Book: Высшая милость



Высшая милость

Даниэла Стил

Высшая милость

Купить книгу "Высшая милость" Стил Даниэла

Danielle Steel

AMAZING GRACE

Copyright © 2007 by Danielle Steel


© Войтенко Г. С., перевод на русский язык, 2016

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

* * *

Посвящается моим любимым детям – Беатрикс, Тревору, Тодду, Нику, Сэму, Виктории, Ванессе, Максу и Заре, с которыми пребывает великая благодать, которых я безгранично обожаю, которыми я так сильно горжусь и которых люблю всем сердцем.

С любовью, мама/Д. С.

В каждой потере есть приобретение,

Как в каждом приобретении есть потеря.

И с каждым концом приходит новое начало.

Шао Линь

Если исцелишься, все к тебе придет.

Тао Тэ Чинг

Глава 1

Бальный зал отеля «Ритц-Карлтон» был готов к приему гостей. Сара Слоун, войдя, придирчиво огляделась. Что ж, все превосходно. Не к чему и придраться. На столах шелковые, сдержанного кремового цвета скатерти, серебром поблескивают подсвечники, столовые приборы, хрусталь, придавая обстановке торжественность и дорогой вид. Щедрый попался благотворитель. Не поскупился. И все это великолепие для подготовки сегодняшнего события встало ей гораздо дешевле, чем поначалу предлагал отель. Тарелки с золотой каймой. Каждого гостя на столе ждет небольшой подарок, завернутый в серебристую бумагу. Меню в маленьких серебряных держателях написаны каллиграфическим почерком на плотном картоне светло-бежевого оттенка. Карточки с именами гостей, украшенные крошечными золочеными ангелочками, уже расставлены – Сара заранее тщательно обдумала план рассадки всех приглашенных. Первые три ряда столов – для «золотого» спонсора, за ними – столы для «серебряного» и «бронзового». На каждом стуле – изящно оформленная программа вечера, каталог аукциона и карточка с номером.

Сара занималась всем этим здесь, в Сан-Франциско, с тем же завидным азартом, с каким она делала все в этой жизни, и так же, как она устраивала подобные вечера раньше в Нью-Йорке. Ни одна мелочь не ускользнула от ее внимания, ничто не упущено, и сейчас зал выглядит так, словно здесь ожидается свадьба высоких особ, а не благотворительное собрание – рядовое из вереницы многих подобных. Сара окинула довольным взглядом букеты кремоватого оттенка роз, перевитых золотыми и серебряными лентами. Они особенно хороши на этих столах. Розы были любезно предоставлены лучшей флористической компанией города за одну треть стоимости, уж так она ухитрилась договориться. «Сакс» проведет показ мод, а «Тиффани» пришлет сюда свои образцы украшений и девушек-моделей для дефиле. Настроение у Сары от созерцания зала осталось приподнятое, она предвкушала безусловный успех.

В этом зале сегодня пройдет аукцион, и лоты выставлены дорогущие: драгоценные украшения, туры в экзотические места, спортивная экипировка, совместные мероприятия со звездами, а также черный «Рейндж Ровер», который стоит сейчас у входа в отель с огромным золотым бантом на крыше – какой-то счастливчик укатит сегодня на нем домой. А неонатальное отделение здешней больницы будет еще более осчастливлено, когда получит средства от проведения аукциона. Это был уже второй такой Бал малюток-ангелов, который Сара устраивает ради медицинского учреждения. Благодаря первому они сумели заработать более двух миллионов долларов – за счет продажи билетов, самого аукциона и пожертвований. Сегодня она рассчитывала на три миллиона.

Должно сработать и то, что развлекательная программа предполагалась изысканная: весь вечер «живая» музыка – будет играть хороший эстрадный оркестр. Дочь одной голливудской музыкальной «шишки» входит в состав благотворительного комитета. Ее отец договорился с Мелани Фри, что та выступит, и это позволило значительно повысить цены как на индивидуальные места, так и на спонсорские столики. Три месяца тому назад Мелани получила приз «Грэмми», и теперь ее сольные выступления стоят не меньше пяти миллионов. Но сегодняшний ее концерт – благотворительный. А все «ангелочки», которых должны разобрать сегодня, предоставлены ею по себестоимости, хотя и весьма немаленькой. Затраты на поездку, проживание и питание ее администрации и оркестра оценены в триста тысяч долларов – сущая мелочь с учетом того, что она собой представляет и какую роль играет в мероприятии.

Никто не остался равнодушным, получив приглашение на вечер и увидев, кто будет выступать. Мелани Фри нынче самая популярная из певиц, и все горят желанием на нее посмотреть. Ей всего девятнадцать, и за два года она совершила головокружительную карьеру со своими гремящими на всю страну хитами. А приз «Грэмми» стал дополнительной приятной неожиданностью. Сара была благодарна Мелани за ее согласие бесплатно принять участие в нынешнем вечере. Вот только не отказалась бы она в самый последний момент, как это бывает иной раз со звездами, приглашенными ради благотворительных целей. Хотя администратор Мелани клялся, что она непременно сдержит данное ею слово… Все предвещало, что вечер будет роскошный, и пресса уже заранее отзывалась о нем как о значительном культурном событии. Организационному комитету удалось заманить еще несколько знаменитостей из Лос-Анджелеса, кои прибудут аккурат к началу и примут участие в вечере. Вся местная общественность приобрела билеты. Так что сегодняшнему благотворительному действу прямо-таки суждено стать самым значительным и продуктивным в Сан-Франциско и, как все, затаив дыхание, ожидают, самым захватывающим за последние два года.

Благотворительностью Сара начала заниматься не на пустом месте. А после того, как ей довелось столкнуться с неонатальным отделением клиники. Три года тому назад они спасли ее недоношенную дочь Молли, когда девочка родилась на три месяца раньше срока. Молли была ее первым ребенком. Сара была уверена, что беременность пройдет без эксцессов. Ей было тридцать два года, и она не только выглядела, но и чувствовала себя превосходно, а потому пребывала в абсолютной уверенности, что все у нее пройдет гладко. И она беспечно пребывала в этой уверенности вплоть до момента, пока одним несчастным дождливым вечером ее не привезли в отделение, и они ничего не смогли сделать. Молли родилась на следующее утро и пролежала в инкубаторе неонатального центра два месяца. Все это время Сара и ее муж Сет были рядом с дочуркой. Сара дневала и ночевала в больнице, и они выходили Молли без каких-либо последствий для здоровья малышки. Сейчас Молли – подвижный трехлетний ребенок, готовый осенью пойти в детский сад.

Второй ребенок Сары, Оливер – Олли – родился минувшим летом, действительно не доставив ей никаких проблем. Улыбчивый чудный бутуз радует маленькую сестричку и папу с мамой. Для них с Сетом их дети – наипервейшая из радостей жизни. Сара всю себя без остатка посвящает своим детишкам и только им, и единственное, что на время отвлекает ее, – это благотворительные вечера, которые она проводит один раз в год. События требуют скрупулезной продуманности, дотошности по мелочам, большой общей работы и немалых усилий, но все это прекрасно ей удается.

Сара и Сет познакомились в Стэнфорде шесть лет тому назад в школе бизнеса, куда оба приехали из Нью-Йорка. Поженившись сразу после окончания школы, они стали жить в Сан-Франциско. Сет получил работу в Силиконовой долине и сразу же после рождения Молли учредил собственный инвестиционный фонд. Сара решила, что не будет работать. Она забеременела Молли в день свадьбы и хотела проводить все свое время с детьми. До того как поступить в Стэнфордскую школу бизнеса, в Нью-Йорке она пять лет проработала аналитиком на Уолл-стрит. И теперь ей хотелось отрешиться от суеты, сполна вкусить материнства, насладиться этой чудесной порой, когда она молодая мама, наблюдать, как растут и развиваются ее дети, слушать их первый лепет и видеть их первые шаги и умения. Сет здорово придумал – учредить инвестиционный фонд. Это позволило ей с легкостью не возвращаться к работе и отказаться от роли преуспевающей бизнес-леди.

Сету сейчас тридцать семь, он достиг замечательных бизнес-успехов и стал весьма заметной восходящей звездой на финансовом небосклоне Нью-Йорка и Сан-Франциско. Они с Сарой купили большой кирпичный дом с окнами на залив в Пасифик-Хайтс. Но это не просто большой и красивый дом. Он наполнен произведениями знаменитых современных художников. В их коллекции – Калдер, Элсворс Келли, де Кунинг, Джэксон Поллак, плюс сколько-то картин неизвестных, но подающих надежды художников. Сара и Сет были поглощены своей жизнью. Всем городам Штатов они предпочли Сан-Франциско, ибо ни в одном американском городе их ничто не цепляло: так случилось, что немолодые родители Сета – он был их единственным, поздним ребенком – не так давно умерли один за другим, оставив все нажитое сыну, а родители Сары уехали жить на Бермудские острова. Так что у них не осталось какой-либо серьезной привязанности к Нью-Йорку. Всем было очевидно, что Сара и Сет поселились в Сан-Франциско надолго, и их присутствие чудесным образом дополняло деловую и социальную картину жизни этого города. Саре даже предложили работу в конкурирующем инвестиционном фонде, но она отказалась в пользу Оливера и Молли, ну и Сета, конечно, когда тот был свободен. Совсем недавно он купил самолет, «G5», и часто летал по делам в Лос-Анджелес, Чикаго, Бостон и Нью-Йорк. Жизнь, одним словом, была у них просто роскошная и с каждым годом становилась все лучше. Не слишком ли они размахнулись, думала иногда Сара. Несмотря на то что и она, и Сет выросли в небедных семьях и комфортных условиях, ни он, ни она не вели прежде такой окутанной благополучием жизни, как это было сейчас. Сару это несколько беспокоило. Время от времени ей казалось, что они, возможно, тратят слишком много денег, имея, помимо дома в городе, еще и дом в Тахо, и самолет… Но Сет говорил, что все это нормально. Он уверял ее, что они могут себе это позволить, что те деньги, которые он зарабатывает, на то и рассчитаны, чтобы приносить им удовольствие. Собственно, так и было.

Сет раскатывал на «Феррари», Сара – на «Мерседесе»-«купе», что было очень удобно с двумя детьми. Правда, она не без едва уловимой алчности поглядывала сейчас на «Рейндж Ровер», который сегодня должен был принять участие в аукционе. Она намекнула Сету, что это было бы им нелишне, тем более что и причина хорошая… В конце концов, этот неонатальный центр спас жизнь Молли. В любой другой больнице, менее оснащенной и с менее профессиональным персоналом, Молли могла бы не выжить. Устраивая свои вечера, Сара желала таким образом выразить центру неизбывную благодарность. После вычета всех расходов по организации мероприятия они должны получить огромную прибыль. Сет положил начало, сделав от их имени благотворительный взнос в размере двухсот тысяч долларов. Сара им очень гордилась. Можно сказать, боготворила его. После четырех лет супружества и рождения двоих детей они все еще не потеряли свежести чувств и любили друг друга, как в первые месяцы. И даже подумывали обзавестись третьим ребенком. Последние три месяца она была полностью поглощена сегодняшним аукционом. Может быть, в августе, подумала Сара, в Греции, где они планировали провести время на арендованной яхте, будет тот особый подходящий момент, чтобы забеременеть в третий раз.

С придирчивостью переходя от столика к столику, Сара сверяла имена на пригласительных карточках со списком гостей, прочитывая каждое имя дважды. Частью успеха бала являлась та благородная утонченная безупречность, с какой они проводились. Это было событие высшего класса. Во что бы то ни стало надо было держать марку, и нельзя было позволить себе небрежности в мелочах. Проверив столики «золотых» спонсоров и приступая к «серебряным», она обнаружила две ошибки и заменила карточки. Едва она закончила проверять последние столы и собралась было просмотреть пакеты с подарками, которые планировалось вручать гостям в конце вечера и которые сейчас готовили шесть ее помощников, как вдруг с противоположного конца зала к ней стремительно подошла заместитель главы благотворительного комитета. Она была очень взволнована. Это была красивая высокая блондинка, а муж ее был генеральным исполнительным директором в одной из ведущих корпораций. Статусная жена. В Нью-Йорке она работала моделью. Ей было двадцать девять лет. Детей у нее не было, да она их и не планировала. Место в благотворительном комитете она занимала по убеждению, что подобное дело стоит того, к тому же приносит ей удовольствие, служа для нее развлечением, – на одном из таких балов они и познакомились с Сарой и с тех пор отлично ладили: брюнетка Сара и светловолосая Анджела. У Сары были длинные прямые темно-каштановые волосы, и в сочетании со смугловатой кожей и огромными зелеными глазами они делали ее облик ярким и запоминающимся. Она была очень привлекательна даже с простым хвостиком, в который были забраны сейчас ее волосы, и с ненакрашенным лицом, в простеньком свитере, джинсах и шлепанцах с открытыми пальцами. Но всего через час с этими женщинами произойдет волшебное превращение…

– Она здесь! – с ходу шепотом объявила Анджела, широко улыбаясь.

– Кто? – подняла на нее глаза Сара, прижимая планшет к бедру.

– Сама знаешь кто! Мелани, разумеется! Они только что прибыли. Я отвела ее в номер.

Сара испытала огромное облегчение. Они поспели вовремя, вся их свита из Лос-Анджелеса. Оркестр и администраторы уже два часа как прилетели коммерческим рейсом и ждали в своих номерах. Сама Мелани, ее лучшая подруга, менеджер, ассистент, парикмахер, бойфренд и мама доставлены отдельно на арендованном специально для них частном самолете.

– Как она себя чувствует, все нормально? – Они получили список пожеланий звезды, список всего того, что она требовала, – здесь были: бутилированная вода из Калистога[1], обезжиренный йогурт, натуральные продукты, деликатесы, упаковка шампанского «Кристаль», увлажнитель воздуха в номере, влажные салфетки с запахом лайма – голова закружится перечислять… Список был на двадцати шести листах, с подробным перечнем всех ее личных требований, указанием гастрономических предпочтений ее матери и марки пива для ее парня. А еще были сорок страниц по части оркестра. Там значилось электронное и звуковое оборудование, еще какие-то приспособления – и особый рояль, его уже доставили ночью. На два часа дня была запланирована репетиция, к тому времени все приготовления в зале должны быть закончены, вот почему Сара слегка волновалась.


– С ней все в порядке. А парень ее какой-то странный, да и мамаша… – Анджела неопределенно покрутила рукой, не находя слов. – Зато ее подруга – девчонка что надо, отличная. Кстати, Мелани эта – милашка! Очень естественна. Это не сыграешь нарочно.


У Сары тоже сложилось о ней такое же впечатление, когда она разговаривала с Мелани по телефону – лишь один раз. Все остальное время она имела дело с ее менеджером, но постаралась от своего имени поблагодарить звезду за согласие принять участие в благотворительном вечере. И вот этот великий день настал. Мелани не внесла никаких изменений в свою программу, отступлений от плана нет, они все на месте. Чего и желать? Погода стоит теплее обычного. Солнечный полдень середины мая. Правда, жарко и влажно – изрядная редкость для Сан-Франциско. День скорее похож на летний где-нибудь возле Нью-Йорка. Сара знала – это ненадолго, и все же теплые ночи создавали атмосферу праздника в городе. Единственное, что вызывало у нее неприятное сосущее чувство в груди, так это то, что местные жители называли такие дни предвестниками землетрясений. Ее знакомые ободряюще подтрунивали над ней, и все же ей было тревожно. То, что в Сан-Франциско случались землетрясения, беспокоило ее еще тогда, когда они с Сетом собрались переехать сюда. Но ее уверяли, что такое случается редко, а уж если и случается, то сильных разрушений не происходит. За те шесть лет, что они прожили в районе залива, она ни разу не ощутила ничего подозрительного. Поэтому, прогнав от себя мысли и о погоде, и о земных катаклизмах, она целиком сосредоточилась на возможных неприятностях, какие могут доставить ей люди в самый ответственный момент готовящегося события: певица-звезда и ее окружение – смесь потенциально весьма взрывоопасная.

– Как ты думаешь, стоит мне к ней подняться и поздороваться? – спросила Сара у Анджелы. Быть навязчивой ей не хотелось. Но не хотелось и быть невежливой, не выказав радости в связи с приездом столь важной в программе бала особы самой этой особе. – Я собиралась поздороваться с ней здесь, внизу, когда она начнет репетицию…

– Ты можешь просто заглянуть в дверь ее номера и ее поприветствовать. Этого будет достаточно.

Мелани Фри и команда певицы оккупировали два огромных номера и еще пять комнат на клубном этаже. Номера им были любезно предоставлены отелем. Отель был основательно взбудоражен свалившейся на него миссией стать хозяевами стильного вечера. Они бесплатно выделили благотворительному комитету пять номеров и пятнадцать комнат, плюс номера меньших размеров для особо важных персон. Оркестр и администрация расположились на нижнем этаже, в тех немногочисленных комнатах, за которые комитету надо будет заплатить из благотворительного бюджета после получения прибыли от этого вечера.



Сара кивнула, сунула планшет в сумочку, проверила девушек, заполнявших разными дорогими штучками подарочные пакеты, и через мгновение была в лифте, чтобы попасть на клубный этаж. У нее и Сета тоже была здесь комната, и потому был и свой ключ для вызова лифта. Она и Сет решили, что будет удобнее переодеться в отеле, чем ехать домой и в спешке возвращаться обратно. Их няня согласилась побыть с детьми, что предвещало для родителей чудесную ночь вне стен привычной домашней спальни. Она уже предвкушала, как на следующий день они будут нежиться в кровати, закажут завтрак в номер и будут смаковать подробности бала… Но сейчас она мечтала только о том, чтобы все прошло без сучка без задоринки.

Холл на клубном этаже, когда Сара попала туда, выйдя из лифта, был заставлен столиками с пирожными, бутербродами, фруктами, бутылками с вином. Был здесь и небольшой бар. Стояли удобные кресла, столы, телефоны, были разложены в огромном количестве газеты на любой вкус, ну и, конечно, центром пространства был телевизор необъятных размеров. За стойкой дежурили две женщины, они должны были помогать гостям – заказать ужин, ответить на вопросы о городе, рассказать, где сделать маникюр, где найти парикмахера, массажиста, да мало ли, что еще может понадобиться в такой ситуации. Сара узнала у них, как пройти к номеру Мелани. Чтобы избежать стычек с охраной и фанатами, Мелани остановилась в отеле под именем Хастингс – девичьей фамилией своей матери. Они делали так в каждом отеле, так же как и другие звезды, которые вообще редко останавливались под своими настоящими именами с афиш.

Сара деликатно постучала в нужную дверь. Оттуда доносилась музыка. Через мгновение ей открыла низенькая, крепко сложенная женщина в топе и джинсах. В руках у нее было вечернее платье и желтый планшет, из копны волос на голове торчала ручка. Сара безошибочно поняла, что это помощница Мелани, с которой она тоже общалась по телефону.

– Пэм? – полуутвердительно спросила Сара, и женщина улыбнулась ей и кивнула.

– Я Сара Слоун. Я на секунду! Пришла вас поприветствовать.

– Давай проходи, – отвечала толстушка весело, и Сара прошла за ней в гостиную. Боже, какой тут царил бедлам. С полдюжины чемоданов разверзли свои широкие пасти, и из них изверглось их содержимое – все вперемешку: туфли, джинсы, сумочки, топики, блузки, кашемировое одеяло, а из-под груды белья высовывалась морда плюшевого медвежонка. И посреди всего хаоса на полу сидела хрупкая блондинка с дивной внешностью. Она взглянула на Сару и продолжила рыться в каком-то из чемоданов в поисках чего-то нужного для себя, и задача ее была отнюдь не из легких.

Сара оглядела комнату и наконец увидела ту, кого искала. Мелани Фри в спортивном костюме сидела на диване, прильнув головой к плечу парня. Одной рукой тот беспорядочно тыкал в кнопки пульта, в другой у него был фужер с шампанским. Красивый парень, и Сара знала, что он был актер, который недавно перестал сниматься в популярном сериале из-за проблем с наркотиками. Саре смутно припомнилось, что он только недавно закончил лечение в реабилитационном центре. Он улыбнулся ей – вполне здоровый на вид и трезвый, несмотря на бутылку шампанского, которая стояла рядом с ним на полу пустая. Его звали Джейк. Мелани поднялась с дивана, чтобы поздороваться с Сарой. Без макияжа она выглядела еще моложе, лет на шестнадцать. У нее были длинные, прямые, окрашенные в золотистый цвет волосы, а у ее парня – черные как смоль и торчали во все стороны. Мелани не успела еще ничего сказать, как вдруг словно ниоткуда появилась ее мать и пожала Саре руку так, что ей стало больно. Она чуть не ойкнула, но сдержалась.

– Привет! Я Джанет, мама Мелани. Нам здесь нравится. Спасибо, что учли все наши пожелания. Моя детка любит, чтобы все было так, как она привыкла. Ну, вы понимаете, о чем я, – затараторила она, дружественно улыбаясь. В свои, по-видимому, сорок с небольшим лет она оставалась красивой женщиной, но было видно, что жизнь ее потрепала. Лицо было красиво, но в бедрах она расплылась. Ее «детка» не издала еще ни ползвука. Да у нее и не было шанса вставить хоть восклицание в словесный поток ее матери, каскадом выдававшей реплики одну за другой. Волосы ее были выкрашены в вызывающе красный цвет, весьма агрессивный, особенно по контрасту с бледными волосами Мелани и ее почти детским личиком. Так вот что имела в виду Анджела, делясь с ней впечатлением о матери прибывшей звезды!

– Привет! – наконец тихо молвила Мелани, точно попав в зазор между фразами своей матери, когда та чуть снизила темп, но не потому, что вспомнила вдруг о дочери, а просто ей надо было перевести дух. И дочь успела подать голос. Она совсем не выглядела на звезду. Просто хорошенькая девочка-подросток. Сара поздоровалась за руку с ней и с ее говорливой мамой, две другие женщины в комнате задумчиво перемещались от одной кучки вещей к другой, и парень Мелани встал и сообщил, что идет в спортзал.

– Не хочу быть назойливой. Устраивайтесь, – сказала Сара, намереваясь тут же уйти вслед за бойфрендом Мелани, но уточнила: – Все остается в силе? Репетиция в два?

Мелани робко взглянула на свою помощницу, когда та громко ответила вместо нее:

– Оркестр говорит, что они будут готовы начать в два пятнадцать. Мелани может подойти в три. Нам нужен всего час, чтобы она смогла проверить звук в зале.

– Отлично, – кивнула Сара, следя глазами за горничной, которая пришла забрать костюм Мелани, чтобы погладить его.

– Буду ждать вас в зале, чтобы удостовериться, что вы ни в чем не нуждаетесь.

Ей надо было быть у парикмахера в четыре, чтобы успеть сделать прическу, привести в порядок ногти и к шести вернуться в отель переодеться и появиться в зале в семь и ни минутой позже – следовало непременно оценить все в последний раз, убедиться, что все на своих местах, и начать встречать гостей.

– Рояль привезли еще вчера. Сегодня утром его настроили, – сообщила она певице.

Мелани одобрительно улыбнулась и пересела в кресло. Ее подружка издала победный клич. Сара слышала, как кто-то называл ее Эшли. У нее было такое же детское личико, как и у Мелани.

– Нашла! Можно я надену вот это? – И она выудила из чемодана платье леопардовой расцветки и помахала им. Мелани согласно кивнула. Она словно берегла голос, расходуя его экономно, и вместо слов предпочитала кивать. Эшли захихикала и подхватила с полу туфли на платформе и с гигантскими каблуками. Она сгребла находки и отправилась их примерять. Мелани застенчиво улыбнулась Саре:

– Эшли и я вместе ходили в школу, когда нам было по пять лет. Она моя лучшая подруга. И она всюду со мной.

Было очевидно, что Эшли давно стала частью ее свиты. Странный это был образ жизни, невольно подумала Сара. Было в нем что-то от бродячего цирка. Переезды из одного отеля в другой, жизнь за кулисами. За какие-то несколько минут они превратили элегантный номер в отеле «Ритц» в комнату студенческого общежития. После того как Джейк удалился в спортзал, в комнате остались только женщины. Парикмахер подобрал накладные пряди к светлым волосам Мелани, и она продемонстрировала их. Смотрелось идеально.

– Спасибо вам, что вы делаете это, – проникновенно проговорила Сара, с улыбкой заглядывая в глаза Мелани. – Я видела вас на вручении «Грэмми». Вы были неотразимы. Вы споете сегодня «Не оставляй меня»?

– Да, споет, – ответила за нее мать, передавая Мелани бутылку «Калистогской». Стоя между Мелани и Сарой, она отвечала вместо дочери, словно никакой красавицы-блондинки и суперзвезды здесь вовсе и не было. Не сказав больше ни слова, Мелани села на диван, взяла пульт, сделала большой глоток воды из бутылки и включила телевизор.

– Нам нравится эта песня, – улыбнулась Джанет.

– И мне, – тоже улыбнулась Сара, сильно обескураженная напористостью красноволосой дамы. Казалось, та полностью управляет жизнью дочери и уверенно принимает на свой счет звездность своего чада, оставляя его в тени. Мелани вела себя так, словно ее это устраивало. Видимо, она привыкла к такому положению дел. Через несколько минут, в позаимствованном платье и покачиваясь на леопардовых каблуках, появилась Эшли. Платье было ей великовато. Она села на диван рядом с подругой, и обе уставились в телевизор.

Было очень сложно определить, какая она – Мелани Фри. Казалось, у нее нет ни собственного характера, ни голоса. Только песни.

– Вы знаете, когда-то я была танцовщицей в Лас-Вегасе, – сообщила меж тем Джанет, и Сара, которая пыталась держать на лице заинтересованное выражение, хотя ее так и подмывало выскочить за дверь и бежать по своим делам, поежилась. В танцевальное прошлое матери Мелани легко можно было поверить, она именно так и выглядела, несмотря на туго обтянутые джинсами телеса и гигантскую грудь, которая, как справедливо предположила Сара, была не настоящая. У Мелани грудь тоже была впечатляющая, но ее обладательница была молода, и на ее стройном сексуальном тренированном теле грудь смотрелась чудесно. Джанет выглядела так, словно ее время давно прошло. А так оно и было. Она была крепкой женщиной, с громким голосом и такой же напористости характером. И Сара почувствовала себя очумевшей, после того как наконец ей удалось с многочисленными извинениями, что она не может прямо сейчас дослушать монолог бывшей танцовщицы, покинуть номер. Мелани и ее подружка в это время завороженно таращились в экран телевизора.

– Я встречу вас внизу, чтобы убедиться, что к репетиции все готово, – напоследок предупредила Сара Джанет после того, как стало ясно, что реально доверенным лицом Мелани была ее мать. Сара быстро прикинула: если она пробудет с ними двадцать минут, то все же успеет заскочить к парикмахеру. Все остальное надо изловчиться сделать до этого, хотя все уже, собственно, было сделано.

– Увидимся, – лучезарно улыбнулась Джанет Саре, и та, выскользнув из номера, полубегом понеслась в свою комнату.

На несколько минут она присела и проверила сообщения на телефоне, который дважды вибрировал, пока она была в номере у звезды. Одно сообщение было от флориста, сообщавшего, что четыре огромные вазы при входе в зал будут стоять с цветами ровно к четырем часам. Второе сообщение пришло от музыкально-танцевальной группы, которая подтверждала, что начнет выступление в восемь. Затем она позвонила домой, чтобы узнать, как дети. Няня сказала, что все в порядке. Пармани была родом из Непала. Эта милая женщина была с ними с самого рождения Молли. Сара не хотела, чтобы у них была постоянно живущая с ними няня. Ей нравилось самой возиться с детьми во всех их дневных и ночных нуждах. Пармани приходила лишь днем, чтобы помочь ей, и иногда оставалась по вечерам, когда Саре и Сету надо было куда-нибудь отлучиться. Сегодня она пробудет с детьми всю ночь, что случается крайне редко. Заканчивая разговор, Пармани пожелала Саре удачи. Сара хотела перемолвиться с Молли, но та еще не проснулась после дневного сна.

К тому моменту, как Сара закончила свои организационные приготовления, пора было встречать Мелани и ее команду. Уже было доложено, что Мелани против, чтобы кто-то присутствовал в зале во время ее репетиции. Сара задавалась вопросом, чье это было нежелание, мамы или звезды. Мелани, по всей видимости, было все равно, что происходит вокруг. Казалось, она не обращает никакого внимания на то, что и как делается, кто заходит и выходит, кто что говорит. Быть может, все по-другому, когда она выступает, предположила Сара. Мелани напоминала ей послушного, апатичного даже ребенка, вот только голос у нее абсолютно невероятный. Как и все, кто купил билеты, Сара с нетерпением ожидала сегодняшнего ее выступления.

Когда Сара вошла, оркестр – восемь парней – был в зале. Одетые кто во что, они стояли неровным кружком, негромко разговаривали и смеялись, пока администраторы заканчивали распаковывать и устанавливать оборудование. Сара заставила себя вспомнить, что вот эта хорошенькая блондинка, которая только что таращилась в телевизор в номере этажом выше, на сегодняшний день – самая нашумевшая певица в мире. И при том в ней отсутствует всякая претенциозность или высокомерие. Лишь размер ее свиты убедительно свидетельствует о размахе ее успеха у публики. Лишенная дурных наклонностей или шокирующих замашек, какими грешат иные из звезд, она выгодно отличается на их фоне. В прошлом году, когда они проводили такой же бал, певица, которую они пригласили, из-за какой-то неполадки со звуком запустила в своего менеджера бутылкой с водой и пригрозила, что плюнет сейчас на все и уйдет. Проблему тогда быстро решили, но Сара чуть не впала в истерику из опасения, что в самую последнюю минуту дива и в самом деле откажется выступать, упиваясь своим апломбом. Спокойное поведение Мелани радовало, даже несмотря на требования – иногда вздорные – ее матери, которые она формулировала от ее имени.

Сара подождала еще минут десять, пока устанавливали аппаратуру, размышляя, придет ли Мелани вовремя или задержится. Но лучше не думать об этом. Она присела в сторонке за столик, чтобы никому не мешать. Было три десять, когда Мелани вошла в зал. Сара поняла, что в парикмахерскую она безнадежно опаздывает. Чтобы успеть, ей надо немедленно срываться и лететь пулей. Но обязанности важнее.

Мелани вошла одетая в плотно облегающую футболку и рваные джинсы, на ногах шлепанцы с открытыми пальцами. Волосы собраны в небрежный пучок и схвачены на макушке заколкой. Подружка была рядом. Первой шагала мама, затем шли менеджер и помощница. По бокам от певицы вышагивали два суровых телохранителя. Бойфренда Джейка нигде не было видно. Вероятно, он все еще занят совершенствованием своей спортивной фигуры. Мелани была самой незаметной в этой группе, ее практически не было видно в окружении свиты. Барабанщик из оркестра протянул ей бутылку колы, она с хлопком открыла ее, отхлебнула, вскочила на сцену и прищурилась, глядя в зал. По сравнению с теми местами, где она привыкла давать концерты, этот зал смотрелся прямо-таки будуаром. В нем царила теплая, интимная атмосфера, чего Сара и хотела добиться. Вечером свет будет приглушенным, на столах будут гореть свечи, и все будет выглядеть просто волшебно. Сейчас зал был ярко освещен, и, осмотревшись, Мелани крикнула администратору:

– Погаси свет!

Она оживала. Что-то в ней неудержимо менялось. Сара очень осторожно приблизилась к сцене. Мелани посмотрела на нее и улыбнулась.

– Как ты находишь общую обстановку? – спросила Сара, опять испытывая такое чувство, словно она обращалась к ребенку. По правде сказать, Мелани действительно была еще подростоком, хоть уже и звезда.

– Все великолепно. Вы не зря потрудились, – любезно отвечала звезда, и Сару тронули ее слова.

– Спасибо. У оркестра есть все, что им нужно?

Мелани обернулась и уверенно посмотрела через плечо. На сцене она была самым счастливым человеком. Это было то, что она делала с удовольствием и что получалось у нее лучше всего. Это был знакомый ей мир, а сейчас и само место для выступления было для нее гораздо приятнее, чем все те места, где она выступала обычно. И ей очень понравился номер. Джейку тоже.

– Ребята, у вас все есть? – спросила она оркестр. Ей утвердительно покивали и начали настраивать инструменты. Мелани тут же забыла про Сару и отвернулась – порядок, в каком она будет исполнять свои песни, включая ее нынешний шлягер, они согласовали заранее.

Сара поняла, что больше здесь не нужна, и тихонько стала пробираться к выходу. Было пять минут пятого, и она уже на полчаса опаздывала к парикмахеру. Было бы здорово, если бы удалось еще и ногти привести в порядок. Но вряд ли. Она прикидывала, как у нее это получится. Вдруг ее остановил один из членов благотворительного комитета, он тащил за руку менеджера по кейтерингу. Оказалось – проблема с закусками. Устрицы из Олимпии не поступили, а те, что в наличии, были не первой свежести, надо было срочно выбрать что-то другое. Что ж… Это несложно. У Сары случались ситуации и посерьезнее. Она оставила решение за коллегой, предупредив лишь, чтобы это была не икра или нечто подобное, что могло бы нанести удар по бюджету. Отдав распоряжения, Сара вихрем пронеслась через холл и попросила парковщика подкатить ей машину. Парковщик поставил ее недалеко. Щедрые чаевые, которые она предусмотрительно дала ему сегодня утром, сейчас оправдывали себя. Она рванула по Калифорния-стрит, повернула налево и взяла курс на Ноб-Хилл. Через пятнадцать минут она была у парикмахера. Еле переводя дыхание и извиняясь за опоздание, она плюхнулась в кресло. Тут знали, что у нее сегодня грандиозное мероприятие, поэтому, усадив ее поудобнее, ей принесли минеральную воду с газом, чашку чая, помыли волосы и, колдуя над ее обликом, аккуратно стали выспрашивать.

– Ну и какая она, эта Мелани Фри? – спросила парикмахерша, надеясь на пикантные подробности. – Джейк с ней?



– Да, с ней, – сдержанно отозвалась Сара. – Она выглядит как милый ребенок. Уверена, сегодня ее ждет огромный успех. – Сара закрыла глаза, тщетно стараясь расслабиться. Предстоял длинный и, хотелось надеяться, прекрасный вечер. Она с нетерпением ожидала его начала.

А тем временем, пока Саре укладывали волосы в элегантный пучок и украшали его микроскопическими стразами в виде звездочек, Эверет Карсон в отеле проходил регистрацию. Родом из Монтаны, высок, тощ, похож на ковбоя – в молодости он и в самом деле был им, – сейчас он стоял у стола регистрации – отросшие лохматые волосы спускались низко на шею – в джинсах, белой футболке и ковбойских сапогах. Сапоги были его талисманом – старые, потертые, удобные, из кожи черной ящерицы. Они достались ему в качестве приза, и у него было твердое намерение надеть их сегодня вечером вкупе со смокингом, который журнал взял для него напрокат специально для сегодняшнего мероприятия. На стойке регистрации он предъявил пресс-карту, в ответ ему приветливо улыбнулись: мы ждали вас. Отель «Ритц-Карлтон» был намного круче тех мест, где прежде доводилось ему останавливаться. И работа эта была для него новая, как и сам журнал. Он был сейчас здесь, чтобы собрать материал о благотворительном вечере для издания «Эксклюзив», журнала голливудских сплетен. Ему только что перевалило за сорок восемь. Много лет он проработал на «Ассошиэйтед пресс», освещая события из зон боевых действий. Уйдя оттуда, он год бездельничал, так что сейчас ему нужна была работа, и он три недели тому назад согласился на это гламурное предложение, успев за это время посетить три рок-концерта, одну голливудскую свадьбу, а благотворительный вечер был уже второй. Определенно это было не его дело. Каждый раз, когда он надевал смокинг, у него возникало чувство, словно он превращается в официанта. Он нещадно скучал по тем ужасным условиям, к которым привык и в которых чувствовал себя комфортно все двадцать девять лет работы в «Ассошиэйтед пресс», однако он старался быть благодарным за маленький, хорошо обставленный номер, куда они его проводили и где он бросил на пол свою видавшую виды сумку, проехавшую с ним по всему миру. Если бы он закрыл глаза, возможно, он мог бы представить, что вновь его занесло в Сайгон, Пакистан или Нью-Дели… Афганистан… Ливан… Боснию… – туда, где идет война. Он продолжал спрашивать себя, как такой парень, как он, мог так низко пасть, что сейчас ошивается по благотворительным мероприятиям и свадьбам знаменитостей. За что ему такое жестокое и изощренное наказание?

– Спасибо, – поблагодарил он портье, когда тот проводил его в номер. На столе лежала брошюра о неонатальном центре и пресс-подборка, посвященная Балу малюток-ангелов, на который ему, честно говоря, было чихать. Но работа есть работа, и он ее сделает так, что комар носу не подточит. Он, черт возьми, нащелкает им фотографий всех этих сладеньких благотворителей и, уж будьте спокойны, распишет выступление этой суперпопулярной певички – как ее, Мелани… Фрай? Фри? – коли редактор сказал, что это жутко важно для них.

Он вытащил бутылку лимонада из морозилки бара, открыл ее и жадно хлебнул, словно хотел запить раздражение от чувства глупости и неуместности своего пребывания здесь, в номере, будто назло ему щеголявшем безукоризненной чистотой и невероятно элегантной обстановкой. Он тосковал по звукам и запахам крысиных нор, в которых он проспал тридцать лет, по трущобам на окраинах Нью-Дели и по всем тем экзотическим местам, где он провел три десятка лет.

Спокойно, Эв, буркнул он, включил Си-эн-эн, сел на пол возле кровати и вытащил из кармана сложенный пополам бумажный листок. Перед тем как покинуть офис в Лос-Анджелесе, он распечатал его из Интернета. Этот день должен принести ему удачу, сказал он себе. Встреча состоится в церкви Святой Марии – на Калифорния-стрит, в квартале отсюда. Начало в шесть, продлится час, и он сможет вернуться в отель в семь, как раз к началу события. А это означало, что на встречу ему придется идти в смокинге, иначе он опоздает. Ему вовсе не улыбалось, чтобы до редактора дошла информация о якобы его левых занятиях, начинать подхалтуривать было еще рановато. Прежде он это делал, и все сходило с рук. Правда, тогда он пил. Сейчас у него была новая жизнь, и он не хотел переступать границы. Сейчас он был хорошим мальчиком, благоразумным и честным. Словно опять пошел в детский сад, где надо слушаться и соответствовать… После фотографий умирающих в траншеях солдат и нескончаемых артиллерийских обстрелов освещение благотворительного мероприятия в Сан-Франциско было попросту издевательством над его журналистской натурой, хотя кому-то и понравилось бы. Для него же это была удавка, а не работа – впрочем, другой у него сейчас не было. Он вздохнул, метко отправил бутылку в мусорное ведро, стянул с себя одежду и встал под душ.

Струи упруго били по телу. В Лос-Анджелесе было очень жарко, здесь тоже было тепло и влажно. Комнату охлаждал кондиционер, и он почувствовал себя гораздо лучше. Одевшись, он приказал себе прекратить нытье. Надо примириться с неизбежным и сделать свою жизнь приятной. Он отломил полосочку шоколада от плитки на прикроватной тумбочке и заглотил пирожное из холодильника. Всунув руки в тесные рукава пиджака взятого напрокат смокинга и нацепив бабочку, он, чуть не отплевываясь, бросил взгляд в зеркало.

Из зеркала на него смотрел музыкант… или джентльмен. Кто-то безумно приличный. Рот его сам собой осклабился в усмешке. Хорош! Ну чистый пай-мальчик… И это он, Эверет Карсон. Фотографом он был преотличным – достаточно упомянуть, что однажды он удостоился Пулицеровской премии. Несколько сделанных им фотографий попали на обложку журнала «Таймс». В деловых кругах у него было имя, но со временем пристрастие к алкоголю все развалило. И он вынужден был восстанавливать свою личность. Кое-какие изменения на этом пути уже есть. Да и шутка сказать – шесть месяцев он провел в реабилитационном центре и еще пять в полном одиночестве, ломая голову, как жить дальше. Сейчас ему казалось, что он сумел это понять. Запои ушли из его жизни. Просто у него не было другого выхода – ну не сдохнуть же в бангкокской ночлежке. Проститутка, которую он снял в тот день, не дала ему отбросить копыта, и он продержался до приезда врачей. Дружок-журналист отправил его на пароходе в Штаты. За бездеятельность в течение почти трех недель и нарушение сроков сдачи материалов, которых было за тот год сотни, Агентство послало его на все четыре стороны. Это и стало для него отправной точкой. Он сам упек себя в реабилитационный центр – думал, деньков на тридцать, не больше – и, только попав туда, осознал, насколько паршивы его дела. Промаявшись в центре полгода, он решил окончательно завязать, чтобы не умереть во время очередного запоя.

Теперь к нему вернулся здоровый вид, и он ежедневно ходил на встречи анонимных алкоголиков, иногда даже по три раза на дню. Сейчас это уже не было для него так невыносимо тягостно, как вначале. Он считал, что даже если эти встречи не всегда помогают ему самому, его присутствие на них может принести пользу кому-то другому. У него был спонсор, один, и он уже более года не брал в рот ни капли. В кармане лежал жетон, подтверждающий год трезвости, на ногах были счастливые сапоги, и он опять забыл причесаться. Взяв ключ, он вышел из номера в шесть часов ноль три минуты с улыбкой на лице и сумкой через плечо, в которой лежала камера. Он чувствовал себя гораздо лучше, чем полчаса назад. Нельзя сказать, чтоб жизнь его была легкой, но, черт возьми, она у него сейчас несравненно лучше, чем год назад. Как сказал однажды на встрече анонимных алкоголиков один парень: «У меня до сих пор плохие дни, но раньше у меня были плохие годы». Жизнь показалась ему довольно приятной, когда он вышел из отеля, повернул направо, вышел на Калифорния-стрит, прошел один квартал и вошел в старую церковь Святой Марии. Он очень ждал этой встречи. И настроение у него было сегодня соответствующее. Он нащупал в кармане жетон трезвенника, чтобы еще раз напомнить себе, как далеко он продвинулся за минувший год.

Вперед, шепнул он себе, заходя в дом приходского священника, чтобы найти группу. Было ровно восемь минут седьмого. Он знал, что на встрече поделится своими мыслями, как он всегда это делал.

А Сара в эти минуты как раз выскочила из машины и помчалась в отель. У нее оставалось сорок пять минут на то, чтобы одеться, и пять – чтобы спуститься вниз. Ее ногти блестели, хотя два она умудрилась смазать, доставая чаевые из сумки. Но общего впечатления это не портило. Как были уложены волосы, ей тоже нравилось. Оглашая пространство плюханьем шлепанцев, она перебежала холл, и, когда неслась мимо консьержки, та улыбнулась ей и крикнула вслед:

– Удачного вечера!

– Спасибо! – Сара махнула рукой, вбежала в лифт и нажала на кнопку клубного этажа. Через три минуты она была уже на месте, включила воду и достала из пластикового чехла свое платье – белое, переливающееся серебром. Оно подчеркнет все достоинства ее фигуры, и она предстанет в самом выгодном свете. К платью она купила серебряные босоножки от «Маноло Бланик» – на высоченных каблуках, но, чем славится этот бренд, с потрясающе удобной колодкой. С платьем они смотрелись фантастически. На душ у нее ушло пять минут. Она села, чтобы накраситься, и, когда она вставляла в уши брильянтовые серьги, вошел Сет. На часах было шесть двадцать. Сегодня четверг. Сет умолял ее провести благотворительный вечер в выходные, чтобы ему не пришлось вскакивать на следующее утро ни свет ни заря, но это был единственный день, который им выделили и отель, и Мелани, и им пришлось согласиться.

Сет выглядел таким же напряженным, как он всегда выглядел, возвращаясь по вечерам домой. Он очень много работал и делал одновременно множество разных дел. Такой успех, как у него, не дается даром и не достается тем, кто прохлаждается и работает спустя рукава, с гордостью думала о муже Сара. Но сегодня он был каким-то совсем… потерянным, отметила она про себя. Он сел на край ванны, отвернул воду, намочил ладонь и провел ею себе по лицу. Потом встал и наклонился, чтобы поцеловать жену.

– Ты сегодня сам не свой, в чем дело? – сочувственно спросила она, не пряча тревоги. С момента знакомства в Школе бизнеса они были настоящей командой, и на этом строились их отношения, радость взаимности, понимание. У них был счастливый брак, оба получали удовольствие от совместности и до безумия любили своих детей. За эти несколько лет он создал для них прекрасную жизнь. Она любила все, что происходило в ней, но больше всего – его самого.

– Устал, – глухо и односложно уронил он, не вдаваясь в подробности. – Как идет подготовка к вечеру? – бодрым тоном спросил он через секунду. Он очень любил слушать, когда она рассказывала ему про свои дела. Он был ее самым преданным помощником и самым большим поклонником. Иногда ему казалось, что дома ее выдающиеся деловые способности и степень магистра администрирования остаются никак не востребованными, но он был очень признателен ей за преданное отношение к нему и детям. А когда она блистательно организовывала благотворительные вечера, он воочию убеждался, что ее деловые качества на высоте.

– Великолепно! – Сара радостно улыбнулась, отвечая на его вопрос. Она натягивала на себя прозрачные, почти невидимые белые кружевные трусики, которые будут незаметны под платьем. Сет ощутил прилив волнения. Не удержавшись, он нежно провел рукой по ее бедру.

– Дорогой, не сейчас, – остановила она его, смеясь, – я опоздаю. – Можешь не торопиться спускаться вниз, если хочешь. Будет чудесно, если успеешь к ужину. В семь тридцать, если можешь. А пока отдохни, на тебе лица нет.

Он взглянул на часы и согласно кивнул. Было десять минут седьмого. В ее распоряжении оставалось еще пять минут.

– Я спущусь через полчаса. Мне надо позвонить нескольким людям. – Это было делом привычным – звонки кому-то после работы, и сегодняшний вечер не стал исключением. Сара отнеслась к этому с пониманием. Управление инвестиционным фондом заставляло мужа работать напролет дни и ночи. Это напоминало ей время, когда она работала на Уолл-стрит и они занимались первичным размещением акций. Сейчас у него была такая жизнь постоянно, но ведь только на этом держалось их семейное благополучие. Они жили так, как живут баснословно богатые люди в два раза старше их. Сара была благодарна супругу и не воспринимала это как должное. Она повернулась к нему спиной, чтобы он застегнул молнию. Сет с готовностью расплылся в улыбке, созерцая ее:

– Ух!.. Ты сногсшибательна, детка!

– Спасибо. – Она лукаво прищурилась, и они поцеловались. После чего она взяла маленькую серебристую сумочку, забросила туда несколько необходимых вещиц, вскочила в сексуальные босоножки «Маноло» – и упорхнула. Не успела за ней закрыться дверь, как он уже разговаривал по телефону со своим лучшим другом в Нью Йорке – до ушей Сары долетели обрывки распоряжений на следующий день. Ее это не касалось. Она оставила на столике рядом с ним небольшую бутылку виски и стакан со льдом – закончив разговор, Сет с удовольствием отметит ее заботу.

Она зашла в лифт и спустилась на три этажа ниже – в бальный зал. Вход в него украшали огромные вазы с розами – белыми, с легким кремоватым оттенком, как и обещал поставщик. За длинными столами сидели красивые молодые женщины в вечерних платьях. Они ждали гостей, чтобы зарегистрировать их и вручить банкетные карточки с указанием мест. По залу перемещались модели в длинных черных нарядах и украшениях от «Тиффани». Пока в зале собралась лишь небольшая кучка гостей. Сара пошла по проходу, получая удовольствие от своей походки на каблуках и устремленных на нее восхищенных взглядов, и тут в зал вошел высокий мужчина со всклокоченными, с сединой, волосами. Через плечо у него висела сумка с камерой. Явно дав высшую оценку ее фигуре и не скрывая этого, он доложил ей с улыбкой, что представляет здесь журнал «Эксклюзив». Сара обрадовалась. Чем больше будет отзывов о вечере в прессе, тем лучше будет публика на следующий год, а значит, легче будет уговорить звезд выступить на условиях благотворительности и удастся собрать больше денег. Хорошая пресса была очень важна для них.

– Эверет Карсон, – представился мужчина и прикрепил на карман смокинга журналистский значок. От него исходило спокойствие и чувство совершенного удовлетворения.

– Сара Слоун, глава благотворительного комитета. Хотите выпить? – лучезарно предложила она. Он отрицательно покачал головой и весело улыбнулся. Теперь его всегда жутко смешило, почему это было первое, что предлагали люди сразу же после приветствия или знакомства друг с другом: «Хотите выпить?» иногда звучало сразу после «Привет».

– Нет, спасибо, и так хорошо. Не подскажете, на кого мне следовало бы особенно обратить внимание? Местные знаменитости, популярные личности города…

Она сделала понимающий кивок и ответила, что сегодня будет семья Геттис, Шин и Роберт Райт Пенн, а также Робин Вильямс и еще несколько человек из особо значимой местной публики, имена которых ни о чем ему не сказали. Она пообещала ему показать их, когда приедут.

И Сара вернулась, чтобы встать рядом с длинными столами и приветствовать прибывающих гостей. Они выходили из лифтов и направлялись к регистрационным столам. А Эверет начал фотографировать девушек «Тиффани». Две особенно его впечатлили – высоко поднятыми круглыми ненатуральными грудями и соблазнительными декольте, изящно прикрытыми бриллиантовыми ожерельями. Остальные показались ему неинтересными – тощими. Он вернулся и сделал снимок Сары – красивой молодой женщины с темными, уложенными узлом волосами, в которых посверкивали мелкие звездочки. В ее огромных зеленых глазах, когда она на него бегло взглянула, колыхнулась улыбка. Белое с серебром платье обольстительно обволакивало роскошное тело – казалось, под ним нет никакого белья.

– Спасибо, – вежливо сказала она, чуть потупившись, и он тепло улыбнулся ей в ответ. Она удивлялась, почему он не причесался. Забыл – или это было частью его образа? Она заметила его ковбойские сапоги из кожи черной ящерицы. Он выглядел как герой. В его жизни явно скрыта какая-то жутко привлекательная история, но она никогда о ней не узнает. Для нее он простой журналист, сотрудник журнала «Эксклюзив», который приехал из Лос-Анджелеса на сегодняшнее мероприятие.

– Желаю удачи! – напутствовал он ее, имя в виду аукцион, и неторопливо отошел, оглядывая зал и ища выгодный ракурс для следующего снимка. В этот момент из лифта вывалилась толпа в тридцать человек, и Сара поняла, что Бал малюток-ангелов для нее начался.

Глава 2

Они немного выбивались из графика, ибо гости рассаживались дольше, нежели предполагала Сара. Ведущим вечера был голливудский актер, тоже из числа звезд, который много лет снимался в телевизионных ток-шоу и только совсем недавно отошел от дел. Он уговаривал всех занять свои места и одновременно представлял знаменитостей, приехавших из Лос-Анджелеса специально на этот вечер, ну и, конечно, мэра города и местных выдающихся личностей. В остальном вечер катился по плану.

Сара пообещала, что речи и представления будут сведены к минимуму. После короткого выступления ведущего врача неонатального центра они показали небольшой фильм о тех чудесах, которые совершаются в отделении. Затем Сара рассказала о своем личном опыте общения с лечебным учреждением в связи с рождением Молли. И потом сразу же перешли к аукциону. Пследний был весьма оживленным. Бриллиантовое колье от «Тиффани» ушло за сто тысяч долларов. За баснословную сумму были проданы билеты на приемы со знаменитостями. Прелестный щенок – йоркширский терьер – ушел за десять тысяч. А «Рейндж Ровер» – за сто десять тысяч долларов. Сет не смог угнаться за другими участниками и вынужден был опустить карточку и сдаться. Сара прошептала ему, чтобы он не переживал, ее вполне устраивает та машина, на которой она сейчас ездит. Он как-то вымученно ей улыбнулся, не имея сил скрыть огорчение. Она вновь отметила про себя, какой у него сегодня прямо-таки больной вид. Особенно трудный день в офисе? Надо будет позже порасспросить его… Пусть выговорится, после этого всегда легче…

Несколько раз за вечер она взглянула в сторону Эверета Карсона. Она дала ему номера столиков, где сидели важные персонажи. В зале присутствовали сотрудники журналов «Вашингтон», «Город и окрестности» и «Вечерние развлечения». Стояли телевизионные камеры в ожидании выступления Мелани. Вечер по всем признакам обещал превратиться в очень успешное событие. Благодаря напористости ведущего аукцион принес им четыреста тысяч долларов. Здорово помогли два очень дорогих полотна из местной художественной галереи и несколько круизов и поездок. Эта сумма, да еще та, что была выручена за проданные билеты, превращалась в сумму, превышающую все ожидания. И это еще не все. Через несколько дней поступят чеки с благотворительными взносами.

Сара обходила столики, благодарила людей за участие и приветствовала друзей. В глубине зала стояли столы, бесплатно выделенные для благотворительных организаций – местного отделения Красного Креста, Фонда по предупреждению суицидов, и один стол – для священников и монахинь – был оплачен за счет католических благотворительных организаций, сотрудничавших с больницей, в которой размещался неонатальный центр. За этим столом сидели священники в колоратках[2] и несколько женщин в скромных синевато-темных платьях. В черном была только одна – миниатюрная, похожая на милое сказочное существо с рыжими волосами и глазами цвета электрик. Сара сразу узнала ее. Это была сестра Мэри Магдален Кент. В городе она слыла местной Матерью Терезой – работала на улицах с бездомными и постоянно конфликтовала с городским правительством из-за их недостаточного внимания к данной категории граждан. Саре очень хотелось бы поговорить с ней, но, чтобы вечер удался, надо было держать под контролем тысячи мелких проблем. Она плавно проскользнула мимо их столика и, улыбаясь, быстро поздоровалась со священниками и монахинями. Было видно, что вечер им нравится. Они разговаривали и смеялись, пили вино, и Саре было приятно, что они хорошо проводят здесь время.

– Не думал, что увижу тебя сегодня здесь, Мэгги, – сказал священник. На нем лежала обязанность организации в городе бесплатных обедов для бедных. Лицо его осветилось улыбкой. Он очень хорошо ее знал. На улице сестра Мэри Магдален была чистой львицей, защищая своих подопечных, но в обычной обстановке она вела себя мышка мышкой. Он и припомнить не мог, чтобы видел ее когда-нибудь прежде на благотворительных вечерах. Одна из монахинь, в блузке синего цвета, с золотым крестом на отвороте и короткими аккуратно подстриженными волосами, была директором колледжа по подготовке медицинских сестер при Университете Сан-Франциско. Сидя за элегантным столом и отведывая замысловатых закусок, монахини выглядели почти модно и светски. И лишь сестра Мэри Магдален – друзья называли ее просто Мэгги – смущалась и большую часть вечера чувствовала себя некомфортно. Ее чуть кривоватая камилавка[3] то и дело сползала с ее рыжей головы. Она больше походила на эльфа, нарядившегося монахиней.

– Вряд ли вы вообще думали обо мне, – ответила она вполголоса отцу О’Кейси. – Не спрашивайте меня, зачем, но мне дали билет на это мероприятие – один социальный работник, с которым я контактирую. Я просила ее отдать билет кому-то другому, но не хотела выглядеть неблагодарной. – Она явно извинялась за свое присутствие здесь и думала, что лучше бы она сейчас была на улице. Такое мероприятие, как это, определенно не в ее стиле.

– Отдохни, Мэгги. Ты работаешь больше, чем кто-либо, – великодушно проговорил отец О’Кейси. Он и сестра Мэри Магдален уже много лет знали друг друга, и он уважал ее за несгибаемость, благие намерения и неустанную работу на улицах.

– Я правда удивлен, что на тебе сегодня ряса, – усмехнулся он, наливая ей стакан вина, к которому она так и не притронулась. Даже до ухода в монастырь, а тогда ей был двадцать один год, она не пила и не курила.

Она рассмеялась в ответ на его слова по поводу своего наряда.

– Просто это единственное платье, которое у меня есть. Работаю я в джинсах и футболке. Для моей работы не требуется изысканная одежда. – Она взглянула на трех других монахинь, которые больше походили на домохозяек или преподавательниц колледжа, чем на монахинь. Только маленькие золотые крестики на лацканах напоминали о том, кем они были на самом деле.

– Тебе полезно выходить в свет.

И они повели разговор о церковной политике, о том, какую противоречивую позицию занял недавно архиепископ относительно рукоположения священников и о последних сообщениях из Рима. Ее чрезвычайно интересовал городской закон, который сейчас разрабатывался инспекторским советом. Ожидалось, что он серьезно затронет интересы ее подопечных. Она считала, что закон этот – несправедливый и ограниченный, что он нанесет ущерб ее людям. Она была весьма убедительна, и через несколько минут еще два священника и монахиня вступили в дискуссию. Им было интересно услышать, что она скажет. Все знали, что она разбирается в этом вопросе лучше всех остальных.

– Мэгги, ты слишком упряма, – вздохнула сестра Доминика, директор колледжа по подготовке медицинских сестер. – Мы не можем сразу решить все проблемы и помочь каждому.

– Я стараюсь, – скромно отозвалась сестра Мэри Магдален. У этих двух женщин было нечто объединяющее их – до ухода в монастырь сестра Мэгги окончила медицинский колледж. И сейчас ее навыки были очень кстати в ее работе. Меж тем, пока они продолжали жаркое обсуждение своих насущных проблем, в зале погас свет. Аукцион завершился, был подан десерт, и вот-вот должно было начаться выступление легендарной Мелани Фри. Конферансье только что объявил ее выход, и зал стал медленно затихать, постепенно наполняясь предвкушением предстоящего зрелища.

– А кто это? – шепотом спросила сестра Мэри Магдален, и все, кто сидел за столом, заулыбались.

– Самая популярная в мире на сегодняшний день молодая певица. Недавно получила приз «Грэмми», – шепнул отец Джо, и сестра Мэгги понимающе кивнула. Она явно была чужой на этом вечере. Она устала и хотела бы уйти, но в этот момент зазвучала музыка – первые аккорды песни, ставшей визитной карточкой Мелани. И вот, во взрыве звука и всполохе света, появилась она, Мелани Фри… Она медленно плыла по сцене, как прелестное хрупкое создание из чего-то нематериального. Сестра Мэри Магдален зачарованно следила взглядом за каждым ее движением, как и все, кто был в зале. Ее красота и оглушительная мощь исполнения завораживали. В зале воцарилась полная тишина, и был слышен только изумительный голос певицы.

– Вот это да! – тихо выдохнул Сет, глядя на Мелани с близкого расстояния, и похлопал Сару по руке. Она проделала фантастическую работу. Еще совсем недавно он был вымотанным и озабоченным, а сейчас преисполнился к ней любви и внимания. – Обалдеть! Неподражаемо! – прошептал Сет, а Сара в эту секунду заметила, как Эверет Карсон крадется вдоль сцены. Он фотографировал Мелани. Она была умопомрачительно красива в своем почти прозрачном наряде. Ее платье лишь создавало иллюзию, что она одета. Было впечатление, что это сверкает ее кожа. Еще до начала выступления Сара заходила за кулисы, чтобы посмотреть на нее. Ее мать была занята решением каких-то мелких неотложных проблем, а Джейк уже был навеселе, потягивая неразбавленный джин.

Песни Мелани завораживали. Напоследок она села на край сцены, приблизившись к публике на расстояние вытянутой руки, и запела, вынимая из всех душу и сердце. Все мужчины в зале были сейчас влюблены в нее, а каждая женщина хотела бы быть на ее месте. Вот она, подумала Сара, настоящая Мелани, а не тот меланхоличный подросток, который болтался по номеру без всякого дела. Ее мощная харизма гипнотизировала, ее голос невозможно было забыть. Каждый присутствующий в зале переживал сейчас катарсис. С улыбкой абсолютного удовлетворения Сара откинулась на спинку стула. Вечер был замечательный. Угощение превосходное, зал оформлен блистательно, много прессы, аукцион прошел сверхуспешно, а выступление Мелани Фри стало настоящей сенсацией. Мероприятие удалось, и нет сомнения: на следующий год продажа билетов пройдет еще быстрее, может быть, даже и по более высоким ценам. Сара понимала: свою работу она выполнила, и выполнила ее отменно. Сет сказал, что гордится ею, да она и сама собой гордилась.

А Эверет Карсон подобрался к Мелани еще ближе и сделал несколько снимков. От нервного возбуждения у Сары кружилась голова, и ей вдруг показалось, что пол под ее ногами качнулся. На мгновение она зажмурилась. Еще бы – такое напряжение! – она подняла голову и открыла глаза: люстры под потолком раскачивались. Боже праведный… Да что с ней такое? Не до такой же степени она утомилась… Забеременела? Да нет… таких подозрений у нее быть не должно. И тут она услышала глухой гул, похожий на стон, потом на минуту ей показалось, что все прекратилось, но свет начал дрожать, а зал закачался. Кто-то рядом с ней закричал: «Землетрясение!» Она обмерла. Начали сдвигаться с места и наклоняться столы, послышался звон разбитой посуды, музыка прекратилась. Свет погас, люди ударились в панику. Зал погрузился в кромешную тьму, а гул все нарастал. Откуда-то слышался истошный визг. Зал уже не просто покачивался, а содрогался, бросая людей и мебель из стороны в сторону. Опомнившись, Сара ощутила себя на полу. Кажется – увидеть этого было нельзя, – Сет затащил ее под их стол, пока он еще не перевернулся.

– О господи! – Она вцепилась в мужа. Он обхватил ее руками и крепко прижал к себе. Их малыши! – было первой ее мыслью после осознания того, что происходит. Как справляется Пармани с этим кошмаром? Живы ли они все? Она не могла сейчас думать ни о чем другом. А только плакала от страха и отчаяния. Грохот и раскачивание, казалось, не кончатся никогда. Прошло несколько минут, и все закончилось, но потом снова послышался грохот. Вдруг зажглись таблички с обозначением выходов. До этого они не горели, но кто-то, видимо, добрался до автономного генератора, который был где-то в отеле, и они загорелись. Вблизи них царил полный хаос: люди кричали, толкались и распихивали друг друга.

– Лежи, не двигайся и замри, – приказал ей Сет. Она только ощущала его, но совершенно не видела в темноте. – Толпа может попросту задавить нас. Сама говорила – пятьсот шестьдесят человек…

– А если здание рухнет? – Ее била дрожь, она судорожно всхлипывала, слезы потоком текли по ее лицу. – Нас тут придавит…

– Вполне может, – жестко ответил он. – Но сейчас все равно лежи и не двигайся.

И они, и все, кто был в зале, прекрасно отдавали себе отчет, что находятся на три этажа под землей. Люди продолжали кричать, и вокруг стоял оглушительный шум. Но вот у табличек, обозначающих выходы, появились сотрудники отеля с мощными фонарями. Кто-то через громкоговоритель просил всех сохранять спокойствие, не поддаваться панике и осторожно продвигаться в сторону выходов. Из холла в зал пробивался слабый, невнятный свет. Сара никогда в жизни не испытывала ужаса большего, чем сейчас. Вдруг Сет схватил ее за руку и рывком поставил на ноги, все так же прижимая к себе. Со всех сторон стали слышаться стоны. Многие были ранены, просили о помощи, звали, молили…

Сестра Мэгги, вскочив, стала ввинчиваться в толпу в противоположную от выходов сторону.

– Что ты делаешь? – закричал ей вслед отец Джо. Уже можно было кое-что разобрать в тусклом свете из холла. Вазы с розами были безжалостно опрокинуты, на сцене угадывался полный разгром. Отец Джо вначале подумал, что сестра Мэгги заблудилась и по ошибке продвигается не к выходам, а в глубину зала.

– Встретимся на улице! – крикнула та ему и затерялась в толпе. Через несколько минут она стояла на коленях возле человека, у которого, похоже, случился сердечный приступ. В кармане у него был нитроглицерин. Без лишних церемоний она помогла ему нашарить лекарство, положила таблетку в рот под язык и приказала не двигаться.

Оставив сердечника под присмотром его жены, она начала пробираться дальше. Какая досада, что на ней сейчас туфли, а не ботинки. Бальный зал был теперь полосой препятствий – перевернутые столы, повсюду еда, разбитая посуда, осколки стекла… И посреди этих завалов – люди. Стоят, сидят, лежат… Некоторые лежат неподвижно. Сестра Мэгги пробиралась к ним вместе с несколькими врачами-добровольцами. В зале их было немало, но только некоторые остались, чтобы помочь раненым. Какая-то женщина с поврежденной рукой простонала, что, кажется, начинает рожать, но сестра Мэгги цыкнула на нее, чтобы та даже и не помышляла об этом, нашла время, вот выберется отсюда – тогда пожалуйста, сколько угодно. Беременная примолкла, а Мэгги помогла ей подняться и подтянула к ней ее перепуганного мужа, чтобы они вместе медленно продвигались в сторону выхода. Всех пугала возможность второго толчка, он не исключался и мог быть гораздо сильнее первого. Никто не сомневался, что первый удар был больше семи баллов по шкале Рихтера, может быть, даже восемь. Когда земля вновь начала оседать, в зале опять послышался скрежет. И это было не что иное, как подтверждение возможности второго толчка.

В первые секунды землетрясения Эверет Карсон был рядом с Мелани в передней части зала. Зал начало сумасшедше трясти, и она, словно в качестве апофеоза шлягера, слетела со сцены прямо к нему в руки, и оба они повалились на пол. Когда все улеглось, он помог ей подняться.

– Вы целы? Не пострадали? Кстати, выступление обалденное… – сказал он. Двери зала были открыты, из холла просачивался тусклый свет. Платье на Мелани было порвано, одна грудь почти выскочила наружу. Он накинул на нее свой пиджак, чтобы прикрыть ее соблазнительную наготу.

– Спасибо, – любезно пробормотала она. – Что произошло?

– Землетрясение, – обыденно ответил он. – Думаю, баллов семь или восемь… – Он почесал в затылке.

– Черт, и что теперь делать? – Мелани была не столько напугана, сколько рассержена.

– Будем делать, что они нам говорят – пробираться к выходам и постараться не быть задавленными толпой. – В свое время, работая в Южной Азии, он пережил не одно подобное землетрясение, не говоря о цунами и других катаклизмах. Бесспорно, это землетрясение очень сильное. Последний раз такое же произошло в Сан-Франциско почти сто лет назад, кажется, в 1906 году…

– Мне надо найти маму, – деловито пробормотала Мелани, оглядываясь вокруг. Но ни ее матери, ни Джейка нигде не было видно, рассмотреть людей в зале тоже было невозможно. Было слишком темно, шум вокруг стоял невообразимый, все кричали, каждый свое. Услышать можно было только того, кто стоял – или лежал – рядом.

– Вам лучше поискать ее на улице, – посоветовал Эверет, когда она начала протискиваться к тому месту, где раньше была сцена. Сцена развалилась, все музыкальное оборудование слетело на пол. Рояль, опасно накренившись, покачивался, но, к счастью, пока ни на кого не рухнул.

– Вы как, держитесь?

– Да… все хорошо… – Он довел ее до выхода и сказал, что побудет в зале еще некоторое время. Возможно, кому-нибудь нужна будет помощь.

Через несколько минут он чуть не споткнулся о женщину, которая на его глазах оказывала помощь мужчине – по-видимому, с сердечным приступом, ибо она щупала его пульс. Потом она поднялась и двинулась дальше. Эверет и какой-то мужчина, который сказал, что он врач, посадили его на стул и понесли к выходу. Жена пострадавшего притерлась к ним и не отставала. Им надо было подняться по лестнице на три этажа, и, слава богу, лестница была цела. Возле здания уже были спасатели, кареты «Скорой помощи» и пожарные машины. Они помогали в первую очередь пострадавшим с серьезными травмами, а легкораненые сбивались в кучки рядом, не расходясь. Прибыла еще одна бригада пожарных. Видимых возгораний не было, но было много оборванных электрических проводов. От них летели искры, пожарные кричали в громкоговорители, чтобы к проводам никто не приближался, и огораживали опасные места. Света в городе не было. Эверет, подстегиваемый инстинктом, схватил камеру, которая болталась у него на шее, и начал снимать, избегая быть бесцеремонным по отношению к людям и их страданиям. Все вокруг как обезумели. Многие раненые лежали прямо на тротуаре, большая их часть была из отеля, но были и другие. Светофоры не работали, движение было парализовано. Как объявили спасатели и пожарные, при повороте с рельсов сошел вагон фуникулера. Одна погибшая женщина была накрыта брезентом. Картина была ужасающей, и Эверет не сразу увидел кровь у себя на рубашке. А… порез на щеке, он и не заметил его. Он взял из чьих-то рук салфетку и вытер лицо. Сотрудники отеля раздавали полотенца, одеяла и бутылки с водой. В растерянности люди не знали, что делать дальше. Они бессмысленно топтались на месте и бурно обсуждали случившееся. Через полчаса пожарные объявили, что в бальном зале никого более не осталось. И тут Эверет увидел рядом с собой Сару Слоун и ее мужа – перепачканных едой, всклокоченных, она плакала, он был подавлен.

– Все более-менее? Вы целы? – спросил он. Это же спрашивали друг у друга все. И кто-то в ответ плакал от страха, кто-то от пережитого шока, кто-то от облегчения, что живой и живы родные.

– Наши дети, – пролепетала Сара, всхлипывая. – Они остались с няней. Но как добраться до дома? Пешком?..

Прошел слух, что гараж, где они припарковали машины, обрушился, и там, внутри, люди. Да и что толку сейчас от машины, хоть бы и от такси? – проехать по разрушенным улицам маловероятно. В какие-то несколько секунд Сан-Франциско превратился в город-призрак. Время перевалило за полночь, и прошел ровно час после землетрясения. Работники отеля «Ритц-Карлтон» вели себя безупречно. Они прочесывали людскую толпу, ища, где нужна помощь. Спасатели и пожарные пытались рассортировать пострадавших.

Спустя еще несколько минут пожарные объявили, что в двух кварталах отсюда есть надежное укрытие, и объяснили, как туда дойти. Они поторапливали людей спрятаться, освободить улицу. Опасность еще одного толчка страшила. Но Эверет продолжал снимать. Вот такая работа была ему по душе. Нет, он не хотел, чтобы люди переносили такие несчастья. Он просто честно фиксировал происходящее, зная, что это станет фактом истории.

Наконец толпа сдвинулась с места, и люди, обсуждая случившееся, побрели прятаться. Они наперебой старались выговориться – кто что подумал в первую минуту, что сделал потом… Стресс требовал выплеска. Один мужчина был в душе в своем номере и в первые секунды подумал, что прорвало трубу – сейчас он был босиком и в купальном халате. А женщина ему вторила: она подумала, что под ней сломалась кровать… Кто-то решил, что это такой аттракцион…

Эверет взял протянутую ему бутылку воды, сорвал крышку и жадно напился – горло забила известковая пыль. Пожарные накрывали погибших брезентом. Мертвых насчитывалось уже около двадцати человек. Ходили слухи, что под завалами остались люди, и это приводило всех в ужас. Участников благотворительного вечера опознать было легко по их изодранным и перепачканным едой нарядам – они были похожи на спасшихся пассажиров «Титаника». И вдруг Эверет заметил Мелани Фри и ее мать. Мать истерично рыдала. Мелани была спокойна и в ясном сознании. На ней все еще был его парадный пиджак.

– С вами все в порядке? – задал он ей сакраментальный вопрос. Она улыбнулась ему и кивнула.

– Да. Зато мама сама не своя. Ждет продолжения этой жути. Вернуть вам пиджак?

Если она его снимет, то останется почти голой. Он отрицательно покачал головой.

– Я могу одеяло накинуть, – прочитала она его мысли.

– Не надо. Он хорошо на вас смотрится. В вашей группе кто-нибудь пострадал? – Он знал, что у нее немалая свита, хотя сейчас он видел только ее мать.

– Моя подруга Эшли поранила локоть, и ее сейчас перевязывают. Мой парень изрядно напился, и ребятам из моего оркестра пришлось вытаскивать его на руках. Он где-то здесь, блюет, – она неопределенно махнула рукой. – С остальными все в порядке. – Вне сцены она опять напоминала подростка.

– Вам лучше пойти в убежище. Там безопаснее, – посоветовал Эверет им обеим, и Джанет Хастингс начала подталкивать свою дочь. Она была согласна с Эверетом: лучше спрятаться, пока еще раз не тряхнуло.

– Ты иди, а я еще тут покручусь, – мягко сказала Мелани. Это вызвало у ее матери усиленный поток слез. Надо же!.. Мелани Фри хочет остаться помочь. А собственно, почему бы и нет? И вдруг Эверет спросил себя, а не хочет ли он выпить, и был крайне рад, поняв, что не хочет. Это было впервые. У него не было ни малейшей потребности выпить, даже имея в оправдание столь удобный повод, как землетрясение. При этой мысли на его лице расплылась улыбка довольства, и можно было подумать, что он наслаждается происходящим. Джанет тянула дочь в сторону убежища, но Мелани вывернулась и скрылась в толпе. Мать была в полном отчаянии.

– С ней все будет хорошо, – успокоил ее Эверет. – Я сейчас найду ее и отправлю к вам в укрытие. А вы идите пока…

Джанет колебалась, но движение толпы и ее собственное желание подхватили ее и унесли вместе со всеми. Эверет подумал, что, независимо от того, найдет он Мелани или нет, с ней ничего не случится. Она молода и сообразительна, да и ребята из ее группы где-то поблизости и не оставят ее. Он не видел ничего зазорного в том, что она хочет помочь пострадавшим. Вокруг было много людей, кому требовалась разного рода помощь, несмотря на усилия прибывших спасателей.

Продолжая снимать, он опять столкнулся с той рыжеволосой маленькой женщиной. Сейчас она присела возле маленькой девочки, подле которой хлопотала и ее мать. Он сделал несколько снимков и опустил камеру.

– Вы врач? – спросил он рыжую. Оказывая помощь, она выглядела очень профессионально.

– Нет, я медсестра, – просто ответила та. Ее ярко-синие глаза на мгновение встретились с его взглядом. Она улыбнулась. В ней было что-то смешное и вместе с тем трогательное. И у нее были самые притягательные глаза, какие он когда-либо видел.

– Я рада, что оказалась сегодня здесь.

Лицо женщины было вне возраста, и он не мог бы сказать, сколько ей лет. Он прикинул, что где-то далеко за тридцать, может быть, даже слегка за сорок. В действительности ей было сорок два. Она останавливалась и заговаривала с людьми. Он следовал за ней. Потом она приостановилась, чтобы взять бутылку с водой. Всех мучила витавшая в воздухе пыль.

– Вы не собираетесь пойти в убежище? Там тоже, наверное, нужна помощь, – заметил он. Но она отрицательно покачала головой.

– Побуду еще здесь, а потом пойду в свой район.

– А где вы живете? – спросил он с интересом, хотя совсем не знал города. Но в этой женщине было что-то интригующее. И возможно, тут была какая-то история, которую ему никогда не узнать. При виде нее его журналистский инстинкт словно сделал охотничью стойку.

Она улыбнулась его вопросу.

– Я живу в округе Тендерлойн, недалеко отсюда. – Место, где она жила, было совершенно другим миром по сравнению с тем, где они были сейчас. Всего несколько кварталов, а разница неизмеримая.

– Довольно опасный округ, да? – Он был заинтригован, он слышал про Тендерлойн, что там обитают проститутки, наркоманы и беспризорники.

– Да, это правда, – честно отвечала она. Но она была там счастлива.

– Так вот где вы живете… – Он был смущен и обескуражен.

– Да, – улыбнулась она. Ее рыжие волосы и физиономия были в грязи, но глаза на чумазом лице сияли. – Мне нравится там.

Шестым чувством он предполагал, что ей суждено стать одной из героинь нынешней ночи. И когда она решила возвратиться в Тендерлойн, его потянуло пойти вместе с ней. Что-то ожидало их там – он не мог обмануться.

– Меня зовут Эверет. Можно мне пойти с вами? – спросил он ее.

Она немного подумала и кивнула.

– Вероятно, среди этих проводов пробираться нам будет непросто… Электрические джунгли какие-то… Но вариантов нет. Спасательные команды не поспешат в наш район. Кстати, зовите меня Мэгги.

Прошел еще час с момента, как они покинули место возле отеля «Ритц». Было около трех часов утра. Большинство людей либо спрятались в убежище, либо решили пробираться домой. Мелани он больше не видел. Кареты «Скорой помощи» с серьезно пострадавшими разъехались, пожарные, казалось, держали все под контролем. Вдалеке они слышали звуки сирены. Эверет пришел к выводу, что начались пожары. Трубопроводы были разрушены, и работа пожарным предстояла серьезная. Он неотступно следовал за маленькой женщиной. Они прошли вдоль Калифорния-стрит, спустились вниз по Ноб-Хилл, держа курс на юг. Потом пересекли Юнион-сквер, наконец-то повернули направо и стали двигаться в западном направлении по О’Фаррелл. Окна в магазинах на Юнион-сквер стояли без стекол, улица была усеяна осколками. Возле «Отеля Святого Франциска» была та же картина, что и возле отеля «Ритц». Постояльцы были эвакуированы и отправлены в убежища. За полчаса они добрались до места, где жила Мэгги.

На улице кругом были люди, но совершенно другие. В затрапезной одежде, некоторые были под кайфом, иные глядели затравленно. Окна магазинов были разбиты, пьяные валялись на тротуаре, а проститутки жались друг к дружке. Эверет был поражен: почти все узнавали Мэгги и приветствовали ее. Она останавливалась и разговаривала с ними, спрашивала, как дела, есть ли пострадавшие, оказана ли им помощь и как в квартале с едой. Они охотно болтали с ней. Наконец она и Эверет сели на ступеньки крыльца при входе в ее дом. Было почти пять утра, но Мэгги не выглядела усталой.

– Кто вы? – спросил он восхищенно. – У меня такое чувство, словно я вижу какое-то странное кино, в котором на землю спустился ангел, но, кроме меня, возможно, никто его не замечает.

Она рассмеялась, услышав такое описание себя. Надо же. Все видят ее не отягощенной проблемами. Но ведь она реальный, обычный человек из плоти и крови, что могла бы подтвердить любая из проживающих здесь проституток…

– Как поэтично… Но все много проще, – спокойно отвечала она, думая, как бы скорее снять с себя рясу. Это было простое скромное черное платье, но она хотела переодеться в привычные джинсы. При первом рассмотрении было видно, что ее дом здорово тряхнуло, но он не был разрушен до такой степени, чтобы в нем опасно было находиться. И этому не препятствовали ни пожарные, ни полиция.

– Что вы имеете в виду? – спросил Эверет в недоумении. Он устал. Ночь была длинной для них обоих, но она была свежа, как роза, и вела себя намного оживленнее, чем на благотворительном вечере.

– Я монахиня, – просто сказала она. – Эти люди – мои подопечные. Большую часть работы я провожу на улице. Вообще-то всю, если честно. Я живу здесь уже десять лет.

– Но почему вы до сих пор молчали об этом? – спросил он после секундного замешательства.

Она спокойно разговаривала с ним здесь, на улице. Этот мир она знала лучше всего, гораздо лучше, чем любой бальный зал.

– Я не думала об этом. А это что-то меняет?

– Черт, да… то есть… нет… – Он запнулся. – Я хотел сказать «да»… Конечно, это меняет дело. Это очень важная деталь, касающаяся вас. Вы очень интересный человек, если учесть, что вы еще и живете здесь. Вы ведь живете не в… эээ… монастыре?

– Нет, мой распался несколько лет тому назад. Монахинь было мало, и его превратили в школу. Епископат разрешил нам жить на квартирах. Некоторые монахини живут вдвоем или втроем. Жить здесь со мной никто не захотел, – она улыбнулась, – они предпочли более благополучные кварталы. А моя работа здесь. Это моя миссия.

– А как вас зовут по-настоящему? – спросил он, будучи окончательно заинтригованным. – Ваше имя в монашестве…

– Сестра Мэри Магдален, – тихо сказала она.

– Вы сразили меня наповал, – признался он, вытаскивая из кармана сигареты. Это была его первая сигарета за всю сегодняшнюю ночь. Не видно было, чтобы она его осуждала. Несмотря на то, что она монахиня, она совершенно спокойно чувствует себя в реальном мире, подумал он. Она была первой монахиней в его жизни, с которой он разговаривал так свободно. После всего, что они пережили, они чувствовали себя почти братьями по оружию. В некотором смысле так оно и было.

– А вам нравится быть монахиней? – спросил он, затянувшись.

Мэгги утвердительно кивнула и повернулась к нему.

– Нравится. Уход в монастырь был самым хорошим поступком в моей жизни. Я всегда знала, что это именно то, что я хочу сделать. Даже еще когда была ребенком. Так же, как дети хотят стать врачом, юристом или балериной. Это называют ранней склонностью. Для меня это было ожидаемой целью.

– И вы никогда не жалели, что сделали это?

– Нет, – радостно улыбнулась она ему, – никогда. Эта жизнь как раз по мне. Я ушла в монастырь сразу после окончания колледжа медицинских сестер. Я выросла в Чикаго, была самой старшей из семи детей. Я всегда знала, что это будет правильно для меня.

– А парень у вас когда-нибудь был? – Он очень хотел услышать ее ответ.

– Один, – легко призналась она без тени смущения. Она не вспоминала о нем все эти годы. – Когда училась в колледже.

– И что случилось? – Он был уверен, что какая-то романтическая история заставила ее уйти в монастырь. Он не мог и представить, что могли быть другие причины. Он вырос в семье лютеран и первую монахиню увидел только тогда, когда уехал из дома. Сама идея монашества всегда казалась ему бессмысленной. Но теперь он видел эту радостную, уверенную в себе маленькую сильную женщину, которая с безмятежным спокойствием, радостью и дружелюбием рассказывает ему о своей жизни среди проституток и наркоманов. Это производило на него невероятное впечатление.

– Он погиб в автокатастрофе, когда я была на втором курсе. Но если бы он даже остался жив, это не повлияло бы на мое решение. Я сразу, в самом начале, сказала ему, что собираюсь стать монахиней, хотя до сих пор не уверена, что он мне поверил. После него я ни с кем не встречалась, потому что уже все для себя решила. Скорее всего, я бы и с ним перестала встречаться. Но мы были молоды, невинны, а наши отношения – абсолютно безобидные. По нынешним понятиям, разумеется.

Эверет понял, что, другими словами, она была девственницей, когда ушла в монастырь, и оставалась ею до сих пор. Но что за нелепость? Пропадает зря очень красивая женщина. При чем тут монашество?

– Поразительно.

– Да ну что вы… Просто это мой выбор. И я не одна такая.

Они помолчали.

– А вы? Женаты? Разведены? Дети? – Она не могла не почувствовать, что ему было бы приятно с ней поделиться. С ней было легко разговаривать, и ее присутствие доставляло ему удовольствие. Теперь он догадался, что ее скромное черное платье было рясой.

– Мне было восемнадцать, когда моя девчонка залетела, и мне пришлось жениться – ее отец пригрозил, что убьет меня, если я слиняю. А на следующий год мы разбежались. Семейная жизнь была тогда не для меня. Вскоре она подала на развод и вышла замуж за кого-то другого. Своего ребенка я видел только однажды, ему тогда было около трех лет. Я не был готов к отцовству. Я чувствовал, что виноват, но для того пацана, каким я тогда был, это оказалось сверх сил. И я ушел. Я не знал, что еще можно было бы сделать. Большую часть своей жизни я потратил, мотаясь по миру. Писал про события из горячих точек и оттуда, где происходили разные катастрофы, для агентства «Ассошиэйтед пресс». Жизнь моя была сумасшедшей, но она меня устраивала. Мне нравилось так жить. И вот сейчас, когда я повзрослел, сын тоже вырос. Он не нуждается во мне больше. Его мать так возненавидела меня, что даже аннулировала наш церковный брак, чтобы опять выйти замуж. Поэтому официально меня никогда и не было, – тихо рассказывал Эверет, чувствуя на себе ее пристальный взгляд.

– Родители нужны нам всегда, – мягко отвечала она, и они замолчали. Он размышлял над ее словами.

– Агентство будет счастливо заполучить ваши сегодняшние фотографии, – сказала она, зная, что ему приятно это услышать. Он не сказал ей про свою Пулицеровскую премию. Он никогда не говорил о ней.

– Я больше там не работаю. Они разорвали со мной контракт год назад, когда – черт бы меня побрал! – я чуть не загнулся с перепою в Бангкоке. Меня спасла проститутка – доставила в больницу. Наконец я вернулся и завязал с выпивкой. После того как меня уволили, а они имели на это полное право, я лег в реабилитационный центр. И вот не пью уже год. Это меня радует. Я только что начал работать в журнале, для которого освещал события благотворительного вечера. Это не мое, все эти великосветские сплетни. Я бы предпочел, чтобы мне подстрелили задницу в каком-нибудь гиблом месте, а не в бальном зале, как сегодня вечером, да еще когда на тебе этот дурацкий смокинг.

– Светские приемы, – рассмеялась она, – это тоже не мое. – Она объяснила, что знакомая дала ей билет, и она пошла, чтобы билет не пропал – место за бесплатным столом, который выделил благотворительный комитет.

– Всему остальному я предпочитаю свою работу с этими вот людьми на улице. А как ваш сын? Вы когда-нибудь интересовались им или, может быть, хотели увидеть? Сколько ему сейчас? – Эверет тоже вызывал в ней любопытство. И она вернула разговор к его сыну. Она искренне верила в важную роль семьи в жизни людей. Но у нее редко выпадал случай поговорить об этом с таким человеком, как он. Для нее это было даже необычнее, чем его разговор с монахиней.

– Через несколько недель ему стукнет тридцать. Иногда я думаю о нем. Но поздновато… Нельзя вернуться в жизнь тех, кому уже тридцать, и начать интересоваться, как у них дела. Я не удивлюсь, если он смертельно ненавидит меня за то, что я его бросил.

– А вы сами себя не ненавидите?

– Иногда. Но не часто. Я думал об этом, когда лежал в реабилитационном центре. Невозможно вот так вломиться в жизнь взрослого человека.

– Возможно, у вас получится, – кротко возразила она, – и, может быть, ему захочется вас увидеть. Вы знаете, где он сейчас?

– Раньше знал. Я мог бы это выяснить, но не думаю, что стоит. Что бы я ему сказал?

– А вдруг он захочет вас о чем-то спросить. Было бы неплохо, если бы он узнал, что ваш уход никак не был связан с ним.

Она умная, эта женщина. Взглянув на нее, Эверет кивнул.

Они еще походили по кварталу. Странное дело, но все было в относительном порядке. Раненых увезли по больницам, кто-то попрятался, кто-то продолжал обсуждать случившееся.

Было шесть тридцать утра, когда Мэгги сказала, что хотела бы попробовать немного поспать, перед тем как через несколько часов она снова вернется на улицу. Эверет сказал, что постарается на чем угодно поскорее добраться до Лос-Анджелеса. Он уже достаточно наснимал, но ему хотелось еще пройтись по городу, посмотреть, вдруг попадется что-нибудь особенно интересное. Он вез с собой большой материал, и не хотелось ничего упустить. У него возникло искушение остаться здесь еще на несколько дней, но он не знал, как на это отреагирует его издатель.

– Я сделал несколько ваших удачных снимков, – сказал Эверет, оставляя Мэгги на ступенях у входа в дом – ветхий и неприличный, но, кажется, это ее не волновало, она сказала, что прожила здесь много лет. Он быстро записал ее адрес, пообещал прислать фото и попросил у нее номер телефона на случай, если когда-нибудь здесь появится.

– И тогда я обязательно приглашу вас на обед, – посулил он. – Мне было приятно поговорить с вами.

– Мне тоже, – ответила она, улыбнувшись. – Боюсь, порядок теперь здесь наступит не скоро…

Без электричества и сотовой связи они были отрезаны от всего мира. Ощущение было странным.

Начинался рассвет. Они распрощались. Суждено ли ему еще раз увидеть ее? Скорее всего, нет. Это была невероятная и незабываемая ночь.

– До свидания, Мэгги, – сказал он, когда она заходила в дом. Коридор был усыпан кусками штукатурки, но она с улыбкой заметила, что едва ли он сейчас выглядит хуже, чем обычно.

– Берегите себя.

– Вы тоже! – Она помахала ему рукой и дернула дверь на себя. В нос им ударила жуткая вонь. Как она может жить здесь? И вправду – святая женщина… Он усмехнулся: провести ночь после землетрясения в Сан-Франциско с монахиней. Ему не терпелось увидеть ее фотографии. И потом как-то неожиданно, уже удаляясь от ее дома, пересекая округ Тендерлойн, он поймал себя на мыслях о сыне. Он вспоминал того маленького Чада и впервые за все эти годы ощутил нечто вроде тоски по нему. Возможно, когда-нибудь он увидит его, если, конечно, попадет в Монтану и если Чад все еще там живет. Кое-что, о чем говорила Мэгги, засело у него в мозгу, и он пытался освободиться от ее слов. Его тяготило чувство вины перед сыном, и он не хотел считать себя виноватым. Да, время упущено. Какие-то действия с его стороны никому не принесут пользы. Он шагал в своих счастливых сапогах мимо пьяниц и проституток, живущих на одной улице с Мэгги. Вставало солнце. Он возвращался в центр города. Для снимков была уйма возможностей, особенно для него, который знал свое дело и не терял надежды, что в один прекрасный день получит еще одну Пулицеровскую премию. Даже после ужасных событий прошедшей ночи он чувствовал себя гораздо лучше, чем все эти годы. Как журналист он опять был на коне. Его наполняло чувство уверенности и полного контроля над своей жизнью, чего раньше не было.

Глава 3

Сет и Сара тронулись в путь от отеля «Ритц-Карлтон» в сторону дома. Господин Маноло Бланик отнюдь не рассчитывал, что в его босоножках дамы будут разгуливать по улицам после землетрясения. Но и разуться и идти босиком было нельзя – кругом под ногами валялись острые обломки и осколки стекла. С каждым шагом у Сары натирались мозоли. Повсюду свисали оборванные провода, они искрили, и приходилось аккуратно их обходить. Наконец им повезло – их подобрала машина, и последние несколько кварталов до дома они проехали. Их подвез врач, возвращавшийся из госпиталя Святой Марии. Было три часа утра. Он пристраивал в больницу раненых, которых подобрал на улице. В целом в больнице обошлось без больших разрушений. Аварийные генераторы работают, рассказывал врач, пострадало только небольшое помещение в рентгеновском отделении на главном этаже и люди – морально, многих еще предстоит выводить из состояния шока.

Как и везде в городе, в больнице отсутствует телефонная связь, но они слушают сообщения по приемникам и телевизорам, работающим на батарейках.

Врач рассказал им, что район Марина опять подвергся сильнейшему удару, как в тот памятный 1989 год, хотя тогда землетрясение было не столь мощным. Этот район был построен на месте бывшей свалки, и сейчас там бушевали пожары. Стало известно и о случаях мародерства в городе. И Рашен-Хилл, и Ноб-Хилл сравнительно благополучно перенесли удар в семь и девять десятых балла. А вот некоторые западные районы города пострадали особенно сильно: Ной-Велли, Кастро и Мишин. Здорово тряхнуло и в районе Пасифик-Хайтс. Пожарные вытаскивали людей, попавших под завалы, и тех, кто застрял в лифтах. А тушение пожаров при поврежденной системе водоснабжения почти во всем городе было просто подвигом.

Вдалеке, пока они ехали, слышались звуки сирен. Оба городских моста – Бей-Бридж и Голден-Гейт – через несколько минут после начала землетрясения были перекрыты. Голден-Гейт ужасно раскачивало, и несколько человек были ранены. Две секции верхнего яруса моста Бей-Бридж рухнули. Сообщалось, что несколько машин с запертыми в них людьми были погребены под обломками. Но до сих пор дорожно-патрульная служба не могла провести спасательные работы, и пока было невозможно даже приблизительно назвать число погибших. Нетрудно было догадаться, что их будет много, не говоря о тысячах раненых.

Сара назвала врачу адрес и за все время дороги не произнесла больше ни слова. Она молилась. Единственное, что она хотела сейчас узнать, это что ее Молли и Оливер живы, не ранены, и с ними ничего не случилось. Сет упрямо пытался куда-то дозвониться и чертыхался, когда очередная попытка заканчивалась неудачей. Наконец они добрались до своего дома, стоявшего на самой вершине холма на пересечении улиц Дивисадеро и Бродвей. Окнами он смотрел на залив. Кирпичный дом их, слава богу, был цел и невредим. Они поблагодарили врача, пожелали ему удачи и вышли из машины. Сара, сбросив босоножки, ринулась к входу, Сет устало побрел за ней.

Она уже успела открыть дверь, когда Сет догнал ее. Электричества в квартире не было, свет не горел, и было непривычно темно – обычно к ним проникал уличный свет, которого сейчас не было. С гулко колотящимся сердцем, с дрожью в руках и ногах она пробежала через гостиную и поднялась наверх. Все трое – няня, Оливер, Молли – мирно сгрудились на диване. Пармани спала, держа на руках малыша, Молли тихо сопела у нее под боком. На столе горели свечи. При появлении Сары Пармани встрепенулась. Лицо у нее было страдальческое.

– Привет… ох, вы целы, силы небесные! – горячо зашептала она. – Надо же, такое случилось, такое… кто мог ожидать… – И она забормотала что-то еще, покачивая Оливера, чтобы он не проснулся.

В комнату вошел Сет, и от их разговоров, хоть они и старались говорить шепотом, дети зашевелились. Оглядывая криво висящие картины и общий хаос – две разбитые статуэтки, упавшие стулья, опрокинутый антикварный столик для игры в карты, – Сара смогла представить себе, что тут творилось во время толчка. На полу валялись книги и мелкие предметы. Но с детьми и их няней все было в порядке, это главное. Они были живы и не были ранены. И только когда ее глаза привыкли к темноте, она увидела на лбу у Пармани ссадину. Та рассказала, что, когда начало трясти, она побежала вытаскивать из кроватки Оливера, и тут накренился, но не упал книжный шкаф, на нее посыпались из него книги, прямо ей на голову, а распахнувшаяся дверца угодила по лбу. Сара перекрестилась – а ведь Пармани могла потерять сознание… и на детей могли бы попадать какие-то вещи, и неизвестно, чем бы все это закончилось… Господи… спасибо, что уберег, отвел беду… В 1989 году во время землетрясения в районе Марина погиб грудной ребенок – на него с полки слетело что-то тяжелое. Оливер, почувствовав рядом мать, открыл глазки и приподнял голову. Сара в порыве, почти религиозном экстазе, схватила его и прижала к себе. Молли крепко спала, и Пармани смирно сидела на месте, чтобы не потревожить ее, – они все здорово перепугались…

– Привет, милый! – ласково заворковала Сара. Но, видимо, она все ж таки его напугала. Малыш сонно посмотрел на мать, личико его сморщилось, нижняя губка скривилась, и он расплакался. Но Сара, вытирая ладонью слезы, бегущие по щекам, слезы величайшего счастья, невольно подумала, что это самый чудесный крик, какой она когда-либо слышала. Такой же прекрасный, как и в тот день, когда ее сын появился на свет. Какая мучительная была эта ночь. И не только от совершающегося земного катаклизма – а и от неизвестности и страха за близких. Она наклонилась и тихонько дотронулась до ножки Молли, словно хотела удостовериться, что ее дочь жива.

– Досталось же тебе… тут одной, в такую минуту… Спасибо тебе… – пробормотала Сара, молящими глазами глядя на Пармани. Сет в это время возился в своем кабинете, проверял телефон, чем-то шуршал, что-то двигал. Телефоны еще не работали, ни сотовый, ни городской.

– Дьявол… – сердито проворчал Сет, вернувшись в комнату. – Подумать только, могли бы хоть сотовую связь поддерживать. Ну и что, они думают, мы должны делать? Смиренно сидеть отрезанными от всего света всю следующую неделю? Пусть немедленно чинят, что у них там полетело, и налаживают нормальную связь…

Сара знала, как, впрочем, и Сет, что шансов было ничтожно мало, что это произойдет в ближайшие же часы.

Пармани весьма разумно сразу перекрыла газ. В доме было прохладно, однако ночь была теплой. Если бы стояла обычная для Сан-Франциско ветреная ночь, они бы замерзли.

– Придется какое-то время пожить без удобств, – спокойно сказала Сара. К ней вернулась ее рассудительность. – Подождем немного, и все наладится. Все службы этим сейчас занимаются, и все и так знают, что надо восстанавливать разрушения и неполадки как можно скорее.

– Может быть, завтра я съезжу в Стэнфорд или Сан-Хосе, – рассеянно ответил ей Сет. – Мне обязательно нужна связь.

– Врач сказал, он слышал, как в больнице говорили, что дороги закрыты. Боюсь, мы и в самом деле пока изолированы.

– Такого не может быть, – изменившись в лице, возразил Сет. Он взглянул на светящийся циферблат своих часов.

– Наверное, мне надо поехать туда прямо сейчас. В Нью-Йорке уже семь утра. Пока я туда доберусь, на Восточном побережье люди уже приедут на работу. У меня сегодня завершение сделки.

– Может быть, возьмешь выходной? – предложила Сара. Но Сет рванул наверх, не сказав ей ни слова. Через пять минут он спустился переодетый в джинсы, свитер и прогулочные ботинки. Лицо его было напряженно-сосредоточенным, в руках он держал портфель.

Обе их машины остались под завалами в отеле, и, скорее всего, больше они их никогда не увидят, если учесть, во что превратился гараж. Сет повернулся к Пармани с выражением надежды. В мягких сумерках гостиной было видно, что он просительно улыбается. Олли опять заснул на руках у Сары, успокоившись от привычного тепла ее тела и звука голоса.

– Пармани, ты не возражаешь, если я возьму твою машину на несколько часов? Я хочу проверить, можно ли прорваться на юг и позвонить оттуда. Возможно, там мой телефон заработает.

– Конечно, возьмите, – ответила няня, глядя на него с легкой растерянностью. Его вопрос показался ей странным, а Саре он показался таким еще больше. Сейчас было совсем не время пытаться попасть в Сан-Хосе. Нельзя же так зацикливаться на делах и из-за этого оставлять их одних в городе! Весьма эгоистично с его стороны. Мало ли, что еще может произойти в ближайшее время!

– Неужели ты не можешь оставить пока все как есть? Никто не ждет сегодня звонков из Сан-Франциско. Это глупо, Сет. А вдруг будет повторный толчок? Мы будем одни, а ты не сможешь вернуться.

Да и путепровод над дорогой может разрушиться и придавить машину, добавила она мысленно. Она совсем не хотела, чтобы он куда-то сейчас уходил. Но непреклонность и решительность Сета, когда он пошел к выходу, насторожили ее. Пармани сказала, что ключи в машине, машина в гараже. Это была старая помятая «Хонда Аккорд», лет двадцать служившая ей верой и правдой. Однако Сара никогда бы не позволила посадить туда их детей, и идея Сета воспользоваться этой машиной не вызывала в ней энтузиазма. Пробег у «Хонды» сто тысяч миль, и в ней нет никаких современных средств безопасности.

– Дамы, прошу вас не беспокоиться, все будет нормально, – одарил их улыбкой Сет. – Я вернусь. – И, прихватив в прихожей фонарь, он выскочил за дверь, только его и видели.

Что он затеял, ее дорогой муж? Сару накрыла волна тревоги. Улицы темные, не работают светофоры. На дороге могли оказаться завалы. Но она видела, что его не остановить никакой силой. Она не успела ему ответить ничего вразумительного, одни междометия сорвались с ее губ… Пармани, поудобнее уложив детей на диване и пристроив подушки так, чтобы малыши не упали, если завозятся, пошла за другим фонарем. Сара, обессиленная, сидела в гостиной, освещенной слабым мерцающим светом свечей, и думала о своем муже. Одно дело быть трудоголиком, и совсем другое – мчаться куда-то сломя голову сразу после землетрясения, бросая на произвол судьбы жену и детей. Ей показалось это абсурдным. Просто какой-то бред! Или на него так подействовало волнение? Да он в своем уме, если начистоту?

Сара и Пармани просидели и тихо проговорили почти до рассвета. Ей хотелось подняться наверх, в спальню, и лечь вместе с детьми, но она не могла сейчас оставаться одна, наедине со своими мыслями и растревоженной отъездом Сета душой. Пармани сказала, что наверху сорвалось с креплений и разбилось большое зеркало, а в саду упало дерево и выдавило несколько окон в задней части дома, бетонная площадка теперь вся в стекле. Кухне тоже досталось… Уточнять Пармани не стала, но хотела было пойти прибираться, только Сара остановила ее, сказав, что все приберет сама, но чуть позже. Наконец она собралась с духом и пошла на кухню. Увиденное отвлекло ее от мыслей о муже, хотя это был пустяк по сравнению с тем, какой она пережила страх за детей. Дверцы шкафов были распахнуты, и все их содержимое валялось теперь на полу. Казалось, за один день порядка тут не навести, но она, оставив Пармани караулить детей, вооружилась веником и совком. Потом они поискали, что бы поесть, хотя Сара голода не испытывала. Пармани позавтракала бананом.

И тут в дверь вошел Сет. Он был подавлен и бледен.

– Быстро ты, – кратко прокомментировала Сара его появление.

– Дороги перекрыты. Все дороги. Вообще. Въезд на сто первую закрыт – при выезде на главную дорогу обрушилась эстакада, – мертвым голосом сообщил он.

Он не стал ей говорить про то ужасное кровавое месиво, которое предстало перед его глазами. Повсюду были кареты «Скорой помощи» и полиция. Дорожный патруль развернул его и строго наказал вернуться домой и никуда не выезжать. Он попытался объяснить им про важность своей поездки, но офицер не стал слушать, а еще раз повторил, что ему придется задержаться в городе, пока дороги не будут открыты. И в ответ на вопрос, когда они будут открыты, сказал, что не через несколько дней, а, возможно, через неделю.

– Я попытался по Девятнадцатой авеню попасть на Двести восьмидесятое шоссе… Но – то же самое. Набережная вся в оползнях. Ее заблокировали. Проехать через мосты я не стал даже пытаться. Мы же слышали по радио в машине, что они закрыты. Черт, Сара, – воскликнул он нервно, – мы в ловушке!

– На время. Не пойму, почему ты так нервничаешь. Кстати, нам предстоит большая уборка. И никто в Нью-Йорке не ждет твоего звонка. Они больше нас знают о том, что здесь происходит. Поверь мне, Сет, никто не ждет от тебя звонка!

– Ты не понимаешь, – мрачно пробормотал он, взбежал по лестнице и хлопнул дверью их спальни. Сара, оставив детей с Пармани, поднялась вслед за мужем. Он метался по комнате, как лев в клетке. Очень злой лев, словно он хотел кого-нибудь сожрать. И за неимением другой жертвы, готов был наброситься на нее.

– Я все понимаю, милый, – вкрадчиво проговорила она. – Я понимаю, что сделка в самом разгаре. Но ты не можешь контролировать природные катаклизмы. Ведь так? Мы ничего не можем сделать. Сделка подождет несколько дней.

– Нет, не подождет, – прошипел он с остервенением. – Есть дела, которые не могут ждать. Это – одно из них. Все, что мне надо, – это чертов телефон.

Но оба они понимали, что телефонная связь сейчас невозможна. Она была безмерно благодарна судьбе, что их дети не пострадали, а его погруженность в работу казалась ей святотатственной, хотя она отдавала себе отчет, чем достигаются бизнес-успехи ее супруга. Сет не останавливался. Совершая сделки, он не выпускал из рук телефона ни днем ни ночью. А без него он чувствовал себя совершенно беспомощным, как зверь в капкане, или словно ему перерезали голосовые связки и связали руки. Его пригвоздили к полу в мертвом городе, где не было никакой связи с внешним миром. Сара видела, какая это для него катастрофа, и очень хотела уговорить не нервничать и успокоиться.

– Что я могу сделать для тебя, Сет? – ласково спросила она, села на кровать и похлопала по покрывалу рядом с собой, приглашая его сесть рядом. Она думала предложить ему сделать массаж, принять ванну или успокоительное, размять шею или обнять, полежать бок о бок, насладиться теплом друг друга.

– Что ты можешь для меня сделать? Да ты шутишь, дорогая моя? Это шутка такая? – Он почти кричал на нее в их красиво обставленной спальне. Солнце уже встало, и мягкие желтые и голубые тона, в каких она отделала спальню, дивно смотрелись в утреннем свете. Сет ничего не замечал, он сердито упер в нее взгляд.

– Я серьезно, – спокойно отвечала она. – Я сделаю все, что в моих силах.

И теперь не она на него, а он глядел на нее как на ненормальную.

– Сара, ты не представляешь, что происходит!

– Тогда объясни мне. Мы вместе учились бизнесу. Я не идиотка, ты знаешь.

– Это я идиот, – обреченно сказал он, не поднимая на нее глаз, сел на кровать и провел рукой по своим волосам.

– Я должен перевести шестьдесят миллионов долларов со счетов нашего фонда сегодня к полудню, – глухо выдавил он. Сара подумала, что ослышалась.

– Ты делаешь… такие крупные инвестиции? А что ты покупаешь? Жилье? Слишком рискованное дело при такой сумме.

Надо признать, покупка жилья была не только рискованным, но и прибыльным делом. Все зависело от того, сколь удачно выбран момент. Сара знала, что Сет был гением в вопросах размещения инвестиций.

– Я не покупаю сейчас, Сара, – сказал Сет, отвернув от нее лицо, – я спасаю свою задницу. Вот и все, что я делаю, и если я не смогу, то мне крышка… нам всем крышка… все, что у нас сейчас есть, будет конфисковано… Может быть, мне даже светит тюрьма.

Он говорил это монотонно, уставившись в пол, в одну точку.

– О чем ты? Не понимаю… – Сара занервничала. Он явно шутит. Но весь его вид – какой-то убитый – говорил об обратном.

– У нас были аудиторы на этой неделе. Они проверяли наш новый фонд. Это были аудиторы со стороны инвесторов. Они проверяли, действительно ли заявленные суммы лежат на наших счетах. В конце концов, конечно, недостачу мы бы покрыли, в этом нет никаких сомнений. Я проделывал такое и раньше. Салли Макхам прикрывал меня от аудиторов таким образом. Через какое-то время в итоге мы зарабатываем деньги и возвращаем на счет. Но иногда, в самом начале, когда у нас нет их, Салли помогает мне закрывать небольшие недостачи на время аудита инвесторов.

– Небольшие?! Ты называешь шестьдесят миллионов долларов небольшой недостачей? Господи, Сет, о чем ты думаешь? Тебя могли бы поймать, или ты не смог бы вернуть деньги…

Говоря это, она вдруг поняла, что это именно то, что сейчас происходит. Так вот о чем он толкует… Господи…

– Я должен добыть эти деньги, или Салли поймают в Нью-Йорке. Ему необходимо получить деньги обратно на свой счет сегодня. Банки закрыты. У меня не работает этот гребаный телефон, и я не могу сообщить Салли, чтобы он как-то обезопасил себя!

Сара внутренне собралась.

– Наверняка он уже прикинул, как это сделать, – сказала она. – Он понимает, что в разрушенном городе ты не можешь ничего предпринять.

Она, хоть и пыталась храбриться, но побледнела. Даже в самых страшных мыслях она не могла и представить, что Сет может повести себя как мошенник. Шестьдесят миллионов – это не какой-нибудь мелкий промах. Это крупное нарушение. По большому счету, это уголовное преступление. Неужели жадность так испортила Сета, что он стал заниматься делами подобного рода. Это ставило под вопрос их отношения, более того, всю их жизнь, но самое главное, возникал вопрос: кто же в действительности был ее муж, ее Сет?

– Я собирался сделать это вчера, – решительно сказал тот. – Я пообещал Салли, что сделаю это еще до конца рабочего дня. Но аудиторы просидели почти до шести часов. Вот почему я поздно приехал в «Ритц». Я знал, что ему надо получить деньги до двух часов дня сегодня, то есть по-нашему до одиннадцати, поэтому был уверен, что смогу успеть перевести деньги сегодня утром. Я беспокоился, но паники не испытывал. А вот сейчас я в настоящей панике. Мы подставились по полной программе. В понедельник у него должна начаться аудиторская проверка. Ему необходимо отложить ее. Наши банки не откроются до этого времени. И, черт возьми, я даже не могу позвонить ему, чтобы предупредить!

У Сета было такое выражение лица, словно он сейчас расплачется.

– Наверняка он уже проверил счета и увидел, что ты не перевел деньги, – ответила Сара, чувствуя легкое головокружение. У нее перехватывало дыхание, словно ее болтало вверх и вниз, а она была не пристегнута.

Но это было ничто в сравнении с тем, что сейчас испытывал Сет. Ему и правда грозила тюрьма. И если это так, что будет с ними, с его женой и детьми?

– Хорошо, допустим, он знает, что перевод не сделан, и что тогда? Из-за этого чертова землетрясения я не могу достать для него деньги. В понедельник аудиторы обнаружат у него недостачу в размере шестидесяти миллионов. А я вот просто сижу тут и ничего не могу сделать.

Оба они, и Сет, и Салли, нарушая законы штата, занимались разного рода мошенничеством и кражами. Сара понимала, как, в общем, и Сет, когда делал это, что это государственное преступление. Это было ясно, как божий день. Нечего было даже и думать. Она смотрела на мужа не сводя глаз, и при этом у нее было такое ощущение, что все вокруг нее плавает и вращается.

– Что ты собираешься делать, Сет? – почти неслышно спросила Сара. Она отчетливо представляла себе последствия им содеянного. Она только не могла понять, что заставило его пойти на это и когда он стал преступником. Как это могло с ним произойти?

– Я не знаю, – честно сказал он и заглянул ей в глаза. В его взгляде застыл смертельный ужас, Сара была не лучше.

– Не исключено, что в этот раз я погорю, Сара. Я делаю это не первый раз. И Салли выручал меня тоже не раз. Мы старые друзья. Все сходило нам с рук, и я всегда успевал замести следы. Сейчас я по уши в дерьме.

– О господи! – едва слышно простонала Сара. – И что будет, если они уличат тебя?

– Не знаю. Такую сумму трудно прикрыть. Я не думаю, что Салли может каким-то образом отсрочить проверку. Время проведения назначают его инвесторы, а они не любят давать отсрочку, чтобы не было времени для махинаций и подделки финансовых документов. А мы, конечно, их подделывали. Еще как подделывали. Не знаю, постарается ли он отсрочить проверку, узнав о землетрясении и поняв, что я не перевел деньги. Шестьдесят миллионов – не иголка в стоге сена. Такую прореху нельзя не заметить. Хуже всего то, что они сразу выйдут на меня. Если Салли не совершит чуда за оставшееся до понедельника время. Если не совершит, нам конец.

Он помолчал, кусая губы. И начал снова:

– Если аудиторы обнаружат недостачу, то Комиссия по ценным бумагам и биржам выйдет на мой след уже через пять минут. А я сижу тут, как подсадная утка, и жду, когда это случится. Я не смогу уехать отсюда, если это произойдет, а это произойдет. Нам надо будет нанять самого лучшего адвоката и посмотреть, можно ли будет договориться с федеральным прокурором. Если дело дойдет до этого. Для меня лучше было бы уехать в Бразилию, но я не делаю этого из-за тебя. Так что будем сидеть здесь как на иголках, пока не уляжется пыль после землетрясения. Придется ждать, что будет дальше… Мне очень жаль, Сара, – добавил он.

Больше ему нечего было сказать. Сара глотала слезы, ей тоже нечего было сказать. У нее было чувство, словно ее ударили чугунной грушей.

– Как ты мог этим всем заниматься? – одними губами спросила она, по ее щекам катились слезы. Она оцепенела. Сидела и смотрела на него, не в состоянии поверить в то, что он ей сказал. Но все было правдой. Ее жизнь в мгновение ока превратилась в горстку пепла.

– Я был уверен, что нас никогда не поймают, – ответил он, пожимая плечами. Для него это тоже было невероятным, но по другим причинам, не тем, которые повергли Сару в ужас. Ее муж оказался предателем – предал ее и детей, их любовь.

– Даже если бы тебя не поймали… как ты мог поступать так бесчестно?! И ты нарушил все мыслимые законы, предоставляя заведомо ложную информацию своим инвесторам. А что, если бы ты потерял все их деньги?

– Я все рассчитал. Я мог покрыть недостачу. Я всегда так делал. А на что ты жалуешься? Посмотри, как быстро я построил свой бизнес. Как ты думаешь, откуда все это? – он обвел руками спальню, и она поняла, что совсем не знает его. Она думала, что знает, но нет… Словно тот Сет, которого она знала, исчез, а на его месте появился преступник.

– А что будет со всем этим, если тебя посадят в тюрьму?

Раньше она и думать не думала, что он добьется такого успеха. Однако он выстроил карточный домик, который рушился у нее на глазах. А они – ни он, ни она – ничего не могли с этим сделать…

– Боюсь, что все пойдет прахом, – тихо сказал он. – Даже если я не сяду в тюрьму, мне придется заплатить штраф и вернуть проценты за те деньги, которые я занял.

– Ты не занял, ты взял их. И они не были деньгами Салли, чтобы он мог их тебе дать. Они принадлежат его инвесторам, а не тебе. Ты совершал сделки со своим подельником, и поэтому тебе удавалось обманывать людей. И то, и другое безобразно, Сет. У меня даже нет слов… Гадость какая…

Она, разумеется, не хотела, чтобы его поймали – и ради него самого, и ради их всех, но она знала, что будет справедливо, если его поймают.

– Спасибо за лекцию на тему морали, – ернически отозвался он, но в его голосе была горечь. – Скажу в утешение твоей честной душе, что да, меня поймают. И это произойдет, скорее всего, достаточно быстро. Они конфискуют все наше имущество или какую-то его часть, и оба дома, и самолет, и большую часть того, что останется. Все, что они не возьмут, мы продадим.

Он говорил об этом как об уже случившемся: едва началось землетрясение, он уже знал, что его песенка спета и разрушается весь его бизнес. Содрогание земных пластов перевернуло воздвигнутое им здание собственного успеха, стерев его в порошок.

– И как мы будем жить? Это ты себе представляешь?

– Займем денег у друзей, я думаю. Не знаю, Сара. Давай будем решать, когда все произойдет. Прямо сейчас, сегодня, у нас все хорошо. Никто не придет за мной, пока не ликвидируют эти завалы. Посмотрим, что будет на следующей неделе.

Но Сара уже не могла думать иначе, чем в трагических красках. Все эти махинации, которые проделывал Сет… Ими он поставил их жизнь в рискованное положение – самым худшим из возможных вариантов.

– Думаешь, они могут забрать наш дом? – Она вдруг ощутила панический ужас, обведя глазами комнату. Этот дом принадлежал ей. Ей не нужен был такой дорогой дом, но это было то место, где они сейчас жили, куда она принесла своих новорожденных крошек… Перспектива потерять все это пугала ее. С минуты на минуту их могли оставить без средств к существованию, если Сета арестуют и осудят. От одной этой мысли она впала в отчаяние. Ей придется искать работу и жилье. А где будет Сет? В тюрьме? Еще несколько часов тому назад единственное, что ее беспокоило, это живы ли дети, спаслись ли они, не обрушился ли на них дом. И вдруг после всего, в чем признался Сет, все, что действительно теперь принадлежало им, были только их дети. А дом и правда разрушился. А она четыре года была замужем за незнакомым человеком. Он был отцом ее детей. Она любила его и доверяла ему.

Все эти мысли кружились в ее мозгу без остановки. Она начала плакать еще сильнее. Сет попытался обнять ее, но она отстранилась. Она не могла понять, кто он ей в эти минуты – родной человек или враг…

– Я люблю тебя, детка, – сказал он тихо, когда она с удивлением взглянула на него.

– Как ты можешь такое говорить? Я тоже тебя люблю, но посмотри, что ты с нами сделал. Не только с собой и со мной, но и с нашими детьми. Нас могут выбросить на улицу. А ты можешь оказаться в тюрьме.

Именно так, скорее всего, и будет, подумала она.

– Может быть, все еще обойдется, – попробовал он разуверить ее, но она его просто не слышала. Она слишком хорошо знала правила Комитета, чтобы поверить той ерунде, которую он ей сейчас пытался втереть. Над ним нависла ужасная опасность ареста и отправки в тюрьму. Они оба понимали, что если это произойдет, то вместе с арестом уйдет и их жизнь. Они уже никогда не будут жить так, как сейчас.

– Что нам делать? – спросила она прерывистым голосом, совершенно потерянная. Трудно было узнать в ней ту молодую гламурную кошечку, которая была на благотворительном вечере. Это была просто насмерть перепуганная женщина. Поверх вечернего платья на ней был свитер, ноги босые, она сидела на кровати и плакала – подросток, чей мир в одночасье рухнул. И это только что произошло стараниями ее мужа.

Она распустила волосы, и они темным водопадом упали на ее плечи. Сейчас она выглядела вдвое моложе. Она сидела и смотрела на Сета. Да, ее предали. Раньше это чувство было ей незнакомо. Сет украл у них ту счастливую жизнь, которую сам же устроил. Вор. Предатель и вор. И предал он ее не из-за того, что отнял у нее дорогую жизнь. А из-за того, что отнял чувство надежности и веры в любимого человека. Ту надежность, на которую она рассчитывала.

– Мне кажется, единственное, что нам остается, это ждать, – спокойно повторил Сет, подойдя к окну. Они с Сарой словно поменялись ролями – она была в панике, он же – спокоен, как, вероятно, бывает спокоен преступник, осужденный на казнь. Все. Край. Внизу бушевали пожары, и в утреннем солнечном свете он видел разрушенные соседние дома. Их дом был цел, но… изрядно пострадал… Было много поваленных деревьев, причудливо накренившись, свисали балконы, валялись сорванные с крыш трубы. Вокруг бродили люди. Но никто из них не был так потрясен, как рыдающая в спальне Сара. Их с Сетом привычная жизнь потерпела крах, а может быть, и пришел конец их браку, а конкретные события, лишь вопрос времени.

Глава 4

В ту ночь Мелани долго пробыла на улице рядом с отелем «Ритц-Карлтон». У нее не было медицинских знаний, таких, как у сестры Мэри Магдален, но она деятельно присутствовала на месте происшествия, помогая людям всем, чем могла: нашла двум потерявшимся девочкам их обезумевшую от беспокойства маму, привела спасателей к груде камней, откуда слышались стоны, кого-то просто утешила, успокоила – сердечное теплое слово и простая поддержка очень много значат для человека в такую минуту, когда неожиданность случившегося и растерянность лишают возможности быстро принять решение и оценить ситуацию. Но вот помочь раненым она не могла почти ничем. Один из ее музыкантов какое-то время был с ней, но потом его энтузиазм угас, и он почел для себя за благо отправиться в предоставленное всем потерпевшим убежище, полагая, что его миссия исчерпала себя. Другие из свиты пришли к этому выводу раньше. Так что никто из ее многочисленного окружения не остался подле нее. На ней все еще было рваное концертное платье, туфли на невероятной платформе, в которых она выступала на сцене, и пиджак Эверета Карсона – уже порядком потрепанный, пыльный и в пятнах крови тех несчастных, кому она помогала. Но он весьма ее выручил, этот пиджак, сейчас, на улице, без крыши над головой, даже без учета того, что платье на ней порвалось.

Почувствовав, что устала, она поискала глазами, куда бы присесть, и тут ее окликнул какой-то пожарный из тех, что расчищали дорогу, – они сделали коротенький перерыв, чтобы съесть по пончику и выпить горячего кофе из походного термоса. Мелани с готовностью присела к ним на заднюю ступеньку машины и взяла протянутый ей наполненный пластиковый стаканчик. Но что тут началось! Пожарные узнали ее и пришли в восторг, что сама Мелани Фри не погнушалась побаловаться кофейком в их компании, глотая вместе с кофе известковую пыль. Поболтать с пожарными оказалось прелюбопытно, они наперебой стали рассказывать ей подробности, как они спасали людей, из каких передряг их вытаскивали. Но более всего заинтересовала их она.

– Ну как это, быть Мелани Фри? – спросил самый молоденький из пожарных. Родился он в Сан-Франциско и вырос в округе Мишин. Отец его был копом, так же как и два его брата. Сестры его повыходили замуж сразу, как окончили колледж. Мелани была невероятно далека от их жизни, но в своем нынешнем непрезентабельном облике казалась этому парнишке обычной девчонкой.

– Большей частью мне это нравится, – призналась она. – А иногда – тягомотина. Как арестант: работаешь, работаешь… жуткое напряжение, особенно когда концерты даем. И журналисты донимают, как кровососы…

Они рассмеялись. Мелани потянулась еще за одним пончиком. Тот пожарный, что задал ей этот вопрос, был лет двадцати двух, но у него уже было трое своих ребятишек. По лицу его расплылась зависть – эх, надо же, а вот его жизнь не идет ни в какое сравнение с ее жизнью, хотя он любит свою жену и детей.

– А ты? Нравится тебе то, что ты делаешь? – спросила его Мелани.

– Ну да. Чаще всего. Особенно в такие ночи, как эта. По гроб жизни ее не забыть. Реально понимаешь, что делаешь что-то важное, спасаешь жизни. Бывает, конечно, что в тебя запускают пивную бутылку или стреляют в упор в Бей-Вью, когда ты появляешься там, чтобы потушить пожар, который они сами же и учинили. Но ведь не всегда же… Чаще мне нравится быть пожарным.

– Пожарные – крутые ребята, – кивнула Мелани и усмехнулась: она не могла припомнить, когда ей было позволено умять два пончика один за другим. Мать бы убила ее сейчас, если б увидела. Она строго бдит, чтобы Мелани не слезала с диеты, хотя сама не отказывает себе ни в чем вкусненьком. В эти мгновения Мелани была счастлива – сидит, болтает с ребятами, трескает пончики… Свобода!

– Это ты обалденно крутая, – бросил ей более взрослый пожарный. Он только что четыре часа вытаскивал застрявших в лифте людей. Для всех эта ночь была бесконечно длинной. Мелани помахала рукой тем девчонкам, которым она нашла их маму, они как раз проходили мимо, торопясь пробраться среди камней в убежище за два квартала отсюда – мама приостановилась поблагодарить ее и замерла как вкопанная, узнав в этой растрепе, что-то самозабвенно жующей, звезду эстрады.

– Устаешь от того, что тебя везде узнают? – спросил потом Мелани третий пожарный, когда девчушки и их мама ушли.

– Да, очень. А особенно звереет мой парень. Аж бесится. Было даже, что он шарахнул одного фотографа по башке, за что отсидел в тюрьме.

– Похоже на правду, – пожарный ей улыбнулся. Они закончили трапезу и принялись ее уговаривать пойти в убежище – она уже достаточно помогла здесь, да и там, в конце концов, требовались рабочие руки, если она позарез рвется оказывать помощь.

Самый молоденький из пожарных вызвался проводить ее. С неохотой, но она согласилась. Было уже совсем утро, семь часов, и ее мать, наверное, близка к помешательству от неизвестности, где ее дочь. Еще, чего доброго, отправится на ее поиски. Всю дорогу, пока они шли в убежище, которое устроили в большом церковном зале и куда сейчас направляли людей, Мелани разговаривала со своим провожатым, и пришли они быстро. Как оказалось, помещение было заполнено людьми под завязку. Волонтеры Красного Креста и служители церкви как раз разносили завтрак. Мелани ужаснулась. Как можно в этой толпе отыскать кого-то? И, распрощавшись с пожарным и поблагодарив его за эскорт, она медленно побрела по помещению, вглядываясь в лица и вслушиваясь в голоса. Люди стояли, беспорядочно передвигались и просто уныло сидели на полу, кто-то спал.

Ей повезло. Протискиваясь в толпе, она нашла наконец свою мать – та сидела у стенки, рядом, прислонившись друг к другу спинами, сидели Эшли и Пэм. Они уже несколько часов были на взводе: где Мелани? Куда запропастилась? Джанет первая ее увидела и, вскрикнув, вскочила и бросилась обнимать беглянку, стискивая в объятиях и одновременно осыпая упреками за причуды – какая от нее польза, ну что это она выдумала, пропадала где-то всю ночь, а они места себе не находят от беспокойства, хоть бы подумала о родной матери…

– Господи, Мел, я уж думала, тебя нет в живых – током убило или на голову свалился кирпич…

– Ну что ты такое городишь, ма, я просто там помогала, – тихо ответила Мелани. Ее голос всегда затихал и был едва слышен, когда рядом громогласно присутствовала ее мать. Эшли была бледна. Всю ночь она просидела, прижавшись к Джейку, который не обращал на нее никакого внимания. Его вывернуло всем, что он выпил и выкурил еще до того, как все началось.

Он медленно, словно веки были пудовыми, открыл глаза на звук их голосов – взгляд был мутным, отстраненным, кажется, он не вполне понимал, где находится и что вообще происходит, да и выступление подруги на сцене он вряд ли помнил, мучимый жутким похмельем.

– Пиджачок классный, – неожиданно пробормотал он невнятно. – Откуда такой? И где ты болталась?

Надо же. Что-то еще соображает в своем дурмане!

– Занималась делами, – сдержанно ответила Мелани, даже и не подумав, чтоб наклониться поцеловать его. И уж тем более держать перед ним отчет. Очень уж он был в этот момент ей неприятен. И, странное дело, люди, которым она помогала, тоже были отнюдь не в вычищенных костюмах, кого-то тошнило, кто-то не знал, чем вытереть кровь, от кого-то не слишком приятно пахло, но она не испытывала к ним брезгливости, как сейчас к Джейку. Даже его пиджак, свернутый и подложенный кем-то ему под голову вместо подушки, ей не хотелось брать в руки. Большинство из их администрации и оркестранты спали на полу тут же.

– Неужели тебе не было страшно? – с ужасом округлив глаза, спросила ее Эшли, чем отвлекла от нехороших мыслей о Джейке. Мелани покачала головой: нет.

– Нет, – повторила она. – Многим нужна была самая обыкновенная помощь – хотя бы просто встать на ноги, сориентироваться. Кто-то порезался, ведь кругом битые стекла, обломки, кто-то ушибся и едва мог идти, так что я делала все, что могла.

– Да какой в тебе прок? Ты не медсестра, черт подери! – внезапно оборвала ее мать. – Ты победительница конкурса «Грэмми». А ее обладатели не бегают по руинам и не утирают всем подряд сопли… – Джанет возмущенно сверкнула глазами. От состояния страха за дочь она мгновенно перешла к негодованию по поводу якобы утраты той имиджа – шляется по пыльным завалам, позабыв, что спасать первым делом надо ее, звезду.

– Как это какой прок, мама? Не горячись, пожалуйста. Я же цела-невредима, а кому-то досталось. И я могла им помочь… Что в том плохого – помогать людям? Да просто успокоить кого-то… помочь найти сумку, допустим, какие-то важные вещи… при людях были ведь и их документы… да что я тебе объясняю… В таких обстоятельствах всегда нужен кто-то, кто мог бы хоть чем-то помочь!

– Пусть это делает кто-то другой. Есть врачи и спасатели, есть опытные волонтеры, – сказала, как отрезала, Джанет и потянула дочь, чтобы та прилегла рядом с ними. – Ляг, ты устала, – как всегда, она была безапелляционна. – Господи, сколько нам еще предстоит здесь торчать. Говорят, все авиарейсы отменены. Черт. Но я все же надеюсь, что они нас отправят на каком-нибудь самолете. Ведь есть же частные, надо только договориться.

В этом вся ее мать! Они чуть не погибли, а она заладила – самолет ей подайте немедленно! Мелани вполне бы устроил скромный автобус, если бы такой вдруг отыскался.

– Кому сейчас до нас дело, мам? Ну какой еще самолет! Может быть, получится взять напрокат машину какую-нибудь… Не на век же мы тут застряли… Службы работают, всем надо домой, и мы доберемся. Кстати, если ты помнишь, до следующей недели у меня нет ни одного концерта – а уж за неделю…

– Я не собираюсь валяться на церковном полу неделю! – взорвалась ее мать. – У меня спина разламывается. Они должны перевести нас в более приличное место.

– Какое еще более приличное, ма? Все отели закрыты. Да и опасно в них находиться – что-нибудь может обрушиться через время, надо, чтобы спасатели и строители все проверили. Да и холодильники отключены, свет. – Мелани узнала обо всем от пожарных и теперь утверждала авторитетно. – А здесь по крайней мере мы в безопасности.

– Ничего не знаю. Хочу побыстрее в Лос-Анджелес, – гнула свое Джанет. – Они нас попросили, даже, сказала бы я, уговаривали, вот пусть теперь и находят выход из положения.

– Но может быть, они пострадали, а мы тут капризничаем…

Но мать ее больше не слушала. Она наказала Пэм, чтобы та взяла под контроль информацию о движении самолетов, и та пообещала, что будет держать ее в курсе. Пэм восхитило то, что Мелани осталась на развалинах помогать людям. Сама она всю ночь провела на побегушках, бегая по приказу Джанет то за одеялами, то за сигаретами и кофе, который готовили на газовой плитке в импровизированной столовой. Эшли была так напугана, что ее дважды вырвало. Джейк был в отключке. Ночь выдалась ужасной, но все они были живы.

Еще на входе Мелани увидела своего парикмахера и менеджера, которые разносили по залу бутерброды и печенье и раздавали бутылки с водой. Еда с огромной церковной кухни, где обычно кормили бездомных, быстро закончилась. Они начали раздавать консервы с индейкой, пряной ветчиной и вяленой говядиной. Но скоро и это должно было закончиться.

В обед им сказали, что их собираются перевезти в округ Пресидию[4]. За ними пришлют автобусы и отвозить будут группами. Им раздали одеяла, спальные мешки, личные принадлежности – зубную пасту и щетки.

Чтобы сесть в автобус, Мелани и ее свита ждали своей очереди до трех часов дня. Она успела поспать пару часов и теперь чувствовала себя бодро, помогая матери сворачивать одеяла. Джейк продолжал спать. Она потрясла его за плечо.

– Джейк, вставай, мы уезжаем, – тормошила она дружка, размышляя, какой наркотик он принял нынешней ночью. Весь день он пребывал в полной прострации и все еще не мог окончательно прийти в себя. Джейк был красивый парень, но, когда он встал и обвел окружающих мутным взором, вид у него был ужасный.

– Иисусе, я ненавижу такое кино. Это не декорация к фильму про глобальную катастрофу? А я не участник массовки? И мне сейчас не разукрасят физиономию «кровью» и не забинтуют голову?

– Даже в крови и забинтованный, ты бы выглядел великолепно, – заплетая волосы в косу, заверила его Мелани, как уговаривают ребенка.

Весь путь до автобуса ее мать продолжала жаловаться. Такое обращение по отношению к ним возмутительно. Будто они не знали, с кем имеют дело. Мелани спокойно ей возражала. Перед стихиями все равны. Они просто горстка людей, которым сказочно повезло – землетрясение их пощадило. Нечего бога гневить. И они ничем не лучше других.

– Закрой рот, детка! – грубо прикрикнула на нее мать. – Не пристало звезде так рассуждать. Ты должна чувствовать свою исключительность!

– Мама, здесь я не звезда. Всем наплевать, что бог дал мне голос. Все мы нуждаемся сейчас в спасении, в элементарных вещах. Все устали, все голодные и напуганные, и все хотят скорее домой, как и мы. Мы такие, как все.

– Давай, Мелли, объясни ей, что почем в этом мире, – хмыкнул кто-то из музыкантов, когда они погрузились в автобус. И тут две девочки-подростка, видимо сестры, так они были похожи, вероятно погодки, узнали ее и закричали: «Мелани Фри! Мелани Фри!», а мать посмотрела на нее взглядом победительницы, который свидетельствовал: ну что я тебе говорила?.. Но Мелани чувствовала себя кем угодно, только никак не звездой – полуодетая, грязная, в мужском пиджаке, в порванном сетчатом с блестками платье.

– А спойте для нас что-нибудь прямо сейчас, – стали упрашивать ее девочки. – И еще мы хотим ваш автограф… – Мелани рассмеялась. Она сказала им, что о пении не может быть и речи, но свою подпись поставила на протянутом ей обрывке бумаги. Пусть радуются, если это радость для них. Им всего по тринадцать-четырнадцать, и они еще такие глупые. Девочки рассказали, что едут с родителями, вон они сидят на заднем сиденье, а та часть дома, где была их квартира, обрушилась. Их спасли полицейские. Никто не пострадал, только одна пожилая женщина с верхнего этажа сломала ногу. У них было много чего порассказать о страшных событиях этой ночи. Но теперь к ним прибавится восторженный рассказ о том, как они ехали в одном автобусе с Мелани Фри. Фантастика, говорили их лица. Но как в жизни все перемешано, невольно думала Мелани…

Через двадцать минут они прибыли в округ Пресидию, и их проводили в старые военные казармы, где Красный Крест установил для них раскладушки и организовал столовую. В одной из казарм, напоминавшей ангар, был развернут полевой госпиталь, укомплектованный добровольцами из числа медицинского персонала, спасателей Национальной гвардии, врачей, медсестер, команды волонтеров из местных церквей и добровольцев Красного Креста.

– Может быть, они эвакуируют нас отсюда на вертолете, – поделилась мечтой Джанет, плюхнувшись на раскладушку в состоянии отчаяния от условий, в какие они попали неизвестно на какой срок. – Я устала и совершенно разбита, чтобы выстаивать очередь за едой, – объявила она. Вот только в действительности она не была столь беспомощна, чтобы так утверждать. Это была рисовка чистой воды. Но Джейк – ему ничего не оставалось, как очухаться и обрести самостоятельность передвижения – и Эшли пошли добывать пропитание, а Пэм сочувственно взирала на Джанет, дабы не оставлять ту в одиночестве: ребята из оркестра и свиты Мелани вышли на улицу покурить.

Когда все ушли, Мелани незаметно от матери прокралась к столу при входе в помещение. Тихим голосом она заговорила с женщиной – сержантом Национальной гвардии в запасе. На ней была камуфляжная форма и армейские ботинки. Она удивленно взглянула на Мелани и сразу же ее узнала.

– Что вы здесь делаете? – спросила она, мягко ей улыбаясь. Она не произнесла имени Мелани. Но обе друг друга поняли.

– Я выступала на благотворительном вечере здесь вчера, – сказала она и улыбнулась женщине в камуфляже. – Я застряла здесь, как и все.

– Что я могу сделать для вас? – Она, похоже, таяла от восторга, так близко созерцая Мелани Фри.

– Я хотела узнать, чем я могу вам помочь. – «Это лучше, чем сидеть на раскладушке и выслушивать жалобы матери», – добавила она мысленно. – Вам нужны волонтеры?

– Я знаю, что в столовой их уже много, они готовят и разносят еду. Тут неподалеку полевой госпиталь, но я не уверена, что им нужны добровольцы. Могу поставить вас на стойку регистрации, если хотите, но, боюсь, если вас узнают, то вокруг соберется толпа…

Мелани согласно кивнула. Она и сама об этом подумала.

– Попробую узнать в госпитале, – отвечала она. Ей казалось, что госпиталь – это как раз то, что ей надо для приложения своих сил.

– Хорошо. Свяжитесь со мной, если ничего там не найдете. Здесь просто зоопарк какой-то, с тех пор как начали прибывать автобусы. Сегодня вечером мы ожидаем прибытия еще пятидесяти тысяч людей. Их везут сюда со всех концов города.

– Спасибо. – Мелани пошла обратно, убедиться, что с матерью все в порядке. Джанет лежала на раскладушке и ела мороженое на палочке, которое принесла ей Пэм. В другой руке она держала пачку печенья.

– Где ты была? – спросила она, грозно взглянув на дочь, и та поняла, что с ее мамой действительно все в порядке.

– Выясняла, как там дела, – ответила она расплывчато. – Я скоро буду, – добавила она скороговоркой, чтобы мать не начала расспрашивать, и опять удалилась. Пэм догнала ее, что-то почуяв.

– Ты куда? – настигнув, тронула она ее сзади за рукав пиджака. Мелани честно ответила, что идет волонтером в полевой госпиталь.

– Ты уверена, что тебе туда надо? – забеспокоилась Пэм.

– Да, я уверена. Не хочу сидеть здесь без дела и слушать мамино нытье. Возможно, я тоже как-нибудь пригожусь.

– Я слышала, у них достаточно волонтеров из Национальной гвардии и Красного Креста.

– Может, и так. Но мне думается, в госпитале помощь лишней не бывает. А здесь, кроме как раздавать воду и еду, делать нечего. Я скоро вернусь, а если нет, то можешь найти меня там. Полевой госпиталь совсем рядом.

Пэм кивнула и пошла обратно к Джанет. Та теперь начала жаловаться на головную боль и требовала аспирин и воды… У Пэм тоже раскалывалась голова, и не только от событий минувшей ночи, но и от вздорных претензий Джанет.

Мелани вышла из здания тихо, никем не замеченная, низко опустив голову и засунув руки в карманы. Пальцы что-то нашарили. Монетка! Она вытащила ее и принялась рассматривать на ходу. На ней была римская цифра I, буквы АА, а на оборотной стороне молитва о терпении. Монетка Эверета Карсона, того фотографа, который одолжил ей пиджак? Она опустила ее на прежнее место, в карман, и едва не споткнулась – идти по дороге мешали вкрапления гальки. Скорее бы переобуться во что-то удобное!

Меньше чем через пять минут она была в полевом госпитале. Здесь кипела бурная деятельность. Зал освещался генератором, и в нем было невероятное количество оборудования, которое хранилось на складах в Пресидии и было прислано из ближайших больниц. Все выглядело очень профессионально. Повсюду сновали люди в белых халатах, армейской форме и с повязками Красного Креста. В первую минуту Мелани почувствовала себя не в своей тарелке и подумала, что сглупила, решив прийти сюда волонтером.

При входе стоял стол для регистрации поступающих, такой же, как в их ангаре, к которому они были приписаны. Она спросила солдата, сидящего за столом, требуется ли им какая-то помощь.

– Черт, конечно! – У него был сильный южный акцент и зубы, похожие на клавиши пианино. Она с облегчением отметила, что парень ее не узнал. Уйдя, он через минуту вернулся.

– Вы готовы поработать с бездомными? У нас их особенно много.

– То, что надо, – улыбнулась она в ответ.

– Мы уже несколько часов зашиваем их тут, совсем зашились, – скаламбурил он и засмеялся. Она опять улыбнулась.

Бездомные были сложными пациентами, и без того не отличаясь отменным здоровьем. Плюс теперь ушибы, переломы и раны. У многих были психические расстройства, и с ними было трудно общаться. Но Мелани это все не пугало. Она была готова к тому, что ее ждут трудности – людей были тысячи, значит, приблизительно столько же трудностей.

Два добровольца из Красного Креста были заняты регистрацией вновь прибывших. Тут же были и социальные работники, которые предлагали бездомным включить их в городскую программу помощи бездомным или устроить их в специальные стационарные пансионаты, если у них есть на то основания. Но даже те, кто имел на это право, не проявляли никакого интереса. Они были сейчас в Пресидии, потому что им некуда было больше идти, как и всем остальным, но думать о чем-то дальнейшем им не хотелось. Каждый здесь получал койку и бесплатную еду. Был выделен целый зал, где установили душевые кабины. Чего желать большего?

– Предложить вам что-нибудь из одежды? – улыбаясь Мелани, спросила ее девушка из числа волонтеров. – Когда-то это действительно было платье. Вы можете довести кого-нибудь до сердечного приступа, если ваш пиджак случайно распахнется. – Мелани рассмеялась и посмотрела на свою пышную грудь, которая вываливалась из пиджака и остатков наряда. Она совсем об этом забыла.

– Хорошо бы. И если у вас есть, то я бы поменяла обувь. Мои туфли меня совсем доконали, в них невозможно ходить.

– Нетрудно догадаться, – согласилась с ней девушка-волонтер. – В конце ангара у нас целая куча шлепанцев. Кто-то прислал их нам, и очень кстати, многие выбежали из дому босиком. Мы весь день вынимаем осколки из пораненных ног.

Половина поступающих сюда людей были и правда без обуви. Мелани обрадовалась, что сейчас сунет ноги в удобные шлепанцы. Кто-то протянул ей камуфлированные штаны и футболку. На футболке была надпись «Поручительская гарантия Харви». Штаны были слишком большие. Она нашла веревку и подвязала их, чтобы не падали. Надела шлепанцы, а свои туфли и платье выбросила, туда же отправился и пиджак. Вряд ли она увидит Эверета Карсона еще раз. И тем более вряд ли стоит хранить для него пиджак – весь покрытый пылью от штукатурки и грязью. В самую последнюю минуту она вспомнила про монетку, достала ее и сунула в карман своих новых армейских штанов. Теперь это будет ее талисман, на счастье, и, если они когда-нибудь встретятся, она вернет ее Эверету взамен пиджака.

Через пять минут она уже держала в руках планшет и вела регистрацию прибывающих. Она разговаривала с мужчинами, которые годами жили на улице и от которых несло перегаром. Она общалась с беззубыми женщинами – героиновыми наркоманками – и с детьми из округов Марина и Пасифик-Хайтс, которые пострадали и сейчас находились здесь со своими родителями. Здесь были молодые пары, пожилые люди, явно хорошо обеспеченные, и малоимущие, люди всех национальностей, возрастов и комплекций. Тут были представлены город и реальная жизнь в разрезе. Некоторые бродили все еще в состоянии шока, силясь переварить факт, что дом их разрушен. Множество забинтованных рук и ног, царапины, синяки, ссадины, страдальческие лица, опустошенные взгляды – со всех сторон на нее смотрело страдание… И Мелани старалась каждому облегчить его. Она не присела ни на минуту, и так прошло много часов. В жизни она еще не работала столько и не была при этом так счастлива. Только к полуночи суматоха стала немного стихать.

– Эй, блондинка! – позвал ее пожилой мужчина, и она остановилась, чтобы подать ему палочку, и улыбнулась.

– Что тут делает такая красотка? Ты служишь в армии?

– Не-а. Штаны не мои, одолжила. Я могу что-нибудь сделать для вас?

– Мне нужно, чтобы кто-нибудь проводил меня в туалет. Можешь найти мне парня?

– Конечно.

Она привела к старику резервиста Национальной гвардии, и они отправились по нужде.

Минуту спустя она впервые за все это время присела и с благодарностью взяла бутылку с водой, которую ей протянул другой волонтер.

– Спасибо, – благодарно улыбнулась Мелани. Она очень хотела пить, но у нее не было времени утолить жажду. Она ничего не ела с обеда и почти не была голодна. Она слишком устала. И тут мимо нее вихрем промчалась миниатюрная женщина с рыжими волосами. Она была в джинсах, толстовке и в розовых высоких кедах фирмы «Конверс». В госпитале было тепло. Толстовка была ярко-розовая, с надписью: «Иисус идет. Больше активности». Глаза у женщины были ярко-синие, она улыбнулась Мелани:

– Мне очень понравилось ваше выступление, – прошептала она.

– Правда? Вы были там?

Само собой, что была, коли сказала об этом. Мелани была тронута. Казалось, прошел миллион лет с того толчка и подземного сдвига.

– Спасибо. Веселая выдалась ночка, правда? Вы не пострадали?

Рыжеволосая тащила поднос с бинтами, пластырем и медицинскими ножницами.

– Вы из Красного Креста? – спросила у нее Мелани.

– Нет, я медсестра.

В этой розовой толстовке и высоких кедах она тянула на подростка из детского лагеря. На шее у нее Мелани заметила крестик и улыбнулась надписи на ее кофте. Синие глаза блестели, и эта рыжая была живая как ртуть.

– А вы – из Красного Креста? – спросила она у Мелани. Она бы не отказалась от помощи. Уже несколько часов она зашивает порезы и «сортирует» людей по другим помещениям, спать. Они старались работать так, чтобы не скапливать толпы прибывающих в госпиталь и как можно быстрее отправлять их дальше. В самых тяжелых случаях пострадавших переправляли в госпитали, где были аппараты жизнеобеспечения. Полевой госпиталь занимался менее значительными травмами, и благодаря этому палаты скорой помощи не были переполнены и были готовы к приему тех, кто пострадал серьезнее. И такая система хорошо работала.

– Нет, нас просто привезли сюда вместе со всеми, и я подумала, что, может быть, могу чем-то помочь, – объяснила Мелани.

– Умница. А как переносишь, когда зашивают раны? В обморок не падаешь при виде крови?

– Нет. – Мелани видела достаточно много этой ночью, но еще ни разу не испытала чувства дурноты, хотя и ее подругу Эшли, и Джейка, и ее мать мутило при виде крови.

– Хорошо. Тогда ты можешь помочь мне.

И она повела Мелани в самый конец ангара, где организовала для себя небольшое место с импровизированным столом для осмотра и набором стерильных инструментов. Люди стояли в очереди, ожидая, когда им обработают раны. Продезинфицировав руки, Мелани подавала инструменты, рыжая женщина в кедах накладывала аккуратные швы. За редким исключением большинство ран были довольно-таки незначительными. Около двух часов утра наступило небольшое затишье, и они наконец присели передохнуть.

– Я знаю, как тебя зовут, – расплылся в улыбке маленький рыжеволосый эльф. – Забыла представиться. Меня зовут Мэгги. Сестра Мэгги, – добавила она.

– Сестра? Вы – монахиня? – ошеломленно спросила Мелани. Никогда бы она не подумала, что вот это маленькое видение в розовом и с огненными волосами могло быть монахиней. Ничто не говорило об этом, кроме, может быть, крестика у нее на шее, но крест носят многие.

– Вы совсем не похожи на монахиню, – засмеялась Мелани.

Когда она была еще ребенком, ее водили в католический костел, и тогда ей некоторые монахини казались забавными, во всяком случае молодые. Монахинь в возрасте считали убогими, чего совсем нельзя было сказать относительно Мэгги. В ней не было ничего убогого. Она вся была солнечный свет и радость и очень много и упорно работала. Мелани отметила про себя ее особую манеру общения – люди тянулись к ней, ловя ее добрый взгляд, как манну небесную.

– Наоборот, я чересчур монахиня, – возразила ей Мэгги. – В наши дни монахини выглядят именно так.

– Не так, как когда я училась в школе, – сказала Мелани. – И я в восторге от вашей толстовки.

– Мне ее подарили знакомые дети. Не уверена, что архиепископ ее бы одобрил, но она вызывает улыбку. Хорошо, если хоть кто-то один улыбнется, глядя на меня в этом розовом… Людям надо сейчас хоть немного отвлечься, чтобы было, чему улыбнуться… В городе огромные разрушения, очень многие потеряли свои дома, в основном из-за пожаров… – она задумчиво потерла переносицу. – А где вы живете, Мелани? – спохватилась Мэгги, как только они поднялись, чтобы продолжить работу.

– В Лос-Анджелесе. Вместе с мамой.

– Это хорошо, – кивнула Мэгги. – Значит, вас не задело…

Она помолчала.

– От такого успеха, как у вас, вы могли бы потерять голову или попасть в крупную неприятность, – задумчиво проговорила она. И совсем неожиданно спросила:

– У вас есть молодой человек?

Мелани улыбнулась, склонив голову набок:

– Да, есть. И он тоже здесь. Вероятно, спит там, куда нас определили. Я взяла его с собой на выступление. Моя мама тоже здесь. Еще несколько человек, которые работают со мной, ну и, конечно, ребята из моего оркестра.

– Похоже, у вас большая команда. А ваш молодой человек… он хорошо к вам относится?

Ее ярко-синие глаза пытливо заглянули в глаза Мелани, и та немного замешкалась, прежде чем ответить на этот вопрос. Сестра Мэгги хотела узнать Мелани ближе. Она показалась ей доброй и смышленой девочкой. Ничто в ней не говорило о том, что она очень известна. Нетребовательная, скромная до простоты – Мэгги очень в ней это нравилось. И вела она себя не как звезда, а как любая девчонка, которой нет двадцати…

– Иногда мой парень относится ко мне хорошо, – серьезно ответила Мелани на вопрос. – Но у него есть… кое-какие проблемы… личные. Временами они ему очень мешают.

Мэгги умела читать между строк – видимо, парень изрядно пьет или принимает наркотики. Больше всего ее удивило то, что сама Мелани, скорее всего, далека от всего этого и пришла в госпиталь по собственной инициативе. Было видно, что она искренне хочет помочь тем, кто страдает, и действительно была очень полезна и ответственно подходила к своим обязанностям, как человек, прочно стоящий на ногах, хозяин своему слову.

– …а иногда совсем плохо, – высказала сестра Мэгги свое мнение относительно Джейка и добавила, что на сегодня Мелани отработала достаточно, и ей пора идти выспаться, если она хочет продуктивно работать и завтра. После практически бессонной ночи накануне она провела здесь почти одиннадцать часов. Сама Мэгги собиралась поспать на раскладушке в той части госпиталя, которую отвели для волонтеров и медицинского персонала. Для них планировали открыть отдельное здание, но пока не сделали этого.

– А завтра мне приходить? – с надеждой в голосе спросила Мелани. Ей очень понравилось то, что она искренне чувствовала себя здесь полезной. Так и время, пока их не отправят домой, пролетит незаметно.

– Приходите, как только проснетесь. Позавтракать можно в столовой. Найдете меня там. Вы можете прийти в любое удобное для вас время, – дружелюбно откликнулась сестра Мэгги.

– Спасибо, – вежливо поблагодарила Мелани, все еще будучи в недоумении, что видит перед собой монахиню. – До завтра, сестра.

– Спокойной ночи, Мелани, – тепло улыбнулась ей Мэгги. – Спасибо за помощь.

Мелани помахала рукой и пошла к выходу. Мэгги смотрела ей вслед – какая красивая девушка. Мэгги не знала, почему, но ей показалось, что Мелани ищет что-то очень важное для себя, какой-то важный элемент, отсутствующий в ее жизни. В это трудно поверить, когда у человека такая внешность, такой голос и популярность. Значит, подумала Мэгги, эта певица найдет то, что ищет. Так подумав, Мэгги отправилась спать – убедившись, что поблизости, в зоне ее контроля, все обстоит благополучно.

Когда Мелани вошла в помещение, где она оставила свое окружение, на лице ее блуждала улыбка. Ей очень понравилось работать с Мэгги. Но как-то не верилось, что эта кипящая жизнью женщина – монахиня. Полная сострадания, тепла и мудрости – качеств, которых она пожелала бы своей матери взамен ее заносчивости и зацикленности на звездности дочери. Мелани тяготилась тем гнетом, каким было для нее верховенство матери в ее жизни. Словно жизнь ее, Мелани, – лишь придаток к маминой жизни. Быть единственной надеждой собственной матери – иногда это слишком тяжкий груз. Она имеет право на свои желания! Пока ей трудно сказать, в чем они заключаются. Но единственное, что она знала сейчас, – это что в течение последних часов – дольше, чем длился ее самый длинный концерт, – ее не покидало чувство, что этой ночью после землетрясения на холмах Сан-Франциско она обрела свою мечту.

Глава 5

Мелани вернулась в госпиталь к девяти часам на следующее утро. Она пришла бы еще раньше, но задержалась, чтобы послушать объявления, которые передавали по громкой связи на главном учебном плацу. Сотни людей стояли и слушали о положении дел в разных районах города. Сообщалось о жертвах. О сроках, когда можно ждать восстановления электричества, – не раньше, чем через неделю, возможно. Были перечислены районы, подвергшиеся наиболее сильному разрушению, также было сказано, что для восстановления сотовой связи понадобится по меньшей мере еще десять дней. Что касается средств оказания неотложной помощи, то ее доставляли воздушным транспортом из всех концов страны. Накануне прилетал президент, чтобы осмотреть последствия трагедии. Возвращаясь в Вашингтон, он заверил, что городу будет оказана федеральная помощь, и призвал жителей Сан-Франциско сохранять мужество и выказывать друг другу сочувствие. Сообщалось, специально для тех, кто временно доставлен в Пресидию, что общество «Против жестокого обращения с животными» открыло приют для потерявших хозяев животных, чтобы хозяева могли их найти. Еще диктор сказал, что есть возможность предоставить переводчиков с китайского и испанского языков. В заключение он поблагодарил всех за совместные усилия в соблюдении правил проживания во временном лагере. Прозвучало, что на данный момент в Пресидии сосредоточено восемьдесят тысяч человек. Дополнительно открываются две столовые. Им пообещали держать всех в курсе событий и напоследок пожелали хорошего дня.

Когда Мелани нашла Мэгги в госпитале, маленькая монахиня сетовала на то, что президент лишь пролетел на вертолете над базой Пресидии, но не удосужился посетить полевой госпиталь. Накануне ненадолго приезжал мэр города, а губернатор собирался появиться в Пресидии сегодня днем. Здесь уже успело побывать достаточно большое количество представителей прессы. Постепенно их лагерь превращался в город внутри города. Оценивая степень разрушений, местные власти были удивлены, насколько хорошо все было организовано для спасения пострадавших и насколько человечно вели себя жители Сан-Франциско. В лагере царила атмосфера доброты и сострадания, установился дух товарищества и братства, сродни тому, который бывает среди солдат на войне.

– А вы рано и, судя по всему, в хорошем настроении, – заметила Мэгги при появлении Мелани. Та выглядела свежо и опрятно, хотя на ней была та же одежда, что и вчера. Она поднялась в семь утра, чтобы занять очередь в душевую кабинку. Ощущение было чудесное – чистые волосы, горячий душ… В столовой она позавтракала овсяной кашей и гренками без масла.

К счастью, благодаря генераторам, работали холодильники, и за сохранность продуктов можно было не волноваться – да и каждый знал: небрежение в этом плане чревато пищевыми отравлениями, а там недалеко и до дизентерии. Но пока что самой большой проблемой были раны, а не болезни, хотя последние нельзя было исключать в дальнейшем, если скопление людей в Пресидии слишком затянется.

– Как вы спали? – спросила Мэгги. Бессонница была основным симптомом расстройства нервов, и многие жаловались на невозможность уснуть в течение вот уже вторых суток. Группа психиатров пришла им на помощь, и для коррекции нервных расстройств было выделено специальное помещение. Мэгги внимательно выслушивала жалобы своих подопечных и отправляла их подлечить нервы, если видела в этом необходимость, причем отправляла туда не только пожилых людей, но и совсем молодых, кому пришлось особенно нелегко.

Сегодня она поручила Мелани прием пациентов, чтобы та записывала их данные, подробности и симптомы недугов. Никаких записей медиками не велось, никто из врачей никаких подсчетов не вел, и всю административную и бумажную работу возложили на волонтеров. Мелани была рада, что она снова здесь. Впервые в жизни она чувствовала, что делает что-то неизмеримо важное, гораздо более важное, нежели пение. Во всяком случае, сейчас она чувствовала, что приносит немалую пользу. И работать с Мэгги ей было очень приятно.

В Пресидии сейчас работали и другие монахини и священнослужители из разных местных храмов. Здесь же можно было увидеть и пасторов других церквей, которые подходили к людям, разговаривали с ними и устанавливали кабинки для исповеди. Представители разных религиозных конфессий навещали раненых и больных и сами начинали разговор, подойдя к человеку, который, на их взгляд, нуждался в духовной поддержке. Иные из священнослужителей, если было необходимо, подавали еду в столовой. Мэгги знала среди них многих. Складывалось впечатление, что она знает всех. Когда Мелани ей сказала об этом – они присели немного передохнуть, – Мэгги рассмеялась:

– Давно живу на этом свете.

– Вам нравится быть монахиней? – Мелани было очень интересно узнать про Мэгги как можно больше. Самая интересная женщина, какую она встречала когда-либо в жизни. За свои почти двадцать лет она не встретила ни одного человека, который был бы таким же добрым, мудрым, глубоким и сострадательным. Сестра Мэгги жила согласно своим верованиям и не говорила об этом, а демонстрировала поступками. В ней была такая кротость и уравновешенность, которые не оставляли равнодушными никого, с кем бы она ни имела дела. Кто-то из работников госпиталя сказал, что вокруг нее распространяется великая благодать, и Мелани улыбнулась, услышав эти слова. Ей всегда нравился псалом с таким названием, и она часто пела его. А с этого момента она знала, что он будет напоминать ей о Мэгги. Этот псалом она записала на свой первый диск, и именно он позволил ей по-настоящему продемонстрировать голос.

– Мне очень нравится быть монахиней, – ответила Мэгги. – Всегда нравилось. Ни минуты не сожалела об этом. Это мое, – сказала она радостно. – Я счастлива быть невестой Христовой, – добавила она, что еще больше поразило ее молодую подругу. И тут Мелани заметила у нее на пальце тонкое обручальное кольцо из белого золота, которое, как рассказала Мэгги, она получила десять лет тому назад, постригаясь в монахини. Пришлось много времени провести в ожидании этого кольца, сказала она, и теперь оно для нее – символ той жизни, какую она ведет сейчас, и ее работы, которой она так гордится.

– Должно быть, нелегко быть монахиней, – заметила Мелани с глубоким уважением.

– Да вообще в этой жизни быть кем-то – трудно, – мудро заметила Мэгги. – Ваше дело тоже нелегкое.

– Нет, – возразила Мелани. – Это – мое. Для меня петь – легко, и это то дело, которое я люблю. Вот почему я этим занимаюсь. Но концертные туры иногда выматывают, приходится много переезжать и работать, не пропуская ни дня. Раньше мы колесили по дорогам на большом автобусе и порой находились в пути весь день, по прибытии сразу же репетировали, а потом выступали всю ночь. Сейчас – легче, летаем на самолете.

С успехом пришли и более легкие времена.

– Ваша мама всегда путешествует с вами? – спросила Мэгги, уже наслышанная о большом штате помощников, сопровождавших певицу. Но не величина штата интересовала ее больше всего, а то, что с Мелани ездит ее мама. В конце концов, девушке скоро двадцать… Ведь не подросток-вундеркинд, которому нужна неусыпная опека!

– Да, всегда. Она… она руководит моей жизнью, – вздохнула Мелани. – В молодости моя мама хотела быть певицей. Но была танцовщицей в Лас-Вегасе, и она счастлива, что у меня получилось. Иногда немного чересчур счастлива, – деликатно улыбнулась Мелани. – И меня она заставляет выкладываться без остатка.

– Ну, само по себе это неплохо, – заметила сестра Мэгги, – если только не слишком. Как вы считаете?

– Считаю, что иногда слишком, – честно призналась Мелани. – Моя мама всегда думает, что знает лучше всех.

– А на самом деле?

– Не знаю. Я думаю, она принимает те решения, которые она приняла бы, будь она на моем месте. Я не всегда уверена, что это мне подходит. Она чуть не умерла, когда я получила «Грэмми», – улыбнулась Мелани, и глаза Мэгги зажглись.

– Должно быть, это был очень важный момент, кульминация всей вашей тяжелой работы. Такое невероятное признание.

Она едва знала эту девушку, но ее наполнила гордость – премия «Грэмми»! Настоящий успех.

– Я посвятила эту награду маме, – тихо сказала Мелани. – У меня было такое чувство, словно это она победила. Без нее я не смогла бы добиться такого признания.

Но то, как она это произнесла, заставило мудрую монахиню задуматься: а был ли такого рода успех личным желанием Мелани – или она просто захотела порадовать свою мать.

– Надо много мужества и ума для того, чтобы понять, каким путем мы хотим идти в этой жизни и как его пройти, чтобы другие были довольны.

Мелани задумалась над ее словами.

– А ваша семья хотела, чтобы вы стали монахиней? Или их это… расстроило? – Глаза Мелани были полны любопытства.

– Они очень обрадовались. В моей семье этому придавали большое значение. Родителям больше хотелось, чтобы мы были священниками или монахинями, чем обзаводились семьями. Сейчас это звучит ненормально, но двадцать лет тому назад в католических семьях родители всегда хвастались подобными вещами. Один из моих братьев был священником.

– Был? – спросила Мелани, и Мэгги улыбнулась.

– Он ушел через десять лет и женился. Я боялась, что это убьет мою мать. Отца к тому времени уже не было, но он вряд ли бы это пережил. В моей семье принято, что если ты принял постриг, то не имеешь права оставлять орден. Говоря начистоту, я была разочарована его поступком. Хотя он прекрасный парень, и не думаю, что он сожалеет о своем поступке. У них с женой шестеро детей, и они счастливы. Так что его настоящее призвание – семья, а не Церковь.

– Вы никогда не мечтали, чтобы у вас были дети? – сочувственно спросила Мелани. Жизнь Мэгги казалась ей грустной – далеко от родных, никогда не была замужем, работает на улице с бездомными, и вся ее жизнь проходит в нищете. Но, оказывается, Мэгги это вполне устраивает. Она считает себя полностью состоявшейся, счастливой и совершенно довольной своей жизнью.

– Все, кого я встречаю, – мои дети. И те, кого я из года в год вижу на улице, и те, кому помогаю и спасаю от улицы. А еще есть особые люди, такие, как вы, Мелани, кто возникает в моей жизни и трогает мое сердце. Я очень рада, что встретила вас.

Она крепко обняла ее, когда их разговор закончился, и они вернулись к работе. В ответ Мелани тоже обняла ее – их симпатия была взаимной.

– И я очень рада, что встретила вас. Я хочу стать такой же, как вы.

– Монахиней? – улыбнулась Мэгги. – О, не думаю, что это обрадует твою маму! В монастырях звезд не бывает. В них предполагается жизнь, полная смирения и радостного отречения.

– Нет. Я имею в виду, помогать людям так, как это делаете вы. Я бы хотела делать что-то подобное.

– Почему нет, если есть желание. Для этого не надо вступать в религиозный орден. Все, что надо, это засучить рукава и начать работать. Вокруг нас очень много людей, кому нужна помощь, даже среди успешных. Деньги и успех не всегда делают людей счастливыми.

Это было сказано для Мелани, но, как она поняла, больше даже для ее матери.

– У меня нет времени для волонтерской работы, – с сожалением ответила Мелани. – Да и мама против того, чтобы я контактировала с больными. Она все время боится, что я заболею – и тогда прощайте, гастроли и выступления.

– Возможно, когда-нибудь ты найдешь время и для того, и для другого. Когда будешь постарше.

И когда ее мать ослабит хватку, если это вообще когда-то произойдет, мысленно додумала Мелани. Мэгги же стало казаться, что эта женщина, мать Мелани, проживает свою жизнь за счет дочери. С ее помощью реализует свои мечты. Ей посчастливилось, что Мелани теперь звезда. У синеглазой монахини было шестое чувство на людей – и она уловила, что Мелани – заложница собственной матери и в глубине души в ней зреет протест, она начинает бороться за то, чтобы освободиться.

Подкатил очередной автобус, и они опять занялись пациентами – накладывали швы, обрабатывали раны, успокаивали, кого-то определяли к врачам, кого-то отправляли отдыхать и в столовую. Из Мелани получилась хорошая помощница, и сестра Мэгги не скупилась на похвалу.

На обеденный перерыв они ушли позже, разобравшись с последним пациентом из последнего прибывшего автобуса, уже после полудня, и, сидя на солнышке, ели сэндвичи с индейкой, которые были на удивление очень вкусными. Оказывается, в лагере вызвались готовить несколько приличных поваров. Еда появлялась словно ниоткуда. Чаще всего она поступала как гуманитарная помощь от других городов и даже штатов. Беспрерывно поступало и необходимое медицинское оборудование, одежда и постельные принадлежности. Было ощущение, словно они живут в зоне военных действий, так как над ними постоянно, днем и ночью, кружились вертолеты. Многие поначалу жаловались, что вертолетный шум мешает им спать, но потом привыкали, да и что такое шум вертолета по сравнению со спасением и человеческим участием в судьбах тех, кто оказался в беде.

Они только что покончили с сэндвичами, когда Мелани заметила проходящего мимо них Эверета. Как и многие другие, он все еще был в том же, в чем его застало землетрясение, – в тех же черных брюках и белой парадной рубашке. Он прошел, не заметив их. На шее у него висела камера, через плечо болталась сумка от камеры. Мелани его окликнула. Он обернулся и, удивленно взглянув в их сторону, быстро подошел и сел на бревно, на котором они сидели.

– Что вы тут обе делаете? Еще и вместе. Как так случилось?

– Я работаю здесь. В полевом госпитале, – улыбнулась Мэгги.

– А я ее помощница, – добавила Мелани. – Когда нас перевезли сюда из костела, я пошла в волонтеры. Готовлюсь быть медсестрой, – гордо объявила Мелани, улыбаясь.

– И очень хорошей, кстати, – вставила Мэгги. – А вы, Эверет? Продолжаете снимать или просто пережидаете время, когда можно будет уехать? Вам дали здесь место? Вы не ранены? – сыпала Мэгги вопросами, так что Эверет выжидал, пока она закончит, чтобы ответить. Она не видела его с того утра после землетрясения, когда он неспешно отправился посмотреть, что происходит в городе. С момента, как они расстались, дома она не появлялась, поэтому он не нашел бы ее, если бы и попытался, в чем она, впрочем, весьма сомневалась.

– Не исключено, что придется пожить здесь. Все это время я был в убежище в центре города. Но его только что закрыли. Соседнее здание так наклонилось, что нас эвакуировали и предложили перебраться сюда. До сегодняшнего дня я все еще надеялся уехать, но это пока нереально. Из Сан-Франциско уехать не на чем. Так что мы здесь все на приколе. Но грех роптать… Бывает участь и похуже, – с улыбкой ответил он им обеим. – Зато мне удалось сделать несколько грандиозных снимков, – похвастался он и пополнил коллекцию своих шедевров, «щелкнув» их, улыбающихся, залитых солнцем, молодых, счастливых, сидящих рядом, голова к голове, на бревнышке.

Вряд ли кто-то поверит, что на снимке действительно Мелани Фри, суперзвезда – на бревне, в армейских штанах и шлепанцах, при исполнении обязанностей младшего медработника в полевом госпитале, сразу после землетрясения… Снимочку нет цены, хмыкнул про себя Эверет. Это плюс к тем нескольким обалденным снимкам Мэгги, которые он сделал в первую ночь. Ну когда же, когда он увидит их. Скорее бы вернуться в Лос-Анджелес. Ему не терпелось вкусить триумфа от этой безусловной удачи. Его редакторы будут пищать от восторга, увидев, что он им привезет. И кто знает, быть может, он выиграет еще одну премию. Интуиция подсказывала ему, что уж точно он немало выгадает в деньгах, если пристроит снимки не в один только журнал, который командировал его снимать пенки с благотворительного сиропа, но он сделал сильные снимки реальной жизни в момент трагедии. Такие потянут на историческую ценность. А если учесть, что подобного рода события происходят не чаще чем раз в сто лет, а то и реже… Да его материалу нет цены – с такой-то фактической достоверностью!

– Что вы собираетесь делать? – поинтересовался он у своих героинь. – Обратно на работу или сделаете перерыв?

Они вышли на воздух всего на полчаса, и теперь им пора было возвращаться на пост.

– Обратно на работу, – ответила Мэгги за них обеих. – А вы?

– Я думал пройти регистрацию, чтобы получить место. А потом, может быть, приду увидеться с вами. У меня будет возможность сфотографировать вас за работой, если ваши пациенты не будут против.

– Вам надо будет спросить у них, – серьезно ответила Мэгги. А Мелани вспомнила вдруг про его пиджак.

– Он был ни на что не годен, и я не думала, что снова увижу вас. Я его… выкинула. Не стоило, да?

Эверет рассмеялся, глядя на ее извиняющееся лицо.

– Не беспокойтесь. Утрата невелика. Он был взят напрокат. Но я за него отчитаюсь – пиджак послужил лучшим представителям человечества. – Он улыбнулся. – А вы – забудьте. – Все рассмеялись.

И тут Мелани вспомнила про монетку, сунула руку в карман штанов, вытащила ее и вручила ему. Это был его жетон за год трезвости, и он жутко обрадовался его возвращению: тер его в пальцах, словно он был волшебный, хотя для него так и было. Лишенный возможности в течение этих двух дней ходить на встречи, теперь он почувствовал подтверждение тому, что спасен от падения в бездну. Он поцеловал жетон и опустил его в карман брюк.

– Спасибо, что сохранили.

Мэгги и Мелани засобирались обратно в госпиталь, а Эверет – регистрироваться, чтобы получить место для ночлега. Зданий в Пресидии было много, и места хватало всем, так что риска остаться без койки не было никакого. Раньше это была военная база, которую закрыли много лет тому назад, но все постройки на ней сохранились, и в свое время Джордж Лукас построил здесь – в бывшем госпитале – свою легендарную студию.

– Чуть позже приду поболтать с вами, – пообещал Эверет. – Скоро вернусь.

Ближе к вечеру, когда улеглась суматоха, в лагере появилась Сара Слоун с детьми и непальской няней. У малыша подскочила температура, он держался за ушко, хныкал. Сара нервничала. Сета она оставила дома в том же состоянии мучительной безысходности, которая с каждым часом только усиливалась. Он знал, что нет никакой надежды на то, что банки откроются и у него появится возможность связаться в скором времени с внешним миром, чтобы прикрыть свои делишки. Его карьера, а может быть, и вся жизнь, к которой он привык за эти годы, закончилась. Для Сары тоже. Но в данный момент она волновалась только за малыша. Нельзя было дать ему разболеться. Она обратилась в больницу рядом с домом к врачам из кабинета неотложной помощи, но там ей сказали, что они принимают лишь с серьезными травмами, и направили ее в полевой госпиталь в Пресидию. Ей все же пришлось сесть в машину Пармани.

Мелани заметила Сару у стойки регистрации при входе и рассказала Мэгги, кто это. Они вместе подошли к Саре, и меньше чем через минуту малыш уже смеялся и что-то ворковал Мэгги на своем детском наречии, продолжая теребить ухо.

– Я сейчас найду для вас доктора, – пообещала Мэгги и исчезла. А через несколько минут поманила Сару рукой – та в это время разговаривала с Мелани, они печально вспоминали благотворительный вечер, ее выступление, а потом начался этот ужас… Маленькое общее такое недавнее прошлое сблизило их в эти минуты, как сближает прожитый вместе кусочек жизни, каким бы маленьким он ни был…

Мелани вместе с Сарой, ее дочкой и няней пошли следом за Мэгги туда, где их ждал врач. У малыша оказался отит, чего Сара и боялась. И доктор сказал, что у него красноватое горлышко, так что для лечения был назначен антибиотик, который, со слов Сары, Оливер уже принимал. Молли доктор вручил леденец на палочке и потрепал ее по волосам.

Когда они выходили из палаты, где их осматривал доктор, Сара вдруг увидела Эверета. Он кого-то искал глазами. Мэгги и Мелани замахали ему. Он подошел, обутый в те же ковбойские сапоги из кожи черной ящерицы. Сапоги пережили землетрясение без видимых последствий.

– Силы небесные, дежавю… Что это? Возобновление благотворительного вечера? – увидев Сару, пошутил Эверет. – Вечер, кстати, был замечательный, – серьезно добавил он. – Немного страшноватый конец, но все, что было до него, было великолепной работой, проделанной вами.

Он улыбнулся ей. Сара поблагодарила его, ответив в тон ему какой-то изящной незначащей фразой, и Мэгги, слушая их разговор, невольно подумала: Сара смеется шуткам Эверета, но в ней поселилась какая-то затаенная боль, и дело тут не в болезни сына и не в землетрясении, так показалось Мэгги. Сара расстроена чем-то еще, а не просто переживает то, что и все. Есть, есть еще какая-то причина для ее подавленного состояния, со своей цепкой наблюдательностью и проницательностью Мэгги в этом не сомневалась.

Она передала малыша на руки няне, прижавшись к которой стояла Молли, и попросила Сару отойти на минутку с ней. Они оставили оживленно беседующих Мелани и Эверета, няня в это время присматривала за детьми, и Мэгги отвела Сару немного в сторонку, чтобы те не слышали их разговор.

– У вас все в порядке? – напрямик спросила Мэгги. – Вы выглядите очень расстроенной. Я могу вам чем-то помочь?

У Сары начали наворачиваться слезы, и Мэгги получила подтверждение тому, что спросила не зря.

– Нет… я… на самом деле… все нормально… ну… действительно… у меня проблемы, но вы ничем не можете мне помочь. – Она уже готова была поделиться с Мэгги бедой, но поняла, что не стоит. Это могло быть небезопасно для Сета. Не имея на то причин, она все еще молила Бога, чтобы никто не узнал про его проделки. Шестьдесят миллионов, не отправленные по адресу и нелегально находящиеся у него на руках, не оставляли никаких надежд на то, что его преступление не будет раскрыто и останется без наказания. Ей становилось всякий раз дурно, когда она думала об этом, и это отражалось на ее лице.

– Это из-за мужа… Больше ничего не могу добавить. – Она вытерла слезы и благодарно улыбнулась монахине. – Спасибо, что спросили.

– Хорошо, вы знаете, где меня найти. – Мэгги схватила ручку и листок бумаги и написала на нем номер своего телефона. – Как только сотовая связь заработает, позвоните мне по этому номеру. А пока я буду здесь. Иногда полезно поговорить с кем-то просто по-дружески. Не хочу бесцеремонно вторгаться в вашу личную жизнь, но, если вы посчитаете, что я смогу вам в чем-то помочь, позвоните мне.

– Спасибо, – с благодарностью ответила Сара. Она вспомнила, что Мэгги была на вечере в числе приглашенных монахинь. И так же, как Мелани и Эверет, она подумала, что Мэгги совсем не похожа на монахиню, особенно сейчас, когда она стояла в джинсах и высоких розовых кедах фирмы «Конверс». Выглядела она удивительно молодо и очень привлекательно. Но у нее был взгляд женщины, которая много чего повидала, и в глазах ее не было ничего от незрелой молодости.

– Я позвоню вам, – пообещала Сара, и через пару минут они вернулись. Сара успела вытереть слезы. Эверету тоже показалось, что у нее что-то случилось, но он промолчал. Он опять начал отпускать ей комплименты по поводу благотворительного вечера и восхищаться суммой пожертвований, которую они сумели собрать. Это было неподражаемо, сказал он, особенно роль во всем Мелани. Для каждого он нашел приятные слова – такой симпатичный и добродушный парень.

– Жаль, что я не могу поработать здесь волонтером, – воодушевилась Сара, под впечатлением от их общей встречи и всей обстановки.

– Вам надо быть дома, с детьми, – ответила ей Мэгги. – Вы им нужны. – Но сердцем она почувствовала, насколько самой Саре сейчас нужны ее дети. Муж мужем, но дети…

– Больше никогда не оставлю их, – глухо проговорила Сара. – Даже в голову не могло прийти, что такое может случиться. Я думала, с ума сойду, пока не добралась до дома в ту ночь…

А вот Пармани попасть к себе домой так и не смогла. Район, в котором она жила, превратился в руины, и доступ в него был перекрыт. Они подъезжали, чтобы посмотреть на дом, но полиция не разрешила приблизиться, так как у него частично обрушилась крыша.

Городские службы и офисы не работали. Финансовый район закрыт, и въезд в него заблокирован. Без электричества, с неработающими магазинами, без газа и телефонной связи… Сара мучилась вопросом: сколько они еще пробудут в своем доме и лишатся ли они его в будущем? Возможно – она на это надеется, – какое-то время они еще там поживут, а при самом плохом раскладе, быть может, Сету все же удастся договориться…

Поблагодарив Мэгги за помощь и дав ей номер своего телефона, Сара с детьми и няней погрузились в машину и отбыли. Уходя, Сара тепло попрощалась и с Эверетом и Мелани. Она сомневалась, что увидит кого-то из них еще раз. Оба они из Лос-Анджелеса, и вряд ли ей суждено встретиться с кем-то из них. Сара действительно очень понравилась Мелани, а ее вечер был первоклассным, как выразился Эверет. Ужасный финал не в счет.

После ухода Сары Мэгги отправила Мелани получать медикаменты, а сама стояла сейчас и разговаривала с Эверетом. Мэгги знала, что главный склад, где сосредоточены медикаменты, достаточно далеко, поэтому Мелани не скоро вернется. Это не было подстроено, ей действительно нужны были материалы для оказания помощи. Особенно хирургическая нить. Все врачи, с кем Мэгги работала, говорили, что у нее получаются очень красивые швы. Это из-за того, что многие годы, когда она жила в монастыре, она вышивала. В возрасте помоложе она очень любила проводить вечера в компании с другими монахинями за рукоделием. Они собирались после ужина, чтобы посидеть и пообщаться. Через годы, когда она уже жила одна в квартире, она редко садилась с вышивкой, можно сказать, совсем этого не делала. Но у нее до сих пор был маленький аккуратный стежок.

– Кажется, она приятная женщина, – сказал Эверет о Саре. – Я действительно считаю, что это было исключительно грандиозное мероприятие, – продолжал он лестно высказываться в адрес Сары, несмотря на то, что ее уже здесь не было. И хотя она была гораздо более консервативной, чем те люди, с кем он привык общаться, Сара ему нравилась. За ее чуть строгим внешним видом скрывалось что-то очень настоящее и цельное. – Забавно, как пересекаются людские пути, правда? Судьба – чудесная штука, – продолжал Эверет. – Я столкнулся с вами возле отеля, потом всю ночь следовал за вами… И вот я тут – и я опять наталкиваюсь на вас… Мелани я тоже встретил той ночью и отдал ей свой пиджак. Потом вы и она встречаетесь здесь, а я нахожу вас обеих, а организатор благотворительного вечера, который свел нас всех вместе, идет в полевой госпиталь со своим малышом, у которого заболело ухо, и вот мы теперь здесь опять все вместе… Что скажете? Тут явно не обошлось без провидения… В таком городе, как Сан-Франциско, это просто чудо немыслимое, если два человека когда-то встретятся вновь, а нам это удалось всего за несколько дней. Знаете, это как-то успокаивает, когда видишь знакомые лица. Мне это очень нравится, – улыбнулся он Мэгги.

– Мне тоже, – согласилась она. Она так часто в своей жизни имела дело с совсем незнакомыми ей людьми, что теперь получала удовольствие от встречи с… друзьями. Да, она так и подумала – с друзьями. Такое было у нее ощущение.

Они продолжали еще разговаривать, но пришла Мелани. Она принесла все, что заказывала Мэгги, и выглядела очень довольной. Она использовала любую возможность, чтобы быть полезной, и сейчас чувствовала себя победительницей, потому что кладовщик выдал ей все, что значилось в списке, а он был не маленький. Он выдал ей все медицинские препараты, которые нужны были Мэгги – и эластичные и сетчатые повязки нужного размера, и передал еще целую коробку липкой ленты для фиксации бинтов.

– Иногда мне кажется, что вы больше медсестра, чем монахиня. Вы много помогаете раненым, – заметил Эверет. Она кивнула, но полностью не согласилась.

– Я помогаю не только тем, у кого телесные раны, но и тем, у кого душевные, – тихо сказала Мэгги. – И вы думаете, что я более медсестра, чем монахиня, потому что это для вас привычнее. Но, по правде, я больше монахиня, чем кто-либо еще. Пусть мои розовые башмаки не вводят вас в заблуждение. Я ношу их для смеха. Но быть монахиней – серьезное дело, и это самое главное в моей жизни. Я думаю, береженого Бог бережет. Мне всегда нравилось это выражение, я полностью с ним согласна. Людям будет некомфортно, если я буду бегать тут и всем сообщать, что я монахиня.

– Это почему? – спросил Эверет.

– Видите ли… люди, по моим наблюдениям, боятся монахинь, – уверенно ответила Мэгги. – Если не боятся, то относятся к ним с настороженностью… сторонятся их… видят в этом ненормальность какую-то… вы меня понимаете? Вот почему меня радует, что теперь можно ходить, не облачаясь в рясу. Она приводит людей в замешательство.

– А мне кажется, раньше монахини были и впрямь хорошенькие. Когда я был моложе, мне нравилось на них смотреть. Они были такие красивые, по крайней мере, некоторые из них. Просто сейчас редко увидишь молодую монахиню. Возможно, это и к лучшему.

– Да, может быть, вы и правы. Сейчас в монастырь не идут так рано. В мой орден в прошлом году поступили только две женщины, и то уже обеим было за сорок, и еще одна вдова, которой исполнилось пятьдесят. Времена изменились, но хорошо, что сейчас те, кто уходит в монастырь, знают, зачем они это делают. В мое время очень многие совершали ошибки. Они уходили в монастырь, а им не следовало этого делать. Там трудная жизнь, – честно сказала Мэгги. – Приходится сильно приспосабливаться, независимо от того, какая жизнь была у тебя до этого. Жизнь в монастыре – это всегда серьезное испытание. Она очень далека от мирской жизни. То есть – должна быть далека, но трудно избавиться от простых привычных реакций – мелкой человеческой ревности, зависти, негодования, каких-то бытовых нехороших чувств… Хочу признаться, я скучаю сейчас по тому времени. Но, к счастью, я прихожу в свою квартиру только спать.

Маленькая комната в ужасном квартале. И женщина, живущая в ней, говорит, что она счастлива… Чудны дела твои, Господи…

Прибыла новая партия пациентов с легкими травмами, и Мэгги вместе с Мелани вынуждены были опять приступить к работе. Эверет договорился с ними о встрече в столовой вечером, если они смогут сделать себе перерыв. Накануне им не удалось поужинать, и, как оказалось, они и сейчас пропустили ужин. На «Скорой» привезли женщину, и Мэгги позвала Мелани помочь ей наложить швы. Мелани узнала от Мэгги очень многое и продолжала думать об этом даже тогда, когда вернулась в свой ангар, к своей праздной свите. Они сидели и умирали от безделья и скуки. Мелани несколько раз предлагала Джейку и Эшли попробовать поработать тоже. Могло случиться так, что они и правда проведут здесь не меньше недели, как было сообщено нынче утром. А что, если больше?

– Ну что ты все в госпитале, да в госпитале… – жаловалась Джанет. – Ты закончишь тем, что подхватишь там какую-нибудь заразу.

Мелани строптиво повела головой и посмотрела матери в глаза.

– Мам, мне кажется, я хочу стать медсестрой, – она улыбалась, говоря это, наполовину шутя, наполовину желая ее подразнить. Но она действительно чувствовала себя счастливой, помогая в госпитале. Ей нравилось работать с Мэгги, и она узнавала жизнь совсем с другой стороны.

– Да ты с ума сошла! – взвилась мать и взглянула на нее как на умалишенную. – Медсестра? После всего того, что я сделала для твоей карьеры? Да как у тебя язык поворачивается говорить мне такое? Ты думаешь, я надрывалась, делая из тебя то, чем ты стала сейчас, лишь для того, чтобы ты на все наплевала и начала выносить судна?

Два чувства, борясь, захлестнули Джанет – испуг и обида. От одной мысли, что Мелани может бросить карьеру певицы как раз в тот момент, когда у ее ног распростерся весь мир, она приходила в ужас.

– Я еще ни разу не выносила, – упрямо ответила Мелани. – Но что в этом такого плохого, если надо кому-то помочь… В этом деле тоже нужна сноровка…

– Ну, значит, будешь выносить судна, поверь мне. Чтобы я этого больше не слышала. Сноровка… Вы только ее послушайте! Суперзвезда с ночным горшком!

Мелани ничего не ответила. Она немного поболтала с ребятами, обменялась шутками с Джейком и Эшли и, не снимая штанов и футболки, рухнула на кровать и провалилась в сон. Ей приснилось, что она убежала служить в армию. А оказавшись там, с удивлением обнаружила, что муштрующий ее днем и ночью сержант – ее мать. Утром Мелани вспомнила сон – и спросила себя, был ли это ночной кошмар, или это ее реальная жизнь.

Глава 6

В воскресенье утром в Пресидии объявили, что удалось спасти большое количество пострадавших. Спасатели извлекали их отовсюду: из застрявших лифтов в центре города, вытаскивали из-под разрушенных домов и завалов. С момента предыдущего землетрясения в 1989 году правила застройки домов были ужесточены, и благодаря этому разрушений было меньше, чем ожидалось вначале. И все же последнее землетрясение нанесло очень существенный ущерб городу, а число погибших уже перевалило за четыре тысячи человек. Но в городе оставалось довольно много мест, которые предстояло еще проверить. Службы спасения искали выживших – под завалами и обрушившимися путепроводами над центральными трассами. Прошло всего шестьдесят часов после удара стихии, который потряс город ночью в четверг. Все еще оставалась надежда найти и спасти многих.

Это сообщение было пугающим и вместе с тем ободряющим. Люди хмуро покидали площадку, где передавались ежедневные сообщения. Большинство пошли в столовую завтракать. Было также сообщено, что, скорее всего, потребуется несколько недель, для того чтобы они смогли вернуться в свои дома. Большая часть районов города все еще была закрыта. Мало что говорилось о том, когда восстановят подачу электричества, и еще меньше – когда жизнь в городе сможет войти в обычное русло.

Эверет тихо разговаривал с сестрой Мэгги, когда вошла Мелани. Она возвращалась из столовой, куда ходила завтракать вместе со своей матерью, помощницей, Эшли, Джейком и несколькими музыкантами из своего оркестра. Вид у всех был усталый – все были измотаны ожиданием, но ничего другого не оставалось, а только сидеть и ждать. По лагерю поползли слухи, что Мелани Фри тоже здесь, среди нашедших здесь пристанище людей. Ее заметили в столовой, куда она пришла с друзьями, а до этого кто-то слышал, как ее мать хвасталась дочерью. Но до сего дня никто в госпитале не обращал на нее большого внимания. Даже если кто-то узнавал ее, то просто улыбался и проходил дальше. Все понимали, что сейчас она выполняет тяжелую работу волонтера. Из всей ее команды только Пэм вызвалась исполнять обязанности регистратора. Люди постоянно прибывали, так как в городе уже практически не осталось еды, и они были вынуждены искать приют в Пресидии.

– Привет, детка, – без лишних церемоний поздоровался с ней Эверет. Она в ответ радостно улыбнулась. На ней была новая футболка, которую ей выдали накануне, и огромный мужской свитер с дырками, в котором она была похожа на сироту. Она все еще была в армейских штанах и шлепанцах. Сестра Мэгги тоже переоделась. Она прихватила из дома кое-какие вещи и сейчас щеголяла в футболке с надписью: «Иисус – мой кореш». Эверет громко рассмеялся, увидев монахиню:

– Это что, современная версия рясы?

Помимо футболки, на ней были высокие красные кроссовки, и она очень походила на наставника в спортивном летнем лагере. Ее миниатюрность молодила ее, больше чем на тридцать она не выглядела, хотя была только на шесть лет моложе Эверета. Но тот казался старше ее на целую жизнь, его вполне можно было принять за ее отца, и лишь в разговоре становилось понятно, что Мэгги зрелая и умудренная опытом женщина.

Эверет в тот день собрался еще поснимать. Сказал, что намерен пробраться в округ Марина и Пасифик-Хайтс. Ему хотелось посмотреть, что там происходит. Людей предупреждали, чтобы они пока не совались в центр города, где здания были более высокие и больше опасных зон. Полиция предупреждала об опасности обрушений. Легче было пробраться в жилые районы. Над городом продолжали патрулировать вертолеты, они пролетали так низко, что иногда можно было рассмотреть лица пилотов. Время от времени вертолеты приземлялись на посадочную площадку в Пресидию, и летчики болтали с людьми, которые тут же обступали вертолет плотным кольцом. Люди выспрашивали о событиях в городе и ближайших окрестностях. Многие из тех, кто сейчас находился в Пресидии, жили в округе Ист-Бей, на Полуострове и в округе Марина. Правдивая информация была скудной, и слухи множились – о количестве погибших, истинных размерах разрушений и о многочисленных случаях мародерства в городе. Услышать новости из первых уст всегда лучше, и пилоты в этом случае вызывали полное доверие.

Мелани провела весь день, помогая Мэгги, как и два предыдущих дня. Поток раненых не прекращался, и отделения «Скорой помощи» городских больниц все еще продолжали направлять к ним людей. Сегодня утром на вертолетах им доставили большую партию медикаментов и еды. В столовой еды было в изобилии, и складывалось такое впечатление, что на кухне работает команда изобретательных и опытных поваров. В одном из ангаров со своей семьей жил шеф-повар и одновременно владелец одного из престижных ресторанов города. К всеобщей радости, он взял под свою опеку главную столовую. Еда была на самом деле очень вкусна, правда, ни Мэгги, ни Мелани чаще всего не удавалось поесть – времени не хватало. Вот и сейчас, вместо того чтобы пойти обедать, они с другими волонтерами и врачами вышли встречать груз, который должны были доставить вертолеты.

Мелани с трудом тащила немалых размеров коробку, и она бы ее уронила, если бы какой-то парень в рваных джинсах и местами разодранном свитере не подбежал к ней и не подхватил ее ношу. Судя по предупреждающей надписи, в коробке было хрупкое содержимое. Он аккуратно подхватил груз и улыбнулся. Мелани поблагодарила его – а то, чего доброго, неприятностей было бы не избежать. В коробке были ампулы с инсулином и шприцы для диабетиков, которых в лагере было довольно много: они сразу встали на учет в госпитале, как только прибыли, а одна из больниц Вашингтона прислала для них все необходимое.

– Спасибо, – с облегчением выдохнула Мелани. Коробка была огромной. – Я чуть не уронила ее! Если бы не вы…

– Да она больше тебя самой, – улыбнулся ее спаситель. – А я видел тебя в лагере, – сказал он приятным голосом, идя с коробкой за ней следом в сторону госпиталя. – Мне знакомо твое лицо. Мы раньше нигде не встречались? Я учусь в Беркли на последнем курсе по специальности «Инжиниринг в слаборазвитых странах». В Беркли бываешь? – Он был уверен, что где-то видел ее! Мелани только улыбнулась.

– Нет, я из Лос-Анджелеса, – не стала уточнять Мелани. Они подошли к госпиталю. Парень был высокий голубоглазый блондин. Здоровый, молодой и симпатичный. – Заезжала сюда на одну ночь…

Он открыто ей улыбался, обезоруженный впечатлением от ее красоты, которую не портили ни взлохмаченные волосы, ни отсутствие макияжа, ни одежда. Они оба были похожи на двух людей, спасшихся после кораблекрушения. На нем были явно чужие кроссовки. Перед тем как дом друга, где он провел всего один день, рухнул, он успел выбежать в одних трусах, босиком. К счастью, все жители дома спаслись.

– Я из Пасадены, – доложил он. – Раньше учился в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе, но год назад перевелся сюда. Мне здесь нравится. Ну, до этого дня, по крайней мере, нравилось, – хмыкнул он. – Хотя в Лос-Анджелесе тоже бывают землетрясения.

Он помог ей занести коробку, и сестра Мэгги сказала, куда ее поставить. Парень топтался, не спеша уходить. Было видно, что он бы с удовольствием еще поболтал с Мелани. Она так ничего и не рассказала ему про себя, а он хотел бы узнать, в каком она учится колледже.

– Меня зовут Том. Том Дженкинс.

– Меня – Мелани, – тихо произнесла она, не называя фамилии. Мэгги улыбнулась и оставила их вдвоем. Он явно не догадывался, кто такая Мелани. Ее это радовало. Впервые с ней разговаривали как с обычной девушкой, а не как со звездой.

– Я работаю в столовой, – добавил он. – Но у вас тут работенка намного серьезнее будет.

– Да, – легко согласилась Мелани, открывая с его помощью короб с лекарствами.

– Думаю, ты еще какое-то время пробудешь здесь. Как и все мы, собственно. Говорят, вышка в аэропорту сложилась как карточный домик.

– Ну да, боюсь, мы еще не скоро отсюда выберемся.

– Нам до окончания учебы осталось всего две недели. Не думаю, что получится вернуться к этому времени. Я даже не думаю, что получится успеть к выпуску. Придется им прислать мне диплом по почте. Я хотел провести лето здесь. Нашел работу в городе, но, боюсь, об этом теперь можно и не мечтать, хотя, бог его знает, думаю, что инженеры им теперь понадобятся. Но, как только появится возможность, рвану в Лос-Анджелес.

– Я тоже, – кивнула она, и они начали разгружать коробку. Он не торопился возвращаться к себе в столовую. Ему было приятно разговаривать с ней. Скромная и застенчивая, по-настоящему хорошая девушка.

– У тебя есть какие-то медицинские навыки? – поинтересовался он.

– До сегодняшнего дня не было. Впервые попробовала здесь.

– Она прекрасный младший медработник, – поддержала ее Мэгги, входя. Она вернулась, чтобы проверить содержимое принесенной ими коробки, и успокоилась, когда увидела, что им прислали все, что обещано. Поначалу они получали инсулин из местных больниц и от военных, но он очень быстро заканчивался. – Из нее получится великолепная медсестра, – добавила Мэгги с улыбкой и понесла пачки лекарства в шкаф, где у них хранились медикаменты.

– Мой брат учится в медицинском колледже. В Сиракузах, – сообщил парень. Он уже опаздывал, и Мелани просто смотрела на него и улыбалась.

– Я бы очень хотела пойти в школу медсестер, – неожиданно призналась она. – Но мать меня убьет. У нее другие планы.

– Какие, например? – Он был заинтригован, тем более что лицо ее все еще казалось ему очень знакомым. В некотором роде она выглядела, как это говорят, как простая соседская девчонка, только была намного красивее. И он никогда не жил по соседству с девушкой, которая была бы похожа на нее.

– Это сложно. У нее много заветных желаний, которые я должна для нее осуществить. Это такая глупая фигня из разряда дочки-матери. Я единственный ребенок, поэтому все ее надежды связаны со мной.

Ей было приятно пожаловаться ему, хотя она совсем его не знала. Он слушал ее, и она видела сочувствие на его лице. Впервые она чувствовала, что кому-то небезразлично то, что она говорит.

– А мой отец ужасно хотел, чтобы я стал юристом. Он очень меня уговаривал. Ему казалось, что работа инженера скучная, и он твердит мне, что если я буду работать в слаборазвитых странах, то мне не заработать больших денег. С этим трудно не согласиться, но с дипломом инженера я всегда могу сменить специализацию. Я бы озверел, если бы пришлось учиться на юриста. Он хотел, чтобы в семье был свой врач и юрист. Моя сестра защитила диссер по физике, преподает в Массачусетском технологическом институте. Это круто, как ты сама понимаешь… Мои родители повернуты на образовании! Но образованный человек – еще не значит, что порядочный. Я хочу быть кем-то больше, чем просто образованным человеком. Я хочу что-то значить в этом мире. А моя семья рассматривает образование как способ зарабатывания денег.

Мелани понимала: встреченный ею парень – из семьи высокообразованных людей, и она не могла ему объяснить, что ее мать хочет только одного: чтобы дочь ее была звездой. А звезда все еще мечтала в конце концов закончить колледж, но с графиком ее выступлений и записей на студии у нее никогда не было времени, и если все так и продолжится, то никогда и не будет. Она много читала, чтобы как-то компенсировать отсутствие образования, и довольно хорошо представляла, что происходит в мире. Кому-кому, а ей было недостаточно знать только новости из шоу-бизнеса.

– Мне пора возвращаться в столовую, – наконец сказал парень. – Меня ждет морковный суп. Повар я, конечно, паршивый, но пока этого никто не заметил, – весело рассмеялся он и добавил, что надеется встретиться с ней еще раз. Она сказала, что если он поранится, то пусть возвращается, но она надеется, что с ним этого не случится. Уходя, он помахал ей рукой. Подошла сестра Мэгги – кажется, она точно рассчитала время, чтобы не помешать им.

– Приятный юноша, – заметила она с озорством в глазах. Мелани захихикала – совсем по-тинейджерски.

– Ага, классный. И симпатичный. Он оканчивает институт в Беркли, будет инженером. Родом из Пасадены.

Между ним и Джейком целая пропасть, стала размышлять Мелани. У Джейка претенциозные взгляды на жизнь, актерская карьера и частые залеты в реабилитационный центр. Правда, какое-то время она его любила. Недавно она пожаловалась Эшли, что он невероятный эгоист. Она даже не была уверена в его верности. Том показался ей славным. Как она сказала бы Эшли, он действительно очень, очень славный и добрый. Привлекательный. Спортивный. С мозгами. И обалденной улыбкой.

– Возможно, когда-нибудь ты встретишься с ним в Лос-Анджелесе, – с надеждой в голосе предположила Мэгги. Ей нравилось, когда хорошие люди влюблялись. Парень Мелани не произвел на нее особенного впечатления. Он только разок заглянул к ним в госпиталь, чтобы проведать Мелани. Фыркнул, что «тут жутко воняет», и поспешил вернуться на свою кровать в ангаре. Он не принимал участия ни в каких работах, однако сам убежденно пользовался чужими услугами, считая, что людям с таким статусом, как у Мелани, глупо взваливать на себя обязанности обслуживающего персонала, куда он широко включил и медицинских сестер. Он разделял взгляды Джанет, которую все больше раздражало то, чем сейчас занимается ее дочь. Каждый вечер, когда Мелани возвращалась из госпиталя и падала на кровать как подкошенная, мать начинала пилить ее, и Мелани засыпала под ее диатрибы.

Мэгги и Мелани вновь приступили к работе, а в это время Том уже был в столовой и болтал со своим другом, в доме которого его застало землетрясение. Дружок был студентом последнего курса Университета Сан-Франциско.

– Я видел, с кем ты разговаривал, – сказал он, хитро улыбаясь, – ловко ты ее подцепил.

– Ага, – отвечал Том, смутившись. – Она миленькая. И приятная. Она из Лос-Анджелеса.

– Да ну? – хохотнул друг. Они подхватили бачок с морковным супом и водрузили его на плиту. – А где ж ей еще жить?

Том не понял иронии.

– Черт, неужели ты не читаешь сплетни про Голливуд? Конечно же, она живет в Лос-Анджелесе – с такой карьерой, как у нее. Она ведь только что огребла «Грэмми»! Ты вообще в курсе?

– Да ты что? – Том ошарашенно смотрел на приятеля, и хорошо, что суп был уже на плите. – И зовут ее Мелани… Ах ты, дьявол! – До него вдруг дошло, с кем он познакомился…

– О, черт подери, она, наверное, приняла меня за полного идиота… Я не узнал ее… О господи… я просто принял ее за симпатичную блондиночку, она тащила коробку, я ей помог. Хорошенькая попка, кстати, – со смешком вспомнил он. Но не это было в ней главное. Она показалась ему хорошим человеком, совершенно земным и нетребовательным. Особенно это проявилось, когда она говорила про амбиции ее матери. – Она сказала, что хотела бы учиться на медсестру, но ее мама никогда ей этого не позволит.

– Еще бы. А какая бы мать позволила? Сам посуди. Она зарабатывает кучу денег. Я бы тоже не разрешил ей идти учиться в какой-то там медицинский колледж, будь я ей отец или старший брат. Она должна зарабатывать миллионы на своих записях.

Том стал сам не свой.

– Ну и что дальше? А если она терпеть не может этим заниматься. Деньги – это еще не все.

– Нет, все, когда ты крутишься в таких кругах, как она. Ей надо извлечь из этой ситуации по максимуму, а потом уже можно заняться и тем, что хочется. Правда, если честно, то я совсем не могу представить ее медсестрой.

– Мне показалось, что ей нравится этим заниматься. И женщина, которой она помогает, говорит, что у нее здорово получается. Должно быть, ей приятно быть там еще и потому, что никто ее не узнает.

Том вдруг смутился:

– Или это только я один на планете, кто ее не узнал?

– Боюсь, так и есть. Я слышал, что она здесь, в лагере. Но до сегодняшнего утра я ее не узнал, пока не увидел, как ты с ней трепешься. Никаких сомнений, она – обалденная. Тебе супер как повезло, парень. Я тебя поздравляю. Вкус у тебя хороший, но мозги повернуты не в ту сторону…

– Да, ты прав. Наверняка она подумала, что я самый тупой чувак в этом лагере и единственный, кто ее не узнал.

– Наверняка ей это понравилось… Для разнообразия.

– Я сказал ей, что мне знакомо ее лицо, и спросил, не встречались ли мы раньше, – простонал Том и хлопнул себя ладонью по лбу. – Я подумал, может, она тоже из Беркли…

– Ага. Но не переживай так. Все не так плохо! Ты еще собираешься с ней увидеться?

Том, конечно, надеялся… Он очень хотел! Только один раз, чтобы потом можно было сказать, что он видел Мелани Фри.

– У меня есть такая возможность, если только я избавлюсь от ощущения, что я полный дурак.

– Избавляйся, она стоит того. И потом, другого такого шанса, чтобы встретиться с настоящей звездой, у тебя точно не будет.

– Она не ведет себя как звезда! В том-то и дело! Она очень естественная, – бросился заверять друга Том. Именно ее простота и естественность показались ему самым привлекательным в этой девушке. Ее не испортили ни ее красота, ни известность. И сразу видно, что она работяга.

– Давай заканчивай свой скулеж. Иди и повидайся с ней. Дуй давай!

– Ладно. Может быть, и схожу, – неуверенно вздохнул Том, помешивая суп в бачке. Интересно, придет она на ужин в столовую или нет?

Эверет вернулся из Пасифик-Хайтс ближе к вечеру. Он сделал несколько снимков женщины, которую извлекали из-под завалов. Она лишилась ноги, но была жива. Когда они вытащили ее, он чуть не разрыдался от увиденного. Эти несколько дней были для него очень эмоционально тяжелыми, и, несмотря на богатый опыт работы в горячих точках, в лагере он стал свидетелем таких событий, которые не могли оставить его равнодушным. Он и Мэгги присели на улице во время ее короткого перерыва, и он делился с ней впечатлениями. Мелани раздавала инсулин и противоаллергические препараты – по громкой связи сообщили о раздаче этих медикаментов.

– Вы знаете, – сказал он Мэгги с улыбкой, – я уже не хочу возвращаться в Лос-Анджелес. Мне здесь нравится.

– Мне всегда нравилось, – тихо сказала она. – После Чикаго я, можно сказать, влюбилась в этот город. Я приехала вступить в орден кармелиток, но вместо него попала в другой. Мне понравилось работать с уличными бедняками.

– Наша местная Мать Тереза, – пошутил он, не зная, что Мэгги постоянно сравнивали с этой святой монахиней. У нее были те же качества: милосердие, энергичность и бесконечное сострадание к людям, качества, которые происходили от глубокой веры и доброго характера. Иногда казалось, что она излучает свет.

– Мне кажется, что жизнь кармелиток была бы слишком монотонной для меня. Одни молитвы – и почти никакой работы. Мой орден меня устраивает больше, – спокойно говорила она, потягивая маленькими глотками, как и Эверет, воду из бутылки.

День опять был не по сезону теплый, как и тот, когда случилось землетрясение. В Сан-Франциско никогда не бывает жарко, но сегодняшний день был исключением. Послеполуденное солнце приятно грело их лица.

– Вам никогда не хотелось все бросить? Задумывались вы о своем предназначении? – спросил Эверет. Они были друзья, и он восхищался ею.

– А зачем? – удивленно спросила она.

– Ну, просто большинство людей поступают так по разным причинам. Например, для того, чтобы проанализировать свою жизнь, подумать о том, правильный ли выбран путь. Я много раз так делал, – признался он, и она понимающе кивнула.

– Вы принимали более сложные решения, – мягко сказала она. – Женитьба в восемнадцать лет, развод, уход от ребенка, отъезд из Монтаны, выбор профессии, которая стала почти призванием, а не работой. Это требует разного рода жертв. Потом уход с работы и начало трезвой жизни. Все это были нелегкие решения, которые надо было принять. Мне всегда было гораздо легче сделать выбор. Я иду туда, куда меня отправляют, и делаю то, что мне говорят. Это называется – послушание, и это очень упрощает жизнь, – она сказала это спокойно и уверенно.

– В действительности так легко? И вы ни разу не возражали… своему начальству? Никогда не хотелось поступить по-своему?

– Мое начальство – Бог, – просто отвечала она. – В конечном итоге именно во имя Него я и работаю. Да, – немного с опаской сказала она, – иногда я действительно считаю некоторые указания матушки и высказывания епископа глупыми и недальновидными или слишком устаревшими. Многие считают меня довольно радикально настроенной, но сейчас они предпочитают не мешать мне делать почти все, что я считаю нужным. Они знают, что я не скомпрометирую их, и я стараюсь не быть слишком прямолинейной, критикуя местную политику. Это заставляет их нервничать, особенно когда правда на моей стороне, – широко улыбнулась она.

– Вам никогда не хотелось личной жизни? – Ему сложно было даже представить это. Он был слишком независимым человеком, чтобы кому-то повиноваться, особенно церкви или людям, которые управляют ею. А для нее это было смыслом жизни.

– Это и есть моя жизнь. Мне она нравится. И не важно, где это происходит, здесь, в Пресидии, или в Тендерлойне, среди проституток или наркоманов. Я просто помогаю им во славу Господа. Это – как служить в армии. Я просто подчиняюсь приказам. Мне не надо устанавливать свои собственные правила.

У Эверета всегда были проблемы с правилами и послушанием, что однажды и привело его к тому, что он начал пить. Это был его своеобразный ответ на нежелание играть по чужим правилам и попытка уйти из-под сильнейшего нажима со стороны тех, кто указывал ему, как жить и что делать. Мэгги относилась к этому иначе, несравненно проще, по сравнению с ним, даже сейчас, когда он вел трезвый образ жизни. Временами вышестоящее начальство создавало определенные рамки, но сейчас он проще к этому относился. Он стал старше, мудрее, да и выздоровление очень помогло.

– Вы так просто об этом говорите, – вздохнув, сказал Эверет. Он допил воду и внимательно смотрел на нее. Она была красивой женщиной, но сохраняла дистанцию, чтобы не привлекать к себе внимание как к женщине. На нее было приятно смотреть, но между ними всегда была невидимая стена, которую она сохраняла. Эта стена была прочнее рясы, которую она не носила. Осознавали это другие или нет, но она всегда оставалась монахиней и ничего другого не хотела.

– Это просто, Эверет, – мягко произнесла она. – Я просто получаю указания от своего Отца и делаю то, что Он мне велит делать в данный момент. Моя задача служить, а не руководить или указывать, кому как жить. Это не моя задача.

– Не моя тоже, – задумчиво сказал он, – но у меня есть свое мнение по поводу многих вещей. Разве вам не хотелось иметь свой дом, семью, мужа, детей?

Она отрицательно покачала головой.

– Я никогда об этом не думала. Никогда не считала, что мне это нужно. Если бы я была замужем и у меня были бы дети, я заботилась бы только о них. А так я могу заботиться о гораздо большем количестве людей.

Он не почувствовал в ней никаких сомнений по поводу того, о чем она говорит.

– А как же вы? Неужели не хочется ничего для себя?

– Нет, – честно ответила она, улыбаясь. – Не хочу. Моя жизнь и так прекрасна, и мне она очень нравится. Это называется «призвание». Меня призвали и направили на исполнение. Это большая честь. Словно тебя специально выбрали. Я знаю, вы считаете, что я принесла в жертву свою жизнь, но это не так. Я ни от чего не отказалась. Я получила гораздо больше, чем могла хотеть или о чем мечтать. Мне нечего больше просить.

– Вам повезло, – грустно сказал он через минуту. Ему было ясно, что лично для себя она ничего не желает. У нее нет никаких потребностей, о которых бы она позволяла себе думать. Она не стремилась сделать карьеру или что-то заполучить. Она была совершенно счастлива и самодостаточна, посвящая свою жизнь Богу.

– Мне всегда хочется иметь то, чего у меня нет, я представляю, как это может выглядеть. Например, жить с кем-то вместе, иметь семью и детей, наблюдать, как они взрослеют, вместо того чтобы просто знать, что у тебя где-то есть взрослый сын, которого ты совсем не знаешь. Просто чтобы был кто-то рядом, с кем тебе приятно быть вместе. В определенном возрасте уже не доставляет удовольствия все делать одному. Появляется чувство пустоты, и становишься эгоистом. В чем смысл, если ты не можешь разделить свою жизнь с любимым человеком? А потом умереть в одиночестве? Как-то так получилось, что у меня никогда не было времени на совместность. Я всю жизнь провел в горячих точках. А может быть, я испугался на всю дальнейшую жизнь, женившись в восемнадцать лет из-за ребенка. Жениться было страшнее, чем получить пулю.

Он был очень расстроен, и она тихонько коснулась его руки.

– Вам надо попробовать найти сына, – негромко, но убежденно сказала она, – кто знает, вдруг вы ему нужны, Эверет. Вы можете стать для него большим подарком, а он сможет заполнить пустоту в вашей жизни.

Она видела, что он очень одинок и боится бессмысленного будущего, которое маячило перед ним. Она считала, что ему следует вернуться по собственным следам, хотя бы на время, и найти сына.

– Возможно, и так… – Он задумался. Его пугала мысль о возможной встрече с сыном. Это было чертовски трудно. Прошло так много времени, и Чад, скорее всего, ненавидит его за то, что он бросил их и все эти годы не общался с ним. Когда самому Эверету было двадцать один, он не готов был взять на себя такую ответственность. Он свалил и пропил все следующие двадцать шесть лет. Он отправлял деньги до тех пор, пока сыну не исполнилось восемнадцать, но с того момента прошло уже больше десяти лет.

– Я скучаю по своим встречам, – сказал он, чтобы перейти на другую тему. – Всегда чувствую себя дерьмово, когда пропускаю их. Стараюсь посещать их дважды в день. Иногда и чаще.

Прошло уже три дня, как он не встречался ни с кем из общества «Анонимных алкоголиков». Сейчас в городе не проводилось ничего подобного, и он ничего не сделал, чтобы организовать встречу «АА» в лагере.

– Мне кажется, вам надо начать встречаться здесь, – поддержала она его. – Мы пробудем здесь еще неделю, не меньше, а возможно, и больше. Слишком долго для вас и тех, кто сейчас здесь и тоже нуждается в этих встречах. Бьюсь об заклад, что при таком огромном количестве людей вы найдете очень много единомышленников.

– Может быть, и найду, – улыбнулся он. В ее присутствии он всегда чувствовал себя лучше. Она была необыкновенной – во всех отношениях.

– Я думаю, что люблю вас, Мэгги, в хорошем смысле этого слова, – с удовольствием сказал он. – Я не встречал никого, кто был бы похож на вас. Вы для меня как сестра, которой у меня никогда не было, но которую я бы очень хотел иметь.

– Спасибо, – мило улыбнулась она и взглянула на него, потом поднялась и сказала: – А вы напоминаете мне одного из моих младших братьев. Того, который был священником. Я правда думаю, что вам надо вступить в ряды духовенства, – пошутила она, – вы могли бы многое потом порассказать. Подумайте о жутких конфессиях, о которых бы вы узнали!

– Не сделаю даже ради этого! – простонал Эверет, закатив глаза.

Он оставил ее в госпитале и пошел, чтобы найти кого-нибудь из Красного Креста, кто выполнял обязанности администратора. Потом вернулся в свой ангар, чтобы написать объявление: «Друзья Билла В.» Члены общества «АА» поймут, о чем идет речь. Это был пароль, в котором использовалось имя основателя общества «АА», и такое объявление говорило о намечающейся встрече его членов. В такую теплую погоду, какая стояла сейчас, они могут провести встречу на улице, немного в стороне от дороги. Прогуливаясь по территории лагеря, он приметил одну тихую лужайку. Это было замечательное местечко. Администратор лагеря пообещал сделать сообщение по громкой связи утром на следующий день. Землетрясение свело здесь вместе тысячи людей с разными проблемами и судьбами. И сейчас они каждый сам по себе. И вновь Мэгги была права. Он уже предвкушал свою встречу с другими членами «АА». И снова он подумал о Мэгги и о том, сколь позитивно она на него влияет. В его глазах она была не просто женщина или монахиня, она была еще и волшебница.

Глава 7

Чувствуя себя идиотом, Том вернулся в госпиталь на следующее утро и сразу увидел Мелани. Она шла в сторону сарая с газовыми стиральными машинами, в руках у нее была кипа белья, и она споткнулась и чуть не упала, увидев его. Он помог ей загрузить в барабаны белье и все извинялся за свое глупое вчерашнее поведение.

– Я прошу прощения, Мелани. Обычно я не такой идиот. Я просто никак не ожидал увидеть тебя здесь, и потому твое имя мне ничего не сказало.

Она улыбнулась ему:

– Брось, ерунда. Нашел, за что извиняться… Я выступала на благотворительном вечере здесь в четверг ночью.

– Я обожаю твои песни и твой голос. И лицо твое мне показалось знакомым, – с облегчением рассмеялся он. – Я подумал, что, может, в Беркли где-то встречал тебя.

– Жаль, что нет, – весело засмеялась она. – Я совсем не расстроилась, что ты меня не узнал. Честно. Иногда очень неприятно, когда тебя все узнают и начинают докучать вниманием.

– Пожалуй… – он наклонил голову к плечу, соглашаясь с ней.

Они вернулись на центральный плац, налили в бутылки воды из цистерны с питьевой водой и присели на бревно, чтобы поговорить. Это было очень красивое место. Вдали виднелся мост Голден-Гейт-Бридж, и в заливе в солнечных лучах сверкала вода.

– Тебе нравится то, что ты делаешь? Я имею в виду твою работу?

– Иногда да. Иногда бывает очень тяжело. Моя мать все время меня подгоняет. Я знаю, что я должна быть ей благодарна. Это она сделала мою карьеру и привела меня к успеху. Она постоянно мне об этом твердит. Ей всегда этого хотелось больше, чем мне самой. Я просто люблю петь и люблю музыку. Иногда выступления, концертные туры и шмотки доставляют мне удовольствие, но чаще нет. Утомляют. И у тебя нет права выбора. Либо ты пашешь с утра до вечера, либо ничего не будет. Золотой середины нет.

– Ты когда-нибудь отдыхала? Или хотя бы делала перерыв?

Она отрицательно покачала головой и вдруг рассмеялась, осознав, как по-детски это звучит:

– Мама не разрешает. Она говорит, что это равносильно профессиональному самоубийству и что в моем возрасте не отдыхают. Я хотела поступить в колледж, но при такой жизни, как у меня, это нереально. Популярность пришла ко мне, когда я училась на предпоследнем курсе в средней школе. Я ушла из школы и занималась с репетиторами, сдала выпускной экзамен и получила диплом о среднем образовании. Я не шутила, когда сказала, что очень хочу учиться в медицинском колледже. Но мама никогда мне этого не позволит.

Даже для нее самой собственные слова звучали как сказка про бедную маленькую богатенькую девочку. Но Том умел уловить суть и увидел, под каким прессом приходится жить Мелани. В отличие от других, он не воспринимал ее слова как шутку. Она с грустью рассказывала ему о своей жизни. Складывалось впечатление, что она сожалеет, что довольно большой кусок ее юности безвозвратно потерян. Он ощутил это, когда посмотрел на нее, и ему вдруг стало ее очень жалко.

– Я бы очень хотел увидеть твое выступление, – сказал Том задумчиво, – особенно сейчас, когда познакомился с тобой.

– У меня концерт в Лос-Анджелесе в июне. Потом гастроли. Сначала Вегас, а потом по всей стране. Июль, август и часть сентября. Может быть, сможешь приехать в июне.

Обоим очень понравилась эта идея.

Не торопясь, они дошли до госпиталя, попрощались у входа, и Том пообещал заскочить к ней чуть позже. Он не спросил ее, есть ли у нее парень, а она забыла упомянуть Джейка. Он очень неприятно вел себя с того момента, как они здесь обосновались. Постоянно жаловался. Хотел домой. О том же самом мечтали и остальные восемьдесят тысяч человек, но терпели. Те неудобства, с которыми им приходилось мириться, не были созданы специально для того, чтобы раздражать их. Что-то в этом роде она сказала Эшли накануне вечером и добавила, что Джейк ведет себя как ребенок, и она от него устала, он такой инфантильный и эгоистичный… Однако она забыла про него и даже про Тома, когда вернулась и начала помогать Мэгги.

Встреча членов «АА», организованная Эверетом в тот вечер в лагере, имела грандиозный успех. К его огромному изумлению, пришли около сотни человек. Плакат с надписью «Друзья Билла В.» сразу привлек внимание тех, кто знал, о чем идет речь. Утром на центральном плацу объявили о месте, где пройдет встреча. Длилась она два часа, и Эверет чувствовал себя обновленным, когда вошел в госпиталь в половине девятого, чтобы рассказать обо всем Мэгги.

– Вы были правы! Встреча непременно должна была состояться – и состоялась! Благодаря вам, вашей проницательности и необыкновенному чутью…

Его глаза светились счастьем и вдохновением. Она была рада. Ее работа закончилась на сегодня, Мелани ушла в свой ангар, а они все сидели и разговаривали.

Наконец она отметилась в книге ухода, и они вместе вышли из госпиталя. Эверет проводил ее до отдельного здания, где размещались волонтеры всех религиозных конфессий. Тут жили монахини, священники, главы религиозных орденов, монахи, несколько раввинов и два буддийских священника в оранжевых облачениях. Они приходили и уходили, пока Мэгги и Эверет сидели на ступеньках у входа. Ей доставляло удовольствие разговаривать с ним. Он чувствовал себя наверху блаженства. Уходя, он опять благодарил ее:

– Спасибо, Мэгги. Вы необыкновенный друг.

– Вы тоже, Эверет, – улыбнулась она. – Я рада, что все получилось.

На мгновение она представила, как бы он расстроился, если бы никто не пришел. Но группа договорилась, что будет встречаться каждый день в одно и то же время. Она предполагала, что число людей будет постепенно расти. Все нуждались в разрядке. Она и сама это ощущала. Каждое утро священники служили мессу, и для нее это было таким же настроем на новый день, как для Эверета его встречи. Она молилась не меньше часа перед тем, как лечь спать, иногда и больше, если не могла уснуть. Дни проходили для нее в тяжелой, изнуряющей душу и тело работе.

– Увидимся завтра, – уходя, пообещал он ей. Она вошла в здание. Холл освещали фонари, работающие на батарейках. Идя по лестнице, она все еще думала об Эверете. В комнате, помимо нее, жили еще шесть монахинь. Все они добровольно работали в Пресидии. Но впервые за многие годы она почувствовала себя одиноко. Одна из монахинь два дня жаловалась на то, что не имеет возможности ходить в рясе, которая осталась в монастыре. Когда от утечки газа произошел пожар, их всех срочно эвакуировали и привезли в Пресидию в банных халатах и тапочках, и теперь она сетовала, что без рясы ходит как голая…

Впервые в жизни Мэгги чувствовала себя среди монахинь не такой, как они. Они казались ей какими-то ограниченными. Она обнаружила, что вспоминает разговор с Эверетом о том, как ей нравится быть монахиней. Так оно и было, конечно, однако иногда другие монахини и даже священники раздражали ее. Иногда она забывала об этом. Ее самой сильной связью была связь с Богом и с теми потерянными душами, с кем она работала. Члены религиозных орденов временами тоже раздражали ее, особенно когда проявляли самоуверенность и узколобость, когда это касалось их личных жизненных предпочтений.

То, что она чувствовала сейчас, ее беспокоило. Он спросил ее, задавалась ли она когда-нибудь вопросом о своем призвании. Нет, никогда. Она и сейчас об этом не думала. Ей вдруг так захотелось поговорить с ним, обменяться взглядами на жизнь, посмеяться над его шутками. И то, что она думала о нем, сильно ее тревожило. Она не хотела испытывать чувство привязанности ни к одному мужчине. Возможно, эта монахиня и права… Может быть, монахиням необходимо ходить в рясах, чтобы сразу было видно, кто они, и чтобы таким образом воздвигалась стена между ними и остальным человечеством. Надо соблюдать дистанцию. Между ней и Эверетом такой дистанции не было. В тех непривычных обстоятельствах, в каких они все сейчас жили, легко завязывалась крепкая дружба, возникали неразрывные узы и даже любовные отношения. Она желала бы стать Эверету другом, но точно не кем-то больше. Она напомнила себе об этом, когда умылась холодной водой, легла в кровать и приступила к вечерней молитве. Она не позволяла, чтобы мысли о нем мешали ей молиться, но, без сомнения, они продолжали мешать ей. Она приложила сознательное усилие, чтобы выбросить его из головы. Впервые за многие годы она напомнила себе, что она невеста Христова – и больше ничья. Она принадлежит только Ему. Так было всегда и всегда будет, никогда ничего не изменится. И по мере того как она молилась, в этот раз с особенным усердием, образ Эверета постепенно истаивал из ее головы, и Бог заполнил все ее мысли… Она глубоко вздохнула, закончив молитву, закрыла глаза и спокойно уснула.

* * *

В тот вечер к себе в ангар Мелани вернулась совсем измотанной. Это был уже третий день ее напряженной работы в полевом госпитале. Несмотря на то что ей нравилось все, что она делала, возвращаясь к своей кровати, она не могла не признаться себе, что было бы просто чудесно принять сейчас горячую ванну, завалиться в постель помягче и уснуть под воркование телевизора. Вместо этого ее ждала огромная комната и несколько сот человек в ней. Здесь было шумно, тесно и душно, а кровать была жесткой. Она знала, что им предстоит пробыть здесь по меньшей мере еще несколько дней. Город все еще был отрезан от них. Уехать было немыслимо. И они должны делать все возможное, чтобы это поскорее случилось. Джейк беспрестанно ей жаловался. Она была очень разочарована, увидев, какой же он нытик… Большую часть времени, что они виделись, он раздражал ее. Эшли была не лучше. Она много плакала, объясняя это посттравматическим синдромом и тем, что она хочет домой. Джанет тоже то и дело кривилась, но она по крайней мере хоть с кем-то водила тут дружбу, чтобы иметь постоянный повод поговорить о своей дочери, чтобы все знали, какая она важная и особенная персона. Мелани не обращала на это внимания. Она привыкла. Мать вела себя так везде, куда бы они ни приезжали. Ребята из ее оркестра и обслуги тоже завели знакомых, с которыми зависали весь день, играя в покер. Из всей команды работали только она и Пэм, поэтому Мелани редко с ними со всеми виделась.

На входе она взяла бутылку вишневой содовой. Помещение слабо освещалось светильниками, работавшими от батареек. Ночью горели светильники по периметру комнаты. Почти ничего не было видно. Чтобы не споткнуться и не упасть, надо было аккуратно пробираться среди людей. Некоторые лежали в проходах в спальных мешках, другие – на раскладушках, и всю ночь напролет был слышен детский плач. Было ощущение, что находишься на корабле в каюте четвертого класса или в лагере беженцев, что было недалеко от правды. Мелани пробиралась к тому месту, где располагалась ее компания. Они сдвинули вместе больше десятка кроватей, оставив проходы для тех, кто спал в мешках. Кровать Джейка стояла прямо рядом с ее кроватью.

Она села на край и потрепала его по голому плечу, которое выглядывало из спального мешка. Он лежал отвернувшись.

– Эй, малыш, – прошептала она. Было относительно тихо, люди рано ложились спать – ночью заняться было нечем, и не оставалось ничего другого, да и время текло так быстрее. Вначале он не пошевелился, и она решила, что он спит, и уже собралась было лечь сама. Мамы на месте не было, она где-то бродила. Мелани почти улеглась, когда в спальном мешке Джейка началось какое-то странное шевеление и из него одновременно высунулись две головы. Одна голова принадлежала Эшли, другая – Джейку. Выражения их лиц были растерянными и смущенными.

– Что ты здесь делаешь? – спросил Джейк сердито и удивленно.

– Мне кажется, я здесь сплю, – ответила Мелани, не понимая, что происходит. И тут до нее дошло.

– Отлично, – хмыкнула она, обращаясь к подруге детства. – Нет, правда, здорово. Вот какие вы молодцы! – Она сдерживала голос, чтобы их не слышали. Эшли и Джейк уже сидели. Она видела, что оба раздеты. Эшли слегка потянулась и вылезла из спальника в одной футболке и стрингах. Мелани узнала на ней свои трусы.

– Ты – ублюдок, – сказала Мелани Джейку и собралась уходить.

Он схватил ее за руку и выскочил из спального мешка в одних трусах.

– Черт побери, детка. Мы просто дурачились. Ничего серьезного не было. – Люди начали поглядывать в их сторону. Хуже всего было то, что они знали, кто она. Спасибо маме.

– Для меня и это серьезно, – отвечала она. – Я ничего не имею против того, что ты воруешь мое белье, Эш, но уводить моего парня – это не слишком ли, как ты думаешь?

– Извини, Мел… – промямлила Эшли, понурив голову. По ее щекам потекли слезы. – Я не знаю… здесь так ужасно… я совсем схожу с ума… у меня сегодня был приступ страха… Джейк просто хотел меня немного успокоить… я… ничего не было… – Она плакала все сильнее, и Мелани было неприятно смотреть на нее.

– Избавь меня от подробностей. Я бы никогда так не поступила с тобой. И если бы вы подняли свои ленивые задницы и занялись хоть каким-то полезным делом, то, может быть, вам не пришлось бы развлекаться, трахая друг друга. Вы оба мне противны. – Мелани говорила, и голос ее дрожал.

– Не разыгрывай из себя недотрогу! – зло вспылил Джейк, решив, что лучшая защита – это нападение. Но с ней такие фокусы не срабатывали.

– Да пошел ты! – огрызнулась она. Ее мать только что вернулась и с удивлением наблюдала за происходящим. Она понимала, что на то были серьезные причины, но какие именно, пока не догадывалась. Она играла в карты со своими новыми приятелями и парочкой довольно симпатичных мужчин.

– Сама пошла! Не думай, что ты такая крутая! – крикнул ей вслед Джейк. Мать побежала следом за ней, не на шутку встревоженная.

– Что случилось?

– Я не хочу об этом говорить, – отрезала Мелани, торопясь как можно скорее выйти на воздух.

– Мелани! Куда ты? – позвала ее мать, дернувшись было за ней. Люди начали просыпаться и недоуменно таращиться в их сторону.

– На воздух. Не беспокойся. Я не уеду в Лос-Анджелес, – бросила она не оборачиваясь и толкнула дверь.

Джанет вернулась на место. Эшли рыдала. Джейк был взбешен.

– Ненавижу это место! – крикнул Джейк и устремился к выходу. Эшли побежала за ним. Это было глупо с ее стороны, она понимала. Она знала, какой была Мелани – преданность и честность значили для нее все. Ей было страшно. Мелани ее никогда не простит. Прощай, их дружба… Она сказала об этом Джейку – они уже сидели на улице, завернутые в одеяла и босиком. Эшли посмотрела вокруг, но Мелани нигде не было видно.

– Да пошла она! – повторил Джейк. – Когда, черт возьми, мы отсюда выберемся?

Он уже просил одного вертолетчика тайком перевезти их в Лос-Анджелес, пытался договориться. Тот посмотрел на Джейка как на придурка. Они, видите ли, выполняют полеты по заданию правительства и не принимают заказы на частные рейсы! Ну и пусть катятся… Чистоплюи хреновы.

– Она никогда меня не простит, – стенала Эшли.

– Ну и что? А тебе не плевать?

Он глубоко втянул в себя прохладный ночной воздух. Это было просто маленькое безобидное развлечение, они ничего не сделали, а дурочка Мелани разыграла сцену в духе Флоренс Найтингейл. Сама виновата, суетливая курица… Сидела бы с ними, играла бы в карты, и ничего не случилось бы… Они вовсе не виноваты – а вот она как раз виновата, с причудами этими со своими! Медсестра. Ха-ха.

– Ты в два раза больше женщина, чем она, – пробормотал он Эшли, которая с жадностью ловила его слова и не переставала тесно к нему прижиматься.

– Ты и правда так думаешь? – спросила она с надеждой, чувствуя себя менее виноватой, чем несколько минут тому назад.

– Конечно, детка, – вздохнул он, и вскоре они вернулись в ангар. И уж коли Мелани все равно нет, Эшли забралась к нему в спальный мешок и уснула. Джанет сделала вид, что ничего не заметила, но теперь она точно знала, что произошло. Впрочем, ей никогда не нравился этот Джейк. Во‑первых, он недостаточно знаменит для ее дочери, а во‑вторых, она совсем не испытывает энтузиазма по поводу его прошлого, когда он принимал наркотики.

Мелани вернулась в госпиталь и ночь провела на одной из свободных кроватей, предназначенных для очередных пациентов. Дежурная медсестра разрешила ей здесь переночевать – Мелани сослалась на кое-какие проблемы у них в ангаре и пообещала тут же освободить спальное место, если кто-то поступит.

– Не беспокойся, – успокоила ее медсестра. – Мы обойдемся, вон сколько свободных кроватей. Да на тебе лица нет… Поспи немного.

Мелани думала, что сразу уснет, но пролежала без сна не один час, думая о Джейке и Эшли, вспоминая, как их головы высунулись из спального мешка. В целом Джейк не очень удивил ее таким поступком, хотя, конечно, она ненавидела его сейчас за это. Это было свинство – изменять с ее лучшей подругой. Но предательство Эшли задело ее гораздо сильнее. Они оба – слабые и эгоистичные. Потребители, которые беззастенчиво использовали ее. Она знала, что это пришло вместе с ее положением. Она и раньше сталкивалась с предательством. Но ее уже тошнило от всех тех разочарований, которые пришли в ее жизнь вместе со статусом звезды. Любовь, честность, порядочность, преданность и настоящие друзья – куда все это делось?

Мелани крепко спала на госпитальной койке, когда Мэгги обнаружила ее на следующее утро и осторожно укрыла одеялом. Она и знать не знала, что произошло, но, что бы это ни было, интуиция ей подсказывала, что вряд ли что-то хорошее привело ее сюда. Мэгги не стала ее будить, пусть выспится. Мелани была похожа на спящего ребенка, когда Мэгги оставила ее и приступила к делам – их было невпроворот…

Глава 8

В понедельник утром напряжение в доме Сары и Сета на Дивидеро было настолько сильным, что его, казалось, можно было потрогать, взять в руки. Все это время Сет тщетно пытался дозвониться в Нью-Йорк со всех телефонов, какие только у него были, – домашний, сотовый, автомобильный и даже звонил со своего Блэкберри. Сан-Франциско до сих пор был отрезан от внешнего мира. Вертолеты продолжали барражировать над городом, разыскивая пострадавших, и передавали информацию в службы спасения. По всему городу раздавались звуки сирен. И если было возможно, то люди не выходили из своих домов, поэтому улицы были пустынны, как в городе призраков. А в их доме поселилась теперь обреченность. Сара все свое время проводила с детьми и старалась реже быть с Сетом. Они занимались обычными своими делами, но почти не разговаривали – его признание лишило ее дара речи.

Она покормила детей завтраком, потом поиграла с ними в саду и покачала на качелях. Молли забавляло упавшее дерево. Оливер уже меньше кашлял и почти не жаловался на ушко. Оба ребенка были в отличном настроении, чего нельзя было сказать об их родителях. Еда в доме заканчивалась, и Сара с Пармани сделали детям на обед бутерброды с ореховым маслом, конфитюром и кусочками бананов, прежде чем уложить их поспать. В доме повисла звенящая тишина, когда Сара наконец вошла в кабинет Сета. Ей захотелось поговорить с ним. Он сидел и тупо смотрел в стену.

При ее появлении он повернулся и рассеянно взглянул на нее.

– Хочешь перекусить? – спросила она. Он отрицательно покачал головой и вздохнул.

– Ты понимаешь, что должно произойти, ведь так? – прошептал он.

– Не до конца, – тихо ответила она и села. – Ты сказал мне, что у Салли должны провести аудиторскую проверку финансовых документов и в ходе нее будет выявлено отсутствие денег, которые принадлежат инвесторам, и следы приведут к твоим счетам. Я ничего не перепутала?

– Все так. Ты не перепутала. Это называется «хищение и мошеннические операции с фондовыми средствами». А это уже уголовные преступления федерального уровня. Я уж не говорю об исках, которые подадут в суд не только инвесторы Салли, но и мои… Начнется жуткая кутерьма, Сара, которая, вероятно, продлится долго. – Он не мог думать ни о чем другом начиная с вечера четверга, а она – с утра пятницы.

– Что это значит? Уточни, что значит «кутерьма»? – грустно спросила она, впрочем, догадываясь о том, что стоит за этим словом.

– Судебное преследование, скорее всего. Рассмотрение дела в заседании присяжных. Заключение под стражу. Скорее всего, мне вынесут приговор и отправят в тюрьму. – Он взглянул на часы. В Нью-Йорке сейчас было четыре часа дня. Прошло четыре часа с того момента, как он должен был до начала аудиторской проверки перевести деньги на счет Салли. С ними сыграл злую шутку тот факт, что их аудиторские проверки проходили так близко по времени. Но еще более злую шутку сыграло с ними землетрясение, полностью парализовав жизнь в Сан-Франциско. Не имея технической возможности покрыть недостачу, они угодили в безвыходное положение и становились легкой добычей для проверяющих.

– Думаю, что сейчас Салли уже поймали с поличным и на этой неделе Комитет по ценным бумагам и биржам начнет проверять его финансовые документы, ну а потом и мои, когда город заработает… Мы с ним в одной лодке. Потом инвесторы предъявят судебные иски о нецелевом использовании средств, об их незаконном присвоении, обвинят в хищении и мошеннических операциях. – И, словно чтобы еще нагнать страху, Сет добавил: – Я совершенно уверен, что мы потерям и дом, и все, что у нас есть.

– А что потом? – упавшим голосом спросила Сара. Ее не столько ужасала потеря всего их имущества и положения в обществе, сколько то, что Сет оказался бесчестным человеком. Аферист и мошенник. Она знала и любила его шесть лет только для того, чтобы обнаружить, что совсем его не знает? Если бы он у нее на глазах превратился в оборотня, это бы потрясло ее гораздо меньше. – А что будет со мной и детьми?

– Я не знаю, Сара, – честно ответил ей Сет. – Тебе, наверное, придется искать работу.

Она кивнула: да-да, обо всем этом они уже говорили утром в пятницу. И это еще не самое страшное. Она бы еще больше захотела работать, если бы это помогло им, но если ему вынесут приговор, как они будут жить, что будет с их браком? Что, если его посадят в тюрьму и как надолго? Она не решалась произнести это вслух, чтобы спросить его. Он покачал головой, и слезы медленно скатывались по его щекам. Ее пугало еще и то, что во всей этой ситуации он не думал о них – а только лишь о себе. Что будет с ней и детьми, если его посадят, в который раз за эти дни спрашивала она себя.

– Так ты уверен, что, как только город откроют, можно сразу ждать появления полиции? – Носить в себе эти картины ей стало невмоготу, и потому-то она начала этот разговор, словно он мог рассеять густоту мучительного ожидания возмездия.

– Не знаю. Полагаю, что вначале начнет проверку Комиссия. Они докопаются довольно быстро. Как только у нас откроются банки, деньги будут обнаружены, и мне крышка. – Она кивнула. Все так. Они уже говорили об этом в пятницу утром – ничто с тех пор не изменилось.

– Ты говорил, что вы с Салли проделывали это и раньше. И много раз? – Ее глаза холодно смотрели на него, словно препарировали, словно она хотела измерить градус его цинизма.

– Несколько раз, – с напряжением отвечал он. Его слезы высохли.

– Сколько – несколько? – Зачем-то она хотела это знать точно.

– Какое это имеет значение? – У него заходили желваки. – Три… может быть, четыре раза. Он помог мне это организовать. Первый раз я проделал это в самом начале, когда мы только приступили к работе. Надо было привлечь интерес к фонду и немного подстегнуть инвесторов. Надо было показать товар лицом. Сработало… я повторил. Это позволяло привлечь серьезных инвесторов, которые были уверены, что в банке у нас приличная сумма. – Он говорил спокойно, взвешенно, будто делал доклад на коллегии или вел мастер-класс. У нее не укладывалось в голове, как он мог это делать с такой изумительной легкостью. Чудесный мальчик, о котором все говорили, был мыльный пузырь…

– Со службой внутреннего налогообложения у нас тоже проблемы? – обмерла она вдруг. Если да, то ведь и ее, Сару, тоже могут привлечь, ибо они заполняли общую налоговую декларацию. Что будет с детьми, если и ее посадят в тюрьму? Она похолодела, ей не хватало воздуха, сердце забухало. Но она держала себя в руках.

– Нет, все в порядке. Наши декларации чистые как стеклышко. Я бы не подложил тебе такую свинью.

– Почему нет?.. – Теперь ее глаза наполнились слезами, и они медленно покатились по ее бледным щекам. У нее не было больше сил выглядеть сдержанной. Землетрясение было просто мелочью по сравнению с тем, что их ожидало. Что она скажет своим родителям? Они придут в ужас, скандал дойдет до прессы. Замять его не удастся. Она уже представляла, как этот скандал станет главной газетной новостью, особенно если ее мужу вынесут обвинение и посадят в тюрьму. Уж газетчики постараются с размахом описать их позор. Как же – роскошная сенсация. Чем выше он поднялся, тем больнее будет падать. Она встала и заметалась по комнате – быстрые шаги взад-вперед успокаивали расходившиеся нервы.

– Нам надо нанять адвоката, очень хорошего адвоката, – она прижала пальцы к вискам.

– Я позабочусь об этом, – ответил он.

Сара стояла у окна и смотрела на улицу. Оконные рамы соседнего дома все еще валялись на тротуаре. Вокруг был чудовищный беспорядок, и некому было прибраться. Что ж, сейчас надо приводить в порядок весь город. Но это не идет ни в какое сравнение с тем беспорядком, который предстоит разгребать Сету.

– Я очень сожалею обо всем, Сара, поверь, – прошептал он.

– Я тоже. – Она повернулась к нему. – Я не знаю, значит ли это что-нибудь для тебя, но я люблю тебя, Сет. С первой минуты нашей встречи. И до сих пор, даже после всего, что ты мне рассказал. Я просто не знаю, как из этого выйти, если вообще можно найти выход из всего этого. – Она не стала ему говорить, что не знает, сможет ли когда-нибудь простить его позор и его ложь. Если на самом деле он был так не похож на того человека, за которого она его принимала, тогда кого же она любила? Она смотрела на него – и видела в нем постороннего. Постороннего, который обманом вломился к ней в жизнь.

– Я тоже тебя люблю, – жалким голосом пролепетал он. – Никогда я не думал, что так случится. Думал, нас никогда не поймают. – Сара усмехнулась. Он произнес это так, словно стащил яблоко из магазинной тележки или не вернул книгу в библиотеку. Боже правый, да понимает ли он всю глубину своего падения – и серьезность того, что он натворил? Или, как дитя, скажет: «я больше не буду»?

– Дело не в этом. Дело не в том, что тебя поймают. Важно, кем ты был и о чем ты думал, когда совершал это. Во имя чего рисковал и изворачивался. Почему у тебя появилось желание обманывать людей и врать им, не только твоим инвесторам, но и своей семье. Дети тоже ведь пострадают. Если тебя посадят в тюрьму, им придется жить с этим всю жизнь, зная, что совершил их отец. Как они смогут посмотреть тебе в глаза, когда вырастут? Что им думать о тебе?

– Что я простой смертный и совершил ошибку, – печально уронил он. – Если они любят меня, то простят… и ты тоже.

– Что, вот так просто? Просто ты совершил ошибку? Скажите, пожалуйста… Это вроде как сесть не на тот автобус… или выйти не на той станции… А вот я не уверена, что это так просто. Я не знаю, как ты выберешься из всего этого, как мы все выберемся. Как забыть, что тот человек, которому ты безоговорочно доверял, оказался лжецом и обманщиком, вором… мошенником… как мне тебе после этого доверять? Все так гнусно и мерзко…

Он молчал и внимательно смотрел на нее. Вот уже три дня он не подходил к ней. Не мог. Она отгородилась от него трехметровой стеной. Даже ночью, в кровати, каждый из них сворачивался калачиком на своем месте, далеко отодвинувшись от другого. Он не дотрагивался до нее, а она не могла заставить себя помочь ему в этом. Она была слишком задета и сильно страдала, лишившись иллюзий и находясь в состоянии полного разочарования. Он хотел, чтобы она простила его, поняла и поддержала, но она не представляла себе, получится ли у нее, сможет ли она что-то для него сделать. Его поступок выбил у нее почву из-под ног.

В какой-то степени она была рада, что город закрыт. Ей требовалось время, чтобы обдумать все до того, как их накроет беда. Но опять же, если бы не землетрясение, то ничего бы не произошло. Он бы перечислил деньги Салли, чтобы тот смог подделать свои документы, и тогда, в какой-то момент, они опять провернули бы такое же дельце, но рано или поздно его бы поймали. Это все равно бы случилось. Остаться безнаказанным при жонглировании такими астрономическими суммами – на это не хватило бы ума и везения ни у кого. Это так просто и так безнадежно, так бесчестно, цинично, что разум отказывал ей в том, чтобы она поняла, как такое могло случиться…

– Ты уйдешь от меня, Сара? – Это стало для него последней каплей в море несчастья. Он хотел, чтобы она осталась с ним рядом, но было видно, что это вряд ли. У Сары чрезвычайно строгие представления насчет порядочности и честности. Она установила высокие требования для себя и других. Он знал это. И он все их нарушил. Он поставил под удар всю их семью, а это, он знал, переполнит чашу ее страданий. Семья для Сары священна. Как женщина порядочная, она и от него ожидала того же.

– Я не знаю, – прямо глядя ему в глза, отвечала она. – Ума не приложу, что мне делать. В голове полная неразбериха. Мне кажется, я не осознаю до конца всю чудовищность твоего поступка.

– И все же я надеюсь, ты не бросишь меня, – грустно и безнадежно уронил он. – Я хочу, чтобы ты осталась. – Она была нужна ему. Он не знал, сможет ли вынести все в одиночку.

– Я хочу остаться, – вновь заговорила она, плача. Только раз в жизни она чувствовала в себе такое отчаяние – когда они думали, что их малышка умрет. Слава богу, Молли спасли. Но сейчас она не представляла себе, что может спасти Сета. Даже если у него будет самый известный адвокат и они будут, как сумасшедшие, защищаться, она не может себе представить, что его смогут оправдать, особенно после того, как банк предъявит доказательства. – Просто… я не знаю, смогу ли, – прошептала она. – Давай отложим этот разговор до момента, как что-то сдвинется с мертвой точки. Предвижу, что это случится достаточно скоро…

Он кивнул. Оба они понимали, что их изоляция в разрушенном городе – это только отсрочка возмездия, но Сара была за нее благодарна, ей нужно было собраться с мыслями, приготовиться. Это было нужно ей, но не Сету – тот встал и теперь бродил по комнате как загнанный зверь. В надежде на чудо он время от времени принимался звонить, но никто не подавал никаких признаков жизни, никто и ничто – даже их брак.

Сегодня, как и в три предыдущие ночи, они лежали, далеко отодвинувшись друг от друга. Как не похоже это было на их прошлые ночи. Сет хотел заняться любовью, для того чтобы несколько успокоиться – и удостовериться, что она все еще любит его, но не придвинулся к ней. Боялся отказа. Он не обвинял ее за то, что она сейчас испытывала к нему. Он лежал с открытыми глазами на своей половине еще долго после того, как она уснула, он понял это по ее дыханию. Где-то посреди ночи проснулся Оливер и заплакал. У него резались зубы, и Сара взяла его на руки, села в большое удобное кресло-качалку в детской и долго его укачивала, пока он опять не заснул. Но она не положила его обратно в кроватку. А продолжала сидеть, держа его на руках, смотрела на луну и слушала, как вертолеты патрулируют ночной город. Было ощущение, что они находятся в боевой зоне, что было недалеко от истины. Она знала, что их ждет ужасное будущее. Ни избежать его, ни изменить, ни повернуть время вспять было уже невозможно. Так же, как город сейчас разрушен до основания сдвигом земных пластов, так и в их жизни все сдвинулось, перевернулось, разрушилось, хоть внешние признаки этого пока отсутствовали.

Остаток ночи она провела в кресле-качалке, держа на руках Оливера – его родное теплое тельце было для нее сейчас той реальностью, которая давала ей силы стоять на ногах, точкой отсчета в предстоящих поступках. В спальню она так и не вернулась. Не захотела. Она не могла заставить себя пойти и лечь рядом с человеком, жестоко обманувшим ее – надругавшимся над ее доверчивостью и любовью, предавшим их малюток-детей. Она не была уверена, что вообще когда-нибудь сможет это сделать – обнять Сета. На следующий день она из спальни перебралась спать в гостевую комнату.

Глава 9

В пятницу, на восьмой день после землетрясения, обитателям Пресидии было объявлено, что автотрассы и аэропорт будут открыты на следующий день. В аэропорту была установлена временная диспетчерская вышка, так как для восстановления разрушенной потребуется не один месяц. С открытием движения по 280‑й и 110‑й автотрассам у людей появлялась возможность беспрепятственно проехать на южную оконечность города, но из-за того, что мост Голден-Гейт-Бридж будет закрыт еще несколько дней, добраться до северной оконечности прямым путем пока невозможно. Было сказано также, что для ремонта моста Бей-Бридж потребуется много месяцев, а это значит, что пассажирам из района Вестерн-Бей придется добираться до своих домов только через мост Ричмонд и Голден-Гейт или по мосту Дамптон и Сан-Матео, если потребуется ехать на юг. Ежедневные поездки будут кошмарными, так как движение будет очень медленным. На данный момент только жители полуострова в субботу смогут отправиться домой.

С нескольких районов снимали блокаду, и люди могли проверить состояние своих домов. В других районах они натыкались на полицейские заслоны и желтые ленты, которыми были огорожены опасные места. Центр города с его Файнэншиал-Дистрикт все еще был опасен, и доступ в него был перекрыт. Многие офисы не могли возобновить работу. Что касается электричества, то к концу недели обещали обеспечить его подачу лишь в незначительную часть города. Ходили разговоры, что для восстановления электроснабжения во всем городе потребуется два месяца или месяц, но не меньше, и то если повезет. Город начинал потихоньку оживать, стали появляться первые признаки жизни. В убежищах много говорили о тех, кто собирался покинуть Сан-Франциско. Много лет они прожили в страхе, в ожидании сильного землетрясения. И вот оно случилось, да еще такое мощное. Одни были готовы уехать, другие склонялись к тому, чтобы остаться. Пожилые говорили, что им не так уж долго осталось жить, и, скорее всего, они не доживут до следующего такого же сильного катаклизма. Более молодые были готовы отстроить свои дома заново и начать новую жизнь. Но было много тех, кто говорил, что с них хватит, они не хотят больше жить в этом городе. Они слишком много потеряли и были слишком напуганы. Повсюду звучала какофония взволнованных голосов – в спальнях, в столовой, на прогулочных дорожках, где прохаживались люди, и даже на пляжах, которые граничили с Криси-Филд. В солнечный день было проще забыть о том, что с ними произошло. Но поздно ночью, когда все ощущали повторные толчки, случалась паника. Для тех, кто находился в городе, это был очень тяжелый период, конца которому не было видно.

После сообщения об открытии завтра аэропорта Мелани и Том пошли на пляж. Они болтали и смотрели на залив. Они приходили сюда каждый день. Она сказала ему про Джейка и Эшли и про то, что с того дня она теперь постоянно ночует в госпитале. Мелани очень хотела попасть домой, чтобы больше никого из них не видеть, но была очень рада, что у нее есть время узнать Тома поближе.

– Что ты думаешь делать теперь? – спросила она. С ним ей было комфортно, спокойно. Легко. Он был порядочный, всегда уверен в себе.

Ей доставляло удовольствие общаться сейчас с человеком, который не имел никакого отношения ни к ее делам, ни к шоу-бизнесу. Ей надоели актеры, певцы, музыканты и все те придурки, с которыми ей приходилось общаться изо дня в день. С некоторыми из них она когда-то встречалась, но отношения всегда заканчивались так же, как с Джейком, иногда хуже. Все они были самовлюбленными нарциссами, наркоманами, психами или просто дурно воспитанными людьми, которые хотели получить выгоду от общения с ней. Все ее знакомые, как правило, не имели ни совести, ни моральных принципов. Их волновали только собственные удовольствия. Она для себя хотела совсем другого. Она никогда не принимала наркотики, никого не обманывала, не лгала, была порядочной, совестливой и честной. И хотела встретить такого же, как она, человека. Они с Томом в последние дни много говорили о ее карьере, о том, куда она хочет двигаться дальше. Она не хотела отказываться от пения, но хотела бы сама управлять своей жизнью. Однако были опасения, что мать ей этого не позволит. Ну почему все ее контролируют, пользуются ею и помыкают? Как же она устала от этого…

– Мне надо вернуться в Беркли и освободить квартиру, – сказал Том в ответ на ее вопрос. – Боюсь, что это произойдет не скоро. По меньшей мере надо, чтобы открыли проезд через Голден-Гейт и Ричмонд, а иначе мне не попасть в Ист-Бей. Потом вернусь в Пасадену. Не хотел уезжать на лето куда-то далеко. Осенью планировал начать здесь работать, хотя все может измениться. Все будет зависеть от того, как быстро в городе восстановится бизнес. Может быть, найду другую работу.

Он рассудительный и ставит перед собой ясные цели. Ему двадцать два года. Он хочет поработать несколько лет, а потом поступить в школу бизнеса, может быть, в Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе. Мелани все это нравилось.

– А ты? Что у тебя запланировано на следующие несколько недель? – Они не говорили еще об этом подробно. Он знал, что в июле она отправляется на гастроли, но сначала даст концерт в Лас-Вегасе. Она говорила ему, что ненавидит это место, но это выступление было важным для ее карьеры, гастроли обещали стать грандиозными. Потом, уже в сентябре, она планирует вернуться в Лос-Анджелес. Но он ничего не знал, что она будет делать в июне. Сейчас был только май.

– На следующей неделе я записываю новый диск. Мы готовим кое-что из репертуара, который я буду исполнять во время поездки. Это хороший разогрев для меня. А в остальное время я совершенно свободна. Только перед самым отъездом, в конце июня, я дам концерт в Лос-Анджелесе. Как думаешь, ты уже вернешься в Пасадену к тому времени? – Она назначила ему свидание и теперь смотрела на него с надеждой. Он улыбался, глядя на нее. Просто чудо, что они встретились, а увидеть ее снова – это просто мечта. Том не мог отделаться от мысли, что она забудет его, как только вернется в Лос-Анджелес.

– Мне будет приятно, если ты приедешь на мой концерт в Лос-Анджелесе в качестве гостя. Когда я работаю, обычно стоит полное сумасшествие, но, может быть, тебя это позабавит. Можешь захватить с собой парочку друзей, если хочешь.

– У сестры снесет крышу, когда она узнает, – улыбнулся он. – Она тоже будет дома в июне.

– Почему бы тебе не захватить ее с собой, – предложила Мелани и шепнула: – Надеюсь, ты мне позвонишь, когда вернешься?

– А ты ответишь на мой звонок? – озабоченно спросил он. Как только она покинет Пресидию и вернется в свою прежнюю жизнь, она опять превратится в звезду. Для чего он ей нужен? Он просто начинающий инженер и не представляет никакого интереса для этой талантливой девушки. Но оказалось, что ей нравится быть с ним, так же, как и ему с ней.

– Конечно, отвечу, – горячо заверила она его. – Надеюсь, ты позвонишь мне. – Она быстро записала свой номер телефона. Сотовой связи в Сан-Франциско все еще не было и какое-то время не будет. Интернет и телефонная связь тоже пока не восстановили. Говорили, что они заработают на следующей неделе.

Они пошли обратно в госпиталь, и по дороге он подшутил над ней:

– Я так подозреваю, что ты отложишь поступление в школу медсестер на некоторое время, если планируешь отправиться в тур.

– Да, правильно. На это время отложу.

Днем раньше она представила Тома своей матери, но он не произвел на Джанет никакого впечатления. По ее мнению, он был просто ребенок, а его диплом инженера не значил вообще ничего. Она хотела, чтобы Мелани встречалась с продюсерами, режиссерами, ведущими певцами и знаменитыми актерами, со всеми теми, кто мог привлечь внимание прессы или в какой-то степени помочь в продвижении ее карьеры. Какие бы ни были у Джейка недостатки, он был из их круга и был хорошей приманкой для прессы. Том таким никогда не будет. И его обычная, порядочная и хорошо образованная семья из Пасадены тоже была ей неинтересна. Она не придала этому никакого значения и была уверена, что как только Мелани уедет из Сан-Франциско и перестанет с ним видеться, то сразу выкинет этого мальчика из головы. О том, что они договорились встретиться в Лос-Анджелесе, она ничего не знала.

Мелани отработала с Мэгги весь день и вечер. Они поужинали пиццей, которую Том принес им в тот вечер из столовой. Вертолеты бесперебойно доставляли свежее мясо, фрукты и овощи, а умелые повара проявляли выдумку и фантазию, так что кормить их продолжали удивительно вкусно. Эверет присоединился к ним после того, как вернулся с последней для него встречи «АА». Он передал все дела новому секретарю, женщине, ее дом в районе Марина разрушен. Она собиралась прожить в Пресидии еще несколько месяцев. За последние дни число участников заметно возросло, и их встречи оказали ему колоссальную поддержку. Он вновь благодарил Мэгги. Она тактично его заверила, что он в любом случае сделал бы это. Когда Мелани с Томом ушли, они сели и продолжили разговор. В их жизни это был период, который они никогда не забудут, хотя для некоторых он будет связан с мучительными воспоминаниями.

– Совсем не хочу возвращаться завтра в Лос-Анджелес, – признался Эверет. – С вами ничего здесь не случится? – с беспокойством спросил он. Мэгги была полна энтузиазма и переполнена энергией, но в ней была та беззащитность, которую он успел полюбить.

– Все будет хорошо, не сомневайтесь. Не говорите глупости, я была в гораздо худших местах, чем это. Взять хотя бы район, где я живу, – рассмеялась она. Он улыбнулся.

– Я тоже бывал. Мне было очень хорошо с вами, Мэгги.

– Для вас – сестра Мэгги, – напомнила она ему и усмехнулась. Временами ее волновало, что между ними что-то возникло. Он начал относиться к ней как к женщине. Начал проявлять заботу о ней, и она напомнила ему, что монахини – не обычные женщины, они под защитой Господа. – Мой Создатель – мой муж, – процитирована она Библию. – Он очень хорошо заботится обо мне. Со мной ничего не случится. У вас тоже все будет замечательно. – Она все еще надеялась, что когда-нибудь он поедет в Монтану, чтобы разыскать там сына, правда, она знала, что пока он к этому не готов. Они пару раз разговаривали на эту тему, и она всегда подталкивала его к тому, чтобы он не оставлял этой мысли.

– Буду заниматься публикацией снимков. – Он улыбнулся ей, предвкушая, как будет рассматривать фотографии с ее изображением. – Я пришлю вам копии тех, на которых заснял вас.

– Буду рада получить, – тоже улыбнулась она. Для них это было удивительное время, для некоторых трагическое, а для кого-то и поворотное в жизни. То же самое она сказала сегодня днем Мелани. Она надеялась, что Мелани как-то будет вовлечена в волонтерскую работу. У нее хорошо получалось. Ее деликатность и мягкий характер многим помогли успокоиться. – Она могла бы стать замечательной монахиней, – поделилась Мэгги своим ощущением с Эверетом. Он громко расхохотался.

– Прекратите вербовать, уважаемая! На данный момент она из тех девушек, которые не попадут в ваш список. Мать убьет ее. – Как-то раз Эверет встретился с Джанет, когда они были вместе с Мелани. Она сразу ему не понравилась – крикливая, властная, нахальная, капризная, грубая… А с Мелани обращается как с пятилетним ребенком, но при этом не гнушается пользоваться ее успехом на всю катушку.

– Я предложила ей отыскать в Лос-Анджелесе католическую миссию. Она могла бы помочь в работе с бездомными. Она говорила мне, что с удовольствием сделала бы перерыв в своей карьере и уехала бы на полгода в другую страну, чтобы поработать с бедными. Все может случиться. Это может очень пойти ей на пользу. Ее окружает сумасшедшая жизнь. Когда-нибудь, возможно, ей понадобится сделать перерыв.

– Боюсь, что с такой матерью, как у нее, этого не случится. Во всяком случае, не тогда, когда ей вручают «Грэмми» и продают ее платиновые альбомы.

– Никто не знает, когда мы на что-то решимся… – задумчиво отозвалась Мэгги. Она дала Мелани имя священника в Лос-Анджелесе, который проводил очень полезную работу с людьми на улицах и каждый год на несколько месяцев уезжал волонтером в Мексику.

– А как же вы? – спросил Эверет. – Что вы-то собираетесь делать? Вернетесь в свой Тендерлойн сразу, как только сможете? – Он ненавидел ее район – очень опасный для нее, осознает она это или нет.

– Думаю, я пробуду здесь еще немного. Другие монахини тоже пока остаются и несколько священников. Многим некуда идти. Есть решение не закрывать убежище в Пресидии еще месяцев шесть. Поработаю в полевом госпитале, но время от времени буду наведываться домой. Думаю, здесь я пока нужнее.

– Когда я снова увижу вас, Мэгги? – Его это очень беспокоило. Он полюбил встречаться с ней каждый день, а теперь чувствовал, как она тихо уходит из его жизни – возможно, к лучшему.

– Этого я не знаю, – призналась она, чуть взгрустнув, а потом улыбнулась, вспомнив то, что хотела ему рассказать все эти дни. – Вы знаете, Эверет, вы напоминаете мне старый фильм, который я видела, когда была ребенком. Он уже тогда был старым. В ролях были Роберт Митчем и Дебора Кер. Монахиню и моряка выбросило на пустынный остров. Они почти влюбляются друг в друга. Но не до конца. Или, скорее, им хватает ума не допустить этого. Они становятся друзьями. Сначала он ведет себя безобразно и пугает ее. Он много пьет, а она прячет от него спиртное. Под ее влиянием он преображается и начинает очень хорошо к ней относиться, она тоже заботится о нем. На этом острове они прятались от японцев. События происходили во время Второй мировой войны. В конце они спасаются. Он возвращается на свой корабль, она в свой монастырь. Фильм назывался «Бог его знает, мистер Элисон». Прекрасный фильм. Он мне очень нравился. Из Деборы Кер получилась замечательная монахиня.

– Из вас тоже, – грустно заметил он. – Я буду скучать по вас, Мэгги. Было так здорово – каждый день разговаривать с вами…

– Вы можете мне позвонить, как только у нас наладится сотовая связь, хотя не думаю, что это будет скоро. Я буду молиться за вас, Эверет, – проговорила она, заглянув ему в глаза.

– Может быть, я тоже буду за вас молиться, – сказал Эверет. – Насчет фильма, той его части, где они почти влюбляются, но становятся друзьями… Это то, что случилось с нами?

Она долго молчала. Он ждал, что она скажет.

– Думаю, мы более… разумные и более реалистичные. Монахини не влюбляются, – наконец проговорила она.

– А если влюбляются? – настаивал он, желая услышать более приятный ответ.

– Не влюбляются. Они не могут. Они уже замужем – за Господом.

– Не говорите так. Некоторые монахини уходят из монастыря. И даже выходят замуж. Ваш брат оставил священство. Мэгги…

Она прервала его на полуслове, чтобы он не смог сказать больше или что-то, о чем они будут потом жалеть. Она не сможет быть ему другом, если он не будет уважать те – очень строгие – границы, которые она установила.

– Эверет, не надо. Я ваш друг. Надеюсь, вы мне друг тоже. Будем благодарны за это.

– А если я хочу большего?

– Не хотите, – блеснула она на него ярко-синим взором. – Вас просто привлекает что, чего у вас нет, или думаете, что хотите. Для вас есть целый мир, полный других женщин.

– Но никого, кто был бы похож на вас. Я не встречал никого, подобного вам.

– Может быть, и хорошо. Будете благодарны за этот день, – рассмеялась она.

– Я благодарен судьбе, что встретил вас, – серьезно ответил он.

– Я тоже. Вы прекрасный человек, и я очень горжусь, что знаю вас. Бьюсь об заклад, что вы получите еще одну Пулицеровскую премию за те снимки, что сделали здесь. – В одном из долгих разговоров о его работе и жизни он признался ей в этом, немного по-детски. – Или какой-то еще приз! Очень хочется поскорее увидеть, что опубликуют. – Он понимал, как аккуратно она уводит их разговор в безопасную сторону. И даже не думает дать ему зеленый свет, ни единой попытки.

Было уже десять часов, когда вернулись Том и Мелани – попрощаться. Они были молоды и счастливы и слегка легкомысленны от новизны зарождающихся отношений. Эверет завидовал им. Их жизнь только начиналась. Ему казалось, что его собственная уже подходит к концу, по крайней мере, лучшая ее часть. Его выздоровление и встречи «АА» изменили его жизнь навсегда и сделали ее неизмеримо лучше. Только работа казалась ему неинтересной, и он все еще скучал по горячим точкам. Сан-Франциско и землетрясение добавили огоньку в его жизнь, и он надеялся сейчас, что снимки будут классные. И все же он знал, что скоро вернется к работе, которая не ставила перед ним интересных задач, не требовала его мастерства и той степени профессионализма, какими он обладал. До этого его довело пьянство, еще до того, как ему удалось с ним справиться.

Мелани пожелала Мэгги спокойной ночи, и они с Томом ушли. Эверет уедет с Мелани и ее свитой завтра утром. Они были среди тех первых счастливцев, кто покидал Сан-Франциско. В восемь за ними придет автобус. Его организовал Красный Крест. Были и другие, которые позже разъедутся по разным направлениям. Их уже предупредили, что может так случиться, что до аэропорта они будут добираться окольными путями, так как на автострадах повсюду объезды. Поездка до аэропорта может занять у них часа два, если не больше.

Эверет с сожалением пожелал Мэгги спокойной ночи. Он крепко обнял ее и что-то тихонько сунул ей в руку. Она не стала смотреть, пока он не ушел. Потом разжала ладонь и увидела его «АА» жетон. Он называл его монеткой на счастье. Она улыбнулась. Ее глаза наполнились слезами.

Том проводил Мелани до ее ангара, где она должна была провести свою последнюю ночь. Она возвращалась сюда впервые после того инцидента с Джейком и Эшли. Несколько раз она встречала их на плацу, но избегала общения. Эшли приходила в госпиталь поговорить с ней, но она или ссылалась на то, что занята, или выскальзывала из задней двери и просила Мэгги сказать, что ее нет. Она не хотела выслушивать ложь, извинения и разные истории. Эти двое, как сейчас понимала Мелани, друг друга стоили. А ей было гораздо приятнее проводить время с Томом. Глубокий и добрый, ей было с ним хорошо.

– Я позвоню тебе, Мелани, как только заработает телефон, – пообещал Том. У него было такое чувство, словно он выиграл в лотерею, но все еще не верил в свою удачу. Ему было совершенно все равно, чем она занимается. Просто она самая замечательная девушка из всех, кого он встречал.

– Я буду скучать по тебе, – тихо проговорила она.

– Я тоже. Желаю тебе удачной записи.

Она пожала плечами.

– Это легко, иногда забавно. Если все идет хорошо. Когда вернемся, придется много репетировать. Я уже чувствую, как на меня это давит.

– Трудно представить. Я бы не переживал.

– Я буду думать о тебе! – Она вдруг рассмеялась. – Никогда бы не подумала, что буду скучать по лагерю беженцев в Сан-Франциско. – Он тоже засмеялся, а потом неожиданно обнял ее и поцеловал. У нее перехватило дыхание. Она не ожидала ничего подобного, но ей было приятно. Он ни разу не целовал ее до этого. Ни во время прогулок, ни тогда, когда они тихо сидели рядом. До этого момента они были только друзья и, скорее всего, ими и останутся, даже если позволили себе поцелуй.

– Береги себя, Мелани, – мягко сказал он. – Спи крепко. Увидимся утром.

В столовой они упаковывали обеды для отъезжающих. Никто не знал, сколько времени они пробудут в аэропорту и будет ли там еда.

С задумчивой улыбкой Мелани не спеша вошла в ангар и увидела свою команду на прежнем месте. Она обратила внимание, что Эшли спит на кровати отдельно от Джейка, правда, ей было теперь все равно. Мать была одета и храпела во сне. Это была их последняя ночь в Пресидии. Завтра, когда они вернутся в комфортную жизнь Лос-Анджелеса, все покажется сном, но Мелани знала, что эту неделю она запомнит на всю свою жизнь.

Она видела, что Эшли не спит, но сделала вид, что не замечает этого. Джейк лежал, повернувшись к ней спиной, и, к ее облегчению, не пошевелился на ее приход. Она совсем не испытывала желания ни видеть его, ни лететь с ним в одном самолете, но у них не было выбора. Они улетали вместе с другими пятьюдесятью обитателями лагеря.

Мелани скользнула под одеяло и услышала шепот Эшли: «Мел… Мел… Прости меня».

– Все нормально, Эш… забыли, – отстраненно пробормотала Мелани, думая о Томе. Она отвернулась и через пять минут спала, не мучаясь никакими угрызениями совести. Эшли не могла уснуть и всю ночь проворочалась с боку на бок, понимая, что потеряла свою лучшую подругу навсегда. Она уже знала, что Джейк этого не стоил.

Глава 10

Утром Том и сестра Мэгги пошли провожать отъезжающих. Два школьных автобуса уже ждали своих пассажиров. Все понимали, что дорога в аэропорт будет долгой. Но едой путешественники были обеспечены – Том и еще несколько человек из столовой закончили паковать ее только к утру. Теперь все было готово.

Многие при расставании плакали. А они-то думали, что уезжать будут с радостью, но вдруг обнаружилось, что тем, кто успел сблизиться, жаль расставаться. В общем гомоне слышались обещания позвонить, написать – и кто-то даже планировал встречу в самом ближайшем времени. Оно и понятно – бок о бок пережив много горя, страданий и страха, люди были связаны узами братства до конца жизни.

Том с Мелани ловили последние благостные мгновения, когда они вместе, слов не было, но они просто смотрели друг на друга и улыбались. Команда Мелани была уже в автобусе. Джанет просила дочь поторопиться. Сама она не удосужилась попрощаться с Томом, зато помахала рукой двум женщинам, пришедшим ее проводить – они пока оставались в Пресидии, поскольку им пока некуда было ехать, дома их были разрушены. Группе из Лос-Анджелеса повезло, что они покидают этот район и возвращаются к обычной жизни. Пройдет еще очень много времени, пока в Сан-Франциско восстановится нормальная жизнь, это все понимали, однако первые шаги на этом пути уже сделаны – водители заняли свои места и включили моторы.

– Береги себя, Мелани, – шепнул Том, нежно обнимая ее. И поцеловал. Она не знала, видел Джейк или нет, но ее это не беспокоило. Между ними все кончено. Надо было раньше прекратить с ним отношения. Она не сомневалась, что он опять примется за свое, как только они вернутся в Лос-Анджелес. В лагере ему просто не удалось раздобыть свой дурман. Но какая ей разница!

– Береги себя, – прошептала она Тому, быстро поцеловала его в губы и заскочила в автобус. Джейк злобно взглянул на нее, когда она протиснулась мимо него. Эверет стоял в очереди, чтобы зайти в автобус сразу за Мелани. Мэгги топталась рядом. Напоследок она показала ему, что его монетка лежит у нее в кармане.

– Мне всегда везло, – улыбнулась она Эверету. – Сейчас мне повезло, что я встретила вас.

– Мне повезло больше. Будьте осторожны и берегите себя. Я свяжусь с вами, – пообещал он, едва коснувшись губами, поцеловал ее в щеку, в последний раз окунулся в синеву глаз…

Автобус тронулся. Эверет открыл окно и помахал Мэгги рукой, не сводя с нее глаз, пока ее уменьшающаяся фигурка была видна. Вместе с Томом Мэгги тоже смотрела, как исчезает из виду автобус. Но потом каждый вернулся к своим делам. Мэгги, не пряча грусти, молча шла в госпиталь, к пациентам. Увидит ли она еще когда-нибудь Эверета? Впрочем, на все Божья воля. Она не имеет права просить большего. Даже если они никогда не встретятся, она будет помнить эту замечательную неделю, что они провели вместе. Она нащупала в кармане счастливый «АА» жетон, дотронулась до него пальцами и вернулась в реальную жизнь. Чтобы не думать о нем, она неистово набросилась на работу. Она не должна позволять себе думать об этом мужчине. Он возвращается к своей жизни, она – к своей.

Дорога до аэропорта заняла гораздо больше времени, чем ожидалось. На проезжей части до сих пор были завалы. Что-то успели расчистить, но дороги были искорежены до неузнаваемости. Виадуки обрушились, куда ни глянь, можно было заметить остовы зданий. Водителям пришлось долго везти их окольными путями. Был почти полдень, когда они добрались до аэропорта. Диспетчерская вышка, которая еще девять дней тому назад возвышалась над взлетным полем, была стерта с лица земли. Терминалы разрушены. К этому времени успели приземлиться всего несколько самолетов, и пассажиров пока скопилось совсем немного. Их самолет стоял в ожидании отправки. Согласно расписанию он должен был вылететь в час дня. Одетые кто во что, пассажиры мало напоминали собой путешествующих, скорее просто толпу случайно попавших сюда людей – и, собственно, так и было. Кредитные карты почти у всех были утеряны, и только у нескольких человек были наличные. Остальных отправляли за счет Красного Креста. У Пэм были с собой кредитки Мелани, и она оплатила все их билеты. Она оставила в Пресидии много новых друзей, поработав там в эти дни. Когда Пэм оплатила билеты, Джанет потребовала, чтобы ее и Мелани посадили в бизнес-классе.

– Мама, это лишнее, – строго ответила ей Мелани. – Я полечу вместе со всеми.

– После всего, что мы пережили? Они должны были выделить нам отдельный самолет, – заладила свое Джанет. Кажется, она успела забыть, какие мучения выпали на долю каждого, и она здесь просто одна из многих, как и ее звездная дочь. Эверет стоял в это время поблизости. Он оплатил свой билет кредитной картой журнала, которую он, к счастью, не потерял. Он посмотрел на Мелани. Она улыбнулась и выразительно возвела к потолку глаза, точно так же, когда Эшли и Джейк продефилировали мимо нее. Находясь в непосредственной близости от подруги, Эшли все еще чувствовала себя подавленно. Джейк был весьма раздражен – видимо, так тяжело он переносил трезвость и отсутствие зелья для затуманивания мозгов.

– Господи, когда же мы будем в Лос-Анджелесе, – тягостно проворчал он. Эверет широко ему улыбнулся.

– А мы все ужасно хотим здесь остаться, – сострил Эверет. Мелани весело рассмеялась, ибо в его случае это было сущей правдой, в ее – тоже. Они оба оставили в лагере людей, которые стали им бесконечно дороги, и сейчас оба – она и Эверет – почувствовали себя немножечко заговорщиками.

Сотрудники авиалиний, помогавшие им, были чрезвычайно услужливы. Они прекрасно понимали, через что пришлось пройти всем этим людям, поэтому обращались со всеми как с VIP-пассажирами, а не только с Мелани и ее окружением. Музыканты и обслуживающий персонал летели вместе с ними впервые. Теоретически они должны были лететь по благотворительным билетам, но проездные документы были утеряны в отеле. Пэм собиралась уладить этот вопрос позже, сейчас они хотели лишь одного – быстрее попасть домой, тем более что у них не было возможности предупредить свои семьи, что с ними все в порядке, только через Красный Крест, который оказал им большую помощь. Теперь о них заботились сотрудники авиалинии.

Они заняли свои места в самолете, и командир экипажа взял слово. Он поприветствовал их на борту и выразил надежду, что выпавшие на долю каждого испытания стали для них не чересчур драматичными. И не успел он договорить свою речь, как кто-то из пассажиров не смог удержаться от слез. Эверет сделал еще несколько снимков Мелани и ребят из ее группы. Была огромная разница между тем, как они выглядели на концерте – и вот сейчас. Мелани все еще была в армейских брюках, подвязанных веревкой, и в очередной необъятной футболке. На Джанет были те вещи, в которых она вертелась за сценой во время благотворительного вечера. Синтетические брюки сослужили ей хорошую службу, правда, как и все остальные, она в конце концов взяла несколько толстовок из тех, что раздавали в лагере. Сейчас на ней была одна из них, на несколько размеров меньше нужного. Вместе со штанами в обтяжку и туфлях на высоких каблуках, которые она категорически отказалась поменять на шлепанцы, в каких щеголяли все в лагере, вид у нее был не слишком авантажный. На Пэм была армейская форма Национальной гвардии. Окружение Мелани было похоже на каторжников, все были в одинаковых спецовках. Как выразился Эверет, зрелище было весьма высокохудожественное. Он знал – «Эксклюзив» не упустит такой снимок и, возможно, поместит его на обложку в контрастном соседстве со снимками с выступления, где знаменитая Мелани Фри в облегающем платье из тонкой сеточки с блестками и в туфельках на платформе. Как сказала звезда, ее роскошный лос-анджелесский педикюр погребен под слоем грязи от гравия, которым были покрыты дорожки лагеря, и теперь ее ноги в растоптанных шлепанцах ничем не отличались от конечностей фермерши при исполнении ею своих обязанностей. На Эверете все еще были его любимые ковбойские сапоги из кожи черной ящерицы.

В полете им подали шампанское, орешки и соленую соломку. Меньше чем через час они приземлились в международном аэропорту Лос-Анджелеса. Отовсюду слышались радостные приветствия, крики, восхищенный свист и рыдания. Эти девять дней ни для кого не прошли даром. Для кого-то лучше, для кого-то хуже, но, как бы то ни было, все они прошли через серьезное испытание. И теперь можно было услышать огромное количество историй про спасение, выживание, травмы и пережитый ужас. Мелькали гипс, костыли, повязки… Мелани узнала кого-то из пациентов, кому они с Мэгги оказывали помощь. Вспомнив это, она с особенной остротой ощутила тоску по Мэгги…

Лайнер подкатил их к терминалу, где целая стена журналистов ожидала, когда они сойдут на землю. Они были первой партией из пострадавшего Сан-Франциско, кто возвращался в Лос-Анджелес. Повсюду стояли телевизионные камеры, которые заработали сразу же, как только Мелани вышла из самолета. Лицо ее выражало растерянность. Мать прошипела, чтобы она пригладила волосы, но ей было все равно, как она выглядит. Ее действительно это не волновало. Она была просто рада, что вернулась домой, несмотря на то, что в лагере, погруженная в нескончаемые заботы, она мало об этом думала – слишком была занята. Но не рассказывать же об этом журналистам.

Фотокорреспонденты узнали Джейка и сделали несколько его снимков. Он хмуро прошел мимо Мелани и зашагал к выходу, кому-то обронив на ходу, что их отношения с Мелани Фри «дали течь», и они вот-вот расстанутся. Только никто из корреспондентов, кто фотографировал Мелани, его не услышал.

«Мелани!.. Мелани!.. Вот сюда… сюда… Как все было? Вам было страшно? Вас не ранило? Ну же, улыбнитесь нам… Как вы прекрасны!» А разве может девушка в девятнадцать лет не быть прекрасной, с усмешкой мысленно возразил этому папарацци Эверет, не удержав в себе яд горькой иронии. В толпе они не обратили никакого внимания на Эшли. Она отошла и стояла сейчас вместе с Пэм и Джанет в сторонке, по заведенному у них ритуалу. Оркестр и обслуживающий персонал благополучно покинули аэропорт сами, попрощавшись с Мелани и ее матерью. Ребята из оркестра напомнили, что на следующей неделе они ждут свою звезду на репетиции. Пэм пообещала созвониться с ними, чтобы все подготовить. Очередной сеанс записи певицы Мелани Фри ожидался менее чем через неделю.

Им понадобилось полчаса, чтобы наконец протолкнуться сквозь толпу репортеров и фотографов. Эверет помог им протиснуться и посадил в два такси. Впервые за все время звездности ей не подали лимузин. Но она сейчас мечтала лишь об одном – скорее избавиться от журналистов, которые бежали следом. Эверет захлопнул дверцу авто, помахал ей рукой и подождал, пока обе машины отъедут, символически завершая этим штрихом каскад событий этой легендарной недели. Через несколько минут после того, как Мелани Фри отбыла, журналисты исчезли.

Эверет долго стоял и озирался, невольно чувствуя облегчение, что вернулся в Лос-Анджелес, который жил так, словно вообще ничего не случилось. С трудом верилось, что здесь течет нормальная жизнь. В голове не укладывалось, что в Сан-Франциско мир практически закончил свое существование, а здесь все крутилось как обычно. Наблюдать это было странно. Эверет сел в такси и назвал водителю адрес, где проходили его встречи «АА». Он хотел поехать туда, не заезжая домой. И встреча была незабываемой. Когда дошла очередь до него, он рассказал о землетрясении, о том, что организовал в Пресидии встречу друзей, и уже в самом конце, неожиданно для себя, брякнул, что влюбился в монахиню. Поскольку на двенадцатом уровне не разрешается обмениваться репликами, никто на это ничего не сказал. И только потом, когда он оделся и к нему подошли, чтобы расспросить о землетрясении, один мужчина, которого он знал, высказался:

– Оказывается, чудеса случаются, парень. И что теперь будет?

– Ничего, – вздохнул Эверет.

– Она оставит ради тебя монастырь?

– Нет, не оставит. Она счастлива, что она монахиня.

– А что же будет с тобой?

Эверет подумал.

– Буду продолжать жить. Ходить на встречи и любить ее.

– Ходить на встречи – тебе это помогает? – с надеждой спросил мужчина.

– Должно помочь, – сказал Эверет. Выйдя на улицу, он взял такси и поехал домой.

Глава 11

Лежа у бассейна в своем доме на Голливудских Холмах, Мелани нацелилась на расслабляющий спокойствием выходной – чего раньше за ней не наблюдалось. Но это было хорошим противоядием от девяти дней предельной усталости и разного рода потрясений. Она отдавала себе отчет, что пострадала значительно меньше других. По сравнению с теми, кто был ранен, потерял любимых или лишился жилья, для нее все закончилось благополучно. Она даже сумела ощутить свою нужность – работая в полевом госпитале. И встретила Тома.

Как она предполагала, и к ее огромному облегчению, Джейк ни разу не позвонил ей с тех пор, как они вернулись. Эшли звонила несколько раз и разговаривала с ее матерью, Мелани же не отвечала на ее звонки.

– Тебе не кажется, что ты слишком строга с ней? – спросила мать, присев рядом с дочерью возле бассейна, а маникюрша тем временем занималась ногтями звезды. День был роскошный. Пэм заказала для нее массажиста, который должен был прийти чуть позже. Но Мелани поцарапывало чувство вины за безделье и праздность. Ей хотелось вернуться в полевой госпиталь к Мэгги и повидаться с Томом. Она очень скучала по ним обоим.

– Эта Эшли переспала с моим парнем, мам… – вынуждена была Мелани вступить в диалог.

– Неужели ты думаешь, что он виноват меньше, чем она? – Джанет любила Эшли и пообещала ей, что поговорит с дочерью и все уладит.

– Он же не склонял ее к этому. Она достаточно взрослая, чтобы принимать решения. Если бы я или наша дружба для нее что-то значили, она никогда так бы не поступила. Получается, что не значили. А теперь мне все равно.

– Не будь ребенком. Вы дружите с трех лет.

– И что? – холодно ответила Мелани. – Дружба предполагает преданность. Нетрудно догадаться, что она так не считает. Так что может забирать его с потрохами. С меня хватит. В отличие от меня, она никогда не дорожила нашей дружбой. Хорошо, что теперь я об этом знаю.

– Я обещала ей поговорить с тобой и все утрясти. Ты же не хочешь, чтобы я глупо выглядела? Или оказалась вруньей? – Вмешательство матери и ее желание выгородить Эшли делали Мелани еще более непреклонной. Все хотели использовать ее по любому поводу! Но чтобы и лучшая подруга… А мать просто злила ее своими попытками оправдать негодяйку.

– Я уже сказала, мам, все кончено. Ничто не изменится. Я буду вежлива с ней при встрече, но больше она ничего от меня не получит.

– Это будет довольно жестоко по отношению к ней, – поджала губы Джанет. Но все ее доводы рассыпались в прах, натыкаясь на непреклонность Мелани.

– Надо было думать, перед тем как она решила залезть к нему в спальный мешок. Я подозреваю, она ныряла туда всю неделю.

Джанет ничего не ответила, но потом все же предприняла очередной заход:

– Мне кажется, тебе надо еще раз хорошенько подумать об этом.

– Я подумала. Давай поговорим о чем-то другом.

С недовольной миной Джанет удалилась. Что сказать Эшли? Ей совсем не хотелось объявлять той, что Мелани не собирается с ней общаться. Шестнадцать лет дружеских отношений – коту под хвост? Но в глубине души она знала: если Мелани чувствует, что ее предали, и говорит, что все кончено, значит, так оно и есть. Она сталкивалась с этим и раньше в отношениях ее дочки с другими. Так было с парнем, с которым она встречалась до Джейка и который ее обманул, и с менеджером, который украл ее деньги. На данный момент Мелани можно было лишь подгонять и держать в разумных границах. Джанет позвонила Эшли и сказала, чтобы она дала Мелани немного времени, чтобы остыть. Она слишком на взводе. Все эти события… Эшли должна понять… Та пролепетала, что понимает, и опять расплакалась. Джанет пообещала позвонить ей в ближайшее время – Эшли была для нее как вторая дочь, но она не сумела стать сестрой для своей лучшей подруги. Впрочем, Эшли достаточно хорошо знала Мелани и понимала, что прощения она не дождется.

Когда маникюр был закончен, Мелани прыгнула в воду и проплыла пару кругов. В шесть пришел тренер, которого тоже вызвала Пэм перед самым уходом домой. Когда тренер ушел, Джанет заказала китайскую еду, а Мелани съела два яйца, сваренных вкрутую. Она сказала, что не голодна, и ей надо немного сбросить вес. В лагере еда была слишком вкусной и калорийной. Пора было браться за себя. До концерта оставалось всего ничего. Она представила себе, как Том приедет со своей сестрой, и улыбнулась. Матери она пока ничего об этом не говорила. До его появления у нее есть еще немного времени. Какое-то время он пробудет в Сан-Франциско. Неизвестно, скоро ли он появится в Лос-Анджелесе. И вдруг, словно прочитав ее мысли, мать спросила ее о Томе. Мелани как раз ела на кухне яйца, а Джанет жадно поглощала еду, приговаривая, что девять дней голодала, чему трудно было поверить. Мелани постоянно видела ее то с пончиками, то с конфетой во рту, а то и с пакетом чипсов – она прибавила не меньше пяти фунтов за эти дни, а может быть, и все десять.

– Ты же не собираешься закрутить роман с тем парнем, с которым познакомилась в лагере? Ну, с этим, из Беркли, у которого диплом инженера. – Мелани удивилась. Мать умудрилась его запомнить? Она так презрительно отнеслась к нему, что сейчас Мелани с трудом верила, что мать помнит, какое у Тома образование. И тем не менее она прекрасно знала, кто он и даже какой у него диплом.

– Не утруждайся, мам, – ушла от ответа Мелани. Через две недели ей исполняется двадцать. И она имеет полное право сама решать, с кем ей встречаться. Прежние ошибки многому научили ее. Том совершенно другой человек, и ей трудно объяснить это матери.

– Как тебя понимать? – с беспокойством спросила Джанет.

– Это значит, что он хороший парень, я – уже взрослая и, скорее всего, я с ним встречусь опять. Я на это надеюсь. Если он позвонит.

– Конечно же, позвонит. Видно, что он без ума от тебя, тем более что ты Мелани Фри и…

– Какое это имеет значение? – с досадой прервала ее Мелани.

– Большое, – подхватила Джанет, – для всех, кроме тебя. Тебе не кажется, что твоя скромность зашла слишком уж далеко? Послушай, ни один мужик не сможет относиться к тебе просто как к человеку, зная, что ты – звезда. Это на генетическом уровне. Я уверена, этот парень в восторге от тебя так же, как и все остальные. Кто захочет встречаться с пустым местом, если можно быть со звездой? Ты будешь предметом его гордости, пером Жар-птицы на его шляпе.

– О-го-го, как образно… Только не думаю, что его волнуют перья на шляпах. Он думает о серьезных вещах, он – инженер и просто хороший человек.

– Скукотища, – зевнула Джанет.

– Ничего подобного. Он умный, – возразила Мелани. – Мне нравятся умные парни. – Она не оправдывала его, а констатировала.

– Тогда хорошо, что ты послала этого Джейка… Он до жути мне надоел за эти дни, – неожиданно призналась мать. – Все только ныл и ныл… Тряпка напомаженная, а не мужик.

– Мне казалось, он тебе нравится. – Мелани снова была удивлена.

– Мне тоже так казалось, – усмехнулась Джанет. – Но есть люди, с которыми лучше не попадать в критические ситуации. Он один из таких. Печется лишь о своей драгоценной персоне.

– В таком случае Эшли тоже одна из тех, с кем лучше не попадать в переделки. Теперь она может быть с ним сколько угодно, с этим самовлюбленным занудой. Милая парочка.

– Возможно, ты и права. Только не исключай Эшли из круга своего общения. – Мелани ничего не ответила. Все, что надо, она сказала.

К себе в комнату Мелани вернулась в тот день рано. Ее спальня была затянута розовым и белым атласом. Дизайн ее матери. На кровати лежал розово‑белый плед из лисьего меха. Комната была похожа на спальню танцовщицы из Лас-Вегаса, кем в душе до сих пор оставалась мама. Она в деталях обрисовала декоратору, какой она хочет видеть комнату дочки, вплоть до розового плюшевого медведя. Все просьбы Мелани сделать спальню предельно скромной остались без внимания. По мнению матери, именно так должна была выглядеть ее комната. Правда, проводить время в ней было комфортно, не могла не признать Мелани, лежа в кровати. Она испытывала блаженство оттого, что ее снова балуют, но при этом чувствовала себя слегка виноватой, особенно когда вспоминала людей, оставшихся в Сан-Франциско, и тот факт, что они пробудут там многие месяцы. Большая часть из них вынуждена жить там, а она в это время валяется на шелковом с мехом пледе. Что ни говори, но ощущение было не слишком приятное, хотя отчасти все казалось нормальным. Недостаточно нормальным. По крайней мере, это был не ее стиль жизни, это был стиль жизни ее матери. С каждым днем для нее это становилось все очевиднее.

В тот вечер Мелани допоздна лежала в кровати и смотрела телевизор. Она посмотрела старый фильм, потом новости и наконец переключилась на развлекательный канал. Вопреки самой себе и тем необычным событиям, которые она пережила, ей было радостно сознавать, что она дома.


В субботу днем, когда Мелани и ее команда летели в Лос-Анджелес, Сет Слоун сидел в гостиной и, не мигая, смотрел в пустоту. Прошло девять дней, но они до сих пор в изоляции. Благо это или наказание для него – определить он не мог. Нью-Йорк молчал. Ничего. Глухо. Ноль.

Выходные дни превратились в нервные и кошмарные. В полном отчаянии Сет старался переключить мозги на что-то другое и попробовал поиграть с детьми. Ничего хорошего из того не вышло – они раскапризничались и, словно маленькие зверьки, чувствовали что-то неладное, надвигающуюся беду. Сара не разговаривала с ним, замкнулась. Он почти не видел ее и вечером: уложив детей, она сразу уединялась в гостевой комнате. Он ничего не говорил ей по этому поводу. Смел ли он что-то сказать ей, выразить какой-то протест, он, ничтожество?

Утром в понедельник, на одиннадцатый день после землетрясения, Сет сидел в кухне и пил кофе, когда его БлэкБерри, лежащий рядом с ним на столе, вдруг заработал. Наконец-то. Он судорожно схватил телефон и быстро набрал сообщение Салли, спросив, что у него происходит. Тот отреагировал незамедлительно.

Ответ Салли был предельно лаконичным: «Комиссия со мной закончила. Ты следующий. Они знают. Они получили отчеты из банка. Удачи».

– Черт, – побелевшими губами прошептал Сет и набрал новое сообщение: «Они арестовали тебя?» – «Пока нет. Заседание присяжных на следующей неделе. Мы попались, старик. Нам крышка». Это было точное подтверждение тому, о чем он со страхом думал всю эту неделю. И даже зная, что произойдет дальше, Сет почувствовал, как у него все похолодело внутри. «Нам крышка» – это еще мягко сказано, учитывая, что у них в руках отчеты из банка Салли. Банк Сета все еще был закрыт, но это продлится недолго.

Банк открылся на следующий день утром, однако адвокат Сета предупредил его, чтобы он ничего не предпринимал: для разговора Сет пришел к нему на дом – иного способа связаться с ним не было. Любые поступки Сета могли быть ему инкриминированы в будущем, особенно если в отношении его будет вестись расследование. Сотрудники ФБР нагрянули в пятницу утром, через две недели после землетрясения, два агента. Открыла им Сара. Они спросили Сета. Она проводила их в гостиную и пошла позвать мужа. Тот был в своем кабинете на втором этаже.

Агенты провели у них два часа, расспрашивая Сета о Салли. В отсутствие адвоката он отказывался отвечать на вопросы, которые касались лично его. Про Салли он постарался рассказать как можно меньше. Они пригрозили ему, что могут арестовать его за нежелание содействовать расследованию, если он будет продолжать отказываться отвечать на вопросы относительно друга, точнее сказать, подельника. Сет был туча тучей, когда они ушли. Хорошо, конечно, что его не арестовали сегодня, но он был уверен, что это скоро произойдет.

– Что они сказали тебе? – нервно спросила Сара, борясь с дрожью в ногах и руках, когда агенты покинули дом.

– Они расспрашивали меня про Салли. Я почти ничего им не рассказал, только самую малость. Мелочи.

– А что они сказали относительно тебя? – ее лицо пошло пятнами, глаза расширились.

– Я сказал, что без адвоката не буду отвечать на их вопросы. Они пообещали вернуться. Черт, кто бы сомневался, что они снова явятся, пропади они пропадом!

– И что же нам теперь делать? – «Нам»! Сет жутко обрадовался, услышав от нее это «мы». Он не знал, сказала она так машинально, по безусловной привычке, или она так сейчас чувствует. Спросить он не рискнул. Всю неделю она не разговаривала с ним, и он не хотел, чтобы это невыносимое молчание к ним вернулось.

– Генри Якобс придет сегодня днем. – Связь наконец-то заработала. Но Сет боялся разговаривать по телефону. Он сделал один звонок Салли и больше не связывался с ним. Если ФБР включилось, то они могли засечь его звонки, а он не хотел усугублять и без того сложное положение дел.

Когда адвокат пришел, они пробыли в кабинете четыре часа, обсуждая ситуацию в мельчайших подробностях. Сет рассказал ему абсолютно все, и, когда они закончили, адвокату нечем было его утешить. Он объяснил, что, как только будут получены отчеты из его банка, Сет, скорее всего, предстанет перед присяжными и ему будет предъявлено обвинение. Потом, достаточно быстро, его арестуют. Он почти не сомневался, что Сету придется отбывать тюремное наказание. Он пока не знал, что еще может произойти, но предварительный визит агентов ФБР не предвещал ничего хорошего.

Выходные Сет и Сара провели в трансе. Файнэншиал Дистрикт все еще был закрыт, там не было ни электричества, ни воды, и Сет не мог попасть в центр города. Он просто сидел дома в ожидании расплаты. И она наступила в понедельник утром. Глава местного бюро ФБР позвонил ему на его БлэкБерри и сообщил, что их главные офисы пока закрыты. Он назначил встречу с Сетом и его адвокатом в доме Слоунов на следующий день. При этом он напомнил, чтобы Сет не покидал город, так как он находится под следствием, о чем ФБР известила Комиссия по ценным бумагам и биржам. Еще он сказал, что Салли на этой неделе предстанет перед присяжными в Нью-Йорке. Об этом Сет уже знал.

Он нашел Сару в кухне, она кормила Олли. Личико малыша было перепачкано яблочным пюре. Сара что-то рассказывала ему и Молли, дети смеялись, а в ее голосе слышались веселые нотки, и Сет не мог не отдать должное выдержке своей жены. По телевизору в это время показывали «Улицу Сезам» – свет им дали к концу выходных. Большая часть города еще сидела в темноте. Но постепенно электричество стало появляться в разных местах. Им повезло в большей степени – из-за района, где они жили. Да и дом их был подключен к первой линии электропередачи, плюс к тому в нескольких кварталах от них находился дом мэра, который совсем не пострадал, и с подачей света сюда поторопились. По соседству сразу заработали несколько супермаркетов, кафе и банков. Войдя, Сет сообщил Саре, что на следующий день назначена встреча с агентами ФБР. Она, хоть и готовилась к этому, побледнела. Единственной «отрадой» для нее было то, что, будучи его женой, она имела право хранить молчание и не давать показаний против своего мужа – да и какие, собственно, она могла дать показания?..

– Что ты собираешься делать? – убитым голосом спросила Сара.

– Встречусь с ними в присутствии Генри завтра. У меня нет выбора. Если откажусь, будет еще хуже. Они могут предъявить мне судебную повестку. Генри придет сегодня, чтобы подготовить меня к завтрашней встрече. – Он уже позвонил адвокату, как только завершил разговор с агентами, и настоял на том, чтобы Генри пришел немедленно.

Генри Якобс явился в мрачном расположении духа и вел себя официально. Сара открыла ему дверь и проводила его наверх, где в кабинете ожидал Сет. Сара тихо постучала и впустила Генри. Сет что-то нервно чертил, сидя за столом, и время от времени отрешенно смотрел в окно, погруженный в свои мысли. Он быстро поднялся из-за стола, чтобы поздороваться с адвокатом, показал рукой на кресло и, вздохнув, вернулся на свое место.

– Спасибо, что пришел, Генри. Надеюсь, у тебя в портфеле спрятана волшебная палочка. Думаю, нужен искусный чародей, чтобы вытащить меня из этого кошмара. – Он запустил руку в волосы. Адвокат хмуро смотрел на него с другого конца стола.

– Возможно, – уклончиво отвечал Генри, не поддержав шутку.

Ему было чуть больше пятидесяти, и это было не первое дело такого рода в его практике. Несколько раз Сет расспрашивал его, не в том смысле, как это сделать самому, а просто желая узнать подробности, как можно скрыть сомнительные сделки до того, как их обнаружат. Генри и в голову тогда не могло прийти, что Сет планировал этим заняться. Ему казалось, что это были чисто теоретические вопросы, и Сет задавал их лишь для того, чтобы удостовериться, что он не совершает ничего противозаконного. Его восхищали аккуратность и осторожность клиента, и только сейчас он понял, что происходило на самом деле. Он не судья, но сомнений не было – Сет Слоун попал в серьезный переплет и последствия будут катастрофическими.

– Я так понимаю, ты проделывал это и раньше, – начал Генри распутывать тяжелый клубок. Операции Сета выглядели слишком умными и тщательно продуманными, чтобы поверить, что это произошло в первый раз. Сет утвердительно кивнул. Генри был опытным адвокатом и хорошо знал свое дело. Его подопечный поднаторел в махинациях, определил он, глядя на него сейчас. – Сколько раз?

– Четыре.

– Кто еще знает об этом?

– Никто. Только мой друг из Нью-Йорка. Я ему полностью доверяю. Догадываюсь, что сейчас это уже не важно. – Сет мрачно улыбнулся и швырнул ручку, которой чертил на листке геометрические фигуры и потом их закрашивал – инстинктивные психотерапевтические действия. – Если бы не это чертово землетрясение, все сейчас было бы в полном порядке. Кто бы мог подумать, что такое случится? Нам совсем чуть-чуть не хватило времени, и только лишь потому, что его аудиторская проверка начиналась сразу после моей. Все бы сработало, если бы это землетрясение не закрыло банки.

Да, целые две недели руки Сета были связаны из-за того, что на его счетах находились деньги, принадлежащие инвесторам этого Салли, подумал Генри. Но его клиент упускал один штрих: беда заключалась не в том, что из-за землетрясения были раскрыты их махинации, а в том, что они вообще перекидывали средства из одного фонда в другой. И тяжесть этого преступления была не меньше, чем если бы они сняли все деньги со счетов и скрылись с ними в неизвестном направлении. Они обманывали инвесторов двух фондов, создавали иллюзию, что на их счетах находятся огромные средства, и на этом попались, как зайцы на грядке капусты.

Генри не был удивлен слишком уж сильно – защищать таких людей, как Сет, было его работой, но проблема, которая возникла в результате землетрясения, не вызывала в нем никакого сочувствия: нашкодил, значит, нашкодил, изволь отвечать. Сет понял по глазам своего адвоката, что тот не испытывает к нему жалости и сочувствия. Но ему нужны от Генри Якобса советы и грамотное руководство его поведением, вот что.

– Чего мне ожидать? – в лоб спросил Сет адвоката. На лице его застыло напряженное ожидание.

Он знал, что не услышит ничего хорошего, но он хотел знать. Ему было страшно. Заседание присяжных будет слушать дело Салли в Нью-Йорке на этой неделе и по особому запросу федерального прокурора предъявит ему обвинение. Сет понимал, что ему тоже недолго осталось ждать, особенно после того, что он услышал сейчас от агентов.

– Видишь ли, Сет, все улики против тебя, – прокашлявшись, сказал Генри. – У них есть неопровержимая улика против тебя – твои счета в банке. – Генри запретил ему трогать деньги, пока он не скажет, когда можно будет это сделать. Но Сет в любом случае не собирался их снимать. Куда их девать? Счета Салли в Нью-Йорке уже заморожены. Не прятать же шестьдесят миллионов долларов наличными под кровать в чемодане. По меньшей мере до сего момента деньги лежали в банке. – ФБР ведет расследование в интересах Комиссии. Как только они представят ей свои факты после снятия показаний с тебя, я думаю, можно с уверенностью сказать, что они назначат слушания «большого жюри». Вполне вероятно, что они даже не пригласят тебя на них, если улики будут достаточно весомые. Если присяжные признают твою вину, то через очень короткий промежуток времени тебе предъявят обвинение, скорее всего, арестуют, а потом начнут судебное разбирательство. С этого момента в дело вступлю я. Но до этого много чего еще можно предпринять. Может быть, даже не имеет смысла доводить дело до суда. Если улики неоспоримые, то можно попробовать заключить сделку о добровольном признании вины. Если ты признаешь вину полностью, мы сможем предоставить им всю необходимую информацию, чтобы припереть к стенке твоего друга в Нью-Йорке… – Он помолчал. Сет ждал продолжения. – Если это возымеет действие на Комиссию и мы им будем нужны, то ты можешь получить меньший срок. Но я не хочу вводить тебя в заблуждение. Если все, что ты мне рассказал, – правда, и они смогут доказать это, я думаю, тюрьмы тебе не избежать. Будет нелегко, а вернее, сложнее сложного вытащить тебя. За тобой тянется слишком нахальный след. Это не мелочь, это огромные деньги. Для властей афера стоимостью в шестьдесят миллионов не может быть мелочью. Не думаю, что они закроют на это глаза. – Он немного подумал о чем-то и тревожно спросил:

– А с налогами все в порядке? – Вот и Сара тоже спрашивала его об этом. Отчего-то ему стало обидно. Захотелось воскликнуть: «Да за кого вы меня принимаете?» – но он смолчал. За кого принимают, за того и принимают. Сам виноват, финансовый деятель…

– Абсолютно в порядке! Я никогда не обманывал налоговую инспекцию. – Ну да. Только инвесторов Салли и своих. «Воровская честность», – подумал Генри.

– Это хорошо, – сухо сказал он вслух. – Однако… – Сет его перебил.

– Ну, и чего мне ждать? Сколько лет я могу получить при самом безнадежном раскладе?

– При самом безнадежном? – Генри задумался, прикидывая возможные варианты с учетом того, что он уже знал. – Трудно сказать. Законодательство и Комиссия придерживаются жестких взглядов, когда дело касается мошенничества в отношении инвесторов… Даже не знаю. Если не будет изменений судебного решения или в случае, если не будет чистосердечного признания и оказания помощи следствию, то лет двадцать пять, может быть, тридцать. Но до этого не дойдет, Сет, – заверил он его. – Мы сможем компенсировать это при помощи других факторов. В худшем случае получишь от пяти до десяти лет. А если нам повезет, то от двух до пяти. Мне кажется, это будет самое лучшее, что можно сделать. Надеюсь, мы сможем добиться минимального срока.

– Хм. В федеральной тюрьме? Ты думаешь, они не согласятся на домашний арест с ношением электронного браслета? С этим можно прожить гораздо легче, чем в тюрьме. – Сет аж вспотел. – У меня жена и дети. – Генри избавил его от нравоучительного замечания, что-де раньше надо было об этом думать, но именно это пришло ему сейчас на ум. Сету Слоуну тридцать семь лет, и из-за своей чудовищной жадности и дефицита порядочности он разрушил не только свою жизнь, но и жизнь своей семьи. На лучшее можно было даже не надеяться, и он не хотел давать клиенту ложных надежд, что сумеет спасти его от расплаты за содеянное. С ФБР шутки плохи. Они терпеть не могут таких «умных» ребят, снедаемых жадностью и самомнением, думающих, что они вне закона. Специально для защиты инвесторов от людей подобного сорта был разработан закон, регулирующий работу инвестиционных фондов, и созданы соответствующие организации. В законах есть небольшие лазейки, но их немного, и не для мошенничества в таких нехилых размерах. Но еще раз – работа Генри заключалась в том, чтобы защищать провинившегося, каков бы ни был исход, хороший или плохой. В данном случае скорее плохой. Несомненно, дело было чрезвычайно сложным, это в лучшем случае.

– Не думаю, что содержание тебя дома с браслетом реально, – откровенно сказал Генри. Он не намерен был ему врать, но и напрасно запугивать не хотел. Он обязан был честно сказать Сету Слоуну, какие у него есть шансы, чтобы он мог их оценить. – Может быть, я смогу добиться для тебя условно-досрочного освобождения. Но не сразу. Сет, я полагаю, ты должен принять тот факт, что тебе придется отсидеть. Будем надеяться, что не слишком долго. Но, принимая во внимание размер ущерба, который вы с… Салли… с вашим другом… нанесли своим инвесторам, счет будет выставлен на большую сумму, если только мы не сумеем договориться с ними. И даже в этом случае тебе не избежать наказания. – То же самое Сет сказал Саре на следующее утро после землетрясения. В первую минуту, когда произошел толчок и пропала телефонная связь, он уже знал, что ему конец. Она тоже поняла это. Генри просто выражал это сейчас более ясными словами. Они еще раз прошлись по деталям. Сет честно все рассказывал. Ему пришлось. Генри пообещал присутствовать на следующий день во время его встречи с сотрудниками ФБР. В то же самое время в Нью-Йорке будет проходить заседание присяжных по делу Салли. Генри ушел в шесть часов, и Сет вышел из своего кабинета выжатый как лимон.

Он спустился вниз. Сара была на кухне, кормила детей. Пармани занималась стиркой на цокольном этаже. При появлении Сета Сара подняла на него глаза. В них металась тревога.

– Что он сказал? – Она тоже надеялась на какое-то чудо. Сет тяжело опустился на стул и с несчастным лицом посмотрел на детей, потом на нее. Молли пыталась что-то ему показать, но он был не в силах откликнуться на ее игру, а просто провел ладонью по ее голове.

– О том, о чем я и думал. – Сперва он решил рассказать Саре о самом худшем исходе. – Он сказал, что мне могут дать вплоть до тридцати лет тюрьмы. Если мне повезет и они захотят заключить со мной сделку о признании вины, то возможен срок от двух до пяти лет. Но придется сдать Салли, чтобы они на это пошли. Вообще-то мне не хотелось бы этого, – вздохнул он. Выражение лица Сары, пока она его слушала, менялось с вопросительного на отчаянное. – Но, возможно, придется. Под ударом моя задница.

– Его тоже. – Теперь ее лицо выражало крайнее возмущение. Ей никогда не нравился Салли. Она считала его ненадежным. Он всегда относился к ней с высокомерием. И она оказалась права, он был непорядочным человеком. Но Сет оказался таким же. И хотел сдать своего друга – что может быть омерзительнее? Она едва сдержалась, чтобы не рассмеяться истерическим смехом. – А если он сдаст тебя первый? Не хочешь об этом подумать? – Черт. Сет не подумал об этом. Салли прихватили первым. Вполне вероятно, что в этот самый момент он подписывает соглашение с Комиссией и ФБР. После него он уже не поставит своей подписи. Сет сам хотел это сделать. Он уже принял решение, после того как адвокат все ему объяснил. Он не собирался провести в тюрьме тридцать лет и готов был на что угодно, только чтобы спасти свою шкуру. Даже если для этого придется закопать собственного друга. Сара прочитала это у него на лице, и небо ей показалось с овчинку. Не столько из-за того, что он продаст Салли, который, по ее мнению, это заслуживал, сколько из-за того, что для ее мужа, как видно, нет ничего святого. Он не дорожил ни своими инвесторами, ни партнером по махинациям, ни даже собственной женой и детьми. Это объясняло ее положение и то, кем на самом деле был ее муж.

– А ты? Где во всем этом ты? – встревоженно спросил он ее, когда Пармани увела детей в ванную комнату. Молли ничего не поняла из их разговора, а Олли был еще совсем маленький.

– Я не знаю, – подавленно ответила Сара. Генри сказал, что очень важно, чтобы она присутствовала во время слушаний и была на суде. Надо использовать любую возможность, чтобы придать ему вид порядочного человека. Это очень важно сейчас – любые свидетельства порядочности и благонравия. Ха-ха.

– Ты будешь мне нужна во время судебного заседания, – настаивал он, – и еще больше после него. Меня могут надолго упечь. – У нее навернулись слезы, когда он сказал это, и она встала, чтобы поставить детские тарелки в раковину. Она не хотела, чтобы он видел ее слезы. Но, как назло, Сет не оставлял ее. Он подошел к ней и начал ее умолять:

– Не уходи от меня, Сара. Я люблю тебя. Ты моя жена. Ты не можешь сейчас бросить меня.

– Почему ты не думал об этом раньше? – едва слышно прошептала она. Слезы катились по ее щекам. Она стояла на их красивой кухне, в доме, который так любила. Ей надо было решить проблему, не как сохранить этот чудесный дом и привычный образ жизни, а как остаться женой мошенника и лжеца, который разрушил жизнь, оставил их без будущего и который сейчас уверял, что нуждается в ее помощи. А как насчет того, что нужно ей от него? Его детям? А если его посадят на тридцать лет? Что с ними со всеми произойдет, какая будет жизнь у нее и детей, в который раз спрашивала она себя.

– Я делал это для нас. – Сет предпринял слабую попытку оправдаться, стоя рядом с ней возле раковины. – Я делал это для тебя, Сара, и для них, – неопределенно махнул он рукой в сторону второго этажа, где сейчас были дети. – Просто я попробовал сделать это быстро, потому и попался, – понурив голову, сказал он. Это была поза человека, которому стыдно. Но она понимала, что он манипулирует ею, и это было точно то же, что он собирался дать показания против своего друга, не меньше. Он думает сейчас лишь о себе. Остальное пусть горит синим пламенем.

– Ты выбрал бесчестный путь, а это меняет дело, – глухо напомнила ему Сара. – Ты не столько старался сделать что-то для нас, сколько думал о том, как скорее стать «большой шишкой» и добиться успеха – любыми путями, неважно, за чей счет, даже за счет своих детей. Если тебя посадят в тюрьму, то они никогда не узнают тебя. Будут видеться с тобой только во время свиданий. Черт побери, да ты вообще можешь там умереть! – со злостью заключила она, и слезы ее мгновенно высохли от негодования.

– Большое спасибо, – процедил Сет. В его глазах тоже блеснула злость. – Ты что, уже готова поставить мне в вину мою гипотетическую кончину? Не рассчитывай на это. Я потрачу все до копейки, но найму лучших адвокатов и, если потребуется, буду до бесконечности опротестовывать решение суда. – И тем не менее оба они понимали: рано или поздно, но ему придется заплатить за свои преступления. То, что они совершили в последний раз, приведет следствие ко всем остальным аналогичным случаям, которые друзья провернули раньше. Они шли ко дну вместе и неминуемо, но Сара не хотела, чтобы Сет потащил за собой ее и детей, чего бы это ни стоило.

– А как же клятва: «Что бы ни случилось, в радости и в горе»? – нашелся Сет. Они будто бы торговались на рынке, и каждый расхваливал свой товар.

– Я не думаю, что под этим подразумевались мошенничества с ценными бумагами и тридцать лет тюрьмы, – дрожащим от гнева голосом возразила Сара на возвышенной интонации.

– Под этим подразумевалось, что ты должна быть рядом с мужем, когда он по уши в дерьме. Да-да. И не забывай, я хотел создать хорошую жизнь для нас, Сара. Успешную. Что-то я не помню, чтобы ты возражала против того, чтобы жить лучше, когда я купил этот дом и дал тебе возможность наполнить его картинами и антиквариатом или когда покупал тебе чертову кучу драгоценностей, дорогой одежды, дом в Тахо, самолет… Ты не говорила, что это слишком.

Она не верила своим ушам. Какая наглая клевета. Ей было противно слушать его. Ведь она как раз возражала! Высказывала опасения!

– Я говорила, что это слишком дорогие вещи и меня это беспокоит, – едва сдерживаясь, напомнила она ему.

– Я не видел, чтобы ты от чего-то отказывалась или пыталась остановить меня, – живо парировал он. Сара дерзко посмотрела ему в глаза, почти теряя сознание от возмущения.

– А я смогла бы тебя остановить? Думаю, нет, Сет. – Ее глаза метали молнии, в душе бушевала буря. – Я считаю, что ты руководствовался в своих поступках исключительно собственной жадностью и амбициями, шел на все, чего бы тебе это ни стоило. – Она упивалась хлесткостью своих фраз, почти физически наслаждалась каждым бросаемым ему в лицо упреком. – Ты хотел успеха. Мгновенного. Недозволенного. И ты очень быстро его добился. Но при этом ты перешел все границы разумного, и теперь нам всем придется за это расплачиваться.

– Ах, во-от как… – протянул он, немало удивленный. Такой он еще не видел свою отлично владеющую собой и отменно воспитанную жену. – А ты не столь безобидна. Вон как кусаешься… В тюрьме буду сидеть я, Сара, не ты…

– А чего можно ожидать, когда творишь такие дела? Никакой ты не герой, Сет, ты – жулик. И не более того. – Она едва сдерживалась, чтобы не расплакаться, держа на лице маску презрения. Хорошо, что Сет выскочил из кухни, хлопнув дверью. Ах, он не хотел слышать от нее таких слов! Ах, он хотел быть уверенным, что она будет рядом с ним при любых обстоятельствах! Это серьезное требование. Но он считает, что имеет на это законное право? Как же ей быть…

Это была мучительно долгая ночь для обоих. Он просидел, закрывшись в своем кабинете, до четырех утра, а она, по обыкновению, провела ночь в комнате для гостей. В пять утра он наконец прошел в спальню и лег в кровать. В тот день он проснулся в обед, как раз вовремя, чтобы успеть одеться до прихода адвоката и сотрудников ФБР. Сара ушла с детьми в парк. Она до сих пор была без машины, так как оба их авто погребла под собой стихия, а взять автомобиль напрокат она не додумалась, вернее, пока не было в том нужды, аналогично и Сет. Не до того им было все эти дни. И она снова вспомнила про старенькую «Хонду» Пармани – ей пришла в голову одна мысль.

Они возвратились из парка, уложили детей поспать после прогулки, и она спросила у Пармани разрешения взять на время ее машину. Добрая непальская женщина не отказала. Она чувствовала, что в семье происходит что-то неладное, и очень боялась, что у них какие-то неприятности, но вопросов не задавала. Она думала, что, быть может, у Сета роман или возникла какая-то другая проблема в их отношениях. Ей и в голову не могло прийти, что Сету вот-вот предъявят обвинение и, может быть, отправят в тюрьму, а их дом могут конфисковать. Она считала их молодой, богатой и преданной друг другу парой. То же самое думала Сара две с половиной недели тому назад. Увы, теперь она знала, что все не так. Осталась только молодость, а вот богатство и преданность поглотил нравственный катаклизм. Теперь она поняла, что рано или поздно он все равно бы попался. Такого рода деяния не остаются без наказания, рано или поздно они всегда выходят наружу. Это было попросту неизбежно, только она об этом не знала.

Пармани дала ключи от машины, и Сара съехала вниз с холма, на северной оконечности которого находился район Девисадеро, повернула налево на Бульвар Марина и покатила в сторону Пресидии мимо Крисси-Филд. Она пробовала дозвониться до Мэгги, но ее телефон был отключен. Сара не знала, в госпитале ли еще Мэгги, но ей было необходимо с кем-то поговорить, и она не представляла себе, с кем, кроме нее. Не было никакой возможности рассказать родителям о том, в какую беду попал Сет. У мамы начнется истерика, а отец ужасно рассердится. Если дела будут настолько плохи, насколько они сейчас предполагают, то ее родители узнают все из газет… Но это будет потом, не сейчас. В данную минуту ей нужен был вменяемый и разумный человек, с кем можно было бы поговорить и кому излить душу, поделиться бедой. Сердце ей подсказало, что таким человеком может быть сестра Мэгги.

Сара выскочила из старенькой «Хонды» и зашла в госпиталь. Она хотела у кого-то спросить, работает ли все еще здесь сестра Мэгги, как вдруг она увидела ее в дальнем конце помещения. Мэгги несла охапку хирургического белья и полотенец. Сара быстрыми шагами подошла к ней. Мэгги была несказанно удивлена, увидев перед собой Сару Слоун.

– Рада видеть вас, Сара. Что привело вас сюда? Вам нужна врачебная помощь? – Во всех городских госпиталях кабинеты по оказанию скорой помощи уже вовсю принимали пациентов, но полевой госпиталь в Пресидии все еще не прекращал работать. Однако народу в нем было уже не так много, как несколько дней тому назад.

– Нет… Я здорова… Я… Извините… У вас есть время поговорить со мной? – Мэгги увидела выражение ее глаз и немедленно сбросила свою ношу на ближайшую свободную кровать.

– Пойдемте. Почему бы нам не посидеть немного на берегу? Нам обеим это не повредит. Я здесь с шести часов утра.

– Спасибо, – кивнула Сара и быстро пошла за ней к выходу. Они спустились вниз по дороге и вышли на тропинку, ведущую к пляжу. Все это время они говорили об обычных вещах, перебрасывались незначащими фразами. Мэгги спросила про Олли, не болят ли у него ушки. Сара сказала, что все прошло. Наконец они вышли на пляж и сели на песок. Обе были в джинсах. Вода в заливе была спокойной и переливалась на солнце. Это был самый прелестный май из тех, которые Сара могла вспомнить за время, пока они живут в Сан-Франциско.

– Что случилось? – осторожно спросила Мэгги, наблюдая за лицом сидящей рядом с ней молодой женщины. Было видно, что она очень расстроена. В ее глазах стояла бесконечная мука. Мэгги предположила, что у нее проблемы в семье. В тот день, когда она приходила в госпиталь с малышом по поводу его больного уха, она уже тогда заметила, что у Сары что-то неладно. И какая бы ни была неприятность, Мэгги видела, что за это время она только намного усугубилась. Не вызывает сомнений – Сара просто убита горем.

– Даже не знаю, с чего начать. – Мэгги ждала, когда Сара подыщет нужные слова. В ее глазах появились слезы, но она не пыталась их вытирать. Монахиня кротко сидела рядом и беззвучно молилась. Она молилась, чтобы Сара смогла освободиться от той тяжести, которую несла сейчас в своей душе.

– Это связано с Сетом… – наконец начала она. Мэгги не удивилась. – Случилось ужасное… нет, не так… он… он совершил ужасный поступок… очень плохой… и его поймали. – Мэгги пока не представляла себе, что Сара имеет в виду. Она подумала, что у Сета роман на стороне, Сара подозревала его раньше и вот теперь все узнала.

– Он сам вам об этом сказал? – мягко поинтересовалась Мэгги.

– Да, сам. В ту ночь, когда произошло землетрясение, когда мы вернулись домой, уже утром. – Она внимательно следила за глазами Мэгги, готовясь поведать ей всю историю от начала и до конца. Она почувствовала, что может ей доверять. Мэгги умела хранить чужие тайны и делилась ими только с Богом во время молитв. – Он нарушил закон… он незаконно перечислил средства на счета своего инвестиционного фонда. Он собирался вернуть их, но из-за землетрясения все банки закрылись и деньги остались в банке. Он знал, что это обнаружится, как только банки начнут работать. – Мэгги молчала, но то, что она услышала, не помещалось в ее голове. Проблема была гораздо серьезней, чем она думала.

– И это обнаружили?

– Да. – Сара несчастно кивнула. – Обнаружили. В Нью-Йорке. В понедельник после землетрясения. Доложили в Комиссию по ценным бумагам и биржам. Сейчас идет расследование. Потом, скорее всего, дело передадут в суд. – Она перешла к самому главному. – Если его признают виновным, он может получить тридцать лет тюрьмы, может быть, меньше, это в самом худшем случае. А сейчас он обсуждает с адвокатом, как подставить своего друга, который помогал ему в его махинациях. В отношении него уже ведется следствие в Нью-Йорке. – Она разрыдалась, все ее тело тряслось, она схватила Мэгги за руку, не в силах остановиться. – Мэгги, Мэгги… я не знаю, кто он на самом деле. Он не похож на того человека, которого я себе представляла. Он жулик… мошенник… Как он мог поступить так с нами?

– У вас были подозрения на этот счет? – Мэгги старалась говорить спокойно и уравновешенно. Ей было очень жаль Сару Слоун. Такая благополучная женщина… Такая красивая… Такая счастливая с виду семья… История и правда ужасная.

– Никогда. Ничего. Никаких подозрений. В том-то и дело. Все как гром среди ясного неба. – Сара вытерла ладонью лицо, и слова стали извергаться из нее лавиной. Мэгги не прерывала ее. – Я была уверена в его честности, считала его невероятно умным, успешным… Меня посещали мысли, что мы тратим слишком уж много денег… Но он все время мне отвечал, что для этого он их и зарабатывает. Сейчас я уже не уверена, свои ли деньги мы тратили. Одному Господу известно, что он еще делал… Что будет дальше?.. Скорее всего, мы потеряем дом, но хуже то, что я уже потеряла любимого человека. Он обречен. Он никогда не сможет вырваться из всего этого. И при этом он хочет, чтобы я была рядом и не оставляла его! Он считает, что именно в этом я поклялась, когда произносила слова «в радости и горе»… Что будет со мной и детьми, если его посадят в тюрьму? – Она остановилась перевести дыхание.

Сара достаточно молода, чтобы начать новую жизнь, что бы ни произошло с ее мужем, подумала Мэгги. Но нет сомнений – она чувствует себя в тупике, и это ужасный повод, чтобы положить конец отношениям с мужем, если это действительно произойдет. Даже для нее, Мэгги, это звучит пугающе, с учетом того малого, что она знает о совместной жизни жены и мужа.

– Сара, а вы хотите быть рядом с ним?

– Я… я не знаю. Я не знаю, чего я хочу и что я думаю! Понимаете? Я люблю его, но теперь я не совсем уверена, кого я люблю на самом деле, за кем я была замужем все эти четыре года, с кем я встречалась два года до свадьбы… Он действительно мошенник. А что, если я не смогу простить его за то, что он сделал?

– Это другое дело, – мудро заметила Мэгги. – Вы можете простить его, но при этом решите не оставаться с ним вместе. У вас есть право решать, с кем, какие и сколько испытаний вы хотите пройти в своей жизни. Но совсем другое – прощение. И я уверена, что со временем вы простите его. Просто сейчас слишком рано принимать ответственные решения. Вам надо с этим прожить какое-то время и посмотреть, что вы будете чувствовать. В конечном счете вы можете решить остаться с ним, поддержать его – или не примете такого решения. Вы не обязаны решать сию же минуту. Подождите.

– Он говорит, что я должна. Настаивает.

– Не ему это говорить и тем более настаивать. Это ваше дело. Он требует от вас слишком большую плату за то, что содеяно им. Представители власти уже приходили к нему?

– Сейчас он дает объяснения сотрудникам ФБР. Ума не приложу, что будет дальше.

– Надо подождать и посмотреть.

– Я не могу определить, чем я обязана ему и какие у меня обязательства перед детьми и самой собой. Я не собираюсь вместе с ним идти ко дну и быть женой человека, который проведет в тюрьме двадцать или тридцать лет… да даже пять! Я не знаю, способна ли я на это. Может закончиться тем, что я возненавижу его.

– Не важно, к какому решению вы придете, Сара, но надеюсь, что самого страшного не произойдет. Ненависть – тяжелое чувство. И разрушительное для того, кто его испытывает. Постарайтесь избежать его, оно только отравит вам душу. У него есть право рассчитывать на милосердие и прощение, но у него нет права разрушать вашу жизнь и жизнь ваших детей.

– Как жена я обязана сделать это для него? – Глаза Сары были полны боли, смятения, взгляд ее вместе с тем был виноватым. Мэгги было очень жалко не только ее, но их обоих. Они были в ужасном положении, и, что бы он ни совершил, она подозревала, что Сет Слоун сейчас не в лучшем состоянии, чем его жена.

– Вы обязаны проявить по отношению к нему понимание, сочувствие и сострадание, но вы не обязаны ему своей жизнью, – уверенно отвечала она. – При любом решении вы не можете ему этого дать. И решение, остаться с ним или нет, зависит только от вас, что бы он ни говорил. Вы имеете полное право уйти от него, если так будет лучше для вас и детей. Единственное, что вы сейчас обязаны для него сделать, так это простить его. Все остальное зависит только от вас. Прощение приносит с собой состояние великой благодати. Одно это в результате сделает вас обоих счастливыми. – Мэгги старалась дать ей практический совет, следуя личным своим убеждениям, основанным на глубокой вере в милосердие, прощение, любовь и в истинный дух воскресшего Христа.

– Я никогда не попадала в такие ситуации, – честно призналась Мэгги. – Не хочу давать вам плохих советов. Я просто говорю то, что думаю. Решать вам. Но может быть, ваше решение потребуется очень скоро. Если вы любите его, это уже очень много. Но как эта любовь проявится в конечном счете, как вы ее выразите, будет зависеть от вашего выбора. Может так получиться, что его уход станет проявлением большей любви к вам и к детям. Он должен заплатить за свои ошибки, тем более что они, похоже, очень серьезные. Вы не обязаны расплачиваться, но в определенной степени вам придется это сделать. К какому бы решению вы ни пришли, вам тоже придется непросто.

– Уже сейчас непросто, – глядя на воду, откликнулась Сара. – Сет говорит, что, скорее всего, мы потеряем дом. Его могут конфисковать. Или ему придется продать его, чтобы покрыть расходы на адвокатов.

– Вам есть куда пойти? – сочувственно спросила Мэгги. – У вас есть здесь родственники? – Сара покачала головой.

– Мои родители переехали на Бермудские острова. Жить у них я не смогу, слишком далеко. И я не хочу разлучать Сета с детьми. И пока я не намерена ничего говорить родителям. Думаю, что, если мы лишимся дома, я смогу снять небольшую квартиру и постараюсь найти работу. Я не работала с того дня, как мы поженились. Я хотела ухаживать сама за детьми, и это было здорово. Думаю, теперь выбирать не придется. Я могу найти работу, если это потребуется. У меня хороший магистерский диплом – мастер делового администрирования. Мы познакомились с Сетом в Стэнфорде, в школе бизнеса. – Мэгги улыбнулась, подумав, что Сет использовал свой продвинутый диплом себе во вред. Хорошо, хоть у Сары есть образование, которое в случае необходимости поможет ей найти работу и обеспечить себя и детей. Тут нет проблемы. Но под вопросом их брак и судьба Сета Слоуна, если все обстоит так, как ей рассказала Сара. Но все так и обстоит – зачем Саре выдумывать небылицы? Все правда, страшная правда…

– Я думаю, вам стоит повременить, – вновь заговорила Мэгги. – Повременить и посмотреть, как будут разворачиваться дела. Нет сомнений, что ваш муж оступился… совершил ошибку, которая в корне изменит вашу жизнь. Только вы сами знаете, сможете ли его простить и останетесь ли вы рядом с ним. Молитесь об этом, Сара, – убеждала Мэгги. – Ответы появятся, как только дело будет завершено. Вам все станет ясно даже раньше, чем вы думаете. – Мэгги невольно вспомнила, что очень часто, когда она молилась о том, чтобы прояснилась какая-то ситуация, ответы ей приходили более резкие и очевидные, нежели ей хотелось, особенно в случаях, когда ответы не нравились ей. Но она не сказала об этом женщине, пришедшей к ней получить совет и облегчить душу.

– Он говорит, что ему надо, чтобы я присутствовала на суде, – мрачно сказала Сара. – Я сделаю это для него. Я чувствую, что обязана сделать это. Но это будет так ужасно… В прессе о нем будут писать как о настоящем преступнике. – Они обе знали, что он и в самом деле таков. – Это так унизительно.

– Не позволяйте гордости возобладать при принятии решения, Сара, – предупредила ее Мэгги. – Руководствуйтесь любовью. В этом случае Господь помилует вас обоих. Это вам сейчас больше всего нужно. Верный ответ, правильное решение, правильное будущее для вас и ваших детей, будет ли оно вместе с Сетом или нет. Он всегда будет их отцом, а они его детьми, где бы он ни оказался в итоге. Проблема состоит только в том, сохранит ли он вас. И что еще более важно, будет ли он вам нужен.

– Я не знаю. У меня такое чувство, словно я шесть лет была влюблена в призрак. Я не понимаю, кто он в действительности. Могла ли я представить себе, что он может стать жуликом… – Слезы снова навернулись ей на глаза. Сара задрала голову и помолчала.

– Всякое бывает, – вздохнула Мэгги, устремив взгляд на залив. – Люди часто делают странные вещи. Даже те, которых мы хорошо знаем и любим. Я буду молиться за вас. Вы тоже молитесь, если умеете. Предоставьте это Господу. Пусть он поможет вам разобраться в себе. – Сара кивнула ей со слабой улыбкой.

– Спасибо вам, – вздохнув, проговорила она. – Я знала, что разговор с вами поможет мне. Я все еще не знаю, что делать, но мне стало легче. Я была на грани нервного срыва, когда сюда ехала…

– Приезжайте и звоните мне в любое время. Я еще пробуду здесь какое-то время. – Мэгги до сих пор делала много полезного для людей, кого эвакуировали сюда после землетрясения и кто пробудет в Пресидии еще несколько месяцев. Для ее сана монахини здесь была благодатная почва. Сестра Мэгги несла людям любовь, покой и успокоение – несла всем, с кем сталкивала ее жизнь. – Будьте милосердны, – последнее, что она посоветовала Саре. – Милосердие необходимо в нашей жизни. Это не означает, что вы должны остаться с вашим мужем или отказаться от своей жизни. Но вам действительно надо проявить милосердие и доброту по отношению к нему и к себе самой, какое бы решение вы ни приняли. Любить – не значит, что вы должны непременно остаться с ним. Это значит, что вы должны проявить сострадание. Именно это является источником благодати. Вы поймете это, когда сострадание поселится в вашей душе.

– Спасибо, – искренне сказала Сара и крепко обняла Мэгги. Они стояли у входа в госпиталь. – Еще увидимся.

– Я буду молиться за вас, – ответила Мэгги и, тепло улыбаясь, помахала рукой вслед отъезжающей Саре. Время, проведенное с Мэгги, было целительным, странно, ничего не сдвинулось с мертвой точки, но Сара почувствовала себя чуточку обновленной.

На машине Пармани она проехала обратно по Бульвару Марина и поднялась на южную оконечность холма в район Девисадеро. Она затормозила возле дома в тот момент, когда из него вышли два агента ФБР. Сара обрадовалась, что не застала их. Она подождала, пока они уехали, и только потом зашла в дом. Генри и Сет подводили итоги встречи. Она подождала и, когда он тоже ушел, вошла в кабинет Сета.

– Где ты была? – совершенно измученным голосом спросил он.

– Мне надо было немного подышать воздухом. Как все прошло?

– Довольно плохо, – мрачно сказал Сет. – Они не пытались смягчить удар. Они будут требовать предъявления обвинения на следующей неделе. Похоже, что поблажек не будет, Сара. Жаль, что тебя не было рядом, – с упреком добавил он. Никогда она не видела его таким беспомощным, потерянным. Загнанный зверь в клетке… Она вспомнила слова Мэгги и постаралась пробудить в своей душе сострадание к этому несчастному человеку. Какая разница, что он сделал, сейчас он был лежачим, а лежачих не бьют… и она ощутила жалость к нему, гораздо большую, чем до сегодняшней встречи с сестрой Мэгги.

– Они хотели видеть меня? – настороженно спросила она, ничем не выдавая своих мыслей и чувств, свыкаясь с ними, примеряясь к ним.

– Нет. Ты в этом никак не замешана. Я сказал, что ты ничего не знала. Ты на меня не работаешь. А заставить тебя давать показания против меня они не имеют права. Ты моя жена. – Сару убедили его слова. – Я просто хотел, чтобы ты была здесь.

– Я здесь, Сет. – «По крайней мере пока», подумалось ей. Это было лучшее, что она могла для него сделать.

– Спасибо, – уронил он негромко, и она вышла из комнаты к детям. Он больше ничего ей не сказал, но, как только дверь закрылась за ней, обхватил голову ладонями и разрыдался.

Глава 12

На протяжении следующих десяти дней жизнь Сета Слоуна продолжала рушиться. Федеральный прокурор дал ход его делу, и ему выдвинули обвинение. Два дня спустя федеральные агенты пришли его арестовывать. Ему зачитали его права, препроводили в здание федерального суда, сфотографировали, предъявили официальное обвинение и оформили его пребывание в заключении. В тюрьме он провел одну ночь. Наутро судья вынес постановление о его временном освобождении под залог.

Все средства, которые он мошенническим путем перечислил на свои депозитные счета в банке, по приговору суда были возвращены в Нью-Йорк, чтобы возместить ущерб, нанесенный инвесторам Салли. Таким образом, инвесторы Салли не пострадали, а вот инвесторам Сета представили финансовые документы, судя по которым на счетах числились несуществующие шестьдесят миллионов. В результате обманных операций Сета они продолжали инвестировать свои средства в его фонд. Исходя из характера и степени опасности преступления, судья вынужден был объявить залог, под который временно выпустили Сета, в размере десяти миллионов долларов. И он должен был заплатить один миллион поручителю, чтобы его отпустили. На это ушли все наличные средства, которыми они располагали. Его признали не «особо опасным преступником», и он мог воспользоваться правом освобождения под залог, так как в результате его криминальных действий никто не был убит и никому не были нанесены тяжкие телесные травмы. То, что он совершил, было гораздо более изощренное преступление. У них не было другого выбора, кроме как предъявить свой дом в качестве залога. Он стоил около пятнадцати миллионов, и он сказал Саре, что им надо его продать. Поручитель сможет держать десять миллионов в качестве залогового обеспечения, а оставшиеся пять миллионов он потратит на своих адвокатов. Генри уже сказал ему, что их гонорар за участие в суде, скорее всего, будет равен приблизительно трем миллионам долларов. Дело было весьма сложным. Сет сказал Саре, что их дом в Тахо тоже надо будет продать. Собственно, им надо было распродать как можно больше всего, что у них есть. Единственной удачей было то, что их дом в Дивисадеро был свободен от каких-либо обременений. Дом в Тахо был куплен в кредит, который еще не был выплачен, поэтому он съест львиную долю денег, вырученных от продажи. И тем не менее они могли рассчитывать на разницу, которая пойдет на оплату защиты и другие расходы.

– Я продам свои драгоценности, – твердо сказала Сара. Драгоценности ее не волновали, а вот потеря дома очень расстраивала.

– Мы можем снять квартиру. – Сет уже выдвигал свой план. Расплата еще не наступила, но он уже смирился с поражением. Его фонд был закрыт. Никаких доходов больше не будет, а на защиту потребуется очень много денег. Его шестидесятимиллионная выходка будет стоить им всего, что у них было. В дополнение к тому тюремному сроку, который они ему дадут в случае признания его вины, их ожидают убийственных размеров штрафы. А иски инвесторов о возмещении ущерба выпотрошат их окончательно. В скором времени они станут нищими.

– Я сниму себе квартиру отдельно, – тихо сказала Сара. Она приняла это решение накануне ночью, когда он был в тюрьме. Мэгги была права. Она пока не знала, что собирается делать, но ей стало совершенно ясно, что прямо сейчас она не хочет с ним жить. Может быть, позже они снова будут вместе, но сейчас она хотела снять квартиру для себя и детей и планировала получить работу.

– Ты уезжаешь? – озадаченно спросил Сет. – Как это будет выглядеть в глазах ФБР? – Это единственное, что его сейчас волновало. – А мой имидж?

– Мы оба уезжаем, уж так случилось. А выглядит это так, что ты совершил дьявольскую ошибку, она меня потрясла, и мы на время расстаемся. – Все это было правдой. Она не хотела разводиться, просто ей нужно было сейчас личное пространство. Она не могла дольше чувствовать себя частью процесса, который влечет за собой разрушение их жизни только из-за того, что он решил быть мошенником, а не честным человеком. Все это время после встречи с Мэгги она много молилась, и ей становилось легче. Мэгги предсказывала, что так оно и будет – грустно, но правильно. Шаг за шагом, не спеша.

На следующий день Сара позвонила в агентство по недвижимости и выставила дом на продажу. Она позвонила и поручителю, чтобы рассказать, какие действия они предпринимают, чтобы он не заподозрил каких-либо хитростей с их стороны. В любом случае документы на дом были у него в руках. Он объяснил ей, что имеет право одобрить продажу и удержать из вырученной суммы десять миллионов. Остальные деньги будут принадлежать им. Он поблагодарил ее за звонок и не высказал этого – но почувствовал симпатию к ней. А ее муж идиот. Даже когда он встречался с ним в тюрьме, тот держался напыщенно и высокомерно. Поручитель уже видел таких типов. Все они руководствовались лишь своим раздутым эго и подставляли под удар свои семьи и жен. Он искренне пожелал ей удачи.

Все последующие дни Сара обзванивала своих знакомых в городе и в Силиконовой долине в поисках работы. Она составила резюме, в котором подробно рассказывалось о ее программе в школе бизнеса в Стэнфорде, работе на Уолл-стрит в фирме, которая занималась инвестиционно-банковскими операциями. Она хотела получить лицензию брокера или работать в банке. У нее были рекомендательные письма и дипломы, не хватало только работы. А в это время просто любопытствующие и действительно заинтересованные потенциальные покупатели вились вокруг их дома.

Сет арендовал для себя пентхауз в отеле, известном под названием «Отель Разбитых Сердец на Бродвее». Это было современное здание, в котором было много небольших, но богато обставленных апартаментов, особенно популярных среди мужчин, которые только что расстались со своими женами. Сара выбрала маленькую уютную квартиру в доме викторианской эпохи на Клей-стрит. В ней было две спальни, одна для нее, другая для детей. Около дома было парковочное место на одну машину и крошечный садик. Арендные ставки после землетрясения резко упали, и она сняла эту квартиру за хорошую цену. С первого июня она сможет въехать туда.

Она поехала в Пресидию, чтобы рассказать Мэгги о своих делах. Мэгги было очень жаль ее, но ее радовало, что Сара не сидит на месте, а принимает обдуманные и мудрые решения. Сет вышел из тюрьмы и купил новый «Порше» взамен «Феррари». Он провернул это дельце, не имея наличных, что, в свою очередь, привело его адвоката в бешенство. Он напомнил ему, что в данный момент надо вести себя максимально скромно и не выпендриваться. Он нанес ущерб большому числу людей своими операциями, и его пышность не произведет благоприятного впечатления на судью. Сара купила подержанный «Вольво» взамен «Мерседеса». Ее украшения отправились на продажу в Лос-Анджелес. Родителям она до сих пор ничего не сказала. Они в любом случае не смогут ничем ей помочь, но по меньшей мере могли бы ее поддержать. И до сих пор по какому-то чудесному стечению обстоятельств сообщение об обвинении Сета все еще не появилось в прессе, как и новость об уголовном деле в отношении Салли. Но она знала, что так продлится недолго. Потом все станет известно, даже с бо́льшими подробностями, чем сейчас.

* * *

Все дни после землетрясения Эверет занимался публикацией снимков. Самые подходящие он предложил в «Эксклюзив», и они опубликовали целую серию посвященных землетрясению в Сан-Франциско фото. Как он и предполагал, на обложке они поместили фотографию Мелани в камуфляжных брюках. Они опубликовали только одну фотографию Мэгги и сделали под фотографией подпись, что на ней изображена монахиня-волонтер в полевом госпитале в Сан-Франциско.

Другие фотографии он продал в другие издания – «Эксклюзив» разрешил ему сделать это, так как у них было больше фотографий, чем они могли использовать, и к тому же они не хотели слишком много внимания уделять землетрясению. Их больше интересовали светские новости, потому они посвятили шесть страниц Мелани и только три всем остальным. Эверет написал статью, в которой самым лестным образом отозвался о жителях города и о самом городе. У него был экземпляр журнала, который он хотел отправить Мэгги. Но помимо этого, у него была дюжина невероятно зрелищных фотографий с ее изображением. На кадрах, где она оказывала помощь пострадавшим, ее лицо было наполнено светом. На одном снимке она держала на руках плачущего ребенка. На другом в тусклом свете было запечатлено, как она успокаивает пожилого мужчину с глубокой раной на голове. Еще на нескольких фотографиях она смеялась своими ярко-синими глазами – он сделал их, когда она просто разговаривала с ним. А еще один снимок он сделал, когда отъезжал на автобусе от госпиталя – ее глаза были грустными и опустошенными. Глядя на него, ему хотелось плакать. Он развесил ее фотографии по всему дому. Она наблюдала за ним, когда он завтракал по утрам, сидел за столом вечером или лежал на диване и, не отрываясь, смотрел на ее лицо. Он хотел сделать для нее копии и наконец сделал. Но точно не знал, куда их отправить. Он звонил ей несколько раз на сотовый телефон, но она не ответила. Дважды она ему перезванивала, но потом пропускала его звонки. Это напоминало игру, когда два человека не могут дозвониться друг до друга и оставляют голосовые сообщения. Да, собственно, они просто были очень заняты. Как бы то ни было, но с момента своего отъезда из Сан-Франциско он ни разу с ней не поговорил. Он ужасно по ней скучал и хотел, чтобы она увидела себя такой чудесной на фотографиях, и показать ей остальные снимки.

И вот наступил момент – был вечер субботы, – когда он решил рвануть в Сан-Франциско. В ближайшие несколько дней у него не было никаких заданий, и утром в воскресенье он встал на рассвете, взял такси, доехал до аэропорта и ближайшим самолетом вылетел в Сан-Франциско. Он не предупредил ее о своем приезде и потому надеялся, что найдет ее в Пресидии, если, конечно, ничего не изменилось с того времени, как он уехал.

Самолет приземлился в Сан-Франциско в десять утра. Он взял такси и назвал водителю адрес. В руках у него была коробка с фотографиями, которые он планировал ей показать. Около одиннадцати они были на месте, и он увидел, что вертолеты все еще продолжают патрулировать город. Он стоял и внимательно смотрел на здание полевого госпиталя, надеясь, что она все еще здесь. Он прекрасно понимал: то, что он сделал, было похоже на сумасшествие. Но он должен был увидеть ее. Он жестоко скучал по ней с того самого дня, как уехал.

Волонтер в приемной сказал, что у сестры Мэгги сегодня выходной день. Было воскресенье, и женщина, которая хорошо ее знала, сказала, что, скорее всего, Мэгги в церкви. Он поблагодарил ее и решил поискать Мэгги в здании, где размещались волонтеры разных религиозных конфессий. На крыльце стояли две монахини и священник. Эверет спросил их о Мэгги. И одна из монахинь сказала, что сейчас пойдет и поищет ее. Сердце Эверета гулко билось, когда он стоял в ожидании. Казалось, этому не будет конца. И вдруг неожиданно появилась она, в махровом халате, с мокрыми рыжими волосами, синие глаза ярко сияли. Она сказала, что была в душе. И расцвела в улыбке, едва увидев его, а он чуть было не закричал от радости. На мгновение его обуял страх, что он не найдет ее, но вот она перед ним. Он нежно заключил ее в объятия и чуть не выронил коробку с фотографиями. Отступив немного назад, чтобы еще раз взглянуть на нее, он снова прижал ее к себе. Она не спешила освободиться.

– Что вы здесь делаете? – спросила она, когда другие монахини и священник отошли. За те дни, что прошли после землетрясения, здесь у многих завязались глубокие дружеские отношения, поэтому они не увидели ничего необычного в его приезде и их обоюдной радости. Одна из монахинь была ему знакома с того времени, когда он был в лагере, еще до отъезда в Лос-Анджелес. Мэгги сказала, что присоединится к ним чуть позже. Они уже были в церкви и сейчас направлялись в столовую на обед. Начинало казаться, что это был постоянный летний лагерь для взрослых. Эверет был удивлен, когда по дороге сюда увидел некоторые изменения к лучшему, произошедшие в городе всего за несколько недель. Но лагерь беженцев в Пресидии все еще не закрывали.

– Вы здесь по заданию журнала? – спросила Мэгги, и они одновременно заговорили, не в состоянии удержаться от восторга, что видят друг друга. – Я прошу прощения, что не отвечала на ваши звонки. Я всегда отключаю телефон, когда работаю…

– Я знаю… Простите… Я так рад видеть вас, – сказал он и опять крепко обнял ее. – Я приехал к вам специально. У меня так много фотографий, которые я хотел бы вам показать, но я не знал, куда их отправить, поэтому решил сам привезти. Вот… Вот все, что у меня есть.

– Вы не возражаете, если я пойду и оденусь? – широко улыбнулась она, пробежав рукой по коротким мокрым волосам.

Через пять минут она вышла в джинсах, розовых «конверсах» и в футболке с изображением тигра и рекламой «Цирка Барнум и Бейли». Он рассмеялся, увидев на ней эту несуразную рубашку, которую она прихватила со стола с благотворительной одеждой. Она определенно была самой необычной монахиней – и жаждала посмотреть фотографии. Они отошли немного в сторону и присели на скамейку. У нее тряслись руки, когда она открывала коробку, и когда она рассматривала их, то несколько раз принималась плакать, но при этом и смеялась, когда они вспоминали какие-то смешные моменты и узнавали лица людей, с которыми встретились в то кошмарное время. Среди них были фотографии женщины, которую он запечатлел в тот момент, когда ее извлекали из-под завала. Спасателям пришлось ампутировать ей ногу, чтобы можно было ее освободить. На других снимках были дети. Очень много было фотографий с изображением Мелани, но гораздо больше было снимков Мэгги. По меньшей мере половина его снимков были посвящены ей, и она вскрикивала при виде каждого…

– О, я помню это!.. О господи, помните его?.. О, бедный ребенок… такая милая старушка…

Были снимки с запечатленными на них разрушениями в городе в ту ночь, когда проходило благотворительное мероприятие и когда начался весь этот ужас. Это была живая хроника страшного и глубоко затронувшего их времени.

– О, Эверет, они такие чудесные, ваши снимки! – восклицала она, глядя на него своими ярко-синими глазами. – Спасибо, что привезли мне их показать. Я так часто думала о вас и надеялась, что все у вас хорошо… – Его сообщения были ободряющими, но она скучала по разговорам с ним почти так же сильно, как он скучал по разговорам с ней.

– Я скучал по вас, Мэгги, – честно признался он после того, как фотографии кончились и разглядывать было нечего. – Когда вас нет рядом, мне совсем не с кем поговорить. – Он даже не представлял себе, насколько пустой была его жизнь до встречи с ней – и потом, когда он отсюда уехал.

– Мне тоже вас не хватало, – так же честно призналась она. – Вы все еще ходите на встречи? Та встреча, которую вы организовали, до сих пор держится.

– Я хожу дважды в день. Хотите где-нибудь пообедать? – Несколько заведений фастфуда на Ломбард-стрит уже открылись. Он предложил взять с собой еду и прогуляться в сторону Марина-Грин. День был великолепный. Оттуда можно смотреть на залив и наблюдать за лодками. Они могли бы увидеть это все и с пляжа Пресидии, но он посчитал, что ей совсем не повредит выйти за пределы лагеря, прогуляться, подышать свежим воздухом и для разнообразия покинуть базу. Она всю неделю безвылазно провела в госпитале.

– С удовольствием. – Без машины они не могли отправиться куда-то далеко, но до Ломбард-стрит было легко дойти пешком. Она сходила за свитером, оставила в комнате фотографии, которые он ей подарил, и уже через несколько минут они покинули лагерь.

Какое-то время они молча шли, наслаждаясь присутствием друг друга, а потом начали болтать о том, что происходило в это время в их жизни. Она рассказала ему о том, как ведутся восстановительные работы в городе и что она делает в госпитале. Он рассказал ей о своих заданиях по работе. Он привез ей экземпляр журнала «Эксклюзив», посвященный землетрясению в Сан-Франциско с фотографиями Мелани, и они поговорили о том, какая она была прелестная девушка. В первом же попавшемся на их пути ресторане фастфуда они купили сандвичи и направились в сторону залива. Наконец они сели посреди необъятного поля травы Марина-Грин. Мэгги ни слова не сказала ему про проблемы Сары, потому что та рассказала ей об этом с глазу на глаз. Она уже несколько раз разговаривала с Сарой и знала, что дела идут не очень хорошо. Она знала, что Сета сначала арестовали, а потом выпустили под залог. Сара сообщила, что они продают дом. Для нее это было ужасное время. Она не заслужила ничего такого, что с ней сейчас происходило.

– Что вы собираетесь делать, когда уедете из Пресидии? – Эверет задал ей этот вопрос, когда они уже съели сандвичи и лежали на траве, лицом друг к другу, словно два ребенка в теплый летний день. Она лежала на траве и разговаривала с ним. В этой смешной футболке с рекламой цирка и в розовых башмаках она выглядела кем угодно, только не монахиней. Временами он совершенно забывал об этом.

– Думаю, что надолго не уеду, может быть, на несколько месяцев. Похоже, что не скоро все эти люди вновь обретут свой дом. – Слишком большие разрушения были в городе. Может так случиться, что потребуется год, а возможно, и больше, для полного восстановления жилых зданий. – Когда все закончится, полагаю, что вернусь к себе в Тендерлойн и буду заниматься тем, чем и раньше. – Сказав это, она вдруг ясно поняла, насколько монотонной была ее жизнь. Годы напролет она работала с бездомными и всегда считала это правильным. Сейчас она вдруг захотела большего – и должна была принять тот факт, что получает большое удовольствие, работая медсестрой в госпитале.

– Вы не хотите ничего больше, чем это, Мэгги? Личную жизнь, например, в один прекрасный день?

– Это и есть моя жизнь, – тихо отвечала она, улыбаясь. – То, чем я занимаюсь.

– Я знаю. У меня то же самое. Я делаю фотографии для газет и журналов, чтобы зарабатывать этим на жизнь. Правда, эта работа кажется мне немного странной после того, как я уехал отсюда. Что-то меня очень сильно тряхнуло, когда я был здесь. У меня такое чувство, словно в моей жизни чего-то не хватает… Может быть, вас.

Она не знала, что сказать ему в ответ. Она просто внимательно посмотрела на него и опустила глаза.

– Осторожнее, Эверет, – прошептала она. – Думаю, нам не стоит двигаться в этом направлении. – Она много раз про это думала.

– Почему нет? – упрямо спросил он. – А что, если вы однажды измените свое мнение и больше не захотите быть монахиней?

– А что, если этого не произойдет? Мне нравится быть монахиней, с тех пор как я окончила школу медсестер. Это было мое единственное желание еще тогда, когда я была ребенком. Это моя мечта, Эверет. Как я могу все это бросить?

– А если вы поменяете это на что-то другое? Вы могли бы делать эту же работу и в случае, если уйдете из монастыря. Вы могли бы стать социальным работником или практикующей медсестрой, работающей с бездомными. – Он обдумал все возможные варианты.

– Я этим и занимаюсь, и я – монахиня. Вы знаете, как я это воспринимаю. – Его слова пугали ее, и она хотела, чтобы он остановился, пока не сказал лишнего. Она чувствовала, что ей нельзя с ним больше встречаться. Она не хотела, чтобы так произошло, но если он зайдет слишком далеко, именно так и получится. Она должна жить согласно своей вере. Она все еще монахиня, нравится ему это или нет.

– Полагаю, что мне надо продолжать навещать вас и время от времени приставать как банный лист. Согласны? – Он попытался отступить от темы и весело улыбнулся, жмурясь от солнца.

– Я не против, только если мы не будем делать глупостей, – напомнила она ему, с облегчением заметив, что он не собирается на нее дальше давить.

– А как будет? Что подразумевается под «глупостями»? – Он наседал на нее, и она понимала это, но она могла постоять за себя.

– Будет очень глупо, если мы оба забудем, что я – монахиня. Но нам это не грозит, – твердо сказала она. – Не так ли, мистер Эллисон? – напомнила она ему со смешком старый фильм с Деборой Кер и Робертом Митчем в главных ролях.

– Да, да, знаю, – затряс головой Эверет. – В конце концов я вернусь к морским пехотинцам, а вы останетесь монахиней. Разве вы не знаете ни одного фильма, где монахиня уходит из монастыря?

– Я не хожу на такие фильмы, – чопорно отвечала она. – Я смотрю только те, где монахиня остается верна своей вере.

– Терпеть не могу такие, – дразнил он ее, – слишком уж они скучные.

– Неправда. Они очень благородные.

– Как бы я хотел, чтобы вы не были столь благородны, Мэгги, – мягко заметил он, – и так привержены своей вере. – Он не рискнул сказать больше, а она ему ничего не ответила. Он нажимал на нее, и она поменяла тему.

Они пролежали на солнце до вечера и вернулись в Пресидию, когда воздух уже стал прохладным. Она пригласила его зайти в столовую перед тем, как он уедет. И рассказала ему, что Том уже уехал в Беркли, чтобы сдать свою комнату. А вокруг еще было много знакомых лиц.

Они съели по тарелке супа, и после ужина он проводил ее до здания, где она жила. Она поблагодарила его за приезд.

– Я опять приеду повидаться с вами, – пообещал он. Он сделал несколько ее снимков, когда они лежали на солнце и болтали. Ее глаза были цвета неба.

– Берегите себя, – сказала она ему те же слова, что и раньше. – Я буду молиться за вас. – Он кивнул и поцеловал ее в щеку. Кожа была гладкой, как шелк. Она была женщина без возраста и выглядела очень молодо, особенно в этой глупой рубашке с рекламой цирка.

Она смотрела ему вслед и видела, как он прошел через главные ворота. Он шел такой знакомой ей походкой – в ковбойских сапогах из кожи черной ящерицы. Он махнул ей рукой и повернул в сторону Ломбард-стрит, чтобы поймать такси и добраться до аэропорта. Она поднялась в свою комнату, чтобы еще раз посмотреть его фотографии. У него был необыкновенный талант, и более того – в его душе было что-то, что тянуло ее к нему. Она не хотела, чтобы так было, он был слишком привлекателен для нее, не как друг, а как мужчина. Ранее с ней такого не происходило. Ни разу в ее взрослой жизни, с тех пор как она ушла в монастырь. Он затронул в ней что-то, чего она в себе даже не подозревала, может быть, даже и не имела до появления Эверета. Но ее это ужасно расстраивало.

Она закрыла коробку с фотографиями и положила ее рядом на кровать. Потом легла и закрыла глаза. Она не хотела, чтобы с ней это происходило. Она не могла позволить себе влюбиться в него. Она не могла себе это позволить. И она сказала сама себе, что этого не произойдет.

Она долго лежала и молилась до тех пор, пока в комнату не вернулись монахини. Никогда еще в жизни она не молилась так неистово. Она снова и снова умоляла: «Господи, пожалуйста, не дай мне полюбить его». Все, что она могла сейчас сделать, это только надеяться, что Бог услышит ее. Она знала, что он не может позволить, чтобы это произошло, и продолжала напоминать себе, что она принадлежит Господу.

Глава 13

Том вернулся к семье в Пасадену через неделю после того, как Мелани покинула Сан-Франциско. Добравшись до дома, он сразу же ей позвонил. А через два дня собрал вещи, погрузил их в свой минивэн, который чудесным образом остался целым и невредимым, и покатил на юг, предвкушая, как снова увидит Мелани.

Его родители и сестра не находили себе места, пока он не вернулся из опасного места, и в первый вечер он рассказывал им, как все было – и трагическое, и забавное. Рассказал и о Мелани. А потом пообещал сестре взять ее на концерт. Утром, сразу после завтрака, он, не мешкая, отправился в Голливуд, предупредив дома, что, скорее всего, вернется поздно. По крайней мере, он на это надеялся. Мелани пригласила его провести у нее в гостях один день, и он планировал где-нибудь поужинать вместе. В Пресидии он ужасно скучал по ней и хотел побыть с ней сегодня подольше, помня о том, что ее ждут гастроли. А он должен устроиться на работу. Понятное дело, что в Сан-Франциско пока ничего не выгорит, поэтому он решил поискать работу в Лос-Анджелесе.

Мелани ждала его с нетерпением. Она увидела, как он подъехал, и побежала открыть ему ворота. Он резко затормозил, и она, радостно улыбаясь, бросилась ему на шею, когда он вышел. От взгляда Пэм не укрылась их встреча – они целовались, потом скрылись в доме. Мелани торопилась показать ему все: тренажерный зал, игровую комнату с огромным бильярдным столом и гигантским телевизором, а еще огромный бассейн. Она заранее предупредила его, что у них будет возможность поплавать. Но он не сводил с нее глаз. Она что-то ему начала рассказывать, но он, глядя на ее губы, обнял ее и нежно приник к ним, и время для обоих остановилось.

– Я так по тебе скучал, – прошептал он. – После твоего отъезда в лагере стало все просто ужасно. Я только и делал, что околачивался возле Мэгги и путался у нее под ногами, будто на ней остались частички тебя… Она говорила, что тоже по тебе скучает. Мы вроде с ней были одна команда – скучающих по славной девушке Мелани в шлепанцах и штанах на веревке.

Она фыркнула, и они покатились со смеху.

– Надо позвонить ей, – отсмеявшись, сказала Мелани. – Я тоже по ней скучаю… и по тебе тоже, даже еще больше. – И она повела его наверх – показать свою комнату. Из-за белого с розовым комната показалась ему почти детской. Повсюду висели ее фотографии в компании с актерами, актрисами и другими певцами, большинство были очень известными. Имелась фотография, где был запечатлен момент вручения ей премии «Грэмми» – по желанию ее матери фотографию заключили в рамку. Тут же висели фото ее любимых рейперов и кинозвезд. Они вышли из комнаты и по боковой лестнице спустились в кухню, где налили себе по бокалу содовой, вышли на улицу, сели возле бассейна – им хотелось на воздух, и надо было клининговой службе убраться в доме.

– Как идет запись диска? – спросил Том. Он восхищался тем, что она делала, но его притягивала она сама, какой была от природы, а не ее звездный статус. Том узнавал ее как обычного человека, и именно это ему в ней нравилось. С облегчением он заметил, что Мелани совсем не изменилась и оставалась все той же очаровательной девушкой, которую он встретил и в которую влюбился по уши. Можно даже сказать, что сейчас они были еще больше влюблены друг в друга. Мелани была в шортах и майке. Вместо шлепанцев теперь на ногах у нее были сандалии, но выглядела она так же просто, как и в тот день, когда Том встретил ее. Она оставалась абсолютно естественной, сидя рядом с ним в нагретом солнцем шезлонге, а потом на краю бассейна, болтая в воде ногами. Ему до сих пор с трудом верилось, что перед ним сидит босиком всемирно известная певица, звезда эстрады. Он понимал это только умом, но для него это мало что значило. И Мелани чувствовала это – не только сейчас, но и раньше, еще в Сан-Франциско.

Они неторопливо беседовали у бассейна, и она как раз начала в подробностях рассказывать ему о своей сессии в студии звукозаписи, как к дому подъехала ее мать и остановилась неподалеку, чтобы посмотреть на дочь и ее гостя. Лицо ее вытянулось, она скупо приветствовала дочкиного приятеля.

– Что это ты здесь делаешь? – хмуро спросила она у Мелани, подойдя ближе. Та смутилась. Том поднялся, чтобы поздороваться с Джанет за руку, но последняя не скрывала разочарования.

– Я только вчера вернулся в Пасадену, – приветливо объяснял тем временем Том. – И решил вот заехать и поздороваться. – Джанет равнодушно кивнула и стрельнула глазами в сторону Мелани. Она надеялась, что долго этот парень тут не пробудет. С точки зрения Джанет, он не обладал ничем таким, что могло бы представлять интерес, и уж тем более не могло быть и речи, чтобы она одобрила его в качестве подходящего компаньона для своей блистательной дочери. Хорошее образование? Приличная семья и, видимо, будет хорошая работа в Лос-Анджелесе? Добрый и отзывчивый человек? Возможно, искренне полюбил ее дочь? Все ерунда. Просто какой-то смазливый парнишка из Пасадены. Она еще раз убедилась, что он не вызывает у нее интереса. И она без слов ясно дала понять, что не приветствует этот его визит. Через две минуты незначащего диалога Джанет вошла в дом и громко хлопнула дверью.

– Кажется, она не слишком обрадовалась, увидев с тобой меня, – прокашлялся Том. Мелани, покраснев, извинилась за мать. Впрочем, она делала это довольно часто.

– Ей больше бы понравилось, если бы ты был какая-нибудь восходящая кинозвезда, сидящая на наркотиках, при условии, что твое имя появляется в таблоидах не меньше двух раз в неделю, и желательно, чтобы при этом ты только что отмазался от тюрьмы, – хмыкнула затем Мелани. – Только в этом случае ты можешь привлечь настоящее внимание прессы, а значит – и я.

– Понял. Но вот беда, я никогда не был в тюрьме, никогда не появлялся в таблоидах и не сидел на наркотиках… – нарочито извиняющимся тоном произнес Том. – Вот такой я неудачник.

Они покатились со смеху.

– Да уж… – опять хмыкнула Мелани. Она сидела близко и заглянула ему в глаза. Ей все в нем нравилось, особенно то, что он не имел никакого отношения ко всей этой голливудской целлулоидной дребедени. Ее умотали все те проблемы, которые создавал ей Джейк. Его пьянки, лечение, появление вместе с ним в таблоидах, шумные драки в барах… Тогда папарацци появились мгновенно. Приехала как-то полиция и забрала его, а она стояла под фотовспышками – «прославлялась». Но более всего ее уязвило его предательство. Милый Том на фоне всего этого стократ перевешивал, если уж сравнивать значимость для нее того и другого.

– Хочешь поплавать? – предложила она.

Он с готовностью ей кивнул. Когда она была рядом, ему было все равно, чем заниматься. Она проводила его до кабинки в конце бассейна и показала, где можно переодеться. Через минуту он вышел в купальном костюме в гавайском стиле. На Пасху он ездил в Кауан с друзьями покататься на серфинге. Мелани зашла в кабинку после него и вышла в розовом бикини, которое не скрывало ее девичьих форм. Все это время она занималась с тренером. Это было частью ее ежедневных занятий: расслабляться нельзя – в июне ей предстоял концерт в знаменитом амфитеатре Голливуд-Баул. Все билеты на него уже были распроданы. Это бы произошло в любом случае, но после публикации материала о ней в «Эксклюзиве», как она выжила после землетрясения, билеты разлетелись быстрее обычного. Сейчас у спекулянтов стоимость билета на ее концерт доходила до пяти тысяч долларов. У нее было два билета для входа за кулисы, зарезервированные для Тома и его сестры.

Они плавали в бассейне и целовались, а потом долго качались на воде, лежа на надувном матрасе и греясь на солнце. Она намазалась толстым слоем защитного крема: ей нельзя было загорать, так как в свете софитов на сцене загар выглядит слишком темным. Ее мать предпочитала, чтобы у нее была бледная кожа. Но сейчас она наслаждалась тем, что лежала рядом с Томом на этом матрасе, держась с ним за руки и жмурясь от солнца. Все было дружески и невинно. Она чувствовала себя с ним невероятно комфортно, так же как в лагере, когда еще он не узнал, кто она.

– Концерт обещает быть действительно запоминающимся, – сказала она, когда они заговорили об этом. Она рассказала ему о спецэффектах и о тех песнях, которые собиралась исполнить. Он знал их все и повторил, что его сестра обалдеет от радости. Он уже рассказал ей, чей это будет концерт и что они смогут зайти за кулисы к певице, когда выступление закончится.

Когда им надоело мокнуть в воде, они зашли в дом приготовить себе что-нибудь на обед. Джанет сидела на кухне, полистывая какой-то журнал – естественно, глянцевый, – курила и болтала с кем-то по телефону. Ее разочаровало, что в журнале не было фотографий Мелани. Чтобы не мешать ей, они взяли свои сандвичи, вышли на улицу и сели за столик под зонтиком рядом с бассейном. А потом долго лежали в гамаке, и она шепотом рассказывала ему о своих соображениях по поводу того, как ей стать волонтером и делать работу наподобие той, какой она занималась в Пресидии, – ей все больше хотелось делать в жизни что-то еще, а не только без конца репетировать и выступать на сцене.

– У тебя есть какие-то соображения? – также шепотом спросил он ее.

– Ни одно из них не одобрит моя мать. – Они были похожи на заговорщиков, тихонько перебрасываясь короткими фразами и понимающими взглядами. Он опять поцеловал ее. Чем больше он ее видел, тем больше влюблялся и не мог поверить своему счастью.

– Сестра Мэгги рассказала мне об одном священнике, который возглавляет католическую миссию. Каждый год он на несколько месяцев ездит в Мексику. Я бы очень хотела позвонить ему, но не уверена, что от этого будет толк. У меня скоро турне, и мой агент уже составляет расписание мероприятий до конца года. Скоро мы начнем готовиться уже к следующему. – В ее голосе не было радости, ее тянуло к Тому, а не в очередное турне со всеми условностями публичной жизни и пустопорожней шумихой.

– Тебя долго не будет? – озабоченно спросил Том. Они только что нашли друг друга, и он хотел, чтобы у него было время быть рядом с ней. Но, похоже, ему тоже будет трудно выкроить свободное время для встреч, если он найдет работу.

– Обычно я четыре месяца в году пропадаю в поездках, иногда пять. Чаще улетаю и прилетаю обратно, как в случае концерта в Сан-Франциско. На такие мероприятия я уезжаю только дня на два.

– Я тут подумал… может быть, я смогу прилететь в Вегас, ну и… поезжу за тобой… похожу на твои концерты в крупных городах… Куда ты едешь? – Ждать начала сентября, когда она вернется домой, было очень уж долго. Им обоим это казалось вечностью. Они так сблизились, а их чувства развивались так быстро, словно кто-то нажал кнопку «быстрой перемотки вперед»… И началось это с первых минут знакомства, еще в Сан-Франциско. Итак, она будет в отъезде целых десять недель – именно столько длились обычно гастроли. А на следующий год ее агент планировал турне в Японию. Ее диски сметали с полок японских магазинов. Ее внешность и голос вызывали у них восторг.

Она рассмеялась, когда он спросил ее, где будет проходить турне. И начала перечислять города: да она будет разъезжать по всем штатам!

Обсудив предстоящую ей долгосрочную программу поездок и выступлений, они опять нырнули в бассейн и плавали по кругу до тех пор, пока совсем не выдохлись. Он был в прекрасной физической форме и плавал отлично, так что пришлось признаться, что он входил в команду университета по плаванию и какое-то время играл в американский футбол, пока не получил травму колена. Он показал ей маленький шрам от небольшой операции, и они завели разговор о его карьерных планах. Да, он хотел бы поступить в аспирантуру, но сейчас планирует несколько лет поработать, чтобы встать на ноги. Планы его были четкие и достаточно жесткие.

Они обнаружили, что оба любят кататься на лыжах, играть в теннис, заниматься водными видами спорта и разными другими, на которые у нее совсем не хватало времени. Но и тут ее контролировала мать – чтобы она не усердствовала и не повредила себе что-нибудь, что помешает ее выступлениям. Тему, что этим она делает свою жизнь богатой, они не затрагивали. Она не сказала ничего вслух, но ей не надо было об этом говорить, он и сам мог догадаться, что ей необходимо быть в форме, и она зарабатывает сейчас огромные деньги. Зато мать обычно старалась за них двоих – не упускала ни единой возможности похвастаться, какие деньги зарабатывает ее дочь. Мелани до сих пор приводило это в смущение, а ее агент не раз предупреждал Джанет держать язык за зубами, чтобы не подвергать Мелани излишнему риску. У них и так хватало головной боли, когда охране приходилось отбивать ее от назойливых поклонников. Без исключения каждая более или менее значительная звезда в Голливуде должна была сегодня думать об этом. Джанет всегда приуменьшала опасность, когда разговаривала с Мелани, чтобы лишний раз не пугать ее, но сама частенько пользовалась услугами телохранителя. Она мотивировала это тем, что фанаты бывают иногда очень опасны, но при этом она забывала, что это не ее фанаты, а Мелани.

– Ты когда-нибудь получаешь письма с угрозами? – спросил Том, когда они обсыхали, лежа на кромке бассейна. Он никогда не думал о том, что входило в защиту таких людей, как она. В Пресидии жизнь для нее была намного проще, но продлилось это недолго. Он тогда даже и не подумал, что некоторые ребята из ее окружения были ее охраной, сопровождавшей ее в поездках.

– Иногда, – уклончиво отвечала она. – Приходится получать. Единственно, кто меня реально пугает, это психи. Но не думаю, что они когда-нибудь что-то сделают. Некоторые пишут мне уже давно.

– Угрожают тебе? – Он насторожился.

– Да, – рассмеялась она.

Это было в порядке вещей, и она привыкла. Она даже получала пугающе страстные письма от своих фанатов, которые отбывали наказания в тюрьмах строгого режима. Этим она не отвечала. Иначе после освобождения они станут навязчивыми ухажерами. Она соблюдала особую осторожность и никогда не разгуливала в людных местах одна. Но при любой возможности, когда охраны можно было избежать, она не пользовалась ее услугами, особенно когда ездила по Лос-Анджелесу по своим делам или навещала друзей. И предпочитала сама быть за рулем.

– Тебе бывает страшно от всего этого? – со все возрастающим беспокойством спросил Том.

– Чаще нет. Лишь изредка, когда полиция сообщает об очередном преследователе. Моя участь не хуже, чем у других. Раньше меня это пугало, но сейчас, правда, уже нет. Единственные преследователи, которые меня беспокоят, это журналисты. Они могут сожрать тебя живьем. Еще увидишь, – пообещала она ему, но он пока что не мог понять, какое это может иметь к нему отношение. Он все еще отчасти наивно относился к ее жизни и не представлял себе, что она за собой влечет. Без сомнения, в ее жизни были некоторые непривлекательные стороны, но, лежа на солнышке и разговаривая рядом с ней, он видел себе все таким же простым, а она была просто лишь его девушка.

Ближе к вечеру они поехали покататься по городу. Он пригласил ее поесть мороженого, а она показала ему свою школу, которую ей пришлось бросить. Она опять сказала ему, что все еще мечтает учиться в колледже, но на данный момент это была всего лишь мечта, а не возможность. Более того, из-за режима поездок она не могла наладить себе серьезного систематического чтения, а читала все, что попадалось под руку. Но когда они остановились около книжного магазина, то выяснили, что любят читать об одном и том же и прочитали одни и те же книги – и обрадовались, что вкусы их совпали и в этом.

Потом они вернулись домой и позже поехали ужинать в маленький мексиканский ресторан, который ей очень нравился. Затем опять вернулись домой и смотрели какой-то фильм по телевизору в игровой комнате внизу. Ощущение было такое, словно они сидят в кинотеатре. Джанет, вернувшись домой после них, была удивлена, что он все еще тут. Было видно, что Том испытывает небольшой дискомфорт, видя ее недовольство. А она и не пыталась его скрывать. Было одиннадцать часов, когда он уехал. Мелани вышла на подъездную аллею, чтобы проводить его до машины. Когда он уселся, они еще долго целовались через окно машины. Он все бормотал, какой чудесный день они провели вместе, и она отвечала ему с тихим восторгом согласием. Первое их свидание! И такое прекрасное… Он сказал, что позвонит ей завтра, но… позвонил сразу же, как только отъехал. Телефон зазвонил у нее в кармане, когда она, улыбаясь, шла к дому, думая о нем и ощущая губами его поцелуи.

– Я жутко соскучился по тебе, – серьезно, глубоким голосом проговорил он, и она радостно засмеялась.

– Я тоже. Но я не утомила тебя? Ты откликался на все мои предложения, а может быть, тебе хотелось чего-то другого? Скажи мне честно… – Иногда ей было очень трудно выбраться куда-то. Люди везде узнавали ее. И было здорово, что сегодня они смогли и поесть мороженого, и погулять, но в книжном магазине посетители начали пялиться на нее, а когда они расплачивались за покупки, три человека попросили дать им автограф. Это всегда выглядело как вторжение в личную жизнь, и любой мужчина, который в такой момент находился с ней рядом, обычно испытывал неприятное волнение. Тома это лишь позабавило.

– Все было отлично, – заверил он ее. – Я позвоню тебе завтра. Может быть, получится что-то придумать в ближайшие выходные.

– Обожаю ходить в Диснейленд! – Она чуть не взвизгнула, как ребенок, которому пообещали туда сходить. – Но в это время года там обычно полно народу. Лучше ходить туда зимой.

– Ты как ребенок, – ответил он, и она по голосу поняла, что он улыбается. – Совершенно потрясающий ребенок. Спокойной ночи, Мелани.

– Спокойной ночи, Том, – ответила она и со счастливой улыбкой отключилась. Ее мать вышла к ней на ступеньки и стоя смотрела, как она идет в ее сторону.

– Что это такое было сегодня? – спросила Джанет, все еще пребывая в дурном расположении духа. – Он проторчал здесь весь день. Мел, не начинай с ним ничего. Он не твоего круга. – Но именно это ей нравится в нем больше всего, чуть не заорала Мелани. – Он просто пользуется тобой, зная, что ты собой представляешь.

– Нет, он не такой, мам. Я уже говорила тебе, а ты опять за свое, – раскипятилась она. – Он просто нормальный человек. Ему все равно, кто я такая.

– Это ты так думаешь, – вздохнула Джанет, – и повторяю: если ты будешь с ним встречаться, ты никогда не появишься на страницах прессы, а это плохо для твоей карьеры.

– Я устала постоянно слышать про свою карьеру, мам, – с грустью ответила Мелани. На днях она опять видела сон, что ее мать размахивает хлыстом. – Это не единственное, что есть в жизни.

– Конечно, только в том случае, если ты не хочешь быть большой звездой.

– Я уже большая звезда, мам. И мне по-прежнему нужна личная жизнь. А Том – замечательный парень.

– Тебе просто не встретился еще подходящий из твоего круга, – упрямо гнула свое Джанет, не приняв во внимание серьезность, с какой говорила с ней дочь.

– А такие есть? – едко парировала та. – Ни один из них не кажется мне подходящим.

– А этот… что, подходящий? – подхватила ее интонацию мать. – Он тебе таким кажется, потому что ты еще не узнала его получше. Ты же совсем не знаешь его. Он просто один из многих, кто попал в этот гребаный лагерь для беженцев, хвала Всевышнему – мы оттуда вырвались…

Мелани не стала ей возражать, что она не считает лагерь ужасным. Единственно реально отвратительным событием в нем было то, что парень, которого она считала своим, переспал с ее лучшей подругой. Но появление Тома в ее жизни стало наградой за потерю этих двоих. Она пожелала матери спокойной ночи и медленно пошла по коридору в свою комнату. Думала она о Томе. У них и впрямь сегодня было замечательное первое свидание.

Глава 14

Том приезжал к Мелани еще несколько раз. Они ездили ужинать, ходили в кино и отдыхали около бассейна у ее дома, несмотря на очевидное неодобрение ее матери. Джанет разговаривала с Томом сквозь зубы, хотя он всегда был чрезвычайно корректен с ней. Однажды Том приехал на свидание к Мелани со своей сестрой Нэнси. Втроем они устроили барбекю возле бассейна и провели вместе замечательный день. Нэнси была совершенно очарована Мелани. Ее поразили ее простота, открытость, доброта и понимание людей – и ни намека на звездность, с виду – обычная девчонка. Мелани пригласила их на свой концерт в Голливуд-Баул в июне, и Нэнси пришла в восторг.

Том и Мелани не торопили события – не спешили с интимным сближением. Так они договорились. Пусть отношения развиваются сами собой, пусть они лучше узнают друг друга. Она все еще, если не кривить душой, не оправилась полностью от удара, который нанес ей Джейк, и Том не торопил ее. Он повторял, что у них впереди много времени. Вместе им всегда было весело. Он привозил ей свои любимые фильмы и диски с музыкой, а вскоре после того, как она познакомилась с Нэнси, он привез Мелани на ужин в Пасадену. У нее сложилось самое чудесное впечатление от его родителей – искренние, милые, дружелюбные. Они вели умные разговоры и с симпатией относились друг к другу. К ней проявляли уважение и определенную деликатность, понимая, с кем имеют дело. Они не стали как-то особо выделять ее среди друзей Тома, а просто пригласили в свой дом, как делали это в отношении всех остальных друзей своих детей. Чего не скажешь про Джанет – та до сих пор вела себя с Томом как с оккупантом, если не сказать хуже. Мать Мелани предпринимала все, чтобы сделать ему что-то неприятное, но Том говорил ей, что не обращает на это внимания. Он понимал, что Джанет воспринимает его как угрозу, а не как «перспективного» для ее дочери парня. Так что Мелани то и дело извинялась перед Томом за свою мать, и, когда у нее не было репетиций, стала больше времени проводить в Пасадене.

Дважды он побывал на ее репетициях и был весьма впечатлен ее профессионализмом. Ее успех не был игрой случая. У нее была великолепная техника, она сама делала аранжировки, сочиняла песни и работала невероятно интенсивно. Обе репетиции перед концертом в Голливуд-Баул, на которые приезжал Том, длились до двух часов ночи, до тех пор, пока Мелани не оставалась довольна своей работой и работой оркестра. Ребята из технического персонала, с которыми он разговаривал, болтаясь по залу, сказали, что она всегда так. Иногда работает до четырех или пяти утра, а уже в девять назначает новую репетицию. Она выжимала из них все соки, но себе тоже не давала спуску. Ну, и что там говорить – голос у нее был ангельский.

Она сказала ему, что в тот день, когда будет концерт, он и Нэнси могут приехать пораньше и побыть с ней в гримерной до начала концерта. Он тут же поймал ее на слове. Когда они приехали, Джанет была с Мелани. Она суетилась, отдавала приказы и распоряжения, пила шампанское и одновременно делала себе макияж. Журналисты попросили ее попозировать вместе с дочерью, и она охотно выполняла их просьбы, но упорно не обращала внимания на Тома и Нэнси и потом в бешенстве умчалась в поисках парикмахера, которая курила на улице с ребятами из оркестра. Они уже знали Тома по имени и считали его хорошим парнем.

Они ушли из гримерной за полчаса до начала концерта. Мелани надо было закончить макияж и одеться. Том заметил, что она поразительно спокойна, если принять во внимание, что собиралась выступать перед восьмидесятитысячной толпой зрителей. У нее это превосходно получалось. Она собиралась представить четыре новые песни, которые подготовила для турне, и теперь хотела проверить реакцию публики. Ее отъезд неумолимо близился. Том пообещал приезжать к ней, как только у него будет такая возможность, правда, в июле он приступал к работе, и это вызывало в нем большой энтузиазм. Он будет работать в фирме «Бектел», и ему обещали несколько поездок за границу. Он сказал, что, пока она будет в отъезде, он тоже будет занят. Работа была намного лучше той, о которой он договорился в Сан-Франциско до землетрясения. Эту он получил как нежданный подарок благодаря каким-то связям его отца. И в будущем она обещала для него серьезную карьеру. К тому же, если они будут довольны тем, как он выполняет свои обязанности, они рассмотрят возможность оплаты его обучения в школе бизнеса.

– Удачи, Мел, – шепнул Том, выходя из гримерной. – Ты будешь неотразима. – Она организовала им места в первом ряду. Когда он ушел, она натянула на себя плотно облегающее красное атласное платье, проверила макияж и прическу и надела серебряные босоножки. За вечер она планирует шесть раз менять наряды – всего при одном антракте. Работа предстояла ей напряженная.

– Я спою одну новую песню для тебя, – шепнула она ему, и он поцеловал ее. – Ты узнаешь ее. Я написала ее совсем недавно. Надеюсь, она тебе понравится.

– Я люблю тебя, – сказал он. Она замерла. Он говорил ей это впервые. Для нее это было тем более удивительно, ибо они еще не перешли черту, за которой начиналась интимная близость. Они все еще узнавали друг друга и прекрасно ладили в дружески влюбленном качестве.

– Я тоже тебя люблю, – отвечала она, и он выскользнул из гримерной как раз в тот момент, когда в нее влетела Джанет и напомнила, что до выхода осталось меньше двадцати минут и пора прекращать тратить время впустую и начать готовиться. За ее спиной маячили четыре фотографа, которые хотели сделать снимки Мелани.

Мать помогла ей застегнуть молнию на платье, и Мелани поблагодарила ее. После этого Пэм разрешила войти фотографам. Для двух снимком с ней позировала Джанет. Мелани терялась на ее фоне. Джанет была крупной женщиной и своей внешностью подавляла всех вокруг, где бы ни находилась.

И вот наконец за Мелани пришли. До начала концерта оставались считаные минуты. Она побежала за кулисы, ловко перепрыгивая через провода и оборудование, быстро поздоровалась с оркестром, встала так, чтобы ее не было видно, и закрыла глаза. Сделала три глубоких вдоха, услышала вступление и стала медленно выходить под прикрытием дымовой завесы. Дым рассеялся, и появилась она. Она посмотрела в зал самой сексуальной улыбкой, какую только Том видел в своей жизни, и промурлыкала: хэллоу… Это была не та девочка, которую он видел на репетициях и которая приезжала к нему на ужин в Пасадену. По тому, как она чувствовала публику и передавала голосом тончайшие музыкальные оттенки, было понятно – это звезда. Софиты были слишком яркими, чтобы она могла видеть Тома и его сестру. Но сердцем она знала, что он здесь, чувствовала его присутствие и пела в этот вечер для него.

– О-о! – не удержалась Нэнси, схватив брата за руку. Он повернулся к ней со счастливой улыбкой. – Я такого не ожидала!

– Она такая, – гордо сказал он. Он не мог оторвать от нее взгляда до самого антракта и потом помчался к ней за кулисы, чтобы увидеть ее и сказать, какая она прекрасная. Он испытывал огромное волнение, находясь сейчас здесь, рядом с ней. Он наслаждался ее выступлением. У него не хватало слов, чтобы выразить все свои чувства. Мелани в эти минуты еще более поняла, насколько ее отношения с Томом отличались от свиданий с кем-то из шоу-бизнеса – между ними было живое чувство без примеси наигранного восторга и фальшивых похвал, когда ее бойфренд в глубине души таил зависть к ней. Они быстро поцеловались, и Том вернулся в зал на свое место. Ей надо было переодеться. На этот раз это было трудно сделать самостоятельно. Пэм и Джанет помогли ей натянуть платье. Оно было еще более облегающим, но не производило впечатления вызывающего, наоборот, почти без украшений, оно смотрелось строго и элегантно, и ее выход на сцену во втором отделении начался с оваций – приветствовали не только звезду, певицу Мелани Фри, но и красивую женщину, умеющую со вкусом распорядиться своей красотой…

В тот вечер она девять раз выходила на бис. Она не скупилась исполнить несколько вещей сверх программы, чтобы порадовать своих фанатов. Всем понравилась ее новая песня, которую она написала для Тома. Она называлась «Когда я нашла тебя», и в ней говорилось о первых днях, которые они провели вместе в Сан-Франциско. Она пела про мост, пляж и про землетрясение, которое потрясло ее сердце. Он с восторгом слушал ее, а у Нэнси глаза были полны слез.

– Это про тебя? – шепотом спросила она. Он кивнул, и она потрясенно покачала головой. Как бы у них ни сложились отношения в будущем, начались они, словно выстрел ракеты в космос, и пока не было видно, чтобы ее скорость снижалась.

Когда концерт закончился, они пришли к Мелани в гримерную. Теперь тут толпился народ, жаждущий поздравить ее, повсюду были фотокорреспонденты, ее помощница, мать, друзья, певцы из группы разогрева. Том и Нэнси были смяты толпой. Позже они пошли ужинать в «Спаго», однако немного опоздали, так как не смогли быстро добраться туда. Вольфганг Рак собственноручно приготовил для них ужин.

После ужина Том и Нэнси вернулись в Пасадену. Перед отъездом он поцеловал Мелани. Он пообещал ей приехать к ней утром, и после этого все разошлись. Ночь выдалась длинной. На улице ее ожидал безразмерный длиннющий белый лимузин. Выглядело это не очень скромно, но это требовало ее положение. Такой он ее еще никогда не видел. Он знал домашнюю Мелани, но вынужден был признаться, что это тоже было забавно.

Он позвонил ей на сотовый сразу после того, как она добралась до дома, и еще раз выразил свой восторг. Он стал ее преданным фанатом! И причиной было не то, что она посвятила ему песню, а ее голос, манера и искренность пения – а песня стала для него особым свидетельством ее к нему отношения. Он чувствовал себя так, словно ему вручили приз «Грэмми».

– Утром приеду тебя навестить, – пообещал он. Через неделю она уезжала в Вегас.

– Когда приедешь, почитаем отзывы. Это самое неприятное для меня. Они всегда находят, к чему прицепиться.

– Не представляю, как им удастся на этот раз.

– Найдут! – убежденно констатировала она. – И при этом будут испытывать особое удовольствие. – Ей казалось, что зачастую нелестные отзывы звучали не по конкретным профессиональным поводам, а из мелочной суеты, в угоду тем, кого раздражали ее успехи, потому что те же детали в других отзывах подавались как выигрышные. Трудно было свести концы с концами в калейдоскопе мнений, и не так легко было определить, кто пишет бескорыстно, а кто преследует некую выгоду, служа чьим-то нечистым интересам. Однако критика ранила в любом случае, даже если она уже и привыкла к этому. Обидно было всегда. Мать и Пэм прятали от нее слишком уж грубые высказывания, что случалось тоже нередко.

Приехав к ней на следующее утро, он увидел на столе в кухне кипу газет.

– Пока хорошие, – шепнула она Тому, когда мать передавала ей очередную газету. Лица у обеих были довольные.

– Им понравились новые песни, – сообщила Джанет и холодно улыбнулась Тому. Даже она вынуждена была признать, что песня, посвященная ему, стала несомненной удачей репертуара ее дочери.

В целом отзывы радовали. Концерт стал большим событием, а это сулило успех предстоящему турне и концерту в Вегасе, не такому грандиозному, как в Голливуд-Баул, но на который все билеты тоже уже были распроданы.

– Ну и что вы, детки, намерены сегодня делать? – спросила Джанет, сияя так, словно это она дала концерт прошлой ночью. Впервые она включила Тома в свой вопрос. Что-то сдвинулось с мертвой точки. Может быть, она просто была в хорошем настроении или наконец убедилась, что Том не помеха карьере Мелани, а просто счастлив смотреть ее выступления и поддерживать все, что она делает.

– Я просто хочу отдохнуть, – сказала Мелани. На следующий день ей снова надо было быть в студии записи. А еще через день начинались репетиции по подготовке к шоу в Вегасе. – Какие у тебя планы, мам?

– Пройдусь по магазинам на Родео, – потянулась та, потирая спину. Ничто не делало ее столь счастливой, как выступления Мелани перед огромным залом и блистательные отзывы в прессе на следующий день, и теперь она готова была расслабиться.

Она оставила их одних, на этот раз с довольным лицом, и ушла, даже не хлопнув дверью, что очень удивило Тома.

– Думаю, срок твоей инициации скоро может завершиться, – вздохнув, подытожила Мелани. – Во всяком случае, теперь, должно быть, она решила, что ты не опасен.

– Так оно и есть, Мел. Мне очень нравится то, что ты делаешь. Прошлой ночью я в этом убедился. Я наблюдал за тобой и не мог поверить, что это ты… Я чуть не умер от накала переживаний.

– Я рада, что тебе понравилось. – Она наклонилась и поцеловала его. В ее глазах затаилась усталость: все же это для публики развлечение, а для артистов – работа. Ей только что исполнилось двадцать, и в его глазах она выглядела еще красивее, чем прежде. – Мне так хочется когда-нибудь прерваться на время и отойти от всего этого. В конце концов все надоедает, – снова вздохнула она. – Ну, я тебе уже говорила… Знаешь, там, в госпитале в Сан-Франциско, я действительно отдохнула, сейчас я еще больше понимаю это…

– Может быть, скоро, – попытался он ее ободрить, но она только тряхнула головой.

– Ни моя мать, ни мой агент не позволят мне это сделать. Запах успеха слишком сладок для них. Они готовы выжимать из меня все соки, пока я не сдохну, – грустно сказала Мелани. Том обнял ее и поцеловал. Выражение ее глаз царапнуло его. Она была необыкновенная женщина, и он понимал, что он просто парень, которому повезло. Судьба преподнесла ему невероятный подарок. Землетрясение в Сан-Франциско, благодаря которому он встретился с ней, стало для него самым лучшим днем в его жизни.

* * *

В то утро, когда в Голливуде Джанет читала отзывы о выступлении Мелани, Сара и Сет Слоун читали отзывы о себе. В конце концов скандал докатился до газет Сан-Франциско, и никто из них не мог понять, почему на это ушло так много времени. Его арестовали несколько недель тому назад, и каким-то образом никто не обратил на это внимания. Но газеты взорвались статьями, как взрывается фейерверк на Четвертое июля. Даже «Эй Пи» не остался в стороне и опубликовал об этом сообщение. Сара предчувствовала, что репортеры, освещавшие ранее арест Салли и писавшие о предстоящем его заключении, поделились с прессой Сан-Франциско конфиденциальной информацией, что в западной части у Салли есть некий сообщник. До этого история Сета оставалась незамеченной, но теперь она была на первых полосах газет. В «Кроникл» сообщались шокирующие подробности, которые сопровождались фотографией Сета и Сары, сделанные во время Бала малюток-ангелов. Они безжалостно выложили всю информацию о его деле. Они сообщили о том, какое ему было предъявлено официальное обвинение, выложили все детали дела, полученные из официальных источников, указали название его фонда и красочно описали обстоятельства, приведшие к его аресту. В статье говорилось также, что их дом выставлен на продажу, и не забыли упомянуть, что у него есть еще дом в Тахо и личный самолет. И представлено это было так, что все имущество было куплено на доходы, полученные незаконным путем. Он выглядел самым крупным аферистом и мошенником в городе. Для него это было в высшей степени унизительно, для нее – мучительно. Она не сомневалась, что ее родители прочитают об этом, стоит только «Эй Пи» передать эту новость на острова. Она понимала, что должна им позвонить. Если повезет, она успеет объяснить им все сама, хоть и заранее знает, как это будет непросто, особенно с учетом их любви и уважения к Сету. Конечно, нет спору, они имели право знать об этом с самого начала.

– Несимпатичная история, да? – криво усмехнулся Сет, взглянув на нее. Оба они похудели. Он стал каким-то тощим, а она высохшей.

– Увы… И им нечем облагородить ситуацию, – безжалостно уронила она.

Это были их последние дни, когда они жили вместе. Они договорились, что в интересах детей останутся в доме в Дивисадеро до тех пор, пока не продадут его, и только потом переедут в свои квартиры. На этой неделе должны были появиться несколько покупателей. Долго ждать не придется. Сара знала, что ей будет грустно видеть, как ее дом перейдет в чужие руки. Но гораздо больше ее расстраивало не то, что она теряет дом, в котором они прожили несколько лет, а то, что она расстается с мужем и ее брак рушится. Дом в Тахо тоже был выставлен на продажу. Он продавался со всем имуществом и обстановкой: кухонным оборудованием, телевизорами и даже с постельным и столовым бельем. Так его было проще продать тем, кто хочет купить дом в районе, где можно кататься на лыжах, но кто не хочет ломать себе голову по поводу его отделки и обстановки. Дом в городе продадут без мебели. Сейчас они отправляли предметы антиквариата на аукцион «Кристи» вместе с картинами. Ее драгоценности начали распродавать в Лос-Анджелесе.

Сара продолжала искать работу, но пока ничего не нашла. Она не стала увольнять Пармани, ибо знала, что, как только работа будет найдена, потребуется человек, который будет присматривать за детьми. Ей очень не хотелось оставлять детей с чужим человеком, хоть это было всеобщей практикой. А единственное, чего она хотела, это чтобы у нее была возможность делать то, что она делала раньше, – быть дома с детьми. Но теперь все кончилось. Когда каждый пенс пойдет на оплату адвокатов, которые будут защищать Сета, а может быть, еще и на оплату штрафов, она будет вынуждена работать не только для того, чтобы внести свою лепту в этот процесс, но и просто для того, чтобы содержать детей и себя, так как Сет уже не мог ничем им помочь. Если все, что у них есть и чем они обладали, будет проглочено судебными постановлениями и судебными исками и оплатой его адвокатов, а он будет отправлен за решетку, то кто им поможет? Она вынуждена полагаться лишь на себя.

После предательства Сета она доверяла только себе. Он легко прочитывал это в ее глазах каждый раз, когда их взгляды случайно встречались. Он не знал, как теперь возместить тот моральный ущерб, который он ей нанес, если ему вообще это когда-то удастся. Он очень сомневался в этом, принимая во внимание все, что она ему уже сказала. Она не простила его, и он все больше сомневался в том, что она когда-нибудь это сделает. И он не был уверен, что имеет право обвинять ее в этом. Он чувствовал свою глубокую вину перед ней за все, что натворил. Да, он разрушил их жизнь – своими руками.

Он был раздавлен, прочитав статью, где их с Салли изобразили в виде обычных преступников. В ней не было ни единого слова сочувствия, никаких смягчающих эвфемизмов, никакой интриги, никакого изящества стиля, за которое можно было бы спрятать всю нелицеприятность сути ими содеянного… Из статьи с грубой ясностью следовало, что два лишенных принципов негодяя учредили для мошеннических целей инвестиционные фонды и по ложным финансовым документам воровали деньги. Вот так просто. И никаких отступлений на тему судьбы, жестоко вторгшейся в элегантно задуманную операцию, никакого сочувствия в связи с вмешательством в жизнь катаклизма, который смел их «честные» планы и помешал им остаться в глазах людей благопристойными гражданами, – ничего такого, что могло бы как-то беллетристически снизить градус изображения вульгарного попрания законов, на которое так легко пошли два приятеля, не сильно задумываясь о последствиях. Эта обнаженная прямота изложения фактов потрясала больше всего – как если бы их выставили голыми перед толпой.

Все выходные они с Сарой опять почти не разговаривали друг с другом. Сара не оскорбляла и не отчитывала его. В этом не было смысла. Она ничего не говорила – зачем? Снова бросать ему в лицо, что он растоптал ее доверие, поставил под угрозу будущее их детей, так успешно воплотив в жизнь ее самые ужасные ночные кошмары?

– Не смотри так, пожалуйста, Сара, – поймав ее отрешенный взгляд, попросил он наконец, опустив газету. В воскресном издании «Нью-Йорк таймс» была большая и еще более рвущая душу статья о них с Салли. Их позор сейчас соответствовал степени их с Сарой известности. Несмотря на то, что сама она ничего не совершила и ничего не знала о его криминальной деятельности, она чувствовала, что ее измазали дегтем той же кистью, что и его. Дни напролет их телефон надрывался от звонков, и она поставила его на автоответчик. Она не хотела никому ничего говорить и никого не хотела слышать. Сочувствие сейчас было для нее будто нож в сердце, и она не хотела выслушивать небрежно замаскированное ликование сплетников. Она была уверена – таких будет достаточно. Единственно, с кем она разговаривала в эти дни, были ее родители, подавленные, потрясенные, они никак не могли переварить то, что содеял их столь обаятельный и успешный зять.

– Неужели ты не можешь сделать хотя бы вид, что ничего не случилось? – с упреком и некоторым раздражением проворчал Сет. – Зато ты знаешь, как сделать положение еще хуже! И делаешь…

– Мне кажется, что ты, Сет, преуспел в этом гораздо больше. – Они позавтракали, она стала уби-рать посуду, и он увидел, что она плачет, стоя у раковины.

– Сара, не надо… – в его взгляде застыла ядовитая смесь гнева и звериной затравленности.

– Что тебе от меня надо? – Она повернулась и с тоской смотрела на него, не опуская глаз. И вдруг быстро заговорила, глотая слова: – Сет, мне страшно… невыносимо страшно… что с нами будет? Я люблю тебя. Я не хочу, чтобы тебя посадили в тюрьму. Ну почему, почему все так случилось?.. Я хочу, чтобы ты вернул все назад и исправил… но ты не можешь… конечно… да… я понимаю… Я не про деньги! Нет-нет, не про деньги… Я не хочу потерять тебя, Сет… Я люблю тебя… а ты… – она бессильно махнула рукой и уронила ее вдоль тела, потом прижала ко лбу. – И что мне теперь делать, по-твоему? – В ее глазах билась боль, и вместо того, чтобы обнять ее – чего она желала сейчас больше всего, – он повернулся и вышел. Ему было так больно и страшно, что он не мог выдержать ее боли, не мог ей дать ничего. Он тоже любил ее, но ему сейчас было так нестерпимо жутко за себя самого, что он не мог найти в себе сил как-то помочь ей справиться с этой бедой. Ему казалось, он тонет. И одинок. Никто не протянет ему руку помощи. Она чувствовала то же самое…

Сара мучилась. Спасти Сета было никак невозможно. Его преступление было слишком уж возмутительным. Видно было, что даже агенты ФБР стали испытывать к нему известное отвращение, особенно когда увидели его ни в чем не повинных детей, которых он обрек на смутное будущее. Сара в своей жизни никого еще не теряла при трагических обстоятельствах. Ее дедушки и бабушки умерли до ее рождения, просто от старости, а не от неизлечимых болезней. Все, кого она любила, до сих пор были рядом с ней. Ее детство было счастливым, ее родители – добропорядочными гражданами. Парни, с которыми она встречалась до Сета, остались в ее сердце ее приятелями. Ее дети были чудесные и здоровые. То, что с ней случилось, было самое ужасное в ее жизни. Никто из ее друзей не погиб в автомобильной катастрофе и не умер от рака. Все свои тридцать пять лет она прожила без серьезных потрясений. А теперь на нее упала ядерная бомба. И тот, кто сбросил эту бомбу, был тот мужчина, которого она любила и который был ее мужем. Как уложить это в голове? Большую часть времени сейчас она находилась в состоянии оцепенения и не знала, о чем говорить, особенно с ним. Ни он, ни она не знали, с чего начать, чтобы как-то улучшить положение. Его адвокаты постараются сделать все возможное. Он выложил им все отвратительные подробности. Но в итоге ему все равно придется принять лекарство, независимо от того, насколько горьким оно будет. Ей этого тоже не избежать, хоть она ни в чем не виновата и ничем не заслужила позора. Это было частью клятвы «в радости и в горе». Она будет гореть от стыда вместе с ним.

В воскресенье Сара позвонила Мэгги, и они несколько минут проговорили. Мэгги уже видела статьи в газетах и всем сердцем была вместе с Сарой – и даже с Сетом. Какую же высокую цену они платили за его грехи!

– Может быть, они отнесутся к нему снисходительно, – с надеждой сказала Мэгги. – А вы молитесь…

– Они дадут ему от двух до пяти лет. В самом худшем случае – тридцать, ничего пока не изменилось в прогнозах, со слов адвоката.

– Не думайте сейчас об этом. Просто верьте и продолжайте держаться на плаву. Иногда это лучшее, что можно сделать. – Сара выключила телефон и тихо прошла мимо кабинета мужа, поднялась на второй этаж, чтобы искупать детей, – Сет уже поиграл с ними. Сейчас они все делали по очереди и редко оставались одни в комнате. Даже просто находиться вдвоем было для них мучительно. Скоро они разъедутся по разным квартирам. Принесет ли это им облегчение? Или станет только хуже? Сара не переставала думать об этом. Скорее всего, в чем-то будет лучше, а в чем-то хуже.

В тот день вечером Эверет позвонил Мэгги, чтобы обсудить новость, касающуюся Сета, – он узнал обо всем из лос-анджелесских газет. К этому моменту новость уже облетела всю страну. Он был ошарашен тем, что узнал, тем более что он считал Сета и Сару безупречной молодой парой. Это напомнило ему давно известную истину, что никто не знает, что может скрываться в сердце человека. Как и всем, кто прочитал об этом, ему было очень жаль Сару и их детей и совсем не жаль Сета. Если судебные обвинения соответствуют истине, то он получал то, что заслужил.

– Но она! В какое положение попала она! Я только мельком видел ее на благотворительном вечере, но она производит впечатление очень достойной женщины. Впрочем, он тоже казался нормальным… И кто бы мог такое подумать? – Он вскользь видел ее в полевом госпитале, но почти не разговаривал с ней. Она выглядела очень расстроенной, и теперь он знал почему. – Если вы увидите ее, то передайте, что я очень сочувствую ей, – искренне сказал он. Но Мэгги пока не знала, передаст ли его слова. Она сохраняла верность Саре и тем отношениям, какие у них завязались. Она хранила все ее секреты и никому не говорила, что они иногда встречаются.

У Эверета, напротив, дела шли хорошо. У Мэгги тоже. Она была рада слышать его, но, как и прежде, расстроилась, когда повесила трубку. Звук его голоса смутил ее сердце. Она искренне молилась об этом, когда после их разговора, уже в наступивших сумерках, пошла прогуляться вдоль пляжа. Она металась в сомнениях, стоит ли ей отвечать на его звонки. Находившись до изнеможения, она сказала себе, что у нее хватит сил, чтобы справиться с этим. В конце концов, он просто мужчина, а она – Христова невеста. Какой мужчина может соперничать с Ним?

Глава 15

Концерт Мелани в Лас-Вегасе имел оглушительный успех. Том прилетел на свидание с ней, и она опять пела для него его песню. Зал ликовал, аплодировал стоя, подпевал особенно полюбившиеся строчки, хотя все знали наизусть все ее шлягеры. Шоу, представленное ими в Вегасе, тоже отличалось многочисленными спецэффектами, и они произвели на публику сильное впечатление, однако размер площадки и зрительного зала были куда как скромнее, нежели на предыдущем концерте. Мелани, выходя на бис, садилась на край сцены, и Том мог протянуть руку со своего первого ряда и дотронуться до нее. Плотной толпой ее окружали фанаты. Охрана едва сдерживала их натиск. В финале загорелись яркие огни, и Мелани на подвесной платформе неожиданно для всех взмыла высоко вверх, продолжая петь. Голос ее звучал мелодично и выразительно, поток звуков с высоты завораживал, зал замер: казалось, люди – и Том вместе с ними – забывали дышать, захваченные представлением. А закончилось оно прозаическим образом. Завершив номер, Мелани, соскакивая с платформы, повредила себе лодыжку. А ей предстояло дать еще два концерта на следующий день.

В назначенное время она продолжила выступления – в серебряных босоножках на каблуке, притом что щиколотка была опухшей и при каждом шаге отзывалась нещадной болью. После второго выступления Том отвез ее в отделение «Скорой помощи», Джанет они ничего не сказали. Врач сделал ей обезболивающий укол с кортизоном, чтобы она могла продолжить работу на следующий день. В оставшиеся три дня в Вегасе у нее были запланированы более скромные шоу. Концерт, который она дала в первый день, был самым значительным. Они с Томом провели вместе чудесные выходные, правда, большую часть времени она или репетировала, или выступала. В первую ночь им удалось попасть в казино. В отеле номер Мелани был выше всяких похвал. Он занял в нем вторую спальню, и первые две ночи они были очень осторожны. И только в ночь перед его отъездом поддались зову природы и силе чувств, которые испытывали друг к другу. Они долго ждали этого мига и теперь знали, что все делают правильно. Сейчас, когда он уезжал, он стал ей еще ближе. А что касается щиколотки, то Мелани была вынуждена опираться на костыли, чтобы не травмировать лишний раз ногу, а дать ей прийти в норму.

– Мелани, береги себя. Ты работаешь слишком много. – Он не скрывал огорчения. – Если ты не притормозишь, еще неизвестно, чем все обернется. – он говорил о травме, и в душе она была с ним согласна. Но контракт есть контракт. И с ней команда, перед которой у нее тоже есть свои обязательства.

– Завтра сделаю еще укол кортизона. – Это не первая травма, которую она получила на сцене, – были ушибы о реквизит, она им и счет потеряла и всегда продолжала выступать, не придавая значения боли, и еще ни разу не отменила ни одного концерта. Она профессионал. Поступит так и на этот раз.

– Мелани, я хочу, чтобы ты берегла себя, – с нажимом повторил Том. – И кстати, нельзя так часто принимать кортизон. Ты же не футболист. – Он видел, что припухлость щиколотки и не думала уменьшаться, и нога явно сильно болит, раз Мелани взялась за костыли. Вчерашний укол не помог радикально, он только позволил ей собраться с силами и заставить себя вновь выйти на сцену в босоножках на «шпильке».

– Отдохни вечером. – Он знал, что завтра утром она уезжает в Феникс с очередным концертом.

– Спасибо, – отвечала она, ласково улыбаясь ему. – Никто никогда не беспокоился обо мне так, как это делаешь ты. Все только ждут, когда я выйду на сцену и буду выступать, живая или мертвая. Я поняла, что платформа неправильно закреплена, когда взошла на нее. Какая-то из веревок лопнула, когда я уже сходила на сцену, из-за того и упала. – Оба прекрасно понимали, что, оборвись веревка чуть раньше, она упала бы с высоты и могла бы разбиться насмерть. – Ну вот, теперь ты увидел изнанку прекрасного шоу-бизнеса… – Они стояли, тесно прижавшись, в ожидании, когда объявят его рейс. Она привезла его в аэропорт на громадном белом лимузине, который отель предоставил в ее распоряжение на все время пребывания певицы в Вегасе. Бонусы в Вегасе были сказочные. Но в турне – десять недель по разным городам – такого комфорта уже не будет, десять недель колесить по разным городам она будет скромнее. Том пообещал ей, что встретятся они гораздо раньше начала сентября, когда наступит конец турне, – он выберет время и прилетит к ней. Оба уже с нетерпением ждали этого счастливого часа.

– Непременно сходи к врачу, – дал он ей последний наказ. Объявили его рейс, и ему пора было уходить. Она стояла, опираясь на костыли, он бережно обнял ее и поцеловал. У нее перехватило дыхание. – Я люблю тебя, Мелли, – нежно прошептал он. – Помни об этом все время.

– Буду помнить. Я тоже тебя люблю. – Они договорились увидеться через месяц. Не так уж и долго ждать. Он самый чудесный парень на свете, думала Мелани, провожая его. – До встречи.

– Конечно! – Он на прощание еще раз поцеловал ее и самым последним зашел в самолет. Она доковыляла до терминала и забралась в лимузин, который ждал ее у тротуара. Щиколотка отзывалась острой болью, едва она пробовала ступить на ногу, – гораздо сильнее, чем она призналась Тому.

В отеле она положила на припухлость пакет со льдом, но это мало чем помогло. Когда в полночь мать зашла к Мелани в комнату, она нашла ее лежащей на диване в гостиной. Дочь призналась, что не на шутку разболелась ушибленная лодыжка.

– У тебя завтра по плану поездка в Феникс, – предупредила мать. – Все билеты распроданы. Сделаем утром укол. Нельзя пропустить это шоу, Мел.

– Может быть, я буду выступать сидя, – поморщилась от боли Мелани, дотронувшись до ноги.

– А платье? Как оно будет выглядеть, если ты будешь сидеть? Смажется весь эффект – Джанет скривилась. Мелани тоже совсем не хотела пропускать выступление или что-либо портить в нем. Слухи о подобных вещах распространяются с невероятной скоростью, а публика, всем известно, капризна и не прощает просчетов.

Том позвонил ей перед тем как она легла спать в этот вечер. Она лежала и говорила ему, что с припухлостью уже лучше, поэтому волноваться ему нет причин. Он сказал, что дико скучает… Засыпая, она представляла, что он рядом… в кровати…

Утром припухлость усилилась, и Пэм отвезла Мелани в госпиталь. Главный врач приемного отделения, узнав певицу, сам проводил ее в смотровой кабинет. Он сказал, что ему не нравится, как выглядит травма, и посчитал, что надо сделать рентген, без которого обошлись в день ее первого обращения за врачебной помощью, сочтя ушиб не слишком серьезным – дескать, к утру отек опадет… И на этот раз врач не ошибся. На снимке просматривалась микротрещина, необходим гипс на четыре недели и максимальный покой – как можно меньше наступать на ногу.

– Ага. Отлично, – рассмеялась она и, двинув ступней, застонала. – Сегодня вечером у меня концерт в Фениксе, и я должна быть там при любых обстоятельствах. Люди заплатили свои деньги. И придут любоваться, как я буду соблюдать покой в гипсе на сцене… – усмехнулась она, ухитрившись найти в себе силы для иронических шуток.

– А если наденем ботинок? – не дрогнувшим голосом предложил врач. Он понимал эту милую девушку. Повидал он и артистов, и спортсменов, которые ждали от него немедленной помощи, и он их не подводил. Вот и сейчас он строго посмотрел на Мелани. – Я предлагаю это серьезно. А вы подумайте, как его обыграть, этот ботинок, – вы же актриса!

– С обувью на плоской подошве мои сценические костюмы будут смотреться ужасно…

– А с распухшей ногой, но в концертном платье вы будете выглядеть лучше? А что, если сесть в инвалидную коляску, будто вы сидите в карете? Принцесса на сцене… Но это, конечно, крайняя мера. Ботинок должен помочь. Просто надевайте обувь без каблуков, когда выступаете. И при ходьбе нужны костыли. Другого выхода нет. Голос-то остается… – Врач старался вовсю, ободряя свою пациентку, и она почувствовала себя обязанной соответствовать его настрою. В конце концов, это в ее интересах – и она должна проявить творчество, выкручиваясь из ситуации, если уж осталась жива, – вот чему надо радоваться! Сначала ей повезло в Сан-Франциско, а теперь с этой платформой – значит, она задолжала Всевышнему, и следует не капризничать, а изворачиваться. Ура. Она все поняла.

– Хорошо, попробуем ваш ботинок, – легко согласилась она. Ботинок, скорее сапог, был из черного блестящего эластичного материала, ногу он ей закрывал до колена. Надев его, она сразу почувствовала значительное облегчение. Пока Пэм оплачивала счет, она вышла из кабинета, прыгая на костылях и в ботинке.

– Выглядит забавно, – весело сказала Джанет, помогая Мелани усесться в авто. У них было еще достаточно времени, чтобы собрать вещи и всей командой отправиться в аэропорт, чтобы вылететь в Феникс. Мелани знала: с этого момента начнется кошмар. Их концертный тур начался…

В самолете она положила ногу в ботинке на подушку. Ребята из оркестра играли в «Веришь-не-веришь» и покер. Джанет присоединилась к ним. Она периодически посматривала на Мелани и пыталась сделать все, чтобы ей было удобно. Наконец Мелани приняла несколько болеутоляющих таблеток и уснула. Пэм разбудила ее в тот момент, когда они приземлились, и один из музыкантов оркестра на руках вынес ее из самолета по трапу. Она была сонной и немного бледной.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила ее Джанет.

– Все хорошо, мам, – заверила ее Мелани. Когда они зашли в свои номера, Пэм заказала для всех обед. Мелани в это время звонила Тому. – Мы на месте, – доложила она, стараясь говорить бодрым голосом. Она все еще была сонная от таблеток, но передвигаться в ботинке было неизмеримо легче. Но без костылей она почти не могла двигаться.

– Как твоя нога? – озабоченно спросил он.

– При мне. В Вегасе они надели на меня что-то вроде гибкого гипса. Теперь я выгляжу, как нечто среднее между Дарт Вейдером и Франкенштейном. Но ботинок этот определенно мне помогает. Но перед тем как выйти на сцену, я все же его сниму. – Даже с учетом ее разбавленных шутками описаний своих злоключений с ногой Том ужаснулся:

– Снимешь? И думаешь, это разумно?

– Все будет хорошо, не волнуйся! – Ее уверенный тон убедил Тома, и дальше они объяснялись друг другу в любви.

Но вечером она все же проявила разумность. Продумав наряд, в котором предстанет перед не ожидающей ничего подобного публикой, она выпрыгнула на сцену на костылях, допрыгала до высокого стула и положила костыли рядом. Последовал маленький душераздирающий спич певицы – она-де получила травму во время занятий сексом, – после которого зал взорвался аплодисментами от того, как она это все им рассказала, – и затем начался ее обычный концерт. Зато слушали его с еще большим восторгом и вдохновением, нежели если бы она вышла в концертном платье и традиционно в босоножках на каблуках. Сегодня на ней были короткие облегающие шорты, красные, чулки в сеточку, расшитый стразами красный бюстгальтер и аккуратные туфли на плоской подошве. Выглядела она сногсшибательно и несколько раз выходила на бис. Но все далось ей немалыми силами. Она смертельно устала и скорее хотела вернуться в номер, чтобы принять болеутоляющее. И уснула сразу, как только проглотила таблетку, даже не позвонив Тому, чтобы сказать, как прошло выступление. Он говорил ей, что собирается поехать с Нэнси в Лос-Анджелес где-то поужинать, поэтому в тот вечер тоже ей не позвонил.

В Фениксе они пробыли два дня, затем их ждал Даллас, затем Форт-Ворс. В каждом городе они дали по два концерта, один в Остине и еще один на стадионе Астродом в Хьюстоне. Она неукоснительно следовала советам врача и постоянно носила ботинок, снимая его лишь перед тем, как выйти на сцену. Ее новый сценический облик обсуждали в газетах – это стало своего рода соревнованием в остроумии критиков, но в целом неодобрительных суждений никто не высказал, все же травма есть травма, и все отдали должное находчивости звезды. А тем временем нога начала заживать понемногу. И вот наконец в Оклахома-Сити на их долю выпало два выходных, которые стали для них сущим раем. Они перелетали из одного города в другой, и она очень много и напряженно работала. Каждый раз, выходя на сцену, она стоически переносила боль – выступления с травмированной ногой стали для нее настоящим испытанием. Один человек из ее команды сломал руку, а у звукооператора сдвинулся позвоночный диск, когда он перетаскивал тяжелое оборудование. Но, что бы ни происходило, они знали, что шоу должно продолжаться. Жизнь во время гастролей трудно было назвать беспечной. Время тянулось бесконечно долго, график выступлений был плотный, а гостиничные номера нагоняли тоску. Там, где была возможность, они занимали номера люкс. Во многих городах выступали на стадионах. Это повторялось в каждом городе, и через какое-то время все места, куда они приезжали, начинали казаться им одинаковыми, и они забывали, где находятся…

– Господи, мне надо отдохнуть от всего этого, – не удержавшись, сказала Мелани матери в один из удушливых вечеров в Канзас-Сити. Концерт прошел удачно, но, спрыгивая со сцены, она, как назло, опять подвернула ногу, и теперь щиколотка болела еще сильнее, чем прежде. – Я устала, мам, – призналась она. Мать нервно взглянула на нее.

– Если хочешь, чтобы платиновые диски продолжали продаваться, ты обязана гастролировать, – практично отозвалась мать.

– Я знаю, мам. – Мелани не спорила с ней, но не могла дождаться, когда примет горячую ванну и ляжет спать. Она сказала то, что думала. Она мечтала о перерыве. Когда они приедут в Чикаго, у них будет двухдневный отдых в ближайшие выходные. Том планировал прилететь к ней, Мелани с нетерпением ждала его.

– Она такая измотанная, – заметила Пэм, обращаясь к Джанет. – Думаю, с такой щиколоткой не очень-то здорово выступать. – В каждом городе во время концерта ей ставили на сцену стул, она придумывала что-то для спича, меняла наряд, шутила, но было видно, что нога не заживает и Мелани страдает от мучительной боли. Когда она не выступала, она прыгала на костылях, а нога ее была затянута в черный ботинок, который давал некоторое облегчение, но совсем незначительное. Опухоль на щиколотке не проходила. Улучшения совсем не было видно. Если бы у них сейчас не было собственного самолета, все было бы гораздо хуже. По крайней мере, сейчас у нее была возможность лежать во время перелетов. Перелеты на коммерческих рейсах со всем их оборудованием стали бы почти невозможны и свели бы их всех с ума. Им потребовались бы часы, чтобы зарегистрировать весь свой багаж и оборудование. А так они просто загружали и выгружали вещи.

Когда Том встретил ее в Чикаго, его поразило, насколько уставшей и бледной она была.

Он ждал ее в отеле, когда они приехали из аэропорта. Он схватил ее и покружил. Потом очень аккуратно опустил в кресло. На ее лице сияла улыбка счастья. Он заселился в их номер люкс за полчаса до ее приезда. Отель был приличным, и у них был огромный номер. Но Мелани уже тошнило от гостиниц, бесконечной раздачи автографов и ежедневных выступлений, плюс боль в ноге. Том ужаснулся, увидев, что щиколотка все еще распухшая и причиняет Мелани сильную боль.

Во вторник они давали очередной концерт. Сегодня была только суббота. Том планировал улететь в Лос-Анджелес в понедельник утром, чтобы успеть попасть на работу. Сразу после ее отъезда на гастроли он начал работать и теперь мог с радостью сообщить, что работа ему нравится. Поездки, которые ему обещали, должны были быть интересными. Его работа была связана с планировкой городов, и, несмотря на то, что большинство их проектов были коммерческими, они уже внедрили несколько разработок в развивающихся странах, бесплатно предоставив свои услуги местным правительствам, а это было как раз по линии Тома. Мелани радовало, что Том нашел себе место в соответствии с душевными склонностями, и не просто выполняет работу, а получает от нее моральное удовлетворение.

В тот вечер Том отвез Мелани поужинать, и она уплела огромный жирный гамбургер и порцию поджаренного кольцами лука. Потом они вернулись в отель и не могли наговориться. Она рассказывала ему о тех городах, где они уже выступили, о разных неприятностях, случившихся с ними, о том, что временами гастроли похожи на то, как дети идут в поход или новобранцы совершают марш-бросок – в состоянии временности своего пребывания на данном месте, когда только успел разбить лагерь, не успел прижиться как следует, а уже надо идти дальше, вперед. Отношения в группе были хорошие, товарищеские, и иногда приключались забавные истории, но в любом случае такая кочевая жизнь отзывалась скукой, так что недаром ребята из оркестра устроили в этот день стихийное сражение водяными шариками и, раздухарившись, начали швыряться ими из окна отеля в прохожих внизу. Дело кончилось тем, что менеджер отеля засек их, поднялся наверх и устроил им нагоняй, как нашкодившим школярам. Они вели себя как тинейджеры, которым нечем заняться. В свободное время на них, как правило, накатывало неукротимое озорство, они балагурили, потешались и напропалую дурили. Но чаще они посещали бары, где обслуживали официантки с обнаженной грудью, и заведения со стриптизом, зависали в барах и напивались. Том тем не менее находил их очень приятными малыми и был не прочь поболтать с ними, когда Мелани была чем-нибудь занята. Он начинал скучать по ней все больше, когда они были в разлуке, и Мелани сказала Пэм по секрету, что она все больше влюбляется в Тома, на что Пэм ответила, что она и Том очень подходят друг другу: оба легки в общении, неглупы, доброжелательны, бескорыстны – такие люди встречаются не на каждом шагу. И добавила, что ей повезло, благодаря Мелани она получает невероятное удовольствие от своей работы.

Том и Мелани чудесно провели время в Чикаго. Они ходили в кино, музеи и рестораны, по пути заглядывали в магазины и что-то себе покупали – потом будет приятно вспомнить, что вот эта вещица куплена ими совместно там-то… наглядная летопись отношений! А что касается отношений, то они много времени проводили в постели. Она продолжала носить свой черный ботинок, опиралась на костыли – и Том неуклонно следил за этим, и постепенно лодыжка стала меньше болеть. На ночь она ставила ботинок рядом с кроватью, и ее преследовало ощущение, что она отстегивает деревянную ногу. Она, хихикнув, сказала об этом Тому, и они долго смеялись, подбрасывая друг другу все новые шутки на эту тему, а напоследок Мелани запустила в него башмаком, едва не сбив его с ног.

– Эй, потише, расхулиганилась, костяная нога! – расхохотался Том и поймал рукой черный башмак. Это были незабываемые выходные. Мелани была благодарна Тому, что он использовал любую возможность и прилетал к ней, а радостное предвкушение свиданий и их совместное исследование незнакомых городов делало ее турне более терпимым. Дальше им предстояло отправиться в Ист-Кост, проехать весь путь вплоть до Вермонта и Мейна. Они будут давать концерты в Провиденсе и в Мартас-Виньярд. Том пообещал приехать в Майами и Нью-Йорк.

Выходные пролетели для них как один миг, и она ужасно не хотела, чтобы он уезжал. Воздух был горячий и душный, когда она подошла вместе с ним к кромке проезжей части, чтобы поймать такси. Грустно, что приходится расставаться, думал в эту минуту каждый. Но и Том, и она осознавали, что их влияние друг на друга становится все более благотворным, а влюбленность только усиливается, предваряя период полного расцвета чувств и радостного узнавания друг друга.

* * *

В Сан-Франциско Сет и Сара приняли первое же предложение на покупку их дома. Оно было выгодным. Люди переезжали из Нью-Йорка, и дом был им нужен как можно скорее. Они сразу выплатили всю запрошенную сумму и хотели, чтобы дом освободили в ближайшее время. Сара, хоть и готовила себя к этому, понимая, что этот шаг неминуем, очень не хотела лишаться родного пристанища. Сейчас у нее было такое чувство, словно ее грабят. Но, с другой стороны, и она, и Сет почувствовали облегчение, когда дом был продан. Сумма была немедленно зачислена на депозит третьего лица. Те предметы, которые предполагалось продать на аукционе Кристи, Сара уже отправила, а мебель из своей спальни, несколько вещей из гостиной, детскую одежду и несколько предметов мебели из детской комнаты она перевезла на свою новую квартиру на Клей-стрит. Теперь они будут жить иначе, поэтому много вещей не потребуется. Все папки и документы из офиса Сета перевезли в его апартаменты в «Отель Разбитых Сердец» на Бродвее. Кухонную мебель они поделили тоже. Еще Сара отправила в апартаменты Сета диван и два мягких кресла. Остальную мебель отвезли на склад. Произведения искусства отправили на аукцион в Нью-Йорк. Как нестерпимо грустно ей было видеть опустевшие комнаты – их дом стремительно распадался на части почти так же, как их совместная жизнь. В течение нескольких дней дом совсем опустел и стоял нежилой и разграбленный. Наблюдая за происходящим, она все время думала о том, что то же самое происходит с их браком. Удивительно, как мало потребовалось времени, чтобы все разрушилось. Подавленная, она заглянула в пустую детскую, сердце ее сжалось в горькой тоске, и она в последний раз прошла по комнатам своего дома – теперь уже бывшего своего. В кабинете Сета она обнаружила его самого. Он как-то нелепо стоял посреди комнаты и был так же подавлен, как и она. Хорошо, что детей при этом не было – накануне Пармани забрала их к себе, чтобы Сара могла спокойно все перевезти на Клей-стрит.

– Ужасно не хочу уезжать, – сказала Сара, глядя на Сета. Он кивнул и вдруг заглянул ей в глаза с чувством глубокого сожаления.

– Прости меня, Сара… Я никогда не думал, что такое может произойти с нами. – Она отметила, что он впервые сказал «с нами», а не «со мной».

– Может быть, все еще наладится. – Она не знала, что еще можно сказать. Он тоже не знал. Она подошла и обняла его. Он долго стоял, опустив руки, и потом тоже обнял ее. – Ты можешь приезжать к детям в любое время. – Она пока не обращалась к адвокату по поводу развода. Это всегда можно успеть сделать, тем более что она собиралась присутствовать во время судебного заседания. Они наняли еще двух адвокатов – вместе с Генри они будут работать единой командой.

– Ты справишься? – с глубоким беспокойством в глазах спросил ее Сет. Впервые за долгое время, прошедшее в самолюбовании, он подумал о ком-то другом!

– У меня все будет хорошо, – ответила ему Сара, и они в последний раз вошли в свою столовую.

– Звони мне в любое время, как только тебе понадобится моя помощь, – сказал Сет со скорбным выражением лица. И они покинули дом. Их совместной жизни и общему дому пришел конец. Оглянувшись в последний раз, Сара остановилась и заплакала. Она оплакивала не дом, а их брак и безвозвратно потерянные надежды. – Завтра я приду и погуляю с детьми, – севшим голосом сказал Сет. Отвернувшись, Сара кивнула, быстро села в машину и поехала в сторону Клей-стрит. У нее начиналась новая жизнь. В зеркало заднего вида она увидела, как Сет сел в свой новый серебристый «Порше», за который он еще не заплатил, и отъехал от дома. Она почувствовала боль в груди, словно тот мужчина, которого она любила, за которого вышла замуж и родила от него двоих детей, только что умер.

Глава 16

Маленький викторианского стиля особнячок, где располагалась новая квартира Сары на Клей-стрит, недавно был отремонтирован и покрашен, однако это был неизящный и некрасивый дуплекс, но Сара знала, что, когда она распакует вещи, он будет казаться лучше. Распаковывать вещи она начала с детской, хотелось поскорее обжиться на новом месте, а без детских вещей и игрушек она не чувствовала никакой жизни. И она хотела, чтобы дети почувствовали себя как дома сразу же, как только завтра приедут сюда. Она медленно и с любовью вытаскивала их любимые вещи и всякие их «сокровища», переживая, чтобы ничего не разбилось и не сломалось в коробках. Но все обошлось. Пока все было нормально. Несколько часов ушло на разборку книг, и два часа она потратила на приготовление спальных мест для детей – чтобы можно было подойти к каждому ночью, не потревожив другого. Они лишились такого большого количества вещей, что теперь их жизнь неожиданно оказалась весьма скромной. В происходящее все еще трудно было поверить. Но как бы ни было больно, больше всего сейчас ей была необходима работа. Она уже позвонила в несколько мест, но в ближайшее время надо будет заняться этим вопросом вплотную.

И вдруг, когда она просматривала какие-то документы, связанные с последним благотворительным мероприятием, ей в голову пришла идея. Это было гораздо скромнее ее профессионального уровня, но при нынешних обстоятельствах она будет рада любому предложению. Она позвонила директору неонатального центра в среду днем, когда оба малыша спали после обеда. Она сократила часы работы Пармани настолько, насколько это было возможно, но как только она найдет работу, она планировала их вновь увеличить. Милая непальская женщина была очень тактична и все понимала. Она от всего сердца сочувствовала Саре и малышам и готова была помочь всем, чем могла. Она тоже успела прочесть статьи в газетах.

Директор неонатального центра назвал Саре имя того человека, к кому она хотела обратиться, и пообещал замолвить за нее словечко. Чтобы он смог это сделать, она подождала до следующего утра и, как только получила от него сообщение, что он сделал нужный звонок, решила связаться с Карен Джонсон, директором департамента по развитию. Этот департамент отвечал за сбор и инвестирование средств в крупных масштабах. Это не Уолл-стрит, но Сара подумала, что ей будет интересно заниматься этой работой, если, конечно, в их департаменте найдется вакансия для нее. Карен назначила ей встречу в пятницу днем. Она была очень доброжелательна и поблагодарила Сару за ее вклад в развитие неонатального центра посредством благотворительных вечеров в его пользу. Сейчас они получили свыше двух миллионов долларов. Это было меньше, чем ожидала Сара, но чуть больше, чем было в прошлом году.

Пармани приехала в пятницу днем и пошла с детьми в парк, чтобы Сара смогла пойти на встречу в госпиталь. Она нервничала. Прошло десять лет с того дня, как она последний раз проходила собеседование. Это было еще на Уолл-стрит. Она переделала свое резюме и внесла в него сведения, когда и какие благотворительные мероприятия она организовывала в пользу госпиталя. Но она знала, что получить работу будет очень и очень трудно, так как она не работала с того дня, как окончила бизнес-школу. Да что там говорить, она выпала из деловых кругов.

Карен Джонсон была высокой худощавой женщиной с луизианским акцентом. Приветливая, она произвела на Сару впечатление заинтересованной. Сара чистосердечно рассказала ей о постигших ее несчастьях, о том, что ее мужу предъявлено обвинение, что на данный момент они живут раздельно и в связи со всеми вышеназванными причинами ей необходима работа. Но самое главное, у нее есть требуемые навыки и знания.

Она была более чем способна оформить их инвестиционный портфель. Но вдруг ее окатило волной стыда, и она занервничала: а не заподозрят ли в ней такую же мошенницу, как и ее драгоценный муж? Карен заметила эту внезапную тревожность, проскользнувшую в поведении соискательницы, и точно определила ее причину. Она поторопилась успокоить ее и выразила соболезнование по поводу возникших в ее жизни проблем.

– Было очень трудно, – честно призналась Сара. – Для меня это стало настоящим потрясением. Я и представления не имела о том, что происходит. – Она не хотела вдаваться в подробности, но это и не требовалось, в газетах все было изложено в мельчайших подробностях. Ни для кого не было секретом, что Сету Слоуну грозит тюрьма за мошеннические действия, а пока он выпущен под залог. Все в стране, кто читал газеты и слушал новости, знали о его преступлении.

Карен объяснила, что ее помощница недавно переехала в Лос-Анджелес, и в департаменте развития появилась вакансия, но она сразу же оговорилась, что госпитали не могут похвастаться высокими зарплатами. Она назвала сумму – Саре она показалась вполне приемлемой. Зарплата будет скромной, но это было хоть что-то, на что она точно могла рассчитывать. Режим работы ее также устраивал – с девяти часов утра до трех дня. К тому времени, как дети будут вставать после дневного сна, она уже будет дома и сможет проводить с ними еще полдня и весь вечер. Плюс суббота и воскресенье. По просьбе Карен Сара оставила три экземпляра своего резюме. Карен сказала, что они свяжутся с ней на следующей неделе, и тепло поблагодарила Сару за интерес, проявленный к их вакансии.

Из госпиталя Сара вышла очень взволнованная. Ей понравились Карен и та работа, которая ее ожидала, если все состоится. Госпиталь много значит в ее жизни, и тот вид портфеля ценных бумаг, что описала Карен, ей по плечу. Ей также понравилась перспектива сбора пожертвований. Сейчас ей оставалось только надеяться на то, что ее возьмут. Даже местоположение работы было для нее очень удобным, а с учетом отсутствия машины – удобным вдвойне: госпиталь находился в нескольких минутах ходьбы от ее новой квартиры. И график работы позволит достаточное время проводить с детьми. Единственным недостатком была зарплата. Да, она была, увы, не шикарной. Но ее должно все же хватить. Сару распирало от новостей и хотелось немедленно поделиться последними событиями жизни с кем-то, кто ее доброжелательно выслушает. Так трудно носить в себе мысли и чувства без возможности поделиться ими. И у нее есть такой человек! Сестра Мэгги. Да, она сейчас к ней и пойдет.

Ускорив шаг, Сара повернула в сторону Пресидии – Мэгги все еще продолжала работать в полевом госпитале. Они встретились, ко взаимной радости. И Сара стала перечислять последние новости. Они с Сетом только что продали дом. Разъехались по разным квартирам. Она с детьми поселилась на Клей-стрит, а сегодня прошла собеседование и надеется, что ее возьмут на работу в неонатальный центр. Прошло не так много времени с момента их последнего разговора, но события ускорили ход…

Мэгги выслушала Сару с большим вниманием, чуть наклонив к плечу голову – Сара уже заметила эту ее манеру, если она была поглощена тем, что слышит, то склоняла голову немножко набок.

– Это просто великолепно, Сара! – живо воскликнула Мэгги, когда Сара закончила. Она имела в виду заключительную часть сообщения, не продажу дома. На это она не могла отреагировать иначе, как горестным вздохом, без слов. Хоть у нее и не было никогда своего мало-мальски приличного жилья, но она понимала душевную боль Сары Слоун – так страдает птица, защищая птенцов, когда разоряют ее гнездо.

– Я люблю этот госпиталь, – продолжила Сара. – Они спасли жизнь Молли, поэтому я занимаюсь сбором пожертвований для них. – Мэгги вспомнила вступительное слово Сары перед выступлением Мелани.

– Как ваши дети? – спросила Мэгги, когда они вошли в столовую, чтобы выпить по чашке чаю. Жизнь в Пресидии стала в эти дни немного спокойнее. Часть эвакуированных уже смогла вернуться в свои дома в те районы, где восстановили подачу электричества и воды, но люди еще оставались, и число их было немаленьким.

– С ними все хорошо, – вздохнула Сара. – А вот с Сетом мы почти не разговаривали, когда еще не разъехались. Сейчас Молли то и дело спрашивает меня, где папа.

– И что вы ей отвечаете? – тихо спросила Мэгги, когда они взяли чай и сели за стол. Ей нравилось разговаривать с Сарой. Очень приятная женщина. Глубоко чувствующая. Не истеричка. Пережить такое несчастье – и сохранить в себе достоинство, суметь собраться, предпринять здравые действия. Немногие на такое способны. Мэгги получала удовольствие от их дружеских отношений, несмотря на то, что они не были знакомы достаточно близко. Но Сара была симпатична Мэгги и чувствовала с ее стороны такую же симпатию, это и связывало теперь двух женщин. Но, видимо, были и еще какие-то неведомые им узы, почему их связь укреплялась.

– Я говорю ей правду, насколько это возможно – что папа не живет сейчас с нами. Кажется, ее такое объяснение устраивает. Детям совсем ведь необязательно объяснять все подробно… Ребенок растет – и углубляется его понимание происходящего – тогда и спросит снова, и тогда я отвечу больше. А в эти выходные Сет собирается приехать и погулять с ними. Молли останется у него ночевать. Оливер для этого еще слишком мал. – Она вздохнула. – А я… Я дала Сету обещание, что буду присутствовать на судебном заседании.

– Когда это произойдет? – Сам факт намерения Сары присутствовать на суде Мэгги восприняла как нечто само собой разумеющееся – в ее системе нравственных координат милосердие занимало главенствующее место, и она во всех людях пробуждала его.

– Назначено на март. – Впереди было еще много времени – девять месяцев. Этого времени как раз хватило бы на то, чтобы родить ребенка, их третьего малыша, которого теперь у них никогда не будет, невольно подумала Сара, когда ей сообщили дату. Но Мэгги она ничего не сказала сейчас об этих мыслях, чтобы не растравлять себе сердце.

– А что вы думаете насчет прощения? – вкрадчиво напомнила Мэгги. – Я понимаю, это не так просто, особенно в сложившихся обстоятельствах…

– Вы правы, – Сара потупилась. – Если честно, то я мало об этом думаю. Порой на меня находит такая злость и становится так обидно! Я люблю его, но я просто не могу понять, как он мог пойти на такое… Мне даже кажется, что, если я это пойму, мне будет легче его простить.

– Пожалуй. Хорошо, что вы сами способны проанализировать свои чувства. Должно быть, это было его ужасное заблуждение, когда он решился сделать то, что сделал. Но такого наказания ему достаточно – потерять вас как жену и потерять семью. – Сара кивнула. Конечно! Но проблема заключается в том, что она тоже расплачивается! Она потеряла мужа, а дети – отца. И это мешает ей простить Сета.

– Я не стараюсь специально быть жестокой к нему, – отвечала она. – Мне действительно трудно понять его поступки. Вряд ли это вульгарная алчность. Скорее желание быть более значимым. Словно некто ужасный проделал в нем брешь, вырвался наружу и, как лавина, поглотил всех на своем пути, – сказав так, она замолчала.

Мэгги осторожно разглядывала ее. Сара выглядела лучше, чем могла ожидать Мэгги. Значит, в этой женщине есть крепкая сердцевина, которая не даст ей согнуться под ударом судьбы. А что, если… Мэгги хотела было начать говорить, но тут же прикусила губу. Она чуть было не стала рассказывать Саре о своих проблемах, просто не знала, с чего начать. Большие синие глаза смотрели на Сару, и более молодая женщина видела, что в их глубине таится какое-то беспокойство.

– А у вас все хорошо? – спросила Сара, и Мэгги уверенно ей кивнула.

– Более или менее. У меня тоже бывают трудности, – улыбнулась она. – Даже монахинь могут посещать глупые мысли, и они могут совершать безумные поступки. Иногда я забываю, что у нас такие же человеческие слабости, как и у всех. Просто, когда я думаю, что у меня все под контролем и есть прямая связь с Богом, Он перестает общаться со мной, и я не могу оценить свои поступки и понять, что со мной происходит. Так Он напоминает мне о моих слабостях и человеческой природе и заставляет смиряться, – загадочно проговорила она и рассмеялась. – Простите. Сама не понимаю, что говорю. – Она чувствовала себя какой-то растерянной в последнее время, но не хотела нагружать Сару своими проблемами. Той хватает своих. И ничего нельзя сделать с тем, что мучает ее, Мэгги. Она это знала. Ей просто надо выкинуть это из головы. Она дала обещание Господу и себе, что сделает так.

Они вернулись в госпиталь, Сара попрощалась с Мэгги и пообещала скоро опять приехать и повидаться с ней.

– Сообщите мне, как выйдет с работой! – крикнула она, когда Сара уже уходила.

Сара приехала на Клей-стрит и была рада увидеть, что Пармани и дети уже вернулись из парка. Она вошла в квартиру. Молли радостно завизжала и побежала ей навстречу, а Оливер полз по полу, во весь рот улыбаясь при виде мамы. Она несколько раз подбросила его вверх и села на диван. Оливер был у нее на коленях, Молли сидела рядом, тесно прижавшись к ней. И Сара в который раз поняла, что, несмотря на все, что произошло, дети – ее самое большое утешение в жизни. Она тут же начала сочинять ужин. Как хорошо, что она сегодня встретилась с Мэгги! Интересно, о какой такой проблеме она говорила? Как бы то ни было, но она надеялась, что ничего серьезного. Мэгги такая добрая, и у нее такая замечательная душа… Трудно представить, что у такой женщины могут возникнуть неразрешимые проблемы. Общение с сестрой Мэгги дает ей, Саре, гораздо большее, чем просто человека, который выслушает ее и ей посочувствует. Мэгги как-то ненавязчиво подбрасывает ей мудрые мысли, щедро делится с ней любовью и настроем на хороший исход, чего бы ни касались их разговоры. Нет, она удивительная, эта сестра Мэгги.


Щиколотка Мелани все еще беспокоила ее, когда она вернулась в Лос-Анджелес в начале сентября. Она причиняла ей боль все два месяца, что она провела на гастролях. В Нью-Орлеане она ходила на прием к врачу и еще один раз вместе с Томом, когда он прилетал к ней в Нью-Йорк. Оба ортопеда сказали, что со временем все пройдет. В ее возрасте большинство травм заживают быстро, но даже для нее оказалось слишком тяжело в течение двух месяцев скакать по сцене и разъезжать по всей стране, давая по одному, а порой и по два концерта за вечер. Наконец, вернувшись в Лос-Анджелес, она пошла к своему доктору, и он сказал, что нога заживает, но не так хорошо, как должна бы. Он сказал, что это из-за того, что она очень много работает. Ничего нового она не услышала. Она рассказала ему о гастролях и к каким она прибегала уловкам, чтобы обыграть свою травму на сцене. Он пришел в ужас. Она все еще носила черный ботинок. Нога не болела только тогда, когда она была в нем. На сцене даже в простой прогулочной обуви, без каблуков, щиколотка нестерпимо болела.

Том расстроился, когда, уйдя от врача, она позвонила ему.

– Что он сказал?

– Что мне нужен отпуск или, может быть, мне следует уйти на пенсию, – отшутилась Мелани. Она все еще по привычке сравнивала Тома с Джейком: Том хотел знать про нее в подробностях все, даже то, что сказал доктор, когда сделал ей очередной рентгеновский снимок. Джейку и в голову не пришло бы спросить о таком. – На самом деле, – ответила она, посерьезнев, – врач говорит, что трещина все еще есть, и если я не отдохну, то мне грозит операция и штыри в ноге. Думаю, мой выбор за «отдохни». Дел на сегодняшний день у меня не очень уж много. – Том рассмеялся.

– С каких это пор у тебя «не очень уж много» дел? – Обо всем, что было запланировано, она действительно позаботилась еще вчера, не успев вернуться с гастролей.

Джанет задала ей те же вопросы. Мелани не стала скрывать, что врач считает, что все обойдется, но только если она не отправится опять на гастроли. В противном случае ее ждут серьезные проблемы.

– Кажется, это уже начинает становиться серьезной проблемой, – небрежно ответила мать. – Нога постоянно распухшая. Ты сказала об этом врачу? Ты даже не можешь надеть нормальные туфли. Сколько можно развлекать зрителей байками и выходить к ним в таком глупом виде?

Мелани приняла настоящий глуповатый вид и ответила:

– Я забыла.

– Пора бы повзрослеть к двадцати-то годам, – проворчала Джанет. От Мелани не требовалось стать совсем-совсем взрослой. В чем-то она все еще оставалась ребенком. Это было частью ее очарования. Вокруг нее всегда были толпы людей, которые о ней заботились. С другой стороны, за годы тяжелого труда и жесткой дисциплины в погоне за карьерой она была гораздо взрослее многих своих сверстников и уже сформировалась как личность. В ней одновременно уживалась светская дама и очаровательное дитя. Ее мать в душе предпочла бы, чтобы она навсегда осталась ребенком. Это давало ей всю полноту власти над ней. Но, несмотря на усилия Джанет сохранять верховную власть, Мелани взрослела и становилась полноценной женщиной.

Выполнив долг перед командой и не сорвав гастроли, Мелани стала усердно лечиться. Она посещала физиокабинет, делала все упражнения, которые ей предписывали врачи, и делала на ночь примочки. Ноге становилось лучше, но она все еще боялась надевать туфли на каблуках, и когда долгое время проводила на репетиции стоя, нога начинала болеть… И вот однажды, промучившись ночью без сна, гоняя мысли по кругу, она решилась на этот звонок. Имя и номер телефона лежали у нее в кошельке с тех пор, как она в мае уехала из Пресидии. Она договорилась о встрече днем на следующий день, поехала и никому ни о чем не сказала.

Человек, на встречу с которым она приехала, оказался маленьким толстячком с лысой головой и добрыми глазами. Они долго разговаривали, и в Голливуд Мелани вернулась плача. Это были слезы любви, радости и облегчения. Ей надо было найти ответы. А его предложения были хорошими. Его вопросы, которые он задавал ей, спрашивая про ее жизнь, погрузили ее в глубокие раздумья. В тот день она приняла только одно решение. Она не знала, сможет ли осуществить его, но она пообещала ему и себе, что она постарается.

– Случилось что-то плохое, Мел? – спросил ее Том, когда приехал за ней, чтобы вместе поужинать. Они поехали в свой любимый ресторан суши. Это было тихое, симпатичное местечко, где вкусно кормили. В ресторане царила невозмутимая японская атмосфера. Мелани посмотрела на него через стол и улыбнулась.

– Нет, хорошее, я думаю. – И она рассказала ему о встрече, которая у нее состоялась днем с отцом Каллагеном. Она сказала, что это Мэгги дала ей номер его телефона, когда Мелани выразила желание стать волонтером. Под его началом работают два сиротских приюта в Лос-Анджелесе, и он возглавляет миссию в Мексике. В Лос-Анджелесе он проводит только часть времени. Ей очень повезло, что она ему позвонила сейчас. Завтра он уезжает.

Она рассказала Тому о его работе. Она в основном была связана с брошенными детьми, молоденькими девочками, которых он вытаскивает из борделей, с ребятами, которые с семи-восьми лет продают наркотики. Он находил им жилье, кормил их, любил и изменял их жизнь. Он организовал убежище для женщин, подвергшихся домашнему насилию, и помогал строить госпиталь для ВИЧ-инфицированных. Но его истинной любовью было то, что он делал в Мексике. Он занимался этим вот уже более тридцати лет. Мелани спросила его, чем она могла бы быть для него полезна. Она хотела предложить свою помощь в Лос-Анджелесе и подумала, что он попросит ее подписать чек, чтобы оказать финансовую поддержку его миссии в Мексике. Вместо этого он улыбнулся и пригласил ее приехать и навестить его там. Он сказал, что, по его мнению, это весьма пойдет ей на пользу. Эта поездка может дать ответы на те вопросы, которые она задает сейчас ему и себе. У нее было все, о чем только можно мечтать в этом мире, – успех, известность, деньги, хорошие друзья, преданные фанаты, мама, которая все делает для нее, независимо от того, хочет дочь этого или нет. У нее был понимающий ее молодой человек, действительно хороший парень, которого она любит.

– Так почему я так несчастна? – спросила она священника. По ее щекам катились крупные слезы. – Иногда я ненавижу то, что делаю. У меня возникает такое чувство, словно я кому-то принадлежу, но только не себе самой. И я обязана выполнять их желания, делать все только для них… и эта чертова щиколотка, которая вот уже три месяца изводит меня. Я проработала с больной ногой все лето, и теперь она никак не может зажить. Моя мать злится на меня из-за того, что я не могу выходить на сцену на каблуках и порчу все своим видом. – У нее все перепуталось в голове, и мысли сыпались, словно кубики из детского самосвала, и падали в беспорядке. Она могла сформулировать их, но не могла разобраться с ними и извлечь пользу из своих рассуждений. Отец Каллаген протянул ей несколько бумажных салфеток, чтобы она высморкалась.

– Чего ты сама хочешь, Мелани? – тихо спросил он ее. – Не думай сейчас о том, чего хотят от тебя другие. Твоя мама, твой агент, твой парень… Чего хочет Мелани Фри?

Не успела она подумать, как слова сами вырвались у нее:

– Я хочу стать медсестрой, когда совсем повзрослею.

– Я хотел быть пожарным, а вместо этого оказался священником. Иногда мы выбираем не те пути, о которых мечтали. – Он рассказал ей, что до того как он стал священником, он учился на архитектора. И теперь эти знания ему исключительно помогают, когда они строят жилье в тех мексиканских деревнях, где он работает. Он не сказал ей, что у него научная степень по клинической психологии, и это еще больше помогает ему в работе и даже при общении с ней. Он францисканец. Но иногда подумывает о том, чтобы войти в Братство иезуитов. Ему импонирует интеллектуальная их сторона, и он получает огромное удовольствие от горячих споров с ними, всегда, когда возникает такая возможность. – У тебя чудесная карьера, Мелани. На тебе Божье благословение. У тебя невероятный талант, и я чувствую, что тебе нравится то, чем ты занимаешься. Конечно, не тогда, когда ты выступаешь со сломанной щиколоткой и когда тебя кто-то принуждает так делать. – В определенной степени она мало отличалась от тех девочек, которых он спасал и вытаскивал из беды. Попользоваться ею тоже есть много желающих. Просто ей лучше платят за это, и наряды ее более дорогие. Мысль восстать против этого, сказала она отцу Каллагену, пришла к ней в Пресидии, когда она помогала сестре Мэгги, тогда на нее нашло прозрение, и наступил период перерождения, однако потом ей пришлось вернуться к реальной жизни.

– Что, если тебе удастся совмещать? Делать любимую работу, но не до изнеможения, и на твоих условиях. Вероятно, для этого тебе понадобится некоторые функции взять на себя. У тебя есть время подумать. И ты можешь выделять время на помощь другим, тем людям, которым действительно ты нужна, например, выжившим после землетрясения, которым вы помогали вместе с сестрой Мэгги. Кто знает, быть может, тогда твоя жизнь придет в равновесие. Мелани, у тебя есть многое, что ты можешь дать людям. И ты будешь удивлена тому, что они дадут тебе взамен. – Сейчас ей никто ничего не давал, кроме Тома, и она чувствовала себя опустошенной.

– Вы говорите о той работе, которую я могу делать с вами в Лос-Анджелесе или в вашей миссии в Мексике? – Она не могла представить себе, что сможет найти свободное время.

– По возможности. Если это именно то, чего ты хочешь. Не стоит делать это лишь для того, чтобы сделать приятное мне. Ты и так своим пением делаешь многих людей счастливыми. Я хочу, чтобы ты подумала о том, что сможет сделать счастливой тебя. Наступила твоя очередь, Мелани. Надо только занять очередь, зайти в кассу и взять билет. Он ждет тебя. Никто не может его у тебя отобрать. Ты не обязана идти тем путем, который тебе навязывают другие. Получи билет, выбери путь и для разнообразия получи удовольствие. Жизнь намного более приятная вещь, чем мы позволяем ей быть. И никто не сможет отобрать у тебя этот билет. Это не в их власти, Мелани. Он твой. – Он улыбался ей, и, слушая его, она уже все решила для себя.

– Я хочу поехать с вами в Мексику, – шепотом сказала она.

На ближайшие три недели у нее не было запланировано ни одного серьезного мероприятия. Была договоренность о нескольких интервью и фотосессия для модного журнала. В сентябре и октябре ей предстояло сделать запись диска и после этого в планах стояло одно благотворительное выступление. Любое из них можно было отложить или перенести на другое время. Совсем неожиданно она поняла, что должна уехать. Небольшой перерыв в работе поможет ей излечиться от травмы – причем в это слово она невольно вложила не только ушиб на сцене, но и ушибы, нанесенные ее душе людьми. Ей двадцать лет, и она наконец-то хотела сделать то, что было важно для нее самой.

– Не могла бы я приехать на какое-то время в одну из ваших миссий? – спросила Мелани, и он утвердительно ей кивнул.

– Ты можешь остановиться в доме для девчонок-подростков. Большинство из них бывшие проститутки и наркоманки. Глядя на них, никогда так не подумаешь. Сейчас они похожи на ангелов. Но твое присутствие пойдет им на пользу. Да и тебе.

– Как я смогу связаться с вами, когда вы будете там? – спросила она, чувствуя, что у нее перехватило дыхание. Что скажет ей мать? Правда, она наперед знала: мать попробует сделать из этого события сенсацию для прессы. Ни за что не упустит такой возможности.

– Мой сотовый всегда работает, и я дам тебе еще несколько номеров, – сказал он и быстро написал их. – Если приехать сейчас у тебя не получится, то, возможно, тебе будет легче сделать это через несколько месяцев, допустим, весной. Я пробуду там вплоть до конца рождественских праздников, поэтому можешь приехать в любое удобное для себя время. Когда бы ты ни появилась, мы всегда найдем для тебя место.

– Я приеду, – с выражением решимости сказала она, понимая, что обстоятельства должны измениться. И это будет хорошее место для начала ее новой жизни.

Когда встреча закончилась, она уезжала в глубокой задумчивости. Отец Каллаген крепко обнял ее и осенил ее лоб крестным знамением.

– Береги себя, Мелани. Надеюсь, мы увидимся там. Если нет, я свяжусь с тобой, как только вернусь. Я тебя не оставлю.

– Да, спасибо, отец Каллаген. – Всю дорогу домой Мелани думала об их разговоре. Ей хотелось уехать не на несколько дней, а на более длительный срок. Не исключено, что на несколько месяцев.

Она рассказала обо всем Тому, когда они ужинали в ресторане. Ее рассказ взволновал его, но и расстроил.

– Я надеюсь, ты не собираешься уйти в монастырь, ведь правда? – Его глаза округлились, но, к его облегчению, она тряхнула головой и рассмеялась.

– Нет, не собираюсь. Я не настолько для этого праведна. И потом, я буду скучать по тебе. – Она потянулась через стол и взяла его за руку. – Я бы хотела какое-то время помогать людям, привести в порядок свои мысли и избавиться от гнета тех обязательств, которые стоят передо мной. Я не знаю, позволят ли они мне это сделать. Мама, сам знаешь, придет в бешенство. Просто я чувствую, что мне надо уехать и разобраться, что важно для меня, кроме моей работы и тебя. Отец Каллаген говорит, что мне не надо бросать карьеру для того, чтобы помогать людям. Он говорит, что своей музыкой я приношу людям радость и надежду. Просто я хочу какое-то время делать что-то более стоящее, такое, например, как в Пресидии. По сути простое, но, если вдуматься, не столь уж простое – однако очень значительное.

– Думаю, ты на верном пути, – поддержал ее Том. Вся жизнь Мелани, какой он ее увидел за время гастролей, казалась ему перебором. Поездка куда-то подальше от сцены и всей этой глянцевой суеты – это именно то, что ей требовалось в данный момент и для тела, и для души. А ее мать… Все, что мешало Джанет держать дочь на коротеньком поводке, всегда должно было быть уничтожено незамедлительно, это он понял и сам старался быть аккуратным и не сшибаться с ней, тем более не оспаривать ее всеобъемлющего влияния на жизнь дочери. При этом, полагал он, это не может длиться вечно, но знал он и то, что, если Мелани сейчас бросит матери вызов, Джанет свихнется. Она ни за что не уступит кому-то свое влияние на звезду. Мелани тоже знала об этом.

– Думаю, вначале я все подготовлю и только потом сообщу ей. Чтобы она не могла меня остановить. Мне надо удостовериться, что мой агент и менеджер смогут втайне от матери избавить меня от всякой ерунды. Мать хочет, чтобы я делала только то, что интересует национальную прессу и влиятельную публику, чтобы я не сходила с обложек всего, что только есть. У нее благие намерения, просто она не понимает, что переступает границы разумного. Я не могу жаловаться, она действительно сделала все для того, чтобы моя карьера состоялась. Она вынашивала эту идею с самого моего рождения. Но я хочу иметь право выбора, а не быть погребенной под ее замыслами. А их хоть отбавляй! – Она состроила тоскливую рожицу. Да Том и сам устал, наблюдая ее жизнь. Причем он не ломал ногу и не наносил себе каких-либо физических травм. А Мелани после встречи с отцом Каллагеном словно вернулась к жизни.

– Ты бы приехал ко мне в Мексику? – с надеждой спросила она. Том улыбнулся и утвердительно кивнул.

– Конечно, приеду. Я так горжусь тобой, Мелли.

Они разговаривали об этом всю дорогу домой. Когда они приехали, Джанет дома не было, и они, запершись в комнате Мелани, занялись любовью и потом долго лежали, тесно прижавшись друг к другу, и смотрели кино по телевизору. Ее мать не имела ничего против того, что время от времени он проводит ночь с Мелани, но совсем не хотела, чтобы кто-то поселился у дочери или у нее самой постоянно. До сих пор она терпимо относилась к существованию очередного парня у дочки, если только он не наглел и не имел слишком большого влияния на нее. Том был достаточно умен, чтобы его присутствие было по возможности не слишком заметным.

Наконец около двух часов ночи он решил уехать домой, так как рано утром ему надо было быть на работе. Когда он уходил, Мелани спала, но еще до того, как она уснула, он с ней попрощался. Она сонно улыбнулась и поцеловала его. На следующий день она, не мешкая, приступила к реализации своих планов. Первым делом она взяла обещание со своего агента и менеджера держать язык за зубами. Обе сказали, что посмотрят, от каких обязательств ее можно будет освободить, и предупредили, что так или иначе Джанет скоро обо всем узнает. На что Мелани сказала, что собирается поговорить с ней, но только после того, как отменит свои обязательства, чтобы не было пути к отступлению. Ее менеджер, чуть задумавшись, предложила сделать из поездки в Мексику информационный повод. Это будет так эффектно и так понравится публике, еще никто до нее…

– Не-э‑э‑эт! – взвыла Мелани. – Ни за что! В этом весь смысл. Я хочу уехать от всей этой шумихи. Мне нужно сколько-то времени, чтобы выяснить, кто я есть и чем хочу заниматься. Да-да. Попробуйте поймите меня.

– О господи! Только не такие поездки. Надеюсь, ты не собираешься бросить сцену? – спросила дама-агент, хотя не могла не подумать, что будет нелишне, если Мелани попытается немного перерезать пуповину. Рано или поздно это должно будет случиться. Так почему не сейчас? – На какое время ты думаешь нас покинуть?

– Вероятно, до Рождества. Я помню, что у меня концерт в Медисон-сквер-гарден в новогоднюю ночь. Я не хочу его отменять.

– Отлично, – выдохнула агент с облегчением. – Иначе мне пришлось бы покончить с собой. До этого времени все остальные мероприятия не представляют ценности. Я все улажу, – пообещала она.

Прошло два дня. Ее агент и менеджер сделали все возможное. Мелани была свободна как ветер вплоть до Дня благодарения и еще в течение двух недель после него. Некоторые мероприятия были перенесены на другие даты, некоторые пришлось отменить – с обещанием провести их в более поздние сроки. Все, чего она лишится, так это возможных публикаций в прессе, которые могли бы появиться после вечеринок или благотворительных концертов с ее участием. Но планировать спонтанные приглашения было бессмысленно.

Как и предполагалось, через два дня после того, как она отменила все свои выступления, Джанет забрела в ее комнату. Ей еще никто ничего не сказал. Мелани предупреждала Тома, что собирается поговорить с матерью нынче вечером. А уехать она планировала в следующий понедельник и уже забронировала билет. Выходные перед отъездом она хотела провести с Томом. Его вдохновляло то, что она сейчас делала, и он тоже хотел поработать волонтером. У него была такая же, как у нее, сильная потребность помогать ближним и желание сохранить баланс между серьезной карьерой и гуманистическими традициями, в которые он твердо верил.

Три месяца были изрядным сроком для их разлуки, но в практических вопросах они вдохновляли друг друга. Их мир стал больше. Том тоже подумывал, чтобы на неделю уехать волонтером вместе с Мелани, если ему дадут выходные. Он любил работать с маленькими детьми и в старших классах был «Большим братом» для мальчишки из Уотса и еще одного – из Ист-Лос-Анджелеса и до сих пор с ними общался. Еще ребенком он мечтал вступить в Корпус мира, но позже его увлекла карьера инженера. Однако сейчас он завидовал Мелани и сожалел, что сам не сможет эти три месяца пробыть там вместе с ней.

– Жуть какая-то, – пробурчала Джанет, глядя на охапку газет, которые она держала в руках. – Только что пришел факс с сообщением, что твое интервью для «Тин Вог» отменено. Как им удалось это сделать? – Она раздраженно потрясла головой и взглянула на дочь. – А еще сегодня утром я получила письмо по электронке от благотворительного фонда по борьбе с раком толстой кишки. Они пишут, что рассчитывают на твое участие в их благотворительном мероприятии в следующем году. А ты должна была выступать у них через две недели. Складывается впечатление, что они попросту выкинули тебя, чтобы заменить кем-то другим. Якобы выступать будет Шарон Осборн. Может быть, они посчитали, что ты слишком молода? Как бы то ни было, не сиди дома, а поднимай свою задницу и начинай двигаться, детка. Ты знаешь, что все это значит? Это значит, что они начинают тебя забывать, а ты пробыла на гастролях всего ничего. Пора показаться – и чтобы о тебе написали в прессе. – Она улыбнулась Мелани, лежа на ее кровати и глядя в телевизор. Мелани все это время думала о том, что ей взять с собой в Мексику. Много не надо. На кровати лежали книги о Мексике, которых ее мать чудесным образом не заметила. Подходящий ли сейчас момент, чтобы поговорить с ней? Но дальше откладывать некуда. Эх, была не была…

– А… видишь ли, мам, – громко сказала Мелани, когда ее мать уже выходила из комнаты, – это я отменила две эти встречи… и еще несколько других… Я… я устала… Я подумала, что мне стоит на какое-то время уехать… на несколько недель. – Она все еще не решила, сказать ли матери определенно, на какой срок она собирается ехать, или сделает это позже, когда уедет. Джанет застыла на месте и повернулась, чтобы царапнуть дочь хмурым взглядом.

– О чем это ты говоришь, Мел? Какие еще «несколько недель»? – Она смотрела на нее такими глазами, словно Мелани только что сообщила ей, что у нее выросли рога или отросли крылья.

– Ну, ты понимаешь… моя лодыжка… она ведь еще болит… я просто подумала… ты знаешь… будет хорошо, если я отдохну.

– Ты отменила встречи, не спросив меня? – Джанет начала заводиться. Надвигался скандал.

– Я собиралась сказать тебе, мам, но я не хотела тебя беспокоить. Доктор сказал, что моей ноге нужен отдых.

– Это идея Тома? – немигающим взглядом Джанет смотрела на дочь, пытаясь выяснить, кто был источником вредного влияния – отменить два мероприятия! Предварительно не обсудив это с ней! Она чуяла чьи-то происки… Чьи же? Эта крошка, лежащая сейчас на розовом шелке покрывала своей мягкой постельки, – что она понимает в жизни? Да представляет ли она себе, что это такое – остаться в жизни одной, без всякой поддержки, всеми забытой, с кучей болячек и незаживающими душевными ранами, которые приходится скрывать и разыгрывать из себя энергичную веселую бабенку с твердой хваткой, напролом устремленной к успеху? Кто позволил ей опрокинуть вверх днищем корабль, не ее стараниями спущенный на воду и несущийся на всех парусах по крутым волнам с жемчугом пены к берегу, где блестят переливчатые огни и слышится радостный смех, где всегда царит праздник и сверкает фейерверк удовольствий? Знает ли эта крошка, как непросто и трудно держать в руках штурвал этого корабля, чтобы он не отклонялся от курса и не налетал на подводные рифы? Да что она знает о жизни, ее милая крошка Мелани… Просто она еще не повзрослела настолько, чтобы сказать ей спасибо. Но все еще впереди, она – мать, и она ее образумит. Ведь не для себя она только старается, а для нее, выстраивает ей карьеру – в то время как ей, Джанет, когда-то никто не помог пробиться, зато она обрела неоценимый опыт, который щедро бросила теперь к ногам дочери, чтобы та легко взбежала по ступеням успеха к вершине славы. Джанет стояла, окаменев и онемев от того, что сейчас между ними происходило.

– Нет. Мама, это не идея Тома. Он здесь вообще ни при чем. Не возводи на него напраслину. Он этого недостоин. Этого хочу я сама. Я устала после гастролей. Я не хотела принимать участие в этом благотворительном вечере, а дать интервью «Тин Вог» можно в любое другое время, когда я захочу. Они постоянно нас просят об этом, попросят еще.

– Речь не об этом, Мелани, – Джанет шагнула к кровати. Остановилась. Мелани не могла понять, почему мать не кричит, а словно бы замерла от укуса неизвестного ей насекомого. – Ты не отменяешь взятые на себя обязательства. Ты говоришь мне, а отменяю я. И ты не можешь просто исчезнуть из поля зрения только лишь потому, что устала. Ты должна показывать свое лицо здесь. – Она говорила тихо, и потому сказанное ею будто проникало в кровь Мелани и разогревало ее до критических градусов.

– Мое лицо на миллионе обложек моих дисков, мам. Никто не забудет меня, если я уеду на несколько недель и не выступлю на благотворительном вечере в помощь больных раком толстой кишки. Просто мне надо на некоторое время уехать, – глядя в какую-то точку перед собой, отвечала матери Мелани.

– Да какого черта, что происходит? – взорвалась наконец Джанет и вновь стала похожа сама на себя. – Это точно проделки Тома. Я вижу, как он сидит в засаде. Он, скорее всего, хочет, чтобы ты стала его собственностью. Он завидует тебе. Он не понимает, как и ты, что требуется для того, чтобы построить успешную карьеру и удержаться на самом верху. Ты не можешь просто валяться в постели, трахаться и смотреть телевизор или сидеть, засунув нос в книжки. Ты должна быть на виду, Мел. Я не знаю, куда ты собралась ехать на несколько недель, но ты отменишь этот план прямо сейчас. Когда я решу, что тебе надо уехать, я сообщу тебе. С тобой все в порядке. Так что поднимай свою ленивую задницу и перестань жалеть себя из-за какой-то там щиколотки. Ну, ушиблась. Смотри, куда прыгаешь! Там всего лишь небольшая трещинка, господи прости, и прошло уже четыре месяца. Вставай и начинай двигаться, Мел. Я позвоню в «Тин Вог» и заново договорюсь об интервью. Что касается благотворительного вечера, то я не буду настаивать на твоем участии, просто потому что не хочу злить Шарон. Но упаси тебя господь, если ты еще когда-нибудь отменишь хоть какое-то мероприятие! Ты меня слышишь? – Ее затрясло. Мелани тоже. Ей было противно слушать свою мать. Какие бы ни были у той намерения, эгоистические или альтруистические, добрые или дурные, Мелани чувствовала, что тотальный контроль с ее стороны рано или поздно разрушит ее жизнь, если она будет продолжать позволять ей это.

– Я тебя слышу, мам, – тихо отвечала она, – и я очень сожалею, что ты это так воспринимаешь. Но мне необходимо это сделать для себя же самой. – Она сдержала удар и пошла до конца: – Я собираюсь уехать в Мексику и пробыть там до Дня благодарения. И уезжаю я в понедельник. – Она чуть было не грохнулась в обморок, сказав это, но овладела собой. У них и раньше бывали стычки, когда Мелани пыталась принимать самостоятельные решения или проявлять независимость, но сейчас это было их самое ужасное из всех столкновение.

– Ты что?.. Рехнулась? У тебя миллион заявок на бронирование билетов на это время. Ты никуда не поедешь, Мелани, пока я не разрешу тебе. Даже не смей мне говорить о своих планах. Не забывай, кто привел тебя на эту вершину. – Ее собственный голос и помощь матери. Да. Но отвечать на слова Джанет грубостью Мелани не хотела. Впервые она противилась воле матери таким возмутительным образом. И это было ужасно. Мелани хотелось с головой забраться под одеяло и там расплакаться, в розовой шелковой полумгле, но она не сделала этого. Она не отступала. Она знала, что не отступит. Она не делала ничего плохого. Она отказалась позволить матери заставить себя чувствовать виноватой в том, что ей захотелось слегка отдохнуть.

– Я отменила заявки на бронь, мам, – призналась она.

– Кто это сделал?

– Я. – Она не хотела вмешивать сюда своих агента и менеджера, поэтому взяла «вину» на себя, да и какая же это вина – они просто выполнили ее просьбу. – Мне нужен этот перерыв, мам. Сожалею, что тебя это расстраивает, но для меня это очень и очень важно.

– Кто едет с тобой? – холодно спросила Джанет. Она все еще искала виновника, человека, который украл у нее власть, не понимая, что на самом деле решающую роль сыграло время. Мелани наконец выросла и захотела сама контролировать свою жизнь. Она долго шла к этому. И вот пришла. Не исключено, что любовь Тома помогла ей.

– Никто. Я еду одна, мам. Я собираюсь работать в католической миссии, которая помогает детям. Я хочу этим заниматься. Обещаю, что я вернусь и буду работать как лошадь. Просто разреши мне сделать это и не сходи с ума.

– Я не собираюсь сходить с ума. Это ты рехнулась, – сверкнула на нее сердитым взглядом Джанет. Мелани еще ни разу не разговаривала с ней на повышенных тонах, и этот решающий их разговор не стал исключением. – Если ты хочешь позаниматься этим несколько дней, мы можем привлечь интерес прессы, – с надеждой попробовала мать новый заход, – но ты не можешь болтаться в Мексике целых три недели. Бога ради, Мелани, о чем ты думала? – И тут ее осенило: – За всем этим стоит та маленькая монашка из Сан-Франциско? Мне сразу показалось, что эта штучка себе на уме. Рыжая бестия, прости господи! Держись подальше от таких людей, Мелани. Дойдет до того, что она уговорит тебя уйти в монастырь. Можешь сказать ей, что если это ее задумка, то это произойдет только через мой труп. – Несмотря на драматичность всей ситуации, Мелани улыбнулась при упоминании Мэгги. Как мать проницательна!

– Нет, я уже здесь ездила на встречу к одному священнику. – Разумеется, она не сказала, что его координаты ей дала Мэгги. – Он руководит этой большой миссией в Мексике. Я просто хочу поехать туда и успокоиться. Потом я вернусь и буду работать так много, как ты пожелаешь. Обещаю тебе.

– Ты так говоришь, словно я тебя эксплуатирую, силы небесные, не оставьте меня… – прошептала Джанет, плюхнулась на кровать и горько расплакалась, содрогаясь всем телом. Мелани обняла ее.

– Мамочка, милая, я люблю тебя. Я благодарна тебе за все, что ты сделала для моей… для моей… карьеры. Просто сейчас я хочу чего-то большего, чем все это. Ну пойми же меня, моя дорогая…

– Это землетрясение, – глухо выдавила Джанет. – У тебя посттравматический стресс. – Она вдруг выпрямилась и утерла ладонью слезы. – Господи, да из этого можно было бы сделать отличный материал для «Пипл», тебе не приходит в голову? – Мелани рассмеялась, глядя на нее. Ее мать была своим собственным карикатурным изображением. У нее было доброе сердце, но она могла думать только об известности дочери и о том, как сделать ее карьеру еще более яркой, что было уже довольно-таки затруднительно, ибо Мелани добилась всего, чего только можно было добиться за этот срок.

– Мама, тебе тоже следует съездить куда-нибудь. Подумай – спа или что-либо в этом роде. Или в Лондон с друзьями, или в Париж. Нельзя же все время думать лишь обо мне. Это вредно для здоровья. Вредно для нас обеих.

– Я люблю тебя, – причитала Джанет. – Ты не представляешь, чем я поступилась ради тебя. Я могла бы сама добиться успеха, но все бросила ради тебя… все, что я делала, я делала, чтобы тебе было хорошо. – Такие разговоры обычно растягивались на два, а то и на три часа. Мелани не раз их слышала, поэтому на этот раз решила пресечь их в самом начале:

– Я знаю, мам. Я тоже тебя люблю. Просто разреши мне сделать это. Обещаю, что после поездки я буду в полном порядке. Но ты должна дать мне возможность самой принимать решения и обдумывать свои дела. Я больше не ребенок. Мне двадцать лет.

– Ты – маленький ребенок, – сердито сказала Джанет. Она была до смерти напугана.

– Я – взрослая, – твердо сказала Мелани.

Оставшиеся несколько дней Джанет провела в рыданиях, жалобах и обвинениях, которые попеременно сыпались на голову дочери. Ее бросало из горя в гнев. Она чувствовала первые признаки ускользающей от нее власти и была в полном разладе с самой собой. Она даже попыталась привлечь на свою сторону Тома, чтобы он отговорил Мелани от поездки, но тот дипломатично вывернулся, сказав, что эта поездка пойдет Мелани только на пользу и что со стороны Джанет было бы весьма благородно ее отпустить. Это еще больше взбесило Джанет. Последние дни были сплошным кошмаром, и Мелани не могла дождаться, когда она улетит в понедельник. После того как она провела выходные с Томом у себя дома, ночь перед отъездом она провела у него. Она не хотела встречаться с матерью и приехала домой в три утра, чтобы немного поспать. Том отпросился с работы и должен был заехать за ней в десять утра, чтобы отвезти в аэропорт. Она не хотела ехать туда на лимузине, чтобы не привлекать внимания, но мать настаивала на этом, уж коли ее дочь своего добилась. Мелани отказалась. Джанет наверняка позвонила бы во все газеты и урвала бы кусок удовольствия растрезвонить о важном событии. В то, что она так не сделает, верилось мало.

Сцена прощания с матерью походила на сцену из мыльной оперы. Джанет у дверей судорожно обнимала дочь и навзрыд плакала, бормоча при этом, что может не дождаться ее приезда, так как после того, как Мелани сообщила ей об отъезде, у нее появились боли в груди. Мелани ее заверила, что все будет хорошо, и пообещала часто звонить. Она оставила все, какие только возможно, номера телефонов для связи и выскочила за дверь. С собой у нее были рюкзак и большая спортивная сумка, ничего больше. Когда она вломилась к Тому в машину и плюхнулась на сиденье, вид у нее был такой, словно она беглянка, бежит из тюрьмы, а за ней несется охрана.

– Поехали! – закричала она. – Поехали! Поехали! Поехали! Пока она не догнала и не кинулась на капот. – Том тронулся, и они прохохотали до первого светофора. Было чувство, будто они едут в машине, которую приготовили для побега. Так оно и было. Мелани испытывала восторг от предстоящей поездки и от того, чем она будет заниматься в Мексике.

Том поцеловал ее на прощание. Она пообещала позвонить ему сразу, как прилетит. Он планировал приехать к ней через две или три недели.

И самый последний звонок она сделала матери – перед тем, как в самолете закрыли двери.

Джанет была дома. Она заметно повеселела, услышав голосок дочери.

– Ты передумала? – с надеждой спросила она. Мелани улыбнулась.

– Нет. Я в самолете. Просто хотела поцеловать тебя. Как только смогу, позвоню тебе. Только не плачь, пожалуйста! – Объявили, что пора выключить телефоны, самолет готовится к взлету. В голосе Джанет звенели слезы.

– Я до сих пор не понимаю, зачем ты это делаешь. – Она все еще расценивала это как наказание или отставку и не понимала, что для Мелани это гораздо серьезнее – шанс сделать что-то хорошее в своей жизни.

– Мам, мне так надо. Я скоро вернусь. Береги себя. Я люблю тебя, мама, – торопилась сказать Мелани, и стюард напомнил ей, чтобы она выключила телефон. – Все, целую, пока!

– Я люблю тебя, Мел, помни об этом, пожалуйста, – всхлипнула на другом конце связи Джанет, и в эти мгновения она была просто матерью, расстающейся со своим ненаглядным ребенком…

Глава 17

Мелани позвонила Мэгги сразу, как только приехала в Мексику. Ей все здесь нравилось. Место красивое, дети чудесные, отец Каллаген – сплошное очарование. Она сказала, что никогда еще не была так счастлива, и благодарила Мэгги за то, что она дала ей номер его телефона.

Сара тоже позвонила Мэгги. Она получила вакантное место в госпитале, чему и была очень рада, и с головой окунулась в работу. Ей еще многое предстояло, к новой жизни она еще не привыкла, но явно преуспевала, и то, что она была постоянно в делах, шло ей на пользу. Мэгги знала, как, впрочем, и сама Сара, что впереди ее ожидают большие сложности, особенно когда Сета отправят в тюрьму. После этого ей придется принять несколько серьезных решений. Она дала слово Сету и пообещала его адвокатам, что будет присутствовать во время судебного разбирательства. Но она пыталась решить, разводиться ей с ним или нет. Ее особенно беспокоило, сможет ли она его простить. Пока у нее не было ответа на этот вопрос, и она часто и много разговаривала на эту тему с Мэгги. Мэгги советовала ей молиться, и тогда ответ придет сам собой. До сих пор этого не произошло. Все, о чем Сара могла думать, было связано с тем ужасным поступком Сета, когда он всех обманул и преступил закон. В глазах Сары это был непростительный грех.

Мэгги все еще продолжала жить и работать в Пресидии. Она находилась там уже четыре месяца, но через месяц, в октябре, «Офис по оказанию скорой помощи» подумывал закрыть лагерь. В казармах и общежитиях все еще жили люди. Небольшое число людей, не так много, как раньше, все еще вынуждены были искать себе прибежище в старых кирпичных казармах. К этому времени большинство беженцев вернулись в свои дома. Кто-то решил свои проблемы другим путем. Мэгги планировала вернуться в свою квартиру в Тендерлойне. Она понимала, что будет скучать по тем людям, с кем она познакомилась и вместе жила все это время. Как ни странно, но для нее это было хорошее время. И она будет чувствовать себя одиноко, покинув Пресидию. Она уговаривала себя, что у нее будет больше времени для молитв, но, несомненно, она будет скучать по лагерю, по друзьям, которых она тут нашла.

В конце сентября ей звонил Эверет. До отъезда домой ей оставалось несколько дней. Он сказал, что скоро намерен прибыть в Сан-Франциско собирать материал, его интересовал Шон Пен. А ее он приглашает на ужин. Она замялась. Начала сбивчиво говорить, что не сможет. Тщетно пытаясь найти серьезное оправдание, но ни одно из них не звучало сколько-нибудь убедительно. В конце концов, чувствуя, что ставит себя в глупое положение, она приняла приглашение. А приняв, не сомкнула глаз, молилась всю ночь и просила не вводить ее в искушение, а быть лишь благодарной за теплое отношение к ней и не желать ничего большего.

Но при виде него она не могла совладать с собой, сердце ее сильно забилось. Он шел по дороге, ведущей к госпиталю, шел ей навстречу. Его длинные худые ноги и ковбойские сапоги делали его похожим на ковбоя, как никогда раньше. Он радостно заулыбался, едва лишь увидел ее, и вопреки собственному желанию она тоже ему улыбнулась. Они были так рады видеть друг друга, что не могли этого скрыть. Он заключил ее в свои объятья и крепко прижал к себе. Потом отступил назад, чтобы рассмотреть каждую ее черточку.

– Ты изумительно выглядишь, Мэгги, – радостно сказал он. Он приехал прямо из аэропорта. Интервью было назначено на следующий день. Сегодняшний вечер принадлежал им.

Он на такси отвез ее на ужин в маленький французский ресторан на Юнион-стрит. В городе восстановился порядок. Завалы были разобраны, повсюду велось строительство. Прошло почти пять месяцев после землетрясения, и практически все районы были восстановлены и пригодны для жилья, кроме тех, которые пострадали сильнее всех остальных. Некоторые совсем не подлежали восстановлению, и их можно было только снести.

– Я переезжаю домой на следующей неделе, – грустно поведала Мэгги. – Боюсь, буду сильно скучать по тем сестрам, с которыми здесь жила. Может быть, мне было бы более радостно жить в монастыре, чем самой по себе… – Они начали ужинать. Она заказала рыбу, а Эверет, не переставая болтать, с жадностью набросился на огромный стейк. Как и прежде, их захватили умные темы, и они не могли остановиться, выговариваясь за многие недели невозможности поговорить откровенно с кем-то близким по духу. Они обсудили уйму разных вопросов – о помощи бедным, о медицинском обслуживании людей с низким доходом, о равенстве всех перед законом, и потом Эверет упомянул предстоящий суд над Сетом Слоуном. Всякий раз, когда Мэгги слышала или читала об этом, она расстраивалась. – Думаешь, что тебе доверят освещать суд? – участливо спросила она.

– Хотелось бы. Не знаю, заинтересуется ли «Эксклюзив» этим событием, хотя это чертовски любопытный со всех точек зрения материал. Ты видела Сару еще? Как у нее дела?

– С ней все хорошо, – уклончиво ответила Мэгги, не раскрывая всей информации. – Мы периодически с ней созваниваемся. Она работает сейчас в госпитале в отделе, который отвечает за развитие и привлечение финансов. Ей тоже будет нелегко. Он многих людей потопил вместе с собой.

– От таких парней только того и жди! – кивнул Эверет, энергично расправляясь с очередным мясным блюдом. Он не испытывал большого сочувствия к Сету Слоуну. Если его посадят в тюрьму на двадцать лет или тридцать, то его дети никогда по-настоящему его не узнают. Подумав об этом, он вдруг вспомнил про собственного сына. Почему-то он всегда вспоминал про Чада, стоило ему оказаться рядом с Мэгги, словно они каким-то невидимым образом были друг с другом связаны. – Сара разводится с мужем?

– Я не знаю, – ушла от ответа Мэгги. Сара сама еще не знала, но Мэгги подумала, что не стоит обсуждать это с Эверетом, и перевела разговор на другую тему.

Ресторан был уютный, удобный. Официант не мешал им разговаривать, и они долго просидели за столиком, обсуждая дела насущные.

– До меня дошли слухи, что Мелани сейчас в Мексике, – вспомнил вдруг Эверет. Мэгги загадочно улыбнулась ему. – Ты имеешь к этому какое-то отношение? – Он чувствовал, что без нее тут не обошлось, и она не выдержала, рассмеялась. Глаза полыхнули синим, он не мог отвести от нее взгляда – залюбовался ею.

– Только косвенно. Есть один чудесный священник, который руководит там миссией. Вот я и подумала, что они отлично поладят, дала ей номер его телефона в Лос-Анджелесе. Думаю, в Мексике она пробудет до Рождества, хотя никому официально не сообщает, где находится. Она просто хочет прожить несколько месяцев как обычный человек. Она очень милая девушка.

– Бьюсь об заклад, что у Джанет снесло крышу, когда она узнала про ее отъезд. Работа в миссии – в Мексике – не вписывается в ее представление о том, как должна выглядеть жизнь звезды. Да и в планы матери относительно дочери тоже. Только не говори, что она вместе с ней увязалась и делает информационные поводы из каждого шага Мелани Фри! – замахал он на нее руками, артистично изображая охватившую его панику. – Может быть, ты и мне сольешь горячие факты для моего «Эксклюзива»? – Мэгги весело рассмеялась и отрицательно покачала головой.

– Нет, Джанет там нет. Я думаю, в этом как раз и заключался смысл отъезда ее дочери. Мелани надо опробовать свои крылья. Ей пойдет на пользу, если она выйдет из-под материнской опеки. Матери это тоже не повредит. Иногда бывает очень трудно разорвать такие путы. У некоторых с этим больше проблем, чем у других.

– Но есть и такие ребята, как я, например, которых вообще ничто не связывает, – с внезапной горечью и серьезным лицом сказал он, и она внимательно на него посмотрела.

– Ты уже сделал что-нибудь, чтобы найти своего сына? – Она мягко подталкивала его, но не принуждала. Она никогда так не делала. Она всегда знала, что мягкие прикосновения более эффективны. В его случае это тоже работало.

– Пока нет, но собираюсь в ближайшие дни. По-моему, пора. Обязательно предприму шаги, как только буду готов.

Они еще поговорили, потом он оплатил чек, и они отправились пешком вниз по Юнион-стрит. На этой улице не было видно никаких последствий случившегося в мае землетрясения. Город был опрятным, красивым. Стоял замечательный теплый сентябрь, и в воздухе чувствовалась лишь слабая прохлада наступающей осени. Мэгги удобно взяла его под руку, и они медленно побрели, разговаривая. Они не собирались возвращаться пешком в Пресидию, но не заметили, как дошли. Их путь пролегал по равнине, что было редкостью в Сан-Франциско.

Он проводил ее до здания, в котором она жила. Было уже больше одиннадцати. В такое позднее время никого на улице не было. Они не торопились расстаться. Им всегда было хорошо вместе, словно они половинки какого-то единого целого. А делясь мыслями и суждениями, они все более дополняли друг друга.

– Спасибо за прекрасно проведенное время, – с сожалением, что пора расставаться, сказала она, чувствуя себя немного глупо за то, что пыталась отговориться от приглашения. Во время их последней встречи Эверет привел ее в смущение. Она почувствовала тогда слишком сильное влечение к нему, но сейчас она испытывала только теплые чувства и глубокое расположение. Это было правильно. Он же смотрел на нее со всей той любовью и восхищением, какие испытывал сейчас к ней.

– Рад был увидеть тебя, Мэгги. Спасибо, что не отказалась со мной поужинать. Завтра, перед отъездом, я позвоню тебе. Если будет возможность, то постараюсь заскочить на минутку, но боюсь, что интервью продлится долго и мне придется мчаться в аэропорт, чтобы успеть на последний самолет. Но если нет, то я приеду на чашечку кофе. – Она кивнула и подняла на него взгляд. Все в нем ей нравилось: его лицо и глаза, в которых отражался его глубокий внутренний мир, и прежние страдания, которые пробивались наружу одновременно со светом воскрешения и выздоровления… Он побывал в аду – и вернулся к жизни, и именно это сделало его таким, какой он сейчас. Так, задумавшись, она смотрела на него и смотрела… И вдруг обнаружила, что его лицо медленно приближается к ее лицу… Она хотела с признательностью поцеловать его в щеку, и неожиданно, еще до того, как поняла, что сейчас произойдет, она почувствовала его губы на своих губах. Поцелуй был долгим. Она не целовалась с мужчиной с того самого времени, как училась в школе медицинских сестер. И даже тогда это случалось нечасто. Она почувствовала, что все ее существо, ее сердце и душа устремились к нему и их души соединились. Через единственный поцелуй два существа внезапно соединились в одно. Когда они наконец остановились, она почувствовала, что у нее кружится голова. Так получилось, что не только он целовал ее, но и она ответила ему тем же. И теперь с ужасом таращилась на него. Случилось невероятное… А она так молилась, чтобы этого не произошло!..

– О господи… Эверет!.. нет!.. – Она отступила на шаг, но он крепко обнял ее и нежно прижал к себе. Она горестно повесила голову, а он продолжал держать ее в своих объятиях.

– Мэгги, не надо… Не казнись. Прости. Я не собирался этого делать… Поверь мне, пожалуйста. Я не знаю, как это произошло… словно какая-то неодолимая сила соединила нас. Я знаю, что никто не предполагал, что такое произойдет, и я хочу, чтобы ты знала, что это не входило в мои планы… Но я должен честно признаться тебе. Именно это я испытываю к тебе с самого первого дня, как встретил тебя. Я люблю тебя, Мэгги… Я не знаю, имеет ли это для тебя значение или нет… но это правда. Я все сделаю для тебя. Я не хочу причинять тебе боль. Я слишком люблю тебя. – Она молча взглянула на него и увидела в его глазах чистую, открытую и искреннюю любовь. В его глазах, как в зеркале, отразилось то, что она сама чувствовала к нему.

– Нам больше нельзя встречаться, – вздохнула она убито, как простонала. – Я не знаю, что такое случилось. – И тут она так же честно призналась ему. Он имел право знать. – Я тоже тебя люблю, – шепотом сказала она. – Но мне нельзя, Эверет… Не звони мне больше. – Она с трудом выговорила эти слова. Эверет кивнул. Он отдал бы ей всего себя. Его сердце уже принадлежало ей.

– Прости.

– Ты меня тоже, – грустно сказала она и, не произнеся больше ни слова, вошла в здание.

Он подождал, пока за ней закрылась дверь, и почувствовал, что вместе с собой она унесла его сердце. Он засунул руки глубоко в карманы, повернулся и быстрым шагом направился в свой отель на Ноб-Хилл.

Лежа в кровати в кромешной темноте, Мэгги чувствовала себя так, словно ее жизнь подошла к концу. Она была настолько подавлена и расстроена, что даже не могла молиться. Ей хватило сил лишь на то, чтобы просто лежать и вспоминать их поцелуй.

Глава 18

Ожидания Мелани от поездки в Мексику полностью оправдались. Дети, с которыми она работала, были любящими и сами заслуживали любви. Они были благодарны за малейшую помощь, какую им оказывали люди. Мелани достались девочки от одиннадцати до пятнадцати лет. Все они раньше были проститутками, многие принимали наркотики, и она знала, что три из них ВИЧ-инфицированные.

Для нее это время стало временем взросления и глубокого осмысления собственной личности. Том дважды приезжал навестить ее на все выходные и остался под большим впечатлением от того, что она делала. Вернувшись, она сказала, что очень хочет приступить к репетициям. Она соскучилась по пению и даже по выступлениям, но хотела кое-что изменить. Больше всего она хотела начать принимать самостоятельные решения. Он поддержал ее в этом, хотя они оба знали, что с ее матерью это будет непросто. Но она тоже должна иметь свою личную жизнь. Мелани сказала, что, кажется, в ее отсутствие мама не скучала. Она уехала в Нью-Йорк повидаться с друзьями и даже съездила в Лондон. День благодарения она провела со своими приятелями в Лос-Анджелесе. Мелани встретила День благодарения в Мексике. На следующий год она опять хотела поехать туда волонтером. Поездка удалась во всех отношениях.

Она пробыла в Мексике на неделю дольше, чем планировала, и приземлилась в аэропорту Лос-Анджелеса за неделю до Рождества. Аэропорт был празднично украшен, и это было чудесно. За ней приехал Том. Он увидел ее загорелой и счастливой. Прошло три месяца, и из ребенка она превратилась в женщину. Время, проведенное в Мексике, стало для нее обрядом посвящения. Джанет не приехала встречать Мелани в аэропорт, но приготовила сюрприз по случаю ее возвращения, который ждал дома. Собрались все люди, которые были важны для Мелани. Она обняла мать за шею, и обе они прослезились от радости, что видят друг друга. Можно было сказать, что мать простила ее отъезд и нашла в себе силы понять и принять случившееся, правда, во время вечеринки она не забыла рассказать дочери о том, какие мероприятия она уже для нее запланировала. Мелани начала возражать, и они рассмеялись, понимая, что произошло. Трудно бороться со старыми привычками.

– Хорошо, мам. На этот раз я тебе уступлю, но только на этот раз. А в будущем спрашивай меня, пожалуйста. Хорошо?

– Обещаю, – с легкой робостью ответила мать. Для них обеих наступило время серьезных изменений. Мелани должна принять на собственные плечи всю степень ответственности за свою жизнь, а ее мать должна передать ей в руки бразды правления. Обеим было трудно, но они старались. Время, проведенное врозь, помогло осуществить необходимое.

Рождество Том провел вместе с Мелани и ее матерью. Он подарил Мелани кольцо в знак верности. Это было тоненькое колечко, украшенное брильянтами, которое ему помогла выбрать Нэнси. Мелани оно очень понравилось, и он надел ей его на правую руку.

– Я люблю тебя, Мел, – нежно сказал он, когда Джанет в красно-зеленом рождественском фартуке и с эгг-ногом на подносе вышла из комнаты – к ней заскочила компания друзей, и надо было непременно угостить их традиционным на Рождество яичным коктейлем. Мелани была в прекрасном настроении и работала даже больше, чем раньше. Всю неделю по возвращении она репетировала и готовилась к выступлению в Медисон-сквер-гарден, которое должно было состояться в новогоднюю ночь. Возвращение к работе не было постепенным, а произошло скачком. Том планировал приехать вместе с Мелани в Нью-Йорк за два дня до концерта. Ее щиколотка была в полном порядке. Три месяца она проходила в сандалиях, и это помогло.

– Я тоже тебя люблю, – прошептала она Тому. Он примерял часы фирмы «Картье», которые она ему подарила. Подарок пришелся ему по вкусу, но больше всего на свете он любил ее. Для них обоих это был невероятный год, начавшийся в Сан-Франциско сразу после землетрясения и заканчивающийся Рождеством.

* * *

Сара завезла детей к Сету, чтобы они встретили вместе с ним Рождество. Он предложил заехать за ними, но она не захотела. Когда он приезжал к ней, она чувствовала себя неуютно. Она все еще не решила, что же ей делать. Она несколько раз говорила об этом Мэгги. И Мэгги напоминала ей, что прощение приходит вместе с Божьей благодатью. Но все попытки Сары достичь этого состояния пока не приносили успеха. Она все еще была верна клятве «в радости и в горе», но уже не знала, что испытывает к мужу, и это состояние оцепенения не оставляло ее.

Она встретила Рождество вместе с детьми накануне вечером, а утром они начали рыться в своих рождественских носках и открывать подарки от Санта-Клауса. Оливеру просто понравилось разрывать бумажную упаковку, а Молли осталась довольна всеми подарками Санты. Потом они удостоверились, что Санта выпил почти все молоко и съел все печенье. Рудольф же обгрыз всю морковь, а две схрумкал.

Ей было больно оттого, что она и дети совершают все эти уютные домашние ритуалы без Сета. Тот посещал психотерапевта и принимал лекарства от преследующих его приступов жестокой меланхолии и тоски. И это тоже беспокоило Сару. Ей казалось, она должна быть с ним рядом, поддерживать его… Но он стал для нее чужой, даже несмотря на то, что она его когда-то любила и продолжает любить. Странное и болезненное это было чувство.

Он улыбнулся, увидев ее и детей около своей двери, и предложил им войти, но она отказалась, сославшись на встречу с друзьями и на то, что в отеле «Сент-Френсис» она договорилась встретиться с Мэгги, чтобы выпить вместе по чашке чая. Она сама пригласила Мэгги туда. Отель находился недалеко от того места, где жила Мэгги, хотя с точки зрения обстановки между этими местами пролегала вселенная.

– Как у тебя дела? – спросил Сет, когда Оливер неуверенной походкой переступил порог его дома – он начинал ходить, а Молли ринулась под елку в поисках подарков. Он приготовил для нее розовый трехколесный велосипед, куклу с нее ростом и еще кучу других замечательных детских вещиц. Денег у него было столько же, сколько и у нее. Но он всегда тратил больше, чем Сара. Сейчас она старалась экономно распоряжаться своей зарплатой и теми деньгами, что он давал ей на детей. Родители тоже ей помогали. Они пригласили ее провести праздники на Бермудах, но она не захотела лететь. Она предпочитала остаться здесь, чтобы дети находились рядом с отцом. Исходя из того, что им было известно, на долгие годы это Рождество могло стать его последним Рождеством, проведенным на свободе, и она не хотела его лишать детей, а их – отца.

– Все нормально, – ответила она Сету и улыбнулась, делая вид, что у нее рождественское настроение. Но между ними громоздились руины прошлого. Она до сих пор не могла понять, что произошло и почему. Она вновь приходила к выводу, что в его характере была черта, о которой она не знала. Она роднила его не с ней, а с такими людьми, как Салли. Вместе с ней в доме жил чужой человек. Но было поздно знакомиться с ним, да она и не хотела. Этот незнакомец уничтожил ее жизнь. И теперь она потихоньку самостоятельно ее восстанавливает. Недавно двое просили ее о встрече, но обоим она отказала. Они с Сетом не приняли пока никакого решения по поводу своего брака, и она все еще была замужем. Пускай состоится суд, а там будет видно. Возможно, ей что-то придет в голову раньше. Она до сих пор носила обручальное кольцо. Сет тоже. По крайней мере, до сего момента они все еще муж и жена, несмотря на то, что живут по отдельности.

Перед тем как ей уйти, он вручил ей рождественский подарок. У нее тоже был для него подарок. Она купила ему кашемировый пиджак и несколько свитеров, а он подарил ей красивый норковый жакет. Она давно о таком мечтала. Жакет был из густого меха темно-коричневого оттенка и смотрелся на ней чрезвычайно элегантно. Она вынула его из упаковки, надела и поцеловала Сета.

– Спасибо, Сет. Только не стоило.

– Стоило, – грустно возразил он. – Ты заслуживаешь гораздо большего. – В прежние времена он подарил бы ей какое-нибудь крупное украшение от «Тиффани» или «Картье», но сейчас для таких подарков время было неподходящее, и оно, вероятно, никогда не наступит опять.

Она оставила детей и уехала. Они будут у него ночевать. Он заранее купил для Оливера складную кроватку, а Молли будет спать вместе с ним, так как в его апартаментах только одна кровать.

Уходя, Сара поцеловала его. Она уезжала с тяжелым сердцем. Ноша, которую они сейчас несли вместе, была почти неподъемна. Но другого выхода у них не было.


Эверет приехал на встречу «АА» утром в первый день Рождества. Он вызвался быть приглашенным выступающим и предложил поделиться своей историей. Это была одна из тех больших встреч, на которые он любил ходить. В зале было много молодых людей, несколько типов убогого вида, горстка состоятельных обитателей Голливуда и даже несколько бездомных, которые случайно сюда забрели. Ему нравилось, когда публика была разношерстной. Это выглядело более натурально. Он присутствовал на нескольких встречах, которые проходили в Голливуде и в Беверли-Хиллз. Они показались ему слишком прилизанными и элегантными. Он предпочитал участвовать в более простых и приземленных встречах. Сегодняшняя обещала быть именно такой.

Он принял участие в официальной части: назвал свое имя, сказал, что он алкоголик, и пятьдесят человек в зале одновременно воскликнули: «Привет, Эверет!» Прошло почти два года, но каждый раз в этот момент ему становилось тепло и легко на душе. Он никогда заранее не готовился к выступлениям и никогда не репетировал того, что скажет. Он просто говорил все, что ему приходило в голову или что беспокоило его в тот момент. На этот раз он упомянул Мэгги, сказал, что любит ее и что она – монахиня. Он сказал, что она тоже в него влюблена, но остается верна данным ею обетам. Что она попросила его больше ей не звонить, и он не звонит. Он ощущает мучительную потерю все эти три месяца, но уважает ее просьбу. И потом, когда встреча закончилась и он вышел, чтобы сесть в машину и ехать домой, он подумал о том, что он рассказал. Что он любит ее так, как не любил в своей жизни ни одну женщину, и неважно, монахиня она или нет. Это было неспроста, и вдруг он спросил себя, а не совершает ли он ошибку. Может быть, ему стоит бороться за нее. Раньше ему никогда не приходила в голову подобная мысль. Он уже подъезжал к дому, когда резко развернул машину и помчался в аэропорт. В первый день Рождества машин было мало. Было одиннадцать часов утра, и он знал, что сможет сесть на рейс до Сан-Франциско, который вылетал в час дня, и к трем уже будет на месте. Теперь ничто не могло остановить его.

Он купил билет и сел в самолет. Он сидел и смотрел в иллюминатор на облака и простиравшиеся внизу загородные пейзажи и автотрассы. Ему не с кем было встречать Рождество, и если она откажется увидеться с ним, он ничего не потеряет. Если только немного времени и обратный билет до Лос-Анджелеса. Это стоит того, чтобы попытаться. Последние три месяца он невероятно скучал по ней. Он скучал по ее мудрому взгляду на жизнь, умным замечаниям, по ее искусным попыткам давать советы, по звуку ее голоса и по ее ярким синим глазам. Сейчас он едва мог дождаться, когда увидит ее. Она была самым дорогим и единственным подарком на Рождество, который у него был. Кроме любви, у него тоже ничего для нее не было.

Самолет приземлился на десять минут раньше, почти в два часа, и в двадцать минут третьего он уже ехал на такси в город. Он ехал к ней в Тендерлойн, чувствуя себя школьником, который торопится на свидание с одноклассницей, и начал волноваться, что ему делать, если она не откроет дверь. У нее был домофон, и она может сказать ему, чтобы он убирался, но в любом случае он должен попробовать. Он не может позволить ей просто так исчезнуть из его жизни. Любовь – это настолько редкое и важное событие, что отказываться от нее нельзя. Тем более что он никого так не любил, как ее. Порой он думал, что она святая. Другие тоже так про нее говорили.

Но вот они подъехали к ее дому, он расплатился с таксистом и, нервничая, поднялся по выщербленным ступенькам. На крыльце сидели два пьянчужки и распивали бутылку. По улице взад-вперед шатались с полдюжины проституток в ожидании клиентов. Здесь это было обычное дело, и неважно, что сегодня было Рождество.

Он нажал на звонок. Никто не ответил. Он подумал: не позвонить ли ей на сотовый телефон, но не хотел предупреждать о своем приезде. Сев на верхнюю ступеньку, он огляделся. Было прохладно, однако светило солнце, и день был великолепный. На нем были джинсы и толстый свитер. Он решил ждать столько, сколько бы ни потребовалось. Он знал, что в конце концов она появится. Скорее всего, она раздавала сейчас рождественские обеды для бедных в какой-нибудь благотворительной столовой.

Два пьянчужки на нижней ступеньке продолжали свое распитие, передавая друг другу бутылку. Вдруг один из них посмотрел вверх и предложил Эверету выпить. Они пили бурбон, самое дешевое виски, которое смогли купить. Бутылка была самого маленького размера. Они были жутко грязные, от них воняло, и оба беззубо ему улыбались.

– Выпьешь? – прошамкал один. Второй был более пьян и полудремал.

– Ребят, а вы не думали пойти в «АА»? – дружелюбно спросил Эверет, уклоняясь от бутылки. Тот, кто протянул ее, с презрением посмотрел на Эверета и отвернулся. Он слегка толкнул локтем своего собутыльника и махнул рукой в сторону Эверета. Не сказав больше ни слова, они встали и перешли на другое крыльцо, где продолжили выпивать. Эверет наблюдал за ними.

«Если бы не милость Божья, так шел бы и я»[5], – прошептал сам себе Эверет. Он продолжал ждать Мэгги. Ему показалось, что ожидание любимой женщины – это чудесный способ провести первый день Рождества.

Мэгги и Сара прекрасно провели время за чашкой чая в отеле «Сент-Френсис». Там подавали настоящий английский вечерний чай с выпечкой, кондитерскими изделиями и большим ассортиментом сандвичей. Они непринужденно болтали, прихлебывая «Ерл Грей», Мэгги показалось, что Сара чем-то расстроена, но не стала выспрашивать. Мэгги сама была в немного подавленном настроении. Она тосковала по общению с Эверетом, вспоминая, как они смеялись и разговаривали обо всем, но после случившегося между ними в его последний приезд она знала, что больше не сможет ни встречаться, ни разговаривать с ним. Если она увидит его, то не найдет сил сопротивляться ему. Она уже исповедалась и укрепилась в своей решимости. И все же она скучала по нему. Он стал для нее самым дорогим другом.

Сара рассказала о встрече с Сетом, о том, как сильно она скучает по нему и по тем счастливым дням, что были в их жизни.

Она сказала, что ей нравится ее работа и люди, с которыми она встречается. Но она до сих пор чувствует себя неуверенно в обществе. Она все еще стесняется появляться на людях и встречаться с друзьями. Она знает, что город продолжает гудеть от сплетен на их счет и что через какое-то время ситуация будет еще хуже, когда в марте начнется судебный процесс. Команда Сета постоянно обсуждала, какие лучше предпринять шаги: пытаться получить отсрочку и притормозить слушания или настаивать на безотлагательном рассмотрении дела. Сет решил, что он хочет разделаться со всем этим как можно скорее. И было видно, что с каждым днем он нервничал все больше. Ее это тоже серьезно беспокоило.

Их беседа переходила с одной темы на другую. Они поговорили про дела в городе, Сара рассказала о том, как водила Молли на «Щелкунчика», а Мэгги о том, как накануне прислуживала во время ночной Рождественской мессы в соборе Божьей Благодати. Это была теплая и доверительная встреча двух друзей. Их дружба явилась для них обеих неожиданным благословенным подарком судьбы после майского землетрясения.

Они покинули отель в пять часов. Сара на такси довезла Мэгги до угла ее дома и поехала в свой район. Она думала, не сходить ли ей в кино. Она приглашала Мэгги, но та отказалась, сказав, что устала и хочет домой. Да и название фильма, который Сара хотела посмотреть, показалось ей слишком унылым. Мэгги помахала Саре рукой и медленно пошла вдоль дома. Она улыбнулась двум проституткам, которые жили в том же здании, что и она. Одна из них была красивая девочка из Мексики, а вторая была трансвеститом родом из Канзаса. Она всегда очень хорошо относилась к Мэгги и уважала ее за то, что она монахиня.

Мэгги как раз собиралась подняться по ступенькам, когда подняла глаза и увидела его. Она застыла на месте, а он смотрел сверху и улыбался. Он просидел здесь два часа и уже начал замерзать. Его не волновало, что, сидя здесь, он может замерзнуть до смерти. Он не уйдет, пока она не появится. И вот она здесь.

Она смотрела на него и не верила своим глазам. Он не спеша спустился вниз и подошел к ней.

– Привет, Мэгги, – тихо сказал он. – С Рождеством.

– Что ты здесь делаешь? – спросила она, ошарашенно глядя на него. Она не знала, что еще можно сказать.

– Я был на встрече сегодня утром… и я рассказал о тебе… поэтому и прилетел, чтобы поздравить тебя с Рождеством. – Она кивнула. Это не возбраняется. Она могла догадаться, что он может так сделать. Никто еще не совершал ради нее таких поступков. Ей захотелось протянуть руку и потрогать его, чтобы убедиться, что это не сон. Но она не рискнула.

– Спасибо, – мягко ответила она. Ее сердце было готово выпрыгнуть из груди. – Хочешь пойти куда-нибудь выпить чаю или кофе? У меня дома жуткий беспорядок. – Она подумала, что не стоит приглашать его к себе домой. Единственным предметом мебели в ее единственной комнате была кровать, и она была не заправлена.

Он рассмеялся в ответ на ее вопрос.

– С удовольствием. Моя задница в буквальном смысле примерзла к твоим ступенькам. Я здесь с трех часов. – Он отряхнул сзади джинсы, и они пошли в ближайшую кофейню, которая находилась на противоположной стороне улицы. Местечко было убогое, но удобное, хорошо освещенное, и еда была довольно сносной. Мэгги иногда заходила сюда поужинать, когда возвращалась домой. Мясной рулет и омлет были вкусными. Она всегда была довольна едой, потому что была монахиня.

Они не проронили ни слова, пока не сели и не заказали кофе. Эверет заказал сандвич с индейкой, а Мэгги была сыта после чудесного рождественского чаепития с Сарой.

Он заговорил первым:

– Как ты жила все это время?

– Хорошо. – Впервые в жизни она лишилась дара речи, но потом немного расслабилась и пришла в себя. – Это самый прекрасный поступок, который кто-либо совершил для меня. Прилететь только ради того, чтобы поздравить меня с Рождеством. Спасибо, Эверет, – официальным тоном поблагодарила она.

– Все это время я скучал по тебе. Очень. Вот почему я сегодня здесь. Мне вдруг показалось глупым, что мы не можем больше общаться друг с другом. Догадываюсь, что мне надо извиниться за случившееся в нашу последнюю встречу, правда, я совсем не жалею об этом. Это было самое лучшее из всего, что со мной когда-либо произошло. – Он всегда был с ней честен.

– Со мной тоже. – Признание вырвалось у нее помимо ее желания, но она так чувствовала. – Я до сих пор не понимаю, как это произошло. – Она была полна раскаяния, и он не мог отрицать ее сходства с кающейся грешницей.

– Правда? А я знаю. Просто я думаю, что мы любим друг друга. Ну по крайней мере, я точно тебя люблю. И у меня такое чувство, что ты тоже. Я надеюсь на это. – Он не хотел, чтобы она страдала из-за своих чувств к нему, но он не мог не надеяться на то, что оба они влюблены и что это происходило с ними не просто так. – Я не знаю, что будет дальше, если вообще будет, но это другая история. Просто я хочу, чтобы ты знала о моих чувствах.

– Я тоже тебя люблю, – грустно сказала она. Это был единственный страшный грех, который она совершила против Церкви, и самый большой вызов ее вере, но это было правдой, а утаить от него правду она не могла.

– Что ж… хорошо, – сказал он и жадно откусил от сандвича. А прожевав, с облегчением улыбнулся.

– Нет, плохо, – не согласилась она. – Я не могу нарушить монашеский обет. Это моя жизнь. – Но теперь, до некоторой степени, он тоже стал частью ее жизни. – Я не знаю, что делать.

– Что, если нам просто сейчас не унывать и серьезно все обдумать? Не исключено, что найдется какое-то верное решение, которое поможет тебе изменить свое положение и начать другую жизнь. Что-то наподобие увольнения с хорошей характеристикой.

Она улыбнулась:

– Такую не выдают, когда оставляешь монашеский орден. Я знаю, такое случается. Например, так сделал мой брат, но у меня в голове не укладывается, что я способна на такой поступок.

– Может быть, тебе и не придется, – честно сказал он. – Мы можем все оставить как есть. Просто будем знать, что любим друг друга. Я приехал не для того, чтобы просить тебя бежать со мной, хотя я был бы счастлив, если бы ты решилась на это. Почему бы тебе спокойно не подумать о таком варианте? Пусть пройдет немного времени, чтобы ты смогла разобраться в своих чувствах.

Ей понравилось, насколько осмысленно и разумно он сейчас говорил.

– Мне страшно, – честно призналась она.

– Мне тоже, – сказал он и взял ее за руку. – Пугающая штука. Я не уверен, что любил кого-нибудь в своей жизни. Я слишком много пил и почти тридцать лет ни из-за кого не парился, не исключая себя самого. Теперь, когда я протрезвел, появилась ты. – Ей нравилось слушать, что он говорит.

– Я ни в кого не влюблялась, – тихо произнесла она, – до тебя. Я никогда не думала, что со мной может такое случиться, даже через миллион лет.

– Не исключено, что Господь посчитал, что это время пришло.

– Или он испытывает силу моей веры. Я буду чувствовать себя сиротой, если оставлю Церковь.

– Тогда я смогу тебя удочерить. Это вариант. Монахинь можно удочерять? – Она рассмеялась. – Я так рад тебя видеть, Мэгги.

Она начала успокаиваться, и они заговорили так же, как прежде. Она рассказала ему о своих делах, а он о тех событиях, которые успел за это время осветить для журнала. Они обсудили неумолимо надвигающийся суд над Сетом Слоуном. Он сказал, что подробно рассказал своему редактору об этом деле, и, возможно, ему поручат собрать материал для публикации. Если он получит редакционное задание, то приедет в Сан-Франциско на несколько недель в начале марта. На это время назначили начало судебного разбирательства. Она обрадовалась, что он будет здесь и что он не напирает на нее. К тому моменту, как они собрались уходить из кофейни, им опять было так же комфортно друг с другом, как и в прежние времена. Когда они переходили дорогу, он держал ее за руку. Было около восьми часов вечера, и ему пора было возвращаться в Лос-Анджелес.

Она не пригласила его к себе, и они долго стояли у входа в ее дом.

– Это самый замечательный рождественский подарок в моей жизни, – с улыбкой сказала она ему.

– Для меня тоже. – Он нежно поцеловал ее в лоб. Он не хотел пугать ее, тем более что соседи знали, что она монахиня. Он не хотел поцелуем компрометировать ее. В любом случае она не была готова к этому. Ей надо было подумать. – Я позвоню тебе, чтобы узнать, как дела. – Затем он затаил дыхание и почувствовал себя ребенком, когда начал говорить: – Мэгги, ты подумаешь о нас? Я знаю, что это серьезное решение для тебя. Серьезнее не бывает. Но я люблю тебя, и я на все готов ради тебя. Если бы тебе хватило безумия сделать это, то я бы удостоился чести жениться на тебе. Только так ты можешь понять, что у меня самые серьезные намерения.

– Меньше я от тебя и не ожидала, Эверет, – чопорно сказала она и лучезарно улыбнулась. – Кстати, мне еще никто не делал предложения. – Он был так близко, что у нее кружилась голова. Она встала на цыпочки и поцеловала его в щеку.

– Могут ли выздоравливающий алкоголик и монахиня быть счастливы вместе? Не переключайтесь, – со смехом прогундосил он голосом радиоведущего и, как от грома среди ясного неба, вдруг осознал, что она еще достаточно молода, чтобы родить ребенка, может быть, даже не одного, если они поторопятся. Ему понравилась эта мысль, но ей он ничего не сказал. Голова у нее и так забита его предложениями.

– Спасибо, Эверет, – сказала она, открыв дверь ключом. Мимо проезжало такси, он свистнул, и машина остановилась напротив них. – Я подумаю. Обещаю.

– Можешь думать столько, сколько захочешь. Я не тороплюсь. Никто на тебя не давит.

– Давай посмотрим, что Господь посчитает нужным сказать обо всем этом, – улыбаясь, отвечала она.

– Отлично. Ты попроси Его, а я тем временем начну ставить свечи. – Он любил это делать, когда был маленьким.

Она помахала ему рукой и исчезла в проеме двери. Он сбежал со ступенек и запрыгнул в такси. Отъезжая, он еще раз посмотрел на ее дом и подумал, что, скорее всего, сегодня был самый счастливый день в его жизни. Он любит, и, что еще лучше, у него есть надежда. А самое хорошее – это то, что у него есть Мэгги… почти есть. И, без сомнения, у нее есть он.

Глава 19

На второй день после Рождества, бурля энергией от встречи с Мэгги, Эверет решил наконец найти Чада – ведь есть сайты, занимающиеся поиском частных лиц. Он забил информацию, и на экране появился опросник. Данных у него было немного, однако достаточно, и он рискнул: имя, дата и место рождения, имена родителей, последний из имеющихся адресов… Он указал штат Монтана. Если ничего не найдется, можно поискать в других штатах. Он застыл перед компьютером, ожидая ответ. Почти мгновенно на экране появилось имя и адрес. Все оказалось так просто! Несомненно, это был он, его Чад – Чарльз Льюис Карсон. Проживает в Бутте, штат Монтана. Дальше – номер телефона и адрес, электронная почта.

Он хотел было сначала ему написать, но раздумал. Долго. И неизвестно, когда он получит ответ – и ответит ли Чад. Ему требовались немедленные результативные действия. Быстро перенеся все данные на листок бумаги, Эверет посидел в задумчивости, походил по квартире, словно преисполняясь последней каплей решимости, – и позвонил в авиакомпанию: сегодня был один рейс в четыре часа дня. Замечательно. Он успевает. А там будь что будет…

Женат ли? Закончил ли колледж? Как зарабатывает на жизнь? Эти вопросы Эверет все чаще задавал себе в последнее время – и понимал, что это Мэгги разбудила в нем желание знать, как живет его сын. Ему пришла в голову еще одна мысль, и он заполнил опросник на Сьюзан, но ее не нашли. Собственно, все, чего он хотел, – это увидеть Чада, не будучи даже уверенным, что хочет непременно с ним встретиться. Может быть, просто посмотрит на него издали или только проедет мимо его дома… Но как же трудно было решиться на эти простые действия. Но он совершил их. И откуда у этой маленькой рыжей женщины с пронзительным синим взглядом такая сила и власть над ним – мужчиной, опаленным опасностью в горячих точках планеты? Мэгги, Мэгги… Его радость и боль, его странная в жизни находка, его ускользающее и вновь приближающееся счастье. Что их ждет, куда заведут их отношения? Но все же если бы не она – не Мэгги, – он бы, скорее всего, не стал искать Чада, ему не хватило бы мужества. И его собственное выздоровление не пошло бы столь стремительно и неотвратимо. Он был сейчас словно ведомый чьей-то мудрой рукой. Возможно, это был Божий промысел, ниспосланный ему через Мэгги… И надо ему соответствовать. Сейчас Чад много старше его, когда он, Эверет, стал отцом. Но как бы он ни приукрашивал и ни романтизировал свою жизнь, во всех отношениях, с точки зрения Чада, он просто бросил его и исчез. И если сын презирает его за малодушие, то он прав, однако Эверет не хотел сейчас думать об этом. И он хотел совершить поступок не потому, что того ожидала Мэгги, а в нем созрело это решение и желание явиться к сыну с повинной.

По дороге в аэропорт он был спокоен. Купил кофе в «Старбаксе» и взял его с собой в самолет. Глядя в иллюминатор, он неторопливо пил черный душистый напиток, перебирая в памяти их разговоры с Мэгги и – по минутам – их последнюю встречу…

Самолет приземлился в Бутте, и Эверет взял такси и назвал адрес. Это был маленький, аккуратный, построенный из дешевых материалов домик в спальном районе города. Квартал не фешенебельный, но и не трущобы. Все скромно, буднично и симпатично. Газон перед домом небольшой, но ухоженный.

Посмотрев на дом, Эверет попросил таксиста отвезти его в ближайший мотель. Им оказался ничем не примечательный «Ромада Инн». Он попросил дать ему самый маленький и самый дешевый номер, купил в автомате бутылку содовой и удалился к себе, плотно закрыв за собой дверь. Там он долго сидел, глядя на телефон – хотел набрать номер, но было страшно. У него появилось неодолимое желание оказаться на встрече «АА», среди тех, с кем он может обсудить свои трудности. Да, он пойдет туда, но вначале должен позвонить Чаду.

Трубку подняли после второго звонка. Ответила женщина, и на секунду Эверет подумал, что ему дали неправильный номер. Чарльз Карсон – распространенное имя…

– Можно мистера Карсона? – вежливо спросил Эверет. И услышал, как дрожит его голос. Хотя незнакомая женщина вряд ли могла это заметить.

– Простите. Его сейчас нет. Но он будет через полчаса, – с готовностью сообщила она. – Может быть, что-то ему передать?

– Я… нет… ммм… Я перезвоню, – пробормотал Эверет и повесил трубку до того, как она могла его о чем-то спросить. Интересно, кто эта девушка. Жена? Сестра? Подружка?

Он лег на кровать, включил телевизор и задремал. Было восемь, когда он проснулся и опять уставился на телефон. Затем перекатился на другую сторону кровати и набрал номер. На этот раз ему ответил густой мужской голос.

– Будьте добры, мне нужен Чарльз Карсон… – Эверет затаил дыхание. Он чувствовал, что это свершилось. И у него закружилась голова от того, что его ожидало. Ему было гораздо тяжелее, чем он предполагал. А что потом, когда он назовет себя? Чад – конечно! безусловно! наверняка! – не захочет видеть его… Зачем ему это?

– Да, это Чад Карсон. С кем я говорю? – Эверет уловил нотки настороженности – Чада он назвал полным именем, и тот понял, что звонит кто-то чужой.

– Я… ээээ… ммм… – И как прыжок с обрыва: – Я Эверет Карсон. Чад, я твой отец. – Мертвая тишина в ответ. Какая будет следующая фраза? «Иди ты к черту»? Что ж, это был бы самый безобидный вариант. Они еще помолчали. – Я не знаю, что сказать тебе, Чад. Я приехал… Если ты не хочешь со мной разговаривать, это нормально, я понимаю. Ты ничем мне не обязан. – Чад молчал. Эверет собрался повесить трубку – еще секунда… Перед тем как окончательно сдаться, он решил переждать еще несколько мгновений молчания.

– Ты где? – спросил в этот момент Чад.

– Я в Бутте. – Надо же! У него, оказывается, до сих пор сохранился легкий акцент жителя Монтаны, отметил про себя Эверет.

– А… что ты здесь делаешь?

– У меня здесь живет сын. Я сто лет не видел его и не уверен, что он захочет встречи. И я не буду винить его, если он не захочет. Чад… Я давно хотел это сделать. Я приехал повидаться с тобой. Но ты мне ничего не должен. Это я должен просить у тебя… прощения. – Молчание. Его сын переваривал услышанное. – Я приехал, чтобы реабилитироваться.

– Ты ходишь в «АА»? – с живостью уточнил Чад, слово оказалось ему знакомым.

– Да, уже двадцать месяцев. Это лучшее, что я сделал в своей жизни. Поэтому я здесь.

– Я тоже посещаю «АА», – чуть помедлив, сообщил Чад. – Хочешь, пойдем вместе на встречу?

– Хочу… – Эверет глубоко вздохнул.

– Тогда сегодня в девять. Ты где остановился?

– В «Ромада Инн».

– Я за тобой заеду. У меня черный «Форд» – пикап. Я дам два гудка. Через десять минут буду.

Эверет умылся холодной водой, причесался и посмотрел в зеркало. Он увидел все того же намозолившего ему глаза мужика: изрядно повидавшего на своем веку, сорока восьми лет, который в двадцать один год бросил своего трехлетнего сына. Когда Чад подъехал, Эверет, в джинсах и теплой куртке, стоял возле мотеля. Сын, захлопнув дверцу автомобиля, пошел в его сторону – высокий красивый парень с белокурыми волосами. В его походке было что-то, что роднит всех мужчин, живущих в Монтане. Он подошел к Эверету, долгим и строгим взглядом посмотрел на него – глаза у Чада были голубые – и протянул руку. Двое мужчин поздоровались, и Эверету пришлось сдержать себя, чтобы спазм в горле не лишил его голоса. Он не хотел смущать этого хорошего – он это понял сразу же – парня.

– Спасибо, что заехал за мной, – поблагодарил Эверет, забираясь в пикап. Взгляд его тут же наткнулся на фотографии – два маленьких мальчика и девчушка. – Это твои? – изумленно спросил Эверет. Почему-то ему не приходило в голову, что у Чада уже могут быть дети. Чад заулыбался и как-то счастливо кивнул.

– И еще один на подходе, – добавил он с гордой ленцой. – Славные у меня детки.

– Сколько им?..

– Джимми – семь, Билли – пять, Аманде – три. Я думал, мы уже закончили с этим, а тут полгода назад получили сюрприз. Так что ждем девочку.

– Ничего себе. – Эверет улыбнулся, а потом рассмеялся: – Обалдеть! Прошло всего пять минут, как у меня появился сын, а я уже дед, причем четырежды. Так мне и надо. А ты рано приступил к делу…

– Ты тоже, – стрельнул в него взглядом сын.

– Несколько раньше, чем я планировал. – Он медлил, боясь спросить, но наконец решился: – Как мама?

– Все хорошо. У нее муж, но детей она не завела. Они живут здесь, в тридцати километрах в сторону ранчо.

Эверет кивнул. Он сомневался, что хочет увидеться с ней. Их скороспелый брак оставил у него горькое послевкусие. Вероятно, у нее тоже. Их совместной жизни за глаза хватило обоим, чтобы не стремиться увидеться.

– Чем занимаешься? – спросил Эверет, потихоньку разглядывая Чада. Красивый парень. Скульптурные формы. Ростом даже повыше его, Эверета, и более мощного телосложения – такое обычно бывает у тех, кто работает на открытом воздухе.

– Я помощник гуртовщика на ранчо. Разводим лошадей и скот. – Точно! Есть в нем что-то ковбойское.

– Колледж?

– Два года. По вечерам. Мама хотела, чтобы я выучился на юриста. – Он улыбался. – Но не мое это. В колледже было неплохо, но, черт возьми, я чувствую себя гораздо увереннее, сидя верхом на лошади, а не за партой. Правда, сейчас тоже приходится немало времени проводить за учебой. Мне это не очень нравится. Дебби, моя жена, преподает в школе. У старшеклассников. Обалденная, кстати, наездница. Летом в родео участвует. – В их семье был настоящий ковбой и настоящая жена. Эверет не знал, почему, но почувствовал: брак у сына удачный. Да он и был похож на такого парня, у которого именно так и должно быть.

– А ты женат? – Чад с любопытством быстро взглянул на него.

– Нет. Меня вылечили от этого. – Оба расхохотались. – Все эти годы мотался по свету. До тех пор, пока не упек себя в реабилитационный центр и не завязал с выпивкой. Давно было пора. Я слишком много работал и слишком много пил, чтобы какая-нибудь приличная женщина захотела меня. Я журналист, – добавил он, и Чад улыбнулся.

– Я знаю. Иногда мама показывает мне твои снимки. Она и раньше всегда показывала. Ты всегда в самой гуще событий, и всегда это война… Наверняка попадал в переделки…

– Да, случалось. – Он вдруг понял, что говорит сейчас, как говорят здесь, в Монтане: короткими предложениями, сокращая слова, немногословно. Все здесь было скромно-скупым, равно как и изрезанный рельеф местности, что придавало невероятно естественную красоту этому месту. Вот интересно – его сын не уехал отсюда, остался дома, в то время как он, его отец, далеко оторвался от родных корней. У него никого не осталось здесь. Даже немногочисленные родственники, которые у него были, и те умерли.

Они подъехали к маленькой церкви, где проходили встречи «АА». Идя следом за Чадом вниз по ступенькам, он поймал себя на ощущении, как же ему повезло – он нашел Чада, а тот не отказался его увидеть. Все могло быть совершенно иначе. Спасибо Мэгги, навела на путь истинный…

В комнате, на удивление, было человек тридцать. В основном это были мужчины и всего несколько женщин. Они с Чадом сели рядом на складные стулья. Встреча только началась. Эверет ясно и громко высказался, когда попросили рассказать о себе вновь прибывших и посетителей. Он сказал, что зовут его Эверет, что он алкоголик и уже двадцать месяцев находится в стадии выздоровления. Все, кто был в комнате, откликнулись: «Привет, Эверет», и встреча продолжилась.

В тот вечер он поделился с присутствующими своими переживаниями. Чад тоже. Эверет говорил первым. Неожиданно для себя он рассказал про то, что рано начал пить, что у него был несчастливый скоротечный брак, что он уехал из Монтаны и бросил сына. Он признался, что это единственный в его жизни поступок, о котором он больше всего сожалеет. И сейчас он здесь, чтобы реабилитироваться перед сыном и, если это возможно, склеить осколки разбитого прошлого. Чад молча сидел и слушал, опустив глаза в пол. На ногах у него были растоптанные ковбойские сапоги, совсем непохожие на те, в каких сейчас был его отец. На Эверете была его любимая пара из кожи черной ящерицы. Чад был одет в настоящие рабочие сапоги ковбоя, заляпанные грязью, темно-коричневого цвета и сильно поношенные. Все мужчины были в таких же, и даже кто-то из женщин. На коленях мужчины держали ковбойские шляпы.

Чад рассказал, что он в состоянии выздоровления вот уже восемь лет, с того дня, как женился. А на днях у него опять была стычка с гуртовщиком, и он хотел бы уйти с этой работы, но не может себе такое позволить, появление ребенка весной обязывает. Иногда его пугает груз ответственности, но, как бы то ни было, он любит своих детей и жену, и дела, возможно, наладятся. Он признался, что рождение второй дочки еще сильнее привяжет его к этой работе, и иногда досада терзает его. Он взглянул на Эверета. Было странно встретить отца, сказал он. Но его приезд радует, хоть это произошло с большим опозданием.

Потом все встали, взялись за руки и произнесли молитву о терпении. После официальной части каждый поздоровался с Эверетом, кто-то, отойдя в сторонку, заговорил с Чадом. Все здесь были знакомы. Женщины принесли кофе, печенье. Одна из них была секретарь нынешней встречи. Эверету понравилась та откровенность, с какой общались здесь люди. Чад познакомил его со своим спонсором – пожилым бородатым седовласым ковбоем со смеющимися глазами и еще с двумя – его, Чада, ровесниками. Чад сказал, что сам он спонсор в «АА» уже почти семь лет.

– Спасибо, Чад. Мне очень нужна была эта встреча.

– Как часто ты ходишь? – спросил его Чад. Ему явно понравился рассказ Эверета – открытый, честный, прямой.

– В Лос-Анджелесе хожу дважды в день. Если уезжаю куда-то, один раз. А ты?

– Три раза в неделю.

– Нелегкая у тебя ноша, с четырьмя-то детьми… – Он невольно проникся уважением к сыну. А ведь представлял-то его себе пацаном – а он мужчина, глава семьи… До некоторой степени Эверет должен был признать, что его сын понимает в жизни гораздо больше его, отца. – А что у тебя с гуртовщиком?

– Да придурок он полный! – вдруг воскликнул Чад обидчиво. – Выводит меня из себя! Знаешь, есть такие зануды… Из него уже песок сыпется, а все управляет… по-своему, старорежимному… как сорок лет назад управляли… В следующем году уходит на пенсию… Но до жути невыносимый…

– Как думаешь, выгорит тебе его место? – неожиданно озабоченно спросил Эверет. Чад рассмеялся и повернулся, чтобы посмотреть на него – они возвращались в мотель.

– Всего час, как мы познакомились, а тебя волнует моя работа? Спасибо… папа. – Чад хохотнул. – Да уж, хорошо бы, черт побери, заполучить это место. Я работаю там уже десять лет, и мне нравится. – Эверет просиял, услышав в свой адрес «папа», хоть Чад и споткнулся на этом слове, и произнес его, возможно, с доброй иронией. Все равно это прекрасно – услышать, что тебя так назвали… – Сколько ты здесь пробудешь?

– От тебя зависит, – честно сказал Эверет.

– Придешь к нам завтра на ужин? Ничего особенного не будет. Я сам все приготовлю. Дебби тошнит. Ее тошнит до последнего дня, когда она ходит беременная.

– О, да она настоящий боец, если делает это так часто. Ты, кстати, тоже. Нелегко это – растить столько детей.

– Они стоят того. Подожди, сам увидишь. Кстати, – Чад, прищурившись, посмотрел на него, – Билли похож на тебя. – Эверет заметил, что Чад не был похож на него, он пошел в мать и ее братьев – все крупные, крепко сложенные ребята из шведской семьи, которая приехала в Монтану два поколения тому назад со Среднего Запада, куда они в свое время эмигрировали из Швеции.

– Я заеду за тобой в половине шестого. А пока буду готовить, ты с детьми познакомишься. И не обижайся на Дебби. Она отвратно себя чувствует. – Эверет кивнул с пониманием. Отличный парень – сын его Чад! И ведь не сказать, что он из показной вежливости с ним приветлив – а искренне пускает его в свою жизнь. Чудеса…

Они помахали друг другу, и Чад укатил. Эверет поспешил к себе в номер. На улице подмораживало, на земле была изморозь. Он сел на кровать, улыбнулся и позвонил Мэгги. Она ответила после первого же звонка, будто ждала его.

– Спасибо за вчерашний приезд, – тепло сказала она. – Все было чудесно.

– Да. Согласен. У меня есть кое-что для тебя. Ты удивишься. – Услышав такое, она немного занервничала. Он снова будет ее уговаривать? Но он сказал совсем для нее неожиданное: – Я дед!

– Что? – Она рассмеялась. Он шутит. – Со вчерашнего дня? Быстро…

– На самом деле не так уж и быстро. Им семь, пять и три года. Два мальчика и девчушка. И еще одна на подходе. – Он ликовал, иначе не описать, говоря ей это. Ему вдруг стало так радостно! У него есть семья… И внуки – это же ого-го как прекрасно!

– Погоди минутку. Ты меня ошарашил. Я ничего не пропустила? Где ты сейчас?

– Я в Бутте, – как ни в чем не бывало сообщил он.

– Монтана?

– Да, мадам. Я прилетел сегодня. У меня классный ребенок. Не ребенок – мужчина. Работает помощником гуртовщика на ранчо, у него трое детей и скоро родится еще один, девочка. Я пока их не видел, но завтра иду к ним на ужин.

– О, Эверет, – проговорила она таким же взволнованным голосом, как и он. – Я так рада. Как Чад… тебя принял?

– Очень… благородно. Я не знаю, как прошло его детство и что он чувствует, но, кажется, рад меня видеть. Может быть, мы оба только сейчас созрели для этой встречи, и потому она так прошла. Он тоже посещает «АА», вот уже восемь лет. Сегодня мы вместе ходили на встречу. Он цельный, понимаешь? И он гораздо взрослее меня, когда я был в его возрасте, а может быть, и сейчас. Я был полный оболтус… А он… Он нет.

– Ты молодец. Не напрасно я в тебя верила.

– Без тебя я бы не смог. Спасибо, Мэгги. – Она вернула ему сына. И… целую семью, деликатно и постоянно подталкивая его, не давя, нажимала…

– Смог бы. Я очень рада, что ты позвонил и рассказал мне. Сколько собираешься там пробыть?

– Пару дней. Мне надо в Нью-Йорк в канун Нового года. Концерт Мелани – я должен его снимать и писать о нем. Но сейчас мне тут хорошо. Как бы я хотел, чтобы ты прилетела ко мне в Нью-Йорк! На концерт бы сходила – тебе бы понравилось.

– Может быть, и приеду. На какой-нибудь из концертов. Хотелось бы.

– В мае будет концерт в Лос-Анджелесе. Я приглашаю тебя. – Если повезет, то, может быть, она найдет к тому моменту какое-то решение, чтобы уйти из монастыря? Но ей нужно время. А он пообещал, что не будет давить на нее. Он помнит это.

– Желаю тебе весело провести завтра время с детьми, Эверет. Позвони мне потом и расскажи, как все прошло.

– Обещаю. Спокойной ночи, Мэгги… и еще раз спасибо тебе…

– Не благодари меня, Эверет… – По ее голосу он понял, что она улыбается. – Благодари Бога.

И перед тем как уснуть, он поблагодарил Его.

На следующий день Эверет пошел покупать для детей игрушки. Для Дебби он купил флакон духов и для всех – большой шоколадный торт к чаю. Он вынес подарки в пакетах – Чад заехал за ним и помог все расставить на заднем сиденье. На ужин, сказал он, будут куриные крылышки на гриле и макароны с сыром. Меню придумывали всей семьей.

Оба были рады видеть друг друга. Чад привез его в маленький опрятный дом, который Эверет уже видел. В доме было тепло и уютно, хоть в гостиной валялись игрушки, работал телевизор и на всем, на чем только можно, ерзали дети. На диване полулежа сидела красивая бледная блондинка.

– Вы, должно быть, Дебби, – обратился он к ней. Она встала и протянула ему руку.

– Да, это я. Чад так рад, что вы встретились. Мы довольно часто говорили о вас все эти годы. – Она сказала это так, словно с ним были связаны приятные воспоминания. Хотя вряд ли такое возможно…

А потом его обступили дети. Какие же они были славные. Такие же красивые, как их родители, и с виду дружные. А девочка вообще ангелочек. Мальчишки напоминали ему ковбоев – довольно крупные для своего возраста. Семья ну прямо просилась на плакат штата Монтана! Пока Чад колдовал над барбекю, Дебби лежала, а Эверет затеял игры с детьми. Игрушки его внукам понравились, и он радовался не меньше их, показывал карточные фокусы, а потом посадил Аманду себе на колени. Когда ужин был готов, он помог Чаду разложить еду на тарелки. Все было естественно, по-домашнему – для Эверета сплошная экзотика. Дебби не смогла сесть вместе со всеми за стол – но подавала остроумные реплики, и это еще больше украсило пиршество. Эверет веселился вовсю, и ему было очень жаль прощаться с сыном и внуками, когда пришло время. Чад вызвался его отвезти. Не надо и говорить, что Эверет, уходя, не хотел покидать этот дом.

Уже возле мотеля Чад повернулся к нему и задал вопрос:

– Я не знаю, как ты настроен… не хочешь встретиться с мамой? Ничего страшного, если нет. Я подумал, что надо спросить.

– Она знает, что я здесь? – нервно сглотнул Эверет.

– Я сказал ей сегодня утром.

– А она хочет видеть меня? – Вряд ли ее воспоминания лучше, чем у него, а может быть, даже хуже.

– Она сомневается. Но, думаю, ей любопытно. Она сказала, что всегда была уверена, что ты вернешься и вы встретитесь. Вообще она редко говорит о тебе. Сейчас сказала, что может встретиться с тобой завтра утром. Она приедет в город к зубному врачу.

– Что ж, пожалуй, – задумчиво проговорил Эверет. – Я хотел найти ее через сайт, но не вышло. А тебя вот сразу нашел. – Он пригласил на завтра Чада и его семью поужинать вместе. Чад сказал, что они любят китайскую кухню. В городе есть хороший ресторан. Потом он улетит домой. Значит, утро свободно. Почему бы не увидеться с матерью его прекрасного сына? И они окончательно закопают топор войны.

– Так я скажу ей, что она может зайти к тебе, если надумает.

– Как ей будет удобно, – отвечал Эверет, проваливаясь в смутные ощущения.

Чад пообещал передать матери его приглашение и сказал, что перед ужином заедет за ним. В тот же вечер Эверет опять звонил Мэгги, рассказал ей, как провел время и какие у Чада дети – красивые и хорошо воспитанные. И по непонятной себе самому причине он умолчал, что, возможно, завтра встретится с бывшей женой. Он пока еще не вполне переварил эту мысль, и его одолевали дурные предчувствия. А Мэгги радовалась за него еще больше, чем накануне.

Сьюзан появилась в мотеле в десять утра. Эверет только что съел слоеное пирожное и выпил кофе. Она постучала в дверь его номера, и, когда он открыл, они какое-то время стояли и пристально всматривались друг в друга. В номере было два стула, и он предложил ей войти. Она почти не изменилась и в то же время выглядела как-то иначе – высокая женщина, она прибавила в весе, но лицо осталось прежним. Она с интересом рассматривала его. А он, наблюдая за ней, словно исследовал осколок своего прошлого. Место и человек знакомы ему, но он ничего к ним не испытывает. Он не мог вспомнить своей любви к этой женщине и сомневался, что вообще испытывал к ней это чувство. Они были слишком молоды, растеряны и напуганы, когда «влипли». А сейчас сидели, смотрели друг на друга и подыскивали слова для разговора. Между ними не было ничего общего. Под влиянием юношеской страсти, когда они начали встречаться и она забеременела, он не заметил этого. И теперь вспоминал свои ощущения, когда ее отец настоял на том, чтобы он женился на ней. Он чувствовал тогда, что попал в капкан, из которого нет выхода, а будущее казалось ему совершенно бесперспективным. И ему пришлось согласиться, и это было для него равносильно пожизненному заключению, а предстоящая жизнь казалась длинной пустынной дорогой, и его переполняло отчаяние. От одного только воспоминания у него сейчас перехватило дыхание – он вспомнил обстоятельства, приведшие его к бегству и началу запойной жизни. Жизнь с этой женщиной казалась ему самоубийством. Он не сомневался, что она хороший человек, но ему она совершенно не подходила.

Ему потребовались определенные усилия, чтобы вернуться в реальность. На долю секунды ему захотелось выпить, но он вспомнил, где он сейчас – и что совершенно свободен. Они были жертвами своих судеб, и он не захотел делить с ней собственную судьбу. Ну не мог он смириться с мыслью, что ему надо прожить с ней всю жизнь, даже и ради сына…

– Чад прекрасный ребенок, – осторожно сделал он ей комплимент. Она кивнула и чуть заметно ему улыбнулась. Она не выглядела счастливой, но и несчастной тоже. Она была просто спокойна. – Ты хорошо его воспитала, Сьюзан. Я… я сожалею о всех тех годах. – Это был шанс реабилитироваться перед ней, и он совершил такую попытку.

– Все нормально, – отозвалась она, в то время как он думал, что она выглядит старше своего возраста. Ни ее жизнь в Монтане, ни его – в разъездах – нельзя было назвать легкой. Но его жизнь была интересной. А Сьюзан совсем не похожа на Мэгги, в которой столько жизни, что она выплескивается у нее через край. Он с трудом мог вспомнить Сьюзан молодой и красивой. – Чад всегда был хорошим мальчиком. Я думала, что ему следует остаться в колледже, но всему остальному он предпочел лошадей. – Она пожала плечами. – Надеюсь, ему это нравится. – Эверет увидел любовь в ее глазах. Она любила и любит их сына. А большего от нее и не требуется.

– Похоже, да, ему нравится. – Это был обычный разговор двух родителей, и он казался им странным. Возможно, это был их первый и последний такой разговор. Он надеялся, что она счастлива, несмотря на то, что не выглядит радостной. Ее лицо было строгим и лишенным эмоций. Но эта встреча, по-видимому, для нее тоже была нелегка. Она смотрела на Эверета каким-то особым взглядом, словно их встреча тоже поставила крест на каких-то ее переживаниях. Уж очень они разные, говорил ее взгляд, так что если бы они не расстались, то были бы ужасно несчастны. И когда их свидание завершилось, они оба знали, что все случилось именно так, как и должно было случиться.

Она пробыла у него совсем недолго, и он несколько раз попросил у нее прощения. Потом она отправилась по своим делам, а он пошел на встречу «АА». Там он рассказал о свидании и обо всех своих прошлых чувствах. Сейчас у него было такое ощущение, словно он закрыл за собой дверь в прошлое и запер ее на два замка. И еще раз убедился, что жизнь с ней убила бы его, но он счастлив, что у него есть Чад и внуки. Поэтому в конечном счете он получил от нее что-то очень хорошее, за что ей спасибо. Чад и его дети стали его семьей. А ведь этого могло и не быть.

Ужин в китайском ресторане в тот вечер был на редкость веселым. Они с Чадом не умолкали, дети болтали, крутились, хихикали, каким-то своим детским чутьем понимая, что сегодня вечер особенный и ругать за шалости их не станут. Дебби старалась быть молодчиной и вышла на свежий воздух всего только раз. Когда потом Чад подбросил отца до мотеля, то крепко обнял его – так же, как это сделали дети и Дебби. И тут Чад сказал:

– Спасибо, что встретился с мамой. Для нее это важно. Она ведь не чувствовала, что окончательно рассталась с тобой. И всегда думала, что ты к ней вернешься. – Он понимал, почему не сделал этого, но сыну говорить не стал. Сьюзан была и есть его мать, и она все эти годы о нем заботилась и любила его. Для Эверета она была слишком скучна, но она отлично воспитала их сына и достойна за то уважения.

– Нам обоим было полезно встретиться, – отвечал Эверет, – чтобы избавить друг друга от оскомины прошлого.

– Она сказала, вы приятно провели время… – Пусть так. Как ни крути, их встреча выполнила свое назначение. И он видел, как важно это для Чада.

Он пообещал звонить и как-нибудь опять приехать к ним в гости.

Поездка во всех отношениях получилась очень удачной, и вечером он опять позвонил Мэгги, чтобы рассказать обо всем. Покидать на следующий день Бутт ему было по-настоящему грустно. Он нашел своего сына – чудесного парня, у которого была прелестная жена и замечательная семья. И даже его бывшая жена не показалась ему чудовищем. Она была просто женщиной, с которой он не захотел – да и не смог бы – жить вместе. Его поездка в Монтану преподнесла ему массу приятных сюрпризов. И все это благодаря Мэгги. Вот кто источник всего самого хорошего в его жизни…

Самолет взлетел, и Эверет наблюдал, как под ним медленно проплывала Монтана. Когда самолет сделал разворот, чтобы взять курс на запад, они как раз пролетели над тем местом, где находилось ранчо, в котором работал Чад. Он взглянул вниз и со спокойной улыбкой подумал про то, что у него есть сын и внуки, которых он теперь никогда не потеряет. Теперь, когда он сумел пережить страх от встречи с демонами и неудачами своего прошлого, он мог видеться с Чадом снова и снова. Он с нетерпением ожидал, как будет делать это и, может быть, в следующий раз возьмет с собой Мэгги. Весной он хотел посмотреть на новорожденную внучку. Эта поездка, которую он так долго откладывал, дала ему возможность найти то недостающее звено в его жизни, которое отсутствовало многие годы, а может быть, и всю жизнь. Теперь оно нашлось. Все-таки он должен это признать, жизнь необычайно щедра к нему – у него есть Мэгги и Чад.

Глава 20

Эверет освещал концерт Мелани, который она давала в Нью-Йорке накануне Нового года. Медисон-сквер-гарден был забит ее фанатами. Мелани была в отличной форме. На душе у нее было спокойно, и он видел, что она счастлива и здорова. Несколько минут он стоял за сценой вместе с Томом и фотографировал его рядом с Мелани. Джанет, как всегда, была тут же. Она отдавала приказы, но была несколько более сдержанной и менее беспардонной.

Он позвонил Мэгги накануне Нового года. У нее уже была полночь. Она была дома и смотрела телевизор. Концерт закончился, и он остался, чтобы позвонить ей. Она призналась, что как раз думала о нем, и голос у нее был расстроенный.

– С тобой все нормально? – Он все время боялся, что она может закрыть перед ним дверь, если посчитает это правильным для себя. Он знал, насколько сильно она верна своим монашеским обетам, а он представлял для нее и для всего, во что она верила, большую проблему и угрозу.

– Мысли разные одолели, – призналась она. Ей надо было подвергнуть оценке всю свою жизнь и определить свое и его будущее. – Я сейчас постоянно молюсь…

– Не молись слишком усердно. Если ты немного отпустишь ситуацию, может быть, тогда и получишь ответ.

– Надеюсь, – вздохнув, сказала она. – С Новым годом, Эверет. Надеюсь, прошедший год был для тебя удачным.

– Я люблю тебя, Мэгги… – Он вдруг почувствовал себя одиноким. Он скучал по ней и не имел представления, как все уладится. Но напомнил себе, что торопиться не надо, и сказал это ей.

– Я люблю тебя, Эверет, – отвечала она. – Спасибо, что ты мне позвонил. Передай Мелани от меня привет, если увидишь ее. Скажи ей, что я по ней соскучилась.

– Скажу. Спокойной ночи, Мэгги. С Новым годом… Пусть он будет прекрасным для нас обоих, если это возможно.

– Все в руках Господа. – Она оставляла решение за Ним. Это все, что она могла сделать. Она готова принять любой ответ, который придет к ней во время молитвы.

Когда он выключил свет в своем номере, его сердце и мысли были полны Мэгги. Он пообещал ей, что не будет давить на нее, пусть даже иногда ему бывает страшно. В ту ночь, перед тем как лечь спать, он прочитал молитву о терпении. Ему оставалось сейчас только ждать и верить, что для них обоих все образуется самым лучшим образом. Засыпая, он думал о ней и задавался вопросом, что их ждет впереди.

* * *

В последующие два с половиной месяца он не виделся с Мэгги, правда, они часто разговаривали по телефону. Она говорила, что ей нужно время и покой, чтобы все обдумать. Но в середине марта он приехал в Сан-Франциско по заданию журнала освещать суд над Сетом Слоуном. Мэгги знала о его приезде и о том, что он будет очень занят. Вечером, накануне начала судебного разбирательства, они поужинали вместе. Выглядела она чудесно, и он сказал ей об этом. Она улыбнулась, довольная. А потом он сообщил ей, что Дебби, жена Чада, родила вчера девочку, назвали ее Джейд. Мэгги страшно обрадовалась этой новости.

Они поужинали в тихой и спокойной обстановке, и потом он повез ее домой. Она стояла на верхней ступеньке у входа, и они разговаривали о Саре и Сете. Мэгги сказала, что очень переживает за Сару. Для них обоих наступает очень тяжелое время. Они оба, Мэгги и Эверет, предполагали, что в самый последний момент Сет заключит досудебное соглашение с федеральным прокурором о признании вины и избежит суда, но, как оказалось, этого он не сделал. Теперь ему предстояло пройти через суд присяжных. Не верилось, что развязка будет для него хорошей. Мэгги сказала, что она все время молится за то, чтобы было принято справедливое решение.

Никто из них ни слова не сказал об их собственной ситуации. Эверет пришел к выводу, что, когда Мэгги придет к какому-то заключению, она сама ему сообщит. А пока было ясно, что она этого не сделала. Так что по большей части они разговаривали о суде.

* * *

Вечером накануне суда Сара позвонила Сету.

– Я хочу, чтобы ты знал, что я люблю тебя и хочу, чтобы для тебя все закончилось хорошо. Я не хочу, чтобы ты думал, что я от тебя отвернулась. Я не отвернулась. Просто мне страшно.

– Мне тоже, – признался он. Врач прописал ему транквилизаторы и сердечные препараты на время судебного разбирательства, и он был благодарен Саре за этот звонок, все же частица тепла, как привет из их благополучного прошлого… – Спасибо, Сара.

– Увидимся утром. Спокойной ночи, Сет.

– Я люблю тебя, Сара, – грустно произнес он.

– Я знаю, – так же грустно отвечала она и повесила трубку. Она все еще не достигла состояния благодати и прощения, о которых они говорили с Мэгги. Но ей было жалко его. Она выражала ему сочувствие – и это все, на что она была сейчас способна. На большее он и не рассчитывал.

Встав на следующее утро, Эверет первым делом положил в сумку камеру. В суде запрещалось фотографировать, но он мог сделать несколько снимков приезжающих и отъезжающих людей около здания суда. Он сделал снимок Сары, когда она с мрачным лицом заходила в здание, идя рядом с мужем. На ней был темно-серый костюм, и она была очень бледной. Сет выглядел значительно хуже, что было неудивительно. Сара не заметила Эверета. Позже Эверет увидел Мэгги. Она заняла место в зале, чтобы наблюдать за происходящим из укромного места в заднем ряду. Она пришла сюда из-за Сары, надеясь, что ей это хоть как-то поможет.

Позже она вышла и всего несколько минут поговорила с Эверетом. Он был занят, а сама Мэгги должна была встретиться с социальным работником, чтобы поместить одного бездомного в приют. Они оба находились в постоянном движении и получали удовольствие от того, чем занимались. В тот вечер, уже после того, как он закончил свои дела в суде, они опять ужинали вместе. Сейчас шла работа по отбору присяжных, и они думали, что заседание растянется на долгое время. Судья предупредил присяжных, что суд может продлиться целый месяц, так как предстоит тщательная проверка финансовых документов, и им придется ознакомиться с большим количеством документов, поступивших по данному делу. Эверет рассказал ей в тот вечер, что Сет весь день был понур и почти не разговаривал с Сарой, но она твердо держалась с ним рядом.

Потребовалось две недели, чтобы выбрать присяжных. Для Сары и Сета время тянулось мучительно долго, но в конце концов состав был определен – двенадцать присяжных и два запасных, восемь женщин и шесть мужчин. И наконец начался суд. Прокурор и сторона защиты произнесли вступительные речи. Описание прокурором безнравственного и преступного поведения Сета вызвало у Сары приступ головокружения. Сет сидел с каменным лицом, когда присяжные наблюдали за ним. В отличие от Сары, он находился под действием транквилизаторов. Она не могла представить, что защита сумеет что-то противопоставить предъявленным аргументам, когда день за днем сторона обвинения предъявляла доказательства, приглашала свидетелей, экспертов, которые в один голос обвиняли ее мужа.

К концу третьей недели заседаний Сет выглядел абсолютно измотанным, а у Сары было такое чувство, что она едва может переставлять ноги, когда возвращалась домой к детям. Она взяла свободные дни на работе, чтобы быть с мужем, и Карен Джонсон в госпитале сказала ей, чтобы она не переживала по этому поводу. Карен сочувствовала Саре, как и Мэгги. Мэгги звонила Саре каждый вечер, чтобы узнать о ее состоянии. Сара держалась, несмотря на ужасное давление в суде.

В течение всех ужасных недель, пока длился суд, Эверет часто обедал с Мэгги. Уже наступил апрель, когда он наконец решился поговорить об их ситуации. Мэгги сказала, что не хочет говорить об этом – она продолжает молиться. Вместо этого они обсудили судебное заседание, которое производило на них унылое впечатление и о котором они не переставали думать. Они говорили только об этом всякий раз, когда встречались. С каждым днем сторона обвинения закапывала Сета все глубже, и Эверет сказал, что его решение предстать перед судом было сродни самоубийству. Защита делала все возможное, но факты, собранные федеральным прокурором, были настолько убийственные, что почти ничего нельзя было сделать, чтобы противостоять той лавине обвинений, которые обрушились на него. Шли недели, и каждый раз, когда Мэгги приходила в суд, чтобы поддержать Сару, она видела, как та с каждым часом становится все более бледной и худой. Другого выхода, как только пройти через все это, не было. Для них обоих и их брака это было испытание огнем. Авторитет и репутация Сета были полностью уничтожены. Все, кто переживал за них, особенно за Сару, видели, куда все идет, и не могли не расстраиваться. Для всех становилось очевидным, что Сету надо было заключить сделку о признании вины и не соглашаться на суд присяжных, тогда можно было рассчитывать на более мягкое наказание и меньший денежный иск. Принимая во внимание выдвинутые против него обвинения, подтвержденные показаниями свидетелей и документами, казалось невероятным, что его могут оправдать. Сара не имела ко всему этому никакого отношения. Ее обвели вокруг пальца так же, как и инвесторов, но в конечном счете она платила не меньшую, если не большую цену, чем он. Мэгги чувствовала себя опустошенной, терзаясь за нее.

Родители Сары приехали на первую неделю заседаний суда, но у отца было больное сердце, и ее мать не хотела, чтобы он себя так изматывал и волновался во время судебных разбирательств, поэтому они уехали домой, когда еще только выдвигались доводы против него, а до окончания была еще не одна неделя.

Адвокаты предприняли колоссальные усилия для защиты клиента. У Генри Якобса была виртуозная манера вести защиту в суде, и он был весьма убедителен. Проблема заключалась в том, что Сет предоставил им мало информации для работы, и их аргументы в большинстве своем были туманные и повторялись, и это было заметно. Адвокаты собирались сделать перерыв на следующий день, когда Эверет и Мэгги ужинали вместе в кофейне на противоположной стороне улицы недалеко от ее дома, где они часто встречались по вечерам. Эверет писал статьи о судебном заседании для журнала. Мэгги занималась своими обычными делами, проводя любое свободное время в суде. Это давало ей возможность быть в курсе событий, проводить несколько минут с Эверетом во время перерывов в заседаниях и крепко обнимать Сару, чтобы хоть как-то поддерживать ее душевное состояние в нескончаемом кошмаре.

– Что с ней будет, когда его посадят? – спросил Эверет Мэгги. Он тоже переживал за Сару. Она все сильнее расстраивалась и слабела, но не пропустила ни одного дня. И внешне всегда была вежлива и вела себя с безупречным достоинством. Она пыталась излучать уверенность в своих силах и веру в супруга, но Мэгги слишком хорошо знала, что на самом деле она не испытывает этих чувств. Иногда поздно вечером они разговаривали по телефону, и чаще всего Сара просто сидела на другом конце телефона и рыдала, совершенно обезумевшая от постоянного стресса. – Не думаю, что есть хоть малейшая надежда на то, что он выкрутится. – После всего, что он уже услышал, Эверет больше в этом не сомневался. И он не думал, что суд видит это как-то по-другому.

– Не знаю. Ей как-то придется с этим справляться. У нее нет выбора. У нее еще живы родители, но они живут далеко от нее. Только они могут ей серьезно помочь. Она совсем одна. Не думаю, что у них много близких друзей, к тому же многие бросили их в беде. Думаю, что Сара слишком горда и слишком обескуражена, чтобы просить кого-то о помощи. Она очень сильная, но если его посадят в тюрьму, она останется совсем одна. Я не уверена, что их брак сохранится, если он сядет в тюрьму. Это то решение, которое ей придется принять.

– Надо отдать ей должное, что она еще так долго держится. Я бы бросил этого ублюдка сразу, как только его поймали. Он этого заслуживает. Он уничтожил не только свою, но и ее жизнь. Никто не имеет права так поступать с другим человеком, тем более из-за неуемной жадности и нечистоплотности. Лично я считаю, что он просто дерьмо.

– Она любит его, – напомнила Мэгги, – и она пытается быть справедливой.

– Она была больше чем справедливой. Он испортил ей всю жизнь и ради своей выгоды принес в жертву ее будущее и будущее своих детей. А она все еще сидит рядом с ним и держится из последних сил. Он этого не заслуживает. Как ты думаешь, Мэгги, она останется с ним, если его признают виновным? – Он еще ни разу в своей жизни не встречал настолько преданного человека, как Сара, и знал, что сам он не смог бы так. Он безмерно восхищался ею и испытывал неподдельную жалость по отношению к ней. Он был уверен, что не только он, но и все, кто находился в зале суда.

– Я не знаю, – честно призналась Мэгги. – Думаю, что Сара тоже пока не знает. Она хочет поступить правильно. Но ей тридцать шесть лет. Она имеет право на лучшую жизнь, чем та, которая у нее наступит, когда его отправят в тюрьму. Если они разведутся, то она сможет начать все сначала. Если нет, то она проведет много лет, приезжая к нему на свидания в ожидании его освобождения. А в это время жизнь будет проходить мимо нее. Я не хочу ей ничего советовать, просто не могу. У меня у самой в голове царит смута, когда я об этом думаю. Я уже говорила ей. Но что бы ни случилось, ей надо простить его, и это не значит, что она должна бросить ему под ноги свою жизнь лишь потому, что он совершил ошибку.

– Не так уж это и мало – простить, – мрачно вздохнул Эверет. Мэгги согласно кивнула.

– Да, ты прав. Не уверена, что сама я смогла бы. Скорее всего, нет, – честно призналась она. – Мне хотелось бы думать, что я более великодушна, чем я есть на самом деле, но не уверена, что это так. Только Сара может решить, чего она хочет. А я не уверена, что она знает. Выбор у нее небольшой. Она даже могла бы остаться с ним или простить его и позволить уйти. Божья благодать может проявляться по-разному, иногда очень удивительным образом. Я только надеюсь, что она найдет для себя правильный ответ.

– Я знаю, какой бы устроил меня, – решительно сказал Эверет. – Убить ублюдка. Но боюсь, что это уже не поможет Саре. Не позавидуешь ей, когда она день за днем сидит и слышит, какой он бессовестный сукин сын. И она все же продолжает приходить вместе с ним в суд и целует его на прощание, когда уходит вечером домой к детям. – В ожидании десерта Эверет снова завел с ней речь на гораздо более деликатную тему. В первый день после Рождества Мэгги согласилась подумать об их будущем. Прошло уже почти четыре месяца, но, как и Сара, она все еще не пришла ни к какому решению и отказывалась обсуждать с ним эту тему. Состояние неизвестности приводило его в отчаяние. Он знал, что она любит его, но в то же время не хочет уходить из монастыря. Для нее это тоже был мучительный выбор. И так же, как и Сара, она искала ответ и стремилась получить Божью благодать, которая позволила бы ей принять правильное решение. В случае с Сарой все решения были обременительными и до некоторой степени для Мэгги тоже. Она либо оставляет монастырь ради Эверета, чтобы разделить с ним свою жизнь, либо должна отказаться от этой надежды и остаться верной своим монашеским обетам на всю дальнейшую жизнь. В любом случае она теряет что-то из того, что любит и чего хочет, но при этом она что-то получает взамен. Одно надо предпочесть другому – она не может иметь и то, и другое. Эверет внимательно следил за ее глазами, стараясь мягко начать разговор на эту тему. Он пообещал ей не давить на нее и дать столько времени, сколько ей понадобится. Но порой у него возникало острое желание схватить ее, прижать к себе и начать умолять все бросить и уехать с ним вместе. Он знал, что она не согласится. Если она пойдет ему навстречу и выберет жизнь с ним, то это будет ясный, хорошо продуманный, а не опрометчивый поступок, а самое главное – искренний и честный.

– Так что ты все это время думала о нас? – осторожно поинтересовался он. Она пристально смотрела на чашку с кофе и потом взглянула на него. Он увидел в ее глазах страдание и вдруг ужасно испугался, что она уже приняла решение, и не в его пользу.

– Я не знаю, Эверет, – вздохнув, сказала она. – Я люблю тебя. Я это знаю. Я теперь не знаю, какой путь предназначен для меня, в каком направлении мне идти. Я хочу быть уверена, что выбираю правильный путь для нас обоих. – Все последние четыре месяца она напряженно думала об этом, даже раньше – со дня их первого поцелуя.

– Ты знаешь, за что я голосую, – нервно улыбнулся он. – Я считаю, что Господь будет любить тебя, как бы ты ни поступила. Я тоже. Конечно, я бы хотел провести свою жизнь с тобой, Мэгги. – И даже с детьми – хотя он никогда не говорил ей об этом своем желании. Хорошо бы принять хоть одно важное решение сейчас. Придет время, можно будет обсудить и другие вещи. В данный момент ей надо было энергично взяться за гораздо более серьезное решение. – Может быть, есть смысл поговорить с братом. Он прошел через это. Что он тогда чувствовал?

– Он никогда не ощущал, что это его призвание свыше. В ту же минуту, как он познакомился со своей будущей женой, он открыл дверь и вышел. Не думаю, что его когда-то обуревали такие же чувства. Он сказал тогда, что если Бог сделал так, что он встретил ее на своем жизненном пути, значит, этому суждено было произойти. Жаль, что я не могу быть уверена так же, как он. Возможно, что это некая изощренная форма искушения, чтобы проверить меня, а может быть, это судьба стучится в мою дверь. – Он видел, что она все еще терзается сомнениями, и ничем не мог ей помочь. Он и сам сомневался, сможет ли она когда-нибудь действительно на что-то решиться или просто поставит крест на этой проблеме.

– Ты можешь продолжать помогать бездомным, так же, как ты делаешь это сейчас. Ты могла бы стать практикующей медсестрой или даже совмещать одно с другим. Мэгги, ты можешь заниматься всем, чем угодно. Тебе не надо ничего бросать. – Он и раньше ей говорил об этом. Но проблема в большей степени заключалась не в ее работе, а в ее клятвах, которые она дала Господу. Они оба знали, что это было самой большой для нее проблемой. Но было нечто, чего он не знал. Вот уже три месяца, как она беседовала с настоятелем монашеского ордена, со своей игуменьей, со своим духовником и с психотерапевтом, который специализируется на проблемах, возникающих в религиозных общинах. Она не просто в одиночку ломала голову, а делала все возможное, чтобы принять мудрое решение. Если бы он знал об этом, его бы это приободрило. Но она не хотела давать ему ложных надежд на тот случай, если она в конце концов сделает выбор не в его пользу.

– Ты можешь мне дать еще немного времени? – с болью в голосе спросила она. Она определила себе конечный срок для принятия окончательного решения – июнь. Но она ничего не сказала ему об этом по тем же самым причинам.

– Конечно, могу, – благоразумно ответил он и проводил ее через улицу обратно к ее дому. Ему уже удалось увидеть ее жилище, и он был поражен, насколько маленькой, скромной и невзрачной была ее квартирка. Она уверяла, что для нее это не имеет никакого значения, что ее комната гораздо больше и симпатичнее любой монашеской кельи в любом монастыре. Она серьезно выполняла данный ею обет жить в бедности, как, впрочем, и все остальные. Он ничего не сказал, но подумал, что не смог бы и дня прожить в ее комнате, единственным украшением которой было скромное распятие на стене. В остальном комната была пустой, если не считать ее кровати, комода и единственного сломанного стула, который она подобрала на улице.

После того как он ее проводил, он сходил на встречу и потом вернулся в свой номер в отеле, чтобы написать отчет о судебном заседании в этот день. «Эксклюзиву» нравилось то, что он им присылал. Его корреспонденции были написаны хорошим языком, и ему удалось сделать несколько впечатляющих снимков около здания суда.

Стороне защиты потребовался целый день для завершения изложения доводов по делу. Сет сидел, тревожно нахмурив брови, в то время как Сара несколько раз закрывала глаза, очень сосредоточенно слушая выступление. Мэгги сидела в глубине судебного зала и молилась. Генри Якобс и команда адвокатов провели хорошую работу и защищали Сета так, как только могли. Принимая во внимание все обстоятельства, они хорошо сделали свое дело. Вот только обстоятельства были плохими.

На следующий день судья провел инструктаж присяжных, поблагодарил сторону обвинения и свидетелей за их показания, адвокатов за их превосходную работу в интересах подзащитного, и потом присяжные удалились на совещание. После этого заседание суда было объявлено закрытым до принятия решения присяжными. Сара и Сет остались со своими адвокатами. Им оставалось теперь только ждать. Все знали, что это может занять несколько дней. Эверет вышел из зала вместе с Мэгги. Она на минуту остановилась, чтобы сказать несколько слов Саре, которая уверяла, что с ней все хорошо, но ее вид говорил об обратном. Потом Мэгги в сопровождении Эверета вышла на улицу, поговорила с ним несколько минут и уехала на какую-то встречу. У нее была очередная встреча с настоятелем, но она не сказала Эверету об этом. Она просто поцеловала его в щеку и уехала. А он вернулся в здание суда, где остальные ждали, пока присяжные совещаются.

Сара села рядом с Сетом в дальнем конце зала. На несколько минут они выходили подышать свежим воздухом, но ничего не помогало. У Сары было такое чувство, словно она ждет, когда на нее упадет еще одна бомба. И единственное, что она сейчас хотела знать, насколько сильным будет удар и к каким разрушениям он приведет.

– Прости меня, Сара, – тихо вымолвил Сет. – Я так сожалею, что заставил тебя пройти через такое. Я никогда не думал, что может случиться что-то подобное. – «Как было бы хорошо, если бы ты задумался об этом до, а не после», – подумала Сара. – Ты презираешь меня? – он следил за ее глазами. Плача, она отрицательно качнула головой. Она теперь постоянно плакала.

– Я не презираю тебя. Я люблю тебя. Просто мне тяжело.

– Мне тоже. Жаль, что я не заключил сделку со следствием и не признал вину. Тебе не пришлось бы проходить через весь этот кошмар. Я ведь еще надеялся, что мы можем выиграть дело. – Ей стало страшно, что сейчас он так же неадекватно оценивает ситуацию, как и тогда, когда совершал махинации с Салли. В конечном счете во время следствия они кинули друг друга. Их показания послужили только тому, чтобы подтвердить вину каждого, а не спасти и уменьшить наказание. Федеральные прокуроры Калифорнии и Нью-Йорка не заключили сделки ни с одним из них. Вначале Сету дали возможность признать вину, но потом аннулировали эту возможность. Генри предупреждал, что, вероятно, рассмотрение дела приведет к более серьезному наказанию, но, будучи в глубине души человеком азартным, даже больше, чем о нем мог кто-то подумать, Сет решил поиграть со случаем. Теперь, томясь в ожидании, когда присяжные примут решение, он страшился вердикта. Как только они огласят его, через месяц судья вынесет приговор.

– Нам остается лишь ждать, какое они примут решение, – тихо сказала Сара. Их судьба была сейчас в руках присяжных.

– Ты как? – взволнованно спросил Сет. Его тревожило, не оставит ли Сара его сейчас без своей поддержки. Он очень сильно нуждался в ней, чего бы ей это ни стоило. – Ты уже приняла решение по поводу нас? – Она качнула головой и не ответила – добавлять ко всему ужасу еще и развод? Она хотела сначала дождаться решения присяжных и не могла думать о чем-то другом. Сет не стал давить на нее. Он видел, что она и без того на пределе, но его жена до конца демонстрировала верность и преданность, как обещала. Она была человеком слова, чего нельзя было сказать про него. Эверет сказал Мэгги, что относит его к разряду подонков, а другие выражались о нем еще хуже. Хорошо еще, что не говорили это Саре. Во всей этой истории она была одновременно положительной героиней и жертвой, а Эверет считал ее просто святой.

Они прождали шесть дней, пока присяжные не закончили совещание. Изучение доказательств представляло собой определенную трудность. Для Сары и Сета ожидание было мучительным. Вечер за вечером они возвращались каждый в свои апартаменты. Один раз Сет спросил, не могла бы она остаться у него на ночь, ибо он боится оставаться один, но в это время болела Молли, да и, по правде говоря, Сара сама не хотела этого. Это было уж слишком. Несмотря на то, что ей было грустно, когда она отказала ему, таким образом она пыталась хоть немного себя защитить. Она понимала, как ему сейчас больно, но ей было не лучше. Он уехал к себе и напился. В два часа ночи он позвонил ей и что-то бессвязно бормотал про то, что любит ее. На следующий день было видно, что он пребывает в сильнейшем похмелье. Когда присяжные заседатели наконец вернулись в зал, была уже вторая половина дня. Все засуетились, когда объявили о возобновлении судебного заседания.

Официальным тоном судья спросил присяжных, приняли ли они вердикт по делу «Соединенные Штаты против Сета Слоуна». Поднялся старшина присяжных, такой же официальный и серьезный. Он был владельцем пиццерии, и за его плечами был один курс колледжа. Он был католиком и отцом шестерых детей. Чрезвычайно уважительно относясь к своим обязанностям, он каждый день являлся в суд в костюме и галстуке.

– Да, ваша честь, – сказал старшина. Сету вменяли пять особо тяжких преступлений. Судья без остановки начал перечислять каждое обвинение по отдельности, и каждый раз старшина отвечал на вопрос, считают ли присяжные Сета виновным. Весь зал с замиранием слушал его ответы. Они признали его виновным по всем предъявленным преступлениям. На мгновение в зале наступила гробовая тишина, и потом зал взорвался. Судья громко постучал молотком и призвал присутствующих к порядку. Потом поблагодарил присяжных и распустил их. Судебные слушания продолжались пять недель, и еще одна неделя ушла на совещание присяжных. И как только Сара поняла, что произошло, она повернулась, чтобы посмотреть на Сета. Он сидел на своем месте и плакал. Затем в отчаянии взглянул на нее. По мнению Генри Якобса, у них оставалась единственная надежда – апелляция, но это в случае, если они сумеют выявить какие-нибудь нарушения по ходу дела или если появятся новые свидетельские показания. Он уже сказал Сету, что у него нет никаких оснований для подачи кассационной жалобы, за исключением непредвиденного развития событий в дальнейшем. Все кончено. Его признали полностью виновным. Через месяц судья имеет право вынести приговор и назначить ему наказание. Его ждала тюрьма. В глубине души Сара знала, что результат будет таким, и сделала все, чтобы подготовить себя к этому, но тем не менее была убита горем, терзаясь за него, за себя и за детей, которые вырастут, почти не зная отца.

– Как все ужасно, – прошептала она, и адвокаты помогли им выйти из зала.

Эверет тут же принялся за дело, начав делать снимки. Ему было неприятно вторгаться в личную жизнь людей в такой страшный для них момент. Но у него не было выбора, как только устремиться к ним, когда они вышли и оказались под прицелом камер фотокорреспондентов и журналистов новостных каналов. Это была его работа. Сет едва отбивался, протискиваясь сквозь толпу, а у Сары был такой вид, словно она сейчас упадет в обморок, но она шла следом за мужем к машине, которая их ожидала – лимузин с водителем. Через минуту они уехали, а толпа все еще продолжала кружиться у выхода.

Эверет увидел Мэгги на лестнице. Она не смогла пробиться к Саре, чтобы сказать ей хоть слово поддержки. Он махнул ей рукой. Мэгги увидела его и спустилась к нему – печальная и расстроенная, хотя решение присяжных не стало для нее неожиданным. Приговор может быть еще хуже. Сейчас никто не мог бы сказать, на какой срок судья отправит его за решетку, но наверняка надолго. Особенно если учесть, что Сет отказался признать вину и довел дело до суда присяжных, который оплачивается из кармана налогоплательщиков. И все из-за того, что он надеялся, что команда высокооплачиваемых адвокатов сделает невозможное, и его вытащат. Но это не помогло, и не оставалось никакой надежды на снисхождение суда. Он сделал все, чтобы теперь судья встал в оппозицию. Мэгги боялась худшего как для него, так и для Сары.

– Мне так жаль ее… – в который раз тоскливо воскликнула Мэгги, когда они шли к гаражу, где стояла специально арендованная для Эверета машина, все расходы оплачивал журнал «Эксклюзив». Его работа в Сан-Франциско подошла к концу. Он прилетит еще раз на объявление приговора и, может быть, сделает еще пару снимков Сета Слоуна, когда его повезут в федеральную тюрьму. Через тридцать дней для Сета все будет кончено. До этого момента он пробудет еще под залогом. И как только поручитель возвратит деньги, они сразу поступят в фонд по его защите от гражданских исков, которые уже посыпались от обманутых вкладчиков. Для того чтобы их иски были приняты к производству и удовлетворены, оставалось дождаться только обвинительного приговора по делу. После этого для Сары и детей не останется ничего. Сара это прекрасно понимала. Мэгги и Эверет тоже. Ее обобрали так же, как и инвесторов. Последние могут подавать на него в суд, сторона обвинения может взыскивать с него штрафы, а ей остается только собирать по кусочкам свою жизнь и жизнь своих детей. По мнению Мэгги, это было чудовищно несправедливо, когда с хорошими людьми происходят такие вещи. Совершенно потерянная, она села в машину.

– Я знаю, Мэгги, – тихо ответил ей Эверет. – Мне тоже это не нравится. Но у него не было никакой возможности выкрутиться. – Это была отвратительная история с грустным концом. Не с тем счастливым концом, до которого Сара надеялась дожить вместе с Сетом и которого пожелали бы ей все, кто хорошо ее знал.

– Мне просто очень обидно за Сару.

– Мне тоже, – эхом откликнулся Эверет и завел машину. Округ Тендерлойн был неподалеку, и уже через несколько минут он остановил авто возле ее дома.

– Так ты улетаешь сегодня вечером? – с грустью спросила Мэгги.

– Думаю, да. В журнале ждут меня завтра утром. Мне надо проверить снимки и подготовить весь материал. Хочешь что-нибудь перекусить? – Ему очень не хотелось с ней расставаться, но он пробыл здесь больше месяца, и «Эксклюзив» как можно скорее ждал его возвращения с хлесткими подробностями о процессе.

– Не думаю, что смогу сейчас есть, – честно призналась Мэгги. И неожиданно повернулась к нему с мечтательной улыбкой. – Я буду скучать по тебе, Эверет. – Она привыкла видеть его каждый день рядом в зале суда и после заседаний. Почти каждый вечер они ужинали вместе. После его отъезда в ее жизни появится пустота. Но она понимала, что это даст ей возможность проверить свои чувства к нему. Ей предстояло принять важные решения, чего не скажешь о Саре. Сару ничто не ожидало впереди, останься она с Сетом, не считая его освобождения, которое произойдет через много лет. Он еще не начал отбывать срок, да и наказание еще не было определено. И ее срок будет таким же длинным, как и его. Мэгги расценивала это как жестокое и изощренное наказание для Сары. В ее же случае, при любом решении, это будет дар судьбы, правда, не без потерь. В любом случае потеря и награда сольются воедино. Разделить их будет невозможно, вот почему принятие решения было таким трудным для Мэгги.

– Я тоже буду скучать по тебе, Мэгги, – сказал Эверет, глядя на нее с улыбкой. – Увидимся, когда я приеду на оглашение приговора, а если ты захочешь, то могу и раньше прилететь на денек. Как скажешь. От тебя потребуется только набрать номер моего телефона.

– Спасибо, – улыбнулась Мэгги и опустила ресницы. Он наклонился и поцеловал ее. Она почувствовала, как всем сердцем устремилась к нему. На мгновение она прильнула к нему, сомневаясь, что сможет когда-нибудь отказаться от этого и при этом зная, что, возможно, ей придется так сделать. Она вышла из машины, не сказав ему больше ни слова. Он знал, что она любит его. Но в эти минуты им больше нечего было сказать друг другу.

Глава 21

Сара зашла вместе с Сетом в его апартаменты на Бродвее, чтобы удостовериться, что с ним все будет нормально. Он выглядел совершенно потерянным и был зол. Он не захотел ехать к ней и встречаться с детьми. Они заметят его состояние, хотя ни про какой суд над отцом ничего не знают. Просто дети всегда чувствуют, когда что-то происходит с родителями, тем более такое ужасное.

Войдя к себе, Сет тут же принял две таблетки успокоительного и налил себе полстакана виски. Сделав большой глоток, он посмотрел на Сару – и с трудом перенес выражение сострадания, какое увидел в ее глазах.

– Мне очень жаль, детка, – сказал он ей между двумя большими глотками. Он не обнял ее и не попытался как-нибудь успокоить.

– А уж мне как жаль, Сет… Один справишься или хочешь, чтобы я осталась с тобой? – Она не хотела с ним оставаться, но ради него она сделает это, видя, какими дозами он пьет виски и глотает таблетки. Так он может легко допиться до смерти. Ему необходимо сейчас чье-то присутствие рядом. И если суждено, чтобы это была она, то она готова. В конце концов, он ее муж и отец их детей. Правда, он не имеет ни малейшего понятия, чего стоил ей этот суд. Это был эшафот, на который она каждый день всходила под многими парами глаз и подвергалась публичной казни, не дрогнув ни единым мускулом… Но в тюрьму скоро сядет он, а не она, его жена, хотя она уже отбывает наказание – с того самого дня, когда в майскую ночь после землетрясения, одиннадцать месяцев тому назад, их жизнь рассыпалась на мелкие кусочки.

– Я справлюсь. Я собираюсь напиться до чертиков и забыться. Не исключено, что буду пить весь месяц, до тех пор, пока эта сволочь не отправит меня в каталажку на тысячу лет. У меня есть тридцать дней. – «Надо же… судья виноват», – усмехнулась про себя Сара. «А ее бедный и непорочный Сет совсем ни при чем…» – Она сокрушенно вздохнула. – Ехала бы ты к себе, Сара, – с раздражением предложил Сет. – Нечего тут вздыхать. И без того тошно. Со мной все будет в порядке. – Но уверенности в его голосе не было, и Сару это тревожило. Она медлила. Слов утешения она найти не могла, да и какие уж тут слова… Только ждать, что через месяц его упекут в камеру. Зато она все еще может остаться в стороне от случившегося… И, может быть, так и стоит ей сделать?.. Она еще немного побыла с ним, бессмысленно ходя по комнате, и ушла, оставив его одного сидеть в кресле, уставившись в одну точку, засыпающего. Тему развода в тот вечер они не затрагивали. Но Сара еще ничего не решила, и, спроси ее Сет об этом, она не смогла бы подобрать нужных слов, чтобы объяснить ему, какие чувства она испытывает в своих противоречивых метаниях.

Разговор возник через неделю, когда он завез детей домой после очередного свидания. Он погулял с ними не больше часа, дольше не смог – раздражительный, неопрятный, едва оправившийся от похмелья, Сара даже заколебалась, стоит ли отправлять с ним детей гулять, но он очень хотел, глаза у него были просительные, почти умоляющие… Трезвые. А она похудела. Одежда теперь висела на ней, черты лица заострились. Карен Джонсон советовала пройти обследование. Но Сара знала, что ничего необычного с ней не происходит – просто из нее постепенно уходят силы.

Вернувшись с детьми, Сет как-то особенно, со значением, посмотрел на нее.

– Может быть, нам стоит поговорить… – он помялся немного и потом, когда Пармани увела детей наверх купать перед сном, договорил: – О том, что нам делать с нашим браком?

Сара напряглась.

– Я думаю, мне лучше узнать это сейчас, до того, как я сяду в тюрьму.

Сара молчала. А он сказал то, чего она совсем не ожидала услышать.

– И если мы останемся вместе, то, может быть, нам стоит провести эти оставшиеся несколько недель рядом друг с другом? Может ведь так случиться, что у нас не скоро появится такая возможность. И, скорее всего, так и будет. – Он знал, что она хотела еще ребенка, но сейчас об этом, конечно, речи идти не могло.

Сара сжалась. То, что он предлагал ей сейчас сойтись на оставшиеся три недели, выводило ее из хрупкого душевного равновесия. Что он предлагает такое? Вот они живут вместе, занимаются любовью, и она опять привязывается к нему – еще сильнее, чем прежде… – а потом он оставляет ее, не исключено, что беременную, чтобы сесть на годы в тюрьму… Она не готова к таким виражам. Но надо что-то решать, он прав. И лучше сейчас, чем потом.

– Я не могу пойти на это, Сет, – вымученно отвечала она. Хорошо, что дети не слышат их разговора. Она не хотела, чтобы они запомнили этот день. Они и так, когда вырастут, узнают обо всем, что случилось, но как-то иначе. – Я просто не могу, ты пойми… Попробуй понять! Это самообман… Играть три недели в семью и знать, что это игра? – Она в самом деле так думала. Но самое главное было то, что она была не в состоянии что-то менять сейчас в сложившихся обстоятельствах. – Я не могу начать все сначала. Я бы очень хотела повернуть время вспять, но, боюсь, нам это не суждено. Я до сих пор люблю тебя и, кто знает, возможно, буду любить всю жизнь, но вряд ли смогу опять доверять тебе. – Это было безжалостно, однако предельно честно. Он неподвижно стоял на месте и смотрел на нее. Он ожидал услышать от нее другие слова. Она была нужна ему, очень нужна, и особенно будет нужна потом, когда он отправится отбывать наказание.

– Я понимаю, – кивнул он и вдруг спросил, словно эта мысль в этот самый момент озарила его: – Скажи… твое решение… оно было бы другим, если бы меня оправдали? – Не говоря ни слова, она отрицательно покачала головой. Она просто не может вернуться к нему. В течение нескольких месяцев она подозревала, что так и будет, но окончательно удостоверилась в этом лишь в последние дни суда, еще до того, как присяжные огласили вердикт. Просто ей недоставало мужества сказать ему и признаться самой себе. Но теперь это надо было проговорить, чтобы каждый знал свое положение.

– Тогда это было очень мило с твоей стороны, что ты была рядом со мной в суде… – Сет вежливо кашлянул и замолчал. Да, поначалу ее подтолкнули к этому адвокаты, чтобы создать для него положительный имидж, но она в любом случае поступила бы так же, просто любя его! Но она не стала всего этого говорить. Устала. – Тогда я позвоню Генри и начну готовить документы к разводу, – уронил он слабым, бесцветным голосом. Она кивнула – в глазах у нее стояли слезы.

– Извини, Сет. – Он тоже молча кивнул ей, повернулся и вышел. Все было кончено.

Через несколько дней Сара позвонила Мэгги и обо всем ей рассказала. И маленькая монахиня ей от души посочувствовала:

– Я понимаю, как тяжело тебе было сказать ему это… Но ты простила его, Сара? Простила?

Последовала длинная пауза.

– Н‑нет, не простила.

Снова повисла пауза.

– Что ж… Возможно, когда-нибудь…

– Возможно, когда-нибудь… – повторила ее слова Сара.

– Это бы сделало вас обоих свободными. И не пришлось бы всю жизнь жить с грузом обиды на сердце.

– Наверное, когда-нибудь так и будет… – грустно ответила Сара.

Объявление приговора разрядило то напряжение, которое тянулось и давило на них после оглашения вердикта присяжных. Сет покинул бродвейские апартаменты и переехал в «Ритц-Карлтон», чтобы последние несколько ночей провести там. Детям он объяснил происходящее тем, что должен по работе уехать на какое-то время. Молли расплакалась, но он пообещал, что она сможет видеться с ним, и это ее, кажется, успокоило. А вот успокоить Сару было не в его силах. Ей и дальше придется рассчитывать только на свою работу или на посильную помощь своих родителей, которая не будет существенной: они пенсионеры и живут на фиксированный доход. Может случиться так, что ей придется какое-то время жить вместе с ними, если она останется совсем без денег или не сможет жить на свою зарплату. Сет извинился. Но это все, что он мог для нее сделать. Он продал свой новый «Порше» и сделал широкий жест – отдал ей деньги. Сара пообещала ему сделать все, чего не смогут сделать для него его адвокаты. На той же неделе, когда должны были объявить приговор, он начал бракоразводное дело. Через шесть месяцев оно будет завершено. Сара расплакалась, когда получила уведомление, но сейчас она не представляла себе ничего иного, кроме как развестись.

Изучив финансовое положение Сета, судья наложил на него штраф в размере двух миллионов долларов. То немногое, что оставалось от продажи всего имущества, теперь будет окончательно выпотрошено. За каждое преступление из тех пяти, что вменялись ему, он получил по три года – то есть его приговорили к пятнадцати годам тюремного заключения. Слушая приговор, Сет был внешне спокоен. Чудес он не ожидал. Услышав про срок наказания, он понял, что Сара имеет полное право выбрать развод. Если он отсидит свой срок полностью, ему будет пятьдесят три года, когда он выйдет на волю, Саре – пятьдесят один год. Сейчас им соответственно тридцать восемь и тридцать шесть. Любому покажется слишком долго ждать столько времени. Есть вероятность, что он освободится через двенадцать лет, если ему повезет. Но и это долго. Ей будет уже сорок восемь. Слишком продолжительный срок, чтобы прожить его без мужчины. Когда он освободится, Молли исполнится девятнадцать, Оливеру – семнадцать. Все это убедило его в том, что с разводом Сара оказалась права.

Из зала суда его выводили в наручниках. Сара разрыдалась. Через несколько дней его отправят в федеральную тюрьму. Адвокаты просили, чтобы его направили в колонию общего режима, и сейчас их просьба находилась на рассмотрении. Сара пообещала навестить его, как только его туда привезут, вне зависимости от развода. У нее и в мыслях не было выбрасывать его из своей жизни, просто она больше не могла оставаться его женой.

Когда его выводили, он еще раз повернулся и посмотрел на нее. А перед тем, как ему надели наручники, он снял о