Book: Флорентийка и султан



Флорентийка и султан

Жаннетта Беньи

Флорентийка и султан

ПРЕДИСЛОВИЕ

Жизнь, которую вела Фьора-Мария Бельтрами в замке, подаренном ей французским королем, ничем не отличалась от той, которую вел любой другой придворный – балы, охоты, приемы. Порой эти развлечения были столь утомительны, что Фьора по нескольку дней отдыхала, предпочитая слушать рассказы своей верной служанки Леонарды Мерсе о давних временах, истинных рыцарях возлюбленных и дамах их сердца.

В замке была богатая библиотека, и найти подходящий рыцарский роман не составляло труда.

Порой Фьора относилась к этим рассказам, как к обыкновенным фантазиям, а иногда история несчастной любви бедного рыцаря к знатной даме переполняла ее сердце таким сочувствием, что из глаз сами собой текли слезы.

В такие моменты она вспоминала о своих любовных увлечениях и пыталась сравнить собственные чувства с теми, что описывались в рыцарских любовных романах.

Если то, что удалось пережить ей самой, совпадало с фантазией какого-нибудь неизвестного автора, сердце Фьоры трепетало от какого-то неведомого чувства.

Тогда она была готова слушать рассказы Леонарды целыми часами и даже днями. Ей не хотелось покидать свой уютный замок ради какой-нибудь бессмысленной охоты, но желание снова испытать, казалось бы, забытые чувства, снова и снова влекло ее ко двору.

Она надеялась встретить человека, который будет столь же верным и благородным, как Тристан, и будет относиться к ней, как к красавице Изольде.

Но всякий раз, встречаясь с придворными французского короля. Фьора была вынуждена испытать разочарование.

В глазах мужчин, которые жадно пожирали ее, молодую и ослепительно красивую дочь флорентийского купца, взглядами, полными то животной похоти, то высокомерного презрения к выскочке, которая не может похвастаться аристократическим происхождением.

Были и взгляды, полные обожания. Но тех, кому они принадлежали, Фьора не считала достойными своей любви.

Леонарда, сопровождавшая свою госпожу везде, куда бы она ни отправилась, часто упрекала Фьору:

– Этот молодой человек был столь любезен, а вы даже не удостоили его похвалы...

На это Фьора отвечала:

– А достоин ли он ее?..

– Кто же вам нужен? – искренне удивлялась Леонарда.– Поглядите-ка на него – он и богат, и знатен... Его отец – великий коннетабль, а дедушка был первым министром короля Генриха. Учтивости его манер может позавидовать любой герцог, а молодость и красота делают его похожим на бога.

– Ах...– вздыхая, отвечала Фьора.– Разве столь важно, кем был его дедушка, и кто был ему отцом? Мою любовь нужно заслужить – не только учтивыми манерами и благородством происхождения...

– Что же для этого нужно? – изумленно спрашивала Леонарда.

– Мой возлюбленный должен уметь пожертвовать ради меня жизнью,– отвечала Фьора.– Ни происхождение, ни богатство не будут иметь никакого значения, если я встречу человека, преданного мне всей душой. Он может быть кем угодно – бедным странствующим рыцарем или морским пиратом...

Леонарде оставалось только вздыхать, глядя на то, как томится в ожидании настоящей любви ее госпожа.

Однажды утром, когда Фьора принимала ванну, Леонарда вошла к ней в комнату с сияющим видом. В руках она держала покрытый пылью кожаный фолиант с медной застежкой на боку.

– Госпожа, посмотрите, что я нашла в чулане! – радостно воскликнула она.

– Что это?

– Похоже, книга осталась от прежних хозяев замка. Эта рукопись исполнена на пергаменте. Наверно, ей не меньше ста лет.

– Там записана история замка?

Леонарда уселась рядом с ванной и, сдув пыль с фолианта, открыла книгу.

– А вот сейчас мы узнаем...

В глазах Фьоры загорелось любопытство.

– Что ж, читай.

– История флорентийца! – громко произнесла Леонарда и, умолкнув, взглянула на Фьору.– Вы слышали, госпожа? Это – история какого-то флорентийца.

– Похоже, над этим замком летает флорентийский дух,– улыбнулась ее хозяйка.– Может быть, именно поэтому король подарил мне его? Ну что ж, это тем более интересно...

Леонарда глубоко вздохнула и принялась читать текст, выписанный усердным переписчиком витиеватыми буквами на скрипящем пергаменте:

«Когда моему отцу пришла фантазия раскрасить свой родовой замок, то он привез сюда итальянских рабочих – каменщиков, ваятелей, живописцев, зодчих – каковые обратили галереи замка в истинное творение искусства.

Однако, сейчас, по прошествии многих лет плоды трудов их по небрежению пришли в ветхость. Много усилий и денег придется ныне потратить для того, чтобы восстановить все в прежнем виде.

По стечению обстоятельств королевский двор находился в ту пору в нашем живописном краю, и молодой король по всем известной его склонности с превеликой охотой следил за трудами искусных художников, умело воплощавших свои замыслы.

Труд их так нравился Карлу, что он проводил в гостях у хозяина замка целые дни.

Среди прибывших иноземных ваятелей и граверов был некий молодой флорентиец по имени мессир Бартоломео Манчини, выделявшийся высоким дарованием.

Весьма многие дивились, что на заре своих юных лет достиг он такого мастерства в искусстве ваяния.

На его нежном подбородке едва пробивался нежный пушок, по которому узнается юноша, вступающий в пору возмужания.

Поскольку королевский двор располагался в нашей местности, все придворные дамы млели, взирая на молодого итальянца, ибо он был пленительно красив, задумчив и грустен – подобно голубю, осиротевшему в своем гнезде.

И вот откуда проистекала его печаль.

Ваятель наш страдал тяжким недугом, называемым бедностью, который ежечасно отравляет человеку жизнь. И правду сказать, трудно ему приходилось. Не каждый день ел он досыта и, стыдясь своей бедности, с отчаяния, еще ретивее предавался своему искусству, стремясь во что бы это ни стало добиться привольной жизни, которой нет прекраснее для человека, поглощенного возвышенными трудами.

Из тщеславия несчастный Манчини являлся на ежедневный труд свой роскошно одетым, но по юношеской робости он не смел попросить у хозяина замка плату за свою работу.

Хозяин же замка, в свою очередь, видя его в столь великолепном наряде, полагал, что юноша живет в полном достатке.

Придворные кавалеры и дамы любовались прекрасными творениями художника, равно как и прекрасным их творцом. Но червонцев от того в мошне у ваятеля не прибавлялось.

Все, особенно дамы, находили, что природа и так богато одарила его, а юность щедро украсила черными кудрями и светлыми очами. А потому, красавицы, заглядываясь на него, и не вспоминали о золотых червонцах, а думали лишь о всех его прелестях. И то сказать, даже меньшие преимущества доставили не одному придворному богатые поместья, золото и всякие блага».

Тут Леонарда вздохнула и взглянула на Фьору.

– А ведь здесь правда написана,– сказала она.

Фьора грустно улыбнулась. – Продолжай.

Служанка вновь обратилась к рукописи.

«Хотя был Бартоломео совсем юным с виду, ему уже исполнилось двадцать лет. Он обладал светлым умом, горячим сердцем, и голова его была полна поэтическими замыслами, высоко уносившими его на крыльях фантазии.

Но, чувствуя себя униженным, как это бывает с бедными и чрезмерно щепетильными, он отступал в тень, видя преуспеяния бесталанных неучей. К тому же, воображая, что он плохо сложен, непривлекателен лицом и мало к чему способен, он таил про себя свои мысли.

Можно только предположить, что оставаясь один на холодном своем ложе, юный Бартоломео делился ими с ночным мраком, с Богом, с чертом и со всем остальным миром. В эти ночи он плакал о том, что сердце его горячо и, разумеется, женщины будут сторониться его, как раскаленного железа.

А то вдруг он мечтал, как жарко станет любить свою прекрасную избранницу, как будет ее чтить, как будет ей верен, каким вниманием окружит ее, как будет выполнять все ее капризы и искусно сумеет рассеять легкие облачка грусти, набегающие в пасмурные дни.

И до того ясно рисовался ему милый образ, что он бросался к ее ногам, обнимал их, ласкал, приникал к ним поцелуями. И так живо он чувствовал и видел все это перед собой, подобно тому как узник, припав глазом к щелке и разглядев дорогу среди зеленой муравы, видит себя бегущим через поля.

Потом он, наверное, нежно уговаривал воображаемую красавицу, хватал ее в объятия, чуть не душил ее, опрокидывал, сам ужасаясь собственной дерзости. И от неистовой страсти кусал подушку, простыни, одерживая в своих мечтаниях сладчайшую победу.

Однако, насколько смел он был в одиночестве, настолько робел поутру, услышав шорох женского платья.

Тем не менее, горя огнем любви к воображаемым красавицам, он запечатлевал в мраморе форму прелестной груди, вызывая жажду к сему сочному плоду любви. Создавал и многие иные прелести, округлял, полировал, ласкал их своим резцом, отделывал с великим старанием, придавая им изгибы, указующие дивные соблазны в назидание девственнику, дабы в тот же самый день он юношескую девственность свою утратил.

Любая из придворных дам узнавала себя в этих изображениях красоты, и все они произвели Бартоломео в ангелы.

Он касался их лишь взглядом, но дал себе клятву, что от красавицы, позволившей ему поцеловать ее пальчик, он добьется всего.

Одна из самых знатных дам спросила его как-то, почему он такой робкий, скромный, и как случилось, что никому из придворных прелестниц не удалось его приручить. Вслед за тем она любезно пригласила его навестить ее вечерком.

Не теряя зря времени, Бартоломео надушился, купил себе плащ из тисненого бархата на атласной подкладке, взял у приятеля рубаху с пышными рукавами, расшитый камзол и шелковые чулки.

Он взбежал по лестнице, не чуя под собой ног, задыхаясь от волнения, полный надежды, что сбудется, наконец, его мечта, как ни старался, не мог умерить биение своего сердца, которое прыгало и металось в его груди, будто дикая козочка. Словом, он был уже охвачен любовью с головы до пят. Его даже бросало в жар и холод.

Дама его и в самом деле была невероятно красива. Манчини это тем более понимал, что как ваятель мог оценить округлость плеч и линий гибкого стана и не видимые глазу, но угадываемые тайные совершенства красоты, достойные Венеры Каллипиги.

Дама эта отвечала всем тонкостям и законам искусства. При том она была бела и стройна. Голос ее способен был всколыхнуть источники жизни, разжечь сердце, мозг и все прочее. Словом, умела она вызвать в воображении мужчины соблазнительные картины любовных утех, храня при том самый скромный вид, как сие свойственно проклятым дочерям Евы.

Ваятель наш застал ее сидящей у камина в глубоком кресле. И дама тут же принялась болтать весьма непринужденным образом. Меж тем, как он не мог вымолвить ни слова по-французски, кроме как «да» и «нет». Не мог он выдавить из глотки своей ни единого звука и не находил ни единой мысли у себя в мозгу; он охотно разбил бы себе голову о край камина, не будь он столь счастлив, внимая словам красавицы, которая играла и резвилась, подобно мушке под лучами солнца.

И так пребывал он в немом любовании, сам не замечая, как проистекает время. И оба незаметно досидели до полуночи, неспешно углубляясь в цветущую долину любви.

В полночь наш юный ваятель счастливый отправился домой, рассуждая следующим образом: если благородная дама продержала его у своих юбок битых четыре часа, до глубокой ночи, значит сущих пустяков не хватает, чтобы она оставила его у себя до утра.

Основываясь на подобных посылках, Бартоломео вывел несколько благоприятных заключений и решил завоевать ее как самую обыкновенную женщину. Он был готов убить всех: супруга ее, ее самое или себя, если не удастся ему изведать хотя бы единый час наслаждения. Он и в самом деле был глубоко уязвлен любовью и думалось ему, что вся его жизнь ничтожная ставка в любовной игре, и один день блаженства стоит тысячи жизней.

Флорентиец долбил камень, вспоминая счастливый вечер, и по той причине, что мысли его витали далеко, немало мраморных носов было им перепорчено. Видя такую неудачу, он бросил резец и, надушившись, отправился внимать милой болтовне своей красавицы в надежде, что слова ее обратятся в действие.

Но как только он оказался перед своей королевой, царственное величие красоты совсем ослепило его. И бедный Манчини, такой смелый у себя дома, обратился в барашка, робко взирая на собственную жертву.

Рано или поздно наступает все-таки час, когда одно желание воспламеняет другое, и Бартоломео подсел поближе к даме, крепко ее обнял, вымолил у нее поцелуй и получил его.

Начало оказалось удачным, ибо нередко дамы, подарив один поцелуй, наотрез отказывают в дальнейшем: зато, укравши поцелуй, влюбленный может хоть тысячу раз повторить свою дерзость. Вот потому-то дамы и любят, чтобы их заставали врасплох».

– Ну и чепуха!..– неожиданно рассмеялась Фьора.– Я никогда не позволю, чтобы меня застали врасплох.

Леонарда несмело взглянула на хозяйку.

– Я бы посоветовала вам не зарекаться.

Глаза Фьоры вспыхнули.

– Что ты имеешь в виду?

Старая служанка пожала плечами.

– В жизни бывает всякое. Позвольте, я продолжу чтение.

Фьора с оскорбленным видом махнула рукой.

– Хорошо.

«Наш флорентиец похитил изрядное количество поцелуев, и по всему было видно, что дело идет на лад. Но дама всячески затягивала игру и вдруг вскрикнула: «Мой муж идет!»

И вправду, хозяин дома вернулся с королевской игры в мяч. Ваятель поспешно удалился, получив в награду взгляд, который красноречиво говорил – сколь я сожалею о прерванном блаженстве.

В течение целого месяца Бартоломео только и жил такими встречами, наслаждался и развлекался ими. Но каждый раз, когда он был близок к своему счастью, неизменно являлся ненавистный супруг – в ту самую минуту, которая у дамы следует за прямым отказом и посвящается смягчению оного разными уловками, милыми проделками, предназначенными для того, чтобы воскрешать или подогревать любовь.

И вот, потеряв терпение, художник решил начинать осаду с первых же минут свидания, рассчитывая одержать победу до появления мужа, которому затянувшаяся канитель служила лишь на пользу.

Но ловкая дама, читая в глазах ваятеля его тайное намерение, затевала с ним ссору, за коей следовали бесконечные объяснения. Она начиналась с притворной сцены ревности, в расчете услышать в ответ лестные дамам проклятья влюбленного.

Засим дама охлаждала его гнев нежным поцелуем, а там она принималась ему что-то доказывать, и хитростям ее не было видно конца. Она настаивала, что ее любовник должен вести себя благонравно и все желания ее исполнять, иначе не может она отдать ему свою душу и свою жизнь. И отнюдь не считает она столь щедрым для себя даром страстные желания влюбленного, куда более достойна похвалы она сама, ибо, любя сильнее, она больше приносит жертв. И между прочим, с видом королевы дама небрежно бросала: «Перестаньте». А в ответ на упреки Манчини сердито говорила: «Ежели вы не будете таким, как мне угодно, я разлюблю вас».

Хоть и поздно, но все же бедный итальянец понял, что такая любовь не была честной любовью, той любовью, что не отсчитывает даримые ею радости, как скряга червонцы, что его дама просто играет им, допуская его во все владения любви, лишь бы он не завладел потаенным сокровищем.

От сего унижения Манчини пришел в неистовый гнев, и, позвав с собой нескольких друзей-художников, уговорил их совершить нападение на супруга красавицы, когда тот будет возвращаться домой вечером после королевской игры в мяч.

Распорядившись таким образом, флорентиец явился в обычный свой час к своей даме. Когда в самом разгаре были сладостные игры любви – упоительные поцелуи, забава с распущенными и вновь заплетенными косами, когда в порыве страсти кусал он ей руки и даже ушки – одним словом, когда все уже было испытано, за исключением того, что высоконравственные сочинители наши не без основания называют предоссудительным, флорентиец между двумя особенно жгучими поцелуями спросил: «Голубка моя, любите ли вы меня больше всего на свете?» «Да»,– отвечала она, ибо прелестницам слова недорого стоят. «Так будьте же моею!» – взмолился влюбленный Бартоломео. «Но муж мой скоро вернется!» – возразила дама его сердца. «Значит, иной помехи нет?» – с надеждой спросил флорентиец. Дама лишь пожала плечами. «Нет...» «Мои друзья задержали его на дороге и отпустят лишь тогда, когда в этом окне появится светильник!» – с горячностью воскликнул Бартоломео.– «Ежели супруг ваш пожалуется потом королю, то друзья мои объяснят, что они по ошибке приняли за одного из наших художников и решили над ним пошутить. Уверяю вас, с ним не произойдет никаких неприятностей».

Дама, как ни в чем не бывало, улыбнулась. «Ах, друг мой,– мило сказала она.– Дайте, я пойду и взгляну, все ли в доме спокойно, спят ли слуги». Она поднялась, а свечу поставила на подоконник указанного окна.

Увидя то, Манчини вскочил, задул свечу, и, схватив свою шпагу, встал перед женщиной, обнаружившей перед ним всю глубину своего презрения и коварства. Он сказал ей так: «Я не убью вас, госпожа, но оставлю такую отметку на вашем лице, что вам не придется более ни обольщать бедных, влюбленных юношей, ни играть их жизнью!.. Вы меня бессовестно обманули. Ваши поступки недостойны порядочной женщины. Знайте же, что поцелуй никогда не изгладится из сердца истинного влюбленного, и целованные уста снимают все запреты. Вы навсегда отравили мне жизнь. Она опостылела мне. Посему я хочу, чтобы вы до конца дней своих помнили о моей смерти, в которой только вы будете повинны. Отныне, всякий раз, когда вы взглянете в зеркало, вы увидите и мое лицо рядом со своим».



Он взмахнул шпагой, собираясь отсечь шпагой кусочек ее нежной щечки, на которой еще горели его поцелуи.

Но тут дама сказала, что он бесчестен...

«Молчите! – воскликнул он.– Вы твердили, что любите меня больше всего на свете. Сейчас вы говорите совсем иное. Каждый вечер вы поднимали меня ступень за ступенью к небесам. И вот сегодня одним ударом низвергли в ад и надеетесь еще, что ваша женская слабость спасет вас от гнева любовника. Нет!»

Дама, сраженная силой его ярости, не медля ни секунды, воскликнула: «Мой, Бартоломео, я твоя!» А он, отступив от нее на три шага, сказал: «Ах ты, придворная кукла, пустое сердце! Тебе дороже твоя краса, чем твой возлюбленный! Так получай же!»

Она побледнела и покорно обратила к нему лицо, ибо поняла, что запоздалая ее любовь не может искупить прежней лжи. Флорентиец нанес ей удар шпагой, как задумал. Затем, бежал из дома и покинул страну.

Муж красавицы, которому так и не пришлось испытать нападения флорентийцев, ибо они увидели свет в окне его дворца, спокойно вернулся домой и нашел жену раненой– без левой щеки.

Превозмогая боль, она не обмолвилась ни словом, ибо с минуты своего наказания полюбила Бартоломео Манчини больше жизни.

Муж, однако, стал доискиваться виновника ее ранения. И по той причине, что никто не заходил в его дом, кроме флорентийца, он принес королю жалобу.

Король послал погоню за ваятелем с приказом поймать его и повесить, что и должно было произойти в городе Блуа.

В день казни некая благородная дама пожелала спасти от петли смелого юношу, предположив, что он может оказаться отличным любовником. Она обратилась к королю с прошением о помиловании Бартоломео Манчини. На что король милостиво дал согласие.

Но наш флорентиец доказал, что он глубоко предан даме, чей образ завладел им навсегда. Он удалился в монастырь, постригся в монахи, позднее стал кардиналом, прославился как ученый и, дожив до старости, любил повторять, что жизнь его красна воспоминаниями о радостях, выпавших ему в годы бедной и несчастной молодости, когда некая дама подарила ему столько блаженства и столько муки.

Иные рассказывают, что названному Манчини довелось еще раз встретиться со своей дамой, щека коей зажила. И что на сей раз он не ограничился лишь прикосновением к ее юбкам.

Прочие же утверждают, что сие невозможно, ибо сердцем он был благороден и высоко чтил святые восторги истинной любви.

Бывают в нашей жизни такие несчастные встречи, ибо повествование сие истинно от начала до конца».

На этом Леонарда закончила чтение и закрыла книгу.

– Что, это все? – недоуменно спросила Фьора.

– Все,– просто ответила Леонарда.

– И там ничего не написано о том, кем были эта знатная дама и ее муж?

Леонарда едва заметно улыбнулась.

– Думаю, об этом нетрудно догадаться.

Фьора надолго замолчала, задумчиво глядя куда-то в стену.

– Наверное, такой юноша никогда не мог бы стать моим возлюбленным.

– Почему?

– Меня мало волнуют удовольствия. Мне нужны чувства.

Вздохнув, Леонарда ответила:

– Дай вам Бог, госпожа, и чувств, и удовольствий...


Если бы Фьора знала, как долго ей придется идти к тем самым желанным чувствам, о которых она мечтала...

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА 1

Ясным февральским днем 148... года на речной пристани Авиньона бросило якорь маленькое суденышко, прибывшее по реке Роне из Лиона. Это была обыкновенная бискайская урка, приспособленная, правда, для плавания по рекам.

Плавание по такой тихой и спокойной реке, как Рона, никак нельзя было сравнить с путешествием по бурным океанским водам. И все-таки гребцы, сидевшие на веслах в передней части корпуса, изрядно устали. Весь путь от Лиона до Авиньона им пришлось преодолевать небольшой встречный ветер. И если бы не попутное течение, они, наверняка, выбились бы из сил еще задолго до прибытия в порт назначения.

Фьора Бельтрами, в ожидании скорейшего прибытия в Авиньон, уже час стояла на палубе. Рядом с ней находилась ее верная гувернантка Леонарда Мерсе, которая, несмотря на прожитые годы, выглядела энергичной и расторопной.

Фьора направлялась в Авиньон не случайно. В этом городе уже давно образовалась большая колония флорентийцев, которые выделялись среди прочих жителей достославного Прованса честностью и трудолюбием.

В свое время судьба занесла сюда многих флорентийцев. Среди них, между прочим, был и Петракколо ди Паренцо, нотариус, присужденный в свое время к штрафу в тысячу лир и отсечению руки. Вина его состояла в том, что он, на свою беду, примкнул к той из политических партий во Флоренции, которая в тот момент потерпела поражение. После того, как в результате запутанных и все не прекращавшихся распрей между гвельфами и беллинами, между «белыми» и «черными», судьба Петракколо ди Паренцо сыграла с ним злую шутку.

Но если бы не этот поворот фортуны – кто знает, может быть, мир никогда бы не узнал имени Франческо Петрарки. Да, именно в Авиньоне прошли детство и юность великого поэта.

Здесь уже более двухсот лет существовала большая колония флорентийцев, состоявшая из изгнанников вроде Петракколо ди Паренцо или же из тех, кого духовный сан или собственная предприимчивость привлекли сюда, поближе к папскому двору.

Сюда съехались крупные и мелкие банкиры, золотых дел мастера, разные художники и архитекторы, чей труд нашел применение при постройке новых и переделке старых дворцов. Столь часто ссорившиеся у себя на родине флорентийцы, на чужбине, во Франции, жили мирно и оказывали друг другу всяческую поддержку.

Приемная дочь Франческо – Мария Бельтрами, известного флорентийского купца и предпринимателя, Фьора Бельтрами, ехала в Авиньон в надежде найти поддержку и помощь в виде небольшой суммы денег, которые позволили бы ей хоть как-то облегчить жизнь.

Судьба, как это часто бывает, в очередной раз сыграла злую шутку с Фьорой, не позволив ей воспользоваться наследством отца и оставив практически без денег.

Молодой честолюбивый король Франции Карл VIII вел активную подготовку к вторжению в Италию, а потому выходцы с юга оказались не в чести при королевском дворе.

В последние несколько месяцев Фьора чувствовала все возраставшую вокруг нее стену недоверия. Ее отношение с сановниками королевского двора становились все прохладнее, банкиры все чаще отказывали ей в услугах, а парижский управляющий торгового дома Бельтрами, хотя и подчеркивал при каждом удобном случае, что является старинным другом покойного синьора Франческо, со все меньшей охотой подписывал векселя, предназначенные для Фьоры.

Ее финансовое положение неуклонно ухудшалось и, в конце концов, она была даже не в состоянии содержать свой замок неподалеку от Парижа.

Фьора пыталась найти поддержку в других представительствах торгового дома и банка Бельтрами, но в ответ на свои письма с просьбами помочь ей в средствах, получала вежливые, но достаточно решительные отказы.

И лишь из представительства торгового дома Бельтрами в Авиньоне пришло теплое письмо, написанное лично главой представительства сеньором Паоло Гвиччардини.

Леонарда рассказывала Фьоре, что в свое время сеньор Франческо оказал сеньору Гвиччардини неоценимые услуги, поручившись за него в одном сложном и запутанном деле с пропажей банковских обязательств. С тех пор сеньор Гвиччардини считал себя должником сеньора Франческо, всячески помогая ему во всех затруднительных ситуациях.

Нельзя сказать, чтобы Фьора сразу же приняла идею попросить помощи у сеньора Паоло. Она не чувствовала себя вправе обременять кого-либо собственными проблемами, однако финансовое положение становилось столь угрожающим, что иного выхода не оставалось.

Получив от сеньора Гвиччардини теплый ответ и приглашение приехать, Фьора еще некоторое время раздумывала и колебалась. Но по совету верной Леонарды она решила пренебречь всеми условностями и немедленно отправила в Авиньон письмо с уведомлением о скором прибытии.

Фьора решила проделать путь от Парижа до Лиона в карете и спуститься вниз по течению реки Роны.

Речное путешествие позволило ей отвлечься и избавиться от мрачных раздумий.

Несмотря на то, что зима в этом году была суровей обычного, путешествовать по реке было приятно и ничуть не обременительно.

В Лионе Фьора, едва ли не на последние деньги, наняла судно, весь экипаж которого состоял из десятка гребцов, капитана и пары матросов.

Капитан, полный здоровяк, представившийся Фьоре как сеньор Понтоново, уверил Фьору в том, что путешествие от Лиона до Авиньона будет для нее вполне безопасным и легким. В доказательство правоты своих слов он показал на крепких гребцов и похлопал себя по эфесу короткой шпаги.

– Госпожа Бельтрами,– с улыбкой сказал он,– этой шпаге пришлось разговаривать с куда более грозным оружием, чем кинжалы ночных пиратов.

– Что вы имеете в виду? – спросила Фьора.

В ответ капитан закатал рукав плотной холщовой куртки и показал Фьоре длинный рубец, проходивший от самого запястья до локтя.

– Это след турецкого ханджара.

Услышав незнакомое слово, Фьора удивленно подняла брови.

– А что такое ханджар?

В ответ капитан рассмеялся.

– О, да вы многого не знаете, госпожа. Вам, как видно, еще никогда в своей жизни не приходилось встречаться с турецкими корсарами.

В ответ Фьора гордо подняла голову.

– Я знаю, что это пираты,– ответила она.– Но с ними мне, действительно, ни разу еще не пришлось встречаться. У моего отца,– она на секунду умолкла, а затем поправилась,– у моего приемного отца было два собственных судна: «Санта-Мария дель Фьора» и «Санта-Магдалена», но я ни разу не путешествовала по морю.

Сеньор Понтоново задумчиво потер лоб. – «Санта-Магдалена»? – переспросил он.– Кажется, я где-то слышал это название. Да, да, вспомнил. Однажды по торговым делам мне пришлось побывать в Каире и Константинополе. Сейчас турки называют его Стамбулом. Да, да, именно так. Мы вышли из порта Отранто. В наше время путешествовать по морю в одиночку – это то же самое, что сразу сунуть голову в петлю. Из Отранто шел целый караван судов, принадлежавших флорентийским и венецианским купцам. Так вот, в этом караване было и судно «Санта-Магдалена». Мне говорили, что оно принадлежало какому-то флорентийскому купцу, но я не знал, что это ваш отец.

– Приемный отец,– снова поправила Фьора. Капитан развел руками.

– Приемный так приемный.

Он некоторое время смотрел на Фьору, прищурившись.

– Сдается мне, госпожа, что вы и вправду не флорентийка.

Фьора усмехнулась.

– Почему вы так решили?

– Уж больно хорошо вы разговариваете по-французски.

Фьора улыбнулась.

– Это не единственное, что отличает меня от настоящих флорентийских дам,– добавила она.– Попробуйте угадать.

Капитан снова внимательно осмотрел ее с ног до головы, но затем в недоумении покачал головой и отступил на шаг назад.

– Госпожа, вы уж простите старого моряка за прямоту, но больно уж скромно вы одеты для знатной флорентийской особы. Сам я, правда, из Венеции, но думаю, что и у вас во Флоренции жены и дочери, и даже приемные богатых купцов и банкиров, просто увешаны драгоценностями и парчой.

– Наверное, меня испортила жизнь во Франции,– рассмеялась Фьора.– К тому же, отвечая откровенностью на откровенность, я совсем не так богата, как можно было бы предположить. Мой приемный отец, действительно, был очень богатым человеком и оставил мне немалое наследство, но, поскольку меня не признают его родной дочерью, воспользоваться этими деньгами в полной мере я не могу.

Капитан сочувственно кивнул.

– Что ж, и такое бывает. Судьба гораздо чаще показывает нам свою задницу,– грубовато рассмеялся он.– И, тем не менее, для меня будет большой честью доставить вас в Авиньон.

– А куда вы отправляетесь после этого? – поинтересовалась Фьора.

– У меня есть дела в Арле, а потом я поплыву в Марсель. Как видите, судно у меня, отнюдь, не купеческое, но хорошо приспособлено для плавания по любой воде и в любую погоду. Если не верите, идемте со мной – я вам сейчас все покажу.

Впервые в жизни Фьора ступила на борт корабля. И хотя ничего особенного в этом не было, она все-таки ощутила некоторое волнение, которое, наверное, посещает каждого, кто впервые меняет твердую почву под ногами на зыбкую палубу.

– Корабль у меня крепкий,– с жаром принялся рассказывать капитан Понтоново.– У нас в Венеции таких не строят. Я купил его у одного обедневшего испанского дворянина за каких-то сто дукатов. Сколько всего мне пришлось пережить вместе с этим судном – всего и не упомнишь. Оно не подвело меня ни разу. Между прочим, на таких кораблях плавают не только испанцы, но и мавры. Мавры – неплохие мореходы. Пару раз мне приходилось сталкиваться с ними в открытом море. Если бы не моя красавица, меня бы уже давно разжевали или выплюнули акулы.

– А почему вы называете свой корабль красавицей?

– О,– рассмеялся капитан,– я забыл вам представить свое судно. Мы называем ее «Святая Изабелла» – «Санта-Исабель». Как вы знаете, каждое судно носит имя святого, которого считает своим покровителем капитан. Я родился в день святой Изабеллы, и вот уже пятьдесят лет она хранит меня и на земле, и в море. Каждый раз, когда мы отчаливаем от берега, я возношу молитвы святой Изабелле. Видно, она еще помнит меня.

Фьора улыбнулась.

– Надеюсь, что святая Изабелла позаботится и обо мне,– сказала она.– Хотя я считаю своей покровительницей святую деву Марию.

Капитан набожно перекрестился.

– Да святится имя девы Марии.

Они медленно шли вдоль борта. Капитан показывал на снасти и объяснял Фьоре устройство своего корабля, который, судя по всему, повидал на своем веку немало.

До сих пор Фьора считала, что хорошо знает итальянский и французский языки, но речь капитана – а после нескольких первых фраз на французском они перешли на итальянский – изобиловал таким количеством незнакомых для нее словечек, что порой Фьора вынуждена была переспрашивать.

– Да, корабль у меня, что надо,– говорил сеньор Понтоново.– По размерам, видите, ничуть не больше барки, а крепкий, как настоящий фрегат. Ежели бы не такие корабли, как мой, испанцам вряд ли удалось бы отвоевать у мавров кардобу. Правда, их военные корабли побольше размерами. Я видел одно такое судно в Ла-Корунье. Водоизмещение у него было не меньше шестисот тонн, а на борту стояло сорок пушек, представляете?

– Я бы, конечно, представила,– засмеялась Фьора,– если бы знала, что такое водоизмещение.

Капитан махнул рукой.

– Это долго объяснять. Что-то вроде объема. Для примера могу сказать, что в моей урке водоизмещение не больше, чем тонн восемьдесят, а то и все пятьдесят. Иначе, она не смогла бы ходить по реке. Честно говоря, я еще ни разу не отваживался подниматься вверх по течению Роны. Боюсь, что сяду на мель. Ну да ладно. То судно, которое я видел в Ла-Корунье, называлось «Большой грифон». Да, вот это, действительно, была урка. Ну, а мне и этого вполне хватает,– он вдруг подмигнул и наклонился поближе к уху Фьоры.– Знаете, чтобы как-то прожить, я ведь и контрабандой занимаюсь. Так, ерунда – пряности, благовония... Ну, что еще прикажешь делать моряку, когда другой работы нет? Только об этом молчок, хорошо?

Фьора улыбнулась и приложила к губам палец. Еще больше развеселившись, капитан Понтоново продолжал:

– Вам, наверное, сначала показалось, что на таком суденышке в бурю утонуть ничего не стоит. Нет, дьявол меня побери, скорее галера перевернется, чем потонет моя «Святая Изабелла». Взгляните-ка,– он показал Фьоре какой-то канат,– видите, трос такелажа сделан из пеньковой стренды, а внутрь еще и железная проволока вплетена. Так что, мои канаты попрочнее многих других будут. А вот тут еще толстые перлини, кабрии и камелы. Еще тысячу лет назад с такими канатами плавали по морям. А вот это, посмотрите, румпель. То бишь, по-сухопутному, руль. Видите, какой длинный. Его можно повернуть даже в самую плохую погоду. Так что, мой корабль, хоть и прост с виду, как обыкновенный долбленый челнок, но зато при волнении устойчив и при ветре быстроходен. Я то думаю, что тот, кто изобрел этот корабль, сначала был рыбаком, а потом пиратом. А вот тут на носу – видите дырки для весел? Это уж я сам постарался. Иногда ведь нужно плавать и по рекам. А для этого нет лучше средств, чем весла. Но и паруса у меня такие, что позволяют плавать где угодно. Вы бы видели,– тут в его словах прозвучала такая нежность и гордость, что Фьора почувствовала невольный восторг,– как я шел на полуходе в Астурийских бухтах. Они ведь тихие, как пруды. А в какую бурю мы попали возле Геркулесовых столбов. Клянусь стакселем, я бы отправился на ней хоть на край света. Моя красавица хоть и меньше всех, но смелей других.

– Я сразу же обратила внимание на ваш корабль,– сказала Фьора.– Но не только потому, что он такой маленький...

– А,– рассмеялся капитан,– вы, наверное, имеете в виду его раскраску и позолоту? Да, у нас в Италии не принято так разукрашивать суда. Но тут уж ничего не поделаешь, так разрисовали его бискайцы. У нас их еще называют басками. Надо признать, что это очень дикий, но гордый народ. Они живут в горах, покрытых белым снегом и зелеными пастбищами. Наверное, поэтому им нравится украшать все вокруг себя. Баски, конечно, не могут сравниться ни с флорентийцами, ни с венецианцами по богатству и знатности, однако другого такого гордого и жизнерадостного народа я не встречал. Над входом в каждую хижину намалеваны гербы. Своих ослов они обвешивают бубенцами, а быкам одевают головные уборы из перьев. У них ярко расписана, покрыта резьбой и убрана лентами каждая скрипучая телега. Куртки их обшиты кожаными галунами, а на изношенной одежде вместо заплат – вышивки. И корабли свои они украшают подобным же образом. Поначалу я решил всю эту краску и позолоту убрать, а потом подумал – пусть остается. У нас-то, в Венеции, корабли украшают только для праздников или по особому распоряжению дожа. К тому же, это теперь мой дом. Да и святой Изабелле приятнее смотреть с небес на такой кораблик. Его она быстрей заметит, чем какую-нибудь галеру с каторжниками.



Капитан, наверняка, мог бы еще очень долго распространяться о своем суденышке, но Фьора, мысли которой постоянно возвращались к цели ее путешествия, вежливо напомнила сеньору Понтоново о том, зачем она пришла на этот корабль.

– Когда мы сможем оказаться в Авиньоне? – спросила она.

– Капитан раздумывал не долго.

– Думаю, что к вечеру мы уже покинем Лион,– ответил он.

– А нельзя ли побыстрее?

– К сожалению, у меня кончились запасы воды, и я отправил своих матросов-иллирийцев на берег. Думаю, что через пару часов они вернутся, тогда мы можем смело двигаться в путь.

– Сколько времени займет дорога до Авиньона? Капитан пожал плечами.

– Это будет зависеть от погоды, госпожа Бельтрами. Если на реке будет штиль, доберемся за пару дней. При попутном ветре еще быстрее. А вот встречный ветер может нам помешать. Но и при нем наше путешествие затянется не больше, чем на трое суток. Все-таки мы спускаемся вниз по течению.

Фьора тут же прикинула сколько времени могло занять путешествие от Лиона до Авиньона в карете и тут же решилась путешествовать по реке. К тому же – когда-то ведь нужно начинать путешествие по воде.

Широко улыбнувшись и откинув назад прядь густых черных волос, покрытых небольшой вышитой шапочкой, Фьора кивнула.

– Хорошо, мои вещи на берегу. Но в начале покажите мне мою каюту.

Капитан низко наклонился.

– Такой знатной гостье я, разумеется, предоставлю лучшую каюту своего судна – капитанскую. Там не слишком просторно, но вполне уютно.

Ознакомившись с капитанской каютой, которая больше напоминала чулан в доме не слишком богатого горожанина, Фьора усмехнулась.

– Да...– скептически сказала она, разглядывая увешанные картами каких-то незнакомых ей морей стены и далекую от изящества мебель.– Меня утешает лишь то, что это путешествие продлится не месяц.

Путешествие до Авиньона длилось три ночи и два дня. Небольшой встречный ветерок замедлял движение судна, которое размеренно двигалось по реке, сопровождаемое плеском весел.

Чтобы судно двигалось равномерно, матросы-иллирийцы пели старинную баркаролу, которую Фьора прежде никогда не слыхала. В этой матросской песне были перемешаны слова из итальянского и еще какого-то неизвестного Фьоре языка.

Пизомбо, пизомбо!

Море синее, небо чистое!

Луна взошла,

И ветер не раздувает наших парусов.

Пизомбо, пизомбо!

Пизомбо, пизомбо!

Пусть каждый возьмется за весло!

Если он сумеет покрыть его белой пеной,

Этой же ночью доберемся мы до цели.

Пизомбо, пизомбо!

Пизомбо, пизомбо!

Справа берег, не теряйте его из виду!

Берегитесь пиратов с их длинными ладьями,

Полными ружей и сабель!

Пизомбо, пизомбо!

Пизомбо, пизомбо!

Вот часовня святой Изабеллы,

Покровительницы нашего судна!

Великая святая Изабелла,

Пошли нам попутный ветер.

Мы устали грести.

Пизомбо, пизомбо!

Пизомбо, пизомбо!

Эх, славное судно, как оно слушается руля!

Я бы не отдал его и за ту большую карраку,

Которой нужна целая неделя,

Чтобы повернуться другим бортом.

Пизомбо, пизомбо!

Однажды днем капитан Понтоново по секрету сказал Фьоре:

– Вообще-то, иллирийцы не любят итальянцев. Они считают,– что мы– предали– их, отдав на растерзание туркам. Но ведь– мы никогда не были воинами. Я своим матросам так и сказал. В общем, они и так рады, что им удалось перебраться в Италию. Многие из них оставили дома семьи. Да, не завидую я им. Ведь эти турки – сущие звери. Уж поверьте мне, госпожа Бельтрами, я знаю.

Фьора довольно рассеянно слушала капитана Понтоново, еще не предполагая, что в не таком уж далеком будущем ей придется самой на собственном опыте узнать, кто такие турки.

* * *

Флорентийская колония в Авиньоне располагалась преимущественно в приходе святого Петра, на улицах, примыкавших к биржевой площади. Здесь выходцы из Италии создали свои кварталы, со своими общинами и цехами, со своими праздниками, собственной юрисдикцией.

Французы, которые в те времена были куда менее культурными и развитыми, перенимали у образованных и богатых флорентийцев опыт ведения коммерческих дел и уважительное отношение к законам.

Леонарда рассказывала Фьоре, что любой выходец из ее родного города мог рассчитывать здесь на поддержку земляков.

Двести лет назад Авиньон был тихим провинциальным городком на берегу Роны. После того, как сюда начали переезжать итальянцы, он за три года превратился в новый Рим, столицу папства.

Дворцы, дома, башни и крепости строились так быстро и с таким искусством, что посмотреть на Авиньон приезжали путешественники со всей Европы. На тяжелых работах здесь были заняты привезенные из Испании пленники: мавры и сарацины. Вскоре город опоясали высокие стены, и папский дворец, возвышавшийся над городом, казался высеченной в скале крепостью. С вершины скалы, кроме крыш домов и колоколен, были хорошо видны с одной стороны медленно текущая река Дюранс, а с другой – величавая Рона, с бесчисленным множеством кораблей, плотов и лодок. Это был водный путь, соединявший Францию не только с Италией, но и с Англией и Фландрией.

Выросли новые и расширились старые церкви. С утра до вечера раздавался звон колоколов то у доминиканцев – монастыре святой Екатерины, то у францисканцев – в монастыре святого Петра.

Пока в Авиньоне располагался папский двор, город был настоящим центром Европы. Из папского дворца доносился серебристый звон колокола, которым глава церкви созывал кардиналов на совещание. По особому звучал знаменитый колокол Тутурисо из Сен-Дидье, созывавший докторов права на лекции. По ночам многочисленные монастыри перекликались нежным перезвоном сигнатурок.

Сам же город в те времена был грязным, темным и тесным. Узкие улочки были почти лишены света из-за бесконечных балконов, галерей и многочисленных торчащих прямо из стен вывесок постоялых дворов, винных погребков, лавок, которые выставляли свои товары, где только придется.

С тех пор город несколько изменился, но после того, как несколько десятилетий назад папский двор переехал назад в Рим, Авиньон из духовного центра Европы превратился в огромную ярмарку.

Там торговали всем, что производила и поставляла Испания, Франция, Фландрия, Англия, Италия, что привозили купцы из далеких, еще почти неизвестных стран Востока.

Из Флоренции в Авиньон везли иконы, облачения для духовных лиц, ювелирные изделия, ткани. Из Милана – мечи, копья, платы. Из Венеции – шелка, из Бургундии – полотна, из Фландрии – сукна, из Парижа – ковры и эмали, из Испании – пряности, тисненые козлиные кожи, восточные ковры, из Лукки – знаменитую парчу.

Все крупные банкирские и купеческие дома Флоренции, Венеции, Анконы, Сиены имели в Авиньоне свои филиалы. В этом городе никто не чувствовал себя чужим, каждый мог встретить земляка.

Постоялые дворы «Под красной шляпой», «Под тремя столбами», «Под бумажным змеем» гудели от многоязычного гомона.

Хотя папа Римский переселился из Авиньона уже много лет назад, здесь по-прежнему проводились поместные соборы и шла духовная жизнь, правда, уже более размеренная и спокойная.

Фьора уже хорошо знала о том, что происходило в последнее время в ее родной Флоренции. Власть в республике перешла в руки банкирского дома Медичи, который установил свое господство и над соседними землями. То же самое сделал герцог Сфорца в Милане. Все города республики Италии шли к монархической форме правления.

Жадный и ненасытный папа Сикст IV пытался соперничать в богатстве с флорентийским домом Медичи. После того, как папский двор переселился в Рим, Сикст IV решил укрепиться в церковной области и превратить ее в сильное и централизованное государство.

Не долго думая, Сикст IV принялся завоевывать обширную и богатую область Романья, когда на его пути встали Медичи, мечтавшие превратить Флоренцию в богатую могущественную страну.

Фьора помнила богатого и очень известного во Флоренции банкира Джироламо Пацци, который не раз бывал в доме ее отца Франческо Бельтрами. Она не взлюбила его после первого же знакомства.

Это был безумно скупой, жадный и – что самое неприятное – вечно неопрятный человечек, у которого, однако, по рассказам отца, были несметные капиталы.

Папа Римский так страстно желал избавиться от Медичи, что не побрезговал обратиться за помощью к банкиру Пацци, извечному конкуренту Медичи во Флоренции.

Был организован заговор, во главе которого стоял сам папа Римский. Деньгами заговорщиков поддерживал банкир Пацци, непосредственным организатором стал архиепископ города Пизы монсеньор Сальвиази. В число исполнителей вошли несколько знатных дворян. Они решили убить Лоренцо Медичи и его брата Джулиано, чтобы поставить во главе Флоренции людей, благосклонно относящихся к Сиксту IV.

Убийство Лоренцо Медичи и его брата должно было произойти во время официального приема по случаю приезда во Флоренцию кардинала Сансони-Риарио. Заговор потерпел поражение из-за нелепой случайности, и тогда заговорщики решили напасть на братьев Медичи в церкви при торжественном богослужении.

Вскоре всей Европе стало известно, что на торжественной службе в результате нападения убит Джулиано Медичи. Лоренцо Медичи удалось укрыться в ризнице собора.

Все это произошло 27 апреля 1478 года. Переворот не удался: флорентийцы знали, что за спиной заговорщиков стоит папа Римский Сикст IV, от которого трудно было ждать благодетели по отношению к вольному городу.

Кардинала Сансони-Риарио и князя Джироламо-Риарио, правую руку и любимца Сикста IV, заключили в тюрьму. А ведь по плану заговорщиков именно Джироламо-Риарио после убийства Лоренцо Медичи должен был быть провозглашен диктатором Флоренции.

Папа пытался спасти Джироламо из тюрьмы, но делал это столь неуклюжими и нелепыми методами, что флорентийцы только смеялись, узнав о том, что говорил Сикст IV. Он всячески отрицал, что ему и его ближайшим друзьям приписывали столь коварные планы, как убийство в церкви представителей флорентийской республики. Как заявил Сикст IV, он не думал, что «под устранением», даже насильственным, братьев Медичи, нужно разуметь «их убийство».

После того, как эти нелепицы были высмеяны флорентийцами, папа наложил интердикт на Флоренцию. Правда, это никоим образом не сказалось на торговых и коммерческих делах города, который поддержали Милан и Венеция.

Пока в Италии бушевали страсти, связанные с безумными планами римского папы, Париж готовился к войне с Италией. Фьоре становилось все неуютнее при дворе французского короля и, покидая Париж, она даже не чувствовала особого сожаления.

Фьора надеялась на то, что– Авиньоне ее встретят добрые друзья, которые помогут пережить тяжелые времена.

Несмотря на то, что политические события теперь проходили вдалеке от Авиньона, город все еще хранил следы былого величия.

Мост святого Бенезета, знаменитый авиньонский мост, на котором и по сию пору, словно эхо веселой красочной жизни нескольких поколений, можно было услышать песенку «На авиньонском мосту танцуют...», был свидетелем многих торжественных въездов, шествий паломников и свадебных поездов. Сверкающее оружие, плюмажи, шелка, атласы, парча, кардинальский пурпур, фиолетовое облачение епископов поначалу ошеломляли жителей этого провинциального города. Его превращение в столицу мира произошло слишком быстро.

Авиньонцы долго не могли привыкнуть к тому, что недавно они жили в глухой провинции, а теперь их окружала бурная и шумная столица.

Пока в Авиньоне находился папский двор, один день совершенно не походил на другой. Помимо таких важных событий, как похороны папы, конклав, избрание и коронация преемника, помимо столь необычных торжеств, как канонизация святого Фомы Аквинского, который был связан родственными узами с половиной царствующих в Европе династий, чуть ли не каждый день в городе можно было увидеть турниры, регаты на реке Роне, въезды иностранных послов и совершенно незабываемые по своему фантастическому великолепию зрелища, как церемония въезда посла татарского хана или турецкого султана.

Иногда горожане по целым неделям не снимали ковров, свисавших с балконов и из окон. И, прежде, чем они успевали вымести или растоптать цветы, которыми накануне были засыпаны улицы, наряженные во все белое дети бросали уже новые букеты.

Вслед за духовенством, чиновниками, дворянами римской курии в Авиньон понаехали тысячи людей в надежде добыть в соборной столице легкий хлеб и заработок. За ними потянулась беднота, и вскоре прежде тихий городок стал совершенно неузнаваем.

Здесь нашли пристанище и знахари, и астрологи, и алхимики, среди которых была такая знаменитость, как великий Арнольд из Вилланова. Он прославился тем, что в присутствии папы Клемента V превратил медь в золото, а также создал в колбе человеческое существо, гомункулоса.

Были здесь и знахари, и врачеватели, лечившие раковые болезни истолченными в порошок, добавляемыми к еде и напиткам изумрудами, и злобные колдуны, насылавшие на людей смертельные болезни при помощи вылепленных из воска фигурок, которые они потом прокалывали иголками, и тайные советники, несравненные юристы-крючкотворы, знатоки всевозможных юридических уловок, и просто ловкачи, подстерегавшие простодушных послов далеких королей и принцев.

Поначалу Авиньон не был подготовлен к такому переселению народов. Не хватало ни домов, ни гостиниц. Но предприимчивые флорентийцы, пригнав в город несметное количество рабов-сарацинов, быстро решили и эту проблему.

Быстро разрастался не только Авиньон, но и его окрестности. Например, городок Карпантра. Здесь, в этом уютном местечке, согретом полуденным солнцем, с его серыми оливковыми рощами, с бесчисленными садами, были свои резиденции и у многих кардиналов.

Здесь частенько проводил время и папа римский, когда ему надоедал стук молотков и шум каменщиков, возводивших новые дворцы.

После представителей духовной знати наиболее богатыми и обеспеченными были юристы.

Кто в Авиньоне не знал этих чванливых, разодетых в золото и бархат господ, которым нужно было уступать дорогу. По улицам города ходили франты в платьях до пят, стянутых в поясе, в альмузьях – пелеринах с капюшоном, в епанчах с широкими рукавами, в шляпах набекрень, украшенных жемчугом, цветами, перьями и даже колокольчиками, с маленькими мечами в кожаных– ножнах– у– пояса,– кошельками– и– приборами для письма в роговых оправах.

Однако сейчас расцвет Авиньона остался позади. Несколько лет назад в Авиньоне воцарилась финансовая паника, причиной которой были бурные политические события в Европе. Солидные древние банковские дома один за другим оказывались банкротами, увлекая в пучину разорения тысячу своих вкладчиков.

Одно время даже знаменитому банку Бельтрами грозило разорение. Однако благодаря усилиям сеньора Гвиччардини, известного своими связями в кругах высшей флорентийской и венецианской знати, банку удалось удержаться на плаву и даже увеличить свои капиталы.

Торговый дом Бельтрами расширился за счет присоединения представительств нескольких других известных торговых домов, которые в дни неурядиц пошли ко дну.

Помогло сеньору Гвиччардини еще и то обстоятельство, что его родной племянник, в будущем знаменитый дипломат, служил в иностранной коллегии Флоренции и, будучи осведомленным о главных направлениях финансовой политики республики, ставил об этом в известность и своего родственника в Авиньоне. Зная наперед о возможных ходах конкурентов, сеньор Гвиччардини своевременно предпринимал необходимые меры, чтобы защитить капиталы своего банка.

Широкая речная пристань Авиньона была так тесно уставлена кораблями, лодками и яхтами, что «Санта-Исабель» с трудом нашла место для швартовки.

Когда, наконец, якорная цепь заскрипела, опускаясь на дно Роны, и корабль затих у пристани, неяркое февральское солнце уже находилось в зените. С берегом судно соединяла доска, перетянутая с борта на вечно мокрую деревянную мостовую.

По этому шаткому мостику перешли несколько матросов, неся в руках толстые швартовы.

Благодаря возвышавшейся неподалеку от пристани скале, игравшей роль заслона, здесь было теплее, чем на открытой всем ветрам реке.

С помощью капитана Фьора сошла на берег, сопровождаемая своей верной гувернанткой Леонардой. Оглянувшись, она еще раз окинула взглядом маленькую позолоченную статую богородицы с младенцем на руках, возвышавшуюся на носу урки.

Это была Басская мадонна, что-то вроде панагии древних кельтов. Под этой фигурой, заменявшей обычно скульптурное украшение на носу корабля, висел фонарь. Обычно капитан зажигал его в ночные часы. А если учесть, что, освещая море, он в то же время горел вместо свечи перед изображением богоматери, то он одновременно являлся судовым фонарем и церковным светильником.

Длинный, изогнутый и острый водорез, начинавшийся сразу под бушпритом, полумесяцем выдавался вперед. В самом верху водореза, у ног богородицы, прислонившись к форштевню, стоял коленопреклоненный ангел со сложенными крыльями и смотрел на горизонт в подзорную трубу. Ангел был позолочен, также как и богоматерь.

В водорезе были проделаны отверстия и просветы, через которые проходила ударявшая волна. Это было еще одним поводом украсить его позолотой и вычурной резьбой.

Под изображением богородицы прописными золотыми буквами было выведено название судна «Санта-Исабель».

Капитан Понтоново, проводив на берег Фьору и ее служанку, также обернулся и, сложив руки, преклонил голову.

– Благодарю тебя, святая Изабелла, за то, что ты не оставляешь меня своим покровительством,– тихо произнес он.– Благодарю тебя, святая дева Мария, благодарю тебя, господи.

Фьора терпеливо подождала, пока капитан закончит молиться, и, оглядевшись по сторонам, сказала:

– Сеньор Понтоново, как долго вы намерены пробыть в Авиньоне?

Капитан задумчиво почесал седеющую бороду.

– Я отправлюсь в Арле не раньше следующего утра, наконец ответил он. Здесь у меня еще есть кое-какие дела. К тому же, мне необходимо пополнить запасы провианта и кое-где обновить такелаж. Да нет, пожалуй, я еще и завтра не отправлюсь. Дня два, не меньше.

– Ну вот и хорошо,– торопливо продолжила Фьора.– В связи с этим у меня есть к вам просьба.

– Я внимательно слушаю вас,– госпожа Бельтрами.

– Не могли бы вы присмотреть за моим багажом? Кое-что я, конечно, возьму с собой, но, честно говоря, мне еще неизвестно, где я проведу сегодняшнюю ночь. Меня должны были встретить, но пока я не вижу на пристани никого, кто интересовался бы моей персоной.

Капитан церемонно поклонился.

– Я с удовольствием выполню любую просьбу такой красавицы, как вы. Честно говоря, мне не хотелось бы брать с вас деньги за этот рейс из Лиона. Но, к сожалению, я и сам нахожусь сейчас в затруднительном положении. А корабль без такелажа и провианта – все равно, что щепка. Те дела, которые я должен сделать в Авиньоне, нельзя назвать слишком денежными, а потому мне очень кстати та сотня цехинов, которые вы заплатили.

– Как только мне удастся найти приют, я обязательно пришлю кого-нибудь за своими вещами. Скорее всего, это будет моя гувернантка Леонарда. Вы ее уже знаете.

Капитан наклонил голову.

– Я буду рад, если вы воспользуетесь моими услугами и в дальнейшем. «Санта-Исабель» отправляется в Арле, а оттуда – в Марсель. Буду рад видеть вас гостьей на своем корабле.

Наняв носильщика, Фьора захватила с собой дорожный сундук и направилась к запруженной людьми и повозками площади, неподалеку от пристани.

– Торговый дом Бельтрами,– сказала она, усаживаясь в небольшую двуколку вместе с Леонардой.

ГЛАВА 2

Двуколка медленно ехала по запруженным людьми улицам Авиньона в направлении прихода святого Петра. Здесь, вокруг биржевой площади, располагались все самые богатые торговые дома и представительства флорентийских банков, среди которых был и банк Бельтрами.

Улица проходила вдоль левого берега реки Дюранс, затем возница направил лошадь на мост святого Бенезета. Вдоль берегов стояли дома и проходила проезжая дорога. Жители каждого из этих домов, расположенных почти на самом берегу, могли спускаться к реке по деревянным или каменным лестницам. Лестницы эти были защищены со стороны реки крепкой железной решеткой или дверью, обитой гвоздями.

В домах здесь, как и в Венеции, имелось два выхода: один на сушу, один на воду. Со стороны реки эти дома выглядели очень своеобразно, и по виду каждого дома можно было безошибочно определить, чем занимается его владелец, узнать, какие у него привычки, как его хозяин использует близость к реке и, вместе с тем, как он злоупотребляет этой близостью.

На нескольких мостах, перекинутых через Дюранс, были построены водяные мельницы, иногда даже мешавшие судоходству.

Некоторые из этих водоемов могли бы пленить своей живописностью любого художника. Переплеты балок, подпиравших мельницы, их колеса и шлюзы выглядели причудливой лесной чащей. Торчавшие из воды сваи, служившие опорой нависающим над водой зданиям, производили весьма своеобразное впечатление.

В еще не успевших зарасти тиной запрудах огромные решетки разделяли друг от друга участки разных владельцев, расположенные на одном и на другом берегу.

Вот сейчас, судя по всему, Фьора находилась в квартале, Принадлежавшем меховщикам.

В то время горожане, промышлявшие одним и тем же ремеслом, не были рассеяны по всему городу, а, напротив, сосредотачивались где-то в одной части и таким образом представляли собой внушительную силу. Они бывали объединены в цех, который ограничивал их численность. К тому же, их объединяли еще и церковные братства. Все это позволяло им поддерживать цены на определенном уровне. К тому же, мастера тогда не шли на поводу у своих работников и не выполняли их прихотей. Напротив, они заботились о них, старались относиться к ним, как к собственным детям, посвящая их во все тонкости своего искусства.

То же самое относилось и к коммерсантам, и к банкирам, и к нотариусам.

Некоторые из них на протяжении нескольких поколений устанавливали прочные связи между собой, что позволяло совместными усилиями устранять конкурентов и укреплять собственное дело.

Представительство торгового дома Бельтрами в Авиньоне, которое возглавлял сеньор Паоло Гвиччардини, за несколько последних десятилетий наладило прочные связи не только с известными флорентийскими фамилиями, но и с местными авиньонскими ремесленниками.

Из традиционных видов коммерции – торговли тончайшими тканями и банковских операций – особенно прибыльной оказалась торговля мехами. Можно сказать, что именно в то время она переживала эпоху своего расцвета.

Добывать пушнину тогда было делом нелегким. Приходилось совершать длинные и опасные путешествия в северные страны. А особенно экзотические меха везли с Востока. Из-за этого меха ценились очень дорого.

В те времена, как, наверное, и всегда, высокие цены только повышали спрос. Ведь тщеславие не знало преград. Во Франции, а равным образом и в других странах, ношение мехов было установленной королевским приказом привилегией знати. И это объясняет, почему горностай так часто фигурирует на старинных гербах.

Некоторые редкостные меха, как, например, vair, который, вне всякого сомнения, есть ни что иное, как королевский соболь, имели право носить только короли, герцоги и занимающие определенные должности вельможи. Различали vair, состоящий из мелких, и vair, состоящий из крупных шкурок.

Нет ничего удивительного в том, что к великому удовольствию меховщиков и торговцев мехами, запреты, связанные с их ношением, постоянно нарушались. Высокие цены на тончайшие материи и на меха приводили к тому, что каждый предмет одежды становился столь же долговечным, как мебель, оружие, посуда. У дамы, у вельможи, у любого состоятельного человека, также, как и у любого горожанина, было не больше двух комплектов одежды для каждого сезона. Эту одежду носили всю жизнь, а когда ее владелец умирал, она переходила по наследству к его детям. Поэтому в брачных контрактах того времени обязательно перечислялись оружие и одежда.

Дороговизна одежды приводила к тому, что она всегда бывала очень добротной. Предметы женского туалета составляли огромный капитал, которому в семьях вели счет и который хранился в таких тяжелых сундуках, что под ними вполне могли бы обвалиться непрочные полы.

В дорожных сундуках Фьоры Бельтрами основное место занимали именно предметы одежды. И, несмотря на то, что в дорогу она оделась скромно и непритязательно, ее багаж просто ломился от дорогих платьев и мехов.

Между прочим, в те времена простую мещанку или куртизанку, которая бы одела отороченную куньим мехом пелерину, городской страж, которому она чем-нибудь не понравилась бы, мог ее за это арестовать и предать суду.

В те времена лишь королева, герцогини и канцлеры Франции имели право носить царственный горностаевый мех.

Торговый дом Бельтрами поставил скупку мехов на широкую ногу. Предпочитая не рисковать собственными средствами, сеньор Гвиччардини редко отправлял за мехами суда, нанятые за большие деньги. Обычно меха привозили отчаянные мореходы, вроде сеньора Понтоново, которые на свой страх и риск отправлялись за ними на Север или Восток.

Если бы папский двор по-прежнему оставался в Авиньоне, торговый дом Бельтрами несомненно стал бы одним из самых знаменитых и богатых в Европе. Именно при дворах папы Римского и королей больше всего ценился этот товар. И хотя торговля мехами в Авиньоне, несмотря на отъезд папского двора, по-прежнему шла успешно, все-таки это был не тот размах, на который можно было бы рассчитывать, например, в Париже или Риме.

Представительство торгового дома Бельтрами в Париже возглавлял человек не столь энергичный и расторопный, как сеньор Гвиччардини. А потому местные парижские торговцы могли не опасаться за свое первенство.

Это отступление делает понятным не только долгие распри из-за первенства, которые велись в течение нескольких столетий между суконщиками, галантерейщиками и меховщиками (ведь каждому хотелось быть первым), но и ту роль, которую играли влиятельные торговцы в политике.

Например, богатый поставщик королевского двора мог вполне рассчитывать на то, что ему удастся по протекции устроить своих родственников на выгодные должности, не требующие особых затрат времени и умственной энергии, а приносящие немалые доходы.

Именно благодаря своему немалому влиянию (и в большой степени связанному с первенством в торговле) сеньор Гвиччардини смог устроить племянника в иностранную коллегию.

Двуколка, в которой ехали Фьора и Леонарда, проехала через перекресток напротив еще одного моста и двинулась по набережной, рядом с которой располагался торговый квартал.

На одном из углов большого дома, расположенного на набережной, был устроен выступ. Там стояла статуя мадонны, перед которой горели свечи.

Это не удивило Фьору, потому что нечто подобное она видела в Париже на Цветочной набережной возле моста менял. Там также стояла статуя мадонны, перед которой день и ночь горели свечи, а в летнее время ее украшали живые цветы, зимой – искусственные.

Дома в этом торговом квартале стояли на деревянных столбах. Под домами были крытые галереи. Во всех французских городах подобные галереи носили название рядов. К этому еще добавлялись наименования отрасли торговли, как, например, «зеленые ряды», «мясные ряды».

Без этих простых галерей совершенно нельзя было обойтись ни в Париже, с его переменчивой дождливой погодой, ни в Авиньоне, улицы и дома которого страдали от вечной сырости, благодаря соседству с широкой и полноводной Роной. Галереи составляли неотъемлемую принадлежность всего облика города.

Стены домов были из дерева и черепицы. Промежутки между бревнами были выложены кирпичами разной толщины и составляли узор, который называется «венгерской кладкой».

Оконные проемы точно также были покрыты снизу и сверху богатой деревянной резьбой. Точно такой же резьбой были покрыты и угловые столбы, и опоры торговых домов. Каждое окно, каждая балка перекрытия, разделявшая этажи, были украшены арабесками с изображением людей или фантастических животных, залегших среди причудливой листвы.

С обеих сторон дома были увенчаны крышами, напоминающими две приставленные друг к другу игральные карты. Таким образом, имели по два ската. Один – выходящий на улицу и один – на реку.

Крыши выдавались вперед, подобно крышам швейцарских шале, и, притом, на довольно больших расстояниях. Так что, на втором этаже образовывался балкон, на котором, не выходя из-под навеса, хозяйка дома могла прогуливаться над улицей или над небольшой запрудой, устроенной между двумя рядами домов и мостами.

Дома, которые имели выход на реку, были тогда в большой цене. Ведь тогда не было ни колодцев, ни канализации. Жители домов, расположенных на берегу, брали воду для хозяйственных надобностей прямо из реки. В ту же реку стекала вся дождевая вода и выливались помои. Здесь, на набережных, жили самые богатые и знатные граждане Авиньона.

Здесь же располагалось и местное отделение торгового дома Бельтрами.

– Приехали,– сказал извозчик, останавливая двуколку перед домом, выделявшимся на набережной среди прочих своими размерами и отделкой.

Подобно другим домам, стены его были сделаны из дерева и черепицы. Промежутки между бревнами были украшены «венгерской кладкой». Резьба на оконных проемах, на угловых столбах и опорах выделялась какой-то особенной тщательностью и отделкой.

Только такой богатый торговый дом мог позволить себе величайшую редкость – настоящие стекла в свинцовой оправе.

Богатым жителям Авиньона товары носили на дом. Тем, кто приходил покупать их в магазины и торговые ряды, товар показывали в открытых помещениях, в галерее, заставленной столами, где в течение всего дня на табуретках сидели приказчики.

Сидя на этих передовых постах, приказчики, ученики и ученицы болтали между собой, окликали друг друга, кричали, останавливали прохожих, создавая у торговых домов шумную толчею и веселое оживление.

Над огромной дубовой дверью висело две вывески, подобно тому, как это делается на постоялых дворах. Обе из них представляли собой кронштейн с поперечной перекладиной позолоченного железа филигранной работы. На одной был изображен горностай, а на другой – огромный позолоченный цехин.

Фьора и Леонарда вышли из двуколки и направились к двери. Получив деньги за поездку, возница поставил дорожный сундук Фьоры на отсыревшую деревянную мостовую и отправился восвояси.

У дверей Фьору и Леонарду встретил молодой человек, по виду приказчик.

– Чем могу служить уважаемой сеньоре? – спросил он вежливо, наклонив голову.

– Я хотела бы встретиться с сеньором Паоло Гвиччардини,– сказала Фьора.

– Он назначил вам встречу? – неожиданно спросил приказчик.

Не вдаваясь в ненужные подробности, Фьора спокойно ответила:

– Я – дочь покойного сеньора Франческо Бельтрами.

На лице приказчика появилась такая радостная улыбка, словно он всю жизнь ожидал этой встречи. Молодой человек распахнул дверь под вывесками и пригласил Фьору войти.

– Я провожу вас.

У задней стены просторного помещения, где стояли, рассматривая ткани и меха, несколько покупателей, в окружении услужливых продавцов, была деревянная винтовая лестница. Она вела на верхний этаж. Здесь размещался филиал банка и несколько подсобных помещений с маленькими слуховыми окнами.

Сеньор Гвиччардини со своей семьей жил в большом соседнем доме, один внешний вид которого говорил о богатстве и знатности его хозяина. Ведь в те времена не каждый вельможа мог похвастаться не то, что дворцом, даже собственным домом.

Многие известные люди того времени снимали лишь несколько комнат в гостиницах (правда, богатых), в то время, как их свита жила на дешевых постоялых дворах.

Домами в нескольких городах не владел тогда почти никто. Например, в Париже в те времена было около пятидесяти особняков, точнее, дворцов. И они принадлежали принцам крови или знатным вельможам, которые жили тогда лучше, чем такие владетельные князья Германии, как герцог Баварский или курфюрст Саксонский.

Обычно же торговцы жили в тех самых домах, где находились и их лавки. Сами лавки располагались внизу, а наверху была одна комната, служившая спальней для хозяев, и другая, служившая одновременно столовой, кабинетом и гостиной. В маленьких чердачных помещениях располагались дети, служанки, подмастерья и приказчики.

Обычно все члены семьи после работы ужинали в самой большой комнате, которая служила столовой, кабинетом и гостиной. Здесь же обсуждались дела, затрагивавшие политику и интересы купцов.

Многие, даже самые богатые флорентийцы, переселившиеся в Авиньон, жили в таких стесненных условиях.

Сеньор Паоло Гвиччардини, как глава одного из самых известных и могущественных торговых домов в Авиньоне, мог позволить себе роскошь жить в отдельном особняке. Именно туда отправилась к вечеру и Фьора вместе с Леонардой. Однако прежде Фьора встретилась со старым другом своего отца и узнала от него немало интересных новостей.

Высокий, худощавый старик с крючковатым носом, в богатой купеческой мантии встретил Фьору так, как, наверное, мог бы встретить только родную дочь.

Его не слишком большой, но просторный кабинет на втором этаже дома был уставлен прекрасной мебелью красного дерева, явно привезенной из Флоренции. На стенах висели изящные миниатюры и гравюры, изображавшие улицы родного города сеньора Гвиччардини. На столе стояли сувениры из Италии.

– Наверное, вы очень скучаете по Флоренции,– заметила Фьора, усаживаясь в кресло с высокой прямой спинкой.

Несмотря на возраст и род занятий, которые, казалось, предполагали обратное, сеньор Гвиччардини еще обладал способностью краснеть и смущаться.

Кашлянув по-стариковски в кулак, он неопределенно пожал плечами.

– Я тоже скучаю по родному городу,– успокоила его Фьора.– Но, к сожалению, я не могу туда вернуться. Дела во Флоренции складываются таким образом, что я вынуждена оставаться во Франции. И это несмотря на то, что сейчас мои дела идут не самым блестящим образом.

Сеньор Гвиччардини кивнул.

– Да, я хорошо знаю о том, что происходит в Париже. Может быть – не сочтите это хвастовством – я знаю о них даже лучше, чем сам Лоренцо Медичи.

Фьора изумленно подняла брови.

– Вот как?

– Да. В наше время нужно знать очень многое, если не хочешь в одночасье разориться. Наверное, вы наслышаны о той панике, которая царила в Авиньоне несколько лет назад?

– И не только– в Авиньоне,– добавила Фьора.

– Вот именно. К сожалению, мы никак не можем обойти политику. Не могу сказать, что наступило время спокойствия, но, к счастью, у меня в Париже есть верный друг, который сообщает мне о том, что происходит при дворе короля.

Фьора была не слишком сильна в тонкостях дипломатии, а потому не знала, что на языке определенных кругов выражение «верный друг» обозначало просто платного тайного агента.

– Насколько я знаю, новый король очень резво взялся за дело. Его беспокоят итальянские дела и, судя по тому что мне удалось узнать через своего верного друга, Италии не избежать войны. Король Франции пытается таким образом поправить свои финансовые дела, а богатые Венеция, Милан, Флоренция уже давно раздражают обнищавшую Европу.

Фьоре стало не по себе от этого сообщения старого купца.

– Неужели вы думаете, что война неизбежна? – упавшим голосом спросила она.

– Боюсь, что так, дитя мое,– со вздохом ответил старик.– Франции нужны деньги, а деньги есть только у нас, итальянцев. Здесь, в Авиньоне, флорентийцы всегда считались одними из самых достойных горожан. Но сейчас на каждом шагу я начинаю чувствовать все возрастающее недоверие. Все это идет из Парижа и Рима, от папского престола. Фьора, я хотел бы быть откровенным с вами. Непосредственным источником наших бед нужно считать этого выскочку Сикста. После того, как его попытка обезглавить Флоренцию не удалась, он толкает французского короля к войне. Я, конечно, не намерен покидан. Авиньон добровольно, но, сдается мне, что меня вполне могут вынудить к этому обстоятельства.

– Вы допускаете, что могут наступить другие времена, когда быть богатым флорентийцем во Франции станет не безопасно? – спросила Фьора.

Старик снова вздохнул, на этот раз еще тяжелее.

– Боюсь, что они настали, дочь моя. И подтверждение тому, как ни печально мне об этом говорить,– то, что случилось с вами. Вы не сами покинули Париж, вас вынудили это сделать.

Фьора пожала плечами.

– При дворе, конечно, никто открыто не говорил мне об этом, но я чувствовала все возрастающий холод. Загадкой же для меня остается поведение моих земляков в Париже. От меня отвернулись даже те, кто просто обязан был помочь мне. Вы знаете, сеньор Гвиччардини, что мне отказало в поддержке парижское представительство торгового дома Бельтрами. После этого мне не оставалось иного выхода, как покинуть столицу.

– Да, и это весьма прискорбно. Что вы намерены делать, дочь моя?

Хотя последние несколько дней Фьора провела в беспрестанных раздумьях на эту тему, она так и не смогла дать ясного и четкого ответа сеньору Гвиччардини. После некоторого молчания, начинавшего неоправданно затягиваться, Фьора, наконец, вымолвила:

– Не знаю. Клянусь святой девой Марией, не знаю. Я так надеялась, что путешествие из Парижа в Авиньон даст мне возможность спокойно поразмыслить на эту тему и определиться, как быть дальше. Однако я только запуталась. Поначалу мне казалось, что все мои проблемы разрешатся, как только в моих руках окажется хоть немного денег. Возможно, я осталась бы в Авиньоне или, уладив свои финансовые дела, вернулась в Париж. В общем, выбор у меня был невелик. Но теперь, после того, что вы мне сообщили, я просто теряюсь... Мне нечего вам сказать... пока.

