Book: Ночь Волка



Ночь Волка

Самид Агаев

Ночь Волка

Купить книгу "Ночь Волка" Агаев Самид

Это ряд наблюдений. В углу – тепло.

Взгляд оставляет на вещи след.

Вода представляет собой стекло.

Человек страшней, чем его скелет.

И. Бродский.

Был весел день. Хосров в час утренней молитвы

Поехал по местам, пригодным для ловитвы

Всем любовался он, стрелял зверей и вот

Селенье вдалеке веселое встает.

Низами.

Марат проснулся от головной боли. Перелез через девушку, завис на краю, нащупывая носком далекий пол, ступил и осторожно пошел, стараясь попадать в такт огненным толчкам в голове. У низенького окна стоял охотничий рюкзак, в кармашке которого лежали таблетки. Ему не хватило двух шагов. Волна слабости затопила его и распластала на полу, но, теряя сознание, он успел отметить благодатную прохладу крашеных досок. Беспамятство длилось несколько секунд. Марат, осознал себя, испугался обмороку и ватной рукой стал нащупывать рюкзак. К счастью таблетки нашлись быстро. Здесь же, на подоконнике стояла бутылка «Боржоми». Марат разжевал сразу две таблетки, запил с минеральной водой, оттер испарину с лица и остался сидеть на полу, переводя дух.

Было темно, циферблат часов не разобрать, и нельзя понять долго ли до рассвета. Сонную тишину в доме нарушало лишь сопение, посвист и прочие носовые звуки спящих. Его страдания никто не мог разделить. Марат разозлился и сказал вполголоса:

– Вот так помрешь, и ни одна сволочь не узнает.

С кровати донесся жалобный голос Вероники:

– Узнает, Маратик, узнает. Я же не сплю. Дать тебе таблетку?

Марат злобно ответил:

– Спасибо, уже не надо.

За печкой, где спала еще одна пара, царило безмолвие.

– Иди ложись, – позвала девушка.

Марат молчал.

Девушка продолжала уговаривать и он, наконец, сдался. Пошел, лег рядом. Вероника нашла его руки и спрятала у себя под грудью. Марат заснул, уткнувшись в ее затылок.

Утро началось с гитарных аккордов. Вероника еще спала. Стараясь не будить ее, Марат выполз из закутка завешенного тканью, сел на продавленный диванчик и стал одеваться, ежась от прохладной одежды. Натянув пятнистые спецназовские штаны, поднялся и выглянул в прихожую.

Шилов в трусах и майке сидел на табурете лицом к дверному проему. Рядом, на столе, стояла початая бутылка водки, лафитник и тарелка с соленьями. Перебирая струны, Шилов пел:

– А ты вернулась с моря, я вчера видел

Словно прошлой жизни, посмотрел видик

Видик про разлуку, про твое лето

Лето это маленькая жизнь.

Заметив Марата, Шилов оборвал песню и красноречивым жестом указал на водку. Но Марат покачал головой. Шилов развел руками, едва не уронив гитару. Затем налил себе, звякнув горлышком о рюмку, и опрокинул в рот. Потянул носом, взял пальцами квашеную капусту и захрумкал ею.

Почувствовав неладное, в проеме появилась Галя. Поздоровалась с Маратом и возмущенно произнесла:

– Шилов, хватит, хватит, я тебе говорю.

Шилов сделал невинное лицо, и сказал:

– Я не пью, я капусту ем.

– Не ври, ты не ешь, ты закусываешь.

– Скажи, пожалуйста, – удивился Шилов, – какие тонкости, да ты Галя филолог. Нет, ты видел, Марат?

– Видел, – буркнул Марат.

Голова продолжала болеть. Он налил себе кипяченой воды из чайника, разжевал еще одну таблетку и, морщась, запил ее.

– Что голова болит? – участливо спросила Галя.

Марат страдальчески посмотрел на нее и сказал:

– Я же просил не закрывать так рано заслонку.

– Так я же проверила, синего пламени уже не было, только после этого закрыла, – стала оправдываться Галя.

– Дык, – передразнил Шилов, плеснул водки в лафитник и быстро выпил.

– Ты смотри, что делает паразит, – гневно воскликнула Галя, – с утра нализался, и знаешь почему?

– Почему? – нехотя спросил Марат.

– Чтобы забор не делать. Два дня за ним хожу, а он не просыхает. Думала, хоть в день отъезда сделает, куда там, – Галя в сердцах махнула рукой и скрылась на кухне.

Марат направился в сени.

– Смотри там поосторожнее, не отморозь чего-нибудь, – сказал ему в след Шилов.

– Что холодно? – спросил Марат.

– На лету замерзает.

Марат присвистнул, и вышел из комнаты.


Деревня Зябликово находится в глухом лесу на Смоленщине, таком глухом, что осенью и весной проехать туда можно только на тракторе, и состоит из полутора десятков заброшенных и почерневших от времени домов. Зимой здесь никто не живет, летом наезжают любители ягод и грибов, которыми изобилуют здешние места, также летом здесь открывается дачный сезон. Родственники тех, кто когда-то поставил эти избы, приезжают сюда с детьми и живут здесь все лето. Но это только летом. Все остальное время года, по деревне свободно бегают дикие звери. А ведь когда-то, по словам Гали, уроженки этих мест, здесь были две школы и почта. Сама деревня находится у небольшого пруда на лесной проплешине, в шестнадцати километрах от асфальтовых дорог и ближайшего населенного пункта. Наши герои приехали сюда на охоту. По дороге подстрелили, попавшего в свет фар зайца, этим их охотничьи трофеи и ограничились. Два дня ходили по заснеженному лесу, проваливаясь по пояс и паля из четырех стволов в белый свет, как в копеечку.

Возвращались взмокшие и усталые, ели заячье рагу, пили водку, и отдыхали.

Иначе говоря, вкушали все прелести национальной охоты.


Прежде, чем вернуться в дом, Марат бросил взгляд на машину; Стекла белой «Нивы» изнутри заиндевели от мороза, и Марат подумал, что надо было вечером завести машину и прогреть двигатель. Он хотел подойти к ней, но потом передумал и вошел в дом.

Вместе с Маратом в комнату ворвалось облако морозного воздуха. В тепле Марат почувствовал, что у него щиплет подбородок и мочки ушей. Побагровевший от выпитой водки нос, на мороз не реагировал.

– Холодно, однако, – сказал Марат, потирая подбородок.

– Может чаю налить? – отозвалась из кухни Галя.

– Чай не водка, – подал голос Шилов, – много не выпьешь.

– Тебя никто не спрашивает, – огрызнулась Галя.

– Какой чай? – не унимался Шилов, – завтракать пора.

Марат заглянул на кухню. Галя, держа ухват, волокла из печи огромную чугунную сковороду.

– Картошки нажарила вам на завтрак, – пояснила Галя. Марат, ты умыться, наверное, хочешь, проходи.

Марат прошел за печь к рукомойнику, позвякал алюминиевым соском, поплескал себе в лицо водой.

– Вероника спит? – спросила Галя.

– Спит, – ответил Марат. Вытер лицо полотенцем и пошел в комнату собирать рюкзак.


На завтрак Галя подала жаренную с луком картошку и остатки заячьего рагу. Шилов принес и поставил на стол бутылку «Кубанской».

– Шилов, – возмущенно сказала Галя, но этим ограничилась. Шилов быстро открутил пробку, налил себе и вопросительно посмотрел на Марата. Тот покачал головой:

– Издеваешься, мне же ехать?

Шилов тяжело вздохнул, развел руками и красиво выпил: метко подцепил скользкий гриб, затем вонзил вилку в кусок жаркого и воскликнул:

– Марат, вот Вы, как хотите, но этот заяц напоминает мне курицу, которую подарили Насреддину.

– Шилов, – улыбаясь, сказал Марат, – я никак не могу отметить ту грань, после которой ты переходишь на вы; кажется, это происходит после второго стакана.

– Обижаете, начальник, после третьего.

– Ага, Шилов, вот я и вывела тебя на чистую воду. Значит ты, с утра уже три стакана выпил.

– Молчи, женщина, – грозно сказал Шилов.

– Значит, приходит к Насреддину, человек и говорит: «Уважаемый Ходжа! Давно наслышан о твоем уме. Я из деревни Сучье Вымя, прими от меня в дар, в знак признательности эту курицу, и протягивает курицу…

– А Вероника спит? – перебивая Шилова, вновь спросила Галя.

– Спит, – ответил Марат, – она, если ее не будить может спать вечность. Просто Пушкин какой-то, я имею в виду спящую красавицу.

– Так надо же разбудить, пусть позавтракает, мы же поедем после завтрака.

– Не надо ее будить, пусть голодной едет, а может, оставим ее здесь, как медведя в берлоге. Дом будет охранять, а весной на вальдшнепа приедем и заберем ее.

Занавеска тут же отдернулась, словно стоящая за ней ожидала этих слов и в проеме показалась одетая и причесанная Вероника.

– Доброе утро, господа.

Автор в музыке профан, из терминов знает только слово тембр; так вот этот самый тембр ее голоса был столь прекрасен, что красоту его (голоса) не могла испортить даже легкая утренняя хрипотца.

Марат кивнул. Галя сердечно ответила на приветствие. Шилов же подскочил к девушке, поцеловал ей руку и стал говорить ей длинный и запутанный комплимент, который начал словами: «Сударыня, вы прекрасны: всякий раз, когда вы выходите из спальни, у меня останавливается дыхание от восторга, потому что ваша красота-… Шилов запнулся, сбился, стал бубнить, что-то про женщин вообще и закончил свое приветствие фразой, напоминающей выражение известного философа, – … Две вещи, сударыня, вот уже второй день, наполняют меня восторгом – утренние сто грамм и ваше появление из спальни».

Вероника внимательно все выслушала, улыбнулась и отправилась умываться. Шилов сел за стол, налил себе водки, тяжело вздохнул, и спросил у Марата:

– Слушай, почему тебя так любят молодые девушки? – И не дожидаясь ответа, продолжил – …его любили женщины, – врачи, домохозяйки и даже одна женщина зубной техник.

Вместо Марата ответила Галя. Она сказала:

– Его любят за то, что он никогда не врет, в отличие от тебя; если обещает жениться, то женится, часто даже в ущерб своему имуществу, я бы даже сказала, слишком часто, а что касается тебя Шилов, ты кажется, сегодня дофилософствуешься, с утра пораньше.

– Ты сушеная змея, – ответил Шилов.

– Это я уже слышала.

– Возможно, но я еще не говорил, что у тебя сегодня повышенная гадючесть.

Галя безнадежно махнула рукой и, отвернувшись к окну, стала пить чай. Вернулась Вероника с покрасневшим носом села к столу и пожаловалась:

– Вода просто ледяная, теперь кожа будет шелушиться, два дня холодной водой умываюсь, да еще некоторые не бреются второй день.

– Елки-палки – спохватился Шилов, – я же сегодня не брился.

Галя поднялась и налила девушке чай. Вероника поблагодарила и принялась намазывать хлеб маслом. Марат внимательно наблюдал за ней.

– Не смотри так на меня, а то я подавлюсь, – попросила Вероника.

Марат встал, сделал несколько шагов и скрылся за занавеской, закрывающей спаленку.

– Ну что, собираться пора – сказала Галя.

– Увы, – согласилась Вероника.

– Пойду бриться, – объявил Шилов.

– Смотри, не порежься. – Предостерегла Галя, – глаза-то залил.

– Небольшое кровопускание мужчине только на пользу – гордо сказал Шилов и ушел на кухню.

Из-за занавески появился Марат.

– Пошел машину заводить – буркнул он.

– Ни пуха, – вслед сказала Вероника.

Марат, не ответив, вышел из комнаты.

– Обиделся, – констатировала Вероника и вздохнула.

Марат, прежде чем выйти во двор, зашел на кухню, чтобы прикурить от печки. Шилов, стоя возле умывальника, скоблил физиономию, напевая: «Вероника, Вероника, вкусная ты, как клубника».

– Попридержи язык, – посоветовал Марат.

– Ой, извините, – спохватился Шилов, – не корысти ради, а токмо ради рифмы.

Вероника доела бутерброд с маслом, приложила салфетку к губам: «Спасибо».

– Что, все? – Возмутилась Галя, – ты давай кушай, для кого я столько картошки нажарила.

– Я, что должна за всеми доедать?

– Нет, это твоя доля осталась.

– Я столько не съем.

– Имей в виду, нам еще целый день ехать.

– А в дороге кормить никто не будет, – подал голос из кухни Шилов.

– Ну ладно, – сдалась Вероника и протянула тарелку.

– То– то же, – сказала Галя, и содержимое сковороды переместилось в тарелку.

– Вообще– то я собиралась похудеть, так сказать в погоне за зайцем; Меня Марат взял меня на охоту вместо собаки, – Вероника вздохнула.

Появился гладко выбритый Шилов:

– Человек предполагает, а мороз располагает, – сказал он, – какие могут быть зайцы в такую морозную погоду; они все в берлогах спят.

– В берлогах спят медведи, – поправила его Галя, – а зайцы спят в норах.

– Ну, это, смотря, какие зайцы, иной заяц и в берлоге не уместится, – не сдавался Шилов, – мы раз на медведя пошли, берлогу окружили, а оттуда заяц, ка-ак выскочит, не заяц, а просто слон какой-то, напугал до смерти, гад. В берлоге мы потом медвежьи кости нашли. Вот какие зайцы бывают, медведей едят.

– Саша, хватит врать, – сказала Галя. Поди, лучше, пока время есть, забор сделай.

– Галя, ну кому в этой глуши забор помешает, захотят залезть, никакой забор не остановит, – ответил Шилов.

– Ну, тогда Марату помоги.

Шилов сказал, обращаясь к Веронике:

– Ну не любит она меня, все норовит из дома выгнать, ну не любит, и ничего с этим поделать нельзя.

– Саша, – сказала Галя.

Уловив в ее голосе раздражение, Шилов тут же надел тулуп, нахлобучил шапку и пошел во двор.

– До чего же он мне надоел, за эти два дня, – в сердцах сказала Галя, – это надо же, специально не просыхал все время, чтобы забор не делать.

– Дался тебе этот забор. Действительно, зачем он здесь нужен.

– Забор мне не нужен, – упрямо сказала Галя, – но, дело принципа. Восемь лет человек мне голову морочит: жениться не хочет, в хозяйстве от него пользы никакой; только радости – водки выпьет и на гитаре бренчит, а уж песенки эти его я слышать больше не могу.

– А ты брось его, – предложила Вероника.

– Как это брось? – опешила Галя.

– А так, сама же говоришь, что мужичонка он никчемный.

– Ну, не такой уж он и никчемный, – ответила Галя. Замечание девушки немного задело ее, и Галя едва удержалась от колкости, хотя глупо было обижаться. Оценка Шилова, прозвучавшая из уст Вероники, была спровоцирована ею самой. Галя решила впредь быть более сдержанной. Тем не менее, она сказала: – в тридцать пять лет, мужиками не бросаются.

Вероника дотронулась до ее руки и виновато сказала:

– Прости, я не хотела тебя обидеть.

– Ерунда, – бодро ответила Галя, – было бы из-за чего обижаться. Ты поела? Давай уберемся по быстрому, а то Марат сейчас орать начнет, что не готовы.

Но Марат был далек от того, чтобы орать на них; вернее, он готов был орать, но не на них, и не по этому поводу. Когда Шилов вышел из калитки, он увидел ссутулившуюся фигуру Марата, который стоял возле открытого капота и с ненавистью смотрел на мотор.

– Не заводится, – с испугом спросил Шилов, трогая приятеля за рукав.

Марат молча покачал головой. Шилов обошел автомобиль с противоположной стороны заглянул в моторный отсек.

– Может с буксира заведется, – деловито предложил он.

– А на буксир, кто нас возьмет? – спросил Марат.

– Об этом я не подумал, – сознался Шилов.

Марат витиевато выругался, залез в машину и повернул ключ зажигания. Стартер слабо затрещал, силясь привести в движение чугунный маховик мотора, но безрезультатно.

Марат ударил кулаком по «торпеде» и задумался; потом высунул голову и произнес, поеживаясь, – аккумулятор умер.

– Холодно, блин – сказал Шилов, и вдруг в ужасе воскликнул, показывая на бачок опрыскивателя, – смотри, водка замерзла, блин.

Марат вылез из-за руля, оттеснил Шилова. Водка, залитая накануне в бачок омывателя лобового стекла представляла собой ледяную жижу.

– Это сколько же сейчас градусов ниже нуля? – спросил Марат, – сорок?

– Это вряд ли, водка наверняка левая, дешевая, в ней тридцати градусов то не будет. Вообще-то у меня дома спиртометр есть.

– Может сбегаешь? – предложил Марат.

– Ха, – мрачно сказал Шилов.

Марат захлопнул капот и пошел к дому. Шилов проводил его взглядом, затем оглядел окрестности и негромко произнес: «Погоды-то, какие дивные стоят».


Солнце, подернутое легкой белизной, заливало холодным светом; безмолвные деревенские дома, покрытые толстенными, округлыми шапками снега, землю, надежно укрытую снегом, деревья плотно укутанные снегом.

Стояла тишина, изредка нарушаемая треском веток, одолеваемых морозом.

– Красота-то, какая, – произнес Шилов, – хоть ложись, да помирай здесь. Холодно и тихо, – прямо как в морге. Просто ледниковый период какой-то.

Грусть, охватившая его после этих слов, потребовала движения, и Шилов сделал несколько шагов в сторону замерзшего пруда, проваливаясь в снег, и чем больше он отдалялся от дома, тем глубже проваливался. Когда погрузился по пояс, остановился в нерешительности; Задрал голову и увидел ворону, беззвучно летевшую куда-то по своим вороньим делам.

– Ну, надо же, – возмутился Шилов, – ни слова в простоте, только про морг сказал, тут же ворона прилетела, падаль клевать. Пошутить нельзя. Пошла прочь сволочь, – закричал он.

Испуганная ворона, каркнула и увеличила скорость.

– Жалко ружья с собой нет, – сказал ей вслед Шилов, – а то бы я тебе показал, блядь!

Проводил птицу взглядом, пока она не скрылась за верхушками деревьев, затем сплюнул, и заметил:

– Однако домой надо, пока яйца не отморозил, – он с усилием развернулся и пошел к дому.


Марат с хмурым выражением на лице пил чай. Вероника, сидя на убогом диванчике, листала «VOG», а Галя стояла, прислонившись к печной стене. Все трое смотрели на Шилова.

– Я ничего не сделал, – сказал Шилов, – что вы так смотрите на меня, я здесь не причем. Не смотрите так на меня, мой организм настолько проспиртован, что я могу заняться пламенем, как Меджнун.



И, обращаясь к Марату:

– А у тебя, начальник, почему лицо перекошено?

– Чай холодный, – ответил Марат.

– Вероника, в чем дело? – укоризненно сказал Шилов, – почему у кормильца чай холодный.

Вероника оторвалась от чтения и недоуменно пожала плечами.

– Печь остыла, – объяснила Галя, – я не стала с утра топить. Мы же ехать хотели; Вот и вещи все собраны.

– Придется разобрать, – злобно сказал Марат.

Галя растерянно посмотрела на Шилова, и спросила.

– Что совсем не заводится?

Шилов мотнул головой, отбрасывая чуб со лба, и пустился в пространные объяснения.

– Ну, как тебе сказать, Галя. Здесь мы имеем дело с тем случаем, при котором о женщинах говорят, мол, она немного беременна, что, безусловно, является полной нелепицей, – ибо женщина или беременна, или не беременна. Так же обстоят дела и с автомобилем; либо он заводится, либо нет. Бывают, конечно, исключения: в семье, как говорится, не без урода. Иногда заводится, но не едет, то есть ехать нельзя на нем; но у нас не тот случай, не тот. Машина не заводится, и все тут, то есть категорически.

– Когда-нибудь, Шилов, я тебя убью, – призналась Галя.

– Но я могу сходить за трактором, – предложил Шилов, – с буксира заведем и поедем.

– Куда сходить?

– В Калиновку.

– До Калиновки шестнадцать километров, – сказала Галя, – не дойдешь.

– Я не дойду? – возмутился Шилов, – Галя, я же ишо не старый, мне ишо токо сорок три года.

– Саша, на улице мороз, – пояснила Галя, ты замерзнешь. К тому же волки. Саньку Рыжего, родственника моего дальнего недавно волки на дерево загнали; восемь часов просидел, пока лесовоз случайно не проехал.

– Во-первых, я Санька Брюнет, – начал Шилов, – во-вторых, рыжий без ружья был, а я с ружьем пойду, в третьих, у нас выбора нет.

– Ты волка вблизи не видел, а увидишь, и ружье со страху бросишь, – сказала Галя.

– Вот спасибо тебе милая, – язвительно ответил Шилов, – я знал, что ты обо мне хорошего мнения.

– А отец мой, царство ему небесное, – как ни в чем не бывало, продолжала Галя, – шел себе не спеша, а собака впереди бежала…

– Какая собака? – перебила ее Вероника.

… Лайка, нечистая правда, помесь с дворнягой, метрах в десяти впереди была. Вдруг из кустов выскакивает на дорогу огромный волк, хватает собаку за хребет и обратно в кусты.

– Какие страсти ты Галя рассказываешь, – укоризненно сказала Вероника, – это называется «счастливого пути».

– Собачку жалко, – вздохнул Шилов, – прямо заплачу сейчас.

– Ну, что будем делать? – спросил Марат.

– Никто никуда не пойдет, – твердо сказала Галя, – шестнадцать километров по такому морозу – это смерть.

Марат стал одеваться.

– Пойду, аккумулятор сниму, – объяснил он, – может в тепле отойдет; он же нормально крутил, когда мы сюда приехали.

– Сколько ему надо времени, чтобы отойти? – спросила Вероника.

– Сутки, не меньше.

– Значит, мы сегодня не уедем.

– Вы поразительно догадливы, моя дорогая, – заметил Марат.

– А ведь мне завтра в институт. Начало лекции в девять тридцать. История философии.

– Не расстраивайся, мы с Шиловым тебе расскажем и про историю, и про философию. Да Шилов?

– Всенепременно, мадемуазель, мы вам, про все расскажем.

– Может тебе за дровами сходить, а, товарищ философ? – предложила Галя, – если мы остаемся, то надо печку топить.

– Вот, так всегда, – пожаловался Марату Шилов, – только захочешь воспарить к высотам человеческой мысли или опуститься в глубины мировой души, как тебя тут же окликают «товарищем» и предлагают сходить в лес, за дровами. «Откуда дровишки, – из лесу вестимо, отец слышишь, ворует, а я увожу». Где там мои валенки?

Уходя, сказал:

– Вернусь, баню затоплю, помоемся в дорогу.


Шилов оделся и вслед за Маратом вышел из дома.

Их было видно в окно: обоих, но один пошел налево на деревенскую улицу, где стоял автомобиль; второй – направо, к лесу.

– Что же мы будем делать? – тревожно спросила Вероника.

– Ничего, – ответила Галя, – снег пойдет скоро, значит, мороз уймется, потеплеет, а там, глядишь, и машина заведется.


Первым вернулся Марат, с посиневшим от мороза носом. Прижимая к животу аккумулятор, он прошел на кухню, и положил его у подножия печки. После этого прижался к кирпичной стене, хранившей остатки тепла и замер, оглядывая угол против печи, служивший кухней. Сбоку отворилась дверь, выходящая к заднему двору, где находились хлев, овин и дровяной сарайчик. Появилась Галя, неся два полена. С грохотом свалила у топки, взяла топорик и стала щепить лучину.

– Мороз, как ножом режет, – сказал Марат.

– Это точно, – весело согласилась Галя.

– А дрова, то есть еще? – спросил Марат.

– Есть, – согласилась Галя.

– Что же ты, Александра в лес послала? – спросил Марат.

– А запас карман не тянет, – пусть проветрится, авось протрезвится.

– А где Вероника?

– Красится, – сказала Галя.

– Однако, – заметил Марат, – птичка божья не знает, ни заботы, ни труда…

Марат пошел в горницу, где за столом, строя гримасы зеркалу, сидела Вероника. Увидев Марата, она приветливо улыбнулась.

– Ты куда это собираешься? – спросил Марат.

– Никуда.

– А-а, а я думал, что ты на свидание собираешься.

– Одно другого не исключает, – невозмутимо сказала Вероника, – я собираюсь на свидание, но мне никуда не надо, потому что мой любимый находится рядом.

– Неплохо – отметил Марат. Отвел ладонью занавес и нырнул в спаленку. Не раздеваясь, лег на кровать, закрыл глаза. Через несколько минут кто-то вошел в спальню и стал рядом; Марат протянул руку и дотронулся до ноги, обтянутой в вельвет. Он подвинулся, и Вероника легла рядом.

– У меня рефлекс, – тихо сказала девушка, – я не могу видеть тебя лежащим, меня сразу же тянет принять горизонтальное положение.

– Ты говорила, что это бывает, когда я смотрю на тебя, – лениво ответил Марат.

– Когда ты смотришь на меня, мне хочется лечь и раздвинуть ноги, – уточнила девушка, – а так, мне просто хочется лечь рядом.

Мужчина не ответил, молча повернулся на бок, заставив Веронику проделать то же.

– Обними меня властной рукой, – попросила девушка.

Марат обнял ее левой рукой и невольно залез ей под рубашку, прижав ладонь к ее голому животу.

Через некоторое время Вероника сказала:

– Не могу, когда ты дышишь мне в затылок.

– Когда же вы накуритесь? – спросил Марат.

– Никогда, – вздрагивая всем телом, ответила девушка.

– Молчать, золотая рота – приказал Марат, но рука его уже начала движение, надавливая на живот, к низу, к жестким волосам.

– Поцелуй меня – попросила Вероника.

– У тебя губы накрашены.

– А я вытру.

Марат стал расстегивать пуговицы ее вельветовых брюк.

– Только закрой мне рот, – попросила девушка, вздрагивая все сильнее, – я буду кричать, Галя услышит.

– Может лучше убить тебя?

– Да, убей меня.


Галины рассказы произвели на Шилова впечатление. Отправившись за дровами, он взял на всякий случай ружье. Александр повесил его за спину и если бы не санки, которые он тащил за собой, то его можно было принять за биатлониста. Ружье ружьем, но в лес Шилов углубляться не стал, побродил по предлесью, нашел сухую ель, достал топорик из-за пояса, начав с верхушки, стал обрубать ее, и укладывать дрова поперек санок. Вскоре ему стало жарко, он расстегнул тулуп, снял ружье, проверив предохранитель, прислонил его к дереву. Начав с ленцой, Шилов вскоре вошел во вкус, стал рубить с оттяжкой, с уханьем. Несмотря на мороз, Шилов вспотел; вогнал топор в корневище, выпрямился, вытер лицо и огляделся вокруг. В пылу рубки, он забыл про волков и теперь особенно внимательно смотрел на все чернеющее, на снегу. Поднял взгляд на небо. Солнце затянуло дымкой облаков, и начинал сыпаться мельчайший снежок. Лишившись солнечного света, заснеженные деревья приобрели некоторую грусть, но Шилову она не передалась, ибо движения было вдоволь. Кроме того, Шилов сделал любопытный вывод – никакая тоска, не властна над человеком, находящемся в движении. «Видимо, – развивал свою мысль Шилов, – печаль обратно пропорциональна движению, ибо печаль рождает – мысль о смерти, поскольку согласно Сократу, вечно лишь то, что находится в движении, значит, движение исключает смерть и соответственно печаль». Сформулировав сию мысль, Шилов почувствовал гордость за человечество – в своем лице. Лелея эту философскую формулу, Шилов закрепил дрова своим ремнем, взял в руку ружье и отправился к дому, из трубы которого во всю валил дым.

Сделав несколько шагов, Шилов остановился, ему вдруг почудился чей-то крик. Несколько минут он напряженно вслушивался, но звук не повторился и Шилов вновь впрягся в санный ремень, сказав себе: «Но, кобыла».

Возле самого дома, он увидел давешнюю ворону; во всяком случае, очень на нее похожую; птица сидела на проводах. Шилов, недолго думая, вскинул ружье и пальнул по ней.


Марата разбудили гитарные аккорды. Открыл глаза, вспомнил про машину. С тягостным чувством сел на кровати, привел себя в порядок и вышел в горницу, где слышались тихие голоса и негромкое пение. В комнате было сумеречно, только на полу плясали отблески пламени, вырывавшиеся из-за неплотно прикрытой печной дверцы. Шилов сидел на табуретке у окна и напевал:


Думы потаенные, губы окаянные

Бестолковая любовь. Головка-да забубенная.

Попрошу я голубя, попрошу я сизого

Пошлю дролечке письмо, и мы начнем все сызнова.


Дамы сидели на диванчике и молча слушали. Увидев Марата, воззрились на него, а Галя спросила:

– Как у тебя с головой, Марат?

Вопрос вызвал у Шилова смех, к нему присоединилась Вероника, но под мрачным взглядом Марата быстро утихла.

– Лучше, но ты я вижу, опять за свое взялась, печь топишь, – сурово сказал Марат.

– У нас другого выхода нет, – пояснила Галя, – иначе мы замерзнем. Мы же остаемся.

– Тогда я сплю вот здесь, – сказал Марат, указывая на диванчик, – второй ночи возле печки я не выдержу, а здесь прохладней.

– А я? – спросила Вероника, – я, где сплю?

– Вдвоем мы здесь не уместимся, – отрезал Марат.

– А любовь? – спросила Вероника.

– Сколько же можно?

– Я не в этом смысле, а в возвышенном, одухотворенном, возмутилась Вероника.

Шилов возвысил голос и пропел:


Все вы губы помните

Все вы думы знаете

До чего же мое сердце.

Этим огорчаете.


– А почему свет не зажигаем? – спросил Марат.

– Света нет, – сказала Галя.

– Почему?

– Шилов провода перебил.

– Как перебил?

– Обыкновенно, из ружья. Хотел нам на ужин ворону подстрелить, и промазал, попал в провод и перебил его.

– Слышишь, ты, вредитель? – обращаясь к Шилову, – спросила Галя, – объясни нам, зачем ты это сделал?

– Понимаешь, Галя, – откладывая гитару в сторону, заговорил Шилов, – дед мой в этих местах партизанил. Во мне, наверное, гены его проснулись.

– Татарская твоя морда, – в сердцах сказала Галя.

– Как это – татарская? – обиделся Шилов.

– Потому что ты – вылитый татарин, – настаивала Галя.

– Я русский, – твердо сказал Шилов.

– А кто твои родители? – ехидно спросила Вероника.

– Папа – еврей, мама – украинка, – честно ответил Шилов.

– А ты – русский?

– А я – русский!

– Это как же получилось?

– А так вот, разве вы не знаете, что если смешать красную и зеленую краски, то получится желтая. Ты и мы, русские люди, кто только не ходил в наших праотцах, и викинги, и монголо-татары, и немцы, а мы все равно русские; иной раз, смотришь, на митинге какой-нибудь мужичонка орет – долой, мол, инородцев, всю Россию продали, с нами не поделились, а сам-то говорит плохо, ну просто двух слов связать не может, даже матерится неграмотно, вглядишься в него – волосы черные, глаза узкие, скулы широкие – вылитый басурманин. Так что, – главное, что у тебя в паспорте написано.

– Кстати, об ужине, – вспомнил Марат, – что у нас с ужином?

– А с ужином, дорогой Марат, – хором сказали Галя и Вероника, – у нас то же, что и со светом.

Шилов вскочил с табуретки и принялся нервно ходить по комнате, затем подошел к Марату и произнес:

– Увы, мой дорогой, плохи наши с вами дела. Мы, мужчины, как более слабые существа умрем первыми от голодной смерти, а женщин, может быть, еще успеют спасти.

– Типун тебе на язык, – сказала Галя.

– Значит, у нас нет света, еды и автомобиля, – подытожил Марат.

– Если бы, – горестно откликнулся Шилов, – самое обидное, – это то, что у нас нет справедливости. Посудите сами: некоторые спят, невзирая на то, что им не предстоит дальняя дорога, ибо не на чем ехать. Другие идут в леса, на заготовку дров; возвращаясь, они совершают ошибку, опять же, движимые благородной целью, и что же мы видим, – те, кто спали без задних ног, ходят чистыми, а на других – всех собак вешают. Все-таки прав был поэт: «Не выходи из дома, не совершай ошибок».

– Может быть, его застрелить? – предложил Марат, обращаясь к Гале.

– Ты, что, Марат, – воскликнула Галя, – а за дровами, кто будет ходить?

– Однако, перспектива у нас не самая радужная, – заметила Вероника, – а я то, как дура, ела утром картошку, давилась. Как бы она сейчас пригодилась.

Шилов простер к ней длань и сказал:

– Знаете ли вы, что это такое?

– Ну?

– Костлявая рука голода, – страшно сказал Шилов и завыл – у-у.

В следующее мгновение, словно вторя ему, до их слуха совершенно явственно донесся жуткий звериный вой.

– Господи, что это? – испуганно сказала Вероника.

Галя обвела всех взглядом.

– А это, мои дорогие, те самые волки, почуяли, что мы в западне, гады!

– А я вот им сейчас покажу, кто в лесу хозяин, – озлобился Шилов, и, схватив ружье, выбежал во двор, где произвел два выстрела в воздух.

– Думаешь, напугал их, – спросила Галя, когда Шилов, ободренный собственной смелостью, вернулся в дом.

– А то.

– Побереги патроны, дружище, – тоном заправского ковбоя, – сказал Марат, – они нам еще понадобятся. Пищу добывать, или отстреливаться.

– Ну ладно, Шилов, лезь в подвал, – скомандовала Галя.

– А можно, я еще погуляю, – попросил Шилов.

Из-за Галиной спины донеслись странные звуки. Это Вероника давилась смехом.

– Я, Галя, сказал, про то, что во мне проснулись гены партизана, а не карателя, – заметил Шилов, – я не собираюсь теперь жить в подвале.

Галя погладила Шилова по голове.

– Ну, что ты, Саша, в подвале картошку надо поискать.

– Я вчера все выгреб.

– Саша, полезай в подвал и ищи, иначе мы помрем с голоду.

– Галя, но там же темно, – жалобно сказал Шилов.

– А Марат тебе фонарик даст. Марат, дай ему свой красивый фонарик.

Марат достал из нагрудного кармана тонкий фонарь в виде авторучки и протянул Шилову.

– Эхма, – сказал Шилов: взял в руки фонарик, откинул половичок, вытащил из пола две доски и со словами: «Считайте меня коммунистом» буквально провалился под землю.

– Там, по углам пошарь, – посоветовала Галя и пошла на кухню. В ответ Шилов продекламировал: «В глубине смоленских руд, храните гордое терпенье, не пропадет ваш скорбный труд и дум высокое стремленье».

Марат сел на диванчик рядом с Вероникой. Она немедленно обхватила его шею и горячо зашептала в ухо: «Ты, что же, подлец, такой, не хочешь спать со мной»?

– Увы, – ответил Марат.

– Я все равно приду к тебе ночью, – продолжала Вероника.

– Мы здесь вдвоем не поместимся, – пытался возражать Марат, – если только ты на меня ляжешь.

– Да, – согласилась Вероника, – но лучше ты на меня.

Вернулась Галя, неся толстый желтый огарок сечи:

– Насилу нашла. Марат, у тебя есть спички?

– Баня готова, – сказал Шилов, – пошли париться.


Баней служило небольшое деревянное, некрашеное, а потому почерневшее от времени строение, все больше и больше враставшее в землю. Маленькая узкая дверь, скорее напоминавшая садовую калитку, нежели вход в баню, к тому же неплотно закрывавшуюся, так сидя в предбаннике, куда человек попадал, согнувшись пополам, можно было видеть единственную деревенскую улицу, лежавшую выше уровня бани. Лязгая зубами от холода, Шилов мгновенно разделся, и вполз в парилку, куда вела дверь еще меньшего размера, чем входная, она напоминала амбразуру дота, следом за ним пролез и Марат. Баню топили по черному, поэтому изнутри она была еще чернее, чем снаружи. Сильно пахло дымом. Из крошечного оконца под потолком, проникал тусклый свет.

– Это называется, ты баню протопил, – сказал Марат, забравшись на полок, – кажется, здесь холодней, чем на улице.

– Спешка до добра не доводит, – не оправдываясь, философски заметил Шилов, – но ничего, ща поддадим, будет нормально, возможно, что ты и с полки слезешь.

– Это вряд ли, – сказал Марат, – пока баня не остынет, я отсюда никуда не тронусь. Мне торопиться некуда; башка болит, машина не заводится.

– И то, – согласился Шилов, – ах, ты, блин, веники забыл замочить.

Сверкая задом, он вылез в предбанник и вернулся с двумя высохшими вениками. Положил в шайку, залил кипятком. Потом набрал в ковш холодной воды и плеснул на камни.

– О, уже лучше, – заметил Марат.

Шилов плеснул еще и еще. Волна горячего пара затопила помещение.

– А-а, – отозвался Марат, почувствовал, как лицо покрывается испариной, – на зубах что-то скрипит.

– Это сажа, – сказал Шилов, – он поддал еще раз и присел.



– Пар есть? – спросил он.

– Есть, есть, – задушенным голосом ответил Марат, горячий воздух перехватывал дыхание, – хорошо.

И сказал он, что это хорошо, – добавил Шилов, подсел к Марату, закрывая уши. На носу его висела крупная капля.

– А что, башка-то болит до сих пор?

– Да.

– Ничего, сейчас пройдет, надо было похмелиться.

– Я не похмеляюсь.

– Ну и дурак.

– Сам дурак. У меня не от этого башка болит, а от угара. Говорил Гале, не закрывай вьюшку раньше времени, она все равно закрыла.

– Да, Галя – женщина упертая, чижолая.

– Это оттого, что она до сих пор не замужем, – сказал Марат, – вот, женишься на ней, она проще станет, и добрее.

Шилов что-то буркнул в ответ неразборчивое. Марат вопросительно посмотрел на Шилова. Капля, все еще свисала с носа, или это была уже другая капля. Подождав, пока она упадет, Марат спросил:

– Или ты думаешь, что обойдется?

– Вполне возможно, – бодро сказал Шилов, – ты вот на всех своих любовницах женился, они, что добрее становились? То, что ты сейчас не женат, говорит само за себя.

– Понимаешь, дело в том, что я женился на них слишком рано, чтобы они могли оценить мой поступок, или слишком поздно, исполняя, так сказать моральное обязательство. Жениться надо вовремя.

– Ну, тогда, я припоздал.

– А Бога ты не боишься? – лениво спросил Марат, – дело ведь не в том, что ты на ней не женишься, а в том, что ты ей не оставляешь шансов выйти за другого. Ей же не двадцать лет, и даже не тридцать. Нехорошо это.

– Ах, мон дье, Марат Иванович, – задушевно сказал Шилов, – кто вообще может знать, что хорошо и что плохо в этом мире. Ну, допустим, расстался б я с Галей, вышла бы она замуж за какого-нибудь подлеца и была бы несчастна, глядишь, уже развелась бы к этому времени, осталась бы с дитем на руках. А со мной ей хорошо, и мне с ней хорошо. Я, лично, считаю, что мне ее Бог послал.

– Интересно бы узнать еще ее мнение, – сказал Марат.

– Пошли отдохнем, – предложил Шилов.

Облились водой, и перешли в предбанник.

– На каких только шалавах я не женился, – задумчиво сказал Марат, – знаешь, как сказал Иосиф Бродский: «Привет тебе Тиберий, две тыщи лет назад, ты тоже, как и я женатым был на бляди».

– Как голова? – спросил Шилов.

– Кровь стучит в висках, не знаю, – ответил Марат.

Со всех щелей предбанника, а особенно от двери тянуло дымным холодным воздухом, но пока это было приятно для разгоряченных мужчин.

– Кровь у тебя сейчас разойдется в сосудах, и боль пройдет, – сказал Шилов. – А я, Марат Иванович, по поводу твоих упреков вот что тебе отвечу. Ты – человек благородный и по отношению к женщинам ведешь себя благородно как с равными. И в этом твоя беда, потому что женщина в принципе не человек.

– Шилов, кажется, ты договорился.

– А я настаиваю на своих словах и берусь доказать.

– Ну, попробуй.

– Коварство женщин, ставшее нарицательным, объясняется тем, что она, в отличие от мужчины, в большей степени подвержена природным инстинктам, то есть, она в большей мере животное, чем человек. Любить она будет того, кто ей по душе, спать с тем, кто ее больше удовлетворяет, родит дитя от наиболее породистого, а уж замуж выйдет за того, кто это дитя лучше прокормит. И никакого коварства здесь нет. Это все природные инстинкты. И относиться к женщинам надо точно так, как они относятся к мужчинам. А ты с ними миндальничаешь. Правильно я говорю?

– Ну, это, смотря, какие женщины, – рассеянно сказал Марат, – пойдем похлещемся.

– Пойдем, – легко согласился Шилов.


За стол сели в пять часов. За окном было совершенно темно. Галино пророчество сбылось; мороз немного ослаб, но началась метель. Рассвирепевший ветер снегом бился в окна, заставляя утонченную Веронику вздрагивать. На столе лежали три картофелины, которые разыскал в подвале Шилов, сваренные в мундире, и банка консервированной морской капусты.

– Как кружит, как кружит, – заметил Шилов, вернувшийся из похода во двор. Просто Артур Чилингаров, какой-то – полярная романтика, зимовка на южном полюсе.

– Почему на южном? – спросила Вероника, – или, может быть, Шилов, вы считаете, что там теплее, чем на северном.

– Нет, о юная «язва», – ответил Шилов, – просто слово юг, мне милее, чем слово север.

Он зябко передернул плечами, потер руки и произнес:

– Ну, что, как говорил Антон Павлович, «надо нарочно долго гулять по осеннему саду, озябнуть, вернуться в дом, выпить большую рюмку водки и закусить укропным огурцом, потом погодить и выпить другую».

– Ну, Шилов, ты просто цитатник какой-то, – восхитилась Вероника, – Мао Дзе Дун.

– Девушка, Вы путаете причину и следствие. Мао Дзе Дун никого не цитировал, его цитировали, а мне до этого пока далеко.

– Ага, Шилов, вот ты и попался, – весело воскликнула Вероника, – Мао Дзе Дун всю жизнь цитировал Сталина, однако выдавал за свое.

Тут Шилов обиделся не на шутку:

– Ты держала камень за пазухой, – сердито заявил он, – однако вернемся к нашим баранам, то бишь, к водке.

– Водки у нас много, заметил Марат, – три бутылки, у нас еды не хватает катастрофически.

– Это почему же такое несоответствие?

– А не надо было расхваливать здешние места, охотничьи угодья. По твоим рассказам выходило, что зайцы у вас в огороде прыгают, а кабаны в сенях хрюкают.

– А я что, мне Галя пела, за что купил, за то продал.

– Я правду говорила, я не пела, – возмутилась Галя, – мой отец кабана в сарае застрелил, когда он туда забрался, а зайцы у нас всю жизнь капусту объедали в огороде.

– Да, а когда это было?

– Ну, когда, когда, – когда я здесь жила.

– Кабан то вкусный был? – спросил Шилов, вертя в руках банку с морской капустой.

– Саша, не трави душу, – попросила Вероника.

Шилов тяжело вздохнул, приладил к банке консервный нож и быстрыми движениями открыл ее.

– Кушать подано, садитесь жрать, пожалуйста, – сказал он. Вышел в прихожую и вернулся с бутылкой водки. Поставил на середину стола.

– Что, Саша, пить будете? – с любопытством спросила Галя.

– Нет, будем смотреть на нее, любоваться, как в том анекдоте про Насреддина, который подошел к мангалу, на котором жарился шашлык, вынул из-за пазухи хлеб и стал есть его, вдыхая запах.

– Как, Марат Иванович, будем кушать капусту морскую, как морские кролики, или же наплюем на приличия и свернем бошку этой бутылке?

– А что, брат Шилов, нам еще остается, – философски заметил Марат.

– И то, – поддержал Шилов, – жрать нечего, надо хотя бы выпить, как следует.

– Мне нравится, как они друг друга уговаривают, – обращаясь к Веронике, заметила Галя, – можно подумать, что им кто-то выпить не дает.

– Вот именно, – согласилась Вероника, – или, они не выпьют, если не убедят себя в том, что выпить необходимо?

– Так-то, оно так, – сказал Шилов, – выпить мы все равно выпьем, но когда нет другого выхода оно как-то спокойнее. Проблема выбора, она всегда смущала человечество. Выбора нет, и ты принимаешь жизнь такой, какая она есть. А когда ты делаешь выбор, ты потом изведешься от сознания того, что все могло бы быть по-другому. «Другой бы улицей прошел, тебя б не встретил, не нашел– пропел он и решительной рукой свернул винтовую пробку на горлышке бутылки.

Пока он разливал в ребристые старинные стопки, Галя положила в тарелку каждому по картофелине и по ложке морской капусты.

– А себе, – спросил Шилов.

– А нету больше, – простодушно ответила Галя.

Марат, Шилов и Вероника одновременно положили свои картофелины в ее тарелку. Все засмеялись, а Шилов сказал: «Как это благородно с нашей стороны, я прямо заплачу сейчас». Галя вернула картофелины на прежние места и сказала:

– Всем спасибо, но я есть не хочу, давно хотела начать худеть, а сейчас удобный случай; тем более что вы выпивать будете, вам закусывать надо.

