Book: Таблетка



Таблетка

Герман Садулаев

Таблетка

Купить книгу "Таблетка" Садулаев Герман

«Атан кхалам сарватум»[1]

В начале весны года две тысячи…го от рождения пророка Иисуса Христа, мир ему, я, Максимус Семипятницкий, начал составлять эту книгу, чтобы вырвать человечество из цепких когтей майи, иллюзии.

Я расскажу всю правду, сделаю тайное явным, сокровенное открытым, провозглашу то, о чём принято молчать. Удачливые воспользуются знанием, которое я открою, и найдут свою дорогу к свободе. Невежды отвергнут, слепцы пройдут мимо, весь мир свалится в тартарары, где ему и место, но моя совесть будет спокойна. Я выполню свой долг перед страждущими и тем самым принесу благо самому себе. В назначенный час на цветочном аэроплане я вознесусь к высшим мирам, отряхнув земное бытие с его кризисной экономической системой и дискриминационными социальными отношениями, как прах со своих ног.

О'мен!

Часть I

Итиль

Перекрестки

Лысая Бритни Спирс билась в истерике, резала вены, крутила верёвку из больничных простыней и пыталась на ней повеситься. Потом плакала, каялась, звала бывшего мужа Кевина Федерлайна и обещала родить ему третьего ребёнка. И снова рыдала, поминала Вельзевула, называла себя фальшивкой, заказала лучшего в Соединённых Штатах Америки татуировщика и выжгла на своём затылке число 666.

Тринадцать лет назад козлоподобный старичок в бейсболке «I love NY» неведомо как оказался в спальне маленькой толстой девочки, крутившейся перед зеркалом с плойкой вместо микрофона в руках под шлягеры певицы Мадонны, звучащие из кассетного магнитофона. Старичок присел на краешек стула и наблюдал за тряской округлых ляжек, не умещавшихся в белых шортах, мутным и слезящимся взглядом искушённого педофила.

Когда девочка оглянулась и уже собиралась кричать, старичок протянул ей несколько листков, вырванных из школьной тетради. Листки были исписаны красивым почерком с вычурными готическими вензелями. Девочка быстро прочла и подняла на старичка большие глаза, наполненные недоверием и жадностью.

– What do you want me to do?[2] – спросила девочка. Она спросила именно так, потому что не знала ни русского языка, ни латыни, ни древнеарамейского, девочка разговаривала только по-английски с сильным американским акцентом.

Старый сластолюбец мог понять её как угодно, но он сказал:

– Для начала просто подпиши контракт.

Он мог ответить и так, поскольку знает русский, так же как и латынь, и древнеарамейский, и греческий, и санскрит. Говорят, он знает даже албанский язык.

Девочка с неуклюжестью, свойственной страдающим избыточным весом подросткам, кинулась к школьной сумке, вытряхнула её содержимое на кровать и схватилась за шариковую ручку, сделанную в Китае.

Старичок покачал головой:

– Кровью. Такой контракт подписывается только кровью.

Девочка стушевалась, но только на минуту: бесстыдно глядя в глаза извращенца, она расстегнула пуговицу и молнию на белых шортах и спустила их до колен. Потом, сдвинув в бок цветастые растянутые трусики, она запустила палец между ног и поковырялась там. Не опуская взгляда, девочка поднесла испачканный палец к тетрадному листку и начертила косой крестик красновато-коричневой влагой первой менструации.

Подхватив листки, старичок исчез, а девочка отметила для себя, что он с самого начала не отражался в зеркале.

Контракт был составлен сроком на тринадцать лет.


Вы спросите, откуда я знаю, что всё было именно так? Из первых рук, от одного из участников этой встречи. Поскольку с Бритни я не знаком, вы можете понять, кого я имею в виду.

Если вы читали книги о вуду или хотя бы интересовались историей блюза, вы знаете легенду о Трикстере. На окраине каждого города есть косой перекрёсток, в юго-западном углу которого стоит высохшее дерево. Каждый мастер блюза в ночь новолуния приходил на этот перекресток, где встречался с дьяволом и продавал ему свою душу ради успеха и славы. Дьявола в этой легенде зовут Трикстер, что значит обманщик. Никому не перехитрить дьявола, он заберёт твою душу, детка, а всё, что он даст взамен, окажется лишь ворохом истлевших газет с твоей фотографией на первой странице.

В городе Санкт-Петербурге тоже есть такой кривой перекресток, он находится в Весёлом поселке, на пересечении проспекта кровавых Большевиков и улицы интернациональной проститутки Коллонтай. И сухое дерево там росло, как раз в том месте, где сейчас автозаправочная станция Neste.

Мы играли в одной группе вместе с Ильёй, позже ставшим известным как Чёрт. В ту тёмную ночь мы возвращались с репетиции. Слабые звёздочки прятались за грязный тюль облаков, и алкоголики тревожно ворочались на скамейках в парке: наверное, им снились кошмарные сны. Трикстер медленно ехал на роскошной «Волге» бордового цвета. Он остановился рядом с нами, когда мы вышли на перекрёсток, и пригласил нас к себе в машину. Я сразу всё понял и послал старого козла в задницу. Мама учила меня не садиться в машину к подозрительным дядечкам.

А Илья согласился. Илья пристроился на заднем сиденье и стал разговаривать с этим подонком. Теперь Илюха поёт свои песни на стадионах и ведёт шоу на телевидении. А три мои сольных альбома разошлись общим тиражом в двадцать копий на магнитофонных кассетах.

Не так давно он приходил ко мне ещё раз. Кстати, рассказал о Бритни и о многих других. Древний жулик пронюхал, что теперь я пишу книги и, думая, что у него появился новый шанс, совал мне под нос свой контракт, пахнущий мочой из привокзального туалета.

То, что источник греха услышал от меня в ответ на своё предложение, если опустить ненормативную лексику, может быть выражено в двух словах на английском языке: get lost[3]. Посрамлённый искуситель злобно сплюнул на пол в моей кухне, его слюна зашипела и прожгла линолеум: эта дырка до сих пор зияет под картонной коробкой, заменяющей мне кухонную тумбу, на которой я держу электрический чайник и тостер. Вы можете прийти и посмотреть: отверстие с рваными краями похоже на космическую чёрную дыру и попахивает серой.

В отчаянии супостат рассказал, что был уже у К., был у П., заходил к Н. и даже летал в глухую провинцию к Г., но везде получал отказы в более или менее издевательской форме. Прямо от меня князь тьмы, потеряв последнюю надежду, отправился в Москву. Растворяясь в сизом облаке дыма, похожем на выхлоп старого автобуса, унылый совратитель причитал, что теперь ему придётся подписывать контракт с клиентом, которого и писателем не назовёшь, с лавочником, чьи опусы сам он не может читать из природной брезгливости, что весь ад будет смеяться над повелителем зла, когда он приволочит эту пустую душонку. О, как низко он пал, после Гёте и Сорокина!

Моя новая повесть, по единодушному мнению литературных критиков, стала самым тихим и незаметным открытием года. Вы едва ли сможете найти её в книжных магазинах, так как специалисты по мерчендайзингу, руководимые неким властным внутренним голосом, который они называют «диктатурой рынка», хотя мы знаем, что рынок тут ни при чём, освободили все торговые площади для книги другого автора, неожиданно ставшей бестселлером, выстраивая её шеренгами на полках и наваливая горами в витрины и на подоконники, чтобы продать дополнительный тираж в миллион экземпляров. Воистину, тщета и суетение мирское!

Так я дважды посрамил врага рода человеческого и спас свою вечную душу.

Генеалогический кустик

Меня зовут Максимус. Не Максим, не Макс, а Максимус – можете проверить по моему паспорту и водительским правам. Своим именем я обязан дяде, вернее, его коллегам по работе, подарившим дяде на юбилей незадолго до моего рождения фолиант об истории Древнего Рима. Я был назван в честь некстати подвернувшегося римского императора или полководца. И это ещё ничего! Я чрезвычайно благодарен своему крёстному, что он не выбрал для меня одно из довольно часто встречающихся на страницах римской истории двуполых имён, таких как Валериан, Валентиниан, Юлий или Клавдий. Страшно подумать, сколько школьных товарищей мне пришлось бы прирезать ещё в нежном возрасте, прежде чем меня перестали бы называть за глаза Валькой или Клавой.

Фамилия Семипятницких была получена моими предками ещё в пору крепостного права. Не верьте Соколовским, Тарасовским, Дубовицким, Лебединским и прочим, красоту своей фамилии приписывающим знатности происхождения. Всё в точности наоборот. Изящные «…ские» чаще всего обозначают потомков безродных холопов, которые и отца-матери своих не знавали, а посему в очередной переписи назывались по барину: чьи вы будете, мужички? Да ордынцевские мы, отставного полковника, помещика Ордынцева челядь.

О моём предке, плодовитом родителе и основателе фамилии достоверно известно, что он состоял конюхом при помещике Саратовской губернии, кутиле и картёжнике, за свою необязательность получившем прозвище Семь Пятниц. Также известно, что крови мои предки нерусской, а как бы татарской. Отца моего зовут Рауль Эмильевич. Соответственно, моё полное имя Максимус Раульевич Семипятницкий. Хотя по отчеству меня никто не называет: как говорят в таких случаях, на отчество я не заработал.

Наши далёкие родственники носят фамилию Сайфиддулиных. Имена Рауль и Эмиль французские, насколько я могу знать, но, каким бы странным это вам ни показалось, они чрезвычайно популярны именно среди российских татар. Таким образом, гипотеза о татарской крови нашего рода имеет достаточное подтверждение.

Но не обошлось и без красивой легенды. Из века в век Семипятницкие передают семейное предание о том, что истоки нашего рода не в татарском племени, к которому пращуры во время оно лишь прибились как к близким по тюркскому миру, а в древней Хазарии, когда-то великой державе, исчезнувшей, подобно Атлантиде, в потоке истории. Говорят даже, что семья наша состояла в близком родстве с Великим каганом.

Я не знаю, что в этой легенде правда, а что красивая сказка, возможно, помогавшая моим праотцам тешить своё самолюбие, уязвлённое бедной и зависимой жизнью. Но то ли всплывает моя генетическая прапамять, то ли действуют на подсознание все эти россказни, иногда мне снятся странные сны, подобный тому, который я увидел как раз прошлой ночью.

Хазарская демократия

В славном городе Итиле, что на Волге на реке, в стольном городе кагана, хазарейского царя, жил да был пастух кобылий, младший сын отца Наттуха, сам по имени Саат. Хотя, конечно, не былинно он жил, не таким слогом. А просто жил, прозаически. Пас в степи кобылиц, таскал на руках жеребят, из загонов выгребал навоз. И не то чтобы в самом Итиле – куда бедному пастуху, квадратная сажень на полёт стрелы от дворца кагана стоит не меньше пяти весов серебра. Жил на окраине, у самой границы со степью. Оно и удобнее: где в Итиле кобыл пасти? Порою и привязать негде! Так и торкаются наездники туда-сюда меж домов каменных, шесты все заняты, локтя свободного не найдёшь, чтобы накинуть поводья!

А в степи благодать: ковыль да ветер.

В худом шатре жил, дырявом. Но не печалился. Летней ночью в прорехи шатра звёзды пролазили, лучами гладили, грели.

И то сказать, никто, кроме них, Саата не гладил, не грел.

Потому тосковал Саат. Золота и серебра не алкал, к хоромам каменным не стремился и славы не желал, хотел только, чтобы рядом с ним была дева с волосами чёрными, глазами карими, грудью, как вымя молодой кобылицы, и крупом крутым. Долго по жене тосковал!

А потом и это прошло.

И тогда совсем хорошо стало Саату жить.

Итиль Саата не призывал, Саат Итиля не помнил. Даже мытарь забыл тропу к шатру Саата. Когда человек без жены и богатства, когда на базар не ходит, в бане языком не треплет, у каганских ворот пыль не глотает – его как и нет вовсе, невидимый он. Потому свободный.

Иногда так думал Саат: велик каган, слава ему и победа над всеми врагами, зачем кагану бедный пастух с кобылицами?

Куда кагану, благословенно имя его под луной и солнцем, помнить обо всех пастухах в бескрайней степи? Войска в набеги, налоги в казну, наложниц на ковры шерстяные – пойди со всеми делами государственными управься! Да и пастуху до кагана ли: вот гнедая жеребёнка принесла; молоко в бурдюке скисло, да как-то не так, створожилось, а той ночью волки выли с заката, не погрызли бы лошадей.

И получается, что живут каган и пастух – каждый сам по себе. Оно и хорошо.

Но каждый год случалось чудное. Во второе безлуние после равностояния дня и ночи на весенней траве Саат вставал с зарёй утренней, да как бы не просыпался, а спящий вставал. Брал посох кизиловый, шёл в туман к Итилю-городу.

Если бы видеть мог, то знал бы, что не один. Со всей степи люди в бешметах рваных идут, качаются. Глаза открыты, а смотрят сон. Друг на дружку наталкиваются, падают, кого и потопчут. И всё прут, прут, ровно муравьишки через протоку.

Потому что раз в году всей Хазарии уложено голосить за кагана да испирать Большой курултай.

Вот волочится Саат, и голова его делится на бортии. Потому что только бортии ноне испираются в Большой курултай.

И чувствует Саат, что три десятины его головы, от правого уха до макушки, за Единую Хазарию, эта бортия самая большая, и сам каган в ней или около.

И чувствует Саат, что две десятины его головы, макушка и ползатылка, за Справедливую Хазарию, которая новая, и тоже с каганом, но с другой стороны.

А десятина его головы, у левого уха, за Первобытнообщинную бортию Хазарии.

Старая эта бортия, от пращуров осталась.

А полдесятинки головы, за ухом, почесать только, за Разбойничье-попевунческую бортию Хазарии. Толку с этой бортии, как с гнилой соломы, да вожаком у неё Соловей-разбойник, больно забавен!

Остальная же голова дома осталась.

Не пошла голосить, испирать не стала.

Да и ладно, полуха придёт, и того хватит Большому курултаю.

А по улицам шаманы медведя водят. Медведь колокольцем звенит, танцует. Единая Хазария всех побеждает. А и какая другая победит – всё одни мурлы в курултае.

И на хазар-то не похожи: чёрные, кучерявенькие, а глаза круглые. В банях говорят: мурлам и каган не указ, и шайтан не брат. Хотя шайтан, верно, им родной папа. Да мало ли в банях сплетен.

Вернётся Саат ввечеру, упадёт в шатре худом, сном тяжёлым забудется. Утром другого дня встанет: не помнится! Ноги в кровь истёрты, а где был, куда ходил, что делал – хоть у ветра спроси!

Старухи шептали, что итильские колдуны да шаманы трудный воздух пускают, пыль сиреневую. Весь народ хазарейский собирают на клятву верности каждый год. Идут бедолаги, живые как мёртвые, и голосят, голосят всё. А после не помнят, кого и как. Но тут уже и каган вечный, и курултай при нём: клялись нам давеча, так будьте покорны, чтобы в набеги с налогами да дев на ложа, а сами в земной поклон. Потому как мы кровь от крови вашей, плоть крайняя, да всё ради вас.

И дальше хазары живут. Сами живут, как могут, по-своему. А каган с курултаем тоже. До другой весны. Оно ведь и так можно. Оно даже и хорошо так.

Лишь бы войны не было.



Вороны утра

Каждое утро, часов около восьми с половиной, я выхожу в мир. Дверь подъезда с поршневым доводчиком медленно закрывается за моей спиной. Первое, что я слышу, это карканье ворон. Вороны живут тут повсюду, живут круглый год. Гнёзда из чёрных веток собирают на вершинах деревьев, растущих во дворе. Содержание получают от человека посредством мусорных контейнеров.

Я иногда думаю: почему приспособились жить с человеком только существа уродливые, мерзкие и противные? Вороны, крысы, тараканы всегда сопровождают человека в его странствии по времени, устраивают свои жилища неподалёку от человеческих или в них самих непосредственно. И что-то не видно в городах гордых орлов, благородных оленей, роскошных бабочек, даже бобров нет. Может, по замыслу Создателя, эти твари оттеняют эстетическое совершенство человека?

Или чувствуют в нём родственное себе мерзкое существо?

Итак, утром громко каркают вороны. Главное – с какой стороны. Если с правой, то ничего особенного. Но если ворона прокаркает три раза с левой стороны – жди беды. Это древняя хазарская примета.

Ещё одна примета связана с прибывающей луной. Увидеть месяц справа – к удаче. Слева – к несчастью.

Если приметы и сулят недоброе, всё же есть проверенный способ уберечься от беды. Надо сразу плюнуть три раза через левое плечо. Все знают, что за левым плечом человека ходит чёрт, а за правым – ангел. Так вот, надо плюнуть три раза в самую харю чёрту, чтобы расстроить его козни. Потом надо обернуться вокруг себя слева направо четыре раза, чтобы у чёрта голова закружилась, а ангел надавал ему пинков под хвост. И в конце нужно снять с себя верхнюю одежду, вывернуть её наизнанку и так надеть снова. Это окончательно собьёт демона с толку. И можно уже не бояться его происков!

Всему этому меня научила моя хазарская бабушка. А ещё научила заговаривать на сухую ветку, снимать порчу водой, рисовать знаки от перевертышей, различать мёртвого живого среди живых живых, и живого мёртвого среди мёртвых мёртвых.

Только я уже всё подзабыл с той далёкой поры, когда я, тогда ещё школьник, летние каникулы проводил на далёком хуторе у широкой мутной реки, вместе со своей мудрой и сказочной бабушкой. Это было так давно, что порою мне кажется – в прошлой жизни. Или не со мной.

Прошлое, всё, что было, сгорело давно.

Оно было не с нами, мы просто видели это в кино.

Это строчка из песни да с одного из тех самых трёх магнитоальбомов.

Просто сейчас у меня совершенно другая жизнь.

Гегемон

Поздоровавшись с воронами и, если надо, наплевав в морду бесовскому отродью, я иду к стоянке у торгового центра. Подойдя к своей серенькой коробочке, достаю из кармана брелок и пикаю. Щёлкают передние замки, я открываю водительскую дверь и забираюсь внутрь.

Это «РеноЛоган» 2006 года, автомобиль очень-эконом-класса, спроектированный для турецкого рынка и собранный чуть ли не в Молдавии. Куплен в кредит на три года, под безумный банковский процент. С цветом, конечно, пришлось помучиться. Когда банк дал согласие на кредит, в автосалоне был слишком большой выбор цветов. Можно было взять серый автомобиль. Или серый. А ещё можно было взять серый автомобиль. Я долго думал и решил всё же взять серый, так сильно мне этот цвет понравился!

На этом можно было бы и остановиться. В наше время социальный статус человека, его идентичность и принадлежность, всё, чего он смог (или не смог) в жизни добиться, определяется легко и сразу – по марке автомобиля, на котором он ездит.

В одной из прошлых жизней, году в девяносто пятом, тёплой летней ночью я шёл по Дворцовой набережной мимо Адмиралтейства, держа в своей ладони ладонь прелестной высокой брюнетки, и с убеждённостью говорил: «Кэтти, если бы сегодня, здесь, сейчас, мне навстречу вышел дьявол и показал мне моё будущее, и если бы я увидел, что стану обычным человеком, одним из миллионов, буду каждый день ездить на работу, вечером смотреть телевизор, а в выходные бродить по магазинам, и всё, всё, вот если бы дьявол при этом подал мне револьвер – я застрелился бы, сразу, не колеблясь ни единой секунды!»

За два последующих года Кэтти устала от моих исчезновений на недели и месяцы и звонков «привет-что-делаешь-сегодня-вечером» как ни в чём не бывало после камбэка из периодически засасывавшей меня чёрной дыры. Кэтти вышла замуж за хорошего человека. Кэтти служит в звании старшего советника юстиции, помощником прокурора. Может, уже и прокурором.

А я сажусь во франко-турецкий автомобиль и думаю, что это было большой подлостью со стороны дьявола – не встретиться мне тогда с фильмом о моём будущем и заряженным револьвером в когтистой руке. Чего ещё, кроме подлости, ждать от исчадия ада? Теперь он может злорадствовать, глядя на то, как я стал тем, кем клялся не стать, предпочитая быть мёртвым. Впрочем, если вспомнить, что я дважды отверг предложенную им сделку, дававшую мне шанс стать кем-то другим, злорадство – единственное, чем ему приходится утешаться.

Да, пометавшись по свету от Белого моря до Индийского океана и обратно, примерив монашескую рясу и рваные джинсы, потискав в ладонях деревянные чётки и рукоять пистолета Макарова, пробаламутив в броуновском движении своей непонятной судьбы лучшие и определяющие годы жизни, я выпал в осадок обыкновенным офисным служащим, дешёвым белым воротничком, вольнонаёмным батраком в повседневной костюмной паре, с галстуком-поводком на располневшей шее, под двоящимся подбородком.

Я влился в класс, лишённый даже классового самосознания. Стал тем, кого уничижительно называют lower middle[4], считают эталоном дурного вкуса и жизненной неудачи, кому не завидуют даже синие воротнички – они нас просто ненавидят за то, что мы сидим в тёплых и сухих офисах, пока рабочие по уши в дерьме и машинном масле возятся с механизмами, но не завидуют, так как сами порой зарабатывают больше нашего брата, над кем просто смеются и кого презирают успешные, upper middle[5], что до high class society[6], мы для него вообще не существуем, разве что как убогие лохи за рулём рухляди, загромождающей дороги и мешающей проехать их лимузинам и спорткарам.

В песенках и анекдотах нас называют ещё «менеджерами среднего звена» или, сокращенно, м. с. з. При этом указывают на условность такого определения – подразумевается, что есть ещё какие-то менеджеры низшего звена, но ниже нас нет никого, ниже нас только адское пламя. И выводя этимологию слова «менеджер» от английского to manage – управлять (лошадьми), смеются, говоря, что мы никем не управляем. Действительно, у нас может совсем не быть подчинённых. Глагол to manage имеет и другое значение: организовывать, устраивать. Мы не управляем. Мы просто устраиваем весь этот мир, всю глобальную экономику.

И я скажу речь в защиту униженного и оскорбленного, пролетария новой эпохи. Слушайте!

В душных, тесных и многолюдных офисах от Сан-Франциско до Циньдао, под дрянными кондиционерами или вовсе без таковых, среди крика и гвалта, на падающем Windows, прикованный к телефонной трубке и встроенный в компьютерную сеть как приложение к клавиатуре, он – тот, кто создаёт экономику, раскручивает прогресс, толкает человечество к долгожданной катастрофе.

Не акционеры, озабоченные только дивидендами, не флагманы бизнеса, стоящие над схваткой, как Кутузов и Наполеон у Бородина, подчиняющиеся ходу истории и не имеющие реального выбора, не топ-менеджеры, выковыривающие свои бонусы из каждой сделки и любующиеся собой в зеркалах фитнес-залов, и уж точно не рабочие в цехах, которым вообще на всё насрать, – офисный служащий: менеджер по продажам, закупкам, логистике, экспорту, импорту, маркетингу, рекрутингу и ещё чёрт знает чему – вот кто вершит судьбы мира, олицетворяет целесообразность и претворяет в жизнь все законы экономики.

Усталый и отчуждённый импорт-менеджер во Франции сравнивает предложения по ценам и условиям поставки и выбирает товар из Китая, отвергая оферту итальянской компании. Его директор ездил на корпоративные деньги в Рим, жил в Radisson или Hilton, валялся пьяный под столом в итальянском ресторане, соблазнил жену директора компании-поставщика и теперь хочет, оправдывая своё существование и высокий оклад, чтобы контракт был подписан именно с итальянской фирмой. Но усталому и отчуждённому импорт-менеджеру всё равно, его не впечатлит, даже если он узнает, что директор итальянской фирмы сам подложил свою жену в постель пьяному французу (да и не жена она ему вовсе, а специально нанятая для этой цели эскорт-леди). Импорт-менеджер просто сравнивает цены и условия и выбирает товар из Китая.

Если его директор станет настаивать на своём контрагенте, он не будет спорить, он согласится. У него в запасе есть тайное оружие: тихий саботаж. Сразу как-то всё не заладится с итальянцами. Тут сорваны сроки, там напутано в документах, здесь попали на простой – и вся трансакция вышла в убыток. Директор заслужит свою головомойку на правлении акционеров, а товар начнёт поставляться из Китая.

Потому что так было разумнее с самого начала. А усталый и отчуждённый менеджер, не получая ни с каких сделок процентов и бонусов, просто хочет, чтобы всё было правильно, разумно, целесообразно. Так он чувствует функциональную гармонию и спасает себя от ощущения бессмысленности бытия.

Вот и всё.

Тысячи и тысячи менеджеров по импорту во всём мире принимают подобные решения, и экспорт Поднебесной растёт до самых небес.

Устроив мировую экономику, направив её в нужное русло, определив все тренды и векторы, замученный менеджер выходит из офиса.

И сразу начинает работать на экономику с другой стороны.

Он скупает одежду массовых марок, заполняет сети ресторанов, опустошает прилавки супермаркетов. Ему трудно, в него уже не лезет, но он ест, ест, пьёт, пьёт. Пихает новую ненужную одежду в единственный узкий шкаф своей квартиры, которая сама только чуть побольше этого шкафа. Ведь кто, если не он, сможет потребить всё созданное мировыми производительными силами? Он устал, ему совсем не весело, но он смеётся, он развлекается – потому что кто, как не он, заполнит концертные залы и дансинги? Иногда он даже покупает и читает книги, бестселлеры, чтобы быть в курсе, как там, наверху, чтобы знать. Для него же и написано, он же и облит ядовитой слюной презрения: да, я дерьмо, неудачник, соглашается он и продолжает читать. Ведь если выпадет счастливый билет и он переместится на верхние этажи вавилонской башни, ему будет очень полезно полученное знание о том, чем настоящие дорогие часы за тридцать пять тысяч евро отличаются от не очень настоящих, которые каждый лох может купить за полторы тысячи американских долларов.

Он верит в Бога, верит в Президента, верит в законы, верит в рынок, верит в науку, в Санта-Клауса и зубную фею. Он берёт кредиты на квартиру, на машину, расплачивается овердрафтом кредитной карточки даже за йогурт. Тем самым он выдаёт кредит, кредит доверия экономике, обществу, правительству.

Самые безумные даже рожают детей.

Он оптимист.

Он гегемон, он, собственно, и есть человечество в двадцать первом веке.

Уважайте его, серого, безликого.

И радуйтесь его безличному состоянию. Когда он осознает свои классовые интересы, он перевернёт мир, даже не трогая оружия. Всё и так в его власти, и если он, миллионнорукий, согласованно нажмёт клавиши delete на своих компьютерах, Вселенная будет стёрта.

Коробочка

Now this is how the story goes.[7]

В тот день я, как обычно, доехал на своём сером «Рено», со смешным, будто обрубленным капотом, до офиса. Втиснул машину на стихийную стоянку – газон перед входом в бизнес-центр. Перед тем как выйти из автомобиля, я достал из внутреннего кармана и повесил на шею смарт-карту, прицепленную кремешку для сотового. Это мой персональный ошейник, знак моего рабства. Nine-to-five-slavery[8], как говорят в странах развитого капитализма, в которых за десятилетия правления социалистических партий научили работодателей (рабовладельцев?) соблюдать закон о восьмичасовом рабочем дне (включая перерыв на обед). В моём случае это nine-to-six-slavery[9]. В бывшей стране победившего социализма восемь рабочих часов не включают перерыв на обед.

Смарт-карта подносится к турникету и отмечает время моего прихода на работу, время моего ухода с работы, время выхода на обед, в туалет и прочие перерывы, на которые отводится в сумме не более получаса. За опоздание, преждевременный уход с работы, превышение времени на перерывы – штрафы.

Провернув турникет, я открыл смарт-картой тяжёлую железную дверь и прошёл мимо секретарей в отдел импорта. Мой стол у самой двери, так что целый день за моей спиной туда-сюда ходят люди.

Это ещё что! Одна моя знакомая работает маркетологом в компании по продаже офисной мебели. Её рабочее место прямо в демонстрационном зале. За столом, к которому прикреплён ценник. Так что, пока она занимается своими делами, клиенты подходят, открывают и закрывают ящики, заглядывают под стол и щупают ножки (стола, надеюсь), пробуют древесину столешницы чуть ли не на зуб. Она говорит, что привыкла и уже не обращает внимания на покупателей.

В отделе импорта, не очень большой прямоугольной комнате с одной глухой стеной, одной стеклянной, смежной с отделом IT, перегородкой между отделом и коридором и внешней стеной здания, с тремя окнами (без кондиционеров), кроме меня, ещё двадцать четыре сотрудника за двадцатью четырьмя столами. Столы приставлены впритык, оставлены только узкие проходы к принтерам, факсу и копировальной машине. Практически всё время все двадцать четыре человека громко разговаривают по телефонам, стараясь перекричать друг друга. Через пару часов после начала рабочего дня от гвалта начинает трещать голова, а к обеду запас кислорода в тесном помещении окончательно расходуется, дальше мы переходим на воздушную диету растений, вдыхая углекислый газ. Мы пока не освоили процесс фотосинтеза, поэтому выдыхаем не кислород, а тот же газ, ставший ещё более углекислым. Открытые круглый год окна почти не помогают: плотная, спёртая атмосфера комнаты не пускает внутрь свежие потоки, поставленная на подоконник свеча горела бы прямо и не колеблясь, как сознание медитирующего йога. Если свежий воздух всё же врывается, от образовавшихся сквозняков треть отдела подхватывает все варианты простудных заболеваний.

Моя должность в отделе – ведущий специалист. Хорошее начало успешной карьеры, когда тебе двадцать пять. И полный жизненный крах, тупик, провал, если тебе тридцать пять.

Мне тридцать пять.

В то утро я опять думал об этом, и на душе… Словно кошки скребли? Нет, ощущение было такое, что эти кошки сначала извергли в мою душу свои жидкие и твёрдые экскременты, и если скребли теперь, то пытаясь их зарыть. Видели, как шкодливый кот, сделав лужу на линолеуме, царапает его когтями, полагая, что укрывает следы преступления?

Я кинул свой маленький портфель из кожзаменителя на стол, прямо на груду неразобранных бумаг, свалился на стул и, сделав рукой англо-американский жест «fuck you!», нажал средним пальцем на кнопку «пуск» системного блока. Компьютер стал грузиться, загорелся монитор. На мгновение мелькнуло лицо Джессики Симпсон – промежуточная картинка рабочего стола, установленная мной, но после окончания загрузки экран зафиксировался на стандартном корпоративном интерфейсе группы компаний «Холод Плюс», где я, собственно, и работаю.

После загрузки я кликнул по рисунку летучей мыши, открывая почтовую программу. У всех в отделе стоит Windows Outlook, и только у меня The Bat. Нечаянное пижонство: системщики просто забыли переставить мою почту, когда внедряли единый стандарт. The Bat мне нравится.

«В компьютере полно летучих мышей…» —[10]

эта программа напоминает мне о песне БГ про Жёлтую луну. Ещё она ассоциируется с вампирами и отсылает к «Empire V» Пелевина. Но главное, когда пересылаешь коллегам письма контрагентов, они приходят к ним как от первоначального отправителя, и никто не спрашивает твоих комментариев, не дёргает лишний раз.

Свалилось несколько десятков новых писем, и я стал привычно разбирать спам. В спаме есть свои закономерности. Пару месяцев назад меня настойчиво убеждали заказать виагру, вука-вука и другие чудодейственные средства для повышения мужской потенции. Потом советовали выучить английский язык по совершенно новой, уникальной методике. Последнюю неделю мне предлагали приобрести недвижимость в Подмосковье: двухэтажный особняк, участок земли в двадцать соток, рублёвское направление, всего за полтора миллиона долларов. Так быстро повысился мой виртуальный статус. Через некоторое время круг замкнётся, и меня опять начнут приглашать на курсы повышения квалификации сэйлз-менеджеров.

Я чуть было не нажал delete, но вовремя заметил, что очередное в списке письмо – от поставщика замороженного картофеля-фри из Голландии, пересланное мне импорт-менеджером нашего отдела. Письмо было отправлено в ответ и, как я подумал сначала, в продолжение нашей вялотекущей дискуссии о компенсации за убытки, долларов восемьсот, которые «Холод Плюс» понёс в российском порту из-за того, что контейнер был загружен по весу брутто с превышением нормы, установленной для сорокафутовых контейнеров.



В предыдущем письме, отрицая свою вину, голландский экспорт-менеджер привёл несколько пространных цитат из INCOTERMS-2000[11] и раза три повторил, что, поскольку условия поставки FCA[12], – «we are not the shipper».[13]

Несколько дней я не отвечал, ожидая подходящего настроения, и когда вдохновение, после очередного вечернего разбора полётов с директором по импорту, наконец, посетило меня, ответил.


«Dear Sir,

I'm quite astonished by you letter. Actually, I get a kind of strange feeling while reading in your message the repeated statement that you are not the shipper of your goods. My poor brains are totally collapsed and I'm wondering: then, who the hell you are? And if you are truly not the shipper then who the hell is the shipper? Maybe aliens? Or Jesus Christ Himself? Or, as we use to say in Russian, might it be Pushkin? Ah, sorry, if you don't know, Pushkin was a guy who wrote poetry and stuff in the nineteenth century or something. You may ask: why Pushkin? And this is what I'm thinking of, too.

In every Bill of Lading related to every consignment of your goods I see your company mentioned as the shipper. But you are so convinced that you are not, that I'm starting to doubt my own eyes.

Or maybe you are just missing the meaning of the words? In fact, English is not your native language and you may not understand everything clearly. Then please buy any dictionary, or glossary, whatever, and find the word „shipper“. Learn it and we'll go on with fantastic entertainment from our conversation.

Sincerely yours, with best regards, your ever well-wisher, Maximus R.Semipiatnitsky».[14]

Вспомнив свой вчерашний текст, я подумал, что переборщил с издевательствами. Теперь меня наверняка ожидала суровая отповедь.

Читать ответный текст не хотелось, и я крикнул через три стола импорт-менеджеру по картошке, улучив момент, когда девушка положила трубку телефона:

– Лина! Чё за хрень он теперь пишет? На этот раз, что он и не seller, a так, погулять вышел?

– Кто? Голландец?

– Ага, голландец летучий, мать его. Ты письмо переслала, а мне читать в лом.

– Не, они, кстати, согласились компенсировать нам пятьдесят на пятьдесят.

– Нормально. Это за четыреста долларов я ему уже два тома «Войны и мира» настучал?

– Типа того.

– А что он тут тогда развёл на полстраницы?

– Там другая тема. Помнишь, они засунули в контейнер незадекларированные образцы?

Я помнил. Такое у нас происходит периодически: в контейнер подальше от дверей ставится товар, не упоминаемый в документах. Таможня не имеет возможности вскрывать и выгружать все контейнеры, полный досмотр проводится выборочно. Чаще всего, если случается серьёзный косяк, или поступает оперативная информация, или у таможенного начальства конфликт с брокером и оно хочет показать, кто в доме хозяин. Поэтому, теоретически, можно везти целые контейнеры контрабанды, выложив два ряда у дверей легальным товаром, на всякий случай.

Кстати, вы не задумывались, почему у нас бананы дешевле, чем яблоки? Мне кажется, потому, что банановые компании существуют только для прикрытия: если в каждый контейнер с бананами из того же Эквадора, что недалече от Колумбии, закладывать несколько коробок чистого кокаина, то экономический эффект операции оправдывает все затраты. Бананы можно вообще даром раздавать.

Я стараюсь не злоупотреблять. Поэтому, когда Лина в очередной раз спросила:

– Голландцы хотят три паллеты образцов в контейнер погрузить. Можно?

Я отказал:

– Ага. Три паллеты по полтонны каждая. Полторы тонны контрабанды на контейнер. Может, мы вообще ничего декларировать не будем? Набьём в декларацию, что привезли воздух. Какой у воздуха код по ТН ВЭД[15]? Пошлина нулевая?

– Ну Макс! Я серьёзно!

– Меня зовут не Макс. Моё имя – Максимус.

– Да хоть Калигула, блин! Образцы нужны. Коммерческий отдел каждый день на мозги капает. Им вот умри да привези поскорее смесь картофельную с грибами, чтобы в ритэйл пролезть быстрее конкурентов. А брокер с грибами декларировать не хочет, грибы ему всю малину по проходным ценам накроют, ты же знаешь!

– Я знаю. А ещё знаю, что когда мы этой смеси с поганками привезём, наконец, тонн двести, она полгода будет на складе место занимать, сразу станет никому не нужна.

– Да и пофиг. Лишь бы отстали.

– Ладно, погрузи. Только зачем сразу три паллеты? Пусть картонок десять поставят, хватит. Если на полную выгрузку попадём, за стошку баксов откупимся от досмотровых. А с тремя паллетами под арест можно влететь.

– О'кей! Брокеру сообщить?

– Не, втёмную, как обычно.

– Понятно.

– Только это, пусть аккуратно, на полу, у задней стеночки. И не дай им их голландский бог эти коробки вписать в коносамент и упаковочный! Напиши инструкцию по заполнению документов.

– Знаем, не первый раз замужем.

– Лина, ты замужем не была ни разу.

– Я фигурально, тупица.

– Тебя не возьмёт никто.

– Акты…. Рожа татарская!

– Хазарская. У меня хазарская рожа. Кому ты нужна? Каждый день до девяти вечера на работе торчишь.

– Вот я сейчас в тебя дыроколом кину!

– Дырокол… дыра, кол… возникают фрейдистские ассоциации!

– Только у тебя и возникают! Может, тебе пора завести подружку?

– Ладно, посмеялись, и хватит. Работаем дальше…

Так это всё было. Или примерно так. Теперь какая-то новая беда. С этими образцами всегда так: то измена, то засада.

– И что за тема на этот раз, Лина?

– На этот раз они засунули что-то лишнее.

– В смысле?

– Просят вернуть одну коробку. Очень боятся, что мы её, по ошибке, продадим в магазин или откроем сами. Там, вроде, крысиный яд…

Мне стало интересно, и я решил всё же прочитать письмо. Удивительно, но в ответ на мой откровенный стёб поставщик предлагал компромиссный вариант деления расходов пополам и делал это со всем возможным политесом.

Во второй части этого же письма речь шла о коробке с маркировкой PTH-PI-176539/48, двадцать килограммов нетто. Чувствовалось, что автор письма хотел показать, что это обычное дело: дескать, немного перепутали, с кем не бывает, а вы отставьте коробочку в сторонку, мы её потихоньку обратно заберём.

Но удавалось ему плохо. Каждая натянуто сконструированная фраза выдавала настоящую панику. С коробкой явно было что-то не так. Я убедился в этом, когда на моём столе зазвонил телефон и я услышал голос директора по импорту, находящейся в командировке.

– Максимус?

– Да, Диана Анатольевна.

Или правильнее говорить «директриса»? Моя начальница моложе меня на три года. Это унизительно. Она называет меня по имени или по фамилии, я называю её по имени-отчеству; это не обязательно, но я делаю так из вполне осознанных мазохистских побуждений.

– Здравствуйте.

– Добрый день.

– Сегодня с самого утра мне на мобильный звонят наши бешеные голландцы.

– Какие свиньи!

– Им приспичило срочно подписать дополнительное соглашение по бонусам за объёмы продаж.

– Подумать только!

– В общем, они вылетают в Россию сегодня. Завтра с самого утра хотят быть у нас в офисе. Вы сможете забрать их утром в отеле?

– Как прикажете, Диана Анатольевна.

– Семипятницкий, а можно не ёрничать? Вы же знаете, мой водитель в ремонте.

– Я же сказал – заберу.

– Ага, вот… я поеду в офис прямо из аэропорта, они меня дождутся. Да, и ещё, они говорили о какой-то коробке. Они положили в контейнер вместе с образцами лишний товар. Вы в курсе?

– Да.

– Организуйте доставку коробки со складав офис, голландцы хотят заодно вывезти её обратно. Хотя я с трудом себе представляю, как они это сделают. И из-за чего вообще весь сыр-бор…

«Не слишком ли много чести для крысиного яда?» – подумалось мне тогда. Представители поставщика решились на этот незапланированный визит явно из-за коробки, а что уж точно «заодно», для прикрытия – так это соглашение по бонусам, которое можно было согласовать и заочно.

Я ещё раз пробежал глазами письмо. Голландцы настойчиво просили не вскрывать коробку, якобы нужно сохранить тару в целостности. Как же… Интересно, а обратно в Голландию они повезут коробку с собой? Так вот прямо с этой маркировкой сдадут в багаж?

Или вскроют сами и рассуют пакеты по своим чемоданам?

Что же в этой коробке?

Мне захотелось её вскрыть и посмотреть содержимое. Потом можно будет оправдаться тем, что она свалилась с погрузчика и порвалась или придумать что-нибудь ещё. Мысли о коробке так захватили моё сознание, что я решил съездить за ней на склад сам.

Корпорация Холода

Немного расскажу об организации, в которой я работаю, её истории и бизнесе, которым эта организация занимается.

«Холод Плюс» к настоящему времени – это конгломерат региональных дистрибуторских компаний, складских комплексов, транспортно-экспедиторских предприятий, управляемый из единого центрального офиса. «Холод Плюс» занимается импортом замороженных продуктов со всего земного шара, растаможкой, перевалкой, хранением, поставкой производственным компаниям и дистрибуцией в розничную сеть. Ассортимент или, как еще говорят, линейка продуктов, – шире некуда. От картошки до клубники, от креветок до осьминогов, даже кондитерские изделия и хлеб замораживаются и везутся из-за границы в рефрижераторных контейнерах и автомобилях. Чтобы вы знали, кусочки свежих фруктов в вашем йогурте привозятся из Китая в температурном режиме минус восемнадцать по Цельсию и размораживаются в России. Чизкейк, который вы заказываете в кафе, привезён замороженным из Австралии и оттаял только в микроволновке перед подачей на ваш столик. «Свежее», «парное» или «охлаждённое» мясо и рыба в супермаркете часто были замороженными год назад где-нибудь в Аргентине и приведены в соответствующую «свежести» кондицию специальной обработкой.

Много лет назад, когда продукты глубокой заморозки были ещё экзотикой, группа предпринимателей, занимавшихся импортом продуктов, гениально прозрела перспективы нарождающегося рынка и вложила все свои силы и средства именно в эту отрасль. С каждым годом объём потребления замороженных продуктов рос, и вместе с ним росли обороты корпорации «Холод Плюс». Теперь, когда замораживается практически всё, когда глубокая заморозка стала основным способом сохранения полезных и питательных свойств пищи, владельцы корпорации пользуются заслуженными плодами своего смелого выбора и всеми преимуществами положения пионера отрасли.

Такая версия в духе еще одной success story вполне подойдёт для любого из глянцевых журналов, рассчитанных на yappi, но читаемых в основном теми же м. с. з., да ещё студентами, для вдохновения и веры в то, что всё у них получится.

И, в принципе, эта история верна. Опущены только некоторые подробности. А дьявол, как известно, скрывается в деталях.

Более полная реконструкция «истории успеха» выглядела бы примерно так.

В самом начале славных, сказочных и романтических девяностых годов коллектив комсомольских работников, занимавших руководящие посты в городском комитете Всесоюзного Ленинского Коммунистического Союза Молодежи, следуя за Коммунистической партией, которая, как гласил слоган в коридоре горкома, была их «рулевой» и уже «рулила» перевод хозяйствования на рельсы рыночной экономики, бесстрашно окунулся в пучину капиталистического предпринимательства.

Этот период называют ещё эпохой «первоначального накопления капитала». Дескать, отсюда все моральные издержки. И перед глазами встают образы золотоискателей, авантюристов, проституток, коммивояжеров и просто отважных ковбоев с Дикого Запада. Но в случае с Россией такая аналогия – не более чем трюк, идеологическая фантазия.

Эпохой первоначального накопления капитала в России и во всём Советском Союзе были годы коллективизации, индустриализации и последующего строительства «развитого социализма». В этот период капитал был накоплен путём нечеловеческой эксплуатации народонаселения и изъятия порой не только прибавочного, но и необходимого продукта, сконцентрирован в управлении бюрократической и партийной машины и подготовлен для будущих хозяев в самом лучшем виде. В девяностые годы накопленный капитал оставалось только поделить. Чем и занялись ковбои красных ковровых дорожек, всадники начальственных столов.

Вернёмся к нашему горкому ВЛКСМ. Под патронажем и при непосредственном участии комсомольских вожаков был создан один из первых коммерческих банков, «Вел Траст». Копить деньги веками или собирать их по тысячам частных вкладчиков, как это делалось в отсталой Европе, не пришлось. Деньги в частный банк были влиты из бюджета города путём нехитрой операции и в обмен на банальную передачу оговоренной части этих средств в руки распорядителей бюджета в обналиченном и овалюченном виде. Старая спайка партийно-комсомольских и административных кадров работала уже в новом качестве.

После либерализации внешнеэкономической деятельности специально созданные под банком структуры занялись импортом. При этом закупка оплачивалась ещё как бы государственными деньгами, закачанными в банк из бюджета, а выручка от реализации товара внутри страны уже совершенно по понятиям становилась личным капиталом устроителей бизнеса.

Поначалу комсомольцы-добровольцы закупали за границей всё подряд и по любым ценам. В те времена даже рядовые переговорщики с российской стороны за месяц службы становились миллионерами, получая от зарубежных контрагентов неофициальные комиссии за заключение сделок по завышенным ценам и на кабальных условиях.

Руководство смотрело на обогащение младших сотрудников сквозь унизанные массивными золотыми перстнями пальцы. Экономический эффект сделок не имел ровно никакого значения. Любые расходы списывались со счетов «Вел Траста». Все доходы шли прямиком в карманы владельцев.

Бизнес группы «Вел Траст» воплотил в земную реальность вековую мечту фермеров всех времен и народов: две половины курицы, затратная и полезная, существовали отдельно, сами по себе. При этом передняя часть курицы, та, которую нужно кормить зерном, оставалась на полном содержании в государственном курятнике, а задняя часть, откладывающая яйца, была приватизирована комсомольскими куроводами.

Но всё хорошее когда-нибудь кончается. Dolche vita банка «Вел Траст» скоропостижно оборвалась в день объявления дефолта российским государством. Помимо финансирования импорта и скупки недвижимости банкиры-комсомольцы увлекались (как оказалось, чересчур) и операциями с ценными бумагами. Этими ценными бумагами были, главным образом, печально знаменитые ГКО – государственные краткосрочные облигации. Суть их была в том, что посредством этого инструмента государство должно было привлекать средства для покрытия постоянного в ту пору дефицита бюджета. В условиях высокой и непредсказуемой инфляции средства привлекались под беспрецедентно высокий процент.

«Вел Траст», как и многие другие банки, приобретал ГКО на кредиты от Центробанка, получаемые по относительно низкой ставке рефинансирования, и затем учитывал их тому же государству уже под высокий процент. Таким образом, государство российское само себе выдавало кредиты, выплачивая за это проценты частным банкам.

Дельта этой гениальной операции позволяла «Вел Трасту» стремительно увеличивать свои активы и жить роскошно. Офис банка занимал пятиэтажное здание в историческом центре города, бывший дворец какого-то князя или графа. Сразу после приобретения здания финская компания произвела в нём полный евроремонт, сбив с потолков устаревшую позолоту и лепные украшения восемнадцатого века, соскоблив со стен мозаику и фрески и демонтировав декоративные колонны, увенчанные скульптурами античных богов и героев.

На пикет протеста против разрушения памятника истории и культуры вышли четверо уволенных музейных работников и один школьный учитель. Демонстранты расстелили на бетонном фундаменте ограды дворца газету «Правда», расставили на ней водку, кильку в томатном соусе, выложили пряную корюшку и чёрный хлеб. Акция протеста длилась около двух или трёх часов. Интеллигенты поминали память архитектора с итальянской фамилией и владельца замка – генерала и мецената, дворянина, по преданию, ведущего свой род от хазарских правителей. Периодически они выкрикивали лозунги, требуя уважения к культурным ценностям. Потом признавались во взаимном уважении друг к другу.

Акция была прервана по звонку службы безопасности банка сотрудниками местной милиции, которые погрузили усталых бойцов сопротивления в автомобиль модели «козёл» и увезли куда-то – наверное, пытать в застенках.

Мировые средства массовой информации не уделили пикету совершенно никакого внимания, занятые, кажется, как раз тогда обсуждением стремительного взлёта нового поп-идола – Бритни Спирс. Или идолицы?..

Как бы то ни было, но в 1998 году российское правительство объявило дефолт, то есть отказалось выплачивать по долгам. В этот момент обнаружилось, что критическая часть активов банка «Вел Траст» размещена в ГКО.

Крах наступил не сразу. Ещё больше года банк занимал евродворец и продолжал спонсировать городскую хоккейную команду. Но времена продолжали меняться. «Times are a changing»[16]. Сменился главный герой кремлёвского телесериала, другие люди заняли кабинеты хозяев города и распорядителей городского бюджета. У этих людей были свои карманные банки. «Вел Траст» выдавили из системы кровообращения народных денег.

Впрочем, слово «крах» звучит слишком трагично. Через банкротство и ликвидацию прошёл «Вел Траст» как юридическое лицо. Лишились работы привыкшие к чересчур хорошей жизни банковские служащие. Личные трагедии испытали мелкие вкладчики – тысяча-другая пенсионеров. В общем, ничего по-настоящему значительного.

Потому что наши комсомольцы уже не зависели целиком и полностью только от своего банка. Каждый из них имел в собственности недвижимость, значительные суммы денежных средств наличными в твёрдых валютах и на счетах в странах со стабильной банковской системой, а также доли и интересы в других отраслях бизнеса.

Одной из таких отраслей был импорт. Раньше группа «Вел Траст» специализировалась на продуктах. Теперь настало время разделения и ещё более узкой специализации – время, когда ты сегодня покупал компьютеры, завтра презервативы, через неделю бананы, а параллельно двигал за кордон цветные металлы и лес, прошло. Каждое направление замыкалось, количество игроков ограничивалось, вход посторонним был воспрещён. Российский капитализм закономерно переходил в стадию монополистического.

Группа «Вел Траст» ввозила все продукты: свежие тропические фрукты, бакалею и консервацию, заморозку, алкоголь. Но сил и средств держать эшелонированную оборону по столь широкому фронту не было. Из бананово-мандаринового бизнеса крупные корпорации убрали случайных пассажиров масштабным демпингом. Кто будет заниматься алкоголем, решалось вообще совершенно на других уровнях, тесный контакт с которыми комсомольцы утратили. Бакалея становилась брендовой, и очаги боевых действий группировались около торговых марок. Выбор у «Вел Траста» был между консервированными и замороженными продуктами.

Рынок консервов в то время был более ёмким и казался перспективным. Поэтому старшие товарищи из группы «Вел Траст» выбрали жестяные банки и основали корпорацию «Объединённые Консервы Интернэшнл». Хотя речь шла не об объединении, а о разделе.

Четверо молодых комсомольцев, из тех, кто поднялся на откатах от иностранных поставщиков, подобрали отвергнутый вожаками бизнес по импорту продуктов глубокой заморозки и стали учредителями небольшой компании «Холод Плюс».

Дальнейшая судьба «O.K. Интернэшнл» была историей падения. Корпорация развалилась в несколько лет. Кто-то из её владельцев погиб в междоусобной войне, кто-то скрысил часть капитала и свалил за границу, а остальные закончили свою карьеру убого и примитивно, став хозяевами купленных на последние деньги российских заводов по закату в банки тушёнки и сгущёнки.

«Холод Плюс», напротив, пользуясь расширением рынка и увеличением спроса, распухал, как дерьмо на дрожжах. Филиалы и склады размножались, «Холод Плюс» поглощал мелких конкурентов и смежников и ко времени описываемых событий стал успешной и крупной корпорацией, ведущей в отрасли.

Такая версия истории корпорации, несомненно, более полная и достоверная, вполне сошла бы для оппозиционной газеты, из тех, что финансируются опальными олигархами (теми же крысами из бесславной памяти «O.K. Интернэшнл») или поддерживаются энтузиастами левых убеждений.

Но нам известно нечто более интересное. Как я уже говорил, дьявол скрывается в деталях. Его козлоподобную морду мы видим и за кулисами постановки «Корпорация „Холод Плюс“: трудный путь к заснеженным вершинам».

Прежде всего, вдохновителем внедрения метода глубокой заморозки был сам сатана. Как известно, есть области ада, в которых стабильно поддерживается низкая температура. Сатана до сих пор хранит там плоды из Эдема, на всякий случай.

В рамках акции продвижения смертного греха чревоугодия сатана поставил в каждый дом по холодильнику. В довесок к холодильнику была внедрена микроволновая печь. Теперь каждый грешник может предаваться обжорству круглыми сутками, просто вытащив еду из холодильника и засунув её в микроволновку.

