да, конечно. Ты лю-ю-бишь его.

Талли повернулась к Дженнифер, которая за все это время не проронила ни слова.

— Дженнифер! Он позвонил?

Дженнифер посмотрела на Талли и Джулию так, словно не разобрала, кто из них задал вопрос.

— Дженнифер, он позвонил? — повторила Талли. Дженнифер встала.

— Не знаю, о чем ты спрашиваешь.

— Не позвонил! — хором постановили Талли и Джулия

— Вы обе — глупые и недоразвитые девчонки, — заявила Дженнифер.

— Согласна, — сказала Талли. — Но, Джулия, скажи, ты когда-нибудь видела парня в таких обтягивающих «Левисах»?

— Никогда, — сказала Джулия. — Я слышала, что только зрелая женщина…

— …может сохнуть по тому, кто носит «Левисы» в обтяжку, — закончила вместо нее Талли. — Это точно.

— Девочки, — сказала Дженнифер. — Мне кажется, вас пора развозить по домам.


Она столкнулась с ним в понедельник. Он подошел к ее шкафчику и сказал:

— Привет, Джен, отличный был вечер, спасибо, что пригласила нас. Надеюсь, мы не все там разгромили, надеюсь, ты успеешь привести дом в порядок за те две недели, что остались до товарищеского матча с бывшими выпускниками?

Надеюсь, то, надеюсь, се, спасибо за то, спасибо за се, бу, бу, бу, бу.

И Дженнифер улыбалась и вежливо кивала, и говорила: конечно, да, увидимся на практике, надеюсь, ты хорошо сыграешь в матче с выпускниками. А потом он ушел, и она закрыла свой шкафчик, взяла свои книги и отправилась на занятия по американской истории, а в этот день была контрольная, с которой она не справилась.

Вернувшись домой, она прошла мимо матери, поднялась наверх, закрылась в своей комнате и лежала ничком на кровати до тех пор, пока не пришел с работы отец и не наступило время обеда

За обедом Джен взяла себя в руки, заинтересовавшись темой, которую обсуждали родители: Гарвард. Гарвард и тестирование[7]. Гарвард, тестирование и средняя школа. Гарвард, тестирование, средняя школа и: «Ну разве она не замечательная, Линн? Она у нас просто замечательная!» А она их замечательная дочь — сидела, сконцентрировав все свое внимание на том, чтобы нацепить по горошине на каждый из четырех зубцов своей вилки. Иногда ей удавалось нацепить две или три, но никак не четыре, и тогда ей хотелось запустить тарелкой об стену. Но она напрягла всю свою волю, а Тони и Линн продолжали говорить. На что они могут рассчитывать, если 1050 очков считается плохим результатом, а Джен в прошлом году на пробном тестировании набрала 1575 из 1600 возможных? И это на пробном! Даже Джек набрал только 1100. А Талли — 1400, но никто не знал об этом, потому что никому не было до этого дела. «Никому не было дела до Талли на ее пробном тестировании и, можно сказать, что ей повезло, — думала Джен. — Ей по крайней мере не приходится выслушивать все это за обедом по семь раз в неделю несколько месяцев подряд». Дженнифер подумала, что надо рассказать родителям: она не собирается поступать в Гарвард; у Дженнифер и Талли были свои планы. Но сейчас ей хотелось только одного — чтобы ее не трогали. Она извинилась, вернулась в свою комнату и провела оставшийся вечер, набирая номер Джека и вешая трубку, прежде чем успевала услышать гудок.

Сотни раз, многие сотни раз, одна в своей спальне, она набирала его номер и многие сотни раз вешала трубку, и снова, с закрытыми глазами, крутила диск.

2

Робин наконец позвонил Гейл. Ее ледяной голос его не удивил. Его приемная мать была теплой, как летнее полуденное солнце, а Гейл ничуть не походила на нее. Робин попросил у Гейл прощения, сказал, что никогда не вводил ее в заблуждение, у них не было ничего серьезного. Гейл спросила: неужели он думает, что она захочет, может захотеть увидеть его снова вместе с той? Робин удивился: у него совсем не было намерения общаться с Гейл. Но ей он сказал:

— Нет, конечно. Я понимаю. Я не умею вести двойную игру. Надеюсь, мы сможем остаться друзьями.


В следующее воскресенье, опять воспользовавшись помощью Дженнифер, Робин повел Талли в «Красный лангуст». Они вкусно пообедали. Талли поинтересовалась, сказал ли он что-нибудь Гейл, которая сталкиваясь с ней в школе, шипела, ей вслед, как старая кобра.

— Клянусь тебе, раньше я никогда ее не видела, — говорила ему Талли. — Но всю эту неделю я встречаю ее каждый день, она ходит за мной по пятам и разбрызгивает яд. Ты не говорил с ней?

— Говорил, — ответил Робин. — Но что я мог ей сказать?

— Смотри, — сказала Талли. — Она начнет рассказывать тебе обо мне всякое.

Робин улыбнулся.

— Что, например?

— Да массу всего, одно хуже другого.

— И все — бессовестная ложь? — хотел он знать.

— Конечно, нет, — сказала Талли. — Но все — самого омерзительного свойства.

Робин предложил ей рассказать обо всем самой, но Талли вежливо уклонилась и сказала только, что когда-то хорошо танцевала, но через какое-то время об этом стали судачить.

— Когда-то? А сейчас перестала? — спросил он.

— Нет, не перестала, но сейчас я танцую… реже.

— Как твоя мама? — осведомился Робин.

— Чудесно.

— Ты всегда так «хорошо» ладила со своей матерью?

— Да, — сказала Талли неестественно оживленным тоном, — у нас всегда были очень своеобразные отношения.

На стоянке возле «Красного лангуста» Робин поцеловал Талли, и она положила руку ему на затылок. Он дотронулся до ее волос и почувствовал знакомое волнение.

Они поехали к озеру Шоуни. Робин запретил себе огорчаться из-за краткости их близости и несомненной опытности Талли. Озеро было серым и красивым; деревья уже сбросили почти всю листву, дул ветер. Но Робин не замечал холодной красоты озера — он был слишком занят любовью со своей Талли. А потом он снова попытался поласкать ее, но Талли отказалась.

— В этом нет необходимости, — сказала она без всякого выражения.

— Но мне хочется, — настаивал Робин.

— Мне — нет, — ответила Талли.

— Нет, ты действительно что-то особенное, — сказал он, когда они ехали обратно в город. — Я никак не могу тебя разгадать.

— Да что разгадывать? — спросила Талли. — Я — открытая книга.

— А я — твой рыцарь в блистающих латах, — отозвался Робин.

3

— Хочешь, покатаемся, — предложила Дженнифер Талли как-то в воскресенье по дороге в Рощу.

— Конечно, — ответила Талли и посмотрела на подругу. Прошло целых три недели с тех пор, как Дженнифер подарили машину, но она пригласила Талли на прогулку в первый раз. Только два раза Дженнифер позволила Талли сесть за руль на подъездной дороге.

— Куда бы ты хотела поехать? — спросила Дженнифер.

— В Калифорнию, — улыбнулась Талли. — Но пока остановимся на Техас-стрит.

Дженнифер тоже улыбнулась.

— Да, давненько мы там не были, — сказала она.

— Говори за себя, — сказала Талли, устраиваясь поудобнее на своем сиденье. — Я все время там бываю.

— Да? — удивилась Дженнифер. — Но оттуда до тебя четыре мили. Как же ты добираешься?

— Пешком, — сказала Талли и, увидев выражение лица Дженнифер, добавила: — Он стоит того, чтобы на него посмотреть.

Девушки приехали на Техас-стрит — коротенькую узкую улицу, располагавшуюся между «Топика Кантри Клаб» и парком Шанга. С юго-запада улица упиралась в тупик, но через небольшую рощу можно было выйти в парк Шанга. Именно так Дженнифер и Талли впервые обнаружили Техас-стрит пять лет назад. Они играли в софтбол[8], их команда быстро проиграла со счетом 2:17, и, побродив между деревьями, они наткнулись на Техас-стрит.

По обеим сторонам этой улицы стояли столетние дубы, их ветви шатром сплетались над дорогой, охраняя царившую там тень от солнечных лучей, которые то и дело норовили пробиться сквозь щит листвы.

Талли и Дженнифер припарковались в самом конце улицы, напротив «своего» дома. Они долго молча сидели на теплом капоте «камаро».

— Смотрится потрясающе, правда? — сказала наконец Талли,

— Да, — отозвалась Дженнифер, — правда.

— Почему у тебя такой тоскливый вид? У тебя, которая занимает самые большие апартаменты на Сансет-корт?

— Посмотри, какой подъезд, — сказала Дженнифер. — Ты когда-нибудь видела подъезд таких размеров?

— Да, — сказала Талли, — в Таре.

— Я думаю, Тара была меньше. — Дженнифер спрыгнула с капота. — Садись, Скарлетт, поедем.

Талли не двигалась.

— Интересно, какие дома в Пало Альто.

— Какая нам разница? — сказала Джен. Главное, что мы будем жить в Эль Пало Альто, под сенью тысячелетних ветвей. Нам вообще не нужен дом.

— И все-таки, — задумчиво заметила Талли, — я бы не отказалась жить в этом доме.

— А кто бы отказался? — сказала Джен, глядя на четыре белые колонны широкого крыльца. — Их нужно подкрасить. Представляю, что будет с таким огромным домом, если его не подкрашивать каждый год. Поехали.

На обратном пути Талли посмотрела на Дженнифер и спросила:

— Джен, у тебя все нормально?

— Прекрасно.

— Как там команда болельщиков?

— Ах, ты же знаешь.

— Не знаю. Так как?

— Все ты знаешь, — сказала Дженнифер.

Талли отвернулась.

4

— И все-таки, когда ты познакомишь меня со своей матерью? — спросил однажды Робин по телефону.

— Никогда, — радостно ответила она. Но когда повесила трубку, ей уже не было так весело. Она решила позвонить Джулии. Та ее развеселит. Но миссис Мартинес сказала, что Джулия в своем историческом клубе. И принялась подробно рассказывать. «Не все ли равно, чем она там занимается, — подумала Талли, кладя трубку. — Вечно ее нет дома, когда нужно».

Талли позвонила Дженнифер, но той тоже не оказалось дома.

«Никто не сидит дома, кроме меня», — обиженно думала Талли.

Она, распахнув окна в своей комнате и включив радио, немного потанцевала. В ее распоряжении была только одна комната, которая вместе с ванной занимала весь второй этаж. «Я улечу отсюда, — запела она, — я улечу отсюда, улечу, как далеко я улечу». Она перестала танцевать, вошла в чулан и отыскала там Национальную географическую карту, которую держала в плетенке из-под молока. Разложив карту на кровати, Талли опустилась на колени и принялась ее рассматривать. Она осторожно дотрагивалась пальцами до названий городов, поселков, деревушек, океанов и пустынь штата Калифорния. Пало Альто, сюда мы поедем, Пало Альто, Сан-Хосе. Только в Пало Альто, только в Пало Альто, только…»

Талли вспомнила про время. Она бегом сбежала по лестнице в кухню. Нужно успеть до прихода матери. Иногда у Талли неплохо получались гамбургеры: она готовила начинку из хлебных крошек, яиц и обжаренного лука. Сегодня для этого уже не оставалось времени. Уже без четверти шесть. Она кое-как слепила котлеты и бросила их на сковородку. Потом поставила на огонь кастрюлю с водой и почистила картошку.


Хедда пришла чуть позже шести, повесила пальто и, не глядя на тетю Лену и Талли, отправилась прямо к дивану.

Тетя Лена смотрела телевизор, Талли читала журнал. Обе подняли головы и поздоровались с вошедшей, но Хедда редко смотрела в их сторону и редко здоровалась в ответ. И сегодня в точности как всегда. Спустя полчаса все три поели в полном молчании. Тетя Лена пыталась говорить какую-то всегдашнюю ерунду, Талли не обращала на нее внимания. После ужина Талли прокашлялась и, не глядя на мать, спросила, можно ли ей сходить на вечер встречи выпускников. Хедда, так же не глядя на нее, безразлично кивнула.

— Спасибо, — сказала Талли и пошла готовить чай, перед тем как убрать со стола.

Хедда забрала свой чай в гостиную, села на диван и смотрела Уолтера Кронкайта, потом «Давайте заключим соглашение», потом какой-то старый фильм. Талли помыла посуду, поднялась в свою комнату и опять тихонько потанцевала, так, чтобы те двое внизу не могли ее слышать.

В одиннадцать Талли сошла в гостиную, чтобы разбудить мать и сказать ей, что пора ложиться спать. Тетя Лена уже давно ушла в свою комнату. «Чем занимается целый день моя тетя, — думала Талли. — Она здесь совсем одна смотрит телевизор, вяжет; вяжет что? У нее в руках всегда спицы, но я никогда не видела вязанья. Я почти уверена, что в корзинке у нее лежит все тот же клубок, что и четыре года назад, когда умер дядя Чарли. Бедная тетя Лена! Боюсь, мы с мамой не очень-то приятная компания. Впрочем, как и она сама. Если она и вправду вяжет, то наверняка одной спицей».

Наверху Талли умылась и почистила зубы. Несколько минут она изучала себя, глядя в зеркало, потом достала пинцет и выщипала брови. У себя в комнате она сняла джинсы, просторный свитер, носки и бюстгальтер. Обычно она не надевала бюстгальтер под свитеры, но мать в последнее время повадилась устраивать неожиданные проверки, и Талли приходилось быть настороже. Надев старую летнюю маечку, Талли забралась в постель. Она оставила свет включенным, легла на спину и стала рассматривать свою комнату.

Голые и скучные стены были выкрашены светло-коричневым. Никаких признаков обитающей здесь юности — никаких плакатов и портретов с «Дэд» или «Доорз», никаких «Битлз», «Стоунз», «Иглз», «Пинк Флойд». Даже любимого «Пинк Флойд». Ни Роберта Редфорда, ни Джона Траволты, ни Энди Джибба. Ни Михаила Барышникова, ни Айседоры Дункан или Твайла Тарпа. Никаких открыток или фотографий. Никаких книжных полок и книг. Никаких записей. Возле окна — старый деревянный стол: на нем она готовила уроки, за ним красилась, положив на него голову, частенько и засыпала. У стола стоял единственный в комнате стул. В углу, рядом со стенным шкафом, находился старый гардероб. На ночном столике возле кровати стояли лампа и телефон. У Талли в комнате не было телевизора, но был радиоприемник, работающий во всех диапазонах.

Вот и все, что могла видеть Талли, когда лежала в своей кровати и боролась со сном. Но в чулане стояли четыре картонки из-под молока, которые принадлежат ей одной. В одной хранилась подшивка Нэшнл джиогрэфик — щедрый дар Дженнифер, а остальные заполняли книги — тоже подарки Дженнифер и Джулии. В верхнем ящике стола под разным барахлом хранилась детская фотография Талли, на которой ей было около шести лет. Худенькая белокурая девочка стояла между пухленькой Дженнифер и темноволосой Джулией. На руках Талли держала годовалого ребенка.

Часа два Талли боролась со сном. Она вертелась и вздыхала. Потом села, помотала головой и покачалась взад-вперед. Потом засмеялась и принялась строить рожи и молоть всякую чепуху. Встала с кровати, чтобы открыть окно, и высунула голову на улицу — было холодно, подмораживало. Талли захотелось крикнуть во всю мощь своих легких. Но Канзасская железная дорога, поезда, река и так уже кричали. Никто не услышит Талли. Оставив окно открытым, она снова забралась в постель и натянула на себя одеяло. Наконец она забылась сном, который не давал отдыха, и спала она так же, как и бодрствовала, — ворочаясь и вздыхая, то свиваясь клубком, то распрямляясь. Талли отбросила одеяло и закинула руки за голову, потом снова спрятала их под одеяло, вся взмокнув от пота.

Ей снилось, что она лежит на кровати и борется со сном, что она спит и видит во сне, как она лежит и борется со сном, видит, как глаза ее закрываются и голова падает набок, и она тут же вскидывается. Но, наконец, она ложится и засыпает, и пока она спит, дверь в ее комнату открывается и по деревянному полу кто-то идет. Шаги очень медленные и осторожные; Талли пытается открыть глаза, но не может, она трясет головой из стороны в сторону, из стороны в сторону, но это не помогает; шаги приближаются, вот они уже совсем рядом, она чувствует, как кто-то склоняется над ней — чтобы поцеловать? — и потом — подушка, подушка у нее на лице, и она вскидывает руки и выворачивается, но чье-то тело наваливается на нее и удерживает, а она выворачивается, выворачивается, она пытается закричать, но не может открыть рот, не может дышать и кашляет, беззвучно хрипя; Талли пытается поднять колени, но на нее навалилось это тело и удерживает, и подушка, о, нет, о, нет, нет, нет, — и потом она просыпается и резко садится на кровати, ловит ртом воздух, насквозь мокрая от пота.

Она тяжело и хрипло дышит с закрытыми глазами, она тяжело дышит, обхватив руками поджатые колени, и пытается восстановить дыхание. Потом она идет в ванную, где ее рвет, принимает душ, вытирается, натягивает шерстяной костюм и садится за стол у открытого окна. Она будет сидеть там на холоде, пока ее голова, отяжелев, не упадет на деревянный стол. При первых звуках птичьих голосов Талли провалится в сон.

5

Робин хотел заехать за Талли, чтобы отвезти ее на вечер встречи выпускников. Заодно он надеялся познакомиться с ее матерью. Но Талли эта идея не показалась слишком удачной.

— Талли, мне надоело играть в эти игры. Просить помощи у Дженнифер, лгать, прятаться. Должен же быть какой-то выход.

— Выход, несомненно, есть, — сказала Талли. — Ты можешь встречаться с другой девушкой.

— Не думаю, что твоя мать — такое уж чудовище, — гнул свое Робин. — Неужели ей не хочется, чтобы тебе было хорошо?

— Я не думала об этом, — неохотно ответила Талли. — Возможно, ты прав. «Она всего лишь бьет меня по лицу, потому что знает — это единственное место, за которое я беспокоюсь, — подумала она про себя. — Чтобы мне было хорошо? Вряд ли».

— Ты думаешь, я ей не понравлюсь? — спросил Робин.

Талли вздохнула.

— Понравишься, конечно. Ты не можешь не нравиться.

— Как ты добираешься до стадиона? Пешком?

— Конечно, а что в этом такого?

Талли слышала в трубке дыхание Робина.

— Позволь мне подарить тебе велосипед, — сказал он наконец.

Она засмеялась.

— Робин, мне не нужен велосипед. Но все равно спасибо.

Как-то в субботу, в октябре, Талли зашла за Джулией, и ее отец отвез их в Уэшборнский университет на розыгрыш местного кубка. Топикские «Великие троянцы» уже сыграли все предварительные игры, но это была первая игра за кубок. Девушки болели за своих футбольных героев и пытались привлечь внимание Дженнифер, но та была слишком занята своими болельщиками.

Робин приехал перед самым началом игры. Талли представила его Джулии и Тому, потом они спустились вниз, перелезая через скамьи, чтобы поздороваться с Дженнифер, которая сидела прямо на земле. Дженнифер молча посмотрела на Талли.

«Она слишком молчаливая в последнее время, — подумала Талли. — Это не просто спокойствие, — Талли провела много беззвучных часов в обществе Дженнифер, — а именно молчаливость. Словно в ней перестал звучать внутренний голос, и теперь она просто ждет, когда ее тело тоже умолкнет. Как телевизор с выключенным звуком. Может быть, к Джен снова вернулось «это». Но через столько лет?»

— Мне надо идти, Талл, — сказала наконец Дженнифер, поднимаясь с травы.

— Давай, давай, — сказала Талли. — Иди и вдохновляй наших на победу.

Талли опять забралась наверх, и они с Джулией попытались вычислить, которое из этих пугал в форме Джек.

— Джен, кажется, говорила, что у него тридцатый номер, — сказала Талли.

— Он полузащитник? — спросила Джулия.

— Защитник, — ответила Талли.

— Он — капитан команды, — вставил Том.

— Да-что-ты-говоришь! — ледяным голосом отчеканила Талли.

Несмотря на безжалостный дождь, зарядивший еще в первой четверти игры и не прекращавшийся до самого конца, «Великие троянцы» победили со счетом 10:12, и обе парочки отправились в «Сизл». Робин отвозил их туда в три захода, поскольку машина была только у него, и к тому же — двухместная. Дженнифер осталась с болельщицами. Перед тем как уехать, Талли с Джулией трижды проскандировали ей «Молодчина, Джен!», но она так и не взглянула на них.


Дженнифер размахивала флажками, а потоки дождя струились по ее лицу, мешая видеть. Она вспоминала, как, когда ей было восемь лет, они с Талли бежали домой, захваченные врасплох грозой. Они испугались и забрались под чье-то крыльцо, тесно прижавшись друг к другу. Обе насквозь промокли, и Талли, отжав свой носовой платок, смеялась и нежно вытирала лицо Дженнифер — ее лоб, щеки, рот, глаза. Дженнифер чувствовала дыхание Талли — оно отдавало фруктовой резинкой — и видела мокрое лицо подруги. Вот о чем думала Дженнифер, глядя прямо перед собой, но не видя никого, кроме Джека.


Танцы по случаю вечера встречи устроили в кафетерии Топикской средней школы. А через несколько месяцев там же состоится банкет для выпускников этого года. И неплохое вроде бы кафе — в нем был камин и все прочее. Просто Талли дивилась, как это школа умудряется вклиниться в любое мероприятие в городе. Единственным местом, где Талли чувствовала себя свободной от школы и куда она раньше ездила, был Холм. «Интересно, выпускной бал тоже будет здесь?» — подумала Талли. Во всяком случае, после девятого так и было.

До приезда мистера Мартинеса, который должен был отвезти их домой, оставалось еще четыре часа. Талли убивала время, танцуя. В основном с Робином, но тому, похоже, не слишком здесь нравилось. Она плотней прижалась к нему и, почувствовав его напряжение, подумала: «Теперь, может быть, ему здесь понравится больше».

Джулия о чем-то спорила с Томом, Дженнифер отрешенно стояла в углу. Талли подошла к ней.

— Что с тобой? — спросила Талли, уводя ее танцевать. — У тебя такой отстраненный вид.

Дженнифер буркнула что-то нечленораздельное об ужасной дождливой погоде и о том, что Талли бросила ее здесь одну.

— О чем ты говоришь? Я все время была здесь.

Дженнифер что-то промямлила:

— Что?

— Я говорю, что не видела его… дождь.

Талли перестала танцевать.

— Секунду назад мы говорили обо мне. О ком ты говоришь теперь? О Джеке?

Дженнифер посмотрела на Талли нежными печальными глазами.

— Джек, — произнесла она, но прежде чем Талли успела задать ей вопрос, Джен вырвали из рук Талли приятели-болельщики.

Немного погодя Талли с Робином вышли на улицу, но имя «Джек» продолжало звенеть у нее в ушах. Джек, сказала Джен. Или — Джек? Талли не была уверена, ответила ей Дженнифер или спросила.

Дженнифер стояла в углу, потягивала коку и смотрела, как Талли и Робин уходят. Джулия была поглощена Томом, а Джек был просто занят. Дженнифер порой даже не могла отыскать его взглядом. Он танцевал то с одной, то с другой или смеялся со своими друзьями. С другими друзьями. Его команда победила, и теперь он пожинал лавры. Капитан команды. Слишком занят, чтобы подойти к ней. Две девушки собирали бюллетени, в которых нужно было проставить имя Королевы бала. Дженнифер забыла заполнить свой и, торопливо нацарапав имя Талли, бросила листок в корзинку.

— Я думаю, королевой станет Шейки, — заметила девушка пониже ее ростом.

— Шейки? — переспросила Дженнифер.

— Шейки, Джен! Она же в твоей команде! — сказала девушка. — Она была Королевой бала и в прошлом году.

Ах, Шейки. Да. Наверное. Но разве Шейки умеет танцевать? И тут Джен увидела, как Шейки танцует с Джеком, но подумала только, что в конце концов эта мелодия — быстрая и они почти не прикасаются друг к другу. «Не так, как мы, когда танцевали под «Диких лошадей», — подумала она. — Куда подевалась эта Талли? Талли, Талли, Талли. Вернись, пожалуйста».

Дженнифер еще немного постояла в одиночестве и решила идти домой. Медленно огибая танцевальную площадку, она вдруг услышала его голос.

— О Дженнифер, о-о-о Дженнифер! Куда это ты собралась?

Задержав дыхание, она обернулась и оказалась лицом к лицу с Джеком.

— Куда это ты собралась, Дженнифер? Я думал, мы с тобой потанцуем.

Ее губы начали раздвигаться в улыбке, но в ту же секунду двое ребят из его команды и какие-то девушки подбежали и, смеясь и болтая, схватили его под руки и утащили. Джек состроил гримасу, выражавшую «что-это-они-со-мной-делают», но не «как-жаль-что-мы-не-смогли-по-танцевать». Дженнифер проследила, как его волокли в глубь зала, и пошла домой.


В одиннадцать за Джулией и Талли приехал мистер Мартинес. Джулия была не в духе, она опять подумывала о разрыве с Томом. Ей до смерти надоели их бесконечные споры о политике. Казалось, что больше им вдвоем и заняться нечем. Получалось, что они повсюду таскали за собой свой исторической клуб. «Но почему все же я хочу с ним порвать? — думала она. — Ведь нельзя сказать, что мне понравился кто-то другой. Сейчас мне хоть есть с кем пойти куда-нибудь». Джулии, стало грустно. Ей хотелось, чтобы ей по-настоящему кто-нибудь понравился. Интересно, а Робин нравится Талли? Джулия не могла говорить с ней о таких вещах. Она посмотрела на подругу. Талли сидела с закрытыми глазами, откинув голову на спинку сиденья. «Она всегда держится особняком на людях, — подумала Джулия. — И все-таки интересно, как у них с Робином?»

Она знала нескольких ребят, которые интересовались Талли, некоторые даже расспрашивали о ней Джулию, но Талли всегда была совершенно безразлична к этим знакам внимания. Джулия не отказалась бы полюбить такого парня, как Робин. А если бы такой красивый парень, да еще с «корветом», вдруг полюбил Джулию? Она бы ни за что на свете с ним не рассталась. Однако Талли была из тех, кому безразлично, на чем ездит или что носит их парень. Пусть себе катается на разбитом «мустанге» или не вылезает из джинсов и футболки. «Талли, — думала Джулия, — никогда не стала бы гоняться за парнем. Кем бы он ни был». В общем, Джулия и сама была такая. «А что, если бы Талли нравилось гоняться за парнями? — подумала Джулия. — Или мне? Интересно, сказала бы нам Талли, если бы влюбилась? Вряд ли. Дженнифер нравится Джек, очень нравится, это видно по ее глазам и по тому, каким у нее становится взгляд, когда «это» на нее находит. К Джен возвращается старое. Давно она не была так плоха».

Джулия стала встречаться с Томом после окончания девятого класса, но в сексуальном плане их отношения никак не развивались. Они часто оставались наедине, и. раза два Том трогал ее грудь, но он был неловок, и Джулия совершенно ничего не чувствовала. И они бросили это занятие, предпочтя дискуссии на политические темы. Глядя на Талли, сидящую рядом с закрытыми глазами, Джулия подумала, что, возможно, они с Робином только что занимались сексом. Она знала, что у Талли это далеко не первый раз. По всей видимости, Талли провела несколько весьма увлекательных лет. Своим лучшим подругам Талли рассказывала иногда о парнях, с которыми знакомилась в барах.

Джулия подозревала, что некоторые из них относились к Талли неуважительно. И вот сейчас, попрощавшись с подругой, придя домой и сев с родителями перед телевизором, она ощутила желание, чтобы кто-нибудь так же неуважительно отнесся и к ней.

6

На следующей неделе Робину позвонила Гейл и накричала на него за то, что он даже не подошел к ней на танцах для выпускников. В запале Гейл наговорила про Талли разных гадостей, Робин не хотел их слушать и ни единому слову не поверил. В негодовании он повесил трубку, но какая-то червоточина язвила его душу, и всю дорогу из Манхэттена до Топики, где он должен был встретить Талли из школы, он не мог думать ни о чем другом.

Талли забралась к нему в машину, поцеловала в губы и улыбнулась. Ответной улыбки она так и не получила. Робин завел мотор и тронулся с места.

— Робин, что случилось? — спросила Талли через несколько минут.

— Ничего, — ответил он и твердо стоял на своем. У него-де был тяжелый день, да еще то, да еще се, в общем, все, кроме правды. Талли нужно было вернуться не позже шести до прихода Хедды. Они опять поехали к своей безлюдной стоянке. Там и впрямь никого не было — большинство машин принадлежали работникам фабрики «Фрито-Лэй» и стояли до самого вечера. Стоянку они выбрали как можно дальше от дома Талли.

Они припарковались в самом дальнем углу и занялись сексом. День был очень холодный, даже для ноября. Робин отключил двигатель и слушал тихие стоны Талли, и снова все произошло очень быстро. Он обнимал ее, и ему хотелось спросить, нравится ли ей их любовь, получает ли она от нее удовольствие, получила ли она с ним удовольствие хотя бы раз? Может быть, ей хочется в следующий раз поехать в мотель или еще куда-нибудь? Но задал совсем другой вопрос: «Талли, ты девушка?» — прекрасно зная, что этого не может быть.

Талли засмеялась.

— Робин, как смешно, ты спрашиваешь меня об этом, после того как мы только что занимались сексом. Да, Робин, конечно, я — девственница. Кем же я еще могу быть после того, что у нас с тобой было?

Она посмеялась, но он не засмеялся в ответ. Он перебрался на водительское сиденье и натянул брюки.

— Ты знаешь, что я имею в виду, — сказал он, — Была ли ты девственницей до меня?

Она придала сиденью вертикальное положение, нашла трусики, натянула, опустила юбку и застегнула блузку. После чего молча уставилась на свои руки.

— Талли, ты собираешься мне отвечать?

— Нет, Робин, не собираюсь.

— Почему? Мне просто интересно.

— Это не твое дело.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Я хочу сказать: отвези меня к Джен, Робин, прямо сейчас.

Он рванул машину с места. Все получилось совсем не так, как он хотел. Талли не захотела говорить на эту тему. Но он был зол на нее, и ему хотелось, чтобы она тоже разозлилась.

— Талли, у тебя в школе — вполне определенная репутация. Я слышал, — продолжил он уже смелее, — что тебя считают девушкой, с которой очень просто… сама знаешь что.

— О, ты слышал? — холодно усмехнулась она. — Должно быть, ты услышал это от кого-нибудь из моих друзей.

— Ну?

— Что ну? Что за ну, черт тебя побери? — рассердилась Талли.

— Это правда?

— Робин!!! — воскликнула она. — Черт тебя возьми, это — не твое дело!

Он не отступал:

— По-моему, это — мое дело. Ты — моя девушка, и я не хочу, чтобы люди судачили о тебе за твоей спиной.

Она дерзко засмеялась.

— Я — твоя девушка? С каких это пор?!

Робин был сбит с толку.

— Я думал, это и так ясно.

— Ничего не ясно, Робин. Я — не твоя девушка, а ты — не мой парень. Мы встретились, ты пригласил меня на ланч, а потом трахнул в своей машине! Только давай не будем устраивать из этого Бог знает что, ладно? — Она говорила громко и холодно. — И скажи мне еще вот что, — продолжала Талли, — если ты хоть на секунду мог подумать, что я — девственница, неужели все, что ты мог мне дать, неужели самое большее, на что ты способен, — взять мою девственность в своем «корвете», даже не позаботившись о том, чтобы я не забеременела? Это все, на что ты способен ты, скотина?

— Хорошо, Талли, хорошо, я получил ответ на свой вопрос.

— Да, ты получил свой паршивый ответ, получил, — сказала она.

Он отвез ее на Сансет-корт. Она вышла из машины, хлопнув дверью, и, не оглядываясь, пошла к дому.

Робин поехал домой. Чувствовал он себя отвратительно. Все вышло совсем не так, как он надеялся. Наверное, разговор на эту тему и не мог получиться спокойным. Может быть, она права. Может быть, это и впрямь не его дело. Но что ему еще оставалось? Она — не его девушка? Но она была ею целых четыре недели, и она нравилась ему, и он этого не скрывал. Что чувствовала она сама, было не так очевидно — Талли никогда внутренне не приближалась ближе, чем на вытянутую руку. Но он не хотел с ней расстаться. Расстаться с ней — и что тогда? Обратно к Гейл?

Два дня Робин смертельно тосковал, пытаясь забыться в работе. Сидение дома и раньше повергало его в депрессию, а теперь еще и Талли не было, и ему незачем было ждать воскресенья. Из больницы привезли отца. Врачи больше ничего не могли сделать. Стивен Де Марко уже полгода был болен раком легких, и вся семья ждала, когда он умрет, включая и Робина, который не мог смотреть на страдания отца или, что было еще хуже, видеть его под действием морфия — в бреду, истощенного и умирающего. Весь дом пропах хлороформом, пропах смертью. Чтобы как-то поднять себе настроение, Робин пригласил Гейл пообедать, выпросил у нее прощение, привел к себе домой и переспал с ней, все время думая о Талли, вспоминая, как она стонала под ним и как ее руки крепко обнимали его шею.

Прошло две недели, и Робин понял, что больше ему не вынести. Однажды он пораньше ушел с работы и поехал в Топику, к школе. Два часа он просидел перед парадным входом, не включая радио.

Дженнифер и Джулия вышли из школы вместе, прижав к груди учебники, и, увидев, что Дженнифер и Джулия смотрят на него, Робин подумал: «Они знают. Они знают и думают, что я — скотина». Он спросил у девушек, где можно найти Талли, и был удивлен их ответом. Детский сад при Уэшборнском университете?

Подъехав к университету, и оставив машину с юго-западной стороны, он приник к проволочному ограждению и увидел Талли. Она гуляла с группой детей. Надпись на ограде гласила: «Не входить. Частная собственность. Ясли и детский сад при Уэшборнском университете». Робин видел, что дети прямо-таки виснут на ней, а она наклоняется к каждому или опускается на колени, чтобы не пропустить никого. Потом дети пустились за ней в погоню вокруг игровой площадки, и она бежала не очень быстро, так, чтобы они могли догнать ее. Робин видел, как Талли смеется, и как дети смеются вместе с ней;

Он прождал до пяти часов и потом просигналил. Талли увидела его и медленно пошла через калитку к машине. Остановившись рядом с дверцей, она вопросительно посмотрела на него.

— Пожалуйста, сядь, я хочу поговорить с тобой, — попросил Робин.

Она села.

— Мне нужно домой. Моя мать будет дома в шесть.

Робин подъехал к начальной школе Патвина, которую отделял от Рощи только один дом, и остановил машину.

— Что это за детский сад?

Она пожала плечами.

— Я хожу туда по четвергам.

— Каждый четверг?

— Да.

— И как давно?

Она сжала руки.

— Третий год.

— Но Бога ради, почему?

Талли снова пожала плечами.

— Все воспитатели слишком взрослые. Детям нужен кто-то помоложе, чтобы было с кем играть.

Робин с нежностью дотронулся до ее волос.

— Они любят тебя.

— Ты же не знаешь, во что мы играли. Я была злой колдуньей, а они ловили меня, чтобы убить.

Робин улыбнулся.

— Я вижу, ты любишь детей, Талли.

— Да, два часа в неделю. Я люблю чужих детей, — сказала она, убирая голову из-под его руки.

Робин прокашлялся.

— Послушай, прости меня. Я не хотел тебя обидеть. Пожалуйста, давай будем опять встречаться, и если ты не захочешь рассказывать мне о чем-то, я не буду спрашивать. Ты можешь диктовать условия, Талл, только не бросай меня.


Талли была ему рада. Она скучала по нему, но в то же время была уверена, что ему время понять кое-что.

— Робин, я рада, что встречаюсь с тобой, — сказала она. — Ты мне нравишься, ты — хороший парень, но придется тебе усвоить некоторые вещи. Первое — я не люблю говорить о своих делах. И второе… — Талли подыскивала подходящие слова, — второе — это то, что наши отношения всего лишь эпизод.

Увидев его застывший взгляд и убитое лицо, она сглотнула комок в горле. «А чего он, собственно, ждал? — подумала она. — На что, черт возьми, он надеялся?»

— Ну что, Робин?

— Почему эпизод, Талли?

— Потому что, Робин, у меня есть планы. Свои планы.

«И ты в эти планы не входишь».

— Планы? — невесело переспросил он.

— Да. Ты же знаешь, это мой последний школьный год. Скоро мне будет восемнадцать. И я собираюсь каким-то образом устраивать свою жизнь.

— Каким образом? Танцуя?

Талли покачала головой.

— Нет. Танцы, соревнования, изматывающие выступления — это не жизнь, во всяком случае, для меня. Это все равно что сменить одну тюрьму на другую. Нет, я люблю танцевать, я танцую сколько себя помню. Можно даже сказать, — она чуть улыбнулась, — что танцы были моей первой страстью.

— Здесь нечем гордиться, Талли, — сказал Робин.

— А кто гордится? — сказала она, защищаясь. — Я не горжусь этим, просто говорю то, что есть.

— Так докажи это.

— Нет, — сказала она. Я не хочу оказаться из-за этих танцев в ловушке. — Она стиснула руки. — Классический танец — не моя стихия, а любой другой подразумевает раздевание.

«А я не хочу ни перед кем раздеваться». Она так и не решилась разменять стодолларовую банкноту, которую выиграла, сняв блузку на танцевальном конкурсе в «Тортилла Джэка».

— По-моему, ты в принципе избегаешь ловушек — каких бы то ни было, — сказал Робин.

— Ты прав.

Робин поинтересовался, что же является предметом ее устремлений.

— Колледж, — ответила она.

— Допустим. Колледж — это хорошо, — сказал он. — И как ты себе это представляешь?

Она вздохнула.

— Мы с Дженнифер послали заявления в Стэнфорд. Правда, у меня не Бог весть какие отметки, и я, конечно, ни за что не поступлю…

Робин перебил ее.

— Стэнфорд, — проговорил он. — Это заведение староанглийского образца. Где он находится?

— В Калифорнии, естественно.

— В Калифорнии! — воскликнул Робин. — Понятно. И чем же ты планируешь заниматься в этом Стэнфорде?

— Если бы ты дал мне досказать, я бы сказала тебе, что мне никогда туда не поступить. Но наш американский бог, видно, обитает где-то неподалеку, так как мои документы приняты на рассмотрение. Я получу степень и работу, буду танцевать по выходным и смотреть на океан, — сказала Талли.

— Степень кого?

— Да кого угодно. Не все ли равно? Степень.

— А что Дженнифер?

— Джен собирается стать врачом. Педиатром. Или детским психиатром.

— И Дженнифер тоже этого хочет? Я хочу сказать, поехать в Калифорнию?

— Конечно, хочет, — сказала Талли, — она и предложила мне это.

— О, ну тогда, скорее всего, так оно и будет, — согласился Робин, отвернувшись от нее и глядя в боковое окно. — Скорее всего, так и будет.

Талли притихла.

— Я все понял, — сказал Робин. — Но тогда зачем тебе встречаться со мной? Или я нужен тебе только для того, чтобы как-то перебиться до следующего года?

— До следующего года? Я не загадываю дальше чем на неделю.

— Да, сказал Робин. — О да, конечно, — язвительно согласился он, ударив кулаком по рулю. — Конечно. Так скажи же мне, Талли, кем ты хочешь быть там, в Калифорнии, когда станешь взрослой?

— Предпочитаю не загадывать, — ответила Талли.

глава четвертая

ЗИМА

Ноябрь 1978 года

1

— Что ты имеешь в виду, когда говоришь, что вы с Талли собираетесь в Калифорнию? — спросила Линн. Тони оторвался от жареной говядины.

— Только то, что сказала, — ответила Дженнифер. — Мы хотим поехать в Калифорнию. Мы собираемся в Калифорнию.

— О чем ты говоришь? — сказал Тони. — Ты собиралась в Гарвард. Я думал, все уже решено.

Дженнифер покачала головой.

— Мы приняты в Стэнфорд. И именно туда мы поедем.

Линн и Тони обменялись долгим взглядом. Потом Линн сказала:

— Дженни Линн, дорогая, чья это идея? Талли?

Тони повысил голос:

— Конечно, Талли! Талли, Талли, Талли! Мне надоело все время слышать это имя! — Он повернулся к жене: — Я говорил тебе, что она от дурного семени! — А потом к Дженнифер: — Чего ты хочешь, Дженнифер? Чего ты-то хочешь?

— Я хочу поехать в Калифорнию, — упрямо ответила Дженнифер.

— Черт! — вспылил Тони, бросая вилку. Она упала с громким звоном, и у всех троих загудело в ушах. — Я не позволю этой девчонке делать из тебя неудачницу, Дженнифер! Я не позволю этой девчонке превратить тебя во вторую Талли.

Линн попросила Тони сбавить тон. Дженнифер отодвинула прибор и сложила руки на коленях.

— Папа, поехать в Стэнфорд — не значит стать неудачницей. Совсем не значит.

Линн и Тони еще что-то говорили, сначала горячо и страстно, потом медленнее, притворяясь благоразумными. Дженнифер полностью выбыла из разговора и наблюдала за родителями, спорившими, кто из них виноват в том, что такое случилось с их Дженнифер.

— Ты вечно шушукаешься с ней! — кричал Тони.

— Вот именно, а ты никогда с ней не разговариваешь! — отвечала Линн.

— Я твердил и твердил тебе об этой девчонке. И все-таки тебе понадобилось привести ее к нам в дом. Я говорил тебе: от нее не будет добра, Линн. Не от добра она появилась, и сама добром не кончит, и, между прочим, никогда никому не принесет добра. Эта Талли…

— Это неправда, пап, — вмешалась Дженнифер. — Неправда, что Талли добром не кончит. У нее все будет хорошо. Вот увидишь. Талли хочет помогать детям. Может быть, она станет психологом.

— Помогать детям? Талли себе помочь не может! — завопил Тони. — Психологом? Дженнифер, чтобы стать психологом, нужно любить разговаривать! А твоя подруга Талли — только что не глухонемая!

— Пап! Ну что ты говоришь! — сказала Дженнифер. — Чтобы стать плохим психологом — нужно любить разговаривать, а чтобы стать хорошим — нужно любить слушать. И Талли не глухонемая, пап. Ты не можешь называть ее глухонемой только потому, что сам не слышишь ее. — Джен поднялась со стула прежде, чем отец успел возразить. — Папа, папа! И вот еще что! Дело совсем не в Талли! — вдруг пронзительно закричала она и запустила стакан с кокой через всю комнату. Он разбился о стену, и осколки с громким звоном посыпались на пол. Гулкое эхо разнеслось по притихшему дому. Родители замерли. Помолчав минуту, Линн грустно сказала:

— Дженни, мы были уверены, что ты хочешь в Гарвард.

— Нет, мама, — возразила Дженнифер. — Нет. Это вы всегда хотели, чтобы я поехала в Гарвард.

— Дорогая, ну что в этом плохого? Чем плохо поехать в Гарвард?

— Ничем. Точно так же, как нет ничего плохого в том, чтобы поехать в Стэнфорд.

Ну как сказать им, как им объяснить, насколько сильно она хочет в Калифорнию! Как объяснить им, что бедняжка Талли хочет туда, только чтобы быть рядом с ней. Поднявшись к себе, Дженнифер тихо рассмеялась. Они ни за что не поверили бы, если бы я рассказала им. Они ни за что не поверили бы, что вовсе не Талли придумала ехать в Калифорнию. И что Талли имеет очень маленькое отношение ко всей этой затее. У Дженнифер было большое подозрение, что Талли, предоставленная самой себе, несмотря на все ее торжественные заявления, несмотря на карты, мечты и разговоры о пальмах, не поехала бы в Калифорнию. О, конечно, Талли ни за что на свете не признается. Но Дженнифер интуитивно чувствовала это. Без Дженнифер Талли никогда бы туда не поехала. Но как объяснить это родителям? И как сказать им, что получивший множество предложений от национальных футбольных команд Джек Пендел, которому исполнится девятнадцать в этом ноябре, поедет не куда-нибудь, а именно в Пало Альто.

2

Прими меня, дитя, я здесь, я твой,

Сожми в объятьях и прими мой принцип:

Желанье, страсть огонь, которым я дышу,

Любовь — роскошный пир, где все мы гости…

Робин стоял под душем и громко распевал. Была суббота, и он собирался на свидание с Талли. Каким-то чудом ей удалось это устроить. Три дня назад она сказала ему об этом, и он заказал лучший номер в «Холидэй Инн».

Робин вышел из душа и стал вытираться перед громадным, от пола до потолка, зеркалом. Зеркало запотело, но Робин протер его полотенцем и отступил назад, чтобы посмотреть на себя.

— Хм, выгляжу неплохо, — подытожил он и стал одеваться.

Прекрасное настроение омрачала только мысль, что он в самый загруженный день недели оставляет подсчет выручки на девятнадцатилетнего ассистента. «Ты имеешь право расслабиться, парень, — уговаривал себя Робин, натягивая свои лучшие хлопковые брюки и свитер поло. — Посмотри на своих братьев».

Стивен Де Марко-старший был слишком тяжело болен и оставил все дела на троих своих сыновей, но братья Робина совсем не интересовались семейным бизнесом. Брюс и Стив бегали по свиданиям и играли в мяч. Девушки и спорт, казалось, составляли предел их мечтаний.

Стив учился на втором курсе Канзасского государственного университета в Манхэттене. А Брюс, пять лет назад окончив школу, все время играл на гитаре. Он «пытался найти себя». На данный момент он, кажется, нашел себя в фермерстве. Брюс убедил себя, что только так может самореализоваться, и, попросив помощи у отца, купил ферму в двадцати милях на север от Манхэттена. Поэтому, вместо того чтобы, как Робин, носить костюмы от Пьера Кардена и рубашки «поло», Брюс ходил в комбинезоне и вставал с петухами. Он играл на своей гитаре лошадям, и, похоже, им это нравилось. Было также замечено, что его вкусы на девушек и лошадей во многом совпадали.

Вот таким образом Робин стал единственным представителем их семьи в магазине. До встречи с Талли Робин работал по семь дней в неделю от звонка до звонка. Сказав Талли, что свободен по воскресеньям, он солгал. У Робина семь лет не было выходных, но, увидев, как Талли в одиночку оттащила с дороги добермана, Робин тоже решил проявить характер и выделить себе выходной. При этом он сознавал, что никто не справится с торговлей лучше, чем он; что никто не умеет продавать так, как умеет он; никто не сумеет предложить покупателю именно то, что ему нужно; и никто не умеет определить стиль, размер и цену, на которую рассчитывает покупатель, по одному его внешнему виду и манере разговаривать, — так, как это умел Робин.

И, конечно, проблема с кассой. Даже не столько с кассой — расплачивались в основном кредитками или чеками. Но удачливое воскресенье могло принести от пятисот до тысячи долларов наличными. Ладно, ладно, ничего страшного, имущество застраховано, да и в любом случае, что значит какая-то сотня долларов для компании с ежегодным оборотом в два миллиона? Да, но сам факт краж! Обокрасть их проще простого. Например, у них в магазине продавались очень дорогие рубашки от Ральфа Лорена и Пьера Кардена. Кое-какие галстуки и ремни, двухсотдолларовые а туфли «Bally». Ребята, работавшие на складе, запросто могли вынести на себе три-четыре семидесятипятидолларовые рубашки, и эта мысль сводила Робина с ума. С недавнего времени он методично заносил теперь весь товар в компьютер и на следующий день сверял с книгой регистрации проданного.

Робин надел рубашку от Пако Рабана и высушил волосы феном. Несколько месяцев он брал выходной только по воскресеньям, а потом махнул рукой, запер кабинет поставок, инвентаризационные бумаги, и стал брать выходной еще и по средам. Раза два в субботу он возил Талли в Манхэттен показать, как он играет в соккер. Обычно после игры он возвращался в магазин, но только не сегодня.

«…потому что ночь

Принадлежит влюбленным…»

— пел Робин, запирая дом и заводя машину.

«…потому что эта ночь

Принадлежит нам с тобой…»

И хотя Робин очень беспокоился о магазине, больше всего его волновала Талли.


Они только что кончили заниматься любовью, и Робин нежно гладил Талли по волосам.

— Талли, — прошептал он, — Талли.

— Что, Робин, что?

— Ты со многими этим занимаешься?

Она засмеялась.

— Во всяком случае, в «Холидэй Инн» впервые. — Она осмотрелась. — Красиво. Такая огромная кровать. Я первый раз лежу на такой кровати. На такой большой кровати.

— Я серьезно спрашиваю, — сказал Робин.

— Ах, в этом не сомневаюсь. — Она улыбнулась и вздохнула. — Не очень со многими.

— Ты помнишь своего первого?

Она напряглась, ее взгляд стал безжизненным.

— Кто же этого не помнит? — сказала она нехотя. — А ты?

— Конечно. — Он улыбнулся. — Она была старше меня. Ее звали Мэг. Знаешь, она пришла в магазин отца, чтобы купить что-нибудь своему мужу.

— Но присмотрела кое-что для себя? — сказала Талли.

— По-видимому, да. Так, одну мелочь.

— И насколько она была старше? — поинтересовалась Талли.

— Мне было шестнадцать, а ей — двадцать пять.

— Примерно как мы с тобой, только наоборот, — сказала Талли.

— Вроде того, — согласился Робин. За исключением того, что к Мэг он никогда не чувствовал ничего, кроме благодарности.

— Твой первый тоже был старше?

— Да, сказала Талли, — он был старше.

— И сколько тебе было?

— Я… — сказала Талли, — … была моложе.

3

— А больше у тебя ничего нет? — спрашивала Талли у Джулии в начале декабря. Девушки наряжались на банкет для выпускников. Как всегда, платье Талли брала напрокат у Джулии. Джулия носила вещи на два размера больше ее и была полнее в груди. Сегодняшнее платье было из цветастого ситца.

— У тебя нет чего-нибудь черного?

— Нет, Талли у меня нет ничего черного. Не будь такой привередой.

— Хорошо, хорошо, — сказала Талли. — В конце концов я всего лишь попрошайка.

— Ты не попрошайка, Талли. Просто больше у меня ничего нет, понимаешь?

— Ладно, — согласилась Талли, надевая платье. — Господи, ты только взгляни на меня! — воскликнула она, стоя перед зеркалом. — Я выгляжу, как настоящий букет. Надеюсь, никто не вознамерится понюхать меня или приколоть к корсажу.

Джулия закатила глаза, и Талли засмеялась.

— Талли, как тебе удалось уломать свою маму разрешить тебе пойти так поздно на школьный вечер?

— О, ну ты же знаешь. «Джен то, Джен сё. Конечно же, я не собираюсь встречаться ни с каким мальчиком, мам, и не думай! Это — не вечер встречи, это ужин для нас, старшеклассников! Чтобы мы получше узнали друг друга».

— И она это проглотила?

— Ну, у нее были кое-какие подозрения. Она хочет, чтобы Джен зашла за мной и сказала ей «здравствуйте». В полночь! Ну ты ведь знаешь мою мать. Она права в своих подозрениях, только ошибается во времени.

— Как Робин? — спросила Джулия.

— Прекрасно. А как Том?

— Прекрасно. — Джулия прокашлялась. — М-м, слушай, раз уж разговор зашел о Томе. Может, ты расскажешь мне, на что намекала, прохаживаясь на его счет на дне рождения у Дженнифер?

— Господи, Джул, ну и память у тебя. Почему же ты раньше не спросила?

— Было как-то не до того, — ответила Джулия. — Но я думала об этом.

— Поменьше думай, — сказала Талли.

— Ну?

— Что — ну? Джул, я перепутала его с другим парнем.

— Я не верю тебе.

— Тогда зачем ты меня спрашиваешь?

— Пожалуйста, скажи мне, Талли. Я не буду переживать. Это и правда не имеет никакого значения.

— А если это действительно не имеет никакого значения, — передразнила Талли, — на кой черт ты меня об этом спрашиваешь?

— Он был там, да? В каком-то клубе? И он подкатывался к тебе, даже не зная, кто ты, а ты, должно быть, его отшила, да? И это его задело, очень-очень задело, потому что, видишь ли, у него создалось впечатление, что ты никому не отказываешь. Так все произошло, да?

Талли несколько минут молчала, склонив голову, потом посмотрела на нее и тихо сказала:

— Джулия, раз ты думаешь, что все знаешь, какого черта ты меня спрашиваешь?

— Значит, это правда? Я действительно все знаю?

— Да, — сказала Талли, взяв подругу за плечи и подталкивая ее к дверям, — ты все знаешь.

— Действительно все так и произошло? — спросила Джулия уже в машине, когда Джен везла их на своем «камаро» в школу.

— Ну да, — сказала Талли. — Не думай об этом много. Тебя это волнует?

— Да нет. Что делал Том до того, как встретил меня, — его личное дело. Тем не менее я сильно удивилась.

Она обернулась к Талли и увидела, что та несколько смущена.

— Что? — сказала Джулия. — Что это за лицо у тебя… — Она широко раскрыла глаза. — Ах-х-х-х, — пробормотала она. — Подожди. Кажется, я ничего не поняла. Я подумала обо всем, кроме того, когда это было, да? Талли, ты сказала, что это было год назад.

— Я слишком свободно употребила слово «год», — сказала Талли.

Дженнифер подавила смех.

— Тогда скажи мне точно, когда это было, — попросила Джулия. — Постарайся вспомнить.

— В августе, — сказала Талли.

— Что? В этом августе? Который только что прошел?

— Ну да, — сказала Талли, и ее лицо стало непроницаемым.

Джулия смотрела перед собой.

— Так вот оно что… — медленно протянула она. — Да… черт меня побери.

— Забудь об этом, Джулия, — сказала Дженнифер.

— Да, Джул, ничего страшного не произошло, — вторила ей Талли.

— Да, — сказала Джулия. — Совсем незначительное происшествие.

Пока все три поднимались по ступенькам школы, Джулия прижалась к Талли и спросила:

— Слушай, скажи мне, ты отказала ему, потому что я — твоя подруга, или потому, что он тебе не нравится?

Талли обняла ее за талию.

— Я отказала ему, потому что я — твоя подруга. Но даже если бы я не была твоей подругой, я бы все равно отказала ему, потому что он мне не нравится.


Мейкер, Мандолини и Мартинес — или три М — сидели за столиком в украшенном к празднику кафетерии. Угощение было неописуемым, под стать столь же неописуемому музыкальному сопровождению. После ужина все принялись переходить от столика к столику. Талли видела, как Дженнифер прошла мимо столика Джека. Он помахал ей, она помахала в ответ, но не остановилась. Талли было удивилась, но вскоре поняла, что все по-прежнему, так как, Дженнифер после своего подвига добрых полчаса сидела в абсолютном молчании. Талли не вытерпела и вытащила ее на импровизированную танцевальную площадку.

Гейл тоже была там. Талли скрепя сердце признала, что в голубом платье и с новой прической она почти хорошенькая. Талли притормозила у ее столика, чтобы перекинуться парой слов с одноклассником, но Гейл даже не взглянула в ее сторону. Тогда Талли обогнула столик и, низко наклонившись, тихо сказала:

— Я бы пригласила тебя потанцевать, но боюсь, что не смогу пережить твоего отказа.

— Убирайся от меня, ты, шлюха, — процедила сквозь зубы Гейл.

Талли невольно отпрянула, как будто ее ударили. Но лицо ее осталось невозмутимым, она холодно улыбнулась и сказала:

— Гейл, ты — злобствующая неудачница.

— Убирайся, — повторила Гейл, трясясь от злости.

— Вот-вот, это как раз то, о чем я говорю, — сказала Талли. — Гейл, ты — самая обычная неудачница.


Талли и Дженнифер протанцевали еще несколько танцев. Площадка была небольшой, и музыка была не та. Ладно, дождемся выпускного бала, сказали девушки друг другу, и тут Джек, в костюме, но небритый, подошел к ним и, взяв Дженнифер за руку, попросил разрешения разбить их пару. Однако смотрел он на Талли, отчего она густо покраснела. Они танцевали, едва касаясь друг друга, и Талли почувствовала себя еще более неловко, вновь охваченная приступом тревоги, которую впервые ощутила на дне рождения Дженнифер. У Джен были глаза заблудившегося олененка. Талли смотрела на нее и пыталась понять, чем же еще так пугает ее выражение лица подруги. Безумие. Чистое, голое, абсолютное безумие. С таким лицом ей остается только надеть смирительную рубашку. «И ведь никогда не заговорит о нем! — подумала Талли, — Она никогда не говорит о нем, и куда это может ее завести? Куда может завести ее то, что стоит за этим безумным взглядом? Но кто это знает? Не я. А если не я, то кто? Джулия? Нет, ни у меня, ни у Джулии нет ключа к этой тайне. А он знает? Надеюсь, что да, — подумала Талли. — Чертовски надеюсь на это».

А затем случилось невероятное. Когда танец кончился, Джек и Дженнифер подошли к Талли. Началась новая музыка: Ивонн Элиман пела о том, что не хочет никакой другой малышки, кроме тебя, и Джек спросил Талли, не хочет ли она потанцевать.

— Ты такая знаменитость, Талли, — сказал он. — Пойдем потанцуем.

Талли бросила быстрый взгляд на Джен. Казалось, той не было неприятно, а может быть, вообще все равно. И Талли и Джек пошли танцевать. Талли старалась двигаться как можно невыразительней, так, что в конце концов какой-то парень не выдержал и закричал на весь зал:

— Давай, Талли Мейкер! Покажи ему класс!

Но Талли совсем не собиралась показывать Джеку свой класс, тем более Дженнифер стоит у стены и смотрит на них. Талли держалась как можно дальше, от партнера. Он был намного выше, несмотря на ее высоченные каблуки. Талли любила танцевать с закрытыми глазами, если только не была пьяна, но сегодня она глаза не закрывала. Она случайно встретилась с Джеком взглядом. Он улыбнулся ей, и снова Талли почудилось что-то в его глазах. Что-то… чистое.

— Джек-ки-и-и!.. — взвизгнул кто-то рядом с ними. Талли обернулась. Рядом с ними стояла Шейки Лэмбер. Кто же не знает Шейки. Королева бала.

— Джек-ки-и-и!.. снова взвизгнула Шейки. — Могу я вас разбить?

— С кем ты хочешь танцевать: со мной или с Талли? — спросил Джек.

Шейки одарила Талли небрежной улыбкой.

— С тобой, конечно. Я боюсь померкнуть на фоне Талли.

— Ну, тогда, чтобы разбить нас, ты должна спрашивать разрешения у Талли, разве не так? — спросил Джек..

— Угощайся, — сказала Талли, покидая площадку с огромным облегчением, что на нее больше не будет смотреть Дженнифер.