– А мы, Галя, и без закуски могем, – бодро сказал Шилов и добавил, – я стою на берегу не могу поднять ногу, не ногу, а ногу, все равно поднять не могу.

– Без закуски, Шилов, пьют только алкаши.

– Ну ладно, была бы честь предложена, – констатировал Шилов, обращаясь к Веронике – вы принцесса, пить будете?

– Пожалуй, – согласилась Вероника.

– Говоря иначе, не могу обидеть вас отказом.

– Именно так.

– Королева, я восхищен, – рявкнул Шилов и налил в стопку, стоящую перед Вероникой. При этом Галя, предусмотрительно закрыла свою стопку ладонью.

– Намек понял, – сказал ей Шилов и поднял свою стопку.

– Разрешите, господа, мне первому сказать тост. Спасибо, – хотя в этот момент никто не проронил ни слова, – Вы не возражаете, Марат Иванович, спасибо. Жизнь полна неожиданностей и в ней, конечно, много неприятностей случается. Вот машина, например, не завелась. Но, как говорится, нет, худа без добра: или, в семье не без урода, я, конечно, не себя имею ввиду. Давеча, намедни, надысь, когда я, находясь в почетной ссылке, я имею в виду лесозаготовки, вывел философскую формулу.

– Интересно, – сказал Марат, выпускник философского факультета.

– Нет, я, конечно, понимаю, как рискованно с моей стороны талдычить о философии в присутствии дипломированного специалиста, аспиранта.

– Бывшего, – поправил Марат.

– Неважно, если бы не перестройка, ты был бы сейчас кандидатом наук, а то и доктором.

– Давайте выпьем за любовь, – предложила Вероника, прервав Шилова.

– Правильно, Вероника, – одобрительно сказала Галя, – пейте, хватит спорить.

– Во-первых, мы не спорим, а философствуем, – обиженно сказал Шилов, – чтобы ты, Галя, необразованная селянка, знала, вся древнегреческая философия, начиная Сократом и, кончая Аристотелем, рождалась за стаканом водки, то есть вина, во-вторых, тост за любовь несравненно выше тоста за философию, поэтому я даже не обижусь. А выпью стоя, как гусар.

Шилов поднялся, оттопырил локоть и выпил. Галя подождала, пока он закусит, а потом сказала:

– У меня, Шилов, между прочим, высшее образование, а у тебя кроме аттестата зрелости за душой ничего нет.

– Как это нет, а жизненный опыт, – возмутился Шилов, – подумаешь, высшее образование, у Сократа, например, тоже не было высшего образования.

– Шилов, не отвлекайся, – попросил Марат, – ты говорил о философской формуле.

– Сейчас, сейчас, – спохватился Шилов, – сосредоточусь, ага, вот, значит… Сократ, опять же, утверждал, что вечно лишь то, что находится в движении.

– Это не совсем так, – поправил Марат, – Сократ сказал, что бессмертно то тело, что приводит в движение само себя, в отличие от тел, получающих толчок к жизни извне.

– М-м – да, произнес Шилов, – ну да, Бог с ним, спорить не буду, тем более с философом. Я вывел зависимость печали от движения, говоря иначе, никакая тоска не властна над человеком, находящимся в движении. Покой обессмысливает человеческое существование, от него происходит тоска, хандра, сплин; человек начинает задумываться, как герой писателя Платонова, и все, пиши – пропало и его увольняют с работы. Вот, Галя, например, всегда жизнерадостна, а почему, а потому что она ажно на трех работах трудится, ей некогда задуматься о смысле существования.

– А ты, Шилов, тоже выделяешься легкостью бытия, хотя и нигде не работаешь, – заметила Вероника.

– Как это я не работаю, – возмутился Шилов, – я ножи точу, разве ж это не работа.

– Ну, ты же не каждый день работаешь, – не унималась Вероника.

– Нет, не каждый, – согласился Шилов, – а только, когда деньги кончаются.

Галя хотела сказать Шилову о своей жизнерадостности, о том, что за ней стоит, хотела сказать что-то злое, но в этот момент увидела своего отца. Он стоял под крюком, на котором когда-то висели лосиные рога, и с которого его сняли прошлой зимой, после того, как он провисел два дня. Отец смотрел на Галю с тем жалобным выражением лица, которое она ненавидела в нем. Это выражение появилось у него после смерти матери. Шестидесятилетний мужчина превратился в растерянного ребенка, которого вдруг забыли на улице.

Галины родители прожили долгую счастливую жизнь в любви и согласии; они так любили друг друга, что им даже не было дела до своей дочери. Галя рано поняла это; в интернате, в райцентре, куда ее отдали после шестого класса, но смирилась с этим уже в Москве, в институте. В родную деревню Галя уже не вернулась, сельское хозяйство России приходило в упадок. После смерти мамы, отец продержался полгода, и все полгода он смотрел на дочь с этим выражением страдания на лице, ежеминутно ожидая сочувствия, словно она сама не нуждалась в жалости.

Кивнув ей, отец вышел из комнаты. Через открытую дверь Галя видела, как он что-то ищет в прихожей. Шилов ненадолго завладел ее вниманием, а когда Галя вновь посмотрела в прихожую, отца уже не было.

– Давайте выпьем за родителей, – предложила Галя и пододвинула к Шилову свою рюмку, – чтобы были здоровы и живы, те, у кого они есть, и царствие небесное тем, у кого их уже нет.

Мужчины выпили, а женщины пригубили, после этого наступило молчание, которое нарушил протяжный волчий вой.

– Ничего себе, – сказала испуганная Вероника.

– Где-то, совсем рядом, – констатировала Галя.

– Пойти шмальнуть что ли? – предложил Шилов.

– Не надо, – остановил его Марат, – а то еще что-нибудь перебьешь.

– Обижаешь начальник, – сказал Шилов.

Вой повторился, но уже на более высокой ноте и длился дольше предыдущего.

– Это уже вызов, – произнес Марат.

– Нет, я все-таки шмальну, – сказал Шилов.

Схватив ружье, он вышел на крыльцо и выстрелил в воздух.

– Ни к чему это, Саша, – укорила его Галя.

– А пусть знают гады, как выть в нашем лесу.

– А это еще вопрос, кто в чьем лесу воет, – заметила Вероника.

– Господа, кажется, среди нас шпион, – угрожающе сказал Шилов, – в наши стройные ряды затесалась пятая колонна.

– Сам дурак, – ответила Вероника, и показала Шилову язык.

Шилов обратился к Марату:

– Сэр, ваша дама оскорбила меня.

– А зачем ты ее шпионкой обозвал?

– А она за волков заступается.

– А может я из гринпис, – сказала Вероника, – и еще лидер движения «Свободу морским котикам».

– Кому, кому свободу? – с улыбкой переспросила Галя.

– Морским котикам, – повторила Вероника.

– Это ты волкам скажешь, когда они глодать наши кости будут, – заявил Шилов, – а я предлагаю выпить…

– Типун тебе на язык, – перебила его Галя.

– … Дык, я и выпить предлагаю блин, чтобы этого не случилось. А кто не выпьет, того волки съедят.

Марат разлил водку по рюмкам. Мужчины выпили, а женщины пить не стали. Принципиально. «Чему быть, тому не миновать, – философски заметила Галя».

После этих слов Вероника все-таки отхлебнула из рюмки, но закусывать не стала, – и в этом поступке было что-то героическое, то чем славились русские женщины. Жены декабристов.

– Между прочим, – сказала она, страдальчески морщась, – в восемнадцатом веке во Франции волк по прозвищу Зверь Геводан загрыз сто двадцать три человека, и король Луи был вынужден отправить войско на его поимку.

– Ты бы закусила, – сказала сердобольная Галя.

Вероника отрицательно качнула головой, – водки еще много, – пояснила она, – им закусывать нечем будет.

– Армянин, что ли, – спросил Шилов.

– Кто армянин? – удивилась Вероника.

– Зверь.

– Почему армянин?

– Ну, ты же сама сказала – Зверь по фамилии Гедовян.

– Я сказала – Геводан, – сердито сказала Вероника, – не путай меня.

– Между прочим, – заметил Марат, – еще бывают волки-оборотни: с виду обыкновенный человек, но когда наступает полнолуние, он чувствует сильную головную боль, тесноту в груди, жжение кожных покровов и превращается в волка.

– Сейчас как раз полнолуние, – сказал Галя.

– И, сегодня, кстати говоря, у кое-кого болела голова, – многозначительно добавила Вероника.

– У-у, – произнес Марат и оскалил зубы.

И словно, вторя ему, раздался волчий вой. Он также длился дольше предыдущего и на более высокой ноте.

– Ужас какой-то, – сказала Вероника, – прямо мороз по коже дерет.

– Я даже протрезвел, – признался Шилов, – надо еще выпить.

– Хватит уже пить-то, – сказала Галя, – сколько можно, ведь с утра пьешь, по времени.

– Да потому что, я человек русский и веселый, а веселие Руси есть питие, как заметил кто-то из великих. А что делать то еще, спать рано, сидеть глядеть друг на друга молча.

– Ну почему же молча, можно поговорить о чем-нибудь, рассказать.

– «Декамерон», – воскликнула Вероника, – надо устроить декамерон, пусть как у Боккаччо, каждый расскажет какую-нибудь историю.

– Декамерон – это в Италии, а у нас это будет, – Шилов задумался, но не найдя нужного слова, развел руками, – не знаю, как это будет. Я не против, но если вы помните, в «Декамероне» все истории были с известным подтекстом и часто весьма фривольным; может у кого-то есть возражения. Пусть поднимет руку.

– Я же не предлагаю копировать Боккаччо, пусть каждый, кто хочет, расскажет какую-нибудь историю. Кто первый?

– Насчет первого есть анекдот, – сказал Шилов, – дело происходит в Хохляндии, на колхозном собрании председатель говорит: «А зараз будут дебаты». Колхозница тянет руку и говорит: «Можно мене першу, бо мене малы дити дома, и мене далеко ихати».

Засмеялся один Марат, женщины деликатно улыбнулись, а Вероника укоризненно сказала:

– Шилов, я просила не копировать Боккаччо.

– А кто предложил, тот пусть и начинает, – сказал Шилов.

– Это исключено, мне всего двадцать лет, у меня нет жизненного опыта, – отказалась Вероника.

– Галя? – спросил Шилов.

– Ой, из меня такой рассказчик, – замахала руками Галя, – сам рассказывай.

– А я чего, я двадцать лет на заводе, на станке отработал, могу, конечно, рассказать, как мы хохмили на профсоюзных собраниях, но поезд социализма зашел в тупик – это уже не смешно.

– Что это вы все так на меня смотрите, – спросил Марат, – может быть, у меня рога выросли?

– Типун тебе на язык, – сказал Шилов. А Вероника клятвенно заверила, – никогда.

Шилов добавил:

– Марат Иванович, наперед батьки, сами знаете.

– Ну ладно, – сказал Марат, – уговорили, красноречивые, расскажу я вам одну историю. Деваться некуда, дрова в печи еще не выгорели, спать еще нельзя. В таком случае, налей-ка, брат Шилов, по полной.

Шилов торопливо исполнил пожелание. Марат взял в руки стопку и обвел взглядом помещение: у свечи был еще остаток, она была из дешевых, иногда чадила и потрескивала, озаряя желтым цветом лица сидящих за столом; темнота отступала от стола, сгущаясь по углам, багряным зловещим светом выделялась на белой стене раскаленная чугунная, печная дверца – над пламенем свечи еще был отчетливо виден причудливый табачный дым, от сигарет тлеющих в женских пальцах.

Медленно выпил водку, понюхал морскую капусту, поморщился и приступил к рассказу.

Рассказ Марата

И начал Некиса, луне внемля нечасто.

Он в струны ударял, он пел в размере раста.

Низами.

Потому что душа существует в теле

Жизнь будет лучше, чем мы хотели

Мы пирог свой зажарим на чистом сале

Ибо так вкуснее нам так сказали.

И. Бродский.

– Дело было на заре перестройки, кажется в девяностом году.

Пришел барин и дал нам свободу, я имею в виду свободу экономическую. Мы с приятелем зарегистрировали кооператив с томным названием «Агат» и приступили к трудовой деятельности – купили списанный термопласт-автомат. Наладили его и стали штамповать зажимы для штор. Наняли двух членов профсоюза. Приятель мой по образованию был технарь, поэтому руководил производством, а я как специалист по научному коммунизму, занялся снабжением. И, видя ваши усмешки, должен заметить, что в то время это было самым трудным. Сырья не было в свободной продаже, биржи находились в зачаточном состоянии, складские базы все еще верили в святость фондов. Сейчас уже никто и не помнит, что это такое, а было это что-то вроде разнарядки на определенные виды сырья, закрепляемые главком за предприятиями, без этих самых фондов с тобой никто и разговаривать не хотел. Поэтому я искал тех, у кого эти пресловутые фонды были, но они не смогли их выбрать, договаривался с ними напрямую, вообще схема была сложная и запутанная. Рассказывать долго, опять же бартер, был в ходу, условно говоря, я мог поменять машину кока-колы на машину полиэтиленовой крошки и т. д., короче говоря, дикий капитализм. Как-то в поисках сырья я попал в город Новгород, не тот, что на Волге, а тот, что послаще. Сошел я с поезда ранним утром и как-то удивительно быстро устроил все свои дела; договорился, заплатил, загрузил машину и отправил ее в Москву. В одиннадцать утра я был, как «Пятачок», совершенно свободен. В кафетерии я выпил стакан какао, съел плюшку и отправился гулять по городу. Помню с какого-то моста, я увидел кремль, возвышавшийся над рекой. У подножия стен был пляж, (забыл упомянуть, что дело было летом), который заполнялся людьми. Я перешел мост, побродил по территории кремля, – если бы я знал, что мне придется рассказать об этом, я бы дома подготовился, как следует, на предмет его размеров, толщины стен и даты его перестройки, – но, увы.

Когда мне надоело пялиться на замшелые стены, я спустился к реке. Плавок, конечно, на мне не было, а солнце пригревало на славу; идти обратно в город и покупать плавки мне было лень, я стоял и расстраивался по этому поводу до тех пор, пока не вспомнил, что на мне трусы красного цвета…

– Как у тореадора, – спросил Шилов?

– Нет, как у пикадора, – ответил Марат.

– А какая между ними разница?

– Быка дразнит пикадор, а тореадор его убивает.

– Кого, пикадора?

– Нет быка, – Марат посмотрел на Шилова и добавил, – тореадор убивает быка, если, конечно, бык не убьет тореадора.

– Вопросов больше не имею, – сказал Шилов.

– Но у них, ни у кого нет красных трусов, – сказала Вероника, – я видела, они в штанах выступают.

– Не вмешивайся в мужской разговор, – строго произнес Шилов, – Марат знает, что говорит, у них красные трусы под штанами. Публике не видно, а бык чувствует.

…И стал раздеваться, пусть они думают, что на мне что-то среднее, между плавками и спортивными трусами, некий вариант супрематизма. На меня, конечно, никто и внимания не обратил, хотя мои красные трусы были видны даже из космоса и, наверное, американский спутник-шпион сразу же передал мое изображение куда следует, но на международной обстановке это никак не отразилось; еще одна дама бальзаковского возраста оценивающе смерила меня взглядом, но даже ее мои бледные телеса оставили равнодушной. Я полез в реку. Вода оказалась жутко холодной на ощупь и неприятно ржавой на вид. Но это ничего не значило, кто-то из местных потом объяснил мне, что в Волхве живут какие-то микроорганизмы, из-за которых он и выглядит так неопрятно, а на самом деле, она была чистой.

Потом я загорал до тех пор, пока на мне не высохли трусы. Потом пил пиво в открытом кафе под крепостной стеной, где неприятно шумела компания подвыпивших юнцов, потом долго гулял по городу, а вечером сел в поезд. Пусть извинят меня те, кто ждал рассказа о дорожном адюльтере, – в купе нас оказалось четверо мужчин. Билеты, простыни, чай в подстаканниках. Один из нас оказался человеком словоохотливым. Лишь только поезд тронулся, – он стал рассказывать о том, как он удачно продал мясо в Новгороде, о том, что сейчас едет в Москву, потому что обещал купить дочери игровой компьютер «Денди». Он был из фермеров, этот словоохотливый человек, – мужчина лет тридцати, высокий, полный, круглолицый и очень жизнерадостный. Энергия в нем била через край. Говорил он один: долго рассказывал о своем хозяйстве, о том, как он берет в колхозе телят на выкорм, потом сдает мясо в магазины, о том, как покупает лицензию на лов рыбы в реке, ставит сети, пойманную рыбу коптит и продает оптом: о том, как он выстроил двухэтажный дом, о том, как он любит свою жену и дочь, которой покупает буквально все, что она пожелает, и как не любят его деревенские жители. «Мне коровник два раза поджигали, – сообщил он, – в первый раз я успел телят спасти, а во второй – нет, – сгорели».

– За что же вас так не любят? – спросил кто-то из нас.

– За то, что я не пью, и работаю с утра до вечера, а они наоборот. Я встаю в четыре утра, а ложусь в девять, вместе с дочкой. У меня на сберкнижке сейчас сорок тысяч лежит.

– Ну, вы, всем то, об этом не рассказывайте, – посоветовал ему кто-то из нас.

– Но он только добродушно улыбнулся. Я не вспомню сейчас, как его звали, но мы, возможно, и не знакомились. Это был русский человек и, казалось бы, что в этом странного, отмечать, что он русский, находясь в Великом Новгороде; странным было то, что он говорил, как инородец, с сильным акцентом. Я не удержался и спросил его об этом.

– Так ведь я мусульманин, – просто ответил этот человек (давайте условно назовем его Петр).

– Как же вас угораздило, – спросил кто-то.

– В плену, что ли были, заставили? – спросил другой.

– Да не был я в плену, – ответил Петр, и рассказал нам следующую историю.

Рассказ Петра

В лад «раст» порой вводя прекрасный лад «ушшак»

Барбед пропел газель, она звучала так.

Низами.

Так что ты можешь идти без страха Ризы Христа иль чалмы Аллаха

… То есть одетый в любое платье Бог тебя примет в свое обьятье.

И. Бродский

Сам я детдомовский. После школы закончил торговое училище. Год после училища проработал в универсаме, потом мне забрили лоб, и я оказался в Армии. Служил в Узбекистане, под Ташкентом, после армии там же и остался, ехать-то мне было некуда. Устроился в продуктовый магазин младшим продавцом, снял комнату поблизости и почувствовал себя человеком.

– В каком смысле, – спросил его тот, кто спрашивал про плен.

– В прямом, общечеловеческом. У меня появилось свое жилье, пусть даже наемное, не койка в общежитии или казарме, а отдельная комната и зарплата, из которой я платил за комнату двадцать пять рублей, а зарплата у меня была сто двадцать рублей. Не густо по нынешним временам, да и тогда было не густо, к тому же я платил за комнату, хотя мог жить в общежитии. Но меня может понять только такой же детдомовец, как и я.

– Зарплата, – не стипендия, не пенсия, не пособие – не подачки от государства, а заработанные деньги.

– Я работал в бакалейном отделе: соль, мука, сахар, мыло, спички. После работы мы шли в чайхану, всем коллективом, кроме директора, разумеется. В магазине работали одни мужики, женщина была только одна – уборщица. Сидели в чайхане дотемна, потом по домам. Через год я влюбился. Она была моим постоянным покупателем, девушка по имени Гульниса. Она была из местных, узбечка. Я никогда ее не обвешивал, с самого начала, еще до того, как понял, что влюбился. Я пригласил ее в кино, она так на меня посмотрела, что у меня язык отнялся. Понимаете, у них это не принято, кино-мино, домино – это только после того, как посватаешься к девушке. Две недели после этого она была строга со мной, ни разу не улыбнулась. Жора, мой напарник, армянин, посоветовал спросить, может у нее жених есть. Я набрался духу и спросил: «У тебя есть суженый?». «Нет», – ответила она ледяным тоном. Я посоветовался с ребятами. И они вызвались быть сватами. Директор на своей машине ребят подвез даже, хорошо ко мне относился. Отец девушки сказал им: «Раз вы за него ручаетесь, то у меня возражений нет, но есть одно условие: мой зять должен быть мусульманином». Ребята вернулись расстроенными, я же наоборот повеселел, было бы хуже, если бы мне отказали по другой причине: безродный, мордой не вышел или беден. Но вопрос веры – это частное дело самого человека, он сам решает, что ему делать, класть поклоны или петь псалмы, или читать суры из Корана, или петь мантры. Мне понадобилось несколько дней, чтобы принять решение. Рассуждал я следующим образом: кто я такой, кто мои родители, какой они были веры. Ни на один из этих вопросов я не могу дать ответа. Моя мама могла быть украинкой? Могла, а папа – татарином? Вполне, или евреем; а то, что у меня наружность русская – это еще ничего не значит, могли же меня в Рязани зачать, или в Костроме, или здесь, в Новгороде, не зря же меня в конечном итоге сюда потянуло. Короче говоря, я решил принять Ислам. Ребята пробовали меня отговорить, говоря, мол, не стоит из-за девушки менять веру. Мало ли, что в жизни бывает, вдруг придется еще не раз жениться, что опять веру менять, но я был непреклонен. Пошел к мулле. Он заставил меня сказать «ля иллахи аллах», что по-арабски означает, – нет Бога, кроме Аллаха. Объявил меня мусульманином и отпустил на все четыре стороны, велев сделать обрезание…

Мы все трое ужаснулись и едва ли не в один голос спросили, неужели сделал?

– Сделал, – радостно сказал Петр, – могу показать.

– Не надо, – отказались мы и так верим. Кто-то с состраданием спросил:

– Больно было?

– Да нет, ерунда, чего там больно? Лезгин мне обрезание делал. Почему-то по этому делу специалисты – все лезгины. «Отвернись», говорит.

Я отвернулся, он чик ножом, и нету.

– Лишнего то не отрезал? – морщась, спросил его другой.

Петр засмеялся и сказал, – нет.

– И что, отдали тебе девушку в жены.

– Отдали.

Дальше он стал рассказывать о том, как, узнав о постановлениях по развитию фермерского хозяйства, собрался в дорогу и таким образом оказался в Новгородской области. Мне это уже было неинтересно, и я заснул. Вот собственно и весь рассказ.


– Не густо, – снисходительно сказал Шилов.

– Пять, – восторженно сказала Вероника.

– Что, пять, – ревниво спросил Шилов.

– За рассказ пять, – пояснила Вероника.

– Подумаешь, пять, я сейчас расскажу на шесть.

– Таких оценок нет, – сказала Галя.

– Тогда на пять с плюсом, – настаивал Шилов.

– Вот расскажешь, тогда посмотрим, но это, увы, без меня, я ухожу спать.

– Как спать, королева, я, понимаешь, весь вечер выражаю вам свое восхищение, а вы спать. Королева Вероника, так нельзя.

– Шилов, если хочешь сделать мне приятное, называй меня Королева Елизавета.

– Почему?

– Она мне больше симпатична.

– Понимаю, Королева-девственница, – ухмыльнулся Шилов.

– Понимай, как хочешь, – парировала Вероника, но для общего развития запомни, что девственницей ее называли вовсе не потому, что она ею была, просто она не была замужем и это автоматически делало ее девственницей.

– Я это запомню, – сказал Шилов.

– Ты лучше запиши, – посоветовала Вероника и встала из-за стола, – Галя, ты не идешь спать?

– Да рано еще, – ответила Галя, – посижу еще.

– Тогда всем спокойной ночи, – сказала Вероника и показала Марату язык.

В этот момент раздался волчий вой, более протяженный и более высокий.

– Совсем Гедовян распоясался, – сказал Веронике Шилов, но она, не ответив, скрылась за занавесом отделявшим спаленку.

– Окружают, – обратился к Марату Шилов.

– Наливай, – посоветовал Марат.

– И то, – сказал Шилов и наполнил стопки.

В этот момент послышался новый вой, где-то рядом.

– Прямо таки продукты зря переводим, – пожаловался Шилов, – мы пьем, пьем, они воють и воють, никакого кайфа, враз трезвеешь.

– Не расстраивайся, – успокоил его Марат, – водки у нас много, на всю зимовку хватит.

– Ну, давай, что ли выпьем за белое безмолвие, – предложил Шилов.

– Я бы не сказал, что Белое такое уж безмолвное, но все равно выпьем, – с оговоркой согласился Марат.

Мужчины поднесли стопки к губам. В этот момент раздался стук в окно.

– О, Господи удивилась Галя, – кого это принесло в такую погоду?

– Может это оборотень, – предложил Шилов, застыв с рюмкой у рта.

– Пей, не останавливайся, – сказал Шилову Марат и медленно выпил; после этого повернулся и отдернул занавеску.


За окном стоял человек, весь засыпанный снегом; в кромешной тьме, царящей за окном, лица его было не разглядеть.

– Откройте, – крикнул он, – за мной гонятся волки.

– Спроси, кто он такой, – посоветовал Шилов.

– Кто вы? – спросил Марат.

– Охотник я, заблудился, откройте, пожалуйста, здесь волки, прошу вас, откройте.

– Надо пустить его, – неуверенно сказала Галя.

– А если это оборотень, – повторил Шилов.

– Ты, что совсем сбрендил от своей водки, – спросила Галя и пошла к дверям.

Шилов, прихватив ружье, немедленно последовал за ней.

Когда они вышли, Марат подошел к своему «винчестеру», стоящему в ближайшем углу, вогнал в магазин три патрона, больше не успел и вернулся на свое место. Галя подошла к дверям и стала отодвигать засов. Шилов стоял сзади, светя фонариком. Когда нежданный гость шумно ввалился в дом, Марат, взяв в руки, свечу, тоже вышел в прихожую, прибавив света.

Вошедший оказался мужчиной среднего роста, круглолицым, с белесыми усами, на которых висели крошечные сосульки. Одет он был в пятнистую телогрейку военного образца, на плече его висело ружье, а за плечами тощий рюкзак, и, что больше всего поразило всех, на ногах у мужчины были резиновые болотные сапоги.

– Ну, ты блин даешь мужик, – сказал Шилов, – кто же в такой мороз, в резиновых сапогах ходит.

– Ничего не поделаешь, товарищ механик, – ответил человек.

Он скинул сапоги, сел на пол, морщась и растирая скрюченные ступни, в особенности пальцы, – бедность.

– Я не механик, – гордо сказал Шилов, – я бард.

– Ничего не поделаешь, товарищ бард, – сказал человек, – многодетный я, в теплых сапогах дети ходят мои, а я в резиновых, уже привык.

– Откуда вы взялись? – спросила Галя.

– Заблудился, – ответил человек, – метель началась, деревню проскочил.

– Какую деревню? – спросила Галя.

– N.

Шилов посмотрел на Галю, та подтверждая, кивнула головой, но сказала:

– В N давно уже никто не живет.

– У меня там, в одной избе уголок оборудован, дрова, сухой паек. Я бы и вас проскочил, хорошо стрелять начали, я на звук ломанул.

– А волки? – спросил Марат.

– Волки по пятам шли.

– А что же ты не стрелял?

– Патроны посеял, рюкзак прохудился, я ружье за ствол уже держал, как дубину, от волков отбиваться. Мне бы водки выпить, согреться, а то моя бутылка в ту же дырку провалилась.

После некоторого молчания Марат сказал:

– Водка у нас есть, у нас, приятель, еды нету.

– А еда у меня есть, – страдальчески ответил пришелец, и застонал, вытягивая ногу, – там, в рюкзаке лежит, подайте, пожалуйста.

Шилов бережно взял рюкзак за ремень и пододвинул его к незнакомцу. Охотник развязал мешок и вытащил из него освежеванную тушку.

– Ето хто? – глумливо спросил Шилов, – нутрия?

– Обижаете, заяц чистокровный.

– Опять рагу, – вздохнул Шилов.

– Ладно тебе, – махнула на него рукой Галя, – лучше, чем с голоду умереть.

– У вас, кажется тоже не все в порядке? – спросил незнакомец.

– Это вы, верно, подметили, – согласился Марат, – у нас машина не заводится, и еда кончилась.

– Вас здесь трое? – спросил мужчина.

Вопрос почему-то Марату не понравился, он сказал:

– Кажется вас отпустило, может водочки?

Незнакомец кивнул и на четвереньках двинулся в комнату. Удивленные мужчины двинулись за ним и возле стола помогли ему сесть на стул. Галя поставила перед ним рюмку, но человек жалобно улыбнулся, и попросил:

– Если можно, побольше.

Шилов, хмыкнув, сказал:

– Вот это по-нашему, – поставил перед ним граненый стакан и наполнил его до краев.

– Тебя, как звать-то, мужик? – спросил Шилов.

– Костин, – ответил человек, беря стакан обеими руками. Он осушил стакан, пожевал губами; лицо его приобрело какое-то вопросительное выражение, словно он прислушался к чему-то в самом себе, то есть стал похож в этот момент на дегустатора. После этого мелко откашлялся и сказал:

– Хорошо.

Шилов добавил:

– И сказал он, что это хорошо.

– Точно, – подтвердил Костин.

– Хорошо пьешь, дядя, – оценил Шилов.

– Спасибо, – сказал Костин.

– А звать-то тебя, как?

– Я к фамилии привычный, на работе все так зовут.

Он расстегнул и снял с себя телогрейку, оказавшись в замызганном свитере из растянутого горла, которого выглядывал ворот несвежей рубахи.

Шилов не стал настаивать. В комнату заглянула Галя.

– Зайца потушить, или рагу?

– Потушить, – хором сказали Марат и Шилов.

Шилов вызвался помочь и пошел за Галей на кухню. Марат и Костин остались вдвоем. Марат пододвинул гостю свою тарелку с остатками капусты и сказал:

– Может закусите, пока заяц будет готовиться?

– После первой не закусываю, – молодецки ответил Костин. Однако, язык его слегка стал заплетаться. Марат правильно понял его слова и налил ему водки, но теперь уже в стопку.

– Пошло тепло, пошло, – сказал Костин, – начинаю согреваться.

Марат вежливо улыбнулся в ответ. На кухне Галя пробовала разрезать окаменевшего от мороза зайца.

– А ну-ка отойди, женщина, – грозно сказал Шилов, подступая к ней с топором.

– Смотри аккуратней, – предупредила Галя и отошла в сторону.

– Наш-то заяц был, покрупней, – заметил Шилов и разрубил зайца на небольшие куски. Галя обмыла их холодной водой, отчего они тут же покрылись тонкой пленкой, уложила в чугунок и залила до половины водой; бросила шепотку соли, перца, несколько лавровых листов и стала шарить на полке, говоря:

– Где-то здесь луковица оставалась. Шилов извлек искомую луковицу из кармана, сказав:

– А я только ее сожрать собрался, дай, думаю, лучку обрадуюсь.

– Я-те сожру, тоже мне Чипполино нашелся.

Галя очистила луковицу, бросила ее в чугунок, накрыла крышкой и отодвинула печную заслонку, открыв взору остывающую груду угля, переливающуюся огнями в печном чреве.

– Может быть дров подбросить? – высказал предположение Шилов. – Не надо, углей достаточно.

– Желательно бы поскорей, – проникновенным голосом сказал Шилов, – бо, кушать хочется зело.

– Иди к столу, а то Марат один там. Не нравится мне этот мужик.

– Да ладно, не волнуйся, обыкновенный охотник, заблудился.

– Иду к столу, – согласился Шилов.

Он вернулся к столу и почувствовал царящую за ним неловкость, которая возникает при появлении чужака в компании хорошо знакомых людей. Чтобы снять ее, Шилов ударил в ладоши и сказал:

– Ну-с, господа, предлагаю тост за спасение товарища Костина, который в свою очередь спас от голодной смерти нас.

После того, как выпили, Шилов крикнул:

– Милая, открой крышку. Нам надо занюхать, – и добавил, обращаясь к собеседникам, – как Насреддину.

Галя, видимо, приняла слова Шилова за чистую монету, так как, до обоняния мужчин вдруг явно донесся густой и ароматный мясной дух. Вскоре появилась и сама Галя, неся в руках кипящий чайник.

– Чайковский – это хорошо, – мечтательно произнес Костин.

Галя налила ему чаю и как бы невзначай спросила:

– Давно вы в наших краях охотитесь, что-то я раньше вас не встречала, я ведь местная?

– У меня, знаете ли, давняя традиция, – начал Костин, – я свой отпуск разбиваю всегда на две части; половину зимой гуляю, половину летом, – а принцип такой, намечаю себе маршрут, потом доезжаю до определенной железнодорожной станции, скорее даже до полустанка, без названия и оттуда иду пешком через лес к намеченной цели. С собой беру неприкосновенный запас, – пачку сухарей, банку консервов, которые, как правило, приношу домой не тронутыми, а питаюсь только тем, что добуду охотой или рыбалкой, сплю в спальном мешке или, если повезет в таких заброшенных деревнях, как N. Я был в ней летом, сделал в одной избе перевалочный пункт, однако заблудился, к вам попал.

– Странное у вас увлечение, – сказал Марат, – охотиться одному, идти через незнакомый лес, какая радость в такой охоте. Это несвойственно русскому человеку;

– Да, – поддержал Шилов, – а как же особенность национальной охоты, – выпить, потрепаться?

– Как же вы ночуете в лесу, не страшно? – спросила Галя.

– Страх – это атавизм, – ответил Костин, – надо избавляться от пещерного человека в себе. Я люблю целомудренную природу, девственные леса. Мой любимый писатель Джеймс Кервуд, знаете такого?

– Знаем, знаем, – сказал Шилов, – про медведя с собакой.

– Точно, – обрадовался Костин, – этот роман называется «Бродяги Севера».

После недолгой паузы он спросил смущаясь.

– Где тут у вас туалет?

– За домом, – объяснила Галя, – выйдете и направо за забор.

Костин поднялся и сказав:

– Я щас, – вышел из комнаты.

– Интересно, как там наш зайчик? – задумчиво произнес Шилов.

– Зайчик не наш, а его, – поправила Галя.

– Пусть Марат рассудит, – потребовал Шилов.

– Когда я жил в коммуналке, – сказал Марат, – у меня долго не было холодильника. Деньги-то у меня были на холодильник; но во-первых, холодильников не было в магазинах, вернее они были, но продавались по талонам, а во-вторых, в моей комнате было всего десять квадратных метров, а места общего пользования в квартире, я имею ввиду не туалет, куда пошел наш гость, а кухню, коридор, все уже были заставлены. Так вот, я свое пиво клал в холодильник, к соседке, а ее мужик частенько его выпивал, а когда я пытался ему объяснить, что это мое пиво, он мне говорил: «Знаешь, Марат, пиво-то может и твое, но холодильник-то мой».

– Как хотите, но в этом есть логика, – сказал Шилов.

Хлопнула входная дверь, послышался топот в сенях. Вошедший охотник сбивал снег с сапог.

– Как крутит, как крутит, – сказал он, входя в комнату, – ветер, да еще мороз. А у вас машина я смотрю.

– Машина, – ответил Марат, – мать ее, только она не заводится, аккумулятор сел.

– Зайцем пахнет, – плотоядно сказал Костин.

– Правильней будет сказать, – что пахнет зайчатиной.

Марат смерил взглядом приблудного охотника, и задержался на его спортивных штанах из дешевой бумазейной ткани, пузырившихся на коленях. Марат вдруг вспомнил, как в школе, на уроках физкультуры, он носил точно такое же трико, жутко стесняясь при этом, потому что все остальные, исключая одного детдомовского мальчика, были одеты в спортивные синтетические костюмы, облегающие тело.

– Как-то вы легко одеты для зимней охоты, – произнес Марат.

Костин, сердечно улыбаясь, развел руками.

– Ну, уж как есть.

Шилов, словно подыгрывая Марату, заметил:

– Что-то волки перестали выть.

Это замечание вдруг тяжело повисло в воздухе, не вызвав ни у кого улыбки, и Шилов желая исправить оплошность, добавил:

– Знаете, анекдот про Насреддина, как он пришел на свадьбу в старом платье, и его не пустили. Он пошел домой, одел лучший свой халат и когда вернулся, его усадили на почетное место. Когда перед ним поставили плов. Насреддин стал тыкать в блюдо рукав своего халата, приговаривая, – кушай халат, кушай.

Вызвав смех, довольный Шилов, продолжил:

– До того, как вы здесь появились, товарищ Костин, у нас здесь происходил конкурс рассказчиков, навроде Декамерона; слышали о таком произведении.

– Ну, как же, – осклабился охотник, «Декамерон», – это единственное, что я признаю в литературе кроме Стругацких, там же все друг другу изменяют; особенно я запомнил, как жена заставила мужа залезть в бочку чистить ее изнутри, а в это время любовник пристроился к ней сзади и тово.

– А как же Кервуд, – напомнил Шилов.

– Ну, не считая Кервуда конечно. Но Стругацкие, – это вообще вешь – единственное стоящее в русской литературе, а вообще я председатель партии «стругацкистов».

– Есть такая партия? – удивился Марат.

– Есть.

– И много членов?

– Пока я один, хотите, вас запишу? – предложил Костин.

Все единодушно отказались.

– Декамерон – не потому что там все тово, – неприязненно сказал Марат, – а потому, что они все время рассказывают. До того, как вы здесь появились, я рассказывал историю о том, как христианин ради девушки принял ислам.

– Да ты что, ради бабы стал чучмеком?

– Именно, – подтвердил Шилов, – но насчет чучмеков, я бы предостерег. Марат может вспылить, потому что он по прадедушке, – даже страшно сказать, чеченец, да и во мне есть изрядная толика татарской крови. Да и вообще, Россия течет через Кызыл-Орду. В каждом есть мусульманин.

– Во мне нету ничего мусульманского, – категорично заявил Костин.

– А если в русском нет мусульманина, то значит, в нем дремлет чухонец, что еще хуже.

– А что такого ты в себе чувствуешь мусульманского? – хитро спросил Костин.

– Как, что? – возмутился Шилов, – а гарем, какой русский не любит гарем? Кто от него откажется?

– Прежде чем получить гарем, ты должен будешь сделать обрезание, – заявил Костин.

– Ну и что, евреев тоже обрезают, посмотри, они весь мир заполонили, а потом, там не все обрезают, а только часть. Кстати анекдот в масть: женщина переспала с евреем, а утром говорит: «Я, конечно, слышала, что их обрезают, но чтобы настолько!!!»

Пунцовая Галя поднялась, пошла на кухню, и оттуда через некоторое время крикнула.

– Кажется готово, будите Веронику.

Шилов посмотрел на Марата, тот пожал плечами. Шилов сказал:

– Может, не будем будить Веронику, пусть спит девственница, а то зайчонок маленький, на всех не хватит.

Марат сказал:

– Александр, это уже лишнее.

Шилов сделал умиротворяющий жест, но в этот момент занавеска, отделяющая спальню, где спала девушка, колыхнулась, и, из – за нее выступила Вероника.

– А вот и королева – девственница, – рискуя получить по шее, произнес Шилов.

– Здравствуйте, – сказала Вероника.

– Познакомься Вероника, у нас гость, ночной, правда, – сказал Марат.

Костин поднялся, кивнул и сказал:

– Костин. Ночной гость.

– Очень приятно, надеюсь, что словосочетание «ночной гость» окажется лучше слов – ночной горшок.

Марат удивленно посмотрел на девушку, подобная дерзость была ей несвойственна. Но Костин видимо совсем не обиделся, закатившись смехом (правда, не очень искренним). Он сказал: «Конечно, окажется лучше».

Шилов сказал:

– Я, конечно, рискую получить по шее, но всякий раз, когда вижу Веронику, входящую в комнату, у меня захватывает дыхание, словно вижу Афродиту, выходящую из морской пены. Марат попытался нахмуриться, но не выдержал и засмеялся, потому что все было точно так, как фантазировал Шилов; он поднялся с лежака, чтобы окунуться в море. В этот момент он увидел Веронику, идущую по пирсу, на котором он загорал. Ощущение было такое, словно во временной колоде вдруг рассыпались карты, и древняя богиня, настолько древняя, что о ней не осталось даже красивого мифа, вдруг выдвинулась и пошла на Марата, который стоял, словно превратившись в соляной столб, не в силах оторвать взгляда от ее красивого лица, а в следующий миг от ее совершенно возмутительного бюста, вызывающе покачивающегося перед глазами Марата. Девушка подошла к краю пирса и бросилась в воду. День был солнечным и ветреным, море было неспокойно; выждав несколько минут, Марат последовал за ней, но, сколько не пытался, так и не смог разглядеть среди волн ее русоволосую, коротко остриженную голову. Поплавав немного, он вернулся на свое место. Прошло полчаса, девушка все не возвращалась. Обеспокоенный Марат направился к месту, где загорала девушка, там лежала ее подруга. Марат проговаривал в уме фразу, когда увидел богиню, возвращавшуюся с противоположной стороны пирса. Марат вернулся к своей лежанке и углубился в книгу. Через несколько времени, он услышал слова, обращенные к нему: «Вы рискуете сгореть». Подняв глаза, Марат вновь увидел проходящую мимо богиню, чей лиф вот– вот готов был разорваться от давления мраморной плоти. Марат быстро поднялся и пошел рядом, с досадой отмечая, что красавица на несколько миллиметров выше его. «Вы прекрасно плаваете, я пытался следить за вами, но ничего не вышло, я потерял вас из виду, вас так долго не было, что я забеспокоился и даже пошел к вашей подруге; право не знаю, что бы я ей сказал. Я хорошо плаваю, но все равно спасибо, приятно, когда незнакомый человек проявляет заботу о тебе, а кремом все-таки мажьтесь чаще, у вас незагорелая кожа».

Девушка остановилась у края пирса, присела на своих длинных ногах, отвела руки назад и вопросительно посмотрела на Марата.

– Вы заговорили со мной по-русски, как вы догадались, что я из России?

– Ваш пакет, – сказала Вероника и бросилась в зеленую воду.

Марат вернулся к лежаку и разочарованно посмотрел на полиэтиленовый сумку-пакет, в котором он таскал на пляж полотенце и прочие купальные принадлежности, – на пакете было написано «MOSKOV DUTU FFU».

Появилась Галя, она шла, бережно держа в руках обернутый тряпкой чугунок.

– Саша, подставку, – крикнула она. Шилов вскочил и пододвинул к краю стола алюминиевую подставку. Галя водрузила на нее кастрюлю и сняла крышку; мясной бульон все еще продолжал кипеть, распространяя аппетитный запах.

Шилов подставил свою тарелку, но Галя сначала положила Костину, а затем всем остальным.

Ели, нахваливая дичь, затем выпили за охотника.

– А я зайчатину не люблю, – сказал Костин, – стрелять – люблю.

Шилов не упустил момента:

– Гиви, ты зайцев любишь? Кушать люблю, а так нет.

Взрыв смеха прервал волчий вой, сначала одиночный, затем к нему присоединились еще две волчих глотки. Наступившее молчание нарушил Марат, сказав, обращаясь к охотнику:

– Негодуют, что вы ускользнули от них.

А Шилов добавил:

– Сожалеют бедолаги, что голодные остались, что не скушали тебя.

– Меня трудно скушать, – улыбнулся Костин, – я сам кого хочешь, скушаю.

В этих словах Марату почудилась угроза, он посмотрел на Костина, но тот добродушно улыбался, – жиденькие белобрысые усы на круглом лице делали его похожим на кота.

– Так на чем мы остановились, – спросил Марат, – в смысле Декамерона, кто следующий?

– Я, – вызвался Шилов, – моя очередь, прошу освежить стопарики.

Марат выполнил просьбу, чокнулись, выпили и приготовились слушать.

Рассказ Шилова

Моля о милости, исполнены печали,

На исфаханский лад слова певца звучали.

Низами.

Только человек, в отличье от животных.

Уйти, способен от того, что любит.

(чтоб только отличиться от животных)

Но, как слюна собачья, выдают

Его животную природу – слезы.

И. Бродский.

Предыстория моей басни такова. Галя, держи себя в руках, мы еще не были знакомы; повздорил я как-то с женой, да так сильно, что хлопнул сгоряча дверью и ушел из дома. Пригрела меня одна женщина, за городом. Между прочим, я вообще заметил давно одну особенность, – чем дальше от Москвы, тем добрее люди. Я как-то заехал в Ярославскую область, в гости, в деревню. Иду, понимаешь, смотрю речушка, берег зеленый, картина – загляденье, пастораль. Иду и думаю: «эх, дурак, удочку не взял: рыба здесь, наверное, непуганая, как в тайге». Перешел мостик, смотрю, – мужик местный, – в руке ведерко с рыбой, на плече два удилища, увидел меня, кричит, – здравствуйте, – я удивился, даже оглянулся, никого, – здравствуйте, кричит, я отвечаю – здрасте. Он спрашивает, – рыбачить будете? – я говорю, – хотелось бы. Он предлагает – возьмите у меня удочку, уезжать будете, вернете. Я еще больше удивился, удочку, правда, взял.

– Поймал много? – спросил Костин.

– Одного окунька, мелкопузого, да и то случайно, в сапог он мне натек вместе с водой. Рыба там зажравшаяся, не клюет.

