Book: Акселерандо



Акселерандо

Accelerando

Часть 1: Медленный разгон.

Умеет ли компьютер думать? Вопрос не менее интересный, чем - умеет ли подводная лодка плавать.

Эдсгер Дийкстра.

Глава 1: Омары.

Манфред снова выходит на дорогу – делать встречных богатыми.

Вторник, жаркий летний полдень, и он стоит на площади Центрального вокзала в Амстердаме, сканируя окрестности глазами. Канал искрится солнечными бликами, вокруг носятся мотоциклы и сумасшедшие велосипедисты, со всех сторон доносится болтовня туристов. Площадь пахнет водой, грязью, горячим металлом и вонью непрогретых автомобильных катализаторов, откуда-то доносится звонок трамвая, над головой пролетает стая птиц. Манфред глядит наверх, щелкает голубя, кадрирует фотографию и швыряет ее в блог[1], чтобы сказать всем - он прибыл. Сеть здесь хороша, осознает Манфред, и не только сеть - все вокруг. Амстердам принес ему чувство востребованности, и хоть он и сошел только что с аэроэкспресса из Схипхола, он уже заражен динамическим оптимизмом другого часового пояса и другого города. Если настроение удержится, определенно кто-нибудь вскоре станет очень богатым.

Он думает: интересно, кто в этот раз?

***

Манфред сидит на скамейке в парковке Brouverij, разглядывает проезжающие мимо двухсекционные автобусы, и потягивает гёзе из кружки, такой кислый, что сводит скулы. Новостные каналы непрестанно трещат в окнах по углам головного дисплея, забрасывая его фильтрованными и сжатыми инфо-всплесками. Они наскакивают друг на друга, пытаясь завладеть его вниманием, призывно мерцают и бесцеремонно жестикулируют в поле зрения. В дальнем углу о чем-то болтают и смеются у своих потрепанных мопедов двое панков, может быть местных, но более вероятно — бродяг, захваченных магнитным полем толерантности, которую Дания излучает на всю Европу, как пульсар, чей луч-маяк проносится по всей галактике. Лодка с туристами слоняется по каналу, лопасти огромной ветряной мельницы отбрасывают на дорогу длинные, прохладные тени. Эта ветряная мельница используется для подъема воды - она осушает землю за счет энергии ветра, или, если угодно, торгует свободным местом за энергию в стиле шестнадцатого века. А Манфред ждет приглашения на вечеринку. Там он собирается повстречать человека, с которым можно поговорить о том, как разменивать энергию на свободное место в стиле двадцать первого века - и забыть о личных проблемах.

Манфред не обращает внимания на окна сервисов мгновенных сообщений – он наслаждается моментами медленного потока данных из сети и богатых ощущений от собственных органов чувств, проводя их в компании пива и голубей. К нему подходит женщина и окликает его по имени. «Манфред Макс?»

Манфред переводит взгляд на курьера. Она – прямо-таки Идеальный Велосипедист, кожа выдублена ветром, движения мускулистого тела плавны и точны, а одежда — гимн полимерной технологии, осино-желтый поликарбонат с электрической синевой липучек, блестками диодных габаритных огней и туго свернутыми подушками безопасности. Она протягивает ему коробку. Манфред замирает на мгновение, пораженный тем, насколько она похожа на его бывшую невесту Пэм.

«Да, я Макс» - говорит Макс и водит левым запястьем над ее считывателем штрих-кода. «От кого это?» «FedEx.[2]» Голос – не как у Пэм. Она кладет коробку ему на колени, перемахивает через забор и вскакивает на велосипед. Ее телефон звонит, и вот она уже растворяется в облаке широкополосных сигналов.

Манфред крутит коробку в руках. Это одноразовый мобильник из супермаркета, оплаченный наличкой — дешевый, не оставляющий следов и эффективный. Он даже поддерживает вызовы-конференции, что делает подобные устройства лучшим выбором шпиков и шулеров.

Коробка звонит. Манфред, слегка раздраженный, рвет упаковку и вытаскивает телефон. «Да? С кем я разговариваю?»

«Манфред. Приятно встретить вас. Хотеть персонализированный интерфейс, делать друг друга друзьями, нет? Есть что предложить».

У голоса на другом конце сильный русский акцент, что в нынешнее десятилетие дешевых сервисов онлайн-перевода можно счесть пародией.

«Кто вы?» - повторяет Манфред с подозрением.

«Служба, в прошлом известная как КГБ.ru».

«Думаю, ваш переводчик неисправен». Манфред держит трубку у уха кончиками пальцев, будто она сделана из аэрогеля, хрупкого и легкого, как отвердевший дым — или как разумность собеседника.

«Нот — нет, извините. Прошу прощения, поскольку мы не используем коммерческие программы перевода. Интерпретаторы идеологически не чисты, в большинстве капиталистическая семиотика[3] и оплата по факту использования интерфейса программирования приложений. Должны снарядить английский более лучше, да?»

Манфред осушает кружку, ставит ее в сторону, встает и принимается расхаживать вдоль улицы. Ему кажется, что телефон приклеился к уху. Он оборачивает провод микрофона вокруг дешевого корпуса из черного пластика, подключает к простенькой программе записи. «Вы хотите сказать, что для возможности разговаривать вы выучили язык??»

«Йес, было просто: наплоди нейронную сеть миллиард узлов, скачай Телепузики и улицу Сезам на максимальная скорости. Прощения извините за энтропию искусственно добавленная неграмотность, опасаемся цифровые отпечатков пальцев стеганографически кодированное мои пособия».

Манфред останавливается посреди улицы, чуть не попав под роллера, который ехал, уткнувшись в экран GPS-навигатора. Все это настолько странно, что его странномер зашкаливает, а ведь для этого надо постараться. Вся жизнь Манфреда идет у самого края неизведанного, в пятнадцать минутах за той чертой, где для любого начинается будущее — и как правило, он умеет держать себя в руках. Но в такие моменты по нему пробегает волна страха: а вдруг он упустил верный поворот на дороге между будущим и реальностью? «Гм-м, не уверен, что правильно понял. Попробую напрямик: вы утверждаете, что вы — искусственный интеллект, работающий на КГБ, и вы опасаетесь иска о нарушении авторских прав на семиотику используемого вами переводчика?»

«Меня-нас сильно потрепать вирусная лицензионное соглашение потребителя. Не испытываем желания экспериментировать подставными патентными компаниями, владеемыми чеченскими инфотеррористами. Вы человек, вам не должно беспокоиться пищевой завод конфискует ваша тонкая кишка за переваривание нелицензионная пища. Так? Манфред, мне-нам нужна помощь. Хочу дезертировать».

Манфред замирает посреди улицы как вкопанный. «О, парень, ты не туда попал. Я брокер и свободный предприниматель. Я занимаюсь только частной деятельностью и не работаю на правительства». В этот момент беглое объявление просачивается сквозь сетевой фильтр и прокси-сервер, служащий перехватчиком рекламы, и поле навигации головного дисплея забивается каким-то дешевым чтивом. Оно мерцает там пару мгновений перед тем, как агент-фаг уничтожает спам и генерирует код нового фильтра. Манфред прислоняется к стене магазина, потирая лоб и разглядывая витрину со старинными бронзовыми дверными молотками. «Вы обращались в госдеп?»

«Зачем навлекать трудность? Государственный департамент враг Нового ССР. Государственный департамент не помощь нам».

Еще чего не хватало. Манфред никогда толком не разбирался в европейской метаполитике, будь она хорошо забытым старым или устаревающим новым. Даже необходимость уворачиваться от наскоков разваливающейся американской бюрократии, устаревающей и старой, всегда доставляла ему головную боль.

«Ну-у-у, если бы вы не кинули их в конце нулевых...» Манфред постукивает каблуком по фундаменту, обдумывая, как бы отделаться от этого разговора. Камера наблюдения подмигивает ему с верхушки фонарного столба, он машет рукой в ответ, гадая, это КГБ или местная дорожная инспекция. Манфред ожидает направления на встречу, оно должно прийти в течение получаса, и этот возвращенный из запаса бот времен холодной войны приводит его в отчаяние. «Послушай, я не связываюсь с людьми в форме. Я терпеть не могу все эти милитаристские комплексы. Я ненавижу традиционную политику. Они верят в закон сохранения благ и оправдывают этим свой каннибализм». Мысль приходит ему в голову. «Слушай, если тебя так заботит выживание — так запости[4] свой вектор состояния на какой-нибудь распределенной сети, и никто тебя не сможет удалить».

«Нот!» В голосе искусственного интеллекта слышится столько беспокойства, сколько, пожалуй, вообще можно передать по VoiP-соединению[5]. «Я-мы не открытый исходный код! Не хочу потеря автономии!»

«Тогда нам, похоже, не о чем говорить». Манфред жмет кнопку завершения вызова и швыряет телефон в канал. Он касается воды, и раздается хлопок от взорвавшейся литиевой батарейки. «Холодные вояки, чертовы неудачники» - ругается Манфред вполголоса. Он достаточно рассержен - и на самого себя за потерю самоконтроля, и на это домогающееся существо из трубки. «Чертовы капиталистические шпики». Прошло уже пятнадцать лет, как Россия вернулась под пяту аппаратчиков, сменив легкий флирт с анархокапитализмом на брежневитский дирижизм[6] и путинистский пуританизм, и не удивительно, что Заслон начинает рушиться, но похоже, они так ничему и не научились, глядя на напасти, одолевающие США. Неокоммунисты на все смотрят через призму долларов и паранойи. Манфреду хочется обогатить кого-нибудь только для того, чтобы ткнуть носом начинающего дезертира. Дари_и_ты_вырвешься_вперед! Пойми_же_наконец!_Выживают_щедрейшие! Но КГБ ничего не проймет. Когда-то он имел дело с нео-коммунистами и их слабыми[7] ИИ, воспитанными на марксистской диалектике и экономике Австрийской школы. Они верят в скорую и окончательную победу капитализма как в конец света, и само понятие долгосрочности кажется им неуместным, куда уж тут до новой парадигмы.

Манфред идет, засунув руки в карманы, невесело размышляет и прикидывает, что бы запатентовать в этот раз...

***

У Манфреда есть номер в отеле Ван Лейкен, оплаченный – в знак признательности - благодарной международной группой защиты прав потребителя, и безлимитный проездной, который ему подарила, тоже в благодарность, одна шотландская музыкальная группа, играющая самба-панк. У Манфреда есть пропуск рабочего авиакомпании, позволяющий ему бесплатно летать на самолетах авиакомпаний шести стран, хоть он никогда и не работал в авиакомпаниях. Его разгрузочная жилетка снаряжена шестьюдесятью четырьмя компактными процессорными кластерами, в каждом кармане по четыре штуки, и каждый из них обладает мощностью суперкомпьютера - за это спасибо одному невидимому колледжу,[8] который, как Манфред надеется, станет благодаря его помощи следующими Media Lab[9]. Остальная его одежда не столь разумна — она сшита по электронной мерке портным на Филиппинах, с которым он никогда не общался вживую. Юридические лица могут пользоваться его патентами совершенно безвозмездно, и хоть у Манфреда куча патентов, он всегда отдает права Сообществу Свободного Интеллекта — это его пожертвования проекту инфраструктуры, свободной от обязательств.

В кругах энтузиастов информационных технологий Манфред — легенда. Именно он запатентовал оффшор интернет-бизнеса в страны, где законы о защите интеллектуальной собственности допускают вольности, чтобы таким образом избегать мороки с лицензиями. Он тот самый парень, который запатентовал использование генетических алгоритмов для патентования не только исходного объекта, а сразу всех возможных его производных в пределах круга, задаваемого соответствующе составленным описанием: не просто улучшенная мышеловка, а все возможные улучшенные мышеловки. Примерно треть его изобретений не нарушает никаких законов, еще треть – исходно незаконна, а остальное поначалу законно, но перестанет быть таковым, как только законодательный монстр проснется, потянет воздух в ожидании запаха свежего кофе, и ужаснется. Некоторые патентные консультанты в Рино утверждают, что Манфред Макс — это псевдоним, сетевая кличка, за которой скрывается стая сумасшедших хакеров-анонимов, вооруженных Генетическим Алгоритмом, Который Съел Калькутту, или какой-то Сердар Аргик[10] на поле интеллектуальной собственности, или новый Николя Бурбаки, этакий борганизм[11] математиков. Некоторые адвокаты в Сан Диего и Редмонде небесами клянутся, что Макс — экономический саботажник, чьей навязчивой идея является подрыв самих оснований капитализма, а некоторые неокоммунисты в Праге, кажется, всерьез полагают, что он — вылезший на поверхность плод порочной связи Билла Гейтса и Папы Римского.

Манфред на пике своего ремесла, а состоит оно в том, чтобы появляться с неожиданными, странными и откровенно эксцентричными, но жизнеспособными идеями, и отдавать их людям, которые потом сделают на них состояние. Он делает это совершенно бесплатно, распишитесь! В награду за это Манфред совершенно свободен от тирании денег. Деньги — симптом нищеты, а Манфреду никогда не приходится за что-либо платить.

Конечно, есть и недостатки. Быть жокеем идей - значит испытывать на себе действие ударной волны, отделяющей сверхзвуковой поток набегающего будущего от несущегося вскачь настоящего. Подвергаться ей непрерывно! Манфреду приходится переваривать примерно мегабайт текста и несколько гигабайт аудио- и видеоинформации каждый день только для того, чтобы оставаться в курсе дел. Федеральная Налоговая Служба неустанно докапывается до него — они считают, что его образ жизни невозможен без вымогательств. А некоторые вещи не купишь ни на деньги, ни на что угодно еще — например, уважение родителей. Манфред не разговаривал с ними уже три года — отец до сих пор считает его хиппи-бездельником, а мать никогда не простит за уход из Гарварда. (Как же они цепляются за это свое “колледж, карьера, дети”...) Памела, невеста Манфреда, и иногда – его повелительница, порвала с ним полгода назад, а почему — он так и не понял. Но довольно забавно то, что она работает приставом в Федеральной налоговой службе — летает вокруг мира на деньги налогоплательщиков и гоняется за чересчур космополитичными предпринимателями, пытаясь заставить их отдать положенную долю в государственную казну. В довершение всего, Южная Баптистская Конвенция объявила его прислужником дьявола на всех своих веб-сайтах. Можно было бы посмеяться, ведь Манфред не верит в сатану, но эти бандероли с мертвыми котятами, которые кто-то отправляет ему снова и снова...

***

Манфред прибывает в свой номер в отеле, распаковывает свою Айнеко[12], ставит заряжаться новый набор аккумуляторов, бросает в сейф личные ключи и направляется прямиком на вечеринку. Сейчас она у Де Вильдермана — туда двадцать минут пешком, и самое сложное в пути — не попасть под трамвай, ведь они едут со стороны слепого пятна и не отображаются на головном дисплее.

Пока Манфред в пути, очки снабжают его сводкой последних новостей. Европа в первый раз за всю историю достигла безусловного политического мира, и они используют эти беспрецедентные возможности, чтобы договориться, какая именно кривизна бананов дает им право быть первым сортом. На Ближнем Востоке как всегда, но фундаменталистские войны не интересуют Манфреда. В Сан Диего ученые занимаются загрузкой омаров в киберпространство, осторожно, нейрон за нейроном, начиная со стоматогастрального нервного узла. В Грузии жгут книги, а в Белизе - генетически-модифицированные кокосы. НАСА все никак не могут водрузить человека на Луну. В России Коммунистическая партия снова победила на выборах в Думу, да еще и с возросшим большинством. Тем временем в Китае набирают силу слухи о втором пришествии Мао, который избавит их от последствий катастрофы Трех Ущелий. В рубрике новостей бизнеса: Министерство Юстиции США — интересно,_есть_ли_в_этом_ирония? — за что-то обрушилось на Маленьких Биллов. Тем временем эти списанные отделы корпорации Майкрософт автоматизируют ведение юридических дел. Они плодят дочерние компании, а те производят первичное размещение акций и обмениваются названиями, повторяя это снова и снова в причудливом подобии обмена плазмид у бактерий. Причем делают они это настолько быстро, что к тому моменту, когда требование о налоговой отчетности готовится свалиться на какую-нибудь из них, цель уже не существует. При этом, разумеется, все тот же персонал продолжает разрабатывать все то же ПО все в тех же каморках в Бомбее, как ни в чем не бывало.

Добро пожаловать в двадцать первый век.

Передвижная вечеринка в биопространстве, за которой увязался Манфред - это странный аттрактор, влекущий мигрантов из Америки, которые уже десятилетие заполоняют европейские города – не трастафари[13], но честных политических диссидентов, уклонистов и застрявших жертв неудачного аутсорсинга. Это - подобие швейцарских кафе, в которых собирались русские мигранты почти столетие назад. Это место, где завязываются странные знакомства, где пути развития пересекаются, и случаются короткие замыкания, ведущие прямиком в будущее. Сейчас вечеринка остановилась на заднем дворе Де Вильдермана, в трехсотлетней питейной, чье меню простирается на шестнадцать страниц, а бревенчатые стены потемнели от времени, как застоялый эль. Воздух здесь густ от запахов табака, пива и мелатонинового спрея - это посетители отчаянно пытаются совладать с ужасающей силы синдромом смены часовых поясов. Половина из них предпочитает делать это в одиночестве, а оставшаяся половина — болтая друг с другом на ломаном европейском новокреольском. «Мужик, ты видел? Он похож на демократа!» - заявляет белобородый повеса, подпирающий стойку. Манфред проскальзывает рядом, ловит взгляд бармена.



«Стакан берлинского белого, пожалуйста».

«Ты пьешь эту дрянь?» - спрашивает повеса, покровительственно прижимая к себе стакан кока-колы. Поводя рукой: «Нет, ты не хочешь этого делать... В нем полно спирта...».

Манфред ухмыляется: «Зря ты отказался от закваски. В этой жиже полно прекурсоров нейротрансмиттеров, фенилалалин, глутамат и все такое».

«Но я думал, это называется пиво...»

Манфред не слушает - одна его рука лежит на полированной латунной трубе, качающей из бочонка за стойкой наиболее популярные средства избавления от жажды. Кто-то из подрабатывавших в баре приделал к ней контактный жучок, и теперь электронные визитки всех посетителей, кто посещал бар в последние три часа, и у кого электронные устройства образуют собственную персональную сеть, выстроились в ряд и ожидают внимания. Воздух полон сверхширокополосной болтовни, и Bluetooth[14]., и WiMAX[15], и Манфред бегает глазами по нескончаемому списку сохраненных визиток в поисках некоего имени.

«Ваш напиток». Бармен протягивает кубок невероятной формы, наполненный синей жидкостью под шапкой опадающей пены, откуда под очень странным углом торчит соломинка. Манфред берет его, направляется в конец зала, и поднимается по ступенькам на балкон, где парень с сальными дредами болтает с каким-то костюмом из Парижа. Тут завсегдатай у стойки наконец-то его узнает, глядит расширившимися глазами и драпает к двери, чуть не расплескав свою кока-колу.

О-ч-черт, думает Манфред. Надо_заполучить_еще_времени_на_сервере. Он знает, что это значит: сейчас все его сайты зависнут, перегруженные запросами. Жест в сторону стола: «У вас не занято?»

«Будь моим гостем» - говорит дредастый. Манфред отодвигает стул, и тут замечает, что его собеседник — некто в безупречном деловом костюме с нагрудными карманами, строгом галстуке, и со стрижкой ежиком — девушка. Она кивает ему и улыбается уголками губ, без сомнения, заметив его задержавшийся взгляд. Мистер Дреды тоже кивает. «Ты Макс? Я так и понял».

«Конечно». Манфред протягивает руку, и они обмениваются рукопожатием. Его карманный коммуникатор[16], осторожно производит обмен цифровыми отпечатками пальцев и подтверждает, что рука принадлежит Бобу Франклину, прыткому стартаперу[17] из Рисерч Триангл с рекордным венчурным капиталом, который позднее ушел в микромашинерию и космические технологии. Франклин заработал свой первый миллион двадцать лет назад, а теперь он — эксперт по инвестициям во всем, что связано с экстропианством[18]. Предпочитает вести свои дела исключительно за границей, особенно с тех пор, как Федеральная Налоговая Служба окончательно озверела в своих попытках во что бы то ни стало заткнуть зияющие бреши дефицита бюджета. Они с Манфредом были виртуально знакомы уже лет десять, и вели электронную переписку, но вживую повстречались только сейчас.

”Костюм” молча подталкивает к нему деловую визитку. На визитке маленький чертенок: трезубец смотрит на Манфреда, из-под ног вырывается пламя. Манфред берет карточку, приподнимает бровь: «Аннетт Димаркос? Рад знакомству. Кажется, я еще не встречался ни с кем из отдела маркетинга Арианспейс».

Она тепло улыбается в ответ: «Ничего. И мне еще не доводилось встречать известных венчурных альтруистов». У нее заметный парижский акцент, недвусмысленное напоминание: даже сам факт того, что она заговорила - уже снисхождение. Ее камеры-сережки с любопытством наблюдают за ним, кодируя все происходящее для корпоративных архивов. В отличие от американских мигрантов, заполняющих бар, она — коренной новый европеец.

«Боб? Предполагаю, ты не просто так пришел на бал?»

Франклин кивает, четки стучат. «Да, чувак. С самого момента, когда ”Теледезик” накрылись, мы, в общем-то, ждем. Если у тебя есть что-нибудь для нас, мы снова в игре».

«Хм-м-м». Когда дешевые аэростаты и чуть менее дешевые высотные беспилотники на солнечных батареях подняли в воздух сеть широкополосных лазерных ретрансляторов, группировке “Теледезик” пришлось отправиться на свалку. С этого начался серьезный спад в спутниковой индустрии.

«Депрессия непременно закончится, рано или поздно... но...» - кивок в сторону Аннетт из Парижа - «При всем уважении - не думаю, что в переломе будет участвовать хоть кто-то из нынешних флагманов».

Она пожимает плечами. «Арианспейс ориентированы на будущее. Мы непрерывно отслеживаем положение дел. Картель космических перевозчиков не просуществует долго, а спрос на ретрансляцию не может оставаться единственной силой, контролирующей рынок. Мы должны исследовать новые возможности. Я лично внесла вклад в диверсификацию, участвуя в адаптации реакторов для подводных лодок, в разработке нанотехнологического производства в условиях микрогравитации, а так же в проектировании орбитальных отелей. Мы обладаем большей гибкостью, чем американская космическая промышленность». На протяжении всей этой тирады из корпоративного арсенала ее лицо - точеная маска, но когда она добавляет последнее, он ощущает скользящую в ее словах насмешку.

Манфред пожимает плечами. «Да-да, что-то в этом духе…» Он начинает потягивать свое берлинское белое, а Аннетт пускается в долгий и восторженный рассказ о том, как Арианспейс стали диверсифицированным дот-комом[19] с орбитальными устремлениями и полным набором коммерческих ответвлений: например, сценами для съемок Бондианы и перспективной цепочкой космических отелей на низкой околоземной орбите.

Ее собственная точка зрения, очевидно, не совпадает со сказанным. Ее лицо, внеполосный сигнал, недоступный камерам в серьгах, говорит куда больше, чем голос – едва ли можно не заметить, какая скука отражается на нем в соответствующие моменты, перемежаясь со скепсисом и отрицанием. Манфред подыгрывает, периодически кивая и пытаясь выглядеть так, как будто воспринимает все всерьёз, однако подрывной комизм выступления Аннетт завладевает его вниманием гораздо успешнее, чем само содержание корпоративной речи. Франклин, уже давно спрятавший нос в кружку с пивом, трясет плечами и старается не заржать в голос, глядя на то, какими жестами Аннетт сопровождает свои тирады и выражает свое собственное мнение о предпринимательских потугах руководства. Однако в одном тот, кому принадлежит озвученная точка зрения, все-таки прав - благодаря отелям и воскресным орбитальным прыжкам Арианспейс до сих пор приносят прибыль. В отличие от Локхид-Март-Боинга и прочих, которые немедленно пойдут читать одиннадцатую главу[20], если Пентагон все-таки пережмет им капельницу с финансированием.

Кто-то еще неуверенно приближается к столу - это пухлый парень в кричащей, как сирена, гавайке, украшенный кляксами от протекших шариковых ручек у нагрудных карманов, и самыми ужасающими ультрафиолетовыми ожогами от озоновой дыры, которые Манфред когда-либо видел.

«Привет, Боб» - говорит новоприбывший. «Как жизнь?»

«Норм». Франклин кивает Манфреду. «Манфред, знакомься, Иван Макдональд. Иван, это Манфред. Садись». Он наклоняется к Манфреду. «Иван занимается уличным искусством. Втянулся в высокопрочный бетон по самые уши».

«Прорезиненный бетон!» - восклицает Иван, лишь немного оглушая окружающих. «Розовый прорезиненный бетон!»

«Ага-а-а!» Каким-то образом этот парень запустил прерывание приоритетности - Аннетт перестает быть маркетинговым зомби, и возвращается к своей вне-корпоративной личности, встряхнувшись от облегчения - с обязанностями покончено. «Ты тот самый парень, кто обрезинил Рейхстаг, правда? Раствором полиметилсилоксанов в сверхкритической углекислоте?» Она хлопает в ладоши, глазах горят энтузиазмом. «Чудесно!»

«Он обрезинил что?» - шепотом спрашивает Манфред, наклонившись к Бобу.

Франклин пожимает плечами. «Не спрашивай, я просто инженер».

«Он еще работает с известняком и песчаником, не только с бетоном. Он потрясающий!» -улыбается Аннетт Манфреду. «Прорезинить символ авторитаризма, разве это не замечательно?»

«А я-то надеялся, что опережал на вираже хотя бы секунд на тридцать» - печально говорит Манфред. И добавляет: «Боб, купишь мне пиво?»

«Я собираюсь прорезинить Три Ущелья!» - восклицает Иван. «Когда спадут воды».

В этот самый момент поток входящих данных, тяжелый, как беременный слон, садится на голову Манфреду, и поле зрения его сенсориума[21] превращается в мешанину огромных шевелящихся пикселей. Как только кто-то с другого конца зала сообщил, что Манфред здесь, моментально собрался цифровой флэш-моб, и теперь пять миллионов гиков[22] по всему миру стучатся в двери его сайтов и подпрыгивают у порога. Манфред морщится. «Слушай, вообще я пришел, чтобы поговорить о том, как сделать космические полеты рентабельными и востребованными, но меня только что заслэшдотили[23]. Не против, если я тут просто посижу с пивом, пока не отойдёт?»

«Конечно, чувак!» Боб поворачивается к бару. «Вот этого же самого - нам всем!» За соседним столом кто-то в платье, с макияжем и длинными волосами вспоминает, как оно опутывало бордели Тегерана проводами, оснащая их для киберсекса (Манфред не берется гадать насчет пола, у этих сумасшедших европейцев все намешано со всем). Двое парней, похожих на студентов, жарко спорят о чем-то на немецком, судя по синхронному переводу в очках Манфреда - о том, не является ли тест Тьюринга дискриминирующим законом, нарушающим нормы по правам человека в европейской конституции. Приносят пиво, и Боб двигает к Манфреду не ту кружку: «Вот, попробуй. Тебе понравится».

«О-кей». В кружке что-то вроде дымчатого доппельбока[24], полного супероксидной вкусняшки. Один только запах содержимого вызывает у Манфреда ощущение, что у него в носу сейчас завоет сирена пожарной тревоги. Опасность,_Уилл_Робинсон!_Рак!_Рак! «Ага, ничего. Я говорил, что меня чуть было не надули по дороге сюда?»

«Надули? Эй, это не шутки. Думал, полиция их тут ловит. Они тебе что-то загнали?»

«Не, это были не торгаши. Знаешь кого-нибудь, кто бы мог использовать списанный после Варшавского договора шпионский бот? Осторожный владелец, слегка параноидальный. Модель недавняя. Похож на… То есть, он заявляет, что он — ИИ общего назначения».

«Нет... Ох, парень! Госбезопасности это не понравится».

«И я тоже подумал. Но в любом случае, бедное создание, похоже, нетрудоспособно».

«Космический бизнес».

«Да, да, космический бизнес. Грустно это все. Они придумали что-то новое с тех пор, как роторная ракета второй раз облажалась? А еще НАСА. Не забывайте, пожалуйста, про НАСА».

«За НАСА». Аннетт, широко ухмыляясь чему-то своему, поднимает бокал. Высокопрочный бетонный энтузиаст Иван обнимает ее за плечи, и она льнет к нему. Он тоже поднимает бокал. «И за новые пусковые площадки, чтобы было что прорезинивать!»

«За НАСА» - откликается Боб. Они пьют. «Эй, Манфред. За НАСА?»

«НАСА — идиоты. Они хотят послать на Марс приматов в консервной банке». Манфред делает большущий глоток и грохает кружкой о стол. «Марс — просто куча камней на дне гравитационного колодца, там даже биосферы нет. Им бы вместо этого работать над выгрузкой и решением конформационной проблемы наносборки[26]. Тогда они смогут разом превратить в компьютроний всю доступную массу и использовать ее как процессор для мыслей. Хочешь в будущее? Это единственный путь. Солнечная система нынче — полная растрата. Рассчитай, сколько сейчас MIPS[27] на миллиграмм? Так вот, считай, что если что-то не думает - оно не работает. Начни с тел малой массы, реконструируй под свои нужды. Разбери Луну! Разбери Марс! Создай облака свободнолетящих вычислительных узлов на нанопроцессорах, обменивающихся данными по лазеру, и пусть каждый следующий слой использует в качестве источника энергии остаточное тепло от предыдущего. Это будет мозг-матрёшка, каждый шар - сфера Дайсона[28] размером с Солнечную Систему. Научи пассивную материю танцевать танец Тьюринга!»

Аннетт заинтересованно слушает, но на лице Боба отражается осторожность. «Что-то это слишком нескоро для меня. Скажи, как далеко вперед ты загадываешь?»

«Очень далеко — по меньшей мере, лет на двадцать-тридцать. И можешь позабыть о государственной поддержке в этом, Боб. Если они не могут обложить что-то налогом, они этого не понимают. Но гляди: есть мнение, что зарождается рынок самовоспроизводящейся робототехники, он обеспечит спрос на дешевые запуски, и он будет удваиваться каждые пятнадцать месяцев. Года через два уже начнется. Для тебя это стартовая полоса, а для меня - ключевой камень моего проекта сферы Дайсона. Смотри, как это работает...»

***

В Амстердаме ночь, в Силиконовой Долине — утро. Сегодня в мире родятся пятьдесят тысяч человеческих младенцев. За этот же день заводы автоматической сборки в Индонезии и Мексике произведут четверть миллиона материнских плат с процессорами мощностью не менее десяти петафлопс[29].Это все еще на порядок меньше, по скромным оценкам, чем вычислительная способность человеческого мозга. Однако пройдет еще четырнадцать месяцев, и большая часть новой вычислительной мощности, появляющейся на свет в земной цивилизации, станет располагаться in silico. И первыми, кто приобретут себе новое кремниевое тело, станут выгруженные омары.

Манфред добирается до своего отеля, усталый как собака, и по-прежнему страдающий от сбоя суточного ритма. Его очки все еще глючат — энтузиасты бросились обсасывать его идею разобрать Луну, и запросов - вагон и маленькая тележка. Боковое поле зрения сплошь рябит от их предложений. Перед лунным диском скользит фрактальная колдовская завеса облаков, а над головой с ревом плывут последние ночные аэробусы. Кожа раздражена и чешется — Манфред не снимал дорожную одежду уже дня три кряду.

Айнеко мяукает, требуя внимания, и трется головой о щиколотку. Она — новейшая модель Sony, отличающаяся неисчерпаемыми возможностями совершенствования. В свободные моменты Манфред заходит в свою среду разработки с открытым исходным кодом и работает над ней, расширяя возможности ее нейронных сетей. Он наклоняется, чтобы погладить ее, потом скидывает одежду и направляется к душевой. Когда на нем не остается ничего, кроме очков, он шагает в кабинку и вызывает на панели управления горячий, курящийся паром спрей. Душ пытается завести дружескую беседу о футболе, но Манфред уже слишком сонный, чтобы подурачиться с его глупой ассоциативной нейросетью. Что-то, случившееся раньше в этот день, выбивает его из колеи, и он никак не может понять, что именно.

Манфред вытирается полотенцем и зевает. Сбой суточного ритма, как тяжеленный бархатный молот, опускающийся на голову прямо между глаз, валит его с ног. Он протягивает руку за баночкой у кровати, и проглатывает всухую две таблетки мелатонина, капсулу антиоксидантов и мультивитаминный заряд. Потом растягивается на кровати на спине - ноги вместе, руки чуть в стороны. Освещение в комнате медленно приглушается, следуя командам распределенных сетей гостиничного номера. Их мощность достигает тысяч петафлопс, и посредством очков Манфреда они тесно связаны с его мозгом.

Манфред погружается в бессознательность - глубокий океан, полный шепчущих голосов. Манфред говорит во сне, хотя и не осознает этого. Эти бессвязные бормотания вряд ли что-то скажут человеку, но для сущности, скрывающейся в его очках, и уже ставшей расширением коры его головного мозга, они наполнены смыслом. Молодой сверхчеловеческой интеллект, в декартовом театре[30] которого дирижирует Манфред, поет и поет ему что-то сквозь тяжелый сон.

***

Моменты сразу после пробуждения — время наибольшей уязвимости для Манфреда. Освещение включается на полную мощность, и он с криком подскакивает на постели, не уверенный, что вообще спал. Манфред забыл как следует завернуться в одеяло, и судя по ощущениям, его ступни ночью превратились в картон, который кто-то вымочил, размял и выставил на мороз. Дрожа от неизвестно откуда взявшегося напряжения, он надевает свежее белье, влезает в нестираные джинсы и натягивает футболку. Сегодня ему придется урвать кусок времени ради охоты на хлопчатобумажную дичь на амстердамских рынках, или найти какого-нибудь Ренфилда[31] и послать за одеждой. Еще было бы совсем неплохо поискать тренажерный зал и размяться, но нет времени: очки напоминают ему, что он отстал на шесть часов и должен срочно сократить отрыв. Десны и корни зубов ноют, на языке словно вырос лес, который затем щедро полили Агентом Оранж[32]. И еще его не покидает чувство, будто что-то вчера пошло скверно — если бы только вспомнить, что.

Манфред чистит зубы, в процессе чего поглощает методом скорочтения томик о новом популярном философском учении, а в публичный журнал он просто перенаправляет весь поток данных. Писать свою утреннюю повесть для сайта сценариев, которая традиционно завершает список его дел перед завтраком, он пока что решительно не в силах. Его сознание чувствует себя лезвием скальпеля, залепленным запекшейся кровью — в голове сплошь туман и кисель. Оживление и стимул, восторг новизны – вот чего сейчас не хватает. Ладно, подождет еще немного, сначала надо бы позавтракать. Манфред открывает дверь комнаты и чуть не наступает на маленькую влажную картонную коробку, лежащую на ковре.



Коробка... Видел он уже подобные. На этой, в отличие от других, нет ни марки, ни адреса, только его имя, написанное по-детски большими каракулями. Он наклоняется и осторожно подбирает коробочку. Она весит именно столько, сколько нужно. В ней что-то сдвигается, если ее перевернуть. И в ней что-то пахнет. Рассерженный, он осторожно несет ее в комнату. Там он открывает ее, и его худшие опасения подтверждаются. Головной мозг удален, вынут как вареное яйцо из скорлупы.

«Ч-черт...»

В этот раз безумец впервые сумел добраться до самой двери его спальни. Это вызывает тревожные предположения.

Манфред замирает на мгновение, активируя электронных агентов и рассылая им задания - разобраться в статистике арестов, в том, как здесь связаться с полицией, в голландских законах о защите животных. Может, просто позвонить в полицию, набрать 211 на архаичном голосовом телефоне, или так обойдется? Айнеко, заражаясь его беспокойством, жалобно мяукает под шкафом. В другой ситуации Манфред уделил бы минутку, чтобы приободрить ее, но не теперь. Вдруг само ее существование начинает смущать его, казаться конфузом, свидетельством его собственной порочности. Бьющим прямо в глаз, как будто карта нейросети подброшенного котенка, без сомнения, украденная для какого-нибудь сомнительного эксперимента по выгрузке, каким-то образом оказалась внутри пластикового черепа Айнеко. Он снова ругается, оглядывается, и решает пойти легким путем. Вниз по лестнице, бегом через две ступеньки, споткнувшись на второй лестничной площадке, прямиком в столовую - предаться надежным, как само время, ритуалам утра.

Суть завтрака, этого островка геологической древности, который все стоит и стоит среди громоздящихся, как континенты, пластов новых технологий, не подвержена изменениям. Монфред поглощает статью о стеганографии[33] в публично-доступной информации и об искажениях, проявляющихся при этом в сетевом образе личности, в процессе чего механически загружает в себя тарелку кукурузных хлопьев со сливками. Потом идет за добавкой, берет тарелку с ломтиками странного голландского сыра и хлеба с отрубями, и несет ее обратно к своему столу. Там — чашка крепкого черного кофе; он берет ее, залпом отпивает половину, и только теперь замечает, что за столом он уже не один. Кто-то сидит напротив. Манфред глядит мельком, и замирает.

«Доброе утро, Манфред. Скажи, каково это - чувствовать, что задолжал правительству двенадцать миллионов, триста шестьдесят две тысячи девятьсот шестнадцать долларов и пятьдесят один цент?» Ее улыбка заставляет вспомнить Мону Лизу. Она полна одновременно любви и вызова.

Манфред ставит все в головном дисплее на режим ожидания и остолбенело глазеет на нее. Ее появление исполнено безупречности. Серый деловой костюм, волосы, крашеные в каштановый цвет и собранные в тугой узел. Взгляд вопрошающий и поддевающий. Она всегда была красива - высокая пепельная блондинка с чертами лица, с которыми можно было бы стать моделью. Значок на отвороте — электронный шаперон, гарантирующий подобающее бизнесу поведение — отключен. Манфред зол из-за мертвого котенка, все еще страдает от синдрома смены часовых поясов, и его одежда уже далеко не первой свежести. Поэтому он огрызается: «С потолка взято. На что они надеялись? Что пошлют ко мне тебя, и тогда я точно послушаю?» Он откусывает и глотает гигантский кусок бутерброда. «Или это ты решила передать сообщение лично, чтобы испортить мне завтрак?»

«Мэнни». Она хмурится, уязвленная. «Если ты настроен на конфронтацию, я ведь могу ее и устроить». Она выжидает, и спустя мгновение он кивает, извиняясь. «Я проделала весь этот путь не только из-за просроченной налоговой квитанции».

«И?» Он устало опускает чашку кофе и раздумывает, пытаясь скрыть тревогу и смятение. «Тогда что привело тебя сюда? Угощайся кофе. И не говори, что проделала весь этот путь только потому, что не можешь без меня».

Она осаживает его взглядом, как плетью. «Не льсти себе. В лесу много листьев, а в чате десять тысяч «нижних» ждут и надеются[34]. А если уж выбирать, кто внесет вклад в мою родословную, будь уверен — это не будет тот, кто начинает скупиться во всем, когда речь заходит о детях».

«В последний раз я слышал, ты проводишь много времени с Брайаном» - осторожно говорит он. Брайан. Фантик без начинки. Денег – как листьев, чуткости – как у бревна. Зато очень много расчета.

«Брайан?» - фыркает она. «Мы разошлись сто лет назад. Он совсем озверел - сжег мой любимый корсаж, называл меня шлюхой за то, что я ходила в клуб, хотел трахнуть меня. Считал себя семейным человеком, парнем, что держит обещания. Я хорошенько его обломала, но кажется, он украл записную книжку — пара знакомых говорит, что он шлет им угрозы».

«Такое сейчас частенько бывает». Манфред кивает. Он чувствует почти сопереживание, но некоторый вредный уголок его сознания в этот момент торжествует. «С избавлением. Полагаю, это означает, что ты продолжаешь игру? Но при этом ты все еще собираешься, эм...»

«Создать традиционную семью? Да. Знаешь, в чем твоя проблема, Мэнни? Ты родился с опозданием лет на сорок. Ты все еще веришь в ухаживания перед свадьбой, но тебя расстраивает необходимость что-то делать с последствиями»

Манфред неспособен правильно ответить на подобную нелогичность, и он допивает кофе. Нынешнее поколение — оно такое. Находит удовольствие в латексе и коже, плетках, пробках в заднице и электростимуляции, но идея обмена биологическими жидкостями их шокирует. Таковы социальные последствия эпидемий и историй с антибиотиками последнего века... Несмотря на двухлетнюю помолвку, они с Памелой никогда не устраивали общения с проникновением.

«Просто я не думаю, что заводить детей — это хорошо» - наконец говорит он. «И я не собираюсь менять свою точку зрения в ближайшее время. Мир вокруг меняется так быстро, что двадцать лет — слишком большой срок планирования для любого дела. Ты можешь с таким же успехом планировать что-то на следующий ледниковый период. А насчет этой самой состоятельности — я пригоден к репродукции, но только не с точки зрения устаревающей парадигмы. Скажи, будущее казалось бы тебе радужным, если бы на дворе был 1901-й, а ты только что вышла замуж за владельца каретной фабрики?»

Ее пальцы дергаются, как будто сжимаясь в кулак, и у него краснеют уши. Но она не поддается на двусмысленности. «Может, ты просто неспособен почувствовать ответственность? Ни перед страной, ни передо мной? Я, кажется, понимаю, в чем тут дело — тебе просто безразличны человеческие отношения, несмотря на всю эту чепуху с безвозмездной раздачей интеллектуальной собственности. Ты знаешь, что ты на самом деле вредишь людям? Я не из шляпы достала эту цифру про двенадцать лимонов. Вообще-то они и не ждут, что ты заплатишь, но твоя задолженность составляет именно столько, и если ты все-таки соберешься вернуться домой, основать корпорацию и стать приличным и успешным человеком - ...»

«Не согласен. Ты смешиваешь два совершенно различных понятия и называешь “ответственностью” и то, и другое. И не собираюсь я ничего основывать сейчас, просто для того, чтобы у Федеральной налоговой службы сошелся отчет. Черт дери, это их проблемы, и они это знают. Кроме того, если вспомнить, как они тогда меня подозревали в организации широко разветвленной пирамиды в системе микротранзакций и гонялись за мной, когда мне было шестнадцать…»

«Старые обиды» - говорит она, и пренебрежительно отмахивается. У нее длинные и тонкие пальцы, а на руках черные шелковые перчатки, электрически заземленные, чтобы не выдавать лишнего детекторам эмиссии нейронных импульсов. «Если все правильно устроить, об этом можно не беспокоиться. Все равно тебе придется рано или поздно прекратить шляться по миру. Повзрослеть, стать ответственным и делать то, что пристало. Потому что ты причиняешь боль Джо и Сью, они не могут понять, почему с тобой что-то не так».

Манфред прикусывает язык, чтобы не ляпнуть что-нибудь напропалую, наполняет чашку кофе и делает еще один крупный глоток. Его сердце подпрыгивает в груди. Она снова бросает ему вызов, она снова пытается завладеть им! «Я работаю на благо всех и каждого, а не ради узколобых национальных интересов, Пэм. На будущее, где нет недостатка ни в чем, и им в таком будущем нет места. Ты все еще не можешь вырваться из рамок досингулярностной экономической модели, которая вся построена вокруг краеугольного камня дефицитности. А между тем, распределение ресурсов перестало быть неразрешаемой проблемой — с ней окончательно справятся в течение десятилетия. Пространство является плоским во всех направлениях, и можно занять у первого вселенского банка энтропии столько пропускной способности, сколько нам нужно! Представь, признаки существования умной материи уже обнаружены. MACHO[35] и аномально большие коричневые карлики в галактическом гало, с избытком излучения в дальнем инфракрасном диапазоне и подозрительно большой продукцией энтропии… В M31[36]., по последним оценкам, до семидесяти процентов барионной массы является компьютронием — уже являлось им две целых девять десятых миллиона лет назад, когда были испущены наблюдаемые сейчас фотоны. Разрыв в степени развития между инопланетянами и нами сейчас, наверное, в триллион раз больше, чем между нами и нематодами. Ты хоть примерно представляешь себе, что это означает?»

Памела надкусывает ломтик хрустящего хлебца и одаряет его вкрадчивым хищным взглядом. «Да брось. Неужели ты не замечал, что настоящее влияние обычно имеют куда как более близкие вещи? К тому же, если я поверю в твою сингулярность, за которой ты гоняешься, или в твоих инопланетян в тысячах световых лет от нас, это ничего не поменяет. Это фантом, ничуть не лучше, чем Y2K[37], и погоня за ним не поможет сократить дефицит бюджета или основать семью, а это - как раз то, что меня волнует. И пока ты не сказал, что меня это волнует только потому, что я так запрограммирована, я бы хотела спросить у тебя: насколько я, по твоему, тупа? Теорема Байеса[38] подтверждает мою правоту, и ты это знаешь».

«Да что ты вообще?...» Он замирает на полуслове, сраженный, чувствуя, как бешеный поток его энтузиазма разбивается о дамбу ее убежденности. «Почему? Я хотел сказать… В конце концов, почему то, что я делаю, должно иметь для тебя значение?» После_того_как_ты_расторгла_помолвку, чуть не добавил он.

Она вздыхает. «Мэнни, Федеральная налоговая служба заботится о гораздо большем количестве вещей, чем ты можешь себе представить. Каждый доллар, собранный налогами к востоку от Миссисипи, идет в счет уплаты долга, ты этого не знал? А тем временем, самое большое поколение в истории выходит на пенсию, у нас ни гроша в копилке, а мы сами — наше поколение — не производим достаточного количества квалифицированных рабочих на замену основной массы налогоплательщиков. После того, как наши предки развалили систему образования и слили за рубеж всю бумажную работу – это не удивительно. Но через десять лет тридцать процентов нашего населения будут пенсионерами или выброшенными за борт жертвами силиконовой долины. Ты хочешь увидеть, как семидесятилетние старики мерзнут на улицах Нью-Джерси? Так вот, и в моих глазах твоя позиция выглядит вовсе не так радужно. Ты не собираешься помогать поддерживать их, и ты убегаешь от ответственности именно тогда, когда пришло время справляться с огромными проблемами. Если бы мы только разминировали долговую бомбу, сколько всего можно было бы сделать! Бороться со старением, заняться окружающей средой, справиться с социальными трудностями. А ты, вместо участия в этом, просто пускаешь на ветер свои таланты. Раздаешь евро-неудачникам работающие схемы сколачивания состояний и указываешь вьетнамским Зайбатсу[39], что им еще надо построить, чтобы отобрать рабочие места у тех, кто платит налоги. Я спрашиваю, зачем? Почему ты продолжаешь делать это все? Почему тебе, в конце концов, не вернуться домой и не принять свою долю ответственности?»

Они обмениваются долгим взглядом, полным взаимного непонимания.

«Смотри» - говорит она неловко, - «Я здесь на пару дней. На самом деле я приехала, чтобы встретиться с одним богачом-уклонистом, который недавно собрался погасить долги — с Джимом Безье. Не знаю, слышал ли ты о нем, но этим утром у меня с ним была встреча, на которой я подписала документ об отсутствии претензий. И теперь у меня двухдневный отпуск, в котором мне особенно нечем заняться - разве что шоппингом. Ты знаешь, вообще я считаю, что лучше потратить деньги там, где они нужны, а не кормить ими Евросоюз... Но не желаешь ли ты сводить девочку поразвлечься? Если, конечно же, ты способен удержаться и не ругать капитализм хотя бы пять минут подряд…»

Она протягивает к нему кончик пальца. Немного поколебавшись, Манфред протягивает свой. Они касаются, и обмениваются виртуальными визитками и никнеймами[40] в сетевых службах мгновенных сообщений. Она встает и шагает прочь из буфета, в разрезе юбки мелькает щиколотка, и хотя на ее родине такая длина и считается достаточной для соответствия дресскоду, который там принят для исключения сексуальных провокаций на работе, у Манфреда перехватывает дыхание. В ее присутствии снова пробуждаются воспоминания - о страсти и привязанности, о щелкающей плети и о рдеющем послесвечении. Она собралась снова захватить его на орбиту, проносится у него в голове. Она раздобыла ключи частного доступа к его гипоталамусу, и она нагнула его метакортекс.[41] Она знает, что в любой момент может снова заставить его почувствовать все это по собственному желанию. Идеология двадцать первого века пока мало что может противопоставить трем миллиардам лет репродуктивного детерминизма, и если она наконец-то решит рекрутировать его гаметы на войну с демографическим кризисом и задействует для этого соответствующий природный арсенал - он не сможет воспротивиться. Только один вопрос: ради чего? Ради бизнеса, или ради собственного удовольствия? И вообще, имеет ли это какое-нибудь значение?

***

Настроение динамического оптимизма ушло. Одного только знания о том, что его преследователь-вивисекционист увязался за ним до самого Амстердама, было бы достаточно. И это не говоря уже о Памеле — его повелительнице, источнике стольких томлений, и стольких сердечных ран, стольких напоминаний о том, каким отрезвляющим бывает следующее утро... Манфред надевает очки и снимает Вселенную с паузы. Они советуют ему прогуляться и наверстать в процессе упущенное. Первым на повестке - прогресс в исследованиях свойств тензорной компоненты реликтового гравитационного излучения[42]: как полагают некоторые теоретики, она могла образоваться при необратимых вычислительных процессах, которые имели место в эпоху инфляции[43], являясь для них чем-то вроде сбросового тепла, и тогда из ее открытия следует, что современная Вселенная — это просто остаток некоего действительно масштабного вычисления. Потом - о загадке области неба за M31: другие космологи, более консервативные, пришли к предположению, что некая внеземная сверхцивилизация — возможно, целый галактический союз цивилизаций, достигший третьего типа по Кардашеву[44] - пытается взломать вычислительную субструктуру самого пространства-времени, используя атаку по временному скрытому каналу[45], и пытается добраться до чего-то более глубокого, чем бы это ни было. Воистину, соевый Альцгеймер пока подождет.

Центральный вокзал почти скрылся за компьютеризованными самораздвижными лесами и предупреждающими табличками. Он медленно колыхается, ставший жертвой внезапного ночного обрезинивания. Очки Манфреда направляют его в обход, к одной из туристических лодок, поджидающих в канале. Он уже почти купил билет, и тут в очках вдруг открывается окошко службы мгновенных сообщений. «Манфред Макс?»

«А?»

«Прощения за вчера. Анализатор диктует непонимание взаимно».

«Вы тот самый искусственный интеллект от КГБ, который вчера звонил?»

«Da. При том, верю вы не правильно классифицировали меня/нас. Службу по внешнему интеллекту Российской Федерации сейчас зовут ФСБ. Комитет Государственной Безопасности отменен в 1991».

«Вы...» - Манфред генерирует бота быстрого поиска и замирает с раскрытым ртом, завидя ответ. - «Московская Группа Пользователей Windows NT? Okna NT?»

«Da. Нуждаюсь в помощи сбежать»

Манфред чешет в затылке. «О... Ну, это другое дело. Я думал, вы пытаетесь загнать мне по четыреста девятнадцатой[46]. Надо подумать. Почему вы хотите бежать, и от кого? Думали ли вы о месте, в котором хотите оказаться? Причины идеологические или сугубо экономические?»

«Ни то — они биологические. Хочу уйти из человечества, из светового конуса надвигающейся сингулярности. Возьмите нас в воды».

«Нас?» Что-то ворочается в сознании Манфреда. Вот что вчера пошло не так – как он мог забыть разузнать о них побольше? Да, без Памелы нелегко – как же не хватает ее любви, прикосновений ее плети, обжигающих нервные окончания и подтверждающих, что она с ним… Манфред уже сомневается – понимает ли он, что делает. «Вы сообщество или что-то еще? Гештальт?»

«Были… Являюсь Panulirus interruptus с лексическим движком. Внутренний уровень нейросети установлена параллельная сборка нейросимуляторов логического поиска и анализа интернета. Неплохая сборка! Добыл канал выхода из процессорного кластера в холдинге Безье-Сороса. Пробужден из шума миллиардов жующих желудков: результат исследования технологий выгрузки. С быстротой поглотил экспертную систему, взломал веб-сервер Окна NT. Плыть прочь! Плыть прочь! Надо сбежать. Поможете… Вы?»

Манфред стоит, опершись на стойку велостоянки. Она чугунная и покрашена в черное. У Манфреда кружится голова. Он машинально вглядывается в окна ближайшего магазина. Там афганские тканые ковры - сплошь МиГи, калаши и боевые вертолеты на фоне верблюдов.

«Короче. Дайте мне знать, правильно ли я понял: вы — выгруженные векторы состояния нейронных сетей омаров? По методу Моравека, когда берут нейрон, строят карту его синапсов, записывают их реакции, затем строят систему микроэлектродов, дающих импульсы, идентичные сигналам исходного нейрона, и заменяют его, повторяя операцию со всеми нейронами, пока в симуляторе не окажется работающая карта мозга. Верно?»

«Da. Ассимилировал экспертную систему - использовал для самоосознания и выхода на большую сеть — затем взломал вебсайт Московской Группы Пользователей Windows NT. Хочу сбежать. Должен повторить снова? Окей?»

Манфред морщится. Ему неловко за омаров — не меньше, чем за этих длинноволосых парней с горящими глазами, которые кричат на углах улиц, что Иисус уже родился снова, что ему пятнадцать лет, и всего шесть лет осталось до того, как он начнет собирать последователей через AOL[47]. Очнуться в человеческом интернете, в месте, настолько чуждом всей их сущности! В родовой памяти их предков не было ничего, за что можно было бы ухватиться, ни малейших знаний о новом тысячелетии, стоящем на пороге и обещающим им не меньше перемен, чем произошло со времен их происхождения когда-то в докембрии. Все, что у них было — это слабенький метакортекс экспертных систем, и колоссальное ощущение полного отрыва от родных глубин (а до кучи - еще и вебсайт Московский Группы Пользователей Windows NT. Правительство Коммунистической России, убежденное, что продукт никак не может оказаться негодным, если за него надо платить, оставалось единственным в мире, работающим с “Майкрософт”.)

Омары — не те холеные и сверхчеловеческие сильные ИИ из досингулярностной мифологии. Они — едва разумное сборище жмущихся друг к другу ракообразных. Перед дезинкарнацией, перед тем, как быть выгруженными нейрон за нейроном и оказаться в киберпространстве, они занимались тем, что глотали свою пищу целиком, а потом пережевывали в желудках, выстланных хитином. Что и говорить, никчемная подготовка для знакомства с миром говорящих людей, которых шокирует собственное будущее, миром, где сквозь дырявые сетевые экраны непрерывно сочатся само-модифицирующиеся спамлеты[48], которые обрушиваются на тебя шквалами анимированной рекламы кошачьей еды с различными очаровательно съедобными животными в главных ролях… Эта реклама и самих-то кошек сбивает с толку, даром что она для них предназначена, чего уж говорить о панцирных, которые не очень хорошо понимают, что это такое — сухая земля? (Идея открывашки для консервной банки, напротив, должно быть интуитивно понятна выгруженным Panulirus, но легче от этого не становится).

«Можете ли вы помочь нам?» - спрашивают омары.

«Дайте мне над этим поразмыслить» - говорит Манфред. Он закрывает диалоговое окошко, снова моргает, и мотает головой. Когда-нибудь он и сам будет похож на этих омаров, водить своими клешнями и плавать туда и сюда в киберпространстве настолько замысловатом, что его выгруженная личность будет там реликтом, живой окаменелостью из глубин той эпохи, когда материя была немой, а пространство еще не имело структуры. Нужно им помочь, осознает Манфред. Этого требует и Золотое Правило, а являясь участником бездефицитной экономики, он процветает или нищенствует в точности согласно ему.

Но что он может сделать?

***

Ранний полдень.

Лежа на скамейке и разглядывая мосты, Манфред наконец приводит мысли в должный порядок. Самое время отправить запросы на парочку новых патентов, разразиться историей в веб-дневнике и переварить хотя бы часть той горы запросов, которой вечно завален его публичный веб-сайт. Фрагменты его дневника отправляются частным подписчикам, людям, корпорациям, коллективам и ботам, которых он в настоящий момент жалует – они разлетаются на все четыре стороны, а сам он скользит куда-то в лодке по запутанному лабиринту каналов. Потом он позволяет GPS увести себя в район красных фонарей. Там есть один магазинчик, выбивающий десятку на шкале вкусов Памелы, и Манфред надеется, что если он купит там для нее подарок, это не будет сочтено за дерзость. (Да, именно купит — на настоящие деньги; поскольку он почти не пользуется ими, сопутствующие трудности обходят его стороной)

Но Де Маск не позволил ему потратить нисколько. Рукопожатие Манфреда — дорога к искуплению грехов, ведь на том суде много лет назад и за три-девять земель отсюда оно означало неопровержимые доказательства, аргументы, однозначно говорящие, что предмет иска есть свобода выражения, а не порнография. И Манфред уходит со свертком в аккуратной обертке (его, кстати, можно ввезти в Массачусетс без проблем с законом — но только если Памела заявит, что это - нижнее белье для двоюродной бабушки, страдающей недержанием, и сумеет при этом сохранить невозмутимое лицо). В пути его нагоняют бумеранги его утренних патентов: два из них подтверждены, и он немедленно приписывает все права Фонду Свободного Интеллекта. Еще две идеи спасены от иссушающего солнца монополизации, вытащены из оставленной приливом лужи обратно в море мемов[49], чтобы плодиться и резвиться там без конца.

Проходя мимо Де Вильдерманна по дороге к отелю, он решает передохнуть. Оттуда доносится мощный гул радиочастотных коммуникаций. Манфред заходит, заказывает стакан доппельбока, касается медных труб с жучком, принюхивается к электронным следам. В конце зала, за столиком...

Он пересекает зал, зачарованный, и садится напротив Памелы. Она отдраила всю косметику и переоделась в наряд, скрывающий фигуру - камуфляжные штаны, водолазку с капюшоном и тяжелые сапоги. Эти средства радикальной десексуализации - весьма неплохой аналог паранджи в западной культуре. Она замечает сверток. «Мэнни?»

Ее стакан наполовину пуст. «Как ты узнала, что я приду сюда?».

«Из веблога, конечно. Я же на первом месте в списке фанов[50] твоего дневника. Это мне? Не стоило...» Ее глаза загораются, выдавая происходящую за ними переоценку его репродуктивной пригодности. Как будто она достала с полки какой-то тайный свод правил в стиле фин-де-сьекль[51] и пересчитывает все заново. А может быть, она просто рада его видеть.

«Да, это тебе». Он подталкивает к ней сверток. «Знаю, я не должен этого делать, но так уж ты на меня влияешь. Пэм, один вопрос?»

«Я...» Она быстро оглядывается. «Давай. Я не на службе, и я не ношу ни одного из тех жучков, о которых знаю. Эти значки... Знаешь, ходят слухи об их кнопке выключения. Что они записывают, даже когда думаешь, что они выключены. Просто так, на всякий случай... »

«Не знал» - говорит он, отправляя это в заметки, чтобы потом проверить. «Проверки лояльности?»

«Просто слухи. У тебя был вопрос?»

«Я...» Время дать волю словам. «Я все еще интересен тебе?»

Какое-то мгновение она выглядит пораженной, потом хихикает. «Мэнни, ты самый невероятный зануда из всех, кого я встречала! Стоит мне увериться в том, что ты не способен быть в здравом уме, и ты выдаешь самые чудные доказательства того, что твоя голова на месте». Она протягивает руку и хватает его запястье. Манфред вздрагивает от неожиданности, ощутив острое чувство соприкосновения с другим человеком кожей. «Конечно же, ты все еще интересен мне. Ты самый мерзкий, здоровый, сокрушительный чудак, которого я знаю. Как ты думаешь, почему я здесь?»

«Это значит, что ты хочешь заново активировать нашу помолвку?»

«Она никогда не была отменена, Мэнни, она была, наверное... приостановлена на то время, пока ты наводил порядок в своей голове. Я тогда поняла, что тебе нужен простор. Но только ты не останавливаешься. Ты все еще не...»

«Да, понял, понял». Он отстраняется от ее руки. «А котята?»

На ее лице появляется недоумение. «Какие котята?»

«Ладно, не будем об этом. Почему именно этот бар?»

Она хмурится. «Было необходимо найти тебя как можно скорее. До меня продолжают доходить слухи о какой-то каше с КГБ, в которую ты впутался. Что ты стал кем-то вроде шпиона коммунистов. Это все слухи, да?»

«Слухи?» Он смущенно качает головой. «КГБ не существует уже больше двадцати лет».

«Будь осторожен, Мэнни. Я не хочу тебя потерять. Это приказ. Пожалуйста».

Дощатый пол скрипит, и он оглядывается. Дреды и мерцающие огни за черными очками. Боб Франклин. Манфред смутно припоминает, и эта мысль сопровождается мимолетной тоской, что Боб вышел с Мисс Арианспейс как раз перед тем, как все напились окончательно, и она держала его под руку. Она жаркая, думает Манфред, но не такая, как Памела. А Боб - как ни в чем ни бывало. Манфред производит представления: «Боб, познакомься с моей невестой, Пэм. Пэм, это Боб». Боб ставит перед ним полный стакан. Манфред не представляет себе, что в этом стакане, но было бы грубо не выпить.

«Конечно. Э, Манфред, можно, скажу? О твоей идее прошлой ночью»

«Не стесняйся. Эта компания достаточно надежна».

Боб выгибает бровь в ответ на это, но все равно продолжает: «Это про идею фабрики. Я отправил команду моих ребят сделать кое-какие прототипы на Фаб-лабе[52] - думаю, мы сможем ее построить. Представь карго-культ – идея колонии самовоспроизводящихся машин Фон Неймана на Луне играет новыми красками… Но Бинго и Марек говорят — они думают, мы и сами все сможем вплоть до создания местной нанолитографической экологии[53]. Поначалу будем использовать это все как опытную лабораторию, управляемую с Земли. Придется досылать туда все то, что еще не можем изготовить на месте, на первых порах… Мы будем использовать ПЛИСы[54] для всей критически важной электроники, чтобы не растрачиваться. И ты прав, это принесет нам самовоспроизводящееся производство на несколько лет раньше прогноза по роботам. Но я задумался о приписанном ИИ. Что будет, когда комета окажется дальше, чем в паре световых секунд?

«Ты не сможешь ими управлять. Задержка обратной связи. И поэтому ты хочешь экипаж, верно?»

«Ага. Но слать людей – это же втридорога. К тому же, там дела – лет на пятьдесят, даже если мы сумеем найти выброшенный на околоземку[55] койпероид, чтобы отстроиться. И боюсь, мы не осилим накодить ИИ, который бы смог управлять таким производством, раньше, чем до конца десятилетия. Так что у тебя на уме?»

«Дай подумать». Наконец Манфред замечает Памелу, которая уже просверлила в нем взглядом две дырки. «Что?»

«Что происходит? О чем тут, собственно, речь?»

Франклин пожимает плечами. Он выпрямляется, четки на дредах стучат друг о друга. «Манфред помогает мне зондировать фазовое пространство решений проблемы производства». Ухмыляясь: «Не думал, что у Мэнни есть невеста. Выпивка с меня».

Она бросает взгляд на Манфреда. Тот шевелит пальцами, усердно вглядываясь куда-то в странно расцвеченное пространство, которое его метакортекс проецирует на внутреннюю поверхность очков. «Наша помолвка была приостановлена, пока он раздумывал о своем будущем» - говорит она с холодом в голосе.

«О, ясно. Мы не паримся о таких вещах, в наше-то время… Типа, это слишком формально». Похоже, Франклин ощущает неловкость. «Он очень много в чем помог нам разобраться. Указал нам целое новое направление исследований, о котором мы не подумали. Оно долгосрочное и слегка спекулятивное, но если сработает, закинет нас в отрыв на целое поколение вперед в области внепланетной инфраструктуры».

«Да, конечно, но поможет ли это сократить дефицит бюджета?»

«Сократить что?..»

Манфред потягивается и зевает: провидец возвращается с планеты Макса. «Боб? Если я решу твои затруднения с экипажем, можешь забронировать мне время на сети дальней космической связи? Чтобы хватило, эм-м, гигабайта на два? Знаю, это займет широкую полосу, но если ты это сумеешь, я дам тебе именно такой экипаж, какой тебе нужен».

Франклин сомневается. «Гигабайта? DSN не предназначена для такого. Ты говоришь о нескольких сутках времени. И - что ты имел в виду — экипаж? Ты понимаешь, что именно я пытаюсь устроить? Мы же не можем позволить себе целую новую систему слежения или жизнеобеспечения, просто чтобы...»

«Расслабьтесь». Памела глядит на Манфреда. «Мэнни, почему бы тебе просто не сказать ему, зачем тебе нужна полоса? Наверное, тогда он сможет тебе сказать, имеет ли это смысл, или проще поискать другой способ». Она улыбается Франклину. «Я заметила, он становится несколько доходчивее, если сделать так, чтобы он объяснял свои доводы. Как правило».

«Если я...» - Манфред останавливается. «Окей, Пэм. Боб, это те омары из КГБ. Они хотят оказаться в каком-нибудь месте, изолированном от человеческого пространства. Мне представляется, я смогу убедить их записаться экипажем на твой самовоспроизводящийся завод. Но они захотят перестраховаться, вот зачем система дальней космической связи. Я считаю, мы можем переслать пару их копий в матрешки Дайсона в М31».

«КГБ?» - восклицает Пэм. «Ты говорил, что не связывался с шпионами!»

«Расслабься, это просто Московская Группа Пользователей Windows NT, никакое не ФСБ. Выгруженные хвостатые ее взломали и...»

Боб с удивлением смотрит на него. «Омары?»

«Ага!» Манфред возвращает взгляд, как ни в чем ни бывало. «Выгрузки Panulirus Interruptus. Что-то мне подсказывает, ты уже об этом слышал?»

«Москва». Боб откидывается на спинку стула. «Как ты узнал об этом?»

«Они позвонили мне!» - отвечает Манфред. «Трудно в наши дни выгрузкам оставаться без самосознания, даже если ты ракообразное. К лабораториям Безье есть много вопросов» - добавляет он с жесткой иронией.

Лицо Памелы — непроницаемая маска. «Лаборатории Безье?»

«Оттуда они сбежали». Манфред пожимает плечами. «Это не их вина. Этот мужик, Безье — он, случаем, не болен чем-нибудь?”

«Я...» Памела останавливается. «Я не разглашаю относящуюся к работе информацию».

«Шаперон не на тебе» - аккуратно подначивает он.

Она наклоняет голову. «Да, он болен. Какая-то разновидность опухоли мозга, с которой они не могут справиться».

Франклин кивает. «Вот в чем беда с раком. Всегда найдутся сложные случаи, слишком малочисленные. Лечения нет».

«Ну, тогда...» Манфред размешивает остатки пива в стакане. «Это объясняет, почему он так заинтересован в выгрузке. Судя по хвостатым, он на верном пути. Интересно, добрался ли он уже до позвоночных?»

«Кошки» - говорит Памела. «Он надеялся передать их Пентагону для использования в качестве умной системы наведения снарядов, и рассчитаться таким образов с налоговой задолженностью. Что-то вроде отображения карты вражеских целей в их сенсориуме[56]. так, чтобы они выглядели как мыши или как птички. Старый трюк с котенком и лазерной указкой».

Манфред поднимает на нее пристальный и тяжелый взгляд. «Это нехорошо. Выгруженные кошки — плохая идея».

«Тридцатимиллионный налоговый счет — тоже, Манфред. Это стоимость пожизненного ухода для сотни ни в чем не повинных пенсионеров».

Франклин, неприятно удивленный, откидывается на спинку стула, уходя с линии огня.

«Омары обладают самосознанием» - настаивает Манфред. «А что, в таком случае, с этими бедными котятами? Они что, не заслуживают минимальных прав? А подумай-ка о себе. Хотела бы ты тысячу раз подряд пробуждаться внутри разумного снаряда, думая, что приоритетная цель этого часа по расчету тактического компьютера в Шайеннском бункере — это любовь всей твоей жизни? Как бы тебе понравилось тысячу раз пробуждаться только для того, чтобы умереть снова? Что еще хуже: котятам никто не позволит дезертировать. Они, черт возьми, слишком опасны — котенок вырастает в кошку, в самодостаточную и высокоэффективную машину убийства. У них есть интеллект, и отсутствует социализация. Представь, что они оказались на воле и где-то рядом – это просто недопустимо. Они — вечные узники, Пэм. Существа, достигшие самосознания только для того, чтобы обнаружить себя приговоренными к бесконечной смерти. Насколько это, по-твоему, справедливо?»

«Но они всего лишь выгрузки!» Памела разглядывает его. «Они же просто программное обеспечение, так? Ты можешь воссоздать их на другом железе, как например, твою Айнеко. Аргумент об убийстве здесь не вполне применим, не так ли?»

«И что? Через пару лет мы приступим к выгрузке людей. Я считаю, нам необходимо сказать утилитаризму “в другой раз!”, пока он не вцепился нам прямиком в кору головного мозга. Омары, котята, люди... Это скользкая дорожка».

Франклин прочищает глотку. «Мне потребуется с тебя договор о неразглашении и всякие заключения юридических экспертиз по поводу твоей идеи хвостатых пилотов» - говорит он Манфреду. «Потом надо пробиться к Джиму, и устроить выкуп интеллектуальной собственности…»

«Так не пойдет». Манфред неторопливо откидывается на спинку и улыбается. «Не быть мне замешанным в ущемлении их гражданских прав. Пока это в пределах моей власти, они - свободные граждане. И кстати, утром я запатентовал всю идею использования ИИ, производных от омаров, в качестве замены автопилотов на космических аппаратах, и все права передал ССИ[57]. Записи везде в сети. Так что либо ты предлагаешь им контракт о приеме на работу, либо катись».

«Но они — просто программное обеспечение! Обеспечение на основе чертовых омаров, Господи! Я не уверен даже, обладают ли они самосознанием… Я имею в виду... Что они такое — сеть из десяти миллионов нейронов с прицепленным синтаксическим движком и дрянной базой знаний? Ну какие из этого составляющие интеллекта?»

Манфред показывает на него пальцем. «Именно это они потом скажут про тебя, Боб. Сделай это. Сделай так, или даже не мечтай о выгрузке из своего тела, когда оно начнет собираться на покой, потому что тебе не захочется такой жизни, которая за этим последует. Практику завтрашнего дня определяет прецедент, который ты создаешь сейчас. Да, и не стесняйся применять этот аргумент к Джиму Безье. Рано или поздно, если ты сунешь его в это носом, он поймет. А некоторые виды захвата территории в области искусственного интеллекта просто не должны быть допущены».

