Book: Собрание сочинений в шести томах т.5



Собрание сочинений в шести томах т.5

Юз Алешковский


Собрание сочинений в шести томах т.5

МОРГУНОВ – ГРИМЕР ИЗ МОРГА

Разрешите рассматривать настоящий протокол задержания не только в плане трагически добровольного самораскола моей личности, но как чистосердечную линию самозащиты на будущем судебном заседании по делу, которое незаслуженно возглавляю, то есть иду первым и последним, подобно Карлу Марксу в одноименном преступном Учении.

Не я же, в конце-то концов, а он вкупе со своим Фридрихом устроил шурум-бурум в одной отдельно взятой стране, следовательно, затем уже инициировал происшедший кладбищенский казус, вскрывший гнойно-кровавый фурункул на проблеме захоронения людей русской национальности и прочей дружбы народов, включая сюда неразрешимый еврейско-арабский сионизм Ближнего Востока.

Повторяю: не я должен идти первым и больше всех за это получать, а тот же Ленин. Поэтому отдадим должное Сталину; само собой примыкает к вышеуказанным деятелям Никита, а венчает таковую шеренгу отечественных наших корифеев Горбачев, потому что именно при нем цена на могило-глину особо пейзажированных надгробий и иные похоронные услуги поднялась на небывалую для покойников, ихних дружков и рыдающих родственников планку высоты. Тут, между нами девушками, господа юристы, Америке с Европой, сами знаете, что надо нецензурно делать тыщу лет, чтоб перепрыгнуть огромные наши общеисторические недостатки.

Дрожь пробирает, когда вспомнишь начало перестройки. Плевать я хотел на митинговые говорильни – люди мыло начали варить из бездомных кошек, собак и даже крыс, а дефицитно дорогие гробы для простонародного покойника зачастую приходилось бедным людям замастыривать из досок гардеробов, буфетов, стенок и книжных полок или же разбирать на части палатки в ЦПКО имени Горького.

Суммируя, скажу так: категорически не согласен возглавлять скамью подсудимых. Наоборот, если б не я, то ничего не выплыло бы наружу, большинство слабообеспеченных и преждевременно померших граждан пришлость бы помещать не в официальные могилы, а, допустим, в кадки с цветами или под клубничными грядками приусадебных участков.

Показывать голую свою правду начну в данную партией народу оттепель с того, что конкретно начал существовать на этом свете с пятого марта 1953 года в роддоме Рыбинска, он же бывший Андропов, пока эту больную почку Русской революции не удалили с берегов нашей великой реки в положенное ей ничто, верней, в урну с прахом морального кодекса строителя коммунизма. Перехожу к немногословным азам непосредственной истории болезни своего закононепослушания.

Суд просто обязан учесть, что при рождении был я натурально обморожен, в отличие от тех, кто превратился в отморозков, несмотря на вышеупомянутую оттепель всей нашей системы, воцарившейся на месте матушки-России, доведенной в 17-м до крайнего оледенения загадочной души русского народа.

Дело было так, хотя незаконно подследственному человеку спешить некуда – мне срок уже идет к свободе.

Прохиндейский персонал роддома устроил бурные продолжительные рыдания в связи с временным уходом от нас симпатичного грузина, он же Сосо, он же Кабо, он же корифей всех полководцев и времен. Все, включая рожениц и, следовательно, младенцев, жрали целый день казенный спирт в честь всенародного Муму, как высказался дед Мазай насчет помершего поэта Некрасова.


Замечу, что назначением спирта испокон веков являлся прямой обмыв акушерского инструментария, извлекавшего в жизнь страны новых людей, а вовсе не обмывание культа личности, который недавно перешел в культ черной наличности, но до этого успел сгубить, сука такая, три десятка лимонов крестьян, рабочих, интеллигентов и командный состав всех родов войск.

Так что, поминая дежурно-обмывочным спиртом подохшего, а может, и дружно замоченного всем политбюро классика вопросов языкознания ленинизма, вся эта гнилая клятва Гиппократа в белых халатах продержала младенца, конкретней говоря, лично меня, под открытой форточкой в течение двух часов. Вот чем обернулась для тельца младенца дата смерти второго основоположника исторических страданий нашей бывшей сверхдержавы.

Настойчиво повторяю: Моргунов ни в коем случае не является отморозком столичного значения, хотя заимел после той всенародной смерти аллергию на зимние сквозняки, презрение к роддомам, а также душевную обиду и резкий мозговой протест в сочетании с тягой к самоотогреву спиртом бесплатной медицины. С тех же самых пор ненавижу поминки по руководителям государства в номенклатурном ранге вождей народа. Особенно мстительные чувства питаю к рукоприкладству вытрезвителей, потому что моего родного папашку потоптала похоронная давка у винно-водочного заведения в честь отца и учителя дружбы на-родов, которая трагически была развалена на пьянке в Белой Пуще. Избитого отвезли не в больничку, а отдали в руки бригады маркизо-десадов, где его, то есть папашку, хватил инфаркт от обширного возмущения личности.

Это я все к тому, что в первые же часы своей жизни впитывал с молоком матери смягчающие вину обстоятельства и теперь вот вновь сбиваюсь на гневный ропот против возглавления этого дела моим недобрым, тут уж ничего не поделаешь, именем.

Если хотите знать, я с такой тухлой геной в истории болезни должен был стать многосерийным Чикатилой, а я стал всего-навсего фармазоном народно-погребальной медицины в период размножения рэкета, приватизации, психболезней, проституции, пидарасов всех мастей обоего пола и зверского накопления капитала.

Перед тем как перейти к леденящим и одновременно веселящим душу обстоятельствам показаний по данного делу, хочу в двух словах изобразить свое детство.

Без детства мы с вами превратимся в буржуазную демократию и не сделаем ни шага вперед к моей частично криминальной юности, а тем более к окончательно преступной зрелости в настоящее время.


Личное мое детство полностью было лишено внимания партии и правительства, которым в то время понравилось давать в долг разномастным доходягам международной арены, прогрессивно вставшим на генеральный путь нашего застоя. Проблемы малолеток были членам политбюро, как говорится, до одной очень немаловажной, но нецензурно и тоже незаслуженно оскорбляемой части, можно сказать, каждого человекотела, особенно женского.

Подведем итоги. Из первоклассного работ-ника ОТК в почтовом ящике папашка с ходу превратился в сторожа гастронома, где по ночам вставлял в пробки бутылок самодельный клизмошприц и, заметая следы своей слабости, доливал пять звездочек заваркой цейлонского чая. Имея до инвалидности золотые руки, он также смастырил в часы дежурства вскрывалку-закрывалку стеклянных банок с икрою черной и красной для банкетов обкома партии, откуда и закусывал разбавленный коньяк вплоть до бурного развития цирроза печени. Трагический арест, к сожалению, прервал всю эту выпивку и закуску. Как это у нас повелось, директор гастронома списал на пьющего «стрелочника» громадную недостачу, после чего приобрел новую «Волгу». Но до приговора по делу о злоупотреблении сторожевым постом папашка не дожил. Он пал в зале суда от разрыва левого желудочка сердца, которое, по вине следствия, видимо, перейдет мне в наследство.


В общем, потом мы с матушкой оставили Рыбинск и заняли комнатенку в общаге стройтреста, оказавшись в первых рядах великого нашествия иногородней лимиты на будущего Юрия Лужкова. С шестьдесят пятого к общеизвестной бабушке бросаю школу, протестуя прогулами против ослабления качества завтраков и усиления сбора металлолома.

Кто, думаете, на этом богател? Отечественная металлургия? Нет – завуч, падла и директор наживались. Мы там ногти себе посрывали на руках и ногах, собирая бронзу, медь, железки и чугун. Зина, бедная, Ларкина навек лишилась невинности, травматическим образом наткнувшись на рог велосипедного руля, а эти гниды руководящие дубленок понакупали, в которых голых десятиклассниц охмуряли брызгами шампанского, и все это грехопадение совершалось под предлогом золотого и серебряного медалирования зрелости девических ихних аттестатов.

Вспоминаю, как постепенно в моей душе начали нарастать глубокие противоречия и накапливаться резкие контрасты. В уме пробудился острый интерес к запрещенному предпринимательству. Имею в виду фарцовый бизнес и необходимость установления при-личного курса рубля, в первую очередь для лиц американского, а потом уже для англо-франко-германо-испано-итальяно и прочего туризма. Кроме того, в Москву поперла расколонизированная нами на нашу же голову Африка. Немедленно возникла нужда в универсальном международном языке для переговоров с приезжими бакланами свободного мира.


Во многом именно поэтому наиболее финальная часть моего переходного возраста прошла в обоюдополезной близости с хромо-ногой училкой английского, в остальном была она вполне грудастой теткой. На уроках и перед сном бесстыжее мое воображение шло по следам ее былой красоты рука об руку с дерзкой половой мечтой. Не выдержав, я взял и написал правдивую записку, что так, мол, и так, ай лав ю верри, верри матч энд ай эм редди ту тейк эни хот лэссэнс ин ё сингл найс бэд, короче говоря, кисс ю, ёр мистер Моргунов.

Училка жила в нашей же хрущёбке. Естественно, наломал я в ЦПКО махрово-иранской сирени. Заботясь о конспирации, лезу ночью по пожарке к ее заветному окошку. Сердце, помню, так стучало, что лестница тряслась. Вишу, одним словом, на левой руке, а правой стучу букетом в окно. Открывает. Если, быстро шепчу срывающимся от секса и страха голосом, не впустите, то через минуту превращусь на газоне в студень, бесполезный для дальнейшей жизни на земле. Расчет мой оказался верным, хотя от головокружительного сердцебиения я чуть-чуть не сверзнулся с пятого этажа…

Из-за волнения чувств и высокой темпера-туры воспоминаний прошу сделать перерыв в показаниях…

Продолжаю. О тех счастливых уроках близости подробно говорить не желаю, потому что джентльмены о любви не говорят, о ней все сказано тем же Ульяновым, он же Ленин, в романе «Что делать?».

Да! Что прикажет суд делать, когда от вида женщины – с противоположным под клетчатою юбкой огнедышащим полом – глаза у тебя на лоб лезут, а сам ты беспринципным об-разом бешено ищешь нежности в области промежности?

Никто не даст мне на этот вопрос вопросов ответа ответов – ни Бог, ни царь и ни герой.

Я джентльмен, но все же проговорюсь в двух словах, что чирикали мы друг с другом очень нежно, как два волнистых попугайчика на ветках персика, привезенных из белогвардейского Парижа задолго до нынешней свободы инакомыслящего слова и нецензурных выражений.


В общем, до этих вот решительных показаний было еще далеко, но бабки свободного рынка уже летали над моей легкомысленной бестолковкой. Я отлично насобачился вести деловые разговоры на вшивоватом английском, хотя турист, англо-американ, понимал меня получше, чем Черчилль Сталина в Ялте. С высшей бухгалтерией в левой руке и с хрустящей капустой в правой я мягко аргументировал невыгодность обмена одного бакса на шестьдесят с чем-то вшивых совковых копеек.

Так что, Солж мощно дал под дых ГУЛАГу, Сахаров морил голодом себя и свою единородную бомбу, а я и мне подобные тунеядцы скромно подрывали фуфло империи зла экономически валютными диверсиями.

– Тебя, – втолковываю, скажем, американу, – финансовый беспредел нашего госбанка безжалостно грабит прямо на виду Декларации независимости от английской короны, а я, простой человек доброй воли, всего лишь желаю частным образом удержать справедливый баланс между наличными бабками наших народов от подлого перевеса в сторону туфтового рубля. Ду ю андестэнд? – Всю эту длинную умную фразу мне придумала любимая мною училка, и я ее шпарил наизусть.

О’кей? О’кей. И тебе, говорю американу, хорошо, а мне еще лучше. Я даже русско-английскую пословицу придумал: бьютифул – беги, даютифул – бери, потому что это на инглиш ягода, а на нашем глагол.

Вот я и снимал иногда с разрядки международной напряженки по сто-двести баксов в день. Пей, гуляй, води училку в кабаки подальше от дома, чтоб никто не просек нашей внеклассной близости.

А бегать от всякой ментовки и поганки с Лубянки – недолго мне пришлось, недолго. У нас же тогда сексотов было больше на душу населения, чем отдельной колбасы, туалетной бумаги и приличных женских трусиков с черными кружевами на розовых бедрышках, при мысли о которых лично мои ноги отказывались канать в школу. Ну а поскольку я обнаглел и начал отовариваться исключительно в «березе», то сосед училки Эллы Ивановны, с которым она не желала иметь ничего общего ни в ласках, ни в так называемом оргазме, – он не побрезговал, гаденыш, вытащить из помойки пустые пачки «Мальборо», кожу от финской салями, баночки из-под гусиного паштета, пузыри коньячные, клевый пакет от трусиков Диор и другую заграничную упаковку.

Мы ведь дураки были с училкой. Швыряли международную рекламу вместе с огрызками сыра бри в ведро, позабыв о том, что соседи – это люди, которые особенно злы, подлы, завистливы и ничтожны в природе. Вот они и оттаранили всю нашу посленовогоднюю помойку в приемную Лубянки.


Ну и понеслась жизнь с гэбэшными хвостами на улицах и с ушами в стенах кабаков. Но ничего такого я не замечал, ведя дела с туристами как инвалютный конкурент партии ленинско-сталинских банкротов и правительства застоя.

Тогда ведь еще не прогнали по «ящику» «Семнадцать мгновений». Наш брат-фарцовщик, можно сказать, был без Штирлица как без рук, то есть не имел руководства по уходу проходняками от ищеек андропогестаповцев. Ну они и косили нас пулеметными очередями, как Петьку с Чапаевым из того анекдота. Петька говорит: «Василий Иваныч, что делать? Всюду пулеметные очереди!» «Выбирай, – Чапай отвечает, – ту очередь, что покороче, но сначала вежливо спроси: "Кто у вас тут, господа, крайний?" и тогда уж стой до последнего патрона». Не будем отвлекаться.

Одним словом, когда вздернули железного Феликса над Лубянкой, я рукоплескал Ельцину бурными овациями вместе с прогрессивной частью нашего народа, потому что это означало свободу частного бизнеса и буйного цветения веток персика в койках бывших рабов Утопии.


Правда, до этих положительных событий в отрицательной истории нашей страны я успел оттянуть срок, включая туда химию полимеров и псевдонавозных удобрений для бесплодной целины.

Должен сказать, что хромоногая Элла Ивановна тогда же выскочила замуж за моего следователя Храпко, который на этот раз был старше ее на пять лет, и у него дрожали руки с бодуна.

В маляве она мне тиснула, что ветка нашего персика должна не только цвести, но и полезно плодоносить на старости лет.

Я был не в обиде. Ничто не делает детскую сказку взрослой былью так кайфово, как ненормативное обладание училкой с повсеместными следами былой красоты. Кроме того, Храпко вывел ее из моего последнего дела. А то бы она пошла по нему в роли активной вдохновительницы малолетки на потерю невинности и незаконное фарцло.

Само дело Храпко довел до суда в значительно смягченном виде. Дескать, Моргунов, ранее отмороженный халатностью роддома, в одиночку вымогал у туристов загнивающих стран дефицитные лекарства, тем самым грудью встав на борьбу с ишемической болезнью родной матери, к тому же он являлся очередной жертвой экономической пропаганды радио «Свобода».


Итак, я подсел по валютке и фарцлу. Как говорил великий Вивальди, лагерный год – это осень-зима-весна и лето. На нарах английскому, да и музыке тоже меня, как достаточно юного жеребчика, подковывал пожилой дирижер симфоний Берцович, которого билетер, старый гетерочлен партии, засек в оркестровой яме с двадцатилетним контрабасом из Бенилюкса. Кстати, Берцович никогда не пытался изменить мою проженскую ориентацию на сто восемьдесят градусов, а приучал к задаткам культуры.

С одной стороны, – извините, но не могу пройти мимо такого вопроса, – Андропов отбирал у интеллигенции дирижерскую палочку за связь с контрабасом сексуального меньшинства, а с другой – внутренне противоречиво вламывал ей мужских лагерей, где она могла кататься как сыр в масле, с заранее опущенным контингентом, то есть с петухами, козлами и так далее. Вот какова была логика преступления и наказания самого передового в мире застоя в правосудии! Ведь пидарасов надо было бросать для исправления как раз на женские нары, а не на мужские. Я не против другой ориентации, но зачем же, спрашивается, пропускать стаю волков в курятник? При сильной руке Сталина такое называлось вредительством. Но ладно.

Возвращаюсь к конкретной предыстории моего соучастия в необычном преступлении.


Если бы годы не шли, я бы в лагере обязательно удавился от скуки. Пришлось заиметь благодарную связь с медсестрой лазарета, которую на воле никто не расматривал как объект желания интимной близости. Но до сих пор лично я считаю, что вместо следов былой не-красивости имелась на плечах у той медсестры вторая душа. Благодаря ей и умным образованным пидарасам я с науками, аспирином, витамином це и библиотекой удачно отволок оста-ток срока и вышел на лучшую из двух сторон решетки более образованным человеком, чем до преступления и наказания. А урки в законе положили глаз на мою эрудицию и способность отлично вертеться вокруг собственной оси. Они тоже въехали в то, что кадры решают все, особенно в условиях первоначального накопления оборотных средств.



Выхожу на свободу. Так. Присмотревшись, замечаю, что родная страна, она же СССР, сменила стройку коммунизма на окучивание теневых лимонов в загашниках коррупщиков и на офшорах. Если в двух словах, то фонды на пирамидах сидят и банки подгоняют кнутами урок. На этом фоне в Москву тянутся караваны поездов и грузовиков за дефицитом для обеспечения дальнейшей аритмии пищеварения периферии, сидящей на подсосе с семнадцатого года. А в воздухе уже пахнет не грозой, а гораздо смердливей, чем после праздничных гонок в раздевалке девической сборной по велосипеду, куда авторитетные люди направили меня инструктором по педалям и покрышкам, по совместительству вербующим лица данного пола на курсы выездных стриптизерш.


– Нет, – говорю авторитетам, поработав пару дней, – я уважаю только нейтральный запах девушки с веслом в ЦПКО имени Горького, а в раздевалке спортшколы мучает чих, слезы текут и шалят нервишки от вредной для тестикул моих работенки – увольте.

– О’кей, – отвечают урки, – тогда мы направляем тебя на кладбище с большим будущим, где ты и возглавишь нужную нам систему Станиславского.

В подследственном эксперименте я уже показывал, что на том кладбище имелся морг, а при нем – уборная, как в Большом театре, типа грим, укладка, маникюр, костюмерия-парфюмерия и все такое прочее для последнего пути за сто первый километр по соборной, как говорится, вертикали на тот свет. В морге экстерном овладеваю совмещенной профессией гримеро-костюмеро-парикмахеро-маникюрщика, потому что в атмосфере совершенно бесперспективного застоя широкие массы стали относиться к похоронам с необыкновенно возросшим душевным почтением. Массы просто разочаровались в совковых праздниках, особенно в Первом мае, Седьмом ноября и Дне вооруженных сил. Многие люди, не вы-держав финансово-идеологических перегрузок перестройки, начали, откровенно признаюсь, врезать дубаря более быстрыми темпами, чем даже при царе, не говоря уж о Сталине, который раком поставил все глубоко марксистские вопросы ленинизма. А врезать дубаря было от чего: паленая водяра, дальнейшее одеревянение рубля, поднятие цен на продукты и ширпотреб, усиление резких социальных контрастов, появление на голубых экранах красивых пидарасов и так далее.


Тем более нашим вооруженным силам пришлось свинцовыми гробами родных солдат и офицеров отдавать вождям афганских коммуняк громадный интернациональный долг, который наделали на международной арене оглоеды из прохиндейского политбюро, включая, между прочим, того же Горбачева. Они всем нам двинули фуфло, то есть кинули шестнадцать республик на растерзание современному положению России плюс обшенациональная коррупция, помноженная на катастрофу экономики.

Делаю вывод: исключительно из-за мертвых душ политбюровских оглоедов – с ужасом посторонились от гоголевской тройки коррупщика Чичикова даже те народы и государства, все флаги которых были в гости к нам – фарцовщикам и валютчикам в особо опасных размерах.


Возвратимся к исторически обширной теме ухода людей на тот свет. Вообще-то на столичных кладбищах родная наша демография достигла к тому времени высших достижений в области перевеса человекопраха над живым веществом дружбы народов. В воздухе просто носилось искреннее желание всех тех, кто временно еще оставался в живых, провести напоследок своих близких покойников в более приличный, то есть в почти что живой и более красивый, чем в жизни, вид.

Поэтому в связи с агонией банкротства развитого социализма КПСС подготовка к похоронам стала приобретать все больший вес в унылых настроениях обеспеченной публики и малоимущих слоев народа.

Коротко перечисляю скорбные заботы: деревянный крест, неверующее мраморное надгробие, барельефные портреты павших на стрелках и разборках, музыка. Не могу не заявить, что забота о внешнем виде покойного зачастую принимала предпраздничный характер, можно сказать, смело затмевавший своим надрывным трауром казенщину мероприятий Первомая и Седьмого ноября. И на фоне ужасного разочарования народа в солидарности трудящихся, особенно в выстреле «Авроры» из главного ствола, мы, гримеро-парикмахеры, стали специалистами намба уан во всем этом погребальном ху из ху.


Если еще смелей вступить на стезю откровенности, то лично мне нравилось работать со всеми ушедшими от нас, даже с очевидными подлецами и злодеями. Ясно было видно по лицам, что бывшие их владельцы до конца дней, включая последний час, продолжали считать действительной потерянную печать Каина-первоубийцы. Вместе с тем полная неспособность безвременно ушедших от нас, прямо скажу, покойников потребовать у тебя книгу жалоб и предложений за халтурку в гриме, недоклад губной помады, случайный мусор в парадной бороде или за кривую планировку улыбки вечного покоя – все это буквально обязывало лично меня исполнять на совесть свои прямые обязанности. А наловчился я заделывать самые противоречивые выражения на лицах клиентов так, что смело мог бы загримировать даже шпионско-антисоветскую внешность Пеньковского под геройское лицо Олега Кошевого. К сожалению, на такой беспринципной работе долго я в морге не мог продержаться.

Собственно говоря, заваливается однажды в станиславку – такая кликуха была у нашей гримерной подсобки – ватага поддатых родственников какого-то спившегося чмурофета, типа сантехника правительственных дач или же официанта кремлевских банкетов – не ниже.

С ходу берут меня за горлянку, к чему я отношусь всю свою жизнь более чем скептически.

Так, мол, и так, говорят, откажешь – кишку на лыжную палку намотаем, а если согласишься, заплатим «березовыми» чеками. Исходя из по-по, то есть из последнего пожелания, от тебя требуется звукофикация всей могилы нашего Серого, начиная с третьего, кончая сороковым днем прощания, а потом уже ангелы или еще кто-нибудь пущай дергают его на пересылку, хер с ним, но можно и с ходу на Страшный суд. Это – как кому нравится. И сообщи ему вид полулещенки-полукобзона, только нос возвысь и заостри соответственно бывшему положению нашей державы на международной арене.

В общем, сулят, мы столько тебе отстегнем капусты, что можешь пару телок свозить на Кипр. Но учти: все должно быть как на свадьбе Зыкиной с Косыгиным. А если что не так…

Резко прерываю тираду алкогольно-траурного треканья. Конкретней, говорю, обрисуйте суровый или же лирический каприз ушедшего от вас.

Вот тебе, отвечают, гондон кладбищенский, магнитофон «соня» и ровно тридцать семь кассет, потому что три кассеты отзвучали свое с момента врезки данного покойника, то есть Серого, от рака горла. Когда отмогилим его, проигрывай каждую кассету два раза, то есть по утрянке и часа в три дня – пущай душа друга нашего кайф ловит, понял? Таково завещание, и за ценою мы не постоим, как сказал записанный на «соню» поэт грузинской нации и автор песен.

О’кей, отвечаю, врублен, вбаксован и вмаркован, так что чеки-бонусы-купоны, пожалуйста, – на крышку гроба, мне ведь необходимо начальству отколупнуть с этой вашей булки целое кило замазки. Взял аванс.

Ну Серого этого ихнего я так разрисовал, что выглядел он посвежей, чем Леонид Ильич в засаде на дальнейшего кабана политбюро, хотя подобные внешности реставрировать очень и очень не просто после ихней бурной жизни и продолжительной агонии.

Похоронили они своего Серого. Я все организовал на высоком могильном уровне неподдельной скорби всего народа по очередному, безвременно ушедшему от нас человеку. Кладу под венки и букеты позже конфискованный всеми вами магнитофон.

Честно признаюсь, на халяву подвел к нему энергию государства, которой еще было у нас до Чубайса аж до электроотрыжки на душу населения. Нажал кнопку, звук приглушил, наслаждайся, говорю, Серый, в угоду своему высококультурному завещанию.


Потом самолично, между прочим, заслушался, подобно покойнику, – так клево зазвучала заваленная венками могила. Мне, думаю, все равно: был ты, Серый, сантехником кремлевских дач, где до последних метастаз из номенклатурных унитазов не вылезал, или кладовой там заведовал и тырил из-под носа у Фиделя Кастро с Помпиду бастурму с икоркой. Главное то, что врубился ты в искусство народа по-культурней всего политбюро.

Просто не мог я не прислушаться к звездному пению королев и королей эстрадной нашей жизни, которые, по словам великой Аллы Пугачевой, все могут себе позволить. После нее Магомаев пошел с Окуджавой, потом Марк Бернес, потом Утесов, за ним оба Лещенки. А там и бесподобный Вертинский существенно усилил еще лагерное мое влечение к маленькой балерине. Но больше всего оставили мне заказчики запретных некогда записей Владимира Семеныча, царство ему небесное, Высоцкого.

Как только он запел, я буквально завыл от глубины чувства и слинял в гастроном, чтобы впасть в закономерную грусть щадящего запоя. Вот что такое реальное, думаю, и круглосуточно звучащее бессмертие. Работу почти забросил, пью и слушаю, слушаю и пью – словом, как по анекдоту, веду жизнь в искусстве.


Тут заявляются мои авторитетные покровители с очень сложным и уголовно наказуемым заказом от группировки. Но кинуть своих благодетелей и отказаться от того заказа я не мог. Не мог. Это все равно что сказать в свое время Андропову: да пошел ты на хер вместе со своей больной почкой, не поеду я шпионить ни в какую заграницу, у меня и на родине рыло в шоколаде.

Меня с ходу замочили бы. Я и ответил, что все будет как в мавзолее, верней, никто из широких ментовских масс и из родственников не въедет, что тут к чему и кому отдают последний долг родственники, друзья и сослуживцы. О сущности заказа – позже.

Я ведь из-за песен буквально не просыхал. Поишачу – иду с бутылкою в кусты, к могилке, где ниша у меня образовалась в аромате хвойно-хризантемовом во глубине подножия горы венков. Короли эстрады приелись, может быть, поэтому и пить я начал без закуски. Слегка глотну, врубаю очередную кассету Владимира Семеныча и погружаюсь вместе с Серым в душераздирающе-откровенную правду почти всей нашей совковой жизни. Там же, в цветочной нише, и оставался на ночевку в связи с невозможностью дальнейших телодвижений к троллейбусу. Так я продержался до девятого дня.

И вот что вышло на девятый день из всего этого поминального мероприятия.

Влетает в уборную просто-таки нагло огнедышащий ящер в лице гендиректора кладбища. В руках у него – с корнем вырванный из могилы Серого тот самый магнитофон «Сони».

Ну как мне было не воскликнуть с полупьяным умилением: «Вечная, господа, слава японской радиотехнике!» Я и воскликнул, потому что Владимир Семеныч Высоцкий продолжал в бошке у меня умолять коней, чтобы они чуть помедленнее, понимаете, чуть помедленнее, кони…

Влетает, значит, гендиректорская и коррумпаторская рожа и орет: «Твоих рук дело? Колись, проказа уголовно-процессуальная!»

К подобному хамству я тоже отношусь более чем скептически, но все же с мягкой отвечаю усталостью, что всего лишь самозабвенно ввел в наш сектор новый вид культурного обслужи-вания завещаний населения и лично вам, Вячеслав Омарыч, было мною на пятый день отстегнуто выше Ленина, который, извиняюсь, стоит на Калужской площади. И с безымянной этой минуты никому, говорю, не позволю плевать в родное удостоверение профсоюза погребальных работников – НИ-КО-МУ! За нанесение таких обид я ведь в состоянии наебнуть по вашей падлючьей физии импортным, понимаете, разглаживателем морщин!

А он все бакланит и противоречиво бесчестит артиста своего дела, то есть лично меня: «Ни на одном кладбище нашей Родины ноги твоей больше не будет, подонок… ты, сукоедина, всех нас ЗАФИТИЛИЛ на хуй!»

Об основных эпизодах дела могу показать следующее: понесся там у нас настоящий Николай Васильевич Гоголь.

Гендиректор приглашает меня полюбоваться панорамой происшествия, трагически изменившего мою судьбу с одной уголовной статьи на другую. Подходим к могиле Серого, а там стоят две автомашины. На борту одной написано «Мосфильм», на другой «Фитиль». Само собой, везде полно ментов, ОБХСС и молчаливых людей в длинных макинтошах. Я, естественно, ничего еще не понял, но, цензурно выражаясь, буквально обомлел.

Произошло же следующее: какая-то старая чекистка в порядке шефства привела два отряда старшеклассников к урне с прахом какого-то соратника железного Феликса. Это было, кажется, на седьмой день Серого и, кажется, на четвертый моей духовной грусти в запое. Ну, проходя мимо Серого, все эти комсомолы присели вдруг на примогильные скамейки, и их моментально заворожил гений Владимира Семеновича, а затем юной Аллы Пугачевой и других корифеев микрофона, обожаемых народом. Мумия начинает тащить молодежь к урне чекиста, а молодежь справедливо посылает ее за «Байкалом» и вафлями «Чудо-юдо», выпускаемыми «теневой» экономикой Марьиной Рощи.


Короче говоря, письма в нашей стране идут долго, а доносы доносятся гораздо быстрей молниеносных телеграмм. Мумия сигналит в органы, в газеты, в министерства и с ходу вламывается на прием к Сергею Михалкову, который официально являлся дядей Степой, первым и вторым гимном, а по совместительству – «Фитилем». «Фитиль» уважаю, но мумия наплела ему страхов про Высоцкого и Пугачеву, фитилеобразно, по ее словам, то есть безостановочно воспевающих прямо из свежей могилы чувства и мысли, порочащие кровь, пролитую, не побоюсь сказать, за огромный дефицит колбасы и масла на душу населения. Кроме того, доносит стерва, все это является нарушением тишины покойников и издевательством над безутешной слезой нашей идеологии.

Если бы я тогда заметил чекистскую мумию, то безусловно раскинул бы темноту с чернотой. Но я в тот момент, видимо, дремал с залитым глазом посреди венков и букетов или же халатно выполнял в высшей мере секретный заказ авторитетных покровителей. Идем дальше.

Гендиректору – что делать в тот моменто мори? Он ведь являлся номенклатурой горкома партии в деле распределения особо престижных могил, находившихся на кладбищах, перенаселенных различными покойниками. Держа знамя, перешедшее в его взяточные руки с другого кладбища, он безуспешно пытался соблазнить «Фитиль» перспективой будущего обеспечения основного персонала «Мосфильма» самым замечательным пейзажем во вверенных ему могилах. Но сцена под-купа со всеми словами и надрывными клятва-ми в неповторимости подобных безобразий была надежно зафиксирована соратниками дяди Степы и Гимна в работе над очередным «Фитилем».

Естественно, ОБХСС не дремлет и с ходу оккупирует контору с документами. Ну и захватывает с собой гендиректора, который успел задержать более чем красноречивый взгляд на моей виноватой фигуре.

В итоге родственники и кирюхи Серого двигают мне фуфло на весь остальной сертификат, поскольку я их, выходит дело, кинул. Возникают они и говорят, что, по слухам, я устроил на могиле святотатство ОБХСС, на много дней нарушил завещание и оставил могилу Серого, да и его самого, без звукофикации любимых песен. Каково ему, спрашивают, там лежать под карканье ворон? Это раз. Во-вторых, с меня еще причитается за сломанный «Сони», но можно и рыло ярко начистить за такое бездуховное обслуживание мертвого населения.


В результате переговоров мы дипломатически распили пузырь «Посольской». Я сказал, что неигранные кассеты отныкали менты, и навеки зарекся озвучивать умерших любителей песни и романса. Дал обещание купить в комке новый магнитофон и возобновить око-ломогильное озвучивание знаменитых песен, сначала Владимира Высоцкого, потом других сочинителей и исполнителей, продолжающих жечь мелодиями и тестами слов сердца всех простых людей доброй воли.

И вот тут-то, задолго до широкоэкранности крокодильского «Фитиля», начался финал моей блестящей кладбищенской карьеры. Секретный заказ авторитетов я хоть с трудом, но все-таки успел закончить в срок.

В субботу прибывает к нашему моргу общая группа близких людей обработанных мною умерших лиц двух охлажденных фигур и целый оркестр.

Он целиком был собран из алкашей прославленных музколлективов Отечества, вечно компрометируемого подавляющим большинством его граждан. В тылу всей этой скорбящей группы передвигался поддатый батюшка в полуштатской полуризе, ибо случайно арестованный гендиректор развел тут у нас передовой атеизм, зверски половиня заработки основных религий человечества и мелких сект. Причем большую половину он отныкивал для себя.


За березами главной аллеи на процессию давил косяка представитель авторитетных заказчиков, с которыми я втихаря имел дело. Самих авторитетов, благодетелей моих, я не увидел, но мне это было и ни к чему. Сделав свое дело в состоянии бодунового пессимизма, стою себе в сторонке. Предвкушаю расплату в виде второй половины бабок за целый ряд дерзких художественных качеств гримокосметики. Хоть как-то, надеюсь, скомпенсируется потеря сертификатов из-за проклятой чекистки и дяди Степы и самозабвенно мечтаю все о той же нежности в области промежности.



Известное дело, вскоре начались наши русские рыдания, еврейские стоны, похоронные марши немецкой и польской национальностей, засып гробов кавказской ботаникой – не похороны, а просто конец света и так далее. Когда повезли трупы к могилам на электрокарах, представитель авторитетных заказчиков, подобно Штирлицу, скользнул мимо, перепулил в мой карман остальные бабки и начал было сваливать с места моего перелицовочного преступления против личностей покойников.


Я тоже скромно удаляюсь в сторону бушующей жизни, перебирая в уме кандидаток на коньячно-шампанский обмыв халтуры в кабаке «Националь».

И вместо музыки вдруг слышу нечеловечески громкие вопли. Оркестр почему-то закочумал. Представитель, смотрю, авторитетных моих заказчиков остановился, прислушался и направился, сука, обратно, настороженно при этом подняв воротник бежевого пальтугана, цвет его выпал из глаз.

От дурного предчувствия страшной беды моментально заиндевело между ног у меня так, что в несчастной моей промежности при жаркой погоде там можно было бы охладить пару бутылок пива. Тоскливо бреду к месту захоронения клиентов.