Чтобы было чем забить холодильник и ещё более упростить жизнь чревоугодника, сатана придумал подвергать глубокой заморозке всё, что может быть употреблено в пищу.

На самом деле его фантазия простиралась дальше только еды. Адская технология крионики стала пропагандироваться и для сохранения мёртвых тел и, отдельно, человеческих мозгов. Благодаря заморозке стали массово переливать кровь и пересаживать органы. Но это уже другая история.

А мы вернёмся к банку «Вел Траст» и корпорации «Холод Плюс». Несколько лет процветания банка были выкуплены комсомольскими вожаками по контракту. На это недвусмысленно указывает и название банка.

Ошибочно полагают, что первое слово названия – это транслитерация английского Well, «хорошо». На самом деле название банка латиницей писалось так: «Vel Trust». Vel – это начальные буквы имени Velzevul. На долларовой банкноте написано: «In God we trust»[17]. Комсомольцы названием своего банка показывали, в кого они верят на самом деле.

К году великого дефолта срок сатанинско-комсомольского контакта истекал, и Вельзевулу была нужна свежая кровь на старинной бумаге. Так молодые клиенты адского сервиса получили гениальную идею о необходимости развивать указанное им перспективное направление рынка.

На складе

Директора по импорту не было, поэтому мне не пришлось ни у кого отпрашиваться. Я только сказал девочкам-секретарям, что уезжаю на склад, да отметил командировку в службе безопасности. Покончив с формальностями отбытия с рабочего места, я вызвал лифт.

Створки лифта отворились, и моему взору предстала богиня секса, весны и плодородия, загорелая брюнетка с налитой грудью и томными глазами. Наверное, я на секунду застыл в неподвижности, поэтому она спросила: «Вы заходите?» Да, и голос у неё был такой, от которого у мужчины сразу начинают звенеть яйца. «Твою ж мать!» – подумал я, восхищённо или раздражённо, я и сам не понял. Вероятно, девушка была из новых сотрудниц компании, соседствовавшей в одном бизнес-центре с «Холодом Плюс». Пока мы спускались на первый этаж, я старательно читал правила пользования лифтом, чтобы не пялиться на бюст незнакомой девушки. На первом этаже девушка вышла и отправилась по коридору к курилке, я – в противоположную сторону, к выходу. «Так, проехали. Всё спокойно».

Я сел в автомобиль, завёл, воткнул съёмную панель магнитолы и переключал радиостанции, пока не услышал приемлемую музыку. После этого тронулся, выехал с парковки и поехал по тесным улицам на другой конец города, к складскому комплексу корпорации «Холод Плюс».

В последнее время я выбираю радиостанции, которые крутят рэп, хип-хоп или просто «колбасу»[18] без слов. При первых аккордах современного «русского рока» меня тянет блевануть прямо на торпеду. Я столько лет отдал рок-н-роллу и всегда был его верным адептом, но сейчас моя лояльность бренду исчерпалась и переросла в полную противоположность.

Поначалу я ещё удивлялся, когда узнавал, что та или эта рок-команда выступила в сборном концерте с оголтелой попсой. Или вместе с той же оголтелой попсой каталась в туре поддержки нашего-вашего-ихнего президента и правящей партии. Или развлекала гопников прокремлёвской молодёжной шараги на их ежегодном слёте-шабаше у вонючего озера.

Потом я понял, что был несправедлив к русским рок-музыкантам, требуя от них следования эстетическим принципам и наличия гражданской позиции. Зачем это им? Они же просто лабухи. Их работа – развлекать народ. Как правило, неудачников, которые пьют пиво из больших пластиковых бутылок и носят косухи из кожзама. Те, у кого родители зарабатывают чуть-чуть больше, слушают музыку R'n'B (эту аббревиатуру, наконец, перестали расшифровывать как Rhythm & Blues, к ритм-энд-блюзу новая музыка не имеет никакого отношения, теперь это значит – Rich & Beautiful[19]).

Никаких идей, просто маркетинговая дифференциация.

А все вместе рокопопсы выполняют один социально-политический заказ: отучить людей думать. Стране, которая увеличивает потребление, снижая производство, в которой на выборах не из кого выбирать, где никаким аршином не измерить глубину заготовленной ей пропасти, рационально мыслящие люди не нужны. Бесполезны. Мешают. Вредны.

Раньше запрещали генетику и кибернетику, сейчас фактически под запретом обыкновенная формальная логика. Потому что если человек вдруг начнёт задумываться, используя простейшие силлогизмы, то совершенно понятно, до чего он может дойти: до необходимости свержения существующего строя. А это преступление. Поэтому от логики людей надо беречь.

И певица Мак$им, с одной стороны, а группа «Би-2» – с другой упраздняют логическое мышление. Не то что в текстах совсем нет смысла, просто он ускользает. Теперь вы уже не поймёте, кто кого любил, как и почему они расстались, а если песня такая грустная, то почему исполнители улыбаются. Настоящий постмодернизм. И Мак$им при этом лучше, чем «Би-2». Потому что не нужно уже никому никакого смысла. Надо, чтобы было немного грустно, как после второй рюмки водки, а в целом – позитив. И ни о чём не думать.

Современное искусство не идёт впереди полка со знаменем, не встречает грудью ледяные торосы, не жалеет, не зовёт и даже не плачет. Современное искусство стоит у обочины шоссе с бутылкой минеральной воды без газа в приподнятой руке и то и дело нагибается к открытому стеклу притормозившего автомобиля: «Расслабиться не желаете?»

Теперь только некоторые рэперы иногда толкают искренние тексты с наличием содержания. Никакого рок-н-ролла уже давно нет: но вместо рока есть рэп. А «колбаса» без слов тем и хороша, что без слов, и вести машину под неё удобно.

Нет, можно, конечно, слушать мировые хиты. Старые хиты. Можно. Но сколько их уже можно слушать, одни и те же? Я и новые песни знаю все наизусть. А со старыми – это просто перебор, промывание мозгов. «Hotel California» —хорошая песня. Наверное. Первые тысячу шестьсот восемьдесят четыре (или что-то вроде) прослушиваний она мне вообще очень нравилась. Потом меня заставили прослушать её ещё три тысячи раз. Она перестала мне нравиться так, как прежде. Ещё пара тысяч прослушиваний, и теперь её первые аккорды вызывают у меня аллергическую реакцию.

Весь старый добрый рок-н-ролл, песни «The Beatles», «Rolling Stones», «Led Zeppelin», даже «Pink Floyd» – всё уже давно набило оскомину. В этом никто не виноват. Просто рок-н-ролл не был рассчитан на то, что мы будем жить так долго. Живи быстро, умри молодым! А мы подзадержались на этом свете, не ушли в назначенный нам срок.

Когда мои мысли дошли до этой точки, я переключил музыку с тюнера на CD-player, и в динамиках зазвучал голос Курта Кобейна, который всё сделал правильно.

Под композиции группы «Nirvana» я доехал и припарковал автомобиль у конторы складского комплекса.

В конторе творился настоящий бедлам. Зарытая в бумагах операционистка бешено стучала по клавишам компьютера, исправляя накладные. Водители городской развозки сидели на всех стульях, столах и недовольно галдели.

Я пробрался к девушке и спросил:

– А начальник склада где? Заместитель? Где вообще все?

– Все на пандусе! Все ушли, блядь! Оставьте меня в покое! Не трогайте меня! Не спрашивайте меня! Надоели мне! Все надоели!

– Хорошо-хорошо! Уже ушёл, уже почти ушёл. А позвонить можно?

– Блядь!

– Всё-всё.

Я вышел из конторы и закурил сигарету. Что у них сегодня такое творится? Конечно, с развозкой всегда беда, программное обеспечение то и дело выходит из строя или глючит, и приходится готовить сопроводительные документы по системе «закат солнца вручную». Но в тот день бардак был даже больше обычного. А начальства в конторе не было.

Докурив сигарету и бросив окурок в урну у порога, я перешёл дорогу и вошёл в ворота складского комплекса. У пандуса стоял контейнеровоз с сорокафутовым рефрижератором, шла выгрузка. Казалось, что всё нормально.

Поднявшись на пандус и подойдя поближе к контейнеру, я понял, что нормально не всё. И, скорее, даже ничего не нормально.

Грузчики двигались как во сне, медленно, плавно, даже грациозно. И пританцовывали. Глаза их были широко открыты и светились блаженством.

На коэффициенте полезного действия их работы это их блаженство сказывалось самым отрицательным образом. Один молодой парень в синей робе, за которым я наблюдал несколько минут, брал коробку в контейнере, нёс её к погрузчику, ставил, разгибался, потом нагибался, брал ту же самую коробку и нёс обратно в контейнер. Там укладывал её в ряд. Выпрямлялся, опять склонялся, брал ту же коробку и нёс к погрузчику…

Моего присутствия рабочие не замечали. Они были в таком состоянии, что не заметили бы даже Годзиллу, не то что клерка из центрального офиса.

Стараясь не столкнуться с погружёнными в транс грузчиками, я прошёл к будке старшего смены. За стеклом будки я увидел картину ещё более интересную и удивительную.

Старший смены, настоящий француз Жан, родителей которого нечистый занёс в СССР по линии Коминтерна да так и бросил подыхать в реформированной России, сидел на стуле. Сидел без рубахи, топлес, если только можно так сказать, когда мужчина обнажает свою волосатую грудь.

Около Жана на коленках ползали три девушки, тоже топлес. В одной из них я узнал заместителя начальника склада, двое других были, кажется, операционистами или учётчицами. Девушки ласкали Жана, одна уже расстегивала на нём брюки. Всё это было, конечно, занимательно, но я не стал смотреть продолжения оргии за стеклом, а отправился в холодильную камеру искать начальника склада.

И я нашёл его, начальник склада действительно бродил между стеллажами в холодильной камере, одетый в ватную фуфайку и армейскую шапку-ушанку.

Я подошёл и спросил осторожно:

– Здравствуйте, Виктор Степанович. Как у вас тут? Всё хорошо?..

– Что?.. А… Максим!

– Меня зовут Максимус.

– А?

– Ничего, проехали.

– Что-то случилось?

– А? Ничего не случилось?..

– Ну так… всё вообще, как… вот… заваливаете вы нас, заваливаете товаром! Куда мне ставить столько товара?

– Картошку из Голландии сегодня разгружали?

– Разгружали, да! А куда её разгружать?!! Смотрите, всё, всё занято этой картошкой! Вот, и тут картошка, и там картошка! Куда ещё ставить?

Виктор Степанович показывал на пустые стеллажи и в пустые углы холодильной камеры.

Начальник склада схватил меня правой рукой за рукав и повёл к выходу, продолжая левой описывать в воздухе полукружья.

– И проходы все заняты! И на пандусе стоит! Картошка!

– Виктор Степанович!

– Зачем столько картошки?

– Виктор Степанович!!!

– Это же мне на год! А где разгрузку собирать?!

– Виктор Степанович!!! Здесь нет никакой картошки!

– Как же нет?..

– Где коробка, Виктор Степанович? Коробка с крысиным ядом?

– А, коробка… да, Лина звонила, сказала.

Вот же зараза! Кто её просил? Оказалось, Лина позвонила и предупредила о коробке.

– Ну, и?.. Вы её отставили в сторону? Упаковку не нарушили?

– Да, отставили. Она в будке. Вот только… порвалась коробка.

– Как порвалась???

– Ну… это… с погрузчика свалилась и порвалась.

Конечно, с погрузчика свалилась. Можно было придумать что-нибудь оригинальнее.

Мне почти всё стало ясно. В коробке не крысиный яд, в коробке наркотики. Галлюциногенные препараты. ЛСД или что-нибудь такое. Вот тебе и картошечники! Голландцы, одно слово. А все складские нажрались этим наркотиком. Или надышались. Попробуй пойми наших людей: если им звонят из центрального офиса и предупреждают, что в одной из коробок крысиный яд, им срочно надо испробовать препарат на себе. Ну и дьявол с ними. Теперь мне надо увидеть, в каком виде коробка и её содержимое.

– Понятно всё с вами. Я, пожалуй, ничего не расскажу в офисе о том, что творится на складе. А вот коробочку велено в офис вернуть, за ней поставщик завтра прилетает из самой Голландии.

Виктор Степанович сказал, что коробка в будке старшего смены, и поплёлся обратно в холодильную камеру считать паллеты с несуществующей картошкой. Я подошёл к будке и решительно открыл деревянную дверь.

Девушки и Жан за время моего отсутствия значительно продвинулись. Синие рабочие штаны Жана были спущены до колен, две учётчицы (или операционистки) работали с его членом, делая двойной минет «вертолётиком». Заместительница начальника склада сжимала лицо повернувшегося в её сторону Жана мягкими белыми шарами своих грудей.

На моё появление в будке группа товарищей никакие отреагировала, что меня, впрочем, уже ничуть не удивило. Я осмотрел будку. У противоположной стенки стоял железный шкаф с рабочей одеждой. На дверцы шкафа были наклеены плакаты с обнажёнными красотками. У застеклённого окна стоял грубо сколоченный столик, на котором выстроились немытые кружки. Я заглянул под стол и увидел там надорванную коробку с маркировкой РТН PI и дальше какие-то цифры.

Я присел на корточки и аккуратно потащил коробку на себя. Из прорехи посыпались маленькие розовые таблетки. Подобрав несколько таблеток, я рассмотрел их на ладони. Таблетки были круглые, размером с но-шпу, но без диаметральной полосы. На каждой таблетке были выдавлены три буквы с маркировки: РТН. «Однако какой продвинутый крысиный яд. С собственным брендом, рассчитанным, видимо, на формирование лояльности конечных потребителей продукции», – это были уже последние капли сарказма. Версия с крысиным ядом не заслуживала рассмотрения.

– Ладно, если вы не против, мы с таблеточками поедем отсюда.

Я произнёс это вслух, но разговаривал сам с собой.

На подоконнике нашлись скотч и ножницы. Я быстро подлатал прореху, подхватил коробку и собрался выходить из будки. На несколько секунд задержался, рассматривая ещё одну галерею глянцевых блядей на внутренней стороне двери, и тут только вспомнил, что охрана комплекса не пустит меня за ворота без документов на коробку.

Возвращать Жана из райских кущ, где его ублажали прекрасные четырнадцатилетние гурии, в наш мир, полный печали и разочарований, не хотелось.

Было жалко мальчика. Очнувшись, он мог заметить, что учётчицы-операционистки кривоноги и большеносы, а замначальница стара и потрепанна жизнью.

Я стал шарить по будке и скоро, в тумбочке у железного шкафа, нашёл то, что было мне нужно: ручку, бланк накладной и штамп для документов.

В той же тумбочке я нашёл разорванные пачки от презервативов, почему-то для анального секса, какой-то порошок и прочий стафф. Я решил, что подумаю обо всём этом позже. Отодвинув пожелтевшие от чая кружки, я быстро заполнил накладную: «Образцы для центрального офиса, 20 кг», – поставил закорючку и штамп.

Сунув накладную в боковой карман пиджака, я с коробкой на руках вышел из будки.

Перед этим только разок слегонца хлопнул заместительницу по её большущей заднице: так, для смеха. Она не очнулась.

Миновав охрану, я прошёл через дорогу обратно к парковке у конторы, открыл сигналкой машину, бережно устроил коробку на заднем сиденье, сел сам, вставил музыку, завёл и поехал в офис.

В офис?!!

Миллион долларов США

Чёрта с два!!!

К дьяволу «Холод Плюс» и безумных голландцев. В задницу Вельзевула мою скучную, однообразную и позорную работу. В огонь преисподней моё рабство и мою нищету. То Hell with them![20]

Я медленно двигался в потоке нервных машин и просматривал на внутреннем диапроекторе кадры своей жизни, с самых первых воспоминаний и до сегодняшнего дня. Моя история оказалась почти вся, за редкими исключениями, историей бедности и нужды.

Исключения располагались в самом начале фильма. Вот мне три или четыре года. Я в аккуратном матросском костюмчике за рулём «Кадиллака» еду по заасфальтированному двору вокруг детской площадки. «Кадиллак» цвета слоновой кости сделан из пластмассы и лёгкого металла в Венгрии или, может, в Польше. Автомобиль на педальном ходу, мои ножки в лёгких чешках вращают двигатель в одну детскую силу под капотом. Старшая сестра идёт рядом, оберегая меня и моё сокровище от воров и хулиганов. Дворовая детвора следит за нами в немом восхищении.

Этот «Кадиллак», игрушечный, стал первым и последним «Кадиллаком» в моей жизни.

А вот мне пять или шесть лет. Я в детском фраке, при белой манишке и галстуке-бабочке на резинке. Мой красивый отец, в усахи красивом костюме, держит меня за правую ручонку. Моя красивая мама, в химзавивке и красивом платье, держит меня за левую ручонку. Мы неспешно прогуливаемся вдоль набережной сказочного моря в курортном городе Сочи, где нам доступно всё: пляжи и бассейны, аттракционы, рестораны с цыплятами табака и фантастической пепси-колой.

Мой отец тогда – перспективный хозяйственник, номенклатурный руководитель в советской экономической системе, мама – освобождённая домохозяйка.

Очень скоро карьера отца терпит крах из-за его неуместной принципиальности. Дальше мой отец – простой служащий в статистическом отделе какого-то бесполезного ведомства, мама – учительница в школе, кадры в диапроекторе серые и меланхолические.

Мне семь лет. Или восемь. Нет, ещё семь, точно, ведь это канун наступления нового 1980 года, года Олимпиады. На районной детской ёлке я должен играть этот самый наступающий год, весёлого медвежонка. Мама, увидев в универмаге ценник карнавального костюма, берёт меня за руку и, ни слова не говоря, уводит домой. На празднике я бегаю внутри хоровода в простых красных спортивках и с привязанными к голове большими картонными ушами. По моим щекам скатываются горючие слёзы. Первые взрослые слёзы в моей детской жизни.

И первые картонные уши, которые я продолжу носить, в том или ином виде, всю жизнь.

И дальше всё одинаковое, всё вперемежку.

Новая обувь – ботинки фабрики «Скороход», цвета грязной земли. Мои и так слишком крупные, плоские ступни выглядят в них уже совершенно несуразно, по-клоунски. Но мне ещё лет десять, не больше, поэтому для меня это пока не очень важно. Важно другое. Ногам больно. Мозольки натираются до крови. Мама говорит, что ботиночки разносятся. И отводит в сторону влажные глаза. Это несбыточная надежда: странный материал, из которого сделана моя обувь, не растягивается, не разнашивается, только ссыхается и затвердевает неожиданными выпуклостями вовнутрь.

А вот долгая история.

У меня есть мечта: я мечтаю о велосипеде. О велосипеде «Орлёнок» или «Аист». С большими колёсами, новой яркой рамой, тяжёлой и обильно смазанной машинным маслом цепью. И, конечно, с оранжевыми и красными отражателями на брызговике заднего колеса. Отражатели у меня уже есть: я выменял их у пацана из школы на коллекцию марок, собранных старшей сестрой давно, когда она сама была маленькой, и теперь ей не нужных. Наверняка ненужных ведь. Она о них даже не вспомнила. Так что отражатели есть. А велосипеда нет. И лишних денег на велосипед у родителей нет. Велосипед стоит дорого, рублей восемьдесят!

А я не иждивенец! Я уже взрослый и смогу заработать деньги на велосипед сам. Мне ведь двенадцать лет, тринадцатый идёт! На летние каникулы я устраиваюсь работать грузчиком на пищевой комбинат. Это противоречит советскому трудовому законодательству, ведь я ещё ребёнок. Но меня оформляют как шестнадцатилетнего; и то сказать, в свои двенадцать я высок ростом, широк в плечах и выгляжу если не на шестнадцать, то на пятнадцать вполне! Точно не меньше, чем на четырнадцать, я выгляжу в свои двенадцать лет. И всё лето таскаю тяжёлые коробки с консервами.

Но это не так уж и трудно, ведь я работаю неполный день как несовершеннолетний. Моя смена начинается ближе к обеду, я успеваю выспаться и спокойно позавтракать дома. Обедаем мы на комбинате, вместе с другими разнорабочими, теми же консервами, которые мы таскаем в коробках из цеха на склад. По негласному правилу социалистического производства, есть на предприятии можно сколько угодно, главное, не выносить продукт через проходную иначе чем в своём желудке.

Я прихожу домой вечером. Гомон сверстников, играющих во дворе, не манит меня. Я слишком устал. И потом, у меня ещё нет велосипеда, такого велосипеда, какие есть почти у всех ребят. Я всё равно не смогу принимать участия в гонках на скорость или экспедициях в соседний квартал. Вот скоро и у меня будет велосипед, тогда я буду выходить вечером кататься во дворе вместе с приятелями. Думая об этом, я принимаю душ, переодеваюсь, ложусь читать и скоро засыпаю с книжкой в руке.

Перед новым учебным годом, когда летние каникулы заканчиваются, я увольняюсь с комбината и получаю в бухгалтерии расчёт. Это не очень толстая пачка мятых маслянистых рублей, щегольские зелёные трёшки и даже несколько хрустящих новеньких синих пятирублёвок. А ещё никелевые и медные монеты: расчёт точный, до копеечки!

В тот день я возвращался домой серьёзный и гордый. Я стал взрослым, стал мужчиной в день, когда шёл домой с работы, ощупывая в кармане деньги, впервые заработанные мной. Это была инициация, как в племени охотников, где мальчик становится мужчиной, свернув голову своей первой добыче в лесу и принеся её к костру своей семьи.

Ничего подобного я не ощутил позже, несколькими годами позже, когда впервые погрузил свой яшмовый корень в тряскую и хлюпкую расщелину, жадно сомкнувшуюся по краям, как алый бутон плотоядного тропического цветка смыкается, запирая попавшее в ловушку насекомое. Ничего подобного, только мерзость и опустошение. Когда за тридцать секунд и несколько фрикций расстрелял весь боезапас по бездонной прорве, отправил невозвратную космическую экспедицию за алым цветочком в чёрную дыру, я не ощутил ни причащения к новой жизни, ни вхождения в удивительный и полный возможностей и наслаждений мир. Только мерзость и опустошение. Только животный стыд.

Потому что мужчиной и взрослым я стал раньше, тогда, когда получил деньги за свой тяжёлый труд и принёс их в семью.

Я принёс деньги и отдал матери. Все бумажные деньги; только медные и никелевые монеты я оставил в своём кармане. Денег хватило бы на покупку велосипеда, даже с лишком. Я давно выбрал велосипед и уже не раз показывал его маме. Это был «Аист» с синей рамой, он стоял в секции спорттоваров на первом этаже центрального универмага.

Назавтра мама зашла ко мне в комнату, стала беспорядочно расставлять мои книги, стоящие корка к корке в алфавитном порядке, протирать несуществующую пыль на блестящей лакированной поверхности шкафа и напряжённо молчать, пряча глаза.

«Ma?..» – спросил я.

Я не стал кричать, не стал плакать, не стал биться на полу в истерике, когда узнал, что велосипеда мне не купят: итальянские демисезонные сапоги для моей старшей сестры, с рук, большая удача, и размер подходит, а денег не хватало. Я ведь люблю свою сестру?

Я не очень расстроился и даже не удивился. Я был уже взрослым, был мужчиной и теперь понимал, что это и есть мужская жизнь. Тяжело работать за деньги, которые будут потрачены не тобой и не на тебя. Тяжело работать, чтобы получить деньги и отдать их женщинам. This is a burden of a man, white or black, doesn't matter.[21]

Я только отказался от еды и не разговаривал ни с кем из домашних три дня. Я сидел в своей комнате и смотрел на горку мелочи: копеек шестьдесят или семьдесят – всё, что осталось мне от денег, заработанных за лето.

Потом юность, одноклассники, женихи – в костюмах «Адидас», варёных джинсах, «бананах». Я – большой, нескладный, прыщавый, да ещё и одет во все самое серое, немодное, дешёвое. Отец получил бесплатно моток какой-то технической ткани и везёт меня в ателье: сшить одежду, костюм, чтобы я выглядел лучше, и это не стоило дорого. Отец старается. Из этой затеи ничего не вышло, я уже и не помню, почему.

Я увлекаюсь музыкой, все увлекаются музыкой, я со знанием дела рассказываю о группах и стилях. И, кусая губы, замолкаю, когда мне предлагают поменяться кассетами. У меня нет кассетного магнитофона: музыку я слушаю на допотопном ленточном, купленном в своё время моей сестре.

Но вот школа окончена, я поступаю в институт. На первую зиму студенту выдаётся перешитое отцовское пальто, хорошее когда-то пальто, но перешитое плохо, сидящее мешком, и большая, абсолютно не идущая к короткому пальто-«дипломат» шапка из енота, в котором я до сих пор подозреваю крашеного пса.

Жить студентом легко. Студент беден по определению. Тогда ещё все студенты бедны. Почти все. Конечно, я одет хуже всех, но на водку мы сбрасываемся на равных, а это главное, и я не чувствую себя изгоем.

Поэтому следующий эпизод – уже после женитьбы, вернее, просто регистрации брака с чудесной девушкой Леночкой. В съёмной квартире на первом этаже я что-то готовлю на кухне, Леночка возится в комнате.

«Звёздочка моя, принеси мне часы!» – прошу я. «Где они?» – раздаётся колокольчик голоса моей жены. «В комнате, на тумбочке!» – отвечаю я.

Через пару минут Звёздочка-Леночка заходит ко мне на кухню и разводит руками: «Я не нашла, папочка!» Я укоризненно качаю головой, иду в комнату сам, девушка идёт за мной следом. «Вот же они!» – я нахожу часы – «на тумбочке».

«Милый, ты хотя бы надпиши эти картонные коробки, которую из них ты считаешь тумбочкой, которую журнальным столиком, а которую комодом или шкафом», – Леночка пытается улыбнуться, но в уголке её глаза блестит непослушная слезинка. Вся мебель в комнате состоит из пустых коробок из-под бананов и яблок.

Звёздочка бросит меня через два года и выйдет замуж за скупщика ваучеров. Первым делом она закажет в свою квартиру настоящую мебель и холодильник.

А, хватит, дальше всё то же самое. Редкие периоды относительного благополучия, и снова нужда, бедность. Как сейчас, когда почти все деньги уходят на выплаты по кредитам и бывает не на что залить бензин в бак серого Renault, взятого в кредит, как и холодильник, как и компьютер, и даже смартфон.

Я выключил диапроектор.

Я думал о том, что теперь на заднем сиденье моего автомобиля лежит коробка с двадцатью килограммами голландских таблеток. Наркотиков, конечно.

Такую крупную партию оптом придётся задвинуть по бросовой цене. И всё же это не должно быть меньше, чем пятьдесят тысяч долларов, по-любому.

Если бы это был кокаин, настоящий кокаин, то гораздо больше. Чистый кокаин можно взять в розницу по сто сорок за грамм. Можно купить кокаин по восемьдесят за грамм, но всем понятно, что такой порошок разбодяжен «скоростью» или просто толчёным анальгином. А чистый кокаин в рознице по сто сорок за грамм.

Каждое звено накручивает сто процентов или больше. Поэтомуу пушера грамм будет стоить семьдесят долларов, хорошо, пусть пятьдесят, для ровного счёта. У дилера, если партия крупная, двадцать долларов за грамм. Если же я захотел бы толкнуть кокс дилеру, то предложил бы ему взять по десять долларов за грамм.

За двадцать килограммов выходило двести тысяч долларов.

Но это кокс. Таблетки, скорее всего, не пойдут за такую цену. Потом, непонятно, что это за стафф? Аналог «экстази»?

Придётся тестировать на себе. Не толкать же колёса втёмную. Если стафф окажется палевом, глаз на жопу могут натянуть элементарно, даже до момента расчётов.

Всё это крутилось в моей голове, пока я передвигался в потоке машин по направлению к офису. Когда размышления привели меня к необходимости попробовать таблетки, я обнаружил себя уже на набережной Обводного канала, недалеко от бизнесцентра, в котором располагался «Холод Плюс».

Я усмехнулся. Прощай, контора! И, вместо того чтобы свернуть с набережной направо, к бизнесцентру, я перестроился в левый ряд, переехал Обводный канал по мостику и рванул по другой стороне к морю.

Дорога была свободна. Пробка стояла в обратную сторону, из порта в город. Я быстро домчался до Канонерского острова и въехал в тоннель.

Это один из самых мрачных и страшных тоннелей на всём белом свете, в этом я уверен. Тоннель Канонерского острова длинный, плохо освещенный, непроветриваемый, а потому заполненный выхлопными газами.

Я вспомнил, как несколько лет назад шёл по этому тоннелю пешком. Мне было нужно попасть в Санкт-Петербургскую таможню, заверить платежи или подтвердить сертификат происхождения, я уже не помню. Это было ещё до моего поступления на службу в «Холод Плюс». Я подрабатывал декларированием грузов.

Мне нужно было в таможню, а на автобус я не попал, или автобуса не было, в общем, я шёл пешком от самого Балтийского вокзала до Канонерского острова и зашёл в тоннель. Мне кажется, я был одним из немногих людей, которые прошли этот тоннель пешком.

Я жался к стене, как тень усопшего в Аиде, мимо проносились грузовики, оглушая меня рёвом дизелей. Дышать было трудно, от выхлопов мутило и кружилась голова. Я шёл и шёл, еле передвигая ноги. Казалось, этому не будет конца. Может, я уже умер. «Это всё. И это будет вечно», – из Николая Гумилёва, но тогда я не вспоминал стихи. Я ни о чём не вспоминал, просто тупо двигался по тоннелю. И сначала даже не поверил, когда тоннель закончился и я вышел, щурясь на блёклое северное солнце, висящее в блёклом северном небе над блёклым северным морем. И этот блёклый выцветший мир показался мне таким ослепительно ярким и красочным!

Теперь я въезжал в тоннель на машине и всего через несколько минут вынырнул с другой стороны.

«Дай мне две таблетки…»[22]

Я оставил машину на заасфальтированной площадке перед водозаборной станцией, спустился по бетонным ступенькам к морю и присел неподалёку от вялой волны на старую корягу.

Это место было мне знакомо. Здесь я, бывало, ждал, пока в каком-нибудь отделе таможни рассмотрят принесённые мной документы либо когда закончится обеденный перерыв. Здесь же обедал сам, чем бог посылал и что можно было купить в ларьке неподалёку от автобусной остановки. Это было трудное время, тоже трудное и бедное, может, даже более бедное, чем сейчас. И всё же я вспоминал о нём с ностальгией. Ведь это была молодость, как ни крути. В молодости всё, даже бедность, – всего лишь приключение. В среднем возрасте бедность – это просто бедность как она есть.

Перед тем как запечатать машину сигналкой, я открыл заднюю дверь и поковырялся в дыре коробки, чтобы вытащить несколько таблеток. Теперь розовые таблетки лежали в кармане пиджака. Я не спешил. Ещё подумалось: а вдруг это действительно яд, и, приняв таблетки, я умру?.. Умирать было страшно, но не потому, что жалко было оставлять жизнь – такую жизнь оставлять не жалко. Просто умирать – это всегда страшно. И наверняка больно. Даже когда умирающий внешне не страдает. Когда как будто бы засыпает. Так кажется тем, кто рядом, но откуда им знать, что чувствует сам уходящий? Возможно, любая смерть сопровождается мучительной агонией, видимой или невидимой извне.

Но будь что будет. Я извлёк таблетку из кармана, положил на ладонь. Пару секунд смотрел на неё, потом закинул в рот и сразу проглотил. Немного подумал и отправил следом вторую таблетку. С поправкой на мой вес требуется двойная доза любого препарата.

Теперь всё. Оставалось только ждать прихода. Или других, менее приятных последствий употребления таблеток. Я откинул голову и прикрыл глаза, подставляя лицо слабому солнечному свету.


Я отключился, может быть, всего на минуту. Не уверен даже, что меня торкнуло именно от таблеток. Я мог просто вздремнуть на солнышке. Так или иначе, когда я очнулся…

…Собственно, ничего особенного.

У моих ног плескалась волна залива, чайки кружили над водой и оглашали воздух бодрыми криками. Тёплые лучи лились из опрокинутого стакана северного светила, прохладный морской ветерок кондиционировал атмосферу.

Мне подумалось: «Всё хорошо. Зачем я загонялся этими депрессивными мыслями? Я ещё молод, и всё у меня будет. И то, что есть, – не так уж плохо! Стабильная и хорошо оплачиваемая работа в офисе, возможность профессионального роста. Удачное начало литературной карьеры. Нет, это не просто: жив, здоров и на свободе – три повода для настоящего русского счастья. Это гораздо больше. Это удача. Удача, да. Так что позитив! Надо смотреть на мир позитивно. Позитивно. И тогда с тобой будут происходить позитивные вещи. Да. Ну, вы сами всё знаете. А эта бредовая идея… сбежать из „Холода Плюс“, продать коробку таблеток… нет, всё это незачем. Ничем хорошим не закончится. Лучше сейчас сесть в машину и просто вернуться в офис. Свое отсутствие я легко оправдаю пробками. Сейчас я сяду в машину и вернусь в офис, отвезу коробку, и всё будет хорошо. Всё хорошо. Только вот… картошка. Везде эта картошка! Виктор Степанович прав, мы заказываем её слишком много…»

Перед моим взглядом встали бесчисленные паллеты с мороженым картофелем, заполнившие холодильные камеры и все проходы на складе. Когда я сел в машину, мне на мгновение показалось, что коробками с картошкой заставлен и салон моего автомобиля, от задних сидений до самой крыши.

Но я сморгнул, и видение прошло.

Только коробка таблеток по-прежнему лежала на заднем сиденье, но как-то зыбко, будто парила, и её очертания были размыты.


Надо было такому случиться, что как раз когда я стоял у лифта, запаренный, с расстёгнутыми (двумя!) верхними пуговицами сорочки, галстуком на плече, с дурацкой коробкой в руках и идиотской улыбкой (улыбка-то откуда взялась?) на искривлённой физиономии, я снова столкнулся нос к носу с богиней весны, секса, плодородия и прочей фигни.

– Вы работаете грузчиком? – спросила она и тоже улыбнулась.

Мать вашу!

– Да, грузчиком мозгов. Ещё я умею ездить по ушам на троллейбусе и развожу мосты.

Так себе шуточка. Но богиня сделала вид, что ей смешно. И показала мне ручкой вот так: пока-пока! Когда выходила из лифта.

Здесь я должен рассказать о сексе.

Уже вовсю идёт девятая глава, развернулся сюжет, а о сексе ещё ничего не было сказано. Это может навести на подозрения.

Со всей ответственностью заявляю: я, Максимус Семипятницкий, не педераст и не метросексуал (есть какая-то разница?), не виртуал или какой-нибудь извращенец. В этом смысле я нормальный мужик. По крайней мере, был таким, пока не стал работать в корпорации «Холод Плюс».

У меня даже есть девушка. Вернее, была девушка. Ещё совсем недавно.

Она собрала свои вещи и ушла к маме.

А если точнее, она собрала мои вещи и выставила меня за дверь. Потому что она и так жила в квартире, которую её мама сдавала нам двоим за скромную плату, по-родственному.

Нет, она очень переживала. Чёрт, не мама, девушка переживала. Может, мама тоже переживала, почём мне знать? Хотя мама скорее обрадовалась. Да шут с ней, с мамой, вот привязалась, прости господи!

Я о девушке. Она даже плакала. Она говорила: «Мак!» Это только она могла меня так называть. Меня зовут Максимус, и никому, слышите, никому не позволено называть меня этими урезанными собачьими кличками: Максим, Макси, Макс. Но она называла меня Мак, ей я разрешал.

Так вот, она говорила: «Мак, я очень люблю тебя, я действительно тебя люблю».

Слышите, она любит меня, она сама так говорила.

«Мак, я тебя люблю. Но я больше не могу так».

А почему?

«Потому что мне нужен секс, грёбаный секс, каждый день, лучше, если четыре раза, каждый день, а не раз в две недели после трёхчасового скандала! Я не смогу так! И ты, и я это понимаем. Разве будет лучше, если я начну тебе изменять? Если я начну трахаться с водителем на работе, с приятелями из клубов, со знакомыми подружек на день-рожденьях и шашлык-на-дачах? Я стала жить с тобой только для того, чтобы чаще заниматься сексом. С тобой, дурак, с тобой, потому что я тебя люблю, ещё люблю, но я с этим справлюсь. Я думала, что если мы будем жить вместе, нам ничего не помешает постоянно заниматься сексом, я всегда мечтала об этом. Но вышло наоборот. Сначала мы занимались сексом каждый день, даже когда у меня были месячные, потом мы стали пропускать месячные и понедельники, конечно, понедельник – очень тяжёлый день. Потом для секса остались только выходные, ведь ты так утомляешься на своей работе. Теперь даже не каждые выходные могут тебе помочь. А мне – мне всего двадцать четыре. Я ещё молодая, я хочу секса, и это нормально! Поэтому, прощай, Мак! Прощай, ничего не говори, ничего, просто уйди, так будет легче нам обоим, просто уйди, Мак!»


Теперь больше никто не будет называть меня Маком.

На втором этаже торгового комплекса «Мега» я увидел магазинчик, в котором можно заказать T-shirt[23] с любой надписью, и долго выбирал, какой надписью украсить свою грудь. Придумывались шикарные варианты: «I Hate Love & Sex»[24] – м-м-м… слишком прямолинейно, вам не кажется? «Sex is boring me to death»[25] – интересно, но длинновато. «Sex sucks»[26] – самое то! Неужели никто не додумался до этого раньше?!!

Правда, в результате я всё же заказал нечто совершенно другое. Теперь на груди моей чёрной, double black[27], футболки вы прочтёте: «Jesus hates me»[28]. А если я пройду мимо, и вы посмотрите на мою спину, то узнаете: «U2».[29]

Красота пасет мир

Мир полон уродства. Этот мир уродлив, да. Он отвратителен, безобразен, мерзок. И люди – наиболее мерзкие и безобразные из тварей, населяющих этот блевотный мир.

Посмотрите на любое скопление людей. Много ли вы увидите лиц красивых, правильных или хотя бы симпатичных? Конечно, нет. Нас окружают уродцы. Жирные, бесформенные или нескладные и костлявые, с перекошенными серыми землистыми лицами под отваливающейся штукатуркой косметики, дорогой или дешёвой. Кривые и косые, в морщинах и прыщах, отвратительные безобразные существа.

Вспомните кого угодно. О, тётя Валя! Это же ночной кошмар! А дядя Стёпа, сосед-алкоголик? Кусок говна выглядит привлекательней. Проститутки?!! От одного их внешнего вида член увянет навсегда.

Сослуживцы?!! Как, где набирали сотрудников на вакансии в нашу фирму? Такое впечатление, что всех их вытащили из спирта в Кунсткамере.

Люди меньше всего похожи на людей, на то, какими должны быть люди. В Зимнем саду стоят статуи существ, похожих на людей. Некоторые из них считаются богами, но нам достоверно известно, что никаких богов нет, а моделями для античных скульпторов служили их друзья, соседи, знакомые. С центуриона лепили Марса, бога войны, а шлюха позировала для статуи Афродиты. Такими были люди тогда. Посмотрите на классические скульптуры – так выглядели обычные люди, всего каких-то пару тысяч лет назад!

Попробуйте вылепить богов, глядя на своих современников. У вас не вылепятся даже Вакх или Сатир. Не выйдет и пародии. Всё, что у вас может получиться, будет выглядеть слишком печально и мерзко.

Писатель – тоже скульптор. Поэтому роман и эпос мертвы. Крупной форме нужны крупные характеры, личности. О наших мелких душонках в занюханых безобразных телах можно писать только юморески а-ля Петросян. Если добавить в петросянщину немного мата и педерастов, получится stand-up show a-la Comedy Club. Даже у серьёзных писателей, таких, как я, романы всё больше напоминают блог в интернете.

Восточные гуру учили: не смотрите в лица мирских людей. Просто смотреть на их лица достаточно, чтобы обеспечить себе место в аду.

Такая красота.

Люди больше похожи на животных. Причём на самых гадких и отвратительных. Оглянитесь вокруг себя: крыса, крот, свинья, курица, жаба – вот кто нас окружают.

Ещё они похожи на сказочных существ Толкиена. Оказываясь на улице, я сразу определяю их виды: это тролль, это гном, это орк, а это, конечно, гоблин. Эльфы, ушастые и злые, тоже встречаются.

В этом мире красота – большая редкость. Поэтому она так ценится. Красота ценится очень дорого, в любой валюте. Если вы захотите найти по-настоящему красивую проститутку, вам придётся выложить много денег, одна ночь будет стоить вам трёхмесячного заработка. Всё, что дешевле, – безыскусная подделка, контрафакт.

Если человек, мужчина или женщина, рождается просто красивым, у него будет всё. Больше никакими достоинствами обладать не нужно. Минимальная хитрость – и красота будет выгодно продана в любой области.

Мы готовы, вы готовы, все всегда готовы платить за настоящую красоту. Но настоящая красота не доступна нашему бумажнику. Признайтесь себе честно, сколько по-настоящему красивых женщин (мужчин) вы трахнули за всю свою насыщенную сексуальными приключениями жизнь? Трёх? Двух? Не удивлюсь, если ни одной (ни одного).

Весь трагический пафос нашего обделенного эстетикой существования высказал в моей далёкой молодости сокурсник Васька по кличке Пожарник. Мы смотрели по телевизору один из первых в России конкурсов красоты, и Пожарник изрёк глубокомысленно: «Блядь! И ебёт же их кто-то, таких красивых!»

Не находя в своём окружении настоящего совершенства, мы согласны на полукрасоту, на имитацию. Если девушка хотя бы не отвратительна, хотя бы немного симпатична, мы уже готовы жениться на ней и кормить её всю оставшуюся жизнь. Но даже такие девушки редкость. И мы женимся на уродинах. Мы почти любим их. Конечно, главное ведь, чтобы человек был хорошим.

Но всегда тоскуем по красоте, красоте, которую нам не дано познать в непосредственном ощущении.

Это наполняет нашу жизнь страданием. Служит ещё одной причиной внутреннего разлада. Ведь мы не понимаем, что красота – это действительно большая редкость, и наши шансы на контакт с ней близки к нулю!

Если бы понимали, возможно, нам было бы легче. Мы же не страдаем от того, что нам никогда не долететь до звезды альфа Центавра! Совсем не многие страдают, а разумное большинство понимает, что это невозможно, а значит, и страдать не стоит.

Но с красотой всё иначе. Красота кажется близкой, доступной!

Виноваты мультипликаторы.

Искусство, культура, средства массовой информации, реклама – все мультиплицируют редкую красоту, создавая иллюзию – иллюзию! – её повсеместной распространённости.

Одну-единственную на сто тысяч убогих сверстниц красивую девушку отлавливают фотографы и целыми днями снимают, снимают, снимают её во всех позах и ракурсах, на всевозможных фонах. Потом готовят постеры, и вот она уже превращается в миллион красивых девушек на рекламных щитах, журнальных обложках и этикетках!

Только эта она – бумажная, электронная. В количестве миллиона экземпляров она может существовать только на различного вида носителях, а реальная красивая девушка – всего одна. И может принадлежать одновременно только одному мужчине. Или двум. Максимум – трём, больше у неё и дырок нету!

Но мы не помним об этом. Мы обмануты, введены в заблуждение, это побочный эффект мультипликации красоты. Мы всерьёз надеемся, что увидим по-настоящему красивую девушку за поворотом или на остановке, познакомимся в магазине, обязательно трахнем или, в крайнем случае, сделаем своей женой.

А пока ждём, ждём и живём со своими полукрасивыми, которых мы не можем по-настоящему любить из-за веры в доступность совершенства, которых в глубине души считаем временным вариантом, пока мы не встретим назначенную нам Афродиту.

Лучше бы мы знали правду, правду о том, что пренебрегать своей Клавой в ожидании Венеры с обложки – всё равно что не менять масло в родном «Хёндае», думая, что вот-вот у меня будет навороченный «Порше Бокстер». Чувак, откуда у тебя возьмётся «Порше» за двести тысяч евро, если тебе ещё пять лет отдавать кредит за «Ассент», стоивший меньше десяти?

Мы понимаем это и, хотя мечтаем о «Порше», заботимся о наличном автомобиле как о члене семьи. Мы не очень-то надеемся сменить свой «Ассент» на «Порше», но твёрдо верим, что заменим Клаву Венерой, как два пальца!

Нам кажется, что Венера – доступнее, чем «Порше». Она ведь улыбается нам с каждой рекламной картинки! И она в отличие от «Порше» бесплатная!

Братаны, э… боюсь кого-нибудь удивить свежестью мысли, но… в этом мире нет вообще ничего бесплатного.

Красота стоит денег. Больших денег. Таких денег, каких нам с тобой не заработать за всю нашу жизнь. Если ты не можешь позволить себе сраный «Бокстер», даже не думай об Афродите. Просто забудь.

Резюмируя свои рассуждения, я скажу так: «Не верьте искусству и рекламе, красивым картинкам и несбыточным мечтам о счастье и совершенстве. У вас никогда не будет всего этого. Любите своих жён и подруг, дорожите теми, кто рядом с вами».

Further more: China trip[30]

Все эти мысли были навеяны мне эпизодом встречи с Венерой, Афродитой, богиней всяких приятных вещей, в лифте бизнес-центра, но сейчас, когда я составляю этот текст. В тот момент мой ум был далёк от подобных рассуждений. Афродита вышла, я доехал до своего этажа, с коробкой в руках и идиотской улыбкой (как приклеилась!). От греха подальше я упрятал коробку в техническое помещение, к запасам чая и бумаги для принтера. Таблетки явно вставляли, вот только мне было ещё не понять как. Сознание как будто бы изменилось, одновременно оставшись неизменным. Никакой дезориентации в пространстве и двигательных дисфункций: только лёгкая эйфория жизненного позитива. Да навязчивые мысли о голландском картофеле.

Пристроив коробку, я вернулся к своему рабочему месту.

Электронная почта была полна письмами, упавшими в мой ящик, пока меня не было. Очередная порция спама, сообщения системного администратора, запросы от филиалов и послание моего любимчика, китайского партнёра, продававшего нам рыбу.

Менеджера, с которым я общался, звали Ни Гуань. Или Эдик. Все китайцы, ведущие дела с иностранными партнёрами, берут себе псевдонимы. Ли, Чань, Су, Хин становятся Льюисами, Викторами, Кристинами и Танями – у кого на что хватает фантазии. Говорят, эти имена дают им ещё на курсах по иностранному языку.

Сдаётся мне, они поступают так, чтобы мы не коверкали их настоящих имён и не оскверняли их своим произношением. Они не хотят тратить времени на бесполезный и неблагодарный труд объяснять нам фонетику своей родной речи: «Меня зовут Ли Ли. Нет, это не одно и то же. Ли – это имя, а Ли – фамилия. Да нет, это совершенно разные слова. Имя Ли произносится вот так: „Ли“. А фамилия Ли чуть длиннее и на полтона выше: „Ли“. У этого слова совершенно другое значение… Ладно, в общем, зови меня Колей. Так тебе будет проще».

Эдик спокойно, без истерики, в сто восьмой раз напоминал о нашей просроченной задолженности в четыреста тысяч долларов и убеждал не уменьшать объёмов закупок в текущем квартале.

Меня всегда поражало парадоксальное и трансцендентное отношение китайцев к собственному бизнесу. В первый раз я столкнулся с ним, работая в табачной компании. Мы поставляли табачное сырьё российским фабрикам, которые тихо умирали, не выдерживая конкуренции с транснациональными корпорациями. Одной из таких полумёртвых фабрик была омская. Когда началась процедура банкротства, я приехал на собрание кредиторов отстаивать права своей компании и пытаться получить хоть что-то из неоплаченного кредита, составлявшего около ста тысяч долларов.

Все ожидали, что главным действующим лицом на собрании будет представитель Всекитайской табачной корпорации, которая поставила в Омск сырья более чем на три миллиона долларов.

Но из Китая никто не приехал. И даже никак не заявил своих требований.

Китайцы отнеслись к финансовой несостоятельности своего клиента философски. Ну, не получилось… Бывает. Мир несовершенен. Или, напротив, мир совершенен, и крах омской табачки – тоже дао (путь), часть вселенского плана, аккорд в музыке гармонии мира. Списали три миллиона и продолжили бизнес.

Возможно, публично расстреляли пару топ-менеджеров своей корпорации или трёх, по одному за каждый потерянный миллион, мы об этом никогда не узнаем. Но не толпились у турникета на проходной фабрики, не носились с судебными исполнителями, описывающими имущество, не впрягали в тему местных русских бандитов и чиновников. Зачем? Лишняя суета. Всё есть дао.

Китайские партнёры корпорации «Холод Плюс» тоже готовы терпеть годами невозвращённые долги, стоически выдерживать постоянные попытки отхватить у них компенсации и дискаунты по любому поводу и без повода, даже удовлетворять наши порой безосновательные претензии. Лишь бы мы продолжали везти в Россию их товар.

У них своя логика, своё понимание выгоды. Мы планируем на год-два, они на столетия. Недоплачивайте, торгуйтесь за каждую копейку, обманывайте нас. Главное – покупайте больше наших товаров, потребляйте больше наших товаров. Вы обманываете только самих себя и своих детей, делаясь рабами всего, что мы производим, разрушая собственную экономику, отвыкая создавать ценности. Придёт время, и мы возьмём вас голыми руками…

Я подумал, что было бы интересно влезть в голову китайцу, понять, действительно ли он мыслит так? Что вообще думает тот же Эдик?

Я набрал на компьютере стандартную отписку о том, что мы «планируем произвести оплату в этом месяце», а объём закупок «обсуждается нашей коммерческой службой», и подвёл курсор манипулятоpa к виртуальной кнопке «отправить» в интерфейсе почтовой программы. На мгновение я задержался, глядя в монитор, и плавно нажал левую кнопку мыши…

Всё, что произошло далее, похоже на галлюцинацию, но я до сих пор уверен в реальности своих переживаний.

Я смотрел в монитор, и именно через глаза моё сознание было высосано из черепной коробки, как яйцо всмятку. Я подумал о яйце ещё и потому, что оно, это сознание, оказалось жёлтым. Оранжево-жёлтым сгустком. Провалившись в монитор, я по кабелю оказался в системном блоке и, пробежавшись по микросхемам плат, спиралью ввернулся в телефонный провод. Дальше я стремительно рванул по медным жилам, изредка проскакивая трансформаторы и коммутаторы. И вырвался из другого монитора, в пару глаз напротив, в которые было почему-то трудно протиснуться.

Теперь я снова смотрел на экран и видел то самое своё письмо, только в папке «INBOX», «Входящие».


Здесь затемнение и небольшая пауза. Можете вставить свою рекламу.

Дао м. с. з.

В сплющенной комнате с низким потолком и стеклянными окнами на всю внешнюю стенку низко гудел старый кондиционер. Высокие частоты шумового диапазона были заняты щебетанием девочек-практиканток, непрерывно разговаривавших по телефону и друг с другом. Только в полосе средних частот было относительно тихо. Ни Гуань привычно настроил свой мозг на средние частоты и наслаждался тишиной.

Эту технику, подобную разделению высоких и низких частот в телефонной линии, Ни Гуань освоил много лет назад. Иначе голова могла просто развалиться от чрезмерного обилия звуков.

Ни Гуань был отключён от высоких частот и не услышал о-оу ICQ[31], но флажок нового сообщения замигал в правом нижнем углу экрана, и Ни Гуань обратил на него внимание. Сообщение было от Синди, молодой сотрудницы, помощницы Ни Гуаня по контрактным отношениям с северными варварами.

Настоящее имя Синди было Цинь Чи. Ей исполнилось двадцать два года. Она была стройна, умна и смешлива и оказывала Ни Гуаню, пожалуй, большее расположение и внимание, чем принято проявлять к просто старшему товарищу по работе.

Ни Гуань открыл сообщение и прочитал:

Я погнал колесницу

из Восточных Верхних ворот.

Вижу, много вдали

от предместья на север могил.

А над ними осины

как шумят, шелестят листвой.

Сосны и кипарисы

обступают широкий путь.

Под землею тела

в старину умерших людей,

что сокрылись, сокрылись

в бесконечно длинной ночи

и почили во мгле,

там, где жёлтые бьют ключи,

где за тысячу лет

не восстал от сна ни один.

Как поток, как поток,

вечно движутся инь и ян,

Срок, отпущенный нам,

словно утренняя роса.

Человеческий век

промелькнёт как краткий приезд:

долголетием плоть

не как камень или металл.

Десять тысяч годов

проводили один другой.

Ни мудрец, ни святой

не смогли тот век преступить.

Что ж до тех, кто «вкушал»,

в ряд стремясь с бессмертными встать,

им, скорее всего,

приносили снадобья смерти.