Вскоре для Дженнифер стало слишком шумно. Она не любила шума, и Талли потащила ее прогуляться по школьным коридорам.

— Сколько шкафчиков на первом этаже? — спросила Талли, когда они проходили мимо главного входа.

— Если считать офис Эдмина и крылья? Пятьсот двадцать.

— А сколько понадобилось кирпичей, чтобы построить нашу школу?

— Девятьсот тысяч, — автоматически ответила Дженнифер.

— А сколько человек сейчас здесь находится?

— Отвяжись.

Талли улыбнулась.

— Хочешь, поднимемся в библиотеку?

— Она закрыта, — сказала Джен.

— Давай попробуем, — предложила Талли и потащила подругу за собой по лестнице.

Библиотека была открыта. Талли и Дженнифер вошли, тихонько прикрыли за собой дверь и уселись с ногами на лавку перед камином.

— Господи, как здесь жутко в темноте, — сказала Дженнифер. — Эти витражи такие красивые при дневном свете, но ночью они выглядят просто жутко.

— Жаль, что камин не горит, — посетовала Талли, прислонясь к витражу. Ей совсем не было страшно.

— Ну-у-у-у, — протянула Джен. — Вы говорили о чем-нибудь?

— Что? Когда танцевали? Нет.

— Ни о чем? — настаивала Дженнифер.

— Ни о чем, Мандолини, — повторила Талли. — Если ты хотела, чтобы я о чем-нибудь с ним поговорила, нужно было предупредить меня. За всю свою жизнь я двух слов с ним не сказала. И ты хочешь, чтобы я завязала беседу на танцплощадке, когда ты стоишь и своим взглядом доводишь меня до отчаяния?

— Прости, — сказала Дженнифер. — Я не собиралась смотреть на вас. Я просто подумала, может, вы говорили о чем-нибудь, вот и все.

— О чем нам говорить?

— Не знаю. О чем-нибудь.

— Ну например? О погоде? О политике? О футболе, Господи ты Боже мой? О тебе?

— Может быть, о тебе? — предположила Дженнифер.

— Какого черта он станет говорить обо мне?

— Ну, тогда обо мне.

— Наконец-то в твоих словах появился смысл. Нет, не говорили, хотя мне уже хочется, чтобы говорили, только бы ты перестала меня допрашивать.

— Ладно, — сказала Дженнифер. — Пошли домой.

Позже, сидя в камаро, Талли сказала:

— Джен, знаешь, ты похудела. Я заметила, когда мы танцевали, у тебя стала такая тонкая талия. Ты села на диету?

— Нет, просто мне что-то не хочется есть в последнее время, — ответила Дженнифер. — Но все равно она не такая тонкая, как у тебя.

— Зато ты у нас вон какая грудастая.

Дженнифер промолчала.

— Люблю твою машину, — сказала Талли.

— Да, она классная, правда?

Талли вздохнула.

— Не то слово. Дженнифер, о чем обычно я тебя спрашиваю? Как там болельщики? Ну, а сегодня я собираюсь спросить тебя о другом. Как у тебя с Джеком?

Молчание.

— Чудесно. Ты танцевала с ним.

— Да, танцевала. И ты тоже. Вы неплохо смотрелись вместе.

— Правда? — Лицо Джен немного просветлело. — Мне всегда хотелось знать, как мы смотримся вместе. Подходим ли мы друг другу, понимаешь?

— Понимаю, — сказала Талли. — Подходите.

По глазам Дженнифер Талли поняла, что та снова замкнулась в себе, и решила перевести разговор на другую тему.

— Как ты думаешь, скоро мы получим ответ из Стэнфорда и Ю-Си Эс-Си?

— В феврале, — ответила Дженнифер.

Они остановились у дома Талли.

— Ты действительно хочешь, чтобы я поднялась с тобой? — спросила Дженнифер.

— Ты должна подняться, — сказала Талли. — Если не хочешь, чтобы меня убили.

Хедда сидела, уронив голову на грудь, перед телевизором, по которому шли последние новости. Талли разбудила ее.

Хедда поблагодарила Дженнифер за то, что та привезла Талли домой, и спросила, откуда у Талли такое симпатичное платье. В эту минуту Талли была безумно рада, что похожа на витрину цветочного магазина.

— Хочешь переночевать у меня, Джен? — Талли повернулась к матери. — Можно, мам?

— Талли! — воскликнула Дженнифер. — Ты предлагаешь, чтобы я у тебя осталась? Но я не спросила разрешения у мамы.

— Тогда спроси.

Дженнифер оглянулась было на дверь, но все же позвонила матери и получила разрешение переночевать у Талли.

— Дженнифер, разве твои родители могут тебе в чем- то отказать? — сказала Талли, когда они готовились ко сну. — Если ты скажешь им, что едешь в Техас, чтобы сделать себе татуировку и участвовать в родео, они оплатят тебе дорогу.

— Ошибаешься, Талли, — сказала Джен. — Они совсем не обрадовались, когда узнали, что мы собираемся в Пало Альто.

— Но они оплатят тебе дорогу? — спросила Талли и, увидев ее лицо, спросила: — Как ты думаешь?

Девушки улеглись в постель. Когда Дженнифер была маленькой, ее часто преследовали кошмары, и Талли, которая раньше по три-четыре раза в неделю оставалась у Дженнифер, забиралась к ней в постель, чтобы успокоить ее. Об ужасах, которые преследовали по ночам ее саму, она никогда не говорила. С привычками детства трудно расставаться, и когда они стали старше, Талли, оставаясь у Джен, пыталась лечь на полу. И каждый раз Дженнифер заставляла ее подняться с пола, и дело доходило чуть не до драки. В конце концов они снова стали спать рядом. Когда к ним присоединялась и Джулия, все трое укладывались на полу.

Талли натянула одеяло и обняла Джен. Джен любила спать в таком положении. Иногда Талли представляла, что бы она чувствовала, если бы кто-нибудь обнимал ее саму, но представить не могла. Да это было и неважно.

От волос Дженнифер исходил запах «Лошадка, твоя грива пахнет ужасно». Талли потрогала их. Дженнифер не шевельнулась. Может, она устала или ей просто хочется помолчать? Может, ей неудобно?

— Джен, твоя грива пахнет ужасно. Джен?

— М-м?

— Дженнифер? Тебе неудобно?

— Мне? Почему мне должно быть неудобно?

— Ну мало ли почему? С тобой стало трудно общаться.

— Мне хорошо, Талли. И я рада, что осталась у тебя..

— Я так давно здесь не была. Так давно не была с тобой. — Джен помолчала. — Мы скучали по тебе, Талли, когда тебя не было с нами.

Талли сглотнула и крепче обняла ее.

— Я всегда была рядом с вами, постоянно.

— Нет, не всегда, — сказала Дженнифер. — Не так, как раньше. И никогда — наедине со мной. Признайся, Талли, ты хотела от нас отдалиться.

— Нет, это неправда.

— Тогда почему ты так поступила? Почему ты отдалилась от нас?

— Кто знает? Наверное, мне просто хотелось быть с людьми, которые ничего обо мне не знают.

— Да, но почему?

— Думаю, — сказала Талли, — мне хотелось уединения.

— Уединения? Ты хочешь сказать — безвестности?

— Да, именно так.

Джен притихла.

— Безвестность, это — как смерть?

— Да, — медленно ответила Талли, — наверное, как смерть.

Говорить об этом в темноте было так естественно.

— То есть, можно сказать, что на эти годы ты как бы умерла?

— Да, думаю, что можно так сказать.

— А почему тебе была так необходима эта безвестность? Что же случилось с тобой, что ты захотела умереть? Ты полюбила кого-нибудь? Кто-то разбил твое сердце?

Талли покачала головой.

— Нет, Дженни, я не влюбилась. И никто не разбил мое сердце.

— Скажи мне, Талли.

Помолчав немного, Талли мягко сказала:

— Да нечего рассказывать, Мандолини.

— Мейкер, ты даже перестала играть в софтбол. Давай рассказывай.

— Да нет, правда, — сказала Талли, снова вдохнув запах волос Дженнифер, — поверь мне.

— Мейкер, ты врешь. Ты правда не хочешь говорить об этом?

— Да, Джен, не хочу.

— Ну ладно, как бы там ни было, я рада, что ты вернулась, Талли. Мы скучали по тебе, когда ты ушла.

«И я скучала по вам, девчонки», — подумала Талли, но ничего не сказала.

— Расскажи мне, Талли, — попросила Дженнифер. — Расскажи про свои запястья, как это было в первый раз.

Талли немного отодвинулась. Дженнифер снова притянула ее к себе.

— Давай.

— Да нечего особенно рассказывать, — мялась Талли.

— Расскажи, почему ты это делаешь.

— Дженнифер, на кой черт тебе знать? Зачем ты расспрашиваешь обо всем этом дерьме?

— Просто расскажи, Талли, — прошептала Джен. — Ты делаешь это, чтобы умереть?

Талли вздохнула.

— Нет, — медленно сказала она. — Не могу сказать, что я хочу умереть. Я делаю это потому, что мне хочется испытать, какая она — смерть. Окунуться в бессознательное состояние, а отчасти потому же, почему это делали в старину — чтобы очиститься и исцелиться. И после, когда из меня уходит все плохое, я возвращаюсь и живу дальше.

Талли умолкла, вспоминая, как она в первый раз сидела в наполненной водой ванне с опасной бритвой в руке. Она вспоминала, как расслабилось ее юное неоформившееся тело. Но когда она поднесла лезвие к запястью, руки у нее так страшно задрожали, что ей пришлось снова опустить их в воду, чтобы успокоиться. «Я хочу умереть? — спрашивала себя Талли. — Вот это сейчас со мной произойдет? Я и правда собираюсь умереть? Я разрежу себе запястья и позволю сознанию покинуть меня, и буду истекать кровью до тех пор, пока не придет смерть. Так поступали римляне — с той только разницей, что никто меня не хватится, и я долго пролежу уже мертвая. Я собираюсь умереть? Я не могу рассчитывать, что кто-нибудь придет и спасет меня, уж в этом-то я уверена. Поэтому, прежде чем я возьму в руку стальное лезвие и увижу, как лопнут мои вены и кровь начнет выплескиваться из них, как каша из горшка в детской сказке, я хочу быть уверена, что не хочу умирать. — Талли оглядела ванную, посмотрела на полотенца, на марлевый бинт, на йод и подумала: — Я готова. К чему бы то ни было. Что бы, черт возьми, это ни было». И она вытащила из горячей воды лезвие и сделала тонкий горизонтальный надрез на левом запястье длиною в дюйм, подумав: ох, Боже мой, как спокойно я это сделала, о Боже мой, подумать только, сколько крови! Она опустила руку и смотрела, как вода рядом с ней постепенно становится розовой. Она подняла руку и, как зачарованная, смотрела, как ее чистая детская кровь стекает к локтю. Она потрогала кровь пальцами, попробовала на вкус. Она была липкая и соленая. И тогда Талли сделала надрез на втором запястье. Она опустила обе руки в воду и закрыла глаза, но это было уже не так приятно, как когда она смотрела на вытекающую из нее кровь. Она открыла глаза и высоко подняла руки, лежа по шею в окровавленной воде и удивленно глядя на ярко-красную кровь, струящуюся по предплечьям. И потом, когда она уже закрыла глаза, и начала слышать странные шумы, и увидела перед глазами воду, и волны, и скалы, когда почувствовала соленый запах моря, тогда Талли подумала: «Сейчас пора, или я умру. Если я сейчас не встану, я умру». Она чувствовала какой-то замедленный темп своих движений, неторопливых, как движение нефтеналивного танкера на морском горизонте — неслышное и незаметное, — когда, наконец, подняла свое тело из воды и наклонилась за полотенцем. И опять на нее нахлынули скалы и вода — вода, с шумом разбивающаяся о скалы. Бурливые пенящиеся волны перекатывались, вставали перед ней и с громким шелестом падали — у-у-у-ух-хх… у-у-у-у-ух-хх… у-у-у-у-ухх… у-у-у-у-ух-ххх… «Дайте мне полежать еще минутку, — подумала Талли, — только одну минутку». Но нет. Вместо этого она вытащила себя из воды и, схватив полотенце, прижала его к одному запястью, потом — к другому. Она удержалась на ногах и, подняв руки вверх, встала из ванны, достала еще одно полотенце и, замотав им другую руку, плотно прижала запястья друг к другу и сидела, голая, на холодном кафельном полу, со сложенными, поднятыми вверх руками, закрыв глаза, пытаясь усилием воли остановить кровь. Через какое-то время кровь остановилась. Полотенца были испорчены. Талли даже не пришлось вытираться, так долго она просидела на полу. Когда она развернула полотенца, порезы почернели и распухли, но уже не кровоточили. Это было хорошо. Но заливать раны йодом было ужасно. Талли взвыла, стиснула зубы и, наконец, до крови прокусила губу, только бы не закричать.

Она туго перебинтовала запястья, прошла в свою комнату и молилась там, клянясь Господу, что больше никогда, никогда не сделает этого.

Но время шло, раны зажили, остались только неровные, зазубренные шрамы. Талли забыла ощущение близости смерти и вспоминала только перекатывающиеся волны и скалы. Поэтому через некоторое время она снова вскрыла себе вены, потом еще и еще, не в силах устоять перед желанием ощутить, что ее омывает соленая морская вода.


Дженнифер лежала спиной к Талли. Толкнув ее и не получив ответа, Талли вздохнула и, чувствуя какое-то стеснение в груди, спросила:

— Джен, что с тобой? У тебя все нормально?

— Конечно. А почему ты спрашиваешь?

Талли похлопала ее по плечу.

— Дженнифер, ты больше не играешь в мяч. Не хочешь поговорить?

— Талли, здесь не о чем разговаривать.

— Так я и думала, — сказала Талли. — И ты всегда так. Ты забыла, с кем разговариваешь. И все-таки, — продолжала она, используя одно из выражений Робина, — может, есть что-нибудь, что ты хотела бы мне рассказать?

— Нечего рассказывать, Талли, — печально повторила Дженнифер. — К сожалению.

Набрав в грудь побольше воздуха, Талли спросила:

— Дженнифер, ты спала с ним?

Дженнифер не ответила и вдруг начала плакать. Талли онемела. Плачет! Она дотронулась до волос Дженнифер, приговаривая:

— Пожалуйста, пожалуйста…

«Плачет, Господи, из-за чего? Я не могу поверить, просто не могу поверить, неужели она плачет из-за…»

— О Талли… — Дженнифер всхлипнула, села на кровати и прислонилась к стене. Талли села рядом.

О Талли? Что это еще за «О Талли?» Дженнифер размазывала ладошкой слезы по лицу, как она делала, когда была совсем маленькая. Но, Господи, им было лет по десять, когда Дженнифер в последний раз плакала перед Талли.

— Ты не понимаешь…

— Ну тогда объясни мне, — мягко сказала Талли.

— Это совсем не то, что ты думаешь.

Талли подумала, что тут Джен ошибается. Она опасалась, что это как раз то, о чем она думает.

— Боже мой, Дженнифер, ты плачешь из-за него!

Талли покачала головой, встала, принесла пачку салфеток, села на край кровати и осторожно вытерла Дженнифер лицо. Прошло несколько минут, прежде чем Дженнифер немного успокоилась.

— Дженнифер, — проговорила Талли. — Ты совсем ненормальная. Ты спала с ним?

— Нет, Талли, нет, — сказала Дженнифер. — Но знаешь почему? Знаешь почему? Потому что он не просил меня об этом. Он не просил меня! — крикнула она. — А если бы он меня попросил, я бы сказала: когда? сейчас? И если бы он попросил меня сначала попрыгать, я бы сказала: как высоко, Джек Пендел, как высоко? И я, сама невинность, как ты всегда говоришь, я отдала бы ему эту невинность быстрее, чем ты успеешь сказать «Джек».

Талли утратила дар речи. Онемевшая и беспомощная, только молча утирала слезы Дженнифер. Тем более беспомощная, что не понимала ее. Талли Мейкер не понимала, в чем тут проблема.

— Ну так пойди к нему, Джен, пойди к нему. Ты хочешь его. Скажи ему, что ты хочешь его. Дай ему это понять. И он клюнет в конце концов, как и все, поверь мне.

— О, Талли, ты и правда не понимаешь. Ведь дело не в том, чтобы пойти к нему, неужели тебе непонятно?

Дженнифер снова начала плакать.

— Неужели ты не понимаешь, что если бы он хотел меня, он бы понял то, что так ясно мне и всем остальным? Он бы сам понял. Но он ничего не замечает, потому что не чувствует ко мне того, что чувствую к нему я.

Талли была не согласна.

— Джен, он помешался на своем футболе и поэтому ничего не замечает вокруг.

— Нет, Талли, он не замечает, потому что он не любит меня. Когда ты кого-нибудь не любишь, тебе нет дела до того, что у него на душе. Ты и внимания на него не обращаешь.

— Хмм, — сказала Талли. — Я знаю очень многих людей, которые любят друг друга, но им совершенно нет дела до переживаний другого.

Дженнифер отмахнулась от нее.

— Кого, например, Мейкер?

Талли колебалась.

— Ну, твоих родителей. Или родителей Джулии.

Дженнифер продолжала плакать. Талли прокашлялась и сменила тактику.

— Хорошо, Дженни, он не замечает этого. Не важно, по какой причине. Тогда просто скажи: «Черт с тобой», и живи дальше. И все. Забудь о нем. — Талли подкрепила свои слова отметающим жестом. — И поезжай в Пало Альто, — добавила она. — Там столько Джеков Пенделов, там будет столько этих Джеков Пенделов, которые будут готовы умереть за счастье владеть твоим сердцем, а если ты к тому же еще наденешь бикини… Да тебе придется купить их штук двадцать, чтобы хватило на всех. Я имею в виду бикини.

— Талли, ты все еще не понимаешь, да?

— Честно, Джен? — извиняющимся голосом сказала Талли. — Не понимаю. Веришь? Я не понимаю этого, но ведь мы любим друг друга.

Талли пыталась объяснить, но Дженнифер нетерпеливо перебила ее.

— Это не одно и то же, пойми.

— Нет?

— Ну конечно, нет! — воскликнула Дженнифер. — Мейкер, именно поэтому мне и не хочется иногда с тобой разговаривать. Иногда ты бываешь абсолютной тупицей.

Талли увидела на лице Дженнифер это выражение, сумасшедшее, сумасшедшее выражение. «Она так далеко, что мне даже не дотянуться».

— Неужели ты не понимаешь, Талли? — повторила Дженнифер. — Я люблю его. Я люблю его.

— Любишь? — сказала Талли без всякого выражения. — Ну хорошо. Тогда — раз-лю-би.

— Талли, это невозможно, это просто невозможно — взять и разлюбить человека, которого любишь.

— Ты не можешь? Но, черт побери, почему?

— Не знаю. Не могу, — убитым голосом сказала Дженнифер. — Он — моя первая любовь. Самая первая. И я никогда не перестану любить его.

Талли вздохнула и попыталась ее образумить.

— Джен, но ведь все так говорят. Все так чувствуют. Всем нам кажется, что мы никогда не перестанем любить, что мы никогда не сможем полюбить никого другого, что мы никогда не испытаем таких сильных чувств, но… как-то так случается, что мы перестаем любить. И как-то переживаем это. Разве не так? Нам ничего другого не остается. И это правильно. Иначе как же жить?

— Талли, я знаю, как скептически ты к этому относишься. Я и не ждала, что ты меня поймешь. Но я-то знаю что чувствую к нему очень давно. Я никогда в жизни не полюблю никого другого.

Талли погладила ее по голове.

— Твоя жизнь может оказаться очень короткой, Мандолини, потому что, если ты не перестанешь сейчас плакать, мне придется тебя убить.

Дженнифер, всхлипнув, засмеялась и вытерла рукой слезы.

— Люблю, когда ты смеешься, — сказала Талли, сунув, ей в руку салфетку. — Ты сразу становишься така-а-ая хорошенькая.

Девушки снова улеглись в кровать. Дженнифер повернулась к стене, а Талли примостилась рядом с ней.

— Мне жарко, Талли, очень жарко. Ты не можешь подуть мне на лоб? — попросила Джен, оборачиваясь.

Талли подула ей на лоб, а Дженнифер лежала с закрытыми глазами, и слезы текли у нее по лицу, и она шептала:

— И почему я люблю его, Талли? Почему? За какие такие достоинства или недостатки я так люблю его?

— Потому что он красив и хорошо владеет своим телом? — предположила Талли.

— Ты думаешь, он — красивый! — воскликнула Дженнифер.

— Нет, — быстро сказала Талли. — Это ты думаешь, будто он — красивый.

Дженнифер снова закрыла глаза.

— Я закрывав глаза и вижу его лицо, — прошептала она. — Вижу, как он говорит и смеется, я вижу только его лицо, и ничего больше. Даже тебя, Мейкер, даже тебя я не вижу. Ты веришь? Я даже не вижу больше Пало Альто. Только его. Боже мой, Талли, что это со мной?

— Ну ты совсем расстроилась, — тихо сказала Талли.

Дженнифер продолжала плакать, но уже тише и не так горько, а Талли все вытирала ей лицо. Наконец Дженнифер заснула. Но Талли не спала.

Она лежала, приподнявшись на локте, и нежно дула Дженнифер на лоб, вспоминая, как увидела ее в первый раз. Их познакомила Джулия. А Джулия познакомилась с Талли, когда та брела по улице неподалеку от школы Лоумэна, там был и детский сад, в который она ходила. Талли тогда в очередной раз потерялась — случайно ли, нарочно ли, и Анджела Мартинес привела пятилетнюю девочку к себе домой. Талли играла с Джулией, пока Анджела звонила в полицию. «Опять ребенок Мейкеров, — сказал полицейский, когда они прибыли, — она все время теряется, каждую неделю. Когда-нибудь она выйдет на магистраль, и больше мы о ней не услышим. Без конца убегает. Храбрая малышка. Мы отвезем ее домой».

Джулия и ее мать возражали. Пусть поиграет. Мы сами отведем ее домой. Они накормили Талли ужином: буррито и тако[9]. Талли никогда еще не ела так вкусно.

Анджела боялась, что родители Талли сходят с ума, разыскивая дочь. Талли объяснила этой доброй женщине, что не о чем беспокоиться. И Анджела вынуждена была убедиться в этом, когда привела Талли домой и Хедда небрежно бросила:

— Снова ушла? Что я тебе говорила? Играй во дворе.

С тех пор миссис Мартинес частенько забирала Талли из детского сада и приводила к себе. Талли вспомнила, как в то же лето, через несколько недель после знакомства с Джулией, Линн Мандолини привела Дженнифер. Дженнифер! Такая толстенькая и такая командирша! Она пришла к Джулии и тут же потребовала, чтобы ей дали велосипед. Все лето они играли вместе, так и пошло. Когда Дженнифер была маленькая, она выходила из себя, чуть только у нее что-нибудь не получалось. Она вопила, швыряла игрушки, бросалась песком, потом валилась на землю и плевалась и брыкалась. Талли тогда считала, что с Джулией легче ладить — вспышки Дженнифер расстраивали ее.

Дженнифер стала старше, характер ее улучшился, но только став уже достаточно взрослой, Талли узнала, что в возрасте двух-трех лет Дженнифер страдала аутизмом[10] средней степени, и все эти годы боролась с последствиями этой болезни. Незначительные следы так и остались — маниакальная чистоплотность и желание избегать, по возможности, физического контакта с другими людьми — были самыми заметными из них. Но были и другие симптомы. Каждый день Дженнифер пересчитывала количество трещин на тротуаре от своего дома на Сансет-корт до угла Семнадцатой улицы и Уэйн-стрит. И всегда вслух сообщала о каждой новой обнаруженной ею трещине, показывая ее Талли и Джулии. Она пересчитала все шкафчики в школьных раздевалках. Она в любую минуту могла назвать объем валового национального продукта двадцати пяти стран, а также количество разбитых фонарей от Семнадцатой улицы до Гейдж Парк. На тестировании по математике в октябре прошлого года она набрала 800 очков. Талли прижалась губами к влажному лбу Дженнифер.

До того, как Талли узнала, что Джен больна, она считала Дженнифер самой счастливой девочкой на земле. Из них троих она казалась Талли единственной, кому было предназначено счастливое будущее — естественное продолжение ее счастливого детства. Ведь что ни говори, а ей выпало счастье родиться у людей, для которых главной целью в жизни было счастье Дженнифер.

А сама Талли одиноко бродила босиком по грязному двору и играла с цыплятами и бездомными кошками. Пыльная и неумытая, Талли каждое лето проводила во дворе дома на Гроув-стрит с видом на шоссе и железную дорогу. Кто натирал ее лосьоном для загара? Кто целовал ее пяточки, купал и дарил игрушки? Годы раннего детства не оставили ярких воспоминаний в памяти Талли. Где-то там, в этом детстве, у нее было два брата, и даже отец, но потом Хедда и Талли остались одни, и к ним переехали тетя Лена и дядя Чарли, чтобы помочь Хедде выкупить закладную. После смерти дяди Чарли осталась страховка, и им стало легче платить по счетам. Хедда работала от зари до зари, а тетя Лена оставалась дома. Тетя Лена была седая и тучная, хотя ей было всего сорок, когда она осталась вдовой. Большую часть времени она проводила в своих комнатах: когда умер дядя Чарли, она взяла себе спальню и столовую. Она сказала, что после смерти дяди Чарли имеет право на жизненное пространство, и дом фактически стал принадлежать ей.

Оперевшись на локоть, Талли смотрела на Дженнифер. «Дженни, ты так много всего получила Божьей милостью. Но мне все равно. Я не завидую тебе, это правда. Мне и самой странно, что я думаю об этом, но клянусь тебе, Дженнифер, если бы было возможно, чтобы Господь Бог, отвернувшись от меня, дал тебе счастье, дал тебе то, чего ты хочешь всем сердцем, то единственное, что тебе нужно, я бы согласилась провести всю свою жизнь так, как я живу сейчас, и не пожалела бы об этом. Дженнифер, дорогая. Все будет хорошо».


Рано утром Дженнифер с красными и опухшими глазами села в кровати и сказала:

— Талл, расскажи мне про черепаху и скорпиона.

— Джен, вылезай отсюда к чертовой матери. Я смертельно устала. Солнце уже встало, разве не видишь? Я — как дитя джунглей. Теперь моя очередь спать. Ты спала всю ночь.

— Расскажи мне, Талли, расскажи, и заодно почеши спинку.

— Господи, Мандолини, ты чертовски требовательна. Ох, ну ладно.

Талли вздохнула, села на край кровати и начала чесать плечи Дженнифер.

— Как-то раз, — начала она, — скорпион плыл по большому озеру, направляясь к самой его середине. И когда он достиг ее, то вдруг понял, что не знает, как нужно плавать, и начал тонуть.

— Не так сильно, Талли, не так сильно! — воскликнула Дженнифер.

Талли вздохнула и продолжала.

— Помогите! Помогите! — закричал скорпион. Но никто не пришел ему на помощь. Тем временем мимо проплывала черепаха. Скорпион увидел ее и сказал: «Черепаха, пожалуйста, помоги мне. Разве ты не видишь, что я тону?» И черепаха ответила: «Нет, я не буду помогать тебе. Как только я приближусь к тебе, ты укусишь меня, и тогда я умру».

— Талли, ну теперь я вообще ничего не чувствую. Чуть сильнее, пожалуйста.

Зная, что Дженнифер не видит ее, Талли показала ей язык.

— И перестань показывать мне язык, — сказала Дженнифер, не открывая глаз. — Я прекрасно знаю, что ты делаешь. Лучше продолжай.

— Скорпион запротестовал, — громко сказала Талли. — «Черепаха, клянусь, я не укушу тебя. Я не такой глупый, черепаха. Ведь если я укушу тебя, я утону, а я не хочу умирать». Черепаха поверила ему, подплыла, взяла скорпиона себе на спину и поплыла к берегу. Когда черепаха была уже совсем рядом с берегом, скорпион укусил ее. И когда они оба стали тонуть, черепаха повернулась к нему и спросила: «Но почему? Почему ты сделал это, скорпион? Теперь мы оба умрем. Почему ты сделал это?» И скорпион ответил: «Потому что я — скорпион. Я не смог удержаться. Такова моя натура».

Дженнифер тихо лежала на животе.

— Я люблю эту историю, — сказала она.

«А я люблю тебя, Мандолини», — подумала Талли.

4

На Рождество Талли и Робин поехали на похороны его отца. Мистер Де Марко умер в Сочельник.

Двадцать седьмого декабря они опустили его гроб в землю рядом с Памелой Де Марко. Робин представил Талли родным как свою девушку, и Талли сердечно всем улыбалась. День был пронзительно холодный и ветреный. Талли удивляло, как открыто выражают свои чувства собравшиеся. Робин молчал, весь в черном, его лицо походило на маску. Но когда вернулись домой и он увидел кресло отца и вдохнул запах камфары, выдержка ему изменила. Талли гладила Робина по спине и опять удивлялась. Ей казалось, что он не очень переживает из-за болезни отца, но вот тот умер, и для Робина это настоящий удар.


Новый год прошел хорошо. Шейки, Королева бала выпускников, пригласила всех на вечеринку. Даже Джулия с Томом не ссорились. Все внимание Талли этим вечером было приковано к Дженнифер, потому что Дженнифер почти весь вечер провела с Джеком. Он не отходил от нее ни на шаг. Талли не стала всматриваться в лицо подруги, она и так знала, что увидит; куда больше ее интересовало лицо Джека. Но на его лице трудно было прочитать какие-либо чувства. Потому что, во-первых, он был пьян. А во-вторых, он не принадлежал к числу тех людей, по лицам которых легко читать. Он умудрялся владеть своим лицом даже под парами алкоголя. Но его руки дотрагивались до рук и плеч Дженнифер, до ее лица и шеи. Его глаза смеялись вместе с ней, и его губы тоже. А Джек склонился к ней, Талли даже показалось, что он почти нежен. Нежный — какое нелепое слово! Но именно слово «нежность» пришло ей на ум, когда она увидела, как Джек смотрит на Дженнифер. И еще: он смотрел на нее так, словно знает ее лицо наизусть. «Итак…» — тихонько запела Талли…

…Итак,

Готов поверить я тебе почти,

Что отличишь лазурь небес от моря,

Восторг и радость от тоски и горя,

Отчаянье от радужной мечты.

Но кто же, кто над нашим сердцем волен,

Как отличить, скажи, сумеешь ты

Любовь, неотличимую от боли?

«Джек капитан известной футбольной команды, — подумала Талли. И этим все сказано относительно его чувств к Дженнифер». Но Талли мечтала, чтобы Дженнифер получила то, что она хочет, а единственное, чего хотела Дженнифер, был Джек.

Они попрощались со старым годом и поцелуями и шампанским приветствовали новый, дружно спев «Старое доброе время». Робин поцеловал Талли, она улыбнулась и ущипнула его за руку. «Мне сейчас не до песен», — подумала она. В какой-то момент она на секунду упустила из виду Дженнифер и больше так и не смогла ее найти. Ни ее, ни Джека.

5

Дженнифер закрыла глаза и тут же снова открыла.

О Господи! Он здесь. Открой глаза, Джен, ты же так хотела смотреть на него, а теперь закрываешь глаза? Что с тобой?

Она предполагала, что они едут к его дому. Он не сказал на этот счет ничего определенного. Незадолго до того, как часы пробили полночь, он шепнул ей: «Давай смоемся отсюда», — и потом добавил кое-что еще. А может быть, он думал, что они поедут домой к Дженнифер? На вид он был совсем пьян.

«Хорошо, Джен, держись за баранку обеими руками, успокойся, девочка, и веди машину. У тебя еще будет уйма времени, чтобы смотреть на него. А сейчас просто веди машину. Должно быть, уже за полночь, — подумала она. — Никак не могу вспомнить: он сам попросил меня отвезти его домой, или я ему предложила? Да и помнит ли он сейчас, где его дом? Ты только посмотри на него, нет, ты только посмотри на него. Дженнифер, веди машину, и успокойся».

На Лейксайд Драйв Джек пригласил ее войти. Казалось, дома никого нет. «Все ушли», — подтвердил Джек, исчезая в ванной. Дженнифер села на диван в гостиной и осмотрелась. Давненько она не была здесь. Год, наверное. Ей всегда нравилась эта комната. Здесь стояла плетеная мебель, выкрашенная в белый цвет, и было много цветов.

Дженнифер подняла взгляд на Джека, который принес ей кока-колу.

— Твоя любимая, правильно?

Она хотела ответить: нет, неправильно, это он — ее любимый, но боялась показаться слишком банальной.

Джек опустился на диван рядом с ней и дотронулся до ее волос.

— У тебя такие мягкие шелковистые волосы, — пробормотал он. — Мне нравится, как от тебя пахнет, я всегда любил твой запах.

— Всегда? — спросила она.

— Всегда, — подтвердил Джек, отводя ее волосы с шеи. Она помогла ему, и он наклонился и поцеловал ее, поцеловал ее шею. Дженнифер подалась к нему, и Джек стал покрывать поцелуями ее шею. Дженнифер не хотелось закрывать глаза, — наоборот, хотелось смотреть, как он ее целует, но она не смогла. Как только его губы коснулись ее шеи, глаза Джен тут же закрылись.

Одной рукой она обняла его, а пальцы другой ощупывали его лицо, как делают слепые. Сначала Джек просто нежно касался ее губами, но вскоре поцелуи стали нетерпеливее; обойдя подбородок, он нашел ее губы и принялся целовать их — грубо и нежно, грубо и нежно. Сознание Дженнифер захлопнулось, как и ее глаза. Следить за тем, что происходит, было совершенно невозможно. И она перестала, не ощущая ничего, кроме его рта и его больших грубых и нежных рук, которые скользили по всему ее телу. Джек встал перед Дженнифер на колени и расстегнул ее блузку. Прижавшись лицом к ее груди, он принялся целовать нежную кожу, а его руки искали застежку бюстгальтера. «Он расстегивается спереди», — подсказала Дженнифер, и он обнажил ее груди, посмотрел на них и застонал. «Джен, ты такая красивая, Господи, просто невероятно». Он целовал ее грудь, упиваясь ее упругой мягкостью и нежной гладкостью кожи. Дженнифер стонала, ее глаза совсем закрылись, руки вцепились в его светлые волосы, она окончательно растворилась.

«Я не могу поверить, что я взаправду здесь, с тобой. Не могу поверить, что ты целуешь меня. Не могу поверить, что ты целуешь меня». Ведь об этом, о его губах, о его руках на своем теле мечтала она каждый день последние четыре года. Она мечтала полностью раствориться на его губах.


Джек отнес Дженнифер в спальню, не переставая целовать. Он уложил ее на кровать и начал расстегивать ремень. Расстегивать ремень. «Я лежу на его кровати». Дженнифер смотрела, как он это делает, не осознавая, что происходит; она сходила с ума от желания чувствовать его.

И она получила его. Через несколько секунд он уже вошел в нее, и единственной ее мыслью было: О Боже, неужели это так бывает?

— О, ты такая влажная… Ты готова принять меня.

Он застонал. Она тихо ответила. Она была здесь, с ним, прижатая к его широкой гладкой груди, в кольце его мускулистых рук, и светлая грива закрывала его красивое пьяное лицо, склонившееся к ней. Она была здесь, с ним. И так любила его, что была готова для него всегда.

Джек был слишком пьян, чтобы управиться быстро. Они попробовали и так, и этак. Дженнифер, впервые в жизни видевшая так близко обнаженного мужчину, побывала и сверху, и снизу, и во всех мыслимых позах. Лаская его, Дженнифер подумала, что это определенно доставляет ей удовольствие. «Он для меня первый во всем». Джек приладил рядом с кроватью зеркало, чтобы они могли видеть себя. И они прошли весь круг сначала. Он не причинил ей сильной боли, так как она не была девственницей в полном смысле слова. Но после столь активных упражнений она все же ощутила некоторый дискомфорт. Дискомфорт это или что-то другое, думала Джен, но даже если бы было в тысячу раз больнее, она все равно согласилась бы, лишь бы ему было хорошо, и лишь он был рядом, и она могла раствориться в пространстве, в пространстве по имени Джек.

Наконец он упал на нее, весь в испарине, утомленный, и мгновенно уснул. Дженнифер приказала себе не огорчаться.

Джек был тяжелым и влажным. Его волосы спутались, дыхание было неровным. Дженнифер погладила его ноги, провела пальцами по спине и поцеловала в висок.

Как долго пролежала она без сна? О чем она думала? Ни о чем. Ни о чем — и обо всем. Она думала о том, как они снова займутся сексом, как он поцелует ее на улице на глазах у всех, и о совсем невозможном — что он пригласит ее в качестве своей девушки на выпускной вечер. Она вспомнила, что не приняла никаких мер предосторожности, ей даже в голову не пришло воспользоваться противозачаточными средствами. Он даже не спросил ее об этом и, конечно же, ничего не сделал сам. При мысли о беременности Дженнифер засмеялась. И подумала: «Я люблю его. Я влюблена в него. И только это чувство я хочу испытывать, оставаясь наедине с мужчиной. Именно это чувство я хочу испытывать, когда смотрю в лицо, склонившееся надо мной, и если я этого не чувствую, то не чувствую ничего». Все другое — иллюзия. Дженнифер поглаживала Джека по спине кончиками пальцев, вспоминая те годы, когда они были просто друзьями. «Помнишь, как мы играли в софтбол, Джек? Помнишь Шанга Парк? До того, как ты стал капитаном? Помнишь то время?» Постепенно она уснула.

Она проснулась, а Джек все еще лежал на ней. Он быстро поднялся, пробурчав какие-то извинения, и убежал ванную. Вернувшись, он сразу натянул брюки. Присев на кровать рядом с Дженнифер, Джек потер виски.

— Джен, сейчас шесть часов, твои родители, наверное, сходят с ума?

«Мои родители? Я, это я схожу с ума».

— Да, наверное.

Дженнифер улыбнулась ему, и Джек широко улыбнулся в ответ.

— Ты не думаешь, что тебе пора домой?

— Если ты думаешь, что мне пора домой, то и я так думаю. Но я могла бы им позвонить.

Джек казался удивленным.

— Позвонить? Единственная дочь родителей-итальянцев, ты можешь позвонить им в шесть утра и сказать… что ты им скажешь?

Дженнифер на секунду задумалась. Она не хотела уходит.

— Если ты думаешь, что мне пора уходить, я уйду, — тусклым голосом повторила она.

Джек не ответил, они не смотрели друг на друга.

— Хорошо, — сказала она и поднялась с кровати, все еще обнаженная. — Я все поняла.

Дженнифер оделась, и Джек, все еще в одних брюках, проводил ее до машины. Его рука опустилась ей на плечо.

— Послушай, — сказал он. Его голос показался ей холодным как лед. — Извини. Мне действительно хотелось этого, и я рад, что мы были вместе. Надеюсь, ты понимаешь.

Она поняла. Конечно. Она растянула губы, надеясь, что у нее получилась улыбка, а не гримаса, и Джек наклонился и поцеловал ее в щеку.

— Я позвоню тебе, — сказал он. — Будь осторожна на дороге.

Дженнифер тронулась с места. Она ехала и ехала по городу. Вместо того, чтобы повернуть домой, она двинулась Лоуренсу, обогнула территорию Канзасского университета, потом поехала к Эодора, потом к Де Сото, и долго просидела на краю заброшенного кукурузного поля, утратив представление о времени и пространстве. Потом направилась к дому Талли. Обошла вокруг дома и долго бросала в окно подруги камешки, до тех пор, пока один не попал прямо в голову спящей за столом Талли.

— Выйди, бессонная душа, впусти меня, — пропела Дженнифер снизу.

— Ты чуть не убила меня, — сказала Талли, открывая входную дверь. — Где ты была? Твоя мама с ума сходит.

— Хорошо, я ей позвоню, — сказала Джен. — Только сначала посплю. Давай спать.

Дженнифер разделась и забралась в постель.

Талли обняла подругу и тихо сказала:

— Дженнифер, я знаю этот запах. От тебя пахнет мужчиной.

— Талли, — прошептала Дженнифер, — не спрашивай меня ни о чем, и мне не придется тебе лгать.

Талли ничего не сказала, и два часа пролежала, не смыкая глаз, пока в комнату не вошла Хедда, сказав, что на телефоне мистер Мандолини. и он совершенно вне себя. Дженнифер поговорила с матерью, потом снова забралась в постель и притворилась спящей.

6

В феврале на родительском собрании мистер и миссис Мандолини угрюмо сидели перед учителем математики мистером Шмидтом и слушали, как он рассказывает о том, что у Дженнифер — серьезные проблемы с учебой и что ее поведение в школе в последнее время вызывает у него опасения.

— Не думаю, что проблемы так уж серьезны, мистер Шмидт, — возражала Линн. — Наша дочь находится под постоянным контролем, — продолжала она, не давая ему перебить себя. — Вы знаете, что она собирается поступать в Стэнфорд, и вы видели результаты ее тестирования — для ее возраста они даже слишком хороши.

Мистер Шмидт только качал головой. Тони понемногу начинал выходить из себя.

— В чем дело? Проблемы, проблемы! Вы, похоже, специально раздуваете их? Я не понимаю. У вас к ней какие-то личные претензии?

Мистер Шмидт сделал глубокий вздох.

— Мистер и миссис Мандолини. Линн. Тони. Дженнифер учится у нас уже три года, и вы знаете, как я всегда относился к ней. Конечно же, у меня нет к ней никакой личной неприязни. Единственное личное чувство, которое я испытываю к Дженнифер, — это привязанность. Однако, ее оценки и, главное, потеря интереса к учебе глубоко беспокоят меня.

— Ну, а нас это не беспокоит, — сказал Тони. Он поднялся и повернулся к жене: — Идем.

— Тони, — остановил его мистер Шмидт, хрустнув пальцами. — Подождите. Вы знаете, что отметки Дженнифер сползли с девяносто девяти в прошлом году до восьмидесяти двух в начале этого года, а ко второй четверти… — он замялся, — … ну, вы видели ее табель. Я поставил ей шестьдесят пять только потому, что люблю ее и беспокоюсь о ней. Однако вы должны знать, что ни одного теста в последней четверти — это четыре экзамена и шесть письменных опросов — она не прошла. Она завалила их все до одного. Дженнифер всегда могла ответить математику, хоть ночью ее разбуди. Господи, да она иногда даже меня поправляла! Я двадцати лет преподаю математику и ни разу не встречал ученика,; набравшего столько баллов на тестировании. — Он замолчал, чтобы перевести дух. — Я пытаюсь объяснить вам, что ее поведение вызывает беспокойство.

Линн и Тони не отрывали глаз от пола.

— Уверен, вы не в первый раз слышите такое, — сказал он мягко. — Я разговаривал с другими учителями. По всем предметам одна и та же картина. Дженнифер перестала учиться.

— Мистер Шмидт, — Линн подняла глаза. — Это ее последний год в школе. Последний! Вы забыли, как были молоды? Восемнадцать лёт, команда болельщиков! — Она сглотнула. — Вы знаете, мы всю жизнь постоянно подталкивали и подгоняли ее. — Линн взглянула на мужа, Тони энергично закивал. — Но это — последний год! — продолжала она. — Давайте не будем давить на нее. Правда, Тони? На следующий год она собирается в Стэнфорд, ей предстоит много трудиться; так давайте же дадим ей немного отдохнуть перед стартом. Правильно, Тони?

— Абсолютно! — согласился он.

Мистер Шмидт вздохнул и сделал еще одну попытку.

— На выпускном вечере она должна произнести прощальную речь. Но как она будет выступать, если провалится на экзаменах?

Тони встал.

— Знаете, мистер Шмидт, мы гордимся своей дочерью, и, что бы она ни делала, самое главное для нас — ее счастье. Если она по каким-то своим личным причинам будет счастлива и без этой прощальной речи, — значит, это не нужно и нам.

— А эта ее… — осторожно начал мистер Шмидт, — эта ее… гм-м, ее… отстраненность… вы не замечали симптомов? Тех, что бывали у нее в детстве? Может быть, у нее снова… В классе она молчит как немая.

— Го-о-споди-и-и! — воскликнул Тони. — Вы же не врач! Вы — преподаватель математики.

Они больше не захотели с ним разговаривать. Мистер Шмидт посмотрел им вслед и заглянул в соседний кабинет к мисс Келлер, учительнице биологии. Он спросил, что она думает о мистере и миссис Мандолини.

— Они ничего не хотят слушать, Джим. Должно быть, не могут поверить. Ведь их дочь всегда прекрасно училась.

— Да, и вспомни мои слова. Я готов поспорить, что они не придут на весеннее родительское собрание, — сказал мистер Шмидт.

Тони и Линн предстоял еще разговор с преподавателями по истории и английскому, но они оба, не сговариваясь, вышли из школы, сели в машину и в полном молчании поехали домой.

— Скажем ей? — спросила Линн, выпуская кольца дыма уже у себя в кухне на Сансет-корт.

Тони налил им обоим выпить.

— Нет, ни в коем случае. Она подумает, что мы наседаем на нее. Давай оставим ее ненадолго в покое, хорошо?

Прошло два часа.

— Она так и не вышла из своей комнаты повидать нас, — сказала Линн.

— Наверное, висит на телефоне или слушает музыку. Пусть она немного побудет одна, хорошо?

В полночь, когда Линн и Тонни пошли спать, в комнате их дочери было темно и не доносилось музыки. Линн не выдержала. Она постучалась и тихонько приоткрыла дверь.

— Мам, — раздался с кровати голос Дженнифер, — ты чего?

— Ничего, детка, ничего, — сказала Линн. — Спи спокойно.


На следующий вечер за ужином Линн осторожно сказала:

— Дженнифер, кажется, учителя считают, что ты стала не очень хорошо учиться.

Дженнифер подняла глаза и посмотрела на мать.

— Мам, ну ведь вы уже смотрели мой оценочный лист за прошлую неделю.

— Да, дорогая, конечно, смотрели, — сказал Тони. — Но учителя говорят, что даже эти оценки завышены. Они говорят, что в действительности ты не сдала ни одного зачета за эту четверть.

— Это правда, папа.

— Дорогая, у тебя что-то случилось?

— Нет, папа, почему должно что-то случиться? Просто я не очень хорошо училась в этой четверти, вот и все. — Помолчав, она добавила: — На следующей неделе я подтянусь, вот увидите.

Линн и Тони через силу улыбнулись.

— О, мы рады это слышать от тебя, дорогая, — сказала Линн, — мы так рады! Нам так хочется, чтобы ты хорошо училась!

— Я знаю, мам. Мне жаль, если я разочаровала вас.

Линн дотянулась рукой до Дженнифер.

— Дженни, ты не можешь разочаровать нас с папой, — серьезно сказала она. — Просто мы беспокоимся о тебе. Мы хотим, чтобы ты была счастлива, вот и все.

— Мам, это мой последний год в школе. Это такое хорошее время, — ответила Дженнифер.


После ужина Дженнифер поднялась в ванную. Закрыв дверь, она постояла с минуту, потом, не снимая тапочек и не вытащив мелочь из карманов, встала на весы. Она не взвешивалась уже целых три недели, но последние несколько дней она питалась довольно неплохо и чувствовала, что пора взвеситься. Она встала на весы и с минуту смотрела на стену (пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста), прежде чем опустила глаза вниз и увидела на черной отметке трехзначное число. Она коротко вскрикнула. Отметка стояла на месте. 102. Сто два[11]. 102! Совсем скоро это будет уже не трехзначная цифра, взволнованно подумала она.

Дженнифер сошла с весов и вернулась в спальню. Она разделась, забралась в кровать, выключила свет и еще раз вскрикнула. Это был даже не крик, а глубокий, идущий изнутри стон. Потом еще и еще. Чтобы заглушить свои стоны, пришлось включить на полную громкость приемник. Линн, заглянувшая в дверь, чтобы пожелать дочери спокойной ночи, задохнулась от счастья:

— Дженни! Музыка! Ты слушаешь музыку!

Да, подумала Дженнифер. Музыка и девушка. Сон долго не шел. Талли учила ее: если нет ни сна, ни покоя, думать только об овцах и ни о чем другом. Вот и сегодня, как все остальные ночи, Дженнифер пыталась следовать ее совету. Снова и снова, снова и снова овца бежала через луг, бежала в Стэнфорд, а потом превращалась в каких-то взрослых, в докторов, в родителей. Их жизнь была так похожа на жизнь этой овцы.

В конце февраля Талли, Дженнифер и Джулия сидели в кухне на Сансет-корт.

— Ну, что мы запишем в своих ежегодниках, девочки? — спросила Джулия. — Какое желание, какую мечту?.

— Чтобы мечтать, тоже нужно желание, — заметила Талли.

— А может быть, желать следует мечту? — вторила ей Дженнифер.

— Мейкер, Мандолини, — поморщилась Джулия, — хватит умничать. Придумайте что-нибудь. В комитете вас никто не будет дожидаться. Второе марта — крайний срок. А второе марта — в эту пятницу, к вашему сведению.

— Да ну? И кто же назначил тебя командиром? — спросила Талли.

— Секретарь, естественно, — ответила Джулия.

— Ну, вдохнови нас. Послушаем сперва твое желание, Мартинес, — предложила Талли, машинально рисуя на своем листке. — Что ты приберегла для Тома? Собираешься подарить ему свою невинность? Или с этим уже давно покончено?

Джулия ущипнула ее за руку.

— Хватит болтать чепуху. И перестань рисовать. Давайте, давайте, давайте. Как вы собираетесь учиться в колледже, если не в состоянии сосредоточиться?

— Бог мой, как же ты любишь командовать, — посетовала Дженнифер.

— Мне есть с кого брать пример, — отпарировала Джулия, — улыбаясь и указывая на Дженнифер, но та не ответила на улыбку.

Талли перевела разговор на другую тему.

— Куда, ты говорила, собирается твой возлюбленный? — спросила она Джулию.

— В Браун.

Талли улыбнулась.

— Так. А куда собираешься ты? В Северо-Западный? И сколько миль их разделяет? Тысяча? Я ведь знаю, какие у вас тесные отношения, и думаю, вам будет не хватать той физической близости, которая у вас была здесь.

— Талли! — воскликнула Джулия.

Талли принесла коробку соленой соломки. Джулия взяла себе горсть. Дженнифер сказала, что не хочет есть.

Чуть позже Талли повернулась к Джулии и сказала:

— Робин снова спрашивал, когда я перееду к нему.

— Да ты что! Опять? Вот здорово! — обрадовалась Джулия. И осеклась, увидев выражение лиц Талли и Дженнифер. — А что? Разве это не здорово? Разве не этого ты хотела? Уйти, наконец, от своей матери?

Дженнифер и Талли молча смотрели на нее, потом обменялись взглядами. Талли кивнула.

— Да, Джен, она совсем с ума сошла с этим своим Ромео, — сказала Талли.

Дженнифер улыбалась.

— Почему вы так говорите? Это нечестно, — обиделась Джулия, хлопнув ладонью по столу.

— Мартинес, — Талли тоже хлопнула ладонью. — Ты как будто ни слова не слышала из того, что я твердила последние два месяца. О чем ты думаешь? О Томе? Или о кризисе на Ближнем Востоке? Господи ты Боже мой!

— Ты можешь говорить нормально? — спросила Джулия.

— Джулия, — Талли покачала головой, — ты же знаешь, что мы с Джен собираемся в Калифорнию.

— Ну так не езди туда. Останься. Робин стоит того.

— Стоит, по-твоему?

— Конечно. Ты выйдешь за него замуж, и вы заведете парочку ребятишек, — с расстановкой проговорила Джулия. — И он купит тебе дом.

— Черт, почему ты остановилась на доме? — спросила Талли. — Почему бы тебе не сказать, что он купит мне целую жизнь?

— Я думаю, тебе стоит только попросить его об этом.

Талли улыбнулась.

— Что с тобой, Мартинес? Я не хочу детей и не хочу замуж. Я твержу тебе об этом лет с десяти.

— Ну, в десять ты, может быть, и вправду не хотела, — согласилась Джулия. — Правда, Джен?.

— Правда, Джул, — сказала Дженнифер.

— Но сейчас тебе восемнадцать.

— Ничего не изменилось, — сказала Талли.

— Я не верю тебе, — не унималась Джулия. — Зачем ты тогда ходишь каждый четверг в детский сад при Уэшборнском университете?

Талли посмотрела на Дженнифер взглядом «ох-что-я-с-ней-сейчас-сделаю». Дженнифер пожала плечами.

— И кроме того, — продолжала Джулия, — что вы с Джен собираетесь делать в Калифорнии? Ты же знаешь, что она бросит тебя при первой возможности. Потому что она хочет выйти замуж. И хочет иметь детей. Правда, Джен?

— Правда, Джул, — подтвердила Дженнифер, глядя на Талли.

— Дженнифер не бросит меня, — сказала Талли, прикинувшись обиженной. — Или все-таки бросишь, Мандолини?

— При первой возможности, — улыбнулась Дженнифер.

— Ну не знаю, Талл. По-моему, нехорошо так вдруг взять и бросить Робина, — сказала Джулия. — Вы так много времени проводили вместе.

— Много? — спросила Талли. — Что ты имеешь в виду — в день? или в неделю? или в год? или за всю жизнь? — Она засмеялась. — Мы действительно немало времени провели с пользой. Красные кожаные сиденья его «корвета» нравятся мне куда больше, чем наши разговоры.

Дженнифер и Джулия хихикнули. Дженнифер пила молоко и, макая указательный палец в стакан, рисовала на столе концентрические круги.

— Но ты только подумай, сколького ты добьешься, если ты переедешь к нему, — настаивала Джулия. — У него уйма денег. И от него будут умные дети.

— Да, Талл, действительно, подумай, — перебила ее Дженнифер. — Я не сомневаюсь: если ты попросишь, он купит тебе тот дом на Техас-стрит. Я просила папу узнать, кто владелец. Одна старая леди. — Дженнифер подняла брови. — Очень старая леди.

Талли переводила взгляд с Джулии на Дженнифер.

— Да что с вами? Оставьте меня в покое, хватит уже! Джен, что случилось? А как же Стэнфорд?

Дженнифер покачала головой, похлопала Талли по руке и снова принялась украшать стол молочными кругами.

— Подумай хорошенько, Талли, — повторила Джулия. — Ты сможешь, наконец, уйти из дома.

— Да, — сказала Талли. — В другой дом.

— О, да, но на Техас-стрит! Ты только подумай! — сказала Дженнифер.

— Мандолини! — воскликнула Талли.

Дженнифер мягко засмеялась.

— Это всего лишь шутка, Талли, — сказала она. — Джулия, Талли сомневается, что любит Робина. Ее сердце не признает доводов разума. Правда, Талли?

Большая часть молока из стакана Дженнифер сохла на столе.

— Правда, Джен, — согласилась Талли, отводя взгляд.

— Талли, откуда ты знаешь, что не любишь его? — спросила Джулия.

— Не знаю, — медленно произнесла Талли. — А как узнать, люблю я или нет?

— Ты бы узнала, — сказала Джулия, бросив взгляд на Дженнифер. — Правда, Джен?

— Правда, Джул, — медленно ответила Дженнифер.

Дженнифер, Талли и Джулия так ни к чему и не пришли в тот день. В шесть они перестали ломать над этим голову и решили сделать друг другу сюрприз, когда ежегодник выйдет в свет.

В машине Дженнифер села на пассажирское место, разрешив Талли править «камаро» до Гроув-стрит.

— У тебя неплохо получается, Мейкер, — заметила она, — каких-нибудь несколько лет — и ты сможешь сдать на права.

— Катилась бы ты, — отозвалась Талли. — У меня экзамен семнадцатого марта.

Дженнифер покачала головой.

— Не знаю. Может, помолишься святому Патрику?

глава пятая

ДЖЕННИФЕР

Март 1979 года

1

Летели дни. Все еще короткие и пасмурные. Но каждая новая стрелка травы несла с собой весну, и каждая капля дождя смывала запах зимы. Каждое дуновение ветерка уносило остатки зимнего воздуха. Процесс шел медленно — возрождалось всякое дерево и цветок, увеличивался минута за минутой световой день, и вечер наступал с каждым днем все позднее и позднее. Если бы они понимали, что и в их жизни — сейчас весна, возможно, они обращали бы больше внимания на эти мелочи. Время, однако, течет медленно, когда ничего не происходит; и ежедневные перемены не сохранялись в памяти; каждое происшествие поглощалось другими событиями и забывалось, как забываются завтрак или заход солнца, то обыденное, что заполняет каждый из дней; особенно в молодости, когда жадно глотаешь воздух в ожидании перехода в лучший мир, в мир взрослых; и. не можешь дождаться, когда кончится сегодня, чтобы скорее наступило завтра — эта новая жизнь.


Снежный февраль перешел в март. А в марте зарядили дожди.

Ветры и грозы принесли запах весны. По телевизору то и дело предупреждали об опасности торнадо, и каждый день проливной дождь сменялся ослепительным солнцем. Типичный март для Канзаса.

Талли всеми средствами старалась не допустить, чтобы Робин встретился с ее матерью, да и сама держалась от Хедды подальше. В первую неделю марта она пережила легкий испуг, обнаружив в почтовом ящике письмо, адресованное Хедде Мейкер. Больше всего Талли удивило, что адрес был написан от руки. Хедда никогда ничего не получала, кроме счетов, и уж тем более никаких личных писем. Присмотревшись внимательнее, Талли заметила, что имя Хедда написано неправильно, с одним «д». Талли вздохнула и решилась на маленькое преступление.

Разорвав конверт, она порадовалась, что не отдала письмо матери. «Миссис Мейкер, — гласило послание, — ваша дочь морочит вам голову и встречается с моим парнем. Очень часто. Каждую неделю. Она украла его у меня, а сейчас она лжет вам каждую среду и воскресенье».

Подписи не было. Талли не так уж поразилась этой записке. В общем, она ожидала чего-то подобного. Что ее действительно удивило — это глубина осведомленности Гейл. Та, оказывается, не только знала, по каким дням Талли встречается с Робином, но осведомлена и о сложностях в отношениях между Талли и ее матерью.

Талли порвала письмо, решив никому ничего не говорить. Гейл, должно быть, раздобыла эту информацию у бесхитростной, ничего не подозревающей Джулии, с которой училась в одном классе. Если Гейл поверит, что ее план удался, она на какое-то время приостановит военные действия.


Джулия продолжала посещать дискуссионный клуб, исторический клуб и клуб текущих событий.

— Говорильня — слово из десяти букв, вот что действительно доставляет вам с Томом наслаждение, — высказалась по этому поводу Талли.


Дженнифер продолжала терять в весе.

В понедельник, двенадцатого марта, когда Дженнифер на минутку вышла из кухни, Талли сказала об этом Линн Мандолини. Линн попробовала спорить, возразив, что ее дочь никогда еще не выглядела так хорошо.