Расчувствовавшись, она всхлипнула и опустила голову, вытирая промокшие глаза.

Сеньор Гвиччардини тут же вскочил из-за стола и, подойдя к Фьоре, по-отечески обнял ее за плечи.

– Не плачьте, дочь моя. Святая дева не оставит нас своим покровительством. Во-первых, можете смело полагаться на меня. К сожалению, господь бог наградил меня и мою покойную супругу...

– Как, покойную? – в глубоком изумлении промолвила Фьора, забывая о собственных слезах.

Сеньор Гвиччардини грустно улыбнулся.

– Да, да, вы не ослышались, дочь моя. Не прошло еще и девяти дней, как я похоронил свою верную Лауру. Впрочем, и я, и она должны благодарить господа за то, что он призвал ее к себе.

– Почему?

– Она была больна. Тяжело больна. Один всевышний знает, сколько мне пришлось пережить, наблюдая за ее мучениями. Я знаю, что она не хотела мучить меня, заставляя просиживать у ее постели целыми ночами. Чем быстрее бы это закончилось, тем было бы лучше для всех. Так оно и произошло...

Старик немного промолчал.

– Боже мой, до чего же порой бывает причудлив и извилист проложенный нам создателем путь. Еще несколько лет назад я сам чудом избежал чумы. Она прибыла сюда вместе с моряками одного из судов, ходивших на Восток. Если бы не смелость хирурга, просто-напросто вырезавшего мне все язвы, мы с вами встретились бы только на страшном суде. Однако господь бог тогда пощадил меня. А вот теперь, когда у моей покойной супруги обнаружилась эта страшная язва, которая съедает человека изнутри, господь бог избавил ее от лишних мучений. Да святится имя господне!

Он снова обнял Фьору и с нежностью провел своей сухой морщинистой рукой по ее пышным черным волосам.

– Ты устала, дитя мое. После долгого путешествия тебе обязательно нужно отдохнуть. Сейчас я вызову кого-нибудь из учеников, и тебя проводят в мой дом. Там сейчас никого нет, кроме слуг, и ты будешь у меня самым желанным гостем. Думаю, тебя обрадуют такие приятные мелочи, как горячая ванна с солями и благовониями, широкая мягкая кровать в комнате для гостей и прекрасный ужин. Между прочим, таких ароматических масел, которые есть в моем доме, не сыскать даже при иных королевских дворах. Они дожидаются именно тебя. Моей покойной супруге, сохрани и упокой господь ее душу, так и не пришлось ими воспользоваться.

– А как же вы? – уже немного успокоившись, спросила Фьора.

– Мне нужно отдать несколько распоряжений, касающихся неотложных дел с векселями одного из принцев крови, а потом я сразу же отправлюсь следом за тобой. Пока ты будешь приводить себя в порядок и отдыхать после долгой дороги, я позабочусь о праздничном ужине. Да, и хочу принести свои извинения за то, что никто не встретил вас на пристани. Из-за этих последних событий...

– Нет, нет, не надо извиняться,– торопливо сказала Фьора,– я все понимаю.

– Где твой багаж?

– Он остался на судне. Оно называется «Санта-Исабель». Его очень легко найти. Оно, наверное, самое маленькое среди всех кораблей, которые стоят у пристани. Капитан сказал, что купил его в Испании.

– Наверное, это бискайская урка.

Фьора с удивлением посмотрела на него.

– Откуда вы знаете?

– Я много знаю, дочь моя. Может быть, потому, что я много путешествовал. Но об этом я расскажу тебе как-нибудь в другой раз. Я немедленно пошлю людей за твоим багажом.

* * *

Дом сеньора Паоло Гвиччардини был настоящим дворцом. Когда-то его построили невольники-сарацины специально для короля Франции, приезжавшего в Авиньон к папе Римскому.

Это была огромная постройка, окруженная оградой, с широким просторным двором. В пределах одной и той же ограды, одного и того же двора она с большой точностью и полнотой воспроизводила ту картину нравов и всей жизни народов, которая воплощена в архитектуре. Здесь было множество чудесных маленьких галерей, маленьких балконов, мелких, разбросанных там и сям украшений.

Из всего этого вместе вырастало нечто величественное, радующее глаз. Двор окружали несколько внешних и внутренних галерей, из которых по характеру украшавших ее орнаментов выделялась главная. Эта галерея заканчивалась прекрасной лестницей, которая шла с этажа на этаж и вела во внутренние покои дворца.

Вместе с тем легкость лестниц, своеобразные изящные скульптуры, немногочисленные, но наверняка пленившие любого ценителя прекрасного – все, вплоть до почти монастырского расположения комнат, свидетельствовало о сдержанности и простоте нравов. Нельзя было не восхищаться этими галереями, капителями отдельных колонн, этими поразительными по-своему изяществу статуэтками.

Фьора, которая не могла пожаловаться на то, что выросла в нищете или даже скромности, тем не менее была поражена этой необычной архитектурой, в которой одновременно проглядывали строгость и легкомыслие, богатство и скромность.

К тому же, дом сеньора Гвиччардини был совсем не похож на помпезные и выспренные дворцы принцев крови, которые были главными предметами архитектуры Парижа. Там стены словно кричали о богатстве и знатности. Здесь же богатство не раздражало, а, напротив, умиротворяло.

Две горничных провели Фьору и Леонарду в большую комнату для гостей, куда внесли и большой дорожный сундук. Несмотря на февральскую прохладу и кажущиеся тонкими, почти ажурными стены, в доме было настолько тепло, что Фьора могла ходить по комнате босиком в одной длинной белой шелковой рубашке.

Распаковав дорожный сундук и достав оттуда огромный черепаховый гребень, Фьора уселась перед зеркалом и протянула гребень Леонарде.

– Расчеши мне волосы.

Гувернантка, не скрывая своего восхищения густой черной шевелюрой хозяйки, стала медленно водить гребнем по волосам.

– Как ты думаешь,– неожиданно спросила Фьора,– черный цвет по-прежнему не моден во Флоренции?

Леонарда растерянно улыбнулась.

– Даже не знаю, что и сказать, ваша милость,– медленно произнесла она, словно невзначай напомнив своей хозяйке о титуле герцогини, который она носила.– Мы так давно не были во Флоренции и не получали оттуда никаких известий...

– А как ты думаешь, что сталось с нашим домом? Чтобы не портить настроение себе и хозяйке, Леонарда благоразумно промолчала.

– А у сеньора Гвиччардини прекрасный дворец,– продолжила Фьора.– Ты обратила внимание, Леонарда, какие здесь балконы и галереи? А таких скульптур не было даже у моего отца.

– Да,– вздохнула Леонарда.– Жаль, что это не ваш дом.

– Сеньор Гвиччардини, наверняка, захочет, чтобы я немного пожила здесь, в Авиньоне.

– Что ж,– осторожно заметила Леонарда,– я не вижу причин для того, чтобы отказать ему. Как я успела заметить, он человек благородных нравов, что в наше время встретишь не так уж и часто.

– Да, наверное,– рассеянно ответила Фьора, пытаясь отогнать безрадостные мысли, касавшиеся собственного будущего.

Леонарда по-своему интерпретировала слова хозяйки и оживленно подхватила:

– Но ведь у него совсем недавно умерла жена. Поглядите, каким молодцом он держится. Да и в доме ничто не напоминает о трауре. Только черная ленточка над входом. Сразу видно, что человек занят важными делами и ему некогда переживать по пустякам.

Сообразив, что сказала глупость, Леонарда умолкла. Но было уже поздно. Удивленно подняв брови, Фьора спросила:

– Ты считаешь, что переживать смерть собственной супруги – пустяк?

– Простите, ваша милость, я совсем не то хотела сказать,– извиняющимся тоном пролепетала Леонарда.

– А что же ты хотела сказать?

– Конечно, мужчины бывают разные, но мне по душе те, кто, испытывая горе, не катаются по полу, не рвут на себе волосы и посыпают голову пеплом, а молча носят все в себе, сжав зубы. Я думаю, что сеньор Гвиччардини именно из таких сильных мужчин. Да и что толку убиваться, если ничего нельзя вернуть.

Фьора пожала плечами.

– Но ведь он старик... Леонарда расхохоталась.

– Ну и что? Ваша милость, ведь он богатый старик. Да любая молодка с радостью пойдет с ним под венец, стоит ему только поманить ее пальцем. Если бы досточтимый сеньор Паоло завтра объявил о конкурсе на звание собственной невесты, здесь, на набережной, перед его домом, выстроилась бы такая очередь, что ее хвост заканчивался где-нибудь в Ля-Рошеле.

Но Фьора отнюдь не разделяла энтузиазма гувернантки.

– Да, наверное, ты права. Наверняка, нашлось бы множество претенденток на его руку, возжелая жениться снова. Но вряд ли хоть одна из этих, как ты выражаешься, молодок, сможет полюбить его, забыв о деньгах, которые у него есть. Их, наверняка, будет интересовать только его богатство.

Леонарда фыркнула.

– А я и в этом не вижу ничего плохого. Стерпится – слюбится. Если бы передо мной была такая выгодная партия, я бы с такого мужа каждую пылинку сдувала. Ну и что, что он стар? Зато сколько повидал. А что,– она неожиданно подмигнула Фьоре,– может, и вам, ваша милость, задуматься о замужестве? Фьора холодно посмотрела на служанку.

– У меня уже был один муж,– отрезала она.– Сейчас я не желаю и слышать об этом.

Леонарда, тем не менее, продолжала:

– Но ведь брак с сеньором Гвиччардини – это совсем другое. Можно быть внимательной к пожилому мужу и имен, любовника. Никто не осудит вас за это.

– А мне всегда нравилась идея иметь мужа и любовника в одном лице,– возразила Фьора.

– Что же делать, если нет такого? Где его сейчас найдешь – богатого, молодого, красивого? Одних чума унесла, другие на войне погибли, а третьи уже, как на грех, женаты. Да и к тому же – что толку иметь такого красавца в мужьях? Их любовь никогда не бывает постоянной. Ветреные они все какие-то. Ищут только удовольствия.

– Неправда,– твердо ответила Фьора,– есть мужчины, для которых любовь означает все. Они готовы отдать ради любимой женщины все свои богатства и даже жизнь.

Леонарда скептически махнула рукой.

– Это в вас говорит воспитание, моя госпожа. Рыцарские времена давно прошли. Не припоминаю я, чтобы в наши времена какой-нибудь красавец-юноша из богатой семьи вел себя, как Тристан, верный своей Изольде.

Леонарда неожиданно убрала руку с гребнем и отступила в сторону, любуясь Фьорой. Она и в самом деле была сейчас прекрасна – рассыпавшиеся по плечам блестящие черные волосы оттеняли тонкие черты ее лица, делая похожей на печально застывшую в ожидании любимого Изольду.

– Госпожа, вам не хватает сейчас только розы в волосах. Да, она оттенила бы и волосы, и турнюр, и... все остальное. Вы и в самом деле очень хороши, моя госпожа. Как жаль, что ваша мать не видит вас. Ведь родители всегда оживают в своих детях, особенно когда у них родительские глаза и лица.

– Только волосы у нас с мамой были разные,– грустно сказала Фьора.– Она была настоящей блондинкой, чего обо мне не скажешь.

Леонарда беззаботно махнула рукой.

– Ну и что? Ведь нам поклоняются все – старики и юноши, бедняки и богачи. Все, от мала до велика.

Фьора медленно покачала головой.

– Ты меня избалуешь, Леонарда.

Словно позабыв о том, что она говорила еще несколько минут назад, гувернантка принялась тараторить:

– Нет, нет, ваша милость, я расхваливаю вашу красоту только для того, чтобы поддержать вас в трудную минуту. Вы и вправду рождены для блестящей партии, госпожа. Красота, ведь, ничего не стоит, либо стоит очень дорого – если знать ей цену. Если вы хотите найти себе мужа, который был бы вам по душе, то вы обязательно должны верить в себя. И тогда все сбудется. Главное сохранить свое достоинство. Ну уж этого вам не занимать. И все-таки...– она снова вернулась к своей прежней мысли,– насчет сеньора Гвиччардини я бы советовала вам подумать. Не всегда в жизни выпадает такая удача. Вздыхать о далеком рыцаре можно и будучи замужем. Да и где они, эти рыцари, а сеньор Гвиччардини – вот он рядом, и искать не надо.

Фьора укоризненно покачала головой.

– Леонарда, сеньор Гвиччардини еще и словом не заикнулся о том, что питает ко мне какие-то чувства, и уж тем более о том, чтобы я вышла за него замуж. А ты уже настроила воздушных замков и просто толкаешь меня в его объятия. По-моему, он скорее склонен относиться ко мне по-отечески.

Леонарда фыркнула.

– Да что вы такое говорите, ваша милость? Вы бы видели, как у него глаза загорелись, когда вы вошли в его комнату. Он еще такой энергичный и совсем не старый.

– Ну да? – не удержалась от смеха Фьора.– Почти что твой ровесник, Леонарда. Ему тоже, наверное, лет семьдесят.

Гувернантка ничуть не смутилась.

– Семьдесят лет – это расцвет для банкира,– сказала она.

– Но мне не хочется выходить замуж за пожилого банкира,– устало сказала Фьора.– Я ведь не испытываю по отношению к нему никаких чувств.

– Чувства сами придут. Это вы просто книг начитались.

Фьора медленно покачала головой.

– В книгах заключен человеческий разум... Ну да ладно, Леонарда, я устала. Моя ванна готова?

– Да, госпожа.

– Пожалуйста, возьми из моего багажа маленький томик в зеленом переплете и почитай мне, пока я буду принимать ванну.

Леонарда притворно всплеснула руками.

– Опять? Госпожа, сколько же вы будете изводить себя? Эти рассказы о несостоявшейся любви только расстраивают вас. Может быть, я лучше почитаю библию?

– Библию я знаю наизусть,– парировала Фьора.

– По-моему, вы и эти стихи знаете наизусть,– возразила служанка.

– Я прошу тебя, Леонарда...

Старая гувернантка, недовольно ворча, направилась к дорожному сундуку и достала из него маленькое издание в зеленом сафьяновом переплете с пряжкой из чистого серебра.

Пока она возилась с книгой, Фьора уже сбросила с себя шелковую рубашку, обнажив прекрасное, словно точеное, тело и босиком прошла в ванную, где стояла наполненная горячей водой ванна.

Клубы пара поднимались к украшенному изящной резьбой потолку, оставляя маленькие, едва заметные капельки влаги на покрытых тонкой мраморной плиткой стенах.

Фьора поднялась по ступенькам маленькой подставки и подождала, пока Леонарда войдет в ванную комнату.

– Помоги мне.

Гувернантка подставила руку и помогла госпоже осторожно опуститься в горячую воду.

Сейчас Фьора и в самом деле напоминала русалку, поражающую взгляд каким-то неземным великолепием, и лишь волосы, тяжелые, иссиня-черные, отличали ее от привычного образа жительницы морских глубин. Не намокая, они рассыпались по поверхности воды, и Фьора сидела, словно в венке, прикрывающем не только голову, но и грудь и плечи.

Леонарда уселась на стоявший рядом стул и, раскрыв книгу, принялась читать прекрасные стихи Петрарки.

Благословляю день, минуту, доли,

Минуты, время года, месяц, год

И место, и предел чудесный тот,

Где светлый взгляд обрек меня неволе.

Благословляю сладость первой боли

И стрел целенаправленный полет,

И лук, что эти стрелы в сердце шлет,

Искусного стрелка послушен воле.

Благословляю имя из имен

И голос мой, дрожавший от волненья,

Когда к любимой обращался он.

Благословляю все мои творенья

Во славу ей, и каждый вздох и стон

И помыслы мои – ее владенья...

Вот какие силки мне ставит Амур – и надежды

Нет, если бог всемогущ и меня своею рукой

Вырвать из пасти врага,

Из пучины спасти не захочет

И не дозволит мне жить безопасно

Хоть в этом безлюдье.

Леонарда неожиданно захлопнула книжку и, насупившись, сказала:

– Я не хочу читать это, госпожа. Наказывайте меня, как хотите. Вы только страдаете, когда я вам читаю эти стихи. Если бы был жив ваш отец, мне бы крепко досталось.

– За что? – с грустной улыбкой спросила Фьора.– За то, что ты читаешь мне стихи о настоящей любви?

Леонарда хмуро отвернулась.

– За то, что позволяю вам изводить себя. А ведь так быть не должно. Вы молоды, красивы, у вас впереди целая жизнь. А вы целыми днями мечтаете о каком-то прекрасном принце, живущем где-то за далекими горами или морями. А то, что у вас прямо под ногами, не замечаете.

– Под ногами обычно встречаются булыжники, а самородки никогда.

– Вот, вот, – наставительно сказала Леонарда,– будете так рассуждать и вовсе никого для себя не найдете.

Фьора тяжело вздохнула.

– Жить в ожидании любви – не значит изводиться. И потом, Леонарда, не пытайся оказаться хуже, чем ты есть на самом деле. Я-то знаю, какова ты. Тебе прекрасно известно, что у меня и в мыслях нет выходить замуж за сеньора Гвиччардини, что я ехала сюда в Авиньон совсем за другим. Ты прекрасно знаешь, что человек, которого я жду и которого надеюсь встретить, будет, действительно, достоин моей любви. Ты прекрасно знаешь, что тому, кого люблю, я готова отдать все и готова пойти за ним на край света. Ты прекрасно знаешь, что мой настоящий отец и моя настоящая мать, и мой приемный отец, которого я считаю родным, обязательно бы одобрили это. Ты прекрасно знаешь, что настоящая любовь не знает границ и ей не мешают ни отсутствие денег, ни их огромное количество. Именно о такой любви я всегда мечтала, именно такой любви ждала, жду и буду ждать до тех пор, пока она не придет ко мне. А сейчас, вместо того, чтобы капризничать и поучать меня, открой книгу и читай дальше.

ГЛАВА 3

Приняв ванну, Фьора отправилась отдыхать. Она, действительно, устала в дороге, а потому проснулась лишь тогда, когда на Авиньон уже спустилась тьма.

Позвав гувернантку, она спросила у Леонарды, вернулся ли домой сеньор Гвиччардини.

– Да, ваша милость,– ответила служанка.– И ужин уже готов. Сеньор Гвиччардини распорядился накрыть на стол еще час назад.

– Наш багаж прибыл?

– Да. Я не хотела вас будить и распорядилась, чтобы его оставили внизу. Прикажете внести сундуки?

– Непременно. И помоги мне одеться.

Спустя четверть часа Фьора выглядела так, будто собиралась на прием к королю. На ней было темно-бордовое бархатное платье, украшенное искусной вышивкой и кружевами барбанских мастериц. На шее у нее висел большой золотой медальон с изображением ее матери, Марии де Бревай.

Когда-то этот медальон принадлежал Рено дю Амелю, бывшему мужу Марии де Бревай. Но Фьора с полным правом считала, что медальон должен принадлежать ей, ведь она никогда не видела собственную мать, погибшую через пять дней после ее рождения.

Неизвестный мастер вложил в портрет Марии де Бревай весь свой талант. Тонкие мазки эмали изображали лицо девушки почти неземной красоты с золотистыми, рассыпавшимися по плечам волосами и глазами, полными печали.

Фьора всегда носила этот медальон, не расставаясь с ним даже ночью.

На ноги Фьора одела туфли из красной кожи, узкие и остроносые.

Войдя в столовую, Фьора едва удержалась от восторженного возгласа. Изумило ее не просто изобилие яств, которыми был уставлен стол, но и искусство сервировки.

В самом углу огромной комнаты, служившей столовой, стоял маленький искусственный фонтан, из которого лилась темно-красная жидкость. Судя по всему, это было вино. Вокруг него стояли чучела журавля, павлина и фазана.

Среди кушаний, которыми был уставлен стол, Фьора увидела жареные бараньи ноги, свиные окорока, каплунов с яблоками, копченых перепелов, киржанок, зажаренную целиком огромную рыбу, которая, к тому же, была нашпигована овощами и пряностями, залитые соусом куски кабаньей печенки, полтора десятка сортов сыра и еще множество мелких закусок, паштетов и салатов.

Такое изобилие можно было встретить разве что в королевском дворце.

Сеньор Гвиччардини, увидев гостью, которая в сопровождении неизменной служанки вошла в столовую, немедленно поднялся со своего кресла и направился к Фьоре.

– Как вам спалось, дочь моя?

Она вежливо наклонила голову.

– Благодарю вас, сеньор Гвиччардини, я давно не отдыхала с таким удовольствием.

– Вы выглядите просто несравненно. Я даже не знаю, найдется ли в этом городе мужчина, который был бы способен устоять перед вашей красотой.

Услышав эти слова старого банкира, Леонарда тут же подмигнула своей госпоже. Фьора поняла, что хотела сказать этим старая служанка – это только начало.

Сеньор Гвиччардини усадил Фьору на противоположном конце стола и щелкнул пальцами.

Откуда-то, из-за скрытых под дубовыми панелями дверей, в столовой бесшумно появились несколько слуг и принялись ухаживать за гостями. Когда высокий серебряный бокал Фьоры был наполнен вином, сеньор Гвиччардини предложил выпить за молодую гостью.

– Сеньора Бельтрами, вы оказали большую честь этому дому, посетив его. Я хочу выпить за вас и за покровительницу всех живущих в этом мире, пресвятую деву Марию.

Тост звучал странновато, однако Фьора в ответ лишь радушно улыбнулась и пригубила вино из бокала.

Сеньор Гвиччардини мудро решил, что такой прекрасный ужин никак нельзя омрачать серьезными разговорами, а потому принялся рассказывать анекдоты, смешные истории и случаи из собственной жизни.

Так Фьора узнала о том, как давно, еще в молодости, сеньор Паоло Гвиччардини наставил рога Лоренцо Медичи, как ее приемный отец, Франческо Бельтрами, однажды едва не влюбился в супругу миланского герцога, и еще о многом, многом другом.

Ужин проходил непринужденно, весело, хотя иногда Фьору посещало странное чувство. Ей казалось, что сеньор Гвиччардини искусственно напускает на себя излишнюю веселость, чтобы таким образом отогнать печаль, связанную с утерей супруги. Но сам он ни единым словом не обмолвился о посетившем его горе, и это вызвало у Фьоры невольное уважение.

Была уже полночь, когда Фьора почувствовала некоторую усталость. Ей захотелось пройти к себе, но гостеприимство сеньора Гвиччардини было так велико, что Фьора просто не знала, как сказать об этом.

Однако старый флорентиец был достаточно мудр для того, чтобы и без слов догадаться о желании Фьоры.

– Прежде, чем вы удалитесь на покой, сеньора Бельтрами, я хотел бы обратиться к вам с одним предложением.

Хотя после сытного ужина Фьора пребывала в каком-то полурасслабленном состоянии, эти слова хозяина дома заставили ее внутренне напрячься. Она вспомнила слова Леонарды, сказанные ей еще днем.

Однако лицо Фьоры не выразило никакого волнения.

– Я внимательно слушаю вас, сеньор Гвиччардини,– спокойно сказала она.

Старик-флорентиец, который еще несколько минут назад выглядел веселым и оживленным, посерьезнел.

– Но прежде, сеньора Бельтрами, я хотел бы задать вам один вопрос. Если он поставит вас в неловкое положение, то вы можете не отвечать.

Фьора пожала плечами.

– Вы можете задавать мне любые вопросы, сеньор Гвиччардини. Хотя мы с вами встретились только сегодня, у меня такое ощущение, будто я знакома с вами уже давно, едва ли не с самого детства. Вы удивительно умеете располагать к себе людей. И я отнюдь не исключение.

Старик сдержанно улыбнулся.

– Что ж, не скрою – это приятно слышать. Это вдвойне приятно слышать такому старику, как я, из уст такой юной красавицы, как вы.

Если бы не выпитое за ужином вино, Фьора, наверняка бы, покраснела.

– Скажите, сеньора Бельтрами, продолжил старик,– есть ли что-либо... гм... или кто-либо... в общем, есть ли причина, которая заставляет вас немедленно вернуться в Париж?

Фьоре показалось, будто она уже знает, к чему клонит Гвиччардини. Она уже хотела ответить утвердительно на этот вопрос, но внезапно передумала. Точнее, она просто почувствовала, что не может лгать человеку, который протянул ей руку помощи в то время, как все остальные, в том числе люди, которых она считала своими друзьями, отвернулись от нее.

– Нет,– слегка дрогнувшим голосом ответила Фьора.– Сейчас в Париже нет ничего и никого, связывающего меня с этим городом. Я не знатная француженка, не придворная дама, и у меня в Париже нет никаких неотложных дел.

Гвиччардини снова сдержанно улыбнулся.

– Я рад, что слышу откровенный ответ. В таком случае надеюсь, что не обижу вас своим предложением оставаться в этом доме столько, сколько вы посчитаете нужным.

Услышав эти слова, Фьора с облегчением вздохнула. В предложении сеньора Гвиччардини не было ничего постыдного. Хотя, наверняка, можно будет ожидать распространения по флорентийской колонии Авиньона слухов о том, что в доме старика Гвиччардини, недавно похоронившего жену, теперь поселилась юная очаровательная особа, которая, наверняка, прельстилась его огромными капиталами.

Тем не менее Фьора согласилась. Возвращение в Париж не обещало для нее ничего доброго. Лучше жить здесь, в Авиньоне, пользуясь поддержкой и покровительством старого друга ее отца, чем возвращаться туда, где ее ожидают безденежье и косые взгляды придворных.

– Благодарю – пае,– сеньор– Гвиччардини,– сказала Фьора.– Разумеется, я могла бы отправиться назад в Париж, но мне не хочется этого делать по нескольким причинам. Во-первых, весна уже не за горами, и в самом ближайшем будущем дороги, наверняка, превратятся в непроходимые болота, а, во-вторых, мне вряд ли придется встретить там столь дружеское участие и ту помощь, которую вы оказываете мне. Я не хочу загадывать наперед, но пока я принимаю ваше предложение.

– Ну, вот и хорошо. Думаю, что завтра мы займемся вашими векселями.

* * *

Приняв предложение, Фьора почувствовала огромное облегчение. Ближайшие несколько недель, а, может быть, и месяцев она проведет в доме сеньора Паоло Гвиччардини. У нее будет вполне достаточно времени для того, чтобы обдумать дальнейшие планы.

Финансовые вопросы были быстро улажены, и парижские кредиторы Фьоры Бельтрами уже в ближайшее время получат уплату по векселям. Наконец-то можно будет заняться собой.

В последующие несколько недель Фьора была занята тем, что знакомилась с семьями знатных флорентийцев, живших в Авиньоне, ходила на приемы, маскарады, балы, вела неторопливые беседы с Леонардой о жизни и любви, слушала рассказы старика Гвиччардини о последних событиях в Венеции и Милане, Флоренции и Париже.

Осведомленности старого флорентийца можно было только позавидовать: он рассказывал Фьоре о том, как принимали посла короля Карла Филиппа Коммина при дворе венецианского дожа, и о том, какие разговоры ходили в салонах парижской знати, о том, какую политику по отношению к Франции, Венеции, Германии проводит Сиятельная Порта и как принимают посланцев Европы во дворце султана Мухаммеда.

Хотя Фьора никогда раньше не замечала за собой интереса к политике, Гвиччардини говорил об этом так интересно и захватывающе, что вскоре она уже стала разбираться во всех хитросплетениях тогдашней дипломатии. К тому же, судьба для нее сложилась таким образом, что политика стала оказывать непосредственное влияние на ее собственную жизнь.

Ведь всем, что произошло с ней за последние несколько месяцев, она была обязана именно политике: охлаждение отношений между Францией и итальянскими городами-республиками, осложнение на юге Европы и ближнем Востоке, интриги папы Римского и германских владетельных князей, борьба испанцев с маврами за окончательное владение Иберийским полуостровом. Ко всему этому примешивались периодически вспыхивавшие во Франции и Италии вспышки чумы, крестьянские бунты и волнения.

Авиньон, хвала господу, эти бури и страсти обходили стороной. Но и здесь все чаще слышалось недовольство французов засильем «этих жирных флорентийцев», все чаще расстраивались выгодные сделки, все реже приходили корабли с Востока, все сильнее доносились отголоски европейских неурядиц.

Фьора пока не ощущала на себе ни враждебного отношения местных жителей, ни финансовых трудностей, но сеньор Гвиччардини, возвращаясь по вечерам в свой дом, выглядел куда более озабоченным, чем прежде.

Племянник сообщал ему, что после провала заговора папы Сикста IV против Лоренцо Медичи и его брата, правители города и, в первую очередь, сам Лоренцо, стали более осторожными и подозрительными. Вести дела с ними становилось все труднее и труднее, а потому Джанлука Гвиччардини все чаще задумывался над тем, чтобы покинуть иностранную коллегию Флоренции.

Тем временем во Францию пришла весна. Дороги снова стали пригодны для проезда. Движение судов по реке Роне становилось все более и более оживленным.

А те, в ком еще не умерла романтика, стали испытывать тягу к путешествиям.

Однажды в конце апреля сеньор Гвиччардини по неотложным делам отправился в Париж. Перед отъездом он сказал Фьоре, что от этой поездки многое зависит.

– Я не хочу вас пугать, дочь моя, но попрошу быть готовой к тому, что в результате этой поездки я буду вынужден принять какое-либо радикальное решение.

О том, что это за радикальное решение, Паоло Гвиччардини умолчал, но Фьора догадывалась об истинном смысле его слов.

Последнее время политическая ситуация вокруг взаимоотношений Франции и Флоренции усложнилась настолько, что это непосредственно стало сказываться на торговле. Несколько раз подряд французские власти задержали корабли, отправлявшиеся из Авиньона в Италию. Несколько кораблей были зафрахтованы торговым домом Бельтрами.

Сеньор Гвиччардини предупредил, что его не будет несколько дней, и Фьора решила воспользоваться этим случаем для того, чтобы совершить путешествие по окрестностям Авиньона. О таком путешествии она мечтала давно, но всякий раз этому мешали либо дурная погода, либо еще какие-либо обстоятельства.

Учитывая возможность скорого отъезда из Авиньона, Фьора решила больше не откладывать давно намеченное и, попросив заложить карету, ранним апрельским утром вместе с Леонардой выехала из города.

В дороге хорошо думалось, и Фьора принялась строить планы на будущее. Возможно, ей придется вернуться в Париж, хотя для себя она решила, что это будет наименее благоприятным выходом из положения. Если сеньор Гвиччардини вознамерится вернуться во Флоренцию, то ей, скорее всего, придется отказаться от совместной поездки с ним. Скорее всего, Фьоре лучше всего отправиться в путешествие по городам Европы. Тем более, что она давно мечтала увидеть Кельн и Майнц, Рим и Падую. Сейчас она не обременена долгами, домашними заботами и сердечными муками. Такая обстановка более всего благоприятствует длительным поездкам.

Леонарда, и в дороге занимавшаяся рукоделием, лишь изредка напоминала Фьоре о том, зачем они выехали из Авиньона.

– Госпожа, смотрите, какой великолепный пейзаж,– говорила она, заставляя Фьору на несколько мгновений оторваться от своих мыслей.

И, действительно, окрестности города заслуживали того, чтобы любоваться ими. Живописные скалы и холмы, покрытые свежей зеленью, притягивали глаз и вызывали восхищенные возгласы.

Вскоре карета стала подниматься в гору. На одном из ровных участков дороги возница остановил экипаж, чтобы дать лошадям передохнуть.

Фьора вместе с Леонардой вышли из кареты и застыли на месте, пораженные красотой увиденного.

– Что это такое? – спросила Леонарда, показывая на высокую гору чуть впереди.

Возница, стоявший рядом с лошадьми, улыбнулся.

– Это Ветряная гора,– ответил он.– Так если называть ее по-простому. А по латыни, кажется, Мон Ванту. Самая высокая в округе.

– Сколько же времени нужно, чтобы забраться на ее вершину? – неожиданно поинтересовалась Фьора.

Возница пожал плечами.

– Часа три, не меньше.

– Значит, Мон Ванту? – задумчиво проговорила Фьора.– Я заметила эту гору еще зимой, когда приехала в Авиньон.

– Да, она видна отовсюду. Ее можно заметить еще из Оранжа.

Лицо Фьоры залила улыбка.

– А не забраться ли нам на эту гору, Леонарда? – задорно проговорила она.– Погода прекрасная, да и времени у нас достаточно.

Служанка быстро перекрестилась.

– Да бог с вами, госпожа. Куда уж в моем возрасте карабкаться по горам. Да и вам я бы не советовала. Там, наверное, холодно, и ветер дует.

Фьора рассмеялась.

– Именно такой ответ я и ожидала от тебя услышать, Леонарда. Впрочем, я могу взойти на эту гору и одна, без твоей помощи.

– В этом деле я вам не помощница,– пробурчала гувернантка.– Да и что за прелесть для молодой дамы карабкаться по валунам и булыжникам, словно какой-нибудь бродяга.

Фьора улыбнулась еще шире.

– Иногда очень хочется почувствовать себя бродягой. Знаешь, Леонарда, наверное, в жизни каждого человека наступает время, когда ему хочется покинуть тесные стены собственного дома и посмотреть на мир собственными глазами.

Леонарда в ответ торопливо подобрала юбки и забралась назад в карету.

– Вы уж простите меня, госпожа, но я ни на какую гору не полезу. Уж лучше читать вам стихи вслух.

– Успокойся, Леонарда, ты будешь сидеть в карете и поджидать меня внизу.

Леонарда укоризненно покачала головой.

– Знал бы ваш отец...

– Мой отец, наверняка, одобрил бы такой поступок,– уверенно ответила Фьора.

Она подошла к вознице, молодому парню крепкого телосложения с простым крестьянским лицом и вьющимися русыми волосами.

– Как тебя зовут?

– Джерардо,– ответил тот.

– Ты когда-нибудь бывал на Ветряной горе?

Тот пожал плечами.

– Давно, еще в детстве.

– А где самый короткий путь до вершины?

Возница махнул рукой.

– Там, впереди, есть небольшая деревня под названием Малосена. Она лежит у самого подножия горы. Если проехать чуть-чуть вперед, за Малосену, там и начинается самый короткий путь на вершину. Если не останавливаться, то к полудню можно подняться.

Фьора радостно улыбнулась.

– Ну вот и прекрасно.

Она снова повернулась к служанке.

– Леонарда, не кривись, это судьба.

Та сделала недовольное лицо и отвернулась, пробурчав:

– При чем тут судьба? Вам просто взбрело в голову невесть что, а судьба тут ни при чем.

Фьора отрицательно покачала головой.

– Нет, еще вчера я читала книгу одного римского историка Тита Ливия.

– Вот-вот,– буркнула Леонарда.– Это все ваши книги виноваты. Поменьше бы читали, поспокойнее жили.

– Сейчас я не хочу спорить с тобой о пользе или вреде чтения,– рассмеялась Фьора.– Вчера у Ливия я случайно наткнулась на то место, где говорится о том, как один царь, воевавший с римлянами – его звали Филипп Македонский – взбирается на большую гору Эмо в Фесалии. Он прослышал, что с вершины этой горы видны два моря: Черное и Адриатическое. И я подумала, а вдруг с вершины этой Ветреной горы видно море? Я уже забыла о том, что это такое. Если даже сам царь избирался на гору, чтобы увидеть такое, то в моем желании нет ничего зазорного.

– На то он и царь,– философски заметила Леонарда,– чтобы выдумывать всякие глупости.– А вам, знатной даме, не к лицу, подбирая юбки, карабкаться по холодным камням.

– Между прочим,– заметила Фьора,– этот царь был очень мудрым. К тому же, ему было шестьдесят лет. Но он полез на гору, не задумываясь о своем возрасте.

– Наверное, его вели под руки до самой вершины,– язвительно отозвалась Леонарда.– Знаем мы этих царей. Им что-нибудь взбредет в голову, а исполнять должны придворные. Прежде чем лезть к черту на рога, лучше бы у своих знакомых спросили, стоит ли это делать.

Фьора беззаботно махнула рукой.

– Я знаю, что они могут ответить. Одни слишком осторожные,– другие – ленивые,– третьи – медлительные, четвертые – глупые. К тому же, у меня нет времени на раздумья и выслушивание чьих-то советов. Если что-то задумал, нужно делать. Леонарда замахала руками.

– Да что вы, госпожа? Вы только взгляните, это же не гора, а какой-то ужас. Там же сам черт ногу сломит.

И на самом деле, Мон Ванту со стороны Авиньона представляла собой отвесное и почти недоступное нагромождение скал.

– Но ведь у меня есть проводник,– уверенно сказала Фьора.– Джерардо, ведь ты согласишься пойти со мной на вершину?

Возница с сомнением посмотрел на гору.

– А кто приглядит за лошадьми?

– Мы оставим с ними Леонарду,– спокойно ответила Фьора.– Надеюсь, в окрестностях Авиньона нет разбойников.

Джерардо пожал плечами.

– В последнее время не слыхали. Хотя, кто их знает.

– Раз не слыхали, значит, нет,– весело сказала Фьора.– Думаю, что нам больше не стоит терять времени даром, пора отправляться в Малосену.

Проехав не больше мили пути, путешественники миновали маленькую деревушку, приютившуюся у самого подножия Ветреной горы.

На окраине деревушки они оставили карету вместе с хмуро сидевшей в ней Леонардой и загрузили провизией небольшой дорожный мешок, который Джерардо водрузил себе на плечи.

– Жди нас здесь, пока мы не вернемся,– сказала на прощание Фьора.

– Я надеюсь, что вы вернетесь,– хмуро промолвила Леонарда.

После этого она немного помолчала, а потом добавила сварливым тоном:

– Вот вернется сеньор Гвиччардини, я ему все расскажу.

Фьора рассмеялась.

– Слава богу, сеньор Гвиччардини не мой отец.

– Но он любит вас, как отец – огрызнулась Леонарда.

– Надеюсь, что сеньор Паоло не отшлепает меня,– махнув рукой, ответила Фьора и зашагала вперед.– Пойдем, Джерардо.

Юноша, поправив висевший на спине мешок с провиантом, вскоре опередил Фьору, показывая ей дорогу.

Восхождению благоприятствовал теплый день, прозрачный воздух. Их вела вперед твердость духа, а единственным препятствием была природа.

Оба путешественника были молоды, полны сил, и Фьора ни минуты не сомневалась в том, что дорога наверх, до вершины Ветреной горы станет для них необременительной прогулкой.

Правда, через четверть часа после начала восхождения на склоне горы им повстречался старик-пастух, который пытался отговорить молодых людей от дальнейшего путешествия.

– Неужто вы собрались наверх? – спросил он, покачав головой.– Не следовало бы вам этого делать. Госпожа, я вижу, вы из богатой семьи и, наверняка, не привыкли к таким походам. Я бы не советовал вам ходить туда.

Фьора, которая еще не успела устать, с девичьим запалом воскликнула:

– Но почему? Ведь вы сами, наверняка, были там.

– Был,– тяжело вздохнув, ответил старик.– Но ничего хорошего я там не видел. Пятьдесят лет назад я был так же молод, как вы сейчас, и мне казалось, что я сбегаю на вершину за час, не успеет еще солнце подняться до середины. Но все оказалось не так просто. Да и на самой вершине нет ничего интересного. Только жаль было, что зря потратил время. Да еще одежду изорвал и поцарапался о колючки и острые камни.

– Ну что ж поделаешь,– отвечала Фьора, пожав плечами.– Может быть, вам не понравилось, а другим понравилось.

Старик махнул рукой.

–Да не было там никого ни до, ни после меня.

В нашей деревне больше никому не захотелось постоять «на голове у сынка».

– На голове у кого? – переспросила Фьора. Старик показал посохом наверх, туда, где на горе виднелись два, почти остроконечных пика.

– Вон та вершина, что повыше,– объяснил он,– называется Сынком. Но чтобы добраться до нее, вам придется немало потрудиться.

– А почему эта вершина носит такое странное название? – спросила Фьора.– Ведь такая вершина выглядит, скорее, отцом всех окружающих гор.

– Не знаю,– пожал плечами старик.– Так ее называют издавна.

– Ну что ж, если вы там побывали, то что мешает сделать это нам,– запальчиво сказала Фьора, снова направляясь в путь.

Смущенный Джерардо лишь развел руками и зашагал вверх по каменистой тропинке.

От слов старика-пастуха – ведь юный разум не доверяет предостережениям – наперекор сказанному у Фьоры еще сильней окрепло стремление свершить задуманное.

Убедившись в том, что все его доводы напрасны, старик еще некоторое время шел следом за путешественниками, чтобы показать среди скал самую короткую, но и самую крутую тропинку. Потом, отстав, он еще долго напутствовал Фьору и Джерардо своими предостерегающими криками.

Оставив старика позади, путешественники быстрым шагом двинулись в путь. Как обычно это бывает, после первых чрезмерных усилий наступила усталость. Возле одной из скал Фьора и Джерардо устроили привал.

Апрельское солнце поднималось все выше и выше и пригревало уже почти по-летнему.

После короткого отдыха Фьора и Джерардо снова двинулись в путь. Но шли уже не так быстро. Девушка старалась ступать медленнее и осторожнее. Мешавшее ей платье она придерживала двумя руками, чертыхаясь каждый раз, когда подол случайно цеплялся за горную колючку или острый камень.

Чтобы сократить себе путь, Джерардо стал взбираться наверх по самому гребню скалы. Фьора же, которая была лишена такой возможности, свернула в сторону по менее крутой тропинке.

– Сеньора,– кричал Джерардо,– ступайте вот здесь, это путь напрямик!

Но Фьора предпочитала сделать крюк, лишь бы дорога была ровнее.

К тому времени, когда Джерардо был уже высоко, Фьора отстала.

Наконец, ей удалось найти тропинку, которая пологим путем, по склону, почти сразу же вывела ее к гребню.

К тому времени, когда она поднялась сюда, Джерардо уже успел отдохнуть. Увидев свою спутницу, он снова поднялся, и они продолжили путь, некоторое время шагая почти нога в ногу.

Однако усталость сказалась, и Фьора начала все сильнее и сильнее раздражаться.

Наконец, она не могла далее продолжать путь и остановилась на привал при первой же удобной возможности. Она принялась мысленно ругать себя за этот авантюрный поступок, итог которого еще никому не известен.

Она упрекала себя примерно такими словами: «Все то, что тебе сегодня пришлось испытать, взбираясь на эту гору, уже не раз случалось с тобой и происходит со многими в погоне за счастливой жизнью. Но человеку это нелегко заметить, потому что ему дано увидеть движение только тела, а движения души скрыты и неподвластны его зрению. Жизнь, которою мы называем счастливой, лежит на вершинах, и к ней идет извилистая и крутая дорога. Ее преграждает много возвышенностей, и чем дальше, тем круче становятся ступени. А на самой вершине все кончается. Именно она – цель этого путешествия. Туда хотят попасть все, но ни каждому это удается. Мало просто хотеть, нужно добиваться».

«Да,– говорила себе Фьора,– я не только хочу, но и добиваюсь. Но у меня почему-то не слишком хорошо получается. Почему же? Наверное, потому, что ровной дорогой, такой удобной и простой с виду, до вершины не дойти. Нужно или стиснуть зубы и карабкаться наверх, или остаться внизу. Там тебя застанет ночь, тьма и тень смерти. Ты будешь обречена на эту вечную тьму и вечные муки».

Как ни покажется невероятным, но эти мысли придали телу и душе Фьоры силы для последнего рывка наверх.

Солнце только-только достигло середины небосклона, когда Фьора и Джерардо стояли на маленькой ровной площадке, венчавшей саму вершину горы.

Усталость отступила куда-то далеко, и Фьора чувствовала только бесконечный прилив сил.

Завороженная какой-то удивительной прозрачностью воздуха и грандиозностью открывшегося перед ней вида, она стояла совершенно неподвижно. Ее Глазам открылось совершенно удивительное зрелище: белые полупрозрачные облака плыли прямо у ее ног.

Фьора чувствовала себя, словно бог на вершине Олимпа. Ей тут же вспомнились рассказы из древнегреческой мифологии, и она радостно рассмеялась, широко раскинув руки.

– Скажи мне, Джерардо, а в какой стороне Италия?

– Не знаю,– простодушно ответил тот.– Вон там справа – Рона, дальше – Авиньон, а там, слева, видите, далеко-далеко поднимаются верхушки гор.

Фьора только сейчас поняла, что это такое.

– Альпы! – воскликнула она.– Там Италия. Глядя на заснеженные и покрытые льдом верхушки Альпийских гор, через которые, если верить преданиям, прошел когда-то смертельный враг римлян Ганнибал, разрушая скалы уксусом, эти самые Альпы, такие далекие, показались Фьоре совсем близкими. Она скорее почувствовала сердцем, чем увидела глазами, итальянское небо. Ее снова охватило острое желание увидеть те места, где прошло ее детство, где все, казалось, было светло и безоблачно.

Пиренеи, которые были границей между Францией и Испанией, увидеть отсюда было невозможно. Хотя единственным препятствием этому являлось несовершенство человеческого глаза. Зато с левой стороны возвышались горы, окружавшие Лион, а с правой – Марсельский залив и устье Роны. Сама река была как на ладони.

Вдоволь налюбовавшись на город и возвышавшиеся далеко вокруг горы, Фьора решила, что пора двигаться вниз.

Солнце уже уверенно направлялось к горизонту, когда путешественники вновь оказались возле маленькой деревушки у подножья Ветреной горы.

Фьора даже не знала, что в те времена было мало любителей карабкаться на вершины гор, чтобы насладиться красотой природы.

Глядя с вершины Мон Ванту в сторону Италии, она искала в этом голубом просторе даже не Флоренцию, свою далекую родину, а свободу и счастье, которыми когда-то была полна ее душа.

Так закончилось это маленькое путешествие, которое внесло в душу Фьоры такое смятение и, вместе с тем, воодушевление, что последствия его будут откликаться в ней всю оставшуюся жизнь.

В последующие несколько дней Фьора гуляла по рощам, солнечным долинам, тихим холмам, окружавшим город. Она удивлялась огромному количеству живности, населявшему эти холмы и долины, бесконечному количеству диких коз, которые мирно паслись здесь, словно домашние. Даже олени не убегали от нее.

Переполненная впечатлениями, Фьора возвращалась домой, все больше и больше убеждаясь в правильности принятого ею решения. Если ей суждено покинуть Авиньон, то в Париж она больше не вернется. Ее ждут путешествия, ее ждет мир...

* * *

Шли уже первые дни мая, когда, наконец, из Парижа вернулся сеньор Гвиччардини. Новости, которые он привез с собой, были неутешительными. Дело было не только в том, что король Карл VIII серьезно готовился к войне, и не в том, что обстановка в самой Флоренции становилась все сложнее.

Дела обстояли гораздо хуже: с севера двигалась чума. Болезнь вспыхивала то в Амьене и Руане, то в Нанси и Дежоне, то в Пуатье и Безансоне. А неделю назад первых больных чумой обнаружили в Лионе и Клермон-Ферране.

По хроникам прошлого иска Фьора хорошо знала, что такое чума. К счастью, на ее веку эта ужасная болезнь обходила Италию стороной. Но сам сеньор Паоло Гвиччардини перенес моровую язву и знал, что спасения от нее почти не было.

Буквально через несколько дней весь Авиньон уже знал, что на город движется чума. Хвала господу, паника еще не охватила горожан, однако все, у кого была возможность, начали покидать Авиньон.

Первыми снялись с места горожане побогаче. Среди них было немало флорентийцев и венецианцев. Прямо на глазах угасала торговля, угасала жизнь.

Жители прятались по домам, вечерами запирая окна прочными ставнями. Радоваться могли только торговцы едой. Горожане с поспешностью запасались провизией и водой.

Однажды вечером сеньор Гвиччардини, который последнее время почти непрерывно проводил в своем торговом доме, вернулся домой не один. С ним был темноволосый молодой человек с большими круглыми глазами, которого старик-флорентиец представил как своего помощника Пьерлуиджи Банарриво.

За ужином сеньор Гвиччардини сказал Фьоре:

– В городе уже появились первые больные чумой. Я принял решение немедленно покинуть Авиньон. Вместо себя я оставляю управляющим Пьерлуиджи, своего помощника. Он в курсе всех дел, которые ведутся нашим торговым домом. Мы уже подписали необходимые документы, чтобы он мог немедленно приступить к работе. Пьерлуиджи молод, умен, крепок телом и духом. Он не боится чумы и готов оставаться в Авиньоне до тех пор, пока не минуют смутные времена. Молю бога, чтобы зараза обошла его стороной.

– А как же вы? – спросила Фьора.– Вы вернетесь во Флоренцию?

– Нет,– решительно ответил старик.– Во Флоренции, конечно, нет чумы, но там есть Медичи. Ты слышала о том, как они расправились с банкиром Пацци? Его обвинили в государственной измене и предали суду. Один из самых известных и богатых купеческих домов Пацци перестал существовать. Я не хочу, чтобы то же самое случилось с торговым домом Бельтрами.

– Но ведь в Рим вам тоже нельзя ехать,– с сомнением сказала Фьора. Святой престол считает своими врагами всех флорентийцев.

– Да,– тяжело вздохнул старик.– Дорога в Италию для меня закрыта. Во Франции тоже оставаться нельзя. Однако выход есть.

– Какой же?

– Как ты знаешь, мой племянник Пьетро Гвиччардини работал в иностранной коллегии во Флоренции. Он достиг в своем деле не малого. Именно ему я обязан тем, что Объединенный совет Флорентийской республики и Венеции, куда входили представители дожа, назначил меня послом-губернатором на остров Крит.

Фьора обалдело хлопала глазами.

– Но ведь это просто невероятно. Вы отправляетесь на остров Крит?

– Да,– подтвердил сеньор Гвиччардини.– Но не сразу. Вначале я намереваюсь посетить Египет.

– Но ведь там турки, наши злейшие враги,– ужаснулась Фьора.

Ее пугала даже одна мысль о том, что добрейший сеньор Гвиччардини может попасть в руки кровожадных янычар, которые непременно изрубят его ятаганами на мелкие кусочки. Она вспомнила следы от той ужасной раны, которую видела на руке у капитана Понтоново.

– Вы собираетесь добровольно отправиться к туркам? – еще раз переспросила Фьора.

Неожиданно для нее сеньор Гвиччардини рассмеялся и успокаивающе махнул рукой.

– Ты не должна так близко принимать это к сердцу, Фьора,– сказал он.– Я отправляюсь в Египет по торговым делам. Как ты знаешь, мы, итальянцы, никогда не воевали с турками. Мы умеем лишь торговать. Но торгуем лучше всех. На Востоке находятся мои одни из самых надежных партнеров. Дело в том, что я не могу покинуть Францию, увозя с собой большие капиталы. Солдаты Карла VIII просто расправятся со мной при попытке выезда из страны, если обнаружат в моем багаже звонкую наличность. Я могу уехать отсюда только голым и босым. И это несмотря на то, что я уже давно гражданин Франции. Я еще не говорил тебе, Фьора, что совсем недавно первый министр короля Карла VIII отдал распоряжение о том, чтобы наложить запрет на переводы крупных денежных сумм французскими банками и представительствами итальянских финансовых контор за пределы Франции. К сожалению, сейчас я могу полагаться только на тех торговых партнеров в Александрии и Каире. Они располагают некоторыми значительными денежными суммами, которые принадлежат мне. С последним кораблем, ушедшим на Восток, я отправил своим друзьям письма с просьбой о том, чтобы эти деньги оставались у них до тех пор, пока за ними не приеду либо я сам, либо мое доверенное лицо.

– Но ведь это опасно,– сдавленным голосом произнесла Фьора.

Она все еще не могла прийти в себя после сообщения сеньора Гвиччардини.

– Да, это опасно,– кивнул старик.– Но не более опасно, чем оставаться здесь и ждать, пока в твой дом придет чума или – что ни чуть не лучше – солдаты Карла VIII, которые конфискуют все твои богатства и сбережения. Умереть в тюрьме, считаясь врагом страны, в которой ты прожил целую жизнь, может быть, еще более горько, чем в собственной постели от мучительной болезни.

– Неужели нет никакого другого выбора? – со страхом пролепетала Фьора.

– Выбора нет, потому что я назначен на должность посла-губернатора и должен благодарить бога за то, что еще удалось так счастливо отделаться.

Вначале напуганная словами сеньора Гвиччардини, Фьора стала постепенно приходить в себя. Возможно, старик-флоренциец прав,– и– немедленный– отъезд из Авиньона является единственно правильным выходом в сложившемся положении. Но как же поступить ей? Она мечтала о путешествии по Европе, а теперь все ее планы рушатся.

И тут ее посетила счастливая мысль: все складывается так или почти так, как она для себя решила. Планы сеньора Гвиччардини нисколько не расходятся с ее собственными. Оставаться сейчас в Авиньоне значило бы подвергнуть собственную жизнь опасности.

Сеньор Гвиччардини помог ей расплатиться с долгами, и она обязана отплатить ему благодарностью.

Все эти мысли вихрем пронеслись у нее в голове, и старый флорентиец Гвиччардини еще не успел открыть рот, когда Фьора неожиданно выпалила:

– Я поеду с вами.

За столом воцарилась недоуменная тишина, а затем сеньор Гвиччардини медленно произнес:

– Я только что хотел просить тебя об этом, дочь моя. С тех пор, как ты приехала в Авиньон, моя жизнь наполнилась смыслом. К сожалению, господь бог не вознаградил меня сыном, но и без излишних юридических формальностей я готов считать тебя своей дочерью. Я буду только счастлив, если ты отправишься вместе со мной. Конечно, путешествие будет опасным, однако иного выхода нет.

– Решено,– твердо сказала Фьора.– Я еду с вами. Когда мы отправляемся из Авиньона?

– Через два дня,– ответил старик.– Сначала в Арле, потом в Марсель.

– На чем?

– На корабле «Санта-Исабель».

ГЛАВА 4

На маленькой и проворной бискайской урке «Санта-Исабель» путешественники поневоле одолели путь вниз по течению реки Роны от Авиньона до Арле и Мартига.

День пути занял переход от Мартига до Марселя, а затем до Генуи.

Здесь, в Генуе, сеньора Паоло Гвиччардини встретил его племянник Джанлука. Он вручил дяде подписанную веницианским дожем грамоту, удостоверявшую, что податель сей бумаги является представителем и Флоренции на острове Крит.

Здесь же, в Генуе, была сформирована небольшая флотилия кораблей, отправлявшихся на ближний Восток. В ее состав входила принадлежавшая торговому дому Бельтрами каравелла «Санта-Маддалена», которая выглядела куда более надежным судном для путешествия по Средиземному морю, чем быстрая и проворная, но Маленькая и не слишком вместительная урка «Санта-Исабель».

Сеньор Гвиччардини, Фьора и Леонарда со своим нехитрым дорожным скарбом перебрались на «Санту-Маддалену».

В ясный теплый майский день при попутном северном ветре от пристани Генуи по направлению к югу отчалила небольшая флотилия, состоявшая из одного фрегата, нескольких галер и тартан с пестрыми парусами, каравеллы «Санта-Маддалена» и урки «Санта-Исабель». Корабли шли под флагами Генуи, Венеции и Флоренции.

В те времена такое путешествие по Средиземному морю к побережью Африки было, конечно, делом очень опасным и трудным. Мореходу, был ли он человеком торговым или простым путешественником, следовало иметь в запасе не только воду, провиант, изрядное количество оружия и ядер к пушкам, но и немалое мужество и отвагу.

Мавританские и турецкие корсары подобно жадным чайкам, высматривающим добычу, стерегли европейские суда и, чаще всего, овладевали ими после отчаянного сопротивления.

Груз захваченного корабля доставался победителям. Тех из мужчин, кто не погиб, оказывая сопротивление, казнили. Тех, кто оказывался потрусливее, ждало рабство. Женщин и детей перепродавали в гаремы мавританских беев и турецких пашей. Самые красивые иногда попадали к султану.

Участь, ожидавшая этих несчастных, была столь печальна, что убитые в схватках с корсарами, были едва ли не счастливее оставшихся в живых.

Путники, плывшие на кораблях флотилии, судя по всему, приняли достаточные меры на случай неприятной встречи. Из темных люков фрегата грозно светились медные уста орудий, готовых плюнуть во врага громом и смертью. Пороховая камера и арсенал были исправно снабжены порохом и холодным оружием. Матросы будто па подбор были молодец к молодцу.

Капитан фрегата, генуэзский моряк Чезаре Камписто – человек бывалый, не один раз сталкивался с турками и маврами и в правильном морском бою, и в разбойничьих схватках. Но, благодаря богу, до сих пор уходил из их рук здоровым и невредимым.

Капитаном на каравелле «Санта-Маддалена» был высокий широкоплечий здоровяк с закрывавшей лицо бородой и огромной золотой серьгой в правом ухе. Звали его Джузеппе Манорини, и он тоже немало повидал на своем веку.

Каравелла была хорошо подготовлена к встрече с пиратами. За неприметными крышками люков скрывались четыре бомбарды, способных пробить борт любого пиратского судна. На вооружении матросов имелись также несколько мушкетов, стрелявших на расстояние до ста метров большими свинцовыми пулями. Таким оружием не могли похвастаться даже армии многих европейских государей.

Однако, несмотря на столь солидное вооружение, которым корабли могли защититься от нападений неприятеля, Фьора не чувствовала себя спокойно.

По пути из Авиньона в Геную, она наслушалась рассказов иллирийских матросов, которые были гребцами у капитана Понтоново на «Санта-Исабель».

В свободное от вахты время они собирались в кружок на палубе и, слегка гнусавя, распевали странные песни. У одного из матросов при себе всегда был инструмент, вроде лютни, который они называли гузлой, но на котором, в отличие от лютни, была всего лишь одна струна из конского волоса.

Напевы этих баллад были слегка однообразны, и аккомпанемент гузлы мало оживлял их. Но Фьора быстро привыкла к этой музыке и даже заинтересовалась песнями, которые пели матросы.

Один из моряков, который мог свободно объясняться на французском и итальянском языках, рассказал ей, что такие песни передаются из уст в уста балканскими славянами. А сочиняются они по следам недавних событий, связанных, в основном, с завоеванием Балкан турками.

О рифме в таких песнях не особенно заботятся, восполняя ее чувствами.

Матрос перевел Фьоре часть длинной баллады, которую однажды исполнили иллирийцы. Баллада эта больше была похожа на длинное сказание, посвященное Фоме II, королю Боснии.

Баллада начиналась с рассказа о том, как Фома I, король Боснии, был в 1460 году тайно убит своими сыновьями Стефаном и Радивоем. Первый из них стал царствовать под именем Стефана Фомы II. Он и был главным героем баллады.

Радивой, обозленный тем, что его отстранили от престола, во всеуслышание объявил о преступлении Стефана и своем, а затем бежал в Турцию под защиту султана Мухаммеда. Но дружеский епископ, папский легат в Боснии, убедил Фому II в том, что лучший способ искупить отцеубийство – это начать войну с турками.

Война оказалась для христиан Боснии роковой. Мухаммед разорил королевство и осадил крепость Ключ в Хорватии, где укрылся Фома. Осада затянулась, и султан предложил Фоме заключить с ним мир при условии, что он будет продолжать выплачивать прежнюю дань.

Фома II, доведенный осадой до крайности, согласился на эти условия и отправился в лагерь мусульман. Его тотчас же схватили и заставили подвергнуться обрезанию, но он отказался. Тогда султан Мухаммед приказал содрать с него живьем кожу, а потом прикончить выстрелами из лука.

Вначале в балладе рассказывалось о битве, которая предшествовала взятию крепости Ключ и была проиграна Стефаном, сыном Фомы II. А отрывок, который матрос перевел Фьоре, звучал примерно так:

«Тогда бусурманы срубили им головы, вздели голову Стефана на копье, и татарин понес ее к стенам, крича: «Фома, Фома, видишь голову сына? Что мы сделали с твоим сыном, то же сделаем– и с тобой!»

И король разорвал свои одежды, лег на кучу золы и три дня не вкушал пищи...

Ядра так изрешетили стены крепости Ключ, что они стали похожи на медовые соты. И никто не смел поднять голову, чтобы поглядеть вверх – столько стрел и ядер летало, убивая и раня христиан.

А греки и патарены, изменив нам, перешли на сторону Мухаммеда и стали подкапываться под стены. Но неверные псы еще не решались идти на приступ – боялись они наших остро отточенных сабель.

Ночью, когда король без сна лежал в постели, некий призрак проник сквозь половицы его горницы и сказал ему:

– Стефан, узнаешь ли ты меня?

И король, затрепеща, ответил ему:

– Да, ты мой отец Фома.

Тогда призрак простер руку и потряс окровавленными одеждами своими над головой короля. И король молвил:

– Когда же ты перестанешь мучить меня?

И призрак ответил:

– Когда ты сдашься Махмуду...

И король отправился в шатер этого демона Махмуда. Тот посмотрел на него своим дурным глазом и сказал:

– Прими обрезание или ты погибнешь.

Но король гордо ответил:

– Жил я по милости божьей христианином и умру в вере Христовой.

Тогда злой бусурман созвал палачей, и они схватили Фому и содрали с него кожу. И из этой кожи сделали седло, а лучники избрали тело короля мишенью для стрел, и злой смертью погиб он из-за проклятья своего отца.

Эта баллада произвела столь жуткое впечатление на Фьору, что несколько дней подряд ей перед сном виделись ужасные картины издевательств турок над христианами.

Вот почему, выходя в море и даже находясь под защитой корабельных пушек, она не чувствовала себя в безопасности. Турки казались ей настоящим воплощением дьявола.

Еще в Генуе она была готова сойти на берег и вместе с Леонардой отправиться в Рим, несмотря на почти полное отсутствие денег. Но сеньор Гвиччардини сумел убедить ее в том, что впереди их ждет безопасное плавание.

Его уверенность была основана на том, что они плывут через Средиземное море не в одиночестве, а в составе большого каравана судов. Турецкие мавританские корсары обычно нападают на одиночные корабли, лишенные всякой защиты. Если же им на пути встречается караван, ведомый хорошо вооруженным фрегатом, то пираты не отваживаются напасть на него.

В конце концов, Фьора согласилась плыть в Египет, даже несмотря на то, что и там правили турки.

Среди документов, которые Джанлука Гвиччардини вручил своему дядюшке, была и грамота, гласившая, что сеньор Паоло Гвиччардини является представителем Венецианской республики, уполномоченным вести дипломатические переговоры с египетским пашой. Это было что-то вроде охранной грамоты.

Кроме того, как уверил сеньор Гвиччардини Фьору, турки миролюбиво относились к венецианским, флорентийским и генуэзским купцам.

После нескольких дней плавания, когда корабли флотилии уже добрались до острова Корсика, страх, который испытывала Фьора перед путешествием, прошел. Однако беспокойство по-прежнему не покидало ее. Ведь они пока еще плыли у самого итальянского берега. А что будет потом, когда Италия окажется далеко позади..?

Капитан каравеллы «Санта-Маддалена» Джузеппе Манорини во всем повиновался своему главному пассажиру. Говоря с ним, капитан обнажал голову и одевал шляпу не иначе, как по настоянию старика-флорентийца. При его приближении он торопливо вставал с места. В его присутствии, отдавая приказания матросам, избегал грубых сочных выражений, без которых нигде в мире не обходится приказание в морском деле.

Сеньор Гвиччардини, в свою очередь, с трепетом и вниманием относился к своей спутнице Фьоре Бельтрами.

Сравнивая каравеллу «Санта-Маддалена» с человеческим телом, можно было сказать, что капитан был его рукой, старый сеньор Гвиччардини – сердцем, а блиставшая ослепительной красотой Фьора – душой.

Не влюбиться в нее было невозможно. И вскоре весь экипаж, от мала до велика, несмотря на свой республиканский флаг, единодушно признавал сеньору Фьору своей королевой.

Правители Венеции и Флоренции не напрасно остановили свой выбор на бывшем управляющем представительства торгового дома Бельтрами в Авиньоне сеньоре Паоло Гвиччардини. Несмотря на свои годы, он был энергичным, рассудительным и осторожным человеком. Именно такими качествами должен обладать настоящий дипломат...

* * *

На протяжении первой недели плавания было спокойно. Погода все время стояла благоприятная, дул попутный северный ветер, и вскоре берега Италии постепенно скрылись в тумане, будто погрузились в море.

Все это время Фьора сохраняла спокойствие, отвечая всякий раз на озабоченные вопросы Леонарды одной и той же фразой: «Да сохранит нас святая дева Мария».

Однажды утром сеньор Гвиччардини вместе с Фьорой вышел на палубу подышать свежим воздухом и полюбоваться прекрасным морским горизонтом.

На носу они увидели застывшую фигуру капитана и направились к нему.

Увидев своих знатных пассажиров, сеньор Манорини тут же сорвал с головы шляпу и поклонился.

– Доброе утро, капитан, – приветствовал его старый флорентиец.– И, пожалуйста, оденьте шляпу.

Выполнив его приказание, капитан вместо приветствия сказал:

– Боюсь, что сегодня только утро будет добрым.

– А что вас смущает? – озабоченно спросил сеньор Гвиччардини.– Небо совершенно ясное, ветер – ровный, флотилия идет по намеченному курсу к берегам Туниса. Кажется, нам нечего бояться.

Капитан озабоченно покачал головой.

– Боюсь, что это совсем не так, сеньор Гвиччардини.

– Что же вас пугает?

Фьора, затаив дыхание, слушала разговор, который завели мужчины.

– Посмотрите вон туда, на юго-запад,– сказал капитан.– Видите?

Старик-флорентиец пожал плечами.

– Совершенно ясное небо.

– Нет, нет,– торопливо воскликнул Манорини. Его глаза, ставшие теперь совершенно круглыми, как у совы, расширились от ужаса при виде еле заметной точки на горизонте.

– Оно надвигается издалека, но отлично знает, что делает,– сказал капитан, умолкая и шире раскрывая глаза.

С удвоенным вниманием он вглядывался в то, что представилось его взору.

– Нас ждут крупные неприятности,– наконец, произнес он.

Та часть небосклона, к которой неотрывно был прикован взор капитана, еще плохо была освещена отблеском всходившего солнца. Этот отрезок, резко очерченный окружавшими его клочьями сероватого тумана был синего цвета, но какого-то странного, скорее, свинцового, чем лазурного оттенка.

Сеньор Гвиччардини вместе с Фьорой внимательно вглядывались в дальнюю часть горизонта, совершенно не понимая, о чем идет речь. Они были плохо знакомы с морем, как люди, проведшие всю свою жизнь на суше.

Капитан, всем корпусом повернувшись к морю и не поворачиваясь к владельцу судна, показал пальцем на эту часть неба.

– Видите, сеньор?

– Что?

– Присмотритесь внимательнее. Вон там, над самым горизонтом.

Сеньор Гвиччардини недоуменно пожал плечами.

– А что именно?

– Вон там.

Наконец, после долгих раздумий старик-флорентиец ответил:

– Я вижу там только синеву.

Капитан сокрушенно покачал головой.

– А что это такое, вы знаете?

Гвиччардини снова пожал плечами.

– Клочок неба.

– Это для тех, кто думает попасть на небо,– загадочно сказал капитан.– Для тех же, кто не попадет, это совсем иное.

Он подчеркнул свои загадочные слова странным взглядом, который ускользнул от внимания его слушателей.

Снова наступило молчание.

Капитан по-прежнему держал направление на мутно-синий край горизонта.

– Синяя туча хуже черной,– сказал он. И прибавил:

– Это грозовая туча.

– Грозовая? – переспросил сеньор Гвиччардини.– Это значит, что будет сильный дождь?

Капитан тяжело вздохнул.

– Вы, наверное, не знаете, что такое грозовая туча на море.

– Нет.

– Значит, скоро вам предстоит с этим познакомиться. Да, не всегда первое плавание бывает удачным. Сеньор Паоло нахмурился.

– Я уже плавал и не раз,– хрипло сказал он. Капитан кивнул.

– Я знаю. Я имел в виду сеньору Бельтрами. Фьора почувствовала, как ее охватывает глубокое волнение, переходящее в страх. Ей еще не пришлось узнать на собственном опыте, что такое грозовая туча на море, но не надо было иметь семь пядей во лбу, чтобы понять – приближается ураган. И, может быть, он будет еще страшнее, чем встреча с турецкими или мавританскими корсарами.

Повинуясь безотчетно охватившему ее страху, Фьора шагнула поближе к сеньору Гвиччардини и взяла его под руку.

– Не беспокойтесь, дочь моя,– промолвил сеньор Паоло,– я думаю, что все будет в порядке. С божьей помощью мы выдержим этот шторм.

В их разговор вмешался капитан.

– Боюсь, что нас ожидает не просто шторм,– сокрушенно сказал он.– Все признаки говорят о том, что будет смерч. Смерч на море – это настоящее чудовище, оно надвигается на нас.

Фьора побледнела.

– Вы уверены в этом, капитан?

– Да, как не прискорбно это признать,– ответил Манорини.– После того, как проносится смерч, сразу начинает дуть несколько ветров: порывистый с запада и другой, очень медленный, с востока. Бояться надо восточного ветра. Именно он настоящий лицемер.

Тем временем синяя точка на горизонте разрасталась, на самом деле превращаясь в тучу. Несмотря на светившее на небе яркое солнце, лицо капитана потемнело. Казалось, туча, сгущавшаяся на горизонте, одновременно сгущалась и на его лице.

– К сожалению,– продолжал он,– я хорошо знаю этот участок моря. Здесь очень коварное дно. Глубина примерно двадцать пять брассов. Для того, чтобы уцелеть при этом шторме, нам нужно держать курс на запад, где глубина достигает пятидесяти пяти брассов и не плыть на восток, где она всего лишь двадцать брассов. Но именно восточный ветер будет мешать нам сделать это.

– А нельзя ли остановиться? – перепуганно спросила Фьора.

Она уже начинала дрожать, и сеньор Гвиччардини, успокаивая ее, поглаживал ладонь девушки своей морщинистой костлявой рукой.

Капитан отрицательно покачал головой.

– Нет, нам не удастся остановиться.

– Почему?

– Ветер не позволил.

– Но ведь сейчас нет ветра,– безнадежно промолвила Фьора, уже почти зная ответ.

Капитан подтвердил ее опасения:

– Скоро начнется шквал, и нам, конечно же, не удастся удержаться на месте. Шквал, как шпага, воткнутая в ребра, лишает всякой свободы действий.

– А, может быть, нужно поставить судно лагом к ветру? – спросил сеньор Гвиччардини.

Капитан тяжело вздохнул.

– Да, похоже, что вы, действительно, уже плавали,– сказал капитан.– Но нам это не поможет. Ветер не даст это сделать.

– Но с божьей помощью... – пролепетала Фьора.

– Нет,– обреченно сказал капитан,– ни с божьей помощью, ни без божьей помощи нам не удастся это сделать. Как бы мы ни поставили судно, мы не сможем бросить якорь. Волны не дадут ему опуститься на дно, и якорная цепь оборвется. Мне это хорошо известно.

– Что же нам делать? – спросил Гвиччардини. Тем временем ветер крепчал и волны поднимались все выше.

– Да,– решительно сказал капитан,– нужно поворачивать на запад.

– Но ведь вся флотилия идет на восток,– озабоченно сказал сеньор Паоло.

– Нужно немедленно подать сигнал на фрегат, чтобы все немедленно поворачивали на запад.

– Но я думаю,– осторожно сказал сеньор Гвиччардини,– что там есть свой шкипер и он обязательно должен знать, что нужно делать.

– Насколько мне известно, сеньор Чезаре Камписто действительно опытный моряк. Но фрегат тяжелое судно и управляться с ним труднее. Хуже всего придется галерам и тартанам. Им придется уповать только на бога. Впрочем, если там опытные капитаны, у них есть еще шанс спастись. Я немедленно отправляюсь на мостик. А вас, сеньор Паоло и сеньора Фьора, я попросил бы удалиться в каюту. Ветер усиливается, нам необходимо менять паруса.

– Да, да,– торопливо сказал сеньор Гвиччардини.– Фьора, дорогая, спускайтесь в каюту. Здесь находиться уже не безопасно.

Сопровождаемая Леонардой, которая все это время почтительно стояла у противоположного борта, Фьора спустилась в каюту. Осторожно ступая по доскам лестницы, она услышала зычный голос капитана, доносившийся с палубы:

– Боцмана ко мне!

Сеньор Гвиччардини, несмотря на предостережение капитана, остался на палубе. С тревогой поглядывая на черневший горизонт, он наблюдал за действиями капитана, который распорядился просигналить на остальные суда флотилии о приближающейся буре и необходимости смены курса на запад.

После того, как сообщение было передано и принято на всех судах флотилии, капитан Манорини принялся отдавать команды экипажу:

– Ссадить галсы на бакборте!

– Есть ссадить галсы на бакборте!

– Натянуть шкоты на штирборте!

– Есть натянуть шкоты на штирборте!

Тем временем сеньор Гвиччардини поднялся на капитанский мостик.

– Я вас правильно понял, капитан? Вы приказываете повернуть на запад?

– Да,– отрывисто бросил Манорини, в руках которого сейчас находилась судьба его пассажиров и экипажа.