Так не лучше ли нам

наслаждаться славным вином,

для одежды своей

никаких не жалеть шелков!

Под Тринадцатым древним стихотворением Книги Песен (Ши-Цзин) была только маленькая приписка: «Ни, посидим сегодня в баре торгового центра напротив офиса?»

Ни Гуань повернул голову и посмотрел на Цинь. Она глядела в его сторону и нахально улыбалась. Ни Гуань улыбнулся в ответ и слегка покачал головой. В ответном сообщении Ни Гуань быстро настучал по памяти другое стихотворение из Ши-Цзин, раздел «Песни царства Тан», известное как «Сверчок»:

Осенний сверчок

живет уже в доме.

Видимо, год

кончается скоро…

Нам если сегодня

не веселиться,

с лунами дни

уйдут безвозвратно.

Но надо не гнаться

за наслажденьем,

а думать всегда

о собственном долге,

любить же веселье

не до разгула:

достойному мужу

в нем быть осторожным.

Осенний сверчок

живет уже в доме.

Видимо, год

покинет нас скоро…

Нам если сегодня

не веселиться,

с лунами дни

уйдут понапрасну.

Но надо не гнаться

за наслажденьем,

а думать ещё

и о незавершённом,

любить же веселье

не до разгула:

достойному мужу

в трудах быть усердным.

Осенний сверчок

живёт уже в доме.

Время повозкам

с поля на отдых…

Нам если сегодня

не веселиться,

с лунами дни

уйдут незаметно.

Но надо не гнаться

за наслажденьем,

а думать ещё

о многих печалях,

любить же веселье

не до разгула:

достойному мужу

быть невозмутимым.

Ни Гуань дописал от себя: «Товарищ Цинь, сегодня вечером мне придётся задержаться на работе. Товарищ Луань потребовал отчёт по северным варварам. Кстати, пришлите мне докладную о нарушениях графика поставок в Россию».

Получив ответ, девушка яростно застучала по клавиатуре, и через пару минут на экране Ни Гуаня загорелся флажок сообщения. Ни Гуань открыл и прочёл:

Быстро летит

сокол «утренний ветер».

Густо разросся

северный лес…

Давно не видала

я господина,

И скорбное сердце

так безутешно.

Что же мне делать?

Что же мне делать?

Забыл он меня

и, наверно, не вспомнит!

Растёт на горе

раскидистый дуб,

В глубокой низине —

гибкие вязы…

Давно не видала

я господина,

и скорбное сердце

неизлечимо.

Что же мне делать?

что же мне делать?

Забыл он меня

и, наверно, не вспомнит!

Растёт на горе

ветвистая слива,

в глубокой низине —

дикие груши…

Давно не видала

я господина,

и скорбное сердце

как опьянело.

Что же мне делать?

Что же мне делать?

Забыл он меня

и, наверно, не вспомнит!

Никаких приписок к стихотворению из «Песен царства Цинь» не было. Ни Гуань снова посмотрел на товарища Цинь. Товарищ Цинь зарылась в бумаги, её щёчки были слегка покрасневшими, а губки надутыми. Весь её вид говорил: «Вы бессердечный сухарь, товарищ Ни!» Или, если точнее: «Вы подобны засохшему стеблю дикого риса у калитки деревенского дома, который стоит одиноко с нетронутыми колосьями, когда пора жатвы уже прошла и белые зёрна его собратьев ссыпаны в крепкие амбары, его же обнимет только холодный снег, когда вечер года сменится ночью и тяжёлая туча накроет Цветочную гору, Хуашань».

Ни Гуань вздохнул и вернулся к работе. От специалиста по закупкам российской корпорации «Холод Плюс», который называл себя Максимусом Семипятницким (какая абракадабра!) пришло очередное тупое, ничего не значащее письмо. Такое впечатление, что эти послания составляет компьютерная программа. Лживые обещания урегулировать проблему задолженности, никакого конкретного ответа на запрос Ни Гуаня подтвердить согласованный ранее, когда варвары получали скидку и кредит, объём поставок.

Товарищ Луань, старший менеджер по экспорту, наверняка будет злиться. Только Ни Гуань тут ни при чём. Товарищ Луань знает, это всё варвары, с ними всегда так. Они думают, что их твердолобость поможет им. Но ручеёк в горах, журча и переливаясь, крошит твёрдые скалы, прорезает каменные глыбы ущельями, чтобы выбраться на широкую равнину и стать полноводной рекой, несущей изобилие в земли Поднебесной.

Так и Ни Гуань, каждым своим днём в офисе, каждым письмом по электронной почте, каждым телефонным звонком в варварские города, своим упорством и невозмутимостью приближает время благоденствия китайского народа. Уже сейчас благодаря работе экспортной компании «Цинь-дао Сифуд Экспорт Ко., Лтд.», в которой работает Ни Гуань, и тысячам других экспортных компаний миллионы китайских крестьян имеют работу и возможность кормить свои семьи.

Они выращивают всё, что можно подать на стол. Рыбу и морепродукты они тоже выращивают, как рис. Ни Гуань бывал на рыбных плантациях и видел, как они устроены. В подтопленной пойме реки, разделённой на вольеры сетками, держат мальков. По мере роста, крестьяне, стоя по пояс в воде, вылавливают их и перемещают в вольеры большего размера. Насыпают в воду комбикорма, чистят вольеры. Потом собирают рыбный урожай и вручную разделывают каждую рыбину.

Крестьяне на рыбной плантации получают 20 юаней в день! Не так много, конечно, если сравнивать с заработками в Европе, но никто уже не будет умирать с голоду. А когда-нибудь китайский крестьянин станет зарабатывать больше, чем фермер в Америке, это обязательно произойдёт, если упорно трудиться, каждый день.

Ни Гуань помнил изречение Мао, датированное 1956 годом: «Все вещи и явления находятся в постоянном развитии. Со времени революции 1911 года прошло всего лишь 45 лет, а облик Китая совершенно изменился. Пройдёт ещё 45 лет и наступит 2001 год, начнётся XXI век, и облик Китая ещё больше изменится. Китай превратится в могучую социалистическую индустриальную державу».

Кто может сказать теперь, что предсказание Мао не сбылось? Третье тысячелетие Китай встретил небывалым ростом экономики. Правда, недруги говорят, что Китай ради этого предал социализм. Но Ни Гуань понимал, что допущение капиталистических отношений всего лишь мудрость воды, которая всегда находит свою дорогу к морю, даже если русло реки делает петлю и, кажется, устремляется в противоположном направлении. Пока у власти в стране Коммунистическая партия, идеалы социализма не будут преданы забвению и мировой империализм напрасно потирает руки, радуясь, что уже заставил Китай свернуть с красной дороги.

Но было и ещё одно, важное, кроме претворения в жизнь программы Коммунистической партии Китая, кроме осуществления великой миссии китайской цивилизации. Своя маленькая война Ни. Его священный долг. Его тайна, не известная даже руководству компании, в которой он работал, даже домовому комитету, который знает всё и обо всех.

Ни Гуань работал и откладывал деньги, отказывая себе во всём, чтобы поставить на широкую и светлую жизненную дорогу своего младшего брата.

Да, у Ни был брат, родной. Это само по себе было преступлением.

Через несколько лет после рождения Ни в приграничном с Россией городке Суйфэнхе в Китае была провозглашена программа «одна семья – один ребёнок». Второй ребёнок стал считаться незаконнорождённым. Только в сёлах разрешалось иметь двух детей, да и то если первый – девочка. Но в семье Гуань первым ребёнком был сын, Ни, и у них не было ни одного оправдания, даже если бы они переехали жить в деревню.

Когда мать Ни понесла, над семьёй нависло ощущение беды. За нарушение закона родителям грозили наказания, понижения в должности, исключение отца из партии. И всё же она не стала делать аборт. Мать уехала к родственникам в далёкую провинцию и провела там несколько месяцев. Брат Ни родился и остался там. Его назвали Кун, в честь великого Кун-Фу Цзи[32]. Мама вернулась домой, как будто и не рожала. В домовом комитете, может, и догадывались обо всём, но не знали наверняка, поэтому писать донесение по инстанции не стали.

Маленький Кун рос в деревне, без документов, не внесённый ни в какие списки, как ещё три миллиона китайских бастардов. Мать, отец, сам Ни изредка навещали его тайком, отвозя родственникам деньги, чтобы те могли одевать и кормить Куна.

Теперь Кун вырос. Отец, умирая, наказал Ни позаботиться о брате, и Ни Гуань ни за что не нарушит клятвы, данной отцу у его смертного одра. Ни должник Куна. Благодаря тому, что Куна спрятали, родители сохранили своё положение в обществе, Ни закончил двенадцатилетнее обучение в школе, поступил в институт и получил диплом. Теперь Ни Гуань хорошо зарабатывает в экспортной компании, намного больше, чем крестьяне и рабочие. У него уже отложены тысячи и тысячи юаней.

Скоро можно будет купить за взятку документы для Куна. Кун станет полноправным гражданином, сможет получать медицинскую помощь, жениться.

Надо только продолжать работать. И экономить на всём.

Но если сам Ни женится, заведёт семью, – откладывать деньги больше не получится, и брат так и останется получеловеком. Поэтому Ни Гуань до сих пор не женат. Хотя ему уже за тридцать. Сколько точно? Неважно, немного за тридцать.

Ни Гуань подумал о Цзин Чи. Цзин хорошая девушка, симпатичная и бойкая. Даже слишком бойкая. Ни понимал, что он нравится Цзин. Да и Цзин ему нравилась. Но куда торопиться? Ей только-только исполнилось двадцать два, это возраст, с которого в Китае девушкам разрешено вступать в брак. «Лучше позже, да лучше!» – такие плакаты с изображением немолодой пары и их первенца висят в Китае на улицах. Не следует торопиться с браком и рождением детей.

У Ни уже есть одна проблема, одно отступление от закона – брат Кун. Но Ни всё сделает хорошо, Ни исправит ошибку родителей, Ни даст Куну новую, официальную жизнь. Для этого он работает, для этого пойдёт на грех перед государством, даст взятку чиновнику, выдающему документы.

Но больше преступлений не будет. Ни Гуань подождёт своего времени, чтобы жениться и родить ребёнка. Если Цзин хочет, она может подождать вместе с ним. Если ей невтерпёж, тогда ладно, дао у каждого своё. У каждого свой путь. Каждый катится в ад своей собственной дорогой. Пусть ищет другого парня.

Ни Гуань подумал, что всё же хорошо бы поговорить с Цзин, объяснить ей своё положение, не открывая, разумеется, тайны о братце Куне. Ведь девушка обижается, не понимая, что происходит, почему Ни избегает её.

Ни Гуань пощупал в своём кармане пачку сигарет китайской марки и встал со стула, собираясь выйти в курилку.

Мой яичный желток забеспокоился и рванул из черепа Ни через монитор в обратную дорогу. Мгновение – и я будто очнулся ото сна, найдя себя на том же месте, в офисе отдела импорта российской корпорации «Холод Плюс».

Дорога домой

Остаток дня прошёл без особых происшествий. Признаться, я до вечера чувствовал себя как охераченный пыльным мешком по голове. Так выражалась моя хазарская бабушка. Она употребляла выражения и посильнее. Сознание было мутным, я видел мир через гнутое бутылочное стекло. Если я поворачивал голову, картинка менялась не сразу; предметы в поле моего зрения при движении зрачков оставляли цветные смазанные полосы.

Надо полагать, отходили две таблетки.

Вяло проверив несколько счетов от транспортных компаний, я отправился в китайский ресторанчик «Харбин», используя дарованный мне корпоративным распорядком час на обеденный перерыв.

Почему я решил пообедать именно в китайском заведении? Было ли это связано с недавним трипом, путешествием в голову своего далёкого китайского коллеги?

Может быть, да, а может, и нет. Я довольно часто столовался у китайцев. Сравнительно недорого и сытно, если заказать к комплексному обеду, громко именуемому «бизнес-ланч», ещё двойную порцию риса по-ханьгански. Я привык есть палочками и обильно поливать еду соевым соусом.

В ресторане, пока я сидел в ожидании заказа, мой взор был прикован к администратору за стойкой, этническому китайцу. Администратор работал спокойно и серьёзно, хмурил лоб, выписывая счета, деловито отдавал распоряжения официанткам, русским девушкам, обряженным в цветное тряпьё, которое должно было изображать китайскую национальную одежду. Возможно, оно и было китайским национальным костюмом, но на наших девушках оно выглядело именно как цветное тряпьё.

Девушки ходили от стола к столу с выражением смертельной скуки на лицах, принимали заказы с чувством плохо подавляемого раздражения и затаённой злобы. Русские вообще не умеют прислуживать. Как это сказал Грибоедов? «Служить бы рад, прислуживаться тошно!» Русским тошно прислуживать, и эту свою рефлекторную тошноту они не могут скрыть даже ради самых щедрых чаевых.

Я имел возможность ощутить разницу на Востоке. В индийском ресторане, то есть в настоящем индийском ресторане, в Индии, мальчик-официант оближет вас с головы до ног за пару лишних рупий или даже вовсе без них. Он прислуживает с энтузиазмом, он видит в этом свой долг и профессию. Возможно, виновата кастовая система. Мальчик на побегушках, он не помышляет стать врачом или министром, его отец, дед, прадед – все были слугами, прислуживает и он. Это его естественное состояние. Если он сделает карьеру и станет к сорока годам старшим официантом, он будет считать, что его жизнь удалась. Он почти не думает о том, как ему стать министром, депутатом или большим богачом. Может, он мечтает разве что стать актёром – во всём виноват Болливуд[33], он отравил сознание бедных индийцев несбыточной надеждой.

Я говорю о надежде стать кем-то другим ещё в этой жизни. Насчёт следующей жизни любой индиец может желать всё, что только придёт ему в его маленькую круглую голову.

Самое удивительное, что ничто не мешает потомственному слуге, шудре, гордиться своим трудом и уважать себя. Он прислуживает творчески, аккуратно, но без тени уничижения или раболепства.

Как-то в Индии я по глупости и из вредности решил торговаться с бедным рикшей, назвавшим плату за провоз, а потом оставил ему больше денег и собирался слезать. Рикша довольно резко удержал меня за рукав и втолкнул в мою ладонь сдачу. Лишнего мне не надо, говорил весь его вид, я требую лишь твёрдой суммы, установленной профсоюзом.

Русский официант или официантка, обслуживая тебя, всегда покажет, неосознанно, лицом или позой, что делает тебе великое одолжение. Он или она полагают своё нынешнее положение временным, неестественным: пока я студент (студентка) и подрабатываю в ресторане, но вот закончу институт и сразу стану топ-менеджером или богатым бизнесменом, дайте только время, в крайнем случае, выйду замуж за олигарха.

При этом они, конечно, полагают, что достигнут желаемого положения уже в этой жизни. В следующую жизнь они не верят. Да что там не верят, они просто не знают про следующую жизнь. Зато они наивно принимают на веру тезис о том, что «если чего-то сильно желать», а ещё и «очень стараться», то обязательно «всё получится».

И ведь так оно и есть.

Вот только восточные мудрецы, впервые сформулировавшие это утверждение, вошедшее ныне в катехизис современного западного человека через голливудские фильмы, статьи в глянцевых журналах и книжонки многомудрого Пауло Коэльо, подразумевали не одну жизнь…

Да, русские не умеют искренне прислуживать другим. Зато если уж начинают лизать кому-то жопу, то изваляются в грязи по самое некуда, без всякой на то необходимости и пользы. А ещё и отмудохают друг друга за право лизнуть поглубже. Национальный садомазохизм.

Я смотрел, как китаец гоняет белых девушек, и поражался, как хорошо это у него получается. Он был явно на своём месте. Подумалось, что немного осталось, и древний восточный человек займёт приличествующее ему положение, а мы, белые бесхвостые обезьяны, ленивые самодовольные существа, будем скучно-послушно работать под его окрики.

После окончания рабочего дня я толкался в пробке по дороге домой. Поток машин медленно тёк по запруженной улице. Некоторые водители, как я, обречёно передвигались по своей полосе короткими рывками с длинными паузами, переключали радиостанции, смотрели устало по сторонам или без мыслей и эмоций упирались взглядом в лобовое стекло. Другие нервничали, постоянно перестраивались, норовили объехать поток по тротуару, но встречались с коллегами по пробке на ближайшем светофоре.

Я без особой злости привычно матерился вполголоса на торопыг. Можно подумать, что все они спешат на архиважные мероприятия, способные изменить мир, или теряют каждую минуту по тысяче долларов.

Я уверен, что на самом деле они просто доберутся до своих квартир, упадут на диван и включат телевизор. Самые активные ещё поедят или займутся сексом с домашними партнёрами. Стоит ли ради этого так торопиться? Часом раньше, часом позже – ничего не изменится.

Скоро всё станет хорошо: дороги отремонтируют, заделают выбоины, положат новое шершавое полотно, устроят развязки, расширят полосу движения, обновят разметку, выделят место под парковки, чтобы стоящие автомобили не занимали весь правый ряд, запустят скоростные диаметры в три кольца вокруг города, грузовому транзитному транспорту дадут удобную объездную дорогу. И всё станет хорошо. Может, не скоро. Но когда-нибудь.

А пока – скорость любой машины в потоке в конечном итоге равна скорости потока. Проявляя неуместную индивидуальность, ты заработаешь только лишние царапины и вмятины да испортишь нервы другим людям.

В пробке всё, как в жизни.

Достучаться до небес

Доехав к себе в район, я припарковал автомобиль на импровизированной платной стоянке около супермаркета. Вежливый и предупредительный мужчина армянской наружности помог мне втиснуться между «фольксвагеном» и «тойотой». На стоянке был аншлаг, как обычно. Я вручил сторожу (никак не могу запомнить его имя, пусть будет Ашот) сорок рублей – плату за ночную охрану.

Сначала я ставил машину около подъезда, но скоро сняли стёкла с боковых зеркал заднего обзора. Понимающие соседи объяснили, что, может, это, конечно, и не дело стояночных ребят, но похоже на то. В общем, можно и не платить сорок рублей организаторам нелицензированной стоянки. Тогда у тебя будут порой пропадать стёкла, или колпаки, или что-нибудь ещё. Проще платить.

Иногда, выйдя за машиной ночью, я не мог обнаружить рядом со стоянкой никакого сторожа. Охрана, видимо, заключалась в том, что местная шантрапа была жёстко проинструктирована авторитетными пацанами НЕ тырить ничего с машин на стоянке. А с машин у подъездов – наоборот.

Так или иначе, я стал ставить машину у супермаркета, вносить необременительную дань и спать относительно спокойно.

Ашот принял деньги левой рукой, изобразив на поношенном лице искреннее извинение.

У него зазвенел мобильный телефон, и правой рукой он прижимал к уху трубку.

– Да! Алло! Галя? Я прыду сэгодня. Дэнги? Дэнги принэсу. Падажды мэня, не спи, филм посмотрым. Дэнги? Дэнги ест, дэнги принэсу.

К чести Ашота надо сказать, что он самый ответственный из ночных сторожей. Тоже отлучается, конечно, но, бывает, что и ходит всю ночь из конца в конец по стоянке, напевая под нос мотив какой-то своей национальной песни. Я был тому свидетелем, и не раз.

Когда в смене местные, тех вообще никогда не найдёшь, напьются и спят в служебной «шестёрке».

Мне подумалось, что русские женщины могли бы организовать движение ЗА нелегальную иммиграцию. Гали, Любы, Клавы и Нади, лет сорока и далее, весом в восемьдесят и более, не имели бы никаких шансов поиметь рядом с собой частично трезвого мужика, умеющего работать и приносить домой деньги, равно как и ублажать свою матрону в постели, если бы не Ашоты, Тиграны, Дауды и Сулейманы.

Они (тетки) взялись бы за руки и вышли навстречу колонне ДПНИ, тяжёлыми грудями остановив манифестацию костлявых патриотов. Что, сказали бы женщины, вы хотите, чтобы все эти нерусские элементы покинули наши земли? Хорошо. Мы их выгоним из своих квартир, сегодня же. А вы, мужички, сможете сделать бабам приятно? Прямо сейчас! Ну-ка, болельцы за родину, уважьте-ка нас, да так, чтобы вдосталь, до упоения. А уедут чёрные, будете возделывать нас, как комсомольцы целину, каждую ночь, а днём работать, а ввечеру приносить домой картошку и мясо. Как вам такой русский мир, родимые?

На том бы и закончилось православно-патриотическое бдение борцов с черножопыми, разбежались бы бесславно по переулкам, придерживая руками разорванные штаны да крестясь истошно.

Я всегда, когда иду пешком, думаю о чём-нибудь эдаком. Иногда я ещё шевелю губами или смеюсь. В общем, выгляжу как настоящий придурок.

Но это только так кажется. На самом деле я очень умный.

Просто чувствительный.

К людям, к жизни, к справедливости, к истине, к искусству.

Дома я включил компьютер и запустил универсальный проигрыватель. Открыл специальную папку «Knokin' on Heaven's Door», выделил и поставил на проигрывание все mрЗ-файлы из папки.

Я говорил, что мне надоели старые хиты. Но только не этот. Я никогда не устаю слушать «Стучась в двери небес» Боба Дилана. Я даже коллекционирую версии этой песни. Вы представить себе не можете, как много исполнителей отметилось треками с «Knokin' on Heaven's Door»! На моём компьютере 39 файлов. Композицию играют: U2 (концертная запись), Dana Robbins, Bryan Ferry, Randy Crawford, Daniel Lioneye, Wyclef Jean (когда-нибудь слышали о таком?), Roger Waters (да, тот самый, из Pink Floyd), Warren Zevon, Avril Lavigne (даже эта попсовая девчонка!), Leningrad Cowboys (стоит послушать только из-за одного названия группы), Jerry Garcia, один, и он же со своей бандой – Jerry Garcia Band, Calva Y Nada (не спрашивайте меня, кто это), Seliq (альбом называется так же, «Knockin' on Heaven's Door»), Ed Robinson – 2 трека, Guns'N'Roses – 7 треков, Sisters of Mercy – 5 треков (представляете себе Sisters of Mercy, рычащих Knock-knock-knocking?..), Eric Clapton – 7 треков (I.M.H.О. лучший – из альбома «Crossroads»), и, конечно, сам Bob Dylan – 4 трека. Особенно трогательно он скрипит старческим голосом на версии концерта «MTV Unplugged».

Само собой, есть у меня и диск с фильмом «Knokin' On Heaven's Door», история двух парней, приговорённых к смерти последней стадией рака и отрывающихся по полной.

Вовсе не нужно слушать много песен или читать много книг. Достаточно одной, если вникнуть в её суть. Вот кришнаиты поют всё время «Харе Кришна, Харе Рама» и читают «Бхагавад-Гиту», а понимают и чувствуют больше, чем иной академик или искусствовед.

Главное, чтобы песня или книга были правильные. «Knokin' On Heaven's Door» – правильная песня. Таково моё мнение. Старина Боб мог бы вообще больше ничего не написать, одной этой песни достаточно, чтобы двери Небес открылись перед ним.

Когда я напишу свою главную и единственную книгу, я буду остаток дней просто работать в офисе, как обычный человек, и пить пиво по вечерам. Хм…

Я пил пиво и медитировал под песню, звучащую снова и снова, разными голосами, в разных аранжировках. Потом разделся и, выключив компьютер, лёг на тахту. Моя бессонница осталась в далёком прошлом, когда я не работал в офисе с девяти до шести, вёл богемный образ жизни и мог заниматься сексом хоть каждый день, было бы с кем.

Не прошло и десяти минут, как я провалился в свой странный сон о Хазарии, канувшей в Лету…

Звезда падучая

Загорелась звезда падучая, в южном небе, в пустоте зияющей, чёрной. Летела звезда из космоса, хвостом вертела, ровно кошка.

Каждую ночь горячее и ближе.

Саат лежал на пригорке, положив руки под голову, и смотрел. К беде, говорили старые люди, к трагедии.

А какая беда может в Хазарии приключиться? А всякая. Может, недород.

Или перерод – тоже несчастье. Одним годом хлеба уродились в рост коню. Саблями косили, молотили булавами. Самим не съесть, беда! Грузили подводы с верхом, везли за горы, молили соседей: спасите от перерода! Возьмите хлеба наши, дайте взамен камней тяжёлых. Соседи помогали.

Запрудили тракты подводами, в одну сторону хлеба везут, в другую – камни. Тракты узки, по полю. Истоптали чернозём. Всё одно, не пройти не проехать. Молоко киснет в кочевье, а в городе только камни горой, пить-есть нечего! Больные к знахарям добраться не могут, мрут в дороге среди подвод.

А пахать под зиму, скот пасти некому.

Все хазары только хлеба вывозят да копят камни. Поля бурьяном поросли, скот разбежался. А все одно, не вывезли хлеба!

Амбары ломились. От изобилия завелись в подполах мышата невиданные, хольные, злые. Буде человека у амбара поймают, кости поперекусывают и оставят стонать да гнить. Для баловства и из вредности.

Оно сказать, всякой животине, кроме хлеба, ещё и шоу надобно, о том дальние цари говорили, емператоры. Скучно мышатам с такой провизией, вот и потешались.

А подъели мышата хлеба, и начался голод.

У хазар на новую весну ни скота, ни посевов. Пробовали камни есть, да поломали зубы и животы тяжёлым попортили.

Так и дохли. Много народу вымерло.

Только те живы остались, кто наловчился мышат камнями побивать и жарить на костре из сухого бурьяна.

Вот вам и год урожайный. Нет, хорошо, когда в меру. Чтобы бедному хазарину на миску похлебки только, а уж мурлам обжорство.

В другой год объявили, что мурлы беду на себя принимают, спасают от перерода люд и земли. Лишний хлеб за бугры вывозят.

И нелишний прихватят. Всё с тайным умыслом, суверенным. Чтобы у недругов мышата завелись, кости им грызли, точили силу вражью. А родной люд чтобы в труде да здоровье. Хитро так! За то мурлам привилегии, синий фонарь под хвостом кобылы.

Если бы не мурлы, сплошная погибель.

Ну и Великий каган, конечно.

Всякая беда бывает. Сухота – несчастье, а мокрость – того пуще. Теплынь людей изводит, хладень морит.

Но паче всего – могилород, вдовье семя, ключ слёзный, умерщлятово, смертень.

Война.

Лежал Саат на пригорке, звезду падучую смотрел, думы думал. Чу, топот конный.

Поднялся, видит: скрытная сотня кагана скачет, при полной конспирации, к холкам пригнулась, не гикнет. Только плетью стегает, пятками бока бьёт да коней торопит – «хоц, хоц!». В руках смольные факелы.

А поутру пожар в Итиле. Да пара деревень окрест дотла выгорела, с насельцами.

Ветер дым горький по степи катает.

Дети плачут, жёны воют. Мужики в золе копошатся, кости родные ищут, а глаза пустые, мёртвые.

Вот оно, горе от звезды падучей!

Но сталось так, что горе то – зачин беды большей, свальной.

Шаманы утку распотрошили, на печени гадать. И сказала печень, что пожары те – от злых чечмеков из скальных гнёзд.

Печень утиная не соврёт. Для верности её с травами истолкли да съели.

И точно: чечмеки виноваты.

Поутру на площадях да базарах оруны хазарам правду сказали. Попомнили чечмецкому корню всё зло былое, историческую неприязнь. Слова кагана в дома носили: не дадим поругать купность Хазарии! Усмирим чечмеков недобрых, концевой нарядок восправим!

А на то нужно войско в конец тартар хазарских отправить, к самым гнёздам скальным, где чечмеки преют, зло в котлах кипятят, ненависть шершавым бруском натачивают.

Вспомнили про Саата, тропу к шатру дырявому, травой поросшую, вынюхали.

Мытарь всех кобыл Саата увёл, для нужды военной. Даже малого жеребёнка поволок, привязал к телеге. У скотинки ноги тонкие, как камыш в протоке, чуть не ломаются.

Саат причитает: куды его, разве ж это транспорт военный? Не помянуть седло, а кинь платок из шёлка китайского, тонкого, такому коняшке на спину, он и бумкнется оземь! А мытарь молчать велит да грозит каганским указом в свёртке писчем. Оно ведь и мытарю хочется нежной жеребятинки родным детишкам: на то и война.

Сидел Саат, плакал. Ночь просидел, клял звезду падучую. А она близёхонько, бороду подпаливает, если лицо задрать.

Но тоска-кручина по кобылам назавтра прошла. Впору стало о себе самом горевать.

Пришёл тысячник с животом круглым, гладостным, да враз мобилизовал Саата подчистую, всего, как есть! Определил в пращный полк, дал мешок на верёвке и камней горсть – разгрузку.

Собралось войско несметное в путь далёкий.

На заре дудки засвистели, и тронулась армия. Шли день, вот Итиль стал невиден.

Только малые сёла кругом дороги. Ночь шли.

Где блеснет огонек, а где и темень. Снова шли день. В степи дорога, земля кругом пустая, трава, как океан, колышется.

Не пахана, не топтана, целка-девица!

Снова ночь, малость покемарили, и в дорогу.

Другой день, дорога кончилась. Прямо по травам пошли, от солнца. Шли и шли.

Дальше Саат дням счёт потерял.

Ох, и велика страна Хазария! Истопчешь ноги по самую задницу, покуда пройдёшь её из края в край.

И ведь пустая.

Топал Саат, гремел разгрузкой, думал.

Он хотя телом и крепок, а головой болезен был. Потому думал. Думы все от головного недуга, вроде как газы в животе. Пучат и пучат. Иной раз аж глаза навыкат и пар из ушей. Ладно бы через рот не выпукивать, а то беда.

Чудно как! Возьми Итиль-город:

не протолкнуться! Дома впритык друг к дружке ставят. Дышать нужно по очереди, на всех озону не напасёшься. А тут пустошь.

Который день идём – ни единого хутора не попалось. Лес да поле, степь да овраг.

Порой зверь бежит, а то птица летает. И нету духа хазарского, человечьего. Пойди пойми, куда она нам, такая территория, хучь и купная, а пустая вся. Долго ли коротко ли, а добралась рать несметная до скальных гнёзд чечмецких, что на самом краю мира хазарского. И пошла воевать!

Досталось беды чечмекам в отместку за злодеяния! Домишки у них из глины с соломой, как у мелких пташек гнёзда. Хазарское войско камнями да стрелами гнёзда в пыль постирало. Вступили герои на скалы, костёр развели да покидали в него чечмецких детей за руки за ноги. Попомни, вражье семя, пожары итильские! Поели мяса, вина попили, победу веселием отметили да легли спать. А чечмеки вылезли из скальных расщелин, каменными ножами дозорных порезали и пошли сонным хазарам головы отколупывать. Наутро кровь по колено. Снова пошли войной, замирять скалы, из расщелин чечмеков выкуривать, те визжат, кусаются. Стрелы летят, копья трещат, трупы горами. На каждый локоть скалы пустой по десяти мёртвых хазар кладут, горы чечмецкие завоёвывают.

А ночью чечмеки опять ползут с ножами.

Откуда только берутся? Словно в камне живут!

Так и бились, две весны прошло.

Полрати положили, а замирили чечмеков.

Купность хазарскую отстояли. Самого злого чечмека поставили главным, за то он каганский перстень поцеловал.

И отправились в путь обратный. С вестями вдовам и сиротам хазарским. А кто живой, тот порой не весь возвращался: на руку ль, на ногу ль, малость укороченный. Как жить да семью кормить каличным? Тоскливо да боязно, но нешто каган не вспоможествует бойцам государственным?..

А Саат и жив остался, и цел. Только камнем голову повредил, когда друг-товарищ из полка пращного промахнулся и в своего попал. Да ведь голова его и так не шибко хорошая была. Подумаешь, ещё немного подпортилась! Они и раньше были, вредные мысли. Жили в голове, как глисты в жопе.

А тут прямо стали расти, кочевряжиться.

До непотребства порой.

Бредёт Саат по Хазарии, и свербит у него между ушей.

И за ради какой залупы конской мы пёрлись в эти чечмецкие ебеня? Сдались нам

в сраку их нищие скалы, когда у нас своей земли пустой, жирной, хлебистой – как у Бога пряников? Выйди за Итиль, прошагай версту по тракту, и вот тебе, сплошь безлюдье по стране Хазарии! Плуг поднять, коня объездить, бабу выебать – некому, не хватает племени мужицкого. А пришли и легли костями в чужих камнях. Кровью полили, мясом удобрили. То ли черти нас на погибель водят, то ли светлый Боже к престолу вселенскому ведёт?! Скажи, мать-трава ковыльная, что будет с моей Хазарией через тысячу вёсен?..

Часть II

Семендер

Голландские гости

В половине седьмого утра в полупустой, почти без мебели, однокомнатной квартире-клетушке на седьмом этаже панельного дома по улице Дыбенко, что в Весёлом посёлке, – так зовётся этот спальный район северной Пальмиры, северной Венеции, Северных Афин, Вавилона и Итиля, – с окнами на такой же точно панельный дом с выцветшими и облупившимися, а когда-то небесно-голубыми, как кабриолет из фильма «Достучаться до небес», стенами, в половине седьмого утра, когда только вороны каркают громко, а люди особенно, по-утреннему озабочены и хмуры, внезапно заиграла музыка. Комплект из шести колонок, аудиосистема с сабвуфером и полным сёрраундом взвыла, заскрипела, распорола тишину утра, как перочинный нож квартирного вора вспарывает зассаный старушечий матрас в поисках фамильных драгоценностей и отложенных с пенсии гробовых денег, изверглась лавой голосов, могучим хором:

Вставай, проклятьем заклеймённый,

Весь мир голодных и рабов!

Кипит наш разум возмущённый

И в смертный бой вести готов![34]

В углу квартиры, у самой северной, холодной стены, спавший как какой-нибудь парижский клошар на брошенных прямо на пол, покрытый вздувшимся от времени и неевклидовой геометрии построек времён развитого социализма линолеуме, одеялах, человек закопошился, заворочался и вдруг вскочил.

Вскочил и тут же скособочился, прихватил одной рукой ноющую поясницу, другой стал тереть расплывшееся ото сна, невнятное чертами, физиогномически неубедительное лицо. Раскоряченный, двинулся разновекторными шажками из единственной комнаты через мини-прихожую, всю занятую двумя парами обуви, в ванную комнату, где встал перед мутным зеркалом и относительно распрямился.

И вот он, Максимус Семипятницкий, ведущий специалист по импорту, микрочип в системном блоке экономической глобализации, безответственный квартиросъемщик, заёмщик по кредитному договору № 17593876/ЛД-8367, а также по кредитному договору № 84989874-XXVI, равно как и по кредитному договору № GHM02057585485433498, впрочем, по последнему уже определённый как злостный неплательщик. Он же вкладчик по договору банковского вклада № б/н, на котором сиротливая тысяча рублей, в безнадёжном ожидании перечисления роялти из Португалии, авторского гонорара из журнала «Евразийская литература» и премии имени Дениса Давыдова, перманентно начинающий и вечно молодой писатель, о чьей молодости, к великому сожалению, не известно его собственным костям и суставам, равно как и изношенным внутренним органам, начиная с печени, et cetera[35]. «Айна ме, – подумал Семипятницкий. – Айна ме тулм былат шейкел растан. Каран ду халим човичи дуон сахыз паталакон гыды, чеватаро мукхам хын дез лаол, кемам ду кан терекат. Фаран кулгуз ету, фаран бумолчи кхотамор. Серкел. Бувахи постуранжи пайтели, вонгаа ду каран серкел».

Повернув синюю ручку смесителя, Семипятницкий набрал в сложенные лодочкой ладони воды и, фыркая, как конь, умыл плоское лицо. Холодная вода смыла остатки сна, и Семипятницкий в мгновение ока забыл язык, на котором только что думал.

– Чёрт те что! – вслух выругался Семипятницкий.

Абракадабра ещё сидела в голове набором звуков, но смысл её ускользнул. Максимус помнил только или знал откуда-то, что «серкел» значит «белый дом». О каком доме вспомнил он поутру, почему дом тот был именно белым, и какое вообще отношение ко всему этому имеет Максимус Семипятницкий, ведущий специалист, и далее по тексту, смотрите выше, осталось загадкой.

Луна прибывала. В дни убывающей Луны волоски на лице Максимуса росли медленно, неохотно. Можно было бриться через день. Но Луна прибывала, и щетина за ночь проросла и корябала умывающие лицо ладони. В другое утро из лености можно было всё равно не бриться, соскоблить только длинный волос, растущий из папилломы на левой щеке, и оставить подчёркнутую небритость, на манер Брюса Уиллиса. В корпорации «Холод Плюс» к внешнему виду сотрудников отдела импорта относились не то чтобы лояльно, скорее безразлично. Но сегодня Максимус должен был встречать гостей из Голландии, и полагалось выглядеть аккуратным.

Максимус повернул красную ручку смесителя, добавил горячей воды, нанёс на лицо пену из баллончика и стал снимать растительность вместе с пеной пластмассовым одноразовым станком. После бритья он старательно почистил зубы, переключил смеситель на душ, стянул с себя трусы, которые кинул тут же в тазик под раковиной, и забрался в ванну, задернув целлофановую занавеску, чтобы брызги не попадали на пол.

В комнате продолжал греметь краснознамённый хор, поставленный будильником на утро, к звукам песни добавился аккомпанемент соседей, ожесточённо стучавших по трубам батарей центрального отопления. Приняв душ и обмотавшись полотенцем, Максимус вернулся в комнату и выключил музыку. Весь дом уже проснулся.

Максимус встал пораньше, чтобы успеть забрать голландцев и приехать с ними вовремя, к началу рабочего дня. Вчера ему сообщили, что гостей целых трое, они остановились в отеле «Коринтия – Невский Палас». Максимус сразу запротестовал: трое пассажиров могут уместиться в его автомобиле, но куда девать их вещи? В багажник поместится только один чемодан. Однако выбора не было, больше голландцев забирать некому, значит, придётся выкручиваться на месте.

Одевшись, Максимус вскипятил электрический чайник, наболтал себе кофе с сахаром в металлическую кружку с крышкой, проверил содержимое портфеля, запихнул в него кружку. Наконец, влез в ботинки и, поставив квартиру на сигнализацию, вышел и запер обе двери.

Лифт пришёл быстро. Максимус спустился, вышел из подъезда. Свежий воздух бодрил, настроение было лёгким, даже праздничным. Так иногда действует начало дня: кажется, что всё прошлое осталось там, за тёмным Стиксом ночи, в миллионе световых лет отсюда, через галактику сна. Пришёл новый день, и всё в нём будет по-новому. То, что не получалось, – обязательно получится, то, что печалило, – больше не встретится на пути, напротив, то, чего долго ждал, доберётся уже до тебя на скоростном электропоезде из губернии счастья и ввалится в твою жизнь с охапкой красных цветов и зелёных денег.

Да, так иногда действует начало дня.

А может, так подействовала розовая таблетка, принятая Максимусом сразу после чистки зубов?

В приподнятом настроении Максимус выехал со стоянки к отелю, где остановились голландцы, слушая радио и попивая кофе из кружки, которая нашла своё место в специальной подставке справа от водительского кресла.

Если вы, приезжая в Петербург, останавливаетесь в «Невском Паласе», то знаете, что он расположен на самом Невском проспекте, неподалёку от его пересечения с Литейным. Было ещё рано для пробок, и Максимус добрался до отеля меньше чем за полчаса. Но припарковать машину на Невском было уже практически негде. Проезжая по противоположной стороне проспекта, Максимум приметил место перед самым входом в отель, но, когда, развернувшись на светофоре, подъехал, оно было уже занято длинным белым лимузином.

«А, чёрт!» – второй раз за утро помянул нечистого Максимус и втиснул свой автомобильчик между лимузином и автобусной остановкой. Подождав минут десять до времени, когда голландцы должны были, по договорённости, спуститься в фойе, Максимус включил аварийку, вышел, закрыл машину и двинулся в отель.

Голландцев в фойе ещё не было. Максимус беспокоился, то и дело подходил к дверям и выглядывал, всё ли в порядке с его машинкой? Неуклюжий автобус мог помять крошку, заходя на остановку. Злой демон ГИБДД мог вызвать адскую машину, кошмар каждого автомобилиста – эвакуатор, который увезёт любимую на штрафстоянку, и вернуть её будет, пожалуй, не проще, чем душу из царства Аида.

Наконец к стойке администратора подошли трое моложавого вида худых мужчин, в которых Максимус сразу признал голландских коллег, и стали выписываться из гостиницы.

Максимус встретился глазами с одним из них, приветливо улыбнулся и придвинулся ближе, протягивая руку для приветствия.

– Good morning! My name is Maximus, I'm picking you up from here to our office.[36]

– Oh, great! Hello. I'm Peter. You wrote me several e-mails.[37]

– Yeah, nice to meet you, Peter.[38]

– Nice to meet you too, Maximus. Here are my two colleagues, Nick and Joseph.[39]

– Hello, Nick! Nice to meet you, Joseph.[40]

Максимус поздоровался с двумя другими голландцами, которые улыбались ему во всю ширь своих белозубых металлокерамических ртов и молчали.

– My car is right here, near the entrance. The only problem is your luggage. I'm afraid my car is too small for three big suitcases, if you have such.[41]

– Ah, don't bother. See, these bags are the only luggage we have.[42]

– Oh, fantastic! You are traveling light![43]

– It's true.[44]

Голландцы приехали действительно налегке, с тремя небольшими дорожными сумками. Максимус без труда разместил вещи в небольшом багажнике, усадил гостей в автомобиль и тронулся. Всю дорогу до офиса голландцы громко и бесцеремонно трепались на своём языке, которого Максимус не понимал, лишь изредка обращаясь к водителю со стандартными вопросами:

– Do you always have traffic like this?[45]

– What you see now we call free road. Real traffic will start in couple of hours.[46]

– Oh, horrible! Nick and Joseph have to take the plane back to Europe this evening.[47]

– They'd better leave for airport having some extra time before departure. And you?[48]

– Me? I'm going to Moscow. I have a ticket for the train tonight.[49]

Так, значит, те два придурка возвращаются в Европу, а Петя ночью отправляется в Москву. Кто из них повезёт таблетки? Как и куда? Ладно, подумал Максимус, всё выяснится после переговоров в офисе.

Переговоры с голландцами проводили директор по импорту, уже знакомая нам Диана Анатольевна, коммерческий директор и кто-то из отдела маркетинга. Максимуса участвовать в переговорах не пригласили. Начальство само решает чего, как и сколько возить, отделу импорта остаётся только кровь из носа выполнять руководящие указания.

Позвали Максимуса только после окончания деловой беседы в переговорной комнате, по вполне предсказуемому поводу.

Диана Анатольевна набрала номер Максимуса по внутренней связи и спросила:

– Семипятницкий, а где та злосчастная коробка с крысиным ядом?

– Я сейчас её принесу, Диана Анатольевна.

– Это вовсе не обязательно. Скажите где она, секретари принесут.

– Нет, что вы, Диана Анатольевна, мне ничуть не трудно.

Максимус отказался от идеи украсть таблетки и стать наркоторговцем. Но ему было всё же интересно узнать, что это в самом деле за таблетки и как собираются поступить с коробкой голландцы. Занося коробку, Максимус надеялся заметить, кто из визитёров возьмет товар.

Голландцы не обманули его ожиданий. Петер сразу, при нём, достал из сумки большой непрозрачный пакет с ручками на шнуровке и уложил в него коробку, счастливо улыбаясь.

Максимус решил проявить ещё большее служебное рвение и спросил у директора по импорту:

– Диана Анатольевна, а наших гостей доставят в аэропорт?

– Да, Максимус, мы уже заказали такси. Только Петер уезжает в Москву на поезде, позже.

– Правда? Чем же он займётся до ночи, один?

Максимус сделал вид, что не знал о том, что Петер не улетает со своими товарищами. Выглядело так, что он напрашивается свалить из офиса под предлогом служебной командировки, развлекать Петера. Да, может, ещё и попросить денег на представительские расходы.

Директор по импорту эти поползновения пресекла:

– Не беспокойтесь, сейчас Петер с ребятами из коммерческого отдела поедут по супермаркетам проверять, как проходят мерчендайзинговые акции. Я уверена, что у вас много более важной работы, чем путешествовать с ними по городу.

– Да, Диана Анатольевна, Вы правы. Дел по самое горло. Ну, я пойду?

– Конечно, большое спасибо.

– Да… ну, а если нашему уважаемому партнёру всё же что-то понадобится…

Максимус обратился к Петеру:

– Do you have my mobile number?[50]

– Yeah.[51]

– After you finish with inspections of retail, please, call me. This evening I'll be at your disposal.[52]

– Oh, how nice! Sure, I'll call you.[53]

Диана Анатольевна удивлённо переглянулась с коммерческим директором. Семипятницкий по собственной инициативе собирается своё личное время уделить партнёру корпорации. Это не было на него похоже. Максимус никогда не отличался особенным энтузиазмом, работал от звонка до звонка и уходил, как только стрелка часов вставала на заветную цифру «6», а на выходных отключал мобильный телефон или просто не отвечал на звонки со службы.

«Не дай себя замочить»

Так называется компьютерная игра. Её придумал Максимус, составил описание, а парень из ГГ-департамента воплотил идею в реальность. Хотя, правильнее сказать, в виртуальность.

Суть её очень проста; технически это то же самое, что все эти элементарные игры на компьютерах и в мобильных телефонах, где полагается собирать фрукты или, наоборот, уклоняться от шариков.

Оригинальность в сюжете. Согласно замыслу Максимуса, интерфейс игры состоит из восьми сортиров в нижней части экрана, на земле, и падающих сверху бомб. Герой игры передвигается влево-вправо соответствующими курсорами, при нажатии Enter входит в сортир, дальше Shift – снимает штаны и садится на очко, Page Down – справляет свою большую естественную необходимость.

Интрига в том, что в верхней части экрана хаотически появляются падающие бомбы, следующие по одной из восьми полос на один из восьми сортиров. Если бомба падает на сортир, когда в нём находится герой игры – Game Over, на экране появляется надпись: «Тебя замочили, лузер!» Если же, напротив, герой успевает сделать своё коричневое дело и выбежать из сортира (Page Up – встать и поднять штаны, Escape – выйти) до того, как его разнесёт в щепки авиабомба, то он зарабатывает очко, которое загорается в левой нижней части экрана в виде очка же. Появляется надпись: «Поздравляю, засранец! У тебя очко!»

Что сказать по поводу графики? Это обычная компьютерная мультяшка. Герой игры нарисован бородатым и в маскировочном костюме. Сортиры выполнены в деревенском стиле. Звуковое сопровождение – миди-файл с мелодией песни про батяню комбата. Во время попадания бомбы в сортир шипит взрыв, при удачном калоиспускании скрипит трудно определимый звук.

У игры несколько уровней. На самом первом бомбы падают по одной, и при минимальной внимательности легко успеть просраться, заработав очко, и перебежать в другой сортир. На каждом следующем уровне бомбы падают всё чаще, и от играющего требуется умение мгновенно просчитывать варианты и быстро принимать решение, куда забежать посрать.

Для перехода на более высокий уровень нужно набрать восемь очков, по числу сортиров. Через час после окончания рабочего дня, когда недовольная уборщица вытряхивала мусор из корзины Максимуса, тот был уже на третьем уровне. Однажды ему удалось подняться до четвёртого. В игре было предусмотрено шесть уровней, но чтобы достичь высот мастерства, нужно было ещё много и упорно тренироваться.


Упражнения Максимуса прервал звонок мобильного, мелодия гимна России (СССР) в полифонии. Петер сообщил, что освободился и ждёт Максимуса в своём отеле. Семипятницкий тут же собрался, спустился к стоянке, завёл автомобиль и поехал по набережной к Невскому проспекту.

Вечерняя пробка уже рассосалась, на дороге было относительно свободно. Максимус ехал по любимой средней полосе, не торопясь. Злые джипы и гордые седаны обгоняли его со всех сторон. Гоните, думал Семипятницкий, мчитесь, превышая скорость, за поворотом вас уже ждут голодные гибдэдэшники с волосатыми палками. Мысль про волосатые палки ему понравилась, и он тихо улыбался.

Когда Максимус подъехал, Петер ждал его на проспекте, у входа в отель. В его руках была только небольшая дорожная сумка: таблетки голландец, видимо, оставил в номере. По пути Максимус подумал, что можно было бы попробовать залезть в мозг Петера, как он уже проделывал это с Ни Гуанем. Но вскоре склонился к тому, чтобы использовать традиционный и проверенный русский метод: напоить гостя водкой. Пьяный голландец сам раскроет содержимое своей головы. У Максимуса созрел план, к осуществлению которого он приступил немедленно. Времени до поезда оставалось немного, и нельзя было терять ни часа.

Семипятницкий предложил Петеру посмотреть на главную достопримечательность Санкт-Петербурга – памятник царю Петру Первому, который прорубил окно в Европу. Сам Максимус всегда считал, что лучше бы царь-плотник поставил двери, чтобы не приходилось всё время лазать в Европу через окно, но озвучивать своё мнение гостю не стал.

Они доехали до Медного всадника, Петер, конечно, попросил сделать несколько фотографий себя на фоне скульптуры, а потом Максимус как бы спонтанно предложил посидеть немного в баре, который как раз рядом, напротив Всадника. И голландец как бы спонтанно согласился.

Если вы знаете Петербург, то поймёте, что это мог быть только бар «Трибунал». Да, тот самый, в котором на высоких вертящихся стульчаках сидят и призывно смотрят на гостей-иностранцев полные и невзрачные или нескладные и костлявые девушки. Где-то рядом всегда ошивается их «мамка», тётя лет сорока пяти, make up которой не менялся с той поры, когда ей было двадцать и она сама сидела на таком же табурете в баре гостиницы «Интурист».

В конце концов каждый имеет право на карьеру. Сегодня ты простой менеджер, но пройдёт каких-нибудь двадцать пять лет, и ты тоже станешь уважаемым супервайзером, под чутким руководством которого будет трудиться молодая поросль сэйлзов. И в память о своей юности, а также как напоминание о своём тернистом пути к вершине, ты будешь носить тот же ярко-жёлтый галстук и говорить, показывая на него заскорузлым пальцем: я ведь не родился супервайзером, ребята, я был таким же, как вы, и вы тоже, по крайней мере, некоторые, лучшие из вас, достигните такого положения, если будете упорно и с энтузиазмом трудиться.

Тот самый бар «Трибунал», где пьяные финны и случайные парочки слушают живую музыку в маленьком зале налево, или танцуют диско на танцполе справа, или молча втыкают в стрип-шоу девочек из агентства «Белый ветер», ошеломительно красивых, как будто спустившихся с райских планет, утончённых и недоступных.

Впрочем, всё относительно, и недоступность небесных танцовщиц тоже.

Максимус и Петер облюбовали столик неподалеку от небольшого подиума с шестом, где блондинка нервно-паралитического действия играла с тоненькой полоской на бёдрах, которая, по-видимому, должна была изображать трусики, но едва ли годилась на эту роль.

Максимус наблюдал шоу достаточно рассеяно. После давнего визита в город Омск, сексуальную столицу России, где в местном стриптизе он перетаскал в приват всех семерых танцовщиц, а двух ещё вызывал на бис, никакие стриптизёрши не могли его впечатлить. Московские, питерские, минские и все остальные красотки сильно проигрывали в сравнении с искренними и непосредственными омичками.

В омском стриптизе Максимус кончил прямо в штаны, не выдержал на третьей танцовщице, елозившей на его вздыбленном приаповом выросте голым межножным треугольником и испугался, что девушка поднимет крик и вызовет охрану, чтобы вытолкать его взашей как извращенца. Но девушка только улыбнулась, словно ей поставили пятёрку на экзамене. «Какого же чёрта я сдерживал себя?» – подумал тогда Максимус. В ту ночь он кончил ещё раз пять.

Холодные артистки столиц после уже не могли так завести Максимуса.

Зато Петер прилип взглядом к ногам стриптизерши и возбуждённо облизывал пересыхающие губы.

Максимус заказал водку «Абсолют». Говорили мало. Семипятницкий подливал водку из графина в стакан Петера с кубиками льда, не успевающими растаять. Петер пил, морщась и не отрывая глаз от сменяющихся каждую песню девушек на подиуме.

– Do you like Russian girls?[54] – Максимус задал дежурный вопрос.

Но Петер, вместо того, чтобы также дежурно пуститься в рассуждения о том, что русские девушки – самые красивые et cetera, неожиданно резко перешёл к делу:

– Yeah. Could you arrange for her visit to my hotel? If you know what I mean…[55]

– Nothing is impossible, dear Peter. Nothing is impossible in this fucking world. But some things are costly. Very costly. That is the truth.[56]

– How much?[57] – нетерпеливо спросил голландец.