С неподдельным интересом наблюдаю, как одного уже раздели родственники и жёны догола, а второго ворочают с боку на бок и восторженно инвентаризируют ихние материально телесные низы, как говорили нам на курсах повышения квалификации.

С ходу въезжаю в высший смысл беды. Вот чего не предусмотрели мои дорогие заказчики, оптимисты-рецидивисты хреновы. Заказ-то был на перелицовку двух гавриков не ниже пупков. И вот я с ужасом в душе наблюдаю, как жена рыжего русского и подружка кучерявого брюнета еврейской национальности – с верой, надеждой и любовью успешно смывают носовыми платками, мокрыми к тому же от слез, смывают весь мой преступный марафет с физиономий клиентов. Вот смыли и просто по-верить еще не могут, что это какие-то совсем другие жмурики, а не ушедшие от них мужья, отцы семейств и так далее. Слышу, как наперебой предлагаются различные версии происшедшего, близкие к правде действительности. Но тут и дурак догадался бы, что к чему. Ясно же, что рыжий Иван с каким-то кирюхой Зямой после перелицовки внешностей успешно свалят от ментов с чужими корочками. А личности двух парней, убитых в зверской драке, так и считались бы без вести пропавшими до Страшного суда или же эксгумации для сличения отпечатков пальцев.


Счастливая, благодаря моей ошибке, логика всего этого дела, естественно, сразу же дошла до счастливых друзей и родных. Кому-кому, а им-то, друзьям и родным, было известно, что за люди, слава богу, временно не ушли от них и какими делами занимались они в своих биографиях.

Горе близких до этой самой минуты было неимоверным, их ведь держали в тайне, но поэтому реакция на подобный сюрприз стала поистине неописуемой.

И вот они уже качают на руках подружку брюнета, которая в апогее женской скорби перед вечной разлукой с любимым телом рванула на его трупе ширинку, полное имея человеческое право на прощание с тем, без чего, по-моему, не было бы никакой истории древнего мира. А жизнь на Земле давно бы уже приобрела характер застоя чумовой бессмысленности в царстве микробов, которым даже некого заразить скарлатиной, оспой, гриппом и СПИДом.

Рванула она, значит, ширинку и видит перед собой совершенно незнакомый орган доставления радости взаимообладания в родной брачной койке. Конечно же, за подобной очной ставкой с чем-то категорически не опознаваемым последовало немыслимое потрясение верной подруги трупа, загримированного мною под ее родного человека.

Это ее догадливый счастливый вопль услышал я, удаляясь на обмыв халтуры. Не буду скрывать, чарличаплинизм этого эпизода дела бросил меня в безумный хохот, перешедший в безотчетные опасения относительно моей личной жизни на Земле после всего случившегося.

Иначе говоря, я просто почувствовал себя динозавром, которого вот-вот ни за что ни про что вынудят покинуть к чертовой матери всю эту жестокую эволюцию живых существ, а заодно и бестолковую историю Советской власти.


Меня же одного, думаю, теперь во всем обвинят. Подобная сенсация не может пройти бесследно для ментов и того же «Фитиля». Чтобы крыша не съехала от страхов дурной интуиции, иду в толпу врезать полстакана с опупевшей от счастья толпой прощающихся.

А там уже поддали и рассуждают, что если б попал им сейчас в руки морговый спец, то есть я, то они, не задумываясь, кинули меня живым в одну из могил за моральный ущерб, нанесенный собравшейся здесь компашке.

Грустно рассуждаю, что чье-то счастье иногда обеспечивается чьим-то горем, но, в конце концов, я не убийца, а гример Моргунов, человек с не случайной фамилией. Так вот и скажут девушки над моею могилой: «Был гример – да весь помер». А я уж понадеялся было, что ноги моей не будет ни на одном из кладбищ…

Подхожу. Стакашок налил мне батюшка, имевший в распоряжении бутылку. Он успел наклюкаться и не понимал, что за анекдот тут происходит, почему народ перешел с рыданий к непонятному веселью, и все пытался успеть врубиться в оплаченную панихиду до полной своей отключки от нелепостей смерти, особенно нынешней жизни.


Напрасно пытаюсь разглядеть в толпе фигуры настоящих заказчиков, чтобы подстраховочно с ними объясниться. По масти взаимоуважения должны ведь они, думаю, приканать на понтовое «захоронение» двух своих корешей. Благородно ведь скинулись на немалый аванс за незаконную перелицовку с целью побега от прокурора. Гробы для обоих пошикарней выглядят, чем у римских пап, не говоря о прочих расходах на это самое моменто мори.

В довольно двусмысленной атмосфере полупоминок-полувоскресок какой-то фраер, ни во что не въехав, начал высказываться задним умом в том плане, что в челюстях рыжего и в морщинах брюнета он с ходу усек нечто туфтово-фуфловое. Никогда, кидает, сволочь, очередной комок грязной глины в адрес самой матушки-России и в мою профессию, не будет нам места в высоком качестве захоронений европейских народов, потому что безбожно халтурим даже на самом святом этапе последнего пути умершего человека. Я, заявляет сволочь, начинаю верить слухам, что в Мавзолей вместо Ленина диссиденты заложили артиста блатной песни Высоцкого.

Это был пугающий намек и бросок зловещей тени на плетень моей гримерной деятельности. Но, с другой стороны, обе жены, случайно заметившие полное несовпадение членов трупов с теми же органами любимых своих мужей, на все кладбище возопили здравицу в честь спасительности совковой халтуры, слава Тебе, кричат, Господи, слава Тебе!


Одна из жен поддала, подходит ко мне и делится со мной своим мнением: а что, мол, было бы, если бы мое горе случайно сдержало свое чувство и я не добралась бы до правды? Я ведь намеревалась направиться вслед за Фимочкой с петлей на шее прямо на тот свет – вы это себе представляете? Меня нет, а он, подонок, где-то на островах охмуряет какую-то шмакодявку. Если вы, сударь, адвокат, я готова сейчас же подать на развод.

Отхожу от этого намека в сторону, а там вторая жена радуется, что как бы то ни было, оба похороненных были бы живы-здоровы вдали от нас, а тайное стало бы явным после второго пришествия Витька и Ефима.

Батюшка же бедный все звал и звал народ продолжить погребение в трезвом виде, но – где уж там. Все начали поддавать, а это дело должно было окончиться драчкой, как часто бывает в русской нашей жизни при безмерной радости и от непревозмогаемого горя.

Наконец физиогномически-ярко различаю среди рядовых лиц фигуру одного из авторитетных заказчиков. Самый вшивенький на вид дядёк вдруг резко обратился к толпе счастливцев и с большим намеком произнес следующие очень разумные слова: «Люди, женщины и мужчины, дальнейшие успехи зависят только от вас и вашего кочумалова. Давайте в темпе и вне безобразий закончим похоронное мероприятие, предав земле двух дорогих нашим сердцам людей. Въехали? Подробности – своим этапом и в свой час. Так что заткните на время свои ротовые отверстия».

После этих слов я обратил внимание, что заказчики своевременно предотвратили участие во всей этой пантомиме бригады могильщиков. Этих ханыг и гонимых диссидентов додержали на стакане до глубочайшего самозабвения и полной потери чувства действительности. Впоследствии они были брошены на элитарные погосты престижной части знакового Востряковского объекта. В социальном плане это приравнивается к резкому повышению солдат могил до майоров катафалков и полковников обелисков.

В этом месте начинаю заговариваться, поэтому желаю показать следующее: батюшку не привлекайте. Он сумел учуять в происходящем нечто демоническое и уклончиво свел отпевание сомнительных покойников к поддатой гражданской речи о своей судьбе. В ней он поведал, что некогда злые силы чудом не вывели его в расход, наоборот, Сталин велел Берии выдать ему небольшой приход. Потом были им помянуты все миллионы невинно убиенных в Смутные времена создания нового советского человека. После этого какие-то пришлые пацаны быстро погребли два никому не известных трупа.


Осмелев после стакана (терять мне было нечего), подхожу к явному заказчику и бесстрашным шепотом решительно объясняюсь: «Штукатурка нижезахороненных лиц была мною произведена первоклассно. Я, сами видели, произвел тихую революцию в технологии заметания портретных следов вашей теневой экономики, преследуемой передовым учением банды четырех классиков марксизма. Не моя вина, что перегримировка иных членов тела осталась за бортом заказа. А то бы я сумел что-нибудь схимичить, хотя являюсь не Склифосовским, но официальной фигурой приведения умерших лиц к виду возвышенному и полностью уверенному, что все там будем. Передайте вашим людям, что готов к труду и обороне от ментов. Могу вернуть аванс в связи с тем, что утрачено беспроигрышное инкогнито трупов».

Дядёк отвечает, что не бэ, все будет хэ, время пока что сработало на нас, а в остальном я не замазан, все замастырил, как Аркадий Райкин во Дворце съездов. Трудись, мол, кочумай и гуляй по буфету…


У меня с ходу отлегло от сердца. Но из морга, думаю, пора рвать когти, после «Фитиля» там начнется борьба за власть над землей, лопатой и мрамором, а ОБХСС такой переворот устроит, что все пойдет под следствие – от вторичного оборота венков до сужения размера могил с целью увеличения взяток. Дело, думаю, до того может дойти, что ликвиднут старые захоронения, куда за громадные бабки будут помещать замачиваемых банкиров, видных демократов и звезд эстрады, откинувших копыта из-за передозняка.

И вот иду я однажды от метро до дому. Ветер, дождь со снегом – не погода, а роковая ночь перед Октябрьской революцией. Иду себе и пою: «Имел бы я златые горы, когда б не первый залп Авроры, и реки по-о-олные вина…» Пою, вдруг ангел как будто крылом меня в спину толкает, оборачиваюсь – прямо на меня бесшумно летят две фары и начисто ослепляют. В последний момент резко отшатываюсь за столб фонаря и еще более резко отскакиваю от него назад. Эта тачка в свою очередь врубается в тот массивный фонарь. Искры, шипение воды, вонь, огонь. Подхожу поближе – кровища, все стекло ветровое в дурацких киллерских мозгах, тачка вот-вот взорвется, внутри – все, кто там был, как говорится, в жопе, иначе не скажешь. В этот момент ясно осознаю, что только я мог бы привести ихние кашеобразные лица и фигуры в человеческий вид перед последним путем, видимо, прямо в ад.


Трагически трезвею и линяю к дежурной подруге – подальше от своего дома. И понимаю, благодарно прижавшись к ее груди, что заказчики решили меня замочить, ибо любой человек, как сказал еще кровавый прокурор Вышинский, неожиданно может превратиться в свидетеля обвинения.

Что мне оставалось делать? В морге неохота появляться ни в живом, ни тем более в ином каком-нибудь виде. Грустно ошиваюсь то у одной, то у другой подруги, слушаю Высоцкого, стою у зеркал и сам себя гримирую то мысленно, то практически. Мне стало интересно, как буду выглядеть, скорей всего, в самом близком будущем.

И действительно, замечаю, что сели-таки подлые заказчики мне на хвост, сели. Имелся, конечно, шанс свалить за бугор, причем с фиктивной женой израильской национальности или, на худой конец, с одной дебелорозовой немочкой Поволжья.

Но я желал жить, чтобы открыть свое собственное похоронное бюро, например, «Все для Того Света», исключительно и принципиально на родине, которая дается русскому человеку только один раз для того, чтобы ему всю жизнь было мучительно стыдно перед мировым общественным мнением за хроническое головокружение от родных исторических неудач, бесхозяйственность на местах, плохие дороги и дальнейшее увеличение рэкета на душу населения в стране.


Такая безотрадная картина настоящего, переходящего в мерцательную аритмию будущего, снова заставила меня броситься в валютный сектор тихого омута «теневой» экономики. Скрываюсь в разных концах развалившегося СССР, где были у меня связи с видной фарцлой, ушедшей в бизнес. Сшибаю деньгу. Но зачем, скажите, бабки человеку, которого рано или поздно ожидает мочилово и гроб с музыкой под чужой фамилией? Бабки, думаю, нужны тебе теперь, Моргунов, как фанату «Спартака» сказка о тройном прыжке в высоту всей этой поникшей футбольной команды.

Наконец, все эти метания и редкие свалы с насиженных мест просто мне встали поперек горла. Ах, раз так, раз мочить вы меня, свидетеля, задумали и, выходит дело, уже заказали, то извольте, гады, трепетать, потому что никогда бы я вас, идиотов, не продал. И не меня надо мочить, а того, кто не предусмотрел открытия ширинок на брюках подделанных мною неизвестных трупов. Сказали бы, что и как – я бы оставил от них нижние половины, а остальное затрещало бы в котельной. Если вы покусились на благородного артиста морга, то пусть теперь Родина спасает мою жизнь – жизнь одного из своих непутевых патриотов.


Перед явкой с повинной и чистосердечными показаниями простился на какой-то срок с любимыми девушками. Но сексом ведь надолго не запасешься, секс, к сожалению, это не табак, не сало и не черные сухари.

Вот я и направился сюда к вам. Иду и мечтаю: скорей бы в зону спецкомандировки, где свидетели вроде меня тянут срок и проворовавшаяся номенклатура общества мрачно ходит по бараку из угла в угол… там личные пойдут за взятки свидания с кисулями по вызову… займусь повышением эрудиции с умным каким-нибудь и образованным пидарасом, мускулатуру подкачаю… кроме того, тоска по свободе – не худшее из душеразрывающих чувств… возможно, пристроюсь к моргу межлагерного госпиталя, ведь убийц на белом свете уйма, а отличного гримера днем с огнем не найдешь, да и смерть скоро возьмет верх над рождениями – такой работы по горло и на Урале, и в Сибири, и на Дальнем Востоке, мы же как-никак еще остаемся не одной шестой частью света, а восьмой или десятой – Африка и Азия отдыхают.

Бросаю тискать лишнее. Фамилий никаких не выпытывайте, потому что никто их мне не открывал. Особых примет посредника и заказчиков не помню из-за шока психики после попытки наезда и образования хвоста убийц. На суде торжественно заявлю, что отвечаю только за себя одного и снимаю со своего дела лавры чистосердечной явки с повинной. Я явился за решетку Уголовного кодекса не из-за страданий совести, а исключительно из-за страха, не буду врать.


Кроме того, имею неутолимую отцовскую мечту спасти свою жизнь для улучшения демографии нашей сверхдержавы при помощи будущих Невтонов и быстрых разумом Плутонов. Пусть авторы подлого покушения и преследователи твердо знают следующее: если буду найден на нарах с заточкой в груди, то подробное изложение особых примет, имен и всего такого прочего пришлет вам по почте та, которая – жди меня и я вернусь, только очень жди. В этом случае намерен сменить злосчастную фамилию Моргунов на более перспективное удостоверение личности свободного гражданина своей эпохи.


АМЕРИКАНСКИЙ КОНЦЕПТ


Это показание я вынужден законспирировать в одной наиболее травмированной общеизвестной части своего тела, потом пронести его из КПЗ в больничку, и если хоть раз в жизни повезет, интимно близкая мне медсестра перепулит таковое особо важное показание представителям нашей демократии и иностранных прав человека в Москве.

Извиняюсь, конечно, потому что иначе из камеры ничего не пронесешь, но когда на карту поставлено истинное положение дел моей трагедии, то тогда уж, смело это заявляю, не до чистенького конверта с приятной картинкою в левом углу типа День милиции.

Что касается представителей иноправ человека в ООН и в крутых столицах планеты, ведущих недоразвитые страны по чреватым путям внеочередного исторического недоразумения, то уверяю вас, дорогие мистеры, сэры и прочие мусье, что наша бушующая в настоящее время преступность напрямую зависит от ваших плохих новостей, которые такие люди, как зверски убитый Дробышев, поглощают в большом количестве и с огромным удовольствием, а потом уже внедряют их в различные аферизмы, мелкие уотергейты и чикагский мясокомбинат по забою крупного врага-конкурента в перестроечной политэкономике, а особенно в бизнесе и коррупции в особо опасных размерах для нацдохода отечества, матери-родины и простых людей, ишачащих на своих постах, как папа Карла, без регулярных получек от Фридриха Энгельса.

Все мы, сидя в адской КПЗ, пришли к единственному выводу, что нашему населению рано еще смотреть на серии экрана и читать прессу про вампиров, человечину в холодильнике, пиф-пафы и прочие кровавые преступления, потому что за годы советской власти наши деды, отцы и мы сами насосались во враге и в друге кровушки всех групп, включая сюда резус-фактор, да и граждане граждан порубали на такие взаимно мелкие люля-кебабы с котлетами по Минину и Пожарскому, что теперь нам положено отдохнуть и вообще перейти на многолетнее толстовское вегетарианство щадящей диеты по отношению к закусыванию человека человеком.

Отведите же, прошу я вас, пока не поздно, и даже умоляю, отведите от нас ваши желтые антенны и Голливуды, не показывайте вы нам, как заходит уволенный Джек в свою контору и мочит девять сослуживцев, которых не уволили вместо него, поскольку он педофил и еще хуже.


Я сам чуть-чуть не попал под такой расстрел, если б не вынужденный прогул по белой горячке. Кроме того, запретите, пожалуйста, разным вашим Чейзам, Харрисам и стебанутым Кингам, красноречиво обрисованным тем же Ломброзой, мешать скорейшему переходу населения россиян к низкому уровню преступности.

Давайте взглянем, например, на Швейцарию или на Малайзию, где закуришь и сходишь по нужде в телефонной будке, потом вы-ходишь оттуда и считай, что завтра отхреначат руку за подрыв культурного положения. Я уж не говорю о территории Ватикана, где именно непьющие швейцары, а не пресловутый мавзолейный караул, неслучайно, уверяю вас, охраняют от покушений самого римского папу и все его сокровища, награбленные у православия и сожженных евреев, ныне отрицаемых нефтью Ирана.

Теперь перехожу от преамбул международного положения к тому, что делается в наших внутренностях, жестоко выводимых из себя революциями, пятилетками, террором, дефицитом, а также недогибами и перегибами перестройки.

Вот скажите, у кого надрочились наши прохиндеи и прохиндейки эффективно выстраивать, но, главное, результативно и вовремя для себя обрушивать пирамиды на беззащитое население? Причем так ловко обрушивать, что мало кому удается выбраться из-под помпейских, антично говоря, руин в здоровый финансовый климат офшорных мест прикрытия.

Извините, но научились эти злодеи у вашего кино, у вашей же книжной продукции и вообще у истории вашего капитализма с косорыльным человеческим лицом – вот как. А порнуха? А лохотроны? А притырка налогов? А стриптиз? А ширялово, когда даже дети хватаются за маковую соломку, погибая от невыносимо высокого облома тел на душу населения?

А мое, верней, общий наш американский концепт, из-за которого и погибаю в кэпэзэшном аду, хотя никого не скидывал с балкона, может быть, только потому, что не мог я его скинуть ни физически, ни морально. Не желаю скрывать: всею душой хотел стереть гниду с лица родной экологии лесов, полей и рек, но не стирал и не скидывал.

Забегая вперед, прошу не забыть, что, кроме всего прочего, мое алиби – это страшная травма, если не побоитесь туда в нее заглянуть, где она продолжает о себе напоминать несправедливой болью.


И вообще, если не верите этому воплю о скорой помощи всему нашему обществу, не справляющемуся с перегрузками перестройки, то хотя бы возьмите и покажите в отделении дурдома для выздоравливающих вышеуказанные ужастики, дайте им поторчать у ящика и завалите их «желтой» прессой, а потом отпустите великолепную семерку бывших психов по домам. Заранее окружите гвардейскими дивизиями столицу нашей родины Москву, вызовите АЛЬФУ и спецназ ОМОНа, приготовьте носилки и всякую реанимацию для родственников психов, соседей и работников нарпита. Будет об этом.

Я к какому, собственно, прихожу выводу? Не готовы мы стоять одной ногой в довольно преступном ремейке вашей демократической действительности, а другой – в цементном, злоебитская сила, растворе на стройке правового государства. Понимаете? Не го-то-вы, как верно указывал тот же Солженицын еще до своего триумфально-показательного проезда с Востока на Запад с супругой и детьми через наши просторы в незапломбированном, но мягком вагоне, а не в скотском, как Ленин, товарняке, завозя в страну партийную свою шпану.


Сопаткой-то тыкните этот ваш послушный МВФ в нелепые реалии разваленной вами нашей утопии – с ходу поймут всякие соросы-форосы, что на ножках Буша да с тягой Клинтона к оралову кабинето-минету мы не то что не доканаем до благосостояния, а просто с большим удовольствием скатимся с вертикальной лестницы эволюции в горизонтальные объятия ко всемирному Китаю.

Ладно. Выковыряем из дупла гниющего зуба всякую политику и прополоскаем хлебало, чтоб разило от него, допустим, не персидской сиренью, а полевыми нашими васильками и ромашками.

Даю гарантию: каждое слово этих предварительных моих показаний будет словом правды, а также покаяния, гнева, возмущения и надежды на понимание обстоятельств, которые и заключили меня, не побоюсь сказать, в самый что ни на есть филиал преисподней.

Позволю себе сказать пару слов о так называемом аде. Начитавшись еще на свободе произведений, до которых наш народ наконец-то получил допуск, я кое-что узнал о местах бессрочного наказания подлецов и злодеев, то есть Дробышевых всех мастей после их смерти от преждевременного мочилова или же непреклонного возраста и скажу так: филиал преисподней, официально именуемый КПЗ, – это бледная копия устрашающей всех нас легенды об устройстве натурального ада.

Я лично не верю ни во что, кроме крепости спиртных изделий и кремлевских ворот, но, если вопреки личному моему атеизму, Бог или кто-то вроде Него где-то ТАМ все-таки ЕСТЬ, то даже мне, симулянту и атеисту, сегодня Стыдно перед Ним с больших, заявляю это, букв. Да, мне стыдно перед всей Небесной Канцелярией за наше МВД и Генпрокуратуру России, поскольку обстановка в КПЗ активно мешает справедливому круговороту преступлений и наказаний в природе общества, как-никак с горем и с частичным с энтузиазмом строившего социализм, проигравшийся в пух и прах.

Ну и чего мы настроили на свои головушки? Вы сами только подумайте: высшие кадры этих наших органов, являвшихся почти что целый век действительно карательными на безжалостной страже Конституции и Уголовного кодекса строителя коммунизма, просто зажрались и, нагло деря взятки, пышут физическим здоровьем. Вот сунуть бы их на недельку-другую в КПЗ, то есть в ад, чтобы они подышали вместе с нами миазмом, завшивели, похаркали палочками Коха, поприлипали чирьями к подстилкам и пооткушали помоев в ранге баланды…


Но это все блевотно-срано-плюгавая оборотка той утопии. Не скрою, я с удовольствием пойму наказание, если черти щипанут мое грешное тело раскаленными щипцами, выварят голого, допустим, в алчной слюне того же Мавроди и ему подобной Доскоровой Свиданы, или в грязной воде, текущей из тюремной прачки, пусть даже превратят на сковороде в ромштекс на машинном масле, – пусть. Я все равно довольно правильно пойму все профессиональные действия рабочей обслуги ада и даже выскажу благодарность за честный ее труд на вреднейшей работе, тяжельше которой не наблюдается в телескопы в нашей, смело добавлю, ископаемой и неископаемой, но отдельно взятой Вселенной.

Ведь в какие, спрашивается, ворота влазит тот факт, когда после любых типа советских и новых праздников – это, между прочим, в камере на тридцать общечеловеческих лиц! – мучительно предварительствуют больше 100 (ста) одноименных рыл! Об анализе воздуха я уж не говорю, потому что круглосуточно дышим не ершом из кислорода-водорода-газировки, а просто удушливым ершом, состоящим из никотина, выхлопных, по-шоферски говоря, газов и прочих антиобонятельных ароматов мужских тел, доведенных до недоуменного состояния.

Тем более, какой же это все-таки еще великий народ, не превращенный партией и правительством в доходягу, не сворачивает по праздникам скулы ближнему и, само собой, дальнему, не пляшет голый на поляне, размахивая мудями, и вообще вызывающе не разглагольствует? Да если б он празднично себя не вел, то это было бы всего лишь жалким первоапрельским тезисом, спасовавшим перед нашей великой старинной поговоркой: поссать да не пернуть – что свадьба без гармошки, а данный факт успешно подтвержден всеми обстоятельствами нашей высоко печальной исторической действительности.

Дело вовсе не в праздниках, поскольку преступления совершаются каждый день. Соответственно, камера наша переполнена и по будням, к тому же палочка, повторяю, Коха, буквально сидит на вирусе СПИДа и то гонококком, то спирохетой уркаганисто к урне с прахом каждого из нас все быстрей и быстрей подгоняет. Вчера, например, нас всех, под страхом добавления воды в баланду и лишения прогулок заставили дать подписку, что обязуемся на добровольных началах предотвращать такие частые виды камерного самоубийства, как повешение, веновскрытие, глотание хлорки, оловянных ложек, вдыхание сахарной пыли, самовышибон мозгов об бетонные стены и так далее.

Люди, отбарабанившие свое еще при Сталине, говорят, что в начальные годы марксистско-ленинского застоя за такое вот положение в КПЗ любой начальник УВД был бы немедленно расстрелян вместе с женой, детьми и конфискацией всего чужого, незаконно присвоенного ими имущества.

Конечно, – и это есть священная правда родного, иначе не скажешь, эпоса, – в те времена практиковались средние века, в смысле пыток и пошива дел белыми нитками, но питание-то, между прочим, было, во-первых, максимально неминуемым, ибо за голодовку добавляли срок, во-вторых, минимум одноразовым, что всегда признавали злейшим фактом нашей трагической истории даже такие враги России, как победители «холодной» войны Рейганы и Черчилли.

А сегодня ведь, говорят, до того дошло, что на судебном заседании городские судьи трусливо накидывают на свои серые жестокие физии белые хирургические маски, чтобы не подхватить от подсудимых туберкулез, опоясывающий понос, коньюктивит, блуждающий гепатит, вяло текущую половую жизнь и прочую херпесную эпидемиологию.


Адвокаты же наши, слепо копирующие кровососательную практику ваших защитничков, – этих ненасытных слепней, клопов, блох и самой мелкой разновидности вшивости на теле любой паршиво организованной преступности, – наши адвокаты вообще предупреждают, чтобы мы не приближались к ним ближе чем на три метра, а дыхание свое заразное распространяли бы при этом исключительно вверх либо в раструба рукавов верхней одежды. Мы что им, спрашивается, подводные лодки, что ли, или Жаки Кусто?

Об антигуманном питании я уже говорил, хотя мне лично, если хотите знать, наплевать на питание – я тут лишний вес скидываю, нажитый в период достраивания развитого застоя. Достроил на свою же голову. Поэтому перехожу к делу как к таковому, а тем более к возмутительному.

2

В общем, однажды, полгода назад, вынужденно, сами понимаете, находился я в тяжком бодуне непосредственного преддверия белой горячки и остро мечтал об Африке, где, ходит параша, алкаши называют горячку не белой, а черной, отчего ужасные глюки не становятся комфортабельней, если вовремя не поправиться. Не буду отвлекаться от анализа.

Словом, полгода назад мозги мои тряслись, как студень в миске, а душа с минуты на минуту ждала глюконосного явления гусеничных трамваев, пауков, забивающих «козла» всеми ножками, и свехзвуковых крыс, сигающих с Большой Медведицы на Гончего Пса. Ничего, поверьте, нет отвратительней, когда ихняя камасутра, если подразумевать камарилью, врывается иногда в твою форточку, а сверхзвучность дикой какофонии всверливается в голову лишь минут десять спустя в виде ужаса, помноженного на дальнейшую беду, равную квадрату времени из всемирного ничто, как выражался сам Эйнштейн относительно такого вот мучения.

Можно сказать, погибал я, верней, загибался и периодически чувствовал себя подохшим фараоном, за культ своей личности обоссанным всем Египтом до основания, а затем – затем плотно обернутым начальником пирамиды в вонючий папирус, то есть в использованную туалетную бумагу.

Крах. Жизнь семейная и, возьмем выше, личное существование пошли на ебистос, все левые мои разрушились приключенческие связишки с легким поведением распутных дам, улетели в неизвестность бабки, честно нажитые при переделе соцсобственности. Все это плюс неприкосновенный запас недостижимых идеалов было вмиг превращено в вышеуказанные помпейские руины хозяйкой пирамиды «Светлая реальность», выращенной утопией и воспитанной комсомолом, аферисткой Свиданой Доскоровой, но не болгарка, а мордва, шлындра и бывшая лимита, проклинать которую, сволочь такую, до предпоследнего своего буду выдоха и последнего вздоха, а если встречу на Страшном суде, то всенародным плевком плюну ей в морду.


Валяюсь, значит, в нераздетом виде на койке, все потеряно, продано, пропито, как сказал Есенин Черному Человеку, и думаю, оставшись не то что без копейки, но даже без пустой посуды: каким бы таким макаром наложить на себя руки, чтобы они безвременно дрожать перестали?

Даже встать себя заставил. Смотрю, люстра сорвана сбежавшей женой вместе с крюком. К тому же бывшая моя и худшая половина зверски пробки вывернула, чтобы я не тыркнул, как наш сосед, мокрые пальцы в три фазы от стиральной машины, – и никакого такого адского ужаса больше никогда тебе, Глухарев, не переживать.

Бельевые веревки не забыла, тварь, вынести с балкона. Гардероб пуст, в брючатах нет ремня, а вместо ножей и вилок одни оловянные ложки в буфете лежат – все, гадюка, унесла с собой, даже коробку гвоздей с молотком не забыла прихватить, которыми я однажды твердо решил было пригвоздить себя к порогу мэрии в знак протеста против антинародных пирамид.

Думаете, из великодушия все это она проделала и чтобы жизнь мою продлить? Нет, не для этого, но исключительно для того, чтобы подольше я помучался, чтоб подрожал от предсмертного скрежета зубовного и последующей агонии.

Ярость моя благородная была такова, господа, что даже смягчила злодеяния белогорячечных глюков.

Вот тут-то и заявляется ко мне форменный посланец ада Дробышев. Он был должен мне пару штук, но не отдавал. Не отдает, мразь, и снова передо мной оправдывается.

– Я, – поясняет, – благодаря твоему сволочному совету тоже попал под пирамиду «Светлая реальность», но дела наши вполне могут пойти в гору, если примешь американский концепт моего проекта.

Поботай, думаю, поботай, прохиндеище поганое, на своей с понтом ученой феньке. Я тебя вскоре испепелю в котельной, если пару штук долга не вернешь. Буквально, врежу кочергой промеж глаз – и в печку для дальнейшего превращения в Сергея Лазо. Кроме того, с чувством глубокого удовлетворения закажу тебя, крысу, когда бабки вернешь, рук своих не стану пачкать.

С другой стороны, вдруг наливает он себе и мне, но, главное, вежливо так подносит не серо-голубого мытищинского трупоукладчика, а импортного внедорожника, то есть натуральнейше непаленого коньяка «Камю», пять французских звезд.

– Сначала, – говорит, – скромно, Костя, поправься, а когда придут менты-соучастники нашего концепта, мы все совместно обмозгуем, роли распределим, в темпе воплотим весь проект на диск, огребем не меньше пары лимонов баксами и рванем в Штаты возрождать нашей с тобой духовностью так называемый свободный мир. О’кей?

Первый же глоток внедорожника с ходу восстановил душевное здоровье моей личности. Я и ответил: «О’кей». Потом мы приняли по-новой. Еще сильней почуяв пробуждение чувств поправки, законной подозрительности и предельной мощи интеллекта, я подумал про себя, что Дробышев, безусловно, адская нечисть, но почему бы, думаю, не рискнуть выбраться с этим его концептом из-под дерьмовых руин «Светлой реальности»?

Выкладывай, говорю, концептист херов, все по порядку. Ну, Дробышев открывает папку, сует мне в переставшие трястись руки кучу распечаток с Интернета, больше дюжины было там фоток, и говорит:


– Я за жратвой сбегаю, чтобы подавиться в плане борьбы с энтропией психики, а ты пока пробеги все это, если не знаком с преступлением века, которое совершили менты в Штатах. Вот и мы с тобой сконцептуалим нечто анальнологическое в жизни народа нашей губернии.

Затем Дробышев поканал в гастроном, хотя коньяк, сволочь, забрал с собой. Тут он был прав. Моральный кодекс пьющего человека редко когда совместим со здоровьем и честью личности, подверженной часому поддаванию.

Но все же из самоуважения я впервые за много дней умылся, затем пробежал слегка залитым глазом всю эту интернетовскую хреновину и погрузился в фотки. Ужас!

Это же, убеждаюсь, тройной ужас, что творят белые менты в так называемом свободном мире! Как там только не унижают, как не оскорбляют простого человека доброй воли! После таких вот фоток наши менты с похмелюги могут показаться не ментами, а ангелами-хранителями общественного порядка.

С другой стороны, подумалось, бабушка надвое сказала. Пожалуйста: пострадавшего черного бомжа весь мир стал носить на руках, суд его лимонами до гроба обеспечил, звездой «ящика» он заделался и так далее, бестселлер какой-нибудь сраный Апдайк ему захерачит. А все менты как один загремели под суд, и им на суде врезали, особенно тому Шварцу, по-нашенски Чернову, который орудовал битой для пущей насмешки над афроамериканом!


Конечно, рассуждаю, вполне поправившись, духовность наша гораздо круче и выше денежной компенсации за изуродование тела, но Закон и демократия – тоже не хер собачий, а, выходит дело, полностью собачачий. И в какой же это, прикидываю, аналогичный концепт собирается Дробышев превратить сию кошмарную антиамериканскую историю?

Я вовсе не болван, мозги мои даже с бодуна умеют выдать мысль и довести ее непосредственно до соображения на внеочередной спасительный пузырь и своеобразную беженку, желающую ночевки не на скамейке, а на раскладной и без клопов диван-кровати.

Я хочу сказать, что дошел до меня, утверждающе поправившегося русского человека, весь американский концепт Дробышева, еще как дошел. Ясно было, кого он, гад такой, сконцептировал на роль Лумумбы, отканителенного ментовскими дубинками, а напоследок с садизмом изнасилованного бейсбольной битой. Кроме того, недостаток коньяка просто мешал въехать до конца, при чем тут бита, когда хватило бы человеку ментовской дубинки, к которой давно уже привык весь народ? Не иначе как расизм Шварца-Чернова брал верх над хваленой Декларацией прав человека и другими высшими циркуляциями Закона.

Тут посланец ада наконец заявляется с телячьей колбасой и пельменями. Признаюсь, за эту колбасу, не снившуюся ни Западной, ни Восточной Германиям, – весь с потрохами я могу отдать Уголовный кодекс отечества и другие моральные ценности.

Заявляется мезавец и с порога декларирует, что основная разница между нами и американами такова, что ихние менты действовали без всякой идейной цели, а у нас с тобой все же по-явился духовно прогрессивный политический идеал, понял?

Решаю, что забежать вперед с резким отказом от своей роли, пока не закушу как следует, было бы чистым купечеством, то есть дореволюционным, как без царя в голове, безумием. Поэтому, поглощая пельмени, слушаю и понимаю, что в общем-то концепт хитромудрого Дробышева прост, как популярная в нашем народе вобла, не сравнимая даже со сказкой о Золотой рыбке. Мы еще поддали для пущей лучезарности обмозговывания проекта концепта. Итак, я угоняю у какого-нибудь известного и любимого народом артиста типа Людмила Зыкина или Ростропович иномарку. Это мне понравилось: не хера, господа, гулять по буфету, когда многие из нас, идиотов, раздавлены бесчеловечными пирамидами ублюдков и ублюдиц.