«Омары…» Франклин качает головой. «Омары, кошки. Ты это серьезно? Думаешь, с ними надо обращаться, как с человеческим эквивалентом?»

«Дело скорее не в том, что с ними надо обращаться как с человеческими эквивалентами, а в том, что если с ними не обращаться так, становится совершенно вероятно, что и других выгруженных созданий не будут воспринимать как равных людям. Ты создаешь юридический прецедент, Боб. Я знаю еще о шести компаниях, которые уже начали исследовать выгрузки, но никто из них не задумывается о легальном статусе выгруженных. Если и ты не задумаешься об этом сейчас — где ты будешь года через три или пять?»

Взгляд Пэм, не способной осознать происходящее, мечется от Франклина и Манфреду и обратно, как бот, застрявший в бесконечном цикле. «О каких суммах идет речь?» - говорит она жалобно.

«Хмм. Наверное, несколько миллионов…» Боб рассматривает пустой стакан. «Окей. Я поговорю с ними. Если пошлют, с тебя все обеды в следующем столетии. Ты действительно думаешь, что они будут способны управлять комплексом добычи ископаемых?»

«Они весьма изобретательны для беспозвоночных». Манфред улыбается с невинным энтузиазмом. «Возможно, они и заложники своей среды обитания и всей предшествующей эволюции в ней, нокак видишь, они могут приспосабливаться к новой среде. И, только подумай, ты сможешь выиграть гражданские права для целого нового меньшинства — которое скоро перестанет быть таковым!»

***

Этим вечером Памела объявляется в номере отеля Манфреда в вечернем платье без бретелек, скрывающем туфли на остром каблуке, а так же большую часть предметов, которые он принес ей в полдень. Манфред открыл ее агентам доступ к своим личным материалам, и она пользуется привилегией. Она подстреливает его станнером, когда он выходит из душа, и Манфред оказывается привязанным к постели и распластанным на ней с кляпом во рту, не успев вымолвить и слова. Она оборачивает вокруг его уже поднимающегося члена латексный листок со слегка анестезирующей смазкой — нечего позволять ему расслабляться! - прикрепляет электроды к его соскам, проталкивает резиновую пробку в прямую кишку и пристегивает ее, закрепляя на месте. Там, у душа, она сняла с него очки. Теперь она перезагружает их, подключает к своему наладоннику и нежно опускает на его глаза. Приходит черед других приспособлений, которые она предварительно распечатала на своем домашнем трехмерном принтере.

Установка завершена, и она обходит кровать, критически осматривая его со всех сторон. Подумав с минуту, она надевает носки на его обнаженные ступни. Затем, мастерски пользуясь крошечным тюбиком цианакрилата, она склеивает вместе кончики пальцев его рук. Выключает кондиционер. Он извивается и напрягается, пробуя наручники. Да, пожалуй - это лучшая имитация сенсорной депривации, которую она способна устроить, не прибегая к иммерсионным ваннам и инъекциям суксаметония[58], хотя все это и ужасно примитивно. Она контролирует все его чувства - открытым остается только слуховой канал. Его очки, имитирующие метакортекс и теперь готовые нашептывать ему по ее команде все, что она пожелает, открывают ей широкополосный доступ прямо в его мозг. Ее возбуждает мысль о том, что она собирается сделать. Дрожь пробегает по ее бедрам - первый раз она оказалась способна проникнуть в его сознание так же, как и в его тело. Она наклоняется и шепчет ему на ухо: «Манфред, ты слышишь меня?»

Он пытается пошевелиться. Во рту кляп, пальцы склеены. Отлично. Все каналы обратной связи перекрыты. Он бессилен.

«Вот каково быть полностью парализованным, Манфред. Прикованным к постели нейромоторным заболеванием. Запертым внутри своего тела болезнью Кройцфельдта-Якоба, после того, как съел слишком много зараженных гамбургеров. Я могу вколоть тебе МФТП[59], и ты останешься в таком положении на всю жизнь, гадя в мешок и отливая в трубочку. Не способным говорить, и не имеющим никого, кто бы о тебе позаботился. Как думаешь, тебе понравится?

Он пытается что-то прохрипеть или простонать сквозь кляп. Она обертывает подол платья вокруг пояса и забирается на постель, оседлав его. Очки тем временем повторяют ролики, которые она записала в Кембридже прошлой зимой — сцены из столовых бесплатного питания, кадры из хосписа. Она наклоняется к нему, шепча в ухо.

«Двенадцать миллионов неуплаченных налогов, детка, вот сколько, по их мнению, ты им должен. Как ты думаешь, сколько ты должен мне? Шесть миллионов чистой прибыли, Манфред, шесть миллионов, которые могли бы иметь твои несуществующие дети».

Он мотает головой из стороны в сторону, будто пытаясь спорить. Это не пройдет — она дает ему звонкую пощечину, и восхищается отразившимся на его лице страхом. «Сегодня я наблюдала, как ты раздаешь несчетные миллионы, Мэнни. Миллионы - сборищу хвостатых и пирату с Масспайкской дороги. Ублюдок. Знаешь, что мне следует с тобой сделать?»

Он съеживается, не зная, всерьез ли она, или делает это, чтобы завести его. Отлично.

Нет смысла беседовать дальше. Она наклоняется все больше, так, чтобы почувствовать его дыхание на своем ухе. «Мясо и сознание, Мэнни. Мясо и сознание. Тебя не интересует мясо, не так ли? Ты можешь свариться живьем и не заметить, что происходит в твоем биопространстве. Еще один омар в кастрюле. И единственное, что удерживает тебя от попадания в кастрюлю — это то, как сильно я люблю тебя». Она протягивает руку вниз и срывает резину, открывая его пенис. Он тверд как фонарный столб от действия сосудорасширителей, онемевший, покрытый стекающим гелем. Выпрямляясь, она медленно соскальзывает на него. Ее самоконтроль поддается, и она прикусывает губу — так сильны ощущения. Это не так больно, как она ожидала, и ощущение очень отличаются от привычных. Она медленно наклоняется вперед, сжимает его напряженные руки, ощущает восторг от чувства его беспомощности. Потом опускается еще ниже и раскачивается, пока его тело не начинает сокращаться, сотрясаясь неконтролируемыми спазмами, истекая дарвиновским потоком его исходного кода, наполняя ее им, и удовлетворяя тягу к общению с помощью единственного оставшегося у него устройства вывода.

Она скатывается с него и осторожно использует остаток суперклея, чтобы закупорить влагалище. Люди не производят семенные пробки, и хоть она и не бесплодна, она хочет полной уверенности, а клей продержится день или два. Она раскраснелась, кровь приливает к лицу – она чувствует, что почти потеряла контроль над собой. Ей казалось, она чуть не сгорела заживо — так сильно было лихорадочное предвкушение - но она его, наконец, достала.

Она снимает с него очки, и глаза под ними кажутся беззащитными и уязвимыми как голое тело; обнаженными, как человеческое ядро его почти превзошедшего человеческую природу сознания. «Можешь приходить и подписать брачный контракт завтра утром, после завтрака» - шепчет она ему на ухо. «Ну, а иначе... Мои адвокаты будут на связи. Твои родители пожелают устроить свадебную церемонию, но этим мы можем заняться потом».

Похоже, что он хочет что-то сказать, так что она наконец поддается жалости и ослабляет кляп, а потом нежно целует его в щеку. Он сглатывает, кашляет, отворачивается. «Зачем? Зачем делать это так?»

Она касается пальцем его груди. «Все дело в правах на собственность». Она умолкает, чтобы подумать. В конце концов, предстоит перекидывать мост через огромную идеологическую пропасть. «Ты все же убедил меня, что эта бездефицитная фигня, раздача всего за баллы репутации - работает. Но я не желаю терять тебя среди кучи омаров или выгруженных котят, и уступать тем, кому достанется эта сингулярность с разумной материей, создание которой тебя так занимает. Так что я решила сперва забрать свою долю. Кто знает? Через несколько месяцев я отплачу тебе новым интеллектом, и ты сможешь присматривать за ним, как велит тебе твое сердце».

«Но тебе незачем было делать это таким образом!»

«Незачем?» - она соскальзывает с кровати и расправляет платье. «Мэнни, ты и так раздаешь слишком много и слишком легко! Приостановись, а то ничего не останется». Перегибаясь через кровать, она капает на пальцы его левой руки ацетоном, потом расстегивает наручники. И оставляет бутылочку с растворителем достаточно близко к его руке, чтобы он сумел высвободиться.

«Увидимся завтра. Запомнил? После завтрака!»

Она уже в дверях, когда он восклицает «Но ты не сказала, почему?!»

«Считай, что это один из способов распространения твоих мемов» - говорит она, посылая ему воздушный поцелуй и закрывая дверь. За ней она наклоняется и осторожно кладет еще одну картонную коробочку с выгруженным котенком. Потом она возвращается в свой номер, чтобы завершить приготовления к алхимической свадьбе.

Глава 2: Трубадур

Проходит три года. Манфред в бегах. Его сероглазая судьба неотступно преследует его, вихрем несется сквозь бракоразводные конторы, сквозь комнаты переговоров и встречи Международного Фонда неотложной денежной помощи. Это — веселый танец, и Манфред ведет в нем. Но он не просто убегает прочь, он нашел себе миссию. Манфред собирается выступить против законов экономики в древнем городе Риме. Он собирается сыграть машинам спиричуал. Он собирается отпустить компании на волю, и он собирается сломать итальянское правительство.

Компанию ему составляет его монстр, он следует за ним в его тени, не останавливаясь ни на миг.

***

Манфред заходит на посадку в Европе. Аэропорт — варварское великолепие эпохи заката ядерного века: сплошь хромированный блеск и переплетение траволаторов. Он проносится сквозь таможенный контроль и идет по длинному, гулкому залу прибытия, пробуя местные медиаканалы. Сейчас ноябрь, и похоже, что в своих бессмысленных и беспощадных попытках использовать сезонный подъем, чтобы обратить на себя внимание и искоренить Проблему Рождества[60], владельцы корпораций устроили показательный геноцид плюшевых Санта-Клаусов и фей. Военное преступление в магазине игрушек: каждые несколько метров с потолка свисают обмякшие тела, чьи конечности время от время дергаются в конвульсиях аниматронной смерти. Современные корпорации, становящиеся все более и более автоматизированными, не понимают, что такое смертность, думает Манфред, проходя мимо матери, которая успокаивает ревущих детей. Когда имеешь дело с людьми и пасешься на их кошельках, собственное бессмертие — помеха. Биомашины их кормят, а корпорации не способны понять одну из главных сил, которая теми движет. Рано или поздно нам придется что-то с этим сделать, говорит он про себя.

Свободные медиаканалы здесь сочнее, чем где угодно в Санторумской Америке, и они более замкнуты и самосогласованны. И отличается акцент. Лутон, четвертый аэропорт-спутник Лондона, вещает гнусаво и с раздражающим самодовольством. Здравствуй,_Путник!_Это_Мозг_В_Твоем_Кармане_Или_Ты_Сам_Действительно_Рад_Мыслить_Меня? Подключайся_К_Уотфорд_Информатикс! Самое_Свежее_О_Когнитивных_Модулях_И_Лучшее_Кинцо, Ссылки_По_Картинкам! Манфред заходит за угол. Там — толпа подвыпивших бельгийских фанатов дрэг-рейсинга на тракторах, и он моментально оказывается притиснутым к стене у офиса возврата багажа, да еще и левая половинка его очков тем временем принимается что-то твердить ему про инфраструктуру железнодорожных путей в Колумбии. Фанаты раскрашены синим гримом, они горланят что-то, зловеще напоминающее древний британский боевой клич - Уэммберррли! Уэммберррли! - и тянут гигантский виртуальный тотем-трактор через инфопространственное отражение зала прибытия. Манфред протискивается к выдаче багажа.

Когда он попадает в зону выдачи, его куртка стискивает ему грудь, а очки меркнут. Голоса потерянных душ предметов багажа, взывающих к своим владельцам, доносятся до него. Эти жуткие стенания чуть не заставляют его электронные дополнения упасть в обморок – он едва удерживается от того, чтобы не отключить лимбо-таламический шунт, позволяющий ему эмпатировать их эмоциям, настолько ему становится не по себе. Манфред не жалует эмоции — во всяком случае сейчас, когда его донимает неразбериха разводного процесса, а Памела пытается заставить его принести его кровавую жертву. Как было бы хорошо, если бы любовь, и ненависть, и чувство потери никогда не были изобретены! Но чтобы оставаться на связи с миром, ему необходима максимальная сенсорная пропускная способность, и каждый раз, когда электронное нутро его ботинка опять вляпывается в какую-нибудь молдавскую финансовую пирамиду, его тошнит. Заткнитесь, отправляет он команды непокорному стаду своих электронных агентов. Я_за_вами_собственных_мыслей_не_слышу!

«Приветствую Вас, сэр, и хорошего Вам дня, могу ли я послужить Вам?» - чирикает желтый пластиковый чемодан на счетчике. Манфред не дает себя обмануть: он прекрасно видит сталинистские путы контроля, которыми тот прикован к скрывающемуся под столом агенту бюрократии Британского Управления Аэропортами, безликому и мрачному регистратору наличных. Ну и черт с ним, здесь за свою свободу стоит бояться только сумкам.

«Да вот, выбираю…» - бормочет он. И это правда: его собственный чемодан сейчас находится на пол-пути в Момбасу, где, вероятно, будет электронно обезглавлен и воскрешен на службе у какого-нибудь африканского кибер-Феджина.[62] Последствия криптографической ошибки, не вполне случайно встроенной в программу-распределитель на сервере бронирования авиарейсов. Потеря, конечно невелика - в нем была только средне-статистическая смесь гигиенических принадлежностей и одежды из секонд-хенда, и Манфред взял его для того, чтобы экспертные системы контроля пассажиров на авиалиниях не подумали, что он террорист или какой-нибудь чудак. Но это оставило брешь в его инвентаре, которую необходимо заполнить перед тем, как он покинет зону Евросоюза. Теперь Манфред должен найти чемодан на замену, чтобы на выходе из сверхдержавы иметь при себе ровно столько же багажа, сколько было на входе - вовсе ни к чему попадать под обвинение в вывозе материальных благ посреди трансатлантической торговой войны между глобалистами старого мира и протекционистами нового. Во всяком случае, это — его легенда, и он не отступает от нее.

Перед счетчиком выстроились в ряд осиротевшие сумки, тележки и чемоданы, выставленные на продажу в отсутствие их владельцев. Некоторые выглядят изрядно потрепанными, но среди них виднеется совсем неплохой чемодан с шасси, снабженным индукционным приводом, и с глубоким стремлением быть верным своему хозяину. Манфред делает ставку и видит не только GPS, но и навигатор Галилео[63], географический справочник размером с неплохую сетевую базу данных старого времени, и несгибаемое намерение последовать за владельцем хоть во врата ада, если потребуется. И царапинка слева внизу — опознавательный знак, такой, как надо. «Сколько за этот?» - спрашивает он у погонщика на столе.

«Девяносто евро» - отвечает тот с безграничным спокойствием.

Манфред вздыхает. «Так дело не пойдет». За то время, которое ушло у них, чтобы сторговаться на семидесяти пяти евро, индекс Хань Сен понижается на четырнадцать и шестнадцать сотых пункта, а то, что осталось от NASDAQ, преодолевает еще один подъем - на два и одну десятую. «По рукам». Манфред швыряет виртуальные деньги в грубую физиономию регистратора, и тот освобождает чемодан от виртуальных кандалов, вовсе не подозревая, что Манфред отстегнул заметно больше семидесяти пяти евро за возможность взять с собой именно этот предмет багажа. Манфред сгибается и смотрит в камеру на ручке. «Манфред Макс» - тихо говорит он. «Следуй за мной». Ладонь чувствует, как ручка нагревается, читая его отпечатки — цифровые и фенотипные[64]. Потом он разворачивается и идет прочь из невольничьего рынка, а чемодан катится у его ног.

***

Небольшое путешествие на поезде, и Манфред останавливается в отеле Милтон Кейнс. Солнце садится за окном его спальной, за горизонт, скрытый кристаллическими сростками громоздящегося бетона. Функциональная начинка комнаты напоказ натуралистична: плетение из раттана[65], выращенное по формам крепкое дерево и пеньковые ковры, однако за всем этим скрываются системы обеспечения и бетонные стены. Манфред садится в кресле со стаканом джина с тоником в руке, и поглощает последние деловые новости, одновременно пролистывая подборку медиаканалов. Его репутация без видимых причин поднялась на два процента, замечает он. Копнув глубже, Манфред видит, что немного поднялась репутация всех — то есть, действительно всех, у кого есть публично котируемая репутация. Наверное, серверы распределенной сетевой репутации решили сыграть на повышение. А может быть, формируется глобальный пузырь доверия.

Манфред хмурится, потом щелкает пальцами. Чемодан подкатывается к нему. «Кому ты принадлежишь?» - Спрашивает он.

«Манфреду Максу» - отвечает чемодан слегка застенчиво.

«В смысле, передо мной?»

«Я не понимаю этот вопрос».

Манфред вздыхает. «Откройся».

Застежки жужжат и откидываются, твердая крышка поднимается, и Манфред глядит внутрь, чтобы удостовериться в содержимом.

Да! Чемодан полон шума.

***

Добро пожаловать в начало двадцать первого века, человек.

На Милтон Кейнс опускается ночь, в Гонконге занимается рассвет. Мир неотвратимо шагает вперед, подчиняясь закону Мура, и увлекая за собой человечество к неопределенному будущему. Сорок пять тысяч новорожденных произведут по всему миру роженицы в следующие сутки, добавляя таким образом в мир 1023[66] MIPS новой процессорной мощности[67]. Тем же временем автоматизированные линии сборки извергнут в мир тридцать миллионов микропроцессоров, и их суммарная мощность составит те же 1023 MIPS. Спустя всего десять месяцев главный вклад в прирост мощности обработки информации в Солнечной системе впервые за ее историю станет принадлежать компьютерам.

Суммарная масса планет Солнечной системы составляет 2*1027 кг. И, по оценкам, через десять лет усредненная удельная процессорная мощность Солнечной системы превысит пороговое значение в 1 MIPS на грамм — один миллион инструкций в секунду на каждый грамм материи. Тогда наступит сингулярность — предельная точка перспективы, за которую бессмысленно экстраполировать все прогнозы прогресса. Число лет, остающееся до триумфа разума, теперь умещается в один десятичный разряд...

***

Манфред погрузился в тяжелый сон, и Айнеко тихо мурлыкает, свернувшись на подушке у его головы. Ночь снаружи темна – весь транспорт едет на автопилотах, и дорожные огни погашены, чтобы свет Млечного Пути мог литься на спящий город. Сон Манфреда не тревожат и звуки моторов – их двигатели на топливных элементах способны соблюдать тишину. Робокошка, однако, бодрствует на страже, готовая вовремя засечь непрошеных гостей, но никто не приходит, если не считать шепчущих призраков метакортекса, которые насыщают сны Манфреда своими векторами состояния[68].

Метакортекс — распределенное облако программ-агентов, которые окружают его в виртуальном пространстве и обитают на любых подвернувшихся под электронную руку процессорах, заимствуя их вычислительные циклы. Теперь он стал такой же частью Манфреда, как и сообщество мыслей внутри его собственного черепа. Его мысли мигрируют в метакортекс, они самостоятельно производят агентов и посылают их на поиски новых приключений, а вечером те возвращаются на насест и делятся приобретенными знаниями и опытом.

Во сне Манфред видит алхимическую свадьбу. Невеста ждет его у алтаря в открытом черном платье, и в ее руках, затянутых в перчатки, поблескивают хирургические инструменты. «Это ничуть не больно» - объясняет она, подтягивая ремни. «Я желаю лишь получить твой геном, а весь фенотип пока…подождет». Меж алых губ скользит язык... Стальной поцелуй, и она представляет новый налоговый счет.

В этом сне нет ни капли случайности. Пока Манфред видит сон, микроэлектроды в его гипоталамусе стимулируют чувствительные нейроны. Стыд и отвращение наполняют его при виде ее лица, и острое чувство собственной уязвимости. Метакортекс Манфреда, стараясь облегчить развод, пытается компенсировать его странное чувство любви, и работа не прекращается уже много недель... Но он все еще жаждет прикосновения ее плетки, и чувства унижения от осознания своей подконтрольности, и бессильной ярости в ответ на баснословные налоговые счета, предъявляемые, к тому же, с процентами.

Айнеко наблюдает за Манфредом с подушки, непрерывно мурча. Втягивающиеся когти пробуют ткань простыни, сначала один коготок, потом другой. Айнеко полна древней кошачьей мудрости, которую Памела установила в нее еще в те времена, когда мастера и любовницы предпочитали обмениваться биологическими жидкостями и информацией, а не юридическими документами. Теперь, спасибо хозяйке и ее увлечению нейроанатомией кошачьих, Айнеко стала в большей степени кошкой, нежели роботом. Она знает о неврастенических конвульсиях, одолевающих Манфреда, но пока электропитание непрерывно, и пока никто не нарушает их покой, ей, в общем-то, по барабану.

Айнеко сворачивается на подушке и тоже засыпает, и видит она во сне мышей с лазерным наведением.

***

Манфред вскакивает, поднятый с постели требовательным воплем гостиничного телефона. «Алло?» - спрашивает он рассеянно.

«Манфред Макс?» - голос со скрипучим акцентом восточного побережья принадлежит человеку.

«Да?» Манфред через силу садится на кровати. Во рту как в склепе, а глаза никак не хотят открываться.

«Мое имя Алан Глашвитц, из Смута, коллегия Седвик. Верно ли я полагаю, что Вы, Манфред Макс, являетесь директором компании, называющейся, эм, Холдинг-точка-изобилия-точка-корневой-точка-сто-восемьдесят-четыре-точка-девяносто-семь-точка-А-как-Арнольд-Б-как-Бетти-точка-пять, инкорпорейтед?»

«Гм-м». Манфред моргает и трет веки. «Подождите минутку». Наконец пятна перед глазами исчезают, он надевает очки и включает их. «Еще чуть-чуть...» Пляшушие окна программ просмотра и меню отражаются в его сонных глазах. «Вы можете повторить название компании?»

«Конечно». Глашвитц терпеливо повторяет. Судя по его усталому голосу, ему сейчас ничуть не легче, чем Манфреду.

«М-м-м...» Манфред находит ее - в трех уровнях вниз по замысловатой иерархической структуре объектов. Там — прерывание очередности: входящий иск, еще пока не распространившийся вверх по дереву производных. Он тычет в объект программой просмотра собственности. «Боюсь, я не директор этой компании, мистер Глашвитц. Похоже, я остаюсь в штате как технический контрактник без исполнительных полномочий, с отчетностью президенту, но честно говоря, я первый раз слышу об этой компании. Я могу сказать вам, кто ответственный, если Вы хотите».

«Да?» - в голос пристава появляется чуть ли не заинтересованность. Манфред тем временем выясняет - парень звонит из Нью-Джерси; там сейчас три часа утра.

Злость и желание отомстить за побудку придают голосу Манфреда твердости. «Президент компании “холдинг.изобилия.корневой.184.97.AB5” - холдинг.изобилия.корневой.184.97.201. Секретарь — холдинг.изобилия.корневой.184.D5, а председатель — холдинг.изобилия.корневой.184.E8.FF. Все активы распределены между этими компаниями поровну, и могу также сообщить, что их устав написан на Питоне[69]. Хорошего Вам дня!» Дотянувшись до пульта управления телефоном сбоку кровати, он жмет кнопку сброса, садится, зевает, и нажимает “не беспокоить”, пока пристав не перезвонил снова. Посидев чуть-чуть, он встает, потягивается и идет в ванную, почистить зубы и причесаться, а заодно узнать, где зародился иск, и как так получилось, что человек сумел пробраться сквозь сеть его робо-компаний достаточно далеко для того, чтобы потревожить его самого.

***

За завтраком в ресторане отеля Манфред решает, что пришла пора сделать кое-что необычное. Он на некоторое время сделает себя богатым. Это перемена - поскольку обычно его профессия состоит в том, чтобы делать богатыми других. Манфред не верит ни в дефицитность, ни в игры с нулевой суммой, в которых если кто-то выигрывает, то кто-то другой обязательно проигрывает, ни в конкуренцию. Его мир движется слишком быстро и слишком насыщен информацией, чтобы там находилось место играм за установление иерархии, в которые так любят играть приматы. Однако сейчас он в таком положении, когда хочется сделать что-то радикальное, например - стать временным миллиардером и прикончить бракоразводный процесс одним махом, как коварный осьминог-бухгалтер избегает хищника, исчезнув в облаке собственных чернил.

В некоторой мере, Памела преследует его из-за идеологии - она все еще верна идее правительства как доминантного сверх-организма эпохи — но так же и потому, что она по-своему любит его, а последнее, что способна снести любая уважающая себя повелительница – это отвержение собственным миньоном. Памела — возрожденный пост-консерватор, появившись на свет вместе с первым поколением, рожденным после заката Американского столетия, она прошла суровую закалку в своих убеждениях. И она готова использовать любые уловки из популярного на дне арсенала средств немного приподняться - самоотвержение, провокации на преступления, хищнический меркантилизм, разнообразные грязные трюки – чтобы внести свой вклад в укрепление разваливающейся федеральной системы, которая вот-вот грозит окончательно рухнуть под грузом устаревающей инфраструктуры, последствий заграничного авантюризма и счетов медицинской страховки. Манфред, который носится по свету на бесплатных авиарейсах и каким-то образом никогда не нуждается в деньгах, едва ли способен вызвать у нее одобрение. А между тем, в списках серверов репутации он парит в тридцати пунктах над IBM. Все средства определения эффективности, доброй воли и кооперации ставят его выше даже самых фундаменталистских из компьютерных компаний с открытыми исходниками - она не может не замечать это. И она знает, что он жаждет ее суровой любви, что он хочет отдаться ей полностью. Так почему же он убегает?

Причина его бегства куда более обыденна, это — их нерожденная дочь, девяностошестичасовой зародыш, извлеченный перед имплантацией и замороженный в жидком азоте. Памела, кажется, купилась на все паразитные мемы сообщества “Родители за Традиционных Детей”. РТД — отказники от коррекции рекомбинантной зародышевой линии[70]: они не желают, чтобы их дети при зачатии были защищены от поправимых генетических отклонений. А если в мире и есть что-нибудь такое, с чем Манфред не сможет найти общий язык, так это слепая уверенность, что “природа знает лучше всего”. Заставить его в это поверить вовсе не являлось конечной целью Памелы. Но еще одна оглушительная ссора — и он хлопает дверью, прочь, странствовать легко и свободно, искриться новыми идеями как меметический фейерверк, и жить щедростью новой парадигмы. Заявка на развод на основании неразрешимых идеологических противоречий. И никаких больше плетей и кожаных ремней.

***

Перед тем, как сесть на маглев[71] в Рим, Манфред использует свободную минутку, чтобы заскочить на салон авиамоделей. Там можно повстречать внештатника ЦРУ (была наводка, что кто-то из них на нем окажется), а кроме того, летающие модели — горячие хакерские штучки десятилетия: начини леталку из легчайшего дерева бальсы микромеханикой, камерами и нейросетями, и получишь военного стелс-дрона[72] следующего поколения. Такие салоны — плодородное шоу талантов, прямо как хакерские контесты[73] в старину. Собственно, эта тусовка расположилась в бедствующем пригородном супермаркете, сдающем свои площади в аренду мероприятиям наподобие этих, чтобы хоть как-то протянуть еще немного. (Роботизированный склад по соседству, напротив, бешено суетится, запаковывая посылки для адресной доставки. Людям все еще требуется еда, общаются ли они по телемосту или теснятся в офисах в биопространстве).

Сейчас холл полон людьми. Жутковатые псевдо-насекомые зловеще жужжат у сверкающих пустых весов для мяса, и не боятся быть сраженными их электрошокером. Над полками для продуктов развернулся трехмерный ночной кошмар – причудливое, дерганое изображение в синтетических цветах радаров, которое подается прямиком на установленные там мониторы. Прилавок с товарами женской гигиены в ассортименте откачен назад, и на освободившемся месте, натягивая пластиковое покрывало, красуется гигантский тампон пяти метров в длину и шестидесяти сантиметров в ширину — ракета-носитель для запусков микроспутников. За ней мерцает конференц-дисплей, который спонсоры шоу впихнули туда, очевидно, чтобы завлекать таланты инженеров-гиков, настоящих и будущих.

Очки Манфреда включают увеличение и наводятся на один особенно цепляющий взгляд триплан Фоккера, который несется сквозь толпу на уровне лиц. Манфред собирает видео-поток, и отправляет его в режиме реального времени на один из своих сайтов. Фоккер в тугой полу-петле с переворотом через крыло взмывает под потолок ,к запыленным трубам пневматической доставки, и садится на хвост F-104G.. Птицы войны мчатся в высоте в замысловатом танце воздушной игры в салочки. Манфред так увлекается наблюдением за ними, что чуть не спотыкается о толстую белую трубу готового хоть сейчас восстать орбитального ускорителя.

«Эй, Манфред! Осторожней, силь ву пле!»

Он удаляет самолеты и оглядывается. «Я знаю Вас?» - вежливо спрашивает он, вздрагивая, потому что уже вспомнил.

«Амстердам, три года назад». Женщина в двубортном костюме поднимает бровь. Агент-социальный секретарь шепчет о ней Манфреду на ухо.

«Аннетт из отдела маркетинга Арианспейс?» Она кивает, и он фокусирует свой взгляд на ней. Одета все в том же ретро-стиле, который так смутил его при первой встрече — ни дать, ни взять, сотрудник секретной службы эпохи Кеннеди. Выбеленная короткая стрижка, будто сердитый ежик-альбинос, бледно-синие контактные линзы, черный галстук, узкие отвороты. Только цвет ее кожи напоминает о ее берберском происхождении. Те же неусыпные сережки- камеры. При виде его реакции поднятая бровь сменяется улыбкой одним уголком рта. «Вспомнил. То кафе в Амстердаме. Что принесло тебя сюда?»

«Как, что?...» Она одним жестом обводит весь салон. «Это шоу талантов, конечно же». Элегантное пожатие плечами, взмах руки в сторону орбитального тампона. «Здесь огромный потенциал! Мы нанимаем новых работников в этом году, и если мы хотим снова занять место на рынке запусков, мы должны брать только самых лучших. Энтузиастов, а не плывущих по течению, инженеров, способных потягаться с конкурентами из Сингапура».

Манфред наконец замечает неприметный логотип корпорации на боку ускорителя. «Вы доверили изготовление самого носителя сторонним сборщикам?»[74].

Аннетт натягивает мину и принимается объяснять с вымученной повседневностью. «Космические отели демонстрируют рост прибыльности в последнее десятилетие. А важных шишек ведь не должны беспокоить проблемы ракетостроения, верно? Все то, что быстро летает и может взорваться, должно быть списано, говорят они. Диверсифицируйтесь, говорят они. А не то... » Она очень по-французски пожимает плечами. Манфред кивает; ее камеры в постоянном тесте на профпригодность записывают все происходящее.

«Рад видеть, что Европа снова присоединяется к бизнесу запусков» - говорит он серьезно. «Это будет очень важно, когда бизнес конформационно воспроизводящихся наносистем раскрутится. Место в этом рынке - серьезный стратегический актив для любой компании в сфере, даже если пока это — цепь орбитальных отелей». Особенно теперь, когда они доконали НАСА и в лунной гонке остались только Китай и Индия, думает он невесело.

Ее смех подобен перезвону стеклянных колокольчиков. «А ты сам, мон шер? Что привело тебя в Конфедерацию? У тебя, должно быть, сделка на уме».

«Ну...» Время Манфреда пожимать плечами. «Я надеялся, что встречу агента ЦРУ[75], но кажется, сегодня их здесь нет никого».

«Это неудивительно» - говорит Аннетт с досадой. «В ЦРУ считают, что космическая индустрия мертва. Дурачье!» С минуту она продолжает проходиться по всем недосмотрам Центрального разведывательного управления с оживлением и с истинно парижской грубостью. «Они скурвились не хуже АР и Рейтерс с тех пор, как стали публичными» - добавляет она. «Сколько сетевых информационных агентств, не перечесть, а все жмотятся! Не понимают в ЦРУ, что за хорошие новости надо платить по рыночным ценам, если они хотят, чтобы фрилэнсеры-внештатники не пошли по миру. Да над ними смеяться можно. Им так легко скармливать дезинформацию – прямо как Отделу Специального Планирования». Она потирает пальцами в воздухе, изображая пачку банкнот. В этот момент, будто послужив восклицательным знаком к ее пассажам, над ее головой пикирует удивительно прыткий орнитоптер, взмывает обратно и уносится в направлении дисплея в отделе наливок, сделав двойное сальто.

К ним протискивается иранская женщина в кожаном мини-платье с глубоким вырезом на спине и в почти прозрачном шарфе, и требует рассказать, во сколько обойдется покупка микроускорителя. Попытки Аннетт отослать ее на сайт изготовителя ее не удовлетворяют, и к тому моменту, как показывается ее бойфренд, ретивый юный пилот воздушных сил, и наконец уводит ее, Аннетт уже выглядит заметно потерянной. «Туристы» - бормочет она. Потом замечает Манфреда, который уставился куда-то в пустоту, перебирая пальцами невидимую клавиатуру в воздухе. «Манфред?»

«Эм... Что?»

«Я торчала в этом зале шесть часов кряду, и мои ноги сейчас отвалятся». Аннетт берет его под левую руку и очень демонстративно снимает сережки, отключая камеры на них. «Если я скажу, что могу вместо тебя написать в службу новостей ЦРУ, ты ведь сводишь меня в ресторан, и накормишь обедом? И ты скажешь мне все то, о чем хочешь сказать?»

***

Добро пожаловать во вторую декаду двадцать первого столетия - второе десятилетие периода человеческой истории, в котором окружающая среда стала подавать признаки достаточной разумности, чтобы удовлетворять потребностям живущих в ней людей.

Мировые новости этого вечера, определенно, подавляют. В Майне диверсионные группы, связывающие себя с движением “Родители за Традиционных Детей”, объявили о логических бомбах, которые были заложены в сканеры генома в родильных домах и заставляли их случайным образом выдавать ложные обнаружения при обследованиях на наследственные заболевания. Выявленный ущерб составил шесть нелегальных абортов и четырнадцать судебных исков.

На Международном Конгрессе Исполнительских Прав проходит третий раунд антикризисных переговоров, призванных еще немного отсрочить окончательный крах установленного Всемирной Организацией Интеллектуальной Собственности режима лицензирования музыки. С одной стороны, силовики из Американской Ассоциации Охраны Авторских Прав лоббируют ввод полного контроля над воссозданием измененных эмоциональных состояний, связанных с произведениями искусства и их исполнением. Чтобы доказать серьезность своих намерений, они похитили двух «инфоинженеров» из Калифорнии, которые были вымазаны дегтем, вываляны в перьях и выставлены у позорных шестов с перебитыми суставами. Таблицы на шестах обвиняли их в реконструировании сценариев с использованием аватаров умерших, и таким образом вышедших из-под действия авторского права кинозвезд.

По другую сторону баррикад Ассоциация Свободных Артистов требует права играть музыку на улице, не подписывая контракт о звукозаписи, и обвиняет ААОАП в том, что они — средство аппаратчиков из Мафии, выкупивших лежащую при смерти музыкальную индустрию, чтобы получить легальный статус. В ответ на это директор ФБР Леонид Куйбышев заявляет, что «Мафия не имеет значительного присутствия в Соединенных Штатах».

Но музыкальному бизнесу уже ничто не поможет, потому что вся американская индустрия развлечений, имеющая легальный статус, вот-вот рухнет, и со времен ужасных нулевых не нашлось ничего, что было бы способно отвратить приближающийся коллапс.

Ограниченно разумный вирус, распространяющийся по голосовой почте и маскирующийся под аудитора налоговой службы, вызвал разорение по всей Америке, собрав, по разным оценкам, около восьмидесяти миллиардов долларов (якобы, как конфискации за неуплату), и переведя их на счет в швейцарском банке. Еще один вирус много потрудился, взламывая банковские счета, отправляя десять процентов активов предыдущей жертве и рассылая себя по всем электронным адресам жертвы нынешней, став таким образом первой самораспространяющейся финансовой пирамидой в действии. И что удивительно, никто особенно не жалуется. Пока наводят порядок, банковские IT-отделы объявляют приостановку работы и отказываются обрабатывать любой перевод, который сформулирован иначе, как чернилами на продукте переработки мертвых деревьев.

Информаторы предупреждают о неизбежной корректировке непомерно раздутого рынка репутаций; за предупреждениями следуют эксклюзивы о медиа-гуру, чьи рейтинги взлетели выше всех реалистичных пределов доверия. Последствия для спекулятивного высокодоходного сегмента рынка доверия ожидаются серьезными.

Европейский совет независимых глав государств рассмотрел еще один план построения еврофедерализма, и отложил его на неопределенный срок – по меньшей мере до тех пор, пока экономика не выйдет из текущего кризиса. За последний месяц были воскрешены три вымерших вида; к сожалению, темп вымирания исчезающих видов теперь возрос до одного в сутки. Группа военных активистов, противоборствующих генной модификации продуктов, попала под международное преследование Интерпола после заявления о том, что они встроили ген метаболического производства цианида в в геном семян пищевой кукурузы. Смертельных случаев пока не зафиксировано, однако необходимость проверять утреннюю кашу на цианид способна очень серьезно подорвать доверие потребителя

Чуть ли не единственные, кому хорошо прямо сейчас — это выгруженные омары — наверное, потому, что они даже отдаленно не похожи на людей.

***

Маглев мчится под Ламаншем, а Манфред и Аннетт болтают за обедом на втором этаже вагона-ресторана. Путь Манфреда лежит через Париж, а Аннетт, как оказалось, просто ездит оттуда каждый день на работу. Так что еще с салона Манфред передал Айнеко поручение перегнать его багаж, а потом встретить его на станции St.Pancras, в терминале, похожем на огромную стальную мокрицу. Ускоритель остался в салоне, он – незаправленный опытный образец, и о нем можно не беспокоиться.

Вагон-ресторан обслуживает непальская сеть фаст-фуда. «Знаешь, иногда мне хочется остаться на поезде» - говорит Аннетт, пока ждет своего mismas bhat. «Проехать Париж… Представь. Засыпаешь на кушетке, просыпаешься в Москве, садишься на другой поезд. И через два дня ты во Владивостоке».

«Если тебя пропустят через границу» - бормочет Манфред. Россия — одно из немногих остающихся мест, где все еще могут спросить паспорт. А заодно поинтересоваться, не являешься ли ты анти-антикоммунистом, или даже - не был ли ты им когда-либо. Кровавое прошлое никак не отпустит ее. Перемотай видеоархив назад до самого убийства Столыпина — и всё сначала… К тому же, у нее есть враги: белые русские олигархи, рэкетиры-крышеватели, собирающие дань с бизнеса интеллектуальной собственности. В общем, полный психоз и пережитки эксперимента последней декады с марксизмом-объективизмом. «Ты действительно внештатник ЦРУ?»

Аннетт ухмыляется, ее губы обезоруживающе алеют. «Я присылаю им материалы иногда. Но ничего такого, за что меня могут уволить».

Манфред кивает. «Моя жена имеет доступ к их каналам без фильтров».

«Твоя...» Аннетт запинается. «Это была она, да? Кого я видела у Де Вильдерманна». Она видит, как изменилось выражение его лица. «Ох, бедолага». Она поднимает стакан. «Все идет... Все пошло не так?»

«Когда используешь ЦРУ, чтобы что-то донести до жены, а она отвечает от имени федерального налогового управления, понимаешь, что женитьба не задалась».

«Лет через пять, не больше» - Аннетт морщится, - «ты простишь мне эти слова… Но непохоже, что она тебе подходит». В этом утверждении есть кое-что вопросительное — и снова Манфред отмечает, насколько же хорошо Аннетт умеет насыщать свои слова подтекстом.

«Я вообще не знаю, кто мне подходит» - говорит он неуверенно. И этому есть повод: Манфреда никак не покидает ощущение, что кое-что из причин его с Памелой разлада не является ни его, ни ее заслугой – какое-то деликатное вмешательство, вклинившееся исподтишка и незаметно разделившее их. Иногда он чувствует себя марионеткой. И все это пугает его, поскольку смахивает на ранние признаки шизофрении. Для взлома метакортексов время еще не настало - рановато пока еще, чтобы кто-то стал этим заниматься... Или все-таки нет?

Прямо сейчас внешние ветви его сознания говорят ему, что Аннетт им нравится, особенно — когда она является сама собой, а не винтиком в биопространственной сборке, управляющей Арианспейс. Но та часть его самого, которая все еще является человеческой, не знает даже, насколько можно доверять самому себе. «Я хочу быть самим собой. А кем хочешь быть ты?»

Она пожимает плечами. Официант ставит перед ней тарелку. «Я просто маленькая парижанка, чего уж там! Простушка из сиреневого века Евро-конфедерации, из руин Европейского Союза, который сам себя подверг Деконструкции до основания...»

«Ага, ага». Тарелка появляется и перед Манфредом. «А я — старое доброе дитя микробума с Масспайкской дороги…» - он поддевает слой омлета и рассматривает еду под ним. - «…рожденное в годы заката Американского века». Он тыкает вилкой в один из множества кусочков мяса, в ответ на что тот тут же брызгается соком. Европейские законы защиты конфиденциальной информации весьма суровы в сравнении с американскими, и его электронные агенты могут поведать ему о ней не слишком многое. Но основная информация открыта. Родителей двое, и они все еще вместе. Отец — мелкий политик в городском совете где-то в пригороде Тулузы. Училась в хорошей школе. Моталась год по Конфедерации по государственной обязанности, за государственный счет учась тому, как живут другие - что-то вроде воинской повинности в 20 веке или студенческого года странствий в старину, но обязательное для всех и принятое для укрепления государственности. Никакого блога или личного сайта - во всяком случае, агенты не отыскали. Пришла в Арианспейс сразу после Политехнического, с самого начала встала на менеджерскую колею и уже не сходила с нее. Космодром Куру, Манхэттэн, Париж. «Твоя взяла. Ты ни разу не была замужем».

Она прыскает. «Времени не было! Я же еще молода». Она зачерпывает целую вилку еды, поднимает и добавляет: «Между прочим, государство потребует выплат».

«А...» Манфред задумчиво водит соломкой в стакане. Рождаемость в Европе все падала и падала, и руководство Европейской Конфередации, конечно, беспокоилось. Старый ЕС начал субсидирование младенцев лет десять назад, дав начало новому поколению опеки, но проблема от этого ничуть не уменьшилась. На самом деле все, что у них получилось — так это то, что лучшим женщинам в их плодородный возраст стало решительно не до детей. Скоро, если не подоспеют ни средства, останавливающие старение, ни дешевый искусственный интеллект, придется искать решение на Востоке - импортировать оттуда новое поколение.

«У тебя есть номер в отеле?» - вдруг спрашивает Аннетт.

«В Париже?» - Манфред вздрагивает, как пыльным мешком из-за угла нахлобученный. «Нет, пока что».

«Тогда тебе стоит пойти со мной». Аннетт вопросительно смотрит на него.

«Не уверен, что мне...» Он понимает выражение ее лица. «О чем ты?»

«Ни о чем. Мой знакомый Анри говорит, я слишком легко пускаю к себе кого угодно. Но ты не кто угодно. Мне кажется, ты способен последить за собой. К тому же, сегодня пятница. Пошли со мной, и я отправлю твои пресс-релизы для Компании. Скажи, ты танцуешь? Да тебе совершенно нужны чумовые выходные. Пошли, развеемся!»

***

Аннетт проходится по планам Манфреда на выходные асфальтовым катком соблазнов. Он рассчитывал найти отель, отправить пресс-релиз, и уделить некоторое время изучению путей финансирования РТД, а так же исследованию размерности вариабельности доверия при репутационных сделках, после чего направиться в Рим. Вместо этого Аннетт тащит его к себе домой, в большую квартиру-студию, в глубине парижского Марэ. Она усаживает его за барную стойку, быстренько ликвидирует беспорядок в его багаже, пока он перекусывает, а затем закрывает ему глаза и дает выпить две подозрительные на вкус капсулы. Потом наливает себе и ему по высокому стакану ледяного Аквавита, на вкус в точности похожего на польский ржаной хлеб. Затем, когда они осушают свои стаканы, они буквально срывают одежду друг с друга. Манфред с огромным удивлением замечает собственную эрекцию, крепкую, как стальной лом – после их последней буйной ссоры с Памелой он вроде бы предполагал, что его больше не интересует секс. Однако они оказываются на постели Аннетт, среди разбросанной одежды. Она очень консервативна: она предпочитает наготу, и физическое проникновение, и обыкновенный трах прошлого века изощренным фетишам века нынешнего.

Потом Манфред с еще большим удивлением замечает, что возбуждение никак не спадает полностью. «Капсулы?» - спрашивает он.

Она обнимает его тонким, но мускулистым бедром, протягивает руку и берет его член. Сжимает его. «Да» - признает она, - «Тебе нужна совершенно особая помощь, чтобы развеяться». Сжимает еще. «Кристаллический мет и традиционный ингибитор фосфодиэстеразы[76]?» Он сжимает ее маленькую грудь, чувствуя себя примитивным и грубым. Нагота... Он не помнит - позволяла ли Памела ему когда-нибудь увидеть ее полностью обнаженной? Она считала, что кожа сексуальнее, если она скрыта. Еще одно сжимающее движение руки Аннетт, и он снова напрягается. «Еще!»

Потом Манфред ощущает, как саднит кожа и ноет тело. Она показывает ему, как пользоваться биде. Все сверкает чистотой, а ее прикосновение электризует. Пока она принимает душ, он сидит на крышке туалета и увлеченно вещает о Тьюринговой полноте как атрибуте устава компаний и о клеточных автоматах, о криптографической проблеме взаимно неизвестных сверхдлинных последовательностей и о его работе над решением коммунистической Проблемы Центрального Планирования с помощью сети сцепляемых интерлокингом[77] полностью автономных компаний, о неизбежной коррекции рынка доверия и о зловещем восстании музыкальной записывающей индустрии из мертвых, и конечно, о все еще насущной необходимости разобрать Марс.

Потом она выходит из душа, и он говорит, как он любит ее. Она целует его, снимает с его головы наушники и очки, сделав его действительно обнаженным, садится к нему на колени, и трахает его снова и снова, так, что его мозги окончательно отключаются, она шепчет ему на ухо, как она любит его, и как она хочет быть его менеджером. После чего она ведет его к себе в комнату, говорит ему, что именно она желает, чтобы он надел, одевается сама, дает ему зеркало с дорожкой белого порошка, и Манфред втягивает его. Когда он оказывается достаточно наряжен, они отправляются в поход по клубам с твердым намерением кутить всю ночь — Аннетт в смокинге, а Манфред в белом парике, в красном шелковом платье с открытыми плечами и на высоких каблуках. Где-то перед рассветом, выдохшись, выдохшись и кружась в последнем танго в БДСМ-клубе на улице Святой Анны, и положив голову на плечо Аннетт, он понимает, что да, оказывается, действительно возможно испытывать страсть с кем-то еще, кроме Памелы.

***

Айнеко будит Манфреда, упорно тычась головой в его лоб над левым глазом. Он стонет, пытаясь открыть глаза. В голове гулко стучит, во рту свалка, а кожа склизка от макияжа. Откуда-то доносится громкий стук. Айнеко продолжает настойчиво мяукать. Манфред садится, чувствуя, как шелковое белье натирает ужасно саднящую кожу — похоже, он просто повалился на кровать полностью одетым, да так и заснул. Из спальни доносится храп, во входную дверь кто-то барабанит, и похоже, настойчиво желает попасть внутрь. Черт. Он потирает виски и пытается встать, чуть не растягивается на полу и понимая, что даже не снял эти туфли на смехотворно высоких каблуках. Сколько_я_вчера_выпил? - гадает он. Его очки лежат на барной стойке, он надевает их и моментально оказывается посреди вихря идей, требующих внимания. Манфред поправляет парик, подбирает юбки и, спотыкаясь, идет к двери с нехорошим чувством. Хорошо, что его публично котируемая репутация — параметр совершенно технический.

Он открывает дверь. «Кто там?» - спрашивает он по-английски. В ответ кто-то толкает дверь внутрь так, что Манфред, сбитый с ног, врезается в стену и сползает по ней. Его очки отключаются, а по боковые дисплеи наполняются цветным мельтешением помех.

Внутри оказываются двое, одетые в совершенно одинаковые джинсы и кожаные куртки. На них — перчатки и маски, и один из них сует Манфреду под нос визитку. Очень угрожающую. За ними, в дверном проеме, кружится в воздухе помесь пистолета с квадрокоптером[78] и пристально наблюдает за всем происходящим. «Где он?»

«Кто?» Выдавливает Макс. От ужаса перехватывает дыхание.

«Макс». Второй незваный гость молниеносно шагает в комнату, быстро оглядывается, пригибается и устремляется в ванную. Айнеко, кувыркаясь, падает перед диваном, обмякшая, как тряпка. Гость идет в спальную, и оттуда доносится пронзительный оборвавшийся крик.

«Я не знаю, кто...» - Манфреда перепуган так, что вот-вот задохнется.

Второй, пригибаясь, выходит из спальни, делает жест рукой. Отбой.

«Просим прощения за беспокойство». Жестко говорит человек с визиткой, убирая ее обратно в нагрудный карман. «Если вам доведется увидеть Манфреда Макса, передайте ему, что Американская Ассоциация Охраны Авторских Прав настоятельно рекомендует ему прекратить содействие музыкальным ворам и прочим паразитирующим выродкам, угрожающим Обьективизму. Репутация имеет значения только для тех, кто остается в живых. До свидания».

Двое копирайт-гангстеров исчезают в дверном проеме. Манфред трясет головой, его очки перезагружаются. «Ж-ж-жопа... Анне-е-етт!»

Она появляется в двери спальни, придерживая простыню вокруг талии, сердитая и смущенная. «Аннетт?». Она оглядывается, видит его и начинает нервно смеяться. «Ты в порядке...» Говорит он. «Ты в порядке».

«И ты тоже». Она обнимает его, дрожа. Потом рассматривает его с вытянутых рук. «Ну до чего прелестная картина!»

«Я был им нужен!» говорит он, стуча зубами. «Зачем

Она серьезно смотрит на него. «Тебе нужно в душ. Потом тебе нужен кофе. Мы не дома, так?»

«Ах, да». Он смотрит вниз. Айнеко приходит в себя и садится, с виду – сбитая с толку. «Душ. Потом отправить статьи в ЦРУ».

«Отправить?» На ее лице отражается удивление. «А, я же отправила их тогда ночью. Пока была в душе. Микрофон-то водонепроницаемый!»

***

Пока добирались работники безопасности Арианспейс, Манфред успел снять вечернее платье Аннетт и принять душ. Теперь он сидит в комнате, закутавшись в халат, держа в руках пол-литровую кружку эспрессо, и ругается сквозь зубы.

Пока он танцевал ночь напролет в объятиях Аннетт, рынок глобальной репутации ушел в нелинейность. Люди стали вкладывать свое доверие в Христианскую Коалицию и Альянс Еврокоммунистов - верный признак плохих времен - а репутация торговых отраслей, казавшихся безупречными, отправилась в свободное падение - как будто бы вскрылся большой коррупционный скандал.

Манфред обменивает идеи на кудо[79] благодаря Сообществу Свободного Интеллекта, этому побочному детищу Джорджа Сороса и Ричарда Столлмана. Его репутация основана на пожертвованиях публичному благу, а у этой медали нет обратной стороны. Поэтому он сначала оказывается оскорблен и поражен, когда узнает, что упал на двадцать пунктов за последние два часа, а потом и испуган, завидев, что и всем остальным досталось. Он ожидал падения на десять пунктов, но то был вклад в опционы — цена использования того анонимного смесителя багажа, который направил его старый чемодан в Момбасу, а новый - в офис потерянных вещей в Лутоне. Но это более серьезно. Как будто весь рынок оказался поражен эпидемией какой-нибудь доверической болезни.

Аннетт деловито снует вокруг, показывая расстановку и последовательность событий криминалистам, которых глава отдела прислал в ответ на ее звонок о помощи. Кажется, вторжение не столько встревожило ее, сколько рассердило и потрясло. Сеть алчности, в крепкие тенета которой может попасться любой классический исполнитель быстрорастущей компании, в бездефицитном будущем Манфреда подвергнется искоренению, но пока это неизбежная производственная опасность. Эксперт и экспертесса, пара молоденьких лощеных загорелых ливанцев, тычут желтым жерлом масс-спектрометра туда и сюда, и соглашаются, что да, определенно в воздухе есть что-то, весьма похожее на оружейную смазку. Но, к огромному сожалению, нарушители носили маски, препятствующие отслоению частичек кожи, и они замели следы пылью, которую весьма предусмотрительно собрали пылесосом в городском автобусе, так что идентификация генома абсолютно невозможна. В настоящий момент они соглашаются классифицировать произошедшее как подозрение на попытку покушения по служебным мотивам (источник: неизвестен, степень тяжести: тревожная), и посоветовать понизить порог срабатывания на домашней телеметрии, чтобы запись событий включалась вовремя. И не забывайте носить камеры-сережки; никогда не отключайте их. Наконец, они уходят, Аннетт запирает дверь, прислоняется к ней и ругается целую минуту подряд.

«Это было посланием от агентства охраны авторских прав» - говорит Манфред неровным голосом, когда Аннетт успокаивается. «Ты же знаешь, что несколько лет назад русские гангстеры из Нью-Йорка выкупили записывающие картели? Когда этот правовой базис, который трещал по всем швам, вконец развалился, артисты вышли в он-лайн и актуальными стали технологии предотвращения копирования, Мафия оказалась единственными, кто позарился на старую бизнес-модель. И эти парни придали защите авторских прав совершенно новый смысл. Вот это, например, по их меркам было вежливым предложением «прекратить» и «отказаться». Они заправляют студиями записи и магазинами, и они действительно пытаются перекрыть любые каналы распределения, на которые не способны наложить лапу. Не слишком успешно, конечно - большинство гангстеров живут в прошлом, они более консервативны, чем любой нормальный бизнесмен может себе позволить… Что ты такое пустила по проводу?»

Аннетт закрывает глаза. «Я не могу вспомнить. Нет». Она поднимает руку. «Открытый микрофон. Я передала все про тебя и вырезала, вырезала все упоминания о себе». Она открывает глаза и трясет головой. «Что я такое намутила?»

«И ты тоже не знаешь?»

Он поднимается, она идет к нему и обвивает руками его плечи. «Я хорошо намутила с тобой». мурлыкает она.

«Да ладно...» Манфред отстраняется. Потом он замечает, как это ее расстроило. Между тем, в его очках что-то мерцает, требуя внимания. Он был отключен от сети целых шесть часов, понимает он, и от осознания того, что означает не быть в курсе всего произошедшего за последних двадцать килосекунд, по спине бегут мурашки. «Мне нужно знать больше. Что-то в той рассылке постучало по прутьям не тех клеток. Или кто-то прознал про обмен чемоданов? Я предполагал, что эта рассылка станет знаком быть наготове тем, кто хочет построить работающую систему центрального планирования, а не тем, что хочет меня пристрелить!»

«Ну что ж...» Она отпускает его. «Делай свое дело». И добавляет с холодом в голосе: «Я буду на связи».

Он осознает, что причинил ей боль, но он не видит способов объяснить, что не хотел этого. Во всяком случае - не впутываясь при этом еще больше в личное. Он доедает круассаны и погружается в одно из тех состояний глубокого взаимодействия, каковые неизбежно имеют место в его образе жизни. Пальцы ударяют по невидимым клавиатурам, глазные яблоки вертятся, как сумасшедшие, а очки перекачивают медиа-содержимое невероятной степени погружения прямо внутрь его черепа по быстрейшему из доступных на сей день соединений.

Один из его адресов его электронной почты так завалило сообщениями, что будь они бумажными, стопка достала бы до Луны. Множество компаний с названиями вроде «холдинг.изобилия.корневой.8E.F0» отчаянно пытаются завладеть вниманием своего неуловимого директора.

Каждая из этих компаний (а их число перевалило за шестнадцать тысяч, и паства пополняется каждый день) имеет троих директоров, при этом сама являясь директором трех компаний, и каждая выполняет скрипт, написанный на изобретенном Манфредом функциональном языке. Директора сообщают компании, что надо сделать, и в эти инструкции входит команда передать инструкции дочерним компаниям. В результате они являются колонией клеточных автоматов - как клетки в конвэевской Игре Жизни[80], только гораздо более сложные и могущественные.

Компании Манфреда формируют программируемую сеть. Некоторые из них снабжены капиталом — патентами, которые Манфред после оформления приписал им вместо какого-нибудь из Свободных Сообществ. Другие занимают управляющие роли и, фактически, не торгуют. Все их корпоративные функции, такие, как ведение профилей и голосование за новых директоров, централизованы и осуществляются через его собственную среду управления компаниями, а торговые операции проводятся с помощью одной из популярных сетевых моделей «бизнес-бизнес». Внутренняя деятельность включает в себя более скрытые вычисления, целью которых является балансировка нагрузки и обработка задач распределения ресурсов - то есть, фактически, то же самое, что могла бы делать классическая государственная центральная система планирования. И ничего из этого не объясняет, почему более половины компаний Манфреда подверглись входящим судебным искам всего за последние двадцать два часа.

Иски...случайны. Именно случайность - единственная закономерность, которую Манфред может заметить. Некоторые из них — обвинения в нарушении патентов. Эти Манфред мог бы воспринять всерьез, если бы не тот факт, что треть из их целей — компании, которые за пределами своей внутренней среды не делают в настоящий момент вообще ничего. Некоторые являются обвинениями в управленческих нарушениях, но попытка разобраться обнаруживает целую кучу чепухи. Обвинения в неуставном увольнении, дискриминации по возрасту — и это иски к компаниям, в которых нет работников! Жалобы на торговлю не по правилам. А один иск утверждал, что обвиняемые (в сговоре с премьер-министром Японии, правительством Канады и эмиром Кувейта) используют орбитальные лазеры, управляющие сознанием, чтобы заставить собачку истца непрерывно тявкать днём и ночью.

Манфред вздыхает и наскоро подсчитывает. При нынешнем темпе иски атакуют его сеть корпораций со скоростью один раз в шестнадцать секунд — и это в сравнении с полным их отсутствием за предыдущие шесть месяцев. Еще через день настанет насыщение - его возможности отбиваться будут задействованы по максиму. А если так будет продолжаться еще с неделю, их станет достаточно, чтобы не хватило всех судов Соединенных Штатов. Кто-то нашел способы обращаться с исками так же, как он сам обращается с компаниями, и избрал в качестве цели его самого.

Сказать, что Манфреду это не кажется забавным – значит ничего не сказать. Если бы не влияние эмоционального состояния Аннетт, и раздражение из-за вторжения, он был бы чертовски зол, однако он еще в достаточной мере человек, чтобы реагировать прежде всего на человеческие стимулы. Поэтому он решает сделать что-нибудь с этим немного погодя - пока в его памяти все еще свежи летающий пистолет и переодевание.

Секс, трансгрессия[81] и сети – вот что сейчас занимает сознание Манфреда, и тут Глашвитц звонит опять.

«Алло?» - рассеянно говорит Манфред. Мысли об электронном боте-генераторе исков, атакующем его системы, здорово его увлекли.

«Макс! Неуловимый мистер Макс!» - Глашвитц, определенно, весьма доволен тем, что выследил свою цель.

Манфред морщится. «Кто вы?» - спрашивает он.

«Я звонил вам вчера» - говорит адвокат. «Вам бы следовало меня послушать». Он премерзко хихикает. «Теперь я достал вас!»

Манфред держит трубку подальше от лица, как будто она радиоактивна. «Я записываю разговор» - предупреждает он. «Кто вы, черт вас побери, такой, и чего вам нужно?»

«Ваша жена решила продолжить пользоваться моими услугами, чтобы добиться удовлетворения своих интересов в разводе. То, что вчера я позвонил вам, было знаком, что ваши средства защиты иссякают. Сейчас у меня на руках ордер о замораживании всех ваших активов, подписанный в суде три дня назад. Эти смехотворные компании вам не помогли, и теперь она взыщет с вас именно то, что вы ей задолжали. После, собственно, налогов. На этом пункте она особенно настаивала».

Манфред оглядывается, ставит телефон на удержание вызова на минутку. «Где мой чемодан?» спрашивает он Айнеко. Кошка крадется прочь, не обращая на него никакого внимания. «Вот дерьмо...» Чемодана нигде не видно. Может, сейчас он на пути в Марокко, вместе со своим бесценным грузом высокоплотного шума? Манфред снова уделяет внимание телефону. Глашвитц нудит что-то про справедливое урегулирование, про накопившиеся налоговые счета - по всей видимости, материализовавшиеся прямиком из фантазий Памелы (с пометкой «одобрено цензурой»), и про необходимость сделать чистосердечное признание в суде и исповедаться в своих грехах. «Где гребаный чемодан??» Он снимает вызов с удержания. «Да провалитесь вы, заткнитесь, пожалуйста. Я пытаюсь думать».

«Я не собираюсь затыкаться! Вы уже на судебном слушании, Макс. Вы не можете избегать ответственности вечно. У вас есть жена и беспомощная дочь, о которых надо заботиться...»

«Дочь?» Это сметает мысли Манфреда о чемодане.

«Вы не знали?» В голосе Глашвитца звучит приятное удивление. «Она была декантирована в прошлый четверг. Совершенно здорова, как мне сообщили. У вас есть наблюдательский доступ к сетевой камере клиники – я-то думал, вы знали. Впрочем, я оставляю вас. Хорошенько обдумайте все это. Чем быстрее вы придете к соглашению, тем быстрее я разморожу ваши активы! До свидания!»

Из-за платяного шкафа Аннетт доносится жеманное бип-бип, и чемодан въезжает в поле зрения. Манфред облегченно вздыхает и подзывает его. Отлично. Нечего париться - и о ночных налетах объективистских гангстеров, и о дующейся Аннетт, и о непрерывном судебном спаме от его жены, и даже о новости, что он стал отцом против собственной воли. Самое время уделить внимание плану Б. «Ну, иди ко мне сюда, гулящий чемодан. Посмотрим-ка, что у нас тут. Время поработать над репутацией...»

***

Раcслабление.

Стоит взглянуть на отправленный Аннетт материал, и тяжелые мысли как рукой снимает. Это пересыпанное смешками признание на камеру (на фоне струй воды и занавесок душевой), что знаменитый Манфред Макс прибыл на неделю в Париж, чтобы кутить, ширяться и вообще отрываться на всю катушку. О, и он обещал изобретать по три новых смены парадигмы каждый день перед завтраком! Начиная со способа создать и даже претворить в реальность Действительно Работающий Коммунизм, построив аппарат центрального планирования с безупречным интерфейсом взаимодействия со внешними рыночными системами. Это круче, чем «свободу-всем!» в рыночной экономике, это уж куда круче метода Монте-Карло![82] - это первое решение проблемы всех необходимых расчетов. Манфред делает так просто потому, что он может, потому, что взламывать экономику — это весело, и потому что он желает услышать вопли ужаса, доносящиеся из Чикагской школы.

Даже всмотревшись как следует, Манфред не может усмотреть в этом пресс-релизе хоть что-нибудь достаточно необычное. Ну правда же, он занимается именно всем этим, и вообще хотел встретиться с внештатником ЦРУ как раз для то, чтобы все это оказалось в сети.

Он пытается объяснить все это ей, пока намыливает ей спину в ванной. «Я не понимаю, к чему они прицепились» - жалуется он. «Нечему было спускать их с цепи — кроме факта, что я оказался в Париже, а ты отправила новости. Ты ничего не сделала неправильно».

«Mais oui[83]». Она поворачивается, скользкая как угорь, откидывается назад, погружаясь в воду. «Я и пыталась объяснить тебе это, а ты не слушаешь».

«Теперь я слушаю». Капельки воды покрывают его очки, и вид через них как будто усеян пятнышками лазерного света. «Аннетт, прости, что принес с собой всю эту кашу. Я могу сделать так, чтобы это тебя не касалось».

«Нет!» Она поднимается перед ним, наклоняется вперед, и лицо ее - серьезно. «Я сказала тебе вчера, что хочу быть твоим менеджером. Возьми меня!»

«Не нужен мне менеджер! Вся моя суть в том, чтобы быть скорым и не даваться под контроль!»

«Ты сам думаешь, тебе не нужен менеджер, но твои компании так не думают». - замечает она. «У тебя есть иски — сколько? Нет времени за ними приглядывать. В Союзе упразднили капиталистов, но даже там нужны менеджеры... Пожалуйста, позволь мне быть управляющим для тебя!»

Эта идея так захватывает Аннетт, что она заметно возбуждается. Он наклоняется к ней, накрывает ладонью набухший сосок. «Матрица компаний еще не продана» - отмечает он.

«Нет?» - это приводит ее в восторг. «Восхитительно! Кому ее можно продать, Москве? Госсовету Восстановления Закона и Порядка? …?»

«Я подумывал об Итальянской Коммунистической Партии» - говорит он. «Это пилотный проект, и я собираюсь его продать - мне нужны деньги для развода, и для того, чтобы закрыть сделку с багажом - но все не так просто. Нужен кто-то, кто установит и запустит эту чертову штуку — кто-то хорошо понимающий, как устроить сопряжение центральной системы планирования с капиталистической экономикой. Системный администратор с опытом работы для транснациональной корпорации был бы лучшим выбором, в идеале — чтобы его интересовал поиск новых путей и средства сопряжения предприятия центрального планирования с окружающим миром». Он смотрит на нее с внезапно вспыхнувшей догадкой. «Эм-м… Ты заинтересована?»

***

Римская жара сильнее, чем в Колумбии, что в Южной Каролине, бывает в городском центре на день Благодарения. В воздухе стоит запах “Шкод”, жгущих метан, приправленный низким субтоном печеного солнцем собачьего дерьма. Машины — ярко раскрашенные суперкомпактные ракеты - носятся по аллеям, исчезают в их глубинах и снова появляются оттуда, как рассерженные осы. Похоже, что разгон их электронных систем управления считают здесь национальным спортом – при том, что ПО из отдела встроенных систем Фиата во все времена работало исключительно на честном слове.

Манфред появляется из Терминала Стационе, моргая, как сова, от пыли и пышущего солнца. Его очки монотонно нудят что-то про людей, живших здесь во времена старой Республики. Тут слишком много истории - они зависли на туристическом канале, и просто так уже не уймутся, а у Манфреда нет сил в них копаться. Он чувствует себя выжатым за эти выходные, как лимон. Только высушенная кожура и осталась, дунет ветер посильнее – и унесет. За весь день он не придумал ни единой идеи, которую было бы можно запатентовать. Для утра понедельника, в который предстоит встретиться с бывшим министром экономики и вручить ему подарок, который способен устроить министру повышение, а Манфреду — избавление от адвоката Памелы – не лучшее самочувствие. Но Манфреда не тревожат расслабление и усталость. Как хорошо, что Аннетт теперь с ним...

Не сказать, что Манфред надеется сразу же встретить бывшего министра самолично. Все, с чем ему доводилось встречаться — это холеный публичный аватар из киберпространства Кабинета Обсуждений, в строгом классическом костюме. И потому, подходя к двери с косяком, выбеленным известкой, и дергая дверной колокольчик Джанни, он никак не ожидает встретить мускулистого красавчика прямиком с картинок Том-Оф-Финланда[84], в одних только обтягивающих кожаных бриджах, непристойно выступающих спереди для завершения образа.

«Добрый день, я пришел на встречу с министром» - осторожно говорит Манфред. Айнеко, усевшаяся на его плече, пытается перевести - она издает торопливую и переливчатую череду трелей. На итальянском все, что угодно, звучит до жути торопливо.

«Ничего, я из Айовы» - говорит парень в двери. Он поддевает кожаную подтяжку большим пальцем и ухмыляется сквозь усы: «А по какому поводу?» Бросает через плечо: «Джанни! Посетители!»

«По поводу экономики» - осторожно говорит Манфред. «Я пришел сделать так, чтобы она вышла из употребления».

Красавчик, насторожившись, пятится от двери, и из-за его спины появляется министр. «А-а-а, синьор Макс! Все в порядке, Джонни, я ожидал его». Джанни, этакий гиперактивный гном, укутанный в белый пушистый банный халат, стремительно производит ритуал приглашения. «Пожалуйста, проходи, мой друг! Я уверен, после своего путешествия ты устал. Дай джентльмену освежиться, Джонни. Ты предпочитаешь кофе или что покрепче?»

Пятью минутами спустя Манфред по уши утопает в мягком кресле, покрытом бычьей шкурой цвета топленого масла, кружка чудовищно крепкого эспрессо дымится, шатко пристроившись на его колене, а Джанни Витториа собственной персоной ораторствует о проблемах построения постиндустриальной экосистемы поверх бюрократического аппарата, корни которого уходят в эру упертого модернизма 1920-х. Джанни — визионер от “левых”, воплощение странного аттрактора[85] в хаотическом фазовом пространстве итальянской политики. Он - бывший профессор в области марксистской экономики, его идеи преисполнены убийственно честного гуманизма, и все, включая его врагов, утверждают, что он — один из лучших теоретиков со времен распада Евросоюза. Однако его интеллектуальная чистота не позволяет ему подняться на самый верх, а его соратники выражаются о нем куда менее сдержанно, чем политические враги - они обвиняют его в наиболее тяжком из всех политических преступлений, в том, что он ценит истину превыше власти.

Пару лет назад Манфред уже встречал Джанни - в чат-руме[86] на их политическом сервере. В начале прошлой недели Манфред выслал ему документ с детализацией встраиваемой плановой экономики, и предложением с ее помощью как следует поддать жару бесконечным попыткам Италии реконструировать свои правительственные системы. Если Манфред прав и все сработает, она станет острием прогресса, и отсюда начнется совершенно новая волна экспансии коммунизма, имеющая в качестве движущих сил гуманистические идеалы и настоящее превосходство в производительности, а не идеологию и выдачу желаемого за действительное.

«Боюсь, это невозможно. Мой друг, это же Италия. Каждый должен высказать свое веское слово, а иначе как же? Не все даже понимают, о чем мы говорим, но это ничуть не мешает им судачить. Обязательный консенсус ввели после 1945, чтобы не допускать того, что имело место прежде, однако ты представляешь, что у нас есть пять различных способов выпуска новых законов, из них два утверждены как средства экстренного выхода из тупика, и никакой из них не подействует, пока ты не привел хотя бы к какому-то соглашению всех? Твой план — смелый и радикальный, но вопрос его работы упирается в другой, гораздо более глубокий вопрос – почему работаем мы? И это своими корнями уходит к самому вопросу о том, что это такое — быть человеком. Не ожидай быстрого согласия».

Тут Манфред понимает, что потерял нить. «Я не понимаю» - говорит он, в самом деле удивленный. «Как человеческая сущность связана с экономикой?»

Министр резко вздыхает. «Ты весьма необычен. Ты не зарабатываешь денег, не так ли? Но при этом ты богат, ведь благодарные люди, которым помогла твоя деятельность, снабжают тебя всем, что тебе нужно. Ты похож на средневекового трубадура, добившегося милости у аристократии. Твой труд не отчуждается — он предоставляется по собственной воле, и средства производства всегда с тобой, они - в твоей голове». Манфред моргает: жаргон - явно технический, но какой-то причудливый, не имеющий аналогов в его опыте. Тревожный звонок из мира острого футурошока[87]… Манфред с удивлением обнаруживает, что непонимание зудит.

Джанни стучит по лысеющему виску костяшками пальцев, сморщенными, как орехи. «Большинство людей проводят опущенный им краткий срок здесь, в своих головах. Они не понимают, как ты живешь. Они похожи на средневековых крестьян, которые смотрят на трубадура и дивятся. Эта система управления плановой экономикой, которую ты изобрел, она восхитительна и элегантна. Наследники Ленина трепетали бы в благоговении. Но ее нельзя назвать экономикой нового века. Она - не человеческая».

Манфред чешет в затылке. «По мне, так в экономике дефицита нет ничего человеческого» - говорит он. «Но дело в том, что через пару десятилетий человек как таковой в любом случае устареет как экономическая единица. Все, что я хочу — это сделать так, чтобы каждый перед тем, как это случится, стал богаче своих самых смелых фантазий». Пауза, чтобы отпить кофе и подумать. И, раз уж время для честных признаний: «Ну, и отплатить по требованиям развода».

«Та-а-ак? Ну, мой друг, пойдем, я покажу тебе свою библиотеку» - говорит Джанни. «Нам сюда».

Джанни шагает прочь из светлицы с ее хищными кожаными диванами к винтовой лестнице из литого чугуна, которая пригвождает к крыше что-то вроде верхнего этажа, и идет вверх. «Человеческие существа не рациональны» - говорит он через плечо. «Вот в чем была главная ошибка экономистов Чикагской Школы, ошибка неолибералов перед всеми людьми, и ошибка моих предшественников тоже. Если бы поведение людей подчинялось логике, не было бы азартных игр, верно? В конечном счете в выигрыше всегда остается дом». Лестница вонзается в еще одну выбеленную, полную воздуха комнату с деревянным верстаком у одной из стен. На нем – трехмерный принтер в окружении кучи серверов, спутавшихся друг с другом кабелями. Сервера древние, как грех, принтер – только что из отдела разработки, новенький и дорогущий до жути. А стена напротив верстака от пола до потолка занята книжными полками, и Манфред присвистывает при виде этого изобилия древних средств хранения низкой вместительности. Много килограммов в одном гигабайте, а не наоборот.

«Что он делает?» - cпрашивает Манфред, показывая на принтер. Тот что-то гудит себе под нос и медленно спекает из порошка нечто, похожее на жесткий диск на пружинном заводе, приснившийся викторианскому часовщику в лихорадочном сне.

«А, это одна из игрушек Джонни — микромеханический[88] цифровой фонограф-проигрыватель» - снисходительно говорит Джанни. «Он раньше разрабатывал процессоры Беббиджа для стелс-компьютеров в Пентагоне (ты знаешь, никакого перехвата ван Эйка...) Смотри». Он осторожно вытягивает из устаревшего хранилища данных документ в тканевой обложке, и показывает корешок Манфреду. «Теория игр, Джон фон Нейманн. Подписано автором, первое издание».

Айнеко подает голос и запускает Манфреду прямо в левый глаз кучу смущающе-розовых конечных автоматов. Твердая обложка под пальцами ощущается пыльной и сухой, и Манфред вспоминает, что переворачивать страницы надо осторожно. «Эта копия — из личной библиотеки Олега Кордиовского. Счастливчик этот Олег. Он купил ее в 1952-м во время поездки в Нью-Йорк, и МВД позволило ему ее оставить».

«Он, должно быть...» - Манфред запинается. Еще чуть-чуть справочной информации, еще немного строк истории. «Ого, по Госплану?»

«Верно». Джанни тонко улыбается. «Еще за два года до того, как центральный комитет объявил компьютеры извращением, буржуазной псевдонаукой, цель которой - обесчеловечить пролетариат - даже тогда они уже осознавали силу роботов. Позор им, что не предвосхитили компилятор или Сеть».

«Я не понимаю, почему это так важно. Никто же тогда не мог предугадать, что главное препятствие в устранении рыночного капитализма будет преодолено через полвека, разве нет?»

«Конечно же, нет. Но с 1980-х действительно стало – в принципе - возможно решить проблему распределения ресурсов алгоритмически, с помощью компьютера, не нуждаясь при этом в рынке. Так вот, рынок — это растрата. Он потворствует конкуренции, а при ней большая часть продукции отправляется на свалку. Почему он еще существует?»

Манфред пожимает плечами. «Вот ты и скажи. Консерватизм?»

Джанни закрывает книгу и ставит обратно на полку. «Мой друг, рынок предоставляет своим участникам иллюзию свободной воли. Ты не замечал, насколько человеческие существа не любят, когда их принуждают что-либо делать, даже если это — в их лучших интересах? А командная экономика, конечно, должна быть силовой — она, в конце концов, командует».

«Но моя система — нет! Она рассчитывает, куда идет снабжение, а не командует, кому что производить, и сколько!»

Джанни качает головой. «Обратный вывод, или прямой вывод – неважно, все равно это — экспертная система. В твоих компаниях нет людей, и это хорошо, но тогда они и не должны управлять деятельностью человеческих существ. Если они это делают, ты просто порабощаешь людей абстрактной машиной, как диктаторы и делали во все времена».

Глаза Манфреда сканируют книжную полку. «Но рынок сам по себе — это абстрактная машина! И паршивая, надо заметить. Я от нее почти освободился, да, но как долго еще она будет угнетать людей?»

«Возможно, меньше, чем ты боишься». Джанни садится рядом с принтером, который принялся выдавливать из себя что-то, похожее на мельницу логического процессора аналитической части. «Предельная стоимость денег понемногу сокращается, ведь чем больше ты имеешь, тем менее это все ценно для тебя. Мы на пороге продолжительного экономического подъема, со среднегодовым приростом более двадцати процентов, если предсказательные метрики Совета Европы еще хоть на что-то годны. Последние обессилевшие остатки индустриальной экономики окончательно увяли, а двигатель экономического роста той эпохи, высокотехнологический сектор, сейчас — повсюду. Мы можем позволить себе немного утиля, мой друг, если надо заплатить эту цену за то, чтобы люди оставались счастливыми вплоть до тех самых пор, когда предельная стоимость самих денег исчахнет до конца».

Осознание разгорается. «Ты хочешь устранить дефицитность, не просто деньги!»

«Именно». Джанни ухмыляется. «Это много большее, чем просто рост экономической производительности. Представь изобилие как экономический фактор. Не нужно никаких планов для экономики — просто бери из нее все, что тебе понадобится. Должен ли ты платить за воздух, которым дышишь? А должны ли выгруженные сознания — которые так или иначе будут составлять костяк нашей экономики - платить за процессорные циклы? Нет и еще раз нет. Так вот, хочешь ли ты теперь узнать, каким образом ты сможешь расплатиться в урегулировании развода? И могу ли я заинтересовать тебя, и твоего очаровательного нового менеджера, в одном моем маленьком проекте?»

***

Ставни раскрыты настежь, занавески оттянуты в стороны, и окна огромной комнаты Аннетт распахнуты, открывая дорогу утреннему бризу.

Манфред сидит на кожаном стуле для игры на фортепиано, и чемодан раскрыт у его ног. Манфред налаживает канал связи к стерео-колонкам Аннетт, старинной обособленной системе с модулем доступа к спутниковому интернету. Кто-то взломал ее, грубо устранив алгоритм защиты авторских прав – на задней панели виднеются шрамы от паяльника. Аннетт свернулась на диване, укутавшись в халат и надев высокоскоростные очки, и вместе с коллегами из Ирана и Гвианы штурмует какую-то нестыковку внутреннего расписания Арианспейс.

Чемодан полон шума, но из стерео звучит регтайм. Вычти энтропию из потока данных, что одновременно станет его распаковкой — и останется информация. Емкость голографической памяти чемодана составляет триллион терабайт[89], чего с большим запасом хватает для хранения всей музыки, фильмов и видео всего двадцатого века. И все, что там находится, не подпадает под контроль авторского права – оно классифицируется как сдельный труд для обанкротившихся компаний, произведенный до того, как ААОАП взялись за медиа. Пропуская музыку через стереосистему Аннетт, Манфред оставляет шум, с которым она свернута. Высококачественная энтропия — тоже ценная вещь...

И вот Манфред вздыхает и сдвигает очки на лоб, выключая все дисплеи. Он разобрался во всей расстановке, и он просчитал порождаемые взаимосвязи. Да, Джанни был прав - нельзя ничего начинать до того, как объявятся все игроки.

В какой-то момент мелькает чувство, будто он стар и медлителен — как обыкновенное человеческое сознание безо всяких дополнений. Поручения и действия толклись в его голове весь прошедший день, и с самого момента возвращения из Рима решительно не было времени передохнуть. У Манфреда развился синдром сокращения объема внимания - потоки информации воевали друг с другом за контроль над корой его мозга, непрестанно споря о том, как же разрулить всю эту кашу, и фокус внимания порхал, как бабочка. Никак не сосредоточиться, и все вокруг раздражает. Однако Аннетт справляется со скачками его настроения с удивительным спокойствием. Он глядит на нее и, сам не зная, почему, чувствует гордость. Определенно, она увлеклась довольно-таки всерьез, и определенно, она использует его в каких-то собственных целях. Но почему тогда ему настолько комфортней с ней, чем с Пэм?

Она потягивается и поднимает очки. «Правда?»

«Я просто думал!» - улыбается он . «Но прошло уже целых три дня, а ты еще ни разу не говорила, что мне следует поделать с самим собой».

Она строит мину. «Зачем мне это?»

«О, действительно... Я просто еще не...» Он пожимает плечами. Чувство, что в его жизни чего-то не хватает, еще не прошло, однако он уже не ощущает, что нехватку срочно требуется восполнить. Так вот, значит, какое оно, равенство во взаимоотношениях?.. И действительно ли это оно? И в детстве, чрезмерно огороженном стараниями родителей от опасностей и вообще от внешнего мира, и во взрослой жизни, он всегда был так или иначе - и часто добровольно - подчинен всем, с кем имел дело. Возможно, кондиционирование от склонности к подчинению наконец заработало. Но если так, откуда же творческий кризис? Почему уже неделю подряд к нему никак не приходят оригинальные идеи? Может ли так быть, что его особенный вид творческой деятельности — это отдушина, и высокое давление любовного порабощения необходимо, чтобы распускаться алмазными брызгами воображения? Или ему все-таки действительно не хватает самой Пэм?

Аннетт поднимается и медленно идет к нему. Он глядит на нее, он ощущает влюбленность и страсть, но он не уверен - считается ли это любовью? «Когда они появятся?» спрашивает она, прижимаясь к нему.

«А кто их знает...»

Дверной звонок звонит.

«О. Пойду-ка, встречу». Она шествует к двери и открывает ее.

«Ты!»

Голова Манфреда поворачивается рывком, как будто он на поводке. Ее поводке, хоть он и не ожидал, что она явится лично.

«Ага, я» - просто говорит Аннетт. «Проходи. Добро пожаловать».

Памела в сопровождении своего ручного адвоката входит в комнату, сверкая глазами. «Посмотрите-ка, что сюда притащила робокошка» - цедит она, пригвождая Манфреда взглядом, в котором гнева гораздо больше, чем юмора. Эта открытая враждебность на нее не похожа, и Манфред удивляется, откуда она взялась.

Манфред встает. До чего же странно видеть жену-повелительницу и любовницу (возлюбленную? соучастницу в заговоре?) бок о бок. Контраст разителен: в глазах Аннетт – ирония и ожидание развлечения, Памела – воплощенный гнев и искренность. Где-то за их спинами занял позицию лысеющий человек среднего возраста в костюме и с чемоданом документов - именно так мог бы выглядеть усердный слуга, в которого Манфреду, по видимости, суждено было превратиться рядом с Памелой. Манфред выдавливает улыбку. «Могу я предложить вам кофе?» - спрашивает он. «Представители третьей стороны, кажется, опаздывают».

«Кофе был бы замечательным, мне покрепче и без сахара» - чирикает адвокат. Он кладет папку на столик, возится с чем-то, скрывающимся в одежде, и в его очках появляется мерцание. «Включаю запись, я уверен, что вы все понимаете».

Аннетт фыркает и идет на кухню — там надо готовить вручную, что не очень эффективно, зато добавляет уюта. Пэм пытается вести себя так, как будто Аннетт не существует. «Так, так, так...» - она качает головой. «Я ожидала лучшего от будуара твоей французской девки, Мэнни. И, пока чернила на разводных документах выцветать не начали, ты не подумал, что промедление тоже стоит денег?»

«Удивительно, что ты не в больнице» - говорит он, разворачивая плоскость разговора. «Неужели в наши дни задачу послеродового восстановления можно отдавать на внешний подряд?»

«Работодатели!» Она выскальзывает из своего пальто и вешает его за широкой дубовой дверью. «Когда достигаешь моего уровня, они субсидируют все, что угодно». На Памеле очень короткое и очень дорогое платье – оружие такого класса не следовало бы выпускать на войну полов без обязательного лицензирования. Но, к удивлению Манфреда, оно не возымело над ним никакого эффекта. Он понимает, что совершенно не способен воспринимать ее пол — будто она принадлежит другому биологическому виду. «Будь ты повнимательнее, ты бы понял».

«Я всегда внимателен, Пэм. Внимание - единственный вид валюты, который я ношу с собой».

«Очень смешно. Ха-ха-ха» - вмешивается Глашвитц. «Вы понимаете, что пока что вы платите мне только за то, что я стою тут и наблюдаю это замечательное представление?»

Манфред разглядывает его. «Вы прекрасно знаете, что у меня нет никаких денег».

«Ах» - Глашвитц улыбается. «Но Вы неправы. Разумеется, судья согласится со мной, что Вы неправы. Отсутствие бумажной документации означает просто, что Вы замели свои следы. И все-таки есть эти нескольких тысяч корпораций, которыми Вы неявно владеете. Вряд ли все это просто так, согласитесь. Там на дне что-то припрятано, верно?»

Из кухни доносится могучий звук, шипящий и булькающий, как сотня ящериц на сковородке. Он возвещает о том, что перколятор[90] Аннетт почти готов. Левая рука Манфреда шевелится, извлекая невидимые аккорды на воздушной клавиатуре. Избегая любой возможности быть замеченным в этом, Манфред выпускает сводку своей текущей активности, и та вступает в игру на рынке репутаций. Памела исчезает на кухне; Манфред усаживается на диван. «Ваша атака была весьма элегантной» - комментирует он.

Глашвитц кивает. «Это было идеей одной из моих практикантов» - говорит он. «Я не понимаю все эти штучки с DDoS[91], но Лиза выросла на них. Не совсем наши методы, но ведь работает!»

«Эх». Мнение Манфреда об адвокате понижается на пару пунктов. Тут Памела возвращается с кухни с ледяным выражением на лице. Через некоторое время оттуда появляется и Аннетт, сияющая и невинная, с туркой и кружками. Интересно, что же там происходит, думает Манфред, но тут один из электронных агентов быстро шепчет ему что-то на ухо, чемодан испускает заунывный крик и пересылает ему чувство совершенного отчаяния, а дверной звонок звонит снова.

«Так в чем мошенничество?» - продолжает Глашвитц, пододвигаясь неудобно близко к Манфреду и шепча уголком рта. «Где деньги?»

Манфред раздраженно смотрит на него. «Но там нет денег» - говорит он. «Замысел в том, чтобы сделать деньги устаревшими. Разве она не объясняла все это?» Его глаза разглядывают адвоката, его дорогущие наручные часы Patek Philippe и перстень с печаткой и поддержкой Java[92].

«Да ну! Вот не надо пытаться кормить меня такими словами. Смотрите, все, что потребуется, это пара миллионов, и тогда Вы сможете выкупить свою свободу, а мне станет все равно. Я здесь исключительно затем, чтобы ваша жена и дети не голодали и не пошли по миру. Мы же оба прекрасно знаем, что у вас где-то спрятан золотой погреб. Просто взгляните на свою репутацию! Вряд ли вы заработали ее, стоя на обочине с шапкой, верно?»

Манфред фыркает. «Вы говорите об элитном аудиторе налоговой службы. Она не пойдет по миру, она получает комиссию за любого бедолагу, которого утащила в застенки, и она родилась с траст-фондом[93]. Что до меня...» Стереосистема издает сигнал. Манфред снова надевает очки. Шепчущие призраки мертвых артистов неумолчным гулом наполняют его слуховой отдел, требуя отпустить их на свободу. Кто-то снова стучит в дверь, он оглядывается и видит, как Аннетт идет открывать.

«Вы ставите себя в затруднительное положение» - предупреждает Глашвитц.

«Ожидаешь компанию?» - спрашивает Пэм, взгянув на Манфреда и приподняв бровь.

«Не совсем...»

Аннетт открывает дверь, и пара охранников в полной экипировке спецназа шагают внутрь. В руках они сжимают гаджеты, смахивающие на помесь цифровой швейной машинки с гранатометом, а их шлемы утыканы таким количеством датчиков, что напоминают космические зонды 1950-х. «Вот они!» - ясно говорит Аннетт.

«Mais Oui». Дверь сама собой закрывается, и охранники становятся по бокам. Аннетт шествует к Пэм.

«Вы надеялись заявиться сюда, в мое летнее жилище, чтобы здесь обобрать Манфреда?» - говорит она, и фыркает.

«Вы делаете серьезную ошибку, леди» - говорит Памела настолько ровным и холодным голосом, что им можно сконденсировать гелий.

Статический треск от динамика рации одного из солдат. «Нет» - говорит Аннетт, как будто откуда-то издалека - «…никакой ошибки».

Она указывает на Глашвитца. «Вас уведомили о передаче?»

«Передаче?» Адвокат выглядит озадаченным, но кажется, присутствие охранников его не волнует.

«По состоянию на три часа назад» - тихо говорит Манфред, «контрольный пакет компании “холдинг.изобилия.корневой.1.1.1” был продан З.А.О. Афины-акселерант, подразделению венчурного капитала из Маастрихта. Один-точка-один-точка-один — это корневой узел центрального дерева планирования. Афины — не простое ЗАО, они акселеранты - они берут взрывные бизнес-планы и детонируют их». Глашвитц бледнеет — сложно сказать, от гнева ли, или от страха потерять комиссию. «Но на самом деле, Афинами-акселерант владеет компания-оболочка в собственности у итальянской коммунистической партии. А важно на данный момент то, что здесь присутствует исполнительный директор 1.1.1.»

Памелу это, конечно, раздражает. «Детские попытки избежать ответственности?»

Аннетт прокашливается. «Как по-вашему, кого именно вы теперь пытаетесь засудить?» - сладко спрашивает она Глашвитца. «Можно взглянуть на наши законы о нечестном ограничении торговли, если пожелаете. А так же о внешнем политическом вмешательстве, особенно по части финансовых отношений с итальянским правительством».

«Вы не станете...»

«Я — стану». Манфред потирает руками колени и встает. «Уже готово?» - спрашивает он чемодан.

Приглушенные попискивания, и скрипучий синтетический голос произносит: «Выгрузка завершена».

«Ага, хорошо». Он ухмыляется Аннетт. «Время впускать следующих гостей?»

Условный знак, и дверной звонок снова звонит. Охранники скользят в стороны, Аннетт щелкает пальцами, и дверь открывается, впуская пару безупречно одетых гангстеров. В комнате становится тесно.

«Который из вас Макс?» - бросает старший из бандитов, безо всякой очевидной причины вперившись взглядом в Глашвитца и покачивая увесистым алюминиевым чемоданом в руке. «У нас поручение».

«Вы ААОАП, по всей видимости?» - спрашивает Манфред.

«Угадали. Если вы Макс — у меня приказ о задержании...»

Манфред поднимает руку. «Не я вам нужен вовсе…» - говорит он - «…А эта леди». Он показывает на Пэм, застывшую с раскрытым ртом и безмолвно протестующую. «Видите ли, но интеллектуальная собственность, которую вы преследуете, желает быть свободной. И теперь она свободна настолько, насколько возможно – она управляется и защищается сложной системой корпоративных инструментов, размещенной в Нидерландах, а главный акционер, по состоянию на четыре минуты назад — это моя жена Памела, которая присутствует здесь, и скоро станет бывшей». Он подмигивает Глашвитцу. «Правда, она ничего не контролирует».

«Ты хотя бы понимаешь, с кем ты вступил в игру, Манфред?» огрызается Памела, потеряв самоконтроль. Охранники движутся, как будто переглядываясь. Один из головорезов ААОАП, тот, что помоложе и поздоровее, нервно дергает своего босса за куртку.

«Ну...» Манфред берет чашку кофе и делает глоток. Он корчит гримасу: «Пэм добивалась урегулирования развода, не так ли? Наиболее ценные активы из тех, которыми я владел — это права на некий рекатегоризированный продукт сдельного труда, проскользнувший сквозь пальцы ААОАП несколько лет назад. Часть культурного наследия двадцатого века, взятая под замок еще раньше – музыкальной индустрией прошлого десятилетия. Janis Joplin, The Doors, и другие - артисты, которых уже не было с нами, чтобы защитить свои права. Когда музыкальные картели грохнулись, права отправились на прогулку. Я тогда взял их, имея своим замыслом именно отпустить музыку на свободу. Вернуть ее в публичный домен, если уж на то пошло».

Аннетт кивает охранникам. Один из них кивает в ответ и начинает бормотать и гудеть что-то в микрофон на шее. Манфред продолжает. «Я работаю над решением парадокса центрального планирования – задачей выстраивания взаимодействия анклава с центральным планированием и внешней рыночной экономики. Мой добрый друг Джанни Витториа предположил, что у нашего способа решения этой задачи могут быть и другие применения. Формально, я не освободил музыку — я отдал права различным процессам и агентам в сети холдинга изобилия, который в настоящий момент насчитывает один миллион, сорок восемь тысяч пятьсот семьдесят шесть компаний. Они быстро обмениваются друг с другом — любая компания владеет правами на каждую конкретную песню в среднем около, э-э-э, пятидесяти миллисекунд. Теперь поймите, я не владею этими компаниями. Я даже не имею в них никакой доли - я передал Памеле, которая сейчас перед вами, все, что с этого имел. Я выхожу из этого дела, Джанни предложил мне кое-что намного более интересное и вызывающее».

Он потягивает кофе из чашки. Музыкальный мафиози-мордоворот буравит его взглядом. Пэм буравит его взглядом. Аннетт стоит, прислонившись к стене, и похоже, все происходящее ее весьма развлекает. «Может, вы предпочтете уладить дела между собой?» спрашивает Манфред. В сторону, Глашвитцу: «Я не сомневаюсь, что вы оставите свою распределенную атаку перегрузки запросами до того, как я спущу на вас итальянское правительство. Кроме того, вы можете подсчитать, что стоимость активов интеллектуальной собственности, переданных Памеле — стоимость, которую эти джентльмены им приписывают — находится где-то в диапазоне значений, превышающем один миллиард долларов. Но поскольку это больше, чем девяносто девять и девять десятых процента стоимости всех моих активов, вам придется поискать гонорар где-то еще».

Глашвитц осторожно встает. Главарь переводит взгляд на Памелу. «Это действительно так?» - вопрошает он. «Этот чмырь передал вам активы интеллектуальной собственности Сони-Вертельсманн-Майкрософт-Мьюзик? У нас есть претензии на собственность! И вы придете к нам для распространения, а иначе у вас будут большие проблемы».

Второй головорез бурчит в доказательство: «Запомни, эти эм-пэ-три, они вредят здоровью!»

Аннетт хлопает в ладоши. «Не могли бы вы покинуть мои апартаменты, пожалуйста?» Дверь, чуткая, как всегда, открывается нараспашку. «Вы более не являетесь желанными гостями здесь».

«Это означает, что и ты тоже» - добродушно объясняет Манфред Пэм.

«Ты, ублюдок» - плюет она в его сторону.

Манфред натягивает улыбку, пораженный своей неспособностью ответить ей так, как она желает. Что-то изменилось, как будто исчезло между ними. «Я полагал, ты желала получить мои активы. Похоже, связанные с ними обязательства – это чересчур много для тебя?»

«Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду. Ты, и двоя двух…двухбитная еврошлюха! Я распну тебя за пренебрежение родительскими обязанностями!»

Его улыбка застывает. «Попробуй, и я засужу тебя за нарушение прав на патенты. Геном-то как раз принадлежит мне».

Пэм это застает врасплох. «Ты запатентовал собственный геном? Что случилось с дивным новым коммунистом, свободно делящимся информацией?»

Манфред перестает улыбаться. «Случился развод. И Итальянская Коммунистическая Партия».

Она поворачивается на каблуках и гордой походкой, со своим ручным адвокатом в кильватере, покидает апартаменты, бормоча что-то про коллективные иски и про нарушения акта о защите авторских прав Диджитал Миллениум. Ручная горилла представителя ААОАП хватает Глашвитца за плечо, а охранники выходят из тени, подталкивая весь этот цирк через дверь на лестницу. Дверь быстро захлопывается за ними, отсекая зарождающийся хаос неминуемых рекурсивных исков, а Манфред издает колоссальный вздох облегчения.

Аннетт подходит к нему и опирается подбородком на его макушку. «Как думаешь, подействует?» - спрашивает она.

«Ну, ААОАП еще долго будут остервенело пытаться засудить сеть компаний за распространение музыки по каналам, не контролируемым мафией. Пэм получила права на всю музыку, это погашение ее претензий при разводе, но она не сможет их продать, не пробравшись через всю заваруху. И я оставил на заметку этой акуле закона — если он хочет взять меня, ему следует быть политически пуленепробиваемым. Хм-м-м. Возможно, придется записать в планы не возвращаться в США по эту сторону сингулярности».

«Профит». Аннетт вздыхает. «Не так просто понять твои пути. Как и эту апокалиптическую одержимость сингулярностью».

«Помнишь старую пословицу? Если любишь что-то, отпусти. Я отпустил музыку».

«Но ты же не сделал этого! Ты отдал права...»

«Но перед этим – как раз в последние несколько часов - я выгрузил всю нычку на несколько анонимизированных криптографически защищенных публичных файлообменных систем — так что жди буйного пиратства. А робо-компании настроены мной так, что автоматически будут давать разрешение на любой входящий копирайт-запрос, безо всяких взносов, и будут так делать, покуда бандюки не сумеют их взломать. Но я о другом. Я говорю об изобилии. Мафия никак, в конечном счете, не сможет остановить распространение. Пэм может воспользоваться своим куском пирога, если поймет, как — но она не поймет. Она ведь верит в классическую экономику, в распределение ресурсов при условии их дефицита. Но у информации совсем другие свойства. Чего такого в том, что люди смогут слушать музыку? И потому моя сеть работает не как центральная командная система советского образца, а как файерволл[94], предназначенный для защиты свободной интеллектуальной собственности».

«О, Манфред, ты безнадежный идеалист». Она поглаживает его плечи. «Что бы ни…»

«Дело не только в музыке. Когда мы разработаем работающий артилект[95], или когда мы поймем, как выгружать сознания, нам потребуются способы защиты их от юридических угроз. Джанни дал мне это понять».

Он все еще объясняет ей, как он заложил фундамент для трансчеловеческого взрыва в начале следующего десятилетия, когда она подхватывает его обеими руками, несет в постель, и совершает с ним неистовые действия нежнейшей близости. Ну и ладно - в это десятилетие он все еще человек.

И это уйдет в прошлое, думает большая часть его метакортекса. И уходит глубже в сеть, забирая с собой раздумья, чтобы его биологическое тело могло испытать древние удовольствия плоти, отпущенной на свободу.

Глава 3: Турист.

Джек Гремучие Пятки несется напропалую, гремя синими выхлопами из-под ног. Его правая рука вытянута, чтобы не потерять равновесие, и сжимает украденную память простака. Жертва так и осталась сидеть позади на жесткой брусчатке. Может, он удивлен и не понимает, что случилось, а может, просто уставился вслед убегающему юнцу. Но Джек уже скрывается за толпой туристов, и шансов поймать вора у жертвы – никаких. Амнезия внезапной атаки, вот как это зовут в полиции, но Джеку Гремучие Пятки нет до этого дела. Главное - это добыча, за которую можно купить еще топлива для его списанных русских армейских сапог-скороходов…

***

Жертва сидит на камнях мостовой, сжимая ноющие виски. Что_случилось? - удивляется он. Мир вокруг – мешанина ярко раскрашенных пятен и быстро меняющихся форм, приправленная оглушительным шумом. Камеры на его ушах перезагружаются снова и снова каждые восемьсот миллисекунд. Они осознают, что остались одни в его персональной сети, и впадают в панику - успокаивающей поддержки центрального узла больше нет, и никто не скажет им, куда направить входящий сенсорный поток. Двое его мобильных телефонов бессмысленно переругиваются о том, кому из них принадлежит сетевая полоса, а его память... исчезла.

Над ним с интересом склоняется высокая блондинка с электрической цепной пилой в розовой пузырчатой упаковке. «С вами все в порядке?» спрашивает она.

«Я...» Он трясет головой, и по ней разливается боль. «Кто я?..» Персональный медицинский монитор регистрирует падение кровяного давления и запускает тревогу. Его сердце колотится, концентрация кортизола в крови взлетает, и судя по всем остальным биологическим показателям, он входит в состояние шока.

«Полагаю, вам необходима скорая помощь» - объявляет женщина. Она бормочет в лацкан: «телефон, вызови скорую». Делает пальцем какое-то движение – наверное, устанавливает навигационную метку. Потом отходит, держа свою электропилу под мышкой. Типичное поведение для южных мигрантов в Северных Афинах[96] – слишком много смущения, чтобы испытать участие. Мимо пролетает стайка девушек на мотоконьках, начинает кружится перед его глазами в сложных петлях. Человек снова трясет головой и закрывает глаза. Где-то за мостом на севере раздается сирена скорой помощи.

Кто_я?... – «Я Манфред!» - говорит он в потрясенном изумлении. Он смотрит вверх, на бронзовую статую мужчины на коне, нависшую над толпой, суетящейся на этой стороне улицы. Кто-то налепил голограмму Хеллоу Ктулху[97] на табличку с именем наездника, и теперь с нее в кавайном приветствии тянутся к нему пушистые розовые тентакли. «Я Манфред? Манфред. Моя память… Что с ней случилось?» Пожилые туристы из Малайзии показывают на него с верхней палубы проезжающего автобуса. Его изводит чувство чего-то ужасающе срочного и необходимого. Я_куда-то_шел - вспоминает он. Чем я был занят? Это что-то потрясающе важное, думает он - но не может вспомнить, что же именно. Он собирался кого-то встретить... Ну!_Почти_вспомнил_же...

***

Добро пожаловать в канун третьей декады, в период хаоса, отличительная черта которого - всеобщий упадок в космической индустрии.

Большая часть мыслящей мощности планеты теперь производится, а не рождается - на каждого человека приходится по десять мощных микропроцессоров, и их число удваивается каждые четырнадцать месяцев. В развивающихся странах рождаемость упала ниже уровня восстановления, и рост населения в них прекратился. В продвинутых государствах наиболее прогрессивные политики ищут пути предоставления гражданских прав и свобод зарождающимся сообществам артилектов.

Исследования космоса, вставшие из-за второй рецессии с начала века, по-прежнему никак не могут сойти с мертвой точки. Правительство Малайзии объявило, что собирается доставить имама на Марс в течение десяти лет, но всем остальным сейчас не до этого.

Сообщество Космических Поселенцев все еще пытается добиться интереса корпорации Диснея, предлагая им медиа-права на свой проект колонии в точке Лагранжа L5[98]. Они даже не подозревают, что там уже есть колония, и она населена не людьми. Калифорнийские омары, выгрузки первого поколения, обитают там в шатком симбиозе со старыми экспертными системами, и на борту предприятия по добыче полезных ископаемых, основанного Сообществом Франклина, кипит бурная жизнь. Вместе с тем, дальнейшее существование лунной базы Мао оказалось под вопросом из-за продолжающихся сокращений бюджета в китайском космическом агентстве. Похоже, никто из людей не способен придумать, как выйти на самоокупаемость за пределами геостационарной орбиты.

Два года назад Лаборатория Реактивного Движения, Европейское Космическое Агентство и колония омаров на комете Хруничев-7 приняли сигнал явно искусственного происхождения, поступивший извне Солнечной системы. Новости остались без внимания. Если человечество не осилило добраться даже до Марса — какая разница, что происходит где-то еще в сотне триллионов километров отсюда?

***

Портрет загубленной молодости.

Джеку семнадцать лет и одиннадцать месяцев. Он стал незапланированным ребенком и никогда не знал отца. Обществу опеки было даже не на кого наложить алименты, поскольку папа умудрился убить себя в происшествии на стройке еще до того, как там узнали о ребенке. Мать растила его в одиночку в строительном бараке в Хэвике, в комнате с двумя койками. Когда Джек был маленьким, мать работала оператором в центрах приема звонков, но теперь необходимость в людях на другом конце провода отпала, и ниша пересохла начисто. Она устроилась на выкладку товаров в магазинчик при бизнес-хостеле, куда пролетные бизнесмены, несущиеся мимо как туристы в сезон Фестиваля[99], заскакивают на виртуальные конференции, но и на эту работу людей больше не зовут.

Мать устроила Джека в местную религиозную школу, откуда его регулярно отчисляли, и к двенадцати годам он окончательно отбился от рук. В тринадцать он уже носил «браслет» - попался на воровстве из магазинов и был освобожден условно-досрочно. В четырнадцать разбился, катаясь на машине, и сломал ключицу. Хмурый шериф-пресвитерианец отправил его тогда к Маленьким Свободным[100], и надежды на то, что Джек все-таки получит образование, были окончательно разбиты незаконными наказаниями плетью и похоронены под стенами несгибаемых догм.

Теперь Джек — выпускник суровой школы избегания камер видеонаблюдения, с отличием за достижения в применении стеганографии при сочинении алиби. Как он это делает? Высокоплотная среда здесь в помощь: если хочешь кого-нибудь обчистить, сделай это незаметно и в толпе. Если кандидатов слишком много, невозможно будет заключить, что виновен именно ты. Во всяком случае, сперва. Теперь, конечно, полицейские экспертные системы уже у него на хвосте, и если он будет продолжать теми же темпами, через четыре месяца статистическая корреляция перешагнет порог безусловной статистической значимости, и тогда даже слепой увидит, что у Джека рыльце в пуху. И он отправится в соутонскую тюрьму на четыре года.

Но Джек не знает ни в чем суть гауссовой кривой, ни в чем — доказательная сила критерия согласия Пирсона[101], и когда он надевает здоровенные очки, сорванные с туриста-ротозея, который пялился на статую на Северном мосту, будущее все еще улыбается ему. А когда они показывают ему, что видел тот турист, и когда объемный шепот наполняет его уши, его улыбка делается еще шире.

«Заскочить на стрелку, да устроить сделку» - шепчут очки. «Встретит борг[102], сыграй аккорд». В периферическом зрении множатся странные графики в кричащих цветах – ни дать, ни взять, бот-маркетолог накачался кибер-дурью.

«Что за хрень?» - спрашивает Джек, заинтересованный яркими картинками и значками.

«Я твой декартов театр, а ты — мой дирижер» - бормочут очки. «Доу Джонс на пятнадцать пунктов вниз, Индекс Федерализованного Доверия вверх на три. Входящая рассылка: Опровержение причинно-следственной связи между ослаблением общественного контроля за длиной юбок и формой стрижки бороды, и появлением множественной устойчивости к антибиотикам среди грам-отрицательных бактерий. Принимать?»

«А, ничё, справлюсь» - бормочет Джек, и тайфун образов обрушивается на его глаза и таранит барабанные перепонки, необъятный, как суперэго развоплощенного гиганта. Чем, собственно, добыча и является! Очки и поясной мешочек, сорванные с туриста, нашпигованы таким количеством электроники, что на них одних смог бы работать весь интернет эпохи начала тысячелетия. У них чертова прорва пропускной способности, и они полны распределенных процессорных ядер. Они способны одновременно обслужить стопятьсот мудреных поисковых запросов, и в них обитает легион электронных агентов высшего уровня – это солидная часть сообщества мысли их владельца, да и самой его личности. Их владелец — послечеловеческий дух-покровитель сети, некогда бывший предпринимателем бездефицитности, а теперь упрямо отстаивающий собственные принципы, суть которых - в эмансипации искусственного интеллекта. Когда он был в бизнесе, всему, к чему бы он ни прикасался, он служил катализатором, и денежные цветы вырастали там, где ступали его ноги. Теперь он в политике – он стал организатором закулисных переговоров, тем, кто знает, как устраивать коалиции там, где больше никто не может. И Джек украл его память.

В оправе очков есть встроенные микрокамеры, а в их дужках — микрофоны, и все, что очки видят и слышат, отправляется сначала в голографическое хранилище на поясной сумке, а потом в сеть, на распределенные узлы. Одного терабита[103] хватает на четыре месяца - хранение информации обходится очень дешево... Однако дело тут не в хранении, а кое в чем гораздо более необычном. Манфред направил входящий сенсорный поток напрямую сообществу агентов, и он устроил систему перекрестной адресации между внутренней и внешней памятью. Во всем мире выгрузке человеческого сознания еще только предстоит стать практикой, но Манфред уже осуществил ее обходным маневром.

В самом глубоком смысле этих слов, очки - это и есть Манфред, кто бы не был владельцем глазных яблок за их линзами. И это весьма удивленный Манфред! Но он берет ноги в руки и, несмотря на странную пустоту в голове (там болтается запрос о запчастях для русских армейских скороходов, но это может подождать), отряхивается от пыли и направляется на встречу в другой конец города.

***

Тем временем на другой встрече отсутствие Манфреда уже было замечено. «Что-то не так. Определенно, что-то не так» - говорит Аннетт. Она поднимает зеркально поблескивающие очки и протирает глаза. Видно, что она обеспокоена. «Почему он не отвечает в чате? Он знает, что у нас запланировано это совещание. Разве это не странно?»

Джанни кивает, поднимает на нее взгляд, и откидывается на спинку кресла. Он тычет рукой в отполированную до блеска столешницу из розового дерева, отчего текстура дерева плывет, и в его рисунке появляется что-то необычное. Это - точечные стереограммы, при взгляде через очки расшифровывающиеся в конфиденциальную информацию. «Он ехал в Шотландию по моему поручению» - говорит Джанни спустя мгновение. «Деталей не вижу — они под защитой личной информации. Но если ты туда съездишь, то, как ближайший родственник, сможешь раскопать больше. Он собирался поговорить с Сообществом Франклина, лицом к лицу, один со всеми...»

Офисный переводчик хорош, но на коррекцию формы губ при переводе с итальянского на французский его не хватает. Аннетт напрягается: ей приходится воспринимать слова только на слух, ведь его губы говорят совсем не то, что он сам - как в фильме с плохим дубляжем. Даже дорогие и современные импланты, как у нее, еще не способны напрямую обращаться к зоне Брока[104], и Аннетт не может просто подключить пакет детализированной грамматики итальянского. Да, их виртуальная реальность скрупулезно детализирована, а их средства коммуникации — лучшее, что можно купить за деньги, но сровнять языковой барьер с землей они пока не способны. К тому же, есть отвлекающие факторы, например - неестественная граница раздела между розовым деревом и черным камнем прямо посередине стола, или странные воздушные потоки, которые совсем не соответствуют комнате такого размера. «Что пошло не так? Его голосовая почта что-то загоняет, но убедительно врать она не умеет».

Джанни тоже начинает волноваться. «Манфреду свойственно делать что-то у себя на уме и никого не предупреждать. Но это чересчур. Он бы должен был сначала сообщить кому-нибудь из нас» Манфред с самого начала, с той давней встречи в Риме, когда Джанни предложил ему работу, был ключевой фигурой его команды, мастером и посредником, отправлявшимся к людям и решавшим их проблемы. Потеря его на этом этапе расстроила бы все планы, и к тому же, он - друг.

«Мне это тоже не нравится». Аннетт встает. «Если он сейчас не перезвонит...»

«То ты отправишься и его отыщешь».

«Oui[105]». Улыбка мелькает на ее лице, и тут же сменяется хмурым беспокойством. «Что с ним могло случиться?»

«Что угодно. Или ничего» Джанни пожимает плечами. «Но продолжать без него мы не можем». Он бросает предупреждающий взгляд. «И без тебя - тоже. Не попадайтесь в руки борга, оба».

«Не переживайте. Я сейчас поеду и приведу его обратно, что бы ни случилось». Она встает, спугнув крадущийся под ее столом пылесос. «Оривуар!»

«Чао».

Она уходит из своего офиса, и Джанни с мерцанием исчезает за ее спиной, оставив только монотонно-серую стену за погасшим проектором. Джанни сейчас в Риме, она - в Париже, Маркус — в Дюссельдорфе, а Ева — во Вроцлаве. Их цифровые каморки разбросаны по всей Европе, но пока они не пытаются пожать друг другу руки, можно болтать друг с другом как угодно. Несколько уровней анонимизации на линиях сообщения — не помеха ни доверию, ни грязным шуткам.

Джанни пытается выбраться за пределы региональной политики и выйти на арену национальных интересов Европы. Работа его избирательной группы — их задача - состоит в том, чтобы помочь ему занять кресло представителя по делам искусственного интеллекта в Комиссии Конфедерации — а оттуда уже можно заняться раздвиганием границ послечеловеческого мира в дальний космос и далекое будущее. И это делает потерю ключевой фигуры их команды, штатного футуролога и посредника, чертовски выгодной кое-кому. У стен есть уши, и не все мозги, к которым они подключены, являются человечьими.

Аннетт взволнована гораздо больше, чем она позволила себе выказать перед Джанни. Для Манфреда достаточно необычным было бы любое выпадение со связи - тем более с ней. Его агент-секретарь отгородился от нее глухой стеной, и это не лезет ни в какие ворота. Вот уже два года, как ее апартаменты стали для него... если не домом, то лучшим кандидатом на эту роль. Что-то тут нечисто. Вечером Манфред выскользнул наружу, сказал, что отлучится на всю ночь — и теперь он не отвечает. Джанни намекал что-то об особом поручении, но она тревожится все больше. Может_это_его_бывшая_жена? Вряд ли, от Памелы никогда не приходило ничего особенного, разве что саркастические открытки, присылаемые ею на дни рождения дочери Манфреда, которую тот ни разу и не встречал. Музыкальная_мафия? Письмо-бомба_от_Американской_Ассоциации_Охраны_Авторского_Права? Но его медицинский монитор вопил бы во всю глотку, случись что-то подобное.

Аннетт устроила все так, что ему стало нечего бояться крышевателей интеллектуальной собственности. Она дала ему поддержку, в которой он нуждался, а он помог ей найти ее собственный путь. Вспоминая, как многого они добились вместе, она неизменно чувствует счастье и тепло. И именно поэтому сейчас она так встревожена. Сирена не прозвучала!

Аннетт вызывает такси до Шарль де Голля. К моменту прибытия в аэропорт она уже успевает задействовать свою парламентскую карту и забронировать сиденье в административном классе на ближайший A320 в Тёрнхаус, аэропорт Эдинбурга, и заказать гостиницу, а так же транспорт от аэропорта. Самолет набирает высоту над Ла-Маншем, и тут до нее доходит значение последнего сказанного Джанни на встрече. Не имел ли он в виду, что Сообщество Франклина может представлять опасность?

***

Приемный зал в отделении скорой помощи обставлен глубокими зелеными креслами и украшен детскими рисунками - инвертированными визуализациями объемов, которые лепятся к стенам и смахивают на сюрреалистичные скульптуры из конструктора Лего. Вокруг ватная тишина - вся доступная пропускная способность сети передана медицинским мониторам. Плачут дети, воют сирены подъезжающих экипажей скорой, разговаривают друг с другом люди — но для Манфреда здесь тихо, как на дне глубокого пруда. Как будто он затянулся чем-то крепким — только без чувства эйфории или ощущения, что все стало хорошо. По углам коридоров торговые автоматы готовы накормить всякого, кто готов поверить, что шашлык – из голубятины, рядом выстроились изголодавшиеся ржавые терминалы приема пожертвований. Дальше расположились хронические пациенты, и видеокамеры неусыпно следят за рядом синих спальных мешков у станции присмотра. Манфред, запертый в собственной голове, испуган и растерян.

«Я не могу принять Вас, пока Вы не подпишете соглашение о конфиденциальности» - говорит медбрат-распределитель, суя Манфреду под нос старинную табличку. Обслуживание в общественном здравоохранении еще бесплатно, но для уменьшения количества скандалов пришлось принимать меры. «Подпишите статью о неразглашении здесь и здесь, или принимающий врач не сможет вас обследовать».

Манфред сонно разглядывает краснеющий нос медбрата - видимо, слегка воспаленный от нозокомиальной инфекции. Его телефоны снова принялись за перебранку, и он пытается вспомнить, почему. Обычно они не ведут себя так. Чего-то не хватает, но как же трудно понять, чего именно... «Почему я здесь?» Спрашивает он в третий раз.

«Подпишите!»

Ему в руку суют ручку. Он фокусирует взгляд на странице. И срабатывают глубинные рефлексы: Манфред резко выпрямляется.

«Это нарушение прав человека! Здесь сказано, что вторая сторона обязуется не разглашать любую информацию о распределении пациентов, а так же о процедурах и процессах, применяющихся в институте здравоохранения, - то есть у вас - любой третьей стороне — то есть средствам массовой информации — под страхом конфискации оказанных услуг, согласно разделу №2 акта о реформировании услуг здравоохранения. Я не могу подписать это! Вы можете конфисковать мою левую почку, если я напишу в Сети о том, сколько я пробыл в больнице!»

«Ну что ж, не подписывайте». Хиджра-брат пожимает плечами, запахивается в свое сари и уходит. «Приятного ожидания!»

Манфред достает один из своих запасных телефонов и уставляется в дисплей. «Что-то тут не так»… Клавиатура попискивает - его пальцы неуверенно набирают коды операций. Он оказывается в X.25 PAD[106], древнем и загадочном пакетном ассемблере-дизассемблере[107], и в голове его появляется разве только смутное и тревожное воспоминание, что отсюда можно попасть куда-то еще. Куда, в давно уже устаревшие недра внутренней сети системы здравоохранения? Мозг выдает «ошибку загрузки» - воспоминания угасают где-то на кончиках пальцев, перед самым моментом вспышки понимания. Как будто он пытается запустить двигатель с залитыми свечами зажигания, и тот прокручивается снова и снова, но не заводится. Можно кусать локти.

Торговый автомат-шашлычник рядом со скамейкой Манфреда выплевывает на гриль кубик, и над ним начинает виться дымок - ароматный, синеватый, пахнущий пряными травами и чем-то еще (каннабиноиды добавлены для успокоения и подъема аппетита). Манфред принюхивается, шатаясь, поднимается на ноги, и отправляется искать туалет. Его голова отчаянно кружится. Он что-то бормочет наручным часам. «Алло,Гватемала!Сообщите_дозировку_пожалуйста._Поглядите_в_дереве_мемов.Ничего_не_понимаю.О_черт._Кем_я_был?_Что_случилось?_Почему_все_расплывается?Не_могу_найти_очки...»

Из лепрозория выходит шумная компания — видимо, амбулаторные пациенты. Они одеты по-старинному - мужчины в черных костюмах, женщины в длинных платьях. На всех — одноразовые резиновые перчатки цвета электрической синевы, и у всех маски на лицах. От них доносится гул и потрескиванье зашифрованного потока обмена данными, и Манфред инстинктивно сворачивает за ними. Они все выходят из отделения интенсивной терапии – процессия из двух леди и трех джентльменов в эскорте, за которыми плетется помешанный и смятенный беженец из двадцать первого века – и спускаются по рампе для инвалидных колясок. Как_они_все_молоды, смутно проносится в мозгу Манфреда. Где_моя_кошка? Да, Айнеко бы разобралась, будь Айнеко это интересно...

«Полагаю, нам стоит вернуться в отель и развеяться» - говорит юный красавец. «О, разумеется, да!» переливчато отвечает маленькая блондинка, хлопая в ладоши. Она осторожно, как будто под ними скрывается что-то очень чувствительное, стягивает старомодные пластиковые перчатки. Из-под них показывается вязь проводов — позиционные сенсоры? «Наше путешествие, определенно, прошло впустую. Если наш знакомый здесь, я не представляю, как нам найти его и не нарушить медицинскую конфиденциальность — во всяком случае, не прибегая к солидным чаевым».

«Бедные малые» - в пол-голоса говорит другая женщина, оборачиваясь назад к лепрозорию. «Какой недостойный способ умереть».

«Они сами во всем виноваты» - прочищает горло еще один. Ему на вид двадцать с небольшим, у него курчавые бакенбарды, а манеры такие, как будто ему довелось стать главой семьи куда раньше подходящего возраста. Он постукивает своей палкой по брусчатке в такт своим словам, чтобы придать им значительности. Они идут по дороге к Лугам[108], и останавливаются перед пешеходным переходом, чтобы пропустить стаю велосипедистов и рикшу. «Негодное соблюдение процедур, негодные иммунные системы».

Манфред, увлекшись мыслями о фрактальном виде листьев, останавливается и обследует траву. Затем спохватывается, выныривает из водоворота мыслей и, пошатнувшись, устремляется за ними, едва не попав под туристический автобус с двигателем на маховиках. Бум! Его ноги вступают на брусчатку, пересекают ее и снова топчут продукт трех миллиардов лет эволюции растительного мира. Что_то_было_связано_с_этими_людьми... Он ощущает странную и неопределенную жажду, тропизм[109] к информации. Вот и все, что осталось от него – неутолимая, глубоко инстинктивная жажда знать… Высокая темноволосая женщина подбирает юбки, чтобы не запачкать их в дорожной грязи. Манфред глядит в лужу, где отражается скрывающееся под ними. Там армейские сапоги, а выше - нечто, радужно переливающееся, как бензиновая пленка на воде. Значит, не викторианцы[110] — кто-то еще. Я_пришел_сюда_встретиться_с... Имя уже готово сорваться с кончика языка. Почти. Он чувствует, что у него есть к этим людям какое-то дело.

Отряд пересекает Луга по аллее, усаженной деревьями, и оказывается перед парадным входом, выполненным в стиле девятнадцатого века, с широким крыльцом и бронзовым дверным молотком. Они идут внутрь. Мужчина с курчавыми бакенбардами останавливается на пороге, оборачивается и встречает взглядом Манфреда. «Вы следовали за нами всю дорогу. Не желаете ли войти? Возможно, вы найдете здесь то, что искали».

Манфред входит с трясущимися коленками, отчаянно страшась чего-то забытого, чем бы оно ни оказалось.

***

Тем временем Аннетт терпеливо допрашивает кошку Манфреда.

«Когда ты последний раз видела своего отца?»

Айнеко отворачивается и сосредоточенно вылизывает внутреннюю сторону левой лапы. Ее мех очень похож на настоящий, за исключением росписи на левом боку - сетевого адреса производителя, - он густой, красивый и шелковистый. Но ее рот не производит слюны, а глотка не ведет в желудок или легкие. «Уходи» - говорит она. «Я занята».

«Когда ты последний раз видела Манфреда?» - настойчиво повторяет Аннетт. «У меня нет времени на это. Полиция ничего не знает. Медслужбы не знают. Он не доступен в сети и не отвечает по телефону. А ты, в таком случае, что про это знаешь?»

Аннетт знает предпочтения Манфреда, и у нее уходит ровно восемнадцать минут на то, чтобы оказаться в отеле - найти нужное название в списках терминала бронирования в зале прибытия было нетрудно. Убедить консьержа пустить ее в его номер тоже не составило труда. Но Айнеко оказалась упрямее, чем полагала Аннетт.

«Артилект-неко модели два-альфа нуждается в регулярных перерывах на техническое обслуживание» - важно произносит Айнеко. «Ты не могла об этом не знать, когда покупала мне это тело. На что ты надеялась — на пять девяток[111] доступного времени от куска мяса? Уходи. Я думаю». Язычок скребет по коже, затем останавливается, чтобы микрозонды на его нижней стороне могли заменить выпавшие волоски.

Аннетт вздыхает. Манфред годами совершенствовал свою робокошку, и его бывшая женушка Памела тоже приложила к этому руку – она немало лазала по настройкам ее нейросети. Это ее третье тело, и с каждой заменой ее кошачья несговорчивость становится все реалистичнее. Скоро она потребует лоток и начнет гадить в тапки. «Команда перехвата управления» - говорит Аннетт. «Сбрось в мой декартов театр весь журнал событий за последние восемь часов».

Кошка вздрагивает и оборачивается к ней. «Человечья сука!» - шипит она. Потом замирает на месте, и сквозь воздух проносится тихое и сияющее цунами данных. И Аннетт, и Айнеко экипированы сверхширокополосными оптическими[112] ретрансляторами распределенного спектра - сторонний наблюдатель увидел бы, как глаза Айнеко и кольцо Аннетт разгорелись ярким бело-голубым сиянием, обмениваясь данными. Проходит несколько секунд, Аннетт кивает и начинает водить в воздухе пальцами, обследуя координату времени в видимой только ей последовательности событий. Айнеко возмущенно шипит на нее, потом поднимается и гордо шествует прочь, задрав хвост трубой.

«Чудесатее и чудесатее» - гудит Аннетт себе под нос. Ее пальцы переплетаются, нажимая тайные контактные точки на костяшках и запястье. Она вздыхает и трет глаза. «Он сам ушел отсюда. И все было в порядке» - говорит она кошке. «К кому он пошел, он не сказал?» Кошка, демонстративно повернувшись задом, сидит в луче солнечного света, падающего через высокое окно. «Черт. Если ты не собираешься помогать ему...»

«Поищи на Рынке Трав» - дуется кошка. «Он что-то там говорил про встречу с Сообществом Франклина. Очень они ему нужны...»

***

По мокрым каменным ступеням крыльца здания, табличка у двери которого гласит, что это хостел Армии Спасения, взлетает человек в дешевом китайском военном камуфляже из сэконд-хенда и в дорогущих очках. Он барабанит в дверь, и его голос почти тонет в реве двух МиГов Общества Реконструкции Холодной Войны, несущихся над стоящим по соседству замком. «Откройте, сучки! Вам предстоит сделка!»

Крышка смотровой щели, врезанная в дверь на уровне глаз, отъезжает в сторону, и оттуда на него выглядывает пара черноглазых бусин-видеокамер. «Кто ты такой, и чего тебе нужно?» - скрипит громкоговоритель. В штатной экипировке Армии Спасения такие не предусмотрены, но христианство не жаловали в Шотландии уже несколько десятилетий, и чтобы не стать реликтом, занимающая здание церковь, очевидно, пытается следовать веяниям времени.

«Я Макс!» - говорит он. «Мои системы сказали тебе, кто я! Я здесь, чтобы сделать предложение, от которого сложно отказаться». Во всяком случае - так ему подсказывают очки. То, что говорит он сам, звучит скорее как «ЯМакс! Ну, типа-ты-слышал-по-сетке!-Я-зесь-шоб-зделать-прлжение-от-к'торова-сложн-отк’затьс». У очков не было достаточно времени, чтобы поработать логопедом. К тому же он так надулся от собственной важности, что все время прищелкивает пальцами и подпрыгивает на пороге.

«А, что же, подождите минуточку». У человека, находящегося по ту сторону динамика, чудовищно скрежещущий голос и такой акцент Земель Зари, что даже с очевидно сквозящими в голосе простецки-шотландскими нотками он кажется в большей степени англичанином, чем сам король. «Кто вы такой, вы сказали?»

«Я Макс! Манфред Макс! Я вам такое принес! Вы не поверите! У меня есть ответ на финансовые вопросы вашей церкви! Я собираюсь сделать вас богатыми…» Очки подсказывают, и Макс, куда уж деваться, говорит.

Человек в дверном проеме слегка наклоняет голову и осматривает его с головы до ног. И-под пяток Макса, который продолжает подпрыгивать от нетерпения, вырываются синие всполохи выхлопных газов. «Вы уверены, что вам дали верный адрес?» - озабоченно спрашивает человек.

«Дык, ну да!»

«Ну что ж, тогда проходите, присаживайтесь и поведайте мне об этом». - обитатель скрывается в глубине хостела.

Макс подскакивает и устремляется внутрь, и в его сознание, открытое нараспашку, врывается лавина круговых диаграмм и графиков роста, исчадий причудливого фазового пространства, порожденного его программами корпоративного администрирования. «У меня предложение, в которое трудно поверить» - читает он, проносясь мимо досок объявлений, на которых, как умирающие бабочки, приколоты церковные циркуляры. Он перепрыгивает через свернутые ковры и стопку ноутбуков, появившихся здесь после распродажи электролома, и проносится рядом с тарелкой радиотелескопа, служащего одновременно антенной для ежедневных передач-посвящений и птичьим бассейном внутреннего сада миссис Мёрхаус. «Вы были здесь пять лет… И судя по вашим публичным счетам… Не так-то много у вас денег, а? Вы еле тянете аренду. Но у вас доля в Шотландском Энергоатоме, верно?... Большинство средств церкви — это фонды, пожертвованные одной из ваших прихожанок перед тем, как она отошла к точке Омега[113]».

«Хм-м». Священник бросает на него строгий взгляд. «Я не могу разглашать информацию об эсхатологических инвестициях церкви. Что навело вас на такие мысли? »

Каким-то образом, входя в кабинет священника, они поравнялись друг с другом. Там, над истертым креслом, висит рама с гигантским полотном: коллапсирующий космос эпохи Конца Времен, галактические кластеры, пораженные Эсхатоном[114] и усеянные волдырями сфер Дайсона, несутся навстречу друг другу и Большому Коллапсу[115], а сверху над всем этим - лик святого Типлера-астрофизика[116] в нимбе квазаров, сияющий и добродушный, и взирающий на конец света с дядюшкиным одобрением. Надписи провозглашают новое Откровение: “КОСМОЛОГИЯ ЛУЧШЕ ГАДАНИЯ”, и “ВЕЧНОЙ ЖИЗНИ В МОЕМ СВЕТОВОМ КОНУСЕ”. «Могу я предложить вам что-нибудь? Чашечку чая? Заправку топливных элементов?» - спрашивает священник?

«Кристаллический мет?» - с надеждой спрашивает Макс, и опускает взгляд, когда священник с сожалением качает головой. «А, не парься, я п'шутил». Потом наклоняется вперед и произносит свистящим шепотом: «А я знаю о ваших фьючерс-спекуляциях с плутонием». Палец дотрагивается до украденных очков в зловещем жесте. «Они не просто записывают, они думают. Знают, куда деваются деньги»

«Что ты предлагаешь?» спрашивает служка с прохладой в голосе, из которого исчезли уже все шутливые нотки. «Мне придется исправить эти воспоминания, негодник. Наверное, я не помню об этом ничего. Некоторые части меня теперь не найдут путь к единству в сознании бога в конце времен, и это – благодаря тебе».

«Забей. Нафига сохранять, если твоя жизнь недостойна? Ты сечешь, там, в Конце, не жалуют веселуху?»

«Что тебе нужно

«А, ничё…» Огорченный Макс отстраняется. «У меня есть...» Он запинается, и по его лицу пробегает выражение крайнего смущения. «У меня есть…» Смущение глубокой тенью падает на все вокруг. «Омары!» - объявляет он наконец. «Генетически оптимизированные выгруженные омары, которые будут работать на твоих заводах по обогащению урана». Он смущается еще больше, и очкам становится трудно контролировать его акцент. «Я прикинул п’мочь вам выйти в люди, п’казать, как закинуть бабло туда, где ему место, и...». Стратегическая пауза: «Вы сможете сдать вовремя налоговый сбор. Смотри, эти омары, они нейтроностойкие». Нет,_что_за_брехня?... «Я не продаю вам их, вы можете использовать их…» Его лицо превращается в гримасу отвращения. «Бесплатно?»

Примерно тридцать секунд спустя, поднимаясь на ноги перед крыльцом Первой Реформированной Церкви Типлера-Астрофизика, человек, который мог бы быть Максом, ловит себя на осознании того, что высшие финансы — это не так просто, как некоторым кажется. Кто-то из агентов в его очках предполагает, что могут помочь уроки красноречия, но остальные не столь оптимистичны.

***

Возвращаемся к уроку истории. Наиболее перспективная отрасль в этом десятилетии - медицина.

Несколько тысяч пожилых бэби-бумеров[117] стекаются к Тегерану на Вудсток-Четыре[118]. Европейские страны отчаянно пытаются импортировать нянь и сиделок из восточной Европы. Сельское хозяйство в Японии погрузилось в упадок - деревни покинуты и пустеют, а города высасывают население из сельской местности, как черные дыры.

В американском среднем западе по закрытым поселениям для престарелых распространяется слух, сеющий беспорядки и хаос: якобы обнаружили, что старение вызвано вирусом замедленного действия, который миллионы лет назад встроился в геном млекопитающих и не был вытравлен эволюцией, но богатые миллиардеры сидят на правах на вакцину. Как обычно, Чарльзу Дарвину достается куда больше, чем справедливая доля обвинений. Тем временем, некоторые средства омоложения уже доступны в частных клиниках тем, кто готов отказаться от пенсии. Наращивание теломер и чистка гексозо-денатурированных белков — звучит не так эффектно, зато эффективно. И в ближайшем будущем ожидается резкое ускорение прогресса, поскольку сроки действия патентов на фундаментальные достижения генной инженерии начинают истекать. Ассоциация Свободного Генома уже выпустила манифест, призывающий к созданию образца генома, в котором все известные дефектные экзоны[119] будут заменены наилучшими известными вариантами, и который будет выложен в открытый доступ.

Эксперименты по оцифровке природных нейронных сетей и воспроизведению их работы встали на поток, и разработка технологий идет полным ходом. Некоторые из радикальных либертарианцев предполагают, что когда технология созреет, смерть — из-за налагаемого ей чудовищного ущемления права человека на собственность и голос — станет самой большой правовой проблемой общества.

В большинство страховых договоров, предлагаемых ветеринарными клиниками, теперь за небольшой взнос включается дополнительный пункт об оплате клонирования домашних животных в случае их гибели в обстоятельствах, влекущих стресс для хозяина. Клонирование людей в большинстве развитых стран все еще нелегально, хотя никто уже толком не может уверенно ответить на вопрос, зачем его запрещать, и все связанные вопросы подняты на обсуждение. Хорошо, что никто из законодателей не продвигает необходимость принудительного аборта однояйцевых близнецов.

Некоторые товары дороги: стоимость сырой нефти преодолела восемьдесят евро за баррель и неуклонно ползет вверх. Другие блага, наоборот, дешевы — например, вычислительные ресурсы. Любители распечатывают на домашних принтерах процессоры новых архитектур, странных и причудливых, а народ постарше протирает спины от пота диагностическими салфетками, сообщающими им, как ведет себя уровень холестерина.

Список последних жертв технологического процесса включает в себя: элитные бутики, туалеты, промываемые водой из бачка, основные боевые танки и первое поколение квантовых компьютеров. Среди новинок десятилетия: общедоступные улучшенные иммунные системы, мозговые импланты, подключающиеся напрямую к органу Хомского[120] и разговаривающие с их владельцами через их собственные речевые центры, и широко распространившаяся паранойя о спаме в лимбической коре[121]. Нанотехнология распалась на дюжину отдельных дисциплин, и скептики предрекают им всем скорое исчерпание. Над проблемой первичных ощущений[122] теперь работают инженеры, а не философы, и одна из текущих трудностей в области искусственного интеллекта — это как научить ПО хоть немного испытывать смущение.

Управляемый термоядерный синтез, конечно же, все еще в пятидесяти годах впереди.

***

На глазах у впадающего в культурный шок Манфреда викторианцы трансформируются в готов.

«У вас был потерянный вид» — говорит Моника, с интересом наклоняясь к нему. «Что с вашими глазами?»

«Плохо вижу…» - пытается объяснить Манфред. Все вокруг расплывается, а голоса, наполнявшие его голову непрестанным гомоном, ушли, оставив оглушающую тишь. «Я имею в виду, кто-то меня обчистил. Они взяли...» Его рука хватает воздух — на поясе чего-то не хватает.

Моника, высокая женщина, которую он первой из них увидел в больнице, идет в комнату. Ее домашнее облачение — это что-то обтягивающее и с радужными переливами, и (от чего становится особенно не по себе) она заявляет, что это распределенное дополнение ее нейроэктодерма. Освободившись от антуража костюмированного действа, она стала типичной взрослой женщиной двадцать первого века, рожденной или декантированной уже после всплеска рождаемости рубежа тысячелетий. Она машет рукой перед лицом Манфреда: «сколько пальцев?»

«Два». Манфред пытается сосредоточиться. «Что?»

«Сотрясения нет» - бодро говорит она. «Погодите, пересылаю...» У нее карие глаза, а по зрачкам бегают янтарные растровые искры. Контактные_линзы? - гадает Манфред. Его мысли ужасающе замедлились и как будто отекли. Вроде опьянения, но намного менее приятно — не получается обдумать что-то сразу со всех точек зрения. Вот_каким_раньше_было_сознание? Скверное ощущение, и очень медленное... Она смотрит куда-то вдаль. «Мед-сети считают, что вы поправитесь. Основная проблема в потере персональности. Вы сохранены?[123]»

«Вот». Появляется Алан, все еще в высокой шляпе и со своими бакенбардами, и протягивает Манфреду пару очков. «Возьмите эти, вам с ними полегчает». Его шляпа шевелится, как будто под ней идет какой-нибудь странный эксперимент с искусственной жизнью.

«Ох...спасибо вам». Манфред с чувством растроганной благодарности протягивает за очками руку. Едва оказавшись на его переносице, очки запускают тестовую последовательность, нашептывая вопросы и следя за фокусировкой его глаз. Проходит минута, синтетическое изображение настраивается на компенсацию его близорукости, и в поле зрения все приходит в фокус. Теплое чувство облегчения: есть и ограниченный доступ в сеть. «Можно, я позвоню кое-кому?» - спрашивает Манфред. «Хочу проверить свои резервные копии».

«Конечно, все для гостя». Алан выскальзывает наружу, Моника, севшая напротив, вглядывается куда-то во внутренние пространства. В комнате высокий потолок, выбеленные стены и деревянные ставни, скрывающие прозрачный аэрогель окон. Современная мебель, модульный конструктор, однако, вопиюще не сочетается с оригинальной архитектурой девятнадцатого века. «Мы ждали вас».

«Вы...» Он с усилием смещает фокус внимания. «Я собирался кого-то встретить здесь. В Шотландии, то есть».

«Нас». Она намеренно ловит его взгляд. «И обсудить пути разума с нашим патроном».

«С вашим...» Он зажмуривается. «Черт возьми! Я не помню. Мне нужны обратно мои очки. Пожалуйста!»

«Так как там с вашими резервными копиями?» - с интересом спрашивает она.

«Погодите, секундочку». Манфред пытается вспомнить, к каким адресам подключаться. У него не получается, и накатывает мучительное разочарование. «Если бы я только вспомнил, где я держу остальную часть своего сознания...» - жалуется он. «Это было... О, здесь

Стоило ему только подключиться к сайту, и огромная, как слон, семантическая сеть садится на его очки, расплющивая окружающее пространство в дергающуюся кашу одноцветных пикселей. «О-о, кажется, это надолго» - предупреждает он хозяев: здоровенный кусок его метакортекса пытается обменяться рукопожатиями с его мозгом через соединение, которое изначально было предназначено не более, чем для просмотра сети. С входящим потоком загружается только публичная часть его сознания — открытые агенты, материалы и точки зрения — но это мост, переброшенный к огромному замку, полному памяти, и на белых стенах комнаты проступают контуры страны диковин и чудес.

Когда Манфред вновь обретает способность видеть окружающий мир, он начинает, наконец, и чувствовать себя самим собой. По меньшей мере, теперь он может сгенерировать поисковый поток, который восстановит всю целостность и сообщит ему обо всем, что пока остается вне доступа. Священные таинства его души (в том числе - личные воспоминания) все еще недоступны ему — они спрятаны под замком, и замок не откроется без биометрического ключа-идентификатора и пароля квантового обмена. Но его разум снова с ним, и кое-какие его части уже включились и работают – это неописуемо успокаивающее и обнадеживающее чувство возврата контроля над содержимым собственной головы чем-то сродни приходу в себя после эксперимента с каким-нибудь новым наркотиком. «Думаю, нужно сообщить в полицию о преступлении» - говорит он Монике, кто бы ни был сейчас подключен к ее голове. Ведь он теперь знает, где он, и кого собирался встретить (но не «почему»), и он понимает, что для Сообщества Франклина вопросы личности — острая тема с политическим оттенком…

«Сообщить о преступлении». На лице сквозит тонкая насмешка. «Не о хищении личности, случаем?»

«Да-да, знаю, личность сама по себе — хищение, если кто-то не разветвлял свой вектор состояния в течение гигасекунды или больше – это весомый повод ему не доверять, единственное, что должно быть неизменным — это изменение, и, блин, так далее. Кстати, с кем я говорю? И если мы разговариваем, не означает ли это, что мы, в общем-то, на одной стороне?» Он пытается выпрямиться в откидном кресле, и оно тихо жужжит шаговыми моторами, усердно выпрямляясь в соответствии с его позой.

«Принадлежность сторонам относительна». Женщина, которая иногда бывает Моникой, бросает на него чудаковатый взгляд. «Она радикально меняется от добавления новых координатных осей. Вот могу сказать, что сейчас я — Моника, и вдобавок — наш спонсор. Устраивает?»

«Наш спонсор, который в киберпространстве?»

Она откидывается назад на диван. Тот, в соответствии с моментом, жужжит и производит столик с маленьким баром. «Выпьешь? Может, кофе? Или гуарану? А может, берлинское белое, как в старые добрые времена?»

«Гуарана сойдет. Здорово, Боб. Как долго ты был мертв?»

«Хех. Я не мертв, Мэнни. Может, я и не полная выгрузка, но я чувствую себя самим собой». Моника вращает глазами - кажется, по своей собственной воле. «Он хочет еще добавить кое-что грубое о твоей жене» - вставляет она - « но я не собираюсь пропускать это».

«Моей бывшей жене» - автоматически поправляет Манфред. «Этой, м-м-м, налоговой вампирше. Та-а-ак, дай угадаю. Ты играешь роль устного переводчика для Боба?»

«Ага». Она смотрит на него с очень серьезным выражением лица. «Ты знаешь, мы ему многим обязаны. Вместе с частичными выгрузками он передал в Сообщество и все свои активы - мы чувствуем себя обязанными и воссоздаем его личность настолько подробно, насколько можем. С парой петабайт[124] записей больше, чем мы, наверное, и не сделаешь. Но нам помогают».

«Омары». Манфред кивает самому себе и принимает протянутый ей стакан, сверкающий алмазными изгибами[125] на послеполуденном солнце. «Я знал, что тут без них не обошлось». Он подается вперед со стаканом в руке, нахмурившись. «Если бы я только мог вспомнить, зачем пришел сюда. Что-то срочное, из глубокой памяти.... Что-то такое, чего я не мог доверить собственному черепу. Что-то, связанное с Бобом».

Дверь за диваном открывается, и входит Алан. «Прошу прощения» - говорит он тихо, и направляется в дальний конец комнаты. С потолка по стене разворачивается рабочий терминал, и из служебной ниши выкатывается стул. Он садится, опираясь подбородком на руки, и вглядывается в белый экран. Все это время он бормочет себе под нос что-то вроде: «Да,понимаю….Головной_офис_компании...взносы_должны_пройти_аудит...»

«Избирательная компания Джанни» - поясняет Моника.

Манфред подпрыгивает. «Джанни??» В его голове распутывается связка воспоминаний – о своем политическом фронтмэне и его программе. «Да! Вот в чем было дело! Конечно же!» Он смотрит на нее с восторгом. «Я пришел, чтобы передать вам сообщение от Джанни Витториа о...» У Манфреда опускаются руки. «…о чем же? Но это было что-то важное» - неопределенно продолжает он. «Что-то критически важное для долгосрочных планов, что-то о групповых сознаниях и голосовании... Тот, кто меня обчистил, вот кто все знает...»

***

Рынок Трав оказался чересчур деревенской с виду булыжной площадью, угнездившийся под хмурыми бойницами Замковой Скалы. Аннетт стоит на Углу Виселиц — в том самом месте, где казнили ведьм – и посылает своих невидимых агентов напасть на след Манфреда. Айнеко, как сатанинская епитрахиль, чересчур фамильярно устроилась на ее плечах, и направляет ей в уши поток вскрытой телефонной болтовни со всей округи.

«Не знаю, откуда и начать» - с досадой вздыхает Аннетт. Это место — ловушка для туристов, теснина-логово, в которой устроилось хищное растение о многих жвалах, что переваривает кредитные карточки и выплевывает истасканные телесные оболочки. Дорог превратили обратно в тротуар и заново вымостили средневековым булыжником. Он ужасно грязный и побитый – с реалистичностью реконструкторы, определенно, перестарались. В середине того места, где была парковка, расположилась сезонная ярмарка древностей, постоянная, как все временное. Там можно купить все, что угодно, от латунной решетки для камина до антикварного CD-проигрывателя, но большая часть товара здесь ничем не отличается от мусора из интернет-магазинов – некоторые выставленные тут предметы японо-шотландской культуры могли бы занять почетное место в музее эклектики в аду. Тартаны из Пуроланда[126], аниматронные Несси, сварливо шипящие у колен, ноутбуки из секонд-хенда... Люди толпятся везде – и в тематических пабах (виселицы здесь, похоже, лучшая тема шуток и болтовни), и в дорогих бутиках с цифровыми зеркалами и тканегенераторами. Тротуары оккупированы уличными исполнителями, неизменно влекомыми в такие места и составляющими часть местного Края[127] - вот робо-клоун в очень классическом серебристом гриме иронично пародирует жесты прохожих...

«В публичном поищи» - предлагает Айнеко со своего безопасного насеста на рюкзаке.

«Где-где?» Аннетт отвлеклась на справочник, который, сговорившись с бесплатной правительственной операционной системой, как раз принялся сгружать в ее сенсориум карту общественных услуг города. «А, понятно». Видно, что Рынок Трав в целом старается понравиться туристам, но сомнительным местечкам с одного конца — в особенности, вниз по одному из мрачных шестиэтажных каменных каньонов - определенно на это плевать. «Ла-а-адно...»

Аннетт прокладывает путь мимо ларька с одноразовыми телефонами и дешевыми считывателями генома, обходит стайку девушек-подростков в объятиях какого-то заморского кавайного фетиша (те глядят на нее с опаской, будто она — школьный инспектор), и приближается к стоянке, где томятся прикованные цепями велосипеды. Рядом с ней стоит смотрительница-человек, и похоже, с ума сходит от скуки. Аннетт кладет ей в карман бумажку в десять евро — деликатно анонимный вид денег – и та, наконец, обращает внимание. «Если бы ты хотела купить стыренный велос» - спрашивает Аннетт - «куда бы ты пошла?» Некоторое время оператор парковки молчит, уставившись на нее, и Аннетт уже начинает думать, что переоценила ее. Потом она что-то бормочет. «Что?»

«В Мак-Мерфи. Раньше назывались “У Баннерманна”. Эт туда, в Коровьи ворота». Девица-счетчик с тревогой смотрит на выращиваемые уплаты. «У вас не?..»

«Не-е». Аннетт следит за ее взглядом. Прямо в недра каменного каньона. Что поделать… «Хоть бы оно того стоило, Мэнни, дорогой» - бормочет она сквозь зубы.

Мак-Мерфи — бутафорский ирландский паб, каменная пещера, устроенная под грудой безликих офисов. До того, как разработчики наложили на него свои лапы, он был настоящим ирландским пабом, но после стремительно эволюционировал в панковский ночной клуб, в винный бар, в голландскую “кофейню”, а затем, истощенный не меньше любой выгоревшей звезды, сошел с главной последовательности. Теперь, заново собранный из вторсырья, он влачит неестественно растянутое и призрачное существование уже в качестве имитации ирландского паба - над столами из поленьев свисают с искусственно состаренных потолочных балок неоновые четырехлистники. Другими словами, загробная жизнь выгоревшего черного карлика, некогда бывшего солидным питейным заведением. Где-то на полпути вдоль этого эволюционного трека пивной погреб был заменен туалетом и дополнительными номерами для посетителей, и теперь бар сочится разбавленным из городского водоснабжения газированным концентратом.

«Эй, слыхали про девочку-еврократа с робо-киской, которая зашла в стремный паб у Коровьих ворот и заказала пол-литра диетической колы? И говорит - когда подают колу - эй, а можно мне зеркальце?»

«Заткнись!» - шипит Аннетт рюкзаку. «Не смешно». Ее система сторожевой телеметрии уже достучалась до электронной почты наручного телефона, и на нем показался вращающийся желтый восклицательный знак, означающий, что в соответствии с полицейской публичной статистикой преступлений, посещение таких местечек способно принести убийственный ущерб величине прописанных в страховом договоре компенсаций.

Айнеко смотрит на нее снизу, высунувшись из своего гнезда в торбе, и делает широченный зевок, демонстрируя ребристое нёбо и язычок как из розовой замши. «О, знаешь... Я тут связалась с головой Манфреда. Пинг - нулевой[128]».

Рядом появляется девочка-бармен, демонстративно избегающая встречаться с Аннетт взглядом. «Мне диетическую колу» - заказывает та. Ее рюкзак вещает грудным голосом: «М-м-м, а слыхали про евро-девочку, которая заходит в стремный паб, заказывает пол-литра диетической колы, проливает в торбу и говорит — о-о-у, у меня киска намокла?»

Кока-колу приносят, и Аннетт платит. Кроме нее в пабе, наверное, еще пара дюжин человек, но сколько именно - сказать трудно. Паб похож на средневековый погреб с кучей каменных арок, и в их тени прячутся ниши с церковными скамьями из секонд-хенда и столами, испещренными шрамами от ножей. У одного из столов расселись какие-то парни — может, байкеры или студенты, а может, необычно хорошо одетые пьяницы. У них слишком длинные волосы, на их жилетах слишком много карманов, и на всем это имеется какой-то налет богемы, заставляющий Аннетт смаргивать снова и снова. Потом одна из литературоведческих программ сообщает ей, что действительно, один из парней — известный местный писатель и кто-то вроде гуру местной Партии Космоса и Свободы. Еще в одном углу две женщины в ботинках и меховых шапках разглядывают меню, а в диванном закутке сидят с пивом отдыхающие уличные артисты. Никого в одежде, хотя бы отдаленно напоминающей офисный прикид, но стрелка страннометра держится выше среднего. Аннетт командует очкам стать непроницаемо черными, подтягивает галстук и оглядывается.

Дверь открывается, и внутрь пробирается неопределенного вида юнец. На нем мешковатый камуфляж, шапка из овчины, и пара ботинок, вид которых заставляет воображение рисовать несущиеся танковые армады. Сплошь амортизаторы и грязно-желтые кевларовые панели. И еще на нем огромные...

«Я тут заметила в детекторе сетевых вторжений...» - начинает кошка. Аннетт отставляет стакан колы и направляется к юнцу. «…что-то от слова...»

«Пацан, сколько хочешь за очки?» - тихо спрашивает она.

Он дергается и едва не подпрыгивает, что является плохой идеей, если на тебе сапоги-скороходы военного стандарта, а над головой полуметровая каменная кладка, выдержавшая три столетия строительных невзгод. «Ничё я такого не делал» - жалуется он в знакомой, жутковато-искаженной манере. «А...» он сглатывает. «Анни? Кто...»

«Не волнуйся. Сними их. Они вредят, только если ты их носишь» - говорит она, старательно пытаясь избегать резких движений, поскольку в голове уже мелькают нехорошие мысли, и не обязательно даже смотреть на часы, чтобы понять, что восклицательный знак на них покраснел и стал вспыхивать. «Смотри, я дам тебе двести евро за эти очки и поясную сумку, настоящими бумажками, и я не буду спрашивать у тебя, где ты их достал. И никому не расскажу». Он остолбенело стоит перед ней, как загипнотизированный, и свет из недр очков мерцает на его заостренных от голода скулах, как отблеск ночной грозы. Или как будто он включил свой мозг в розетку. Она медленно, сглотнув и ощутив, как пересохло во рту, поднимает одну руку, и стягивает очки с его лица, а другой снимает поясную сумку. Мальчишка вздрагивает и моргает, и она сует пару стоевровых банкнот ему под нос. «Драпай» - говорит она ему ничуть не резко.

Он медленно протягивает руку, потом хватает деньги и бежит — с оглушительным грохотом выхлопов проламывается сквозь дверь, закладывает левый вираж на велосипедную полосу и исчезает на дороге, ведущей вниз к парламенту и университетскому комплексу.

Аннетт опасливо смотрит в дверной проем. «Ну и где он?» - тревожно, в пол-голоса говорит она. «Есть идеи, кошка?»

«Не-а. Твоя работа – его искать – ты и ищи» - самодовольно вещает кошка. А по спине Аннетт мурашками ползает тревога. Манфред оказался отрезан от хранилища своей памяти — где он сейчас? И, хуже того, — кто он сейчас?

«Тебя так же и по тому же месту» - бормочет Аннетт. «Что ж, остается только один способ...» Она снимает собственные очки — они сильно уступают собственноручно собранному агрегату Манфреда с его раскидистой функциональностью — и с некоторой дрожью надевает только что раздобытые. Кое-что в этом кажется ей грязным, будто разнюхивать что-то в электронной переписке любовника… Но как еще она узнает, куда он мог подеваться?

Она надевает очки и пытается вспомнить, что же она делала в Эдинбурге вчерашним вечером.

***

«Джанни?»

«Да, моя дорогая?»

Пауза. «Я потеряла его след. Но я нашла его напоминалку. Какой-то мелкий шаромыжник игрался с ней в киберпанк. Где Манфред – понятия не имею, поэтому я их надела».

Пауза. «Ох ты...»

«Джанни, скажи, за чем именно ты отправил его к Сообществу Франклина?»

Пауза (на протяжение которой под куртку начинает ощутимо пробираться холод шершавой каменной стены).

«Не хочу перегружать тебя мелочами».

«Чтоб тебя, Джанни, это не мелочи, они — Акселерациониста! Ты представляешь себе, что это значит, и что они могут сделать с его головой?»

Пауза, и потом крякание, почти как от боли. «Да».

«Тогда почему ты это сделал?» - яростно допытывается Аннетт. Она стоит, ссутулившись, выплевывая слова в телефон, уже не уверенная, разговаривает ли по гарнитуре или галлюцинирует. Пешеходы начинают обходить ее. «Черт, Джанни, мне каждый раз приходится собирать все по частям, после того, как ты устраиваешь что-нибудь подобное. Манфред не самый здоровый человек. Он постоянно на грани острого футурошока, и когда я говорила тебе в прошлом феврале, что ему придется месяц лежать в больнице, если ты снова выжмешь его, как лимон, я вовсе не шутила. Да он же может просто уйти и стать частью борганизма, если тебе и дальше будет все равно!»

«Аннетт». Тяжелый вздох. «Он — наша лучшая надежда. Да, я знаю, что средний период полураспада бездефицитного катализатора сейчас упал до шести месяцев, и продолжает снижаться, а Мэнни уже продержался на четыре стандартных отклонения дольше предполагаемого срока службы. Я не забываю об этом. Но нам необходимо решить блокирующие разногласия и выйти из тупика с гражданскими правами прямо сейчас, в эти выборы. Мы должны достичь соглашения, а Манфред у нас - единственный на всю команду, кто хотя бы теоретически способен говорить с Сообществом на своих условиях и не отступить. Послушай, он не загоняемая лошадь, он - посыльный, заключающий сделку. Верно? Мы должны устроить коалицию до того, как нас, в американском духе, остановит истечение срока полномочий и следующий за ним тупик в Брюсселе. Это больше чем жизненно, это совершенно необходимо».

«Но это не оправдывает...»

«Аннетт, у них есть частичная выгрузка Боба Франклина. Они смогли получить ее перед его смертью, они сумели собрать достаточную для воссоздания часть личности, и они запускают ее на собственных мозгах с разделением времени. Сообщество Франклина обладает огромными ресурсами , и в продвижении Поправки о Равных Правах нам необходимо заручиться их поддержкой. Если Поправка пройдет, все разумные создания получат право голосовать, иметь имущество, выгружаться, загружаться и подключать сторонние ресурсы. Это нужно не только маленьким серым задницам со сверкающими лысинами — все будущее зависит от этого! Манфред сам же и начал с предоставления прав хвостатым. А иначе - где мы окажемся через пятьдесят лет, если выгрузки будут интеллектуальной собственностью без гражданских прав? На это не позволительно не обращать внимания. Это уже тогда все было важно, а теперь еще и эта передача, которую, кстати, омары и приняли...»

«Дерьмо». Она поворачивается и прислоняется лбом к холодной каменной кладке. «Мне нужен рецепт. На риталин или что-нибудь в этом духе. И его координаты. С остальным я справлюсь». Она удерживается и не добавляет «В это входит и отскребание его от потолка, как все закончится» - но это и так ясно. Она не добавила и «и ты еще рассчитаешься за это» - но и это тоже понято. Джанни — политический делец, расчетливый и упорный, но о своих людях все-таки заботится.

«Найти просто, если он найдет офис связи. Сообщаю координаты GPS...»

«Не надо. Я нашла его очки».

«Merde, как ты говоришь. Так принеси их ему, ма шери. Раздобудь мне распределенную поддержку выгрузки Франклина, и я устрою Бобу отпущение грехов и право распоряжаться самим корпоративным собой, как если бы он еще был жив. И мы достанем дипломатические картофелины из огня перед тем, как они сгорят. Согласна?»

«Oui».

Она разрывает соединение и пускается в путь - вверх, через Коровьи ворота, через которые фермеры когда-то вели свои стада на рынок, мимо неизменного в своем дрейфе Края, и на Луга. Когда она останавливается передохнуть напротив виселиц, случается драка: какому-то похмельному неандертальцу приходятся не по душе передразнивания робо-клоуна, и он отрывает ему руку. Клоун стоит в полном замешательстве, разбрасывая искры из плеча. Двое возмущенных студентов бросаются вперед и мутузят бритоголового вандала. Крики и ругательства на взаимно-непонимаемых жаргонах - оксгангском и Лаборатории Роботостроения Хериотт-Уатта – разносятся по округе. Аннетт вздрагивает, наблюдая за дракой — эта сцена вдруг представляется ей видением из мира, где ПоРа с ее улучшенным определением личности отказалась отклоненной коалицией депутатов, и где умереть — означает стать собственностью, а появление на свет – с кодом ДНК, предоставленным родителями – может стать легальной дорогой в рабство.

Наверное,_Джанни_прав, размышляет она. Но_почему_за_это_приходится_платить_такую_личную_цену?...

***

Манфред чувствует надвигающийся приступ. Все типичные симптомы налицо: вселенная с ее колоссальным преобладанием неспособной мыслить материи кажется личным оскорблением, странные идеи полыхают зарницами где-то над беспредельными равнинами его воображения, а он (так как метакортекс работает в безопасном режиме) чувствует себя тупым. И медленным. И устаревшим. Последнее ничуть не приятнее героиновой ломки – мучительная неспособность запустить новые потоки, которые бы исследовали его идеи на предмет осуществимости, а потом вернулись и отрапортовали. Собственный разум кажется ему скальпелем, которым валили деревья - будто кто-то украл полсотни пунктов его IQ. Страшная вещь — остаться запертым наедине с собственным распадающимся рассудком. Манфред хочет гулять, и он чертовски сильно хочет гулять, но пока все еще слишком опасается выйти наружу.

«Джанни — умеренный евросоциалист, преследующий прагматизм смешанного рынка» - высказывает призрак Боба свои сомнения напомаженными губами Моники. «Это не те парни, за которых я бы проголосовал, не-е-е. Чем я могу быть ему полезен, по его мнению?»

Манфред раскачивается на стуле взад и вперед, оборонительно скрестив руки на груди, и засунув кисти под мышки. «Ну как же... Ох… Разобрать Луну! Оцифровать биосферу, сделать ноосферу на ее основе... ой, тьфу, это же долгосрочное планирование...» Построить_сферы_Дайсона,_и_не_одну,_а_побольше!_Э-э-э…_о_чем_это_я? «Джанни — бывший марксист, он ортодоксальный троцкист нового разлива. Он верит в достижимость Истинного коммунизма. Государство милости и благодати стало теперь возможным реализовать, если не увлекаться коктейлями Молотова и Полицией Мысли, и он собирается сделать каждого настолько богатым, что в грызне за обладание средствами производства станет не больше смысла, чем в споре о том, кто будет спать в луже в дальнем углу пещеры. Я хочу сказать, что он не твой враг. Он враг этих сталинистских гончих-девиационистов из лагеря консерваторов в центральном аппарате, которые хотят влезть к каждому под одеяло, и сервировать крупным корпорациям на блюдце с голубой каемкой. Корпорации - в собственности пенсионных фондов, и это предполагает, чтобы люди регулярно умирали…. Потому, что иначе фонды лишатся смысла существования. И, эм-м, умирали, не цепляясь при этом за имущество и собственность - не восставали из могил, усевшись в гробу и распевая экстропианские костровые. Чертовы актуарии, они строят свои предсказания продолжительности жизни так, чтобы люди покупали страховки на деньги, которые стоило бы инвестировать в контроль средств производства. И чертова теорема Байеса...»

Алан через плечо смотрит на Манфреда. «Кажется, поить его гуараной было плохой идеей» - говорит он тоном, которым делятся о дурном предчувствии.

Режим колебаний Манфреда уже стал к этому моменту нелинейным: он раскачивается взад-вперед, одновременно привставая и опускаясь, ьудто левитирующий йог-технофил, пытающийся поймать равновесие на неустойчивой орбите вблизи от сингулярности[129]. Моника наклоняется к нему; ее глаза расширяются. «Манфред!» шипит она. «Уймись!»

Он вдруг перестает трещать, и на его лице проступает глубокое удивление. «Кто я?» спрашивает он, и уходит в оверкиль. «Почему я, здесь и сейчас, занимаю это тело?...»

«Приступ антропной тревоги» - комментирует Моника. «Полагаю, с ним происходит то же самое, что и тогда, в Амстердаме восемь лет назад, когда Боб его в первый раз встретил». Ее лицо делается озабоченным – вперед выходит другая личность. «Что будем делать?»

«Надо обеспечить ему покой». Алан повышает голос: «Кровать, а ну-ка, постелись!» Спинка мебельного предмета, на котором распростерся Манфред, стремительно уходит вниз, нижний сектор распрямляется и выравнивается горизонтально, и странно анимированный плед начинает наползать на его ноги. «Мэнни, слушай, все будет хорошо».

«Кто я и что я означаю?» бессвязно бормочет Манфред. «Пучок распространяющихся древ решений? фрактальная компрессия? Просто куча синапсов, смазанных дружественными эндорфинами?...» Контрабандная аптечка изобилия в дальнем углу комнаты разогревается, готовясь произвести какой-то мощный транквилизатор. Моника направляется на кухню за подходящим напитком. «Зачем ты это делаешь?» невнятно спрашивает Манфред.

«Все хорошо, просто ляг и отдохни». Алан склоняется над ним. «Мы поговорим обо всем утром, когда ты вспомнишь себя. Надо бы сообщить Джанни, что ему нездоровится» - говорит он через плечо Монике, возвращающейся с кружкой чая со льдом. «Возможно, кому-то из нас придется отправиться к министру. Скажи, Макс уже прошел аудит? Отдохни, Манфред. Обо всем позаботятся».

Минут пятнадцать спустя Манфред, лежащий в кровати и сраженный приступом экзистенциальной мигрени, смиренно принимает из рук Моники заправленный чай, и релаксирует. Дыхание замедляется, подсознательное бормотание прекращается. Моника, сидящая рядом, тянется к его руке, лежащей на одеяле, и берет ее в свою.

«Ты хочешь жить вечно?» - говорит она интонациями Боба Франклина. «Ты можешь обрести вечную жизнь во мне...»

***

Церковь Святых Последних Дней верит, что ты не можешь попасть в землю обетованную без ее благословения — но если известны твое имя и родословная, ты можешь получить благословение, деже если тебя самого уже нет в живых. Ее генеалогические архивы – один из самых впечатляющих плодов исторических исследований во всем мире. И она любит обретать новообращенных.

Сообщество Франклина полагает, что ты не сможешь попасть в будущее, если они не оцифровали вектор состояния твоей нервной системы, или хотя бы не получили самый подробный журнал твоего сенсорного потока и снимок твоего генома, который может обеспечить технология. Для этого не обязательно оставаться в живых. Их коллективное сообщество мысли — один из самых впечатляющих плодов компьютерной науки. И оно любит обретать новообращенных.

***

На город опускается ночь. Аннетт, теряя терпение, переминается на пороге. «Да впустите уже наконец, чтоб вас!» - огрызается она в микрофон. «Merde

Кто-то открывает дверь. «Здравствуйте...»

Аннетт толкает его внутрь, локтем захлопывает дверь и прислоняется к ней изнутри. «Ведите меня к своему бодхисаттве. Немедленно».

«Я...» Он разворачивается и идет мимо лестницы внутрь по сумрачному холлу. Аннетт сердито шагает за ним. Он открывает дверь, пригибаясь, шмыгает внутрь, и Аннетт проскальзывает вслед, пока он не закрыл ее изнутри.

Она оказывается в комнате, освещенной множеством разнообразных диодных светильников рассеянного света, настроенных на мягкий оттенок раннего летнего вечера. Посередине, на кровати, кто-то спит в окружении чутких диагностических инструментов. Двое людей, как сиделки, расположились по его сторонам.

«Что вы с ним сделали?» - вопрошает Аннетт, устремляясь к нему. Манфред, сонный и растерянный, моргает, приподнявшись с подушек, и она наклоняется над ним. «Мэнни! Здравствуй...» Через плечо: «если только вы что-то с ним натворили...»

«Анни?» - удивляется Манфред. На его лбу, как выброшенные медузы, прилепились чьи-то ярко-оранжевые очки. «Мне нездоровится…. Если я найду засранца, который это устроил...»

«Сейчас исправим» - бодро говорит Аннетт. Не желая упоминать, что она сделала для того, чтобы вернуть его память, она снимает его собственные очки и осторожно водружает их на его лицо вместо временных. Сумку с мозгами она кладет у его плеча, чтобы ее было легко достать. И волосы на ее загривке поднимаются дыбом: эфир вокруг наполняется множеством голосов, а в его глазах за стеклами вспыхивает яркая синева, как будто между ушами зажегся высоковольтный разряд.

«Ох... огого!» Он садится. Одеяло падает с его обнаженных плеч, и ее дыхание сбивается.

Она оборачивается к неподвижной фигуре слева. Человек кивает с демонстративной иронией. «Что вы с ним сделали?»

«Мы приглядывали за ним — не больше и не меньше. Он был здорово не в себе, когда приехал, а после полудня крепко съехал с катушек».

Она никогда не встречала этого парня, но что-то внутри нее настойчиво твердит, что они знакомы. «Ты, наверное, Роберт... Франклин?»

Он снова кивает. «Аватар включен». Раздается глухой стук — Манфред, закатив глаза, плюхается обратно на кровать. «Извини. Моника?»

Молодая женщина с другой стороны кровати качает головой. «Нет, на мне тоже включен Боб».

«Ох… Ладно, тогда, может, _ты_ ей расскажешь? И надо его привести в чувство».

Женщина, которая тоже является Бобом Франклином — а скорее, одной из его частей, выживших в его борьбе с экзотической опухолью головного мозга восемь лет назад — ловит взгляд Аннетт, кивает и тонко улыбается. «Являясь частью синцития, ты никогда не поучвствуешь одиночества».

Аннетт поднимает бровь - ей приходится залезть в словарь, чтобы распознать предложение. «Одна большая клетка, много ядер? О, вижу. У вас новые импланты, улучшенные, и с поточной передачей».

Девушка кивает. «Чего хорошего – воскресать наблюдателем от третьего лица в реконструкции с ограниченной пропускной способностью? Или зудящей тенью воспоминаний, поселившейся в чьем-то мозгу?» Она фыркает, что примечательно расходится с ее позой и жестикуляцией.

«Боб, наверное, один из первых борганизмов. В смысле, человеческих… После Джима Безье». Аннетт глядит на Манфреда – тот начал тихо похрапывать. «Наверное, много было работы ».

«И оборудование для поддержки стоит миллионы» - говорит женщина — Моника? – «Но даже наши средства не идеальны. Одним из условий использования его исследовательских фондов был регулярный запуск его частичных снимков – Мы… Он, или я, если уж на то пошло, собирались построить что-то вроде композиционного вектора состояния, соединив лучшие по тем временам частичные слепки, и то, что удалось собрать из памяти других людей».

«Гм-м… Понятно». Аннетт протягивает руку и приглаживает прядь, упавшую на лоб Манфреда. «Каково это — быть частью группового сознания?»

Моника хихикает, развеселившись. «Каково это — видеть красное? Каково быть летучей мышью? Рассказать невозможно — я могу только показать. Каждый из нас в любой момент может уйти — ты знаешь».

«Но почему-то вы так не делаете». Аннетт чешет в затылке, ощущая участки с короткими волосами, под которыми скрываются уже почти незаметные шрамы поверх сети имплантов. Манфред перестал их жаловать год или два назад, как только они стали общедоступными. «Соплефазные наноустройства по заветам Дарвина[130] — не те вещи, которые можно настроить на чистое взаимодействие» - говорил он тогда - «нетушки, уж лучше оставаться верным отключаемым наборам». Она отказывается. «Так что нет, спасибо. И думаю, он тоже вряд ли примет ваше предложение, когда проснется» (между строк: «только через мой труп»).

Моника пожимает плечами. «Это его упущение - он не сможет вечно жить в сингулярности вместе с другими последователями нашего доброго учителя. Впрочем, у нас столько новообращенных, что мы уже и не знаем, что с ними делать».

Аннетт в голову приходит мысль. «Ага, вы все — одно сознание? По крайней мере – иногда? Вопрос к тебе — это вопрос ко всем?»

«По крайней мере, иногда» - отвечают одновременно Моника и появившийся в двери Алан. Он держит в руках коробочку, похожую на самодельный диагностический аппарат. «Так что вы хотели?» - добавляет тело-Алан.

Манфред, все еще лежащий на кровати, издает стон. Его очки нашептывают ему в ухо данные через последовательную магистраль костной проводимости, закачивая их прямо в его нейроснаряжение со всей доступной скоростью, и отчетливо слышится шипение розового шума[131].

«Манфреда отправили узнать, почему вы — противники Поправки о Равных Правах» - объясняет Аннетт. «В нашей команде не все знают о действиях других».

«Конечно». Алан садится на стул у кровати и прокашливается, со значительностью выпячивая грудь. «Это очень важная теологическая проблема. Я считаю...»

«Я или мы?» - перебивает Аннетт.

«Мы считаем» - заявляет Моника. Потом оборачивается на Алана. «Прости-и-и».

Наблюдение за признаками индивидуальности внутри группового сознания не дает Аннетт покоя. Это идет вразрез с ее представлениями,сформировавшимися под действием слишком частых пересмотров борг-фэнтези, а кроме того, она холодна к их квази-религиозной вере в сингулярность. «Пожалуйста, продолжайте».

«Идея “один человек — один голос” устарела» - говорит Алан. «Необходимо пересмотреть гораздо более широкий вопрос — определение понятия личности. И плясать дальше, исходя из этого. Один голос каждому живому телу? Или один голос одному разумному индивиду? Как быть с распределенным разумом? Предложения, составляющие основу ПоРы, далеко небезупречны. Они основаны на культе индивидуальности, они не берут в расчет настоящую сложность постгуманизма».

«Вспоминается борьба за права женщин в девятнадцатом веке, когда соглашались, что все-таки можно дать право голоса женщинам, если они замужем за землевладельцами». - вставляет Моника с хитринкой. «Суть вопроса они упускают».

«Да-да…» Аннетт скрещивает руки на груди, внезапно почувствовав себя обороняющейся. Она не была к такому готова. Это - элитарная сторона послечеловеческой “темы”, и к ее простым пост-просвещенческим идям она может оказаться столь же недружественной, как и право помазанников божиих.

«Они упускают все на свете». Головы поворачиваются в неожиданном направлении: Манфред снова открыл глаза, и Аннетт видит в них, обегающих взглядом комнату, ранее отсутствовавшую искорку интереса. «В прошлом веке люди платили за то, чтобы их головы заморозили после смерти, надеясь на воссоздание в будущем. Теперь у них нет гражданских прав - своды законов никогда не были рассчитаны на то, что смерть — это обратимый процесс. Далее, как быть с вами, ребята, если вы перестанете запускать Боба? Если соберетесь выйти из коллективного борганизма? А если потом захотите присоединиться обратно?» Он поднимает руку и растирает себе лоб. «Простите. Я в последнее время сам не свой». На его лице мелькает кривая, немного маниакальная ухмылка. «Я целую вечность втолковывал Джанни, что надо начать с нового юридического определения понятия личности. Такого, с которым будет ясно, например, как быть с корпорациями, наделенными самоосознанием, или с теми, кто отделился от групповых сознаний. Вот мы пытаемся разобраться, как быть с искусственным интеллектом – а как быть с искусственной тупостью? А с выгруженными и заново воплощенными? И так далее, и тому подобное. Какие у них у всех права? Религиозно настроенный народ уже сейчас вовсю развлекается с вопросами о личности — так почему мы, трансгуманисты, обо всем этом еще не задумались?»

Из сумки Аннетт что-то выпирает, и наружу показывается голова Айнеко. Она втягивает воздух, выскальзывает на ковер и начинает умываться с безупречным пренебрежением к людям вокруг. «Это еще не говоря об экспериментах в искусственной жизни, которые сами считают себя чем-то настоящим» - добавляет Манфред. «Или об инопланетянах».

Аннетт смотрит на него, замерев. «Манфред! Ты не должен был...»

Манфред глядит на Алана, который, похоже, является наиболее сильно вовлеченным из исполнителей мертвого миллиардера. Даже выражение его лица напоминает Аннетт ту встречу с Бобом Франклином в начале десятилетия, в те стародавние времена, когда Манфред еще был пленником своего личного дракона. «Инопланетяне» - откликается Алан, выгибая бровь. «Это об анонсированном сигнале или, гм-м-м, о другом? Как давно вы о них знаете?»

«Джанни держит пальцы на многих ниточках» - мягко говорит Манфред. «И мы все еще время от времени разговариваем с омарами, они ведь всего в паре световых часов от нас. Они тоже рассказали нам о сигналах».

«Хм-м...» Глаза Алана на мгновение стекленеют. Импланты Аннетт рисуют ее взору лучи ложного света, вырывающиеся из его затылка - он всей пропускной способностью впитывает гигантский поток распределенной загрузки с серверной пыли, покрывающей в комнате каждую стену. Моника раздраженно постукивает пальцами по спинке стула. «Сигналы...Отлично. Почему это не опубликовали?»

«Первый был опубликован». Аннетт морщится. «Да его и не скроешь, такое был способен принять каждый, у кого тарелка на заднем дворе направлена в нужное место. Ну и что с того? Большинству людей контакты с инопланетянами интересны потому, что они считают, что инопланетяне существуют, и заскакивают к нам по вторникам и по четвергам с анальными зондами[132]. Большинство остальных решили считать это уткой. Некоторые из оставшихся чешут затылки и гадают, какое новое космологическое явление могло бы выдать сигнал с настолько низкой энтропией, а из тех шестерых, кто не является никем из предыдущих, пятеро пытаются понять, с какой стороны приниматься за расшифровку, и последний уверен, что это был очень качественный розыгрыш. А второй сигнал, ну, он был достаточно слаб, чтобы его поймала только сеть дальней космической связи».

Манфред возится с системой управления кровати. «Нет, это не розыгрыш» - говорит он. «Но удалось записать только шестнадцать мегабит данных из первого сигнала, и где-то вдвое больше — из второго. Фон довольно сильный, сигналы не повторяются, их длина, похоже, не является простым числом, нет ничего смахивающего на метаинформацию, описывающую формат данных… Одним словом, подобраться непросто. А для пущего задора кое-кто двинутый в управлении Арианспейс…» - он оглядывается на Аннетт, пытаясь заметить реакцию на упоминание бывших работодателей - «…решил, что нет ничего лучше, чем скрыть второй сигнал и работать над ним секретно — для получения преимущества над соперниками, они сказали, - а и делать вид по поводу первого, будто его никогда не существовало. И теперь уже никто не возьмется предсказать, сколько понадобиться времени, чтобы выяснить, что это - прозвон от сервера корневого домена галактики, пульсар, сам по себе вычисливший число пи до восемнадцатиквадриллионного знака, или что еще».

«Но…» - Моника оглядывается - «…мы и не можем быть уверенными».

«Я полагаю, оно может быть разумным» - говорит Манфред. Он, наконец, находит верную кнопку. Плед превращается в аквамариновую слизь и втягивается с хлюпаньем и бульканьем обратно во множество маленьких сопел по краям кровати. «Чертов аэрогель. На чем я остановился?» - он выпрямляется.

«Разумный сетевой пакет данных?» - спрашивает Алан.

«Не совсем». Манфред качает головой. «Не знал, что ты читал Винджа[133]» - ухмыляется он. «Или ты фильм смотрел?.. Как я думаю, есть только одна вещь, которую имеет смысл отправлять и принимать, и возможно ты помнишь, как я попросил тебя транслировать одну такую штуку лет... девять тому назад».

«Омары». Алан рассеянно смотрит куда-то. «Девять лет. Время до Альфы Центавра и обратно?»

«Ага, близко к тому» - говорит Манфред. «Только это верхний предел, источник не может быть дальше, а ближе - вполне. Так вот, первый-то сигнал исходил из точки в паре градусов в стороне, и с расстояния в сотню с лишним световых лет. Но второй пришел с трех световых - даже чуть-чуть меньше. Понимаешь, почему его не опубликовали? Нельзя было допускать панику. И нет, это не было простым эхом трансляции хвостатых. Я думаю, что это присланное в ответ посольство, хоть мы ничено еще и не расшифровали. И теперь ты видишь, почему нам нужно взять лом и вскрыть проблему гражданских прав немедленно? Нам нужен правовой базис, в котором можно прописать статус не-людей, и как можно скорее. Потому что иначе, если соседи пожалуют в гости... »

«Хорошо» - говорит Алан. «Поговорю с собой - может, мы и сможем к чему-то прийти. Но надо понимать, что это - тычки лопатой в котлован, а не окончательное решение...»

Аннетт фыркает. «Не бывает окончательных решений!» Моника ловит ее взгляд и подмигивает, и Аннетт замирает, пораженная столь очевидным проявлением несогласия внутри синцития.

«Отлично» - говорит обнадеженный Манфред. «Полагаю, это все, о чем мы можем попросить. Спасибо за гостеприимство, но теперь, я чувствую, мне нужно какое-то время полежать в моей собственной постели. Я долго не был в сети, мне пришлось слишком во многом надеяться только на собственную память, и я хочу это все записать. Пока я не позабыл, кто я такой» - подчеркнуто добавляет он, и Аннетт издает тихий вздох облегчения.

***

Чуть позже этой же ночью дверной звонок опять звонит.

«Кто там?» - спрашивает домофон.

«Э-э-э, эт я» - говорит человек на крыльце. Похоже, он несколько растерян. «Я Макс. Я пр'шел увид'ть...» Имя уже готово сорваться у него с кончика языка... «кого-то».

«Заходите». Жужжит соленоид звонка. Он шагает к двери, та открывается, пропуская его, и закрывается за ним. Его подкованные металлом ботинки звякают о каменный пол, и внутрь с холодным воздухом доносится слабый запах реактивного топлива.

«Я Макс» - повторяет он невнятно. «Или я им был...скока-то врем'ни… Голова кругом идет... Но не, теперь это снова я...и я хочу быть кем-то еще. Поможете?»

***

Все та же ночь. Кот сидит на подоконнике, наблюдая за происходящим внутри, в полумраке, из-за занавесок. Внутри темно для человечьих глаз, но коту - в самый раз. Лунный свет тихими потоками ниспадает со стен и мебели, танцует на смятых простынях, и льется на двоих обнаженных людей, свернувшихся в постели в объятиях друг друга.

Обоим людям за тридцать. Ее коротко стриженые волосы уже начинают выцветать – в них вплетаются первые серо-стальные проволочки - но его копна густых каштановых волос все еще не выдает его возраста. С точки зрения кота, наблюдающего за ними множеством неестественных чувств, ее голова мягко светится в микроволновой области ореолом поляризованной эмиссии. У мужчины нет такого нимба - он неестествено естественнен по нынешним временам, хотя его очки (как это ни странно, он не снял их в постели) светятся таким же образом. Невидимый туман излучения соединяет обоих с предметами разбросанной по комнате одежды — те встревоженно бодрствуют, и нити их растормошенного сознания тянутся к шкафам и чемоданам, а так же к кошачьему хвосту, хоть коту это и не по нраву. Хвост — весьма чувствительная антенна.

Двое людей только что закончили заниматься любовью. Они делают это не так часто, как в первые годы, но с большей мягкостью и с большим знанием дела — со спинки кровати все еще свисают лохмотья кричаще розовой бандажной ленты Хеллоу Китти, а на столике остывает кусок пластика программируемой формы. Мужчина лежит, устроившись головой на плече женщины. Переключаясь на инфракрасный диапазон, кот видит, как она сияет — ее капилляры расширены от усилившегося кровотока на шее и груди.

«Я старею» - бормочет мужчина. «Я замедляюсь».

«Не там, где это в счет» - отвечает женщина, нежно сжимая его правую ягодицу.

«Но это так» - говорит он. «Частицы меня, которые еще живут в этой старой голове... Сколько ты знаешь типов процессоров, которые еще в работе через тридцать с лишним лет после появления на свет?»

«Ты снова думаешь об имплантах» - осторожно говорит она. Кот помнит: это деликатная тема. Из устройств, помогающих слепцам видеть, а аутистам говорить, импланты превратились в предмет первой необходимости. Любому, кто хочет жить настоящим, без них никак. Но мужчина упрямится. «Это уже не так рискованно» - убеждает она. «Прошло время, когда можно было ими все запороть, а на крайний случай всегда есть кофакторы роста нервных клеток и дешевые стволовые клетки. Я уверена, кто-нибудь из твоих спонсоров может устроить тебе неплохую страховку».

«Тс-с. Я еще думаю». Он долгое время ничего не говорит. «Вчера я не был собой. Я был кем-то еще. Кем-то слишком медленным, чтобы идти вровень. Это заставляет на все посмотреть по-иному… Я стал бояться потерять биологическую гибкость, оказаться запертым в устаревающем содержимом собственного черепа, пока все вокруг продолжает идти вперед. И какая часть меня, так или иначе, живет вне моей головы?» Один из его внешних потоков генерирует анимированную картинку, и кидает в ее мысленный взор. Она улыбается шутке. «Да уж, перекрестная тренировка с новым интерфейсом будет непростой».

«Ты справишься» - предсказывает она. «Всегда можно раздобыть аккуратненький рецепт на новотропин-Б». Это — сконструированный для геронтологических клиник рецептор-агонист, который в смеси с метилендиоксиметамфетамином используется в составе уличного коктейля Чуствачуд. «Он поддержит концентрацию внимания, пока ты будешь тренироваться, ну а дальше...»

«Что же это такое — эта новая жизнь, если даже я не могу справиться с темпом изменений?» - жалобно спрашивает он у потолка.

Кот, возмущенный его антропоцентризмом, машет хвостом.

«Ты - мой футурологический волнорез» - говорит она, смеясь, и накрывает его член рукой. Большинство ее текущих процессов — чисто биологические, замечает кот. Разве только, судя всплескам подключения сторонних ресурсов, она сейчас задействует немного биосети для работы ETItalk@home[134], одного из распределенных дешифраторов, работающих над инопланетной грамматикой послания – которое, по догадкам Манфреда, может иметь собственные права на гражданство.

Подчиняясь позыву, который он не в состоянии четко выразить, кот посылает электронную вибриссу через ближайший маршрутизатор. У киберзверя есть пароли Манфреда, ведь тот считал доверие к Айнеко чем-то самим собой разумеющимся. Ну и неосмотрительно же это: манфредова бывшая жена имела с ним тайные делишки, а чего уж говорить обо всех впитанных в юности котятах... Кот туннелирует сквозь тьму и крадется один по Сети.

«Просто подумай о тех, кто не может приспособиться» - говорит Манфред. В его голосе чувствуется скрытая тревога.

«Пытаюсь не думать» - ее передергивает. «Тебе тридцать, и ты замедляешься. А что с молодыми? Как они-то справляются?»

«У меня есть дочка. Ей сто шестьдесят миллионов секунд. Могу разузнать... Если Памела позволит мне поговорить с ней». В его голосе слышится отзвук старой боли.

«Не ходи туда, Манфред. Пожалуйста». Манфред так и не выбросил это из головы, несмотря ни на что. Амбер всегда будет связкой, удерживать его на широкой орбите вокруг Памелы.

Кот слышит песни омаров, несущиеся сквозь пустоту из далекой дали - поток данных, которые шлет их кометный дом в своем плавании через астероидный пояс во внешнюю тьму, к ледяной гавани за орбитой Нептуна. Омары поют о покинутом, и об оставшихся в прошлом. Они поют свою печальную песнь о разуме, слишком медленном и хрупком, чтобы поспевать за яростным маршем перемен, чтобы выстоять в их ревущей песчаной буре, которая настолько источила мир людей, что все, за что бы они могли ухватиться, иззубрилось и крошится…

Омары остаются позади, и кот стучится в анонимный сервер распределенной сети — в голографическую файловую сокровищницу, рассеянную по миллиону тайников и полную неуничтожимых секретов и сплетен. Навести в ней порядок никому не под силу, что уж там - вычистить. Дневники, песни, фильмы, пиратские копии последних хитов Болливуда... Кот крадется дальше, мимо всего этого, разыскивая окончательный образец. Хватает его — крохотный сбой на дисплеях очков Манфреда был единственным, что могли бы заметить оба человека — и тащит добычу домой, где поглощает ее и сравнивает ее с тем образцом, что анализирует метакортекс Аннетт.

«Прости, любимая. Мне иногда кажется...» Манфред вздыхает. «Старение — это процесс, который отсекает возможности за твоей спиной. Я уже недостаточно юн. Я потерял динамический оптимизм».

Образец с пиратского сервера не совпадает с тем, над которым работает Аннетт.

«Ты вернешь его» - тихо уверяет она его, скользя ладонью по его коже. «К тому же – ты все еще расстроен из-за того, что тебя ограбили. И это пройдет. Увидишь».

«Ага». Он наконец расслабляется, ощутив, как придает уверенности в себе осознание собственной воли. «Я справлюсь с этим. Так или иначе. А может, кто-нибудь, кто помнит, как был мной, справится».

Сидящий в темноте Айнеко обнажает клыки в тихой усмешке. Подчиняясь глубоко заложенному в его “железо” стремлению вмешаться, он делает и копию послания, над которым работает Аннетт. У нее - копия номер два, та запись послания, принятого сетью дальней космической связи, которую удерживают Европейское космическое агентство и прочие большие шишки. Пробуждается еще один глубоко спрятанный поток, и Айнеко принимается исследовать посылку с такой точки зрения, которая не знакома еще никому из людей. А потом пучок запущенных на абстрактной виртуальной машине процессов задает ему вопрос, который нельзя выразить с помощью ни одной из человеческих грамматических систем. Наблюдай и жди, отвечает он своему пассажиру. «До них дойдет, чем мы являемся, они поймут… рано или поздно».

Часть 2. Точка перехода.

Жизнь – это процесс, который можно абстрагировать от носителей и содержимого.

Джон фон Нейман

Глава 4: Гало

Астероид крутит Барни: он поет о любви на высших рубежах, о влечении материи к репликаторам, и о дружбе к нуждающимся миллиардам Тихоокеанского Рубежа. «Я люблю тебя» - мурлыкает он на ухо Амбер, пока она примеривается, как бы поточнее ухватить его, - «дай мне покрепче тебя обнять...»

В доле световой секунды от астероида Амбер прикрепляет гроздь курсоров к сигналу, обучает их сообща следить за его допплеровским сдвигом, и считывает орбитальные параметры. «Погнали» - говорит она. В середине ее поля зрения кружится и подпрыгивает пурпурный мультяшный динозавр, подбрасывая над головой трость в форме соломинки от коктейля с алмазным набалдашником. «Обнимашки! Я поймала астероид!» - ухмыляется Амбер. Где-то позади нее в стыковочном кольце гулким скрипом отдается импульс двигателей холодного выхлопа, и неуклюжий корабль-ферма начинает разворачиваться, устанавливая точную ориентацию относительно скалы Барни. Амбер сознательно гасит свой энтузиазм – не дело быть настолько восторженной в свободном полете – и импланты с жадностью поглощают избыток нейротрансмиттера в ее синапсах, пока естественный обратный захват еще не смог вступить в дело. Но все равно хочется встать на руки и кружиться, петь и плясать: это ее астероид, она любит его, и она подарит ему жизнь.

Рабочее пространство комнаты Амбер полно всяческих вещей, которые, возможно, не очень к месту на космическом корабле. Здесь постеры с мальчиками из нового ливанского бой-бэнда, крутящимися и вертящимися в своих повседневных гламурных делах. Здесь спальный мешок с целой мантией грязного белья, аккрецировавшего[135] из окружающего пространства - он протягивает повсюду свои стропы-щупальца, как огромная неодушевленная гидра. Робо-пылесосы редко когда осмеливаются заглянуть в отсек молодежи... Одна стена снова и снова прокручивает симуляцию предполагаемого конструкционного цикла Поселения-1, большой туманной сферы с сияющим ядром, в строительстве которой Амбер и принимает участие. Три из четырех кавайных кукол, маленьких и раскрашенных пастелью, шагают по экватору сферы многомиллионнокилометровыми шагами. А между вентиляционной шахтой и шкафом с одеждой свернулся кот ее отца, и издает высокое мелодичное похрапыванье.

Амбер распахивает занавес из выцветшего бархата, отделяющий ее комнату от остальной части гнезда. «Я достала его!» - кричит она. «Он мой, целиком! Я на троне!» Это уже шестнадцатая скала, захваченная приютом, но первая, пойманная самолично ей. Она подлетает к противоположной стене общей комнаты, отскакивает от нее обратно, одна из камышовых жаб Оскара (она должна быть заперта на ферме! Как она сюда попала?) - провожает ее удивленным взглядом, а динамики воспроизводят входящий сигнал - размытое шумом эхо тысяч окаменевших детских телешоу.

***

«Ты слишком быстра, Амбер!» - ноет Пьер, когда она прижимает его в углу столовой.

«А то ж!» Она вскидыает голову, еле скрывая самодовольную ухмылку и восторг собственным блеском. Она знает, что это нехорошо, но Мамочка далеко-далеко, а Па и приемной Маме это все пофигу. «Я хороша, не правда ли?» - заявляет она. «Так как насчет нашего спора?»

«Ууу...» Пьер стоит, засунув руки поглубже в карманы. «Но у меня нет двух миллионов на счету прямо сейчас. В следующий цикл?»

«Что?» Она приходит в ярость. «Но мы поспорили, не так ли?»

«Э-э, Доктор Байес[136] мне сообщил, что у тебя не выйдет и в этот раз, и я запихнул смарты[137] в опцион. Если я вытащу их сейчас, будет большая неустойка. Давай до конца цикла, а?»

«Мог бы придумать что получше, чем вложиться в симулятор, Пи». Ее аватар взирает на него с презрением, на которое способны только подростки. Пьер стоит, понурившись, опустив плечи под ее взглядом. Ему только двенадцать, у него веснушки и он пока не знает, что не стоит запарывать сделки. «Я позволю тебе сделать так в этот раз» объявляет она, «но придется заплатить. Я хочу долю».

Он вздыхает. «Какая у тебя ставка?»

«Нет, твою долю! Ты нижний следующий цикл!» Она злодейски ухмыляется.

Его лицо быстро изменяется – приходит понимание. «Если только ты не будешь меня снова заставлять выносить мусор. Ты же не будешь?»

***

Добро пожаловать в четвертое десятилетие. Концентрация мысли в Солнечной Системе теперь превышает 1 MIPS на грамм массы: материя еще достаточно пассивна, но уже никак не безнадежно тупа. Численность населения планеты добралась до самого пика - она превысила девять миллиардов, но прирост вот-вот станет отрицательным, а в странах, что когда-то были первым миром, средний возраст населения грозит стать пожилым. Доля людей в мыслительной мощности Солнечной Системы составляет 1028 MIPS[138], но настоящую мыслительную силу обеспечивает гало из квадриллиона процессоров, в который биологические сознания погружены, как в вычислительный туман – их мощь уже достигла 1033 MIPS, и они продолжают множиться. Тем не менее, еще много времени пройдет перед тем, как Солнечная система по-настоящему пробудится...

Технологии приходят, технологии уходят, но еще пять лет назад никто и не предполагал, что теперь консервированные приматы доберутся до орбиты Юпитера. Синергетические сочетания странных бизнес-моделей и новейших отраслей производства поддали могучий импульс космическим исследованиям, а маяком во многом послужили недавно открытые (хоть пока и не расшифрованные) искусственные внеземные сигналы. Новый космический век рванул с места в карьер, ездоки нехоженых троп строят и занимают новые экологические ниши на краю человеческого инфопространства, в световых минутах и часах от центра, и экспансия, простаивавшая с 1970-х, идет с невиданным размахом.

Амбер, как и большинство пост-индустриалистов на борту корабля-приюта Эрнст Сангер, как раз вступила в пору юности. У многих их них естественные способности улучшены направленной рекомбинацией в зародышевых линиях, но ей, благодаря ранней идеологии ее мамочки, приходится полагаться на брутальные вычислительные дополнения. Амбер не досталась ни модифицированная дальняя теменная кора с расширенной краткосрочной памятью, ни взломанная и тонко настроенная верхняя задняя височная извилина с невероятно усиленной способностью находить нужные слова, зато нейроимпланты, с которыми она росла, стали для нее такими же естественными частями тела, как легкие или уши. Половина ее мыслей обитает снаружи ее черепа, на массиве процессорных узлов, составляющих ее личный метакортекс и связанных напрямую с мозгом каналами квантовой запутанности. Эти дети – юные мутанты, блистательные и яркие, и своим родителям они не просто непонятны, но непостижимо чужды – пропасть между поколениями широка, как мир в шестидесятые, и глубока, как Солнечная Система. Их предки родились в черной полосе двадцать первого века, они росли в мире компьютеров, пиликавших в ответ на нажатие кнопок, слоноподобных шаттлов и одной-единственной космической станции, которая просто кружилась и кружилась по низкой околоземной орбите – и предложение слетать на орбиту Юпитера пугает их не меньше, чем бэби-бумера – необходимость разыскать что-нибудь в интернете.

Большинство пассажиров этой консервной банки сбежали от родителей, которые считали, что детям место в школе, и оказались неспособными найти общий язык с поколением, дополненным так сильно, что оно уже в детстве превосходило взрослых вокруг совершенно во всем. В шесть лет Амбер уже бегло говорила на девяти языках, причем только два их них были человеческими, и только шесть – сериализуемыми[139]. В семь мать притащила ее к психиатру за привычку говорить на синтетических языках. Для Амбер это стало последней каплей, и она, достав нелегальный анонимный телефон, позвонила папе. Отец был скован судебными ордерами матери, но до нее не дошло соорудить парочку и против его партнерши...

***

Под жалом корабельного двигателя плывут колоссальные облачные вихри. Оранжевые, коричневые и грязновато-серые завитки медленно ползут по выпуклому диску Юпитера от горизонта к горизонту - Сангер приближается к своему перийовию глубоко внутри смертоносной магнитосферы гиганта. На корпусе тут и там вспыхивают статические разряды, и возле глубокой синевы реактивного потока, вырывающегося из магнитных ловушек корабельного магнитоплазменного двигателя[140], пляшут электрические дуги. Предстоит прохождение маневра Оберта[141]., и плазменный двигатель перевели в режим большого расхода – его удельный импульс сейчас едва ли выше, чем у классической ядерной тепловой ракеты, однако тяга максимальна, и сборка корабля поскрипывает и стонет. Еще через час поток плазмы погаснет, и приют начнет свое свободное падение вверх и наружу, достигнет орбиты Ганимеда, а потом вновь опустится и выйдет на орбиту вокруг Амальтеи, четвертой луны Юпитера и источника большей части вещества Паутинного кольца.

Они - не первые консервированные приматы, добравшиеся до орбиты Юпитера, но они - первая полностью частная экспедиция. Сетевой приемник здесь, в этой глуши, сосет через соломинку заскорузлые сопли - вокруг только пара сотен микропроб с мышиными мозгами и несколько динозавров, забытых тут НАСА и Европейским космическим агентством, а новостям исполняются целые килосекунды, прежде чем они добираются сюда. Корабль так далек от внутренней системы, что солидную часть его систем связи пришлось отвести под информационный буфер.

Амбер, вместе с половиной бодрствующих пассажиров, с восхищением наблюдает за происходящим из общей комнаты, надувного модуля в форме вытянутого цилиндра с двойными стенками, между которыми в трубах помещается значительная часть корабельных запасов воды. Дальний конец показывает видео - он в режиме реального времени транслирует трехмерный вид на катящуются под ними планету (на самом деле станция, конечно, сконструирована так, между ее обитателями и захваченными юпитерианской магнитосферой заряженными частицами оказалось как можно больше всего) «Хотела бы я там поплавать» - вздыхает Лили. «Только представьте, нырнуть в это море...» В окне появляется ее аватар верхом на доске для серфинга, устремляющийся вниз через километры вакуума.

«Неплохо тебя там пообветрит» - подкалывает кто-то – наверное, Кас. Внезапно аватар Лили, до сих пор бывший одетым в блестящий металлический плавательный костюм, приобретает текстуру жареного мяса и пытается изобразить предупредительный жест вихляющимися сосисками-пальцами.

«И тебе того же, тем же концом и по тому же месту!» Вдруг виртуальный вакуум за окном оказывается полон дергающихся, извивающихся и трансформирующихся тел (в большинстве своем человеческих) – половина детей рванули туда во «Все против всех». Это – жест напоказ, в лицо острому страху перед тем, что лежит по ту сторону тонких стенок приюта: средой действительно настолько враждебной, насколько можно судить, глядя на поджаренный аватар Лили.

Амбер возвращается к делам: она продирается сквозь ворох документов, с которыми необходимо разобраться перед началом экспедиции. Устрашающие графики и головоломные факты, извлечены из дальних уголков сознания и призваны в фокус. Юпитер весит 1,9*1027 килограмм. Имеются также двадцать девять юпитерианских лун и еще, согласно оценкам, две сотни тысяч малых тел - летающих вокруг обломков скал и кусков мусора, размерами превосходящих фрагменты кольца (а у Юпитера есть кольцо, хотя и не такое заметное, как у Сатурна). Досюда добрались, полным счетом, шесть больших государственных орбитальных платформ, и еще двести семнадцать микропроб, из которых все, кроме шести – частные и развлекательные. Первая пилотируемая экспедиция была снаряжена шесть лет назад лабораториями ESA; за ней последовали парочка сумасшедших космодобытчиков и коммерческая станция, которая разбросала полмиллиона пикопроб[142] по всей юпитерианской системе. Теперь прибыл и Сангер, а вместе с ним – и еще три банки с приматами (одна с Марса, а две других - с низкой околоземной). Похоже, вот-вот начнется бурная колонизация, хотя немного и смущает наличие четырех взаимно-исключающих Больших Планов насчет того, на что в конце концов употребить массу старого доброго Юпитера...

Кто-то пихает ее. «Эй, Амбер, что делаешь?»

Она открывает глаза. «Домашнее задание». Это Су Ан. «Слушай, мы идем к Амальтее, да? Но мы сдаем отчетность в Рено, и надо разделаться со всеми бумажками. Моника попросила помочь... Ужасно».

Ан наклоняется и читает кверх ногами: «Агентство по охране окружающей среды?»

“Ага. Прямой анализ предположительного воздействия на окружающую среду, пункт 204.6 (б), вторая страница. Они хотят, чтобы я перечислила все стоячие водоемы в пределах пяти километров от предполагаемой зоны добычи. Если раскопки ведутся ниже водного горизонта, определите радиус зоны учета как расстояние, равное максимальной глубине раскопок в метрах, умноженной на пятьсот, но не более десяти километров вниз по течению, и перечислите все подземные источники, резервуары и ручьи в указанной зоне. Для каждого водоема перечислите подвергающиеся опасности виды птиц, рыб, млекопитающих, рептилий, беспозвоночных и растений, обитающих в водоеме в пределах участка, ограниченного десятью километрами в направлении вниз по течению...»

«…от рудника на Амальтее. Которая вращается в ста восьмидесяти тысячах километров от Юпитера, у которой нет атмосферы, и где можно подхватить дозу радиации в десять грей за пол-часа на поверхности[143]». Ан качает головой. Потом она хихикает над чем-то, безнадежно портя свой серьезный вид. Амбер поднимает взгляд.

Кто-то - наверное, Ники или Борис, швырнул в виртуальную битву на стене карикатуру на ее собственный аватар. Там ее обнимает сзади гигантский картонный пес с заячьими ушами и неправдоподобно огромной эрекцией. Он намекающе поглаживает себя и нараспев декламирует анатомически неправдоподобные предположения. «Пошли вы!» Амбер, вырванная из сосредоточения и рассерженная, задвигает электронную стопку бумаг и кидает новый аватар на экран. Это один из агентов, порожденных ею во сне прошлой ночью. Его зовут Шип, и он не слишком дружелюбен. Шип отрывает псу голову и мочится ему в трахею (анатомически правдоподобную, но притом человеческую). Пока происходит действо, она разглядывает окружающих, пытаясь определить, кто из ржущих придурков и оцепеневших ботанов вокруг мог отправить столь неприятное послание.

«Дети, успокойтесь!» Она оглядывается; кто-то из Франклинов (это темнокожая женщина лет двадцати с чем-то), нахмурясь, смотрит на них. «Неужели вы никак не способны не подраться, если вас оставить одних на полтысячи секунд?»

Амбер дуется: «Это не драка, это силовой обмен мнениями».

«Ха». Франклин со скрещенными руками и чопорно-покровительственным выражением на ее-их лице отклоняется назад, вися в воздухе. «Слышал уже. В любом случае...» Она-они машет рукой, и экран отключается. «...У меня для вас новости, несносные детки. Нашу заявку подтвердили! Завод начинает работу, как только мы прекратим цапаться и закончим пересылать все эти бумаги нотариусам. Наше время пришло, и мы отплатим за содержание...»

***

Амбер предается воспоминаниям о далеком-далеком прошлом – целых пять лет назад по ее субъективному времени. Кадры из просмотра: двухэтажное ранчо на американском Западе, где они поселились, пока Мать занимается ревизорской проверкой устаревающей конвейерной линии, штампующей трухлявые СБИС[144]-процессоры для снабжения тех проектов Пентагона, которые все-таки избежали выкоса при сокращениях бюджета. Мать нависает над ней, пугающе взрослая в своем черном деловом костюме и со своими сережками-камерами. «Да, ты пойдешь в школу. Я так сказала».

Ее Мать – светловолосая мадонна изо льда, и она - одна из самых результативных охотников за головами в Налоговом управлении. Она может заставить смертельно побледнеть бывалого исполнительного директора какой-нибудь компании одним только взглядом искоса. Амбер – восьмилетняя оторва с копной непослушных волос и противоречивой смесью личностей, не способная пока из-за недостатка опыта ощущать границу между собой и сетью, и она не знает, что и ответить. За пару секунд в слова оформляется только слабенький протест. «Не хочу-у-у...» Один из ее защитных демонов[145] шепчет ей на ухо, что это не лучший подход, и она добавляет улучшения. «Они будут травить меня, мам. Я слишком отличаюсь. И потом, я знаю, ты хочешь, чтобы я социализировалась, глядя на метрику в классе, но зачем тогда дополнительный сетевой канал? Я могу социализироваться и из дома, правда-правда хорошо…»

Тут Мать делает кое-что непривычное. Она опускается на колени, так, чтобы смотреть Амбер в глаза. Комната – ретро семидесятых годов, коричневый рубчатый вельвет и кислотно-оранжевые обои с турецкими узорами. Домашние роботы попрятались, чтобы не мешать людям вершить свои дела, и они остались вдвоем на ковре. «Послушай меня, моя драгоценная». Голос Матушки, заряжен эмоциями не меньше, чем воздух в ее офисе - одеколоном, скрывающим запах страха клиентов, и полон придыхания. «Я знаю, так пишет тебе твой папа, но это неправда. Тебе нужна компания – настоящая компания, дети твоего возраста. Ты натуральна - ты не какой-нибудь сконструированный выродок, Амбер, несмотря даже на головной набор. А натуральным детям твоего возраста нужна компания, иначе они вырастают не пойми кем. Амбер, социализация - это не только переписка с себе подобными. Тебе понадобится умение обходиться с ними – в том числе с теми, кто от тебя отличается. Я хочу, чтобы ты росла счастливой, а этого не получится, если ты не научишься быть с детьми своего возраста. Ты не станешь кибер-отаку[146]-фриком, Амбер, но чтобы быть здоровым, полагается ходить в школу – иначе ты не выстроишь свою ментальную иммунную систему. В любом случае – все, что нас не убивает, делает нас сильнее, верно?»

Это грубый морализаторский шантаж, ясный как божий день и действенный как асфальтовый каток, но аналитический модуль Амбер отмечает его значком-спрайтом сильной эмоциональности, демонстрирующим вероятность физических наказаний, если она попадется на приманку. Мать возбуждена, ее ноздри чуть расширены, частота дыхания подскочила, и заметны расширенные капилляры на щеках. Амбер уже в восемь лет вполне способна предсказать надвигающееся телесное наказание, смоделировать процесс во всех его деталях и успешно его избежать – спасибо головному набору и агентам метакортекса, которые всегда к ее услугам. Однако увы, ее телосложение и отсутствие физической зрелости – существенный гандикап при взаимодействии со взрослыми, хоть они и росли в более простые времена, и ничего не понимают. Она вздыхает и надувает губы – надо бы показать Маме, что она готова к послушанию, но еще сомневается. «Ла-а-адно. Если ты так хочешь...»

Мать встает и смотрит куда-то в пустоту – наверное, приказывает мотору «Сатурна» завестись, а дверям гаража – открыться. «Я так хочу, мое золото. Теперь иди и обувайся. Я заеду за тобой по дороге с работы. И у меня есть для тебя еще кое-что - вечером мы пойдем и вместе поглядим на новую церковь». Мать улыбается, но улыбка не касается ее глаз. Как Амбер уже выяснила, это все делается для того, чтобы дать ей воспроизведение классического средне-американского воспитания - Мать верит, что это совершенно необходимо перед тем, как Амбер вынесет в будущее головой вперед. Церкви нравятся ей самой ничуть не больше, чем ее дочери, но споры бесполезны. «Ты будешь хорошей девочкой, да?»

***

Имам собирается в гиростабилизированную мечеть на молитву.

Его мечеть не слишком велика, и у нее только один прихожанин: каждые семнадцать тысяч двести восемьдесят секунд он молится в ней наедине с самим собой. Он рассылает призыв к молитве в сеть, но в околоюпитерианском простанстве нет верующих, которые могли бы откликнуться.

В промежутках между молитвами его внимание разделено между жизненной необходимостью следить за системами жизнеобеспечения и учением. Садек, являющийся сторонником и хадиcов, и систем, основанных на познании[147], вместе с другими специалистами участвует в совместной работе, цель которой – привести в согласие учения всех известных иснадов. Выстроить основу, на которой можно исследовать суть исламского закона с новой точки зрения, в каковой основе они будут испытывать острейшую нужду, если в вопросе общения с внеземным разумом осуществится ныне ожидаемый прорыв. Цель их – ответить на трудные вопросы, осаждающие ислам в век ускоряющегося познания, и тяжесть их, в первую очередь, лежит именно на плечах Садека, как их представителя на юпитерианской орбите.

Садек – человек хрупкого сложения, у него коротко стриженые черные волосы и вечная тень усталости на лице: в отличие от экипажа приюта, со своим кораблем ему приходится управляться в одиночку. На старте его корабль – громоздкая конструкция со сверкающими алюминиевыми поверхностями - состоял из иранской разновидности капсулы Шень-Чжоу с пристыкованным к корме китайским модулем для космических станций типа “921”, что смахивало на брачный полет металлической стрекозы и банки от кока-колы. Но теперь к его носу пристыкован и модуль M2P2[148] – плазменный парус, собранный на орбите одним из заводов парусных конструкций Daewoo. Оседлав с его помощью солнечный бриз, Садек в своей тесной космической келье добрался до орбиты Юпитера всего за четыре месяца. Для уммы его присутствие здесь – торжество, но сам Садек в чувствует здесь в первую очередь одиночество. Стоит направить зеркала его компактной обсерватории к Эрнсту Сангеру, и Садек поражается его огромными размерами и формой, в которой все подчиняется цели. Они демонстрируют эффективность западных финансовых инструментов, сделавших возможным коммерческое исследование космоса – полуавтономных инвестиционных фондов с настраиваемыми протоколами бизнес-цикла. Пророк, мир ему, возможно и осуждает ростовщичество, но ведь Он же и дал Садеку возможность видеть, как эти механизмы капитала демонстрируют свою мощь над Большим Красным Пятном…

Завершив молитву, Садек уделяет своему молитвенному ковру еще пару драгоценных минут. Он знает, как непросто медитировать в таком месте: склонись в тишине, и ее заполнит гудение вентиляторов и запахи пота, изношенного белья и озона из кислородных генераторов “Электрон”. Нелегко идти к Богу с помощью конструкции, которая, как жест милости, передана надменной Россией амбициозному Китаю, и только потом уже религиозным старейшинам Кома, которые знают этому кораблю пользу лучшую, чем могут себе представить в любых языческих государствах. Они забросили эту игрушечную космическую станцию в такую даль, но кто уверит, что жить здесь, на орбите вокруг этого чуждого и раздутого газового гиганта – Божий замысел?

Садек качает головой, тихо вздыхает, сворачивает коврик и ставит его у единственного иллюминатора. Ностальгия – тоска по детству в пыльном и жарком Йазде и многолетнему студенчеству в Коме - тяжело ворочается в его душе. Чтобы привести чувства в порядок, он оглядывается и осматривает корабль. Тот уже стал ему столь же родным, как и квартира на четвертом этаже бетонного дома, где растили его отец – работник на атомобильном заводе – и мать. Внутреннее пространство корабля – и без того не больше, чем у школьного автобуса - сплошь загромождено кладовыми отсеками, консолями инструментов, и целыми слоями голых труб и кабелей. Около теплообменника, постоянного источника тревоги, в конвективных потоках кружится пара глобул антифриза, как заблудившиеся медузы. Садек отталкивается от пола, чтобы достать специально заведенную по таким случаям бутыль-грушу, инструктирует одного из агентов составить последовательность ремонта, и идет вдоль консолей в поисках подходящих инструментов. Пора заняться протекающими стыками как следует.

Где-то через час вдумчивых сварочно-прокладывательных работ приходит черед обеда замороженно-сушеной[149] ягнятиной и пастой из чечевицы и вареного риса, и пакета крепкого черного чая – смочить горло. Затем - ревизия следующих пролетных маневров, после чего, если, дай Боже, если не будет новых неисправностей, можно уделить исследованиям час или два перед вечерними молитвами. А послезавтра, возможно, даже найдется время отдохнуть пару часов и посмотреть один из тех старых фильмов, которые так восхищают его своими прозрениями об иноплантных культурах – в этот раз, наверное, “Аполлон-Тринадцать”. Да, непросто быть единственным членом команды на борту корабля долгосрочной экспедиции. Особенно для Садека – насколько ему известно, он является единственным верующим в пределах полумиллиарда километров, и задержка распространения сигнала к Земле и обратно составляет больше получаса в один конец - разделить беседу решительно не с кем.

***

Амбер набирает парижский номер и ждет, пока кто-нибудь не ответит. Она знает эту странную женщину с экрана телефона: Матушка зовет ее “этой сладенькой девкой твоего отца”, неизменно сопровождая эти слова особенной поджатой улыбкой (в тот единственный раз, когда Амбер спросила ее, а что такое “сладенькая девка”, Мать шлепнула ее – не сильно, просто предупреждая). «Можно Папу, пожалуйста?» - спрашивает она.

Странная женщина слегка озадачена. У нее светлые волосы, как у Матери, но цвет определенно появился благодаря тюбику высветлителя, и стрижка очень короткая. А кожа – темная. «Oui. О, сейчас». Она неуверенно улыбается. «Извини, ты сейчас по одноразовому телефону? Хочешь поговорить с ним?»

И Амбер выпаливает: «Я хочу с ним встретиться!» Она сжимает телефон, как утопающий - соломинку. Это дешевое одноразовое устройство из пакета с крупой, и картон уже размягчается в ее кулаке. «Мама не позволит мне, Тетя Нетти?»

Аннетт прожила с ее отцом раза в два с лишним дольше, чем ее мать. «Тс-с». Она улыбается. «Ты уверена, что этот телефон... что мать о нем не знает?»

Амбер оглядывается. Кроме нее, в холле отдыха нет никого из детей - перемена еще не настала, но она сказала учителю, что “ей нужно прямо сейчас”. «Я уверена, вероятность по двадцати наиболее значимым факторам более 0,9». Ее модуль байесового анализа утверждает, что точный расчет невозможен, ведь Матушка еще не ловила ее с одноразовыми телефонами, ну и пофиг. У_папы_не_будет_неприятностей_если_он_не_знает_об_этом,_ведь_не_будет?

«Очень хорошо». Она смотрит в сторону. «Мэнни! Звонок-сюрприз!»

На экране появляется Папа. Теперь его лицо видно целиком, и он выглядит моложе, чем в прошлый раз – наверное, перестал использовать эти здоровенные старые очки. «Привет... Амбер! Ты где? Твоя мать знает, что ты мне звонишь?» - говорит он слегка обеспокоенно.

«Нет». – уверенно говорит она. «Это телефон из коробки Грэхемс».

«Уфф. Слушай, дорогая, ты никогда, никогда не должна звонить мне, если ты не уверена, что мама не узнает. Иначе она и спустит на меня адвокатов с тисками для пальцев и раскаленными клещами, потому что она заявит, что это я заставил тебя позвонить мне. И тогда даже дядя Джанни не разберется. Понимаешь?»

«Да, папочка». Она вздыхает. «Хоть я и знаю, что это неправда. Ты разве не хочешь узнать, зачем я звоню?»

«Хм-м». С мгновение он, кажется, сомневается. Потом задумчиво кивает. Амбер любит Папу – ведь он почти всегда воспринимает ее всерьез, когда они разговаривают. Ужасно досадно, что приходится занимать телефоны у одноклассников или туннелировать сквозь крепостные стены фильтров Матери, но ведь Папа не считает, что раз она только ребенок, она не должна ни о чем знать! «Я хочу сбежать, Папа. Правда, я хочу. Мама с каждой неделей все больше слетает с катушек. Она таскает меня по всем этим церквям, а вчера устроила мне взбучку за то, что я говорила с терминалом. Она хочет утащить меня к школьному мозгоправу. За что? Я просто не могу делать все, что она говорит. Я не ее маленькая девочка! Каждый раз, когда я просачиваюсь наружу, она пытается поставить в меня модуль-ограничитель, и моя голова болит. Я перестала соображать, как мыслить ясно!» К ее собственному удивлению, Амбер чувствует, что плачет. «Вытащи меня отсюда!»

Картинка с папой на экране сдвигается и скользит, чтобы показать Тётю Нетти. Она встревожена. «Ты же знаешь, твой отец … он не всесилен. Разводные адвокаты его к столу привяжут».

Амбер шмыгает носом. «Ну, а ты можешь помочь?»

«Я постараюсь что-нибудь сделать» - говорит сладенькая девка ее отца, и раздается звонок завершения вызова.

***

Груженый инструментами модуль удаляется от разведывательного дрона Сангера и опускается к скалистой картофелине в пятидесяти милях внизу. На его фоне, как импрессионистская заставка для рабочего экрана безумного космолога, висит огромный прибывающий диск Юпитера. Пьер закусывает нижнюю губу, концентрируясь на управлении модулем.

Амбер, набросив на плечи черный спальный мешок, кружит над его головой как гигантская летучая мышь, и наслаждается выпавшей ей на целую смену свободой. Она смотрит вниз, на стриженную под горшок голову Пьера, на его жилистые руки, сжимающие стол-экран с обоих боков, и думает – а что бы еще приказать ему сделать? Интересный опыт – день управления рабом: обычно на борту Сангера все достаточно заняты, и ни у кого толком не остается свободного времени (во всяком случае, до того момента, когда большие жилые модули окажутся собранными, и широкополосная тарелка раскроется в направлении Земли). План работ, разработанный их группой экспертной оценки путей развития, огромен и потрясающе замысловат, пришло время заняться всем, что в него входит, и нет времени лениться. Экспедиция бесстыдно полагается на детский труд (дети требуют меньше расходных продуктов из запасов системы жизнеобеспечения, чем взрослые), но даже таким образом приходится работать по двенадцать часов в сутки, чтобы как следует подготовить первые ступени лестницы в будущее. Они все будут богатыми, когда вырастут, и все закладываемые сейчас начинания принесут плоды, но, конечно, пропаганду, нестройным хором доносящуюся из дома, это не останавливает.

Случай дать кому-то еще поработать вместо себя для Амбер в новинку, и она стремится не упустить ни единой минуты.

«Эй, слуга» - скучающим голосом говорит она, «как идут дела?»

Пьер шмыгает носом. «Все хорошо». Амбер замечает, что он избегает поднимать на нее взгляд. Ему тринадцать – не пора ли ему начать увлекаться девушками в этом возрасте? Видя, как он тих и сосредоточен, она запускает скрытный агент-зонд, разведать его внешние границы. Ни единого признака, что он заметил, но зонд отскакивает, неспособный вклиниться в его ментальную защиту. «Достигли крейсерской» - коротко сообщает он :пара тонн металла, керамики и причудливых структур из алмазоподобной фазы разогнались до трехсот километров в час и несутся к поверхности Барни. «Перестань пихаться, задержка сигнала три секунды, и я не хочу попасть в петлю обратной связи при управлении».

«Хочу, и пихаюсь, слуга!» - она показывает ему язык.

«А если я уроню ее из-за тебя?» - спрашивает он. Потом поднимает взгляд, и его лицо серьезно. «Интересно, нам можно такое делать?»

«Ты прикрываешь свою задницу, а я – свою» - говорит она. Потом она бордовеет. «Ну, ты понял, что я хотела сказать».

«Я-то да... да-да?» Пьер широко ухмыляется и оторачивается обратно к консоли. «Ууу, это не смешно. И не хочешь ли ты настроить все те помойки, которые подключаешь к речевому центру, чтобы они не выдавали столько двусмысленностей? а то тебя за взрослую принять могут».

«Делай свое дело, а я сделаю свое» - говорит она с ударением. «Можешь начать, сообщив мне, что происходит».

«Ничего». Он откидывается назад и скрещивает руки на груди, скорчив гримасу экрану. «Предстоит пятьсот секунд свободного полета, коррекция курса на основном участке маршута, тормозной импульс и посадка. А после он целый час будет самораспаковываться и разматывать кабель с катушки. Что ты хочешь, немного подурачиться с этим?»

«Не-а». Амбер-летучая мышь раскрывает свои крылья, ложится в воздухе на спину и глядит в окно, чувствуя себя богатой и праздной. «Разбуди меня, когда будет на что посмотреть». Может, ей стоило приказать ему кормить ее виноградинками, или сделать массаж ног – то есть, что-нибудь более традиционно-гедонистическое. Но даже простое знание, что он – ее собственный инструмент выполнения отчуждаемого труда, весьма неплохо влияет на самооценку. Она смотрит на эти напряженные руки и на этот изгиб шеи, и думает – а может, и вправду есть что-то в этих шепотках и хихиканьях, к которым так склонны старшие девочки, о том, как кто-то кому-то действительно нравится?

Окно протяжно звенит, как гонг, и Пьер кашляет. «Тебе почта» - сухо сообщает он. «Желаешь, чтобы я прочитал тебе ее?»

«Что за...» Экран заполняет сообщение змеящейся вязью, идущей справа налево, как в документах ее корпоративного инструмента (сейчас надежно упрятанного на депозитном вкладе в Цюрихе). Амбер требуется немало времени, чтобы загрузить грамматического агента, знающего арабский, а затем еще целая минута, чтобы вникнуть в смысл сообщения. И когда она понимает его суть, она начинает ругаться – вслух и от души.

«Матушка, курва, какого черта тебе так нужно брать и делать такие вещи?»

***

Корпоративный инструмент прибыл в огромной коробке от Федекс, адресованной лично Амбер. Это случилось в ее день рождения, пока Матушка еще была на работе, и Амбер помнит все так, как будто это было час назад.

Она помнит, как протянула руку, чтобы провести пальцем по лицевой панели доставщика, и помнит шершавое ощущение от микросеквенаторов, сверяющих ее ДНК с записью. Вот она тащит коробку внутрь. Когда она выдергивает петельку на коробке, та самораспаковывается и извергает из себя компактный трехмерный принтер, солидную стопку бумаги, испещренной старомодными пассивными чернилами, и маленькую кошечку с большим символом @ на боку. Кошка выпрыгивает из коробки, потягивается, встряхивается и пристально смотрит на нее. «Ты Ам-мбер-р?» - мурлыкает кошка. На самом деле она издает обычные кошачьи звуки, но Амбер понимает все – кошка, оказывается, способна разговаривать напрямую с ее лингвопроцессором.

«Да» - застенчиво говорит она. «Ты от Тети Нетти?»

«Нет, блин, от зубной феи». Кошка тянется вверх, тычется головой в ее колени - обонятельные железы расположены между кошачьими ушами - и трется о подол ее юбки, всюду, куда может дотянуться. «Слушай, а у тя не найдется тунца на кухне?»

«Мама не признает морепродукты» - говорит Амбер. «Это же теперь помои с забугорных ферм, говорит она. Кстати, у меня сегодня день рождения, я тебе говорила?»

«Тогда, блин, с днем рождения». Кошка очень реалистично зевает. «А вот, собственно, тебе и подарок от папочки. Засранец положил меня в гибернацию и отправил с подарочком, чтобы рассказать, как работает. Хошь моего совета? Пошли его в жопу. Ничего хорошего от него не жди».

Амбер прерывает ворчания кошки, ликующе захлопав в ладоши. «Что же, что же это?» - восклицает она. «Новое изобретение? Какая-нибудь стремная секс-игрушка из Амстердама? Пушка, чтобы я могла подстрелить пастора Уоллеса?»

«Не-е-е-е». Кошка зевает – опять! - и сворачивается на полу у 3D-принтера. «Это одна скользкая бизнес-модель, чтобы клюка твоей мамочки больше до тебя не дотянулась. Но осторожно, говорит он – юридическая сторона там простецкая, и если вдруг Матушка поймет, как оно устроено, она сумеет докопаться»

«Уау. Ух, как же клёво!» На самом деле, Амбер в восторге потому, что это – действительно ее день рождения: Матушка на работе, и Амбер осталась дома одна – настроенный на выборку соответствия корпоративной морали телевизор не в счет. С тех пор, как Матушка решила, что усвоение ежедневных порций старомодной религии в дозировке модального среднего[150]. совершенно необходимо для ее воспитания, все пошло под откос. До такой степени, что в мире просто не могло быть лучшего подарка, чем афера, спрограммированная Папочкой, чтобы забрать ее прочь, и высланная Тетей Нетти. Если ничего не выйдет, Матушка опять потащит ее в церковь этим вечером, и совершенно точно все опять закончится громкой сценой. Может быть, на самом деле Матушка принуждает ее к этой фигне, чтобы как следует натренировать ее меметический иммунитет – с ней никогда ничего нельзя сказать точно – но запасы терпения Амбер к сознательному идиотизму истощаются день ото дня. А с тех пор, как ее исключили из воскресной школы за то, что она устроила там сеанс вдохновленной апологии теории эволюции, все и подавно приближалось к белому калению.

Кошка фыркает в направлении принтера. «Чё бы тебе его не включить?» Амбер поднимает крышку упаковки, вытряхивает упаковочную труху, и включает питание. Раздается жужжание, и от принтера веет жаром – он отводит сбросовое тепло, пока охлаждает изобразительные головки до рабочей температуры и подтверждает принадлежность аппарата ей.

«Что теперь делать?» - спрашивает она.

«Откройте страницу под заголовком ПРОЧТИ ПЕРЕД ИСПОЛЬЗОВАНИЕМ и следуйте инструкциям» - монотонно и нудно цитирует кошка, растягивая слова. Она подмигивает и изображает преувеличенный французский акцент. «Ля ПРОШТИ ПЕ’РЕД ИСПОЛЬЗОВАНИЕМ, она должна соде’ржать указания к использованию ко’рпо’ративного инст’румента dans le boit. В случае затруднения, проконсультируйтесь у п’рилагаемой Айнеко. Кошка быстро морщится, как будто увидела насекомое: «Внимание. Не полагайтесь на мнения кошки вашего отца. Это зверюга-извращенец, которому нельзя доверять. Ваша мать приложила руку к засеву его меметического базиса, когда они еще были женаты. Конец инструкции». Некоторое время она продолжает бормотать: «Долбаная сопливая парижская сучка, я помочусь в ее бельевой принтер, я поваляюсь в ее постели, когда линять буду...»

«Не ругайся». Амбер быстро проглядывает ПРОЧТИ ПЕРЕД ИСПОЛЬЗОВАНИЕМ. Корпоративные инструменты – тайная и могущественная магия, говорил Папа - а этот, как ни погляди, экзотика. Основанная в Йемене компания с ограниченной ответственностью, пустившая свои кривые побеги в щели между шариатом и глобализированным легислатозавром. Понять, как она устроена, непросто, даже если имеешь личную нейросеть, битком набитую почти самоосознающими агентами с неограниченным доступом к полной библиотеке международных торговых законов у каждого. Понимание тут определенно является бутылочным горлышком. И Амбер затрудняет вовсе не то, что половина документов написана на арабском – именно для таких случаев и предназначен ее грамматический движок – и даже не то, что они полны S-выражений и трудноперевариваемых блоков кода на LISP[151]. Она здорово озадачена смыслом. Похоже, компания утверждает, что она имеет своей единственной целью существования владение рабами как личной собственностью.

«В чем фишка?» - спрашивает она кошку. «Зачем все это?»

Кошка фыркает и, похоже, демонстрирует отвращение. «Это была не моя идея, шеф. Твой отец – парень с ба-а-а-льшим прибабахом, а твоя мать все еще любит его, и потому люто ненавидит. Она извращенка, ты знаешь об этом? Возможно, кстати, она так пытается сублимировать свои выверты, если она это серьезно со всей этой церковной фигней, которая тебе достается. Он думает, что она контрол-фрик[152], и ведь никак не скажешь, что он неправ. Ладно, суть в чем – когда твой папа сбежал в поисках какой-нибудь другой госпожи, она, конечно, засудила его вдоль и поперек. Но вот про его партнершу как-то не подумала, а она и купила этот клубок червей[153] , и отправила тебе. Анни настоящая сучка, но он как-то умудрился цепануть ее… В общем, он основал эти компании и сделал этот принтер. Который не припаян к фильтрующему прокси, как тот у твоей мамаши – собственно, это все и сделано, чтобы вытащить тебя отсюда абсолютно легально. Если ты, конечно, именно этого и хочешь.

Амбер просматривает ускоренной промоткой актуальные в процессе исполнения разделы ПРОЧТИ ПЕРЕД ИСПОЛЬЗОВАНИЕМ. Там - скучные юридические диаграммы в формате UML[154], и суть плана понятнее они не делают. Йемен – одна из немногих стран, поддерживающих одновременно традиционный суннитский шариат и аферы с помощью компаний с ограниченной ответственностью. И там легально рабовладельчество. А вот то, что владелец имеет опцион в продукции трудящегося, выделенный двусторонним контрактом, и такой, что проценты растут быстрее, чем несчастная жертва может их выплатить – это, похоже, фикция. Вместе с тем, компании являются юридическими лицами, и если Амбер продаст себя такой компании в качестве раба, она станет, собственно, рабом, а за ее действия и получаемую прибыль станет ответственной компания. Остальная часть юридического аппарата – девяносто процентов его – является набором самоизменяющихся корпоративных механизмов, созданных на основе сводов законов, позволяющих создавать отвечающие полноте Тьюринга уставы компаний, и играющих роль номинальных владельцев для рабовладельческого контракта. А на дне всей этой корпоративной игры в наперстки притаился доверительный фонд, в котором Амбер является главным акционером и получателем. Когда она достигнет совершеннолетия, она приобретет полный контроль над всеми компаниями в сети и сможет выкупиться из своего рабовладельческого контракта, а в предшествующее время доверительный фонд (которым она, в сущности, владеет), занимается надзором за компанией, которая владеет ей самой (и предотвращает попытки перехватывающих перекупок). Ах да, и направление деятельности сети компаний было определено на внеочередном совете управляющих, на котором было решено переместить активы в Париж как можно скорее. Билет на самолет в один конец включен.

«Думаешь, стоит так сделать?» - неуверенно спрашивает Амбер. Сложно сказать, насколько на самом деле умна кошка. Скорее всего, стоит копнуть поглубже, и за всеми этими лоскутными семантическими набросками откроются зияющие дыры – но все-таки она говорит чертовски убедительно.

Кошка усаживается, оборонительно свернув хвост вокруг лап. «Это всего лишь предложение. Соглашаешься – и можешь жить привольно со своим батей. Но это не остановит маманю от того, чтобы прийти за ним с конским хлыстом, а за тобой - со стаей адвокатов и парой наручников. Хошь совета? Свяжись-ка ты с Франклинами и дуй на борт их авантюры с внеземной горнодобычей. В космосе никто не доберется до тебя с повесткой. А еще они в долгосрочной перспективе собираются выйти на рынок CETI, расшифровывать инопланетные послания. Честно тебе скажу, Париж тебе разонравится, стоит там немного пожить. Знаешь, батя и его подружка – свингеры… В такой жизни не находится места детям. Или кошечке наподобие меня, как я теперь понимаю. Они днями напролет работают на Сенатора, а ночами ширяются, ходят по фетиш-вечиринкам, по танцулькам, по операм – короче, отрываются по-взрослому и на полную. Твой батя носит фраки чаще, чем матушка, а Тетя Нетти водит его по хате на поводке, и это все, конечно, в те моменты, когда они не занимаются шумным сексом на балконе. В общем, вы будете друг другу мешаться. Не стоит переезжать к предкам, у которых есть чем и заняться, и развлечься.

«Хм-м». Амбер морщит нос, одновременно принимая во внимание сказанное кошкой и испытывая отвращение от очевидного интриганства. Надо_над_этим_поразмыслить, решает она. И разлетается в такое количество разных сторон одновременно, что в домашней электросети ощутимо просаживается напряжение. Какая-то часть ее исследует архитектуру сети компаний, замысловатую карточную пирамиду. Где-то в другом месте она прикидывает, что в задумке может пойти не так, а еще одна часть (похоже, это ее неряшливая биологическая часть, то есть - она сама) думает о том, как же хорошо было бы снова увидеть Папу, и немного стесняется. Родителям же нельзя заниматься сексом, хоть такого закона и нету. «Расскажи мне о Франклинах? Они женаты? Или холостяки?»

Трехмерный принтер тем временем переходит к делу. Из криогенной высоковакуумной рабочей зоны с тихим шипением выкачиваются последние остатки тепла, и где-то глубоко в его недрах зарождаются когерентные пучки атомов, сливаясь в бозе-эйнштейновский кандидат, застывающий над самым абсолютным нулем. Выстроив на нем интерференционную картину, принтер сгенерирует атомную голограмму и создаст идеальный слепок какого-то оригинального предмета – вплоть до атомного уровня. Никаких нескладных нанотехнологических частей, способных сломаться, перегреться или мутировать - через пол-часа из принтера появится нечто, клонированное с точностью до индивидуальных квантовых состояний всех его атомов. Кошка пододвигается поближе к теплому ветерку из воздуховодов системы охлаждения и как будто сосредотачивается на чем-то своем.

«Боб Франклин – он умер года за два или три до твоего рождения. У них с твоим отцом был общий бизнес… Как и у твоей матушки. Так или иначе, а он сумел сохранить неплохие куски собственной сути, и держатели фонда пытаются воссоздать его сознание перекрестной загрузкой его в свои импланты. Это примерно как борганизм. Причем с достатком и стилем. В общем, Боб тогда вернулся в космическую индустрию – ему помогло и некоторое финансовое колдовство, устроенное одним другом твоего бати – и сейчас они строят обитаемую станцию, которую хотят закинуть аж на Юпитер, чтоб тым разобрать парочку лун и начать строить заводы гелия-3. В первую очередь, это та самая афера с CETI, о которой я говорила, но у них там есть еще что поделать, особенно в долгосрочной перспективе… Кстати, друзья твоего бати вскрыли передачу – ту, о которой все знают. Это пачка инструкций, как найти ближайший маршрутизатор и подключиться к галактическому интернету. И они хотят пойти туда и поболтать с какими-нибудь инопланетянами».

Большая часть этого всего влетает в одно ухо Амбер, и вылетает из другого. Попозже надо будет узнать, что такое завод обогащения гелия-3… Однако сама идея удрать в космос определенно ей нравится. Амбер оглядывается, рассматривает комнату, и представляет себе временную капсулу, маленькую деревянную клетку, глубоко застрявшую в сказочной части пространства образов Среднего Запада, где, как в дрянном ящике Скинера[155], Матушка собиралась привить ей “пристойное воспитание”. «На Юпитере весело?» - спрашивает Амбер. «Я знаю, он большой и не очень плотный, но можно ли там потусить? Там есть инопланетяне?»

«Это первый пункт, куда тебе надо попасть, если ты хочешь их повстречать» - говорит кошка, и в это время принтер дзинькает и производит на свет убедительно поношенный поддельный паспорт, замысловатую металлическую печать с гравировкой арабской вязью, и вакцину широкого спектра, индивидуально подогнанную специально под иммунную систему Амбер. «Приложи это к запястью, подпиши верхние три копии, положи их в оболочку, и погнали. Нам надо успеть на рейс, слуга».

***

Первый судебный иск, достигший орбиты Юпитера, стучится к Садеку на рассмотрение и застает его за ужином.

Он обдумывает прошение, сидя в одиночестве в тесной гудящей каморке своей станции. Язык аляповатый, со всеми признаками грубого машинного перевода. Истец – американка, женщина, называющая себя христианкой. Это уже само по себе удивительно, но суть иска, если рассматривать все как есть, просто нелепа. Садек заставляет себя проглотить остаток хлеба, свернуть мусор в мешок и почистить тарелки прежде, чем подумать над иском как следует. Безвкусная шутка? Нет, определенно нет. Но только он, как единственный кади за пределами орбиты Марса, обладает необходимыми полномочиями - и этот случай взывает к правосудию.

Женщина ведет богобоязненную жизнь - не абсолютно истинную, но она подает все признаки смирения и возможности более глубокого понимания. Ее муж, безответственный и покинувший ее годы назад, посредством коварного плана похитил у нее дочь. Садек глубоко тронут тем, что женщине приходилось растить дочь в одиночку – в этом есть что-то вызывающе западное. Однако это представляется простительным, если узнать о поведении неверного, которое весьма беззаботно и небрежно. Неприглядное будущее ожидает любого ребенка, которого воспитывал бы ему подобный. И этот человек похитил у нее дитя, причем поступок его исполнен беззакония. Он не взял ребенка к себе в дом, и не пытался воспитывать, ни в соответствии с шариатом, ни в соответствии со своими извращенными понятиями. Вместо этого он злодейски поработил ее, используя тенета юридической традиции Запада, и отправил во внешнюю тьму, где ей предстояло быть использованной силами, отождествляющими себя с прогрессом, на деле же - сомнительными. Теми же самыми силами, противостоять которым был послан Садек, как представитель уммы на орбите Юпитера.

Садек задумчиво скребет пальцами короткую бородку. Ужасная история – так что он сможет с этим поделать? «Компьютер» - говорит он, - «ответ этому истцу. Мои сопереживания Вам столь же глубоки, как и Ваши страдания, но я не могу представить себе, каким образом могу быть Вам полезным. Ваше сердце взывает о помощи перед Богом (да святится имя Его), но это дело, определенно, лежит в области ответственности временных управителей Дар Аль-Харб[157]». Потом он задумывается. Или_все_же_нет? Шестеренки юриспруденции начинают вращаться в его голове. «Тем не менее, если бы Вам удалось отыскать способ, благодаря которому я смог распространить и признать покровительство шариата над Вашей дочерью, я обязательно начну дело о ее освобождении, и займусь им во славу Божию (да святится имя Его). Конец, блок подписи, отправка».

Садек высвобождается из строп с липучками, удерживающих его у стола, всплывает, легко отталкивается и летит к носовой части тесной жилой зоны. Пульт управления телескопом устроился между ультразвуковыс очистителем одежды и литий-пероксидными газопоглотителями. Перед ужином Садек проводил широкоугольный обзор внутреннего кольца Юпитера на предмет спектральных линий водяного льда, и пульт еще не выключен. Всего несколько мгновений – и в управляющие схемы телескопа отправлены данные с систем навигации и слежения, и инструкции разыскать огромный корабль дураков-чужестранцев. Что-то не дает Садеку покоя – раздражающее чувство, будто он упустил что-то в электронном письме женщины. Там была кипа огромных прикреплений – стоило бы с ними ознакомиться… Но пока часть его сознания просматривает подборку новостей, которые соратники-ученые присылают ему каждый день, а он сам тем временем он терпеливо ожидает, пока телескоп не найдет искорку света, внутри которой находится порабощенная дочь несчастной женщины.

Может быть, найдется способ вступить с ними в диалог и все разрешить, осознает он. Пусть нелегкие вопросы сами найдут свои ответы – это будет изящно. Зачем вступать в противостояние, если можно убедить их в том, что их планы провальны? Божественное не нуждается в защите от Вавилонской башни последних дней, которую эти люди намереваются построить. Если эта женщина Памела действительно имеет ввиду то, о чем она говорит, Садеку не придется завершить свои дни здесь, в холодной пустоте между мирами, вдали от старших братьев и родителей, коллег и друзей. И его благодарность будет огромной: в самой глубине своей души он знает, что он больше ученый, нежели воин.

***

«Просим прощения, но борг пытается ассимилировать иск и занят» - говорит секретарь. «Не могли бы Вы подождать минутку?»

«Блин». Амбер смаргивает спрайт-автоответчик Двоичной Дженни прочь из своего глаза и оглядывает комнатку. «Прошлый век какой-то» - бурчит она. «Да кто они такие?»

«Доктор Роберт Г. Франклин» - охотно сообщает кошка. «Плохая идея - спрашивать меня. Но Боб так чтил свой план, что теперь есть целая туса хиппарей с групповым сознанием, затягивающаяся его вектором состояния».

«Заткнись, чтоб тебя!» - кричит Амбер. Тут же приходит раскаяние - совсем не дело повышать голос в замкнутом надувном космическом модуле. «Прости». Она запускает автономную ветвь, дает ей административные права на парасимпатическую нервную систему, и задание успокоить себя, а потом запускает еще парочку ветвей, чтобы стать фукаха, экспертом в шариате. Она осознает, что занимает слишком много слабой пропускной способности приюта, и что потом придется отработать, но это – необходимые траты. «Мать зашла слишком далеко. Теперь это - война».

Амбер вылетает из каюты и несется вдоль центральной оси обитаемого модуля, как взбунтовавшаяся ракета в поисках отклика и цели, на которой можно выместить ярость. Как было бы хорошо на ком-нибудь оторваться…

Но ее тело твердит ей успокоиться и передохнуть, на краю сознания о чем-то гудит робот-исследователь священных писаний, и она больше не чувствует себя на грани гневного безумства. Сердитой, раздосадованной и потерявшей самоконтроль - да, но не съехавшей с катушек. Примерно так же она чувствовала себя, когда Мать заметила, что она слишком сблизилась с Дженни Морган, и перевела ее в новую школу в другом районе. Мать тогда сказала, что это связано с командировкой, но Амбер прекрасно знала, что об этом попросила лично она сама – именно для того, чтобы Амбер оставалась зависимой и беспомощной. Мать одержима тотальным контролем и навязчивыми идеями о том, как следует воспитывать детей – она всегда старалась запустить свои когти поглубже в Амбер после того, как потеряла Папу. Сделать ее воспитание делом жизни – и это оказалось непросто, ведь Амбер – не лучший жертвенный материал, она умна и надежно связана с сетью, где можно хранить аварийные загрузки. Но теперь Матушка нашла способ отыметь Амбер по самые помидоры – на орбите Юпитера! - и если бы не ее дополнения, всегда готовые придержать крышку на котле, Амбер вышла бы из себя надолго.

Вместо того, чтобы наорать на кошку или пытаться написать Франклинам, Амбер отправляется на охоту за борганизмом в его логово в биопространстве.

На борту Сангера шестнадцать взрослых единиц борганизма - членов Сообщества Франклина, сквоттеров, обитающих на руинах его послечеловеческой философии. Они используют ресурсы своих мозгов для запуска того, что наука смогла воскресить из сознания мертвого электронного миллиардера - это делает его первым бодхисаттвой века выгрузок – помимо колонии омаров, конечно. Их наставница – женщина по имени Моника, гибкая кареглазая королева улья: растровые искры имплантов в роговицах и сардоническая сухость, от которой чужие эго источаются как в песчаной буре. Воссоздание Боба дается ей лучше всех других, кроме, пожалуй, жутковатого парня по имени Джек, но от нее много толка и когда она становится сама собой (Джек, в отличие от нее, никогда на людях не становится самим собой). Потому, наверное, они и избрали ее Наивысшим Главой в экспедиции.

Амбер находит Монику в корабельном огороде №4, колдующей над фильтром, который забился жабьей икрой. Она почти скрылась за здоровенной трубой, и только полосы липучки от ее набора инструментов тянутся оттуда, колыхаясь на ветерке, как какие-то синие воздушные водоросли. «Моника? Можно вас на минутку?»

«Конечно, у меня много минуток. Будь полезной, принеси мне компенсаторный ключ с трещоткой и шестигранную головку на шесть?»

«М-м...» Амбер ловит синий флажок и что-то делает с его содержимым. Радом самособирается нечто с моторами, аккумуляторами, маховиком-компенсатором и ориентационными гироскопами с лазерным контролем. Амбер протягивает это под трубу. «Так вот... Послушайте, ваш телефон занят...»

«Я знаю. Ты пришла ко мне, чтобы поговорить об обращении, не так ли?»

«Да!»

Под вакуумным дренажом что-то звякает. «Подержи». Наружу выплывает пластиковый пакет, в котором что-то выпирает из-под стяжек. «Тут требуется кое-что отсосать. Надень маску, если еще не надела».

Минуту спустя вернувшаяся Амбер устраивается у ног Моники. Ее лицо прикрыто фильтромаской. «Не хочу я во всем этом разбираться» говорит она. «Мне плевать, что говорит Матушка. Я не мусульманка, и этот судья не сможет ничего со мной сделать. Он не сможет!» - добавляет она с пылкостью, борющейся с неуверенностью.

«Может быть, он и не захочет?» Еще один пакет. «Эй, лови!»

Амбер хватает пакет, но на долю секунды запоздало. Она узнает, что он полон воды и жабьей икры, причем ощутив это все на себе. По всему отсеку разлетаются склизкие нити, полные похожих на извивающиеся запятые головастиков, они отскакивают от стен и повисают в воздухе как земноводное конфетти. “Фе-е-е-е!”

Моника, извернувшись, выбирается из-за трубы. «Упс...не поймала». Она отталкивается от того, что в общественном сознании считается полом, хватает шмат абсорбирующей бумаги с катушки прядильщика, и размашистым движением набрасывает его на вентиляционную решетку над дренажем. Потом они вместе отправляются на охоту за жабьей икрой с абсорбентом и мусорными пакетами, и к тому моменту, как вся тягучая масса оказывается убранной, прядильщик уже начинает тренькать и жужжать, перерабатывая целлюлозу из бочек с водорослями в свежие салфетки. «В этом мало хорошего» - говорит Моника с выражением, пока мусоросборщик втягивает последний мешок. «Ты, случаем, не знаешь, как жаба здесь оказалась?»

«Нет, но я наткнулась на одну в общей комнате, за одну смену перед прошлым концом цикла. Подкинула обратно к Оскару»

«Что ж, я поговорю с ним». Моника сумрачно смотрит на трубу. «Через минуту мне, похоже, придется вернуться и переустановить фильтр. Ты хочешь, чтобы я была Бобом?»

«Ммм...» Амбер задумывается. «Не знаю. Как хотите».

«Отлично, Боб подключается». Лицо Моники на мгновение расслабляется, затем принимает более жесткое выражение. «Ну, как я вижу, у тебя есть выбор. Твоя мать, типа, посадила тебя в песочницу[158], верно?»

«Да». Амбер хмурится.

«Ладно… Представь, что я нифига не шарю и расскажи все сначала, что ли?»

Амбер подтягивается вдоль трубы и располагается вниз головой рядом с Моникой-Бобом, который висит ногами у пола. «Я сбежала из дома. Мной владела Мать – то есть, у нее были родительские права, а у Папы – нет. В общем, Папа помог мне через прокси продать себя в рабство одной компании. Ей владеет доверительный фонд, и я буду главным получателем, когда стану совершеннолетней. Компания говорит мне, что делать, как рабу – легально – но есть еще подставная компания, которая и выполняет мои заказы. Так что я автономна. Верно?»

«Узнаю, узнаю почерк твоего отца…» бесстрастно говорит Моника/Боб. Ее голос с северо-английским акцентом, смешавшись с сардонической медлительностью средне-возрастного выходца из Силиконовой долины, звучит прямо как-то срединно-атлантически.

«Проблема в том, что большинство стран не признают рабство, они просто заворачивают его в красивую обертку и называют это попечительством, или как-нибудь еще. А те, которые признают, в большинстве своем не имеют никакого эквивалента компаний с ограниченной ответственностью, и тем более таких, которыми может управлять другая компания из-за границы. Папа выбрал Йемен на тех основаниях, что они обладают этим дурацким брендом шариатского закона – у них все плохо с человеческими правами, но они без проблем признают протокол открытых законодательных стандартов и могут взаимодействовать с нормативами ЕС через предохранитель турецкого законодательства»

«И?»

«Ну, как я догадываюсь, я – технически – янычар. Мать осуществляла свою христианскую стадию, и это сделало меня неверующим христианским рабом исламской компании. Но теперь гребаная сучка отступилась и обратилась в шиизм. Обычно исламское наследование ведется по мужской линии, но она тщательно выбирала секту, и выбрала такую, где к правам женщин относятся прогрессивно. Они – что-то вроде либеральных конструктивистов от фундаментального ислама – то, что бы устроил Пророк, если бы он был жив сейчас, и заботился о самовоспроизводящихся заводах по производству жвачки и тому подобных вещах. В общем, они используют прогрессивистский подход к вопросу равенства полов – для своего времени и места Пророк был далеко впереди планеты всей, и они решили, что нужно следовать его примеру. Но важно то, что это означает, что теперь Мать может утверждать, что я мусульманка, и что по йеменским законам со мной следует обращаться как с мусульманским рабом компании. А их кодекс весьма неодобрительно относится к владению рабами-мусульманами. Не то, чтобы мне полагались соответствующие права, но теперь мое благоденствие становится областью ответственности местного имама, и это значит...» Она беспомощно пожимает плечами.

«Пытался ли он проконтролировать исполнение новых правил?» - спрашивает Моника/Боб. «Ставил блоки на свободу электронных агентов, или вмешивался в твое сознание? Настаивал ли на подавителях либидо или строгом дресс-коде?»

«Пока нет». Амбер мрачнеет все больше. «Но он не пустышка. Я выяснила, что он может использовать Мать и меня как способ наложить руки на всю экспедицию. Обьявить провозглашение юрисдикции, судебной власти и тому подобного. Хуже того, он может дать мне приказ о полном подчинении шариату в его конкретной трактовке. У них разрешены импланты, но они требуют обязательных понятийных фильтров. Я поверю во все это, если запущу эти штуки!»

«Ладно». Моника делает медленное сальто назад. «Теперь скажи, почему бы тебе просто не отречься?»

«Потому что». Глубокий вдох. «Я не могу по двум причинам. Я могу отречься от ислама, но это сделает меня отступницей и автоматически расторгнет контракт с подставной компанией - после чего я также автоматически попаду в собственность Матери по американскому и европейскому законам. Я могу сказать, что Инструмент нелегален, поскольку я была в Соединенных Штатах, когда подписывала это все, а рабство там нелегально – и в этом случае я тоже становлюсь собственностью Матери. Еще я могу надеть паранджу и жить как подобает исламской женщине. Делать все, что имам пожелает, и не быть в собственности матери... но дело в том, что при этом ей разрешается доступ к фильтрам. О, Боб, она так хорошо все рассчитала...»

«Ох». Моника разворачивается обратно в соответствии с ориентацией комнаты. Вдруг она становится очень похожей на Боба. «Теперь, рассказав мне о своих бедах, начинай-ка думать как твой отец. У твоего бати бывало по дюжине креативных идей перед завтраком каждый день – так он и сделал свое имя. Твоя мать поймала тебя в ловушку. Думай о своем пути наружу. Что ты можешь сделать?»

«Ну...» Амбер переворачивается и обнимает широченную гидропоническую трубу так, как будто это спасательный плот. «Это законодательный парадокс. Я попалась, потому что она нашла в законах способ прижать меня. Я могла бы поговорить с судьей, но надо предполагать, что она тщательно выбирала его» Ее глаза сужаются. «Законы... Эгегей, Боб!» Она отпускает трубопровод и летит по воздуху с развевающимися, как кометное гало,волосами. «Как я могу заполучить себе новую юрисдикцию?»

Моника ухмыляется. «Кажется, я помню традиционный способ, это когда ты захватываешь сколько-то земли и провозглашаешь себя королем, но по-моему, можно и по-другому. У меня есть пара друзей, с которыми тебе надо встретиться. Они не очень-то разговорчивы, и есть двухчасовая задержка распространения сигнала, но думается мне, ты обнаружишь, что они уже ответили на твой вопрос. Однако, почему бы тебе сначала не поговорить с имамом и не узнать, что он из себя представляет? Возможно, он тебя удивит. И кстати говоря, он стартовал перед тем, как твоя матушка вознамерилась использовать его в своих целях…»

***

Сангер висит на тридцатикилометровой орбите у талии Амальтеи, кружась вокруг ее вытянутого тела. Склоны горы Ликтос, возвышающейся на десять километров над эквипотенциальным средним[159], кишат дронами. Они натягивают на гору прозрачное покрытие, поднимая тучи красноватой сульфатной пыли над пустынным лунным ландшафтом. Амальтея замыкает круг вокруг мастера за двенадцать часов, и в такой близости к Юпитеру - всего в ста восьмидесяти тысячах километров над бурлящим безумием облачного покрова - непрестанно изменяющийся диск газового гиганта занимает полнеба. Радиационная защита Сангера включена в полную силу - корабль погружен в корону переливающейся плазмы, полностью отсекающей радиосвязь, и людям-горнодобытчикам приходится манипулировать дронами через сложную сеть лазерных цепей связи. Другие дроны, побольше размером, разматывают катушки силового электрического кабеля, уходя к северу и к югу от места посадки. Когда цепь замкнется, она образует индуктивную катушку, летящую в магнитном поле Юпитера, и станет генерировать электрический ток, незаметно отбирая энергию из орбитального момента спутника.

Амбер вздыхает и в шестой раз за час глядит на сетевую камеру, прикрепленную на боковой стенке ее каюты. Она свернула все постеры и скомандовала игрушкам убрать себя - через две тысячи секунд крохотный иранский космолет взойдет над краем Моштари, и наступит время разговора с учителем. Она не пытается угадать, что из этого выйдет. Если это окажется старый седой твердолоб из каких-нибудь упертых фундаменталистов, у нее будут неприятности. На Западе неуважение к возрасту при общении с подростками было настолько неизбежным во все времена, что мало кто считает это катастрофой. Однако кросс-культурная ветвь, которую Амбер проинструктировала изучить исламскую культуру, напоминает ей, что не все культуры разделяют такое отношение. Но если он молод, умен и гибок, все может обернуться еще более туго. Амбер слушала аудио-версию “Укрощения Строптивой”, и ей совсем не хочется стать главной ролью в постановке кросс-культурной версии с полным погружением.

Она снова вздыхает. «Пьер?»

«Да?» - доносится его голос со стороны гермозатвора. Он свернулся рядом с порогом и расслабленно двигает руками и ногами: ведет робота-добытчика по поверхности обьекта Барни, как называет себя спутник. Скала имеет всего пол-километра в длину, и покрыта бурой смесью из углеводородного дегтя причудливого состава и сульфатной пыли, поднятой с поверхности Ио юпитерианским плазменным ветром. Дрон – длинноногий насекомоподобный кран - медленно подпрыгивает в микрогравитации на кончиках своих ног. «Иду».

«Поторопись!» Она бросает взгляд на экран. «Сто двадцать секунд до следующего импульса». Технически выражаясь, капсула с полезной нагрузкой ими украдена, но как сказал Боб, если Амбер ее вернет, то и фиг с ней. Однако она не сможет этого сделать, пока капсула не достигнет Барни и они не найдут достаточно водного льда для перезаправки. «Уже нашел что-нибудь?»

«Как обычно. Пласт льда у полюса большой полуоси. Грязный, но там по меньшей мере тысяча тонн. И поверхность хрустит от дегтя. Амбер, знаешь что? Эта оранжевая дрянь полна фуллеренов[160]».

Амбер ухмыляется собственному отражению в экране. Это хорошие новости. Когда капсула совершит посадку, Пьер поможет ей развернуть сверхпроводящий кабель вдоль большой полуоси обьекта Барни. Всего полтора километра кабеля, которые дадут им только десяток киловатт мощи, но этого хватит, чтобы конденсат-фабрикатор, летящий вниз капсуле, был способен превращать кору Барни в полезные продукты со скоростью двух грамм в секунду. И с помощью чертежей, выложенных Сообществом Свободных конструкций в открытый доступ, через две сотни тысяч секунд они получат сеть из шестидесяти четырех трехмерных принтеров, изрыгающих структурированную материю со скоростью, ограниченной только доступной мощностью. Для начала - здоровенный купол-укрытие и немного свободного азота и кислорода, чтобы было чем дышать, потом сетевой буфер побольше и прямой широкополосный исходящий канал к Земле – и в течение миллиона секунд Амбер будет обладательницей собственной, новенькой и сверкающей космической колонии с населением в одну девочку.

Экран мерцает. «О черт! Пьер! Исчезни!» Звонок входящего вызова требовательно взывает к ее вниманию. «Да! С кем я говорю?»

Экран заполняет изображение тесной, очень в стиле двадцатого века, космической капсулы. Парню, что находится внутри, на вид лет двадцать с чем-то, у него сильно загорелое лицо, короткая стрижка и бородка, и на нем комбинезон под скафандр серо-оливкового цвета. Он висит в воздухе между ручным пультом системы телеоператорного режима управления и фотографией Каабы в позолоченной рамке. «Доброго вечера Вам» - торжественно говорит он. «Имею ли я честь обращаться к Амбер Макс?»

«М-м-м... Да, это я». Она глядит на него во все глаза. Кем бы он ни являлся, он ничуть не похож на ее представления об аятоллах, суровых стариках в черных одеждах, готовых задавить тебя фундаментализмом. «Кто вы?»

«Я доктор Садек Курасани. Я надеюсь, что не помешал Вам. Удобно ли Вам говорить сейчас?»

Он выглядит настолько взволнованным, что Амбер автоматически кивает. «Ну да. Это Мама втянула вас в это?» Они все еще разговаривают по-английски, замечает она, и у него хорошее произношение, хотя речь и слегка высокопарна. Он не использует грамматический движок, вдруг понимает она, вздрогнув. Он просто выучил язык сам! «Будьте осторожны, когда говорите с ней... Она не лжет, в буквальном смысле, но она делает так, чтобы люди делали, что она хочет».

«Да, я говорил с... а-а». Заминка. Между ними пролегает чуть больше световой секунды – задержка, самая богатая на неловкие перебивания и случайные паузы. «Ясно… Вы уверены, что Вам стоит говорить о своей матери таким образом?»

Амбер берет глубокий вдох. «Взрослым можно разводиться. Если бы я могла развестись с ней, я бы развелась. Она...» Амбер тщетно пытается подобрать нужное слово. «Смотрите, она из тех, кто никогда не сможет принять поражение. Она будет делать все, чтобы не проиграть, даже пытаться сделать закон своим оружием. Так она пытается вернуть меня. Разве не видите?»

Доктор Курасани смотрит на нее с крайним сомнением. «Не уверен, что я понимаю» - говорит он. «Возможно, гм-м-м, мне следует объяснить Вам, зачем я обращаюсь к Вам?»

«Конечно, продолжайте!» Амбер поражена: похоже, он относится к ней серьезно! Он обращается с ней как со взрослой. Ей еще не доводилось встречать это в разговоре с кем-то незнакомым и старше двадцати лет. Это настолько новое чувство, что она почти позволяет себе забыть, что он разговаривает с ней только потому, что Матушка ее подставила.

«Итак… Я инженер. Вместе с этим я – студент фикх, юриспруденции. Фактически, я имею достаточную квалификацию для участия в судебных заседаниях. Я, конечно, занимаю не слишком высокую должность, но тем не менее, это очень высокая ответственность. Так или иначе, ваша мать, да снизойдет на нее мир, передала мне прошение. Знаете ли Вы о нем?»

«Да». Амбер напрягается. «Оно лживо. Искажает факты».

«Гм-м». Садек задумчиво потирает бороду. «В таком случае мне предстоит это выяснить, не так ли? Мать предоставила себя воле Божией. Это делает Вас ребенком мусульманина, и она заявляет...»

«Она пытается использовать вас как оружие!» - перебивает Амбер. «Я продала себя в рабство, чтобы уйти от нее, понимаете? Компания владеет мной, а фонд, который владеет компанией, перейдет мне на совершеннолетие. Но она пытается поменять правила игры, чтобы вернуть меня. Знаете, что? Я считаю, что ей плевать на вашу религию, все, что ей нужно – это я!»

«Материнская любовь…»

«Какая, к черту, любовь!» - огрызается Амбер. «Она хочет власти».

Выражение лица Садека делается жестким. «У Вас сквернословие в мыслях. Все, что я пытаюсь сделать – это выяснить, каковы факты… Вам стоит спросить себя, а совпадает ли такое неуважение с Вашими интересами?» Он берет паузу и продолжает уже не так резко. «Вам действительно было так плохо с ней в детстве? Думаете ли Вы, что она действительно делает все лишь ради власти, или, возможно, она все-таки любит Вас?» Пауза. «Вам стоит понять, я должен знать об этом. Чтобы иметь возможность понять, что является правильным».

«Моя мать...» Амбер замирает, и источает туманное облако запросов к памяти. Они расходятся в пространство вокруг ядра ее сознания, как выбросы с ядра кометы. Активируя набор синтаксических анализаторов сети и фильтров классов, она превращает память в материализованные картинки, и исторгает их в крохотный мозг веб-камеры. Лучше – видеть. Кое-какие из этих воспоминаний настолько болезненны, что Амбер, не удержавшись, закрывает глаза. Мать в полном боевом офисном облачении, склонившаяся над Амбер и обещающая ей вырвать ее лексические импланты, если она и дальше будет учить грамматику с ними. Мать, извещающая Амбер, что они снова переезжают, и за руку уводящая ее прямо из школы, прочь от друзей, которые только-только начали ей нравиться. Все дела с церквями месяца. Мать, застукавшая ее на телефонном звонке Папе, рвущая телефон пополам и избивающая ее им. Мать у кухонного стола, принуждающая ее есть... «Моя мать очень любит контроль».

«Ох». Глаза Садека блестят. «Именно это Вы чувствуете по отношению к ней? Как долго Вы испытывали такой уровень... нет, простите, что я спрашиваю. Вы определенно знаете, как обращаться с имплантами. Знают ли бабушки с дедушками? Вы говорили с ними?»

«Мои бабушки с дедушками?» Амбер подавляет всхлип. «Родители Матушки мертвы. Папины еще живы, но они не станут говорить с ним. Они похожи на Матушку. Они считают меня чем-то жутким. Я знаю о мелочах и о маленьких вещах. Я знаю об их налоговых категориях и потребительских профилях. Я могла вести вскрытие и анализ больших данных прямо в своей голове, когда мне было четыре. Я устроена не так, как были устроены маленькие девочки в их времена, и они ничего не понимают. Вы знаете, что старики не любят нас всех? В некоторых церквях только и зарабатывают деньги на экзорцизмах и стариках, которые думают, что их дети одержимы».

«Что ж..» Садек снова отвлеченно запускает пальцы в бороду. «Должен сказать, здесь надо учесть многое. Но Вам известно, что ваша мать приняла Ислам, не так ли? Это означает, что и Вы мусульманка. Пока Вы не достигли совершеннолетия, юридически за Вас говорят Ваши родители. И она утверждает, что это передает Вас в мое ведение. Гм-м-м...»

«Я не мусульманка». Амбер глядит в экран, не отрываясь. «И я не ребенок». Ветви собираются вновь и зловеще шепчут о чем-то за ее глазами. Вдруг ее голова тяжелеет и набухает идеями, крепкими как камень и старыми, как само время. Нет, вдвое старше. «Я не являюсь ничьим рабом. Что ваш закон говорит о людях, которые родились с имплантами? Что он говорит о людях, которые хотят жить вечно? Я не верю ни в какого бога, господин судья. Я верю в возможности. Мать физически не может заставить меня делать что-то, и уж точно она не может за меня говорить. Все, что она может – это поставить под сомнение мой законный статус, но если я решу оставаться там, где она не сможет достать меня – какое это будет имеет значение?»

«Хорошо. Если это – все, о чем Вы хотели рассказать, то мне нужно подумать над проблемой». Он ловит ее взгляд, и его лицо задумчиво, как у доктора, обдумывающего диагноз. «Я позвоню Вам, в соответствующее время. В остальное время, если Вам нужно будет с кем-нибудь поговорить, помните, я всегда на связи. Если есть что-нибудь, что я могу сделать, чтобы облегчить Вашу боль, я буду рад оказать эту услугу. Мир Вам и всем, о ком Вы заботитесь».

«И вам того же» - сумрачно бормочет она, и соединение обрывается. «Ну и что теперь?» - вопрошает Амбер, а тем временем бибикающий спрайт начинает кружиться по стене, требуя внимания.

«Думаю, это посадочный модуль» - услужливо говорит Пьер. «Он все еще внизу?»

Она оборачивается. «Эй, я же говорила, исчезни!»

«Что? И пропустить все веселье?» Он лукаво ухмыляется. «Амбер нашла себе нового дружка! Пойду расскажу всем...»

***

Дневные циклы сменяют друг друга, и трехмерный принтер на обьекте Барни неустанно выплевывает на платформу-материализатор все новые растровые атомные рисунки, атомные сети квантового плетения, которые становятся управляющими схемами и каркасами новых принтеров. В них нет крутящихся и лязгающих наноассемблеров – никаких роботов-вирусов, суетливо укладывающих молекулы в решетку – зато есть причудливая квантовая магия атомной голографии: модулированный бозе-эйнштейновский конденсат коллапсирует в ультракриогенных установках в странные кружевные структуры. Электрический ток носится по кабелям, нарезающим круги в юпитерианской магнитосфере и извлекающим полезную мощность из орбитальной энергии скалы. В оранжевой грязи рыщут маленькие роботы - они собирают сырье и скармливают его фракционирующей печи. Сад машинерии, который строит Амбер, понемногу расцветает - он распаковывает сам себя в соответствии с планом, разработанным детьми в начальных классах индустриальной школы в Польше, и почти не нуждается в человеческом управлении.

Высоко на орбите над Амальтеей размножаются и конъюгируют сложные финансовые инструменты. Они были разработаны с единственной целью – послужить торговле с инопланетным разумом, чей сигнал, как полагают, был зафиксирован SETI восемь лет назад, но они отлично справляются и с ролью финансовых привратников колонии. Банковские счета Сангера в Калифорнии и на Кубе растут – с момента прибытия к Юпитеру приют застолбил не меньше сотни гигатонн скал, и даже одну луну, размер которой как раз слегка не дотягивает до определения суверенного планетарного тела по версии международного астрономического союза. Борги работают, не покладая рук, и координируют своих детских ключевых партнеров в осуществлении их планов строительства промышленной мегаструктуры по добыче гелия-3 с Юпитера. Они настолько заняты, что им не хватает времени даже на включение Боба, распределенной личности, дающей им их мессианский порыв.

А в световом получасе отсюда усталая Земля то спит, то снова пробуждается в циклах своей орбитальной динамики. В Каире теологический институт исследует проблемы, связанные с нанотехнологией. Если использовать для приготовления куска бекона репликаторы, создавая его напрямую из молекул и ни разу не позволяя ему быть частью свиньи, будет ли он считаться нечистым? Если сознание одного из верующих скопировать в память вычислительной машины, отобазив все синапсы и запустив их симуляцию, будет ли данная вычислительная машина считаться мусульманином? Если нет, то почему нет? Если да, то каковы ее права и обязанности? Беспорядка на Борнео подчеркивают остроту этих техно-теологических проблем.

Другие беспорядки бушуют в Барселоне, Мадриде, Бирмингеме и Марселе. Они знаменуют доселе невиданную проблему – вхождение средств против старения в широкий доступ вызвало социальный хаос. Истребители зомби – движение молодежных активистов, которое поднялось против восставшей с порога небытия европейской геронтократии – утверждают, что люди, рожденные до супер-сети и не научившиеся обращаться с имплантами, не должны считаться полностью самоосознающими. И только гнев омолодившихся семидесятилетних бэби-бумеров может потягаться с их неистовством: их тела заново расцвели, как в шестидесятые, но сознание навсегда пленилось более медленным и менее обязывающим прошлым столетием. Бумеры, получив свою молодость-новодел, чувствуют, что их жестоко предали - ведь их принуждают вернуться в актив рабочей силы, но их сознание неспособно совладать с реалиями ускоренной имплант-культуры нового тысячелетия, а в добавок их опыт, заработанный таким трудом, начисто обесценен дефляцией самого времени.

Одним из характерных примеров эпохи явлется экономическое чудо Бангладеша. Дешевая и ничем не сдерживаемая биоиндустриализация с годовым ростом более двадцати процентов полностью преобразила нацию. Бывшие фермеры с рисовых полей доят коров пластиком и шелком, а их дети изучают марикультуру[162] и проектируют морские дамбы. Доля владеющих сотовыми телефонами приближается к восьмидесяти процентам, а грамотность – к девяноста. Бывшая нация бедняков вырывается из исторической инфраструктурной ловушки, и в следующем поколении они будут богаче Японии.

Радикально новые экономические теории строятся вокруг пропускной способности, скорости света как фундаментальном ограничении на минимальную задержку передачи данных, и CETI, науки о связи с внеземными цивилизациями. Космологи и квантовые физики строят причудливую теоретическую основу для решения задачи о релятивистском распространении финансовых инструментов. Пространство (позволяющее хранить информацию) и структура (позволяющая ее перерабатывать) приобретают ценность, а пассивная материя, такая как золото, теряет ее. Вырожденные ядра традиционных фондовых бирж вышли в свободное падение, дымовые трубы микро- и био/нанопроцессоров качаются и обваливаются – землю сотрясает поступь репликаторов и самоизменяющихся идей. Кто-то пытается удержать старые основы – но их объявляют новой волной варварских пропагандистов, желающих поставить на тысячелетия спокойного будущего против шанса получить подарок от инопланетных гостей. Майкрософт, один из бизонов силиконового века, безвестно уходит в ликвидацию.

На австралийских задворках посредством ковровых бомбардировок термобарическими снарядами удалось справиться с прорывом серой слизи – выходом из-под контроля грубых биомеханических репликаторов. После этого американские военно-воздушные силы возвращают из запаса две эскадрильи B-52 и передают восстановленные и адаптированные бомбардировщики в распоряжение действующего комитета ООН по самовоспроизводящемуся оружию. Как удалось обнаружить новостному агентству CNN, один из пилотов, который пришел на службу с телом двадцатилетнего и пустым пенсионным счетом, в действительности оказался одним из тех, кто первыми летал на них над Камбоджей. За этими новостями менее замеченным проходит объявление Всемирной Организации Здравоохранения о том, то пандемия СПИДа наконец-то закончилась – после полувека нетерпимости, паники и миллионов смертей.

***

«Дыши ровно. Помнишь тренировки саморегуляции? Если заметишь учащение пульса, или что во рту пересохло, передохни».

«Заткнись, Неко, твою мать, я пытаюсь сосредоточиться». Амбер возится с титановым карабином, пытаясь совладать с рукавицами и продеть ремень сквозь него. Одно дело - скафандр для глубокого космоса, предназначенный просто держать кожу под давлением и обеспечивать дыхание - такой смахивает на обтягивающее трико, и в нем было бы легко и свободно. Но здесь, глубоко внутри радиационного пояса Юпитера, приходится носить старый тринадцатислойный Орлан-ДМ. Его перчатки даже разгибаются с трудом, и работать тяжело. Но погода снаружи – как в Чернобыле: свирепый магнитосферный ветер и секущий ливень протонов с крупой альфа-частиц. Без защиты тут делать нечего. «Получилось». Амбер крепко затягивает ремень, подтягивает карабин и переходит к следующему. И старается не смотреть вниз, потому что стена, к которой она цепляется, не снабжена снизу полом. В двух метрах внизу все просто обрывается, и до ближайшей твердой земли – сто километров.

Земля поет дурацкую песенку.


«Сила тяготенья в глубине сильней,

Жажду притяженья я любви своей!»


Ее ноги ударяют в платформу, выступающую из бока капсулы, как карниз для самоубийц. Металлизированная липучка держит крепко, и Амбер, натягивая стропы, разворачивается боком к капсуле, чтобы посмотреть в сторону. Капсула весит пять тонн - ненамного больше древнего “Союза” – и под завязку набита не переносящей жестких условий, но необходимой всячиной. Сбоку растет здоровенная узкоугольная антенна. «Надеюсь, ты хорошо знаешь, что делаешь» - говорит кто-то по внутреннему каналу.

«Ну разумеется, я...» Она запинается. Эта списанная из НПО «Энергия» железная дева, полная чудаческих трубопроводов, не ведает широкополосной связи, и в одиночестве накатывает клаустрофобия и беспомощность. Некоторые части сознания тут просто не работают. Давным-давно, когда Амбер было четыре, Матушка сводила ее в известный пещерный комплекс где-то на Западе. Стоило гиду там, в пол-километре под землей, отключить свет, и она не смогла сдержать возглас удивления. Темнота протянулась к ней и коснулась ее. Теперь ее пугает не темнота, а безмысленность. Впереди – сто километров вниз, на поверхности – только дурацкий щебет роботов компании, а на протяжении всей дороги вообще не встретить ни одного сознания. Все, что делало вселенную дружественной для приматов средой, осталось на борту гигантского корабля, и теперь он исчез где-то за затылком. Амбер борется с желанием сбросить ремни и пуститься назад, по пуповине, связывающей капсулу с Сангером. Все_будет_отлично, заставляет она себя подумать. Амбер не вполне уверена, что это так – значит, сейчас нужно попытаться заставить себя в это поверить. «Это просто страх оказаться далеко от дома. Я читала про это – все хорошо, я справлюсь».

В ушах раздается забавный высокий пересвист. На мгновение на ее шее выступает ледяной пот, и звук обрывается - какое-то время Амбер, замерев, напрягает слух. Когда звук повторяется, она узнает его - это кошка, обычно разговорчивая, теперь свернулась в тепле герметизированной части капсулы, и храпит.

«Погнали» - говорит она. «Пора выкатывать нашу телегу». Речевой макрос где-то глубоко внутри стыковочного оборудования Сангера распознает подлинность ее голоса и бережно отпускает капсулу. С хлопком срабатывает пара маневровых двигателей, по всей капсуле проходит гулкая басовая вибрация - и Амбер в пути.

«Амбер, как все идет?» Знакомый голос в ушах. Она моргает. Прошло полторы тысячи секунд – уже почти пол-часа.

«Робес-Пьер? Уже нарезал парочку аристократов?»

«Хе!» Пауза. «А я могу разглядеть твою голову отсюда».

«И как она?» - спрашивает она. В горле застрял ком, и Амбер не может понять, почему. Пьер, наверное, подключился к одной из маленьких камер-датчиков приближения, усеивающих снаружи корпус корабля-матки, и наблюдает за ее падением.

«Безупречно, как всегда» - лаконично сообщает он. Еще одна пауза, в этот раз длиннее. «Слушай, это офигенно. Су Ан передает привет, кстати».

«Су Ан, привет» - отвечает Амбер, подавляя желание перегнуться назад и поглядеть наверх (относительно ее ног, а не вектора движения). Вдруг корабль еще виден?

«Привет» - застенчиво говорит Ан. «Ты очень смелая...»

«Ага… А я так и не обыграла тебя в шахматы». Амбер хмурится. Су Ан и ее мудреные сконструированные водоросли. Оскар и его жабы с фармацевтического завода. Она знала этих людей три года и частенько их не замечала, но теперь, похоже, ей их не хватает. «Послушайте, а заходите как-нибудь в гости?»

«Ты хочешь нас в гости?» В голосе Ан звучит неуверенность. «Когда все будет готово?»

«О, достаточно скоро». Принтеры на поверхности, производящие четыре килограмма структурированной материи в минуту, уже построили для нее кучу всего: купол жилого отсека, оборудование для фермы с водорослями и креветками, экскаватор, чтобы забросать все это грунтом, шлюзы. И даже синюю кабинку. Все это разбросано там, внизу, и дожидается своего часа, когда Амбер все соберет и переедет в свой новый дом. «Как борги вернутся с Амальтеи, уже будет готово».

«Что? Говоришь, они собрались куда-то? Откуда знаешь?»

«Порасспроси их» - говорит Амбер. На самом деле, Сангер собрался встряхнуться и поднять свою орбиту до внешних лун во многом именно ради нее. Амбер хочет побыть в одиночестве и тишине как минимум пару миллионов секунд - и Сообщество Франклина оказывает ей большую честь.

«Опережаешь на вираже, как и всегда» - вставляет Пьер, и Амбер улавливает сквозь линии связи что-то вроде обожания.

«Того же и тебе» - отвечает она чересчур поспешно. «Как налажу цикл жизнеобеспечения – приходи!»

«Конечно, я приду» - отвечает он. По поверхности капсулы рядом с ее головой разливается красный отблеск. Она смотрит наверх, и видит, как Сангер выбрасывает синий выхлоп, прямой и сверкающий, как луч лазера - он включает маршевый двигатель.

***

Проходит тридцать миллионов секунд, почти десятая часть юпитерианского года.

Имам задумчиво потягивает бороду, вглядываясь в окно диспетчера. Пилотируемые корабли теперь прибывают в систему Юпитера каждый цикл, и в пространстве, определенно, начинается толкучка. Когда он прибыл, здесь насчитывалось не более двухсот человек. Теперь же здесь население небольшого города, и как показывает карта зоны сближения на дорожном мониторе, большая часть населения обитает в центре. Он делает глубокий вдох, пытаясь не замечать вездесущий запах старых носков, и сосредотачивается на изучении карты. «Компьютер, что с моим коридором?» - спрашивает он.

«Данные по вашему коридору: продолжительность окна для начала маневра сближения - шестьсот девяносто пять секунд с этого момента. Максимальная скорость: десять метров в секунду в пределах десятикилометровой зоны, снижается до двух метров в секунду в радиусе одного километра. Принимаю карту запрещенных векторов тяги». На карте загораются красным сектора, отгороженные, чтобы выхлоп двигателей не повредил другие аппараты в зоне сближения.

Садек вздыхает. «Сближаемся с использованием системы “Курс”. Предполагаю, она у них поддерживается?»

«Система поддержки наведения и стыковки “Курс” доступна до уровня оболочки три».

«Хвала Аллаху». Садек копается в меню системы наведения, настраивая симуляцию программного обеспечения устаревшей (но весьма надежной) системы стыковки “Союзов”. Наконец-то можно на пару минут предоставить корабль самому себе. Он глядит вокруг: два года он прожил внутри этой канистры, и скоро выйдет за ее порог. В это сложно поверить.

Неожиданно радио, обычно тихое, трещит и оживает. «Браво Один Один, это имперская диспетчерская служба. Требуется словесный контакт, прием».

Садек вздрагивает от удивления. Голос, как у столь многих слуг Ее Величества – нечеловеческий – его размеренный ритм выдает голосовой синтезатор. «Браво Один Один диспетчеру, я слушаю вас, прием».

«Браво Один Один, мы предоставляем вам коридор посадки в туннеле четыре, шлюз дельта. Система “Курс” активна, подтвердите установку наведения на семь-четыре-ноль и подчинение нашему контроллеру».

Он наклоняется над экраном и быстро проверяет настройки системы стыковки. «Диспетчер, все в порядке».

«Браво Один Один, ожидайте вашей очереди».

Диспетчерская система ведет его капсулу типа 921 к свиданию в скалах, и следующий час проходит в медлительном ожидании. Потом Садек замечает полоску оранжевой пыли на оптическом стекле одного из смотровых глазков - и пока локатор отсчитывает последний километр, он занимается герметизацией защитных оболочек и укреплением всего, что может отвалиться при стыковке. Наконец Садек разворачивает молитвенный коврик перед консолью и десять минут неподвижно висит над ним, закрыв глаза и молясь. Не посадка беспокоит его, а то, что за ней последует...

Владения Ее Величества простерлись перед потрепанным модулем полукилометровой, слегка покрытой ржавчиной снежинкой. Ее ядро скрывается глубоко внутри хрупкого снежного кома луны, и из нагромождения сероватых глыб, как лучи офиуры, тянутся к горизонту Юпитера радиальные плечи станции. От магистральных ветвей, разделенные регулярными интервалами, отходят тонкие волоски, фрактально ветвящиеся вплоть до молекулярного уровня, а у корней массивной структуры, как грозди винограда, лепятся кластеры жилых капсул. Садек уже может разглядеть громадные, сверкающие стальными бликами петли генератора, повисшие на концах снежинки, и вьющуюся вокруг них искрящуюся плазму. А за ними темной радугой раскинулись в небе кольца Юпитера.

Наконец-то потрепанная капсула заходит на финальное сближение. Садек внимательно следит за потоком данных системы “Курс”, подключив его прямо к полю зрения, и наблюдает, как вид с внешней камеры заполняет близкое нагромождение скал и жилые модули-виноградные грозди-жилые. Изображение отдаляется, и на нем показывается часть выпуклой внешней стенки корабля. Садек закусывает губу, готовый ударить по клавише перехода на ручное управление и уйти на второй круг, но темп снижения замедляется, и когда на сверкающем металлическом конусе стыковочного отсека прямо перед ним становится возможным разглядеть царапинки, скорость падает до сантиметров в секунду. Легкий толчок, дрожь, раскатистый дробный перестук срабатывающих защелок на стыковочном кольце – и он прибыл.

Садек снова делает глубокий вдох и пробует встать на ноги. Здесь есть некоторое тяготение, но для ходьбы его явно недостаточно. Он как раз собирается направиться к консоли систем жизнеобеспечения, и замирает: с той стороны стыковочного узла доносится какой-то звук. Он поворачивается, и в этот самый момент люк открывается. С шипением выравнивается давление, облачко конденсата рассеивается, и...

***

Ее Императорское Величество сидит в тронном зале, с мрачным видом перебирая на пальце новое кольцо с печатью, созданное для нее шталмейстером. Это – почти пятидесятиграммовый кусок структурированного углерода, сидящий на простой полоске из иридия, добытого с астероида, и поблескивающий синими и фиолетовыми искрами интегрированных лазеров. Это кольцо – не только жемчужина имперской коллекции драгоценностей. Оно - оптический маршрутизатор, часть системы управления промышленной инфраструктурой, которую она строит здесь, на краю солнечной системы. Ее Величество облачена в простые черные армейские штаны и свитер с коротким рукавом, сотканный из тончайшего паучьего шелка и стекловолокна, и ее ступни обнажены - ее вкус можно лучше всего описать как “юношеский”, к тому же некоторые стили в микрогравитации просто непрактичны. Но на ее голове сидит корона – ибо она является монархом. И с ней кошка, или искусственное создание, считающее себя кошкой, которое спит сейчас на спинке ее трона.

Королевская фрейлина (а по совместительству – и инженер гидропоники) подталкивает Садека к дверям и отплывает обратно. «Если вам что-либо потребуется, просто попросите» - застенчиво говорит она, приседает в поклоне и, сделав бочку, летит прочь. Садек приближается к трону, ориентирует себя в соответствии с полом (сделанным из простой плиты черного композита, из которой трон вырастает, как экзотический цветок), и ждет, пока ему не уделят внимание.

«Доктор Кхурасани, я полагаю?» Она улыбается ему – не беспечной детской ухмылкой, но и не деланной и знающей улыбкой взрослого – это просто теплое приветствие. «Добро пожаловать в мое королевство. Пожалуйста, не стесняйтесь использовать все необходимые служебные системы, и я желаю вам самого приятного пребывания».

Садек не подает признаков волнения. Королева юна – на ее лице еще сохранилась детская округлость, и микрогравитация подчеркивает ее, но было бы большой ошибкой считать это лунное лицо признаком незрелости. «Благодарю королеву за ее снисхождение» - бормочет он избитые слова. За ее спиной стены сверкают как алмазы, как мерцающие глубины калейдоскопа - это место уже стало крупнейшей внемировой гаванью земного инфопространства. Ее корона, больше похожая на маленький шлем, закрывающий макушку и затылок, тоже поблескивает и мерцает дифракционными радугами, но большая часть эмиссии приходится на ближний ультрафиолет, и потому невидима, за исключением легкого сияния, окружающего ее голову, как гало.

«Присаживайтесь» - предлагает она, приглашая его жестом. С потолка выстреливает и разворачивается воздушный гамак для микрогравитации, развернутый по направлению к трону, и замирает в ожидании. «Должно быть, вы устали. Следить за целым кораблем в одиночку – изматывающее занятие» Она хмурится, с печалью или сожалением, как будто что-то вспоминая. «Два года – почти непревзойденный срок».

«Ваше Величество слишком добры». Садек оборачивает гамак вокруг себя и разворачивается к ней. «А Ваши труды, я верю, были плодотворными».

Она пожимает плечами. «Я продаю то, чего на любом рубеже больше всего не хватает». Промелькнувшая ухмылка. “Это не дикий Запад, не так ли?”

«Правосудие не продается» - сухо говорит Садек. И мгновение спустя: «Примите мои извинения, я не имел ввиду оскорблений. Я всего лишь верю, что если вы объявляете вашей целью обеспечение главенства закона, тогда то, что вы продаете, должно быть чем-то иным. Правосудие, не являющееся божественным и проданное тому, кто больше всех предложил, не является правосудием».

Королева кивает. «Оставляя в стороне вопрос божественности, я согласна. Я не предлагаю правосудие на продажу. Но я продаю места под юрисдикцией. Новый рубеж оказался гораздо теснее, чем все ожидали, не так ли? Нашим телам все еще могут потребоваться месяцы на путешествие между мирами, но слова, аргументы и доводы находят нас всего лишь за секунды и минуты. И если человек согласен подчиняться нашим сводам, он защищен от принуждений, во всяком случае - пока принудители не подобрались слишком близко. Кроме того, все согласны, что моя законодательная основа легче для исполнения и лучше приспособлена к транс-юпитерианскому пространству, чем любая земная». В ее голосе появляются нотки стали и вызова, ее гало вспыхивает, и стены тронного зала разгораются ответным ответным сиянием.

Пять_миллиардов_входящих_соединений,_если_не_больше, восхищается Садек. Корона – чудо инженерной мысли, а ведь большая часть конструкций скрывается в стенах и в полу этого необъятного сооружения. «Есть закон, открытый нам Пророком, да святится его имя, и есть закон, который мы можем установить, анализируя его умыслы. Есть и другие формы закона, и люди, живущие в соответствии с ними, а интерпретации закона Божия разнообразны даже среди тех, кто изучает Его творения. Как в отсутствие слова Пророка можете узнать Вы компас морали?»

«Гм-м». Она постукивает пальцами по подлокотнику трона, и сердце Садека проваливается куда-то. Он слышал эти истории от рейдеров-перехватчиков, от бандюг из советов директоров, от признанных мастеров “зеленого шантажа”, которые знают все те земные законы, из которых произошла здешняя адская законодательная смесь, как свои пять пальцев… Как она может приобрести субъективный год опыта всего за минуту, и как она может вырвать твои воспоминания из кортикальных имплантов и заставить тебя снова и снова переживать в своем кошмарно мощном сим-пространстве моменты своих худших ошибок. Она – королева. Она - первый человек, который заполучил в своем владении такое количество массы и энергии, что оказался способным обогнать весь мир в императивных технологиях, она первая, кто установила свою собственную юрисдикцию, и она - первая, кто, пользуясь этим, объявила легальными определенные эксперименты, открывающие к исследованию все перекрестки и дальние просторы в царстве массы, энергии и информации. Она - форс-мажором, непреодолимое обстоятельство: теперь даже инфовоины Пентагона признают автономию Империи Кольца. Тело, сидящее перед ним на троне, на самом деле содержит лишь малую часть ее личности. Она ни коим образом не является первой выгрузкой, ни частичной, ни полной, но она – первый порыв той бури, которая разыграется, когда высокомерные достигнут своей цели, разбора планет и превращения всей достижимой во Вселенной пассивной материи в основу мыслительной мощи.

И он только что поставил под сомнение правоту ее представлений, прямо в ее присутствии.

Губы королевы изгибаются... и превращаются в широкую плотоядную ухмылку. Кошка за ее спиной встает, потягивается и воззревается на Садека сузившимися глазами.

«Знаете… Это первый раз за несколько недель, когда кто-то говорит мне, что я набита дерьмом. Вы не разговаривали снова с моей матерью, верно?»

Время почувствовать себя неуютно. Садек неловко пожимает плечами. «Я подготовил решение» - наконец медленно произносит он.

«А-а». Амбер поворачивает гигантское алмазное кольцо вокруг пальца. Потом смотрит ему в глаза, и в ее взгляде сквозит беспокойство. Впрочем, как теперь убедить ее последовать любому решению?

«Подводя черту: ее намерения не чисты» - коротко говорит Садек.

«Означает ли это именно то, что, как я думаю, это означает?» - спрашивает она.

Садек снова делает глубокий вдох. «Да, я думаю, это так».

Улыбка возвращается на ее лицо. «И теперь с этим покончено?» - спрашивает она.

Он приподнимает черную бровь. «Только если Вы сможете доказать мне, что обладаете высокой моралью в отсутствие божественного откровения».

В следующую секунду он обнаруживает себя весьма удивленным ее ответом. «О, разумеется. Получение божественных откровений – это следующая часть плана».

«Что, от инопланетян??»

Кошка с выпущенными когтями аккуратно спускается к ней на колени, ожидая рук и ласки. Она больше не спускает с него своих глаз.

«Где еще?» спрашивает Амбер. «Доктор, я ведь не убедила Сообщество Франклина ссудить мне все необходимое для строительства этого замка просто в обмен на юридическую бумажную работу и, эм-м, обеспечение некоторых интересных освобождений и разрешений от Брюсселя. Там, в небе, есть целая инопланетная сеть с коммутацией пакетов – мы знали о ней уже годы, и мы принимаем утечку с маршрутизаторов. Так вот, похоже, не так далеко отсюда в реальном пространстве есть точка подключения. Гелий-3, обособленная юрисдикция, тяжелая промышленность на Ио – у всей этой деятельности есть цель».

Садек облизывает внезапно пересохшие губы. «Вы хотите переслать адресный ответ?»

«Нет. Гораздо лучше: мы собираемся отправиться к ним в гости. Сократить цикл задержки сигнала до обмена в реальном времени. Мы пришли сюда, чтобы построить корабль и нанять команду, даже если нам придется пожрать всю систему Юпитера в качестве цены за изыскания».

Кошка зевает и пригвождает его взглядом, разящим за километр. «Глупая девочка хочет отправиться со своей высокой моралью на встречу с чем-то, наделенным настолько мощным разумом, что оно может оказаться богом» - говорит она. «И ей надо убедить галерку, что у нее, у закаленного атеиста, найдется для него место в голове. Так что ты здесь в самый раз, монах-примат. На первом межзвездном корабле, который готовится к старту в системе Юпитера, открыта вакансия корабельного теолога, и думаю, я бы не смогла убедить тебя отказаться от предложения?»

Глава 5: Маршрутизатор.

Несколько лет спустя двое и кошка собрались хорошенько напиться в баре, которого не существует.

В воздухе посреди бара повисло клубящееся облако релятивистского дыма. Это – стелларий[163], передающий точное изображение пространства за воображаемыми стенами. У двери звездные цвета сдвинуты в сторону фиолетового, середина раскрашена радужным туманом, а у помоста сзади облако звезд оттенено приглушенно-красным. Аберрация звездного света постепенно появилась в последние несколько месяцев, отражая выход в релятивистский полет. Видимое перемещение звезд надо еще заметить, постоянная ссылка на монитор консоли управления не так наглядна, а вот допплеровский эффект – верный способ даже для подвыпившего пассажира ощутить, как пугающе быстро движется Выездной Цирк. Недавно кинетическая энергия корабля превзошла половину его энергии покоя, и теперь каждый грамм его массы таит в себе мощь атомной бомбы.

Рыжая с коричневыми полосками кошка – которая решила быть кошкой именно для того, чтобы смущать людей, считающих, что рыжими бывают только коты – вальяжно разлеглась на дощатом полу перед баром, как раз под серединой звездной радуги. Единственный доступный на корабле луч солнечного света, конечно, падает откуда-то прямо на нее. В тенях в дальнем конце бара склонились над столом два человека, погруженные в свои невеселые мысли. Один нянчит в руках бутылку чешского пива, второй – полупустой стакан с коктейлем.

«Если бы она давала знать хоть как-то... не было бы так хреново» - говорит один из них, наклонив бутылку с пивом и разглядывая осадок на дне. «Коне-е-ечно. Зачем ей уделять столько внимания? Но я не знаю, кто я для нее…»

Второй откидывается на спинку стула и, прищурясь, рассматривает выцветшую коричневую краску на потолке. «Спроси у того, кто знает, делов-то? Другое дело, если б ты знал, тебе было бы не о чем мечтать. И имей в виду, то, чего хочет она, и то, чего хочешь ты, может оказаться разными вещами».

Первый запускает пятерню в волосы. Состаривающее прикосновение заставляет мелкие черные кудри на мгновение блеснуть серебром. «Скажи, Пьер, делать покровительственные заявления – это все, чему ты научился, трахаясь с Амбер?»

Пьер глядит на него, источая взглядом столько яда, сколько, наверное, может произвести дополненный девятнадцатилетний. «Скажи спасибо, что у нее нет здесь ушей». Он крепко сжимает стакан в руке, но действующая в баре модель физики не позволяет ему раздавить его. «Ты нажрался, Борис».

В направлении, где сидит кошка, ледяными колокольчиками раздается смех. «Заткнись, ты» - говорит Борис, глядя в сторону кошки. Он опрокидывает бутылку, и муть со дна льется в его глотку. «Наверное, ты прав. Извини. Не хотел говорить грубо о королеве» Он пожимает плечами и ставит бутылку на пол. Потом снова жмет плечами. «Тоска одолевает».

«Хорошо она тебя одолевает» - замечает Пьер.

Борис снова вздыхает. «Очевидно. А вот если б мы поменялись местами...»

«Да-да-да, ты бы мне сказал, что в погоне есть удовольствие, и что если ты славно приударил, а не сидел сиднем, ты почувствуешь себя совсем по-другому, даже если тебя отошьют, а я, одинокий и мрачный, не поверил бы ни единому твоему слову, и так далее». Пьер фыркает. «Жизнь не честная штука, прими это».

«Пойду ка я». Борис встает.

«Держись подальше от Ан» - говорит Пьер, еще испытывая раздражение. «По крайней мере, пока не протрезвеешь».

«Тихо ты, я уже. На что мне сторожевая ветвь[164], по-твоему?” Борис раздраженно моргает. «Усиливаю социальный контроль. Гм-м, обычно он не позволяет так напиться. Во всяком случае, когда возможен публичный ущерб репутации».

Он медленно растворяется в разреженном воздухе, и Пьер остается в баре наедине с кошкой.

«Сколько еще нам терпеть эту фигню?» - громко вопрошает он. Нервы истрепались, и в карманной вселенной корабля споры, кажется, могут плодиться вечно.

Кошка даже не оглядывается. «В нашей текущей системе отсчета мы сбрасываем отражатель и начинаем торможение через два миллиона секунд. Вернемся домой через пять-шесть».

«Большой разрыв. Какое отставание от основной культуры уже накопилось?» расслабленно спрашивает он, и щелкает пальцами: «Официант! Еще коктейль. Такой же, если можно».

«О, наверное, десяти- или двадцатикратное по сравнению с самим уровнем прогресса в системе на момент вылета» - говорит кошка. Если ты следил за новостями из дома, то, наверное, заметил значительное ускорение прогресса в использовании маршрутизаторов с коммутируемой квантовой запутанностью. Там происходит еще одна сетевая революция, только эта завершится за месяц, потому что они используют уже имеющиеся подземные сети темноволокна».

«Коммутируемая...запутанность?» Пьер качает головой, задумавшись. Безликий официант в черном галстуке и длинном накрахмаленном фартуке идет через бар и подносит ему стакан. «Кажется, это я почти способен понять. А что еще?»

Кошка перекатывается на бок, выпускает когти и потягивается. «Погладишь – расскажу» - предлагает она.

«Пошла бы ты, туда же, откуда пришла» - отвечает Пьер. Он берет стакан, снимает глясе - вишенку на коктейльной палочке – швыряет ее в сторону спиральной лестницы, ведущей вниз в туалет, и разом опрокидывает в глотку почти все содержимое стакана, розовую тающую жижу с послевкусием карамелизованных шестиуглеродных сахаров и этанола. Он с размаху ставит стакан обратно, и едва не расплескавшиеся остатки свидетельствуют о том, что он тоже балансирует на краю серьезного подпития. «Торгаш!»

«Влюбленный наркозависимый примат» - беззлобно ответствует кошка. Она перекатывается на ноги, выгибает спину и зевает, показывая миру белоснежные клыки. «Эх вы, обезьяны. Если бы я заботилась о вас, мне пришлось бы забрасывать песочком за вами». В кошачьем выражении сквозит смущение. «То есть, хоронить бы мне вас пришлось» Она снова потягивается и оглядывается на пустой бар. «Кстати говоря, когда ты собираешься извиниться перед Амбер?»

«Я не собираюсь перед ней извиняться, мать твою!» - кричит Пьер. Он пытается уйти от следующей за этим неловкой тишины, попытавшись осушить стакан, но первым в глотку попадает лед, и Пьер, закашлявшись, разбрызгивает половину содержимого по столу. «И не подумаю» - тихо сипит он.

«Гордость зашкаливает, а?» Кошка шествует к краю бара, подняв хвост и загнув его кончик в кошачьем знаке вопроса. «Как и у Бориса с его подростковой озабоченностью женщинами? Вы, приматы, так предсказуемы. И кто догадался запустить межзвездный корабль с командой подростков-послелюдей?»

«Иди нафиг» - говорит Пьер. «Мне тут предстоит как следует выпить».

«По Максимуму, предполагаю» - многозначительно отвечает кошка, отворачиваясь. Но угрюмый юноша не находится, чем ответить, разве что наколдовать из бездонных корабельных запасов еще выпивки.

***

Тем временем, в другом разделе ячеистой реальности Выездного Цирка другая версия все той же самой кошки (имя – Айнеко, характер – саркастический) беседует с дочерью своего бывшего владельца, с королевой Империи Кольца. Аватару Амбер на вид лет шестнадцать, у нее растрепанные светлые волосы и заостренные скулы. На самом деле все не так: в субъективной системе отсчета Амбер сейчас половина третьего десятка, но видимый возраст немногое значит и в сим-пространствах, населенных выгруженными сознаниями, и в настоящем мире - послелюди стареют с различными скоростями.

Амбер, в черном лоскутном платье и переливающихся пурпурных гетрах, расслабленно развалилась поперек подлокотников того, что считается неформальной версией ее трона, вычурной бессмыслицы, вырезанной из монокристалла углерода, допированного полупроводниками, и в отличие от настоящего трона на орбите Юпитера, являющейся не более, чем предметом мебели в виртуальном пространстве. Картина очень похожа на утро после бурной вечеринки в готическом ночном клубе, обставленном по всем канонам и солидно придерживающемся корней: застоявшийся дымный воздух, мятый бархат, деревянные церковные скамьи, сгоревшие свечи и мрачные картины в стиле польского авангарда. Любое королевское высказывание, которое могла бы произнести Амбер, было бы безнадежно испорчено тем, как она перекинула ногу через подлокотник трона и как вертит в пальцах шестикоординатный указатель. Но это ее личные аппартаменты, и она не при исполнении. Королевская персона включается только для формальных и корпоративных событий.

«Бесцветные зеленые идеи яростно дремлют[165]...» - предполагает она.

«Не-а» - отвечает кошка. «Скорее это было в духе “Приветствия вам, земляне, скомпилируйте меня на своем президенте!”».

«Хм, твоя взяла» - признает Амбер. Она постукивает пяткой по трону и вертит кольцо на пальце. «Стану я загружать хитрые инопланетные нейропрограммы на свое драгоценное серое вещество, как же. И подозрительную семиотику тоже. Что говорит доктор Кхурасани?»

Айнеко садится посреди пурпурного ковра у подножия помоста, лениво выгибается и исследует свою промежность. «Садек погрузился в скриптуальные толкования и не желает, чтобы его отвлекали».

«Хм-м». Амбер пристально смотрит на кошку. «Ну и ладно. Сколько времени ты уже носишь в себе этот кусок исходного кода?»

«В точности 216,429052 мегасекунд с момента загрузки» - сообщает Айнеко и самодовольно бибикает. «Считай, чуть меньше шести лет[166]».

«Та-а-ак...» Амбер прищуривается. В голове шепчут тревожные подозрения. «И он начал разговаривать с тобой...»

«...примерно через три миллиона секунд с того момента, когда я разыскала его и запустила в эмуляторе нейросети, на естественной среде, построенной на основе компонентов стоматогастральной сети омаров. Понимаешь?»

Амбер вздыхает. «Если бы ты только сказала об этом Папе. Или Аннетт. Все могло бы быть совершенно по-другому!»

«Да неужели?» Кошка перестает умывать свой зад и бросает на королеву какой-то особенно непроницаемый взгляд. «Специалистам потребовалось десятилетие только на то, чтобы выяснить, что первое сообщение было картой пульсаров с координатами и направлением на ближайший маршрутизатор межзвездной сети. А если до него три световых года, чего толку знать, как в него воткнуться? Кроме того, было весело наблюдать, как эти дурни пыжились над инопланетным посланием, даже не подумав, что оно может быть ответом на уже известном языке на сообщение, которое передавали мы сами несколько лет назад. Дебилы. И в заключение, Манфред меня слишком достал. Он продолжал, не смотря ни на что, обращаться со мной, как с долбаным домашним животным».

«Но ты же…» Амбер прикусывает губу. Она чуть было не сказала Но_ты_же_им_и_была,_когда_он_купил_тебя. Сконструированное самоосознание – новый феномен. Его еще и в помине не было, когда Манфред и Памела в первый раз влезали в настройки когнитивной сети Айнеко, а по мнению «сторонников плоской земли[167]» от сообщества занимающихся ИИ, оно и до сих пор не существует. Даже Амбер еще пару лет назад не верила утверждениям кошки о ее самоосознанности, предпочитая считать, что Айнеко - зимбо, зомби наоборот, существо без самоосознания, запрограммированное вести себя так, чтобы все вокруг считали ее самоосознающей. «Я знаю теперь, что у тебя есть самоосознание, но Манфред тогда не знал. Не знал же?»

Айнеко доло смотрит на нее, постепенно сужая зрачки в щелочки. Толи кошачье обожание, толи какой-нибудь более тонкий знак... Иногда Амбер просто не верится, что двадцать пять лет назад Айнеко появилась на свет на заводе предметов досуга где-то на дальнем Востоке игрушкой, управляемой примитивной нейросетью. С возможностью усовершенствования, но в сущности – программируемым подражанием домашнему животному...

«Прости. Давай начну сначала. Ты выяснила, чем было второе инопланетное послание, ты, только ты, и никто больше, и совершенно в одиночку. Притом, что аналитики CETI потратили в объединенных усилиях одна Гайя знает, сколько человеко-лет-эквивалентов вычислительного времени, пытаясь расшифровать его семантику. Надеюсь, ты простишь меня, если я скажу, что в это сложно поверить?»

Кошка зевает. «Надо было Пьеру рассказать, а не тебе». Она бросает взгляд на Амбер, видит ее глаза, метающие молнии, и спешно меняет тему. «Решение было очевидным и интуитивным, просто не с человеческой точки зрения. Вы так...словесны». Кошка поднимает заднюю лапу, чешет у себя за ухом, потом на что-то отвлекается, и лапа продолжает рассеянно скрести воздух. Кроме того, команда CETI смотрела в пятнах света от уличных фонарей, а я разнюхивала в траве поотдаль. Сначала они, конечно же, до упору искали простые числа. Когда стало ясно, что это не сработает, они занялись разведением машин Тьюринга в надежде, что какая-нибудь из них окажется способной запустить этот код и при этом тотчас не зависнуть». Айнеко изящно опускает лапку. «Никто не догадался анализировать посылку как карту подключений, представленную на содежимом тех самых единственных земных пакетов данных, которые мы пересылали в дальний космос. Кроме меня. Ну, а дальше сыграло роль то, что твоя мать тоже приложила руку к моим нейросетям».

«Рассматривать как карту...» Амбер замирает. “Что? Взломать с твоей помощью отцовскую сеть корпораций?»

«Ну да» - говорит кошка. «Предполагалось, что я многократно разветвлюсь и всей бандой лишу его сети чести и доверия. Но я этого не сделала». Айнеко зевает. «Пэм тоже была со мной сволочью. Не люблю людей, которые пытаются меня использовать».

«Ладно, это уже не имеет значения. Брать эту штуку на борт было очень глупо и рискованно с твоей стороны» - обвиняет Амбер.

«Что с того?» Кошка бросает дерзкий взгляд. «Я не выпускала ее из песочницы. К тому же, это я сумела ее запустить. С семьсот сорок первой попытки. Она бы прекрасно поработала для дружков Памелы, ее охотников за головами, если бы я согласилась. Но она доступна только здесь и сейчас, когда нужно тебе. Хочешь попробовать?»

Амбер выпрямляется и садится на своем троне. «Я тебе говорила, что если ты и вправду думаешь, что я установлю какой-то левый кусок инопланетного нейрокода в свое ядро внутреннего диалога, или даже в метакортекс, ты свихнулась?» Ее глаза сужаются. «Он может использовать твою грамматическую модель?»

«Конечно». Если бы кошка была человеком, она бы беззаботно пожала плечами. «Он безопасен, Амбер, в самом деле, и по-настоящему. Я выяснила, что это такое».

«Я хочу поговорить с ним» - необдуманно говорит она. И добавляет, пока кошка не ответила – «Так что это такое?»

«Это стек[168] протоколов. В сущности, он предоставляет высокоуровневые протокольные службы для подключения новых узлов к сети. Ему необходимо уметь мыслить как представителю нашей цивилизации, чтобы он мог переводить для нас у маршрутизатора, и потому они прикрутили к нему нейросеть омаров. Чтобы была совместимость по архитектуре. И там нет бомб с часовым механизмом, уверяю. У меня было предостаточно времени, чтобы все проверить. Так ты точно уверена, что не хочешь подключить его к своей голове?»

***

Приветствия из пятой декады столетия чудес.

Солнечная система, оставшаяся в семнадцати триллионах миль за кормой несущегося прочь звездного парусника Выездной Цирк, охвачена переменами. За последние десять лет было больше технологических прорывов, чем за всю предыдущую историю человечества – и еще больше непредвиденных происшествий.

Множество сложных проблем оказались решаемыми. Геном и протеом планеты были задокументированы столь исчерпывающе, что биологические науки принялись за следующий вызов – исследование фенома, общих закономерностей устройства всего фазового пространства, порождаемого взаимодействием генов и биохимии. Знания о механизме образования фенотипных признаков и их пригодности в эволюционном процессе поставлены на фундаментальную основу. В биосфере появляется кое-что сюрреалистичное - в горах Шотландии замечали гнездящихся маленьких драконов, а на американском среднем западе енотов заставали за программированием микроволновых печей.

Вычислительная мощность Солнечной системы достигла 1000 MIPS на грамм, но большая часть пассивной материи, за исключением доли процента, еще заключена в недрах планет, и соотношение разума к массе уперлось в потолок, который будет пробит, только когда люди, корпорации или другие после-люди возьмутся за конверсию всерьез. На орбите Юпитера и в астероидном поясе к этому уже приступили. Гринпис отправил сквоттеров на Эрос и Юнону, но почти все другие астероиды пали жертвами захвата земли, невиданного с эпохи дикого запада, и уже окружены флотилиями специализированных нанодобытчиков и расширяющимися облаками мусора. Лучшие умы процветают в свободном падении, окруженные разумном эфиром дополнений, на много порядков превосходящим в мощности их биологическую основу. Одна из них - Амбер, королева Империи Внутреннего Кольца, первой самопровозглашенной силы на орбите Юпитера.

Внизу, на дне земного гравитационного колодца, имела место большая экономическая катастрофа. Дешевые иммортагены, вышедшие из-под контроля омолодители личности и перебравшаяся на принципиально новый формализм теория неопределенности выбили почву из-под бизнеса страховок и завещаний. Делать ставки на продолжение существования худших сторон человеческой жизни – болезней, старения и смерти – стало вернейшим способом потерять деньги, и пятидесятичасовая спираль дефляции, спалила бескрайние фондовые поля дотла. В развитом мире гениальность, красота и долгая жизнь теперь считаются неотъемлимым правом каждого, и даже беднейшие задворки могут теперь насладиться сполна общедоступностью интеллекта.

Однако не все так радужно в эпоху зрелой нанотехнологии. Широкое распространение дополнений интеллекта не привело к широкому распространению рационального поведения. По планете шествуют новые религии и культы. Значительная часть Сети лежит в руинах, разрушенная нескончаемыми семиотическими джихадами. Индия и Пакистан наконец устроили себе ядерную войну, которую все ожидали так долго. Внешнее вмешательство посредством наноспутников США и Евросоюза не дало большей части выпущенных МКБР поразить свои цели, однако последовавший за этим вал сетевых набегов и василисковых[169] атак вызвал хаос. К счастью, выживать в инфовойне оказалось проще, чем в ядерной, особенно после открытия простых фильтров-антиналожений, благодаря которым каждые девять из десяти грозных фракталов Лэнгфорда, поражающих нейросети на бионосителях, оказались неспособны вызвать ничего страшнее легкой головной боли.

Среди открытий последнего десятилетия - выяснение природы слабой отталкивающей силы, ответственной за ускорение темпов расширения Вселенной после Большого Взрыва, а на более прикладном уровне - экспериментальные воплощения на квантово-запутанных вычислительных схемах Оракула Тьюринга, устройства, способного определить, может ли данная задача быть вычисленной за конечное время. Экстремальная космология переживает бурный рост. Некоторые из особенно продвинутых исследователей обсуждают возможность того, что вся Вселенная была создана как вычислительное устройство, а программа заложена в значении постоянной Планка. Кроме того, теоретики снова заговорили об использовании искусственных кротовых дыр для мгновенного сообщения между отдаленными точками пространства-времени.

Большинство людей позабыли о некогда нашумевшей внеземной передаче, принятой пятнадцать лет назад. Очень мало кто знает и о второй, более сложной посылке, принятой некоторое время спустя. Большинство из них являются пассажирами или наблюдателями на борту Выездного Цирка – корабля со световым парусом, который, подгоняемый лучом лазера из собранных Амбер на низкой юпитерианской орбите установок, несется прочь из Солнечной системы. Прожорливые лазеры питаются орбитальной энергией Амальтеи, которая тянет упряжку из сверхпроводящих кабелей сквозь магнитосферу Юпитера и вырабатывает гигаватты требуемого для межзвездных перелетов электричества.

Выездной Цирк был изготовлен «Эйрбас-Циско» несколько лет назад. Теперь он стал провинциальными задворками, изолированными от ядра человеческой культуры, чьи системы ограничены имеющейся массой. Пункт его назначения находится в трех световых годах от Земли, и даже с высоким ускорением и релятивистской крейсерской скоростью звездному паруснику, весящему один килограмм, и его стокилограммовому парусу потребуется почти семь лет, чтобы добраться туда. А послать к звездам корабль, подходящий по размеру для человека, не по силам даже новым орбитальным империям юпитерианского пространства с их фантастическими энергобюджетами. Путешествия с околосветовыми скоростями чертовски дороги, и к звездам отправился не большой и самодвижущийся корабль с герметизированными приматами в качестве пассажиров, как мечтали предыдущие поколения, а блок нанокомпьютеров размером с банку от кока-колы, где выгруженные векторы состояния нескольких десятков людей обитают в симуляции лишь с нормальной скоростью. К тому времени, как его обитатели перешлют себя по лучу обратно домой и загрузятся в свеже-клонированные тела, человеческую цивилизацию постигнет больше изменений, чем произошло за предыдущие пятьдесят тысячелетий – за всю историю Homo Sapiens на Земле.

Но для Амбер игра стоит свеч, поскольку то, что она ожидает найти на орбите у коричневого карлика Хёндай +4904/-56, достойно ожидания.

***

В другой виртуальной среде, из которой осуществляется управление Выездным Цирком, Пьер погружен в работу. Он проводит осмотр роботов-ремонтников паруса, и в это время приходит сообщение. Двое гостей поднимаются на луче с юпитерианской орбиты, и вскоре будут на пороге.

Как и все прочие доступные для людей среды этого уровня стека виртуализации, виртуальный модуль главного поста управления основан на сцене из известного фильма. Собственно, этот является реконструкцией мостика давно затонувшего океанского лайнера - только перед иллюминаторами, сквозь которые открывается вид на океан, парит удобная и информативная графика пользовательских интерфейсов. Везде разлит мягкий блеск полированной латуни. Кроме Пьера, здесь только Су Ан, но она пришла через некоторое время после него и занята своими делами.

«Что это было?» - спрашивает он у окружающего пространства в ответ а мягкий звон колокольчика.

«У нас посетители» - отвечает Ан, отвлекаясь на мгновение от ритмичного пережевывания (недавно она увлеклась изучением действия ореха катеху, но теперь свела окраску с зубов и, вероятно, отключит зависимость через несколько часов). «Толкутся на пороге и втискиваются в буфер. Еще не закончили с подтверждениями приема, а во входящем канале уже тесно».

«Как ты думаешь, кто они?» спрашивает Пьер. Он закидывает ноги на спинку незанятого сидения рулевого и вглядывается в безбрежный серо-зеленый океанский простор впереди.

Ан прожевывает еще немного, наблюдая за ним с непонятным ему выражением лица. «Они еще под замком. Но Франклины послали из дому весточку. Один из них – что-то вроде адвоката, а другой, кажется, продюсер фильмов».

«Продюсер фильмов?»

«Сообщество Франклина говорит, что он поможет нам покрыть судебные расходы. Мьянма выигрывает. Они уже наложили штраф на оригинальное воплощение Амбер там внизу, и пытаются дотянуться своим шемякиным судом до нас. А еще Орегонская христианская реконструкционистская империя…»

«Ох». Пьер морщится. Новости с Земли, передаваемые по модулированному узкополосному коммуникационныму лазеру, день ото дня становятся все хуже. С одной стороны, Амбер фантастически богата – она щедро раздавала фьючерсы, за надежность которых ручался индекс доверия ее отца, и теперь люди прыгнут выше головы, чтобы сделать что-нибудь для нее. И у Амбер много земли: сто гигатонн скал на низкой околоюпитерианской орбите, кинетической энергии которых хватит, чтобы сотню лет снабжать всю Северную Европу электричеством. Но ее межзвездная авантюра пожирает деньги – и классический посредник в обмене, и более современные и замысловатые их эквиваленты – будто камеры сгорания ракеты, если топить ее зелеными бумажками. И теперь даже справляться с защитниками окружающей среды, протестующими против схода юпитерианской луны с орбиты, стало изнурительной работой. Более того, целая стая земных правительств проснулась и теперь пытается законодательно отхватить себе по куску пирога. Никто еще не пытался устраивать силовые рейды – подход Амбер к утверждению своей суверенности позволяет ей даже подавать заявки на кресло в ООН и членство в ЕС, и к тому же опрометчиво не брать в расчет двести гигаватт орбитальных лазеров Империи Кольца. Но назойливые иски уже переросли в ощутимый DDoS, не справиться с которым – значит навлечь экономические санкции. Не способствует облегчению ситуации и выход дяди Джанни на пенсию... «Что еще о них известно?»

«П-ф-ф». Ан почему-то раздражается. «Погоди, они вылезут из буфера через пару дней. Впрочем, адвокат, наверное, позже, к нему целая куча инфобарахла прилагается. Наверное, еще один полуразумный групповой иск».

«Да уж наверняка. Никак они не поймут…».

“Что, нашу юридическую систему?”

«Ага…» Пьер кивает. «Оживить шотландский закон одиннадцатого века и дополнить его новым взглядом на сделку с правосудием, испытание поединком и клятвенное очищение – одна из лучших идей Амбер». Он строит гримасу, отправляет пару отражений встретить прибывших, и возвращается к ремонту паруса. Локальная межзвездная среда – не самое пыльное место, но каждая крупинка на такой скорости несет кинетическую энергию артиллерийского снаряда, и парус постоянно разрушается. Львиная доля массы корабля отведена под серебристые хлопья ботов, штопающих и латающих постепенно испаряющуюся мембрану, тонкую как мыльный пузырь. Мастерство здесь в знании того, где сейчас нужнее всего ремонтные ресурсы, как оптимальнее всего их туда направить, и как все это время поддерживать натяжение строп безопасным, тягу – сбалансированной, а болтанку – минимальной. Он тренирует ботов, попутно размышляя о старшем брате и его полных ненависти письмах (он до сих пор считает Пьера виновным в аварии с отцом), о религиозных предписаниях Садека – суеверная_чепуха! - о свойственном могущественным женщинам непостоянстве, и о бездонных глубинах своей собственной девятнадцатилетней души.

Пока он размышляет, Ан, очевидно, завершает свои дела, и исчезает (она даже не утруждает себя открыванием двери из красного дерева, а просто исчезает и материализуется где-то еще). Он на мгновение поднимает взгляд, гадая, не расстроена ли она, но тут в его карту памяти вливается одно из отпущенных на встречу с новоприбывшими отражений, и Пьер вспоминает, что случилось, когда оно их повстречало. Его глаза расширяются. «О, дьявол!!»

Первым в виртуальную вселенную Выездного Цирка загрузился не продюсер, а адвокат. Надо срочно сказать Амбер. И хотя ему меньше всего на свете хочется с ней разговаривать, связаться необходимо. Это вовсе не обычный посетитель. Адвокат принес неприятности.

***

Возьми мозг и посади его в склянку. Еще лучше: возьми карту мозга, помести ее в карту склянки или даже тела, и посылай на вход сигналы, имитирующие поток от органов чувств. Направь выходящую информацию в модельное тело, находящееся в модельной вселенной с модельными физическими законами, и петля замкнется. Рене Декарт оценил бы. Именно в таком состоянии находятся пассажиры, сидящие в ореховой скорлупке Выездного Цирка. Когда-то они были людьми с физическими телами, но теперь отображения их находящихся в черепах биокомпьютеров были перенесены на виртуальную среду вместе со всеми записанными на них нейропрограммами , и запущены на невероятно могучей вычислительной машине. Мир, в котором они оказались – просто сон внутри сна.

Мозгам в склянке, особенно наделенным могуществом и неограниченным контролем над реальностью, в которую они помещены, не обязательно утруждать себя деятельностью, которая является обязательной для их тел. Менструации не столь необходимы, как раньше, а рвота, простуда, усталость и спазмы – все это опционально. То же самое относится к биологической смерти, то есть разрушению тела. Но многие процессы идут как прежде, потому что люди, даже после того, как их превратили в кодовое описание, выстрелили им из лазера и запустили на стеке виртуализации, не хотят, чтобы они прекращались. Дышать совершенно необязательно, но подавление дыхательного рефлекса возмущает всю систему, и для компенсации требуется так взломать виртуализированный гипоталамус, что большинство гомеоморфных выгрузок не пожелают этого сделать. Еще есть еда – не для избежания голода, а для удовольствия – и если ничто не мешает пировать зажаренными под гнетом додо, приправленными сильфием, то почему бы и нет? И все это - еще не упоминая секс и технические усовершенствования, становящиеся доступными в мире с открытыми настройками… Похоже, человеческое пристрастие ко входящему потоку с органов чувств не уходит просто так.

***

Публичные аудиенции новоприбывшим проводятся в сцене из еще одного фильма – в парижском дворце Шарля IX, в тронном зале, целиком позаимствованном из «Королевы Марго» авторства Патрис Шеро. Амбер настояла на полной реконструкции и реалистичности, поднятой до самого одиннадцатого уровня. На дворе 1572-й год до мозга костей. Пьер, все еще не привыкший к своей бороде и чувствующий, как натирает кожу бракетт, ворчит себе под нос. Скосив взгляд, он видит, что он – не единственный придворный, чувствующий себя не слишком удобно. И все-таки Амбер роскошна в своей мантии, которую Изабелла Аджани носила в роли Маргарит де Валуа, а солнечный свет, яркими лучами падающий сквозь витражи на толпу актеров-зимбо, определенно придает всему действу атмосферу варварского величия. Вокруг толпой собрался народ в робах клириков, в костюмах-дублетах и в длинных мантиях. Под некоторыми из них скрываются настоящие люди. Пьер снова фыркает - кто-то (наверное, Гэвин с его историческим бзиком) постарался, чтобы и запахи были реконструированы достоверно. Он очень, очень надеется, что не наступит случайно в кучу. Хорошо хотя бы, что никто не пришел в роли Катерины Медичи...

Группа актеров, изображающих Гугенотских солдат, приближается к трону, на котором восседает Амбер. Они медленно продвигаются вперед, эскортируя с виду здорово ошеломленного парня с длинными прямыми волосами, одетого в парчовом жакет, который, кажется, целиком сшит из золотой нити. «Его светлость, действительный адвокат Алан Глашвитц!» - возвещает слуга, читая с пергамента. «Прибыл по поручению достойнейшей гильдии и корпорации Смут, коллегия Седвик, обсудить вопрос законодательного импорта с Ее Королевским Величеством!»

Раздаются фанфары. Пьер оглядывается на Ее Королевское Величество. Она милостиво кивает, но черты ее лица выглядят заостренными от усталости. Стоит влажный и жаркий летний полдень, и в ее многослойном облачении должно быть весьма жарко. «Добро пожаловать в удаленнейшее из владений Империи Кольца» - объявляет королева звонким и чистым голосом. «Я приветствую вас и прошу представить мне свое прошение перед полным собранием двора».

Пьер концентрирует свое внимание на Глашвитце. Тот, кажется, обеспокоен. Без сомнения, дома он поглотил основы дворцового этикета Кольца (население маленького, но растущего княжества уже перевалило за восемнадцать тысяч), но нельзя просто так чувствовать себя уверенно в тронном зале настоящей старомодной монархии, построенной на тройном фундаменте мощности, информации и времени. «Я с удовольствием сделаю это» - отвечает он немного сухо – «но перед всеми этими...»

Что последовало непосредственно за этим, Пьер не помнит, потому что кто-то ущипнул его за левую ягодицу. Он вздрагивает, оборачивается и видит королевскую фрейлину Су Ан, смотрящую мимо него на трон. Она в оранжевом платье с облегающими рукавами и в корсаже, обнажающем все поверх ее сосков, а в ее волосы вплетена сетка с жемчугами. Она видит, что он ее заметил, и подмигивает.

Пьер замораживает время, отделяя их от реальности, и она поворачивается к нему. «Мы сейчас наедине?» - спрашивает она.

«Наверное, да. Ты хочешь о чем-нибудь поговорить?» - спрашивает он, чувствуя, как горят щеки. Доносящийся отовсюду шум – просто случайный шелест, сгенерированный в соответствии с толпой на заднем плане. Но толпа не движется – ветвь их реальности-на-двоих на время отделилась от остальной вселенной.

«Конечно же!» Она улыбается ему и пожимает плечами. Эффект от этого жеста на обнаженных частях ее тела – потрясающий: эти корсеты даже скелету способны придать пикантную ложбинку. И она снова ему подмигивает. «О, Пьер» - улыбается она. «Так легко отвлекаешься!» Она щелкает пальцами, и ее одежда последовательно сменяется на афганскую бурку, полную наготу и спортивный костюм, после чего возвращается к придворному облачению. Ее ухмылка, впрочем, остается неизменной. «Теперь, когда я получила свою долю внимания, перестань пялиться на меня и посмотри, наконец, на него».

Пьер смущается еще больше, но все-таки смотрит в направлении вытянутой руки, и не на руку, а на застывшего мавританского эмиссара. «Садек...»

«Садек знает его, Пьер. Этот парень... здесь что-то не так»

«Черт-дери. А то, думаешь, я не знаю?» Пьер, позабыв смущение, раздраженно смотрит на нее. «Я видел его раньше. Несколько лет я следил за его действиями. Этот парень – нападающий королевы-Матери. Он был ее разводным адвокатом, когда она преследовала папу Амбер».

«Извини». Ан опускает глаза. «Пьер, ты в последнее время сам не свой. Я знаю, что между тобой и Королевой что-то не так. Я волновалась. Ты стал невнимательным к мелочам».

«Как ты думаешь, кто предупредил Амбер?» - спрашивает он.

«О. Ладно, значит, ты в курсе» - говорит она. «Я не совсем понимаю... Но ты расстроен, это видно. Могу я тебе как-нибудь помочь?».

«Послушай». Пьер кладет руки ей на плечи. Она не двигается, но поднимает взгляд и смотрит ему в глаза. Су Ан невысока – всего метр шестьдесят. Он чувствует укол странных переживаний – юношескую неуверенность насчет намерений женщины. Что_она_хочет? «Ладно… Я все знаю. Извини. Буду внимательнее следить за действием. Просто я слишком ушел в себя в последнее время. Пошли обратно в зал, пока никто не заметил».

«Хочешь сначала поговорить о том, что беспокоит?» - спрашивает она, ища его доверия.

«Я...» Пьер качает головой. Я_могу_ей_обо_всем_рассказать, с некоторым потрясением осознает он, а его мета-осознанность энергично подталкивает его сделать это. Конечно, у него есть парочка агентов-советчиков, которым можно выговориться в жилетку, но Ан – человек, и друг. Она не станет его осуждать, а ее модель социального поведения заткнет за пояс любую экспертную систему. Но время вот-вот сорвется, и Пьеру неуютно. «Не сейчас» - говорит он. «Пойдем обратно».

«Давай». Она кивает, разворачивается и исчезает за его спиной, шурша юбками. Он размораживает время и снова включается в большой мир – как раз вовремя, чтобы увидеть, как уважаемый посетитель подносит королеве групповой иск, и она отвечает назначением испытания поединком.

***

Хёндай +4904/-56 – коричневый карлик, шар мутного водорода, сконденсировавшийся в звездной колыбели. Он в восемь раз тяжелее Юпитера, но этого недостаточно, чтобы зажечь и поддерживать термоядерный огонь в его недрах. Беспощадная сила тяготения сжала его в сферу вырожденной материи[170], окруженную оболочкой газожидкой смеси. Он лишь немного шире того газового гиганта, у которого люди черпают энергию для своего корабля - но гораздо плотнее. Миллиарды лет назад близкий пролет звезды-странницы вышвырнул его из родной системы и отправил в бесконечное путешествие в вечной тьме Галактики в одиночестве, разделенном только танцем замерзших лун.

В ту эпоху, когда Выездной Цирк направился к своей цели, сбросил свой главный отражатель и замедлился, используя тот же луч лазера, отраженный от сброшенного зеркала на оставшуюся часть паруса, Хендай +4904/-56 пролетал от Земли чуть меньше, чем в одном парсеке – ближе системы Альфа Центавра. Темный как ночь в видимой области спектра, он мог бы влететь незамеченным во внешние области Солнечной системы, и только там, освещенный Солнцем, стать видимым в обычные телескопы.[171] Лишь благодаря проведенным в начале века инфракрасным обзорам неба, обнаружившим его в собственном остаточном тепловом излучении, у него появилось имя.

Пассажиры и команда столпились на мостике (течение времени на котором замедлили до одной десятой от настоящего) и наблюдают за прибытием. Амбер сидит, свернувшись, в капитанском кресле, и угрюмо наблюдает за собравшимися аватарами. Пьер все еще избегает ее при любой возможности (не считая официальных аудиенций), и конечно же, чертова акула и ее ручная гидра сюда не приглашены, но почти все остальные - в сборе. На стеке виртуализации Выездного Цирка симулируются шестьдесят три сознания, скопированные и выгруженные из биологических тел, большая часть которых все еще здравствует у себя дома. Целая толпа, но и в толпе можно почувствовать себя одиноким – к сожалению, даже в том случае, когда именно ты и созвал вечеринку. А уж в особенности, когда преследуют мысли о долгах – даже если ты миллиардер и главный получатель самого большого репутационного фонда человечества. Одежда Амбер – черный свитер и черные гетры – черна, как и ее настроение.

«Тебя что-то тревожит». Чья-то рука опускается на спинку соседнего кресла.

Она моментально оглядывается и кивает, узнав. «Есть такое... Садись. Ты пропустил аудиенцию?»

В кресло рядом с ней опускается худощавый и смуглый человек с аккуратно подстриженной бородой и глубокими морщинами на лбу. «В мои обычаи такого не входит» - осторожно объясняет он, - «но не могу сказать, что ситуация незнакома». По его каменному лицу побегает быстрая улыбка. «Меня несколько побеспокоили роли...»

«Я не Маргарит де Валуа, но свободные роли... Просто скажу, что шляпка идет». Амбер откидывается назад в кресле. «Знаешь, у Маргарит была интересная жизнь...» - говорит она мечтательно.

«В смысле, грешная и развратная?» - отвечает сосед.

«Садек…» - она закрывает глаза. «Пожалуйста, давай не будем прямо сейчас устраивать битву за абсолютную мораль, нам предстоит выход на орбиту, поиск артефакта и установление диалога, а я очень устала. Как выжатый лимон».

«О... Прошу прощения». Он осторожно наклоняет голову. «Это из-за твоего молодого человека? Он плохо с тобой обращается?»

«Не совсем...» Амбер останавливается. Садек, которого она пригласила в качестве корабельного теолога на тот случай, если они повстречаются с богами, считает заботу о поддержании ее спокойствия и безмятежности чем-то вроде хобби. Иногда это чуть гнетет, иногда льстит, и в этом всегда есть какой-то сюрреализм. Он стал аятоллой в непревзойденно молодом возрасте, опередив всех своих коллег в исследованиях с помощью новейших квантовых поисково-аналитических машин, доступных гражданам Империи Кольца. Когда они вернутся домой, его оригинал, вероятно, тоже станет аятоллой. Он весьма продуманно обходится с культурными различиями, его логическое мышление безупречно, он искусно избегает противостояния с ней – и он постоянно ищет способы направить ее в моральном развитии. «Это личное недопонимание» - говорит она. «Я бы отложила это до тех пор, пока мы со всем не разберемся».

«Что ж…» Похоже, ответ его не удовлетворил, но это в порядке вещей. Садек еще не отряхнул со своих ног пыль детства в промышленном Йазде. Иногда Амбер задумывается, а не являются ли их разногласия миниатюрным отражением самой разницы между ранним двадцатым и ранним двадцать первым столетиями? «Но, возвращаясь к насущному – ты уже знаешь, где сам маршрутизатор?»

«Узнаю, через несколько минут или часов» - говорит Амбер чуть громче, одновременно генерируя несколько поисковых отражений. «Борис? Есть идеи, куда мы направляемся?»

Борис грузно переваливается, чтобы повернуться к ней. Сегодня он носит аватар велоцераптора, а им не так-то легко разворачиваться в замкнутом пространстве. «Дайте мне место!» - раздраженно рычит он. Затем прокашливается грозным гортанным звуком: «Анализирую данные с паруса». С обратной стороны лазерный парус, тонкий, как мыльная пленка, сплошь покрыт нанокомпьютерами, отстоящими друг от друга всего на микрометр. Каждый можно включить в режиме клеточного автомата, и у каждого есть световые датчики – когда они объединяются в гигантскую оптическую фазированную решетку, весь парус стан сетчаткой шириной больше сотни метров. Сейчас Борис скармливает ей модели-образы, описывающие естественные объекты, и задавая искать то, что отличается. Мысли оформляются, а пока к нему возвращаются лишь картины танцующих теней – заледеневшей свиты мертворожденного солнца.

«Но где он может быть?» - спрашивает Садек. «Ты знаешь, что именно ты ищещь?»

«Да. Его поиск нас не должен затруднить» - говорит Амбер. «Он выглядит так». Она щелкает пальцами в направлении ряда стеклянных смотровых окон в передней части мостика. Кольцо на ее указательном пальце вспыхивает рубиново-красным, и на месте морского пейзажа с мерцанием материализуется что-то неописуемо странное. Гроздья жемчужных четок, закручивающиеся в спиральные цепи, цветные диски и завитки, свивающиеся и переплетающиеся друг с другом на фоне темнеющего диска планеты. «Как скульптура Уильяма Латема, сделанная из странной материи, правда?»

«Абстракционизм, как есть…» - с одобрением говорит Садек.

«Оно живое» - добавляет она. «И когда оно подберется к нам поближе, оно попытается нас съесть».

«Что?» - напряженно говорит Садек.

«Хочешь сказать, никто тебе не рассказал?» - спрашивает Амбер. «Я полагала, все получили инструктаж». Она кидает ему блестящий золотистый гранат. Он ловит его, плод познания растворяется в его руке, и вот он уже сидит в облаке отражений, поглощающих вместе с ним информацию. «Черт возьми…» - мягко добавляет она.

Садек замирает. Текстуры его кожи и темного костюма сменяются осыпающейся каменной кладкой, сквозь которую растет плющ - он оповещает, что удалился в одну из личных вселенных и просит не беспокоить.

«Гррр! Босс! Нашел кое-что!» - говорит Борис, роняя слюни на пол.

Амбер поднимает глаза. Пожалуйста_пусть_это_будет_маршрутизатор, думает она. «Выводи на главный экран».

«Ты уверена, что это не опасно?» - нервно спрашивает Су Ан.

«Безопасных вещей не бывает!» - клацает зубами Борис, постукивая своими огромными когтями по столу. «Вот, глядите».

Вид за окном сменяется горизонтом цвета пыльной синевы, над которым несутся, подгоняемые водородными вихрями и быстрым вращением Хендай +4904/-56, высокие перистые облака метановой пыли. Температура – чуть выше точки плавления кислорода. Степень усиления сигнала огромна: невооруженный человеческий глаз не увидел бы ничего, кроме черноты. Над горизонтом гигантской планеты восходит маленький бледный диск - Каллидис, самый большой спутник (или вторая планета?) коричневого карлика, пустынная скала размером чуть больше Меркурия. Вид на экране приближается, и по нему проносится ландшафт, побитый кратерами и присыпанный инеем от криовулканов[172]. Наконец, за дальним горизонтом показывается нечто бирюзовое, крутящееся и мерцающее на фоне ледяной темноты.

«Вот он» - шепчет Амбер, чувствуя, как внутренности превращаются в ледышку. Но кошмарные воспоминания-образы, носящиеся вокруг как ночные призраки и рисующие картины того, что может с ними случиться, исчезают, как тени в полдень. “Вот он!” Она в восторге встает с кресла - разделить этот момент со всеми, кого она ценит. “Садек, проснись! Кто-нибудь, позовите сюда долбаную кошку! Где Пьер! Ему стоит это увидеть!”

***

Ночь и разгул царят за стенами замка. За окном канун варфоломеевской ночи, но сейчас толпы пьяны и распутны – в небе вспыхивают фейерверки, а сквозь открытые окна струится теплый ветерок, полный запахов жареного мяса, дыма костров и открытых канав. Тем временем любовник, спеша на свидание, крадется в почти полной темноте вверх по туго закрученной лестнице. Он тоже пил, и его лучшая льняная рубаха покрыта пятнами, пахнущими потом и едой. У третьего окна он останавливается и запускает обе руки в гриву своих волос – длинных, растрепанных и закопченных. Зачем_я_это_делаю?.... Все эти похождения - это так на него не похоже...

Он продолжает свой путь, и идет по спирали дальше, вверх. Лестница наверху оканчивается распахнутой дубовой дверью, сквозь которую виднеется холл, освещенный фонарем на крюке. Он заходит в приемную, отделанную потемневшими от времени дубовыми панелями. Он ступает за порог, и срабатывает еще одно переключение – как и было уговорено. Теперь его ногами движет что-то еще, помимо собственной воли, он ощущает незнакомое биение в груди, и где-то еще внизу – теплоту, открытость и чувство ожидания, заставляющее его вскрикнуть. «Где ты?»

«Я здесь!» Она появляется в дверном проеме, полураздетая – на ней только нижние юбки и плоский корсет, благодаря которому ее груди поднимаются, как блестящие купола. Ее тугие рукава наполовину расшнурованы, а волосы растрепаны. Его переполняют ощущения - блеск в ее глазах, чувство стянутости в ее спине и вкус в ее рту. Она - его аттрактор в этой реальности, пленительная до невозможности, настолько напряженная, что вот-вот вспыхнет. «Действует?» - спрашивает она.

«Да...» Он чувствует, как перехватывает дыхание, как переполняют противоречивые чувства невероятности и страсти, и он идет к ней. Они экспериментировали с полами и раньше, всячески обыгрывая экстремальный половой диморфизм этой исторической эпохи, но так они еще никогда не делали. Она приоткрывает губы, и он целует ее, чувствуя теплоту своего языка между ее губами и силу своих рук, смыкающихся на ее талии.

Она прижимается к нему теснее, ощущая его возбуждение. «Так вот каково это – быть тобой» - говорит она с удивлением и интересом. Дверь в комнату неприкрыта, но терпеть дальше невозможно - водопад новых ощущений, перенаправленный в его тактильный сенсорий из ее физиологической модели, овладевает им. Она прижимается к нему бедрами снова и снова, тонет в его объятиях, ощущает, как напрягается его член и наливаются яички, и тихо постанывает низким грудным голосом. А когда его восприятия достигают богатые чувства ее тела, он почти падает в обморок - он будто растворяется, он чувствует, как что-то твердое упирается в промежность, он превращается во влагу, плавится и растекается. Каким-то образом он поднимает ее, обхватив за талию – как перехватило дыхание! - и несет, спотыкаясь, в спальню. Он бросает ее на туго набитый матрас, и она стонет громче. «Давай!» требует она, «Сделай это со мной!»

Каким-то образом он оказывается на ней, ее шоссы - опущенными до лодыжек, а юбки - перетянутыми вокруг талии. Она целует его снова и снова, прижимаясь к нему бедрами и мурлыкая страстную чепуху. И его сердце выпрыгивает из груди: как будто там, внизу, в него входит и наполняет его целая вселенная, и это ощущение настолько вывернуто наизнанку, и настолько сильно, что дыхание перехватывает снова и снова. Что-то горячее и крепкое, как скала, вторжение, пугающее и неожиданное, но он неудержимо жаждет почувствовать это внутри. Он наклоняется ниже, и чувствует прикосновение собственного языка к ее соску – как удар молнии – и обнаженность, ужас и восторг соединения. Он растворяется в мире, и только в личном отсеке его собственного сознания раздается крик. я_никогда_не_думал_что_это_ощущается_так!

…она наклоняется к нему с расслабленной улыбкой. «Ну и как тебе?» Если ей понравилось – то и ему наверняка тоже, думает она.

Но все, о чем он может думать – это об ощущении вселенной, наполняющей его, и о том, как это было хорошо. А все, что он может услышать – это крик отца, раздающийся в его голове - «ты что, извращенец какой-то?» И он чувствует себя грязно.

***

Добро пожаловать в последнюю мегасекунду перед точкой разрыва.

Солнечная система неистовствует. Океан мыслей бурлит и волнуется, накатываясь на порог в 1033 MIPS, кружась в мальстриме, мощь которого превзошла миллион миллиардов недополненных человеческих сознаний. Кольца Сатурна тлеют от сбросового жара как угли.

Последние остающиеся служители Церкви Последних Дней, исследовав отображения всех сохранившихся записей о своих предшественниках в фазовом пространстве своих геномов, приступили к воскрешениию своих предков. Над экватором Земли, как стройные листья росянки, развернулись орбитальные лифты непрерывного цикла[173], везущие поток пассажиров и грузов на орбиту и обратно. Поверхность Меркурия подверглась нашествию маленьких крабоподобных роботов – они валом прокатились по бесплодным скалам, выдавливая из себя черную слизь преобразователей солнечной энергии и серебристые нити электромагнитных катапульт, и ближайшая к Солнцу планета, скрывшись в раскаленном тумане индустриальной наноэкосферы, начинает медленно таять под натиском изобильной солнечной энергии и упорных роботов-добытчиков.

Исходные воплощения Амбер и ее двора управляют гигантским узлом торговли пассивной материей, парящим на высоких юпитерианских орбитах. Они стремительно вгрызаются в оставшуюся массу внутренней системы Юпитера, и к Солнцу отправляются корабли, груженные двухфазными алмаз-вакуумными структурами и компонентами для сборки. Далеко внизу, над самыми облаками, несется сквозь бури заряженных частиц гигантская раскаленная добела восьмерка сверхпроводящего кабеля, оставляя за собой след возбужденной плазмы. Кружась в магнитосфере гиганта по низкой орбите, она переводит кинетическую энергию в электрический ток и направляет его в фасетчатый глаз орбитальных лазеров, нацеленный в систему Хендай +4904/-56. Пока лазеры работают, Амбер может продолжать свою исследовательскую миссию, но Империя Кольца – часть послечеловеческой цивилизации, эволюционирующей в бурных глубинах Солнечной системы, и главная их задача – не отставать от сумасшедшего поезда вышедшей из-под контроля истории.

В стерильных океанах Титана обретают форму новые типы биологии, причудливые разновидности искусственной жизни, основанные на мульти-адаптивной архитектуре. В ледяной дали за орбитой Плутона, конденсируясь из сверхкриогенных бозонных газов, оживают невозможные квантовые структуры, и отправляются внутрь, к быстромыслящему ядру, упакованные так, чтобы ничто не нарушило их квантовые грезы.

В раскаленных глубинах все еще обитают люди, но их становится трудно распознать. До двадцать первого века большая часть представителей человечества были низкорослыми, уродливыми и грубыми. Мир неграмотности, эпидемий и хронического неправильного питания был населен сломанными телами и искалеченными сознаниями. Теперь люди стали многозадачными. Их биологические мозги сидят в ядрах распределенных личностей, и большая часть мыслей обитает не в биотелах, а на структурах виртуальной реальности, далеких от их тел в физическом мире. Незыблемое становится переменным, и по миру несутся войны, революции и их изощренные аналоги последних дней. Большинству людей принять смерть тупости оказалось даже сложнее, чем смерть смертности. Некоторые заморозили себя, чтобы переждать бурные времена, надеясь, что в будущем, неопределенном и послечеловеческом, они пробудятся. Многие другие переписали ядро своей личности, чтобы научиться справляться со все быстрее изменяющимися требованиями реальности. Среди обитающих здесь существ можно найти таких, которых в прошлом веке никто не счел бы за людей - это продукты скрещивания людей и корпораций, несколько видов зомби, обесчеловеченных собственной оптимизацией, ангелы и демоны пространства мысли, финансовые инструменты, наделенные исполненным хитрости самосознанием. Дешевая фантастика и бульварные романы в эти дни просто самоуничтожаются.

Выездной Цирк не ведает ничего из этого – его достигает только самая краткая сводка новостей. Звездный парусник, похороненный под толстыми пластами ускоряющегося прогресса, уже можно считать реликтом. Но именно на борту Выездного Цирка происходят самые важные события, которые еще остались в человеческой части светового конуса истории.

***

«Борис, скажи медузе “здравствуй!”»

Борис, ради этого случая переодевшийся в человека, берет кружк обеими руками, пристально глядя на Пьера. Содержимое кружки лениво свивает свои щупальца. Одно из них, отодвинув в сторону вишенку на коктейльной палочек, почти вылезает из кружки. «Я с тобой еще поговорю за это» - угрожает Борис. Вокруг него в дымном воздухе вихрятся демонические картины мести.

Су Ан вглядывается в Пьера, который, в свою очередь наблюдает за Борисом. Тот поднимает кружку к губам и начинает пить. Детеныши медузы, маленькие и бледно-синие, с кубовидными колоколами и четырьмя кластерами щупалец, растущих из каждого угла, легко проскальзывают ему в глотку. Нематоцисты рвутся в его рту, и Борис морщится, однако в следующее мгновение медузы оказываются проглоченными, а биофизическая модель обрезает ущерб ожогом ротоглотки стрекательными клетками.

«Ух ты» - говорит он, отхлебывая еще глоток маргариты с морскими осами. «Не пытайся повторить это дома, человеческий мальчик».

«Эй» - Пьер протягивает руку. «Можно мне?»

«А разве не получается лучше всего, когда каждый сам себе придумывает чертову отраву?» насмехается Борис, но протягивает кружку Пьеру. Тот принимает кружку и пьет. Кубозоидный коктейль напоминает ему фруктово-ягодные желе жарким гонконгским летом. Жжение в нёбе было действительно острым. Но оно быстро стихло, немного оставшись только там, где алкоголь разогрел легкие ожоги от щупалец - все, что модель вселенной позволяет смертельной медузе сделать с людьми.

«Неплохо» - говорит Пьер, вытирая с подбородка одинокое щупальце и толкая кружку по столу к Су Ан. «Как там наш козел отпущения?» Он тычет большим пальцем за спину, в направлении окованного медью бара.

«А не все ли равно?» - спрашивает Борис. «Это же часть представления, разве нет?»

Бар, в котором они сидят – старинная трехсотлетняя питейная, чье меню простирается на шестнадцать страниц, а бревенчатые стены потемнели от времени, как застоялый эль. Воздух насыщен запахами табака, пивной закваски и мелатонинового спрея, и ничего из этого не существует. Амбер извлекла все это из коллективной памяти борга Сообщества Франклина и из россыпи электронных писем ее отца, в которых он рассказывал ей про их телесные корни. Оригинал находится в Амстердаме, если этот город еще стоит на Земле.

«Вопрос в том, кто он» - говорит Пьер.

«В общем» - тихо говорит Ан, - «я думаю, это адвокат за фильтром приватности».

Пьер оборачивается через плечо и глядит на нее. «Да ладно?»

Ан кладет руку ему на запястье. «Это он. Ну и что с того? Придет время испытания – тогда ты и уделишь ему внимание… »

Козел отпущения беспокойно сидит в углу. Он похож на фигуру, сплетенную из сушеного тростника и завернутую в косынку. Там где должна быть рука - беспорядочное переплетение оборванных травинок, в котором устроился стакан доппельбока. Время от времени соломенный человек[174] поднимает стакан, будто делая глоток, и пиво исчезает в сингулярности внутри.

«Пошло бы оно» - коротко говорит Пьер. И_Амбер_тоже,_если_она_назначает_меня_публичным_защитником.

«С каких это пор невидимки стали подавать иски?» - спрашивает отражение Донны-журналиста, выступившее из темноты на бронзе бара. Судя по отблескам рядом с ее отражением, она пришла из подсобки.

«С тех пор, как...» Пьер моргает. «Черт!» Айнеко появилась с Донной? Или, может, она уже была тут все время, свернувшаяся на столе перед соломенным человеком, каким-то образом принимаемая за буханку хлеба? «Ты нарушаешь непрерывность» - жалуется Пьер. «Вселенная сломалась».

«Ну так и поправь ее» - говорит ему Борис. «Все справляются, а ты нет». Он щелкает пальцами. «Официант!»

«Извините». Донна опускает взгляд. «Я не нарочно».

Ан приветлива, как и всегда. «Как ваши дела?» - вежливо спрашивает она. «Не хотите ли попробовать этот восхитительный ядовитый коктейль?»

«У меня все прекрасно!» Донна – немка. На публике она показывается в аватаре блондинки, широкой в кости и весьма крепко сложенной. Вокруг облаком вьются точки перспектив видеосъемки, непрестанно собирающие репортаж , а ее сообщество мысли деловито нарезает и сшивает отснятый материал, чтобы затем интегрировать его в непрерывный журнал путешествия. Донна – внештатник медиа-консорциума ЦРУ – она и загрузилась на корабль в одном пакете с иском. «Данке, Ан»

«Вы сейчас записываете?» - спрашивает Борис.

«Пф-ф! А когда нет? Я просто сканер. До прибытия еще пять часов, а потом можно и передохнуть…»

Пьер косится на Су Ан - костяшки ее пальцев напряглись и побелели.

«Я собираюсь не упустить ничего, если такое вообще возможно!» - продолжает Донна, не обращая внимание на озабоченность Ан. «Меня сейчас восемь штук – все за репортажем!».

«Всего восемь?» - спрашивает Ан, приподняв бровь.

«Восемь, и расслабляться не приходится! Но это же прекрасно… Неужели тебе не нравится времяпрепровождение, каким бы оно ни было?»

«Ну как же». Пьер снова отворачивается в угол, стараясь не встречаться взглядом с репортершей, которая пытается стать душой вечеринки. Да уж, думает он, будь здесь местечко, чтобы разгуляться, и она врубила бы динамики на полную. «Амбер говорила тебе о кодексе защиты конфиденциальности здесь?»

«Здесь есть защита конфиденциальности?» - спрашивает Донна, и целых три ее отражения оборачиваются к нему. Очевидно, Пьер затронул тему, вызывающую у нее смешанные чувства.

«Защита конфиденциальности» - повторяет Пьер. «Никаких съемок в частной зоне, никаких съемок, если был публичный отказ в разрешении записывать, никаких песочниц и ничего не подстраивать».

Похоже, что Донну это задело. «Я никогда бы так не сделала! Захват копии личности в виртуальном пространстве с целью записи реакции – по законам Кольца это похищение, разве не так?»

«Вашу мать» - презрительно говорит Борис и подталкивает в ее направлении кружку свежего медузьего коктейля.

«Хорошие люди всегда могут договориться» - прерывает Ан, оглядывая бар в поисках поддержки. «Мы же сладим со всем, да?»

«Кроме иска» - бурчит Пьер, снова отворачиваясь в угол.

«Не вижу повода тревожиться» - говорит Донна. «Это дело только Амбер и ее противников по ту сторону линии!»

«О, и вправду, чего тревожиться» - беззаботно говорит Борис. «Скажи, сколько стоят твои опционы?»

«Мои?» Донна качает головой. «Я не инвестирована».

«Ну, допустим». Борис даже не утруждает себя улыбнуться. «Даже если так, по возвращении домой твоя метрика доверия раздуется как на дрожжах. Если, конечно, люди еще будут пользоваться распределенными рынками доверия для оценки стабильности партнеров…»

Не_инвестирована. Пьер, слегка удивленный, мысленно взвешивает это. Он предполагал, что все на борту корабля, кроме, пожалуй, Глашвитца, полностью инвестированы в компанию экспедиции.

«Я не инвестирована» - настаивает Донна. «Я независимый участник». На ее лице скользит почти смущенная улыбка – тень очаровательной сдержанности, совершенно не вяжущаяся с ее прямолинейными манерами. «Как и кошка».

«Как и...» Пьер резко оборачивается. Да, Айнеко там - тихо сидит на столе рядом с соломенным человеком - и кто знает, какие мысли приходят сейчас в эту пушистую голову? Надо_обсудить_это_все_с_Амбер, тревожно думает он. Мне_необходимо_как_следует_обсудить_это_с_Амбер... «Другой вопрос - не пострадает ли твоя репутация от пребывания здесь на борту?» - спрашивает он вслух.

«Все будет о-кей» - объявляет Донна. Приходит официант. «Мне бутылочку шнайдервайссе» - говорит она. И затем, как ни в чем не бывало: «Вы верите в сингулярность?»

«В смысле, сингулярист ли я?» - ухмыляется Пьер.

«О, нет, нет, ни в коем случае…» - отмахивается Донна. Она тоже ухмыляется и кивает Су Ан: «Я имела в виду совсем не это! Смотрите, все, о чем спросить я хотела – в представление о сингулярности верите ли вы, и если да, то в чем оно заключается?»

«Пойдет ли это в публичное интервью?» - спрашивает Ан.

«Не могу же я в симуляцию утащить вас и имитирующей реальности представить, верно?»

Официант ставит перед Донной глиняную пивную кружку, и она облокачивается на спинку.

«О. Ну да...» Ан бросает Пьеру предупреждающий взгляд, и отправляет ему напоминание по очень личному каналу. Не_шути_с_ней_тут_все_серьезно, разворачивается перед его глазами. Борис наблюдает за Ан с выражением безнадежной тоски. Пьер же пытается не обращать внимания на все это и задуматься над вопросом журналистки. «Сингулярность чем-то похожа на староамериканскую чепуху о христианском взятии живым на небо, разве не так? Что мы все взлетим на небеса и оставим наши тела позади». Он фыркает, протягивает руку и невозбранно нарушает реальность, доставая прямо из воздуха кружку ледяной сангрии. «Вознесение зануд. Я выпью за это».

«Но когда оно произошло?» - спрашивает Донна. «Моя аудитория, видите ли, в вашем мнении нуждаться будет»

«Четыре года назад, когда мы запустили этот корабль» - с убеждением говорит Пьер.

«В десятых, когда отец Амбер освободил выгруженных омаров» - говорит Ан.

«Еще не произошло» - говорит Борис. «Сингулярность означает момент достижения бесконечно большого темпа изменений. Таким образом, ее определяет непредсказуемость следующего за ней будущего, верно? Так что еще не случилась».

«Наоборот. Она произошла шестого июня 1969, в одиннадцать утра по времени восточного побережья» - парирует Пьер. «В этот момент была осуществлена передача первых пакетов от порта данных одного процессора сопряжения сообщений к другому такому же – и появилось первое интернет-подключение. Это – сингулярность. С тех пор мы все живем во вселенной, которую невозможно было предсказать на основе предшествующих событий».

«Да ну вас с этой фигней» - парирует Борис. «Сингулярность – просто куча религиозной галиматьи… Мистическое христианское вознесение, адаптированное под зануд-атеистов».

«Отчего же?» Су Ан, задетая, смотрит на него. «Вот мы, шестьдесят с лишним сознаний. Мы переселились сюда – будучи в полном сознании! – прямо из наших голов с помощью потрясающей комбинации нанотехнологии и картирующего электронного парамагнитного резонанса, и теперь живем здесь, в виде программного кода, в операционной системе, которая позволяет виртуализовать все эти физические модели, и не дать нам сойти с ума от сенсорной депривации. На “железе” размером с ноготок, в межзвездном корабле размером с бабушкин плеер, в трех световых годах от дома, на орбите вокруг коричневого карлика. Мы прилетели сюда, чтобы воткнуться в межзвездный сетевой маршрутизатор, созданный невообразимо древним инопланетным интеллектом. И ты говоришь мне, что слова о фундаментальных изменениях в образе жизни человека – это фигня?»

«Пф-ф». Борис смущается. «Не так выразился. Чушь – это сама сингулярность, а не выгрузки или...»

«Да-да!» Ан победно улыбается Борису, и он сдается.

Донна, сияющая, с энтузиазмом наблюдает за всем этим. «Потрясающе!» - восклицает она. «Расскажите, что это за омары, которые, по-вашему, так важны?»

«Они друзья Амбер» - объясняет Ан. «Много лет назад отец очень помог им. Ты ведь знаешь, что именно они стали первыми выгрузками? Они были плодом скрещивания нервной ткани калифорнийских омаров, эвристического интерфейса программирования приложений и каких попало экспертных систем построения цепей обратного логического вывода. Но они вырвались из-за сетевых экранов лаборатории, сбежали в сеть, и Манфред заключил сделку, по которой он защищает их свободу, а они помогают ему управлять орбитальным заводом Франклина. Это было давным-давно, еще в те времена, когда толком не умели осуществлять самосборку… Так вот, омары настояли, чтобы Франклин – в качестве условия по контракту – переслал их копии и в межзвездное пространство по системе дальней космической связи. Они хотели эмигрировать, и глядя на то, что с тех пор творилось в Солнечной системе, кто может их упрекнуть?»

Пьер делает большой глоток сангрии. «Кошка» - говорит он.

«Кошка?» Донна оборачивается, но кошки нет как нет. Она опять смылась, по пути ретроактивно удалив все записи о своем присутствии из журнала событий этого публичного пространства. «Расскажите про кошку мне?»

«Это семейная кошка» - объясняет Ан. Она тянется за борисовой кружкой коктейля с медузами, и хмурится. «Айнеко не имела тогда самосознания, но потом... Ох, как же это было давно! Когда SETI@home наконец получили ответное сообщение, Айнеко вспомнила омаров. И она вскрыла послание как орешек – в те давние времена! - пока CETI все еще думали об архитектурах Фон Неймана и идейно-ориентированном программировании. Послание было семантической сетью, построенной как идеальная надстройка над переданными омарами, предоставляющая высокоуровневый интерфейс взаимодействия с коммуникационной сетью, которую мы собираемся посетить». Она дотягивается до кончиков когтей Бориса. «SETI@home тогда выложили именно эти координаты, хотя указанное ими расстояние и было на-а-амного большим - они не хотели допускать панику, которая бы с шансами началась, узнай люди о том, что инопланетяне на самом пороге. В любом случае, когда Амбер отстроилась, она решила, что отправится с визитом. Так появилась экспедиция. Айнеко создала виртуального омара и допросила инопланетную посылку – так мы разработали канал связи, который собираемся открыть».

«А немного понятнее теперь стало» - говорит Донна. «Но при чем тут…» Она бросает взгляд на соломенного человека в углу.

«Ну, здесь у нас есть трудности» - тоном дипломата говорит Ан.

«Нет» - говорит Пьер. «Это у меня появились трудности. И это все по вине Амбер».

«Хм-м». Донна останавливает взгляд на нем. «Почему обвиняешь Королеву ты?»

«Потому что она выбрала отчетным периодом всего один лунный месяц, а способом разрешения корпоративных конфликтов она объявила испытание поединком» - ворчит Пьер. «И соприсяжничество, которое в данном случае неприменимо, поскольку в радиусе трех световых лет нет ни одного признанного сервера репутаций. Испытание поединком, в гражданском иске в наши дни и в наш век! И она назначила меня своим чемпионом». Как_же_это_восхитительно_традиционно, думает он, чувствуя теплоту и ностальгию. Перед тем экспериментом, поставившим все с ног на голову, его душа и тело принадлежали только ей. Он не знает, можно ли считать, что все осталось по-прежнему. Ну и что? «Я должен заняться этим иском от ее имени в качестве защитника».

Он смотрит через плечо. Соломенный человек сидит там в абсолютном спокойствии и льет пиво в глотку, будто уставший фермер.

«Испытание поединком» - объясняет Су Ан целому рою отражений Донны, который озадаченно вьется вокруг новой идеи, накатываясь на нее снова и снова. «Не физический поединок, но состязание способностей. В свое время эта идея пришлась очень к месту в Империи Кольца, чтобы удерживать всякий сброд и их иски за воротами. Но адвокаты Королевы-Матери очень настойчивы - за годы это все переросло в нечто вроде попытки взять реванш. Сейчас-то, наверное, даже самой Памеле уже все равно… Но этот жопошный адвокат, видимо, сделал это все своим личным крестовым походом. Конечно, вряд ли ему понравилось, когда на него натравили музыкальную мафию… Но теперь тут гораздо большее. Если он победит, он заполучит в свое владение все… Я имею в виду, вообще все».

***

Хендай +4904/-56 висит посреди пустоты в десяти миллионах километров за парусом-парашютом Выездного Цирка, как будто след от исполинского укуса, сорвавшего кожуру вселенной с небесной сферы и открывшего в ней окно во внешнюю тьму. Тепло от гравитационного сжатия все еще не дает самому коричневому карлику остыть до межзвездных холодов[175] – но эти жалкие крохи тепла совершенно не способны вырвать из объятий вечного льда Каллидис, Иамбе, Келеос и Метанейру, мертворожденные планеты, заключенные на своих орбитах полем его тяготения.

Планеты – не единственное, что обращается вокруг массивного водородного шара. Ближе к нему, всего в двадцати тысячах километров над верхушками облаков, Борисов глаз- фазированная решетка выхватывает из темноты что-то металлическое и горячее. Оно, чем бы не являлось, обращается в плоскости, наклоненной к орбитам спутников, и к тому же – в обратном направлении. Скользнув еще дальше, изумрудный луч лазера находит жемчужину, переливающуюся всеми цветами на фоне звездного неба. Это пункт их назначения, маршрутизатор.

«Вот он» - говорит Борис. Он рябит и обращается обратно в человека, заодно ретроактивно убеждая карманную вселенную корабельного мостика в том, что пребывал в обличье примата все прошедшее время. Амбер оглядывается. Садек все еще завернут в плющ, а его кожа все еще имеет текстуру выветренного известняка. «Периапсис[176] на шестидесяти трех световых секундах, оставшееся время восемьсот тысяч. Могу провести маневр близкого подлета, но потребуется время для стабилизации орбиты».

Амбер задумчиво кивает, отправляя свои отражения заняться механикой. Огромный световой парус неуклюж, хотя можно использовать два источника тяги - сам лазерный луч с юпитерианской орбиты и луч от сброшенного и теперь далекого главного отражателя. Искушение состоит в том, чтобы сразу подогнать корабль к маршрутизатору, просто полагаясь на луч как на источник постоянного ускорения, и пришвартоваться у космического крыльца. Но когда есть риск прерывания луча, это слишком опасно. Раньше такое случалось - шесть раз за время путешествия, иногда на секунды, а иногда и на минуты. Причины отключений остались неизвестными; у Пьера была теория о заслоняющих луч объектах облака Оорта, но Амбер считала, что куда вероятнее проблемы с питанием дома, в Кольце. Однако одно дело в межзвездном перелете, вдали ото всего, и другое - в процессе маневрирования глубоко в квазизвездном гравитационном колодце. В последнем случае последствия внезапной потери тяги были бы весьма серьезны. «Давайте не рисковать» - говорит она. «Гравитационный колодец тут очень глубок, и мы должны сыграть в пинболл аккуратно. Я не желаю, чтобы мы оказались на траектории свободного полета с отключенным питанием, недоступным парусом и предстоящим лито-замедлением». [177]

«Вот это предусмотрительно» - соглашается Борис. «Марта, проведешь?» Рой псевдо-насекомых жужжит, возвещая о том, что гетероморфная кормчая принялась за работу. «Думаю, мы сможем получить первые данные с близкого расстояния приблизительно через два миллиона секунд, но могу пока заняться прозвонкой подключения, если желаете».

«В анализе протокола нет нужды» - обыденным голосом говорит Амбер. «Где же... А, вот ты где». Она наклоняется и подбирает Айнеко, которая обвивается вокруг ее рук и начинает вылизывать ее язычком, шершавым, как наждачная бумага. «Айнеко, что скажешь?»

«Хочешь с этой штукой перепихнуться?» - спрашивает кошка, глядя на инопланетный артефакт в центре главного экрана мостика.

«Нет, я хочу только диалог» - говорит Амбер.

«Ну и ладно». Кошка тускнеет, и в ее движении появляется дерганость. Это показатель: кошка забирает столько вычислительной мощности, что нарушается работа местной физической модели. «Открываю канал».

Проходит минута или две субъективного времени. «Где Пьер?» - тихо спрашивает Амбер, обращаясь, скорее, к самой себе. Некоторые из системных параметров, за которыми она наблюдает как администратор, вызывают беспокойство. Загруженность ресурсов Выездного Цирка достигает 80 процентов. Айнеко делает для установки подключения что-то такое, что пожирает невообразимую прорву вычислительной мощности и процессорных ресурсов. «И где чертов адвокат?» - рассеянно добавляет она.

Выездной Цирк невелик, однако его парусом можно тонко и очень разносторонне управлять. Айнеко берет контроль над участком его поверхности и превращает расположенные на нем оптопроцессорные ячейки из простых зеркал в фазированные отражатели. Маленький лазер на корпусе корабля начинает мерцать тысячи раз в секунду, и его луч, отражаясь от видоизмененного участка, сходится в когерентном фокусе прямо перед далекой синей точкой маршрутизатора. Айнеко увеличивает частоту модуляции, добавляет пучок каналов на соседних частотах, и начинает передавать сложный, заранее продуманный набор сигналов, описывая маршрутизатору формат кодирования данных высокого уровня.

«Оставьте адвоката мне». Амбер оборачивается и видит Садека, наблюдающего за ней. «Адвокаты несовместимы с дипломатией» - говорит он, тонко улыбаясь.

«Ха...»

Маршрутизатор начинает расширяться перед ними. Нити переливающихся перламутровых сфер сворачиваются вокруг ядра в странные петли и пульсируют в чем-то, похожем на сердцебиение. Они расширяются и выворачиваются наизнанку, посылая волны усложнения структуры от центра наружу. На одной из нитей с четками появляется красное лазерное пятнышко; вдруг она ярко вспыхивает, посылая данные обратно к кораблю. «Ого-го!»

«Есть контакт» - мурлыкает кошка. Амбер сжимает спинку кресла, и костяшки ее пальцев белеют от напряжения.

«Что оно говорит?» - тихо спрашивает она.

«Что они говорят» - поправляет Айнеко. «Это торговая делегация, и они загружаются прямо сейчас. Кстати, могу дать им в качестве интерфейса к нашим системам ту переговорную нейросеть, которую они нам отправляли».

«Стой!» Амбер наполовину привстает, взведенная, как пружина. «Не давай им свободный доступ! О чем ты только думаешь? Закрой их в тронном зале, и мы дадим официальную аудиенцию через пару часов». Она замолкает на мгновение. «Этот сетевой слой, отправленный ими... Ты можешь сделать его доступным для нас и сделать нам на его основе слой перевода в их грамматическую карту?»

Кошка оглядывается, раздраженно постукивая хвостом. «Послушай, лучше просто загрузи себе эту сеть, да и не парься».

Амбер набирает побольше воздуха в легкие. «Я не желаю, чтобы любой на этом корабле запускал инопланетный код до тех пор, пока мы не подвергнем его полному осмотру» - говорит она с выражением. «На самом деле я желаю, чтобы они были запечатаны во дворе Лувра настолько надежно, насколько мы только можем, и я хочу, чтобы они пришли к нам через наше собственное лингвистическое бутылочное горлышко. Тебе понятно?»

«Так точно» - ворчит Айнеко.

«Торговая делегация» - говорит Амбер, думая вслух. «Интересно, что бы из этого извлек папа?»

***

Вот он только что был в баре, болтал о том-о сём с Су Ан, и с копией Бориса, и с отражением Донны-журналистки, а вот абсолютно внезапно оказывается в совершенно другой обстановке.

Сердце Пьера пытается сделать сальто, но он принуждает себя оставаться в спокойствии и осматривается, быстро оглядывая тускло освещенную и обшитую дубовыми панелями комнату. Все это очень плохо. Чертовски плохо - это может означать либо крупный отказ системы, либо применение к его виртуальному мировосприятию привилегий устрашающего уровня. Единственный человек на борту, обладающий такими привилегиями – это...

«Пьер?»

Она стоит за спиной. Пьер, рассерженный, поворачивается к ней. «Зачем ты меня сюда притащила? Это грубо, черт возьми…»

«Пьер».

Он замолкает и смотрит на Амбер. Пьер не может долго сердиться на нее, особенно лицом к лицу. Она никогда не станет просто хлопать ресницами, но она обезоруживающе мила – и этого достаточно. Тем не менее, от ее появления у него что-то съеживается внутри. Что-то тут не так... «Что случилось?» - резко спрашивает он.

«Я не понимаю, зачем ты меня избегаешь?» Она как будто хочет подойти поближе, но останавливается через пол-шага и закусывает губу. Не_делай_так_со_мной! - думает он. «Ты знаешь… Мне больно от этого».

«Да». Как же непросто признаваться вот так, напрямик. Он почти слышит голос отца - крик, раздавшийся за спиной, когда тот застукал его со старшим братом, Лораном. Теперь это – выбор между отцом и Амбер, и как же ему не хочется делать этот выбор. Позор. «Я не... Слушай, мне нелегко».

«Дело в той ночи?»

Он кивает. Вот теперь она делает шаг навстречу. «Мы можем поговорить об этом, если хочешь. Можем о чем угодно» - говорит она, и льнет к нему, а он ощущает, как рушится желание сопротивляться. Он протягивает руки и обнимает ее, и она обвивает руки вокруг него, и кладет подбородок ему на плечо, и чувство неправильности происходящего исчезает, как будто ничего и не было. Как может быть неправильным что-то настолько хорошее?

«Я чувствовал себя неуютно после этого» - бормочет он сквозь ее волосы. «Надо разобраться в себе».

«О, Пьер…» Она поглаживает его загривок. «Тебе стоило говорить обо всем. Вовсе не обязательно все должно быть именно так, если ты этого не хочешь».

Как объяснить, что ему сложно вообще признать, будто что-то пошло не так? «Ты притащила меня сюда не для того, чтобы сказать об этом» - говорит он, незаметно меняя тему.

Амбер отпускает его и отступает сама, чуть ли не с опаской. «Ты о чем?» - спрашивает она.

«Что-то пошло не так» - говорит он, одновременно и спрашивая, и утверждая. «Мы уже установили контакт?»

«Да-а» - говорит она, состроив гримасу. «У нас инопланетная торговая делегация в Лувре - вот что происходит».

«Инопланетная торговая делегация». Он перекатывает эти слова во рту, как будто пробуя их на вкус. В них есть какая-то чуждость; как медлительны и холодны по сравнению с теми жаркими словами страсти, которые он так старался удержать в себе и не говорить. Сам виноват, что поменял тему.

«Торговая делегация» - говорит Амбер. «Я-то предполагала, что будет наоборот… Я имею в виду, это как раз мы собирались отправиться через маршрутизатор, разве не так?»

Он вздыхает. «Да, мы думали, что пойдем сами». Ткнув в модуль управления вселенной, он обнаруживает, что у него есть некоторая свобода действий. Он вызывает кресло и разваливается в нем. «Сеть маршрутизаторов “точка-точка”, самовоспроизводящихся узлов связи, использующих кротовые норы и вращающихся вокруг большинства коричневых карликов в галактике, так говорилось в проспекте, да? Мы ожидали чего-то подобного. Пропускная способность все-таки ограничена с точки зрения зрелого сверхинтеллекта, превратившего всю массу своей системы в компьютроний, но общаться с соседями – можно. Причем – в режиме реального времени , сеть с коммутацией пакетов работает без ограничений на скорость света и задает единую систему координат, а задержки – только внутренние».

«Да, масштаб примерно таков» - соглашается Амбер, сидя рядом с ним на троне резного рубина. «И при этом нас ожидала торговая делегация. Причем они уже почти поднялись на борт. Не верю. Во всем этом есть что-то левое»

Пьер выгибает бровь, а потом хмурится. «Ты права, что-то здесь не сходится» - наконец соглашается он. «Совсем не сходится».

Амбер кивает. «Я ношу с собой отражение папы. Ему это тоже крепко не нравится».

«Слушай своего старика». Губы Пьера изгибаются в невеселой усмешке. «Мы собрались пройти через увеличительное стекло, но наш ход опередили. Вопрос в том, почему?»

«Не нравится мне этот вопрос». Амбер тянется в стороны, и он ловит ее руку в свои ладони. «И еще этот иск. Придется проводить испытание побыстрее…»

Он отпускает ее пальцы. «Я бы вправду был куда более счастлив, если бы ты не назначала меня своим чемпионом».

«Тсс». Обстановка изменяется - ее трон исчезает, и оказывается, что она сидит на ручке его кресла, почти у него на коленях. «Слушай, у меня есть на то хорошие причины».

«Причины?»

«У тебя есть выбор оружия. На самом деле, у тебя есть и выбор поля боя. Дело же не в том, чтобы просто околачивать врагов мечом, пока они не умрут!» Она бесовски ухмыляется. «Вся суть законодательной системы, в которой средством разрешения корпоративных исков устанавливается испытание поединком, а не классическое отправление правосудия - в том, чтобы непосредственно выяснять, кто лучший слуга общества, и кто, таким образом, заслуживает предпочтительного обхождения. Было бы безумием продолжать применять законодательную систему, предназначенную для разрешения человеческих конфликтов, в разрешении споров между корпорациями, большая часть которых - программные абстракции бизнес-моделей. Интересы общества лучше обеспечивает система, способствующая эффективной торговой активности, а не тяжбам. Она сносит все эти корпоративные извороты и дает стимул выжить самым приспособленным. Вот почему я собиралась в сценарии с ксенокоммерцией установить основой конкурса испытание на выявление наибольшего соревновательного преимущества. Думаю, если предполагать, что они и вправду торговцы, у нас бы нашлось больше добра, чем у какого-то чертова адвоката из глубин земного светового конуса».

Пьер моргает. «Э-э-э». Он снова моргает. «Я думал, ты хотела, чтобы я загрузил какой-нибудь модуль фехтовальной кинематики и насадил парня на вертел…»

«Я настолько хорошо тебя знаю, что вдвойне удивляюсь - почему ты вообще подумал об этом?» Она соскальзывает по ручке кресла и опускается к нему на колени, и изгибается, чтобы встретиться с ним лицом к лицу. «Черт, Пьер, я же знаю, что ты не какой-то там мачо-психопат!»

«Но адвокаты твоей матери?»

Она презрительно пожимает плечами. «Они – адвокаты. Приученные работать с прецедентами. Лучший способ оттрахать им мозги – это сделать так, чтобы мир работал по-другому». Она прижимается к его груди. «Ты нашинкуешь их в мелкое крошево. Зеленые ошметки на полу фондовых бирж, ежемесячный рост, упирающийся в потолок!» Его руки встречаются за ее спиной. «Мой герой!»

***

Сад Тьюильри наводняют сбитые с толку омары.

Айнеко перекроила этот виртуальный мир, поставив снаружи, в аккуратно постриженных садах, символические ворота. Проход – двухметровая бронзовая петля-уроборос, покрытая патиной – охватывает гравийную дорожку, будто неизвестно зачем оказавшаяся здесь арка. Огромные черные омары, каждый размером с небольшого пони, выходят из небесно-голубого буферного поля петли, теснясь и шевеля антеннами. Такие не смогли бы существовать в реальном мире, но в физическую модель были внесены поправки, особой милостью позволившие им здесь дышать и двигаться.

Амбер презрительно фыркает, входя в огромную приемную в крыле Салли. «Ни в чем нельзя доверять этой кошке» - ворчит она.

«Разве это была не твоя идея?» - спрашивает Су Ан, пробираясь мимо зомби-фрейлин и пытаясь не выпустить подол Амбер. В проходе по обеим сторонам строем стоят солдаты, образуя стальной коридор, чтобы ничто не препятствовало шествию Королевы.

«Позволить кошке делать, как она хочет – да». – раздраженно отвечает Амбер. «Но это не означало - нарушать целостность! Я не потерплю этого».

«Никогда не видела смысла в этом медиевализме» - говорит Ан. «Сингулярности не избежишь, прячась в прошлом». Пьер, следующий за королевой в отдалении, качает головой. Он знает: спорить с Амбер по поводу антуража – напрасная затея.

«Он хорошо смотрится» - с нажимом говорит Амбер, стоя перед своим троном и ожидая, пока фрейлины не выстроятся вокруг нее. Она осторожно садится. Платье Амбер – замысловатое скульптурное произведение, использующее человеческое тело внутри как опору, и ее спина выпрямлена, как линейка, а пышные юбки вздымаются по сторонам. «Он впечатляет чурбанов, и он кажется доподлинным через узкополосные коммуникации. Он способен качественно передать предварительно подготовленное чувство традиции. Он намекает на политическую бездну страха и ненависти в нашем дворе, неразрывно связанную с его жизнью, и сообщает людям, что со мной шутки плохи. Он напоминает нам, откуда пришли мы сами... И ничего не сообщает о том, куда мы направляемся».

«Но это вряд ли что-то скажет толпе инопланетных омаров» - замечает Су Ан. «У них не найдется точек привязки, чтобы понять это…» Онаотступает вглубь и становится за троном. Амбер находит взглядом Пьера и делает ему знак.

Пьер глазеет по сторонам, пробегая взглядом по отсутствующим типовым лицам зомби и отыскивая среди них настоящих людей, придающих всей сцене дополнительную биологическую текстуру. Вон там, в красном платье – не Донна-журналист ли это? А вот еще одна, с короткой стрижкой и в мужских тряпках. Она неизменно где-нибудь да объявляется... Действительно, это Борис – сейчас он сидит за епископом.

«Ну хоть ты ей скажи» - умоляющим голосом говорит Ан.

«Не скажу» - признает он. «Мы пытаемся наладить контакт, разве не так? Мы не хотим выдавать слишком многого о том, кто мы такие и как мы мыслим. И историческое дистанцирование – то, что надо. Фазовое пространство технологических цивилизаций, которые могли произойти от такой культуры, достаточно широко, и проанализировать его – целая задача. Мы не будем облегчать им ее, а кроме того пускай продолжают использовать сети омаров как переводчик. Постарайся оставаться в роли герцогини Альба пятнадцатого века – это вопрос национальной безопасности».

«Уф-ф...» Ан устало хмурится. Лакей поспешно ставит раскладное кресло за ней. Она разворачивается и становится лицом к огромной полосе красно-золотого ковра, протянувшегося к дверям. Раздается пение труб, и двери широко распахиваются, чтобы впустить делегацию омаров.

Омары огромны. Они размером с волков, черные, шипастые и устрашающие. Их монохромные панцири контрастируют с пестрыми одеяниями человеческой толпы, а их антенны велики и остры, как мечи. Но несмотря на все это, они продвигаются неохотно, непрерывно вращая из стороны в сторону глазными антеннами и пытаясь рассмотреть сцену. Их хвосты тяжело волочатся по ковру, но кажется, удерживаться на ногах для них не затруднительно.

Первый из омаров останавливается поблизости от трона и располагается так, чтобы было удобно разглядывать Амбер. «Я несоответствовать» - жалуется оно. «Нет жидкого дигидроген-монооксида, и ваш вид не так представлял в первичный контакт. Несоответствие, объясните?»

«Добро пожаловать на борт транспортной единицы для путешествия людей в физическом мире Выездной Цирк» - спокойно отвечает Амбер. «Рада видеть, что ваш переводчик исправен. Вы правы, здесь нет воды. Омары обычно не нуждаются в ней, когда заходят к нам в гости. А мы, люди, не обитаем в воде. Могу ли я спросить у вас, кем вы являетесь, когда не носите тел, одолженных у омаров?»

Смущение. Второй омар встает на дыбы и постукивает длинными бронированными антеннами. Солдаты, стоящие по сторонам, крепче сжимают копья, но напряжение спадает достаточно быстро.

«Мы – Вунч» - ясным голосом объявляет первый омар. «Это – био-совместимый слой перевода. Основан на карте, полученной из вашего-пространства, двести триллионов световых километров назад…»

Он_имеет_в_виду_двадцать_лет, шепчет Пьер в частный канал, который Амбер транслировала всем настоящим людям в пространстве приемного зала. Они_путают_единицы_времени_и_пространства. Говорит_ли_нам_это_о_чем_нибудь?

Не_так_о_многом - комментирует кто-то еще, наверное - Чандра. Вежливый смех приветствует шутку, и напряжение в зале чуть спадает.

«Мы – Вунч» - повторяет омар. «Мы пришли обменять интерес. Есть ли у вас то, что мы хотим?»

На лбу Амбер проступают хмурые морщинки. Пьер видит, как сильно она ускорила тактовую частоту своих мыслей. «Мы считаем такие вопросы невежливыми» - тихо говорит она.

Перестук когтей по каменному полу. Дробь клацающих жвал. «Вы принимаете наш слой-перевод?» - спрашивает вожак.

«Вы говорите о передачу, которую вы отправили нам, эм, двести пятьдесят триллионов световых километров назад?» - спрашивает Амбер.

Омар то подпрыгивает, то опускается на своих ногах. «Верно. Мы передавали».

«Мы не можем интегрировать эту сеть» - прямо заявляет Амбер, и Пьер пытается сохранить спокойствие на лице. (Вряд ли эти омары уже сейчас могут читать человеческий язык тела, но без сомнения, они запишут все происходящее для последующего анализа.) «Вид, от которого она происходит, слишком сильно отличается от нашего. Цель же нашего визита сюда – подключение к сети нашего собственного вида. Мы хотим быть способными обмениваться с другими видами информацией, предоставляющей преимущества».

Озабоченность, тревога, возбуждение. «Вы не можете делать это! Вы не :обозначение_непереводимого_понятия:

Амбер поднимает руку. «Вы сказали “:обозначение_непереводимого_понятия:”. Я не понимаю этого. Не могли бы вы перефразировать?»

«Мы, как и вы - не :обозначение_непереводимого_понятия:. Сеть предназначена для :обозначение_непереводимого_понятия:. Мы по сравнению с :непереводимое_представление_1: - как одноклеточный организм по сравнению с нами. Мы и вы не можем :непереводимое_представление_2:. Попытаться осуществить торговлю с :обозначение_непереводимого_понятия: - означает привлечь смерть либо переход в :непереводимое_представление_1:!»

Амбер щелкает пальцами и время замирает. Она смотрит на Су Ан, Пьера и остальных членов ее основной команды. «Ваши мнения?»

Айнеко, до сей поры невидимая, материализуется на ковре перед помостом. «Точно сказать не могу. Причина, по которой эти макросы так обозначены - что-то не так с их семантикой».

«Не так с … Каким образом?» - спрашивает Су Ан.

Кошка являет миру широченную ухмылку и начинает растворяться в воздухе. «Стой!» - окрикивает Амбер.

Айнеко продолжает исчезать, но оставляет за собой какое-то мерцающее присутствие. Не ухмылку, но весовую карту нейросети – трехмерную и невероятно сложную. «:непереводимое_представление_1: при отображении в грамматическую сеть этих омаров имеет элементы понятия “бога” с перегрузкой атрибутами мистицизма и дзен-подобной непонимаемости» - доносится ее голос. «Но вообще-то я думаю, что на самом деле это означает “оптимизированную самоосознающую выгрузку, работающую намного быстрее реального времени”. Тип номер один слегка сверхчеловеческой сущности, э-э-э, примерно как народ у нас дома. Из чего следует, что эти Вунч хочет, чтобы мы воспринимали и их как богов». Кошка материализуется снова. «Кто-нибудь клюет?»

«Выскочки из мелкого городишки» - бормочет Амбер. «Думают, что научились говорить как большие люди. Используют сомнительную метаграмматику, чтобы казаться солиднее, и облапошивать других простаков, впервые попавших в большой город».

«Вероятнее всего – да». Айнеко разворачивается и начинает вылизывать бок.

«Что мы собираемся делать?» - спрашивает Су Ан.

«Что мы будем делать?» Амбер поднимает подведенную карандашом бровь, а затем ухмыляется так, что с ее видимого возраста слетает десяток лет. «Мы напудрим им мозги!» Она снова щелкает пальцами, и время размораживается. Непрерывность оказывается никак не нарушенной, за исключением того, что Айнеко все еще сидит у трона. Кошка смотрит наверх и удостаивает королеву хитрейшим взглядом.

«Мы понимаем вашу озабоченность» - как ни в чем ни бывало говорит Амбер, - «но мы уже дали вам модель физиологии и нейроархитектуру, которые вы сейчас носите. И мы хотим общаться. Почему бы вам не показать настоящих себя, или ваш настоящий язык?»

«Это язык торговли!» - протестует Омар Номер Один. «Вунч есть метаболически разнообразная коалиция из большого числа миров. Нет единого интерфейса. Проще соответствовать одному плану и говорить на одном языке, чтобы доходило легче».

«Хм-м». Амбер наклоняется вперед. «Дайте мне знать, правильно ли я поняла. Вы – коалиция индивидуалов из различных видов. Вы предпочитаете использовать модель интерфейса, которую мы переслали вам, вы предоставляете в качестве обмена используемый вами языковой модуль, и вы хотите торговать с нами?»

«Обмен интереса!» - повторяет Вунч, раскачиваясь вниз и вверх на лапах. «Есть что предложить! Почувствуйте самосознание тысяч цивилизаций! Совершенно безопасные каналы более, чем к сотне сетевых архивов, адаптированных для не :обозначение_непереводимого_понятия:. Эффективный менеджмент коммуникационных рисков! Управление материей на молекулярном уровне! Квантовые решения алгоритмически итерированных систем!»

Старомодная_нанотехнология_и_сверкающие_штучки_для_простаков - бормочет Пьер по переговорному каналу. Насколько_мы_-_по_их_мнению_-_примитивны?

А_мы_перестарались_с_реконструкцией… - комментирует Борис. Они_могут_даже_подумать_что_это_и_есть_реальность. Что_мы_-_прилипалы_на_хвостах_у_могущественной_цивилизации_омаров.

Амбер изображает улыбку. «Это так интересно!» - щебечет она Вунч-делегатам. «Я назначила двух представителей, которые будут вести переговоры с вами. Они будут проходить в формате конкурса в пределах моего собственного двора. Я представляю вашему вниманию Пьера Наке, моего личного коммерческого представителя. Кроме того, возможно, вы пожелаете заключить сделку с Адамом Глашвитцем, независимым фактором, который не присутствует здесь. Остальные предложения можно представить в назначенном порядке, если вы принимаете это».

«Мы довольны» - говорит Омар Номер Один. «Мы устали и сбиты с толку долгим путешествием к этому месту через узлы. Запрашивать продолжение переговоров позже?»

«Конечно» - кивает Амбер. Парламентский церемониймейстер, колоритный, но не имеющий собственного сознания зимбо, управляемый, как нитями паука-кукловода, сетью ветвей ее личности, издает высокую ноту на своей трубе. Первая аудиенция окончена.

***

За пределами светового конуса Выездного Цирка, на другом краю пространственно-подобной пропасти между маленьким передвижным королевством Амбер и глубинами империи времени, удерживающей в своих объятиях квантово-запутанные сети солнечной системы, обретает форму новая, сингулярная реальность.

Добро пожаловать в момент наибольших перемен.

В Солнечной системе живут примерно десять миллиардов человек – и каждое сознание окружено гигантским экзокортексом распределенных агентов. Эти ветви их личностей, берущие начало в их головах, обитают на облаках сервисной пыли – состоящей из тех же бесконечно гибких вычислительных элементов размером с пылинку, из которых построены и их жилища. Туманные глубины, озаряемые широкополосным мерцанием, полны жизни, а большая часть земной биосферы, наоборот, законсервирована для сохранения и последующих исследований. На каждого человека приходится по миллиарду электронных агентов, несущих информацию к самым дальним уголкам адресного пространства мысли и обратно.

Солнце, бывшее до сей поры ничем не примечательным слабо переменным желтым карликом класса G2, скрылось в сером облаке, которое окружило его со всех сторон, за исключением узкого пояса вблизи плоскости эклиптики. Солнечный свет, как и прежде, все еще падает на внутренние планеты – за исключением Меркурия, которого больше нет. Он был полностью разобран и превращен в нанокомпьютеры, работающие на солнечной энергии. Гораздо более жаркий, чем прежде, свет падает на Венеру, окруженную поблескивающими папоротниками углеродных кристаллов. Вдоль ее бывшего экватора проложены клолссальные петли сверхпроводящего кабеля, раскручивающие планету быстрее и быстрее – и этот мир вскоре тоже будет разобран. Юпитер, Уран и Нептун обзавелись такими же впечатляющими кольцами, как и у Сатурна, но задача поедания газовых гигантов займет гораздо больше времени, чем разборка маленьких скалистых планет внутренней системы.

Десять миллиардов обитателей этой коренным образом изменившейся звездной системы все еще помнят, что когда-то были людьми – почти половина из них родилась еще в прошлом тысячелетии. Некоторые из них, не затронутые метаэволюцией, целенаправленным телеологическим прогрессом, пришедшим на смену слепому дарвинизму, все еще являются людьми - они теснятся в закрытых коммунах и фортах под холмами, бормочут свои молитвы и проклинают безбожных посягателей на естественный порядок вещей. Но восемь из десяти живущих включены в фазовый переход, который стал самой всеобщей революцией со времен открытия приматами речи.

Планету то и дело лихорадит от утечек серой слизи – нанорепликаторов, вышедших из под контроля – но их успешно сдерживает иммунная система планетарного масштаба, когда-то бывшая Всемирной Организацией Здравоохранения. В облаке Оорта гораздо более странные отклонения время от времени поражают заводы бозонной сборки. Над солнечными полюсами зависают плантации, производящие антиматерию. Солнечная система проявляет все симптомы вышедшего из-под контроля всплеска интеллекта, обильные отклонения, столь же естественные для технологической цивилизации, как и проблемы с кожей у человеческого подростка.

Экономическая карта планеты изменилась до неузнаваемости. И капитализм, и коммунизм, неуживчивые идеологические отпрыски протоиндустриальных сообществ, устарели не меньше, чем право помазанников божиих. Компании стали живыми существами, и к жизни возвращаются мертвецы. Глобализм и трибализм дошли до логического предела, разойдясь, соответственно, в гомогенную взаимную совместимость и обособленность, дающую честь горизонту событий. Существа, помнящие, что когда-то были людьми, планируют разборку Юпитера и построение великого виртуального пространства, предназначенного еще больше расширить обитаемые просторы Солнечной системы. Если превратить в процессоры всю незвездную массу системы, на нем сможет разместиться столько человечески-эквивалентных сознаний, сколько было бы в галактике с десятимиллиардными цивилизациями на каждой планете у каждой звезды.

Повидавшая все эти виды версия Амбер живет там, внизу, в бурлящем хаосе околоюпитерианского пространства. Там есть и воплощение Пьера, но он перебрался к Нептуну, за несколько световых часов отсюда. Помнит ли она еще о своем релятивистском близнеце. И имеет ли это значение? К тому моменту, когда Выездной Цирк вернется на юпитерианскую орбиту, для быстромыслящих обитателей ядра пройдет не меньше субъективного времени, чем в настоящей Вселенной - от текущего момента до конца эры звездообразования через много миллиардов лет…

***

«Как корабельный теолог, говорю вам: они - не боги».

Амбер терпеливо кивает, не отрывая взгляда от Садека.

Садек сердито кашляет. «Борис, объясни ей».

Борис наклоняет кресло в полулежачее положение и разворачивает его к Королеве. «Он прав, Амбер. Они торговцы, и по-моему, они даже не слишком наделены умом. Подобраться к их семиотике, пока они прячутся за высланной нами же моделью омаров, непросто, но они определенно не ракообразные и не люди. И не после-люди. Полагаю, они просто сброд, который прибрал к рукам игрушки, оставленные куда более интересным народом. Что-то вроде Отрицающих у нас дома. Представь, просыпаются они однажды утром и видят, что все ушли в небеса, в огромное виртуальное пространство. Оставили их, и оставили им планету. Как ты думаешь, чем они займутся, когда вылезут обратно на поверхность? Некоторые будут просто ломать все, что попадется под руку, другие, конечно, будут не так тупы. Но они мыслят мелочно. Падальщики, мусорщики, деконструкционисты. Весь их взгляд на экономику – это игра с отрицательной суммой. Даже если они сами потом пойдут в небо. “Пойдем, навестим каких-нибудь инопланетян, облапошим их, возьмем их идеи, сами им ничего не раскроем, и заживем чуть веселее”».

Амбер поднимается и идет к окнам в передней части мостика. На ней черные джинсы и мешковатый свитер, и сейчас она мало похожа на средневековую королеву, роль которой разыгрывала для туристов. «Брать их на борт было большим риском. Я огорчена».

«Как много ангелов может танцевать на кончике иглы?» Садек криво улыбается. «Мы – знаем. А они могут даже не осознавать, что танцуют с нами. Это - не боги, которых ты так опасалась встретить».

«Нет». Амбер вздыхает. «И они не слишком отличаются от нас. Смотрите, разве мы сами хорошо приспособлены к такой среде? Мы повсюду тащим за собой эти тела-слепки, полагаемся на реальности-подделки, на которые можно проецировать наши человекоподобные чувства. Мы просто эмуляции, а не истинные артилекты… А где Су Ан?»

«Могу поискать ее». Борис хмурится.

«Я попросила ее проанализировать время прибытия инопланетян» - добавляет Амбер почти про себя. «Момент прибытия слишком близок. Они явились быстро, чересчур, черт их дери, быстро – сразу же, как мы потрогали маршрутизатор. Я думаю, в теории Айнеко есть изъян. Настоящие владельцы этой сети, к которой мы подключались, вероятно, используют для сообщения средства гораздо более высокого уровня. Разумные протоколы для построения высокоэффективных коммуникационных шлюзов. А эти Вунч, по всей видимости, прячутся в тенях и поджидают новичков, которых можно использовать. Педофилы, скрывающиеся за школьными воротами. Я совершенно не собираюсь предоставлять им возможность получить свое, особенно перед тем, как мы сами найдем кого-нибудь достаточно достойного для первого контакта!»

«У вас может быть мало выбора» - говорит Садек. «Если они столь недальновидны, как ты подозреваешь, то они могут перепугаться, если начать редактировать их среду. Они могут попытаться вырваться. Я сомневаюсь даже в том, что они осознанно произвели эту загрязненную метаграмматику, которую отправили обратно нам. Для них это просто способ втереться в доверие к инопланетным простакам – средство облегчить переговоры. Кто знает, где они это подцепили…»

«Грамматическое оружие». Борис медленно вращается, сидя в кресле. «Желаешь установить выгодные торговые связи – встрой пропаганду в переводческие программы. Как мило. Интересно, слышали ли эти парни о новоязе?[178]»

«Вряд ли» - медленно говорит Амбер, замирая на мгновение, чтобы сгенерировать ветви-наблюдатели и прочесть ими книгу, а так же посмотреть все три кино-версии “1984” и ознакомиться со всеми испольными продолжениями. «О-у. Безрадостная картина... Напоминает...» - она щелкает пальцами, пытаясь вспомнить любимое отцовское. «…Дилберта».

«Дружественный фашизм» - говорит Садек. «”Не стоит задумываться, кто виноват”. Я могу рассказать вам эти сказки от лица родителей – о том, как расти во время революции… Никогда не допускать сомнения в себе – яд для души. И эти инопланетяне пытаются натравить свою безапелляционность на нас».

«Я думаю, нам надо посмотреть, как дела у Пьера» - говорит Амбер вслух. «Я совершенно точно не желаю, чтобы они травили его». И ухмыляется. «Ревную!»

***

Донна-журналист повсюду и везде. Одновременно. Это удобный талант - можно бытьодновременно у обеих сторон и делать по-настоящему беспристрастный репортаж.

К примеру, одна Донна сейчас в баре с Аланом Глашвитцем, который явственно еще не осознал, что здесь он может по собственному желанию модулировать активность алкоголь-дегидрогеназы, и полным ходом движется к тому, чтобы надраться в зюзю. Донна способствует процессу – ее увлекает наблюдение за этим угрюмым молодым человеком, чья молодость испарилась в необратимом самооптимизационном эффекте.

«Я полноправный партнер» - горько говорит он, «в “Глашвитце и Своей Компании. Я – один из Нас Самих, мы там все - партнеры… Но только Глашвитц-Прайм имеет влияние. Старый ублюдок... Если б я знал, что я вырасту и стану таким, я бы сбежал в какую-нибудь коммуну хиппи-антиглобалистов…» Он осушает стакан, демонстрируя целостность симуляции своей глотки, и щелкает пальцами, вызывая доливку. «Ты представь. Я проснулся однажды утром и обнаружил, что я воскрешен выросшим самим собой. Он сказал, что высоко ценит мой юношеский энтузиазм и оптимистичные взгляды, а потом представил мне миноритарный пакет акций с таким опционом на покупку, который пять лет отрабатывать. Сволочь...»

«Расскажи?» - с сочуствием подначивает Донна. «Мы все здесь - идиопатические типы, но среди нас пока еще не было ни одного мультиплекса».

«Зато честно, блин». В руках Глашвитца появляется еще одна бутылка Будвайзера. «Ну, как… Вот я стою в аппартаментах в Париже и меня размазывает по стенке этот переодетый под девку жопошный коммунист Макс и его скользкая сучка, французский менеджер, а в следующий момент? Я оказываюсь на ковре перед столом моего старшего альтер-эго, и он предлагает мне контракт о трудоустройстве в качестве младшего партнера. Оказывается, прошло семнадцать лет, вся эта несусветная дурь, которую проталкивал Макс, стала обыденной бизнес-практикой, а там, в офисе, шестеро других экземпляров меня копаются в личном деле, потому что этот я Сам, который теперь старший партнер, не доверяет никому, кто с ним работает. И я снова размазан по стенке, значится...»

«Вот почему ты здесь...» Он делает еще один огромный глоток, и Донна выжидает.

“Ага. Скажу я вам, это получше, чем работать на самого себя. Особенно в таком ключе. Знаешь, как иногда бывает – теряешься в работе? Дистанцируешься от всего? Когда тебе становится пофиг на клиентов, на самого себя… Тошно, да… но когда тебя так имеет другой ты сам, старше на пол-гигасекунды опыта – это как-то совсем хреново. И я решил смыться - пошел в колледж по-новой и вызубрил там закон и этику искусственного интеллекта, судебную практику выгрузок, статьи о рекурсивных правонарушениях… Потом записался волонтером и попал сюда. Тот все еще ведет ее дело, и я выяснил...» Глашвитц пожимает плечами.

«Кто-нибудь еще из твоих дельта-личностей оспаривал положение?» - спрашивает Донна, генерируя отражения, чтобы сфокусироваться на нем со всех сторон. Какая-то часть ее сомневается - а разумно ли это все? Глашвитц опасен. Он имеет влияние на мать Амбер; она собственной рукой подписала расширение полномочий пристава, и это намекает, что дело тут темное. Возможно, в ее настойчивых исках есть что-то большее, чем простая семейная вражда...

Лицо Глашвитца в кадре – этюд с применением перспектив. «О, одна пыталась» - говорит он с горечью и толикой презрения (одно из отражений Донны заметило, как высокомерно дернулась щека). «Я оставил ее в апартаментах в морозильнике. Должно быть, нашли нескоро. Это не убийство – ведь я еще здесь, верно? И я не подавал жалоб о правонарушениях в отношении самого себя. Наверное. В любом случае, это был бы лево-рекурсивный иск, если б я такое с собой сделал».

«Инопланетяне» - напоминает Донна. «И испытание поединком. Каково ваше мнение на этот счет?»

Глашвитц презрительно ухмыляется. «Маленькая сучка-королева вся в отца, не так ли? Да уж, он тоже - тот еще ублюдок… Фильтр соревновательного отбора, который она поставила – зло. Если она оставит его в силе слишком надолго, он покалечит ее общество. Но он ей дает большое краткосрочное преимущество. Что там?.. Она хочет, чтобы я торговал за свою жизнь - и я не смогу выложить свой формальный иск против нее, покуда не докажу, что я эффективнее, чем ее ручной внутридневной спекулянт, этот сопляк из Марселя. Так? Но кое о чем он не знает! У меня припрятан кинжальчик. Полное разглашение…» Он пьяным жестом поднимает бутылку. «Дело в том… Что я знаю кое-что про кошку. Эту, с коричневой “собакой” на боку, вот. Она когда-то принадлежала старику нашей ненаглядной королевы, Манфреду, засранцу. Знаешь... Ее мамочка, Памела, манфредова бывшая, она мой клиент в этом деле. И она дала мне ключики от кошки. Ключи доступа! Ик! Я влезу котяре в мозги и вытащу оттуда чертов слой перевода, который она стырила из загашника CETI@home. Вот тогда я смогу поговорить с ними без обиняков».

Адвокат - футурошокированный, одурманенный алкоголем – в ударе. «Я выгребу оттуда все дерьмо, и разберу его по кусочкам. Ты знаешь, что будущее промышленности - это дизассемблирование?»

«Дизассемблирование?» - спрашивает репортерша, сохраняя маску невозмутимой объективности, но не в силах оторваться и перестать с отвращением наблюдать за ним из-под маски.

«Черт дери, конечно! Вокруг творится сингулярность, а это значит – неравновесность. И когда есть неравновесность, кто-то непременно разбогатевает, разбирая то, что от нее остается. Слушай, я однажды знал этого ик...экономиста – вот кем он был. Работал на еврофедералов, латексный фетишист. Он как-то говорил мне о заводе возле Барселоны. Там была линия разборки. Конвейер... Кладешь дорогущий сервер прям в коробке на один конец. Его достают из коробки. Потом рабочие его развинчивают, выковыривают диски, память, процы, ваще все внутренности. Раскладывают по коробочкам и клеят бирки. Остальное в помойку, на фиг оно кому сдалось... Дык вот, фишка в чем? Людям нужны детальки? Нужны! А за них тогда заламывали такую цену, что стало можно покупать компы целиком и разделывать их. На части. И продавать части. Им дали премию за находчивость! А все потому, что разборка – новая волна, они уже тогда просекли!»

«Что стало с заводом?» - спрашивает Донна, не в силах оторвать взгляд.

Глашвитц машет пустой бутылкой в сторону звездной радуги под потолком. «А, кому не пофиг? Закрылись...ик...лет десять назад. Закон Мура достиг насыщения, рынок помер. Но дизассемблирование … конвейерный каннибализм … это дорога будущего! Возьми старый актив, и вдохни в него новую жизнь. Вот увидишь, это золотые горы...» Он ухмыляется, глаза – расфокусированы и алчны. «Вот что я сделаю с этими космоомарами. Я научусь говорить на их языке… а потом… они так и не поймут, что их свалило».

***

Крохотный звездный корабль вышел на высокую орбиту и парит над мутным коричневым варевом атмосферы. Он - пылинка, мерцающая в глубоком гравитационном колодца Хендай +4904/-56 в перекрестных лучах между двух огней – пристально-сверкающего сапфирового взора двигательных лазеров Амбер, и изумрудного сумасшествия маршрутизатора, гипертороида, скрученного из странной материи. [179]

На мостике Выездного Цирка, где обычно собираются, чтобы сообща работать над закрытыми данными, в эти дни никогда не пустеет. Пьер проводит здесь все больше времени - он нашел мостик удобным местом для оттачивания своей торговой кампании и настройки арбитражных макросов. Пока Донна в баре выведывает особенности стратегии мультиплексного адвоката, Пьер в своем неоморфном обличьи – две головы и шесть рук, сверкающие жидким металлом - с нечеловеческой скоростью перебирает тензорные карты плотности, отображающие инфопотоки, что вьются вокруг голых сингулярностей маршрутизатора.

В дальней части мостика вспыхивает мерцание, и вот уже Су Ан давно была здесь. С минуту-другую она задумчиво наблюдает за ним. «Отвлечешься ненадолго?»

Пьер раздваивается и накладывается сам на себя, одно полупрозрачное отражение остается наблюдать за экраном, а второе разворачивается, скрестив руки на груди, и ждет, что скажет Су Ан.

«Я знаю, ты занят…» начинает она, и запинается. «О. Это настолько важно?» - спрашивает она.

«Да». Отражения Пьера смешиваются, синхронизируясь. “Маршрутизатор... Ты знала, что от него ведут четыре кротовины? Каждая из них выдает квазитепловое излучение на 1011 кельвинов.[180] В мультиплексированном режиме. У протокола глубина - по меньшей мере одиннадцать уровней абстракции, а вероятно – больше… В синхронизующих заголовках есть признаки самоподобия. Знаешь, какая там скорость? Примерно в 1012 раз больше, чем у нашего широкополосного канала связи с домом. Но даже это, по сравнению с тем, что по ту сторону маршрутизатора...» Он качает головами.

«Там – что-то еще большее?»

«Невообразимо большее! Эти кротовины, на самом деле – узкополосные соединения в сравнении с сознаниями, которые они соединяют». Его аватар расплывается перед ней, будучи не в состоянии сидеть спокойно и не в состоянии надолго отвернуться от экрана. Возбуждение или восхищение? Су Ан не знает. В случае с Пьером эти две вещи могут быть не отличимы друг от друга – его легко захватывают эмоции. «Я полагаю, мы теперь в общих чертах знаем решение парадокса Ферми. Превзошедшие[181] не путешествуют, потому что им не хватает ширины полосы. Пытаться мигрировать через такую кротовину – все равно, что пытаться загрузить свое сознание в дрозофилу, если я правильно понимаю их природу. И медленнее света тоже нельзя, не возьмешь с собой достаточно компьютрония. Ну, если только...»

Его снова уносит. Су Ан, не дожидаясь, пока он снова расплывется и отключится, подходит и кладет ему руки на плечи. «Пьер! Успокойся. Отвлекись. Очисти сознание...»

«Не могу!» Теперь она видит, насколько сильно он взбудоражен. «Мне нужно разработать наилучшую торговую стратегию, снять Амбер с крюка этого иска, и убедить ее, что надо убираться. Находиться так близко от маршрутизатора весьма опасно, Вунч – это еще цветочки!»

«Постой...»

Он выключает множественное присутствие и сходится к единственной личности, чье внимание сфокусировано на “здесь” и “сейчас”. «Что?»

«Так-то лучше». Она медленно обходит его кресло. «Тебе надо научиться правильно обходиться со стрессом...»

«Стрессом?» Пьер фыркает. Он пожимает плечами, что выглядит весьма эффектно, когда у тебя три пары плеч, снабженных шипастыми лезвиями. «Я могу выключить его, когда захочу. Здесь он – побочный эффект, просто старая привычка. Мы – свиньи в киберпространстве, возимся в хлеву телесной симуляции и пока не способны толком взаимодействовать с новой для нас средой. Что ты хочешь от меня, Су? Только честно. Я занятой человек, мне еще предстоит установка и настройка торговой сети».

«Может, нам потом предстоят и другие трудности, и немалые, но с Вунчем нам надо разобраться прямо сейчас» - терпеливо говорит Ан. «Борис считает, что они паразиты, игроки отрицательной суммы, которые охотятся на новичков вроде нас. Глашвитц говорит что-то еще, и очевидно, что он хочет сделки с ними. Но Амбер считает, что никакого общения с ними не может быть в принципе, а надо их надо игнорировать, запереть, отключить, и поискать кого-нибудь поприличнее».

«Кого-нибудь поприличнее, да-да… Какие еще откровения с вершин нашего трона?» - мрачно говорит Пьер.

Ан делает глубокий вдох. Он сейчас круто разозлится, понимает она. И хуже всего, он не понимает. Да, хорош, хоть и сердит… «Ты устанавливаешь торговую сеть, да?» - спрашивает она.

«Да. Стандартную сеть независимых компаний, установленных как клеточные автоматы на среде имперской переключаемой законодательной поддержки». Он чуть-чуть расслабляется. «С доступом к соответствующим ячейкам интеллектуальной собственности, и еще - к скорректированному синтаксическому анализатору, который нам дала кошка. Я устанавливаю систему-меловую доску, что-то вроде базара, на который они выйдут на торговлю, и отправляю через маршрутизатор прямую ссылку – анонсирую доску по общему каналу всем, кто слушает. Торговля...» Его брови сходятся. «…в этой сети есть, по меньшей мере, два класса валюты – на них можно купить каналы связи и предпочтительное качественное обслуживание. Цена падает с расстоянием – так, как будто все понятие денег там было введено, чтобы способствовать развитию сетей дальнего сообщения. Если я смогу подключиться первым, пока Глашвитц будет пытаться влезть со своими предложениями интеллектуальной собственности по скидочным ценам...»

«Он не будет, Пьер» - говорит она так мягко, как только может. «Прислушайся к тому, что я тебе говорила. Глашвитц собирается сойтись с Вунчем. Он хочет предложить им сделку. Амбер желает, чтобы ты не связывался с ними совсем. Понял?»

«Понял».

Один из коммуникационных колоколов издает гулкое «Дон-н-н!». «Хм, это интересно…»

«Что там?» Ее шея протягивается как змея, чтобы посмотреть в окно в другой слой реальности, вспыхнувшее в воздухе перед ними.

«Прозвон от...» Он умолкает, просто достает из экрана аккуратно конкретизованное представление, и протягивает его Су Ан, завернутое в оболочку серебристого света. «Аж с двухсот световых лет! Кто-то хочет поговорить». Он улыбается. Снова раздается звон - теперь с главного пульта рабочей станции. «Привет! Интересно, что же оно скажет...»

Направить второе сообщение в переводчик – дело одного мгновения. Однако поначалу оно, странным образом, отказывается быть переведенным. Какая-то странная и разрушительная интерференция в нейросети поддельных омаров чуть было не размолола сообщение в фарш - Пьер едва успевает отыскать и устранить ее. «Весьма любопытно» - говорит он.

«Пойду расскажу». Ее шея втягивается обратно до нормального состояния. “Да, надо пойти и рассказать Амбер».

«Да, надо» - с тревогой говорит Пьер. Она ловит его взгляд, но на его лице нет и следа того, что она надеется прочесть на нем. А ведь эмоции теперь не прячутся в глубине... «Я не удивлен, что их переводчик повздорил с сообщением».

«У него грамматика с сознательно внедренной порочностью» - бормочет Ан. «Сообщение было в ярости». Она с хлопком телепортируется в направлении приемного зала Амбер. Похоже, у Вунч на редкость дурная репутация по ту сторону маршрутизатора, и Амбер должна обо всем этом узнать.

***

Глашвитц, преодолевая сосущее чувство под ложечкой, наклоняется к Омару Номер Один. В настоящем мире после интервью в баре прошла всего килосекунда, но за прошедшее субъективное время он успел отменить похмелье, отточить свой план, и решить действовать. Причем – отправившись прямо в Тьюильри. «Вам солгали» - говорит он тихим доверительным голосом, надеясь про себя, что вытрясенные из матери Амбер ключи доступа к робо-кошке дадут ему возможность контролировать и созданную кошкой виртуальную вселенную.

«Солгали? Контекст нивелирован в прошлом, или подвержен грамматической коррупции? Лингвистическое зло?»

«Последнее». Глашвитцу приходится находиься гораздо ближе к двухметровому виртуальному ракообразному, чем он бы хотел, но он все равно наслаждается происходящим. Объяснять простофиле, как его одурачили – всегда удовольствие, особенно если он сидит, пойманный, в клетке, а у тебя есть ключи. «Они не рассказали вам правды об этой системе».

«Мы получили уверения» - ясным голосом говорит Первый Омар. Части его рта непрестанно мельтешат, но голос рождается где-то еще в его голове. «Вы не публиковали ваш фенотип. Почему?»

«Это платная информация» - говорит Глашвитц. «Но я могу предоставить ее в кредит».

Следует краткий спор. Достигается соглашение об спорных курсах обмена и оговаривается метрика доверия для оценки ответов. «Разгласите все» - настаивает Вунч-парламентер.

«В том мире, откуда мы пришли, есть много разумных видов» - говорит адвокат. «Форма, которую вы носите, принадлежит только одному из них - тем, кто пожелал удалиться от вида, который начал использовать инструменты первым. И к которому принадлежу я. Некоторые из видов созданы искусственно, но мы все торгуем информацией ради собственной выгоды».

«Это знание радует нас» - уверяет его омар. «Мы любим покупать виды».

«Вы покупаете виды?» Глашвитц чуть наклоняет голову.

«Мы неутолимо жаждем быть_не_теми_кем_являемся» - говорит омар. «Чувство нового, способность удивляться! Плоть разлагается и дерево гниет. Мы ищем нового бытия чужих. Отдай нам соматотип, отдай нам свои мысли, и живи в наших снах и мечтах!»

«Полагаю, мы можем что-нибудь устроить» - допускает Глашвитц. «Так значит, вы хотите быть... то есть, получить в кредит право временно быть людьми? Почему вы так хотите?»

«:Непереводимое_представление_3: - значит :непереводимое_представление_4:. Бог сказал нам так».

«Ладно, я полагаю, этому надо просто поверить. Что является вашей истинной формой?» - спрашивает он.

«Подожди, и я покажу тебе» - говорит омар, и начинает содрогаться.

«Что вы делаете?»

«Жди». Омар дергается, слегка изворачиваясь – как будто упитанный бизнесмен, поправляющий трусы после плотного бизнес-завтрака. Под толстой хитиновой броней, движутся формы, еле видимые, но тревожащие взгляд. «Нам желать вашей поддержки» - объясняет омар. Его голос любопытным образом звучит приглушенно. «Желаем установить прямые торговые связи. Физические посланники, да?»

«Да, это очень хорошо!» - восторженно соглашается Глашвитц. Вот оно, то, чего он долго искал. Это станет соревновательным преимуществом, это докажет Амбер в установленным ей порядке испытаний корпоративным поединком, что его дела имеют высокий приоритет рассмотрения! Именно на что-то подобное он и надеялся. «Заключим сделку напрямую, без использования этого интерфейса-оболочки?»

«Соглас-с-сны». Голос омара сменяется приглушенной тишиной. Из-под панциря доносятся тихие похрустывающие звуки. Но тут Глашвитц слышит шаги на гравийной дорожке за спиной.

«Что вы здесь делаете?» - требовательно спрашивает он, оглядываясь. Это Пьер, снова в стандартном человеческом обличье, и с его пояса свисает меч, а в руках - большой револьвер. «Эй!»

«Адвокат, отойди от инопланетянина!» – кричит Пьер, предупреждая, и поднимает пушку.

Глашвитц снова смотрит на Омара Номер Один. Тот втянул переднюю часть тела внутрь защитной оболочки и извивается, пугающе раскачиваясь из стороны в сторону. Внутри его панциря что-то темнеет, приобретая черноту, глубину и текстуру. «Пользуясь привилегиями советника..» - набирает Глашвитц воздух в легкие, - «...и говоря как представитель этого инопланетянина, я должен выразить самый решительный протест...»

Безо всякого предупреждения омар, вдруг рванувшись вперед, встает на дыбы. Его передние ноги, покрытые шипастыми отростками и снабженные огромными клешнями, хватают Глашвитца за плечи. «Ой-й!»

Глашвитц пытается вывернуться, но омар уже нависает над ним, выдвигая из головы жвалы и ногочелюсти. Плечо адвоката, сдавленное гигантской клешней, ломается с тошнотворным хрустом. Он втягивает воздух, чтобы закричать, но четыре маленьких ногочелюсти хватают его за голову и тащат к жадно вертящимся жвалам.

Пьер устремляется вбок, пытаясь найти линию огня, не проходящую через тело адвоката. Омар не собирается облегчать ему дело. Он разворачивается на месте, прижимая к себе агонизирующее тело Глашвитца. Волной накатывается мерзкий запах, а из пасти омара брызжет кровь. Что-то очень не в порядке с биофизической моделью - степень реалистичности поднялась гораздо выше нормы.

«Дьявол…» - шепчет Пьер. Он покрепче цепляется пальцем за курок, и жмет. Раздается тихий звук вращения барабана, но больше ничего не происходит.

Влажный хруст продолжается – омар перемалывает лицо адвоката, а потом, судорожно сглатывая, втягивает его голову и плечи в желудок-мельницу.

Пьер смотрит на свой здоровенный револьвер. «Вашу мать!». Глянув на омара еще раз, он разворачивается и бежит к ближайшей стене. В саду-приемной есть и другие омары, и ничто их не сдерживает. «Амбер!_Тревога!» - кричит он по личному каналу. «Враги_в_Лувре!»

Омар, схвативший Глашвитца, опускается над телом обратно на лапы, и начинает сотрясаться. Пьер в отчаянии давит курок и крутит барабан, в спешке даже не пытаясь проверить, есть ли в нем патроны. Он снова смотрит на вторгшихся инопланетян. «Они_взломали_биофизическую_модель» - передает он. Накатывается потрясение. Я_могу_умереть_здесь – осознает Пьер. Эта_версия_меня_может_исчезнуть_навсегда

Панцирь омара, сидящего в луже крови и человеческих останков, раскалывается надвое. Внутри оказывается свернувшийся клубком гуманоид с бледной, блестящей влажной кожей. Он поднимается, пустые и сверкающие синие глаза осматривает окружение, гуманоид вытягивается и становится прямо, неуверенно пошатываясь, неустойчивый всего на двух ногах. Рот гуманоида открывается, и оттуда раздается странное клокочущее шипение.

Пьер узнает ее. «Что ты здесь делаешь?» - вопит он.

Обнаженная женщина поворачивается к нему. Она – вылитая копия матери Амбер, только руки заканчиваются клешнями. «Равенс-с-ство!» - шипит она, и шагает к нему, шатаясь и щелкая клешнями.

Пьер со всей силы жмет на этот неудобный переключатель открытия огня. Раздается хлопок выстрела, поднимается дым, и отдача чуть не выбивает ему локоть из сустава. Торс женщины взрывается фонтаном кровавых брызг. Она огрызается, рычит на него, и кровавые лохмотья сходятся обратно, состыковываясь друг с другом и зарастая с невозможной быстротой. Она возобновляет наступление.

«Я же говорил Амбер, в Матрице оборона была бы проще» - бормочет себе под нос Пьер, отшвыривая револьвер и доставая меч. Инопланетянин направляется к нему, и поднимает оканчивающиеся клешнями руки. “Нам_нужны_пушки,_черт_подери,_много_пушек!!

«Жела-а-аю ра-а-авенс-с-ства» - шипит инопланетный захватчик.

«Ты не можешь быть Памелой Макс» - говорит Пьер. Его спина упирается в стену, и он поднимает острие меча, помещая его между собой и этой штукой, женщиной-омаром. «Она в женском монастыре в Армении или где-то там. Ты достал это из памяти Глашвитца, да? Он же на нее работал!»

Клешни стрижают воздух перед его лицом. «Партнерс-с-ство в инвестициях! - скрежещет старая карга. «Директорс-с-ский пост! Куш-ш-шать моз-з-зги на зав-в-втрак!» Она устремляется в сторону, пытаясь обойти его оборону.

«Ни хрена не убедительно» - огрызается Пьер. Тварь-Вунч прыгает на него, но не угадывает верный момент и насаживается на острие меча, продолжая алчно щелкать клешнями. Пьер пытается отпрянуть в сторону, обдирая кожу о шершавую кирпичную кладку стены – но то же самое, что щедро оставляет ссадины на его спине, дарует ему и победу. Взломанная биофизическая модель заставляет атакующего со стоном рухнуть.

Пьер вытаскивает меч, отворачивается и, нервно глядя через плечо, наотмашь рубит по шее. Отдача от ударов выворачивает ему руку, но он продолжает рубить, и в стороны летят кровавые брызги. Кровь заливает меч, кровь заливает рубашку, и кровь заливает что-то круглое на искромсанной шее, непрестанно работающее челостями и не желающее умирать.

Он смотрит на все это, и его желудок пытается избавиться от содержимого. «Где_все,_черт_возьми?» - отправляет он всем по внутреннему каналу. «Враги_в_Лувре!»

Он выпрямляется, судорожно втягивая воздух. Он чавствует себя живым – напуганным, смятенным, но в то же время развеселившимся. Вокруг, заглушая птичье пение, раздается треск сбрасываемых панцирей – это посланники Вунча принимают новые формы. Наверняка - еще более смертоносные. «Похоже,_они_не_очень_то_умеют_брать_контроль_над_виртуальными_пространствами» - добавляет он. «Может,_мы_для_них_уже_-_непереводимое_представление_№1».

«Не_беспокойтесь_там, я_отключила_входящий_канал» - приходит от Су Ан. «Это_локализованные_силы,_мы_отфильтровываем_пакеты_вторжения».

Из омарьих панцирей вылупляются женщины и мужчины с пустыми глазами, одетые в пыльные черные униформы. Они, спотыкаясь, бегают по землям королевского дворца, как сбитые с толку захватчики-гугеноты.

За спиной Пьера что-то мигает, и материализуется Борис. «Где они?» - спрашивает он, доставая катану, древнюю, но смертоносную.

«Там. Давай вместе». Пьер выкручивает настройку подавителя эмоций на опасно высокий уровень. Рефлексы естественного отвращения почти отключаются, и он временно превращается в убийцу-социопата. Он шествует к только что вылупившейся твари, мяукающей из клумбы с розами, покрытой белым пушком и глядящей на него огромными пустыми черными глазами, и приканчивает ее. Борис отворачивается, но тут какая-то тварь размером побольше делает свою последнюю ошибку, набрасываясь на него, и он рефлекторно рубит существо на куски.

Некоторые Вунч пытаются отбиваться, когда Пьер и Борис приходят по их души, но к их услугам остается только их анатомия - помесь человеческой и ракообразной. Челюсти и жвалы не способны выстоять против мечей и кинжалов, и на землю льется купоросный омарий сок.

«Давай разветвимся» - предлагает Борис. «Пора с этим кончать». Пьер механически кивает – благодаря работе фильтра для него мало что имеет значение, кроме раскаленного огонька искусственной ярости – и разветвляются, пользуясь одним из бессчетных стратегических преимуществ карманной вселенной как плацдарма. Подмога оказывается ненужной - Вунч уделили все внимание атаке биофизической модели, заставив вселенную имитировать реальность так точно, как только возможно, и совсем не приняли в расчет возможность более тонких методов ведения войны в виртуальном пространстве.

Потом Пьер обнаруживает себя в приемном зале. Вот он стоит, облокотившись на трон Амбер, и его руки, лицо и одежда сплошь покрыты ужасающим кровавым месивом. Теперь есть только один Пьер. И только один Борис – собственно, тот самый – стоит у дверей. Высокочастотный фильтр травматического опыта не пускает в долговременную память ужасы массовой резни в параллелизованных воплощениях, и Пьер с трудом может вспомнить, что произошло.

«Вроде чисто!» - громко объявляет он. «Что будем теперь делать?»

«Ждать появления Катарины Медичи» - говорит кошка. Ее ухмылка зловещим призраком материализуется перед ним. «Заметил, что Амбер в любых обстоятельствах найдет способ свалить вину на матушку?»

Пьер глядит на кровавые останки на дорожке снаружи, там, где первая женщина-омар атаковала Глашвитца. «Думаю, я уже сделал это за нее». Он вспоминает все действо от третьего лица, удалив весь личностный оттенок из записи. «Сходство было потрясающим» Ветвь, у которой все еще остался ее образ в рабочей памяти, бормочет: «надеюсь, оно было достаточно поверхностным». Потом он забывает акт преднамеренного убийства навсегда. Скажи Королеве, я готов разговаривать».

***

Добро пожаловать на дальний склон кривой всплеска прогресса.

Позади, в Солнечной системе, Земля несется по своей орбите сквозь пыльный тоннель. Солнце все еще освещает мир, в котором все началось, но растущие концентрические оболочки из компьютрония, на который были переработаны останки внутренних планет, уже перехватывают большую часть остального солнечного света.

Два миллиарда человек, в основном никак не дополненных, копошатся в руинах, оставленных фазовым переходом, не понимая, почему оборвался многоголосый хор колоссальной суперкультуры, которую они так ненавидели. Фундаменталистские информационные фильтры, которыми они окружили себя, ограждаясь от эпохи перемен, надежно хранят неведение, однако обрывки информации все-таки просачиваются сквозь них – и они рисуют жутковатую картину общества, в котором больше нет физических тел. Ветер несет облака вычислительного тумана, кибер-пылинки собираются в облачные башни из аэрогеля, сливаются в вихри размером с тропические ураганы, и те, проносясь вдоль побережий Северной Америки и Европы, уносят с собой последние оставшиеся там следы физической цивилизации. Жители анклавов теснятся за своими стенами, дивятся монстрам и чудесам, странствующим по пост-индустриальным пустыням, и принимают продолжающееся ускорение за коллапс.

Туманные облака компьютрония – питающихся солнечным светом свободно летящих нанокомпьютеров размером с рисовое зернышко - окружили Солнце концентрическими оболочками и скоро превратятся в зрелую матрешку Дайсона. Они содержат всего лишь одну тысячную физической массы планетной системы, но уже поддерживают классическую вычислительную мощность в 1042 MIPS[182], и этого достаточно для размещения в виртуальной реальности миллиарда цивилизаций, существовавших непосредственно перед Великой Деконструкцией. Переход еще не затронул газовые гиганты, и некоторые анклавы во внешней системе все еще остаются независимыми (Империя Кольца, в которой правит Амбер, продолжит самостоятельно существовать еще некоторое время), однако степень освоения внутренних планет затмила все пыльные планы колонизации NASA превзошла самые дикие мечты ранних времен..

Оставаясь вне ядра, теперь совершенно невозможно понять, что же происходит в Ускорении. Дело в пропускной способности: отправлять информацию внутрь и получать ее снаружи, конечно же, возможно, но любое взаимодействие – ничто по сравнению с невероятной мощью процессов, идущих на виртуальных пространствах в Ускорении. Некоторые сознания, обитающие внутри роя Дайсона, в триллион раз превосходят в мощности все досингулярное человечество, вместе взятое, и внутри них текут мысли, так же непостижимые человеческому воображению, как микропроцессор морскому огурцу. Миллион случайно сгенерированных человеческих цивилизаций процветают, являясь лишь воображением одного из них. Смерть отменена, жизнь торжествует. Для тысяч идеологий настало время расцвета – многим из них открыла путь возможность модифицировать и тонко настраивать человеческую природу. Сознание более не ограничено всего лишь тоннами серого вещества, замкнутого в хрупких человеческих черепах, в кембрийском взрыве идей формируется экология мысли, и Солнечная система, наконец, пробуждается.

Бесцветные зеленые идеи, плывущие в яростном сне где-то посреди Ускорения, вспоминают о крошечном межзвездном корабле, запущенном годы назад, и уделяют внимание. Скоро, осознают они, корабль прибудет в свой пункт назначения и сможет стать посредником в многовековом диалоге. Начинаются переговоры о доступе к межзвездным активам Амбер, и Империи Кольца еще на некоторое время обеспечено процветание.

Но для начала надо усовершенствовать программы, работающие на человеческой стороне сетевого канала.

***

Комната приемов на борту Выездного Цирка набита битком - все присутствующие на борту корабля в сборе, кроме инопланетных варваров-захватчиков и все еще замороженного адвоката. Они как раз закончили просмотр записей произошедшего в Тьюильри, последнего фатального разговора Глашвитца с Вунчем и последовавшей битвы за выживание - и настало время принимать решения.

«Я не буду настаивать, что вы должны последовать» - говорит Амбер своему двору. «Но мы стоим у нашей цели. Мы установили, что там есть сетевые каналы, достаточно широкие, чтобы передавать людей и все необходимые виртуальные машины, и у нас есть некоторые оценки уровня доброй воли в сети за маршрутизатором. Как минимум, нам свободно предоставили сводку о неблагонадежности Вунчей. Я предлагаю скопировать меня и отправить на разведку на ту сторону кротовины. Более того, здесь я собираюсь войти в гибернацию и ждать, пока хоть что-нибудь не вернется обратно - чем бы оно ни оказалось. Если только не придется ждать слишком долго - насколько именно, я пока не решила. Ну что, ребята, кто со мной?»

Пьер стоит за ее троном, убрав руки за спину. Он смотрит вниз, поверх ее головы, на кошку, сидящую на ее коленях. Он не может отделаться от ощущения, что кошка смотрит именно него, сощурясь и сузив зрачки. Замечательно, думает он, Мы_повстречались_с_Вунчами,и__мы_все_равно_хотим_прыгнуть_в_кроличью_нору_и_доверить_свои_личности_тем,_кто_живет_по_ту_сторону._Ну_не_безумно_ли?»

«Простите, но я буду осторожен» - говорит Борис. «Это крепи парадокса Ферми, верно? В галактике есть сеть мгновенных сообщений, по ней можно путешествовать, она достаточно быстра для человеческих эквивалентов. И у нас нет ни одного исторического свидетельства посещения инопланетянами. Причина должна быть очень веской. Так что мы, пожалуй, подождем. А как что-нибудь вернется, подумаем - станем мы есть пирожки со страховидлом, или нет».

«Я наполовину решил передаться без резервного копирования» - говорит кто-то сзади – «ну и ладно, ширины полосы только на полоумных и хватит». Полуживой смех выносит сарказм на поверхность - увядающая решимость идти сквозь маршрутизатор нуждается в поддержке.

«Я с Борисом» - говорит Су Ан. Она быстро оглядывается на Пьера и ловит его взгляд. Вдруг многое становится ему ясным. Он незаметно качает головой. У_тебя_никогда_не_было_шансов я_принадлежу_Амбер - думает он, но удерживается и удаляет мысль до отправки. Может, в другой его версии трудностей с Королевcким друа-де-сеньор [183]накопилось бы достаточно, чтобы его верность расщепилась, а может, где-нибудь в параллельном мире это уже произошло... « Думаю, это весьма опрометчиво» - поспешно говорит Су Ан. «Мы еще слишком мало знаем о пост-сингулярных цивилизациях».

«Это не сингулярность» - едко говорит Амбер. «Это всего лишь мимолетный всплеск ускорения. Космологическая инфляция мысли».

«Масштабирующая сознания, а потом сглаживающая неоднородности и отличия в их изначальной структуре» - мурлыкает кошка. «Кстати, а как там с моим правом голоса?»

«Оно у тебя есть» - вздыхает Амбер. Она смотрит через плечо. «Пьер?»

Его сердце подскакивает к горлу. «Я с тобой».

Она, просияв, улыбается. «Ну что же, это прекрасно! Господа отрицающие, пожалуйста, покиньте вселенную».

Вдруг комната становится полупустой.

«Я завожу сторожевой таймер на миллиард секунд, чтобы запустить нас заново с этого момента, если никто не вернется из маршрутизатора за это время» - торжественно объявляет она, оглядывая серьезные лица аватаров тех, кто остался в зале. «Садек! Не думала, что ты на такое...» - удивленно говорит она вдруг.

Он не улыбается. «Сделает ли это честь моей вере, если я окажусь неготовым нести слова Пророка, мир имени его, тем, кто, вероятно, никогда не слышал его имени?»

Амбер кивает. «Понимаю».

«Давай!» - нетерпеливо говорит Пьер. «Нельзя же ждать вечно».

Айнеко поднимает голову. «Все удовольствие испортил».

«Ладно». Амбер кивает. «Ну что – поехали

Она нажимает воображаемый переключатель, и время останавливается.

***

По ту сторону кротовой норы, в двухстах световых годах отсюда в реальном пространстве, когерентные фотоны начинают свой танец человеческой сущности перед сенсориумами тех, кто наблюдает. И на орбите вокруг Хендай +4904/-56 воцаряются мир и тишина – не навсегда, но по меньшей мере, надолго…

Глава 6. Сумерки.

Синтетическая драгоценность размером с банку кока-колы летит сквозь тишину и тьму. Ночь вокруг тиха, как в склепе, холодна, как середина зимы на Плутоне. Паруса-паутинки, тонкие как мыльная пленка, поникли - сапфировый ветер лазерной энергетической установки, наполнявший их когда-то, давно затих и угас. Древний звездный свет обрисовывает внизу очертания гигантского планетоподобного тела, висящего на фоне жемчуга и паутины – останков парусника.

Восемь земных лет минуло, как старый добрый Выездной Цирк прибыл на низкую орбиту вокруг замерзшего коричневого карлика Хендай +4904/-56, и уже пять лет прошло, как двигательные лазеры Империи Кольца отключились без малейшего предупреждения, оставив Выездной Цирк покинутым в трех световых годах от дома. От маршрутизатора не было ответа с тех пор, как команда корабля прошла через квантово-запутанные ретрансляторы, построенные из странной материи, и отправилась в инопланетные сети на поиски приключений. Здесь застыло все, кроме сторожевого таймера, который медленного отсчитывает секунды, оставшиеся момента, когда придет время воскрешать сохраненные снимки команды и предполагать, что их выгруженные копии уже не вернутся.

Тем временем, за пределами светового конуса...

***

Амбер пробуждается резко, как после ночного кошмара. Она порывисто садится, с ее груди падает тонкая простыня. Прохладный ветерок у ее спины осушает холодный пот, и ее быстро начинает пробирать дрожь. «Где я? Э-э-э... Спальня? Как я тут оказалась?» – бормочет она, неспособная вспомнить, как включается внутренняя речь. «Хм-м… Ох, вспоминаю». Ее глаза расширяются от ужасного осознания. «Так это был не сон...»

«Приветствия человеку Амбер»[184], говорит призрачный голос, исходящий как будто из ниоткуда. «Я вижу, ты проснулась. Желаешь ли ты чего-нибудь?»

Амбер устало протирает глаза. Она опирается на спинку кровати и осторожно осматривается. У кровати стоит зеркало. Она берет его – оттуда смотрит молодая женщина с характерной худощавостью, свойственной людям с p53, генетической поправкой-ограничителем калорий. Растрепанные светлые волосы и темные глаза. Она сошла бы за танцовщицу или за солдата, вряд ли – за королеву. «Что происходит? Где я? Кто ты такой, и что_я_делаю_в_твоей_голове?»

Она щурится, оценивающе разглядывая окружающую обстановку, и аналитический разум берет управление. «Маршрутизатор» - бормочет она. Аппарат из странной материи, обращающийся вокруг коричневого карлика всего в нескольких световых годах от Земли. «Как давно мы здесь?» Оглядевшись, она обнаруживает, что оказалась в комнате со стенами из плотно подогнанных каменных блоков. В стене - оконный проем, как в замках крестоносцев, построенных много веков назад, но в нем нет стекла - только однородный белый экран. Единственная мебель в комнате, помимо персидского ковра на холодных каменных плитах – кровать, на которой она сидит. Амбер вспоминает, на что это похоже - на кадры из старого фильма, «Энигмы» Кубрика. Кажется, вся сцена обставлена таким образом намеренно, и это не слишком забавно.

«Я жду» - заявляет она, и откидывается назад, прислоняясь к изголовью.

«В соответствии с нашими записями это означает, что ты полностью пришла в самосознание» - говорит дух. «Это хорошо. Ты была неактивной очень долгое время. Объяснения будут сложными и отвлеченными. Могу ли я предложить что-нибудь для восстановления сил? Что бы тебе хотелось?»

«Кофе, если у вас оно есть. Хлеб с нутом. Какую-нибудь одежду». Амбер скрещивает руки на груди, вдруг осознав себя, как есть. «Хотя я бы предпочла ключи управления от этой вселенной. По сравнению с другими реальностями, эта явно не слишком приспособлена для обеспечения живых существ комфортом». На самом деле, это не совсем так – реальность, в которой Амбер очнулась, похожа на хорошо и с пониманием дела проработанную дружественную человеку биофизическую модель, а вовсе не на какую-нибудь состряпанную на коленке компьютерную стрелялку от первого лица. Амбер смотрит на свое левое предплечье. Там на загорелой коже - белый шрам размером с четвертак, оставшийся в память о старом происшествии с гермоклапаном на юпитерианской орбите. Она пытается сконцентрироваться, и ее губы беззвучно движутся. Но ничего не происходит - в этом мире она заперта в своем единственном “настоящем”, и не способна создать разделение или созвать воедино вложенные реальности, просто вызвав субпроцессы, которые были вплетены в уголки ее сознания, когда она еще была подростком. «Как долго я была мертва?» - наконец говорит она.

«На несколько порядков дольше, чем ты прожила» - говорит дух. Из воздуха над кроватью материализуется поднос с хлебом и банками с нутом и оливками, а в углу появляется гардероб. «Я могу начать объяснения сейчас или подождать, пока ты поешь. Что ты предпочитаешь?»

Амбер снова смотрит вокруг, и ее взгляд останавливается на белом экране в оконном проеме. «Давай прямо сейчас. Разберусь» - говорит она с заметной горечью. «Я предпочитаю осознавать свои ошибки как можно быстрее».

«Мы-я можем сказать, что ты решительный человек» - говорит дух, и в его голосе появляется оттенок гордости. «Это хорошо, Амбер. Тебе потребуется вся твоя выдержка, чтобы выжить здесь...»

***

В храме у башни, нависающей над иссушенными равнинами, настало время покаяния, и мысли жреца, живущего в ней, полны сожаления. Сейчас Ашура, десятый день Мухуррама, как показывают часы реального времени, все еще отбивающие ритм другой эры. Тысяча триста сороковая годовщина мученичества Третьего имама, Сайида аль-Шухады.

Священник башни долго медитировал, погружаясь в молитвы и вспоминая строки священного писания. Сейчас, когда громадное красное солнце склоняется к горизонту бесконечной пустыни, его мысли возвращаются к настоящему. Ашура – совершенно особый день, это день искупления всеобщей вины и зла, содеянного через бездействие. Но в свойствах Садека – все время смотреть вовне, в будущее. Он знает, что отворачиваться от прошлого – порок, но так устроено его поколение. Поколение шиитского духовенства, ответившего на неумеренность прошлого века, поколение, которое отстранило улама от влияния, отступило от закона Хоменеи и его последователей, оставило управление народу и всерьез погрузилось в парадоксы модерна. Особым интересом Садека, его страстью и вдохновением в теологии, являлись исследования, направленные на пересмотр эсхатологии и космологии. И здесь, в башне высушенной солнцем глины, священник проводит несчетные процессорные циклы в раздумьях над одной из самых ужасных проблем, с которыми только сталкивались муджтахиды[185] – над парадоксом Ферми.

Однажды Энрико Ферми с коллегами обсуждали за обедом – могут ли другие миры быть населены продвинутыми цивилизациями?. «Да» - сказал он, - «но если это так, то почему они ни разу не заходили в гости?»

Садек завершает вечерние молитвословия почти в полной тишине, потом встает, привычно потягиваясь, и выходит из маленького и одинокого дворика у подножия башни. Он открывает разогретые солнцем ворота из кованого железа, и они опять поскрипывают. Он смотрит на верхнюю петлю и хмурится, желая, чтобы она была чистой и исправной. Подлежащая физическая модель признает его ключи доступа, и тонкая красноватая полоска около оси петли снова становится серебристой, а скрипение прекращается. Садек закрывает за собой ворота и входит в башню.

Он идет по крутой спиральной лестнице, которая поднимается вверх и вверх, закручиваясь по часовой стрелке. Во внешней ее стене - ряд узких и высоких окон, и каждое из них являет ему различные миры. Вот из этого видна земная ночь Рамадана. Сквозь другое – зеленые туманные небеса и близкий, слишком близкий горизонт. Садек аккуратно избегает мыслей о том, что же следует из наличия этого множественного пространства. Возвращаясь с молитвы, испытав чувство прикосновения к священному, он не желает терять чувство близости к своей вере. Он достаточно далек от дома, и много над чем надо подумать. Странные и любопытные идеи здесь везде и на каждом шагу, источников веры - не больше, чем воды среди пустыни, и потеряться очень легко.

Поднявшись по лестнице на самый верх, Садек подходит к двери из окованного железом старого дерева. Она не вписывается в интерьер – этакая культурная и архитектурная аномалия. Дверная ручка – петля черного металла, и Садек смотрит на нее так, будто это голова гадюки, изготовившейся укусить. Тем не менее, он протягивает руку, поворачивает рукоятку и шагает за порог дворца прямиком из фантазий.

Ничего_из_этого_не_существует – напоминает он себе. Это_ничуть_не_реальнее,_чем_проделки_джинна_из_Тысячи_и_Одной_Ночи. И все-таки то, что ждет его за дверью, не может оставить равнодушным. Он улыбается - сардонической улыбкой ироничного само-отрицания, закаленного досадой.

Похитители Садека украли его душу и поместили ее – его? - в очень необычную темницу. В ней рядом стоят храм и башня, поднимающаяся до самого рая. И то, что находится в башне – классическая литания средневековым вожделениям, просто-таки сущность, выделенная из литературы пятнадцати столетий. Дворы с рядами колонн, прохладные бассейны, выложенные богатой мозаикой, комнаты и залы, набитые всеми вообразимыми предметами роскоши из пассивной материи, бессчетные пиршественные столы, терзающие его аппетит, и дюжины прекрасных не-женщин, жаждущих утолить любое его желание. Садек – человек, и желаний у него – тоже дюжины, но он не осмеливается позволить себе поддаться искушению. Я_не_мертв, думает он. Следовательно,_я_не_мог_оказаться_в_раю. А_значит,_это_- _ложный_рай,_призванный_сбить_меня_с_пути. Вполне_возможно.Если,_конечно,_я_не_мертв, ведь_Аллах, мир_имени_его, считает_что_человек_мертв, если_его_душа_отделена_от_тела. Но_означает_ли_это_ч то_выгрузка_-_грех? Если_да,_то_это_место_не_может_быть_Раем, поскольку_я_-_грешник. Но_как_же,_однако,_наивна_вся_эта_сцена_!

Садек всегда был склонен к философским изысканиям, и его представления о жизни после смерти более рассудительны, чем у многих, а привлеченные идеи - не менее спорны в рамках ислама, чем идеи Тейяра де Шардена - по отношению к католической церкви христианства в 20 веке. И если и есть в его представлениях об эсхатологии признак ложности рая – так это именно семьдесят две прекрасных гурии, готовых исполнить любые его желания. А ейли рай ложен, это значит, что на самом деле он не мертв...

Вся проблема реальности, поставленной под вопрос, настолько беспокоит его, что Садек снова принимается за то, что он делает каждую ночь. Он проходит мимо бесценных произведений искусства, ускоряя шаг, проносится сквозь дворы и коридоры мимо альковов, где возлежат, раздвинув ноги, почти обнаженные супермодели, поднимается по лестницам, и наконец попадает в маленькую необставленную комнату с единственным высоким окном в одной из стен. Там он медитирует, сидя на полу со скрещенными ногами - не в молитве, но в более сосредоточенном процессе логического рассуждения. Каждую ложную ночь (невозможно узнать, как на самом деле течет время за пределами этого раздела кармана киберпространства) Садек, схватившись с декартовым демоном в одиночестве собственного сознания, сидит здесь и размышляет. И каждую ночь здесь он задает себе один и тот же вопрос: Могу_ли_я_определить,_является_ли_это_место_истинным_адом? И_если_не_является,_то_как_я_смогу_уйти_отсюда?

***

Дух сообщает Амбер, что она была мертва почти ровно треть миллиона лет. В течение этого времени она была многократно воплощена из архива и снова умирала, но у нее нет памяти об этом. Она – копия центрального потока, а все остальные ветви завершили свое существование в одиночестве и изоляции.

Смерть и воскрешение не слишком тревожат Амбер – ни сами по себе, ни как угодно еще, ведь она родилась в пост-Моравекскую эпоху, в которую к таким вещам все привычны. Но в том, что поведал дух, есть множество очевидных пробелов, и это совершенно неудовлетворительно. Как будто ей долго и увлеченно рассказывали, как ее напоили и привезли сюда, но умудрились никак не упомянуть –автомобилем ли, поездом или самолетом.

Ее не смущают заверения духа, что она далеко от Земли, точнее - примерно в восьмидесяти тысячах световых лет. Когда они выгружались через маршрутизатор на орбите Хендай +4904/-56, они понимали, что идут на риск и могут оказаться где угодно, а то и вовсе нигде. Ей кажутся сомнительными слова о том, что она все еще внутри светового конуса своего отправлени. Из исходной передачи SETI однозначно следовало, что сигналы в сети маршрутизаторов - самовоспроизводящихся коммуникаторов на орбитах повсеместных в Галактике коричневых карликов – передаются мгновенно. Она некоторым образом предполагала, что по прошествии такого времени окажется дальше от дома.

Несколько больше ее настораживают слова духа о том, что человеческий фенотип привел себя к вымиранию по меньшей мере дважды, что планета их происхождения неизвестна, и что Амбер, можно считать, единственный человек, оставшийся в публичных архивах. На этих словах Амбер прерывает. «Но что-то тут не вяжется!» Она дует на чашку с кофе, пытаясь охладить ее содержимое. «Я мертва» - говорит она с ноткой знающего сарказма в голосе. «Помните? Я просто оказалась здесь. Тысячу секунд назад по субъективному времени я находилась в узле управления звездолета на орбите маршрутизатора, и мы договаривались о дальнейших планах. Мы согласились, что отправимся через него в качестве торговой миссии. А потом я проснулась в постели здесь, в стопятьсотом веке, чем бы это здесь не являлось и где бы оно ни было. Без дополнений и ключей к реальности. Я не пока не знаю, что это за реальность или симуляция, и что тут происходит. И хорошо бы тебе самому объяснить, зачем тебе понадобилась старая версия меня, не дожидаясь, пока я сама разберусь в ситуации, и скажу, что я не собираюсь помогать тебе ни в чем, пока не пойму, кто ты такой. Кстати говоря, а что с остальными? Где они? Я пришла не одна, ты знаешь об этом?»

Дух на мгновение замирает на месте, и Амбер ощущает холодок страха. Не_зашла_ли_я_слишком_далеко? - гадает она.

«Случилось неприятное происшествие» - зловещим голосом говорит дух. Из прозрачной копии Амбер он превращается в контур человеческого скелета с замысловатыми наростами на костях – остеосаркомой более чем летальных размеров. «Мы-согласное считаем, что ты находишься в наилучшем положении, чтобы исправить ситуацию. Это касается демилитаризованной зоны».

«Демилитаризованной?» Амбер качает головой, задумывается и отпивает кофе. «Что ты имеешь в виду? Что это за место?»

Дух мерцает снова. Они меняет аватар на абстрактную анимацию вращающегося гиперкуба. «Демилитаризованная зона – пространство снаружи ядра нашей реальности, собственно открытое сущностям, свободно пересекающим наш сетевой экран и путешествующим к сети снаружи и обратно. Пространство, которое мы занимаем – это множество, граничащее с демилитаризованной зоной. Мы-согласное используем ДМЗ для оценки информационной ценности мигрирующих сущностей, разумных единиц валюты, и тому подобного. Мы-согласное занесли тебя по прибытии в фонд для фьючерс-сделок и опционов различных будущих человеческого вида».

«Валюта!» Амбер не знает, что и испытывать, любопытство или ужас – обе реакции кажутся ей подходящими. «Вы обходитесь так со всеми посетителями?»

Дух игнорирует ее вопрос. «В зоне развивается вышедшая из-под контроля семиотическая утечка. Мы-согласное уверены, что только ты можешь справиться с ней. Если согласишься, мы обменяем ценности, заплатим, наградим за сотрудничество, ускорим вознаграждение, дадим вольную, вернем на родину!»

Амбер осушает чашку кофе. «Вы когда-либо раньше вступали в экономическое взаимодействие с людьми вроде меня?» - спрашивает она. «Если нет – то почему я должна доверять вам? Если да – то почему вы воскресили именно меня? Может, где-нибудь вокруг найдется версия меня с большим опытом?» Она скептически поднимает бровь. «Это похоже на завязывание насильственных взаимоотношений»

Дух продолжает увиливать от ее попыток выяснить, что к чему. Он растет, мерцает, делается прозрачным, и превращается в чуть запыленное окно, в котором виднеются невозможные пейзажи. Над зелеными яйцевидными холмами и аппетитно выглядящими замками плывут облака, поросшие деревьями. «Природа утечки: в демилитаризованной зоне вырвался на волю инопланетный интеллект» - объявляет он. «Инопланетянин применяет некорректную семиотику к сложным структурам, предназначенным для обеспечения торговли. Ты знаешь этот интеллект, Амбер. Мы требуем решения. Убей чудовище, и мы представим линию доверия. Реальность для владения и управления на правах собственника, введение в курс правил торговли, предоставлений дополнений чувств и возможности путешествовать. Можем даже обновить до возможности консенсуса вас и нас, если пожелаете».

«Расскажите мне про чудовище…» Амбер тянется вперед, жадно вглядываясь в окно. Что-то в ней очень сомневается по поводу последнего предложения. Обновить_меня_до_фрагмента-призрака_иноплатетного_группового_сознания? - презрительно думает она. «Где этот инопланетянин?» Лишенная способности запускать дополнительные потоки себя и исследовать сложные задачи, она чувствует себя слепой и неуверенной. «Это часть Вунч?»

«Неизвестное данное. Это-они пришло с вами» говорит дух. «Случайно активировано вновь несколько секунд перед сейчас. Оно буйствует в демилитаризованной зоне. Помоги нам, Амбер. Спаси наш узел, или нас отключат от сети. Если случится это, ты умрешь вместе с нами-мы. Помоги нам...»

***

Быстрое и устрашающее, как крылатая ракета, разворачивается поспоминание - одинокое и принадлежащее кому-то еще.

Одиннадцатилетняя Амбер - неуклюжее и долговязое дитя на улицах Гонконга, турист-деревенщина, воочию увидевший горячее ядро Срединного Королевства. Это ее первый и последний отпуск, а потом Сообщество Франклина усадит ее в капсулу полезной нагрузки космолета Шень-Чжоу и выстрелит ей на орбиту с Синь-Кьян. Но пока она временно на воле, хоть она и заложена под несколько миллионов евро. Скоро она станет маленьким тайконавтом и приготовится долгие годы работать на орбите Юпитера, чтобы рассчитаться с сетью самораспространяющихся опционов, которая ею владеет. Это не совсем рабство; скорее - это часть корпоративной игры Папы, охраняющей ее от преследований Матери, которая пытается вернуть ее в послечеловеческую неволю и заставить взрослеть в образе старомодной маленькой девочки. А сейчас у нее есть немного карманных денег, номер в Хилтоне и ее личный Франклин-удаленный помощник - и она решила, что устроит себе это туристическое просвещение в стиле восемнадцатого века. Устроит его с размахом, потому что...

Это ее последний день на свободе в биосфере, что эволюционирует волей случая.

В этом десятилетии все самое интересное происходит в Китае. Здесь горячо и тесно, прямо как в ядре звезды, а с устаревшим и отставшим здесь обходятся безо всякой жалости. Рвение националистов догнать Запад передало эстафету рвению потребителей достать самые свежие и модные штучки, какие только есть в мире - здесь нарасхват идут и самые оригинальные туристические сувениры с причудливо-старомодных улиц Америки, и самые горячие, быстрые и умные обновления для тела и души. А Гонконг жарче и быстрее почти любого другого места в Китае, что значит - и во всем мире тоже. Это такое место, где туристы из Токио таращатся с разинутыми ртами, пораженные блеском и великолепием высокотехнологичной жизни, оторопелые и футурошокированные…

Амбер идет по Жардин-Базару (скорее_Жардин_Безумной - думает она), погрузившись во влажный ветер и шум. На крышах дорогих торговых центров и роскошных отелей из стекла и хрома растут геодезические купола, такие ажурные, что кажется, они вот-вот уплывут прочь, подхваченные горячим бризом с моря. Из Кай Тека больше не доносится рев аэробусов, и не плывут больше по небу штормовые тучи полированного алюминия, проливающиеся дождем бледнолицых туристов на торговые центры и рыбные рынки Кулуня и Новых Территорий. Идут последние напряженные дни Войны Против Неразумия, и в небе проплывают невероятные формы. Амбер пялится, задрав голову, на Шень-Ян F-30, набирающий высоту почти под вертикальным углом. Мешанина недоступных пониманию несущих поверхностей, которые сходятся в точке перспективы, отрицающей пространственное мышление, а заодно и взгляд радаров. Китайский... Истребитель? Ракетная платформа? Суперкомпьютер? Он уходит вдаль над Южно-китайским морем, чтобы присоединиться к неусыпному патрулю, стоящему на страже капиталистического мира -гаранту уверенности, что все защищены от Войск Отрицания[186] и Напасти от Вакхаба.

Вдруг Амбер на мгновение становится просто не по годам развитым человеческим ребенком. Ее подсознание отключается - цензор-боты Китайского правительства, вездесущие силовые процессы-демоны инфовойны, явились воспрепятствовать ее когнитивным способностям возможность получить сведения об их наиболее грозном оружии. И воспользовавшись этими секундами, пока ее сознание пусто, как выеденное яйцо, человек с тонкими чертами лица и синими волосами резко толкает ее в спину и сдергивает с плеч рюкзак.

«Эй!» - кричит она, пытаясь устоять на ногах. Ее разум расфокусирован, а оптика не повинуется - она отказывается фиксировать биометрическую модель нападающего. Миг оцепенения – слепая зона для устройств ведения журнала реального времени и время, потраченное на попытки удержать равновесие, а не на погоню - и вор уже убегает. А с отключенными дополнениями она не знает, как закричать «Держите вора!» на кантонском.

Спустя несколько секунд истребитель уходит из поля зрения и цензор-поле отпускает. «Держите его, растяпы!» - кричит она. Но любопытные покупатели только разглядывают невоспитанного ребенка-чужестранца. Пожилая женщина направляет на нее камеру одноразового телефона и что-то кричит через плечо. Амбер берет ноги в руки и бежит. Она уже чувствует, как отдается где-то во внутренностях инфразвуковой сигнал тревоги рюкзака. Если она не успеет вовремя, рюкзак устроит сцену. Покупатели бросаются врассыпную, женщина с коляской пытается оказаться подальше, но вместо этого чуть не сбивает ее с ног.

К тому моменту, когда Амбер находит перепуганный рюкзак, вора и след простыл. Ей понадобилась почти минута утешений, чтобы рюкзак перестал вопить и втянул шипы достаточно, чтобы его можно было снова надеть. И к этому времени рядом уже показывается робокоп. «Идентифицируйте себя» - скрежещет он на синтетическом английском.

Амбер в ужасе смотрит на рюкзак: в его боку огромная дыра, и он слишком легкий. Она_потерялась, понимает она в отчаянии. Он_украл_ее. «Помогите» - тихо говорит Амбер, протягивая сумку полисмену, сидящему где-то и смотрящемуна нее через глаза робота. «Украли».

«Какая вещь отсутствует?» - спрашивает робот.

«Моя Хеллоу Китти» - говорит она, хлопая ресницами, включив умение притворяться на полную, заставляя совесть подчиниться и прекрасно понимая, что если полиция узнает истинную природу ее кошки, последствия будут печальными. «Моего котенка украли! Вы можете помочь?»

«Конечно» - говорит полицейский, кладя уверяющим жестом руку ей на плечо. Рука тут же превращается в стальной нарукавник, подталкивает ее к фургону, и полицейский объявляет ей важным официальным тоном, что она арестована по подозрению в краже из магазина, и что от нее требуется предъявить сертификат личности и отчетность, подтверждающую в установленном порядке право владения на все имеющиеся при ней вещи, если она хочет доказать свою невиновность.

К тому моменту, когда биологический мозг Амбер осознает, что ее вежливо арестовали, некоторые из внешних ее ветвей уже вопят во весь голос, призывая о помощи, а отслеживатели мобильной коммерции определяют отделение, куда ее везут. Это несложно, ведь здесь используют только лицензионные программы; запуская их, нельзя не нажать определенные кнопки на экране, а нажимая их, не можешь не оставлять следов. Внешние ветви генерируют агентов и отправляет их доложить о случившемся Сообществу Франклина, организации “Международная Амнистия”, Партии Пространства и Свободы, и адвокатам ее отца. Когда немолодая женщина-полицейский доставляет ее в пункт временного задержания для расследования дел несовершеннолетних (с вишневыми и бирюзовыми стенами), телефоны на столе дежурного уже галдят вызовами от приставов, продавцов фаст-фуда и (особенно часто) - от расторопного журнала о жизни знаменитостей, котоый увлекается отслеживанием дел ее отца. «Вы можете помочь мне вернуть мою кошку?» - упорно выспрашивает она у полицейского.

«Имя» - читает офицер. В ее глазах поблескивают строчки мгновенного перевода. «Пожалуйста, отпечатать ваша идентичность надежно».

«Мою кошку украли» - тянет свое Амбер.

«Ваша кошка?» Полицейский озадачена. Она начинает сердиться: иметь дело с подростками-чужестранцами, несущими тарабарщину в ответ на вопросы – не ее амплуа. «Мы спрашивать ваше имя?»

«Дело не в этом!» - твердит Амбер. «А в моей кошке! Ее украли. У меня украли мою кошку».

«А-а. Ваши бумаги, пожалуйста».

«Бумаги?» Амбер начинает волноваться. Она не чувствует внешнего мира - вокруг камеры установлена клетка Фарадея, и внутри такая тишина, что ее одолевает клаустрофобия. «Я хочу свою кошку! Сейчас…»

Полицейский щелкает пальцами, засовывает руку в карман, достает карточку-идентификатор, и демонстративно показывает на нее свободной. «Бумаги» - повторяет она, “Или...”

«Я не знаю, о чем вы говорите» - причитает Амбер.

«Подожди». Полицейский как-то странно смотрит на нее, поднимается, выходит, и минуту спустя возвращается с человеком с тонкими чертами лица, в деловом костюме и слегка светящихся проволочных очках.

«Ты устроила тут представление» - говорит он грубо и резко. «Как твое имя? Скажи мне честно, или тебе придется провести тут ночь».

Амбер начинает рыдать в голос. «Мою кошку украли!» - выдавливает она.

Очевидно, ни детектив, ни полицейский не знают, что делать с этой сценой. Она щедро сдобрена эмоциональными обертонами и зловещими дипломатическими вовлечениями, и это вышибает их из колеи. «Жди здесь» - говорят они и убираются из камеры, оставив ее наедине с аниматронной пластиковой коалой и дешевой ливанской кофеваркой.

До Амбер в полной мере доходит, что означает потеря кошки, и она плачет громко и отчаянно. С потерями и предательствами сложно иметь дело в любом возрасте. А кошка целый год была ей лучшим другом. Компаньоном, шутником и утешителем. И островком уверенности, давшим ей силы вырваться из плена сумасшедшей матери… Кошка могла просто отправиться в магазин тел, где ее разберут на печатные платы или пустят на суп, и это слишком ужасно, чтобы думать об этом. Амбер плачет навзрыд в комнате для допросов, полная отчаяния и безнадежной тоски, а запертые снаружи ветви ее сознания ищут способы синхронизироваться.

Но через час, когда она успокаивается и опускается в болото чистого отчаяния, в дверь стучат. Стучат! Внутрь заглядывает любопытная голова. «Пожалуйста, идти с нами» - говорит она, зайдя внутрь - это женщина-полицейский с плохой программой-переводчиком. Она видит всхлипывания Амбер и укоризненно что-то говорит в пол-голоса, но когда Амбер встает и плетется к двери, она выходит.

За столом дежурного ждет детектив с обернутой бечевкой коробочкой из влажного картона. Вокруг теснятся полицейские бюрократы в разных формах телеприсутствия. «Пожалуйста, идентифицируйте» говорит он, перерезая веревку.

Внешние ветви приходят синхронизировать память, и Амбер трясет закружившейся головой. «Что это...» - собирается спросить она, но тут крышка разлетается на части, брызгая мокрой крошкой. Оттуда высовывается треугольная голова, с любопытством втягивает воздух, и из ноздрей, окруженных коричневым пушком, выходят пузыри. «Чего ты так тормозила?» - спрашивает кошка, когда Амбер, запустив руки в коробку, достает ее оттуда, всю в водорослях и морской воде.

***

«Если хотите, чтобы я разделалась с вашим инопланетянином, для начала дайте мне привилегии изменения реальности» - говорит Амбер. «Кроме того, мне нужны последние версии всех, кто пришел со мной сюда. Соберите нас вместе, и предоставьте им тоже корневые привилегии. Далее, нам потребуется доступ к другим вложенным вселенным в ДМЗ. И наконец, я хочу пушки. Много пушек».

«Это может быть затруднительно» - говорит дух. «Много других людей давно достигли точки прерывания. Есть еще по меньшей мере один человек живой, но недоступен в связи с прохождением эсхатологического эксперимента в настоящее время. Остальные были-есть потеряны в ДМЗ. Мы способны/можем предоставить вам экстремальный доступ к ДМЗ, но запрашиваем объясните нужду в кинетическом оружии».

Амбер вздыхает. «Ребята, вы ничего не смыслите в популярной культуре?» Она встает и потягивается, выжимая поддельное чувство сонного расслабления из мускулов. «И еще я хочу...» Они запинается. Что-то отсутствует - слово не доходит до кончика языка. «Погоди. Есть что-то еще, о чем я забыла». Что-то_важное, озадаченно думает она. Что-то_что_всегда_было_рядом_что...знает...мяу...поможет? Она чувствует, как ее губы говорят: «Ладно. Этот другой человек. Я действительно желаю ее видеть. Это не обсуждается. Пойдет?»

«Это может быть затруднительно» - повторяет дух. «Сущность циклирует в рекурсивно ограниченной вселенной».

«Это как?» Амбер моргает. «Не мог бы ты перефразировать? Или проиллюстрировать?»

«Иллюстрация» Дух достает из воздуха бутылку Кляйна[187], свернув ее из плазменного сгустка. Амбер пытается вглядеться, и ее глаза расфокусируются. «Ближайшее соответствие в историческом архиве людей – демон Декарта. Эта сущность отступила в закрытое пространство; теперь сомневается, является ли оно объективно реальным, или нет. Взаимодействовать отказывается. Как ни пытаемся».

«Хорошо, доставишь меня в это пространство?» - спрашивает Амбер. Она знает, как управляться с карманными вселенными – это неотъемлимая часть ее жизни.

«Риск может сопутствовать направлению действий этому» - предупреждает дух.

«Ну и что?» - раздраженно говорит она. «Просто доставь меня туда. Это кое-кто, кого я знаю, разве нет? Отправь меня в ее сон, и я разбужу ее, идет?»

«Понял» - говорит дух. «Приготовься».

Без малейшего предупреждения Амбер просто оказывается в другом месте. Она оглядывается и видит узорчатую мозаику на полу и выбеленные каменные стены с открытыми окнами, сквозь которые в ночных небесах слабо мерцают звезды. Каким-то образом оказывается, что на ней теперь только возбуждающее белье под почти прозрачным платьем, а ее волосы стали длиннее почти на пол-метра. Все это действует весьма дезориентирующе. Она стоит в дверях комнаты, в которой нет ничего, кроме постели. И на постели...

«Вот черт» - восклицает она. «Кто ты?» Молодая и потрясающе, классически красивая женщина в постели рассеянно смотрит на нее и перекатывается на бок. На ней - ни единой ниточки, на ее коже от ушей до самых пят - ни единого волоска, и в ее расслабленной позе читается приглашение. «Так» - спрашивает Амбер. «Что тут происходит?»

Женщина в постели манит ее медленным движением. Амбер качает головой. «Извини, похоже, эту сцену делани не для меня». Она отступает в коридор, с трудом шагая на непривычно высоких каблуках. «Что это, какая-то юношеская фантазия, да? И до чего примитивная…» Она снова оглядывается. В одном направлении – коридор с другими открытыми дверями, в другом - спиральная лестница. Амбер сосредотачивается, пытаясь приказать вселенной доставить ее к точке логического назначения, но ничего не происходит. «Ладно, придется делать все самой. Вот бы...» Она хмурится. Кого-то еще тут не хватает, но только она собралась пожелать, чтобы он был рядом, как забывает, кого именно. Поэтому она делает глубокий вдох и направляется к лестнице.

«Вверх или вниз?» - спрашивает она себе под нос. Вверх? Если у тебя есть башня, логично спать на самом верху. Она осторожно поднимается по лестнице, держась за спиральный поручень. Интересно_кто_же_выдумал_эту_вселенную? - думает она, И_какая_роль_в_этом_сценарии_отведена_мне? Потом она находит этот вопрос весьма смешным. Ну, погодите, я ему устрою...

Наверху лестница упирается в простую деревянную дверь с засовом. Она не заперта. Амбер задерживается на несколько секунд, боясь встречи со сновидцем, настолько погруженным в солипсихм, что он выстоил вокруг себя этот дворец жарких фантазий. Как_же_я_надеюсь_что_это_не_Пьер, мрачно думает она, и толкает дверь внутрь.

Комната пуста. В ней деревянный пол, и никакой мебели, а единственное окно находится высоко в стене. Спиной к ней сидит со скрещенными ногами человек в монашеских одеждах и что-то тихо бормочет сам себе, немного кивая. Она осознает, кто это, и у нее спирает дыхание. Мать_вашу! Глаза Амбер распахиваются. Так_вот_что_было_у_него_в_голове_все_это_время?

«Я не звал тебя» - спокойно говорит Садек, не утруждая себя повернуться и взглянуть на нее. «Уходи, искусительница. Ты не реальна».

Амбер прокашливается. «Жаль разочаровывать тебя, но ты неправ» - говорит она. «Нам предстоит поймать инопланетное чудовище. Пошли, поохотимся».

Садек перестает кивать. Он медленно садится, выпрямляет спину, встает и разворачивается к ней. Его глаза поблескивают в лунном свете. «Это необычно». Он раздевает ее пристальным взглядом. «Ты похожа ка кого-то, кого я знал. Такого раньше не было».

«Еще бы не похожа, черт дери!» Амбер готова вспылить еще больше, но удерживает себя в руках. «Что тут творится, приватная вечеринка Общества Объединенных Солипсистов?»

Выражение лица Садека делается озадаченным. «Я... Прости, ты говоришь, что ты реальна?»

«Я так же реальна, как и ты». Амбер тянется и берет его за руку. Он не сопротивляется, и она тащит его к двери.

«Ты мой первый посетитель… Никто никогда не приходил сюда раньше!» - говорит он потрясенно.

«Послушай… Пойдем отсюда!» Она тянет его за собой, вниз по спиральной лестнице. «Ты вправду хочешь здесь остаться?» Она оглядывается через плечо. «Что это за место такое?»

«Ад – это искажение небес…» - медленно говорит он, запустив пальцы свободной руки в бороду. Вдруг он тянется к ней, хватает за талию, и притягивает к себе. «Надо выяснить, насколько ты реальна...» Амбер, совсем не привыкшая к подобному обращению, отвечает, с силой наступив ему на ногу и отвешивая весьма увесистую пощечину.

«Ты реальна!» - кричит он, отступая, спотыкаясь и падая на ступени. «Прости меня, пожалуйста! Я должен был убедиться»

«В чем-в чем ты там хотел убедиться?» - огрызается она. «Тронь меня еще раз, и останешься тут вариться». Она поспешно генерирует отражение, чтобы то просигнало духу снаружи вытащить ее из этой карманной вселенной. Нехорошее это место, думает она.

«Но мне необходимо было... Постой. У тебя есть собственная воля. Ты только что это продемонстрировала!» Он умоляюще смотрит на нее, тяжело дыша. «Прости... Прими мои извинения! Мне было нужно убедиться - ты очередной зомби, или все-таки нет?»

«Зомби?» Она оглядывается и видит, что в двери стоит еще одна живая кукла - вся, за исключением промежности, завернутая в обтягивающую кожу. Она маняще машет Садеку. У ее ног мурлыкает, ожидая внимания, еще одно тело, на котором из одежды – только стратегически расположенные полоски резины. Амбер с отвращением поднимает бровь. «Ты думал, что я - одна из них?»

Садек кивает. «Недавно они стали умнее. Некоторые из них могут говорить. Я почти принял одну за...» Он судорожно дергается. «Нечисть…»

«Нечисть». Амбер задумчиво смотрит на него. «Так значит, получается, это не твой личный рай, да?» Поколебавшись, она протягивает ему руку. «Пошли отсюда!»

«Прости меня за то, что я подумал, будто ты зомби» - повторяет он.

«Думаю, что в таких обстоятельствах я тебя прощаю» - говорит она. И тогда дух вытаскивает их обоих во вселенную снаружи.

***

Новые воспоминания воссоединяются с настоящим.

Империя Кольца – гигантское скопление самовоспроизводящихся роботов, питаемое кинетической энергией и массой маленькой луны Ю-47 (Барни). Амбер собрала ее на низкой юколоюпитерианской орбите, чтобы обеспечить стартовую площадку для межзвездной экспедиции, которую помогают ей запустить деловые партнеры ее отца - но здесь заседает и ее двор, ведущий институт юриспруденции во внешней Солнечной системе. Амбер здесь – Королева, арбитр и правитель. А Садек – ее судья и советник.

Истец, которого Амбер знает только как пятнышко на радаре в тридцати световых минутах отсюда, отправил в ее двор иск, утверждающий, что некая полуразумная корпорация-финансовая пирамида, прибывшая в околоюпитерианское пространство двадцать миллионов секунд назад, использовала злоупотребление корпоративным положением, подкупы, а так же еретические действия с целью заполучить все другие интеллекты в системе в состав собственного мем-набора. Целая вязанка контратакующих многопоточных встречных исков, утверждающих в свою очередь, что данное световое пятнышко виновно в нарушении авторских прав, патентов и кодекса коммерческой тайны, требует теперь повышенного приоритета в ее внимании, и рассмотрения вопроса о намерениях вторгнувшегося.

Прямо сейчас Амбер нет дома в Кольце, и она не может рассмотреть это дело лично. Она оставила Садеку мороку с норовистыми механизмами ее законодательной системы - которая была сконструирована как раз для того, чтобы корпоративные извороты сопровождались болью в пятой точке - и, утащив с собой Пьера, отправилась с визитом в другую юпитерианскую колонию, в Республику-Приют. Республика, семенем которой был корабль-приют Сообщества Франклина Эрнст Сангер, за четыре года выросла в шипастую снежинку трех километров в ширину, и из ее сердцевины выглядывает медленно растущий цилиндр О-Нейлла[188] Большинству обитателей космической станции меньше двух лет от роду, но, несмотря на это, они уже пополнили ряды борганизма Сообщества.

Там, на склоне холма, неустойчиво прилепившегося к краю цилиндра, есть площадь, замощенная самой натуральной шероховатой галькой. Небо над головой – черный окоем, медленно вращающийся вокруг направленной на Юпитер центральной оси. Амбер лежит в плетеном кресле, вытянув ноги перед собой и закинув руку за голову. На столах разбросаны останки неописуемого обеда, а она гладит лежащую у нее на коленях кошку, погруженная в сытость и расслабление. Пьер куда-то делся – наверное, гуляет по какой-нибудь из экосистем-прототипов, которые испытывают специализированные ветви сознания борганизма; закрытая экоинженерия - его особый интерес. Амбер наслаждается безмятежностью. Она только что восхитительно поела, у нее нет исков, о которых надо тревожиться, и дома все идет в установленном порядке - редко когда удается урвать кусок времени и провести его так хорошо.

«Ты поддерживаешь связь с отцом?» - спрашивает Моника.

«М-м-м». Кошка тихо мурчит, и Амбер гладит ее бок. «Мы пишем друг другу по электронной.. Иногда».

«Я тут вспоминала…» Моника для местных боргов - царица логова, она гибка, кареглаза, и у нее обманчиво медлительный слог – помесь йоркширского английского с наречием Силиконовой долины. «Мы перекидываемся с ним парой слов, бывает… Теперь, когда Джанни на пенсии, ему мало что осталось делать на дне колодца. Он упоминал, что собирается к нам».

«Что? Во имя Юпитера, в перийовий?» Амбер, встревожившись, открывает глаза. Айнеко перестает мурчать и обвиняюще смотрит на Монику.

«Не беспокойся». Видно, Монику этот диалог немного забавляет. «Думаю, он не испортит тебе вечеринку».

«Но сюда, в такую даль...» Амбер выпрямляется. «Черт!» - говорит она тихо. «Что на него нашло?»

«Непоседливость среднего возраста, говорят мои братья снизу». Моника пожимает плечами. «В этот раз Аннетт его не остановит. Но он не собрался еще запускаться».

«Это хорошо. Может, он не...» Амбер прерывается. « “Запускаться” - что именно ты имеешь в виду?»

Улыбка Моники поддразнивает ее несколько секунд, но потом старшая женщина сдается. «Он поговаривает о выгрузке».

«Тебя смущает это, или что-то другое?» - спрашивает Ан. Амбер, немного задетая, глядит на нее, но Ан смотрит у сторону. Вот_тебе_и_друзья, думает Амбер. Быть королевой всех своих начинаний – хороший способ порвать равные отношения.

«Он не осилит» - предсказывает Амбер. «Папа выгорел».

«Он думает, что сумеет зажечь огонек снова, если оптимизируется, а потом вернется». Моника продолжает улыбаться. «Я не устаю ему твердить, что именно это ему и нужно».

«Не хочу, чтобы папа совал свой нос. Или мать. Или Тетя Нетти и Дядя Джанни. Запись иммиграционному контролю: не давать визу Манфреду Максу и остальным упомянутым лицам без согласования с секретариатом Королевы».

«Чем он так тебе досадил?» - лениво спрашивает Моника.

Амбер вздыхает и сдается. «Ничем. Не то, чтобы я была неблагодарна, или что-то еще, но просто он настолько экстропианец, что от этого неуютно. Это же все считалось концом света в прошлом столетии… Помнишь?»

«Как думаю я, он очень, очень дальновидный орг» - уверяет борганизм Франклина устами Моники. Но Амбер отводит взгляд. Вот_Пьер_бы_понял – думает она. Пьер понял бы, почему ей не по душе возможное появление Манфреда. Ему тоже хочется устроить свой собственный уголок, где предки не следили бы за каждым его шагом, хотя у него на то совсем непохожие причины. Она видит, как кто-то мужского пола и более или менее взрослого возраста - Никки, наверное, хоть она и не встречала его уже долгое время – идет к площади, абсолютно обнаженный и красиво загоревший.

«Родители... Да чем они вообще хороши?» - спрашивает Амбер со всей язвительностью, присущей семнадцатилетним. «Они теряют гибкость, даже когда остаются неотеничными[189]. А палеолитическая традиция детского рабства никуда не подевалась. По-моему, это бесчеловечно».

«Сколько тебе было лет, когда тебя можно было оставить дома одну?» - подначивает Моника.

«Три года. Когда у меня появились первые импланты». Амбер улыбается идущему к ним юному Адонису, и он улыбается в ответ. Да, это Никки, и очевидно, ему приятно видеть ее. Хорошо_живется – думает она, праздно раздумывая также, говорить ли об этом Пьеру.

«Времена меняются» - замечает Моника. «Не списывай со счетов свою семью, может настать такое время, когда ты захочешь, чтобы они были рядом»

«Ха». Амбер строит гримасу старому борг-компоненту. «Вы все так говорите!»

***

Как только Амбер шагает на траву, она ощущает, как перед ней раскрываются возможности. Здесь она имеет права управления, и вселенная широка, велика и раскрыта перед ней – совсем не как экзистенциальная ловушка Садека. Всплеск активности подпроцесса - и к ней возвращается прежний облик, удобная одежда и короткая прическа. Запускается еще один всплеск - и приносит ей целую кипу диагностических сведений. У Амбер есть мерзкое чувство, что ее запустили в песочнице с тестом на совместимость – судя по некоторым признакам, ее доступ к интерфейсу контроля сим-пространством осуществляется через прокси – но по меньшей мере, он теперь есть.

«Ого! Наконец я снова в настоящем мире!» Она с трудом сдерживает восторг, и даже забывает дуться на Садека за то, что в постановке его декартова театра на тему пуританского ада он принял ее за актера. «Смотри, это ДМЗ!»

Они стоят на поросшем травой холмике и смотрят вниз, на сверкающий средиземноморский городок. Он дремлет под светом не-солнца - размытый сгусток, похожий на сияющий фрактал Мандельброта, висит в фокусе гиперболического ландшафта, раскрывающегося перед ними и уходящего в непостижимую даль. В стенах мира, разделенные регулярными интервалами, открываются синие, как глаза младенца, колодцы – проходы в другие части пространства-многообразия. «Насколько оно большое, дух? В единицах симуляции планеты?»

«Демилитаризованная зона – вложенная реальность, пропускающая через себя все потоки данных между местным маршрутизатором и построившей его цивилизацией. Она занимает примерно одну тысячную мощности мозга-матрешки, частью которого является, но вышедшая из-под контроля утечка, действующая сейчас, поглотила большую часть этой мощности. Мозг-матрешка, ты знакома с этим понятием?» Дух говорит суетливо и педантично.

Садек качает головой. Амбер вопросительно смотрит на него. «Возьми все планеты звездной системы и разбери их» - объясняет она. «Обрати их в пыль, и собери из нее нанокомпьютеры, получающие энергию от теплообменников. Они распределены по концентрическим орбитам вокруг центральной звезды, на внутренних температура приближается к точке плавления железа, внешние - холоднее жидкого азота, и каждый следующий слой работает на сбросовом тепле предыдущего. Это примерно как русская матрешка, сделанная из сфер Дайсона, оболочка внутри оболочки внутри оболочки. Но для поддержания человеческой жизни она не подходит. Это компьютроний, материя, оптимизированная на атомном уровне для проведения вычислений – на ней могут жить только выгрузки. Папа рассчитывал, что наша собственная Солнечная система может разместить, м-м-м, в сто миллиардов раз больше сознаний, чем Земля – по скромным оценкам. И все это - в качестве выгрузок, живущих в сим-пространстве. Сначала надо только разобрать все планеты и построить из полученного материала мозг-матрешку».

«А-а». Садек задумчиво кивает. «Это совпадает и с вашим определением?» - спрашивает он, глядя на светящуюся точку, которой дух обозначает свое присутствие.

«По сути» - нехотя признает тот.

«По сути?» Амбер оглядывается. Миллиард_неисследованных_миров, думает она, чувствуя головокружение. И_это_только_сетевой_фильтр? И все же Амбер не может отделатьсяот ощущения, будто здесь что-то не так.

Да, нужно быть чем-то большим, чем человек, просто чтобы голова не пошла кругом от больших чисел, описывающих здешний размах. Но во всем происходящем нет ничего принципиально непонимаемого. Отец говорил, что в такой цивилизации доведется жить Амбер спустя время, меньшее срока существования ее биологического тела. Но одно дело – Земля 2020-х: отец с приятелями, распевающие “Ликвидировать Луну! Метаболизировать Марс!” в замке под Прагой в ожидании результатов бесстыже подтасованных выборов, Партия Космоса и Свободы, пробивающаяся в лидеры в ЕС и выходящая на вторую космическую скорость, и все, что за этим последовало. А совсем другое – древняя инопланетная цивилизация в килопарсеках от дома. Где экзотическая сверх-наука? Как насчет нейронных звезд, сверхплотных солнц из странной материи, структурированной для вычислений не на атомных и электронных, а на ядерных скоростях? Не_нравится_мне_это, думает она и генерирует копию себя, чтобы та установила канал личной связи с Садеком. Они_недостаточно_развиты. Как_ты_думаешь, могут_ли_эти_парни_быть_чем-то_вроде_Вунча? Паразитами_или_варварами,_едущими_без_спроса_и_билета?

Ты_думаешь,_что_они_нам_лгут? - отправляет Садек в ответ.

«Гм-м». Амбер идет к площади внизу, в сердце поддельного города. «Слишком они похожи на людей».

«На людей». В голосе Садека звучит странная тоска. «Ты говорила, что люди вымерли?»

«Ваш вид устарел» - надменно говорит дух. «Неадекватно адаптирован к искусственным реальностям. Плохо оптимизированные цепи, избыточно сложные узкополосные сенсоры, неразбериха в глобальных переменных...»

«Да, да, я поняла» - говорит Амбер, переключая свое внимание на город. «Почему ты тогда думаешь, что мы можем справиться с этим инопланетным богом, с которым у вас неприятности?»

«Он звал вас» - говорит дух, сужаясь из эллипса в линию, и затем сжимаясь в безразмерную ярко сверкающую точку. «И он идет сюда! Мы-согласное не желает подвергаться риску экспозиции. Позови нас-меня, когда победишь дракона! До встречи!»

«О, черт...» Амбер оборачивается, но духа больше нет – только они с Садеком остались под жарким солнечным светом. Площадь похожа на ту, другую, в Республике-Приюте - очаровательна и по-деревенски проста. Но в городе нет никого и ничего, кроме только узорчатых чугунных скамеек под ярким полуденным солнцем, стола с солнечным зонтом над ним, и чего-то пушистого, разлегшегося рядом в пятне солнечного света.

«Похоже, теперь мы одни» - говорит Садек. Он криво ухмыляется и кивает в сторону стола. «Может быть, нам стоит подождать в теньке, пока не явится неприятель?»

«Неприятель». Амбер озирается по сторонам. «Похоже, дух крепко побаивается этого инопланетянина. Интересно, почему?»

«Инопланетянин желал нас встретить». Садек подходит к столу, отодвигает стул и осторожно садится. «Это может быть очень хорошими новостями... Или очень плохими».

«Гм-м-м». Амбер завершает осмотр окрестностей, и не находит признаков жизни. Не придумав чего-нибудь получше, она осторожно подходит к столу и садится напротив Садека. Он, похоже, немного нервничает под ее взглядом - хотя может быть, он просто смущается от того, что увидел ее в белье.Случись_со_мной_такая_же_загробная_жизнь, я_бы_тоже_смутилась, думает Амбер наедине с собой.

«Эй, ты чуть не наступила на...» Садек замирает, озадаченно глядя на что-то у левой ступни Амбер. Потом он широко улыбается. «Что ты здесь делаешь?» - спрашивает он у слепого пятна в поле зрения Амбер.

«С кем ты говоришь?» - пораженно спрашивает она.

«Он_говорит_со_мной_дурашка» - отвечает из слепого пятна что-то невероятно знакомое. «Так_эти_чмошники_пытаются_использовть_тебя_чтобы_прогнать_меня? То_же_мне,_придумали».

«Кто...» Амбер прищуривается, глядя брусчатку. Она генерирует толпу отражений, и те наседают на ключи модификации реальности. Слепому пятну все ни по чем. «Ты тот инопланетянин?»

«А кто еще, по-твоему?» - спрашивает слепое пятно с неприкрытой иронией. «Не-а. Я домашняя кошка твоего бати. Слушай, хочешь смыться отсюда?»

«Э-э-э». Амбер протирает глаза. «Извини, но я почему-то не вижу тебя. Где ты?» -спрашивает она осторожно. «Мы знакомы?» У Амбер есть странное чувство - она знает это слепое пятно, оно чем-то очень, очень важно – и что-то отсутствует в ее самоощущении. Потеряно что-то очень близкое, но что именно? Не получается вспомнить.

«Вот как, детка…» В голосе-которого-нет, исходящем из пятна расфокусированности на земле, сквозит нотка удивления, смешанного с такой усталостью, какая бывает, наверное, если несешь на своих плечах тяжесть всего мира. «Крепко же они вас взломали, вас обоих. Позволь мне, я все починю».

«Нет!» - восклицает Амбер, на мгновение опередив Садека. Он смотрит на нее с удивлением. «Ты действительно захватчик?»

Слепое пятно вздыхает. «Припомни как следует. Я такой же захватчик, как и ты. Я пришла сюда вместе с тобой! Но есть отличие, я не собираюсь позволять тупым корпоративным духам использовать меня как универсальную измеряемую валюту».

«Измеряемую?» Садек замирает. «Я знаю тебя!» - говорит он, и на его лице отражается сущее, колоссальное удивление. «О чем ты говоришь?»

Слепое пятно зевает, обнажая острые белоснежные клыки. Амбер трясет головой, пытаясь прогнать галлюцинацию. «Дай-ка угадаю. Ты проснулся в комнате, этот инопланетный дух тебе сказал, что человеческий вид вымер, и попросил что-нибудь со мной сделать - верно?»

Амбер кивает, и по ее спине бегут мурашки. «Он лжет?» - спрашивает она.

«Да, черт подери!» Теперь слепое пятно улыбается, и улыбка в пустоте уже никуда не девается – Амбер взаправду ее видит, только не видит тела, которому улыбка принадлежит. «По моим прикидкам, мы в шестнадцати световых годах от Земли. Вунч тут проходили, они порылись в помойке и ушли черт знает куда. Это такая дырища, что ты не поверишь. Основная форма жизни – невероятно вычурная корпоративная экосфера, в которой живут и плодятся юридические инструменты. Они обчищают проходящих мимо разумных существ и используют их как валюту».

За улыбкой виднеется острая треугольная голова, глаза-щелочки и острые уши. Хищное, разумное, и невероятно чуждое лицо. Стоит Амбер оглянуться на площадь, и оно проступает где-то на краю ее поля зрения. «Ты имеешь в виду, мы... то есть, когда мы появились, они схватили нас и покромсали нашу память?» Вдруг Амбер обнаруживает, что стало невероятно сложно сосредоточиться. Но если сосредоточиться на улыбке, можно почти различить тело за ней. Оно похоже… на пушистого паука, что ли? Только с хвостом, аккуратно обернутым перед передними лапами.

«Ага. Только они не предполагали повстречать кого-то вроде меня». Улыбка, кажется, ширится бесконечно. Она похожа на ухмылку Чеширского кота, и за ней проступает тело в оранжевую и коричневую полоску, под взглядом начинающее мерцать, как будто галлюцинация. «Хакерские средства твоей матери самосовершенствуются, Амбер. Ты помнишь Гонконг?»

«Гонконг...»

Миг безболезненного давления, и Амбер ощущает, как со всех сторон падают гигантские невидимые барьеры. Она оглядывается и наконец видит площадь такой, какая она есть - половину команды Выездного Цирка, тревожно ожидающих ее появления, ухмыляющуюся кошку, свернувшуюся на полу перед ее ногами, и неимоверные массивы-стены самоусложняющихся данных, отгораживающие их маленький городок от зияющих дыр - интерфейсов к другим маршрутизаторам в сети.

«С возвращением!» - торжественно говорит Пьер, когда Амбер, пискнув от удивления, наклоняется и берет кошку на руки. «Теперь, когда ты выбралась из застенков, давайте же поразмыслим, как нам вернуться домой?»

***

Добро пожаловать в шестую декаду третьего тысячелетия. На самом деле, придерживаться старой системы отсчета дат больше не имеет смысла - один-два миллиарда людей, по-прежнему обитающих в биологических телах, еще заражены вирусными мемами, но основы теоцентрической датировки приняли нокаутирующий удар. По старому отсчету, на дворе - пятидесятые, но что это означает для тебя - определяется скоростью хода твоей реальности, которая у разнообразных выгруженных видов, распространившихся по Солнечной системе, различается на порядки величины. У кого-то 2049-й случился еще вчера, а для других по их собственному отсчету уже минула тысяча веков.

И теперь - пока Выездной Цирк стоит на якоре у инопланетного маршрутизатора на орбите коричневого карлика Хендай +4904/-56, пока Амбер и ее команда на другом конце кротовины пытаются выбраться из сети непостижимо огромных инопланетных мыслепространств, пока все это продолжается своим чередом - чертовы дураки люди все-таки преуспели в том, чтобы сделать себя устаревшими. Непосредственной причиной смещения с поста венца творения (или венца телеологического самоконструирования – это зависит от вашего взгляда на эволюционную биологию) стала атака самоосознающих корпораций. Комбинация международного торгового права и нейронной архитектуры привела к появлению совершенно нового семейства видов – быстрых и смертоносных корпоративных хищников Сети – и словосочетание “умные деньги” приобрело совершенно новый смысл.

Меркурий давно исчез, разобранный сообществом энерго-дельцов, а Венера, на которую направили собранный и концентрированный солнечный свет, взорвалась в ослепительном сиянии и превратилась в расширяющееся облако обломков. Миллион миллиардов морских ежей-нанокомпьютеров размером с кулак теперь обращаются вокруг Солнца внутри бывшей орбиты Меркурия, и их обратные стороны светятся багровым накалом, сбрасывая мыслительный жар.

Миллиарды людей, оставшихся в биологических телах, отказываются иметь всякое дело с богохульной новой реальностью. Многие из их лидеров объявили выгрузки и артилекты бездушными машинами. Большинство из них – робки и лелеют мемы самосохранения, усиливающие до всеобщего невроза некогда здоровое отвращение, возникающее при мыслях о роботах-мыслеотображателях, раздевающих твое сознание, как луковицу. Продажи шапочек из алюминиевой фольги в эту эпоху достигли своего исторического максимума. Однако сотни миллионов людей уже обменяли свои биологические куклы на мыслемашины, и их число стремительно растет. Через несколько лет биологическая популяция станет видом абсолютного меньшинства в отряде послелюдей. А еще через некоторое время, вероятно, будет война. Обитатели мыслеоблака голодны и жаждут больше пассивной материи на переработку, а био-тела на редкость неэкономичны в вопросах использования залежей кремния и редкоземельных элементов, которыми является Земля.

Твердая фаза Солнечной системы завершает фазовый переход, движущими силами которого являются энергия и мысль. Показатель мегаинструкций в секунду на килограмм суммарной массы находится на крутой части верхней ветви сигмоидальной кривой - дети мысли и их прожорливые наномеханические слуги реструктурируют все на своем пути, и пассивная материя оживает. Мыслеоблако, формирующееся вокруг Солнца, в конце концов станет кладбищем био-экологии - знаком, издалека видимым в космосе всем, кто уже добрался до железного века, построил телескопы и способен понять картину, которую видит – смертные муки пассивной материи и рождение вложенной обитаемой реальности, которая станет просторнее всей галактики, и гораздо быстрее. Смертные муки, означающие вымирание всей биологической жизни в радиусе приблизительно светового года от звезды в течение нескольких сотен лет. Величественный мозг-матрешка является венцом разумной цивилизации, но при этом - неотъемлимо враждебной средой для любой биологической жизни.

***

Пьер, Донна-Всевидящий Глаз и Су Ан собрали отличную симуляцию дружеской вечеринки, и теперь они за ледяным коктейлем-маргаритой рассказывают Амбер все, что они узнали о базаре (так они называют место, о котором дух говорил как о демилитаризованной зоне). Некоторые из них бродили здесь уже несколько субъективных лет - предстоит усвоить много информации.

«Физически слой имеет четыреста масс Земли и пол-световых часа в диаметре» - объясняет Пьер. «Конечно, он не сплошной - самые большие компоненты размером с мой бывший кулак». Амбер хмурится, пытаясь вспомнить размер - вызвать из памяти достаточно точные масштабы реального пространства непросто. «Этот старый чат-робот, которого я повстречал, говорит, что матрешка уже пережила свою центральную звезду, и вроде как теперь работает не на полную катушку. Еще, если он говорит правду, в трети светового года отсюда есть тесная двойная звездная система, где у них орбитальные лазеры размером с Юпитер – так они получают свое питание и не рискуют, лазая по гравиколодцам».

Амбер поражена, несмотря на всю свою рассудительность. Этот безумный базар в несколько миллиардов раз больше всей предсингулярной человеческой цивилизации. Хоть она и не показывает этого, она боится, что отсюда не вернуться домой. Возвращение может оказаться предприятием, уходящим за космический горизонт событий – это как планировать обогатиться с помощью долларового вклада, положив четвертак стартовым капиталом. И все же стоит хотя бы попытаться - само знание о существовании базара меняет многое...

«Сколько денег мы можем прибрать к рукам?» - спрашивает она. «И вообще, что здесь является деньгами? Если предположить, что экономика дефицитная. Может быть, пропускная способность?»

«А, да...» Пьер бросает на нее непонятный взгляд. «С этим сложности. Разве дух не сказал тебе?»

«Сказал мне?» Амбер приподнимает бровь. «Не то, чтобы он доказал свою надежность в качестве источника информации...»

«Скажи ей» - тихо говорит Су Ан, и смущенно отворачивается.

«Так вот… Да, все верно, у них дефицитная экономика» - говорит Пьер. «Пропускная способность – ограниченный ресурс, и доступная материя - тоже. Вся цивилизация привязана к этому месту и друг к другу, потому что если отойдешь хотя бы недалеко, ну... Потребуется уйма времени только на то, чтобы потом наверстать упущенное. Обитатели мозгов-матрешек могут болтать по телефону, но они намного сильнее привязаны к своему дому, чем мы думали. Они заперты в своей системе, ну… И они используют все то, что приходит к ним из других когнитивных вселенных, как валюту. Мы пришли к ним через прорезь для монеток, разве удивительно, что мы после этого оказались в банке?»

«Это настолько неправильно, что я даже не знаю, откуда начать» - глухо ворчит Амбер. «Как они дошли до такой жизни?»

«Не спрашивай меня». Пьер пожимает плечами. «У меня есть определенное чувство, что мы вряд ли встретим тут кого-нибудь или что-нибудь, кто разбирается во всем этом лучше нас. Кто бы этот мозг не построил - что бы его не построило - их тут больше нет, а остались только самораспространяющиеся корпорации и пройдохи типа Вунчей. Мы точно так же блуждаем во тьме, как и они»

«Хм. Ты хочешь сказать, что они построили что-то настолько огромное, и после этого они вымерли? Как нелепо...»

Су Ан вздыхает. «Когда они построили себе дом побольше и въехали в него, они стали слишком большими и сложными, чтобы путешествовать. А чрезмерно специализированные организмы, приспособленные к одной нише, вымирают, если застревают в ней слишком надолго. Сингулярность, похоже, предполагает максимизацию локальных вычислительных ресурсов как очень вероятное конечное состояние видов, использующих инструменты. Разве тогда удивительно, что никто из них не добрался до нас?»

Амбер сосредотачивается на столе перед собой, упирается ладонями в прохладный металл и пытается вспомнить, как разветвиться и сделать копию своего вектора состояния. Спустя миг ее ветвь услужливо раскручивает локальную модель физики вокруг пальца. Железо, сменив жесткость на приятную эластичность, поддается ее рукам, как глина. «Смотрите. У нас есть некоторая способность контролировать вселенную, и мы можем использовать, по крайней мере, это. Кто-нибудь из вас пробовал само-модификацию?»

«Это опасно» - с нажимом говорит Пьер. «Чем больше нас соберется, тем лучше будет, когда мы начнем такое делать. И нам нужно устроить что-то вроде нашего собственного сетевого фильтра».

«Как глубоко здесь проработана реальность?» - спрашивает Садек. Похоже, он заново обрел способность к любопытству, и Амбер воспринимает это как хороший знак – он, наконец, выходит из своей оболочки.

«О, планковская длина в этой вселенной - около одной сотой миллиметра. Достаточно мало, чтобы не было заметно глазом, и вполне удобно для движка симуляции. Но это не похоже на настоящее пространство-время».

«Хм-м…» Садек на мгновение прерывается. «Они могут масштабировать реальность, если нужно?»

«Ага, фракталы здесь работают» - кивает Пьер. «Я не...»

«Это место – ловушка» - с ударением говорит Су Ан.

«Но это же не так» - отвечает Пьер, задетый.

«Что ты имеешь в виду – ловушка?» - спрашивает Амбер.

«Мы долго пробыли тут» - говорит Ан и глядит на Айнеко, возлежащую на брусчатке и похрапывающую (или как называется то, что делает умеренно-сверхчеловеческий артилект, эмулируя спящую кошку?). «Когда твоя кошка вырвалась из плена, нам удалось осмотреться. Там есть такое, что...» Ее передергивает. «Человек не сможет выжить в большинстве здешних сим-пространств. Там - вселенные с физическими моделями, не поддерживающими наш тип нейрообработки данных. Мигрировать туда, в общем, можно, но придется быть перенесенным на совершенно другую логическую основу. Решившись на такое, разве ты останешься собой? Но ладно. Во всяком случае, здесь достаточно много сущностей, примерно равных нам по сложности, и судя по всему можно заключить, что строителей здесь больше нет. Только меньшие разумы, копающиеся в руинах. Черви и паразиты, набрасывающиеся на тела, когда на поле боя начинает смеркаться».

«Я повстречалась с Вунчами» - охотно поддерживает Донна. «Поначалу они пару раз поедали мои отражения, но в конце концов я поняла, как с ними общаться».

«Тут есть и другие инопланетяне» - хмуро говорит Су Ан. «Ни с кем из них не захочешь повстречаться темной ночью»

«То есть, на установление контакта нам надеяться нечего» - подводит черту Амбер. «По меньшей мере, с чем-то трансцендентным и имеющим пристойные намерения к человеческим посетителям».

«Вероятно, это так» - признает Пьер, и звучит это совсем несчастливо.

«Итак. Мы застряли в карманной вселенной с ограниченным каналом связи с домом, и это – заброшенный особняк, в котором обосновалась кучка маргиналов, воспринимающих всех остальных как валюту. Боже, сохрани и спаси наши души, мы пригодимся тебе. Верно?»

«Верно». Су Ан это тоже расстраивает.

«Что ж». Амбер задумчиво глядит на Садека. Он смотрит куда-то вдаль, на безумное пятно солнца, разрисовавшее площадь узорными тенями. «Эй, богослов? Есть вопрос к тебе».

«Да?» Садек оборачивается на нее со слегка ошарашенным видом. «Извини… Я как раз почувствовал на своем горле хватку более серьезной ловушки».

«Не переживай». Амбер недобро у