— Да, миссис Мандолини, но когда она весила на двадцать фунтов больше, она тоже выглядела прекрасно. А сейчас я удивлюсь, если в ней наберется хотя бы сто десять фунтов[12].

— О Талли! — воскликнула Линн, закурив и плеснув себе в стакан. — Сто десять! Неужели?

— Джен, — сказала Талли, когда Дженнифер вернулась. — Сколько ты сейчас весишь?

Дженнифер посмотрела на нее так, словно ее ударили.

— Я… я не знаю. А что?

— Дженнифер, ты всегда взвешиваешься по два раза на день. Сколько ты сейчас весишь?

— Талли, не приставай к ней! — громко вмешалась Линн.

— Мама, мама. Все нормально. Я вешу сейчас около ста пятнадцати, — ответила Дженнифер.

Линн посмотрела на Талли взглядом «что-я-тебе-гово-рила». Талли демонстративно отвернулась.

— О, понятно, — сказала она. — Сто пятнадцать. Значит, с сентября ты похудела на тридцать пять фунтов?

Позже, когда они остались одни, Талли сказала:

— Мандолини, ты лжешь. Лжешь. Сколько ты весишь на самом деле?

— Талли, я сказала правду….

— Дженнифер, прекрати! Я всегда вижу по твоему лицу, когда ты лжешь, даже если твоя мать этого не замечает. Так сколько же?

Дженнифер что-то промямлила.

— Что? — переспросила Талли.

— Девяносто шесть, — прошептала Дженнифер.

Весь оставшийся вечер Талли была как лед.

Поздно ночью, у себя дома, после долгих беспокойных бессонных часов, насчитав не то 1750-ю, не то 2750-ю овцу, она заснула. Она спала сидя, уронив голову на стол, ветер трепал занавески и ее волосы. Вместо подушки Талли проложила между лицом и деревянной поверхностью стола свои ладони. Талли спала, и ей снилась пустыня. Она шла по пустыне одна, совершенно одна, и ей хотелось пить. Ей казалось, что она идет уже много дней и много дней ей хочется пить. Боже, как она хотела пить! «Напиться или умереть», — думала Талли, бредя по пустыне.


— Джулия, с Дженнифер происходит что-то ужасное, — сказала Талли во вторник, тринадцатого марта, когда они вышли из кабинета для внеклассных занятий. — По-моему, у нее — анорексия[13].

— Ты с ума сошла?

— Джулия, последнее время ты очень многого не замечаешь, но не говори мне, что ты не заметила, что Дженнифер стала худей меня.

Джулия задумалась.

— Ну, может быть, и правда, немножко худее, но…

— Джулия! — воскликнула Талли. — Она весит девяносто шесть фунтов! Девяносто шесть![14]

Джулия покраснела.

— Талли, не кричи на меня! Да, она очень худая. Даже болезненно худая. Но чего ты от меня-то хочешь?

— Джулия! — Талли умоляюще сложила руки. — Тебе все равно?

— Господи, ну конечно, нет, Талл. Но мне нужно готовить доклад по шестому периоду английской истории, а после школы мы собирались пойти в ратушу — нам выпала миссия раздобыть там кое-какие сведения. Слушай, она всегда была толстушкой, а в последнее время похудела. А ты, наоборот, немного поправилась.

Талли покачала головой.

— Ты что, отказываешься понимать? Я не поправилась за последнее время. А Джен не просто похудела, она больна.

— Мне нужно на занятия, — сказала Джулия. — Поговорим с ней потом.

— Ты со своей чертовой миссией… Где ты была все эти месяцы? Где? Я не знаю человека, у которого было бы столько забот. Тебе известно, что у Джен по всем предметам не больше 65 баллов, да и то только потому, что учителя ее просто жалеют? Ты знаешь, что с января она не прошла ни одного теста?

— Откуда ты все это знаешь? — спросила Джулия, неловко переминаясь с ноги на ногу.

— Оттуда! Знаю, потому что разговорилась в спортзале с двумя девчонками из ее класса. Они сказали, что мистер Шмидт волнуется за нее. И даже говорил о ней с ребятами.

Прозвенел звонок. Джулия помчалась в класс.

— Мы поговорим с ней, обязательно! — прокричала она.

Талли тупо смотрела, как она убегает. Она надеялась,

что после разговора с Джулией ей станет легче, но стало гораздо хуже. Все внутри сжималось от тревоги.


Еще через четыре дня, в день святого Патрика, в одиннадцать утра, Талли сдала на права.

— Думаю, Святой Пэдди, верно, услышал мои молитвы, — сказала Талли, улыбаясь.

— Похоже, что так, — сказала Дженнифер. — Спасибо, что научила меня водить машину, Джен.

— Всегда рада помочь, Талли.


Во вторник, двадцатого марта, после школы Джулия попыталась осторожно поговорить с Дженнифер. Она давно собиралась, еще в выходные, но так много всего нужно было сделать! Президент исторического клуба попросил ее сделать сообщение о том, как Индонезия была вовлечена во вторую мировую войну. Сегодня ее ждали в клубе текущих событий, но в выходные не нашлось времени прочитать газеты или хотя бы просмотреть «Тайм» или «Ньюсуик», и все-таки вторник она решила провести с Дженнифер.

— Ну, Джен, как дела? — спросила Джулия, когда они миновали Десятую улицу и свернули на Уэйн-стрит.

— Прекрасно, спасибо, — ответила Дженнифер, поддавая ногой камешек.

— Вы с Талли волнуетесь из-за Стэнфорда?

— Талли собирается в университет в Санта-Круз. Конечно, она волнуется.

— А ты? Ты волнуешься?

— Конечно.

Джулия никак не могла заставить себя заговорить с Дженнифер о главном, просто не могла. Ну как говорить, когда Дженнифер подчеркнуто не проявляет интереса к разговору? Когда же они с Талли перестали дразнить Джен за то, что она втрескалась в Джека? В январе? Тогда Джулия ляпнула что-то глупое о том, что Джек стал для Дженнифер навязчивой идеей. И Талли дико посмотрела на нее, а Дженнифер отвернулась. Джулия больше никогда не заговаривала об этом, но сейчас, два месяца спустя, она удивлялась, почему ни разу не спросила ни о чем Талли. Например, о том, было ли что-нибудь между Джеком и Дженнифер.

Джулия с беспокойством поняла, что все-таки что-то было. Должно было случиться что-то, из-за чего Дженнифер из пухленькой, всем довольной девушки, превратилась в угасающую тень. Но, честно говоря, Джулия ничего не хотела знать. Просто не хотела, и в этот ветреный солнечный мартовский день, когда они шагали к дому Джулии, ей было стыдно. Ей было стыдно, что сердечная рана Дженнифер слишком глубока и Джулия не может принести ей исцеление. Не может, потому что это потребует слишком много времени и энергии и займет весь этот день, а можно было бы провести его, наслаждаясь телевизором и перебрасываясь шутками. А вместо этого весь день пройдет в слезах.

Джулия опустила голову. Она вдруг вспомнила, что когда в школе мимо них проходил Джек и улыбался им своей насмешливой улыбкой, она физически ощущала, как напрягалась Дженнифер. Вспомнила, как опускала голову, чтобы не видеть этого — улыбающегося Джека и натянутую, как струна, Дженнифер. И поняла, что и тогда, и сейчас опускала голову от стыда.

Джулия посмотрела на осунувшееся бледное лицо Дженнифер. Ее губы, всегда такие яркие, сейчас приняли синевато-розовый оттенок. Ее светлые волосы перестали мягко светиться и стали безжизненными. Тело Дженнифер надежно скрывали длинная широкая голубая юбка (взяла у Талли?) и огромный свитер. Дженнифер теперь постоянно так одевалась. Широкие юбки и просторные блузы. Девяносто шесть фунтов? Неужели правда? И что теперь делать?

Джулия прокашлялась.

— Джен, ты похудела?

— Господи! — воскликнула Джен высоким срывающимся голосом. — Да что с вами со всеми такое? Все задают мне один и тот же вопрос! Не можешь быть пооригинальнее и спросить о чем-нибудь другом? Например, как у меня дела в школе…

— Дженнифер, как твои дела в школе? — тихо спросила Джулия.

— Великолепно! На экзамене по английской литературе я получила 62. Мистер Лидэрэ сказал, что я начинаю делать успехи. Что-нибудь еще?

— Да, — сказала Джулия. — Что с тобой, черт возьми, происходит?

Дженнифер не ответила.

Придя домой, девушки поиграли с младшими братьями Джулии — Винни и Анджело. Возясь с Винни, своим любимцем, Дженнифер немного оживилась. Стоило ей появиться в их доме, как малыш немедленно повисал на ней и ходил по пятам из комнаты в комнату.

Но наступило время обеда, и Дженнифер ушла, сказав, что хочет поесть дома. Джулия провожала ее. На углу Уэйн-стрит и Десятой улицы девушки остановились, чтобы попрощаться.

Поколебавшись, Джулия спросила:

— Дженнифер, скажи мне, что тебя беспокоит.

— Ничего, Джулия, ответила Дженнифер. — Я просто слишком долго сидела на диете. И от этого стала несколько вялой. Но сейчас я стану есть больше.

Джулию это не убедило.

— У меня был период сомнений, — призналась Дженнифер.

— И как Долго длился этот период? — поинтересовалась Джулия;

— О, около семнадцати лет, — ответила Дженнифер, и обе засмеялись.

— Сомнения? У тебя? — удивилась Джулия. — Джен, в чем же ты сомневаешься? Ты умная, красивая, сильная… в чем тебе сомневаться?

Дженнифер помолчала.

— Да, со всем этим трудно спорить, — сказала она наконец, так и не ответив на вопрос Джулии.

Девушки обнялись и сказали друг другу до свидания. Джулия смотрела, как Джен уходит, у нее засосало под ложечкой. «Она любит эту скотину», — думала Джулия, ошеломленная нахлынувшими на нее нежностью, жалостью и завистью, да, завистью, черт побери. Любит его! Но потом жалость все перевесила в сердце Джулии. Любит его со всем отчаянием первой любви и ищет способ справиться со своей любовью. «Дженнифер нужно чаще делиться с Талли, — думала Джулия по дороге домой. — Талли научит Дженнифер, как справиться с этим».


«Яркая, красивая, блестящая, пропащая, слепая — думала Дженнифер по дороге домой, глядя перед собой невидящими глазами. — Да, все эти слова применимы ко мне, так много слов, и таких хороших, даже замечательных. Всю жизнь я слышу только это и ничего другого не услышу до конца своих дней. И что же — все неправда? Да, как раз это я всегда подозревала. На самом деле все эти слова означают «дерьмо», потому что в мире полно красивых людей, полно красивых и блестящих. И что из того? Внутри меня уродство. Красивая! Какая разница, красивая я или нет? Он не хочет меня. Все вокруг говорили, что он — ничтожество, а я рядом с ним — просто драгоценность, но этот ничтожный парень не хочет этой драгоценности.

Но если даже ему, такому, ничтожному, я не нужна, как же можно ожидать, что на меня обратит внимание кто-нибудь стоящий?

И он не ничтожный. Он — серьезный и сильный. И во многом похож на Талли. Может быть, именно поэтому я не могу выкинуть его из головы. Я пыталась сделать, как меня учила Талли. Я пыталась слушаться ее, спрятаться за Талли, потому что знаю, как сильно она за меня переживает. Я пыталась есть, спать и слушать музыку. Я пыталась смотреть на других ребят и думать о Стэнфорде. Но что мне Калифорния без него?

Я пыталась забыть его. Но каждый день я видела его лицо над моим. Надо мной. Я видела его улыбку, когда я была капитаном болельщиков, а он — капитаном футбольной команды. Когда мы вместе играли в софтбол. Когда он танцевал со мной под «Диких лошадей». Когда он был моим другом. У меня совсем немного воспоминаний, но все они подступают к горлу, когда он проходит мимо и улыбается мне этой своей улыбкой «Эй, Джен-что-такое?» Я даже не могу ненавидеть его. Он ничего мне не сделал, он ни в чем не виноват. Тут вообще никто не виноват. И я тоже. Талли учила меня, как с этим бороться, но даже она не может помочь мне избавиться от этой боли; от этой внутренней усталости. Именно так я себя чувствую последнее время — больной и усталой.


В среду, двадцать первого марта, Талли с большой неохотой отправилась к Дженнифер обедать. В доме у Мандолини теперь появилось нечто, очень напоминавшее ей ее собственный дом.

Молчание. Молчание на кухне, молчание за столом. Дженнифер, Линн и Тони Мандолини ели спагетти с соусом и мясные тефтели, жевали хлеб, и не было ни телевизора, ни радио, ни слов — одно молчание! «Прямо как дома», — подумала Талли. Она поспешно проглотила кусок хлеба и закашлялась, разбивая барьер беззвучия. Уняв кашель, она подумала: «Все, я хочу домой».

Линн закурила, не дожидаясь конца обеда. Тони смотрел только в свою тарелку.

Талли взглянула на Дженнифер, которая воспользовалась единственным доступным ей средством, чтобы абстрагироваться от происходящего. Она сосчитала все квадраты на скатерти и теперь считала количество волосков у себя на руках.

«Господи, раньше хотя бы играло радио. Может быть, они стали выключать радио, чтобы слышать друг друга.

Это она с ними сделала такое. Они понятия не имеют, что происходит, а она ни за что им не скажет. Они сейчас такие же потерянные, как и она. Сначала они думали, что она стала так плохо учиться потому, что счастлива и чудесно проводит время, но сейчас они уже не могут обманывать себя. Она определенно несчастлива. Может быть, они боятся, что к ней вернется болезнь и останется уже навсегда. Я уверена, что у нее анорексия. Может быть, ее тошнит? Если да, то скажет ли она мне об этом? Скажет ли она об этом даже мне? Станет ли она говорить даже со мной?»

После обеда девушки помыли тарелки, а мистер и миссис Мандолини пошли смотреть «Охотника на оленей», чтобы до вручения Оскара успеть составить собственное мнение

— Ну, Джен, — начала Талли, когда они, наконец, остались одни, — скажи мне, Джен, у вас часто обед проходит, как сегодня?

— Извини, — отозвалась Дженнифер. — Мы были слишком молчаливыми?

— Молчаливыми? — переспросила Талли. — Что за чертовщина с вами со всеми происходит?

Дженнифер, не отвечая, вытирала посуду.

— Ты должна выкарабкаться из этого, Джен, — сказала Талли. — Просто обязана.

Дженнифер упорно молчала.

— Ты всех сделала несчастными. Мы не знаем, чем тебе помочь, — продолжала Талли. Мы сделали бы все что угодно, только бы вернуть тебя в нормальное состояние.

Джен чуть улыбнулась, но опять промолчала.

— Дженнифер, скажи мне, у тебя — анорексия? — спросила Талли.

— Анорексия? Господи, нет!

— Тебя тошнит в туалете?

— Талли, прошу тебя!

— Дженнифер, тебе нужно поговорить с кем-нибудь, кто тебя не знает; ты не имеешь права смиряться. — Талли заговорила громче. — А если не можешь, скажи обо всем родителям. Открой им глаза: тебя необходимо отвести к врачу, вылечить, поставить на ноги.

— Поставить на ноги, — без выражения повторила Дженнифер.

— Да, Дженнифер, потому что ты все время лежишь, ты как легла с ним три месяца назад, так и лежишь до сих пор, и не встаешь, а ты должна подняться.

— Должна, — эхом отозвалась Дженнифер.

Талли выключила воду и повернулась к подруге.

— Да, должна. У тебя нет выбора. Ты должна это сделать, Джен. Только подумай! Три месяца тебя нигде нет. А ведь скоро лето! Мы будем работать, гулять, ездить к озеру Шоуни, а потом — август, и мы уедем! Ура! Ура! Пало Альто. Новая жизнь. Я прямо вся дрожу. Начало! Так что взбодрись. Давай, Джен. Ты сильнее всех нас, вместе взятых.

— Нет, Талли, — сказала Дженнифер. — Это ты сильнее всех. — Дженнифер потерянно опустила руки вдоль тела.

В рубрике «Фильмы-миллионеры»[15] в очередной раз показывали «Историю любви». И опять девушки, не отрываясь, смотрели на мелькающий экран, потрясенные гибелью Дженни Кэвилэри. Талли, сжавшись на диванчике, смотрела сцену ее смерти с абсолютно сухими глазами, совершенно неподвижно, и так же стойко и без малейшего страха смотрела она на Оливера Баррета Четвертого, сидевшего на катке в Центральном парке без своей Дженнифер.

Но сердце Талли испуганно сжималось, словно узенькая тропка глухой ночью посреди зимы.

* * *

А Дженнифер ничего не видела, даже Оливера в Центральном парке. Ее воображение рисовало ей, будто в Гарварде она встречает молодого человека, похожего на Оливера. И трагическая история любви повторяется, но уже с ними. Потом эти картины стерлись, и ей почему-то вспомнилось, как они с Талли, маленькие, лежали глубокой ночью на заднем дворе дома на Сансет-корт. Когда им было семь, восемь, девять, десять, одиннадцать. И даже двенадцать лет. Каждое лето Талли ставила у них на заднем дворе палатку, и они толкались, дурачились и смеялись, разговаривали и не могли наговориться, и дышали ночным канзасским воздухом.

— Как ты думаешь, Талли, звезды повсюду в мире такие же яркие, как здесь?

— Нет, я думаю, что Канзас ближе всего к звездам, — ответила восьмилетняя Талли.

— Откуда ты знаешь?

— А потому, — сказала Талли, — что Канзас находится в самом сердце Америки. И летом, Америка ближе всего к Солнцу. А значит, и ко всему остальному небу. А раз Канзас посреди Америки — значит, он и есть ближе всех к Солнцу.

— Ты в этом уверена?

— Абсолютно, — ответила Талли.

Дженнифер помолчала, обдумывая услышанное.

— Талл, а как ты думаешь, звезды остаются здесь, когда мы ложимся спать?

— Конечно, — сказала Талли.

— А откуда ты знаешь?

— Потому что, — ответила Талли, — я вижу их всю ночь до самого рассвета.

— Ты не видишь их, когда спишь, — заспорила Дженнифер.

— А я не сплю, — сказала Талли.

— Как это не спишь?

Теперь настал черед Талли замолчать.

— А что же ты делаешь, если не спишь?

— Мне снятся сны, — сказала Талли. — Мне очень часто… снятся страшные сны. Поэтому я просыпаюсь и смотрю на улицу.

— Часто?

— Каждую ночь.


Дженнифер выключила телевизор, и девушки остались в темноте; сквозь высокое окно с улицы пробивался слабый голубоватый свет.

— Талли, — охрипшим голосом сказала Дженнифер. — Расскажи мне еще раз про свой сон.

— Какой сон? — Талли взглянула на Джен.

— Про веревку.

— О, это старый сон. Дженнифер, мне не хочется рассказывать тебе свои сны. Ты все их знаешь.

— Ну пожалуйста, — попросила Джен. — Расскажи мне еще раз.

Талли вздохнула.

— Ну что ты хочешь знать?

— Он тебе все еще снится?

— Да, время от времени.

— И часто?

— Я видела его несколько недель назад, — сказала Талли.

— Точно такой же? — спросила Джен.

— Нет, немного другой, — ответила Талли.

— А чем он был похож на старый сон?

— Веревка, — сказала Талли. — Веревка всегда у меня на шее. Я падаю с дерева и молю Бога, чтобы на этот раз шея сломалась и мне бы не пришлось мучиться, задыхаясь.

— Ну, и ломается у тебя шея?

— Никогда. Я просто не могу дышать.

Дженнифер спросила совсем тихо:

— А что в нем было другое?

— Место. На этот раз я была в пустыне. На мачтовой пальме. Наверное, потому что я много думаю о Калифорнии.

Дженнифер дотронулась до руки Талли.

— Тебе понравилась пальма? Ведь ты никогда их не видела.

— Ствол у нее был шершавый, как кожура ананаса. И прохладный.

— А веревка крепкая?

Талли не видела лица Дженнифер.

— Она всегда вокруг моей щей, — медленно сказала Талли. — И когда я падаю, она оказывается очень крепкой.

— Ты задыхалась?

Голос Дженнифер стал едва слышным.

— Да, а потом я проснулась.

— А ты когда-нибудь… умирала в своих снах?

— Нет. Я думаю, это невозможно. Мне кажется, если ты умираешь во сне, то умираешь и в реальной жизни. Нет, люди никогда не умирают в своих снах.

— Даже ты?

— Даже я, — сказала Талли.

— А что тебя останавливает? — прошелестел голос Дженнифер.

— Мне хотелось воды, — ответила Талли. — Меня мучила страшная жажда. Мне не хотелось умереть. Я хотела пить. А потом мне захотелось поплавать.

Помолчав немного, Дженнифер сказала:

— Ну, по крайней мере, ты хоть выбираешься во сне из дома.

Талли слегка улыбнулась.

— Да, раньше я проделывала это прямо перед матерью, в гостиной, и тетя Лена говорила: «Талли, ты не можешь чуть-чуть отодвинуться? Ты загораживаешь телевизор», — а мать молчала.

Дженнифер уставилась в темноту.

— Я раньше считала, что ты чем-то больна, раз тебе снятся такие сны. Я думала, что в действительности ты не хочешь умереть, а просто взываешь о помощи.

— Да, взываю, — подтвердила Талли. — И довольно громко.

— К людям, которым нет до тебя дела, — добавила Дженнифер.

— Эй, погоди. Ты говоришь о моей матери, — сказала Талли. — А мы обе знаем, что ей-то как раз есть до меня дело.

— Да, — сказала Дженнифер, — даже чересчур.

Девушки опять замолчали, потом Талли заговорила:

— Дженнифер, почему ты спрашиваешь меня, хотя мы не говорили об этом уже много лет. Почему ты заговорила об этом сейчас?

— Мы о многом не говорили все эти годы.

— Например?

— Например, почему ты перестала с нами общаться. Со мной и с Джул.

— Мне казалось, я объяснила тебе.

— Да, но ты не сказала мне, почему. Почему, Талли?

Талли не ответила. Она мысленно вернулась в то время, когда ей было двенадцать. И тринадцать, четырнадцать, пятнадцать. 1973, 19749, 1975 годы… Двухсотлетняя годовщина. Четвертого июля 1976 года они с Дженнифер и Джулией поехали к озеру Шоуни смотреть фейерверк. Талли в тот день зашла к Дженнифер, и Дженнифер как ни в чем не бывало пригласила ее поехать с ними. И Талли поехала. Это было не первый раз за последние два с половиной года, когда они оказывались вместе, но первый, когда Талли пришла сама.

«Эти годы, — подумала Талли. — Я будто исчезла с лица земли. Внешне я жила, как всегда: ходила в школу, выполняла домашние задания, училась танцевать, завела несколько новых подруг, шаталась по улицам, курила, танцевала в клубах, зарабатывая себе деньги на одежду. Иногда мне удавалось выспаться, и иногда я встречала Дженнифер и Джулию. По правде сказать, я и сама не знаю, как я прожила эти годы. Но в любом случае в них не было ничего такого, о чем стоило бы рассказать этой сумасшедшей, которая сидит рядом со мной на диване».

Дженнифер закатила глаза.

— Ладно, забудем. Скажи мне, ты любишь Робина? Только честно.

Талли смотрела на тень Дженнифер в темной комнате.

— Мне бы не хотелось потерять его, — сказала она. — Это можно назвать любовью?

— Талли, ты любила хоть кого-нибудь из тех, с кем была?

Талли не задумалась ни на секунду.

— Нет, — быстро ответила она, — не любила. Ни одного. Даже самую малость.

— Поэтому ты никогда не плачешь в конце «Истории любви»? — спросила Дженнифер. — Потому что не можешь представить, что значит любить кого-нибудь?

Талли легонько шлепнула Дженнифер по ноге.

— А кто тебе сказал, что я не плачу в конце «Истории любви»?

— Талл, я ни разу за двенадцать лет не видела, чтобы ты плакала.

Талли показалось, что в груди у нее сейчас что-то надломится.

— Я… редко плачу, — сказала она, помолчав.

— Даже передо мной?

— Конечно, — резко ответила Талли, но потом смягчила свои слова. — Иногда я пытаюсь представить, что полюблю кого-нибудь так же сильно.

— Как Оливер любил Дженни?

— Нет, — сказала Талли, ущипнув ее за ногу. — Это-то я понимаю. Потому что я тоже люблю Дженни. Я представляю себе, как можно любить Дженни. — Талли улыбнулась. — Мне бы хотелось понять, как это — любить Оливера.

Дженнифер прижала подушечки пальцев к глазам, крепко-крепко, и Талли захотелось сделать то же самое, чтобы выдавить из глаз изображение Дженнифер, пропадающей в неравной борьбе с одолевающими ее демонами.

Они сидели в темноте и молчали. Тик-так, тик-так, тик-так. Тик. Так. Тик.

— Я пойду домой, Джен, — сказала Талли.

— Поднимись со мной наверх, — попросила Джён, — пожалуйста.

Талли поднялась по лестнице и ахнула, увидев царивший в комнате Дженнифер беспорядок. Талли не могла поверить, что это комната чистюли Джен.

— Господи, Дженнифер! Кто здесь живет? Не может быть, чтобы ты!

— А-а, это… У меня не было времени на уборку.

— Не было времени. Ну, ясно, — сказала Талли.

Они сели рядышком на незаправленную кровать. Дженнифер смотрела в пол, потом снова с силой прижала пальцы к глазам.

— Все будет хорошо, Мандолини, — произнесла Талли, чувствуя себя отчаянно беспомощной, злясь, что все ее бессмысленные утешения бессильны против неукротимых и недосягаемых чудовищ, которые, скаля зубы, обступили Дженнифер со всех сторон. Она говорила, прекрасно сознавая бесполезность своих слов. — Забудь все это… забудь, его, Дженнифер Линн Мандолини, — шептала Талли. — Пожалуйста. Забудь его.

Но про себя она думала: «Господи, неужели все это из-за него? Ведь целая жизнь рушится. Целая жизнь, будь она неладна».

Откуда-то издалека раздался голос Дженнифер.

— Какое стихотворение ты тогда написала, Талли? Помнишь?

— Нет, — быстро ответила Талли, — я написала два стихотворения. Летнее?

— Я не знаю летнего стихотворения, — сказала Дженнифер. — Безутешное.

Талли помолчала и медленно начала читать.

Была свободна я тогда,

И одинока, и грустна.

Теперь, когда душа моя

Попалась в сети навсегда,

Как запоет теперь она?..

Дженнифер закрыла глаза.

— Хорошее стихотворение. А теперь прочти летнее.

Талли чуть-чуть отодвинулась.

— Может, в другой раз, Джен?

— Хорошо, Талли.

От прерывистого дыхания Дженнифер сердце Талли рвалось на части. Коротенькая испуганная мысль промелькнула и спряталась в глубинах ее сознания, как таракан, застигнутый врасплох вспыхнувшим светом. Как же Джен станет жить, если даже несчастное стихотворение способно вывести ее из равновесия?! Джен всегда подозревала, что столкновение с настоящей жизнью окажется ей не под силу. «Нет, — говорила я ей, — не болтай чепухи. Не будь дурочкой. Все, что происходит с тобой, делает тебя только сильнее. Помнишь, что говорил Толстой? «Все, что не может тебя убить, делает тебя сильнее». И вот она сидит рядом со мной, слабее, чем когда бы то ни было, а я не могу найти нужные слова».

— Я пойду домой, Джен, — произнесла наконец Талли.

Дженнифер разрешила Талли сесть за руль «камаро».

Они опустили стекла и впустили мартовский ветер, прохладный, с запахом весны, будто говорившим о том, что вот-вот все должно расцвести.

У твоего «камаро» очень легкий ход, — заметила Талли.

— Талли, ты никогда не водила другой машины, — сказала Дженнифер. — Откуда тебе знать, какой у нее ход?

— Неправда, — ответила Талли. — Робин давал мне поездить на «корвете».

— Ну да, на автостоянке, — усмехнулась Дженнифер. — Не сомневаюсь, что на стоянке ты гоняла, как черт.

На Гроув-стрит девушки поднялись на крыльцо и встали, глядя друг другу в лицо.

— Дженнифер, — сказала Талли, — я хочу тебя кое о чем спросить и, прошу тебя, ради Бога, ответь мне. Дженнифер, ты взываешь о помощи?

Ей было слышно, как тяжело дышит Дженнифер.

— Какой смелый вопрос, Талли, — ответила она наконец.

— Дай мне такой же смелый ответ, Дженнифер, не тяни время, скажи мне прямо сейчас: ты взываешь о помощи?

— Нет, Талли, — ответила Дженнифер, — нет.

— Честно?

— Клянусь тебе нашей дружбой.

Они стояли лицом к лицу, и несчастная от своего бессилия Талли смотрела на похудевшее лицо Дженнифер. И вот правая рука Талли обняла Дженнифер за шею. Талли притянула к себе голову подруги и крепко поцеловала в губы, потом немного отстранила и поцеловала снова.

— Мандолини, я люблю тебя, — сказала Талли, сердце ее разрывалось от боли.

И я люблю тебя, Талли.


Двадцать третьего марта, в пятницу, Талли, Дженнифер и Джулия вместе обедали в школе — это случалось так редко, что стало своего рода событием. Дженнифер обычно ела с приятелями-болельщиками, хотя футбольный сезон давно прошел. Талли подумала, что сегодня Дженнифер выглядит получше. И тоска немного отступила. Тем же вечером все три вместе посмотрели «Охотника на оленей».

— Его признают лучшим фильмом года, — предсказала Дженнифер, когда они шли домой.

— А я думаю, победит «Возвращение домой», — сказала Джулия.

— О-о, ты шутишь! — рассмеялась Талли. — Фильм такой жестокий и тяжеловесный, что дальше уж просто некуда. Как будто тебя привязали к столбу и бьют по голове саперной лопаткой, приговаривая: «Война — это пло-о-о-о-о-хо…»

— О, а это убийство Ника в последние пять минут перед концом фильма, когда мы все думали, что все уже хорошо, — это что, а? Это не жестоко?

— А я, например, не думала, что все уже хорошо, — ровным голосом произнесла Дженнифер, не отрывая глаз от асфальта. — Я с самого начала знала, что он умрет. Он хотел быть сильным, таким же сильным, как Майкл, но не смог, ему это было не по силам, как бы он ни старался, а он очень старался. И в конце фильма он просто утратил веру.

— Да, но у Стивена сил хватило, — возразила Джулия, — а ведь он был самым слабым из них.

— Стивен никогда и не старался быть сильным, — сказала Дженнифер, — для него это было не так важно, как для Ника. Для Стивена Майкл был далеко, где-то в стратосфере. Конечно, он его уважал, но Майкл был недоступен его пониманию. А Ник хотел быть таким, как Майкл, и в конце был уничтожен собственной слабостью.

Джулия на заднем сиденье замахала руками.

— Я не считаю, что Майкл был таким уж сильным. По- моему, вся его сила — просто рисовка.

Дженнифер покачала головой.

— Нет. Он был сильным всегда и во всем. Он был неуязвим.

— Не бывает неуязвимых людей, Джен, — глухо сказала Талли. — Это миф.

— По-моему, Джен, ты прочитала в сердцах героев гораздо больше, чем вложили в них авторы фильма, — заметила Джулия.

— Да, но в отличие от «Возвращения домой» здесь действительно есть что прочитать, — сказала Талли. — Я согласна с Дженнифер. Победит «Охотник на оленей».

— Когда будут вручать «Оскар»? — спросила Джулия.

— Девятого апреля, в понедельник, — ответила Дженнифер.

— Ну что ж, поживем — увидим, — сказала Джулия. — Проигравший угощает всех ланчем.

Джулию высадили у дома первой. Остановившись у дома Талли, Дженнифер прижала руки к груди, опустила голову и сказала:

— Наверное, ты слишком сильно любишь меня, Талли.

Талли отвернулась, чтобы Дженнифер не могла разглядеть ее лица. Перед глазами стояла густая пелена, и она почти ничего не видела. Талли часто заморгала, пытаясь сморгнуть боль, будто якорную цепь, придавившую ее глаза. Судорожно замотав головой, Талли тихо сказала:

— Я действительно люблю тебя слишком сильно, Дженнифер, я действительно люблю тебя, и очень сильно, но… — Талли замялась на секунду, — … ведь это никому не мешает?

— Мне бы хотелось, — продолжила Дженнифер, — чтобы ты любила меня не так сильно.

— Не обращай на это внимания. Разве мы так уж близки? Точно так же мы близки с Джулией.

— Не так, — возразила Дженнифер. — Ты и я слишком близки.

— А что в этом плохого? — прошептала Талли. — Все будет хорошо, Джен.

— Я просто хочу, чтобы ты не была так сильно ко мне привязана, Талли, — немного резко сказала Дженнифер. — Просто, чтобы этого не было.

— Хорошо, Джен, — сказала Талли, — Не буду.

— Обещаешь?

— Я обещаю тебе, Дженнифер, — сказала Талли. У нее так сдавило горло, что было странно, как сквозь него вообще проходят слова, даже самые коротенькие. — Я не буду.


Двадцать четвертого марта, в субботу, состоялась первая игра нового бейсбольного сезона, и Талли, Дженнифер и Джулия отправились смотреть Тома на подаче. Его команда победила со счетом 11:9.

Дженнифер жизнерадостно болтала. Она комментировала игру больше для того, чтобы порадовать Талли, а после съела двойную порцию шоколадно-клубничного мороженого. И даже увидев Джека с Шейки Лэмбер, повисшей у него на руке, Дженнифер не дрогнула. Талли наблюдала за ней. Дженнифер не поздоровалась с ними и даже не взглянула на Джека. Только немигающие глаза выдавали, что творится у нее в душе.

* * *

Двадцать пятого марта, в воскресенье, Дженнифер, как обычно, заехала за Талли и они поехали в церковь, а потом в Виллэдж Инн. Вернее сказать, везла Талли, так как Дженнифер опять пустила ее за руль.

— Мне очень нравится моя машина, Талли, сказала Дженнифер. — А тебе?

— Классная машина, — подтвердила Талли. — Я просто без ума от нее.

— Я тоже ее полюбила, — сказала Дженнифер.

«Да, все парни в Стэнфорде, — хотела сказать Талли, — просто обалдеют, когда увидят тебя в твоем блестящем голубом «камаро», похожем на большую детскую игрушку».


В воскресенье вечером Дженнифер сидела между папой и мамой и смотрела по «Эй-Би-Си» «Воскресный кинозал». После фильма она сказала:

— Мама, папа, мне очень жаль, но я не буду произносить прощальную речь на. выпускном вечере.

Линн и Тони обменялись взглядами.

— Мы знаем. Мы понимаем. Ничего страшного, дорогая, — заверила ее Линн.

— Последнее время я чувствую себя не очень-то счастливой, — продолжала Дженнифер. — И я уверена, что вы заметили это. И мои отметки ухудшились. — Она глубоко вздохнула.

— Тебе плохо, Джен? — спросила Линн. — Может быть, ты хотела бы сходить к… кому-нибудь?

— К кому?

— К доктору Коллинзу, например. Ты дышишь… как- то очень странно.

Дженнифер глупо улыбнулась.

— Может быть. Да. Можно и сходить. У меня действительно иногда перехватывает дыхание.

Теперь заговорил Тони.

— А что, если поговорить с доктором по поводу… ну, знаешь, чтобы он посмотрел, не… ну, понимаешь… — Он умолк.

— Не вернулась ли моя болезнь, папа? Не волнуйся. Вы слишком сильно любите меня, и я тоже очень люблю вас, но я уверена, что со мной все будет прекрасно. Это обычная подростковая депрессия.

— О, дорогая, конечно, это пройдет! — воскликнула Линн. — Мы все через это прошли. И у тебя все наладится.

— Да, я знаю, мам, — сказала Дженнифер. — Но у меня есть для вас и приятная новость. По крайней мере, у меня не начали выпадать волосы, как у папы.

— И впрямь хорошая новость, — улыбнулся Тони.

Дженнифер поцеловала родителей, пожелала им спокойной ночи и поднялась к себе. Она почистила зубы и умылась. Потом долго стояла под душем, четыре раза вымыла волосы и ополоснула их кондиционером. Она сбрила волосы на ногах и под мышками. После душа она намазалась гелем, уделив особое внимание лицу. Потом надела длинную майку, чистые трусики и встала на весы. Стрелка замерла на отметке 89.

Дженни давно уже не могла спать. Два или три часа она провела, протирая кассеты и книги, собирая разбросанные газеты, складывая в стопку журналы и выбрасывая бумажные тарелки, оставшиеся с тех времен, когда она еще любила поесть. Около двух часов ночи Дженнифер открыла окно, раздвинула занавески, чтобы впустить свежий воздух, и легла в кровать. Она легла на спину, подложила руки под голову, посмотрела в потолок и вспомнила, что не позвонила Талли сегодня вечером. «Вряд ли это что-то изменит», — подумала она. Свесившись с кровати, она достала из-под нее свой дневник и, перелистав, открыла на том месте, где в последний раз делала запись.


«Талли, — писала Дженнифер в темноте. — У меня разрывается сердце оттого, что я должна разбить твое сердце моя Талли, моя Натали Анна Мейкер, мой преданный друг. Но, Талли, ты и сама не захотела бы, чтобы я прожила всю свою жизнь с душой, превратившейся в ревущий зверинец. Ты не захотела бы, чтобы я прожила жизнь в такой боли. Ты учила меня, как бороться с рассвирепевшими чудовищами, которые обступили меня со всех сторон, потому что и тебя они одолевали много-много лет. Но сила и воля — не одно и то же: ты не можешь дать мне ни того, ни другого. И хотя ты учила меня, как с этим бороться, ты не могла передать мне свою силу. И это хорошо, Талли, потому что очень скоро Господь призовет тебя собрать все твои силы, всю твою железную выдержку, тебе придется стиснуть зубы и сжать кулаки, чтобы пережить это. А тебе придется это пережить. Найди в себе силы и волю. Мне так жаль, Талли. Похоже, что все мы только и делаем, что разбиваем твое бедное сердце…»


Она написала еще несколько строчек и засунула дневник обратно под кровать. Откинув голову на подушку, Дженнифер начала считать овец, и, прежде чем двадцать седьмая овца перепрыгнула через забор, она заснула.

* * *

В понедельник утром, двадцать шестого марта, Дженнифер не пришла в школу. Не оказалось ее и во внеклассной комнате[16]. Приготовив уроки, Талли с Джулией вышли из комнаты, и Талли сказала:

— Дженнифер не было во внеклассной комнате.

— Я знаю. Я была там вместе с тобой, ты что, забыла?

— Где она? — спросила Талли.

— Откуда я знаю? Наверное, ей захотелось посидеть дома.

— Давай позвоним ей, — предложила Талли.

Они позвонили ей из телефона-автомата рядом с кафетерием. После двадцатого гудка Талли повесила трубку.

— Давай позвоним ее матери, — сказала Талли с каким-то навязчивым упорством…

— О-о, здорово придумала, Талл! — воскликнула Джулия. — Давай позвоним миссис Мандолини и скажем, что ее дочери нет ни в школе, ни дома.

— Хорошо, но где же она? — спросила Талли.

— Может быть, она принимает душ, — ответила Джулия. — Может быть, у нее слишком громко играет музыка и она не слышит нас…

— Исключено, — оборвала ее Талли. — Магнитофон не подключен к розетке.

— Почему не подключен?

— Она говорит, что перестала его слушать и не хочет, чтобы он брал на себя пассивное электричество.

— Пассивное электричество?

— Так она говорит, — ответила Талли. — Ну и что будем делать?

— Талли, не сходи с ума! Не знаю, что собираешься делать ты, а я пойду на занятия.

— Джулия!

— Талли! Ну что это еще за взгляды?! Ты совсем не в себе. Послушай меня. Она стоит под душем. Она слушает музыку. Она снова подключила магнитофон к розетке. Пошла по магазинам. Поехала покататься. Отправилась в Канзас. Она уже большая, Талли!

Монолог Джулии не произвел на Талли никакого впечатления.

— Пойдем со мной, Джул, — попросила она.

— Талли, я иду на урок. Поговорим за ланчем.

Джулия побежала в класс.

Талли осталась одна. Она медленно подошла к своему шкафчику, спрятала в нем учебники и вышла из школы. Когда она шла через школьный двор, у нее мелькнула мысль позвонить Робину и попросить, чтобы он приехал и отвез ее туда. Но это был минутный порыв, и Талли тут же отвергла эту возможность. Она крепко обхватила себя руками. «Что я ему скажу? Робин, пожалуйста, приезжай и отвези меня на Сансет-корт? Мне не хочется оказаться одной на Сансет-корт? Вернее, мне вообще не хочется идти на Сансет-корт. Робин, пожалуйста, приезжай и отвези меня в пустыню, отвези меня к пальмовому дереву, отвези меня к воде, куда угодно, но только подальше от Сансет-корт, Робин». Талли села на скамейку возле бокового выхода из школы и неподвижно сидела. Сидела так долго, что солнце поднялось от верхушек деревьев почти до самого зенита, когда она наконец заставила себя встать и перейти Десятую улицу. Она шла на Сансет-корт, высоко, как только могла, подняв плечи. По дороге Талли методично считала проезжавшие машины и когда оказалась у дома Дженнифер, насчитала их пятьдесят семь.

Она миновала гараж, еще крепче обхватив себя руками, и вошла в садик позади дома. Там она заставила себя сесть за стол для летних трапез и опять сидела, обхватив себя непослушными, трясущимися руками, и тупо смотрела в траву до тех пор, пока не услышала, как со стороны парадного входа хлопнула дверца машины. Талли побежала туда, но это был не «камаро» Дженнифер, а всего лишь «крайслер плимут» миссис Мандолини.

— Талли, что ты здесь делаешь, что случилось?

— О, ничего, миссис Мандолини…

— Талли, ты белая как мел. Что случилось? Что-нибудь дома?

«У меня дома? У меня дома все замечательно — это здесь, здесь вот-вот что-то случится, прямо сейчас, прямо здесь, где мы стоим, а я собираюсь развернуться, уйти из этого дома и никогда больше не возвращаться. Я просто не могу стоять здесь перед ней».

— Пообедаешь со мной? — Линн деловито прошла на кухню, распахнула холодильник и вытащила миску с салатом из тунца.

— Я рада, что ты пришла. Мы так давно с тобой не говорили. Ты мне как родная, Талли. Ты всегда была мне очень дорога, и ты знаешь об этом, конечно.

— Конечно, — одними губами выговорила Талли, голос Линн Мандолини казался ей таким же далеким, как Заир, и таким же черным.

— И мистер Мандолини относится к тебе точно так же, несмотря на то, что он себя иногда не так ведет. Хочешь поесть? — спросила Линн с набитым ртом.

— Миссис Мандолини, — сказала Талли, обхватив рукой горло, — вы не знаете, машина Джен в гараже?

— Да, конечно, она там, мы всегда ставим ее туда на ночь.

— А вы не могли бы проверить? — попросила Талли, стараясь, чтоб голос не сорвался. Но Линн, должно быть, все-таки что-то заметила, что-то услышала. Она отложила сандвич, хотя и не рассталась с «Мальборо», и спросила:

— Талли, где Дженнифер?

— В школе ее нет, — сказала Талли. — Может, пошла по магазинам или еще куда-нибудь.

— Прогуливает школу? — Линн пожала плечами и опять взялась за сандвич. — Все может быть, — сказала она, откусив добрый кусок.

Они вышли из дома и направились к гаражу. Линн повернула ключ в замке, и Талли закрыла глаза. Она слышала, как медленно открывалась дверь гаража. Талли открыла глаза и увидела новенький «камаро», блестящий и голубой.

Талли не двинулась с места, так же как и Линн. Все замерло, и только столбик пепла на сигарете Линн отломился и упал.

— Так-так… — сказала Линн, — хотелось бы мне знать, где она может быть? Как ты думаешь, Талли?

Талли не слышала ее. Она ухватилась за полочку для инструментов, стараясь удержаться на ногах, и вдруг сама поразилась охватившей ее злости. Да. Именно злости. Самой настоящей. Черт тебя побери, Дженнифер, черт тебя побери, неужели ты не могла хотя бы выйти на дорогу, неужели ты не могла сделать хотя бы это, чтобы нам было хоть чуточку легче? Хоть чуть-чуть, черт тебя побери?

— Талли, как ты думаешь, где она может быть? — В голосе Линн послышалось раздражение.

Талли встретила ее остановившийся вопрошающий взгляд и сказала спокойно, насколько могла:

— Она в доме, миссис Мандолини.

Но чуть она отпустила полку, земля ушла из-под ног, и она грохнулась на цементный пол.

— Талли! Что с тобой? Ты больна? — воскликнула Линн, подхватывая ее одной рукой, а другой все-таки держа сигарету. — Ты совсем белая, пойдем в дом. Я скажу Джен, чтобы она отвезла тебя домой.

Талли с трудом встала на ноги и, вконец обессилев, пошла к дому. По дороге она думала, что если бы Дженнифер отправилась покататься, она бы уже объявилась где-нибудь. Но машина! Машина-то была в гараже.

— Дженнифер! — закричала Линн Мандолини, подходя к лестнице. — Спустись и поешь чего-нибудь. Дженни Линн!

Ответа не последовало; Линн взглянула на вцепившуюся в перила Талли и начала подниматься. Талли тащилась за ней по пятам.

— Надеюсь, с ней все в порядке, — сказала Линн. — Она неважно себя чувствовала последние два дня. Но вот что странно: сегодня утром она выглядела совсем нормально. Веселая, ну и вообще. И как следует поела за завтраком.

Дверь в комнату Дженнифер была закрыта, и все другие двери тоже, отчего холл второго этажа казался темным туннелем. Талли подошла к двери спальни и остановилась.

— Талли! Ты так и будешь здесь стоять или, может быть, все-таки откроешь дверь?

Линн обошла Талли и повернула ручку.

Комната была пуста. Они вместе шагнули внутрь. Комната была не только пустой, она была еще и абсолютно, безупречно чистой. Постель заправлена, на полу ни соринки, окно полуоткрыто. Книги и кассеты на своих местах.

— Бог ты мой, когда же она успела? — поразилась Линн. — Вечером здесь был ужасный кавардак.

Талли присела на кровать. Ее ладони стали влажными.

— Сегодня утром. Она сделала это сегодня утром.

— Что? Вместо того чтобы пойти в школу? — сказала Линн. — Ну, не знаю, может быть. Ты вроде бы говорила, будто она где-то в доме?

Талли прижала пальцы к глазам так сильно, что когда отпустила их, то несколько мгновений видела только красные пятна.

— Миссис Мандолини. Ее нет в школе, и ее машина стоит в гараже.

— Но в доме ее тоже нет, Талли, — сказала Линн, повысив голос. — Послушай, у меня заканчивается обеденный перерыв.

— Миссис Мандолини, — повторила Талли. — Дженнифер в доме.

— Талли, в доме не слышно ни звука, кроме наших с тобой голосов. Ее не может быть в доме. Где же она, по-твоему?

— Вы не заглядывали в ванную? — едва слышно спросила Талли, ненавидя в эту секунду Дженнифер.

Линн Мандолини вдруг задышала очень глубоко и часто.

— Из ванной ничего не слышно, — тихо сказала она. — Почему ты думаешь, что она там?

Талли медленно встала с кровати, медленно пересекла холл и положила руку на ручку ванной.

Дверь была заперта.

Талли отступила назад и упала на колени.

— Она в ванной, — сказала Талли, закрыв лицо руками

— Не говори ерунды, — рассердилась Линн. — Дай-ка я попробую. Возможно, дверь просто заело, замок иногда барахлит.

Дверь в ванную была заперта.

— Дженни? — позвала Линн.

Талли кусала губы до тех пор, пока не почувствовала соленый металлический привкус.

— Дженни Линн! — позвала миссис Мандолини, постучав в дверь. — Дженни Линн, дорогая, открой дверь, что случилось? Дорогая, пожалуйста, открой дверь, Дженни Линн! Дженни Линн? Дженнифер! Открой дверь! Открой дверь, Дженнифер! Открой эту чертову дверь!!!

Талли стояла на коленях, закрыв глаза, заткнув уши и, запинаясь, бессвязно читала про себя: «Отче наш, иже еси на небесах, да Святится имя Твое…» и в то же время продолжая слышать умоляющий голос миссис Мандолини; слышать, как ее тело бьется о дверь, и как она кричит: «Дженни Линн, Дженни Линн! Дорогая, пожалуйста! Открой маме дверь! Открой дверь своей маме, Дженни Линн!»

Миссис Мандолини, спотыкаясь, сбежала по ступенькам, схватила отвертку и, снова взбежав наверх, опустилась на колени перед замочной скважиной и, как сумасшедшая, начала выворачивать шурупы из замка — в правой руке отвертка, левая утирает пот с лица, — не переставая заклинать: «Дженни Линн, Дженни, все будет хорошо, дорогая, все будет хорошо».

Талли за ее спиной сложила руки у груди. «Да приидет царствие Твое, да будет воля Твоя на земли, яко на небесах…»

Линн, наконец, вывернула шуруп и, не трогая второй, налегла плечом на дверь, а Талли опустила голову и стиснула трясущиеся руки. «Хлеб наш насущный даждь нам днесь, и прости нам грехи наши, якоже и мы простим тех…»

Глаза Талли были плотно закрыты, но уши все слышали, потому что только глухой или мертвый мог не услышать, как страшно закричала Линн Мандолини, когда, наконец, вышибла дверь и нашла свою дочь.

II

ТЯЖЕЛЫЕ ДНИ ПОД ЗНАКОМ ЖЕЛЕЗНОЙ ДОРОГИ

Замри, моя душа, замри.

А.Э. Хоусмэн

глава шестая

МАЛЕНЬКАЯ ИЛЛЮЗИЯ ДОМА

Май 1979 года

1

Это случилось незадолго до того, как Талли окончила школу. Она все еще работала по четвергам в Уэшборнском детском саду, и однажды к ней подошла Трейси Скотт. Ширококостная женщина лет двадцати пяти, она носила короткие юбки, выставляя напоказ выше колен такое количество обильной белой плоти, которое Талли предпочла бы не видеть.

Дэмьен, трехлетний сын Трейси, ходил в малышовую группу. Талли не знала точно, сколько зачетов обязаны сдать студенты, чтобы их детей зачислили в Уэшборнский детский сад, но, послушав Трейси, пришла к выводу, что не так уж и много.

Трейси Скотт пришла узнать, не согласится ли Талли присматривать за Дэмьеном летом — примерно пять-шесть вечеров в неделю.

— Мой новый друг — музыкант, — объяснила она Талли. — А я, я хочу быть рядом с ним, вы понимаете, чтобы поддерживать его, когда он играет. Он — хороший музыкант. На самом деле. Вы бы сказали то же самое, если бы услышали его. Может быть, как-нибудь вы придете посмотреть, как он выступает?

Талли раздумывала. Где живет Трейси?

— Прямо напротив Уайт Лэйкс Молл. Недалеко от Канзаса. Ну, то есть наш дом прямо за Канзасом. Один-два раза в неделю мы задерживаемся допоздна. Это зависит от того, где мы получим ангажемент. Раньше я брала с собой Дэмьена, но, мне кажется, Билли это не очень-то нравится. Дэмьен начинает капризничать. И потом ребенку нужна… как бы это сказать… Тишина. Он ведь еще маленький. Наверное, быть далеко от дома так поздно не очень-то хорошо для Дэмьена? Вы не согласны?

Талли была более чем согласна.

— Я не смогу платить много, Талли, — сказала Трейси. — Но Дэмьен очень любит вас, он рассказывает о вас дома. Я могла бы компенсировать невысокую оплату, предоставив вам комнату и стол. Как вы на это смотрите? У меня есть свободная комната, где вы могли бы жить. Что вы на это скажете? Вы подумаете над этим?

Талли сказала, что подумает.

Через несколько дней, когда Хедда возвращалась домой с работы, дорогу ей преградила незнакомая худенькая девушка в футболке и обтрепанных бриджах. Какое-то время девушка молчала, но наконец набралась смелости и заговорила с ней.

— Вы Хедда Мейкер? — спросила она.

— Кто вы? — Хедда с сомнением оглядела девушку.

— Вы не знаете меня, — ответила девушка, — но я знаю вашу дочь.

Хедда сразу ускорила шаг.

— Как вас зовут? — спросила она девушку.

— Гейл, — ответила девушка, стараясь не отставать от Хедды. — Гейл Хоувен.

— И вы хотите мне что-то сказать?

— Гм-м, да, гм-м, ну, да. — Гейл явно волновалась. — Вы получили мое письмо?

— Какое письмо? Вообще-то я очень устала, Гейл, — сказала Хедда. — И хочу пойти домой.

Казалось, это приободрило девушку.

— Миссис Мейкер, — начала она. — Я думаю, вы должны знать, что ваша дочь встречается с моим парнем о с самого сентября.

— Да? — удивилась Хедда.

— Она познакомилась с ним на дне рождения у Дженнифер, и с тех пор они встречаются два-три раза в неделю!

— Три раза в неделю?. Ха!

— Да, мэм, — сказала Гейл. — Она обманывает вас. Я просто подумала, что, возможно, вам не помешает об этом знать.

— Ну что ж, спасибо, Гейл, — ответила Хедда, — но я все знаю.

Это заявление поставило Гейл в тупик.

— О-о, о-о, — только и смогла произнести она.

— Моя дочь уже взрослая, — сказала Хедда. — И может делать то, что ей нравится. А мне пора домой, Гейл.

— Да, конечно, миссис Мейкер, — сказала Гейл, застыв посреди дороги.

— Знаешь что, Гейл?

— Что, миссис Мейкер?.

— Может, тебе лучше попытаться найти другого парня? Или ты больше никому не нужна? — спросила Хедда напоследок и ушла не оборачиваясь.

Дома Хедда стала ждать Талли. Она не приготовила ужин. Она не стала разговаривать с Леной. Телевизор был выключен. Хедда сидела и ждала. В семь тридцать она попросила Лену подняться в свои комнаты.


Талли не было дома до восьми часов. Она ездила смотреть жилище Трейси Скотт. Трейси жила в трейлере — в трейлере, подумать только! И не просто в трейлере, а в грязном, заброшенном трейлере, с ворохом грязного белья и горой грязной посуды, между которыми сновал грязный Дэмьен. Вот это больше всего возмутило Талли. Трейси извинилась за беспорядок и запах.

— К сожалению, я была так занята, что даже не успела прибраться.

Но Талли почему-то сомневалась, что Трейси Скотт хоть когда-нибудь успевает убираться. У нее создалось впечатление, что грязь в трейлере поселилась давно, и скорее всего — навсегда. «Ну и ну, — думала Талли по дороге домой. — Хорошо, что я съездила к ней, прежде чем соглашаться».

Талли вошла в дверь и, увидев, какое лицо у матери, быстро сказала:

— Прости, что я так поздно, мам, я засиделась у Джулии.

Хедда встала с дивана, пересекла комнату и со всей силы ударила Талли кулаком в лицо. Удар отбросил Талли назад, она упала. Хедда, не говоря ни слова, вся в поту, подошла ближе и ударила Талли в живот.

Она била и била, и Талли начала выть. Ее крики через открытую дверь уносились на Гроув-стрит, и на улице начали собираться соседи. Они перешептывались, но никто не осмеливался приблизиться к дому.

— Ма! — кричала, лежа на полу, Талли, пытаясь уползти из-под ног матери. — Прекрати это, прекрати, прекрати!

Наконец ей удалось встать на ноги и закрыть лицо руками, в то время как мать с пеной у рта молотила ее кулаками и повторяла свистящим шепотом: «Шлюха, шлюха, шлюха».

Талли узнала, что такое страх, в два года; познав страх, она поняла, что такое ненависть, а научившись ненавидеть, она научилась молчать. Но в тот вечер в ней внезапно проснулось новое чувство. Пока она, закрывая лицо руками, пыталась защититься от ударов, Талли почувствовала, как в ней поднимается ярость. И своей неожиданной силой эта ярость буквально подняла Талли с пола. Она схватила мать за руку и отшвырнула ее к стене, зашипев: «Прекрати! Прекрати немедленно, ты, чокнутая, прекрати!»

Хедда была намного сильнее Талли, и гнев дочери только придал ей мощи. Она навалилась на Талли, схватила ее обеими руками за шею и принялась душить. И Талли, почувствовав, что не во сне, а наяву не может дышать, повела себя очень странно. Она так часто просыпалась вся в поту, страшась близкой смерти, что в первый момент ей показалось, что это сон, и, как во сне, Талли задыхалась как бы в замедленном темпе и не сопротивлялась. Слишком привыкнув к этому ощущению, она даже не попыталась глотнуть воздуха. Но прошло несколько секунд, и она напрягла колено и со всей силы, на какую была способна, ударила Хедду в пах. Хедда охнула и отпустила ее. Увидев руки Хедды между ног, Талли осмелела. Оскалив зубы, она схватила Хедду за волосы и принялась дергать их во все стороны, не переставая шипеть:

— Ты, проклятая сумасшедшая! Проклятая сумасшедшая!

Через несколько секунд Талли отпустила ее, и мать и дочь, отступив друг от друга, увидели, что обе залиты кровью. Целую минуту они стояли и молча смотрели друг на друга. Хедда взглянула на свои руки, на сбившуюся кофту и перевела взгляд на Талли. Талли посмотрела на мать и подняла руки с кровоточащими запястьями вверх. Не так давно она опять резала их — первый раз за последние три года — и они еще не успели как следует зажить. Раны открылись, и кровь быстрой струйкой стекала по ладоням Талли, между пальцев и на пол. Темно-красные капли крови собирались в квадраты на черно-белом кафеле. Талли прижала руки к груди.

Хедда начала кричать.

— Ты шлюха, ты лгунья! — вопила она. — Шлюха! Лгунья!

А потом, задохнувшись от гнева, снова бросилась на дочь, но та уже успокоилась и подготовилась к нападению, — она быстро отступила назад и увидела, что мать упала на колени, встала и снова бросилась на нее. И снова. Пытаясь ускользнуть от ударов, Талли двигалась все медлительнее, спокойнее, словно стремительность и злоба ослабили ее защиту. Но она знала, что это не так, нет — это было то легкое головокружительное ощущение, которое постепенно перейдет в знакомое «У-у-у-у-х-х-х-х-х», уже видела перед собой не Хедду, а волны и скалы. Видение скал наползало на образ матери — ее матери, вопящей, что она шлюха и лгунья, в то время как Талли перед ней истекала кровью.

— Что ты несешь, сумасшедшая женщина, в чем ты меня обвиняешь? — тихо спросила Талли, держа руки у груди, Она знала, что у нее мало времени. Пол начинал уходить из-под ног, надо бы схватиться за стул или диван, но нельзя, и потому она держалась за собственные запястья.