А раз так, то с ходу вношу поправку, чтобы тачка была «Мерсом-600», если не «Ферарри», – Голливуд не Голливуд, но хули, просто-народно аргументирую, мелочиться? Хоть раз в жизни рвану по набережной на шестисотом, а потом – гори все оно разливным денатуратом до конца света. Вот что такое духовность, а не всякое очевидное-невероятное, как говорится, вокруг света.

Ах, мечты, мечты!.. Естественно, после автопрогулки менты-гаишники меня повяжут. В дальнейшем я энергично выдернусь у них из рук и рвану когти в рядом расположенный, самый крутой в городе кабак, не забыв сплюнуть кровь с рассеченной губы одному менту прямо на погон, а другого задев ногой промеж галифе. Затем эти профессионалы вымогательства рублей и баксов у пьющих за рулем водил настигнут меня в кабаке. Там я успею выжрать фужер чьей-то чужой водяры и чисто по-ельцински поуправлять женским джазом. Помню, настоял на том, что уткнусь поддатым носом в декальте саксофонистки.


К сожалению, менты тут же выволокут меня в сортир. Именно в сортире я обязан выдержать, будучи бросаемым ударами из угла в угол, град бесчеловечных ударов, а также вопить, вырываться из рук, призывать на по-мощь демократическую общественность, то есть всячески барнаулить, и все такое прочее.

В решающий для концепта момент один из ментов цинично изловчится и сдерет с меня брючата, а другой…

Именно в этот момент выкладывания идеи наконец-то явились ко мне на пустую хату оба мента, майор Бухтилов, из наших, и старлей то ли Аритмиев, память они сами у меня отшибли, то ли Тахикардиев, скорей всего враждебной национальности. У обоих – морды зверские и палки полосатые в руках.

Продолжаю слушать. Ну, остаюсь я, значит, совсем без брючат и трусов, и вот тут тот мент, который старлей, по замыслу, зверски всаживает в меня биту. На это я категорически не согласился, зачем тогда, спрашиваю, власть вас палками снабдила? А Бухтилов отвечает: «Бита же, вникни своей бестолковкой, безбольная, неужели не въезжаешь?»

А Дробышев злобно указывает, что бита обязательно должна являться умной подъебкой в адрес гражданской жизни США. Поэтому не строй, наглея, говорит, из себя Жанну д’Арк типа целку.


Данный аргумент на меня положительно подействовал, кроме того, еще хотелось поддать. Однако я тут же настоял, чтобы бита погуще была намазана вазелином, иначе как в порядочном кино пусть находят для меня чей-нибудь дублирующий задний проход, ибо кино – есть кино важнейшего из искусств.

Мне, хорошо помню, тогда чуть дурно не стало от одной только этой умственной репетиции концепта – аж протрезвело на душе. Кое-как поехали дальше.

Короче, после всего случившегося пресса вовсю раздует преступление ментов, а я более чем прилично на этом заработаю и залечу побои в Пицунде, в писательском санатории, где надиктую книгу дамочке первой и второй древней профессии, одновременно ставшей в наши дни четвертой советской властью, и так далее.

Само собой ясно было, что Дробышев брал на себя крайне выгодные и самые безболезненные задачи режиссера, оператора и автора сценария.

Выслушав всю эту интермудию, я солидно разговорился с ментами и заявил, что, во-первых, концепт недоработан. Во-вторых, с видео-камерой любой дурак управится, и почему это именно я выдвинут на роль русского Лумумбы?

Дробышев ощетинился и припирает меня к стенке жизненной моей ситуации:

– Да на нее, на эту твою высокооплачиваемую роль, сию минуту очередища из кандидатов наук выстроится похвостатей, чем на финал Кубка Евразии! Так что не выкаблучивайся, а давай ответ… иначе пропадай ты тут пропадом со своей белой горячкой, идиот ты сраный, а не Иблезиас!

– Нисколько не отказываюсь, – отвечаю, – но имею пару пунктов претензий и тройку поправок. Если и соглашусь на главную роль, то глумление надо мной должно произойти не в мужском, а исключительно в женском сортире, где с детства мечтаю побывать, поскольку везде должна быть шерше ля фам. Этот эксклюзив даже не подлежит дискуссии, он у нас пойдет консенсусом. В-третьих, какой это, интересно, из наших судов приговорит господ офицеров, а мне присудит приличные бабки? Мы что с вами, в Америке? В четвертых, я должен знать, что к чему и на что мы намекаем. Мы же концепт заделываем, а не концерт закатываем для Дворца культуры УВД и ФСБ! Кроме того, учтите: одно дело, когда проктолог замастыривает твоей вздутой простате сулико, а другое, если туда суют не указательно массажирующий палец, а настоящую биту, правильно? Поэтому надо увеличить гонорар.


– Только не ссы, не ссы, суд схвачен. Насчет бабок не сомневайся, десять штук баксов огребешь до акции черным налом, остальной навар схлопочет Дробышев с ТВ и прессы, – уверяет Бухтилов, а второй гаишник уже как бы примеривается ко мне зверским своим взглядом исполнителя самой грязной части концепта.

– Тут для всех нас, – добавил Дробышев, – следующий приоткрываю общий козырь: при надлежащем развороте течения событий не лимоном попахивает, а более крупной суммой, ибо веду деловые переговоры с двумя сразу телеканалами, но птичка пока еще, сами понимаете, в гнезде. А до суда дело, может быть, вовсе не дойдет, главное, замутить воду, а потом уж ловить севрюгу горячего копчения.

Но он как-то так это произнес, что меня внутренне просто тряхануло. Замочат, заныло сердце, как пить дать – замочат, скажут: Мавроди поганый сделал свое дело, может валить куда подальше. Однако это мы еще посмотрим, думаю, кто кого.

Не будучи бздиловатым конем, я решил подстраховаться, чтобы иметь хоть какой-нибудь крючок на Дробышева и ментов. Чуть чего, сделаю им объяву: так, мол, и так, весь компромат, мальчишки, загружен куда следует в Интерпол, а в случае необходимости возникнет в «Аргументах и фактах», копия в «Совершенно секретно».

Затем настырно ставлю вопрос ребром: ресурс, господа, задействован большой, желаю теперь глянуть в политический корень всей этой уголовной самодеятельности, а если не гляну, то давайте лучше выпьем с вами, закусим и расплюемся на брудершафт, а мой удел – катиться дальше вниз, как сказал тот же Сергей Есенин Сталину, когда они бухали на поминках по вечно живому Ильичу.

Ну, эти трое переглянулись, скрипнув зубами. Въехали, что я не лох, меня так просто на клык не насадишь. Тем более, говорю, всегда может произойти нечто для всех нас непредвиденное, ибо общественная жизнь есть игра Судьбы в веревочку с людьми и народами.

Майор Бухтилов жахнул полстакана и ответил в том духе, что с «Камю» можно все ж таки и на Руси жить хорошо, а раз так, то они меня сейчас провентилируют в рамках допуска к важному пиаровскому аспекту дела. Подписку о неразглашении не возьмут, но если когда-нибудь где-нибудь из хавала моего вылетит хоть одно слово из всего того, что услышу, – тут майор почему-то рассмеялся, – то я проследую ногами вперед через японскую сукодробилку с его дачи, а сам фаршмак пойдет на предновогодний откорм двух его боровков.

Я долго думал, верней, долго не думал вообще, а потом выдал им свое согласие. Другого выхода не видел, ибо попал. Захотят – замочат в любом случае или просто кинут, а могут и совместить одно с другим. Зато сейчас я вы-торгую допуск к тайне и информашку о главной задаче проклятого концепта.

Без точного, упрямо подчеркиваю, знания основной цели лично я даже в баню не пойду, да и с дамой не встречусь, а жертвовать своей мужской невинностью не соглашусь, тем более я человек начитанный: в полете к счастью очко у человека, как сказал Максим Горький, должно звучать гордо.

Ну эти, которые с дубинками, политологи хреновы, вышли в кухню посоветоваться. Потом Дробышев расшифровал передо мной далеко идущие цели концепта:

– Через три месяца, господа офицеры и вольнонаемный ты наш либерало-демократ Глухарев, надвигаются на всех нас выборы губернатора. Вот лично ты мечтаешь кинуть его со всей администрацией на свалку истории?

– Я ж не идиот, конечно активно мечтаю о переизбрании бывшего номенклатурщика и хапуги.


– Вот видишь, и другие крупные люди тоже спят и мечтают свалить нынешнего коммуняку Щупова. Он просто набычился вроде памятника Ленину, раскорячился, гаденыш, как динозавр, на пути реформ и всеобщей свободофикации всей страны. Прослежены его связи с пирамидными бабками «Светлой реальности». Есть информашка, что он своим личным телом трахал Свидану Доскорову, а она, падла, отстегивала денежную массу в партийную его кассу. Кроме того, нещадно дерет с мелких и средних бизнесов и вот-вот подожмет под себя всю прессу заодно с радио и ТВ, а уж взятки на рынках так ужесточит, что торгаши, кормильцы народа, по-волчьи взвоют. Поэтому, сами видите, уровень жизни у народа нашей плодородной области на-много ниже, чем на Берегу Слоновой Кости, и как своих ушей никакого не видать нам при Щупове дальнейшего контролирования неорганизованной коррупции.

– А сам, козел, одну яхту держит в Майами, другую в Красном море, и нас на них ни разу не прокатил, – перебил его майор Бухтилов.

– Мы рылом не вышли. Обеих дочурочек своих свел с крутыми бандитами из Грозного, – с обидой добавил тот мент, который, судя по всему, подписался опустить меня по-американски. – Нефть и казино, значит, дороже для него семейной чести, да? За это положено кишечник, включая аппендицит, на штык, бля буду, наматывать.


– Дело в том, Глухарев, – продолжил Дробышев, – что оба эти офицера-демократа пока что являются законными зятьями Щупова. У них, ты хавай данные факты, хавай, по горло накопилось компромата против тестя и его продажных дочерей. По приказу Щупова кавказы уже дважды метелили этих вот, сидящих рядом, родных его зятьев, чтоб они помалкивали, метелили прямо в ихних стекляшках, где процветает казино и широкомасштабное блядство высокого пошиба, которое не снилось даже Овальному кабинету Белого дома. Короче, Костя, ты совместно с офицерами делаешь ремейк той американской истории. Тебе, конечно, будет с недельку бо-бо, а их временно задержат, но быстро освободят, когда весь концепт попадет в эксклюзивы НТВ и ОРТ. Это очень приличные бабки. Естественно, ты – в доле. Появишься на «ящиках» всей страны и даже антиамерикански настроенной планеты. Само собой, в перспективе у тебя высокие тарифы за интервью и прочие гонорары. Книгу тиснешь с толстовским названием, допустим, «Люди, мне больно, не могу молчать!», ты небывало поднимешься, хапанешь грант у Сороса, мир на халяву повидаешь, много чего, уверяю, тебе корячится по линии прав человека, включая ПЕН-клуб. Но сначала будет суд, который на руку нашей молодой предвыборной демократии, и ты прогремишь на нем как пострадавший с особым цинизмом, естественно, по вине офицеров, которые являются затьями Щупова. Каков, спросишь, результат? А вот каков: Щупову, обиравшему нашу губернию вместе со своей шоблой, выборы принесут политическую смерть. А его зятья, чекающиеся с тобою, и еще десятки рыл дадут на том суде показания, что Щупов превратил бывшее благородное ГАИ в банду вымогателей и в тяжкие телесные повреждения поддатых владельцев тачек, у которых не было баксов для отстега от реакции на Раппопорта. Так что цель, сам понимаешь, оправдывает средства массовой информации, которые и раздуют наш концепт до усиления свободы мелких бизнесов на местах. В общем, время не терпит, пару дней репетируем, затем снимаем, желательно без всяких дублей – мы не в Голливуде. А теперь врежем за тебя, Костя, как за киноартиста наших дней! Тебе ведь по душе такая идейная тематика?


– Ради нее, говорю, жалко жить, а умереть можно, мы всегда готовы.

Еще поддав, я твердо заявил, что слава славой, но надо бы сходить в банк и положить там аванс на мой полностью пустой счет, на котором царит пусто-пусто после обрушивания пирамиды. А тогда уж начнем съемки, но только исключительно с помощью наркоза хотя бы местного значения, тогда все нечеловеческие муки я сыграю почище Штирлица.

– Ты с какого такого аргумента возгордился-то, ты чего жлобски априоришь и разводишь тут сопливую скептику? – разорался Дробышев. – Таких ален делонов вонючих, как ты, у нас тут – что в бане вялых веников. За такие бабки любой школьный учитель готов вынести страшные пытки и таким образом пострадать за демократию. Он еще и лишнюю свою почку отдаст тем, у кого ее ни за хер отбивают в турецких тюрьмах.

– Моя, – твердо отвечаю, – натура без зримых черт предоплаты и гарантирования гуманного наркоза не чует вдохновения ни на честный труд, ни на преступную деятельность на ниве искусства. К примеру, раздухарившись, им доказываю, не зажимала если бы Советская власть приличный аванс народу, то и фуфловый концепт коммунизма еще сто лет не рухнул бы в помойку истории, в которой Зюганов и наш Щупов все еще роются. Так что – как хотите, я все сказал.


Менты нахмурились, но отошли в сторонку, позвонили, видимо, посовещались с крутыми врагами своего жестокого тестя и согласились немедленно двинуться в банк, а потом, на съемках, обеспечить обезболивание моего очка и прилегающих к нему немаловажных окрестностей тела.

3

Положили они, значит, бабки на мой счет, и я снова оказался личностью с почти что допирамидальной суммой в новенькой банковской книжке. И, конечно, успокоился так, что мы еще слегка поддали. Меня с ходу понесло мыслить концепт в ракурсах и крупных планах. Поучил, помнится, ментов, как надо колотить мою главную роль прямо в бубен, с тем что-бы бубен, он же лицо, издавал нужный звук: «хряп… хряп…», но натуральность ударов ни в коем случае не должна сочетаться с большими травмами избиваемой ими наружности киноартиста. Напоследок я им продемонстрировал такой крик от будущей своей нечеловеческой боли, что в стену, как всегда, забарабанили подонки-соседи из понаехавших отовсюду беженцев.

Ну, один день мы по-тихому выбирали натуру, то есть облюбовали «Мерс-600» одной звезды эстрады, которую, имею в виду тачку, угоню со двора, выбрали перекресток, где буду повязан, зал кабака, куда свалю от ментов, и, конечно, женский сортир, в котором они меня зверски измудохают и болезненно унизят как последнего афроамерикана.

Тут я восстал в плане подготовки к съемкам и настоял на визите в тот ресторан, где выбрал себе в женском оркестре декольте не саксофонистки, а барабанщицы – вот у кого была грудь номер пять, не менее. Но в кабацком сортире, где все должно было произойти, я опять решительно заартачился, выставил вето и сказал, что, во-первых, всегда имею в наличии права человека, во-вторых, для концепта все-таки вполне достаточно не биты, а гаишной палки, которая гораздо тоньше и короче. Тем более, говорю, бейсбольная бита в русского человека скорей всего просто так и не войдет. Со мною, убеждаю, вы слишком долго провозитесь даже под местным наркозом, а ведь у нас все уже рассчитано по секундам для усиления неореализма съемок.

Тогда Дробышев и Бухтилов патриотически решили заменить бейсболизм, чуждый русской национальности, регулировочной палкой движения, привычной, как я уже показывал, всему нашему послушному народу.


Только Аритмиев, он же Тахикардиев, глянул на меня зверюгой. Если, говорит, ты не мужчина и желаешь местный наркоз, то мы с тебя при расчете снимем за него триста баксов. Ты думаешь, что после всего я смогу фигурировать той же палкой при регулировке уличного движения, да? Не смогу, я ее сожгу на помойке. Вычтем, значит, еще стольник-другой. Понял?

Подумав, я решил, что пытка, видимо, будет адской, однако умней было бы с выгодой для себя пережить ее без наркоза – хрен с ним, от этого никто еще не умирал. Вытерплю, но уж потом наберу на те же триста баксов, сэкономленные на наркозе, внедорожника «Камю», с кайфом боль превозмогу послесъемочную, и у меня еще останется на вызов двух студенток с биофака для грузинского бутербродика. Словом, согласился я тогда сыграть, как говорится, в очко с судьбою без наркоза.

В общем, все у нас прошло отлично, в смысле следования концепту. Тачку я угнал. Зятья губернатора Щупова догнали меня, отмудохали, насильно оторвали от декольте барабанщицы, я вырвался, скрылся от них сначала в кабаке, потом в женском сортире, откуда выпорхнули все дамы, там они опять зверски меня мудохали, я их кусал, пинался, барнаулил и призывал к ответу губернатора Щупова за злодеяния его гаишных органов…


Трудно вспоминать обо всем тогда перенесенном. Садист Тахикардиев, он же Аритмиев, действовал так, что я и вправду грохнулся в обморок. А Дробышев, конечно, все это снимал как якобы случайный свидетель произвола ментов, родственно близких проклятому коммуняке Щупову.

Только вышел из обморока – вдруг подонок этот и садист Дробышев кричит: «Стоп! Промашка! Костя, гад такой, ты почему вырвался из кадра? Ты что, блядище, возомнил себя Чарли Чаплиным, да? В темпе делаем дубль!»

Я с трудом полунатянул брюки и послал его в нужном направлении на все самые унизительные для человека участки тела.

– Не было, – кричу сквозь стоны, – уговора на дубль, тебе, мразь, крышку с параши снимать надо, а не политужастик! Долой коррупцию, требую синхронной записи данного протеста в мировой эфир, даешь демократию свободного рынка, смерть губернаторским пирамидам, долой гаишный беспредел на дорогах и шоссе нашей Отчизны!

Это я все выкрикивал, перемогая патриотическую и гражданскую боль поборника прав человека, над которым с особым цинизмом изгаляются оборотни в погонах.


Тут вышеуказанные менты сбили меня с ног, чтобы больше я не смог вырываться у них из рук, а Дробышев насильно и мстительно начал делать второй крайне болезненный дубль, а может, и третий… глаза на лоб полезли… даже при Брежневе с Андроповым ГАИ ничего такого себе не позволяло, а просто било поддатых водил сучьей этой палкой промеж глаз – вот, как говорится, и весь диагноз… Тут я впал в достаточно редко мерцающую бессознанку и больше не в силах был издавать протестующие крики из-за внезапного разрыва голосовых связок прямой своей речи, а только намекающе сипел и хрипел.

По этой же разрывной причине впоследствии настоял я на даче не звуковых словесных показаний, а настоящих, то есть целиком и полностью письменных.

Затем, когда уже не стало мочи, засиренила «скорая» и мне сразу психически полегчало, несмотря на мучительный стыд души за бесцельно прожитые годы и невыразимые страдания тела.

Очнувшись в больничке от жуткой боли, я просто выл, к сожалению, всего лишь исключительно мысленно проклиная Дробышева с губернатором, а также все до одного средства массовой информации, грубо используемые для достижения пиаровских целей. Потом мне сделали неудачную операцию по зашиву зверски причиненных разрывов и вывели часть личной моей канализации в приемную банку, которая, все время протекая, болталась на бедре до самого ареста, за что отдельно прилагаю к данному показанию требуемую мною круглую сумму за моральный ущерб и оскорбление достоинства самолюбия избитого человека. Причем сумма эта раз в двадцать меньше той, которую американский суд выплатил чернокожей жертве всемирно известного шварце-полицейского беспредела. Да и не в сумме дело, а в том, что я никого не убивал. Но об этом позже.


Мне еще повезло, что оказался я в больничке. Ведь в камере – какое же лечение? В камере личность того же патриота и гражданина обречена на крайне продолжительную, верней, на вяло текущую смерть Тут, как я уже не раз показывал, такие творятся адские условия содержания людей, что большинство подследственных организмов теряют почти всю иммунку, а затем уже пасуют перед любой заразой микромира, до поры, оказывается, до времени дремлющей буквально в каждом из нас, а это вообще никуда не годится, говорю я медицине.

Короче, лежу в больничке в полном неведении о процессе становления моей известности, задержания ментов, сенсаций в прессе, шуме в ЮНЕСКО и так далее. Хожу, верней, передвигаюсь как-то боком, боком, а главное, с большим трудом. Глухо продолжаю выть от боли и мысленно ропщу на судьбу, подведшую меня под пирамиду «Светлая реальность», будь она проклята вместе с ее подлой строительницей, ушедшей, как открылось, в бега.


Лишь спасительная мысль о круглой сумме в банке действовала на меня, как морфий и анальгин, поскольку, присланный нам в по-мощь из Америки устаревший пирамидон приводил меня в тревожно-мнительное со-стояние, продаваемое в брынцаловских аптеках.

Однажды ночью, стоя на на полусогнутых, бесшумно вскрываю вилкой кабинет главврача и звоню Дробышеву, но он как в воду провалился. До утра звонил. Оставил ему на ответчике тройку посланий в том духе, что как только встану на ноги, то и замочу тебя, гнус, либо скину вниз башкой с балкона вместе со всей кинотехникой, если долю не додашь за роль и травму аналов личности. Где, ору в трубку, твоя мировая пресса, договор на бестселлер, интервью, санаторий Барвиха либо Швейцария? и так далее… Но Дробышев молчал, пробуждая в голове моей мысли о своем бегстве в офшоры вместе с какой-нибудь профурсеткой из бывших комсомолок, ныне топ-шлюхой по вызову на загранпрогулку.

Кинут, кинут, морально кинут. Физически страдал я еще невыносимей, при оправке в набедренную банку смущался сестер и все так же выл то ли от боли, то ли от ужаса перед странной неизвестностью.

Скоро выборы, а по «ящику» обо мне и ментах – ни гу-гу. Я у него в общем помещении с утра до ночи торчал в ожидании заветных кадров, но ничего мне не светило на всех телеканалах, кроме прокладок, антигеморройных средств, всевозможных астрологов, трепливых политологов и туристических агентств на различные курорты вплоть до сексуальных джунглей Таиланда, где сутки с местной девушкой дешевле иного малаховского шашлыка с кружкой пива. Более того, там еще за все за это вам поклон отвешивают – не то что на местном вокзале.

Наконец – кого же представляют мне на экране? Нет, не меня и не гаишников-садистов, а красномордого то и дело показывали губернатора Щупова, покровителя пирамид, который как лидировал в предвыборном политмарафоне, так, смотрю, и лидирует.

Ему, тиранозавру, хоть бы хны, а я, не устану повторять, гражданин, патриот и наоборот, ни от кого не имею ни обещанных тортов, ни колбаски, ни сигарет, ни коньяка, налитого в бутылку кока-колы и переданного в палату. И воняло там не обещанными Дробышевым букетами сирени от фракции «Антоновское яблоко», а унылой парфюмерией безнадеги и тоски. Имею в виду не отдельно персональную палату, где положено было мне валяться, а ту помойку, где шел массовый круговорот жизни и смерти, то есть подыхающие агонизировали на койках, а выздоравливавших бросали на этот не слишком долгий период в коридор.


И все же в тех условиях мне удалось интеллигентно склонить к интимной близости невзрачную, но слишком одинокую медсестру. В ее глазах, да и в собственных тоже, я стал хоть что-то значить, поскольку инвалидное состояние с банкой на бедре не помешало мне проверить глубокой ночью готовность поврежденной простаты к дальнейшему функционированию в двух половых актах с некоторой между ними духовностью.

В тот момент я и увидел по «ящику» якобы заснятый на пленку каким-то папараццным пронырой дробышевский концепт… там голос диктора полностью перекорежил всю историю того угона звездной тачки… затем – короткий дебош… удар моей ноги в промежность мента… кусанье пальца у мента второго… успешный от них побег в ресторан, где лезу в декольте крутогрудой барабанщицы… по мозгам бьет текст: такого-то числа… политический хулиган и провокатор… звучит мои имя и фамилия… арестован на полу женской уборной ресторана «Шуба»… доставлен в отделение милиции… но что это?.. где зафиксированы следы побоев, нанесенных офицерами ГАИ, активными членами местного демократического блока «АНТОНОВСКОЕ ЯБЛОКО», горячо поддерживающими их лидера, которого всего на девять процентов опережает действующий губернатор Щупов?.. после извращенного повторения противозаконных действий американской полициии против К. Глухарева, справедливо выкрикивавшего приветственные лозунги в предвыборный адрес Щупова… от чего последовал разрыв сфинктора первой степени… состояние опьянения ПОСТРАДАВШЕГО не дает права сторонникам «АНТОНОВКИ» калечить идейного противника и, возможно, навсегда выводить из строя его предстательную железу… поставим под контроль работу и противоправную деятельность отдельных офицеров ГАИ…

Ну, насчет простаты пессимизм их диагноза я в ту ночь еще разок успешно опроверг с невзрачной, но полюбившейся мне медсестрой и даже перестал обдумывать причину перекореженности концепта, на который подписался. Плевать, думаю, в кого мне перевоплощаться: в противника Щупова или же в горячего его, как в настоящий момент, сторонника – главное, отстегнутые в банк бабки за съемку, на которые и начну новую жизнь с женщиной, можно сказать, профессионально меня выхаживающей после ужасной травмы.

4

А по утрянке я был дернут в партбюро больнички, где под портретом Щупова уже красовался со своею свирепою рожей сам прокурор города.

Начал он на «вы»: признание, мол, облегчит вашу, Глухарев, участь, – а кончил тем, что на «ты» обвинил меня в подозрении на убийство гражданина Дробышева путем его выброса из квартиры на газон, с дальнейшим хищением радио-видеоаппаратуры. У меня даже башка закружилась и поднялось давление: вот какой вышел кандибобер с совершенно противоположным концептом, вот куда, гады, повернули… как же теперь быть, когда они меня загоняют в пятый угол и, как стрелочнику, пришивают не просто процесс по делу, а какую-то подлую кафку… ничего не понимаю, ничего… все наоборот, будь проклята политология, и лучше уж я подохну в КПЗ, чем мозги, трещащие по всем извилинам, заставлю перебирать различные версии и варианты.

– Если, – прокурор объявляет, – не расколешься, Глухарев, мы изменим меру пресечения и посадим тебя в КПЗ, причем в «турцию», уж там-то тебя действительно опустят по настоящему реализму, потому что ты убийца, вор, симулянт номер один и часть политического шантажа, сующего палки в колеса как горизонтали, так и вертикали нашей власти и объективной оценке преступления против законности!

Я снова обомлел, ничего ни хрена не секу, типа ни логики, ни политики, и срывающимся от обиды голосом ухожу в законную несознанку:

– Вы что, сударь прокурор, совсем, что ли, охуели? Я и передвигаюсь-то еле-еле после насильного дубля со стороны ваших ментов, теперь которых выдаете за «Антоновку»! Какая там, к черту, кража видеоаппаратуры, когда я доску в сортире с трудом подымаю вывихнутой рукой или стоя произвожу большую в банку нужду, что бывало только при Сталине и Берии! Улики, – кричу, – предъявляйте, улики-то ваши где? Кроме того, эти офицеры ГАИ – родные зятья Щупова, как понимать их действия?

– Ах, улики? Пожалуйста, вот они, все твои улики, без единого алиби: долгое отсутствие в палате в ночь убийства пострадавшего Дробышева, за чем последовала успешная реализация тобою ряда угроз по телефону, записанных согласно моей на это санкции. А кто положил крупный вклад в банк за три дня до задержания за угон внедорожника звезды и гордости нашей эстрады? Кто, заметая следы, доверил неизвестному лицу снять, к чертям, всю сумму на предъявителя, когда тело убитого еще остыть, я спрашиваю, не успело? Дело не в том, за кого ты хотел или не хотел голосовать, а в провокационном убийстве твоего идейного противника Дробышева, бросающего тень на новую природу наших выборов.


Я снова обомлел: подстава, будь они прокляты, подстава, как говорится, по всем правилам дорожного движения… как это так – кто-то снял всю сумму?.. как мог я допустить такое со стороны Дробышева криворыльное кидалово?.. зачем кому-то потребовалось замочить Дробышева?.. где искать концы?.. ничего не понимаю… более того, никогда этого не пойму.

Думаю, на почве этого непонимания крыша у меня, согласно народной мудрости, поехала сикось-накось, после чего я слабеющими голосовыми связками неразумно заорал:

– Вот уж снять бабки со счета я никому бы никогда не доверил, хватит, – заявляю, – с меня ваших пирамид! Эту сумму ищите теперь у зятьев губернатора!


– И не надо финтить, Глухарев, не надо, никаких родных зятьев у господина Щупова не имеется, поскольку дочери его живут и работают с мужьями в разных странах Европы и Африки.

Продолжаю что-то попискивать в свою защиту, а сам уже внутренне соглашаюсь, что раз кинули меня, значит, кинули в своих каких-то целях – не надо быть пьющим идиотом. Клево, думаю, что хоть жив остался – будь прокляты все избирательные урны с прахом всенародных надежд.

– В общем, гляди, Глухарев, – говорит прокурор, – на смертную тем более казнь имеется в стране мораторий, он нам, конечно, навязан тухлым либерализмом Европы, разоруженной чикатилами всех мастей, насильниками и пидарасами, но тебе лучше было бы оформить доброволку. Мы в свою очередь сведем выкидыш тобою с балкона шантажиста Дробышева к исключительно облегчающим модусам вивенди, типа, пострадал как игрушка в руках олигархизма передельщиков богатств. Отменим статью за угон тачки и исполнение в былом киношантаже главной роли. Открою тебе, так и быть, тайну следствия: Дробышев, подлец, безуспешно пытался перепродать всю эту вашу симулянтскую кассету-оперетту одному наглому олигарху, но нагло заломил за нее пару лимонов, однако жадность фраера сгубила. У нашего губернатора оказался твердый высокоморальный ресурс превосходства над ФАЛЬШИВЫМ компроматом врагов из стана «АНТОНОВКИ». Имеются также данные, что деньги твои со счета сняли лица, успешно выдававшие себя за майора Бухтилова и старлея Аритмиева. Кстати, если мы их изловим скорей всего в преступной Чечне, если не на Кипре, то отжатую у тебя сумму положим в банк до твоего очень скорого, твердо обещаю, освобождения. Понял?


– Не убивал, – продолжаю стоять на своей невиновности, – и еще раз не убивал, но от всего сердца желаю ему, гаду, естественной смерти! Он мне остался должен пару штук. И это он меня подбил на съемки, а потом втихаря предал! Уверяю вас, я и хожу-то еле-еле, а Дробышев, безусловно, сволочь, но в палате я все-таки отсутствовал по уважаемой мной причине. Если в двух словах, то я пребывал в довольно продолжительной близости с медсестрой на массажной койке. Не считал, но отвечаю за три-четыре алиби. У меня еще и моча вылилась из банки. Она всегда вам это подтвердит. Просто не мог я быть на месте преступления при всем своем огромном желании проверить функционирование своей простаты на объекте женского пола. Никак не мог. Я и на суде заявлю все это во весь свой вылеченный голос. Никогда эту роль стрелочника я вам не сыграю на предварительном следствии, никогда! – хоть совайте башкой вперед в японскую сукодробилку, а самооговорившим себя Бухариным никогда не был и не буду.

Так заявив, я письменно объявил прокуратуре и следствию политическое молчание, в любую минуту готовое перейти в решительную голодовку. Пусть, решил, доказывают вину и сажают в КПЗ, где на меня, на такого кинутого и зверски травмированного, никто не посягнет и не опустит.

Пока что вот и сижу, и никто на меня не посягает, поскольку судьба моя слывет современным анекдотом наших дней. А медсестра, с которой, по ее желанию, повенчаюсь в лагерной церквушке, притаранивает мне сюда бациллистую хавку и всякие хитроумные детективы про мафию, убийства и шантаж.

Что касается угроз прокуратуры, то я и так нахожусь в аду, а для того, кто пыхтит в нем еще при жизни, смерть есть самая, пожалуй, светлая надежда на непоколебимый атеизм вечного покоя. Если, конечно, не буду освобожден вскоре после успешных перевыборов губернатора Щупова. И больше никогда никому не отдам ни единой связки своего голоса.


К сему: Константин Глухарев, никакого Дробышева, к великому своему сожалению, не убивавший, но стоически ожидающий вмешательства в камарилью нашего беззакония органов ООН, Евросоюза, мировой и российской общественности, которая туго знает свое дело отделения духовности от государства.

СВЕТ В КОНЦЕ СТВОЛА

Отрывок из письма бывшего следователя N. N. Генеральному прокурору России

…Как-никак, господин Прокурор, до и после летального исхода нашей мудацкой Системы, лет восемь, как, вероятно, Вам доложили, находился я в роли Порфирия Порфириевича по служебную сторону казенного письменного стола, а находиться по другую его сторону никогда не желал. Поэтому и пишу вам из одной недоразвитой, слава Богу, страны третьего, если не четвертого мира.

Когда-то привычно мне было видеть перед собой не только крупных и мелких Раскольниковых, а персонажей иных романов Достоевского, великого знатока человеческой души в отличие от нас с вами.

Да, привычно, но самому колоться, как говорят урки, за всю масть – сия юриспруденческая диспозиция судьбы мне никогда не улыбалась.

В те времена большинство граждан, из сидевших напротив меня, не худшего из тогдашних следаков, спешили побыстрей облегчить совесть, иные подолгу упирались, некоторые постепенно сникали под тяжестью улик, но, бывало, попадались мне «шибко духовитые». Эти канали в закрытку или в камеру смертников, оставаясь в полной несознанке.


Вдаряюсь сейчас в беллетристику для того, чтобы справиться с психологическим неуютом, неожиданно очутившись в довольно фантастической ситуации жизни и являясь беглецом. Одно дело: быть Порфирием Порфириевичем (он для меня лично – эталон профессионализма и человечности), брать за служебным столом показания у жулья, аферистов и убийц, но самому оказаться на их месте, поступив справедливо, хотя и нарушив закон, – увольте по собственному моему желанию.

Впрочем, умолчим о том, что я сам себе теперь – и Порфирий, и Раскольников, и защита, и, если уж на то пошло, частичное судейское оправдание, умолчим…

К перестройке я отнесся нормально. Меня обнадеживали многие перемены к лучшему, если и не в быту большинства трудяг, то, скажем, на книжных развалах, на страницах газет и журналов. Хотя возврат читателям-интеллигентам запрещенной ранее литературы, а толпе вообще – свободы митингований было, на мой взгляд, наименее трудным, наименее важным из всего, что обязаны были предпринять банкроты из политбюро, когда бы они не были тупыми тиранозаврами и трухлявыми дубами.


Имелись и у меня на перестройку некоторые (без телячьего восторга) надежды, хотя многие юристы с ужасом секли (в отличие от массы кухонных философов), насколько прогнила и до основания протухла вся наша Система.