Максимус пожал плечами и встал из-за стола. Неподалёку от подиума он заприметил строгого вида мужчину, который явно сопровождал девушек, и подошёл к нему. Девочки из «Белого ветра» – не проститутки. Получая за выход на подиум по двести-триста долларов, они могут позволить себе не ложиться под каждого клиента. Им и так хватает на оплату учёбы и взятого в рассрочку спортивного автомобиля. Но за хорошие деньги…

Через пару минут Максимус вернулся и сообщил голландцу:

– Six hundred.[58]

– What?..[59]

– Euros. Per hour.[60]

– This is., ridiculous![61]

– Whatever.[62]

Озадаченный Петер даже отвел глаза от подиума и посмотрел вокруг. Максимус понимал его удивление: по логике бизнесмена, товар должен быть дешевле в стране его происхождения. Русские девушки экспортируются в бордели Европы и стоят там от ста-ста пятидесяти евро. Минус таможня, транспорт и операционные расходы, в России цена должна быть на порядок ниже. А оказывается, что русские девушки в России дороже, чем в Европе. Во всяком случае, те из них, кто имеет хороший товарный вид.

Максимус поспешил утешить своего заморского коллегу:

– See, they are not professionals. Just dancers. It's like a side business for them. They are getting into it rarely and taking advantage.[63]

– Really…[64]

– Of course. But you can take another girl for fifty Euros or something. Look over there.[65]

– You mean…[66]

– Yeah, here they are.[67]

– No, they are ugly.[68]

– You think so?[69]

– I do! In Thailand I can get a fashion star for fifty Euros! Not an animal like here… Maybe we can negotiate? I'm ready to pay fifty Euros but for a dance-girl.[70]

Максимус не смог удержаться, чтобы не посмотреть на Петера как на полного идиота, и ничего не сказал, только покачал головой.

Графин водки был уже наполовину пуст, и Максимус решил, что пора переводить разговор на интересующую его тему, а заодно отвлечь голландца от его озабоченности.

– Peter, I hope we are good friends now.[71]

– Sure we are![72]

– In Russia we use to ask each other after a bottle of vodka, do you respect me?[73]

– Yes I do! But why are you asking this strange question?[74]

– It's a kind of ritual. Say in Russian: «Ты меня уважаешь?»[75]

– Ты… менья…

– Уважаешь?

– Ты менья увадьжаешь?

– Great![76] Я тебя уважаю.

– Я… тебья… увадьжаю…

– That means you are respecting me and I'm respecting you. We are respecting each other. Therefore we are drinking together. Let's drink![77]

– Cheers![78]

Максимус и Петер выпили ещё по стакану водки.

– I'm sure, you will not fuck your friend, whom you respect, Peter.[79]

– Never, I'll never do that, Maximus![80]

– So, please, tell me about pills.[81]

– What pills?[82]

– Those pills, Peter, pink pills in a carton box I brought you today, fucking pink pills.[83]

– Fucking pills?[84]

– Yes, fucking pills![85]

– Fucking pills?!![86]

– So, come on, tell to your friend about pills![87]

– Fucking pills! Fuck these pills! It's a fucking business![88]

– Oh, yeah! Drugs?..[89]

– What?..[90]

Петер даже слегка протрезвел, огляделся по сторонам и приложил палец к губам в интернациональном жесте конфиденциальности.

– No, Maximus. No drugs. Drugs are not our business. Our business is potatoes.[91]

– But why pills?![92]

– Pills are potatoes.[93]

– What do you mean?[94]

– Fucking potato pills. Our business. Have you seen the marking? PTH-PI. Positive Thinking – Potatoes Illusion. That is what our pills are. First you have to think positively. To be a happy consumer. Then you can dream of particular goods.[95]

Теперь уже Максимус смотрел ошарашенно, а голландец начал говорить увлечённо и громко:

– Can you believe that we are really growing these millions of tons of potatoes for feeding the entire world in our little country? Imagine how it could be possible?

Have you ever been in Holland? We have no space for farms. But we are great in chemistry.[96]

– You mean, we are swallowing these pills and hallucinating of potatoes?[97]

– Hallucinating, yes. But you don't have to swallow… it's a kind of complicated process… sometimes it is enough to smell… or here commercial… radio waves… pills are almighty. I'm not much in details. I'm just a salesman. Our engineers know better… you think of eating potatoes… and you even become fat because of this… then you buy another pill to lose your weight… and again… full circle… that is our business… and everyone is engaged in it in Europe.[98]

– Everyone?!![99]

– Yeah, some are selling illusion of cars, others are selling illusion of designer clothes, or beverages. You drink but become more thirsty. Everything is like this. We are producing ideas, thoughts, illusions. Ever since Marx and Freud. And now we can concentrate ideas in pills. For easier transportation and consumption.[100]

Голландец замолчал и уронил голову на стол. Максимус смотрел застывшим взглядом поверх голов пьющих и танцующих посетителей бара. Он всегда подозревал нечто подобное. И, тем не менее, услышанное от Петера наполнило его душу тоской и злобой.

Семипятницкий растолкал Петера, сказав, что пора ехать на вокзал. Голландец послушно согласился, вытащил кредитку. Максимуса не пришлось уламывать, он оплатил водку карточкой Петера, даже поставил за него подпись на чеке – официант понимающе отвёл глаза, за что был вознаграждён купюрой в сто рублей уже от самого Максимуса.

Садиться за руль пьяным Семипятницкий не стал, взял такси и погрузил Петера. Впрочем, тот быстро пришёл в себя, опустив стекло в автомобиле и вдохнув свежий воздух. Максимус спросил, нужно ли заехать в отель за оставшимися вещами?

– No, – ответил голландец, – I've already checked out.[101]

Уже у самого вокзала Максимус с плохо скрываемой злостью сказал своему новоиспеченному другу:

– You know what, Peter? Next time you take a girl for fifty Euros and don't regret about the six-hundred girl. I'll tell you a secret. There is no difference.[102]

– Why?[103]

– I'll explain. Have you heard anything about «mysterious Russian soul»?[104]

– I think I heard something..[105]

– I'll tell you about this mystery. In fact, you can never fuck Russian girl. This is our mystery.[106]

– No, I've fucked them, many times![107]

– You didn't. It was a dream. Every Russian girl is learning this art from her mother. She is taking your money and you are fucking yourself dreaming about Russian girl. So what is the difference and why you have to pay a lot of money for it?[108]

– Ah…

– I'll tell you more. You can save your money and fuck yourself in your hotel for free, there is no need to invite a girl and pay even five Euros. Anyway you'll be masturbating only. Don't let Russians cheat you.[109]

– This is… shocking to me…[110]

– Yes, my friend. You can never fuck Russia. Only in your dreams…[111]

Гибель Хазарии

Волочилась рать победная, текла по хазарской степи к Итилю-городу.

Да по пути расходилась малыми ручейками:

кто останется в деревеньке с чужой вдовой, а кто посредь степи землянку выроет, дальше не идёт. Оно ведь устает человек воевать.

Генералы-мурлы вперёд ускакали, на конях резвых, переменных, в стольном городе от кагана урдена получать да вотчины в разграбление. А войско волочилось следом, куда солдатам спешить? Вот и шли долго, дольше, чем воевали. Почитай четыре весны шли. Сказать правду, так с остановками, с передышками: где на сусликов поохотиться, где яблони обтрясти, а у реки – рыбу штанами ловили. Провианту другого не было.

Ну и разбредались ещё.

Малая часть до Итиля добрела.

И Саат с ними. Ни вдовушки ему, ни суслики не интересны были. Чаял, может, хоть одну кобылицу вернут, как вся война уже кончилась.

Подошли к городищу, и ни тебе оркестров дудочных, ни лавровых веников, ни сладких речей славящих. Поначалу и ворота не захотели им отворять, кричали: что за сброд, цыгане нешто? Экие оборванцы!

Износились в пути, обтрепались, чего уж тут.

А пустили потом люди добрые, видать, подумали: чем помрут у стен, может, кому сточных канав почистить или выложить камнем двор пригодятся.

Зашли вой в Итиль и – мать твою в поперечнике! Не узнать, другой город стал.

И хазар, почитай, не осталось.

Люд диковинный, чёрный да жёлтый кругом.

Лавка на лавке, торговля днём. Ночью танцы дурные. Говорят так – язык сломаешь.

Вроде оно по-хазарски, да чудно, коверкано.

А кто ж нарядок хранит? Вот тут прямо громом в темечко: по улицам Итиля чечмецкие сотни гарцуют! Они и закон следят, и суд чинят. Главный их, тот, что каганов перстень целовал, на каждом углу стоит, с каганом обнимается – статуи.

Самого кагана не видел никто, давно уже.

Через чечмека волю свою гласит. Шепчут, что нет кагана. Одно слово осталось – каганат! А кагана нету.

Может, и не было никогда.

А мурлы? Мурлы где же?

А в заморских землях мурлы, там, куда хлеба возили, да в свои же хоромы ссыпали:

при многом хлебе и человек. Бросили землю хазарскую.

Сталось, что не хазары и были, а другого народца, страннего.

Дошёл до шатра своего Саат, а там уже люди какие-то, детишек у них, как у кошки котят, бегают все, орут. Кобылу не вернут, значится. И само жилище пришлыми заселили. Кому теперь нужен, да где?

Сел Саат на пригорке, пригорюнился.

А звезда падучая?

А что звезда! Мимо пролетела.

Пустошь

Прошедшие события, голландские таблетки и голова китайца вывели Максимуса из состояния оцепенения обыденностью, в повседневном распорядке которой он ходил на работу каждое утро, а по вечерам пил пиво и смотрел телевизор. Сместилась точка сборки в сознании, что-то навсегда переменилось. И перемена эта была тревожной.

Следующий за проводами Петера день был субботой, выходным. Семипятницкий спал до полудня. Перед самым пробуждением он увидел свой следующий, маленький и грустный сон о Хазарии.

Приняв душ и сварив себе четыре яйца вкрутую, Максимус позавтракал (пообедал?) и решил ехать. Куда-нибудь. Попавшийся на глаза глянцевый журнал рассказал о памятниках российской древности на расстоянии двух-трёх часов езды. Вот только сначала надо было найти брошенную вчера машину.

Максимус оделся, вышел и поймал такси до центра. Свой автомобиль он обнаружил на том самом месте, недалеко от бара «Трибунал», где оставил его накануне. Его не тронули ни воры, ни хулиганы, ни эвакуатор. Это был хороший знак. И Семипятницкий отправился на Север.

Мурманское шоссе начинается сразу от Весёлого посёлка. На выезде путника провожают циклопические рекламные щиты «Мега Март», дальше идёт широкая трасса, со встречными полосами, разделёнными лесополосой. Но только до Синявино. Та дорога, которая ведёт в направлении Мурманска за Синявином, плохо подходит на роль трассы федерального значения. Ещё хуже, чем та ниточка на бёдрах стриптизёрши – на роль трусов. Узкая, всего по одной полосе в каждую сторону, без разметки. Полотно кошмарное, в выбоинах. Максимус держал руль, вздрагивая всякий раз, когда на расстоянии вытянутой руки проносилась встречная фура, и думал о том, что эта транспортная артерия – единственная жилка, соединяющая Центральную Россию с целой областью. Есть ещё железная дорога и морской порт, замерзающий на зиму. И всё. С учётом высоких железнодорожных тарифов можно понять, что снабжение Мурманской области осуществляется в основном автотранспортом, по этой раздолбанной и узкой дороге. А сколько ещё в России таких регионов, практически отрезанных от столиц! И никому нет дела. Пока не поднимут бунт за отделение либо соседи не начнут приглядываться слишком откровенно. Помнится, президент не захотел отдавать чухонцам лишней деревеньки, предложил взамен дохлого осла уши. А тут целая область. Да так ли она нужна? Если нужна – можно было хотя бы дорогу нормальную проложить.

Ведь это только на карте вся страна целая, купная, закрашена одним цветом. А земля – она не карта, она из лесов да рек, из полей да оврагов. И чтобы одна местность соединялась с другой, нужна дорога.

Несколько веков назад люди на равнине селились вдоль рек, в основном потому, что реки и были дорогами из одного мира в другой. По дремучему лесу или пустой степи много не попутешествуешь, особенно если надо везти товар для обмена.

Как это делали варяги, разбойники и торговцы, давшие начало русскому государству. Если верить норманнской теории.

Семипятницкий не собирался ехать до самого Мурманска. Конечной целью своей поездки он наметил село Старая Ладога – первую столицу России, место, откуда варяги начали свою экспансию на Среднеевропейскую возвышенность. Он хотел увидеть эти ландшафты, почувствовать то же, что чувствовали века назад пассионарные авантюристы-норманны. Отмотать историю страны к нулевой отметке. Чтобы понять, как же так стало и почему.

Дорога была долгой. Вдоль дороги было пусто. Семипятницкий вспомнил фразу из путеводителя для иностранных туристов: «Около 10 % территории России заселены очень плотно, ещё 20 % относительно цивилизованы, а 70 % – virgin land». Целина, если по-русски. Земля-девочка. Ой, девочка ли? Как бы не горькая вдова, потаскуха…

Для чего и зачем нам эти пространства? Ни для чего и незачем, они лишь помеха, мы стыдливо и спешно пересекаем их, путешествуя из одного оазиса деятельной жизни в другой. Поистине, если бы Москва стояла ближе к Санкт-Петербургу, а Ростов-на-Дону к Москве, да Новосибирск под боком – от этого уклад и правление только выиграли бы. Не зря русский царь продал Аляску за пару стеклянных бус: понимал, что пупок развяжется.

Да, в больших городах за каждый метр до крови бьются, уплотняют застройку, дома строят всё выше и выше, уже воздух захватывают, кто сколько сможет, до самого неба. А по долгой Руси растут и множатся только кладбища да пустоши. Закрой ладонью три-пять городов, и вся Россия – одна большая пустошь.

А что наверху – то и внизу, что снаружи – то и внутри. Над выгоревшей землёй – пустое бесцветное небо. И внутри сердца только алчная и убогая пустота.

Пустошь… Слово это запало в голову Семипятницкого и обдумывалось им на все лады. Ведь какое это правильное древнее слово! Именно пустошь, не пустота. В пустоте есть что-то культурно-буддист-ское, это вакуум и постмодернистский изыск. А пустошь – она исконна. Она как языческое божество. Мокошь… Пустошь… Божество пустоты.

И потом, пустота – это просто пустота. Она и была пустотой, изначально. Перманентно ею же и остаётся. Пустота – это холодная безысходность. Мудрая, как китаец или индус. Вечная и безразличная.

Пустошь же не такова. Она тепла и печальна! В ней былое, минувшее. Пустошью зовут место, где колосились хлеба, стояли крепкие дворы, сады разрастались. А теперь вот погорело всё, высохло, заросло бурьяном, покинуто, брошено. Лишь старый алкоголик ковыряет зачем-то бугорок: то ли вдруг решил посадить подсолнух, то ли сдохшего пса закопать.

Или пустыня. Тоже не то. Это песок, ветра, белая верблюдица везёт Пророка, мир Ему, из Мекки в Медину или из Медины в Мекку, в общем, везёт Пророка, а с Ним спасение человечеству.

Может, плохо, что земля пуста, но пустое нужно, потому что пустое – это то, что может вместить. Но и пустое у каждого своё.

Для китайца весь мир – пустота. Дольче с габаной ли на штаны пошитые в подвале наклеить, с «тойоты» ли дизайн одноразового автомобиля слизать – нет ничего святого. Все есть пустота, и пустота – это дао. Пустота – внутренняя сущность вещей. Алю-бая форма – это только наклейка на пустоте, предопределяющая восприятие для наших обманчивых чувств. И какой тут может быть копирайт, какая в жопу защита товарных знаков?

Для араба весь мир пустыня. И похер ему, что здесь вообще-то живут люди, которые понастроили города и проложили дороги, имеют то, что они считают цивилизацией и культурой. Все дикари, язычники, а араб один едет, красивый, на белой верблюдице, с мешком нефтеденег в одной руке и автоматом Калашникова в другой, везёт учение Пророка, мир Ему, либо спасительную смерть, на выбор, блуждающим во тьме неверным.

Европеец, тот пустоты не любит. Он её застроит, разметит, поделит, занесёт в кадастры, и глядишь – вроде уже и не пустота! Хотя пустота ведь. Всё равно пустота.

Ну а русский, тот, если где живёт, значит, там пустошь. Пустошь – естественный ландшафт российского народа. И любой иной ландшафт скоро под ним превращается в любезную сердцу пустошь. Даже в квартире можно такую пустошь устроить.

Потому что сидя на пустоши так натурально получается размышлять о тщете.

Вот они, обломки империй, былая слава царств, а теперь что? Тщета! Из пустоши вышли, в пустошь войдём, пустые изнутри и снаружи.

Тут, казалось бы, надо задуматься об освобождении из пут материального мира, но для этого нужна пустота. А на пустоши сидя думаешь: что все пути? Ходили многие да посрывались, упали в пропасть. Та же тщета!

А «если в пропасть не пасть, всё равно – умирать от отравы»[112]. И наливает себе отраву в стакан. Всё есть путь, всё дао, вот и стакан – дао по-русски. И пьёт отраву. И мнит себя бредущим по бриллиантовым дорогам, а потом срывающимся в чёрную пропасть…

Говорят, что это и есть особый русский путь. Русский путь к Богу. Через пустошь…

И правда. Ведь любая дорога ведёт к Богу.

Максимус вспомнил изречение то ли Блаватской, то ли Рериха, которое они, может быть, выдавали за перевод стиха из Упанишад или чего-то вроде: все горные дороги ведут к Богу, обитающему на вершинах…

Римляне думали, что все дороги ведут в Рим…

А Бхактиведанта Свами говорил своим ученикам, что если они сядут на поезд в Калькутту, то никак не смогут приехать в Бомбей.

Это смешно и верно. Но, пожалуй, и другое правда: любая дорога ведёт к Богу.

Вот только ходить по ней можно в обе стороны…


Семипятницкий ехал медленно, жалея подвеску автомобиля, которой действительно грозила опасность на дороге, испещрённой рытвинами и ухабами. Миновал развилку с круглосуточным рыбным рынком, кафе, гостиницей и постом ГИБДД, взял вправо и встал на дорогу к Старой Ладоге. Когда он добрался до села, было уже темно.

Белые ночи ещё не лишились своих календарных прав, солнце садилось поздно, и долго воздух был светлым, белёсым, когда часы уже означали тёмное время суток. Но в это странное время темнота наставала вдруг, негаданно. Темень словно накрывала мир плотным беззвёздным колпаком и была тем чернее, чем скорее исчезала снова, в зарницах раннего утра.

Максимус проехал по селу, растянувшемуся вдоль по руслу реки Волхов, по правому берегу. Остановился у гостиницы на маленькой площади. Площадь была безлюдна. Припарковав автомобиль, Максимус вошёл в тёмную дверь и поднялся на второй этаж по лестнице с резными перилами. Дверь в гостиницу была закрыта, и Максимус вызвал дежурную, коротко нажав на звонок.

От дежурной он узнал, что номер стоит полторы тысячи рублей, но свободных мест нет. Комнаты бронируют за месяц: много приезжих, туристов и паломников к монастырю и церквам Старой Ладоги.

Семипятницкий поехал дальше, до самого окончания села, где развернулся и направился вспять. Свернув на одну из второстепенных дорог, он добрался до монастыря. Монастырь был закрыт и тёмен. Перед воротами – удобная заасфальтированная парковка на несколько десятков мест. Пара легковых автомобилей спала в ночи, около третьего толклись молодые люди: динамики оглашали округу песней про девочку-студентку, сладкую конфетку, нарушая духовное благолепие. Плюнув в сердцах, Максимус поехал ещё дальше назад, к въезду в село.

Вторая дорога направо была узкой, круто забирала вверх и приводила на лужайку к старой часовне или церкви – в архитектуре культовых сооружений Максимус был не силён. На лужайке его громким мяуканьем встретила кошка, по видимости, главная смотрительница храмового сооружения. Максимус пожалел, что не купил копчёной рыбы на рынке у развилки. В багажнике нашлась только творожная масса с шоколадом, кошка не стала привередничать, приняла пожертвование с благодарностью. Немного поев, киска, громко крича, повела Семипятницкого на экскурсию, показав спуск к Волхову и стриженый луг за церковью. Животному Максимус умилился, так как кошек вообще любил, а эта ещё и выказывала свою святость и благочиние.

Погладив громкую кошку, Максимус пространными словами распрощался с ней и, сев в машину, осторожно спустился к трассе. Совсем недалеко оставалось до въезда в Старую Ладогу, где у излучины реки высились куполовидные холмы.

Курганы Старой Ладоги

Правильно они называются «сопки» от русского слова «насыпать». Курган же – название позднее, тюркское.

Машина осталась на обочине трассы, по которой едва раз в полчаса проезжал, ворочая глазищами фар, запоздалый автомобиль. Семипятницкий вошёл в травы и по глинистой тропе забрался на верхушку большего кургана. И взглянул на мир от дороги.

Дыхание его застыло в груди, голова закружилась. Великолепие увиденного пейзажа ослепило и лишило способности двигаться. Тёмная полированная гладь Волхова была недвижна и отражала уже взошедшую луну, звёзды и само небо в его бездонности, отчего река и сама казалась глубиной в миллиарды световых лет. Дачи и домики на другом берегу ласкали тёплыми огоньками. Деревья и кусты трепетали на лёгком ветру, как клочки пуха чёрного лебедя, свист крыл которого, казалось, ещё слышен в летней ночи.

Несколько минут, а может, и дольше, Максимус не мог пошевелиться, затем сел прямо на поросшую травой землю. Он закрыл глаза, не в силах вынести такой красоты. А когда открыл…

Сам Максимус, вспоминая позже о своём видении, склонен был объяснять его флэш-бэком. Такое случается от наркотиков. Вы ничего не принимаете уже несколько дней, недель или даже месяцев – и вдруг, совершенно внезапно и в самой неподходящей ситуации, вас накрывает натуральный приход. Розовых таблеток Максимус в тот день не глотал, но, видимо, остаточного эффекта хватило на порядочную галлюцинацию.

Открыв глаза, Максимус увидел тот же пейзаж. Но, вместе с тем, как будто бы и не тот. Волхов был шире, вода подходила к самому основанию кургана. Стали другими очертания деревьев и огни домов. Но главное…

Люди. Даже в ночное время их было много. Там плыла по реке ладья с парусом, здесь рыбачьи лодки качались у берегов. Люди смеялись, переговаривались, с нескольких сторон слышны были тягучие песни, всплески снастей, а то и стук молота о наковальню. Максимус завертел головой.

Вокруг, сколько хватал глаз, не было уже пустоши, не было земли незанятой. Город теснился к воде каменными хоромами, весь облепленный деревянными сельцами да хуторами. И до самого горизонта находилось человеческое жильё, а если было поле – то колосилось рожью либо кормило стадо скота, тёмным пятном спавшее в траве. По ровной утоптанной дороге мерно текли повозки, в которые были впряжены волы, а с караваном шёл отряд конных воинов, сверкавших мечами и доспехами в свете белой луны. И всё было живое, здешнее.

Максимус сначала упал на траву, хохоча, потом вскочил на ноги и крикнул звонко, как ему казалось, а на деле из сухого горла вырвался хрип:

– Так вот же ты какая, земля русская, в своём начале и сутью! Гардарика, а не пустошь печальна!

Каган

Стал Саат жить в степи у шатра своего, былого. Приходил к хозяевам новым, те давали ему лошадей почистить да навоз убрать, за то кормили его и поили молоком кобыльим. А и побивали плетью, бывало, за нерадивость или просто так, от настроения. А после снова в степь прогоняли. Но что же другого искать? Человеку всегда там привольно, где он родился и жил. Там и батоги сладки, и плети ему нежны, даже голод – вроде как сродственник. Куда человеку идти? Он же не птица, чтобы тепла и корма в чужедальнем краю искать. Был бы звёздочкой – качался бы в небесах. А так в землицу свою врастает, год за годом, покуда весь не уложится. За то называется – родина!

И тут новая горесть. Умер каган.

Оно, вроде, какое батраку до того дело?

И живого не видел ни разу. Но всё ж.

Может, сам умер каган. Ведь умирают люди всякого звания от естественных причин.

А, может, сроки его прошли. О том шептали старухи с глазами мутными. Или по обычаю умертвили.

Ведь в старину, когда недород был, кагана закалывали на пашне, чтобы хлеба в новую весну колосились. И когда перерод был, кагана в камнях погребли. Сожгли кагана, когда чечмеки пожар в Итиле устроили.

А ежели вороги в битве одолевали, после битвы той саблями кагана секли. Короток век кагана, от худа до худа. А худа много в моей земле, вся история из того соткана, как рубаха бродяги, из горьких прорех, на ниточках только держится.

Но народу того не знать. Вечен каган, и всё слово! Один каган правит нами, лета тысячные, а другому не быть. Потому каган не частное лицо, а бессмертная должность, навроде небесного чина.

Вот лежал Саат, весь в дерьме конском, усталый, на траве степной. После работ лежал, небо глядел, по обыкновению. Как над ним выросли лица служивые, цельная рота!

«Ты – Саат, сын Наттуха, кобылий пастырь?» – спросили. Куда денешься? Даже если пашпортную доску у умельцев перекорябать, так рожа своя выдаст, и всяк скажет, кто ты есть. «Великий Бек повелел доставить тебя во дворец, за государственным делом!» Ох, заплакал Саат! Государственное дело известное: стрелять да вешать. Ещё головы рубить, топить в реке, кипятить в котле медном, прежде жилы повытягивав да ногти поотрывав.

Греха за собой не знал. На великий грех ни богатства Саат не имел, ни власти. А на малый силушки не хватило бы да забавы сердечной. Но кто же за грех вешает? Грех – он в серебре-золоте купается спокон века. Это ведь говорят только, что святу месту пусту не быть. Свято оно пусто и есть, потому и свято, что пустота. Однако ежели есть где лобное место, то ему уж взаправду – пусту никак не тоскливиться! А то почему бы ещё закон и владычество? Вот и метают судьи кости игральные, да какая комбинация выпадет – за нумером таким пашпортной доски иметеля назначают виновным грешником. Видать, выпал нумер Саатов, таковой случился Божий промысел!

Так думал Саат.

А служивые взяли его под руки ласково, мягкими тканями замотали, в рот мякиш хлебный засунули, да поперек седла уложив, повезли. Ничего не видел Саат, не слышал, кричать не мог, покуда семижды не прогремели засовы крепости и не поставили его в зале широкой, распеленав. Мякиш же Саат изжевал: хоть перед гибелью поесть досыта.

Раскрыв глаза, увидел Саат два трона золочёных, прямо перед собой, шагах в десяти. Служивые отступили в боки, и там, у стен стояли, главы склонив.

На одном троне сидел Великий Бек, лицом бел, волосом чёрен, зубами жёлт – улыбался светло. На халате Великого Бека павлины с оленями, все шиты золотом, рубинами украшены. И живот у Бека велик – на коленях покоился. Стало, много ест, Саат подумал. Да и отчего не есть, когда вся Хазария у него во рту, как хлебный мякиш!

Тут Великий Бек встал с трона яркого, с помоста сошёл и на колени перед Саатом опустился. Служивые у стен вовсе плашмя на пол повалились, грохоту от оружия!

И сказал Великий Бек:

«Слава тебе и хвала, Саат, сын Наттуха! Справившись с обычаем хазарским, поразмыслив у огня, принеся волхвам дары, а богам – жертвы, решили мы, Великий Бек и Соправитель Хазарии, что нет лучше кагана, чем ты для державы нашей. Как ты колена Ашинова, сын кагана, дядя кагана и каганов брат есть, тебе поднять золотую камчу и сесть на трон Ашина, слева от нас!» Оторопь взяла сына Наттуха. Но молвил он: «Позволь, Великий Бек, защита людская, острая сабля в ножнах Хазарии, свет небесный, равный кагану, молвиться в оправдание! Не казни пастуха бедного, но вели доски внимательно счесть – недоразумение вышло! Я сын вдовы, голь нищая! Откуда во мне кровь колена Ашинова?»

Засмеялся Великий Бек. «Знаешь ли ты отца своего, Саат, что говоришь так?» Смутился Саат: «Глазами отца не видывал, но говорила мне мать про пастуха Наттуха. Мать же моя праведна была, одного мужа и знала только. Да умер тот муж от болезни кишечной, когда я еще в утробе лежал, скорчившись. А и мать умерла, когда было мне семь вёсен от роду. Так и жил сиротой». «Знай же, Саат, что твой отец был каганом, как прежде каганом был брат его, а после сын брата его каганом стал, и все вы – древнего хана Ашина отпрыски. Но не суди отца, так уложено, что кагана берут из семьи его, не сказавши родичам правды. Лекари смертную доску рисуют и заместь тела вручают родне, говоря, что для лекарских опытов сподобили тело. Дадут за то пятак медный, тем и довольны вдовы и сироты. А биографию кагану измышляют другую сказители дворцовые и назначают родню новую, по легенде».

Воздел руки Саат и на голову свою наложил. Если не шутит Великий Бек, развлекая ум свой, то вот тайна великая! Но сердце Саата спокойным не стало, и взмолился он: «Великий Бек! Солнце в ночи истории! Как же стану править я державой великой, когда не приучен? Не знал же я благородных училищ, что сказать, и школы торговой не знал! А управлять государством – наука сложная!»

«Зачем же править тебе? Править, судить, сбирать мзду да воевать неприятеля – то дело моё, беково. Ты же сиди рядом, на троне нынче пустующем, и молчи. Справа от тебя буду я сидеть, на приёмах послов с воеводами речи держать да приказывать твоим именем. Так повелось! А тебе вкушать плоды сытные, слушать дивных мелодий да ходить в гарем к жёнам своим, коих семь ровно десятков. И одна другую красой стыдит!» Хорошо стало Саату! В удачу поверил. Но забоялся: «Великий Бек! А как я не привычен к жизни такой, смогу ли? Разве не дворцы – колыбель каганова, разве не должен он сызмальства лучшим потчеваться, чтобы было ему то обычаем? Осрамлюсь ведь, только и ел что черствые лепёхи с ручьевой водой да травой зажёвывал! Только и невест у меня было что лошади! И парчу носить не умею, всегда в ветхом суконном ведь!» Серьёзен стал Великий Бек. И молвил: «То неправда, что каганы во дворцах плодятся! Каган должен уметь лошадиный хвост косичкой завить, под небом холодным ночи водить, с пращой одной ходить на врага, грудь доспехом железным не прикрывая, знать нужду и голод ведать. Иначе как будет страдателем он за державу хазарскую? Ведь как повелось в Хазарии: есть Великий Бек с воеводами, те радетели – управляют. И есть каган – не правит он, но страдает денно и нощно, молит и плачет за страну свою! Тем она держится.

Садись же, каган, на трон сияющий! Да моли небеса обойти Хазарию бедами, не глядючи на беззакония наши. А уж если беда проберётся – не обессудь. Будешь первый мучительно умирать, грех наш слезами своими сводя, как пятно с белой скатерти сводят солью. То твоё назначение!»

Кивнул Саат. Муки принять – это ли не привычное? Зная же, что за родину!

И спросил дальше Великий Бек:

«Ты скажи, Саат, только будь правдив, о чём думал ты ночами тёмными, в холодной степи ворочаясь, пустым желудком урча, больную от непосильной работы мышцу ноем чуя?»

Потупился тут Саат и сказал истинно:

«Думал я, Великий Бек, о судьбах Хазарии.

Как бы оно так сделать, чтобы люд простой счастлив был, трудясь, а не воруя, чтобы лекари лечили, а не жульничали, учителя чтобы воспитывали словом мудрым, а не палкой сырой, чтобы чины высокие не забывали долги свои и обязанности перед обществом, чтобы войско крепко было таково, видом только да удалью ворогов от границ Хазарии далече держало, чтобы росли богатства внутренние от производств и торговых сношений, год за годом удваивались, чтобы имели мы мир и благоденствие внутри себя и уважение любовное меж соседей. О том мыслил я денно и нощно, несчастный, безумный пастух!»

Великий Бек же не посмеялся над думой Саата, но молитвенно руки сложив, ободрил: «Это ли не верные доказательства! Вот, семя Ашиново, кровь каганская! Сам голодом мучимый, о державной экономике думаешь, о богатств страны удвоении! О, Саат, сын Наттуха! Ведь каган только, каган кровью, умом и духом каган, заботится этим! Знаешь же, мурлы, богатства страны собирать поставленные, о своих закромах пекутся только! Воеводы урдена делят. Что сказать, сам я, Великий Бек, о власти своей забочусь и положении, думаю, как интриги преодолеть! Что нам держава? Да и люд простой не свят вовсе: один бедняк мечтает другого на копеечку обмануть, пахарь за свой огород в заботе, а у соседа – хоть бы и все тыквы посохли, каждый ведь своим достатком и удовольствием мотивирован! И только каган может, о себе забывая, думать о стране и народе в цельной купности! По тому и узнаём кагана истинного!..»

Китайский вопрос

– Я ненавижу свою жизнь.

Услышал Максимус и проснулся. Проснулся и понял, что сказал это сам. Не то, чтобы он проснулся с такой мыслью: скорее, мысль проснулась первой и разбудила Семипятницкого.

– Я ненавижу свою жизнь. Я ненавижу свою работу.

Фразы крутились в голове, как мантра. И иногда сами собой произносились вслух. Но легче от этого не становилось.

Накануне, отойдя от флэш-бэка на сопке, Максимус тронулся в обратный путь. Долго ехал по тёмной ночной дороге, медленно, проверяя путь то дальним, то ближним светом, как слепец выстукивает белой палочкой перед собой ненадёжный тротуар, где ждут калеку всяческие сюрпризы судьбы в виде крутых бордюров и открытых люков канализации. Вернулся едва не под утро. И сегодня с трудом поднялся, на полчаса позже обыкновения.

Добираться до работы на автомобиле по пробкам долго. И устал Семипятницкий от баранки за прошедшие сутки. Поэтому отправился в офис пешим ходом и общественным транспортом.

Спустившись в метро, Максимус отметил, что людей в нём стало гораздо меньше, сравнительно с тем временем, когда Максимус ещё не обзавёлся автомобилем. Даже в утренний час пик толпа в вагоне была редкой, как борода хазарина.

Теперь это толпа перекочевала на поверхность и стояла в жестяных коробках по всем дорогам, ведущим из жилых микрорайонов к деловому центру Петербург-сити. За какие-то пару-тройку лет все неудачники пересели с трамваев и вагонов метро в автомобили, подержанные и новые в кредит. Каждая восемнадцатилетняя сыкуха имеет свою машину: бедная сыкуха – Daewoo Matiz, a если при богатом папочке (или папике, что не одно и то же) —норовит оседлать огромный джип, занимающий полдороги. И только вдоволь наигравшись в танкистку, преодолев детские страхи и комплексы, берёт себе маленький и хищный купе-кабриолет, создавая, впрочем, ещё больше помех транспортному потоку.

А если сыкуха ещё не обзавелась колёсами, значит, учится в автошколе и получает права, не сомневаясь, что очень скоро будет водительницей.

На работе молоденькие выпускницы барнаульских университетов, приехавшие (сознательно) за карьерным ростом и (подсознательно) за удачным замужеством (это ли не лучший карьерный успех для девушки?) В конце концов, для чего ещё нужен диплом и опыт работы, как не для того, чтобы, заливаясь слезами, бросить в лицо мужу, в ответ на его неосторожное замечание по поводу суммы на чеке из гипермаркета: я не пэтэушница какая-нибудь! У меня высшее образование! И если бы я не посвятила всю свою жизнь тебе, то давно стала бы финансовым директором крупной корпорации и зарабатывала больше, чем ты! У меня были перспективы! Как ты смеешь упрекать меня в мелочных тратах, неблагодарный! (некоторым девушкам, впрочем, не везёт – им приходится действительно становиться финансовыми директорами и зарабатывать больше, чем мужчины. Но и они ждут своего часа…) в северную столицу, половину дня рассматривали в интернете предложения автомобилей и обсуждали достоинства и недостатки различных моделей.

Максимус как-то раз попытался охладить приобретательский пыл своих юных коллег, поинтересовавшись, на какие деньги они собираются купить и содержать машину. Матанализ и блондинок, и брюнеток оказался чудовищно прост: ежемесячный платёж по кредиту 12 000 рублей? А я получаю 16 000. Значит, хватит. Даже останется. Хм… может, присмотреть модель подороже?

И напрасно Семипятницкий напоминал, что, кроме выплаты по кредиту за автомобиль, нужно ещё на какие-то деньги заполнять холодильник, да и одеваться по моде и сезону автомобиль желания не отбивает. Или они думают, что будут ездить в машине голыми? Хотя, это было бы, конечно, интересно…

Автомобиль, кроме его покупки, требует постоянных расходов на бензин, страховку, стоянку, техническое обслуживание. Максимус сказал даже, приводя пример, который каждая женщина должна была понять, что это то же самое, что тебя стало двое. Что у тебя появился ребёнок. И теперь всё – еда, питье, обувь, лечение, жильё – нужно на двоих. А ещё время и забота. По тому, какой нежной поволокой заплыли глазки выпускниц, Максимус понял, что привёл пример слишком удачный и только ещё больше вдохновил девушек поскорее стать автолюбительницами.

Истинная причина того, что девушка, едва достигнув биологической зрелости, заводит себе автомобиль, в том, что она не может завести ребёнка. На самом деле она хочет ребёнка, но не может себе этого позволить. Она должна работать наравне с мужчиной. Зато современная экономика предлагает ей купить машинку – это милое тамагочи на колесиках, которое она полюбит как первенца.

Так материнский инстинкт эксплуатируется для роста автомобильной промышленности.

Максимус подумал, что радикальным решением демографической проблемы был бы запрет женщинам покупать и водить автомобили. Тогда им не осталось бы ничего другого, кроме как рожать детей.

Максимус часто размышлял на глобальные темы. У него практически не было сомнений в том, что он смог бы улучшить жизнь страны, если бы её каганом был он. Да что там страны! Всего мира.

Держась за поручень в вагоне метро, Семипятницкий переживал за китайцев. Тем ещё сложнее. Благодаря мудрому и гибкому руководству Коммунистической партии Китая благосостояние народа стало расти. Это ещё не так ощутимо в провинции, но в столичном Пекине и других крупных городах перемены бросаются в глаза. Беда в том, что с достатком пришли и западные представления о хорошей жизни, согласно которым у каждого человека должен быть автомобиль. А если этих людей полтора миллиарда?..

Над Пекином никогда не рассеивается густой смог выхлопных газов, видный даже из космоса.

И где взять нефти на целый Китай?

Правительство народной республики скупает месторождения и разработки в Африке, но всё равно ведь не хватит.

Семипятницкий видел целую передачу на канале Euronews, посвященную китайско-автомобильному вопросу.

Эта проблема, как и многие другие, по убеждению Семипятницкого, требовала не экстенсивного развития по принципу «больше и быстрее», неизбежно заводящего в цивилизационный тупик, а Принципиально Другого Решения – ПДР. И такое ПДР у Максимуса было наготове.

Задолго до корифеев маркетинговой лженауки, вроде Филиппа Котлера, писатель Марк Твен (или О. Генри?) учил, что если спроса нет, его нужно создать. В его маленькой прелестной новелле молодой человек, дипломатический служащий Соединённых Штатов Америки на тропическом острове, жители которого круглый год ходят босиком, сталкивается, казалось бы, с неразрешимой задачей. Отец его невесты загорелся идеей открыть обувной бизнес и прислал в климатический рай целый пароход туфлей и ботинок. Чтобы не огорчать будущего тестя, дипломат, как настоящий американец, находит изящный выход: он закупает у фермеров континента тонны колючек и тайно, в одну ночь, с помощью товарищей усеивает ими газоны и дорожки острова. Далее следует PR-компания, из которой островитяне узнают, что доселе невиданные ими колобочки с шипами на самом деле смертельно опасные насекомые, стаей перелетевшие через море. И единственное спасение – всегда ходить в обувке…

Следовательно, обратная теорема тоже верна. Назовите это учение анти-маркетингом, а его основателем – Максимуса Семипятницкого, тоже писателя и по совместительству м. с. з.

Если спрос нельзя удовлетворить, надо его уничтожить.

Для чего людям нужны автомобили? С женщинами мы уже разобрались, теперь речь пойдёт о мужчинах. Если отбросить нематериальные, по сути квазирелигиозные представления о вещах, внушаемые агрессивной рекламой, автомобиль нужен для того, чтобы на нём ездить. В первую очередь, на работу и с работы.

Каждый день утром служащие устремляются из жилых кварталов к офисам, а вечером – назад, в свои квартиры. У социологов это называется «маятниковой миграцией» и считается одной из серьёзных проблем функционирования современного общества.

Но зачем ездить в офис? И зачем, собственно, сам офис?

90 % офисной работы можно делать где угодно, в любом месте, где есть интернет и телефон – дома, например. И даже оставшиеся 10 % – планёрки и совещания – можно, с помощью современной техники, проводить на сколь угодно далёком расстоянии.

Ещё люди ездят на автомобилях за покупками. Но эта проблема отпадёт сама собой, когда, как это предсказывается в одной ещё не законченной книге Семипятницкого, люди окончательно переберутся жить в торговые центры.

Все эти мысли в голове Семипятницкого были ничуть не абстрактны, а, напротив, чрезвычайно актуальны, прокручиваясь, пока он спешил от станции метро к офису. Корпорация «Холод Плюс» в одностороннем порядке навязала каждому своему работнику пари: «Спорим, ты не успеешь на работу к 9 утра!» Если работник проигрывал, с него взимался штраф. Путём безакцептного и неоспоримого списания с заработной платы. Если работник пари выигрывал, то наградой ему было то, что ему за это ничего не было.

– Так ради какого же дьявола я обязан каждый день в мыле, как загнанная лошадь, переться в душную общую комнату, если все необходимые по работе звонки и письма я мог бы сделать и отправить из дома?

Это Максимус произнёс вслух, опять потеряв над собой контроль, стоя у пешеходного перехода в ожидании, когда загорится зелёный свет.

И тут Максимусу показалось, что за его левым плечом кто-то гнусно захихикал. Семипятницкий обернулся и увидел бодренького старикашку неопределимого возраста и специфичной наружности. Старикашка был облачён в нелепый синий двубортный пиджак, брюки зелёного цвета, остроносые красные туфли. Картину завершал ядовито-жёлтый галстук.

– Опаздываете на работу, молодой человек?

Деланное сочувствие в его голосе было хуже всякого сарказма. Взгляд Максимуса скользнул по большому круглому значку, выдававшему в случайном соседе по тротуару рыцаря многоуровнего маркетинга. Огненно-красными буквами на белом фоне было начертано: «Если хочешь быстро разбогатеть – спроси меня, как».

– А ведь это совсем не обязательно. То есть, я хочу сказать, вы сами сделали такой выбор. Ходить в офис, сидеть за компьютером и терпеть тупое начальство. Но вы ещё можете всё изменить. И как раз сейчас есть уникальная возможность! У нас проходит специальная акция…

«О, боже!» – подумал Семипятницкий. Старикана при этом как будто передёрнуло, но, может, Максимусу просто показалось. Семипятницкий слегка удивился. Таких типов, несколько лет назад во множестве шатавшихся по улицам и пристававших к прохожим, чтобы охмурить и развести на денежку доверчивых простофиль, давно не встречалось в живой природе.

Максимус ухмыльнулся и перебил продавца иллюзий:

– Действительно, уникальный случай. Не ожидал вас увидеть. Признаться, я полагал, что все вам подобные давно вымерли от голода и разочарования в коммунальных квартирах сердобольных двоюродных тётушек, на коробках с чудо-порошками, для приобретения которых вместе со статусом гиперсупервайзера они продали свои оставшиеся от советских времён квартиры. Знаете, как мы отвечали таким горе-бизнесменам несколько лет назад? Спроси меня, хочу ли я похудеть, и я скажу, куда тебе идти.

Вопреки ожиданиям Семипятницкого старый хрыч совсем не обиделся. Он только заулыбался ещё шире, обнажая вставные железные клыки, и зачастил:

– О, нет! Это совсем не то, о чём вы подумали! Абсолютно новая система! Хотя одновременно она стара как мир и проверена временем! Успех гарантирован! Вам нужно только решиться! Никакого обмана, абсолютно законно и юридически чисто! Всё, что от вас требуется, – это подписать вот этот замечательный контракт!

Старикан ловко достал из кожаного портфеля несколько листков, заполненных мелким шрифтом и соединённых кислотно-зелёной скрепкой. Максимус готов был поручиться, что ещё секунду назад в руках агента не было никакого кожаного портфеля. Он растерялся и с надеждой взглянул на светофор. Пешеходам горел красный свет.

«Однако… как долго…» – озадаченно произнёс Максимус. На этот раз про себя.

– Я знаю, вы спросите меня: «А как насчёт первоначальных вложений?» – продолжал тараторить агитатор. – Так вот, у меня для вас прекрасная новость! Нет! Не нужно никаких первоначальных вложений! То есть буквально никаких первоначальных вложений! Вы ничего материального не вносите! «Как так? – удивитесь вы, – разве такое возможно? И я отвечу вам – да! Но только сейчас, и только в нашей компании! Всё, что вы передаёте, – это абсолютно несущественное! В определённом смысле даже несуществующее! То, что у вас есть, но вы всё равно им не пользуетесь! Вы даже не знаете об этом! А что вы получаете взамен? Абсолютно материальные, осязаемые вещи! То, к чему вы стремитесь, ради чего ходите на работу каждый день и что вы никогда не получите за свой каторжный труд. Вы передаёте нам только звук, воздух, пустое понятие, пух! Оно тоньше, чем кончик волоса! Но! Даже это, повторяю, абсолютно нематериальное вложение, вы делаете не сразу, нет! И не в рассрочку! Только после, только в самом конце, когда вы уже насладитесь всеми возможностями, которые предоставляет вам наш контракт!»

У Максимуса странно закружилась голова, он впал в оцепенение. А втюхиватель явно пользовался ситуацией.

– Итак, вы готовы? Я вижу, вы готовы! Надо подписать здесь и здесь! Вот вам ручка!

Из рукава пиджака старика внезапно выпрыгнул шприц, и он ткнул им в свободную руку Максимуса так, что на кончике иглы появилась капелька крови.

– Ах, какой я неуклюжий! Простите! – заверещал старик.

В ту же секунду шприц превратился в массивную ручку с фальшивой позолотой и оказался в пальцах С емипятницкого.

Но боль привела Максимуса в чувство. Он ошарашенно посмотрел на маленькое красное пятнышко от укола на своей руке и, подняв голову, громко воззвал к стоящим рядом у перехода людям, которые поневоле прислушивались к разговору Семипятницкого с бизнес-пропагандистом.

– Люди! Этот сумасшедший уколол меня! Наверное, он заражает СПИДом!

Толпа испуганно шарахнулась от старика и Семипятницкого. Несколько девушек, видимо, слышавших городские легенды о распространителях вируса, колющих посетителей в ночных клубах, пронзительно завизжали.

Тогда из плотного ряда движущихся автомобилей чудесным образом вынырнула побитая пассажирская «Газель» и, отчаянно скрипнув тормозами, остановилась прямо на пешеходной «зебре».

– Ах, вот и моя маршрутка! – как ни в чём не бывало, радостно провозгласил старик. – Приятно было пообщаться! До свидания! До скорого свидания!

С этими словами он вскочил через открывшуюся дверь в пустой салон микроавтобуса, прижимая к животу уже не портфель, а хозяйственную сумку, набитую доверху красными овощами, вроде брюквой. Максимусу показалось ещё, что брюква по форме похожа на человеческие сердца и пульсирует. Но дверь закрылась, и маршрутка дёрнулась с места. Водитель, брюнет с длинным крючкообразным носом, бросил короткий и злой взгляд на Семипятницкого.

Один глаз водителя был зелёный, другой – стеклянный.

«Газель» нырнула в поток и исчезла из виду. Загорелся зелёный свет, и Максимус вместе с толпой торопливо перетёк на другую сторону улицы. Люди бесцеремонно толкались, как будто забыв, что Максимуса только что заразили неизлечимой и заразной болезнью.

Не было никакой позолоченной ручки, пропало пятнышко от укола. Но Максимус всё же подумал: и как это одноглазым выдают водительские права и доверяют пассажирский автобус?! Вот и пользуйся после этого общественным транспортом!

«Да при чем здесь клубника?!»

В офисе с утра царило обычное оживление…

Максимус заметил, что эта фраза сама собой отпечаталась в его голове, вернее, словно возникла на мониторе его сознания перед мысленным взглядом.

«Экий, однако, штамп! – подумал Максимус. – Царило оживление…»

Сам факт того, что его жизнь кем-то пишется, день за днём, Семипятницкого, похоже, не удивил и не взволновал. Претензии были только к литературному стилю и профессиональным способностям сочинителя.

Максимус опустился на стул перед своим компьютером, включил его и, взяв в руки несколько листков со стола, принялся их перебирать, погрузившись в мысли отвлечённые и печальные.

То Пелевин, теперь вот с этим дьяволом из «гербалайфа», булгаковщина какая-то… что дальше?

Гоголь? И вообще, эклектика. Или, как это сейчас принято говорить, – фьюжн. Да, Максимус, твоя жизнь глубоко вторична. Всё уже детально описано в креативах Франца Кафки, любимого писателя Владислава (Асланбека) Суркова (Дудаева), который так мило беседовал с тобой в кремлёвском кабинете.

В памяти Семипятницкого всплыли его хазарские сны, особенно последний, и он задумался: а кто тут у нас каган и кто бек? Сурков – это каган, а Путин – бек? Или, наоборот, Путин – это каган, а Сурков – бек?.. Его самостоятельные размышления были бесцеремонно прерваны жирной красной строкой на внутреннем мониторе сознания:

«Ты что, тупой? Тебе же ясно сказали, что каган – это ты! При чём тут Дудаев?»

«Ладно, а бек тогда кто?» – Максимус попытался вступить во внутреннюю дискуссию.

«Член Политбюро в пальто!»

Внутренний Автор был явно не готов к конструктивному диалогу. Пришлось заняться работой. И начать, как всегда, с сортировки почты и удаления спама. В спаме попадались письма совершенно безумные. Максимус прочёл: «Тебя достала однообразная и скучная работа? Ты не можешь осуществить свои мечты? У тебя нет друзей? Твою любовь предали? В твоей жизни нет ни смысла, ни цели, ни даже простых удовольствий?.. НАРКОТИКИ!!!

Это не выход. Лучше убей себя».

Самой замечательной была сноска внизу сообщения:

«Социальная реклама. По заказу Минздравсоцразвития России».

В следующем письме была агрессивно-инфернальная реклама страховщика: «Лучше быть мёртвым, чем бедным! Продай свою почку и вложи деньги в добровольное медицинское страхование».

А вот ещё, призыв валютного брокера: «Пока ты втыкал на порносайтах, арабский дирхем укрепился по отношению к японской йене на 2 пункта! Продрочить всю жизнь на фотографии виртуальных блядей или заработать на рынке Forex и купить себе любых блядей в реале? Выбор делаешь только ты!»

Но самым интересным Максимусу показалось следующее сообщение: «Мы НЕ предлагаем Вам купить за Ваши реальные деньги участок на Луне, где Вы никогда не будете. Мы НЕ просим у Вас обменять на бутылку водки Вашу долю в социалистической экономике великой страны. Мы НЕ убеждаем Вас отдать голос шайке проходимцев, именуемой правящей партией. Вручите нам только свою мифическую „душу“ – и получите настоящую кредитную карту Visa Gold с офердрафтом на 30 000 долларов! Velzevul Trust Unltd».

Максимус ухмыльнулся не по-доброму и отправил весь выделенный спам в корзину.

Пришло коротенькое письмо от Петера из Голландии. Оно было деловитым, даже сухим: «Hi, Maximus! It was great to meet you in Saint Petersburg. Hope our conversation and disputes will help us in strengthening business relationships of our companies. Best regards, Peter».[113]

Семипятницкий почувствовал по тону письма, что Петер кусает локотки, боится, что сболтнул лишнее и Максимус его сдаст.

Правда, приписка была более личной и тёплой: «P.S. I took your kind advice, thank you! Now I have (you know what) for free (or almost free)».[114]

Максимус открыл базу данных и посмотрел статистику по закупкам голландского замороженного картофеля. Объём закупок рос на 15—20 % в год. Пиком сезона было лето, когда в многочисленных открытых кафе готовили картофель фри – у голландцев он был уже почищен и нарезан волнистыми дольками.


Лина сидела в ступоре и смотрела на трубку телефона. Видимо, вчерашняя ночь удалась.

Семипятницкий дерзнул вывести коллегу из оцепенения:

– Лина!

– А? – девушка даже вздрогнула.

– С тобой всё в порядке?

– Да.

– Странно. А выглядишь, как после передоза. Или, ещё хуже, после секса впервые за последние шестнадцать лет, прошедшие после выпускного бала.

– Чёрт татарский, – устало ругнулась девушка.

– Хазарский, – привычно поправил Максимус.

– Так чего ты хотел?

– Я? А, да. Спросить хотел. Про картошку.

– Ну?

– Лина, смотри, вот по статистике мы завозим только от одного поставщика в Россию до тридцати тонн. И мы не самые крупные импортёры голландского замороженного картофеля. А есть ещё свежий – он продаётся в супермаркетах круглый год. Голландия экспортирует не только в Россию. Навскидку, это миллионы тонн картофеля ежегодно. По 1997 году, производство картофеля в Голландии – 8 миллионов тонн. Это официальная статистика. У нас в Черноземье 200 центнеров с гектара считается хорошей урожайностью. Говорят, голландцы собирают до 700. Как – это другой вопрос. Потом, я думаю, здесь путаница в весах: российский центнер равен 100 кг или 0,1 тонны, а немецкий центнер равен 100 пфундам, или 50 кг, или 0,05 тонны. То есть их урожайность всё же 350 центнеров на гектар – если по-нашему. Чтобы собирать, к примеру, 7 миллионов тонн картофеля, необходимо высаживать эту культуру на 200 000 гектаров. То есть 2000 квадратных километров только на картошку. Территория Нидерландов – почти 42 000 квадратных километров, хорошо, с учётом рек, озёр, каналов, дорог, городов – на картошку хватит. Если бы только на картошку! Но ведь Голландия экспортирует едва ли не всю линейку сельскохозяйственной продукции – от мяса крупного рогатого скота до рассады декоративных цветов! Так где они всё это выращивают? Откуда в Голландии столько картофеля?..

– Ты… с кем сейчас разговаривал?

– С тобой. Не придуривайся!

– А! Ладно.

– У меня папа агроном.

– Понятно.

– Что «понятно»? Где в Голландии выращивают все эти дары природы?

– А с чего ты взял, что их вообще выращивают в Голландии?

Максимус опешил. Неужели Лина знает про таблетки? И говорит об этом таким спокойным тоном?!

Но Лина продолжила:

– Ты как вчера родился. Голландские и другие европейские овощи, фрукты и ягоды привозят из Китая, это все знают!

– И мы знаем?

– Конечно, знаем! И наши клиенты знают. И клиенты наших клиентов – все знают. Один ты не знал.

– Но зачем китайские овощи везут в Европу?

– Как «зачем»? В Европе клеят этикетки.

– Что, нельзя поклеить их в Китае?

– Можно, некоторые уже так и делают. И продают итальянскую клубнику прямо из Китая. Но покупать такую клубнику рискованно!

– И в чём риск?

– Максимус, ты что, прикалываешься?

Лина уже окончательно проснулась. Она была удивлена – раньше все коммерческие подробности сделок Семипятницкого не интересовали. Но, будучи девушкой по природе доброй, стала терпеливо объяснять:

– Рискованно, потому что китайцы могут запросто втюхать вместо итальянской клубники контрафакт, китайскую клубнику с поддельными этикетками!

– Подожди, Лина! Итальянская клубника растёт в Китае?

– Да.

– И китайская клубника растёт в Китае?

– Да, где же ещё ей расти?..

– В чём тогда разница?!!

– Максимус, у тебя сегодня День глупых вопросов? Как в чём разница? Одно дело – брендованный товар известного итальянского производителя по 5 долларов за кг, и неважно, что он произведён в Китае, другое дело – когда тебе за 4 доллара пытаются продать обыкновенную китайскую клубнику, которой красная цена – 2 доллара, только потому, что они запаковали её в целлофан с логотипом итальянской фирмы!

– Но клубника та же самая!

– Да при чём здесь клубника?!!

Семипятницкий красноречиво умолк. Лина принялась стучать по клавишам, набивая новый заказ на картошку.

Максимус испытал непереносимое желание обсудить с кем-нибудь свои сомнения. Но с кем? Тут он вспомнил о строках на внутреннем мониторе.

Выдвинув ящик стола, Максимус нашарил пачку сигарет и зажигалку. Нацепив на шею смарт-карту, отправился покурить на улицу. И побеседовать внутри себя.

«Автор, ты здесь?»

«Нет».

«Хорошо. Давай обсудим».

«Ну, давай. Что?»

«Ты сам знаешь что».

«Я-то знаю. Но правильно сформулировать вопрос – это получить на него половину ответа».

«Мне не нужна половина ответа. Половина ответа – это хуже, чем вообще никакого ответа».

«Хм… правильно сформулировал!»

«Я ещё лучше тебе сформулирую! В мире вообще есть что-нибудь настоящее? Или только таблетки и галлюцинации? И в чём галлюцинация? В том, что мы видим то, чего вообще нет, или в том, что мы видим то, что есть, но не таким, какое оно есть на самом деле? Мы думаем, что едим картошку, но никакой картошки нет, мы просто нюхаем таблетку? Или мы думаем, что едим голландскую картошку, и мы едим картошку, но это китайская картошка, а голландские только таблетки и этикетки? И вообще, то, что мы покупаем и едим – это картошка или Голландия?»

«М-да… Все твои вопросы сводятся к предмету известного диспута, который состоялся в средневековой Индии между тремя философскими школами, названия которых… а, тебе ничего не скажут. Собственно, вопросов было два. Первый – реален ли мир. Второй – реально ли наше представление о мире.

Согласно представлениям о мире первой школы – мир нереален, так как не обладает никакой субстанциональной основой. В основе мира – неделимые атомы, не имеющие ни веса, ни протяжённости. Под воздействием причинно-следственного закона кармы, греховных поступков живых существ, атомы сцепляются в соединения, которые имеют видимость субстанциональности. Поэтому представление о мире как о материи – так же нереально. Насучили, что сознание – это свойство высокоорганизованной материи. А по мнению философов первой школы, материя – это свойство низкоорганизованного сознания. Когда живое существо разрывает цепи иллюзии, для него больше нет ни мира, ни представлений о мире. То есть нет ни картошки, ни таблеток.

Философы второй школы утверждали, что мир реален. В его основе реальная субстанция – Брахман. Собственно, Брахман – это единственная реальность. Представление же о мире как временном, протяжённом, многообразном не соответствуют реальности. Они приводили пример с верёвкой и змеёй: когда человек в темноте принимает верёвку за ядовитую змею, его представления иллюзорны, хотя верёвка существует. Освобождённая личность не заблуждается насчет реальности и видит всё, как есть, – как единый Брахман. То есть одна картошка – и никаких таблеток.

По идее, должен был быть озвучен и третий ответ на основные вопросы: мир нереален, реальны только наши представления о нём. Согласно твоей классификации – нет никакой картошки, есть только галлюциногенные таблетки. Но последователей этой школы физически уничтожили задолго до диспута. Им предложили выпить ударную дозу отвара из ядовитых грибов, представляя, что это божественный нектар. Те согласились, и все присутствующие имели возможность очень натурально увидеть, как философы посинели и умерли в страшных мучениях».

«А третья школа?»

«Что „третья школа“?»

«Ты сказал, что в диспуте участвовали три школы философов. Привёл позиции двух школ и ещё одной, которая в диспуте уже не участвовала. А что сказали философы третьей школы, участвовавшей в диспуте?»

«А, ты об этих… ну, они сказали, что всё это, конечно, очень интересно. И в других обстоятельствах они бы с удовольствием порассуждали на указанные темы. Но осталось слишком мало времени на выяснение архитектурных особенностей горящего дома, пора брать ноги в руки, то есть разум в сердце, – и валить».

«Но как?»

«Петь и танцевать. И просить Бога, чтобы он Сам придумал, как вызволить нас из материального плена».

«И что? Чем кончился диспут?»

«Собственно, ничем. Или не кончился. Как и все диспуты. Первых, вторых и этих, отравленных вне очереди, философов изучают в курсе истории индийской мысли. А третьи до сих пор».

«Что „до сих пор“?»

«Поют и танцуют».

«Ты зачем мне это всё рассказал?»

«Я думал, что знаю, зачем. Пока ты не спросил. Лина права, у тебя сегодня действительно День глупых вопросов».

Максимус опять закурил – уже четвёртую – сигарету. Во рту стало горько, и он выбросил её, едва затянувшись.

Внутренний автор продолжил по существу:

«Я бы сказал так: материальный мир реален. И представления о мире тоже реальны. Только мир делают в Китае, а представления о мире делают в Голландии».

«А зачем?»

«Как „зачем“? Чтобы накручивать свой процент!»

«Но почему миру, сделанному в Китае, вообще нужно представление о нём, сделанное в Голландии?»

«Потому что в Голландии сделано такое представление о мире».

Нах Драхтен

Вежливое северное солнце выглянуло из пелены облаков на горизонте и пробралось в домик на окраине города Драхтен, Нидерланды. Его мягкие лучи скользнули по экономичной шведской мебели и с максимальной политкорректностью тронули помятое лицо на зелёной подушке. Петер Нильс проснулся.

– Ah, Holly shit![115] – с удовольствием выругался господин Нильс и потянулся на тахте с ортопедическим матрасом.

Это неправильно, когда Нидерланды называют Голландией. Кроме голландских провинций, в страну входит Фрисландия – её жители считают себя отдельной нацией и говорят на своём языке, близком к английскому. Нильс был фрисландцем. И ругался только на английском языке.

Петер Нильс – экспорт-менеджер, ответственный за поставки в Россию в компании «French Fries Frozen», или FFF. Triple F – как называют компанию люди, не случайные на рынке замороженных продуктов. Triple F – лидирующая компания в Нидерландах по производству и продаже замороженного картофеля фри. История компании, согласно официальной версии, уходит своими корнями в далёкое славное прошлое морских разбойников, завоевавших Британские острова ещё до нашествия норманнов. A furure Normannorum libera nos Domine.[116]

Как пишет в «Церковной истории народа Англов» Беда Достопочтенный: «В год от воплощения Господа 449-й Маркиан, сорок шестой от Августа, стал императором после Валентиниана и правил семь лет. В это время народ англов или саксов, приглашённый Вортигерном, приплыл в Британию на трёх кораблях и получил место для поселения в восточной части острова, будто бы собираясь защищать страну, хотя их истинным намерением было завоевать её. Сначала саксы сразились с врагами, нападавшими с севера, и одержали победу. Известия об этом вместе со слухами о плодородии острова и о слабости бриттов достигли их родины, и вскоре оттуда отплыл много больший флот со множеством воинов, которые соединились с теми, кто уже был на острове, в непобедимую армию. Новоприбывшие получили от бриттов земли по соседству с ними на условиях, что они будут сражаться против врагов страны ради её мира и спокойствия и получать за это плату. Они вышли из трёх сильнейших германских племен – саксов, англов и ютов. Говорят, что первыми их предводителями были два брата, Хенгист и Хорза. Хорза позднее был убит в сражении с бриттами, и в восточной части Кента до сих пор стоит монумент с его именем. Они были сыновьями Витгисля, сына Витты, сына Векты, сына Водена, к которому восходят правящие роды многих провинций».

Основатели компании Triple F вели свою родословную то ли от Хенгиста, то ли от Хорза, а происхождение своего первоначального капитала, соответственно – от грабежей бриттов.

Беда Достопочтенный так далее описывает подвиги континентальных завоевателей на островах:

«…Упомянутые народы хлынули на остров, и вот уже число пришельцев возросло настолько, что они начали наводить ужас на призвавших их местных жителей. Внезапно они заключили временное перемирие с пиктами, которых до этого разбили и прогнали, и повернули оружие против своих союзников. Сначала они заставили бриттов снабдить их большим количеством пищи, потом же, ища предлога для ссоры, потребовали ещё припасов, угрожая иначе разорвать договор и опустошить весь остров. И они не замедлили исполнить свои угрозы; поистине, огонь, зажжённый руками язычников, стал мщением Божьим тому погрязшему в грехе народу, подобно огню халдейскому, что сжёг стены и дома Иерусалима. Так и здесь праведный Судия определил, чтобы огонь этого свирепого вторжения охватил все здешние города и всю местность от восточного до западного моря и пылал, не оставляя никакого укрытия, пока не пожрал почти весь этот обречённый остров. Частные и общественные здания лежали в руинах, священников повсюду убивали у их алтарей, прелаты и народ равно без всякого различия предавались огню и мечу, и некому было даже похоронить тех, кто принял жестокую смерть. Изгнав или рассеяв жителей острова, враги вернулись домой…»

Согласно версии официальных историков Triple F, именно от удачливых воинов, вернувшихся на континент с богатой добычей, вела свою родословную фрисландская семья, основавшая в XX веке компанию по производству замороженного картофеля.

Учёным, выполнявшим заказ корпорации, пришлось обойти вниманием тот факт, что уже в XII веке колено потомков Витгисля на континенте пришло в упадок. Последнюю девушку, наследницу благородной грабительской крови, без всякого приданого, как простолюдинку, взял в жёны купец, бежавший из Хазарии. За мешочек серебра, перекочевавший в карман сюзерена, купец получил фамилию жены и натурализовался в Европе как дворянин. Жена его вскоре после этого скоропостижно умерла от заразной болезни, купец-дворянин женился на соплеменнице, и в их общих детях не было уже ни капли английской крови.

В русском переводе Triple F вполне можно озвучить как «Тройное X» – имея в виду не только аналог слова «Fuck», но и историю семьи основателей: «Хенгист, Хорза и Хазары».

Руководство Triple F, как и многих других корпораций, давно поняло, что совсем не обязательно держать штаб-квартиру в столичном городе, с его теснотой и высокими ценами на недвижимость. Интернет и телефонные линии работают одинаково хорошо в деловых кварталах столичных сити и сельской местности, связывая бизнес во всём мире. Для центрального офиса был выбран тихий городок Драхтен, в 140 километрах к северо-востоку от Амстердама.

В архитектуре Драхтена средневековые кирпичные дома соседствуют с современными стеклобетонными коробами, население не превышает 50 000 (если не считать гастарбайтеров). В начале нулевых годов Драхтен прославился на весь мир тем, что со всех дорог в городке убрали светофоры и дорожные знаки. Очередность проезда более чем 20 000 автомобилей, принадлежащих горожанам, а также велосипедов и прохода пеших участников дорожного движения отныне регулировалась только взаимной вежливостью и предупредительностью. С этих пор в Драхтене не было ни одной автомобильной пробки и ни одного серьезного ДТП с человеческими жертвами.

Петер Нильс, чистый фрисландец, МВА, был с лёгкостью принят на работу в центральный офис Triple F и вот уже несколько лет не изменял работодателю.

В то самое обычное утро он вышел на кухню, поцеловал уходящую на работу в офис телекоммуникационной компании жену – слегка угловатую и сухую дамочку, потрепал по голове пухлого сынишку, спешащего в школу, и, после завтрака из диетических хлопьев с обезжиренным молоком, вывел из гаража под домиком свою синенькую «тойоту», на которой отправился в офис.

Путь по анархическим дорогам занял не более пятнадцати минут. И то потому, что Петер долго ждал, пока старушенция с белой палочкой перековыляет через проезжую часть. Оставив автомобиль на удобном паркинге, Нильс поднялся на лифте в офис и вошёл в свой маленький, но персональный кабинетик, отгороженный матовым звуконепроницаемым стеклом от общего зала, где сидели младшие сотрудники.

Нильс быстро разобрал почту, настучал контрагентам по несколько строчек, в том числе отправил коротенькое письмо Максимусу из российской компании «Холод Плюс». Нильс на минуту задумался, вспоминая свои приключения в Санкт-Петербурге. Наверное, он наплёл Максимусу лишнего про таблетки. Но всё равно, это было лучше, чем если бы русский узнал настоящую правду о продукции Triple F.

Нильс разобрал почту, подписал отгрузочные документы и провёл пятиминутное утреннее совещание с подчинёнными. Покончив с регулярными утренними делами, Петер закрыл дверь в свой кабинет, откинулся на кресле перед монитором и набрал в адресной строке интернет-браузера www.i-ххх. com

Секс без границ

Главная страница сайта открылась фотографиями полуобнажённых моделей и призывами зайти в комнаты виртуального секса. Откровенные разговоры в режиме реального времени предлагали латиноамериканки, нигерши, тайки и даже алеутки. Нильс вошёл как member[117], ввёл номер своей кредитки и кликнул баннер комнаты «Russian Girls».[118]

Русоволосая девушка с накладной косой и в коротеньком сарафанчике со скучающим видом сидела на диване перед компьютером и обмахивала себя прошлогодним номером журнала «Лиза».

Заметив, что в он-лайне появился member, она оживилась, оскалила белые ровные зубы и помахала рукой в веб-камеру. Девушка застрочила в чате, продолжая улыбаться в объектив.

– Hi, cowboy! What's your name?[119]

Петер напечатал ответ:

– My name is Peter. I m from the Netherlands. Let's talk![120]

– Sure, Peter! With all my pleasure… What do you want me… to tell about?[121]

Девушка возбуждённо поглядывала на часы в правом нижнем углу монитора. Каждый час в коммерческом чате стоит «мемберу» пятидесяти евро, которые списываются с его кредитной карты. Девушка имеет 40% от этой суммы. Но, по правилам «конторы», если она не удержит клиента хотя бы 10 минут – её заработок «сгорит», она ничего не получит.

– My name is Tanya. I'm 19 years old. And I like to talk with guys about desires… Also I like to show my body…[122]

Чтобы не упустить Петера, девушка с некоторой поспешностью стянула левую бретельку своего сарафана и наполовину обнажила грудь.

– That's nice. U r beautiful…[123]

Нильс немного отодвинул кресло, расслабил брючный ремень и запустил свою руку в трусы.

– I don't have much experience in love and sex. Indeed, I'm just a little girl, you see. Do you like foolish little girls like me?[124]

Девушка спустила вторую бретельку и обнажила обе свои выпуклости, отмеченные границей лифчика, который скромница, видимо, не снимала даже в солярии.

– Yeah, baby, go on![125]

– I think that you are very handsome. Oh, let me imagine, you are a big man with great gadget. And you know how to do all these nasty things with girls.[126]

– Yesss, I do, baby.[127]

– Can you teach me? Please, say to me, how can I give pleasure to you.[128]

Модель задрала сарафанчик, из которого выглянули белые трусики.

– Tell me about your country.[129]

– Sorry?[130]

– Tell me about Russia, baby.[131]

– Oh… Russia, yes…[132]

Девушка несколько смутилась. Таких извращенцев она ещё не встречала. Её просили раздвигать ноги и показывать вагину, вставать на колени и по-собачьи, засовывать разные предметы в отверстия своего тела, но рассказывать о России – никогда. Однако она быстро собралась и начала вспоминать тексты из школьной программы и курсов гидов-переводчиков. Да, она изучала английский язык на специализированных курсах и собиралась водить экскурсии иностранцев по Золотому Кольцу… Но экскурсии по собственному телу оказались гораздо доходнее.

– Russia is a great country. We have many forests, lakes, rivers… Yeah, deep rivers. And fields with smooth grass, very smooth, just like my skin…[133]

Таня стала импровизировать, поглаживая грудь. Петер крепче сжал в трусах свой детородный орган и начал медленно мастурбировать.

– And what about people?[134]

– People are nice and friendly. But you are better, I'm sure![135]

Девушка испугалась, что клиент приревнует её к населению страны.

– Actually, there are not so many people in our country. Most part of territory is a virgin land.[136]

– Virgin?[137]

– Virgin land. Ever waiting for strong man like you.[138]

– To fuck it?[139]

– Yeah, to fuck it over! That is our history. In the very beginning, as it is said in ancient chronicle, people of Russia approached men from West and said: «Our land is large and plentiful, but without order. Come and posses us». So it is now. We got oil and gas, wood, furs, caviar and also plenty of lonely girls. We got many resources. But we have lack of fuckers like you.[140]

– U got me now, baby![141]

– I feel it! And I'm horny![142]

– Sing! Sing Russian song, baby![143]

– «Расцветали яблони и груши, поплыли туманы над рекой…»

– Oh, yeah! Do you know any Russian poetry?[144]

– I think I do…[145]

– Come on![146]

– «Я к вам пишу – чего же боле?

Что я могу ещё сказать?

Теперь, я знаю, в вашей воле меня презреньем наказать…»

– Ah, shit! I'm coming! Who is your daddy?[147]

– My daddy?[148]

– Who is your daddy, fucking Russia?[149]

– You. You are my daddy!!![150]

Петер кончил в предусмотрительно засунутую в трусы салфетку и кликнул на выход с сайта. Сеанс был окончен. Прошло девять с копейками минут.

Достав своих склизких нерождённых детей, пойманных в бумажное полотенце, Нильс выкинул всё вместе в мусорную корзину. Взяв со стола вторую влажную салфетку, Петер тщательно вытер руки и отправил её туда же. Ещё пару минут он сидел, прикрыв глаза и расслабившись. В его сознании вставали золотые пшеничные поля, нефтяные вышки, алмазные россыпи, шкуры медведей и головы мятежников на каменных стенах фамильного замка и, конечно, грациозные кривые берёзки. Ему виделось, как он едет по мощённой булыжником дороге вдоль российских пейзажей, закованный в блестящую сталь, с пышным султаном на шлеме, а у дороги стоят крепостные русские селяне, особенно женщины, которые все стоят раком, и только одна, самая прекрасная девушка, выходит встречать его, своего господина, на середину дороги, с серебряным подносом, на котором выложен ароматный хлеб и солонка, с горкой наполненная чистым кокаином.

Вдоволь насладившись своими грёзами, Петер Нильс вернулся к работе.

Предстояло разобраться с претензией по качеству мороженого картофеля, полученной накануне из России. Эти русские стали придирчивыми. Раньше они покупали всё, что угодно, лишь бы на этикетке было написано «сделано в Нидерландах», и никогда не жаловались. Теперь они тщательно выписывают в контрактах условия выбраковки товара, принимают партию груза с сюрвейером, копаются в коробках, вскрывают упаковки и при малейшем сомнении назначают товарную экспертизу, а потом выкатывают претензии.

Это нефть избаловала их. Нефть, а ещё газ. И толпы красивых девушек, которых сами русские трахают совершенно бесплатно, а иностранцам даже показывают только за деньги. Ничего, недолго осталось. Их собственный русский академик сказал, что разведанных запасов нефти хватит ещё лет на пять-шесть не больше. А пахать землю и выращивать себе еду русские разучились. Они ещё поползают на коленях за кусок гнилого картофеля и продадут нам своих дочерей.

Но это лирика. На практике претензию следовало переадресовать поставщику сырья, в Китай. На самом деле Triple F закупала голландский картофель у другой компании из Нидерландов. Но поставка шла напрямую из порта Циньдао, Китай.

Нильс давно подозревал, что бесчестные азиаты вместо брендованных овощей, выращенных по лицензии и под контролем европейской фирмы, подсовывают свою второсортную китайскую картошку, налепив на мешки поддельные этикетки. Партнёру из Нидерландов Нильс уже написал о претензии по качеству. Но сегодня он решил поговорить об этом и непосредственно с китайским экспорт-менеджером, которого звали Ни Гуань. Этот Ни Гуань занимался экспортом в Россию, кажется, даже той же самой компании – «Холод Плюс». Напрямую китайцы продавали русским мороженую рыбу, а картофель – через европейских упаковщиков. Конечный потребитель был им известен, поэтому картошкой занимался также Ни. И качеству этих поставок они не уделяли достаточного внимания, по привычке думая, что русские неприхотливы и сожрут всё. Но времена меняются. Теперь российские покупатели дисциплинируют своих европейских контрагентов, а тем, в свою очередь, придётся дрессировать азиатских.

Яшмовый корень

Разница во времени между Циньдао и Санкт-Петербургом – пять часов. Между Циньдао и Драхтеном, Нидерланды, – семь часов. Ни Гуань уже собирался уходить с работы, когда на его столе зазвонил телефон. Секретарь сообщила, что его спрашивает Петер Нильс из компании «French Fries Frozen», Нидерланды, и соединила со звонящим.

Ни внимательно, не перебивая, выслушал жёсткую отповедь европейского получателя груза, делая заметки на отрывном листочке. Официальная претензия от компании, которая контрактовала картофель, уже пришла по факсу часом ранее. Ни пообещал, что проблема обязательно будет урегулирована и его компания впредь будет уделять особое внимание качеству товара, отправляемого в Нидерланды.

Положив трубку Ни – Эдик собрал в пластиковую папку телефон, ключи от квартиры, бумажник и наконец вышел из офиса. Спускаясь на лифте, он думал только о хорошей порции горячего риса или лапши – в тот день опять было много работы, и Эдик даже не успел пообедать.

На первом этаже, у выхода из лифтов, его подстерегала неожиданность в образе юной коллеги Цинь Чи – Синди. Ни вежливо улыбнулся девушке и слегка наклонил голову, что должно было означать «Buy, see you tomorrow» или «пока-пока». Кроме пары китайских диалектов, Эдик хорошо знал английский, сносно – русский и недавно приступил к изучению немецкого языка.

Но Синди решительно преградила ему дорогу. Девушка дерзко смотрела в глаза своего начальника и молчала.

– Товарищ Цинь?..

– Да, мой господин?..

– Ты… хотела что-то спросить?

– Да, мой господин. Я хотела спросить. Я хотела спросить, почему вы меня избегаете? Может, я недостаточно хороша для вас? Может, вы ждёте супермодель с обложки журнала Playboy и не согласны на меньшее? Может, мне стоит записаться на фотосессию и принести вам номер порножурнала со своими фотографиями, чтобы вы обратили на меня внимание как на девушку?

Цинь говорила достаточно громко, и Ни беспокойно оглянулся по сторонам. Двери лифтов открывались, из них потоком текли коллеги. Вот прошёл товарищ Луань, руководитель отдела. Ни кивнул ему на прощание, и руководитель удостоил его едва заметным кивком.

– Давай поговорим в другом месте. Я очень хочу есть. Ты же видела, я не выходил на обед. Мы можем поужинать вдвоём. Иди за мной.

Эдик спешно направился к выходу из бизнес-центра, Синди отступила и пристроилась за ним.

Вокруг бизнес-центра было достаточно ресторанчиков, но Эдик не хотел случайно столкнуться с сотрудниками своей компании и дать пищу для пересудов и сплетен. Он перешёл дорогу к остановке и сел на автобус в курортную зону. Синди вошла вслед за ним. Автобус тронулся и пополз по запруженной улице к морю.

Через полчаса они выехали из деловой части города, застроенной в стиле high-tech, и оказались в маленькой китайской Европе, среди домов с красными черепичными крышами и ухоженных садов.

Циньдао в переводе с китайского означает «зелёный остров». Со стороны моря в курортной зоне город действительно выглядит как один большой сад с разбросанными по нему особняками в немецком стиле. В1898 году КитайпродалЦиньдаоГермании, вместе с правом строить железную дорогу и разрабатывать месторождения полезных ископаемых на территории в пятнадцать километров по обе стороны дороги. Добыча каменного угля и деятельность морского порта способствовали развитию и процветанию города. Европейцы провели электричество и открыли университет. Тот самый, в котором получил образование Ни Гуань.

После ухода аккуратных немцев история ввергла Циньдао в хаос перемен: его занимали японцы, отвоевывали войска революционного Китая, затем снова захватывали японцы, потом снова Китай, уже гоминьдановский, и опять революционный.

Китайский промышленный бум сделал Циньдао крупнейшим морским торговым портом восточной провинции Шаньдун с ежегодным оборотом более двухсот миллионов тонн. Потянулись ввысь небоскрёбы офисных центров. В свободной экономической зоне Циньдао стал фантастическими темпами развиваться капитализм, под чутким присмотром крупнокалиберных орудий коммунистических военных кораблей: порт Циньдао – главная база Северного флота ВМФ Китайской Народной Республики.

От немецких колонистов остались особняки с черепичными крышами и пиво Tsingtao – лучшее во всём Китае. Об этом пиве и подумал разнервничавшийся Ни.

Они спрыгнули с автобуса в курортной зоне и зашли в небольшое заведение с немецкой кухней, где к китайскому пиву подавали жареные баварские сосиски. Заняв столик и сделав заказ услужливому мальчику, Ни и Цинь закурили сигареты «Great Wall», сделанные в Китае из китайского табака на заводе и по лицензии мультинациональной табачной корпорации. Ни курил крепкие, Цинь – облегчённые, тонкие дамские сигареты с ароматом ментола.

В кафе негромко играло радио, которое передавало китайскую эстрадную музыку. Песня была о любви китайской девушки к моряку, который уходит в дальнее плавание, оставляя невесту одну; слова песни были грустными, но мелодия и ритм довольно весёленькими, как будто девушка на самом деле совершенно не собиралась скучать на берегу, пока её суженый бороздит морские просторы.

Ни помолчал, подождав, пока принесут еду и пиво, и, только прожевав пару сосисок и запив их пол-литровым бокалом прохладного Tsingtao, заговорил:

– Цинь, я давно хотел тебе сказать, ты прекрасная девушка и очень мне нравишься, но…

– Но что? У тебя есть другая?

Цинь не притронулась к своим сосискам и всё это время смотрела на Ни в упор, так, что ему было даже несколько неудобно есть.

– Нет, у меня нет никакой девушки.

– Так ты что, педик, что ли?..

Ни чуть не поперхнулся своим пивом. Его лицо залила краска.

– Товарищ Цинь! Вы… Ты… как вообще разговариваешь?

– Тут я тебе не товарищ. Я просто девушка, которая хочет залезть в твою постель. И вопрос для данной ситуации вполне нормальный.

Откровенность девушки шокировала Эдика. Но, в конце концов, он сам давно хотел объясниться.

– Нет, дело не в этом. То есть, не то чтобы я педик, а дело в другом, я вообще не педик… shit!

Синди развеселилась и легонько хлопнула Эдика по руке.

– Хорошо, босс, я поняла. Вы не педик. И, кстати, может, выпьем на брудершафт, как это делают европейцы, чтобы уже окончательно перейти на ты?

Не дожидаясь ответа, Цинь взяла бокал и заплела свою руку с рукой Ни. Они выпили, и Цинь потянулась через стол к Ни для поцелуя.

– Нет!

Ни поставил пустой бокал на стол, отстранился и оглянулся вокруг, нет ли случайно рядом людей, которые могут его знать.

– Понимаешь, Цинь, есть обстоятельства, о которых я не должен тебе рассказывать. Это касается моей семьи. И… я пока не могу на тебе жениться.

– Что ты сказал?

– Я не могу жениться. Ещё несколько лет я не могу позволить себе завести семью и детей… я хотел сказать, семью и ребёнка. Вот что я давно хотел тебе сказать.

Признание Ни, казалось, не произвело на Цинь никакого впечатления.

– Нуи?..

– Что «и»?

– Ну и что?

– Как?..

Эдик растерялся и смутился. Он не думал, что ему придётся объяснять сообразительной Синди такие очевидные вещи.

– Я не могу на тебе жениться, поэтому мы не можем с тобой… встречаться… и быть вместе.

– Кто тебе такое сказал?

– ???

Ни сидел совершенно и искренне озадаченный, а у Цинь затряслись плечи. Она прикрыла рот ладошкой и беззвучно смеялась, как будто внезапно что-то поняв.

Немного успокоившись, она наклонила голову над столом и начала говорить, опять слишком громко:

– Эдик, я не хочу за тебя замуж. Я вообще пока не хочу замуж, если тебе это интересно. Я хочу, чтобы ты меня трахнул. Просто трахнул, понимаешь? Тиньги-тиньги, чпок-чпок, как в фильмах. Ты же смотришь порнофильмы? Смотришь, все смотрят. А лучше, как в японских аниме. Я хочу, чтобы ты трахнул меня на кровати, раздвинув мои ноги и войдя глубоко внутрь. Я хочу, чтобы ты трахнул меня, прислонив к подоконнику. Я хочу, чтобы ты трахнул меня на полу, прижав мою голову к татами. Я хочу, чтобы ты трахнул меня, распластав моё тело по стене и подняв мою левую ногу. Я хочу…

– Хватит!

Ни дрожащими руками достал бумажник, отсчитал и бросил купюры на стол и встал, собираясь уйти. Но Цинь взяла его за руку и долго смотрела в глаза.

Ни Гуань почувствовал, что его воля ослабла и всё, что он может, – это повиноваться этой девушке.

– Я живу одна.

Синди подняла руку. У стола тут же вырос официант.

– Закажите такси, пожалуйста.

Радио в кафе сообщило о погоде в Циньдао: +23,5, по Цельсию, пасмурно, ветер северный, 4 метра в секунду, влажность 94,1%. Когда Эдик и Синди вышли из кафе, накрапывал дождик. Они забрались в маленький автомобиль, поданный ко входу. Синди сунула вышедшему проводить их официанту tips, чаевые, и назвала водителю адрес.

Всю дорогу они молчали. Синди прижималась к Эдику на заднем сиденье, но не позволяла себе ничего лишнего. Только прижималась своим бедром к его бедру да держала в своей руке его руку. Ни чувствовал, как его голову заволакивает туман. Похоже, он был готов кончить от одних флюидов девушки, которые передавались ему через тепло её узкой ладони.

Такси долго ехало из курортной зоны в жилой район, застроенный простыми бедными многоэтажками. Водитель апатично жал на клаксон, пробираясь в гуще машин, мотоциклов, велосипедов и пешеходов.

У подъезда дома Синди седая женщина проводила их пристальным взглядом. «Наверное, из домового комитета, – подумал Ни. – Настрочит доклад. А, ну и чёрт с ней!»

Цинь открыла дверь своим ключом, и они ввалились в маленькую комнату. В комнате стояла только маленькая тахта, ночной столик, да к стене была прибита деревянная книжная полка.

Ни взял наугад книгу с полки. Это были стихи Вэнь Вэй, китайского поэта периода династии Тань.

Ни открыл книгу и прочёл:

Тысячу двести наложниц

Имел в гареме

Жёлтый император.

Он знал секрет

Совокупленья,

Который отдаёт мужчине

Жизненную силу женщины.

Жёлтый император

Взял жизненную силу

Всех своих наложниц.

И, обретя бессмертие,

Умчался на небеса

На жёлтом драконе.

Цинь продолжила, декламируя по памяти:

Сестра императора

Сказала своему брату:

«В наших жилах течёт

Царская кровь.

Но у Вашего Величества

Десять тысяч наложниц,

А у меня всего один муж».

Тогда император дал Шань-инь

Тридцать молодых наложников.

И они трудились день и ночь,

Сменяя друг друга.

А их приходилось менять

Каждые полгода.

А Шан-инь хорошела

С каждым годом,

Наполняясь жизненной силой

Тридцати молодых наложников.

Ни Гуань прочёл:

На нём держатся

Земля и Небо.

Он пронзает раковину,

Он входит в яшмовую пещеру,

Он двигается вперед и назад,

Он подобен золотому молоту,

Бьющему по наковальне,

Он извергает

Жемчужный поток,

Он орошает

Священное поле жизни,

Он сам – могучее древо

На этом поле.

Это мужчина,

Это Белый Тигр,

Это свинец,

Это огонь,

Это запад.

Цинь Чи продолжила:

Это женщина,

Это Жёлтый Дракон,

Это киноварь,

Это вода,

Это восток.

Стоит им слиться,

Рождается Ртуть —

Вечное начало.

…Дождь за окном то переставал, то начинался снова, и северный ветер горстями бросал океанскую воду в стекло. Ни и Цинь лежали голые, прижавшись друг к другу, на узкой тахте и курили «Great Wall», запихивая окурки в жестяную банку от пепси-колы.

– Ни!

– Цинь?

– Эти обстоятельства, о которых ты говорил, почему ты не можешь жениться… это из-за нарушения демографической программы Партии?

– Да.

– У тебя есть незаконнорожденный ребёнок? Может, два? Или три?..

– Ага, десять. Как у моряка, в каждом порту невеста и ребёнок. Нет, конечно.

– Так, значит, нет?

– Есть. Но не у меня.

– А!

Девушка успокоилась и больше об этом не спрашивала. Она скомкала недокуренную сигарету и приподнялась на локте, глядя в окно.

– Знаешь, в детстве я жила в деревне. Помню, на самом большом в деревне здании, а это была школа, висел плакат: «Меньше детей – больше свиней!» Я видела этот плакат каждый день. И когда я научилась читать, – это было первое, что я прочла сама. Я помню, что я испугалась. Мне до сих пор страшно. Иногда ночью мне снятся кошмарные сны: как будто я рожаю, и вокруг доктора, я кричу, тужусь, но вот всё кончено, и ребёнок визжит, но как-то странно, а доктор в белом халате поднимает его и подносит к моему лицу, и я вижу, что это поросёнок. А потом ещё и ещё! И все вокруг хвалят меня, говорят, что в моем опоросе целых шестнадцать свиней и что меня обязательно отправят на выставку достижений сельского хозяйства в Пекин. Или ещё, мне снится роддом, и в кроватках лежат дети, и тут заходят мясники с ножами, они режут детей и бросают их в большой пластиковый мешок, и я вижу, что это поросята. А мясник говорит, что мясо молочных поросят очень вкусное под кисло-сладким соусом. А когда я стала постарше, я думала, что значит этот лозунг? Обычно думают, что он значит, что нужно меньше рожать детей и больше работать в сельском хозяйстве, выращивая свиней и других животных на мясо. Но, может, он значит и другое, что это дети поедают свиней, каждый ребёнок вырастает и ест мясо или он пожирает корм, которым могли бы питаться свиньи, поэтому, чем больше детей, тем меньше остаётся свиней. И ещё это значит, что свиньи Партии и стране нужнее и важнее, чем дети.

– Ты просто очень впечатлительная девушка, – произнёс Ни.

И промолчал о том, что в его городке тоже висел огромный плакат с надписью: «Ещё один ребёнок – ещё одна могила!» И ему тоже снились кошмарные сны. О том, как все дети его класса становятся в ряд с лопатами в руках и начинают рыть себе могилы. И когда они поднимают глаза с остекленелыми зрачками, он понимает, что все они уже мертвы. И кожа струпьями слезает с их тел и валится под ноги, смешиваясь с землёй. И он понимает, что он тоже один из этих детей, копающих себе могилы, и что он тоже мёртв.

Любить по-русски

Семипятницкий пообедал в кафе на первом этаже бизнес-центра, которое он сам называл «тошниловкой», невнятным бифштексом с плохо проваренным рисом на гарнир. К китайцам в «Харбин» он не пошёл – лень было таскаться по такой жаре, почти 24 градуса по Цельсию! Редкая погода для Санкт-Петербурга и совершенно некомфортная при повышенной влажности, испарениях и выхлопных газах, заполняющих атмосферу. Да и от одной мысли о свинине под кисло-сладким соусом тошнило.

Оставшуюся вторую половину часа, законно отведённую на обеденный перерыв, он провёл за своим столом в офисе. Чтобы не отвечать на звонки по работе, Максимус бесцеремонно напялил наушники MP 3-плэйера. На FM-частоте звучала песня Б.Г.

Там, где я родился, каждый знал Колю,

Коля был нам лучший товарищ и друг.

Коля научил пить вино,

Вино заменило нам волю.

А яшмовый корень заменил

Компас и спасательный круг…

«Яшмовый корень» в китайской эротической поэзии – устойчивая метафора мужского полового органа. Максимус мог написать целые тома герменевтики, комментируя песни «Аквариума». Впрочем, комментарий к этом строкам уже был написан, автором Илья CToroFF – это была его повесть «Мачо не плачут», несколько лет назад воспринятая как откровение поколением родившихся в 70-е.

А в воскресенье утром нам опять идти в стаю,

И нас благословят размножаться во тьме…

А вот это уже современность. Хотя с привкусом вечности – как всегда у Б.Г. Жить и стремиться… Куда и зачем? Ради детей. Но куда и зачем будет стремиться этим самым детям? И разве не самая большая подлость: плодиться и размножаться, порождать новое существование, которое не сможет найти своих путей и целей и которому мы не сможем, уходя, оставить ни единого достоверного указателя? Только камень у трёх дорог: куда ни пойдёшь, что-нибудь потеряешь…

Максимус дослушал песню, обеденный перерыв закончился, и Семипятницкий включился в трудовую деятельность департамента импорта.

Склад отказывался принимать два контейнера канадской креветки.

Максимус спокойно выслушал по телефону пятнадцатиминутную истерику начальника склада о том, что ему некуда уже девать креветку, что этой креветкой заставлен весь склад, положил трубку и отдал указание своему помощнику:

– Саша, вывози контейнеры из порта на склад. Сегодня.

– Но как? На складе нет места!

– Всё у них есть. Наверное, обожрались креветочных таблеток, вот им и чудится.

– В смысле?

– Забей. Просто вывози. Найдут место и выгрузят, куда они денутся. Не в первый раз.

Максимус никогда не делал снисхождения складским работникам. На корпоративных вечеринках они каждый раз хотели Максимуса за это побить. Лезли с кулаками и пеной у рта, но вся их агрессия разбивалась о его равнодушие. А теперь Семипятницкий ещё и помнил увиденное во время нечаянной инспекции склада, когда он ездил забирать голландские таблетки, и это лишило его последних остатков сострадания к «синим воротничкам».

Когда рабочий день подошёл к концу, Максимус зашёл в туалет и выпил две розовых таблетки. Ещё несколько таблеток оставалось в кармане его пиджака. Едва ли ему хотелось поторчать: настроение скорее было авантюрное – испытать эффект препарата ещё раз и на другом предмете.

Он даже удивился, когда в лифте не встретил свою богиню секса из соседнего офиса. Не было её и в фойе на первом этаже. Максимус вышел и закурил у входа. Он был уверен, что девушка появится.

И через пять минут она действительно вышла. Вид у богини был болезненный и замученный, но от этого ничуть не менее сексуальный.

– Привет, крошка!

Максимус опешил от собственной наглости. Препарат ещё не начал действовать. Это был приход по мнению – Максимус только думал о том, что скоро действие таблеток начнётся, и от этого стал вести себя развязно.

Так знакомился с девушками он только в молодости много лет назад. Вспомнил, как хохотал над его приёмами приятель. Максимус употреблял всегда одниитеже две фразы: «Привет, крошка!» – и: «Что ты делаешь сегодня вечером?» А приятелю на его подколки замечал, пожимая плечами, зачем придумывать что-то ещё, если и это нормально действует. Но ведь действует далеко не всегда, – возражал приятель. А Максимус отвечал, что есть только один гарантированный способ уложить женщину в постель – бросок через бедро.

Девушка посмотрела на Семипятницкого с удивлением и слегка улыбнулась:

– А, привет!

– Ты себя плохо чувствуешь?

– Голова болит.

Максимус вытащил из кармана таблетки и протянул их на ладони.

– На, хорошее средство. Сам пью.

Девушка заколебалась, но одну таблетку взяла.

– Две. Надо принять сразу две. Прямо сейчас. Запивать не надо.

И богиня покорно проглотила лекарство.

– Моя машина вон там. Поехали.

– А… я живу далеко, на Просвете.

– Действительно далеко. Найдём что-нибудь поближе.

Когда мужчина настолько уверен в том, что он говорит и делает, нет женщины, которая ему не подчинится. Богиня забралась на сиденье рядом с водителем, Максимус завёл машину и тронулся с парковки.

– Как тебя зовут, красавица?

– Майя.

Максимус удовлетворенно кивнул. Примерно такого ответа он и ожидал. Майей звали его первую несбывшуюся любовь, которую он встретил в детстве в пионерском лагере. То есть уже не совсем в детстве. В общем, если бы всё сложилось иначе и если бы тогда он вёл себя увереннее, то что-то могло произойти. Поэтому любовь и осталась в его памяти как несбывшаяся, вместе с первой вполне осознанной эрекцией.

А ещё Майей индусы зовут богиню материальной природы, воплощённую иллюзию.

– Максимус Семипятницкий. Потомок древнего хазарского рода, наследник Великих каганов. Гениальный писатель. И ведущий специалист департамента импорта компании «Холод Плюс». Но последнее – всего лишь постыдная случайность на моём историческом пути.

– Какая честь для такой простой и скромной девушки, как я!

Богине стало лучше, и она откровенно радовалась. Любой девушке нравится, когда её веселят.

– Ты приехала из Барнаула?

– Нет, из Караганды.

– Я так и подумал.

– Почему? Я выгляжу провинциальной?

– Нет. Ты выглядишь красивой. А красивые девушки остались только в провинции. Ты была в Ирландии?

– Нет.

– Я тоже. Значит, мы едем в ирландский паб.

Максимус оставил машину в уютном переулке около паба, решив напиться и дальше ехать на такси.

– Самый лучший коктейль в этом месте – ирландский флаг. Видишь, он трехцветный. Нет, не надо смешивать. Пей, не нарушая границы цветов.

Пять пар коктейлей вошло в глотки легко и быстро.

– А теперь рассказывай!

– Что тебе рассказать, гениальный хазарский писатель?

– Всё, что нужно тут по сюжету. Например, про то, как тебя изнасиловал отчим. Не хочу нарушать традиции псевдопсихологических романов и фильмов.

– Но меня не насиловал никакой отчим! У меня и отчима-то никакого нет! Только папа и мама, и, боюсь тебя разочаровать, они не извращенцы.

– Главное, не разочаровывай читателя.

– Какого ещё читателя?

– А тебе никогда не казалось, что наши жизни кто-то пишет? У тебя в голове не появляется экран монитора, на котором сами собой загораются целые предложения?..

– А… я, кажется, понимаю, о чём ты. Ладно, похоже, тебя не проведешь. Дедушка.

– Дедушка что?

– Дедушка был моим первым любовником, если это можно так назвать.

– Детали. Нам нужны детали. Подробности.

– Я знаю. В них скрывается дьявол.

– Откуда ты знаешь?

– Где-то прочла.

Девушка приняла приличествующую случаю позу задумчивости, закурила, стараясь, чтобы это выглядело как можно более нервно, и начала свой рассказ:

– Когда я была совсем маленькой, я много времени проводила с дедушкой. Родители работали. Дедушка меня очень любил и баловал. Он сажал меня на колени и целовал. Сначала он целовал меня, как обычно целуют детей: в лоб или в щёчки. Иногда в животик. Но потом, когда мне было уже лет семь или восемь, он стал целовать меня там. Ниже, чем животик. Намного ниже. И он не просто целовал, нет. Он старался засунуть свой язык как можно глубже. А его плохо выбритые щеки и подбородок царапали внутренние стороны моих бёдер. Но я терпела. Я тоже очень любила дедушку. Он никогда не просил меня молчать об этом, но я сама поняла, что не должна никому рассказывать. Это была наша с дедушкой тайна. Я понемногу взрослела, оформлялась как подросток. А наши с дедушкой встречи наедине продолжались. У нас были свои секретные имена для этого. И не то чтобы какое-нибудь банальное «пчела» и «цветочек», или даже «раковина» и «моллюск». Он называл это «олень наклоняется, чтобы испить воды из хрустального источника» или «лунный луч пробирается в облака». Дедушка был по натуре художником. Кажется, он увлекался классической китайской поэзией. Да, сначала я просто терпела. Но со временем у меня появились определённые ощущения. Мне стало нравиться это. Я была замкнутым ребёнком, мало общалась со сверстниками. Я спешила из школы к дедушке. Молча входила в его комнату и садилась на старое потёртое кресло. А он весело расспрашивал меня об уроках, а сам устраивался на полу передо мной, поднимал мою юбку и стягивал трусики на пол. А потом олень припадал к источнику. Он пил из родника долго, полчаса, иногда час. Если нам никто не мешал. А нам некому было мешать. Родители возвращались поздно. Жены у него не было. Бабушка умерла давно, я её совсем не помню. И вот он вылизывал мою промежность, на которой ещё и волосики не росли, а я гладила его седую голову. Совсем как взрослая. Ничего другого он со мной не делал. Я не знаю, может, у него не стоял его член, а может, он боялся причинить мне боль или испугать. Но он никогда не просил меня… в общем, ты понимаешь.

– И… чем всё закончилось?

– Ничем. Дедушка умер. Для меня это было и остаётся самым большим горем в моей жизни. Я помню, гроб с его телом стоял сначала в нашей квартире. В той самой комнате, где он раньше жил и где мы с ним занимались любовью. Приехал катафалк, гроб накрыли крышкой и повезли на кладбище. Там, на кладбище, перед вырытой могилой, крышку сняли, чтобы родственники смогли проститься с покойным. Так вот, видимо, подбородок плохо подвязали… а гроб тащили по лестнице с четвёртого этажа… и в катафалке трясло. В общем, когда открыли гроб, я увидела, а я стояла рядом, ближе всех… его челюсть съехала набок, и изо рта вывалился длинный, фиолетовый язык. Тот самый язык, которым… у меня свело судорогой ноги, и я потеряла сознание. Все подумали, что это от горя и от ужасного вида мертвеца, но дело было совсем в другом.

Над столиком повисло молчание. Богиня подняла стопку с шестым коктейлем и выпила его весь, не останавливаясь.

– Ты думаешь, что я извращенка?

– Я думаю, что самое большое извращение – это быть тем, кого называют «нормальный человек». Вставать по утрам, бриться или накладывать на лицо косметику, идти в офис, целый день работать, набивать холодильник и опустошать его, смотреть телевизор по вечерам. Люди, которые так живут, – настоящие серийные маньяки. Вот что я думаю.

Максимус поднял свой шестой коктейль и выпил его тоже залпом.

На улице Максимус нежно обнял Майю, и она доверчиво склонила свою голову к нему на плечо. От избытка чувств, переполнявших сердце Максимуса, из его глаз чуть не потекли слёзы. Он подумал, что жалость – это и есть любовь по-русски. Может, в этом проявляется женственная природа русской души. Ведь говорят, что женщина любит, когда жалеет. Впрочем, только русские так говорят. А, может, любая настоящая любовь – это жалость, сострадание. Что ещё может испытывать одна душа, пойманная в клетку материального мира и испытывающая множественные страдания, к другой такой же душе? И потом, как говорят индусы, любая душа по природе женщина.

И ещё, совершенно некстати, вспомнился классический анекдот про поручика Ржевского.

Поручик Ржевский заходит в офицерское собрание и говорит: «Господа, до чего довели Россию! Давеча я шёл по улице, и ко мне подходит девочка, лет двенадцати, настоящий ангел с голубыми глазами, но оборванная и измождённая, и просит: дяденька, подайте кусочек хлебушка, а я всё что угодно для вас сделаю! И, представьте, господа, я ебал и плакал! Ебал и плакал!»


Как пошло и мерзко, подумал Семипятницкий. Но это тоже жалость. Жалость и любовь. Любовь по-русски.

Национальная политика

Вот и стал Саат приноравливаться к каганскому житию. А в начале самом нужно было войти в гарем, так Великий Бек присоветовал. И было жён в гареме ровно семи по десять, каждая же была из другого племени, как Великая Хазария сплотила навеки семьдесят языков, семьдесят народов вывела на светлый путь, о том и в гимне хазарском поётся. Отбирали девушек гонцы каганские, по городам и сёлам, по лесам и кочевьям, сверяя с ориентировкой – народца, облагодетельствованного антропологическим типом. И самых ярких везли во дворец каганов. Подумал Саат по первоначальности, что будет каждую ночь входить в спальню одной жены. Но сел, костяшки жемчужные на счётах серебряных перекинул и понял: не получается! Эдак каждая принцесса благородная радость любовную будет четырежды только в году знать. Может, пятижды, если первая в очереди, да год високосный. Но мало того! Заскучают девицы. Стало быть, нужно плоть свою усмирить, возложить на алтарь государственный. Четырежды за ночь решил Саат жён менять.

Оно труд великий. Ночку-третью, конечно, бес тешится, грех нежится, плоть пирует. А опосля – глаза бы не видели ланит да бёдер, да очей с поволокой! А как снова духи цветочные или запах рыбий межножный, так и вовсе пиздец: блевать, да и только! Но дело то не блажения ради, а государственной пользы. О том сразу Саат узнал, по утру первому. Приволок он ноги войлочные до ложа своего злачёного в перинах лебяжьих, чаял поспать до заката солнечного. Ан тут не спросясь делегация – четверо писцов с досками вощёными, и сам Бек. Пришли и сели, каждый на седалище своё, загодя уготовленное. Писцы стила подняли, уши оттопырили, готовы чертать. А и рек Бек Великий:

– Расскажи, о каган, как был ты с жёнами своими, прежде имена их глася, народы и нумерацию. Да во всех деталях, подробностях!

Смутился Саат, но Великий Бек бодрит:

– То не тайна интимная, то служба державная, за кою девы княжьих родов на полном нашем довольствии.

И сказал тогда Саат, без утайки, как да сколько, в каких разворотах-позициях, и о стонов громкости, о кончаниях страстных и лежаниях хладных, бревнистых, и если у кого звращенье всякое – плетью ли просила хлестать, звала ли служек в глядатаи, на карачках ползать велела, испить мочи янтарной, а то и алкала оленя в своём роднике да по волосам гладила, дедушкой называла.

Гласит всё Саат, а писцы пишут, доски скребут, а Великий Бек думу думает, головушку рукой подпирая. После же Бек Великий сверит ещё раз по доскам писарским да зовёт воевод-министров наказы давать.

– Под нумером первым народец прыток больно, охолонить надо бы. Увезите от них хлебы да пиво, небось отощают да попокойнее будут. Нумер второй вельмо злой да властный. Введите войско граниченное, пущай пощипают грабежами малыми, мужей побивают, а дев снасилуют, но легонечко, чтобы большой беды не было економике и славе хазарской в земле забугорной. А нумер третий спит наяву, грезит. Скоморохов отправьте, велите на базарах шутить денно и нощно, громко в дудки пищать. Нехай просыпаются. Что же до четвертого нумера, оставьте им всё, как есть. Сдается, лучше того народцу не трогать – вони не оберешься по обе стороны от реки Итиль до самого Хазарского моря.

Уйдут писцы с Беком, валится спать новый каган в умилении: велика мудрость традиции! Где же инако народа характер узнать, как не отъебав во всё щели? А и выбрать на то деву сладкую, благородную. А знаючи, легко державность вершить, купность хранить в каганате людном, федеративном.

Просвет

Ранним утром Максимус сидел у открытого окна чужой квартиры на проспекте Просвещения, с жадностью глотая свежий, ещё не отравленный выхлопными газами воздух. Майя лежала на диване, сбросив одеяло, беспорядочно раскидав по простыни руки, ноги, волосы и большие груди.

Максимус бросил на неё короткий взгляд и почувствовал, что он больше не чувствует ничего. Ни любви, ни страсти, ни даже жалости. Впрочем, толика жалости ещё оставалась, но и она была смешана с презрением, а не с любовью.

Что же, подумал Максимус, выходит, и любви никакой нет? Всё только таблетки?

Как же мы жили раньше, пока голландцы не придумали свой препарат?

Или эти таблетки как инсулин – присядь на них, и вот уже сердце не способно само вырабатывать эмоции, без допинга?

Или у нас всегда были таблетки, в той или другой упаковке?

Возможно, эта девушка красива, да. Скорее всего, она красива, даже очень. Но какая же это чужая, мёртвая красота! Красота её трупа. Ведь она будет так же красива, если умрёт, прямо сейчас. Может, даже ещё красивее – некоторая бледность будет ей к лицу.

Красота – это обещание счастья. Семипятницкий давно знал эту максиму и даже цитировал её в каком-то из своих рассказов. Но теперь он видел, как обещание обернулось ложью. Всё только иллюзия, и красота – это иллюзия счастья завтра, когда она станет твоей. А когда она становится твоей, то оборачивается пустотой. И ты понимаешь, что дело в другом: никогда она твоей не будет. Не может принадлежать. Нет, девушка может тебе принадлежать, – в социальном или физическом смысле, но не её красота. Потому что красота не принадлежит даже самой этой девушке. Ведь красота из другого мира, горнего. Там только и красота, и совершенство, и счастье.

На салфетке, покрывающей тумбочку у кровати, горкой лежали четыре использованных презерватива, наполненных спермой. Обольщение тел и всё возможное эстетическое совершенство, даже и произведений искусства в земной юдоли, от портрета Джоконды до стихов Игоря Северянина, от архитектуры Версаля до музыки Beatles представились Максимусу в виде таких использованных гондонов.

Майя сползла с подушки и захрапела тонко, со свистом. Максимус оделся и вышел из квартиры, захлопнув за собою дверь.

Выйдя из подъезда, он обнаружил себя среди обступивших со всех сторон одинаковых железобетонных скал, с вырубленными в них гнёздами типовых квартир. Каждый раз, оказываясь в северных районах города, Семипятницкий чувствовал себя если не на другой планете, то в незнакомом городе.

В циклопических громадах, заслоняющих небо, виднелся только один просвет: в него сочились струйки людей, вытекающие из парадных. Они были похожи на души в Судный День, то ли возносящиеся в Рай, то ли спускающиеся по кругам ада. Видимо, в той стороне было метро.

Максимус закурил сигарету и потёк вместе со всеми.

Часть III

Серкел

Хакан

У Максимуса появилось новое увлечение. Днём он аккуратно выполнял свои обязанности на работе: проверял счета, ругался с брокерами и экспедиторами, упрашивал поставщиков продлить срок и увеличить лимит кредита, читал почту, писал письма, составлял контракты и отчёты для руководства. А после работы бродил по букинистическим магазинам или сидел дома в интернете, выискивая источники по истории Хазарского каганата. Скоро он мог считать себя в некотором роде специалистом в данном вопросе и даже задумал написать эссе на хазарскую тему.

С Майей не возникло никаких проблем. Похоже, девушка сама была искренне удивлена, как её угораздило переспать с м. с. з. из соседней конторы. Её социальный уровень и потребности, заданные тактико-техническими характеристиками и дизайном тела, были явно выше всего, что мог предложить Семипятницкий. Они ещё пообедали пару раз вместе: один раз в «тошниловке», другой раз в «Харбине», и поболтали на ничего не значащие темы, уже как друзья.

Потом Максимус видел, как её забирает с работы «порше кайенн» с трёхцветным правительственным пропуском за лобовым стеклом.

Но Максимуса это уже мало трогало. Его заботила Хазария. Он чувствовал, что тайна древней страны таит разгадку и его личной судьбы, и истории отечества, в ней ключи к решению многих геополитических и национальных проблем. Порой ему начинало казаться, что истина близка, но откровение путалось в ворохе противоречивых исторических сведений и толкований и всегда ускользало от понимания.

Обедал Максимус быстро. Спуститься на лифте на первый этаж бизнес-центра, сложить «блюда дня» на поднос, оплатить, сжевать, выкурить сигарету, снова подняться на лифте – всё вместе занимало не более получаса. Оставалось ещё полчаса времени, отпущенного на обед.

Семипятницкий считал себя вправе в это время не работать, а сёрфил по сети, начиная с информационных сайтов и постепенно уходя по ссылкам в форумах всё дальше и дальше, в самую эзотерическую жопу интернета.

Так однажды он набрёл на блоги пользователя с ником Hakan и смешной бородатой аватаркой вместо фотографии.

С тех пор Максимус даже не смотрел телевизор. С современностью он мог сверяться по регулярно появляющимся новым блогам Hakan'а, который без устали комментировал все самые громкие и абсурдные события российской жизни.

На погромы в карельском местечке Кондопога Hakan откликнулся провокационным манифестом.


«Русские! Вон из Карелии!


Терпению карельской нации пришел конец. Незваные гости благодатной северной земли нашу доброту, мягкость, дружелюбие расценивают как слабость и трусость. Гостеприимство – хороший обычай. Но когда гость забывает, в чьём доме он находится, начинает сам хозяйничать и притеснять владельца дома – такого гостя надо гнать в три шеи!

Карелия, конечно, большая и просторная страна, но и она не резиновая! В наши края понаехали десятки тысяч чужаков с юга. Самым многочисленным, самым наглым, криминальным и опасным сообществом иммигрантов в Карелии является русская диаспора.

Куда бы мы ни шли, в школу ли, на работу, в учреждения – везде мы видим одни и те же обрыдлые лица, а вернее, рожи славянской национальности. Пришельцы заполонили все! Пользуясь попустительством властей, которые находятся на содержании у русских, эти перекати-поле устанавливают на нашей родине свои дикие порядки.

Придя на нашу землю, они не хотят уважать наши законы и обычаи. Никто из русских даже не берётся за труд выучить карельский язык, прекрасный, напевный язык Калевалы! Вместо этого они вынуждают нас учиться их невнятному булькающему наречию, в которое, по его собственной бедности, намешано невероятное множество слов и понятий из других языков.

Карелия – страна лесов и озер, один большой заповедник девственной природы! Коренное население, карелы, всегда находились в гармонии с окружающей средой. Народные традиции регламентировали поведение человека в его отношениях с природой, ограничивая потребление. Рыбаки, охотники, лесорубы – все карелы брали от родной природы только то, что нужно, не посягая на лишнее, не гонясь за наживой, и тем обеспечивали сохранение, воспроизводство и преумножение природных богатств.

Алчные чужаки, русские, построили на берегах хрустальных озер целлюлозно-бумажные комбинаты, отравляющие своими ядовитыми отходами воду и воздух. Русские стали уничтожать уникальные карельские леса промышленными лесозаготовками. Этот пришлый народец не хочет и не умеет беречь свою собственную землю, какое ему дело до чужой? Давно вытравив и распродав все ценное в ареале своего обитания, он теперь наложил свою лапу на богатства севера.

Хищнические устремления иммигрантов не знают предела ни в большом, ни в малом. И вот уже представителям титульной нации Республики Карелия не найти работу в своей стране, так как все рабочие места заняты русскими гастарбайтерами! Иммигранты захватили магазины и рынки, теперь сами карелы не могут торговать традиционными продуктами народных промыслов, отчего разрушается вековой уклад жизни коренного народа.

Когда-то давно один из народов великой северной расы, варяги, великодушно оказал покровительство дремучим племенам славян, дал им государственность, приобщил к европейской культуре. Даже само имя свое дикари позаимствовали у варягов: русью европейские властители называли благородный северный род, правивший отсталыми восточными территориями. Слово „русский“ на их собственном языке отвечает не на вопрос „кто“, а на вопрос „чей“. Рабами руси, варягов, звали народы Европы этих славян. Теперь они сами называют себя так.

Но даже славянская кровь, улучшенная и воспитанная генофондом севера, не сохранилась в нынешних русских. Настоящие русские были поголовно уничтожены во времена Ига, Опричнины, Смуты. Остались в живых и заселили русские земли московитяне – гнилая помесь татарвы и евреев. Это и есть нынешние русские – кочевники и стяжатели, без роду и племени.

И какой вопиющей исторической неблагодарностью является тот факт, что, вместо того чтобы смиренно преклоняться перед превосходящей их северной расой, сделавшей людей из этих медведей и лапотников, перед сохранившими чистоту крови карелами, незаконнорожденные метисы теперь захватывают наши территории!

Их наглость настолько перешла все границы, что они устраивают кровавые разборки с другими иммигрантами, чьи диаспоры помельче, деля нашу землю, наши рынки, наши природные богатства на „сферы влияния“! Похоже, чужаки совсем забыли, в чьём они доме и кто здесь хозяин.

Настоящим объявляем о создании Народного Фронта Освобождения Карелии, в задачи которого входит очищение родной земли от нежелательных иммигрантов, установление справедливого порядка и повышение благосостояния трудового народа Карелии, который веками подвергался ограблению и притеснению чужаками.

Народный Фронт Освобождения Карелии устанавливает горизонтальные связи с Фронтами братских народов республики Саха-Якутия, Тува, Чувашия и другими и готов координировать свои усилия по освобождению родных земель. Русским гастарбайтерам не место в наших краях!

Мы не будем уподобляться невежественным азиатам-русским и копировать их дикие нравы, не будем устраивать кровавые драки, погромы и поджоги. Мы, карелы, – цивилизованная европейская нация, принадлежащая к высшей северной расе. И свои задачи мы будем решать цивилизованно.

Мы предлагаем всем русским в 48 часов собрать движимое имущество и покинуть территорию Карелии, отправившись на свою историческую родину. Мы знаем, что в средней полосе России вымирают целые деревни, пустуют сельскохозяйственные земли. Почему бы русским не поехать к себе домой сажать картошку и петрушку? Мы больше не позволим им рубить наш лес и отравлять наши озера!

Все недвижимое имущество, а также предприятия на территории Республики Карелия объявляются достоянием карельского народа и будут распределены с соблюдением принципа социальной справедливости между представителями титульной нации республики.

Мы гарантируем, что в течение этих 48 часов выселяемые иммигранты не будут подвергаться насилию и запугиванию, всем пришельцам будет обеспечен безопасный и беспрепятственный выезд. Малоимущие русские могут обратиться в районные штабы Фронта, и им будут бесплатно предоставлены плацкартные билеты до Рязани.

Русские смогут в последний раз убедиться в благородстве и великодушии карельского народа, которые они не сумели ценить, когда были гостями на нашей земле.

Если русские не покинут территорию Карелии, Фронт снимает с себя всякую ответственность за неизбежные акты возмездия и восстановления справедливости, которые стихийно начнутся по всей республике в следующую минуту после истечения указанного срока.

Карелы – мирный и добродушный народ, но тем страшнее он в гневе на пренебрегших его волей захватчиков! Русские воры и пьяницы встретятся с настоящими мужчинами, которые попадают белке в глаз и тремя ударами валят вековую ель. Карельские охотники выйдут из лесов с охотничьими ружьями и топорами, и тогда те, кто не уедет, будут завидовать мёртвым!

Предупреждение объявлено. Время пошло.

Hakan

Лучший друг всех карелов».


Максимус дико захохотал, испугав коллег по отделу, когда во время остатка обеденного перерыва прочёл крео. Но, судя по серьёзной дискуссии, которая развернулась по поводу манифеста в блогах, юмор автора и гротеск поняли и оценили далеко не все.

Неутомимый Hakan не обошёл своим вниманием и законодательное разрешение нефтяным и газовым монополиям иметь свои военизированные подразделения для охраны промышленных объектов. Сразу после того как сообщение об этом прошло по информационным ресурсам, Hakan разместил в своём блоге следующее издевательское сочинение, которое Максимус прочёл в очередной свой рабочий полдень.


«Служу Газпрому!


Кто-то ворует мои идеи. Нет, я не публикую их в сети – это было бы слишком просто для похитителей. Не делюсь со знакомыми – ох, никому нельзя верить! Но, чтобы ничего не забыть, я делаю наброски в блокноте, который ношу с собой. Что ж, вероятно, я допустил непростительную небрежность, оставил блокнот без присмотра на часик-другой, пока, к примеру, обедал. Вот наброски и скопировали, а идеи с… э… спионерили! Скажем так.

На этот раз дело касается армии. Ещё только недавно, будучи на зрелищно-бесплатном мероприятии для плебса, вроде дня чего-то-там, глядя на впечатанный во все рекламы и растяжки оплаченной из бюджета вакханалии силуэт газовой горелки, я проникся идеей, и сразу, не сходя с места, сочинил соответствующие призывы, лозунги, слоганыи начал даже набрасывать дизайн нового обмундирования. И вот, на тебе. Читаю: «Корпорации „Газпром“ и „Транснефть“ формируют собственные военные подразделения». Самые безумные предсказания мрачных и депрессивных от постоянной наркотической ломки писателей и сценаристов поблекли в сравнении с действительностью.

Но, может, это шутка? Или утка журналистская? Может, преувеличение? Ав основе лежат всего лишь планы служб безопасности названных коммерческих организаций по увеличению штата сторожей-пенсионеров или закупке новой партии перцовых баллончиков?

О, нет, увы! Всё серьёзно. На законодательном уровне: «Вынесенный на обсуждение проект законодательной инициативы о предоставлении возможности компаниям „Газпром“ и „Транснефть“ сформировать собственные охранные предприятия для обеспечения безопасности добычи, переработки и транспортировки энергоносителей был принят в третьем чтении».

Инициатива! В третьем чтении! О как! Кто же эти инициаторы? «С соответствующим предложением о внесении изменений в закон „Об оружии“ выступили представители всех партий и были поддержаны администрацией президента».

Всех партий!!! Сразу!!! В едином порыве. И были поддержаны, конечно. Как такое не поддержать? Вот он, долгожданный оргазм, единение крупного бизнеса, политических партий и правящей администрации. Секс, правда, получается не совсем традиционный, втроём, но от того оргазм только ярче.

Однако как неискушенный зритель государственного порно, я задаюсь глупым вопросом: а зачем? С кем эта новая армия собирается воевать? Объясняют так: «В соответствии с принятым законом корпорациям „Газпром“ и „Транснефть“, а также их дочерним компаниям предоставляется право приобретать спецсредства и служебное оружие для охраны нефтегазопроводов и других объектов, предназначенных для добычи, переработки, транспортирования продукции, поставляемой по государственному контракту».

Вроде бы всё в порядке. Всё понятно. Эта армия – чтобы трубу охранять.

Но… чем же тогда займутся наши, с позволения сказать, конституционные органы охраны правопорядка? У нас их уже так много, что я не возьмусь даже перечислять, кого-нибудь забуду или перепутаю, и многомудрый комментатор напишет саркастически: «Учи матчасть, афтар!»

Ведь это они, по законам российским, должны охранять всякую собственность от зловредных посягательств, в том числе и трубу. Или «в том числе» не устраивает? И чем финансировать ту же милицию (поправь меня, если я всё проспал и её уже в полицию переименовали), лучше создать особое военизированное формирование для обороны трубы? И… от кого?..

Может, от собственного народа? Голодный, а потому вынужденно вор, милиционер, тоже ведь из народа. А ну как он откажется стрелять по своим? Лучше тогда, конечно, иметь верные Газпрому части.

Вот и в статье пишется: «Такое решение обусловлено, по замечанию экспертов, в первую очередь, чтобы исключить возможность сбоев и рисков от случайного человеческого фактора». Понятно. Всё бы хорошо, да люди – такой фактор, что ему совершенно невозможно доверять! Тем более собственные граждане. Трудящиеся, и вообще. Могут, например, забастовку устроить. Или митинг какой. А трубе это без надобности, она бесперебойно функционировать должна.

Предлагаю набирать полки «Газпрома» и «Транснефти» из прирождённых воинов дикого племени тулгандыров. Чтобы уж точно не было проблем. Тулгандыры по-русски не говорят, читать не умеют, в профсоюзах не состоят, а стреляют хорошо! Как к ним пробраться, я знаю, комиссию возьму небольшую.

Или вот ещё одно прозрение. Армия обороны трубы – это ведь не воинские формирования Российской Федерации? Нет. Это отдельная армия, коммерческая. И, что удобно, она международными обязательствами России, правом и всем прочим не связана. Почему бы ей не объявить о своей экстерриториальности? Её компетенция – труба, где бы эта труба ни пролегала. По подозрению в откачке газа – вводим танковые дивизии «Газпрома» на территорию незалежной Украины. Президент Украины пытается дозвониться до Президента России, но не может. Абонент вне зоны действия сети. Через три дня абонент появляется сам и объясняет, что у него на мобиле села батарейка. Президенту Украины он отвечает, что «Газпром» – коммерческая организация и защищает свои интересы, а он государственный чиновник и в это дело вмешиваться не должен. А Европе он объяснит, что, вы же понимаете, это необходимо для обеспечения бесперебойности поставок и выполнения наших перед вами обязательств. И Европа промолчит.

Вот какие геополитические перспективы! Помнится, была уже такая коммерческая компания – Ост-Индская. И вовсе не Британия оккупировала Индию, а эта самая корпорация, которая и войска свои содержала сама, и в бюджет налоги платила. Сколь же мудры депутаты и администрация, их поддерживающая!

Но я считаю, что и существующую российскую армию не стоит без внимания оставлять. От неё тоже может быть польза. Нужно только поработать над символикой, геральдикой, патетикой. И вообще, правильно ориентировать патриотическое воспитание.

Боевые знамена надо поменять. Серпы с молотками убрали уже, и звезды нам не нужны. Силуэт газовой горелки – на все знамена. Высшая государственная награда тоже – золотая горелка и звание Героя «Газпрома». Военнослужащие должны в ответ на награды и благодарности начальства отвечать: «Служу „Газпрому“!»

И о молодежи нельзя забывать. Срочно создать организацию «Юных пионеров нефтяных месторождений». Галстуки чёрного цвета. Значки нефтяных вышек. И речёвки: «К борьбе за дело „Транснефти“ будь готов! – „Всегда готов!“»


Этот блог пользовался особой популярностью. Он попал в «Избранное» и был скопирован парой интернет-изданий профессиональной журналистики с броскими баннерами: «Армия обороны трубы» – и: «Танки „Газпрома“ входят на Украину!»

Когда же Рамзан Кадыров был утверждён в должности президента Чеченской Республики, Hakan выложил в сеть короткий анекдот: «Президент Чеченской Республики Рамзан Кадыров при вступлении в должность произносил клятву одновременно на Священном Коране, Конституции Чеченской Республики и Конституции Российской Федерации. Если Президент Чеченской Республики, произнося клятву, положил свою правую руку на Священный Коран, а левую руку на Конституцию Чеченской Республики, то что же он положил на Конституцию Российской Федерации?..»


Максимус прочитал анекдот, откинулся на спинку стула и пару минут беззвучно хохотал. Коллеги, занятые работой, посмотрели на него как на ненормального.

А Максимусу нравилось быть ненормальным. По вечерам дома он набирал на компьютере текст своего эссе о Хазарии, правил и редактировал его. За пару недель эссе было готово.

Мы приводим его здесь полностью, в версии Семипятницкого, не исключая и пространных цитат; чтобы читателю было понятно, что за мысли варились в котелке нашего героя в то судьбоносное время.

Хазарский след

Эссе о Хазарии, стране фантастической, несуществующей, возможно, никогда не существовавшей или существовавшей, но совсем не так, как мы сейчас можем себе это представить, не оставившей о себе однозначных исторических свидетельств, слишком мало археологических данных, противоречивые заметки хронистов, ни одного расшифрованного письменного памятника, – следует начать с обзора источников, наиболее адекватных предмету именно по своей фантастичности, вымышленности, условности, каковые качества, в силу особенностей источников, не являются их недостатками, а скорее особенным свойством, придающим им искомую нами соотносимость и ценность. Я говорю об упоминаниях Хазарии в художественной литературе.

Возьму всего один пример. Он знаком нам по школьной программе, это стихотворение А. С. Пушкина «Песнь о вещем Олеге». Все мы помним(?), что оно начинается строками:

Как ныне сбирается вещий Олег

Отмстить неразумным хозарам:

Их сёла и нивы за буйный набег

Обрёк он мечам и пожарам…

Судя по этим словам, Хазарию не считали ордой кочевников: у врагов имелись сёла и нивы, то есть участки обработанной и засеянной злаками земли, каковые и предполагал подвергнуть разграблению князь Олег.

Что до самого князя, то его настоящее имя было Хельги, и он был скандинавом чистых кровей. Первое упоминание о нём в «Повести временных лет» звучит так: «В год 6387. Умер Рюрик и передал княжение своё Олегу, родичу своему, отдав ему на руки сына Игоря, ибо был тот ещё очень мал».

Имя Игоря в скандинавском оригинале звучит как Ингвар, и он тоже был шведом. Судя по всему, Хельги правил княжеством Рюрика как регент при малолетнем наследнике престола, Ингваре, именем которого он и совершал свои завоевания, включая захват Киева в году 6390 от Сотворения Мира, или 882, по новому летоисчислению, от Рождества Христова. «Повесть временных лет» подтверждает регентство Хельги при Ингваре так: «…и сказал Олег Аскольду и Диру: „Не князья вы и не княжеского рода, но я княжеского рода“, и показал Игоря: „А это сын Рюрика“. И убили Аскольда и Дира…»

Нам сейчас трудно это себе представить, но в те далёкие времена легитимность правления в сознании людей крепко связывалась с происхождением по крови от родоначальника династии, и вопрос о преемнике почти всегда решался в этом ключе. Если происхождение по крови от великих предшественников трудно было доказать, значит, надо было его выдумать, чтобы соблюсти формальность.

Едва ли не с самого начала своего правления Хельги вступил в конфликт с Хазарской державой, под протекторатом которой находилось в то время большинство славянских племен.

«В год 6392 (884). Пошел Олег на северян, и победил северян, и возложил на них лёгкую дань, и не велел им платить дань хазарам, сказав: „Я враг их“ и вам (им платить) незачем»».

«В год 6393 (885). Послал (Олег) к радимичам, спрашивая: „Кому даёте дань?“ Они же ответили: „Хазарам“. И сказал им Олег: „Не давайте хазарам, но платите мне“. И дали Олегу по щелягу, как и хазарам давали. И властвовал Олег над полянами, и древлянами, и северянами, и радимичами, а с уличами и тиверцами воевал».

Здесь важно то, что Хельги обложил северян лёгкой данью, а с радимичей стребовал не больше, чем те давали хазарам. Видимо, им двигали меньше стяжательские, больше принципиально политические цели: оттеснить хазар, лишить их влияния в регионе.

Смерть Олега, послужившую сюжетной основой для стихотворения Пушкина, «Повесть временных лет» описывает так: «И жил Олег, княжа в Киеве, мир имея со всеми странами. И пришла осень, и вспомнил Олег коня своего, которого прежде поставил кормить, решив никогда на него не садиться, ибо спрашивал он волхвов и кудесников: „От чего я умру?“ И сказал ему один кудесник: „Князь! От коня твоего любимого, на котором ты ездишь, – от него тебе и умереть“. Запали слова эти в душу Олегу, и сказал он: „Никогда не сяду на него и не увижу его больше“. И повелел кормить его и не водить его к нему, и прожил несколько лет, не видя его, пока не пошел на греков. А когда вернулся в Киев, и прошло четыре года, – на пятый год помянул он своего коня, от которого волхвы предсказали ему смерть. И призвал он старейшину конюхов и сказал: „Где конь мой, которого приказал я кормить и беречь?“ Тот же ответил: „Умер“. Олег же посмеялся и укорил того кудесника, сказав: „Неверно говорят волхвы, но всё то ложь: конь умер, а я жив“. И приказал оседлать себе коня: „Да увижу кости его“. И приехал на то место, где лежали его голые кости и череп голый, слез с коня, посмеялся и сказал: „От этого ли черепа смерть мне принять?“ И ступил он ногою на череп, и выползла из черепа змея, и ужалила его в ногу. И от того разболелся и умер. Оплакивали его все люди плачем великим, и понесли его, и похоронили на горе, называемою Щековица; есть же могила его и доныне, слывет могилой Олеговой».

Примерно также описывает смерть Олега и Пушкин в своём стихотворении. Почему же, разбирая как источник «Песнь о вещем Олеге», я привожу подробные цитаты из «Повести временных лет»? Тому есть причина.

Летописец ни слова не говорит о том, когда именно и при каких обстоятельствах волхвы сделали князю предсказание о его гибели. А именно с этого эпизода начинается «Песнь…» Пушкина. Хельги за свою насыщенную событиями жизнь совершил немало походов, в том числе и на Византию. И летописец не зря помещает эпизод его гибели после войны с греками-христианами, что было, по мнению монаха Киево-Печерской Лавры, автора летописи, хоть и славным героическим деянием, а всё же грехом. Но поэт приводит к нему кудесников перед его грабительским походом наХазарию, который князь оправдывает необходимостью возмездия. Почему? Объяснение лежит на поверхности, и даже странно, что такого толкования стихотворения Пушкина нет в литературоведении или, по крайней мере, мне не приходилось его встречать.

Смерть Олега – осуществление проклятия, мистическая расплата за разорение им хазарских земель. Таков тайный смысл стихотворения Пушкина.

От сюжета смерти Олега-Хельги перейдём к его могиле. «Повесть временных лет» располагает её на горе Щековица, скорее всего, на берегу Днепра. Гора Щековица доныне локализуется исследователями у Киева и сохранила своё название.

Однако народное предание упорно помещает могилу Олега в одну из сопок Старой Ладоги, первой исторической столицы варяжской Руси. И есть другая древнерусская летопись, которая утверждает: «…иде Олег к Новгороду и оттуда в Ладогу… и уклюни его змея в ногу и с того умре, есть могила его в Ладоге».

17 июля 2003 года, по случаю юбилея, 1250 лет с основания Старой Ладоги, село посетил Президент России. Пресса писала, что на раскопки кургана близ могилы Олега Президента не пустили из-за того, что там полно змей (!), и Путин долго стоял на берегу реки, вглядываясь в даль. Пейзаж там действительно замечательный, есть на что посмотреть. Я на кургане был, причём ночью. И ни одной змеи не встретил.

Видимо, змеи курганов Старой Ладоги жалят не всех и каждого…

Ссылка прессы на «местныхжителей», запугавших службы Президента змеями, неубедительна.

Скорее, кудесники в его окружении считают Путина преемником власти варяжских князей, а потому и наследником исторического проклятия за гибель Хазарии. Завет мести, которой доныне хранят змеи Старой Ладоги.

О Старой Ладоге и истории Руси в связи с древним городом можно найти множество интересных сведений. Вот слова профессора А.Н. Кирпични-кова, руководителя Староладожской археологической экспедиции Института истории материальной культуры РАН: «В раскопе мы нашли множество бусин, даже целую партию из 2500 бус, вероятно, предназначенных на продажу; форму для отливки серебряных слитков – второй после дирхемов международной валюты тех времён. Такой слиток изготавливался в виде стержня. Здесь же обнаружен перстень с арабской вязью на вставке из горного хрусталя. Надпись – сура из Корана: „Да будет мне помощь Аллаха, и только на эту помощь я уповаю и надеюсь“. Перстень служил печаткой (им запечатывали товары, грузы, документы) и мог, судя по арабской вязи надписи, принадлежать только восточному купцу – свидетельство того, что в Ладоге бывали торговцы из дальних стран… От Скандинавии до восточных стран гости, скорее всего, добирались по Великому волжскому пути. Перстень с арабской надписью и другие находки – знаковые вещи, подтверждающие дальние международные связи Ладоги, свидетельство её международного экономического и торгового значения в X веке.

В Ладоге того времени существовали общины судовладельцев, моряков, которые могли приплыть по Волхову с юга, с Каспия, а с севера – из Скандинавии. Причем команды формировались и в самой Ладоге. Торговых гостей привлекал местный рынок, особенно меха из северных лесов, считавшиеся лучшими в мире. За меха давали серебро.

…Сколько умов, столько и мнений о происхождении русов. К одному знаменателю учёные пока не пришли и, может быть, никогда и не достигнут согласия в этом вопросе. Письменные источники знают русов только на территории Восточной Европы, кроме русов, упоминаются славяне. Причём в летописи указывается, что язык славян и русов единый, то есть эти главные насельники Восточной Европы говорили на общем языке. Мне представляется, что различие между русами и славянами не этническое, а социальное. Русы – это элитарная, верхняя прослойка общества. Они торговали, покупали невольниц и так далее. Социальная функция славян – обслуживание элиты – русов.

Многие исследователи придерживаются мнения, что русы – скандинавы. Я считаю, что это не обязательно. Скорее всего, русы составляли международные купеческие сообщества, команды кораблей. Такие группы могли включать в себя как скандинавов, так и финнов, и славян. Скандинавские источники не знают русов как обозначение людей, принадлежащих к одному этносу.

В летописях русы упоминаются в течение X—XI вв., затем происходит эволюция понятия – Русская земля, Русь, Россия. Кто такие первоначальные русы, вопрос остаётся открытым… Но в эпоху торговой революции разделение на русов и славян имело, по моему мнению, широкий социальный смысл».

И ещё более интересно то, что арабские, византийские и европейские источники называют правителей Руси времен, когда Старая Ладога была её столицей, титулом «хакан» (каган). Вот что писал Ибн Русте: «…Что же касается ар-Русийи, то она находится на острове, окружённом озером. Остров, на котором они живут, протяжённостью в три дня пути, покрыт лесами и болотами, нездоров и сыр до того, что стоит только человеку ступить ногой на землю, как последняя трясётся из-за обилия в ней влаги. У них есть царь, называемый хакан русов. Они нападают на славян, подъезжают к ним на кораблях, высаживаются, забирают их в плен, везут в Хазаран и Булкар и там продают. Они не имеют пашен, а питаются лишь тем, что привозят из земли славян… И нет у них недвижимого имущества, ни деревень, ни пашен. Единственное их занятие – торговля соболями, белками и прочими мехами, которые они продают покупателям. Получают они назначенную цену деньгами и завязывают их в свои пояса… С рабами они обращаются хорошо и заботятся об их одежде, потому что торгуют (ими). У них много городов, и живут они привольно. Гостям оказывают почёт, и с чужеземцами, которые ищут их покровительства, обращаются хорошо… И если один из них возбудит дело против другого, то зовёт его на суд к царю, перед которыми (они) и препираются. Когда же царь произнёс приговор, исполняется то, что он велит. Если же обе стороны недовольны приговором царя, то по его приказанию дело решается оружием, и чей из мечей острее, тот и побеждает… Есть у них знахари, из которых иные повелевают царем как будто бы они их начальники…»

Те же арабы писали, что на этом острове (то ли Новгород, то ли Старая Ладога) людей – русов – сотня тысяч. И все живут грабежами славянского населения. Поневоле задумаешься, сколько же тогда было славян? Получается, что через несколько веков после Руси северные земли не развились, но скорее пришли в запущение. И опустошение русских земель тоже может быть осуществлением хазарского проклятия.

Этими многозначительными цитатами завершаю свои комментарии к стихотворению Пушкина Теперь перейдём к обзору собственно исторических работ о Хазарии. Впрочем, по недостатку достоверного материала они мало отличаются от художественной литературы по данному вопросу; различие только в форме и в амбициях авторов, претендующих на научное освещение проблемы. Тем не менее количество написанных на эту тему книг и статей впечатляет. А.А. Астайкин приводит библиографию по истории Хазарии. Я досчитал до двух сотен наименований и дальше считать перестал.

Согласно А.П. Новосельцеву, начало хазароведения в Европе связано с именем известного учёного XVII века И. Бурксторфа, издавшего в оригинале и с латинским переводом знаменитую еврейско-хазарскую переписку. Фундаментально исследованием истории Хазарии в российской (советской) науке первым занялся академик М.И. Артамонов. За рубежом более известна книга Д.М. Данлопа «История еврейских хазар». Свою историю Хазарии написал, конечно, и непревзойдённый евразиец и тюркофил Лев Николаевич Гумилёв.

Помимо историко-теоретических манипуляций последний, в числе прочего, нашёл Семендер – древнюю, до Итиля, столицу Хазарии. Отчёт об экспедиции в его изложении выглядит примерно так: ездили они, ездили около Терека по Чечне и Дагестану, да ничего подходящего не попадалось. А тут и командировка заканчивается, и деньги на экспедицию, и бензин. Тогда Лев Николаевич видит первые попавшиеся холмики и говорит: «Ба! Да вот же он! Семендер, как пить дать, Семендер. Надо будет сюда ещё вернуться».

Насколько я знаю, никто туда так и не вернулся, а теперь в тех землях совсем другие холмики, и не до Семендера совсем.

На самом деле я Гумилёва очень люблю и уважаю как автора: просто, если отнести его книги к разряду художественной литературы, они от этого только выиграют.

Но, так или иначе, исходя из трудов уважаемых учёных-хазароведов, история Хазарии выглядит примерно так:

VI—VII вв. – распад западно-тюркского каганата, на осколках которого воздвигается Хазария, с правящей тюркской династией Ашинов.

VIII—IX вв. – войны Хазарского каганата с Ираном; проникновение в страну иудаизма. Столкновение с варягами, союзы и раздел сфер влияния.

IX—X вв. – войны Хазарии с Русью; разгром Хазарии.

XI—XIII вв. – исчезновение Хазарии с политической карты Евразии.

Столицами Хазарской страны последовательно были города Беленджер, Семендер и Итиль. Как, например, и у русского государства: Киев, Москва, Санкт-Петербург. Среди других крупных городов называют Савгар и Серкел (Белая Вежа), последний был построен византийскими инженерами.

Из политических обычаев Хазарии наиболее интересны: двоевластие кагана и бека; особая процедура инаугурации, при которой кагана душили шёлковой нитью; содержание гарема кагана, набранного из принцесс покорённых и союзных племен.

Экономика Хазарии в первое время, когда её столицей предположительно был Семендер, заключалась в земледелии, преимущественно виноградарстве, и ловле рыбы. Позже, с переездом столицы в Итиль, основой процветания государства стала транзитная торговля. Заезжие купцы удивлялись, что хазары торгуют всем на свете, тогда как в своей стране не производят ничего, кроме загадочного «рыбного клея».

О внешности хазар путешественники сообщали, что среди них есть «белые» и «чёрные» хазары. «Белые» – высокие, светловолосые и голубоглазые, внешностью похожие на шведов – являются элитой общества. Им прислуживают «чёрные» – с тёмными волосами и кожей, низкие и вообще малоприятные на вид. Советские историки комментировали эти сведения, сомневаясь, что различия между элитой и простонародьем были расовыми: возможно, у хазарского пролетариата просто не было возможности хорошенько помыться.

Ещё известно, что когда хазары осадили столицу армян, те устроили первый в истории праздник Хэллоуин, выставив на обозрение хазарскому войску большую тыкву, прорезав ей глаза и прикрепив редкий пучок соломы вместо бороды. Хазарам они сказали – «вот ваш каган!». Хазары же почему-то на это очень обиделись и устроили армянам кровавую баню.

Хазарский каганат вёл активную внешнюю политику, заключая союзы и объявляя войны, распространяя своё влияние и участвуя в жизни как европейских, так и азиатских государств, и оставил свой след во многих зарубежных хрониках. Например, император Византии Михаил III как-то обозвал патриарха Константинопольского Фотия «хазарской мордой». При этом Хазария не приберегла для своих будущих исследователей ни одного собственного письменного источника.

При раскопках одного хазарского поселения, правда, был обнаружен камень с письменами, предположительно хазарскими. Но, несмотря на все усилия историков и лингвистов, надписи на хазарском камне так и не были расшифрованы.

Впрочем, один источник, условно хазарский, в распоряжении учёных имеется. Это переписка испанского еврея, известного под именем Хасдай ибн Шапрут, с каганом Иосифом. Подлинность переписки долгое время ставилась под сомнение, при этом основным мотивом оппонентов была мысль о том, что если бы писем не существовало, средневековым евреям стоило бы их выдумать. То же самое мы можем сказать и о самом факте существования Хазарского каганата.

Наибольшую активность в изучении истории Хазарин всегда проявляли учёные иудейской направленности – как сионисты, так и их противники. Это понятно. Для народа, рассеянного по лику земли, существование империи, в которой их религия была (?) государственной, значило (значит) очень много. После древнего Израиля и до Израиля современного таких национально-государственных экспериментов было всего два. И оба на территории современной России – Хазарский каганат в дельте Волги и Еврейский автономный округ на Дальнем Востоке, со столицей в городе Биробиджан.

Следует отдельно упомянуть книгу замечательного венгерского еврея Артура Кёстлера «Тринадцатое колено. Крушение империи хазар и её наследие». Автор был человеком интересной судьбы. Вот краткие вехи его биографии.

Кёстлер родился 5 сентября 1905 года в Будапеште. С 1926 по 1929 год был корреспондентом немецкого издательского концерна на Ближнем Востоке, в 1929—1930 годах работал в Париже. В 1931 году на дирижабле «Граф Цеппелин» совершил полёт к Северному полюсу. Позже путешествовал по Центральной Азии и год прожил в Советском Союзе. В конце жизни был идеологом движения «Экзит» за право человека добровольно уйти из жизни и покончил с собой в Лондоне 2 марта 1983 года, приняв смертельную дозу снотворного (?) препарата.

Артур Кёстлер предваряет своё исследование цитатой из арабского автора Мукаддаси: «В Хазарии большое количество овец, мёда и иудеев».

Русский переводчик не без сарказма приводит полную цитату из того же источника: «Что касается ал-Хазар, то это обширный округ за Каспийским морем. Грязь непролазная, много овец, мёда и иудеев».

Можно отметить, что с тех пор мало что изменилось. И о современной стране, занимающей территории Хазарского каганата, современный акын Борис Гребенщиков поёт:

Главная национальная особенность – понт,

Неприглядно, слякотно и вечный ремонт.

Основная идея книги Артура Кёстлера, довольно убедительно им обоснованная, в том, что западные «евреи» – даже не семиты по происхождению; они выходцы вовсе не с Ближнего Востока, а из Хазарии.

Исследования по истории Хазарии дают нам целую палитру разных, зачастую противоречивых выводов. Обозначу основные оси актуальной «хазарской полемики».

Ось первая: Хазария и иудаизм. Для начала: а был ли мальчик? То есть был ли этот мальчик обрезан? Большинство исследователей сходятся во мнении, что был. Хазария приняла иудаизм как государственную религию. Даты, обстоятельства и последствия религиозной реформы при этом приводятся разные. Авторы, склонные к сионизму, стараются найти как можно более раннюю дату, помещая принятие иудаизма непосредственно перед расцветом хазарской державы и недвусмысленно указывая, что именно иудаизм стал причиной её успехов. Авторы, склонные к антисемитизму, напротив, стоят за более позднюю дату – перед упадком хазарской империи. Нетрудно догадаться, что они считают иудаизм причиной разлада и краха.

Относительно нейтральные в еврейском вопросе академические учёные склоняются к мнению, что иудаизм приняла только элита, верхушка каганата, большого влияния на жизнь широких масс населения и судьбу государства он не оказал.

Ось вторая: происхождение. По поводу происхождения хазар лучше всего выразился академик А.А. Тюняев: «Хазары, кочевой народ т. н. тюркского племени, первоначально обитавший между Каспийским и Чёрным морями, появился в Восточной Европе в 4 веке после гуннского нашествия. Однако что понимать под термином „появился… после“ авторы многочисленных повторений этого словосочетания объяснять не удосуживаются и таинственно молчат. То есть то ли гунны, осевшие в этих местах, стали именоваться хазарами, то ли ещё какая напасть случилась. Так и осталось в науке: то, что касается происхождения хазар, описывается словосочетанием „появился… после“».


Ось третья: спор о наследстве. Если по поводу происхождения хазар отмечается недостаток научных теорий, то по поводу наследников их исторического величия теорий явный переизбыток. Уже упомянутый Кёстлер считает потомками хазар всех европейских евреев, ашкеназов. Лев Гумилёв, после внимательного осмотра формы голов и среднего роста терских казаков, записал их в наследники хазарского этноса. Крымским караимам сам Бог велел вести себя от хазар. Но и алтайские народы от наследства не отказываются, указывая на языковую общность. Не остались в стороне и русские: некоторые исследователи скромно напоминают, что славяне составляли большинство населения каганата и, собственно, это государство было их страной. Другие прямо утверждают, что хазары – сами русские и есть. И никакими тюрками в каганате не пахло. От себя могу добавить, что нашёл немало доказательств того, что хазары – это чеченцы.

Подведу предварительные итоги. Итак, согласно точным и проверенным данным исторической науки, Хазарский каганат был государством или тюрков, или евреев, или славян, или кавказцев, или вообще шведов. Хазары откуда-то появились. Или всегда были там, просто назывались другим именем. В Хазарском каганате или в шестом, или в восьмом, или в одиннадцатом веке был принят иудаизм. Иудаизм был принят или кучкой верхов, или широкими слоями, или оказал влияние на судьбу и культуру каганата, или не оказал, или способствовал его процветанию, или приблизил крах, или вообще не был принят. После исчезновения Хазарского каганата наследниками его культуры и традиций стали или крымские караимы, или европейские евреи, или русские, или казаки, или чеченцы, или алтайцы, или вообще никаких наследников не осталось.

И, наконец, общий вывод моего исследования предполагает три версии:

– Хазарский каганат существовал в прошлом на какой-то территории.

– Хазарский каганат существовал и существует, но в другом измерении, как параллельная реальность.

– Хазарский каганат никогда и нигде не существовал. Это исторический проект, который должен или просто может осуществиться в будущем.

Инаугурация

И пришло время большого празднества для всего народа хазарского. На базарах шуты в дуды дудели, байки травили. Кудесники огни зажигали, дым пряный радостный испуская. Понад домами тряпок цветных навесили, так, что всё птичье племя распугали. Ветеранам каличным от войн праведных оставшихся дохлых сусликов раздавали во славу кагана и бека – пусть тоже радуются! А во дворце кагановом собралась вся елита хазарская, бомонд прозываемая. Ликами бела, шелками шелестяща, изумрудами-рубинами сверкающа, да так, что хоть задуй все светильники во дворце – будет светло от камней самоцветных. А уж думами-то как велика и чиста – хоть не стой рядом! Собралась елита и как пошла жрать! А столы-то яствами уставлены, да пития в кувшинах серебряных – хоть залейся. Жрёт да пьёт, жрёт да пьёт, да гудит ещё, ровно ос гнездище. Но тут уже Великий Бек посередь залы вышел да как грохнет посохом платиновым, инкрустированным, по полу гулкому! Все молчать. И выносят трон портативный да зовут кагана на выход.

– Каган! Каган! Каган! А Великий Бек хороводит:

– Плохо кричите! Не выйдет каган, не будет гулянья! Громче надо кричать!

И громче кричат:

– Каган! Каган! Каган! Дедушка каган! Тогда Саата в спину легонечко толк, и вышел он с тайной комнаты в большую залу.

– Ура-а-а-а-а-а-а!

Криком зашлись, да музыка громкая заиграла. А Саат, смутившийся да красный, как рыба итильская, к трону подходит, усаживается. Ох, горячо в зале, жарко! Будто на сковороде камбузной! Бек слово берёт:

– Вот он, хазары великие, народ суверенный, каган наш новый, именем Ося Тринацатый! Будем же верны ему, как были верны предкам его, спокон веков давешних!

– Будем! – кричит народ. – Будем! И снова Великий Бек посохом шмяк – молчать.

– Но прежде положено, по времён традиции, спытать кагана нового, сколь сроков будет править он нами.

Тут из-за спины кагановой выходит кат ряженый – в камуфляже весь, ветки к платью пришиты, а лицо чёрным чулком закрыто, глаз только вырезан. Вот сюрприз! Того Саату не сказывали.

Заходит кат сзади, на Саата удавку набросил, тонку, шёлкову. Вот и конец, стало быть. Не привелось сгинуть на поле бранном, не судьбинушка была помереть с голоду в нищете жалостной, так умрёшь ты, Саат, в пиру-гулянии, среди мира и сладких кушаний, под музыку радостну. Такова уж жизнь человеческа, смерти не минуешь! Думу скончив ту, покоен стал Саат, готов к усыплению вечному. А Великий Бек встал пред ним и глаголет:

– Скажи теперь Саат, сын Наттухов, сколь сроков будешь каганом хазарским? Кат будет тебя душить, а ты цифирь говори, да с начала самого, по порядку, не пропускаючи! А как будет невмоготу совсем – подними свою правую руку да реки – хватит. То и будем знать.

И дал знак кату Бек, сам же в сторону отступивши. Кат удавочку на себя потянул, легонечко. Саат цифирь считает:

– Один, два…

Кат же сильнее шёлкову нить тянет, болюче-то как!

– Три, четыре…

Вот уже Саату невмоготу совсем, свет меркнет, публика в глазах пошла четвериться да плясать сатанинскими танцами. Но Саат силится:

– Пять, шесть, семь…

И чует, что вот, вышел весь. Сейчас задохнётся. Тогда руку поднял и прохрипел:

– Хватит!

Кат тут же удавку выпустил, служки подбежали, водой кагана поливать, опахалом обмахивать, шею нежно растирать с маслицем.

– Слава кагану! – орёт елита хазарская. А Великий Бек:

– Ты сам сказал, о каган! Быть тебе на престоле хазарском семь сроков, ведать страну, владеть хазарами. А после распилим тело твоё на семь кусков, да войдёт в каждый кус грех земли хазарской за год твоего правления, будем тебя клясть-поносить, с тем и сожжём. Ныне же можешь ты о себе не думать, как твоя судьба ясна всё одно. И свободен твой ум для заботы державной! Тут слезой умилённой Бек источился. А Саат встал с трона и народ свой благословил. А туман, туман в зале сладкий курится. И звон… звон раздаётся во все пределы… да откуда тот звон?..

Вода

В квартире Саата… тьфу, Максимуса, звенел железный будильник. Не так давно целая делегация жильцов дома, в котором он проживал, убедила его не ставить больше по утрам на полную громкость музыку. Как они его убеждали, Семипятницкий нам не рассказывал, но теперь ему приходилось довольствоваться простым будильником, чтобы вовремя проснуться в эту реальность, собраться и не опоздать на работу.

Каждое утро ему приходилось прежде всего решать проблему самоидентификации, то есть отвечать себе на вопросы, кто я и почему должен сейчас вставать и куда-то ехать. Ответ на второй вопрос должен был вытекать из ответа на первый.

Максимус говорил себе: я ведущий специалист в отделе импорта компании «Холод Плюс», Санкт-Петербург, Россия. Арендатор квартиры по адресу: ул. Дыбенко, 6-66. Заёмщик по трём кредитным договорам. Поэтому, хочу я или не хочу, но мне придётся сейчас сползти с кровати и идти в ванную, бриться. Апотом одеться и поехать на работу в офис. И другого выбора для меня нет.

Семипятницкий подумал, что хорошо бы записать эту мантру на листочек и просто читать её себе вслух, когда проснёшься. А ещё лучше надиктовать её на магнитофон и включать… а, с магнитофоном не получится. Опять соседи придут.

Соседи… да… какие они мерзкие, однако! Да и другие люди не лучше. И вообще – только Бог прекрасен. Как это говорится в хадисе – «Аллах красив и любит красоту». А раз так, людей Он не любит. Не за что Ему любить людей. И мне тоже.


За такими мыслями Семипятницкий добрался до работы. Ужасно хотелось пить. Бросив портфель и ключи от машины на стол, он отправился в обеденную комнату, где сотрудники, которым не хватало зарплаты даже на «тошниловку», поедали принесённые с собой завтраки и обеды.

В комнате сидела только одна девушка, откусывающая от тоненького бутерброда и запивающая каждый кусочек бесплатным дешёвым кофе, огромный пакет которого стоял на столе. Это был тот самый кофе, мелкая пыль, который остался у несчастных негров после того, как, согласно рекламе данной торговой марки, у них отобрали все лучшие зёрна.

– Привет! Ещё не проснулась? Максимус вежливо начал разговор.

– Да. Сегодня еле заставила себя пойти на работу. Так не хотелось вставать!

Ещё бы кому-то хотелось работать! Сам Максимус, сколько ни старался, не смог найти для своего ума никаких убедительных аргументов, почему он должен это делать, кроме угроз, что иначе его выкинут и с квартиры, и с сиденья автомобиля, и вообще нечего будет есть. Как практическая аргументация эти соображения вполне себя оправдывали, но в смысле общефилософском всё равно не годились. И Максимус разразился тирадой:

– Для современного человека шекспировский вопрос «быть или не быть» уже не актуален. Быть, конечно, что же ещё остаётся делать? Для некоторых экстремистов, вроде скинхедов, тот же вопрос звучит как «бить или не бить», но ответ на него они для себя давно нашли, потому и побрили головы. Но это меньшинство. Для большинства основной экзистенциальный вопрос звучит сегодня так: «ходить на работу в офис или послать всё к чёрту?». Учитывая то, что общество всё равно не позволит ему жить задарма, бросив свой офис, человек может выбирать из следующих вариантов. Можно стать проституткой, на улице, в салоне или виртуальной комнате. Можно торговать наркотиками – сидишь себе в квартире, превращенной в притон, втыкаешь в интернет, а клиент идёт к тебе сам. Можно самому ходить по клиентам и впаривать им гербалайф или пылесосы ценой в подержанный автомобиль. А можно подписать контракт с дьяволом, и он сделает тебя рок-звездой, модным писателем, светской львицей или каким-нибудь ещё прославленным тунеядцем. За это дьяволу нужно пообещать свою душу. Что такое твоя душа и зачем она тебе – ты и сам не знаешь. Зато дьявол, дьявол знает кому и зачем она нужна…

Девушка испуганно допила свой кофе и пробормотала:

– Ну, я не в том смысле. Вообще-то мне нравится моя работа. Бывает очень интересно. И платят неплохо. Просто вчера немного поздно легла. А так всё хорошо. Ага. И я пошла, мне пора. Надо… там… внести в базу данных… а ещё отчёты.

И, подхватив свою сумочку, испарилась за дверью.

Ну вот, опять никто ничего не понял.

Максимус достал из шкафчика свою жёлтую кружку и налил её до краев водой из большой пластиковой бутыли, стоящей на специальном аппарате. Вы знаете, такие сейчас в каждом офисе – из красного краника течёт кипяток, из синего краника – холодная водица.

И хозяева всех контор, даже самые жадные, оплачивают регулярную доставку воды, круглый год. Двухвёдерные прозрачные бутыли доставляют на специальных фургонах и заносят в офис молчаливые парни в синей форменной спецодежде.

Семипятницкий выпил свою кружку до дна и тут же вспомнил о том, какие задания нужно выполнить сегодня прямо с утра. Ум заполнили деловые соображения, строки писем и цифры. Появилось даже какое-то служебное рвение.

Максимус отрефлексировал это внезапное изменение сознание, на минуту застыл с пустой кружкой в руке и вдруг громко, как-то по-дьявольски захохотал.

– Ну конечно! Как я раньше не догадался! Таблетки! В офисную воду подмешивают те голландские таблетки, РТН, Positive Thinking! Позитивное мышление, как же! Химия. Иначе никто бы не стал работать. Я так думаю, основа у всех таблеток одна, но по заказу работодателей в рецептуру вносят небольшие изменения, с учётом специфики бизнеса. А может, и нет, гонят стандартный продукт. А вся специфика возникает уже в конкретном мозге, при взаимодействии химических веществ таблетки с нейронами подопытного менеджера, загруженными особенностями бизнеса его компании и его должностных функций. Так, разумеется, дешевле!

Слава Аллаху, в комнату больше никто не заходил и слов озарения Семипятницкого не услышал.

Escape

Максимус вернулся к своему столу и приступил к работе. Если что-то делаешь – делай это хорошо. Эта нехитрая максима была одним из немногих жизненных принципов, которым он следовал. Вовсе не обязательно гореть ребяческим энтузиазмом или изображать пылкое рвение. В таком состоянии, кстати, ничего стоящего не сделаешь. Другое дело – просто спокойно выполнять свои обязанности, нравится тебе это или нет. Тогда всё получается. И никому не создаёшь лишнего беспокойства. Это карма-йога, чёрт подери! Деятельность в просветлённом сознании, с отречением от её плодов.

Ведь если захочешь эти плоды себе присвоить, хотя бы самую малость – так на то в каждой компании есть служба безопасности, в каждой стране – экономическая полиция, а в преисподней черти со сковородками, или что у них там теперь, учитывая технический прогресс – микроволновки, может. Схватят за руку и воздадут. Вырвут плоды изо рта и засунут тебе в другое место.

Максимус знал, как знали это все, что закупщики в ритейле, куда «Холод Плюс» поставлял товары, повязаны взятками. Хотя теперь не говорят – «взятка». Есть ведь более красивые слова: бонус, мотивация. В крайнем случае – откат. А в уголовном кодексе состав преступления определён как «коммерческий подкуп».

И вот они едут мимо окон его, Максимуса, офиса, в своих «ауди» и «ниссанах», купленных не в кредит, нет – за наличные. Им удаётся даже накопить на квартиру. Их любят девушки, им завидуют простые клерки, а крупные издательства выпускают книги об их судьбах, и в книгах они такие тонко-ранимые, с высокой духовной организацией, эстеты по жизни, и даже их цинизм весьма привлекателен.

«Синие воротнички» со складов компании не раз, брызгая слюной, кидали в лицо Максимусу и его коллегам из офиса обвинения в крысятничестве. Но Максимус только усмехался в ответ. По сравнению с другим контрактом, который он уже неоднократно отвергал, всё это выглядело жалкой мелочью. По сравнению с другой сделкой.

Дьявол откатов не берёт. Ад на комиссионные не согласен. У менеджеров греха и падения есть только один бонус, одна система мотивации – твоя вечная душа, целиком, со всеми её трансцендентальными потрохами.

Просто продолжай делать это, – говорил Максимус сам себе, – работай. Не думая об успехе или поражении, не ожидая наград.

К тому же, какая это работа?

Максимус понимал, что он ничего не делает. Ничего не создаёт и не изменяет. По крайней мере, в мире реальных вещей. От всех его манипуляций с клавиатурой во Вселенной не становится больше ни на одну жалкую упаковку замороженной крабовой палочки. Эту крабовую палочку могут слепить только руки китайских женщин, получающих за свою работу по доллару в час. Хотя нет. Гораздо меньше.

Максимус получал своё содержание в другом порядке цифр. За то, что он просто вперял глаза в монитор и иногда бросал пальцы на клавиатуру, как будто играя в компьютерную игру, не выходя из вполне комфортного помещения, не поднимая со стула своей растущей задницы. Так это выглядело бы в глазах китайских женщин, сгорбленных у контейнера, или грузчиков на складе, день-деньской таскающих заиндевевшие короба.

Максимус, как и миллионы ему подобных, совершал священнодействия в мире Информации. Но так, и только так, в мире теперь создаётся прибавочная стоимость. Ведь цена крабовой палочки, слепленной из отходов рыбной продукции, химических добавок и прочего дерьма, почти не отличается от цены исходного сырья, того же дерьма. И только проведя изделие через все круги информационного ада, от таможни страны экспорта к таможне страны импорта, через ветеринарную статистику, маркетинговые анализы, системы мотивации своих и чужих сотрудников, можно получить то же самое дерьмо уже как товар на полке супермаркета, с ценой, в разы отличающейся от его первоначальной дерьмовой себестоимости.

Поэтому Максимус не думал, что ест свой бездрожжевой диетический хлеб даром. К тому же он знал, какую сам платит цену. Максимус давно понял, что ему платят не за работу – как таковой работы всё же нет. Ему платят за аренду его индивидуального сознания, за то, что он превращается в чип, встроенный в системный блок обработки коммерческой информации.

Семипятницкий вспоминал сюжет фильма, где красавчик Киану Ривз предоставлял свой мозг для контрабанды пиратских программ. Какие-то деятели, чтобы избежать уплаты таможенных пошлин, загружали программу в голову Ривза и переправляли его через бугор, где другие деятели сгружали программу. Фантастика. Но офисный служащий живёт в ещё большем кошмаре: его мозг не просто чип, где хранится информация. Это действующий процессор, где она постоянно обрабатывается. Так что курьерская миссия героя из антиутопии представляется плёвым делом по сравнению с ежедневной мукой м. с. з.

Ест ли он, спит ли, идёт ли по улице, смотрит сериалы или трахает свою подругу – процессор гудит, работает. Отслеживает состояние системы. Вносит корректировки. Разбуди м. с. з. среди ночи, и он ответит, сколько контейнеров должны на этой неделе выгрузиться в транзитном порту, какие документы нужно готовить на лицензию, чего не хватает для открытия аккредитива.

Глупый хозяин бизнеса тоже постоянно об этом думает. Умный хозяин бизнеса, даже подписывая годовой контракт с ключевым клиентом, думает о том, как сегодня вечером новая гламурная блядь будет брать у него в рот. Ему незачем осознавать детали. Все необходимые программы загружены в мозги специально нанятых для этой цели м. с. з. Они называют это – «делегировать полномочия».

В самом деле, очень удобно. Процессор «м. с. з. – IV», нового поколения, сам приходит, сам включается, сам подсоединяет себя к другим процессорам, сам отключается, сам осуществляет собственное обслуживание в свободное от операций время, а полностью исчерпав свой ресурс, сам удаляет себя из системного блока. Идеальный девайс!

Нужно только беречь его от вирусов.

Потому что, кроме правильных журналов, книг и телепередач, которые снабжают процессоры полезной информацией о том, как поддерживать себя в рабочем состоянии, повышать свою производительность и в чём находить стимулы для своего труда, нет-нет да и появляются опасные скрипты. И вот уже процессор начинает размышлять о себе, о Сервере, Провайдере и прочих материях, которые должны быть доступны только Системному Администратору.

Но для таких случаев есть служба безопасности, институт семейных ценностей и Священный Синдерион.

Всё понимал Максимус, но ничего не мог изменить. Он только позволил себе одну хитрость: пользуясь преимуществами многозадачности своей индивидуальной операционной системы, он запускал одновременно несколько программ, часть из которых занималась оплачиваемыми операциями, а другие, или хотя бы одна, параллельно медитировали на запрещённые темы.

Всё нормально, если вовремя сворачивать опасные окна.

Максимус уже более или менее разобрался с хазарским вопросом. Но изучение истории каганата поставило перед его пытливым разумом другую фундаментальную проблему: элиты, способы их вербовки и легитимации. Он написал бы эссе и на эту тему, но от лишнего труда спас новый виртуальный знакомый, Hakan, y которого Семипятницкий нашёл пространное крео, ответившее на все его вопросы о тайнах элит.

Это крео было так сродни собственным мыслям Максимуса, что иногда ему казалось, он сам его написал.

Может, так оно и было.


«Магия эльфов и железные яйца


С тех пор как Ясон отправился за Золотым руном, а Робинзон Крузо провел множество лет на необитаемом острове, все возможные сюжеты многократно повторены в мировой литературе. И даже этот сюжет – сюжет повторения сюжетов – уже использован гениальным библиотекарем Хорхе Луисом Борхесом.

В третьем тысячелетии от Рождества Христова у нас больше нет тем, нет героев, нет сюжетов. Все, что мы можем, – это писать о написанном и писать о том, что написано о написанном. В наших книгах больше нет людей, вещей и мест. Мы пишем книги о книгах.

Но сами книги становятся героями, сюжетами, местами и вещами. Нас больше не интересует критика. Когда-то и кем-то составленные, древние и современные, тексты входят в нашу реальность, и мы можем только гадать – где вымысел более удачен, где ткань реальности плотнее, какой из романов более настоящий: по ту или по эту сторону монитора.

И где сейчас находимся мы.


Из фэнтези я могу читать, пожалуй, только Терри Пратчета. Кажется, он из Англии. На задней обложке помещают фотографию автора в окружении рисунков его героев: эдакий смешной бородатый малый. Если верить предисловиям, уже лет десять как он оставил работу в офисе и полностью посвятил себя сочинению фантастических романов о придуманном им самим Плоском Мире.

В отличие от нашего мира, об устройстве которого существует немало теорий, с Плоским Миром все гораздо яснее. Плоский Мир представляет собой Диск, который покоится на спинах Четырёх Слонов, которые, в свою очередь, стоят на Космической Черепахе А-Туин. Самый грязный и густонаселённый город Диска носит имя Анк-Морпорк. Диск населяют вперемежку с людьми гномы, тролли, эльфы, оборотни и ещё куча всяких традиционных для фэнтези персонажей.

Есть писатели, которые якобы повествуют об окружающей нас реальности, но, в действительности, создают совершенно иной мир. Мир, в котором золушки неизбежно выходят замуж за принцев, где умные и благородные сыщики разоблачают преступников, а целомудренная фотомодель Мария всю жизнь ждет благородного биржевого брокера Хуана.

Терри Пратчет создаёт якобы совершенно иной мир, плавающий на черепахе, но в действительности повествует о нашей действительности. В его Анк-Морпорке (Нью-Йорк, конечно) процветает „видизм“ (расизм) и гномы ненавидят троллей, имея полную взаимность в чувствах к ним троллей. Золушки здесь НЕ выходят замуж за принцев, хоть и даётся это им не просто, скромные портняжки не становятся в одночасье преуспевающими бизнесменами, а так и остаются – скромными портняжками, члены гильдии убийц имеют право безнаказанно лишать жизни всякого, на которого получают заказ (если только вовремя платят членские взносы), а те, на кого заказов не поступает, дисциплинированно платят специальный налог в пользу гильдии убийц за то, что их пока НЕ убивают. Поэтому Терри Пратчет не более фантастичен, чем Салтыков-Щедрин с его городом Глуповом и медведями на воеводствах.

Очередная повесть Терри, „Дамы и Господа“, повествует о попытке вторжения из параллельной реальности в провинциальное местечко Плоского Мира сказочных эльфов. Причем эльфы оказываются не теми сказочными милашками, которыми мы привыкли их считать. Они жестоки и кровожадны, властолюбивы, завистливы, корыстный бессердечны. И вовсе не красивы.

Когда на какие-то мгновения ослабевает сила чар, которыми они опутывают окружающих, люди видят их противные треугольные лица, нескладные фигуры в ярких, но безвкусных нарядах, их нелепых кляч. Но чары восстанавливаются, и вновь взору смертных предстают невероятно прекрасные, в роскошных одеяниях, безупречно сложенные герои мифов на своих вызывающих почтенный трепет боевых конях.

Сила эльфов в том, что они заставляют людей чувствовать перед ними свою слабость. Эльфы убивают всех, кто попадается им на пути, а люди не способны поднять оружие и сопротивляться. Люди чувствуют себя полными ничтожествами, когда смотрят на эльфов.

Да, мы абсолютное ничто, мы неудачники. We are the losers. Мы жалкие, низкие, у нас всё равно ничего не получится. Так и должно быть. Это судьба. А они велики и прекрасны, и им по праву принадлежит весь мир, вместе с нами. Они вольны делать всё, что им угодно, а мы не имеем права противиться им. Потому что они успешны, а мы неудачники. Так было, есть и будет. О, как они прекрасны, как достойны поклонения! И что мы в сравнении с ними? Нет, смириться и терпеть, прибивать на двери подковы, кланяться, выносить на ночь миску самых лучших, самых вкусных сливок на порог дома для проходящего мимо случайного эльфа и ждать.

Ждать, когда они милостиво изнасилуют наших жен и дочерей и, может быть, если будут так невыносимо добры, после этого убьют нас самих.

Так думают люди.

В этом магия эльфов.


Магия эльфов принимает различные формы. Сказки о божественном происхождении, о, якобы, совершенно иной, даже „голубой“ крови властвующих. Шелка, атлас, бархат, золото, бриллианты, помпезность нарядов и церемоний. Это всё для нас. Это шоу предназначено для просмотра неудачниками. Чтобы не оставалось сомнений. Мы – неудачники, они – эльфы. Они другие. Им предназначено быть сверху.

Они делают историю, о них пишет пресса, смакуя все подробности их жизни (в их жизни, в отличие от нашей, важно и исполнено значения всё – что они едят, с кем трахаются, как испражняются), их показывают по телевизору. Их вкусы – пример для подражания, их биография – повод для восхищения, их действия вне критики быдла (то есть вне нашей критики). А мы не такие. Потому что если бы мы были такими, мы бы стали теми, кто есть они, а так мы – это мы, а они – это они. Нужны ли ещё доказательства того, что они – соль земли, а мы – неудачники?

Время от времени происходят сбои. System error. Эльфов хватают и тащат на плахи. И с удивлением убеждаются в том, что их кровь такого же, вполне красного цвета. И когда они гадят под себя на электрическом стуле, их испражнения не пахнут цветами. Они воняют.

И король Англии способен перед смертью вымолвить только одно слово: remember[151]. К кому он обращался? К новым поколениям эльфов, чтобы они не пренебрегали сисадминами и вовремя чистили программы от опасных вирусов? Не знаю. Знаю только то, что система перегружается, и те, кто ближе всех стоял к плахе, надевают на себя яркие одежды и провозглашают себя новыми эльфами. С тем, чтобы всё повторилось.

Для того чтобы жить в этом мире, нужно иметь железные яйца. Иначе тебе здесь нечего делать. Твоя самоуверенность, твоя наглость и жестокость должны быть сильнее чар эльфов. Тогда, глядя им в глаза, ты не поддашься. Если ударить эльфа по лицу, то он умоется кровью из носа, если выстрелить в его голову, серые полужидкие мозги забрызгают потолок.

И когда ты сделаешь это…

Когда ты сделаешь это – вступит в действие „plan В“ магии эльфов.

Теперь, когда ты сделал это, ты доказал, что ты не такой, как все. Ты – особенный. У тебя действительно железные яйца. Посмотри, разве могут быть равными тебе все остальные, это никчёмное быдло, эти неудачники? Ты доказал, что ты один из нас. Теперь ты тоже эльф и можешь этим гордиться.

Поэтому эльфы непобедимы.

Для того чтобы одолеть эльфов, вы должны знать об эльфах всё. Прежде всего, у эльфов, как это и говорится во всех сказках, заострённые кверху уши. И ещё они боятся железа. Не золота. Золото – очень мягкий металл. А железо искажает магию эльфов, железо разрывает их внутренности и обнажает миру то, из чего сделаны эльфы.

Если верить золоту, эльфы – бриллианты в его оправе. Если верить железу – эльфы сделаны из говна.

И ещё. Одно слово. Всего одно слово, но оно самое важное. Это ключ к психологии эльфов, энергетическая станция их магии, сердце сердец любого эльфа. И вот это слово: СТРАХ.

Магия эльфов держится на их страхе, эльфы боятся – в этом вся суть. Они окружают себя роскошью, придумывают специальные правила: почему одни марки одежды должны считаться лучше других, как определяется статус человека машиной, на которой он ездит, где должен проводить отпуск настоящий эльф и с какими другими эльфами он должен быть знаком – всё потому, что боятся. Эльфы не глупы, нет, они не так глупы, иначе не стали бы эльфами. И они понимают, что в них нет, нет ничего такого, что ДЕЙСТВИТЕЛЬНО отличает их от нас. Простая инвентаризация выявит их банкротство. Поэтому надо издавать глянцевые журналы, вести ток-шоу, побеждать на выборах. Не останавливаться, ни на секунду не останавливаться. Show must go on. Никто не должен иметь достаточно времени, чтобы стряхнуть магию эльфов, как липкую паутину с глаз в вонючем сыром погребе.

И ценности. Эльфы должны прививать людям „ценности“. Настоящие ценности эльфы оставляют себе, а быдлу прививают ценности в форме виртуальных понятий. Семья. Родина. Честность. Добросовестность. Трудолюбие. Подчинение. У людей нет ничего, по мнению эльфов, ценного. Поэтому у них должны быть ценности. Иначе люди опасны.

Такие люди, как я, не верят ни во что в этом мире. У них нет корней и фундамента. Наверное, потому, что они чувствуют – в этой игре наверняка что-то не так, давно чувствуют. Все майя, иллюзия. Сансара. Они не верят в святость „Семейных Ценностей“, проповедуемых зажиревшими людьми, чьи старенькие родители зачастую живут на пенсию в глухой деревушке, меняющими юных любовниц, а устав от однообразия, трахающих в попу красивеньких мальчиков и оплачивающих часы наблюдения за тем, как девочек имеют здоровенные английские доги. Не верят в Патриотические Песни, исполняемые радетелями, продающими родину оптом и в розницу на сырьевых биржах. Не верят даже в простые истины о том, что джинсы D&G из свежей коллекции в бутике на Невском принципиально отличаются от таких же джинсов Collins, купленных в стоке на Садовой с тройным дискаунтом от цены. Для них нет ничего святого.

Я готов размазать по стенке любого эльфа, если тот встанет на моём пути, и, не испытывая священного трепета, раздавить истоптанным ботинком его дорогие часы, хрустнув эксклюзивным турбийоном. Я опасен. Поэтому надо нейтрализовать мою энергию, убедив меня в том, что я ничтожество, неудачник, потому и Не Имею Ничего Против Стоков. Либо ввести в действие plan В.

Иногда у них удаётся план „А“, и я чувствую свою очевидную неполноценность. Иногда у них удаётся план „Б“.

Магия эльфов. Милиционеры с окладом всего в несколько тысяч рублей ревностно защищают интересы состоятельных людей и откровенно игнорируют неудачников. Не всегда потому, что вознаграждены, – просто инстинктивно.

Бросить камень в лобовое стекло припаркованного в твоём дворе „мерседеса“ очень просто, и, скорее всего, тебя никто не найдёт. Ты можешь даже убить этого счастливчика у подъезда, и следствие не докопается до истины, опрашивая его конкурентов и любовницу. Но ты не сделаешь этого. Потому что он эльф, и ты испытываешь Священный Трепет.

Ища выход агрессии, ты лучше порежешь „розочкой“ горло собутыльнику, такому же неудачнику, как ты, тебя быстро вычислят по контактам и посадят в тюрьму.

Правоохранительная система не защищает слабых от сильных, она защищает сильных от слабых, и никто не задумывается: а так ли они сильны, как убеждают при помощи своей магии? А они слабы и испытывают страх. СТРАХ.

В книге Терри Пратчета люди отразили атаку, и эльфам пришлось убираться восвояси. Люди, они тоже не ангелы. Они обманывают, бывают жестоки, они любят деньги, все очень любят деньги. Но загляните к ним внутрь – они просто хотят земного счастья, насколько оно возможно. Хотят радовать своих любимых красотой и удобствами в этой короткой, слишком короткой жизни. Бесконечно далеки от святости и нирваны. Но выполняют свой долг, просто выполняют свой долг. И поэтому всё же на пару дюймов ближе к Небу, чем к аду.

Этот мир наш. В нем нечего делать эльфам.

Брат, возможно, тебе просто смешно читать эти строки. Ведь ты давно отринул все сомнения и уверен в том, что твои острые уши и положение эльфа – заслуженная награда за твои железные яйца.

А может, ты все ещё работаешь клерком за несколько сот долларов. Но ты молод, и все ещё много раз изменится. Ты получишь другую должность, от тебя будет что-то зависеть, и однажды тебе принесут в конвертике твой первый откат на кругленькую сумму.

Ты возьмёшь эти деньги. Правильно, деньги надо брать. Что ты сделаешь дальше? Позовёшь старых друзей в кабак? Вышлешь пару сотен баксов двоюродному брату?

Или… да, и правда. Зачем?.. Они ведь… это… неудачники…

Тогда подойди к зеркалу и внимательно посмотри.

Внимательно посмотри на свои уши».


Максимус уже дочитывал лирическое крео, когда за его спиной возник начальник службы безопасности.

– Семипятницкий! Вы нарушаете правила компании «Холод Плюс», запрещающие использовать интернет в целях, не связанных с вашими должностными обязанностями.

Максимус не успел закрыть окно с б логом. Да и не стал бы этого делать. Это было унизительно. И бесполезно.

– Ваши нарушения имеют систематический характер.

Начальник службы безопасности положил на стол перед Максимусом распечатку отчёта департамента IT, в котором были свидетельства обо всех его преступлениях перед Служебным Распорядком: адреса сайтов, время просмотра и даже траффик в точном количестве мегабайт.

– Мы вынуждены оштрафовать вас согласно Положению о штрафах: сто долларов за каждый случай использования интернета в личных целях плюс десять долларов за каждый скачанный мегабайт.

Максимус подумал о том, что это глупо. Если бы интернета не было, этим корпоративным фашистам следовало бы его выдумать. Вот идеальное место, куда можно сливать своё раздражение, злость, обструкцию, где можно выпускать пар.

На месте эльфов он бы даже спонсировал пару-тройку экстремистских и оппозиционных сайтов. Пусть все эти умники упоённо стучат в своих блогахи остервенело ругают власть, корпорации и друг друга. Так они чувствуют себя причастными к Сопротивлению, не нанося никакого ущерба существующему порядку вещей. И когда придёт время выйти на улицы, там соберутся только полудохлые пенсионеры, которым не провели интернет, да дюжина анархистов, больных на всю голову. Такую революцию будет нетрудно разогнать дубинками «космонавтов» из ОМОН.

Впрочем, возможно, они и спонсируют.

Так подумал Максимус. Но ничего не сказал. Максимус промолчал. Начальник службы безопасности развернулся и ушёл. Максимус взял чистый листок белой бумаги и написал:

«Заявление.

Прошу уволить меня с сегодняшнего дня по моему собственному, кстати говоря, невъебенно большому желанию. Расчёт можете употребить на штрафы, а остаток засуньте себе в жопу. Только обязательно засуньте. Я потом приду и проверю.


Дата. Подпись. Расшифровка подписи: Максимус Р. Семипятницкий, Великий Каган.


Пы. Сы.: Я всё знаю о таблетках».

Написав заявление, Максимус положил его на стол поверх отчета департамента IT. Выгреб из ящиков стола все свои личные мелочи и забросил в портфель. Взял со стола ключи от машины.

Провернув турникет, сломал пополам смарт-карту и выбросил в ближайшую урну.

Выйдя из дверей бизнес-центра, Максимус очарованно посмотрел на мир вокруг себя и вдохнул полные лёгкие наркотического воздуха свободы и неизвестности.

Снова таблетки

Стоп!

Это ещё не все.

Признаюсь, был соблазн закончить вышеприведённой стандартной красивостью не только третью часть, но и всю книгу.

Что, казалось бы, дальше? Максимус уволился из своей корпорации, его социально значимая жизнь кончена. Он сделал свой выбор. Ушёл – и ушёл красиво. Сюжет завершён, герой препарирован, сеанс окончен? В тёмном зале включается свет, и зрители встают со своих мест, хлопая откидными сиденьями, «забывая» пустые пластиковые бутылки из-под газированных напитков и бумажные стаканы с недоеденным поп-корном.

Но нет!

Ведь дело – дело осталось незавершённым.

И Максимус понял это, как только вышел на улицу.

Как он мог забыть?

В этой сутолоке, среди откровений и стрессов, вполне оправдывающих такое забвение, но всё же! Как он мог забыть о таблетках?!

Итак, Петер забрал таблетки с собой в отель. Когда Максимус встретился с ним, таблеток при Петере не было, только вещи в небольшой дорожной сумке. После «Трибунала» Петер в гостиницу не заезжал, Максимус сам проводил его до вокзала.

Куда же делись таблетки?

Максимус сел в автомобиль, завёл мотор и, повинуясь безотчётному стремлению, повёл машину на Невский. Пробравшись через пробки ближе к «Невскому Паласу», Семипятницкий бросил автомобиль на краю проезжей части, заехав двумя колёсами на тротуар. Его не смутил даже знак «остановка запрещена» с красноречивым силуэтом эвакуатора под знаком.

Максимус подошёл ко входу и пару минут стоял. Затем, также полусознательно, двинулся к набережной Фонтанки. Прошёл по набережной до ближайшего вымощенного гранитом спуска и сошёл к воде. «Что я здесь делаю?» – подумал он и огляделся.

Разгадка тайны сама бросилась в глаза. К граниту со стороны Фонтанки прилепилась бумажка, обрывок этикетки с коробки. На ней ещё читалась маркировка: РТН и далее, какие-то буквы и цифры.

Это было удивительно. Ведь прошло уже… сколько времени прошло с визита голландцев? Никак не менее нескольких недель. Но бумажка, случайно прибитая водой к граниту, до сих пор не отклеилась, не утекла, не растворилась в кислотно-щелочном растворе сточных вод Фонтанки. Как будто бы она специально была оставлена, дожидалась, пока её увидит Максимус. Увидит и всё поймёт.

Подтверждая мысли Семипятницкого, клочок бумаги вдруг слетел с гранита и упал в воду. Несколько мгновений – и он исчез в холодном чёрном потоке.

Получается, Петер просто свалил таблетки в ближайший к гостинице канал! Выбросил вместе с коробкой! Но это же катастрофа!!!

Максимус примерно представлял себе, что вода в большом городе проходит полный цикл, сливается в канализацию, попадает в стоки, а эти стоки очищаются и снова попадают в краны горожан. Сегодняшняя моча завтра закипит в чьём-то чайнике, чтобы опять стать мочой через несколько часов.

Очистительные станции задерживают большинство загрязнений и ядов, хлорируют от опасных микробов, но наверняка не имеют никаких фильтров против веществ РТН. Нужно сообщить в МЧС, нужно предупредить людей о грозящей им опасности!

Желание Семипятницкого бить в колокола и трубить тревогу длилось всего несколько минут. Он поднялся по ступеням на набережную и посмотрел на город вокруг него.

С домов неоновым светом манили рекламные вывески, нестерпимо блестели отполированные стёкла витрин, мимо проезжали напыщенные горожане в нелепой формы железных повозках или фланировали, демонстрируя одежды модных торговых марок. Все были счастливы. Практически счастливы. По крайней мере, знали, как этого счастья достичь. И полны решимости сделать свой следующий шаг.

Максимус погрустнел и успокоился одновременно. Ничего не поделаешь. Таблетки уже проникли в кровь и воздух, задолго до приезда Петера. Парой десятков килограмм больше или меньше – ничего не изменится. Люди останутся такими, какие они есть. Они не захотят жить без наркоза. Борьба бессмысленна и бесполезна.

Остаётся только: поехать домой и лечь спать. Смотреть свои сны. Если больше не будет снов о Хазарии, – будут другие, в этом можно не сомневаться.

Вот теперь точно – всё.

Сюжет нашего повествования закончен.

Однако читатель заметит, что за этой страницей в книжке есть что-то ещё. О чём же мы расскажем дальше?

Знаете, бывает, что автору и читателю трудно расстаться с любимыми персонажами. Ведь я уже полюбил Максимуса. А вы?

Мне было бы интересно узнать, что случилось после того, как Семипятницкий покинул офис. Да и статистика… недостаточное количество знаков!

И, если серьёзно, закончена только внешняя часть истории. А самое главное – впереди. Поэтому перевернём страницу…

Часть IV

Мак

Бессонница

Тик-тик-тик-тик-тик-тик-тик-тик-тик-тик-тик…

Маленькие часы-будильник в металлическом корпусе тикали в молчании тёмной комнаты.

Именно так: тик-тик-тик-тик-тик-тик-тик-тик-тик… В художественной литературе принято писать, что часы звучат «тик-так». Но мои часы звучали «тик-тик-тик-тик-тик-тик…» – без конца, и никакого «так».

Я лежал на кровати, не укрываясь, и смотрел в потолочное никуда. Ко мне вернулась бессонница.

Тик-тик-тик-тик-тик-тик-тик-тик-тик-тик-тик-тик…

Ненавижу, когда ночью, в полной тишине, тикают часы. Я не могу уснуть. Мои уши цепляются за ритм и чутко следят за каждым звуком, на своём ли он месте?

Каждый тик на своём месте, после строго отмеренной паузы ни один тик не забегает вперёд, ни один не опаздывает. Но ухо продолжает недоверчиво сверять звук и время, а механизм продолжает тикать.

Надо встать и заткнуть глотку этим нудным часам: можно засунуть их в груду белья или унести на кухню, можно просто вытащить батарейку, и они замолчат навсегда. Обычно я так и поступаю. Тик-так поступаю. Тик-тик поступал я обычно.

Заночевав однажды один, в квартире, которая наверное была – дом, или могла бы быть мне – дом, если бы я был не я, а кто-то другой, было бы так, так-так, тик-тик, я был оглушён тиканьем, таканьем: я нашёл все часы в доме – а их было три штуки – и остановил. И уснул.

Тик-тик-тик-тик-тик-тик-тик-тик-тик-тик…

Было, дом, люди вокруг. А теперь я один. Один. О'дин, дин-дин.

Так, наверное, звучали бы часы, если бы они были большие, размером со шкаф. Один. В моей жизни так тик-так тик-тик даже лучше. Лучше, когда один дин-дин-дин-дин…

Я вспомнил позапрошлую работу, когда мне, или это был другой человек, приходилось часто путешествовать по стране. Распаковывать и снова запаковывать чемоданы, меняя самолёты на автобусы и поезда.

Жизнь. Нет, жизнь – это не театр. Это не игра. И не сон. Жизнь – это командировка. Вот только командировочное удостоверение потеряно, задание помнится смутно, и живёшь ты в чужих местах, пытаешься что-то сделать, не будучи уверенным, что это именно то, для чего ты был послан. И ждёшь, когда руководство, наконец, выйдет на связь. И боишься этого. И ещё больше боишься, что этого никогда не произойдёт.

Командированному и так не сладко. А тут ещё эти сумки, чемоданы. Путешествовать лучше налегке, но сам не замечаешь, как обрастаешь скарбом: жена, дети, родственники, друзья.

И коротаешь время, ища развлечений по вечерам. Привыкаешь к новому месту, окончательно забывая, кто ты, кем, откуда и зачем был послан.

А потом объявляют обратный вылет…

Поэтому – лучше, когда ты один. Дин-дин.

Тик-тик-тик-тик-тик-тик-тик-тик…

И решимость что-то менять тает с каждым годом. Раньше я мог остановить время. Но теперь просто лежал, не вставая, не пробуя даже убить часы – я знал, что их смерть не поможет, я всё равно не сумею заснуть.

Эти часы подарили мне на ежегодном приёме, который проводит для своих партнёров Санкт-Петербургское отделение морской контейнерной линии. OOCL. Аббревиатура – лого компании – выгравирована на металле крышки. Часы стилизованы под какой-то морской прибор, может, особый морской хронометр, я не знаю, я никогда не плавал на больших кораблях – не ходил, так правильно говорить, потому что моряки не плавают, а ходят на кораблях.

А ещё сортир называют гальюн, а кухню – камбуз. Это я точно знал. Хотя не помнил, откуда. А главное, не помнил – зачем.

OOCL – компания из Китая. Приём открывали гости из центрального офиса, невысокие азиаты в европейских костюмных парах и строгих тиснёных галстуках. Главный из китайских гостей коротко провозгласил достижения компании за прошедший год: на 40% вырос объем контейнерных перевозок в Россию. Да, их бизнес процветает. И как ему не процветать, когда импорт из стран Юго-Восточной Азии увеличивается с каждым годом, в Россию везут всё – еду, одежду, технику. Кажется, что в самой России уже больше ничего не растёт, кроме зданий торговых центров, ничего не шьют, кроме уголовных дел, ничего не изобретают, кроме новых способов отъёма денег у населения.

Но какое мне до этого дело, мне, маленькому голому созданию, которое не может заснуть в тёмной квартире и слушает: тик-тик-тик-тик-тик-тик-тик-тик-тик-тик-тик-тик-тик-тик…

На том приёме я был приставлен к человечку с лицом, покрытым кожей щербатой, как поверхность Луны, и таким же круглым, как небесный спутник, с лицом, как будто бы изуродованным оспой, – но это только метафора, ведь оспа давно побеждена европейской медициной. Человечка звали, кажется, Ник, и он работал в европейском офисе китайской компании. Я перемолвился с ним парой фраз по-английски, и его русские коллеги поспешно и с облегчением избавились от него, сдав гостя на мои руки на весь вечер.

Ник рассказал о своём офисе в Англии, который расположен, конечно, не в Лондоне – нет, там тесно и шумно, – а в маленьком городке, практически в сельской местности. Ник рассказал о своей жене и двух маленьких детях, о своей собаке Лесси и машине «Тойота». Ник предложил продолжить вечер где-нибудь в баре, где играет музыка, есть немецкое пиво и красивые русские девушки. Его глаза засветились, как две болотные гнилушки во тьме, но я вежливо отказался.

На приёме я съел килограмм красной рыбы и выпил четыре бутылки лёгкого, белого итальянского вина. Обихаживая Ника, я успел завести ещё несколько полезных знакомств, я восхищался отелем, делал комплименты принимающей стороне, жал руки директорам, строил глазки девушкам-менеджерам и приветливо улыбался немолодым директрисам сотрудничающих и конкурирующих с «Холод Плюс» компаний.

Я воплощал комильфо, или мне только так казалось, плавал в волнах красиво одетого и празднично пахнущего общества, как рыба в воде, та самая красная рыба, и чувствовал себя выброшенным на берег, горячий песок, пузырящуюся раскалённым маслом сковороду.

Мне всегда было плохо с людьми.

Я вышел из отеля, шатаясь, я добрёл до входа в утробу метро, и в вагоне меня окружили другие люди, голодные, серые, злые, пахнущие пивом из пластиковых бутылок и усталостью. Я понял, что с этими людьми мне ничуть не лучше.

Просто я всегда чувствовал себя как пришелец с другой планеты. Может, из параллельного мира или других времён. Со временем я научился улыбаться и поддерживать разговор. Я немного читал о футболе и спортивных автомобилях, побывал на паре курортов и каждый день слушаю прогноз погоды. Поэтому тема для беседы у меня всегда есть, и я вовсе не кажусь нелюдимым.

Я научился притворяться, вот как произошло.

Во всём мире есть только несколько человек, или я знаю только нескольких, с которыми я на одной волне. И могу впаривать им любую ересь, которая зарождается в моей голове и от которой мои обычные знакомые впали бы в ступор.

Мы – тайная секта. Вычисляем друг друга по запаху.

Мы – потерявшие. Возможно, поэтому мы – ищущие.

А нищие духом – блаженны.

Но это не про нас. Мы в поиске, мы на пороге открытия духовных богатств, в наших карманах лежат золотые карты духовности с неограниченным овердрафтом; мы ждём только времени, чтобы активировать их.

Тик-тик-тик-тик-тик-тик-тик-тик-тик-тик-тик-тик-тик-тик-тик…


Интересно, какой он, этот Hakan? Наверное, тридцати с лишним (все годы, которые после тридцати – лишние) лет, полноватый, неаккуратно выбрит и просто пострижен. А может, он худой и носит очки с пластмассовыми дужками, как пенсионер.

Ещё когда я читал только его репортажи на злобу дня, я почувствовал – по запаху – что это тот человек, с которым я мог бы общаться. После я нарыл в интернете другие его тексты, совершенно безумные. И утвердился в своём ощущении.

В одном из блогов я увидел адрес его электронной почты и послал короткое письмо, прикрепив к нему эссе о Хазарии. Ответ пришёл только через неделю. Hakan писал:

«Здорово, бро! Воткнул в твоё крео. Сначала подумал – много букф, ниасилю. Если только па

диаганали. А концовка оказалась смачная, зачот. Аццкий отжыг! Пеши исчо.

Жму руку.

Hakan

P. S. Ты спрашиваешь, почему я называю себя хаканом? Ахуй знает! Так меня в ПТУ один армянский парниша (что он только там делал? До сих пор не догоняю) окрестил. За то, что у меня борода рыжая и плохо растёт. Сказал, как у хакана. Я тогда ему пизды вломил. А потом, когда уже хуярил вовсю в инете, нарыл, что это совсем не обидное слово. Даже наоборот, пачотное. Так звали вождя то ли у татар, то ли у викингов. В общем, бороду я не крашу и не брею и прозываюсь Hakan. Такая хуйня получилась.

P.P.S. Я тут сёрфил в сети и увидел на одном помоечном ресурсе текст за хазаров-химиков. Сам я в тему не врубаюсь, но подумал, что тебе может быть интересно. Даю сцылу».

Тайна рыбьего клея

В XIII веке в Венеции жил хазарин, по имени Абонгалдыр, по прозвищу Рыбий Глаз. Прозвище своё он получил за физическое уродство: один его глаз был закрыт мутным бельмом, так что и зрачка не было видно. А ещё и за то, что хазарин тот скупал у торговцев рыбьи потроха, копался в них и варил. Может, ел или для чего другого.

Того хазарина считали иудеем. Но скорее потому, что он не носил креста и не входил в храмы Божьи. С иудеями он не водился, так же, как и с добрыми христианами, и никаких еврейских законов не соблюдал. Шептали, что Рыбий Глаз волхв и чернокнижник.

Уродство его произошло после великого мора, когда с моряками из дальних земель приплыла в город чёрная царица оспа и милостью портовых шлюх узнали горожане наказание Господне. Заразные люди потом все умерли, потому что лечить оспу никто не умел. А Рыбий Глаз хоть и заболел, но выжил, не иначе как чудом или чародейством. Но отмечен был печатью сатанинской, глазом мёртвым, и всё лицо его было обезображено.

Обычно евреи в Венеции были купцами и ростовщиками, то же и хазары, бежавшие из своей земли. А Рыбий Глаз никому денег в рост не давал и не держал ни торгового дела, ни даже маленькой лавки.

Но средства у него водились. Рыбий Глаз жил в большом доме, при котором был садик, где он выращивал алые, как пламя, цветы, напоминавшие ему о потерянной родине, ходил на рынок и покупал, кроме рыбьих потрохов, ещё и пряности, стоившие по весу золота, и заказывал путешественникам привозить ему камни, которые зачем-то толок.

На левой руке Рыбий Глаз носил тяжёлый перстень серебра с чернью, на перстне был изображён дракон, кусающий себя за хвост, – верная примета алхимика и чародея. Считалось, что алхимики могут превращать любой металл в золото. Но Рыбий Глаз золото не варил, а брал у купцов.

Те купцы приходили к нему тайно, ночью, и приносили мешочки с золотыми монетами, а от него несли в кувшинчиках склизкий студень, который прозывался рыбий клей.

Рыбий клей раньше умели варить только в Хазарин. Беглые хазары тайное искусство своё принесли в Европу, среди варщиков знатнейшим был Рыбий Глаз.

У купивших хазарских клей торговля быстро шла в гору, с той поры пошло выражение – дела клеятся.

Рыбий Глаз клей свой желающим продавал, но рецепта никому не рассказывал. Один еврей захотел тот рецепт выведать любой ценой и предлагал хазарину большие деньги. Но Рыбий Глаз ему отказал.

Тогда еврей подкупил знакомых христиан, и те сделали доклад в Святую Инквизицию. Хазарина обвинили в сношениях с дьяволом и будто бы даже нашли у него в доме контракт с врагом рода человеческого, весьма подробный и заверенный перстнем хазарина, обмакнутым в его кровь.

Хазарина возвели на очищающий костёр. Он же с помоста грозил, воздев руки: горе вам, жители Венеции и всех городов! Познаете ещё силу прелести украденной, обольщение князя мира сего! И потеряете свои вечные души!

Прежде сожжения Рыбий Глаз испытал и огонь, и дыбу и другие ухищрения, которые Святая Церковь имела для усмирения тела и спасения души заблудшего грешника. Но выдал ли хазарин секрет рыбьего клея и узнал ли ту тайну от служителей церкви предавший его еврей – об этом ничего не известно.

Жизнь после смерти

Ду ю билив ин лаф афта ла-а-аф?

Надрывается по телеку западная певица. Я не помню её имени, если будет интересно – досмотрю до конца клип, который передают по MTV, тогда внизу экрана появится табличка с именем исполнителя, названием песни и альбома. Но мне не очень интересно. Я не сказать чтобы большой ценитель. Так, втыкаю, от нечего делать.

Если досмотрю до конца, табличка обязательно появится. Как бирка, которую прикручивают тонкой проволокой к большому пальцу ноги у трупа в морге.

«Земная слава подобно бирке на ноге у трупа».

Это сказал какой-то буддистский лама. Его имени я тоже не помню. А изречение помню. Оно мне понравилось. Я даже не стал выписывать его в специальную тетрадку (у тебя тоже была такая?), просто – запомнил, и всё. Ведь так и есть. Человек умирает, и всё, что от него остаётся, – это табличка с именем и краткими вехами биографии: родился, учился, женился, получил восемь «Оскаров» и умер.

Тётеньке давно пора умереть. Или сидеть на лавочке у своего дома, ходить по садику, выращивать цветы. Точно не дёргаться на эстраде. Она старая, ровесница, может, Мэрилин Монро, но Мэрилин вовремя умерла, а эта – ещё поёт. И танцует.

Вот этого я никогда не мог понять. Зачем, когда ты уже показал и сказал всё, что ты мог, и заработал кучу денег – продолжать кривляться на сцене, как клоун? Проверь счёт в банке и живи в своё удовольствие.

Мне всегда нравилась Бритни Спирс. Вот кто сделал всё правильно! Я помню, как она впервые появилась на экранах. Девочка-нимфетка, мечта педофила, в школьной форме и невесомых белых юбочках. Как она танцевала на пирсе. Произносила слова любви: первой, чистой, стыдливой и непорочной. И планета задрожала, её пронзил невиданной мощности ультразвук – это одновременно зазвенели яйца у всех мужчин.

Она достигла вершины, стала суперзвездой, продала миллионы копий своих альбомов, заработала миллионы долларов, на глазах у всего мира поцеловала взасос Мадонну. И послала всё к чёрту.

Стала рожать детей, есть сэндвичи, толстеть, бриться наголо и колотить битой по припаркованным автомобилям.

Правда, злопыхатели вспоминают, что перед этим были провальная роль в фильме «Перекрёстки», неудачи в личной жизни, намекают на алкоголь и наркотики. Но в жопу злопыхателей. Они просто завидуют девчонке.

Ду ю билив ин лаф афта ла-а-аф?

Нет, Бритни – не то что эта старая мымра, которая до смерти не слезет со сцены. Посмотрите на неё, это же настоящий киборг! После всех пластических операций, вырезок и вставок у неё не осталось ничего своего. Она как робот-полицейский из фильма про робота-полицейского. Робокоп. Робосингер.

На российской эстраде таких киборгов тоже хватает. Когда они начинают петь на очередном концерте, посвященном Дню милиции, мне становится страшно. Это уже не люди, это какие-то зомби, с мертвенно бледными лицами, вставшие из тёмных могил, воскрешенные колдуном вуду, который кормит их ядовитым порошком. Или таблетками.

К чёрту такую карьеру! Люди должны умирать. Оказаться в нужном месте в нужное время – это полдела. Важно ещё вовремя уйти.

Каждый год на сцене появляются новые звёзды. А старые? Старые никуда не уходят. Если так пойдёт дальше, живым будет негде ступить ногой – всюду ходячие трупы. Дьяволу явно стоит пересмотреть условия о сроках в своём типовом контракте.

Живым не место среди мёртвых, как и мёртвым – не место среди живых. Так учила меня моя мудрая бабушка.

Ду ю билив ин лаф афта ла-а-аф?

О чём, чёрт побери, эта прилипчивая песня? Зомби истошно воет, слов не разобрать. Скорее всего, она имеет в виду:

Do you believe in life after love?

Типа, её любовь прошла, но она продолжает жить. I will survive. Все женские песни на одну тему. Но мне слышится:

Do you believe in love after life?

Веришь ли ты в любовь после жизни? Мне это ближе. Я – верю.

А ночью мне снится небо с моей звездой,

Люди, живущие воздухом и водой,

Вольные, как ветер в степях, антилопы,

И та любовь, что уже после гроба.

Любовь до гроба – сказка, иллюзия, ложь. Любовь после гроба – вот истинная надежда. Это строки из моей собственной песни. Я написал её, когда мне было шестнадцать лет.

Моё детство прошло у заброшенной бойни,

Мы играли костями убитых зверей.

И, наверное, там я увидел и понял:

Чтобы мы могли жить, они должны умереть.

Кажется, эту песню я пел, пьяный, тому одноглазому старикану, тоже пьяному вдрызг, на Заячьем острове у Петропавловской крепости. А он совал мне в руку листочек со своим телефоном, просил позвонить, обещал, что найдёт мне группу, устроит прослушивание в рок-клубе, сделает звездой.

Конечно, я не позвонил. Мало ли кто чего наговорит по пьяни.

А, может, она поёт:

Do you believe in life after life?

Тогда это точно о ней самой, с тех пор как колдун вытащил её из могилы.

Хотя я тоже умер, в некотором смысле. Я умер для мира развитого капитализма и торгово-промышленных корпораций, когда бросил свою работу в «Холод Плюс».

У героев моих любимых книг к тому дню, когда они решали послать всё к чёрту и отправиться на встречу своей судьбе, всегда очень кстати оказывались «кое-какие сбережения». Которые позволяли им «первое время не заботиться о деньгах».

Когда я написал своё заявление об уходе и вышел из офиса компании, худо-бедно кормившей меня последние годы, у меня не было никаких сбережений. Только долги. Невыплаченные кредиты за всё, чем я пользовался. Я шагнул в пустоту.

Прыгнул без парашюта – как выразился один мой приятель. Он долго и нудно жаловался мне на свою жизнь: нелюбимая жена, скучная однообразная работа, прозябание в провинциальном местечке. Я предложил ему бросить, бросить всё сразу и переехать в другой город.

Он ответил: я уже слишком стар, чтобы прыгать без парашюта. Слишком стар. А ведь ему тогда не было и тридцати!

Я сделал это. Не бог весть какой поступок, совершенно незначительный протест. Самое меньшее, на что человек способен, чтобы отправиться навстречу своей судьбе. И всё же мне пришлось побороть страх.

Когда я бросил работу, даже не получив расчёт, у меня не было ни малейшего представления, как и на что я буду жить. В бумажнике оставалась только какая-то мелочь на текущие расходы.

Но Бог, или судьба, или дьявол – кто-то из них, или все вместе – всегда поддерживают человека в его решимости. На следующий день я узнал в банке, куда уже давно не заглядывал, что на моё имя пришли деньги – комиссия за одну сделку с китайцами, которую я устроил своему знакомому, воспользовавшись связями, наработанными в «Холод Плюс». Я обналичил небольшую сумму со счёта и направился в супермаркет. Долго бродил между полок с товаром в почти пустом зале – время было рабочее, наплыв покупателей ещё не начался, только освобождённые домохозяйки, пенсионеры и какая-то молодёжь делали свои покупки. Я набрал еды и напитков, четыре полных пластиковых пакета, практически на все деньги, которые у меня были.

Оставив машину у дома и поднявшись в квартиру, я стал аккуратно раскладывать продукты в кухонном шкафу и в холодильнике. Все крупы на одной полке, макароны отдельно, полуфабрикаты в морозильную камеру, молочные продукты на полки дверцы, сыр и масло на верхнюю решётку, ближе к морозилке, дальше банки с консервами, в самый низ – свежие овощи и зелень. Этого должно было хватить мне на неделю.

Покончив с продуктами, я зашёл в комнату и оглядел обычный бардак. Его вид принёс мне странное облегчение. Мне было чем заняться.

Сначала я заправил постель. Собрал разбросанные по комнате вещи и определил – чистые на полки в платяном шкафу, рубашки на плечики. Грязные вещи в большие бумажные пакеты. Нижнее бельё – отдельно, верхнюю одежду разобрал по цветам.

Потом я включил музыку и принялся за книги. Вывалил всё с книжных полок и стал протирать каждую из книг и ставить их в алфавитном порядке по фамилии автора.

Назначение человека – упорядочивать хаос. В этом я убеждён. Меня уже не озадачивают поиски смысла жизни, ведь я нашёл единственно правильный и универсальный ответ. Человек живёт для того, чтобы упорядочивать хаос.

Никакого сомнения, это сизифов труд. Во всей Вселенной хаос только нарастает, каждую секунду. Это физический принцип, следствие из второго закона термодинамики. Уровень энтропии в любой замкнутой системе растёт. Придёт срок, и весь мир остынет. Звёзды потухнут, галактики развалятся на куски. Не будет ни орбит, ни планетных систем. Только пыль и камни, беспорядочно висящие в мёртвом пространстве космоса.

Но человек, сам флуктуация элементов, создаёт вокруг себя маленький мир, другую недолговечную флуктуацию, в котором есть свои правила, и сыр должен лежать на верхней решётке холодильника, а глаженые рубашки – висеть на плечиках.

Хаос вползает в существование человека, в углы его квартиры, в закоулки его жизни. Хаос заявляет свои права. Но человек берёт веник, берёт утюг, тряпку, маркер и блокнот, человек выметает хаос, складывает его в чёрные мешки для мусора, всему даёт имена, нумерует, расставляет всё по местам.

И так до самого последнего дня, когда он падает на поле этой космической битвы, мёртвый, но непобеждённый.

Тогда другие люди обмывают и одевают его, кладут его в гроб, строго в соответствии с установленным порядком, отпевают, произносят суровые речи и предают его тело земле, или огню, или воде, или воздуху – так, как у них принято. Возвращают непокорные элементы в космос. Которому хаос – другое имя.

И остаётся только память, строками из Упанишад: «Когда моё тело превратится в пепел, а дыхание жизни сольётся с воздухом Вселенной, о мой Господь, вспомни всё, что я сделал для Тебя».

Потому что память эта – у Бога.

Она и зовётся – душа.

Душа – только воспоминание Бога о человеке, который жил на этой земле. И иной души нет.


Раньше, чем думаю я, мои глаза окунутся во тьму.

Будет ли что

Вспомнить

Господу Моему?..

Продолжение жизни после смерти

Я лёг спать удовлетворённым, думая о том, что нужно будет ещё натереть полы, постирать вещи, вымыть и расставить в прихожей всю обувь. Спал крепко. С той ночи мне перестали сниться мои хазарские сны.

А потом пришла бессонница.

Я не могу спать днём. Пока над землёй светило солнце, я без конца что-то мыл, убирал, переставлял в своей маленькой квартире. Иногда выходил гулять и бесцельно бродил по кварталу или в парке Есенина, вдоль мелкой речонки с громким названием Оккервиль.

Потом я стал выбираться в город, заливать в машину бензин, посещать выставки, спектакли и концерты классической музыки в филармонии, сидеть в кафе. Я полюбил читать в людных местах. Решив растянуть имеющиеся средства на как можно больший срок, я экономил. Скоро я понял, что бесплатность чтения за столиком буфета в круглосуточном книжном супермаркете на площади Восстания условна: ты берёшь любую книгу с полки и садишься читать, особенно это удобно ночью, когда посетителей мало и столики буфета свободны, за это не нужно платить денег. Но с периодичностью в полчаса у столика возникает официантка и спрашивает: «Вы будете ЕЩЁ что-нибудь заказывать?» – именно так, делая особое ударение на слове «ещё» и всем своим видом давая понять, что если уж сидишь у неё в буфете и читаешь книгу, за которую не хочешь платить, то делай заказ. А иначе, не пойти ли вам домой, любезный господин?

И ты берёшь ещё кофе, чизкейк, и снова кофе, без конца – так, что к утру оставляешь в буфете денег больше, чем стоит книга, которую ты успел прочитать.

Проще и дешевле было взять книгу и сесть в обыкновенной кофейне, если есть свободное место, – то у окна. В Петербурге есть кофейни, где ты можешь просидеть, ничего не заказывая, и два часа, и три – никто к тебе не подойдёт и не обратит на тебя никакого внимания, когда ты встанешь и уйдешь.

Но лучше взять у стойки одну кружку горячего шоколада, когда я был маленьким, этот напиток называли какао, или кружку капучино, сесть, открыть принесённую с собой книгу и читать, сколько влезет, не притрагиваясь к остывшей кружке. Так я и делал.

Если я приходил в кофейню днём, то с трудом находил себе место. Зато, отрывая взгляд от страниц очередного фолианта, любовался стайками свежих, как утренняя роса, студенток из Барнаула, курящих и лопочущих без конца. На меня они не обращали внимания. Ещё бы, кого может заинтересовать невзрачно одетый мужчина, полноватый, с редкими усами и бородкой, почему-то рыжими при тёмных – там, где не тронуты сединой – волосах? Нет, я знаю, встречаются разные извращенки. Но мне ничего от них не было нужно, поэтому, по закону симпатической магии, я никого не отталкивал и не притягивал. Я просто словно бы не существовал в их измерении, заполненном запахами из Rive Gauche (со скидкой, по золотой карте подружки), симпатичными мальчиками из параллельного потока и мечтами о новой жизни, такой доступной и близкой – получение диплома, перспективная работа в офисе солидной компании, хорошенькая машинка (в кредит) – я уже даже знаю какая (зелёненькая), а отпуск – в Турции, если не будет состоятельного поклонника, который возьмёт с собой на Мальдивы.

Я не испытывал никакой неприязни к их девственной простоте, хотя и не завидовал. И, на всякий случай, не пил свой горячий шоколад. Мало ли что в нём намешано.

Если я приходил поздним вечером, за столиками сидели и взрослые, иногда парами, о чём-то говорили, показывали друг другу расчёты и проспекты или просто молчали, пуская дым.

Бывало, в круглосуточных кофейнях я оставался до утра, и, когда закрывались ночные клубы, заходили усталые и полусонные прожигатели жизни. Отпивались горячим кофе и вращали остекленевшими глазами по сторонам.

А я читал. И вовсе не чувствовал себя заброшенным и одиноким.

Но если я возвращался к ночи домой, то медленно раздевался, аккуратно складывая одежду, выключал свет и ложился на кровать. Как будто выполняя особенный ритуал. Во всём должен быть порядок. Ночью человек должен спать. А если ему и не спится, то пусть всё равно лежит на кровати, голый, вперив глаза в потолок. И не нарушает хода вещей.

Вместо снов теперь были мысли. И воспоминания. Иногда совершенно давних времён.

Темный Терек

Я до сих пор всё помню. Как мы ездили. На хутор! В Заречное! К бабушке!!! Это был всегда праздник. Праздник начинался загодя, ещё когда вечером папа объявлял: завтра едем.

Ура!

И моя сестра до поздней ночи собирала вещи, совершенно необходимые девочке на каждый день: все восемь кукол, полный портфель раскрасок и книжек, отдельно фломастеры и цветные карандаши, три сарафанчика, один купальник (он всего один, такая досада!), босоножки, пояски, сумочка с зеркальцем и помадкой, а ещё ведёрки и чашечки, совочки и пластмассовый утёнок. А утром, перед самым отъездом, мама ругалась, отсекая лишнее.

Я же стоял рядом с машиной, гордый. Ох уж эти девчонки! Вечно тянут с собой всякий бесполезный скарб! Путешествовать нужно налегке. Вот как я – только шортики, что на мне, да рогатка в заднем кармане.

Ну и ещё мой любимый, набитый жёлтым поролоном мишка, на голову выше меня самого.

Отец зовёт меня помочь, и мы, серьёзные, мужчины, грузим в багажник гостинец – мешок комбикорма для бабушкиных свиней.

Потом мы усаживаемся в машину – красный «Москвич-412» – и едем. Отец всегда ведёт машину медленно, осторожно. Никогда не выезжает на дорогу ночью. За сорок лет за рулём у него до сих пор ни одной серьёзной аварии.

Меня немного тошнило, укачивало в дороге. Но это стоило вытерпеть ради выходных на хуторе, в Заречном. Мы ехали по долгой дороге через Чечню и Дагестан, к казачьим станицам. По пути встречались цыганские таборы. Они кочевали прямо в степи. Мы проезжали аллею вековых деревьев, лип, и отец каждый раз говорил, что эти липы высажены ещё при императрице Екатерине!

Почему-то он придавал этому большое значение.

Но вот мы выезжаем из тёмного леса и – чудо, откровение. Вдоль дороги поля покрыты цветущими алыми бутонами, опийный мак цветёт, кажется, что во всей степи бушует пожар!

Мы, конечно, остановимся и нарвём большие охапки. И мама не ругает нас за то, что лепестки мака опадают в машине, превращаются в сор. Мама сама любит красное и цветы.

Бабушка всегда точно знает, когда мы приедем. И стоит у калитки, приложив ладонь козырьком к морщинистому лбу, смотрит вдаль. Откуда знает? Не птицы же рассказывают ей о том, что наш «Москвич», пыльный и тарахтящий, уже на подъезде к Заречному?

И не стоит же она так, в самом деле, целый день?

Уже напарено, нажарено, пироги срыбой, картошка и мясо, салаты и фрукты. И выставлена бутыль красного домашнего вина. У бабушки виноградник – на двадцать соток! Как только справляется?

Всё вкусно! Но мы спешим. Это взрослые – бездельники, будут теперь сидеть, судачить, пить да есть до вечера. Мы ж, пироги похватали, выпили по стакану вина – как большие. И бежать.

На Терек.

Я до сих пор помню. И с закрытыми глазами найду дорогу. Вдоль бабушкиного плетня, до конца, потом через канаву, пополю, ещё овраг, за ним лесок и вот – Терек! Река большая, плавная, глубокая. Не то что речка в нашем селе, по пояс только, а взрослым так и вообще – по колено. В Тереке течение сильное, далеко заплывать нельзя, попадёшь в омут – не выберешься. Водяной утащит на дно. Сестра за мной следит. Если что – кричит на меня, ругается. Она старшая. Искупаемся – и к хибарке.

А ночью на хуторе темно, глаз выколи. Хотя зачем колоть глаз? Этого не пойму. Вот уж язык у русских.

За огородом, у Терека, шакалы лают. Если путник попадётся шакалам ночью, несдобровать ему, закружат, защекочут до смерти. И сами лают – то как малые дети плачут, то как смеются хохотом. Вот и пойми. Может, как раз поймали кого.

Я буду в бабушкиной каморе спать. На сундуке. Мне уже там постелено. Люблю сундук! Бабушка говорит, с тем сундуком она к мужу пришла, в нём было её приданое. Небедная невеста была, сундук большой! А прежде тот сундук был её матушки. А той от своей матушки достался. Сундук дубовый, обит металлом, серебром украшен.

Вот легли спать. Я на сундук, бабушка на кровати с железными спинками, литыми да разукрашенными. Помолилась сначала на образа и легла. Но спать неохота! Охота бабушкиных историй послушать.

– Бабушка, расскажи!

– Что тебе рассказать, пострелёныш?

– О старых временах расскажи!

– Да что в тех старых временах? Я и не помню уже ничего.

Бабушка ломается, привередничает. Такой обычай. Всё равно расскажет. За полночь будет говорить.

Сначала, для затравки, расскажет, как в станицу красные пришли. Это уже когда прадедушку иссекли саблями до смерти, в постели, после боя раненого. Пока прадедушка на коня мог забраться – красным ходу в станицу не было. Прадедушка был – атаман!

И вот пришли красные, голытьба, и сказали: нету больше царя, нету и Бога!

Собрали образа по хатам да в церкви, на майдан свалили и подожгли. На костёр котлы поставили, стали арбузный мёд варить. А котлы прохудились и костёр залили. Взяли другие котлы – с теми то же. Сколько котлов ни меняли, а все текут, как на костёр из святых образов встанут! Так и не сварили арбузного мёда.

Потому что Бог – есть. И поплачут ещё безбожники, Христа продавшие да свои вечные души.

Эту историю я слышал уже много раз, но не перебиваю. Дальше будет интереснее.

– Ба, а расскажи, как после войны было.

– Ох, внучек! Страшное было время! Столько ведь солдатиков лежало по полям, не отпетых, не погребённых! И волков расплодилось! На мертвечинке-то. Да только волки те были странные. И люди странные были. Ведь всё для фронта, а по сёлам и городам голод, люди друг дружку ели. Такое было время, что порой и не понять, где волк, а где человек.

– Ух, бабушка, прямо жуть берёт! Но то, наверное, слухи!

– Какие ж слухи? Я сама видала.

– Что видала, бабушка?

– Ну вот, рассказываю, ехала я из городу, на бричке. Мы ведь в колхозе за трудодни работали, палочки. А чтобы хлебцу детям купить, мать твою выкормить, да сестру её, да братика, я возила тыквы на рынок. Вот после торговли и еду. А вдоль дороги два казака идут, незнакомые. Говорят – подсади, казачка, довези до станицы! Но уж больно они мне не приглянулись. Ноги волочат, плечами ведут, будто гимнастёрка с чужого плеча. Как не в своём теле! И говорят утробно. Я молчу, хворостиной только хоц-хоц, кобылу погоняю. Кобыла добрая была, понесла. А и дёрнул меня чёрт обернуться, смотрю: за бричкой два волка трусят, глаза зелёные светятся. А казаков-то и нету. Я со страху чуть не обмерла. Насилу жива осталась. Молилась всю дорогу да осеняла себя крестным знамением. Тем и спаслась!

– Что же, бабушка, если это оборотни были, они сами в бричку сесть не могли?

– Потому и не могли, что нежить! Ты, внучок, запомни: нежить сама не может в явь зайти. Потому она обманом у человека разрешения спрашивает. А ты скажи только раз: да, я согласен. И всё, пропала твоя головушка. К себе утащат, погубят душу! Потому не разговаривай с незнакомцами, двери ночью не открывай и попутчиков не бери. То три правила.

– А про дедушку расскажи!

– Ой, милай… – Бабушка замолчала. Верно, всплакнула. – Ну что же, любила я своего мужа. Он у меня один мужчина и был. От него трёх детей родила и всю жизнь верной ему оставалась, даже и когда умер он. А я девка была видная, ко мне председатель колхоза на кривой козе подкатывал. Да и сам-то кривой был, что твоя коза! А говорит: Степанида, как есть я один мужик в станице остался! За кого ещё тебе замуж идти? Я добрый, я тебя и с дитями возьму. А не пойдёшь, попомню тебе твоё белогвардейское происхождение да сгною заживо. И тебя, и детей твоих.

– А ты?

– Что же, я как раз сено гребла. Так этими вилами ему в пузо упёрлась и говорю: сказано, что первый муж от Бога, второй от людей, третий от чёрта. Был у меня от Бога Володенька, на войне погиб. Бог дал, Бог взял. А от людей мне ничаго не надо. Тем боле от чёрта. Ты же чёрт кривой, одноглазый! А будешь домогаться али козни строить – я как есть атаманова дочка, твоя правда, ничаго не боюсь, кроме гнева Господня, и ентими вот вилами тебе кишки повыпускаю!

– И что?

– Ништо. Отстал, окаянный.

Мы лежим и думаем. В стекло, на свет незатушенного ночника, бьётся ночная бабочка.

– Ба, расскажи, как дедушка погиб.

– Про то мы, милай, не знаем. Получила я похоронку. Дескать, погиб смертью храбрых, у сельца такого-то в день такой-то, и всё тут. Я после войны в те края ездила, могилку его искала. Не нашла. Да я и сама уж знала, что не погребли его, как положено. А ведь он крещёный был! Не комуняка какой.

– Откуда знала, что не погребли?

– Погребли бы, разве стал бы он по белу свету разгуливать, ко мне приходить?

– Как так «приходить», бабушка? Ты же сказала, что он погиб?

– То обычное было дело. Я как похоронку получила, сижу в сенях, плачу. А ко мне товарки пришли, все вдовы уже, да сразу присоветовали. Степанида, сказали, горе твоё великое, что же делать – война. Ты плачь, горюй, а Бога не гневай. Раз погиб твой Владимир, такова, значит, воля Божья. А мёртвым ходить по земле негоже до самого Судного Дня. Потому каждому свой мир. И мёртвым не место среди живых, а живым – не место среди мёртвых. О том я и тебе говорю внучек, запомни!

– А… это про что?

– Я и сама не сразу поняла. А они говорят дальше: как есть солдатики христианским обычаем не отпетые, встают с полей да идут до дому. Душа далеко уже ждёт суда Божьего. А тело, оно по привычке ищет дорогу в родную землю. Да находит, по звёздам и запаху. И приходят, просят дверь отворить, пустить в горницу. Только ночью всё. Ведь если солдатик дезертир, но живой, он может и днём тихонечко постучать. А мертвяк днём прячется, по кустам да канавам хоронится, света дневного боясь. По тому и узнаешь. Будет ночью ходить, а ты не пускай!

Ты помни, то уже не Владимир твой, а мертвяк, пустое тело! Владимир, душа христианская, любовь твоя, на Небесах упокоен. Держись, казачка, двери не отворяй. А то вот Никитишна, месяц прошёл, как на Ивана похоронка пришла, и пропала Никитишна. Оставила двух детишек круглыми сиротами. А давеча её в лесу нашли, всю волками обглоданную. То нежить, зовёт да манит, уведёт человека, к реке ли обрыву, в чащу ли заведёт, зверям на съедение. По-другому оно ведь никак.

– Как же, бабушка, было то?

– Было, внучек. С похоронки, может, день десятый прошёл, ночь тёмная настала, я детей спать уложила, сама заплаты на одёжку кладу. Как слышу, скребётся в дверь, просит: Стеша, отвори! Это я, муж твой, Владимир! И ведь голос его. Он, мой Володенька! Я вскочила, сама не своя, к двери было кинулась. Но удержала себя, плачу, а говорю: если ты это, Володенька, живой, с поля боля дезертировавший, ты схоронись пока в сарайке, а как солнышко встанет – заново постучи. Я и открою тебе. И от властей спрячу, никому не скажу! А он всё своё: открой, Стеша! Сейчас открой! Устал я, соскучился. Хочу обнять тебя, приласкать, покуда дети спят. А я вся дрожу! Бабаведь, любвихочется! Но на детишек глянула и ему в ответ: нет, Володенька, не могу я! Кабы была одна, так веди меня хоть к обрыву, хоть волкам на съедение, лишь бы разочек к руке твоей прикоснуться! Но ведь трое детишек у нас, сгубишь меня, кому они будут нужны? Пропадут с голоду. Если ты мёртвый, уходи, не терзай душу грешную! Не ушёл он. Так и скрёбся, пока солнышко не встало. А с лучом солнечным пропал.

– Может, приснилось, бабушка?

– Нет, внучек. Не сон это был. Я же заплаты клала, так нарочно себя иглой колола. Не проснулась, только наутро весь палец в крови. Да он и ещё приходил. Каждую ночь приходил. Хата наша на отшибе стояла. И вот оно как заполночь, так опять – то в дверь скребётся, то в окошко глянет, да всё зовёт, просит. А я молюсь да плачу. Трудно мне было, ведь чую, родимый мой! И сгинуть бы с ним! Да дети держали.

– И как же это всё кончилось, бабушка?

– Как настало сорок дней с числа, на похоронке означенного, заказала я службу в церкви, отпели Владимира. Больше он и не приходил, упокоился.

Я не в силах вымолвить и слова, потрясённый. Никогда до того, никогда после не слышал я историю о более сильной и страшной любви.


С этим мне не заснуть. И хоть полночь давно прошла, и пора заканчивать разговоры, я прошу, надеясь услышать сказку:

– Бабушка, а про русалок расскажи!

– Да что русалки, я и не видела их.

– А кто видел?

– Последнюю русалку ещё мой дед в саду пристрелил, из кремневого ружья.

– Что же она делала в саду?

– Да как что? Вот яблоки воровала. Для детишек своих.

– У них и дети были?

– А то! У них всё было, как у людей: муж, жена да детишки. Только ходили они всё голышом, языка человеческого не знали. Большие были, руками сильные. А так – с человеком не различишь.

– Как же, бабушка? В сказках пишут, что русалки – только девушки, и все с рыбьим хвостом.

– То сказки. А я тебя правду говорю, как оно по древности было. Ишь! Рыбий хвост. Придумают тоже. У тех русалок только и было рыбьего, что клей.

– Какой клей, бабушка?

– Рыбий клей! Они за нашими ловцами рыбьи потроха собирали. Мужики пойдут на Терек, рыбы наловят, тут же разделают, потроха в кусты. А русалки уже там – хватают да тащат.

– Зачем же им потроха?

– Вот балбес! Я же говорю. Они ещё мак собирали. И с тех потрохов да из мака варили клей. Наварят и лижут. Только то не еда им была, а дурное снадобье. А человеку тот клей есть нельзя. Бывало, покушает наш станичник рыбьего клею да станет сам не свой. Срам не прикрывает, в церкву не ходит, землю не пашет. И ничего ему больше не нужно, только клей тот сосать. Хуже пьяницы! Сам, как русалка, станет. Или в город уйдёт.

– Вот чудно-то как! А откуда же те русалки взялись?

– А ниоткуда. Они тут всегда жили, впредь нас. Это мы взялись. Кто с России пришёл, кто с Украины. Пришли да побили русалок, всё племя вывели. Они хоть и сильны, но ни веры у них, ни оружия. Так, голые аблезяны.

– Обезьяны, бабушка.

– Что?

– Ты неправильно говоришь – аблезяны. Нет такого слова в русском языке. Правильно надо говорить – обезьяны.

– Ишь ты, засранец! Бабушку взялся учить говорить по-русски! Сам-то русский штоль? Раульивич!

– Ну и что, что Раульевич? У меня в школе по русскому языку пятёрка! И по литературе.

– Ну, раз ты такой вумный, не буду тебе ничего рассказывать, поди сам всё знаешь…

Бабушка обижается, но это в шутку. И отца моего она любит. А уж отец-то души в тёще не чает. Не как в анекдотах.

– Ну, бабушка! Я же так только сказал. Имя чудное – аблезяна. Но у тебя не ошибка, а диалект. Фольклорная ценность.

– Слов-то умных нагородил! Небось, навыдумывал.

Бабушка вроде бурчит, но, видно, довольна осталась. Задумалась и досказывает:

– Старые люди говорили, что раньше были у тех русалок и сёла, и пашни и города с большими базарами. Сильная держава была! Да рыбий клей погубил. Клей тот – вроде как волшебство, но обманное. О чём человек задумает, клей слизывая, то ему и чудится, будто есть оно.

– А это, бабушка, как?

– А так. Вот хочет кто одежду нарядную. Ему бы садиться да шить. А слизнёт клея – и кажется ему, что он весь в парче да шелках. В зеркало глянет, собой любуется. А люди вокруг, те, что клея не пробовали, видят, что человек тот – голый. Или коня захочет, клея глотнёт, и мнится ему, что есть конь. Возьмёт хворостину и мчится по полю, сам себя по пяткам хлеща, как оглашённый. И даже что про еду – понюхает только клей, и кажется ему, что сыт, и рыбы поел, и мяса, и хлеба свежего, и вином запил – живот пучит, сам шатается! Да только голод ведь не обманешь. Когда совсем не есть, клей нюхать, то если и спухнешь, так с голоду. Ведь только те русалки хоть как-то живы оставались, которые яблочки ели или что ещё. Но пахать перестали, дома строить. Даже рыбу ловить разучились! А вот уменье своё, как клей варить, не потеряли и никому не рассказывали.

– Как же они рассказали бы, если и говорить не умели?

– Потом не умели, но раньше могли. Как же без речи у них государство держалось бы? А всё равно, рыбий клей у русалок всегда был большой секрет. Он же их и сгубил. Перемёрли от плохого питания, от непогоды, от войн. Вот клея накушается, вообразит у себя меч в руках и машет им, машет. А наш казак смеётся, видит, что машет русалка пустой рукой. Подойдёт да прирежет.

– Что же казаки были такие злые?

– Да как иначе? Те русалки только место зря на земле занимали. Скот пугали, сады ломали, а ещё приставали к добрым христианам с прелюбодейскими намерениями.

– Как они… приставали?

– Мал ты ишшо, чтобы знать.

– Расскажи, бабушка. Так расскажи… без подробностей.

– Ну как, для примеру, если то русалка мужик, то встанет поперёк улицы, девкам нашим путь загородит. Да весь надуется, рожи корчит. Он-то думает, что весь разодетый, в штанах с лампасами, черкеске с газырями, при папахе и шашке в ножнах, да в седле коня доброго, чисто гарный казак! Клея-то наглотался. А девки видят – голый мужик, и срам выпирает так, что прости Господи! Девки бежать, он за ними, бежит, мудями гремит! Ну, тут казаки выйдут из хат, которые тем девкам отцы, братья да женихи, и зарубят нечестивца срамного.

– О как!

– А если русалка баба, то пойдёт к казакам, когда те невод тянут или чем другим полезным заняты, и ну кочевряжиться! Оно понятно, клей лизнула, в воду поглядела – чистая принцесса, в шелках-жемчугах, фатой прикрытая. А сама, бесстыдница, голая, и по ноге у неё течёт. Казаки, те, конечно, которые в вере слабы, губы вывалят. Да казачки за ними следили. Подзатыльников казакам надают, а нехристь кочергами излупят, в Терек загонят да утопят в омуте.

– Какая жестокость!

– Это не жестокость, внучок. Этожисть. Вот так помалу и извели всех русалок.

– Ну, бабушка, ты понарассказывала! Такого ни в одной книжке нет. Особенно где про русалок. Это больше на снежного человека похоже! Почему же вы их русалками звали?

– Да как почему? Они-то сами мычали да рычали только. Хы-хы, зы-зы да ры-ры. Имени своего не знали. А разве это порядок? Надо же, чтобы у всякой твари было какое-то имя…

Заключение

В одну из бессонных ночей в мою дверь постучали. Всё правильно, звонок не работает. Я открыл сразу, не спрашивая, кто. Я знал. Кто ещё мог ко мне прийти? Да ещё в такое позднее время.

– Ну что ж, проходи и садись, Мак!

– Меня зовут Максимус. Только она могла называть меня Мак. Но она ушла. Как и все остальные.

Он вошёл и присел на край разобранной кровати.

– Хочешь, я её верну? Или сделаю так, чтобы она не уходила?

Я сел на крутящееся кресло перед столом с компьютером, на котором набирал свой текст.

– Нет. Всё правильно, я должен остаться один.

– Чего же ты хочешь?

– Ты должен ответить мне на вопросы. У меня скопилось много вопросов. Как ты меня нашёл?

Он усмехнулся и молча показал мне мою собственную визитку. На визитке было отпечатано только одно слово: «Создатель».

– Я чувствую, что дело идёт к концу. Ты загадал слишком много загадок. Нагрузил меня всеми своими сомнениями. Теперь ты должен дать правильные ответы.

– Спрашивай.

– Можно, я закурю?

– Нет. Ты бросил. Итак, какой будет твой второй вопрос?

Не обращая внимания на мои слова, он достал сигарету из пачки, щелкнул серебряной зажигалкой и затянулся.

– Начну с самого простого. Белые и чёрные хазары, славяне и русы, эльфы и прочая сказочная поебень: элита действительно чем-то природно отличается от обыкновенных людей? Они другие, по расе, крови, чёрт знает чему ещё или это такие же гопники, как и мы с тобой, просто ухватившие фортуну за хвост?

– И да, и нет. Противоречие кажущееся. Каждая элита вынуждена для сохранения своего господства одновременно решать две противоположные задачи: доказывать своё тождество с покорённым народом и своё отличие от него. Первое – для того чтобы уверить население, что печётся о его интересах, будучи плоть от плоти народной. Второе – чтобы обосновать, почему именно она занимает это место, а не любые другие гопники. От того и все расхождения в источниках. Они фиксируют моменты, когда элита, из соображений ситуации, делала акцент то на одном, то на другом утверждении.

– Ладно. Вопрос из другой области: любит ли меня Бог?

– «Господь ни к кому не испытывает ни любви, ни ненависти, хотя так может показаться».

– Почему-то я не сомневался в том, что ты будешь отвечать именно так.

– Как – «так»?

– Никак. В том-то всё и дело.

– Это Веданта-сутра. К ней написано большое количество комментариев.

– Я вижу, ты заканчиваешь ещё один.

– «Веданта» значит «конец знания». Конец всего знания. После Веданта-сутры любая книга может быть только комментарием к ней.

– Вернёмся на грешную землю. На нашу землю. Всё материальное, что только использует человек, сейчас выращивают и собирают в странах «третьего мира». А все идеи и грёзы производит по-прежнему «первый мир». От «второго мира» осталась одна Россия. И Россия не делает ничего. Только ест и спит. Ест чужую пищу и грезит чужими снами. Как долго это может продолжаться? Пока не кончатся нефть и газ? И что будет дальше? Меня беспокоят судьбы России.

– О, это ещё не самое страшное, поверь мне! Главное, чтобы тебя не беспокоила печень или зубная боль.

– Очень смешно.

– Вовсе не смешно. Когда болят зубы – совсем не до смеха. Лично я предпочёл бы самое сильное беспокойство о судьбах России среднему беспокойству от пульпита или пародонтоза. Я уже не говорю о расстройстве пищеварения. Вот что действительно осложняет жизнь.

– Не строй из себя доктора. Ты всего лишь создатель.

– Хорошо сказано. Но так уж тут создано, что никакой России и нет. Что, по-твоему, Россия? Этот пустырь?

– Пустошь.

– Эта пустошь была тут до того, как ей дали имя – Россия. И когда России не будет, эта пустошь продолжит существовать, можешь за неё не беспокоиться. Если она окончательно вымрет, её заселят другие люди и дадут ей другое название. Тебе так важно название? И потом, ты же не русский, с чего вдруг тебя так беспокоит Россия? Где именно она у тебя болит?

– Ага, и давай что-нибудь про хазарскую морду. Старый ксенофобский анекдот. Давно не смешной. Я гражданин своей страны.

– О, если бы ты знал, милый, чего ты гражданин… нет, я о том, что как душа ты частица Величайшего, Брахмана, который больше не только земли, но и целой Вселенной. А если тебе нужна иллюзия какой-то страны, она у тебя будет. Это плёвое дело. Майя!

– А по-русски?

– Вся Россия у тебя между двух ушей. Впрочем, только там расположены и Китай с Голландией. И возьми Нильса с Гуанем, – их ведь тоже беспокоят судьбы. Они всех беспокоят. А что кончится раньше – нефть, рис или грёзы – это ещё бабушка надвое сказала.

– Надвое у нас говоришь только ты. А бабушка всегда выражалась ясно и однозначно: не сажай попутчиков, не разговаривай с незнакомцами, не открывай ночью двери. А уж если открыл, потрудись отвечать вразумительно.

– Я постараюсь.

– Теперь ответь мне, как это всё связано: таблетки, Голландия, хазары?

– А ты ещё не понял?!!

– Нет.

– Какой-то ты у меня… недалёкий.

Он бесцеремонно затушил сигарету прямо на моём чисто вымытом полу, раздавив её своим неснятым ботинком, и огрызнулся:

– Так ты же у нас создатель. Автор, творец. А я – по образу и подобию.

– Ладно, версия 1.0, для чайников. Хазары изобрели основу снадобья, смешав в определённой пропорции вытяжку из рыбьих потрохов, вроде того порошка из ядовитой рыбы, которым колдуны вуду кормят свою жертву, превращая её в зомби, и опиаты мака. Снадобье имело склизкую консистенцию, отчего было названо «рыбьим клеем». Ядовитая рыбья вытяжка парализует волю и увеличивает внушаемость, а опиум привносит эффект наркотического удовольствия и порождает галлюцинации. Скоро хазары поняли, что рыбий клей может с успехом заменять товары или, по крайней мере, изменять их свойства в ощущениях потребителя.

– Стоп! Так этот препарат действительно замещает материальные блага или только формирует неадекватные представления об их ценности?

– Ответ на этот вопрос зависит от того, позицию какой школы индийского диспута о природе реальности ты разделяешь, первой или второй.

– Лично мне симпатичнее третья школа, в которой поют и танцуют. А вот ты, похоже, тайный последователь тех незадачливых философов, которых отравили мухоморами ещё до диспута. Ни до какой субстанции в твоих ответах не доберёшься. Закроем эту тему. Лучше продолжай про хазар.

– Так Хазария стала центром транзитной торговли между Востоком и Западом, Севером и Югом. Любые товары, приправленные рыбьим клеем, продавались во все четыре стороны гораздо лучше. Это сделало Хазарию богатой и процветающей, но только на время. Рыбий клей практически уничтожил реальную экономику. Ничего не было так же выгодно, как варить рыбий клей. Постепенно хазары перестали заниматься всеми другими делами, а только варили снадобье да клеили торговые дела. Богатства Хазарии привлекли завоевателей, а противопоставить им хазары ничего не могли. Они уже разучились и пахать, и воевать, и строить. Последнюю крепость, Серкел, для них построили византийцы. В войске служили наёмники, которые не имели желания отдавать свои жизни за чужую им страну. Хазария пала под ударами врагов – русов с запада, кочевников с востока. Когда города были разрушены, многие хазары спаслись бегством в Европу и принесли с собой рецепт рыбьего клея. В Европе снадобье было усовершенствовано и модифицировано под разные нужды либо самими хазарами, либо теми, кто так или иначе заполучил от них рецепт рыбьего клея. Со времени массовой миграции хазар в Европе начинает развиваться торговля, бурно растут города, появляется буржуазия и зарождается капитализм. Когда спал флер средневекового мистицизма, чернокнижники и алхимики передали эстафету другим лженаукам, таким, как маркетинг и менеджмент. Их суть остаётся неизменной: они учат, как наиболее эффективно использовать рыбий клей. И превращать всё что угодно в деньги.

– В каких формах используется препарат?

– О, в самых разных! Здесь европейцы, применив свои таланты и изобретательность, достигли огромного прогресса по сравнению с древними хазарами, которые умели изготавливать снадобье только в виде отвратительной на вид и вонючей слизи. Как ты знаешь, в Нидерландах, где традиционно сильна химическая отрасль, научили делать препарат в форме аккуратных розовых таблеток без вкуса и запаха.

– Да, таблетки. У меня ещё остались. Хочешь?

– Спасибо, нет. У меня они тоже есть.

– Дальше?

– Дальше – больше. Если сначала охота шла за материальным рецептом, то есть знанием о веществах, составляющих препарат, и об их пропорциях, то потом светлые головы поняли, что настоящие ингредиенты таблетки – это сами четыре принципа действия: подавить волю, усилить внушаемость, возбудить удовольствие и спровоцировать галлюцинации. Здесь, конечно, тоже нужно знать, как правильно сочетать эти эффекты: насколько нужно подавить волю, насколько усилить внушаемость, насколько возбудить удовольствие и какие галлюцинации спровоцировать для каждой конкретной цели. Но, пользуясь этими знаниями, можно выпускать таблетки совершенно в любой форме: например, телепередачи или предвыборной речи. Или вот книга. Тоже таблетка.


У него больше не было вопросов. Он встал и ушёл в открытую дверь, даже не попрощавшись.


Было уже светло. Мне удалось поспать пару часов. Потом я проснулся, сам, без будильника – я давно перестал его заводить, незачем.

Я умылся, тщательно выбрил щёки, почистил зубы и принял душ. Выбрал в шкафу одежду, чтобы выглядеть по-деловому и одновременно немного празднично. И отправился на Невский проспект. Невский был уже заполнен людьми и машинами. В плотной ткани обычного городского шума мне послышался какой-то странный звук, как будто звенели колокольчики. Я всмотрелся в улицу по направлению к источнику звона. И увидел жидкую процессию экзотического вида. Девушки были одеты в яркие индийские сари, мужчины завёрнуты в некоторое подобие простыней белого и шафранового цветов. Все вместе они пели и танцевали. Один парнишка стучал в барабан, подвешенный у него на шее, ещё несколько играли на маленьких медных цимбалах. Этот тонкий звук был слышен издали и казался звоном колокольчиков. Я подумал: а вот и они, философы третьей школы.

Процессия двигалась мне навстречу, и вскоре мы поравнялись. Рядом с поющими шла очень милая девушка с красной точкой на лбу. В её руках был поднос с разложенными на нём круглыми розоватыми сластями. Я стоял у края тротуара и смотрел на философов песни и танца.

Она подошла ко мне и протянула поднос:

– Возьмите!

– А что это?

– Представьте, что это таблетка, которая навсегда избавит вас от сомнения и страданий.

– Но как?

– Она прекратит ваше материальное существование, которое является источником и того и другого.

Ну вот. У этих тоже таблетки. Для чистой духовной жизни. А девушка хороша! Как её только занесло… к философам? И проповедует слишком откровенно, в лоб. Наверное, новичок, неофитка.

– Нет, простите! Я о вас уже слышал. И вы мне нравитесь. Ваш метод лучше, чему тех, других школ. Но… я ещё не готов.

Я увидел зелёный сигнал светофора и по пешеходному переходу направился на другую сторону улицы. А процессия продолжила свой путь. Через несколько минут в шуме людей и машин был опять слышен только тонкий звук, похожий на звон колокольчиков. А потом и он растворился, растаял в гомоне большого города.

Я прошёл по набережной канала, перпендикулярно пересекающего Невский проспект, и зашёл в давно облюбованное мною сравнительно тихое для этой части города кафе. Отстоял маленькую очередь и взял эспрессо.

Я не хотел пить кофе.

Мне надо было собраться с мыслями.

Собственно, я всё уже решил, ещё утром.

Осталось найти визитку.

И это было нетрудно.

Я знал, что это будет нетрудно.

Такая визитка не из тех, что ты когда-то засунул к себе в карман, а потом она понадобилась тебе, и ты выворачиваешь всю свою одежду, вытряхиваешь содержимое портфеля, перероешь всю квартиру и даже проверяешь книги, не заложена ли она на какой-нибудь странице. И всё равно не можешь найти.

Такая визитка всегда с тобой. И когда ты всё для себя решишь, она окажется там, откуда ты захочешь её достать.

Я вынул из внутреннего кармана бумажник и открыл его. Визитка была на самом виду, за прозрачной плёнкой. Раньше там лежала банковская карта. Но я не испытал ни малейшего беспокойства: наверняка я сам просто переложил карту в другое отделение бумажника.

На визитке было всего одно слово.

И ещё цифры. Наверное, номер телефона.

У меня не было с собой мобильного. Я давно перестал им пользоваться. И даже не подумал взять его утром.

В этом кафе есть телефон на стене у стойки, специально для посетителей. Можно звонить по городу и говорить бесплатно сколько угодно, если за тобой не жмётся в очереди нервная девушка, поглядывающая на часы. И если номер прямой. Номер был самый прямой, который только можно себе представить. Все семь цифр были одинаковыми. Я даже задумался, что не знаю районной АТС с такими первыми цифрами. Но, может, это новая коммерческая компания, со своим оптоволоконным кабелем, не зависящая от районных АТС.

Я набрал номер. Ответила девушка. Я назвал себя, и она сказала просто:

– Соединяю.

На этот раз мне ответил мужской голос. Я снова представился. Он сказал:

– Очень приятно. Заезжайте к нам в офис прямо сейчас, мы обсудим контракт.

Я смутился.

– Но… Вы ведь ещё не слышали, чего я хочу… Ответ был асимметричным:

– Мы знали, что вы позвоните.

Он перевёл меня обратно на девушку, и та подробно объяснила, как найти офис. Это было недалеко от Невского проспекта и даже от кафе, откуда я позвонил. Скоро я стоял перед нужной мне дверью. На ней не было готических вензелей и вообще ничего в таком роде. Только кнопка звонка. Я позвонил. За дверью послышались шаги, девушка открыла мне дверь и пригласила вовнутрь.

– Пойдёмте, я провожу вас.

Судя по голосу, это была та самая девушка, которая разговаривала со мной по телефону.

Мы прошли по большому фойе и длинному коридору до кабинета. В просторном кабинете за массивным столом сидел один мужчина. Похоже, во всём офисе, кроме девушки, отвечающей на звонки, и её начальника, никто не работал. Какая расточительность, подумал я, и это в центре города, где аренда квадратного метра коммерческих площадей стоит безумных денег! Наверное, здание в собственности.

Мужчина поднялся мне навстречу.

Он совершенно не был похож на Аль Пачино. Слишком молод, светловолос, с мягкими чертами лица. В его внешности не было абсолютно ничего инфернального. Он пожал мне руку – не слишком сильно, не слишком слабо, ровно так, как нужно, не задержал рукопожатие, не отдёргивал свою ладонь раньше времени, и ладонь его была сухой и тёплой. Всё было идеально до жути.

– Здравствуйте, рад вас видеть! Садитесь.

Он указал мне на удобное кресло перед маленьким журнальным столиком у стены и сам не стал возвращаться за свой начальственный стол, а сел в кресло по другую сторону журнального столика, точно такое же, как у меня, ровно такой же высоты. Безупречный этикет.

– Признаться, сроки поджимают. Пора закрывать сделку и сдавать отчёт.

– Я готов. Просто был немного занят – дописывал книгу.

– Вот и славно! Как, трудно было?..

В его тоне не было никакой деланности или формальной вежливости. Только искренний интерес и участие. Вопрос мог относиться как к моему решению, так и к литературному труду. Я предпочёл второе.

– Как вам сказать… скорее, трудно сейчас. Когда заканчиваешь книгу, кажется, что всё уже сказал, сделал всё, что мог, и не понимаешь, зачем дальше жить… Самое время умереть, приятель, – говоришь ты себе. Но проходят дни, недели, месяцы, и появляется новый опыт, рождаются новые мысли. А, может, просто новые образы и слова для тех же самых мыслей. Да и мысль, по сути, всегда одна: нужно просто продолжать делать это. Катить в гору свой камень, танцевать, пока играет музыка, сражаться, не думая о победе или поражении. Каждый находит свой образ, но старается донести до мира эту единственно возможную мысль. Ведь у нас просто нет выбора! Но чувство опустошения на определённом этапе неизбежно.

– Я понимаю вас. Надеюсь, плод вашего труда стоил таких усилий.

– Порой мне кажется, что любой нормальный человек, когда прочтёт этот текст, сможет задать только два вопроса. Первый – «что курил афтар?» И второй – «есть исчо?»

Он засмеялся прекрасным смехом здорового, уверенного в себе и доброжелательного человека.

– Что ж, это не самая плохая реакция на прочитанное! Ваши литературные опыты наверняка чрезвычайно интересны. Но перейдём к делу. Ознакомьтесь с условиями контракта, пожалуйста.

Он придвинул ко мне стопку бумаг, которая уже лежала на журнальном столике.

Я бегло просмотрел десяток страниц, заполненных мелким шрифтом, и сказал:

– Да. Я согласен.

– Тогда подписываем.

Признаться, я всё же нервничал. И, доставая ручку, которую предусмотрительно взял с собой из дома, поранил палец заострённым концом дужки на колпачке.

На белый лист бумаги рядом с моим росчерком упала маленькая капля алой крови.

Он удовлетворённо улыбнулся и, забрав подписанный контракт, заметил:

– Это было совершенно необязательно.

Примечания

1

Единственная надпись на хазарском языке, расшифрованная исследователями. По мнению некоторых лингвистов, она означает: «Можно всё». По мнению некоторых историков, эта фраза была девизом знатной хазарской купеческой фамилии, у дома которого нашли каменную стелу с надписью. Впрочем, академическая наука не признаёт ни стелы, считая её поздней фальсификацией, ни надписи, подражающей санскритскому алфавиту деванагари, ни того, что надпись эта сделана на хазарском языке, ни её перевода.

2

Чего ты от меня хочешь? (англ.).

3

Сгинь (англ.).

4

Низшая страта среднего класса (англ.).

5

Верхняя страта среднего класса (англ.).

6

Высшее общество (англ.).

7

Дело было так (англ.).

8

Рабство с девяти до пяти (англ.).

9

Рабство с девяти до шести (англ.).

10

Борис Гребенщиков.

11

Сборник торговых обычаев и условий в международной торговле.

12

«Свободно у перевозчика» – условие поставки, при котором продавец выполняет свои обязательства, предоставив груз первому перевозчику, назначенному покупателем.

13

«Мы не являемся грузоотправителем» (поставщиком) (англ.).

14

Уважаемый господин!

Ваше письмо порядком изумило меня. В действительности, я испытал странные чувства, когда прочёл в Вашем послании повторяющееся утверждение о том, что Вы не являетесь поставщиком своих товаров. Мой бедный мозг свело судорогой, и я задался вопросом: тогда кто же, к чёрту, Вы? И если Вы и вправду не поставщик, тогда кто, к чёрту, поставщик? Может, инопланетяне? Или сам Иисус Христос? Или, как мы говорим по-русски, Пушкин, что ли? Ах, извините, если Вы не знаете, Пушкин – это чувак, который пописывал стишки и прочую дребедень веке в девятнадцатом или вроде того. Вы можете спросить: при чём тут Пушкин? Вот и я тоже думаю, при чём?

В каждом коносаменте, относящемся к каждой поставке Ваших товаров, Ваша компания указана как поставщик. Но Вы так убеждены, что вы не поставщик, что я начинаю не верить своим глазам.

Или, может, Вы просто путаете значения слов? Ведь английский язык – не родной для Вас, и Вы можете не всё хорошо понимать. В таком случае, купите себе словарь или глоссарий и найдите слово «поставщик». Выучите его, и мы продолжим фантастически развлекаться, общаясь с Вами.

Искренне Ваш, с глубоким уважением, всегда желающий Вам добра,

Максимус Р. Семипятницкий (англ.).

15

Товарная номенклатура внешнеэкономической деятельности.

16

«Времена, они меняются». Боб Дилан.

17

На Бога уповаем (англ.).

18

Электронная танцевальная музыка (сленг).

19

Богатые и красивые (англ.).

20

Пусть идут к чёрту! (англ.).

21

Это бремя человека (мужчины), неважно, белый он или чёрный (англ.).

22

Припев песни одной клубной рок-группы из Питера.

23

Майка (англ.).

24

Я ненавижу любовь и секс (англ.).

25

Секс для меня смертельно скучен (англ.).

26

Секс – отстой (англ.).

27

Двойной чёрный цвет (англ.).

28

Иисус ненавидит меня (англ.).

29

U2 – you too – ты тоже (тебя тоже) (англ.); также имя известной рок-группы.

30

Дальше – больше: путешествие в Китай (англ.). (Можно перевести

как «Фарфоровый трип».)

31

Программа виртуального общения. (I—C-Q произносится так же, как I seek you – «Я ищу тебя» (англ.).)

32

«Учитель совершенства», европейцы произносят его имя как Конфуций.

33

Индийский «Голливуд» – район в штате Андхра-Прадеш, где располагаются съёмочные площадки и офисы индийских кинокомпаний.

34

Революционная песня.

35

И так далее (лат.).

36

Доброе утро! Меня зовут Максимус, я доставлю вас отсюда в наш офис.

37

О, прекрасно! Привет. Я Петер. Вы несколько раз писали мне по электронной почте.

38

Ага, рад встретиться, Петер!

39

Я тоже рад нашей встрече, Максимус. Знакомьтесь, мои коллеги Ник и Джозеф.

40

Привет, Ник! Рад встрече, Джозеф!

41

Моя машина прямо здесь, около входа. Единственная проблема – ваш багаж. Автомобиль слишком мал для трёх больших чемоданов, если у вас такие.

42

А, не беспокойтесь. Видите, эти сумки – весь наш багаж.

43

О, прекрасно! Вы путешествуете налегке!

44

Это верно.

45

У вас всегда такие пробки?

46

То, что вы видите сейчас, мы называем свободной дорогой. Настоящие пробки начнутся через пару часов.

47

О, ужасно! Ник и Джозеф должны улететь сегодня вечером обратно в Европу.

48

Лучше бы им отправиться в аэропорт заранее. А вы?

49

Я? Я еду в Москву. У меня билет на поезд сегодня ночью.

50

У вас есть номер моего мобильного?

51

Да.

52

После того как вы закончите с проверками в торговых сетях, позвоните мне. Этим вечером я буду в вашем распоряжении.

53

О, как мило! Конечно, я позвоню.

54

Вам нравятся русские девушки?

55

Ага. Вы не могли бы устроить её визит в мой отель? Вы понимаете, о чём я…

56

Нет ничего невозможного, дорогой Петер. Нет ничего невозможного в этом грёбаном мире. Но некоторые вещи стоят дорого. Очень дорого. Такова правда.

57

Сколько?

58

Шесть сотен.

59

Чего?..

60

Евро. За час.

61

Это… абсурд.

62

Как бы то ни было.

63

Понимаете, они не профессионалки. Занимаются этим редко, но уж если соглашаются – крутят на всю катушку.

64

Действительно…

65

Конечно. Но вы можете взять другую девушку, евро так за пятьдесят. Посмотрите вон туда.

66

Вы об этих?..

67

Да, вот этих.

68

Нет, они уродины.

69

Вы так думаете?

70

Да! В Таиланде за пятьдесят евро я могу получить супермодель! Не животное, как здесь… Может, стоит поторговаться? Я готов заплатить пятьдесят евро, но за танцовщицу.

71

Петер, я надеюсь, теперь мы хорошие друзья.

72

Конечно!

73

В России мы обычно спрашиваем друг у друга после бутылки водки: «Ты меня уважаешь»?

74

Конечно, уважаю! Но почему вы задаёте такой странный вопрос?

75

Это что-то вроде ритуала. Скажите по-русски: «Ты меня уважаешь?»

76

Великолепно!

77

Это значит, что ты уважаешь меня, и я уважаю тебя. Мы уважаем друг друга, поэтому мы пьем вместе. Давай выпьем!

78

За тебя!

79

Я уверен, что ты не будешь наёбывать своего друга, которого ты уважаешь, Петер.

80

Никогда, я никогда не сделаю этого, Максимус!

81

Тогда, пожалуйста, расскажи мне о таблетках.

82

О каких таблетках?

83

О тех самых таблетках, Петер, розовые таблетки в картонной коробке, которую я принёс тебе сегодня, грёбаные розовые таблетки.

84

Грёбаные таблетки?

85

Да, грёбаные таблетки!

86

Грёбаные таблетки?!!

87

Ну, давай, расскажи своему другу о таблетках!

88

Грёбаные таблетки! На хуй эти таблетки! Это, блядь, бизнес!

89

О, да! Наркотики?..

90

Что?

91

Нет, Максимус. Никаких наркотиков. Наркотики – это не наш бизнес. Наш бизнес картошка.

92

Тогда зачем таблетки?!

93

Таблетки и есть картошка.

94

Что ты имеешь в виду?

95

Грёбаные картошечные таблетки. Наш бизнес. Ты видел маркировку? Позитивное Мышление – Иллюзия Картошки. Вот что такое наши таблетки. Сначала ты должен мыслить позитивно. Чтобы быть счастливым потребителем. Потом ты можешь представлять себе конкретные товары.

96

Ты можешь поверить в то, что мы действительно выращиваем миллионы тонн картошки, чтобы накормить весь мир, в нашей маленькой стране? Подумай сам, как это возможно? Ты когда-нибудь был в Голландии? У нас нет места для колхозов. Но мы сильны в химии.

97

Выходит, что мы просто глотаем эти таблетки и галлюцинируем о картошке?

98

Галлюцинируете, да. Но не обязательно глотать… это сложный процесс… иногда достаточно вдыхать запах… или слышать рекламу… радиоволны… таблетки всемогущи. Я не слишком осведомлён о подробностях. Я всего лишь продавец. Наши инженеры знают побольше моего… вы думаете, что едите картошку… и даже толстеете от этого… потом вам нужны другие таблетки, чтобы сбросить вес… снова и снова… замкнутый круг… в этом и состоит наш бизнес… и все в Европе заняты тем же самым.

99

Все?!!

100

Ara, некоторые продают иллюзию автомобилей, другие продают иллюзию модной одежды или напитков. Чем больше вы пьёте, тем больше вас мучит жажда. И всё в этом же духе. Мы производим идеи, мысли, иллюзии. Со времён Маркса и Фрейда. А теперь мы можем концентрировать идеи в таблетках. Для более лёгкой транспортировки и потребления.

101

Нет, я уже выписался.

102

Знаешь что, Петер? В следующий раз бери девочку за пятьдесят евро и не жалей, что тебе не досталась девочка за шесть сотен. Я открою тебе секрет. Нет никакой разницы.

103

Как так?

104

Сейчас объясню. Ты слышал что-нибудь о «загадочной русской душе»?

105

Что-то припоминается…

106

Я расскажу тебе об этой загадке. На самом деле ты никогда не сможешь трахнуть русскую девушку. Это наша загадка.

107

Да как же, я трахал их, много раз!

108

Нет, не трахал. Это был сон. Каждая русская девушка учится этому искусству от своей матери. Она берёт твои деньги, и ты трахаешь себя сам, мечтая о русской девушке. Так в чём разница, и почему ты должен платить за это кучу денег?

109

Я скажу тебе больше. Ты можешь вообще поберечь свои деньги и трахнуть себя сам в своём отеле совершенно бесплатно. Нет никакой необходимости приглашать девочку и платить ей даже пять евро. Всё равно ты будешь просто мастурбировать. Не позволяй русским обманывать себя!

110

Я в шоке…

111

Да, мой друг. Тебе никогда не трахнуть Россию. Только в своих грёзах.

112

Илья Кормильцев («Наутилус Помпилиус», песня «Бриллиантовые дороги»).

113

«Прив, Максимус! Было здорово встретиться с тобой в Петербурге. Надеюсь, наши беседы и споры будут способствовать укреплению деловых отношений между нашими компаниями. С уважением, Петер».

114

Посткриптум. Я последовал твоему доброму совету, спасибо! Теперь я имею (ты знаешь, что) бесплатно (или почти бесплатно).

115

Ах, срань Господня! (англ.).

116

От неистовых норманнов спаси нас, Боже! (лат.).

117

«Член» (клуба) – в отличие от «гостя».

118

«Русские девушки».

119

Прив, ковбой! Как тебя зовут?

120

Моё имя Петер. Я из Нидерландов. Давай поговорим!

121

Конечно, Петер! С огромным удовольствием… О чём ты хочешь… поговорить?

122

Меня зовут Таня. Мне 19 лет. И я люблю говорить с парнями о желаниях… А ещё мне нравится показывать своё тело…

123

Прелестно. Ты красавица.

124

У меня нет большого опыта в любви и сексе. Сам видишь, я всего лишь маленькая девочка. Тебе нравятся такие глупенькие маленькие девочки, как я?..

125

О, да, крошка! Продолжай!

126

Я думаю, ты очень привлекателен. О, дай представить себе, ты большой мужчина с огромным прибором. И ты знаешь, как делать все эти мерзости с девушками.

127

Да, крошка, я такой.

128

Можешь научить меня? Пожалуйста, скажи, как я могу доставить тебе удовольствие?

129

Расскажи мне о своей стране.

130

Прости, не поняла.

131

Расскажи мне о России, крошка.

132

О!.. Россия, да…

133

Россия большая страна. У нас много лесов, озёр, рек… Да, глубоких рек. И полей с гладкой травой, очень гладкой, как моя кожа..

134

А что насчёт людей?

135

Люди здесь милы и дружелюбны. Но ты лучше, я в этом уверена!

136

И вообще, в нашей стране живёт не так уж много людей. Большая часть территории девственно пуста.

137

Девственна?

138

Девственная земля. Вечно ждущая сильного мужчину, такого, как ты!

139

Чтобы он её трахнул?

140

Да, чтобы он её всю перетрахал! Такова наша история. В самом начале, как об этом пишется в древних летописях, народ России обратился к людям Запада со словами: земля наша велика и обильна, но порядка в ней нет; придите к нам и владейте нами. Так и сейчас. У нас есть нефть и газ, древесина, меха, икра и множество одиноких девушек. У нас много ресурсов. Но нам не хватает таких трахалыциков, как ты.

141

Крошка, теперь у тебя есть я!

142

Я чувствую это! Я возбуждаюсь!

143

Пой! Пой русскую песню, крошка!

144

О, да! Ты знаешь какие-нибудь русские стихи?

145

Вроде знаю…

146

Давай!

147

А, чёрт! Я кончаю! Кто твой папочка?

148

Мой папочка?

149

Кто твой папочка, грёбаная Россия?

150

Ты. Ты мой папочка!!!

151

Помните (англ.).


Купить книгу "Таблетка" Садулаев Герман

home | my bookshelf | | Таблетка |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 5
Средний рейтинг 4.6 из 5



Оцените эту книгу