— Ты спишь с парнями с самого сентября! — завопила Хедда.

Талли совсем перестала владеть собой. Она бросилась к матери и затрясла перед ней руками; кровь брызнула Хедде в лицо.

— С сентября? С сентября! Ты хочешь сказать: с сентября 1972-го, ма? С сентября 1972-го, правильно, ма, и первым был твой зять — мой дядя Чарли! Правильно, ма? Правильно?

Хедда, держась за спинку дивана и тяжело дыша, посмотрела на Талли, покачала головой и прошипела:

— Все это немедленно и навсегда прекратится, ты слышишь меня? Под моей крышей ты не будешь шлюхой и лгуньей!

Мрачно глядя на Талли, Хедда снова пошла к ней, но, выбившись из сил, упала, и оттуда, с пола, сказала:

— Этого не будет, пока ты живешь в моем доме, ты слышишь меня?

— Прекрасно! — сказала Талли. — Черт с тобой!

Она хотела выкрикнуть эти слова, но в ней не осталось ни капельки силы. Ее кровоточащие запястья вопили: «К черту тебя!», а Талли отвернулась и потащилась вверх по лестнице, в ванную.


Хедда лежала на полу, пока к ней не вернулись дыхание и способность стоять на ногах. Она вытерла рукавом лицо и пошла наверх. Она нашла Талли в ее комнате, дочь стояла на коленях возле кровати. Ее запястья были уже туго перебинтованы, и она запихивала свою одежду в коробки из-под молока.

— Что ты делаешь, Талли?

— Ухожу отсюда к чертовой матери, мама, — бросила Талли, не глядя на нее.

— Ты не уйдешь из этого дома.

— Ага. Вот как?

— Ты не уйдешь из этого дома! Талли! Ты слышишь меня?

— Мама, а ты меня слышишь?

— Ты никуда не уйдешь, сядь и успокойся. Сейчас тебе больно. Ты опять порезалась.

— Я не хочу с тобой разговаривать, мама. Убирайся из этой комнаты и оставь меня в покое.

— Талли, как ты смеешь так разговаривать со мной! — закричала Хедда и снова пошла на Талли.

Талли поднялась с колен, выпрямилась, широко расставила ноги и, вытянув перед собой перебинтованные руки, направила на Хедду Мейкер длинный ствол пистолета 45-го калибра.

Хедда остановилась и холодным взглядом уставилась на пистолет.

— Где ты его взяла? — прошептала она.

— Мама, — начала Талли. Ее голос был слабым, но в глазах сверкало безумие. — Это не имеет значения. Важно то, что я действительно ухожу и не вернусь в этот дом. Тебе, должно быть, знакомо, мама, когда члены твоей семьи уходят и не возвращаются?

Хедду передернуло. Талли засмеялась.

— Тебя удивляет, что я осмелилась сказать тебе это, мама? Потому что ты — сумасшедшая, будь ты проклята! Вот почему! Ты и меня сводишь с ума.

Она опустила пистолет, но продолжала стоять прямо, широко расставив ноги.

— Положи пистолет, — приказала Хедда.

— Мама, я хочу, чтобы ты ушла из этой комнаты. Я покину твой дом буквально через несколько минут.

— Я не хочу, чтобы ты уходила, — проговорила. Хедда. — Я просто потеряла контроль над собой.

— Поздно!

— Я не хочу, чтобы ты уходила, — скучным голосом повторила Хедда.

— Ма! — закричала Талли. — Выйди из этой комнаты сейчас же, чтобы я могла убраться из этого дома! Ты слышишь меня?

Хедда не двигалась.

— Я кое-что хочу тебе сказать. Возможно, тебе будет странно это слышать. Если ты попытаешься остановить меня, если только приблизишься ко мне, или опять набросишься на меня как сумасшедшая, — я убью тебя. Я застрелю тебя, ты поняла?

Хедда молча уставилась на дочь.

— Я пристрелю тебя, как бешеного пса посреди дороги, и избавлю тебя от этой жизни! — продолжала Талли, тяжело дыша. — Ты, должно быть, думаешь, что я рассердилась? Это не так. Я ненавижу тебя, мама. Ненавижу тебя! А теперь убирайся из моей комнаты!

Хедда протянула руки и шагнула к дочери.

Талли подняла пистолет, взвела курок и, прежде чем Хедда успела сделать еще шаг, прицелилась и выстрелила, целясь на фут выше лба Хедды. Выстрел был оглушительным, но пуля мягко вошла в стену, оставив в обоях лишь маленькую дырочку. Талли трясло.

Хедда замерла. Талли снова взвела курок и сказала:

— Убирайся из моей комнаты, потому что в следующий раз я прицелюсь точно.

Хедда попятилась к двери, открыла ее и, шатаясь, вышла из комнаты.

Талли положила пистолет и выдернула шнур из телефонной розетки, чтобы тетя Лена не вызвала полицию. Через тридцать минут Талли села в свою уже не очень новую машину и двинулась в направлении Канзасской скоростной магистрали.


Была уже ночь, а Талли все ехала и ехала на запад. В кармане у нее лежали восемьсот долларов и пистолет.

Все болело. Она подозревала, что у нее что-то сломано: она не знала, что — нос, или ребра, или и то и другое. Услышав по радио предупреждение Канзасской метеослужбы о надвигающейся буре, Талли остановила машину.

И действительно, подул такой страшный ветер, что просто не верилось, особенно здесь, где она сидела и думала посреди Канзаса, в сердце Великой Равнины. Ее окружала кромешная тьма. «Наверное, вокруг меня — прерия», — думала Талли. Не было ни звезд, ни других машин. Была только Талли, за двести миль к западу от дома, и был смерч. Она съехала на обочину, вышла из машины, сбежала с откоса, оступилась, упала в какую-то канаву и потеряла сознание.

2

Когда она очнулась, было уже утро, и лил дождь. У нее ныло все тело, болели шрамы на запястьях. Она вскарабкалась по откосу, села в машину, развернулась и проехала 150 миль в обратном направлении на восток, в Манхэттен, к «Де Марко и сыновьям».

Робин взял на себя все заботы. Сорок восемь часов Талли провела в «Манхэттен Мемориал», где врачи — уже второй раз в ее жизни — срастили ей сломанный нос, наложили шины на сломанные ребра и швы на запястья.

Она оставалась с Робином еще две недели, до середины июня. Ей не слишком хотелось оставаться, но выбор был невелик. Еще хорошо, что большую часть времени Робин проводил на работе. Талли ездила по окрестностям, бродила по магазинам. Иногда сидела в библиотеке. Время от времени ездила в Топику повидать Джулию. Последние месяцы они редко виделись.

По вечерам Талли с Робином ходили поужинать куда-нибудь в бар, или в кино, или в ночной клуб. Однажды Талли участвовала в танцевальном конкурсе. Ее партнером был красивый студент танцевального отделения университета. Они выиграли, и Талли сказала ему, что никогда еще не встречала ирландца, умеющего хорошо танцевать, а он ответил, что вообще никогда не встречал никого, кто умел бы танцевать так, как она. Они выиграли двести долларов. Он отдал ей половину и угостил ее выпивкой. Этим же вечером Талли выдержала грандиозную сцену ревности, устроенную Робином.

На следующий день Талли позвонила новому знакомому и отправилась к нему. Он жил в доме, который находился за территорией университета, — вместе с ним проживало еще трое студентов танцевального отделения. Талли переспала с ним и уехала, сделав вывод, что в танцах он преуспел значительно больше, чем в сексе.

Две недели Талли не знала, куда себя деть. Частенько она просто выезжала на шоссе и колесила где-то вокруг Салины.


Как-то раз она поехала в Лоуренс навестить мистера и миссис Мандолини. Линн так больше ни разу и не переступила порога дома на Сансет-корт и жила у своей матери, пока Тони подыскивал жилье где-то за пределами города. Они переехали в Лоуренс и теперь жили на Массачусетс-стрит в квартире с одной-единственной спальней. Тони каждый день мотался в город, продолжая работать «Пенни». А Линн больше не работала. Талли не повидалась с ней. Тони сказал, что жена не очень хорошо себя чувствует, и дверь спальни осталась закрытой. Талли пробыла у них недолго.

Когда она собралась уходить, Тони положил руку ей на плечо и спросил: «Кто такой Дж. П.?», показав раздел «Заветное желание» в «Ежегоднике Топикской средней школы за 1979 год.

Талли собралась было сказать ему, но выражение его глаз напомнило ей взгляд Джорджа Уилсона из «Великого Гэтсби». Поэтому Талли не рассказала мистеру Мандолини, кто такой Дж. П., и вместо ответа пожала плечами и покачала головой.

Они помолчали с минуту, потом мистер Мандолини сказал:

— Извини, Талли. Нам очень тяжело. Но если тебе когда-нибудь что-нибудь понадобится…

Талли безжизненно улыбнулась.


Вернувшись в дом Робина, она упаковала свои коробки из-под молока и оставила ему записку: «Дорогой Р. Я уехала в Топику, наймусь к Трейси Скотт. Т.»

Трейси страшно обрадовалась. Она усадила Талли в крохотной комнатке в задней части дома и сказала, что станет платить чуть больше, если она будет помогать убираться.

«Чуть больше, — подумала Талли, — Вряд ли она наскребет ребенку на игрушку, не то чтоб платить мне».

— Не беспокойтесь, — сказала Талли.


Лето было знойным. Канзасская погода переменчива: каждый найдет в ней что-нибудь по своему вкусу. Но в это лето, независимо от того, пасмурно было или светило солнце, несмотря на грозы и торнадо, отметка на термометре всегда стояла на 105[17].

Трейси редко бывала дома днем, хотя делать ей было нечего. Как правило, она быстренько завтракала и уходила куда-нибудь «по делу», и задерживалась с каждым днем все дольше и дольше. Музыкант Билли отнимал у нее все силы. Утром Трейси наряжалась и говорила, что вернется к ланчу, но возвращалась не раньше шести, чтобы переодеться, а Билли поджидал ее в своем фургоне. Переодевшись, она улетала, поцеловав на прощание Дэмьена.

Талли водила Дэмьена в Блэйсделлский бассейн и научила плавать. После бассейна они шли в «знаменитый на весь мир Топикский зоопарк» или катались на карусели.

Каждое воскресенье Талли вела Дэмьена в церковь Святого Марка. Несколько раз в воскресные дни Талли, Робин и Дэмьен после церкви ездили к озеру Шоуни. Иногда по субботам Талли отправлялась с Дэмьеном в Манхэттен посмотреть, как Робин играет в соккер.

Талли редко виделась с Джулией.

— Талли, почему ты к нам не заходишь? — спросила как-то Анджела Мартинес. — Моя дочь скучает по тебе, — добавила она.

Джулия опустила глаза на хот-дог, который держала в руке.

— Я очень занята, миссис Мартинес, — отвечала Талли, гладя Дэмьена по голове, — не так-то просто присматривать за маленьким ребенком.

— Мне ли не знать! — вздохнула Анджела. — У меня у самой их пятеро.

— Мам, я уже не маленькая, — угрюмо возразила Джулия.

— Ты до самой моей смерти останешься для меня маленькой, — заявила Анджела.

Они с Дэмьеном ушли, но весь день Талли не оставляло ощущение, что она была бы счастлива не видеть Анджелу с Джулией до самой своей смерти.

В июле Талли сказала себе, что порядки в трейлере Трейси Скотт ее не устраивают. Трейси уходила со своим Билли часов в семь вечера и возвращалась на следующий день ближе к полудню.

— Трейси, — сказала наконец Талли. — Мне казалось, мы договаривались на пять-шесть вечеров в неделю.

— И что?

— Да то, что это больше похоже на семь дней в неделю по двадцать четыре часа. Сначала ты уходила по делам рано утром, а теперь шесть часов в сутки ты спишь, а восемнадцать отсутствуешь.

Трейси Скотт попробовала защищаться.

— Я ведь плачу тебе, верно? — грубо возразила она. — Чего же ты хочешь, больше денег?

— Нет, Трейси, я не хочу твоих чертовых денег, — сказала Талли. — Твой мальчик скучает по тебе. Ты никогда не бываешь с ним. К тому же мне ты платишь отнюдь не за круглосуточную работу.

Трейси не сдавалась.

— Ты о нем заботишься, разве не так? У него есть одежда, игрушки, еда. Он любит тебя…

— Нет, — оборвала ее Талли. — Ему нравится проводить время со мной. Но любит он тебя.

— Послушай, Талли, — недовольно сказала Трейси, — я пытаюсь устроить свою жизнь, надеюсь, ты понимаешь? Если мне это удастся, будет хорошо и мне, и Дэмьену. Если Билли переедет к нам жить, — будет хорошо всем нам. Ты спросишь: где отец Дэмьена? Я, черт возьми, этого не знаю. И знать не хочу. И не хочу, чтобы этот подонок вернулся. А Билли мне подходит. Все не так уж страшно. Ведь я же каждый день возвращаюсь. Что ж тут такого, Талли? Да, по-моему, тебе и заняться-то больше нечем.


Талли сидела на ступеньках трейлера и смотрела, как Дэмьен с совочком копается в песке.

«Мне нечем больше заняться, — думала Талли. — Мне больше нечего делать. Совсем. Да, она абсолютно права. Больше нечего делать, как смотреть за ее ребенком, за ее невоспитанным, запущенным ребенком, который грызет ногти, разбрасывает вещи, плюется и ругается. Дэмьена приведут в порядок за десять дней, если я сдам его в государственное учреждение для малолетних. Почему бы и нет? Мне больше нечего делать. Совсем. Ни денег, ни работы, ни дома. Эта женщина платит мне ровно столько, чтобы хватало на еду мне и ее ребенку. Я живу в трейлере с чужим ребенком. И веду в нем хозяйство. Боже мой, что случилось? Что случилось!»

В середине июля Талли и Дэмьен прождали Трейси всю ночь, но она так и не пришла. Ни в этот день, ни на следующий. Маленький Дэмьен без конца плакал. Талли тоже была изрядно на взводе. Жизнь уходила из-под ее контроля. На дворе июль, впереди еще пять недель в этом трейлере, пять недель всевозрастающей ответственности за трехлетнего ребенка, и вот Трейси вообще не является домой. Талли просыпалась вместе с мальчиком, проводила с ним весь день и ложилась спать, когда ложился он. Так повторилось и на следующий день.

Наконец Трейси Скотт и Билли вернулись. Трейси обнимала сына и без конца извинялась: «Прости, милый, прости, малыш. Маме нужно, было поехать с Билли в Оклахому, ты знаешь, где находится Оклахома? Это очень далеко отсюда». Талли слушала ее излияния, спрашивая себя, знает ли сама Трейси, где Оклахома. Вряд ли. Билли, весь в татуировке, молча курил.

Через неделю Трейси исчезла снова, на этот раз на четыре дня. Маленький Дэмьен обгрыз ногти до крови и начал кидаться на Талли с кулаками. Талли перехватывала его ручонки и старалась не обращать внимания на его ярость. Теперь они редко ходили в бассейн, еще реже ездили в Манхэттен. Талли совсем перестала видеться с Джулией. По воскресеньям Талли с Дэмьеном по-прежнему отправлялись в церковь.

Большую часть времени Талли сидела на стуле, наблюдая, как играет Дэмьен. Они смотрели, как мимо них на расстоянии не больше десяти ярдов проходят поезда и как по Канзас-авеню проезжают машины. Через дорогу — обратной стороной к ним — располагались мексиканское кафе Карлоса О’Келли и магазин подержанных автомобилей.

Вернувшись в очередной раз, Трейси уже не извинялась, она нападала. Талли казалось, что Трейси Скотт чувствовала себя почти обиженной из-за того, что ей приходится возвращаться.

— Послушай, Трейси, — начала Талли, твердо решив больше не полагаться на случай. — В следующий раз, когда ты будешь уезжать больше нем на двадцать четыре часа, лучше бери Дэмьена с собой.

— Вот это мне нравится! — взорвалась Трейси. — И кто же будет заботиться о нем в дороге, а? Кто?

— Не знаю, — сказала Талли. — Давай подумаем. Может быть, м-м… ты?

— Я уже говорила тебе, — зашептала, почти зашипела Трейси, — я бываю в барах, в клубах. Я не могу брать его туда.

— Он твой сын, а не мой, — возразила Талли. — Ты хочешь, чтобы за десять баксов в день я стала ему матерью вместо тебя, но это невозможно. И я не хочу. Я хочу вернуться к условиям нашего соглашения. Ты сама должна найти правильное решение, Трейси.

— Да-а? И что же это, черт возьми, за решение? — воинственно спросила Трейси.

Талли устала спорить.

— Слушай, я больше не собираюсь смотреть за ним целый день, — сказала она.

— Если ты не собираешься смотреть за ним, тебе здесь делать нечего, — отрезала Трейси.

— Прекрасно, — согласилась Талли, — ты все нам очень упростила. Я больше на тебя не работаю.

Трейси поспешила извиниться. Дескать, Талли сама спровоцировала ее разгорячиться и устроить бурю в стакане воды.

— Конечно, ты можешь здесь жить. И присматривать за ним только по вечерам. Прости меня.

Талли была вынуждена остаться. Семь дней подряд она уходила из дома в девять утра и не возвращалась к шести, когда наступало время смотреть за Дэмьеном. Семь дней Трейси Скотт сама заботилась о ребенке, а Билли дремал в спальне, курил, или ходил куда-нибудь один.

Через семь дней, проведенных с Дэмьеном, Трейси Скотт пошла посмотреть на выступление Билли и не пришла ночевать. Ну теперь уже все, — подумала Талли. — Теперь уж, черт возьми, все! Как только она вернется, я уйду отсюда. Прошел день, за ним второй, третий. Прошло четыре, пять, шесть дней.


Через одиннадцать дней Талли начала подозревать, что, возможно, Трейси Скотт уехала так далеко, что уже не сможет найти дорогу назад. И все эти одиннадцать дней Талли в каком-то нервном ступоре ждала ее возвращения. Она думала: «Мне больше нечего делать. Мне. Больше. Нечего. Делать. И смотрела на маленького мальчика и думала: Я больше не могу ничего делать. Так что же я буду делать с ним?»

Через тринадцать дней она вспомнила, как ее мать лет десять назад взяла на воспитание ребенка, чтобы легче было оплатить счета. Ребенка семи лет. Штат Канзас выплачивал Хедде деньги, в том числе на питание и одежду, и семилетний воспитанник жил с ними около восьми месяцев. Через восемь месяцев родители ребенка заявили, что берут его обратно, и Хедда, которой теперь материально стало легче благодаря приезду тети Лены и дяди Чарли, больше никого брать не стала.

Программа штата Канзас «Воспитание неблагополучных детей в семьях»[18]. Талли вспомнила о ее существовании как раз вовремя.

И вот она оставила Дэмьена на несколько часов у Анджелы Мартинес и поехала в суд — он находился напротив здания законодательного собрания штата. На четвертом этаже она разыскала социально-реабилитационную службу. В приемной ей указали на дверь, табличка на которой гласила: «Агентство по набору семей, желающих взять детей на воспитание», и посоветовали поговорить с Лилиан Уайт.

Сидя за огромным столом, скрестив на груди большие руки, Лилиан Уайт выслушала рассказ Талли и спросила:

— Ну и чего вы от меня хотите? Чтобы я вернула его мать?

— Нет, — сказала Талли, обеспокоенная таким вопросом. — Я бы хотела, чтобы вы подыскали ему подходящую семью.

— Мисс, это учреждение, где занимаются набором семей и их лицензированием. Мы не занимаемся поиском подходящих семей, просто определяем детей в семью. Если вы хотите найти какую-то особенно подходящую, вам следует обратиться в агентство по усыновлению. И кроме того, — добавила Лилиан, — его мать скорей всего вернется. Они почти всегда возвращаются и требуют своих детей обратно.

Талли была ошеломлена.

— Но о нем некому позаботиться, пока его мать не вернется!

— Ах, но это же неправда, — возразила Лилиан Уайт. — У него есть вы.

— Я? Мне восемнадцать лет. Я гожусь для этого еще меньше, чем она. И кроме того, я не могу, — беспомощно сказала Талли, чувствуя, как эта огромная недружелюбная женщина вынуждает ее принять решение, которое может перевернуть всю ее жизнь. — В этом месяце я поступаю в Уэшборн.

Лилиан подняла брови.

— Да? И что вы будете изучать?

— Детскую психологию, — сказала Талли, вдруг вспомнив кое-что из своей прошлой жизни, той, что была до двадцать шестого марта.

Лилиан пристально смотрела на Талли.

— Так, значит, вы едете в Уэшборн?

— Да, — сказала Талли уже спокойнее, — я поступала в Стэнфорд, но меня не приняли. Поэтому я собираюсь в Уэшборн. Восемнадцать зачетов. К тому же я нашла работу, — без остановки говорила Талли, — у Карлоса О’Келли. Это мексиканское…

— Я знаю, кто такой Карлос О’Келли, — оборвала ее Лилиан. — И я знаю, где находится Стэнфорд. Ладно, давайте посмотрим, что мы можем для мальчика сделать. Вы можете побыть с ним хотя бы до тех пор, пока мы найдем ему семью?

Талли кивнула.

— Сколько лет должны отсутствовать родители ребенка, чтобы его можно было отдать на усыновление? — спросила она.

— Восемнадцать, — отозвалась Лилиан, и Талли, поднимаясь, чтобы уйти, подумала, что она вовсе не шутит.

«О Господи! — мысленно вскричала она, выйдя на улицу. Кошмар. И этой доверили программу воспитания в семьях!»

Сказав Лилиан Уайт про Уэшборн, Талли и для самой себя сделала эту мысль реальнее. Раз она сказала этой женщине, что поступает, — значит, должна держать свое слово.

Ей понадобилось меньше часа, чтобы съездить в Морган Холл — приемную комиссию университета и заполнить бланк заявления о приеме, завернуть в Топику, отыскать в школе свои экзаменационные результаты и снова вернуться в Уэшборн. Покончив с этим, она поехала к Карлосу О’Келли, солгав, что уже работала официанткой, и получила работу. Через четыре дня ее приняли на первый курс при условии, что за позднюю регистрацию она внесет дополнительную плату. Ей потребовалось всего две минуты, чтобы откопать припрятанные в сумке деньги, и еще две, чтобы выбрать по каталогу предметы по обязательной программе. Английская история, религия, средства коммуникации.

— Вы уже подумали об основной специальности? — спросил ее секретарь-регистратор.

— Детская психология, — бесстрастно ответила Талли.

Это имело мало значения. С тем же успехом она могла бы сказать «внутренняя экономика».

Штат Канзас очень быстро подыскал Дэмьену место — некую семью Бакстеров на Индиан Хиллз Роуд. Биллу и Розе Бакстер было за пятьдесят, их собственные дети уже выросли, создали свои семьи и уехали из дома. Бакстеры сказали, что хотели вырастить счастливым еще одного ребенка, прежде чем у них появятся внуки. Но что-то в них настораживало Талли. «Их дом слишком мал для четверых, — подумала она. — И никаких фотографий. Никаких фото с бегающими по двору или плескающимися в бассейне детишками. Ничего».

— Дэмьен, — сказала Талли мальчику в этот вечер. — Пока не вернется твоя мама, ты будешь жить с тетей Розой и дядей Билли, хорошо?

Дэмьен нахмурился.

— А где моя мама?

Талли мысленно поблагодарила Бога, что ему всего три года.

На следующее утро она отвезла Дэмьена, всю его одежду, игрушки и машинки на Индиан Хиллз Роуд. Талли попыталась рассказать Бакстерам, что он любит и как с ним нужно обращаться, но столкнулась с почти полным безразличием. «Интересно, сколько им будут платить за Дэмьена?» — с болью думала Талли, обнимая мальчика и обещая часто-часто навещать его. Включив зажигание и помахав ему в окно, Талли увидела в зеркальце заднего вида свое отражение. Ее лицо было таким же маленьким и исстрадавшимся, как у Дэмьена.

3

Сильвия Васкез работала у Карлоса О’Келли администратором. Это была невысокая миловидная женщина родом из Гватемалы. Для начала она решила послать Талли в безалкогольный зал. Здесь было меньше чаевых, зато не требовалось особой быстроты обслуживания, что было на руку Талли, никогда в жизни не работавшей официанткой.

Сильвия выдала Талли форму — закрытую голубую блузку и короткую цветастую хлопчатобумажную юбку. В первую неделю Талли отработала три вечера. При тарифе доллар в час вместе с чаевыми у нее получилось 60 долларов. Это были первые по-настоящему заработанное деньги — она никогда не считала настоящей работой танцы в клубах, разовые поручения Линн Мандолини и присмотр за ребенком. На следующей неделе она заработала 80 долларов, а на третьей Сильвия добавила ей еще десять часов, и ей удалось получить 20 долларов.

Талли осталась в трейлере, передвинув большую часть скарба Трейси в освободившуюся комнатку Дэмьена.


Впервые увидев трейлер, Робин не смог скрыть своего ужаса.

— Силы небесные, Талли, почему ты живешь на этой помойке? — спросил он.

— Это не помойка, — обиделась Талли. — Я вымыла и покрасила здесь все. И уже не воняет. К тому же он стоит всего сто долларов в месяц. И в настоящий момент он полностью мой. Ты можешь назвать другое жилье, которое я могла бы считать своим?

— Талли, в твоем распоряжении весь мой дом. Пять спален, бассейн, горничная, и все только что отремонтировано. Почему ты предпочла этот трейлер?

— Потому, — сказала Талли, — что он грязный, дешевый, рядом с железной дорогой и полностью мой. Ты можешь указать еще какое-нибудь место с такими параметрами?

— Да на кой черт тебе сдалась железная дорога? — Робин скривился. — И когда же наступит момент, когда тебе, наконец, захочется расстаться с нею?

— Даже не знаю… — засомневалась Талли. — В конце концов ведь я родилась у железной дороги.

Робин только вздохнул.


Август был уже на исходе, когда в кафе к Карлосу О’Келли зашла Джулия навестить Талли. Заказав чимичангу и коку, она сказала:

— Мы давно не виделись.

— Да, — отозвалась Талли, перелистывая блокнотик заказов. — Я была очень занята, правда. Тебе обычную или диетическую коку?

— Обычную, — сказала Джулия. — Том неделю назад уехал в Браун.

— О-о, — протянула Талли и начала убирать посуду с соседнего столика. — И как ты в связи с этим себя чувствуешь?

— Не знаю. Мы не общались с тех пор, как он уехал.

— Вот это и в самом деле удивительно.

— Это тебе удивительно, — возразила Джулия. — Я даже не скучаю по нему.

— Да о чем скучать-то?

— Мы много разговаривали, — сказала Джулия и добавила: — Больше, чем с тобой.

«Да кто угодно больше разговаривает, чем мы с тобой, Джулия», — хотела сказать Талли.

— Но я не поэтому по нему не скучаю, — заметила Джулия.

«Я знаю, почему ты по нему не скучаешь», — подумала Талли, но ничего не сказала.

Джулия поела, расплатилась и дождалась, пока Талли выйдет из кухни. Девушки постояли в дверях, обеим было неловко.

— Талли, я пришла попрощаться. Завтра я уезжаю в Нортвестерн.

Талли попыталась улыбнуться.

— О, ну что ж, это здорово, Джул. Это здорово. Слушай, я уверена, тебе там будет хорошо. Пиши обязательно, ладно?

Джулия с горечью смотрела на Талли.

— Да, конечно, Талли. Ты тоже, ладно?

Они быстро обнялись и отпрянули друг от друга,

— Куда ты сейчас, Талли? — спросила Джулия. — Ты вернулась домой?

Талли закатила глаза.

— Никуда. Я живу прямо через дорогу, — сказала она. — В трейлере.

Джулия уставилась на Талли.

— А, — сказала она, — ну, это хорошо. Слушай, мне надо идти. Береги себя, ладно?

Талли посмотрела ей вслед и вернулась к своим столикам.


— Талли! Талли Мейкер, правильно?

Талли, не узнавая, смотрела на сияющее жизнерадостное лицо.

— Помнишь меня? Я Шейки. Шейки Лэмбер.

— Ну как я могла забыть тебя, Шейки Лэмбер? — ответила Талли. — Ты была королевой на вечере встречи выпускников.

— Точно! И на выпускном балу тоже, только я тебя там не видела.

— Я не ходила, — сказала Талли.

— Ты не ходила на выпускной вечер? Ну и ну! — удивилась Шейки. И потом: — А на экскурсию для выпускников ты ездила?

— Не-е-ет, — протянула Талли, уже устав от этой беседы. — И как Денвер?

— О, какой город! — воскликнула Шейки.

— Да уж, я думаю, — сказала Талли. Ей нравилось работать у Карлоса О’Келли, но сюда заходило слишком много бывших однокашников. Слишком много.

— Ну и как тебе здесь, Талли? Не слишком трудно?

— Нет, что ты. Мне повезло, — ответила Талли.

— Здорово, — сказала Шейки. — Я тоже думаю попроситься сюда на работу. Пока буду учиться в школе красоты, — добавила она.

— Но, с другой стороны, Шёйки, — заметила Талли, — здесь бывает ужасно. Иногда приходится без конца убирать столики, а посетители почти не дают чаевых, и…

— Но ведь ты поможешь мне, правда? — сказала. Шейки. — Я еще никогда нигде не работала. — Она наклонилась к Талли. — Даже с детьми не сидела.

— Хорошо, — пробормотала Талли, у которой перехватило дыхание.

Шейки приняли на работу, и первые несколько недель она была у Талли на подхвате, так что та никак не могла избежать разговоров с ней. Как ни старалась.

— Шейки, — учила ее Талли, — грязные тарелки надо составлять в стопку, а не переносить их по одной. Столики остаются неубранными слишком долго, а ты впустую тратишь время.

— Я еще не научилась, Талли. Ведь я новичок. Я все буду делать правильно, — говорила Шейки и откидывала назад свою светлую челку. Не так давно, после того как один посетитель оставил ей пятидолларовую банкноту на чай, но заметил, что предпочел бы видеть поменьше волос в своем буррито, Сильвия попросила Шейки делать хвост.

У Шейки не было своей машины, и обычно она ждала, когда за ней заедет мать. Как-то в октябре, в субботу вечером, Талли предложила отвезти ее домой.

Девушки пересекли Канзас-авеню и подошли к трейлеру Талли.

— Ты здесь живешь? — спросила Шейки.

— Да, — сказала Талли. — А что?

— В самом деле, неплохо, — сказала Шейки. — И он совсем твой? Тут, должно быть, здорово.

— Шейки… что это за имя? — спросила ее Талли, когда они выехали на дорогу.

— Шакира, — ответила Шейки. — Мама, верно, ждала, что у нее родится индианка. А что за имя — Талли?

— Натали, — выдала Талли стандартный ответ. — Мой брат не умел произносить мое имя правильно.

«Забавно, — подумала Талли. — Ее зовут Шакира. Ну, не одной же мне смешить народ своим именем».

— О-о, у тебя есть брат? — спросила Шейки, но прежде, чем Талли успела ответить, продолжила: — У меня тоже есть братья, трое. И все старшие. Я самая младшая. Дитя всей семьи.

— Важная персона, — заметила Талли.

— Хорошая машина, — Шейки потрогала сиденья и приборную панель. — Тебе так хорошо платят у Карлоса, что ты можешь позволить себе такую машину?

Талли молчала, набрала побольше воздуха и сосчитала до пяти. Потом заговорила.

— Нет, это подарок.

— Что, твои предки? Замечательные родители. У нас в семье слишком много детей, поэтому ни у кого нет ничего новее 1975 года. А у меня пока совсем нет машины.

Девушки поболтали еще немного.

— Большое спасибо, Талл, — сказала Шейки, открывая дверцу, и Талли вздрогнула.

— Ничего, что я тебя так назвала?

Талли медленно кивнула.

— Рифмуется с чайкой[19], да? — сказала она. — Почему бы и нет? Я люблю птиц. Моего друга зовут Робин[20].

— Здорово, — сказала Шейки. — Слушай, что ты делаешь завтра? Если будет хорошая погода, мы устроим барбекью. Приходи, если сможешь.

Талли поблагодарила за приглашение и обещала, если не будет ничего важного, прийти. К счастью, в воскресенье пошел дождь и освободил ее от данного слова.


— Шейки, — спросила Талли как-то в субботу, когда подвозила Шейки домой и они остановились рядом с «Зеленым попугаем», — с кем ты сейчас гуляешь?

— Да то с одним, то с другим… — рассеянно отозвалась Шейки и вдруг наклонилась к Талли: — Только не говори моей маме и вообще никому — вообще-то я жду, когда вернется Джек.

— О-о! А где он сейчас?

— Джек… — Шейки покачала головой. Где-нибудь. Нигде. И везде.

— Как это понимать?

— Не знаю. Разве он не собирался всерьез заняться футболом и уехать куда-нибудь? — спросила Шейки.

— Почему ты спрашиваешь об этом меня? — удивилась Талли. — Ведь ты ходила на выпускной и видела его. Откуда мне знать?

— Ах да, никто ничего не знает точно. Я думала, он поедет учиться в Калифорнию. Пало Альто или что-то в этом роде. Но, по-моему, он туда не поехал.

— Ах-х, — выдохнула Талли. У нее вдруг занемели губы. Она пыталась прикусить их. Пало Альто! Пало Альто. Боже мой, Боже мой.

— Разве ты не поддерживаешь с ним связь? — спросила Талли после долгих минут молчания. Как хорошо, что в «Зеленом попугае» было почти темно.

Шейки засмеялась.

— Поддерживаю связь? Не-ет. Он уехал, чтобы найти себя. С людьми, которые ищут себя, очень трудно поддерживать связь. Слушай, а почему все-таки тебя не было на выпускном? — спросила вдруг Шейки.

«Ищет себя?» — думала Талли.

Шейки повторила вопрос. Талли пожала плечами.

— Да так, не захотелось.

— Не захотелось пойти на собственный выпускной вечер? Ну, ты даешь!.. — воскликнула Шейки. — Ох, и побесились же мы там. Все просто с ума посходили. Нас с Джеком выбрали Королем и Королевой.

«О, не сомневаюсь! — подумала Талли. — Я ничуть, не сомневаюсь, что так и было, Шейки Лэмбер, ты стала и капитаном команды болельщиков, и Королевой бала.

Шейки отпила из бокала свой «Миллер лайт».

— Я кое-что скажу тебе, Талли — ты ведь моя подруга. Я была совершенно без ума от этого Джека.

— Не валяй дурака, — упавшим голосом сказала Талли.

Шейки улыбнулась.

— Нет, правда, что-то в нем такое есть, от чего можно сойти с ума, да, я тебе точно говорю. — Она заказала себе еще один «Лайт». — Но он уехал. Видимо, у нас был всего лишь школьный роман. Но… Я продолжаю надеяться, разве это запрещено? О, только не думай, что я ничего не делаю, Талли. Я собираюсь поступить в Топикскую школу косметологов. Хочу работать у Мэйси в отделе дорогой косметики. «Шанель» или что-нибудь в этом роде.

— Да? — спросила Талли и двумя глотками прикончила пиво. — Слушай, уже поздно. Мне пора спать. Пойдем отсюда.


Шейки пригласила Робина и Талли к себе домой отпраздновать День Благодарения. Робин не пошел — он всегда проводил этот праздник с братьями.

Талли пошла одна и познакомилась с тремя братьями Шейки, с ее огромным, как дровосек, ростом не меньше шести футов, отцом и с маленькой, не выше пяти футов, матерью, которая, несмотря на свой рост, подрядила всю мужскую часть семьи помогать на кухне, покрикивая на них во всю силу своих легких. Шейки к хлопотам не привлекали, они с Талли беседовали в гостиной.

— Я — самая младшая и к тому же единственная дочь, — объяснила Шейки. — Меня никогда ничего не заставляют делать.

— Марта! Обедать! — закричала мать.

— Марта? А кто это — Марта? — спросила Талли. Шейки смущенно засмеялась.

— Это я, — сказала она. — Марта Луиза Лэмбер.

И когда все сели за стол, Шейки яростно зашептала матери:

— Шейки, ма, Шейки!


Еще через несколько дней Робин спросил у Талли:

— Итак, на замену ты выбрала Шейки?

— Замену кому? — жестко спросила Талли.

Робин отвернулся.

— Джулии, — сказал он. — Или, может быть, мне.

— Уж конечно, не тебе, Робин, — ответила Талли. — Но Джулия далеко. И что я могу поделать, если нравлюсь Шейки. Мы, кстати, не особенно близки.

— Ты ни с кем особенно не близка, — заметил Робин.

— Нет, — сказала Талли. — Думаю, ты прав. И все-таки, это очень смело с твоей стороны говорить мне об этом, Робин Де Марко.

— Тебе нравится Шейки? — спросил Робин.

— Что значит нравится? — сказала Талли. Можно подумать, у меня есть выбор. Ты что, хотел бы, чтобы я вообще ни с кем не дружила, кроме тебя?

Робин вздохнул и подвинулся, освобождая для нее место, а после натянул на обоих лоскутное одеяло.

— Можно подумать, Талли, что мои желания имеют какое-то значение, — грустно сказал он.


— Джек вернулся! — сияя от счастья, сообщила Шейки, когда они заступили в вечернюю смену.

Приближалось Рождество.

— Да? — удивилась Талли. — С чет это вдруг?

— О-о, — сказала Шейки, расчесывая волосы прямо посреди зала, — у него умер отец. И поэтому он вернулся! Это звучит как песня, правда?

Я ждала, когда Джек возвратится домой,

Джек вернулся, и снова буду ждать и мечтать,

чтоб забыл он покой и ходил сам не свой.

Распевая, она кружилась между пустыми столиками, ее светлая челка развевалась.

Талли некоторое время наблюдала за ней и, наконец, рассмеялась.

— Шейки, какая же ты врушка!

— Он правда вернулся, Талли, — серьезно сказала Шейки.

— Да нет, я не об этом. Чего же стоят все басни о том, будто это был всего лишь школьный роман?

Шейки пожала плечами и улыбнулась.

— Ты права. Это было чистейшее вранье.

— И потом, у него ведь умер отец, как ты можешь так радоваться? — укорила ее Талли.

— Ну и что? Кто-то же должен его подбодрить, верно? — ответила Шейки, сияя. — А уж взбодрить его я сумею! — Она хихикнула и подпрыгнула.

Глядя на нее, Талли не могла удержаться от смеха.

Она увидела Джека несколько дней спустя, когда он заехал за Шейки. У Шейки все столики были заняты, и Сильвия усадила его за столик Талли. Талли, подошла к нему, странно спокойная и холодная, и спросила:

— Что ты закажешь?

Он выглядел так же, как всегда. Даже лучше. Весь пропитанный солнцем, светловолосый и сильный. Но Талли трудно было на него смотреть, ее глаза вдруг стали как запотевшее стекло.

— Как поживаешь? — спросил он у Талли.

— Хорошо, прекрасно, лучше не бывает.

Она старалась не смотреть на него, а сердце разрывалось на части.

— Что ты закажешь? — повторила она, все так же холодно.

Он протянул руку и легонько дотронулся до ее пальцев.

— Мне очень жаль, Талли, — произнес он. — Правда. Очень жаль.

То же самое он сказал в день вручения дипломов об окончании средней школы. Разыскал ее, почти зажал в каком-то углу и сказал: «Мне очень жаль, Талли. Мне так жаль». И тогда, и сейчас, глядя в его серьезное внимательное лицо, она утратила дар речи.

— О-о-о-о-о-о, Джеки! — звонко крикнула Шейки, бросившись Джеку на шею, прижимаясь к нему всем телом, целуя его и не переставая смеяться. Джек похлопал ее по спине.

— Ладно, ладно, что это на тебя нашло?

Талли оставила их наедине и ушла к своим столикам. Она расставила, где не хватало, кетчуп, досыпала в солонки соли, а в сахарницы — сахара. И все время смотрела на свои трясущиеся руки, надеясь, что дрожь заметна только ей одной.

— Талли, тебя подвезти? — спросил Джек, собравшись уходить.

«Боже! Хоть бы он не знал моего имени», — подумала она.

— Ты, должно быть, шутишь! — сказала Шейки раньше, чем Талли успела ответить. — У нее у самой изумительная машина. Голубой камаро 1978 года. Она сама хоть кого подвезет.

Джек посмотрел на Талли таким пристальным и печальным взглядом, что ей захотелось ударить его по лицу. Дать ему затрещину или разрыдаться прямо перед ним и его девчонкой.


Еще через неделю Шейки после работы зашла к Талли в трейлер. Она села и разразилась слезами.

Талли закатила глаза. Медленно подошла к дивану и присела на краешек. Она хотела было обнять Шейки, но не смогла.

— В чем дело, Шейки? Он уехал?

Шейки, рыдая, кивнула.

— Собирается.

Талли потерла руки. Сжала и разжала кулаки.

— Я думала, он останется. Я думала, он мог бы и остаться, — жаловалась Шейки. — Но нет, он сказал, что должен ехать, должен вернуться. И сказал, что больше не хочет сюда приезжать.

Она продолжала плакать, а Талли молчала. Они сидели так очень долго, пока Талли не почувствовала, что для нее это уже чересчур, да, черт побери, чересчур! и тогда она сказала:

— Шейки, мне правда очень жаль, потому что ты мне нравишься, и я хотела бы быть тебе подругой, особенно сейчас, когда тебе это нужно, но как раз в этом я ничем не могу тебе помочь. Понимаешь?

Шейки вытерла глаза и посмотрела на Талли.

— Шейки, — продолжала Талли, похрустывая костяшками пальцев, — я могу прикрыть тебя перед Сильвией, я могу убрать за тебя столики и отвезти тебя домой. Я помогу тебе в чем угодно, но я не могу помочь тебе с этим. Просто не могу, пойми, пожалуйста.

Шейки молча смотрела на нее.

— Я бессильна! — воскликнула Талли, — Да, бессильна и беспомощна. — Она встала и вдруг неожиданно закричала: — Мне невыносимо видеть, как ты плачешь из-за этого! — Лицо Талли превратилось в маску боли, и Шейки, потрясенная, молча сидела на кровати. Талли прижала стиснутые кулаки к глазам и. прошептала: — Я не могу видеть, как ты плачешь из-за него.

Через некоторое время Талли отняла руки от лица.

— Пожалуйста, будь другом, больше не плачь в моем присутствии, ладно? Иначе я больше не смогу быть тебе подругой. Хорошо?

— Хорошо, хорошо, — быстро сказала Шейки, поднялась и подошла к Талли, — Хорошо, — повторила она и протянула руки, чтобы обнять Талли, но та отстранилась.


Уже стемнело, но Талли не боялась темноты. Когда Шейки ушла, она поехала в церковь Святого Марка, поставила машину у входа и пошла пешком. Калитка заскрипела — давно пора ее смазать. Бесшумно пройдя через задний двор, Талли остановилась около кованого железного стула, который принес сюда отец Маджет, когда обнаружил как-то Талли, лежащую на земле. «Бог не делает различия между живыми и мертвыми, дитя мое, — сказал он. — Он любит и тех, и других одинаково. Ты сейчас пребываешь среди живых, Натали Анна. И пока ты жива, ты не должна лежать среди мертвых, чтобы Господь по ошибке не принял тебя за одного из них».

«Едва жива, — думала Талли, убирая стул с дороги и ложась на холодную декабрьскую землю. — Едва жива», — думала она, лежа в пальто, шарфе и перчатках рядом с широким надгробием. Она тихо и нежно водила пальцами по холодному камню.

4

Одна, две, три, четыре минуты жуткого крика. Идущего изнутри, отвратительного, ужасающего. Линн Мандолини трясла Дженнифер, трясла Дженнифер и кричала. Талли плотно зажала уши ладонями. Пусть лучше у нее лопнут барабанные перепонки, только бы это прекратилось, прекратилось.

Она открыла глаза и увидела, как Линн, прижимается губами к лицу Дженнифер, прижимается к ней в попытке… Талли не знала чего, и быстро закрыла глаза и прижала пальцы к глазам, чтобы не видеть, чтобы спрятаться от вида Линн Мандолини, чтобы это прекратилось, прекратилось. Но было слишком поздно. Образ Линн, склонившейся и в отчаянии прижимающейся губами к тому, что осталось от Дженнифер, словно выжжен у Талли в мозгу. Она закрыла глаза, но продолжала видеть перед собой обезумевшую мать, склонившуюся над своей единственной дочерью.

Все еще стоя на коленях, Талли переползла в ванную.

— Миссис Мандолини, миссис Мандолини, — шептала она, опустив голову. — Ничто не поможет.

Но Линн не слышала Талли за своим чудовищным криком, от которого у Талли бежали по коже мурашки.

— Пожалуйста, миссис Мандолини, — беззвучно повторила Талли, бросив быстрый испуганный взгляд в ванну.

Она лежала на руках у матери. Лежала на ее руках. Она лежала на них, когда родилась, и лежала на них сейчас. Что ж, это правильно, она и должна лежать на руках матери, а не на моих.

Линн заслоняла от Талли лицо Дженнифер, но она видела, что лицо Линн и ее руки, и белая футболка Дженнифер, и пол, и занавеска душа, и стены, и унитаз, — все было залито, пропитано и сочилось тем, что осталось от Дженнифер.

Раздался звонок в дверь; Талли спустилась вниз, чтобы открыть. На пороге стоял полицейский.

— У вас все в порядке? — спросил он, приподняв фуражку. — Ваша соседка через дорогу, — он указал на пожилую женщину, стоявшую поодаль, — подумала, что у вас неприятности.

— Да, есть… неприятности, — тускло сказала Талли, и тут Линн закричала снова. Полицейский мягко отстранил Талли и взбежал наверх. Талли застыла у открытой двери. «Я могла бы сейчас уйти, уйти прямо сейчас, просто выйти на улицу, пройти по тропинке, выйти на проезжую часть и уйти с Сансет-корт, уйти с Сансет-корт навсегда».

— Мисс, мисс…

Полицейский сбежал вниз. «Теперь у него совсем другое лицо, чем когда он вошел», — подумала Талли.

— Мы должны вызвать «скорую помощь», — сказал он, и Талли заметила, что его трясет. Она также заметила, что чем сильнее взбудоражены окружающие, тем спокойнее становится она сама. Чем дольше она слышала крик Линн Мандолини, тем сильнее что-то захлопывалось у нее в сердце. И чем спокойнее становились ее руки и ровнее дыхание, тем меньше она молилась и закрывала глаза. И сейчас, когда она столкнулась с чуть ли не паническим стремлением этого человека вызвать «скорую», ей стало почти… почти смешно.

— Я думаю, уже поздно, — сказала она.

Тем не менее «скорая» приехала — минут через десять. Две машины. И еще одна полицейская. Яркий бело-голубой свет фар и мигалок бил по глазам так настойчиво, что почти стер изображение красной крови Дженнифер. Вой сирен, разносившийся по всей улице, почти заглушил жуткий крик Линн. Санитары «скорой помощи» позвонили в дверь и вежливо ждали, когда Талли им откроет, точно так же, как это делают страховые агенты или водопроводчики. «Вы уже позаботились о страховке?» «Мы пришли заменить вам трубы».

Распахнув дверь, она указала наверх, где полицейский безуспешно пытался оттащить Линн от дочери. Прежде чем подняться наверх во второй раз, он зашел в туалет на первом этаже, и там его вырвало. Но Талли все равно услышала. По сравнению с криком эти звуки показались ей музыкой. Врачам пришлось вколоть Линн пять кубиков торазина, и только после этого ее, наконец, удалось оторвать от Дженнифер.

— Мисс… как ваше имя, мисс? — спросил другой полицейский, дотронувшись до руки Талли. Она вздрогнула от его прикосновения.

— Мейкер, — выговорила она деревянными, как после укола новокаина, губами. Новокаина, который ввели только после того, как дантист просверлил зуб и задел в глубине нервные окончания.

— Может, вам тоже дать успокоительное? — спросил полицейский, и Талли посмотрела на свое неподвижное, словно застывшее тело.

— Если бы я была чуть спокойнее, — сказала она, — я бы впала в кому. Нет, благодарю вас.

Кто-то из врачей взял ее за запястье, пощупал лоб и изрек:

— Шок. Нуждается в госпитализации. Нуждается в лечении. Забираем ее вместе с матерью.

Талли вырвала у него руку.

— Я прекрасно себя чувствую, — сказала она. — Просто прекрасно.

— Шок, — повторил врач все тем же ровным голосом. Точно так же он мог бы сказать: «Влево, вправо, раз, два, три». — Нуждается в лечении.

Талли не тронулась с места. Она повернулась к лестнице и тут же быстро отпрянула, чуть было не потеряв контроль над мочевым пузырем, — она увидела людей, спускающихся по лестнице с носилками, накрытыми простыней.

Шли минуты. Звуковые волны перестали давить на барабанные перепонки. Люди передвигались с места на место, и голубые огни крутились и сверкали, как на празднике в танцевальном клубе. На улице собралась большая толпа, чтобы посмотреть на праздничное выступление. Большая толпа в полдень. Неужели им больше нечем заняться?

Она видела движение, видела людей, но не слышала никаких звуков, совсем никаких. Может быть, он прав, — подумала Талли. — Может быть, я и правда в шоке. Интересно, она чувствовала то же самое, когда отстранялась от нас в раннем детстве, отстранялась из-за того, что наши голоса не доходили до ее сознания? Интересно, так у нее было, когда она маленькой девочкой пыталась укрыться от целого мира?

— Мисс Мейкер, — донеслось откуда-то издалека, — Мисс Мейкер! Не могли бы вы рассказать нам, что тут произошло? Я знаю, как вам тяжело, но вы должны попытаться. Пожалуйста, мисс Мейкер.

«Я здесь не для того, чтобы смотреть за ней, — хотела она сказать. — Я не обязана за ней присматривать. Я не могла удержать ее. Не могла».

— Не знаю, — сказала она. Вы звонили мистеру Мандолини?

— Мы позвоним. Мисс Мейкер, вы были здесь, когда это случилось?

«Да, конечно, — подумала она. — И даже помогла ей. И я, и ее мать, мы обе. Помогали ей, а потом смотрели».

— Был ли это несчастный случай? — говорил полицейский. — Вот что мы пытаемся выяснить. Что нам записать в рапорте? Мог это быть несчастный случай?

Талли медленно покачала головой и встала. Голова кружилась, как в те дни, когда она исцелялась. Она снова села. Ах! Так лучше. Но дыхание слишком частое. Она потрогает свою руку. Рука была холодной и липкой.

— Послушайте, я ведь в шоке, правда? Сейчас я не могу быть вам полезной. Но знаете… — ее голос слегка прервался, — она была примерной католичкой. Может быть, если вы запишете, что это был несчастный случай, ее разрешат похоронить рядом с церковью? Вы же знаете, как церковь неодобрительно относится к… «не несчастным случаям». Поэтому, может быть, вы могли бы сделать это, как вы думаете?

Талли посмотрела ему прямо в лицо и увидела, что в глазах его стоят слезы.

— Мисс, — произнес он, — я — полицейский офицер. Я обязан выполнять свою работу. И обязан записать в протоколе то, что случилось в действительности. Мне очень жаль, мисс.

Взгляд Талли стал жестким.

— В таком случае, запишите, — сказала она. — Это был несчастный случай. Она играла с пистолетом, — я даже не знала, что у них в доме есть оружие. Это был несчастный случай. У нее было все, что только можно пожелать. Знаете, мы собирались в Калифорнию. Она должна была говорить прощальную речь на выпускном вечере.

Талли посмотрела на свои руки, ее снова затрясло.

— Хорошо, мисс, хорошо, — сказал полицейский и положил руку ей на плечо. — Все в порядке.

Вскоре все они ушли. Даже толпа перед домом рассосалась. Что ж, почему бы и нет? Представление окончено. Ведь они собрались смотреть, как две пары носилок закатили в машины скорой помощи. Снова взвыли сирены, и кортеж отправился в больницу Стормонт-Вэйл — полицейская машина ехала впереди, расчищая дорогу. Толпа перед домом сделала единственную уступку приличиям — они во всяком случае не захлопали, когда представление было окончено. Талли не поехала в госпиталь. Она решила, что, если она в состоянии ходить — значит, можно не ехать. Если она в состоянии разговаривать — может не ехать. И к тому же в больнице, а потом в полицейском участке придется много разговаривать. Поэтому она закрыла парадную дверь своего обожаемого дома на Сансет-корт и осталась внутри.

Она вернулась в гостиную, снова села на диван и прислушалась к дому. Звуков было немного. «Да я и не жду, — подумала она, — чтоб было, как раньше. И знаю, что здесь больше никогда не услышать прежних звуков».

Талли сидела на краешке дивана, выпрямившись и положив руки на колени. Потом встала и включила телевизор. Включила на полную мощность и уставилась в него. Из-за телевизора Талли не слышала очень многих вещей. Она не слышала, как позвонили в дверь и как зазвонил телефон в передней, не слышала, как били часы, не слышала даже крика, бившегося у нее в голове. «Я не в шоке, — твердила она себе. — Я не в шоке. Я НЕ В ШОКЕ».

Через некоторое время, когда солнце перестало заглядывать в окна гостиной, Талли подумала: «Может, пойти домой? Я могла бы пойти домой. Здесь больше нечего делать».

Однако кое-что нужно было сделать. Сделать для… мистера Мандолини. Талли хотела хоть чуть-чуть облегчить его участь. Когда она подошла к лестнице, сердце начало отказывать. «Я не могу туда подняться! Я не могу туда подняться во второй раз!»

Но потом она подумала: «Я уже говорила это. Четыре часа назад. И самое худшее уже позади. Нет, — подумала она тут же, — худшее — не позади».

И потому Талли стала подниматься по лестнице. «Может, мне не следует ничего трогать, — думала она. — Может быть, полиции нужно, чтобы все осталось как есть? Может, это понадобится им как вещественное доказательство? Нет, тогда бы они сказали. И не будет никакого суда. Потому что нет обвиняемого. И нет истца».

Она медленно волокла себя по ступенькам. Наверху все двери были закрыты. За исключением ванной. Из ванной комнаты свет падал в коридор, и Талли подумала: все выглядит как обычно. Нормально. Дверь слегка приоткрыта. Тишина в ночном доме. Будто это ничей дом.

Талли стиснула кулаки и с трясущимися губами и руками оглядела ванную. Полиция или, может быть, врачи открыли- окно. Но свежий воздух не помогал.

Талли упала на колени и подползла ближе. Она стояла на коленях в луже засыхающей крови и плакала. Она лежала ничком на полу и, рыдая, терлась лицом и руками об это месиво — все, что осталось от ее Дженнифер.

— О Мандолини, Мандолини, — шептала она, — я даже не обняла тебя в последний раз, свинья ты. Я даже не по- гладила твою бедную голову. Она все время держала тебя, а потом они тебя забрали, и взгляни, что у меня от тебя осталось. Ты только посмотри, что у меня осталось от тебя, Мандолини…

Талли долго лежала, прижавшись лицом к полу, — она лежала так тихо, что, казалось, жизнь оставила ее.

Но потом Талли Мейкер встала и сделала глубокий вдох. Она собрала все коврики, полотенца, сняла душевую занавеску и крышку от унитаза, отнесла все это вниз и выбросила в большой черный пластмассовый ящик. «Мы собирали в эти ящики осенние листья, — вспомнила Талли. Осенние листья». И опять у нее подкосились ноги, и ей пришлось схватиться за стул, чтобы не упасть, чтобы не потерять сознание, не потерять сознание, не потерять сознание. Нет. Нет. НЕТ.

Поднявшись наверх, Талли достала из-под раковины губку, наполнила ведро холодной водой и начала отмывать ванную. Она вымыла ванну снаружи и сменила воду в ведре. Стена около унитаза — еще раз сменила воду. Унитаз и пол — три раза сменила воду. Дальние стены, внутри ванны, пол — четыре раза сменила воду. Талли понадобилось десять ведер воды и сто тридцать минут, чтобы отмыть ванную комнату от останков Дженнифер. Когда Тони Мандолини пришел домой, Талли все еще была в ванной, с маниакальным упорством выискивая то там, то тут коричневые пятна и стирая их.

Она поднялась с пола, обернулась и… вот он, стоит в дверях и смотрит на нее, совсем уже старый человек.

— Что с тобой, Талли? — прошептал он. — Ты вся в крови.

Тони рассказал ей, что ему позвонили из полиции и он ездил в госпиталь на опознание дочери, посидел немного с Линн, оттуда поехал в полицейский участок, заполнил протокол, подписал бумаги и получил назад основное вещественное доказательство, после чего поехал домой.

Талли и мистер Мандолини еще немного посидели рядом. Тони выключил телевизор, и на этот раз они оба услышали телефонный звонок. Она посмотрела на него. Он покачал головой. Когда звонки прекратились, Тони выдернул шнур из розетки.

— Талли, останься здесь, переночуй здесь, если хочешь, если можешь. Мне сейчас нужно поспать. Оставайся. Пожалуйста.

И она осталась. Она снова включила телефон, чтобы позвонить матери и сказать ей то же, что и всегда, — что она остается у Джен. «В будний день?» — спросила Хедда, но дальше этого ее интерес не распространился.

Талли осталась внизу и слышала, как Тони, проходя мимо ванной, захлопнул дверь. Всю ночь она просидела на диване, подтянув колени к подбородку. Она сидела и раскачивалась: вперед — назад, вперед — назад, вперед — назад, до тех пор, пока комната не поплыла у нее перед глазами и она впала в состояние, близкое к беспамятству.

Утром Талли приготовила Тони кофе.

— Миссис Мандолини пока побудет в больнице, — сообщил он ей.

— Да, так и думала.

Тони и сам выглядел так, словно ему тоже не помешало бы лечь в больницу.

— Талли, я не знаю, что теперь делать, — сказал он ей. — Я не знаю, что делать. Что делать дальше…

Он смотрел на свои дрожащие руки. Она дотянулась через стол и взяла его руки в свои. Ее руки были спокойными, чего нельзя было сказать о глазах.

Он еще не может опомниться, а я уже сбита с ног, уже не могу дышать, уже — без нее.

— Мистер Мандолини, она хотела, чтобы ее кремировали, — сказала Талли голосом, таким же дрожащим, как его руки. Не следует доверяться своему голосу. Она прочистила горло.

— Нет, нет, это невозможно, — возразил он. — Я — католик. Мы все — католики. Должна быть заупокойная служба. Ее нужно… — он не смог договорить.

— Похоронить? — договорила за него Талли. — Я согласна. Мы не послушаемся ее. Но католическая церковь — они…

— Я уже позаботился об этом, — сказал он. — С твоей помощью. Полицейский сообщил мне, что мисс Мейкер дала свидетельские показания, что это был несчастный случай. Подтверждаю ли я это? Я подтвердил. Попросил не делать вскрытия. Разве она и так недостаточно искалечена? — Он помолчал, чтобы взять себя в руки. — Я хочу сказать, это ведь и в самом деле мог быть несчастный случай, правда? Она могла просто дурачиться, правда?