Мы ведь по роду службы знали кое-что о криминальных наклонностях как верхов, так и всякого середняка, не говоря о низах, которым трудно было существовать, не воруя, не химича, не гоноша на пузырь, не гнушаясь при этом любых злодейств. Во всяком случае, именно мы, сыщики, следаки, прокуроры, секли поглубже социологов и психологов, чем именно закончится последний акт чудовищной антропологической катастрофы, разразившейся в семнадцатом.

Вскоре он, последний акт, условно говоря, и закончился. Антракт. Поднят Железный занавес. Разномастная публика, фикстуля, разгуливает по различным зарубежным буфетам; фланирует по фойе так называемого свободно-го мира, на других глазея и себя со всех сторон демонстрируя. Публика же, так сказать, разноместная толпится в очередях перед кооперативными сортирами, одновременно рычит от жажды опохмелиться в желанном антракте, но чувствует себя униженной и оскорбленной полусухим законом, подло объявленным народу горбачевскими паралитиками из политбюро. Люди деятельные (как честные, так и начисто прожженные) успешно и безуспешно расползлись по нишам многочисленных возможностей. Остальные ишачили, злобно протестовали, восторженно митинговали, пили, играли, блудили, стрессовали, кайфовали, разлагались – жили, одним словом, в атмосфере новой житухи. Одних она, естественно, обнадеживала, радовала, разводила по доходным нишам, других начисто разоряла, кидала, верней, обворовывала, при-водила в недоумение, возмущала, делала доходягами, необратимо опускала.

В августе девяносто первого зазвенел будоражащий звонок. Всегда и везде успевающая часть публики быстро захапала чужие места и пересела на номенклатурные троны из партийно-комсомольских кресел. Многие выбрались из теневого экономического подполья, из блатных малин и бараков лагерей.

Согнанные со своих мест неудачники нехотя заерзали на откидных сиденьях. По себе знаю, приспособления эти почему-то сообщают хребтине радикулитную свербежь обиды на несправедливости жизни и стесняют свободу самодовольства – словом, боковуха неприятно закомплексовывает…

Я не особенно-то удивился, когда стало яснее ясного, что «в истории России вновь взяли верх Силы, снявшие шинельку с Акакия Акакиевича», как сказал один из сваливших в свое время писателей.

Вот и оказались мы, юристы, безоружными легавыми сявками перед теми, кого еще вчера загоняли на нары волею Закона. У них – тех-оснащенность с головы до ног; у них – пожизненно наживлено на крючки страха и блесны взяток всевластное чиновничество; у них – шикарные джипы, проблемы с отмывом «лимонов» и лепни от Армани, у нас – от хрена уши в автопарке и вшивенькая, да и то не в срок, получка в кармане.

Фамилий никаких называть не буду (тем более многие из них теперь известны), но когда я просек, что кое-кто из наших уже приятно корчится на крючке у бандитствующих перестройщиков и натуральных урок и что наверху, на берегу власти, ожидают клева-жора лично от меня… – нет уж, пардон, господа рыбаки и хозяева жизни, сказал я себе, обойдетесь без Пал Палыча.

Естественно, я был отстранен от дела одного припертого мною к стенке «бизнесмена» с наколкой на руке «ментам – чехты». Устная формулировка отстранения: что-то вроде «в связи с усилением дальнейших мер для скорейшего выявления сексуального маньяка и людоеда среди работников женского вытрезвителя имени Крупской». Качать права было бесполезно, лезть на рога – извините, я не Александр Матросов.

Я всегда относился к Закону как служитель и страж некой надмирной мифической Силы, призванной Человеком для его защиты от самого себя – зверя, погубителя существ себе подобных и матушки Природы. Что же, удивляюсь, сучий мир, происходит? СИЛЕ этой связывают на моих глазах руки, ее делают беззащитной перед беспределом. Зачастую на месте Закона и Правды вырастает всякая Падва. А любая сволочь из бывших заправил в центре и на местах распродает национальные богатства; урки – молодцы-победители – гуляют по буфету; одни интеллигенты валят за бугор, другие рады, что читают Бердяева, Фрейда, Маркиза де Сада и свободно смотрят порнуху, а наследники КПСС обирают на голоса трудяг, обобранных ранее слугами народа, ныне приблатненными нуворишами!

Быть шестеркой у ворья и у чиновной мрази – тоже увольте. Ну я и предпочел сыграть с моим благожелательным начальством в поддавки. Сначала закосил, то есть с понтом запил. Потом действительно втянулся в это дело – было ведь от чего.

Меня, понятливого мента, по-тихому ушли на пензию. Я, естественно, не просыхал, развелся, перецапался с корешами, само собой обнищал и постепенно опустился – в глубокую депрешку. Дрыном искалечил однажды ящик, сообщил на почту, что валю доживать срок в Гваделупу, столицу Катманды – освободился эдак вот от получения засмердевшей одной газетенки и журнальчика, ставшего по-мойкой реклам. Пью-забываюсь, был всем, а стал никем и в качестве опустившегося Никто прихожу к оптимистичному выводу: как бы то ни было, но лично я не обещал человечеству, что жизнь станет еще лучше, еще смешней, тогда как жизнь на глазах становится все хужей, хужей и плачевней. Короче, я решил, что история России есть предварительное следствие перед Страшным судом, а ведут его, судя по всему, ба-альшие знатоки.

Был у меня притырен в свое время «вальтер», с ходу я его расконсервировал, почистил, заглянул в ствол – был, между прочим, свет в конце ствола, был, и еще какой!… Выжру сейчас, думаю, последний свой в жизни пузырь, пулькою свинцовой подавлюсь и… Ну выжрал и завыл, помню, сквозь пьяную слезу:

… и па-адавлюся я пулькою свинцовой…

я горькой пу-у-улькою свинцовой подавлюсь…

но если маменька родит меня по новой,

то, курва буду, я по новой застрелюсь…


И вдруг ни с того ни с сего напал на меня безумный хохотунчик, хотя в башке не было ничего такого юмористического. Может, жизнь и вправду стала не лучше, но смешней? Корчусь, катаюсь по полу, барабаню по нему ладонями, мечтаю задохнуться со смеху – отличная была бы это смерть.

Но хохотунчик улетучился еще неожиданней, чем напал. Я отдышался. И подумал, что не мозг мой, не сознание мое среагировало на ситуацию частной моей и быстротечной жизни, но что это бессмертная моя душа потешилась над диким абсурдом происходящего во круг и около. Душе, значит, видней было, что к чему…

Проспавшись и высоконравственно опохмелившись, вновь притыриваю «вальтер». Он еще, думаю, возможно, пригодится. Хрена с два, назло вам не подавлюсь я пулькою свинцовой.

Раз у нас с вами, господа, рыночные отношения, то я начну служить батюшке-Закону частным образом. Это – мое призвание. Я и делать-то больше ничего не умею. Меня, как некоторых наших следаков, не подсечешь крючком за глупую губу, не заставишь подволочь к закрытию дело крупного воротилы с понтом из-за недостатка улик, не запугаешь, как знакомую судью, анонимкой со смертельной угрозой в адрес дочурки. И не купишь Пал Палыча, но заплатишь за мой труд – труд сыщика, а если понадобится, сам перед собою хорохорюсь, то и за мочилово заплатишь столько, сколько я запрошу, – не меньше.


Изначально не было у меня цели выступать в роли благородного санитара в злодейских джунглях общества. Если коротко, то плевать я хотел на отношение ЕС, МВФ, МФ и ООН к зверской криминальной ситуации в моей стране и к смертной казни – отношение, преступно поощряющее человеко-зверя к бандитским убийствам, растлению малолеток и прочим немыслимым зверствам.

В общем, решаю, лучше еще немного подостойней пожить, чем подохнуть в эдаком вот жалковатеньком видике.

Вновь заявляю: ни одной фамилии я вам не назвал и не назову, чтобы не отплатить подлянкой людям, которых новая Система «систематически» оставляла без получки. А теперь перейдем ближе к делу.

2

Первым делом я привел себя за неделю завязки в порядок. Для начала разжился солидной суммой у одноклашки, выбившегося в «новые». Используя старые связи, с ходу выправил ксивоту на право частного сыска. Обзавелся также правишками на ношение небольшого «николки», то есть кольта. «Вальтер» мой – «валюша», видимо, от слова «завалить», – остался на положении нелегала, с дальним, так сказать, прицелом на непредвиденные обстоятельства.

Какое-то у меня время ушло на организацию тайного кооператива спецов. Знакомые дружки-эксперты, включая зав. лаба, знали меня и охотно согласились сотрудничать. Заимелась возможность оперативно наводить справки по разным вопросам у пары очень умных компьютерщиц. До обзаведения тачкой заручился поддержкой по части техбазы. Без всего такого, а главное, без нормальных, настоящих ментов был бы я в наше время как без рук.

Пользуясь случаем, скажу так: благодарно обожаю тех участливых, тех милых моей душе спецов, которые корыстно, а когда и бескорыстно, всегда готовы черт знает на что при взятии на себя обязанностей учреждений, привычно равнодушных к отзыву на вопль человека о помощи. На том продержались мы три четверти века, с тем же самым дотащимся до века нового, а потом, даст бог, на той же гоголевской тройке – не исключено, что впереди остальных народов и государств – не домчимся, но приковыляем на Страшный суд и конечное светопредставление…

Наконец я поместил рекламу об открытии сыскного агентства «Свет в конце ствола» (шутка) в паре газетенок, по соседству с зазывами конкурентов. Агентство я назвал «След».


На солидного клиента клева долго не было. Долго. Но выбирать не приходилось – я не брезговал мелкими и даже ничтожными делами. Это для меня, думаю, ничтожное занятие, а для клиента, возможно, дело жизни.

Например, весьма находчиво отыскал пса, рванувшего от хозяина на убойный аромат ка-кой-то потекшей сучки. Хрен знает, сколько времени угрохал на этого Догжуана. Смотрю в минуту расплаты, с каким видом клиент-пенсионер пересчитывает бабки, и тоска меня разбирает. А Дог – такую дал я ему кликуху – Дог-жуан – еле на ногах стоит, до того он где-то натрахался и оголодал. Выставляю клиенту бутылку, позабыв на денек о завязке. «Вам повезло, – вру, – первое дело – фри, его положено обмыть с клиентом, то есть с вами». Обмыли.

Вскоре пошли у меня дела покрупней и по-разнообразней – все же криминализация общества пошла бешеными темпами. Ну а раз пошли дела, то и слух понесся о способном сыщике по криминогенным городам и весям. Ведь приличный слух – как хороший производитель: он с ходу начинает активно случаться с прелестными рекомендациями. Так вот и рож-даются у подобных парочек дочурки – славные Репутации.


Словом, один клиент сменить другого спешил, дав ночи полчаса. Я смог вернуть долг, а потом и должки. Частенько и не жлобясь, пользовался услугами спецов. Труд сыщика-одиночки не легок, но у него и преимуществ всяких – навалом. Поэтому и решил я повременить до серьезной раскрутки со всегда доступной секретаршей и штатными помощниками.

3

Заявляется однажды очень солидный господин лет пятидесяти, не скрывая крайней своей чем-то удрученности. Можно сказать, что убитый был у него вид. Убитый. В тряпье и в манерах – ни фикстулы, ни прикида. Но по умопомрачительно «скромным» котлам, запаху одеколона и настоящих «гаванн» даже тупой мент врубился бы на моем месте, что пришедший и уныло усевшийся в кресле дядек – в большом порядке. Сели. Кочумаем. Перехватив, очевидно, тот мой взгляд на котлы, он представился Моловским и разговорился. «Мне вас рекомендовали люди, к вам расположенные. Часики будут моим вам дополнительным презентом, если возьметесь помочь, добьетесь успеха и не наследите. А вот это – всего лишь аванс».

На такие прессины листовой, как опять же говорят урки, фанеры я глазел, бывало, лишь в банках, в ограбленном одном казино и на шмонах у наркобарыг. В прессине было не меньше десяти штук баксов. Так, прикидываю, если повезет, это – вкупе со второй половиной – новый «ящик», тачка, секретарша, но уже в годах и замужем, кроме того, на закате приходящая молодая дама, не посвящаемая в дневные заботы плюс пополнение пропитой библиотеки шедеврами мировой литературы и… пожалуй, мстительно мечтаю, приглашу-ка я бывшую жену в дорогой японский кабак… пусть, сука такая, помечет икру в саке…

Я молча кивнул Моловскому в знак согласия, он коротко изложил суть происшествия. Обычный шантаж: выкрали видеокассету. О чем там в ней и о ком именно – более чем многозначительно не было мне сказано ни слова.

Намек до меня дошел. Молчание, говорю, входит в оплату моего труда, то есть оно – фри. Кассету у Моловского выкрал лучший, но, к сожалению, бывший друг. Оказавшись в совершенно безвыходном положении, бывший друг решил поставить в не менее безвыходное положение и Моловского. Все крутится вокруг больших бабок, и, что самое важное, репутация висит на волоске, а репутация в наше время – дороже бабок. Дело все в том, что после известных событий вымогаемую сумму собрать – невозможно. Но невозможно и признаться в невозможности, в том, что на офшорном счету – нули. Уцелевшее бабло брошено на спасение дел, не смытых шквальным кризисом во вселенское ничто. Заголдованный, пошутил Моловский, круг: куда ни рванись – натыкаешься на свою же отличную репутацию. Бывший друг, скажем, Сукоедов (мне были переданы несколько его фото, номер телефона и адрес) наотрез отказывается верить, что за трое суток (такой он, безумный подонок, назначил окончательный срок) я – Моловский! – не в состоянии собрать или перевести на его счет проклятые эти деньги. Есть один-единственный из ситуации выход…


Направив указательный палец в нагрудный платочек Моловского, я сказал: «Если пиф-паф, то контора, пардон, не по этому делу».

Нет, нет, нет, говорит, Боже упаси – никаких ликвидаций, никакого насилия, ни лишнего при этом децибелла… – необходимо интеллигентно выкрасть оригинал кассеты. И затем расчет, включая часики.

Возможные в таком деле копии Моловский хотел бы уничтожить собственноручно. Как выкрасть кассету, где она сейчас находится и так далее, все это – мое дело, за это мне платят, за это меня и отблагодарят.

Все это, пояснил он, последний для него и единственный шанс, но крайне опасно и то, что для подлого бывшего друга это тоже последний шанс выбраться из кучи дерьма, наложенной великим Соросом на финансовые рынки Азии, потрясшие весь мир. Поэтому, говорит, вынужденно блефуя, я сказал сволочи, что непременно соберу сумму, что уложусь в срок, что уже начал ее собирать. Так что счетчик был включен, как прежде говорили таксисты…

Я вякнул было, что есть у меня к нему ряд вопросов, но Моловский жестко сказал: «Данной информации вполне достаточно». Однако я с не меньшей жесткостью поинтересовался: «И все-таки, какова гарантия нахождения кассеты именно в квартире, скажем, Сукоедова – раз. Был ли уточнен механизм ее обмена на бабки – два».

Взгляд на меня Моловского был холоден и долог, однако он все же ответил: «Я, то есть Моловский, а не Пифкин, тем более не Пафкин, – я должен стоять в ночь на девятое не на стрелке, а под его балконом. Привязав авоську с выкупом к шнуру, – всенепременно авоську, а не кейс, – жду минут пять, когда он эдаким же макаром вернет мне кассету. Иные варианты безумцем отвергнуты. Это ответ на оба ваши вопроса. Осада сволочной его крепости, сами понимаете, невозможна. Молниеносный штурм? По многим причинам, слишком рискованно. Да и телефон у него сотовый – провода не перережешь. Успеет вызвать журналистскую сволочь, и так далее. Он одинок, ему терять нечего, мне – есть что. Все варианты обмозгованы, и все они – мимо, поэтому я обратился к вам. Впрочем, если кассета не в квартире – половина аванса ваша, а я вынужден буду пойти другим путем. Кстати, чуть не забыл, нигде не наводите никаких справок. Согласны?»

Велик был соблазн. Велик был и риск. Не стоило в нашем деле играть втемную. Но я согласился. Моментально всплыли в моей памяти техподробности дел, связанных со знаменитыми ворами «по сонникам», то есть с домушниками, грабившими по ночам, когда их жертвы дрыхли без задних ног…

Техподробности проникновения в квартиру, скажем Сукоедова, мы опустим. Почти двое суток я наблюдал за дверью подъезда и за окнами квартиры. У него там светилось лишь одно окно из четырех. Видимо, шантажист днем отсыпался, а ночью ждал спасительного звонка и, судя по часто трепетавшей за шторой голубизне света, торчал у «ящика».

Мне пришлось там допоздна потоптаться, на следующий день поднакупить инструментария, ночью, естественно, превозмочь ужас высоты и порядком попотеть, но, подобно тем спецам «по сонникам», я по-тихому спустился с крыши на веревочном «коне», мастерски открыл окно и проник с балкона в одну из темных комнат. Нисколько не мандражил – как-никак я профессионально отрабатывал минимум одну вторую аванса.

Прислушался, в руке держа на всякий пожарный «вальтер». За дверью раздавались чьи-то стоны, звуки ударов и жуткие крики, явно приглушенные регулятором громкости. Бесшумно приоткрываю дверь. Вижу через щель экран «ящика», а на самом экране происходит нечто неописуемо омерзительное, тошнотворно адское и вообще способное уничтожить разрешающие способности психики нормального человека, даже если он бывалый криминалист, – пытки вживую увидел я моими ужаснувшимися глазами, реки кровищи, выпученные глаза жертв и методичную работу палача.

Меньше всего меня удивило, что увлеченно палачествовал, скажем, Моловский. Хотя еще минуту назад я был уверен, что на кассетке всего лишь модный в наши времена компромат: шлюхи под банкетным столом, в ногах хозяев новой жизни… малолетки обоих полов… гуленьки в бассейнах и так далее…

Но происходившее на экране и преступлением-то трудно было назвать – это было предельно извращенное глумление не только над плотью и душами жертв, но над природой самой Жизни, и поэтому действия бездушного палача, не способного к утолению похоти своего разума, казались мне действиями биоробота, которому один хрен – что гайки закручивать на межзвездной орбите, что, спутав программы, глаз человеку выдавить из орбиты ока. Я с трудом превозмог спазм тошноты и слабость в топталах. А перед «ящиком», скажем, Сукоедов, не старик еще и не урод, отчаянно рукоблудил.

В иной ситуации я, возможно, задумался бы: почему беднягу не «забирают» возбудители более-менее натуральные? Вон во дворе у нас один пенсионер часами стоически набирается на чистом воздухе сеансов от стираных лифчиков и трусиков соседок-двойняшек…

Пришлось обломать жалкий кайф рукоблуда ударом ребра ладони по хребтине. На экран не глядя, вытаскиваю из видика кассету. Пока шантажист не очухался, шаманаю по полкам: не ошибся ли я кассетами? Проверил некоторые – все они были из других опер и балетов – невинные по сравнению с тем адским зрелищем оргии на чьей-то обалденной яхте… в вечной зелени садовых лабиринтов заморского имения, снятых с вертолета… в сауне… всего такого, думаю, явно не хватало некоторым оригиналам, стесненным режимом несвободы телодвижений во времена застоя. А тут еще финансовый кризис вслед за мужским климаксом грянул – беда, один урод предать другого спешит, дав ночи полчаса…


Я так был потрясен и в таком пребывал бешенстве от мельком увиденного, что еще не успел осознать, как самто я попал и во что именно вляпался, довольно бездумно клюнув на котлы и на бабки, точней, на кучу премилых возможностей…

Технику свою я оставил на месте. Не стал приводить вырубленного типа в чувство ни с чем не сравнимой тоски, уже над ним витавшей. Он сам в него пришел, еще до выхода моего из подъезда. Я услышал глухой выстрел. В последний момент, хоть и рассеян был, успел прочитать на общем почтовом ящике настоящую фамилию покойника: Головин. В тот же миг я и подумал о своей собственной участи.

4

Довольно бздилогоннная тревога и страх, что я теперь повязан с нелюдью, видимо, настолько меня оглупили, что я начисто забыл о смертельной опасности. То есть я вел себя так, как зверюшки, шоссейку или рельсы ночью перебегающие. Они глухи к сигналам инстинкта сохранения жизни только потому, что не реагируют на иноприродное, – на громче громов и молний небесных рычащую и сверкающую технику, на автомашины и электропоезда. Может быть, думаю, точно так же и человечество относится без опаски ко всему, общую гибель ему сулящему? Вот ведь и я, отмахнувшись от умных опасений души, вляпался в отношения с нелюдью. Мне надо было все как следует обдумать, сделать надо было выигрышными свои игровые ходы, а потом уже действовать так, чтобы и наживку съесть, и на крючок не подсесть. А теперь…

Я позвонил Моловскому. Сухо дав понять, что все о’кей, назначил встречу в кафе. Поздороваться я с ним, мудак, не смог чисто физически, глупо тем самым высветив перед этой падалью настроение свое, порожденное наличием информации. Это была первая моя роковая ошибка. Затем я молча же передал пакет с кассетой. Моловскому, показалось мне, было не до моих настроений. Кассету он внимательно осмотрел, выискал на ней какую-то мету, с благодарной улыбкой сказал: «Она… Ах, Сукоедов, Сукоедов…», вздохнул так, как вздыхают при удачной и окончательной от чего-то ужасного освобожденности, и вручил мне пакет с остальными бабками.

Глаза Моловского скрыты были за темными стеклами очков. Ход его мыслей мстительно зловещих был мне ясен. Он уже обдумывал, как грохнуть бывшего друга, а потом скорей всего и меня. Такие монстры стараются избавиться от всех потенциальных свидетелей.


Тем не менее, встав из-за стола, я вновь допустил ошибку. Я глупо подумал, что выгодней действовать в открытую: «Это, говорю, лишнее, Сукоедов уже в астрале. По собственному, так сказать, желанию». «Вот как… благодарю за хорошую новость. А это вам от меня обещанный презентик».

Если бы я сделал вид, что часики меня радуют, взял бы их и сказал «спасибо», то, возможно, все было бы в порядке. Но я не в силах был взять уже снимаемый с лапы палача дорогой подарок. Не мог. Это вовсе не было демонстрацией. Уходя, я с инстинктивной брезгливостью отвернулся от поганой этой нелюди. Подтвердил, тупость, что успел заглянуть в кассету, что стала мне известной суть дела, – засветился. Попробовал было пофинтить, заметив мимоходом и без объяснений, что подарок мною не заслужен, но было уже поздно. Моловский весело заметил, что, наоборот, как сыщик и исполнитель, я достоин еще более ценного подарка, а в будущем он надеется снова подкинуть мне щепетильное дельце. До встречи, еще раз благодарю – вы мой спаситель…

Иду домой, ненавидя себя как последнего ублюдка. Просто отплевываюсь от общения с нелюдью и отказываюсь понимать причины существования ее на Земле. Сука, думаю, мне бы не спасать тебя, а удавить собственными руками, ибо ты недостоин ни следствия, ни суда, ибо необходимость немедленного уничтожения тебе подобных – очевидна. Жалею, жалею, что собственноручно не привел в исполнение сей справедливый приговор, он по душе пришелся бы и нормальным людям, и трижды проклятой нашей жизни…


Жизнь-то – хрен с ней, думаю, с такой вот жизнью на Земле. Если честно, то мне и жить расхотелось. Тошно было думать и о том, что нелюдь эта могла существовать и до перестройки. Мочите, глушите, заваливайте, я этого достоин. Одно хорошо: никто из моих людей не попал в поле зрения нелюди.

Только на следующий день заметив охоту, на меня начатую (возможно, заранее подготовленную) и что намертво заказан, – я перестал гнать соплю, взбесился и поклялся не дать свинцовой пульке себя опередить.

Собственно, и не смерти я испугался, а мелькнула в башке моей бестолковой вполне нормальная мыслишка насчет того, что шобла Моловского превратит меня сначала в героя одного из своих ужасающих фильмишек, что попытают сначала изощренно, падлы, – так попытают, что буду молить избавить меня от пыток. Вида не подаю господам, безусловно следящим за мною, что мне, зайцу, известно о начале травли.


В детали входить не буду, но как-то маневрирую в толпе, в метро, на улице и в подъезде для лишения убийц момента неожиданности. И вообще, решаю живым не сдаваться. Это придало мне злой и веселой силы, это уже было моим преимуществом в травле.

Вот еще одна моя глупость: не подстраховался я, не приделал Моловскому свои заячьи уши, не посадил ему на хвост пару бывалых оперов. Уже прищучил бы монстра, обезвредил бы сволочь по-тихому и премило резвился бы на лужке с лопоухой своей зайчихой. Впрочем, на какие шиши резвился бы я? На грязные эти бабки, что ли?

Вот тут-то меня и осенило! Звоню Моловскому. Повезло. Взял, гад такой, трубку, взял. Спокоен, но, видать, предельно насторожен. Времени, мрачно втолковываю мало и у вас, и у меня. Мы оба попали. Действую вынужденно. Раз имел глупость связаться с вами и случайно, повторяю, случайно увидеть ваши дьявольские забавы, то был бы кретином, себя не подстраховав. Правильно? «Пожалуй, – отвечает. – Что дальше?»

Решаю, говорю, свалить ко всем чертям из слишком свободного нашего Отечества. Поищу несвободы в тиранической стране какого-нибудь континента. И, откровенно говоря, помолюсь в изгнании, чтобы поскорей хватанул вас рак простаты или мозга. Пока что улаживаю дела. Дней пять в городе меня не будет. Так что не охотьтесь, дайте вашим гончим дух перевести. Вам вынужденно придется отвалить мне за единственную копию больше, чем, скажем, Сукоедову, а мне вынужденно принять большие эти бабки. Жить-то, согласитесь, надо, несмотря на вампиров вроде вас. Дома меня нет и не будет. Словом, мы ведь с вами не маленькие. Вернувшись, дам знать, готовьте ровно лимон, но без всяких шуток в момент совершения моей с вами гнусной сделки. Поскольку травите вы меня, а не я вас, то я, а не вы, диктую условия встречи и обмена баш-на-баш, устраивает?..


– Вполне. Правда, странновато, что, владея такою вот уликой, вы не действуете официально.

– Лет восемь-десять назад – именно так я и действовал бы. Сегодня опасаюсь, что вы и ваши подельники подпалите ментовку вместе с этой кассетой и ментами, если, конечно, не выкупите ее у них лимона за три. Чуете разницу?

– Ваша скромность удивительна. А я ведь вас имел за полного мудака. Жду звонка, согласен…

О’кей, клюнул, выродок!!!.. Риск, что Моловский немедленно свалит вместе с кассетой, скажем, в Париж, был минимален. Только тюрьма или смерть могут помочь этим выродкам завязать с ихним нелюдским хобби. А за бугром – где это за бугром развернется он так, как в джунглях нашинского беспредела?..

Моментально организую опергруппу, вновь пожалев, что не сделал этого до первого звонка Моловскому. Задачу поставил такую: взять под контроль пути продвижения трупа господина Головина от неизвестного морга до какого-то кладбища. Если на похоронах объявится высокий, седоватый, элегантно одетый господин, слегка похожий на киновампира – сесть на хвост, определить все до одного места посещения, осторожнейше вести до дома – такая рысь вам еще не попадалась! Всё. Если же он не заявится отдать последний долг самоубийце, то придется рыскать по-иному, что увеличит ваш профит.

Я вынужден был расплатиться с ментами бабками Моловского. Своих, чистых, к сожалению, никак не хватило бы. Да и не телку же я охмурял на них в кабаке ЦДЛ, а обкладывал убийцу и садиста за его же счет.

Никогда я так не радовался, когда план мой сработал на все сто, когда узнал я адрес Моловского. Заявился, волк, на похороны – видимо, отсутствие его скомпрометировало бы. Долго вглядывался в физиономию трупа, бросил в гроб букетик, на поминках не был – свалил в берлогу, ждать моего звонка.


Конечно, неплохо было бы взять с собой пару оперов для подстраховки. Но – мало ли что? Одно дело – рисковать в одиночку, другое – рискованно подставлять друзей, а потом тащить их по своему делу. Сам, думаю, увяз – сам и выберусь. Или не выберусь. Выбраться хотелось бы не только ради себя, мудака-следака, а вовсе не сыщика.

И все ж таки, подобно Холмсу, я вынужден был махнуть свои тряпки на лохмотья знакомого одного бомжа, чтобы прохлять за поддатого бродяжку, когда начал пасти Моловского.

Возможно, мне, слегка затравленному гонщиками и хвостами, всего лишь показалось, что он скользнул по моей зачуханной фигуре, ошивавшейся во дворе, возле помойки, взглядом волчьим, исполненным охотничьего азарта и садистского интереса.

Я в тот момент мрачно размышлял о непостижимом дисбалансе Добра и Зла в наверняка готовящемся Конечном Отчете Главной Бухгалтерии Небес о итогах Жизни на Земле – как положительных, так и необъяснимо омерзительных.

Моловский зашел в подъезд. И, усмехнувшись, ринулся я умножать зло, ибо не имел в тот момент под рукой более благородного материала для дорожного покрытия пути к добру.

«Не шуметь, шепчу, ни звука, открывайте дверь и быстро проходите в квартиру, вот кассета, другого пути у вас нет!»


Кассету я тыкнул в его свободную руку. Другой он уже вставил ключ в замок бронированной своей двери. Ствол «вальтера» я ему упер в левую лопатку.

И вот мы оказались в квартире. Он не вертухался, ведь кое у кого из этих уродов нет не только души, но и нервов. Наоборот, как ни в чем не бывало предложил жахнуть коньяку.

С талантливым врагом, говорит, и поболтать приятно… Да-а, промахнулся я, имея вас за мудака. Вот ужо отблагодарю я одного своего приятеля за рекомендацию, непременно отблагодарю знатока ментовских кадров, так отблагодарю, как ему никогда не снилось…

Тут я не выдержал. Да и руки у меня были окончательно развязаны полной безвыходностью моего, да и его положения. Врезал пропадлине в скулу для разрядки чудовищного своего почти недельного напряга. Сорвал на нем зло за свою глупость, за все мудацкие ошибки. Естественно, я его вырубил, потом заключил в наручники. Потом не спеша разобрался что к чему в шикарном баре. Глотнул коньяку, укрепляя в себе желание поступить так, как задумал. Вызову, думаю, еще не продавшихся ментов, отдам зверя в руки Закона, ну и сам расколюсь на все щепки.


Поднес марочный коньяк (он был года моего появления на этом свете) к ноздре Моловского. Ожил. Мягко укорил меня в неинтеллигентности манер. Указал, где лежат бабки, предназначавшиеся дружку, шантажисту и самоубийце. Попросил врубить на секунду кассету, но только ни в коем случае не вздумать читать ему обывательскую мораль. Потом, говорит, не сдерживая злобы, проваливайте к чертовой матери – мы в расчете.

Я не спешу. Обо всех бабках, говорю, и об отныканных вами у вашего друга ценностях не беспокойтесь – филантропическое применение им найдется. Хватит тут и мне для скромного продолжения жизни на Земле. Ни о чем больше не беспокойтесь.

Так вот, я глотнул еще разок и врубил кассету. Не копию врубил его оригинала, комедию врубил, в главной роли которой прекрасно роскошествовал Александр Абдулов.

– Ловко, – говорит Моловский, – этого маневра я ну никак уж от вас не ожидал, но вы, в свою очередь, загляните-ка, пожалуйста, в мой фотоальбом.

Почуяв неладное, я перебрал тяжелые страницы, изящно закованные в золотые уголки кожаной обложки.

– Не беспокойтесь, не отдергивайте пальчики, это кожа олененка, а не человека.


Переборов брезгливость, я всмотрелся в весьма известные лица.

– Все это мои деловые партнеры. Кое с кем приятельствую. Многих консультирую. Я, к вашему сведению, для них незаменим. Они – вне моего хобби, но, сами понимаете, именно с ними вам непременно придется иметь дело, если…

Он не договорил, потому что мне и без слов было ясно, кто эти люди и что за сила у них в руках. В душе заныло. Не вывернуться, думаю, даже оказавшись за крепкой решеткой и на спецрежиме. Не вывернуться. Если свалю за бугор – отыщут. А жить под вечным страхом – лучше вообще не жить. Впрочем, соображаю, внезапно почувствовав отстрейшее желание здравствовать, мы еще поживем в какой-нибудь затрапезной глухомани и в перелицованном виде. Черт с ним, откажусь от смотрения в зеркало – я ж не бабенка. Вполне возможно, все эти его всесильные знакомые скажут мне в душе спасибо, должки не надо будет возвращать, не опасаться шантажа плюс большая экономия на киллере и сведение до нуля опасности разоблачения. Таких, как Моловский, ненавидят и дружки и клиенты, хотя и пользуются их услугами.

Надо было закругляться. Спрашиваю: «Где оригинал?» – «Уничтожил на лоне природы, слишком взрывоопасная для меня вещь, так или иначе, но с увлечением важнейшим из искусств на этом покончено, будем удовольствоваться скромным домашним театром. Актеры у меня всегда – хочу, чтобы вы это знали, – исключительно из гиблого мусора… вроде вас».


Пропустив подъебку мимо ушей, я на всякий случай очень профессионально провел шмон. Думал, на понт он меня берет типа уничтожил оригинал кассеты. Там у него в стене отгрохан был камин. В нем – ни шкварки пластмассовой, ни золы. И вообще не было той кассеты в квартире, видимо, он ее действительно уничтожил после шока шантажом – ни одной улики нигде не было, никаких следов зверств и оргий такого рода.

Значит, думаю, прав я, не то что до суда, но и до следствия дело это не дойдет, если я сейчас злодея, падаль эдакую, сдам в ментуру, – тут тупик.

Впрочем, мне даже повезло. Я ведь, оказывается, при любом раскладе дел ходил под колуном. Не узнай я, что там в кассете за зрелище, все равно колун. Так было Моловским задумано с самого начала. На всякий случай. Ты сделай, Пал Палыч, дело, а мы замочим тебя умело. Кстати, до колуна… бр-р-р… меня еще и пытки ожидали адские – чего ж тут дуться на судьбу. Я ж не Вольф Мессинг – иди знай, как оно все было задумано. Раз мозги не потянули – что ж их теперь, вышибить из черепа?


Все это взбесило меня окончательно.

– Вот и доигралась ты, крыса, – говорю Моловскому, – в кино и в театре, готовься получить за все в пекле ада!

Не скрою, приятно было припугнуть зверя. Я подошел к камину. Бросил в него фотоальбом и кучу какого-то бумажного мусора, плеснул туда виски, открыл трубу, и тогда Моловский, поняв, что это конец, что сейчас я на нем за все отыграюсь, спокойно предложил открыть тайничок с камешками в обмен на пулю в лоб и избавление от пытки огнем, что мне и в голову не приходило. Просто он не мог не мерить меня по себе.

В тот момент мыслишка у меня мелькнула типа поторговаться, учинить допрос – для того его учинить, чтобы попытаться просечь природу адского извращения и попытаться заглянуть в тайные глубины психики внешне нормального вроде бы человека. Неимоверно тошно было при этом душе моей и нервишкам… тошно, скучно, грязно, омерзительно и безысходно.

Потом подумал, что Моловский и сам не знает, откуда у него эта страстишка и почему. Взведя курок, спрашиваю: точный адрес тайника, и на этот раз – я сделаю вам подарок.