– Значит, мы будем идти против ветра.

– Да, это именно так, сеньор.

– Но ведь будет ужасная качка.

– Да, судно даже встанет на дыбы.

– Оно не переломается пополам?

– Нет. Наша каравелла – прочное судно.

– Но может сломаться грот-матча.

– Да, это так. Но у нас нет другого выхода, если мы хотим спастись.

– Но, может быть, ветер скоро переменится? Прежде чем ответить, капитан крикнул матросам:

– Побыстрее подтягивайте шкоты. Что вы там возитесь, якорь вам в глотку?

Затем он повернулся к сеньору Гвиччардини.

– Ветер не переменится до самого утра. Может быть, в лучшем случае, до ночи.

– Но ведь ветер отнесет нас в сторону. Он гонит нас на восток.

– Вот это и опасно. Нам нельзя править на восток, только на запад. На востоке наша смерть.

Все суда флотилии поворачивали на запад.

Ветер крепчал, и волны поднимались все выше.

Туман набухал, поднимался клубами над всем горизонтом, словно какие-то незримые рты раздували меха бури. Облака начинали принимать зловещие очертания.

Синяя туча заволокла большую часть небосвода. Она уже захватила и запад, и восток, надвигаясь против ветра. Так часто бывает в море. На корабле началась сильная качка.

Море, за минуту до этого вздымавшееся граненой крупной чешуей, теперь было словно покрыто мелкой кожей, словно крокодил превратился в змею. Грязно-свинцового цвета кожа казалась толстой и морщилась тяжелыми складками. На ней вздувались круглые пузыри, похожие на нарывы, которые в следующее же мгновение лопались. Пена представляла собой струпья проказы.

Оставаться на палубе было уже не безопасно, и сеньор Гвиччардини спустился в каюту.

Будучи здесь один, он несколько минут расхаживал по тесной каюте, ссутулившись, чтобы не удариться головой о балку под потолком.

Потом он уселся на широкую скамью у стены, достал из дорожного баула чернительницу, обтянутую шагренью, и большой бумажник из кардобской кожи. Из бумажника сеньор Паоло достал в четверо сложенный кусок бумаги, развернул его и положил на висячий столик. После этого он извлек из футляра перо, поудобнее устроился за столом и, немного подумав, зажег фонарь, прикрепленный к борту. Свет был необходим, потому что день за бортом корабля превратился в сумрак.

Еще немного поразмыслив, сеньор Гвиччардини принялся писать, медленно выводя буква за буквой. Ему мешали удары волн о борт, а потому дело продвигалось крайне медленно.

Первые буквы сложились в слово: «завещание».

Строчки ложились криво, но сеньор Гвиччардини старался писать разборчиво. Рука у него дрожала, судно сотрясала качка, и все же он довел до конца свою запись.

Он закончил вовремя, потому что именно в эту минуту налетел шквал.

Волны приступом пошли на каравеллу, и все бывшие на борту почувствовали, что началась та ужасающая пляска, которой суда встречают бурю.

Сеньор Гвиччардини еще раз перечитал написанное и снова сложил листок бумаги. Затем он сунул его в бумажник, а сам бумажник спрятал, но уже не в дорожный баул, а в карман. В баул он сложил перо и чернильницу.

Корабль тем временем все сильнее и сильнее раскачивало в стороны. Боковая качка увеличивалась.

Начиналась жестокая пытка водной стихии, от века терзаемой бурями. Из морской пучины вырывался жалобный стон. На всем ее безмерном пространстве совершались зловещие приготовления.

И ветер, и волны усиливались. Тучи сгущались. Волны не ведали ни покоя, ни усталости. Они сливались одна с другой, чтобы тотчас же отхлынуть назад.

Тут и там возникали почти невероятные в своей непрерывной смене провалы и взлеты, исполинские, зыблющиеся холмы и ущелья, едва воздвигнутые и уже рушащиеся опоры. На гребнях сказочных гор вырастали гущи пены. Невозможно было описать эту разверстую бездну, ее угрюмо-тревожный вид, ее совершенную безликость, низко нависшие тучи и внезапные разрывы облаков над головой, ее беспрестанное, неуловимое глазом таяние и зловещий грохот, сопровождающий этот дикий хаос.

Ветер дул прямо в нос кораблю, но умело приспущенные и поставленные паруса были причиной того, что корабль, сильно раскачиваясь с борта на борт, все-таки двигался на запад.

Все остальные суда флотилии потонули в бушующей полутьме.

Мрачная поверхность взбунтовавшегося моря вздымалась все выше и выше. Ни расстояния, ни пространства уже не существовало. Небо вдруг стало совершенно темным и непроницаемой завесой протянулось над судном. Прошел густой, плотный дождь. В непроглядном мраке на просторе бушевал ветер.

Люди почувствовали себя во власти стихии. На каждом шагу их подстерегала ловушка.

Огромная бесформенная туча, похожая на брюхо гидры, тяжело нависла над океаном, кое-где вплотную соприкасаясь с волнами своей серо-свинцовой утробой. Иногда она примыкала к нему чудовищными присосками, похожими на лопнувшие мешки, которые втягивали в себя воду и выпускали клубы пара. То тут, то там они поднимали на поверхности волн конусообразные холмы пены.

Буря обрушилась на каравеллу, и каравелла ринулась в ее самую гущу. Шквал и судно устремились друг к другу навстречу, словно бросились в рукопашную.

Обе мачты каравеллы перегибались назад, точно пытаясь в испуге отпрянуть от безумствующего ветра.

Однако капитан Манорини хорошо знал свое дело.

Хотя каравелла всецело оказалась во власти яростного вихря, она держалась так, как держится судно при умеренном ветре, стараясь идти только наперерез волне, подставляя нос первому порыву ветра, правый борт – последующим, из-за чего ей удавалось избегать ударов в борта и корму.

При неизменном ветре это не принесло бы никакой пользы, однако ветер стал менять направление.

Откуда-то сверху, с недосягаемой высоты, доносился протяжный мощный гул.

Тяжелое свинцовое небо обхватило каравеллу своими не знающими пощады руками и, наваливаясь на нее, пыталась опрокинуть.

Фьора, вся сжавшись от ужаса, старалась не смотреть в маленькой иллюминатор своей каюты, где была видна только безумствующая за бортом пена. Отсюда, из ее маленького и очень ненадежного убежища, буря казалась ей внутренностью собора, задрапированной траурной материей. Если еще до начала шквала кое-где среди облаков проглядывали просветы, то сейчас мрак сгустился настолько, что невозможно было даже вообразить себе, что сейчас в самом разгаре день.

Над каравеллой как будто вырос давящий каменный свод. Внизу волновалось море, скрывающее под собой страшные неизведанные глубины.

Дождь хлестал с такой силой, что казалось, будто воздух пронизывают маленькие ядра. Обстреливаемая этой картечью, поверхность моря кипела.

Наконец, раздался первый удар грома. Где-то вдалеке сверкнула молния, способная, наверное, в мгновение ока испепелить огромное судно.

Фьора вздрогнула, услышав грохот небесной колесницы и, чтобы не умереть со страху, принялась в уме вспоминать строфы из Библии.

Вначале ей пришла на ум история об Ионе, попавшем в чрев кита. Наверное, это как нельзя лучше соответствовало тому, что творилось вокруг, но отнюдь не успокоило Фьору.

Тогда она принялась вспоминать что-нибудь более светлое. На ум ей пришли строки из «Песни песней»:

Я нарцисс саронский, лилия долин,

Что лилия между тернами,

То возлюбленная моя между девицами,

Что яблони между лесными деревьями,

То возлюбленный мой между юношами.

В тени ее люблю я сидеть

И плоды ее сладки для гортани моей.

Он ввел меня в дом Пира

И знамя его надо мною – любовь.

Подкрепите меня вином,

Освежите меня яблоками,

Ибо я изнемогаю от любви.

Левая рука его у меня под головою,

А правая обнимает меня...

Мысленно прочитав несколько строчек из «Песни песней», Фьора почувствовала, что буря не унимается, а, напротив, усиливается.

Это повергло ее в смятение. Нет, пожалуй, сейчас не время читать псалмы о любви. Нужно вознести молитву Богородице... Хотя нет... Наверное, только сам Господь Бог, всемогущий и всевидящий, способен сейчас защитить ее, свою верную дщерь, Фьору, от безумства стихии.

Она прикрыла глаза, сложила руки и вполголоса произнесла:

Сердце чистое сотвори во мне, Боже,

И дух правый обнови внутри меня

Не отвергни меня от лица твоего

И Духа Твоего Святого не отними от меня

Возврати радость спасения Твоего

И духом владычественным утверди меня

Научу беззаконным путям твоим

И нечестивые к Тебе обратятся

Избавь меня от кровей, Боже,

Боже спасения моего

И язык мой восхвалит правду Твою

Господи,

Отверзи уста мои

И уста мои возвестят хвалу Твою:

Ибо жертвы ты не желаешь —

Я дал бы ее

К всесожжению не благоволишь

Жертва Богу – дух сокрушенный

Сердце сокрушенного и смиренного

Ты не презришь, Боже...

Ветер снова поменялся, и каравеллу стало бить в борта с такой силой, что она давала ужасный крен. Но ее огромный закругленный киль прилегал к волне, словно приклеенный и противостоял напору разбушевавшегося моря.

Туча, с приближением которой усилился ветер, нависала над водой все ниже, сужая и поглощая пространство вокруг корабля.

Волны, достигавшие исполинских размеров, гигантскими волами накатывались на корабль.

Время от времени огромная молния, цвета красной меди, рассекала темное напластование мрака от зенита до горизонта. Прорезанная ее алым сверканием толща туч казалась еще более грозной. Пламя пожара, внезапно охватывавшее ее глубины, озаряя на миг передние облака и их хаотическое нагромождение вдалеке, открывало взорам всю бездну.

Потом все гасло, и начинал грохотать гром.

Брызги пены взлетали выше матч. Потоки воды то и дело захлестывали палубу, и всякий раз, когда при боковой качке каравелла наклонялась то правым, то левым бортом, клюзы, подобно раскрытым ртам, исторгали пену обратно в море.

Матросы вместе с капитаном оставались на палубе, волны били отважным матросам прямо в лицо. Все вокруг было охвачено неистовством.

Внезапно, после первого ужасного натиска, ураган, продолжая подгонять каравеллу, принялся реветь глухим басом.

С мостика тут же раздался зычный крик капитана:

– Подтянуть сезни! Завязать нокгордени, бакгордени и гитовы! Закрутить ванты!

Не успели матросы убрать все паруса и привязать их к перекладинам матч под непрерывно хлеставшим дождем, как ураган возобновился с новой силой. Волны и ветер свирепо обрушились на нее, а валы достигали такой величины, что порой грозили накрыть каравеллу целиком.

Но, к удивлению многих из команды каравеллы «Санта-Маддалена», это не пугало капитана Манорини. Он сам стоял у штурвала, управляя кораблем.

– Я и не такое видал! – кричал он, смеясь.– Выдержим! Святая Магдалина спасет нас!

Он был так уверен в своем корабле, что постепенно эта уверенность передалась и другим членам экипажа.

У каравеллы, действительно, был очень прочный корпус, не давший ни малейшей течи. Сколько ни трепала корабль буря, все доски внешней и внутренней обшивки были на месте. Не было ни одной трещины или щели, ни одна капля воды не попала в трюм.

Молния снова разорвала сумрачную пелену, и черная туча, словно змей, сцепившийся со змеем, вступила в схватку с багровой вспышкой.

И тут же снова наступил сумрак.

Несмотря на то, что буря бушевала по-прежнему, команда каравеллы «Санта-Маддалена» уже не сомневалась в своей победе над ураганом.

В буре есть что-то животное: ураган – как бык: его можно обмануть. Ведь волна – это сила, которая действует лишь одно мгновение, а потом дает передышку, во время которой опытный капитан может переориентировать судно или сменить галс, как это называется в морском языке.

Именно так и поступал Джузеппе Манорини, итальянский моряк, капитан «Санта-Маддалены».

Хотя все вокруг заволокла густая пелена дождевого тумана, капитан умело ориентировался по тем немногочисленным приборам, которые были в его распоряжении. Словно в какой-то дикой и непонятной пляске, каравелла перепрыгивала с гребня на гребень бушующих волн. Но теперь, безумно взлетающие вокруг пенистые валы не причиняли кораблю никакого вреда.

Каравелла почти совсем не испытывала боковой качки.

Между налетавшими на каравеллу водяными валами капитан успевал развернуть судно против ветра с помощью руля.

Во время бури море и мрак в конце концов сливаются воедино и образуют одно неразрывное целое. Видимый горизонт полностью исчезает, и приходится двигаться вслепую.

Фьора, беспрерывно молившаяся у себя в каюте, только чудом божьим могла объяснить то, что они до сих пор не утонули. Леонарда, находившаяся рядом с госпожой, даже молиться не могла. Она просто беспрерывно крестилась, лишь иногда восклицая:

– О боже правый, спаси и сохрани!

Мало-помалу в душе Фьоры начала рождаться надежда на то, что все может обойтись. Человеческая душа всегда склонна уповать на чудо. Нет такого отчаянного положения, при котором в самый критический момент из глубины души не поднималась бы заря надежды.

Фьоре так хотелось сказать слово «спасены», но буря все еще не прекращалась, и облегчение не приходило.

Впервые в жизни Фьоре приходилось переживать подобное: опираться на нечто, кажущееся твердым, но на самом деле зыбкое и хрупкое, быть одновременно рядом со смертью и полным жизни, стать узником неизмеримых пространств, заточенных между небом и океаном, ощущать над собой бесконечность сводов темницы, со всех сторон быть окруженным буйным разгулом ветров и чувствовать себя игрушкой, которую сокрушает огромная масса воды.

Игрушка – какое страшное слово.

В каждом раскате грома Фьоре слышался издевательский хохот незримого противника. Какая же это невероятная мука.

Тебя сковывает именно то, что помогает птицам расправить крылья, а рыбам свободно двигаться. Ведь ты зависишь от того самого воздуха, который колеблешь своим дыханием, от той самой воды, которую можешь зачерпнуть.

Один глоток этой соленой влаги может вызвать лишь гримасу отвращения, а волна той же самой воды может убить.

Шторм внезапно изменил направление. Сейчас ветер дул прямо в корму каравелле. Влекомая этим воздушным течением она еще стремительнее понеслась по волнам.

Фьора снова испугалась, решив, что теперь-то их уж, наверняка, унесет куда-то далеко-далеко.

Но это была лишь очередная забава моря, того необъятного моря, которому свойственны все черты хищника. Оно то выпускает острые когти, то прячет их в бархатных лапах. Иногда буря топит судно походя, на скорую руку, иногда, как будто тщательно обдумывает кораблекрушение, лелеет каждую мелочь. У моря времени предостаточно, в этом не раз убеждались его жертвы.

И вдруг Фьора вздохнула с облегчением. Ураган внезапно утих.

Ни северного, ни южного ветра не было уже и в помине, смолк бешеный вой бури. Без всякого перехода, без малейшего ослабления смерч в одно мгновение куда-то исчез, точно провалился в бездну.

Но волны еще некоторое время после затишья продолжали бушевать.

Уже несколько минут спустя вокруг каравеллы простиралась бесконечная пелена вяло вздымавшихся вод. Вода казалась вздрагивающим жидким свинцом. Слышался только легкий шум ветра.

Однако полумрак не рассеивался.

Одно можно было сказать смело – каравелла «Санта-Маддалена» была спасена.

ГЛАВА 5

О путешествии сеньоры Фьоры Бельтрами и сеньора Паоло Гвиччардини в Египет лучше всего расскажут страницы ее дневника.

Фьора начала вести его сразу же после выхода флотилии итальянских кораблей из Генуи. Мы прочтем лишь те страницы, которые посвящены Африке.

Около шести часов вечера наш обед на борту каравеллы «Санта-Маддалена», на которой плыли в Египет сеньор Гвиччардини и я, был прерван криками: «Земля! Земля!»

Мы тотчас же поднялись на палубу и приветствовали древнюю землю Птолемеев, освещенную последними лучами заходящего солнца.

Наш путь по Средиземному морю после ужасной бури, разразившейся несколько недель назад, протекал спокойно и без особых происшествий. К сожалению, мы потеряли связь с другими кораблями флотилии, и в Египет нашей каравелле пришлось добираться в одиночку.

Однако, капитан Манорини оказался опытным моряком и, отказавшись от прежнего намерения зайти в Тунис и отправиться в Египет вдоль береговой линии, мы сделали остановку на Мальте, где нас радушно встретили рыцари ордена госпитальеров.

После однодневной задержки мы вышли в море, и при попутном ветре очень быстро преодолели расстояние до Египта.

Александрия стоит на песчаном берегу. Длинная золотая лента тянется вдоль самой кромки воды.

Слева, подобно огромному рогу полумесяца, в море вдается длинный красивый мыс. Неподалеку возвышаются колонна Помпея и игла Клеопатры – все, что осталось от города Александра Македонского. Я читала о нем у многих историков – Страбона, Плутарха, и вот теперь, наконец, увидела эту жемчужину Востока своими глазами.

Сеньор Гвиччардини показал мне на неказистое здание, стоящее между этими памятниками рядом с пальмовой рощей.

– Это дворец александрийского паши,– сказал он.

А сама Александрия, это древняя владычица старого Египта, скрывается за барханами пустыни, словно скалистый остров в песчаном море.

Все это одно за другим, как по волшебству, поднималось из воды по мере того, как наше судно приближалось к берегу.

Наконец, на исходе дивного дня при безмятежном море, когда горизонт озарен всполохами заходящего солнца, а вокруг слышны радостные крики матросов, мы увидели перед собой эту древнюю, голую и выжженную солнцем землю.

Я едва не потеряла рассудок при виде этого берега, не похожего ни на один знакомый мне пейзаж.

Я попросила сеньора Паоло побыстрее приготовиться к высадке на берег, но капитан Манорини попросил нас не делать этого.

Ночь, наступающая на Востоке очень быстро, приглушила яркие краски дня, и с последними отблесками света мы увидели, как пенятся серебряными брызгами волны, разбиваясь о гряду рифов, почти полностью закрывающую вход в порт. Было бы крайне неосмотрительно пытаться подойти туда даже с лоцманом-турком. Да и найти их сейчас с наступлением темноты было трудно.

Итак, следовало набраться терпения и дожидаться утра.

Сеньор Гвиччардини, который не в первый раз был на Ближнем Востоке, отправился к себе в каюту и спокойно уснул.

Я же ни на минуту не сомкнула глаз. Несколько раз за ночь я поднималась на палубу, надеясь хоть что-то разглядеть при свете звезд.

Но на берегу не было видно ни огонька, и из города не доносилось ни единого звука. Казалось, что мы находились в открытом море, далеко от берега.

Наконец, наступил рассвет. Желтая дымка затянула весь горизонт, и догадаться о том, где находился берег, можно было лишь по длинному ряду стоявших на рейде кораблей со странного вида парусами.

Вначале я не обратила на это внимание. Однако потом один из матросов объяснил мне, что на турецких и мавританских кораблях паруса косые, в виде треугольника.

Потом мы медленно двинулись по направлению к порту, и постепенно дымчатая завеса, покрывавшая город, становились все прозрачнее. И, словно через легкую воздушную ткань, мы увидели вчерашний пейзаж.

Мы находились уже в нескольких сотнях метров от прибрежных рифов, когда, наконец, появился наш лоцман с четырьмя гребцами. Они приплыли на лодке, на ее носу были нарисованы два больших глаза. Казалось, что они смотрят прямо в море, стараясь разглядеть самые невидимые подводные камни.

Лоцман был первым встреченным мною турком. Не могу сказать, что он своим видом тут же рассеял все мои страхи, однако, внешность его была очень любопытна: с окладистой бородой, в ярких просторных одеждах, со степенными, неторопливыми движениями. Его сопровождали невольники.

Подойдя на лодке к нашему судну, турок величественно поднялся ПО трапу и приветствовал, скрестив руки на груди, капитана Манорини. Наверное, он выделил его среди других по одежде. Затем он направился к штурвалу и занял место нашего рулевого.

Я испытывала, такое гигантское любопытство, что вместе с Леонардой последовала за ним и не спускала с него глаз.

Несколько минут спустя, его лицо исказила такая ужасная гримаса, как будто у него в горле застряла кость. Наверное, он испытал неловкость от любопытства путешественника, который пересек огромное море, чтобы взглянуть на прежде невиданные страны и совершенно незнакомых людей, и который широко открытыми глазами смотрит на них.

Наконец, ценой неимоверных усилий нашему турку удалось произнести одно слово: «Направо». Это слово вылетело у него вовремя: еще секунда – и он, наверняка бы, задохнулся.

После небольшой паузы последовал новый приступ – на сей раз, чтобы произнести: «Налево». Наверное, это были единственные итальянские слова, которые ему удалось выучить. Как видно, его языковое образование было продиктовано лишь необходимостью. Однако, каким бы бедным ни был его итальянский словарь, его оказалось достаточно, чтобы подойти к якорной стоянке.

Капитан Манорини приказал спустить на воду шлюпку. В нее опустились он сам, сеньор Гвиччардини, я и Леонарда. Спустя несколько минут, матросы высадили нас на берег.

Невозможно описать, что я испытала, ступив на эту землю. Впрочем, у меня не оказалось времени, чтобы разбираться в собственных чувствах. Неожиданное происшествие вывело меня из этого восторженного состояния.

Так же, как на площадях Парижа или Рима, Авиньона и Дижона кучера колясок и повозок поджидают пассажиров, здесь, в Египте, погонщики ослов подкарауливают тех, кто сходит с корабля на берег. Они стоят повсюду, где только можно представить. Услужливостью и назойливостью эти турецкие погонщики превосходят наших в несколько раз, а женщин из Европы они, наверняка, никогда не видали.

Прежде, чем я успела оглядеться, меня без особых церемоний схватили, подняли в воздухе, посадили на маленького ослика, вынули из седла, пересадили в другое – и все это сопровождалось криками и возней столь стремительной, что я не могла оказать ни малейшего сопротивления.

Воспользовавшись минутной передышкой, предоставленной мне в результате сражения, развернувшегося из-за моей персоны, я огляделась и обнаружила, что сеньор Гвиччардини находится в не менее беспомощном положении, чем я. Из-за своей старости он оказался совершенно не способен оказать сопротивление и, несмотря на его крики, осел, подгоняемый погонщиком, галопом уносил его прочь.

К счастью, Леонарда, которую из-за ее массы турки-погонщики не смогли сразу усадить на осла, подняла невероятный крик. Матросы, которые вместе с капитаном Манорини находились в шлюпке, не успели отчалить и кинулись нам на помощь. Им удалось вырвать нас из рук мусульман и спасти от этой восьмой беды Египта, о которой Моисей в Библии нас не предупреждал.

Матросы пришли к нам на помощь и отбили атаку услужливых погонщиков ударами весел.

После этого капитан Манорини спросил:

– Что вы собираетесь делать дальше?

Сеньор Гвиччардини ответил:

– Я всего лишь хотел показать сеньоре Фьоре ближайшие окрестности.

Капитан в ответ поинтересовался:

– Как давно вы были в Александрии?

– Лет тридцать назад,– ответил мой добровольный опекун..

– Тогда вам потребуется сопровождение. Капитан Манорини отправил с нами двух матросов, вооруженных кинжалами.

– Сейчас в Александрии вам ничто не угрожает,– сказал капитан напоследок. Но будет лучше, если за вами присмотрят вооруженные люди. Опасайтесь уличных коров, и упаси вас Бог пить воду из уличных источников, ведь именно в таких городах, как Александрия, зарождается чума.

Мы уверили его, что совершим по городу лишь небольшую прогулку, и отправились в путь. Но не пройдя и ста шагов, мы поняли, какую оплошность допустили, отказавшись от поездки верхом: ослы представляют здесь собой единственное средство передвижения по непролазной грязи. И это, несмотря на то, что стояла по-настоящему летняя жара.

Мы в Европе и понятия не имеем, что такое лето в Африке. Мой организм был более вынослив. А вот сеньору Гвиччардини и, особенно, Леонарде с ее массой пришлось тяжело. Но как бы то ни было, они с честью вынесли это испытание и не притронулись к воде, которую наперебой предлагали нам какие-то торговцы нищенского вида.

В жаркие дни улицы Александрии поливают несколько раз в день. Это распоряжение османских властей здесь выполняют местные жители. Они прогуливаются по улицам с бурдюками под мышками и время от времени сжимают их так, что из них брызжет вода. Эту процедуру они сопровождают какими-то монотонными фразами. Один из матросов, шедших рядом с нами, перевел мне слова с арабского:

– Поберегись справа, поберегись слева...

Песок, смешиваясь с водой, образует что-то вроде строительного раствора, из которого только ослы, лошади и верблюды могут выбраться, не теряя собственного достоинства. Много раз мы наблюдали картину того, как местные жители оставляли в этом вязком месиве свои сандалии.

Я уже хотела было отказаться от столь обременительного путешествия, но сеньор Гвиччардини сказал, что нам нужно посетить генуэзского консула. По его словам, резиденция консула находится совсем неподалеку отсюда, с противоположной стороны базара, начинавшегося почти здесь же, возле пристани.

Однако, путешествие через базар заслуживает отдельного описания.

Миновав узкую грязную улочку, мы очутились в центре зловонного рынка. Только потом я узнала, что именно в таких гнусных клоаках начинаются эпидемии чумы, а уже отсюда ее болезнетворные миазмы разносятся по всему городу.

Тщетно старались мы побыстрее выбраться отсюда: базар являл собой такое скопище ослов, верблюдов, торговцев и тюков, что нас только толкали, ругали, прижимали к стенам лавок.

Мы долго не могли сделать ни шагу, и я снова принялась упрашивать сеньора Гвиччардини вернуться назад, на корабль. Но тут мы увидели, как местный бей совершает обход в сопровождении мамелюков.

Нам повезло – бей двигался прямо перед нами. Перед ним в тесной толчее сразу образовывался узкий коридор. Когда один раз на дорожке возникла толчея, мамелюки бросились к торговцам и со сказочной невозмутимостью принялись наносить удары палками по головам людей и спинам животных.

Это средство возымело незамедлительный эффект – проход снова освободился. Паша, которого несли четверо невольников в великолепных носилках с расшитым балдахином, прошествовал первым, а мы успели пройти через толпу прямо за ним.

Позади нас сразу же возобновлялось движение, подобно тому, как река возвращается в свои берега. Слава Богу, нам не пришлось идти больше, чем сто шагов. Когда паша свернул направо, сеньор Гвиччардини повел нас налево, к генуэзскому консулу.

Мы прошли по узкой извилистой улочке. У всех домов фасады, начиная от окон первого этажа до самой кровли, выступали вперед, из-за чего пространство над улицей было настолько сужено, что сюда почти не проникал солнечный свет.

Поблизости возвышалось несколько мечетей. У дверей мечетей, куда вход неверным вроде нас закрыт, сидели истинные правоверные. Когда они увидели нас, среди них поднялся какой-то громкий ропот. Мы поспешили миновать это место, чтобы не раздражать мусульман, пришедших молиться, своими европейскими одеждами.

Генуэзский консул, сеньор Веролануово, встретил нас весьма радушно. Очевидно, он хорошо знал сеньора Гвиччардини, потому что поздоровался с ним как со старинным другом.

Во время оживленной беседы, какая обычно завязывается между соотечественниками, оказавшимися далеко от родины, сеньор Гвиччардини рассказал генуэзскому консулу о том, что привело его сюда. Ему необходимо было найти известного александрийского купца Сулейман-бея, с которым его связывали торговые дела, а также совершить официальный визит к паше в качестве представителя итальянских городов-республик.

После этого сеньор Гвиччардини попросил у сеньора Веролануово дать нам проводников с ослами. После того, как мы преодолели несколько сот метров от пристани до резиденции генуэзского консула, у нас совершенно пропало всякое желание прогуливаться пешком.

Консул с радостью согласился помочь нам, и после недолгого ожидания мы в составе длинной процессии двинулись к воротам Махмудия, ведущим к развалинам древней Александрии.

Теперь, не боясь увязнуть в грязи и сопровождаемые проводниками, которые поддерживали нас с Леонардой за руки, мы могли взглянуть на этот необычный мир, подобный которому, наверняка, не найдешь нигде на свете.

Вот теперь я почувствовала себя настоящей первооткрывательницей. Ведь никогда раньше мне не приходилось видеть ни этой земли, ни этого неба, ни этой жизни, которая как будто специально во всем отличается от нашей.

Первое же, на что я обратила внимание: у нас отращивают длинные волосы, у них же, напротив, мужчины бреют голову; женщины ходят в длинных черных власяницах, которая называется чадрой. Это было ужасно!

Как известно, Александрию основал Александр Македонский. Здесь же он был похоронен. Но сегодня от древнего города уцелел только мол. Все остальное превратилось в бесформенные руины.

Не знаю, может быть, у нас еще хватило бы сил и желания осмотреть развалины, но в этот момент я случайно взглянула на свои ноги, почувствовав какое-то необъяснимое жжение. Мои прекрасные кожаные туфли были покрыты какими-то мелкими точками, которые двигались. Присмотревшись внимательнее, я сделала страшное открытие – на мне кишмя кишели блохи.

Я завизжала так страшно, как будто на меня напали разбойники. Леонарда, оттолкнув проводника и спрыгнув с осла, бросилась ко мне, не обращая внимание на грязь под ногами. То же самое сделал сеньор Гвиччардини.

Мой добрый опекун сказал мне, что в таких обстоятельствах единственный выход – незамедлительно отправиться в баню, тем более, что восточные бани – это восхитительное времяпрепровождение. Однако, немного понимавший по-итальянски проводник, услышав просьбу сеньора Гвиччардини, от ужаса вытаращил глаза. Причину этого я узнала чуть позже.

Оказывается, в здешние бани ходили лишь обитательницы гаремов, и то лишь по субботам. В остальное время посещение ими бань запрещено под страхом смерти. Поэтому мне с Леонардой нужно было ждать до завтрашнего дня, поскольку сегодня была пятница.

У нас не оставалось иного выхода, как, отряхнув, насколько это было возможно, мерзких насекомых, побыстрее вернуться на корабль. Я мечтала о горячей ванне еще с тех пор, как мы покинули Мальту. Но, к сожалению, мне пришлось ждать еще целую ночь, прежде чем я смогла посетить египетские бани.


На следующий день в сопровождении Леонарды и двух матросов, знавших город, я отправилась в бани.

После мечетей это самые великолепные сооружения в городах Востока.

Но прежде, на улицах я увидала нечто необычайное: целые толпы женщин, закутанных в белые или черные покрывала, обутых в короткие желтые сапожки. Их лица целиком закрывал лоскут ткани, напоминавший маску Домино на венецианских карнавалах, заостренную книзу. Он закрывал лицо, начиная от глаз, и прикреплялся к спускающемуся на лоб покрывалу с помощью золотой цепочки, нитке жемчуга или ракушек – в зависимости от благосостояния или прихоти владелицы.

Эти женщины передвигались верхом на ослах, впереди которых с палкой в руке шел евнух. Передо мной прошло, наверное, шестьдесят—восемьдесят, а может, и сто женщин. Это были обитательницы гаремов. Иногда шествие замыкал сам владелец гарема, также сидевший верхом на осле.

Меня привели к большому зданию незатейливой архитектуры, украшенному искусным орнаментом. Сначала я очутилась в просторном предбаннике, куда выходят двери комнат, где женщины оставляют свои накидки. В глубине его, напротив входа – плотно закрытая дверь.

Перешагнув порог, попадаешь в помещение, где жара еще нестерпимее, чем на улице. Правда, из предбанника еще можно спастись бегством, но стоит очутиться в одной из примыкающих комнат, как все кончено. Вы оказываетесь во власти двух женщин-служительниц и превращаетесь в собственность заведения.

К моему глубокому изумлению, именно это и произошло со мной. Не успела я войти, как мной завладели две банщицы неопределенного возраста и вида. В мгновение ока я осталась совершенно обнаженной. Затем, одна из них прикрепила к моим ногам гигантские деревянные котурны, и я сразу же стала выше на целый фут. Эта странная обувь не только лишала меня последней возможности вырваться на свободу, но, к тому же, водруженная на такую высоту, я чуть было не потеряла равновесие, если бы мои банщицы не поддержали меня под руки. Меня осталось только подчиниться.

Меня ввели в другую комнату, но, несмотря на полное смирение, я почувствовала, что начинаю задыхаться – настолько жара была невыносимой, а пар густым. Тут я решила, что мои спутницы по ошибке завели меня прямо в печь, и попыталась вырваться, но они заранее предусмотрели мое сопротивление и не дали мне даже повернуть назад.

Мгновение спустя, у меня по телу заструился пот и, к моему глубокому изумлению, я почувствовала, как дыхание возвращается, а легкие расширяются. Таким образом мы заходили еще в четыре или пять комнат, температура в которых так резко повышалась, что я уже было решила, что много тысячелетий назад человек ошибся в выборе своей стихии: истинное его предназначение – быть сваренным или зажаренным.

Наконец, мы очутились в парильне, но сначала я ничего не могла рассмотреть даже в двух шагах от себя – все застилал густой пар, а жара была такой нестерпимой, что мне показалось – я теряю сознание.

Закрыв глаза, я отдалась на волю своих проводниц, а они, протащив меня еще несколько шагов, сняли котурны и в полубессознательном состоянии положили меня на возвышение посреди комнаты, походившее на мраморный стол.

Однако, постепенно я стала привыкать и к этой адской температуре. Воспользовавшись тем, что мало-помалу прихожу в себя, я огляделась.

Как и все тело, глаза постепенно привыкли к окружающей обстановке и, несмотря на завесу пара, мне даже удалось рассмотреть некоторые предметы. Казалось, мои спутницы забыли обо мне. Я видела, что они чем-то заняты в другом конце комнаты, и решила воспользоваться короткой передышкой.

Наконец, я поняла, что нахожусь в центре большого квадратного зала, стены которого на высоту человеческого роста были инкрустированы разноцветным мрамором. Из кранов нескончаемым потоком в облаках пара струилась на плиты пола вода. Оттуда она стекала в четыре похожих на паровые котлы чана, стоявших по углам зала. Оттуда торчали женские головы, а на их лицах было написано выражение крайнего блаженства. Я так увлеклась этой сценой, что не придала должного значения возвращению моих банщиц.

Одна несла большую деревянную миску, полную мыльной пены, другая – мочалку.

Внезапно мне показалось, что в голову, в глаза, нос и рот вонзились тысячи игл: это турчанка-банщица плеснула мне в лицо своим снадобьем и принялась яростно растирать мне лицо, голову и плечи. Вторая банщица в это время держала меня за руки.

Боль была столь невыносимой, что я не выдержала. Оттолкнув одну банщицу ногой, а другую – рукой, я решила, что единственное спасение – это целиком погрузиться в воду.

Как же я была наивна!

Несмотря на то, что все чаны были заняты, я храбро окунулась в один из них. Там оказался кипяток!

Я закричала так, как, наверное, кричат только те, кого поджаривают на кострах в аду. Но мои соседки столь бесстрастно взирали на меня, что мне стало ясно: они не понимают причин моего беспокойства.

Я выбралась из чана почти так же стремительно, как погрузилась в него. Но каким бы коротким ни было омовение, оно возымело свое действие – с головы до ног я стала красной как рак.

На мгновение я замерла, решив, что все это снится мне в страшном сне. У меня на глазах люди заживо варились в кипятке и, по-видимому, получали величайшее наслаждение от этой пытки.

Это противоречило всем моим представлениям о том, что такое наслаждение, а что – страдание, потому что то, что заставляло меня страдать, другим явно доставляло удовольствие.

Я подумала, что отныне нельзя больше полагаться на собственные суждения, нельзя доверяться собственным чувствам, а потому не следует сопротивляться, что бы со мной ни делали.

Таким образом, когда, одетые в длинные балахоны, мои банщицы снова подошли ко мне, я уже полностью смирилась со своей участью и покорно последовала за ними к одному из четырех чанов.

Подведя меня к нему, они подали знак спускаться. Я подчинилась и погрузилась в воду, температура которой, как мне показалось, была вполне умеренной.

Из этого чана я перешла в другой, где вода была горячее, но все же терпимой. В нем, как и в первом, я оставалась не больше трех минут. Потом банщицы отвели меня в третий, Здесь вода была еще горячее, чем в предыдущем. И, наконец, я очутилась перед четвертым чаном, где мне уже довелось изведать муки, какие, должно быть, ожидают грешников в аду.

Прежде всего я попробовала воду ступней – она показалась мне достаточно горячей, но не такой, как в первый раз. Я осмелилась опустить в чан сперва одну ногу, потом – другую и, в конце концов, погрузилась целиком.

Каково же было мое изумление: вода больше не казалась мне кипятком. Правда, когда я вылезла из чана, цвет кожи у меня несколько изменился – из пунцового я стала малиновой.

Мои банщицы снова завладели мной, зачем-то повязали мне пояс, обмотали голову платком на манер тюрбана и провели меня в обратном порядке через комнаты, где мы уже побывали раньше. Причем каждый раз, когда температура воздуха понижалась, они непременно надевали на меня очередные пояс и тюрбан.

Наконец, я очутилась в той комнате, рядом с которой оставила одежду. Там уже были приготовлены мягкий ковер и подушка. С меня снова сняли пояс и тюрбан, нарядили в просторный шерстяной пеньюар и, уложив как ребенка, оставили в одиночестве.

Вот теперь я испытала бесконечное блаженство. Я чувствовала себя совершенно счастливой, но настолько ослабела, что, когда через некоторое время мои банщицы заглянули в комнату, меня нашли совершенно в таком же положении, в каком оставили.

Вместе с банщицами пришел мужчина. Если бы на мне не было пеньюара, я бы, наверняка, закричала от страха. Но, по счастью, я была одета, а потому его появление не вызвало у меня бурного негодования. К тому же, банщицы относились к мужчине так спокойно, словно он был совершенно бесполым существом.

Я сразу же подумала, что этот турок, наверняка, был евнухом. Он бросил лишь беглый взгляд на мое лицо и по-хозяйски остановился рядом.

После испытаний, выпавших на мою долю, я смотрела на него с некоторым страхом, но была настолько слаба, что даже не попыталась подняться.

Сначала турок дернул меня за кисть левой руки да так, что захрустели суставы. Потом принялся за правую, с которой обошелся не лучше. Затем настал черед ступней и колен. И когда, наконец, последним ловким движением он распластал меня, как голубку на сковороде, последовал такой удар, которым приканчивают приговоренных к смерти.

На сей раз я не выдержала и закричала от боли, решив, что у меня сломан позвоночник, а мой массажист, довольный достигнутым результатом, от первого упражнения перешел ко второму и принялся с необычайным проворством мять мне руки, ноги и плечи. Это продолжалось еще немного. После чего турок ушел.

Теперь я чувствовала себя совершенно разбитой, к тому же у меня болели все суставы, и даже не хватило сил перевернуться на спину. Я осталась лежать на боку, моля господа Бога о том, чтобы все это поскорее прекратилось.

Служанка принесла мне поднос с маленькой чашечкой темного пахучего напитка, я отпила глоток, но тут же от отвращения выплюнула изо рта горькую черную жижу.

Мне показалось, что вот так, в одиночестве, я провела не меньше получаса. Я находилась в какой-то полудреме, погруженной в сладостное опьянение, испытывая неведомое мне ощущение блаженства и полнейшего безразличия ко всему на свете.

Из этого блаженного состояния меня вывела еще одна служанка. Она осторожно усадила меня и принялась расчесывать мои набухшие от влаги волосы.

После того, как уход за моими волосами был закончен, я показала служанке знаком, что хочу уйти. Она тут же вышла в предбанник и позвала мою верную Леонарду, которая героически отвергла все предложения банщиц принять ванну. Она объяснила мне, что боялась за мою одежду и потому охраняла ее.

Леонарда помогла мне одеться и вывела на улицу.

Здесь нас терпеливо дожидались матросы и два погонщика с ослами. На сей раз долго просить меня не пришлось. Я с помощью Леопарды уселась в седло, и мы медленно тронулись в путь.

Хотя было уже около полудня, мне показалось, что воздух на удивление свеж – вероятно, по контрасту с баней. Наверное, именно поэтому турки так фанатично преданы своим баням, а ведь вначале мне все это показалось ужасным издевательством.

Поначалу мне казалось, что после всех пережитых в бане испытаний я до утра даже не смогу шевельнуть пальцем. Однако, усталость на удивление быстро сменилась бодростью, и остаток дня я провела в своей каюте на «Санта Маддалене», записывая в дневник впечатления прошедшей субботы.

В то время, как я посещала александрийские бани, сеньор Гвиччардини посвятил субботу визиту к своему торговому партнеру Сулейман-бею. Он вернулся только поздно вечером, весьма довольный встречей.

Рано утром следующего, воскресного дня, сеньор Гвиччардини сообщил мне, что все его финансовые дела улажены, и сегодня днем деньги, остававшиеся у Сулейман-бея после торговой сделки с сеньором Гвиччардини, должны быть переправлены на каравеллу «Санта Маддалена».

Нам оставалось лишь посетить с обязательным визитом вежливости дворец александрийского паши, который уже знал о прибытии нашего корабля в Александрию.

Рано утром в воскресенье на корабль явился гонец, который сообщил, что Ибрагим-паша соблаговолит принять нас сегодня же. Аудиенция была назначена на полдень.

До визита оставалось еще некоторое время, и я, воспользовавшись этим, отправилась к себе в каюту.

В назначенный час на корабль прибыл офицер турецкой гвардии, которых они называют мамелюками. Он должен был возглавить кортеж, состоявший из сеньора Гвиччардини, меня и Леонарды.

Нас усадили на настоящих арабских скакунов, и в сопровождении целого отряда мамелюков проводили ко дворцу паши.

По бокам шли несколько янычар. Им вменялось в обязанность ударами палок отгонять любопытных, мешавших шествию нашего посольства.

Окружавшие нас на лошадях мамелюки являли собой весьма живописное зрелище. На них были одеты красные тюрбаны, красные куртки, красные шаровары и красные туфли. Хотя я по-прежнему с опаской относилась к туркам, а особенно к янычарам и мамелюкам, нельзя не признать, что их внешний вид являл собой зрелище, приятное для глаза. Правда, лица солдат, окружавших с палками наш кортеж, отличались разнообразием оттенков: у некоторых были белые лица, у иных – кожа цвета слоновой кости.

На пути движения нашего кортежа мы встретили полк янычар, двигавшийся куда-то по грязным улицам города под грохот барабанов.

Ни о какой стройности их рядов не могло быть и речи, поскольку каждые пять минут обувь солдат увязала в грязи, и их обладателям приходилось останавливаться, чтобы извлечь ее оттуда. И вообще, всех этих солдат можно было принять за разношерстный сброд – столь пестро разодетой толпы я еще ни видала никогда в жизни. Даже участники венецианских и флорентийских карнавалов не были одеты столь вызывающе пестро и ярко.

От царившей в Александрии невероятной жары лица солдат были покрыты крупными каплями пота, а шум и грохот, издаваемые ими при продвижении, можно было сравнить только с иерихонскими трубами.

Бедняжка Леонарда, увидев это ополчение паши, беспрерывно молилась.

Когда полк, наконец, освободил дорогу, мы смогли продолжить свой путь ко дворцу турецкого наместника.

Во дворе в полном вооружении с ятаганами и кинжалами нас ожидал еще один отряд мамелюков. Их красные одеяния невольно притягивали глаз.

Мы спустились с лошадей в сопровождении офицера мамелюкской гвардии, миновали двое ворот, поднялись по лестнице, прошли через анфиладу совершенно пустых белых залов с непременным фонтаном в центре.

В предпоследнем зале сеньор Гвиччардини остановился, чтобы дать команду носильщикам, которые тащили следом за нами наш груз. Это были подарки, предназначенные для паши Ибрагима.

Сеньор Гвиччардини захватил с собой несколько богато инкрустированных ружей и пистолетов, которые, наверняка, были диковинкой здесь на Востоке, а также доспехи солдат венецианской и флорентийской гвардий.

Затем мы вошли в парадный зал. Он ничем не отличался от предыдущих. Здесь также не было мебели, кроме огромного дивана, опоясывающего зал. В самом темном углу на диван была брошена львиная шкура, а на этой шкуре нога на ногу восседал сам Ибрагим-паша, держа в левой руке четки, а правой, перебирая пальцы на ноге.

Сеньор Гвиччардини вежливо поздоровался с пашой и сел справа от него. Мы с Леонардой заняли место на диване слева.

Вначале, никто не произнес ни слова. Когда все расселись, Ибрагим-паша подал знак слуге, и через несколько минут в зал внесли зажженные кальяны. Прежде я только слыхала о том, что это такое.

Это были длинные трубки, концы которых были погружены в сосуды, наполненные какой-то жидкостью. Из трубок вверх поднимались едва заметные струйки дыма.

Один из кальянов поставили перед сеньором Гвиччардини, другой – перед Ибрагимом-пашой.

Пока длилась эта процедура, мы успели разглядеть пашу Ибрагима.

На нем был круглый турецкий тюрбан, великолепный шелковый халат, расшитый узорами из золотых нитей, и туфли с загнутыми кверху носами. Он выглядел лет на сорок – коренастый, плотный, с красным лицом, живыми блестящими глазами. Усы и борода его были такого же цвета, как львиная шкура, на которой он восседал.

Сеньор Гвиччардини из вежливости несколько раз затянулся кальяном, и я заметила, как он едва сдержался, чтобы не закашляться. Что же касается самого паши Ибрагима, то он вдыхал дым из трубки так, как будто бы он ничем не отличался от свежего воздуха.

Наконец, с трубками было покончено, и слуги внесли на больших золотых подносах маленькие чашки с черным густым напитком, который мне подавали в бане. Рядом с чашками стояли блюдца с водой.

Сеньор Гвиччардини уже объяснил мне, что этот напиток называется кофе. Оказывается, что генуэзские и венецианские купцы уже завезли его в Европу, однако, широкого распространения этот напиток там не получил. Я также не встречала кофе ни у Лоренцо Великолепного, ни при дворе короля Франции. Как рассказывал мне затем сеньор Гвиччардини, кальян и кофе, поданные вместе в домах турецкой знати, означают высшее расположение. На обычных приемах турецкие сановники обычно преподносят своим гостям либо одно, либо другое.

Некоторое время я колебалась, не осмеливаясь поднести ко рту чашечку с этим горьким напитком и памятуя о том неприятном впечатлении, которое осталось у меня от кофе во время посещения бани, я испытывала сомнения – стоит ли снова повторять такой печальный опыт. Судя по тому, что из чашки поднимался пар, напиток был очень горяч. Однако, вспомнив о том, что мы находимся на дипломатическом приеме, я решила сделать несколько глотков и едва не обожгла себе небо.

Стараясь не показывать своих чувств, я по-прежнему держала чашку возле рта.

Вся эта церемония проходила в совершеннейшем молчании. Наконец, Ибрагим-паша щелкнул пальцем, и в зал вошел какой-то неприметный человек в желтом халате. Он уселся рядом с ногами Ибрагима-паши и произнес несколько слов приветствия на итальянском языке. Мы поняли, что это был переводчик.

После нескольких ничего не значащих фраз, которыми обменялись Ибрагим-паша и сеньор Гвиччардини, турецкий сановник спросил:

– Привезли ли вы подарки?

Сеньор Гвиччардини ответил утвердительно:

– Да.

Тогда Ибраги-паша отставил в сторону чашку кофе и медленно, с чувством собственного достоинства, поднялся. Поддерживаемый под руку переводчиком, он пошел к двери. Мы с сеньором Гвиччардини последовали за ним.

Выйдя в соседний зал, Ибрагим-паша принялся рассматривать подарки, разложенные на полу. Он рассматривал наши подношения одно за другим и явно остался доволен ими. Казалось, ему особенно понравились доспехи венецианских гвардейцев, украшенные золотым солнцем. К моему удивлению, особого впечатления на него не произвели ни богато инкрустированные ружья, ни остальные подарки. Казалось, что он уже не раз видел подобные вещи.

Осмотрев все подарки, Ибрагим-паша поискал что-то еще и, не обнаружив, сказал несколько слов своему толмачу.

Тот обратился к сеньору Гвиччардини:

– Его высочество спрашивает, привезли ли вы ему вино?

– Да,– подтвердил Ибрагим-паша, сопровождая последнее слово выразительным движением головы.– Да, вино, вино...

Сеньор Гвиччардини едва заметно улыбнулся и ответил, что мы предугадали желание его высочества.

– Ящики с бутылками вина уже должны быть доставлены во дворец.

С этой минуты Ибрагим-паша стал с нами невероятно любезен. Он вернулся в парадный зал, долго говорил о большом уважении, которое он питает к торговым людям Италии, а в заключение, в знак особого уважения, рабы умастили нам лица благовониями из горящих курильниц.

Когда эта церемония была завершена, сеньор Гвиччардини поднялся и простился с Ибрагим-пашой, поочередно поднося правую руку ко лбу, ко рту и к груди. Оказывается, на иносказательном и поэтичном языке Востока это означает: мои мысли, мои слона и мое сердце принадлежат тебе.

Затем, в сопровождении все тех же мамелюков и янычар мы отправились из дворца властелина Александрии на свою каравеллу.

На этом программа нашего пребывания в Александрии была закончена, и можно было отправляться в Каир.

ГЛАВА 6

Путешествие из Александрии в Каир также описано в дневнике Фьоры Бельтрами.

«После однодневного перехода каравелла «Санта-Маддалена» остановилась в порту Рашид, который располагается у устья Нила.

Мы шли вдоль берега мимо безжизненных равнин. Неожиданно они сменились живописными пейзажами: вместо одиноких пальм, затерявшихся на раскаленном горизонте появились рощи фруктовых деревьев и поля маиса.

Египет – это долина, по дну которой течет река, а по берегам разбит огромный сад, который с обеих сторон окружает пустыня. Среди зарослей мимозы, над полями проса и риса кружились птицы с оперением цвета рубинов и изумрудов, оглашая воздух звонкими криками. Бесчисленные стада буйволов и овец под присмотром пастухов передвигались по берегу огромной реки.

К тому времени, как мы прибыли в порт Рашид, солнце уже спустилось за горизонт, и начиналась ночь.

Вышла луна, слабо освещая все вокруг. Но ее свет придал иные краски окрестностям.

На холмах, отделяющих долину от пустыни, на фоне ночного неба грациозно раскачивались силуэты пальм. То и дело попадались мечети, стоявшие у самой воды. Их окружали зеленые раскидистые смоковницы, низко склонив свои ветви.

Ночь мы провели на корабле, а затем, как и в Александрии, сошли на берег.

Нил, омывающий город, образует здесь удобную гавань. На его берегах простираются рисовые поля. Их нежно-зеленый цвет контрастирует с черными смоковницами и пальмовыми рощами, исчезающими за горизонтом.

Пока мы осматривали город, капитан Манорини искал судно, которое согласилось бы доставить нас из порта Рашид в Каир, вверх по течению Нила. В порту Рашид мы осмотрели только мечеть Абу-Манду, стоящую на берегу реки. Это истинно восточное сооружение расположено в дивном месте: оно возвышается на самом краю обрыва, над рекой так, что между основанием мечети и другим берегом, где среди рисовых полей рассеяны небольшие домики, остается довольно узкое пространство.

Над белыми стенами мечети поднимается купол в форме перевернутого сердца, увенчанный полумесяцем. Из одного угла кружевных галерей ввысь устремляется точеная башня, тогда как противоположная часть здания будто опирается на песчаный холм.

Вокруг мечети зеленеет пальмовая роща. Несколько пальм, взметнувшись в небо, пробили насквозь темную крону раскидистой смоковницы, словно украшая ее султанами.

Через переводчика мы узнали от нашего проводника, что это святой дервеш Абу-Мандур держит на своих плечах горы песка, которые словно собираются поглотить мечеть и преградить путь Нилу.

По возвращении в порт нас ожидало любопытное зрелище: в тени, на ступенях прибрежной мечети безмятежно лежал совершенно голый дервеш, или как их еще здесь называют – блаженный, наслаждаясь солнечными лучами. Его костюм и поза были, похоже, вполне естественны для этого бродяги. Он ждал, когда набожные мусульманки, живущие по соседству, принесут ему пропитание.

Долго ждать ему не пришлось. После этого среди кормилец он заметил одну, по-видимому, приглянувшуюся ему, и немедленно почтил ее своими ласками, принять которые та сочла для себя за честь. Это странное зрелище ни у кого не вызвало возмущения. Лишь Леонарда, прикрывая лицо рукой, густо покраснела и пробормотала слова ругательства.

Судно, на котором мы должны были отправиться в Каир, уже ждало нас в порту.

Это был очень большой корабль, который здесь называется джермой. Три его мачты были украшены квадратными парусами огромной величины.

Отправляться нужно было немедленно, потому что с утра дул попутный ветер. И сеньор Гвиччардини, и Леонарда, и я были очень рады этому обстоятельству, потому что пребывание в этой стране оборачивалось для нас только тяготами.

Мы тронулись в путь немедленно, испытывая неподдельную радость.

День стоял восхитительный, ветер дул, словно выполняя наше пожелание. А матросы, выполняя необходимые маневры, пели, чтобы подбодрить себя и грести в едином ритме. Их песни чем-то напоминали баркаролу иллирийских матросов с корабля «Санта-Исабель», на котором мы плыли из Лиона в Авиньон.

Капитан Манорини, который плыл вместе с нами, позаботился о том, чтобы в нашей компании был толмач. Мы попросили перевести его эти морские песни.

Первая, состоящая из нескольких куплетов, прославляла аллаха. Вторая представлялась чем-то вроде собрания философских сентенций и размышлений, связанных между собой по смыслу. Самой оригинальной и достойной из них нам показалась следующая: «Земля – тлен. Все ничтожно в этом мире!»

Поскольку мы пребывали в радостном расположении духа, и эти истины показались нам слишком сложными, мы попросили магометан спеть что-нибудь повеселее.

Они тут же достали музыкальный инструмент для аккомпанемента. Это оказались свирель, похожая на античную флейту, и простой барабан из обожженной глины, расширявшийся кверху. На самую широкую часть была натянута тончайшая кожа. Нам объяснили, что обычно ее натягивают, предварительно нагрев над огнем.

И вот зазвучала такая страшная, дикарская музыка, что она поглотила все наше внимание, и мы даже забыли спросить смысл слов, стараясь различить в этом грохоте хотя бы одну музыкальную фразу.

Однако вскоре наше любопытство привлек толстый турок в зеленом тюрбане. Похоже, что его эта мелодия привела в экстаз: он медленно поднялся, приплясывая в такт то на одной, то на другой ноге, затем, немного поколебавшись, принялся самозабвенно исполнять свой неуклюжий и сладострастный танец.

Когда он остановился, мы стали осыпать его похвалами, выражая свой восторг этим неожиданным удовольствием, которое он нам доставил. Он принял наш восторг, как должное, и тут же принялся исполнять новый танец.

Весь день прошел в подобных музыкальных и танцевальных развлечениях. Перед нами открывались живописные берега Нила, заросшие яркой зеленью. Вечером быстро село солнце, и его последние лучи расцветили своими теплыми красками прелестную маленькую деревушку и верхушки огромных пальм над ней.

На ночлег мы устроились на корме. Здесь матросы соорудили две палатки – для сеньора Гвиччардини и капитана Манорини, и для нас с Леонардой. Точнее, это было что-то подобное навесу из холстины, крепившемуся на двух гибких тростниковых жердях. Для удобства на палубе под навесами разослали ковры.

Я долго не могла заснуть, потому что перед глазами моими проплывали живописные картины, увиденные на берегах Нила. Леонарда и вовсе ворочалась до утра, в сердцах проклиная магометан за то, что они живут не по-христиански. Ее недовольство было вызвано тем, что она не могла спать на обыкновенном ковре.

Утром, проснувшись, мы обнаружили, что пейзаж со вчерашнего дня не изменился. Разве что, по мере того, как мы поднимались вверх по течению, деревни попадались все реже и становились все меньше.

Этот день прошел в тех же развлечениях, что и накануне. Только танцы толстого турка нам казались уже не столь забавными, как прежде. Наверное, мы просто привыкли к смешному.

На следующее утро песни зазвучали очень рано, когда мы еще спали. Открыв глаза, мы было решили, что экипаж исполняет серенаду в нашу честь. Однако все было совсем наоборот. Дул встречный ветер, и матросам приходилось грести изо всех сил, чтобы справиться с течением. Они горланили свои песни во всю силу, но при каждом припеве лодку относило назад на пятьдесят шагов.

Капитан джермы уверил нас, что если так пойдет и дальше, то к вечеру или, во всяком случае, на следующее утро, мы непременно опять окажемся в порту Рашид. Тогда он отдал приказ причалить к берегу у одной из деревень, мимо которой мы проходили.

Нам пришлось ждать часа два, пока ветер не стих. После чего мы снова тронулись в путь.

Мы медленно двигались вперед, и вечером перед нами на красноватом горизонте медленно выросли три симметричных горы, хорошо заметных на фоне неба.

Это были пирамиды!

Пирамиды на глазах становились все больше, а слева, над самым Нилом, нависли первые гранитные склоны гор. Мы замерли, не в силах оторвать глаз от этих гигантских сооружений, навевавших величественные воспоминания о далеком прошлом.

Солнце спускалось за горизонт, и отблески падали на стены пирамид, а их основание уходило в тень. Вскоре сверкала лишь одна вершина, похожая на красный клин. Потом и по ней скользнул последний луч, словно свет маяка. Наконец, это пламя будто отделилось от вершины, точно взметнулось в небо, чтобы мгновение спустя зажечь звезды.

Наш восторг граничил с безумием. Мы аплодировали этим великолепным декорациям. Нескольким *** казалось на венецианском карнавале. Потом мы стали упрашивать капитана не трогаться с места ночью, чтобы на следующее утро можно было снова полюбоваться величественным пейзажем, который предстанет нашему взору.

Все складывалось на удивление удачно. Капитан, со своей стороны, объявил нам, что из-за ожидающих нас впереди многочисленных мелей, ему придется бросить здесь якорь. Мы еще долго стояли на палубе, глядя на пирамиды, пока их не поглотила тьма. Потом отправились к себе под навес хотя бы поговорить о пирамидах, раз уж их нельзя видеть.

Бедняжка Леонарда не могла выдавить из себя ни единого слова, будучи совершенно изумленной зрелищем пирамид.

Мы долго не могли заснуть. А наутро, проснувшись, я почувствовала сильное недомогание. Сеньор Гвиччардини тоже жаловался на здоровье.

Стоя на палубе, мы почувствовали, что воздух был тяжелым и удушающим. Сквозь пелену раскаленного песка, поднятого ветром пустыни, пробивалось унылое тусклое солнце. Мы ощущали страшную тяжесть. Казалось, воздух обжигал грудь.

Не понимая, что происходит, мы огляделись: матросы и капитан неподвижно сидели на палубе джирмы, закутавшись с головой в плащи так, чтобы был закрыт даже рот. Живыми оставались лишь глаза, со страхом устремленные вдаль.

Наше появление на палубе нисколько не отвлекло их от этого занятия. Мы обратились к ним, но не получили ответа.

Наконец, сеньор Гвиччардини решил узнать у нашего капитана о причине подобного уныния. Но вместо него нам ответил капитан Манорини, который и прежде бывал в этих местах. Он указал рукой на горизонт и произнес:

– Хамсин.

– Что это такое? – спросила я.

– Это разрушительный ветер, которого турки и арабы боятся, как мы – дня страшного суда.

Едва он успел объяснить нам, что такое хамсин, как мы сразу же увидели все признаки этого ужасного ветра.

Во все стороны гнулись пальмы, в небе с силой сталкивались потоки воздуха, ветер заметал вверх песок, хлеставший по лицу, и каждая крупинка обжигала, как искра, вылетевшая из горнила печи.

Испуганные птицы покидали возвышенные места и летели, прижимаясь к земле, будто спрашивая, что заставляет их делать это.

Стаи узкокрылых ястребов кружились в небе с пронзительными криками. Потом они внезапно падали камнем на кусты мимозы, откуда снова взмывали ввысь, стремительные и напряженные, как стрелы, ибо чувствовали, что дрожат даже деревья. Даже камни разделяли ужас живых существ.

Ни один из этих признаков не ускользнул от внимания наших матросов, но по их бесстрастным, устремленным в одну точку глазам и непроницаемым лицам невозможно было определить, являлось ли это добрым или дурным предзнаменованием.

Правда, капитан Манорини успокоил нас, сказав, что в такую жару хамсин не опасен.

Чтобы переждать ветер, мы укрылись в палатках, где провели не меньше часа.

Наконец, ветер стих.

Матросы сняли свои плащи и начали, буквально, прыгать от радости. Потом они смочили руки и лица нильской водой и подняли якорь.

Капитан Манорини сказал нам, что до Каира осталось плыть совсем немного. Тронувшись в путь, мы стали быстро приближаться к пирамидам. А они, казалось, все время обгоняли нас и вырастали прямо перед носом судна.

У подножья голой и безжизненной цепи гор через плотную пелену тумана и песка мы стали различать минареты и купола мечетей, увенчанные бронзовыми полумесяцами.

Понемногу северный ветер, подгонявший нашу лодку, усилился и раздвинул завесу. Нашему взору предстали кружевные башни Каира, но основание города оставалось скрыто высокими берегами реки.

Европейские путешественники так редко бывали здесь, что сознание мое переполнилось гордостью: я, Фьора Бельтрами, дочь флорентийского купца, своими глазами вижу места, в которых происходили многие события, описанные в священном писании. Именно отсюда увозил Моисей свой народ, именно здесь страдал Иосиф, проданный в Египет своими братьями.

Мы быстро продвигались и уже почти достигли основания пирамид. Чуть поодаль, на том же берегу Нила изящно раскачивалась на ветру пальмовая роща, которая поднялась на месте древней столицы Египта и тянется вдоль самого-самого берега, где некогда дочь фараона спасла из вод младенца Моисея. А над верхушками пальм, в дымке – но не тумана, а песка – мы различали красноватые вершины пирамид еще более величественных, чем те, рядом с которыми мы находились.

Нам навстречу по Нилу проплыли лодки с невольниками. В одной из них сидели женщины. Как только наш капитан увидел их, он тотчас же вонзил нож в главную мачту и бросил в воду щепотку соли – эти его действия, как сказал нам сеньор Манорини, должны были спасти нас от дурного глаза. Я еще не знала, что магометане так суеверно относятся к сглазу, но, похоже, нам это помогло, потому что вскоре мы благополучно причалили к правому берегу Нила.

Капитан судна показал нам издалека летнюю резиденцию каирского паши – прелестное белое строение, утопавшее в зелени.

После того, как мы бросили якорь у берега, сеньор Гвиччардини распорядился, чтобы во дворец паши отправили посыльного с известием о том, что в Каир прибыл посланец из Италии.

Через час посыльный вернулся, принеся неутешительные известия: Кималь-паша уехал на охоту в один из ближайших оазисов, а потому на встречу с ним нам приходилось надеяться только завтра.

Но, кроме этого, у сеньора Гвиччардини в Каире было другое, может быть, более важное дело. Ему необходимо было встретиться с Аслан-беем, который, подобно Сулейман-бею, был одним из торговых партнеров купеческого дома Бельтрами в Египте. Он поставлял флорентийцам ткань, из которой они изготовляли золотую и серебряную парчу, расплачиваясь скобяными товарами.

Сеньор Гвиччардини решил отправиться вначале к венецианскому консулу, а затем, узнав о том, где живет Аслан-бей, навестить его с деловым визитом.

Наученные опытом, мы сумели разыскать ослов с погонщиками и в сопровождении матроса, хорошо знавшего Каир, двинулись в путь.

Мы ехали по изумительной аллее смоковниц, сквозь ветвистые кроны которых пробивались солнечные лучи. Вскоре перед нами открылась широкая панорама: справа поднимались пирамиды, которые можно было разглядеть уже от самого подножья до вершины. А слева – огромное пустое поле, однообразие которого, насколько хватает глаз, нарушала только одинокая смоковница, зеленеющая среди раскаленной пустыни.

Наш проводник обратил внимание на это дерево. С помощью толмача мы узнали от него об арабском предании, связанным с этим деревом. Именно под его сенью отдыхала дева Мария, спасаясь от жестокого царя Иудеи Ирода. Я помню, как об этом написано в Евангелии от Матфея: «Иосиф встал, взял младенца и матерь его ночью и пошел в Египет». Мавры и турки считают, что своим чудесным долголетием и вечно зеленой листвой это священное дерево обязано тому, что некогда укрыло в своей тени богоматерь.

О, пресвятая дева Мария, как я рада, что увидела это божественное дерево!

Рядом с огромными пирамидами мы увидели небольшое возвышение, на котором покоилась странная фигура, высеченная из камня – лев с головой человека. Сеньор Гвиччардини сказал, что это сфинкс. Вот уже три тысячи лет он сторожит пирамиды, повернув к гробнице фараонов свое гранитное лицо, иссеченное песчаными ветрами.

Вскоре мы прибыли в какое-то каирское предместье, приютившееся на небольшом возвышении над Нилом.

Мы бросили взгляд на реку со множеством лодок и маленьких парусных кораблей. Они привозят со всех концов Египта плоды его садов.

И вот, наконец, сам Каир. Это был город, возвышавшийся среди океана песка, чьи раскаленные волны беспрестанно бились о его гранитные стены и постепенно разрушали их. По мере нашего приближения мы различали разноцветные постройки и изящные силуэты куполов. Потом над яркими зубцами крепостной стены взметнулись бесчисленные минареты мечетей.

Слава Богу, венецианское консульство располагалось неподалеку от главных городских ворот.

Консул, средних лет мужчина, так обрадовался встрече с нами, что решил устроить в нашу честь небольшой праздник. Явились с полдюжины местных музыкантов и, усевшись на корточки кружком перед диваном, где мы расположились, с невозмутимо серьезным видом настроили инструменты и принялись исполнять национальные мелодии, чередуя их с песнями.

На борту джермы, которая доставила нас в Каир, я уже слышала турецкую музыку, только поэтому я не зажала пальцами уши, когда раздались эти ужасные звуки. Клянусь всевышним, в противном случае, я бы не вынесла и двух тактов.

Бедная Леонарда! Судя по всему, ей приходилось хуже остальных. Она просто терпеть не могла турок и, тем более, их музыку. Лишь долг перед хозяйкой заставлял ее сидеть рядом со мной и мужественно переносить эти варварские звуки.

По истечении часа – едва ли не самого страшного в моей жизни – исполнители, наконец, поднялись, по-прежнему важные и невозмутимые, несмотря на дурную шутку, которую они с нами сыграли, и удалились.

Консул объявил нам, что в нашу честь были исполнены самые торжественные произведения. Могу себе представить, что ждало бы нас в другом случае.

Узнав о цели нашего посещения Каира, консул выделил нам проводника и двух солдат венецианской гвардии, которые служили здесь же, в консульстве.

Вооруженные огромными алебардами, они сопровождали нас до самого дома Аслан-бея.

Мы двинулись по крутой дороге, ведущей к мечети «Диван Иосифа» и знаменитому в Каире колодцу. Из этого четырехугольного сооружения вода подается в крепость. В колодец, вырубленный в скале, можно спуститься но ступеням. Вначале свет проникает туда через оконце, проделанное в наружной стене, но ниже приходится зажигать факелы.

Что же касается мечети «Диван Иосифа», то она покоится на монолитных колоннах из мрамора. Сверху, по их контурам, проходит арабская вязь.

Проводник рассказал нам, что построил цитадель, прорыл колодец и начертил план нового города Кара-куш, полководец и первый министр знаменитого Саладина.

Крепость возвышается над всем городом. Если встать лицом к востоку, а спиной к реке, взор охватывает огромный полукруг. Слева и справа у наших ног возвышались могилы халифов – мертвый, безмолвный и пустынный город, гигантский некрополь, по величине не уступающий городу живых. Каждая гробница – не меньше мечети, а каждый памятник имеет своего стража, немого, как могила. Это хищные птицы, которые днем сидят на высоких шпилях, а ночью возвращаются в гробницы, словно хотят напомнить душам халифов, что теперь настал их черед выходить на свет божий.

Если оторвать взгляд от города мертвых и обернуться, то прямо под ногами увидишь раскинувшийся город живых. Стоит всмотреться в лабиринт его узких улочек и можно различить неторопливо едущих верхом на ослах турок. Дальше – большие скопления народа, откуда доносятся крики верблюдов и торговцев – это базары.

Повсюду – нагромождение куполов, похожих на щиты великанов и лес минаретов, словно пальм или мачт.

Сразу за городской чертой – Нил, а на другом берегу – пустыня, целый океан песка с приливами и отливами. Сверху видно, как его гладь рассекают караваны, точно корабли.

Дом Аслан-бея окружал небольшой сад – настоящий оазис, где росли кусты сирени и апельсиновые деревья. Здесь царили тень и прохлада.

Аслан-бей, высокий седобородый мужчина в тюрбане и белом халате, встретил нас радушно и гостеприимно. После того, как сеньор Гвиччардини быстро решил свои дела, Аслан-бей пригласил нас в столовую на ужин.

На столе не было ни ножей, ни вилок. Ужин состоял из плова, вареной баранины, риса, рыбы и сластей. Перед ужином нам подали несколько чашек с водой, в которых хозяин дома начал омывать руки. Его примеру последовали и мы.

Есть пришлось голыми руками, а потому после трапезы слуги снова подали чашки с водой. Тем не менее, руки все равно остались липкими и жирными. Но, чтобы не обижать Аслан-бея, мне пришлось вытереть их платком позже, когда внимание его было занято другим.

В завершение ужина был подан кофе, к которому я уже понемногу стала привыкать. После этого Аслан-бей хлопнул в ладоши, и вошли четверо музыкантов.

Увидев их, я ужаснулась, вспомнив музыкальный вечер в доме у венецианского консула. Мне совсем не хотелось снова выслушивать подобный тарарам. Я с опаской взглянула на инструменты и, увы, их вид не успокоил меня: во-первых, там был барабан, уже известный мне по путешествию на лодке, во-вторых, инструмент, похожий на скрипку, железная ножка которой была зажата между коленями исполнителя. Два других инструмента напоминали мандолины с грифом невиданной величины.

Внутренне я уже приготовилась снести эту муку, но вдруг в комнату вошли четыре женщины в элегантных роскошных одеждах. Головы их украшали богато расшитые и отделанные драгоценными камнями тюрбаны, из-под которых ниспадали волосы, заплетенные в десятки длинных, тонких косичек, украшенных венецианскими цехинами с проделанными по краям дырочками. Монеты располагались так плотно друг к другу, что издали напоминали золотую чешую. Мне стало не по себе, когда я увидела подобное отношение к деньгам.

Несколько косичек было перекинуто на грудь, но основная масса струилась но спине, прикрывая плечи дивной, позванивающей, золотой накидкой.

До талии платье плотно облегало тело. Грудь же оставалась обнаженной, поскольку в платье был овальный вырез. От талии оно ниспадало свободно и пышно. Рукава, сверху тоже узкие и облегающие, к локтю расширялись, прикрывая руки и свисая до пола. Под платьем были одеты причудливые турецкие шаровары со множеством сборок, доходивших до щиколоток. Золотая тесьма почти целиком покрывала тонкую прозрачную блузку зеленого или синего цвета.

Этот костюм дополняла кашемировая шаль, повязанная на талии так, что свисавшие концы были разной длины. С виду этот костюм казался простым, но, наверняка, стоил больших денег.

Ногти на руках танцовщиц были выкрашены хной, а веки – сверкающим блеском.

Я чувствовала себя немного смущенной, но для Аслан-бея это зрелище, по-видимому, было столь же привычным, как для нас – маски на венецианским карнавале. Он невозмутимо потягивал трубку кальяна, в то время как танцовщицы приблизились к нему, грациозно покачивая бедрами.

К счастью, музыканты играли не слишком громко, и под этот аккомпанемент женщины исполнили нежную, сладострастную песню.

Капитан Манорини, который сидел рядом со мной, шепнул мне на ухо одно слово:

– Альмеи.

Так назывались эти восточные танцовщицы.

После танца, исполненного перед Аслан-беем, они подошли к нам, сделали изящный пируэт и снова отошли. Их медленный танец изобиловал причудливыми фигурами. Хотя альмеи все время двигались, им, однако, удавалось сохранять простые и величественные позы, которые воскрешали в памяти античные статуи.

Но постепенно их танец становился все стремительнее, движения – сладострастнее, жесты – зазывнее, певцы начали петь, к альмеям присоединился шут и, встав в центре, начал принимать непристойные позы. Потом между четырьмя женщинами и их партнером разыгралась сцена, напоминающая борьбу вакханок с сатиром. Наконец, растрепанные, тяжело дыша, они замерли.

За первым действием последовало сольное выступление. Музыка снова стала спокойной и бесхитростной.

Одна из танцовщиц стала изображать, как девушка прогуливается по саду и собирает цветы для букета. Это было похоже на небольшую пантомиму, вроде тех, что разыгрывают на улицах Флоренции бродячие актеры. Все это сопровождалось пением музыкантов.