— Правда, — кивнула Талли и потрясла головой, пытаясь стереть из памяти видение раны там, где вошла пуля и там, где она вышла. «Правда, — думала она. — Она просто села на пол, взяла кольт сорок пятого калибра, ваш кольт, приставила его к подбородку и нажала на спуск. Она всего лишь дурачилась».

— Я не хочу ждать, пока Линн выйдет из больницы, В любом случае она вряд ли будет чувствовать себя хорошо, — сказал он.

— Я согласна, — сказала Талли.

— И не хочу пышных похорон, — сказал Тони.

«Ну что ж, в конце концов это не свадьба, — подумала Талли.

— Я согласна, — повторила она.

— Вообще никак не надо готовиться, — сказал Тони. — Я только хочу, если этого можно хотеть, чтобы это прошло… как можно скорее.

— Я согласна… — в третий раз сказала Талли.


Немного погодя они вышли из дома и направились в похоронное бюро Пенвелл — Гейбл, лучшее в Топике. Десять лет назад Тони Мандолини обращался к их услугам, чтобы похоронить свою мать.

— Службы не будет? — спросил мистер Гейбл, внук основателя фирмы. — Но ведь все заказывают заупокойную службу.

— Службы не будет, — подтвердил мистер Мандолини. Рядом стояла Талли. — Только священник на месте погребения.

— Где она будет захоронена? — спросил мистер Гейбл.

— На кладбище Святого Марка. Правильно, Талли? Святого Марка?

Она кивнула. Это был правильный выбор. Церковь Святого Марка — красивая старинная маленькая церквушка, куда Талли многие годы ходила с семейством Мандолини по воскресеньям. При церкви было маленькое кладбище, заросшее деревьями и кустарником. Здесь разрешали делать частные захоронения. Это была семейная церковь.

— А как присутствующие будут прощаться? — осторожно спросил мистер Гейбл.

Талли сморгнула. В закрытом гробу хоронить нехорошо. А в открытом просто невозможно.

— Нет! — твердо ответил Тони. — Прощания не будет. Ни вскрытия, ни прощания, ни заупокойной службы. Хорошо? И самый лучший гроб, какой у вас есть. Самый лучший. Калифорнийский, из красного дерева, хорошо?

Талли сморгнула снова. Господи, смилуйся над Тони.

— Хорошо, сэр, — сказал мистер Гейбл. — Когда состоятся похороны?

— Сегодня, — ответил Тони, — если не раньше.

— Мы договоримся со священником, — заверил его мистер Гейбл. — Я почти уверен, что отец Маджет сочтет возможным прийти. Вы уже подумали о надгробии?

— Я ни о чем еще не думал, — сказал Тони, и Талли отвела взгляд.

«Пенвелл — Гейбл», верное своему слову, позаботилось обо всем. Мистер Пенвелл и мистер Гейбл сами съездили за Дженнифер в больницу и уложили ее в «калифорнийский, из красного дерева» гроб. Они привезли ее в свое похоронное бюро на Десятой улице, набальзамировали и выставили ненадолго в комнате Святой Марии, пока их люди съездили на кладбище Святого Марка и выкопали могилу.

— Вы уверены, что миссис Мандолини не хочет, чтобы ее подождали? — на всякий случай спросила Талли.

Тони покачал головой.

— Уверен. Пройдет еще много времени, прежде чем она оправится.

Талли сходила домой и переоделась в старое черное платье. В ванной она посмотрелась в зеркало, взяла ножницы, отрезала со своей головы прядь волос почти до самых корней и завернула ее в кусок черного ситца. Потом надела темные солнечные очки, черные туфли-лодочки на высоких каблуках и пошла на кладбище Святого Марка, что на углу Кэнтербери и Пемброук-стрит. Было пасмурно и дождливо в этот вторник, 27 марта 1979 года. Солнечные очки сослужили Талли хорошую службу, когда она увидела мистера Мандолини в его лучшем черном костюме, а потом, немного погодя — отца Маджета, и потом, еще позже, когда она увидела поднимающийся по Кэнтербери-стрит катафалк и за ним две машины с зажженными фарами, — эти солнечные очки сослужили ей очень хорошую службу.

Четверо носильщиков пронесли «калифорнийский, из красного дерева» гроб через небольшие ворота, по узкой тропинке, на задний двор, где отец Маджет, мистер Уолтер Пенвелл, мистер Грегори Гейбл, мистер Энтони Мандолини и мисс Натали Анна Мейкер пятнадцать минут простояли со склоненными головами под мартовским дождем, а мисс Дженнифер Линн Мандолини лежала перед ними в «калифорнийском, из красного дерева» гробу.

глава седьмая

ДЖЕРЕМИ

Июнь 1980 года

1

Прошел первый год Талли в Уэшборнском университете.

Весь год Талли жила в трейлере Трейси Скотт и ждала ее возвращения. Она ходила на занятия, на работу, а по выходным встречалась с Робином. Талли бросила курить и пристрастилась к спиртному, потом бросила пить, перестала читать и смотреть телевизор и часами сидела в одиночестве. За первый год учебы Талли сорок раз победила на танцевальных состязаниях, проходивших по вторникам в «Тортилла Джек».

Талли написала Джулии — один раз перед Рождеством и еще раз после. Джулия прислала ей четыре письма до Рождества и шесть после.

Четыре дня в неделю Талли работала бок о бок с Шейки, и это ей совсем не нравилось. Видеть Шейки так часто было тяжело. Так тяжело, что в апреле Талли уволилась от Карлоса О’Келли и нанялась на работу в «Каса Дель Сол», на несколько домов дальше от своего пристанища.

Весь этот год Талли жила только от воскресенья до воскресенья.

2

Летом 80-го Талли проходила практику. Ее работа состояла в том, что она складывала и сортировала заявления в социально-реабилитационную службу. Но мистер Хиллер, вице-президент СРС, испытывал к Талли почти отеческое расположение. Он напоминал ей мистера Говарда Каннинхэма из «Счастливых дней».

Он убедил Талли, что такой опыт очень важен, и перевел ее к Лилиан Уайт — в агентство по подбору семей, желающих взять детей на воспитание. Талли должна была заниматься заявлениями семей, впервые обратившихся в агентство. Инструкция предписывала посещать эти семьи и только после ознакомления с их жизнью и условиями решать можно ли отдать в этот дом ребенка. Но Талли никогда не ходила по домам; она знала, что этого не делал никто. А вот шестичасовое обучение для потенциальных опекунов проводилось неукоснительно. За триста шестьдесят минут любого могли научить, как нужно воспитывать детей.

Работы было много; на каждого сотрудника приходилось тридцать пять детей, и не просто детей, — детей со всем их прошлым, в котором не редкость грязь, пьянка, наркотики и родители за решеткой. Работников было мало: семь человек, вместе с Лилиан. Талли была в это лето при них девчонкой на побегушках. По двадцать раз на день она слышала: «Возьми эту заявку и отнеси Лилиан». Что делала с этими заявками Лилиан — было загадкой.

Ее обязанностью было также быстро подбирать данные о детях, которых Лилиан собиралась продать, как про себя называла это Талли, в семью опекунов.

Во всей этой системе самым обидным для детей Талли считала шестичасовое обучение. Шесть часов. Чтобы купить подходящий лифчик, и то иногда требуется больше времени.

— Я тебя помню, — сказала однажды Лилиан, открывая термос с холодной водой. К тому времени Талли работала у них уже месяц. — Ну-ну. Ты осталась верна своему слову. Поступила в колледж.

— Да, — сказала Талли. — Между прочим, его мать так и не вернулась.

— Чья мать? А-а, того ребенка. Ну, он очень трудный. Уже побывал в трех семьях. И нигде его так и не смогли полюбить.

Талли была в шоке от ее безразличия и бесчувственности. «У ребенка нет матери, ты, дрянь!» — хотелось ей крикнуть. Но не крикнула. Практика и правда дает ей неоценимый опыт. Но неужели же все, кто здесь работает, такие черствые? Торгуют детьми, как ширпотребом, перебрасывают их из дома в дом, жалуясь, что с такими испорченными детьми невозможно работать. «Нет, уже спасибо, — подумала Талли. — Нет. Благодарю вас».


В то же лето Шейки окончила школу красоты и поступила в магазин к Мэйси в отдел дорогой косметики. Талли подозревала, что самым интересным для Шейки в новой работе был специальный подготовительный курс «Шанель» — семь недель по двадцать часов в неделю.

Тем же летом из Нортвестерна вернулась Джулия.


В пятницу вечером она зашла в «Каса Дель Сол».

— Привет, Джул, — сказала Талли. — Ты вернулась? Хочешь отдельный столик?

— Нет, спасибо, Талли, — ответила Джулия. — Я на минутку. Зашла по дороге в кино.

— С кем идешь? — поинтересовалась Талли. — С Томом?

Джулия отмахнулась.

— Нет, я больше не встречаюсь с ним. Он надутый дурак.

Талли засмеялась.

— Да-да, — сказала Джулия. — И все из-за того, что он поступил в Браун. У него появился такой снисходительный тон, просто невыносимо.

— Только теперь! — со смехом спросила Талли, все еще стоя поодаль.

— Он такой нудный. Я тоже кончила школу с отличием, ты ведь знаешь.

— Знаю, — сказала Талли и чуть погодя спросила: — Ты давно приехала?

— Уже две недели, — быстро сказала Джулия, и Талли отвернулась.


Через неделю Талли зашла на Уэйн-стрит. Дверь открыла Анджела.

— Талли! — воскликнула она. — Входи, входи, дорогая! Джулия так обрадуется. Джулия!

Джулия и Талли сели в гостиной на разных концах дивана.

— Что ты делаешь вечером? — спросила Талли.

— Ничего, телевизор смотрю.

— Я хотела спросить: не хочешь пойти куда-нибудь? Можно в «Зеленый попугай».

Джулия, не отрываясь, смотрела на экран, зажав руки между коленями.

— Да, конечно, Талл, — медленно сказала она. — Это здорово.

Девушки вышли из дома. Джулия встала как вкопанная, увидев машину Талли.

— О, Талл, — упавшим голосом сказала она, — ты все еще ездишь на этом?

— С этим я расстанусь только, если меня вынесут вперед ногами, — ответила Талли. — Садись. Все нормально.

Они молча проехали полгорода. Громко играло радио.

— Так мы не попадем в «Зеленый попугай» — наконец сказала Джулия.

— Да нет. Я просто хочу заехать за Шейки. Она была бы рада пойти с нами.

Джулия холодно посмотрела на Талли.

— Да, конечно, Талли, — сказала она. — Не сомневаюсь.

И когда Шейки подошла к машине, вся улыбающаяся и жизнерадостная, Джулия повернулась к Талли и спросила:

— Мне пересесть на заднее сиденье?

Талли ответила Джулии таким же холодным взглядом и стесненно улыбнулась Шейки.

— Шейк, сядешь сзади, хорошо?

Втроем, плечо к плечу, они вошли в бар «Зеленый попугай». Талли достала сигарету.

— Талли, — Удивилась Джулия, — ты ведь писала мне в одном из своих двух писем, что бросила курить?

— Я и правда бросила, — сказала Талли, играя зажигалкой. — Но не имела в виду, что навсегда.

Почти весь вечер Талли танцевала и переходила от столика к столику. Джулия с Шейки молча сидели в баре.

Когда настало время развозить девушек по домам, Талли сперва заехала на Уэйн-стрит и высадила Джулию, хотя Шейки жила намного ближе.

Через неделю, проходя мимо, Талли снова зашла к ней — спросить, не хочет ли Джулия сходить куда-нибудь. На этот раз Джулия отказалась.

Прошло несколько недель, и Джулия зашла в «Каса Дель Сол» и позвала Талли в кино на «Супермена-2». Талли соврала, что уже смотрела этот фильм.

Они долго не виделись, но как-то в воскресенье вечером Джулия зашла в «Каса Дель Сол» и сказала Талли, что завтра уезжает в Нортвестерн. В десять часов кончалась смена, и Талли попросила Джулию подождать. Та согласилась.

Они подошли к трейлеру.

— Так, значит, ты все еще живешь здесь? — сказала Джулия.

— Конечно. Мне отсюда близко на работу, сказала Талли.

Джулия не захотела войти внутрь.

— Давай посидим на улице, Талли. Такой хороший вечер.

Они сели на поваленное дерево за трейлером.

— Как тебе нравится Нортвестерн, Джул? — Она зажгла сигарету и глубоко затянулась..

— Трудно сказать, — замялась Джулия. — Мне нравится моя соседка по комнате — Лаура. Приходится много заниматься. За прошлый год я ни разу не ходила ни в один клуб. Разве ты не читала мои письма?

— Конечно, читала, — проговорила Талли. — По многу раз. Единственное, что я читала в этом году, — это твои письма.

— А я твои два выучила наизусть, — сказала Джулия. — Это было нетрудно. Две странички и одна открытка. Крупным почерком.

Девушки сидели рядом и смотрели перед собой. На «камаро». Талли носком сандалии копала в земле ямку. Джулия посмотрела на нее.

— Я мало писала, — сказала Талли, — потому что мне нечего было писать. Ты же знаешь. Все по-старому. Работа. Учеба. Трейлер. Робин.

— Как твоя мама?

— Не знаю.

Джулия повернулась, чтобы посмотреть Талли в лицо.

— Ты не видела свою мать с тех пор, как…

— Я не видела ее с тех пор, нет, — перебила Талли.

— Да, и правда все по-старому. Слушай, как ты можешь так часто видеться с ней?

Талли знала, о ком говорит Джулия.

— Да не так уж и часто. Раз в неделю. — Талли развела руками. — Она безобидна, Джул. И она поднимает мне настроение.

— Да, этим летом ты сияешь, как начищенная медная посуда.

Талли помолчала.

— Я не знаю, о чем ты говоришь. Ты сама не хотела никуда ходить со мной.

Джулия фыркнула.

— Не с тобой, Талли, дорогая, — с сарказмом сказала она, — а с той, кого ты все время таскала за собой.

Талли перестала копаться в земле.

— Я думала, мы хорошо повеселимся…

— Ты думала, мы повеселимся, — передразнила Джулия. — Слушай, хватит. Ладно?

Талли ничего не сказала.

— Моя мама огорчается, что ты не заходишь ее проведать, — сказала Джулия.

— Передай ей мои извинения. Я очень занята, — отозвалась Талли.

— Да, очень занята, чтобы навестить мою мать, очень занята, чтобы писать письма. И вроде бы ничего не происходит.

— Джулия, хватит, ладно?

— Ладно, — согласилась Джулия, вскакивая с поваленного дерева. — Мне пора идти.

«Слава Богу», — подумала Талли.

— Я отвезу тебя домой, — сказала она вслух.

— Нет, спасибо. У папы в «Каса» стоит машина. Я пройдусь пешком. Все нормально.

— Пока, Джул, — сказала Талли, сидя на дереве и держа руки на коленях. — Я буду чаще писать. Обещаю.

— Ладно, — бросила Джулия уже уходя, но вдруг вернулась и погладила Талли по руке. Талли убрала руку.

Джулия кашлянула.

— Мама говорит, что встречала тебя в церкви Святого Марка. Ведь ты больше не ходишь в эту церковь, правда? — тихо спросила она.

— Конечно, хожу, — неохотно ответила Талли. — Почему бы и нет?

Джулия придвинулась ближе. Талли сделала попытку отодвинуться, но чуть не свалилась с дерева.

— Не знаю, как ты можешь ходить в эту церковь, — сказала Джулия сдавленным голосом.

Талли смотрела на «камаро».

— Должен же кто-то приносить цветы, — помолчав, сказала она.

— Не знаю, как ты можешь делать это, просто не знаю… — повторила Джулия.

— Кто-то же должен.

— Пусть это делают ее родители.

— Ее мать неважно себя чувствует.

Джулия вытерла пот с лица. Талли продолжала смотреть на «камаро».

— Я не знаю, как ты можешь не делать этого, — сказала она Джулии.

Джулия отступила назад.

— Мне и правда пора идти, Талл. До встречи.

— До встречи, — эхом откликнулась Талли.

После ухода Джулии Талли зашла в трейлер и одиноко сидела на диване, пока сон не сморил ее.


В начале второго курса Талли купила себе новый диван и двуспальную кровать. Она хотела купить кровать «королевского размера», но в крохотной спаленке для нее не хватило бы места.

Доходы Талли стали теперь устойчивыми, и можно было подумать о более удобном жилье. Но она никак не могла решиться. «Что, если Трейси вернется, — думала Талли, — и захочет назад своего мальчика?»

Талли встречалась с Робином каждую субботу, по вечерам, но иногда ей целую неделю было необходимо побыть одной, чтобы почувствовать прикосновение блаженного одиночества и забыться в его ласковых укачивающих объятиях. В большой новой кровати.


Практика Талли подошла к концу, и мистер Хиллер вызвал Талли в свой кабинет для беседы.

— Вы очень хорошо поработали, Талли, — сказал он. — Даже Лилиан считает, что вы были хорошим работником, а понравиться ей очень непросто. Мой вам совет — получить степень бакалавра по социальной адаптации, а не по детской психологии. Больше денег, больше шансов продвинуться. А потом можно подумать и о степени магистра…

Талли громко фыркнула.

— Подумайте, об этом, — продолжал мистер Хиллер. — В любом случае приходите ко мне, когда закончите учебу. У нас найдется работа для вас. Я уж не говорю о практике на будущий год.

— Хорошо, я подумаю, — сказала Талли без энтузиазма

— В чем дело, Талли? — Мистер Хиллер был озадачен. — Это хороший шанс.

— Да, конечно, — согласилась она.

— Такой умной девушке, как вы, нет смысла растрачивать себя на бездумной работе. Если вы получите степень магистра, это откроет вам путь к карьере…

— Да, это было бы прекрасно, — сказала Талли, вставая, — Благодарю вас.

«Социальная работа?» — думала Талли. — Социальная работа. Сюда идут те, кто, наверное, не может нормально заработать в другом месте? Социальная работа — сюда приходят, чтобы детей; брошенных матерями, пропустить через мясорубку своей системы? Да уж, лучше некуда.

— Социальная работа подразумевает, что сюда идут прежде всего люди, у которых есть сердце, — сказал мистер Хиллер, словно прочитав ее мысли.

— Скажите об этом семьям опекунов, — заметила Талли.

— О, они не так уж плохи, — сказал мистер Хиллер. — И потом; все они проходят шестичасовое обучение, вы же знаете.

— Знаю, — подтвердила Талли, — это бросается в глаза.

Талли подумала о степени бакалавра. Мистер Хиллер говорил с ней так, будто верил, что она и вправду на это способна, а Талли редко встречалась с теми, кто верил в нее. Большинство тех, кто знал ее с детства и видел, как она росла, считали, что эта недисциплинированная, сбившаяся с пути девчонка — дочка Мейкеров — ни на что не способна. Ей было приятно и внове, что кто-то ничего о ней не знает, но сейчас это было не так уж важно. Когда-то она уже строила планы, которые испарились в одночасье. И единственное, что сейчас было важно, — это чтобы ее; оставили в покое. Талли вспомнила свою давнюю мечту — уехать куда-нибудь далеко-далеко, подальше от Запада, и подумала: «Там, куда я уехала бы, меня бы совсем никто не знал. Совсем никто».

Талли решила последовать совету Хиллера. Почему бы и нет? Она записалась на 250 часов курса по «социальному обеспечению», на 302 часа углубленного курса «детской психологии» и на 100 часов «введения в социальную работу». «Введение в социальную работу» включало также 40 часов добровольной общественной работы. Добровольной! Талли хотелось спросить, засчитают ли ей тысячу часов добровольного сидения с Дэмьеном. Но вместо этого она отработала нужное время в закрытом юношеском центре Шоуни, где семьдесят пять юных наркоманов и бродяжек дожидались, когда очередная семья опекунов пройдет шестичасовое обучение и выкупит их у штата. Талли была безумно рада, когда ее добровольные сорок часов закончились.

Кроме специальных дисциплин, Талли изучала делопроизводство и литературный английский. Некоторые домашние задания вызывали у нее отвращение. Особенно сочинения. Профессор Мэйси неизменно просил их написать что-нибудь. Какое-нибудь эссе о погоде, небольшой рассказ о друге, фрагмент автобиографии. И потом поговорить об этом в классе! Некоторые сочинения даже зачитывались вслух. Талли все это не переносила. «Какая досада, что литературный английский — обязательный предмет!» — думала она, глядя на листок с домашним заданием. «Напишите о четырех временах года. Что они для вас означают и какими бы вы хотели их видеть».

Талли фыркала и пыхтела, пыхтела и фыркала, и, наконец, пошла к своему багажу, сваленному в кучу в дальнем углу трейлера, в надежде найти там чего-нибудь подходящее. К несчастью, в угол были задвинуты не только коробки Талли. Полтора года назад Тони Мандолини навестил Талли и сказал, что они продают дом на Сансет-корт и переезжают в Лоуренс. Мучаясь, он спросил, не окажет ли она им услугу, не поможет ли убрать комнату Дженнифер. И Талли раздобыла пустые молочные коробки и потащилась на Сансет-корт. В последний раз.

И вот перед ней, аккуратно упакованные в восемь красных коробок, лежали книги, журналы, тетради, записи, открытки и плакаты, которые когда-то заполняли спальню в доме на Сансет-корт.

«Хоть бы у меня было побольше места, — посетовала Талли. — Если бы у меня был хотя бы чердак. Тогда я убрала бы их туда и там они годами собирали бы пыль в самом дальнем углу. И я вместе с ними».


Четыре времени года


Талли Мейкер

Теперь мне кажется, что жарким было лето

В те дни, когда играли мы с тобой,

И может быть, не так уж важно это,

Но, так сказав, я изменю себе самой.

Я понимаю: будет много весен,

Но без тебя они — сплошная осень.

Я и холодная канзасская зима —

Нам больше не дано тебя увидеть.

Так рок распорядился, но сама

За твой уход я на тебя в обиде.

Я не услышу от тебя привета,

Душе пустынно, но всего больней

Не то, что унесло тебя из жизни этой,

А то, что я одна осталась в ней.

Весна, зима, за летом осень снова

Проходят бесконечной чередой,

Но там, где ты, нет времени другого,

Там лето будет вечное с тобой.

Талли шла из Карнеги-холл в библиотеку, и профессор Мэйси окликнул ее, тронув за плечо. Они пошли вместе.

— Да, а что это за имя — Талли? — спросил он.

Она засмеялась. Ее смех, казалось, смутил его.

— Извините, — сказала она, — просто те, кто не знает меня, всегда задают мне этот вопрос. Прекрасное имя, чтобы завязать разговор, правда?

Он кивнул и почувствовал себя свободнее. Талли исподволь разглядывала его. Приятная внешность: не слишком высокий, каштановые волосы, белая кожа, светлая борода. Вельветовые брюки, голубая рубашка, голубой галстук, мокасины из мягкой кожи. Красивые руки, красивые голубые глаза.

— Натали, — ответила она.

— А, — сказал он, — Натали — красивое имя.

— Да, мне бы тоже понравилось, если бы кто-нибудь так называл меня, — сказала Талли.

— Я могу вас так называть, если хотите, — предложил он.

— Если вам самому так нравится, — любезно ответила Талли.

Они продолжили путь. Профессор Мэйси заговорил снова:

— Мне понравилось стихотворение, которое вы написали на последнюю заданную мной тему. Большинство отделалось коротким рассказом.

— Я не умею писать рассказы, — сказала Талли.

— Могу я прочитать ваше стихотворение в классе?

Она покачала головой.

— Мне бы этого очень не хотелось.

— Стихотворение замечательное, — не унимался он, — я думаю, другим студентам оно тоже доставит удовольствие.

— Доставит удовольствие? Да, оно доставит им удовольствие на те несколько минут, что вы будете его читать.

— Ваше стихотворение показалось мне очень печальным, — продолжал профессор Мэйси. — Вы не хотели бы поговорить об этом?

— Я не из тех, кто печалился, — сказала Талли.

— Я и не говорил, что из тех, — улыбнулся он. — Так вы не хотите поговорить?

— Я к тому же и не из разговорчивых, — заметила она.

Талли спокойно и уверенно встретила его недоверчивый взгляд и была неожиданно тронута его искренним видом. Она улыбнулась.

— Хорошо, прочтите его в классе, если вам хочется.

Он улыбнулся в ответ.

— Я бы хотел, чтобы вы прочитали его в классе.

Талли закатила глаза.

— Я надеялась, чтобы вы прочитали.

Но он все-таки сумел задеть в Талли какую-то струнку. Через неделю она прочитала стихотворение на занятиях, но обращалась только к нему и старалась больше ни на кого не смотреть.

Месяц спустя профессор Мэйси пригласил ее в студенческое кафе на чашку кофе. Талли заказала кофе и сырную булочку.

— Профессор Мэйси, я ведь даже не знаю вашего имени. Что скрывается за Дж.? — спросила она и вдруг затаила дыхание. «Господи, только не Джек».

— Джереми, — ответил он, — Джереми Мэйси.

Талли стало легко, она улыбнулась.

— Замечательно. Рада познакомиться с вами, Джереми, — сказала она. — Талли Мейкер.

Они просидели в кафе два часа.

— Вы живете с родителями, Талли Мейкер?

— Нет, — ответила она. — У меня свой дом. А вы живете со своими родителями?

— Мне тридцать пять лет, — сказал он смеясь. — И к тому же я родом из в Нью-Йорка.

— Из Нью-Йорка? Так что же вы тратите время, обучая нас, деревенщину, словесному творчеству?

Он улыбнулся.

— Да, но какое стихотворение я удостоился услышать от такой деревенщины, как вы!

— О, конечно, оно перевернуло вашу душу, — рассмеялась Талли. — Нет, я серьезно. Зачем вы здесь?

Он рассказал ей, что женился на девушке из Канзаса и перебрался к ней жить.

— А-а, — протянула Талли. — Так вы женаты?

Он покачал головой.

— Мы развелись три года назад.

— И долго вы прожили вместе?

— Три года.

— У вас есть дети?

— Нет, — сказал он и сменил тему: — Итак, какая же у вас специальность и на какую степень вы рассчитываете?

— Сначала я думала о средней степени. Но похоже, что тяну на бакалавра. — Талли постаралась умерить в голосе горделивые нотки. «Я не болтаюсь по клубам, не пью и не продаю наркотики, — подумала она. — Я учусь помогать детям, которые всем этим занимаются. И для меня это, бесспорно, достижение. И я по-прежнему танцую в Тортилла Джек, как танцевала в четырнадцать лет. И пусть посмеют назвать меня неудачницей». — По социальной работе, — закончила она с полным воодушевлением. — Только не спрашивайте почему?

— И что вы собираетесь делать с вашим дипломом, окончив университет?

— Наверно, вставлю в рамку. И повешу на стену.

— Нет, я серьезно.

— Накоплю немного денег, — сказала Талли, — и уеду отсюда.

— И куда же?

— Не знаю. В Калифорнию, может быть.

— Почему в Калифорнию?

— А почему бы и нет?

— Это слабый довод, Талли, — заметил он.

Она кивнула. «Думаю, да, профессор Мэйси, — подумала она. — Полагаю, что так».

— Не спорю, — согласилась Талли. — Как насчет того, что я никогда не видела пальм?

— Что из того? — сказал он. — Держу пари, что вы видели торнадо.

«Да, я видела торнадо», — подумала Талли и сказала:

— Что из того? Я никогда не видела океана.

— Да, но вы видели прерию.

— Прерию… — поморщилась Талли. — Поля и немного травы.

— Ну а что океан? Озеро Шоуни, только соленое.

— И еще песок, — добавила Талли, улыбаясь, и услышала в ответ:

— Прерии — это те же моря, они населены дикими животными… и это превосходит всякое воображение.

Талли удивленно взглянула на него.

— Вы говорите так, словно вам нравится Канзас.

— Я люблю Канзас, — сказал он. — Я всегда хотел жить только здесь. Я люблю эти равнины, я люблю это небо. Я видел Флинт Хиллз. Первый раз в жизни. Я сел в машину и поехал по шоссе Скай Лайн и оттуда — в Эльдорадо. Господи! Какое волшебство, какое великолепие! Теперь, когда я повидал Флинт Хиллз, я чувствую, что я видел все. Если завтра я умру, мне не о чем будет жалеть.

Джереми умолк.

— Почему вы на меня так смотрите?

— Потому что вы — сумасшедший, вот почему, — ответила Талли. — В администрации известно, что литературный английский нам преподает сумасшедший?

Джереми засмеялся.

— Вы думаете, Калифорния лучше? Я бывал там. Поверьте мне, Флинт Хиллз куда красивее.

— Я вам не верю, — сказала Талли. — Но должна сказать, что я еще не встречала человека, который, приехав сюда из другого штата, захотел бы остаться.

— А вы много встречали людей из других штатов?

— Только вас, — ответила она и улыбнулась.

Джереми внимательно смотрел на нее.

— Можно мне спросить вас, Талли, — осторожно проговорил он. — Вы встречаетесь с кем-нибудь?

Талли затихла.

— Да, — ответила она. — Уже около двух лет.

— Это ваш школьный возлюбленный?

— Ну, мы познакомились, когда я училась в школе, и я — его возлюбленная. Такой ответ засчитывается?

— У вас с ним серьезно? — допытывался Джереми.

— У него — да, — сказала Талли и опустила голову, почувствовав себя виноватой. Два года назад она обидела Гейл, а теперь, без всяких на то оснований, обижает Робина. — Можно сказать, что это серьезно для нас обоих, — извиняющимся тоном поправилась она и перевела разговор на другое.


Незадолго до выборов они опять сидели в кафе.

— Я никогда не общалась с женатым человеком, — сказала Талли. — Кроме взрослых.

— Но я — взрослый человек, Талли, — заметил Джереми. — И думал, что вы тоже взрослая.

— Ой нет! — возразила она. — Мне еще только девятнадцать. Я все еще тинэйджер.

Она валяла дурака, но он серьезно смотрел на нее своими голубыми глазами.

— Вы кажетесь мне очень взрослой, Талли, — сказал он. — У вас глаза взрослого человека.

— Глаза — это ерунда. Я — ребенок.

Он наклонился к ней через стол.

— Ваши глаза — окна в вашу душу, — сказал он:

— Может, вы еще скажете, что в моей душе никто не живет? — поддразнила она, но он не засмеялся.

— Можно мне пригласить вас куда-нибудь пообедать? — спросил он.

— Ну-у… — немного поколебалась она. — Да, конечно. Почему бы и нет? Правда?

— Нет. Не «почему бы и нет». Вы хотите пойти со мной?

— Конечно, — ответила Талли и прикусила губу, чтобы опять не сорвалось «почему бы и нет». — Мы ведь только пообедаем, правда?

Он откинулся на спинку стула и улыбнулся.

— А что же еще? Отправимся на Гавайи?

Она думала о чем-то большем, чем обед, и совсем о другом, о другом, о другом.

В какое-то мгновение Талли чуть не дала слабину и не сказала Джереми, что у нее с Робином серьезно. Но подумала, что заманчиво выйти иногда на люди с человеком, который совершенно ее не знает и никогда не посмотрит на нее преданным взглядом Робина. «Почему бы и нет? — подумала Талли. Почему и нет, черт возьми?»

— Ах, я такая глупая. Конечно, пойдем, — сказала она.


Рональда Рейгана избрали президентом во вторник, а в пятницу Талли и Джереми обедали в «Бифштексе и Пиве».

— Расскажите, почему вы/развелись, — попросила Талли.

Джереми ткнул вилкой в жареный картофель.

— Потому что Эльза, моя жена, слишком близко подружилась со своим учителем карате. — Он умолк на мгновение. — И получила черный пояс, несмотря ни на что.

— О, извините, — сказала Талли. — представляю, как вам было тяжело.

— Да, — подтвердил Джереми, — мне и сейчас тяжело. Мы ведь были муж и жена. Это не просто дружба мальчика с девочкой, это настоящие обязательства друг перед другом. Ради Эльзы я оставил работу в Нью-Йоркском университете. Я думал, это на всю жизнь.

Талли тщательно подбирала слова.

— Я думаю, это самое уязвимое место в браке. Всегда думаешь, что это на всю жизнь.

— Это не уязвимое место. Это самое главное. Мои родители прожили в браке сорок лет.

— Вот это да! — изумилась Талли, и не придумала ничего лучшего, как спросить: — И как их звали?

— Билл и Эллен, — ответил Джереми. — А ваши родители все еще женаты?

Талли задумалась над ответом.

— Нет, — медленно сказала она. — Они умерли.

— О, Талли, мне так жаль! — с неподдельным сочувствием воскликнул Джереми.

Талли через стол дотронулась до его руки.

— Ничего страшного. Правда.

— Когда они умерли?

— Отец, когда мне было семь лет. А мать в прошлом году.

— Господи! От чего же?

Талли сделала серьезное лицо.

— Рак. Она умирала долго и мучительно, очень страдала. Теперь, когда она умерла, ей гораздо лучше.

«Как просто, — подумала Талли. — Мне надо было сделать то же самое десять лет назад».

— У вас есть братья или сестры?

— Нет, — сказала Талли. — Я — единственный ребенок.

Джереми отвез ее домой и проводил до двери. Прежде чем уйти, он нагнулся и легонько поцеловал ее в щеку.

— Спокойной ночи, Талли. Спасибо за вечер.

Ей захотелось, чтобы он поцеловал ее по-настоящему.

— Нет. Спасибо вам, — мягко сказала она. — Увидимся на занятиях в понедельник.


В следующую пятницу они снова пошли в ресторан. Талли нравилось разговаривать с ним. Почти весь обед они говорили о разнице между книгой и фильмом «Завтрак у Тиффани».

Когда подали десерт, Джереми собрался с духом и спросил:

— Талли, будьте откровенны со мной. Насколько у вас серьезно с этим парнем?

Талли замешкалась.

— А почему вы об этом спрашиваете?

— Я спрашиваю, — ответил он, — потому что я хочу дать вам возможность быть честной. Я бы хотел встречаться с вами.

— Я тоже хотела бы встречаться с вами, Джереми! — улыбнулась Талли. — Все в порядке.

— У вас с ним серьезно?

— Все не так, как вы себе это представляете, — уклонилась она от прямого ответа.

— Все, о чем я тебя прошу, Талли — это быть честной. Это единственное, что для меня важно. Вы понимаете? После истории с Эльзой я больше ни о чем не прошу.

Талли помолчала и потом медленно проговорила:,

— Именно это я имела в виду, когда спрашивала, будет ли это только обед.

Некоторое время они не говорили об этом, и всю неделю, встречаясь в студенческом кафе за чашкой кофе, разговаривали о книгах, фильмах и музыке. В пятницу перед Днем Благодарения Джереми и Талли снова поехали в город.

Джереми вернулся к их разговору, словно не было этих семи дней.

— Честность — это все, чего я прошу у вас, Талли. Я могу простить все что угодно, кроме нечестности.

Она покачала головой и сказала:

— Я думаю, рановато говорить о прощении. Я знаю Робина уже два года, и он ни разу не заговаривал со мной о прощении.

— Может быть, оттого, что он что-то скрывает? — предположил Джереми.

Талли почувствовала себя задетой.

— Что скрывает? — с оттенком недовольства спросила она.

Джереми молча ел бифштекс. Выпив кофе, он спросил:

— Я слишком тороплю события?

— Да нет, ничего, — ответила Талли. — Но я хочу жить просто. Понимаете? Без осложнений.

— Понимаю, — сказал он. — Но вы так и не ответили мне. У вас с вашим другом — соглашение, которое не исключает встречи с другими людьми?

— Соглашение? — Талли стало неприятно от этого слова. — Нет, у нас нет такого соглашения. Мы встречаемся только друг с другом, — сказала она и подумала: «Господи, как же мне не нравится этот разговор!» — Мы даже никогда не говорили об этом, — раздраженно добавила она и сразу почувствовала себя немного лучше. Вот и правильно. Не надо отвечать на эти глупые и совершенно неуместные вопросы. Они с Робином просто есть друг у друга, и все.

— Вы встречались с кем-нибудь, кроме меня?

Талли улыбнулась и ответила с легкомысленным видом:

— В прошлом месяце — нет.

— Я серьезно.

— Я тоже серьезно. Все будет хорошо.

— А Робин встречается с другими?

— Откровенно говоря, — Талли начала по-настоящему заводиться, — я не думала об этом. Нет. Вас это устраивает? Нет, не встречается.

— Откуда вы знаете?

— О Джереми! — воскликнула она, отбросив ложечку. — У вас есть причина для таких вопросов?

— Извините, — быстро сказал Джереми. — Мне просто хотелось знать, что вы думаете о нас с вами.

— Давайте будем просто обедать, хорошо? — почти выкрикнула она и повторила уже тише: — Давайте спокойно пообедаем. Ладно?

— Вы любите Робина?

— Боже… — взмолилась Талли.

— Вы тоже расспрашивали меня о моей женитьбе, — настаивал Джереми.

— Да, он мне нравится, — призналась она. — Мне нравится, как он ведет себя, он далеко не прост, он хочет, чтобы я к нему переехала, хочет жить со мной. Да, он мне нравится.

После обеда они посидели немного в машине.

— Так, значит, я ввязался в заведомо проигранную борьбу? Да, Талли?

Талли прищурила глаза, чтобы лучше видеть его.

— Вы думаете, что мы боремся, Джереми? Чего вы хотите?

— Получше узнать вас. И встречаться с вами.

— Мы встречаемся. А узнать меня… нечего узнавать.

— О-о, мне кажется, вы об очень многом не рассказываете. Существует большое целое, а мне показали только краешек.

— Поверьте, — попросила Талли, — нет никакого целого. Есть только край. А внутри — большая черная дыра.

— В которой так много всего, — страстно сказал Джереми.

— В ней нет ничего, — продолжила Талли. — Большая, черная и абсолютно пустая.

Он замолчал, страдая от ее холодности.

— Давайте поговорим об этом еще? — предложил он.

— Не о чем разговаривать, — ответила она. — Вы хотите знать, чего я хочу? Я хочу как можно скорей уехать из Топики.

Видя, что он заинтересован, она продолжила:

— И это все. Хочу уехать в Калифорнию. В университету в Санта Круз.

— Талли, может быть, стоит сначала съездить туда, прежде чем решиться там жить?

— Нет, только смотреть — скучно. Жить там — вот что действительно важно.

— Давайте поговорим об этом?

Талли провела рукой по своим коротким волосам.

— Слушайте, возможно, так любят проводить время нью-йоркские преподаватели — сидеть себе и разговаривать о прошлом, о том, что они чувствуют, когда думают о своем прошлом, и какими людьми они были бы, будь у них другое прошлое. Но это не для меня. В Топике это не принято. Я хочу уехать в Калифорнию. Я хочу не говорит об этом, я хочу уехать.

Джереми наклонился и поцеловал ее в щеку.

— Хорошо, Талли, — сказал он, — хорошо.

Они подошли к трейлеру. Джереми спросил, можно ли ему войти, и она сказала: нет!

Оставшись одна, Талли пожалела об этом разговоре. Что-то в Джереми ее привлекало. Он был милый, он хорошо говорил, и Талли никогда еще не была знакома ни с одним нью-йоркцем. К тому же он был старше. Но лучшее, что в нем было, как и в мистере Хиллере, как и там, в Калифорнии; — это то, что Джереми Мэйси совсем не знал ее.


Талли и Джереми вместе выходили еще пару раз и ежедневно встречались за ланчем до самого Дня Благодарения, когда Джереми улетел в Нью-Йорк, чтобы провести праздник с семьей. Он полусерьезно пригласил ее с собой, а она полушутя отклонила его приглашение.

День Благодарения Талли провела с Робином, с его братьями и их подругами. Весь уик-энд она думала о Джереми.

На занятиях в понедельник утром Талли думала только о том, что больше не в силах ждать, когда останется с ним наедине. Вечером они отправились развлекаться, а когда он отвез ее домой, Талли пригласила его зайти.

Она приготовила кофе, села рядом с ним на диван и рассказала, как скучала по нему. Джереми отставил кофе, привлек ее к себе и поцеловал.

Они занимались любовью на диване, потом перешли на кровать и снова занимались любовью.

Потом они легли рядом, и Талли положила голову ему на грудь. Джереми гладил ее волосы.

— Почему ты так коротко стрижешься, Талли? — шепотом спросил он.

Она чуть напряглась и пожала плечами.

— А почему бы и нет, — ответила она.

— Это твой стандартный ответ мне? Я не знаю, почему нет. Наверное, потому, что у тебя будут красивые волосы, если ты отрастишь их, — сказал он,

— А вот и нет. Они у меня тонкие и тусклые. — Она улыбнулась, прикоснувшись к его бородке. — Совсем не такие красивые, как у тебя.

Они полежали еще немного. Она подумала о подарках Робина и о фотографиях, на которых они были сняты вместе и которые она предусмотрительно спрятала в ящик. Джереми оглядел спальню.

— Какая голая у тебя спальня, Талли. Совсем нет фотографий — ни на стенах, ни на ночном столике. Ты что, прячешь их?

— Нет, не говори глупостей, — сказала она.

Он набрал в грудь побольше воздуха.

— Ты чувствуешь себя виноватой? — спросил он.

— Виноватой? — переспросила Талли. — А-а… а что означает это слово? Я никогда им не пользуюсь, это какая-то разновидность эмоций или что-то в этом роде, да?

Он улыбнулся, но не отступил.

— Ты чувствуешь вину перед Робином?

— Нет, Джереми, — ответила Талли. — Не чувствую.

«Но я предательница, — подумала она. — От Робина я видела только хорошее, а я предала его. Я чувствую себя предательницей».

— Я практикую это раз в месяц, хочу убедиться, что меня не будет мучить чувство вины.

— Почему?

— Что почему?

— Почему ты делаешь это раз в месяц?

— А почему бы и нет?

— Тебе это что-то дает? — спросил Джереми.

— Это дает мне то, что раз в месяц кто-то смотрит на меня, как ты.

— А Робин не смотрит на тебя, как я?

— Да, но что из этого? — Она не хотела говорить с ним о Робине. Джереми и так уже знает слишком много. «Калифорния. Полная анонимность — вот что мне надо», — думала Талли.

— Значит, вот что я такое, — горько подытожил Джереми. — Одноразовое использование для улучшения самочувствия?

— Джереми, — сказала Талли, — что тебя оскорбляет? Раз в месяц? Или хорошее самочувствие?

— Меня ничто не оскорбляет. — Джереми решил сменить тему. — Вы с Робином много разговариваете?

— Не много, а что?

— Ты говорила, что неразговорчива. Мне было интересно, как обстоит дело с ним.

— Дело обстоит по-другому с тобой, — сказала Талли. — С ним нет особой нужды говорить, — объяснила она. — Мы просто вместе, и больше нам ничего не нужно.

— Робин знает о тебе все?

— Нет, слава Богу, — сказала Талли. Она перекатилась через Джереми, и они занялись сексом в третий раз.

* * *

Несколько дней спустя за ужином с Робином Талли была молчаливей обычного.

— Что-то случилось? — спросил он.

— Нет, ничего, — ответила она. В этот вечер она сказала, что слишком устала и ему не стоит к ней заходить.

— Ага, — сказал Робин. — Теперь я уверен, что-то случилось. Я ведь всегда к тебе захожу. Ну, так что же?

И Талли позволила ему зайти, и легла с ним в постель, и позволила ему целовать и гладить себя, с нежностью смотреть и говорить, что он ее любит.


В начале недели она позвонила Робину и сказала, что простудилась и не сможет встретиться с ним в субботу вечером.

— Ты будешь больная ходить на работу? Щ спросил он ее.

— Если я не пойду на работу, я окажусь на улице, — ответила Талли.

— Нет, не окажешься, — сказал Робин. — Ты всегда можешь переехать ко мне.

— Я окажусь на улице, — повторила она.


Почти месяц перед Рождеством Джереми оставался у Талли по три раза в неделю. Уик-энды принадлежали Робину. В субботу вечером они после работы шли развлекаться, а в воскресенье Талли отправлялась на кладбище Святого Марка.

Как-то вечером, оставшись у Талли, Джереми увидел письмо, забытое ею на кофейном столике.

— Ты что, получаешь письма? От подруг? А мне пишут только родители.

— Это потому, что у тебя нет друзей, — шутливо заметила она и забрала у него письмо.

— А у тебя? У тебя много друзей?

Талли указала на Джереми.

— Ты, — сказала она. — У меня есть ты.

— Но, как оказалось, не только я, да, Талли? — пытался разговорить ее Джереми.

Талли не ответила, и немного погодя, когда она вышла на кухню, он крикнул из спальни:

— Так от кого было письмо, Талл?

— От моей подруги, Джулии, — ответила Талли из-за двери. — Она сейчас в Нортвестерне.

— Я понял это по штампу. Это твоя школьная подруга?

Молчание в кухне.

— Нет, подруга детства.

— Ого, — поразился Джереми, — я ни с кем из своего детства связи не поддерживаю. Только разве что из колледжа. Вы наверное, были очень близки с ней?

Талли вышла из кухни, вытирая руки посудным полотенцем.

— Да, вроде того, — сказала она, скрестив средний палец с указательным. — А теперь пойдем, поможешь мне вытереть посуду.

— Ты часто ей пишешь? — спросил Джереми, вытирая тарелки.

Талли кусала губу.

— Не так часто, как должна бы, — ответила она. — Пойдем сядем.

— Но мы только начали…

— Пойдем, — предложила она. Ее тон не оставлял сомнений относительно ее намерений. — Давай сядем.

Уже была глубокая ночь, а Талли никак не могла уснуть. Она осторожно сняла с себя руку Джереми, вышла в гостиную, нашла письмо Джулии и перечитала его.


1 декабря 1980 года

Дорогая Талли!

Я приезжала в Топику на День Благодарения и была очень, очень удивлена. Ты мне даже не позвонила. Я не знаю, что с тобой происходит, Талли, я не имею об этом ни малейшего представления. Но я постараюсь упростить тебе жизнь, хорошо? Я больше не буду тебе писать. И звонить не буду! Это мое четвертое письмо к тебе в этом семестре. Ты ни разу не ответила, и я поняла, что ты просто не хочешь отвечать. И хотя меня очень огорчает это, Талли, я больше не собираюсь тебе надоедать. Когда тебе самой захочется, можешь написать мне. Я всегда буду счастлива получить от тебя весточку, хотя совершенно ясно, что про тебя нельзя сказать того же Я только хочу, чтобы ты знала, Талли, — мне очень грустно от всего того, что с тобой происходит, и я хочу тебе как-нибудь помочь. Я считаю, мы обе должны поддерживать связь, но вижу, что ты решила избавиться от старых друзей и стать другим человеком, и мне очень жаль, что это так, Талли, потому что я очень любила тебя — такую, какой ты была раньше.

Ну, вот и все. Пока.

С любовью, Джулия.


Талли перечла письмо трижды, отложила его в сторону и закинула голову на спинку дивана. «Не от старых друзей, Джул, — думала Талли. — Не от всех старых друзей. Только от тебя».


В середине декабря в «Каса» зашла сияющая Шейки. При первом же взгляде на ее лицо Талли уже знала все. Она закатила глаза.

— Ну давай, кто из семьи Джека заболел на этот раз?

— Дядя, — счастливым голосом сказала Шейки. — Смертельно болен.

— Шейк, только, пожалуйста, не начинай петь, ведь через две недели ты опять будешь плакать.

— О, Талли, перестань! — вскричала Шейки. — Вечно ты отравишь все удовольствие.

В эти дни Джереми пригласил Талли поехать с ним на Рождество в Нью-Йорк. Талли долго не могла поверить, что это всерьез, а когда поверила, то первая ее мысль была не о Нью-Йорке, а о том, что она сможет убраться подальше от необходимости наблюдать радость Шейки.

Но уехать — значило сказать Робину. Эго значило объяснить ему, если только он захочет выслушать: то, что дает ей Джереми Мэйси, не смогут дать даже три Робина.


Джек Пэндел и Шейки пришли в «Каса Дель Сол» за неделю до Рождества. Талли подавала им. Шейки липла к нему как банный лист, но Талли показалось, что тот всего лишь развлекается. «Боже, надо уносить отсюда ноги, — подумала Талли, подавая им мексиканский суп с фрикадельками. — Мне надо уехать в Нью-Йорк, я должна уехать, если я не уеду, мне придется бежать от ее воплей и стенаний, потому что очень скоро она познакомится с этим его взглядом «в чем дело?».

Когда она принесла суп, Джек обратил внимание, что Талли совершенно сознательно уклоняется от его взгляда.

— Как поживаешь? — спросил он.

— Великолепно, — ответила Талли как могла бодро и достала из кармашка фартука блокнот. — Что-нибудь еще?

— Да! — обрадовалась Шейки. — Я умираю от голода. Я закажу энчиладас[21] с сыром. Джек, а ты?

Джек все еще смотрел на Талли.

— Чем ты сейчас занимаешься? Учишься где-нибудь?

— Конечно, — ответила Талли. — Больше ничего?

Джек вручил Талли меню.

— Я съем копченой вырезки. Принеси три, пожалуйста: порции очень маленькие.

— Джек! Ты настоящий поросенок! — воскликнула Шейки. — Хрю-хрю! Ты так растолстеешь.

Талли, схватила меню и быстро ушла. Джек смотрел вслед.

Расплачиваясь, Джек оставил ей двадцатку на чай, хотя счет был всего на тридцать долларов.

— Скоро Рождество, — сказал он, пожимая плечами. Талли вздрогнула — этот жест она помнила еще по школе.

— Я не могу принять такие чаевые, — мямлила она. — Нет, правда.

— Счастливого Рождества, Талли, — сказал он. — Надеюсь, ты повеселишься на славу.

«Черт бы тебя побрал, — бессильно подумала Талли. — Черт бы тебя побрал».

После их ухода, убирая столик, Талли обнаружила, что Джек забыл бумажник. Она выбежала на автомобильную стоянку, но их уже не было.

— Он вернется за ним, — вслух сказала Талли, все еще стоя на улице. «Ничего страшного, — подумала она, и ее зубы начали стучать. — Я могла бы заглянуть в его бумажник!» Она сунула бумажник в карман фартука и обхватила себя руками. «Нет, Талли Мейкер, это будет неправильно», — подумала она, а зубы ее продолжали стучать.

Талли заперлась в ванной, села на унитаз, несколько секунд потратив на то, чтобы унять дыхание, а потом полезла в карман фартука. Она поднесла бумажник к носу, понюхала его — от него пахло кожей, немного кокосом и поло. Перед ней вдруг возник образ Джека: высокий, сильный, волосы, как белый песок, и очень серьезный. В бумажнике она нашла пару кредитных карточек, 60 долларов, фотографию, сделанную на выпускном вечере, где он был снят с Шейки. Она просмотрела все отделения бумажника и нашла дюжину визиток и квитанций. Там было множество сложенных в несколько раз клочков бумаги с нацарапанными на них телефонами.

Одна бумажка показалась ей особенно затертой. Талли развернула ее, и прочла: «За Дж. П. я оставляю первую партию в софтбол и первое место в своем сердце».

Именно эти слова Тони Мандолини показал тогда Талли в «Ежегоднике Топикской школы 1979 года», когда спросил ее: «Кто такой Дж. П.?»

Талли аккуратно свернула клочок бумаги. Она знала, что он был вырван из раздела Прощальное слово старшеклассников, хотя никогда не открывала журнал и тем более не читала этот раздел. Она думала сейчас о том же, о чем подумала, когда мистер Мандолини показал ей эту запись: «Почему за ним? Почему она оставляет первую игру в софтбол за ним? Ведь только со мной она играла в софтбол в Шанга-парке».

Талли закрыла бумажник, подошла к раковине, ополоснула лицо ледяной водой и вышла из ванной. Она поторопилась отдать бумажник Донне, старшей официантке, и та убрала его в стол. Джек пришел часом позже. Она видела, как он забрал бумажник, поблагодарил Донну, и потом его взгляд пересек весь зал и нашел Талли. Она быстро опустила голову, но он стоял до тех пор, пока она не подняла глаза. Перехватив ее взгляд, он приветственно поднял руку.


В следующую пятницу Джереми зашел за Талли к концу рабочего дня. В «Каса Дель Сол» опять сидели Джек и Шейки и уже доедали свои фаджитас. Талли представила всех друг другу, и Джек поинтересовался, не пойдут ли Джереми с Талли с ними вместе куда-нибудь выпить.

— Да нет, мы не можем, — пробормотала Талли.

— С удовольствием, — сказал Джереми.

Они пошли в «Ма Гу». Шейки без остановки болтала, снимая напряжение с Талли и забавляя Джереми. После второй порции выпивки они прислушались к музыке. Заиграли «Би Джиз» — «Оставайся живым».

— О, это как привет из прошлого. Привкус последних школьных лет, — сказала Шейки. — Тебе нравятся «Би Джиз», Джек?

— Не очень, — сказал Джек. — Я люблю «Пинк Флойд».

Шейки запела из «Как удобно быть глухим» — «Уже нет боли, ты утопаешь в прошлом…»

— Моя любимая песня, — сказал Джек.

«И моя тоже», — подумала Талли и быстро-быстро опустила глаза к стакану с пивом.

— Эта и еще «Как жаль, что тебя здесь нет», — продолжал Джек.

Талли углубилась в изучение стакана.

— Ну правильно! — воскликнула Шейки и взъерошила ему волосы. — Ты ведь считаешь, что «Пинк Флойд» были; есть и будут всегда.

— Уверен в этом. — Джек улыбнулся, поймав быстрый взгляд Талли.

— Вы все учились в одной школе? — спросил Джереми. Все трое уставились на него — двадцатилетние дети смотрели на тридцатипятилетнего мужчину.

— Да, учились, — ответил Джек.

— Класс, — сказал Джереми. — Ну и как вам было в школе?

— Классно, — ответила Талли, и все засмеялись.

— Вы все были друзьями? — продолжал давить ей на психику Джереми.

Шейки хихикнула.

— Ну, дружили слишком сильно сказано для наших отношений.

Она завлекательно улыбнулась и положила руку Джеку на колено. Потом посмотрела на Талли.

— Наверное, Джек знал немного Талли, разве нет, Талл?

— Конечно, Шейки. — Талли внимательно разглядывала кромку стакана.

Джек смотрел на Талли. Талли смотрела на пиво. Джереми смотрел на Талли и Джека, и Шейки тоже.

Джереми повернулся к Джеку.

— И какой же Талли была в школе?

Джек следил, как Талли ногтями соскребает пятна со стола.

— Я думаю, она была очень способной, — сказал он неохотно. — Очень способной. Способней, чем кто бы то ни было.

— Правда? — Джереми засиял.

— Она! — воскликнула Шейки.

— Я? — переспросила Талли не без удовольствия.

— Ты, — подтвердил Джек.

— Откуда ты знаешь? — потребовала ответа Шейки.

— Она что, хорошо училась? — спросил Джереми.

— Да нет, — ответил Джек, игнорируя вопрос Шейки. — В школе она училась ужасно. Вечно прогуливала уроки. Она училась танцевать и совсем забыла про школу, правда, Талли?

Талли, обескураженная поворотом беседы, рылась в сумочке, ища сигареты и забыв, что с лета не курит.

Джереми сменил тему.

— Ну, расскажите мне, ребята, про свой выпускной год в школе.

Талли встала так резко, что уронила стул. Она извинилась перед Шейки и Джеком за то, что вынуждена покинуть их.


— Джереми, я не могу поехать с тобой в Нью-Йорк, — сказала она ему той же ночью. Он страшно огорчился, некоторое время не хотел даже смотреть на нее. Но Талли не думала о нем в эту минуту. И зачем она пошла в бар с Шейки и Джеком?

Наконец Джереми заговорил.

— Почему, Талли?

— Потому что я не могу сказать Робину.

— Почему?

— Потому что не хочу сделать ему больно.

— Но, Талли, я же знаю, — сказал он. — Я знаю, и мне больно.

— Ну так зачем делать больно двоим? — угрюмо сказала она.

— Талли, мне казалось, что ты не любишь его.

Она вздохнула.

— Джереми, я не хочу, чтобы ему было плохо.

Она попробовала отвлечь его ласками, но он встал из постели, надел трусы и джинсы и стал ходить по комнате.

— Талли, я слишком стар для этого, — сказал он, — правда.

Она надела футболку и села в постели.

— Слишком стар для чего?

Он повысил голос.

— Для этого!

Она широко раскрыла глаза. Он чуть сбавил тон.

— Для того, чтобы ты морочила мне голову.

— Джереми, успокойся. И не кричи на меня в моем собственном доме.

— Извини, — сказал он еще тише.

— Джереми, я ничего от тебя не скрывала. Ты все знаешь о Робине, а он не знает о тебе ничего. Так кому же морочат голову? А?

Джереми продолжал мерить шагами комнату. Потом встал перед ней.

— Талли, как ты относишься ко мне?

— Джереми, ты мне очень нравишься.

— Ты могла бы порвать с Робином и встречаться только со мной?

Талли изучала простыню, которой была укрыта.

— Талли?

— Джереми! — взмолилась она. — Подожди! Я знаю тебя всего каких-то два месяца. Ты начал у меня оставаться со Дня Благодарения, а сейчас еще даже не Рождество! Дай мне немного времени, ладно?

— Да, я знаю, знаю, — сказал Джереми. — Но мне кажется, мы с тобой прошли очень большой путь — я имею в виду чувства. Во всяком случае, я его прошел и, надеюсь, ты тоже. Мне нравится наша близость. Мне нравится наша эмоциональная честность. Я не хочу потерять это.

Она ничего не сказала, только покачала головой.

— О Джереми, Джереми. — Она посмотрела на него. — Джереми, ты не знаешь обо мне ничего, ничего. — «И я бы хотела, чтобы так и оставалось». — О каком большом чувстве ты говоришь? Ты хочешь сказать, что нам хорошо в постели?

— Я знаю о тебе главное, Натали Мейкер, — нежно сказал он, садясь рядом и беря ее руки в свои. — Ты — сирота и ведешь себя соответственно. Ты не встретила пока человека, которого могла бы любить. У тебя доброе сердце. Ты читаешь Курта Воннегута и Стивена Кинга. «Бедные люди» и «Великий Гэтсби» — твои любимые книги, хотя, может быть, в обратном порядке. Ты любишь Эдну Винсент Миллэй, ты любишь белые гвоздики и любишь танцевать. Ты веришь в Бога. Что еще мне нужно знать о тебе?

— Ничего, — сказала Талли. — Абсолютно ничего.

Джереми нагнулся, положил голову на руки Талли и тихо сказал:

— Талли, как можно продолжать отношения, если мы не договоримся о них? Без такого договора не может быть никаких отношений. Пожалуйста, Талли, впусти меня в свою жизнь.