Моловский указал адрес, приметы места и так далее. Я через подушку пустил ему пулю в затылок.


А до меня вам не дотянуться. Да и зачем я вам нужен, у вас и без меня астрономически вырос счет висяков. Надо полагать, уникальная коллекция камешков уже перешла в собственность любезного Отечества, если не разошлась по рукам. Единственно, в чем я себя не перестаю винить, – это в том, что существую на бабки Моловского, которые мне удалось переправить за бугор. Но в наши дни из Отечества утекают гораздо большие суммы, чем какая-то пара лимонов, не так ли? Впрочем, иного выхода у меня не было. Да и жизнь не была бы жизнью, если бы мы пускали себе пулю в лоб из-за того, что некоторая нелюдь, сама не зная почему, продолжает делать почти невыносимыми условия нашего, зверей, растений, самой Земли, и без того нелегкого существования.

ПОСВЯЩАЕТСЯ ГИ ДЕ МОПАССАНУ

Начну вот с какого культурного факта действительности: небезызвестный в народе Чукча, принесший нашей стране славу на мировой анекдотической арене, любил говаривать, что он не читатель, а писатель. Так вот, я всего лишь читатель, естественно, русский, тысяча девятьсот шестьдесят третьего, бывший афган, в данный момент задержанный Жеднов, произносимый только через «е», а не через так называемое «ы», считаю себя любимцем книг, хотя, пусть меня, если вру, расстреляют, желаю еще раз подчеркнуть, что вовсе не претендую на обладание дамой древнегреческой национальности под общим названием Муза.

Почему я отказывался от устного ответа на вопрос Валяева: «Как ты Жыднов, сволочь такая и бывший герой афганского плена, превратился в бандита?»

Ответ прост: Валяев целую неделю изгалялся не столько над моим внешним видом, сколько над внутренним самолюбием. Я закономерно заявлял, что если он еще раз назовет фамилию Жеднов через «ы», то в порядке встречного иска и защиты гена истинно русской национальности так двину, сука такая, в глаз чугунным вот этим Лениным, что ни один Святослав Федоров не восстановит твою авоську, она же сетчатка.


После чего решительно объявляю политическое кочумалово. Конечно, только Бог всегда располагает, а я в данный момент дознания всего лишь предполагаю, что если б наконец-то весь наш народ перевели с устных показаний на письменные, то в нем с ходу стало бы больше писателей, чем читателей. Потому что, если хотите знать мое мнение, из предварительного следствия обозримей, чем со свободы, видны основные очертания Страшного суда, по сравнению с которым нарсуд – это же смешно… это меньше того же микроба на фоне, допустим, слона. Заодно произошел бы исторический обгон вражеской Америки и всех стран Евросоюза хотя бы по писательству, а то и по правописанию истин. Поэтому, как это происходит на пляже, чтоб далеко не летать, в Греции, – поэтому официально спрашиваю у политологии всяких Глоббов и Павловских: хули уж терять время? Забыли эту тему.

Продолжая политически кочумать, возвращаюсь к описанию противозаконно текущего моего дела. Я, добавляю письменно Валяеву, находясь в плену у душманства, молчал. Ни одной военной тайны врагу не выдал – это для меня святое – кроме той похабной тайны, что наш замполит является пассивным гомсомольцем и после отбоя пидарасит с активным начкухней кавказской, конечно, нации, которая после еврейского свала заняла все теплые местечки, где можно, а где и нельзя. Но это фаллос с вами, гады народа, как выражались древние греки. Век не забуду нашего историка, классного руководителя и к тому же алкаша, пиво бадаевское с которым выпивали на уроках.


– Хорошо, Жыднов, – не умолкал Валяев, настырно оскорбляя все мои нацгены, никакой не замаранные индородностью, – упирайся, плюгавый ублюдок, я тебя все равно воткну после суда в такую зону, где ты, хранитель бандитских тел обоего пола, от звонка до звонка не слезешь с халабалы извращенцев в особо опасных для общества размерах.

Я Валяеву не раз солидно давал знать, что это довольно пустое дело – грозить мужику решеткой, а хрену эрогенной зоной. Ко мне в плену порядочней относились, чем он, хотя в общем-то принудили поменять веру отцов на временное коленопреклонение перед тамошним исламом.

То есть Валяев зверски принуждал меня дать показания на пацанов, взявших ювелирку, но якобы под моим началом изнасиловавших хозяйку бизнеса, племянницу местного УВД. Это дело как глухо висело на ментовке, так и продолжает висеть, подобно нестираным кальсонам моего с женой соседа по балкону. Не буду отвлекаться от существа дела.


Три дня один раз я молчал, чем, честно признаюсь, пытался образовать в бессердечном следователе Валяеве хоть какой-нибудь обширный инфаркт.

Потом задаю ему вопрос:

– Тогда как я, гражданин начальник, вот уже целый год нахожусь в самооплачиваемом кайфовом плену у жены Зины – то почему подозрение в рейпухе, верней, в нашем изнасиловании, пало на меня лично? И где, собственно говоря, улики, анализы моей и пацанов детородной кисельной жидкости, очная ставка с дамой, потерпевшей принудсекс, адвокат и все такое – чем все это накрылось, типа где мы видим новый подход к общечеловеческому глумлению над недоказанностью моей вины?

– Есть оперативки, Жыднов, что ты возомнил себя семи пядей во лбу, а также в лобке, торчишь на учебных пособиях по продлению полового акта до нескольких часов по местному времени, задаешь вопросы бывшей вражеской радиостанции Би-би-си, сидишь в сортире с японской порнухой в свободной от туалетной бумаги руке, главное, в автобусе, подонок, листаешь «Плейбой». Вся эта совокупиловка и толкнула вашу шайку на грабеж с дальнейшей групповухой. Понял?


Я вновь ухожу в кочумалово и письменно ему отвечаю, что с воином интердолга такое шилово-давилово не прохезает – но пасаран. Если Жеднов освободился из плена без помощи министра обороны, кроме того, начхал на Красный Крест и героически вернулся из ислама в родное православие, то от клеветы шитого дела он будет откручиваться до послед-ней, гадом мне быть, гайки в скамье подсудимых. Я не бандит и не изнасилователь, потому что уважаю в любом из экстазов полового акта не зверский садизм, а исключительно взаимоотдачу противоположных полов, обжимаемых друг другом на почве или случайной нелюбви или же обоюдно любовного брака – не менее.

Показаний, с исключительным пишу ради правды вдохновением, ни от кого на меня никаких нет – раз; я служил всего лишь телохранителем и никогда на крайм не иду принципиально в виду нежелания после всего, что пережил, спать в разлуке с женой Зиной хотя бы одну ночь – два; в-третьих, я еще в плену заимел иммунку против насилия.

Плен закалил меня лично сексуальной голодухой, как космонавта на его мучительной орбите. Глаза, бывало, на лоб лезли, но я, как некоторые духи, не опускал сам себя даже до скотоложства с ишаками, не говоря уж о козах и козлах.

Кроме того, заведомо пассивный замполит так поучал нас на политзанятиях в учебке:

– Для избежания, товарищи воины интердолга, мародерских отношений с женским полом на территории врага советская власть от имени гуманной природы нашей партии предоставляет советскому солдату альтернативный секс со своею собственной фигурой рыцаря-освободителя Отечества слаборазвитых стран, ставших на наш путь… – бла-бла-бла и в том же духе.

А Валяев то и дело продолжал называть меня через «Ы» и зверски пытался выдавить ложные показания из совести, явно провоцируя мою личность на последующее бешенство реакции.

Поэтому я политически сдержанно отказывался не только от дальнейшего базара с Валяевым, но и мужественно прервал в себе процесс пищеварения, типа объявил голодовку. И конечно, передал маляву своим афганам. А как, спрашивается, не передать, если малява – тоже для меня святое, как и военная тайна, еще сам Пушкин описывал такие принципы: от сумы да от тюрьмы не зарекайся, береги честь смолоду, а простату с холоду, не дай мне Бог сойти с ума. По всему по этому афганы с немедленной солидарностью устроили перед прокуратурой буйный митинг протеста в настроении, приподнятом пивом и вином.

Подействовало – выборы же были на носу. Валяева сразу же дернули на повышение в Москву. А мое дело садистически долго не передавали другому следаку.

И вот теперь перехожу к предыстории случившегося, где все увязано в такой узел, что даже Александру Солженицыну, у которого в фамилии имеется самое что ни на есть настоящее «Ы», никогда подобного узла не разрубить.

2

Итак, оглушенный взрывом мины, довольно нелепо, но для дальнейшего блага молодости и жизни, попадаю в плен к врагам нашего православия. Понятное дело, они меня там по-бериевски допрашивали и чуть ли не зверски отпетушили бы, если б не взвыл я с нечеловеческой силой всего своего второго дыхания.

Вот тут-то и выступил на сцену один из их заправил, то есть Мусса. Этот хмырь отлично знал не то что русский, но и весь наш мат, поскольку хавал политику в Москве, в Академии Генштаба. Ну он брал меня на измор, вежливо склонял ко всепобеждающему исламу и, иносказательно говоря, насиловал мозг политзанятиями.


Так я узнал, что Горбачев сначала освободил Сахарова, потом принялся подло разваливать общесоюзный застой и вообще нацелился на сворачивание светлого будущего в ковровую дорожку к Берлинской стене. Афганистан, продолжает Мусса вгонять меня в свою узкоколейку, для вас, считай, накрылся, а в Москве и на периферии вовсю злорадствуют, вовсю шуруют проарабско-кавказские национальности. И это понятно: они берут законный реванш за сталинский геноцид, а русскому Ивану придется расхлебывать и это военное преступление. Тем временем, смотри, Китай набирает силу. Я бы, если хочешь знать, на месте китайцев влупил бы сейчас всем бабам от Тихого океана до Урала, потом, согласно маршалу Жукову, занял бы круговую оборону на девять месяцев. Потом – здравствуйте, я ваша тетя – рождаются миллионов десять из нового поколения полурусских-полукитайцев – и все, пиздец Америке, точней, славянству на местах. Русские ведь не немцы, наш народ вовек не превратится в коллективного царя Ирода, завалившего в свое время навалом младенцев мужского пола – верно, пленный воин?


Я уклончиво отвечаю, что, видимо, к тому оно все и идет, куда вся история катится.

Короче, говорит Мусса, учти: ваша октябрьская заворушка есть дерьмо ишачье по сравнению со всемирным значением нашего орлиного всеисламского вихря плюс китайский удар по вашей низкой рождаемости и высокой смертности. А если ты встанешь под наши знамена, мы во славу Аллаха назовем тебя Ахметом и со временем назначим важным чином для управления неверными массами на решительно освобожденных от них территориях. Если же упрешься, то мы вот эту твою упрямую башку тоже набалдашим на палку, чтоб афганское солнце превратило ее в еще один показательный череп символа смерти врагов исламской революции.

На черепа двух пленных наших солдат я старался не смотреть, когда Мусса высказывал резко антиславянские свои мысли. Это было бы слишком пугающей перспективой для моей судьбы.

Одним словом, насилуя мозг, Мусса пытал безжалостно и регулярно мою душу, а главное, мужское чувство, тревожно продолжавшее выражаться в невыносимом желании женщины.

Именно для усиления этого чувства он и выдал мне замечательную одну книжку на русском. Это были рассказики порядочно развратного Ги де Мопассана, у которого от сифона поехала крыша.

Мусса по тем рассказикам углублял свой русский в перерывах между набегами на наших. Что я хочу сказать? А то, что рассказики Ги де Мопассана совсем расшатали мою волю, ошеломив любовными прибамбасами и правдивейшим описанием лживых манер продажных женщин. Можно сказать, что именно он, дуба врезавший в дурдоме, Ги де Мопассан, сделал из меня в плену мужчиной с большой буквой. Лично ему и посвящаю все эти мои показания.

Я свою защиту специально начал издалека для того, чтобы их честь, господин судья, если это дело не прикроется, заимел кое-какую информашку о морально-политическом облике невинного человека, зверски брошенного на скамью подсудимых. Скажу так: злорадная вражеская пропаганда, тоска по жене Зине и, конечно, альтернативный секс однажды переполнили котелок моего терпения.

Афганский пленник начал готовиться к стратегически хитромудрому побегу. Повторяю, только ради запудривания мозгов врага я и пошел на маневр исламизации своей крещеной личности. Духи прибарахлили меня как местного чучмека, но на передовую не брали, насильно не заставляли воевать против своих.


Ишачу по хозяйству. Ухаживаю за ранеными. Врать тоже не буду, здоровью ихнему я не вредил, не хотелось мне, крещеному все-таки человеку, нарушать благородную конвенцию Красного Креста. Хотите верьте, хотите не верьте, физически я не мог тайком высморкаться в чью-то рисовую кашу или в заживающие раны подкинуть множество микробов из-под своих ногтей, как это сделали бы Николай Островский с Олегом Кошевым.

Кстати, говоря, никто из душманов ни разу не посягал на мою мужскую честь и невинность, сами знаете, какой части тела. В исламском диком войске очень большие строгости насчет злостной дедовщины в подходе к заднему проходу солдат первого года службы.

Лежу иногда в землянке и чисто политически недоумеваю: мы – ракетная сверхдержава, практически держим на атомной мушке Америку, а по казармах всех родов наших войск фактически разгуливают засадисты под общим названием деды. А где же еще было обдумывать эту проблему, если не в плену, когда времени больше, чем в тюрьме? – нигде.

Время шло. То и дело подтачиваю кривой нож, которым был обучен забивать баранов. Обдумываю самый невероятно рискованный, почти что смертельно опасный вариант побега.


Отъелся я, надо сказать, после родимой казармы и полевых кухонь – просто замечательно. Из полудоходяги превратился чуть ли не в Валерия Брумеля, потому что на спор с духами перепрыгивал через трех ишаков.

Правда, тайно иной раз тосковал – аж слюнки текли! – по ветчинке и свиным сарделькам, рубь сорок за кэгэ. Вот, мечтаю, если свалю от духов и буду жив-здоров, поканаю первым де-лом на вокзальный рынок, куплю поросячий окорок, истомлю его в духовке, сядем с Зинулей, врежем по стакашку, закусим, ну а потом продолжим эдак по-мопассановски медовый месяц, зверски прерванный интердолгом…

По ночам не кемарю, а тайно нарезаю и сплетаю из ворованной ишачьей упряжи кожаного крепкого «коня». Сплел. Притырил его под валуном, на самом краю пропасти.

Удачно сверзиться вниз – это полдела. Ущелье казалось непроходимым из-за бурного течения горного потока. Главная там угроза – страшный водопад, замечательно жестокая красота чужой природы. Глупостью было такую природу покорять. Ну, плен – не казарма части, поэтому тщательно все обдумываю и бесстрашно инакомыслю.

Вот, думаю, суки поганые Брежнев с Андроповым и Черненкой! Залезли, портянки старые, по уши в интердолг, затем подло кинули родной лоховатый народ и навеки, видите ли, расположились, гниды, в урнах с прахом. А мы тут за них расплачивайся своими единственными жизнями, башками и прочими членами тел. Это мне вспомнился один сержант, все у него духованской миной оторвало, все…


Мандражил я ужасно, но наконец решился, ибо плен не по душе русскому человеку. Если говорить в согласии с цензурой, то прихожу к неизбежному выводу: лучше геройски пернуть, чем предательски испортить воздух окружающей среды.

С этой заветной мыслью мастерски пробираюсь однажды в палатку к авторитетному Муссе. Ночь. Имею фору в четыре-пять часов. Молчание местных собак куплено дюжиной заготовленных мною бараньих мослов. Наконец подползаю к своему змею-перекрестителю. Извини, думаю, но слишком уж ты наизгилялся над совестью моей пленированной души, вынудил предать веру отца с матерью, секир башка двум русским солдатам заделал и вдобавок злобно наклеветал на мою сверхдержаву, что, дескать, сошла она с рельсов и дала заднего хода в царский режим… извини… С одного маху – школа десантников! – башку ему от уха до уха отвжикиваю-отхерачиваю и тыркаю ее в сидорок. Скажи, шепчу, спасибо за легкую смерть в приятном сне. И вообще, согласно исламу, тебя вскоре обмоют и ласково обожмут девушки невесомо легкого поведения, а нам, православным, тяжельше приходится на Том Свете, нас там допрашивают, упрекают за грехи, потом засуживают на Страшном суде и упекают неизвестно куда и на сколько, но скорей всего на другую планетную командировку, где тебе уже ни девушек, ни стакана, ни тестю по носу, ни теще в глаз.


Тело и лужу кровищи притыриваю под овчиной. Моментально подбираюсь к палкам, на которых торчали черепа бедных наших солдат. Один, дрожа от бздюмо, снимаю, а ангел прямо мне под руку приказывает: солдат, не ссы, водружай на свободное место башку Муссы.

Один, значит, наш череп снимаю и на его место помещаю молчаливую голову бывшего шибко духовитого авторитета Муссы.

Вспоминайте, шепчу, гады жестокие, Женевскую конвенцию Красного Креста насчет хорошего отношения к пленным, которую вы нарушили первыми, даже если наше глупое политбюро преступно развязало войну своего интердолга против афганского народа, где мы гибнем, прервав медовые месяцы, и у которого зазря я пропадаю в плену без женщин и вина.

Затем рву когти на край пропасти. Кидаю вниз амуницию, заготовленную для смертельного пике, в бурную пучину водопада. Закрутил конец «коня» вокруг какого-то корневища. Найдут, прикидываю, – хрен с ними, искать не станут. Путь мною рискованно выбран не на свободку, а к скелетине женщины с косой под общим названием медленная Смерть. Ничего, успокаивающе поддерживаю себя, Степа, родная сверхдержава в более заковыристый тупик уперлась глупой своей сопаткой, говорят, идеология ее дуба дала, твой сыновний долг, Степа, – не мослы глодать в плену бараньи, но во что бы то ни стало прийти на помощь Родине в трудную минуту жизни… так что валяй, сигай в неизвестность… все-таки Родина – это мать, а сверхдержава чаще всего ведет себя похуже злющей мачехи…

Господи, неустанно и быстро молюсь, прости дурака-патриота за тактическое отступление от синеньких скромных луковок и золотых крестов родимых церквей к зеленым полумесяцам вражеских мечетей… помилуй и спаси… а не выживу, так что ж – лучше стать добычею орлов, чем тихо сгнить от альтернативного секса, невыносимо скучного для молодого человека, особенно среди ишаков и коз домашнего хозяйства врага… с Твоей, Господи, помощью, значит, была не была…

Между прочим, приняв на словах тарабарский ислам, молиться я продолжал исключительно по-нашински. Родная нация, по моему разумению, и родная вера – это не что иное, как родной язык, на котором в наиважнейшие минуты жизни откровенно говоришь напрямую с Самим Богом насчет добра и зла, а все остальное – в крематории зола…


Обхожу стороной дальнейшую технологию удачного побега. Но не могу не сказать пары слов о единоборстве с водопадом. Чуть ли не вслепую всю ночь пробирался по ущелью до места бешеного срыва водищи в озеро. Не потерял фору во времени. Поздно было духам меня догонять – проспали русского солдата. В кровь изодрал руки-ноги и вообще выбился из сил. Поэтому без раздумий бросаюсь в поток, но не в голом виде, а как человек-амфибия, то есть в припасенной амуниции (телогрейка, ватные брючата, что от обезглавленного одного остались) и с двумя притороченными к бедрам пустыми мехами из-под воды. Если б не они – окоченеть бы мне в потоке, не удержаться бы после падения на поверхности пучины – погиб бы к чертовой бабушке, хотя именно родная баба Маня меня плаванию обучила в родном пруду…

Видимо, вода была волшебно живой – не меньше. Я в ней набрался сил и, по-моему, даже в сей вот горемычный миг своей бедовой жизни чую во рту холод ее небесный, дивный вкус и милый сердцу запах.


Одним словом, спасся, козел плененный, выплыл, выбрался, слава богу, в долину, а там меня наши укнокали с вертолета. Сначала приняли за духа, поджопника на всякий случай врезали, но я им крестиком притыренным в носы тычу типа исторический пароль предлагаю русского человека, то есть несусветно матерюсь, хохочу от счастья, башкой об землю бьюсь и прошу налить хотя бы грамм двести, чтобы крыша не поехала от продолжения жизни, свободы и базара на родном языке…

Теперь, значит, так. Уже не ленинско-сталинские тогда были времена, когда солдата, из-за ранения попавшего в плен, сверхдержава-мачеха отправляла в лагерный барак. Наоборот, почти что генерал-лейтенант лично похлопал беглеца Жеднова по плечу и, поскольку разведка доложила точно, представил меня к награде Родины за ликвидацию одного из наиважнейших в Афгане духов. На этом – точка.

3

Возвращаюсь к своей Зинуле с бутылкой коньяка в руках и со свежим поросячим окороком – мстительной, в адрес ислама, мечтой солдата, насильно обращенного в дикую кухню вражеской религии. Пьем, любовно похрустываем с женой желанной шкуркой поросячьей, но в мыслях своих я уже витаю в койке, готовый ко взятию в оной простейшей любовной позы без всякого на то разврата.


Судари и сударыни, но что же это такое? Ложимся, и вместо взаимоотдачи с горечью вскоре убеждаюсь, что жена ни в какую не желает соответствовать моим ночным и дневным военнопленным глюкам, с ее, между прочим, шикарным телом в главной роли. Но это – ладно, в любом случае, думаю, живой секс, даже когда он без фантазий, – гораздо здоровей альтернативной самообслуги в тенечке под скалою.

Ну, отоспамшись тройку дней и утолив первый голод чувств, я быстро врубаюсь в будни довольно нелепой перестройки и, конечно, вступаю в наше местное братство бывших афганцев – не в КПСС же идти, загубившую в Афгане тысячи невинных солдат и офицеров под мастью интердолга.

Вижу своими свободными глазами, что дух, обезглавленный мною, не клеветал. Страну – не узнать. За окорок отдал какие-то сверхбешеные бабки. Едва ли не каждый второй шустрит как может, а каждый третий, как не может. Одноклассник Клочков круто основал банк «Развитие». Былая подружка Зойка неслыханно поднялась на стриптизе и взяла себе чеченскую крышу. Знакомого боксера грохнули в подъезде без контрольного, как говорится, хрена в голову за настырную конкуренцию в шашлыках и переманивание проституции с площади Ленина на проспект Гагарина, ну и так далее.

Словом, как поет народ, все смешалося в доме Облонских, Стива пропил последний лесок, Вронский был в состязаниях конских, а Каренин не очень-то мог…

А меня лично свобода слова привела к тому, что я увлекся ранее запрещенной КПСС литературой насчет открывшихся возможностей в интимных отношениях двух основных полов. Это же здорово, думаю, что в скучной семейной жизни миллионов людей возникли перспективы, просто-таки окрыляющие наши – я тут намеренно избегну былого стыдливого сокращения этого термина – генеральные талии. Но толку от литературы не было. Была трепка нервов, потому что в качестве мужа я Зинулей был принципиально недопонят и обидно не задействован на всю катушку своего молодого ресурса.

Может быть, именно из-за чтения книг, в прошлом запретных, контакты мои с женою начали принимать довольно пониженный оборот. Она днем и ночью только и грезила о бизнесе. То за шашлыки бралась, то в долю входила по срочной химчистке, то планировала преступно раскурочить в порту контейнер с компьютерами (я удержал), то поперлась в Азию за игуанами для новых русских, то менты накрыли ее ателье, где пришивали туфтовые лейблы «Армани» к подкладкам тамбовских пиджаков, и прочее и прочее мечталово.


Сам же я скромно работал по части секьюрити. То охранял, то пьянь вышибал из кабака, то, по договоренности с корешком-косметологом, рыла сворачивал разным фармазонам. А он потом доводил их косорылие просто-таки до неземной красоты, и все мы были довольны такой участью.

Дело не в этом. Мало того что Зинуля везде и всюду прогорала, но ведь она продувала мою приличную зарплату секьюрити среднего класса. То ее дома нет, то жестко отбривает законное мое ночное поползновение к внеочередной близости тем, что устала; то вообще лежит как колода под общим названием Льва Толстого «живой труп» и что-то химичит в уме. А я нервно, так сказать, мечу бисер, то есть словесно донжуанствую в нашей общей койке. Все мимо.

Дело до того дошло, что как первая половина я начал недопустимо унижаться перед половиной второй.

Зина, говорю, худо-бедно, но мы с тобой будем функционировать или продолжим стынуть, извини, в холодильнике подобно двум зеркальным карпам? Время ведь в стране такое, что в человеке все должно быть прекрасно: и глаза, и мысли, и бизнес, и близость, иначе оба наши амура подохнут от скуки… вот тут читай, написано, что любовь – это ежедневное открытие друг в друге новых источников наслаждений и прочего кайфа. Миллионы, погляди, людей перестроили на хрен всю свою брачную жизнь, у нас же с тобой, говорю, вместо томительного остроумия предварительных игр наблюдается затяжная минута гробового молчания. Ты не доводи меня, пожалуйста, до отрывания твоей головы, совсем, я вижу, тебе не нужной.

Что же я слышу в ответ?

Никакого, говорит она, бескорыстия в браке не существует, как сказал Карл Маркс в женском вопросе, потому что при капитализме трудящаяся женщина превращается мужем в продажную половую пролетаршу. Раз я в браке являюсь рабской твоей подстилкой, то и выкладывай бабки за всякие лишние и нелишние удовольствия. Не желаешь отстегивать прибавочную стоимость за секс – снимай на площади Ленина бывших комсомолок. Но в этом случае ты в общую койку – ни ногой. А я, если хочешь знать, ставлю во главу нашего с тобой брачного угла не секс, а деловую активность в новой жизни. Я свою нишу ищу и мечтаю будущего нашего ребенка учить в Англии, а загорать на Багамах и в Милане покупать на распродажах лифчики от Диора. Значит, если у тебя в плену глаза на лоб лезли от похоти, то я теперь должна с околосветовой скоростью лететь в койку к твоему, как ты по-еврейски шутишь, «калашу», чтобы крепить брачные «узи»? Зина тебе – не двуствольный автомат! Сейчас у нас в стране даже сортиры стали платными. А женщина что – хуже сортира, что ли? И не вздумай насильничать. Тут тебе, кобелю, не Кабул афганский, а новое постельно-правовое пространство. Я и сажать-то тебя не стану, а просто закажу, как сейчас делают умные люди, за любое над собой насилие.


Я как бы онемел от бешенства, но руки в ход не пускаю. Знаю, осторожничая, что родной Зинкин дядя, бывший мент, консультирует солидную одну группировку по части подслушивания олигархов. Утрамбуют они в бетонное пюре и – аля-улю, Степа, все для тебя лично с сексом отфиналено в чужие ворота…

Унимаю бешенство в груди и спрашиваю с наружным смехуечком:

– Раз у нас вместо христианского «вась-вась-залазь» пошла коммерческая трахомудь, типа «за рубь-приголубь», то какие же, Зина, тобою предлагаются тарифы за качество и количество обслуживания в расчете за каждый акт под общим названием «палка»?


– Вот это, Степ, милый мой, – отвечает она, – разговор уже не мальчика, но мужа.

– Хорошо, – весело заявляю, – раз пошла такая пьянка – ставь бутылку «кьянти», Бьянка, режь последний огурец, бескорыстию – пиздец, за «столицу» и за окорок «тамбовский» с пивом скидываемся фифти-фифти, но кильки и сыр бри хавай совершенно фри. Твой милый Степа – не шотландский жлоб, что ты на это скажешь?

– Ничего, – отвечает, – не скажу, – нормалек, мы вступили с тобою в рыночные отношения. В Америке все так живут. Тазик к тазику, а счета – врозь. Какими интересуешься прибабмбасами и прочими услугами? Учти, за резкие отклонения от высокоморальных норм – надбавка сто процентов, если не больше, а в случае садизма – отхвачу твоего «калаша» ножом кухонным, как феминизм поступает в Америке, целый год будешь ждать, когда его обратно пришьют…

Сдержал я себя в тот раз по-десантовски, сдержал так, что ногти в ладони впились, а в паху просто заиндевело – хоть пиво туда ставь в жаркую погоду. Мусса так меня угрозами не доставал, как достала законная жена. Ну погоди, думаю, стервь, ну погоди! Внутренне преисполняюсь чувством возмездия, то есть, задержав дыхание, как при былых актах в коммуналке, молчу, то есть по-десантовски маскирую боевой выброс андреналина в агрессивные точки головного мозга. Главное было не гнать картину, главное было по-кутузовски прикинуться горящей Москвой, чтобы потом взять свое, надеть брючата и сказать, как в том анекдоте: «Гуд бай, Жоржетта. Румынский офицер за амур-тужур бабок с дамы не берет».


Естественно, мы поддали, закусываем, я, как Николай Островский, кочумаю насчет картошки-дров поджарить, колбасных обрезков и яичного порошка. С горечью сознаю, что нахожусь не дома, а как бы в Амстердаме, в самом что ни на есть публичном бардаке. Зина сидит и что-то подсчитывает. Просто язык не поворачивался мурлыкнуть, как прежде мурлыкалось: «В койку, малышка, – ша-а-агом м-а-арш!..»

Трудно, неимоверно трудно русскому человеку стать в таких социально-половых условиях соловьем семейной жизни. Печально роняю башку в лужу китайского кетчупа и без-звучно рыдаю на патриотической почве, что хрен с нею, с бескорыстной помощью Африке и Азии, но ведь все остальное решительно накрылось вместе со сверхдержавой: Кабул, пляжи Коктебеля, дружба народов, милая незамысловатость выборов в блок коммуняк и беспартийных, мировой авторитет – все накрылось… и теперь в моей семейной койке ночует не ленинская простота и скромность, но какой-то проститутский капитализм, разве это не злоебитская сила истории?


Но голодному расчету жены-бизнесвуменши плевать было на мою грусть.

– Значит, так, – наконец-то объявляет, – я тоже не жлобина, а ты как вторая половина имеешь право на скидку до пятидесяти процентов. Хватит сидеть и за стаканом фужер выжирать, врубайся в бюджет новой семей-ной жизни.

Достает из папки бумагу. Бесстыдно перечисляет одну за другой различные виды услуг и таких каких-то редких удовольствий, которые самому Ги де Мопассану не снились. Понимаю, что серьезно подготовилась она к базару, что Зина – не Горбачев, не с бухты-барахты началась в нашей семье реформа и пошла слепая ломка семейных традиций.

Принципиально не желаю цитировать в этих показаниях пунктики совершенно бессовестного того прейскуранта интимных услуг, особенно указывать вздутые цены на некоторые из них. От таких цен не то что ничего не захочешь, а ваще… И меня уязвили не расценки – время небольшое меня оскорбило, отпускаемое на весь процесс ловли кайфа. Это буквально опустошило мою душу, но, с другой стороны, удивительно обострило нетерпение возмущенного тела, которому стало плевать не цены за услуги.


– Имей, – говорю, – совесть, Зина, ты ведь за полчаса запросила круче, чем у азеров букет лилий стоит, которые были у нас в ЗАГСе символами чистых отношений! Кроме того, ты ведь тоже ловишь кайф – где же справедливость?

На мой протест Зина возражает, что в сексе ничего лично ей не улыбается, кроме невольного труда бесполезных телодвижений и нарушения архитектуры сна.

Начали торговаться – свободный рынок есть свободный рынок. Если честно, то никогда не думал, что у жены прорежется талант коммерсантки самого высокого пошиба. Как скала уперлась, ни за что не желает снижать цены или же увеличить время интима хотя бы минут на пять-семь.

Вот кто, скажу я вам, довел бы до кондратия Большую семерку на переговорах по долгам нашего Отечества! Вот кто приделал бы заячьи уши швейцарским банкам и откачал все долги из Ирака, Мозамбика, Кубы и других союзничков.

В общем, торговля мне надоела. Мне, заявляю, будет гораздо выгодней, а главное, морально легче снять комсомолку с площади Ленина, чем претерпевать такое неописуемое крепостное право от своего второго я женского пола. Тем более при советской власти я почти что все это бесплатно получал.


Зина парирует, что раз так, то на инокобелях она может наварить мармелада побольше, чем со мною. Вон, пример приводит, Эльвира Фокина иномарку себе вот-вот купит для совмещения таксизма с высокодоходным амур-тужуром.

Раз так, взвиваюсь, базар окончен, мы с тобой оказались по разные стороны панели. Ступай туда, где падаль сутенерская рыло тебе будет чистить за каждый незнамо где зажатый бакс. Само собой, моментально подам на развод, ни к чему мне, понимаешь, такие мопассаны, о которых другу стыдно рассказать.

Собираю в кулак всю свою волю, чтобы обуздать желание. По-десантовски же и по известному Фрейду сублимаю его в надраивание гуталином правого полуботинка. Затем, демонстративно мурлыча детскую считалку про Тотошу, Кокошу и калошу, заодно учитываю штучные гондоны, намекая, что решительно ухожу на ловлю кайфа с пэпэпэ – так обзывались в устах замполита представительницы противоположного пола. Одновременно переругиваемся и торгуемся.

Зина аргументированно повторяет, что является не порношлюхой, но упорно желает введения свободного рынка для первоначального накопления капитала и нахождения личной ниши в общей перестройке всего этого всероссийского бардака.


Вновь парирую вечный русофобский тезис известным стишком о накоплении чувств: любовью дорожить умейте, с годами дорожить, ору, вдвойне-е-е!!!… и тихо кончаю: Любовь, Зина, не капля молофейки, не клоп в общаге на стене. Любовь – когда ты без копейки мне на скамейке при луне. Понимаешь?

– Дураков больше нет, – взорвалась она в ответ на этот стих. – Нынче все у нас продается, а если есть бабки, то и покупается. Ты получку на тачку отжимаешь, а в холодильник, небось, по три-четыре раза в день тыркаешься со своим огромным аппетитом на продукт еды. Я ишачу, сводя концы с концами, а он, видите ли, широким жестом левой ноги брючата на шкаф зашвыривает и ждет от Зиночки выломона позвоночника по-флотски! Не прощу тебе, сволочь, – всхлипывает, – того, что снимал меня в Москве над вентиляцией, как эту сучку Мэрлин Монро – мне там придатки чуть-чуть не продуло. Но теперь все у нас будет как в Америке, плейбой херов!

Молча жду иных упреков и оскорблений, из последних сил унимая невозможную чесотку в обеих руках, потому что никогда не ставил фигуры высшего постельного пилотажа выше духовных отношений, но имел глупость надеяться, что одно другому не помешает. В плену мечтал об этой расчетливой женщине нового типа. А еще раньше, в основном до перестройки, когда из-за железного занавеса прорывались к нам сквозь глушилово приятные слухи насчет забавных прибамбасов в койках так называемого свободного мира, меня вполне устраивали простонародные ночи и будни нашего с Зинулей отечественного секса. А что теперь? Правильно говорит артист Ширвиндт на концерте в честь Дня космонавтики: сукой быть, нет правды на Земле, но нет ее и на Венере.


Замечаю вдруг, что, несмотря на ужаснейший бухгалтеризм и вообще на семейный анекдот, поволокло меня к близости с Зинулей сильней, чем в турпоходе перед самой первой нашей внебрачной ночевкой. Да что там говорить, когда, еще раз это подчеркиваю, именно в плену женский образ голенькой Зинули витал над моим альтернативизмом – только он удерживал меня от опускания в скотоложство.