– А из-за чего с женой повздорил? – с любопытством спросила Вероника.

Шилов замялся, но потом все же ответил:

– Она назвала меня чужим именем…ночью.

– И чем объяснила?

Шилов пожал плечами, – не помню, мне ее объяснения тогда еще показались чепухой, помнить можно что-то существенное. Но вы не даете мне рассказать. На чем я остановился?

– На том, что тебя пригрела какая-то женщина, – зловеще сказала Галя.

– А, ну да, – Шилов задумался, и некоторое время молчал; по его лицу было видно, что он пытается, то ли справиться с нахлынувшими воспоминаниями, то ли отобрать из них необходимые, для рассказа. В эти минуты лицо его приобрело выражение человека ранимого и беззащитного, качества, каковые Шилов очень удачно скрывал в повседневной жизни. Я прожил с ней несколько месяцев, – сказал он, – потом вернулся в семью. Не то, чтобы я понял и простил жену, не то, чтобы я простил, потому что любил. Нет! У нас было двое детей, которые тоже принимали участие в этой драме, страдали. Я подумал, что мои чувства не имеют значения, что я должен принести их на алтарь ячейки общества. Что я и сделал.

– А как же эта женщина, – вдруг спросила Галя, и, не дождавшись ответа, продолжила, – гад ты, Шилов, и всегда был гадом, что тебе женщина, которую ты обнадежил и бросил, так же ты и со мной поступишь, придет время – главное же твои чувства. Вот я тебя брошу, Шилов, и тогда посмотрю, как ты запоешь.

– Нет, – сокрушаясь, сказал Шилов, – мне не дают рассказать. Ну, Галя!!!

– Ладно, молчу, налейте мне водки, напьюсь, чтобы этого подлеца не видеть.

Шилов откашлялся, произнес:

– Гм, гм, – и продолжил, – через год я узнал, что у меня растет дочь и что ей уже три месяца. Приятная неожиданность. Я записал ее в свой паспорт. Жена чуть с ума не сошла, из дома выгнала. Я на лестничной клетке посидел, потом вернулся. Одно дело, когда ты сам уходишь, другое, когда тебя выгоняют, обидно, да. Когда моей дочери исполнился год, та женщина родила еще одну девочку, от другого человека. Прошло еще много времени, дочери исполнилось три года, а ее сестре два. Я навещал свою дочь, не так часто, может быть, но проблема была не в этом. Проблема была в том, что женщина не разрешала мне проявлять отцовские чувства по отношению к своему ребенку, чтобы не травмировать другую девочку. Я не мог даже взять дочь на руки, когда мне этого хотелось, не мог приласкать ее. Я должен был вести себя, как Штирлиц с радисткой Кэт. Меня это сильно угнетало, но ничего не поделаешь. Я навещал ребенка на этих условиях, а моя дочь называла меня дядей Сашей. На лето они уезжали еще дальше в какой-то поселок городского типа под названием «Сучий Потрох». Поселок этот оправдывал свое название уже тем, что находился рядом с полустанком, на котором не останавливались поезда. Надо было выйти, не доезжая, или на следующей, а потом на электричку. Кроме того, в поселке находился завод гипсовых изделий, и работал он почему – то сутками. С утра до вечера на нем крутилась и скрипела какая-то дьявольская мельница, разнося металлический скрежет по окрестностям, а меловая пыль покрывала снегом близлежащие улицы. Как-то дети оказались там, в апреле месяце, и я поехал их навестить. Я пробыл там сутки, больше не выдержал, продукты им привез, игрушки, вечером сел на электричку, доехал до станции, где останавливался поезд. Там я просидел четыре часа. За пятнадцать минут до прибытия поезда открылась касса, но выяснилось, что билетов на проходящий поезд нет. Расстроился я, вышел на перрон. На путях стоял товарняк, к которому был прицеплен почтово-багажный вагон, в открытой двери на корточках сидел небритый проводник. «Куда путь держишь, приятель?» – осведомился Шилов. «В столицу нашей родины, Москву, – ответил проводник. «Возьми пассажира, – попросил Шилов. «Не положено», – сказал проводник. «Дочку навещал, – пояснил Шилов, – завтра на работу, а билетов нет, опоздаю, – уволят. Червонец дам». «Ладно, обойди поезд с той стороны», – сжалился проводник. Шилов побежал к наземному переходу, спустился с другой стороны и влез в открытую проводником дверь.

– Вы никогда не ездили в почтовых вагонах, – спросил Шилов. В них всего два купе в одном конце и в другом, а в середине пусто, и полочки вдоль стен. На этих полочках лежат письма, бандероли, посылки. Я вручил проводнику червонец, а он мне комплект простыней и указал мне мое место. Купе изнутри не закрывалось, что меня крайне озаботило и навело на нехорошие мысли. Запрятав, как можно глубже оставшуюся наличность, я лег спать и проснулся оттого, что кто-то тряс меня за ногу. Я открыл глаза и увидел человеческую фигуру, стоящую надо мной. В открытую дверь пробивался свет из коридора, впрочем, недостаточный, чтобы разглядеть лицо. Но это был не проводник, кто-то другой. Он говорил: «Пойдем». «Куда пойдем»? – хрипло спросил я, садясь и примериваясь для самозащитного пинка. Но он повторил: «Пойдем», и вышел из купе. Судя по скорости поезда, была глубокая ночь. Вагон раскачивался, где-то хлопала дверь, скрипели какие-то пружины, рессоры. Разве вы не просыпались в поезде глубокой ночью, не чувствовали, как трясется вагон.

Короче говоря, я оделся и пошел мимо полок в противоположное купе. Проводники сидели друг против друга, завидев меня, они дружно улыбнулись и пригласили к столику, на котором на газете лежал крупно нарезанный хлеб, банка консервированной гречневой каши и две очищенные луковицы. Венчала весь этот натюрморт коричневая бутылка со странной этикеткой, присев, Шилов разглядел буковки, на белой бумаге было написано «Киевская ароматная». Ему тут же накатили полстакана, и Шилов понял, что упреки более неуместны. «Киевская ароматная» соответствовала своему названию. От напитка исходил запах, который, как Шилов не пытался, он не мог идентифицировать, когда он пытался впоследствии вычислить ингредиенты запаха на ум ему приходил одеколон «Шипр» и гуталин, хотя это было ни то, ни другое, а что-то среднее. Самое интересное, что Шилов ни сам никогда больше не видел подобного напитка, ни кому-либо не мог доказать, что пил его. Борясь с тошнотой, Шилов мужественно осушил стакан и, сославшись на то, что завтра на работу, попросился спать. Долго уговаривали остаться, но затем отпустили. Прямо с поезда на работу. Отстоял у станка свои восемь часов и в совершенном расстройстве, как моральном, так и физическом приехал домой. Может быть, вы думаете, что меня встретила все понимающая, добрая жена? Не думаете? Правильно не думаете, меня встретила мегера, медуза – горгона, змея подколодная, гадюка семибатюшная. Начался скандал, закончился тем, что я схватился за ружье, вот за это самое, жена в крик, а я хлопнул дверью и уехал на дачу. Когда не владеешь ситуацией, из нее надо выйти. Добрался я под вечер, дом в деревне, сто километров от Москвы. Пока печку растопил, картошки достал из подпола, сварил ее, воду слил, оставил в кастрюльке, чтобы томилась, колбаски, порезал хлеба, бутылку «Особой Московской» на стол поставил и тут слышу, кто-то кричит со двора. Вышел, сосед стоит, он в деревне круглый год живет, с тех пор, как на пенсию вышел. Занял у меня червонец и сказал, что на реке стая уток сидит. Сосед ушел, а меня разобрало, дай, думаю схожу на охоту, аппетит нагуляю, развеюсь немного. Потому что от мыслей было просто некуда деваться, мне было жаль всех; и жену, и ту женщину, и маленькую дочь, а не жаль мне было только одного человека, вашего покорного слугу, которого я крыл последними словами, кто последний, я за вами. Короче говоря, повесил я ружье на плечо, одел кепку, товарищ водитель, эта кепка мине идет? Бросил взгляд на стол, где горделиво стояла «Московская особая», мужественно не выпил, потому что Чехов велел подолгу гулять на холоде, прежде чем выпить и пошел со двора. Я спустился к реке и пошел вдоль нее, повторяя изгибы, попирая растительность, поднимающуюся после долгой зимы, и удивленно поглядывая на небо, откуда вдруг посыпал легкий снежок, это в апреле то. План у меня был – пройти вдоль реки пару верст, затем, если не подниму уток, подняться к лесу, выйти к своему месту, где я обычно бывал на вечерней зорьке, постоять, авось вальдшнеп потянет, а затем уж вернуться. Таким образом, я шел, как сказал поэт – печаль свою сопровождая. Над озером меж ив плакучих – как там дальше, – тая, вставал туман, как призрак моего отчаянья. Сосед, конечно, наврал, что за манера, не понимаю, наверное, ему кажется, что если он не будет плести небылицы про охотничью живность, то я ему денег не дам. Никаких уток я не встретил, более того, когда я поравнялся с холмом, по которому собирался подняться к лесу, началась таки буквально снежная метель. Но меня это не пугало, я получал определенное удовольствие от этого неистовства уходящей зимы. Красиво было, неимоверно, как вообразите себе лощину в пятьсот – шестьсот метров в поперечнике, по обеим сторонам ее на возвышениях тянется густой лес, на дне лощины течет река, и все видимое пространство этой лощины, с ограниченной перспективой – наполнено клубами снежных завихрений. Начинало темнеть, и я поторопился подняться к лесу, чтобы успеть на свою полянку. Вальдшнеп летит перед самой темнотой. В лесу было тише, но страшней, потому что есть какая-то неестественность в лесу во время снежной бури; наверху гудит и крутит, а внизу тихо, и этот странный сумрачный свет перед наступлением ночи. Вы не замечали этих конвульсий света в зимних сумерках? Мне кажется, что в это время года происходит природная драма, в смысле предательства. То есть, с наступлением ночи, свет уходит с земли, а белый снег, который, как бы ипостась света остается в роли штрейкбрехера. Нет? Кажется, я отвлекся. Итак, я углубился в лес, двигался по внутреннему азимуту, когда в расчетное время не вышел на поляну, понял, что проскочил и взял левее, но вскоре стало ясно, что иду неверно, потому что передо мной, вдруг оказался овраг. Пошел обратно и вышел на просеку, а просека в моем представлении ассоциировалась совершенно с другим местом. Ориентируясь на это самое место, я двинулся в предполагаемую сторону моей полянки. Идти по лесу вообще тяжело, а когда торопишься еще тяжелее; все эти заросли, молодняк деревьев, которые цепляются за одежду и которые надо обходить. Снег валил уже более часа, совершенно изменив ландшафт, и я лишился возможности ориентироваться визуально. Когда стемнело, я понял, что заблудился. Знаете, почему люди блудят, то есть блуждают по лесу? Потому что вынуждены постоянно обходить препятствия. Это сбивает их с маршрута. Я сделал последнюю попытку – вернуться к реке, шел, шел и опять оказался на той самой просеке, взбодрился, пошел по ней. Через некоторое время лес кончился, я вышел в чистое поле, но это было не то поле, что я ожидал увидеть, и краем, которым собирался возвращаться в деревню. Нет, это было незнакомое поле. Я остановился, перевел дух, я был совершенно мокрый, то есть, извините, вспотемши; стоял, дыша, как загнанная лошадь, потом снял с плеча ружье и от злости, пальнул два раза в воздух…

– Это ты любишь, – заметила Галя, – в воздух палить.

– …Это было ужасно, – не обратив внимания на реплику, продолжил Шилов, – я никак не хотел поверить в то, что я заблудился в трех соснах, где-то рядом была моя деревня, но выйти к ней я не мог, меня, что называется, леший водил. Я пытался рассуждать здраво, выходило, что я должен вернуться назад, но ночь уже полностью вступила в свои права и лес позади пугал меня своим мраком и неизвестностью больше, чем незнакомое поле впереди. Так я стоял, не решаясь сделать решающий шаг. Больше всего меня убивало то, что, уходя, я, оставил на столе и выпивку, и закуску нетронутой. Вдруг я увидел свет в снежной бесконечности поля, и не раздумывая более, побежал вперед. Я сразу понял, что это охотники, промышляющие зайца на машине. Я кричал, свистел и даже выстрелил, но свет стал быстро удаляться, а вскоре и совсем исчез. Я слишком поздно понял свою ошибку, не надо было раньше времени обнаруживать себя, я их просто-напросто спугнул, потому что охота на машине запрещена правилами охоты, они браконьерствовали и испугались меня, приняли за егеря. Теперь уж я был совершенно один в поле и, конечно, воин из меня был никудышный. Снег продолжал валить с небес, делая из меня снежную бабу, вернее деда и пошел я ветром гонимый, уповая только на свое везение. Благо не было мороза. Я шел, тихо матерясь и думая о своем домике, о водочке и о чайной колбасе, которую намеревался, не буде дичи, изжарить в печи, и слюни текли у меня, и слезы одновременно. Вот где трагедия, а вы говорите Шекспир…

– …А у меня спиннинг «Шекспир», – обрадовано сообщил Костин.

– …К спиннингу у меня нет претензий, – сказал Шилов.

– Короче говоря, шел я, шел, в карьер в какой-то попал, откуда в поле карьер? Но я в него попал, еле выбрался. Когда выбрался, увидел свет фонарного столба, я так предположил, разглядеть, как следует, сквозь снежную пелену было трудно, но казалось, не очень далеко, и я пошел на свет. Не знаю, сколько я прошел, километров десять, не меньше, но вышел к какому-то дачному проселку из нескольких домов, в одном из которых светились окна. Изнемогая от усталости, Шилов подошел к забору-штакетнику, повесил на доску свое ружье и крикнул хозяина. Дачный домик был видимо, недавно выстроен, на окнах не было штор и Шилов, ясно видел хозяев – мужчину и женщину. Отдышавшись, Шилов крикнул:

– Хозяин, хозяин. На крик почему-то вышла женщина. Испуганно вглядываясь в Шилова, она отозвалась:

– Чего вам надо?

– Я заблудился, – крикнул Шилов.

– Откуда вы? – спросила женщина.

– Из «Серебряково», у меня там дача.

– Не слыхала про такую деревню, – сказала женщина и взялась за дверь, собираясь скрыться в доме.

– Подождите, – крикнул Шилов, – мужа позовите, пожалуйста.

– Зачем? – подозрительно спросила хозяйка.

– Может он знает дорогу.

– Не знает, – категорично сказала хозяйка и закрыла за собой дверь.

Шилов потоптался на месте. Идти все равно было некуда. Он повесил на плечо ружье, тоскливо посмотрел в ярко освещенные окна, – мужчина и женщина сидели за столом друг против друга и старательно не глядели в сторону Шилова. Вдруг рассвирепев, Шилов набрал в легкие воздух и рявкнул, что было силы:

– Хозяин. На этот раз они вышли оба и остановились на крыльце, решительные и готовые к отпору.

– Я заблудился, – повторил Шилов, – как мне в «Серебряково» попасть?

– Не слыхали мы про такую деревню, – сказал мужчина, – мы городские, дачники. Вон там, внизу, местный мужик живет, пойдите к нему, он наверняка знает.

Шилов оглянулся в указанном направлении, но в снежной круговерти ничего не увидел, да и сама мысль уйти от живых людей показалась ему противоестественной. Шилов сказал, указывая на стоящий во дворе автомобиль.

– Отвезите меня в «Серебряково», я заплачу.

– Мужчина помялся, поглядывая на жену, затем сказал:

– Да я и аккумулятор снял уже.

А женщина добавила:

– Товарищ, поймите нас правильно, боимся мы и денег ваших не надо, не поедет он никуда.

– Пятьдесят рублей, – сказал Шилов, и наступила тишина, затем мужчина нерешительно произнес:

– Надо выручать человека, а? Фомича возьму с собой, а?

– А черт с тобой, – в сердцах сказала женщина, – свернет он шею по дороге, домой не возвращайся.

Вошла в дом, хлопнув дверью.

Прихватив с собой соседа Фомича, дачник отвез меня в Серебряково (как выяснилось, ушел я довольно таки далеко) и на этом мои злоключения закончились. Когда я вошел в свой дом, на часах было одиннадцать часов. Ушел из дома в семь, соответственно блуждал четыре часа. Обошлось! Я выпил водки, закусил чайной колбасой, зажарив ее предварительно в печке, но, если честно, пил я без удовольствия, а закуска долго мучила меня изжогой. Но я не сказал вам самого главного, того ради чего я вообще рассказал вам эту историю. Когда я метался ночью по лесу, когда брел по заснеженному полю, без всякой надежды на спасение, я забыл обо всем на свете. Какая к чертовой матери жена, какие дети, какие, извините, страдания, ни до чего этого не было никакого дела, а думал я только об одном, как мне жизнь свою спасти. Так, что, дорогие товарищи, тот случай сильно изменил мое отношение к жизни. А посему предлагаю выпить.

Марат наполнил стопки всем желающим и предложил выпить за спасение Шилова. Никто не отказался.

Слушавший с интересом, Костин, заметил:

– Повезло тебе, что так все кончилось.

Подбирая кусочком мяса оставшийся соус, Шилов спросил:

– Королева, сколько вы мне поставите за рассказ?

– Три с минусом, – ответила Вероника.

Шилов возмущенно воскликнул:

– Почему, я что, хуже Марата рассказал?

– Нет, Саша вы рассказывали лучше, но у Марата рассказ филантропический, а у вас мизантропический.

– Что это за собаки такие? – иронически спросил Шилов.

– У Марата рассказ человеколюбивый, а у вас нет.

– По-моему здесь против меня состоялся заговор, – обиженно сказал Шилов, – в связи с этим передо мной возникает вопрос, продолжать ли мне оставаться на балу или отправиться в объятия Морфея, и я делаю выбор в пользу Морфея.

– Я дам тебе объятия Марфы, – не расслышав, сказала Галя, – такую Марфу покажу, что мало не покажется. Пусть нам Вероника что-нибудь расскажет.

– Нет уж, увольте, – сказала Вероника, – сама рассказывай.

– Эх, – тяжело вздохнула Галя, – я бы рассказала, да у меня кроме этого подлеца никого в жизни и не было.

– Ты сушеная змея, – сказал Шилов, – к тому же еще и провокатор; было бы сейчас военное время, шлепнули бы тебя без следа и следствия.

– А что, все рассказывают, пусть и Вероника что-нибудь расскажет, – не унималась Галя.

– А ты, будешь рассказывать? – ядовито улыбаясь, спросил Шилов.

– Я по хозяйству, – сурово ответила Галя, и, обращаясь к Марату за поддержкой, – скажи Марат.

– Ничего не поделаешь, товарищ бард, – сказал Шилову Марат, – она права, между прочим, в армии повара в караул не ходят.

– Вот, что значит философ, – сокрушенно сказал Шилов Веронике, – всегда найдет убедительное доказательство и возразить нечего, придется королева и вам что-нибудь соврать.

Вероника тяжело вздохнула и сдалась.

– Ну ладно, я тоже расскажу историю.

– Расскажи, расскажи, – угрожающе сказал Марат.

– Между прочим, – заметила Вероника, – ко мне эта история не имеет ни малейшего отношения. Я буду рассказывать про свою подругу.

– Это нишево дарагая, – с узбекским акцентом успокоил ее Шилов, – за подруг ответишь да. Правильно тавариш Марат.

– Если ко мне будет применяться шантаж, я ничего рассказывать не буду, – сказала Вероника.

– Какой шанташ-манташ, пошутили да, шутка понимаешь, гаварите ну.

Рассказ Вероники

Чрезмерность пламени он погашает взглядом

Лад «зирефкен» он взял – в усладу всем усладам.

Низами.

От человека, аллес, ждать напрасно.

«Остановись мгновенье, ты прекрасно»

Меж нами дьявол бродит ежечасно.

И поминутно этой фразы ждет.

Однако человек, майн либе геррен

Настолько в сильных чувствах неуверен,

Что поминутно лжет, как сивый мерин,

Но словно Гете, маху не дает.

И. Бродский.

– Юлия вышла замуж рано по современным меркам, в восемнадцать лет…

– Разве это рано, – подал голос Шилов, – вот в Узбекистане, например, замуж выходят в тринадцать лет.

– Может быть, ты будешь рассказывать, – поинтересовалась Вероника.

– Королева, я умолкаю, – Шилов кашлянул, принял задумчивый вид и налил себе водки.

– … Мужа она любила, хочу сразу всех предупредить, любила, и он ее любил, поэтому попросил своего помощника сводить Юлию в художественную галерею, там проходила выставка икон…

– А кто у нас был муж, – вновь не удержался Шилов?

– … Очень занятый человек, – ответила Вероника.

– Вопросов больше не имею, – кротко сказал Шилов.

– Кроме того, к культурным мероприятиям он относился, как бы помягче выразиться, без должного уважения: засыпал в первом ряду, или у него в кармане звонил мобильник, и он всему залу начинал объяснять, почему до сих пор не перечислил деньги. Юлия давно оставила попытки, приобщить его к искусству, но сама отказываться от прекрасного не собиралась, поэтому этот вариант обоих устраивал. Юлии было к тому времени двадцать с хвостиком. Помощник был несколько моложе Занятого Человека, ему было тридцать с небольшим; Он озадачил Юлию уже тем, что явился за ней без машины; выйдя из подъезда, она стала крутить головой.

– Поедем общественным транспортом, – странно улыбаясь, сказал помощник, имени его она к стыду своему не знала. Юлия вопросительно подняла брови, и хотела, было вернуться домой, позвонить мужу, но эта улыбка… и поняла; он специально так сделал, чтобы она отказалась от поездки.

– Это правильно, – сказала Юлия, – в этом есть рациональное зерно. Искусство принадлежит народу, а значит, мы должны двигаться его тернистым путем, чтобы приобщиться к прекрасному.

И довольная собой, Юлия влезла помощнику под руку.

– Ведите, Сусанин.

«Сусанин» несколько напрягся, но повел.

В автобусе Юлия села на свободное сидение «Сусанин» остался было стоять, но молодая женщина подобрала плащ и выразительно посмотрела на своего спутника, тот подчинился.

Фамилия «Сусанина» была Авдеев, Занятый Человек взял его на работу год назад, и с тех пор Юлия общалась с ним по телефону. Она знала про него только то, что Авдеев жил один; этот факт почему-то всегда вызывал любопытство у Юлии. Одинокий мужчина всегда вызывает у женщин любопытство.

– Ну? – сказала Юлия.

– Что, ну? – спросил Авдеев.

– Где светская беседа? Или мы так и будем молчать?

– Отчего же, будем разговаривать, – успокоил девушку Авдеев.

И надолго, задумавшись, выдал:

– Погода хорошая, правда?

– Правда, – согласилась Юлия, она вдруг развеселилась; угрюмый собеседник, не самая лучшая компания, но поскольку это подчиненный мужа, значит над ним можно будет поиздеваться.

– Выходим, – сказал Авдеев.

– Уже доехали?

– До метро.

– Еще на метро поедем?

– Да.

Юлия за два года замужества уже забыла, когда спускалась в метро последний раз. Жизнь с Занятым Человеком имела некоторые особенности. Увидев табличку – «плата за проезд» воскликнула:

– Ого, так дорого, раньше за три рубля на такси можно было ездить, совсем недавно.

– Можно было, – сказал Авдеев, – а сейчас нельзя, перестройка.

– Вы хотели сказать инфляция, – поправила Юлия, это слово она слышала от Занятого Человека ежедневно.

– Сначала перестройка, это первая причина, а уж потом инфляция, как следствие.

– Какие еще следствия, просветите домашнюю хозяйку.

– Быстротечность.

– Быстротечность чего?

– Времени, мадам, ход времени ускоряется.

– Между прочим, – заметила Юлия, – я изучала политическую экономию, Адам Смит, Фрэнсис Бэкон, у меня незаконченное высшее, так там об ускорении времени ничего не сказано.

– Цензура, мадам, – сказал Авдеев.

Спустились в метро, сели в подошедшую электричку. Вагон был переполнен, Авдеев схватился за поручень, висящий над головой, и хотел предложить даме руку, но она вцепилась в него не дожидаясь разрешения. Проехали несколько остановок. Авдеев наклонился к ее уху и шепнул: «Выходим». При этом нечаянно коснулся губами, Юлия вздрогнула.

– Извините, – поспешил сказать Авдеев, – не нарочно.

Юлия кивнула. Вышли из вагона, поднялись на эскалаторе. На улице Авдеев предложил:

– Можем проехаться на троллейбусе, или пойдем пешком, здесь не очень далеко, направо, вниз, налево по набережной.

– По набережной, – повторила Юлия, – обожаю гулять по набережной, и не называйте меня мадам.

– Почему?

– Мне это не нравится.

– Но вы же мадам.

– Нет, я не мадам, мне всего двадцать лет.

Авдеев задумался и сказал:

– Действительно, я как-то об этом не подумал.

Был погожий осенний день, солнце светило тепло и ласково; они прошли вдоль построек восемнадцатого века, выкрашенных в серо-голубой цвет, обогнули огромную лужайку, по которой задумчиво бродил дворник, нанизывая бумажный мусор на длинную палку с металлическим штырем на конце, перешли дорогу, сопровождаемые взглядом регулировщика и спустились к крепостной стене, вдоль которой стояли липовые деревья и роняли красно-желтые листья.

– Как вас зовут? – спросила Юлия.

– Не скажу, – ответил Авдеев.

– Почему? – удивилась Юлия.

– Вы будете смеяться.

– Почему я должна смеяться?

– Не знаю, все смеются.

– Что за глупости, не буду я смеяться.

– Обещаете?

– Обещаю.

– Авдей.

– Вашу фамилию я знаю.

– А я называю свое имя, – Авдеев Авдей.

Юлия прыснула.

– Ну, вот видите, я же говорил, – сурово заметил Авдеев.

– Знаете что, – возмутилась Юлия, – сами виноваты, если бы вы не сказали, я бы и не подумала смеяться; ведь по сути ничего смешного здесь и нет.

И снова засмеялась.

– Вот все так говорят, а все равно смеются.

– Я поняла, – сказала Юлия, – вы специально так делаете, чтобы люди смеялись, а потом чувствовали неловкость перед вами.

– Для чего же, по-вашему, я это делаю?

– А чтобы чувствовать свое превосходство над ними.

– Уверяю вас, мне не нужно предпринимать что-то дополнительно, чтобы ощущать свое превосходство.

– Какая самоуверенность, – сказала Юлия, а про себя подумала – наглость, – значит и надо мной тоже.

– Естественно.

– Отчего же?

– Оттого, что я мужчина.

– Скажите пожалуйста, а над своим боссом вы тоже чувствуете превосходство? – спросила ехидная Юлия.

– Вы имеете в виду вашего мужа?

– Именно его.

– Не во всем, в бизнесе он смелее меня, но многие его проекты терпят фиаско, если, конечно, он не препоручает их мне, а уж я могу вытянуть любой проект.

– Я передам ему ваше мнение, – пообещала Юлия.

– Не трудитесь, это его слова, – сказал Авдеев.

– Понятно, а вы когда-нибудь улыбаетесь?

– Конечно, – сказал Авдеев и улыбнулся.

– Да, действительно, – констатировала Юлия, – и как-то вы похорошели сразу.

– Правда, вы находите?

– Нахожу, иногда, правда, от вашей улыбки бросает в дрожь.

– Ну что вы, просто зябко сегодня, осень все-таки, поэтому в вас происходит подмена ощущений. Вам холодно, вы дрожите, в это время я улыбаюсь, и вам кажется, что причиной дрожи является моя улыбка.

– Кажется, он издевается надо мной, – подумала Юлия и заявила:

– Знаете что, я еще в своем уме, чтобы отличить дрожь от холода, от дрожи от ужаса.

– Хорошо, я больше не буду улыбаться, – согласился Авдеев, – тем более что мы почти пришли.

– Какая связь? – спросила Юлия.

– Иконы надо рассматривать с серьезным выражением лица.

– Почему?

– А вы, когда-нибудь видели икону с изображением улыбающегося святого? Нет! То-то же. Ведь не будешь улыбаться, глядя на серьезного человека, он подумает, что вы с ним заигрываете.

– Кто подумает, – недоуменно спросила Юлия.

– Известно кто – святой.

– Не святотатствуйте, – одернула Авдеева Юлия и осенила себя крестом, затем спросила с подозрением:

– А может быть вы атеист?

– Нет, я просто неверующий.

– Какая разница?

– В слове атеист есть что-то воинствующее, а я просто неверующий; вернее верю во все религии мира, в иудаизм, христианство, ислам, буддизм, даже в Вуду, я очень доверчивый.

– Что же вы потащились со мной иконы лицезреть.

– Как что, шеф приказал.

– Значит по принуждению.

– Да.

– А самим не интересно?

Пожал плечами.

– И вам не приятно провести день с красивой девушкой?

Авдеев кашлянул и сказал:

– Ну, скажем так, если бы не это я бы нашел возможность отказаться, потому что вышеуказанное обстоятельство несколько меняло дело.

– Ну и, слава Богу, кажется, мы пришли!

Точно так.

– Несмотря на будний день, на выставке было много посетителей, особенно детей; у гардероба стоял шум, как в школьной раздевалке. Авдеев помог Юлии снять плащ.

– Сейчас что, каникулы? – спросил он.

– Нет.

– Почему же так много детей?

– Как почему? Привели на выставку икон, приобщают к религии.

– Понятно, второе крещение Руси.

– Скорое возрождение.

– А знаете ли вы, Юлия, что в Византии из-за этих икон была серьезная заварушка, так называемое иконоборчество, борьба против культа икон.

– Что вы говорите? Когда же это было?

– В восьмом или в девятом веке, не помню точно.

– И что из этого следует?

– А то, что исторические процессы имеют очень опасную тенденцию, – они все время повторяются; вы же не станете отрицать, что эволюция человечества движется по спирали а?

– Не стану, – неуверенно произнесла Юлия.

– А теперь посмотрите туда, под потолок, видите телекамеру.

– Вижу, – испуганно сказала Юлия.

– Они все записывают.

– Кто они?

– Как кто, – понизив голос, сказал Авдеев, – масоны; когда начнется новое иконоборчество, они всех кто здесь был, вызовут. Ну, я положим, здесь по долгу службы, а вот с вас спросят по всей строгости нового закона.

– Да ну вас, – рассердилась Юлия, – все – то вы врете.

Бросив своего спутника, Юлия пошла к лестнице, ведущей на второй этаж, где было начало экспозиции. Авдеев проводил ее взглядом, разделся, и подошел к стойке гардероба; прежде, чем сдать одежду, он поднес к лицу плащ своей спутницы и вдохнул ее запах. Композиция египетских цветочных масел, составленная парфюмерами Франции, невозможное сочетание Востока и Запада превратилось в изысканную субстанцию, услаждающую обоняние, стык культур, – восточный аромат, доведенный в Европе до совершенства, исходил от славянской женщины.

Юлию он разыскал в одном из залов выставки, она стояла перед Троицей Андрея Рублева. Остановился за ее спиной и спросил:

– Медитируете?

– Нет, – ответила Юлия, – хотя, говорят, что от икон исходит энергия причем, от разных икон – разная энергия; не зря верующие выбирают себе какого-нибудь святого, некоторые отдают предпочтение Николаю – чудотворцу, а другие Казанской Божьей Матери, потому что аура у икон разная, одному подходит, другому нет, ауры разные.

– То-то я и смотрю, – заметил Авдеев, – что как-то мне не по себе, – это неправильная выставка; разве можно выставлять в одном помещении столько икон с разными аурами. Это к добру не приведет.

Юлия пристально посмотрела на него, и Авдеев смиренно замолчал. Глаза у девушки были серо-голубые, их можно было назвать миндалевидные, если бы они не были такими большими, казалось слишком большими для ее лица, какими-то кукольными, словно на складе не оказалось других глаз и художнику пришлось совместить милый русский вздернутый носик из сказки «Морозко», и глаза шахини Сурейи из новейшей истории. Она произнесла:

– Если бы вы не насмешничали попусту, я бы вам сказала кое-что.

– Не буду, – пообещал Авдеев.

– Точно?

– Абсолютно.

– Я чувствую энергию, исходящую от икон, она действительно у всех разная, у одних сильная, у других едва ощущается. Не верите?

Авдеев не ответил, но по выражению его лица было видно то, что он не верит. Юлия протянула ему вывернутую руку.

– Потрогайте мою ладонь.

– Зачем, – подозрительно спросил Авдеев.

– Потрогайте, – настойчиво сказала Юлия.

Авдеев осторожно взял ее руку.

– Ну?

– Холодная?

– Да.

– А теперь смотрите.

Она поднесла ладонь к иконе на расстояние полуметра, подержала несколько минут и протянула Авдееву.

– Потрогайте.

Ладонь была горячей.

– Ничего себе, – сказал Авдеев, – а у меня так получится?

Теперь он поднес руку к иконе, но тут к ним подошла женщина, смотрящая за залом.

– Молодой человек, что вы делаете?

– Заряжаюсь энергией, – ответил Авдеев.

– Немедленно прекратите, или я позову милицию, только шаманства нам здесь не хватало.

Авдеев сунул руку в карман. Юлия засмеялась и направилась в другой зал. Авдеев последовал за ней, чувствуя спиной осуждающий взгляд смотрящей.

Из художественной галереи вышли через час. Юлия добросовестно осмотрела все иконы, не пропустив ни одной.

– Как самочувствие, – участливо поинтересовался Авдеев.

– Не сказала бы, что хорошее, – не уловив подвоха, призналась Юлия, – как-то устала очень.

– А что я вам говорил, – сказал Авдеев, – нельзя столько икон собирать в одном месте – это антигуманно. Я, например, совершенно разбит.

– Не злорадствуйте.

– Отнюдь, я констатирую. Согласитесь.

– Ну ладно, – сдалась Юлия, – признаю, я ужасно устала.

– Представляете, вы – экстрасенс, от чего-то вы устали, от чего-то подзарядились, а каково нам простым людям.

– Хорошо, – сказала Юлия, – что я должна сделать в искупление, чем мне загладить свою вину?

– Ничего, – сказал милосерднейший Авдеев, – мне достаточно морального удовлетворения.

– Нет, – не унималась Юлия, – я должна чем-то возместить понесенный ущерб. Хотите, куплю вам мороженое?

– Спасибо, я сладкого не ем.

– А что вы предпочитаете, кислое?

– Горькое.

– Например?

– Водку, квашеную капусту, соленые огурцы, утром – огуречный рассол.

– Мм, – передернула плечами Юлия, – даже слюнки потекли.

– От слова, – водка?

– Нет, конечно, от другого, квашенного и соленого.

В эту минуту зазвонил телефон, Юлия полезла в сумочку и извлекла трубку.

– Да, милый, все хорошо, нет еще, на выставке, осматриваем иконы, закончим – сразу домой, а можно потом немножко погуляю по набережной, погода хорошая, а здесь душно, боюсь голова разболится, спасибо. Протянула трубку Авдееву.

– Вас.

Авдеев приник ухом, услышал властный и покровительственный голос.

– Старина, потерпи еще немного, я тебе потом отгул дам, погуляй с ней немного по набережной, чтобы какие-нибудь козлы не пристали.

– Конечно, шеф, – ответил Авдеев, – никаких проблем, до свидания.

Вернул трубку.

– Вы солгали, – сказал он, – и сделали меня соучастником, зачем?

– Вы от меня устали? – спросила Юлия.

– Нет.

– Может быть, я вас раздражаю?

– Нет.

– Тогда не задавайте глупых вопросов, я не хочу домой так рано.

– Я никогда не лгу, – заявил Авдеев.

– Ну, уж, никогда?

– Никогда.

– Это ваше кредо?

– Нет никакого кредо, просто я никогда не лгу. Это данность, кредо-это осознанный выбор, а у меня нет выбора.

– Ну и черт с вами, я буду одна гулять, – рассердилась Юлия.

Повернулась и пошла, каблучки по мостовой – цок, цок, цок, цок. Обернулась.

– Что же вы идете за мной?

Авдеев ухмыльнулся.

– Шеф приказал погулять с вами по набережной.

– Да, – деревянным голосом спросила Юлия?

– Да.

– А вот хрен вам, вместе с шефом.

– Ушам не верю, неужели вы можете ругаться?

– Еще как. Все настроение мне испортили, даже гулять по набережной расхотелось. Знаете, Авдеев, я еще не встречала человека, который вызывал бы во мне столь противоречивые чувства, – за сегодняшний день я несколько раз чувствовала к вам то злость, то расположение.

– Этому есть объяснение, – сказал Авдеев, – когда меня рожала мама, в операционной отключили свет, поэтому до половины я рожден при свете, вторая половина явилась на свет в полной темноте, отсюда противоречивые чувства, которые я вызываю. Но, поскольку гулять по набережной вам расхотелось, предлагаю поехать со мной и восстановить силы на свежем воздухе, есть одно подходящее местечко, забегаловка с видом на реку, на фоне чудной заброшенной часовни, там, к ледяной водке подают хрустящие соленые огурцы.

– А-а, – нашли мое слабое место, – укоризненно сказала Юлия, – а что же вы скажете шефу?

– Скажу, что при словах «соленые огурцы» с вами сделалась истерика, и я был вынужден немедленно их найти, вернее, отвезти вас к ним.

– То есть попросту соврете.

– Я, да что вы, я же никогда не вру.

– Ага, я поняла, как барон Мюнхгаузен.

– Разве я не прав насчет огурцов?

– Правы, правы, везите же меня скорее к ним, черт бы вас побрал.


Все оказалось точно так, как обещал Авдеев. Заброшенная часовня, вид на реку и даже сохранившиеся местами фрагменты крепостных стен.

Чудное местечко, – сказала Юлия, – главное здесь тихо, а ведь мы находимся в черте города, да?

– Точно так, – подтвердил Авдеев.

– Что здесь раньше было?

– Табличек нигде нет, но, предполагаю монастырское подворье.

– А, что стало со стенами: враги, наверное, разрушили, когда брали приступом.

– Стены разобрали на строительство, кирпич сохранился прекрасно.

– Кто разобрал?

– Большую часть – государство, остальное потаскали местные жители. Видимо это не было памятником архитектуры.

– А где забегаловка?

– Вот она, – Авдеев указал на деревянную избу недалеко.

Но сначала осмотрим часовню.

– Прошу.

Часовня оказалась вовсе не часовней, а каменным строением непонятного назначения. Они обошли вокруг башни, и остановились у деревянной двери. Замка на ней не было, но петли были замотаны алюминиевой проволокой. Авдеев стал ее раскручивать.

– А нам не попадет? – опасливо спросила Юлия.

Но Авдеев уже открыл дверь и вошел вовнутрь. Юлия, помедлив, последовала за ним.

Сумрачно и сыро, под ногами строительный мусор и человеческие экскременты. Узкая лестница вела на деревянные площадки второго и третьего этажей.

– Прошу, – предложил Авдеев.

– Вы думаете? – нерешительно сказала Юлия.

– Непременно.

– Честно говоря, эта лестница не внушает мне доверия, – пожаловалась Юлия.

– Я вам больше скажу, она никому не внушает доверия, – успокоил ее Авдеев.

– Никому? – подняла брови Юлия.

– Никому, – подтвердил Авдеев.

– Вы что же всех девушек сюда водите? – с непонятной ревностью спросила Юлия.

– Наверх, еще никто из них не поднимался.

Юлия подхватила полы своего плаща и ступила на шаткий путь самоутверждения. Скрывая улыбку, Авдеев последовал за ней. Второй этаж был промежуточным звеном, на третьем, через огромные окна-бойницы, можно было увидеть окрестности, Сделав шаг, Юлия испуганно схватилась за Авдеева, деревянные половицы ужасающе скрипели под ногами.

– Вы испачкали плащ, – сказал Авдеев, чтобы что-нибудь сказать.

– Это ерунда, – сказала Юлия, – поглядев на полы своего плаща, – на обратном пути я его еще не так испачкаю.

– Почему?

– Потому что я буду сползать от страха. Зачем вы меня сюда затащили?

– Посмотрите, какая красота, – прервал ее Авдеев.

Юлия повернула голову.

Река делала длительный плавный изгиб и растекалась в устье в огромную заводь, по поверхности которой скользили серфингисты. У причала стояли несколько речных судов, землечерпалка, плавучий ресторан, в прежней жизни бывший трехпалубным кораблем. Берега, обнимавшие заводь, были покрыты густыми зарослями, правее, взгляд скользил по убранным полям, фермам высоковольтных линий, голубым маковкам церкви какой-то деревушки, железнодорожного моста и упирался в горизонт.

– Разве из-за этой панорамы не стоило сюда лезть? – спросил Авдеев, едва не касаясь лица Юлии.

– Пожалуй, – согласилась Юлия, помедлив, спросила, – но как насчет огурцов?


Забегаловка естественно называлась «Русская изба», и все внутри было подчинено псевдо-славянскому стилю; лапти и балалайки, висевшие на бревенчатых стенах, рушники-полотенца на деревянных столах, чучело медведя в углу; начищенный самовар, тускло поблескивающий своими медалями, расписанные ложки-матрешки – в изобилии на подоконниках, расшитая косоворотка на официанте со значком с надписью «половой», который встретил их у входа и проводил к столу, с обеих сторон которого стояли крестьянские лавки.

– Как мне здесь нравится, – восхищенно сказала Юлия, – так здорово.

– Ну, что вы, – обыкновенный кич.

– Не умничайте, пожалуйста, – одернула его Юлия.

– Не буду, как скажете, – смиренно ответил Авдеев.

– Почему половой? – шепотом спросила Юлия.

– Что почему?

– На значке, почему написано «половой»?

– Половой гигант, – также шепотом ответил Авдеев.

– Ну да, – недоверчиво сказала Юлия.

– Точно. Не верите, сходите на Арбат, там еще не такие значки продают, еще неприличней.

– Например?

– Не могу произнести вслух, – застенчиво сказал Авдеев.

– Пожалуйста, скажите.

– Ну, ладно, «Агент КГБ».

– Это что же неприличнее, чем «половой гигант»?

– Намного.

Принесли меню, каждому. Авдеев раскрыл свою книжку и углубился в изучение блюд.

Юлия сделала то же самое. Официант помялся немного у стола, но, что-то понял и ушел.

– Что я могу заказать? – спросила Юлия.

– Все, что угодно, – сухо сказал Авдеев.

– Обиделись?

– Нет.

– Вообще-то я могу сама за себя заплатить.

– Увы, не можете.

– Это почему же? У меня деньги есть.

– Как дворянин, не могу позволить, женщина не может платить за себя в присутствии мужчины.

– Авдеев сделал знак половому, топтавшемуся в виду. С улыбкой готовности половой устремился к ним.

– Водки и соленых огурцов, – сказал Авдеев.

– Это все? – расстроился половой.

– Все.

Разочарованный подавальщик сделал пометку в своей книжечке и отошел.

– А покушать? – недоуменно спросила Юлия.

– Как это покушать, – удивился Авдеев, – вы же огурцов хотели.

– А я от огурцов не отказываюсь, но от огурцов сыт не будешь.

– Не будешь, – согласился Авдеев, – но ничего не поделаешь, товарищ дорогой, уговор.

– Ну, пожалуйста, – взмолилась Юлия, – я деньги забыла взять, сама бы заказала.

– Ну, ладно, – сказал добрый Авдеев, – так и быть. Эй, товарищ, – окликнул он официанта, – принесите еще что-нибудь, на ваше усмотрение.


Что принес половой:

– икра красная, масло сливочное со слезой, селедка слабосоленая, атлантическая с луком и растительным маслом, буженина с хреном, картошка сваренная в мундире, очищенная, засыпанная мелко нарезанным укропом– в кастрюльке, в которой плавился кусок масла, грузди маринованные, холодец говяжий с чесночной приправой, куриные желудочки обжаренные с луком, колбаса чесночная домашнего копчения, похлебка крестьянская грибная, рагу заячье под названием «зайчик-выбегайчик»…

– Не верю, – перебил Веронику Шилов.

– Чему ты, гад, не веришь? – негодующе осведомилась Галя.

– А тому, что и на свободе люди едят заячье рагу.

Еще раз перебьешь меня, – сказала Вероника, – я больше слова не произнесу.

Шилов виновато замолчал, тяжело вздохнул.

…Кулебяка мясная, расстегаи с капустой и яйцами, вожделенные огурцы, ну и, наконец, – венчал все это штоф водки, прозрачной, как слеза, заросшей инеем от внутреннего холода.

– Я съем все, – угрожающе сказала Юлия, – предупреждаю вас, пока на столе останется хоть один кусочек, я отсюда никуда не двинусь.

Довольный половой разлил водку по граненым рюмкам из толстого стекла, от чего они покрылись испариной, и ушел с глаз долой.

– И пить будете? – спросил Авдеев.

– А то! Смотреть что ли на нее проклятую?

– Ваше здоровье, – сказал Авдеев и опрокинул содержимое рюмки в рот.

– Лихо, – оценила Юлия, сделав глоток, она поморщилась, и было, поставила рюмку на стол, но Авдеев сказал, повторяя слова известного кино героя.

– Тостуемый пьет до дна.

Юлия улыбнулась и осушила рюмку. Взяла огурец, блаженно вдохнула его укропный аромат и немедленно съела.

– Странная здесь посуда, – заметила она.

– Это солдатские миски, – объяснил Авдеев, – хозяин этого заведения бывший армейский прапорщик.

– Как я люблю это в людях, – восхищенно сказала Юлия, – фанатичная преданность своему призванию. Помните в фильме «Мери Поппинс, до свидания» – бывший моряк живет в доме в виде подводной лодки.

– В армии он был заведующим столовой, – продолжал Авдеев, – уходя на пенсию, прихватил с собой весь столовый инвентарь, благо часть расформировали. Когда его в этом попрекают, он отвечает, что армия ему еще должна осталась, за загубленную молодость.

– Вот все-то вы норовите опошлить, – упрекнула Юлия.

– Я говорю правду.

– Кому нужна ваша правда, я так красиво все вообразила, а вы все испортили.

– Я больше не буду, по– детски сказал Авдеев, – простите меня.

– Ни за что.

– Чем я могу искупить свою вину?

– Кровью.

Авдеев с любопытством посмотрел на Юлию, глаза ее блестели, на щеках появился румянец.

– Я вас спрошу о чем-то, а вы ответьте правду, и тогда мы будем квиты.

– Договорились?

Раздался телефонный звонок, Юлия извлекла из сумочки телефон.

– Да, милый? Мы обедаем, уже погуляли, присоединяйся к нам, очень жаль, до вечера, пока, целую.

К столу приблизился половой и наполнил рюмки.

– Ваше здоровье, – сказал Авдеев и выпил.

Юлия сделала глоток и поставила рюмку.

– Ничего вы водку хлещете, как сапожник.

– Сын, – выдохнул Авдеев.

– Что сын?

– Мой папа был сапожник.

– То-то я и смотрю, гены значит.

– Они проклятые, ничего не могу с собой сделать, как водку увижу, не успокоюсь, пока всю не выхлестаю.

Юлия посмотрела на штоф, в котором явно было больше полулитра, затем с опаской на Авдеева, но, распознав усмешку в его устах, сама улыбнулась.

– Вы шутите!

– Каюсь, – сознался Авдеев, – но выпить люблю, скрывать не стану.

– А какая здесь кухня? – спросила Юлия.

– Не знаю, я туда ни разу не заходил, – простодушно сознался Авдеев.

– Я не в этом смысле, а в смысле национальной принадлежности.

– А, вон вы в каком смысле, кухня здесь советская, иначе говоря, Союз нерушимых республик свободных, отовсюду понемногу.

– Так ведь Союза то больше нет.

– Не могу с вами не согласиться, Союз действительно больше нет, но люди то никуда не делись.

– А кем вы раньше работали?

– Не скажу.

– Скажите, пожалуйста, я не буду смеяться.

– А смешного ничего не было в моей трудовой деятельности.

– А что было?

– Много воздуха, облаков.

– Как это воздуха?

– Я, видите ли, прекрасная Юлия, летал.

– В каком смысле?

– В прямом, я был военным летчиком.

– Вы летали на истребителях?

– На них.

– На СУ-24?

– Этого я не могу сказать, военная тайна.

– А сейчас?

– Уволен в запас в чине майора.

– Так вы майор? – восхищенно спросила Юлия.

– Майор, – гордо ответил Авдеев.

– А почему вы в запасе, вы еще молодой.

– Кончились запасы энтузиазма, мадам.

– Опять вы за свое.

– Извините, – зарплату не платили месяцами, воровать было нечего, все было украдено прапорщиками, надо было на что-то жить, на самолетах летали по праздникам, потому что не было керосина, ну и так далее. Я написал прошение, и меня отпустили.

– А сейчас занимаетесь бизнесом?

– Так точно.

– А мой муж был барменом.

– Я знаю, это первое, что он сообщает о себе при знакомстве, зато сейчас у него персональный водитель. У каждого свой путь.

– Это что ирония? – подозрительно спросила Юлия.

– Ни, Боже мой, здоровое чувство зависти, хотя лично я ездить пассажиром не могу, укачивает.

– А каков ваш путь?

– Мой путь домой пора, однако.

– Как это домой? – возмутилась Юлия, – напоили девушку, а теперь в кусты, нет уж, и не надейтесь, шоу продолжается. Так легко вы не отделаетесь, развлекайте меня.

– Пожалуйста.

Авдеев повернул голову и сказал:

– Цып, цып, цып.

Тотчас послышалось легкое цоканье, и в комнате появился огромный петух, вытягивая ноги, он сделал несколько шагов, и оказался у стола; вытянул голову, то и дело приосаниваясь, стал смотреть на Юлию. На петушиной спине была черная шелковая накидка с карманчиками на манер седла, или скорее – хурджина.

– Это кто? – восхищенно спросила Юлия.

– Метрдотель, – невозмутимо сказал Авдеев, – Петр Петрович.

– А почему он так смотрит на меня?

– Я думаю, что вы ему понравились. Вы кушайте, кушайте.

– Я не могу кушать, когда на меня так смотрят.

– А вы дайте ему на чай, он уйдет.

Юлия достала три рубля и сунула петуху в кармашек. Петр Петрович прокукарекал и подошел теперь к Авдееву. Но Авдеев сложил пальцы в кукиш и сунул петуху. Петух клюнул руку и с достоинством удалился.

– Зачем вы так сделали, едва удерживаясь от смеха, произнесла Юлия.

– Хватит с него и трех рублей, как раз на стакан.

– Он что еще и пьет?

– Нет, петух не пьющий, а вот хозяин его употребляет.

– Кто хозяин?

– Сторож этого заведения, он его и научил попрошайничать.

– Надо выпить за этого петуха, – предложила Юлия.

– Непременно.

– Где вы живете?

– Не очень далеко от сюда.

– Вы живете один, верно?!

– Верно.

– А почему вы живете один?

– Разве это запрещено?

– Нет, но так странно, интересный молодой мужчина живет один. Почему?

– Ничего интересного.

– Не скажите, вот, например; женщина, живущая одна, вызывает жалость, а мужчина – интерес.

– Попробуйте куриные желудочки, – предложил Авдеев, – очень вкусно.

– Переводите разговор, думаете, я не поняла, ну и подумаешь, больно надо.

– Я живу один, потому что меня никто не любит.

– Врете.

– Вас не устраивает мое объяснение?

– Нет. Вы живете один, потому что вы никого не любите.

Авдеев удивленно посмотрел на Юлию, и через минуту улыбнулся.

– Предлагаю выпить и сменить тему, – сказал он.


«Русская изба» находилась на пологом склоне большого оврага. Склон напротив, был покрыт молодыми дубками, среди которых виднелась железная лестница, берущая начало на дне оврага. Когда они вышли из ресторана, Юлия со словами «у меня кружится голова», схватилась за Авдеева.

– Там внизу есть родник, пойдемте спустимся к нему, умоемся и головокружение пройдет, – предложил Авдеев.

– Вы думаете?

– Уверен, выпили вы совсем немного.

– Ничего себе немного, целых две рюмки водки, ужас какой.

Спустились к роднику, Юлия умылась, посмотрела на Авдеева.

– А вы?

– У меня голова не кружится, – сказал Авдеев.

– А вы все равно умойтесь.

– Зачем?

– Я так хочу.

Авдеев склонился к роднику и плеснул себе в лицо, вода была обжигающе холодная. Выпрямился.

– Мадам, довольна?

Юлия легонько ударила его по губам.

– Это вам за мадам. Дайте мне платок.

– Он не совсем свежий.

– Сопливый?

– Нет, просто несвежий, давно таскаю.

Авдеев протянул ей платок. Юлия расправила его и приложила к лицу, затем спросила.

– Что это за лестница?

– Обыкновенная лестница, железная.

– Куда она ведет?

– На монастырское кладбище, дальше деревня, садовые участки, через деревню можно выйти на шоссе.

Юлия задумалась.

– Наверное, пора домой, – осторожно сказал Авдеев.

– Я не могу ехать домой в таком состоянии, – вдруг заявила Юлия, – я должна прилечь, а потом принять душ. Вы ведь живете недалеко отсюда, поедемте к вам.

– Видите ли, – замялся Авдеев, – это не совсем удобно, кроме того, у меня всего одна комната, как вы будете…

– Что вы себе вообразили, мне просто необходимо отдохнуть, привести себя в порядок, прежде чем явиться на глаза своему мужу. Сами виноваты, он попросил сводить меня на выставку, а вы меня напоили, и теперь строите из себя английского лорда.

– «Экое свинство», – подумал про себя Авдеев, вслух же сказал:

– Будет так, как вы хотите, прошу.

– Пойдемте этой дорогой, через кладбище.

– Пойдемте.

Поднялись по лестнице, прошли между рядами надгробных плит, грязно-серых мшистых с прозеленью, на которых рука древнего резчика оставила витиеватые, напоминающие иероглифы, славянские надписи и очутились под густой сенью деревьев; здесь было сыро и тепло, дорогу толстым ковром устилали облетевшие листья, пружинившие под ногами, пахло плесенью и землей. Немного поодаль, внизу, на террасе, лупцевали друг друга два любителя кун фу, босоногие в синих одинаковых трико. Юлия остановилась и повернулась к Авдееву. Авдеев торопливо сказал:

– Осталось метров восемьсот.

Ненужные слова; произнеся их, Авдеев понял, насколько они были неуместны, потому что руки его сами поднялись и взяли девушку за плечи. Губы ее были холодны и отравлены безумием, но до этого он заглянул в ее неправильные глаза, и прочел в них приговор. Не было никакой возможности добраться домой: они прошли еще немного, и спустились вниз по склону, туда, где росли густые кусты орешника. Авдеев сорвал с себя плащ и бросил на землю. Податливое тело Юлии доводило его до исступления, он держал ее за талию, когда она откинулась, и провисла до земли, как гимнастка, Авдеев осторожно отпустил ее на спину, глядя сверху на ее прекрасное лицо с большими миндалевидными глазами. Девушка расстегнула рубашку, лифчика на ней не было, и освободившиеся груди тут же упали в стороны. Она стянула с себя трусики и подогнула ноги.

– Чего же ты ждешь? – сказала она жалобно, – иди ко мне.

Авдеев опустился на колени и сначала прижался лицом к ее животу. Никогда в жизни он не испытывал такого острого желания, темнело в глазах и он лег поскорее, опасаясь лишиться чувств. Единение их было коротким и невыносимым. Наслаждение и боль, вот чувства, которые они испытали. Когда все было кончено, Авдеев отстранился, чтобы посмотреть на ее лицо, и увидел слезы, вытекающие из ее миндалевидных глаз. Потом они отправились к Авдееву, где Юлия привела себя в порядок, приняла душ, полежала с полчаса на его кровати, разглядывая стены, картины, книги, удовлетворяя свое давнее любопытство; кстати говоря, в квартире она хранила верность своему мужу, так что опасения Авдеева оказались напрасны. Затем Авдеев проводил ее до стоянки такси, и она уехала.


– Вот и все, – сказала Вероника, – то, что было дальше, уже неинтересно: скажу только, что больше они никогда не встречались, хотя Авдеев еще долго проработал с Юлиным мужем; до тех пор, пока тот не обанкротился, и все это время, что он работал, он звонил своему боссу домой по разным делам.

Юлия брала трубку, вежливо здоровалась и подзывала мужа.

Вероника замолчала, и за столом воцарилось молчание. Почему-то все избегали смотреть на Марата, который сидел с непроницаемым видом, и порывался погасить пальцем пламень свечи. Желая разрядить обстановку, Галя сказала:

– Одна я осталась, может и мне чего рассказать?

– Расскажи, – произнес Шилов, – если тебе жизнь не дорога.

– Ну, я же не о себе буду рассказывать, – ехидно объяснила Галя, а о своей подруге.

– Хорошо они устроились, – заметил Шилов, – а Марат Петрович? Главное есть на кого свалить, на мифическую подругу, на фантом, на мираж.

И тут же предложил:

– давай по грамульке, пока Галя будет делать свой выбор между жизнью и смертью.

Но Галя уже решилась.

– Я, конечно, не так умно говорить буду, – начала она, – я баба деревенская, словесных изысков и философии от меня не ждите. Ну, а если что, мне автор поможет.

– Деревенская, но зато с высшим образованием, – гордо заметил Шилов, – а вот я коренной москвич, в третьем поколении, только аттестат зрелости имею, правда, я всю жизнь самообразованием занимаюсь, – скромно заметил Шилов, – о чем можно догадаться по моей эрудиции. Но это я так к слову, говори Галя, я уже понял, что слово «Жизнь» ты вычеркнула из списка за ненадобностью.

Рассказ Гали

Нести охапки роз, отрадней нету груза

И розы разбросал отрадный лад «новруза»

Низами.

Мы в супруги возьмем себе дев с глазами дикой лани;

а если мы девы сами,

то мы юношей стойных возьмем в супруги,

и не будем чаять души друг в друге.

И. Бродский.

Ведь я, как в Москву приехала, долгое время в общежитие жила в институтском, которое постепенно стало семейным…

– Как общежитие монаха Бертольда Шварца, – перебил ее Шилов и едва успел увернуться от брошенной в него деревянной ложки.

– … С той поры прошло много времени, было это в начале восьмидесятых, а сейчас, к сожалению, наступил двухтысячный год, сколько лет назад это было, считайте сами, а я не буду, не хочу расстраиваться. Я иногда встречаю людей живших в том общежитии, и, что характерно, ни одна пара не сохранилась в первоначальном составе, все расстались друг с другом, а я так им завидовала в то время; то есть, выходит, что время уравняло наши шансы. Я живу одна, если не считать этого прохвоста, который пьет мою кровь. Те девчонки, бывшие в то время замужем, сейчас одни, у многих дети, как напоминание о счастливом времени; а я рада, что у меня и этого нет, я не из тех, кто любит травить себе душу воспоминаниями. Между прочим, я много думала о том, почему так все вышло. Я не себя имею в виду, я-то отдельный случай, я всех их имею ввиду…

– Это называется «не ждите философии», – не удержался от реплики Шилов, – а я вот вам скажу, что у нас в Узбекистане процент разводов на душу населения крайне низок. А почему? Социологи почившего в бозе Советского Союза, долго ломали себе над этим голову. Ответ оказался прост, ибо, – как сказал наш местный чайханщик Муззафар ихнему профессору социологии Рубинштейну:

– «Калым надо за девушка платить, а когда с женой разводишься, калым обратно не даем». Поэтому никто не разводится. Экономические законы вступают в силу; как говорил наш заводской председатель профсоюза товарищ Полотеров: «Рублем будем воспитывать, рублем».

– … Шилов, ты заткнешься когда-нибудь? – в сердцах сказала Галя.

– Заткнусь, – вдруг обиделся Шилов, – я вообще могу избавить вас от своего присутствия, уйти к волкам на мороз.

– Оставайся Шилов, – сказала Вероника, – только помолчи, пожалуйста.

– Опять сбил меня с мысли, ну что ты будешь делать, а? – Галя немного помолчала, пытаясь поймать тот лад, который настроил ее на этот монолог.

– Сейчас, я начинаю верить в то, что в раздельном обучении был определенный смысл. Нынешняя ранняя свобода, которую обретают молодые люди в конечном итоге выходит им боком. Представьте себе учебное заведение, в аудиториях которого половину своего времени проводят юноши и девушки, вторую половину они проводят в общежитии. Им никто не указ, вот они и крутят любовь напропалую, с кем попало, а раньше родителей спрашивали; как хотите, а в этом было много хорошего, потому что родители сразу понимали, пара сыну избранница, или нет, и наоборот; исходя из этого, давали свое согласие, или не давали. А некоторые и подбирали пару своему ребенку, при этом очень хорошо зная нрав своего ребенка. Вы, конечно, можете назвать меня ханжой, но это не так, и доказательством служит то, что я живу в грехе с этим иродом.

– А как же любовь? – спросил неистребимый Шилов.

– А что мне с твоей любви, Шилов? Ко мне сватался хороший парень из нашей деревни. Уж как меня мама, царство ей небесное, уговаривала, так нет же, не пошла, не любила. А тебя люблю и живу как дура, одна, на дорогу смотрю, когда мой Саша что-нибудь соврет жене и прибежит ко мне. Ты же гад за десять лет со мной ни одного нового года не встретил.

– Зато Старый новый год я всегда с тобой встречаю, и двадцать третьего марта я всегда с тобой – нимало не смущаясь, заявил Шилов, а потом, если разобраться – все это условности, язычество, если хочешь знать, до Петра первого, новый год в России не встречали.

– А что у нас двадцать третьего марта? – подозрительно спросила Галя.

– Ну, как же, – мусульманский новый год, – бодро ответил Шилов.

– Уберите его от меня, – сказала Галя, – или я за себя не отвечаю.

Шилов благоразумно отсел от Гали.

– Знаешь, Вероника, – мечтательно произнесла Галя, – иногда ночью, когда я вдруг просыпаюсь и лежу без сна, думая о своей судьбе, а в это время рядом спит пьяный Шилов, да еще и храпит к тому же: мне хочется пойти на кухню, наполнить ведро холодной воды и вылить на этого гада.

– Спасибо тебе, Галя, – проникновенным голосом сказал Шилов, – добрая ты, некоторые, как свидетельствует история литературы, – яд в ухо наливали, другие – топор хватали, «чтоб зарубить аккурат насмерть».

– Я отвлеклась от своего рассказа, – сказала Галя. – Итак:

– …Дом, в котором находилось общежитие, стоял на окраине нового микрорайона; двенадцатиэтажный панельный дом с совершенно жуткой планировкой квартир, в которых всегда было сумрачно, оттого что расположен был так, что солнце почти не заглядывало в его окна; и почему-то сыро, хотя дом стоял на некотором возвышении, обдуваемый всеми ветрами. Одной стороной своей он смотрел в поле, заросшее одуванчиками, потому что была весна, а другой – во двор, образуемый несколькими жилыми зданиями, лежащими квадратом, наподобие костяшек домино. С той стороны, где поле, в самом начале его была детская площадка – песочница, железные качели, горка, на которой всегда копошилось около десятка детей и столько же родителей присматривало за ними. Как я уже сказала, была весна, и поле было покрыто цветущими одуванчиками, для тех, кто основательно залил глаза водкой, я тебя имею в виду, Шилов, и не может сейчас представить, как выглядит цветущий одуванчик, я напоминаю – белые лепестки, желтая серединка.

– Роберт, – сколько же ему было тогда лет, в прочем все мы в ту пору находились в одном возрасте – от двадцати до двадцати пяти. Прекрасная пора, – мечтательно произнесла Галя, – время надежд, хорошо про это время сказал поэт – «Сладкоголосая птица юности». Я вот сейчас смотрю на молодых, какие они все расчетливые, и, главное, вечно всем недовольны, все у них есть, а они недовольны. А как я им иногда завидую, оттого что они такие раскованные, сидят, где придется. Пьют пиво, и плевать хотели на прохожих; я завидую их беззаботной жизни, в их возрасте я думала о том, как выжить в Москве, но кажется, меня опять понесло не в ту сторону. Итак, Роберт, который сидя на скамейке, приглядывал за своим сыном, увидел женщину, гуляющую в поле, среди одуванчиков. Ее ребенок собирал цветы, а сама она задумчиво брела за ним. Роберт обратил на нее внимание из-за ее белого платья, которое было удивительно уместно на бело-желтом поле, затем, переведя взгляд на ее малыша, он с улыбкой отметил, что ребенок одет в желтый костюмчик.

Когда они вернулись на детскую площадку, Роберт поздоровался с женщиной, она кивком ответила ему.

– Это было очень красиво, – сказал он.

Молодая женщина удивленно подняла брови.

– Что вы имеете в виду?

– Я имею в виду вас на этом поле, вы с ребенком были похожи на один большой, разделившийся одуванчик, лепестки отдельно, сердцевина отдельно, которому надоело стоять он решил прогуляться.

Женщина на мгновение задумалась, потом согласилась.

– Да действительно, я в белом, а сын в желтом, как вы правильно заметили, но мы не специально так оделись.

– Даже если и специально, это было здорово, хорошо смотрелись.

– Спасибо, – вежливо сказала женщина.

Она опустилась на корточки и принялась одергивать на спине ребенка желтую курточку.

– Меня зовут Роберт, – представился.

– Дина, – в свою очередь сказала женщина.

– Я тоже со спиногрызом, – продолжил разговор Роберт.

– Дина пожала плечами.

– Я тебя раньше не видел, – переходя на ты, сказал Роберт, – ты живешь в этом доме?

– Да, над вами.

– В каком смысле.

– В прямом, вы на восьмом этаже, а я на девятом, причем в той же комнате.

– Ну, раз мы соседи, говори мне ты.

– Хорошо, буду говорить вам ты. Кстати, я помню такой фильм «Его звали Роберт» со Стриженовым в главной роли, помнишь?

– Ну, как же, мне ли не помнить этот фильм: я родился сразу после выхода фильма на экран; вот мама и назвала меня Робертом. Но мой герой другой Роберт, из «Трех товарищей» Ремарка, помнишь?

– Нет, не читала.

– Многое потеряли.

– Может быть. Между прочим, меня назвали в честь Дины Дурбин.

– Здорово.

Они еще немного поболтали о том, о сем и разговор иссяк.

Улыбнулись друг другу и разошлись.

Дина понравилась Роберту сразу, внешностью неброской, и как это ни банально звучит какой-то не сразу заметной красотой, которая вдруг проявляется в особенной улыбке, в неожиданном распахе глаз, опять же банальные ямочки на щеках, появляющиеся при улыбке. До того, как он увидел Дину, Роберт сидел и мрачно размышлял о том, что его отношения с собственной женой за прошедшие два года исчерпали себя полностью и о том, как жить с ней дальше, всю оставшуюся жизнь. К тому же, жена его была некрасива, потому он с завистью подумал о том, что как повезло тому, кто живет с такой милой женщиной.

На Дину же внешность Роберта особенного впечатления не произвела, но весь день она вспоминала его поэтическое сравнение. А ведь всем известно, что женщины любят ушами. Что интересно, – муж Дины как-то болезненно отреагировал на ее улыбку.

– Что ты весь вечер улыбаешься, как идиотка? – спросил он. Видимо, он что-то почувствовал, в этой отрешенной улыбке, какую-то опасность для себя. Семья Дины была вполне благополучной, единственное, что ее расстраивало в их отношениях с мужем, – его грубость. Муж ее любил, она не сомневалась в этом, но никогда не был ласков с ней, напротив: нарочито груб. Например: дай чаю, без «пожалуйста», или «хватит перед зеркалом сидеть, – все равно красивей не станешь».

Хотя Дина знала, что она привлекательна, а иногда, когда подолгу смотреть в зеркало, и красива.

Всю следующую неделю, Роберт и Дина, сталкивались друг с другом буквально на каждом шагу: в подъезде, в магазине, на автобусной остановке. В этом есть какая-то закономерность, ибо, как было сказано выше, Роберт даже не знал, что Дина живет с ним в одном доме, но как только у него появился интерес к ней, он стал часто встречать ее, на первый взгляд совершенно случайно, хотя, на самом деле это не так. Между людьми в подобных случаях, когда они чувствуют влечение друг к другу, возникает энергетическая связь, и они неосознанно стремятся друг к другу, и легко находят друг друга, словно у обоих включаются биологические передатчики, сигналы которых помогают двигаться в направлении друг друга. Каким образом развивался их роман, я не берусь вам рассказать, не сумею, могу только предположить, Якобы случайные встречи, в автобусе, по дороге домой или на работу, эти, полные тайного смысла, но ничего незначащие для постороннего уха, слова, первые прикосновения, это волшебное чувство зарождающейся любви, сладостные поцелуи в зыбкой темноте кинотеатра. Как вы понимаете, это было единственное, что они могли себе позволить: во-первых, потому что для близости у них не было никаких условий, во– вторых, потому, что Дина долго не могла переступить черту.

Тайные встречи, поцелуи, украдкой переданные записочки, все это по ее разумению не было изменой, так, легкий флирт. Кстати говоря, так многие думают: у меня есть замужняя подруга, очень красивая, которая постоянно с кем-то встречается: ходит по ресторанам, принимает подарки, страстно целуется, даже позволяет погладить себя по попке, но при этом ног никогда не раздвигает. Но я так же знаю женщин, которые думают иначе, для них духовная измена страшней, чем физическая, ибо физическую они относят к таким же физиологическим потребностям, как, например еда, или чистка зубов. Лично для меня безнравственно и то, и другое, но это к делу не относится.

В начале лета приятель Роберта уехал с семьей в отпуск, оставив другу, ключи от шикарной двухкомнатной квартиры, условием было то, что Роберт будет кормить кота и поливать цветы. Как только Дина переступила порог этой квартиры от ее благих намерений – послушать музыку молдавского композитора Антона Кирияки, выпить бокал шампанского и ограничиться легкими поцелуями, не осталось и следа, она только успела поздороваться и сделать несколько шагов, осматривая квартиру, как тут же оказалась распятой на жесткой семейной софе. Интересно, что, когда она поднялась с нее, примерно так минут через сорок, и когда Роберт собирался просить у нее прощения, она заявила со странной улыбкой на устах: «Господи, какая же я дура, почему я не сделала этого раньше»? И весь вечер она возвращалась к этой теме, говоря: «Боже мой, оказывается, это может быть так хорошо»!

– Как я уже говорила, у Роберта были плохие отношения с женой, поэтому он, никому ничего не объясняя, совершенно свободно прожил в этой квартире весь месяц. Дина приезжала к нему каждый день. И они очень хорошо проводили время: Музыка Кирияки, шампанское, или, распространенный в то время шипучий напиток «Салют», стоивший вдвое дешевле шампанского и, конечно – постель, до изнеможения.

– К сожалению, все когда-нибудь заканчивается. Вернулся из отпуска друг, и для влюбленных настали тяжелые времена. Они побывали в гостях у всех друзей Роберта. Потом и эта «лавочка» тоже закрылась. Гостеприимство имеет одну особенность, в первый раз тебя встречают хлебом – солью, второй раз тем, что осталось от хлеба, а в третий раз одной солью. Поскольку на дворе стояло лето, один или два раза их приняли кусты орешника, может быть даже те самые, о которых нам только что рассказала Вероника, но этот вариант был сопряжен с такими страхами, что Роберт приложил немало усилий, чтобы затащить Дину в кустарник во второй раз. И больше таких попыток он больше не предпринимал.

– Откуда ты знаешь, такие подробности? – подозрительно спросил Шилов?

– Не твое собачье дело, – грубо ответила Галя, недовольная тем, что ее вновь перебили, но потом добавила, – она была моей подругой, близкой.

– Вскоре, после того, как Роберт вернулся в общежитие, начались более серьезные проблемы. Муж Дины почувствовал неладное. Ибо, как известно, нет ничего тайного, что не стало бы явным. Его и раньше терзали смутные сомненья, но в его понимании, настолько нелепые и невозможные, что он старался о них не думать; был он человек вспыльчивый и нрава тяжелого. Дина имела глупость познакомить его с Робертом, так она понимала конспирацию, мол, лучше на виду, меньше подозрений. Этот шаг оказался первым на пути к провалу.

– Какая, однако, у тебя терминология, – заметил Шилов.

– Не все же тебе партизанить, – огрызнулась Галя, и пояснила, – термины, которые я употребляю, – это служебные слова, никакой нагрузки они не несут. На самом деле они любили друг друга. Дина и Роберт, но, кроме того, Дина еще хорошо относилась к своему мужу, можно сказать тоже любила.

– Люблю я Родину, но странною любовью, – заметил Шилов.

– Мужа звали…, надо же, я забыла, как его звали, ну да ладно, пусть будет Олег; так вот, этот самый Олег стал более внимателен. Как я уже говорила, влюбленные имели обыкновение обмениваться записочками, а иногда Роберт писал ей письма. Одно из таких писем Олег обнаружил в кармане халата своей жены: ну просто пошел в ванную, и, просто по рассеянности, якобы, одел халат жены; сунул руку в карман, там бумага, открыл, думал квитанция какая, неоплаченная. Когда прочел письмо, у него в глазах потемнело. Правда, разрешился этот эпизод легко, Дина заявила, что это письмо видимо подбросил в почтовый ящик, какой-то тайный воздыхатель, и поскольку письмо было безличное, то есть без обращения, без подписи, к тому же написано совершенно в идиотской манере, то есть, написано идиотом, безумно патетическое, выспренное, полное метафор – в это действительно можно было поверить, и Олег поверил, более того, даже почувствовал некоторую гордость, за предмет обладания, правда, после этого случая стал оглядываться.

– Надо еще сказать, что весь остальной народ в общежитие, каким-то непостижимым образом знал об этой любовной истории, и это знание косвенно давило на Олега.

Потом ему случилось уехать на неделю. Находясь в отсутствии, не имея под рукой жены, для ежедневного самоутверждения, он вновь ощутил приступ самой черной ревности. Когда он вернулся, то сразу понял, что в комнате был чужой, помните, как в сказке про медведей: «Кто спал на моей кровати». На этот раз он ничего не сказал Дине, не желая, чтобы она развеяла его подозрения. Первый на кого он подумал, был естественно Роберт, потому что мужья обычно с подозрением принимают мужчин, с которыми их знакомят собственные жены. Кстати говоря, свидание, произошедшее в комнате Дины глубокой ночью, было чистейшем безумием, потому что общежитие было квартирного типа и в этой квартире было еще две комнаты, в которых проживало еще две семьи, восемь человек, риск натолкнуться на кого-то из соседей, был чрезвычайно велик, но к счастью обошлось.

Развязка наступила в один из дней, когда Олег, сославшись на недомогание, не пошел на работу; он лежал на диване, смотрел телевизор, по которому шла передача из цикла «Природоведение», что-то про рыбок и старался понять, нервничает Дина или нет. Он лежал в комнате, Дина возилась на кухне, затем он услышал, как открылась входная дверь. Олег выглянул. Жены на кухне не оказалось. Он выскочил в коридор и бросился к лифту, но ему не хватило каких-то секунд. Дина уже возвращалась, но он услышал, как захлопнулись двери лифта, и кто-то поехал вниз.

– Где ты была, – быстро спросил он.

– Мусор выбрасывала, – пролепетала Дина, едва живая от страха.

– А кто вошел в лифт?

– Девчонка знакомая, – нашлась Дина.

Но Олег выскочил на лестничную клетку, выглянул в окно и увидел Роберта, выходящего из подъезда. И тут началось…

В принципе – доказательств никаких не было, но Дина сломалась, потому что психика ее была на пределе. Скандалу предшествовали несколько месяцев тайной жизни, вынужденная ложь, постоянная угроза разоблачения, страх. Она стойко держалась, примерно в течение часа, пока Олег поднимал и бросал на пол единственный имеющийся у них стул, но как только он заехал ей по морде, она взорвалась и с вызовом призналась во всем. Правда тут же об этом пожалела, потому что ожидала дальнейшего избиения, а Олег сел на стул и заплакал. Слезы сменились приступом бешенства, в течение которого стул был окончательно доломан, затем настала очередь косметики, Олег сгреб все пузырьки и коробочки и выбросил в окно, затем он изорвал пару платьев, правда, самое дорогое почему-то не тронул. Время от времени Олег спускался к Роберту, но того к счастью не было дома, – возвращался и продолжал скандалить. Угомонился, только когда настало время идти в сад за ребенком. Когда стемнело, Олег принял решение, он полез под супружескую кровать, выволок оттуда свой чемоданчик и достал из него две собственноручно изготовленные на заводе финки. Увидев это, Дина перекрестилась и, прижав к себе ребенка, закрыла глаза.

– И не надейся, – сказал ей на это Олег, – и ты, и твой сын будут жить. За вас умрут другие люди, или я, или он, – Олег ткнул указательным пальцем в пол, – но перед этим я его спрошу, любит он тебя или нет? Если любит – пусть женится на тебе, тогда я его не трону.

… То есть, как понимаете, дорогие мои, трагедия стала слегка отдавать фарсом.

– Ты его любишь? – вдруг спросил Олег.

Дина задумалась. Вопрос, конечно, был очень интересный. Сказать да – задеть самолюбие мужа, сказать нет – признать себя падшей женщиной. Она сказала – да. Тут же последовал новый вопрос. «А меня». Этот вопрос был еще интереснее, на него ответ был также положительный.

– Как же, это, получается? – взвился Олег.

Дина пожала плечами. В девять малыша надо укладывать. Дина покормила его и в начале десятого, вместе с ним заснула на диване.

Хоть какая-то защита.

Олег достал из закромов семьи бутылку водки, и, ужасно мучаясь, одолел стакан. Тошнота вскоре прошла, и он почувствовал себя способным на многое. В начале двенадцатого, – чтобы наверняка, он спустился к Роберту и вызвал его тройным звонком. Так было написано на двери. Роберт выглянул и сразу все понял.

– Нам надо поговорить, – сказал Олег.

– Я сейчас выйду, – ответил Роберт, – только завещание напишу.

Последние слова, естественно он произнес про себя. Одел на себя что похуже и вышел. Олег ждал его у лифта.

– Я все знаю, – сказал Олег, – Дина во всем призналась, пойдем на пустырь, поговорим, как мужчина с мужчиной.

Роберт спорить не стал, на пустыре Олег достал обе финки и честно предложил Роберту любую, на выбор. Они долго кружили, точь в точь, как в кино, но ни один не решился ударить первым, потому что, на самом деле, даже свинью зарезать жалко, а тут все-таки были нормальные живые люди. С другой стороны все было красиво и правильно, условности были соблюдены, почти как у Пушкина с этим инородцем, как его? Мартыновым. Вру, с Данте, Дантесом. Видя, что дело застопорилось, Роберт предложил начать дело с мордобоя, то – есть с рукопашной, мол, разогреемся, потом перейдем на ножи. Это был бы хороший выход, но Олег отверг его с негодованием, потому что в его понимании заурядная драка понижала уровень, превращала трагедию в фарс, его же оскорбленное самолюбие требовало именно трагедии. Он сделал выпад и порезал Роберта. Пролившаяся кровь окончательно перевела происходящее в статус трагедии. Роберт, рассвирепев, ответил на удар, и началось форменное смертоубийство. Олег остался на пустыре, а Роберт дотащился до подъезда и там умер от потери крови. Понятное дело, жены их разыскивать не стали, одна из страха, другая из равнодушия. На Роберта утром наткнулся любитель собаки, который рано утром вывел свое животное на утренние процедуры. Вот такая история…

– Ну и ну, – перебил ее Шилов, – страху-то нагнала; какие ты страсти нам рассказываешь, у меня даже мороз по коже побежал, а с виду такая тихоня.

… могла бы произойти, – продолжила Галя, – если бы я писала драму в стихах, типа «Ромео и Джульетта», но на самом деле все было не так.

Шилов даже задохнулся от возмущения.

– Ты сушеная змея, – закричал он, – да как ты смела, играть нашими чувствами; Мы же поверили е – мое, мы же переживали ё, какое коварство, а-а, у-у… Нет, ты видел, Марат Иванович. Она же просто глумится над нашими организмами, а ведь они у нас тонкие, особенно у меня. Я же нежный, Галя, нельзя так.

– Как же было на самом деле? – спросил Марат, а Вероника добавила, – Галя не томи.

– На самом деле Роберт вернулся в тот день очень поздно, примерно в час ночи. Естественно Олег не мог ходить и звонить в соседскую квартиру до часу ночи, неловко было, сами понимаете, а просто ждать его у подъезда он тоже не мог, ему было необходимо держать свою жену в поле зрения. Рано утром Роберт благополучно ушел на работу, в течение дня он встретился с Диной, и она ему все рассказала. Между ними произошел следующий разговор.

Дина: Теперь ты все знаешь.

Роберт: (растерянно) Да, теперь мне все ясно.

Дина: Но мне от этого не легче, что мне делать?

Роберт: Я не готов так сразу ответить.

Дина: Когда же ты будешь готов?

Роберт: Сейчас, через несколько минут. Мне надо задать тебе несколько вопросов.

Дина горько усмехнулась.

– Задавай.

Роберт долго молчал, затем осторожно спросил.

– Почему ты призналась ему во всем.

– Да потому, что он все понял. Я поняла, что он все понимает, и поняла, что скрывать все бессмысленно.

– Понимать и знать это разные вещи, то, что я выходил из подъезда в это время, еще не является доказательством.

– Ты боишься? – тихо спросила Дина.

– Нет, – резко ответил Роберт, – я не боюсь, но все это очень неприятно, мы ведь живем в одном доме, в одном подъезде.

– Что теперь говорить. Все уже произошло. Он сказал, что уйдет, если скажешь, что готов на мне жениться.

– Ты хочешь, чтобы я на тебе женился?

– Я об этом не думала, но разве об этом надо спрашивать?

– Прости, я не так сформулировал вопрос, скажи если он уйдет, то я смогу прийти к тебе и жить с тобой, а под нами будет жить моя бывшая жена, с моим ребенком, а вокруг нас будут жить люди, знающие каким образом я попал туда.

– Нет, это невозможно, – ужаснулась Дина, на миг, представив себе эту ситуацию.

– Мне негде жить, кроме, как в этом проклятом общежитие, – с тихой ненавистью произнес Роберт, – тебе тоже.

– Так что же делать, неужели из этого нет выхода? Ты же мужчина, придумай что-нибудь.

– Выход есть.

– Какой?

– Оставить все как есть, еще рано, яблоко должно созреть.

– Это невозможно.

– Возможно, сегодня, когда ты вернешься домой, скажешь своему мужу, что ты все придумала.

– Что ты. Он не поверит. Я уже во всем призналась.

– Поверит, скажи, что он тебя довел до истерики, психоза, своей беспричинной ревностью, от того ты сорвалась и специально на себя наговорила…

– Это не логично.

– …А потом уже не могла остановиться, на самом деле, кроме взглядов и улыбок, у нас с тобой ничего нет: женщина и логика, вещи несовместимые.

– Он не поверит.

– Он поверит, потому что ему проще в это верить и успокоиться, сохранить свой мир, чем не поверить, и потерять веру в него.

Дина покачала головой:

– Как ужасно все это.

– У нас нет другого выхода.

– Хорошо, – с вздохом сказала Дина, я попробую. Я сомневаюсь в том, что он поверит мне, но если это произойдет, я хочу тебе сказать, что если это произойдет, то это станет правдой.

– В каком смысле?

– В том, что у нас с тобой все будет кончено, останутся, как ты изящно выразился, взгляды и улыбки. Это мое условие. Ты согласен с ним? Ты меня потеряешь. Роберт долго подбирал слова, сохраняющие лицо, и, наконец, произнес:

– Это твое решение.

Поздно вечером Роберт, одев на себя что похуже, (на всякий случай) поднялся выше и позвонил в дверь два раза, так было написано на двери. Выглянул Олег, он смущенно улыбнулся.

– Ты искал меня? – спросил Роберт, мне передали.

– Да, – Олег расплылся в улыбке, – я хотел спросить, э-э, чё-то хотел спросить, и забыл уже, да просто, заходил по-соседски, выпить хотел с тобой.

– Ну, ладно, еще появится желание, заходи, выпьем, будь здоров.

Роберт ушел. Было очевидно, что Олег поверил своей жене. Дина сдержала свое слово, ложь превратилась в правду.

Выдержав долгую паузу, Галя сказала:

– Но и это не все. Такой конец, тоже был бы слишком хорош для драмы. На самом деле ее слова хватило примерно так на месяц, потому что любящие друг друга люди не могут расстаться. Они вновь стали встречаться, и встречались до тех пор, пока любовь не иссякла, По крайней мере, у одного из них.

– Увы, и любовь имеет свои пределы. И они расстались. Дина осталась со своим мужем, а Роберт, видимо нашел себе другую любовь. Теперь уже все.


– Ну что же, – заговорил Шилов, – предлагаю выпить за то, что обошлось без крови, за мирное так сказать сосуществованиё. Хотя, гложут меня неясные сомнения – подозрения по поводу мифической подруги, однако, быть по сему.

Выпили, и наступило молчание.

Задумавшись, Шилов залез пальцем в нос, долго и самозабвенно ковырял там, извлек какую-то субстанцию и принялся внимательно ее разглядывать.

– Саша, – возмущенно сказала Галя.

– А-а, – спохватился Шилов и убрал руку, засмеялся, встал из-за стола и неверной походкой, не прощаясь, отправился в спаленку. Он был уже изрядно пьян. Прежде, чем скрыться в ней, он обернулся и заявил:

– А, между прочим, джинсы тоже придумали евреи.

Через некоторое время Галя заглянула за шторку и сообщила, что он спит. Марат, тяжело вздохнув, поглядел на часы. Часы показывали двенадцать часов. Марат сказал: «О-о», пошел и сел на продавленный диванчик.

– Марат, а может, ты с Викой ляжешь, а гостя, мы положим на диванчике, – предложила Галя.

– Ну что ты Галя, как я могу лечь спать с девственницей, – совершенно серьезно ответил Марат, – тут же родители войдут с образами, и жениться заставят. Разве вы не знаете, как женили Моцарта?

– Ничего страшного, – сквозь зубы сказала Вероника, я полотенцем обмотаюсь, вафельным.

– Исключено, я буду спать здесь, – твердо сказал Марат, и, прекращая дискуссию, вытянулся на диванчике. Вероника фыркнула и скрылась за шторкой. Галя вздохнула и обратилась к гостю, который, глупо улыбаясь, ожидал своей участи:

– Может, вы на печи спать ляжете, а?

– Мечтаю просто, – бодро ответил Костин.

– Пойдемте, я вам покажу.

Костин последовал за хозяйкой. Когда они вышли из комнаты, из-за шторки показалась Вероника; она швырнула Марату подушку, показала язык и вновь скрылась.

Галя отвела охотника на кухню и показала, откуда залезать на печь.

– Спасибо, а это куда? – спросил Костин, указывая на дверь.

– Там еще дворик, – пояснила Галя, – сарай с дровами, хлев, бывший сеновал.

– В туалет отсюда можно попасть?

– Здесь забор. Лучше в ту дверь. Вы сейчас пойдете?

– Нет, я так, на всякий случай спросил.

Галя пожелала гостю спокойной ночи, проверила, закрыта ли входная дверь и присоединилась к спящему тяжелым сном Шилову.


Марат закрыл глаза, но тут же открыл, потому что комната поплыла и стала переворачиваться. «Ах, сколько раз, вставая ото сна, я говорил, что впредь не буду пить вина, – вспомнил Марат и тяжело вздохнул; не далее, как утром, мучаясь головной болью, он дал себе клятву не пить больше. Марат приподнял тело на локтях, подался назад, уперся затылком в диванный валик. Он решил полежать так, с открытыми глазами, пока не рассеется переворачивающий комнату дурман. Занавеска, отделяющая спаленку, где спала Вероника, слегка колыхалась, словно от чьего-то дыхания. Марат сообразил, что ткань колышет разность температур в комнатах; в горнице, где он лежал, было прохладно, в то время как в спальнях, примыкавших к печи, было очень тепло. За окном по-прежнему бушевала метель, и вой ветра почему-то напомнил Марату ту южную ночь на заморском курорте, когда ветер бушевал за балконной дверью гостиничного номера; ему даже показалось, что он слышит, как с грохотом обрушиваются на берег мощные волны гневного моря.

Память увлекла Марата еще дальше к концу дня, завершившемуся неожиданным подарком судьбы. Марат ждал Веронику в холле гостиницы, среди кадок с пальмами. Поодаль, в скопище кресел, восседала футбольная российская команда под названием не то «Торпедо», не то «Эспераль»; надо было обладать таким везением, чтобы приехать на средиземное море и попасть в одну гостиницу с людьми, общения, с которыми он всегда избегал в России. Оказываясь с ними в лифте или в гостиничном ресторане, Марат тоскливо выслушивал родную речь основательно разбавленную густым матом. Из обрывочных фраз Марат узнал, что команда приехала сражаться с местным футбольным клубом. Утром и вечером их куда-то увозил автобус, видимо на тренировки. А в свободные от тренировок часы футболисты наперебой ухаживали за Вероникой. Вот и сейчас, увидев Веронику вышедшую из лифта, футболисты оживились, и стали пихать друг друга локтями, показывая на девушку. Вероника была в очень коротком бархатном облегающем платье черного цвета, которое без обиняков являло миру совершенство ее бюста и бесконечную длину ее ног, заканчивающуюся черными же лаковыми лодочками. Короткое платье при ее гренадерском росте выглядело нелепо, но эффектно. Марат улыбнулся приближающейся девушке, боковым зрением отмечая изумление футболистов.

– Спину не жжет? – спросил Марат.

– Нет, – удивилась Вероника, – а что с моей спиной.

– Пейзаж ест вас глазами, – сказал Марат и, видя недоумение отразившееся на лице девушки, спросил – разве вы не сделали памятный снимок на фоне футбольной команды?

Вероника засмеялась и пояснила несколько виновато:

– Это же для потомства. Не ревнуйте.

– Вынужден с вами не согласиться, для потомства нужно делать совсем другое, а снимок был сделан для потомков.

– Точно, – согласилась Вероника, – совершенно верно, именно для этого я сделала снимок, господин умник.

– Прошу – предложил Марат, поводя рукой, и дотрагиваясь до ее локтя.

– Только предстоящий ужин мешает мне разозлиться и пойти погонять мяч с соотечественниками, – сказала Вероника, следуя за ним. Марат не понял, шутила девушка или говорила серьезно. Стеклянные двери бесшумно раздвинулись и закрылись за ними, лишив парочку кондиционированного воздуха.

Обошли клумбу с экзотическими кустарниками. У выезда на шоссе, на стоянке такси, стояло два «Мерседеса», их водители призывно смотрели на мужчину и его спутницу.

– Поедем в город? – спросил Марат.

– Не знаю, решайте сами.

– Или здесь где-нибудь посидим?

– Давайте здесь, эти ресторанчики везде одинаковы, что здесь, что в городе.

Нажав на кнопку под светофором, перешли шоссе, вертя головами в разные стороны. В бывшей английской колонии было левостороннее движение.

– Никак не могу привыкнуть, – сказал Марат, касаясь локтя Вероники, словно поддерживая и помогая.

– Я тоже.

– Но больше всего меня расстраивают эти шикарные авто, испорченные безнадежно.

– В каком смысле испорченные, – удивилась Вероника.

– Руль же справа – пояснил Марат.

Вероника улыбнулась. От основной магистрали вверх в горы уходила второстепенная дорога, вдоль которой на некотором протяжении тянулись друг за другом небольшие рестораны, возвышаясь, друг над другом в пол-уровня. Против каждого на тротуаре были выставлены рекламные щиты в виде огромного меню, на некоторых даже в русском переводе. Облюбовав один из столиков, они расположились за ним; к ним тут же устремился улыбчивый хозяин, держа в руках книги с меню и картой вин.

Марат, заручившись согласием спутницы, заказал рыбу, коктейли из морепродуктов (так было указано в меню), рыбное мезе и красное вино.

– Я знаю, что к рыбе полагается белое, – сказал Марат, – но у меня от него изжога.

– Я думаю, что это предрассудки, – заметила Вероника.

– Совершенно с вами согласен, я как-то пошел на рыбалку с бутылкой сухого вина, белого; наловлю, думаю рыбки, зажарю на костре, и под белое вино съем ее на природе. И что же вы думаете, хоть бы раз клюнуло, но пока смотрел на поплавок начало вечереть и прилетели утки, так вот, одну из них я застрелил. Зажарил ее на костре и съел, запивая белым вином, хотя по правилам дичь надо запивать красным вином, но у меня не было красного вина, так что же не пить совсем.

– Резонно, – согласилась Вероника, – но у меня вот какой вопрос: вы утку застрелили из чего? Из удочки?

– Из пистолета, а почему вы спрашиваете, не верите?

– Дело в том, что мой отец, майор запаса, всегда утверждал, что пистолет – это личное оружие офицера, для решения его личных проблем. А еще он говорил, что из пистолета Макарова нельзя никого застрелить, из него можно только застрелиться.

– Ну почему же, если стрелять в упор, то можно, а потом я стрелял из «Вальтера».

– Мне кажется, что вы врете, – сказала Вероника.

– Ладно, вывели вы меня на чистую воду, – сокрушаясь, сказал Марат, – сознаюсь, я стрелял не из пистолета. Я стрелял из лука стрелой.

– Кажется, я поняла, вы меня обманываете, вас зовут не Марат, вас зовут Мюнхгаузен.

– Вы очень проницательная девушка, – похвалил Марат, – от вас ничего не скроешь.

Они сидели на открытой террасе у самой дороги, но это обстоятельство не беспокоило их, за поздним временем проезжающих машин было мало, Усиливающийся ветер с моря охлаждал теплый воздух, поднимающийся от земли, и теребил хрупкий огонек свечи, зажженный подавальщиком, принесшим вино, хлеб и масло.

– Жаль, что отсюда не видно море, – сказал Марат, сидевший лицом к зданию гостиницы, закрывающей побережье.

– Счастье, полным не бывает, – улыбнулась Вероника.

– Увы, – согласился Марат.

– Где вы были вчера весь день?

– Ездил на экскурсию.

– Что там было интересного?

– Ничего особенного, в основном развалины древних цивилизаций, камни, а камни – везде одинаковы, но зато я искупался в море, в том месте, где появилась из пены морской Афродита, теперь я буду всегда молодым.

– Вам рано еще об этом думать.

– Вы добрая девушка.

– Я говорю правду.

– За сегодняшний вечер, – сказал Марат, поднимая свой бокал. Чокнулись. Глухой стеклянный звук возник и тут же унесся в звездную темноту неба.

– Хорошее вино? – вопросительно сказал Марат.

– Да, терпкое, мне нравится терпкое.

– Что еще вам нравится?

– Многое, почему вы спрашиваете?

– Чтобы знать.

– Вероника покачала головой.

– Что? – спросил Марат.

– Тайны дома узнать норовят, чтобы держать его в страхе.

– Что вы, что вы, в каком страхе? Напротив, делать приятное.

– Это будет слишком просто. Догадывайтесь сами. Или вы в школе заглядывали в конец задачника?

– Заглядывал, скрывать не буду. Но, да ладно, вопрос снимается.

Появился подавальщик, неся на подносе огромное блюдо с нарубленным салатом, дольками апельсина, лимона и яблока, оливками и маслинами, на всем этом великолепии были выложены несколько сортов жаренных на гриле рыбин, и прочей морской живности, в виде кальмаров, крошечных осьминогов, королевских креветок, панированных, и зажаренных видимо в кипящем масле. Он же наполнил бокалы вином.

– Прозит, – сказал Марат, поднимая свой бокал.

– Что? – недоуменно спросила Вероника.

– Действительно, – вдруг озадачился Марат, – откуда вдруг слово выскочило. А вы не знаете этого слова?

– Нет.

– Все, вспомнил, это словечко из романов о фашисткой Германии, в которой работали наши разведчики. Вот, что значит другое поколение. Сколько вам лет? Я знаю, что дамам такие вопросы не задают, но вы в таком возрасте, когда им можно гордиться.

– Двадцать, а вам.

– Сорок. Я уже пережил многих достойных людей.

– То есть?

– Александра Македонского, Пушкина, Лермонтова и кажется даже Байрона.

– То была другая эпоха, время было плотней, все происходило значительно быстрее. Вы, как философ, должны понимать это, как никто другой.

– Я не философ, – грустно сказал Марат, – я – специалист по научному коммунизму. Когда я подавал документы в МГУ, туда конкурс был меньше. Я пошел по пути наименьшего сопротивления, а это не самый лучший путь, как показывает мой жизненный опыт. И вообще, в последнее время, я все больше склоняюсь к учению дао, знаете?

– Вы мне льстите, Марат, я, конечно, продвинутая девушка, но не настолько.

– Это учение приписывают Лао Цзы, был такой китайский философ. Я говорю, присваивают, именно потому, что говорю об учении дао.

В этом учении, выражаясь языком продвинутых молодых людей, главная фишка в том, что ничего нет однозначного, ничего нельзя знать наверняка; в крупном успехе таится зародыш неудачи и наоборот. Кто делает большие шаги, не может долго идти. Кто сам себя возвышает, не может стать старшим среди других. Тот, кто теряет, тождественен потере. Тот, кто тождественен потере, приобретает потерянное. Ущербное становиться совершенным. Находясь в движении, стремишься к покою, следовательно, покой – есть главное в движении. Небо и земля не обладают человеколюбием и предоставляют всем существам жить своей жизнью. Нужно сделать свое сердце предельно беспристрастным, твердо сохранять покой, и тогда все вещи будут изменяться сами, а нам останется лишь созерцать их возвращение, ибо все в мире возвращается к своему началу, к своей сущности. Когда не будет учености, не будет и печали. Кстати, вам это ничего не напоминает?

– Как же, умножая знание, умножаешь печаль.

– Именно. Но самое интересное в том, что небеса лишены человеколюбия. Это к вопросу о торжестве справедливости, небеса позволяют людям жить своей жизнью. Самое правильное, продуманное и выверенное решение, может оказаться ошибочным. В чем я неоднократно убеждался. Но понимаешь это спустя много времени, не сразу. Я понял, что многие мои жизненные проблемы появились именно потому, что я шел по пути наименьшего сопротивления. Я поступил на факультет научного коммунизма, потому что туда было легче поступить, в итоге пять лет учения коту под хвост, и теперь я зарабатываю на жизнь неблизким моей душе делом.

– Очень интересно, и что же делать, какие-нибудь рекомендации дает дао?

– Ну, если упростить, то оно советует ничего не делать, не принимать волевых решений, ни в чем не участвовать, чтобы потом не за что было себя упрекнуть.

– То есть плыть по течению, – уточнила Вероника.

– Именно, – подтвердил Марат, – осуществление недеяния всегда приносит спокойствие.

– Здесь вы оказались руководствуясь таким принципом?

– Нет, я поехал сознательно.

– Жалеете?

– Нет, пока нет, но время покажет.

– Хорошо, я напомню вам ваши слова, – кротко пообещала Вероника.

Марат внимательно посмотрел на девушку, пытаясь понять, что стоит за этими словами. Он совершенно не рассчитывал на то, чтобы лечь сегодня с Викторией, но ощутил известное волнение.

– Я ничего не имела в виду, – пояснила Вероника.

– Жаль, – заметил Марат.

– Почему? – удивилась Вероника.

Марат улыбнулся, оставив вопрос без ответа, и принялся наполнять бокалы. Вино в ночи изменило свой цвет и выглядело сейчас почти черным.

– Я уже пьяна, – призналась Вероника, осторожно отодвигая наполненный бокал.

– Вы очень мало выпили.

– Я вообще не пью, поэтому мне достаточно несколько капель, чтобы опьянеть.

– Как вы себя чувствуете? Может, хотите уйти?

– Нет, позже, мне очень хорошо. Расскажите еще что-нибудь.

– Меня тяжело разговорить, но вам я расскажу все, что знаю.

– Я живу с одним человеком, – неожиданно сказала Вероника.

– Это ничего не меняет, у людей это принято, жить друг с другом, – заметил Марат.

Наивно было предположить, что она все это время жила в ожидании встречи с ним.

– Лучше, когда честно, – добавила девушка.

– Понимаю.

– А вы?

– Я тоже так считаю.

– Я имею в виду, у вас кто-то есть?

– Нет, я живу один.

– Чем вы занимаетесь?

– Бизнесом, пластмассовые изделия.

– Успешно?

Марат сделал неопределенный жест, но добавил:

– Пока все в порядке. А вы чем занимаетесь?

– Окончила институт в прошлом году, думаю, чем заняться.

– Я полагаю, что у вас сейчас хороший период; за спиной высшее образование, впереди неограниченные возможности, в настоящем красота и здоровье.

– Мне слышится зависть в ваших словах, – сказала Вероника.

– В каком-то смысле.

– Почему, разве у вас было не так?

– Совсем не так. В вашем возрасте у меня не было ни образования, ни денег, ни квартиры, и это обстоятельство чрезвычайно удручало меня в то время.

– А сейчас?

– Сейчас у меня все есть, кроме высшего образования, ведь я специалист по научному коммунизму, – сказал Марат и засмеялся.

О, как прав был мудрец, сказавший «все проходит». Марат бы сейчас добавил, как быстро все проходит. Каких трудов ему стоило получить в парткоме ходатайство в МГУ, вопрос выносился на партийное собрание; достоин, не достоин, а сейчас само словосочетание «научный коммунизм» вызывает смех.

– Разговаривая с вами, в это трудно поверить, – сказала Вероника.

– Спасибо, я уже говорил, что вы добрая девушка?

– Говорили, а, сколько вам лет?

– Тридцать восемь.

– Вы старше меня на восемнадцать лет, а мне почему-то кажется, что я разговариваю с ровесником, только с очень умным ровесником.

– Ваша доброта просто не знает границ.

– Но иногда за вашими словами чудится маленький мальчик, и в эти моменты я чувствую, что старше вас.

Марат растеряно взялся за бутылку, но бокалы были полны, тогда он выхватил из общего блюда какого-то беднягу осьминожку и принялся глотать его конечности.

– Хотите уменьшить расстояние между нами.

– Что вы имеете в виду? – взволнованно спросил Марат.

– Ничего конкретного, – улыбнулась Вероника, – чистая метафизика; я имею в виду выпить брудершафту и перейти на ты.

– Вы думаете, нас правильно поймут?

– Честно говоря, мне наплевать, как нас поймут окружающие, но мне очень важно, чтобы правильно поняли меня вы, – говоря это, Вероника протянула вперед обнаженную руку.

Выпили на брудершафт и поцеловались, чем вызвали одобрение немногочисленных посетителей, раздались нестройные хлопки аплодисментов.

– Наверное, ты хочешь спросить, почему я здесь одна?

– Нет, но если хочешь, расскажи.

– Мы стали часто ссориться; он предложил мне съездить отдохнуть одной, я согласилась, а когда он оплатил путевку перед отъездом, устроил мне скандал, как мол, я могла согласиться на это.

– А он кто?

– Бизнесмен, такой же, как ты, ему даже столько лет, тридцать восемь.

– Очень приятно, что у нас с ним еще общего?

– Я не хотела тебя обидеть, просто ты говорил о разнице в возрасте, поэтому я сказала, чтобы ты знал, что это ничего не значит.

– Пустое, давай поговорим о чем-нибудь другом.

– С радостью, ты не представляешь, какое удовольствие я получаю от разговоров с тобой. Расскажи еще что-нибудь, что, например дао говорит о любви.

– Оно обходит молчанием эту тему, видимо, эта область человеческих отношений настолько запущена, что даже ему она не по зубам.

– А тебе она по зубам?

– Мне не по зубам, даже в большей степени, иногда мне кажется, что я слышу, как растет трава, но, что касается любви – в этом я не смыслю ничего, поэтому, вероятно, в моей личной жизни полный хаос.

Сильный порыв ветра опрокинул деревянный щит, стоявший на тротуаре и выполнявший функции выносного меню; хозяин поспешил на улицу, и принялся вновь устанавливать его.

– Кажется, это знак свыше, – сказала девушка, – пора возвращаться в терем.

Марат подозвал хозяина и расплатился. В холле гостиницы Марат предложил девушке подняться к нему в номер. Вероника согласилась, но было видно, что она колебалась.

– Я возьму вина, – сказал Марат, кивая на бар.

– Хорошо, я подожду здесь.

Вероника опустилась на одно из кожаных мягких кресел, стоящих в центре зала. Марат улыбнулся ей и отправился в бар, где сказал предупредительному бармену: «Ред вайн», о кей».

Бармен достал бутылку красного вина, и что-то спросил у Марата по-английски. Но наш герой сделал непонимающее лицо, его познанья в английском языке закончились. Бармен задал вопрос на немецком, затем на греческом, потом он достал штопор и постучал им по бутылке. «О кей», – сказал Марат. Бармен вытащил пробку и вновь ввинтил ее обратно, но уже наполовину, после этого еще поставил на стойку два пузатых бокала для вина. «Мерси», – переходя на французский, сказал Марат. Вероника, увидев выходящего из бара Марата, подошла к лифту и нажала на кнопку вызова. Поднялись на четвертый этаж. У дверей гостиничного номера Вероника удивленно сказала: – «Ты живешь в номере для новобрачных»?

– Почему ты так решила?

– На двери написано «для молодых супругов».

– Как это трогательно, – заметил Марат.

– По-моему ты, что-то скрываешь? Сейчас я войду, а там сидит невеста, вся в слезах.

– Входи без опаски, там никого нет.

– Ты в этом уверен?

– Во всяком случае, когда я уходил, там никого не было.

В номере никого не оказалось. Вероника прошла сразу на балкон и, взявшись за перила, стала вглядываться в черноту бушующего моря. Марат, помедлив, пытаясь унять участившееся сердцебиение, последовал за ней; взял девушку за плечи и поцеловал в шею. Вероника обернулась, и он нашел ее послушные губы. После долгого поцелуя девушка сказала:

– Хватит издеваться, весь вечер меня обижаешь, пойдем спать со мной, я не могу одна заснуть.

Ее слова удивили Марата, но в следующий миг, он осознал, что Вероника стоит перед ним на коленях и шепчет ему в ухо.

– А это ты, – слабо произнес Марат. От ее тела исходило тепло.

– А ты кого другого ждал, – возмущенно спросила Вероника.

Марат сладко потянулся и сказал:

– Надо же, я и не заметил, как заснул. Такой сон не дала мне досмотреть.

– Какой сон? – ревниво спросила девушка.

– Я целовался с одной красивой девушкой, – мечтательно произнес Марат.

Вероника поднялась с колен, и, сделав шаг, скрылась в спаленке. Марат подумал, что надо бы пойти за ней, и успокоить, но не нашел в себе силы подняться, к тому же велика была вероятность того, что она вернется. Вновь закрыл глаза, дремля в ожидании, когда девушка вновь придет к нему. Среди ночи, ему даже показалось, что он слышит ее шаги, но никто не пришел, видимо, это был сон.

Да будет грустен тот, кто грусть в тебе родил.

Тебя печалящий, – чтоб в горести бродил.

Низами

Галя проснулась, когда утренний свет едва начал пробиваться сквозь снежную мглу; несколько времени она лежала, вспоминая события вчерашнего дня, затем осторожно отодвинулась от Шилова, встала, оделась и вышла из спаленки. Марат беззвучно спал, уткнувшись лицом в подушку и свесив голые ступни с короткого дивана.

Галя отдернула занавеску; рассвет был близок и мороз, видимо, унялся, но снег продолжал сыпать с небес. Осторожно, стараясь не греметь, Галя собрала со стола грязную посуду, и понесла на кухню. Лучину она нащипала с вечера; золы в печи было немного, вычищать ее она не стала, положила растопку, плеснула керосином, затем вытянула вьюшку, нащупала на карнизе печи коробок со спичками и подожгла. Тонко наколотая древесина тут же вспыхнула, затрещала, исходя легким дымком. Немного подождав, Галя закрыла дверцу. Гул, возникший в результате образовавшейся тяги, отозвался в ее памяти отчетливым ощущением далекого детства, и Галя на мгновение застыла, погруженная в зрительный ряд образов, мелькающих перед ее внутренним взором. Она почувствовала себя маленькой беззащитной девочкой, но это ощущение не могло, даже на миг вернуть умерших родителей, в чьей доброте и ласке она сейчас остро нуждалась и в этом была величайшая несправедливость. «Скорбь по умершим, снедает меня». Уходя, люди должны уносить с собой и память о себе, потому что это невыносимо. Или это одиночество обостряет ее тоску по родным. Тридцать шесть лет – ни мужа, ни детей. Десять лет мучительной связи с Шиловым, который, несмотря на бесконечные обещания, так и не уходит к ней от своей жены. Впрочем, она сейчас не уверена, что по-прежнему желает этого. Галя открыла дверцу и, блаженно жмурясь от хлынувшего в лицо тепла, подложила в топку дров, закрыла дверцу и поставила на чугунную плиту чайник. Послышался шорох и, из-за печи показался вчерашний гость; смущенно улыбаясь, он сказал:

– Доброе утро, хозяйка.

– Доброе утро, – ответила Галя, – спали бы еще. Рано.

– Пойду пройдусь по утрянке, может, подниму кого.

– Да, ну что вы, снег вон, метет, какая сейчас охота.

– Не, не, надо идти, может, зайца подниму?

– Чаю хоть попейте, я чайник поставила, скоро закипит, мужики встанут, позавтракаем, тогда пойдете.

– Пусть спят, а я пойду; кто рано встает, тому Бог подает, а чай, как говориться не вода, много не выпьешь, вот водочки я бы выпил, похмелиться бы, а?

– Да, пожалуйста, – Галя пожала плечами, – закусывать только нечем, водки у нас много.

– А нам закусывать ни к чему, – радостно сказал Костин, – пусть интеллигенты закусывают, а мы – люди простые.

Костин взял в руки початую бутылку водки, стоявшую на столе, взял граненый стакан, наполнил его до половины и тут же выпил. После, мелко покашлял, смешно почмокал губами, вызвав улыбку у Гали, и сказал:

– Хороша, зараза, можно я возьму ее с собой, в лесу замерзну, выпью, согреюсь.

– Возьмите, у нас водки много, – разрешила Галя и добавила, – у нас в деревне все мужики охотились: сейчас все в город уехали, в деревне жизни не стало, вот сейчас не сезон, их нет, а так они все сюда наезжают, только охотятся по-разному; двое по правилам, водку не пьют, встают спозаранку, весь день по лесу шатаются, и ни черта убить не могут, а есть такие, что весь день водку хлещут, потом ружье возьмут, за околицу выйдут и обязательно кого-нибудь подстрелят.

– Намек понял, – сказал Костин, засовывая бутылку в рюкзак, – но я встаю спозаранку, зато и водкой не пренебрегаю, может мне больше повезет. Он надел телогрейку, натянул свои болотные сапоги, повесил на плечо ружье.

– Круг сделаю и вернусь, – сказал он, – но вы меня не ждите особо, машина заведется уезжайте, у меня еще неделя отпуска, пехом пойду в любом случае. Спасибо за гостеприимство, до свидания.

Галя не могла объяснить, чем не нравился ей этот человек, и то, что он уходил, пока мужчины спали, вызывало у нее какое-то смутное чувство тревоги; поначалу, но теперь, когда он выпил, она почему-то успокоилась.

– Вам тоже спасибо, накормили нас вчера. Раньше одиннадцати мы все равно не тронемся, если что возвращайтесь.

Галя, проводила гостя до дверей, постояла несколько минут на крыльце; Костин вышел со двора, остановился возле занесенной снегом «Нивы», зачерпнул снег с капота, покачал головой, проваливаясь по колено, двинулся вверх по деревенской улице. Вдохнув свежий морозный воздух, Галя закрыла дверь, и вернулась на кухню. Печь разгорелась на славу, сквозь щели было видно пламя, бушующее в топке. Чайник начинал уже посапывать. Галя потрогала его, и, обжегшись, отдернула руку. Налила горячей воды в таз, разбавила холодной и перемыла всю посуду. Убрала в кухонный шкаф и пошла, будить Шилова.

Сусальным золотом горят

В лесах рождественские елки

В кустах игрушечные волки

Глазами страшными глядят.

Миновав последний дом, охотник оглянулся: белое безмолвие царило над заброшенной деревней, полтора десятка домов замерли в неживом карауле и лишь над одной крышей из трубы беззвучно поднимался дым, подавая признаки жизни и нарушая тем самым гармонию мертвого царства. На лице охотника появилась легкая гримаса, быть может, выдавая те умственные усилия, которые он прилагал, чтобы принять правильное решение. Потоптавшись на месте, он все же повернулся спиной к деревне и двинулся вперед, быстро насколько позволял снежный покров. Углубившись в лес, он скоро вышел на просеку, сделанную для лесовозов и пошел по ней, поглядывая на верхушки деревьев в поисках дичи. Через полчаса энергичной ходьбы, он остановился вытереть пот, который, несмотря на мороз, выступил на лице, как следствие выпитой натощак водки. Когда оторвал шапку ото лба, он вдруг увидел в сотне метров от себя волчью морду, которая тут же скрылась за ближайшей елью. Пот вновь прошиб охотника, но теперь уже холодный, он потянул с плеча ружье и, только сейчас, с ужасом вспомнил, что у него нет патронов.


Галя безжалостно растолкала Шилова, говоря: – «Вставай, Саша, вставай».

Шилов жалобно застонал:

– Почему вставай? Рано еще, отстань.

Но Галя не унималась и продолжала трясти его.

– Вставай, дров нет, иди принеси.

– Ну почему я опять, пусть Марат идет, я вчера ходил.

– Марату ехать еще целый день, а ты спать будешь всю дорогу, вставай.

Шилов, наконец, поднялся и произнес:

– Ты – сушеная змея.

После этого он оделся и, покачиваясь от горя, пошел на кухню. Галя неотступно следовала за ним.

Здесь на столе, – указывая пальцем, трагическим голосом сказал Шилов, – стояла бутылка водки и в ней вчера еще, было больше половины. Где она?

– Гость наш выпил, – объяснила Галя.

– Всю? – удивился Шилов.

– Нет, не всю, но то, что осталось, он с собой взял.

– Как это с собой, он, что ушел?

– Да.

– Куда ушел?

– На охоту, может еще вернется, а может, – нет.

– Так у него же патронов нет, – подозрительно сказал Шилов.

– Чего ты от меня хочешь? – спросила Галя.

– Похмелиться.

Так иди, бери целую, открывай и пей, хоть залейся, только Марата не буди, ругаться начнет, что пьешь в дорогу.

– А я уже не сплю, – услышали они, оглянулись, Марат стоял в дверях.

– Как голова? – в один голос спросили Шилов и Галя.

– Так себе, – ответил Марат. – Давно он ушел?

– Около часа назад.

– Странно, и не простился с нами.

– Ох, и не люблю я, когда уходят, не простившись с хозяином, – вдруг разозлился Шилов, – а тебя, Галя, я просто убить могу в любой момент. Ты же ему последнюю водку отдала.

– А я вот сейчас по башке тебе вот этим черпаком заеду, будешь знать, – спокойно ответила Галя, беря в руки пресловутый черпак, – хозяин выискался, как забор починить, у нас хозяина нету, а водку унесли, так тут же хозяин объявился. Иди за дровами.

– Умыться дай.

– Потом умоешься, сначала дров принеси.

Шилов, опасливо поглядывая на черпак, натянул тулуп, нахлобучил шапку и вышел в сени.

Марат вздохнул и тоже стал одеваться.

– Что так вздыхаешь тяжело, – спросила Галя.

– Пойду машину заводить, – сказал Марат, наклоняясь над аккумулятором, чья тяжесть страшила его – свинцовые пластины, наполненные электролитом. Радикулитом он маялся с двадцати лет, то есть полжизни; с тех пор, как застудил поясницу в первый же месяц после демобилизации, работая на стапелях речного порта, где он латал электросваркой прохудившееся судно. Марат зачем-то, оглянулся на Галю, хотя не собирался просить ее о помощи, потом сжал ладонями аккумулятор с обеих сторон и взял его на живот; плечом отворил дверь, вышел в сени и далее во двор – пропахал ногами снег и у самой калитки сказал себе: «О, Марат! Почему ты такой глупый? Сначала надо было очистить от снега машину, а затем тащить аккумулятор». Но не нести же его обратно? За калиткой, слева от забора – скамейка, Марат нашел ее ногой, сбил с нее снежный покров и опустил туда аккумулятор. Открыл машину, достал из багажника веник и стал обмахивать им машину, очищая от снега. Открыл дверь, поднял капот, установил аккумулятор, затянул клеммы, и произнося: «Ну, милая, давай», повернул ключ зажигания. Но «милая» не дала; стартер медленно сделал пол-оборота и жалобно затрещал, признаваясь в собственном бессилии. Марат треснул кулаком по баранке и вылез из автомобиля, дело принимало скверный оборот. Он постоял немного, глядя на заснеженный лес: шел мелкий снег, отчего пространство казалось затянутым в легкую дымку. Мороз заметно ослаб, и если бы он вчера не посадил аккумулятор, то сегодня двигатель можно было завести. Эх! Не жизнь, а сплошное сослагательное наклонение. Марат тяжело вздохнул, но на этот раз никто его не спросил, что, мол, вздыхаешь, величию природы не было никакого дела до человека и, он, ища участия, пошел к дому.


Галя вышла в сени, где Шилов с грохотом свалил дрова.

– Еще надо сходить, Саша, – осторожно сказала она.

– Куда столько? – возмутился Шилов, – зимовать, что ли здесь будем.

– Машина не завелась.

– Во блин, попали, – удивился Шилов и пошел в комнату. Марат лежал на диванчике, и разглядывал журнал.

Шилов нарочно откашлялся, подсел к столу и сказал:

– Прогресс – это, конечно, хорошо, но у гужевого транспорта были свои преимущества.

Марат с каменным выражением лица, хранил молчание.

– Никакого тебе аккумулятора, бензина: заведется, не заведется. Кормить, правда, надо было, и дерьмо за ней убирать; но с другой стороны кормить то чем – сеном, то бишь травой, что растет под ногами, а дерьмо лошадиное – это удобрение, опять же, верно я говорю?

Шилов долго, рискуя жизнью, развивал бы преимущества гужевого транспорта перед механическим, но вошла Галя, неся кипящий чайник, и он замолчал. Поставила чайник на подставку и сказала:

– Надо, наверное, Веронику разбудить, а, Марат?

– Зачем ее будить, – отозвался Марат, – машина все равно не заводится, есть нечего, пусть спит. Время только десять, а она, если ее не будить, может до часу проспать.

– В этом есть свой резон, – заметил Шилов, – в старину, бедняки, чтобы голодные дети не хныкали, пораньше их спать укладывали, а подымать не торопились.

К завтраку все должны вставать, – сказала Галя, – Вероника, – позвала она, – Вероника, вставай.

Поскольку Вероника не отзывалась, решительно отдернула занавеску, вошла в спаленку и через минуту появилась в проходе с вопросом: «А где Вероника?»


– Как, то есть где? – удивленно спросил Марат. Он медленно поднялся и заглянул в спаленку. Кровать была пуста. Не поверил, вошел, потрогал одеяло, заглянул под кровать. Отсутствие девушки не укладывалось в голове.

– Может быть, она вышла во двор, – предположил Марат, слабо веря собственным словам, сегодня Веронику он не видел, это совершенно точно, даже занимаясь с машиной, он держал входную дверь дома в поле зрения.

– Она сегодня из спальни не выходила, – сказала Галя, – я с семи часов на ногах.

Марат надел куртку и вышел во двор.

– Вероника, – позвал он сначала негромко, потом громче и громче. Тишина, лишь шорох снегопада. Он обошел вокруг дома, заглянул в деревянную пристройку, служившую сараем, в туалет, стоявший на отшибе. Девушки нигде не было. Вернулся в дом.

– Нет, ну это же смешно, – сказал он, глядя на Веру и Шилова, – куда она могла деться?

Оба растерянно пожали плечами. Марат задал следующий вопрос:

– Во сколько он ушел?

– Часов в восемь, – ответила Галя, – но он ушел один.

– Выходит, что она ушла раньше. Но куда? Зачем?

– А ты ее ничем не обидел ночью, – осторожно спросила Галя?

– Да так, не то что бы уж совсем, – выдержав паузу, признался Марат, – пошутил просто не совсем может быть удачно; но бывали и посильней обиды, никуда не уходила.

– Ночью все обиды обиднее, – заявила Галя, – ночью человек, в особенности женщины более восприимчивы и ранимы.

– Подождите, – нервно сказал Марат, – я, кажется, что-то припоминаю, я слышал ее шаги, она выходила, но куда, Если мне не привиделось?

– Странный вопрос, куда, в туалет, – заметил Шилов.

– А что же она не вернулась? Замерзла?

– Ночью метель была, – сказала Галя.

– Между прочим, в Арктике от палатки к палатке ходят по натянутым веревкам, шаг в сторону и кранты.

Марат мрачно посмотрел на Шилова и спросил:

– Почему же она не крикнула на помощь?

– Будить не хотела, зря ты усмехаешься, человек в таких ситуациях всегда ведет себя очень глупо, я вам рассказывал, как я заблудился в лесу. Потом, когда я анализировал…

Раздался стук в дверь.

– Да вот же она, – обрадовалась Галя и побежала открывать.

– Если это она, я ей сейчас же уши надеру, – заявил Марат.

– Что значит, если, старик, – воскликнул Шилов!

Но в дверном проеме возникла разочарованная Галя:

– Встречайте гостя, дубль второй.

– За ней появился Костин, он тяжело дышал, а по его круглому лицу градом катился пот.

– Что это ты, мужик, так запыхался? – насмешливо и неприязненно спросил Шилов.

– Волки, – сказал Костин, – бежал всю дорогу. На мое счастье недалеко ушел от деревни.

– А что же не стрелял? – поинтересовался Шилов.

– Так патронов нету, хотел одолжить у вас или купить, забыл совсем, блин горелый.

– Так надо было дождаться, пока мы не проснемся, я бы тебе напомнил.

– Да не знаю, когда бы вы встали, – оправдывался Костин, – по утрянке хотел пройтись.

– Ты Веронику там нигде не видел? – спросил Марат, внимательно глядя на охотника.

– На его лице отразилось неподдельное удивление:

– Нет, а что?

– У нас Вероника пропала, – убитым голосом сказала Галя.

– Как это, пропала? Не понял?

– Ты ничего ночью не слышал? – спросил Марат?

– Да нет, я как голову положил, так заснул сразу же. Костин оглядел всех поочередно и добавил, – я правду говорю.

– Похоже, было на то, что он действительно говорит правду.

– Волки говоришь, – сказал задумчиво Шилов.

– О, Господи, – испуганно произнесла Галя.

– Да бросьте вы, – заговорил Костин, – следы были бы, кровь, там…ушла куда-нибудь.

– Какие следы, всю ночь мело, – раздраженно воскликнул Шилов.

– Подождите, вы, о чем говорите, – недоуменно спросил Марат, – какая кровь, какие волки, вы, что хотите сказать, что ее волки съели, вы что сбрендили?

– Ему никто не ответил, и он встал, говоря, – пойду похожу вокруг.

– Пойдем, все вместе, – сказала Галя.

Обыскали всю деревню, заглядывая в заброшенные дома, время от времени, выкрикивая девушку по имени; затем обошли граничащие с деревней опушки. Все было тщетным, девушка исчезла бесследно. Вернулись в дом. После недолгого совещания, было решено, что Галя и Шилов пойдут в деревню за трактором, Шилов с трактористом вернется, а Галя останется в деревне и сообщит в милицию о пропаже девушки. Марат останется в доме, на тот случай, если вдруг вернется Веронику.

– Все обойдется, – обнадеживающе сказал Костин. Он был единственный, кто сохранял присутствие духа, раздражая тем самым остальных.

– Твоими бы устами, да мед пить, – угрюмо заметил Шилов, – или водку нашу, кстати, ничего там не осталось.

– Да там было то чуть-чуть, – виновато сказал Костин, – да и той я в волка запустил с перепугу, патронов то у меня не было. Продайте мне патронов немного.

Шилов посмотрел на Марата, тот пожал плечами.

– Ладно, – сказал Шилов, – десяток отсыплю, больше не дам, самому через лес идти.

– Мне по пути с вами, я вас немного провожу, а потом своей дорогой пойду, волки возле деревни рыщут, уж вдвоем то отобьемся, – предложил Костин.


Марат проводил их до околицы, подождал, пока фигуры скроются в лесу, затем вернулся в дом. День уже перевалил за середину, и, поскольку день был зимний, то все это смахивало на сумерки. Марат поставил ружье у изголовья дивана и лег. Лежал долго, прислушиваясь к звукам извне: в доме было тепло, но он помнил, что надо идти за дровами и ближе к ночи протопить печку на тот случай, если они сегодня не вернутся, мало ли, что может случиться, пропадут, как Вероника. При этой мысли он заворочался, встал, посмотрел во все окна и снова лег. Он силой удерживал себя в этом положении, единственное, что ему оставалось – это находиться в доме и ждать. Но смириться с пропажей девушки он не мог. Подозрения по поводу Костина возникали так же быстро, как и исчезали, его можно было обвинить лишь в том, что он чужой. А этого все же было недостаточно для того, чтобы удерживать человека. Марат закрыл глаза и открыл внутренние веки; за прошедшее время тот мир не изменился, он нашел себя там же, где и оставил, на балконе целующим Веронику. Отрываясь от ее губ, он пытался уверить себя в том, что это правда, не сон. В сотне метрах от здания гостиницы с шипящим грохотом обрушивались на берег волны, неистовый ветер опрокидывал, и перекатывал пластмассовые столы и стулья летнего ресторана, на молу, на столбах раскачивались тяжелые бронзовые фонари, на небе в рванине облаков иногда появлялся мертвенно-бледный свет луны, скрывающейся высоко в небе. Марат увлек девушку в комнату и задвинул стеклянную стену-дверь, утихомирив этим буйство стихии. Звуки стали глуше, придав ночи особенное очарование.

– Включить телевизор, – предложил Марат?

– Не надо, ты лучше телевизора, – сказала Вероника.

– Какую-нибудь музыку в телевизоре?

– Ты лучше музыки.

Марат положил руку на ее талию, притянул к себе девушку и, целуя, опустил руку ниже, на ягодицы, сминая, поднимая вверх бархатное платье. Вероника с коротким стоном отстранилась и слабым голосом сказала:

– Умоляю, не делай из меня свинью, я трачу здесь его деньги.

Она натянула платье, села в кресло, плотно сжав колени.

– Я могу выслать ему деньги, – хриплым голосом предложил Марат.

– Это злая шутка, – сказала Вероника.

– Прости.

– Давай лучше поговорим.

– Да, конечно, о чем?

– Все равно.

– Вина?

– Нет.

– А я?

– А ты делай, что хочешь, только до меня не дотрагивайся.

Марат открыл бар-холодильник, достал из него бутылку «Хеннесси», налил себе в стакан.

– Ты держишь «Хеннесси» в холодильнике, – улыбнулась Вероника, – на западе греют бокал в руке.

– Но мы же на юге, жарко, – пояснил Марат, – во-первых, во-вторых, наперстков у меня нет, а если бы и были, все равно бы я пил из стакана, надо поддерживать реноме русской души.

– Извини, а ты кто по национальности?

– Русский, а что?

– Не верю.

– Ну ладно, не русский, хазар я, тот самый неразумный.

– Хазары давно исчезли, – недоверчиво сказала Вероника.

– Не все, – совершенно серьезно заметил Марат, – я последний. Павича читала? Так вот, я из тех, кто затерялся в чужих снах, до сих пор блуждаю.

– Что же ты ищешь в чужих снах?

– То же, что и все, – любовь.

– Любовь надо искать наяву, а не во сне, – заявила Вероника, – или ты специально усложняешь себе задачу; не сложится, всегда можно будет сослаться на трудности.

– Видимо, – согласился Марат, – от этого вероятно и все мои неудачи в семейной жизни, но науке известно также, что, любовь не ищут, она должна нечаянно нагрянуть.

Вероника засмеялась и откинулась на спинку дивана: ее высокая грудь ровно поднималась и опускалась в такт дыханию, полуоткрытый рот являл ровные влажные зубы. Заметив взгляд Марата, она сжала губы, но он все равно сказал:

– Ваша грудь меня чрезвычайно нервирует.

– Мы кажется опять на вы, – заметила Вероника.

– Нет, дорогая, мы на ты, но когда я заговорил о таком возвышенном предмете, как женская грудь, я невольно перешел на вы.

Вероника смущенно кашлянула и задала вопрос, уводящий по ее мнению от скользкой темы:

– Что еще говорит наука?

Марат сделал глоток коньяка и грустно сказал:

– Это, смотря, какая наука, и смотря о чем.

– Ну, к примеру, дао, о жизни, например, или смерти.

– Дао, это не наука, это образ жизни, философия.

Налил себе еще коньяку и подошел к стеклянной стене, отодвинул портьеру, долго вглядывался в темноту, сказал, обращаясь к девушке:

– Там шторм.

– С этим трудно спорить, – с улыбкой ответила Веронику.

– Касательно жизни и смерти в дао приводится следующий пример: если спустить воду из пруда, то рыбы собьются в кучу, и будут увлажнять друг друга, проявляя заботу, но если их выпустить в воду, они забудут друг о друге и поплывут в разные стороны.

– И что это значит?

– Сия аллегория – означает земную жизнь, где люди заботятся о близких, и потусторонний мир, который также естественен для человека, как вода для рыб. Кстати говоря, ты спрашивала, что говорит дао о любви? Дао много хорошего говорит о сексе, о том, что он продлевает жизнь…

– Ты специально сейчас об этом заговорил? – спросила Веронику. – К ночи приберег.

Марат не обратив внимания на замечание, продолжил… – От любви и ненависти сердце утомляется и поэтому человек не способен прожить до конца отпущенные ему годы. Но, возвращаясь к рыбам, в новом завете есть одно место, где Иисус на просьбу ученика, позволить ему похоронить отца отвечает: «Предоставь мертвым погребать своих мертвецов».

– Да, я помню, – сказала Веронику.

– Как приятно иметь дело с образованной девушкой, – улыбнулся Марат.

– Мерси.

Марат поднес стакан к губам, отпил и сказал: «Хороший коньяк».

– А можно мне глоточек, попробовать, – попросила Вероника.

Марат налил ей. Вероника пригубила и покивала головой.

– Что? – спросил Марат.

– Хороший, – согласилась Вероника.

Однако рано нынче молодежь в коньяках разбираться стала, – заметил Марат.

– Ну вот, уже упреки начались, подозренья.

– Нет, никаких упреков, это я так, к слову. На чем я остановился?

– На мертвецах.

Марат помолчал немного, затем сказал: «Меня эта реплика всегда смущала своей жестокостью и цинизмом. Можно ли такое говорить человеку, у которого умер родитель? Возможно, предполагал я, что это иудейские штучки древности типа «живая собака лучше мертвого льва», но, ознакомившись с дао, я понял, что здесь какая-то путаница со словами. И, на самом деле у этого выражения вовсе другой смысл: мол, пусть мертвые оплакивают, или, заботятся о своих мертвецах, то есть – не надо скорбить по умершим, они уже перешли в другой мир и стали подобны рыбам, отпущенным в воду.

– Здорово, – сказала Вероника, – извини, я забыла, что означает слово дао.

– Путь, и главное его качество – пустота; когда пустота достигает предела, она превращается в дух. Помнишь, земля была пуста, и дух носился над одой. Библия начинается словами – пустота и дух.

– А что древнее дао или библия?

– Отцом дао считается Лао Цзы, который жил в пятом тысячелетии до нашей эры, а Библию составили и канонизировали, если я не ошибаюсь во втором веке от рождества Христова. Я имею в виду новый завет, о старом ничего не могу сказать. Со словом «Путь» у меня связана еще одна ассоциация: помнишь у Гомера, когда Одиссей спускается в Аид, чтобы увидеть прорицателя Тиресия?

– Увы, – ответила Вероника, – я девушка образованная, но не настолько.

– Одиссей спрашивает Тиресия, укажи, мол, мне Путь, а тот отвечает, – тоска по дому затмевает тебе разум, глаза видят только дом, и не замечаешь ты, что Путь, который ты ищешь, – есть твоя жизнь, то есть весь этот долгий путь домой и есть твоя жизнь, твоя судьба… Что же касается пустоты, то здесь уместно вспомнить Иосифа Бродского, который вводит следующее понятие – критерий пустоты, которым является взгляд, вот послушай:

… Когда ты стоишь на пустынном плоскогорье Азии

Глядя, как в вышине пилот или ангел разводит свой крахмал

Чувствуя, как ты мал, помни – пространство,

Которому, казалось бы ничего не нужно

Нуждается сильно во взгляде со стороны,

Критерии пустоты, и сослужить эту службу

Способен только ты.

Марат замолчал, сделал глоток, глядя на девушку. Вероника сказала:

– Я ухожу, твой интеллект возбуждает меня, еще немного таких логических построений и грехопадения не избежать.

Однако с места не сдвинулась.

Марат улыбнулся:

– Не скрою, девушки делали мне комплименты, но такого изысканного – никогда; правда обидно, что моя внешность не производит на тебя такого впечатления.

– Производит, но ум больше; я – извращенка, внешность для меня не имеет никакого значения.

Вероника поднялась, ласково провела рукой по голове собеседника, сделала несколько шагов и оглянулась. Марат глухо спросил:

– Ты ждешь, чтобы я тебя остановил?

– Да, – честно призналась Вероника, – но мне надо идти, он будет сейчас звонить…

Марат, подойдя, прервал ее слова поцелуем и увлек на огромное ложе, принявшее их, как сообщник.

– Я не должна этого делать, – жалобно сказала Вероника, стягивая с себя платье и откидываясь на спину.


Между тем в номере Вероники без умолку звонил телефон: короткие нервные звонки вспаривали ночную тишину, заключенную в пространство от входной двери до стеклянной стены, ограждающей путь на балкон; резко диссонировали с мощным гулом набегавшим с моря. Человек, вызвавший к жизни эти звуки, сидел на диване, за четыре тысячи километров от гостиницы, и смотрел на экран, работающего телевизора; на журнальном столике перед ним стояла бутылка «Хеннесси», коньячный бокал, наполненный до половины и ваза с засахаренными орешками. Время от времени он давал отбой, делал глоток, отправлял в рот несколько орешков, переключал каналы и вновь начинал звонить в гостиницу, стоявшую у бушующего моря. Хуже всего то, что в этой ситуации бесполезно было делать какие-то движения, пусть даже заведомо ложные: вскочить, и, поскольку пьян, вызвать такси, куда-то поехать, в аэропорт, например, перемещения в пространстве всегда производят в уме иллюзию действия; но нет, никакое такси, никакой самолет не в силах был переместить его в течение ночи за несколько тысяч километров. Много всякого, ограничивающего свободу человека – билеты, расписания, визы, наконец. Оставалось только пить коньяк и переключать каналы в ожидании момента, когда очередной гудок захлебнется и в образовавшейся паузе возникнет голос Вероники голос с неподражаемым тембром, голос, который, временами он ненавидел, но без которого он не представлял свою жизнь, и с отсутствием которого, когда-нибудь, увы, ему придется смириться. Но так далеко, он предпочитал не заглядывать. Был сторонником идей Карнеги, жил в отсеке сегодняшнего дня. А зря.

Звук собственных шагов вполне зловещ

И в тоже время, беззащитен.

И. Бродский.

Как сладко спится после любви! Но Марат не мог определенно сказать, что спал, во всяком случае, шаги он услышал сразу – скрип, скрип, скрип, скрип. Кто-то шел от калитки. Вероника!?

Марат метнулся к окну и увидел Костина, который шел, задумчиво глядя себе под ноги.

– Я просто маятником стал, – заявил он, появившись на пороге, – никак не могу от вашей деревни уйти.

– Что случилось на этот раз? – холодно спросил Марат, этот человек был ему неприятен. Вестник беды.

– Да нет, все нормально, ребят проводил до полдороги, потом их беспокойство взяло про тебя, как говорят он один там, переживает, наверное. А я говорю, вы не думайте, я вернусь, посижу с ним, пока трактор не придет. Мне, какая разница, времени полно.

Марату стало совестно своей неприязни:

– Тронут, раздевайся, садись.

– Чего?

– Тронут, говорю, участием.

– А-а, ну да, телогрейку сниму, в доме тепло, это хорошо.

Марат сел за стол, наблюдая, как Костин стягивает с себя рюкзак, ружье, телогрейку и присаживается к столу. Марат старался улыбнуться радушнее, но неприязнь не проходила, более того, к ней примешивалось еще какое-то чувство, определить которое, Марат пока не мог.

– Переживаешь, – спросил Костин.

Его круглое кошачье лицо участливо улыбалось, топорщились редкие желтые усики; но бледно-голубые маленькие глазки смотрели с непонятным интересом.

– Что это с рукой, – спросил Марат, – кровь?

– Где? Ах ты, черт, – выругался Костин, выворачивая мокрое от крови пятно на рукаве, – упал, ах ты зараза, надо же.

Костин засучил рукав, осмотрел рану, обмакнул ее тряпицей, извлеченной из кармана, видимо, заменявшей носовой платок, – водки нету, – спросил он, – или одеколона, продезинфицировать, чтоб заражения не было?

Марат покачал головой.

– Жалко, ну ладно, так подсохнет, в тепле то.

– На что же ты упал, снег кругом?

– Да на ружье, когда падал, оно с плеча соскочило, и я прямо локтем на цевье.

– Понятно, – сказал Марат и замолчал.

Молчал и Костин.

Пауза длилась очень долго. Марат, глядя в окно, выстукивал двумя пальцами какой-то неявный марш. Костин почесывал руку вокруг локтя. Когда молчать стало уж совсем невыносимо, Марат сказал:

– Извини, угостить нечем, ни чаю, ни водки.

– Да ладно, вчера наугощались, утром тяжко было вставать; лучше поговорим, вы вчера рассказывали басни всякие, мне понравилось.

А– ты мужик крепкий, – заметил Марат, – если бы я после выпивки спать лег на печи, то утром бы точно не встал.

– На здоровье не жалуюсь, так чего, может, расскажешь чего, типа декамерона.

– Извини, друг, настроения нет.

– Ну, тогда я расскажу, можно?

– А может, ты на охоту сходишь? – предложил Марат, – пока светло. Глядишь на ужин, что-нибудь подстрелишь.

– Да мне еще неделю отпуска осталось, успею еще поохотиться, лучше с тобой посижу, пока трактор не придет. Найдут ли они трактор – это еще вопрос. Вчера мне понравилось, как вы истории рассказывали. Мне тоже есть, что рассказать.

– А что же вчера не рассказывал? – спросил Марат.

– Неудобно было при женщинах, – объяснил Костин.

– Вот как, наверное, что-нибудь душераздирающее, – предположил Марат.

– Да, как сказать, – пожал плечами Костин, – не то чтобы, ну, короче, расскажу ясно станет.

– Только имей в виду, – предупредил Марат, – я не психоаналитик.

– Я сам себе психоаналитик, – сказал Костин и приступил к повествованию.

Рассказ Костина

Напевом «хисари» из паланкина песни

Он вызвал образы всех девушек прелестней.

Низами.

Тот летчик, возвратившись из небес

Приветствовал ее за миловидность.

Он сделал из шампанского салют.

Замужество. Однако в ВВС

Ужасно уважается невинность,

Возводится в какой-то абсолют.

И этот вид схоластики виной

Тому, что она чуть не утопилась

Нашла уж мост, но грянула зима

Канал покрылся коркой ледяною.

И.Бродский.

… Женился я рано, как с армии пришел. Так как-то глупо получилось; женился на первой же девушке, с которой переспал, хотя в своих фантазиях предполагал познать сотню, прежде чем женюсь, на самой красивой, целомудренной и прочее. Кстати, она не была целомудренна, то есть я женился не на девственнице. До сих пор не могу понять, как это получилось, и не то чтобы я ее любил; после танцев привел ее к себе, раздел, спрашиваю: «Ты целка?» Она говорит: «Нет». А я уже почти что на ней; ситуация дурацкая. Ну, короче говоря, она мне родила троих, потом, лет через десять, в башке у меня появилась мысль, о том, что мои юношеские, так сказать идеалы не стали действительностью; несбывшаяся мечта здорово портит характер, я так скажу. Главное, что меня изводило, ладно бы я женился по расчету или по любви, богатая там была бы, или красивая, а то ведь ни то ни се – нищая, навроде меня и на рожу не то чтобы уродина, но и не красавица, дура, неряха, дома срач постоянно. Ведь человек за собой-то едва прибирать поспевает, а тут еще трое детей, прикинь. А уйти от нее не могу, детей люблю, да и к ней все-таки привязался. Короче, пришла мне в голову одна идея – примирить меня с действительностью может только одна вещь, если я лишу кого-то невинности. Обидно мне стало, как-то, если я проживу, не узнав этого. Стал я рыскать. Проблема была в том, что мне-то, слава Богу, уже под сорок, среди ровесниц смешно искать, если только горбатую какую-нибудь, а молодые девки на взрослых мужиков зарятся, если бабки есть, ну тачка, в крайнем случае, а у меня ни того, ни другого, да и между нами говоря, мордой не вышел для дел благородных. В общем, шансы мои были равны нулю. А мне это было необходимо, я решил, что успокоюсь, если это случится, и буду по-прежнему жить со своей женой. Тут попалась мне в руки «Газета бесплатных объявлений», а в ней рубрика, очень интересная «Знакомства» называется, а в рубрике этой коротенькое объявление: «Девственница познакомится с серьезным человеком». Звоню, договариваемся о встрече, голос мне ее, правда, сразу не понравился, грубый какой-то, но да ладно. Я спросил у нее, сколько ей лет, говорит «двадцать восемь». Сначала я решил, что она меня кинуть хочет, в двадцать восемь – девственница; я на своей женился, ей восемнадцать только исполнилось, а уж того была, а эта. Тем более, сейчас пишут, медицина чудеса делает, но, когда я ее увидел, то понял, что она не врет, на вид ей было лет сорок; то есть, до ягодки далеко, а баба в сорок, и мужик в сорок, как евреи говорят, две большие разницы. Извини, ты не еврей случайно, а?

– Нет, – ответил Марат.

– А я смотрю, чернявый вроде?

– Я монгол, – сказал Марат.

– Да ладно врать, у них глаза узкие.

– Я монголо-татар, – совершенно серьезно пояснил Марат.

– Иди ты, – удивился Костин, – так это вы триста лет Россию употребляли.

– Мы, – подтвердил Марат.

Костин мелко засмеялся.

– Я смотрю, это не вызывает у тебя ненависти.

Костин пожал плечами: – Да нет вроде.

– Это оттого, что употребляли слишком долго, превратились в одно целое. Между прочим, ты сам на монгола похож, посмотри на свои щеки, и глаза у тебя маленькие, только что блондин, а у монголо-татар, рыжих было очень много.

– Ну ладно, – махнул рукой Костин, – хрен с ними, с монголо-татарами, отвлеклись мы от темы. На чем я остановился?

– На девственнице, – сказал Марат.

– Ну да, сказать, что она была некрасива, это будет неточно, она была никакая, совершенно без возраста. Мельком взглянешь, подумаешь старушка, а внимательно посмотришь, видно, что кожа молодая. Фигура какая-то странная, бесформенная, наверное, у нее ко всему прочему был нарушен обмен веществ, полнота у нее была какая-то нездоровая. Короче, я понял, что столько не выпью, – цинично заявил Костин.

– Встреча была назначена у хозяйственного магазина. Костин решил схитрить, приехал на полчаса раньше условленного времени и торчал в магазине, надеясь увидеть девушку через витрину и, в случай чего, дать задний ход, но продавщицы стали на него подозрительно посматривать, и ему пришлось выйти на улицу. До встречи оставались считанные минуты, в поле зрения ничего заслуживающего внимания не наблюдалось, собственно, он и не надеялся, но когда направлявшаяся в магазин тетка, вдруг подошла к нему и поздоровалась, Костин понял, как все запущено для него в этом мире. «Здравствуйте, здравствуйте, вы пунктуальны, вы тоже даже более чем я видела, вы из магазина вышли значит – рано пришли, хорошо да погода вроде налаживается – это верно теперь в Москве зима, как в заполярье длится по семь – восемь месяцев это точно, ну че делать будем, не знаю, может пойдем пивка попьем здесь загон недалеко, я пива не пью, а зря, у вас, наверное, есть условия, а что вы предлагаете, не знаю, честно говоря, а может, вы предложите за одну встречу, сколько вы хотите?

Костин ляпнул это просто так, денег у него все равно не было. Единственное чего он хотел сейчас, так это исчезнуть, немедленно, но сразу никто не уходит, надо сделать вид.

– Вообще-то меня интересуют длительные отношения, – заявила девственница, – и содержание, скажем долларов триста в месяц, это недорого, но если для вас дорого, можно снизить цену.

Зарплата Костина в пересчете на доллары составляла немногим более трехсот долларов, но на иждивении трое детей и работающая женщина, которая одну часть зарплаты оставляла в рабочей столовой, а вторую тратила на себя. Впрочем, зарплата у нее была маленькой, несмотря на то, что она трудилась даже в выходные.

– Я должен обдумать этот вопрос, – сказал Костин.

– Конечно, подумайте, – торопливо сказала девственница, – но имейте в виду, что всегда можно договориться.

– Конечно, я обязательно позвоню, приятно было познакомиться. До свидания.

– До свидания.

Уходя, Костин оглянулся, и увидел, как девственница подошла к какой-то пожилой женщине, то есть еще более пожилой, чем она сама и принялась что-то живо с ней обсуждать.

Я так понял, что это была ее мать, и то, что мать привела дочь на продажу вконец меня убило.

Костин замолчал и надолго задумался.

– Это все? – спросил Марат, и, не дожидаясь ответа, добавил, – зачем ты мне все это рассказываешь, не могу понять.

– Скоро поймешь, – недовольно сказал Костин, – я еще не закончил, это было предисловие.

– Вот как? – удивился Марат, – такое длинное.

– Время, то, у нас есть, – заметил Костин.

Марат помрачнел при этом замечании:

– Да, – сказал он, глядя в окно, – однако уже темнеет, а о Веронике ни слуху, ни духу. И Шилова с трактором, кстати говоря, тоже нет. Как мне все это не нравится.

– Да, – поддакнул Костин, – попал ты, братан.

Марат посмотрел на охотника тяжелым взглядом. Этот человек вызывал у него раздражение, и он никак не мог понять почему.

– Темнеет уже, – повторил Марат, – еще одну ночь в этом доме я не вынесу.

– Слушай, а действительно, может ночевать придется, надо печку протопить, а?!

– Дров нет, – буркнул Марат.

– Я схожу, где топор?

– Там в сенях, и сани, и топор.

– Ты сиди, я по быстрому, как в армии – одна нога здесь, другая там. Служил в Армии?

– Давно это было.

Костин ушел, а Марат вновь устыдился своей неприязни к нему. Но вскоре мысли его вернулись к пропавшей девушке, и он забыл об охотнике.


… Вероника позвонила ему, когда он уже перестал надеяться. Прошел месяц с тех пор, как они расстались в вестибюле гостиницы. Водитель такси, седой грек взял ее чемоданы, и Вероника направилась за ним. Марат подождал пока она сядет в «Мерседес», улыбнулся ей и пошел на пляж.

Увидев на определителе незнакомый номер, Марат несколько времени раздумывал, брать ли трубку, потом все же взял. Незнакомый женский голос спросил:

– Алло, это Марат?

– Он, – подтвердил Марат и поднес ко рту рюмку с коньяком.

– Это Вероника, – произнес голос.

Марат помедлил и поставил рюмку на стол.

– Привет, – сказал он, – я уже перестал надеяться.

– Это означает, что ты ждал моего звонка.

– Именно это означает.

– Чем занимаешься?

– Собираюсь на охоту. Поедешь со мной?

– Возможно.

– Я очень хочу тебя увидеть. Почему ты мне не звонила?

– Разбиралась.

– С кем, или с чем?

– С кем, с собой в первую очередь. У тебя все в порядке?

– Да.

– Я рада слышать твой голос.

– Я тоже. Давай встретимся. Скажи, куда мне приехать за тобой?

– Я сама приеду, скажи мне свой адрес.

Марат продиктовал ей адрес и спросил:

– Через сколько ты будешь, я выйду на улицу?

– Не сегодня, я приеду в другой день, завтра, или после, хорошо? Извини, я не могу больше говорить, я позвоню, пока.

Марат вслед за ней положил трубку и взялся за рюмку, выпил, но вкуса коньяка не ощутил, как не ощутил радости от ее звонка. Прошло три недели с тех пор, как он вернулся в Москву. Все это время он ждал звонка. Теперь, когда это произошло, у него остался неприятный осадок от разговора украдкой. А в том, что говорила Вероника украдкой, он не сомневался. Марат ходил по квартире, теперь он чувствовал себя оскорбленным, поскольку выходило, что Вероника все еще колебалась. Выходило, что не такое уж и сильное впечатление он произвел на девушку. А ведь он нисколько не сомневался в том, что звонок раздастся в первый же день его приезда. Неприятно было осознавать это. Вероника усилила это чувство, когда, приехав на следующий день, прямо с порога заявила, что рассталась со своим другом, но Марат к этому не имеет никакого отношения. Через некоторое время Марат понял, что за этим заявлением был обыкновенный страх молодой девушки перед зрелым мужчиной, желание сохранить свою независимость. Ведь женщина горда и независима, только до тех пор, пока мужчина сомневается в ее любви. Но позже, забыв об осторожности, в минуту нежности Вероника сказала:

– Я так боялась, что ты бросишь меня через неделю.

Марат засмеялся от радости, и тут же заснул, держа в ладони ее грудь.

Почувствовав приближение головной боли, Марат поднялся, разыскал в рюкзаке таблетки, разжевал сразу две на всякий случай и, чувствуя на языке их холодную горечь, запил водой. Замер на некоторое время, чувствуя, как в правой части головы, над глазом, капля за каплей собирается боль. Это было очень некстати.

Послышался скрип снега и шорох санных полозьев. Марат выглянул в окно, Костин, проваливаясь по колено в снег, волок за собой огромную охапку дров. Марат вышел в сени и помог разгрузить.

– Еще чего надо, может, воды? – спросил Костин.

– Я смотрю ты, не на шутку разошелся, – заметил Марат.

– А чего, я люблю работать, – признался Костин.

– А я, нет, – сказал Марат.

– А чего любишь?

– Водку пить, девок любить.

– Ишь ты, – завистливо сказал Костин, – так бы каждый согласился.

– Нет, тебе нельзя, – наотрез отказал Марат, – кто-то же должен работать.

– Это почему же? – обиделся Костин.

– Да ладно тебе, я же шучу, – сказал Марат.

– И то, – повеселел Костин, – что это я разошелся. Пойду все-таки за водой схожу. Где колодец?

– Туда, – показал рукой Марат.

Костин схватил пустые ведра, коромысло и пошел за водой. Марат посмотрел ему вслед, потом по сторонам и закричал «Вероника».

– Костин чуть не упал. Отпрыгнул в сторону и испуганно оглянулся.

– Ты чего орешь? – спросил он.

Но Марат ничего, не ответив, скрылся в избе. Костин хмыкнул и пошел дальше.

Колодец, приплюснутый снегом, был едва виден. Костин, подойдя к нему, откинул крышку и заглянул внутрь. Колодец был квадратный, выложенный из бревен, несколько метров было покрыто толстым слоем льда, а ниже шли черные, осклизлые стены, кончавшиеся черной водой. Костин столкнул побитое, скособоченное ведро с подвешенной гирькой на боку и отскочил в сторону от опасно закрутившейся загогулины, торчащей из барабана. Ведро с грохотом, отскакивая от бортов, ушло в воду. Подождав немного, Костин взялся за железную ручку и принялся крутить заскуливший барабан. Выбрав цепь, он подхватил ведро и перелил его, затем повторил операцию, закрыл крышку, приспособил коромысло и, сказав вслух «тяжело, блин, как только бабы таскают», осторожно пошел, стараясь попадать в такт подпрыгивающим ведрам. Подходя к дому, увидел слабый дым из печной трубы.

Марат стоял у печи на коленях, старательно дуя в открытую конфорку, и вытирал слезы.

– Горит? – спросил Костин, опуская ведро.

– Горит, – сказал Марат, – чай поставил, жрать нечего, хоть кипяточку попьем, революционного.

– А что заварки нету? – поинтересовался Костин.

– Есть, есть, – успокоил его Марат, – еды нет, а заварка есть.

– Это хорошо, довольно сказал Костин, – от голода еще никто не умер, научно доказано, что без еды человек может прожить сорок дней, главное, чтобы питье было.

– Ничего, если я пойду лягу, – сказал Марат, – голова что-то побаливает.

– Пошел и лег на диванчик.

– Не мудрено, – сказал ему вслед Костин, – с таких-то переживаний, ничего, чайку сейчас попьешь, и все пройдет.

Марат не ответил; еще была вероятность того, что приступ не повторится, главное не нервничать, не делать резких движений. Хорошо бы заснуть, но это вряд ли, скрип половиц, шорох, доносящийся из прихожей, где Костин шарил в своем рюкзаке, не давали ему забыться. Марат лежал с закрытыми глазами, положив голову на диванный валик. По кошачьи, мягко, ступая, вошел в комнату Костин, сел к столу, посмотрел на ружье Марата, стоящее в углу и спросил:

– Ружье заряжено?

– Нет, – помедлив, солгал Марат, а что?

– Нельзя в доме заряженное держать, от греха.

– Нет, – повторил Марат и открыл один глаз.

Костин внимательно разглядывал его, но, увидев, что тот открыл глаз, заулыбался и спросил:

– Как себя чувствуешь?

– Хреново, – просто ответил Марат, помолчав немного, вопросительно произнес: «Куда она могла уйти, ума не приложу?»

– Слушай, извини за грубость, а у нее с головой все в порядке?

– А у кого сейчас с головой в порядке? – вопросом на вопрос ответил Марат.

– Тоже верно, – согласился Костин, – хотя, у меня нормально с головой.

– Ну, если только у тебя, а мы все чокнутые. Вон Шилова взять; Галя перед ним, только, что ковром не стелется, и моложе его намного, а жена его мордой об стол его прикладывает, да и постарше будет, а он ей кофе в постель носит. Как думаешь это нормальный человек?

Костин пожал плечами, и спросил:– «Рассказывать дальше?»

– Про что?

– Как про что, – удивился Костин, – я же историю рассказывал.

– А, ну да, рассказывай.

Костин хмыкнул, открыл рот и издал низкий протяжный волчий вой, такой жуткий, что похолодевший от ужаса Марат лишь мгновение спустя, сумел отделить в сознании испуганное лицо Костина и волчий вой доносящийся откуда-то рядом. Марат вскочил, и в два шага оказался возле своего ружья.

– Не трать патроны, – остановил его Костин, – все равно не достанешь.

Марат выругался, но ружье оставил в покое. Костин невозмутимо сидел за столом и что-то чертил пальцем на столе, но Марат обратил внимание на то, что рука его дрожит.

– Чай, наверное, уже закипел, – сказал Марат. Он прошел на кухню, дотронулся до чайника, подул на обожженный палец. Заварил чаю, налил в кружки и понес в комнату. Костин, засмущавшись, сказал: «Ну, ты че, отец, я бы сам налил». Взял кружку, не дожидаясь пока остынет, стал дуть и, вытягивая губы шумно втягивать в себя кипяток. Покончив с чаепитием, он сказал:

– Ну, я буду рассказывать?!

– Рассказывай, – покорно произнес Марат. За окном было уже совершенно темно, и надежды на то, что появится трактор, почти не оставалось, каким-то образом предстояло коротать ночь в обществе малознакомого человека.

Рассказ Костина. (Продолжение)

… Дело было зимой как раз под старый новый год, хотя нет, вру, после. Я работал водителем на микроавтобусе в одной строительной организации. У кого-то намечался день рождения, кажется у плановички, была у нас такая, старая стерва, все ее боялись. Подошли ко мне две девчонки: одна из бухгалтерии, Валька замужняя, другая из отдела снабжения, Светка, та была холостая. Подошли и говорят, мол, Константин Петрович, отвезите нас в универмаг какой-нибудь, подарок купить для главбуха. Ну, я, слегка покобенился, рабочий день то уже кончился, ну потом, конечно, согласился, девки-то молодые, лет по двадцать пять, а у меня жена, как раз умотала на каникулы с детьми. Мало ли, вдруг чего и обломится. Как говорится, в жизни все бывает. Ну что, повозил я их по магазинам, купили они какую-то ерунду; говорят, давай, мол, обратно на работу, подарок там спрячем до завтра. Поехали. По пути я возьми и ляпни, а че, девчонки, слабо в кафе замылиться, а они в ответ, легко, мол.

Костин немного помолчал, что-то вспоминая, потом сказал: «Но я не просто так предложил, меня что-то спровоцировало, точно, Светка, сказала, что холод собачий, впору водки выпить, чтобы согреться. А я возьми и скажи:

– Сегодня день исполнения желаний.

– Хорошо сказано…прямо, как-то по-мужски сказано.

Это произнесла Света, она сидела сзади. Костин не мог видеть ее лица, чтобы понять, говорит ли она серьезно или иронизирует. На всякий случай он предложил: «Так, как»?

– Вообще-то мне надо домой, – нерешительно заметила Валя, – мужа кормить.

Света легко толкнула ее в плечо и прошипела: «Не ломай компанию».

Водку, конечно, пить не стали. Образность мышления. Костин взял бутылку сухого красного вина из профессиональных соображений (сухое быстрее выветривается) и что-то еще из меню, на закуску. Сидели, болтали о ерунде. Костин как следует, разглядел Свету, благодаря тому, что, опьянев, она стала вести себя нарочито развязно, говорить возвышенно, временами переходя на декламацию. Костину она неожиданно понравилась, а ведь раньше он ее совершенно не замечал, видел в отделе, сидит себе серая мышка, выстукивает пальчиком на калькуляторе, здоровается нехотя, глазки в сторону. А тут разошлась, на щеках румянец, синие глазки сверкают. Во всяком случае, Костину мало пришлось выпить, чтобы девушка ему понравилась. Валя, конечно, была намного эффектней: высокая, стройная, ноги длинные, грудь, талия, попка, все на месте, глазищи голубые, ресницами длиннющими – хлоп, хлоп, оторопь берет. Но Костин был реалистом, судя по тому, как часто Валя произносила словосочетание «мой муж» было очевидно, что в этой степи ничего не отыщется. Красавица Валя имела в прошлом столько романов, что теперь, как никто дорожила своим положением замужней женщины. Впрочем, и без этого ее гражданского состояния, шансы Костина, с его внешностью и положением в обществе были бы невелики. Валя знала себе цену. Костин чувствовал себя в компании двух девушек, довольно сносно; ему льстило, что мужчины в кафе поглядывают на его спутниц, наверное, думают, что кого-то из них он имеет, а может и обеих, завидуют. Правда, немного жаль потраченных денег, цены в этом жалком кафе просто бешеные, несчастная «Медвежья кровь», стоящая в магазине тридцать рублей, здесь продавали за сто двадцать. Если удастся переспать со Светкой, тогда ничего, а если нет, то жалко денег. Особых надежд, правда, Костин не питал, поэтому жалость к деньгам была непреходящей. Но он готов был потратить в два раза больше, да что там, в три раза; потому, как он давно и страстно мечтал изменить жене, чувствовал, что она ему изменяет, чувствовал, но доказать не мог. Честно говоря, и доказывать то не хотел, боялся. Лишние проблемы были ему ни к чему. Но ему было обидно. Потому что, когда тринадцать лет назад, после танцулек, он затащил ее в койку, она оказалась не девственницей; желая в этом удостовериться, он спросил ее прямо без обиняков: «У тебя кто-то был уже?» Ответ был честный и положительный. Дура! Могла и соврать, он же не особенно в этом разбирался. Костин, конечно, тут же, млея от собственного благородства, заявил, что возвращаться к этой теме больше не намерен, и слово свое в принципе сдержал, за исключением, пожалуй, одного случая, когда, вернувшись с охоты в изрядном подпитии полез за порцией супружеской ласки. Было это в воскресенье ночью; жена довольно грубо отпихнула его локтем, сказав: «Отвали». Неизвестно, что больше задело Костина, слово или действие; к тому же он знал, что и субботу и воскресенье она провела, якобы на работе. Тогда Костин не сдержался, наговорил ей обидного. Что тогда было – слезы, истерика, причитания и все это шепотом, чтобы не разбудить детей. Под утро, примирение состоялось, а за ним и акт супружеской близости; после этого Костин поклялся никогда больше не заговаривать об этом. Но обида не прошла. Сейчас, главное не спешить, чтобы не наломать дров. Не сегодня, так в другой раз, главное, что процесс пошел. Если она сидит с ним вечером в кафе и пьет вино, – значит все возможно. Говорят, если француженка принимает от мужчины приглашение на ужин, значит, в программу входит и постель. Однако наши российские девочки славятся тем, что любят крутить динамо; ходить с тобой по ресторанам, пить и кушать, при этом, заказывая все самое дорогое, и при этом утверждать, что очень любят своего мужа и поэтому дать, не могут. Не Франция, поди, Россия, Монголо-Татарская морда. Сначала Костин отвез Валю, потом повез домой Свету. Ехать было далеко: по дороге Костин травил анекдоты, сальные, естественно ближе к телу, как говорил Мопассан; кружил вокруг да около, рукам воли не давал, но словно невзначай касался то коленки, когда переключал передачи, то плеча, доставая что-то с заднего сидения. Но оказалось, что все – это лишние телодвижения, потому что Света спросила: «Не закончился ли день исполнения желаний». «Нет, – ответил Костин и, поглядев на часы, добавил, – но осталось полтора часа.

– В таком случае, – заявила Света, – я хочу еще вина и музыки.

Человеку надобно, чтобы его желания исполнялись не вдруг. Жизнь так устроена, что всего надо ждать очень долго, у человечества в целом, выработался определенный механизм восприятия. Когда желания не исполняются слишком долго, годы, тоже плохо – но, когда быстро, – хуже, не успеваешь осознать.

Костин растерялся и неприлично долго не мог сказать ничего вразумительного, издавая членораздельные, но совершенно не связанные друг с другом слова. Кроме того, было не совсем ясно, что она имеет в виду. Костин решил уточнить:

– В принципе, – сказал он, – кафе уже закрываются, они до одиннадцати, но есть одно место подходящее, у меня дома.

– Ну да, – отозвалась Света.

Это туманное замечание не прибавило ясности делу. Костин покашлял и, волнуясь, сказал:

– Но если мы поедем ко мне, то я уже не смогу отвезти тебя домой, поздно будет.

– Ясный перец, – сказала Света, видимо от нетерпения переходя на более близкий члену транспортного профсоюза язык.

Костин развернулся через сплошную линию и погнал домой.

– Выпьем на брудершафт и перейдем на ты, – сказала Света.

– О'кей, – согласился Костин, и лишний раз переключил передачу, чтобы коснуться вожделенной коленки; о том, что будет ночью, он даже боялся загадывать.

На «свинарник», царивший у него дома, где в прихожей грудой лежала детская одежда, а на кухне, мойка с верхом была завалена грязной посудой, Света к счастью не обратила ни малейшего внимания. Костин извлек из серванта бутылку красного сухого вина, бокалы, зажег свечи, включил музыку. Света села в кресло, взяв пальчиками бокал, без улыбки, скомандовала.

– Брудершафт.

Костин приблизился, и, поскольку Света не поднялась, опустился перед ней на колени; обвились руками, глоток за глотком осушили бокалы; в брудершафте ещё полагается поцелуй. Костин, все ещё боясь спугнуть, целовал целомудренно, но Света впилась в него с такой страстью, что у него перехватило дыхание. Не отрываясь от губ, Костин взялся за талию, привлек девушку к себе, зашарил по телу, нащупывая грудь, расстёгивая пуговички на её рубашке и шалея от счастья, почувствовал, как её пальцы освобождают его от одежды.

Надо было повалить её на ковер тут же, и дело было бы сделано, но Костин, держа марку, предложил перейти на кровать. Промедление смерти подобно. Остаток ночи Костин провел в безуспешных попытках возродить к жизни свое достоинство. Ничего не получилось.

Вожделенное тело молодой девушки было в его руках, абсолютно податливо и послушно, ни одна часть тела не осталась запретной; нежнейшая маленькая, в ладонь, грудь, холодный гладкий живот, изумительные по изгибу и полноте ягодицы, жесткие курчавые волосы лобка, и сводящий с ума запах потных подмышек и восхитительный, дурманящий дух влажной плоти, мягкой, проваливающейся под пальцами, куда ему, увы, не суждено было этой ночью войти. Костин едва не плакал от отчаяния. Света утешала его, говоря, что это не главное, что ей и так очень хорошо, но Костин был безутешен, он продолжал «пастись средь белых лилий», но все это выглядело жалко. Весь следующий день она избегала его, несколько раз он заглядывал в отдел снабжения, но Света сидела с непроницаемым видом. Так продолжалось всю неделю. Костин места себе не находил; разглядывал себя в зеркале и тяжело вздыхал. Ночной каприз захмелевшей девицы, ничем другим её поведение нельзя было объяснить; впрочем, Костину было не столько обидно, сколько досадно, оттого что он этим капризом не сумел воспользоваться. К концу недели он несколько успокоился, но появилась Света и приказала ждать после работы в шесть часов, в соседнем от офиса переулке. Костин прождал её до семи часов, и тихо матерясь, уехал домой. Едва вошел в свою квартиру, как раздался телефонный звонок; беря трубку, Костин уже знал, что звонила Света. Свое опоздание она объяснила тем, что писала квартальный отчет и совершенно забыла о времени. Костин поехал за ней. Не поверил в то, что она забыла о свидании, но выяснять ничего не стал, был рад встрече. Только спросил, как узнала телефон? «В отделе кадров». Посидели в кафе.

Поболтали о том, о сем. Света была в некотором возбуждении. Выяснилось, что она давно мечтает о поездке в Кижи. Рисовать. Она рисует в свободное от работы время. Костин немедля пригласил совершить путешествие вместе с ним. «Велика радость, взрослому мужчине путешествовать с девственницей». Некоторое время Костин пытался убедить себя в том, что ему не послышалось. «Ну, это, кому как, – наконец выдавил он из себя, – некоторые только об этом и мечтают». Света недоверчиво улыбнулась и принялась ковырять вилкой в тарелке. Костин стеснялся прямо спросить девственница ли она, язык не поворачивался, но по всему выходило, что это так. Сердце Костина работало, как паровой дизель, только что, пар не выпускало. Света бросила вилку и сказала: «Неужели ты не понимаешь, что я влюбилась. Нет, ты не можешь этого понять. Я мужиков ненавидела всегда, а сейчас влюбилась в двадцать пять лет, в первый раз». Совершенно ошалевший от счастья Костин, сидел с идиотской улыбкой на лице и не мог вымолвить ни слова. Правильно оценив его выражение лица, Света взяла инициативу в свои руки, и скомандовала: «Поехали». Костин кивнул и поднялся. Это время, с момента, когда Света призналась в своей девственности и до минуты, когда они сели в машину было самым счастливым в его жизни. То, что произошло дальше, лучше бы не происходило. Костин впоследствии не мог даже воспроизвести весь словесный поток, который лился на него во время движения, но из чего туманно неопределенно, но настойчиво явствовало, что Света жалеет о том, что так глупо распорядилась своей невинностью, и не смогла подарить её единственному человеку, который мог оценить её поступок по достоинству. Она знает, что говорит, последние несколько лет, мужчины просто шарахались от нее, стоило ей лишь намекнуть на то, что она девственница, почему-то никого не прельщала роль пионера, «ой ты участь корабля, скажешь пли, ответят бля». «Ну почему же глупо, – недоумевал Костин, – все же хорошо, все же еще впереди». «Увы, нет», – печалилась Света. «Ну, как же, – горячился Костин, – ты же девственница?» «Увы, уже нет», – страдальчески говорила Света. «Ну, как же, – возмущался Костин, – ты же час назад сказала мне об этом». «Я была ей сегодня, с утра до вечера, а теперь уже нет». «Но когда же ты успела это сделать, – просил похолодевший от ужаса Костин, ты же была весь день на работе?»

– Да.

– Что, да? Это, что же, произошло на работе?

– Да.

– Ну и ну, когда же ты успела?

– Да вот успела.

То, что Света рассказала, Костину показалось полным бредом, но долг автора донести все это до читателя. Утром, придя на работу, она пошла в каморку охранника, а это был тридцатилетний мордоворот, разжалованный из милиции, и села к нему на колени; села, обвила руками и поцеловала прямо в губы. Зачем? Затем, чтобы убедиться в том, что она способна возбудить мужчину. После бесплодной ночи, проведенной с Костиным, она сильно нуждалась в самоутверждении. Охранник завелся с пол-оборота и стал хватать её руками за все места, но Света встала и ушла. Охранник зашел в отдел снабжения, когда в комнате осталась она одна. Надо было доделать отчет. До свидания оставалось десять минут. Света хотела его сразу отшить, но, чертовщина, решила немного поиграть. Доигралась. Распаленный охранник, завалил её на стол: она до последнего была уверенна, что до этого дело не дойдет, но потом когда охранник слез с нее, она сползла со стола и увидела, что квартальный отчет залит кровью. «И сама я вся в крови», – жалобно сказала Света. «Подожди, подожди, выходит, что пока я ждал тебя, ты трахалась с охранником?» Света не ответила. Костин посмотрел по сторонам и вдруг заметил, что машина стоит возле его подъезда. «Я поняла теперь, что сделала ошибку, – сказала Света, – покажи мне, где здесь автобусная остановка, я поеду домой». Как это домой? Костин не мог её отпустить. Много вопросов. Костин повел ее к себе. Главный вопрос – почему? «У нас ничего не вышло, мне хотелось убедиться в том, что я могу возбуждать мужчин, все остальное нелепая, если хочешь, трагическая случайность», полночи Костин пил водку не закусывая, время от времени говоря, ну как ты могла так поступить? Света неизменно восклицала: «Откуда я знала, что для тебя это так важно». Костин постелил ей в другой комнате, но она пришла и села на краешек кровати, говоря: «Почему-то мне очень плохо и я не могу заснуть».

(немудрено, такие страсти).

Костин привлек ее к себе и так, в обнимку они провели оставшуюся часть ночи; иногда бодрствуя, иногда впадая в тяжелое беспамятство.

Между ними ничего не было.

Костин чувствовал желание, но он был горд.

Наутро, проводив Свету, (выпроводив), обнаружил в ванной комнате предмет ее нижнего белья, весь пропитанный кровью…

Костин пристально посмотрел на Марата, желая определить его реакцию, но тот был невозмутим.

Честно говоря, я не могу поверить в то, что она забыла это, – вопросительно сказал Костин, – скорее, специально оставила. Только зачем? А?

– Я что-то не слышал, чтобы девственницы трусами разбрасывались, – сказал Марат.

– Доказательство своей правоты? Но я же и так поверил. Больнее сделать, за то, что я не оценил ее поступка, за то, что не переспал с нею. Но я не мог этого сделать, из нравственных соображений, хотя, если откровенно, мне этого хотелось. Я позвонил на работу, сказал, что сломалась машина, и полдня провалялся в койке. Мне просто не хотелось жить. Как можно осознать, что в то время, когда ты ждал девушку на свидании, ей ломали целку на письменном столе, на квартальном отчете; но этого мало, девушка, оказывается, помня о тебе, находит тебя, и обо всем подробно рассказывает (могла бы и промолчать), и на память о своей потерянной девственности оставляет тебе свои испачканные в крови трусы, как раньше в деревнях вывешивали простыни. Нормально, да? Вот тебе и королева девственница.

– Тяжелый случай, – согласился Марат, ломая голову над тем, как дотянуться до ружья, не вызвав подозрений, но Костин сам полез на рожон.

Марат сказал, кивая в окно: «Темень, какая».

– «Верно, – согласился Костин, – и помощи ты, видать, уже не дождешься». Замаскированные, зловещие нотки его голоса были очевидны.

Скрытая месть, вызванная равнодушием к рассказу.

Помощь бывает трех видов, – сказал Марат, – первая, – которую не стоит, и ждать; вторая, – та, которую ждать долго; а третья, – это та, которая приходит неожиданно.

– А ты, на какую рассчитываешь? – спросил Костин.

– На неожиданную.

– На волков, может быть? – глумливо сказал Костин.

– Нет, не на волков, хотя тебе от них не уйти, это тебя они пасут со вчерашнего дня; но лично я рассчитываю на того, кто стоит за твоей спиной.

Марату давно уже чудилось, что за спиной у Костина какое-то марево.

Костин, ухмыляясь, оглянулся, а когда повернул голову обратно, на него смотрело дуло винчестера.

– Сиди, где сидишь, – приказал Марат, – шевельнешься, башку разнесу.

– Шутки шутишь, разыграть решил? – растерянно улыбаясь сказал Костин, – а это че такое, зачем на меня ружье наставил? Убери, выстрелить может.

– Что ты с ней сделал? – тихо спросил Марат. Простецкая улыбка сползла с лица Костина. Маленькие глазки еще более сузились, и в них на мгновение мелькнул страх.

– Умен, – процедил он сквозь зубы.

Предупреждая его движение, Марат сказал:

– Только шевельнись, в клочья разнесу…

Костин не двигался, но на лице его появилось выражение странного любопытства, он словно изучал угрожающего ему ружьем человека.

Едва владея собой, от охватившей его лихорадки, Марат медленно, раздельно произнося слова, спросил:

– Так, что…ублюдок…сбылась…твоя…мечта?

Костин покачал головой:

– Нет. Она крутила тебе мозги, она оказалась не девственницей, я специально остался, чтобы сообщить тебе об этом. Вот тебе и королева-девственница.

– Она мертва? – спросил Марат.

– Костин кивнул головой.

– Зачем надо было убивать?

– А куда мне было деваться после этого?

– Ушел бы в лес.

– Волки.

– Как это произошло?

Я не спал полночи, после ваших рассказов. Под утро услышал, как она вышла во двор, я вышел в дверь ведущую во внутренний двор, перелез через забор и…

Марат сказал:

– Заткнись, достаточно. Я хочу дать тебе последнее знание в твоей жизни. Вряд ли оно тебе понадобится, но послужит напутствием на тот свет. Королева Елизавета называлась девственницей не потому, что была таковой, а потому что была не замужем; сказать про незамужнюю королеву, что она не девственница, значило оскорбить престол, жена Цезаря вне подозрений.

– Как я всех вас ненавижу, умников, – в тихой ярости сказал Костин, – со всеми вашими недомолвками, намеками, подвохами, если бы я все это раньше знал, девка сейчас была бы жива. Неужели нельзя называть вещи своими именами.

– Марат нажал на спусковой крючок. Выстрела не последовало. Еще и еще, передернул затвор, ружье было разряжено. Костин радостно засмеялся. Схватил свое ружье и в свою очередь направил его на Марата.

Потому как в поисках милой

Всю-то ты проехал вселенную,

Дальше вроде, нету страницы

Податься в живой природе

Зазимуем же тут.

И. Бродский.

Молодая женщина, продавщица продуктового магазина, с удивлением заметила в окне здоровущую иномарку, остановившуюся на их единственной деревенской улице. «Это к кому, это»? – вслух произнесла продавщица. Из джипа вылез грузный мужчина в рыжей дубленке и в рыжей лисьей шапке, с хвостом на монгольский манер и направился к магазину. Продавщица поднялась, одернула белый халат, глянула в зеркальце, стоявшее на полке, дотронулась пальцами до своих волос, поправляя прическу, и застыла, придав лицу загадочное выражение. Вошедшему было по виду несколько за сорок. Поздоровался, получив в ответ улыбку женщины, знающей себе цену, оглядел полупустые полки, взял две бутылки водки, полкило копченой колбасы, батон хлеба.

– Как торговля? – спросил.

Продавщица пожала плечами:

– Нормально, – сказала.

– Это хорошо, – мужчина улыбнулся, но улыбка была вымученной, – значит деньги есть.

– А вы что же грабить будете? – кокетливо сказала продавщица.

– Да, что вас грабить, – снисходительно сказал мужчина, – скорее вам надо помощь гуманитарную оказывать.

– Так окажите.

Покупатель с любопытством посмотрел на продавщицу: лет тридцать, не больше, в деревне люди старятся рано, но здесь еще можно было попастись, жаль времени нет.

– Времени нет, – с явным сожалением сказал покупатель, – ехать надо. Друзей ищу, где-то они здесь охотятся. Забыл, как деревня называется, всю округу уже объехал никто не знает.

– Что, совсем не помните? – поинтересовалась продавщица.

– У меня на бумажке было записано, куда-то я ее сунул, найти не могу; то ли Яблоково, то ли Ебликово; скорее второе, потому что туда именно за этим и поехали.

Продавщица зарделась, а потом обрадованно воскликнула:

– Зябликово, может, – это здесь, у нас, километров двадцать, в лесу прямо. Мы туда летом ездим по грибы, по ягоды. Но там никто не живет.

– Как туда проехать? – спросил покупатель.

– Ой, не знаю, как вы на своей машине проедете. За деревней нашей увидите слева силосную башню, а за ней сразу поле, там колея от лесовозов должна быть, по ней ехать прямо до деревни. Правда, сколько дней снег шел, замело, наверное, все.

– Спасибо, поеду.

– Пожалуйста, заезжайте еще.

Мужчина кивнул и, прижимая к груди свертки, вышел. Продавщица видела, как он, подойдя к машине, открыл дверь, положил свертки на заднее сиденье, затем поднял капот и вылил в бачок всю купленную водку. «Совсем зажрались», – сказала возмущенная продавщица. Но мужик этих слов не слышал, захлопнул капот и поехал себе.

Он был на финишной прямой. Д.Елисеев, сорока лет от роду, в прошлом инженер-радиотехник, а ныне бизнесмен. Как герой пьесы Себастьяна, он искал возлюбленную, объезжая деревни. Одну за другой, единственное отличие было в том, что возлюбленную он отпустил добровольно. Когда Вероника вернулась, он сразу понял, что дурные предчувствия его не обманули. Закон Мерфи, – если вы опасаетесь чего-то, то это чего-то обязательно произойдет, причем в самый неподходящий момент. Не надо было отпускать ее на море, поездка только ускорила разрыв, а ведь он надеялся, что короткая разлука примирит их, сам предложил ей поехать отдохнуть (в глубине души надеясь, что она откажется).

Но разлука еще никому не пошла на пользу.

Встретить не смог, был на переговорах. Приехал домой, когда она уже сидела за столом, с мокрыми после душа волосами, в куцем махровом халатике, который едва сходился на ее обойденных загаром, полушариях и красила ногти. Вероника остановила его порыв взглядом. Елисеев подсел к столу и выдавил из себя: «Ну, как, отдохнула?»

Набрав воздуха, она сказала, – ты, можешь считать меня свиньей, но я верну тебе деньги за поездку.

– Почему? – еле слышно спросил Елисеев.

– Я встретила там человека, который мне очень понравился.

– Ты изменила мне? – Елисеев сидел придавленный тяжестью предательства.

Долгое невыносимое молчание, затем короткое: «Да».

И через минуту:

– Сейчас я соберусь и уйду.

– К нему?

– Нет, домой.

В сорок лет тяжело быть одиноким в любви, особенно, когда уходящая любимая в два раза моложе тебя. Хватаясь за соломинку, Елисеев глухо заметил:

– Ты сказала, – понравился, ты не сказала, – полюбила.

– Я не знаю, – призналась Вероника.

– Послушай, – мягко заговорил Елисеев, – меня ты тоже любила…

– Я никогда не говорила тебе, что люблю, – прервала Вероника.

– А ночью?

– Это не считается.

– Он, что, лучше меня в постели?

– Я не буду отвечать на этот вопрос.

– Богаче?

– Нет.

– Так что же?

– Ничего, просто он мне понравился.

– Ну, хорошо, я не буду спорить, и заговорил я об этом не в качестве упрека, а в качестве примера. В этом мире, увы, ничего постоянного нет; прошу тебя, не делай поспешных шагов. Мне тяжело говорить тебе это, просто невыносимо, но остаться без тебя для меня просто конец жизни, корка хлеба съеденная в страхе, все же лучше, чем ничего. Не уходи от меня. Еще месяц дай мне срок, я не буду препятствовать твоим встречам с ним.

Нет ничего хуже, чем лицезреть мужчину, умоляющего женщину не уходить от него, жалкое зрелище, но в его словах имелось рациональное зерно. Но Вероника не могла жить с одним мужчиной и встречаться с другим, она мужественно выждала месяц и позвонила Марату.

Когда Вероника объявила Елисееву, что приглашена на охоту, он только спросил.

– Куда?

– Зачем тебе?

– На охоте всякое бывает, скажи, куда едешь?

– Зябликово.

– Где это?

– Смоленская область.

– Надолго?

– Три дня.

– Ты вернешься сюда?

– Да.

– Обещаешь?

– Да.

Елисеев честно выждал три дня, а затем выгнал свой «Паджеро» из гаража и поехал. Зачем? Он не мог ответить на этот вопрос. Она не вернулась, но вероятнее всего, что пожертвовала своими вещами, лишь бы не встречаться с ним, и просто не вернулась; но Вероника всегда была честна с ним, поэтому он поехал на ее поиски. Елисеев не собирался сводить счеты с разлучником, но купленный по случаю «Вальтер» с собой взял, все же в Зябликово происходила охота. А где охота там и драма, это еще Чехов подметил. Слева за деревней открылось продолговатое поле, заканчивающееся лесом. Прежде, чем съехать в едва заметную колею, оставленную тягачом, Елисеев сжевал кусок копченой колбасы. Индикатор мобильного телефона, закрепленного в гнезде на торпедо, мигал красным светом, означающим, что он находится вне зоны обслуживания. Елисеев, впервые, с тех пор, как выехал из Москвы, почувствовал что-то похожее на страх. На поле опускались сумерки, а темный, хвойный лес, ограничивающий поле, казался неприступной крепостью, как в той сказке, где удирающие герои бросали за спину предметы личной гигиены – гребень, который превращался в частокол, зеркальце и т. д. Оставалось надеяться, что это не Вероника воздвигла преграды между ними. У нее как раз был такой черепаховый гребень. Елисеев включил все блокировки и погнал свой джип по заснеженной целине: в лесу снег был более рыхлым. Через несколько километров он выехал на развилку, где, памятуя объяснения продавщицы, взял правее. Вскоре уже совершенно стемнело, сноп фар выхватывал у черноты леса долгую просеку, по которой, оглашая окрестности ревом мотора, двигался автомобиль. В одном месте колеса забуксовали, и джип стал закапываться в снег. Елисеев принялся попеременно включать то заднюю, то переднюю передачу, раскачивая авто. Из ловушки вырваться наскоком не удалось, машина села на мосты. Елисеев выключил передачу, положил подбородок на рулевое колесо и задумался, глядя на освещенное пространство впереди, казалось, что вот-вот и с тротуара в темноте на мостовую шагнет Вероника и проголосует. Тогда он принял ее за проститутку и остановился, хотя услугами проституток никогда не пользовался.

– Мне на Речной, – сказала девушка, заглядывая в машину, – отвезете?

– Куда угодно, – сказал Елисеев радостно.

– Отчего такая самоотверженность? – спросила девушка, заранее зная ответ.

– Обрадовался тому, что вы не проститутка, – честно ответил Елисеев.

Девушка удивленно взглянула на него.

– Вы всегда так искренни?

– Нет, только тогда, когда правду говорить просто и приятно.

Поскольку девушка продолжала смотреть на него вопросительно, Елисеев пояснил:

– Вы красивая, было бы, жаль.

– Спасибо, только чего жаль? Кто же купит некрасивую проститутку?

– Ну не скажите, например, в Париже, проститутки с физическим изъяном дороже.

– Вы были в Париже?

– Был.

– Брали такую?

– Нет, я вообще не пользуюсь их услугами.

– Почему же остановились? Только не говорите, что подрабатываете. На джипах извозом не занимаются?

– Вы проницательная девушка, – заметил Елисеев, – а я, к сожалению, смекалкой не отличаюсь, поэтому объясните тугодуму, отчего вы сели в мою машину без опаски.

– Замерзла, вот и села.

– Не хотите ли согреться?

– В каком смысле?

– Поужинать вместе со мной.

– Вы всегда так решительны?

– Знаете, как говорил герой одного замечательного фильма – вы женщина привлекательная и я чертовски привлекателен, так чего же время терять?

– Ну, если так, – засмеялась Вероника, – то я, пожалуй, приму ваше приглашение, – и, помедлив, добавила, – когда-нибудь.

Елисеев довез ее и попросил номер телефона. Вероника покачала головой.

– Я снимала здесь квартиру, завтра съезжаю.

– Хотите, я помогу вам перевезти вещи, – предложил Елисеев.

– Спасибо, это будет кстати.

– Во сколько мне подъехать?

– Я еще не знаю, как соберусь.

Елисеев протянул ей визитную карточку.

– Здесь номер моего мобильного телефона, позвоните, и в течение часа я буду у вас.

Вероника взяла карточку и, не читая, сунула в карман. Вспомнила о ней только, когда собралась идти за такси на следующий день; надела дубленку, сунула руку в карман и обнаружила кусочек картона. Колебалась до тех пор, пока не заглянула в кошелек. Елисеев, напротив, ждал звонка, чувство к девушке шевельнулось в нем, когда он провожал взглядом ее стройную высокую фигуру. Особенно не надеялся, что она позвонит, уж больно красива была, но все равно надеялся. Когда раздался звонок, бросил все дела и помчался к ней. Остальные события, происходившие в течение дня, были ему на руку. Новая квартира, в которую Елисеев привез Веронику, оказалась уже сдана другим людям. Произошла накладка, в агентстве по найму жилья – одновременно сдали квартиру двум людям. Вероника дозвонилась до агентства и получила два новых адреса; один из них оказался неправильным, а по второму – окна квартиры, расположенной на первом этаже – смотрели на помойку.

Расстроенная Вероника сидела, прикусив губу, размышляя над тем, что делать дальше; поймав взгляд Елисеева, вдруг показала ему язык. Мужчина засмеялся и сказал:

– Между прочим, я тоже снимаю квартиру, на Пятницкой.

– Сочувствую.

– Да нет, это я вам сочувствую, могу поделиться, – и добавил, – поздно уже.

– Сколько у вас комнат? – спросила Вероника.

– Две.

– Уж не думаете ли вы, что я откажусь?

– Я надеюсь, что вы согласитесь, – затаив дыхание, сказал Елисеев.

– Я вам нравлюсь, – констатировала Вероника.

Елисеев кивнул.

– Я вам нравлюсь, – вздохнула Вероника, – и меня это пугает.

Кокетство.

Елисеев улыбнулся.

– Да, хорошего в этом мало.

Вероника удивленно взглянула на него, но поняла. Ирония. Улыбнулась. Деваться все равно некуда, не ехать же на ночь, глядя во Владимир, к родителям. Надо рискнуть. Елисеев был высоким, несколько грузным мужчиной с печатью интеллекта на лице. Чувствовалось, что следит за собой, – хорошо одет, французский парфюм, и квартира оказалась, что надо, одна комната смотрела окнами на Москва реку, где маленький пароходик тащил огромную баржу, груженую песком или гравием, в темноте было не разглядеть, а другая выходила на церковь, чей купол сверкал золотом в лучах прожектора.

– Выбирайте любую, – опережая ее вопрос, сказал Елисеев.

Принялась вслух размышлять:

– Пожалуй, с видом на реку; так как, церковь будет вызывать у меня угрызения совести, или взывать к моей совести, что в принципе одно и тоже. Потому что, как ни старайся – мой образ жизни нельзя назвать праведным: взять хотя бы то, с какой легкостью я приняла предложение разделить с вами кров; молодая девушка будет спать в одной квартире с едва знакомым мужчиной, кто после этого поверит в то, что между ними ничего не было. Или, что еще хуже – не приведи Господи, вдруг он маньяк, Царица Пресвятая Богородица, – Вероника перекрестилась, – нет уж, лучше вид на реку, текущая вода уносит мысли, от которых, честно говоря, хорошего мало, одно самоедство. Знаете такую народность – самоеды, так я из них.

Елисеев, внимательно выслушав этот монолог, коротко сказал:

– Может быть, легкий ужин с сухим, красным, домашним, французским вином «Божоле»?

Он знал толк в обращении с молодыми девушками.

– Может, – согласилась Вероника, – только ужин лучше потяжелее, в последний раз я ела за час до того, как села вчера к вам в машину. – У вас во Франции свой виноградник?

– Нет, просто оно так называется.

– Жаль. Можно я приму душ, – попросила Вероника?

Через сорок минут, когда она вышла из ванной, в комнате с видом на Москва-реку, стоял журнальный столик, на котором возвышалась бутылка «Божоле», вторая, поменьше, «Хеннесси» и много маленьких тарелочек, с сыром – с зеленым с плесенью, ветчиной, гусиным паштетом, маслинами, с красной икрой и вазочка с орехами кешью.

– Прошу.

– Спасибо.

Налил ей вина, себе коньяку. Выпили.

– А вы, что пьете.

– «Хеннесси», коньяк, тоже французский.

– Можно и мне попробовать?

– Конечно можно.

Где вы видели человека, который отказался бы от коньяка. Молодым девушкам вообще не стоит пить, а уж мешать вино с коньяком вовсе недопустимо.

Но Елисеев совершенно точно знал, что спешка, к хорошему не приводит: три его предыдущих брака были заключены с женщинами, с которыми он переспал в первый же день знакомства, и то, что он в данный момент холост, лучшее свидетельство того, какими они оказались; поэтому Елисеев, имея все условия и возможность овладеть ей в этот вечер, не стал этого делать. Он хотел, чтобы девушка осталась с ним, если не навсегда, то надолго. Когда утром Вероника, морщась от головной боли, открыла глаза, рядом с диваном, на котором она спала, заботливо укутанная пледом, на пододвинутом журнальном столике стоял стакан воды, а рядом на блюдечке две таблетки шипучего аспирина. Через несколько минут в комнате появился хозяин в коричневом махровом длиннющем халате, несколько смахивающий на медведя, держа в руках поднос с дымящимся кофейником, две крошечные чашки, блюдечко с тонко нарезанными ломтиками лимона, посыпанные сахаром, и две рюмки, наполненные коричневой жидкостью. Подождал, пока девушка допила пузырящуюся воду, и перевела дыхание, сказал:

– Доброе утро.

– Если оно доброе, то я значит, в жизни ничего не понимаю, – страдальчески сказала Вероника, – а это, что в рюмках?

– Коньяк.

– Только под расстрелом.

– Надо.

– Нет.

Елисеев улыбнулся, вышел из комнаты и через минуту вернулся, держа в руках черный пистолет. У Вероники округлились глаза, она поспешно взяла рюмку, зажмурилась и выпила коньяк.

– Лимончиком закусите, – предложил Елисеев.

– Конечно, – быстро согласилась Вероника, – обожаю лимоны, особенно с утра пораньше. А вы все так буквально воспринимаете?!

– Ну, вы пошутили, и я пошутил.

– Тогда можно убрать это.

– Легко.

Сунул пистолет в карман.

– Массаж стоп не желаете? – спросил Елисеев.

– Никакого массажа, – наотрез отказалась Вероника, – все эти массажи плохо кончаются.

– Ну, как знаете.

Через месяц, когда они проснулись в одной постели, Елисеев с грустью сказал:

– Я старше тебя почти в два раза.

Вероника ответила, ласково проведя ладонью по его лицу:

– Не знаю, что меня больше возбуждает, этот факт или твой черный пистолет. А массаж стоп будет?

Воспоминание так больно кольнуло его, что Елисеев извлек из потайного места «Вальтер», подержал на весу его холодную тяжесть, а затем сунул в карман. Вылез из машины, открыл багажник, достал оттуда складную саперную лопату и стал откапывать увязшие в снегу колеса.

На заснеженный лес легла ночь, темная вверху и более светлая внизу у белого покрова. В свете фар было видно, как сыпется мелкая и сухая крупа. Елисеев копал с такой яростью, что вскоре все четыре колеса были освобождены. Вытер пот со лба, бросил лопату в багажник, сел за руль, включил пониженную передачу и поехал дальше. Через несколько сот метров машина вновь увязла; Елисеев выговорил длинное замысловатое ругательство и полез в багажник за лопатой.


– … Как же у тебя все ловко, получается, – сказал Марат, не отводя напряженного взгляда от двух, направленных на него стволов, готовых в любое мгновение извергнуть смерть.

Это было завораживающее зрелище.

Костин ухмыльнулся.

– Когда же ты успел разрядить мое ружье? – спросил Марат. Он старался вовлечь Костина в разговор. Хотя еще и не понимал, какую цель при этом он преследует. Их разделял круглый стол овальной формы, достаточно большой, чтобы свести его шансы к нулю.

– Видишь, какая хитрая штука жизнь, – продолжая ухмыляться, философски заметил Костин, – только, что ты в меня целился, а теперь я в тебя.

– Это называется перемена участи, – сформулировал Марат.

– Вот, вот, именно так это и называется, садись, поболтаем еще, времени у нас хоть отбавляй, пристрелить тебя я еще успею, когда мне еще встретится такой образованный собеседник?

– Марат сел и взялся за виски.

– Что морщишься? – спросил Костин, – компания не по душе?

– Голова болит, у меня в рюкзаке таблетки. – Я возьму, если ты не возражаешь.

– А ты знаешь, что есть только одно единственно верное средство от головной боли – гильотина. У нас, как раз такой случай, так, что потерпи немного.

– У тебя, оказывается, есть чувство юмора, – сказал Марат, – вот уж чего не ожидал, правда, юмор висельника.

Направленные на него стволы, не давали осознать весь ужас происходящего.

– Ты тоже веселый парень, – сказал Костин.

– Разве? – удивился Марат.

– Ну да, ведь из нас двоих висельник, скорее, ты, чем я.

– Нет, висельник – это нарушитель закона, а я – жертва.

– Так и я тоже жертва, жертва обстоятельств.

– Ты, скорее жертва аборта, – заметил Марат.

Ухмылка сползла с лица Костина, держа в руках ружье, он приблизился к собеседнику и, вывернув локоть, ударил его прикладом в лицо. Словно что-то взорвалось в голове Марата, охнув, он повалился на пол.

Поверженный враг вызывает у человека определенные чувства. Костин не остался равнодушен к этим чувствам, несколько раз ударил ногой. От этих ударов, Марат быстро пришел в себя, благо, что убийца был в резиновых сапогах – больно конечно, но обошлось без членовредительства. Вот нос возможно сломан – кап, кап капает кровь. Попытался подняться, но в затылок уперлись железные кольца.

– Руки вытащи, – приказал Костин, – чтобы я видел, на спину положи.

– Марат подчинился. Костин отцепил от ружья брезентовый ремень, связал руки. Скомандовал:

– Вставай, – и помог подняться; усадил на стул и привязал к нему своим офицерским ремнем.

– Потом пошел сел напротив, положил ружье на колени.

– Продолжаем разговор, – сказал он.

Марат потрогал кончиком языка разбитую губу, слизал с нее кровь, сплюнул на пол.

– Экий ты парень разговорчивый, – заметил он, стараясь не шевелить губами; каждое движение причиняло боль, кроме того, болел нос, из которого продолжала сочиться кровь.

– Так на чем мы остановились, – спросил Костин.

– Отчаянный ты человек, – сказал Марат, – неужели рассчитываешь остаться безнаказанным.

– Не волнуйся за меня, – успокоил его Костин, – я знаю, на что рассчитывать.

– Шилов скоро должен вернуться. Чего ты ждешь, урод? Стреляй уже, или беги в лес прячься, тебе все равно уже не жить. Кто-нибудь из нас, тебя все равно кончит; Шилов, я, или волки.

Шилова можешь вычеркнуть, – сказал Костин, – вместе с его бабой, что касается волков, то они, наверное, сейчас их и доедают, ну, а с тобой, по-моему, все ясно – поболтаем о том, о сем, потом пристрелю и пойду своей дорогой, а ты пойдешь своей – туда или туда – Костин ткнул указательным пальцем сначала вверх, а потом – вниз, – грехов то много, поди.

– Да уж поменьше, чем у тебя, ублюдок, – сказал Марат.

– Думаешь, я в ад попаду? – с любопытством спросил Костин.

– Не думаю.

– Почему? Думаешь, попы все выдумали? Не существует, по-твоему, ада и рая.

– Церковники все переврали, с ног на голову поставили. Люди не попадают после смерти в ад или рай, они оттуда приходят в этот мир, а после смерти мы перестаем существовать.

– Чем докажешь?

– Доказывается очень просто, Адам и Ева были изгнаны из рая, так началась их земная жизнь, вот и все. Многих ты уже пришил таким образом?

– Ты не поверишь, но это в первый раз, правда, думал об этом давно.

– Сбылась мечта идиота.

– А вот я сейчас врежу тебе, и сразу станет ясно, кто из нас идиот.

– Ну, врежь, на что ты еще способен, кроме как бить связанного.

Костин хмыкнул и поднялся, заметив:

– Пойду отолью, – и вышел из комнаты.

Оставшись один, Марат некоторое время прислушивался к скрипу шагов, а когда они стихли, попробовал высвободиться от пут, но только упал на бок, вместе со стулом, и в этой нелепой позе он вспомнил один из самых красивых и романтических эпизодов романа с Вероникой. В картинке было сине-зеленое море, белый парусник на траверсе, редкие белые облака на бледно-голубом небе, белые столики с белыми стульями, под зонтами на террасе летнего кафе, которое несколько выдавалось над берегом. Они сидели у стены защищавшей террасу от взглядов с дороги. Пирс и дамба создавали между собой теснину, в которой при малейшем волнении моря, начинали пениться и биться волны, иногда брызги долетали до их столика, через плетеную ограду. Слова просились с языка, и Марат произнес их:

Нынче ветрено и волны с перехлестом

Скоро осень, все изменится в округе.

Вероника, поднося ложечку ко рту, с любопытством посмотрела на собеседника. Она ела мороженое, а он пил пиво местного розлива. Вероника уезжала в этот день. Глядя на море, Марат сказал:

– Что-то мне этот пейзаж напоминает, а что, не могу вспомнить.

– Надо вспомнить, – серьезно сказала Вероника, – это очень важно.

– Попробую, – улыбнулся Марат, – какие-то слова – «зелень лавра, доходящая до дрожи», – нет, не то, вернее то, но не совсем, – «стул покинутый, оставленное ложе, ткань впитавшая полуденное солнце, – это уже ближе, а вот, – «Понт шумит за черной изгородью пиний, чье-то судно с ветром борется у мыса, на рассохшейся скамейке – Старший Плиний, дрозд щебечет в шевелюре кипариса».

– Вероника засмеялась, держа в руке ложечку с мороженым и, встретив вопросительный взгляд Марата объяснила:

– Ничего, просто мне очень хорошо.

…Хлопнула дверь в сенях, прожамкали резиной сапоги и остановились у лица Марата.

– Может, че потерял, мужик, а? – глумливо спросил Костин, приподнимая голову Марата мыском заснеженного сапога.

– Да нет, – сдавленным голосом проговорил Марат, – прилег просто, дай, думаю, изменю угол зрения на возникшую ситуацию.

– Ну и как оттуда, снизу?

– Так же погано, как и сверху.

Костин убрал сапог, и голова Марата со стуком ударилась о пол. Взявшись одной рукой за ворот, другой за спинку стула, Костин вернул Марата в исходную позицию и даже отряхнул его.

– А я подумал, что ты бежать хотел.

– Ну что ты, куда бежать то, – в лесу волки, машина не заводится, а тут такая приятная компания.

– Это, как понимать-то, ирония, что ли?

– Понимай, как хочешь.

– Ну, – ну.

– Костин сел на диванчик, стащил сапоги и положил замотанные в портянки, ноги, на стул, ружье положил на колени.

Марат поморгал глазами, прогоняя радужные искорки, появившиеся перед глазами.

– Че моргаешь?

– Голова раскалывается.

– Хочешь, таблетку дам.

Марат криво улыбнулся.

– Чего щеришься?

– Мне это напоминает историю, как один смертник в тюрьме перед самой казнью отравился, и доктора его еле спасли, буквально с того света вытащили, а когда он выздоровел, его казнили.

Костин захохотал, а потом, оборвав смех, сказал:

– Похоже.

– Может, ты меня застрелишь, уже, – попросил Марат, – а то башка болит, аж в глазах сверкает.

– Ишь ты, – усмехнулся Костин, – куда же я потом пойду, на ночь глядя.

– Зачем же тебе уходить? – спросил Марат.

– Да мало радости с трупом в одной компании сидеть, пояснил Костин, – от мертвеца отрицательные флюиды идут.

Надо же, маньяк, маньяк, а мнительный какой, – заметил Марат. – Теперь эта ситуация напоминает мне анекдот; как чукча пригласил русского поохотиться на медведя, поспорили, кто лучший охотник – нашли берлогу, подняли медведя, тут чукча разворачивается, и бежать, русский за ним. Так они бегут, а медведь за ними, русский кричит: «Зачем бежим, стрелять надо», а чукча: «Не надо стрелять, бежать надо». Русский останавливается, вскидывает ружье – бац, и медведя наповал. Радуется, довольный, чукче показывает, мол, а ты говоришь, бежать. А чукча ему – глупый ты, а еще говоришь, хороший охотник, теперь медведя до яранги тащить надо, а так бы сам добежал, там бы и пристрелили.

– Костин вновь захохотал.

– А че, похоже. Так говоришь, побыстрее, да, ну ладно, будь, по-твоему.

Костин вскинул ружье, прицелился в Марата и выстрелил. Марат увидел пламя, вырвавшееся из стволов и почувствовал движение воздуха над головой, словно кто-то быстро провел ладонью, едва коснувшись волос. Из стены за его спиной вырвало кусок штукатурки, комнату наполнил грохот и сизый дым, в воздухе закружились клочья пыжа. Костин сломал ружье пополам и вставил новый патрон взамен вылетевшего. Когда звон в ушах несколько утих, Марат разобрал слова Костина.

– Промазал, надо же, не тот глаз закрыл, наверное. Повторить, что ли, а?

Марат разлепил губы, открыл рот, но чихнул, потом еще и еще.

– Будь здоров, – машинально сказал Костин.

Марат кивнул:

– Спасибо, из твоих уст это особенно приятно услышать. Но я хотел сказать, что повторять уже нельзя.

– Это почему же?

– Видишь ли, друг, мой, если во время казни приговоренный остается, жив, то его нельзя снова казнить, де-юре казнь уже состоялась. Например, если рвется веревка, то второй раз уже не вешают, так принято во всем мире. Устои, видишь ли, а их менять опасно.

Костин, слушавший Марата открыв рот, наконец, взял себя в руки и сказал:

– Ну, ты даешь, вот слушаю тебя и, прямо, оторопь берет от твоей наглости; да мне насрать на все твои устои, понял.

– Да, – серьезно сказал Марат, – причем это было видно с самого начала. С тобой каши не сваришь. Однако открой форточку, дышать нечем.

– Да пошел ты, козел, еще командовать здесь будет, – крикнул Костин.

– Я не командую, а прошу, – заметил Марат, – знаешь, пословицу – «перед смертью не надышишься» – так вот – осталось мне мало, а дышать здесь совсем нечем.

– Ладно, – буркнул Костин, – сразу видно, что ты не охотник, настоящему охотнику пороховой дым только в радость.

Он открыл форточку, и в комнату потянуло свежим морозным воздухом.

– Я, дорогой товарищ, в армии, в артиллерии служил, дыму наглотался на всю оставшуюся жизнь, – сказал Марат.

– А я погранцом был, – гордо произнес Костин.

– А-а, вот оно что, а я смотрю, физиономия твоя мне чем-то знакома, не тебе ли я в прошлом году в парке Горького морду набил, во время вашей всесоюзной гульбы, а?

– Ты хочешь, чтобы я еще раз тебе прикладом заехал, – спросил Костин.

– Ну что ж, если очень хочется, заедь, – разрешил Марат.

– Ладно, уж, не буду бить, – добродушно сказал убийца.

– Это мне напоминает одно из доказательств доброты Ленина, про то, как он брился опасной бритвой, а к нему дети подошли, он на них посмотрел и ничего не сказал, а ведь мог лезвием полоснуть.

Костин хмыкнул и сказал:

– Честно говоря, ты единственный, кого мне убивать не хочется, чем-то ты мне симпатичен, и байки хорошо травишь, ну просто талант пропадает, можно сказать, но и в живых тебя оставить не могу, сам понимаешь.

Костин ненадолго задумался, а потом сказал:

– Слушай, давай так договоримся, ты мне рассказываешь какую-нибудь историю про любовь, если к тому времени, когда ты закончишь, наступит утро, то я дам тебе шанс на спасение, – уйду. А?

– «Тысяча и одна ночь», – сказал Марат.

– Во, во, как в тысяче и одной ночи, как догадался?

– Это было нелегко.

– Ну, че, «Шехерезада», согласен?

– И руки развяжешь?

– С развязанными руками и дурак спасется, к тому же развяжи тебе руки, ты же мне сразу в глотку вцепишься, нет. Я оставлю тебя, как есть и это уравняет наши шансы. Пока ты освободишься, я далеко уйду.

– А если я не смогу развязаться?

Костин пожал плечами:

– Значит, ты проиграл, вообще-то, ты и так проиграл, но я даю тебе фору, задним числом, добавочное время. Ну, че ты торгуешься, выбора у тебя нету.

– Нету, – согласился Марат, – но я не в форме, голова болит, так, что стреляй.

– Не, не, подожди, как это стреляй, мы ведь договорились, а что голова болит, так это ерунда, голова это кость, как говорил один боевой генерал, а кость болеть не может, таблетку могу тебе дать, хочешь, нет? А что тебе может помочь еще?

– Гильотина, – сказал Марат.

– Утром, – пообещал Костин.

– Тогда стакан водки.

Костин тяжело вздохнул:

– Нету водки, сам бы выпил, вот сухари есть, НЗ, так сказать, а водки нету.

– Ты же утром последнюю бутылку уволок отсюда.

– Я ее выронил, когда от волков убегал.

– А ты сходи, поищи.

– Умнее ничего не придумал?

– Сейчас придумаю, – сказал Марат.

– Ну, ну, ты, вроде умный, давай думай.

– Уже придумал.

– Ну?

– Дай сначала зеркало, – попросил Марат.

– Это еще зачем?

– Посмотреть хочу на себя.

– Не смотри лучше, расстроишься, – сказал Костин. Но все-таки встал и поднес к лицу Марата небольшое зеркало, лежавшее на серванте. Разглядев свой опухший нос и залитые кровью разбитые губы, Марат едва удержался от нового оскорбления в адрес Костина, приклад ружья находился в опасной близости от лица.

– Спасибо, достаточно, – сказал Марат.

Костин положил зеркало на сервант и вернулся на свое место.

– В кармане моей куртки лежат ключи, – мрачно сказал Марат, – сходи к машине, открой водительскую дверь, внизу слева рычажок, открой капот и вытащи бачок опрыскивателя.

– Зачем?

– В нем водка.

– Как это водка, ты, что же туда водку заливаешь? – недоверчиво спросил Костин.

– Дешевую.

– Это называется, – зажрались, – возмущенно сказал Костин и отправился к машине. Вернулся, держа обеими руками пластмассовый короб и недоверчиво нюхая содержимое.

– Не отравишь?

– Это был бы выход, жаль, не додумался.

Костин долгим подозрительным взглядом смотрел на пленника, затем хлопнул себя по лбу и сказал:

– Че я голову ломаю, ты первый выпьешь.

Криво усмехнувшись, Марат заметил:

– Знал бы, что из бачка пить придется, не стал бы экономить, «Кристалловскую» залил бы. Да-а и на старуху бывает проруха.

– У нас это по-другому называется, – ухмыльнулся Костин, – на хитрую задницу есть хрен с винтом.

Он выплеснул из одного стакана остатки чая, наполнил до половины водкой и поставил перед Маратом.

– Полную лей, – сказал Марат.

Костин хмыкнул, но просьбу выполнил.

– Видишь, – сказал он, – Ленин еще говорил, мол, страшно далеки они от народа, а ты вон насколько ближе стал к народу; пьешь дешевую водку гранеными стаканами.

Он полез в свой рюкзак и достал оттуда пачку галет; вытащил одну, разломил и положил на стакан, – прошу, ваше благородие.

– Я же не акробат, – сказал Марат.

– В каком смысле, – удивился Костин.

– Руки то развяжи, как я пить буду.

– А-а, сразу видно – не наш. Я вот, когда на стройке работал, после ПТУ, видел, как мужики пьют: на троих разлили, по очереди в один стакан, одному с верхом накатили, как говорится, – для губ места не оставили, а как пить – руки то дрожат, после вчерашнего. Так он наклоняется, отхлебывает, а потом – глот, глот и порядок. Но на счет рук, это ты, отец, погорячился, мы эту задачку иначе решим. Костин взял стакан и поднес ко рту Марата. Марат открыл рот и, двигая кадыком, пропустил ледяную жидкость в себя, выдохнул. Лицо его приняло страдальческое выражение. Водка была «левой», из тех, что разливали в подвалах, многочисленные нелегальные цеха, во множестве расплодившиеся во время перестройки. Костин сунул ему галету, ободрав сухими, жесткими краями губу и десну Марату. Затем вернулся на диван, сел и, расстегнув рукав, оглядел все еще кровоточащую ранку.


…Мужика он уложил сразу, ударил прикладом в затылок. Ошеломленную женщину, сбил с ног прямым ударом в челюсть, давно мечтал о таком ударе. Стрелять он не хотел, чтобы не поднимать шума: расстегнул телогрейку Шилова, и плавно, вогнал охотничий нож меж ребер грудной клетки, прямо в сердце, то же самое проделал с женщиной, только помедлил, разглядывая ее грудь – в этот момент она его и цапнула, прямо-таки по-звериному. Может, она ядовитая была, что-то кровь не свертывается, – подумал Костин и стал смотреть на Марата.

Выждав, пока улягутся жестокие молоточки в висках, Марат спросил:

– Ну, что дальше?

– Десять минут ждем результат, – сказал Костин.

– А я и забыл, – сказал Марат.

Лицо Костина вдруг напомнило ему инструктора, сопровождавшего их с Вероникой во время конных прогулок в горах. Инструктор был англичанином, и Марат спросил, как он относится к творчеству своего земляка, Фаулза? Вероника перевела, затем, выслушав ответ, улыбаясь, сказала:

– Удивляется, почему ты спрашиваешь его о писателе, говорит, что он жокей, а не филолог.

– Вопросов больше не имею, – ответил Марат.

Он улыбнулся воспоминанию: жаркая волна затапливала его, боль в голове почти улеглась, но не уходила, напоминая змею, покачивающуюся на хвосте перед тем, как ужалить.

– Чему радуешься, – спросил Костин, не сводивший с Марата глаз.

– Мыслям, – едва узнавая свой голос, ответил Марат.

– И чего ты там, мыслитель, надумал? – Спросил Костин.

– Ничего хорошего.

– Как самочувствие?

– Как у Сократа.

– Это хорошо, – поглядев на часы, сказал Костин, – прошло пятнадцать минут, наверно и мне можно уже хряпнуть.

Он наполнил стакан до половины, изящно оттопырил мизинец, вынес локоть, коротко выдохнул и опрокинул водку в рот; лицо его приняло задумчивое выражение, почмокал мелко губами, дегустируя выпитое, взял галету и с хрустом закусил. Засмеялся:

– Прямо, как в том кино, про революцию – налей-ка нам из бака; ну ладно, давай рассказывай, – сел и приготовился слушать.

Марат открыл, было, рот, чтобы послать его подальше, какая разница – быть застреленным или замерзнуть привязанным к стулу, но вдруг, вспомнил, что, в узком, боковом кармане его спецназовских брюк, лежит небольшой нож с выкидным лезвием и это обстоятельство, дает ему шанс на спасение, если конечно Костин сдержит свое слово. А значит, имело смысл принять правила игры. О возмездии можно думать, только сохранив жизнь, точнее, ради этого можно было попытаться сохранить себе жизнь.

– Накати еще сотку, – сказал Марат, – будет тебе история.

– Вот это по– нашему, по-бразильски, – заметил Костин. Держа в правой руке ружье (ну просто ковбой), он подошел к столу, налил водки в стакан и поднес ко рту Марата.


– … Дело было зимой, – начал Марат, едва с лица сошла гримаса отвращения, – в феврале месяце, ранней ночью Урусов возвращался домой.

Произнеся эти слова, Марат задумался.


… Примерно в это время, Елисеев тоже задумался, – о преимуществах дизельного двигателя над бензиновым мотором. Когда он покупал свой джип, приятель, заядлый охотник настойчиво советовал ему взять машину с дизельным мотором, которая в первых, потребляла солярку, во вторых, потребляла мало, а в третьих, имела всего одну свечу – свечу подогрева, то есть, погружая капот в лужу, можно было не опасаться того, что машина заглохнет. Но Елисеев, сравнив динамические характеристики, взял бензиновую версию, то, что она потребляла двадцать литров на сто километров, его не особенно заботило. И сейчас он впервые пожалел об этом, когда в бензобаке закончилось топливо. Он всю ночь полз на брюхе, не на своем, конечно, на автомобильном, но полз. Через каждые пятьдесят метров вылезал из машины, брал в руки шанцевый инструмент и освобождал колеса из снежного плена.

Фары, он погасил, чтобы не посадить аккумулятор. Оставил включенными габаритные фонари и вылез из машины. Мелкий и сухой снег продолжал сыпать, превращая лесное пространство в сказочное торжище. Мнилось, вот-вот из-за ближайшей ели выглянет жуткая рожа местного лешего и произнесет какое-нибудь душераздирающее приветствие. Возле машины было достаточно светло от снега, но по мере удаления взгляда белесая тьма сгущалась, умаляя перспективу. Собственно, выбор был невелик, – остаться в машине и замерзнуть или пойти пешком и тоже замерзнуть; но во втором случае имелся шанс дойти до деревни. Заблудиться он не боялся, половину пути он наверняка проехал, двигаться по просеке, на дне которой лежала дорога. Елисеев, погасил габаритые огни, закрыл машину, мало ли какой-нибудь медведь захочет порулить, и двинулся вперед. Примерно через пятьсот метров дорога делала поворот, скрывая из виду автомобиль. Елисеев оглянулся, безмолвный «Паджеро» стоял, как стойкий оловянный солдатик. Елисеев нащупал в кармане брелок сигнализации и нажал на кнопку. Джип отозвался веселым миганием фар. Елисеев улыбнулся и зашагал дальше, если, конечно, можно назвать шагами преодоление снежной целины.

Рассказ Марата

И чангу Некиса, – «вновь колдовство яви»

Промолвил, и запел он в ладе «рахави».

Его превосходительство любил домашних птиц,

И брал под покровительство молоденьких девиц.

Низами.

… Ранней ночью Урусов возвращался домой. Фары его «Волги» освещали грязно серый асфальт, и неровные сугробы вдоль дороги. Придорожные фонари заливали тротуары безжизненным светом, озаряя недосягаемую ночь синевой. Проехав пост ГАИ, он отстегнул ремень безопасности, и облегченно вздохнул. Повезло, что машину не тормознули для проверки, после полуночи останавливают почти всех. Правда, выпил он всего один бокал шампанского, но поскольку Урусов был непьющим, этого было достаточно, чтобы почувствовать легкость бытия. За кольцевой дорога спускалась вниз, делала плавный изгиб, и уходила направо – начинался микрорайон. Сразу за пешеходным переходом, он остановился на красный свет светофора, – к автобусной остановке подкатил освещенный изнутри автобус с заледеневшими окнами, открыл, закрыл двери и тут же тронулся, не дожидаясь бегущего к остановке человека. Дождавшись разрешающего сигнала, Урусов плавно тронулся, и проезжая мимо остановки взглянул на бедолагу. Это была девушка – в пуховике, в рваных на коленках джинсах и кроссовках, без шапочки. Проехав немного, Урусов остановился и подал назад. Открыл дверь, крикнул – садись подвезу, замерзнешь.

Девушка, подойдя к двери, заглянула вовнутрь.

– Спасибо, – сказала – мне всего две остановки, я могу и пешком.

– Садись, не бойся, – повторил Урусов, – я тоже здесь живу, как раз через две остановки, автобуса больше не будет, садись, садись, машину выстудишь.

Поколебавшись, девушка все же села, закрыла дверь. Поехали.

– Не поздно домой, а? – поинтересовался Урусов, незаметно разглядывая девушку.

– Что же теперь, если поздно, я не должна домой возвращаться? – резонно сказала девушка.

– Да нет, я так, просто спросил. Мама не будет ругать?

– Я одна живу.

Урусов кивнул.

– А ты молодец, за словом в карман не лезешь, – одобрительно заметил он.

Девушка пожала плечами.

– Может, познакомимся, соседи почти что.

– Может.

– Меня Петр зовут, а тебя?

– Оля. Вот здесь остановите, пожалуйста.

– Я же говорил, что мы соседи, вон мой дом, а где твой?

– В глубине двора.

– Я подвезу к подъезду, показывай.

– Налево, прямо и еще налево.

Следуя указаниям, подъехал к дому.

– Сколько я вам должна? – спросила девушка.

– У тебя же денег нет, – усмехнулся Урусов.

– Но вы же все равно откажетесь, – невозмутимо сказала Ольга.

– Это, верно, смотри какая догадливая.

– Вы тоже не промах, как вы догадались, что у меня денег нет?

– По дырявым джинсам.

– Ха, это мода такая, к деньгам отношения не имеет.

– С такой модой можно коленки отморозить.

– Спасибо, что подвезли, – добавила, – я бы пригласила вас на чашку кофе…

– Так в чем же дело?

– Увы, кофе нет.

– У меня есть.

– А вы тоже за словом в карман не лезете.

Урусов засмеялся, достал с заднего сидения полиэтиленовый пакет, вытащил из него банку «Чибо» и показал девушке.

– Ну что ж, пойдемте.

Урусов запер машину, прихватил пакет и последовал за девушкой. Поднялись на этаж. Урусов невольно ожидал розыгрыша, сейчас, у самой двери, расхохочется в лицо, назовет старым козлом, но она открыла дверь и Урусов оказался в ее квартире. Стандартная однокомнатная берлога – шкафчик энд диванчик, пара кресел, на кухне – стол со стульями.

Она вскипятила воду, поставила на стол две чашки, сахарницу. Глядя, как она двигается, Урусов едва сдерживал улыбку удовольствия. Романтическое приключение, после бизнеса – для него это было на втором месте. Девица была хороша, ну не красавица, конечно, но смазливая, высокая, ноги до ушей, или от ушей, как правильно?

– Вам сколько ложек?

– Одну. Спасибо.

– Вам спасибо. Можно я две положу.

– Пожалуйста, мне не жалко, только смотрите, крепкий будет, не заснете, впрок не пойдет.

– Во-первых, я спать не собираюсь пока, а во-вторых, – задарма все впрок идет.

– Ну, смотри, – улыбнулся Урусов, – дело, как говорится хозяйское.

Раздался тонкий писк. Оля удивленно оглянулась.

– Это часы у меня пикают, – пояснил Урусов.

– И сколько они пропикали.

– Час.

– А вас никто дома не ждет?

– Жена.

– И дети есть?

– Есть.

– А вы здесь.

Все нормально, моя жена лишних вопросов мне не задает, я ее с самого начала так воспитал. И мало того, она знает всегда, если я с кем-то встречаюсь, и нормально к этому относится. Бывает даже, я их знакомлю.

– Какой ужас, – сказала девушка, – вы может быть мусульманин, у них же там гаремы.

– Нет, не мусульманин, русак, но отношусь к гаремам положительно.

– Сколько же лет вашей жене, что она терпит такое.

– Двадцать три.

– Ничего себе, я бы ни за что не стала.

– А тебе сколько?

– Девятнадцать, а вам?

– Тридцать восемь.

– Классный возраст.

– Ты думаешь?

– А то?! Для мужчин это то, что надо; я, например, своих ровесников даже за пацанов не держу, так дети.

Урусов довольно улыбнулся и предложил перейти на ты:

– А то неудобно, я на ты, а ты на вы, тем более что мой возраст тебя не ломает.

– Легко, – ответила Оля.

– А чем ты вообще занимаешься, учишься?

– ПТУ закончила. Сейчас без дела болтаюсь.

– На кого училась?

– Швея – мотористка, но это так, чтобы мать отвалила, а вообще я хочу моделью стать.

– Моделью чего?

– Да не чего, а просто моделью, темнота, манекенщицей. У меня все данные есть: 80 на 60 на 90, грудь маловата, но ничего, подрастет.

А мне наоборот маленькая грудь нравится, – плотоядно сказал Урусов, и добавил, – а где родители?

– Она у друга живет своего, а отца у меня нет, поэтому я здесь одна живу, она ко мне приходит, еду готовить.

– Вот как, – с интересом сказал Урусов. Обстановка становилась все романтичней.

– А вы чем занимаетесь?

– Я цеховик, – с гордостью сказал Урусов.

– В смысле – начальник цеха?

– В смысле – деловой человек, или как сейчас говорят бизнесмен; но не люблю я иностранные слова, короче, деньги делаю, но они для меня не самоцель, просто я процесс люблю.

– Как поручик Ржевский? – спросила Оля.

– Что поручик Ржевский?

– Его спросили, мол, поручик, вы любите детей, а он говорит – детей нет, но сам процесс…

Оля засмеялась, но, увидев, как нахмурился гость, оборвала смех, – извините, глупый анекдот.

– Ладно, – добродушно сказал Урусов, – со мной тоже бывает, ляпнешь чего, невпопад, а потом неловко. Но я на самом деле не из-за денег, видела, на чем я езжу, на «Волге», а могу на «Мерседесе» рассекать.

– «Волга» тоже престижная машина.

– Когда она была престижной?! Уже все, каменный век, а моя вообще, я ее списанную купил, на автокомбинате, восстановил. Я же на себя денег не трачу никогда, жалко, а в дело бухаю миллионы.

– Судя по вас, этого не скажешь.

– Слушай, мы же договорились – на ты. Что ты имеешь ввиду?

– Пальто-то у тебя нехилое, – заметила Оля, – кожаное.

– Ну, если только пальто, да и то, мне его, как взятку дали.

– А, что мы берем взятки?

– Ну, в смысле долг вернули, пальтом, пришлось взять. Натурой как говориться.

– Понятно.

– Ты спать то не хочешь? – спросил Урусов.

– В каком смысле? – поинтересовалась Оля.

Урусов быстро смекнул, что к чему и быстро сказал:

– В любом.

– Нет, ни в каком не хочу, – игриво ответила Оля.

– «Вот дура, – подумал Урусов, – сама же намекнула». Вслух же сказал:

– Никаких вопросов, я еще никого насильно в кровать не затаскивал.

Ольга фыркнула, стремительно поднялась и в два шага оказалась у окна, видимо, для того, чтобы Урусов еще раз оглядел ее фигуру. Он делал именно это. Это был редкий пример того, как люди, совместными усилиями двигаются к общей цели. Фигура у нее действительно была хорошая, да и возраст подходящий. А уж то, что жила одна и в двух шагах от ее дома, вообще казалось подарком. Ольга вернулась от окна.

– Еще кофе? – спросила.

– Нет, хватит, на ночь много жидкости пить вредно.

– А может ты хочешь выпить? У меня есть немного водки.

– Нет, спасибо.

– В первый раз вижу мужика, который отказывается от водки.

– А я не пью, даже по праздникам, бывает, глоток шампанского сделаю, как сегодня, например, а так нет.

– А сегодня, по какому поводу?

– Сделку обмывали.

– А чем ты занимаешься?

– Всем: торговлей, производством, обналичиванием денег.

– А это, что значит?

– Мне перечисляют на счет в банк, а я отдаю им налом.

– А смысл, какой?

– Ну, я же это делаю не бесплатно, 3–4% мои.

– Всего то?

– Ну, копейка, как говорится – рубль собирает, а потом, я же не десять рублей обналичиваю, а, к примеру, миллионов десять, а с десяти миллионов остается триста тысяч рублей. Понятно?

– Понятно.

После долгой паузы, во время которой мужчина принимал решение, Урусов, наконец, произнес то, что хотела услышать Ольга. Он сказал:

– Хочешь, я тебя на работу возьму?

– Кем? – лукаво спросила Оля.

– Секретарем-референтом, помощником.

– Что я буду делать? Какие условия, какая зарплата?

Урусов засмеялся.

– Останешься, довольна, единственное условие ненормированный рабочий день, начинаешь день со мной и заканчиваешь, ну, и, естественно язык за зубами.

– Ну, в принципе я согласна, – сказала Оля.

– Отлично, детали обсудим завтра.

Урусов поднялся, надел пальто.

– Я завтра за тобой заеду, в девять. Поедем в офис. Договорились?

Оля вытянулась во фрунт и отдала честь (в смысле приложила ладонь к виску).

– Слушаюсь, господин директор.

Урусов усмехнулся и ушел.

Вернувшись, домой, он вымыл руки, съел ужин, оставленный женой на столе под салфеткой – холодные котлеты с гарниром из тушеной капусты, почистил зубы, разделся, лег в постель, овладел сонной женой и заснул.

Было три часа ночи.

В девять утра он жал кнопку звонка своей новой знакомой. Дверь долго не открывали, затем за ней послышалось какое-то движение, щелкнул английский замок, и он увидел заспанное лицо девушки.

– В чем дело, вам чего?

– Ты, что, подруга, – возмущенно сказал Урусов, – еще не готова?

– Ой, я забыла, о Боже, сейчас я оденусь.

На ней была просвечивающаяся ночная сорочка, под которой угадывалось голое тело.

– Заходите, я быстро.

Урусов вошел в комнату вслед за ней. Оля вернулась к раскинутому диванчику, к смятым простыням, села, сказав: «Сейчас я только соображу, что одеть». После этого она рухнула набок, точно головой в подушку, подобрала ноги и потянула на себя одеяло. Оценив ситуацию, Урусов подошел к телефонному аппарату, набрал номер и, дождавшись ответа, сказал: «Мераб, начинай разгрузку вагона, я немного задержусь, деньги у меня, не волнуйся». После этого он снял пальто и подсел к спящей. Она лежала на правом боку, немного вывернув наружу локоть. Сквозь разверстую подмышку была видна голая грудь. Урусов повел туда ладонь. Оля, поежилась, жалобно произнесла: «руки холодные».

Урусов отправился в ванную, открыл горячую воду, погрел руки. После этого он вернулся к девушке и вновь дотронулся до ее груди. Звук, который издала Оля, нельзя было расценить, как недовольство, скорее, как вопрос; пальцы Урусова под рубашкой перебрались на спину; начав с поглаживания, принялись легонько массировать лопатки. Девушка блаженно застонала, тогда Урусов быстро разделся и лег рядом. Оказавшись за ее спиной, задрал рубашку, с наслаждением прижался холодной плотью к ее горячим ягодицам, левой ладонью захватил шелковистые на ощупь груди, а языком дотронулся до покрытого пушком затылка. В течение короткого времени он распалял себя, таким образом, затем левой рукой ухватил левую же ногу под коленом, приподнял, облегчая движение к началу и колотящимся от волнения сердцем, вошел в жаркое лоно. Оля не издала ни малейшего звука, но изогнулась, подобралась, увеличив угол между телами. Урусов легонько приподнял ее, просунув в правую подмышку свободную руку, и теперь двигался, как наездник, держа ее груди, как вожжи двумя руками. Девушка начала стонать, жалобно и безнадежно; по мере того, как усиливались звуки ее голоса, Урусов двигался все быстрее, исступленно, чувствуя, как выступают на лбу капельки пота, как атласные груди девушки покрываются влагой, и когда она закричала, он извергся, не выдержав именно этого крика; содрогаясь в конвульсиях, пытаясь достать в ее теле невозможных глубин, он отпустил ее груди, взял ее за бедра, с силой прижал к себе и остановился.

В офисе они оказались после одиннадцати, если можно назвать офисом большую грязную комнату с обшарпанными стенами, с изрезанными столами, на одном из которых стояла пишущая машинка «Ятрань» с большой кареткой. Увидев все это, Оля почувствовала некоторое разочарование. В комнате находились три женщины, одна из которых, очень высокая, выглядела лет на двадцать пять, вторая, самая миловидная из всех – на тридцать, а третья, очень некрасивая с большим изогнутым на манер лыжного трамплина носом – на все сорок; и один пожилой, но очень энергичный мужчина, который нервно мерил комнату шагами. Увидев Урусова, он воскликнул:

– Ну, где ты, друг, ходишь, деньги же людям надо отдать.

Говорил он с таким сильным акцентом, что не было никакого сомнения в том, что он грузин.

– Все нормально, Мераб, деньги у меня с собой. Извини, что задержался, вот девушку на работу принимал.

Слова эти почему-то прозвучали настолько двусмысленно, что в комнате возникло ощущение неловкости, словно была произнесена явная непристойность. На всех трех женских лицах появилась абсолютно одинаковая улыбка. Мераб хмыкнул. Лишь Оля осталась невозмутимой. Желая скрыть смущение, Урусов бросил на стол перед миловидной женщиной полиэтиленовый пакет, который он держал в руках, и сказал:

– Марина, рассчитайся с Мерабом.

– Сам скинул с себя пальто и скомандовал Ольге:

– Раздевайся и чаю мне сделай.

И обращаясь к присутствующим, добавил:

– Это мой секретарь-референт, её зовут Ольга.

Затем он представил присутствующих Ольге.

– Мераб, мой партнер по бизнесу, привозит из Грузии приправы, мы здесь фасуем, и продаем.

– Привет милая, – сказал Мераб.

– Люда – высокая девушка кивнула, – менеджер по продаже кондитерских изделий; Маша, – некрасивая женщина улыбнулась своими растущими через один зубами, – директор моего дочернего предприятия, и, Марина – диспетчер по связям всех моих фирм.

Миловидная женщина улыбнулась, она доставала из пакета пачки денег и под внимательным взглядом пожилого грузина, укладывала в бумажную коробку.

– Пойдем, – сказала Маша, – я покажу тебе, где все лежит.

Она отвела Олю на кухню, где помогла ей налить воды в чайник и зажгла газовую комфорку на плите. Несмотря на заботу, девушка чувствовала себя неуютно, так как женщина рассматривала ее не скрывая своего интереса. «Какие глазищи-то у тебя»? – то ли с завистью, то ли с восхищением сказала Маша. В этом неприкрытом внимании женщины к девушке сквозило что-то неприличное. Ольга облегченно вздохнула, когда Маша, сказав, ну давай, хозяйничай, оставила ее одну. Когда девушка вернулась в комнату, грузина уже не было. Марина и Люда сортировали какие-то бумаги, а Маша демонстрировала Урусову фасованный в целлофановые пакеты стиральный порошок. Ольга поставила перед шефом чашку с чаем, наклонилась и прошептала ему в ухо: «Ты с ними со всеми спал?» Вопрос этот вызвал взрыв смеха у Урусова. Но ответил он на него только вечером, в квартире у Ольги, сидя в ванной.

– Слушай, – сказал он, – ты кончай ревновать, для этого жена есть, которая, между прочим, меня не ревнует, я даже отдыхать ездил с женой и любовницей.

– Нет, мой милый, со мной этот номер не пройдет, – предупредила Ольга, намыливая ему в этот момент голову, – а все-таки, спал с ними или…

– Только с двумя, – признался Урусов.

– С кем?

– С Людой и Мариной, но у меня есть смягчающие обстоятельства.

– Какие?

– Я спал с ними в разное время.

– А с Машей нет?

– Нет.

– А что же так?

– Я же не пью.

– А при чем здесь это?

– А ты видела, на кого она похожа, разве можно трезвому человеку лечь с ней в постель.

– А они замужем? – продолжала Ольга.

– Только одна.

– Кто?

– Маша.

– Ничего себе.

– Да, и в этом нет ничего удивительного, такие бабы всегда замужем, симпатичные привередничают, а эти хватают все, что Бог пошлет, а Бог посылает каждому.

– А меня тебе Бог послал?

– Вряд ли, скорее черт.

– Ах, так, ну пусть тебе черт и моет голову.

Ольга вытерла руки и вышла из ванной.

– Эй, куда пошла, – возмутился Урусов, – типун тебе на язык, имей совесть, включи хотя бы воду.

Поскольку Ольга не отвечала, Урусов нащупал смеситель, открыл воду и стал смывать с себя пену. И хотя ревность девушки была ему приятна, льстила самолюбию, из ванной он вылез, напустив на себя строгость. Ты, конечно, ревнуй, если хочется, но дело-то делай, зачем же бросать человека с намыленной головой.

– Ты, подруга, бросай эти штучки, – недовольно сказал он.

– Простите, товарищ директор, больше не буду.

– Ладно, прощаю, – сказал добрый Урусов.

– Мне хотелось бы уточнить размер моей зарплаты.

– Три тысячи, – сказал щедрый Урусов.

– Это за работу. А за то, что я буду спать с тобой?

Урусов нахмурился.

– Вообще-то я думал, что нравлюсь тебе, – мрачно сказал он.

– Нравишься, но ты же взял меня на работу, – заявила Ольга.

– Ну, хорошо, сколько ты хочешь?

– Десять тысяч.

– Да я на себя столько не трачу.

– На себя можешь вообще ничего не тратить. Я не против.

– Ладно, пять тысяч, – сказал Урусов.

– Может быть, ты думаешь, что я расчетливая?

Выражение лица Урусова говорило, что он думает именно так.

– Но ты же предложил мне работу, поэтому я и задаю такие вопросы. В отношениях должна быть ясность, – добавила Ольга, – согласись.

Урусов, подумав, согласился. Ночевать он остался у Ольги, хотя необходимости в этом не было. До дому было рукой подать. Утром, выйдя из ванной, он обнаружил на кухне женщину средних лет, которая что-то стряпала, стоя у плиты.

– Доброе утро, – приветливо поздоровалась с ним женщина, – дай, думаю, зайду, познакомлюсь и заодно завтрак им приготовлю. Вы, Петр да? А я Олина мама, Клавдия Петровна.

Урусов криво улыбнулся, кивнул в ответ и вернулся в ванную, за штанами, потом в комнату, разбудил Ольгу.

– Там мать твоя пришла, ты, что ли позвала?

– У нее ключи свои, – сонным голосом ответила девушка.

С кухни донесся голос, – Оленька, вставай, завтрак готов.

– Этого еще не хватало, – пробормотал Урусов.

– А ты ей сказала, что я женат? – тихо спросил Урусов.

– Ей знать об этом ни к чему.

Поднялась и пошла в ванную.

Ситуация Урусову не понравилась, однако, блины несколько примирили его с действительностью. После завтрака поехали в офис. Клавдия Петровна с улыбкой проводила их до дверей, говоря: «Поезжайте, а я приберусь здесь». В машине Ольга, дотронувшись до руки Урусова, сказала: «Расслабься, мама не будет ни во что вмешиваться». Но Урусов уже думал о предстоящей деловой встрече; он обладал счастливой способностью быстро забывать обо всем, кроме того, что представляло для него интерес. Переговоры прошли успешно: партнеры из Омска остро нуждались в наличных деньгах, в обеспечение кредита, предлагали вагон апельсинов, продав который можно было получить стопроцентную прибыль и остальное по безналичному перечислению. Пригласили на рыбалку на Иртыш. Урусов приглашение принял и с удовольствием эту мысль принялся обдумывать, так как в душе был заядлым рыбаком. Всю следующую неделю Ольга сопровождала его, как тень, повсюду. Нельзя сказать, что она была идеальной секретаршей, впрочем, ее нельзя было назвать даже хорошей; чай в офисе она худо-бедно подавала, но чашки мыть все время забывала, и другие сотрудницы со злобными лицами мыли посуду после ее ухода, так же она забывала напоминать Урусову о запланированных встречах, то есть красотки рядом, с органайзером в руках, преданно глядящей на босса, как виделось Урусову, из нее не получилось, напротив. Но Ольга от новых обязанностей была в восторге, как она позже призналась, о такой жизни она мечтала всегда. Жизнь эту они с Урусовым видели по-разному. Он как-то поймал ее взгляд, посланный бизнесмену, с которым он вел переговоры, но не придал ему значения, хотя этот взгляд ему не понравился. Сводя к анекдоту можно сказать, что у нее было единственное идеальное для молоденькой секретарши качество – она быстро раздевалась. Но, кроме того, в ней была новизна, столь немаловажная для мужчины и сексапильность. Урусов совершал с ней такие подвиги, какие и помыслить не мог за собой. Он часто ночевал у девушки, правда, утром чувствовал себя неловко, так как, вылезая из ванной, непременно заставал за плитой Клавдию Петровну. «Доброе утречко, – говорила она, – как спалось, хорошо?» И, хотя Урусов особой застенчивостью не отличался, при этих словах легкий румянец покрывал его лицо. «Жаль, что обстановка у нас не ахти какая, – говорила Клавдия Петровна, – не для таких людей, как вы». «Да вы не беспокойтесь, – отвечал Урусов, – нормальная обстановка». «Ну что вы, – продолжала Клавдия Петровна, – мебель то совсем развалилась, надо бы новую купить да где денег взять»?

Чтобы Клавдия Петровна отвязалась, Урусов дал ей деньги на мягкую мебель, новая мебель почему-то не появилась, но исчезла Клавдия Петровна, причем надолго. Оля по этому поводу сказала: «Зря ты ей деньги дал, все равно все пропьет со своим сожителем, а мебель, фиг я увижу». Тем самым, окончательно разозлив Урусова. Но это было еще не самое неприятное. Неизвестно, что побудило к ревности Ксению, жену Урусова, то, что он часто ночевал у Ольги, или то, что он почти перестал спать с женой. Первый скандал, учиненный Ксенией, удивил Урусова, так как он считал, что отучил жену от ревности, но приучил к тому, что мужчина полигамен, по природе своей – это природа так распорядилась, что мужчина стремится к размножению, а женщина к сохранению. Скандал кончился ничем. Помирились, и Урусов, желая восстановить статус-кво, вернулся к выполнению супружеских обязанностей. Инцидент был исчерпан. Вскоре Урусов собрался в Омск, но не на рыбалку, на разборку, так как вагон с апельсинами на станцию Москва-Товарная так и не прибыл, а присланная по факсу платежка оказалась фальшивкой, деньги на его банковский счет так и не поступили. Путешествовал он всегда с удобствами: в поезде предпочитал вагон СВ (самолеты не любил), в гостиницах брал самые дорогие номера, тем самым, компенсируя некоторую скромность в повседневной жизни, которая, как известно, являлась его кредо, что в свою очередь лишний раз подтверждает известное выражение о том, что природа не терпит пустоты, или, говоря простецки – в одном месте убыло, а в другом прибыло. Жена собрала его в дорогу: в саквояже – полотенце, туалетные принадлежности, пяток холодных котлет и прочее. Поезд уходил ночью. Урусов нежно простился с женой, но когда он надел свое кожаное пальто, Ксения вдруг тоже стала одеваться. «Ты куда?» – недоуменно спросил Урусов. «Провожу тебя», – ответила Ксения.

– Как провожу? Что это вдруг? Никогда не провожала.

– Разве я не могу проводить своего мужа?

– Можешь, но какой смысл? Вещей у меня мало, я и сам доеду.

– А что, жена может провожать только, когда вещей много?

– Да нет, просто, тем более ребенок с кем останется?

– Ничего страшного, он крепко спит. Или ты не один едешь?

– Один.

– Чего же ты боишься?

– Я? Чего мне бояться? Пожалуйста, поехали.

– Поехали, – весело сказала Ксения.


… Она позвонила мне среди ночи, часа в два, примерно. Узнать, я ее узнал, но спросонок долго не мог понять, где она находится, и что от меня хочет. Ей повезло, что я за ужином выпил совсем немного, иначе, конечно бы, никуда не поехал. Жена, (я как раз, недавно женился, в очередной раз), узнав, чего от меня хочет Ксения, закатила истерику, пришлось дать ей по роже, чтобы успокоилась. Жена Урусова звонила с вокзала, просила, чтобы я за ней приехал и отвез домой. Я вежливо спросил, почему она не хочет взять такси.

– На такси денег нет, ответила она, – а метро уже закрылось.

Пришлось ехать, я Урусову был обязан кое-чем, не мог же я отказать его жене в помощи. Ситуация, конечно, была глупейшая, моя жена вопила, что она все поняла, что Ксения моя любовница, но такой наглости она не ожидала даже от любовницы: звонить среди ночи и выдергивать из постели женатого мужика. Я потом спросил у Ксении, почему она позвонила именно мне. Она ответила, что мой телефонный номер был самым легким и запоминающимся из тех, что высвечивались на их определителе, она помнила его наизусть. Он просто возник у нее перед глазами, когда она вошла в телефонную будку, желтые горящие цифры на красном фоне.

Когда я подъехал к вокзальной площади, часы показывали три часа ночи. Стройная женская фигурка в шубке из козлиного меха, а вокруг стайка любителей ночного образа жизни: таксисты, носильщики, контролеры, бомжи, вокзальные проститутки. Села в машину, провожаемая десятком глаз. Расстегнула шубу.

– Привет, – сказала, – извини за беспокойство.

– Все в порядке, – ответил я, и спросил, – что-нибудь случилось?


Ночью человек должен спать. Это я к тому, что ночью человек не способен адекватно реагировать на происходящее. Странное дело – спишь себе беспокойным сном, а через каких-нибудь сорок минут оказываешься на заснеженной привокзальной площади и в машину к тебе, сама, садиться красивая женщина и самое удивительное, что ты воспринимаешь это как нечто само собой разумеющееся, словно договоренность была еще неделю назад. Но вернемся к нашей истории.

… Урусов пытался избавиться от жены: сначала у входа в метро, затем у выхода; на подступах к вокзалу, на перроне – безрезультатно.

Ксения рвалась к поезду как центральный нападающий в американском футболе. И она в него прошла, и не надо удивляться тому, что в купе она обнаружила молоденькую, девушку, нет. Ксения не считала себя старухой в свои двадцать четыре года, но прыщавая девица была молода до неприличия, впрочем, как раз во вкусе ее мужа, которого от близкого знакомства с уголовным кодексом, всегда отделяли буквально месяцы, и которого она сама могла когда-то посадить за совращение малолетних.

Никаких знаков Урусов подать не успел, тем более, что в этом уже не было необходимости, так как улыбка с которой встретила его Ольга, не оставляла никаких сомнений. Слова, которые она произнесла, еще более откровенны. «Разве мы едем не вдвоем?» Урусов в сердцах бросил саквояж на пол и сказал:

– Ну конечно вдвоем, разве не видно, это просто носильщик, вещи мне помогла донести.

– Очень остроумно, – произнесла Ксения, и поскольку Ольга продолжала смотреть с недоумением, добавила, – может, ты нас познакомишь.

– Это Ольга, мой секретарь.

– Что ты говоришь, какая прелестная девочка, и секретарь к тому же, какое удачное совпадение. А с каких это пор ты ездишь в командировки вместе с секретарем, вернее секретаршей.

Далее последовала безобразная сцена ревности с элементами насилия, подробности которой Ксения сообщить отказалась. Поскольку на Ярославском вокзале никто из девушек выйти не пожелал, кончилось все тем, что Урусов, рассвирепев, высадил их обеих на ближайшей к Москве станции, Произошло это за сто с лишним километров от столицы.

Дождались ближайшей электрички и вернулись обратно; в пустом вагоне, сидя на разных скамейках, глядя в разные заиндевевшие окна, в которых вообще-то ни черта не было видно. Ксения никак не могла успокоиться из-за одной фразы, брошенной соперницей «что ты так бесишься, – сказала ей Ольга, – все равно он гулял от тебя и, будет гулять; не я, так другая, какая тебе разница, раньше ты терпела, что сейчас то взъелась?»

– Представляешь, – возмущенно сказала Ксения, – и все это так спокойно, глядя мне в глаза, молодая расчетливая дрянь, а ведь ей только девятнадцать, что же дальше с ней будет?

Я мог только неопределенно кивать головой, мужская солидарность не давала мне права осуждать Урусова, но нельзя было лишить сочувствия женщину сидевшую рядом в этот ночной час.

– Ты, говорит, раньше терпела, – повторила Ксения, – откуда ей знать, чего мне это стоило?

Поскольку соперницы уже давно и след простыл, Ксения сочла необходимым объяснить мне это. Любовь – конечно же, – любовь, была в основе ее терпения.

– А разве эта дрянь его любит, – риторически вопрошала Ксения, и сама же отвечала, – нет, ей нужны его деньги. Но она еще не поняла, что денег у него нет, и никогда не будет; что деньги Урусов зарабатывает только для того, чтобы пустить их в оборот, а на себя он ничего не тратит. Потому что он скупой, и когда она это поймет, она его тут же бросит, потому что таких дур, как я больше нет, чтобы жить с нищим миллионером.

Ночью Москва пустынна, и ехать по ее улицам одно удовольствие, хоть летом, хоть зимой. Добрались быстро, минут за двадцать, двадцать пять, оставшиеся несколько километров Ксения молчала и когда я остановился у ее подъезда, продолжала молчать, но теперь ее молчание стало насыщенным. Ожидая привычное «спасибо», я нянчил на языке слово «пожалуйста», но оно не понадобилось. Когда пауза затянулась до неприличия, я неловко и вопросительно произнес: «Я поеду?» Промедлив целую вечность, Ксения произнесла, глухо и раздельно.

– Ты…не…хочешь…подняться…ко мне?

Марат замолчал и посмотрел на часы, в окно, на Костина, который в свою очередь смотрел на Марата приоткрыв рот с глуповатым выражением простолюдина, слушавшего вранье заезжего молодца.

– Ну, че было дальше? – спросил Костин.

– Пить хочу, – сказал Марат.

Костин подошел к столу и налил в стакан водки из пластмассового бачка.

– Воды, – добавил Марат.

– Во блин, воды еще ему, – недовольно сказал Костин, однако пошел на кухню и принес воды. Дал Марату попить и даже вытер следы струек воды на лице, спросил:

– Водки плеснуть?

– Угощаешь?

Но Костин подвох учуял, смешок издал.

– Подкалываешь? Водка-то твоя.

Налил. Марат выпил со стойкостью столь любимого им Сократа. Даже не поморщился.

– Ну, – нетерпеливо спросил Костин, – поднялся к ней?

– Соблазн был велик, – сказал Марат, – если говорить на чистоту. Я даже не вспомню, сколько уже было времени, больше трех, половина четвертого, может быть. Ночь была совершенно фантастическая, ветреная, но без снега, то есть сверху не падал, только снизу, когда его ветер цеплял в каком-нибудь рыхлом закуточке, затем взвихривал и бросал под свет фонарей, которые к тому же светили разным светом – половина тускло желтым, половина – мертвенно белым. Я говорил уже, что ночью человек должен спать, что ночью человек не способен адекватно реагировать на происходящее. Она, произнося эти слова, не проронила больше ни слова; ее молчание обволакивало меня как кокон, ей не надо было больше ничего говорить, потому что я был ее рабом в этот момент, последующее наше общение происходило на частоте пещерных инстинктов. Где-то на задворках моего сознания брезжила мысль о жене, которая вряд ли сейчас спит, и ждет меня дома, о подлости. И, главное, не было на меня Гомера, привязавшего Одиссея к мачте. Роль мачты сыграла одна маленькая деталь, сознательно или нет, я дотронулся до её руки – возможно, чтобы убедиться в чем-то. Ксения отдернула руку с такой резкостью, что я сразу все понял. Все стало на свои места, так сказать статус-кво восстановилось. «Прости, – сказал я ей, – не могу пойти с тобой, прости». После этих слов она сама схватила меня за руку, сжала и выскочила из машины. Я проводил её взглядом, она поскользнулась на ступенях, едва удержалась на ногах, а, затем, не обернувшись, скрылась в подъезде. Я постоял еще немного, на тот случай, если она вздумает вернуться, но она не вернулась, и, я уехал.

– Эх ты, – с сожалением бросил Костин, – тебя женщина просила, а ты отказал.

– Ехал медленно, – не обратив внимания на это замечание, продолжал Марат, – пытаясь осмыслить произошедшее, теперь я уже не был уверен в том, что правильно все понял, кроме того, меня одолевала жалость к ней. Она просила о помощи, а я отказал. Я даже остановился раздираемый сомнениями, готовый развернуться и ехать обратно, но в этот момент ко мне подкатил милицейский патруль с проверкой документов и после этого я, уже не раздумывая, поехал дальше.

– Это все? – спросил Костин.

– Почти. Урусов вернулся из Омска, несолоно хлебавши, потому что еще никому не удавалось качать права на чужой территории. Перед ним никто даже не стал оправдываться, просто сказали – мужик, уноси ноги, пока цел, и он быстренько ретировался. После возвращения он практически поселился у Ольги, домой приходил только по делу. В одно из таких посещений застал на кухне молодого мужчину, причем на мужчине был его махровый халат. Урусов ушел, не поднимая скандала. В его жизни началась полоса неудач. Не успел он оправиться от урона нанесенного мошенниками из Омска, как исчез его телохранитель, а с ним крупная сумма денег, которую Урусов должен был выплатить по договору обналичивания. Кредиторы включили ему счетчик, и он носился по всей Москве одалживая деньги. Через некоторое время ему изменила Ольга.

– Как изменила? – удивился Костин.

– Обыкновенно, как девки изменяют, – сухо сказал Марат, – пришел домой, а она в койке, с мальчиком. После этого у него сдали нервы, и он скрылся из виду. Я встретил его через семь лет, совершенно случайно, в центре. Он прогуливался по бульвару. Время и неудачи не лучшим образом отразились на его лице. Он заметно постарел. Но рядом с ним по-прежнему, находилась молодая девушка. Увидев ее, я подумал, что если и есть что-то незыблемое в этом мире, так это возраст женщин Урусова, некая форма его постоянства и верности. Урусов был бодр и весел. Мы обменялись приветствиями, он познакомил меня со своей новой женой; затем отвел в сторону и рассказал мне еще одну душераздирающую историю о том, как обошлась с ним Ксения. После того, как он в течение трех месяцев не показывался домой, она пошла в милицию и написала заявление о пропаже мужа, а еще через какое-то время опознала в морге, в каком-то бомже – Урусова. Выправила свидетельство о смерти и на этом основании выписала его из квартиры.

– Теперь меня как бы нет – сказал он, – ты не смотри, что я с тобой разговариваю, я нигде не прописан, у меня нет паспорта, но есть свидетельство о том, что я умер. Представляешь, что делается с ментами, когда при проверке документов я предъявляю им эту бумагу. Теперь я хожу по судам и добиваюсь, чтобы меня признали живым, но от меня везде требуют паспорт, или хотя бы справку, что я живой. Он рассмеялся, но улыбка быстро сошла с его лица. «Долго жить будешь», – заключил я. Он предложил мне войти в совместный бизнес, я отказался, мы ударили по рукам и разошлись. Рассказав эту поучительную историю, Марат замолчал.

– Все? – спросил Костин.

– Все, – подтвердил Марат.

– А смысл? – удивился Костин.

– Что смысл?

– Смысл то в чем?

– Ни в чем, с чего ты взял, что должен быть смысл?

– Да-а, ну ладно, – задумчиво произнес Костин, – Сколько время?

– А у тебя, что, часов нет?

– Нет, зачем мне часы, я человек счастливый.

– Шесть, – сказал Марат, накинув лишние сорок минут.

Однако до рассвета ты не дотянул, – глубокомысленно заметил Костин.

– А ты не мелочись, – холодея от близости смерти, бросил Марат, – зимой поздно светает, любой ребенок об этом знает.

– Ишь ты, щедрый какой выискался, – оскалился Костин, – я здесь щедроты распределяю, забыл что ли, или тебе врезать прикладом, освежить башку.

Марат молчал.

– То-то же, – сказал Костин, – ладно, в темноте я все равно никуда не пойду, покемарю полчаса, подумаю насчет тебя, а ты сиди не двигайся. Имей в виду, у меня сон чуткий, пограничником служил, шевельнешься, дуплетом всажу, тем более спать не буду, подремлю. После этого Костин уселся удобнее, положил ноги на стоящий перед ним стул и, держа ружье на животе, закрыл глаза. Марат тяжело вздохнул, опустив голову.

– Не вздыхай, я еще ничего не решил, – не открывая глаз, отозвался Костин, – не хотел я ее убивать, – пробормотал он через некоторое время, – обидно мне стало, что ничего не получилось.

Он еще что-то объяснял, путаясь и повторяясь, но голос его становился все глуше и стал искажаться, и он замолчал, продолжая говорить, и что– то доказывать в своем сне. Марат поднял голову, желая убедиться в том, что он спит, и увидел, что возле Костина, внимательно разглядывая его, стоит какой-то пожилой человек, заметив взгляд Марата, он виновато улыбнулся ему.


… Елисеев не мог определить точно, сколько именно он прошел, но, судя по тому, как медленно двигался, преодолевая занесенную снегом дорогу, прошел он не очень много. Часы показывали пять утра, он шел всю ночь, не увидев ни одной развилки, ни одного перекрестка, а значит, заблудиться не мог. Впереди, среди деревьев виднелся просвет, значит, деревня была где-то недалеко. Елисеев несколько взбодрился, хотя радоваться, собственно говоря, было нечему: что он здесь делает, куда идет, зачем? Всю ночь он задавал себе эти вопросы и ни на один не смог найти ответ. К утру мороз заметно ослаб, видимо наступала оттепель. Елисеев стянул с головы вязаную шапочку, в которой он, проделав дырочки на манер спецназа или налоговых полицейских, шел всю ночь; пугая невидимых обитателей леса, и поскольку Елисеев ненавидел налоговую полицию, он оправдывал свой внешний вид тем, что боялся отморозить лицо. Взъерошив волосы на голове, Елисеев подошел к дереву, и привалился к его основанию, решив передохнуть перед последним рывком. Где-то треснула ветка, и лежащий на ней снег, с мягким, едва различимым звуком упал на землю. Откуда-то сверху, выше крон деревьев донесся шум крыльев ночной, или страдающей бессонницей птицы. В воздухе висела предрассветная мгла, с неба сыпались остатки снегопада. Вдруг, прямо из-под его ног вылетел комок снега и пустился наутек, перепугав Елисеева до смерти. «Мать твою», – переведя дух, бросил Елисеев вслед улепетывавшему зайцу. Засмеялся. Несколько раз глубоко вздохнул и закрыл глаза. Спать хотелось смертельно, однако спать нельзя, ибо не обладал он внутренней организацией Штирлица, чтобы проснуться через пять минут, а иначе можно было замерзнуть, что было бы очень глупо. «Не дождетесь», – сказал кому-то Елисеев, и тут же заснул.


… Старик исчез так же внезапно, как и появился. Удивляясь тому, что совершенно не удивляется его появлению, Марат неожиданно легко освободился от пут и встал. Голова была ясной и свободной от боли. Марат прошел мимо спящего Костина, посмотрев на него с брезгливым любопытством, с каким смотрят на бродячую собаку. Во дворе было еще темно, но Марат различал все окружающие предметы ясно, как днем. Отчего-то было радостно, как в детстве, безоглядно. Вероника, наверное, ждала его на улице. Он подошел к калитке и выглянул. Короткая деревенская улица была пустынна. Марат вышел наружу и оглянулся. Его так и подмывало крикнуть: «Выходи, я сдаюсь», но из желания доставить удовольствие, он подыгрывал ей, продолжая озираться и, наконец, увидел ее. Вероника стояла возле бани и подавала ему знаки. Марат двинулся к ней навстречу и в этот момент пришел в себя. Обморок оказался быстрым и легким, как неожиданное дуновение ночного ветерка. Чувствуя продолжающееся покалывание множества иголочек в лице, Марат ощутил прилив сил. Обморок оказался животворящим, как короткий сон среди дня. Костин спал или делал вид, что спит, хотя его приоткрытый рот, скорее всего, свидетельствовал о сне. Марат приподнялся вместе со стулом. Чтобы достать нож из кармана, надо было лечь на стол и свеситься с него головой вниз, чтобы нож выполз под собственной тяжестью. Ни одно из этих сложных гимнастических упражнений нельзя было произвести, не создавая шума. «Не будите спящую собаку», – сказал себе Марат и вернулся в исходное положение. Стул скрипнул, и Костин тут же открыл глаза.

– Я не сплю, – сказал он, – ты чего дергаешься?

– Я не дергаюсь, – ответил Марат, – я переминаюсь.

– Зачем? – последовал новый вопрос.

– Ноги затекли, – пояснил Марат.

– Это ничего, – успокоил Костин, – бывает хуже.

– Куда уж хуже, – обобщил Марат.

– Как знать, – загадочно улыбнулся Костин.

– Тебе конечно виднее, – усмехнулся Марат.

– Ладно, хрен с тобой, – наконец вынес приговор Костин, – уговор, как говорится дороже денег, не буду я тебя убивать, сам загнешься.

– Это мне напоминает смерть Кей-Кавуса, – сказал Марат.

– А это кто? – спросил Костин.

Один средневековый эмир. Его сынок тоже не хотел проливать крови; так, чтобы избавиться от престарелого отца, он не дал отцу одеться после бани, а дело было зимой и голым, привел домой. Старик замерз, заболел и умер.

– До чего же ты умный, – заметил Костин, – аж противно; одного только не могу понять, если ты такой умный, почему ты связанный, а я нет, а?

– У меня есть ответ на этот вопрос, – сказал Марат, – но боюсь, что он тебе не понравится.

Костин криво улыбнулся, сделал два шага и на третий ударил Марата ногой в лицо. Марат, немного завалившись набок, упал вместе со стулом.

– Это тебе, – сказал Костин, – прощальный поцелуй.

После этого он перелил оставшуюся в бачке водку в пустую бутылку и сунул ее в рюкзак, огляделся еще раз и вышел прочь. После его ухода Марат, обретя дар речи, сказал вслух, обращаясь к духам дома: «А все-таки оттого, что некоторые носят резиновые сапоги зимой, есть польза». Он стал загребать ногами, пытаясь выровнять положение своего тела. Ему это удалось. Добрался до одной из ножек стола, перебирая по ней, добрался до столешницы, захрипев от напряжения, придал телу вместе со стулом наклонное положение – ноги вверху на столе, головой, упираясь в пол, стал раскачиваться, пытаясь выманить проклятый нож из длинного продолговатого кармана.


… Елисееву не суждено было замерзнуть под сосной. Судьба Елисеева хранила, иначе, как можно было бы объяснить тот факт, что через несколько минут после того, как он заснул прямо над ним обломилась ветка, не выдержав тяжести лежащего на ней снега, и белый шмат угодил Елисееву точно в голову. С коротким криком, он подскочил на месте, выхватил свой пистолет, но быстро успокоился, покрутил головой, оглядывая вокруг, посмотрел вверх, вытряс подтаявший уже снег из-за ворота и зашагал в обратную сторону. Впрочем, скоро спохватился и изменил направление. Между тем наступило утро. Лес светлел на глазах. Елисеев увидел белку, копошащуюся на ветке, а немного погодя громадного лося, который стоял прямо на дороге в сотне метрах и смотрел на него, немного повернув голову с дивными рогами. Елисеев замер на месте, и они стояли так, неподвижно, изучая друг друга: затем лось легко с грацией, сделавшею честь любому танцору, пробежал немного в сторону от дороги, еще раз оглянулся на человека, и скрылся в лесу, а Елисеев, улыбаясь чему-то, пошел дальше. Еще через час он вышел из-под мрачной кроны хвойного леса, впереди лежало высаженное молодняком открытое пространство, посреди которого шла дорога. Слева от нее тянулась линия электропередач. По обеим сторонам дороги тянулись кусты орешника, перемежаемые березой, кленом и дубом. Елисеев прошел еще примерно километр, прежде чем увидел лежащую в низине деревню, и человека, идущего навстречу. Елисеев остановился у железного столба со щитом, на котором была нарисована горящая спичка и слова предупреждения, о том, что неосторожное обращение с огнем в лесу приводит к пожару. Деревенский житель, попавшийся навстречу в такую рань, был очень кстати, не будешь же стучать во все двери и расспрашивать о гостях из Москвы. Идущий навстречу человек был одет в зеленую казенного образца телогрейку, на коленях пузырились дешевые, тонкие трико синего цвета, в болотных сапогах с раструбами, вязаная шапочка на голове, из-за спины выглядывала двустволка. Человек шел быстрым шагом, немного наклонясь вперед, глядя под ноги, отчего не замечал Елисеева, который поджидал его, прислонившись к столбу. Поравнявшись с Елисеевым, селянин замер, как вкопанный, тревожно изучая незнакомца.

– А вы, что здесь делаете? – наконец выдавил он из себя.

– Автобуса жду, – зло сказал Елисеев.

– А-а, – понимающе кивнул Костин и пошел дальше, но, сделав несколько шагов, он остановился, и оглянулся, – какого автобуса, – недоуменно сказал он. – Здесь не ходят автобусы.

– Шутка, – сказал Елисеев, – компанию я одну ищу, охотятся в этих местах, в этой деревне должны были остановиться, не знаешь случайно?

– Нет, – сказал Костин.

Девушка там должна быть, – продолжал Елисеев, – Вероника, Вероника, я ее…знакомый.

– Нет, – повторил Костин, – я вообще не местный, и в деревне этой никто не живет.

Он оглянулся по сторонам.

– А ты, что один здесь?

– Один.

– А как сюда попал?

– Бензин у меня кончился, машину в лесу пришлось бросить.

– Нету здесь никого, – сказал Костин, – поворачивай обратно.

– А что за машина там стоит, – спросил Елисеев, указывая на деревню пальцем.

– Машина, не знаю, тоже кто-то бросил.

– Ладно, – раздраженно сказал Елисеев, которому надоел этот разговор, – будь здоров.

И двинулся в сторону деревни.

– Ей, – окликнул его Костин, вновь оглядываясь по сторонам, – подожди.

– Чего тебе?

Елисеев остановился. Охотник начинал действовать ему на нервы.

– Сам виноват, – загадочно произнес Костин и стянул с плеча двустволку.

– Не понял, – сказал Елисеев, – ты что, мужик, не похмелился сегодня?

– А ну покрякай, – попросил Костин, прикладываясь к ружью, – будем считать, что ты утка, – и поскольку Елисеев молчал, добавил, – не хочешь, тогда будем считать, что ты немая утка.

Ухмыляясь, он совместил прицел с головой незнакомца; подушечкой указательного пальца мягко коснулся спускового крючка и в этот момент раздался глухой треск, что-то сильно ударило его в бок, развернуло и бросило оземь; при падении, он выпустил из рук ружье. Огненный жар вошел в его внутренности и застрял там. Закричав от боли, Костин, поднял залепленное снегом лицо и увидел приближающегося незнакомца. Елисеев, подойдя ближе, поднял ружье. Тогда Костин с усилием встал и неловко побежал к лесу, согнувшись и держась за бок, оставляя капли крови на снегу.

– Козел, – сказал ему вслед Елисеев.

Вытащил пистолет из кармана, с сожалением исследовал образовавшуюся дырку в кармане дубленки. Руки его тряслись. Он не стал преследовать отморозка, повесил на плечо ружье и пошел к дому, возле которого стояла белая «Нива». Следы, вдоль которых он шел привели его именно к этому дому. У калитки остановился, окрест царило белое безмолвие, глубоко вдохнул, осторожно прошел через двор, и постучал в дверь. Никто не ответил. Попробовал открыть, дверь подалась, вошел в сени, следующая дверь – оказался в прихожей. В доме сильно пахло порохом; сжимая в кармане рукоятку пистолета, Елисеев сделал два шага, и осторожно заглянул в комнату. Человек, с багровым, опухшим от ссадин и кровоподтеков лицом, был привязан к стулу и, глядя на него, скалился, держа в зубах нож.

– Слышь, друг, что здесь происходит? – спросил Елисеев.

Человек выплюнул нож и сказал, – танец с саблями, не видишь разве?


Двое мужчин бежали по заснеженному лесу. Впрочем, слово «бежали» мы употребляем с некоторой натяжкой, потому что преодоление снежной целины, где высота снега достигала колен, а временами и пояса, нельзя назвать словом «бежали». Они спешили, как могли, ибо заструившийся с небес легкий снежок мог забелить капли крови, служившие им указателем.

Быстрее, быстрее, быстрее, – приговаривал Елисеев, – уйдет, сука, падаль, мразь. Разорву на мелкие кусочки, тварь поганая».

В руке он держал двустволку Костина, ремень которой волочился по снегу.

Марат бежал молча, держа свой винчестер двумя руками. Как философ, он мог бы объяснить чувства, лежащие в основе такого атавизма, как кровная месть; но только до вчерашней ночи, в течение, которой ему пришлось выступать в роли Шехерезады. Сейчас им безраздельно владело лишь одно всепоглощающее чувство – разрядить в Костина свое ружье, все восемь патронов.

… Веронику они нашли в бане. Хотя во время предыдущих поисков ее там не было, видимо, Костин перенес туда девушку позднее.

Сразу же бросились в погоню. Между собой почти не разговаривали, потому что ничего хорошего сказать друг другу не могли.


… Убедившись в том, что его не преследуют, Костин остановился и со страхом взглянул на руку, которой он зажимал рану. Меж пальцев текла кровь, он отнял руку, армейский бушлат, свитер, рубашка, исподнее – все было пропитано кровью, но кровь выходила медленно, не толчками, не фонтанировала, как это бывает, когда задета артерия и, судя по тому, что он все еще держался на ногах, пуля не задела жизненно важных органов, прошла навылет. Привалившись к дереву, Костин, тихо матерясь, вытащил охотничий нож, разрезал ватник, выдрал из него клок ваты, скатав тампон, смочил водкой, взвыл от боли, вставил в рану; такой же тампон, приладил к выходному отверстию, потом распорол на себе майку и забинтовал талию. Ткань тут же окрасилась, полностью остановить кровотечение ему не удалось. Положение было безвыходное, вернуться в деревню он не мог; до заимки, где у него были спрятаны припасы, в том числе и медицинская аптечка, было не менее трех километров, он не был уверен, что хватит сил пройти их. Лучше всего было бы выйти на дорогу, где его могли подобрать проезжающие машины и доставить до ближайшей больницы, но там нельзя будет избежать объяснений, кроме того, путь длиной в десять-одиннадцать километров не по зубам. Костин почувствовал, как струйка крови потекла по бедру. Теряя самообладание от страха, он запахнул бушлат, затянулся потуже ремнем и пошел к заимке. Другого выхода не было, там можно будет, как следует продезинфицировать, рану, забинтовать и лечь. Костин медленно пошел, оставляя на снегу капли крови. Пот, выступивший на лице, быстро остыл и стал жечь холодом. Утерся, постоял немного, тяжело дыша. «Как же я так сплоховал, блин, надо было раньше выйти, какой же я мудак. Теперь они вдвоем за мной ломанутся, – бормотал Костин, – и снег, как назло перестал, блин, кровища хлещет, сука, по следу найдут. Маху дал». Почувствовав озноб, он пошел дальше, припадая на одну ногу. Пройдя около километра, он увидел собаку, остановился, размышляя над тем, откуда она взялась. Собака тем временем скрылась, и он поплелся дальше. Ему было холодно, и Костин, чтобы согреться, старался идти быстрее, но это у него не очень получалось. Когда собака мелькнула в поле его зрения еще раз, он почему-то вспомнил, что акулы в океане чувствуют кровь за много миль от места, где находится раненый. Почему миль, потому что так было в книжках написано, к тому же акулы живут в океане, океан измеряется морскими милями. А в России километры и в России нет акул, если не считать черноморских катранов, которые не нападают на людей, а в лесу роль акул выполняют волки, санитары леса. Костин стал думать о волках и поэтому, когда волк появился прямо перед ним, он совершенно не удивился. Волк был один, и Костин был один, посмотрим, чья возьмет. Он так долго боялся волков, что теперь даже обрадовался этой встрече, тому, что больше не надо бояться, возможность узнать на ощупь предмет своего страха. Посмотрим, как выглядит вблизи, то на что ты так долго смотрел издали. Он только выпрямился, чтобы зверю было труднее достать до горла, и выставил вперед свой охотничий нож. Зверь тоже ощерился.

– Что, блин, не нравится? – спросил Костин.

В этот момент он увидел еще одного волка, показавшегося из-за деревьев, а за ним еще и еще – их было пятеро. Костин отступил к ближайшему дереву и прижался к нему спиной. Мысль попробовать взобраться на него, почему-то не пришла ему в голову, да и вряд ли он успел бы суметь сделать это. Марат погибель накликал, зря он его в живых оставил, это его мысль материализовалась. Действительно ли волки пасли его, или кровь почувствовали. Ну, давай, кто первый? Костин стоял, держась за кровоточащий бок, широко расставив ноги и рычал не хуже волков, которые окружали его, помахивая хвостами, тускло поблескивали желтыми глазами. Он собирался дорого продать свою жизнь: страх его исчез, как исчезло все, что связывало его с человеческим видом. Пятеро здоровых и голодных зверей готовились растерзать шестого, раненого и загнанного. Совершался извечный закон природы, сильный пожирал слабого, одно из бесконечных звеньев эволюции. Первого, бесшумно прыгнувшего на него волка, Костин встретил ударом ножа сбоку и ранил его куда-то в область шеи; волчья пасть клацнула в сантиметрах от лица, опалив смрадным дыханием, и пролетела в сторону. Бросились в ноги, сразу два; один укусил за лодыжку, второй вцепился в пах. От дикой боли Костин страшно закричал, и пока хватало сил, принялся бить ножом по волчьей спине, но часы его были сочтены; еще один волк вцепился ему в шею и прокусил ее. Костин завалился вперед и набок, и, уходя из жизни, вдруг увидел свою жену, вдевшую пухлые руки в необъятную талию, она презрительно усмехалась и кивала головой. Костин хотел что-то объяснить ей, но не успел. Внезапно вспыхнувший мрак заслонил все.


Ночь Волка

Купить книгу "Ночь Волка" Агаев Самид

home | my bookshelf | | Ночь Волка |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 1
Средний рейтинг 4.0 из 5



Оцените эту книгу