Она закрыла глаза и чуть застонала. Договор. Талли никогда и не думала ни о каком договоре. «Так, значит, вот что происходит, когда становишься взрослой? — подумала она. — Когда мы были детьми, нам не нужно было никакого договора. Мы были вместе, мы были друзьями, потому что хотели быть вместе. Мы хотели быть друзьями. И когда мы были детьми и не хотели с кем-то дружить, мы просто переставали дружить, и все было ясно. А теперь… теперь появился секс. Но с Робином тоже был секс, однако мы никогда не говорили о договоре. И почему-то так мне нравилось больше».

* * *

Джереми улетел в Нью-Йорк без Талли. Она провела Рождество у Робина. Они купили огромную елку и щедро увешали ее игрушками. В Сочельник сидели у горящего камина и смотрели по телевизору «Рождественскую сказку». Утром занимались любовью и рассматривали подарки. Талли купила Робину носки, одеколон и теплый свитер, конечно же, от «Де Марко и сыновей». Он купил Талли ожерелье с золотой, украшенной двумя рубинами пластинкой, на которой было выгравировано ее имя «Талли».

Она глубоко вздохнула, но все-таки надела колье. Еще одна вещь в ящик. Еще одна вещь, которую нужно прятать.

Талли приготовила индейку — «такую же огромную, как елка», сказал Робин. Утром они успели одеться как раз вовремя, чтобы прилично встретить братьев Робина с их спутницами. Индейка с жареным картофелем, политым соусом, имела большой успех. Потом они заводили музыку, дарили друг другу подарки, разговаривали, смотрели телевизор. Когда братья ушли, Талли и Робин занялись любовью на ковре у камина.

Талли оставалась у Робина всю неделю от Рождества до Нового года, и все семь дней они доедали индейку. Она даже делала с ней сандвичи Робину и себе на работу, и Робин принял ее за телятину. Наконец, уже после Нового года, последний окорочок индейки она выбросила вместе с осыпавшейся елкой.

В новом году Шейки пригласила их к себе домой.

— Джек уже уехал? — спросила Талли.

Шейки надулась.

— Талли, не будь такой вредной, хорошо? Еще нет.

— Хорошо, Шейк. Извини, но я не смогу прийти к тебе. Ладно?

— О-о! Ну почему?

«Потому что я была на одной из твоих вечеринок два года назад, — подумала Талли. — Два года назад, когда я пела Робину «Как жаль, что тебя здесь нет» и пыталась вычислить, что чувствует твой Джек к моей лучшей подруге».

— Потому что брат Робина, Брюс, пригласил нас к себе на ферму, и мы обещали приехать.

Талли только отчасти лгала. Они напросились к Брюсу, пили там шампанское и эг-ног и всю ночь играли в шарады. Талли продемонстрировала всем новое колье. В полночь, когда Робин поцеловал ее, она пропела ему «Доброе старое время».

Через несколько минут после того, как наступил Новый год, Робин наклонился к Талли и сказал:

— Талли, может быть, ты позвонишь матери и поздравишь ее с Новым годом?

Улыбка у Талли испарилась.

— Моя мать не отмечает праздников.

— И все-таки, Талли…

— И все-таки Талли не станет этого делать, — отрубила она. — Ты понял, Робин? Я только разбужу ее.

— Талли, ты не говорила с ней полтора года. Новый год — подходящее время, чтобы загладить вину. Тебе не кажется?

— Робин, я только разбужу ее, — повторила Талли.

— Она — твоя мать, Талли…

— Я в этом не виновата.

Он не прореагировал на ее замечание.

— Ты даже не знаешь, что с ней.

Талли сделала глубокий вдох.

— Робин, прошу тебя. — Она улыбнулась. — Давай попробуем повеселиться. Мы можем поговорить о моей матери завтра. Лучше давай потанцуем.

глава восьмая

ХЕДДА МЕЙКЕР

Август 1941 года

1

Хедда Мейкер, в девичестве Раст, родилась в 92 году у жены фермера, занимавшегося свиноводством к северу от Оклахома-Сити. Родители Хедцы, Билл и Марта Раст, поженились в 1936-м, и у них все еще не было детей, когда в августе 1941-го Билла призвали на срочную службу. Марта родила девочку весом в четыре фунта и четырнадцать унций на пять недель раньше срока — 6 августа 1942-го года. Когда ее муж в 1945-м вернулся с Тихого океана и его встретили не только жена, но еще и трехлетняя дочь, он обнаружил что даже война с японцами не смогла выбить из его головы умения считать до девяти.

Он бил Марту так, что она была на волосок от смерти, и, пока бил, называл ее шлюхой. И все это время маленькая

Хедда бегала вокруг дивана и смотрела на них. Избив жену, Билл Раст вышвырнул обеих из дома.

Марта, с переломанным носом, с тремя кровоточащими ранами во рту, кое-как добралась до ближайшей больницы, где ее доброжелательно встретили и заботливо лечили. Хедду поместили в детскую палату. Хедда была толстой, угрюмой, замкнутой; она мало говорила и большую часть времени проводила одна.

Марта пробыла в больнице трое суток и после этого сбежала, не дождавшись выписки, не оставив адреса и бросив дочь.

Сердобольные сестры попытались объяснить Хедде, что мама ушла ненадолго, но по мрачному лицу девочки поняли, что та обо всем догадалась. С трудом удалось вытянуть из нее, что папа разводит свиней, а фамилия его «Уаст». Обзвонив тридцать пять свиноводческих ферм в окрестностях, сестры наконец отыскали ферму Раста. Одна из них повезла Хедду к отцу.

Билл Раст, вперив взгляд в ребенка своей жены, стиснул кулаки и буркнул какие-то слова благодарности. Сестра покинула ферму в страшной спешке.

Маленькая Хедда осталась лицом к лицу с человеком, который пытался убить ее мать. Он мерил ее тяжелым взглядом. Она посмотрела на него и сделала единственное, на что была способна в свои три года, — громко закричала и помчалась прочь от дома. Он побежал за ней, поймал, она укусила его, и тогда он так ударил ее, что она потеряла сознание.

После этого Билл Раст принес девочку в дом и оставил у себя.

Он кормил ее, но и только. Целый день Билл обходил луга и стойла, а потом одевался и куда-то уезжал. Несколько раз он не возвращался до самого утра, и тогда заледеневшая от страха Хедда всю ночь ползала по полу за дверью своей комнаты.

Билл аннулировал свой первый брак и, когда Хедде было шесть лет, женился на другой женщине. Сара запомнилась Хедде своей грузностью и неприятным запахом. У Сары была пятнадцатилетняя дочь Лена — слаборазвитая девица, которая очень смешно разговаривала. И хотя Лена обычно составляла Хедде компанию, ее страшно раздражали скудоумие и замедленная речь девушки, и Хедда старалась держаться от нее как можно дальше.

Через несколько лет Сара обнаружила, что Хедда не умеет ни читать, ни писать. Так Хедду отправили в школу.

Она провела в школе семь лет, отмеченных тяжкими страданиями и постоянным непониманием окружающих. Дважды ее отправляли домой за драки.

К пятнадцати годам Хедда стала высокой крупной девушкой, в ней чувствовались изрядная сила и крепкое здоровье. У нее были зеленые глаза, чистая кожа и длинные светло-каштановые волосы. И вот когда Хедде исполнилось пятнадцать, как-то ночью она поднялась с постели, упаковала в небольшую сумку то немногое, что считала своим, взяла двести долларов из тайника Билла Раста — небольшого углубления под полом — и ушла.

Так как она была плохо знакома с географией страны, не ведала, что позади нее находится Техас, а впереди — Канзас, то предоставила судьбе выбрать направление дальнейшей ее жизни и пошла прямо, держась правой стороны дороги. Она прошагала восемь миль, когда ее подобрал водитель грузовика. Через десять часов он ссадил ее на Топикском бульваре, и первый человек, к которому она обратилась, зайдя в аптеку выпить содовой, был Генри Мейкер.

Генри было двадцать два года, он только что продвинулся по службе и занял должность заместителя начальника отдела на городской фабрике переработки мусора. Оглядев бездомную девушку с сумкой на спине, он подумал, что переспать с ней проще простого. У нее было хорошее, сильное тело, но она казалась очень застенчивой.


Генри подыскал ей работу на фабрике — наполнять пластиковые бутылки раствором для обработки сточных вод. К первому января 1981 года Хедда выполняла эту работу уже двадцать четыре года. Генри также нашел ей комнату за два доллара в неделю. Она прожила в ней месяц, а потом переехала к нему.


Зеленые глаза Хедды обрели свет, а ее жизнь — некоторую стабильность.

Генри Мейкер был высок и красив, — по ее понятиям, он был также неплохо обеспечен и образован. Всю свою жизнь до встречи с ним Хедда каждое воскресенье распевала в церкви баптистские псалмы, но теперь ее Богом стал Генри. Первые годы их совместной жизни омрачались лишь ее страстным желанием всегда и всюду быть рядом с ним. Из небольшой двухкомнатной квартирки на северной окраине он вез ее каждое утро на работу. Они вместе обедали в фабричной столовой. Вместе ехали домой. Она научилась готовить только для того, чтобы готовить ему. Она научилась шить, читать и заниматься любовью — и все только для него. Она пела, когда шла к нему, и светилась, когда была рядом с ним.

На своей свадьбе в июне 59-го Хедда была очень красивой. Даже мировой судья отметил это. За месяц до свадьбы она написала Биллу Расту и пригласила его на свадьбу, вложив в письмо чек на двести долларов. Он не ответил на письмо, не приехал, однако чек принял и получил по нему деньги.

Зато приехала Лена со своим мужем Чарли — довольно сомнительной личностью, безработным водопроводчиком. На свадьбу он явился в голубой фланелевой рубашке — во время брачной церемонии она выбилась из брюк, обнажив огромный нависающий над брючным ремнем живот, свидетельствующий о чрезмерном пристрастии к пиву. Лене и Чарли городок понравился, Чарли подыскал себе постоянную работу, и они остались.

Медовый месяц Генри и Хедда провели в Техасе, и ездили туда еще два года подряд — в 60-м и 61-м.

Первые несколько лет прошли безоблачно. На деньги, которые скопил Генри, они купили собственный дом. Он казался Хедде таким большим — выкрашенный голубой краской дом на Гроув-стрит — и достался им совсем дешево, а вдобавок во дворе был огромный курятник, и Хедда, чтобы ее Генри мог есть на завтрак свежие яйца, завела птицу.

В 60-м Генри стал начальником отдела. Правда, его рабочий день удлинился. Каждый день после работы Хедда бежала домой, чтобы успеть приготовить ужин к приходу усталого и голодного мужа.

Генри Мейкер был ее единственным мужчиной и вообще единственным в целом мире человеком, кого Хедда любила; поэтому, когда в 60-м она узнала, что беременна, ей показалось, что жизнь ее кончилась.

Что произошло когда-то между ее отцом и матерью, Хедда почти не понимала и, собственно, не особенно пыталась осмыслить эти события, но помнила одно: когда Билл Раст узнал, что у Марты есть ребенок, он избил жену до полусмерти на глазах у Хедды и затем выбросил обеих на улицу.

И была убеждена, что причина — именно ребенок; то есть она сама.

Именно это намертво запечатлелось в сознании Хедцы, когда ее мать исчезла. Мама предпочла уйти и не видеть каждый божий день ту, которая напоминала о ее грехе.

А Билл Раст, хотя и оставил Хедду у себя, за двенадцать лет ни разу ее не обнял, не поцеловал, не сказал доброго слова. Между ними навсегда пролегло гробовое молчание, и Хедда только и думала, как бы сбежать от него, уверенная, что он будет рад от нее избавиться. Ей даже в голову не приходило, каких душевных усилий стоило угрюмому фермеру вырастить ребенка своей беспутной жены.

И вот теперь Хедда была беременна. Ей очень хотелось, чтобы ее жизнь сложилась лучше, чем у матери; поэтому однажды она отпросилась с работы и поехала к доктору, куда-то в Вичиту, где в очереди с проститутками, избавлявшимися от последствий своего прибыльного бизнеса ей сделали кровавый, на скорую руку, аборт. Она вернулась домой, приготовила Генри ужин, а вечером у нее открылось кровотечение. Генри помчался с ней в государственную больницу, и врач тихо сообщил ему, что аборты в Соединенных Штатах Америки запрещены и что в результате такого аборта Генри легко мог остаться вдовцом.

Мейкер ничего не говорил жене, пока ей не стало лучше. Когда Хедда стала поправляться, он усадил ее перед собой и ясно дал понять, что, несмотря на то, что он очень любит ее, у него не останется другого выбора, как уйти, если она еще когда-нибудь выкинет такое.

В мае 60-го Хедда обнаружила, что опять беременна, и опять ее стали мучить сомнения, хотя муж очень обрадовался, когда узнал об этом. 19 января 61-го года Хедда в тяжелых родах разрешилась Натали Анной весом в шесть фунтов десять унций и ростом в восемнадцать дюймов.

Натали была тихой спокойной девочкой, и Хедда, которой пришлось оставить работу, оставляла ее одну на втором этаже, лишь изредка забегая проведать дочь. Все остальное время Хедда сидела в гостиной и пустыми глазами смотрела в стену.

Хедда кормила Натали грудью только три месяца, а затем стала давать ей цельное молоко, наняла няню и вернулась на работу, невзирая на яростные протесты Генри. Но Генри видел, что маленькая Натали не возражает — вообще-то малышка казалась даже счастливее на руках у няни и под ее опекой.

Хедда ощутила настоящую тревогу, когда ее муж посмотрел на Натали — пухленькую, ползающую по полу девятимесячную девочку — взглядом, в котором Хедда прочла преклонение — на жену он никогда так не смотрел.

Генри только что вернулся с работы; он промчался мимо жены и подхватил на руки дочку; и вот тогда-то, первый раз в жизни, Хедду опалила ревность, а вместе с ней страшная, не знающая жалости ненависть. До этого момента она знала только любовь к Генри, но даже ее любовь к нему не была такой сильной, как это страшное темное чувство, камнем легшее ей на сердце, когда она увидела нежно воркующих мужа и дочку.

Хедда опять забеременела, когда Натали было около года, и на этот раз Генри надеялся на мальчика. Хедда также надеялась, что будет мальчик, рассчитывая, что тогда безумная любовь Генри к единственной дочери поостынет. В ноябре 62-го на свет появился Джонни Мейкер, и Натали поблекла в глазах отца, который теперь смотрел только на сына.

Хедде эта победа казалась незначительной, так как теперь всю любовь и привязанность Генри изливал на своего маленького мальчика. Хедда стискивала зубы и хрустела пальцами, выжидая, когда придет ее время. Она нянчилась с Джонни гораздо дольше, чем с Натали, потому что так захотел Генри. Натали слонялась по дому, играла на улице или ходила на прогулку с няней, а Хедда все это время сидела с Джонни. В восемь месяцев малыш начал ползать, и тогда же Хедда отняла его от груди, а через несколько дней Генри на фабрику позвонила няня и, рыдая, сказала, что маленький Джонни лежит в своей кроватке и не дышит.


«Внезапная смерть в грудном возрасте» — гласила запись в медицинском свидетельстве. Врач удивился, что это случилось с таким большим ребенком.

— Обычно внезапная смерть наступает, когда ребенок еще очень мал и не научился правильно дышать.

— И в каком возрасте это обычно бывает? — спросил Генри.

— Не старше десяти недель, — ответил доктор.

Джонни похоронили на кладбище Вудлон, и Генри Мейкер ходил туда каждое воскресенье, чтобы поговорить со своим сыном.

Натали он напрочь забыл. Генри ходил на работу, в остальное время грустил, а Хедда всеми средствами старалась сделать его жизнь как можно удобнее.

Когда Натали исполнилось четыре, няню рассчитали. Генри засомневался, не опасно ли оставлять такого маленького ребенка без присмотра, но Хедда переубедила его:

— Меня с трех лет оставляли одну. Натали уже четыре. Ничего с ней не случится. Она уже очень большая девочка.

Летом Натали гуляла во дворе вместе с курами, а зимой сидела в доме. Она смотрела телевизор, играла и разговаривала со своими куклами. Иногда бродила по улице и не приходила домой до тех пор, пока Генри и Хедда не возвращались с работы.

Каждый раз, когда Натали не оказывалось дома, Хедда надеялась, что она потеряется или ее кто-нибудь подберет и захочет оставить у себя.

Но полиция неизменно доставляла ее обратно, неодобрительно посматривая на Хедду и Генри. Через некоторое время Анджела Мартинес и Линн Мандолини стали оставлять Натали у себя и приводить ее домой только по вечерам. Хедду это устраивало, но ей не нравились неодобрительные взгляды, которые они бросали на нее и мужа. «Это вас не касается! — хотелось ей закричать. — Я хожу в церковь. Я — добрая христианка».

В сентябре 65-го Хедда забеременела в четвертый раз. Она была просто убита этим известием, а муж, наоборот, сиял. Хедда перестала есть, начала курить и ежедневно три месяца подряд пила «Южный отдых». Но, вопреки всем ее усилиям, Генри Мейкер-младший, семифунтовый здоровячок, появился на свет 2 июня 66-го года, за три дня до годовщины смерти Джонни.

Генри нанял ребенку постоянную няню, поставил ей кровать в его комнате и наказал не спускать с мальчика глаз. Хэнку удалось прожить первый год, а затем и второй. Он начал говорить, и первым его словом было «Тави» — так он окрестил старшую сестренку. Когда Дженнифер услышала, как ее называет Хэнк, она засмеялась и тоже назвала Натали «Тави», потом так же в шутку «Талли», но имя прижилось.

С того времени, как Хедда забеременела Талли и Генри запретил ей делать аборт, она знала, что Генри Мейкер уйдет от нее — это лишь вопрос времени. Она не сожалела о том, что сделала для того, чтобы перехитрить судьбу. Генри Мейкер прожил с нею еще девять лет, но 20 июля 68-го года он ушел.

Хедда была уничтожена, но не удивлена, хотя нет, она была удивлена — тем, что он так долго медлил. Длительность их брака она относила исключительно на счет собственных сверхчеловеческих усилий.

Хедда продолжала работать, но содержать такой большой дом и оплачивать счета стало слишком тяжело. И все- таки от одной заботы она была избавлена: о Талли можно было не думать. Талли позаботилась о себе сама.

Как-то на работе Хедда услышала о социальной программе штата Канзас; — штат платил по пять долларов в день за каждого взятого под опеку ребенка до двенадцати лет. «Это выход», — подумала Хедда. И взяла на воспитание Билли Бэйнса. Игнорировать его, как Талли, было трудно. Представители социальной службы приходили каждые два месяца и задавали вопросы и ей, и ребенку. Билли Бэйнс определенно не выглядел счастливым. Поэтому через некоторое время его забрали, и тогда Хедда попросила Лену и Чарли пожить у нее. Если посмотреть на это оптимистически, то можно сказать, что тут было поровну и хорошего, и плохого, но, как бы там ни было, вскоре Чарли, будучи безбожно пьян, умер от обширного инфаркта. После него осталась страховка, которая оказалась большим подспорьем при оплате счетов за дом. От Лены в доме не было никакого проку — сводная сестра Хедды во многом и сама была ребенком, причем трудным. У нее было плохо столовой, она была почти слепа, никогда не помогала по дому, а просто сидела где-нибудь или целый день болтала с соседками.

Многие годы чувства Хедды к Талли колебались от полного безразличия до неконтролируемой злобы. Талли иногда бывала такая надоедливая! Такая недисциплинированная! Уходила из дома, могла не возвращаться по нескольку дней, прогуливала школу, плохо ела. И никогда не разговаривала, что в принципе должно было быть просто подарком для Хедды, которой нечего было сказать дочери. Однако затравленное молчание Талли частенько действовало матери на нервы. К тому же Талли не верила в Бога. И еще эта история с Чарли в 73-м… Хедда тогда просто умыла руки, но когда Чарли умер, Хедда была втайне рада. После этого она даже несколько раз брала с собой в церковь дочь, но Талли стала еще молчаливее, чем когда-либо, и Хедда перестала, просто перестала стараться быть хорошей.

Хедда так много и так тяжело работала, что у нее не оставалось сил на родительские собрания в школе, на приготовление ужина, на дочь. Несколько дней в неделю Талли оставалась у Дженнифер, и несколько дней — у Джулии. И Хедда считала, что это нормально. В те дни, когда Хедда так не считала, она объясняла это Талли с помощью ремня и неделями не разрешала ей выходить из дома.

Потом был этот дурацкий случай, когда Талли танцевала, потом презервативы. Хедда для порядка наказала дочь, но в душе ей было безразлично, чем занимается Талли.

Хедда вставала в шесть утра, в восемь она уже была на фабрике, до которой добираться приходилось через весь город, и работала до половины шестого. Когда у нее были силы, она работала сверхурочно. Приходила домой, быстро готовила ужин или съедала то, что готовила Талли, и садилась к телевизору. Каждый вечер она засыпала на диване в гостиной, и Талли, если была дома, будила ее и отправляла в постель. После того, как Генри ушел, Хедда больше не встречалась с мужчинами, никогда никуда не ходила ни с Леной, ни с кем-нибудь с работы, ни с Талли. Хедде было тридцать шесть, когда от девушки по имени Гейл она узнала, что Талли крутит с каким-то парнем, и вне себя от ярости обрушилась на дочь. И когда Талли встала перед ней с пистолетом в руках, Хедда увидела у дочери точно такой же взгляд, какой был у Билла Раста, когда тот избивал Марту.

Талли ушла, и Хедда оказалась в полной изоляции. Сначала она думала, что Талли вернется, но дни превратились в месяцы, из месяцев сложился год, и ей пришлось поверить, что дочь не вернется никогда. Теперь Хедда, засыпая на диване, просыпалась там же — никто не приходил, чтобы поднять ее. Лена вязала, готовила и немного шила, сидела на крыльце и смотрела на улицу, и вдруг в один прекрасный день объявила пришедшей с работы Хедде, что встретила мужчину и они «собираюца» пожениться.

— Ты встретила мужчину? Но где ты могла с ним познакомиться? — спросила Хедда. — Ты же никуда не выходишь.

— Мне и не нужно было выходить, — сказала Лена. — Он сам пришел. Он — наш почтальон.

И вот Лена и почтальон поженились, и сестра попросила Хедду уехать из дома. Из ее собственного дома, который перестал принадлежать ей уже много лет назад.

Хедда перебралась в комнатушку на северной окраине. Платить приходилось всего двадцать долларов в неделю. Зато до фабрики ей нужно было теперь пройти всего три здания.

Хедда работала, приходила домой и ставила ужин, приготовленный по рецепту из телевизионной программы, в духовку, садилась перед телевизором и вскоре засыпала. Но в субботние вечера Хедда садилась в автобус, который шел до «Карлоса О’Келли», а потом стал ходить до «Каса Дель Сол». Она узнала, где работает Талли, от Анджелы Мартинес, позвонив ей после многих месяцев ожидания возвращения Талли. Хедда узнала и о Дженнифер Мандолини. Как могла Талли не рассказать ей?!

Хедда выходила на Топикском бульваре и, встав на противоположной стороне улицы, ждала, когда Талли выйдет из кафе. Талли выходила после смены, и вид у нее был такой же замотанный, как у самой Хедды после работы. Иногда Талли шла домой пешком, иногда ехала на машине. Хедда смотрела, как Талли идет к голубому автомобилю Дженнифер, и замечала, что у нее худые ноги и короткие волосы. Хедда смотрела и вспоминала, как отец Дженнифер приехал однажды к ним домой и отдал Талли ключи от машины. Талли было запротестовала, но он только сказал: «Этого хотела она», — и Талли взяла ключи. Хедда тогда удивилась, но не настолько, чтобы расспрашивать дочь.

Хедда смотрела, стоя напротив «Каса Дель Сол», как Талли садится в машину и несколько минут сидит там, а потом уезжает. Когда Талли работала у Карлоса, она шла пешком к себе в трейлер или отвозила домой какую-то светловолосую девушку. Из «Каса» Талли иногда выходила с мужчиной. Он садился в красивый красный автомобиль, а Талли садилась в свой. Совсем недавно рядом с дочерью появился еще один, но у него был всего лишь обычный помятый «форд».

Иногда Хедда тайком шла за Талли до самого трейлера и, гуляя по другой стороне Канзас-авеню, наблюдала за ней. Когда Талли задергивала занавески, Хедда садилась в автобус и ехала домой.

В канун Рождества 80-го года Хед да взяла сверхурочную работу: запечатывать коробки с химическим раствором для обработки сточных вод, по двадцать бутылок в коробке — так удобнее использовать их в небольших помещениях. Поздно ночью она пошла домой, поставила в духовку цыпленка, задремала и проснулась от запаха горелой птицы. Рождество она провела совершенно одна — в первый раз в жизни. Как обычно, без елки. В Новый год, опять одна, она в полночь заснула на диване. В первый день нового года она отработала две смены. Первого января 81-го года, за восемнадцать дней до дня рождения Талли, Хедда обедала в заводской столовой. Она наклонилась поднять упавшую на пол салфетку и вдруг чуть не упала со стула от резкой боли в правом глазу. Хедда встала, сделала несколько шагов, но боль пронзила ее снова, и она рухнула на пол. Она закрыла глаза и увидела черноту, потом открыла глаза и снова увидела черноту, и последней ее мыслью было: «Талли».

2

— Талли! К телефону! — крикнула Донна. На часах было пять тридцать.

Талли подошла к телефону. «Мужчина, — успела шепнуть Донна. — Очень серьезный голос».

Никто никогда не звонил ей на работу, кроме Шейки. «Что могло случиться?» — подумала Талли, поднимая трубку.

— Слушаю.

— Это Натали Мейкер?

— Да.

— Талли, это доктор Рубен из городской больницы.

— Слушаю.

— Талли, у меня плохие новости о вашей матери.

Молчание.

— Талли, вы слушаете?

— Да.

— Мне очень жаль.

Молчание.

— Талли, у вашей матери инсульт. Сейчас она у нас, в палате интенсивной терапии. Мы не знаем, выживет ли она. Если выживет, то неизвестно, в каком она будет состоянии.

Молчание.

— Талли? Что с вами? Вам, должно быть, очень тяжело.

— Да.

— Вы можете приехать в больницу, подняться на второй этаж, назвать себя, и вам позволят повидать вашу мать. Хорошо?

— Да, — сказала Талли и повесила трубку.

— Талли? Ничего не случилось? — спросила Донна.

— Нет, — сказала Талли, вернулась к столикам и доработала смену.

После работы она пошла домой, приняла душ и сразу легла в кровать.


На следующее утро Талли поехала в больницу. Сестра проводила ее до палаты, и несколько минут Талли смотрела на мать.

— Можете посидеть рядом с ней, если хотите, — предложила сестра. — Не волнуйтесь, вы не побеспокоите ее.

Талли кивнула. Вскоре она ушла из больницы и поехала к Святому Марку.


Этим же вечером Джереми, прилетевший из Нью-Йорка, холодно досмотрел на Талли и сказал:

— Я звонил в «Каса Дель Сол». Донна сказала, что ты в больнице.

— Я прекрасно себя чувствую, — ответила Талли.

Джереми покачал головой.

— Я имел в виду совсем другое. Донна сказала, что ты пошла в больницу навестить мать.

— Да, — сказала Талли. — Она не очень хорошо себя чувствует.

— Талли! — закричал Джереми. — Ты говорила мне, что твоя мать умерла!

— Ах, да, — медленно проговорила Талли. Она посмотрела на него и пожала плечами. — Ну-у…

— Ну-у? Ну-у? Что это еще за «ну-у», черт возьми? Ты лгала мне, Талли?

— Ну, наверное, — сказала Талли, — моя мать все еще жива.

Джереми был страшно расстроен.

— Как ты могла обмануть меня в этом? Когда дело касается твоей родной матери. Ради Бога, почему?

— Вот как? А если бы я обманула тебя в чем-нибудь другом, это было бы нормально, да? — спросила Талли.

— Талли, ответь мне ради Господа Бога, почему ты сказала, что твоя мать умерла?

— Мы недостаточно близкие люди, — отозвалась Талли.

— Не сомневаюсь! — воскликнул он. — В чем еще ты меня обманула?

— Не знаю, — усталым голосом ответила она. — Я не могу ничего сейчас придумать. Но будь уверен, я тебе скажу, если вспомню.

— Как я могу тебе доверять, если ты лжешь мне, Талли?

— Если бы ты не задавал мне столько дурацких вопросов, мне не пришлось бы тебе лгать!

— Почему бы просто не сказать, что ты не хочешь говорить о том-то или о том-то?

— Да потому что это бесполезно! — закричала она. — Потому что у тебя тут же появится отвратительный сочувствующий взгляд и ты произнесешь: «Давай па-а-га-ва-ри-им» об этом. А я не хочу об этом «га-ва-а-ри-ить», черт побери!

Джереми долго молчал. Наконец уже спокойно спросил:

— Как она?

— У нее был удар, — ответила Талли тоже спокойнее.

— О Талли, — сказал Джереми, кладя руку ей на спину. — Мне так жаль.

Она отодвинулась от его руки.

— Все нормально. Я уверена, что она поправится.

Джереми внимательно смотрел на нее.

— Ох, — только и вымолвил он.

— Я уже говорила тебе, — сказала она, — что мы с матерью никогда не были близки.

— Я знаю, но ей плохо, Талли.

— Да.

Джереми притих на мгновение.

— Ты не хочешь говорить об этом?

— Нет.

— Почему?

— Потому что не хочу.

— Ты ходила навестить ее?

— Да, но она… не разговаривает.

— Ты не хочешь рассказать мне о ней?

— Джереми! Нечего рассказывать. Я ходила навестить ее. Она лежит в интенсивке, на ней уйма всяких трубок и проводов. Лицо бледное. Вот и все.

— Я не это имел в виду.

— Знаю.

Талли встала с дивана и, как ураган, помчалась на кухню. Через несколько минут она вернулась в гостиную и присела на край дивана.

— Джереми, послушай, ты мне правда очень нравишься, и нам хорошо вместе, и я, конечно же, хочу и дальше с тобой встречаться, но есть многое, о чем я не хочу разговаривать. Целая куча. Ты же все время спрашиваешь, каждый день, каждый раз, когда мы встречаемся, вопросы, вопросы, вопросы. Мы не говорим больше о книгах, о путешествиях, о Калифорнии, потому что ты постоянно наезжаешь на меня со своими вопросами. Поэтому я лгу или избегаю тебя, потому что я просто-не-хочу-об-этом-говорить! Ты должен уважать мое право на молчание, понимаешь?

Он сидел оглушенный.

— Талли, я думал, мы близкие люди.

— Да, довольно близкие. Но только потому, что мы спим вместе, я не собираюсь делать у тебя на глазах харакири, дабы удовлетворить твое любопытство.

Джереми был поражен.

— Я ведь хочу помочь тебе. Разве это невозможно?

— Помочь мне? Как? Таким способом? — Она сглотнула комок в горле. — Джереми, знаешь, как ты можешь мне помочь? Перестань все время задавать мне вопросы. Просто перестань.

— Почему мы не можем поговорить о том, что беспокоит тебя, причиняет тебе боль? Твоя боль станет моей и уже не покажется такой тяжелой, тебе станет легче. Разве не так? — сказал он.

— Джереми, Джереми, — Талли покачала головой. — Ты хочешь помочь? Дай мне другую жизнь. — Она опустила взгляд. — Да, дай мне другую жизнь. Жизнь, о которой я смогу с тобой разговаривать, жизнь, о которой я смогу поговорить с Шейки или с Робином, или с Джулией. А если не можешь, то хотя бы не расстраивай меня.

Они помолчали. Потом Джереми спросил:

— А Робин знает?

— Что знает? — резко бросила она, испугавшись, что он имеет в виду себя.

— Ну об этом, о твоей матери?

— Ну, мы знакомы уже два года. Он знает моих подруг. Кое-что он знает. Не много. Да и нечего особенно знать о моей матери. Мы — не близкие люди. Да не бывает людей, которые были бы близки со своими родителями, Джереми!

Джереми придвинулся ближе и погладил ее по голове.

— Ты ни с кем не близка, да, Талл?

— Что ты хочешь этим сказать? — спросила она, положив руку на горло. — Сейчас я так близка к тебе, что мне от этого не хватает кислорода.


Когда Талли рассказала Робину, что у Хедды удар, он сначала очень расстроился, а потом ужасно рассердился.

— Талли! Твоя мать в больнице! Она может умереть! Как ты можешь сидеть здесь со мной, есть, смеяться, шутить, зная, что над тобой нависло?

Он грохнул кулаком по столу.

— Робин, успокойся. Все нормально.

— Нет! Я не собираюсь успокаиваться! И вовсе это не нормально. Она — твоя мать. Может, пора прекратить эту войну?

Талли думала над его словами, откусывая кусочек лимонного пирога.

— Робин, я страшно жалею, что рассказала тебе. — Она вытерла губы. — Ты сегодня действуешь мне на нервы, и я хочу домой. Окажи мне любезность — отвези меня.

— Почему бы нам не поехать в больницу?

— Потому что я не живу в больнице. Я живу у себя дома и именно туда я поеду.

— И давно твоя мать больна?

Талли колебалась.

— Кажется, дней шесть. Попроси счет, пожалуйста.

— И сколько раз ты ходила к ней?

Она снова замешкалась с ответом.

— Она в коме, на ней много всяких трубок.

— Сколько?

— Уйма трубок. — Она покачала головой. — Может, полдюжины, может…

— ТАЛЛИ!

— Один раз, — сказала она.

— Один раз! — воскликнул он.

Талли поднялась и надела пальто.

— Робин! Я знаю, что тебе это трудно понять, но постарайся запомнить, что к тебе это не имеет никакого отношения. А сейчас отвези меня домой.

На улице было холодно, шел снег. Робин загородил дверь машины и тихо сказал:

— Талли, ты знаешь, как я к этому отношусь. Моя мать умерла внезапно.

— Да, спасибо, что заботишься обо мне. Но это была твоя мать, не знаю, повезет ли так же моей.

Робин замахнулся, чтобы ударить ее. Талли молча смотрела на него. Она не стала уворачиваться, не моргнула, не отступила назад. Когда он наконец опустил руку, она прошипела:

— Ты сошел с ума? Совсем спятил?

— Прости, прости, прости, — бормотал он. — Мне ужасно жаль, Талли, прости, пожалуйста.

Она отвернулась, но он схватил ее и повернул к себе лицом, стараясь удержать. Она попыталась его оттолкнуть, и его славное лицо оказалось так близко, что ей вдруг расхотелось бороться. Меньше всего на свете ей хотелось говорить о своей матери. И так же сильно ей не хотелось признаваться, что есть Джереми.

В конце концов они сели в автомобиль, и Талли всю дорогу смотрела прямо перед собой.

— Талли, посмотри на меня. Пожалуйста. Прости меня. Я ни разу в своей жизни никого не ударил и вряд ли когда-нибудь смогу. Я просто… Ты вывела меня из себя. — Она промолчала. Робин продолжал: — Что случилось, Талли Мейкер? Ты так отдалилась от меня в последнее время…

— В последнее время?

Он кивнул.

— Раньше до тебя можно было докричаться, — сказал он. — Ты была досягаема. Но теперь мы встречаемся все реже и реже, и я беспокоюсь. Я просто заболеваю, когда вижу, как ты холодна со своей матерью. Что бы там ни было, она — твоя мать.

Опять молчание.

Он подъехал к обочине и затормозил.

— Талли, пожалуйста, не бросай меня, — попросил Робин, дотрагиваясь до нее. — Пожалуйста.

Она вздохнула.

— Хорошо, Робин. Хорошо. Здесь слишком холодно. Отвези меня домой. Там мы поговорим.

В трейлере было чисто и тепло. Талли приготовила чай и примостилась рядом с Робином на диване. Она посмотрела в его серьезное лицо, дотронулась до гладкой смуглой кожи, до его рук, обхвативших чашку, и просто не смогла… Она не могла так поступить с ним, не хотела видеть, как он расстроится, и к тому же боялась, что, если Робин узнает про Джереми, он уйдет и никогда не вернется. Ей случалось видеть, как он увольняет людей в своем магазине — плохо работающих или неспособных, — видела как-то, как он вызвал полицию, когда какой-то парень украл у него два галстука. «Робин очень мягкий и уступчивый, — думала Талли, — но если встать у него на пути или предать его, он превращается в камень, и тогда от его податливости не останется и следа».

Талли совсем не была готова к разрыву. Вот он здесь, у нее на диване, и ждет, чтобы она поговорила с ним, подпустила к себе, доверилась ему. И она должна рассказать ему либо про Джереми, либо про свою мать.

Она позвала его в кухню.

— Робин, я расскажу тебе первое воспоминание маленькой Натали, — бесстрастно сказала она, засовывая в тостер пару английских булочек. — Ей было два года, была ночь. Натали тихо спала и вдруг проснулась. Проснулась оттого, что не могла дышать. Она попыталась закричать, — рассказывала Талли, доставая масло и виноградный джем, — но не могла. Она открыла глаза, но ничего не видела. Что-то было прижато к ее лицу. Она стала вырываться, отталкивать от себя это, но ничего не получалось. Она пыталась схватить это руками. Это оказалась подушка, она поняла на ощупь. Наконец движения ее стали медленными, ноги перестали дергаться, у нее закружилась голова и сознание стало уходить. Боли не было. Потом Натали услышала голос отца, словно бы издалека. Он звал ее и спрашивал, все ли в порядке. Подушку немедленно убрали. Натали вздохнула и закричала. Она увидела, как ее мать повернулась к отцу и стала ругать его, что он разбудил ребенка. Натали продолжала кричать, отец, подошел к ней и взял ее на руки.

Зрачки Робина расширились так, что шоколадная радужка исчезла. Они стояли, глядя друг на друга, и Робин выговорил: «Булки горят».

Талли выключила тостер как раз вовремя. Намазав булочки маслом и джемом и снова разлив по чашкам чай, она отнесла все это в гостиную. Они снова сели на диван.

— Талли, я не верю тебе.

Она пожала плечами.

— Конечно. И тем не менее это правда. К сожалению.

Робин отставил чашку.

— Талли! Матери не убивают своих детей.

— Она не убила Натали.

— Тебе приснилось.

Талли усмехнулась.

— Робин, тебя явно никогда не душили. Такое невозможно вообразить, тем более в двухлетнем возрасте. — Она отвернулась на секунду. — Вот позднее такое вполне может присниться..

Он встал с дивана и зашагал по комнате. Ей стало смешно. И почему все ее мужчины начинают расхаживать по комнате, стоит только завести серьезный разговор?

— Значит, из-за этого ты так плохо спишь?

— Думаю, что да.

— Я думал, это оттого, что…

— Нет, как правило, из-за этого, — резко сказала она. — Я не могу спать, вот и все.

Робин продолжал мерить шагами гостиную.

— Талли, зачем ей было душить тебя?

— Робин, откуда я знаю? Да какая, черт возьми, разница? Потому что ее саму бросила мать, потому что ее не любил отец, потому что она боялась, что наш отец любит нас слишком сильно. Какое мне дело, почему?

— Мне есть дело, — сказал Робин.

— С чего бы?

Он не ответил, и Талли сказала:

— Ты думаешь, если бы ты знал причину, то смог бы это понять?

— Во всяком случае, в этом был бы какой-то смысл.

— Смысл в том, что мать пыталась придушить своего маленького ребеночка? — Она засмеялась. — Замечательно!

Робин молчал.

— Ты сказала «нас».

— Нас?

— Да. Ты сказала она боялась, что отец любит нас слишком сильно. Кого вас? Тебя и твоего брата? Ты говорила, что тебе было пять, когда он родился.

Талли стала тихой-тихой-тихой. Было слышно, как гудит холодильник на кухне и шуршат шины проезжающих по улице машин.

— У меня был еще один брат, — наконец сказала она. — Он умер совсем маленьким.

Отчего он умер? — мягко спросил Робин.

Талли подняла на него глаза.

— Внезапная смерть в грудном возрасте, — ответила она.

Когда они уже лежали в постели, Робин притянул ее к себе и сказал в ее волосы:

— Талли, это ужасная история, ужасная. Ты не представляешь себе, как мне трудно верить тебе.

Талли погладила его руки.

— Представляю, — сказала она. Не думай об этом.

— Бедная ты моя. Ты видишь все это во сне и тогда вскакиваешь среди ночи?

— И не только это, — сказала Талли, вспоминая сон про голову.


Через неделю после своего дня рождения Талли стиснула зубы и рассказала ту же самую историю Джереми.

Джереми заплакал и бережно обнял ее и только приговаривал: «О Талли, Талли, бедная Талли, моя Талли». Талли лежала с безучастным видом. Реакция Джереми резко отличалась от реакции Робина, и лишний раз доказала то, что она уже знала: один не может заменить другого. Они были столь же не похожи, как внушающие трепет просторы Великой равнины и голубоватые склоны Флинт Хиллз, — из породы прозрачней стекла и тверже стали.


Через неделю Хедце стало лучше, худшие опасения врачей остались позади. Доктор Рубен позвонил Талли домой и сказал, что Хедда спрашивает о ней.

— Она говорит после такого удара?

— Не очень хорошо, — сказал врач. — Но она зовет Тави.

Талли приехала в больницу, вошла в палату, села и некоторое время смотрела на мать. Вошла медсестра, Хедда проснулась и, с трудом повернув голову, увидела Талли. Она не отрывала глаз от ее лица.

Талли кашлянула.

— Как ты, мама? — спросила она. — Говорят, ты начала поправляться.

Хедда отрицательно качнула головой и жестом показала Талли, чтобы она подошла ближе. Талли встала и наклонилась к матери. Запах хлороформа, спирта, металлический запах трубок с физиологическим раствором и обжигающее дыхание Хедды ударили ей в нос. Талли невольно поморщилась. Она склонилась пониже и услышала, что Хедда говорит: «Они умают, что я вяд ли када-ниудь уду адить или вигать уками».

Выпрямившись, Талли изучала лицо матери.

— Ты наверняка поправишься, мам, — сказала она. — Ты очень сильная. — Она отошла и снова села. — Всем бы быть такими сильными, как ты. — Она встала. — Ты сумела пережить очень многое. Я совершенно уверена, что ты справишься и с этим. Мне надо идти. — Она быстро пошла к двери— Я скоро приду. Береги себя, хорошо?


Через несколько дней доктор Рубен снова позвонил ей на работу и попросил прийти к нему.

— Доктор Рубен, — сказала Талли. — Я очень занята. По вечерам я работаю, а днем учусь. Может быть, мы поговорим по телефону?

— Талли, это очень серьезно. Это касается вашей матери.

На следующий день Талли, скрепя сердце, отправилась в больницу. «Президент Рейган готовится к инаугурации[22] а я собираюсь беседовать с доктором по поводу своей матери».

— Талли, — начал врач, — состояние вашей матери улучшилось.

— О, хорошо, — сказала Талли.

— Ну, не так, чтоб совсем хорошо… — Доктор Рубен был высокий, лысый и, как показалось Талли, немного нервный. Он носил очки, и она заметила, что каждые несколько минут он их снимает, протирает и снова водружает на нос.

Талли тошнило от больничного запаха, от этих белых стен, от стерильности, от самой мысли, что она вынуждена здесь находиться, что не может сию же секунду встать и уйти. Она смотрела, как доктор снова и снова протирает очки, и думала: «Он не может сказать мне ничего хорошего».

— Не думаю, что она когда-нибудь сможет ходить или двигать конечностями, — сказал доктор Рубен.

Талли молчала. Однако надо же было что-то сказать.

— Как вы можете быть уверены? В наше время медицина творит чудеса.

Он кивнул.

— Да, да, конечно. Но повреждения мозга у вашей матери после церебро-вазикулярного инсульта очень серьезны. Сейчас у нее то, что называется периферической невропатией, реакции ее периферийной нервной системы напоминают сокращения мышц. Она страдает гемиплегией левой половины тела и парезисом правой. На данный моменту нее афазия, которая совершенно…

— Доктор Рубен, — перебила его Талли, прочистив горло. — Не могли бы вы повторить мне все то же самое, только — по-английски?

Доктор Рубен снова снял очки.

— Ну если говорить проще, она вряд ли поправится. Во всяком случае, не в этом году, и вряд ли в следующем.

— Ну что ж… — вздохнула Талли.

— Хотя одна хорошая новость у меня для вас есть. Она почти все понимает, и мы надеемся, что речь практически полностью восстановится, хотя, конечно, некоторая невнятность произношения останется.

— И это хорошая новость? — спросила Талли.

— Конечно, — ответил доктор Рубен, не понимая ее. — У нее закупорено столько кровяных сосудов, что она могла превратиться в растение или даже хуже.

— Или даже хуже, — повторила Талли, подумав про себя! «Хуже, чем растение?»

Доктор Рубен опять снял очки.

— Талли, я пытаюсь объяснить вам, что ваша мать нуждается в ежедневном уходе. Она не сможет работать и обслуживать себя самостоятельно.

Талли долго смотрела на доктора, пока, наконец, смогла сказать:

— Извините, боюсь, что не поняла вас.

— Вашей матери нужен кто-то, кто будет ухаживать за ней.

— Хорошо, — сказала Талли. — Я не сомневаюсь, что мы сможем решить этот вопрос. Тетя Лена возьмет маму к себе.

— И что же?

— Что что же? Мы наймем сиделку, физиотерапевта, что там еще ей нужно? Она работала на благо города. Город это и оплатит.

— Страховка вашей матери не сможет покрыть всех расходов.

— Что значит не сможет?! — возмутилась Талли. — Она работала на Топику двадцать с лишним лет, не пропустила ни одного дня, никогда не брала больничный, ходила на работу в любом состоянии. Да она, может, и инсульт этот получила из-за того, что надышалась испарениями фабрики! Вы хотите сказать, что в ее страховку не входит потеря трудоспособности?

— Нет-нет, разумеется, входит. Но страховки по потере трудоспособности хватит примерно на два года, — сказал доктор Рубен. — Я узнавал, ей полагается весьма значительная сумма. Но все равно ее хватит только на физиотерапевта, который будет приходить один-два раза в неделю, и на работника социальной службы — один раз в неделю. Этих денег не хватит на то, чтобы нанять сиделку на каждый день, которая готовила бы, купала ее, стирала одежду, укладывала спать, три раза в день давала лекарства. Я имею в виду ежедневный уход за тяжелобольным человеком, понимаете?

— Да, — сказала Талли. — Ну и чем вас не устраивает тетя Лена?

Доктор Рубен, только что в очередной раз водрузивший очки на нос, снова снял их.

— Талли, у вашей тети достаточно своих проблем. Мы говорили с ней и даже ходили к ней домой. Больничному персоналу показалось, что она сама… нуждается в присмотре.

Талли чуть было не улыбнулась.

— Не могу с вами не согласиться. Так что же вы предлагаете, доктор?

Он надел очки и тут же снял их.

— Вы не думали вернуться домой?

Талли на секунду онемела, а потом засмеялась. Она встала со стула, все еще смеясь, подошла к столу доктора, перегнулась над столом, так что оказалась совсем близко от его лица, и перестала смеяться.

— Вы, должно быть, пошутили, доктор, — ее слова звучали как выстрелы, — и это была чертовски неудачная шутка.

Она выпрямилась.

— Талли, я знаю, что вы хотите быть независимой…

— Независимой, Господи! — оборвала она его. — Доктор, извините, вы, естественно, не можете знать. Но позвольте вам сказать, что то, о чем вы просите, — совершенно невозможною.

— Почему невозможно?

— Ну, во-первых, — сказала Талли, — потому что негде жить. Я проезжала пару раз по Гроув-стрит. Моя мать там больше не живет. Как та Алиса из кино. Там живет моя тетя с каким-то типом.

— Да, ваша тетя вышла замуж. Мы говорили с ней. Она сказала, что примет Хедду, но только если вы тоже вернетесь.

— В Рощу? — Талли холодно усмехнулась.

— Талли, вы ее дочь, — сказал доктор Рубен. — Вы — ее единственная родственница.

Талли снова засмеялась и покачала головой.

— Доктор, доктор… Вы для этого меня сюда позвали? Чтобы сказать мне это? Не может быть, чтобы вы говорили серьезно!

— Талли, я говорю очень серьезно. Вашу мать нельзя оставлять одну, у нее, кроме вас, никого нет, я не вижу никакой другой возможности.

Талли вдруг тяжело задышала. На нее нашло какое-то помрачение, и она смела на пол все, что было на столе доктора. Пепельница, фотографии, документы, скоросшиватель — все полетело на пол. Что-то разбилось. Талли в ужасе вытерла лоб. «Я потеряла над собой контроль, — подумала Талли. — В точности, как она».

— Извините. В нашей семье плохо умеют сдерживаться. — Она подняла с пола свою сумку. — Еще раз извините. — И повернулась к двери.

— Талли, не уходите, пожалуйста, ведь речь идет о вашей матери.

Она остановилась.

— Ну хорошо, — продолжал он, — что вы предлагаете нам с ней делать?

Она обернулась.

— Доктор, позвольте задать вам вопрос: а что бы вы делали, если бы у нее не было родственников? Если бы у нее не было никого?

— Но ведь родственники есть.

— Поверьте мне, — сказала Талли, — у нее никого нет.

Доктор молчал.

— Ну, думаю, мы положили бы ее в Меннингер, в отделение для хронических больных.

Талли безжалостно улыбнулась.

— Ну вот. Вы получили ответ.

— Талли, если бы вы побывали там, вы бы так не говорили. Там лежат самые несчастные люди, которые я когда-либо видел. За ними никто не ухаживает, кроме тех, кому за это платят, в основном санитары из родильного отделения. Это место для живых мертвецов. Я не могу поверить, что вы способны приговорить к такому свою мать. Это — Канзас, Талли! Не Нью-Йорк, не Калифорния. Здесь не отрекаются от родных, здесь о них заботятся. То, что вы предлагаете, — безбожно.

Доктор больше не надевал очки — он, не переставая, тер их салфеткой, выбрасывал ее, брал новую и, подышав на стекла, протирал их снова.

Талли вздохнула. Она вернулась к столу доктора, но не села.

— Доктор Рубен, вы меня совсем не знаете, а я не говорю о своей матери даже с близкими друзьями, И уж конечно, я не стану говорить об этом с вами. Я только хочу сказать, что то, что вы предлагаете мне, — безбожно. Как вы можете так легко приговорить меня к жизни с живым мертвецом? Как вы можете приговорить двадцатилетнюю женщину, которая работает, учится и пытается устроить свою собственную жизнь, стать пожизненным костылем для инвалида? Как вы можете просить молодую женщину мыть и убирать за инвалидом, носить инвалида в ванну? Находиться рядом с инвалидом день за днем… И сколько? Сколько лет? — Талли перевела дыхание. — Некоторые парализованные живут по двадцать лет — а моей матери нет еще и сорока. — Она повысила голос. — То, о чем вы меня просите, это будет конец всей моей жизни! — Она старалась сдержать слезы. — Да еще судите меня за то, что я отказываюсь! Судите, не зная обо мне ничего! — Она издала короткий сдавленный стон.

— Извините, Талли, — сказал доктор Рубен, — но она — ваша мать. Ваша мать! Она родила вас, ухаживала за вами. — Он отложил очки в сторону и принялся рвать салфетку на мелкие кусочки.

— Да, моя мать! — воскликнула Талли. — А как же! Значит, за то, что она ухаживала за мной, когда я была прелестным ребенком, я в свою очередь должна ухаживать за ней, когда она станет старой дряхлой каргой? Ну что ж, это, конечно, справедливо. Это, конечно же, не безбожно! — язвительно сказала она. — Она заботилась обо мне, когда я сидела у нее на коленях и обнимала ее за шею. Когда купать меня было удовольствием, и я играла со своими уточками и куклами. И за это я должна таскать ее грузное парализованное тело по дому, который я ненавижу! — Талли была вынуждена замолчать. Она села и уставилась в пол. Доктор начал что-то говорить ей, она отмахнулась от него и сидела так до тех пор, пока не почувствовала, что снова владеет своим голосом. Тогда она встала и застегнула пальто.

— Вы, наверное, колдун, — сказала Талли. — Не могу поверить, что вы заставили меня объясниться. Никогда больше мне не звоните, понимаете, никогда, даже если она умрет и вы захотите, чтобы я оплатила ее похороны.

Талли открыла дверь, но, прежде чем уйти, обернулась и сказала:

— Мать всю мою жизнь обращалась со мной, как с собакой. — Ему стало холодно от ее голоса. — Но это даже еще не самое худшее. Доктор, я ни за что в мире не согласилась бы ухаживать за ней. — Талли со злостью плюнула на пол и, выйдя из комнаты, оглушительно хлопнула дверью.

глава девятая

РОБИН И ДЖЕРЕМИ

Январь 1981 года

1

Первой мыслью Талли, когда она проснулась, было: «Мне двадцать лет. — И сразу после этого: — А я все еще в Топике».

Она вылезла из постели, почистила зубы, приготовила себе кофе и села на диван. «Двадцать лет. Я прожила уже двадцать лет. И восемнадцать из них со своей матерью. Даже убийцам иногда дают меньшие сроки. И так же, как они, я освобождена условно. Если я буду плохо себя вести, я снова окажусь в тюрьме, в Роще».

«Я отбыла свой срок, конечно, — думала Талли, — но ведь я ничего не совершала. Я как Эдмон Дантес, граф Монте-Кристо, заключенный, в замке Иф за преступление, которого не совершал, но в отличие от него перед моими глазами не высится собор, чтобы вдохновлять меня. Я смотрю всего лишь на… — Талли отодвинула занавеску, — на шоссе, ведущее в Санта-Фе и Сеарс, Робак. Великолепно. В любом случае, я не обязана опекать ее. Или искупать свою вину. Она мне вообще почти не мать».

Талли надела шерстяной костюм и вышла на улицу. Стоял двадцатиградусный мороз, и ветер, завывая, сдувал снег с железнодорожной насыпи и взметал его вверх, прямо в лицо Талли. Она обхватила себя руками и стала смотреть на Канзас-авеню. Здесь еще не прошла снегоуборочная машина, и вся дорога была завалена снегом. Талли вспомнила стихотворение девятнадцатого века: «Почему снежный вихрь меня хлещет, свистя? Неужель потому, что ничьё я дитя?»

Она вернулась в дом, намереваясь приготовить себе что-нибудь на завтрак, но потом отказалась от этой мысли; Талли не любила готовить только для себя и не любила есть в одиночестве.

Она оделась и привела в порядок лицо. Внимательно изучила себя в зеркало. «Я выгляжу так же, как выглядела в двенадцать, пятнадцать, восемнадцать лет. Я ничуть не изменилась. — Она всмотрелась внимательней. — Нет, неправда. Когда мне было пятнадцать, я выглядела старше, из-за обесцвеченных волос и черной туши. От этих танцев по ночам в Колледж-Хилл у меня вечно были круги под глазами. От этих танцев, и от мальчиков. Недосыпание.

Теперь вместо крашеных волос и черной туши у меня появились морщинки в уголках глаз, — подумала она, — а вместо танцев — работа, но я все еще держусь, а мальчиков заменили двое взрослых мужчин. И скоро я стану взрослой. Получу степень и буду сидеть под пальмой. Но все так же без сна».

Талли села на пол, придвинула к себе старый деревянный кофейный столик, прислонилась спиной к дивану и начала письмо к Джулии.


19 января 1981 года

Дорогая Джул!


Ну ладно, была не была. Извини.

Извини, что не писала тебе так долго. Пожалуйста, верь мне, когда я говорю, что жду не дождусь твоих писем и читаю и перечитываю их. Иногда каждый день. Сама я пишу редко, это правда, но я не хочу, чтобы ты перестала писать мне, Джул.

Сегодня — мой день рождения, ты помнишь? А я даже не получила от тебя открытки. К тому же сейчас уже девять утра, а ты еще не позвонила. Помнишь, как раньше я спала всю ночь до дня рождения и всю ночь после, чтобы можно было провести вместе с вами все двадцать четыре часа моего дня рождения? Прошлой ночью я спала одна и проснулась тоже одна. Скорее всего, я проведу одна весь этот день и одна лягу спать.

Я думаю, так происходит с каждым, кто вырастает. Приходится много спать одному. Даже в свой день рождения. И ты понимаешь, что выросла, потому что вдруг начинаешь осознавать, что тебе все равно, что ты одна, пусть даже навсегда, тебе все равно, что ты наливаешь только одну чашку чая и одна ложишься спать.

Время сна не подлежит обсуждению.

Но ты знаешь… Я еще не выросла.

И я скажу тебе еще кое-что. Я почти… тоскую по тем временам, когда готовила чай для своей матери. Я никогда раньше не готовила только одну чашку чая. Всегда две, иногда три. Даже если она этот чай не выпивала. Я всегда готовила чай и для нее.

Знаешь, у нее был инсульт Хотя откуда тебе знать? Она лежит, не в состоянии пошевелиться, и добрый доктор спрашивает меня, не перееду ли я обратно в Рощу, чтобы ухаживать за своей матерью. Позволь мне тебя спросить: ну что я могу для нее сделать?

У меня теперь новый друг. Его зовут Джереми, он очень милый. Ему уже тридцать пять лет, он из Нью-Йорка, и он у меря не единственный. По выходным я все еще встречаюсь с Робином. И чуть ли не каждый день говорю с ним по телефону.

Как твоя соседка по комнате — Лаура? В последнем письме ты писала, что она твоя почти лучшая подруга. А тот парень, Ричард? Ты все еще встречаешься с ним?

По четвергам я вижусь с Шейки. Мы ходим с ней на танцы, только вдвоем, без ребят.

На улице сейчас лежит снег, много, снега. Я постоянно думаю о том, что в Калифорнии не бывает снега, что, может, когда-нибудь в свой день рождения я буду дышать океанским воздухом вместо мороза, от которого лопаются мои глаза. Я буду смотреть на океан и думать, что это как бы мой Нотр-Дам. А что?

Извини меня за прошлое лето, за то, что я пригласила пойти с нами Шейки, и вообще за все. Что тут говорить? Пиши, пожалуйста. Я даже не видела тебя на Рождество. Это первое Рождество, когда мы не увиделись.

Пожалуйста, пиши.

Любящая тебя Талли.


Не успела Талли отложись ручку, как сразу же зазвонил телефон. Она долго смотрела на него. Он звонил и звонил. Было девять тридцать утра, и Талли нехотя двинулась к телефону, и в ту же секунду он замолчал. Она опять посмотрела на него, и он зазвонил снова. На этот раз, подождав, пока он перестанет звонить, Талли выдернула шнур из розетки.

Потом Талли поехала на кладбище Святого Марка. «Мой Нотр-Дам», — подумала она. Оставленной для нее стул замело снегом. Она стряхнула снег и села, подобрав полы пальто. Спрятала руки между колен и тяжело вздохнула.