Короче, так она взбаламутила мой адреналин пунктами своего гнусного прейскуранта, что я решил не торговаться, но пойти ва-банк и сорвать за одну ночь как можно больше удовольствий. Потом, думаю, высплюсь и кину эту домашнюю проституцию по-румынски на всю договорную сумму. Может быть, и отлуплю Зинку от всей своей души за надругательство над личностью не мальчика, как она говорит, но мужа. Потом захвачу притыренную заначку, соберу чемоданчик и – аля-улю, гражданин Жеднов, с вещами на пересылку к наиболее бескорыстной подруге сердца.


Годится, маневрирую, извольте, мадемуазель, подвести итого с восьмого до четырнадцатого пункта включительно. Кроме того, в таких вот актах мы будем исключительно на «вы». При этом впредь я тебя намерен звать Жоржеттой.

Быстро раздеваюсь, укладываюсь, жду объявы убытков, свыкаюсь с продажностью моего брачного ложа. При этом твердо решаю отдать голос Зюганову для борьбы с проклятым этим свободным рынком услуг и товаров и подарить Анпилову пару шерстяного белья фирмы «секонд-хенд», чтобы он на зимнем митинге не так сильно трясся, распуская красную соплю.

Зина, все подбив, назвала итоговую сумму в баксах. Меня сразу затрясло, как того же Анпилова, я чуть не заорал: «Побойся Аллаха, сучка!!! До такого женского поведения тот же Мопассан не допирал!»

Однако промолчал, превозмог гнев. По-деловому прошу ликвидировать в моем заказе номер девятый и тринадцатый. Вполне, добавляю, обойдемся до лучших времен, то есть до получки, без прибамбасов этого безумного, безумного, безумного мира.

Если же, решаю про себя, Жоржетта жлобски забазлает насчет предоплаты, то я ее, как бывший мусульманин, сию же минуту зверски отлуплю и слиняю из дома к толстой поварихе Инге из кабака «Садко – богатый гость». У нее из-за меня слезы капают в харчо и в мини-пожарские котлетки.

Но, странное дело, так называемая жена насчет бабок – ни слова. Наоборот, подвырубив свет, включает джазик и именно под него демонстрирует профурсетские какие-то телодвижения стриптиза под солженицынским названием «оголтелость». При этом я ее, свою, просто не узнаю. Распустила по плечам волнистую укладку, губы облизывает, томно извивается в танце не только живота, но обоих бедер и так далее – не узнаю. Ведь раньше ее надо было буквально палкой загонять в койку! К тому же наклоняется вдруг надо мною и впервые язычком ресницы. Было от чего очуметь. Потом заглядывает в книжку «Все об эрогенных зонах партнера» и довольно нежно обкусывает оба моих уха, тихо бормоча в одно из них: «Фирма в лице Жоржетты предоставляет сегодня самому первому своему клиенту промоушен, то есть номер девятый и тринадцатый – совершенно фри, шампанское – за мой счет, а на все остальное, извини уж, Степа, скидка только в восемь процентов».

Продолжаю обалдевать. В койке пахнет то ли ландышами, то ли вообще анютиными глазками. Тут меня совсем оглоушило. Проваливаюсь в пропасть глубочайшего кайфа. И вот уже, как обещано было в Коране, валяюсь типа в раю… вокруг мельтешат местные девушки под общим названием гейши… наливают в кальян водяру, ставят ветчинку с зеленым горошком…

Но кайф, к сожалению, не вечен. Звякнул Зинулин сучий будильник. Очень было жалко выходить от голоса Жоржетты, из виртуалки – опять в реалку.

Лежу и молчу, как обворованный командировочный на вокзале. Слышу: «Извини, Степ, очень мне, поверь, грустно, но время истекло. Добавляю десять минут на духовность случившегося. Клянусь, ты меня немного вывел из реанимации, ровно год будешь моим единственным клиентом… о’кей? Потом мы с тобой скопим первоначальный капитал… откроем загородное дело с приличными девушками, которым необходимы бабки для учебы на журналисток и интимных помощниц депутатов Госдумы… а уж потом возникнет в нашей койке всамделишный коммунизм – не то что у этих идиотов… купим агентство по продаже всякого туризма… с уверенностью в затрашнем дне начну рожать детей тебе или какому-нибудь иномужу, если ты меня кинешь по-флотски… я тебя, Степ, очень люблю и тем более желаю».

Все это женское непостоянство и беспринципность сопровождалось у нас распивом шампанского, включая типично мопассановское перекладывание своими губками малинового монпансье в мой мудацкий раскрытый хавальник – иначе не скажешь.

От более подробного описания дальнейших общих наших действий и каскада полученных удовольствий воздерживаюсь принципиально. Могу только сказать, что поутрянке я не то что не кинул Зинулю на полтора стольника баксов, но щедро отслюнявил на чай. Двинуть фуфло Жоржетте, даже если она вторая твоя половина, – это вообще западло для воина и мужа.

Но целый день мучала меня мысль, что платная любовь есть масть натуральной проституции и, выходит дело, измена законному мужу не с другом дома, а с ним самим. С другой стороны, себе противоречу, разве словили бы мы, особенно она, классный кайф без перехода такового на рельсу свободного рынка? Видимо, так и прозябали бы до конца света в безнадежной холодрыге не только мои с Зинулей эрогенные зоны, но и Средняя полоса, и Черноземье, и вся остальная Евразия.


Перед работой иду в смятении чувств и мыслей в пивной бар «Где раки зимуют». Продолжаю там рассуждать, что если б не Ельцин, Чубайс и другое обширное черномордие, то с равнодушно хладнокровным телом супруги всю свою жизнь бился бы я в койке как рыба об лед. Одиноко торчу, и торчу в пивной. С одной стороны, хотелось бы по-мужски побахвалиться перед кем-нибудь, с другой – немыслимо стыдно. Это же несмываемый позорище: из заначки на иномарку муж платит жене за то, что, вполне дорожа любовью, она обязана совершать без копейки, и к тому же воя на луну от общетелесного экстаза.

Выжрав контрольную кружку «жигулей», канаю в растройстве чувств и мыслей на службу в ночной клуб-ресторан «Садко – богатый гость». Там бушует скандалище. Какой-то из «новых», как бульдог, вцепился зубами в трусики от Версаче стриптизерши Зойки. Зойка визжит, Версаче у «нового» из зубов вырывает, а богатый гость брыкается. Что делать? – как сказал бы Ленин в аналогичной ситуации. Я и вышиб того нового из нашего элитного борделя. Сознаюсь, вышиб зло и по-десантовски, потому что до этого момента нервишки мои порядком уже были испытаны торговлей с Зинулей из-за ее конкретного тела и других женских обязанностей.


Рванул, значит, распоясавшегося гуляку и козла к порядку, а у него нога взяла и отнялась. Ну водиле его и охранику пришлось вызвать столичного коновала на губернаторском вертолете. Теперь вышеуказанная нога вообще перестала двигаться – в ней порван нерв движения по земле и сгибания при нахождении в сортире.

А меня с ходу пошарили из «Садко», правда, удержали, крысы, бабки за вертолет и дали волчий билет во все ночные заведения города, включая область. Потом я это им припомнил.

А в тот раз в сердцах помчался домой. Застаю свою Жоржетту за учебой. Сидит за столом, грызет леденцы и зубрит книгу по эрогенкам.

– Заждалась тебя, Степа, поскольку очень многое надо проходить обоюдно с партнером… так что получишь скидку, а третья палка – совершенно фри.

В ответ твердо уточняю, что за учебное партнерство платить не намерен, я не белая мышь и не свинка морская. Она – на дыбы: – Я не для себя, кобель, изучаю сексологию, а для будущего персонала в бизнесе и для обеспечения англошколы для наших деток!

Мне вновь пришлось сдаться, ибо к женщине попасть в плен намного легче, чем к самому страшному врагу, которому к тому же всегда можно отрезать голову.


О дальнейшем кайфе опять же умолчим. Но дело-то в том, что кайф этот затягивал меня, как наркотик, все глубже и глубже. Заначка быстро превратилась в дым страстей. Сижу без бабок, работы нет, но держусь, упрямо не желаю поступать в группировку. В бывшей сверхдержаве на хлеб с постным маслом стало не просто заработать, а на предоплату хитроумных удовольствий и утех – где мне было взять рублей и баксов для Жоржетты? Кредит у нее вымаливал, всячески унижаясь. Но – один у нее на все неумолимый ответ: «Твои кореша давно в люди выбились, а у тебя, тьфу, только секс на уме, лучше оставался бы ты в плену, Казанов проклятый».

Тут в душе моей, особенно в теле, начался облом покруче, чем у наркомана. Только поэтому вынужден бы бодануть соседу видиокамеру, которая сама снимала всю эту нашу мопассанщину для дальнейшего внесения в эпизоды кое-каких интимных поправок, что снижало мои кровные затраты и увеличивало продолжительность самого экстаза.

Ради всего такого пришлось залезть в долги к своим афганцам, ибо, как сказал поэт, я утром не был так уверен, что ночью с Зинкой буду я. В конце концов пришлось-таки мне пойти в группировку к знакомым пацанам. Ну а если ноготок увяз, то всей птичке пропасть, как в точку глядя сказала парикмахерша тетя Катя, в суровом допризывном отрочестве лишая меня невинности.


Больше ничего не покажу, потому что, во-первых, кокаин в мой кейс подбросили менты, чтобы вынудить стать свидетелем обвинения; во-вторых, пока что на моей совести нет преступлений. А то, что у вышибленного мною «нового», отказала нога, то я лично готов разделить с ней моральную ответственность за такую ее травму. Кроме того, имею справку от «Садко», что до этого случая успешно вышиб из заведения пятнадцать человеко-мужчин и одну поддатую оторву. И никаких при этом не вывернул им ни ног, ни рук. В-третьих, я был всего лишь телохранителем с испытательным сроком у жены хозяина и без допуска к делам. Поэтому никого не мочил, ничего не знаю, ничего преступного не видел; и наконец, рыло начистил я следаку Валяеву за то, что он пытался ногою врезать в пах ветерану Афгана, тогда как, согласно новой Конституции, пах – это святое место для мужского пола каждого уваающего себя гражданина России.

Потом меня самого отканителили тут ваши менты так, как не мудохали при дедовщине или в плену.

Требую адвоката, медэкспертизу и повторяю: больше я вам ничего следующего не покажу, пока не дадите личного свидания с женой, но непременно в одиночке и чтобы надзор не глазел в очко. Заодно пусть Зинуля принесет пожрать свининки с картпюре и «Лолиту» Набокова, которую позорные деды Зюганова и Анпилова отныкивали у народа в тяжкие годы застоя, поскольку тут дошла малява от культурных пацанов, что эта «Лолита» – самая в натуре крутая книга на воле и в тюрьме. Как напрасно подозреваемый, не сомневаюсь в освобождении из-под стражи, веря в торжество адвокатов Закона и ввиду полного отсутствия улик, принадлежащих лично мне.

Прошу передать Президенту следующие мои предпоследние слова: твердо верю, что сейчас мы имеем не 37-й год, а евроремонт всей нашей системы, легендарно называемый перестройкой.

Ж Е П Е П Е Н А К А

Посвящается Саше Горелику

Малая доля истории болезни поступившего в буйном состоянии больного N. N., шизофренически и паранойно считающего себя особо важным сотрудником Шереметьевской таможни, гражданином Бульд-Озеровым, что неофициально записано со слов его ума и душевного нездоровья бывшим ответственным ординатором психоневрологической клиники № 5, И. П. Чумичко, временно находящимся в таковой на частичном излечении от целого ряда нежелательных глюков неземного происхождения.


…Ну, раз так все оно тут у вас оборачивается сикись-накись в направлении к повторному Всемирному потопу очередного конца света, то заводите движок немыслимого своего процесса века, а скоро уж и миллениума чести и совести нашей эпохи… главное, договоримся не перебивать, – не с пишущей машинкой имеете дело, а с плотью и кровью моей личности, которая всем вам назло пышала, пышет и бу-дет пышать душевным здоровьем… повторяю, никаких не начну последних слов, пока не получу ответов хотя бы на два-три своих вопроса, не больше…

Во-первых, почему это вы считаете меня каким-то зачуханным бухгалтером, по совместительству растратившим больших размеров баксы, в рублевом выражении лежавшие на счету незнакомой мне коррупции, виноват, корпорации, что одно и то же?.. речь ведь я веду о фирме «Базедов и дочери», тогда как из фамилии этой мне известны лишь выпученные глаза супруги вечно живого трупа товарища Ленина, так на что же это намекает, если не на выдающуюся насмешку Жванецкого над логикой худших профилей всей нашей действительности?..

Затем вот уж с чем с чем, а с этой вашей псевдонаучной парашей насчет моей разноименности никогда не соглашусь, скорей уж крыша у всех у вас поедет, чем казус такой произойдет с анализами имеющейся во мне мочи и, видимо, кала, ибо не их надо изучать, а отпечатки всех моих пальцев, включая ту же пресловутую Д. Н. К. личности… я, к вашему сведению, как был гражданином Бульд-Озеровым, ответственным сотрудником воздушной таможни в Шереметьево, нормальной ориентации на дамский пол, с чего все и началось, то и намерен оставаться им же до вышеуказанного конца света… это раз…

Во-вторых, неправым я быть не могу по всем причинам, а вы мне приписываете такие диагнозы, в которых не обвиняли ни Гитлера со Сталиным, ни Мао с Черненкой… извини-те, но опять же где логика, когда она тут и не ночевала, подобно коллективному уму, чести и совести бывшей КПСС? – это два, еще более антипессимистское, чем ранее упомянутый раз, поскольку оно располагает личность к вечной скорби нервоза рыдательной железы и к неудержимому тику левого верхнего двадцатого века… не перебивать, ибо я вот-вот начну послесловить, а вы почесали бы мозги над двумя моими простыми вопросами доброй воли… ведь это вы персоны, лечащие психоотравой здорового человека, а не я, – вот и выясняйте свои анамнезы-хренамнезы и разбирайтесь по выдуманной вами же вялотекущей хризантемии… тем более я тут один, а вас целых тринадцать человеко, скажем так, лиц, не считая стенографии, обоего пола… совершайте вскрытие личности, сдирайте с нее, живой, кожу, чтоб добраться до души всего остального моего тела, нашему брату к смерти не привыкать, как сказал в свое время подсудимый Каин…

1

Разрешите, гражданин Судья присяжных заседателей… виноват, имею вас в виду как Господина с большой буквы, но далеко не типа «не судите – да не судимы будете вы сами»… еще раз виноват, поскольку ранее не привлекался, первый раз воспроизвожу таковой титул старинных времен… повторно разрешите, Ваша честь, являющаяся председателем, слава богу, что не чертовой дюжины вышеуказанных присядочных… по новой, согласен: присяжных, поскольку уголовно присядочным являюсь тут я, а не они… исходя из всего этого, разреши-те в самом начале преподнести большое вам и им спасибо от всего своего сердца, а также остальных как внешних, так и сугубо внутренних органов, включая сюда справедливо сидящие на данной доске… виноват сызнова: речь шла насчет органов, которые изволят совокупно париться не на доске, а на данной скамье подсудимых по статьям за взятки, соучастие в разбойных наездах и злобоупотребленческое мошенничество в особо опасных для перестройки нашего общества размерах… чуть не забыл о едва ли не самом важном пункте этого вашего, замастыренного скорей всего по желанию кремлевских звезд, культурно говоря, манускрипта… как же вы можете шить мне обвинение во взятках, когда они принципиально являлись, дамы и господа, непредвзятками, что далеко не одно и то же… непредвзятка – это, к сегодняшней вашей неосведомленности, с удовольствием выполняемое, сами понимаете, всеми нами гарантированное обещание сделать все, что надо, за принятие от озабоченного лица небольшого вознаграждения… неужели все вы не понимаете, что государству наплевать на невзрачных в простоте своей граждан доброй воли из-за того, что вечно оно перегружено всем внешним своим антуражем, допустим, политикой, миллиардами займов, разворовываемых по системе того же Станиславского, и помощью братскому народно-закабалительному движению… не прерывать, я сказал, не перебивать… Горбача, понимаете, надо было прерывать, он засобачивал кое-что покруче, типа социализм с общечеловеческим лицом, до чего самому Пикассе надо было, культурно выражаясь, триста лет кисточками мазюкать… и даже подумаю заткнуться, ибо имеется в виду бывший наш международно-дипломатический махинацизм, никакого отношения не имевший к фашизму с расизмом, не надо поправлять… разрешите продолжить последнее слово?.. спасибо вам от так называемой души… так вот, непредвзятки – было дело – я принимал, но до предвзяток никогда не опускался… предвзятка, не мне это вам объяснять, это грубейшее и без всякого удовольствия вымогательство валюты, ценностей, подарков, и так далее, у того-то или у той-то за некоторое пособление в том, чего тебе, может быть, и не удастся сделать, к сожалению, ты не Бог… с этим – всё…


Поэтому испытываю непреодолимое желание поблагодарить демократию заодно с головокружиловым отечественного ускорения и широковещалкой родимой гласности за разрешение высказать для газет и журналов вот это наболевшее в груди последнее честное слово ярко выраженного, как подчекнуто в наебаловке… убедительно прошу у вас прощения за употребление общенародно нецензурного термина нашей эпохи… но ни в коем случае не бить, не хамить, не унижать – хватит, доунижали, доскорбляли, довели излишнее множество народов до гласного ускорения всех причин и следствий, теперь расхлебывайте крымский, карабахский, абхазо-грузинский, армяно-азерский и приднестровский вопросы, включая в них атомно-исламский экстремизм и прочие сионизмы развитого ленинизма-сталинизма… да, признаю, виноват, поскольку сгоряча ненормативно пронаименовал обвинительное заключение, но имел в виду объективку, где прозван ярковыраженным и социально опасным, в чем не согласен, примите протест номер один, поскольку иначе, чем назвал, казус этот квалифицировать невозможно…


Да, я не согласен, ибо еще до перестройки всестороннего произвола Советской власти, двигавшей сверхдержаву и вверенные ей историей народы в фактическое никуда вроде бы сияющих вершин, – никогда, ни единого раза не выступал подсудимый Бульд-Озеров на арене общества в ярко выраженной социальной опасности, но, наоборот, активно участвовал в строительстве развитого зла нашей империи, как высказался пресловуто известный Рейган, являвшийся клеветническим рупором открытого эфира средств всемирно массовой информации.

Согласен, Ваша Честь, краткость гласности есть наличие прямого ее сестринства с талантом, вызванным на сцену той же истории демократией наших дней. Поэтому и не буду портить воздух данного судебного заседания жалобными соплями в сочетании с возражениями и протестами, что одно и то же, а прямо задаю всем вам, уважаемые присяжные заседатели, еще один конкретно законный вопрос.


Вы-то, прошу прощения за допущенную прямоту откровенности, чем дергаться, понимаете, вприсядку да вприсядку, как будто выплясываете «Яблочко» в качестве солистов Игоря Моисеева или же орлами взмываете, с позволения сказать, над доской привокзального сортира, – вы-то, повторяю, что делали бы на моем месте, когда по велению демократизма и того же проклятого Кашпировского, давшего на наши головы обманчивую установку на добро, – что вы-то делали бы, переспрашиваю, когда ценою внушенного мне отказа от пьяных гулянок с лимитой женского пола, а также при трехлетнем хождении на службу в одном и том же пальтеце, костюмерии и обувке…

На этом спешу оборвать описание бедности маленького человека нашего времени, но все же задаю вам официальный запрос, чтоб не выражаться гораздо расхристанней и широкомасштабней, – вы-то как поступили бы, если б вдруг и у вас накрылись с таким огромным трудом накопленные деревянные на покупку малолитражной кооперативки, цветного «ящика», холодильника с ледовыжималкой и сносного прикида на свадьбу с устойчиво терпеливой невестой?

То-то и оно-то, что молчок царит в зале нашего справедливого наказания, что есть красноречивый знак согласия с подсудимым, точней, со мною. А ведь подсудимый Бульд-Озеров, дополняю последнее это мое слово уточняющей информашкой, не на заводе шарикоподшипников ишачил, которые, к сожалению, никому в минуты социального своего бедствия не боданешь и не махнешь на пару кружек пива с раками; не в забойном мантулил цеху я мясокомбината, где от брюха жрал бациллу с утра до вечера и так далее, а бабки откладывал в подматрасную кубышку… к тому же, подобно Любавину, который расположен за стенкой, в паху я там не проносил через мясокомбинаторскую вахту бычиные, интеллигентно докладывая, тестикулы. В свою очередь вышетаковые яйца быстро вносили прогрессивные изменения в соседские семейные жизни дружков, давать начавшие дуба на почве регулярного пьянства и отсиживания простаты из-за постоянной доминанты дворовой жизни или же во льдах рыбалки с мормышкою наперевес.

И не надо меня останавливать, не надо, я не трамвай, а ведите, как вели, эту свою, сами понимаете, стенографию истории болезни, имеющую надлежащий народный синоним, а именно: эпитет его мать, в чем полностью солидаризирован с римским папой и с соседом по палате пристяжной вашей медицины.


Вернемся к бедности. Что говорить, теперь известно стало, как многие шустряки устраивали свои раздутые жизненные бюджеты, сводя на нет хронический дефицит развитого социализма с нечеловеческим лицом.

Нет, Бульд-Озеров был не таков, работая простым бухгалтером на таможне во Внукове, где ему – вношу важнейшую в данное дело ясность – ни приписок, ни безнаказанно гиб-кого, как у одного гниловатого сослуживца, подхода к списку командировочных мертвых душ, ибо он там, пока не поймали с поличным, отстегивал начальству, что эффективно подкармливало вышеразместившуюся чиновню. Ей ведь тоже кушать надо, поскольку чиновники наши – это вам, знаете ли, далеко не свора бездомных собак, сидящих на голодном подсосе, а потому и догрызающих без соли, сами знаете, какой несъедобный предмет, хорошо еще что не доеденный трудящимся народом с пятнадцатого года по горбачевский конец восьмидесятых.

На вышеуказанной экономике и успешно держался исторический баланс подавляющей части всего нашего героического обывательства теневой жизни…

Протестую, протестую, только не это, давайте не будем намекать на возможное облачение меня в смирительный смокинг – не будем, мы уже напуганы этими вашими веревочными боа и железными жабо маски Зеро, мы с вами сидим в зале данного пошедшего процесса, слава тебе господи, а не в Бастилии и не в подвале бывшей подлубянской опансионаты. Не буду уж заговариваться, но никогда не возьму обратно последнего своего слова – никогда, так и запишите в своей, позволительно сказать, застенографии.


Остановились мы, значит, на том обстоятельстве, что тут ко всем прочим минусам существования папа у меня, он же Карл Бульд, являлся немецкой национальностью, ради своевременного предупреждения пятой колонны сосланной Гуталином в Казахстан. Хер с ним, как теперь рассуждаю, с Казахстаном и с другими Украинами, видимо, навек трагически ныне отделившимися от родной империи вместе с лазурными берегами Крыма. Хорошо, отделились – и сопите себе, как знаете, в обе норки несчастного своего суверенитета, а то газ пропан перекроем, переходите тогда на кислород – дешевле обойдется и еще на пузырь с куском сала останется, здоровеньки-булы, до встречи на пересылке после Страшного суда дружбы народов над обстоятельствами революции, враждебными отдельному маленькому человеку как во времени, так и в пространстве.


Но при чем же тут, скажите, мама? Где же логика, когда она, Клавдия Егоровна Озерова, русская, никогда не лимита, но постоянная прописка, – всего лишь развелась с папой из-за своего резко патриотического «нет, нет и нет!.. ты даже в койке брака никогда не переставал быть фрицем фашистского расизма».

А раз так, то он и свалил в свой Восточный Берлин, на родину злополучного марксизма-ленинизма, гитлеризма и других полуфашистских предков, а мы с мамой остались одни. Прошу, Ваша Честь, не перебивать демократию последнего моего слова, которое не поймаешь, оно вам не воробей – иначе вновь вызовете на сцену данной подсудимости эпилепсию всей моей психики!

Итого: я сделался окончательно бесперспективным невыездным, поскольку тухловато-застойное политбюро давило косяка на наш восточно демократический берлинский сектор. В очередях за синей птицей, верней, за преждевременно недоразвитыми курами, поговаривали, что в том нашем секторе было гораздо больше всякого фашизма и марксизма, чем в западном. С тем же огромным подозрением давило политбюро… еще раз прошу не перебивать!.. на всю немецкую национальность папы Карлы, как дразнили меня в техникуме. Да разве в силах вы представить всю бесперспективность невыносимую моих тогдашних дней? – для такой вот точной бухгалтерии жизни все вы, пристяжные дамы и господа, испытываете дефицит психофизических страданий, что не укроется от пронзительности таможенного моего взгляда на вещи.

К примеру, возьмем бывшего моего одноклашку и двоечника Гордона, имевшего кликуху, умолчу уж какую именно. Однако человек кончил художку, рисует себе, типа Рембрандт, какую-то хренотень – ну и рисуй, тот же хрен с тобою, а горком партии заставляет его размалевывать физии вождей и маршалитета в порядке соцреализма дальнейшего омоложения последних ввиду близости сияющих вершин. В результате: аллергия души художника и регулярные высыпания прыщавобагровой крапивницы с головы до ног. Мы, помню, раздавили у него в подвальчике пузыря, и он пессимистически так заоткровенничал в своем последнем ко мне слове: ни в одной, говорит, из моих картин, Карлыч, – это черным по белому тиснуто сегодня в «Правде» письмо академиков живописи, – не замечено ни партией, ни народом каких-либо окрыляющих перспектив, равносильных необозримым горизонтам будущего. Да, именно так он сказал, а ночью, естественно, повесился на крюке, видимо, хрустальной люстры бывших времен, советской властью запрещенной к вывозу на тот свет. Пару месяцев не дотянул человек до апрельского пленума перестройки всех нас с понтом окрылявших перспектив.


Лично я не повешусь, не ждите, пока не до-скажу кровного своего последнего слова, а по-том видно будет. Недаром я и раньше не повесился, хотя точно такою же, как у Гордона, бесперспективной выглядела и моя трудная жизнь, стопроцентно обреченная на вечно низкую зарплату, хочу повторить, во Внукове, а вовсе не в поганой фирме «Базедов и дочери».

В ежемесячном отчете такой вот ничтожной служебной должности, отягченной приплюсованием сюда папы Карла, свалившего за бугор, у меня как у человеко-единички спустя всего неделю вместо получки оставались только уши, если выражаться культурно, от одного предмета, необходимого, тут уж ничего не поделаешь, для продолжения довольно жалкой социальной жизни на земле и ловли редких кайфов общеприродного происхождения независимо от твоей расположенности на ступенях лестницы эволюции.

Но Бульд-Озеров и не жаловался, он калымил в отпусках за свой счет с бригадой плотников, конкретней говоря, выстраивал хоромы для зажиточных узбеков и таджиков, закономерно купавшихся в хлопковом, каракулевом, фруктовом и барано-мясном золотишке. Зимой удачно поигрывал в картишки, лошадок иногда угадывал на ипподроме, забивал, если помни-те, – червонец за партию – общенародного в домино козла. А когда скончалась мама, сдавал в ренту свою коммунальную комнатуху, где знакомые женатые парни гужевались в выходные дни с различными дамочками, которым не хватало ласки по вине мужей, уходивших на пару дней в запой или же отваливавших на ту же подледную рыбалку. Такова была жизнь.


Тут грянула перестройка, а с нею ровно за месяц до внесения Бульд-Озеровым нужной суммы в новую кооперативку, не скрою, и на-крылись все его, типа мои, сбережения… не могу, не могу, не желаю сдерживать рыдательных спазм… – вы это, пожалуйста, учтите в приговоре по делу, а также в спецопределении мер защиты важного свидетеля…

Пошло такое время, когда, сами знаете, ни к кому нельзя было по блату залезть в одно место, поскольку простой народ хозяйственного даже мыла не имел для служебной лести, умывания и прочей регулярной гигиены, причем женщины страдали гораздо неимовернее мужчин, за что иногда жестоко им мстят, в чем вы еще убедитесь.

Если б не префер, бура и очко, то пришлось бы соглашаться с выгодным предложением по поводу возглавления финансовых дел одной крупной группировки. Этого Бульд-Озеров тоже, к вашему сведению, не желал ни как человек, ни как бухгалтер. К тому же на него остро подействовал просмотр на соседском видике голливудской кинопродукции насчет ареста мафиозного главбуха, пошедшего важным свидетелем прокурорского обвинения и в нужный момент заваленного гангстерами прямо в лифте, десять пиф-пафов и ни одного контрольного выстрела, как там умеют заваливать даже президента.


Словом, будущий подсудимый, по совместительству главный свидетель обвинения, желал спокойно спать и просыпаться на своей тахтенке, а не в затруханной казенной койке, но жизнь, смело заявляю, такою в недоброкачественное наше время стала кафкой, что даже у Черномырдина все получается наоборот. Как же тогда было, спрашивается, управляться народу, бизнесу и одиночкам с таковым трижды проклятым наследием прошлого?.. То-то и оно-то, что ни у кого нет справедливого ответа на данный закономерный вопрос нашей с вами актуальности.

И вот вам бухгалтерский отчет тускловатой очевидности всего моего существования, который не плод шибкофренической фантазии, а как раз вышеподмеченное наоборот. И не надо, не надо наводить лимит на последнее мое непредвзятое слово на показательном процессе, ибо нахожусь, не забывайте, в экспериментальной кондиции главного расколовшегося свидетеля обвинения, взятого высшей властью под защиту закона.


Кроме того, юриспруденция перестроечных наших дней обязана произвести за счет госбюджета коренную перелицовку внешности Бульд-Озерова для пущей подстраховки его личности от всех видов мстительного мочилова со стороны многих врагов и преследователей, размножающихся в геометрической прогрессии.

В настоящий момент последнего своего слова во всеуслышание хочу потребовать у лиц, ответственных за эту операцию, чтоб вышел я из хирургии человеком с внешностью, нисколько не бросающейся в глаза влиятельных мстителей за мою правду, а также всевидящих и всеслышащих ихних агентов.

Кроме того, прошу всех вас высказать свою добрую волю по поводу изменения моего голоса с тенора, хотелось бы, на неопознаваемый бас, но не выше знаменитого певца Разин-Баумана, полукровки вроде меня из-за своей мамаши. И если только растатуировка возможна, непременно пусть заменят некоторые мои интимные особые приметы на какие-нибудь другие, чтоб, например, не очень-то они бросались в глаза любопытным людям при рассматривании бледно-синей анекдот-татуировки глупой юности школьной любви. Намекаю на яркость заглавных русских букв Г В С С, ненавязчиво затем превращающихся в пронзительное чаяние широких масс трудящихся: гениталии всех стран, соединяйтесь!.. ах, память, память… светлый день общего прогула… как сейчас вижу, сочинил первомайский тот призыв отличник Владик Заяц… потом накалывает он его в поте лица всему мужскому составу нашего класса, размешавшему сажу подметок совместной своей мочой на глазах у некоторых молодых да ранних девчонок…


Я это к тому, что зачем же, спрашивается, важному свидетелю гореть в своей изгнаннической койке из-за подобных пустяков и обрекать себя на произвол, как говорится, всякого мудаковатого случая? Я ведь далеко не дебил, вроде Чау-Чаушеску, как любил называть Мао этого махрового врага и садиста румынского народа. Агентом в любой момент может оказаться якобы случайная, а на самом-то деле умело подсунутая в твой адрес вертлявенькая дамочка перводревней профессии или, что еще хуже, кругловатое, давно не бритое лицо глубоко чуждой ориентировки из входящей в моду садомской группировки пассивных пидарасов.


И вот представьте: я засекречен вашей программой защиты, очень хорошо, если не отлично. Кадримся, затем сдергиваю брючата – и все, нет свидетеля обвинения, хана вашему судебному эксперименту, накрылась дубовой крышкой гроба еще одна важная для народа перспектива перестройки суда и следствия.

Прилагаю к этим просьбам, требованиям и наводящим замечаниям подробный перечень средств, необходимых для запутывания следов и новых жизненных путей такого важно-го свидетеля обвинения, как я, стоящий и одновременно сидящий тут перед всеми вами Бульд-Озеров.

Поэтому, а также считаясь с обеденным запросом желудка и остальной моей психики, прошу объявить перерыв до завтрашнего дня, чтобы привести в порядок соображения, привносящие ясность в провалы преступного пути, по которому успешно шагал вплоть до захомутания в чалму. Не забудем про консультации с юриспруденцией, ведущей злободневный присяжно-контрольный опыт в целях поддержки дальнейшей криминализации нашей страны, которая, если по-прежнему верить тухловатой диалектике Ленина, сама себя непременно обязана уничтожить.

И – не перебивать, не перебивать недобитое мое последнее слово! Оно, если хотите знать, не о стране будущего моего проживания, а об интенсификации окружающей коррупции и охвате программой защиты от таковой всей демографии рождаемости и смертности Отчизны, исторически оставшейся в наличии на душу населения. А оно – оно, смею вас уверить, на пару шей и даже крупов еще обгонит американскую коррупцию, включая мафию и другие ихние сошиал эбьюзы… но не бить, прошу вас, не бить и ради бога не скручивать…


Насильно, как видите, уволакиваемый псами-рыцарями в белых халатах на перерыв, временно прерываю передовую процессуальность данного последнего слова строкою Александра Блока, некогда завещанного коммунистам и беспартийным: узнаю тебя, жизнь, принимаю и приветствую звоном то ли щита, то ли меча, то ли полумесяца, то ли красного креста – хрен его знает, чего именно.

Как бы то ни было, спасибо, Ваша Честь, за удовлетворение законного запроса подсудимого, исходя из самых насущных прав человека. Одновременно прошу учесть, что Бульд-Озеров не рявкает, а официально выносит свой свежезаконный гражданский протест: руки прочь от присяжного заседательства выстраданного правосудия нашего времени… руки, сурово, но сдержанно говорю я, – руки прочь, исторически непрерывно друг друга обмывающие свежей кровью трудового народа, хотя Анпилова мы с вами тоже в гробу видали… до свиданья, друг мой, прокурор, до свиданья и ты, брат, защитник молчаливый, но высокооплачиваемый за счет военного бюджета, наша встреча впереди… я плачу, я плачу, если верить выражению народного романса наших дней.

2

А теперь сообщаю в плане возобновления прерванного судебного заседания, что зверски был избиваем подосланными к диагнозу моей ошибкофрении единомышленниками врагов, на которых эксклюзивно показывал, показываю и показывать буду в перевязанном бинтами виде и сквозь дыры, что оставлены в повязке лица для отверстий уха, горла, носа и глаз ради пущей моей неузнаваемости. Это последнее слово не задушишь, повторяю, не убьешь, как сопротивлялся насилию, так и не собираюсь помалкивать, подобно Льву Толстому, вынужденному и аз себе воздать не под колесами поезда, следуя туда же за Анной Карениной, а всего лишь в одинокой койке и на руках начальника полустанка Архипово, отчего на душе у меня остается одно горькое сальдо не в баланс расходоприходу.