С большим искусством танцовщица показывала, как ее героиню пугают пчелы, рассерженные тем, что она сорвала цветок. Девушка прогоняет пчел и продолжает собирать цветы. Но пчелы возвращаются. Тогда девушка сняла пояс, чтобы отогнать их, но одна пчела забралась ей под платье. Тогда девушка в испуге сорвала платье, рубашку, пышные пантолоны и осталась совершенно голой. Страстные, неистовые, стремительные, необузданные движения танцовщицы заставили меня опустить глаза.

После того, как танец закончился, и программа нашего пребывания у Аслан-бея подошла к концу, я поблагодарила Бога за то, что он избавил меня от продолжения этих бесстыдных зрелищ.

Но, узнав о том, что мы еще не нашли место для ночлега, друг сеньора Гвиччардини предложил нам свой дом. Меня отправили на женскую половину, где отвели отдельную комнату. У Аслан-бея было восемь или десять жен. Я знала прежде о том, что у каждого правоверного мусульманина есть целый гарем. Но увидеть этих несчастных женщин собственными глазами мне пришлось впервые в жизни.

Правда, они отнюдь не показались мне несчастными. Жены Аслан-бея выглядели вполне довольными и дружелюбными.

К счастью, мне не пришлось делить с ними жилище, потому что эти турчанки, среди которых я заметила и одну русоволосую женщину, тут же принялись сверлить меня пристальными взглядами. Хвала господу, евнух быстро провел нас в отдельную комнату, уставленную весьма скромной мебелью.

Укладываясь в постель, которая почти не отличалась от европейской, я думала над тем, что мне сегодня пришлось увидеть.

Христиане наказываются за многоженство и порицают содержание наложниц. Здесь же, наоборот, поощряют гаремы и никак не ограничивают количество наложниц. Для христиан женщина должна быть супругой, сестрой, другом. У них же – рабыня, обреченная жить затворницей: ведь только господин вправе подойти к ее жилищу. Но самое ужасное состоит в том, что все они должны ходить, закрыв лицо покрывалом. Стоит ей поднять покрывало – и с плеч упадет голова. Значит, чем красивее женщина, тем несчастнее, ибо из-за этого жизнь ее висит на волоске.

Утром тот же самый евнух принес блюдо с водой для омовения, затем проводил нас в зал, где уже сидели Аслан-бей, сеньор Гвиччардини и капитан Манорини.

После сытного завтрака, который, главным образом, составляли мясо и фрукты, мы покинули дом Аслан-бея.

По-настоящему оценить его гостеприимство я смогла только после того, как сеньор Гвиччардини сказал мне:

– По мусульманским обычаям правоверные не должны сидеть за одним столом с женщинами. Их место – на женской половине дома. Лишь на дипломатических приемах делается исключение, как и было в Александрии у Ибрагима-паши. Аслан-бей же поступил вопреки законам шариата и теперь будет вынужден долго замаливать свой грех. А ведь он даже не показал виду, что гости принесут ему столько неприятностей.

– А вы знали об этом? – спросила я.

– Да,– неохотно сказал сеньор Гвиччардини,– однако у меня не было другого выхода. Ну, да ладно. Сейчас мы направимся во дворец каирского паши, чтобы выразить ему свое почтение и преподнести подарки.

Дорога, которая вела туда, изобиловала многочисленными мечетями и воротами, крепостными стенами и базарами.

Мечети – это оазисы города: здесь путешественника ждут прохлада, вода, тень, деревья и птицы. Здесь можно встретить арабских поэтов. Они приходят сюда, чтобы в перерывах между молитвами толковать стихи из корана и своим пением убаюкивают набожных бездельников, проводящих все свое время под сенью цветущих апельсиновых деревьев. В мечети постоянно раздается размеренно монотонный голос священника, муэдзина, как его здесь называют. Пока он молод, он взбирается на самый верх минарета и оттуда призывает народ на молитву. С годами он опускается на ярус ниже, и голос его тоже утрачивает былую звонкость. Еще позже, будучи дряхлым старцем, он способен подняться лишь на самую низкую галерею, откуда его слышат только прохожие.

При выходе из мечети молящиеся разбирали свою собственность. Каждый мусульманин, входя в мечеть, оставляет на пороге обувь, и возле дверей всегда возвышается гора сандалий всех цветов и фасонов.

Наш проводник рассказывал нам, что после молитвы каждый берет не свои сандалии, а те, что покажутся ему самыми лучшими. И никто из молившихся даже не дает себе труда разыскать пару обуви хотя бы того же цвета, что и его. Что же касается самых ревностных правоверных, то они возвращаются из мечети вообще босиком, потому что те, кто остался недоволен доставшимися им сандалиями, возмещают себе ущерб, унося по четыре туфли: две на ногах и две на руках.

На улицах Каира мы совсем не встречали христиан. А в мечеть они могут проникнуть только под страхом наказания, назначаемого обычно теми, кто застигает их там врасплох.

Мы миновали множество базаров. Каждый базар славится одним товаром. Купцы тоже обычно продают только один определенный товар.

Вначале мы проехали через базар, где торговали съестным: на первом месте стоит рис – его легче всего перевозить и он составляет основную пищу населения.

За ним идет абрикосовый мармелад, свернутый рулоном, как ковер, огромной длины и ширины. Паста эта продается на аршин, что невероятно удивило меня. Затем идут отборные финики, дальше финики перезревшие и неспелые, сложенные в пирамиды, ростом с человека. Рис и финики – основная пища бедняков. Правда, рис считается здесь обедом, а финики – десертом. Абрикосовую пасту отдают почти даром.

Базары, где торгуют одеждой, очень богатые. Здесь можно купить невиданные индийские шали, которых в Европе я никогда не видала.

Капитан Манорини особенно восхищался оружейными базарами, которые поражают своей роскошью. Здесь можно купить клинки и кинжалы самых разных размеров, формы и отделки. Но, как объяснил капитан Манорини, нельзя отыскать готовые кинжалы или сабли: сначала покупается клинок, потом оружейник приделывает к нему рукоятку, футлярщик изготавливает ножны, серебряных дел мастер украшает кинжал, подвешивает перевязь и, наконец, поверщик ставит клеймо. Некоторые клинки баснословно дороги – они стоят несколько тысяч цехинов.

Стоит возникнуть каким-нибудь денежным затруднениям – и на помощь покупателю спешит еврей, предлагая обменять золото или серебро, или дать взаймы знакомым, если тем потребуется более крупная сумма, чем та, что у них есть при себе. Узнать евреев можно с первого взгляда по одежде черного цвета: османские законы запрещают им носить другие цвета.

Возле каждого базара расположен великолепный фонтан, почти всегда прекрасное и величественное сооружение, чаще всего стоящее особняком. Стоки его закрыты бронзовой решеткой. К каждому окошку на цепи подвешена медная чаша. Конечно, мы не рискнули пить воду из этих фонтанов, потому что вокруг стоит такая невероятная грязь, что диву даешься.

Но турки и мавры не обращают на это никакого внимания. Они берут чашу, просовывают руку сквозь решетку, набирают воду, пьют и возвращают чашу на место. А здесь ее уже дожидаются чьи-то жаждующие уста. Обычно у каждого фонтана сидит не меньше дюжины местных жителей. Они перемещаются вокруг него вместе с солнцем. И, таким образом, у них есть все, что больше всего ценится в этом климате – вода и тень.

Миновав оружейный базар, мы внезапно наткнулись на процессию женщин, из какого-то гарема. Все они ехали верхом на мулах и были закутаны в белые покрывала. Процессию возглавлял евнух в великолепных одеждах. Все, кто шел им навстречу, немедленно уступали дорогу: мужчины бросались ничком на землю, не поднимая глаз, или прижимались лицом к стене.

Наш проводник сказал, что едет гарем одного из визирей султана. Как и почему они оказались здесь, проводник не объяснил.

Нам тоже пришлось взять влево и переждать, пока кортеж проследует мимо нас. Евнух, державший в руке палку, бесцеремонно бил по голове любого, кто не успевал очистить дорогу.

После этого мы продолжили свой путь по крытым навесами улицам и подошли к дворцу паши. Но здесь нас ждало разочарование: слуга, посланный во дворец известить его о прибытии венецианского посла, с униженным видом вернулся обратно. Оказывается, паша еще не вернулся с охоты. Очевидно, он заночевал в оазисе, и потому нам пришлось, оставив подарки, направиться к нашему кораблю.

Я не рассказала еще о том, что у многих прохожих, попадавшихся нам навстречу, не доставало носов и ушей. На это капитан Манорини, рассмеявшись, ответил:

Просто-напрасто, все они когда-либо предстали перед местными судьями.

Оказывается, кади, как здесь их называют, таким образом исполняют исламские законы.

Когда совершена кража, и вор схвачен с поличным, он предстает перед кади. Тот вершит суд, и очень скоро выносит приговор. После этого он берет в одну руку ухо вора, а в другую – бритву и быстро отсекает ухо осужденного. После этого преступника отпускают, но все теперь могут отличить вора от честного человека.

Обычно, кади выходит утром на улицу, и никто не знает, куда он направляется. Он гуляет по городу и в сопровождении помощников совершает набег на первый попавшийся базар. Гам он располагается в любой приглянувшейся ему лавке, проверяет товары, правильность мер и весов, выслушивает жалобы покупателей, допрашивает торговцев, замеченных в каких-нибудь нарушениях. Потом, без суда и следствия, а, главное, на месте, вершит правосудие, приводит приговор в исполнение и подкарауливает следующего преступника.

Торговцев обычно наказывают гораздо мягче – конфискуют товар, закрывают лавки. Суровым наказанием считается выставление на всеобщее осмеяние. Тогда виновника ставят у стены лавки и заставляют подняться на цыпочках и потом пригвождают его ухо к двери или к ставням лавки, и все прохожие смеются над ним. Такое наказание очень развито на турецких базарах, и пытка эта длится два, четыре, а то и шесть часов. Конечно, несчастный *** ухо, но такое случается очень редко: торговцы-турки очень дорожат своей честью и ни за что на свете не согласятся быть похожими на воров отсутствием, пусть даже крошечного кусочка, уха.

Когда мы вернулись на корабль, оказалось, что Аслан-бей уже прислал сеньору Гвиччардини деньги, которые он ему был должен.

Мы больше не испытывали никакого желания оставаться в Каире и велели капитану нашего судна поскорее отчаливать. Особенное облегчение испытала моя верная служанка Леонарда: как истинная христианка она не выносила ни зрелища мечетей с огромным количеством молящихся в них мусульман, ни грязных турецких базаров, ни шумной и заунывной музыки. Порой я испытывала то же самое, однако меня утешало то, что нигде больше нельзя было увидеть мест, описанных в Библии величественных пирамид и бесконечных пустынь.

Это была дикая, варварская, но по-своему живописная и прекрасная страна.

ГЛАВА 7

Парусная джерма, на которой путешественники возвращались из Каира вверх по течению Нила в порт Рашид, остановилась на ночлег неподалеку от маленького оазиса.

– А не устроить ли нам ужин на берегу? – предложил капитан Манорини.– Сдается мне, что в этом оазисе найдется для нас молоденький барашек.

– Что ж,– сказал сеньор Гвиччардини,– предложение хорошее. Однако, кто отправится за барашком?

– Отправим кого-нибудь из команды. Подозвав переводчика, капитан рассказал ему о своем желании полакомиться барашком и спросил, нет ли среди матросов охотника сходить в оазис. Для того, чтобы его просьба выглядела более убедительной, он достал из кошеля несколько цехинов и предложил их в обмен на барашка.

Деньги не произвели никакого впечатления на арабов, однако один из матросов, заинтересовавшийся предложением капитана Манорини, показал вместо денег на короткий кинжал в красивых кожаных ножнах, который висел на поясе у капитана.

– Нет, нет,– замахал руками Манорини,– это подарок, я не могу расстаться с ним.

Араб разочарованно отвернулся. Тогда сеньор Гвиччардини, порывшись в своем багаже, обнаружил широкий нож с костяной ручкой, инкрустированной серебряной венецианской вязью.

– И не жаль вам? – спросила Фьора.

Сеньор Гвиччардини улыбнулся.

– Но ведь вы хотите свежего мяса?

Фьора улыбнулась.

– От такого трудно отказаться.

– Значит, придется пожертвовать ножом. Ничего страшного, у меня есть стилет, острый, как бритва. А это пусть достанется матросу. В конце концов, уже наступил вечер, и, насколько я разбираюсь в криках животных, шакалы выбрались на охоту.

Матрос, получивший нож, с такой поспешностью спрятал его под полу грязного, местами изодранного халата, что мы только подивились. Однако капитан джермы без особых церемоний отобрал у матроса нож, вызвав у путешественников недоумение.

Сеньор Гвиччардини через толмача обратился к капитану.

Зачем вы это сделали? Ведь он отправляется один в ночную пустыню. Нож понадобится ему для защиты. На это капитан ответил:

– Аллах запрещает брать подарки от неверных. Сеньор Гвиччардини развел руками.

– Но это не подарок, это плата за труд.

Но капитан был непреклонен. Он положил нож у ног сеньора Паоло и отдал матросу какую-то короткую команду.

– Что он сказал? – спросила Фьора у переводчика.

Оказывается, капитан пригрозил матросу карой господней, если он осмелится принять от неверных, пусть даже настроенных дружелюбно, какой-нибудь подарок, какими бы словами гяуры ни прикрывали свой поступок.

Больше желающих отправиться в оазис в такой поздний час не нашлось, и капитан Манорини уже думал было отказаться от своего намерения полакомиться барашком, когда выход неожиданно нашелся.

Переводчик, который немного знал эти места, вызвался отправиться проводником, но при условии, что его будет сопровождать сам капитан Манорини. Похоже, что этот мусульманин во время своего общения с европейцами, стал менее ревностно исполнять законы ислама. Во всяком случае, как позднее рассказывал сеньор Гвиччардини Фьоре, толмач охотно принял в подарок нож, который так и не достался храброму матросу.

Томительное ожидание продолжалось не меньше часа.

Наконец, вдалеке засветился огонек: это был факел, который нес с собой проводник. Огонь приближался все ближе и ближе, и, наконец, наши путешественники и матросы, собравшиеся на палубе джермы, увидели, как следом за арабом, несшим в руке факел, с торжествующим видом шествовал капитан Манорини.

На тонкой бечевке он вел за собой барана.

– Боже мой, сеньор Джузеппе,– воскликнул старик Гвиччардини,– мы уже боялись, что вы не вернетесь. Ведь на вас могли напасть шакалы.

– Они боятся огня и не осмеливаются подходить к нему ближе, чем на десять шагов. Но опасность подвергнуться нападению, действительно, была. Я чувствовал, что мы шли в окружении этих подлых тварей.

– Но я вижу, что вам все-таки повезло.

– Да. К счастью, они приняли деньги только не от меня, а от нашего проводника. Правда, долго торговались, не хотели уступать дешевле, чем за пять цехинов.

У сеньора Гвиччардини глаза полезли на лоб.

– Пять цехинов? За эти деньги в Европе можно купить целое стадо.

– Да. И проводник тоже сказал мне, что это чересчур дорого. Но они увидели, что перед ними европеец и ни за что не хотели уступать дешевле. Но мне так хотелось свежего мяса, что я не стал упираться. Так что, к радости их и моей, сделка состоялась.

Восторгу и ликованию путешественников не было предела. Правда, половину барашка пришлось уступить команде, которая, как оказалось, уже давно не ела жареного мяса.

К счастью, на корабле оказались небольшие запасы дров, но самое главное – прекрасный повар, который знал свое дело.

Вначале он заколол барашка и начертил его кровью на борту джермы большой крест от дурного глаза. Переводчик объяснил, что на Востоке очень боятся сглаза, и даже рассказал по этому поводу небольшую историю.

Некоторые люди обладают способностью наводить порчу своим взглядом. Влияние, которое дурной глаз может оказать на человека, очень велико. Самое безобидное, что может случиться с ним – он споткнется о придорожный камень или упадет в арык. Но это еще пустяки.

Бывает, что несчастный, которого сглазили, теряет сознание, заболевает и в скором времени умирает от истощения сил.

В дурном глазу обязательно по два зрачка. Если такой человек даже ненароком взглянет на тебя, то дела твои плохи.

Предохранить себя от сглаза можно по-разному. Но не все способы надежны. Можно носить на себе рога дикой серны или кусок коралла. Если ты встречаешься с человеком, у которого дурной глаз, нужно направлять их на него.

Еще на Востоке существует предание о том, что в тот момент, когда вы замечаете, что на вас устремлен дурной глаз, нужно дотронуться до железа или бросить несколько зерен кофе в голову того, кто на вас смотрит.

Еще один способ, которым можно сглазить – это расточение похвал человеку или предмету. Но, к счастью, не все обладают этим опасным даром и не всегда применяют его по своей воле.

Однажды переводчика, который нам рассказывал о сглазе, по делам занесло далеко от Египта, в Палестину. Там, в какой-то деревне он увидел, как юноша вдруг побледнел и упал на песок от страха при виде старого бедуина, который смотрел на него. Говорили, что этот бедуин сам находится под влиянием сглаза, но он в этом не виноват: дурной глаз у него от природы, и он сам страдал от того, что обладал такой зловредной силой.

После этого рассказа Фьора торопливо достала из своего багажа маленький псалтырь и прижала его к груди, не слишком надеясь на крест, нарисованный на борту джермы кровью барашка.

Правда, она не знала, кто может сглазить ее, но эта история ее почему-то очень напугала.

Иногда Фьоре казалось, что она способна предвидеть собственное будущее. Ее еще долго не покидало ощущение, что когда-нибудь на ее пути встретится человек, способный навести порчу взглядом.

Сейчас же, прочитав несколько молитв и поцеловав крест, Фьора спустилась на берег, где матросы раскладывали костер.

Повар, заколовший барашка, вспорол ему брюхо огромным острым ножом и начинил его финиками, изюмом, маслом, абрикосовым мармеладом, рисом и пряностями. Покончив с этим занятием, он очень аккуратно зашил шкуру барана и подтащил его к костру.

Выбросив горящие поленья, повар поместил барашка в центр костра, засыпав золой и раскаленными углями, как пекут каштаны, с той только разницей, что здесь огонь был совсем близко, и жар от него и был тем средством, которое должно было приготовить блюдо.

Чтобы мясо не сгорело, барашка несколько раз вытаскивали из костра и переворачивали.

Наконец, повар посчитал, что баран уже достаточно прожарился, достал его из костра и подал на огромном деревянном блюде.

Специально для Фьоры и Леонарды на песке расстелили большой ковер, принесенный с корабля. Остальные уселись прямо на песок.

Торжественное право начать предоставили капитану джермы. Пока он пристраивался рядом с барашком, Фьора негромко проговорила на ухо Леонарде:

– О таком блюде я читала у Гомера.

Капитан торжественно достал свой кинжал, одним ударом лезвия вспорол брюхо, запустил туда правую руку и извлек оттуда пригоршню ароматной смеси, которой был нафарширован баран.

Есть ее нужно было руками. Прежде чем первым попробовать, что получилось, капитан поднес свою полную пригоршню к носу каждого из европейских путешественников.

Запах, действительно, был замечательным.

Дыра в животе барашка дымилась, как кратер вулкана. Капитан Манорини, который выражал самое большое нетерпение, тоже запустил внутрь жареного барашка руку.

Но кожа европейцев, будь они трижды просолены и продублены морями, все-таки нельзя сравнивать с рукой араба, прожившего всю свою жизнь в песчаной пустыне.

Спустя несколько мгновений блаженная улыбка на лице Манорини сменилась гримасой ужаса.

– У меня горит рука! – заорал он. Стремясь поскорее избавиться от горючей смеси, он, даже не пробуя ее на язык, отправил в рот.

Из гортани его донесся сдавленный хрип, но с мужеством, достойным истинного властелина мора, Джузеппе Манорини проглотил горючую смесь и замер, не осмеливаясь открыть рот.

Фьора, Леонарда и сеньор Гвиччардини, затаив дыхание, наблюдали за муками несчастного моряка, который, наконец-то собрался с силами и промолвил: – Не делайте так, как я.

Фьора еще некоторое время колебалась – стоит ли повторять печальный опыт сеньора Джузеппе, но голод и желание попробовать экзотическое блюдо пересилили.

Она взяла немного смеси на кончике пальца правой руки и, убедившись в том, что это не так опасно, попробовала смесь на вкус.

Изумительно. Никогда прежде она не встречала ничего подобного. Может быть, это и есть та самая пища богов – амброзия.

Раз за разом Фьора отправляла в рот все новые порции сладкой и безумно вкусной смеси, а араб-капитан тем временем приступил к разделыванию самого барашка.

Он засунул кинжал за пояс, как убирают ненужную утварь, чем вызвал немалое изумление европейских путешественников. Потом, подцепив ногтями верхнюю часть мякоти совсем близко от позвоночника, он, точно заправский парижский мясник, отделил мясо от костей. Точно также он сделал с другой половиной позвоночника и жестом показал европейцам, что мясо можно есть.

И вновь Фьора испытала ни с чем не сравнимое чувство гастрономического наслаждения. Это было нежнейшее мясо, которое таяло на языке, словно мед. К счастью, арабы-матросы позаботились о том, чтобы накрыть платье Леонарды и Фьоры тонкими накидками: с мяса барашка сочился горячий жир.

После того, как европейцы взяли свою долю, блюдо передали остальным арабам. Они набросились на остатки барашка, и буквально в мгновение ока на блюде остался лишь белый скелет, гладкий и блестящий, как слоновая кость.

Матросы расправились с блюдом с такой неподдельной радостью, что Манорини гордо заявил:

– Я никогда не думал, что пять золотых цехинов могут сделать такое количество людей счастливыми, пусть они даже не веруют в Иисуса Христа.

Тем временем арабы затянули протяжную песню. Это было что-то вроде обращения к ночи, состоявшее из нескольких куплетов.

Толмач перевел один из них:

О, ночи – как чаши в наших руках:

То сладость, то горечь у нас на губах

Так незаметно жизнь иссякает

Чередование шлет нам аллах.

Ох, миг несчастья кажется веком

А век блаженства – кратким, как вздох!

Каждый куплет арабы сопровождали жестами, а припев подхватывали хором.

И вдруг, когда песня уже почти заканчивалась, Фьора услышала, как к голосам арабов присоединился какой-то посторонний звук.

Это был далекий шум, вначале напоминавший завывание ветра. Потом, приблизившись, он стал похожим на далекие, глухие стоны. Фьора различала протяжные, горестные причитания, прерываемые рыданиями и страшными пронзительными воплями.

Она снова задрожала всем телом, вспомнив обо всем страшном, что только случалось в ее жизни. Это были ужасающие звуки, напоминавшие предсмертные крики женщин и детей.

Обуянная ужасом, Фьора побледнела и судорожно сглотнула.

– Что это? – еле слышно прошептала она.

– Может быть, на население бедуинов, расположенное в этом оазисе напали враги, и до нас долетают хрипы умирающих? – пробормотал сеньор Гвиччардини.

Капитан Джузеппе Манорини спросил у толмача:

– Неужели так воют шакалы?

– Да, я понимаю,– ответил тот,– вас беспокоят крики. Но можете не пугаться, это сущая ерунда. Просто ветер разнес во все стороны запах жареного барашка, и шакалы с гиенами явились требовать свою долю. Они совсем неподалеку, это обычное дело.

Фьора испуганно оглянулась.

– Но я никого не вижу. Да и что мы можем им отдать, если барашка уже нет?

– Вы правы,– ответил толмач,– это хорошо, что остался только скелет. Скоро запах развеется, и шакалы с гиенами приумолкнут. Но сейчас они находятся неподалеку. Если подбросить в огонь еще немного дров, то их можно будет даже увидеть.

– Что, эти твари так близко? – пролепетала Леонарда.– Может быть, нам стоит перебраться на корабль?

– Не бойтесь,– уверенно сказал капитан Манорини,– огонь отпугивает хищников. Кажется, у нас еще осталось немного дров. Сейчас я соберу оставшиеся поленья и разведу костер побольше.

Когда пламя осветило пространство на пятьдесят шагов вокруг, Фьора разглядела в полумраке то появляющихся, то исчезающих участников ночного концерта. Они кружили вокруг костра с таким визгом, как будто готовились к нападению.

Фьора испуганно заерзала на ковре, ничуть не обрадованная возможностью познакомиться с новыми действующими лицами.

Хищники подходили так близко, что при свете костра можно было не только разглядеть шакалов и гиен, но даже увидеть, как у них дыбом стоит шерсть на спине.

– У нас есть какое-нибудь оружие? – со страхом промолвила Фьора.

Капитан Манорини озабоченно покачал головой.

– Похоже, что кроме пары кинжалов и ножей у костра ничего нет. Все остальное на корабле. Если они вздумают напасть на нас, то, похоже, придется сражаться в рукопашную.

– Что же нам делать?

В ответ толмач беззаботно махнул рукой.

– Нам не грозит опасность,– сказал он.– Слава богу, особой поживы для них здесь нет.

– А разве они не набросятся на нас?

– Нет. Шакалы и гиены не осмелятся подойти ближе, потому что запах жареного мяса уже почти рассеялся.

– А когда они могут подойти ближе?

– Если бы рядом с нами лежал труп человека или животного, их бы ничто не удержало.

– А что же делают в таких случаях? Толмач пожал плечами.

– Самое разумное – бросить труп им на растерзание. Тогда они оставят вас в покое.

Фьора подумала о несчастном баране, которого путешественники и моряки разобрали на части, и посмотрела на него.

Немного успокоилась девушка только после того, как убедилась, что это не труп, а всего-навсего обглоданный скелет.

– Может быть, бросим им эти кости? – нерешительно предложила она.

Сеньор Гвиччардини, который следом за капитаном Джузеппе, взял в руки головешку и вглядывался в сверкающую тысячами глаз тьму ночи, попробовал пошутить:

– Думаю, они воспримут подобный жест как дурную шутку и потребуют от нас объяснений.

– Ну, что будем делать? – сказал Манорини.

– Давайте побыстрее вернемся на корабль,– дрожащим голосом сказала Фьора.– Здесь я сама чувствую себя трупом, на который готовы броситься эти животные.

Капитан с зажженной головешкой в руке подошел к Фьоре.

– В таком случае, сеньоры, я готов проводить вас на наше судно. Вот моя рука.

Пока Фьора с Леонардой, путаясь в юбках, поднимались с ковра и готовились отправиться на корабль, арабы-матросы начали укладываться спать прямо здесь же, возле костра. Похоже, что их совершенно не беспокоило близкое соседство кровожадных тварей. Половина команды улеглась парами, спиной друг к другу, остальные медленно потянулись на джерму.

Возле костра остался дежурить назначенный капитаном часовой, которому был торжественно вручен длинный кинжал.

Отправляясь на корабль, Фьора спросила:

– Неужели он сможет справиться с целой стаей, если они вдруг вздумают напасть?

Толмач, шагавший впереди, ответил:

– Здесь больше приходится опасаться тех, кто ходит на двух, а не на четырех ногах.

Наконец, путешественники поднялись на корабль и заняли свои места под навесами на палубе. Фьора улеглась на ковер, но сон не шел, отгоняемый дикими воплями и завыванием шакалов и гиен.

– Как ты думаешь,– повернулась она к Леонарде,– это что-нибудь значит?

Леонарда была не менее Фьоры напугана близким соседством хищников.

– Боюсь, госпожа, что не к добру все это. Слыхала я, что у этих тварей есть способность нагонять беду. Как бы чего дурного не случилось. Поскорей бы нам отсюда убраться.

– Я молю господа бога о том, чтобы он ниспослал нам спасение.

Она еще долго молилась, бесшумно шевеля губами, но, наконец, усталость взяла верх над страхами, и Фьора заснула таким глубоким сном, словно вой шакалов и гиен был чем-то вроде самой настоящей колыбельной.

* * *

С самого раннего утра джерма двинулась вниз по течению Нила, с каждым часом приближая путешественников к порту Рашид, где их дожидалась «Санта-Маддалена».

Фьора все чаще стала предаваться воспоминаниям о своей родной Италии и успевшей полюбиться ей Франции. Она вглядывалась в горы песка, видневшиеся вдалеке в дымке горячего воздуха пирамиды, а видела перед собой мощеные улочки Флоренции, соборы Авиньона, дворцы Парижа.

Неожиданно рядом с собой она услышала голос:

– Вам грустно, госпожа?

Это был переводчик, сопровождавший европейских путешественников в их поездке по Нилу.

– Да, я немного соскучилась,– ответила Фьора.– Соскучилась по родине.

– А где ваша родина?

– Я из Флоренции. Переводчик понимающе кивнул.

– О, да, я слышал название этого города.

– А что вы еще знаете об Италии? – спросила Фьора.

В этом жарком мареве только разговор был единственным способом отвлечься от сна. К тому же, Фьоре было любопытно узнать о том, какой видится ее родина людям, выросшим в совершенно другом мире.

– О, Италия,– улыбнулся переводчик. Я несколько лет жил в Генуе. Был знаком со многими торговцами. И моряками.

– Я не слишком хорошо знаю Геную.

– Меня привезли в Италию совсем маленьким мальчиком. Еще несколько лет назад я мог считать себя почти итальянцем. Мой отец торговал с вами. Но мы жили не слишком богато. Все мои друзья были итальянцами. Особенно я дружил с одним генуэзцем по имени Кристобаль. Правда, это было так давно, что я начал забывать его фамилию. А, да, вспомнил, Колон, Кристобаль Колон. Очень жаль, что вы не из Генуи. Это красивый город. Расскажите мне немного о том, где вам удалось побывать.

Фьора почувствовала, что в ней пробуждаются воспоминания. Привязанность к родной земле была ничуть не слабее жажды свободы и тяги к путешествиям.

Фьора неожиданно обратила внимание на то, что воспоминания о каждом уголке Италии и Франции, где ей удалось побывать, окружены каким-то романтическим ореолом. Прежде все представлялось совсем не так.

Но время обладает чудесной способностью стирать из памяти все дурное, оставляя лишь хорошее.

Она рассказала о покрытой сетью каналов Венеции и милой сердцу Флоренции, о южной Франции, которую римляне превратили в свою излюбленную провинцию, ибо сочли этот край ничем не уступающим Италии и оставили здесь величественное сооружение, способное соперничать с теми, что возвышаются в Риме. О Провансе с высокими Альпами и изумрудными долинами, ослепительными водопадами и широкими радугами.

Сейчас ей как никогда захотелось снова вернуться в окрестности Авиньона, забраться на Ветряную гору и полной грудью вздохнуть свежим вкусным воздухом.

Когда Фьора начала рассказывать о Франции, на лице ее собеседника появилась недоуменное выражение. Наконец, он уже не скрывал своего недоверия.

Заметив это, Фьора спросила:

– Вы не верите тому, что я рассказываю о Франции?

Тот покачал головой.

– Нет, Италию я видел собственными глазами. А вот что касается Франции... Я хочу рассказать вам кое-что.

Он еще какое-то время собирался с мыслями, а потом произнес:

– Аллах создал квадратную землю, усеянную камнями. Покончив с этим, он спустился вместе с ангелами на вершину горы Синай, центр мироздания, и начертил большую окружность, которая касалась трех сторон квадрата. После этого он велел ангелам собрать все камни из круга в углах, которые указывают на четыре стороны света. Ангелы исполнили приказ, и когда круг был расчищен, аллах отдал его своим любимым чадам – арабам. А четыре угла нарек Францией, Италией, Англией и Московией.

– Так что, вы считаете, что ни Англия, ни Франция, ни Италия, ни Московия не могут быть пригодными для житья?

Толмач неопределенно пожал плечами и отвернулся. Уважая его чувства, подсказавшие ему такой, пусть даже обидный, ответ, Фьора решила также промолчать. Правда, ей показалось забавным, что именно в каменистой арабской пустыне родилась такая легенда.

Прекрасный, но жаркий день продолжался. И продолжался путь корабля, на котором плыли Фьора и ее спутники по Нилу.

Пустыня сменилась скалами. Потом на смену им пришли горя и отвесные гранитные стены, в которых отражались солнечные лучи.

Эти гранитные громады были достойны служить троном господу богу, а господь, наверное, не мог бы найти нигде в мире столь великолепного и сурового края, чтобы именно здесь начать путь евреев к земле обетованной. Именно здесь, лицом к лицу с этими камнями, где между голыми скалами не пробивается ни травинки, израилетянам суждено было понять, что они могут ждать помощи лишь от бога и надеяться только на него.

– Взгляните,– сказала Фьора толмачу,– где-то здесь начинался путь израилетян под водительством Моисея к земле Ханаан. Отсюда Моисей повел свой народ к Черному морю.

– Но ведь это просто легенда,– насмешливо ответил ее спутник.

– Рассказы о пророке Магомете – тоже легенда? – возразила Фьора.

– Мы верим в пророка Магомета, вы – в Иисуса Христа. Но ведь и та, и другая вера перекликаются и переплетаются между собой.

Фьора улыбнулась.

– Может быть, это и хорошо.

– Может быть,– загадочно улыбаясь, ответил араб.– Жаль только, что мусульмане и христиане воюют из зависти к чужим богам.

Фьора ненадолго задумалась.

– Да, легенда имеет над нами большую власть.

– Это власть грез. Но грез приятных. Если их не иметь, то народы превратятся в стада, подчиненные власти торговцев.

Фьора улыбнулась.

– А вы не любите торговцев.

– Я этого не говорил,– обиженно произнес толмач.– Просто я хотел сказать, что вера – это царство поэтов, а реальный мир – это царство торговцев.

– И воинов,– добавила Фьора.

– Что ж, это так.

Их разговор был прерван шумными возгласами арабов-матросов, которые стали показывать друг другу на какие-то красноватые полосы, прочертившие горизонт.

Однако собеседник Фьоры не обратил на это никакого внимания, и девушка на некоторое время успокоилась, забыв об этом тревожном предзнаменовании.

Когда джерма вновь оказалась среди песчаных насыпей пустыни, Фьора внезапно почувствовала резкие порывы ветра, несшего с собой жаркое дыхание пустыни.

Теперь она стала по-настоящему беспокоиться.

– Сеньор Гвиччардини, сеньор Джузеппе! Первым из-под полога палатки выбрался капитан Манорини.

– Да, похоже, нам все-таки не удастся добраться до порта Рашид, не познакомившись с хамсином.

– Хамсин? – переспросила Фьора.– Кажется, однажды мы чуть было не угодили в эту песчаную бурю.

– А теперь нам ее не миновать,– обреченно сказал моряк.– Сеньора Фьора, вам нужно немедленно покинуть палубу и перебраться под навес.

К этому времени зной стал невыносимым. Легкий, почти неуловимый ветер поднимал в воздух песок, и тот, подобно туману, обволакивал людей, слепя глаза и проникая с каждым вдохом в нос и в легкие.

Арабы-матросы, хоть и были одеты в длинные халаты и тюрбаны, страдали не меньше, чем европейские путешественники.

– Оденьте накидку,– сказал капитан Манорини,– и закройте ею нос и рот.

Фьора тут же последовала его совету и вскоре увидела, что также поступили все, находившиеся на судне.

Вскоре корабль, влекомый лишь течением (паруса были спущены), столкнулся со стеной песка, преградившей ему путь. Буря усиливалась.

Хотя Фьора забралась под полотняный полог и закрыла лицо плащом, всякий раз вместе с воздухом она втягивала в себя крупицы песка.

Через некоторое время она почувствовала себя уже почти на грани умопомешательства: язык прилип к гортани, глаза налились кровью, а дыхание, похожее на предсмертный хрип, выдавало муки.

Фьоре уже не раз приходилось сталкиваться с опасностью, но еще никогда она не испытывала подобные чувства.

Впрочем, хамсин кое-что напомнил ей – ту бурю, в которую они попали по пути из Мальты в Африку. Тогда они оказались в одном шаге от кораблекрушения.

Правда, сейчас опасность затеряться среди песков им не грозила, но Фьоре казалось, что она может просто задохнуться.

Застилавшее все вокруг облако песчаной пыли становилось все плотнее и раскаленнее. Казалось, пустыня содрогалась от ветра, а из ее недр курился дым. Превращение совершилось мгновенно и неожиданно. Вместо безмятежного плавания под лучами, пусть даже горячего, но не безжалостного солнца, путешественников, двигавшихся по Нилу на джерме, окружал раскаленный песок, донимала невыносимая, нечеловеческая, адская жара, от которой кипела кровь и туманился взор. Это была жара, способная поглотить океанскую реку и гранитные скалы, оазисы и воду, пальмы и источники.

Фьору охватило настоящее безумие. Она лежала на ковре под навесом, с головой укрывшись накидкой, и бормотала что-то в забытьи. Ее воспаленный мозг рисовал картины, одна ужаснее другой. Мгновение ей казалось, что жгучий песок засыпает ее с головой, и тогда она вскрикивала и пыталась откинуть плащ.

Если бы не помощь верной Леонарды, которая, пренебрегая собой, следила за девушкой, Фьора могла бы погибнуть от удушения. Она мечтала, жаждала найти хоть какое-то подобие прохлады, но, задыхаясь и дрожа, глотала обжигающий гортань песок.

Она не помнила, сколько раз ее посещала мысль о том, чтобы покончить со всем в одно мгновение, сколько раз ее удерживала от этого Леонарда.

Перед глазами ее вставали лишь безмолвные, как привидения, фигуры людей, свернувшихся калачиком и прикрытых плащами.

Продлись песчаная буря еще час, капитан джермы, наверняка, не досчитался бы кого-то из своих матросов или пассажиров.

Но вот внезапный порыв ветра очистил горизонт, словно прямо на глазах упал театральный занавес.

– Мукатеб! – закричал капитан джермы.

– Мукатеб! – подхватили все арабы.

Вдалеке показалась вожделенная пристань.

«Мукатеб, Мукатеб! – повторяла в полубреду Фьора, сама не зная, что это значит». Она лишь догадывалась о том, что это порт, спасение, жизнь.

Леонарда помогла ей отряхнуть песок с накидки и платья. Старая служанка демонстрировала поразительную энергию, словно не Фьора, а именно она, Леонарда Мерсе, была полной жизни и сил девушкой. Только сейчас Фьора почувствовала, как ей хочется пить. Спустя мгновение в животе у нее заурчало. О себе напомнил голод.

Воды на судне было вполне достаточно. Правда, как только закончилась песчаная буря, арабы-матросы тут же попрыгали за борт – прямо, как были, в халатах. Кораблю пришлось бросить якорь и остановиться.

С провизией было хуже. Но даже рис и финики, поданные в качестве обеда, показались Фьоре манной небесной.

К вечеру джерма прибыла в порт Рашид. Фьора еще долго не сходила с борта корабля, наслаждаясь морской прохладой. Уже наступала ночь, и путешественники нуждались в отдыхе, но пережитое волнение, мысли об опасности, которой чудом удалось избежать, не давали Фьоре уснуть.

Она вспоминала пустыню и пирамиды, концерты шакалов и гиен, обжигающее солнце и смертоносный хамсин.

Фьора, буквально, прикоснулась к ним руками, ощутила смертельную опасность, исходящую от них, и заключенную в них глубокую романтику. Если бы ее спросили, согласилась бы она, пусть даже ценой той же усталости, той же опасности, снова пережить все это, она бы согласилась, не колеблясь.

* * *

Матросы на «Санта-Маддалене» несказанно обрадовались, увидев живыми и здоровыми своего капитана и трех пассажиров. После совершенного ими путешествия по Нилу они выглядели усталыми и измученными, но глаза их светились радостью: они смогли преодолеть безумство стихии и совершить задуманное.

Капитан Манорини рассказал экипажу о тех приключениях, которые им удалось пережить, а его помощник, остававшийся за капитана, сообщил о последних новостях.

В порт Рашид для пополнения запасов питьевой воды и провианта зашел фрегат «Эксепсьон», принадлежавший флоту его величества короля Франции Карла VIII.

«Санта-Маддалена» и «Эксепсьон» были единственными европейскими судами в порту Рашид, и матросы уже успели перезнакомиться и выпить не одну бочку доброго вина, которое в изобилии было в трюмах каждого корабля.

Капитаном фрегата «Эксепсьон» был командор Франсуа-Мари Лепельер, отмеченный орденом за заслуги перед его величеством.

Капитан Манорини, не мешкая, совершил визит на борт пришвартовавшегося рядом фрегата «Эксепсьон», где узнал о маршруте французского судна.

Так же, как и «Санта-Маддалена», «Эксепсьон» собирался зайти на остров Крит, а затем продолжить путь к берегам Франции, в Марсель.

Командор Лепельер, седовласый, семидесятилетний старик с бородкой клинышком и аккуратно подстриженными усами, предложил Джузеппе Манорини отправиться в путь вместе. Вместе с капитаном «Санта-Маддалены» фрегат «Эксепсьон» посетили Фьора, Леонарда и сеньор Гвиччардини. Несмотря на то, что в данный момент отношения между Францией и итальянскими городами-республиками находились на грани войны, ни те, ни другие не проявляли взаимной враждебности. Напротив: французы были дружелюбны и гостеприимны, а итальянцы отвечали им тем же.

Разумеется, любвеобильные французы не могли оставить без внимания присутствия на своем корабле – пусть даже в гостях – женщину, блиставшую ослепительной красотой.

Фьора просто завоевала сердца офицеров французского боевого корабля, а особое расположение к ней проявил первый помощник капитана мессир Жан-Батист Дюрасье – высокий, кареглазый красавец с маленькой бородкой-эспаньолкой и тонкими, закрученными вверх усиками. Правда, Фьоре показалось, что он несколько самоуверен и переоценивает собственные возможности по части женского пола, но пока решила не обращать на это внимания. Тем более, что знакомство было не обременительным и не влекло за собой пока никаких видимых последствий.

В этом она ошиблась. Но пока... Пока офицеры французского корабля, собравшиеся в гигантской, по сравнению с «Санта-Маддаленой», кают-компании за широким, уставленным прекрасными французскими винами, фруктами и другими закусками столом, наперебой отвешивали комплименты Фьоре Бельтрами, что, впрочем, выглядело совершенно искренне.

В конце вечера командор де Лепельер объявил собравшимся:

– Итак, господа, после короткого совещания с сеньором Джузеппе Манорини, капитаном корабля «Санта-Маддалена», мы решили продолжить наш путь вместе. Капитан «Санта-Маддалены» вполне резонно опасается нападения турецких или мавританских корсаров, а вооружение нашего фрегата позволяет быть уверенным в том, что любое нападение будет отбито. Я полагаю, что никто из господ офицеров не возражает.

– Нет-нет, разумеется, нет! – вскричали французы.

Особенно выделялся голос мессира Жана-Батиста Дюрасье.

Когда командор де Лепельер закончил свою речь, провозгласив тост за дружбу французов и итальянцев, его первый помощник предложил выпить за украшение сегодняшнего праздника госпожу Фьору Бельтрами.

Когда бокалы в очередной раз были опустошены, господин Дюрасье продолжил:

– В связи с этим, господа, у меня есть нижайшая просьба к сеньору Паоло Гвиччардини, который сопровождает очаровательную сеньору Бельтрами. Не соблаговолит ли посланник флорентийской и венецианской республик перейти вместе со своей очаровательной спутницей на фрегат его величества короля Франции «Эксепсьон», дабы продолжить свое путешествие на остров Крит на борту нашего судна. Клянусь королевской короной, что здесь вам будет обеспечен надлежащий прием и содержание. Охрану столь высоких гостей обязуется взять на себя полурота королевских морских гвардейцев под начальством досточтимого мессира Готье де Бовуара.

Судя по всему, сеньор Гвиччардини не ожидал такого предложения, а потому некоторое время провел в раздумьях. Французские офицеры в это время вели себя, как группа юных пажей, влюбленных в свою королеву (королевой, естественно, была Фьора). Они ерзали на стульях, переглядывались друг с другом, облизывали губы и терли лбы.

Наконец, сеньор Гвиччардини объявил о своем решении.

– К сожалению, некоторые обстоятельства не позволяют мне воспользоваться столь лестным предложением и совершить путешествие на Крит на борту фрегата его величества короля Франции «Эксепсьон».

Вздох разочарования был ему ответом.

– Как жаль,– растерянно протянул первый помощник капитана французского фрегата.– Мы надеялись, что столь приятное общество позволит нам скрасить тяготы быта военных моряков.

Сеньор Гвиччардини улыбнулся и поднял руку, вторично спрашивая слово.

– Однако,– повысив голос, сказал он,– если сеньора Фьора Бельтрами изъявит желание перебраться на фрегат, где, как я надеюсь, для нее будут созданы все надлежащие условия, то я не стану возражать против ее решения. Итак, сейчас все зависит только от нее. Умиленные взоры французов обратились к девушке. «Столько влюбленных мужчин, соскучившихся по женщине и в одном месте... это опасно,– подумала Фьора.– А, впрочем, в этом есть и свой плюс. Во всяком случае, здесь можно быть уверенной в собственной безопасности».

Немного поразмыслив, она спросила:

– У меня будет отдельная каюта?

– Ну, разумеется,– тут же воскликнул первый помощник капитана,– вы получите в свое распоряжение лучшую из офицерских кают, которая располагается прямо над каютой господина командора. Клянусь,– пылко продолжил он,– вы не будете ни в чем знать отказа. Любое ваше пожелание будет выполнено. Слово французского моряка.

Следом за Дюрасье Фьору принялись уговаривать остальные офицеры.

Однако, как и подобает всякой уважающей себя женщине, Фьора согласилась не сразу.

После долгих уговоров, закончившихся личной просьбой капитана де Лепельера, Фьора, наконец, согласилась.

– Хорошо, я отправляюсь в путь на фрегате «Эксепсьон».

Ее решение вызвало бурю восторга. И следующее утро Фьора встретила на борту французского боевого корабля.

Сеньор Гвиччардини остался на «Санта-Маддалене», и после выхода из Порта-Рашид Фьора долго не встречалась с ним.

ГЛАВА 8

«Эксепсьон» и «Санта-Маддалена» вышли из порта Рашид, что в устье Нила, ясным летним утром. Эту маленькую флотилию возглавлял маленький французский фрегат, грозно ощетинившийся жерлами пушек. Огромные паруса на всех его трех мачтах были наполнены попутным юго-восточным ветром.

Путь кораблям торила огромная деревянная скульптура Нептуна с трезубцем, указывающая на горизонт. Косой треугольный парус на бушприте слегка прикрывал резную статую, которая одним своим видом наводила ужас на огромное количество мелких суденышек в акватории порта Рашид.

«Санта-Маддалена» пристроилась в киль фрегата «Эксепсьон», громада которого рассекала покойные воды моря.

Фьора, окруженная вниманием офицеров французского корабля, наслаждалась плаванием. Ее каюта, как это и было принято в те времена, располагалась в кормовой части судна прямо над каютой командора де Лепельера.

Впервые попав сюда, Фьора с наслаждением растянулась на постели. Наконец-то можно будет спать в нормальной кровати, а не на ковре, постеленном прямо на деревянной палубе.

Матросы фрегата перенесли на «Эксепсьон» все вещи Фьоры и Леонарды, а буквально с первой же минуты пребывания на борту французского корабля, его офицеры стали осыпать Фьору подарками.

Так в ее каюте оказалась лютня, несколько прелестных украшений из египетского нефрита, маленькая яшмовая фигурка ибиса, а также маленький испанский стилет в отделанных полудрагоценными камнями ножнах.

Фьора даже не знала, кому из офицеров какой подарок принадлежал. Сейчас она просто отдыхала и приходила в себя после путешествия по Египту.

По утрам Фьора в сопровождении Леонарды выходила на заднюю палубу и, усевшись у борта, смотрела, как, пеня волны, летел под всеми парусами фрегат «Эксепсьон». «Санта-Маддалена» немного отставала, но держалась в пределах пары миль.

Корабли шли вперед целый день и целую ночь. А ровный и сильный ветер все время дул им в корму.

Казалось, фрегат сам летит вперед, и не нужно травить всевозможные снасти или переносить топселя. Матросы, которых на фрегате было около трех десятков, несли вахту или драили палубу.

Фьора заметила, что несколько солдат гвардейской полуроты все время дежурили возле входа в оружейный трюм и на верхней палубе рядом с капитанским мостиком. Ничего особенного в этом не было, если только не считать, что на фрегате и без того была строгая дисциплина.

За малейшую провинность матросов подвергали экзекуциям. С этого начиналось каждое утро. Обычно экзекуция состояла из ударов плетью. За более серьезные прегрешения могли и повесить на рее или вышвырнуть за борт на съедение акулам, которыми тогда кишело море, особенно у берегов Египта.

Матросы жили в тесных кубриках на носу судна. Там же располагался камбуз, готовивший для них еду. Для офицеров еду готовили отдельно, и даже сравнить ее с матросской было нельзя.

Офицеры ели с серебряной посуды, а матросы обходились деревянными мисками.

Иногда до Фьоры, сидевшей на корме, доносилось отвратительное зловоние – запах с матросского камбуза. Тогда она поднималась и уходила в свою каюту.

В состав экипажа фрегата «Эксепсьон», кроме матросов и офицеров, входили также капеллан – отец Бонифаций, престарелый доминиканский монах, и лекарь, больше смахивавший на шарлатана, де Шарве.

Отец Бонифаций отличался тем, что умел спать даже во время ежедневной утренней молитвы, а мессир де Шарве из всех, известных ему, способов лечения, предпочитал кровопускание и установку клистирной трубки с целью промывания желудка.

К счастью, Фьоре пока не приходилось пользоваться услугами ни отца Бонифация, ни мессира де Шарве, поскольку, буквально с каждым часом, она ощущала, как силы возвращаются к ней.

Хотя солнце жарило неимоверно, и на небе не было ни единого облачка, в каюте Фьоры было прохладно.

Матросам приходилось похуже. Каждый раз перед началом вахты они выходили на палубу, раздевались и окатывали друг друга морской водой.

Иногда появлялись летучие рыбы, а иной раз рядом с бушпритом, провожая фрегат, мчалась дельфинья семья.

Однажды Фьоре удалось даже полакомиться мясом дельфина, когда одному из офицеров посчастливилось поймать с бушприта красавца с темно-серой гладкой кожей.

Ощущение какого-то безоблачного блаженства посетило Фьору. Она восхищенно разглядывала раздувающиеся паруса, смотрела на пенистый след корабля, на его высокий бег по высоким волнам, которые двигались вместе с ним.

Над фрегатом раскинулось синее безоблачное небо, повторяющее оттенки моря, которое под форштевнем блестело и отливало, как голубой атлас. И лишь по горизонту протянулись легкие перистые облака, неподвижные, точно серебряная оправа яркого бирюзового свода.

Иногда Фьору охватывало лирическое настроение, и тогда она брала лютню и пела песню о любви:

Дворец вознесся в вышину, где лето

Сияет вечно, мраморные стены

Окружены прохладнейшей листвою

А в ней поют прекраснейшие птицы

В чьих песнях имя прозвучит твое.

И в полдень, скрывшись в зарослях тенистых

Мы будем удивляться: как же может

Земля несчастной быть, когда дарует

Нам небо молодость, любовь и счастье.

Читать мы будем только те из книг

Которые нам о любви расскажут

И посмеемся: до чего же плохо

Мы переводим скудной прозой слова

Прекрасную поэзию сердец

Таких, как наши. А когда на землю

Ночь спустится и ярко вспыхнут звезды

Гадать с тобой мы будем: а какая

Нас приютит в тот миг, когда с любовью

Бессмертие совьется.

В такие минуты Фьора ловила на себе множество безумных взглядов, от которых ей становилось не по себе. Может быть, она все-таки совершила ошибку, согласившись плыть на Крит не с добрейшим сеньором Гвиччардини на «Санта-Маддалене», а здесь, на военном корабле.

Фьора знала, почему старый торговец и банкир решил плыть на «Санта-Маддалене»: сеньор Гвиччардини скрывал от французов, что везет с собой золото.

К слову, французы тоже кое-что утаили, но об этом Фьора узнает гораздо позже.

* * *

Два дня «Эксепсьон» и «Санта-Маддалена» шли к острову Крит при попутном ветре, не теряя друг друга из виду. По ночам на корме французского фрегата зажигались красные фонари, чтобы на «Санта-Маддалене» не потеряли из виду головной корабль.

Однако, буквально за несколько минут «Эксепсьон» и «Санта-Маддалена» потеряли друг друга. Это случилось во вторую ночь плавания, когда фрегат на полном ходу вошел в полосу тумана. Огромный корабль вдруг погрузился в него, и он скрыл фрегат, окутав его своей влажной плотной завесой.

Внезапность перемены была поразительна. Мгновение назад корабль мчался, освещаемый последними солнечными лучами, над мачтами висело темно-синее небо, и далеко-далеко до самого горизонта море шумело и катило свои волны.

И вдруг, в мгновение ока, солнце словно загасили навечно. Небо исчезло, даже верхушки мачт пропали из виду, и вокруг опустилась серая пелена.

Такое бывает на море в тех местах, где теплое течение сталкивается с холодным.

Сырая мгла стояла вокруг, как стена дождя. Волосы матросов, одежда – все покрылось сверкающими блестками. С намокших снастей и парусов вода стекала на палубу.

Резная фигура Нептуна с трезубцем в руке покрылась алмазным налетом.

Капельки воды длинными гирляндами усеивали реи и гики. Когда фрегат вздрагивал от столкновения с волной, ветер сдувал капли, и они летели вниз, сверкая, словно бисеринки.

Туман глушил звуки, и даже плеск волн доносился не так явственно, как прежде.

В этой перемене было что-то таинственное и колдовское.

Несмотря на весь свой бравый вид, офицеры фрегата «Эксепсьон» потеряли самообладание и едва не ударились в панику. Как ориентироваться по звездам, если их не видно, как не потерять «Санта-Маддалену», которую, наверняка, уже обволокло той же самой серой влагой, как не напороться на подводные камни?

Тут же послали за капитаном. Командор де Лепельер еще в порту Рашид жаловался на слабость и тошноту, а за те два дня, которые прошли после начала плавания, он лишь однажды вышел на капитанский мостик. Ему было очень трудно передвигаться, и командора вел под руку корабельный лекарь мессир де Шарве.

На сей раз командор де Лепельер смог выйти на мостик без посторонней помощи. Командор был настоящим морским волком. Несмотря на слабость, он мгновенно оценил ситуацию и стал раздавать команды.

Голос его был еще слаб, и поэтому команды повторял его первый помощник мессир Дюрасье.

– Взять топселя на гитовы! Людей на шкоты! Приготовиться к повороту!

Корабль лег на другой галс, туман начал редеть, и вскоре «Эксепсьон» снова летел вперед под чернеющим небом, на котором уже начали высыпать звезды. Снова до самого горизонта простилалось чистое море, но за кормой «Эксепсьона» было пусто.

«Санта-Маддалена» исчезла. Скорее всего, капитан Джузеппе Манорини потерял ориентацию в тумане и упустил– из виду «Эксепсьон».

Командор де Лепельер совершил маневр, который можно было предсказать, но трудно повторить. Он вошел в туман с наветренной стороны, а потом сделал поворот и вышел из серой полосы. «Санта-Маддалена», очевидно, вслепую двинулась следом, но, потеряв из виду навигационные огни фрегата, увязла в тумане.

Потеря «Санта-Маддалены» обнаружилась почти сразу же. Командор де Лепельер распорядился убрать паруса и резко замедлить ход. Если бы капитан Манорини решил совершить подобный маневр, корабли еще вполне могли бы встретиться.

Но в бесплодном ожидании прошла вся ночь, а «Санта-Маддалена» так и не появилась. Фьора, безмятежно спавшая в своей каюте, узнала об этом лишь поутру. Теперь она осталась одна – если не считать, конечно, верной служанки Леонарды.

А утром снова ярко светило солнце, и ничего не напоминало о том сюрпризе, который преподнесла ночь.

Снова попутный ветер надул паруса, снова матросы встали на вахту после утренней молитвы отца Бонифация.

Жизнь на французском военном фрегате «Эксепсьон» шла своим чередом. Командор де Лепельер приказал снова взять курс на остров Крит, надеясь встретиться с «Санта-Маддаленой» уже там.

* * *

В то время, как фрегат «Эксепсьон», гордо расправив паруса, направлялся из египетского порта Рашид в сторону принадлежавшего венецианской республике острова Крит, где-то на полпути между двумя этими точками на волнах покачивался плот.

Плот этот был наспех сколочен из обломков досок бортовой обшивки какого-то судна и не имел даже руля. Лишь мачта, высотой в несколько локтей, снабженная обрывком парусины, не достойным носить даже название паруса, гордо возвышалась над этим ветхим сооружением.

Экипаж плота составляли два человека. Один из них был юноша в простой матросской жилетке, укороченных матросских бриджах и широкой белой рубахе. Его длинные русые волосы были обхвачены тонким черным шнурком, ярко-голубые глаза глубоко ввалились от долгого голодания, а лицо посерело, и даже загар не мог этого скрыть. Щеки парнишки еще не знали бритвы, и всем своим видом он напоминал обыкновенного юнгу с какого-нибудь торгового судна.

Да и прозвище его было под стать внешности – Лягушонок. Он был невелик ростом, но юрок и проворен. Несмотря на свою молодость, Лягушонку пришлось уже немало поплавать по морям, тем более, что последним кораблем, на который он попал, был пиратский бриг.

В те времена пиратством в Средиземном море промышляли не только турки и мавры. Здесь было немало французов, итальянцев, греков и даже англичан. Особенно прославился среди них своей жестокостью и жадностью некий уроженец Портсмута, известный под именем капитан Рэд. Одно это имя наводило ужас на торговые суда, ходившие из Италии в Далмацию, из Франции на Ближний Восток и в Египет. Он нещадно грабил и топил корабли.

Ходили слухи, что пару лет назад капитана Рэда, который осмелился напасть на испанский военный корабль, поймали и повесили на рее. С тех пор о нем не было ни слуху, ни духу.

Многие купцы вздохнули с облегчением, узнав об этой вести. Однако они ошибались.

Капитан Рэд был жив и даже вполне здоров. Правда, у него не хватало правой ноги ниже колена, но он вполне обходился деревянным протезом.

Именно капитан Рэд был вторым спутником юного Лягушонка, делившим с ним все тяготы плавания на ветхом плоту.

История того, как Лягушонок и капитан Рэд оказались на плоту в Средиземном море, очень проста. Не обладавшие особым почтением к авторитетам пираты, после очередной пьяной заварушки позабыли о том, что в море нужно нести вахту. Неуправляемый корабль напоролся на рифы и затонул. А из всей шайки спаслись только капитан Рэд и один из самых молодых пиратов на судне-Лягушонок. Их настоящих имен не знал никто. Да и было это столь важно?

Эти путешественники поневоле уже вторую неделю болтались среди волн неподалеку от места кораблекрушения. Жидкий парус на едва укрепленной двумя канатами мачте едва ли можно было считать надежным средством передвижения. Единственный бочонок воды, который им удалось прихватить с собой, закончился накануне. О еде и говорить не приходилось.

Капитан Рэд, высокий грузный человек с седеющими, спутанными волосами и черной, с проседью бородой, выглядел под стать своему прозвищу. На нем были богатый бархатный камзол ослепительно красного цвета, черные бархатные панталоны и рубашка, которую прежде, наверняка, носил какой-нибудь вельможа. Его голову, размерами с приличный арбуз, венчала расшитая золотом треуголка. Правда, все эти вещи были изрядно поношены, что не позволяло даже при всем желании принять этого человека за обыкновенного моряка. Довершала наряд капитана Рэда широкая сабля в ножнах на настоящей шелковой перевязи.

Сейчас капитан Рэд сидел на банке под мачтой, вытянув вперед ногу с протезом и мрачно поглядывая вокруг огромными, налитыми кровью, глазами.

Вокруг плотика то и дело мелькали высокие акульи плавники. Словно чувствуя скорую добычу, морские хищницы все чаще появлялись у плота, иногда задевая доски спинным плавником.

В такие моменты капитан Рэд изрыгал какое-нибудь сочное ругательство и норовил ткнуть акулу саблей. Правда, с его весом и изрядно утерянной ловкостью это плохо получалось.

– Чтобы тебя изодрали морские черти! – восклицал он, бесполезно тыкая концом клинка в пенящуюся воду.

Плот покачивался на волнах, ветер пытался надуть едва-едва державшийся на мачте кусок парусины, и шансов на спасение у пиратов почти не было. Поначалу они еще надеялись на то, что им удастся продержаться до тех пор, пока не появиться какой-нибудь случайный корабль, но с исчезновением питьевой воды эта надежда становилась все призрачнее и призрачнее.

Жара, соленая вода и голод делали свое дело. Старому пирату начало уже чудиться, что его спутник – вовсе не человек, а средних размеров свинья, которую, в крайнем случае, можно есть и в сыром виде.

Потом порыв ветра охлаждал разгоряченную голову капитана Рэда, и он приходил в себя. Но приступы голода становились все сильнее и чаще, а Лягушонок даже не подозревал, чем это может обернуться для него.

Сейчас молодой пират занимался тем, что, намотав на палец кусок нитки, на другом конце которой болтался кривой и ржавый гвоздь, снабженный перышком из плюмажа шляпы капитана Рэда, пытался добыть пропитание. Пару раз ему даже удавалось подцепить рыбку, но в самый последний момент она срывалась с крючка и шлепалась в воду.

Осознав всю безнадежность своей борьбы с акулами, капитан Рэд разлегся на солнце, прикрыв голову шляпой. Отдохнуть ему не удалось, потому что в животе заурчало так сильно, что пропало всякое желание валяться.

Захрипев от недовольства, капитан Рэд потер брюхо грязной рукой, толстые пальцы которой были увешаны золотыми перстнями.

Старый пират приподнялся и, прислонившись спиной к мачте, уставился на Лягушонка. Он смотрел на него долгим, немигающим взглядом, словно не понимая, что перед ним находится человек. Задравшаяся рубашка на боку юнги обнажила кусочек загорелой кожи на спине.

Капитан Рэд снова захрипел и облизнулся. Ничего не подозревающий Лягушонок по-прежнему сидел к нему спиной, безуспешно пытаясь выловить хоть какую-нибудь рыбешку.

Наконец, старый пират решился. Пережевывая во рту сгусток слюны, он с трудом поднялся. Опираясь на саблю, капитан Рэд поковылял по качающемуся плоту, но, сделав два шага, едва не потерял равновесие и не грохнулся за борт.

Увлеченный рыбной ловлей, Лягушонок не обратил внимания на подозрительный скрип за спиной.

Старому пирату удалось-таки подойти поближе к вожделенной жертве и, позабыв обо всех христианских заповедях, он замахнулся саблей.

Вполне возможно, что сегодня ему удалось бы пообедать сырой человечинкой, но в этот момент Лягушонок резко подсек намотанную на пальце нитку и радостно закричал:

– Поймал, поймал!

Обернувшись, он увидел перед собой недовольно сморщившееся лицо старого пирата, который прятал за спиной саблю. Юноша продемонстрировал ему пойманную рыбешку, на всякий случай отступая на шаг в сторону.

– Смотрите, капитан Рэд, я поймал рыбу! Старый пират выставил вперед руку и протянул грубую мозолистую ладонь.

– Давай.

Не говоря ни слова, Лягушонок положил рыбешку в ладонь капитана Рэда, который тут же отправил добычу в рот – вместе с крючком и ниткой.

Плотоядно чавкая, он разжевал рыбу и даже ни разу не поморщился. Трудно было даже представить себе, что у него во рту, кроме рыбной плоти и костей, находится также ржавый гвоздь, привязанный к толстой нити.

Лягушонок до того опешил от неожиданности, что в первые несколько мгновений не мог произнести ни единого слова. Наконец, когда капитан Рэд принялся глотать кое-как разжеванную рыбу, Лягушонок пробормотал:

– Крючок... Крючок...

Но было уже поздно. Ржавый гвоздь вместе с куском нитки и тем, что еще несколько мгновений назад было живой рыбой, проследовал в желудок старого пирата.

– А как же крючок? – скривившись от ужаса, повторил Лягушонок.– Вы его проглотили.

Между зубов капитана Рэда торчал обрывок нити.

Сообразив, что и вправду ржавые гвозди вредны для желудка, пират потянул за нитку.

Это не возымело никакого действия. Давно не знавший пищи желудок захлопнулся, и вытащить оттуда ценную рыболовную снасть не было никакой возможности.

После нескольких попыток вытащить из живота гвоздь, капитан Рэд нашел единственный правильный выход из сложившегося положения: он проглотил и нитку, лениво прожевав ее.

Лягушонок передернулся от отвращения, а старый пират, немного утолив голод, снова вернулся на свое привычное место под мачтой.

Выставив вперед ногу с деревянным протезом, он грохнулся на доски плота, едва не свалив Лягушонка в воду. Юнге удалось удержаться только потому, что рядом с ним был канат, удерживавший мачту.

Громко икнув, старый пират снова потер живот.

– Мало...

Да, одну единственную рыбешку трудно было считать полноценным обедом, особенно если учесть, что Лягушонку и вовсе ничего не досталось.

Немного поразмыслив, он решил продолжить рыбную ловлю.

Из полустертого каната он вытащил еще одну пеньковую нитку, длиной примерно в три локтя и принялся мастерить новую снасть. Подобрав валявшийся рядом обломок шпаги, ее острым концом он выковырял из доски еще один ржавый гвоздь и, пользуясь эфесом, как молотком, кое-как загнул его.

Прочный морской узел – и снасть готова. Правда, требовалась еще наживка. Но для этого вполне годились перья из плюмажа на шляпе капитана Рэда.

Старый пират тем временем громко икал, мечтая только о том, чтобы раздобыть где-нибудь глоток пресной воды.

И тут ему показалось, что он услышал хрюканье. Капитан Рэд недоуменно огляделся по сторонам и конечно никакой свиньи не увидел.

Но через несколько мгновений хрюканье снова повторилось. Вообще-то это был обыкновенный скрип мачты, но жара и голод превратили его в волшебные звуки, напоминающие о еде.

Когда Лягушонок, смастерив новую снасть, подошел к капитану Рэду и вырвал у него из шляпы очередное перышко, старый пират смотрел на него подозрительным взглядом.

– Это ты, Лягушонок? – неожиданно спросил он.

– Кроме нас с вами, капитан Рэд, здесь больше никого нет,– удивленно ответил тот.

Капитан Рэд, сделав безразличный вид, отвернулся. Но стоило Лягушонку отправиться на край плота и забросить нитку с гвоздем в воду, старый пират снова уставился на него.

Нет, сомнений быть не может, это точно хрюканье. Неужели Лягушонок прямо на глазах превращается в свинью? А ведь это было бы очень недурно. Черт, неужели опять придется подниматься? Да, ничего не поделаешь.

Кряхтя и икая, капитан Рэд снова покинул свое место. Припадая на деревяшку, он подошел к юнге и присел рядом с ним. Прищурив глаза, он принялся рассматривать Лягушонка с ног до головы.

– Что случилось? – спросил тот.

Капитан Рэд подозрительно смотрел на его лицо.

– Это ты?

– Что? – не понял Лягушонок.

– Я спрашиваю, это ты? – повторил старый пират.– Неужели мне показалось?

– Что?

– Да ты хрюкнул, как поросенок. Или нет? Лягушонок пожал плечами и принялся следить за поклевкой. Капитан Рэд рукавом своего истерзанного, но вполне еще годного к носке камзола вытер пот со лба.

– Наверное, это от жары,– пробормотал он.– Черт, жрать-то как охота...

Он уже собирался вернуться к своему привычному месту под мачтой, когда его взгляд неожиданно упал на обнажившийся из-под рубахи кусок загорелой кожи на спине мальчишки. Недолго думая, пират схватил Лягушонка зубами за бок.

– Вы что делаете, капитан Рэд? – заорал тот, роняя снасть в море.

С проворством кошки юнга отскочил в сторону, потирая укушенный бок.

– Я же не кусок солонины! – закричал он.

Но капитан Рэд уже позабыл обо всем на свете и, уронив шляпу, вскочил с такой стремительностью, что ему мог бы позавидовать любой юноша. Не вдаваясь в особенные объяснения, он кинулся за Лягушонком.

Но тот оказался проворнее и успел перебежать на противоположный конец плота. Схватив валявшуюся на досках саблю, старый пират приготовился к последнему решающему броску.

Но Лягушонок и здесь нашел выход. Отшвырнув в сторону какое-то жалкое подобие обуви, болтавшейся у него на ногах, он вскочил на мачту и в мгновение ока забрался на самую ее верхушку, туда, где была подвешена рея, державшая парус.

Нелепо подпрыгивая на своей деревяшке, капитан Рэд пытался достать Лягушонка кончиком сабли, но это ему не удалось.

Убедившись в том, что находится в безопасности, Лягушонок поудобнее устроился на рее и с обиженным видом принялся разглядывать свой бок, на котором красовались следы еще довольно крепких зубов капитана Рэда.

В свою очередь, старый пират с невозмутимым видом вернулся к валявшейся неподалеку шляпе, подобрал ее, любовно расправил остатки белого плюмажа и водрузил шляпу себе на голову.

После этого он привел в порядок остальной костюм, особое внимание обратив на шелковую перевязь для сабли. Это было похоже на торжественное приготовление к ужину в королевском дворце. Помахивая саблей, капитан Рэд крикнул:

– Эй, Лягушонок, ну что же ты испугался? Не бойся, давай, слезай вниз.

– Не слезу я,– огрызнулся тот.

– Почему это? – крикнул капитан Рэд, задирая голову и придерживая шляпу, чтобы она не упала.– Ты же не макака.

– Не слезу,– упрямо повторил тот.– Вы меня съесть хотите.

На лице капитана Рэда появилась снисходительная улыбка.

– Да будет тебе, Лягушонок. Это же закон природы и закон, установленный для нас нашим создателем. Сильный поедает слабого.

Очевидно уговоры вряд ли возымели действие на Лягушонка, а потому капитан Рэд, не задумываясь, обрубил канат, удерживавший рею с парусом.

Лягушонок едва успел ухватиться за мачту, когда рея, на которой он сидел, рухнула вниз. Едва удержавшись на самом верху, он и вправду был похож сейчас на обезьяну.

– Ну давай, давай, не бойся,– хриплым голосом проговорил капитан Рэд.– Соберись с духом, парень. Ты уже вполне достаточно пожил на свете. Тебе сколько лет?

– Восемнадцать,– ответил Лягушонок.

– А разве ты не читал святое писание?

– А что, там сказано что-нибудь про мои восемнадцать лет?

– Да нет же,– поморщился старый пират,– просто младший должен уступать старшему. Давай, слезай, не бойся.

Он принялся толкать рукой мачту, пытаясь сбросить Лягушонка в море.

Но парнишка держался крепко, успев еще изобразить довольно откровенный жест, иллюстрирующий свой ответ на пожелание капитана Рэда.

– Людоед проклятый! – выкрикнул он.– На том свете все людоеды жарятся на кострах.

Капитан Рэд грубо рассмеялся.

– Плевать я хотел на тот свет. Мне сейчас жрать хочется. Ну давай, хрюшка, спускайся. Ну, давай же, побыстрее, поросеночек. Ты так аппетитно выглядишь.

– Я не поросенок,– обозленно крикнул тот,– а Лягушонок.

– А, какая разница,– прохрипел старый пират и, пристроившись поудобнее, принялся рубить своей саблей основание мачты.

– Эй, эй, что вы делаете? – заверещал Лягушонок.– Каннибализм – смертный грех. Так нельзя. Вы что, хотите гореть в аду?

Демонстрируя немалую осведомленность в вопросах теологии, капитан Рэд заметил:

– А как же исповедь? Для чего, по-твоему, существует таинство исповеди?

Раз за разом лезвие клинка вонзалось в сухое дерево мачты, которая скрипела все жалобнее и жалобнее.

Лягушонок перепуганно цеплялся руками за верхушку мачты, хорошо представляя себе, что случится через несколько минут.

Даже если ему удастся избежать сабли капитана Рэда, то, упав в море, он обязательно окажется съеденным акулами. В последнее время два особенно высоких плавника кружили вокруг плота и, надо сказать, у них был немалый шанс получить добычу.

Мачта уже начала понемногу крениться набок, когда Лягушонок заметил на горизонте какое-то неясное белое пятно. Не веря своим глазам, он на всякий случай зажмурился и снова открыл веки.

– Черт побери, да это же корабль. Да, на самом деле корабль. Все паруса подняты. Похоже, трехмачтовый.

Лягушонок что было сил заверещал:

– Парус, парус! Я вижу парус! Это корабль! Капитану Рэду оставалось нанести еще несколько ударов по мачте, но услышав истошный вопль Лягушонка, он опустил саблю и обернулся.

Это, действительно, был корабль, двигавшийся прямо на них. Он летел по волнам так стремительно, что уже через несколько мгновений можно было различить едва ли не каждый парус на фок-мачте и бушприте.

– Дьявол тебя побери,– выругался старый пират,– я же говорил тебе – верь мне. А ты не хотел. Сколько раз я повторял тебе одно и то же, а?

Лягушонок, теряя силы, начал сползать вниз по едва державшейся еще мачте.

– Нет, каков мерзавец? – продолжил капитан Рэд.– Говорил же я тебе, твердил – не теряй веры в божественное провидение. Сколько тебе твердить надо было? Никогда не теряй веры в божественное провидение.

Лягушонок пытался что-то ответить, но в этот момент мачта, наконец, треснула и рухнула в воду.

Обычное правило гласит, что большинство матросов не умеет плавать. К пиратам это относится почти целиком, однако Лягушонок был как раз из тех, кто умел плавать. Оказавшись в воде на расстоянии нескольких локтей от плота, он тут же принялся отчаянно грести руками, чтобы не угодить в зубастые челюсти акулы.

Почувствовав запах добычи, сразу две акулы наперерез бросились к Лягушонку. Не будучи слишком уверенным, он истошно завопил:

– Помогите!

Без помощи капитана Рэда Лягушонок мог бы вполне и сам добраться до плота, но за то время, пока он выбирался бы из воды, каждой из акул на завтрак досталось бы по ноге.

Времени на раздумья не оставалось, и капитан Рэд нагнулся, выставив вперед деревянный протез своей правой ноги и крепкую руку, которая была хорошо знакома с клинком и штурвалом.

– Давай, быстрее.

Он едва успел вытащить Лягушонка из воды, когда два высоких плавника, разрезая воду, просвистели мимо плота.

– У, черт, пронесло,– вытирая мокрое лицо, пробормотал парнишка.

Капитан Рэд без особых церемоний ухватил его широченной пятерней за челюсть.

– Смотри, Лягушонок, за сегодняшнее утро тобой дважды хотели позавтракать. Ты знаешь, что это означает?

– Нет. Что же я могу сказать, капитан? – испуганно ответил тот.

Капитан Рэд недовольно поморщился.

– То, что тебе два раза повезло. Ладно, черт с тобой.

Лягушонок принялся подпрыгивать на плоту, размахивая руками.

– Эй, на борту!

Корабль приближался столь стремительно, что вскоре можно было разглядеть флаг, гордо реющий на вершине грот-мачты. Подслеповато прищурив глаза, капитан Рэд пробормотал:

– Хоть бы немного удачи. Погляди-ка, Лягушонок, что там у них за флаг?

Присмотревшись, тот ответил:

– Французский.

– Вот дьявол,– простонал старый пират.– Слушай, а Англия сейчас не воюет с Францией?

– Кажется, нет. Точно нет.

Капитан Рэд облегченно вздохнул.

– Повезло. Ладно, все равно нужно выкинуть все бумаги, которые у нас в сундуке лежат.

Они бросились к маленькому, окованному железом сундуку и принялись выбрасывать все бумаги, которые там находились. Кроме бумаг на дне ларца лежали еще несколько кожаных мешочков, один из которых Лягушонок, не разбираясь, швырнул в воду. Он уже пытался сделать это и со вторым мешочком, когда капитан Рэд схватил его за руку.

– Ты что, рехнулся? Это же мое золото. А ну, положи назад! Я тебе покажу, гад ползучий! Сейчас нырять заставлю!

Лягушонок в панике закричал:

– Да какое золото, капитан? Оно же вас погубит. Посмотрите, корабль уже так близко, что мы не успеем. Бросайте сундук в воду.

Захлопывая крышку сундука, капитан Рэд прошипел:

– Я вот тебе сейчас брошу. Я тебе башку снесу, ублюдок ты этакий. Это мое золото, я за него головой рисковал.

– Вы за это золото когда-нибудь потеряете свою голову.

– Что ты несешь, пустая башка? – поплевав на маленький ключик, капитан Рэд принялся закрывать ларец.– Лучше жить без головы, чем без денег. А если ты думаешь по-другому, то ты не пират.

– А я никогда и не был пиратом. Я хотел воевать за Англию, воевать против этих проклятых французов. Просто мне не повезло, и я оказался на вашем корабле. Я хочу драться за славу, а не за деньги.

Аккуратно закрыв сундук и засунув ключ куда-то в карман камзола, капитан Рэд брезгливо посмотрел на Лягушонка.

– Настоящий мужчина всегда берется за то, что ему больше всего нравится,– наставительно сказал он.

Сунув сундучок подмышку, капитан Рэд поднялся. Присмотревшись к маневрам корабля, который находился уже совсем невдалеке, старый пират выругался:

– Свороти дьявол мою душу! Неужели это произойдет?

Лягушонок стал озабоченно вертеть головой.

– Что такое, капитан Рэд?

Его спутник в сердцах плюнул себе под ноги.

– Что такое капитан Рэд, что такое капитан Рэд,– передразнил он Лягушонка.– Ничего! Святая кочерга, разрази меня гром, тридцать якорей тебе в глотку! Ты что, не видишь, что делают эти дети греха? Посмотри получше.

Только сейчас Лягушонок увидел, как нос судна стал медленно поворачиваться влево.

– Да они меняют галс, эти дети греха! – завопил капитан Рэд.– На всех парусах хотят пронестись мимо. Только ветер свистит по бортам.

Лягушонок снова стал прыгать и размахивать руками.

– Эй, сюда, сюда!

Но корабль уже направлялся в другую сторону мимо плота.

– Вы правы, капитан Рэд,– наконец произнес Лягушонок,– они меняют курс. Что же нам делать?

– Что делать, что делать,– опять принялся ругаться Рэд,– поменьше руками размахивать. А ну хватай весла. Ты будешь рулить, а я грести.

Весла – это было слишком громко сказано. То, что капитан Рэд называл веслами, были две обыкновенные доски, валявшиеся на плоту. Капитан Рэд, проявляя недюжую силу, греб, в то время, как Лягушонок правил доской, направляя плот наперерез кораблю.

– Давай, давай! – кричал старый пират.– Не то они сейчас проскочат мимо, и тогда тобой точно будут лакомиться акулы.

Наконец, им кое-как удалось вырулить прямо по носу фрегата. Да, это был трехмачтовый фрегат «Эксепсьон». Поджидая, пока он пройдет мимо, капитан Рэд и Лягушонок стояли на плоту.

Хотя судно неслось на всех парусах, на нем не было видно ни одного матроса.

– Куда же все люди подевались? – пробормотал Лягушонок.

Капитан Рэд озадаченно теребил седеющую бороду.

– Не знаю.

На лице Лягушонка появилось выражение страха.

– Может быть, это...

– Что?

Облизывая пересохшие губы и будто бы пугаясь собственных догадок, Лягушонок промолвил:

– Может, это корабль-призрак? Людей нет, носится себе по морям с надутыми парусами. Куда ветер, туда и он.

Ничего не отвечая, капитан Рэд только перекрестился. Изумленно глядя на него, Лягушонок тоже осенил себя крестным знамением.

Корабль был уже совсем близко. Судно бесшумно надвигалось на плот и, правда, напоминая о старой морской легенде своим пугающим безмолвием.

Наконец, фрегат поравнялся с плотом, едва не протаранив его окованным медью носом. Только сейчас Лягушонок и капитан Рэд разглядели прикрытую парусом на бушприте гигантскую резную скульптуру Нептуна с трезубцем в вытянутой руке.

Отсюда было заметно, что даже на марсах нет ни одного матроса. Капитан Рэд выругался и заорал:

– Призрак или не призрак, нам уже все равно! Тут любая помощь нужна. Давай.

Лягушонок проворно подпрыгнул и уцепился за деревянную ногу Нептуна, оставив капитана Рэда в одиночестве на плоту.

– Быстрее, быстрее! – закричал старый пират.– И про меня не забудь!

Не очень-то надеясь на помощь Лягушонка, он уцепился рукой за брус, шедший вдоль штирборта, но не удержался и едва не упал в воду. Хорошо еще, что ему снова удалось угодить на плот.

– Ну как ты там? – крикнул он Лягушонку. Ярый– борец– за– славу– Англии– карабкался все выше и выше и оказался уже у самой вершины статуи.

– Я сейчас! – крикнул он капитану Рэду.

Фрегат проносился мимо, а старый пират по-прежнему стоял на краешке плота, пытаясь ухватиться хоть за что-нибудь.

Но тут его деревянная нога угодила в щель между досками плота, лишая его всяких шансов на то, чтобы взобраться на борт фрегата.

Отчаянно ругаясь и проклиная все на свете, капитан Рэд попытался рукой вытащить свой злосчастный протез из расщелины между досками, но все его усилия были тщетными. Сужавшийся на конце протез, словно клин, вошел в дыру и намертво застрял.

Лягушонок тем временем уже почти добрался до бушприта, куда можно было влезть, только став ногой на деревянный палец Нептуна. Именно это и попытался сделать юноша, но дерево не выдержало, и он с диким воплем полетел вниз.

К счастью, ему удалось удержаться. Точнее, Лягушонок просто зацепился жилеткой за одну из стрел трезубца.

Занятый своей деревянной ногой, капитан Рэд даже не заметил, что Лягушонок был на шаг от гибели. Безнадежно пытаясь выдернуть деревяшку, он завопил:

– Эй, Лягушонок, я застрял!

– Бросьте сундук, капитан!

– Ни за что! – заорал старый пират.– Я лучше пойду на дно вместе с ним!

Вспомнив о сабле, которая висела у него на боку, капитан Рэд выхватил клинок из ножен и принялся рубить злополучный протез. В стороны посыпались щепки, но эта деревяшка оказалась прочнее, чем та, что служила мачтой на плоту. Все-таки, протез есть протез,– он должен служить долго.

Дело продвигалось медленно, а корабль стремительно проходил мимо. Высунув язык от усердия, капитан Рэд уродовал свою деревянную ногу, как только мог.

Наконец, дело сдвинулось с места, и несколькими последними ударами капитан перерубил протез пополам.

Теперь забраться наверх без посторонней помощи ему, конечно, вряд ли бы удалось. Оставалась только одна надежда – на маленького и шустрого Лягушонка. Самому старому морскому волку удалось только зацепиться рукой за крышку оружейного люка, выступавшего из стенки штирборта.

Плот вместе с остававшимся на нем капитаном Рэдом потащило вместе с фрегатом.

Когда Лягушонок в конце концов выбрался по бушприту на верхнюю палубу, глазам его предстала следующая картина: на нижней палубе проходила экзекуция, та самая ежедневная утренняя экзекуция, которая всегда совершалась после молитвы. Там собралось человек тридцать матросов в холщовых робах, столько же солдат с длинноствольными мушкетами, а с капитанского мостика за ними наблюдали десятка полтора офицеров и судовой священник.

Один из матросов полуобнаженным лежал на широкой скамье, а двое надсмотрщиков в мрачных черных робах и широкополых шляпах хлестали бедолагу длинными кнутами-девятихвостками. Провинившийся матрос орал благим матом, а остальные молча наблюдали за ходом экзекуции. Некоторые отвернулись, другие опустили глаза вниз. Похоже, что весь этот процесс доставлял удовольствие только офицерам, собравшимся на капитанском мостике.

– Значит, вот почему никого нет на мачтах и марсах,– пробормотал Лягушонок.

Ему не пришлось особенно напрягать слух, чтобы услышать, как надсмотрщики отсчитывают количество ударов.

– Пять, шесть, семь...

Лягушонок едва не забыл о том, что внизу, на плоту остался капитан Рэд, которому требуется помощь. И все-таки, им невероятно повезло. Кто знает, остановился ли бы этот фрегат, чтобы снять с плота двух потерпевших кораблекрушение или нет. А сейчас, не полагаясь на чью-то милость, можно сделать это самим – благо весь экипаж корабля занят важным делом.

Оставаясь незамеченным. Лягушонок незаметно проскользнул на верхнюю палубу и за спинами матросов стал пробираться к корме. Он искал глазами какой-нибудь канат или веревочную лестницу, но ничего такого поблизости не было видно. Заглядевшись, Лягушонок поскользнулся и упал на палубу, больно стукнувшись лбом о деревянное ведро с привязанным к нему пеньковым канатом.

Это было то, что нужно. Обычно такими ведрами пользуются матросы для того, чтобы черпать из-за борта воду при уборке палубы.

Ушибленная голова Лягушонка, тем не менее, еще что-то соображала. Он схватил ведро и, убедившись в том, что канат достаточно длинный для того, чтобы можно было бросить его за борт, парнишка метнулся к правому по ходу движения судна борту.

Экзекуция по-прежнему продолжалась, а потому Лягушонок добрался незамеченным почти до самой кормы. Он сунул голову за борт и, убедившись в том, что плот, на котором находится капитан Рэд, по-прежнему здесь, швырнул вниз ведро. Конец каната был намотан на его руку.

Из-за борта раздался отчаянный вопль:

– А-а!

Лягушонок испуганно выглянул наружу, решив, что капитан Рэд упал в воду.

Но на самом деле все обстояло гораздо проще и глупее: ведро, брошенное юнгой, угодило старому капитану Рэду прямо в голову.

– Разрази тебя гром! – заорал он.– Ты что, не видишь, куда бросаешь?

Но времени было очень мало, и капитан Рэд тут же умолк. Зажав саблю зубами, а левой рукой держа ларец с золотом, правой капитан Рэд ухватился за канат, сунув ногу с разрубленным протезом в ведро.

Убедившись в том, что все в порядке, Лягушонок перекинул канат через плечо и принялся тащить его к противоположному борту. Капитан Рэд медленно поднимался наверх, держась одной рукой за канат и здоровой ногой отталкиваясь от борта. Подъем проходил успешно до тех пор, пока Лягушонок, уже почти добравшийся до противоположного левого борта, не ступил босой ногой в еще одну зеленую кучу.

Его босая пятка скользнула по палубе, и он покатился назад под тяжестью груза.

Все произошло так стремительно, что капитан Рэд даже ничего не успел сообразить. Хорошо еще, что по старой морской привычке он обмотал канат вокруг запястья. Только это помогло ему удержаться.

Сам же Лягушонок смог затормозить, только упершись ногами в борт.

– Эй, идиот, быстрее! – отчаянно завопил старый пират.– Меня сейчас акулы сожрут!

Только он успел это прокричать, как в полуметре от него из-под воды вынырнул высоченный акулий плавник, и огромная темная масса надвинулась на столь желанную добычу.

– А-а! – завопил капитан Рэд, с безумным видом размахивая саблей.

Кое-как ему удалось отпугнуть акулу, но она, отнюдь, не собиралась уходить. Сделав разворот, хищница пошла в новую атаку.

Слава богу, к этому моменту Лягушонок успел встать на ноги и снова потащил канат к противоположному борту. Капитан Рэд сунул изуродованный деревянный протез обратно в ведро, но замешкался и едва не лишился второй ноги. Он только-только успел выдернуть левую ногу из воды, как прямо под ним забурлила вода, и почти у самой поверхности показалась огромная оскаленная акулья пасть.

– Ах, ты, стерва! – завопил капитан Рэд, втыкая свою саблю в голову акулы.

Она тут же исчезла под водой, унося с собой последнее оружие капитана Рэда.

Медленно поднимаясь по борту, старый морской волк с сожалением проводил взглядом клинок, исчезающий в морских глубинах. После этого он поднял голову вверх и закричал:

– Давай быстрее! Что ты там возишься? Лягушонок, масса которого была, наверное, раза в три меньше, чем у капитана Рэда, с трудом добрался до противоположного борта и, перекинув канат через толстый брус, потащил его назад. Так было гораздо легче, и, уже спустя несколько мгновений, шляпа капитана Рэда показалась над штирбортом.

– Давай, давай, тяни! – командовал он. Выбиваясь из последних сил, Лягушонок добрался до правого борта и чуть ли нос к носу подобрался к капитану Рэду.

– Ну, что? Мы спасены? – засмеялся он.

В этот момент канат затрещал и стал прямо на глазах лопаться.

Еще мгновение – и старый пират отправился бы на завтрак к акулам. И лишь выронив свой драгоценный ларец, он успел ухватиться за борт. Сундук шлепнулся на воду и остался позади корабля, медленно покачиваясь на волнах.

Отшвырнув в сторону ненужный кусок каната, Лягушонок принялся тащить капитана Рэда на судно.

Но тут, как он и опасался, жадность подвела старого морского разбойника. Не в силах перенести разлуку с любимым ларцем, капитан Рэд завопил:

– Помогите! Помогите! Мое богатство! Это все он, он виноват! Убийца!

Чуть ли не рыдая от жалости к потерянным деньгам, капитан Рэд перебрался через борт, обратив на себя внимание всех, кто собрался на нижней палубе. Припадая на перерубленный протез вдвое сильнее прежнего, старый бродяга поковылял к капитанскому мостику.

– Господа офицеры,– заныл он по-французски,– помогите мне вернуть мои богатства. Это все он, этот мерзавец виноват. Помогите мне.

Офицеры, которых возглавлял первый помощник капитана мессир Дюрасье, в изумлении смотрели на двух странных личностей, неизвестно откуда взявшихся на их боевом фрегате. Особенно живописно выглядел тот, кто постарше: шикарная бархатная шляпа с вышивкой по краям и плюмажем из страусиных перьев, длинный бархатный камзол красного цвета с невероятно грязными обшлагами и еще более грязная рубашка под ним, баснословно дорогая шелковая перевязь с пустыми ножнами и расщепленный деревянный протез вместо правой ноги.

– Вы француз? – тут же спросил мессир Дюрасье. Ничего не отвечая, новый пассажир фрегата стал громко жаловаться – опять-таки на французском языке:

– Всю жизнь работал не покладая рук, надрывался, отдыха не знал, копил деньги. Все мои сбережения. А этот мерзавец, этот убийца!...

Он размахнулся и нанес ничего не подозревающему Лягушонку сокрушительный удар в челюсть. Парнишка рухнул на палубу, как подкошенный, а сам пострадавший, не дождавшись ответа от сгрудившихся вокруг него офицеров, растолкал их в стороны и стал спускаться на нижнюю палубу. При этом он наступил своей исковерканной деревяшкой на ногу несчастному мессиру Дюрасье, который взвыл от боли и немедленно отскочил в сторону.

Столь невежливое поведение капитана Рэда объяснялось очень простой причиной: на нижней палубе стояла большая бочка с водой, в которую надсмотрщики, проводившие экзекуцию, попеременно опускали длинные кожаные кнуты-девятихвостки.

Наказание мокрым хлыстом было куда болезненнее, чем обыкновенным. Наверняка, никому на судне не пришло бы в голову пить воду из этой бочки.

Но бедолаги, изнывавшие от жажды – капитан Рэд и Лягушонок – меньше всего думали о вкусе воды. Им просто хотелось пить.

Гремя обломанной деревяшкой, старый пират начал спускаться вниз по лестнице с капитанского мостика. Оторопевшие от неожиданности офицеры фрегата провожали его ошарашенными взглядами. Никто не пытался остановить бродягу – во-первых, потому, что офицеры с трудом понимали, что происходит, а во-вторых, потому что офицеры предоставляли почетное право физической работы на корабле матросам и надсмотрщикам.

– Куда это он?..– недоуменно пробормотал первый помощник капитана мессир Дюрасье.

Лягушонок, который успел измазать в жидком дерьме не только ноги, но и руки, кое-как вытер ладони о рубаху и, не обращая внимание на столпившихся вокруг офицеров, бросился вслед за капитаном Рэдом.

По пути он налетел на несчастного мессира Дюрасье, который уже успел пострадать от незваных гостей, и, чтобы не упасть, ухватился за нарядный камзол и ослепительно белый платок, которым была повязана шея первого помощника капитана.

– О, Бог мой! – завизжал Дюрасье.– Что здесь происходит? Куда вы несетесь?

Не вдаваясь в объяснения, Лягушонок кинулся вниз по лестнице.

До утонченного нюха мессира Дюрасье донесся характерный запах человеческих фекалий. Шмыгнув носом пару раз, первый помощник капитана с ужасом обнаружил, что весь его камзол и белый шелковый платок, которым он так гордился, испачканы обыкновенным калом.

Проклиная все на свете, мессир Дюрасье принялся осторожно, двумя пальцами развязывать платок, который в следующую минуту был безжалостно выброшен за борт. Затем мессир Дюрасье избавился от испачканного камзола, правда, поступив с ним более великодушно. Камзол тут же унес слуга, заменив его новым, чистым.

Лягушонок, которого так же мучала жажда, как и его старшего друга, сломя голову, мчался к деревянной бочке с пресной водой.

Матросы и офицеры, охваченные любопытством, наблюдали за этой картиной: старый морской волк в красном камзоле и шляпе с плюмажем, не разбирая дороги, мчался по палубе, заваленной такелажем и снастями.

Следом за ним, спотыкаясь и падая, бежал юнга.

Экзекуция тотчас же прекратилась. Надсмотрщики и матросы, услышав шум на капитанском мостике, тут же позабыли о несчастном, по спине которого только что ходил кожаный кнут.

Отшвырнув своим деревянным обрубком ведро, валявшееся перед бочкой с водой, капитан Рэд принялся с жадностью черпать ладонью воду. Он хрипел и урчал, глотая теплую жидкость с неприятным привкусом. Сейчас ничего слаще этой воды на свете для него не существовало.

Но этого ему показалось мало и,– перевалившись через край бочки, старый морской бродяга с головой погрузился в воду.

Надсмотрщики просто оцепенели от недоумения, растерянно оглядываясь по сторонам.

Следом за одноногим стариком к бочке примчался юнга и точно так же сунул голову в воду.

Наконец, с капитанского мостика раздался гневный голос первого помощника мессира Дюрасье:

– Уберите их отсюда!

Двое надсмотрщиков тут же принялись хлестать кнутами по спинам Лягушонка и капитана Рэда. Но никакое, даже самое страшное наказание не могло заставить двух этих несчастных, уже было отчаявшихся спастись, оторваться от живительной влаги.

Наверное, вот так же мчатся к воде верблюды после многодневного изнурительного перехода по горячей пустыне.

– Да уберите же их отсюда! – топая ногами, завизжал мессир Дюрасье.– Бросьте их в трюм! Что вы там возитесь?

Надсмотрщики отшвырнули в сторону кнуты и, схватив припавших к спасительному источнику горемык, принялись оттаскивать их от бочки.

Лягушонку пришлось хуже – он был не так крепок и высок ростом, как капитан Рэд. Что же касается старого морского волка, то он одним движением руки отшвырнул от себя не такого уж тщедушного надсмотрщика.

– Помогите им! – закричал Дюрасье.

На помощь надсмотрщикам пришли двое боцманов. Ухватив за руки рычащего и отбивающегося капитана Рэда, они кое-как оторвали его от бочки. Следом за ним потащили и Лягушонка.

Среди матросов, столпившихся на нижней палубе, прокатился возмущенный ропот.

– Дайте им попить,– осмелился сказать кто-то.

– Что? – возмущенно взревел надсмотрщик.– Хочешь присоединиться к этим жалким бродягам? Место в трюме найдется для всех!

Послышалось скрежетание ключей и скрип открываемого люка.

Без особых церемоний Лягушонка и капитана Рэда швырнули в полутемный трюм и захлопнули люк.

Лягушонку поначалу показалось, что в трюме царит полная темнота. Однако, по мере того, как глаза его привыкали к окружающей обстановке, ему кое-что удалось разглядеть. Хорошо еще, что сквозь щели в досках люка в трюм проникали узкие полоски солнечных лучей.

Пленники еще не успели как следует привыкнуть к своей новой тюрьме, когда наверху раздался топот шагов, и опять послышался скрежет поворачиваемых в замке ключей.

На мгновение в голове Лягушонка мелькнула мысль о том, что, возможно, наверху передумали и хотят выпустить их.

Однако, он ошибся.

Мессир Дюрасье проявил чисто французскую галантность, распорядившись вернуть капитану Рэду его шикарную шляпу с выщипанным плюмажем.

Когда открылся люк, и солнечные лучи ударили в глаза пленников, Лягушонок еще пытался что-то сказать. Но увидев, как в трюм со свистом летит шляпа капитана Рэда, отказался от своего намерения.

Люк снова захлопнулся, и в трюме снова воцарилась тишина.

Старый пират, до сих пор неподвижно лежавший на полу, куда он скатился подобно мешку с древесным углем, негромко застонал и пошевелился.

Хотя Лягушонок меньше пострадал при падении, ему все-таки не удалось избежать ушибов и ссадин.

– Капитан Рэд, вы живы? – вполголоса спросил он. Его старший друг кое-как приподнялся на локте и, оглядевшись вокруг, принялся переползать к дальней стенке трюма.

Пристроившись у стены, он прохрипел:

– Лягушонок, подвинься сюда, поближе... Спустя мгновение, юнга оказался рядом со старым пиратом.

– Вы целы, капитан Рэд?

– Да цел, цел...– проворчал тот.– Сейчас не в этом дело. Мне нужно кое-что сказать тебе. Знаешь французский язык? Хоть немного...

– Мой отец родом из Бретани. Поэтому можно сказать, что я наполовину француз. Мать учила меня английскому языку, а отец – французскому.

На грубом, просоленном морской водой и продубленном, наверное, всеми ветрами на свете лице капитана Рэда появилось некое подобие улыбки. Точнее, это была кривая гримаса, от которой стало бы не по себе любому, кто не был знаком с этим человеком.

Однако, Лягушонок знал, что его слова доставили Рэду удовольствие.

– Что ж, это хорошо,– сказал старый пират.– Я тоже кое-что кумекаю по-французски. Главное, чтобы они не приняли нас за англичан. Хоть ты и говорил, что мы с ними не воюем, но для французов повесить на рее англичанина то же самое, что выпить бокал вина. Нам нужно договориться о том, что мы будем отвечать на вопросы, если нам станут их задавать.

– А что же мы можем ответить?

– Слушай меня и не перебивай,– цыкнул на него капитан Ред.– Если будут спрашивать, то запомни: меня зовут Бенжамен Перье, а родом я из Марселя. Я плыл на корабле «Сан-Себастьян», принадлежащем торговому дому Колонов. Понял? Лягушонок кивнул.

– Понял, капитан.

– Повтори.

– Вас зовут Бенжамен Перье. Вы из Марселя. Плыли на торговом корабле, перевозившем груз ванили.

Лицо капитана Рэда изумленно вытянулось.

– Какой еще ванили? Я ничего об этом не говорил. Лягушонок нашел в себе силы улыбнуться.

– Просто я знаю, что торговый дом Колонов занимается поставками ванили.

Капитан Ред почесал бороду.

– Молодец, это ты хорошо придумал. Значит, мы плыли с грузом ванили... Эй-эй, погоди!.. Если мы плыли с грузом... Значит, не из Марселя, а в Марсель? Понял?

– Понял.

– И вышли мы из Тира, в Палестине...

– А почему так далеко?

– Потому что я там однажды бывал и даже могу рассказать, что это за городишко... Вонючее место... Ладно. Пойдем дальше... Ночью на нас напали пираты. Нашу шхуну «Утренняя звезда» утопили, а всех членов экипажа убили. Спаслись только мы с тобой. Понял?

– Понял.

– Про ваниль это вы хорошо придумали...– неожиданно раздался глухой голос откуда-то сбоку.

Лягушонок вздрогнул от неожиданности и огляделся.

У противоположной стены сидел человек, которого они не заметили прежде. Не заметили по довольно простой причине: это был мавр. Правда, одежда выдавала в нем обычного моряка – такая же холщовая роба, как и у остальных членов экипажа фрегата «Эксепсьон», а на голове из-под цветастого платка торчали курчавые волосы.

– Что ты сказал? – пробормотал Лягушонок.

– Я сказал, что насчет груза ванили вы хорошо придумали,– повторил сосед.– Они должны поверить.

Очень правдоподобно звучит. Правда, ты мало похож на француза...

– А ты вовсе на него не похож, хотя разговариваешь по-французски,– огрызнулся капитан Рэд.– Ты кто такой?

Мавр, спокойно сидевший у противоположной стены, с достоинством ответил:

– Французы дали мне имя Жозеф-Серафим Амадеус...

Капитан Рэд выругался и сплюнул:

– Чертовы лягушатники! От их имен сам морской дьявол поперхнулся бы.

Негр с невозмутимым видом выслушал эту гневную тираду и продолжил:

– А, вообще-то, меня зовут Бамако. Вы тоже можете меня так называть. Я потомок княжеского рода из Бенина.

Капитан Рэд поморщился.

– Откуда?..

– Из Африки...

Мавр был так спокоен, как будто действительно сидел на княжеском троне, а не в грязном, вонючем трюме рядом с пропахшими смолой пеньковыми канатами и бочками дегтя.

– А что же ты делаешь на этом корабле, Бамако? – с недоверием спросил капитан Рэд.

– Я – корабельный кок,– гордо ответил Бамако,– готовил здесь еду для капитана.

Капитан Рэд, удивленно разинув рот, осмотрелся по сторонам.

– Вот уж не думал, что нас заперли на камбузе. Какого черта ты сидишь в трюме?

Негр улыбнулся.

– Меня заковали в кандалы. Вот. Смотрите. Он вытянул вперед ногу и зазвенел цепями.

– На твоем месте я бы так не радовался,– пробурчал старый пират.– Наверное, ты такой же весельчак, как и я. За что тебя заковали в кандалы?

Бамако пожал плечами и сделал возле головы характерный жест, который обычно относится к умалишенным.

– Это же французы, они – сумасшедшие,– сказал Бамако таким тоном, как будто это само собой разумелось.– Они сказали, будто Бамако отравил великого командора де Лепельера.

– А зачем тебе было его травить?

Негр пожал плечами.

– Не знаю... Они говорят, что я сделал это для того, чтобы завладеть золотым троном нубийского царя Югурты.

Всякое упоминание о золоте приводило капитана Рэда в состояние повышенного возбуждения. Вот и сейчас, услышав это магическое слово, старый пират мгновенно позабыл о всех напастях, которые свалились на его голову за последние несколько дней.

– Золотой трон?..– судорожно сглотнув, переспросил он.

Глаза его засверкали плотоядным блеском.

– Ну да,– спокойно ответил Бамако,– золотой трон.

– А откуда он взялся? – дрожащим голосом произнес капитан Рэд.

– Наш корабль плавал в Египет. Уж не знаю, что там делал великий командор де Лепельер, но однажды к нам на корабль притащили эту громадную штуковину и засунули ее в трюм.

Глаза капитана Рэя округлились.

– В трюм? Ты что, хочешь сказать, что где-то здесь рядом стоит золотой трон?

Судя по всему, мавра соседство с огромным количеством золота радовало совсем не так сильно, как старого морского бродягу, капитана Рэда.

– Ага, рядом,– спокойно ответил кок.

Словно пытаясь осмыслить услышанное, капитан Рэд вслух произнес:

– Значит, трон какого-то нубийского царька...

– Югурты.

– Югурты?..

Капитан Рэд облизнулся. От осознания близости огромного количества золота в горле у него пересохло, а сердце билось так шумно, что слышно было, наверное, на самой верхушке грот-мачты.

– Значит, трон?..– снова переспросил он. Опять последовал такой же невозмутимый ответ:

– Трон.

– Золотой трон?..

– Золотой трон.

Позабыв об ушибленной заднице, капитан Рэд заерзал на месте.

– Ты, наверное, врешь?

Бамако пожал плечами.

– Зачем мне врать?

– Так где же этот трон?

Кок поднял руку и ткнул пальцем в стену, рядом с которой он сидел.

– Здесь.

– Здесь? За стеной?

– Ага.

Капитан Рэд подозрительно прищурился.

– А ты сам-то его видел?

И снова Бамако спокойно кивнул.

– Видел. В дырочку.

Тяжело дыша, капитан Рэд подался вперед.

– А где эта дырочка?

И снова Бамако ткнул пальцем в стену.

– Здесь. У меня за спиной.

Глаза капитана Рэда засверкали так, что показалось, будто звезда упала в трюм.

– Покажи!

– Смотрите. Отсюда хорошо видно.

Капитан Рэд тут же кинулся к противоположной стене. Чтобы не терять время на лишние движения, он просто полз, подтягивая за собой изувеченную деревянную ногу.

Бамако отодвинулся в сторону, пропуская капитана Рэда к дырке.

Облизывая пересохшие губы, старый пират приложил глаз к стене и замер.

Бамако не соврал: в соседнем трюме стоял обмотанный парусиной золотой трон с изображением какого-то нубийского божка. В том, что это было действительно золото, сомневаться не приходилось – те части трона, которые не были обмотаны парусиной, сверкали так ярко, что можно было ослепнуть.

– Золото...– потрясенно прошептал капитан Рэд.– Сколько же здесь золота?..

Долго стоять в полусогнутом состоянии капитан Рэд не мог, а потому он опустился на грязный пол трюма рядом с потомком княжеского рода из Бенина.

– Как, говоришь, звали этого царя? – спросил он.

– Югурта,– последовал ответ.

– А ты откуда знаешь?

– Бамако слышал. Бамако был в каюте командора де Лепельера.

– А что ты там делал?

– Я ведь уже говорил – готовил еду для капитана.

– Ах, да...– рассеянно проговорил капитан Рэд.– Еду готовил... Сколько же здесь золота? Его, наверное, хватит, чтобы купить десять таких кораблей. Я такого никогда в жизни не видел.

Лягушонок, который подобрался к стенке, попробовал тоже заглянуть в щель, но старый пират грубо оттолкнул его.

– Да погоди ты! Дай мне еще раз посмотреть. Он опять приложился глазом к дырке и пробормотал:

– Тысячу якорей в задницу этому Югурте...

– Тысячу якорей в задницу этим французам,– поправил его Лягушонок.

– Слушай, а почему ты так ненавидишь французов? – спросил капитан Рэд.– Ты же сам наполовину француз.

– Во-первых, отец никогда не брал меня с собой в плавание. Во-вторых, я – подданный британской короны и всегда мечтал воевать ради ее славы и мощи.

– Ладно, еще повоюешь. Ты бы лучше не об этом думал.

– А о чем же мне еще думать?

– Вот об этом,– капитан Рэд ткнул пальцем в стенку.

ГЛАВА 9

После того, как нарушенная бесцеремонным вторжением на фрегат французского королевского флота «Эксепсьон» двух неизвестно откуда взявшихся бродяг эзекуция была закончена, матросы отправились на утреннюю полувахту, а те, кто был свободен от несения службы, принялись драить палубу.

Первый помощник капитана мессир Жан-Батист Дюрасье, сменив испачканный камзол и повязав вокруг шеи новый столь же белоснежный шелковый платок, отправился с рапортом в каюту командора де Лепельера.

Старик был совсем плох. Он лежал на широкой кровати, накрытый несколькими пуховыми одеялами, а голова его была со всех сторон обложена подушками.

Рядом с кроватью стоял столик, на котором не было свободного места от бесчисленного количества пузырьков с наклейками и надписями на латинском языке.

Здесь же возился мессир де Шарве, корабельный лекарь. С умным видом он ссыпал в ступку содержимое сразу из нескольких флаконов и растирал его в порошок.

Когда в дверь капитанской каюты постучали, командор де Лепельер приоткрыл глаза и сделал слабое движение рукой.

– Мессир де Шарве, скажите, что можно войти. Лекарь с готовностью вскочил.

– Войдите! – крикнул он.

На пороге каюты показался первый помощник капитана мессир Дюрасье.

– Господин капитан,– сказал он, останавливаясь перед кроватью командора,– на фрегате появились двое неизвестных. Один из них по возрасту юнга, а другой – старик на деревянной ноге. Его внешность внушает мне подозрение.

Командор де Лепельер вяло махнул рукой.

– Я уже слышал о том, что произошло. Мессир де Шарве рассказал мне. Что же вы намерены делать?

Мессир Дюрасье горделиво выставил вперед ногу и положил левую руку на эфес шпаги.

– Как исполняющий обязанности капитана в ваше отсутствие, господин командор, я склонен к решительным мерам.

Слабым голосом командор де Лепельер спросил:

– Что вы понимаете под решительными мерами?

– Если вы позволите мне говорить без обиняков, ваша милость, то я хотел бы сказать, что эти двое замечательно смотрелись бы подвешенными на веревке к нок-рее.

Командор де Лепельер тяжело вздохнул:

– Вы считаете, что это необходимо? Но ведь мессир де Шарве сказал мне, что эти люди потерпели кораблекрушение. Вы допросили их?

Дюрасье наклонил голову.

– Да, ваша честь.

– И что же они говорят?

– Они выдают себя за французов, но у меня нет никаких сомнений в том, что это – гнусные псы-англичане. Особенно мне не нравится тот, что постарше. Да, я не сомневаюсь в том, что они англичане. Нам нужно их повесить, и дело с концом.

Командор де Лепельер медленно покачал головой.

– Но ведь война между Францией и Англией давно закончилась. Между нами существует мир. Даже если они – англичане, мы не можем их повесить.

Дюрасье усмехнулся.

– А что нам мешает это сделать? Их все равно сожрали бы акулы... К тому же, осмелюсь вам напомнить, ваша честь, что мы плывем с секретной миссией. Мы должны доставить подарок Османского двора его королевскому величеству. К тому же, у нас на борту находятся пассажиры, жизнь которых мы не можем подвергать опасности.

Командор де Лепельер с сомнением посмотрел на первого помощника.

– В чем же, по-вашему, состоит эта опасность? И кто нам помешает выполнить нашу миссию? Двое этих несчастных, которые должны быть благодарны нам за то, что мы спасли их?

Дюрасье упрямствовал:

– Ваше честь, я докажу вам, что эти люди – англичане, и тогда мы будем иметь полное право повесить их.

Но командор де Лепельер настаивал на своем:

– Его королевское величество подписал мирный договор с Англией, и не нам нарушать его. Раз уж его подпись стоит под этим документом, то личная неприязнь должна уступить место национальному долгу. Я тоже недолюбливаю англичан, но это еще не значит, что мы должны вешать каждого попавшегося на нашем пути подданного английского короля. Для примера, отношения Франции с Италией стремительно ухудшаются, но это не помешало вам, мессир Дюрасье, пригласить на борт нашего фрегата итальянцев.

– Англичане – гнусные псы,– упрямо повторил Дюрасье.

Отчаявшись что-либо доказать своему подчиненному, командор де Лепельер застонал и прикрыл глаза рукой.

Корабельный лекарь де Шарве тут же вскочил со своего места и принялся хлопотать возле больного.

– Господин командор, вам не следует так волноваться.

Лекарь посмотрел на песочные часы, стоявшие на столике у изголовья постели командора де Лепельера, и всплеснул руками.

– Ваша честь, настало время приступить к процедурам.

– Что? Опять?..– застонал капитан.– Ваши процедуры совершенно лишают меня сил.

Де Шарве наклонил голову.

– Простите, ваша честь, но таково веление медицинской науки. Мы должны почаще промывать желудок.

Он наполнил какой-то темной густой жидкостью огромный шприц и отправился звать слугу.

– Жан-Пьер, помогите мне перевернуть капитана. Командор де Лепельер застонал:

– Ну, сколько можно?.. Уже в четвертый раз за сегодняшний день... Могу вас уверить, доктор, что внутри у меня не осталось ничего, что надлежало бы подвергнуть промыванию. Оставьте меня в покое... Если уж мне суждено умереть, то, позвольте, я сделаю это сам, без вашей помощи.

Де Шарве с обиженным видом произнес:

– Этого требует медицина.

Не обращая внимание на его слова, командор де Лепельер снова повернулся к своему первому помощнику.

– Международные обязательства Французского королевства совершенно четко изложены в договоре о мире с Англией...

Де Шарве нерешительно топтался возле постели командора, держа в руках огромный шприц.

– Жидкость, предназначенная для промывания, остынет, ваша честь. Мы не можем отказаться от процедур.

Командор вяло махнул рукой.

– Ладно, делайте что хотите.

Слуга откинул полог одеяла и осторожно перевернул сморщенное от старости тело командора де Лепельера. Едва заметно улыбаясь, Дюрасье отвернулся.

– Клизма, ваша честь,– нравоучительно произнес лекарь,– это лучшее очистительное средство. Организм, ослабленный болезнью, требует постоянного очищения.

Раздвинув ягодицы капитана, лекарь принялся делать свое дело, а командор тем временем говорил:

– Договор, подписанный его величеством Карлом VIII, должен утвердить величие Франции и прославить святую церковь. О, Бог мой!.. Мессир де Шарве, вы можете делать это поосторожнее? У меня там уже живого места не осталось...

Наконец, лекарь отложил в сторону шприц, и слуга снова перевернул командора де Лепельера на спину, прикрыв его одеялом. Потом он нагнулся и что-то прошептал на ухо лекарю.

– Ай-яй-яй! – с возмущенным видом воскликнул мессир де Шарве.– Ваша честь отказалась от завтрака! Вы должны съесть вашу овсянку... Командор скривился.

– Я ненавижу овсянку. Что из того, что я ее не съел?

Лекарь укоризненно покачал головой.

– Вы не должны так говорить, ваша честь. Если вы не будете употреблять в пищу овсяную кашу, мы не сможем следить за движениями вашего кишечника.

– Пусть эту дрянь едят англичане...– вяло промолвил командор де Лепельер.

Дюрасье, услышав столь милые для его слуха слова, мгновенно повернулся.

– Вот видите, ваша честь, вы тоже не любите англичан. Разрешите, я...

Он не успел закончить. В дверь капитанской каюты снова постучали, и командор де Лепельер простонал:

– Ну, кто там еще?..

– Ваша честь,– торопливо сказал Дюрасье,– это, очевидно, привели тех двух бродяг, которых мы подобрали в море.

– Зачем?

– Я посчитал нужным, чтобы вы сами убедились в правоте моих слов.

– А это нельзя как-нибудь отложить? – безнадежно спросил старик.– Я чувствую себя слишком слабым для того, чтобы проводить допрос.

Дюрасье едва заметно улыбнулся.

– Не беспокойтесь, ваша честь, я все сделаю сам. Де Лепельер тяжело вздохнул.

– Ну ладно, пусть войдут.

В сопровождении двух офицеров и пары надсмотрщиков в каюту ввалились капитал Рэд и Лягушонок. Руки их были связаны за спиной, но и этого надсмотрщикам показалось мало: они держали обоих допрашиваемых за вороты рубах.

Оказавшись в капитанской каюте, Лягушонок испуганно огляделся по сторонам. Ему прежде не приходилось бывать на таких огромных кораблях, и сами размеры каюты произвели на него ошеломляющее впечатление.

Капитан Рэд, увидев лежащего в постели командора, стал глупо улыбаться.

– О, ваша честь...– проговорил он, кланяясь.– Как приятно вас видеть. Мы-то думали, что нас собираются сгноить в этом трюме.

Дюрасье резко оборвал его:

– Вас еще никто ни о чем не спрашивал. Молчать! Капитан Рэд, сделав обиженное лицо, умолк. Дюрасье хотел сам начать допрос, но в этот момент командор де Лепельер спросил:

– Это правда, что вы потерпели кораблекрушение? Капитан Рэд принялся оживленно трясти головой.

– Сущая правда, мессир. Мы уже не надеялись на спасение, но божественному провидению,– тут капитан Рэд поднял кверху глаза, словно мысленно благодаря Бога,– было угодно послать на нашем пути корабль его величества французского короля.

В доказательство своей верности французскому королю он дважды постучал обрубком своего протеза по полу каюты.

– Хм...– с сомнением произнес капитан де Лепельер.– Вы – француз?

– Да-да,– торопливо сказал капитан Рэд,– чистокровный француз...

– А вот мессир Дюрасье утверждает, что вы англичанин.

– Ну уж нет! – с деланным возмущением сказал капитан Рэд.– Попадись мне эти грязные английские собаки, я бы сам перегрыз им глотки!

– Да?..– все так же недоверчиво переспросил командор де Лепельер.– Ну хорошо... А как же случилось это кораблекрушение?

На лице старого морского плута появилось скорбное выражение.

– Пираты, дьявол бы их побрал!.. Пираты попались на нашем пути.

Дюрасье, который сам намеревался провести допрос, с оскорбленным видом отвернулся.

Но тут в разговоре наступила небольшая пауза, и он тут же предложил:

– Ваша честь, разрешите, я продолжу сам?

– Нет-нет,– ответил тот.– Мне интересно. И что же это были за пираты? Турки или мавры?..

Рэд покачал головой.

– Нет, ваша честь. Это были гнусные англичане.

– Вот как? Любопытно. Продолжайте.

– Они появились ночью, внезапно. Налетели на нас из темноты да так, что никто и пикнуть не успел. О, они были очень жестоки, эти пираты! – капитан Рэд наморщил лоб и добавил.– Кажется, я вспоминаю. Да-да, сейчас... Если мне не изменяет память, то у них был такой небольшой, кажется, двухмачтовый, бриг. А может быть, это была каравелла... Неважно. Главное, что я запомнил их главаря. О, это был ужасный человек! Вы бы только видели, с какой жестокостью он расправлялся с нашими матросами! Я спасся только чудом.

Для пущей убедительности капитан Рэд принялся креститься, поднял глаза вверх.

– Что же вы умолкли? – с нетерпением спросил капитан де Лепельер.– Продолжайте. Что это был за человек?

– О, настоящее исчадие ада!.. Не хотел бы я еще раз попасться ему в лапы. Да, у него было какое-то простое имя. Как же его звали?.. Погодите, сейчас вспомню... Капитан... Капитан... Да, вспомнил! Его звали капитан Рэд!

Состроив страшное лицо, старый пират принялся во всю глотку орать, показывая, как делал это жестокий пират.

– Что будем с ним делать? За борт их всех! Что с них толку? Что с их ванили толку?

Услышав имя капитана Рэда, офицеры, присутствовавшие при допросе в каюте, недоуменно переглянулись между собой, а командор де Лепельер даже привстал на своих подушках.

– Вы не ошиблись? Это был именно капитан Рэд?

– Да-да,– подтвердил допрашиваемый,– вся его шайка обращалась к нему именно так. Именно он потопил нашу «Утреннюю звезду». Так называлось наше судно, ваша честь. А сколько там было ванили?.. Как подумаю, прямо сердце кровью обливается...

– И все-таки мне не верится,– произнес командор де Лепельер.– Вы слышали, господа офицеры, что рассказывает этот несчастный? Так значит, капитан Рэд? – он снова обратился к старому пирату.– Вы ничего не перепутали?

– Нет-нет, именно так. Красный капитан. Я уверен в этом так же, как в том, что у меня деревянная нога.

Дюрасье брезгливо поджал губы.

– Этого не может быть. Капитан Рэд уже несколько лет кормит морских червей. Доблестный капитан Амбруаз де Монморанси покончил с ним у Пор-Вандра.

Дюрасье подошел к допрашиваемому и с ненавистью посмотрел ему в глаза.

– Этой собаке, наверняка, все приснилось. А может быть, и хуже... Если ты все это выдумал, шелудивый пес, я подвешу тебя вместо паруса.

Капитан Рэд, как прирожденный актер, сделал глубоко страдальческое лицо. На глазах его даже появились слезы.

– Приснилось? Мне ничего не приснилось, ваша честь,– плачущим голосом сказал он.– Этот негодяй лишил меня всего состояния. Я – бедный Торговец. Почти все деньги, которые у меня были, я вложил в этот груз ванили, надеясь хоть что-то заработать. А все деньги, которые у меня были с собой, этот капитан Рэд забрал. Так я лишился всего своего состояния...

Кто знает, куда бы завела старого пирата его буйная фантазия, не обрати он внимание на тарелку с овсяной кашей, стоявшую у изголовья кровати командора де Лепельера.

Не в силах сдержать обильно льющуюся слюну, он умолк и с жадностью уставился на овсянку. Испытывая жалость к самому себе и собственному желудку, капитан Рэд слезно пробормотал:

– Судьба всегда была несправедлива ко мне... Отняла у меня ногу... Сбросила мне на нее бочку с ванилью...

Командор де Лепельер прочувствованно взглянул на седеющего старика.

– Как давно это случилось? – спросил он.

– В нежном возрасте двадцати трех лет. Я всегда торговал ванилью. С тех пор прошло восемнадцать лет.

Видите, как я постарел?.. Но такова, наверное, воля Господня...

Воспользовавшись тем, что надсмотрщики ослабили внимание и отпустили допрашиваемых, капитан Рэд стал медленно и едва заметно подбираться к тарелке с овсяной кашей.

– А этот шрам? – неожиданно спросил командор де Лепельер.

Капитан Рэд вздрогнул.

– Какой шрам?

– Мне кажется, что у вас шрам на левом виске, да и на правом, кажется, тоже есть...– с сомнением произнес командор.– Это что, тоже следы от бочки с ванилью?

– Нет-нет! – тут же возразил капитан Рэд.– Вовсе нет. Это след от щипцов, которыми меня вытаскивали из утробы моей бедной-бедной мамочки.

Он снова закатил глаза, будто скорбя о судьбе своей родительницы.

– Надеюсь, ваша честь, что вы не доставили такой неприятности вашей маме?

Дюрасье, которому не терпелось почесать руки, с размаху ударил капитана Рэда по шее.

– Будь почтительным к командору, собака! – заорал он.

Не устояв, старый морской бродяга упал на колени, но тут же воспользовался такой возможностью, чтобы подобраться к тарелке с овсяной кашей и уткнуть в нее морду, подобно тому, как это делают свиньи, поедающие отруби из корыта.

Хрюкая и чавкая словно боров, капитан Рэд принялся расправляться с кашей.

Лягушонок, который чувствовал себя голодным не меньше, а, может быть, и больше капитана Рэда, тут же последовал его примеру.

– Отвратительно! – воскликнул Дюрасье.– Ваша честь, вы видите, что я был прав? Так могут поступать только английские свиньи.

Де Лепельер застонал и отвернулся.

– Уберите их отсюда! Да поскорее!..

Бедный лекарь в ужасе закрыл лицо руками и пробормотал:

– Они съели всю кашу, ваша честь. Боже мой, какая неприятность.

Надсмотрщики схватили Лягушонка и капитана Рэда за ноги и вытащили их за порог каюты.

Первый помощник капитана остался наедине с командором де Лепельером.

– Ваша честь,– сказал он,– если мне будет позволено, то я отправил бы их обратно в трюм, раз уж вы не разрешаете мне вздернуть их на рее.

– Я не разрешил бы вам повесить их, даже если бы они были англичанами. А учитывая, что эти несчастные – французы, приказываю вам взять их на довольствие как матросов.

Дюрасье недовольно засопел.

– Если относительно юнги мне что-то понятно,– сказал он,– но что делать с этим одноногим, я не знаю. От него ни малейшего толку, его даже на вахту поставить нельзя.

Де Лепельер вяло взмахнул слабеющей рукой.

– Пусть драит палубу. Это лучше, чем кормить крыс в трюме.

На лице первого помощника капитана заиграли желваки. Сквозь плотно сжатые губы он процедил:

– И все-таки я бы их повесил. С вашего разрешения я удаляюсь.

Как и распорядился командор де Лепельер, Лягушонка и капитана Рэда определили в матросы.

Это было все-таки лучше, чем сидеть запертыми в трюме без воды и света.

Старого одноногого старика заставили скрести грязные палубные доски вместе с Лягушонком.

Именно за этим занятием они и услышали высокий женский голос в сопровождении лютни.

Фьора сидела на баке у кормы. Рядом с ней стояла Леонарда.

Мягко перебирая струны своими тонкими пальцами, она пела. Это была баллада, сочиненная каким-то неизвестным рыцарем во славу возлюбленной им женщины.

Сеньора, дайте мне для исполненья,

Наказ, согласный вашей точной воли —

В таком почете будет он и холе,

Что ни на шаг не встретит отклоненья.

Угодно ль вам, чтоб скрыв свои мученья,

Я умер – нет меня на свете боле!

Хотите ль вновь о злополучной доле,

Слыхать – Амур исполнит порученья.

Я мягкий воск в душе соединяю,

С алмазом крепким – и готовы оба,

Любви высокой слушать приказанья.

Вот – воск иль камень – вам предоставляю:

На сердце вырежьте свое желанье —

И сохранять его клянусь до гроба.

Услышав песню, Лягушонок неспокойно заерзал на месте.

– Что это?

Старый пират брезгливо махнул рукой.

– Обыкновенная баба. Ты что, женщин никогда не видел?

– Откуда здесь, на военном корабле, женщина? Капитан Рэд пожал плечами.

– Не знаю, может быть, дочка капитана. Ты же слышал, что сказал Бамако? Эти французы – сумасшедшие. Они даже баб с собой в море берут. Да будь моя воля, я бы их всех утопил! От них на корабле только несчастья.

В этот момент возле Лягушонка и капитана Рэда остановился надсмотрщик.

– Нечего болтать! – заорал он:– Почище скребите палубу! А ты,– он ткнул пальцем в Лягушонка,– лезь на ванты. Видишь, вон там сидит матрос? Ему нужно отнести иголку с ниткой. И поможешь ему зашить парус.

Лягушонок на мгновение замешкался, и надсмотрщик, грубо схватив его за шиворот, поставил юнгу на ноги.

– Шевелись, собака!

Через минуту юноша уже сидел на толстой рее вместе с чернобородым испанцем. Отсюда была хорошо видна девушка с лютней, сидевшая на корме.

– Карамба!..– прохрипел испанец.– Ты только посмотри – она поет... Какая сдобная штучка! Карамба!.. У меня бы она запела песенку, и лютня бы не понадобилась, поверь мне.

Он захохотал, обнажив гнилые зубы.

– Ты не знаешь, кто она такая? – спросил Лягушонок.

Испанец пожал плечами.

– Да нет, я ее только второй раз вижу. Кажется, в Египте ее подцепили. Ты только посмотри, какие у нее волосы! Эх, если бы я был офицером... Тебя как звать?

– На корабле, где я плавал раньше, меня звали Лягушонком.

Испанец снова расхохотался.

– Хорошее прозвище. Я смотрю, ты резво лазишь по вантам. А меня зовут Гарсия. Я из Астурии.

– А что ты делаешь на французском военном корабле?

– То же самое, что делают матросы на всех кораблях – лажу по мачтам и глотаю вонючую похлебку.

Когда ремонт паруса был закончен, Лягушонок спустился вниз.

Капитан Рэд по-прежнему уныло скреб грязные доски.

Над палубой разнесся голос надсмотрщика:

– Эй, шелудивые собаки, получайте свою порцию жратвы!

Получив по миске баланды и куску ржавого сухаря, Лягушонок и. капитан Рэд уселись на палубе.

В мгновение ока расправившись с похлебкой, капитан сунул сухарь за пазуху.

– На всякий случай,– ответил он на удивленный взгляд Лягушонка.– Всегда нужно иметь в запасе сухарь на черный день.

Потом он посмотрел на свой изувеченный протез и выругался:

– Тысяча чертей! Надо с этим что-то сделать. Опытным взглядом он окинул палубу и, пробормотав что-то вроде «рискнем», поковылял к противоположному борту.

Там, меланхолично пожевывая сухарь, сидел корабельный плотник, рядом с которым лежал его нехитрый инструмент.

Капитан Рэд направлялся именно к нему.

На появление перед ним одноногого моряка с обрубком вместо протеза, корабельный плотник никак не отреагировал.

Капитан Рэд, низко поклонившись, начал разговор:

– Имею ли я честь разговаривать с корабельным плотником?

– Со старшим корабельным плотником,– поправил тот.

Капитан Рэд понимающе кивнул.

– Доброе ремесло, силы небесные.

Плотник закончил жевать и меланхолически отвернулся.

– Доброе...

Капитан Рэд тут же подхватил:

– Сколько раз я проклинал себя за то, что не обучился этому ремеслу. Теперь уже поздно навеки веков.

Плотник только хмыкнул, но никак не отреагировал на эти слова одноногого моряка. Тогда капитан Рэд придал своему голосу еще более медоточивую окраску.

– В этой толпе бродяг, которые смеют называть себя экипажем столь достославного судна, я сразу заметил ваше благородное лицо, господин старший плотник,– льстиво произнес он.– Потом я подумал – а может быть, вы соблаговолите уделить немного своего драгоценного времени моей деревянной ноге?

Для пущей убедительности капитан Рэд вытянул вперед обломок протеза, изувеченный ударами сабли. Плотник брезгливо поморщился.

– А что с ней за беда?

Капитан Рэд хрипло засмеялся.

– Она стала немножко короче, чем в молодости, и теперь меня клонит на правый борт так, что мачты скрипят.

Плотник даже не удостоил вниманием пострадавший деревянный протез. Покивав самому себе, капитан Рэд вытянул вперед левую руку, обвешанную перстнями.

– Господин старший плотник, в связи с этим у меня есть к вам одно предложение. У меня сохранились кое-какие семейные реликвии, с которыми я до сих пор не соглашался расстаться даже во времена крайних лишений.

Остановив свой выбор на самом тонком золотом колечке, которое красовалось на его мизинце, капитан Рэд подсунул его под нос корабельного плотника.

– Вот, например, это. Взгляните. Оно, наверняка, вам понравится.

Кольцо было удостоено беглого взгляда плотника, но, похоже, не заслужило его длительного внимания, потому что плотник тут же ткнул пальцем в толстый золотой перстень с массивным рубином.

– А что насчет этого?

Капитан Рэд отдернул руку, будто обжегшись, и сделал еще одну попытку соблазнить плотника колечком потоньше и подешевле. Он выставил вперед указательный палец.

– А как вам нравится это? Подарок моей покойной тетушки.

Но плотник был неумолим.

– Это,– и он снова ткнул пальцем в перстень с рубином.

По-стариковски пожевав губами, одноногий моряк ответил:

– А это...– голое его так же, как в каюте командора де Лепельера, стал плаксивым и тягучим.– Эту милую штучку подарил мой покойный папочка моей незабвенной матушке, упокой господь ее душу.

Корабельный плотник крякнул и снова повторил:

– Это.

Делать было нечего, и капитан Рэд принялся плевать на палец, чтобы стащить с него перстень с рубином.

Спустя несколько мгновений перстень перекочевал в грубую мозолистую ладонь плотника, который тут же сунул его за пазуху.

– Годится, садись.

– Вы очень добры,– кисло протянул одноногий пират, и, тяжело кряхтя, опустился на банку рядом с плотником.

ГЛАВА 10

Вечером того же дня офицеры фрегата его королевского величества Карла VIII «Эксепсьон» собрались в капитанской каюте по просьбе командора Франсуа-Мари де Лепельера.

У самого изголовья кровати, на которой лежал умирающий капитан, занял место его первый помощник – Жан-Батист Дюрасье. Остальные офицеры полукругом выстроились возле кровати.

– Благодарю вас, господа, за то, что вы собрались здесь по моей просьбе. Как видите, здоровье мое ослабевает с каждым днем, и я чувствую приближение того часа, когда мне придется покинуть земную юдоль. К счастью, это произойдет не на суше, а на море, которому я отдал тридцать лет моей жизни. Я служил нашему королю так честно, как может служить моряк. Мне пришлось сменить несколько кораблей, но фрегат «Эксепсьон» является моей особенной гордостью. Я хотел, чтобы и после моей смерти это славное имя не было опорочено. Будучи капитаном, я пытался обучить вас, господа офицеры, всему, что знаю сам. Надеюсь, что мой труд не пропал даром. После того, как моя душа успокоится, фрегат не должен остаться без капитана, таков закон. Властью, данной мне Всевышним и его величеством королем Франции, я назначаю будущим капитаном фрегата «Эксепсьон» своего первого помощника мессира Жана-Батиста Дюрасье. Я попрошу вас, господа офицеры, исполнять его приказания и с честью служить нашему кораблю и святой церкви.

По мере того, как речь командора де Лепельера подходила к концу, голос его слабел, а лицо покрывалось смертельной бледностью. Отдав еще несколько приказаний, командор де Лепельер надолго умолк. Глаза его были закрыты, и офицеры, собравшиеся в капитанской каюте, стали переглядываться между собой.

– Может быть, нужно позвать священника?

– Да,– сказал бывший помощник, а ныне капитан фрегата «Эксепсьон» мессир Дюрасье.– Позовите отца Бонифация. Доктор, что вы скажете?

Корабельный лекарь наклонился к груди командора де Лепельера и пролепетал:

– Кажется, он еще жив.

Словно подтверждая его слова, командор открыл глаза.

– Что ж, господа, я хочу еще раз поблагодарить вас за все и выразить уверенность в том, что капитан Дюрасье будет моим достойным приемником. Мы решили наши дела в меру наших сил. Теперь вы можете пойти и отдохнуть. Оставьте меня одного. Мне нужно подготовиться ко сну, который, как я надеюсь, на этот раз будет долгим.

Не услышав традиционной фразы, которая должна была присутствовать в речи французов благородного происхождения в те времена, офицеры нерешительно топтались вокруг кровати умирающего командора.

Наконец, он и сам вспомнил, что не довершил дело. Вяло приподняв руку, он произнес:

– Да здравствует Франция! Да здравствует король! Облегченно вздохнув, офицеры тут же хором повторили:

– Да здравствует Франция! Да здравствует король!

В дверях каюты появился седой доминиканский монах, отец Бонифаций. По-старчески шаркая ногами, он прошел к кровати командора де Лепельера и тяжело опустился на табурет, стоявший у изголовья.

Когда дверь за офицерами закрылась, корабельный медик мессир де Шарве наклонился над умирающим.

– Ваша честь, я пытался сделать все, что в моих силах.

Из груди командора де Лепельера вырвался протяжный стон.

– О, господи, неужели я скоро встречусь с тобой? А вы, господин доктор, не беспокойтесь, я благодарен вам за все, что вы сделали. Но иногда, увы, человеческих сил не хватает. Прощайте, мессир.

Лекарь наклонился и поцеловал руку умирающего.

– Прощайте, ваша честь.

Еще немного поколебавшись, корабельный медик вышел из каюты. Теперь здесь остались только отец Бонифаций и умирающий. Доминиканский монах, облаченный в длинную белую рясу, снял с груди серебряный крест и поднес его к губам командора.

– Примите святое причастие, сын мой,– прошамкал он.

Командор едва приложился губами к кресту и обессиленно прикрыл глаза. Отец Бонифаций, вполне удовлетворенный увиденным, снова присел на табурет. Сложив перед собой руки и закатив вверх глаза, он нараспев произнес:

– Отец наш призывает своих детей к себе. Каждому суждено встретиться с судом божьим. Прежде чем эта минута не настала, покайтесь, сын мой. Облегчите душу свою перед всемогущим богом. Исповедуйтесь ему в своих грехах и покайтесь в них со все смирением. Да отпустит он их вам.

Рот умирающего был полуоткрыт, дыхание его было тяжелым и неровным. Неуверенно шевеля пересохшими губами, командор де Лепельер едва слышно произнес:

– Мои грехи... Они преследуют меня везде и всегда... Я не знаю... кто в этом виноват...

Отец Бонифаций смиренно наклонил голову.

– Ваша честь, все мы знаем, как торжествует сатана в те моменты, когда мы уединяемся, и как дьявол толкает человека на разные постыдные дела. Сатана пытается вызвать у нас соблазны, посылает нам одно за другим коварные искушения...

Командор застонал.

– Я старый человек. При чем здесь это? Я уже давно не думаю о плотских соблазнах. Мне это ни к чему...

Монах-доминиканец, как ни в чем не бывало, пожал плечами.

– Ну что ж, в таком случае остаются другие грехи – злоба, гордыня, зависть, лживость и праздность. Давайте будем бороться с ними по очереди.

Командор шевельнулся.

– Здесь темно. Зажгите свечу.

– Да, да, конечно.

Кряхтя, монах поднялся со своего места, зажег свечу и поставил ее на столик рядом с кроватью.

– Теперь вы можете исповедоваться, сын мой. Отец Бонифаций прикрыл глаза, приготовившись слушать. Командор неожиданно широко открыл глаза. На лице его выразились страх и сомнение.

– Я не знаю, нужно ли об этом говорить...

– Нужно, нужно,– не замечая того, что происходит с мессиром де Лепельером, произнес монах.– Говорите, сын мой, я вас слушаю.

И он тут же погрузился в полудрему, в то время как умирающий хриплым, дрожащим голосом произнес:

– Вот уже довольно давно меня мучают вопросы, которые вряд ли будут иметь отношение к лживости и праздности.

Отец Бонифаций, который не успел окончательно погрузиться в сон, пробормотал:

– Все имеет отношение к грехам. Хватая губами воздух, командор продолжил:

– Все свою жизнь я посвятил тому, чтобы сражаться за моего короля, за мою страну, за святую мать-церковь.

– Господь наградит вас за это,– пробормотал отец Бонифаций, уже почти засыпая.

На глазах умирающего командора появились слезы.

– Да, наверное, наградит... Но ведь я убивал ради нее. Я сеял смерть повсюду, где проходил.

На это отец Бонифаций ответил сакраментальной фразой:

– Что ж, таков долг воина.

– Да. Я сражался за благо своей страны везде, куда заносила меня судьба. Я воевал в Испании против мавров и плавал в Африку за нубийским золотом. Я убивал там людей... И все это ради чего? Ради того, чтобы в казне короля было больше золота.

– Что же вас смущает? – пробормотал отец Бонифаций.– Святая церковь благословила войну с маврами, а об этих дикарях и вовсе не стоит сожалеть. Ведь они не знают имени Христа, они не знакомы с истинной верой. Среди них даже попадаются людоеды. А ведь каннибализм – это страшный грех. Вы не должны сожалеть о том, что сделали. К тому же, это золото им ни к чему, они не знают его истинной ценности.

Из уст умирающего вырвался протяжный стон:

– Золото... Будь оно проклято... Ради этого трона было уничтожено целое племя. Они говорили... Этот бог... сын солнца... Если увести этот трон с того места, на котором он должен стоять... это означает проклятие. Сегодня днем мне приснилось, будто я вижу этот трон, залитый кровью. Он и вправду несет в себе несчастье. По-моему, было бы гораздо лучше, если бы мы выбросили его за борт. Только ненормальный может сесть на него.

– Что вы такое говорите, сын мой? – испуганно пролепетал отец Бонифаций.– Этот трон предназначен в подарок нашему королю.

Из глаз умирающего покатились слезы.

– На этот трон можно сесть, если только испытываешь глубокое раскаяние. Почему мы должны все время огнем и мечом утверждать царствие небесное на земле? Почему человек должен проходить через испытание смертью только для того, чтобы приобщиться к истинной религии? Неужели ради этого я убивал? А кто может сказать, что религия пророка Магомета – не истинная? Ведь мавры уверены в том, что только их вера достойна существовать на земле.

Умирающий командор говорил то умолкая, то всхлипывая, то затихая, то хрипя.

– Почему все это происходит? Почему вы молчите, святой отец? Почему вы никогда не даете ответа на вопросы, которые, действительно, важны?

В горле командора де Лепельера что-то заклокотало, и из горла его вырвался хриплый вопль:

– Почему?

Корчась в агонии, он стал медленно затихать.

От крика проснулся сидевший в изголовье отец Бонифаций. Пока он приходил в себя, командор умер. Увидев его широко раскрытые глаза и отвалившуюся челюсть, отец Бонифаций совершил над покойным крестное знамение и, задув свечу, вышел из каюты.

* * *

Торжественная церемония похорон бывшего капитана фрегата «Эксепсьон» командора де Лепельера была назначена на следующее утро.

Завернутое в плотную парусину тело было уложено на широкую доску, установленную у левого борта. Здесь же выстроились матросы, а по другую сторону – солдаты полуроты морских гвардейцев под командованием мессира Готье де Бовуара. Офицеры, стояли на капитанском мостике на верхней палубе, а Фьора с Леонардой – чуть пониже, рядом со священником, который монотонным голосом произносил слова прощания с командиром де Лепельером.

Фьоре было жаль этого милого старика, с которым она так и не успела как следует познакомиться. Наверное, она сердцем чувствовала, что с уходом этого старого солдата корабль останется без настоящего капитана.

Мессир Дюрасье не вызывал у нее ни малейших симпатий, хотя он отчаянно стремился понравиться Фьоре. Особенно раздражали ее эти щегольские усики, за красотой которых Дюрасье так ревностно следил. Правда, до поры до времени его назойливость знала границы, и Дюрасье не позволял себе особых излишеств по отношению к Фьоре.

Тем не менее иногда ей становилось не по себе из-за слишком уж навязчивого внимания, которое ей оказывал бывший помощник командора де Лепельера, а ныне капитан корабля. Он никогда не мог пройти мимо каюты Фьоры, не заглянув в нее. Его шутки казались Фьоре глупыми, но она старалась не обращать на это внимания, будучи совершенно уверенной в том, что в скором времени ей предстоит прибыть на Крит и навсегда распрощаться с господином Дюрасье.

Даже сейчас, во время похорон командора де Лепельера Фьора чувствовала, как спину ей пронзает чей-то вожделенный взгляд. Это был не обычный взгляд, полный восхищения перед ее красотой, а взгляд, полный именно плотского желания.

В конце концов Фьора не выдержала и оглянулась.

Она успела заметить, как капитан Дюрасье торопливо отвел глаза в сторону. Сделав скорбно сосредоточенное лицо, он стал слушать речь отца Бонифация.

– Это был достойнейший из всех, которых когда-либо рождала земная мать. Он погиб на кресте, но муки его до сих пор заставляют всех нас страдать и верить. Именно ради него, Иисуса Христа, воевал досточтимый командор де Лепельер, именно ему посвящал свои подвиги. Этот полный жизни человек за короткий срок был срезан, как цветок. Мы просим нашего господа Иисуса Христа принять его бренное тело в глубины моря, воды которого бороздил этот храбрый капитан. Упокой господь его душу. Все мы будем помнить имя командора Франсуа-Мари де Лепельера, отдавшего свою жизнь за высокие идеалы святой церкви и трон короля Франции.

Капитан Рэд и Лягушонок стояли среди матросов на нижней палубе. На правой ноге старого пирата, одевшего по такому скорбному поводу свою шляпу, красовался свежевыстроганный протез.

Лягушонок, обувь которого ныне покоилась где-то на дне Средиземного моря, по-прежнему был босиком.

– О, черт,– едва слышно выругался он, когда по его босой ноге, мелко перебирая лапками, пробежала жирная серая крыса.

На свое несчастье, Лягушонок стоял рядом с местом, которое чем-то понравилось крысам, потому что они сновали у его ног одна за другой.

Пока длилась церемония, капитан Рэд незаметно достал из-за пазухи кусочек сухаря и принялся жевать, равнодушно взирая на происходящее. Но равнодушие это было только чисто внешним. Несколько мыслей не давали старому пирату покоя.

Во-первых, он чувствовал угрозу своей жизни в том, что капитаном фрегата стал теперь мессир Дюрасье. Бывший первый помощник командора де Лепельера уже не один раз выражал готовность немедленно повесить на рее двух непрошенных гостей, как только для этого появится подходящая возможность. Теперь, когда командор умер, и Дюрасье стал капитаном, эта угроза приобрела вполне реальные очертания.

Во-вторых, узнав в том, что скрывается в трюме фрегата, старый пират принялся разрабатывать план овладения золотом.

План был очень простой: нужно было поднять на корабле бунт. Просоленного морского бродягу не смущала ни полурота морских гвардейцев, ни отсутствие оружия. Он знал, что нужно делать.

К тому же, к осуществлению плана нужно было приступать немедленно, пока Дюрасье, действительно, не повесил его на рее.

А вот и подходящий случай подвернулся.

На удачную мысль его натолкнул крысиный писк под ногами. Пока у старого пирата был изувеченный протез, он даже не пытался что-либо предпринимать. Теперь же его шансы на удачный исход авантюры увеличивались.

Однако нужно было сделать все незаметно, и так, чтобы никто не заподозрил в случившемся именно его.

Тем временем отец Бонифаций закончил читать прощальную речь и окропил святой водой завернутого в парусину покойника. Застучали барабаны, матросы и офицеры перекрестились.

Фьора также осенила себя крестным знамением, печально глядя на то, как два матроса подносят доску с телом покойного к борту.

Капитан Рэд только сейчас смог хорошо разглядеть эту девушку. Прежде она стояла сокрытая от взора старого пирата облаченной в белый стихарь фигурой монаха-доминиканца, отца Бонифация. Теперь, когда корабельный капеллан отошел в сторону, капитан Рэд без смущения воззрился на Фьору. Брезгливо поджав губы, он прохрипел стоявшему рядом с ним Лягушонку:

– И что за создание? Чем тут восхищаться? Стоит, вытянув шею, гордая, как павлин. Интересно, куда это она смотрит? А глаза-то гляди какие, как у тигрицы.

Лягушонок смотрел на Фьору совсем другим взглядом – полным любви и обожания. Он еще никогда прежде не встречал в своей жизни такой ослепительной красоты. Такая, как она, могла покорить любого. Ничего удивительного не было в том, что юный морской бродяга, полуфранцуз, полуангличанин сразу же влюбился в нее. Наверное, в этом ему помогла французская кровь, которая текла в его жилах.

– Да,– влюбленно сказал он,– а глаза, какие у нее глаза. Горят огнем, как уголья. А кожа, нежная, как персик.

Да, впервые в жизни к этому юноше пришла любовь. Но они были слишком неравны – гордая богатая итальянка и нищий босоногий юнец. О какой взаимной любви могла идти речь?

Размеренный грохот барабанов сменился мелкой дробью. Прежде чем предать тело командора де Лепельера воде, командир полуроты морских гвардейцев мессир Готье де Бовуар громко выкрикнул команду:

– Мушкеты на изготовку! К стрельбе товсь! Когда солдаты были готовы дать прощальный салют в честь покойного капитана фрегата «Эксепсьон», мессир Дюрасье взмахнул рукой.

Двое офицеров приподняли доску, и завернутое в парусину тело скользнуло в воду. Одновременно с этим солдаты нажали на курки. Над морем разнесся прощальный воинский салют.

Командир артиллеристов, мессир Антуан де Флобаль громко приказал:

– Канониры! К стрельбе товсь! Фитили зажечь! Огонь!

В следующее мгновение над морем разнесся грохот артиллерийского салюта, и густой пороховой дым затянул палубу.

Фьора закашлялась, а Леонарда тут же выхватила веер и принялась размахивать им перед носом госпожи.

Именно в этот момент капитан Рэд приступил к осуществлению своего плана. С необычайной для своего возраста и комплекции проворностью он придавил концом деревяшки хвост пробегавшей по палубе мимо него крысы. Пока палуба была затянута дымом, он нагнулся, поднял крысу и с такой силой сдавил ей голову своими грубыми пальцами, что та издохла, не успев издать ни единого звука. Потом капитан Рэд сунул ее в карман своего длинного камзола и, едва заметно улыбнувшись, пробормотал:

– Господи, спаси и сохрани душу бедного командора.

* * *

Пришло время дневного обеда. Матросы, свободные от вахты, собрались на камбузе, держа в руках деревянные плошки, которые повар, беззубый коротышка в грязном колпаке и засаленной робе, длинным деревянным черпаком наливал жалкие порции мутной жижи, именуемой на морском языке баландой. Среди кусочков разваренной репы некоторые счастливчики находили и обрывки мяса. Но такое бывало только по особо торжественным или особо прискорбным случаям, каковым можно было отнести и сегодняшнее событие.

Именно отсюда, из матросского камбуза, на палубу поднималась вонь, которая часто заставляла Фьору раньше времени покидать корму и уединяться у себя в каюте.

– Опять гнилье какое-то сварили,– пробормотал старший матрос, широкоплечий гигант Жоффруа, когда повар плеснул в его деревянную плошку порцию зеленой жижи.

Надсмотрщик, наблюдавший за процессом раздачи пищи, тут же грозно прикрикнул:

– Но, но, потише там!

Матросы, выстроившиеся в очередь к баку с горячей баландой, понуро двигались вперед. Получая свое, они отходили в сторону, кое-кто оставался здесь же, на камбузе, некоторые поднимались на палубу. По случаю похорон командора де Лепельера сегодня выдавали по два ржавых сухаря вместо одного, как в обычные дни.

После того, как было объявлено о времени начала обеда, Лягушонок, вместе с капитаном Рэдом чистивший палубу, хотел было сразу бежать на камбуз, чтобы оказаться в очереди одним из первых. Однако старый пират удержал своего молодого друга.

– Не торопись,– сказал он вполголоса,– сегодня всем хватит.

Именно поэтому сейчас Лягушонок и капитан Рэд стояли почти у самых дверей кухни, наблюдая за тем, как матросы, получившие свою порцию гнилого варева, отходят в сторону.

Съевший все свои зубы в долгих плаваньях старый матрос Вилардо, получив назад свою плошку с баландой, от изумления вытаращил глаза. У него из миски воняло еще сильнее, чем у остальных. Поковырявшись длинной деревянной ложкой в вонючей жиже, он обнаружил длинный голый хвост, украшавший тело крысы.

– Это что такое? – растерянно пробормотал Вилардо.– Эй, Жоффруа, а ну-ка, посмотри...

С отвращением глотавший свой суп здоровяк Жоффруа вытянул голову, чтобы посмотреть в миску Вилардо.

– Разрази меня гром! – крикнул он.– Эй, народ, идите-ка все сюда!

Матросы стали собираться в кучу вокруг Вилардо, пытавшегося разобраться, не почудилось ли ему то, что он увидел.

– Нет, вы только посмотрите,– растерянно бормотал он.

– Что здесь?

– Что случилось?

– Что ты там нашел?

Вилардо взялся за торчавший из плошки хвост двумя пальцами и вытащил наружу обваренную крысиную тушку.

– О, пресвятая дева Мария! – завопил кто-то.– Мы сожрали крысу!

– А, может, и не одну.

– Черт меня подери, это и вправду крыса! Капитан Рэд обернулся к Лягушонку.

– Вот видишь, я же тебе говорил, что не стоит торопиться. Ох, чувствую я, что наступают веселые времена. Будет где развернуться.

Матросы тут же принялись копаться ложками в собственных мисках. Кому-то удалось обнаружить у себя в супе кусочки мяса непонятного происхождения. А вот гиганту Жоффруа повезло больше остальных: у него в миске плавали два крысиных глаза.

Закашлявшись от охватившей его тошноты, Жоффруа подцепил ложкой белые, словно сваренные вкрутую яйца, крысиные глазки и на негнущихся ногах подошел к повару.

– Кок, что это такое? – возмущенно произнес он. Недовольство матросов все усиливалось.

– Да они нас гнильем кормят, чтоб мы здесь все передохли!

Прячась за спинами других матросов, капитан Рэд громче других выкрикнул:

– Мы сдохнем от чумы! Этому надо положить конец!

Жоффруа пытался найти справедливость у корабельного кока, который недоуменно разводил руками.

– Это что такое?

Но он не успел дождаться ответа, потому что присутствовавший при раздаче баланды надсмотрщик опустил на его спину длинный кожаный кнут. От удара Жоффруа вздрогнул и обернулся.

– Тебе что-то не нравится, собака? – завопил надсмотрщик.– Или ты добавки хочешь? Тогда встань в общую очередь!

Матросы, большинство которых боялись надсмотрщика, как огня, испуганно замерли и стали отступать назад.

Жоффруа полными ненависти глазами смотрел на фигуру надсмотрщика в черном одеянии, который, размахивая кнутом, орал:

– Становись в очередь, пес! Или ты не слышишь, что тебе говорят? Хочешь еще раз узнать, что такое девятихвостка?

От возмущения Жоффруа зарычал и, недолго думая, сорвал шляпу с головы надсмотрщика. Следующим движением он одел миску с вонючей баландой прямо на голову своему недругу. Зловонная горячая жидкость, перемешанная с разваренной лапшой, потекла по голове и плечам надсмотрщика.

Надсмотрщик, зевая ртом, как выброшенная на берег из воды рыба, стоял посреди камбуза в воцарившейся мертвой тишине.

Потом капитан Рэд выкрикнул из-за спин:

– Правильно, так ему! Пусть сам давится этой парашей!

Вскоре весь черный костюм надсмотрщика превратился в грязную тряпку, годящуюся только для вытирания нужника. Еще несколько матросов выплеснули в него содержимое своих плошек.

На камбузе разразился громовой хохот. Не выдержав такого унижения, надсмотрщик выскочил с камбуза, даже позабыв о валявшейся на полу шляпе.

Смеялись все – и даже потное красное лицо кока растянулось в радостной улыбке. Но он мгновенно замолк, когда матросы, проводив свистом и улюлюканьем исчезнувшего наверху надсмотрщика, обернулись к котлу с баландой.

Перестал смеяться не только кок, но и все остальные матросы.

– Мы сейчас и с тобой разберемся,– с угрозой проговорил Жоффруа.– А ну-ка, ребята!

Повар заорал:

– Да вы что, братцы? Я ведь свой, пощадите, братцы! Подумайте о боге!

Щербатый испанец Гарсия прорычал:

– А ты думал о боге, когда эту дрянь для нас варил? Небось, выслужиться мечтал. Так вот сейчас за это и поплатишься.

Жоффруа ухватил кока за шиворот, а остальные матросы подняли за руки и за ноги барахтующегося толстяка и посадили его в котел с горячей баландой.

* * *

Обед в офицерской столовой фрегата «Эксепсьон» был в самом разгаре.

Фьора чувствовала себя неловко, потому что в отличие от обычных обедов, когда офицеры обменивались шутками и высказывали в ее адрес комплименты, сегодня все были на редкость скучны. Тост следовал за тостом, но содержание каждого можно было передать в двух словах:

– Я предлагаю выпить за второго человека после всевышнего на этом корабле, за нашего нового капитана мессира Жана-Батиста Дюрасье.

Новоиспеченный капитан принимал поздравления, гордо кивая каждый раз, когда льстиво упоминалось его имя.

Когда командир полуроты морских гвардейцев мессир Готье де Бовуар с бокалом вина в руке поднялся из-за стола, чтобы произнести очередной тост во славу нового капитана фрегата его королевского величества «Эксепсьон», дверь офицерской столовой неожиданно распахнулась, и на пороге появился человек, своим видом напоминавший ходячую помойку.

Это был один из тех обычно надменных и злобных надсмотрщиков, которые нещадно лупили матросов по спинам кожаными кнутами за любую провинность и даже за косой взгляд в свою сторону. Сейчас же он выглядел таким жалким и отвратительным, что Фьору едва не затошнило. Прикрыв рот рукой, она отвернулась.

Капитан Дюрасье возмущенно встал из-за стола.

– Что случилось? Почему вы входите, не спросив разрешения?

Изгаженный надсмотрщик вытянулся в струнку и принялся лепетать что-то невнятное. Лицо его было едва ли не белее шелкового платка капитана Дюрасье.

– Что вы там бормочете? Говорите громче,– рявкнул Дюрасье.– Докладывайте, если уж вошли.

Надсмотрщик, наконец, пришел в себя и сдавленным голосом произнес:

– Ваша честь, на корабле бунт.

Глаза капитана Дюрасье полезли на лоб. Его можно было понять – он еще не успел принять командование кораблем, как команда взбунтовалась.

– В чем дело? – завопил он.

– Люди нашли в супе крысу. А когда я попробовал пресечь бунт, меня выгнали с камбуза.

Глаза капитана Дюрасье сверкали бешеным огнем.

– На этом корабле еще никогда не было бунтов. Вы плохо несете свою службу. Я прикажу отдать вас в матросы!

Трясясь от страха, надсмотрщик кинулся на колени.

– Прошу вас, ваша честь, пощадите меня! Я всегда верно служил государю и господу. Я ни в чем не виноват. Это все тот старик в красном камзоле с деревянной ногой. Он всех подзуживает, я заметил.

Капитан засопел.

– Ладно, убирайтесь. Я сам разберусь. Мессир де Бовуар,– обратился он к командиру полуроты морских гвардейцев,– поднимайте солдат.

* * *

Тем временем в матросском камбузе митинговали матросы. Жоффруа, забравшийся на стол, гневно размахивал кулаком и кричал:

– Мы должны потребовать человеческих условий содержания! Они что, принимают нас за свиней? Сколько можно жрать эту вонючую гниль? Потом мы мучаемся поносом, думаем, с чего это все. Мы хотим, чтобы нас считали людьми!

Капитан Рэд с Лягушонком стояли в задних рядах митингующих. Но старый морской волк очень умело поддерживал накал страстей. В самый подходящий момент он вставлял словечки вроде: «правильно», «обязательно», «а как же иначе», «мы все страдаем».

Бедняга Вилардо, который обнаружил в своей миске крысу, по-прежнему стоял, держа вареное животное в вытянутой руке. На лице его было написано выражение такого безграничного изумления, как будто он обнаружил у себя в супе не обыкновенную корабельную крысу, а карликового страуса.

Щербатый испанец Гарсия завопил:

– Мы должны потребовать все права!

– Вот именно,– вставил капитан Рэд,– все без исключения!

Жоффруа размахивал своими огромными кулачищами, словно готовился к бою.

– Мы должны их уничтожить! – заорал он.– Мы же можем это сделать! Нас больше, чем офицеров и надсмотрщиков вместе взятых.

Капитан Рэд и здесь вставил:

– Мы можем их победить, если будем держаться вместе!

Но кто-то из матросов, потрусливее и послабее, возразил:

– А солдаты? Как же солдаты?

Гарсия поначалу не нашелся, что ответить, а потому шум на камбузе стал постепенно утихать. Однако это не входило в планы капитана Рэда. Почувствовав, что огонь бунта начинает угасать, потому что матросы боятся вооруженных гвардейцев, старый пират заявил:

– А что нам солдаты? Они такие же бедные, как и мы. Что им с нами делить? Они – наши братья. Им нужно только сказать об этом.

Эти слова подействовали.

– Правильно! – закричал Гарсия.– Я сам когда-то был солдатом и знаю, что такое жрать солдатский хлеб пополам с соломой.

– Это точно! – подхватил капитан Рэд и тут же толкнул локтем стоявшего рядом с ним Лягушонка.– А ты чего молчишь? Тоже кричи.

– Правильно! Правильно! – тут же завопил юноша.

– Я вам еще вот что скажу,– добавил капитан Рэд.– Вы знаете, как написано в священном писании? Вспомните, что говорил Иисус Христос. Легче верблюду пройти через игольное ушко, чем офицеру попасть в царствие небесное.

Слова эти были произнесены вовремя, потому что матросы, воодушевленные речью одноногого моряка в красном камзоле, дружно заголосили:

– К черту офицеров! Утопить их всех в море!

– Правильно, правильно! – кричал Лягушонок.– Утопить их всех в море!

Когда толпа была накалена до предела, капитан Рэд крикнул:

– На палубу! Все наверх! Сейчас мы им покажем! Матросы тут же бросились наверх, и Лягушонок бросился следом за всеми. Но ему не удалось отойти даже на шаг, потому что капитан Рэд схватил его за робу и подтащил к себе.

– Ты куда?

– Как куда? – удивился тот.– Наверх, на палубу, куда все.

Одноногий пират скривился.

– Ты что, рехнулся? Давай-ка в арсенал, паренек. В арсенал!

Выскочив из камбуза, который располагался под палубой на одном уровне с трюмами, где хранились порох, пули и мушкеты, парнишка увидел часового у входа в арсенал. Увидев солдата, Лягушонок испуганно замер.

Следом за ним, гремя деревяшкой по ступенькам лестницы, тащился капитан Рэд. Наткнувшись на Лягушонка, он тут же понял, в чем дело.

– А-а, это, должно быть, здесь! – воскликнул капитан Рэд.– Ну что ж ты стоишь? Иди вперед и внимательно разглядывай стены!

Увидав перед входом в арсенал непрошенных гостей, солдат тут же взял мушкет на изготовку.

– А, капрал,– ласково улыбаясь, сказал одноногий пират,– как мы рады, что здесь есть хоть одна живая душа.

Никаких капральских нашивок у солдата не было, однако лесть сделала свое дело. Солдат утратил бдительность.

– Что вы здесь делаете? – миролюбиво спросил он.– Кажется, я вас раньше на нашем корабле не видел.

– Я только вчера появился здесь,– сказал одноногий старик.– Меня зовут Бенжамен Перье. Нас послали заделать течь.

Солдат недоуменно пожал плечами.

– Течь? Какую течь?

Капитан Рэд подошел поближе.

– Нас послал сюда боцман. Он попросил, чтобы мы помогли корабельному плотнику. У его напарника сделались судороги, и он остался без помощника. Нам надо найти эту течь. Боцман сказал, что она где-то недалеко от арсенала.

Капитан Рэд поднял голову и стал шарить взглядом по деревянному настилу, озабоченно вглядываясь в щели между досками.

– Да, она, должно быть, где-то здесь. Точно, нашел. Смотрите, капрал.

Солдат поднял голову, пытаясь разглядеть мистическую течь, о которой толковал ему одноногий моряк, и в это время получил удар ногой в живот – от молодого матроса, который спустился в трюм вместе с одноногим.

Солдат выронил ружье и резко согнулся. На затылок ему тут же опустился пудовый кулак капитана Рэда. Не издав ни единого звука, солдат рухнул на пол, как подкошенный. Лягушонок выхватил у него из-за пояса кинжал и с криком «Да здравствует Англия!» вонзил лезвие кинжала в затылок солдата.

Капитан Рэд с опаской оглянулся.

– Ты поменьше кричи.

Лягушонок вытер кровь с кинжала о мундир солдата.

– Я делаю это ради величия и славы Англия,– гордо заявил он.

Капитан Рэд махнул рукой.

– Ладно, черт с тобой. Ты лучше посмотри, где у него ключи. Дверь арсенала заперта.

Лягушонок перевернул труп, но ключей ему так и не удалось обнаружить.

– Черт возьми,– выругался он,– нету.

Капитан Рэд сжал зубы.

– Сто якорей мне в глотку. Ладно, видишь там, впереди оружейный порт? Выбрось его через люк, чтоб не валялся здесь.

Обхватив труп за ноги, Лягушонок потащил его к пушечному порту. Тем временем капитан Рэд опустился на одно колено перед запертой дверью арсенала и, бормоча себе под нос богохульное ругательство, стал дергать за металлическое кольцо, служившее ручкой.

– Где же ключи? Где же ключи? Ага,– он сунул руку за пазуху и вытащил висевший у него на шее на ремешке из тонкой суровой кожи ключ от заветного ларца, в котором прежде хранил свое золото.

Сундука у него уже не было, а ключ остался.

Поплевав для счастья на бородку ключа, капитан Рэд вставил его в замочную скважину. Ключ со скрипом провернулся.

– Вот так-то лучше,– пробормотал одноногий пират.

Подтащив труп часового к оружейному порту, Лягушонок приоткрыл люк и выбросил солдата за борт. Ковыряясь ключом в замке, капитан Рэд ругался.

– Святая кочерга, не нравится мне все это. Слишком уж гладко все прошло. А, разрази тебя гром, что же ты застрял?

Ключ больше не поворачивался. Кряхтя от натуги, капитан Рэд стал доставать ключ обратно, но и это у него не получилось. Ключ намертво застрял в замочной скважине. Да и сам капитан Рэд оказался в ловушке.

Чтобы хоть как-то освободиться, одноногий пират стал стаскивать ремешок с шеи, пытаясь снять его через голову. Но голова была слишком большая, а ремешок слишком маленьким, и он застрял где-то в районе мясистого носа старого корсара.

– Эй, Лягушонок,– сдавленным голосом произнес он,– помоги мне, да побыстрее, а то я запутался.

Он попытался еще что-то крикнуть, но в этот момент услышал над ухом тихий голос:

– Если ты хоть пальцем шевельнешь, я тебе башку разнесу.

В то же самое мгновение капитан Рэд почувствовал на затылке холодную сталь пистолетного ствола. Руки его сами собой опустились, и он замер, не осмеливаясь даже вздрогнуть.

Очевидно, это был еще один часовой или офицер, который обходил трюмы, проверяя, как солдаты несут службу.

Старый пират знал, что в подобных случаях нужно сохранять хладнокровие, иначе малейший неверный шаг может обернуться смертью. Лягушонка нигде не было видно, и капитан Рэд уже подумал было, что на этом все закончено.

Однако спустя мгновение, он услышал, как его враг тихо охнул и всей тяжестью своего тела навалился на спину одноногого корсара.

Струйка теплой крови стала стекать с шеи гвардейца на грязный камзол капитана Рэда.

– Лягушонок, это ты? – сдавленным голосом прошептал он.

– Я, я.

Капитан Рэд облегченно вздохнул.

– Слава богу. Наверное, все-таки всевышний заботится обо мне. Сбрось его в сторону.

Лягушонок выполнил приказание корсара и в растерянности застыл перед дверью.

– Ну, что ты стоишь? – прохрипел капитан Рэд,– обрежь шнурок, а то я здесь как собака на цепи.

Одним ударом кинжала Лягушонок перерубил кожаный шнурок, и, уже освободившись, старый пират, наконец, вытащил застрявший в замочной скважине ключ.

– Посмотри у него на поясе.

Лягушонок перевернул труп и обнаружил на поясе гвардейца связку ключей.

– Режь побыстрее.

Вскоре ключи оказались в руках капитана Рэда. Прежде, чем приступить к замку, он на всякий случай сунул себе за пазуху валявшийся на полу заряженный пистолет.

Через несколько минут, тяжело припадая на деревянную ногу, капитан Рэд выбрался по лестнице из оружейного трюма. Яркие солнечные лучи, бившие прямо в лицо, на мгновение ослепили его, и он не сразу понял, что оказался в кольце солдат, направивших на него мушкеты со взведенными курками.

Полурота морских гвардейцев окружила выход из трюма, а офицеры фрегата собрались на капитанском мостике.

Ошеломленно оглядевшись по сторонам, одноногий пират понял, что нужно спасаться бегством. Но едва он только развернулся и сделал шаг вниз по ступенькам лестницы, как в спину ему уперлось дуло мушкета.

– Эй, ты! – крикнул кто-то.

Капитан Рэд оглянулся. Перед ним стоял гвардеец, державший в руках заряженный мушкет.

– Вы ко мне обращаетесь? – капитан Рэд сделал вид, будто не понимает, что происходит вокруг.

– К тебе, к тебе. А ну, вылезай.

Делать было нечего и капитан Рэд, грохоча деревянной ногой по палубе, занял свое место среди сгрудившихся у борта матросов. Они стояли, окруженные плотным кольцом солдат, а стволы мушкетов упирались им в грудь.

С капитанского мостика донесся громкий голос боцмана:

– Матросы, сейчас к вам обратится ваш капитан, мессир Дюрасье!

Капитан фрегата вышел чуть вперед и с надменной улыбкой произнес:

– Друзья мои, что, по-вашему, не так?

В первых рядах матросов стояли Вилардо, который по-прежнему держал в руках вареную крысу, Жоффруа, наградивший надсмотрщика миской вонючей баланды и Гарсия, добивавшийся человеческих условий для матросов. Однако под направленными на них ружьями ни у кого не развязывался язык.

– Ну, что же вы молчите? – весело улыбаясь, воскликнул капитан Дюрасье.– Не надо бояться, рассказывайте все честно, что у вас на сердце. Вы свободные люди, такие же, как я. Мы ведь не на галерах.

Жоффруа сквозь зубы прошипел:

– А, по-моему, на галерах.

Несколько матросов из числа тех, кто был потрусливее, стали толкать в плечо старика Вилардо.

– Ну, давай, давай, расскажи.

Наконец, тот набрался храбрости и продемонстрировал капитану крысу, доставшуюся ему сегодня вместе с супом.

– Нас... нас кормят крысами,– заикаясь, сказал он.– Видите, господин капитан? Мы не хотим есть крыс.

Дюрасье рассмеялся и поднял вверх палец, на котором красовался перстень с бриллиантом.

– Давайте уточним, друзья мои,– жизнерадостно сказал он.– Не крысы, а крыса. Одна крыса. Итак, что дальше? Я внимательно слушаю вас.

Немного осмелев, матросы принялись выкрикивать:

– Мы не хотим многого, нам нужна только справедливость!

– Мы хотим, чтобы соблюдались наши права!

– Мы такие же свободные люди, как и любой француз!

– Мы хотим человеческого отношения!

Голоса матросов слились в нестройный хор, который становился все громче и громче.

– Мы не хотим это есть!

– Нам нужно мясо!

Капитан Дюрасье рассмеялся.

– Ах, мясо?

Поскольку матросы по-прежнему продолжали кричать, он поднял руку и воскликнул:

– Тише, друзья мои, тише! Не все сразу. Я думаю, что мы решим наш спор полюбовно.

С этими словами улыбка сползла с уст капитана и, ткнув пальцем в стоявшего в первых рядах одноногого матроса в красном камзоле, он крикнул:

– Ты!

Капитан Рэд втянул голову в плечи и принялся испуганно озираться по сторонам.

– Да, да, ты! – повторил капитан Дюрасье,– калека на деревянной ноге и его дружок!

Лягушонок недоуменно ткнул себе пальцем в грудь.

– Кто, я?

– Именно ты.

– Что?

– Давай-ка сюда, наверх.

Матросы расступились, пропуская Лягушонка, который поплелся следом за капитаном Рэдом. Они медленно поднимались по деревянной лестнице на капитанский мостик, когда мессир Дюрасье снова поднял руку и показал пальцем на Вилардо, по-прежнему державшего в руках крысу, Жоффруа и Гарсию.

– Ты, ты и ты. Тоже наверх. И побыстрее. Давайте ко мне, все пятеро.

В толпе матросов поднялся легкий шум, но капитан Дюрасье быстро заставил экипаж умолкнуть.

– Всем остальным немедленно занять свои места. Я буду считать до пяти, а потом вы уже будете не членами команды, а бунтовщиками. Вы знаете, как обходятся с бунтовщиками. Я прикажу открыть огонь.

Пока матросы растерянно переглядывались между собой, капитан Дюрасье закричал:

– Раз!

Толпа кинулась врассыпную. Матросы бежали к мачтам и бакам, не разбирая дороги. Они падали, поднимались и снова бежали.

Капитан фрегата еще не успел произнести слова «два», а палуба уже опустела.

Матросы карабкались на мачты и исчезали в проемах так стремительно, как будто спасались от чумы.

Офицеры и капитан Дюрасье следили за происходящим с высоты капитанского мостика.

Наконец, мессир Дюрасье удовлетворенно улыбнулся и сказал:

– Два...

После этого он повернулся к матросам, которых построили рядом и сказал охране:

– Ведите их в офицерскую столовую. Зачинщиков бунта затолкали в просторную каюту на корме, где сидели насмерть перепуганные отец Бонифаций и судовой лекарь мессир де Шарве.

Первым среди матросов стоял старик Вилардо, который уже так привык к своей крысе, что не выпускал ее из вытянутой руки. Следом за ним испуганно жались остальные. Капитан Рэд стоял у самой двери столовой.

Мессир Дюрасье, сняв с головы шляпу и передав ее слуге, подошел к Вилардо. Насмешливо улыбаясь, он взял двумя пальцами крысу и, продемонстрировав ее собравшимся, торжественно произнес:

– Господа, мы только что счастливо избежали бунта, который мог возникнуть на корабле из-за этого маленького грызуна. К сожалению, он каким-то образом попал в суп.

Судовой лекарь, увидев перед собой вареную крысу, испуганно икнул и прикрыл рот рукой. Капитан Дюрасье положил сморщенного грызуна на стол перед мессиром де Шарве и с улыбкой сказал:

– Любопытно было бы услышать, что скажет наш корабельный доктор по этому поводу. Всех присутствующих очень интересует мнение ученого врача.

Де Шарве нерешительно посмотрел на капитана, но тот, сбрасывая испачканную перчатку, сделал рукой приглашающий жест.

– Ну, что же вы, доктор? Мы очень внимательно слушаем.

Брезгливо сморщив лицо, де Шарве вытянул шею и принялся разглядывать крысу со всех сторон. Некоторое время он молчал, а потом, пожевав губами, сказал:

– С абсолютной уверенностью я могу сказать только, что она вареная.

Капитан Дюрасье захлопал в ладоши.

– Браво, господин лекарь. Наконец-то вы открыли нам глаза. Благодарю вас. Вы можете еще что-нибудь добавить?

Врач промычал что-то неопределенное и развел руками.

– Пожалуй, нет. Хотя... погодите. Кое-что приходит мне на ум. Я вспоминаю, что мой дедушка когда-то съел несколько вареных крыс во время осады Дижона лет пятьдесят назад. Насколько я припоминаю, это не принесло особого вреда его организму. Он даже не испытал никаких болезненных симптомов.

Капитан Дюрасье удовлетворенно улыбнулся.

– Это весьма любопытно. Благодарю вас, господин лекарь.

Одев новые перчатки и небрежно пошевелив пальцами, капитан фрегата повернулся к матросам.

– Ну что, слышали?

Жоффруа пожал плечами и пробасил:

– Слышали, ваша честь.

– Ни разу не испытал болезненных ощущений,– повторил Дюрасье слова лекаря.– Это не наталкивает вас на определенные размышления?

Одноногий моряк пожал плечами.

– Нет, ваша честь.

Капитан Дюрасье укоризненно покачал головой.

– А жаль, жаль. Ведь это неожиданная, но очень приятная новость. Не так ли?

Капитану Рэду ничего не оставалось, как согласиться.

– Да, неожиданная,– сказал он, пожимая плечами.– Но... но...

Дюрасье с любопытством посмотрел на него.

– Но... что? По-моему, вы хотите сказать, что дедушка нашего глубокоуважаемого доктора солгал. Или я ошибся?

Было бы глупо из-за какой-то крысы рисковать собственной жизнью, и капитан Рэд, вытянувшись в струнку, громко воскликнул:

– Никак нет, мессир! Он сказал чистую правду.

Капитан Дюрасье рассмеялся.

– Прекрасно. В таком случае, прошу.

Он показал рукой на стол, но никто из матросов не двинулся с места.

– Ну что вы? Не будьте такими скромными,– настаивал Дюрасье.– Чувствуйте себя, как дома. Хотите, я даже предложу вам собственное место?

Он отодвинул стул, на котором обычно сидел сам и показал на него одноногому моряку в красном камзоле.

– Не бойтесь, прошу вас.

Фьора, которая не успела покинуть офицерскую кают-компанию, служившую на корабле также и столовой, сидела на противоположном конце стола и с ужасом наблюдала за тем, как милейший, обходительнейший миссир Дюрасье превращается в холодного и жестокого мучителя.

«Господи,– подумала она,– неужели такой человек мог рассчитывать на какие-то чувства с моей стороны? Ведь он хочет заставить их съесть эту крысу. Это отвратительно».

После того, как капитан Рэд уселся в кресло мессира Дюрасье, соседнее кресло было предоставлено Лягушонку.

Слуга в белом колпаке торжественно внес в офицерскую кают-компанию две серебряных тарелки и по паре ножей, и широких двузубых вилок. Приборы были по всем правилам этикета установлены на столе перед новыми гостями, которые испуганно озирались по сторонам.

Жоффруа, Вилардо и Гарсия не удостоились чести быть приглашенными к столу господ офицеров.

Затем капитан Дюрасье вытащил из ножен тонкую шпагу и в мгновение ока рассек пополам лежавшую на столе рядом с корабельным лекарем вареную крысу.

Господин де Шарве едва слышно взвизгнул от страха и отодвинулся в сторону.

– Сидите, сидите, господин доктор,– успокоил его капитан фрегата.– Вам ничто не угрожает.

Доктор жалобно пропищал:

– Может быть, господин капитан, вы позволите мне покинуть кают-компанию?

Дюрасье удивленно вскинул брови.

– Вы хотите пропустить такое замечательное зрелище? Думаю, вы еще будете рассказывать об этом своим потомкам подобно тому, как ваш дедушка рассказал об этом вам.

Кое-как уговорив господина лекаря остаться, капитан Дюрасье поднял за хвост половинку крысы и положил ее на блюдо юноши. Вторая часть крысы вскоре оказалась на тарелке перед одноногим моряком.

Капитан Рэд и Лягушонок растерянно смотрели на блюдо, с ужасом ожидая начала пытки этим обедом.

Капитан Дюрасье похлопал одноногого по спине.

– Желаю насладиться приятным кушаньем, господа.

Капитан Рэд закашлялся.

– Э-э, мессир...

Дюрасье взглянул на него с деланным вниманием.

– Что-то не так? Может быть, вам еще предложить вина?

Капитан Рэд замотал головой.

– Нет, нет, сир. Это будет излишним.

Дюрасье рассмеялся.

– В таком случае, если позволите, я займу место напротив. Мне доставляет неизъяснимое удовольствие находиться в одной компании с вами. Столь приятное общество. Когда еще придется встретиться так близко.

Он обошел вокруг стола и уселся прямо напротив капитана Рэда. Ни одноногий моряк, ни его юный спутник никак не могли решиться и приступить к еде. Капитан Дюрасье ждал минуту, а потом со сталью в голосе произнес:

– Ну, в чем дело, господа? Или вам не нравятся крысы, живущие на нашем корабле? Ведь это наши родные, французские крысы. Или вы привыкли к английским?

Капитан Рэд замахал руками.

– Нет, нет, ваша честь. Мы просто в полном восторге от них. Как-никак, земляки.

Капитан Дюрасье занял свое место в кресле и, сняв перчатки, небрежно швырнул их в сторону.

– Право же, жаль, что у нас здесь только одна крыса.

Одноногий моряк криво улыбнулся.

– Ну, что вы, ваша честь, и одной вполне достаточно. Ваша щедрость просто не знает границ,– с мрачной иронией произнес он.

Дюрасье, как ни в чем не бывало, положил себе на тарелку кусочек жареного фазана, бросил в рот виноградину и потянулся рукой к бокалу.

– Пожалуй, я тоже пообедаю вместе с вами. Кажется, я немного проголодался. Но, как я вижу, вы еще не приступили к обеду? Нет, вам определенно чего-то не хватает. Ах, да.

Он взял со стола фарфоровую солонку и протянул ее капитану Рэду.

– Мясо нужно есть с солью.

Кроме капитана Дюрасье никто из офицеров фрегата «Эксепсьон» не рискнул занять место за обеденным столом. Некоторые и вовсе стояли, зажав руками рты. От разрубленной на части крысы исходил тошнотворный запах, и поведение капитана Дюрасье не могло не вызвать удивления.

Фьора сидела отвернувшись, но будто какая-то неведомая сила приковала ее к креслу. Она говорила себе, что нужно немедленно подняться и уйти. Однако что-то по-прежнему держало ее в кают-компании. Она и сама не могла понять в чем дело. Может быть, ей было интересно, что случится дальше?

– А вот еще специи для наших гурманов,– с издевательской улыбкой добавил капитан Дюрасье, посыпая перцем лоснящуюся от жира шкурку.

Покончив с перцем, капитан Дюрасье уселся и поставил перечницу на место.

– Боюсь только, господа,– добавил он язвительным тоном,– что ванили у нас нет.

Подперев рукой подбородок, капитан Дюрасье стал внимательно смотреть на своих гостей.

Дальше тянуть уже было невозможно и, неумело взяв в руки вилки и ножи, капитан Рэд и Лягушонок приступили к обеду. Они вертели куски крысы в разные стороны, озабоченные одной мыслью: неужели это придется есть?

Наконец, юноша, шмыгнув носом, повернулся к своему одноногому приятелю.

– Может быть, поменяемся?

Капитан Рэд со вздохом посмотрел на свое блюдо.

– Пожалуй, нет,– морщась произнес он.– Мне совесть не позволит…

Капитан Дюрасье участливо осведомился:

– Может быть, у вас плохой аппетит, господа?

Одноногий кисло ответил:

– Мой желудок всегда подводит меня в самые ответственные моменты.

– Как я понимаю вас,– съязвил Дюрасье.– Знаете, у меня тоже бывает такое. Ну что ж, я вижу, что у нас много общего.

Если капитан Рэд еще хоть как-то мог управляться с вилкой и ножом, то Лягушонку такая премудрость была неведома. Отложив вилку в сторону, он взял крысу одной рукой, а другой принялся осторожно резать скользкую тушку. У него долго ничего не получалось и, в поисках совета, он посмотрел на своего старшего друга.

У капитана Рэда дела шли лучше. Он уверенно воткнул вилку и принялся с ожесточением пилить ножом мокрую шерсть крысы.

Фьора почувствовала, что у нее к горлу подкатывает тошнота и схватилась рукой за живот.

– Капитан, мне нужно уйти,– слабым голосом проговорила она.– Я не могу смотреть на это.

Дюрасье мило улыбнулся.

– Ну, что вы, наша дорогая гостья. Вам, наверное, прежде не приходилось так развлекаться.

Фьора с отвращением посмотрела на капитана.

– Вы хотите сказать, мессир Дюрасье, что это национальный французский обычай – кормить матросов вареными крысами?

Дюрасье, как ни в чем не бывало, развел руками.

– Таковы суровые законы моря, госпожа Бельтрами.

Тем временем нож, которым одноногий моряк пилил тушку крысы, уперся в кости. Прорычав какое-то ругательство, он отложил приборы в сторону и довершил дело руками.

Оторвав от крысы кусочек бледно-розового мяса, покрытого шкуркой, старый пират осторожно положил его в рот.

То же самое сделал и сидевший рядом с ним юноша. Мясо оказалось горьким и жестким. Шкура мешала жевать, но одноногий, чувствуя на себе пристальный взгляд капитана, постарался побыстрее расправиться с кусочком мяса.

Кое-как разжевав и проглотив его, капитан Рэд отодвинул от себя тарелку. На лице его появилось такое страдальческое выражение, что сидевшего рядом лекаря господина де Шарве просто передернуло.

Юноша и вовсе не мог жевать и уже хотел было выплюнуть застревавший у него в горле кусок мяса, когда капитан Дюрасье холодно произнес: , Съесть все, до последнего кусочка.

Лишь вмешательство Фьоры спасло их. Не выдержав, она вскочила из-за стола и воскликнула:

– Ради всего святого, мессир Дюрасье, прекратите это издевательство! Вы уже вполне достаточно продемонстрировали свою власть над этими несчастными. Мы все это поняли, теперь достаточно. Прекратите это жестокое зрелище. Немедленно. Иначе... иначе... я не знаю, что сделаю.

Капитан Рэд и Лягушонок переглянулись. У них появился шанс избежать продолжения наказания.

Капитан Дюрасье, повернувшись к Фьоре, едва заметно улыбнулся и наклонил голову.

– Желание такой очаровательной гостьи, как вы,– сказал он,– для меня закон. Хорошо, уберите от них блюда.

Фьоре было неприятно оставаться в этом обществе и она уже намеревалась уйти, но неожиданно силы покинули ее, и она рухнула в кресло, потеряв сознание.

– Ее нужно вынести отсюда! – воскликнула Леонарда, вытаскивая веер.– Здесь ужасный воздух. Господин капитан, помогите мне.

Слуги вынесли Фьору из комнаты, а следом за ней, квохча и кудахтая, как курица, бежала Леонарда.

– Осторожнее, осторожнее.

Когда девушку вынесли из кают-компании, капитан Дюрасье, потирая руки, сказал:

– И все-таки я не могу отказать себе в удовольствии примерно наказать бунтовщиков. Господа офицеры, собирайте экипаж.

* * *

Через несколько минут на палубе фрегата «Эксепсьон» началась очередная экзекуция. Капитан Дюрасье вышел на мостик и, радостно улыбаясь, сообщил матросам о своем решении:

– Итак, друзья мои, причина бунта и его зачинщики выявлены. На основании власти, врученной мне богом и королем, я приказываю четверых зачинщиков бунта повесить, а одного подвергнуть наказанию плетьми. Пятьдесят ударов кнутом,– он сделал знак рукой надсмотрщикам.– Начинайте.

Разумеется, зачинщиками бунта капитан Дюрасье посчитал одноногого моряка и его юного спутника, а также Жоффруа и Гарсию. Старик Вилардо стоял сейчас на нижней палубе, со страхом ожидая бичевания.

Вскоре его уложили на длинную скамью, безжалостно сорвав парусиновую рубаху и обнажив спину.

– Раз, два, три...

Ужасные крики старика Вилардо, которого нещадно лупили смоченными в воде кожаными кнутами, доносились до трюма, куда снова швырнули Лягушонка и капитана Рэда. Компанию им также составляли Жоффруа, Гарсия и негр Бамако. Он по-прежнему сидел в трюме, закованный в кандалы и меланхолически что-то напевал на незнакомом языке.

Капитан Рэд, сидя со связанными за спиной руками у стенки, криво улыбнулся.

– Вот так всегда,– пробурчал он.– Он отделался плетьми, а нам достанется веревка. Как мне все это знакомо.

Тут взгляд его упал на щель в стене, и, одноногий пират снова приложился к ней глазом.

Трон нубийского царя Югурты был на месте. Золото сияло так ослепительно, что старый морской волк не выдержал и зажмурился.

– Всемилостивейший господь, да пребудет со мной твое прощение. Будь ко мне снисходителен и благослови меня,– неожиданно запричитал великан Жоффруа, от которого меньше всего можно было ожидать такой душевной слабости.

Он стоял на коленях у противоположной стены трюма и молился, ударяясь головой в пол.

– Карамба,– выругался испанец Гарсия.– Жаль, что я никогда не знал наизусть ни одной молитвы. Эй, Жоффруа, мог бы помолиться за нас обоих.

Но широкоплечий гигант, не слушая испанца, продолжал:

– Спаси и сохрани, помилуй и благослови...

Гарсия озлобленно закричал:

– Ах ты свинья, ты уже забыл, кто был твоим другом?

Капитан Рэд недовольно поморщился.

– Хоть здесь не надо собачиться,– прикрикнул он.– Ведите себя, как настоящие мужчины.

Жоффруа поднял на одноногого моряка полные слез глаза.

– Я не хочу умирать такой позорной смертью. Хуже собаки. Быть повешенным в море, на рее – это страшное бесчестие. А ведь у меня жена, дети.

– А у меня нет ни жены, ни детей,– добавил Гарсия,– но я еще молод и тоже не хочу умирать.

Капитан Рэд в сердцах сплюнул и отвернулся.

– О, господи, пощади нас,– снова затянул Жоффруа.– Я ни в чем не виноват. Я только хотел справедливости...

Одноногий моряк сокрушенно покачал головой.

– Нет, Лягушонок, у них совершенно не варят головы. Нам надо побыстрее избавляться от них, иначе они сами попадут в могилу и нас за собой утащат. Здесь больше делать нечего.

Решительность, с которой он произнес эти слова, заставила Жоффруа умолкнуть.

– Лягушонок, ты готов? Юноша тут же кивнул.

– Конечно.

Из своего темного угла неожиданно отозвался корабельный кок Бамако:

– Я тоже хочу бежать с вами. Меня возьмите. Капитан Рэд удивленно посмотрел на него.

– И ты, кок, хочешь бежать с нами?

– Да, конечно. Бамако вам еще пригодится. Одноногий пират хмыкнул.

– Видите, трусы, даже этот горе-повар хочет бежать вместе с нами. А вы тут сидите и жалуетесь на свою горькую судьбу.

Жоффруа заискивающе посмотрел на капитана Рэда.

– Но я тоже хочу бежать! – с горячностью воскликнул он.

Гарсия начал трясти головой.

– Меня тоже возьмите. Я не хочу быть повешенным.

Капитан Рэд с сомнением покачал головой.

– Даже не знаю, стоит ли мне на вас рассчитывать?

– Конечно стоит. Мы на все готовы. Скажите только, что нужно делать.

Одноногий пират смачно сплюнул.

– Во-первых, прекратите причитать. Во-вторых, делайте то, что я скажу.

– Мы готовы! – в один голос воскликнули Жоффруа и Гарсия.

Капитан Рэд поднялся и, упираясь головой в низко нависший потолок трюма, спросил:

– Лягушонок, где кинжал?

– У меня в поясе.

– Отлично. Бамако, вытащи у него кинжал, но только очень осторожно. Нам сейчас все нужно делать очень осторожно, иначе будем болтаться на рее.

Трясущимися руками Бамако стал развязывать пояс под жилеткой Лягушонка. Наконец, он вытащил сверкающий клинок и радостно прошептал:

– Вот он.

Капитан Рэд кивнул.

– Отлично.

Облизывая пересохшие губы. Бамако вертел в руках кинжал.

– Что с ним делать? Перерезать веревки? Лягушонок, не дожидаясь ответа капитана Рэда, тут же подсунул руки, веревкой связанные за спиной.

– Режь.

Капитан Рэд недовольно поморщился.

– Да не торопись ты. Я же сказал, всем слушаться меня. Повар, перережь веревки, но только очень аккуратно, не до конца. Так, чтобы остались целыми несколько волокон.

ГЛАВА 11

После того, как Вилардо получил положенные ему пятьдесят ударов кнутом, капитан фрегата «Эксепсьон» мессир Дюрасье приказал вывести на палубу Жоффруа, Гарсию, Лягушонка и капитана Рэда.

– А сейчас слушайте приказ,– обратился он к команде, разворачивая скрученный в трубочку лист бумаги.– После исповеди всемогущему Богу, которую примет святой отец Бонифаций, эти четверо бунтовщиков приговариваются быть повешенными за шею до тех пор, пока не умрут,– он опустил листок и добавил.– Да пощадит господь их души.

Четверо осужденных к повешению стояли со связанными за спиной руками на нижней палубе. Когда капитан Дюрасье закончил читать приказ, в толпе моряков, сгрудившихся у правого борта корабля под присмотром надсмотрщиков, начался ропот.

– Они не заслуживают столь суровой кары! – выкрикнул кто-то.– Они только боролись за наши права!

– Это несправедливо!

– Это не по-христиански!

– Капитан, вы должны пощадить их. Они ни в чем не виноваты!

Надсмотрщики принялись бегать вдоль борта, стегая тех, кто осмелился выразить возмущение столь жестоким приказом.

– А ну замолчите, свиньи!

– Плетей захотели?

Над палубой разносились свист кнутов и вопли тех, кто неосторожно подставлял спину под удары.

Вскоре ропот понемногу улегся. Пинки и удары кнутом сделали свое дело. Матросы попритихли, лишь сжимая от бессильной ярости кулаки.

Отец Бонифаций, по-прежнему облаченный в белый стихарь, с маленькой библией в одной руке и серебряным крестом в другой, подошел к самому юному из осужденных на смерть. Это был Лягушонок.

Он стоял, гордо подняв голову и даже не моргнул глазом, выслушав приговор.

Отец Бонифаций осенил его крестным знамением и, заглядывая в глаза, тихо произнес:

– Сын мой, не хотите ли вы облегчить свою душу перед Богом признанием своих прегрешений и чистосердечным раскаянием? Великий Бог всемогущ, он всем простит.

Юноша в ответ лишь промолчал и гордо отвернулся. Отец Бонифаций пожал плечами.

– Неужели вы не хотите исповедоваться перед смертью, сын мой?

Юноша отрицательно покачал головой.

– Нет.

Отец Бонифаций в растерянности опустил руки.

– Ну, что там? – недовольно крикнул с мостика капитан Дюрасье.

Корабельный капеллан развел руками.

– Он не хочет исповедоваться.

Капитан Дюрасье усмехнулся.

– Ну так переходите к другому.

Шаркая ногами по палубе, отец Бонифаций подошел к одноногому моряку в красном камзоле. В отличие от своего юного друга, он тут же наклонил голову, выражая готовность выслушать слова святого отца.

– Перед лицом смерти, сын мой, облегчите свою душу чистосердечным признанием своих грехов и раскаянием. Великий Бог милостив и простит вас. В этот последний час все мы должны быть искренни перед Богом.

Капитан Рэд кивнул.

– Если уж на то пошло, святой отец, то в этот последний час я хотел бы воспользоваться вашим советом из области теологии,– напустив на себя серьезную мину, сказал он.– Кто знает, что еще может произойти? Ведь господь Бог всемогущ и всемилостив, как вы только что сказали.

Тем временем несколько матросов, которые несли вахту на мачтах с приспущенными парусами, стали спускаться вниз.

– Что ж,– сказал отец Бонифаций одноногому моряку,– я рад слышать слова смирения из твоих уст.

Через несколько коротких минут ты предстанешь перед нашим создателем и сможешь сам поговорить с ним. А пока я представляю его интересы на земле. Ты можешь обращаться ко мне с любым вопросом. Капитан Рэд тяжело вздохнул.

– Так вот, значит...

Капитан Рэд стал вертеть головой по сторонам, словно опасаясь, будто его кто-нибудь подслушивает.

– Э-э... Святой отец, я хочу сознаться вам в одном грехе. Откровенно говоря, меня не раз посещало желание съесть Лягушонка. И я боюсь, как бы оно не навлекло на меня беду.

Отец Бонифаций, услышав такие речи, обрадованно улыбнулся.

– О, сын мой, разве можно считать это грехом? Ведь Бог создал животных и предназначил их в пищу человеку. Ты не совершаешь никакого отступления против веры, желая употребить в пищу лягушонка. Чем он хуже остальных животных?

Капитан Рэд едва удержался от того, чтобы не расхохотаться. Вокруг глаз его собрались узкие лучики морщинок, но ему удалось удержать себя в руках.

– Прошу прощения, святой отец,– заговорщецки сказал он,– но вы, наверное, меня не поняли. Лягушонок – это не животное. Тот, кого я имею в виду, стоит рядом со мной.

Отец Бонифаций в изумлении оглянулся.

– Кто? Этот юноша? Капитан Рэд кивнул.

– Прощения просим, ваше преподобие. Именно он. Отец Бонифаций с шумом втянул носом воздух.

– Да, сын мой, поставил ты передо мной задачу. Тут дело серьезное. Так сразу ничего и не ответишь...

Тем временем пара надсмотрщиков забралась по вантам на мачту и, перекинув через рею толстую веревку с петлей на конце, стала спускать ее вниз.

Лягушонок поднял глаза и увидел болтающуюся прямо над головой петлю.

Фьора, которая лишь несколько минут назад пришла в себя в своей каюте, еще ничего не знала о том, что происходит на нижней палубе. Взяв в руки лютню, она принялась напевать любовную балладу, сочиненную некогда неизвестным рыцарем из Дижона для своей возлюбленной.

Услыхав звуки лютни и нежный женский голос, доносившийся с кормы, Лягушонок едва заметно улыбнулся.

– Боже мой, как хорошо она поет,– еле слышно прошептал он.

В этот момент петля опустилась прямо перед его лицом. На палубе раздался гром барабанов, и песня прекратилась.

Фьора вышла из каюты и увидела, как на шею юноше, стоявшему вместе с тремя другими матросами на нижней палубе, одевают пеньковую веревку. Двое других матросов, которым предназначено было совершать казнь, держали в руках другой конец веревки, перекинутой через рею.

Петлю на шее Лягушонка аккуратно затянули, после чего барабанный гром сменился дробью.

Капитан Дюрасье махнул белым платком и, улыбаясь в усы, сказал:

– Приступайте.

Пока петля все туже стягивалась на шее юноши, он стоял, не шелохнувшись, и не сводил взгляда с Фьоры.

– Какой смелый молодой человек,– прошептала Леонарда на ухо своей госпоже.– Он так благородно ведет себя в свой смертный час, что я готова даже преклонить перед ним голову.

Фьора промолчала, не в силах отвести взгляд от этого, совсем незнакомого ей, молодого матроса.

Тем временем стоявшие рядом с Лягушонком капитан Рэд, Жоффруа и Гарсия потихоньку освобождали руки от веревок. Отец Бонифаций стоял в стороне, поминутно совершая крестное знамение.

– Пресвятой боже, спаси и сохрани их души. Наконец, барабанная дробь умолкла, и с капитанского мостика раздалась команда:

– Приговоренного на рею!

Двое матросов принялись тянуть веревку вверх, но в мгновение ока Лягушонок освободил руки и сорвал петлю с головы.

Не заметив этого, матросы бежали с веревкой в руках по палубе, поднимая осужденного все выше и выше. Уцепившись руками за петлю, он совершил полет над нижней палубой и упал в стройные ряды гвардейцев, выстроившихся под капитанским мостиком с мушкетами на плечах.

На корабле возникло минутное замешательство, которым умело воспользовался бывалый морской волк, капитан Рэд.

– Лягушонок, беги! – закричал он, выхватывая из глубин своего камзола предусмотрительно спрятанный там пистолет.

Это был тот самый пистолет, которым ему угрожал гвардеец у дверей арсенала. Капитан Дюрасье проявил непростительную самоуверенность и беспечность, не приказав обыскать бунтовщиков.

Крики радости донеслись до толпы матросов, собравшихся у борта, когда Лягушонок, расталкивая солдат, бросился бежать на нижнюю палубу.

Один из надсмотрщиков, выхватив кинжал, бросился наперерез Лягушонку, но тут же упал, сраженный выстрелом из пистолета.

Стрелял одноногий капитан Рэд.

Но тут же на пути Лягушонка вырос гвардеец с мушкетом наперевес. Пока он взводил курок, юноша выхватил из-за пояса кинжал и вонзил его в живот солдату.

– Да здравствует Англия! – закричал он.

Жоффруа смело бросился сразу на трех надсмотрщиков, которые на свою беду оказались рядом. Гигант расшвырял их в разные стороны, возбужденно крича:

– Эй, матросы, что же вы стоите? Убивайте всех офицеров!

Десяток самых смелых матросов бросились на выручку бунтовщикам. Хуже всех приходилось капитану Рэду. Он зацепился деревянной ногой за канат, валявшийся под ногами, и растянулся на палубе. К нему тут же подскочил надсмотрщик и принялся душить старого пирата.

Капитан Рэд хрипел и отбивался, как мог, но руки врага все сильнее сжимались на его глотке.

Увидев, что одноногий моряк не может справиться с неприятелем, Жоффруа, находившийся у противоположного борта, схватил лежавшее рядом с орудием стальное ядро и швырнул его в надсмотрщика. Ядро угодило ему в голову, и руки, сжимавшие горло капитана Рэда, ослабли.

Воспользовавшись этим, флибустьер, наконец-то, освободился и отшвырнул от себя обмякшее тело.

Хотя кучка храбрецов с голыми руками бросилась на вооруженных солдат и офицеров, остальные матросы испуганно жались к бортам, уворачиваясь от кнутов, которыми хлестали их надсмотрщики.

На капитанском мостике царила паника. Жоффруа метнул туда еще пару ядер, которые попали точно в цель – два офицера рухнули на палубу с мостика.

Быстрее всех пришли в себя солдаты полуроты морских гвардейцев, которые, взведя курки, выстроились прямо под капитанским мостиком.

– Целься! – скомандовал командир полуроты, поднимая вверх шпагу.– Огонь!

Грянул залп, и несколько матросов, случайно угодивших под пули надсмотрщиков, корчась в судорогах, упали на палубу. Солдаты принялись перезаряжать мушкеты, сначала насыпая в стволы порох, затем заталкивая свинцовые пули и забивая их бумажными пыжами.

В этот момент старый флибустьер заорал:

– На штурм!

Он бросился вперед, размахивая шпагой, которую позаимствовал у пришибленного ядром надсмотрщика. Орудуя где шпагой, а где своей деревянной ногой, он расчистил себе путь на верхнюю палубу. Но здесь на него набросились сразу несколько противников, вооруженных саблями.

Капитан Рэд дрался, как настоящий лев. Рыча и хрипя от возбуждения, он наносил один за другим разящие удары.

У борта орудовал кинжалом Лягушонок. Жоффруа понравилось неожиданно обнаруженное им оружие – артиллерийские ядра – и он швырял их налево и направо, разбивая головы врагам. Под ядра, брошенные могучей рукой Жоффруа, угодили несколько солдат, перезаряжавших мушкеты и пара офицеров.

Среди всей этой катавасии по палубе с библией в одной руке и крестом в другой бродил отец Бонифаций, причитая:

– Во имя господа нашего, Иисуса Христа, прекратите! Прекратите!

Тут он наткнулся на сцепившихся матроса и офицера, которые катались по палубе, пытаясь придушить друг друга. Матросом был испанец Гарсия. Его противник, будучи выше ростом и тяжелее, выхватил из-за пояса кинжал и замахнулся, пытаясь пронзить врага.

Отец Бонифаций перепуганно закричал:

– Не делайте этого, сын мой! Это грех. Офицер, рыча от ярости, оттолкнул монаха-доминиканца в сторону.

– Отойди.

Однако, в этот момент Гарсия изловчился и ударил офицера ногой в пах. Тот отлетел к оружейному порту и, чтобы удержаться, схватил некстати здесь оказавшегося отца Бонифация за стихарь.

– Помогите! – что было мочи заверещал монах. Подхватив валявшуюся на палубе шпагу, Гарсия рубанул ею по руке офицера. Отрубленная кисть упала на доски, а офицер рухнул, перевалившись через борт в воду.

Стеная и причитая, отец Бонифаций упал на палубу и принялся отползать в сторону на четвереньках. Добравшись до ближайшей груды канатов, он забрался в нее с головой.

Хотя несколько офицеров, сражавшихся на подступах к верхней палубе, были ранены или убиты, взбунтовавшиеся матросы никак не могли добраться до капитанского мостика. Вначале дорогу им преграждали солдаты полуроты морских гвардейцев, попеременно стрелявшие из мушкетов, а тех, кто пытался взобраться на капитанский мостик сбоку, офицеры кололи шпагами, сбрасывая вниз.

Грохот оружейных выстрелов, звон шпаг и кинжалов, стук сыплющихся ядер, топот и крики, стоны и вопли, предсмертный хрип и скрип мачт – все это перемешалось в одну ужасающую музыку боя.

Лягушонок в драке где-то потерял свой кинжал. Когда на него со шпагой бросился офицер, Лягушонок принялся отбиваться валявшейся под ногами шваброй. Ему удалось изловчиться и выбить оружие из рук противника, который позорно ретировался.

Когда началась стрельба, капитан Рэд предусмотрительно укрылся за высоким изгибом правого борта. Так мог поступить только настоящий бывалый флибустьер. Выглянув из своего укрытия, он увидел дравшегося неподалеку юношу.

– Лягушонок! – закричал капитан Рэд.– Сюда! Тот подбежал к борту. Одноногий пират вытащил из кармана камзола связку ключей.

– Беги вниз, в арсенал. Открывай дверь. Тащи оружие. Шпагами кирасы гвардейцев не возьмешь.

Лягушонок схватил ключи и тут же бросился вниз к трюмам, где хранилось оружие и порох. Когда стрельба утихла, капитан Рэд стал пробираться вдоль борта к корме. Дорогу ему преградил размахивающий саблей надсмотрщик.

Пока одноногий пират сражался с ним, Лягушонок уже успел выбежать из трюма с грудой заряженных пистолетов и кинжалов. Следом за ним, гремя цепями на ногах, выскочил Бамако, размахивавший боевым топором.

Чаша весов понемногу склонялась на сторону бунтовщиков. Над палубой поднимались клубы порохового дыма после выстрелов из мушкетов.

Одноногий пират, сразив своего врага, бросился к трюму, где был спрятан золотой трон нубийского царя Югурты.

Размахивая саблей, одноногий пират проложил себе путь ко входу в трюм и едва не скатился по лестнице, зацепившись деревяшкой за ступеньку.

Разумеется, дверь, за которой хранился трон, была заперта.

Капитан Рэд попытался сломать замок руками, но убедившись в тщетности своих усилий, прекратил попытки. Без ключей и нечего было надеяться на то, чтобы добраться до трона. Слишком крепкой и надежной оказалась преграда.

– А! Тысяча чертей! – в сердцах заорал одноногий пират и пнул дверь ногой.

Однако, жажда золота, овладевшая капитаном Рэдом, не давала ему покоя.

На всякий случай он пару раз попытался проткнуть дверь саблей, но у него ничего не получилось.

Неожиданно в трюм спустился один из надсмотрщиков – тот самый, которого гигант Жоффруа когда-то наградил миской матросской баланды. Очевидно, он просто пытался спрятаться от взбунтовавшихся матросов, но на свою беду угодил прямо в руки капитана Рэда.

Со шпагой наперевес противник бросился на одноногого пирата.

Капитан Рэд на секунду замешкался, стараясь выдернуть застрявший в дереве клинок.

Чтобы избежать удара шпагой, ему пришлось отскочить в сторону. Но, зацепившись деревянной ногой за брус, прибитый к стене, он растянулся на полу.

Смерть была в нескольких шагах от старика, но и тут ему удалось перехитрить безносую.

Увернувшись от направленного в него острия шпаги, капитан Рэд ударил надсмотрщика протезом между ног.

Тот охнул, выронил шпагу и скрючился.

Тех нескольких мгновений, которые выиграл капитан Рэд, оказалось для него достаточно, чтобы успеть подняться, выдернуть свою саблю, застрявшую в двери, и проткнуть противника, словно бабочку.

Обливаясь кровью и хрипя, тот рухнул на пол.

А капитан Рэд со смехом прохрипел:

– Тебя уже давно следовало отправить на тот свет... Ладно, похоже, что мне пора выбираться отсюда.

Проходя мимо щели, сквозь которую был виден сверкающий в темноте трюма золотой трон, одноногий флибустьер, на всякий случай, заткнул дырку обрывком кружевного манжета своего когда-то великолепного красного камзола.

Корабль, окутанный пороховым дымом от ружейных выстрелов, медленно плыл по спокойному морю на приспущенных парусах.

Заботиться о сохранении курса было просто некому. Все матросы – даже те, которые были заняты на вахте, сражались с гвардейцами и офицерами.

Чаша весов долго колебалась посредине, поскольку явного перевеса не было ни у одной, ни у другой сторон.

Поначалу безоружные матросы уже обзавелись кто мушкетом, кто саблей, кто кинжалом. Те же, кому не досталось ничего дрались голыми руками.

Время от времени, раздавался громкий крик, и пораженный пулей или ударом клинка падал за борт.

Шансов на спасение у тех, кто угодил в воду, будучи только раненым, не было никаких – во-первых, потому что никто не собирался возвращаться и подбирать тонущих, а, во-вторых, по той простой причине, что море здесь буквально кишело акулами.

Почувствовав в воде запах крови, вокруг фрегата «Эксепсьон» собралась целая стая зубастых хищниц, которые приходили в еще большее возбуждение, раз за разом получая окровавленную добычу.

Между высокими спинными плавниками, рассекавшими волны возле корабля, бурлила розовая вода, мелькали лишь обрывки одежды и ошметки человеческого мяса.

Акулам было чем здесь поживиться.

Их острые, как бритва, зубы крошили даже стальные доспехи, которые были на упавших за борт гвардейцах.

Наконец, матросам, штурмовавшим капитанский мостик, удалось оттеснить еще остававшихся в живых корабельных офицеров и гвардейцев с мушкетами во внутреннее помещение на корме.

На самом капитанском мостике корчились раненые, и валялись вповалку убитые.

Матросов среди них было, конечно, больше, чем офицеров и солдат, но бунтовщики также нанесли врагу немалый урон.

Несколько офицеров с пробитыми головами лежали под нок-мачтой. Рука Жоффруа была тем карающим мечом господним, который послал на них смерть.

Оружием, которым пользовался этот широкоплечий здоровяк, были обыкновенные пушечные ядра.

Схватка шла на подступах к капитанской каюте и офицерской кают-компании.

Офицеры, отбиваясь шпагами от восставших матросов, медленно отступали назад.

До Фьоры, в страхе запершейся в своей каюте, доносились отчаянные крики и вопли, звон шпаг и глухой стук о стены ружейных прикладов.

Несколько матросов, вооружившись мушкетами, размахивали ими словно палицами.

Из коридора доносился голос капитана Дюрасье:

– Не подпускайте их слишком близко!

Среди матросов, сражавшихся в первых рядах, был Лягушонок. В одной руке он держал пистолет, а другой кинжалом отбивался от нацеленных в него шпаг. Выстрелив в своего врага, он выскакивал на корму, хватал очередной заряженный пистолет из валявшейся на палубе кучи и снова бежал в гущу схватки.

Наконец, матросам удалось оттеснить офицеров во главе с капитаном Дюрасье к самым дверям кают-компании.

Шум боя заставил Фьору забиться в угол и в ужасе заткнуть уши руками. Рядом с ней тряслась от страха Леонарда.

– Господи Иисусе... – шептала она.– Спаси и сохрани нас... Спаси и сохрани... Прости нам прегрешения наши...

Офицеры, теснимые взбунтовавшимися матросами, бросились укрыться в кают-компании, едва сдерживая двери с обратной стороны. Несколько мгновений им удавалось противостоять напору снаружи, пока Лягушонок не сбегал за заряженным пистолетом.

После его выстрела пуля пробила дверь и наповал убила одного из офицеров.

Матросы смогли сломить сопротивление противника и ввалились в кают-компанию.

Сражение продолжалось здесь вокруг стола, на котором по-прежнему стояли неубранные столовые приборы.

Заряженного огнестрельного оружия уже не было ни у матросов, ни у офицеров. Поэтому схватка шла врукопашную.

В такой драке крепкие и рослые матросы вроде Жоффруа имели несомненное преимущество.

Сам Жоффруа схватил тщедушного офицерика, бесполезно размахивавшего у него перед носом шпагой, и, подняв над головой словно тряпичную куклу, швырнул через стол.

Рядом с ним орудовал кинжалом Лягушонок, а чуть подальше, размахивая саблей, теснил к стене капитана Дюрасье испанец Гарсия.

Однако, справиться с капитаном было не так-то легко. Мессир Дюрасье был искусным фехтовальщиком и вполне мог справиться даже с двумя нападавшими. Тем более, если это были прежде не державшие в руках шпаги матросы.

Тем временем, нескольких офицеров, сражавшихся рядом с капитаном Дюрасье, обезоружили и потащили на палубу.

Самому мессиру Дюрасье удалось выскочить на задний кормовой мостик. Но отсюда был только один путь – вниз.

Обернувшись, капитан фрегата увидел направленный на него пистолет и шпагу.

Это были Лягушонок и темнокожий горе-повар Бамако.

– Капитан, вы в наших руках,– тяжело дыша, проговорил Лягушонок.

– Сдавайтесь,– добавил Бамако.– А не то я сейчас проткну вас насквозь, и мы узнаем, какого цвета у вас кровь – голубая или красная.

Сжав губы, капитан Дюрасье надменно посмотрел на своих врагов, но лишних движений делать не стал. Сопротивление было бесполезно, но, чтобы выразить свое презрение к противнику, Дюрасье сломал о колено свою шпагу и бросил обломки под ноги Лягушонку.

Остальные офицеры, которые еще продолжали сражаться, увидев, что их капитан сдался, сложили оружие. Их тут же схватили за камзолы, прижимая к стенам. Лягушонок скомандовал:

– Всех в трюм.

Гарсия, вытирая кровь со своей шпаги, мрачно спросил:

– Может, лучше за борт? Что толку от офицеров? Но Лягушонок стоял на своем.

– Нет,– решительно сказал он.– Мы не такие, как они. К тому же пусть узнают, что это такое.

Восставшие матросы с радостными криками потащили офицеров в трюм, где прежде сидели одноногий пират, Лягушонок и Бамако.

Овладев офицерской кают-компанией, матросы бросились в соседние каюты, чтобы выкурить оттуда тех, кто прятался по углам.

Кое-где в их руки попадался забившийся под кровать надсмотрщик, а еще пару солдат, встретивших бунтовщиков выстрелами из мушкетов, разъяренные матросы прикончили на месте.

Наконец, возбужденная толпа остановилась перед большой резной дверью, которая оказалась заперта.

– Эй, Жоффруа,– раздались крики из толпы,– здесь нужна твоя голова!

Матросы расступились, пропуская гиганта к двери. Разогнавшись, он пробил головой огромную дыру, и матросы услышали отчаянный женский крик.

Это была каюта, в которой прятались Фьора и Леонарда.

Еще несколькими ударами кулаков Жоффруа разнес дверь в щепки, и разъяренные матросы ввалились в каюту.

– Убирайтесь прочь! – закричала, размахивая руками, Леонарда.

Грубо сплюнув через выбитый зуб, испанец Гарсия утерся рукавом парусиновой робы и воскликнул:

– А ну-ка в сторону, старуха! Я уже забыл, как пахнет женское тело!

Грубо гогоча, матросы бросились на женщин. Леонарду отшвырнули в сторону, а Фьору, которая кричала от ужаса, закрыв лицо руками, повалили на постель с громкими криками.

– Я – первый!

– Нет, я!..

– А ну, отойдите!

Гарсия забрался на Фьору и, отшвырнув в сторону шпагу, принялся жадно обнимать ее.

Тем, кому не удалось добраться до Фьоры, сгодилась и Леонарда.

Несколько грязных матросов с потными, закопченными лицами ухватили старую служанку за руки и потащили упирающуюся Леонарду к двери.

Один из матросов, зацепившись за попавшийся на пути дубовый табурет, растянулся на полу, увлекая за собой остальных.

Двое матросов держали Леонарду за руки, а коротышка в рваной рубахе тут же развязал пояс и спустил штаны.

– Спокойно, старушка! – хрипло заорал он.– Ты еще кое на что сгодишься!

Он набросился на Леонарду и принялся задирать ее многочисленные пышные юбки.

– Да где же у тебя это? Надо же столько одеть на себя!.. Эй, братцы, помогите!

Пока разъяренные после боя матросы пытались насиловать Леонарду, Гарсия на пару со своим приятелем склонились над Фьорой.

– Ну что, красотка, ты небось и не думала, что достанешься матросу? – хохотал испанец.– А я вот давно тебя приметил... Какой у тебя дивный голос! Может, споешь что-нибудь?

Фьора с ненавистью плюнула в лицо насильнику, а потом ударила его по скуле.

Но это только разозлило испанца.

– Ах ты, стерва! – зарычал он.– Я тебе сейчас покажу!

Он схватил валявшийся на полу кинжал и приставил его к горлу Фьоры.

– Как тебе это понравится? – осклабился он в плотоядной улыбке.– Какая нежная грудь... Я давно не видал такой. Слышишь, Жан-Пьер? Прежде мне приходилось иметь дело только с портовыми шлюхами. Ни у кого из них не было такой гладкой, нежной кожи. Ты только посмотри!.. Она вся светится.

– Отпустите меня! – завизжала девушка. Гарсия тут же заткнул ей рот рукой.

– А ну, умолкни! Ты еще не знаешь, что такое настоящий матрос! Раньше, небось, только с графами да маркизами зналась? Что это за мужики? Дерьмо, а не мужики! Ничего, ты узнаешь меня и полюбишь... Интересно, какая у тебя задница?

Урча в предвкушении удовольствия, он принялся дергать шнурки на платье девушки, не убирая кинжала от ее горла.

– И не дергайся,– приговаривал он.– Не то придется продырявить тебя. А ведь мне хочется получить страстную женщину, а не мертвую.

Сделав еще несколько попыток сопротивляться, Фьора беспомощно утихла.

Сейчас ее могло спасти только чудо. И это чудо свершилось!

Спасение пришло неожиданно. А спасителем был тот самый молодой моряк, который такими влюбленными глазами смотрел на нее, когда ему одевали на шею петлю.

Лягушонок вместе с Бамако, препроводив офицеров в трюм, вернулся на корму и увидел в просторной каюте ужасающую картину насилия.

Несколько матросов, грубо гогоча, срывали со старой служанки Леонарды ее многочисленные юбки. Особенно выделялся коротышка, сверкавший ягодицами из-под спущенных штанов.

Справа, на огромной кровати еще двое пытались изнасиловать Фьору. Одним из них был испанец Гарсия. Трясущейся от возбуждения рукой он расшнуровывал платье на– груди девушки.

– Сейчас,– приговаривал Гарсия.– Сейчас ты будешь моей...

– А ну, прекратите! – заорал Лягушонок.

Но на него никто не обратил внимание. Матросы были так разгорячены, что только выстрел из пистолета мог заставить их остановиться.

Именно это и пришлось сделать юноше. Он выхватил из-за пояса пистолет и выстрелил в потолок.

Только сейчас матросы остановились.

– Я сказал – прекратите! – заорал Лягушонок. Но Гарсия в ответ лишь отмахнулся.

– Да пошел ты к дьяволу!.. Эти женщины теперь принадлежат нам, а не офицерам.

Воодушевленные его словами, и остальные снова принялись за свое.

Тогда Лягушонок схватил валявшуюся на полу шпагу и со всего размаха плашмя приложился клинком к голым ягодицам коротышки, барахтавшемся на Леонарде.

Тот завизжал от боли и тут же отскочил в сторону. Острие шпаги в следующее мгновение оказалось приставленным к горлу испанца.

– Гарсия, отойди,– угрожающе проговорил юноша.

– Да ты что? – ошеломленно воскликнул тот.– Она моя!

Он уже было хотел кинуться в драку, но Бамако, влетевший в каюту следом за Лягушонком, приставил к горлу испанца еще одно лезвие.

– Прочь – я сказал! – проговорил Лягушонок.– Руки прочь от пленных!

Гарсия молча поднялся и отошел в сторону. Глаза его сверкали злобным огнем, а руки дрожали от ярости.

– Я тебе это еще припомню,– сквозь зубы процедил он.

Его приятель Жан-Пьер замешкался, и тогда Жоффруа, не принимавший участие в насилии, мгновенно схватил его за шиворот и вышвырнул в проломленную дверь.

– Стыда у вас нет,– укоризненно произнес он.– Мы же добрые христиане.

Лягушонок поднял валявшуюся на полу полупрозрачную шелковую шаль, принадлежавшую Фьоре, и протянул бессильно лежавшей на кровати девушке.

– По-моему, это принадлежит вам, сеньора. Накройтесь.

Нескольких мгновений, которые ушли у юноши на это движение, Гарсии хватило для того, чтобы отскочить в сторону и схватить брошенную кем-то на пол шпагу.

– Ну, что ж, дружок,– хрипло рассмеявшись, произнес он.– Вот и настало время поквитаться. Ты напрасно не позволил мне взять эту стерву. Тут вполне хватило бы и на двоих. Тебе бы тоже досталось. Но ты не захотел...

С этими словами он бросился на Лягушонка, направляя острие шпаги прямо в сердце противнику.

Но юноша успел увернуться и нанес разящий удар своим клинком прямо в сердце испанца.

Леонарда, сидевшая на полу и собиравшая свои юбки, расширившимися от ужаса глазами наблюдала за тем, как обливающийся кровью черноволосый матрос с серьгой в ухе медленно заваливается на бок и падает прямо в ее объятия.

– Бог мой! – взвизгнула Леонарда, подскакивая с пола.

Гарсия упал в угол каюты и, несколько раз дернувшись, захрипел и затих.

Лягушонок сквозь плотно сжатые губы произнес:

– Так будет с каждым, кто забудет о том, что он христианин.

Матросы, собравшиеся в каюте, стали жаться по стенам.

– Да мы просто хотели позабавиться,– обиженно сказал один из них – тот самый, на ягодицах которого красовался длинный красный шрам.

– Штаны одень,– хмуро проговорил Лягушонок. Фьора по-прежнему не могла прийти в себя. Она дрожала от охватывающего ее волнами ужаса и, наконец, не выдержав, разрыдалась.

– Успокойтесь, сеньора,– сказал Лягушонок,– все уже позади. Пока я жив, на этом корабле никто и никогда вас не тронет.

Вздрагивая от рыданий, Фьора подняла глаза и с благодарностью посмотрела на юношу. Ее пышные черные волосы спутались, лицо было бледным, как мел, губы пересохли.

– А ну-ка, убирайтесь все отсюда! – крикнул Лягушонок.– Нечего вам здесь делать!

Потом он повернулся к Фьоре и тихо сказал:

– Сеньора, простите их всех.

Фьора просто не ожидала услышать такие слова из уст простого матроса. Она скорее могла допустить, что он хочет сам завладеть ею.

Но на самом деле, все получилось иначе. Выгнав из каюты матросов, Лягушонок оставил возле разбитой в щепки двери Жоффруа.

– Следи за тем, чтобы сюда никто не входил. Раз уж тебе все равно, что делать, то я сейчас пришлю плотника, и вы смените дверь.

Фьора стала вытирать глаза кончиком шали, но слезы по-прежнему катились по щекам.

Сражение еще продолжалось на верхней и нижней палубах, но матросы все сильнее теснили к бортам последних солдат и офицеров, оказывающих сопротивление.

Один за другим гремели мушкетные выстрелы, поднимался пороховой дым, раздавались крики и стоны.

Через несколько минут все было закончено.

После того, как в трюм отправили капитана Дюрасье и еще нескольких офицеров, остальные, оказавшись без командования, сдались.

Капитан Рэд, забравшись на бак, размахивал шпагой.

– Всех в трюм! Пусть узнают, как чувствуют себя сельди в бочке!

Наконец, трюм был заполнен до отказа. Матросы закрыли люк и собрались на нижней палубе.

Одноногий пират обратился к взбунтовавшимся матросам, которые сразу же признали в нем вожака.

– Друзья мои! – крикнул он.– Божественное провидение сочло возможным изъять этот корабль из рук ваших развращенных командиров! Настоящим, я имею честь принять этот корабль под свое командование от имени берегового братства. Я объявляю себя его командиром. Я – капитан Томас Бартоломео Рэд...

Услышав это имя, некоторые из матросов перекрестились.

– Это сам капитан Рэд! – раздались громкие восклицания.

– Господи Иисусе! Тот самый Рэд!.. Очевидно, в трюме тоже услышали речь одноногого пирата, и запертые там солдаты и офицеры принялись колотить кулаками по люку.

– Пощадите нас! – кричали они.– Пощадите!

Кое-кто из матросов, испугавшись даже одного имени капитана Рэда, стал испуганно жаться к бортам. Те же, кого услышанное только раззадорило, закричали:

– Командуйте нами, капитан Рэд!

– Мы пойдем с вами хоть на край света!

Отец Бонифаций, который выбрался из-под канатной бухты, несколько раз перекрестился и в ужасе забрался назад.

– Братья! – снова воскликнул капитан Рэд.– Мне не нравится флаг на этой мачте! Его нужно сменить!

Он сбросил с себя камзол, расстегнул рубаху и вытащил из-под нее обмотанный вокруг пояса черный флаг с намалеванными на нем черепом и двумя перекрещенными костями.

– Отныне, мы все – пираты! – торжественно провозгласил капитан Рэд, бросая черную тряпку Лягушонку.– Поднимай флаг!

На палубе некоторое время царила тишина, которую пронзил громкий голос Бамако.

– Да здравствует капитан Рэд! Да здравствует береговое братство!

Кое-кто из матросов посмелее тоже закричал:

– Да здравствует береговое братство! Да здравствует капитан Рэд!

Чем выше забирался на мачту по веревочным лестницам Лягушонок, тем громче становились крики внизу.

– Да здравствует капитан Рэд!

Вскоре флаг короля Франции, порхая на ветру, медленно опустился в морские воды, а его место на фок-мачте заняло черное полотнище, которое англичане привыкли называть «веселым Роджером».

ГЛАВА 12

Огромный фрегат с распущенными парусами, принадлежавший когда-то флоту его королевского величества Карла VIII, а ныне украшенный флагом таинственного «берегового братства», поймав попутный восточный ветер, сменил курс и направился мимо острова Крит в просторы Средиземного моря.

При попутном ветре плавание длилось недолго, и уже через сутки на горизонте показался маленький, покрытый густым лесом, островок вулканического происхождения, которого не было, наверно, ни на одной мореходной карте.

Фрегат подошел к нему вечером и бросил якорь неподалеку от берега.

На воду с подветренной стороны была спущена шлюпка под узким треугольным парусом.

Двое матросов сели на весла, а на корме пристроился капитан Рэд. Его прежде грязный красный камзол был чисто выстиран и выглажен, богато изукрашенная шляпа с изрядно пострадавшим плюмажем украшала расчесанные седые волосы, а на боку красовалась новая шелковая перевязь и шпага, прежде принадлежавшая командору де Лепельеру.

Парус тотчас же наполнился ветром, и матросам не приходилось прилагать особых усилий для того, чтобы добраться до берега.

К вечеру погода ухудшилась, и прежде чем шлюпка достигла поросшего пальмами песчаного пляжа, небо успело затянуться тучами. Полил проливной тропический дождь.

Капитан Рэд, деревянный протез которого глубоко погружался в мокрый песок при каждом шаге, приказал матросам ждать у берега, а сам направился куда-то вглубь острова по одному ему знакомому маршруту.

На небе засверкали молнии. Прогрохотал гром. Начинавшаяся с ливня непогода сменилась настоящей грозой.

Поднялся ветер, и пальмы начали раскачиваться, порой пригибаясь к земле так низко, что стволы трещали от натуги.

Потом ветер утих, но гроза и ливень продолжались.

Наконец, капитан Рэд остановился под высокой раскидистой пальмой и, приложив к глазам руку, стал высматривать что-то в вечерней полутьме. То, что он увидел, заставило его улыбнуться.

– Значит, вы все здесь, негодяи... Тысяча чертей вам в глотку!..– выругался он.– Небось, уже похоронили меня? Ну ничего, я вам еще покажу! Вы все вспомните своего старого доброго капитана!

Он поглубже натянул на глаза шляпу, с которой стекала вода и, гордо подбоченившись, остановился перед домом.

Сооружение, которое стояло в глубине острова под пальмами, вообще-то, трудно было назвать домом. Скорее, это был огромный деревянный сарай с крышей, покрытой широкими пальмовыми ветвями.

Неподалеку от него ютилась покосившаяся хижина, через дырки которой, служившими окнами, пробивался тусклый свет.

– Пьют небось, бродяги?.. – пробормотал капитан Рэд, с мрачной улыбкой поглядывая на хижину.– Да выйдет там кто-нибудь, в конце концов?..

Ждать ему пришлось недолго.

Через некоторое время дверь хижины заскрипела, и на пороге показался маленький кривоногий человек в лохмотьях, которые когда-то были одеждой. Его голова, покрытая редкими остатками волос, походила на сморщенную тыкву, а из беззубого рта вырывались какие-то клокочущие звуки, которые только с большой натяжкой можно было назвать песней.

Похоже, этот обитатель острова уже немало выпил, потому что при каждом шаге его кренило на бок, словно маленький рыбацкий баркас, попавший в шторм.

Выйдя из хижины, ее обитатель помочился, а потом направился в сарай.

Когда он открыл дверь этого гигантского вертепа, оттуда донеслись пьяные вопли и такие же невнятные песни.

Капитан Рэд, проводив взглядом оборванца, усмехнулся.

– Братья гуляют... Ну ничего, вы у меня еще попляшете! Интересно, эта жирная свинья тоже здесь?

Дверь хижины снова заскрипела. Тот, кто вышел из нее, был как две капли воды похож на предыдущего – такая же грязная рваная одежда, босые ноги, слипшиеся редкие волосы, одутловатое лицо с явными следами обильных возлияний и невоздержанности. Правда, этот был потрезвее, чем предыдущий.

Может быть, именно из-за этого его послали за водой. На плечах этого бродяги было широкое коромысло, по бокам которого висели два кривых деревянных ведра.

Оглядевшись у порога, человек выругался:

– Проклятье! Тащиться за водой под дождем – такое только Жирный может придумать!

Продолжая ругаться, он поплелся между пальмами к роднику, обложенному камнями.

Не успел человек с коромыслом на плечах сделать и нескольких шагов, как сверкнула молния, и прогрохотал гром. Яркий голубой разряд пронзил небо, расколов его пополам.

В свете молнии человек с коромыслом увидел высокую фигуру в ярко-красном камзоле, широкой бархатной шляпе с остатками белых страусиных перьев, на деревянной ноге.

Человек с ведрами застыл на месте, словно громом пораженный. Какое-то время он стоял, пристально вглядываясь во вновь опустившуюся тьму и бормотал:

– Пресвятая дева Мария... Пресвятая дева Мария... Неужели это он? Нет, наверно, показалось спьяну... Нет, не может быть!.. Его же повесили...

Неизвестно, сколько бы еще продолжалось это замешательство, но молния сверкнула снова, и призрак в красном камзоле громко расхохотался.

– Что, не узнаешь меня?

Человечек вздрогнул, сбросил с плеч коромысло и, расшвыривая в стороны ведра, оказавшиеся у него под ногами, помчался к хижине.

Его бегство сопровождалось истошным воплем.

– Капитан Рэд здесь! Капитан Рэд здесь!

Вслед ему несся ужасающий хохот. Наверное, так смеются мертвецы, встающие из могил.

– Да, это я!..

Человек, который ходил за водой, влетел в хижину и, отчаянно размахивая руками, завопил:

– Он! Здесь! Здесь! Он!

В хижине оказалось полно народу. За широкими деревянными столами, уставленными пустыми бутылками и кружками, сидели полтора десятка человек.

С первого взгляда их можно было принять за шайку разбойников или пиратов. Так оно и было на самом деле. С той лишь разницей, что по возрасту эти люди уже не могли ни выходить в море, ни грабить на большой дороге.

Это были люди, которые всю свою жизнь привыкли плавать на пиратских судах, и теперь, когда наступила старость, могли вернуться домой только для того, чтобы одеть на шею петлю.

Это был самый разношерстный сброд: испанцы и португальцы, французы и англичане, греки и далматинцы, которые объяснялись между собой на общем для всех матросов жаргоне, известном еще с незапамятных времен. Некоторые из них потеряли волосы, другие – зубы, у третьих вместо ног красовался такой же деревянный протез, как у капитана Рэда, а кто-то потерял руку.

Чадившие на столах плошки тускло освещали их грубые морщинистые лица, серьги в ушах и глубоко запавшие глаза.

Это и было то самое «береговое братство», о котором говорил капитан Рэд.

На этом маленьком островке, затерянном вдалеке от основных морских путей, они нашли себе приют и убежище. Они мирно дотягивали здесь до конца своих дней, проводя время в бесконечных попойках. Но были среди них и такие, кто занимался делом. Правда, это было своеобразное дело, но, как ни странно, и оно приносило неплохие доходы.

Нередко к острову причаливали пиратские барки и бриги, на которых привозили провиант и вино. Здесь же пираты пережидали непогоду, когда на море по нескольку дней бушевал шторм.

В-общем, даже на этом затерянном островке шла жизнь – веселая жизнь.

Заправлял всей этой жизнью на острове один старый приятель капитана Рэда, с которым они прежде плавали по морям и расстались лишь пару лет назад.

У него оставался кое-какой должок перед одноногим пиратом. Но не только желание забрать долг привело капитана Рэда на пиратский остров.

Старые корсары, сидевшие в хижине, с изумлением смотрели на насмерть перепуганного водоношу, который влетел в дверь, не разбирая дороги.

Ужас, обуявший его, был так велик, как будто за ним гнались вставшие из могил покойники.

– Да что ты вопишь? – недовольно спросил седобородый старик в более-менее приличном камзоле.– Кто тебе там привиделся?

– Это он! Он!

– Да кто – «он»?

– Капитан Рэд!

Старые корсары расхохотались.

– Ты, наверно, выпил слишком много вина? Пойди, проспись...

– Капитана Рэда уже давным-давно повесили. Но человек отчаянно мотал головой и орал:

– Я его только что видел! Он там! Под дождем! Скрючившийся от старости искатель удачи с золотой серьгой в ухе прошамкал:

– Наверное, его труп выбросило море. Над ним тут же начали смеяться.

– От трупа капитана Рэда уже давно не осталось ни единой косточки. Им давным-давно полакомились крабы.

Но человек, увидевший капитана Рэда, никак не мог успокоиться:

– Говорю я вам – он здесь!.. Живой и здоровый!.. Он даже смеялся...

– Мой дедушка, которого я каждую ночь вижу во сне, тоже смеется,– откликнулся кто-то.

Человечек, которому не верили, обиженно повернулся и тут же схватился за сердце.

– Да вот же он...– вырвался из его груди хрип. И правда, на пороге, горделиво подбоченясь, стоял капитан Рэд собственной персоной.

Увидев его, первым вскочил из-за стола человек, похожий на скелет, обтянутый кожей. Его наголо обритая голова лоснилась, будто отполированная.

– Это ты? – изумленно спросил он.

– Да, это я. Покойник,– со смехом ответил капитан Рэд.– Ну, что скажешь, Череп? Не ждал меня увидеть?

Пираты повскакивали со своих мест, не зная куда бежать. На их лицах был написан такой безумный страх, как будто капитан Рэд действительно вышел из могилы.

– Ну-ну, успокойтесь,– хрипло произнес капитан.– Я не собираюсь тащить вас на тот свет. Где Жирный?

Человек, о котором шла речь, и был тем самым должником капитана Рэда. Именно он заправлял всеми делами на острове, потому что в его руках находилась казна «берегового братства». Все так и звали его – Жирный.

Он и в самом деле был похож на большую свинью с обрюзгшим лицом и маленькими хитрыми глазками, прятавшимися в узких щелочках. Никто не мог сказать точно, сколько у него было подбородков: два, три, а может быть, и больше.

Сейчас Жирный сидел в специально сооруженной для него пристройке возле огромного сарая.

Несмотря на то, что лил проливной дождь и за окнами хижины было довольно прохладно, здесь, в комнате, горел очаг и было так душно, как на корабельном камбузе.

Жирный сидел в плетеном широком кресле, которое специально для него когда-то привезли пираты из очередного разбойничьего набега.

Среди всего этого сброда Жирный был едва ли не единственным, который умел читать и писать. Но лучше всего он считал. Это и делало его незаменимым человеком среди членов берегового братства.

Вот и сейчас перед ним на столе лежала большая раскрытая бухгалтерская книга, испещренная какими-то цифрами и пометками.

На Жирном не было никакой другой одежды, кроме панталонов, и его босые ноги торчали из-под стола.

Услышав за спиной легкий звон и тяжелые шаги, Жирный вздрогнул.

Грохот деревяшки о пол смутно напомнил ему о чем-то.

По лицу главаря пиратов пробежала легкая судорога, и он стал медленно сползать с кресла, очевидно, пытаясь спрятаться под столом.

Но было уже поздно.

Капитан Рэд, позвякивая пряжкой на единственной туфле и грохоча деревяшкой, заменявшей ему вторую ногу, подошел к столу и уселся на высокий табурет. В одной руке его была трость длиной в два локтя, с набалдашником из слоновой кости, в другой он держал шелковый платок, которым вытирал лицо от капель дождя.

Капитан Рэд удобнее устроился на табурете и, отставив в сторону руку с тростью, улыбнулся.

– Какая встреча,– ласково сказал он. Толстяк испуганно заерзал в кресле.

– Я... я,– жалобно пролепетал он. Капитан Рэд мрачно усмехнулся.

– Прости, Жирный, я забыл, что, по нашему обычаю, встречу с старым другом принято вспрыснуть.

Он поднялся с табурета, положил на него трость, расстегнул гульфик и стал мочиться прямо на стол.

Жирный едва успел захлопнуть свою драгоценную книгу и прикрылся ею, словно щитом.

Капитан Рэд спокойно сделал свое дело и застегнул гульфик.

Толстяк уже собирался положить книгу на место, но в этот момент одноногий пират наклонил голову, и на стол следом за только что иссякшей струей мочи полилась вода с полей шляпы.

– О, Бог мой...– простонал толстяк.

Наконец, с приветствием было покончено, и капитан Рэд, опираясь на трость, уселся перед столом Жирного.

По своему обыкновению, одноногий флибустьер вытащил из-за пазухи шикарного камзола сухарик и принялся жевать его.

Толстяк понемногу стал приходить в себя. Положив книгу на мокрый стол, он немного поерзал в кресле и откашлялся.

В этот момент из-за двери донесся какой-то шум, и в комнату влетел Череп, размахивая руками и что-то бормоча.

– Капитан Рэд... Капитан Рэд... Там... Там еще какие-то люди...

Одноногий пират лениво махнул рукой.

– Не обращай внимания. Это со мной.

– Но они... Но я... Капитан Рэд...

Толстяк, который, наконец, справился со своими страхами, передразнил Черепа:

– Что «капитан Рэд»?.. Успокойся ты! И, вообще, убирайся! Нам нужно поговорить наедине.

Череп, трясясь от страха, побежал к двери. Толстяк с обиженным видом пробормотал:

– Капитан Рэд, капитан Рэд... Все боятся капитана Рэда. А что тут такого? Капитан Рэд явился собственной персоной... Силы небесные! Что за шум? Эй, Череп, погоди!

Тот остановился в дверях и обернулся.

– Что?

– Разыщи-ка нашего виночерпия Безансона и принеси нам выпить. Видишь, капитана Рэда мучает жажда.

– Сию минуту! – тут же воскликнул Череп, со всех ног отправляясь исполнять приказание.

Капитан Рэд усмехнулся.

– Что я слышу? Жирная акула хочет угостить меня вином! Какая неслыханная щедрость! С каких это пор ты стал таким расточительным? А, Жирный? Ты по-прежнему такой пухлый, каким я знал тебя раньше. Это приятно.

На лице толстяка появилось некое подобие улыбки.

– Вы хорошо выглядите, капитан Рэд. Вы совсем не похожи на покойника.

Одноногий пират расхохотался.

– А кто сказал, что я должен быть покойником?

Жирный пожал плечами.

– Так. Ходили слухи... Кажется, возле Пор-Вандра вас взяли в плен.

– Чепуха,– усмехнулся капитан Рэд.– Незначительный эпизод в моей биографии. К тому же, у меня были кое-какие дела на этом свете.

Лицо толстяка выражало крайнюю степень заинтересованности.

– Как любопытно, капитан. Какие же это дела?

Одноногий пират помрачнел.

– А ты не помнишь, вампир?

Жирный криво улыбнулся.

– Последнее время я стал жаловаться на память. Она что-то слишком часто меня подводит.

– А ты загляни в свою вампирскую книжку. Глядишь, память у тебя и прояснится. Помнишь, сколько ты мне должен?

Толстяк недоуменно пожал плечами.

– Разве я вам что-то должен?

– А то нет? Шестьсот тридцать два дуката, разрази меня гром! И ни одним золотым меньше!

Жирный наморщил лоб и почесал макушку, на которой, не мешая друг другу, располагались несколько волос.

– Ах, да! – наконец, воскликнул он.– Надо же, какая странная вещь! Вы не поверите, дорогой капитан Рэд, но я буквально несколько минут назад листал свою учетную книгу и остановился как раз на той странице, где записаны ваши счета. У вас восхитительно ясная память для таких пожилых лет! В моей книге записана именно эта цифра. Шестьсот тридцать два дуката. Я просто восхищен вами!

Для пущей убедительности он перелистал книгу и ткнул пальцем в одну из страниц.

– Вот, совершенно верно. Шестьсот тридцать два дуката.

Капитан Рэд хмыкнул.

– Ладно, гони деньги.

Жирный умиленно улыбнулся и развел руками.

– Томас, ты же знаешь, как я тебя люблю! Я готов отдать тебе все, что у меня есть: начиная с одежды и кончая этим домом...

– Ну, насчет одежды – это ты перебрал,– хмуро сказал капитан Рэд.– Похоже, ты уже с кем-то ею поделился. Хотя... Судя по тому, как здесь натоплено, одежда тебе не нужна. Жарковато у тебя в хижине. Деньги гони...– его голос приобрел металлический оттенок.

Жирный засуетился.

– Конечно-конечно!.. Я обязательно отдам тебе долг. Правда, сейчас затруднительно будет собрать сразу все деньги. Шестьсот тридцать два дуката – это все-таки немалая сумма. Знаешь, Томас, пока тебя не было, мне пришлось влезть в большие расходы...– затараторил он.

Капитан Рэд грозно нахмурил брови.

– Какие еще расходы?

Жирный, поймав на себе кровожадный взгляд старого пирата, тут же пошел на попятную.

– Томас, погоди, погоди... Я еще не закончил. Оторвав от себя, я смогу набрать...– он на мгновение задумался.– Ну, скажем, сто дукатов сразу, а остальные – в течение месяцев трех. Или четырех... Как, приемлем такой вариант?

Капитан Рэд смерил толстяка ненавидящим взглядом и процедил сквозь зубы:

– Кровопийца.

Толстяк начал мелко подрагивать в кресле, безуспешно пытаясь это скрыть.

– А что это ты так трясешься? – ухмыльнулся старый пират.– Здесь, что – холодно? Или у тебя лихорадка? А может быть, ты просто перетрусил? А, Жирный, признавайся?.. Мы давно не виделись, но у тебя остались все те же повадки. Ты такой же жадный, каким и был прежде. И, по-моему, даже стал еще толще. У тебя, наверное, хороший аппетит? Да? А может быть, ты просто много пьешь?

От этих слов капитана Рэда Жирный передернулся и с выражением безграничного наслаждения на лице воскликнул:

– Меня трясет от счастья видеть вас, дорогой капитан Рэд! А еще больше я рад тому, что вы находитесь в добром здравии. Вы даже представить себе не можете, как я счастлив!

Одноногий пират скривился.

– Заткнись, Жирный. Я бы мог покромсать тебя на отбивные, если бы мне не нужны были деньги. Даже противно смотреть на твою оплывшую рожу...

Толстяк поморщился.

– Ну что вы, капитан, зачем же так грубо? Я ведь всего лишь хотел выразить свое восхищение.

Капитан Рэд сплюнул.

– Лучшее, что ты можешь сделать для выражения своего восхищения,– презрительно сказал он,– это отдать мне мои шестьсот тридцать два дуката. Ты знаешь, сколько мавров, турок и французов мне пришлось пустить на дно из-за этих денег? Если души всех, кому они принадлежали выстроить в один ряд, то они займут расстояние от Палестины до Кордобы.

Толстяк глупо хихикнул и умолк. Он просто не знал, что ему говорить.

К счастью, именно в этот момент на пороге его хижины показалась высокая нескладная фигура Черепа, державшего в руках бутыль с вином и два серебряных кубка.

– А!– Наконец-то,– вино!..– искренне обрадовался Жирный.– По-моему, нам срочно нужно выпить за встречу, капитан?

Старый пират хмыкнул.

– А, по-моему, я уже отметил нашу встречу. Ладно, черт с тобой! Давай сюда это вино. Лучше бы рому налил.

Череп на негнущихся ногах подошел к столу, поставил бутыль с вином и кубки и застыл в ожидании дальнейших приказаний.

– Расстворись,– сказал ему капитан Рэд. Череп мгновенно исчез.

– Капитан, неужели вы не выпьете со мной? – протянул толстяк.– Это хорошее вино из Малаги. Его в прошлом году привезли...

Но пират недовольно поморщился.

– Если его в прошлом году привезли и оно такое хорошее, то отчего же вы его еще не выпили? Небось, дрянь какую-нибудь хочешь мне подсунуть?

– Ну что вы, капитан? Как можно? Наоборот, это настолько хорошее вино, что я распорядился, чтобы специально для меня оставили кое-какой запас.

Старый пират немного смягчился.

– Ну, насчет твоих запасов я хорошо знаю... А что, Череп теперь ходит у тебя в доверенных лицах?

– Почему бы и нет? Он исполнительный, почти ничего не пьет...

– С чего бы это? Раньше, помнится, его от бочки нельзя было оторвать.

Толстяк снова развел руками.

– Здоровье уже не то. Вы же знаете, капитан, ремесло у нас тяжелое, неблагодарное... Надрываешься, -рискуешь жизнью... А кто это оценит?

– Ну, вот я и вижу, что ты надорвался. Брюхо такое, что еще с моря видно.

Жирный все-таки налил вина в оба кубка и поднял свой, торжественно провозглашая:

– За встречу!

Не дожидаясь, пока капитан Рэд хотя бы пригубит вино, он выпил всю свою дозу одним глотком.

– Да, хорошее вино...– причмокивая от удовольствия, сказал он.– Попробуйте, капитан. Я говорю правду.

Тем не менее одноногий пират брезгливо отвернулся. Толстяк поерзал в кресле и неожиданно вытянул шею.

– Святые угодники! – воскликнул он.– Что я вижу, капитан? У вас нет ноги! Что же с ней случилось?

С фальшивым сочувствием он покачал головой, не забыв при этом налить себе очередную порцию вина.

– Ай-яй-яй, какая жалость...– продолжал причитать толстяк, прихлебывая из кубка.– Вы – такой активный человек... Что же вы будете делать без ноги? Какая несправедливость!

Капитан Рэд помрачнел.

– Что с моими дукатами? – прорычал он. Жирный едва не подавился вином, когда услышал эти слова.

– Но я же сказал вам, капитан...– начал скулить он.– У меня больше сотни не наберется.

Грозно нахмурив брови, одноногий пират стал подниматься с табурета.

– А ты посмотри в своем заветном сундучке!– рявкнул он.– Мне надоело выслушивать твой скулеж! И побыстрее!

Толстяк тут же вскочил с кресла с такой скоростью, как будто сиденье под ним загорелось.

– Череп! Череп! – заверещал он.– Иди сюда! Дверь мгновенно открылась и на пороге выросла тощая, сутулая фигура.

– Я здесь.

Толстяк помахал дрожащей рукой.

– Будь добр, принеси мне мой сундучок. Ну, тот самый... Я должен отсчитать шестьсот двадцать два дуката для капитана Рэда.

Старый пират заскрипел зубами.

– Шестьсот тридцать два...

Толстяк промолчал. Он сунул Черепу ключ и, кусая ногти, наблюдал за тем, как слуга снимает висячий замок с дверцы железного ящика, спрятанного в некоем подобии стенного шкафа.

Череп достал оттуда небольшой деревянный сундучок, обитый по бокам железом и украшенный вензелями из позеленевшей меди.

– Вот ваш ларец, сир.

Череп поставил сундучок на стол перед толстяком и, почтительно склонившись, отошел в сторону.

Украшавшим его безволосую грудь ключом, который висел на тонком кожаном ремешке, толстяк принялся открывать замочек ларца.

– Вот так-то лучше,– сказал капитан Рэд, забирая со стола всю бутылку вина и опрокидывая себе в рот ее содержимое.

Ответом ему было какое-то невнятное бурчание толстяка.

Наконец, замок ларца был открыт, и крышка со скрипом откинулась.

– А ну, покажи, что там у тебя,– сказал капитан Рэд, заглядывая в ларец.– Ага, золото!.. А говоришь, будто ты – бедный. Ладно, считай деньги, а я подожду.

Трясущимися руками толстяк стал доставать из ларца тускло блестящие золотые монеты и складывать их стопками на столе.

Тем временем капитан Рэд большими глотками осушал бутылку вина. Когда на донышке уже не осталось ни капли, он громко икнул и поставил бутылку на стол.

– Ну, вот и хорошо,– сказал он, потирая живот.– А сейчас пришло время поговорить о деле.

Толстяк, который был занят пересчетом денег, непонимающе мотнул головой.

– О деле? О каком деле?

– Неужели ты думаешь, что я вернулся с пустыми руками? – надменно произнес старый пират.– Я захватил фрегат.

Услышав это слово, толстяк уронил монету, которая со звоном покатилась по столу.

– Фрегат? – пораженно переспросил он.

– Фрегат,– подтвердил капитан Рэд.

– Торговый?

Старый пират поморщился.

– Да нет. Военный фрегат.

Лицо толстяка по-прежнему выражало заинтересованность.

– А что, на нем везли деньги?

– Да какие деньги? – с обозленным видом воскликнул капитан Рэд.– Там нет ни единого флорина, цехина, дуката! Нет вообще ничего.

– А...– разочарованно протянул Жирный.– Если денег нет, то это неинтересно. Погодите. А зачем же вы его захватывали? Надо было пустить ко дну – и дело с концом.

Капитан Рэд поморщился.

– Ты мне не советуй, что делать – деньги считай. Это у тебя получается лучше всего. Может быть, мне корабль понравился.

Он еще пробурчал что-то недовольным тоном, а потом сказал:

– У меня есть заложники.

Лицо толстяка перекосило так, как будто ему предложили съесть вареную крысу.

– Заложники? – брезгливо переспросил он.– О, Боже мой, только не это!..

Старый пират пожал плечами.

– Да что с тобой?

Толстяк захныкал.

– У меня весь остров кишит заложниками. От них уже некуда деваться. Скоро они съедят всю нашу провизию и меня самого. Клянусь, никогда в жизни больше не прикоснусь к заложнику!

Капитан Рэд невесело усмехнулся.

– С чего бы это? Помнится, ты делал на этом хорошие деньги. Или теперь дела пошли хуже? Что, никто теперь не интересуется заложниками?

Толстяк хмуро отмахнулся.

– Оставь их себе.

Капитан Рэд замолчал, думая о чем-то своем. А толстяк закончил отсчитывать деньги.

– Вот,– сказал он, закрывая сундук,– шестьсот тридцать два дуката. Эй, Череп, положи деньги на место!

Когда стол освободился, капитан Рэд увидел шесть аккуратных столбика золотых монет и еще несколько дукатов россыпью.

– Жирный, можешь не надеяться, что я поверю тебе на слово.

Одноногий пират принялся пересчитывать деньги, тщательно разглядывая каждую монету.

– Что вы там разглядываете, капитан? – недовольно пробурчал толстяк.– Вы же знаете, что у меня фальшивых денег нет.

Старый пират буркнул себе под нос:

– Мне они тоже не нужны.

Наконец, убедившись в том, что с деньгами все в порядке, капитан Рэд крякнул и засмеялся.

– Я снова в деле! Ладно, дай мне какой-нибудь кошелек.

Толстяк развел руками.

– Насчет кошелька мы не договаривались. Одноногий выразительно потянулся одной рукой к шпаге.

– А теперь договоримся,– угрожающе произнес он.

– Ну, хорошо, хорошо! – в изнеможении воскликнул Жирный и вытащил откуда-то из-под ног большой кожаный кошелек.– Держите.

Сложив туда все деньги, капитан Рэд спрятал кошелек куда-то в необъятные глубины своего камзола и махнул рукой.

– Эй, Череп, иди сюда.

Униженно кланяясь, тот подошел к старому пирату.

– Еще вина?

– Да нет,– поморщился капитан Рэд.– Позови Лягушонка. Скажи ему, что я здесь.

На лице Черепа появилось умиленное выражение.

– А что, Лягушонок тоже здесь? Вот уж не думал, не гадал!..– Как себя чувствует наш молодой друг?

– Заткнись! – резко оборвал его Рэд.– Иди на улицу.

Он пожевал губами и добавил:

– Вместе с заложниками.

Толстяк буквально подпрыгнул на месте.

– Нет-нет, только не это! Никаких заложников!

Капитан Рэд засопел.

– Разве мы не договорились?

– Толстяк обмяк и заскулил:

– Нет, спасибо. Хотя бы не сюда...

Череп, растерянно поглядывая то на Жирного, то на одноногого капитана Рэда, топтался на месте. Старый пират повернулся к нему и рявкнул:

– Живо за Лягушонком, а то сейчас уши обрублю! Черепа как будто ветром сдуло.

Толстяк проводил его унылым взглядом и потянулся к бутылке. Однако, сосуд оказался пуст, что повергло Жирного в еще большую тоску.

Бессмысленно барабаня пальцами по столу, он уставился в темный закопченный потолок.

Капитан Рэд снял с головы шляпу, бросил ее на стол толстяка и поднялся с табурета.

– Ну ладно, сквалыга,– уже более миролюбивым тоном сказал он.– Зря расстраиваешься.

Толстяк плаксиво ответил:

– А что я буду делать с этими заложниками? Если бы там был какой-нибудь принц крови или турецкий паша, тогда еще понятно... А кого можно взять в заложники на военном фрегате?

Капитан Рэд подошел к толстяку и хлопнул его по плечу.

– Я же тебе говорю – не расстраивайся. У меня в заложниках капитан фрегата.

Толстяк с надеждой посмотрел на старого пирата.

– Адмирал?

Тот покачал головой.

– Нет.

– А что, командор?

– Да нет, никакой он не командор. Он просто капитан.

– У...– разочарованно протянул толстяк.– Да его нужно было вышвырнуть за борт. Что толку от какого-то там капитана?

Одноногий пират развел руками.

– Но у него, наверняка, есть богатые родственники. Недаром же он попал на военный фрегат.

Толстяк махнул рукой.

– Чепуха, нет у него никаких родственников. Если бы они были богаты, то ему не пришлось бы болтаться по морям вместе с крысами и грязной матросней.

Капитан Рэд с сомнением потер седеющую бороду.

– Да? Может быть, ты и прав. Ладно, Жирный, тогда у меня для тебя есть другое предложение. Черт с ним, с капитаном! Но девица...

Толстый вяло поинтересовался:

– Что еще за девица?

Капитан Рэд помахал перед его носом пальцем.

– За девицу мы можем много получить. Я в этом ни капли не сомневаюсь. Во-первых, она – итальянка.

Жирный натужно рассмеялся.

– А я – фламандец. Ну и что? Кто за меня даст хоть ломаный грош?

– Она – богатая итальянка.

– Откуда ты знаешь?

– Один медальон на ее шее стоит не меньше сотни дукатов.

Толстяк отмахнулся.

– Ерунда. Хотя медальончик мне пригодится.

Капитан Рэд хмыкнул.

– Даже и не думай. Мы должны сдать ее в целости и сохранности. Лягушонку даже пришлось пришить кое-кого, чтобы ее не тронули.

Жирный скептически усмехнулся.

– Лягушонок у нас всегда был сумасшедшим. Мог бы и попользоваться бабенкой...

– Ладно, сейчас не в этом дело. Ее родственничек – посол-губернатор Венеции и Флоренции на острове Крит.

– Хм... Это уже интереснее,– пробормотал Жирный.– Эй, Череп! Где ты там запропастился?

– Череп сейчас ведет заложников сюда.

– Черт побери! Капитан, вы выпили все мое вино.

Одноногий пират засмеялся.

– А сам сходить за бутылкой ты не можешь?

Толстяк надменно задрал нос.

– Я здесь не для этого. У нас теперь Череп на побегушках. Так что вы там говорите про ее родственников?

Капитан Рэд оживился.

– Этот посол-губернатор – ужасно богатый итальянец. Я не слишком хорошо понял все эти тонкости, но, сдается мне, что за нее отвалят хорошие деньги. Пару тысяч, не меньше...

Толстяк, который поначалу проявил живой интерес к сообщению капитана Рэда, прямо на глазах стал угасать.

– Нет... Не дадут...– протянул он.– Могу поклясться утробой родной мамочки.

– Почему ты так уверен?

Толстяк скривил губы.

– Вот уже год, как я пытаюсь сбыть с рук лучшего адвоката Севильи...

– Испанца, что ли?..

– Конечно, испанца. Что я только ни делал. Никто за него и золотого не дает.

– Как это?

Толстяк развел руками.

– А вот так! Лучший адвокат Испании, можно сказать... Но никто не соглашается его забрать: ни жена, ни дети, ни адвокатская коллегия Севильи... Даже бесплатно не хотят брать.

Капитан Рэд изумленно вытаращил глаза.

– Такого не может быть.

Толстяк уверенно закивал.

– Может, может. Правда, эти придурки отрезали ему язык...

Капитан Рэд расхохотался.

– Тогда понятно. Что же в этом удивительного? Какой адвокат без языка?

Толстый захныкал.

– Тебе смешно, Рэд, а мне – не до шуток... Нет, я совершенно серьезно, капитан. За все надо платить: за дорогу туда и обратно, за посредников, накладные расходы... Даже денег на их содержание не вернуть. Я даже не знаю, что делать с этими заложниками. Куда их девать? Они только пьют и едят. А доходов от них никаких.

Рэд озабоченно почесал бороду.

– Гм... Да, похоже, дело плохо. И все-таки эта девица – хороший товар. Я почти не сомневаюсь в том, что мы сможем ее очень выгодно задвинуть.

– Мне тут весной одного банкира привозили... Вот это был товар так товар! Тоже, кстати, итальяшка был. Плыл откуда-то из Генуи в Альгамбру. Наши ребята подловили его у испанских берегов. Чуть было не улизнул... Тихий такой, спокойный старикашка оказался. Почти ничего не ел, а спиртное даже на язык не пробовал. Говорил, что это вредно для его желудка. И знаешь, сколько мы получили?

– Сколько?

– Мы обменяли его на золото по весу.

– И где же оно?

Толстяка снова перекосило.

– Да эти все прожрали. Ты у меня в хлеву еще не был. Их там столько, что можно пару кораблей загрузить. Одни убытки, одни убытки...

Он снова захныкал и принялся жалеть себя.

– Да ладно тебе,– пробурчал капитан Рэд.– Сейчас ты на мой товар посмотришь.

Им не пришлось долго ждать.

Гром не успел прогреметь и двух раз, когда дверца хижины широко распахнулась, и на пороге показалась высокая нескладная фигура Черепа.

– Я доставил их! – радостно воскликнул он. Следом за ним, отряхиваясь от лившейся со шляпы воды, в хижину вошел командир полуроты гвардейцев с фрегата «Эксепсьон», мессир Готье де Бовуар, потом сам капитан Жан-Батист Дюрасье, командир артиллерии мессир Антуан де Флобаль, отец Бонифаций, корабельный лекарь мессир де Шарве, а замыкала всю эту процессию Фьора Бельтрами, которая шла в сопровождении своей старой верной гувернантки Леонарды Мерсе.

Пока они отряхивались от воды, ручьем лившейся с их одежды, толстяк обратился к капитану Рэду.

– Так ты говоришь – фрегат «Эксепсьон»?

– Да.

– Так это же один из лучших кораблей короля Карла VIII.

– Вот именно.

– И ты говоришь, что на нем не было ни капли золота? – подозрительно спросил толстяк.

– Ни капли,– твердо ответил одноногий пират. Но, видно, было в его голосе что-то такое, из-за чего сомнения начали терзать душу толстяка.

Последним в хижину вошел Лягушонок. В одной руке он держал пистолет, а в другой – шпагу.

– Кого я вижу...– кисло протянул Жирный.– Наш юный друг. Я рад приветствовать вас.

Капитан Рэд, гремя деревяшкой, подошел к заложникам и, растянув лицо в широкой улыбке, сказал:

– Устраивайтесь поудобнее, красавчики. Надеюсь, вам не помешала непогода? Как со здоровьем? Все в порядке?

Не дождавшись ответа, он продолжил:

– Ну и ладно. Разрешите вам представить моего друга. Это...

Он показал на испуганно съежившегося в кресле и отмахивающегося толстяка.

– Нет-нет, не надо! Ничего им не говори! – завизжал тот.

Капитан Рэд немного поколебался, решив, что неблагозвучное прозвище «Жирный» нужно заменить на что-нибудь более благородное.

– ... это Фламандец. Прошу любить и жаловать. Толстяк не изъявлял никакого желания здороваться с заложниками.

– Нет-нет! Уводи их отсюда!..– продолжал пищать он.– Я не хочу их видеть... Меня от этих благородных лиц уже тошнит.

Капитан Рэд осуждающе покачал головой.

– Нет, Лягушонок, ты только посмотри, во что превратился наш милый, толстый Фламандец. Он уже людей боится. Давно ли с ним такое стало?

Лягушонок засмеялся.

– По-моему, он всегда был таким.

– М-да... – с прискорбием произнес одноногий пират.– Как меняет людей время.

Тут его взгляд упал на Фьору. Капитан Рэд снова ожил. Бесцеремонно схватив девушку за руку, он потащил ее к столу, за которым съежившись сидел Фламандец.

– Жирный, ты только посмотри! Ну, разве она не хороша?

Толстяк неохотно поднял глаза.

– Это она и есть?..

Увидев перед собой жирное тело, увенчанное безобразной головой с узкими свинячьими глазками, Фьора поморщилась. Неужели эти люди приводят в ужас половину Европы? На мгновение ей даже стало смешно. Ведь ее окружал обыкновенный сброд.

За свою жизнь она встречала немало подобных типов, и все они отличались непомерной жадностью к деньгам и склонностью к плотским грехам.

Единственное, что эти люди уважают и к чему относятся с пониманием – сила. Но, поскольку, на силу Фьоре надеяться не приходилось, у нее оставалось только одно оружие для самозащиты – гордость и достоинство. Ведь она – итальянка. Хотя в ее жилах и течет французская кровь. Вот, о чем она должна всегда помнить.

– Кто там у тебя на Крите? – поинтересовался капитан Рэд.– Папа? Дядя?..

Фьора надменно отвернулась.

– Это не имеет значения. Сеньор Гвиччардини заступится за меня.

Капитан Рэд самодовольно осклабился.

– Видишь, Жирный, она не сомневается в том, что за нее заплатят хорошие деньги. Нам остается только свистнуть.

– И что? – вяло спросил толстяк.

– И три тысячи дукатов у нас в кармане. Фьора едва не задохнулась от возмущения. Таких денег стоило только одно ее платье.

– Да как вы смеете? – воскликнула она. Однако, капитан Рэд не понял, по какому поводу она возмущается.

– Жирный, это же хорошие деньги, три тысячи! Капитан Рэд подошел к Фьоре и ласково – если это слово вообще можно применить к такому человеку – потрепал ее по щеке.

– Как тебя зовут, красавица? Я что-то запамятовал...

Фьора сверкнула глазами.

– Леонарда,– обратилась она к служанке,– скажи им, как меня зовут.

Старая гувернантка засуетилась.

– Это госпожа Фьора Бельтрами. Дочь очень известного в Италии купца, сеньора Франческо-Мария Бельтрами.

Толстяк тут же подскочил в кресле.

– Так твой папочка – купец? Что ж ты сразу не сказала? Ну, сколько он за тебя отвалит? Тысячу, две, три?..

Фьора не выдержала и воскликнула:

– Три тысячи?.. Проходимец! Если бы ты знал, кто мой отец, то бы оценил меня в десять раз больше!

Капитан Рэд церемонно поклонился.

– Ах, простите, сеньора Бельтрами, что я не знал, кто ваш отец. Надеюсь, что он в добром здравии?

Фьора помрачнела и отвернулась. Вместо нее ответила Леонарда:

– Сеньор Бельтрами умер. Его убили.

С деланным сочувствием капитан Рэд осведомился:

– Надеюсь, это были не пираты?

– Нет,– резко ответила Фьора.– Но они были такими же грязными негодяями, как и вы.

Капитан Рэд изумленно посмотрел на девушку.

– А у вас остренький язычок, сеньора Фьора. Если будете слишком много болтать, я прикажу укоротить его.

Фьора замолкла и отвернулась.

Капитан Рэд подошел к столу и наклонился к толстяку.

– Ну, что будем делать? Ты готов заняться ею? То ли под воздействием жары, то ли выпитого вина.

Жирный снова совершенно скис.

– Да ведь у нее даже нет папаши...– махнул он рукой.– Нет. Это бесполезное дело. Уводи их отсюда. Даже видеть их не желаю. От них только голова болит.

Капитан Рэд, взбешенный таким поведением толстого фламандца, рассвирепел.

– Святая кочерга! – заорал он.– Ах ты, сын старого весла и потного гребца! Чума на тебя, людоед! Чем тебе не нравятся мои заложники?

Толстяк принялся канючить:

– Да хватит мне заложников. Я со своими не знаю, что делать. А еще ты этих привел.

Капитан Рэд сплюнул.

– Черт тебя подери! Да ты только посмотри на них! Вот взгляни...

Он принялся расхаживать перед пленниками, пытаясь выбрать кого-нибудь попривлекательнее.

Взгляд его упал на отца Бонифация, который стал испуганно жаться в угол.

– Ваше преподобие, подите-ка сюда!

Капитан Рэд схватил трясущегося в ужасе монаха-доминиканца и подтащил его к столу.

– Жирный, смотри. Чем тебе не нравится этот? Ты только погляди! Какой товар!.. Как? Хорош?

Толстяк брезгливо осмотрел святого отца с ног до головы.

– Вроде ничего...

Одноногий пират воодушевился.

– А ты говоришь – плохой товар! Ну что, этот на сотню потянет?

Толстяк тут же замахал руками.

– Нет-нет! Даже и не думай! Куда там сотня... Это слишком много.

Одноногий пират изумленно взмахнул руками.

– Да тебя не поймешь, Жирный. То тебе товар хорош, то плох. Чем тебе уже этот не нравится?

Толстяк неуютно поерзал в кресле.

– Да я-то подумал, что это епископ.

– А кто же он, по-твоему! – возмущенно воскликнул капитан Рэд.– Посмотри, выглядит не меньше, чем на епископа.

Толстяк отмахнулся.

– Да он даже на приходского священника не тянет. Вы у нас кто, святой отец?

Корабельный капеллан едва слышно прошептал:

– Я – монах Доминиканского ордена. Отец Бонифаций.

Толстяк кисло кивнул.

– Ну, вот видишь, капитан. Это – обыкновенный монах. В прошлом году португалец Каллос за архиепископа получил только триста двадцать пять дукатов. А за этого святого отца никто и десяти не даст. За что тут платить? За его сутану и сандалии? Нет, ничего не получится.

Капитан Рэд разъяренно оттолкнул святого отца в Сторону и выхватил из-за пояса пистолет.

Заложники тут же шарахнулись в разные стороны. Однако, капитан Рэд не собирался никого убивать.

В углу хижины стояла большая бочка, в которую и выстрелил одноногий пират.

– Вот тебе, жирный сквалыга! – заорал он.– Ладно, о делах поговорим потом. А сейчас, накорми нас как следует.

Все население пиратского острова целиком умещалось в огромном сарае и двух хижинах, прилепившихся к нему по бокам.

Распорядившись, чтобы заложников накормили, капитан Рэд подошел в сарай, где пировала пиратская братия.

Здесь, под навесом из пальмовых листьев, служившем крышей, стояли несколько длинных столов, за которыми сидели члены берегового братства.

Кое-кто мог даже похвастаться тем, что у него есть подружка.

Здесь же останавливались пираты, которые пережидали на острове трудные времена, скрывались от преследования или привозили золото и заложников.

В этот вечер за столами собралось не меньше трех десятков человек. Среди них были испанцы и португальцы, французы и англичане, немцы и шотландцы.

Мало кто из них мог сказать, что незнаком с капитаном Рэдом.

Широко распахнув дверь, он вошел в сарай, пропитанный запахом пота и вина.

Под крышей из пальмовых ветвей раздался его громовой голос:

– Друзья мои, братья! А вот и я, если позволите. Правда, теперь у меня вместо ноги – деревяшка...

В качестве иллюстрации своих слов, он постучал ногой о ближайший табурет.

– А в остальном я – ваш старый, добрый капитан Рэд.

Никто не выразил по этому поводу особой радости. В сарае воцарилась мертвая тишина. Кое-кто из пиратов встал, но встреченный неодобрительным шиканьем остальных, уселся на свое место.

Только несколько девиц легкого поведения – из тех, что обычно сопровождают солдатские обозы и толкутся возле портовых кабаков – стали хихикать, показывая на деревянную ногу старого пирата. Но заметив на себе суровый взгляд из-под густых черных бровей капитана Рэда, они умолкли.

Он медленно подошел к столу и обвел взглядом враждебные лица пиратов.

– Что ж, я вижу, здесь все по-прежнему. То же вино, те же деревянные кружки... Только выглядите вы как-то по-другому, ребята. Да и бабенки, кажется, сменились.

И вновь на его слова не последовало никакого ответа.

Капитан Рэд ухмыльнулся.

– Я вне себя от радости! Меня просто переполняет счастье от возможности видеть ваши добрые, приветливые физиономии! – язвительно воскликнул он.

Он прошелся вдоль стола и остановился рядом со старикашкой, давно забывшем о том, что такое радость есть мясо собственными зубами.

– Дидлер! – закричал он.– Это ты, старина? Я рад знать, что ты еще жив и весел!

Капитан Рэд ласково потрепал старика по седой бороде, и полупьяный флибустьер-ветеран сипло засмеялся.

– Да, это я, капитан Рэд. Правда, бабы меня уже не любят.

Капитан Рэд махнул рукой.

– Это не беда, старина. Не расстраивайся. Кого они любят? Они любят только тех, у кого много денег. А мы с вами никогда не были богачами.

– Это верно,– просипел Дидлер.

– Ну что, старые кочерыжки? – захохотал капитан Рэд.– Я вижу, старуха с косой пока щадит вас. А где мой друг Мелье?

– Я здесь,– откликнулся тот, кого искал одноногий пират.

– А! Вот ты где? Все та же кислая рожа... Что-то ты не слишком хорошо выглядишь. А я-то думал, ребята, что вы тут веселитесь целыми днями. Что это у вас за пирушка такая? Никто не поет, никто не балуется с девчонками... Да...

Обнаружившийся среди гостей Череп оказался единственным, кто осмелился предложить табурет капитану Рэду.

Но старый пират гордо отказался.

– Я и на своих двоих могу постоять. Что из того, что у меня вместо ноги – деревяшка? А, вот и моя старая подруга Луиза! Ты, я вижу, постарела. Наверное, туго было без меня?

Потертая особа в бархатном платье хихикнула и смущенно отвернулась.

– Луиза, неужели к тебе вернулся стыд? – прогремел капитан Рэд.– Луиза, ты меня удивляешь. Я-то думал, что ты наградишь меня своими ласками... Да что с вами, в конце концов? Черт побери! Что вы смотрите на меня, как на покойника?

Тут взгляд его упал на человечка, который первым увидел капитана Рэда, отправляясь по дождю за водой.

– А, Лунатик, это ты, наверное, всех напугал? Что, уродливая твоя морда, улыбаешься?

Лунатик, бессмысленно хихикая, привстал со стула.

– Я... Я думал... Я не заметил...

– Принял меня за привидение, да? Вы решили, что я уже на том свете? Да?

Кроме жалких смешков Лунатика, под сводами сарая не раздавалось ни единого звука.

– Да есть здесь хоть одна живая душа или нет? – заорал изо всех сил капитан Рэд.– Что вы молчите, как сушеные макрели? Или из вас давно вынули душу? Думаете – раз давно меня не видели, то мне уже крышка? Ничего подобного, якорь мне в глотку! Я жив и здоров! И, по-моему, здоровее вас всех вместе взятых.

Череп, вертевшийся под ногами капитана Рэда, жалобно пролепетал:

– Но мы не видели вас уже два года. Все думали, что вас давно нет.

Капитан Рэд нахмурил лоб.

– Два года? Да что это за срок? Только младенцы за такое время родятся. А мне уже, слава Богу, ого-го сколько...

– Но мы думали...– едва выдавил из себя Череп.

– Что вы думали? – накинулся на него одноногий пират.– Я два года провел в какой-то богом забытой дыре, скрываясь от виселицы! И ничего. Посмотрите на меня. Отлично выгляжу и даже смеюсь. Не то, что вы, бродяги... Смеюсь, как ни в чем не бывало...

Какой-то старикашка с длинной седой бородой, всклокоченными волосами и безумно вытаращенными глазами ткнул пальцем в капитана Рэда, промычал что-то невнятное и начал топать ногами.

Отчаявшись убедить своих собратьев в том, что он не призрак, а живой человек, капитан Рэд грохнул своей тростью по столу, сшибая бутылки и кружки.

– Да что с вами, черт возьми? – что было мочи заорал он.– Вы что, своих языков лишились, как этот испанский адвокат?

Наконец-то, пираты сбросили охватившее их оцепенение и дружно захохотали.

– Вот так-то лучше! – радостно воскликнул одноногий пират.– Хватит грустить! Разве мы для этого здесь собрались? Лучше давайте очистим винный погреб Жирного фламандца! Эта свинья кое-что мне задолжала за два года.

– Он ставит выпивку!

Рэд потрясал тростью.

– И вообще – жизнь прекрасна!

Разношерстный сброд, собравшийся под одной крышей на этом затерянном в море острове, дружно заголосил:

– Да здравствует капитан Рэд! Да здравствует выпивка! Ура!

Одноногого пирата тут же подхватили на руки и потащили к высокому креслу во главе стола.

– Качать капитана Рэда!

– Жирный, тащи вино!

– Череп, давай еще закуску!

К ночи тучи рассеялись. Дождь прекратился, и на небе высыпали яркие тропические звезды.

Пирушка, которая началась в хижине неподалеку от берега острова, продолжилась на улице возле костра.

Здесь стояло несколько бочек с вином. Сюда же вынесли длинный стол, заваленный всякой снедью. Правда, особого разнообразия в еде не наблюдалось – преобладала солонина, заправленная, правда, большим количеством специй.

Специй на острове хватало – пираты грабили суда, которые везли главным образом ваниль, мускатный орех, красный перец.

Но, судя по одеяниям, в которые были одеты подружки пиратов, на пути искателей удачи попадались торговцы сукном и готовым платьем. Шеи беспутных девиц украшали массивные, толщиной в палец, золотые цепи с огромными кулонами, бриллиантовые броши сверкали на бархатных платьях, а пальцы были унизаны бесчисленным количеством колец и перстней с изумрудами, рубинами, сапфирами и яшмой.

Это богатство среди ужасающей нищеты покосившихся стен сарая, изношенной одежды самих пиратов, выглядело какой-то дикостью.

Фьору вместе с остальными пленниками, накормив, заперли в непрочной на вид, но вполне пригодной для тюрьмы хижине с решетками на оконных дырах.

Через прутья решетки было хорошо видно празднество, развернувшееся на берегу по случаю возвращения доброго старого капитана Рэда.

Пираты попеременно прикладывались к кружкам с вином, закусывая солониной.

Среди них обнаружился и свой музыкант – старичок с редкой бородкой, который пиликал на скрипке вполне подходящую для танцев мелодию.

Разгоряченные вином пираты бросились в пляс. Они танцевали каждый на свой манер.

А все вместе это напоминало гигантский шабаш, отличающийся от Вальпургиевой ночи только тем, что никто не летал на метлах в черном ночном небе.

Однако, вместо ведьм на помелах, в небо взлетали шутихи, оставляя за собой яркие, рассыпающиеся в разные стороны огненные брызги.

Судя по тому, что весь пустынный берег был усыпан обгорелыми трубками от петард, черного пороха на этом острове было, пожалуй, не меньше, а, может быть, и больше, чем вина.

Никакой фестиваль в Венеции не мог похвастаться такой иллюминацией.

Пираты напивались все больше и больше, совершенно позабыв и о своих заложниках, и о капитане Рэде, всецело отдаваясь во власть одного лишь Бахуса.

Воспользовавшись этим, испанский адвокат с отрезанным языком под прикрытием пальм бросился к домику, где содержали вновь прибывших заложников.

К счастью, его никто не заметил: все были слишком увлечены вином и фейерверком.

Пригибаясь и прячась за стволами деревьев, бедняга с отрезанным языком подбежал к домику.

По торжественному случаю – в связи с прибытием на остров долгожданного капитана Рэда – пираты даже не позаботились о том, чтобы выставить охрану у дома, где содержались заложники. Их просто заперли на висячий замок, посчитав, что этого будет вполне достаточно.

Некоторые из пленников безуспешно пытались заснуть, другие в мрачных раздумьях расхаживали по своему новому каземату, когда рядом с домиком раздался шум шагов.

Старик-испанец с безумно блестящими глазами подобрался к решетке и заглянул внутрь.

Он увидел перед собой несколько человек в камзолах, выдававших в них людей благородного происхождения.

Поначалу, никто не обратил на испанца внимания, посчитав, что это какой-то пьяный пират решил посмотреть на новых заложников.

Тогда старик вытащил из кармана измятую железную кружку и, чтобы привлечь к себе внимание, постучал ,ею по прутьям решетки.

– Кто это? – недоуменно спросил капитан Дюрасье, подходя к решетке.

Старика и впрямь нетрудно было принять за безумца. Наверное, он что-то пытался сказать и потому отчаянно размахивал руками и мычал.

Мессир де Бовуар шепнул на ухо капитану:

– Наверное, это тот самый несчастный испанский адвокат из Севильи, про которого говорил этот жирный... как его?.. Фламандец.

Капитан Дюрасье повнимательнее присмотрелся к старику.

– Так это вам, мессир, эти собаки вырезали язык? Старик принялся трясти головой.

– О, Господи...– произнес Дюрасье.– Спаси и сохрани вас Всевышний...

Старик просунул руку между прутьями решетки и благодарно пожал руку капитана Дюрасье.

– А что же нам с ним делать?

– Кажется, он хочет что-то сказать.

Капитан Дюрасье приблизился к решетке и посмотрел вокруг, насколько это было возможно.

– Мессир, вы можете нам помочь? – обратился он к старику.

Старик снова начал кивать. Пленники оживились.

– Какая удача,– потирая руки, произнес капитан Дюрасье.– Простите, мессир, может быть у вас есть какой-нибудь план?

Бедняга-адвокат тут же просунул между прутьями решетки свою измятую кружку и стал что-то громко мычать.

Капитан Дюрасье пожал плечами.

– Я не понимаю, чего он хочет.

Кто-то из офицеров высказал предположение:

– Может быть, он просто хочет пить?

Мессир Дюрасье пожал плечами.

– Да это ерунда какая-то... Причем тут жажда? По-моему, там на берегу вполне достаточно питья. Нет, тут что-то другое.

Старик по-прежнему протягивал кружку и тряс ею, как это обычно делают нищие, собирая подаяния. Господин де Флобаль грустно улыбнулся.

– И все-таки этот господин хочет рома.

Капитан Дюрасье нахмурился.

– Это правда, мессир? – обратился он к старому испанцу.

Тот начал кивать головой.

– О, Бог мой!..– застонал капитан Дюрасье.– Именем Пресвятой девы Марии заклинаю вас, соберите остатки своего разума и помогите нам. Мы такие же пленники, как и вы, с той лишь разницей, что нас держат за решеткой. Чтобы вырваться отсюда, нам необходимо оружие. Вы можете его достать?

В ответ раздалось жалобное мычание. Капитан Дюрасье в изумлении пожал плечами.

– Чем же мы можем ему помочь? Откуда нам взять ром? Мы ведь не испанцы.

И тут из глубины хижины донесся голос отца Бонифация:

– Здесь стоят какие-то бочки.

Капитан Дюрасье обернулся.

– Проверьте. Может быть, это ром?

В бочках действительно оказался испанский ром – невероятно крепкий напиток, который годился только для разбойников и бандитов.

Капитан Дюрасье распорядился:

– Ладно, налейте ему рома. А не то этот несчастный умрет от жажды. Похоже, что он здесь спился вместе с пиратами.

Старик получил свою порцию рома и, громко стуча железной кружкой о последние оставшиеся у него во рту зубы, принялся жадно глотать крепкий напиток.

Увидев это, Фьора передернулась. Ее мутило от одного запаха рома. А сброду, который собрался на этом островке, похоже, ничего другого и не надо было.

С берега по-прежнему доносились радостные крики, виднелись всполохи запускаемых в небо петард и шутих. Они с шумом разрывались в вышине, осыпая прибрежные пальмы яркими искрами.

Чем больше было выпито вина, тем громче становились пьяные вопли и песни. Некоторые пираты уже лежали вповалку на сыром песке, другие забирались по пояс в море и, умывшись соленой водой, возвращались назад, туда, где под звуки скрипки плясали пьяные пираты.

Слышался громкий женский смех, который сменялся звоном кружек и возгласами.

– Да здравствует капитан Рэд!

– Да здравствует береговое братство! Неожиданно радостные вопли сменились недовольством.

– У нас кончилась выпивка!

– Эй, Череп! Ты куда смотришь? А ну-ка, отправляйся к Жирному! Пусть даст еще бочку!

– Нет! Две!

– Двух не хватит! Нужно три!

Капитан Рэд, в честь которого была организована вечеринка, размахивая зажатой в руке кружкой, заорал:

– Три бочки рому и ни пинтой меньше! Если эта жирная свинья откажется, я сам повешу его на пальме!

У пленников появился шанс бежать с пиратского острова, но для этого сначала нужно было получить оружие.

ГЛАВА 13

Единственным, кто не принимал участия в пирушке, проходившей на берегу острова, был толстый фламандец. С хмурым видом он сидел в своей хибаре и потягивал вино из большой серебряной кружки. Свое жирное тело он прикрыл длинным рваным халатом, а на голову водрузил турецкую феску. И то и другое было подарком греческих пиратов, которые постоянно совершали набеги на султанские владения.

В этом халате и феске фламандец был похож на мелкого турецкого ростовщика.

Впрочем, он и был ростовщиком, только не турецким. Когда в его хижину с побережья доносились особенно громкие песни и взрывы петард, фламандец морщился и делал большой глоток вина.

– Проклятый калека...– бормотал он, хлопая ладонью по своей бухгалтерской книге.– Это же надо... шестьсот тридцать два дуката, черт бы его побрал. Два года не было, и я уж начал было думать, что денежки мои... А теперь явился... Ну и что из того, что он жив? Я ему ничем не обязан.

Потом он еще отпивал вина и жаловался сам себе:

– Уже бочку вина выхлебали, а ведь мне одному ее на целый год хватило бы. Все это ради кого? Ради берегового братства? Сброд никчемный. Если бы не я, вообще с голоду бы здесь передохли. Никто ничего делать не умеет. Превратили остров в богадельню. И зачем мне эти старики?

Потом он охал, обхватывал голову руками и снова начинал причитать:

– Шестьсот тридцать два дуката, шестьсот тридцать два дуката... Обобрал, как липку.

Он стонал так жалобно, что непосвященному могло показаться, будто капитан Рэд ограбил несчастного фламандца и отнял у него все деньги. А ведь на самом деле плакаться надо было капитану Рэду.

Но все это показалось Жирному цветочками по сравнению с тем, что сообщил ему Череп, явившийся в его хижину.

Когда его длинная, тощая, нескладная фигура возникла на пороге хижины фламандца, Жирный сидел, склонившись над книгой с записями долгов и расходов, водил пальцами по страницам и приговаривал:

– А Ренуару-то я ничего не должен. Вот он мне задолжал еще за прошлый раз.

– Эй, Жирный! – обратился к нему Череп.– Там капитан Рэд еще вина просит.

Толстяк захлопнул бухгалтерскую книгу с такой силой, что задрожал стол.

– Еще вина? – завопил он.– Да сколько можно? И так бочку выпили!

Череп пожал плечами.

– Я же не виноват.

Толстяк вскочил со своего места и начал бегать от одного угла к другому.

– От этого капитана Рэда одни убытки. Лучше бы его повесили два года назад. Посмотри, что он наделал.

Фламандец показал пальцем на огромную лужу у противоположной стены, где стояла продырявленная бочка.

– Это что, по-твоему? Зачем он выстрелил? Могли бы и так, полюбовно, договориться. Нет же, притащил ко мне своих заложников. «Купи, купи, хороший товар». Какой это хороший товар? В прошлом году у меня тут была одна купеческая дочка. Папаша как прознался про то, что ее здесь насиловали, сразу отказался забирать девчонку. Хорошо еще, что этого архиепископа купили, так и ее впридачу отдали. Хоть в монастырь пристроили, и то хорошо. А с этой что делать? Ну и что из того, что у нее папаша торговец? Он же умер. Кто за нее платить будет?

Череп с видом невинного страдальца стоял у дверей хижины, втянув голову в плечи.

– Я не знаю,– уныло протянул он.

– Вот именно! – нервно воскликнул толстяк.– Ты не знаешь, я не знаю, никто не знает. Мне уже от своих заложников проходу нет. Они скоро будут такими же, как остальные. Ты помнишь, кем раньше была Луиза? Мы ведь тоже прихватили ее на каком-то торговом корабле. Фифа и недотрога. А потом как развернулась? От капитана Рэда оторвать было невозможно. А когда он исчез, плакала целую неделю. Потом и вовсе по рукам пошла. А теперь к каждому пристает, только никто брать не хочет.

Череп мечтательно закатил глазки.

– Луиза – хорошая женщина... большая,– протянул он.

Толстяк брезгливо поморщился.

– Да ты, наверное, единственный, кто сейчас на нее позарился бы.

Череп пожал плечами.

– А что в ней плохого? Видишь, даже сам капитан Рэд ее любил.

– Так когда это было? Тысячу Лет назад,– недовольно пробурчал толстяк.– Я и сам когда-то любил капитана Рэда. А что, с ним было весело. Это уже потом он стал каким-то злым, жадным.

Череп задумчиво покачал головой.

– А по-моему, капитан Рэд совсем не жадный. Видишь, всех вином угощает.

Толстяк тут же замахал руками.

– Моим вином, моим. Если бы это было его вино, пусть бы хоть в море выливал. А я для чего здесь сижу? Чтобы поить каждого, кто понравится капитану Рэду? Не хочу и не буду. И вообще, ты зачем пришел?

Череп пожал плечами.

– За вином. Капитан Рэд сказал, что ему нужно еще четыре бочки.

Услышав это, толстяк схватился за сердце и шлепнулся в свое кресло.

– Меня сейчас кондрашка хватит,– прошептал он, хватая ртом воздух.– Он уже совсем обнаглел. Думает, что если он капитан Рэд, то ему все можно. Четыре бочки! Это же мне на четыре года хватит! А они все за одну ночь выпить хотят! Тут и с одной бочки можно весь остров свалить, а ему сразу четыре подавай. С ума сошел на старости лет!

Череп относился к причитаниям толстяка по поводу своей несчастной доли как к чему-то совершенно обыденному. Он слышал эти жалкие вопли каждый раз, когда на остров приезжал кто-нибудь из тех, кому фламандец задолжал, и требовал назад свои деньги. Этот человек очень любил золото – может быть, еще больше, чем капитан Рэд.

Только одноногий пират привык к тому, чтобы добывать это золото шпагой и кинжалом, а также крюком и веревкой, а жирный ростовщик, раздобрев на харчах берегового братства, норовил выманить деньги у таких, как старый одноногий пират. Он скупал за бесценок драгоценности и награбленное добро, втридорога продавал вино, жульничал даже по мелочам, подсовывая в расплату за долги или награбленное фальшивые дукаты.

За это Жирного не любили, наверное, все пираты, кто его знал. Но у Фламандца было одно несомненное достоинство: он всегда был на месте. На его острове можно было найти приют или пересидеть непогоду, скрыться от неприятеля.

Фламандец очень не любил расставаться с деньгами, даже чужими, а уж тем более – с собственным вином.

– Ничего не дам,– немного успокоившись, сказал он.– Только через мой труп. Четыре бочки! Да где это видано?

Череп равнодушно пожал плечами.

– Так сказал капитан Рэд.

Толстяк опять не выдержал и завопил:

– Так сказал капитан Рэд, так сказал капитан Рэд! Да что ты заладил одно и то же! Я слышал, что он сказал. Если бы не я, черта б с два он увидал свои денежки! И что, я за это всю банду поить должен? И вообще, что за радость такая?

– Многие здесь любят капитана Рэда,– благоговейно произнес Череп.

– Ну, конечно,– огрызнулся толстяк,– как же его не любить? Не успел появиться, сразу всем вина наливает. И ладно бы бочку, а то сразу четыре.

– Пять,– уточнил Череп.– Одну уже выпили.

– Вот именно, пять. Они же все перепьются так, что завтра никого не найдешь. Из пушки надо будет стрелять, чтобы разбудить.

– Ну и что? – обыденно сказал Череп.– Пусть отдохнут люди.

– Да они здесь только и делают, что отдыхают. Половину вообще надо было бы вышвырнуть с острова. Здоровенные хари себе наели на дармовых харчах, а отрабатывать не хотят. Отправлялись бы в плавание, у нас уже провизия к концу подходит. Все эти проклятые заложники сожрали.

Череп укоризненно посмотрел на фламандца.

– А еще капитан Рэд просил, чтобы одну бочку привезли на берег, а три остальных – на его корабль. Он хочет, чтобы завтра все приплыли к нему в гости.

Толстяк грохнул кулаком по столу.

– Не дам! – завизжал он.– Свинья одноногая! Так он к себе на корабль все перетащит!

Череп с сожалением покачал головой.

– А я бы на твоем месте отдал, да еще спасибо сказал. Если капитан Рэд узнает, что ты пожадничал, он порежет тебя на мелкие кусочки и разложит их ровными рядами на песке. Неужели ты хочешь превратиться в сушеное мясо? Я вот, например, не хочу.

– Да на тебе и мяса-то нет. И вообще, Череп, почему ты такой худой? Я что-то никак не пойму, ешь, вроде бы, не меньше остальных, а проку от этого никакого.

Череп уныло кивнул.

– Это точно. Наверное, здешний климат виноват. Мне бы жить где-нибудь в прохладном и сухом месте. Там бы я быстро поправился. Э, да что тут говорить,– он махнул рукой и замолчал.

Молчал и фламандец. Это продолжалось до тех пор, пока с берега не донеслись недовольные вопли:

– Где вино? Где Череп? Разорви его морской дьявол!

– Жирный, гони вино!

Потом с пляжа стали доноситься выстрелы. Услышав сухой треск пистолетов, Череп затрясся.

– Фламандец, я тебя очень прошу, дай вина. Сейчас капитан Рэд приведет сюда всю ватагу. Они же не оставят от твоей хижины камня на камне.

Толстяк хмуро поднял голову.

– В моей хижине нет ни одного камня. Ладно, черт с вами. Берите, кровопийцы. А я с вами еще поквитаюсь. Это же надо, пять бочек вина за один вечер! Что б ему провалиться, этому капитану Рэду!

– А откуда брать? Из твоего подвала? Толстяк замахал руками.

– Нет уж, отправляйся туда, куда отвели этих новых заложников. У них там должно быть еще три бочки вина и одна бочка рома.

– Та самая, в которой ты раньше деньги хранил?

– Ага.

Неожиданно на пороге хижины толстого фламандца возникла еще одна фигура. Это был несчастный испанский адвокат, который из-за отсутствия языка не мог вернуться в Севилью. В руке он держал измятую металлическую кружку, а глаза его безумно блуждали вокруг, как будто он что-то искал.

Увидев Черепа и толстяка, испанец что-то промычал и начал мотать головой.

– Тебе чего? – хмуро пробурчал толстяк. Бедняга принялся тыкать пальцем в бочку, стоявшую у дальней стены.

– Что, рому?

Тот стал кивать головой.

– Да ты и так пьян. Посмотри, еле на ногах держишься.

Но испанец продолжал мычать и просить рома. Толстяк разжалобился.

– А, ладно, черт с тобой. Где пять бочек пропало, там уже одной кружки не жалко. Слышишь ты, адвокат? Там половина вылилась, это капитан Рэд выстрелил. Вот через эту дырку и наливай.

Испанец стал радостно трясти головой и кинулся к бочке. Но, очевидно, он не рассчитал своих сил и, споткнувшись о валявшуюся под ногами веревку, растянулся на полу. Толстяк рассмеялся.

– Да тебе уже хватит. Лучше поспи здесь.

Испанец тут же проворно вскочил и засеменил к бочке. Толстяк и Череп даже не смотрели в его сторону. Пока бедняга возился в углу с бочкой, фламандец еще налил себе вина и принялся расспрашивать Черепа.

– А что, капитан Рэд ничего не рассказывал про свой фрегат?

Череп пожал плечами.

– Вроде бы, нет. А что?

Толстяк стал барабанить пальцами по столу.

– По-моему, он что-то темнит. Не верится мне, что на первом фрегате королевского французского флота не было золота. Они тут не зря плавают, это во-первых. А во-вторых – у них там, наверняка, должно быть золото для выплаты жалования. Или французские офицеры стали воевать бесплатно?

Череп призадумался.

– Да, да, да,– неожиданно сказал он.– Кажется, тут что-то нечисто. Капитан Рэд хвастался, что загнал в трюм целую полуроту гвардейцев. Зачем на фрегате гвардейцы? Нужно с пиратами воевать? Так мы же не нападаем на военные суда.

– А капитан Рэд не говорил, откуда шел фрегат?

– Кажется, из Египта.

Пока они делились своими сомнениями и подозрениями на счет капитана Рэда, испанец стащил лежавшие на пробитой пистолетным выстрелом бочке боевой топор с короткой ручкой и заряженный пистолет вместе с кожаным мешочком, в котором хранились порох и пули.

Пользуясь тем, что ни Череп, ни толстяк не обращали на него внимание, он сунул оружие под мышку и, прикрыв его полой своего изношенного до неузнаваемости сюртука, незаметно вышел из хижины.

– Надо будет проверить этот фрегат,– сказал толстяк.– У него в трюмах, наверняка, найдется, чем поживиться. Ты видал, сколько денег забрал у меня этот одноногий негодяй? Половину сундучка. Ему это даром не пройдет. Да и за вино надо платить. Я не так богат, чтобы заниматься христианской благотворительностью.

Череп понимающе кивнул.

– Да, капитан Рэд не стал бы из-за какой-то девчонки, пусть она даже дочка мадридского алькальда, так рисковать. Солдаты на этом корабле могли бы в одно мгновение изрешетить его пулями.

Толстяк хлопнул себя по колену.

– Решено, надо пощекотать капитана Рэда.

С побережья опять донеслись недовольные вопли.

– Где наше вино?

– О, черт! – воскликнул толстяк.– Сейчас они прибегут сюда. Ладно, Череп, сейчас я только найду ключи и пойдем за вином, а то они и вправду растерзают меня.

Он еще некоторое время копался где-то под столом, а потом вытащил связку ключей и медленно поплелся к выходу.

– Пошли, Череп.

* * *

В то время, как пьяные пираты шумно веселились на берегу, а толстяк-фламандец жаловался Черепу на капитана Рэда, несчастный старик-адвокат пробирался к месту заключения заложников с фрегата «Эксепсьон». Он брел между пальмами, спотыкаясь, и один раз даже уронил сверток, который тащил, пряча под сюртуком.

Замычав от страха, он спрятался за стволом и стал оглядываться по сторонам. Слава богу, его никто не заметил.

Кое-как собрав рассыпавшееся содержимое свертка, он снова сунул его под мышку и, прибавив шагу, направился к хижине.

– Смотрите, капитан, он возвращается,– сказал один из офицеров мессиру Дюрасье, который уже не надеялся на помощь старика-испанца.

– Надеюсь, что он исполнил свое обещание,– сказал Дюрасье.– Без оружия нам не удастся отсюда сбежать.

Перед самой хижиной старик остановился и, на всякий случай, пригнулся.

Но охраны возле двери, запертой на висячий замок, не было. Только после этого испанец подошел к зарешеченному окну.

Здесь его уже давно ждали.

– Вы принесли оружие? – шепотом спросил капитан Дюрасье.

Старик замычал и принялся кивать головой.

– Давайте.

Испанец просунул между прутьями решетки небольшой сверток. Пленники развернули грязную мешковину, в которой оказались завернутые пистолет с порохом и пулями, боевой топор с короткой ручкой, а также листок бумаги.

В свете шумно взлетавших с берега петард и шутих капитану Дюрасье удалось прочитать слова, нацарапанные на клочке бумаги: «На борт фрегата «Эксепсьон» должны быть доставлены три бочки вина. Да поможет вам бог! И поторопитесь!»

Капитан Дюрасье прочитал записку и повернулся к прильнувшему к решетке старику.

– Три бочки вина? – переспросил он.

Испанец замычал и стал показывать рукой на бочки, стоявшие в углу тюрьмы.

Капитан Дюрасье улыбнулся.

– Отлично. Ваше усердие, милейший господин адвокат, будет вознаграждено. Только не уходите.

Он сунул пистолет себе за пояс и приказал:

– Немедленно выливайте вино из этих бочек. Нам пора возвращаться на корабль. Эти негодяи еще узнают, что значит иметь дело с французскими морскими офицерами.

Фьора отошла в сторону, пропуская мужчин к стоявшим в углу бочкам.

Что вы собираетесь делать, капитан? – спросила она.

Дюрасье учтиво поклонился.

– К сожалению, сеньора Бельтрами, я вынужден буду вас покинуть. Мне и еще двум офицерам обязательно нужно вернуться на борт моего корабля. Как вы понимаете, зачинщиком бунта на «Эксепсьоне» были двое бродяг, на которых мы случайно напоролись в море. На нашу беду они оказались пиратами.

Так это и есть тот самый ужасный капитан Рэд, о жестокости которого ходили целые легенды? – спросила Фьора.

– Да, это именно он,– ответил Дюрасье.– К сожалению, есть большая доля моей вины в том, что ему удалось овладеть кораблем. Мне следовало сразу вздернуть этих двух негодяев на реи. Я подозревал, что они не те, кем себя выдают. Однако, будучи связан порядком подчиненности, я вынужден был выполнять приказания командора де Лепельера. Если бы я рискнул и взял ответственность на себя, вы, сеньора Бельтрами, уже гуляли бы по столице Крита. А мы благополучно приближались к Марселю. Вместо этого мы сидим здесь на каком-то безлюдном острове, в этой грязной хижине, где место только для змей и скорпионов. Христианское смирение, которое так часто проявлял командор де Лепельер – это не та добродетель, которой может гордиться военный моряк. Как видите, пираты отнюдь не руководствуются кодексом чести, предпочитая грубую силу. И мы должны относиться к этим негодяям точно так же. Фьора смутилась.

– Но этот молодой человек... которого вы заставляли есть крысу... спас меня от насильников,– тихо сказала она.– Я считаю, что он поступил благородно.

Дюрасье махнул рукой.

– Простите меня, сеньора, но сейчас не время обсуждать вопросы чести и морали. Нам нужно торопиться. Господа офицеры, побыстрее выливайте вино из бочек, а затем открывайте крышки.

Вытащив затычки из бочек, пленники стали поочередно выплескивать их содержимое через окно.

Спившийся среди пиратов испанский адвокат улегся на землю под окном и, едва не захлебываясь, глотал лившееся на него вино.

– Заодно и жажду этого бедняги утолим,– засмеялся мессир де Флобаль.

– Побыстрее, побыстрее, господа! – торопил их капитан Дюрасье.– Сейчас эти мерзавцы придут за бочками. Нам нужно успеть спрятаться.

Наконец, с вином было покончено, и пленники вышибли крышки бочонков. Капитан Дюрасье и еще двое молодых офицеров забрались в бочки, которые точно таким образом были закрыты.

В ожидании появления пиратов корабельный лекарь мессир де Шарве наклонился над той бочкой, где прятался капитан Дюрасье.

– Пошли вам господь удачи,– негромко сказал он. Из бочки донесся голос капитана:

– Мы постараемся поскорее вернуться.

Отец Бонифаций также решил сказать несколько слов:

– Господа, вся наша надежда на вас. Мы надеемся, что всевышний услышал все наши молитвы.

– Святой отец, благословите нас.

Отец Бонифаций принялся осенять крестным знамением каждую из трех бочек, которые предусмотрительно придвинули ближе к двери.

– Да пребудет с вами господь. Уже скоро.

Он не успел произнести эти слова, как с другой стороны двери послышались неровные шаги, чье-то сопение и скрип поворачиваемых в замке ключей.

– Черт возьми,– выругался кто-то,– этот замок совсем заржавел. Его уже выбросить нужно.

– А где другой возьмешь?

– Кажется, открылся.

В двери раздался грохот и громкий вопль:

– Дьявол тебе в глотку! Здесь же брус, прямо над головой!

– А ты бы пил меньше, сам заметил бы!

Пока продолжалась эта возня возле двери, мессир де Шарве и отец Бонифаций успели лечь на полу в углу хижины и накрыться плащами – так же, как и остальные пленники, в том числе и Фьора.

В хижину вошли Череп и коротышка Лунатик с фонарем в руке. Именно он стукнулся головой о боковой брус и сейчас стоял, недовольно потирая ушибленный лоб и оглядываясь по сторонам.

В хижину заглянул и толстяк-фламандец.

– Ну, что тут?

– Кажется, все спят,– откликнулся Череп.

– Ну и черт с ними. Берите бочки.

– Которые?

– Да вот эти, что у двери стоят.

– И что нам делать?

– Как что? Катите их на берег. А там матросы с фрегата пусть грузят в шлюпку и отправляются на свой чертов корабль. Не нам же, в конце концов, этим заниматься.

* * *

Кряхтя и надрываясь, Жоффруа и Вилардо принялись перекатывать бочки в шлюпку.

– Тяжеленные, дьявол их проглоти,– ругался Вилардо.

Жоффруа, которому поднять такую бочку было все равно, что кружку вина выпить, благодушно басил:

– А ты подумай, сколько здесь выпивки. Всей команде на неделю хватит.

– Да,– завистливо сказал Вилардо,– мне бы твое здоровье. Я-то уже стар и даже выпить много не могу.

Жоффруа принялся переваливать бочки через борт шлюпки, а когда дело было закончено, обернулся.

– А где же Жан-Пьер, проглоти его акула? Небось, какую-нибудь бабенку в кусты утащил.

– С него станется. Он же об этом только и мечтает. Словно в подтверждение его слов, из прибрежных зарослей, на ходу застегивая гульфик, выскочил матрос с фрегата «Эксепсьон», а следом за ним выбежала пышногрудая брюнетка с растрепанными волосами и безумно заголосила:

– Ты куда? А платить кто будет?

Жан-Пьер, не разбирая дороги, на всех парах мчался к шлюпке, в которой уже сидели Жоффруа и Вилардо.

– Давай быстрее,– захохотал здоровяк Жоффруа,– а не то она вырвет тебе то, чем мужчина отличается от женщины.

Убедившись в том, что догнать вероломного матроса ей не удастся, толстуха остановилась и, тяжело дыша, погрозила кулаком вслед Жан-Пьеру.

– Я пожалуюсь на тебя капитану Рэду, он тебе язык отрежет!

– Вот это да,– засмеялся Жоффруа.– Оказывается, у нашего любвеобильного Жан-Пьера то, чем мужчина отличается от женщины, находится во рту.

Наконец Жан-Пьер прыгнул в шлюпку и, усевшись вместе с Жоффруа за весла, принялся грести что было сил.

– Можешь не торопиться,– загоготал Жоффруа,– она уже отстала. А ну-ка, расскажи, что ты там делал с ней? Почему она грозилась отрезать тебе язык?

Жан-Пьер предпочел промолчать, а вместо него в разговор вступил Вилардо. Почесав лоб, он многозначительно поднял палец и сказал:

– У меня есть план.

Жоффруа и Жан-Пьер переглянулись.

– Какой еще план?

– Умный план.

– Говори.

Вилардо собрался с духом и выпалил:

– А какого черта мы везем на корабль все три бочки?

Жоффруа, у которого всегда было туго с мыслями, впрочем, как и у всякого обладателя больших бицепсов, недоуменно обратился к приятелю:

– Что скажешь, Жан-Пьер?

Тот в тугодумии ничуть не уступал Жоффруа, а потому оба воззрились на Вилардо.

– Ты о чем говоришь?

– А какая разница, привезем мы на корабль три бочки или две? – ответил Вилардо.– Все равно все выпьют.

Его план был по-прежнему неясен.

– А что ты предлагаешь? – спросил Жоффруа.

– Давайте выбросим одну бочку,– сказал Вилардо.

– Куда? За борт?

– А куда же еще? За борт, в воду.

Жоффруа недоверчиво посмотрел на Вилардо.

– Ты что, с ума сошел? Она же потонет.

Тот усмехнулся и поднял вверх палец.

– Не потонет. В том-то и дело, что не потонет. Она будет плавать на воде.

Жан-Пьер от изумления даже перестал двигать веслом.

– А зачем же ей плавать?

– Затем,– снова сказал Вилардо,– что нам троим достанется целая бочка вина.

– Ничего не понимаю,– сказал Жоффруа.

– Нечего понимать. У нас будет собственная бочка вина. А чтобы она не уплыла, пока мы стоим у этого острова, мы поставим ее на якорь. Будем потихонечку приплывать сюда и отливать вино себе. Они там все выпьют, а у нас еще останется.

Жоффруа и Жан-Пьер переглянулись.

– Ну, что скажешь?

– Годиться. Давай.

Жоффруа оставил весло и направился к корме шлюпки, переступая через сиденье.

– Которую возьмем?

Вилардо махнул рукой.

– А какая разница? Давай эту, к примеру. Жоффруа наклонился над бочкой, чтобы приподнять ее над бортом и бросить в море, но в этот момент в бочке что-то зашевелилось, раздался стук вышибаемой крышки, и перед Жоффруа появился капитан Дюрасье, который направил ему в грудь заряженный пистолет. Жоффруа в растерянности отступил в сторону, не зная даже, что сказать.

Первым опомнился Жан-Пьер. Схватив весло наперевес, он кинулся на мессира Дюрасье. Однако тот, не мешкая, выстрелил матросу прямо в грудь.

На рубашке Жан-Пьера расплылось кроваво-красное пятно, и он со стоном упал за борт.

Загрохотали крышки остальных бочек, и из них вынырнули еще двое офицеров фрегата. У одного из них в руках был боевой топор, которым тот замахнулся, чтобы нанести удар Жоффруа. Здоровяк успел увернуться и стал перебираться на нос, туда, где к борту шлюпки был прикреплен небольшой якорь.

Вилардо даже не успел вскрикнуть, когда ему в голову угодил пущенный рукой капитана Дюрасье пистолет. Швырнув его в Вилардо, капитан фрегата попытался выбраться из бочки, но схвативший якорь Жоффруа принялся крутить им над головой, словно пращей.

Неизвестно чем бы закончилась эта схватка, если бы провидение не сжалилось над недавними заложниками. Жоффруа поскользнулся на мокром дне шлюпки, и якорная веревка обмоталась у него вокруг шеи. Он рухнул на борт и пошел на дно вместе с якорем.

Когда Вилардо, после удара рукояткой пистолета в лоб пришел в себя, он увидел приставленный к горлу широкий нож, который прежде находился у него за поясом, и увидел улыбающееся лицо капитана Дюрасье.

– А теперь, красавчик, ты нам поможешь.

* * *

– Эй, смотрите, шлюпка возвращается! – крикнул кто-то из матросов фрегата «Эксепсьон», отдыхавших на нижней палубе.

– Пустая или с провизией?

– Там, кажется, какие-то бочки.

– Может, вино?

– Сейчас узнаем. Спускай лестницу.

Матросы сбросили с борта веревочную лестницу, по которой первым стал подниматься Вилардо. Сверху, с борта, не было видно, кто карабкается по лестнице следом за ним.

Каково же было изумление матросов, когда на палубе, следом за стариком Вилардо, появился капитан фрегата мессир Дюрасье. Матросы отступили назад, не веря своим глазам.

– Да это же наш бывший капитан,– пробормотал кто-то.

Мессир Дюрасье победоносно улыбался.

– Я ваш единственный и настоящий капитан! – воскликнул он.– Или вы уже не ожидали увидеть меня в живых?

Следом за ним на борт поднялись еще двое офицеров. Никто из матросов даже не заметил, что к спине их собрата приставлен широкий нож.

– Итак,– сказал капитан Дюрасье,– я вернулся. Да здравствует король! И благодарение богу, который положил конец нашему жалкому мятежу! Фрегат «Эксепсьон» снова должен встать в ряды королевского флота Франции, или вы считаете по-другому?

Матросы недоуменно переглядывались между собой. Пользуясь царившей среди них растерянностью, капитан Дюрасье продолжил:

– Пират, именовавший себя капитаном Рэдом, убит. Его дружок тоже.

Матросы смотрели то на капитана Дюрасье, то на Вилардо, который с кислой физиономией, пошатываясь, стоял на палубе.

Капитан ткнул в него пальцем.

– Перед вами Человек с железной волей,– торжественно провозгласил он,– который не побоялся грудью стать на пути измены. Его страдания были ужасны, однако его доблесть не останется без награды. Ну, что скажешь, Вилардо?

Матрос растерянно переминался с ноги на ногу, пытаясь выдавить из себя хоть одно слово. Однако это ему не удалось.

Капитан Дюрасье наклонился над Вилардо и прошипел ему в ухо:

– А ну, быстро говори «да здравствует король»!

– Да здравствует король! – слабо пискнул Вилардо и тут же рухнул на палубе без сил.

– Да здравствует король! – тут же закричали офицеры во главе с капитаном Дюрасье.

Матросы, ошеломленные такой неожиданностью, смирно повторили:

– Да здравствует король!

– Да здравствует король! – тот же клич донесся из-за люка, закрывавшего вход в трюм.

Там взбунтовавшиеся матросы держали часть офицеров и гвардейцев. Капитан Дюрасье обвел экипаж удовлетворенным взглядом.

– Ну, вот видите, не понадобилось даже прибегать к насилию. Открывайте трюм.

* * *

Наступило утро. Почти все пираты уже давно перепились и спали беспробудным сном. Их тела виднелись тут и там на берегу.

Лишь самые стойкие еще бродили по песку, размахивая зажатыми в руках бутылками и горланя песни, в которых невозможно было разобрать слов.

Лягушонок сидел на берегу рядом с Фьорой. По его влюбленному взгляду не трудно было догадаться, какие чувства он испытывает.

Фьоре тоже был чем-то симпатичен этот молодой человек с горящим взглядом, который выделялся среди пиратов смелостью и благородством. Да, он и мечтать не мог о знатном происхождении. Однако это не мешало ему вести себя достойно.

Лягушонок сидел на песке, обхватив колени руками и немигающим взглядом смотрел на Фьору. Она вдруг ощутила какое-то непонятное смущение и неловкость.

– Ну почему вы смотрите на меня так пристально? Лягушонок едва заметно улыбнулся.

– Капитан Рэд приказал мне не спускать с вас глаз,– смутившись, сказал он.

Фьору этот ответ немного позабавил. Ее прелестные губы также едва заметно изогнулись.

– Какой вы исполнительный,– чуть иронично сказала она.

Лягушонок густо покраснел.

– Я просто исполняю свой долг. Фьора улыбнулась чуть шире.

– Значит, у вас такой долг – охранять девушек?

Лягушонок промолчал и опустил глаза.

Фьора поняла, что ему самому стыдно за то занятие, что он избрал в жизни. Может быть, он еще не до конца осознал это, в таком случае, ему необходимо помочь.

– Какой странный человек этот капитан Рэд,– продолжила она.– Наверное, он думает, что у меня вырастут крылья, и я смогу улететь с этого острова.

Лягушонок пожал плечами.

– Может быть...

Фьора не сводила с него глаз.

– А вы?

Лягушонок опять опустил глаза.

– А что я, мисс?

– Как интересно вы меня назвали – мисс,– задумчиво сказала Фьора.– Ко мне прежде гак никто не обращался.

– Это по-английски.

– А вы англичанин?

– Да.

– Но ведь вы хорошо говорите по-французски.

– Мой отец был родом из Бретани.

– Ах вот оно что. Значит, в вас есть и французская кровь?

– Совсем немного. Я англичанин и горжусь этим.

Фьора немного помолчала.

– Скажите, а почему вы пришли мне на помощь? Зачем вы это сделали?

– Что вы имеете в виду?

– Ну, там в каюте... Когда меня хотели... Зачем вы убили из-за меня одного из своих товарищей?

Тут их прервали. Бродившие по берегу капитан Рэд и его седобородый друг перестали горланить песню и изумленно уставились на двух молодых людей, сидевших на берегу.

– Эй, Лягушонок! – закричал капитан Рэд,– уж не влюбился ли ты в нее? Лучше забудь об этом и затащи ее в кусты! А не хочешь – выпей с нами!

Они тут же принялись громко хохотать над собственной шуткой. Но Лягушонок ничего не ответил, и пираты поплелись дальше, переступая через валявшихся на берегу собратьев, перепившихся накануне вечером.

Одноногий пират неожиданно остановился.

– Погоди-ка,– сказал он своему седобородому другу.– Кажется, я встретил одного знакомого.

Он наклонился над храпевшим на песке матросом и бесцеремонно пнул его деревянным протезом. Матрос пробурчал что-то спросонья, но капитан Рэд снова пнул его.

– Доброе утро, господин старший корабельный плотник,– издевательским голосом произнес он.– Как вам спалось?

Увидев над собой гигантскую фигуру в красном камзоле, со спутанными волосами и всклокоченной бородой, плотник перепуганно пробормотал:

– Хорошо, сир.

Кривляясь, капитан Рэд спросил:

– Простите мне мою назойливость, господин старший корабельный плотник, не будете ли вы так любезны ответить: может быть, вам уже не нужен мой перстень с рубином?

– Нет, нет, конечно, нет,– клацая от страха зубами, промолвил плотник.– Сейчас, сейчас.

Трясущейся рукой он принялся стаскивать с пальца огромный перстень с рубином.

Седобородый приятель капитана Рэда сипло захохотал, а сам одноногий пират продолжил:

– Я, видите ли, так привык к этой милой безделушке, что мне без нее грустно. А тут вот увидел вас и решил: может быть, вы сможете изыскать возможность расстаться с ним?

– Да, да, конечно, вот он.

Плотник протянул его капитану Рэду и даже набрался сил пошутить:

– Совсем как новенький.

Одноногий пират вновь водрузил на то место, где он красовался прежде и, дохнув на рубин, протер его о полу бархатного камзола.

– И вправду, совсем как новенький,– удовлетворенно сказал он.– Ну, что скажешь, Дидлер?

Седобородый снова сипло захохотал, но неожиданно умолк и трясущейся рукой показал куда-то в море.

– Что это, Томас? Похоже, Нептун выходит из моря?

Капитан Рэд посмотрел в ту сторону, куда показывал старик.

И в самом деле, в утренних сумерках появившуюся среди волн фигуру можно было принять за легендарного морского царя, окутанного водорослями, с трезубцем в руке.

Однако при ближайшем рассмотрении это оказался Жоффруа, выпавший из шлюпки. А то, что издалека выглядело, как водоросли, на самом деле было толстым пеньковым канатом. Трезубца в руке этого живого воплощения бога морей не было, а вместо него он держал треугольный якорь с загнутыми в разные стороны остриями.

– Да это Жоффруа,– пробормотал капитан Рэд.– Что с ним случилось?

Еще не успев добраться до берега, здоровяк закричал:

– К оружию, капитан Рэд, к оружию!

– Что? – ошеломленно воскликнул одноногий пират.

– Капитан Дюрасье захватил «Эксепсьон»!

В тот же миг в первых лучах поднимающегося солнца на самой высокой мачте фрегата затрепетал штандарт короля Франции.

Забегали по вантам матросы, заскрипела якорная цепь, стали распускаться паруса.

– Черт побери,– не веря своим глазам, произнес капитан Рэд,– они сбежали. Якорь мне в глотку, они сбежали!

Он выхватил из-за пояса пистолет и выстрелил в сторону фрегата.

– Вставайте, свиньи! Поднимайтесь! – заорал он, бегая по берегу на своей деревяшке, которая утопала в песке.– Вставайте, я кому говорю! Наш фрегат отняли!

Пираты и матросы, валявшиеся на песке, стали подниматься со стонами и кряхтением.

– Что случилось?

– Вооружайтесь, да получше! – кричал капитан Рэд.– Мы отправляемся на фрегат! Эти свиньи офицеры снова захватили корабль!

Солнце еще не успело как следует подняться над горизонтом, когда примерно с десяток шлюпок отчалили от берега пиратского острова и направились к фрегату «Эксепсьон».

На головной шлюпке, размахивая шпагой, стоял капитан Рэд вместе с Лягушонком. Вместе с ними в одной посудине плыли чернокожий повар Бамако и Жоффруа.

– На штурм! – кричал одноногий пират.

– На штурм! – откликнулась разношерстная толпа из соседних шлюпок, потрясая шпагами, кинжалами и пистолетами.

Фрегат по-прежнему покачивался на волнах, распуская паруса.

Однако пиратские шлюпки не успели отплыть от берега, как на фрегате открылись люки оружейных портов, и грянул залп из всех тридцати шести пушек правого борта. Ядра с шипением и свистом попадали в воду, но несколько шлюпок все-таки было разбито.

На беду капитана Рэда среди них оказалась и та, на которой плыл и он. Когда дерево под ним разлетелось в щепки, он рухнул в воду, беспомощно загребая руками.

Кто знает, что случилось бы дальше, если бы не Бамако. Он нырнул за капитаном Рэдом и вытащил уже захлебывающегося пирата на поверхность воды. Бамако оттащил его назад к берегу, и первые слова, которые откашлявшись, произнес капитан Рэд, были:

– Мой трон.

С фрегата донесся крик капитана Дюрасье:

– Ну что, понравилось, оборванцы? Вы забыли свою вывеску!

Кончиком шпаги он подцепил валявшийся на палубе черный пиратский флаг и швырнул его за борт.

– Пусть вам повезет на том свете!

Пиратский флаг, упав в воду, превратился в обыкновенную тряпку, замазанную белой краской. Несколько мгновений он держался наверху, покачиваясь на волнах, а потом стал медленно опускаться на дно.

Выбравшиеся на берег мокрые, как куры, пираты, провожали грязными ругательствами гордо расправивший паруса фрегат, который, поймав попутный ветер, стал двигаться навстречу солнцу.

– Как вы думаете, капитан Рэд, куда они отправляются? – спросил Лягушонок.

– Думаю, что они просто удирают, куда глаза глядят. Эти французские свиньи, наверняка, уже позабыли о своей бабенке и сейчас озабочены только тем, как бы поскорее увести от меня мой трон. Если они думают, что им удалось избавиться от капитана Рэда, то они жестоко ошибаются.

– А что же мы будем делать с девушкой? – спросил Лягушонок.

Капитан Рэд сплюнул.

– Она нам еще пригодится. Ладно, для этого гордого фазана Дюрасье у меня есть небольшой сюрприз.

Он похлопал себя по камзолу.

– Я приходил сюда не только для того, чтобы сбыть заложников. У меня кое-что имеется в кошельке. Только бы мне повезло, и Жирный не продал ту старую развалюху, которую я когда-то пригнал на остров. Если бог еще помнит меня, то этот бриг стоит в бухте, неподалеку.

– О чем вы говорите? – удивленно посмотрел на него Лягушонок.

– Я говорю о старом рыбацком бриге, который когда-то не стал топить. Правильно сделал. Только бы эта жирная свинья не продала его кому-нибудь. В свое время я всучил ему эту развалюху за пятьсот дукатов. Посмотрим, сколько теперь он сдерет с меня.

Фьора, сидевшая на берегу, с замиранием сердца следила за тем, как фрегат «Эксепсьон» поднимает паруса и уходит на восток.

– Подождите,– безнадежно прошептала она,– а как же я?

Леонарда обняла ее за плечи.

– Не плачь, моя милая. Пока я с тобой, тебе нечего бояться. Эти негодяи не посмеют тебя тронуть.

Несмотря на уговоры служанки, Фьора заплакала.

– Но ведь я... Мне не на кого больше надеяться... Сеньор Гвиччардини не знает, где я. Что же будет со мной? Что будет?..

ГЛАВА 14

У жирного фламандца оказалась настоящая деловая хватка, и старый, потрепанный временем и штормами рыбацкий бриг он продал капитану Рэду обратно, но уже с прибылью. Доставшуюся ему за пятьсот дукатов посудину фламандец сбыл – притом, после долгих жалоб и причитаний на собственную бедность – за те самые шестьсот тридцать два дуката, которые ему пришлось вернуть одноногому пирату.

Бриг, который приобрел обратно капитан Рэд, сохранился, на удивление, хорошо. Конечно, паруса его были немного потрепаны, борта кое-где прохудились, но для того, чтобы пуститься в плавание, особенного ремонта не потребовалось.

За день все дыры на бортах брига были законопачены и просмолены, а прохудившиеся паруса подлатали так, что корабль был вполне готов к плаванию.

С командой проблем тоже не было. На острове осталось десятка полтора матросов с фрегата «Эксепсьон», которые без особых раздумий согласились плыть вдогонку под начальством капитана Рэда.

К ним присоединились и еще несколько человек из числа пиратов, потерявших свои корабли. Им не доставляло особого удовольствия находиться на острове без дела и выслушивать бесконечные жалобы и стенания жирного фламандца на то, что они даром едят его хлеб.

Оставшихся на острове заложников старый морской волк Рэд приказал захватить с собой. В общем, они не были большой обузой в плавании. К тому же, фламандец наотрез отказался содержать их на острове.

В общем, другого выхода не было, и бриг отправился в плавание, имея на борту, кроме команды под предводительством капитана Рэда, несчастных пленников.

Фьоре с Леонардой пришлось ютиться в маленьком кубрике, который нельзя было даже сравнить с каютой на фрегате «Эксепсьон». Здесь были обыкновенные деревянные кровати с грубыми матрацами, такие же грубые столы и табуреты, прибитые к полу гвоздями.

Бриг двинулся в путь на рассвете и, к счастью для капитана Рэда, продолжавшийся день до этого штиль сменился попутным западным ветром.

Несмотря на свою ветхую внешность, бриг обладал хорошими мореходными качествами. Паруса на двух его мачтах с такой скоростью несли судно по волнам, что надежда капитана Рэда догнать фрегат «Эксепсьон» за пару дней выглядела не такой уж и призрачной.

К тому же, вышколенная на фрегате команда хорошо знала свое дело, и каждое приказание капитана выполнялось незамедлительно и точно.

Сам капитан Рэд и вправду был настоящим морским волком. Он подолгу стоял у штурвала, вглядываясь в морскую даль, но, судя по всему, до фрегата было еще далеко.

Фьора с Леонардой сидели в кубрике, с тревогой прислушиваясь к каждому звуку. После того, что случилось с ней во время матросского бунта на фрегате, Фьора вполне допускала, что это может повториться. Правда, некоторую надежду вселяло в нее присутствие юноши, которого капитан Рэд называл Лягушонком.

Он несколько раз заглядывал в кубрик, оставляя для Фьоры подарки: гроздь свежего винограда, неизвестно откуда взявшегося на корабле, или бутылку испанского вина.

Но тревога не проходила, а лишь усиливалась – кто знает, что у этих пиратов на уме.

– Что они с нами сделают? – спрашивала Фьора у Леонарды, когда они, обнявшись, сидели на узкой матросской кровати, прислушиваясь к шуму ветра и скрипу такелажа.

Леонарда, как могла, успокаивала девушку:

– Не волнуйся, моя голубка. Хоть я и не присутствовала при твоем рождении, но позабочусь о том, чтобы не видеть твоей смерти. Клянусь, что я пожертвую своей жизнью ради того, чтобы защитить тебя от этих головорезов.

Леонарда с нежностью поглаживала Фьору по голове.

– Как только таких негодяев господь терпит на земле?

Фьора мгновение помолчала.

– Но они не все такие злые и жестокие.

– Все. Особенно мне не нравится этот капитан Рэд. У него такая отвратительная борода, что мне иногда хочется выщипать ее собственными руками.

И тут же до Фьоры донесся с палубы глухой рокот голоса одноногого пирата:

– Куда ты лезешь, дьявол тебе в задницу? А ну-ка разберись с топ-такселем.

Фьора тяжело вздохнула.

– Да, наверное, насчет капитана Рэда вы правы. Он, действительно, выглядит очень жестоким. Теперь я не удивляюсь тому, что нам рассказывал о нем мессир Дюрасье.

– Да, он пустил на дно немало судов, а уж сколько на его совести жизней, об этом только один всевышний знает. Но ничего, господь бог покарает его на том свете. А, может быть, еще и на этом.

Фьора снова помолчала.

– Но его друг,– наконец, сказала она,– этот молодой англичанин... Он выглядит благородным. По-моему, он совсем другой.

Леонарда перекрестилась.

– Что ты говоришь? Да что ты такое говоришь, душа моя? Как пират может быть благородным и благонравным? У них у всех на уме только деньги да кровь. Уж ты мне поверь, я побольше твоего пожила на свете и знаю, что говорю.

Но Фьора, казалось, совсем не слышала этих слов служанки.

– Он кажется совсем другим...– тихо промолвила она.

Неожиданно на лестнице, ведущей к кубрику, в котором располагались Фьора и Леонарда, раздался давно знакомый стук.

Сомнений быть не могло – к ним шел капитан Рэд. И хотя Фьора уже по звукам шагов знала о приближении одноногого пирата, его появление все равно заставило двух женщин вздрогнуть.

Ударом деревяшки капитан Рэд распахнул дверь и долго стоял у порога.

Фьора чувствовала на себе его тяжелый взгляд, но не осмеливалась поднять глаза.

Наконец, старый флибустьер громко засмеялся.

– Что, курочки, испугались? Не бойтесь, я не собираюсь бросаться на вас, как акула на добычу. Я иду другим курсом.

У Фьоры чуть-чуть отлегло от сердца, и она, наконец, подняла взгляд. За спиной капитана Рэда стоял Лягушонок и пристальным немигающим взглядом смотрел на нее. Фьора почувствовала, как на щеках у нее проступает краска.

– Может быть, вы все-таки позволите нам войти? – проговорил одноногий пират.

Слышать такое из его уст было тем более удивительно, что его поведение сопровождалось ударом ноги в дверь. Фьора едва слышно ответила:

– Но ведь вы уже пришли.

– И это верно,– рассмеялся капитан Рэд.– И все-таки, с вашего соизволения, мы пройдем в кубрик.

Гремя деревяшкой, он прошел внутрь и, вытянув ногу в сторону, уселся на табурет.

– Итак, госпожа... или как вас там нужно называть? Сеньорина Бельтрами,– сказал он,– не могли бы вы более подробно рассказать мне о своем родственнике? Я имею в виду того, который назначен послом-губернатором Крита.

Фьоре стал понятен этот интерес: капитана Рэда волновала платежеспособность сеньора Гвиччардини. У нее не было никаких сомнений в том, что она должна в самых радужных красках описать пирату финансовое положение сеньора Гвиччардини. Она вполне допускала, что ее могут выбросить за борт вместе с Леонардой, если у пиратов не будет шансов получить за нее хороший выкуп. Придется даже немного приврать.

– Сеньор Паоло Гвиччардини – дальний родственник моего отца, Франческо-Марии Бельтрами. Кроме того, он управляющий нашим семейным банком.

Капитан Рэд осклабился.

– Ага, значит, у вас есть семейный банк. Фьора решила не вдаваться в подробности и продолжила:

– Если все сложилось благополучно, то сеньор Гвиччардини сейчас находится на острове Крит в своей резиденции.

Капитан Рэд обернулся и посмотрел на Лягушонка, стоявшего у него за спиной.

– Кажется, Крит принадлежит венецианцам?

– Точно,– ответил тот.

– Значит, вы, сеньора Бельтрами, родом из Венеции?

– Нет, я флорентийка,– гордо ответила Фьора.– Даже имя свое я получила в честь Флоренции.

– А что случилось с вашим незабвенным батюшкой, если это, конечно, не секрет? – полюбопытствовал одноногий пират.

– Он погиб,– серьезно ответила Фьора,– его убили. Капитан Рэд сокрушенно покачал головой.

– Ай-яй-яй, какая жалость, примите мои соболезнования, госпожа Бельтрами. К счастью, у вас нашелся другой богатый родственник, и я полагаю, что он не откажется выдать нам небольшую сумму, которая покрыла бы наши расходы и хотя бы немного оправдала потраченные на вас усилия.

– Сеньор Гвиччардини очень богатый человек,– с достоинством ответила Фьора.– К тому же, он многим обязан моему отцу и по-отечески относится ко мне.

Капитан Рэд рассмеялся.

– Как приятно слышать, что есть на земле еще люди, полные христианской добродетели и сострадания. Если бы не они, Лягушонок, нам пришлось бы очень туго. Кто еще поделился бы с нами своими богатствами. О, простите, сеньора, я немного отвлекся. После того, что вы мне сообщили, я хотел бы перейти к делу. Как мы можем найти вашего сеньора?..

– Гвиччардини,– ответила Фьора.

– Да, сеньора Гвиччардини. К сожалению, я прежде никогда не бывал на Крите и теперь очень сожалею об этом.

Фьоре тоже пришлось сказать правду:

– И мне не доводилось там бывать.

Капитан Рэд скривился от неудовольствия.

– Какая жалость. Придется, как видно, действовать наугад. Сколько раз я говорил самому себе – не полагайся на случай, будь внимателен к мелочам. Нет, мне определенно нужно менять образ жизни. Я становлюсь старым и рассеянным. Лягушонок, принеси-ка карту. Может быть, мы совместными усилиями сможем как-нибудь разобраться в том, где необходимо искать уважаемого сеньора Гвиччардини.

Лягушонок вышел из кубрика и через минуту вернулся, держа в руке свернутую трубкой карту. Затем он положил ее на стол перед капитаном Рэдом и развернул.

– Что ж, посмотрим, посмотрим,– проговорил тот, обводя пальцем то место на карте, где был изображен остров Крит.

– Да здесь всего лишь один город – Кандия. А рядом какая-то бухта. Бухта Святого Креста. Так, понятно. Вот еще одна – бухта Провидения. Скорее всего, корабли, прибывающие в Кандию, останавливаются именно здесь. Как бы то ни было, в этом мы сможем убедиться только, прибыв на место.

Он свернул карту и отдал ее Лягушонку.

– Что ж, сеньора Бельтрами,– сказал капитан Рэд, поднимаясь с табурета.– Благодарю вас за помощь. Вы оказали нам неоценимую услугу. Надеюсь, что скоро вы увидитесь с вашим любимым родственничком. А мы познакомимся с лучшими качествами его души. Он добрый христианин?

– Да,– ответила Фьора.– Вы не будете разочарованы.

– Надеюсь, надеюсь,– рассеянно пробормотал капитан Рэд, направляясь к выходу.

Пока он выбирался за порог, Лягушонок неподвижно стоял у стола, все также пожирая взглядом Фьору. Наверное, он мог бы делать это часами, а, может быть, даже целыми днями.

Но сейчас ему пришлось уйти, потому что, не обнаружив поблизости своего юного друга, капитан Рэд заорал:

– Лягушонок, ты что там делаешь? Мы идем на бак! Пора менять курс!

* * *

Плавание до Крита при попутном ветре заняло лишь трое суток. Все это время Фьора и Леонарда почти не выходили из каюты, лишь иногда выглядывая наверх, чтобы подышать свежим морским воздухом.

Здесь, в отличие от фрегата «Эксепсьон», увы, не было ни большой столовой, ни широкой палубы, ни места на корме, где можно было бы посидеть, глядя на волны. Это было обыкновенное рыбацкое суденышко, приспособленное лишь для забрасывания сетей и перевозки улова.

Как ни странно, на палубе больше пахло рыбой, чем в кубрике. Хотя прошло уже несколько лет с тех пор, как этот корабль перестал принадлежать рыбакам, запах рыбы, слизи и чешуи так плотно пропитал палубу, что даже время неподвластно над ним.

Иногда Фьора не обращала на это внимания, иногда ее тошнило от заполнявшего палубу смрада, а иной раз запаха не чувствовалось вовсе, и Фьора даже не могла понять почему.

Впрочем, сейчас ее занимали совершенно другие мысли. Прибыл ли сеньор Гвиччардини на остров? Не случилось ли с ним чего-нибудь в пути? Капитан Манорини, конечно, хороший моряк, но море способно на всякое. Об этом Фьора уже знала.

Временами она исступленно молилась, умоляя господа только о том, чтобы тот сохранил жизнь сеньору Гвиччардини и целым и невредимым доставил его к месту назначения. Именно от этого сейчас зависело – будет она жить или нет.

Ведь если сеньора Паоло не окажется на острове, пираты, обозленные тем, что их обманули, могут просто-напросто вышвырнуть ее за борт. О том, что они на такое способны, рассказывала ей Леонарда. Да и мессир Дюрасье говорил, что капитан Рэд отличается особой жестокостью и хладнокровием. Ему ничего не стоит скормить человека акулам и тут же выразить сожаление по этому поводу.

О фрегате «Эксепсьон» она уже не вспоминала, будучи совершенно уверенной в том, что сейчас это судно швартуется где-нибудь на Мальте. Вряд ли капитану Дюрасье придет в голову направить свой корабль на Крит, тем более, что для этого у него нет никаких причин.

Однако она ошибалась.

* * *

День приближался к концу, когда на горизонте показались желтые изъеденные ветром скалы. Такой странный цвет бывает лишь у песчанника. Но стоило судну приблизиться к скалам, как за ними стали видны поросшие густым кустарником кусты и тонкие, устремившие ввысь свои верхушки кипарисы.

Это был остров Крит.

Рыбацкий бриг под командованием капитана Рэда истратил еще целые сутки на то, чтобы добраться до порта Кандии, располагавшегося на северо-западной оконечности острова в бухте Провидения.

Когда вечером бриг бросил якорь на рейде Кандии, Фьора вышла на палубу. Здесь же стоял капитан Рэд с картой в руках и несколько матросов, среди которых был и Лягушонок.

Над рейдом возвышались мачты какого-то громадного корабля. Неподалеку от него стояло судно размерами поменьше.

В первом Фьора сразу же узнала фрегат «Эксепсьон», а во втором свою родную «Санта-Маддалену».

Сердце ее заколотилось от радости. Значит, у сеньора Гвиччардини все в порядке и он прибыл на Крит.

Но что здесь делает французский фрегат? Может быть, капитан Дюрасье решил сделать крюк для того, чтобы известить посла-губернатора Венеции сеньора Гвиччардини о том, что она, Фьора Бельтрами, попала в руки пиратов?

Как бы то ни было, капитан Рэд от удовольствия потирал руки.

– Вот они голубчики,– сказал он, вглядываясь в очертания кораблей.– Нам, конечно, нельзя входить в эту бухту. Сейчас посмотрим на карте, куда можно пристроиться. Ах да, здесь же есть бухта Святого Креста. Значит, туда и направимся.

Подняв якорь, рыбацкий бриг покинул рейд Кандии и направился к лежавшей неподалеку бухте Святого Креста.

* * *

Под прикрытием темноты с брига была спущена шлюпка, в которую сели сам капитан Рэд, Лягушонок и Фьора с Леонардой.

Девушка даже была рада этому: ей не терпелось покинуть качающуюся палубу и ступить на твердую землю. Для маскировки капитан Рэд и Лягушонок переоделись в отобранную у отца Бонифация сутану и длинную черную мантию корабельного лекаря мессира де Шарве.

Шлюпка на веслах пересекла отрезок берега, разделявших бухту Святого Креста и бухту Провидения, чтобы добраться до порта Кандии.

Вход в бухту Провидения преграждала огромная стальная цепь, которая должна была защитить город от нападения с моря.

Эта мера предосторожности была отнюдь не излишней, потому что уже несколько раз за последние годы это владение венецианской республики подвергалось нападению морских бандитов. Преобладали среди них турки. Но однажды Кандией пытались овладеть и европейские корсары.

Шлюпка свернула к порту, и ее пассажирам пришлось нагнуться, чтобы миновать цепь.

Даже сидя на веслах, Лягушонок не сводил взгляда с Фьоры. Она порой даже готова была рассмеяться – столь нелепо выглядел строгий черный наряд врача, мешковато сидевший на молодом англичанине.

Еще забавнее выглядел капитан Рэд: над сутаной доминиканского монаха красовалась бородатая физиономия одноногого пирата. Принять его за священника мог только слепой.

«Эксепсьон» и «Санта-Маддалена» стояли у самого входа в порт, сразу за цепью. Когда шлюпка проходила мимо фрегата, на палубе раздался громкий голос капитана Дюрасье:

– Боцман, что с приливом?

В ответ послышалось:

– Корабль к выходу готов, господин капитан. Прилив начнется к восьми склянкам.

Фьора еще не знала, что собираются делать пираты, но в одном она была уверена твердо: ей следует рассчитывать только на себя.

Это подкреплялось еще и тем обстоятельством, что вместо Леонарды в одеянии старой служанки рядом с Фьорой сидел ни кто иной, как бывший повар с фрегата «Эксепсьон» Бамако. По-видимому, он должен был изображать чернокожую гувернантку. Но его присутствие в шлюпке лишь добавляло происходящему театральности.

Вокруг возвышались высокие каменные стены фортов, возведенных здесь еще четыреста лет назад во времена первых крестовых походов, когда остров Крит был захвачен рыцарями, направлявшимися в Палестину.

Наконец, шлюпка причалила у пустынной набережной, освещенной двумя тусклыми фонарями. Только по ним удалось определить, где начинается пристань.

Первым из шлюпки выбрался Бамако, затем капитан Рэд, после него – Фьора и последним – Лягушонок. Он наспех привязал шлюпку к столбику на пристани и двинулся следом за остальными.

Чтобы скрыть свою отнюдь не монашескую внешность, капитан Рэд накинул на голову клобук. Под сутаной он держал заряженный пистолет, которым грубо ткнул Фьору в спину.

– Иди. Ты знаешь, где дворец посла-губернатора?

– Я же говорила, что никогда не была здесь раньше,– обиженно ответила девушка.– И перестаньте тыкать в меня пистолетом.

– Ну ладно, ладно,– пробурчал одноногий пират.– Придется полагаться на собственное чутье.

Долго искать не пришлось. Первый же случайно встреченный прохожий на вопрос о том, где находится резиденция венецианского посла-губернатора в Кандии, обернулся и показал пальцем на великолепный дворец из белого мрамора, возвышавшийся у самой набережной.

– Вот он.

Это было великолепное строение в романском стиле с мраморной колоннадой, высокой белой лестницей, широкими ступеньками. По бокам лестницы поднимались к дворцу два ряда вечно зеленых окаций, которые с обеих сторон огибали дворец, словно окружая его зеленым поясом.

Внизу, на перилах лестницы, горело два фонаря, и даже с набережной было видно, что в самом дворце ярко освещены окна.

Перед входом на лестницу, состоявшую из двух пролетов, никого не было видно. Капитан Рэд подтолкнул остановившуюся в нерешительности Фьору скрытым под сутаной пистолетом.

– Иди.

Девушка стала медленно подниматься по ступенькам, приподняв платье. Она едва не вскрикнула от неожиданности, когда на площадке между двумя пролетами лестницы, из полумрака, возникла фигура солдата, одетого в форму венецианского гвардейца.

Направив в грудь девушки мушкет, он громко сказал:

– Пароль.

Фьора в растерянности оглянулась.

– Я не знаю никакого пароля,– прошептала она.

Капитан Рэд просипел:

– Говори что-нибудь.

– Я – Фьора-Мария Бельтрами. Я.... родственница сеньора Гвиччардини.

Солдат в нерешительности отступил назад, не зная, что предпринять. Однако, когда девушка сделала попытку подняться на еще одну ступеньку вверх, он опять направил на нее мушкет.

– Стой!

На шум из дворца вышел начальник стражи – офицер венецианской гвардии в круглом шлеме и доспехах, прикрывавших верхнюю часть тела. На плечах его висел длинный плащ, а в руке он держал горящий фонарь.

– В чем дело? – грозно спросил офицер. Солдат кивнул в сторону Фьоры.

– Эта девушка утверждает, что она родственница господина посла-губернатора.

Офицер спустился вниз и осветил фонарем лицо Фьоры. Ее спутники старались держаться подальше от света. Только капитан Рэд стоял за спиной Фьоры, не позволяя девушке забыть о том, что в спину ей направлен заряженный пистолет. Оказалось, что девушка раньше встречала этого офицера. Он плыл на головном фрегате флотилии, выходившей из Генуи в направлении Крита, но затем угодивший в бурю и разметанный ветром. Внимательно рассмотрев Фьору, он недоверчиво спросил:

– Сеньора, это вы? А кто это с вами? Разумеется, находясь под дулом пистолета, Фьора не могла сказать правды.

– Этот падре,– кивнув головой в сторону скрывавшегося под клобуком и сутаной капитана Рэда, сказала она,– и его храбрый товарищ спасли меня и мою новую гувернантку из лап жестоких пиратов. Пожалуйста, проводите меня во дворец к сеньору Гвиччардини.

Офицер-венецианец в нерешительности переминался с ноги на ногу.

– Сию минуту, сеньора,– наконец, сказал он.– Однако прежде я должен поставить в известность командира дворцовой стражи. Я всего лишь начальник караула. Вы не соблаговолите подождать здесь?

Он уже собирался направиться наверх, во дворец, когда капитан Рэд неожиданно сказал:

– Сын мой,– он приподнял голову и таинственным голосом продолжил,– в моих руках находятся сведения, составляющие важнейшую государственную тайну. Они касаются самого существования венецианской республики. Ты не должен задерживать нас здесь. Так что, будь добр, проводи нас к послу-губернатору со всей поспешностью, на которую только способен.

Когда начальник стражи попытался что-то возразить, капитан Рэд принялся подмигивать ему.

– Никто не должен знать о моем присутствии здесь, так что давай, ноги в руки!

Начальник караула в изумлении разинул рот и воззрился на Фьору. Но на лице девушки не дрогнул ни один мускул.

– Разве вы не слышали, что сказал святой отец? Немедленно проводите нас к сеньору Гвиччардини.

Начальнику караула не оставалось ничего другого, как сказать:

– Я слышал все слово в слово, сеньора. Сию минуту. Следуйте за мной.

Держа фонарь в вытянутой руке, он стал подниматься по ступенькам лестницы, а процессия во главе с Фьорой двинулась за ним.

Вскоре они оказались в громадном вестибюле, увешанном венецианскими зеркалами работы самых искусных ювелирных мастеров, картинами и гобеленами, уставленном скульптурами и огромными вазами с цветами.

Под пустыми сводами вестибюля слышались лишь звуки шагов и стук деревяшки капитана Рэда.

Пройдя через вестибюль, поздние гости направились к лестнице, ведущей на второй этаж дворца. Никакой стражи поблизости не было видно, что заставило капитана Рэда достать из-под сутаны пистолет и замахнуться.

В тот самый момент, когда он уже готов был нанести удар по голове начальника караула, тот неожиданно обернулся и с радостной улыбкой произнес:

– Его превосходительство сеньор Гвиччардини будет несказанно рад видеть вас. После того, как он потерял вас в море, все были уверены, что вас не удастся отыскать. Но я вижу, что с вами все хорошо.

Капитан Рэд едва не выдал себя, и только невероятное проворство позволило ему вовремя спрятать за спиной пистолет. Он сделал вид, будто у него неожиданно зачесалась спина.

Начальник караула, к счастью, ничего не заметил и зашагал вверх по лестнице.

То же самое повторилось через несколько шагов.

Капитан Рэд снова вознамерился оглушить начальника караула, но тот, повернувшись к Фьоре в полоборота, произнес:

– Мы все молились за вас, сеньора. И, как видно, пресвятая дева Мария услышала наши молитвы. Да святится имя ее.

Так, без происшествий, они поднялись на второй этаж, где возле огромных дверей, которые вели в опочивальню посла-губернатора сидел на стуле гофмейстер, преклонных лет мужчина в вышитом камзоле и туфлях с серебряными пряжками. Его высокий жезл был прислонен к стене, а сам гофмейстер потрясал тишину громким храпом.

Начальник караула хотел было разбудить старика, но не успел он положить руку ему на плечо, как капитан Рэд отвел офицера в сторону.

– Тс-с,– прошептал он, приложив палец к губам.– Не нужно будить.

Не прибегая к особым объяснениям, капитан Рэд открыл дверь и пропустил туда Фьору, Бамако в костюме служанки и Лягушонка. За ними последовали немало удивленный начальник караула и капитан Рэд.

Однако, это была еще не опочивальня, а промежуточная комната, где обычно дожидаются гости, которым обычно назначена аудиенция.

Капитан Рэд осторожно закрыл за собой дверь и, стоя спиной к начальнику караула, достал из-под сутаны пистолет.

И снова одноногому пирату не повезло. На сей раз его подвел деревянный протез, который скользнул по начищенному до блеска мрамору. Старый пират поскользнулся, потерял равновесие и, нелепо взмахнув руками, грохнулся на мраморный пол.

Пистолет, который он держал в левой руке, вылетел и с грохотом покатился по полу.

– Чертовы именины! – грубо выругался капитан Рэд.

Начальник караула, безмятежно шествовавший к дверям в опочивальню посла-губернатора, услышав шум и ругань за спиной, в изумлении обернулся.

– Что такое? – произнес он, наклоняясь с фонарем в руке над святым отцом, который изрекал такие богохульные слова.

Увидев деревянный протез на ноге и пистолет, офицер-венецианец уже собирался поднять тревогу, но Лягушонок вовремя толкнул его сзади, и начальник караула упал прямо на грудь одноногого пирата.

Капитан Рэд схватил офицера за горло, свалил на пол и принялся душить. Начальник караула безуспешно пытался освободиться из стальных пальцев старого морского волка. Он захрипел, глаза его выкатились из орбит, ноги задергались.

Фьора едва не закричала от ужаса, но Лягушонок успел вовремя закрыть ей рот.

– Тише, так надо,– прошептал он.

Венецианец дергал руками и ногами, пытаясь вырваться, но пальцы капитана Рэда все сильнее сжимались на его горле.

Старик-гофмейстер, мирно дремавший за дверью, не слышал ничего, кроме собственного храпа.

Когда человек находится на пороге смерти, силы его утраиваются, и он способен совершить даже невозможное. Начальник караула в предсмертной агонии смог оттолкнуть от себя капитана Рэда, но на помощь старому пирату тут же пришел Бамако, обряженный в костюм служанки. Он кинулся на хрипевшего и кашлявшего венецианца, не давая ему подняться. А тем временем капитан Рэд снова сдавил его горло руками.

На сей раз все закончилось гладко: через минуту обмякшее тело неподвижно лежало на полу.

Бамако помог подняться с мраморного пола капитану Рэду и подхватил упавший фонарь.

Старый пират с пистолетом в руке подошел к двери опочивальни и, приложив к ней ухо, прислушался.

За дверью было тихо. Очевидно, посол-губернатор уже спал.

– Иди первой,– негромко сказал капитан Рэд, обращаясь к Фьоре.

Она осторожно толкнула вперед дверь и шагнула в опочивальню.

Это была огромная комната, богато украшенная зеленью, картинами и скульптурами. На полу лежал огромный толстый ковер с вытканным на нем гербом города Венеции.

Посреди комнаты стояла огромная постель, в которой мирно спал сеньор Гвиччардини. Его голова в ночном колпаке покоилась на пышных подушках, руки лежали поверх одеяла.

Он спал так крепко, что не слышал, как в опочивальню вошли четверо.

Первым к изголовью направился капитан Рэд, а за ним – Фьора.

– Подождите,– сказала она одноногому пирату.– Позвольте мне разбудить сеньора Гвиччардини. У него очень слабое здоровье, и я боюсь, как бы он не умер от апоплексического удара, когда увидит меня. Ведь он, наверняка, думал, что я погибла в море.

Этот довод показался капитану Рэду убедительным, и он пропустил девушку к изголовью. Пока Фьора стояла рядом с кроватью в нерешительности, капитан Рэд подозвал к себе Лягушонка.

– Уберите оттуда покойника.

Бамако и Лягушонок перетащили труп начальника караула в опочивальню посла-губернатора и усадили его в кресло рядом с дверью, выходившей на широкий балкон. Здесь же стоял широкий стол.

– Сеньор Паоло,– негромко позвала Фьора. Однако старик лишь мирно посапывал. Тогда девушка наклонилась и поцеловала его руку.

– Сеньор Паоло,– снова сказала Фьора,– проснитесь.

В ответ старик лишь громко всхрапнул.

– Проснитесь же,– повторила Фьора,– заклинаю вас.

Но все ее усилия были напрасны. Сеньор Паоло лишь перевернулся набок и что-то пробормотал во сне.

– О, бог мой,– прошептала Фьора, отшатываясь.– Да он меня не слышит.

Капитан Рэд шагнул вперед, отодвинул в сторону девушку.

– Ну ладно, хватит,– грубо зарычал он,– Дай-ка я. Эй, Гримальди, или как там тебя! А ну просыпайся!

Он схватил старика за плечо и принялся трясти его, как куклу.

Сеньор Гвиччардини, наконец, открыл глаза и сумасшедшим взглядом посмотрел на людей, склонившихся над его кроватью: монах-доминиканец в белом плаще и черном клобуке, из-под которого торчала черная густая борода с проседью, какой-то юный врач в длинном черном одеянии и круглой шляпе, чернокожая служанка в черном платье и девушка с длинными пышными волосами цвета вороньего крыла.

Спросонья хлопая глазами, старик пробормотал:

– Спаси и сохрани меня, господи. Святой Антоний, я ведь просил тебя – избавь меня от этих демонов.

Он снова закрыл глаза и улегся на подушки.

– Сеньор Паоло, это же я,– жалобно пролепетала Фьора.– Неужели вы меня не видите?

Она повернулась к капитану Рэду.

– Боже мой, я не знаю, что делать. Кажется, он не узнает меня. Ума не приложу, что с ним могло произойти. Может быть, он так переживал из-за того, что я исчезла, и помутился рассудком?

Капитан Рэд хмыкнул:

– Да. Выглядит он, как идиот. Наверное, старик просто выжил из ума. Эй, ты, просыпайся,– рявкнул он.

Сеньор Гвиччардини, с которым, действительно, произошла разительная перемена, резко открыл глаза и внятно спросил:

– Почему вы все в черном? Или я уже умер? Где я, святой отец?

Капитан Рэд сорвал с головы клобук и взбешенно прорычал:

– Никакой я тебе не святой отец! Я – капитан Рэд! При упоминании этого имени сеньор Гвиччардини вздрогнул. Лишь накануне ему сообщили о том, что в Средиземном море вновь промышляет разбоем известный своей жестокостью пират по имени Томас Бартоломео Рэд. Так, во всяком случае, утверждал капитан французского фрегата «Эксепсьон» мессир Жан-Батист Дюрасье. Этот корабль накануне прибыл на остров Крит именно для того, чтобы сообщить о столь прискорбном известии послу-губернатору Венецианской республики. Тогда же капитан Дюрасье рассказал сеньору Гвиччардини о том, что девушка, которая была на его попечении, сеньора Фьора Бельтрами, и ее служанка Леонарда Мерсе попали в руки этого кровожадного зверя.

– Томас Бартоломео Рэд,– потрясенно прошептал сеньор Гвиччардини.

Рука его сама собой потянулась к шнурку звонка, однако ему успел помешать Лягушонок.

Молодой человек в мешковатом костюме доктора с невероятным мастерством метнул кинжал, пригвоздив шнурок к изголовью кровати.

Сеньор Гвиччардини облизнул пересохшие от страха губы и опустил руку.

– Да, Томас Бартоломео Рэд – это я, собственной персоной,– представился одноногий пират.– Не тяните время.

Капитан Рэд схватил за руку Фьору и подтащил ее к себе.

– Как видите, она в моих руках. Но я готов пойти вам навстречу и совершить небольшую сделку.

– Что вам нужно? – прошептал сеньор Гвиччардини.

– Ничего особенного,– ответил пират.– Я хочу обменять ее, вот и все.

Сеньор Гвиччардини кивнул.

– Сколько?

Капитан Рэд медленно покачал головой.

– Нет, меня не интересуют деньги.

– А что же вам нужно?

– В трюме корабля, который сейчас стоит на вашем рейде, находится трон какого-то там африканского царя.

Глаза у сеньора Гвиччардини полезли на лоб.

– Что? Вы имеете в виду трон Югурты?

– Вот именно,– невозмутимо сказал капитан Рэд.– Вам – девушка, мне – трон.

Сеньор Гвиччардини ошеломленно хлопал глазами.

– Но это невозможно. Трон Югурты принадлежит французскому королю. Ни вы, ни я не имеем на него права.

Капитан Рэд поморщился.

– Замолчи, мешок прелых костей. Отныне я заявляю права на этот трон. И меня не интересует, кому он принадлежал раньше. Ты понял?

Сеньор Гвиччардини едва не задохнулся от такой наглости.

– Нет, но это невозможно. Я не могу распоряжаться троном, принадлежащим французской короне.

Лицо капитана Рэда побагровело от ярости.

– Ты думаешь, я шучу, итальянская судовая крыса? Смотри,– с этими словами он левой рукой выхватил пистолет и, щелкнув курком, навел его на сеньора Гвиччардини, который испуганно отшатнулся.

Другой рукой одноногий пират схватил девушку и повалил ее на кровать.

– Лягушонок, давай.

Юноша непонимающе посмотрел на старого пирата.

– Что?

– Насилуй,– рявкнул Рэд.

Лягушонок вытаращился на капитана.

– Что, прямо сейчас?

– Прямо сейчас.

Лягушонок медленно снял шляпу, но так и не смог сдвинуться с места. Рэд возмущенно завопил:

– Ты чего ждешь?

– Я не могу,– дрожащим голосом ответил юноша.

– Можешь! – закричал капитан Рэд.– Это приказ!

Лягушонок развел руками.

– Я знаю, что это приказ, но я не могу. Но... нет. Он шагнул в сторону и отвернулся. Капитан Рэд, не сводя пистолета с посла-губернатора, обернулся к чернокожему повару.

– Это бунт. Бамако, дружок, давай-ка ты вместо этого предателя.

Негр пожал плечами и кивнул.

– Ладно, только мне надо освободиться от всех этих юбок.

– Давай быстрей! – крикнул Рэд.

Из глаз Фьоры хлынули слезы.

– Прошу вас, сеньор Гвиччардини, пощадите меня. Не позволяйте им это делать,– взмолилась она.– Проявите христианское милосердие. Да, я не ваша дочь, но разве это имеет сейчас значение? Я не переживу насилия. Я умру. Прошу вас, прислушайтесь к голосу своего сердца. Право же, моя честь стоит какого-то трона.

Сеньор Гвиччардини молчал.

– Соглашайтесь же! – крикнул Рэд.

– Я не могу. Вы требуете от меня невозможного. Фрегат «Эксепсьон» – это французский военный корабль. Он не подчиняется законам Венецианской республики.

– Фрегат «Эксепсьон» находится на территории острова, принадлежащего Венецианской республике, и должен выполнять его законы, а также указания посла-губернатора! – выкрикнул капитан Рэд.– Не мне учить тебя юриспруденции. Ты, старый пеньковый канат! Если ты прикажешь, то капитан Дюрасье должен будет подчиниться тебе. Ну, я не слышу твоего согласия.

Посол-губернатор отвернулся, гордо сложив руки на груди.

– Нет, ни за что. Это превышение полномочий, и оно грозит войной между Францией и Венецией.

Рэд засмеялся.

– Это грозит только государственной казне Франции. Король никогда не признается в том, что его военные корабли – это точно такие же грабители, как я. Так что, все будет шито-крыто. Гони трон, а не то я сейчас сам изнасилую эту девчонку.

Юноша, который знал, что капитан Рэд вполне способен сделать то, что обещает, принялся лихорадочно искать пути спасения девушки. Взгляд его упал на большой медный поднос, стоявший на столике у изголовья кровати с чашкой для полоскания и огромной серебряной ложкой. В голову ему пришла счастливая мысль.

Он отшвырнул в сторону Бамако, безуспешно пытавшегося справиться с дюжиной юбок и решительно подошел к постели посла-губернатора.

– Сир,– сказал он капитану Рэду,– у меня есть способ заставить его сделать то, что нам нужно. Отпустите девушку.

Но старый бродяга навалился на Фьору так, что она едва не задохнулась.

– Отпустите меня!

Одноногий пират, похоже, только сейчас вспомнил, что на нем одет костюм монаха-доминиканца, а потому совершить насилие будет затруднительно даже при большом желании.

Он принялся нащупывать рукой край сутаны, намереваясь стащить ее с себя.

Но все было тщетно.

Пока капитан Рэд был занят своей одеждой, Фьоре удалось оттолкнуть его в сторону. Она сделала попытку вырваться и убежать, но, к ее удивлению, одноногий морской бродяга преклонных лет оказался проворнее, чем она могла предположить.

Он тут же схватил ее за горло и прошипел:

– Не дергайся, а то сейчас продырявлю тебя насквозь.

Почувствовав себя совершенно беспомощной, девушка снова разрыдалась.

– Чудовище!..

Пират плотоядно рассмеялся.

– Да, раньше меня все так называли.

– Отпустите девушку...– взмолился сеньор Гвиччардини.

– Ни за что! – рявкнул капитан Рэд.– До тех пор, пока вы не пообещаете мне трон с французского фрегата, вам не на что надеяться. Бамако, ну где ты там возишься?

Лягушонок, еще некоторое время стоявший у изголовья кровати в нерешительности, понял, наконец, что время терять нельзя. К этому его подвигло еще и то обстоятельство, что капитан Рэд, хищно облизываясь, впился губами в полуобнаженное плечо Фьоры. Правда, выглядело это как-то несерьезно, по-театральному.

– Красотка, тебе еще никогда не приходилось иметь моряка? – захохотал он после этого.

Фьора сквозь слезы бросила:

– Если вы хотите изнасиловать меня, то сделайте мне честь – убейте, прежде чем я успею умереть от стыда.

Капитан Рэд неожиданно подскочил и принялся трясти за грудь бедного старика Гвиччардини.

– Ты бесчувственный чурбан или кто? Прямо на твоих глазах насилуют такое прелестное создание... Наверное, если бы она была твоей дочерью, ты бы уже давно согласился!

Сеньор Гвиччардини неожиданно всхлипнул.

– Я не могу! Это вызовет войну между Францией и моей страной! Прошу вас, сжальтесь над бедной девушкой... Ей уже многое пришлось повидать в этой жизни. Вы должны понять меня...

Одноногий пират бессильно зарычал:

– Я тебя сейчас пристрелю. И тогда тебе уже не придется заботиться о своей стране. А ее мы прогоним через все береговое братство. И твой святой Антоний будет жарить тебя на том свете и переворачивать вилами с боку на бок. Не тяни время!

Но сеньор Гвиччардини только трясся от страха и ничего не мог ответить.

Тогда капитан Рэд приставил дуло пистолета к виску Фьоры.

– А если я вышибу ей мозги прямо на твоей кровати? Это как-нибудь взволнует тебя? – в ярости скрипя зубами, произнес он.

Рука одноногого пирата скользнула в вырез платья Фьоры, которая завизжала:

– Не тронь меня!

Она плюнула в лицо капитану Рэду, который не ожидая такой смелости, ошеломленно отдернул руку.

– Капитан,– вмешался Лягушонок,– по-моему, все это бесполезно. Эта девушка ничего не значит для господина губернатора.

Таким образом Лягушонок пытался отвлечь старого пирата от Фьоры, чтобы спасти ей жизнь.

Во всяком случае, она сама поняла эти слова именно так.

Капитан Рэд повернулся к Лягушонку.

– Что ты предлагаешь?

Тот многозначительно повертел перед собой длинную серебряную ложку.

– Я думаю, нам надо заняться самим господином послом.

Капитан Рэд удивленно пожал плечами.

– Ты имеешь в виду – проверить, что у него внутри?

– Нет,– сказал Лягушонок.– Мы проверим, что у него снаружи. Он так беспокоится о сокровищах французской казны и государственных интересах, что, наверняка, согласится ради них расстаться с собственными. Но только в том случае, если мы будем угрожать не этой девушке, а ему самому.

Капитан Рэд хмыкнул.

– Да, а это – интересная идея. Давай-ка попробуем.

Он грубо схватил Фьору за плечо и отшвырнул в сторону.

– А ну, отойди. Эй, ты, губернатор, покажи свои плавники.

Сеньор Гвиччардини безуспешно пытался спрятать руки под одеялом.

– Не трогайте меня, молю вам – жалобно простонал он.

Одноногий пират зарычал от ярости и всем телом навалился на старика итальянца.

Фьора бросилась ему на выручку. Она накинулась на пирата, пытаясь ударить его кулаками, но Лягушонок обхватил Фьору за талию и стал оттаскивать в сторону.

– Не трогайте его, прошу вас! – возбужденно прошептал он ей на ухо.– Если ваш родственник лишится пары золотых колец, то для него это будет наименьшим злом. Капитан Рэд опасен только в том случае, если его сильно разозлить.

Но Фьора не унималась.

– Пустите же меня! Он убьет бедного сеньора Паоло.

Капитан Рэд, бормоча себе под нос ругательства, схватил сеньора Гвиччардини за руки и принялся разглядывать кольца на пальцах старика.

– Ого! Да тут есть чем поживиться! А ну-ка, отдавай! У меня еще есть несколько свободных пальцев.

Он принялся стаскивать самые большие перстни с рук сеньора Гвиччардини, приговаривая:

– Идите к папочке, разрази вас гром...

Фьоре, наконец, удалось вырваться из объятий Лягушонка, и она показала капитану Рэду кольца, которыми были украшены ее руки.

– Прошу вас, не трогайте сеньора Паоло! Возьмите все мои драгоценности, возьмите все... Если вы будете издеваться над сеньором Гвиччардини, сердце его не выдержит. Пощадите его, заклинаю вас! Во имя матери, которая выносила вас в своем чреве...

Пират отмахнулся.

– Отойди...

Фьора упала на кровать рядом с ним.

– Пощадите же его!..

Сеньор Гвиччардини не выдержал такой тяжести. Закашлявшись, он простонал:

– Сойдите же с меня... Оба... Я сейчас умру... О, Господи... Господи... И не давите так...

Когда уже все пальцы на руках капитана Рэда были унизаны драгоценными перстнями и кольцами, он вспомнил и о троне.

– Сын кривой мачты и рваного паруса! Я вырежу твою печенку и брошу ее на съедение крабам!

Пошарив у себя под сутаной, он не обнаружил больше никакого оружия и, еще раз грубо выругавшись, откинул одеяло, прикрывавшее сухонькое тело сеньора Гвиччардини.

– Черт возьми! Твое счастье, что у меня нет с собой ножа, но я загрызу тебя зубами!

Вновь отбросив в сторону пытавшуюся помешать ему Фьору, капитан Рэд схватил старика-итальянца за ногу и укусил его за палец.

– А-а-а-а...– закричал Гвиччардини.– На помощь! На помощь!

Лягушонок мгновенно заткнул ему рот подушкой.

– Он же задохнется! – взвизгнула Фьора.– Отпустите его!

– Правильно-правильно, Лягушонок... Души его, а я буду откусывать от него по кусочку.

Но Фьоре все-таки удалось помешать Лягушонку и, хватая ртом воздух, Сеньор Гвиччардини прохрипел:

– Я сделаю все, что вы хотите. Только не трогайте меня.

– Трон! – рычал капитан Рэд.

Старик принялся трясти головой.

– Хорошо-хорошо, я постараюсь сделать все, что в моих силах.

– Прикажите капитану Дюрасье, чтобы он вытащил трон из трюма и отдал его мне.

– А если он не согласится? – спросил Лягушонок.

– Согласится.

Рэд снова ухватил старика Гвиччардини за ногу.

– О, Господи! – взмолился тот.– Во имя Вечности... Не трогайте меня! Я сумею договориться с капитаном Дюрасье. Только не трогайте меня...

Кряхтя, одноногий пират стал подниматься с постели.

– Ладно, черт с тобой. Поверю тебе на слово, делать нечего.

Старика-итальянца буквально колотило от ужаса. Он принялся ощупывать себя за ногу, словно пытаясь убедиться, что от него ничего не убыло.

Капитан Рэд поправил свою сутану и махнул пистолетом.

– Ты, старая сморщенная крыса, вылезай из своей колыбели!

Старик Гвиччардини едва не разрыдался.

– Я не могу ходить. У меня вечером был приступ подагры.

Пират в ярости блеснул глазами.

– Что? Какая еще подагра? Я вот сейчас заставлю тебя плясать, клянусь акульими плавниками!

Он угрожающе направил пистолет на ногу сеньора Гвиччардини, и Фьора поняла, что, еще мгновение – и капитан Рэд выстрелит.

– Прошу вас, сеньор Паоло,– бросилась она к старику.– Поднимайтесь. Мы поможем вам.

– Подайте мои костыли. Когда меня мучает подагра, я не могу передвигаться самостоятельно.

Лягушонок подал Гвиччардини костыли, стоявшие у стены рядом с изголовьем и вместе с Фьорой помог ему встать.

– Что вы собираетесь делать? – слабым голосом спросил сеньор Гвиччардини.

Капитан Рэд указал пистолетом на столик, стоявший у противоположной стены.

– Иди туда.

Едва передвигая ноги, старик Гвиччардини направился к столу.

– Я не понимаю, что вы задумали.

Капитан Рэд, стуча деревяшкой подошел к столу. Здесь же рядом стояло кресло, в котором, нелепо вывернув руку, лежал труп задушенного начальника караула.

– Это еще что такое? – недовольно пробурчал одноногий пират, словно впервые увидел покойника.

– Прошу вас, придвиньте к столу мое кресло. Я не могу стоять,– попросил Гвиччардини.

Капитан Рэд, сунув пистолет под сутану, тряхнул кресло, и труп начальника караула, гремя доспехами, покатился по полу прямо под ноги старику Гвиччардини.

– Боже мой...– прошептал он, едва не роняя костыли.– Значит...

– Да-да,– подтвердил капитан Рэд.– Я ни перед чем не собираюсь останавливаться. Мне нужен этот трон. Бери перо и бумагу.

– Что вы хотите от меня? – еле слышно прошептал Гвиччардини.

Капитан Рэд пришел в ярость.

– Заткнись! Делай то, что я говорю! Лягушонок, помоги ему сесть.

Бамако бросил безуспешные попытки справиться с бесчисленными юбками, и, поспешно приглаживая платье, направился к столу.

– Капитан, у нас не так уж много времени. Надо торопиться. Скоро пробьет восемь склянок, и начнется прилив.

Пират отмахнулся.

– Да знаю, знаю.