«Тебе тоже было бы сейчас двадцать. Нам всем трем, уже по двадцать».

Талли долго сидела на своем стуле. Ветер звенел у нее в ушах, она чувствовала, как замерзают ноги. «Приходят ли когда-нибудь сюда твои мама и папа? Кладут ли они тебе свежие цветы, сейчас, когда ничто не может выжить; часто ли приходят они, чтобы принести тебе свежие цветы; приходят ли зимой, когда холодный ветер сразу же выдувает из них жизнь? Или мои цветы — единственные? Нет, не может быть, я никогда не приносила тебе розы. Я приношу гвоздики; а эти цветы совсем увяли, но это точно розы. Белые розы. Талли присмотрелась получше. Кто принес тебе эти белые розы? Кто сидел здесь с тобой совсем недавно?

Знаешь, я собираюсь уехать. Я уже решила. Как ты на это смотришь? В Калифорнию. Ты простишь меня, когда я уеду в Калифорнию и оставлю тебя здесь? Нет, правда, почему бы и нет? Ты ведь уехала в Калифорнию и оставила здесь меня. Ты уехала без меня, ты сказала: «К черту тебя, Талли Мейкер, добирайся в Калифорнию сама, как сможешь. Я не могу тебя ждать. Я уезжаю без тебя. Ты — эгоистичная корова, Мандолини. Ты эгоистичная, эгоистичная корова. Ты хотела поехать в Калифорнию только потому, что туда хотел поехать он, и втянула меня в свой план, заставила меня поверить, надеяться, хотеть, а потом сорвалась и уехала без меня. Вот и я тоже собираюсь теперь уехать. Собираюсь уехать и оставить тебя, и тогда ты пожалеешь. Ты уже не увидишь меня каждое распроклятое воскресенье».

Талли встала, подышала на руки и перекрестилась, прошептав: «Надеюсь, что там, где ты сейчас есть, — всегда лето. Потому что здесь, без сомнения, чертовски холодно».

Талли пробыла на кладбище до часу дня. Предполагалось, что она пообедает с Шейки, потом как-нибудь изловчится еще раз пообедать с Джереми, а вечером поужинает с Робином (до чего же сложная паутина); но почему-то сегодня не хотелось видеть ни Шейки, ни Джереми, ни Робина. Талли поднялась со стула, забралась в свой «камаро» и поехала в Канзас-Сити. Там она прошлась по магазинам, купила новое теплое одеяло, несколько подушек из гусиного пуха, новые чайные чашки — набор из четырех штук (просто на всякий случай), и кое-какую косметику. Она купила себе крем для век «Ланком» от гусиных лапок в уголках глаз. «Шейки рассердится, если узнает, что я не покупаю «Шанель», но я ей не скажу», — подумала Талли.

В половине седьмого Талли пошла в кино. На двойной сеанс. «Отсутствие преступного умысла» и «Только когда я смеюсь». На «Только когда я смеюсь» она заснула и после фильма поехала прямо домой.

Дома она так и не включила телефон, приготовила чай на двоих и разлила его по новым чашкам. А потом заснула прямо на диване, включив всюду свет. Талли ничего не ела и ни с кем не говорила в свой двадцатый день рождения.


На следующий день Талли поехала на Уайт Лэйкс Молл, в магазин Мэйси, — повидаться с Шейки. Телефон в трейлере был по-прежнему отключен.

— Шейк, пойдем куда-нибудь пообедаем, — предложила Талли.

— Талли Анна Мейкер! — воскликнула ІІІейки. Было одиннадцать тридцать, и народу в магазине было немного. Шейки повысила голос еще на полтона. — Талли! Где, ради Господа Бога, ты пропадала?

— Знаешь, — рассеянно сказала Талли, — да так, где- то. Пойдем пообедаем.

— Пообедаем. Я собиралась пригласить тебя на ланч вчера. Сегодня уже не считается.

— Прекрасно. Тогда я угощаю. «Красный лангуст». У них есть фантастические блюда по 5 долларов 99 центов.

— Что? Ты угощаешь? Да чей это день рождения в конце-то концов? — возмутилась Шейки.

— Слава Богу, уже не мой. Пойдём.

Но Шейки была еще занята с покупательницей, и, пока она продавала женщине средних лет три флакона «Шанель № 5», Талли изучающе рассматривала ее. «Она — красивая, — думала Талли. — Господи, как бы я хотела быть такой же красивой, ну хоть наполовину». Глаза Шейки напоминали Талли Джулию. В них лучилось довольство и счастье. Даже он не сумел испортить эти глаза надолго. Хотя, надо признаться, карие глаза Джулии в последнее время изменились. Прошлым летом они были печальными, как у коровы».

Девушки поехали вверх по Топикскому бульвару в «Красный лангуст». Талли попросила было креветки в чесночном соусе. Шейки перебила ее, заказав обеим омара.

— Это твой день рождения, — сказала она.

— Ну так стоит дороже, — возразила Талли.

— Деньги — всего лишь деньги, Талли. Всего лишь бумажки. Думать так меня научил Джек. — Она гордо улыбнулась. — Ну ладно, тэ-экс… — протянула она, открывая сумку и вытаскивая оттуда открытку и красиво упакованный сверток.

Талли улыбнулась. Шейки перегнулась через стол, поцеловала ее в щеку и взъерошила ей волосы.

— С днем рождения, Талли.

В свертке оказались флакон «Шанель № 5» и косметический набор той же фирмы.

— Может, ты все-таки опять начнешь краситься? — сказала она.

На открытке она написала: «Поздравляю мою новую и лучшую подругу с ее двадцатилетием».

— Ну-у, Шейк, — Талли улыбнулась, дотянулась до Шейки и похлопала по руке. — В следующий же раз, как мы куда-нибудь пойдем, я накрашусь, идет?

Девушки ели и болтали. Талли спросила про Джека. Шейки только махнула рукой.

— Талли, ты же не хочешь говорить о нем. Тебе это почему-то неприятно. — Шейки улыбнулась. — У тебя что, сложности с твоими кавалерами?

— Ты смеешься надо мной, Лэмбер? — мягко ушла от ответа Талли.

— Убей меня Бог, нет, — сказала Шейки, делая серьезное лицо.

— Ладно, кончай. Да нет у меня с ними никаких сложностей. Это у них — сложности со мной. Каждый желает, чтоб у меня с ним было серьезно, а я хочу поскорее смотаться отсюда.

— Я знаю, Талли, — сказала Шейки. — А что тебя останавливает?

— Ничего, — ответила Талли. «Кроме Святого Марка», — подумала она.

— Я знаю, чем тебя не устраивает Топика, — сказала Шейки.

— Шейки, я хочу в Калифорнию, ты же знаешь.

— Да-да-да. Ты говоришь в точности как Джек, — отозвалась Шейки.

— Убей меня Бог, нет, — запротестовала Талли.

— Слушай, — сменила тему Шейки. — На той неделе я познакомилась с очень неплохим парнем и уже два раза встречалась с ним.

— Правда?

— Да, Фрэнк Боумен. Он из методистов[23]. Очень вежлив с моими родителями, улыбается, много говорит и все время хочет меня видеть. Шейки отпила глоток диетического Спрайта. — Одним словом, ничего общего с Джеком.

— Ну, — возразила Талли, — Джек тоже вежлив. И тоже методист. Слушай, а что ты будешь делать, когда накатит следующее Рождество или опять заболеет кто-нибудь из родственников Джека?

Шейки пожала плечами;

— До этого пройдет еще одиннадцать замечательных месяцев. Там будет видно.

На десерт девушки заказали шоколадное мороженое. Шейки скептически поглядела на волосы Талли.

— Да… прическа у тебя… просто обалденная. Ты похожа на Миа Фэрроу в конце фильма «Ребенок Розмари».

Талли провела рукой по волосам.

— Лэмбер, это что — оскорбление?

Шейки засмеялась.

— Нет-нет, конечно, нет. Но у меня, наверное, не хватило бы духу так обкорнать себя. Почти наголо. — Шейки набрала ложкой побольше мороженого. — Итак, Талли Мейкер, что же ты собираешься делать, когда уедешь в солнечную Калифорнию? Оставишь своим друзьям записку?

— Я все думаю, как с ними быть, — сказала Талли. — Но моя голова что-то плохой подсказчик мне в этом деле.

— Ешь-ешь, Талли. В таких делах голова — плохой советчик.

— Спасибо за совет, Шейки, — сказала Талли. — Если серьезно, я чувствую, что должна что-то предпринять. Принять какое-то решение. Покончить с Джереми или рассказать о нем Робину, или сделать так, чтобы оба бросили меня. Но сделать что-нибудь надо.

— Останься с Робином, — посоветовала Шейки. — Он любит тебя.

— Джереми тоже любит.

— Так останься с Джереми, — повторила Шейки. — Он любит тебя.

— Шейк, а почему ты не спросишь, кого я люблю?

— Потому что ты никого не любишь. Это же ясно как день.

— А что, если я люблю обоих? — тихо спросила Талли, подбирая ложечкой подтаявшее мороженое.

Шейки махнула рукой.

— Любишь обоих… Чушь какая. Как будто это возможно.

— А почему нет? — сказала Талли. — Можно же любить двоих детей. Можно любить двоих братьев. Можно любить двух подруг. Так почему нельзя любить двоих мужчин?

— Не знаю, почему, — ответила Шейки. — Просто нельзя, и все. И вообще какой смысл говорить об этом? Ты не любишь их.

Талли ничего не ответила.

— Талл, ты слишком глубоко вбила себе в голову, что обязана выбрать что-нибудь. Кого-нибудь. А ты просто плыви по течению. Пусть все идет своим чередом. Наслаждайся жизнью! Мне кажется, ты не получаешь удовольствия от жизни, Талли. Совсем. Никогда. Даже, когда мы с тобой идем куда-нибудь развлекаться. Ты не хочешь, жить в Топике, да?

— Не особенно, сказала Талли, — медленно доедая мороженое.

— Ну тогда — давай уезжай. Уезжай в Калифорнию. Передай Джеку от меня привет.

Талли покачала головой.

— Я никуда не уеду, пока не кончится лето. И все-таки что-то нужно сделать прямо сейчас. Они оба несчастливы, Робин — из-за того, что не понимает, что происходит, а Джереми — наоборот. Но оба одинаково несчастны.

— А как ты? — спросила Шейки, перестав есть. — Ты… не несчастна?

— Я — несчастна? Нет, — выдохнула Талли. — Я счастлива, как свинья.

— Хорошо, счастливый поросенок, тогда сделай выбор, — сказала Шейки.

— Легко сказать, — сказала Талли, забирая у Шейки недоеденное мороженое. — Это ведь не так просто.

Шейки взяла свое мороженое обратно, но есть не стала, а только облизала ложку.

— А что тут сложного? — спросила она. — Ты ведь ничем не рискуешь, тебе же все равно.

Талли опять взяла мороженое Шейки.

— Нет, Шейк, ты — что-то особенное, — сказала она. — Нет, правда. — Талли заколебалась на мгновение. Одна и та же история — третий раз за неделю? Ей вдруг захотелось рассказать Шейки, она взглянула в ее милое сочувствующее лицо. Талли хотелось поговорить с ней, как с близким другом, чтобы Шейки стала ей близким другом, и Талли почти решилась рассказать. Но вдруг вспомнила, как рассказывала эту историю черной Канзасской ночью на заднем дворе дома на Сансет-корт. Как рассказывала эту историю, когда ей было десять лет. Рассказывала двум своим подругам, и они все три потом целый час лежали молча, и только цикады пели свои трескучие песенки трем десятилетним девочкам. Какой жаркой была та ночь!

«Мы лежали там в футболках и трусиках, и горячий воздух падал на меня с неба и сушил холодную кожу. А потом Джулия протянула руку и сказала:

— Да, Талл, неудивительно, что когда мама приглашает тебя остаться на обед, ты всегда соглашаешься.

— На обед? — переспросила Дженнифер. Этот «обед» начинается в двенадцать часов дня и заканчивается в полночь. Ведь Талли всегда остается на ночь. Она никогда не уходит домой».

Талли вспомнила этот разговор и не смогла рассказать Шейки. Ведь та не была ее старинной подругой.

Шейки смотрела, как Талли ест мороженое. Потом, откинув челку со лба, Шейки сказала:

— Ничего, Талли. Я знаю, что ты не любишь делиться со мной.

Талли посмотрела на пустую вазочку из-под мороженого. Может, заказать еще одно? Черт!

— И я знаю почему, — продолжала Шейки. — Ты словно бы думаешь: а какой в этом смысл?

— Да, — подтвердила Талли и перевела удивленный взгляд на Шейки. — Так и есть. Именно так я и чувствую. Какой в этом смысл, черт возьми?

— Можно тебя спросить, Талл? — начала Шейки, пытаясь привлечь к себе внимание официантки. — Это уже о другом. Твои чувства к маме не изменились? Теперь, когда она заболела?

— Нет, не очень, — нехотя ответила Талли.

— А можно еще спросить? — продолжала Шейки. — Ты уедешь в Калифорнию, даже если твоя мама останется в больнице? Разве за ней не нужно ухаживать?

Талли уставилась на Шейки.

— Что ты такое говоришь, Шейк? — удивилась она. — Ты на чьей стороне?

— На твоей, конечно, на твоей! — заверила ее Шейки. — Но все-таки как у тебя это получается? Уехать на побережье, оставив больную мать… Больную мать, друзей, колледж, не самую плохую работу, церковь, танцы и двух мужчин, которые любят тебя, — все оставить. Как ты так можешь?

— Что ты такое говоришь, Шейк?! — опять воскликнула Талли.

— Видимо, мне просто не хочется, чтобы ты уезжала, — призналась Шейки. — Я бы не уехала.

— Нет? — спросила Талли. — Почему?

— Здесь прошла вся моя жизнь, и хорошо прошла. Я стала бы скучать. А ты разве не станешь? Разве ты не скучала по своим школьным подругам, когда они разъехались?

Талли почувствовала, как немеют кончики пальцев, и быстро ответила:

— Конечно, скучала. И, наверное, буду скучать по тебе. Но у меня много дел — поступить в колледж, найти работу, новых друзей. Я буду путешествовать. Все будет хорошо, — сказала Талли. Чувствительность к подушечкам пальцев еще не вернулась.

— Неужели нет ничего такого, по чему ты могла бы по-настоящему скучать?

— Ну… — выдохнула Талли, — знаешь, чего мне будет не хватать больше всего? Супа с фрикадельками, который подают в «Каса». Потрясный суп!

Шейки сидела грустная.

— Интересно, как это у него получается — все время уезжать, — проговорила она. — Знаешь? Словно он от чего-то убегает. Говорит, что не любит снег. Но я не верю ему. Ну чем ему плоха Топика, правда?

— Конечно, ничем, — неуверенно сказала Талли.

— А он не может здесь находиться. Не выносит этот город. Подумать только!

Талли дотронулась до руки Шейки.

— Да, Шейк. Но теперь у тебя есть Фрэнк Боумен, вежливый молодой методист.

Шейки схватила Талли за руки и крепко сжала их:

— Ты тоскуешь по ней, да, Талл? — сказала она. — Да? Все тоскуешь по ней.

Талли отпрянула.

— Наверное, — сказала она охрипшим голосом. — Прошло всего шестьсот дней. — «И шестьсот ночей», — добавила про себя.

— Она мне очень нравилась, — осторожно заметила Шейки, — такая приятная девушка. Тихая, но такая милая. И умная.

— Да, — согласилась Талли, — в самом деле — умная.

— Ты знаешь, она, бывало, посмотрит на скамьи, а после матча скажет нам, сколько народу было на игре. Меня это каждый раз просто поражало. Как это она ухитрялась?

— Она… — с трудом выдавила Талли, — Она… была вроде как вундеркинд. Ты знаешь, что это такое?

— Нет, но впечатление было потрясающее, — сказала Шейки.

— Ну… таким образом она вроде бы контролировала обстановку, — объяснила Талли. — Когда она подсчитывала что-нибудь, то не так боялась.

— А-а, — сказала Шейки, — знаешь, я бы тоже хотела контролировать обстановку, но я и за миллион лет не сосчитала бы всех пришедших на стадион.

— Ну, не уметь этого — не самое страшное в жизни, — заверила Талли.

— И все-таки она мне очень нравилась. Мне так ее жаль, Талли.

— Спасибо, Шейки, спасибо. — Шейки старалась быть сверхприятной, сверхвнимательной. Но Талли почувствовала невыразимое облегчение, когда этот разговор, наконец, закончился и она отвезла Шейки в магазин.

— Что будешь делать сегодня вечером, Талл? Кто будет иметь удовольствие наслаждаться твоим обществом?

— Джонни, — ответила Талли. — И его гость — звездный Боб Ньюарт.

Уже в дверях магазина Шейки обняла Талли за шею.

— С днем рождения, Талл. И не принимай все так близко к сердцу. Расслабься. Возьми себя в руки — это самое главное. Возьми себя в руки, и тогда решение, что тебе делать с твоими мужиками, придет само собой.

— Неужели? — сказала Талли, не высвобождаясь из объятий Шейки. — Откуда же это известно тебе?

— Талли, когда полюбишь кого-нибудь, все станет ясно. Ты будешь сомневаться в его чувствах к тебе, гадать, будет ли он тебя бить или изменять, бояться, что он окажется пьяницей или бездельником, но ты никогда не будешь сомневаться в собственных чувствах. И не станешь избегать его, как ты это сейчас делаешь. Ты преподнесешь ему себя на блюдечке и скажешь: «Вот она я».

— Шейки, я никогда никому не преподнесу себя на блюдечке.

— Когда-нибудь это случится, Мейкер, — сказала Шейки. — И ты проклянешь этот день. Ты помешана на том, чтобы контролировать свои чувства, но когда-нибудь это случится и с тобой.

Талли покачала головой и улыбнулась.

— Шейк, чья же смерть сделала тебя философом?

— Отца Джека и его дяди— ответила Шейки.

На прощание Талли спросила:

— Шейки, так, значит, ты преподнесла себя на блюде этому бродяге?

— А ты как думаешь? — ответила Шейки. — И на этом блюде очень неудобно лежать, девочка. Очень неудобно, — добавила она, прежде чем исчезнуть в глубине магазина.

В этот вечер Талли опять поехала к Святому Марку и просидела в теплой церкви, пока не наступило десять и не пришла пора ехать домой.

2

Спустя три дня Робин отправился в больницу. В столе справок он поинтересовался, можно ли ему навестить Хедду Мейкер.

— Кто вы? — спросила сестра.

— Робин Де Марко.

— Вы ее родственник?

«Нет, — подумал Робин. — Еще нет».

— Нет, — ответил он, — я друг ее дочери.

Его окинули подозрительным взглядом.

— И вы хотите навестить больную?

— Да, хочу, — кивнул Робин,

Он сел и стал ждать, когда молоденькая хорошенькая, сестра проведет его на второй этаж.

— Вы знаете, она довольно плоха, — сообщила сестра, снова окинув Робина взглядом. — И все время зовет дочь. — Сестра понизила голос. — Но, знаете, та совсем не ходит к матери. Нас всех это очень огорчает. У бедной женщины никого нет.

— Мне очень жаль, — сказал Робин. — Я поговорю с ее дочерью.

Сестра еще сильнее понизила голос, когда они вступили в белый коридор.

— А знаете, что я подслушала? — доверительно сказала она и застенчиво улыбнулась. — Доктор Рубен просил ее вернуться домой и ухаживать за матерью, а она отказалась!

— Да? Отказалась? — переспросил Робин, сдерживаясь, чтобы не повысить голос.

Сестра кивнула и придвинулась ближе.

— Они долго говорили, а потом она вылетела из его кабинета, как фурия. Ужасно разозлилась. Мы все просто не могли, поверить, понимаете? Я хочу сказать, между матерью и дочерью часто бывают недоразумения и непонимание, правда? Я со своей без конца ругаюсь, а ведь мне уже двадцать два. — Она посмотрела на Робина. — Меня зовут Черил, — и протянула ему ровную ладошку.

Он вежливо пожал ее.

— Ну, Черил, думаю, мне надо поговорить с Талли, — сказал он. — Но все же не судите ее слишком строго.

— Ну конечно, — согласилась Черил. — Вот мы и пришли. Палата двести одиннадцать. Хедда проснулась минут десять назад. Так что вы сможете с ней поговорить. Когда будете уходить, зайдите ко мне на пост. Я провожу вас к выходу, чтобы вы не заблудились.

Робин улыбнулся. Если бы у него была шляпа, он бы приподнял ее перед этой старательной юной сестричкой.

— Благодарю вас, Черил. Не сомневаюсь, что смогу найти дорогу сам. Но очень мило с вашей стороны предложить мне это, — сказал он, открывая дверь в палату Хедды.

Она лежала с закрытыми глазами. Робин никогда прежде не видел Хедду. Тысячу раз он просил Талли показать ему хотя бы фотографии, но Талли говорила, что фотографий нет. Никаких.

Дверь захлопнулась с легким стуком, и Хедда открыла глаза. Робин вежливо улыбнулся.

— Миссис Мейкер, мы с вами незнакомы. Меня зовут Робин Де Марко.,

Хедда хотела заговорить, но голос ее не слушался. Она прочистила горло.

— Вы — друг Гейл, — сказала она.

— Гейл? Нет, миссис Мейкер, не Гейл, а Талли — вашей дочери.

— Я знаю, кто такая Талли, — сообщила Хедда Мейкер.

Робин сделал шаг вперед.

— Вот, — сказал он, протягивая ей букет цветов, — я принес их вам.

Хедда мельком взглянула на цветы.

— У меа нет васы, — сказала она.

— Не беспокойтесь, медсестра принесет, — бодро пообещал Робин и положил цветы на столик радом с кроватью.

— Как вы скасали васэ имя?

— Робин, Робин Де Мар…

— Что вам нужно, Робин?

Робин сжал руки и начал потирать пальцы.

— Я пришел повидать вас, миссис Мейкер. Мне захотелось представиться вам.

Хедда не отрывала от него глаз.

— Мне очень жаль, что с вами произошло такое несчастье. Я знаю, вы страдаете, и мне захотелось прийти и сказать вам, что все будет хорошо.

Хедда молчала, не отрывая от него глаз. Робин стиснул пальцы. Ну и взгляд! Просто мороз по коже.

— Хм-м, я знаю, вы с дочерью не очень ладите, — продолжал он. — Но Талли просто не понимает, насколько серьезно ваше состояние сейчас. Моя мать… — его сердце пропустило один удар, Господь, упокой ее душу, ушла из жизни много лет назад, совершенно неожиданно. Я очень сочувствую вам и хотел, чтоб вы знали об этом, миссис Мейкер.

— Талли, — произнесла Хедда, закрывая глаза, — бесбозная слюха.

Робин посмотрел на нее, и взгляд его стал жестким. Часы отбивали секунды — секунды, во время которых глаза Хедды оставались закрытыми, а глаза Робина недобро всматривались в ее лицо. Но потом он слегка кивнул, будто самому себе, взгляд его смягчился, и он поднялся со стула.

— Хорошо… Я ухожу. Хорошо, что мы с вами поговорили, — сказал он вежливо, но немножко натянуто.

Хедда открыла глаза.

— Робин, — прошептала она. Он сделал несколько нерешительных шагов в ее сторону. — Робин, я хочу домой…

Нервы Робина были настолько напряжены, что он чуть не рассмеялся в голос. «Талли здорово разозлится, когда узнает, что я приходил сюда, — подумал он. — Я начинаю понимать, что она кругом права. И все-таки мне жаль эту женщину, жаль ее, — подумал он, снова слегка кивнув самому себе. — У нее лицо человека, который прожил очень долгую и очень тяжелую жизнь. Мне жаль ее».

— Робин, — повторила Хедда, — я хочу домой.

Робин посмотрел на безвольно вытянувшееся тело Хедды, на ее бесполезные теперь руки, свисавшие с кровати.

— Миссис Мейкер, мы подумаем, что можно сделать. Вряд ли Талли вернется обратно в Рощу, если вы это имели в виду. Вам нужна профессиональная сиделка.

Она едва заметно кивнула. Робин, стараясь перебороть неприязнь, легонько похлопал по одеялу, которым была укрыта Хедда.

— Все будет хорошо, — повторил он.

Пока Робин дошел до своей машины, у него созрел план. Оставалось только надеяться, что его одобрит Талли. Робин пролистал «Yellow Pages»[24] и отыскал там ювелирный магазин Дэвидса на Канзас-авеню, неподалеку от трейлера Талли. Он подумал, что в этом случайном соседстве есть некая ирония.

Целых сорок пять минут он выбирал кольцо, которое могло бы понравиться Талли, — голубой бриллиант в карат, в золотой оправе, и еще двадцать минут, чтобы выгравировать на нем надпись. «Продав мне это кольцо, старина Дэвид может закрыть свою лавочку до конца февраля, — подумал Робин. — Может, я и не прав, — думал он по дороге к Талли. — Чтобы купить этот камушек размером не больше горошины, нужно работать, как проклятому, целых три дня и продать не меньше пятидесяти первоклассных галстуков от Диора. Правда, довольно большая горошина, — подумал он, улыбаясь. — . Первоклассная горошина».

Талли не было дома. Робин взглянул на часы. Три. Не зная, куда себя девать, он пошел в кино. На «Человек и слон». Вообще-то он думал, что идет на «Трюкача» — и ему понадобилось не менее получаса, чтобы разобраться, какой фильм он смотрит. Но все равно фильм ему понравился. И Талли он понравился бы.

Когда он вышел из кинотеатра, совсем уже стемнело. Но было еще рано: только шесть часов. Сегодня пятница. Обычно по пятницам они не встречались. Робин надеялся, что Талли зайдет после занятий домой прежде, чем куда-нибудь отправится. Может, она пошла на танцы? Хотя нет, у них с Шейки танцевальный день в четверг. А четверг был вчера.

Робин сидел в машине и раздумывал, что он ей скажет.

— Талли, — начал он вслух, — ты выйдешь за меня замуж? Талли, пожалуйста, выходи за меня замуж.

Он не знал, как она относится к замужеству, хотя, конечно же, ему было известно, как она относится к тому, чтобы жить вместе с ним. Талли предпочитала трейлер. Предпочитала зарабатывать себе варикозное расширение вен, топчась целый день на ногах в «Каса Дель Сол». Она не хотела с ним жить, это было совершенно ясно.

— Талли, ты выйдешь за меня? — повторил Робин, одиноко сидя в своей машине — двадцатисемилетний, неженатый, бездетный, запретивший себе думать о том, что камушек, который жжет ему сейчас карман куртки, стоит столько же, сколько пятьдесят галстуков от Диора.

Он поежился, вспомнив про Хедду. Бедная Талли! И все-таки Хедда — ее мать. Ее биологическая мать. Разве это ничего не стоит? Разве ради этого нельзя пойти на какие-то жертвы? Конечно, Талли не допустит, чтобы ее мать пропадала в Топикской городской или, еще хуже, в Мэннингере, если узнает, что есть другие варианты, кроме возвращения в Рощу и жизни рядом с грязными пустырями у железной дороги, рядом с проезжающими товарняками, рядом с лесом, рекой. Если у нее будет выбор, помимо трейлера, разве она не станет счастливее? Разве не примет правильное решение? Робин надеялся на это.

— Пожалуйста, выходи за меня замуж, Талли, — сказал он снова.

В семь он завел машину, поехал по Двадцать девятой улице, сделал правый поворот на Канзас-авеню и почти сразу свернул налево, на маленькую улочку, ведущую к трейлерному парку. У входа в трейлер стояла машина Талли. Внутри горел свет, занавески были задернуты. Робин вышел из «корвета», по привычке мягко, чтобы не повредить дверные петли и хрупкий стеклопластик, захлопнув дверцу, и пошел к трейлеру. До него донеслись голоса, Робин решил, что у Талли включен телевизор. Он постучал в дверь.

Через несколько секунд он услышал смех. «Это смеется мужчина?» — успел подумать Робин перед тем, как дверь открылась.

Дверь распахнулась и Робин Де Марко увидел перед собой счастливое лицо смеющегося мужчины. «С бородой», — тупо отметил про себя Робин.

— Джер, кто там? — спросила Талли, высовывая голову из-за бородатого; ее лицо еще сохранило остатки смеха, который звучал минуту назад.

— О Боже… — произнесла она.

Робин стиснул зубы.

— О Боже, черт побери! Как верно сказало.

Талли отодвинула Джереми в сторону, так, чтобы встать между ним и Робином. Она уже не улыбалась.

— Робин, мне очень жаль, — сказала она. — Так жаль!

Он махнул рукой. Она протянула руку, чтобы дотронуться до него, но он отшатнулся, как от прокаженной. Он стоял на земле, на несколько футов ниже двери, и смотрел в лицо возвышавшейся над ним Талли. Взгляд, которым она смотрела на него, можно было назвать одним словом — признание. Признание в худшем, признание своей вины. И еще в нем было сожаление.

Робин отвернулся и быстро пошел к машине, слыша, как ее босые ноги прошлепали вниз по ступенькам.

— Робин, — сказала она, и он почувствовал, как она дотронулась до его кожаной куртки. — Пожалуйста. Пожалуйста не уходи, давай поговорим.

Он круто развернулся к ней. Талли дрожала от холода и без каблуков была ниже его на пол головы.

— О чем? — прошипел он. — Что, все втроем? Я уже все понял.

— Робин, ты не понял, прошу тебя…

— Талли!!! — заорал он. Она закрыла уши руками. — Убирайся от меня ко всем чертям! — закричал он снова, потом схватился за голову. — Господи, что я делаю? — сказал он себе уже тише. — Что я делаю?

Он быстро забрался в машину и резко захлопнул дверцу, чуть не прищемив левую ногу. Талли с умоляющим лицом подошла к машине и положила ладони на стекло. Робин стукнул по стеклу так, что оно задрожало. Снова и снова. Четыре раза, прежде чем Талли, наконец, убрала руки.

Робин завел машину и дал по газам. Потом, вдруг вспомнив о чем-то, затормозил, полез в карман куртки, опустил стекло и бросил к ее ногам маленькую завернутую в бумагу коробочку.

— С днем рождения, Талли Мейкер. С твоим днем рождения, чтоб его черт побрал!


Талли подняла коробочку и оглянулась на стоявшего в дверях Джереми. Они вошли внутрь.

— Мне жаль, Талл, — сказал Джереми. — Похоже, он плохо это воспринял.

— Я восприняла это плохо, — возразила Талли, все еще не выпуская из рук теплую коробочку. Ей страшно хотелось поднести ее к лицу и вдохнуть ее запах, его запах, поднести ее к губам. Она крепче сжала коробочку и приказала своим рукам лежать на коленях и не подниматься к лицу.

Джереми сделал попытку завести разговор, но Талли совершенно не желала ни о чем разговаривать. Перед появлением Робина они уже собирались уходить, но теперь ей больше всего хотелось забраться с головой под одеяло.

Промаявшись какое-то время, пытаясь то смотреть телевизор, то говорить с Талли, Джереми сказал, что, вероятно, ему лучше сейчас уйти.

— Да, думаю, так будет лучше всего, — сказала Талли. — Встретимся в понедельник, — неслышно добавила она.

Талли заперла за ним дверь и опять уселась на диван. Через час она встала, выключила телевизор, опять села на диван и так, сидя, и заснула. На рассвете она проснулась. Всюду горел свет. Она опустила взгляд на свои руки и увидела, что они все еще сжимают подарок Робина. Талли разорвала обертку и открыла коробочку.

Тщательно изучив кольцо на свет, она надела его на палец. «Он сошел с ума, — подумала Талли. — Я еще никогда не носила колец. Оно хорошо смотрится на моей руке. Да. Какое тяжелое, будто весит целый фунт. Что он сделал? Что я сделала? — Она снова посмотрела на кольцо Я таких и близко никогда не видела. Даже намного меньше не видела».

Талли снова завалилась на диван. «Ну-ну, — подумала она. — Этого мне как раз хватит на переезд в Калифорнийский университет». И тут же сжалась от чувства вины за эту мысль, так как на самом деле вовсе не это имела в виду. Она перешла в спальню, достала из тумбочки браслет, тоже подарок Робина, и надела его. Потом вытащила все их общие фотографии и расставила их на столе. Их было не так уж много. Два моментальных черно-белых снимка — на одном Талли сидела у Робина на коленях и пыталась его поцеловать, на другом — Робин сидел у Талли на коленях и пытался поцеловать ее. Оба смеялись. Два поляроидных снимка — на ферме у Брюса под Новый год, и любимая фотография Талли — 8x12, — в бассейне у Робина. На ней была запечатлена мокрая Талли, за ней стоял такой же мокрый Робин и целовал ее в шею. Талли сглотнула, но это не помогло — болезненный комок в горле остался. Комок, размером с бриллиант на ее пальце.

3

Робин не позвонил ни на этой неделе, ни на следующей, ни после. Талли без всякого удовольствия проводила свободное время с Джереми и все время ждала, когда позвонит Робин. За последние два года не было и двух дней, чтобы он не звонил ей.

Она думала, что надо бы снять его кольцо, но была не в силах отказаться от него, даже когда встречалась с Джереми. Единственное что она сделала, — это убрала обратно в стол фотографии Робина, но этот жест послужил скорее для спокойствия ее собственной души, чем для спокойствия Джереми Мэйси. Джереми промолчал, увидев кольцо, но даже если бы он что-то и сказал, оно стоило того, чтобы поссориться с учителем.

Это кольцо стоило и того, чтобы поссориться с Хеддой.

Прошло пять долгих недель.

Раньше Талли проводила субботние вечера с Робином. В зимние воскресенья они допоздна валялись в постели, потом Робин готовил на завтрак яичницу с беконом или вел ее в какой-нибудь ресторан. Потом они покупали цветы и ехали к Святому Марку. Летом ходили к десятичасовой мессе. Зимой нет. Теперь она проводила субботний вечер с Джереми, воскресным утром просыпалась рядом с Джереми, и о том, чтобы пойти к Святому Марку, уже не могло быть и речи. Потому что пойти — значило рассказать. А Талли не находила в себе сил для этого.

Она ходила на кладбище по понедельникам, и ей казалось, что она опять живет дома и вынуждена лгать матери. Необходимость прятаться, чтобы избежать любопытных взглядов и расспросов Джереми, бесила ее, вызывая ощущение, будто она — пойманная в клетку птица. И даже не птица, нет, еще страшнее. Это что-то двадцать часов в сутки дремало, а остальные четыре — по-звериному рычало в ней. В клетке. В двадцать лет!

Словно бы для того, чтобы еще больше позлить ее, Джереми не готовил ей завтрак и даже не водил в ресторан. Она как-то попросила его об этом, но он сказал, что ходить завтракать в ресторан, когда дома столько еды, — бессмысленная трата денег. «Но еда-то не приготовлена», — заметила Талли. Тогда Джереми приготовил завтрак, один-единственный раз. Он не любил ни яичницу, ни бекон. Завтрак состоял из пересушенных куриных сосисок и подгоревших тостов без масла. В конце концов Талли сама приготовила себе тост и намазала его маслом. И съела немного кукурузных хлопьев. После этого случая по воскресеньям она говорила, что не голодна, и довольствовалась чашкой кофе. Джереми не пил кофе и время от времени говорил Талли, какая опасность подстерегает людей, употребляющих кофеин и цельное молоко. А Талли всякий раз напоминала ему, что они познакомились за чашкой кофе. Но труднее всего было переносить тот факт, что нельзя сейчас купить цветов и пойти на кладбище Святого Марка;

Наконец Талли почувствовала, что сыта всем этим по горло, и как-то в воскресенье у них с Джереми вышла стычка. Она попросила его уйти, сказав, что ей нужно заниматься, а он упирался, не уходил, говоря, что не верит ей.

Тогда Талли подумала, что может просто взять его с собой, запретив задавать какие-либо вопросы, но она знала Джереми уже достаточно хорошо, чтобы понять, что этот вариант отпадает. Рассказать ему? Но мысль о том, что они будут обсуждать это, наполнила ее ужасом. Она просто не смогла бы рассказывать о ней безразличным голосом. У нее не было даже желания пробовать.

Талли скорее согласилась бы снова жить с матерью. Поэтому она затеяла ссору, и Джереми ушел. Выждав, как ей казалось, достаточное время, Талли помчалась в цветочный магазин, купила гвоздики и поехала к Святому Марку.


На следующий день, в понедельник вечером, Талли и Джереми помирились. Дни занимались сексом, перекатываясь друг через друга, и потом, когда уже отдыхали, Джереми прошептал, погладив ее ногу:

— Помнишь свое стихотворение?

— Мое стихотворение… — не понимая, к чему он клонит, медленно проговорила Талли.

«Мне кажется, что жарким было лето, в те дни, когда…»

— Ну хорошо, — сказала она, — и что?

— Ты написала его о Дженнифер?

Потрясенная Талли застыла. Одна овца, две овцы, три распроклятых… она просто не могла…

Дженнифер! Джен-ни-фер! Ну почему? Ведь Талли старалась даже про себя никогда не произносить эти три слога, не говоря уж о том, чтобы выговорить их вслух: И вот, пожалуйста, их говорит ей совершенно чужой человек. ДЖЕН-НИ-ФЕР!

Талли вспомнила, как прочитала это стихотворение Мандолини, за много-много лун до этого вечера, за много-много лун до 26 марта 1979 года. Выслушав, та сказала: «Талли, ты все врешь. Это не ты написала его. Да ты не е состоянии даже поставить свою подпись на рождественской открытке». Талли спорила, утверждая, что сама написала стихотворение, но Мандолини не верила. Но это было тогда, когда им было всего десять… и неверие ДЖЕН-НИ-ФЕР не обидело Талли.

Несколько месяцев назад, когда Талли раскопала это стихотворение, она как бы отдавала дань — среди других вещей — и тому неверию, полному и ужасающему.

И вот Талли лежала и тупо вспоминала, не произносила ли она когда-нибудь ее имя в разговоре с Джереми Мэйси, прекрасно зная, что нет, никогда. Потому что Талли никогда и ни с кем о ней не говорила. Но зверей уже выпустили из клетки, она слышала в себе их рев, и на глаза ей упала пелена, — так бывало очень редко, но сейчас был как раз такой случай. А перед этим так было, когда она чуть не выстрелила в свою мать. Пелена красного тумана.

И вот — он лежит себе рядом с Талли и невинно спрашивает у нее о том, что мог узнать только одним, одним-единственным способом. Хорошо, что она лежит к нему спиной. Талли сжала пальцами край одеяла и кусала губы, чтобы не заскулить. Она сосчитала маленькие черные точки на грязных обоях, и прошло добрых пять минут, прежде чем она смогла заговорить.

— Нет, — сказала она наконец спокойно и тихо, — я написала его, когда мне было девять лет, и имела в виду своего отца.

— О-о, твой отец умер, да?

— Не знаю, — сказала Талли также тихо, лежа все так же неподвижно, закусив губу. — Это не одно и то же?

Тикающие часы отбивали минуты.

— А кто же в таком случае Дженнифер Линн Мандолини?

Талли зарычала и соскочила с кровати.

— Я так и знала! Я так и знала, черт возьми! — вопила она, стоя перед ним голышом. — Ты шпионил за мной, Джереми. Черт, ты шпионил за мной!

— Да, — признался он как ни в чем не бывало. — Впервые.

Она подбежала к двери спальни, распахнула ее и принялась молотить по ней кулаками.

— Проклятье! Проклятье! Проклятье! — повторяла она. Наконец она указала ему на дверь гостиной. — Уйди, пожалуйста.

Джереми, казалось, был удивлен.

— Талли, извини. Я не понимал… я не думал, что ты… извини, пожалуйста. Просто мне показалось, что ты что-то скрываешь от меня.

Она продолжала стоять у двери.

— Я сказала: уйди.

Он встал и натянул джинсы.

— Я думал, ты пошла на свидание с Робином.

— Да, конечно. В церкви?

— Господи, я же не знал! Ты купила цветы. Я подумал, что эти цветы для него, и потерял голову. Понимаешь?

— Понимаю, — ледяным голосом сказала Талли. Из искусанной губы сочилась кровь. — А теперь убирайся ко всем чертям.

— Талли, ты отгородилась от меня, ты отталкивала меня весь последний месяц, пожалуйста, не отталкивай меня!

Она молчала, уставившись в пол. Он пошел к ней, протягивая руки. Талли в бешенстве ударила его по лицу.

— Я сказала — УЙДИ!

Талли тяжело дышала. Джереми отступил, держась за щеку.

— Да ты что! — заорал он. — Ненормальная!

Она пошла на него с кулаками, толкнула его так, что он упал на кровать, схватила с тумбочки стакан с водой и швырнула его об стену. Джереми, красный и злой, быстро поднялся с кровати.

— Не прикасайся ко мне! — завопил он.

— УБИРАЙСЯ! — дико закричала она в ответ.

— Пожалуйста, — попросил Джереми немного тише. — Пожалуйста, объясни мне, что я такого сделал. Прости меня, пожалуйста.

— Ты подло шпионил за мной! — кричала Талли. Она сделала несколько глубоких вдохов, но они больше походили на хрипы умирающего животного.

— Я уже сказал…

— Убирайся!!! — опять закричала она, и Джереми, схватив одежду, быстро вышел, бормоча себе под нос:

— Тебе нужна помощь, Талли Мейкер. Профессиональная помощь. Ты не сможешь справиться со своими проблемами только молчанием и криком, ты нуждаешься в помощи…

— УБИРАЙСЯ! УБИРАЙСЯ! УБИРАЙСЯ! — кричала она, зажав уши руками.

Джереми ушел, а Талли принялась мерить шагами трейлер от спальни до гостиной и обратно. Через полчаса она, наконец, достаточно успокоилась, чтобы сесть на диван и, зажав руки между колен, начать считать овец и пыльные полосы на подставке для телевизора, и думать о деревьях.

До конца недели Талли больше не виделась и не говорила с Джереми. Она не ходила на его лекции и не отвечала на телефонные звонки. В следующее воскресенье она пошла на кладбище, все время оглядываясь, как будто ее преследовали, и, так и не сумев расслабиться, пробыла там всего несколько минут.

4

Через два дня Талли поехала к Робину. Она не стала выезжать на трассу, а ехала по маршруту 2-го автобуса, предпочтя живописную дорогу. Но было уже полседьмого вечера, и кромешная чернота канзасской ночи окутала дорогу, пролегавшую через прерию, и холмы, поросшие хлопчатником. Она ехала одна под беззвездным небом, в божественной тьме, которую не нарушал ни один проблеск света, порожденного цивилизацией.

Талли нервничала. Она крутила кольцо на пальце и думала: «А что, если Робин не захочет меня видеть? Что, если он потребует кольцо обратно? Ну нет, я не отдам его. Если он не хотел мне его отдавать, не надо было бросать его мне под ноги».

Она включила фары и поехала медленнее. Ей всегда нравилось ездить по шоссе на скорости не меньше восьмидесяти, и ее неизменно останавливала вежливая канзасская полиция. Сегодня она тащилась на сорока, позволяя другим машинам обгонять себя на двухполосной дороге. Сегодня Талли волновалась. «Ну если он не захочет больше меня видеть, тогда я продам кольцо. Клянусь, я сделаю это. Как пить дать за него дадут не меньше двух сотен. Как минимум двести долларов. «Этого хватит на дорогу в Сан-Хосе», — мелодично пропела она.

И снова ее охватило чувство вины. Она уже заполнила документы на перевод в Калифорнийский университет в Санта-Круз и отправила их вместе со своим экзаменационным листом, заплатив 30 долларов за регистрацию. Средний балл ее экзаменационного листа — 3,78 — был проходным. «Так какой смысл ехать к Робину? — Талли сбавила скорость до тридцати. — Какой смысл ехать, даже если он не оттолкнет меня? Ведь я все равно уезжаю. А он не собирается ехать со мной. Он любит эту проклятую прерию, заросшую хлопчатником. Он любит свой магазин, любит свой дом, любит высокую траву и торнадо. — Она ехала уже на двадцати и, наконец, съехала на обочину и остановилась. — И что он хотел сказать, бросив мне под ноги это кольцо?

Зачем я к нему еду? Прошел уже месяц, и надо оставить все как есть, просто забыть о нем». В какой-то момент она уже собралась было повернуть обратно. Но Талли хотела видеть Робина.

Она дожидалась его у входа в «Де Марко и сыновья». Магазин уже закрылся, но свет внутри еще горел. Магазин Робина стоял в ряду двадцати семи таких же магазинов, соединенных в одну галерею, — все они были недавно отремонтированы, для удобства покупателей дорожки были вымощены и установлены навесы.

Талли вышла из машины и подошла к двери. Через стекло она видела, как Робин запирает кассу. Один из его служащих, заметив ее, замахал руками: «Извините, леди, мы уже закрылись».

Талли показала на Робина. Служащий что-то сказал ему, и Робин поднял голову. С расстояния пятидесяти футов она смотрела в его темно-шоколадные глаза. Он подошел к двери, открыл ее и встал перед ней, не давая войти.

— Привет, — сказал он. — Что случилось?

— Да ничего, — беспечно ответила Талли. «Когда-то, много дней тому назад, по средам он уходил с работа пораньше, только для того, чтобы увидеть меня», — подумалось ей. Робин замечательно выглядел. Он недавно подстригся: сзади коротко, спереди подлиннее. И немного похудел.

— А что случилось у тебя?

— Да ничего. Просто закрываемся. Что ты здесь делаешь?

— Ничего. Просто надумала зайти.

Он холодно изучал ее.

— Ну, рад был тебя повидать. У тебя все в порядке?

— Да, прекрасно, прекрасно, — сказала она, не зная, куда деваться. «Он не хочет меня видеть. Так я и думала. Он разозлился, и теперь все».

— Ты знаешь, я зашла попрощаться, — она сделала несколько шагов назад. — Я уезжаю. Так что будь здоров.

Робин вышел за ней из магазина.

— Подожди, — сказал он. — Ты хочешь поговорить?

— Да, в общем, нет, — ответила она, улыбаясь. — Я хочу есть. Просто умираю от голода. Пойдем к «Майку». Я угощаю.

— Ты угощаешь? — Робин поднял брови. — Ха!

Они пошли к «Майку» — их любимое в Манхэттене мексиканское кафе.

Обед прошел в обоюдном молчании. Талли расспрашивала Робина о братьях, о магазине, о регби.

— Так что же случилось, Талли? — спросил Робин после того, как она заказала десерт. Он доедал фаджитас. — Ты приехала, чтобы вернуть кольцо?

— Я никогда не верну это кольцо, — решительно заявила Талли. — Никогда.

— Ну что ж, — сказал он, — возможно, ты сможешь, выручить за него какие-то деньги.

— Робин, — нежно попросила Талли, — не злись на меня. Прости.

— Зачем ты пришла? — спросил он.

Она пожала плечами.

— Ты не звонил мне.

— Мне нечего тебе сказать, — ответил Робин.

— Я подумала, может, ты захочешь поговорить, — сказала она.

— Мне нечего тебе сказать, — повторил он.

— Извини, — сказала Талли. — Я целую вечность ничего не рассказывала тебе только потому, что не хотела расстраивать тебя.

У Робина расширились глаза.

— Целую вечность?

Талли быстро поправилась.

— Нет, то есть сначала было нечего рассказывать. Мне это показалось целой вечностью. На самом деле это длилось всего два месяца.

— И давно ты спишь с ним?

— Со Дня Благодарения.

Робин сделал резкий вдох.

— Чудесно! А я-то думал, что мне есть за что благодарить тебя.

Она опустила глаза в мороженое и промолчала.

— Кто он такой, Талли? С кем ты встречаешься?

Она рассказала.

— Преподаватель английской литературы? — он невесело улыбнулся. — Не думал, что они интересуются девушками.

Талли не раскрывала рта.

— А он знает, что ты намереваешься сбежать отсюда при первой возможности, или пребывает в блаженном неведении? — Робин перестал есть и оттолкнул от себя тарелку.

— Знает, — тихо сказала Талли.

— Талли, — сказал Робин, держа руки под столом. — Скажи мне, почему? Преподаватель английской литературы, Талли? Вы обсуждаете его предмет, когда трахаетесь? Он цитирует тебе Мильтона, когда собирается залезть на тебя? Так как?

— Робин, пожалуйста, — Талли было неловко и стыдно. — Прости меня, хорошо?

— Скажи мне, почему?

— Я не знаю, почему, — громко ответила она. — Просто он старше…

— Я тоже, — перебил Робин.

— Намного старше, — уточнила Талли. — Он приехал издалека, он для меня что-то новое, это как бы…

— Что-то новое?! — воскликнул Робин. — Ты хочешь сказать мне, что каждый раз, когда тебе встретится что-то новое, ты будешь хвататься за это? Да, здорово, Талли Мейкер. Просто здорово.

— Извини, я не это хотела сказать, — торопливо заговорила Талли. — Робин, постарайся понять, я уехала бы отсюда в любом случае. А он просто человек, с которым можно неплохо провести время до моего отъезда.

— Правильно, Талли, — сказал Робин. — Правильно. — Он недобро засмеялся. Это звучит так, будто он — единственное, что тебе нужно. Так для чего же ты приехала ко мне?

Талли с чувством посмотрела на него.

— Потому что я скучаю по тебе, — ответила она.

Вспомнив старые времена, они занимались любовью в машине, просто не могли вытерпеть. Было холодно, и Робин не стал выключать мотор. Потом поехали к Робину домой и снова занимались любовью. После они лежали в постели, и Талли, в кольце его рук, гладила его плечи, а он играл ее волосами и легонько целовал в затылок.

— Талли, Талли, — шептал он в ее волосы, — я тоже скучал по тебе. Я думал, что сойду с ума — из-за собственной гордости.

И она лежала рядом с ним и кивала головой, прислушиваясь к его словам и шелесту падающего за окном снега.

— Талли, пожалуйста, пожалуйста, вернись ко мне, вернись ко мне, ты не пожалеешь об этом. Я сделаю тебя такой счастливой… Я сделаю твою жизнь такой счастливой… Я куплю большой дом, и мы будем жить вместе… — говорил он:

И она фыркнула от смеха.

— Видел бы ты дом, в котором я хочу жить. Ты бы сразу заговорил по-другому.

— Я знаю, какой дом ты хочешь, — немедленно ответил Робин, приподнявшись на локте. — Я как-то ездил на Техас-стрит, потому что ты часто говорила про какой-то дом на Техас-стрит. Я понял, что это может быть только один дом, — тот, который находится в конце квартала; он окружен белым забором, его неплохо бы подкрасить. Это великолепный дом, Талли.

— Ммммм… — начала было она.

— Талли, тебе нравится мое кольцо? — Он заговорил снова, не дав ей ответить. «У него глаза, как оголенные провода», — подумала Талли. — Я купил его специально, мне хотелось сделать для тебя что-то особенное. Слушай, ты можешь не отвечать мне сейчас, но ты прочитала надпись на кольце, — у меня целый план, я хочу рассказать тебе о нем, я знаю; я надеюсь, что он понравится тебе. Послушай меня, это хороший план. Я тоже готов пойти на жертвы, я сделаю это.

Робин сделал глубокий вдох, и Талли тоже.

— Ты закончил? — спросила она, улыбаясь. — Какая надпись?

— Ты хочешь сказать, что носишь на пальце мое кольцо и даже не прочитала надпись? Талли!

— Надпись? Должно быть, что-то очень короткое, — сказала Талли, снимая кольцо и поворачивая его к свету. — Я с трудом могу разобрать ее. Что здесь написано? — Она всмотрелась внимательнее и перестала улыбаться.

— Робин, — прошептала она. — Здесь написано: «Будь моей женой, Талли».

Он кивнул, нерешительно улыбаясь.

— Робин, ты просишь меня выйти за тебя замуж?

Он снова кивнул, пробормотав:

— Выходи за меня, Талли… — И улыбка медленно сползала с его лица.

Талли вздохнула, сжав кольцо в ладонях.

— О, Робин, — сказала она, поворачиваясь к нему. — Бедный ты мой. Ты купил это кольцо и пришел ко мне в трейлер, чтобы попросить меня стать твоей женой. А я…

— Талли, я не хочу, чтобы ты с ним встречалась.

— Конечно, не хочешь, сказала Талли. — А он не хочет, чтобы я встречалась с тобой.

— Чего же хочешь ты? — спросил Робин.

Талли грустно покачала головой.

— Я не хочу выходить за тебя замуж, Робин.

Он больше не улыбался.

— Почему? — спросил он, опуская голову. — Ты хочешь выйти за него?

— Еще того меньше. Ох, Робин! И зачем тебе нужна эта свадьба…

— Талли, послушай меня, мы поженимся, и я куплю тот дом. Я куплю тебе твой дом на Техас-стрит.

Она засмеялась.

— В то время как… В то время, как ты будешь жить в своем доме в Манхэттене?

— Нет, — ответил он. — Это будет моей жертвой. Я люблю свой дом и люблю Манхэттен, но я перееду к тебе в Топику. Я буду жить с тобой в твоем доме на Техас-стрит.

— Ты будешь там жить, ты? — Она умолкла. — И как далеко ты готов уехать за мной из Манхэттена?

— Главное, чтобы я мог каждый день ездить на работу. — Он улыбнулся. — А в Калифорнии мы проведем медовый месяц, как ты смотришь на это?

Она отмахнулась.

— Не будет медового месяца. Робин, ты не понимаешь. Я не хочу замуж.

— Совсем? — спросил он.

— Совсем, — ответила она.

— Никогда? — озадаченно спросил он.

— Никогда, — решительно ответила она. — Никогда.

— Но дети? Как же быть с детьми? Ты хочешь, чтобы твои дети были незаконнорожденными?

— Дети? — она засмеялась. — Робин, какие дети! Уж скорее я выйду замуж!

— О, Талли, — сказал он, отворачиваясь. — Ты меня очень огорчила.

Она наклонилась над ним и положила голову ему на спину.

— Пожалуйста, не огорчайся. Ну как я могу выйти за тебя замуж? Я же хочу уехать в Калифорнию.

— И это окончательно?

— Окончательно.

— А если бы я согласился ехать в Калифорнию, ты вышла бы за меня?

Она поцеловала его в плечо.

— Нет, — сказала она.

Робин повернулся к ней.

— А что ты будешь делать, Талли, если когда-нибудь забеременеешь? Что ты будешь делать тогда? Сделаешь аборт?

Талли отвернулась, все еще сжимая в ладони его кольцо.

— Робин, я не собираюсь беременеть. Разве я не говорила тебе, что прием противозачаточных таблеток стал для меня почти ритуалом? Я встаю на колени рядом с кроватью, достаю одну из этих таблеток, кладу ее на серебряный поднос, смотрю на нее с любовью, говорю ей несколько ласковых слов, и, перекрестившись, кладу в рот, немножко покатаю ее там и глотаю, запивая целым стаканом воды. Потом я ложусь и жду, когда она рассосется в организме.

— Ага, — вздохнул Робин.

— Я молюсь на свои таблетки. Таблетки — мой бог.

— Я думал, твой бог — у Святого Марка, — заметил Робин.

Талли холодно посмотрела на него.

— Не говори так, — попросила она.

Он быстро сменил тему.

— Хорошо, значит, таблетки. Но даже таблетки иногда подводят. Что же ты станешь делать? — повторил он. — Ты сделаешь аборт?

Талли попыталась сосчитать до…

— Робин, мне невыносима эта тема, — сказала она, сцепив руки. — И вообще, что я слышу от католика? Или это говорит потенциальный отец ребенка? Запомни, Робин, — в ее голосе послышалась издевка, — если я забеременею, ребенок может быть и не от тебя.

Лицо Робина стало жестким.

— Спасибо, Талли, что расставила все по своим местам, будто я и так не понимаю.

Они лежали молча. Талли чувствовала, как через окно в комнату вливается сырой холодный воздух.

— Я только спрашиваю, — сказал Робин через некоторое время, — ты сделаешь аборт?

— Робин, прекрати! — взорвалась Талли. И добавила уже спокойнее: — Нет, я не сделаю аборт.

— Но дети, Талли… — просительно сказал Робин. — Неужели ты не хочешь иметь замечательного счастливого малыша, играть с ним, учить его, любить? Неужели тебе не хочется иметь своего собственного ребенка?

— Боже милостивый, Робин, — сказала Талли, садясь в кровати. — Это как раз то, чего я совсем не хочу. — Дрожащими пальцами она зажгла сигарету и затянулась. — Слушай, о чем ты говоришь? Уж ты-то должен бы меня знать. Счастливого малыша? Учить, любить… Она саркастически хмыкнула. — Чему учить? Как любить? Слушай, я не питаю иллюзий по отношению к себе. В моем сердце нет места любви. А детям ее нужно так много. Она как вода для них. Когда их не любят, они умирают изнутри. Дети, которых не любят, как невспаханная земля. Невспаханная земля не может вырастить любящих детей. Она может вырастить только таких же, как она сама, которые в свою очередь передадут свои пустые, никчемные души своим детям. Сам подумай: охладевшие и пустые души — детям.

Робин покачал головой.

— Талли, это абсурд.

— Робин, говорю тебе, так оно и есть.

— Талли, у тебя не холодная душа! — воскликнул он. — Нет. Взять хотя бы…

— Взять хотя бы что? — грубо спросила она.

— Взять хотя бы то, как ты любила Дженнифер, — быстро проговорил Робин.

Талли затушила сигарету, повернулась к нему спиной и тихо заговорила.

— Она — единственная, кого я любила в своей жизни. Она была единственным кактусом в пустыне моего сердца. Ей так мало было нужно! А детям нужно невероятно много.

Он взял ее за плечо и заставил повернуться к себе.

— Прости меня за этот разговор. Все правильно. Теперь я понял. Ты не выйдешь замуж, не будешь заводить детей, но не собираешься и делать аборт, если забеременеешь. Ну, Талли Мейкер, ты ведь не Господь Бог; знаешь ли. Иногда жизнь просто не оставляет нам выбора. Если уж ты так серьезно к этому относишься, то почему бы тебе не перевязать трубы?

Она попыталась отвернуться, но его рука крепко держала ее за плечо.

— Мне кажется, это уж слишком, — наконец сказала она. — В конце концов мне ведь только двадцать. И в любом случае таблетки дают почти сто процентов гарантии.

И снова они лежали в молчании; она пыталась загнать в клетки вырвавшихся на волю зверей, пыталась представить себе, как шумит океан и какие они — пальмы.

Наконец Робин отпустил ее, и она отвернулась. Он дотронулся до ее спины.

— Талли, милая. Прости. Я не хотел сделать тебе больно.

— Ты тоже прости меня, Робин, — сказала она. — Я полюбила твое кольцо.

— Только не вздумай возвращать его мне, — сказал он. — Уж лучше выброси в озеро Шоуни, чем отдавать мне назад.

Они снова занялись любовью, и после Талли прошептала:

— Робин, если бы я могла остаться в Канзасе и выйти замуж, я бы вышла только за тебя. Тебе легче от этой мысли?

— Нет, — ответил он. — Ты родила бы со мной детей?

— Никогда, Робин, — прошептала она. — Никогда.

Прошло несколько долгих мгновений, и Робин сказал:

— Ты перестанешь с ним встречаться?

— Не знаю, — честно ответила она. — Но я попытаюсь, хорошо?

— Ты любишь его, Талли? — спросил он, и все существо Талли от внезапно нахлынувшей нежности пронзила такая боль… Он ни разу за все два года не спросил ее, любит ли она его самого, и вот все-таки набрался мужества, чтобы задать такой вопрос.

— Не знаю, — сказала Талли, желая только одного — чтобы это было правдой и чтобы не причинить ему боль. — Правда, не знаю.

«Ну спроси меня, — подумала она, — спроси меня, Робин! Наберись смелости. Спроси у меня, люблю ли я тебя, Робин Де Марко».

Но он не спросил, и уже много позже, поняв, что не дождется вопроса, Талли сказала:

— Робин, а ты купил бы мне тот дом, если бы мы просто стали жить вместе?

— Ни за что, — прошептал он в ответ. — Если у меня нет возможности назвать тебя своей женой, я бы скорее предпочел жить с тобой в трейлере, и пусть в любой момент нас сметет торнадо или ты выбросишь меня за дверь.

5

— Джереми, я виделась с Робином, — объявила Талли, едва увидев Джереми. Он заехал за ней после работы, и сейчас они сидели в машине на стоянке при «Каса Дель Сол», дрожа от мороза.

Джереми молчал целых пять минут.

— Когда моя жена сказала мне, что уходит к другому, — произнес он наконец, — я ничего ей не сказал. И сейчас тоже не нахожу слов. Я знаю их так много, но почему я не могу выбрать самое нужное?

— Извини, Джереми.

— Наверное, раньше ты говорила «извини» кому-то еще, Талли.

Она отвернулась к окну.

— Я не могу ничего объяснить, — сказала она.

— А я просил?

— Я скучала по нему.

— Понимаю.

— Я жалею о том вечере. — В голосе ее не чувствовалось настоящего сожаления.

— Нет, — сказал он. — Это я жалею.

— Я вышла из себя. Ты знаешь, как я себя чувствовала? Как будто я лежу на операционном столе, широко раскинув ноги, а ты тыкаешь в меня ланцетом и говоришь практикантам: «Не хотите ли взглянуть? Нет, вы только взгляните сюда».

— Позволь мне задать тебе вопрос, Талли, — тихо сказал Джереми. — Если бы я следил за тобой не в церкви, а где-нибудь еще, ты бы рассердилась так же сильно? Да и рассердилась ли ты бы вообще?

— Не знаю, Джереми, — сухо ответила Талли. — Кто может заранее знать, как поступит в том или ином случае? — И потом добавила! — Возможно, и нет.

Он хотел сказать что-то еще, но передумал и выговорил только:

— Извини.

Талли не смотрела на него.

— Я совсем сошел тогда с ума. Ты никогда не уступала мне. Как ты можешь винить меня за то, что я отвоевал хоть чуть-чуть знания о тебе? Я думал, ты ему купила цветы. :

— Ладно, — сказала она.

— Так что же теперь? Ты больше не хочешь со мною встречаться? — спросил он.

Она хрустнула пальцами, потом сказала:

— Я думала, может ты не захочешь больше встречаться со мной.

— Ты так думала? — колко спросил Джереми. — Знаешь, я слишком стар, чтобы играть в эти игры. Если не хочешь встречаться со мной, так и скажи. Скажи мне это прямо в лицо:

Она не могла смотреть на него.

— Ну, какое-то время, ладно? Мне нужно, чтобы никто не задавал мне сейчас никаких вопросов.

— Сейчас? — сказал Джереми. Ты хотела сказать — всегда. — Талли промолчала, поэтому он снова заговорил: — Хорошо, я не буду задавать тебе никаких вопросов.

— Нет, — сказала Талли. — Не задавать мне вопросов даже мысленно, Джереми. — Она подышала себе на руки. — Послушай, — сказала она. — У меня было несколько тяжелых лет. Тяжелых, понимаешь. Я стараюсь их забыть, но у меня плохо получается, когда ты начинаешь умолять, спрашивать, добиваться чего-то. Ты делаешь мне еще хуже. Поэтому я хочу некоторое время побыть одна, чтобы снова заковать себя в броню, а ты тем временем должен вернуться к тому состоянию, когда не ждал от меня слишком многого. Потому что я и в самом деле немного могу тебе дать. В чем в чем, а в этом я абсолютно уверена. У меня немногое есть, чтобы дать тебе, Джереми.

— У тебя есть очень многое, Талли Мейкер.

— У меня нет ничего, — медленно сказала она. — Я устала от всех вас. Джереми, знаешь, чем ты привлек меня? Тем, что ты ничего не знал обо мне. Ничего. Это было в тебе самое лучшее, Джереми Мэйси. Теперь, когда ты одним махом уничтожил это преимущество, я не знаю, что мне с тобой делать. Меня, знаешь ли, и так уже есть кому пожалеть.

— Я не жалею тебя, Талли, — сказал Джереми. И, помолчав, уныло спросил: — А Робин знает о Дженнифер?

— Робин иногда ходил со мной к Святому Марку, — указала Талли, тяжело вздохнув, — он ждал меня в церкви.

— А-а… — протянул Джереми и добавил: — Я как-то видел его там.

Талли кивнула.

— Он тоже говорил, что видел тебя там. Вы оба шпионили за мной.

— Ну что я мог сделать? Убить его? Избить до полусмерти перед алтарем?

— Ты не должен был шпионить за мной.

Джереми глубоко вздохнул.

— То, что он делал то же самое, не оскорбляет твои чувства. Ты возмущаешься только мной.

— Только тобой, — ответила она. — Ему известна эта часть моей жизни. Я не могу этого изменить. Но я хотела, чтобы с тобой было иначе. Я хотела, чтобы у тебя было это преимущество.

— Почему он знает о ней? — добивался Джереми.. — Ты рассказывала ему?

Она смотрела в боковое стекло.

— Он знал ее. — И помолчав: — Она сама нас познакомила.

— Я думал, ты познакомилась с ним на вечеринке.

— Да, — сказала Талли, откидываясь на спинку сиденья и закрывая глаза. — У нее на дне рождения.

Джереми нежно дотронулся до ее руки.

— Что произошло, Талли? Расскажи мне, что случилось?

Она ответила, не открывая глаз:

— Я не знаю, что случилось.

И про себя Талли подумала: «Она просто не сумела отличить небес от ада».

глава десятая

ОТКРЫТКА ИЗ ДОМА

Март 1981 года

1

Талли тяжело переносила разлуку с Джереми. Она сидела на его семинарах по понедельникам, средам и пятницам с десяти до одиннадцати утра. После того разговора она не стала ждать его после занятий в понедельник. В среду они выпили по чашечке кофе, а в пятницу он остался у нее на ночь. Встретившись в субботу вечером с Робином и увидев его счастливое лицо, Талли почувствовала себя как на дыбе и в следующий же понедельник сказала Джереми, что теперь между ними действительно все кончено. Джереми разволновался и попросился прийти к ней, чтобы обо всем переговорить.

Вечером, в ожидании его прихода, Талли написала письмо Джулии.


23 марта 1981 года


Дорогая Джулия!


Спасибо, что продолжаешь писать. Я не могу дождаться, когда ты приедешь на лето домой. Встретиться с тобой — такое облегчение после Робина и Джереми, да и Шейки тоже.

В прошлый раз я не писала тебе, что оба мои мужчины выследили меня, когда я ходила в церковь. С тех пор мало что изменилось. Джереми должен прийти ко мне примерно через час, чтобы мы могли поговорить о том, почему я больше не хочу с ним встречаться.

Когда-то я любила весну. Любила дышать ее воздухом и ждала, что много всего произойдет. Запах цветов и тепла и сильный ветер, предвещающий лето. Предвещающий. Есть такое слово? Но сейчас беспрестанно налетают бури. Еще только конец марта, а уже двадцать четыре раза объявляли торнадо. Помнишь, как однажды мы возвращались с миссис Мандолини из похода по магазинам в Канзас-Сити и попали в смерч? Миссис Мандолини молилась, и носилась между нами, и кричала на нас, чтобы мы немедленно вылезли из машины и спрятались в кювет, а мы на заднем сиденье были не в силах оторвать глаз от черного столба в небе. Помнишься какой был грохот, когда мы все-таки вылезли? Должно быть, это действительно было нечто, потому что мы уже не слышали больше миссис Мандолини, а только видели, как у нее шевелятся губы, когда она схватила Джен и потащила ее к откосу, а Джен пыталась закричать: «Если они не пойдут, я тоже никуда не пойду! Категорически!» Помнишь?

Вчера я видела у Святого Марка мистера Мандолини. На улице лил дождь. Канзасская весна. Он был в шляпе, и слава Богу — ему было что держать в руках. Мы принесли ей цветы; конечно, они тут же намокли. Потом вошли в церковь, поставили две свечи. Он прочитал молитву. На коленях. Я хотела поговорить с ним; он был очень вежлив, но сказал, что хотел бы побыть один. Попросил меня зайти к нему на работу.

Я так и сделала. Сегодня после занятий. Он был очень занят, и я пробыла недолго. Спросила, как миссис Мандолини. Он только покачал головой и сказал: «Не очень хорошо, не очень хорошо. Пьет». Но без подробностей.

Так что вот так. Он просил меня заходить к нему, но не думаю, что он в самом деле хотел этого, да я и не виню его — меня вообще удивляет, что они все еще в Канзасе.

Джека Пендела в Канзасе нет. О, если уж зашел разговор о Джеке, то надо сказать, что Шейки начала действовать мне на нервы. У нее серьезный роман с Фрэнком Боуменом, они встречаются почти каждый день. Он как ее расческа — она никогда с ним не расстается. Даже по четвергам, когда предполагается, что у нас — девичник. Думаю, он собирается официально просить ее руки.

В «Каса Дель Сол» все хорошо. Но я все еще в безалкогольном зале. Они не решаются доверить разносить алкогольные напитки двадцатилетке. Надо было им рассказать про мою коллекцию оружия. Коллекцию, которую я могла бы иметь, если бы захотела.

В пятницу я сказала Джереми, что больше не стану с ним встречаться. И уже немного жалею об этом. Но я не могу видеть лицо Робина. Честно. И не могу, когда он звонит, а здесь Джереми.

Между прочим, Робин ведет себя весьма самоуверенно. Он не принимает Джереми всерьез. Видимо, не верит, что я могу бросить его ради Джереми. И если судить поверхностно, то он прав. С чего бы мне бросать его? Да и как я могу?

Но знаешь, Джулия, я все-таки должна сказать свое слово в защиту разговоров. Я не очень-то люблю разговаривать, так же, как и Робин. Не знаю, такое ли уж это хорошее сочетание. Но, с другой стороны, Джереми говорит не переставая. Он всегда рад возможности поговорить. И обычно мы так хорошо с ним разговариваем. Робин больше такой: «Ты не хочешь об этом говорить? Отлично, давай трахнемся». А Джереми будет разговаривать до этого, после этого и во время этого. Он не говорит мне, как Робин, всякие ничего не значащие нежности, когда мы занимаемся любовью, но в остальное время мы прекрасно ладим, и он такой умный. Я по-настоящему уважаю его. Хотя, должна сказать, что ничего не значащие нежности Робина в последнее время переросли в нечто большее.

И знаешь что еще? Мне нравится спать в одной постели с Робином. Он спит со мной в обнимку. А Джереми всегда на другом конце кровати.

Оба все время спрашивают меня, чего бы мне хотелось. «Отведите меня куда-нибудь, где можно потанцевать», — говорю я им. Они смеются. И тогда я думаю: «Оставьте вы меня в покое, пожалуйста. И какое вам дело, чего я хочу? Вы не можете дать мне этого. Делайте то, что хотите сами. Сделайте что-нибудь. Прибейте меня. Как угодно обзовите. Перестаньте звонить мне. Что угодно. Только перестаньте».

Но в то же время оба — прекрасные люди и не заслуживают, чтобы я разбивала им сердце. Мне всего двадцать лет, и я не хочу сломать жизнь ни двадцатисемилетнему, ни тридцатипятилетнему мужчине. Они не заслужили этого, да и кто я такая, чтобы так поступать с ними? Ты только подумай, они тратят на меня свое драгоценное время, тогда как я хочу одного — увидеть морские ракушки у своих ног и войти по неровной гальке в Тихий океан. Я, наверное, выберу Робина. Потому что, по большому счету, — какая разница? Наступит август, я буду уже в Санта-Круз, где должна была оказаться уже два года назад. Я получила ответ из Калифорнийского университета. Принять по оценкам последнего семестра. Мой средний балл составил 3,8. Не так уж слабо.

Джереми помогает мне учиться. С ним английская литература стала для меня сплошным удовольствием. Мы читаем друг другу Шекспира, и Вордсворта, и Уитмена. Но я нахожу их слишком мрачными. Время от времени я читаю Джереми Эдну Сент-Винсент Миллэй — она поднимает мне настроение.

Жаль, что ты порвала с Ричардом. Правда, по твоим письмам мне не показалось, что он так уж нравился тебе или что у тебя с ним был грандиозный секс.

Я слышу машину Джереми. Ну, пойду, пока.


Любящая тебя Талли.


P. S. Между прочим, я перестала танцевать в «Тортилла Джек». Слишком сильно напоминает о школе.

P. P. S. Очень рада, что консультация психолога помогла тебе, Джул.


Джереми посматривал на Талли с другого конца дивана. Талли совсем не нравилось выражение его лица.

— Джереми, все будет хорошо. Я обещаю. Послушай, я знаю, это звучит довольно глупо, но мы можем и дальше оставаться друзьями.

Он закатил глаза.

— Ты права, Талли. Это действительно звучит глупо.

Она разозлилась.

— Джереми, не понимаю, чего ты от меня хочешь.

— Я и сам не знаю. Может быть, честности? Верности? Какой-то привязанности?

Талли придвинулась поближе.

— Джереми, пожалуйста, оставь все как есть.

— Я не могу! — воскликнул он… — И не хочу оставлять все как есть, — сказал он уже мягче. — Ты не понимаешь? Я не хочу, чтобы ты уходила.

— Прошу тебя, — прошептала Талли, — прошу тебя.

— Талли! — страстно сказал он. — Я хочу, чтобы мы были вместе. Я хочу сделать тебя счастливой. Ты кажешься мне такой несчастной, Талли, и мне кажется: я знаю способ сделать тебя счастливой. Я почти уверен, что знаю.

У Талли в голове носились обрывки мыслей — о мартовских днях, о дождях, о солнечных очках и о Святом Марке.

— Да? — тихо сказала она. — Ты знаешь способ?

— Да, — радостно подтвердил он. — Посмотри. — И вытащил что-то из кармана пальто.

— Сними пальто, Джереми, — устало сказала Талли. — Что это у тебя в руке?

— Разрешение на перевод.

— На перевод? Куда?

Он расплылся в улыбке.

— В университет в Санта-Круз.

«О Боже! — мысленно вскричала Талли, закрывая глаза и откидываясь на спинку дивана. — О Боже!»

— Джереми… — начала она.

— Нет, послушай меня. Я поеду с тобой.

Талли отрицательно покачала головой.

— Послушай. Я поеду. Мы поедем вместе. Уедем отсюда и все начнем сначала. Мы снимем…

— Джереми, — оборвала его Талли, чувствуя себя по-настоящему усталой. Выдохшейся. — Пожалуйста. Нет. Ничего не выйдет, Джереми… — Она протянула ему правую руку. — Смотри. Робин сделал мне предложение.

Джереми бросил быстрый взгляд на ее руку.

— Ты носишь кольцо уже два месяца.

— Да, и он попросил меня выйти за него замуж. Я не могу уехать.

Джереми встал.

— Ну, я, конечно, в деньгах не могу с ним соревноваться. Если ты решила выбрать его из-за его чековой книжки, то вот мой совет тебе: пусть он поскорей выкупает товар. Ты сказала ему «да»?

«Нет, пока нет, — подумала Талли. — Я сказала — нет. И зачем я продолжаю носить это дурацкое кольцо, как будто я согласилась? Я как будто притворяюсь, что сказала «да».

Талли покачала головой.

— Я еще не решила. Но так больше не может продолжаться. Я так больше не могу. Это не стоит того, чтобы мы тратили столько сил. И ничего не дает ни тебе, ни ему, ни мне.

Джереми снова сел на диван рядом с Талли.

— Ты сказала ему «нет». Ты не хочешь выходить за него. Ты хочешь уехать в Калифорнию. Так давай уедем, Талли. Уедем вместе. Ты слышишь меня?

Талли слышала. Но была не в состоянии дать ответ.

— Дай мне над этим подумать, хорошо? — попросила она. — Ты сейчас уйди, а я подумаю.

И когда он уже дошел до дверей, она вдруг окликнула его с дивана:

— Джереми, ты ведь говорил, что никогда не уедешь из Канзаса.

И Джереми ответил:

— Ради тебя я оставлю Канзас.

Двадцать шестого марта Талли прогуляла занятия и поехала к Святому Марку. Было около пятнадцати градусов тепла и сильный ветер. Ее черная юбка неистово била по ногам, порыв ветра сорвал солнечные очки. Талли посадила на могиле белые гвоздики, но, очевидно, недостаточно глубоко, и цветы унес ветер. Она вошла в церковь, присела на заднюю скамью в церкви и послушала, как отец Маджет монотонно читает «Писание». Через час он подошел к ней.

— Иди домой, Талли, иди, — мягко сказал он. — Посмотри на свои руки. Ты сажала цветы? Разве ты не знаешь, что сажать их в это время года — бесполезно?

Она изобразила подобие улыбки.

— Ничего. Спасибо, что прочитали для нее «Бог — мой пастырь».

Отец Маджет положил руку на голову Талли.

— Для тебя, Талли. Я читал для тебя.

Талли прижалась головой к его руке.

— У меня сейчас трудное время, — прошептала она.

— Я знаю, — ласково сказал он. — Но, Талли, ты не одна. Господь пронесет тебя, и в один прекрасный день ты увидишь, что все позади. Нужно жить, Талли. Ты должна прожить свою жизнь.

— Я пытаюсь, — тихо ответила она. — Только не знаю, какой она должна быть — эта жизнь.

После того как он ушел, она еще долго сидела на скамье. Она думала о Робине.

«Моя жизнь — как дом, который был построен слишком быстро и потому неустойчив, — думала она. — Он деревянный, но без фундамента и потому дрожит при каждом порыве ветра. В моем доме сыро и холодно от влажного земляного пола, окна заколочены, а стекла разбиты. Это маленькая иллюзия дома. И ждешь, что он вот-вот рассыплется. Ты даже, готов к тому, что он рассыплется — ведь он шатается уже двадцать лет. Мой дом уже ничем не удивить. И все-таки я постоянно ловлю себя на том, что удивляюсь.

Я никогда не думала и не надеялась, что у меня будет мужчина, тем более двое. Я никогда не ждала и не надеялась, что двое мужчин будут хотеть меня так сильно, что готовы чуть ли не разрушить свои собственные дома, только бы восстановить мой.

Я никогда и думать не могла, что меня засыплют таким количеством предложений, таким количеством обещаний, и с такой настойчивостью. Я никогда не думала, что буду кому-то нужна. Это меня удивляет, и мне страшно. Я даже захотела обратно, в свой старый дом, где холодно и сыро, — единственный дом, который я понимаю и к которому привыкла. Мне стало казаться, что жизнь любого из нас построена на пустом месте — на чем-то нематериальном и не имеющем формы.

Неужели все люди проходят через такое в своих поисках? Как они выдерживают? Я не могу.

Я не рассказала Робину про то, как Джереми искал мой разрушенный дом. Я чувствую себя виноватой, вина придавила мне грудь, как будто на ней сидит толстый попугай и кричит мне в лицо о моих поступках: «Что? Опять с Робином? Как удобно! Не забудь умыть руки, когда покончишь с ним! Как удобно! Не забудь посмотреть в календарь. Не забудь, как выглядит Джереми! Ну до чего ж удобно! Почему ты не скажешь Робину, что вы с Джереми вместе уезжаете в Калифорнию? Поступи, наконец, честно. Скажи ему, наберись мужества и позволь ему возненавидеть тебя. Скажи ему, Талли! Талли! Талли!» Толстый попугай сидит у меня на груди весь день и вопит всю ночь напролет.

Надеюсь, что придет время и я буду знать, как поступить. Надеюсь, что, пройдя через это, я не оглянусь назад. Потому что сейчас у меня такое чувство, будто я — принадлежность этого трейлера. Будто я как Трейси Скотт. Будто мне следовало бы быть Трейси Скотт».


К середине апреля видеться с Робином по выходным и с Джереми — в будни стало для Талли слишком большим испытанием. Она вернула Робину кольцо.

— О, нет, пожалуйста. Почему, Талли?

— Робин, я просто не могу так больше.

— Что не можешь? Ты говорила, что больше не будешь с ним встречаться.

Талли, чувствуя себя смущенной и виноватой, сказала:

— Робин, я знаю, но ты всю неделю работаешь, а я всю неделю вижу его на занятиях, и это просто…

— Что просто? Что просто? Талли, я говорил тебе, что перееду сюда. Позволь мне купить тебе тот дом.

Она дотронулась до его щеки.

— Робин, ты такой хороший. Лучше, чем я заслуживаю.

— Раз так, позволь мне сделать тебя счастливой. Позволь мне купить тебе тот дом.

Талли вздохнула и улыбнулась.

— Робин, ты все еще не отказался от этой мысли?

Он нежно смотрел на нее.

Покачав головой, Талли слезла с дивана и подошла к окну. Она тихо стояла и смотрела на магазин запчастей напротив.

— Робин, ну как ты не поймешь, я хочу уехать отсюда. Я хочу в Калифорнию. Пока у меня не было такой возможности. Мешали разные обстоятельства. Но я уеду. Я не хочу, чтобы вся моя жизнь прошла здесь.

— Здесь твой дом. Этот город не хуже любого другого, Так же, как и дом на Техас-стрит.

Талли опять покачала головой.

— Здесь не дом. Дом — в Роще.

Робин тоже встал и подошел к ней.

— Забудь ты эту Рощу, ради Бога. Ты не живешь там уже два года и никогда больше не будешь там жить. Забудь о ней. Все ушло.

— Это ты так думаешь, — сказала Талли. — Ничего не ушло. Я, выглядывая в окно, всякий раз жду, что увижу автомагистраль.

— А вместо нее ты видишь железную дорогу. Намного лучше, нечего сказать.

Талли помолчала.

— Мне опять звонил доктор Рубен. Вернее, он поручил это медсестре, она посмелее. Она сказала, что мою мать вот-вот переведут в Мэннингер, в отделение для хроников, и что она все время спрашивает обо мне. Они хотели знать, не передумала ли я.

Робин напряженно застыл рядом с ней.

— И что, ты? Ты не передумала?

Талли удивленно взглянула на него.

— Нет, — ответила она. — Ты же знаешь, что нет. И ты сам только что сказал, что Роща навсегда осталась в прошлом.

— Я знаю, знаю, — быстро сказал он. — Я просто спросил.

Талли продолжала.

— «Желаю вам всего хорошего», — сказала я сестре на прощание. И все. Надеюсь, они переведут ее и оставят меня в покое.

Робин заговорил, не в состоянии заставить себя смотреть на Талли.

… — В отделение для хронических больных, Талли. Хронических.

— О Робин! — воскликнула Талли. — Не будем больше об этом.

Он взял ее руку и задержал в своей.

— Талли, а как же твой дом? Давай я куплю его.

Она попыталась выдернуть руку. Он сжал ее крепче.

— Робин, я не хочу дом. Я хочу в Калифорнию.

Робин отбросил ее руку:

— С тобой просто невозможно. Ты ошибаешься, если думаешь, что стоит тебе переехать в Калифорнию, и твоя жизнь разом изменится. Ты забываешь, Талли Мейкер, что тебе придется взять с собой свое «я». Ты не сможешь оставить свое распроклятое «я» в Топике.

Она не нашлась, что на это ответить, но подумала о трейлере, о Роще, о своей матери. И о Святом Марке тоже.

— А кто сказал, что что-то изменится? — медленно проговорила она. — Мне ведь нужна только иллюзия.

Иллюзия университетского диплома? Иллюзия хорошей работы? Иллюзия океана?

— Иллюзия чего? — раздраженно спросил Робин, направляясь к двери. Его лицо отражало страшную внутреннюю борьбу — он прикладывал усилия, чтобы не потерять над собой контроль.

Талли увидела его лицо и почти подбежала к нему.

— Иллюзия хорошей жизни, — сказала она, вставая между ним и дверью. — Пожалуйста, пойми меня.

— Я понимаю. Я не хочу, чтобы ты возвращала мне кольцо. Я приму его обратно только вместе с тобой. Я уже говорил тебе. Продай кольцо, этого тебе хватит, чтобы провести отпуск с твоим учителем.

Талли хотела сказать Робину, что Джереми предложил ей ехать в Калифорнию вместе, хотела сказать, как это для нее важно, но, взглянув на его лицо, она не смогла.

— Робин, — сказала Талли примирительно, — ты ведь даже не знаешь, продается ли тот дом.

Его лицо немного смягчилось.

— Я предложу им столько, что они не откажутся, — без улыбки ответил он.

Она взяла его за руку.

— Не уезжай, — попросила Талли. — Останься у меня.


15 апреля 1981 года


Привет, Джул!


«Обычные люди» — лучший фильм года! Ты можешь себе это представить? Старый добрый Роберт Редфорд. А мы-то думали, что он лишь симпатичная физиономия. Ты мне не пишешь. У будущего специалиста компьютерных наук находится время для кино?

Тем временем в нашем дождливом государстве Топика все ужасно. Я уже начинаю лезть на стену от своих синьоров из Вероны. А ведь еще только апрель.

Поверь мне, Джулия, я стараюсь. Ох как стараюсь! Я иду к Джереми и говорю ему, что не хочу больше с ним встречаться. Он расстраивается. Тогда я иду к Робину и говорю ему, что не хочу больше с ним встречаться. Он тоже расстраивается. А я расстраиваюсь из-за того, что им плохо. Робин предлагает мне дом, Джереми предлагает уехать вместе с ним в Калифорнию. Но как я могу порвать с Робином, если я все еще ношу его кольцо, которое он отказывается взять обратно? И как я могу порвать с Джереми, штатным преподавателем, который уже испросил перевода в Калифорнийский университет и теперь ждет вызова на собеседование?

Я так устала от всего этого. Ощущение усталости никогда не покидает меня. Я много курю. Сплю еще хуже, чем раньше; утром тащусь на работу, потом на занятия. Скоро экзамены, и они слишком много значат для меня, чтобы махнуть на них рукой только потому, что я никак не могу принять решение. Я никогда не думала, Джулия, что я — эгоистка. Причем эгоистка нерешительная. Я перестала нравиться самой себе.

Пиши, пожалуйста.

Любящая тебя Талли.


30 апреля 1981 года


Дорогая Джулия!


Видимо, если в самом скором времени ничего от тебя не получу, то не получу уже до конца экзаменов. Почему от тебя ничего нет? Ну ладно, старый добрый Говард Канингэм, мистер Хиллер, предлагает проходить ту же практику, что и в прошлом году. У них там в Агентстве по набору семей страшная нехватка персонала. Я спросила его, смогу ли я ходить один-два раза в неделю на место (это значит расспрашивать потенциальных опекунов у них дома), и он сказал: «Если будет время». Вся эта система напоминает одну игру, знаешь, где надо к списку на стороне «А» подобрать соответствующую строчку на стороне «Б». На стороне «Б» все пронумеровано от 1 до 20, а на стороне «А» — в другом порядке. На то, чтобы сопоставить списки, у тебя всего пять минут. Вот и здесь точно так же. На стороне «А» — пятьдесят семей, готовых взять детей, а на стороне «Б» — около ста пятидесяти детей. Неудивительно, что мой бывший босс Лилиан Уайт отдает этих бедных детей любому желающему. Все-таки это лучше, чем держать их в распределителе для малолетних — я там работала. Но должен быть другой способ помочь им. Нужно больше семей — семей, которые на самом деле хотят что-то сделать для детей. Понимаешь, ведь многие из этих пятидесяти семей берут ребенка только ради несчастных семи долларов в день! Я бы сказала, что таких — половина, и мне больно от этого. Вряд ли ты, сидя над своими цифрами, сталкиваешься с такими тяжелыми эмоциональными конфликтами.

Как Ричард? Вы по-прежнему разговариваете? Ты не объяснила, почему он порвал с тобой. А если порвала ты, то, значит, он совершил что-то очень плохое — ведь продолжала же ты встречаться с Томом, даже когда он пал ниже самой последней черты.

Я не видела тебя почти год. Хорошо хоть у меня есть Шейки, с которой можно поговорить. Я и не так уж люблю разговаривать, а она не любит слушать; таким образом, мы ладим с ней совсем неплохо. К тому же она всегда с Фрэнком, который еще больше осложняет наше общение. На днях я спросила у Шейки совета относительно своей дурацкой истории. Целых пятнадцать минут рассказывала ей и про Калифорнию, и про Джереми, и про то, какой он образованный, и как сильно он озабочен тем, чтобы я получила образование, и про то, как мы могли бы жить рядом с Санта-Круз, и про то, что Робин хочет жениться на мне и купить мне дом. И знаешь, что она сказала? Она сказала: «Фрэнк — строитель, он построит тебе дом».

Я чуть не затрясла ее, как грушу. И тогда она сказала: «Господи, как же я рада, что у меня нет таких проблем».

— Пока нет, — сказала я, — до Рождества.

Она улыбнулась и сказала:

Да, но мой выбор ясен.

Ну ладно, мне надо идти. Пиши, пожалуйста. Где ты?


Любящая тебя Талли.


P. S. Опять позвонили из Топикской городской. На этот раз я уже не была такой вежливой.


2 мая 1981 года

Дорогая Талли!


Ладно, ладно, не паникуй. Я пишу. Это будет короткое письмо. Да, Талли, ты хочешь, чтоб и волки были сыты, и овцы целы. Но твои мужчины отнюдь не глупы. И оба знают, что если один не дождется, то другой получит тебя, как говорится, по негласной договоренности. Все это тянется довольно долго, и обоим пора бы уже понять, что сама ты не примешь решения. Я никогда не думала, Талли, что ты будешь так колебаться. Я всегда думала, что ты просто… осторожная.

Мы поговорим с тобой при встрече. Я собираюсь домой. Через неделю. Мне нужно закончить тут кое-какие дела, и я приеду на целых две недели.

Должно быть, ты читала мои письма не так внимательно, как говоришь. Это я порвала с Ричардом, а не наоборот, как ты, кажется, думаешь. Я порвала с ним, потому что он мне безразличен, почти так же, как был безразличен Том. Но то было в школе, и мне не хотелось быть одной. Как, например, идти без парня на выпускной бал? И не более того. И даже то, что ты рассказала мне про Тома, не стоило того, чтобы оказаться одной на выпускном. И мы с ним прекрасно провели время. (На выпускном я впервые соприкоснулась с этим, — ты понимаешь, что я имею в виду?)

Жаль, что ты тогда не пришла. Но, наверное, тебе и с Робином было хорошо.

Я продолжаю ходить к доктору Кингэллис два раза в неделю. Она мне очень помогает. Что бы я без нее делала? Но она говорит, что теперь я стала гораздо сильнее и лучше знаю свое собственное сердце, а значит, у меня все будет хорошо. Она ничего не понимает. Гм-м. В общем, может быть, она мне не так уж и помогла.

Я приду к тебе в «Каса Дель Сол», когда приеду домой. Хотя, судя по всему, ты здорово занята, и у тебя может не найтись для меня времени.


Любящая тебя Джулия.


P. S. Я не знаю Джереми и потому повременю пока с оценками, но я знаю Робина, и мне ужасно жаль его. И зачем тебе понадобилось встречаться с кем-то еще, когда у тебя есть он?


Верная своему слову, Джулия действительно пришла к Талли в «Каса Дель Сол». В эту неделю Талли сдавала экзамены.

— Джулия, я не могу с тобой поговорить, — сразу сказала Талли.

— Какой сюрприз!

— Я хожу на работу только потому, что нужно что-то, есть.

Талли разглядывала Джулию. Отросшие волосы подруги стали виться еще сильнее. Джулия пополнела, на круглом лице блестели круглые глаза. «И руки тоже круглые», — отметила про себя Талли.

Джулия прошла и, сев за столик Талли, заказала фирменный ланч «Каса Дель Сол». Съев три порции энчиладас, она поманила к себе Талли. Талли подошла и взглянула на остатки еды на столе.

— Больше не можешь, Джул?

— Я съем еще мороженое, — сказала Джулия. — С двумя вишенками.

Талли принесла мороженое и села напротив.

— Слушай, а что ты здесь делаешь? Сейчас же идут экзамены. Или в Нортвестерне их не бывает?

— Конечно. Ты разве не получила моего письма?

Талли получила письмо дней десять назад. Но все эти десять дней она была как в тумане — постоянные выяснения отношений и бессонные ночи совсем извели ее; она выкуривала по полторы пачки в день и до самого утра сидела над книгами. Талли едва помнила, о чем писала подруга.

— Конечно, получила. Ты писала, что приедешь домой.

— Ну вот я и дома.

— Ха! — Талли не знала, что сказать. Писать было как-то легче.

— Твои мама с папой, наверное, до смерти рады, что ты приехала?

Джулия пожала плечами.

— И рады, и вроде бы не очень. Вот Винни, он точно счастлив.

Талли огляделась вокруг в надежде увидеть неубранный столик. К несчастью, такого не оказалось.

— Да… я рада, что ты пришла повидаться. Может, выберемся куда-нибудь вместе?

— Может быть, — уклончиво ответила Джулия.

— У тебя все нормально? — спросила Талли.

— Да, прекрасно. Слушай, знаешь, что я подумала? Знаешь, что было бы здорово?

Талли покачала головой.

— Провести вечер и ночь вместе. Как когда-то, помнишь? На заднем дворе? Я возьму у мамы пару спальных мешков, ты придешь, и мы будем спать на улице. Поджарим орехов на барбекью. Что ты на это скажешь?

Талли хотела сказать, что завтра у нее экзамен по английской литературе, а она так и не прочла «Укрощение строптивой».

— Ага… — опомнилась она. — Когда ты хочешь это устроить?

— Как-нибудь. Скоро. Когда ты сдашь экзамены? Устроим себе маленькое торжество по случаю сдачи экзаменов.

— Ладно, давай, — сказала Талли вставая, — да, это будет хорошо. Конечно, так и сделаем.


Талли пришла к Джулии через пять дней, когда все экзамены были уже сданы. Анджела Мартинес встретила ее по-матерински шумно и накормила бурритос и энчиладас собственного приготовления. Но Талли заметила, что Анджела обращается к детям и к Талли, дети, в свою очередь, обращаются к Джулии и к Талли, но Анджела не обращается к дочери, разве что в случае крайней необходимости — передай соль, передай рис, где салфетки.

Когда девушки вышли на улицу ставить палатку, Талли прокашлялась.

— Слушай, Джул, что произошло между тобой и мамой?

Джулия не смотрела на Талли — она привязывала к колышкам концы палатки.

— А, да так, — то одно, то другое.

Значит, что-то все-таки есть.

— Что одно, что другое?

Джулия прямо посмотрела на нее.

— Я бросила университет.

Талли задохнулась и не сразу смогла спросить:

— Что? Что ты сделала? Почему?

— Не знаю. А почему бы и нет?

Талли уселась по-турецки на прохладную траву рядом с Джулией.

— И ради этого ты ходила к психологу? Хорошенькое дело! И ты называешь это помощью?

— Ах, значит, ты все-таки читала мои письма. Доктор Кингэллис говорит, что я должна преодолевать свои проблемы еще до того, как узнаю, что они у меня есть.

Талли покачала головой.

— Джулия, это совершенно бессмысленно. Как ты можешь их преодолеть, если ты не знаешь о них?

— Понятия не имею. По-моему, этим я сейчас и занимаюсь. Что с тобой, что с матерью.

— Твоя мать права. Глупо бросать учебу. Неудивительно, что она переживает.

— Ты не представляешь, как.

— А что говорит папа?

— О, он такой смешной. Он глубоко огорчен, но он все время говорит: «Анджела, прекрати ныть, ей двадцать лет, она сама решит, что ей делать, перестань причитать». А мама восклицает: «Коммуна! Она бросила учебу, чтобы жить в коммуне»! А отец похлопывает ее по плечу и говорит: «Могло быть хуже, mia cara[25], могло быть хуже». А мать качает головой и говорит: «Куда уж хуже, куда уж хуже». Это надо видеть — то еще зрелище.

Талли засмеялась и упала на траву. Джулия легла рядом с ней.

— Хочешь одеяло?

Талли приподнялась.

— Нет, как раз наоборот, — сказала она, стягивая рубашку и ложась обратно в одних шортах и в лифчике. — Хочу чувствовать спиной сырую траву.

Джулия подстелила себе одеяло.

— С одеялом лучше, — возразила она.

Ночь была теплой. Джулия и Талли лежали на спине, закинув руки за голову, и глядели в небо.

— О какой коммуне говорит твоя мама? — осторожно спросила Талли.

— Я собираюсь… в Аризону. Познакомилась с девчонками в студенческом баре. Мы немного выпили, разговорились, и они рассказали мне про свой лагерь в Аризоне, они называют его Солнечный Луг. Каждое лето они едут туда и пытаются вырастить в пустыне урожай. Если это получилось у евреев в Негеве, то почему не может получиться у них, правда? Ну вот, в общем, у них есть кусок земли. Он, конечно, принадлежит кому-то, я не знаю точно — кому, и вот двадцать человек едут и живут там пока не наступит сезон дождей; встают до рассвета, поливают огороды, и едят то, что сумели вырастить. Примитивная и здоровая жизнь. И что я хочу попробовать.

— Звучит заманчиво, — сказала Талли без энтузиазма. — Ты с кем-нибудь знакома?

— С Лаурой, моей соседкой по комнате. Она едет со мной.

— Это хорошо. Действительно очень удобно.

— Что ты хочешь этим сказать? — спросила Джулия с вызовом.

— Ничего. Бросить учебу и уехать в пустыню… Очень хорошо.

— Это поможет мне вырасти.

— Джулия, ты не помидор. Ты — человеческое существо.

— Подожди, дай мне закончить. Это должно помочь мне… исцелиться. Доктор Кингэллис сказала, что такой опыт мне нужен.

— О, ну тогда конечно. Доктор Кингэллис знает, что говорит, правда? — усмехнулась Талли.

Джулия тихо сказала:

— Твое богатство там, к чему лежит твое сердце. Кто это сказал? Святой Матфей? Святой Марк?

«Какая разница?» — подумала Талли.

— Уже почти лето, — произнесла она вслух. — Так т жарко, и уже целых два дня не было серьезного торнадо. В воздухе разлит такой чудный аромат. Мы с Джереми как то ездили к озеру Клинтон, и там тоже чудесно пахло — теплом и зеленью.

— Ты часто видишь Робина? — спросила Джулия.

Талли не понравился этот вопрос..

— Время от времени. Он много работает. Начал играть в регби, и теперь у него постоянно что-нибудь болит. На прошлой неделе ему сломали нос.

— А Джереми предлагал тебе выйти за него замуж? — спросила Джулия.

Все больше раздражаясь, Талли ответила:

— Нет, не предлагал. Он знает, что я не хочу этого. Знает, что Робин сделал мне предложение и я сказала «нет». Так вот, Джереми говорит, что хочет иметь перед Робином преимущество, быть не таким, как он.

— О, я уверена, что он не такой, как Робин, — сказала Джулия.

Талли сделала глубокий вдох и повернулась на бок, чтобы видеть лицо подруги.

— И как это понимать?

— Я хотела сказать, — ответила Джулия, — что на свете очень мало таких мужчин, как Робин. И очень трудно найти хорошего человека.

— Ну, конечно, а хорошим, образованием можно швыряться хоть каждый день.

Джулия вскинула руки.

— Ну кому какое дело? Кому какое дело? Я хочу жить.

— А ты подумала о том, что будет, когда ты уедешь с этого Солнечного Луга? Конечно, это не мое дело, но мне кажется, что ты делаешь шаг вперед и два назад.

— Знаешь, я бы не хотела видеть, как поведешь себя ты, Талли Мейкер, когда в твоей жизни произойдет перелом.

— Ничего такого со мной не случится. Перелом у меня происходит каждое воскресенье. Раз за разом.

— Чушь, — сказала Джулия. — Ты говоришь чушь, Талли. Боже ты мой, а что ты-то делаешь? Все продолжаешь злиться? Ты не сможешь сделать и трех шагов, пока не справишься с этим.

— Благодарю вас, доктор Мартинес. Наше занятие на сегодня окончено.

— Ты когда-нибудь ходишь туда? Хотя бы проходишь мимо Сансет-корт?

— Господи, конечно, нет, — сказала Талли, подумав: «Боже мой, я не хочу говорить о ней».

— Я вчера проходила там, — сказала Джулия. — Просто шла по Уэйн-стрит и заглянула посмотреть, живет ли там кто-нибудь.

— Ага, — отозвалась Талли, глядя на звезды.

— У подъезда стояла машина, а на заднем дворе я видела горку и качели.

— Ну, что ж, это здорово, — сказала Талли. — Ты бросаешь учебу и идешь на Сансет-корт. А у меня средний балл 3,8, и я туда никогда не хожу. Ты считаешь себя исцелившейся?

Джулия слегка отвернулась.

— Да, я называю это исцелением. Ты же не можешь исцелиться, возможно, потому, что ни с кем не разговариваешь.

— О-о, — язвительно протянула Талли, — а тебе для этого нужно говорить, да?

— Нужно делать что-нибудь! — громко сказала Джулия. — Хоть что-нибудь.

— Я делаю что-нибудь, — сказала Талли садясь. — Я работаю, много занимаюсь, у меня по всем предметам твердая пятерка, и я собираюсь ехать в Калифорнию. И слава Богу, у меня есть мужчина, с которым я встречаюсь.

— Фактически их у тебя двое. Да, это явный прогресс, безусловно.

— Иди ты к черту, — рассердилась Талли. — А выращивать в Аризоне помидоры в обществе каких-то хиппующих куриц, это как называется?

— Исцеление, — ответила Джулия. — А как назвать то, что ты спишь с двумя?

Талли вскочила на ноги и стукнула кулаком по каркасу палатки.

— Черт возьми, хватит! — закричала она. — Ты не понимаешь? Она мертва! Мертва! Она умерла не на день и даже не на месяц. Она умерла навсегда! Какая разница, какой парень, или какой штат, или какая коммуна? Когда она была жива, ты была так чертовски занята своим дурацким историческим клубом, что не обращала на нее внимания. Ты что думаешь, теперь, когда она умерла, ты можешь вот так просто бросить учебу и исцелиться? Вот это действительно чушь. Давай отрасти себе волосы подлиннее и не мойся целыми днями. И посмотри, вернет ли это ее обратно!

Джулия тоже встала.

— Господи, Талли, ты жестока. — И начала плакать.

Талли смотрела на нее, пытаясь успокоиться, потом посмотрела на звезды и закатила глаза; а потом подошла к Джулии и обняла ее.

— Она умерла, — повторила Талли сорвавшимся голосом, — ничто не вернет ее, Джул.

Джулия заплакала сильнее, крепко обхватив Талли руками. Она плакала долго, и все всхлипывала и всхлипывала, а Талли стояла и смотрела перед собой, легонько похлопывая Джулию по спине.

— Я скучаю по ней, Талли, — сказала Джулия, высвобождаясь из ее объятий.

— Все мы скучаем по ней, — сказала Талли, снова садясь на землю и нашарив в траве пачку сигарет. Она закурила; Джулия, постепенно успокаиваясь, тоже села на траву. Докурив сигарету до конца, Талли взяла следующую. Глаза ее были сухими.

— Ты никогда не плачешь, да, Талли? Даже по ней.

— Я нечасто плачу, — сказала Талли, глубоко затягиваясь и закрыв глаза.

Они полежали на земле.

— Когда-то я любила учиться, — услышала Талли голос Джулии. — Очень любила, помнишь?

— Помню, — с непонятной интонацией сказала Талли, не зная, куда пристроить свои руки.

— Помнишь все эти клубы, в которые я ходила: дискуссионный, шахматный — она меня туда привела, а сама сбежала — международное общество друзей по переписке, исторический клуб, — перечисляла Джулия. — Помнишь, как мы учились? Хотя ты вряд ли помнишь, как мы занимались. Это было так смешно. Она помогала мне с математикой, и мы сидели втроем у нее на кухне и пытались заниматься. Ты не занималась, ты приходила просто так, за компанию, правда? Ты притворялась, что пришла заниматься, а сама хрустела чипсами и все время болтала, и мы не успевали оглянуться, как уже поедали чипсы и болтали, а там уж и наступало время обеда. Наконец мы решили заниматься вдвоем, потому что когда мы собирались втроем, то ни разу не смогли ничего сделать. Помнишь?

— Конечно, помню, — сказала Талли, чувствуя желание встать, закурить еще сигарету… уйти, может быть.

— Я надеюсь, что ты не разочаровалась во мне, Талли. Я не хочу, чтобы ты разочаровалась во мне.

— Я не разочаровалась в тебе, Джулия Мария Мартинес, — сказала Талли и подумала: «Я разочаровалась в ней. Будь она проклята».

— Мне понадобилось два года, чтобы потерять интерес к учебе, — продолжала Джулия. — Когда-то это было для меня все, а теперь — ничто. Я больше не могла делать вид, что мне это нужно. Потому и бросила университет. И еще… Мне только двадцать. Я ведь еще смогу вернуться к учебе, ты так не думаешь?

«Нет, — подумала Талли. — Раз уж ты ее бросила, ты никогда к этому не вернешься. Против тебя статистика, друг мой». Но вместо этого она сказала:

— Конечно, ты сможешь вернуться. Если захочешь.

— Это так, будто… — Джулия умолкла и высморкалась. — Для нее это было все, помнишь? Вся ее жизнь была посвящена учебе. Она брала частные уроки, занималась с репетиторами, она училась музыке и балету, ее всегда окружали книги, книги, книги. Она собиралась стать врачом. Она хотела стать врачом всегда, сколько я ее знала, а ведь я узнала ее раньше, чем тебя. Когда нам было пять лет, она, как врач, осмотрела меня и сказала, что когда вырастет, будет врачом и хочет этим заняться как можно раньше.

У Талли взлетели брови, и она повернулась в темноте к Джулии. Это уже любопытно. У нее даже немного улучшилось настроение, но тут Джулия снова заплакала, и момент был упущен.

— Она была самой умной и самой прилежной из нас, — всхлипывала Джулия. — У нее была цель, и она шла к ней. И все же, все же… когда ей пришлось столкнуться с этим, ее призвание, ум, устремления, ее жизнь — все пошло к черту! Все оказалось недостаточно важным! Вот я сижу здесь и никак не могу понять, что всех ее достоинств оказалось недостаточно, чтобы перевесить его.

Джулия замолчала, и Талли была этому рада. Она устремила взгляд в небо и попробовала найти Большую Медведицу. Вон Полярная звезда… «Разница между ею и нами, Джул, в том, что мы хотим жить, — подумала Талли. — Вот Малая Медведица…»

— Талли, как ты думаешь, она хотела жить? Думаешь, хотела? Она была готова упасть и надеялась, что кто-нибудь подхватит ее, а мы… мы не подхватили. Ты так думаешь, Талл?

— Нет, Джулия, — уверенно сказала Талли. — Она не ждала, что кто-нибудь подхватит ее. Она ни к кому не взывала и не собиралась с этим играть. В том то и дело, что она не хотела, чтобы кто-нибудь пришел и вернул ее к жизни. Я не встречала никого, кто так хотел бы покончить с жизнью, как этого хотела она. Она хотела мира своей душе. Она выстрелила себе в голову из пистолета сорок пятого калибра и ничего не ждала — она хотела упасть.

Джулия всхлипнула. Талли нашла глазами Большую Медведицу и зажмурилась.

Шли минуты.

— Я не рассказывала тебе о последнем экземпляре в моей коллекции снов? — притворно весело спросила Талли.

Джулия вытерла лицо.

— Нет. Расскажи.

— Первый раз он приснился мне два Рождества назад, после того, как ко мне явилась Шейки — вся в слезах оттого, что Джек уезжает. Так вот. Как будто бы я живу в студенческом общежитии, и моя мать приходит проведать меня. Я веду ее в мою комнату, чтобы познакомить с соседкой, которой там не оказалось. Мы стоим посреди моей комнаты, и вдруг у меня начинают трястись колени, я понимаю, что вся в поту. Я чувствую запах крови. Резкий, отталкивающий запах крови. Я не могу произнести ни слова и боюсь пошевелиться. Тогда я медленно осматриваю комнату и понимаю, что воздух в комнате непрозрачный, в нем повис густой туман, и туман этот розовый — розовый от частичек крови, плавающих в воздухе. Я, как в замедленном кадре, поворачиваюсь к матери и беззвучно спрашиваю ее: «Ма, ты чувствуешь запах?» И она говорит: «Нет». Я говорю: «Ма, ты видишь это?» И она говорит: «Нет». И уходит из комнаты. Я остаюсь одна, и мне так страшно, что я боюсь смотреть, но чувствую, что запах откуда-то исходит, от чего-то в моей комнате. И я как будто знаю, что в комнате лежит тело, окровавленное тело у меня под кроватью. Я набираюсь храбрости, потому что думаю: это всего лишь сон, это нелепо. Я опускаюсь на колени перед своей кроватью, приподнимаю покрывало, заглядываю туда и кричу. Потому что у меня под кроватью лежит голова Дженнифер и истекает кровью.

Джулия дважды перекрестилась.

— О Боже, — сказала она, — помоги тебе Господь!

— Аминь, — сказала Талли.

— У тебя еще что-нибудь такое же ужасное, что ты хотела бы мне рассказать? Или это все?

— Нет, это все.

— Как же ты засыпаешь по ночам, зная, что тебе может присниться такое? Как ты спишь?

— Плохо, — призналась Талли. Она закашлялась. — Однажды, проснувшись после очередного сна, я стала так отвратительна себе самой, что оделась и поехала к Святому Марку. И остаток ночи спала там.

Джулия перекрестилась, прежде чем спросить:

— Талли Мейкер, пожалуйста, только не говори мне, что ты смогла заснуть на… на…

— Гм-м, — сказала Талли. — Церковь-то была закрыта.

— Талли!

— Джулия, я заснула. Прямо на земле. И мне было хорошо. Когда я проснулась, надо мной стоял отец Маджет и читал молитву. Почему-то это меня огорчило даже больше, чем сон.

— Талли, извини, — сказала Джулия, — но это болезнь. Правда. Я еду на Солнечный Луг. И в конце концов о нем можно рассказывать людям. Но я готова поклясться, что ты немногим рассказывала эту историю.

— Немногим, — согласилась Талли. Но, по-моему, ехать на Солнечный Луг — все равно что топтаться на месте. Понимаешь?

— Знаю. Но ехать в Калифорнию — то же самое.

— Нет. Два года назад я целое лето просидела на заднем дворе у Трейси Скотт, и единственное, что я видела, — . это задний двор Трейси Скотт. Вот тогда я действительно топталась на месте.

— И ты вырвалась оттуда.

— Конечно, вырвалась. Когда поняла, что могу оказаться привязанной к ребенку навсегда. А я не хотела никого растить, даже цыпленка, не то что маленького мальчика. Нигде, но меньше всего — на заднем дворе у Трейси Скотт.

— Поэтому ты пошла учиться, и это решило все.

— Все. Учеба — это мой билет отсюда. На свою стипендию я поеду в Калифорнийский университет. Учеба — это мой пропуск для того, чтобы выбраться с заднего двора Трейси Скотт.

Джулия молчала. И Талли не хотелось спрашивать ее, о чем она думает, поэтому она просто смотрела в небо — такое глубокое и яркое, что у нее заболели глаза. «Звезды, — запела она, — иногда они появляются и исчезают быстро, иногда они появляются медленно… они исчезают, как последний отблеск солнца на клинке…»

— Талли, ты одинока? Ты одинока с тех самых пор, как она умерла?

Взгляд Талли затуманился, слова Джулии едва доходили до нее. И звезды она почти не видела;

— Прости ее, Талли. Господи, прости ее. Она поступила так не для того, чтобы сделать нам больно.

— Да, да. Она поступила так, чтобы сделать больно мне. Она знала, что у меня больше никого нет. Никого и ничего. Она знала, но это ее не волновало.

— Талли, не злись так. Какой в этом смысл? Живи своей жизнью.

— Какой жизнью? И это говоришь ты? — поразилась Талли и, усмехнувшись, отвернулась. — Как мне жить? — прошептала она. — Знаешь, я все еще не могу поверить в это.

— О, понимаю. Малодушие, боязнь смотреть фактам в лицо, — сказала Джулия. — Но ведь прошло два года.

— Для меня они прошли, как два дня, — возразила Талли. — Два дня, на которые я замерла.

— Ну, так давай поговорим о ней, об этом. Я разговариваю об этом с доктором Кингэллис. И мне становится лучше.

— Я не хочу говорить об этом, — сказала Талли. — И о ней…

— Талли.

— Что «Талли»… Я смотрю на это небо, я смотрю на холмистую прерию вокруг Топики и чувствую такую опустошенность, что, мне кажется, она пожирает меня целиком. Я чувствую себя больной. Я хочу, чтобы все это кончилось. Лучше бы она никогда не была моей подругой. И ты тоже, потому что это через тебя я познакомилась с ней. Лучше бы я никогда не знала ее. Нет ничего хуже этого. Ничего. С этим не сравнятся даже те несчастные годы, которые я провела в молчании рядом с моей матерью, после того как от нас ушел отец.

— Но, Талли, ты и сейчас чувствуешь себя одинокой? Даже со мной?

Талли повернулась на бок и свернулась клубком.

— Больше чем когда-либо, — сказала она, крепко зажмурив глаза.

Потом Талли и Джулия заснули. Джулия на одеяле, а Талли, полуобнаженная, на сырой земле.

Талли приснилась Дженнифер. Они бесцельно, не зная куда, шли по перекатывающимся пескам Мексики, и у них не было с собой воды. Дженнифер спросила Талли: «Куда ты меня ведешь?» — И Талли ответила: «А куда идешь ты?» — «Я иду за тобой», — сказала Дженнифер. — «Я понятия не имею, где я», — ответила Талли. Они ссорились, но продолжали идти. Было жарко, обеим хотелось пить. Постепенно они стали замедлять шаг и уже подумывали остановиться, но они были посреди пустыни.

Поэтому они продолжали идти и иногда разговаривали. Талли видела лицо Дженнифер, круглое и загорелое. Ее голубые глаза и потрескавшиеся губы.

Талли была рада снова увидеть лицо Дженнифер.

Казалось, они идут уже многие мили или годы — солнце не переставая иссушало губы и сжигало кожу до черноты. Они шли, почти не разговаривая, но потом, когда прошло уже много времени, они увидели вдруг знакомый кактус и с ужасом осознали, что топтались на одном месте. Дженнифер расстроилась. Она остановилась, оглянулась назад и увидела мужчину. Это был мексиканец, проводник. Она пошла к нему, а он протянул ей флягу с водой. Ох, как же Талли хотела пить! Но она не оглянулась. Не могла оглянуться.

Поэтому Талли пошла дальше без Дженнифер. Она шла многие мили или годы. Талли думала, что движется вперед, но пейзаж вокруг был тем же самым, и она не могла определить, так ли это на самом деле.

И потом, впереди, перед Талли возник тот же мексиканец. С ним больше не было Дженнифер, но в руках он держал все ту же флягу с водой. Он простирал руки к Талли.

Талли проснулась в голубой предрассветной дымке и первое, что она увидела справа от себя, — это палатка. Та самая палатка. Серая палатка, в которой они спали, когда были детьми, и в эти первые мгновения утра, еще не совсем очнувшись от сна, Талли повернулась налево и прошептала: «Джен…?»

Она увидела Джулию. Талли быстро отвернулась. Она лежала на животе и тихо дышала, уткнувшись лицом в росистую траву.

Через несколько минут она тихо поднялась, оделась и ушла.

2

Джулия проснулась в своей палатке, потянулась и посмотрела на спящую рядом Лауру. Они неплохо устроились здесь — посреди пустыни, но вставать на рассвете было убийственно. Сегодня была ее очередь идти за водой на колодец. Она выбралась из палатки так; чтобы не разбудить Лауру, сходила в туалет (примитивное деревянное сооружение), почистила зубы, взяла два больших ведра и пошла к колодцу. Наносив воды, подошла к молодым кустикам помидоров и откинула пленку, которой их укрывали от ночного холода. Если вовремя не снять пленку, как только встанет солнце, помидоры превратятся в томатную пасту.

Потом она пошла в общую палатку и приготовила кофе в большом чайнике — столько, чтобы хватило двадцати заспанным капризным кофеманам. Наконец Джулия присела и, пока кофе настаивался, пролистала охапку газет, журналов и писем, которые два раза в неделю доставлял им местный почтальон. Джулия увидела открытку с изображением Топики, вид сверху. Равнины, холмы, и в самой середине — городок. Она узнала бы его где угодно. Улыбаясь, она перевернула открытку. Открытка была от Талли, датирована пятым августа 1981 года, и на ней было только несколько слов, нет — взволнованный вскрик: «Я выбрала своего учителя!»

III

ДОМ НА ТЕХАС-СТРИТ

Так был посвящен я,

проливающий слезы,

Когда таинственный Призрак возник позади.

И схватил меня за волосы;

И властный голос спросил,

пока я боролся:

«Угадай, кто держит тебя?» —

«Смерть», — сказал я,

Но, словно серебряный колокольчик,

Прозвенел ответ: Не Смерть, а Любовь.

Элизабет Барет Браунинг

глава одиннадцатая

СНОВА ДОМА

Сентябрь 1982 года

1

Не выпуская руля, Джулия открыла окно.

— Лаура! — взволнованно воскликнула она. — Вдохни! Какой воздух! Это Топика. Тут невозможно ошибиться.

Лаура покачала головой.

— Замечательно.

Джулия оставила Лауру в покое. Она по собственной воле покинула Топику и путешествовала, потому что ей это нравилось. Так продолжалось уже больше года. Но так будет не всегда, убеждала себя Джулия. Пока они молоды, и это здорово, и… почему бы нет?

Джулии не было пятнадцать месяцев, и все это время она вспоминала заросли хлопчатника, склоняющиеся к плодородной земле, плавные очертания холмов, покрытых высокой травой. Боль, которую он