До сих пор недоумеваю: почему это меня дернули вдруг, как вы тут не только не лечите, а еще и утверждаете, из совместного предприятия «Базедов и дочери», если никогда я ничего не растрачивал у этих сволочей? – где же логика? Таковая отсутствует, ибо не наблюдается, и наоборот. Просто меня взяли на повышение в Шереметьево, ставшее основны-ми воздушными воротами высокодоходного нашего импорта-экспорта, тогда как все ихнее начальство таможни внезапно посадили, даже не дав попрощаться с подстольнокабинетными шлюхами, не говоря уж о женах. Впрочем, оно, начальство, часто меняло свои кресла то на подсудимые доски скамей, то поднималось все выше и выше, чтоб слететь оттуда еще ниже, чем находилось, согласно формуле аз возданного возмездия, с пользой для людей введенной задолго до смертельного случая с тем же Львом Толстым.

Короче, продолжаю: новое начальство, как и положено, следуя новой метле, долго смотрит мне в глаза, активно внушая нужный инструктаж, точней, явную дает установку на служебное зло:

– Как хорошо проверенному человеку доверяем тебе, Озеров, важный пост ведущего сотрудника, обмозгованно и смело принимающего неформальные – залупи себе это на носу – решения на посту ответственного контролера смены, исключительно в плане реалистически ясного взгляда на жепепенака. Тебе известно, что это за зверь?

– Не могу знать, – отвечаю уклончиво, – ибо не был в свое время допущен ныне снятым и посаженным руководством до важной деловой информации.

– Так вот, теперь ты, Озеров, обходись без Бульда, ибо допущен и соответственно знай: жепепенака – это не хер собачий, а жестокий период первоначального накопления капитала. Добавляю от себя лично: очень жестокий, жесточе природа не придумает, даже если захочет, это тебе не так называемый всякими лейбницами Бог, как учит нас атеизм. Поэтому поголовно от каждого требуется понятие духа времени и неизбежная при этом чисто перестроечная ломка нравственных, как говорится, стереотипов. Главное, учти следующее: суммы потекли за бугор и из-за бугра небывалые, и все они в баксах, футах, марках, франках, лирах, не говоря о золотишке, камешках, антиквариате, ювелирке, иконах и так далее. Если же, скажем, я, ты да еще Кудин и в черном ботинке блондин начнем действовать по уставу или, что еще хужей, по бывшему кодексу строителя коммунизма, то пошарят нас всех по манде мешалкой, и не позже, чем через неделю, так как наверху ждут от низов отстега. Значит, действовать надо так, как указывают сверху, – им оттуда видней актуальная диалектика действительности. Если же решим мы с тобой пойти с нарушителями правил не на вась-вась и курлы-мурлы, а принцип, понимаете, на принцип, то наш принцип никогда не прохезает против ихнего. Марк Твен, если помнишь, обличал подобную недальновидность формулировкой «принцип – и нищий», въехал? Лишимся даже того, что имели раньше, – такие вот невеселые альтернативы, не слазят с которых некоторые дилеммы. Мы с замами и с тобой сделаемся в лучшем случае социально-экономическими трупами, а в случае весьма печальном – трупа-ми более чем натуральными по фамилии Никто и иже с ним. За примерами ходить не стану – им в наше время несть числа. В свое время блатные так сук не рубили, а суки – блатных, как нынче бошки летят с плеч. Поэтому в твою смену будем вежливо и без выкручивания рук препровождать некоторого крупного наруши-теля, особенно, когда он настырно шлындрает и туда и обратно, лично ко мне или же к двум моим замам. Мы разберемся, каждый свое по-лучит на бутерброд с черной икрой и аз себе воздаст. Середняк и мелочь будем оформлять в соответствии с Законами, но с необходимой в настоящий момент гибкостью и без всякого шума. Получи у завхоза агитплакат: Шум мешает работе! Надеюсь, ты въехал в идею, что все мы теперь оказались на свободе рыночных отношений между учреждениями, личностями и полами, что регулируется той же диалектикой совести ответственно трудной нашей профессии.

3

Ну что ж, отлично. Как пожелало начальство, так я и приказал поступать своим подчиненным по смене, но вынужден был однажды зажмуриться: получек нам, как и шахтерам, тоже не выдавали, а конверты между тем раз в две недели, о предпраздничных не говорим, клали, например, на мой стол, где фунт марку подгонял, а бакс их подстегивал, – словом, бабло потекло немеряное.

Тут, скажу я вам, поневоле станешь попристальней присматриваться к физиям выезжающего контингента. Физии же пошли не то что раньше, как у выездных артистов, фигуристок, хоккеистов и прочих, образно говоря, евтушнок, которые вынужденно экспортировали за бугор черную икорку, «столицу», матрешек, твердокопченку, заодно и банки тушенки говяжьей с белыми сухарями. Поэтому они умудрялись не тратить валюту, а хавали а отелях простую свою и скромную, как Ленин в Мавзолее, бациллу. На зверски же сэкономленные средства импортировали на родину антисоветский дефицит, как то: порнографию, зажигалки, дамские сапоги, нейлон, капрон, полупроводники, магнитофоны, Набокова, Солжа, поэта Бродского и других бывших врагов народа, сегодня наконец-то ставших истинно действующими прорабами перестроечной гласности.

Самые разные, в общем, как во всех лицах нашего народа, физии пошли у несусветных толп выезжающих. Но преобладающе виднелись среди них ушлые, шустрые, нагловатые, безжалостно-бычиные; в глазах, понимаете, мерцает волчий блеск обещания от брюха отблагодарить стоящего на посту чиновника за гуманное с его стороны допущение щадящего режима выезда с незаконно провозимым ассортиментом не только в багаже и в карманах, но и с бруликами в желудках, а в противном случае, то есть если что не так, замочить, завалить, стереть тебя с лица земли к общеизвестной матери.

Да, да, да, Ваша Честь, истинная правда: волчий этот блеск ихних глаз ясно давал тебе въехать в то, что у людей этих все крепко схвачено на верхних этажах прогрессирующего беспредела. Эти препровождались к начальству, а оно затем уж не успевало меня нахваливать, выплачивало за вредность сверхурочных смен и награждало премиями в честь как застойных, так и вновь учрежденных праздников, включая сюда тщательно скрываемый от широких масс День убийства поголовно всей Царской Фамилии подручными исполнителями несгибаемо твердой воли Ленина-Сталина… не прерывать, я сказал, не прерывать данную политморальную оговорку в адрес всестороннего краха КПСС…


Ближе к делу: те начинающие химики экспорта-импорта, которые потели от страха, то лыбясь угодливенько, то всерьез на лбах выглаживая морщины и заранее извиваясь в ожидании шмона, – эти сами с удовольствием отстегивали щедрый нашему брату нал за различные вывозимые суммы, вещицы и, скажем так, за предметы мирской и духовной роскоши, лишь бы таможка отцепилась.

Не скрою, что было, то было, тут ни убавить, ни прибавить, как сказал поэт, видимо, мельком знакомый с бухгалтерией высшего по рядка.

Бульд-Озеров, согласно новаторской идее своевременно мелькнувшей в голове его, ныне травмированной медбратьями мирового зла, рационализаторски предложил подчиненным следующее нововедение: настала, господа офицеры и сержанты, необходимость так переоборудовать столы наши и верстаки для шмона, чтоб при легчайшем нажатии на крышки овальных отверстий, нами же вырезанных лобзиками, это позволило крышкам вдавливаться внутрь, как это происходит с конторскими мусорными устройствами, куда будут проскальзывать отстегиваемые нарушителями суммы, не стану уж тут скрывать, официально называемые взятками в особо больших размерах для обедневшего населения нашей страны. А то, понимаете, господа, – подбавляю данному рацпредложению убедительной логики, – на рабочих у нас местах и на полу иногда валяется инвалюта, пачки ваучеров, понимаете, там и тут разбросаны, категорически которые запрещаю брать, – это фикция в квадрате. Дело-то, в натуре, до того дошло, что старшина Сидоркина вывесила на стенке одну из незаконно провозимых ценных икон, изображающую поголовный – об стенку же головками – геноцид младенцев, зверски разысканных карательными органами царя Ирода… не прерывать, это у меня не религиозная пропаганда, не агитация мракобесия, Ваша Честь, а исторически положительный факт… хорошо, пусть он будет клеветой, Бульд-Озеров официально берет обратно заклейменные Вашей Честью эпитеты определений…

Таким образом, проходит какое-то отчетное время. У Бульд-Озерова, как говорят орудовцы, появились в загаишнике более чем приличные бабки, что вызвало налет на последние продажно-покупных и падких на это дело сикопрыг эпидемии секса, заброшенного нам с Запада. Естественно, подумываю насчет обмена неимоверно скучной коммуналки на трехкомнатную с евроремонтом, само собой, пошли вечеринки, завелась юзовая «Тойота». Зубрю английский с одной бабкой, чтоб не тратить время и деньги на охочих до этих дел студенток-беженок с периферии распада на-шей державы. Иногда посиживаю в классных кабаках, начал заходить в казино, принадлежавшее крутому урке известной, скажем так, национальности, чтоб уж лишний раз не впадать в антирасизм.


А в казино, сами знаете, лоховатому, как Бульд-Озеров, контингенту – долго ли попасть есть-во весь? Вот и попал. Заглядывал он туда, заглядывал, пока однажды не попал за всю масть, за весь цвет, за все, сучий потрох, номера – даже отыграться не на что, хоть иди к Большому театру на поиск богатого ночного пидараса, чтоб встать перед рожей его плюгавой на коленки и возопить в пустыне столичной ночи: «Мужчина, весь я твой, всего за пару стольников баксов невинность тебе свою я отдаю, гадом быть, супертелесную, а вслед за ней жертвую всей своею духовностью – лишь бы только отыграться и на этом завязать!» Могу заплакать.

И это, уверяю вас, не легенда наших дней, но таким вот мармеладовским аргументом один из знакомых бухгалтеров отмазал казенные бабки, потом завязал, но его все-таки замочили – бухгалтерия есть бухгалтерия, тут, повторяю, ни убавить, ни прибавить, а тело до сих пор не в морге на балансе. Родственники его только ради горстки памятного пепла сожгли по блату в крематории всего лишь туфли от «Скорохода», выходной костюм и велюровое пальто страдальца всенародного азарта.

4

Стенографируем дальше. В тот раз, помню, еле я дотянул в печально неотмазанном своем виде до следующего вечера. Хотя в ту смену драл я с нарушающих вполне бессовестно и безжалостно – нечего, понимаете, предполагать, сволочи, что ворота родины больше не на замке, когда нам тоже надо кушать, ловить кайф, делать погоду будущего, играть и отыгрываться, чтоб навсегда завязать с хитрым этим делом различных наперсточников разврата, ибо не вы, а мы располагаем, что к чему и как с вами быть, – ваше дело отстегивать.

Затем раздается ко мне звонок знакомого мента, полковника, по просьбам которого не раз я открывал кое-кому зеленую улицу за бугор:

– Надо встретиться, Карлыч, есть серьезный базар.

Встретились. Он сначала говорит, что на мне лица нет. Я удивляюсь: как это нет?


– А вот так: нет лица, выкладывай, что у тебя там замела метель, дорожки запорошила и какие кружева развесила в дыму?

– Так и так, – говорю, – Лаэрт Гавриилыч, облапошили падлы, ясно же, что они магнитом управляют, какой именно роковому шарику рулетки выбрать против меня цвет и номер, помоги отыграться, а я с этим делом завязываю и в долгу вовек перед тобой не останусь.

Хорошо. Назавтра после дневной смены иду в казино и, естественно, отыгрываюсь, унося оттуда двенадцать штук выше крыши. Ни хрена себе, думаю, уха стерляжья с трехэтажным расстегаем!

На следующий вечер зову того знакомого мента в крутой кабак. Четыре пузыря «Дом периньона» приделали с подсевшими к нам сначала на колени, а потом под стол дамами скромного поведения, за что эти бляди, химича по системе Станиславского, впоследствии втройне с тебя сдирают плюс за развозной лимузин и гондоны с таиландскими прибамбасами, а вот это уже было с моей стороны недопустимым купечеством – иначе не назовешь. Ладно, дело не в прибамбасах.

Короче говоря, оттянулись мы с ментом Лаэртом люксово до знаковой элитарности. Потягиваем в баре через соломинку капучино. На душе легко и спокойно – отмазался, чтоб всех вас, про хозяев думаю, заново, если хотите знать, сослали в Казахстан на вечную ссылку за этот ваш антисталинский реванш против русского игрока. Вы бы, думаю, лучше эксгумировали трупешник легендарного врага дружбы народов для постоянного захоронения последнего в почве его родины, вместо того чтоб зверски фармазонить против меня – духовной человеколичности, ни капли не виноватой в послевоенном этапировании Кавказа в дебри Казахстана. Впрочем, забыли грустную эту историю натравления одного народа на другой народ и, наоборот, забыли.


Делюсь с полковником мнением и эрудицией развития, что капучино – весьма хитрое название для кофе, так как в нем слышится американское слово кап, то есть ты, Лаэрт Гавриилович, и наш служебно-рабочий термин чин, то есть я, а не какой-нибудь там Заэпштейн Андерсен, понимаете, Нексе.

Ну посмеялись, на мою, добавлю, голову.

– Мы с тобой, – говорит полковник, – больше не можем оставаться в стороне от обживаемого рынка свободных отношений. Доверяя тебе, формулировочно спрашиваю: желаешь за полгода-за год заиметь в офшоре целый ряд лимонов на будущую социально безбрежную жизнь? С ответом не спеши, поскольку план мой серьезен и, кроме всего прочего, направлен на законное возмездие тем пропаскудам, которые, пользуясь историческим моментом, начали изгаляться над нашим с тобой благородным призванием являться санитарами, очищающими от всякой скверны экологию общества.

– Что верно, – отвечаю, – то верно, в такую тобою указанную десятку мало какой попадет ворошиловский стрелок и даже чемпион мира, если взять на мушку кое-что повыше.

Расстались мы дружественно. А он действительно попал в самую точку, потому что, насмотревшись на весь этот антитаможенный беспредел, еще раньше почуял я в себе вяло текущее расщепление личности гражданина и человека на взяточника и вымогателя, но, разумеется, не знал, как быть.

С повинной, думаю, пускай идут и ссут на брудерэшафот Зюгановы с Лимоновыми – их это КПСС… не прерывать, не прерывать… да, ихняя она КПСС, которая, подобно ленинско-сталинскому Сусанину, завела родной народ в погибельные буреломы утопии, она успешно выковала молотом на наковальне совка, хмырину и чугрея, названного человеком нового типа. И это он сегодня на моих глазах вывозит за бугор в особо опасных размерах родные же сокровища, а комсомолки на приступ взяли бардаки Парижей, Лондонов и Римов – куда ж дальше?


Не на Казанский же вокзал холостяку поддаться, где свирепо бушует Венера в лице ряда стихийных заболеваний мочеполовой жизни проституции? Но дело не в этом, беру настоящую часть последнего своего слова обратно.

И вот когда мы с ментом с полковником с Лаэртом засели в «Славянском базаре», я попросил ввести меня в конкретные детали курса дела. Курс был простым, а дело ясным. Мне выдавали новейший частный компьютер. Моя, по его словам, задача такова: с ходу сообщать электронкой номер рейса, которым летит, допустим, в Нью-Йорк гражданин или гражданка такие-то, далее следует точное описание внешности и еще более точное указание мест хранения незаконно вывозимых предметов, крупных сумм и драгоценностей, учитывая не только карманно-подкладочный образ притыривания, но и пломбы коренных зубов, желудок и, конечно, интимно обширные для каратов ниши, особенно женского тела, а также ручной и сдаваемый багаж. Так что, досматривая, не допускай зевков ни при ручном шмоне, ни на рентгене, ни при обнюхивании собаками. Для чего получишь крупную сумму, сразу же пойдущую на готовность помалкивать со стороны хорошо тобою проверенного штата служащих, психологов, проктологов-гинекологов и ветеринаров.

Это полковник тонко намекал на недавнюю попытку провоза под панцырем живой черепахи рыжего перстня вождя скифского племени, похищенного в Эрмитаже в обмен на такой же точный фальшак. Не буду забегать вперед, ибо в последнем слове это противопоказано правосудию.


– Если въехал, то все остальное уже не моего ума дело, – говорит полковник, – ибо мудрецы Китая всегда считали важнейшим принципом жизни незнание, которое есть сила, что бы ни болтал по этому поводу известный и почитаемый мною журнал. Далее: за бугром имеется у меня силовая группа профессионалов. Твое, повторяю, дело: навести их на точные приметы и характер вывозимого, а невыразительные мелочи и малые суммы оформляйте по соответствующей пунктуации нарушений правил вывоза. Ну, а задача моих элитных профи: по возможности бескровная экспроприация всего указанного тобою после досмотра нарушителя, отныкивающего у народа суммы, камушки и другие культурно-религиозные драгоценности. И ты увидишь, какие закрутятся у тебя бабки.

5

Что говорить, я с честью начал выполнять все указания полковника не только по рейсам в Штаты, но и в Европу, и в Латинку, и в Индию с Африкой, короче, по всем городам и весям, куда устремлялось вывозимое богатство Отчизны прадедов, дедов и отцов, напрасно отдававших нервишки жизни и нужный гемоглобин за все это фуфловое дело.


И уже через пару недель, когда полковник отстегнул мне в кабаке конверт с невиданно приличной суммой баксов, убедился я, что процесс не то чтобы пошел, но он взмыл ввысь. Часть была роздана подчиненным мне лицам соучастников, а свою долю я с ходу перепулил в рост бывшему кирюхе по службе, который выбился в банкиры. Естественно, намекнул ему, что в случае чего обоих нас закажут, – такие были времена, когда, сами знаете, брат брату двигал фуфло, а кидалово шло направо и налево, потому что жепепенака есть жепепенака, а не подписка на заем антинародного хозяйства, что в славном прошлом являлось регулярным обворовыванием партией трудящегося населения в преддверии дальнейшего развития застойного социализма. Что касается купеческого слова, то мы с вами до него еще не доросли, господа присядочные заседатели Фемиды, не доросли… не прерывать, не прерывать… нам до честного купеческого еще прыгать, прыгать и прыгать, даже по сравнению с подпиской о неразглашении и невыезде с места преступления в связи с насильным излечением…

6

В общем, начальство довольно моим спецотделом, раскурочиваем вывозящих нарушителей и тут, и на забугровой периферии – никто при этом не в обиде. Ну а когда в обиде, то куда, выходит дело, попрет господин Х. с возмущенной своей заявой, что он самым наглым образом и не по понятиям сначала кинут насквозь коррумпированным персоналом, то есть отдал этим оборотням треть того, сего и другого, что закономерно подпадает под статью такую-то, а потом добавочно, то есть за всю масть, разогнан вдали от родины, прямо как какой-нибудь Троцкий? Это же – как повеситься на цепочке сливного бачка и спустить после себя воду, что и случилось у нас в коммуналке с Андроном, пропившим ваучеры жены, взрослых детей и других сотрудников совместного предприятия.

А вот каких деталей, в соответствии с указаниями, не знаю, того опять же не знаю. Может, у них там за бугром не одна была мобильная группа, а сразу несколько, поскольку штат тамошних наших шпионских агентов пребывал в недоумении, вызванном ихней служебной остолбенелостью и мог в свободное от диверсантизма время помогать ловить рыбку в мутной воде событий, правильно? Не моего ума было это дело вообще. Хотя только дебил не въехал бы в механику таких наездов вдали от Центра, на что не раз указывали Зорге со Штирлицем Сталину, а он их – к ногтю, к ногтю.


Поэтому взглянем давайте не предвзятым, а грубо дернутым в данное учреждение взглядом на происходившее за беспределами уважаемого Отечества. Вот прибыл разбогатевший – нет, буквально разбухший от баксов – мудила из Нижнего Тагила, может быть, Васек с Курской, допустим, аномалии в тот же Париж, если не Лондон. Иногда это и не Васек, а вполне образованный деляга с тоскливой тягой на гужовку в мировой культуре. Но ведь и он немой, и он безъязыкий, и он дикообразный, а информация о нем моего спецотдела уже получена теми, кеми следует. Следовательно, попал шмель во всемирную паутину и запеленут с головы в нее до ног, так что не бзднуть, не пернуть измученной душе, по словам того же оперкнязя Игоря.

Значит так, подходит к нему интересная дамочка типа гид и предлагает услуги таксистского путеводительства за рубежом, который глубоко чужд духовности бывшего, несмотря ни на что, советского человека, но норовит на каждом культурном шагу подставить ему травмоподножку. И для пущего аффекта вытаскивает из скулы голубого пиджачка брошюрку с понтом ихней фирмы, но черный лимузин на обложке той брошюрки не на колесах стоит, а на коротких и кривых собачьих лапах. Это разгонщики лопушат его разбогатевшую в жепепенаку бессознанку насчет высокой таксы за люксово знаковые услуги приезжей элите, въезжаете в такую неопровержимую логику?


И все, считай, бабки на наших счетах. Весь этот пиджак нижнетагильский, лимонами набитый, моментально тает, как Дед Мороз от засоса малолетки Снегурочки, и превращается в желтоватенькую лужицу человеко-мочи.

Ну и, разумеется, в зависимости от моих конкретных данных сначала подпаивают лоха в ванной с газировкой, куда добавлено сиропа со спиртом и двумя дешевками, чтоб щекотало ляжки пузырьками с понтом дорогущего шампанского «Дом Периньон». За такой налив де-рут с него бешеные бабки. Словом, быстренько раскурочивают или же на том же лимузине возят в пейзажи, музеи, обкуривают, опаива-ют, не вылазит он из секса, пока не посинеет, язык набок, оба глаза бесцветно круглые, как у заливного карпа, заместо лимонов в кейсе из коброкожи ночевал все тот же жилистый не-кто, а очухивается уже в виппалате Де Голля, где хлещет, слава Тебе, Господи, из горла коньяк перед бескровным отбытием в родимую жепепенаку – жизнь продолжается, господа присядочные заседатели, на чем не перестану настаивать, ибо и эту мою песню не задушишь, не прервешь.


Так. И нам хорошо, и ему, лосю, будет о чем вспомнить в русской бане, постанывая от кайфа чуть было не прерванного существования в черном лимузине с короткими, как у таксы, и такими же кривыми лапами. Хорошо еще, что только в глубокой жопе он оказывается, а не водах Сены, впредь умнее будешь, гондон, позаштопанней и поизворотливей. Ничего особенного не произошло, помни, козел, что не на краткий курс летишь вязания варежек сиротам перестройки, а на свободу, где все бывает, – на то она и свобода, но еще и бухгалтерский учет того факта действительности, что порядок с беспорядком попеременно сидят друг на друге, иначе выходила бы тирания или фашизма, или большевизма, что, видимо, одно и то же, по мнению знатоков из дурдомовского вашего сортира.

7

Да, время шло, бабки капали, начальство черные икринки с усов сдувать не уставало. Но меня, в чем я уже признавался и даже слезообразно раскаивался, как-то начал тревожить факт некоторой гладкости происходящего. Все вроде бы шло аля-улю, как при повторном сношении с дамой общества, а именно: ни ахов, ни охов, ни жалоб, ни анонимок, ни прямых ни на кого доносов ни в одном из мировых аэропортов – сплошные везде ни-ни-ни, что, согласитесь, как-то странно. А прибыль-то все растет и растет, поступающая всего лишь за электронную переправку информации куда следует, премии идут, журнализм куплен в журналах, на ТВ, и так далее. Сам я ни в коем случае не засвечивался по линии тусовок, горных лыж, топ-блядей, а ездил на старенькой побитой «тойотке», не прикидывался, как некоторые Гарсия Марксы, фикстуля тряпьем и наружным, и самым нижним, видите ли, от Валентино с Версачи. Нет, я вежливо отвергал все приглашения моей чиновной вип-персоны, намеки на интересное времяпрепровождение, зазывы в тайного члена жюри конкурса «Мисс-Северо-Восточный округ» с правом первой ночи и вообще оплаченного вась-вась с остальным начинающим блядством претенденток.


Мне, Ваша Честь, хватало, знаете ли, кайфа закрыто сознавать себя лицом, близким к паре лимонов. Мы еще, думаю, вложим их в рост, гульнем по буфету в особо больших размерах – да так центростремительно, что чичиковская тройка отдыхает, крутого, из-под чёлок, косяка давя на глупые народы и нелепые государства.


Не знаю уж, почему в той гладкости развития дальнейших событий крылась существенно тревожная мнительность, как будто ты с бодуна и тревога тебя изводит из-за страха, что не удастся сегодня тебе поправиться, а мнительность, само собой, это когда мнится, что кто-то где-то пьет без тебя. Но я-то был трезв. При любой, продолжаю думать, свободе, особенно при свободе беспредела, никакой порядок не должен слишком долго не регулироваться различными беспорядками в той или иной области и, конечно же, Ваша Честь, наоборот.

Поэтому решаю сделать жертву конем. Мне даже голос был на «вы» из высших сфер: «Не медлим, создаем уголовный инцидент, переходящий для отвода чуждых глаз в прецедент неподкупной деятельности по режиму приездо-выездов и ввозо-вывозов, исполняйте, вы есть балерина злоупотреблений преступной деятельностью на своем посту».

А я как раз наблюдал за работой персонала. Акул в ту смену не было, все килька какая-то плыла, шевеля нечистыми своими плавничками. Вот, наблюдаю взыскательно, проходит через мой детектор фигура невзрачно прибарахленного чугрея средних лет, но рыло холеное и держится который с нагловатой нетерпеливостью – плывет, понимаете, прикидываясь, сволочь. Такие были мне знакомы. Любят, козлы привычной безнаказанности, бросать дерзкие вызовы служебному лицу. Прошел и с ходу требует вызвать начальство, чтоб не выматывали ему тут нервы лишним досмотром сдаваемого чемодана.


– В чем, – спрашиваю сдержанно, – выражено ваше, господин Сызмальский, возмущение деятельностью служб?

– А в том, что в пробку я попал по вине вездесущей жены Лужкова, до вылета всего десять минут, по-ни-ма-е-те?

И так профурсетски, козел, высказал он этот свой виповско-первоклассный выпад против царствующей особы «вездесущей жены», а потом употребил «по-ни-ма-е-те?», что все самолюбие вдруг во мне взыграло, поскольку кроме астральных голосов, мук совести и все-го прочего вышел я на дежурство с накануне удачно поставленным диагнозом типа «с букетом вас, дорогой пациент, – гонорея и грибок нового поколения, хреново реагирующий на сулему, счет оплатите в регистратуре».

Так что я находился на службе в состоянии иронического возмущения. Вот что значит, злюсь, веяние новой жизни общества, тогда как раньше ваш диспансер босиком забегал бы вокруг моего, букет Венеры подцепившего, и даже о продуктовой взятке не заикнулись бы, не то что о счете, а просто ждали бы отстегнутой «столицы» с набором колбасы, грудинки, литовского сыра и пары банок бельдюги жареной в собственном ее соку, а теперь все блыстнуло вместе с Литвой и бесплатного для гражданина СССР медицинизма.

Будь проклята, скриплю зубами от рези, сволочь, гаденыш на пороге аттестата зрелости, шмакодявка со своим невинным видом… растерзал бы, удавил бы гадость, попадись тогда она мне под руку, и сам, думаю, будь проклят, однако радуйся, что у тебя не СПИД.

Данной тирадой хочу сказать, что контроль над собою был у меня существенно ослаблен, если вовсе не потерян. А вы, жалкою толпой сидящие на тронах, свободы, гения и славы палачи, не прерывать, руки не выкручивать…

Чем шипеть меж собою, продолжаю, господа придаточные завсегдатели, вы представьте себя на моем месте: глаза на лоб лезут: офицер мне маячит, что у фигуры чемодан набит валютой, а сама фигура подлеца выступает со своим «по-ни-ма-е-те?». Одним словом, гнидой он являлся, не ведающей, что у должностного лица тоже имеется предел наивысшего терпения, перепрыгивать который не советую, не надо.

Вежливо приглашаю его пройти в мое помещение для дальнейшего досмотра. Он опять хамит, доводя до белого каления резь в мочеполовом канале, которая, враг организма, зигзагом издевательским режет его с паха по пупок и вызывает нервный кашель.

Я и уведомляю крайне вежливо и все еще терпеливо:

– За десять иногда минут, пассажир Сызмальский, можно не только взлететь, но даже и присесть. Куда летим? И на что намекаете, говоря насчет вездесущей жены?

Самого уже шатает все та же резь в том самом, ранее указанном месте, где бесчинствует подхваченный букет Венеры, к тому же подступило к горлу желание отлить и забыться глубоким сном могилы… о Боже, если Ты есть, взгляни сверху вниз: кому-кому, а микробам тут плевать на любые чины и звания, им – что рыба, что свинья, что Пушкин с Лермонтовым, Наполеон и сифон Ильича, поговаривают, идущий аж от предков еврейской национальности.

Но вместо ответов поганый этот Сызмальский злобно шипит, пальцем тыча в потолок:

– Если самолет улетит без важной моей персоны, то вы так за это ответите… погоны ваши сомнительные на обоих плечах запылают для начала к ебене матери – не менее!

И вдобавок ко всему преподносит следующую, категорически неслыханную в нашем помещении общую угрозу:

– Мандавошки, это конец вашей карьеры!


Согласитесь, Ваша Честь, это уже не лезет ни в какие наши воздушные ворота. Все мы, помню, после этого унижения скептически переглянулись. Тогда же я от законной злобы почти что напрудил в штаны, что само по себе при рези пытка, и только затем разговнился на свою голову:

– Слово офицера, Сызмальский: самолет от вас никуда не улетит. Оформляйте, господа офицеры, найденные нарушения, реквизируя все лишние суммы в пользу государственно-го закона о вывозе, положенное оставьте при нарушителе и препроводите на борт, в случае сопротивления составляйте протокол для далеко идущих последствий – это все, я, кажется, сказал, все-е-е! Выдворяйте хама за пределы Отечества!

Затем на мандражащих цирлах балерины строевого шага спешу в сортир, где и отливаю, едва не теряя созание; оба глаза, повторяю, на лоб лезут от каверзного сверления боли в окончательно несчастном моч. канале. «За что, за что?» – мысленно вопию, укоряя высшие сферы влияния на весь злополучный ход мировой истории.

Тем же шагом – будь что будет, провались все в эпицентр ядра планеты – спешу в вип-буфетную, где на халяву глотаю полстакана «курвуазье», расширившего все, которые требуется расширить, сосуды, но и намекнувшего на что-то вроде «проклятой курве аз ее воздам, пропущу подлятину-телятину через мясорубку и наделаю котлет для собак бездомных, любой положительный человек аналогично поступил бы на моем месте, убью сикопрыгу аттестата зрелости».

Правильно, выходит дело, утверждает народ, если не повезет, то практически можно подцепить и на родной сестре, хотя я думаю, что речь идет о жене, и не надо меня тут перебивать, не надо, лишнего ничего в последнем слове не говорят, вы тут не меня учите, а Бухарина…

Суммы у той сволочи изъяли, выдали ему положенную квитанцию, а мне, слегка поправившемуся перед началом шприцоукалываний, чтоб потом с неделю уже не пить, – гонорея, как известно, с нами не шутит, она не Задорнов, – мне доложили, что нарушитель на коленях предлагал им все остальное. Только, говорит, задержите меня тут хотя бы на сутки. Но офицеры были неподкупны после обозначения их мандавошками конца карьеры, он охал, ахал, за сердце хватался, косил, как бывает, но его умелым хуком послали в нокаут, облили грудь виски, вызвали медиков с носилками и, как поддатого туза, затащили Сызмальского на борт, самолет же отправили. До встречи, мол, через две недели, мягкой вам посадки, господин хороший, помните там, как надо разговаривать со службами.

Помню, я в тот раз еще глубже задумался над хреноватым предчувствием, но тут ко мне подпархивают СМИ, они же четвертая власть, подпархивают, учтите, тогда как Отчизна и от власти первой еще не совсем остыла. Ну, я сдуру даю им отчет о том, что при вывозе неположенного граница родины, понимаете, как была на замке, так на нем и останется до конца света, пусть все это, включая женщин, немедленно намотают себе на ус. А резь и боль во мне усилились до того, что хоть «скорую» вызывай.

Поэтому, Ваша Честь, и вы, присные отседатели своих гузн, сегодня больше ничего произносить я перед вами не намерен, хоть вырвите язык, караул устал, прекращаем заседание, конституцией гражданам положен перерыв с подготовкой к уверенности в завтрашнем дне дальнейшей правоты по делу, и усильте охрану важного свидетеля, если желаете, чтоб сдал он всех до основанья, а затем… затем уже свершайте защитную свою косметологию и этапируйте, куда хотите. Все равно враги меня замочат, будь то в темнице на Марсе или на худой конец на той же Венере, проклятье шлю и планете этой, и подлым физиям многих местных ее представительниц слабого, видите ли, пола. А с моей забинтованной харизмы прошу снять повязку ради лучшего продвижения ложки в ротовое отверстие, ибо я больше не буду ни сопротивляться, ни противоречить – даю в этом слово преследуемого врагами свидетеля, честней которого не бывает в нашей с вами судебной практике.

8

Разрешите, Ваша Честь, в самом начале данного заседания принести всем вам свидетельское свое спасибо за снятие с лица бинтов без помощи ментов в белых халатах, чтоб затем начать себя обелять, хотя черного кобеля никогда не отмоешь добела, только не надо рассматривать эту поговорку в качестве расистского экивока, поскольку подписан на политкорректность высказываемых положений при досмотре въезжающих и, главное, выезжающих мошенников и наркокурьеров из Нигерии.

Поэтому вернемся к делам службы. После первого же укола стало мне полегче. Проснулась угасшая было жажда трудовой деятельности, всех нас там поддерживавшая ежедневно, а иначе чиновникам никогда было бы себя ни прокормить, ни одеть, ни обуть и тачку ни купить, не буду уж сюда приплюсовывать рифму еще одного глагола, регулярное удовлетворение которого необходимо для здоровья безвременно неженатого человека.


Прихожу, дела идут, контора пишет, смена легкая, Новый год, начальство на Кипре в загуле, метель, пурга и вьюга, все рейсы ими накрылись, народ поддает с прежней безответственностью и свободой нравов – еле успевают его штрафовать и вывозить в вытрезвитель. Серьезный нарушитель, подмечено, чурается такого положения дел на международной арене – он заранее знает сводку погоды и хрена с два сунется в аэропорт. Пока тут пьют, жрут, гуляют, флиртуют где попало, погружаются в компьютеры, слушают плейеры и читают всякую херню еловую в глянце, нарушитель в отель вызывает топ-блядей из элитных вертепов зла и, как хитрый волк, ждет хорошей летной погоды, чтоб, в зубы тогда уж взяв добычу, проследовать через контроль и торжествующе приделать всем нам заячьи уши.

Тем более в стране бардак и сплошная на местах мультипликашка, бабки крутятся вокруг такие немереные, что перестаешь верить в наличие у нас бедности общества, ржавения ракет, увеличения смертности, аварий подлодок, неоплаты труда чумазых шахтеров, дедовщины, уркаганства, лопнувших батарей, беженцев и шпионов иностранных спецслужб – короче, над всей Испанией безоблачное небо и дьюти, понимаете, фри.

Попадает в ту смену одна русскоговорящая парочка из Парижа, он – старичок-одуванчик, восемьдесят лет, она – старушка-ромашка, оба туриста, судя по ихним визам и документам, ровесники. Издали еще замечаю, что оба замандражили, но медлю с контрольной подсечкой. С ними вместе вылетает в сумке, что несет старичок, черно-белый терьерчик, пусть даже болоночка, не важно. Вопросы. Ответы. Что, прикидываю, волокут с собою и где именно? А собачка то правый бок свой облизывает, то левый. Тут и дебил Черненко въехал бы, что к чему, пошевелив эмфиземой своего атеросклероза. Раз, думаю, в собачку вшили, то это должны быть особо крупные брулики или прочие изумруды. Пропускаю, улыбаясь, хитрованных старичков, а сам спешу к своему спецкомпьютеру. Сообщаю все данные, приметы улетающих, час прибытия остается открытым ввиду погоды, следите там за расписанием, типа не лоханитесь, с вас, намекаю, бутылка с паюсной, что восстановит мужское мое самочувствие. Рейс улетел, подсчитываю в уме сумму наградного профита.


Хорошо. Потом приличный был навар с каких-то северных быков, пытавшихся вывезти запретный дорогой антиквариат в Монако, а уж они на радостях раскупили все шампанское в дьюти-фри и пошли гулять по бутикам, пока не задрыхли в сортире прямо на толчках.


Фиксация в памяти всего происшедшего у меня безупречно рабочая, так что не хрена стенографировать, что извилины в моем ночном горшке, вашими же обсираемые неверными диагнозами, друг с дружкой переплетаются, подобно змеенышам гадюки, из-за чего ум одной первостепенной моей личности заскакивает за разум личности иной, третьестепенной, которую ни в грош не ставлю, – смело можете ставить ее к стенке деревенского амбара, где на тамошних полатях она, если не ошибаюсь, лишена была комсомольской невинности одной вдовой дояркой в годы юности далекой.

И вот резь в канале у меня начала униматься, праздник кончился летной погодой, но опухшее начальство с большим трудом и многими морально-физиологическими страданиями продолжало бороться с ненавистью к труду, народ же прибывает и убывает – обычный идет дебит-кредит общественной жизни на земле, можно поживать и добро со злом наживать.

А как же без этого, Ваша Честь, без этого не было бы на земле никакого разочаровывающего сальдо… все, все, молчит, Бульд-Озеров, как та же севрюга горячего копчения, молчит, но одновременно не теряет врученное ему всеми вами последнее слово.

Как вдруг начальство дергает его к себе на допрос и в упор спрашивает:


– Ты кем себя, эпитет твою мать, вообразил?

– Никем, – парирую, внутренне бледнея, – никогда ее не воображал, только исключительно той женщиной, которой был зачат для последующей жизни на земле в лице того же Бульд-Озерова.

– А вот на тебя докладная родителя школьной малолетки-переростка, неоднократной второгодницы и теперь уже аттестата зрелости, о внеклассном сношении и заражении последней лично тобою всяким, понимаете, недопустимым триппером и прочими трахомонусами! Тебе что, выходит дело, мало презерватизации в приказном порядке наших органов, шляющихся, как стало известно, налево и вообще где и с кем попало в связи с перестройкой общества, да?

Это был, скажу я вам, удар судьбы, что называется, ниже пояса… ну, думаю, блядь, ну, блядь… только не прерывать, не прерывать, не надо по новой-то браться за застойное поведение судебной бюрократии против прав человека, не надо… в Нюренберге давали говорить зверям в человечьих масках, а тут не затыкайте глотку гуманизму…

Итого: с полным реализмом честности заявляю начальству, что это телега, донос, навет, клевета, тухлая отрыжка культа личности, стопроцентно гнидоплетское запудривание мозгов своему родителю тупой обормоткой… редкая сволочь, резь, мразь раскладушек, будущая шлюха забугровых парапетов – аз воздам, испепелю, сяду, но закачаю в горло ей ртутную мазь, а с другого входа паяльник воткну, люди, вы же видите, таким инвалидное место не в трамвае, а под ним.


– Спокойней, Озеров, это не донос, а форменный наезд. Мразь, имею в виду ее родителя, только что звонил и поставил вопрос так называемым раком: или, говорит, на халяву производите растаможку двум моим тачкам, «Бьюику» и «Мерсу» из Штатов, или бросим на всю вашу контору передовые в наше время СМИ – тогда почешетесь, как разносить заразу по школам. Ясно это вашему микробу на рода?

Так что, Озеров, думать тут долго не о чем, скажи спасибо, что к прокурору тебя не тянут. Гнойному этому родителю тебе придется отстегивать на растаможку и всевозможную венерологию современного юношества, а не мне, я в то подразделение не суюсь, нет у нас с ними такого консенсуса по данной заморочке.

Естественно, объявляю, где наша не пропадала, готов вынуть из своего кармана, раз всемирная подлость кровные из него вытягивает, разрешите приступить к работе?

И тут он охерачивает лично меня мешком по башке:


– Ни в коем случае не разрешаю, наоборот, наоборот! Ты почему ротозейски реквизировал большие суммы, незаконно вывозившиеся господином Сызмальским? Он шел через нас с полной для него гарантией зеленой улицы, а все вы тут, злобно употребляя спиртные напитки, мало того что раскурочили его и притворили поддавшим, но, как докладывает экипаж борта, насильно препроводили за кордон случившуюся прединфарктность – вы сбыли ее с рук. В данный момент он числится пропавшим прямо из госпиталя – без вести теперь человек оказался, без родины, без племени. Видимо, надеялся, сделав свой бизнес, попасть из огня не в полымя, а в бассейн разрата, но теперь-то где он, спрашивается, функционирует и в каком, собственно говоря, корчится виде?.. Не молчать, Озеров, не молчать, когда все мы тут висим из-за тебя, как Руслан на седоватом, понимаете, волоске с муде вечно живого Кащея! Твои действия? – чтоб паралич постиг мыслительную мою конечность, когда тебя я назначал на свою голову.

– Во всем, – отвечаю, – виноват внезапный триппер внеклассного сношения – резь разум помутила, от чего он за ум зашел, разинул варежку и, смею заметить, многого не заметил.

– Твои, повторяю, действия по всем участкам головокружения от успехов? Плевать я хотел на твой ум, разум и все остальные члены личности, могу и лично на него плюнуть – вот что ты наделал.


Поставьте, если можете, себя на мое место, Ваша честь, так ведь при Сталине не унижали, не то что в застой, а просто расстреливали без всяких лишних оскорблений, когда надо и не надо, вам лучше знать… И вовсе Бульд-Озеров не рыдает истерически, он – не мямлик, а испытывал в тот момент дня не менее резкий, чем в канале, законный стыд за бюрократию чиновников Отчизны.

9

– Хорошо. Действовать намерен, – отвечаю начальству, взяв под ноготь самолюбие, – сначала по части прихода государству крупной суммы, на что имеем дубликат документации – не лыком шиты, я – бухгалтер от Бога. Изъятое-то в нашем сейфе, а не в Госбанке. Возвратим в нужный адрес до единого цента плюс процент, проколы, сами понимаете, у всех бывают – от гондонов до американской космонавтики, типа сегодня взмыл, а завтра констатируешь падение в драму жизни у всей планеты на виду. Кроме того, больно нагло шел тот Сызмальский, как было подумать, что там у него фунтов мерено-немерено, все-таки маркс-энгельс – на четырех ногах спотыкаются и сбиваются, а человеку долго ли споткнуться на жизненном пути?

– Вот и главное, – гораздо глаже реагирует начальство, – зажираться, Озеров, не следует, когда рылом чавкаешь в кормушке, а в известном месте хризантема, понимаете, торчит, откуда и головокружение происходит. Дальше!

Ну я упросил его выбросить из руководящей головы венерическую гимназистку, поскольку планирую немедленно снять повестку дня с данного вопроса, икать будут, сволочи, и отрыгивать весь этот мой злосчастный Новый год, я не заражал, до нее, мрази, не было во мне ни рези, ни боли, ни щекотания. В остальном, ручаюсь, будем держаться наезженной колеи, усилим бдительность, разрешите немедленно приступить к претворению плана по разработке одного запившего в вип-буфете вип-нарушителя, по данным шмона и рентгена, вывозящего с родины особо важные драгоценности – более чем на лимон тянет.

– Детальные подробности! – рявкает он как тигр, а вам ведь, Ваша Честь, знаком аппетит начальства.

– Я так, – докладываю, – прикинул: зачем далеко летать нарушителям, когда есть у меня пара людей, которые реквизируют все это здесь, на месте, на что имею от компетентных ментов гарантию высокого их профессионализма.


– А если прокол по-новой будет?

– Быть его не может, мною разработаны чрезвычайно предупредительные меры реквизиции, не позже чем через час все изъятое будет лежать у вас на столе. И все это ваше, минус моя с подчиненными рабочая доля, итого: почти стопроцентный навар. Или же придется сообщать информашку, чтоб группа готовилась к встрече в Амстердаме. Только учтите, это не Васек с Курской аномалии, а у человека, докладывает обслуживающий персонал, ума палата, хоть он и выжирает виски, как рыба воду.

– Выполняйте, но чтоб без единой заусинки!

10

Не ставя, как некоторые теоретики, во главу угла унылый вопрос «Что делать?», я его и не ставил, а делал свое дело. Задерживаю рейс, подняв тревогу, объявляю, кому следует из секьюрити, о полученном, сами знаете, с каким акцентом, сигнале по телефону насчет присутствия на борту порошка с сибирской язвой, если не взрыв. Поэтому в вип-салоне с прежним ухарством продолжалась пьянь важных персон отлета из двух временно примирившихся группировок плохо организованной преступности с примкнувшим к ним нарушителем. У всех глаза залиты до полной мутоты во взгляде на действительность. Остальное доделывали два уже дежуривших в вип-буфете специалиста, интеллигентные, я проверял, на вид люди, он и она. Ну, они там и пошуровали, кое-кому подкинули в фужеры какого-то блевотно-ошеломляющего порошка, затем приняли самое горячее участие при выворачивании наизнанку новых этих денежных мешков в вип-сортире. Первым делом выпотрошили из вип-нарушителя весь драгоценный антиквариат…


О нет, Будьд-Озеров не забыл, Ваша Честь, о прогрессивно преступном сожительстве краткости со своим братцем талантом, не забыл, только не надо меня понукать к концу, я, повторяю, не Бухарин и, конечно уж, не Пеньковский, в чем не вижу ничего смешного.

Хорошо, ближе к делу, которое было сделано так отлично, что могильщик не подкопается. Антиквариат выложен был мною начальству на стол вместе с изъятыми суммами. Известил его, что взял свою долю, ибо попал и надо закрывать дело, сегодня, говорю, это, к сожалению, не вчера, типа такие вокруг крутятся бабки, что дураки перевелись, все продается и нет у людей ничего не продающегося, включая совесть и гордость, а Сызмальский, приободряю его, найдется, русский человек – не иголка в стогу иностранного сена.

Затем отпросился у него в знакомую венерологию и для разборки с подоночным родителем той малолетней шлындры, на которой имел честь подцепить худшую часть микромира, враждебного холостому человеку.

Спешу на сеанс промыва. Нет слов для разрисовки переноса душою всех этих эффектов залечивания легкомысленной заразы. После сулемы еле-еле допер до тачки, глаза все так же на лоб от боли лезли, а от той же рези звон стоял в слуховых отверстиях всего тела.

Затем извещаю папашу отморозочной шлындры и говорю, что жду его, как жертва той же инфекции, в «Трактире», где и побазарим по крайне отвратительному этому делу, бросающему добавочную тень на невинный плетень.

Жду. А ждать и не выпивать, когда судьбой тебе запрещено спиртное, стыдно, трудно, муторно и позорно – это как без наркоза отделять человека от его геморроя.

Наконец заявляется чугрей полуболотный, потертый рылом об заблеванный асфальт, и с ходу оттягивать принимается, типа педофильным, как ты, разносчикам венеры с тотутто-тамхамонусом не место в нашей действительности, и прочее бла-бла-бла.

Для начала заказываю ему шкалик и говорю:

– Лучше выпей, тупое месиво, а то сейчас так я тебе рога обломаю, что больше не отрастут… ты грязный лось, и ни один художник не сделает из тебя порядочного чучела, известно тебе, с какой отраслью глупо ты связался? Ты думаешь, что, содрав с меня бабки за растаможку этих самых «Бьюиков», превратишь свою шлюшку в булку незаразного общества порядочных подруг, так? Не проханже, и дело тут не в бабках, а в правде, правде и еще раз правде. Наташка же твоя по рукам ходит всего за один только вечер в шашлычной или в кабаке, тогда как я последнее сношение имел за пару месяцев до нее из-за общего разочарования души в падении нравов. Ты что думаешь, заразу в меня ветром молодости надуло, да? Во время, свободное от охраны экономических границ державы, я любви искал и брака, а не так ныне называемого оргазма. Короче, вот тебе пятихатка баксов, подписывай бумагу с отказом от претензий по делу.

Приоткрываю борт пиджачка, а там красноречиво виднелась у меня рукоятка реквизированного «вальтера», но с дуловищем, заведомо залепленным ипоксидкой.

– Иначе, – тихо добавляю, – позвоню куда надо, а там уж выбьют всю правду из домашней гнилой твоей шоблы, чтоб не заражала и не шантажировала, а тачки нерастаможенными отправим обратно за злонамеренную вредность для окружающей среды, считаю до пяти… раз…


два… три… хорошо, – скриплю зубами, – продлеваю до десяти… четыре… пять… шесть…

Ну, он реально прикинул, что к чему, реально же врезал шкалик без закуси и реально подписал, уложившись в счетчик. Бумагу я притырил, бабки и не думал отдавать, – я же не дебил, на которого вы тут ведете историю болезни, – но вместо бабок выразительно, из стороны в сторону, покачал у него перед соплом правой согнутою в локте рукою, что умеет делать весь наш народ с семнадцатого года.

– Иди, – говорю, не стесняясь выражений, – на растаможку своих таких-то и таких-то «Бьюиков», я договорился, тебя обслужат фри.

А сам звоню туда своему дружку, с которым на вась-вась, что клиент движется, ты уж там не только насыпь в бензобаки сахару, но и нассы через воронку в картеры, где масло, это будет намек на подлянку его шмокодявки, с меня причитается вечерок с якутскими гейшами, от японок их не отличишь, но они намного духовней в застольной беседе, поскольку…

А вот зачем же все-таки, спрашивается, затыкать последнему слову глотку, когда сами же вы стремились к подробностям правды, правды и еще раз правды – где ж тут логика, Ваша Честь, и вы, сидящие у его трона, наперсточники разврата?.. закругляюсь, закругляюсь, как говорит сосед по нарам палаты, который на почве растраты возомнил себя кривой линией, мечтающей стать заколдованным кругом… не понимаю, официально вопию я в данной судебной пустыне, почему же хлещете вы по мордасам это мое жалкое последнее слово, когда этого я просто не понимаю, – вот в чем логика…

11

Сегодня, Ваша Честь, Бульд-Озеров иносказательно помрет, исчезнув с лица земли, а кое-кто еще, допустим, лично я, наглухо попаду под систему защиты важного свидетеля в обмен на видоизмененную – в сторону положительного донжуанства – внешность, с иными, чем ранее, париком волос прически, с обеими челюстями, полными зубов, с баритоном голосовых связок, принципиально выпрямленным носом и с более удачным выражением глаз, поэтому сегодня же непредвзято покажу вам всем остальные де тали.

Возвращаюсь, если помните, на ответственный участок службы после разборки с отцом заразы. И что же я там засвидетельствовал взором, моментально очумевшим от такого годового отчета?

У здания отправки бортовых рейсов стоят два «воронка», а ОМОН в масках выводит из парадных дверей поголовно все мое арестованное начальство. Оно в наручниках, на каждом и на каждой из них лица нет – всего лишь переживание внезапного удара судьбы промеж глаз, что особенно трудновыносимо для бывшей безнаказанности.

Естественно, притыриваюсь за злорадной толпой отечественных пассажиров, которых давно уж, с заключения самого царя, – хлебом не корми, но дай покнокать, как начальство берут за одно место – и в конверт. Смело утверждаю, что если б на глазах у них захомутали, к примеру, Черномырдина или самого Ельцина, не говоря уж о Чубайсе, то этого сеанса, переходящего во всенародную легенду, на всю, извините, жизнь хватило бы им, внукам и правнукам, ибо народ есть яркий враг самого себя – не менее, и поэтому сволочь он, актуальнейшая сволочь, включая меня, всех вас и десятиклассниц в придачу.

Поясняю: начальство выводят, скулы у него уже подустали ходить ходуном, физии сникли, а позади меня стоят носильщики – жулье, ка-кого мало, стукачи, прохиндеи и вообще навоз вразброс на букву «г», – и комментируют, гаденыши, комментируют, подводят итоги, типа Бульд-Озеров, всех заложил, всех подставил, всем приделал заячьи уши, а сам теперь улетел с блядями, где и хавают солнце Лазурных берегов да покручивают русскую рулетку – наворовано им на детей, внуков и правнуков, вследствие чего любимый город может спать спокойно.


Тут слышу следующее внушение свыше: «Линяй отсюда, Карлыч херов, куда подальше, хоть на Южный полюс, пока не захомутали, там никто тебя искать не станет, кому ты нужен, разве что пингвинам, лучше пусть съедят тебя белые медведи и темные моржи, чем отпетушат в КПЗ сводным оркестром МВД…»

Это был очень неприятный, но крайне разумный голос судьбы, но, как всегда, я внял ему послушно и со всей серьезностью. Имея ведь в кармане свою долю за разгон расхитителей ископаемых недр отчизны, а это больше ста штук налом плюс счета на офшорах, – можно ничего больше не выслушивать из похабных уст толпы, а жить на одни проценты. Учтите еще и ужас перед случившимся обвалом, который подгонял меня превратиться в беглое, но обеспеченное жепепенакой инкогнито.

Срочно заезжаю на своей «тойотке» домой, опустошаю конурку от всего, что нужно на черный день, ликвидирую заначки, беру спецзагранпаспорт с русско-английским базарником типа словарь и рву когти во Внуково, там все у меня схвачено за одно место, а если нужно, к кобчику приставлю ствол бесшумный, залитый ипоксидкой.

Все шло у меня, как сулико в момент массажирования увеличенной простаты, подведенной, это вы уже знаете, под монастырь лживым коварством юной шлындры, беру билет в Сочи, которые, слава тебе господи, остаются нашими после позорного отступления русских войск из Крыма.

Прилетаю, снимаю длинный лимузин, достаю там из бардачка пинту «Мартеля», винтом его вливаю в горло – ух, полегчало, чтоб вам всем провалиться… нет, нет, не вас, Ваша Честь, имею в виду, а врагов и преследователей.

Что потом? Потом поселяюсь в тоже ранее схваченном санатории и все от того же ужаса начинаю дымить, как крейсер «Варяг» перед самоутонутии в глубинах. Было не до девушек, ибо, как сказал поэт, гвардейский секс не любит суеты, прекрасное должно быть величаво, во что никак не въедет всякая шмакодявка, желтый билет которой положен, а не аттестат половой зрелости. Так и лезла в голову пакость кареглазая, в основании лежащая всех бедствий судьбы…

Хорошо. Плевать на последствия – продолжаю глотать коньяк, потом валюсь в койку, руки-ноги мандражат, напрасно пытаюсь представить: что теперь будет?.. что будет?.. каковы они – подлые тенденции конца моей карьеры?

Подобный мозговой процесс, Ваша Честь, заводит, оказывается, наш одиночный психоз в тупик вместе с толпой различных маний и фобий, потому что – и в этом вопросе совершенно я согласен с врачами, бестолково тешущими кал на голове моей – потому что вообразить все подробности картины безотрадного будущего личности и народа никому еще никогда не представлялось возможным ни в Библии, ни в Программе дальнейшего строительства воздушных замков для населения – вот как, а не иначе, обстоит мировая история на местах преступления и наказания.


Короче, места я себе не находил ни днем ни ночью, хотя резь прошла и можно было бы испытать себя по части самцовости на ниве гостиничного разврата. Фактически это был гвоздь, если не винт, форменный гвоздь ужаса, нетерпения и неутолимой жажды превращения знания в силу, без которой не жить – все пойдет кувырком.

Не выдерживая свербежа души, спешу на Междугороднюю, там они меня соединяют с Анастасией Ильиничной, сорок два года, случайная близость на 8 Марта, расход из-за несходства возрений на сексприключения, администратор по слежке за воришками в дьюти-фри и бомжами, очищающими в сортирах карманы поддатых командировочных обоего пола.

Ясное дело, спешу взять быка за рога, что и делаю:


– Дорогая, ты знаешь все параметры моей честности, ни в чем не виновен, в интересах дела стараюсь, как видишь, держаться на чужбине, но что там, умоляю, происходит?

– Есть мнение, Карлыч, что ты всех подставил, являясь особо важным кротом, подпольно руководившим долговременной операцией Служб по выявлению тутошней коррупции, она войдет в аннал истории экономической нашей контрразведки, поэтому прошу тебя, как руководящего крота, разрушить ложное обвинение в том, что лично я принуждала бомжей делиться с администрацией доходами от сортирных наездов, успокой ты меня, ибо Любка Всячина целит на мое место, а с поличным, клянусь тебе, я не изловлена.

– Безусловно посодействую, но что там, умоляю, происходит конкретного?

– А то, что все начальство и которые помельче взяты с поличными уликами в виде переписанных номеров и туфтовыми драгоценностями. Взятки, которые вам давали, изъяты, это были вовсе не бабки, а фальшак. В Нью-Йорке, Париже, Лондоне, Афинах и в других центрах наездов на граждан повязали несколько вооруженных фармазонов и разгонщиков – словом, накрыта сеть. Если помнишь, у тебя, в твою смену, выезжали старик со старухой, дети фрейлин двора, а при них собачка, и в ту собачку были вшиты неслыханные караты царской фамилии. Так вот, разведка Франции еще в воздухе, то есть на борту, взяла собачку и их обоих под свою защиту. Затем оцепили весь «де Голль», теперь там сенсация на весь Общий Базар Европы, а караты пойдут в музей Лувра в качестве драгоценностей, выпавших из поля зрения большевиков.


– Это все?

– Какое там все, когда служебный дог надыбал труп Сызмальского в помойке квартала красных фонарей, что прямо увязывается с фактом изъятия у него сумм, вывозившихся в особо опасных размерах, и с вами же подделанной на них официальной квитанцией, после чего разница шла в карманы дежурной смены и всего руководства. Ты дурак, если ничего не наварил для себя лично и мне на шоколадку. Но ты, конечно, мавр, за что уважаю, круто сделал кротовое свое дело и умело ушел со сцены перед самым шмоном ОМОНа, ну а затем последовали шквальные аресты подозреваемых лиц, находившихся под колпаком, хотя лично я на свободе и под следствием, поэтому надеюсь, что не оставишь в беде.

Вешаю трубку, общая моя растерзанность была такова, что затерлась в башке мысль: а не был ли я в натуре кротом Служб, но до того, что немудрено, вошел в роль, что крыша, сука, взяла и поехала, а иммунка полетела, таща за собой в тартарары и память, и это ваше поганое чувство реальности, не говоря о том, что плакали все надежды мои на жепепенаку, в результате чего приобрел бы бизнесок по продаже девушкам купальников с трусиками, антиводных очков, кремов, лосьонов, мазей и тампонов, разумеется, шампанское – фри. Мечты, блядь, мечты, где ваш цианистый калий, ибо мне уже не до восточных сладостей.

Долго так стоял, ничего не понимая, затем решился безвременно уйти от всех вас. Сяду, думаю, на теплоход «Абхазия», вечером нажрусь, ночью выйду на верхнюю палубу, взгляну с презрением на звезды и нырну солдатиком в воды изгнания из данного уныния, потому что нет у меня ныне ни прошлого, ни будущего, но одни только уши, Ваша Честь, известно, от какого неодушевленного предмета.

А раз так, то звоню в сервис и делаю дорогой заказ. Бабки, как сказала Ильинична, могут быть фальшаком Служб, но плевать мне теперь на всё с наивысшей палубы презренья к такой жизни. Заказал ужин на двоих, пусть, говорю, его ваша дама на цирлах притаранит через часок в каюту моего класса, шампанского и так называемых презервативов, понимаете, не жалеть. А чего их, думаю, жалеть, когда прощай, мой табор, пою последний раз?! Я ведь так саму Венеру окручу вокруг пальца. И так легко мне стало, так спокойно, такая в смерть влюбленность появилась во всем теле, что стала объяснимой некоторая, научно говоря, эрекция, чем славятся удавленники через повешение, ибо все взаимосвязано и, сказав «А», надо сказать «Б, В, Г, Д» и так далее – все равно ж вешаться, так?


Сажусь, включаю ящик во всю стену, лакаю коньячок с необыкновенным состоянием в душе свободы. За такие вот восхитительные минуты – исключительно назло жареным японцам в очках – да я бы шапку Мономаха отдал в придачу к одной шестой части суши.

Ноу, ноу, Ваша Честь, тогда я если и поехал, то не окончательно. Просто размечтался человек последний раз в своей нелепой жизни. А по ящику шел все тот же, словно бы его не убирали с голубого огонька, боевичок Голливуда, как менты в шляпах изловили бухгалтера вино-водочной мафии и уговаривают его, так и эдак подъезжая, сделаться важным свидетелем обвинения, за что он будет взят под федеральную защиту, в которую входит перелицовка к лучшему внешнего вида, покупка дома с машиной, постояннная работа в органах счетоводства, пенсия союзного значения – короче, все, кроме участия в выборах президента.

Президент-то лично мне до барабана, но я как смотрел боевичок, так и разрыдался, потому что ни разу в жизни никого не закладывал, закладывать не желал и, помню, за все это неслыханное благородство чувств остро себя почему-то возненавидел. И это, сокрушаюсь, не помешало толпе подонков общества инсинуировать про меня как про крота операции, эх, люди, люди, душа из вас вон, говно вы, а не банщики высшего разряда.

12

Тут заваливается в каюту девушка русской национальности.

– К вашим услугам, я – Франческа, в качестве начала, пожалуйста, предоплата, возьмите счет на блюдечке.

– Вы что ж, клиента за фармазона принимаете, милейшая, я ведь в заведениях Шереметьева, если хотите знать, фигурирую без всякого, понимаете, аванса.

– Зачем же вы зря огорчаетесь, у нас тут на днях фигурировал один такой же вот первый зам.министра ракетного нападения, напил-наел штук на десять баксов, команду напоил, потом вышел помочиться за борт, всячески его удерживали, но бросился, идиот, в волну, а платить некому, таких, оказалось, и зам.министров в Москве у них нет, вот до чего люди доходят, так что извините, в остальном я с вами до часу ночи.


– Невероятно и удивительно, – отвечаю, – по-вашему, внешность моя подпадает под самоубийство?

– Нет, что вы, таков теперь приказной порядок капитанитета пароходной компании: ордер выполнен, извольте расплатиться, а потом уж распоряжайтесь, с чего начать, на это у всех свой вкус, как выразился один белорус, голосуя за Лукашенко.

Хорошо, капитанитет херов, рассчитываюсь, огромные чаевые выразительно кладу в карманчик белого фартучка, что на самом у нее многообещающем передке, тем самым намекая на длинную дистанцию последних в жизни ласок, выкрутасов, поз, томлений и прочей камасутры.

Хорошо, стоп – так стоп, но я тут и не собирался порнографировать, а всего лишь фиксировал свое противоречивое состояние для вашей стенографии.

Что говорить, в последний раз все происходит у человека как надо и с большим аппетитом, он только сожалеет, что задолго до смертного часа не стал отправлять все свои нужды с подобной забубенностью и просто-таки лучезарным разочарованием в жизни, переходящим в уважение к смерти – тут тоже ни убавить, ни прибавить.

Таким образом, все было у нас хорошо с Франческой этой и даже прекрасно – и выпивка с закусью, и дальнейшая ненужность одежды, и глаза, и мысли, и вопиющая ненужность предохранилова, на котором она настояла и по-своему была права… потом заставила меня забыться родинка на левой у нее груди, которую густо намазал черной икрой типа пропадать – так с музыкой… более того, незаметно стал проваливаться куда-то и проваливаться… больше ничего не помню, ничего…


Буду краток, чего ж теперь растекаться по дереву? С первого взгляда на совершенно зря, скажу я вам, вновь возникшую в поле моего зрения жизнь – в ноздрю мне вдарила резкая вонь, каковая истекала из мусоропровода родного подъезда после недельного, с получки, запоя уборщика Задира Ахмедова, узбекского диссидента. Валяюсь весь в морской пене, как будто всенародно оплеванный шпион Пеньковский, только в трусах и на помойке пляжа, а не в Колонном зале. Нет при мне ни документов, ни бабок, что гораздо хуже смерти. Поздравляю, наконец-то, Бульд-Озеров, и тебя разогнали, прав был Сызмальский: ты – мандавошка, и это конец твоей карьеры на земле в должности человека.

Если, думаю, бросила меня за борт мразь флотилии этой отморозочной и я безжалостно прибит волной к берегу Турции, который и нахрен мне не нужен, то одним адом тут не обойдешься, тут такой придется люля-кебаб сжевать тухловатый, что мало не покажется.


Тело болит, ни рукой не двинуть, ни ногой, по-детски захотелось окрутить горлышко теплым шарфиком, мамой связанным, чтоб удавиться и больше ничего такого впоследствии уже не сознавать. Мне не то что берег турецкий, но мне и Африка ну нисколечки не нужна, и Крым в гробу я видел, который, не перестану переживать, сдали без единого, главное, выстрела, и Чечня с сионизмом, и нефть – ничего мне от вашего застранного мира не нужно, кроме смерти без всякого диагноза…

Тут сделайте прочерк, потому что вновь я впал в отключку, словно бы Буратино, ошибочно сунутый папой Карло в буржуйку… затем загудели сирены… видимо, полиция, подползаю к ним на карачках, весь дрожу, с тихим стоном, верней, из последних же сил спрашиваю, как учили на курсах повышения обслугкультуры:

– О, май Год, спикинг, экскьюз ми, инглиш, плиз, ор нот?» – а один мент другому за меня отвечает менту: – Это точно его рыло сраное в обоих паспортах, которое в срочном розыске Интерпола, не ссы, нам теперь дадут оплачиваемый отпуск, заключай сукоедину в наушники, то есть в наручники, смотри, чтоб бошку об стену не размозжил, хер нам тогда, а не премия…


После этих его русских слов и родного нашего разгильдяйства обдало меня такой духовностью, что я заплакал и только бормотал безостановочно:

– Если бы вы только знали, как мало нужно человеку для полного счастья – жить и преданно служить правосудию. – Весь дрожу поперек и трепещу вдоль, отчего зуб на зуб не попадает, но бормочу: – Если бы вы только знали… если бы вы только знали, май диар бразерс энд систерс…

Надеюсь, Ваша Честь, теперь-то дошло до всех вас, что от случившегося поехала моя извилина сикось-накось?..

Живу, хлеб с водой жую – человеку мало надо. Поместили в камеру, подкормили, подлечили, вывели на очную ставку с той пойманной официанткой, с которой вкусил сладость предсмертного ужина и дальнобойного секса, спасибо, говорю ей, что ты, хоть ты и сволочь отморозочно перестроечная, вдобавок повязанная с бывшим моим начальством с целью мочилова того, кто все досконально знает, – но ты, мразь, возобновила во мне, обкраденном тобою до нитки, желание жить в образе важного свидетеля обвинения, взятого под защиту федерального закона о перелицовке таковых. Так я обвинял врагов и преследователей.

Ноу, ноу, ноу, это никакая у меня не мания, а на вторые сутки я уже логично докладывал тому самому, прилетевшему из Москвы полковнику Лаэрту Гаврииловичу, которым, сам того не зная, завербован был в операцию его Службы, что этим свидетелем могу являться только я, и никто другой. Вот какова сила китайского незнания. И он перед лицом закона обещал мне суд порядочных заседателей плюс пожизненную защиту за важность показаний, приведших к искоренению всей сети коррупции в Шереметьево и в других воздушных воротах мира.


А если вы говорите, что ни на какой я не служил таможне, а просто растратил казенный лимон совместного предприятия «Базедов и дочери», то лечите меня, повторяю, от преступной вашей ошибкофрении, лечите, пожалуйста, кто вам мешает, лечите и узнавайте, откуда вся эта у меня в черепе фантазия – не ветром же ее, в конце-то концов, надуло. Лечите, лечите и лечите, как говорил Ельцин, все-таки у нас тут с вами сегодня свобода и дальнейшая, понимашь, жепепенака всей страны, а не роман, ударять на первом же слоге, «Иосиф и его братва», который – спасибо ей большое – Ильинична притаранила с воли в порядке духовной близости со мной и в качестве залога будущих физических удовольствий с моей перелицованностью. Сам роман тиснул… был то ли русским, то ли литовцем, звали его Фома… не прерывать, я сказал, – иначе сорву на вас на всех, понимаете, зло и даже поступлю так, как почему-то не поступил Сам Создатель, то есть возьму и заберу свое Слово обратно, чтоб больше ничего такого тут ни с кем не происходило… не перебивать… да, не было в том рома-не ни единого словечка про историю вампирства Иосифа Виссарионовича и членов его политбюро, немало кровушки попивших у всех народов матушки-России. Естественно, тогда пришло скорей всего в поехавшую мою баш-ку, что в романе «Иосиф и его братва» речь пойдет насчет автобиографии «Роллс-Ройса»… Извините, Ваша Честь, за оговорку извилины много чего такого еще переживающего Бульд-Озерова, ибо имелась в виду биография общеизвестного певца Кобзона, типа «Жизнь замечательных людей»… увы, тот роман был только про древнейшего, – таких больше не было и нет, – одноименного и очень крутого красавца-еврея, родными своими братанами посаженного в самую что ни на есть натураль-ную, все углубляемую разной сволочью и углубляемую яму… все, я сказал, все, с вашего позволения кончаю!.. затем Всевышний его реабилитировал, и тогда он, вроде Гуся с Березой, сделал исключительную карьеру в Египте, что, видимо, ожидает и меня, когда отбуду на одно из всеми вами предложенных, – главное, замкнутых, к тому же отлично охраняемых от врагов и преследователей по особо важным делам, – местожительств. А теперь, Ваша Честь, разрешите закруглиться, как не раз уже в данной палате декларировала печально известная кривая линия, до сих пор мечтающая превратиться в заколдованную окружность земного шара, если не всей видимой и невидимой, что одно и то же, нашей с вами Вселенной.


К сему: важный субъект справедливейшего из обвинений, предъявлявшихся когда-либо в истории полностью неповинному в них человеку, он же Инкогнито, единственный сын папы Карлы и мамы Мальвины.


home | my bookshelf | | Собрание сочинений в шести томах т.5 |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу