Book: Ромео



Ромео

Элиз Тайтл

Ромео

Пролог

Предвкушение до боли осязаемо. Оно жжет кожу. Гулкими ударами отдается в голове. Пробегает колючей дрожью по телу, от кончиков пальцев поднимаясь к бедрам, грудям, языку, векам. Расплывается по всей спальне, окрашивая в холодные тона ее лилово-кремовый декор.

Постепенно мучительные ощущения безжалостно перемалываются в месиво, из которого уже не выкарабкаться. И этот хаос приходит в движение. А возможно ли спасение? Нет. Не будь этой сумятицы, она бы почувствовала себя расчлененной. И это стало бы преддверием ада.

Единственная проблема — чувство вины. Оно подкрадывается незаметно, гложет душу и тело, оставляя гноящиеся раны. Естественно, тщательно маскируясь. Оно умеет обманывать. На фоне ощущения собственной вины хаос меркнет, отступает за ранее очерченные рамки. Очерченные ею самой.

Медленно, напевая мелодию давно забытого детства — колыбельную, — она бороздит свои маленькие груди кроваво-красными ногтями. Боль возбуждает чувственность, притупляя работу мозга. Только боль способна остановить кризис ее надломленной психики. Но кто может похвастаться психикой здоровой?

Ее глянцевые гладкие ногти скользят по мягкой живой ткани, подбираясь к соскам. Оставляют за собой воспаленные красные полосы на перламутровой коже. Соски грудей напряжены, зудят от сладостного предвкушения. Она сдавливает их большими и указательными пальцами обеих рук и слегка массирует. Судорожно глотает воздух и неожиданно вздрагивает от боли, которая сотрясает легкие. Нет, в тридцать шесть инфаркт маловероятен. Она в отличной форме, работает, играет в сквош и теннис, придерживается низкокалорийной диеты. В прошлом месяце прошла ежегодное медицинское обследование, которое подтвердило диагноз «здорова». В чем же тогда причина? Пожалуй, она знает.

Приступ стыдливости. Он подобен буре. Она ненавидит это чувство. Будь начеку, Мелани. Ты ведь хочешь пройтись по опасной грани. Даже рискуя оступиться.

Правый сосок — который она так сильно сдавила — начинает пульсировать. Она фокусирует мысль на этой боли, отдается в ее власть. Боль на мгновение подавляет все другие чувства.

Кожа покрывается капельками пота. Из открытого окна веет осенней прохладой. Вместе с ней в комнату вползают звуки улицы, изгоняемые ночным туманом, который медленно окутывает Сан-Франциско. В небе, расцвеченном зловещими всполохами, зависает сиротливый полумесяц.


Уверенный стук в дверь. Она цепенеет. Судорогой сводит тело. Перехватывает дыхание. Но она мгновенно берет себя в руки. Подходит к большому зеркалу. Холодным, беспристрастным взглядом окидывает себя с ног до головы. Наряд она подбирала с особой тщательностью. Розовая шелковая рубашка мужского покроя. Черные шелковые широкие брюки в мягкую складку. Черные шлепанцы на голых ступнях. Несколько экстравагантно, но не без утонченности. Смело. Она расчесывает густые, прямые каштановые волосы, и они тяжелой волной падают на плечи. Оценивающий взгляд в зеркало. Да. Она готова.

Ироничная улыбка появляется на губах, и в тот же момент накатывает внезапный приступ головокружения. Впрочем, дурнота быстро отступает. Она заставляет ее отступить. Силы воли ей не занимать. Даже беспокоиться нечего. Она улыбается. Хаос, завладевший ею, приобретает форму и субстанцию. И потому уже поддается контролю.

Она проходит в гостиную, окидывает ее строгим, критическим взглядом женщины, привыкшей все подвергать взвешенной оценке. Как и все остальные комнаты ее викторианского особняка на Пасифик Хайтс, эта отмечена высоким стилем и подчеркнутой элегантностью. Нет и намека на беспорядок. Оштукатуренные стены бледно-персикового цвета. Окна прикрыты ставнями из тикового дерева. Марокканский ковер в приглушенных тонах — бронзовый, темная умбра, серый — на дубовом полу. Два уютных диванчика — мечта влюбленных, — обтянутые нежным шелком цвета карамели, смотрят друг на друга. Кофейный столик из сосны, на нем ваза с хризантемами, два хрустальных бокала. Огромное окно с видом на залив — идеальное место для комнатных растений, но их здесь нет. Она не любительница зелени в доме — ей ненавистна мысль о том, что живые существа будут медленно гибнуть на ее глазах.

Какие чувства рождает неудача? Горе или отчаяние? Она не знает ответа. Очень часто горе и отчаяние прорастают друг в друге.

В дверь больше не стучат, но она знает, что он будет стоять на пороге в терпеливом ожидании. Понимая, что она растягивает удовольствие предвкушения. Впрочем, как и он. Она в этом уверена. Уже одна мысль об этом приводит ее в чрезвычайное волнение.


Улыбаясь, она открывает дверь. Но чувствует, что улыбка выглядит не слишком искренней, скорее, какой-то перекошенной.

Он смиренно стоит в дверях, беззастенчиво разглядывая ее, выражение лица бесстрастное. Tabula rasa[1].

Она видит сверток в его руках. Наверняка шампанское. Это интересно. Соблазнительно. Заманчиво. Она мысленно говорит себе: «Стоп». Не стоит углубляться в анализ.

Устроившись на одной из кушеток, потягивая шампанское из хрустального бокала, она наблюдает за ним, в то время как он не сводит глаз с нее. По его взгляду она догадывается, что он доволен. Тихо льется мелодия джаза. Играет Брэнфорд Марсалис. Свет приглушен, горят свечи, атмосфера загадочная и таинственная. Он поигрывает прядями ее волос.

Она умело скрывает свои чувства. Сейчас, когда он здесь, ей уже ничего не страшно. Она доверяет ему. Он — дирижер великой симфонии. А она лишь послушный ему инструмент.

Он нежно поглаживает ее щеку. Для нее же эти прикосновения подобны взрыву динамита.

— Ты сегодня похожа на маленькую девочку, — говорит он.

Она в растерянности. Но втайне польщена.

— На маленькую девочку?

— Ты пытаешься это скрыть, но тебе это не удастся.

Он обнимает ее одной рукой, нежно склоняя ее голову к себе на плечо. Они сидят так в ласковой тишине, при мерцающих свечах, вслушиваясь в томный тенор саксофона Марсалиса.

Прелюдия.


Надо сменить компакт-диск. Она не знает, что выбрать. Он подходит и встает за ее спиной. Она хочет повернуться к нему, но он кладет руки ей на плечи, удерживая на месте. Когда он отпускает ее, она послушно стоит, не шелохнувшись. Его пальцы возбуждающе скользят по ее спине, спускаясь к ягодицам.

Она представляет себе, как он сейчас улыбается своему открытию — ведь на ней нет ни бюстгальтера, ни трусиков, — но она не сделает ни единого движения, даже головы не повернет, чтобы убедиться в правильности своей догадки. Послушание — важный элемент игры.

Он задирает ей рубашку, его холодные руки ныряют под нежный шелк, ладони прижимаются к позвоночнику, пальцы веером расходятся по спине. Она замирает в предвкушении.

— Выбери что-нибудь. Погорячее, — шепчет он ей на ухо.

Ей хочется прижаться к нему, потереться о его пах, проверить, тверда ли его плоть, но она принимает правила игры, в которую он ее вовлекает. Ей нравится его стиль. Он ей подходит. Она чувствует, как постепенно нарастает их взаимное влечение.

Она выбирает диск Боба Марли. Из стереоколонок выплескиваются эротические обертоны «регги». Она начинает покачиваться в такт мелодии. Закрывает глаза. В полной уверенности, что не заблудится. В этом увлекательном путешествии ее сопровождает идеальный гид.

Он не раскачивается вместе с ней, но его руки медленно плывут по ее грудной клетке, подкрадываясь к грудям.

Его рот ныряет в ложбинку в изгибе шеи.

— Расстегни свои брюки. — Его командный тон холоден и в то же время исполнен соблазна.

Внезапная смена ритма его поведения удивляет ее. Она подозревает, что он находит в этом удовольствие. Руки выдают ее нервозность и пыл, но ей удается совладать с собой, и она расстегивает пояс брюк, потом начинает приспускать молнию. Теперь он улыбается. Она в этом уверена. Хотя по-прежнему стоит к нему спиной.

Брюки падают, оседая возле щиколоток. Он все еще сзади, массирует ее голые ягодицы, в то время как она продолжает раскачиваться в такт музыке.

— У тебя ямочка.

Ее пронизывает внезапная тревога. Что, неужели какой-то изъян?

— Это хорошо или плохо? — В ее голосе неподдельный испуг.

Он тихонько смеется.

— Очень хорошо.

Она сияет от удовольствия. Победа.

Устроились на кушетке, теперь она уже полностью обнажена. Он — на коленях, меж ее раздвинутых ног. Она не видит его лица. Он уткнулся ей в грудь. Она тяжело дышит, извивается, пытается дотянуться до него губами.

— Еще рано, — тихо произносит он, и его язык начинает скользить вниз. — Сейчас — все для тебя. Но ты не должна двигаться.

От такой щедрости она готова заплакать. Давно уже не встречала она мужчин, которые бы прежде всего думали о том, чтобы удовлетворить женщину.

Поддерживая ее за ягодицы, он предлагает ей откинуться назад, опереться на него.

Его движения продуманны, точны. Она же ощущает сладкую боль, и ее тело охватывает блаженная дрожь.

Он слегка запрокидывает голову, смотрит на нее, губы его, пропитанные соками ее тела, блестят.

— Ты предавалась запретным фантазиям? — спрашивает он, на губах его появляется мальчишеская улыбка, от которой у нее замирает сердце.

Ощущение для нее внове. Сердце ее всегда оставалось спокойным. Единственный орган, хорошо защищенный от эмоций. Так было раньше.

— Так да или нет? — настаивает он.

— Да. — Она смущенно улыбается. По-девичьи. Женщина в ней умирает. — Да. — Она послушно отвечает, хотя вопрос и не требует ответа.


Вместе на краешке ее постели. Его взгляд устремлен не на нее, но на ее отражение в зеркале, что напротив. Взгляд по-прежнему пристальный, хотя в нем и появилась некоторая отрешенность.

Она начинает нервничать. Хочет, чтобы он наконец разделся. Стал более активным участником игры. Испытывает некоторую неловкость.

— Расскажи мне о своих фантазиях. — Голос его низкий, соблазнительно умоляющий.

Она вспыхивает.

— Это очень личное. — Абсурдность ремарки вызывает у нее смех.

— Ты не должна ничего скрывать от меня, — говорит он. Голос его по-прежнему завораживающий. — Это непременное условие.

Стыдливость отступает перед все возрастающим возбуждением от пикантности ситуации.

Она делает робкую попытку объясниться.

— На шоссе у меня глохнет мотор. Ночь. Останавливается проезжавший мимо грузовик. Водитель подходит ко мне, но кругом так темно, что я его не вижу. Мимо проносятся автомобили. Я чувствую запах выхлопных газов. Проблески фар, но почему-то свет падает только на меня. Он же все время остается в тени.

— И что он делает?

— Он заглядывает под капот, но говорит, что машину не починить. Опускает капот. Стоит совсем рядом, почти вплотную ко мне. — Ее дыхание учащается. Становится прерывистым.

— Ты боишься?

— Да. В нем есть что-то грубое, жестокое. — Сердце бешено бьется. — Но я тоже возбуждена, — признается она. Причину своего возбуждения она не объясняет, но и без слов ясно, что оно вызвано опасностью, риском, ужасом и запретным желанием, которое сокрушает волю.

— Так что же он делает?

— Он срывает с меня одежду. Прямо на обочине дороги. А мимо проносятся автомобили. Я сопротивляюсь, но он бьет меня по щекам и предупреждает, что мне будет еще больнее, если я не буду слушаться. Когда я остаюсь совершенно голой, он опрокидывает меня на капот. Широко разводит мне ноги. Он очень груб. Проезжающие машины теперь уже замедляют ход. Я умоляю его перейти в салон, где нас никто не увидит.

— Ты действительно этого хочешь?

— Нет, нет, нет. Я уже сгораю от нетерпения. Я хочу его. Это так возбуждает — когда ты распластана на капоте, чувствуешь себя совершенно беспомощной. — Она и сейчас в таком же состоянии. Фантазии обернулись реальностью.

— Продолжай.

— Он уже сверху, берет меня прямо на холодном капоте машины. Сильными яростными рывками проникает все глубже. Его руки крепко впиваются в мои запястья. Рядом тормозит автомобиль. Из него выходят трое молодых парней. Боже, я понимаю, что все они намерены взять меня…

Речь ее звучит сбивчиво, слова выплескиваются безудержным потоком. Она уже не видит его отражения в зеркале. Как и своего. Все расплывается.


Свернувшись калачиком на кровати. Она застенчиво улыбается — новичок, девственница, — а он стоит рядом, смотрит на нее сверху вниз.

— Скажи, что мне делать, — бормочет она. — Как мне доставить тебе удовольствие? Я сделаю все, чтобы тебе было хорошо.

Он улыбается, взгляд его блуждает по ее телу.

— У тебя грудки маленькой девочки.

— Я их ненавижу, — признается она, чувствуя, как захлестывает ее стыд. Меньше всего ей хочется вызвать в нем разочарование.

Он нежно гладит ее груди. Словно успокаивает. Она робко улыбается. Пока он не касается сосков, не сдавливает их, словно пинцетом. Она морщится, но чувствует, как закипает кровь.

Да, да, делай мне больно. Именно этого я заслуживаю.


В ванной. Он ее моет. Его прикосновения очень нежные. Они возбуждают и в то же время вызывают умиление. Его нежность добавляет вечеру эмоциональной окраски.

— Ты папина дочка? — спрашивает он игриво, любовно, проникновенно. Новая игра.

Маленькая девочка — сама невинность.

— Да, папочка.

Она встает в ванне — послушный ребенок, — вытянув по бокам ручки, пока он трет ее губкой и внимательно разглядывает. Такой пристальный взгляд возбуждает ее не меньше прикосновений.

— Ты ведь хочешь быть очень чистой, правда?

Да, это правда. Смой с меня все грехи. Очисти мое тело. Пусть оно вновь будет первозданным.

Он — на коленях, намыливает ей живот.

— Тебе нравится, когда я мою здесь? — Он начинает скрести ее кожу мыльными пальцами. Грубо. Именно так, как она любит.

— Да.

— А здесь? — Он ныряет во влагалище. Она возбуждена до предела, но что чувствует он? Он все еще в одежде, стоит, упираясь в край ванны, так что ей трудно определить на глаз степень его возбуждения.

— Да, да. — Ей приходится прижаться к холодной кафельной стене, чтобы не упасть.

Он вдруг останавливается, резко разворачивает ее. Она скользит по днищу ванны, но удерживается на ногах. Он, похоже, не замечает ее неловкости. Начинает тереть ей спину, ягодицы.

— Три сильнее, — требует она.

Он взбешен. Он не терпит, когда им командует девчонка. Прижав губку к ее ягодице, он рукой обхватывает ее за талию.

Она вскрикивает, когда он больно шлепает ее жесткой щетинистой губкой. Раз, другой…

Да, накажи меня. Выбей из меня дурь. Я хочу быть хорошей девочкой.


На коврике у кровати, распластавшись. Руки крепко обхватывают латунный поручень. Она не связана, но он приказал ей не двигаться. Она — в образе послушной жертвы.

Между тем тело ломит. Оно хочет, хочет, хочет. Он заставляет ее повторять вновь и вновь: «Я хочу тебя. Хочу тебя. Хочу тебя».

Его улыбка уже совсем не мальчишеская. Коварная, хитрая. Грань между фантазиями и реальностью стирается. Маска лжи сдернута. Он посягнул на ее тайные помыслы. Шлепок по грудям. Она почти не чувствует боли, изогнувшись, тянется к нему. Костяшки пальцев белеют, когда она еще крепче впивается в поручень.

Он вновь шлепает ее.

— Ты кто, шлюха?

— Нет. — Сдавленный крик вырывается одновременно с очередным ударом по грудям. На этот раз она морщится от боли.

— Так ты шлюха?

— Нет, нет.

Он снова бьет ее.

— Лгунья. Лгунья.

Ее охватывает страх: не зашел ли он слишком далеко? Но животное желание комом подступает к горлу. Она смотрит на него: взгляд ее широко распахнутых карих глаз исполнен похоти. Она хочет его.

Что ей делать? Просить? Требовать? Умолять? Она боится. Он тоже начинает терять самоконтроль. Радость от причиняемой ей боли переходит в восторг. Это видно по его лицу, глазам. Если он намерен и дальше истязать ее, ей придется остановить игру. Но весь ужас в том, что этого-то и не хочется.


У него на коленях. Уткнувшись лицом в постель. Дышать тяжело. Боль нарастает, но и желание становится все более навязчивым. Ощущение мучительное.

Что-то мягкое и шелковистое касается ягодиц. Она поворачивает голову, пытается рассмотреть. Шарф. Белый шелковый шарф.

Судорожно глотает воздух. В голове рождаются видения — четыре молодые женщины, их некогда прекрасные лица обезображены ссадинами и кровоподтеками, тела истерзаны, искалечены долгим, мучительным насилованием…

Какой ужас. Какой вандализм. И в то же время — какой восторг. Оказаться в чьей-то власти. Подчиниться чужой воле и силе. Лишиться контроля над собой. И ответственности за собственную судьбу.

Она поворачивает голову. Он улыбается, как будто читает ее мысли.

— Доверься мне, Мелани. И удовлетвори свое любопытство.

Она пытается протестовать, но слова застревают в горле.

Он ласково улыбается, протягивая ей шарф, словно подношение.

Всего лишь на одно мгновение их взгляды встречаются. Но ей достаточно этого мига, чтобы понять: впереди новая игра.


Кровь бешено пульсирует в висках. Связанное тело мучительно ноет. Челюсти свело, зубы как будто расшатаны после его свирепых пощечин. Но хуже всего то, что он по-прежнему подводит ее к оргазму руками, губами — но только не пенисом.



Она чувствует себя униженной. И самой себе ненавистна за то, что согласно принимает эти недостойные правила игры, не находя в себе сил остановить ее. Но она должна решиться и покончить с этим кошмаром. Иначе неизбежно утратит ощущение реальности и канет в бездну. Увлекая и его за собой.

— Пожалуйста, развяжи меня. Мне больно.

— Мне казалось, ты хочешь понять, что такое боль, Мелани.

Она чувствует, как обручем сдавливает грудь. А она была уверена, что сможет договориться с ним.

— Это уже не возбуждает ни меня, ни тебя. — Она произносит эту ложь еле слышно.

Он улыбается. Он знает правду.


На марокканском ковре в гостиной. Задыхаясь, дрожа, все еще связана, щиколоток и запястий уже не чувствует, позвоночник разрывается от напряжения. Кожа красная, зудит. Исполосована. В мокрых рубцах.

— Скажи мне, — шепчет он, касаясь пальцами кровоподтеков на ее щеке. — Ты все еще хочешь меня, Мелани? Скажи мне правду.

Она не может ответить. Она уже не воспринимает реальность. В душе хаос и смятение.

— Еще шампанского? — как бы между прочим спрашивает он.

Она качает головой. Алкоголь обожжет ее окровавленные губы. Дрожь пробегает по телу.

— Давай сделаем перерыв, а? — говорит она, выдавливая из себя улыбку. — Охлади пока шампанское. Мы совсем забыли про ужин. Почему бы нам не поесть, а уж потом…

Он не слушает. Встает подле нее на колени, прижимает хрустальный бокал с шампанским к ее губам.

Она трясет головой.

— Пожалуйста…

Он резко приподнимает ей голову, начинает вливать в рот шампанское. Она захлебывается, кашляет, выплевывает его. Не на шутку злится.

Он улыбается — мягко, с любовью, но в глазах пустота. Если верно, что глаза — зеркало души, тогда смело можно сказать, что сегодня душа явно покинула его. И ее тоже.

Он поднимается и подходит к проигрывателю, роется в дисках. Находит тот, что искал, ставит. Оборачивается к ней, по-прежнему улыбаясь, а комната уже наполняется звуками «Голубой рапсодии» Гершвина.

— Ты ведь слышала раньше эту мелодию, Мелани? Но она звучала не так, как сейчас. Почему Ромео ставил ее для своих жертв? Ты задавала себе этот вопрос, не так ли?

— Да, ты прав. — Голос ее напоминает карканье.

Он переводит разговор на другую тему.

— Они делились с ним своими запретными фантазиями. Так же охотно, как и ты. Они изливали ему душу. Совсем как ты, Мелани.

О чем это он? Он не может знать, о чем говорили те женщины со своим убийцей незадолго до смерти. Он все еще играет с ней. Но, пожалуй, игра слишком затянулась. Все хорошо в меру.

И только тогда она замечает, что на нем прозрачные, из тонкой резины, хирургические перчатки. Когда он успел надеть их? Она совершенно отключилась — вполне возможно, что он был в них все это время.

— Нет, — хнычет она, хватаясь за это слово как за спасительную соломинку.

Я знаю этого человека. Я доверяю ему. Это игра. Всего лишь игра…

Он наклоняется к ней достаточно близко, так что она чувствует, как пахнет от него шампанским, впитывает аромат его возбуждения.

— «Ромео, Ромео, где ты, Ромео?» — шепчет он и нежно берет ее за подбородок. — Ромео здесь, рядом с тобой, Мелани.

Убийственный удар. Завеса самообмана снята. Она уже не властна над собой. С губ ее срывается глухой стон, в нем злость и отчаяние. Она задыхается. Дикий, леденящий кровь ужас — он, словно молния, пронзает тело.

Его пенис теперь тверд, как камень. Ничего удивительного. Во всяком случае, для нее — доктора Мелани Розен, выдающегося психиатра, специалиста по половым извращениям у убийц-маньяков. Как горько думать, что в конце концов она сама падет жертвой своих собственных извращений.


Ее колени больно впиваются в ковер. Он сидит на кушетке. Руками обхватывает пенис, одновременно прижимая ее голову к своему бедру. Она слишком слаба, чтобы сопротивляться. Сознает, что это бесполезно.

— Я был тронут тем, что ты окрестила меня Ромео в своей «Опасной грани». «Ромео. Психопат-садист, который домогается любви своих жертв и крадет их сердца». — Он смеется. В его смехе нет и тени юмора. — По телевизору ты смотришься великолепно, Мелани. Я не пропустил ни одной твоей передачи. — Смотрит на нее задумчиво. — Интересно, что бы ты сейчас сказала обо мне этим ретивым телезрителям? Сюжетик был бы что надо, Мелани. Впечатления из первых рук. «Моя ночь с Ромео». Бьюсь об заклад, рейтинг был бы рекордным.

Он поглаживает свои гениталии, возбуждаясь все больше. Она не двигается. Хочет, чтобы он продолжал говорить. Его откровения — хороший материал для работы.

— Мне действительно понравилась твоя теория. О том, что я забираю сердца своих жертв, чтобы таким образом удерживать живые образы загубленных женщин в своем воспаленном сознании. До тех пор, пока сердца не начинают гнить. И тогда мне приходится заменять смердящее сердце на новое, свежее. — Он ухмыляется. — Хорошо придумано, Мелани. Чушь собачья, конечно, но звучит здорово.

— Вообще-то я имела в виду обиду, — тихо произносит она. — Обиду, к которой примешиваются ярость и отчаянная потребность ощутить собственное превосходство. — Она понимает, что сейчас пытается анализировать не только его.

— Но потом ты вдруг понесла этот бред насчет эдипова комплекса. Дешевый выпад, Мелани. — Он сардонически усмехается, но она, повернув голову, чтобы заглянуть ему в лицо, видит, что он приближается к оргазму.

— Дети ранимы. Их легко обидеть, — говорит она. — И эта обида накапливается…

Он соскальзывает с кушетки и опускается на ковер, располагается рядом с ней. Его пальцы рассеянно блуждают меж ее бедер. Она пытается не выказывать эмоций.

Он прижимается губами к ее влажным волосам. Его пальцы проникают в ее лоно. С отчаянием и ужасом Мелани осознает, что оно до сих пор влажное. Он улыбается. Нисколько этим не удивлен.

— Ты такая же, как и все другие шлюхи.

— Нет. Нет, я не такая. — Она различает умоляющие нотки в своем голосе. Это совсем некстати, но она бессильна что-либо изменить. — Ты меня знаешь. Ты же испытываешь какие-то чувства… ко мне. Ты не можешь так поступить… со мной.

Он грубо отпихивает ее. Привалившись к ножке кушетки, улыбается, глядя на нее сверху вниз. Пот льет с него градом. На мгновение ей кажется, что он кончил. Тихий, самопроизвольный оргазм. Она робко надеется на отмену вынесенного им приговора.

Но он тверд и неумолим.

Резко хватает ее за подбородок, силой разворачивает лицом к себе.

— Произнеси. Ромео. Я хочу слышать это из твоих уст, сука.

Она видит, как загораются яростью его глаза. Ей не удалось его разжалобить. Ее охватывает паника. Рассудок мутится от боли и страха. Но она не может сдаться. Она должна найти выход. Раньше ей всегда это удавалось. Удастся и сейчас.

— Мне было очень хорошо, — шепчет она.

— Я знаю. Всем остальным тоже было хорошо. — Он произносит это с таким безразличием, что волоски на ее обнаженном, исполосованном теле встают дыбом. — До поры до времени. Потом им хотелось остановить игру. Так же, как и тебе. Лгуньи. Притворщицы. Грязные потаскухи. Не можешь платить — не играй.

Неотвратимое предчувствие трагедии захлестывает ее, но она овладевает собой. Что сейчас движет ею — яростное желание выжить или величайшее напряжение воли? Она не знает.

— Ты устал, — ласково произносит она, сама измотанная до предела. — Ты все время думаешь о том, как остановиться. Ты хочешь остановиться. Тебя переполняет чувство самоотвращения.

А как же я? Я разве не испытываю отвращения к себе?

Он ухмыляется, тирада позабавила его.

— Это свидание, доктор, а не прием пациента.

— Я беспокоюсь за тебя. Я знаю, как ты страдаешь.

Он тихо смеется.

— Ты думаешь, что так умна, проницательна. Думаешь, что знаешь правду обо мне. Ты… ничего… не понимаешь… сука.

Он придвигается ближе. Его член упирается в ее бедро. Твердый, холодный, влажный. Он опять откидывается на кушетку, закрывает глаза, мурлычет в такт музыке.

— Не правда ли, романтично? — напевает он. В его голосе звучит скрытая насмешка.

Ее тошнит, шампанское от страха забродило в желудке.

— Мне нехорошо…

Он не слушает. Отходит от нее. Возвращается, напевая. Легко касается ее бедра. Гладит по волосам.

Она чувствует зловоние. В голове эхом отдается его голос. Пока все они, по очереди, не начинают гнить. И тогда я заменяю смердящее сердце на новое, свежее…

— Пожалуйста. Мне действительно нехорошо. — Она начинает сотрясаться в конвульсиях.

— Бедняжка, — сочувствует он.

— О Боже… — Рвота бьет из нее фонтаном. Кажется, поток неиссякаем.


Сокрушительные рыдания. Он вытирает ее губкой. Должно быть, принес ее из кухни. Она была так поглощена самоочищением, что даже не заметила его отсутствия.

— Скажи это, Мелани, — нежно, но настойчиво просит он, очищая ее от рвоты.

По лицу ее катятся слезы.

— Не делай этого. Позволь мне помочь тебе. Я могу помочь тебе.

— Ты мне и так помогаешь, Мелани.

Она чувствует, что происходит самое страшное. Темнота сгущается. Она ищет опору в самой себе, но в душе пустота. Душа испаряется.


Он стоит перед ней. В обтянутой перчаткой руке нож. В серебристом лезвии мелькает отражение хризантем в бронзовой вазе, что возвышается на кофейном столике.

Он подходит еще ближе. Ее взгляд перемещается от ножа к пенису. Она не может заставить себя отвернуться.

— Хочешь его?

Сердце вот-вот выпрыгнет из груди. Кожа зудит. Она с ужасом ощущает, что ее начинает колотить крупная дрожь. Она уже не принадлежит себе. Полностью растворилась в нем.


В комнате очень темно. Она его не видит. Только чувствует. Пенис, прижатый к ее бедру, пульсирует. Кончик ножа упирается ей в грудь.

— Скажи это. Скажи: «Я хочу тебя, Ромео». — Его руки смыкаются вокруг ее талии, и они вместе покачиваются в такт «Голубой рапсодии».

Даже перед лицом смерти она по-прежнему любопытна. Неужели ей довелось танцевать со смертью?

— Скажи это, Мелани. Скажи, и ты будешь спасена, — соблазнительно шепчет он.

Да, спасена. Что ж, это будет не уступка, а возвращение всего того, что я потеряла.

— Я хочу тебя, Ромео. — Словно на последнем дыхании она произносит это последнее… окончательное… признание, перед тем как провалиться в бездну. Все тонет в бессмысленности. Кроме этого последнего шага, невероятного возбуждения и парадоксального ощущения собственной силы.

Музыка достигает крещендо как раз в тот момент, когда нож вонзается в грудь. Мелани не слышит собственного крика. Она в нем тонет.

Он смотрит на нее с благоговением и улыбается. Входит в нее яростно, с остервенением, и лава извергнутой спермы, смешиваясь с ее кровью, навсегда оседает в его душе. В биении сердца. Последнем для Мелани.

Потребность Ромео в убийстве перед изнасилованием — ключевой момент в понимании его сути. Все дело в том, что, достигая оргазма, он — как и все мы — теряет самоконтроль, становясь беззащитным и ранимым…

Он не может позволить себе предстать таким перед своими будущими жертвами, поскольку боится, что они используют его слабость в качестве оружия против него.

Мертвые, эти женщины не представляют никакой опасности.

Доктор Мелани Розен «Опасная грань»

1

В последний раз Сара Розен разговаривала со своей сестрой Мелани ранним утром в день ее убийства. В любой другой день Сара пришла бы в ярость, разбуди ее кто-нибудь в столь ранний час, когда еще не прозвенел будильник, но сегодня ночью ее мучил кошмар — огромная ручища с толстыми волосатыми пальцами схватила ее за горло, и чей-то зловещий шепот хрипло звал: «Сара, Сара», — так что неурочный звонок она восприняла как подарок судьбы. Пока не услышала в трубке знакомый голос.

— Мне следовало догадаться, что это ты, — сонно произнесла Сара, откидывая со лба непослушную прядь жестких каштановых волос, торчавших в разные стороны. Она пошарила рукой на тумбочке, пытаясь отыскать очки, что оказалось не так-то просто: тумбочка была завалена журналами, бумагами, книгами, здесь же примостился будильник, недопитый стакан белого вина, который она к тому же и опрокинула в процессе поисков.

Не обращая внимания на разлившееся вино, она продолжила охоту. Очки — в золотой оправе, слегка изогнутой, «а-ля Джон Леннон», почему-то оказались под подушкой, по соседству с пустой тарелкой из-под полуночной закуски — орехового масла и джема. Извлечение очков из-под подушки стоило тарелке жизни: упав на пол, она разбилась вдребезги.

— Что там у тебя? — спросила Мелани.

— Ничего. Тарелка, — сказала Сара, водрузив очки на нос. Когда ей предстояло общаться с малоприятными людьми или, проще говоря, с теми, с кем у нее возникали проблемы, она предпочитала быть во всеоружии.

— Ты такая неловкая, Сара, — пожурила ее Мелани.

— Мне легче работается, когда кругом беспорядок. — Ее спальня действительно впечатляла царящим здесь хаосом: ящики шкафов были открыты, из них торчали чулки, белье, одежда. Создавалось впечатление, будто в комнате орудовал грабитель, отчаянно пытавшийся отыскать большие ценности. На самом же деле все ценности Сары — клубок спутанной бижутерии, треснутая кофейная чашка, покосившееся декоративное деревце для сережек, пара колготок — красовались прямо на крышке комода. Единственный стул — старый, деревянный, оставленный в квартире предыдущими жильцами, — робко выглядывал из-под вороха одежды, которую Сара сняла с себя накануне вечером. Впечатление усиливали выставленные в ряд у стены картонные коробки, которые так и остались неразобранными с тех пор, как год назад она вселилась в эту однокомнатную квартиру на первом этаже жилого дома в квартале Мишн.

Тогда Мелани пришла в ужас от решения сестры. Кровавые гангстерские разборки в квартале Мишн были обычным явлением. Мелани упрекала Сару в легкомыслии и мазохистском безрассудстве. Хотя, по правде говоря, ее не так уж и волновала безопасность сестры, — она знала, что Сара трусиха по природе, скорее, это отвлекало Мелани от беспокойства иного рода. Душевное состояние Сары, ее внутренний мир — вот что тревожило Мелани.

— Ты не устроишь свою жизнь, Сара, пока не привнесешь в нее порядок, — строго заключила Мелани.

— Очередная проповедь? Упражнения в психоанализе? Тебе больше нечего сказать мне? — сухо заметила Сара. — Между прочим, Мел, сейчас раннее утро. Ты, наверное, еще не проснулась.

— Уже почти семь. Тебе разве не надо быть в девять на работе?

— Ты права, надо. А это значит, что мне еще можно спать целых полчаса. — Ей вовсе не хотелось благодарить сестру за избавление от ночного кошмара. Она знала, что Мелани наверняка подвергнет его психологическому анализу.

— У меня мало времени, — резко перебила ее Мелани. — Через десять минут придет первый пациент.

Для Сары это было весьма кстати, поскольку свою старшую сестру она воспринимала лишь в малых дозах.

— Что ты хочешь?

— Ты прекрасно знаешь, Сара. Я хочу, чтобы ты навестила отца.

Сара откинулась на подушку и подтянула одеяло к самому подбородку. Туфля, затерявшаяся с вечера в его складках, теперь плюхнулась на пол.

— В такую рань…

— Я собиралась вытащить тебя к нему сегодня вечером, но у меня свидание. Так что перенесем встречу с отцом на завтра. Можно было бы вместе пообедать. Я заеду за тобой на работу.

— Нет, — сказала Сара. — Я поеду одна. — Поездка к отцу в загородную клинику сама по себе являлась миссией не из легких, а уж мысль о том, чтобы превратить ее в семейное мероприятие, была просто невыносимой.

— Когда ты поедешь, Сара? Ты уже давно обещаешь, — не унималась Мелани. — В последний раз отец все жаловался на то, что совсем не видит тебя. Говорит, что ты его бросила.

— Хватит меня совестить, Мелли. — Сара знала, что сестра терпеть не может, когда ее называют уменьшительными именами. Она признавала только Мелани, в честь выдающегося австрийского психоаналитика Мелани Кляйн. Таков был выбор отца. Что естественно.

— Уймись, Сара.

— Ты — дочь примерная, я — дерьмо. Ничего нового я для себя не открыла.

— Я и не пыталась тебя усовестить. Ты сама чувствуешь, что виновата, и хочешь взвалить свою вину на меня. В общем, мне некогда пререкаться с тобой. Так когда ты навестишь отца?

— В субботу. — Сара прикинула, что попробует уговорить своего приятеля Берни составить ей компанию. Он сможет хотя бы морально поддержать ее. Она вздохнула. — Ну, все? Ты счастлива?

— Счастлива? Нет, Сара. Как я могу быть счастлива, если мой отец, некогда один из самых выдающихся в мире психоаналитиков, представляет меня пятилетней девочкой, усаживает к себе на колени и пытается убаюкать колыбельной песенкой?

Сара поморщилась. Но, когда она заговорила, тон ее был холодным и бесстрастным.

— У старика болезнь Альцгеймера. Не ты ли постоянно твердишь мне о том, что нужно считаться с реальностью? Эту же идею проповедовал и отец. Сейчас-то ему уже все равно.

— Неужели у тебя не осталось никаких чувств к нему? Господи, Сара, ты ведь уже не ребенок. Почему ты все время пытаешься уколоть меня за то, что я была отцовской любимицей…



Сара отшвырнула с тумбочки книгу, чтобы посмотреть на часы.

— Уже без трех семь, Мел. Не заставляй своего пациента ждать. Или у вас там идет сеанс телепатии?

— Я позвоню тебе завтра. — В голосе Мелани было больше смирения, нежели возмущения. — После того как съезжу к отцу. Я смогу уделить тебе минутку, не больше, в два у меня встреча с Фельдманом.

— Не забудь передать ему горячий привет, — сухо сказала Сара.

— Кому — отцу или Фельдману?

— Сама догадайся, сестричка. Ты же у нас психолог.


— Рассказывай, что ты видишь.

Сара надела очки и подошла к мольберту. В крохотной студии под крышей жилого дома в СоМа, злачном квартале в юго-восточной части города, густо пахло красками и скипидаром, к которым примешивался аромат жареного бекона, приготовленного Гектором Санчесом на завтрак.

— Ну? — нетерпеливо спросил художник, не дождавшись реакции Сары.

Она прокашлялась. Картина Гектора вызывала в ней противоречивые чувства и все-таки завораживала.

— У меня возникают ассоциации со штормовым морем. Та же мощь. Стихия. Ярость. Но в то же время она вызывает трепет. В общем, сильно написано.

— Можно ли ее сравнить… — Голос его дрогнул. Он уронил голову, словно ему было слишком тяжело удерживать ее на своей шее. — Ну, ты знаешь, — пробормотал он.

Сара повернулась к своему клиенту. Гектор Санчес совсем не походил на художника. Когда, пару месяцев тому назад, он впервые переступил порог ее кабинета в Департаменте реабилитации инвалидов, она приняла его за работягу. Докера, если точнее. На вид ему было около тридцати, широк в плечах, мускулист, с прыщавым лицом, короткими черными волосами, смуглый, крупноголовый.

— Ты бы мне поверил, если бы я сказала, что она лучше? — Сара имела в виду предыдущие работы Гектора, написанные до инцидента, произошедшего не так давно, когда он, в порыве ярости, злости и отчаяния, кинулся на картины с кухонным ножом в руке.

— Не делай из меня дурака.

Сара пожала плечами.

— Ты понял, что я имела в виду? Зачем же тогда спрашивал?

Санчес сорвал с лица темные очки и со злостью отшвырнул их в дальний угол комнаты.

— Все это чушь. Даже не знаю, как это я поддался на твои уговоры. Авантюра какая-то. И ты называешь это реабилитацией? Да нужно быть полной идиоткой, чтобы всерьез заниматься таким бредовым проектом. И я-то выставил себя посмешищем.

Позвякивая браслетами, Сара решительно направилась к Гектору, который взгромоздился на высокий деревянный стул, засунув руки в карманы своих запачканных краской джинсов. Она внимательно вгляделась в его лицо, не смущаясь от вида незрячих глаз, которые обычно прятались за темными стеклами очков, сморщенных век, из-под которых выглядывали темные ресницы. Она с грустью подумала о том, что до злополучной аварии на мотоцикле у него, вероятно, были глаза искусителя.

— Ты вовсе не посмешище, Гектор. Ты — художник.

— Я слеп как крот.

— Ты слепой художник. И то, что ты не видишь глазами, ты видишь душой. Это выплескивается из тебя на полотна, принимая зримые очертания — пусть мрачные, зловещие, но, нравится тебе это или нет, на самом деле получается чертовски здорово.

Резко очерченный рот Гектора Санчеса скривился в усмешке.

— Ругаете меня? Это не слишком профессиональный подход, мисс Розен.

Сара схватила его за плечи.

— Знаешь, приятель, давай прервем нашу дискуссию. Мне еще нужно заскочить к двум другим клиентам, а в офисе меня ждет груда бумаг.

— Черт побери, у тебя жизнь тоже не сахар, Сара. Мне кажется, тебе пора всерьез подумать о собственной реабилитации. — Он протянул к ней руку, пальцы его сомкнулись на ее предплечье. — Как насчет того, чтобы перекусить где-нибудь в городе сегодня вечером?

— Ты знаешь правила, Гектор. Я не имею права ходить на свидания к своим клиентам.

— Правила, правила… Тебе же надо питаться. Ты тощая до безобразия. Рука у тебя — прямо цыплячья лапка.

— Я прожорлива, как свинья. Просто все быстро сгорает, вот в чем дело, — сказала она, как бы оправдываясь.

Он уставился на нее своими невидящими глазами.

— Расскажи мне, что я вижу, Сара.

Она слегка опешила.

— Что?

— Ну, ты поняла. Опиши себя, как только что описывала картину.

— Ты хочешь, чтобы я нарисовала свой портрет?

— Да, — ухмыльнулся он. — Начни сверху.

— Да брось ты, Гектор. У меня нет времени. — Она высвободила руку.

— Я расскажу тебе о своих наблюдениях, сделанных на ощупь в те редкие мгновения, когда мне удавалось дотронуться до тебя, — сказал он с плотоядной усмешкой, — а ты восполняй пробелы. Ну, например, я знаю, что у тебя очень короткие и жесткие, как у дикобраза, волосы, — наверное, ты подстрижена «ежиком». И одеваешься как цыганка. Длинные, из тонкой ткани, юбки, большие, мягкие, бесформенные кофты сверху, сандалии на ногах.

— Откуда ты узнал про сандалии?

— Они шлепают, когда ты идешь. Так на чем я остановился? Ах, да. Еще ты навешиваешь на себя тонны украшений, как на рождественскую елку. Вся в золоте…

— В серебре, — перебила она его. — Я не поклонница золота.

— Да, скорее всего, в серебре. И еще на тебе много бус. Крупные серьги, ожерелья, браслеты. Я назвал тебя тощей, но, бьюсь об заклад, под бесформенными свитерами ты прячешь весьма соблазнительные формы.

Сара беспокойно задвигалась.

— Какого черта, Гектор? Ты что, хочешь знать размер моего лифчика? — раздраженно выпалила она.

— Тридцать два Б?

— Ты уверен в том, что слепой?

— Я думаю, ты и впрямь секс-бомба, только тщательно скрываешь это.

У нее вырвался ироничный смешок.

— Один — один. Но мне действительно пора. Увидимся через пару недель. Да, кстати, завтра в три к тебе зайдет Аркин из галереи «Бомон», посмотрит твой шедевр. Не очень напрягай его, договорились?

Она сняла очки, сунула их в большую холщовую сумку, висевшую у нее на плече, и направилась к двери.

— Эй, Сара, — окликнул он ее.

— Да?

— А ты ведь любишь мужиков?

— Только тех, у кого голова на плечах, а не задница. — Она открыла дверь. — До встречи, Санчес.

Он рассмеялся.

— До встречи, Розен. В моих снах.


Был последний четверг октября. Около полудня зарядил дождь. Сара как раз вышла из здания Реабилитационного центра на Эдди-стрит и направилась пешком по Ван Несс к своему офису. В течение нескольких недель на Сан-Франциско не упало ни единой капли дождя, погожие дни с завидным постоянством сменяли друг друга, что страшно бесило синоптиков, чьи прогнозы уже начинали утомлять своим однообразием. Небольшой дождичек явно не помешал бы им для поднятия настроения, хотя Сара не имела ничего против хорошей погоды. Дождь всегда выбивал ее из колеи.

Она вдруг вспомнила себя высокой, угловатой девочкой-подростком лет тринадцати, стоящей у окна своей спальни в старинном викторианском доме на Скотт-стрит, куда они только что вселились. Прижавшись лицом к холодному стеклу, она смотрит сквозь пелену дождя на залив, где в тумане вырисовываются контуры моста Голден-гейт. Слезы капают у нее из глаз и тоже падают на стекло, омывая его с внутренней стороны.

Она тогда ненавидела этот дом на Пасифик Хайтс. Впрочем, ненавидит до сих пор. Дом ее отца. Теперь сестры. Черт с ней. Саре этот дом не нужен. Он вызывает в памяти лишь грустные воспоминания. Ирония судьбы: они переехали сюда из Милл Вэлли, тоже спасаясь от печальных воспоминаний. Выходит, есть в жизни вещи, от которых не убежишь, не спрячешься. Только если вычеркнешь их из памяти. Или просто отключишься. Сара не могла похвастаться многочисленными талантами. Но в одном ей нельзя было отказать. У нее был талант отключаться, и отдушину она находила в искусстве. Ему она посвящала большую часть своей жизни.

Сегодня, когда она явно была не в настроении, не помогал и талант. Воспоминания бликующими предупредительными сигналами то и дело вспыхивали в сознании. Сара винила дождь в этих бередящих душу видениях. И еще ночной кошмар, будь он неладен. И утренний звонок сестры. Действительно ли Мелани приходится забираться к отцу на колени? Сара закрыла глаза, и неприятное ощущение поднялось в ней горячей волной, которую не мог остудить даже холодный влажный ветер.

Женщина, сидевшая за рулем «тойоты», нечаянно нажала локтем на клаксон. Сара тут же очнулась.

Чайка, залетевшая на городские улицы с залива — возможно, заблудившись, — широко расправив крылья, кружила над ее головой. Саре отчаянно захотелось взлететь. Взлететь и улететь далеко и навсегда.


Сара изрядно намокла и продрогла, пока добралась до Департамента реабилитации, расположенного в суперсовременном небоскребе на углу Ван Несс и Хейса.

Она работала здесь в течение последних шести лет, с тех пор как получила диплом магистра. Жалованье было предельно высоким для учреждения такого уровня — правда, отец и сестра находили его ничтожно малым и недостойным ее, потомка великих Розенов, — но Сара никогда не разделяла их чрезмерных аппетитов. Как и тщеславия. Во всяком случае, если не считать бумажной рутины, Сара находила удовольствие в своей работе в качестве консультанта по реабилитации инвалидов. Работа наполняла ее жизнь смыслом. Она чувствовала, что нужна людям. И любила всех своих подопечных, которых на сегодняшний день у нее было сорок шесть человек — инвалидов или, как их именовали в официальных сводках, физически увечных. Клиентам Сары, в общем-то, было наплевать на то, как их называли. Они просто хотели вернуться к нормальной жизни, обучиться какому-то ремеслу, получить возможность зарабатывать, и чтобы их наконец оставили в покое. Сара вполне разделяла их устремления.

Стоило ей ступить в мрачный вестибюль здания, как у нее заурчало в животе. Она вспомнила, как Гектор назвал ее тощей. Обычно она не забывала о еде. Беспечно развернувшись, она вышла обратно на улицу и направилась в магазинчик за углом.

Готовые, упакованные сандвичи аккуратными рядами лежали на прилавке. Сара купила самый большой, с индейкой, кинула его в сумку, намереваясь съесть в офисе. Она как раз собирала сдачу, когда увидела Берни Гроссмана, своего коллегу и лучшего друга. Берни сидел в своем инвалидном кресле за одним из столиков в дальнем углу магазина за chili con carne[2].

Он поднял на нее взгляд, когда она приблизилась к столику.

— Ты промокла, — сказал он.

Лицом сорокалетний Берни всегда напоминал Саре херувима.

— Дождь идет.

Он протянул к ней руку и промокнул салфеткой ее влажную щеку.

Она отмахнулась и села на стул рядом.

— Прибереги ее для себя. Тебе она сейчас больше нужна. Боже, ну и неряха же ты, Берни. — Его серебристая окладистая борода была щедро вымазана в соусе.

Он ухмыльнулся.

— Я знаю. Тони это бесит ужасно. Он просто помешан на чистоте.

Сара достала из сумки сандвич, но перед тем, как развернуть его, подозрительно покосилась на своего приятеля.

— Ты сказал — Тони?

Берни стряхнул крошки мяса с рубашки, туго обтягивавшей его брюшко.

— Разве я не рассказывал тебе про Тони?

Сара развернула сандвич, разглядела его повнимательнее. Проклятье. На этикетке значилась индейка с майонезом, на самом же деле ломти ржаного хлеба были залиты горчицей. Не до такой уж степени она была голодна, чтобы изменять своим вкусам и довольствоваться чем попало.

— Берни, ты же говорил мне, что Тони — скупердяй и ты будешь последним идиотом, если свяжешься с ним.

Берни опустил ложку. Его правая рука заметно дрожала, так что ложка отбарабанила легкую дробь, прежде чем легла на стол.

— Когда это я тебе такое говорил?

Сара задумчиво отщипнула кусок хрустящей корочки и отправила его в рот, стараясь не обращать внимания на горький привкус горчицы.

— Давай-ка вспомним. Сегодня у нас четверг. Вчера тебя не было на работе, ты плохо себя чувствовал. Остается вторник. Да, именно во вторник ты мне и сказал, что этот парень — говнюк.

— Не передергивай, Сара. Я точно помню, что назвал его скупердяем. Конечно, если для тебя что скупердяй, что говнюк — все едино, тогда и спорить не о чем.

Сара застонала.

— Тебе не стыдно так выражаться, Берни?

Он ухмыльнулся.

— На днях ты сама призналась в том, что тебе нравится, когда я выражаюсь.

— Да-да. Еще скажи, что я призналась в том, что до сих пор верю в бабушкины сказки.

— Боже мой, Скарлетт, что бы с нами стало, если бы мы разучились верить в сказки, — поддразнил он ее.

— Все шутишь.

— Да. Из меня бы получился неплохой эстрадный комик, если бы только я мог занять вертикальное положение. — И он дружески похлопал колеса своего инвалидного кресла.

Сара смущенно улыбнулась.

— О’кей, может, это и не очень смешно. Как бы то ни было, пока я вчера валялась дома, сражаясь с кишечным вирусом, как ты думаешь, кто явился мне на помощь?

— Флоренс Найтингейл собственной персоной?

— Тони, между прочим, имеет официальный статус брата милосердия.

— Да, который был лишен лицензии за кражу наркотических препаратов из больничной аптеки. Брось ты, Берни. Еще не хватало тебе путаться с наркодельцами.

У Сары были основания опасаться за судьбу Берни.

Берни Гроссман был одним из первых ее клиентов, когда она начала работать в Департаменте реабилитации. Выпускник колледжа, гомосексуалист, еврей, наркоман, ему так перепало во время крутой разборки возле гей-бара на Кастро-стрит, что он оказался в реанимации центральной больницы Сан-Франциско с множественными переломами позвоночника. После шестимесячного курса физической реабилитации и двухмесячного пребывания в нарколечебнице Берни появился в ее кабинете — ухоженный, приговоренный к инвалидной коляске, все такой же еврей, такой же гей, с надеждой на то, что, может, хотя бы и в тридцать пять лет из него все-таки получится тот mensch[3], которого мечтали вырастить его родители — иммигранты из Пасадены.

Двумя годами позже, главным образом благодаря стараниям Сары, он получил диплом магистра по реабилитации инвалидов и, опять же не без помощи Сары, был назначен на временную должность консультанта и стал работать под ее началом. Через полгода он, так и не притронувшийся за все это время к наркотикам, был аттестован как работник социальной службы и официально зачислен в штат Департамента по реабилитации инвалидов. Сейчас шел уже четвертый год его безупречной работы на избранном поприще.

— Как мне прикажешь отойти от наркодел, Сара? — спросил Берни, зачерпнув еще одну ложку «чили». — Ведь практически все мои подопечные — бывшие наркоманы. Слава Богу, бывших больше, чем настоящих.

— Я не имею в виду твоих клиентов, — колко заметила Сара.

— Дорогая моя, Тони в течение семи месяцев не притрагивался к наркотикам. Помяни мое слово: не дай Бог ему проглотить что-либо помимо аспирина. Тут же получит под зад коленом. — Он ухмыльнулся. — Фигурально выражаясь, конечно. Я что хочу тебе сказать, моя милая Сара: трахаться я еще могу, слава Богу, но наркотики уже не выдержу. Как говорит мой добрый папенька, нам, schmendriks[4], приходится дорого платить за собственные ошибки.

— Кстати о добрых папеньках…

Берни усмехнулся, обнажив кривые передние зубы, которые так и не удалось выправить за три года усиленной ортодонтии.

— Ты ненавидишь своего отца.

— Разве я когда-нибудь говорила об этом?

— Не слишком красноречиво, — он улыбнулся еще шире, — но иногда это все-таки проскальзывало.

Сара вздохнула.

— Не всегда мы говорим то, что думаем.

— Или попросту не договариваем, — заключил Берни.

— Что это? Ты решил устроить мне сегодня головомойку?

— Ну-ну, давай без обид, — сказал он и нежно взъерошил ее короткие влажные волосы. — Поведай Берни о своих печалях.

— Знаешь, моя сестрица ноет, что я не навещаю отца. Оказывается, он просил меня приехать.

Берни намазал маслом кусок хлеба и обмакнул его в тарелку с «чили».

— Я думал, что он тебя даже не узнал в последний раз, когда ты была у него.

— Это верно. Но периодически память к нему возвращается. И тогда он становится еще более беспомощным. — Она вздохнула. — Не знаю, что лучше. — Она с горечью вспомнила свой визит к отцу месяц назад.

В тот день она провела с отцом мучительные полчаса, выслушивая его обвинения в равнодушии, лености, подлости и прочих грехах. Суждения его были, как ни странно, резкими и суровыми. Сара не могла сделать скидку на его болезнь. Дело в том, что все это она слышала много раз еще в те времена, когда он был в полном здравии.

Когда она была помоложе и отец был на пике своей формы, он не упускал случая, чтобы не прочитать ей наставление. Упрекал в том, что у нее сложился комплекс Золушки, всерьез хотел, чтобы она занялась своей психикой и поборола в себе чувство ущербности и параноидальные всплески. Находчивая Сара возражала: если она и впрямь Золушка, тогда где же, черт возьми, ее добрая крестная и когда наконец объявится прекрасный принц с ее хрустальной туфелькой? У Сары сложилось своего рода убеждение в том, что мужчины — если они не свиньи, то уж обязательно лягушки. И никакими поцелуями не обратить их в принцев.

— Ты действительно хочешь съездить к нему, Сара? Только честно. — Берни смерил ее своим неподражаемым проникновенным взглядом, от которого Саре всегда становилось неуютно. Хотя она и считала Берни своим лучшим другом и доверяла ему как никому другому, она все-таки предпочитала оставаться скрытной.

— Я обещала Мелани, что съезжу в субботу.

Берни покачал головой, одновременно запихивая в рот еще кусочек хлеба.

— Интересно, как долго ты еще будешь позволять этой парочке дурачить тебя, дорогая моя? Трахаешься с ними уже тридцать два года, черт тебя побери.

— Ну, не все же тридцать два года я трахаюсь.

Берни взял ложку и взволнованно помахал ею.

— В том-то и проблема. Когда ты в последний раз этим занималась, Сара?

— Ты переоцениваешь значение секса.

Берни хмыкнул.

— Вовсе нет. Ну-ка, давай похвастаемся своими победами на любовном фронте. Хочешь знать, когда я трахался в последний раз?

— Нет. Я хочу знать, поедешь ли ты со мной к отцу в субботу.

— Ладно, решено. Я еду. А теперь ты позволишь мне рассказать божественные подробности моей вчерашней встречи с Антонио? Знаешь ли ты, что он — первый настоящий любовник за последние несколько месяцев, который не вызвал у меня отвращения и с которым я познал смачный секс и получил истинное наслаждение? Со всеми другими партнерами — сопящими, стонущими, хрюкающими — я даже не мог сосредоточиться, и — ни хрена не получалось. Тони — совсем другое дело. Он может изобразить такое… Знаешь, берет виноградное желе…

Сара жестом остановила его.

— Пожалуйста. Избавь меня от пошлых подробностей. Виноградное желе — мое любимое лакомство. Будь другом, позволь мне и дальше наслаждаться им.


Около девяти вечера Сара стояла перед распахнутым холодильником в своей вытянутой, как вагон, кухоньке и пыталась сообразить, чем бы поужинать. Выбор не отличался разнообразием. Пара ломтей вчерашней пиццы, кусок заветренного сыра, наполовину опорожненный лоток со свининой «ло мейн». Его-то она и облюбовала в первую очередь, но потом вспомнила, что он лежит в холодильнике уже больше двух недель, и это ее остановило.

Взгляд ее зажегся было при виде баночки с виноградным желе «Велч», что стояла на верхней полке. Легкая улыбка промелькнула на ее губах. Нет, сегодня вечером сандвич с ореховым маслом и виноградным желе в глотку не полезет. Спасибо Берни.

Сара вздохнула, пытаясь представить, что же проделывал с этим желе любовник Берни. Может, потому и была так пресна ее сексуальная жизнь, что ей не хватало виноградного желе. А может, просто не было любовников. Уже месяца два она ни с кем не встречалась. Что же до секса как такового…

Саре впервые вдруг стало интересно, с кем сегодня свидание у ее сестры. Кто-то новый? Мелани случайно не назвала его имени по телефону? Кажется, нет. Мелани вообще не слишком охотно делилась с ней подробностями своей личной жизни. Да и Сара не откровенничала с сестрой. По правде говоря, и повода-то для подобных откровений не было. Но, даже если бы и появился, меньше всего ей хотелось бы доверить свои сердечные тайны Мелани. Они никогда не были слишком близки, хотя в минуты жизненных испытаний Мелани всегда оказывалась рядом, готовая прийти на помощь. Но, скорее всего, как психотерапевт, а не как родная сестра.

Думать о Мелани, как и о своей личной жизни, надоело, и Сара предпочла сосредоточиться на сиюминутных проблемах. Что же все-таки съесть? Она остановила свой выбор на куске пиццы, который тут же и разогрела в микроволновой печи. Пицца ожила, стала мягкой и сочной, но голода все равно не утолила.


Покончив с пиццей, Сара встала перед выбором: или ринуться штурмовать гору грязной посуды, которая вот уже неделю дожидалась ее в раковине, или же позвонить подруге и сходить с ней в кино на поздний сеанс, а может, нырнуть в горячую ванну и пораньше лечь спать.

Через пятнадцать минут она уже ступала в допотопную ванну, над которой клубился горячий пар. Погружалась она постепенно, поскольку при ее росте почти в шесть футов окунуться всей сразу было проблематичным.

Сара редко разглядывала свое тело, но сейчас, лежа в ванне, вдруг вспомнила утренний разговор с Гектором Санчесом и решила подвергнуть себя беспристрастному осмотру. Действительно, она была костлява, но не до безобразия. Ее фигуру, скорее, можно было назвать долговязой, атлетической. И это при том, что Сара никогда не занималась физическими упражнениями, — разве что много ходила пешком, — более того, даже не проявляла интереса к спорту. Отец всегда говорил, что в ней начисто отсутствует дух состязательности.

Вполне естественно, что ее старшая сестра Мелани на протяжении всех лет учебы была спортивной «звездой» — капитан школьной девичьей команды по лакроссу, третья теннисная ракетка колледжа. В последнее время Мелани увлеклась игрой в сквош, и чаще всего в роли противника выступал не кто иной, как ее бывший муж, врач-психиатр Билл Деннисон. Несмотря на то, что пару лет тому назад они разошлись, Мелани и Билл сохранили очень тесную профессиональную дружбу и даже подменяли друг друга на приеме пациентов во время отпусков или конференций. Судя по всему, им обоим до сих пор нравилось сражаться и выяснять отношения. Хотя бы и на площадке для сквоша.

Саре однажды довелось увидеть их игру — то был редкий день, когда они с Мелани собирались пойти поужинать после сквоша, — и, наблюдая за Мелани, Сара не могла отделаться от мысли о том, что в манере сестры самозабвенно отдаваться игре было что-то от неуправляемой стихии с ярко выраженным эротическим привкусом. Из Билла она попросту делала отбивную и, похоже, находила в этом удовольствие. Сара задалась вопросом, расправлялась ли Мелани подобным образом со всеми своими противниками или же она лишний раз пыталась выяснить отношения с бывшим мужем. Если так, то она была не единственной, у кого оставались нерешенными проблемы с доктором Биллом Деннисоном. Кому, как не Саре, было знать об этом.

Сара оглядела свое тело и с удивлением обнаружила, что руки ее лежат на грудях. Странно было и то, что соски напряглись. В течение нескольких мгновений она созерцала мастурбацию. Но, стоило лишь ей предаться блаженству, как она тут же утратила всякое желание. Она сардонически усмехнулась, вспомнив о точной догадке Гектора насчет размера ее бюста — тридцать два Б. Не то чтоб ее это удивило, но она подумала о том, что Гектор был прав, когда предположил, что под ее одеждами скрываются весьма привлекательные формы.

Она провела руками по округлым бедрам, вытянула вверх сначала одну, потом другую ногу, как балерина. Хорошие ноги. Ей они достались от матери.

Ее мать когда-то мечтала стать танцовщицей и свои мечты передала по наследству младшей дочери. Горько ухмыльнувшись, Сара пошевелила большими пальцами ног. Да, ноги великолепные, но ступни неуклюжи. После шести уроков балета педагог предложила матери попробовать дочь в чечетке. Сара выдержала три кошмарных месяца занятий, после чего мать наконец смирилась с мыслью о том, что из дочери не получится великой танцовщицы, и разрешила оставить танцкласс. Вопреки воле отца. Он хотел, чтобы его младшая дочь привыкала к трудностям и училась не сдаваться. Это был как раз тот редкий случай, когда мать не подчинилась отцу. У родителей был настоящий скандал — первый, коему Сара оказалась свидетелем.

И последний.

Сара наспех вымылась, вылезла из ванны, вытерлась полотенцем, накинула белый махровый халат и босиком направилась в гостиную. Обычно горячая ванна ее расслабляла, клонило в сон, но сегодня она почему-то была на взводе. Плюхнувшись на диван, она зарылась в подушки. Под руку попался пульт управления. Она включила телевизор. Изображение было нечетким. На экране маячили темные тени, сыпал снег. Вероятно, трубка доживала последние дни. Саре срочно нужно было решать проблему покупки нового телевизора.

Она задержалась на программе Си-эн-эн, больше слушая, нежели вглядываясь в экран. Сводки новостей не порадовали сенсациями: все та же канитель в суде присяжных по делу О. Джей, борьба за место в Сенате, безнадежные перспективы в хоккее и бейсболе.

Она лениво нажимала кнопки пульта, перескакивая с одного канала на другой, не вникая в подробности телесюжетов. Пока не услышала знакомый голос.

Поскольку, достигая оргазма, он — как и каждый из нас — теряет самоконтроль, обнажая свою ранимость и незащищенность.

Мелани. В компании двух мужчин, в студии, весьма напоминающей строгостью обстановки полицейский участок.

Сара начала судорожно манипулировать кнопками пульта, пытаясь добиться яркости изображения. Но ее усилия не увенчались успехом — экран еще сильнее заволокло снежной пеленой, контуры персонажей стали еще более расплывчатыми. В этот момент камера уже отвлеклась от Мелани и ее собеседников и высветила крупным планом темнокожую дикторшу с короткой стрижкой и огромными кольцами-клипсами в ушах.

— Я — Эмма Марголис, и вы смотрите программу «Опасная грань». Оставайтесь с нами. После паузы вы услышите продолжение захватывающей беседы известного психиатра, доктора Мелани Розен со следователями по уголовным делам Джоном Аллегро и Майклом Вагнером о маньяке-убийце Ромео, «который похищает женские сердца». Беседа была записана сегодня днем во Дворце правосудия в Сан-Франциско.

Сара уже была готова переключить канал. Она знала, что Мелани — частая гостья вечерней информационной программы «Опасная грань», но сознательно избегала смотреть эти выпуски. Ее серьезно беспокоило чрезмерное увлечение сестры этим маньяком Ромео. Мелани уже давно ангажировали в качестве эксперта-психиатра не только местная телестудия, которая вела репортажи о кровавых похождениях сумасшедшего убийцы, но и спецподразделение полицейского управления Сан-Франциско, созданное для поимки преступника.

Однако любопытство все-таки взяло верх. Вместо того чтобы сменить канал, Сара отключила звук на время рекламной паузы. Вскоре на экране опять появилась Мелани со своими собеседниками. Их имена высвечивались в нижней части кадра по мере того, как камера выхватывала всех по очереди крупным планом: сначала Мелани, потом молодого детектива Вагнера и следом за ним детектива Аллегро — того, что постарше, Разглядеть их лица на тускло светящемся экране было практически невозможно.

Когда Сара включила звук, говорил как раз Джон Аллегро…


— До сих пор мы имели дело с маньяками-убийцами, жертвами которых, как правило, были «женщины с дурной репутацией» — проститутки, наркоманки, бездомные. Встречались и типы, которые охотились за школьницами — молоденькими, беззащитными, доверчивыми. Но сейчас мы расследуем совершенно особый случай. Интерес преступника распространяется на удачливых, умных, весьма привлекательных деловых женщин. Его жертвами уже стали юрист, профессор, биржевой брокер, коммерсант. И стиль его поведения тоже не укладывается в привычные стереотипы.

— Проститутки и школьницы — слишком легкая добыча для Ромео, — авторитетным тоном заявила Мелани, вступая в дискуссию. — Его возбуждает ощущение собственной власти над женщинами, которые хотя бы внешне производят впечатление уверенных в себе, выдержанных, наделенных силой воли.

— Вы говорите: внешне? А что же скрывается под этой маской самоуверенности? — прервал ее детектив Вагнер. — Если я правильно понял, вы имеете в виду информацию, которую мы собрали по двум жертвам, оказавшимся пациентками сексопатологов?

Мелани смело встретила его взгляд.

— Мне кажется, всех этих женщин влекло к нему тайное желание ощутить сексуальное преимущество партнера, оказаться в его власти. И они кидались в этот омут… из которого не суждено выбраться.

Вагнер подался вперед.

— Но почему они шли на это? Откуда в женщине желание непременно стать жертвой?

— Некоторые женщины склонны к самобичеванию, они чувствуют, что заслуживают унижения и даже оскорбления, детектив Вагнер, — менторским тоном заявила Мелани. Камера вновь выхватила ее лицо. — Это может превратиться в навязчивую идею. Стать своего рода наркотиком. А Ромео как раз мог удовлетворить это необъяснимое желание. Самые безумные фантазии превратить в реальность. И не осудить за них.

— Да, он не судил этих бедняг, — проворчал Аллегро. — Просто потрошил их.

Последовала короткая пауза, которую прервал детектив Вагнер.

— Что еще вы можете рассказать нам об этом чудовище?

— В том-то и проблема, — прохладно заметила Мелани. — С первого взгляда Ромео не покажется вам чудовищем. Да, в общем, и со второго тоже. Внешне он, судя по всему, весьма притягателен.

— Вы имеете в виду, привлекателен? — спросил Вагнер.

Мелани пожала плечами.

— Оценка внешности — дело субъективное. Я бы, например, сказала, что он обладает неким магнетизмом, обаянием. Хотя в итоге все это и оборачивалось вандализмом, изначально Ромео все-таки удавалось расположить к себе этих женщин. Осмотрев места происшествий, вы же сами убедились в том, что встречи замышлялись как любовные свидания. Трое из четырех жертв даже накрыли столы для романтического ужина на двоих. Свечи, шампанское.

— То есть вы хотите сказать, что этого парня нельзя принимать за сумасшедшего? — спросил Аллегро.

— Если вы имеете в виду, что он криминально опасный псих, — всем тем же авторитетным голосом произнесла Мелани, — то, смею вас заверить, эта версия заведет вас в тупик. Ромео — сексуальный психопат. Формально его нельзя назвать сумасшедшим. Потому что сексуальный психопат без труда отличит дозволенное от недозволенного. Здесь мы имеем дело с иными мотивами. Ромео, как и все сексуальные маньяки, втайне страдает от комплекса незащищенности. Только ярость и жестокость способны подавить в нем это чувство. Ритуальные убийства, исполненные особого садизма, дают ему ощущение собственного превосходства. И это безумное желание чувствовать свое могущество выражается не только в насилии над жертвами. Мне кажется, он находит удовольствие и в противостоянии таким властным структурам, как полиция.

— Да, пожалуй, вы правы, — сердито бросил Аллегро. — Четыре женщины изнасилованы, садистски убиты, выпотрошены, а мы и близко не подобрались к преступнику. Что скажете, док? Действительно Ромео так умен, или ему до сих пор просто везло?

— Думаю, сказалось и то, и другое, — ответила Мелани.

— Жаль только, что его жертвам не хватило ума и везения, — с горечью заметил Вагнер.

У Мелани впервые за всю передачу дрогнул голос. — Жаль? Я бы сказала, что это величайшая трагедия, инспектор.


Сара выключила телевизор. Она находила всю эту историю с Ромео возмутительной. У нее в голове не укладывалось, как мог Всевышний сотворить такое мерзкое чудовище. И еще: как могли женщины, внешне такие благополучные, на самом деле носить в себе столь низменное стремление к порабощению. Отвратительно было и то, что ее родная сестра делала блестящую карьеру на таком кровавом материале.

Никому, кроме тебя, не понять моей внутренней борьбы.

Потеряв тебя, я потеряю и себя.

Дневник М.Р.

2

В пятницу, в восемь двадцать утра, сержант полиции Джон Аллегро и его коллега, детектив Майкл Вагнер, подъехали к дому Мелани Розен на Скотт-стрит. Дом уже был оцеплен. Полицейский охранник, стоявший у входа, кивнул им и посторонился, пропуская в дом. В вестибюле они встретили Джонсона и Родригеса — дежурных полицейских, прибывших по вызову, когда был обнаружен труп. К выходу направлялась бригада медиков. Сегодня работы для них не было, разве что констатировать смерть.

— Кто плачет? — спросил Аллегро Родригеса, услышав доносящееся откуда-то сверху приглушенное всхлипывание.

Родригес, жилистый парень лет тридцати пяти, пожал плечами.

— Тип, который нашел ее и вызвал полицию. Похоже, у него не все дома. Мы из него ничего не вытянули, кроме имени. Перри. Роберт Перри. Он был ее пациентом. Может, вам удастся разговорить его, а мы пока пройдемся по соседям. Судя по всему, убийство произошло сегодня поздно ночью. Проверим, может, кто и видел ночного гостя. Кто знает — вдруг повезет? Хотя бы на этот раз.

Аллегро кивнул головой, не выразив при этом ни малейшего оптимизма. Четыре убитые женщины. Теперь уже пять. Никаких свидетелей. Долгие часы, недели, месяцы поисков — и все безрезультатно. Отработано бесчисленное множество версий, каждая из которых неизменно заводила в тупик. Ромео словно водил их за нос.

Когда Родригес и его коллега ушли, Аллегро и Вагнер проследовали на плач и на верхней площадке лестницы обнаружили безутешного Роберта Перри. Он скорбно завывал, свернувшись калачиком на затянутом бежевым паласом полу, прямо на пороге гостиной своего психиатра.

— Боже праведный, — хрипло произнес Аллегро. Ком застрял у него в горле при виде обнаженного, связанного, обезображенного тела доктора Мелани Розен, неуклюже распростертого на обтянутой шелком кушетке, открытых невидящих глаз бедной женщины, устремленных прямо на него. Резкий запах крови, рвоты, гниющей плоти ударил в нос. К такому зловонию ему было не привыкать, хотя от этого не становилось легче. Особенно сейчас.

Вагнеру, заглянувшему в комнату, тоже стало не по себе, но он промолчал и тут же перевел взгляд на Роберта Перри. Чувствуя слабость в ногах, он предпочел опуститься на колени возле рыдающего юноши.

— Давайте спустимся вниз, мистер Перри. Там нам будет легче разговаривать.

Перри никак не отреагировал на предложение. Руки он крепко зажал между ног, лицо было белым как мел, растрепанные, цвета соломы, волосы намокли от пота. Вид у него и впрямь был жуткий, но даже под этой устрашающей маской угадывалась привлекательная внешность. Вагнеру он напомнил молодого Роберта Редфорда — даже по стилю одежды. Красная фланелевая рубашка, голубые джинсы, бутсы — парень словно сошел со страниц модного каталога «Л.Л. Бин».

Пока Вагнер занимался с Перри, Аллегро натянул хирургические перчатки и решительно направился к трупу.

Склонившись над телом, он сразу же обратил внимание на почерк убийцы, уже хорошо знакомый по четырем предыдущим жертвам Ромео: зияющая рана в груди, связанные белым шелковым шарфом запястья и щиколотки. И на левой груди — сморщенное, сгнившее сердце. Аллегро ни секунды не сомневался в том, что сердце принадлежит четвертой жертве — Маргарет Энн Байнер.

Что там говорила Мелани? Убийца всегда что-то оставляет после себя на месте преступления, а что-то забирает с собой. Похоже, так оно и есть. Во всяком случае, каждый раз он уносил с собой сердце жертвы. Мелани называла его тотемом или сувениром. Старый тотем убийца оставлял, видимо, за ненадобностью. У Мелани были свои теории на сей счет, но все они в итоге сводились к тому, что Ромео был человеком одержимым и очень умным.

Действительно, до сих пор он проявлял завидную смекалку, ухитряясь не оставлять после себя ни единого отпечатка пальцев. Аллегро не сомневался в том, что сейчас при осмотре места преступления обнаружатся и все остальные атрибуты «джентльменского набора» убийцы — бутылка шампанского «Перрье-Жуйо» на столике; красочный футляр от компакт-диска с записью «Голубой рапсодии» Гершвина, валяющийся на полу возле кушетки; сам диск, вставленный в проигрыватель. И все эти, на первый взгляд весомые, улики на самом деле не дают ни малейшей зацепки. Купить подобные мелочи можно в любом из сотен магазинов Сан-Франциско или его окрестностей. Следователи уже обшарили бесконечное множество точек, торгующих винами, тканями, компакт-дисками, и все безрезультатно.

Решить проблему отпечатков пальцев Ромео, по всей видимости, было несложно. Однако удалить следы спермы, оставленные на половых органах убитых женщин, ему оказалось не под силу. ДНК-тест образцов спермы, взятых со всех четырех жертв, подтвердил, что все четыре зверские убийства были совершены одним человеком. Или же парой однополых близнецов.

Единственное, на что не мог вывести ДНК-тест, так это на личность подозреваемого. Картотека ФБР не предусматривала идентификации по сперме. Компьютеры не выдавали сводок о схожих по почерку убийствах в других городах и штатах. Ромео орудовал лишь в Сан-Франциско — во всяком случае, пока.

Результаты ДНК-теста явились бы, конечно, бесспорным доказательством вины преступника, но для начала его нужно было поймать. А для этого полиции требовались хотя бы какие-то улики, с помощью которых можно было бы установить личность подозреваемого — надежные свидетельские показания или, на худой конец, оставленные на месте преступления следы, которые могли бы вывести на убийцу.

Аллегро заметил валявшийся на полу, возле тела жертвы, нож с рукояткой из палисандрового дерева. Оружие убийцы — столовый нож для разделки мяса. Ничего уникального или сверхпримечательного. К тому же наверняка абсолютно чистый.

— Джон! — крикнул Вагнер из холла. — Мне нужна твоя помощь.

Аллегро кивнул головой, втайне обрадовавшись тому, что его побеспокоили. Проводить беспристрастный осмотр места преступления было невероятно тяжело — ведь перед ним была не просто очередная жертва. Он работал в тесном контакте с Мелани Розен, питал к ней сильные чувства.

Молчаливый, хмурый, он вышел в холл и помог своему коллеге дотащить рыдающего, убитого горем юношу до первого этажа. И Вагнеру, и Аллегро хотелось поскорее увести Перри подальше от растерзанного трупа.

Через пару минут после того, как им удалось поместить Перри в приемную, прибыли остальные работники следственной бригады: полицейский фотограф с фото- и видеокамерами, криминалист, его помощник и судебно-медицинский эксперт. Все дружно принялись за работу. Процедура была обычной: осмотр трупа и жилого помещения с помощью специфических технических средств на предмет выявления отпечатков пальцев, оружия, ниток, пуговиц, любых других вещественных улик, которые могли бы дать хоть какую-то зацепку. Подушки, простыни и полотенца предстояло тщательно упаковать и отправить в лабораторию на экспертизу. Вместе с орудием убийства и тем, что Ромео принес с собой на свидание. На исследование захватят, конечно же, и выброшенное сердце.

Никто из полицейских, работавших сейчас на месте преступления, не сомневался в том, что убийство доктора Розен наделает много шуму. За последние несколько месяцев всеобщей истерии по поводу проделок маньяка опытный психиатр Мелани Розен стала местной телезвездой. Так что и мэру, и окружному прокурору, и шефу полиции следовало настроиться на постоянное давление сверху, которое, впрочем, они не замедлят спустить на своих подчиненных. Для прессы, конечно, настанут «урожайные» деньки. В последнее время имя Ромео было на слуху у всех горожан. Теперь же его ожидала повсеместная известность. Беда в том, что ажиотаж вокруг этого имени грозил перерасти во всеобщую панику. Пресечь которую мог лишь арест убийцы. Ходили упорные слухи, что уже запущен в производство телефильм о кровавых похождениях маньяка. Единственной проблемой оставался выбор актера на роль главного персонажа. Продюсеры ждали, когда будет пойман настоящий Ромео. Собирались звонить доктору Мелани Розен с просьбой помочь составить психологический портрет убийцы.

— Мне нехорошо, — пробормотал Перри и плюхнулся в кресло, обмякнув, как драная тряпичная кукла.

— Что, тошнит? — спросил Аллегро. — Может, хотите пройти в ванную?

Перри покачал головой. Вагнер налил из сифона воды в бумажный стаканчик. Перри отмахнулся, и Вагнер сам выпил ее одним большим глотком. Аллегро достал из кармана своего серого шерстяного пиджака пластинку жвачки, надеясь, что она перебьет кислый привкус во рту. Перри опять начал тихонько всхлипывать.

Солнечные лучи наконец пробились сквозь молочный утренний туман, и поток ласкового света влился в огромное окно, из которого открывался живописный вид на городские холмы. Вагнер праздно оглядел просторное помещение приемной, стены цвета слоновой кости, развешанные на них японские гравюры, исполненные большого художественного вкуса. Вокруг стеклянного кофейного столика с основанием в форме куба стояли четыре кресла, обтянутые серовато-белым твидом. На крышке столика были разложены журналы.

— Нам нужно выяснить некоторые моменты, мистер Перри. — Аллегро устроился в кресле возле плачущего пациента.

Перри покачал головой, отмахнувшись рукой от полицейских. Аллегро посмотрел на Вагнера, который стоял у окна. Тот пожал плечами, достал из внутреннего кармана своего синего блейзера пачку «Кэмел», раскрыл ее и жестом заядлого курильщика выбил оттуда сигарету.

— Я думал, ты бросил, — сказал Аллегро.

— Да, я тоже так думал, — ответил Вагнер закуривая.

— Мистер Перри говорит, что появился здесь около восьми утра. — Он бросил взгляд на Перри. — Верно?

Перри не ответил.

— И что входная дверь была открыта, — продолжил Вагнер. — Вы ведь так сказали, мистер Перри?

На этот раз Перри еле заметно кивнул головой.

— Что вас заставило подняться наверх? — спросил Аллегро.

— Она… не… вышла… ко мне.

Аллегро поскреб щетинистый подбородок.

— И вы решили сами подняться к ней?

— Она… всегда… принимает меня… вовремя. Сначала я… прошел… по коридору.

Аллегро выглянул в коридор, ведущий из приемной к кабинету доктора Розен, скрывавшемуся за массивными створчатыми дверями из красного дерева.

— Вы, наверное, подумали, что она задержалась с другим пациентом?

Перри покачал головой, все еще всхлипывая.

— Нет. По пятницам… я у нее… первый.

Детективы переглянулись. Оба обратили внимание на то, как Перри произнес слово «первый». С нескрываемой гордостью, с сознанием собственной значимости.

— Итак, что вы делали дальше? — спросил Аллегро. — Пошли проверить, у себя ли она?

Перри кивнул головой. Он вытер мокрое от слез лицо манжетой своей фланелевой рубашки, потом опять втиснул руку меж крепко зажатых бедер.

— И, убедившись, что ее в кабинете нет… — подхватил Вагнер, подталкивая его к дальнейшим откровениям.

— Я… забеспокоился. Я подумал… может… ей стало… нехорошо… или она… упала… или еще что-нибудь.

— Вы постучались, прежде чем войти в ее апартаменты? — спросил Аллегро.

Перри поднял на него красные от слез глаза.

— Конечно, постучался. — В голосе его зазвучали враждебные нотки.

— Вам уже приходилось бывать наверху?

У Перри дернулась мышца щеки.

— Нет, — выдавил он из себя, не разжимая губ.

— Вам придется еще немного побыть здесь, — сказал ему Аллегро. — Может быть, вам нужно позвонить на работу, предупредить, что вы…

— Я… не работаю. Меня уволили. Я инженер-программист. Между прочим, классный, — с некоторым вызовом заявил Перри. Он явно хвастал.

Аллегро бросил взгляд на Вагнера. Что случилось с безутешным пациентом?

— А семья у вас есть? — поинтересовался Аллегро.

— Жена меня бросила. — В голосе Перри было больше злости, нежели грусти. — Ее друзья, будь они прокляты, без устали твердили ей, что я неудачник.

— Как вы узнали об этом? Жена сказала?

— Я не хочу говорить о ней. Она для меня уже не существует. Так что давайте оставим эту тему. И вообще я устал. Нельзя ли мне пойти домой? Я уже все вам сказал. Вы не имеете права…

— Вы с кем-нибудь встречаетесь? У вас есть девушка? — не унимался Аллегро.

Перри поморщился, лицо его перекосило от злости.

— Сейчас у меня никого нет. Никого. Вы удовлетворены? — Его опять захлестнули рыдания, он заметно дрожал.

Вагнер, выкуривший сигарету до самого фильтра, оглядел комнату в поисках пепельницы. Ее нигде не было видно. Он вспомнил, как Мелани однажды сказала, что не разрешает своим пациентам курить ни в приемной, ни в кабинете. Ему стало стыдно за то, что он невольно нарушил установленные правила, но потом вдруг нашел оправдание. Какое это имеет значение теперь? Он затушил сигарету о подошву, а окурок спрятал в кармане пиджака.

Аллегро решил оставить пока Перри в покое. Он сделал знак Вагнеру, и они вместе вышли в коридор.

— Следы Ромео повсюду. Насколько я могу судить, насильственного вторжения в дом не было.

— Выходит, она сама впустила этого негодяя, — сердито буркнул Вагнер. — А это значит, было что-то вроде… свидания. — Фраза «как и с остальными» осталась невысказанной.

Они постояли молча — растерянные и ошарашенные, не в силах скрыть глубины потрясения.

— Послушай, — пробормотал Вагнер, — я не хочу сказать, что она… то есть, я не думаю… ну, ты понимаешь. Все эти предположения о том, что у этих бедолаг были кое-какие сексуальные отклонения…

— Черт возьми, да здесь можно предполагать все, что угодно, — огрызнулся Аллегро. Голос его прозвучал громче, чем он рассчитывал. — Кто докажет, что он не был одним из ее пациентов? А, может, она его подозревала и думала, что ей удастся уговорить его признаться, явиться с повинной?

— И нам ни слова не сказала?

— Врачебная этика. Если он был ее пациентом, она была не вправе предавать его. Ей нужно было убедить его в необходимости добровольного признания в содеянном.

Вагнер с сомнением покачал головой.

— Зачем же ей понадобилось приглашать его наверх, если он был пациентом?

— Может, она его и не приглашала, — резко заметил Аллегро. — А может, думала, что так ей легче будет завоевать его доверие. Откуда мне знать, какими методами она работала?

Вагнер покосился на Перри.

— Так ты не исключаешь того, что это мог быть наш инженер? А что — он вполне мог провести здесь всю ночь. Убил ее, дождался утра и вызвал полицию…

— Нам нужно знать о каждом его шаге за последние сутки. Если будет что-то интересное, проследим его связь с другими жертвами. И еще надо бы побеседовать с его бывшей женой.

— А что, если осмотреть картотеку доктора Розен? Может, она вела запись истории болезни Перри и в ней мы найдем какую-нибудь зацепку. Если это не Перри, вполне может всплыть другой пациент.

Аллегро покачал головой.

— Нам нельзя лезть в картотеку, и ты это знаешь, Майк. Все записи врача остаются конфиденциальными даже после его смерти. Если же мы все-таки закроем на это глаза и начнем в них рыться, все равно наши доказательства будут лишены юридической силы. Я уже не говорю о том, что нас вздернут как следует за самоуправство, если застукают.

— Можно попытаться получить санкцию прокурора.

— Да, но нам нужно хоть что-то иметь для начала. Давай-ка посмотрим книгу назначений и составим список пациентов. Если уж мы не имеем права соваться в истории болезней, то прощупаем ее клиентов сами. Начнем с Перри.

— Я предлагаю вернуться к нему и потрясти его как следует, — с мрачной решимостью произнес Вагнер.

— Нет. Пусть дозревает. — Аллегро потер большим пальцем щетину над верхней губой. Сегодня утром он не побрился. Когда позвонили из участка, он был еще в постели. Сказывалось тяжкое похмелье. За пятнадцать минут он принял душ, после которого несколько утихла головная боль, кое-как собрался, влез в мятый серый пиджак, который не снимал всю неделю, проглотил холодный кофе, оставшийся на плите со вчерашнего вечера, и, сев за руль своего битого автомобиля, доставшегося ему по дешевке семь лет назад как реквизированное имущество наркодельца, рванул на место происшествия. Автомобиль, как и его нынешний владелец, нуждался в капитальном ремонте. — В конце концов, — добавил Аллегро, — мы ведь не знаем, был Ромео ее пациентом или нет. Она могла познакомиться с ним на вечеринке или на конференции, да просто через своих приятелей. А может, эти телепередачи спровоцировали его интерес к ней, сделав ее очередной мишенью. Она говорила, что он очень умен. Может, он захотел проверить, насколько она умна.

Вагнер поиграл желваками.

— Выходит, не очень умна.

Аллегро мысленно выругался.

С верхнего этажа спустился полицейский в форме.

— Морган говорит, что в кухонном наборе не хватает ножа для разделки мяса. Очень похож на орудие убийства. Интересно, как бы действовал этот ублюдок, если бы его жертва совсем не занималась стряпней? Вы не думаете, что ему надо было бы приносить свой нож на всякий случай?

— Что-нибудь еще? — Аллегро не был расположен к шуткам.

Полицейский бросил на него скептический взгляд и пожал плечами.

— Келли готов везти даму в морг. Просил узнать, не хотите ли взглянуть на нее напоследок.

По правде говоря, ни у кого не возникло желания вновь увидеть изуродованное тело доктора Мелани Розен.

Аллегро ответил за двоих.

— Нет. Скажи Келли, пусть едет. Проследи, чтобы труп выносили через заднюю дверь. Мы уже насмотрелись на него.

— Да уж, секунд шестьдесят выдержали, — сухо заметил полицейский и удалился.

— Шутник, — проворчал Аллегро, не взглянув на своего коллегу.

— Мне не до смеха, — сказал Вагнер, закуривая следующую сигарету.

Аллегро уставился на пламя спички.

— Ты не считаешь, что он шутник?

Вагнер глубоко затянулся сигаретой.

— Кто? Этот полицейский?

— Нет. Ромео.

Вагнер медленно выпустил дым.

— Мы должны найти этого мерзавца, Джон.

Аллегро мрачно кивнул головой. Складки на его помятом лице, казалось, стали еще глубже.

В дверь заглянул один из полицейских, дежуривших на улице.

— Тут одна дамочка. Имени своего не называет. Требует объяснить, что здесь происходит. Она говорит, что у нее на девять часов назначена встреча с доктором.

— Черт. — Вагнер взглянул на Аллегро. — Мы должны были это предусмотреть. У доктора Розен наверняка весь день расписан. И каждый час будут являться пациенты.

Аллегро кивнул головой.

— Выйди, поговори с этой дамой, Майк. А я пока загляну в кабинет доктора и попытаюсь найти книгу назначений. Тогда попросим кого-нибудь из ребят обзвонить всех пациентов и отменить сегодняшние приемы.

Заглянув в приемную, Аллегро увидел, что Перри сидит, обхватив руками голову, и подвывает.

— Пожалуй, прежде надо найти ему сиделку.

Вагнер согласно кивнул, но отошел не сразу, а поколебавшись, спросил:

— А как насчет ее бывшего мужа? Деннисона. Он ведь тоже психиатр. Может, лучше ему обзвонить ее пациентов, а не нам? Для некоторых из них это известие может стать серьезным потрясением.

— Хорошо, позвони Деннисону после того, как побеседуешь с той пациенткой, что ждет за дверью, — сказал Аллегро. — Только не думаю, что мы сможем рассчитывать на него после столь страшного известия.

Вагнер прищурился.

— Да. Если только он не тот, кого мы ищем. Как ты сказал, Джон, убийцей мог быть человек, хорошо ей знакомый. Может, у нее с бывшим… помнишь тот день, когда он заехал за ней после телепередачи несколько недель тому назад? Как он смотрел на нее? Особенно после того, как она его отшила? Мы еще тогда решили, что он до сих пор неравнодушен к ней. Так что исключать его из числа подозреваемых не стоит.

— Никого нельзя исключать, черт побери, — сердито бросил Аллегро. — Вот что меня особенно бесит.

— А как быть с ее родными? Наверное, нам следует известить их о ее смерти, не дожидаясь, пока они узнают об этом из телевизионных репортажей?

— А кто у нее остался? — Аллегро с трудом соображал, хотя и знал, что у Мелани Розен была семья. Чертово похмелье, будь оно неладно.

— Есть отец, — сказал Вагнер, — но я припоминаю, она говорила, что он находится в загородной клинике. Не знаю, в состоянии ли он…

— Кажется, Мелани как-то обмолвилась, что у нее есть сестра, помнишь? — спросил Аллегро, обрадовавшись тому, что смог что-то вспомнить.

Вагнер недоуменно уставился на своего коллегу. Он впервые слышал, чтобы Джон называл доктора по имени. В беседах с ней неизменно фигурировало обращение «доктор Розен» или просто «док». Даже между собой они никогда не называли ее иначе.

Аллегро прокашлялся. Он и сам заметил оплошность. Как бы она прокомментировала это?

Вагнер, уловивший неловкость, тактично отвернулся, сделав вид, будто разглядывает японскую гравюру с изображением тигра, висевшую на дальней стене.

— Да, она действительно упоминала о сестре. Можно проверить ее записную книжку. В любом случае это нам понадобится для дальнейшего расследования.

— Проверь, не нашел ли ее кто наверху. Если нет, попытайся отыскать телефон сестры по справочнику.

Вагнер кивнул головой и ушел. Аллегро остался в коридоре, ему не хотелось идти наверх, где его люди обшаривали каждый уголок квартиры психиатра. Все интимные подробности жизни доктора Мелани Розен и ее ужасной смерти непременно будут вынесены на всеобщее обозрение и обсуждение, подвергнуты скрупулезному анализу и даже, может, осуждению. Когда-то это было ее профессией — заглядывать в чужие жизни, смерть же распорядилась по-своему, сделав всеобщим достоянием ее собственную жизнь.

Внимание Аллегро привлекли звуки ударов, доносившиеся из приемной. Заглянув туда, он обнаружил, что Перри бьет кулаком по ладони другой руки. Заметив Аллегро, он сразу же замер.

— Вы не знаете, каково это… — завыл он.

— Потерпите еще несколько минут. Вы ведь хотите помочь нам, верно?

Перри еле заметно повел головой, но Аллегро так и не понял — кивок это или конвульсия.

В комнату вошла Хелен Вашингтон, молодая служащая полиции. Аллегро окинул ее оценивающим взглядом. Брюнетка, изящна. В сером льняном пиджаке, слегка расклешенной черной юбке, в легких черных туфлях. Вид у нее был в высшей степени деловой, профессиональный.

— Детектив Вагнер просил меня зайти и… — Она запнулась, увидев несчастного Перри.

Аллегро подошел к ней.

— Побудьте немного с мистером Перри. Если он захочет говорить, постарайтесь записать его на пленку, — тихо сказал он, протягивая ей портативный магнитофон, который достал из кармана своего пиджака. — И, если вдруг у него появится желание облегчить нам жизнь своим признанием, не препятствуйте этому.

Вашингтон адресовала ему саркастическую белозубую улыбку — мол, нашли кого учить! Спрятав магнитофон в карман своего пиджака, она устроилась в кресле рядом с Перри.

Аллегро направился по коридору. Он подошел к дверям кабинета психиатра как раз в тот момент, когда судмедэксперт Фрэнк Келли — лысоватый коротышка с приплюснутым, как у мопса, носом и вечно изогнутым в кривой усмешке ртом — спускался по лестнице с верхнего этажа. За ним двое полицейских в голубой форме тащили носилки с завернутым в темно-зеленый пластик телом убитой.

При виде этой зловещей процессии Аллегро вновь захлестнул приступ дурноты. Руки затряслись. Он засунул их поглубже в карманы пиджака, сжав кулаки.

Перед глазами опять возникло лицо Мелани — такое, каким он его увидел в момент осмотра трупа, — остекленевшие, выпученные карие глаза, израненные, невероятно распухшие, слегка приоткрытые губы, щеки в кровоподтеках, лицо белое как мел. И ее обнаженное, изуродованное, связанное тело — хирургический надрез на груди, зияющая рана на том месте, где когда-то билось сердце.

Он вспомнил их первую встречу. Тогда он подумал, что ее пациентам, наверное, приходится нелегко, когда они оказываются один на один с такой красавицей. Она действительно была красива.

Трудно было вспоминать об этом сейчас, когда мед-эксперт и полицейские проносили мимо него ее упакованное в мешок тело. Келли остановился подтвердить то, что Аллегро уже знал: «Похоже, это работа Ромео», заметив, что узлы на шелковом шарфе, которым были связаны запястья и щиколотки жертвы, идентичны тем, что были обнаружены на остальных четырех трупах. И опять найдены следы спермы, которая в очередной раз будет отправлена в лабораторию на ДНК-тест.

— Ты сам зайдешь за протоколом вскрытия, Джон? — Лицо Келли оставалось бесстрастным, но Аллегро уловил нехарактерные нотки грусти в голосе судмедэксперта. Для всех доктор Мелани Розен была не просто очередной жертвой.

— Нет, — резко сказал Аллегро. — Пришли мне его как можно быстрее.

Судмедэксперт кивнул головой, хотя им обоим было ясно, что вскрытие не даст никаких новых результатов. Им в очередной раз предстояло столкнуться с большим жирным нулем.

Аллегро безучастно наблюдал за тем, как траурная процессия, обогнув лестницу, направилась к черному ходу, где уже поджидал катафалк, присланный из морга. Проводив скорбный кортеж, он направился к кабинету доктора и исчез за тяжелыми дверями.

Ступив в отделанный панелями из вишневого дерева кабинет, он окинул взглядом строгую обстановку: обтянутую темно-зеленой кожей кушетку возле стены и черное кожаное кресло, пару легких кресел возле рабочего стола в дальнем углу. В тот день их первой встречи он сидел как раз в одном из этих кресел, по правую сторону стола. Нервничал. Не мог сосредоточиться. Но, кажется, ничем себя не выдал.

Отмахнувшись от воспоминаний, он повернулся, чтобы закрыть за собой тяжелые створчатые двери, и встретился взглядом с Вашингтон, сидевшей в приемной в дальнем конце коридора. Он натянуто улыбнулся и притворил двери.

Его окружила странная тишина, которую он тотчас объяснил превосходной звукоизоляцией. И все равно не мог избавиться от ощущения, будто находится в мавзолее. Все, что он мог расслышать — это собственное дыхание. Назвать его ровным язык не поворачивался.

Он поежился, втайне мечтая взбодриться. Еще несколько месяцев назад он бы без колебаний достал из внутреннего кармана пиджака заветную фляжку.

Так получилось, что он прекратил таскать с собой эту фляжку в тот момент, когда Вагнер бросил курить. И дело не только в том, что Вагнер уже надоел ему своими колкостями по поводу неумеренного потребления алкоголя. Аллегро понимал, что шеф терпит до поры до времени, а потом непременно «предложит» ему обратиться к помощи полицейского психолога. Так что он решил бросить пить на работе. Во всяком случае, попытаться.

После дежурства — это дело другое. Пару кружек пива за ужином, потом, ближе к ночи, в ход шли напитки покрепче. Частенько бывало так, что по утрам он даже не мог вспомнить, как накануне добрался до постели. За последние несколько месяцев он не раз зарекался покончить с алкоголем, но теперь, после столь страшного удара, понимал, что не скоро сможет избавиться от пагубной привычки.

Усилием воли он отогнал прочь мысли о выпивке, взял себя в руки и, не теряя больше времени на осмотр кабинета, устремился к открытой двери, ведущей в рабочий офис доктора.

Это была прямоугольная комната в задней части дома; вероятно, первоначальный проект предусматривал здесь кухню, но теперь это был рабочий уголок доктора. С решительным видом Аллегро прошел прямо к дубовому столу в форме буквы «Г», окруженному стеллажами с профессиональной литературой.

В первую очередь он обратил внимание на настольный календарь и распорядок дня на пятницу. Прием пациентов был расписан с восьми утра до полудня. Перри, действительно, имел назначение на восемь. Время от полудня до двух было незанятым, но уже на два часа была назначена встреча в «Институте». Вероятно, речь шла об Институте психоанализа в Бэй-Эриа, где она проводила консультации.

Прихватив с собой листок календаря, чтобы Майкл мог передать его Деннисону, он покосился на компьютер «Макинтош», стоявший на столе.

«Мы не имеем права лезть в ее картотеку, Майк. Врачебная этика. Нас вздернут как следует за самоуправство, если застукают».

Плотно сжав губы, Аллегро сел за стол и включил компьютер. Сейчас его волновало нечто иное. Экран зажегся, затем высветил сложную схему директорий. Поставив курсор на «Быстрый поиск», он, поколебавшись, напечатал большими буквами: ГРЕЙС АЛЛЕГРО.

Через мгновение на экране высветились записи психиатра.

Пациент: Грейс Аллегро

Адрес: 1232 Буш-стрит, Сан-Франциско

Телефон: 555-7336

Семейное положение: Разведена

Дата рождения: 4/25/53

Диагноз: Сильная депрессия. Периодические вспышки.

Первое посещение: 1/15. Пациентка пришла со своим бывшим мужем, Джоном Аллегро, 44-х лет, следователем по уголовным делам полицейского управления Сан-Франциско.

Пациентка чрезмерно возбуждена. Со слов мужа, имела место попытка самоубийства. Муж, проживающий на Вашингтон-стрит, в пяти минутах ходьбы от дома жены, говорит, что прошлой ночью, в одиннадцать сорок, последовал «истеричный» звонок от Грейс, которая кричала, что вот-вот вскроет себе вены. Через пять минут он прибыл к ней домой и застал ее с перочинным ножом в руке, которым она уже сделала несколько надрезов на запястьях. Она тут же согласилась отдать ему нож и обратиться к специалисту, если муж сходит с ней хотя бы на первичный прием. Ее бывший терапевт, доктор Карл Эберхарт, недавно вышедший на пенсию, порекомендовал ей обратиться ко мне, и я согласилась принять ее…

Аллегро пробежал глазами текст до конца страницы и остановился на краткой записи личных наблюдений доктора Розен относительно его персоны.

Джон чувствует себя неуютно. Похоже, он предпочел бы сейчас сидеть за стойкой бара. Ловлю на себе его осторожные взгляды. Судя по всему, он находит меня привлекательной, и это усугубляет для него ощущение дискомфорта.

Аллегро печально улыбнулся. А он-то думал, что ему удалось скрыть от нее свои чувства. Он продолжал читать.

Джон явно обеспокоен душевным состоянием жены, но не скрывает того, что примирение между ними невозможно. Вот уже два года как они расстались, но, поскольку она нездорова, он испытывает чувство вины и не торопится с официальным разводом. Джон сообщил, что жена «не в себе» уже шесть лет — с тех пор как умер их единственный одиннадцатилетний сын. Джон не хочет говорить о мальчике…

Доктор Розен верно подметила, что он не хотел говорить о смерти Дэниела. Он не только говорить, но и думать об этом не хотел, с чего, собственно, и начались его попойки. Впрочем, это был не единственный повод для того, чтобы искать утешение в алкоголе.

История болезни Грейс была недлинной — занимала немногим более пяти страниц экранного текста. В январе и начале февраля Грейс, уже одна, посетила доктора Розен восемь раз.

Аллегро не стал читать записи о других посещениях. Его это не касалось. В общем-то, ему было совершенно неинтересно, что волновало Грейс. Он уже давно перестал задаваться подобным вопросом. А может, просто боялся узнать правду. Или ему не хотелось чувствовать себя виноватым и несчастным. Не хотелось вновь предаваться грустным размышлениям о жене, ребенке, о своей горемычной судьбе.

Последний визит Грейс к доктору Розен был связан с очередной попыткой самоубийства — на этот раз с помощью выписанных ей транквилизаторов. Доктор Розен настояла на том, чтобы Грейс добровольно согласилась лечь в частную психиатрическую лечебницу в Беркли. После двухнедельного обследования врачи клиники порекомендовали ей пройти месячный курс лечения. Грейс и слышать не хотела об этом, но тут подоспел новый приступ сильнейшей депрессии, и она сама же потом призналась, что наложила бы на себя руки, если бы ее отпустили тогда домой.

Это случилось в конце февраля. Джон вспомнил, как доктор Розен позвонила ему домой. Она попросила его зайти к ней вечером, объяснив, что оформляет документы на его жену и ему, возможно, будет интересно ознакомиться с ними и задать вопросы, которые он сочтет необходимыми.

Для него все было предельно ясно. По дороге к ней он в очередной раз обдумал ситуацию. Вопросов относительно состояния здоровья жены у него не возникло. Он лишь испытывал облегчение по поводу того, что, по крайней мере, на ближайший месяц ответственность за судьбу Грейс можно будет переложить на других. Но делиться своими мыслями на этот счет с доктором Розен он не собирался. Не хотелось выглядеть полным дерьмом в ее глазах. Даже если она его таковым и считала, не стоило давать ей шанса убедиться в этом. Так зачем же он тогда ехал к ней? Даже превозмог желание выпить на дорогу? Надел чистую рубашку и надраил ботинки? Кого он водит за нос, черт побери?

Аллегро уставился на экран компьютера, но текста не видел. В глазах стояла Мелани. Такая, какой он ее увидел в тот день. Он даже помнил все, что тогда чувствовал.


Она заходит за ним в приемную. На ней великолепно сшитый костюм. Цвета маренго, с широкими лацканами двубортный пиджак в талию, прямая юбка на добрых два дюйма выше колен. Она на высоких каблуках, в бледно-серых чулках с легким отливом, и кажется, будто ее великолепные ноги мерцают.

Все в ней в тот день божественно прекрасно, и он, не успев дойти до ее кабинета, чувствует прилив волнения. От нее это не скроешь. Он видит, как она украдкой оглядывает его, пока он идет к столу, чтобы сесть в кресло. Он не сомневается в том, что она принимает его восхищение как должное. Как, черт возьми, умудряются ее пациенты мужского пола сосредоточиваться на собственных проблемах? Он припоминает, что во время их первой встречи, когда он приходил с женой, она, хотя и произвела на него впечатление, не возбудила до такой степени. Он никак не поймет, что же происходит на этот раз. Но потом все становится предельно ясно. Сейчас — мало того, что он один, — доктор излучает совсем иные флюиды. Биотоки. О, они едва уловимы, но его член реагирует мгновенно на их молчаливый призыв. Гораздо быстрее, чем рассудок.


Стук в дверь вернул его к реальности. «Секунду!», — крикнул он, спешно удаляя с экрана записи истории болезни жены и выключая компьютер. Потом, заметив лежавшую под кипой журналов книжку назначений в кожаном переплете, быстро схватил ее и сунул в карман пиджака.

С хмурым видом он открыл дверь. На пороге стояла Вашингтон, няня Перри. Глаза ее сияли от волнения.

Аллегро скептически взглянул на нее.

— Только не говорите мне, что он признался.

— Нет. Не совсем.

— Тогда что же? — нетерпеливо спросил он.

— Он просто бормочет какую-то нелепицу.

— Что, например?

— Ну, говорит, что он и доктор Розен… — Она замялась. — В общем, что они были… любовниками.

Ромео находит садистское удовольствие в том, чтобы показать своим жертвам — удачливым, независимым, деловым женщинам, — насколько они беспомощны и бессильны во всех отношениях — физическом, психическом, сексуальном. Степень его возбуждения прямо пропорциональна степени их унижения.

Доктор Мелани Розен «Опасная грань»

3

Дрожь в руках не унималась, хотя Майкл Вагнер и впился в руль своего мощного, новенького, серебристого автомобиля «файарберд» так, что побелели костяшки пальцев. Он включил радио. Билли Холидей надрывно выводил свои блюзы. То, что надо сейчас. Вагнер спускался вниз по Мишн-стрит, купаясь в печальных звуках музыки. Слезы струились по его щекам.

Мишн была плотно забита транспортом, который с трудом пробивался в фарватере суматошной улицы, по обеим сторонам которой тянулись бесконечные торговые ряды, прореженные пальмами, латиноамериканские бары, из открытых дверей которых на тротуары выплескивалась зажигательная музыка, игорные дома, оружейные лавки и даже притоны хиппи — пережиток шестидесятых.

Он миновал здание с огромной красочной фреской на фасаде. Стайка панков — все в черной коже, с затянутыми на руках и бедрах грубыми кожаными ремнями — слетелась к фасаду дома и щебетала с пероксидными блондинками, щеголявшими кольцами в носу. Настоящий Сан-Франциско. Вагнеру был слишком хорошо знаком этот мрачный городской квартал. За годы службы в полицейском отряде он частенько бывал здесь по вызовам.

Добравшись до Шестнадцатой улицы, он свернул вправо, на Валенсиа. Притормозил возле трехэтажного оштукатуренного здания, желтая краска на стенах которого облупилась, обнажив кричащие ярко-оранжевые панели. Это обшарпанное строение, соседствующее с магазинчиком порнолитературы и мексиканским винным погребком, являло разительный контраст в сравнении с фешенебельной застройкой Пасифик Хайтс — квартала, в котором проживала Мелани.

Никто не открыл ему дверь, когда он нажал на кнопку домофона возле таблички с именем Сары Розен, так что он попробовал дозвониться к соседке. Викки Вольтер. Раздался зуммер, и он, толкнув дверь, ступил в холл первого этажа.

На пороге квартиры 1В показалась женщина лет тридцати с небольшим, ростом повыше пяти футов. Ее огненно-рыжие волосы были взбиты высоко на затылке, скуластое экзотическое лицо обрамляли сексуальные кудряшки. Полные губы были накрашены ядовито-розовой помадой. Оделась она явно для работы: черная кожаная мини-юбка, белый шерстяной джемпер с глубоким вырезом, золотистые туфли без задников. Она обольстительно улыбнулась, когда Вагнер подошел ближе, но соблазн улыбки не мог сравниться с сексуальным блеском ее густо намалеванных глаз.

— Привет, дорогуша. Могу я чем-нибудь помочь?

Низкий грудной голос заставил Вагнера повнимательнее присмотреться к женщине, которая теперь уже одной рукой упиралась в приподнятое бедро, а другой жеманно касалась шеи. Вагнер тут же догадался, что на самом деле перед ним не она, а он.

Дрожь пробежала по телу. Столько лет в полиции, а до сих пор удивлялся тому, как ловко этой публике удавалось одурачить его. В памяти всплыл недавний эпизод в ночном клубе СоМа, когда он, подцепив хрупкую блондиночку, в танце с изумлением обнаружил, как напряжен ее член.

— Меня зовут Викки Вольтер. Если хочешь, красавчик, можешь называть меня мисс Викки, — оскалился трансвестит.

Вагнер ласково улыбнулся, не обнаруживая никаких признаков дискомфорта.

— Я ищу Сару Розен. — И он посмотрел на соседнюю дверь квартиры 1Б.

— Сару? Обожаю эту женщину. — Очаровательный Викки придвинулся ближе. Вагнер вынужден был признать, что пахнет от него хорошо. — Боже, как бы мне хотелось заполучить ее хотя бы на время. По-моему, она совершенно сногсшибательна. У нее все данные секс-бомбы, только она не знает, что с ними делать. Она твоя подружка?

— Нет. Не совсем.

— Хм. Ты из полиции, верно?

— Я просто хотел поговорить с ней, — объяснил Вагнер и добавил: — Только не думай, что у нее проблемы с полицией.

Викки окинул детектива долгим, оценивающим взглядом и медленно покачал головой. Чарующая улыбка померкла на его неоново-розовых губах.

— Но ведь после твоего визита они появятся, голубчик?


Сара уже подходила к лифту, отправляясь с послеобеденными визитами к своим подопечным, когда ее нагнал шеф. Эндрю Бушанон был жилистым, с тонкими губами и веснушчатым лицом мужчиной лет сорока с небольшим. Шесть лет назад, когда Сара только появилась в агентстве, Бушанон, тогда еще ее коллега, пытался приударить за ней. Она решительно пресекла его попытки. Получив повышение, он возобновил атаку, рассудив, что новая должность начальника дает ему реальное преимущество. Сара и на этот раз проявила твердость, пригрозив иском о сексуальном преследовании. Вскоре по агентству поползли слухи о ее лесбийских наклонностях. Сару это вполне устраивало, поскольку репутация лесбиянки надежно оберегала ее от домогательств настойчивого шефа. Однажды, поднимаясь с Бушаноном в лифте и будучи наедине с ним, она даже поблагодарила его. Надо отдать ему должное, он очень огорчился.

Вот и сейчас он выглядел таким же опечаленным, как тогда, в лифте.

— Сара, ты не зайдешь ко мне на минутку? — В голосе его звучали нехарактерные нотки беспокойства. И он почему-то избегал смотреть ей в глаза.

Первой мыслью Сары было то, что шеф опять взялся за старое. Впрочем, она тут же отбросила ее. Если бы у Бушанона действительно были планы возобновить ухаживание, он бы лоснился и сиял от предвкушения.

— А в чем дело? — устало спросила она.

Шеф нервно растер потные ладони.

— Пожалуйста, Сара. Мне бы не хотелось… — Он запнулся, явно не желая продолжать начатую мысль.

Произошло нечто серьезное. Сара была в этом уверена. В любом случае ей меньше всего хотелось, чтобы именно этот мерзавец посвятил ее в страшную правду о случившемся.

Желанию ее не суждено было сбыться.

Бушанон молча проводил ее к своему кабинету, открыл дверь и жестом пригласил войти. Сам же за ней не последовал.


Майкл Вагнер вскочил со стула, как только Сара вошла в кабинет. И растерялся.

По правде говоря, он и не рассчитывал на то, что Сара окажется вылитой копией сестры — Мелани Розен он находил неподражаемой, — но во внешности, стиле, манерах представшей перед ним женщины не было и намека на кровное родство с Мелани. И не то чтобы Сара не была привлекательной. Скорее, в ней была своя красота. Вагнеру почему-то вспомнилась фраза, брошенная Викки, о том, что у нее все данные секс-бомбы, только она не знает, что с ними делать. Пожалуй, в самую точку.

Сара Розен была одета в широченный блекло-голубой хлопчатобумажный джемпер с угловым вырезом и допотопную ярусную юбку с индийским орнаментом, доходившую до середины икр. Но даже за фасадом столь уродливого наряда Вагнер без труда разглядел особую неповторимость ее долговязой, угловатой неженственной фигуры, которую дополняла по-мальчишески короткая стрижка. И что особенно поразило его — так это прямой, почти воинственный взгляд ее карих глаз. У Мелани тоже были карие глаза. Но в них не было такого вызова.

— Вы Сара Розен? — Она была так не похожа на ту, чей образ он мысленно нарисовал, что Вагнер счел необходимым подстраховаться и еще раз выяснить личность своей визави.

— Да. А вы кто? — спросила она, сложив на груди руки. В облике стоявшего перед ней мужчины было что-то знакомое, но она не могла припомнить, где его видела.

«Колючая, как кактус», — мысленно заключил Вагнер. Но потом почему-то подумал о красивых цветках, украшавших некоторые виды кактусов. Он медлил, не решаясь покончить со вступительной частью, зная, что, как только он представится полицейским, она почувствует беду. Хотя, судя по выражению ее лица, она уже была готова к плохим известиям. Он поймал себя на том, что ему интересно, как она отнесется к его сообщению. Очень часто ему удавалось заранее предсказать реакцию собеседника, но сейчас он затруднялся это сделать.

— Может быть, вы присядете, Сара? — Тон его был мягким и участливым. Обращаться к ней по имени Вагнер вообще-то не собирался, это вышло само собой. Может быть, сказались чувства, которые он питал к ее сестре. А может, за внешней агрессивностью Сары Розен он разглядел хрупкую ранимость и незащищенность.

Она не шелохнулась. Взгляд ее блуждал по кабинету Бушанона, обставленному казенной, сугубо утилитарной мебелью, как будто в поисках запасного выхода.

Но единственный выход был через ту дверь, в которую она вошла.

— Пожалуйста, Сара, — мягко произнес Вагнер, указывая ей на стул, с которого только что встал. — Присаживайтесь. Боюсь, что мне…

Она отчаянно затрясла головой.

— Нет, — резко бросила она, чувствуя, как перехватывает горло, как захлестывает ее жуткое ощущение «дежа вю». Она — тринадцатилетняя девочка. Стоит в кабинете директора средней школы Милл Стрим. Но перед ней не молодой человек. А пожилая женщина со взбитыми седыми волосами, темно-красными губами и грустными глазами, в которых теплится сочувствие.

Можно потакать, моя дорогая…

И Сара, разозлившись от столь бесцеремонного вторжения в ее внутренний мир, кричит:

— Какого черта вы указываете, что мне можно и чего нельзя?

Вагнер приблизился к ней на шаг, надеясь получше рассмотреть. Но даже и с близкого расстояния все равно не смог ничего прочитать по ее лицу. Оно оставалось для него загадкой. А загадки всегда несли в себе интригующее начало.

Стоило ему подойти ближе, как она тут же отвернулась.

— Может, нам лучше поговорить в другом месте? Как вы смотрите на то, чтобы пройтись…

Он еще не договорил, а она уже решительно направилась к двери и вышла в коридор.

Вагнер, изумленный столь стремительной реакцией, поспешил за ней. Она бегом спустилась с лестницы и остановилась на выходе из здания, чтобы перевести дух, когда он нагнал ее. Они вместе пошли по тротуару, потом Сара свернула на Ван Несс, направившись в сторону ратуши. Шла она широким шагом, размахивая руками, глядя прямо перед собой, и ее сандалии ритмично шлепали по асфальту, а длинные серебряные серьги в форме дельфинов покачивались в такт шагам.

Свернув за угол, она, не глядя по сторонам, ступила с тротуара и чуть не угодила под колеса грузовика. Вагнер, схватив ее за руку, увел с проезжей части, и автомобиль рванул вперед, оглушив их длинным сердитым гудком.

Сара гневно посмотрела ему вслед, погрозив пальцем водителю. Вагнер улыбнулся и отпустил ее руку. Не обращая на него внимания и по-прежнему не глядя по сторонам, она стала переходить улицу.

В абсолютном молчании они прошли несколько кварталов. Вагнер начал задаваться вопросом, не успела ли она уже узнать плохие новости.

— Нам далеко еще идти?

Она не ответила. И даже не дала понять, расслышала ли его вопрос.

Они поравнялись с экспресс-баром.

— Послушайте, может, нам выпить по чашечке кофе? — предложил он.

Она даже не замедлила шаг. Своего спутника она, по-видимому, воспринимала как назойливую тень, от которой не убежишь, и потому приходится с ней мириться.

Вагнер начинал злиться.

— Сара, вы должны позволить мне…

— Я ничего вам… не должна, — огрызнулась она.

Он понял, что спорить бесполезно. Рано или поздно она все равно должна была остановиться.

Она свернула на Макалистер. Вагнер закурил, потом, когда солнце ударило прямо в лицо, надел темные очки в массивной коричневой оправе.

У Сары бешено стучало в висках. Голова раскалывалась, и казалось, что боль уже никогда не утихнет. Вместе с тем она знала, что самое страшное впереди. Что он там говорил в кабинете Бушанона? Боюсь, что мне…

Страхи его, вероятно, были не беспочвенны. Но ей меньше всего хотелось разделить их с ним.

За городской ратушей начинался парк — островок зеленой травы с редкими деревцами, тропинками и аллейками, скамейками, которые давно уже облюбовали для себя бездомные и бродяги. Сара направилась к одной из них, пустовавшей, и устало плюхнулась на сиденье.

Вагнер, стоя, с любопытством разглядывал ее. Агрессивности в ее глазах поубавилось. И выглядела она собранной и притихшей.

Его приятно поразила эта смена настроения. И заинтриговала.

— Ну, а теперь говорите, — безучастным тоном произнесла она, подняв на него взгляд.

«Нет, — мысленно возразил он самому себе после того, как присел рядом и присмотрелся к ней повнимательнее. — Это не спокойствие. Пожалуй, полное пренебрежение». Он отшвырнул сигарету в сторону.

— Речь идет о вашей сестре. — Неловкая пауза. — Мелани. — Он нахмурился. Снял темные очки. — Она убита. Ее… тело было найдено сегодня утром.

Поначалу казалось, будто Сара вообще не поняла, о чем идет речь. Потом она покачала головой, словно отказываясь верить.

Вагнер не отводил от нее взгляда. Она замерла. Он пытался прочитать хоть что-то по ее лицу, но оно оставалось бесстрастным.

— Когда это случилось? Где? — вдруг спросила она.

— Сегодня ночью. В ее доме. Наверху, в гостиной. — Немного помявшись, он добавил: — Мне очень неприятно говорить об этом, но убийство было крайне жестоким.

Сара уже отвернулась от него, прежде чем он успел произнести последние слова, так что он не был уверен в том, что она их расслышала. Как не был уверен и в том, что хотел бы этого. И вообще он не понимал, почему вдруг решил выложить всю страшную правду. Чтобы задеть за живое? Пробудить какие-то чувства? Печаль? Злость? Хоть что-то?

Сара услышала последнюю фразу. Услышала и постаралась тут же забыть. Она сидела, обхватив руками колено. Дышала глубоко, размеренно. Пытаясь успокоиться. Ты ведь знаешь схему.

В сознании эхом пронесся голос из прошлого.

— У тебя когда-нибудь возникало ощущение раздвоения личности? — это спрашивал Фельдман. Ее психиатр, венгр по национальности. Она сразу же узнала его густой венгерский акцент.

— Постоянно, — кисло усмехнувшись отвечала она. — Я просто научилась скрывать это.

И Фельдман журит ее — очень похоже на нравоучения Мелани, и неудивительно, учитывая то, что он был ее наставником:

— Непременно давай волю своим чувствам, Сара. Это единственный путь к исцелению.

«Что ж, Фельдман, — с горечью подумала она, — если это единственный путь к исцелению, то, значит, мне не выкарабкаться».

Сара уставилась на проходившую мимо женщину с нечесаными грязными седыми волосами. Она толкала перед собой тележку, в которой, судя по всему, был сложен весь ее нехитрый скарб. Женщина разговаривала сама с собой, бормотала что-то себе под нос, раздражалась, отчаянно жестикулировала.

Сара проследила за ней взглядом, пока та не скрылась из виду. Ее вдруг обуяла зависть — чувство нелепое и смехотворное в данной ситуации. И она почти расслышала голос Мелани: «Нет, Сара. Это не зависть. Жалость к себе. Тебе сейчас кажется, что несчастнее тебя нет никого, и ты готова поменяться ролями с кем угодно. Даже с бездомной шизофреничкой».

Вагнер засомневался в том, что Сара помнит о его присутствии. Да что там говорить, он даже не был уверен, что она знает о его существовании. Казалось, мыслями она была где-то очень далеко. Возможно, на другой планете.

— Я даже не успел представиться, — сказал он с единственной целью привлечь ее внимание, поскольку не сомневался в том, что ей абсолютно наплевать на его персону. — Я — Вагнер. Детектив Майкл Вагнер из отдела убийств полицейского управления Сан-Франциско.

Стоило Саре услышать его имя, как она тут же обернулась и пронзила его враждебным взглядом.

— Вагнер? Вы один из тех, кто связан с этим убийцей. Ромео. — Она наконец вспомнила, где его видела. Это был тот молодой детектив, что выступал вместе с Мелани во вчерашней вечерней телепередаче. Боже, неужели в тот самый момент, когда она, сидя в своей убогой конуре, смотрела запись этой телепередачи, убивали ее сестру? Сара еще крепче сцепила руки, так что побелели костяшки пальцев.

— Я — один из тех, кто пытается поймать его, — поправил Вагнер. И добавил решительным тоном: — Сейчас — с особым рвением.

Даже теперь, когда все каким-то странным образом встало на свои места, Сара все равно сомневалась в реальности происходящего.

— Так, значит, это был он? Ромео?

— Обычно мы не сбрасываем со счетов вероятность существования подражателя. Но на этот раз все-таки склоняемся к тому, что это дело рук серийного убийцы. Вполне возможно, что Ромео выбрал вашу сестру в качестве очередной жертвы, поскольку она слишком хорошо его изучила и это его напугало. Она, действительно, была хорошим психологом. Чертовски хорошим. Если бы не эта трагедия… — Он не смог договорить, ком застрял в горле. — Извините, — виновато произнес он.

Необъяснимая ярость полоснула, словно бритвой. У Сары вырвался короткий грубоватый смешок.

— Ромео. Только Мелани может прийти в голову окрестить так этого монстра. У нее извращенное чувство юмора.

От Вагнера не ускользнуло то, что она говорит о сестре в настоящем времени, но он промолчал.

— Это наследственное, — продолжала Сара диалог с самой собой. — Мы все в какой-то степени извращенцы.

— Мелани когда-нибудь говорила с вами о Ромео? — вмешался Вагнер.

— Нет, никогда. Хотя, думаю, с удовольствием бы это сделала, если бы я изъявила желание выслушать ее.

— Я вас не осуждаю, — сказал он.

Она удивленно посмотрела на него.

— За что?

— Я хочу сказать, что, возможно, эта тема и не была… подходящей…

— У нас было мало общих тем для разговоров.

— Вы не были близки?

— В каком смысле? — ощетинилась она.

Вагнер смутился.

— Я не знаю. Я был единственным ребенком в семье.

— Вы были близки?

Она что, не поняла, о чем он спросил?

— У меня не было ни братьев, ни сестер, — пояснил он свою мысль.

Она в упор посмотрела на него.

— Вы и Мелани. — В голосе ее звучала издевка. Как будто она была уверена в том, что знает ответ.

Он смело встретил ее взгляд.

— Мы были знакомы очень непродолжительное время.

— И какого вы о ней мнения?

— Мне она показалась блестящим специалистом.

— Это верно. Что еще? — настойчиво спросила она, требуя дальнейших откровений.

Вагнер не принял предложенных правил игры. Он вовсе не собирался распространяться о своих чувствах к Мелани. И в то же время считал себя не вправе отмахиваться от вопросов ее сестры.

— Душевная, энергичная, отзывчивая…

— Вы ведь не были ее пациентом?

Вопрос удивил его.

— Конечно, нет, — ответил он, глядя ей прямо в глаза. — Мы просто работали вместе.

— Надеюсь, вас не оскорбил мой вопрос.

— Нет, я не воспринял его как оскорбление.

— Мелани считала, что психоанализ никому не повредит.

— Я тоже так думаю. Просто мне не доводилось бывать у психиатров. Как бы то ни было, мы с вашей сестрой познакомились пару месяцев назад, когда ее подключили к нашей группе в качестве консультанта-психолога. Как я уже сказал, у нас сложилось впечатление, что ей удалось разгадать мотивы поведения Ромео, постичь особенности его психики.

— Выходит, не до конца, — раздраженно произнесла Сара.

Вагнер до сих пор сдерживал эмоции, но сейчас они невольно выплеснулись наружу.

— Послушайте, я понимаю, как вам сейчас тяжело. Но и нам не легче. Вот уже несколько месяцев мы пытаемся поймать этого психопата. Думаете, приятно видеть, как он каждый раз уходит у нас из-под носа? Если хотите знать, мне все это уже порядком надоело.

— Охотно верю.

Ни по ее тону, ни по выражению лица Вагнер так и не смог догадаться о смысле этого замечания. Он отвернулся, взгляд его упал на валявшуюся на соседней скамейке газету. Заголовок на первой странице усиленно рекламировал новую книгу о Николь и О. Джей. Завтра — по крайней мере, в Сан-Франциско — первые полосы будут пестреть именами Мелани Розен и Ромео. Газеты, радио, телевидение — все дружно подхватят горячую новость. Эксперт-консультант, приданный группе по поимке Ромео, становится пятой жертвой убийцы-маньяка. Сара, пожалуй, права: психиатрическая экспертиза оказалась не на высоте. Как и активность полиции.

Он отвел взгляд от заголовка и устремил его в никуда, лишь бы не смотреть на Сару. Ему захотелось уйти, исчезнуть, покончить с этим делом, покончить с ней. Сара Розен выбила его из колеи.

— Где она сейчас? — резко спросила Сара.

Вагнер недоуменно посмотрел на нее. Потом до него дошел смысл заданного ею вопроса.

— Мне кажется, вам лучше не видеть ее.

— Я просто хочу знать, где она.

— В морге. Патологоанатом…

— Нужно ведь организовать похороны, — отрешенно произнесла она.

— Придется подождать пару дней, прежде чем мы сможем выпустить… — он хотел было произнести «тело», но потом подумал о том, насколько бесчеловечно это прозвучит. Уж в чем-в чем, а в бесчеловечности его трудно было упрекнуть. Хотя качество это и было не в его пользу, — вашу сестру, — закончил он фразу.

Сара в упор посмотрела на него. У Вагнера возникло ощущение, будто она только сейчас его заметила. Взгляд ее скользнул по его торсу, но в нем не было и намека на сексуальный интерес. Совсем наоборот. Этот придирчивый осмотр, скорее, напоминал визуальный армейский обыск. Как будто она хотела проследить, по форме ли он одет. А еще таким же взглядом окидывала его мать, когда отправляла в школу, проверяя, опрятен ли сынишка.

Сара увидела перед собой высокого, стройного мужчину с аккуратно уложенными светло-каштановыми волосами, в отутюженных серых шерстяных брюках, синем блейзере — немятом и со всеми пуговицами, без хлопьев перхоти на плечах, в кожаных ботинках, начищенных до мягкого блеска. Майкла Вагнера нельзя было назвать писаным красавцем, но взгляд его голубовато-серых глаз — умный и чуточку невинный, совсем не свойственный полицейскому, — завораживал. Сара решила, что ему лет тридцать с небольшим. Столько же, сколько и ей.

Завершив бесстрастный осмотр, она резко встала, не вымолвив ни слова. Вагнер, с облегчением приветствовав окончание неприятной для него процедуры, последовал ее примеру.

— Могу я чем-нибудь помочь вам? — смущенно спросил он.

Губы ее слегка изогнулись, но не в улыбке.

— Все об этом спрашивают, — безучастно произнесла она. — Но никогда не помогают.

— Кто «все»?

На этот раз она, действительно, улыбнулась, но улыбка получилась с каким-то горьким привкусом.

— Не имеет значения.

— Думаю, что имеет, — тихо сказал он, — только вы не хотите говорить об этом.

Сара широко улыбнулась.

— Должно быть, вы ей нравились.

Румянец постепенно заливал его шею, подкрадываясь к щекам.

— Простите, что вы сказали?

Улыбка померкла на ее губах.

— Ну, вот, теперь вы все испортили.

— Извините. — Он поймал себя на том, что начинает терять терпение. Сара играла с ним, можно даже сказать — провоцировала. А какого черта он с ней церемонится? Он пожалел о том, что не оставил Сару Розен Аллегро.

— Послушайте, у вас такое горе, — сказал он, в нетерпении взмахнув руками, горя желанием поскорее расстаться с ней. — Почему бы вам не пойти домой? Позвоните подруге, а может, пригласите кого-нибудь съездить с вами к отцу? Надо же сказать ему о случившемся.

— Мой отец, — эхом повторила Сара, вдруг изменившись в лице. Это был первый видимый признак того, что до нее дошел смысл трагедии. Она даже покачнулась.

Вагнеру показалось, что она близка к обмороку. Он протянул руку, чтобы поддержать ее, но помощь его не потребовалась. Сара обрела равновесие. Правда, цвет лица у нее так и не улучшился.

— Боже, я же должна сказать отцу, — задыхаясь, выпалила она, как будто идея принадлежала именно ей. Я не могу это сделать. Я не справлюсь с этим без тебя, Мелани. Я умею лишь выслушивать плохие новости. Но не сообщать их. Как я скажу ему? Как он это переживет? Ведь ты для него — единственная отрада в жизни. — Бедный папа, — сказала она, посмотрев на Вагнера невидящим взглядом. — Он столько сил вложил в воспитание своих дочерей, лепил их по своему образу и подобию. Мелани была его самой большой удачей, я же — полным провалом.

Даже когда нас разделяет бездна, я чувствую тебя в себе и изнываю от восторга и боли. Иногда мне кажется, что жизнь моя более принадлежит тебе.

Из дневника М.Р.

4

После того как детектив Вагнер удалился, оставив ее в парке одну, Сара задумалась, стоит ли ей вернуться в офис и попросить Берни съездить с ней в клинику «Белльвиста Лодж» в Беркли-Хиллз. Поразмыслив, она решила, что поедет к отцу одна.

Получив у грозного охранника пропуск, Сара въехала на территорию частной клиники. Колеся по извилистым аллеям парка, она испытывала странное чувство отрешенности. Кругом были разбиты живописные сады с фигурно подстриженными деревьями и кустарниками, их рассекали аккуратные пешеходные тропы, очерченные стройными рядами эвкалиптов и кипарисов. Само здание клиники, раскинувшееся на склоне холма, внешне очень напоминало английское загородное поместье — величественное и строгое одновременно. Внутри располагались тридцать роскошных апартаментов с индивидуально подобранной античной мебелью. В их интерьере присутствовали также и предметы, которые были дороги гостям как память о собственном доме.

В «Белльвиста» гостей — прикованных к постели, дряхлых, склеротичных или выживших из ума стариков, многие из которых совершенно не представляли, где находятся, и даже забыли, как их зовут, — никогда не называли пациентами. И даже формой одежды медперсонала были не привычные белые халаты, а, к примеру, белые теннисные шорты.

Сару всегда коробило от этого маскарада, Можно было, конечно, притворяться вместе со всеми, закрывая глаза на то, что все гости «Белльвиста» в той или иной мере страдали болезнью Альцгеймера и большинство из них, если не все, были обречены умереть в этих стенах. С тех пор как ее отец поселился в санатории, некоторые уже «ушли» — так завуалированно комментировал медперсонал смерть своих подопечных. Как-то в разговоре с Сарой Мелани с гордостью заметила, что эти «уходы» тщательно скрывали от гостей. Что за фарс.

«Бедная Мелани», — подумала Сара. Кто бы мог подумать, что ее смерть будет так широко разрекламирована. И соблюсти таинство никак не удастся.

Подрулив к автостоянке для посетителей, что находилась по правую сторону здания, Сара почувствовала, что ее хваленая выдержка, словно изношенная тряпка, превратилась в труху. Она выключила зажигание, но не спешила выходить из машины, надеясь, что вскоре к ней вернется самообладание и она сможет предстать перед отцом с печальной вестью.

Может, было бы лучше, если бы сегодня он оказался в одном из своих настроений и не смог бы осознать случившееся? А если вдруг он будет в ясном уме — как отреагирует? Сара невольно вернулась мыслями к событию двадцатилетней давности, надолго омрачившему их жизни. Во всяком случае, ее жизнь. Смерть матери. Она многое изменила и в настоящем, и в будущем дочери, вторглась в ее сознание, поселилась в снах, повлияла на личную жизнь — или, вернее, на ее отсутствие, что одно и то же.

Нет, Фельдман. Я не осуждаю ее. Ну, может, за то лишь, что умерла.

Солнечный луч пробился сквозь кроны деревьев и ударил в боковое стекло автомобиля. Сара почувствовала тепло на щеке, но кровь оно не согрело. Она вдруг устыдилась того, что вспомнила о матери, в то время как должна бы думать о Мелани и об отце.

И еще о Ромео. Не забывай о Ромео. Теперь и он невольно стал частью ее жизни. Непрошеный, незваный, нежеланный.

Это твоя вина, Мелани. Ты создала этого монстра. Теперь я повязана с Ромео на всю жизнь. А ты ведь знаешь, я слаба и всегда пасую перед монстрами.

Она ощутила неприятное жжение. И, лишь когда поднесла руку к лицу, поняла, что это горячие слезы струятся по щекам. Она плакала впервые за долгие годы.

В ее слезах выплескивалось не только горе. Что-то еще. Вина? Стыд? Страх?

Сара с силой распахнула дверцу, выбралась из машины и побрела по гравиевой дорожке. Она чувствовала себя обмякшей, опустошенной. Поднимаясь на крыльцо, она даже схватилась за резные деревянные перила, боясь оступиться.

Просторный, отделанный дубовыми панелями вестибюль клиники ассоциировался в сознании Сары с помпезным интерьером эксклюзивного мужского клуба — разве что сигарного дыма не хватало. Таблички «не курить» были развешаны повсюду.

Одна гостья — на вид лет шестидесяти с небольшим, в строгом сером габардиновом платье с кружевным воротником, сидела в инвалидной коляске возле холодного камина и вязала шерстяной шарф в голубую и желтую полоску. Завидев Сару, старушка подхватила свое вязанье и заботливо спрятала его в корзинку.

Престарелый джентльмен, устроившийся у окна, был занят оживленной беседой с самим собой. Через каждые несколько слов он делал паузу, словно выслушивая ответ, затем возобновлял прерванный разговор. На появление Сары он никак не отреагировал.

В дальнем конце вестибюля за античным письменным столом сидела миловидная пожилая женщина. Ее темные волосы были коротко и стильно подстрижены, одета она была в твидовый костюм и голубую шелковую блузку. С виду она очень напоминала гостиничного портье. На самом деле Шарлотта Харрис числилась старшей медсестрой «Белльвиста».

Она приветливо улыбнулась, узнав Сару, но в улыбке ее промелькнуло и сочувствие. Вскочив из-за стола, она поспешила ей навстречу.

— Я так огорчена, — полушепотом произнесла Шарлотта Харрис, взяв Сару под руку.

Сара встревожилась. Огорчена? Неужели что-то случилось и с отцом? Все то немногое, что оставалось от ее семьи, рухнуло в одночасье?..

— Мой отец…

— Он еще не знает, — поспешила заверить ее медсестра. — Доктор Фельдман сказал, что будет лучше, если…

Сара изумленно уставилась на нее.

— Фельдман?

— Он приехал десять минут назад. Ждет вас в Жасминной комнате.

Сара неохотно подчинилась медсестре, когда та повела ее, как поводырь слепого, через вестибюль и далее по узкому, устланному розовой ковровой дорожкой, коридору. Вскоре они подошли к обитой дубовыми панелями двери, на которой висела латунная табличка с надписью «Жасминная комната». Столь поэтичное название было присвоено комнате отдыха врачей клиники «Белльвиста».

Доктор Стэнли Фельдман был в комнате один. Как только ввели Сару, он поднялся с виндзорского кресла, пересек богато убранную комнату и, подойдя к ней, собственническим жестом схватил ее свободную руку. Передав Сару доктору, Шарлотта Харрис вышла из комнаты.

Некоторое время они молчали. Сара вдыхала знакомый сладковатый запах табака, которым был пропитан Фельдман. Хотя он и был на целых два дюйма ниже ее ростом, у Сары — впрочем, как и всегда, — возникло странное ощущение, будто маститый психиатр смотрит на нее сверху вниз. В этом смысле Фельдман очень напоминал ей отца.

Собственно, этим их сходство и исчерпывалось. Фельдман, полная противоположность отцу Сары — высокому, рафинированному, классическому красавцу, — был невзрачным, костлявым коротышкой со спутанными седыми волосенками. Лицо его было изрыто оспинами — наследие прыщавой юности. Одевался он в высшей степени безвкусно. В тот день на нем был мешковатый коричневый пиджак с потертыми кожаными заплатами на локтях. Но, даже несмотря на свою внешнюю непривлекательность, в кругу весьма взыскательных коллег-психоаналитиков Фельдман слыл личностью легендарно харизматической. В свои шестьдесят он нисколько не утратил обаяния и жизненной энергии.

Сара вгляделась в рябое лицо Фельдмана, пытаясь прочитать в нем отклик на трагедию, но так и не смогла пробиться сквозь плотную завесу бесстрастности. Впрочем, ей это никогда не удавалось. Она подумала о том, что из психиатров, должно быть, получаются неплохие игроки в покер. Фельдман-то уж наверняка был настоящей карточной акулой.

— Как ты узнал? — хрипло прозвучал ее голос. В горле у нее пересохло.

— Мне позвонил Билл Деннисон, — вкрадчиво произнес он, увлекая ее к одному из кресел, стоявших возле широкого окна, из которого открывался яркий вид на помпезные садовые скульптуры.

— Плохие новости циркулируют быстрее.

— С ним связался один из полицейских, дежуривших на месте преступления. Просил его известить пациентов Мелани. Билл позвонил мне в офис. Я обещал ему поговорить с тобой. — Фельдман выдержал паузу, явно выжидая, пока она сядет.

Она послушно села, хотя ей этого и не хотелось. Слишком велико было нервное возбуждение, и уже подкрадывался приступ клаустрофобии. Впрочем, для Фельдмана ее реакция не была неожиданностью. Как лечащий врач, он слишком хорошо знал особенности ее неустойчивой психики. И это была не единственная проблема их взаимоотношений.

— Давно мы с тобой не общались, Сара.

У нее вырвался резкий смешок.

— А я так привыкла к тому, что ты всегда находишь подходящие моменту слова.

Он сел напротив, подался вперед, оперевшись локтями об узловатые колени.

— Ты ведь не на меня хочешь излить свой гнев, Сара.

— Так-то лучше. Вот такого Фельдмана я знаю и люблю.

— Думаешь, это поможет?

— Хватит молоть чушь, Фельдман. Моя сестра убита. Зверски убита. И ничем здесь уже не поможешь.

— Действительно, реальность не изменишь, но облегчить ее восприятие можно.

— Негодяй! — выпалила она в порыве гнева. Она чувствовала, как вибрируют в голове волны, даже слышала их злобное шипение. Потеряв самообладание, она взбрыкнула, и пробковая подошва ее сандалии задела правую голень Фельдмана.

Психиатр поморщился — но, скорее, от удивления, а не от боли. Его молчаливая реакция раззадорила ее еще больше. Сара резко подалась вперед и, вцепившись обеими руками в лацканы его пиджака, встряхнула психиатра.

— Ну хоть бы изобразил убитого горем любовника!

Он крепко сжал ее запястья.

Она еще сильнее тряхнула его и, соскользнув с кресла, упала на колени.

— Признайся же, черт возьми. Хотя бы признайся, что любил ее.

— Прекрати, Сара, — резко сказал он.

Но ее уже было не унять. В нее словно вселился дьявол. Она исступленно колотила Фельдмана по лицу, по груди. Она закрыла глаза, но все затянуло красной пеленой, которая предательски засасывала ее. Она заставила себя открыть глаза.

Тщетно пытаясь уклониться от ее ударов, Фельдман поначалу смотрел на нее как на сумасшедшую, но внезапно рот его искривился, как будто впился в кислый лимон.

Она все еще хлестала его по лицу, когда вдруг с изумлением обнаружила, что он беззвучно плачет и по щекам его катятся крупные слезы. Занесенные для очередного удара руки так и застыли в воздухе.

Он медленно притянул ее к себе.

— Сара, — прошептал он, уткнувшись лицом в ее волосы.

Сдавленный крик сорвался с ее губ. Она увернулась от его объятий, резко отпрянула назад и, ударившись о подлокотник кресла, приземлилась на пол.

С трудом поднявшись, она плюхнулась в кресло. Вскоре она уже изумленно разглядывала Фельдмана. Психиатр был, как ни странно, сдержан и спокоен. Даже слезы, словно по волшебству, высохли на его щеках. Гнев ее сменился завистью. И потом — смущением.

Неужели все это было наяву — ее истерика, его объятия? Неужели он действительно прошептал «Сара» столь же нежно и мелодично, как однажды шепнул имя Мелани? Фельдман оставался бесстрастным, как будто вовсе не было этой вспышки эмоций. Впрочем, он всегда был скрытен.

— Подождем несколько дней, Сара, а уж потом расскажешь отцу о случившемся, — с твердым венгерским акцентом произнес он. — Сейчас он неважно себя чувствует. И потом, тебе самой нужно время, чтобы смириться с утратой. Иначе не хватит сил поддержать отца.

— А как же похороны? Ему ведь нужно присутствовать на похоронах?

— Не знаю, нужно ли. Это мероприятие может оказаться слишком тягостным для него. — Фельдман устремил на нее пристальный, оценивающий, высокомерный взгляд, который ей до сих пор не удалось вычеркнуть из своей памяти. — Впрочем, и для тебя тоже.

— Я справляюсь. — Усилием воли она заставила себя выдержать его взгляд, иначе опытный психиатр мог без труда уловить ее минутную слабость. Но и это не помогло. На Фельдмана ее показная храбрость впечатления не произвела.

— Я бы хотел, чтобы ты пару месяцев посидела на лекарствах.

— Нет, — решительно отвергла она его предложение, как будто речь шла о дозе яда, а не о транквилизаторах, которые она принимала в недавнем прошлом.

— Сара, в этом нет ничего…

Она вскочила с кресла.

— Пошел ты!..

Он устало махнул рукой. Окинул ее участливым взглядом.

— Ну, хотя бы зайди в институт, — умоляюще произнес он. — Нужно же снять стресс. Тебе даже не придется видеться со мной. Я устрою так, что…

— Не надо ничего устраивать. Мне психиатр не нужен, — категорично заявила она и направилась к двери.

— Куда ты, Сара?

— Иду к отцу.

— Подожди.

— Мелани хотела, чтобы я его навестила, я намерена выполнить ее просьбу, только и всего. Я не буду ему ничего говорить до тех пор, пока ты не разрешишь мне это сделать. Просто побуду с ним немного. Потом поеду домой и…

Фельдман встал и подошел к ней. На нее опять пахнуло фруктовым ароматом табака.

— И что потом, Сара?

— Вскрою себе вены. Разве не этого ты от меня ждешь? Успокойся, Фельдман. Я постараюсь не повторяться, — лукаво улыбнулась она.

Психиатр не поддержал ее шутливого тона.

— Что ты собираешься делать, Сара?

— Я действительно не знаю. — В горле у нее пересохло, першило.

Он легко коснулся ее плеча.

— Я подумала о том, что когда-нибудь мы с Мелани встретимся, — сказала она, поморщившись от собственного признания. — Спасибо, Фельдман. Я прекрасно справлялась с собой, пока не вмешался ты.

Она широко распахнула дверь.

— Я позвоню тебе, Сара. Если ты передумаешь насчет медикаментов или курса терапии…

Она обернулась и устремила на него холодный осуждающий взгляд.

— Но ведь у тебя была связь с Мелани, Фельдман?


Отец устроился в шезлонге в солярии, что находился в южном крыле клиники. Отсюда открывался живописный вид на зеленые холмы, усыпанные сказочными домиками. На нем была бледно-голубая рубашка с расстегнутым воротом, светло-серые шерстяные брюки и темно-серый кашемировый жакет. Рассеянный солнечный свет бликами ложился на его лицо, и Саре отец вдруг предстал таким, каким она помнила его по далекому детству — красивым, строгим, божественно-величественным.

Когда дверь за ней закрылась, Симон Розен обернулся и улыбкой встретил появление дочери.

Увидев довольное выражение его лица — редкий случай, — Сара с облегчением подумала о том, что сегодня отец в форме.

Однако, уже приблизившись к нему, она заметила, что улыбка на его губах меркнет и взгляд хмурится. Как хорошо знаком был ей этот взгляд. Как ее коробило от него, и она начинала ненавидеть себя в эти минуты. Но, как ни странно, сейчас она была ему рада. Во всяком случае, взгляд этот был привычен. Встречи с отцом редко протекали в иной атмосфере.

Она подошла совсем близко, и отец еще больше помрачнел. Теперь он уже смотрел на нее с нескрываемым отвращением.

— Что, скажи на милость, ты сотворила со своими волосами? — раздраженно спросил он. Этот мерзкий тон отец, казалось, приберегал исключительно для нее.

— Я… ничего, — пробормотала она, застыв в изумлении. Вот уже несколько лет она не меняла прическу. Он не помнит. Он опять в другом измерении.

— Не мельтеши перед глазами, Черил.

Черил? У Сары перехватило дыхание. Он принимал ее за мать. Он был в прошлом и увлекал ее за собой. Напоминая, что не только ей адресован этот раздраженный, мрачный тон. Долгие годы они с матерью по очереди становились мишенями отцовского гнева и недовольства.

Он чуть запрокинул назад голову — как делал всегда, когда злился.

— Что, Мелани еще не вернулась из школы? Скажи ей, что я хочу ее видеть немедленно, как только появится. До четырех я свободен.

Сара почувствовала, как закипают в ней давние обида и ревность. Ей стало так горько, что захотелось тут же выплеснуть страшную правду. Она не придет домой, черт бы тебя побрал. Она уже никогда не придет домой. Твою любимицу Мелани убили. Она мертва. Ты потерял ее навсегда. Кроме меня у тебя никого больше нет, самодовольный ты дурень. Ну, что скажешь?

Он огляделся по сторонам, потом опять сурово уставился на нее.

— Где моя книга назначений, Черил? Вечно ты все перекладываешь. Сколько раз я тебе говорил?.. — Он запнулся, став вдруг жалким и потерянным. Поморгав, он устремил на нее остекленевший взгляд. — Кажется, я тебя знаю. — Лукавая улыбка тронула его губы, мгновенно преобразив лицо, придав ему озорной, мальчишеский вид. — Ты ведь моя массажистка, верно? Девушка с удивительными руками. Мне раздеться, милочка?

Сара содрогнулась.

За ее спиной хлопнула дверь. Отец обернулся и, увидев молоденькую медсестру, жестом приказал Саре уйти.

— Мелани, это ты? Иди ко мне, малышка…


Уже сгущались сумерки, когда Сара подъехала к автостоянке на Валенсии возле своего дома. Она припарковалась прямо позади фургона передвижной телестанции Седьмого канала. Выйдя из машины, Сара заметила с десяток репортеров и фотокорреспондентов, толпившихся у ее подъезда.

Проклятье. Слетелись, стервятники.

— Мисс Розен?

Она обернулась и оказалась лицом к лицу с мужчиной, который был одного с ней роста. Его темные волосы явно нуждались в стрижке и укладке, осунувшуюся физиономию не мешало бы побрить, а одежду — выгладить. Взгляд его серых глаз был исполнен печали и меланхолии. Именно это и тронуло Сару, задело за живое. Может, потому она и задержалась возле незнакомца.

Он протянул ей руку.

— Не пугайтесь, я не репортер.

— Откуда вы меня знаете?

— Мне вас описал мой коллега. Я — Джон Аллегро.

— Аллегро? — Пары секунд хватило ей на то, чтобы вспомнить, откуда ей знакомо это имя. И лицо. — Что ж, великолепно. Еще один охотник за Ромео.

— Послушайте, я не ругаться с вами пришел. Я знал, что здесь устроят цирк. — И он показал на репортеров, которые, к счастью, их еще не заметили.

Сара обернулась и посмотрела на толпу газетчиков.

— Я отсюда слышу, как они вожделенно причмокивают в предвкушении сенсации.

— Вы желаете сделать заявление для прессы?

— Шутите?

Он улыбнулся.

— Я так и думал. Пойдемте. Я проведу вас через их кордон.

Аллегро с помощью двоих полицейских в штатском делал все возможное, чтобы сдержать натиск репортеров, но те, словно обезумев, ринулись на них с микрофонами, видеокамерами и прочей аппаратурой. Сара зажмурилась от ярких всполохов вспышек и прожекторов.

— Ну, все, хватит, ребятки! — прокричал Аллегро. — Отдохните пока. Она сегодня не дает комментариев.

Одному упрямцу — коренастому пепельному блондину в очках, джинсах, белой рубахе и ярко-голубом кардигане — удалось-таки пробиться сквозь толпу своих коллег. Он яростно размахивал ручкой и блокнотом.

— Вы ведь сестра доктора Розен? Как насчет автографа, Сара?

Аллегро отпихнул его.

— Исчезни, гаденыш.

Очкарик не унимался.

— В чем секрет Ромео? Сестра не говорила вам, Сара? Она что, тоже помешалась на сексуальной почве? Потому он ее и искромсал?

— О, Боже, — задыхаясь, вымолвила Сара.

— Ты, дерьмо собачье… — Аллегро нырнул за искателем автографа, но тот уже успел раствориться в толпе. Приветственные возгласы коллег поощряли его смелость.

Дрожащими руками Сара пыталась открыть дверь в подъезд. Аллегро оттеснил ее в сторону и сам занялся дверью, а двое других полицейских сдерживали напор газетчиков.

Наконец Аллегро впустил Сару в дом и сам зашел следом. Она подошла к двери своей квартиры и остановилась.

— Вам придется привыкнуть к ним, мисс Розен, и научиться не замечать. Они будут преследовать вас повсюду. Фанаты Ромео. Говнюки, для них ваша трагедия — хорошая кормушка. Они лишь нагнетают истерию. Тоже хотят стать участниками действа. Самое лучшее — это не обращать на них внимания.

— Меня от них тошнит.

— Не принимайте все так близко к сердцу. Не стоит, впереди ждут еще большие испытания. Извините за прямоту. — Он говорил непринужденным тоном, но в нем сквозило участие.

Сара кивнула головой. Она чувствовала себя выжатой, опустошенной и в то же время взвинченной до предела. А еще — очень одинокой.

Она взглянула на детектива, когда тот развернулся, намереваясь уйти.

— Не знаю, вправе ли я отрывать вас от дел, но, если вы не прочь зайти на чашечку кофе…

Он задумчиво потер рукой щетинистый подбородок. Сара заметила, что он колеблется.

— Может, вы предпочтете что-нибудь покрепче кофе, — сказала она.

— Это мне следовало бы выступить с подобным предложением, — ответил он, слегка подавшись вперед.

Она присмотрелась к нему повнимательнее. В лице его было немало изъянов — глубокие морщины в уголках рта, причудливо изогнутые брови, приплюснутый нос и еще эти усталые серые глаза. Аллегро на вид было далеко за сорок, хотя, если бы привел себя в порядок, мог бы выглядеть на несколько лет моложе.

— Я думаю, вам это нужно больше, чем мне, — вырвалось у нее.

Он чуть скривил рот.

— Для меня это действительно тяжелый удар. Мне нравилась ваша сестра.

— Кажется, у меня найдется бутылка виски…

— Нет, не стоит беспокоиться. Впрочем, я мог бы составить вам компанию, если у вас вдруг появится желание принять стаканчик-другой.

— Да нет. Я вообще-то не любительница выпить. — По правде говоря, алкоголь действовал на нее иначе, чем на других. Вместо того чтобы гасить вспышки негативных эмоций, он, наоборот, лишь разжигал их.

Она повернула ключ в замке и открыла дверь.

Аллегро прокашлялся.

— Послушайте, если приглашение на чашечку кофе еще актуально…

— Конечно, — с огромным облегчением выпалила она.

— А, знаете, я мог бы даже приготовить его.

— Отлично. Я варю плохой кофе, — сказала Сара, жестом приглашая неряшливого детектива войти и указывая ему на кухню. Она обрадовалась тому, что он не стал комментировать царивший в квартире беспорядок. Более того, казалось, будто он воспринимает этот хаос как нечто само собой разумеющееся. Похоже, он и сам лентяй, мелькнуло у Сары в голове.

Зазвонил телефон. Она вздрогнула. Аллегро был уже в дверях кухни. Он обернулся. Их взгляды встретились. Она кивнула головой, и он снял трубку, висевшую на стене, прямо у входа на кухню.

Звонивший успел произнести лишь несколько слов, прежде чем Аллегро рявкнул:

— Она пока не делает никаких заявлений. Не звоните ей. Она свяжется с вами сама, когда будет готова говорить. — И повесил трубку. — Переключите остальных на автоответчик, — приказал он, отключив звонок.

Пока Аллегро возился на кухне, Сара устроилась на кушетке в надежде передохнуть и прийти в себя. Посидев с минуту, она вдруг заметила торчавший из-под коврика у входной двери уголок белого конверта. Она встала, подошла к двери и подняла конверт.

Он не был надписан. И не заклеен. «Наверное, опять предупреждают о повышении арендной платы, черт бы их побрал», — подумала она, извлекая из конверта сложенный втрое лист бумаги.

Но это было не уведомление о повышении арендной платы. В руках у Сары было письмо, напечатанное на обычном листе почтовой бумаги — судя по всему, лазерным принтером.


Моя дорогая Сара,

Знай: ты не одинока. Только я могу разделить с тобой твою печаль. Только я могу понять тебя…


Концовки, как и подписи, не было.

«Боже, — подумала Сара, — вот и посыпались эти фальшивые соболезнования. Очередной фанат Ромео? Может, тот самый, что пытался получить автограф?»

Поморщившись от нахлынувшего отвращения, она скомкала записку, даже не дочитав ее. Не обращай внимания на этих психов, как сказал детектив. Дельный совет.

— Кофе с молоком? — Раздавшийся из кухни голос Аллегро вывел ее из оцепенения.

— Нет! — крикнула она в ответ, с удивлением обнаружив, что собственный голос кажется ей чужим. Анонимное послание явно ее взволновало. Своей дерзостью. И сентиментальной проникновенностью одновременно.

— Сахар?

— Нет, просто черный. — Она швырнула скомканную записку на столик в прихожей в тот самый момент, когда в комнату вошел детектив с двумя чашками дымящегося кофе.

Они уселись на кушетку и в напряженном молчании принялись потягивать кофе. Заметив, что детектив уже почти осушил свою чашку, Сара опять разволновалась. Сейчас он уйдет. Оставит ее одну.

Она вздрогнула, услышав, как ударилась о столик пустая чашка Аллегро.

— Мне пора, — прозвучал его голос.

— Еще чашечку?

— Нет, спасибо. — Он посмотрел на нее и обратил внимание на усилившуюся бледность. — У вас кто-нибудь есть? Кого можно было бы позвать посидеть с вами?

Она молча кивнула головой. Можно позвонить Берни. Только, если он придет, обязательно начнет уговаривать ее «дать волю чувствам». Но она знала, что, стоит ей расслабиться, потом уже будет невозможно взять себя в руки. Вот такая дрянная натура.

Она увидела, что Аллегро встает. Направляется к двери.

— Я тут кое о чем подумала…

Он резко остановился.

— Да? Что такое?

— Мелани. Я вчера с ней разговаривала.

Он ждал, что она скажет дальше.

— Боже, неужели это было вчера? — Она вымученно улыбнулась ему. — Я так нагрубила ей. Она позвонила рано. Разбудила меня.

— Я по утрам тоже не подарок.

— Я всегда резка с Мелани. Вернее, была резка. Вечно ругалась с ней. Она этого не заслуживала.

— Ну, это, как говорится: что имеем — не храним… Только не надо убиваться из-за этого.

— Да, вы правы. Что толку горевать о непоправимом. — Она рассмеялась — невесело, едко. — Но вчера я взбрыкнула из-за того, что Мелани опять пристала со своими нравоучениями.

— А поточнее?

— Уже не помню. Зато хорошо помню, что она упомянула о предстоящем в тот вечер свидании.

Последовала напряженная пауза.

— С кем? — спросил Аллегро.

— Я не знаю. Она не сказала.

— А имя Перри вам ни о чем не говорит? Роберт Перри? Безработный инженер-программист. Лет двадцати семи, блондин, хорош собой.

— Нет. Первый раз слышу. — Она поколебалась. — Но что-то уж очень молоденький. Мелани ведь было тридцать шесть. Не думаю, чтобы она переключилась на таких сопляков. Впрочем, я не слишком хорошо знаю ее вкусы в отношении мужского пола. Могу судить только по Биллу.

— Вы имеете в виду доктора Билла Деннисона? Бывшего мужа вашей сестры.

— Да. Ему уже далеко за сорок. Они были женаты три года.

— Роберт Перри — пациент вашей сестры.

Сара изумленно уставилась на него.

— О!

Он помялся в нерешительности.

— Мисс Розен, как вы думаете, ваша сестра могла переступить границу дозволенного? Я имею в виду, как практикующий врач?

— Вы хотите спросить меня, спала ли она со своими пациентами?

— Такое ведь случается, не правда ли? Об этом много пишут. Грешат священники, адвокаты, домашние врачи, психиатры. — Он пожал плечами. — Иммунитета против искушения нет ни у кого.

Сара ответила не сразу.

— Полицейские в этом смысле тоже не исключение? Что скажете, детектив Аллегро?

— В вас сейчас говорит обида.

Она хмуро посмотрела на него.

— Да, это уж точно.

— Перри утверждает, что они были любовниками.

— И вы думаете, что именно с ним у нее было свидание накануне вечером?

— Вполне возможно.

— Так, значит, он и есть Ромео?

— У нас нет никаких улик против него. Пока. — Он сделал многозначительную паузу и, помявшись, смущенно добавил: — Я сожалею о кончине вашей сестры.

Она кивнула головой.

— Я не знаю, что следует говорить в подобных случаях, — пробормотал он.

— Я тоже, — безучастно произнесла она.

Он подошел к двери и вдруг заметил скомканную записку на столике.

— Что это?

Его наблюдательность позабавила ее, и она чуть не расхохоталась.

— О… ничего. — Отлично. Чем проще она будет относиться к такой чепухе, как эти соболезнования, тем лучше.

Он задержал на ней взгляд. Потом протянул ей свою визитную карточку.

— Здесь указан и номер моего пейджера. Если вам нужно будет связаться со мной — пожалуйста, в любое время к вашим услугам.

— Детектив?

— Да?

— Почему он… забирает их сердца?

Аллегро стоял у двери, спиной к Саре, опустив голову. Наконец он обернулся. Их взгляды встретились.

— Я не знаю, мисс Розен. Может, потому, что у этого негодяя нет своего сердца.

Она изумленно посмотрела на него.

— Да. Бессердечный. Должно быть, так и есть.


Репортеры вновь атаковали Аллегро, стоило ему выйти на улицу. Затрещали видеокамеры. Вспышки фотоаппаратов слепили глаза. Со всех сторон на него сыпались вопросы, выкрикиваемые пронзительными, надрывными голосами. Детектив без устали повторял «без комментариев». Убедившись в том, что поблизости нет того наглеца, что рвался за автографом Сары, он, упорно работая локтями, начал пробиваться к своей машине.

Выехав со стоянки, он направился в сторону Дворца правосудия на Брайант-стрит. Правда, на подъезде к нему даже не притормозил, а свернул на Восьмидесятое шоссе, следуя в хорошо знакомый квартал. Он остановился у обочины в желтой зоне паркинга напротив «Бэй Уинд Грилл» — убогой пивнушки на Поулк-стрит. Заведеньице было из тех, куда туристам наведываться не рекомендуют.

Зеке, бармен, столь же мрачный и неухоженный, как и его жалкий кабачок, едва завидев Аллегро, тут же выставил на прилавок порцию «Джим Бим» и пива.

Аллегро начал с виски, расправившись с ним одним долгим глотком, и тут же запил его холодным пивом.

— Повторить? — услужливо предложил Зеке.

Аллегро предпочел бы, чтобы тот оставил всю бутылку, но час был ранний, и нужно было возвращаться на работу. Правда, от повторной дозы отказываться не стал, решив, что на обратном пути заедет домой и приведет себя в порядок. Второй стакан он осушил быстрее, чем первый.

— Похоже, денек сегодня не из легких, — заметил Зеке.

— Да уж, — сказал Аллегро, вытирая рот рукавом. — Денек что надо.


После того как Аллегро ушел, Сара еще какое-то время сидела в кресле. Потом со вздохом поднялась и подобрала скомканное письмо.


…Ты не должна меня бояться, Сара. Я никогда не причиню тебе вреда. Мы с тобой родственные души. Ты такая сильная, Сара. Мне нужна твоя сила. Открой мне свое сердце.


Само по себе абсурдное, послание заканчивалось скупым постскриптумом, добавлявшим гротеска: «В следующий раз подробнее, любовь моя».

Сара изо всех сил влепила кулаком по листу бумаги, потом разорвала его на мелкие кусочки.

— Нет уж, кретин, черт бы тебя побрал. Со мной этот номер не пройдет. Тебе не удастся заморочить мне голову!

Она резко распахнула дверь и выскочила в коридор. Словно в погоне за мерзавцем, подсунувшим ей под дверь этот мусор. Как будто пыталась прогнать его прочь, навсегда. Тени всю жизнь преследовали ее. Довольно, хватит.

В коридоре было пусто и тихо. Тишину нарушало лишь биение ее сердца.

…Еще ребенком, Ромео был жертвой садомазохистских наклонностей. В качестве объектов для эмоциональной разрядки он выбирал животных, приятелей-сверстников… Ничего дурного в своих жестоких выходках не замечая… Извращенная ментальность вседозволенности.

Доктор Мелани Розен «Опасная грань»

5

Ромео тихонько мурлычет прелюдию к «Голубой рапсодии», поджаривая себе ужин. Обычно он питается на скорую руку, но сегодня вечером зажег свечи на столе, выставил две тарелки, два бокала под вино. Один — для себя. Другой — для Сары Розен. Сегодня она будет незримо присутствовать за его столом, явившись с густо исписанных страниц заветной тетради.

Он улыбается, глядя на дневник Мелани, лежащий тут же, возле его тарелки. Вот уж действительно награда. Упоительный момент. Он словно заново рожден, он полон сил и энергии, вдохновлен предвкушением и счастливым ожиданием. Мелани, ты была бы довольна.

Он выкладывает на тарелку слегка обжаренное мясо, украшает его веточкой петрушки, садится к столу и в который раз вчитывается в заранее обведенный абзац…


Сара столько лет своей жизни завидовала мне, что не замечает моей зависти к ней. Я упорно держусь за имидж несгибаемой, волевой женщины, но все это не более чем видимость. Саре удалось окружить себя гораздо более прочной броней. Мне так и не хватило сил пробиться сквозь эту твердь. Добраться до ее искалеченного сердца сможет лишь искусный первопроходец…

Эта другая сила здесь же, во мне. Она пульсирует, словно второе сердце, — подталкивая меня вперед и одновременно сдерживая.

Из дневника М.Р.

6

Хмель от горячительных напитков, которыми он нагрузился в «Бэй Уинд», успел выветриться, когда ближе к полуночи Аллегро появился в полицейском управлении. Нацарапав отчет о проделанной за день работе, он вложил его в черную виниловую папку прямо поверх бумаги, отпечатанной Вагнером на допотопной пишущей машинке, которую ему подарила мамочка пятнадцать лет назад по случаю окончания учебы в школе.

Аллегро бегло просмотрел рапорты полицейских, дежуривших в то утро на месте преступления, и протокол вскрытия, доставленный из офиса Келли. Всего сутки с момента убийства доктора Мелани Розен — а папка с делом уже пухнет от бумаг. Выругавшись, он захлопнул регистратор. На сегодня с него хватит. Он знал, что Вагнер сейчас прочесывает злачные места, продолжая расследование, но присоединиться к нему не мог: единственным его желанием было забыться.


«Джейкс-бар», находившийся неподалеку от Дворца правосудия, провонял сигаретным дымом, парами алкоголя и дешевыми духами. Оглушительный рев гоночных автомобилей, рвавшийся из динамиков телевизора, настроенного на трансляцию ралли, соперничал с надрывными блюзами в исполнении Вилли Нельсона, доносившимися из музыкального автомата.

Аллегро устроился в дальнем углу бара и сделал свой обычный заказ.

Полногрудая блондинка с плохо прокрашенными волосами тут же возникла возле его столика. Упершись руками в бока, она призывно посмотрела на Аллегро. Тот, скользнув по ней оценивающим взглядом, сделал знак Фредди, бармену.

— «Розовую леди» для моей подружки Ди Ди.

— Спасибо, Джонни. — Ди Ди, девица из салона интимного массажа, что находился через дорогу от бара, с тяжелым вздохом опустилась на стоявший рядом стул. Действительно, не так-то легко было это сделать, будучи затянутой в кожаную мини-юбку, туго обтягивавшую округлые ягодицы и тронутые целлюлитом бедра.

— Как жизнь, Ди? — спросил Аллегро, выпив залпом подряд две дозы «Джим Бим».

— А разве по мне не видно?

Он пригляделся и тотчас обратил внимание на толстый слой грима, особенно на нижних веках, маскировавший не только мешки под глазами, но и лучики морщинок. И все равно глаза ее по-прежнему излучали зеленоватое сияние.

Он сделал долгий глоток пива.

— Ты становишься староватой для такой жизни, Ди.

Бармен в это время уже ставил на стол очередную дозу спиртного.

Ди Ди невесело хмыкнула.

— Да и ты тоже, Джонни. Выглядишь дерьмово.

Он влил в себя третью рюмку, но сегодня алкоголь совсем не бодрил.

— Да, знаю.

Она дружески хлопнула его по плечу.

— И все равно ты меня заводишь, дорогуша.

— Вот счастье-то, — произнес он без тени сарказма.

Ди Ди погладила его по руке.

— Бедняжка. Эти говнюки с телевидения терзают вас почем зря. Как будто вы волшебники и разом можете изловить кого угодно. Знаешь, а мне ведь повезло на этот раз.

— Ты о чем?

— Ну, давай смотреть правде в глаза. Я не из тех баб, что нравятся Ромео.

Бармен поставил перед девицей коктейль «Розовая леди» с бумажным зонтиком, раскинутым над стаканом.

— Повторить? — спросил он Аллегро.

Аллегро поколебался. Еще пара доз, и он начнет распевать блюзы вместе с Вилли.

— Нет. Я в порядке.

Ди Ди улыбнулась.

— Снижаешь темпы, Джонни? Это хорошо. — Она вытащила из стакана зонтик, облизала влажную зубочистку, служившую тростью, закрыла его и бросила в свою потертую замшевую сумку. — Отнесу внуку. — Она скривила рот в улыбке, обнажив щербину. — У него уже целая коллекция. — Она жадно глотнула коктейля. — Хочешь зайти ко мне перекусить?

— Да, — сказал он, взглянув на часы и убедившись, что уже перевалило за полночь. — Я бы чего-нибудь съел.

— Не возражаешь, если я разобью несколько яиц?

Он печально посмотрел на нее.

— Сделай одолжение, Ди.

— Конечно, Джонни. Все, что пожелаешь. Ты же знаешь.

— Только не бей по яйцам. Лучше сооруди яичницу.

Ди Ди шутка понравилась, и на этот раз она уже расхохоталась от души.


Вагнер кивком головы приветствовал красномордого зазывалу, над головой которого ослепительно сияла неоновая вывеска. «Хони» был одним из великого множества секс-клубов, оккупировавших район Девятой улицы к югу от Рыночной площади. Пробил час ночи, и веселье здесь было в самом разгаре.

— Как жизнь, Кэл? — Вагнер перевел взгляд с зазывалы на фотографии голых девиц, которыми была оклеена кирпичная стена у входа в клуб. Одна из них, размером с плакат, изображала чувственную брюнетку, распластанную на постели. Ее запястья и щиколотки были привязаны к спинкам кровати. Надпись внизу гласила: «Рабыня на ночь».

Кэл пожал плечами, открывая дверь парочке прыщавых юнцов, которые прошмыгнули мимо Вагнера. На улицу вырвались хриплые возгласы посетителей клуба и томная музыка, обычно сопровождающая стриптиз.

— Да грех жаловаться, Майк.

Они были на «ты» еще с тех дней — а вернее сказать, ночей, — когда Вагнер по долгу службы «опекал» злачные места. Кэлвин Эймис всегда был отзывчив на просьбы Вагнера, снабжая его ценной информацией. Детектив, в свою очередь, был лоялен к Эймису, частенько закрывая глаза на мелкие правонарушения с его стороны. Год назад, когда Вагнера перевели в отдел по расследованию убийств, они распрощались. Спустя восемь месяцев Эймис объявился в новом офисе Вагнера во Дворце правосудия. Именно в тот день, когда в газетах и на телеэкранах появились фотографии первой жертвы Ромео. Как выяснилось, Эймис узнал убитую, Дайану Корбетт. Она бывала в его клубе. Точнее, в интимном салоне «Хони». Где за отдельную плату посетители получали возможность побаловаться сексуальными извращениями. Здесь можно было попробовать себя в роли рабыни и связанной жертвы, а при желании побороться с насильником, не возбранялось и участие в групповых оргиях.

Вагнер выбил сигарету из пачки и сунул ее в рот.

— Ну, что скажешь, Кэл?

— Невеселые дела с вашим психиатром, — ответил Кэл.

— Да уж.

— Много шуму наделало это убийство. И вы, ребята, остались с носом.

Вагнер, нахмурившись, закурил.

— Может, так оно и было задумано, — сказал Кэл.

Вагнер еще больше помрачнел.

— Что ты имеешь в виду?

— Сам знаешь. Этот мерзавец нарочно выставляет вас в таком свете. На вашем фоне он выигрышно смотрится.

Вагнер в упор посмотрел на Эймиса.

— Забавно. Она тоже обратила на это внимание. Однажды она сказала, что он получает удовольствие, чувствуя свое превосходство над нами.

— Кто так сказал? Психиатр?

— Да.

— Уже вышли на кого-нибудь?

— Есть кое-какие зацепки.

— Отвратная у вас все-таки работенка.

Вагнер глубоко затянулся сигаретой, а Эймис сложил на широкой груди толстые мускулистые ручищи. Так они и стояли: Вагнер молча разглядывал снующих взад-вперед посетителей, а Эймис разглядывал детектива.

— Ну, что, Майк? Хочешь спросить о чем?

Вагнер сделал вид, будто не расслышал его вопроса.

Эймис положил ему на плечо свою тяжелую руку.

— Я помогу тебе. Ее я видел лишь однажды, когда ты со своим коллегой приводил ее сюда для какой-то там экспертизы. И еще я разговаривал со своими дружками из соседних клубов. Если твой психиатр и резвилась в злачных местах, то только не здесь, это уж я точно знаю. — Он убрал руку и улыбнулся. — Ну, вот, можешь и не спрашивать больше ни о чем. — Он потянулся к золоченой ручке двери. — Хочешь зайти? Кто знает, может, тебе понравится? — произнес он с едва заметной улыбкой.

Вагнер мрачно посмотрел на Эймиса, отшвырнул сигарету и направился к своей машине.

— Надеюсь, ты поймаешь этого психа, Майк! — бодро крикнул Эймис ему вслед.


С Сары пот лил градом. Она села в постели и посмотрела на будильник. Начало четвертого утра. Ночной кошмар. Всего лишь очередной ночной кошмар. Все это так привычно. Она никак не могла вспомнить, что ее так сильно напугало, заставив проснуться.

Она уже хотела лечь обратно, как вдруг услышала слабый скрежет. Тут же ожили давние страхи. Ночные монстры. Она всегда так боялась их. Чудовищ, которые пробирались в спальни к трусливым маленьким девочкам и утаскивали их в свои темные вонючие берлоги…


Ну, полно, Сара. Не плачь. Все хорошо. Я здесь. Ты опять описалась и намочила постель. Неудивительно, что так плохо пахнет. Это не чудовище, милая. А теперь пойди и переоденься, а я пока поменяю тебе постель. Да, я обещаю. Я ни слова не скажу папе. Да, да. И Мелани тоже. Подойди, обними покрепче свою мамочку…


Сара прижала подушку к груди, ужаснувшись при одной мысли о том, что она действительно могла описаться. В волнении, она на всякий случай проверила. Нет, слава Богу, простыни сухие.

Воды. Ей нужен стакан воды. В горле пересохло. Она откинула одеяло и свесила ноги с кровати. Потянувшись к настольной лампе, она опрокинула чашку с недопитым холодным чаем.

— Черт.

Чай пролился на простыню. «Ирония судьбы», — мелькнуло у нее в голове. Вполне сойдет за мочу.

Когда ей все-таки удалось включить лампу и спальня наполнилась мягким теплым светом, Сара испытала некоторое облегчение. Ночные чудовища разом исчезли.

Она раздраженно уставилась на залитую чаем простыню. Конечно, и речи быть не могло о том, чтобы среди ночи менять постель. Другое дело — когда рядом была мама, всегда готовая прийти на выручку.

Она решила лечь на другую половину постели. Простыни подождут до завтра.

Завтра. Суббота. Судмедэксперт обещал к завтрашнему вечеру выпустить останки Мелани, чтобы их можно было перевезти в похоронное бюро Мендельсона. Какого черта она, беседуя с директором бюро, согласилась съездить к Мелани и выбрать похоронный наряд? Ведь изуродованное тело ее бедной сестры уже никто не увидит. Хоронить будут в закрытом гробу, это уж непременно. Кто узнает, во что она одета? Разве не все равно?

Нет. Мелани. Мелани было бы не все равно.

Сара встала с постели, мысленно отдавая самой себе команды. Налей воды в стакан. Не зацикливайся на мрачных мыслях. Бесполезно. Они заведут тебя в тупик. Отвлекись, думай о более приятных вещах…

Мысленно повторяя эти слова, как заклинания, Сара прошла в темную гостиную и оттуда направилась на кухню. И вдруг резко остановилась.

Что-то не так. Такое впечатление, словно воздух в комнате стал другим, изменил свою плотность.

Дрожащей рукой она нашарила выключатель на стене и зажгла свет в гостиной. Оглядела все углы. Шумно выдохнула. Пусто. В комнате никого не было. Никаких чудовищ.

А что в прихожей? Неужели там ее поджидает очередное послание, подсунутое под дверь? В следующий раз подробнее…

Под дверью ничего не лежало. Она вздохнула с облегчением. Зря так разволновалась.

На стенах кухни плясали тени. Подойдя к мойке, она достала из сушильного шкафа стакан и наполнила его холодной водой. И тут за окном зашевелилось какое-то темное существо. От испуга Сара выронила стакан. Он шумно грохнулся в раковину и разбился.

Кот. Оказывается, это полосатый кот Тим прыгнул на подоконник. Он потерся своей пушистой щечкой о стекло, замяукал. Видимо, искал укрытия от сырой ночи.

Сара вслух рассмеялась над собственной глупостью и нелепыми страхами. Проникшись жалостью к несчастному полосатику, она потянулась к окну, чтобы приоткрыть его и впустить беднягу. Что-то звякнуло об оконную раму. Приглядевшись, Сара заметила металлическую бляшку на кошачьем ошейнике. Это было блестящее золотое сердце.

Сара бросилась закрывать жалюзи. Ее колотила крупная дрожь.

За окном по-прежнему жалобно мяукал кот.

Позвонить в полицию. Позвать Аллегро. Попросить защиты.

Но от кого? От безобидного котенка? «Но, офицер, у него на ошейнике была бирка в форме сердца!» Он решит, что она помешалась. И окажется не единственным, кто поставит подобный диагноз.

Она решительно выгребла из раковины стеклянные осколки и швырнула их в помойное ведро. Прямо на клочки записки, которую отправила туда же перед сном.

Это просто ночные страхи. Выброси их из головы. Иди спать.


Она в классной комнате. Забилась в угол. Она в пижаме. Неудивительно, что приходится прятаться.

Звук приближающихся шагов. Сердце замирает. «Заткнись, заткнись, затк…» Задерживает дыхание. До посинения.

Слишком поздно. Он видит ее. Учитель. Мистер Сойер. О, он так зол. Лицо красное от гнева. Красное, как ее пижама.

Постой, ведь ты уже не в пижаме. На тебе подвенечное платье матери — атласное, с кружевом. Мама придет в бешенство. Негоже играть с ее подвенечным платьем.

«О, посмотри, что ты наделала», — с отвращением произносит он.

Он тычет пальцем в огромное красное пятно на подвенечном платье. Краска. Красная темпера.

Нет, нет, нет. Это не краска. Кровь. Липкая, мокрая, густая красная кровь.

«Ну, на этот раз тебе достанется. Это послужит тебе уроком. Хорошим уроком».

Она готовится к наказанию.


Утром ее дом был по-прежнему окружен плотным кольцом газетчиков. Сара уже мысленно представляла себе заголовки, которыми будут пестреть первые полосы их изданий. «СЕСТРА ПСИХИАТРА СВИДЕТЕЛЬСТВУЕТ…»

Сара понимала, что стоит ей выйти на улицу, как она тут же окажется под перекрестным огнем их расспросов. И еще она подумала о том очкарике, фанате Ромео. Интересно, вернулся ли он? И не поджидают ли ее там, за дверью, такие же оголтелые энтузиасты? Готовые съесть ее живьем? Аллегро приглушил зуммер ее телефона, а она уже сама отключила и дверной звонок. Но и это не помогало. Она не могла спать, есть и даже думать. Почему ее не оставят в покое? Поразительно, как жадны люди до чужих страданий и боли.

Если бы только она могла затаиться в своей хибаре и выждать, пока они не переметнутся к очередному кровавому сюжету, утратив интерес к ней. Но сегодня, во всяком случае, это невозможно. В похоронном бюро ее ждут с одеждой для Мелани. Она должна принять вызов, брошенный ей судьбой.

Уже в вестибюле она начала лихорадочно соображать, как выбраться из дома незамеченной. Может, через черный ход? И угодить прямо в объятия прессы. По крыше? Ну да, конечно, сигануть на пятнадцать футов, аккурат на крышу соседнего здания? Что еще?

Скрип, раздавшийся за ее спиной, заставил Сару содрогнуться. Она резко развернулась, готовая встретить любую опасность, и тут же устыдилась собственной глупости, увидев выглянувшего из своей квартиры соседа.

Викки Вольтер — в серебристых домашних туфлях — подвязывал шнуром свое ярко-розовое атласное кимоно.

— Помочь, дорогуша?

Сара горько усмехнулась.

— Можешь превратить меня в невидимку?

— Нет, но могу сделать кое-что похожее, — хрипло произнес рыжеволосый трансвестит, поманив ее к себе идеально наманикюренным пальцем.


В отличие от жилища Сары, квартирка Викки сияла чистотой и была столь же вызывающе-роскошной, как и ее обитатель. Темно-синие бархатные шторы с золотистыми кистями. Покрывало из овчины ярко-малинового цвета на королевских размеров кровати с вычурными резными спинками. На полу — мягкий розовый ковер. Стены цвета хурмы украшены эротическими рисунками и плакатами с портретами самых сексуальных в Сан-Франциско артистов-трансвеститов. «Что Лола хочет, Лола получает», — гласила реклама «Клуб де Сер». «Покуролесь вместе с Вандой», — приглашала афиша «Джуни Лавз». И еще один плакат, сразу привлекший внимание Сары: знакомая рыжеволосая похотливая красотка в облегающем красном платье растянулась на рояле «а-ля Мишель Пфайффер». Подпись внизу поясняла: «Каждый вечер: Викки Вольтер в клубе «Хамелеон».

— Это было лет пять тому назад, — сказал Викки, встав за спиной у Сары. — К сожалению, через полгода клуб закрылся. Я был великолепен в роли Сьюзи Даймонд? Жаль что ты не видела.

— Ты до сих пор работаешь на клубной сцене?

Викки пожал плечами.

— Стараюсь урвать, где только можно, милая. Этот город кишит талантами. Так что когда тебе стукнет тридцать, приходится уступать сцену молодежи. — В голосе его зазвучала обида. — Гастролирую понемножку, но, в основном, по захолустью. — Он усмехнулся. — Я называю это маленьким подвигом. Несу культуру в массы. Деньги не пахнут, а публика довольна. Ты бы зашла как-нибудь на мой концерт. Мне бы очень хотелось, чтобы ты увидела меня на сцене.

Сара выдавила слабую улыбку и промолчала.

На лице Викки отразилось сострадание, когда он протянул руку и легонько погладил Сару по щеке.

— Бедняжка. Я тут разглагольствую, а ты так страдаешь. Я хорошо знаю, что такое боль, дорогуша. Если когда-нибудь тебе понадобится…

Рука Викки — большая и вполне мужская, несмотря на ядовито-розовый маникюр на длинных ногтях, скользнула со щеки Сары на ее плечо. Сара явственно ощутила тяжесть соседского прикосновения. Хотя Викки и предпринимал отчаянные попытки казаться женщиной, мужская аура так и сочилась сквозь женственную внешнюю оболочку. В пожатии Викки угадывалось нарастающее возбуждение, но Сара убедила себя в абсурдности такого предположения. Правда, Берни уверял ее в том, что трансвеститы — это вовсе не геи. И для них трахнуть женщину не проблема. Им это нравится не меньше, чем переодевание в женское платье.

— Ты говорил, что можешь помочь мне выбраться отсюда, — напомнила Сара соседу.

Викки тут же убрал руку. На его ярко накрашенных губах мелькнула почти девичья улыбка.

— Точно.

Он пересек комнату и вышел в узкий коридорчик, в конце которого располагался гардероб, служивший туалетной комнатой. За его раздвижными дверями находились стеллажи ящиков, зеркало в полный рост, туалетный столик. Было даже окошко, но завешенное жалюзи. Помещение освещалось люминесцентной лампой, закрепленной на потолке. Одежда на вешалках была по большей части женской, но Викки увлек Сару к дальнему ряду вешалок, где она увидела пару мужских костюмов, несколько мужских рубашек и несколько пар брюк.

— Можешь замаскироваться под моего возлюбленного, — подмигнул ей Викки, тронув рукав голубого габардинового пиджака спортивного покроя. — С твоей комплекцией, короткой стрижкой и прочими данными вполне сойдешь за самца. — Он снял с вешалок пиджак и пару легких брюк и с улыбкой протянул их Саре.

— Это из моего прошлого, — ухмыльнувшись, добавил Викки. — Только не спрашивай, зачем я храню этот хлам. — Он посмотрел на нее долгим взглядом, и ухмылка на его губах сменилась ностальгической улыбкой. — Я думаю, все мы оставляем дверь в прошлое приоткрытой.

На Сару, всю жизнь пытавшуюся наглухо закрыть эту дверь, реплика Викки подействовала угнетающе. Да и вообще ее уже тошнило от общества этого типа, от которого разило дешевыми духами и прочей парфюмерией. Она уже начала задаваться вопросом, не лучше ли было предстать перед репортерами как есть.

— Что-нибудь не так? — с оттенком легкой обиды спросил Викки.

— Нет-нет, все в порядке. — Сара постаралась закамуфлировать ложь ослепительной улыбкой. — Это подойдет.

Викки поджал губы, словно раздумывая, стоит ли настаивать на более правдивом ответе.

К великому облегчению Сары, Викки отошел, взял с полки кое-какие женские вещи и сказал с холодком:

— Я переоденусь в комнате, а ты располагайся здесь. Зеркало в твоем распоряжении. Не торопись.

Когда Викки удалился, Сара покосилась на закрытую дверь. Замком служил крючок. Сара на цыпочках подошла к двери и накинула крючок, мысленно ругая себя за излишнюю подозрительность.

Через несколько минут она уже была одета в прекрасно сшитый пиджак и брюки Викки и рассматривала себя в зеркале. Брюки и рукава были длинноваты и потому морщили, но в целом она вполне могла сойти за мужчину, особенно если смотреть со спины. Ультракороткая стрижка тоже пришлась как нельзя кстати, но вот черты лица сразу же выдавали женщину. От дотошных репортеров это не ускользнуло бы.

На полке она увидела шляпную коробку. Вот что нужно ей для полного камуфляжа. Мужская шляпа.

Шляпная коробка, оказавшаяся неожиданно тяжелой, выскользнула у нее из рук и грохнулась на пол. Крышка слетела, и из коробки высыпались бумаги.

Сара поспешно опустилась на колени, чтобы собрать их и запихнуть обратно в коробку, когда вдруг внимание ее привлекла выпавшая вместе с бумагами фотография. Она уставилась на снимок.

В сознании опять прошипел голос из прошлого: «Вечно ты суешь свой нос в чужие дела. Маленькая шпионка».

— Как ты там, любовь моя?

Сара так и застыла на четвереньках. Маленькая шпионка.

— Отлично. Еще несколько минут, — притворно защебетала она.

— Не торопись. Я только что накрасил ногти. А лак этот так долго сохнет.

Ее взгляд все еще был прикован к потускневшему снимку пять на семь, на котором были запечатлены божественно красивый темноволосый молодой человек в облегающих черных плавках рядом с красивой, белокожей, огненно-рыжей женщиной, явно старше него. Они стояли на песчаном морском берегу. Хотя женщина и выглядела лет на сорок, в своем ярком экзотическом бикини она была удивительно грациозной. Молодой человек обнимал ее за плечи и смотрел с нескрываемым обожанием.

Женщина глядела прямо в объектив. У нее были очень темные, глубоко посаженные глаза, а уголки губ — полных и чувственных — слегка опущены, что придавало ее лицу жесткое выражение.

Сара перевернула фотографию. На обороте, в самом низу, мелким аккуратным почерком было написано: «Вик и мама. Стинсон-Бич’84».

Медленно, она опять перевернула фото. Хотя и прошло уже десять лет с тех пор как был сделан этот снимок и за это время его персонажи сильно изменились, не было никаких сомнений в том, что красавчик с картинки и экзотический трансвестит из соседней квартиры — одно и то же лицо. Узнала ли мама твою тайну, Вик?

Она затаила дыхание, услышав легкий стук в дверь.

— Готова, Сара?

Она быстро сунула фотографию обратно в шляпную коробку и закинула ее на полку.

— Иду.


Когда парочка вышла из дома, взоры осаждавших тут же устремились на экстравагантного Викки, который предстал в черном свитере, соблазнительно обтягивавшем накладные груди, узких, кораллового цвета, брюках и черных туфлях на высоких шпильках. Трансвестит сочно улыбнулся газетчикам и фотографам, взял Сару под руку и похотливо хихикнул.

— О, дорогой, ты говоришь такие скабрезности, — нарочито громко произнес Викки, так чтобы слышали все вокруг.

Чувствуя, что краснеет, Сара опустила голову, скрывая свое смущение. Но ей не стоило волноваться. Всеобщее внимание было приковано к рыжеволосой бестии, и на ее спутника в неприметном голубом пиджаке и черных брюках никто даже не взглянул. С прилизанными гелем коротко стриженными волосами, без макияжа и украшений, Сара действительно стала неузнаваема. Викки же был неотразим и, пока они прорывались сквозь толпу возбужденных репортеров, даже удостоился одобрительных возгласов и свиста.

— Тебя подбросить куда-нибудь? — спросила Сара, когда они подошли к ее машине.

— Спасибо, милая, но мне тут рукой подать. Я завтракаю с приятелем на Долорес.

— Ну, тогда я, пожалуй, поеду. Спасибо тебе за помощь, Викки. Наряд я тебе потом верну… — Перед глазами вдруг возник тот юноша, с фотографии. Вик. Она внутренне содрогнулась.

— Знаешь, что говорил один философ? — Викки добавил своим интонациям манерной медлительности и наклонился к Саре.

Сара смущенно смотрела на соседа.

— Что же?

Викки кокетливо подмигнул ей.

— Он говорил: тот, кто утверждает, будто видит женщин насквозь, многое теряет в этой жизни.

От его реплики Саре стало еще более неуютно, хотя она и выдавила из себя улыбку.

Если Викки действительно что-то заподозрил, то, значит, умело скрывал это. Во всяком случае, Сара не уловила перемены в его настроении. Трансвестит нагнулся и поцеловал ее в щеку, потом на его алых губах появилась участливая улыбка.

— Мне искренне жаль твою сестру, дорогая. Ты ведь теперь будешь осторожна, обещаешь?


Дом на Скотт-стрит был оцеплен полицейским кордоном. Репортеры и любопытные зеваки запрудили квартал. Какие-то две женщины из толпы вырядились в майки, на которых красовались кровоточащие сердца и надпись: «Ромео-сердцеед».

У Сары закипела кровь. Возникло непреодолимое желание подойти к этим дурехам и сорвать с них майки. Прессе эта сценка пришлась бы по вкусу. Сара уж точно стала бы героиней дня. Правда, от такого рода популярности жизнь ее наверняка превратилась бы в ад.

Усилием воли подавив в себе ярость и сконцентрировавшись на своей миссии, Сара подошла к полицейскому в форме, сидевшему в патрульной машине.

— Извините меня, офицер. Мне нужно попасть в этот дом. Я…

— Вход в дом воспрещен.

— Но я должна…

— Вам нужно получить официальное разрешение.

— И каким же образом это сделать? — язвительно произнесла Сара.

Взгляд у полицейского был тяжелым, усталым.

— Кто вы?

— Розен, — ответила она, смело встретив его взгляд.

Полицейский разом оживился.

— Розен?

— Совершенно верно. Розен. Сара Розен.

Полицейский скользнул по ней взглядом.

— Сара?

До Сары не сразу дошло, почему он так странно посмотрел на нее. Полицейский принял ее за мужчину.

— Я — сестра Мелани Розен.

Полицейский осторожно заметил:

— Пойду выясню, могу ли я вам помочь.

До сих пор пресса не заинтересовалась ею, но Сара не хотела испытывать судьбу.

— Послушайте, я пока выпью кофе на Юнион-стрит, — сказала она. — Ничего, если я вернусь минут через пятнадцать?


Сара пила уже вторую чашку кофе, когда в кафе на Юнион-стрит вошел детектив Майкл Вагнер. Оглядевшись, он явно не узнал среди посетителей Сару.

Со второй попытки он все-таки вычислил ее и подошел к столику, за которым она сидела.

— Я здесь инкогнито. Идея принадлежит моему соседу.

Вагнер окинул ее оценивающим взглядом.

— Эффектно.

Сара не знала, воспринимать его реплику как комплимент или же как оскорбление.

— Я бы хотела попасть в дом сестры, — сказала она, но потом, покачав головой, поправилась: — Нет, не то чтобы хотела. Мне нужно… подобрать что-нибудь для Мелани… на похороны.

Детектив кивнул головой.

— Понимаю.

— Так это возможно?

— Почему бы вам не допить кофе?

— Я хочу покончить с этим делом. — Она начала было шарить под столом в поисках своей холщовой сумки, но потом вспомнила, что не взяла ее. Это был явно не мужской аксессуар. Сунув руку в карман, она достала пятидолларовую бумажку и положила ее на стол.

— Может, вы мне скажете, что взять? Я бы сходил в дом и принес вам то, что нужно, прямо сюда, — предложил Вагнер.

Сара поиграла с банкнотой, уставившись на чашку с кофе.

— Вы не хотите, чтобы я туда ходила, правильно я вас поняла?

Он сел напротив нее, положив руки на стол.

— Я просто забочусь о вас. Помещение еще не убрали как следует.

Сара часто заморгала. В голове опять зазвучал голос Мелани. Всплыл фрагмент их последнего телефонного разговора в четверг утром.

«Ты не сможешь устроить свою жизнь, Сара, пока не привнесешь в нее порядок».

А как же твоя жизнь, Мелани? Я была в полной уверенности, что в ней царит отменный порядок.

— Сара? Сара, вам нехорошо?

Она поглядела на своего визави. Чисто выбритое, красивое лицо Вагнера утратило четкие контуры. Она зажмурилась и попыталась сосредоточиться на глубоком, размеренном дыхании.

— Оставайтесь здесь, Сара. Я схожу в дом и отберу несколько вещей. Вы сами решите…

— Нет, — упрямо произнесла она и тут же открыла глаза.

— Пожалуйста, Сара.

— Нет. Нет, черт возьми.

Вагнер подался вперед, вцепившись руками в край стола, словно удерживая его от падения.

— Вы рассчитываете что-то доказать этим? Думаете, это кровавое зрелище будет своего рода искуплением грехов?

— Заткнитесь! — крикнула она так громко, что взоры посетителей и официантов обратились на нее.

Вагнер поднялся и протянул ей руку.

— Идемте отсюда, — скомандовал он.

Она послушно проследовала за ним к серебристому «файарберду», припаркованному в красной зоне стоянки у тротуара. Вагнер усадил ее на пассажирское сиденье, а сам сел за руль.

Пригладив волосы, он обернулся к ней.

— Прошу прощения. Я не сдержался.

Она смотрела прямо перед собой, безучастно наблюдая за движением утреннего транспорта по Юнион-стрит.

— Вы неправы. Я не пытаюсь ничего доказать. Я лишь пытаюсь сделать то, что мне положено. Что ждала бы от меня Мелани.

— Что вы имеете в виду? — мягко спросил он.

— Ну, скажем так… я в долгу перед ней.

Краем глаза она уловила, что Вагнер подался к ней.

— Не надо, — резко сказала она.

Вагнер замер.

— Я не хотел… Я лишь…

— Оставим это.


Сара держала себя в руках, до тех пор пока не ступила в гостиную. Она никак не ожидала, что взору ее откроется столь мрачное зрелище.

— О Боже… — прошептала она, оцепенев от ужаса.

— Идемте, Сара. Я отведу вас вниз. Вы можете посидеть в приемной. — Вагнер стоял у нее за спиной, держась на некотором расстоянии, дабы не оскорбить нечаянным прикосновением.

— Нет.

— Зачем вы обрекаете себя на это испытание? Ведь этого от вас никто не требует.

Хороший вопрос. Ответ на него состоял в том, что это нужно было ей самой. По причинам, думать о которых она боялась. Она твердо взглянула на Вагнера.

— О’кей. О’кей. Делайте то, что считаете нужным, и пойдемте. Я помогу вам, Сара.

Вагнер провел ее через комнату, мимо самого жуткого ее уголка — залитой кровью кушетки и пропитанного зловонной рвотой ковра.


Он видит ее живую. Она — такая, какой предстала перед ним впервые. И не где-нибудь, а в закрытом секс-клубе, приютившемся под крышей эротического бутика. В зале окон нет, свет дают толстые, телесного цвета, свечи в форме фаллоса, мерцающие на хрупких столиках, которые обрамляют импровизированную сцену, где в самом разгаре «работорговля».

Она одна за столиком. Задумчиво разглядывает очередного выставленного на продажу раба — мускулистого молодого латиноамериканца, который, стоя на четвереньках, тихонько хнычет, но делает это сладострастно, в то время как аукционист, Бреа Янус, шпыняя его в спину острым каблуком своего сапога, открывает торги.

Эмма Марголис, хозяйка телепередачи «Опасная грань», подталкивает его локтем. Она уговорила его на интервью в следующей программе, которую посвятила секс-клубам в Бэй-Эриа. И заодно попросила сходить с ней в один из клубов. «Как ты думаешь, стоит мне поторговаться? Этот самец мог бы добавить перца моей программе».

Вагнер рассеянно улыбается Эмме, не сводя глаз с женщины, сидящей напротив.

— В самом деле, Майк, — настаивает Эмма. — Неужели тебя не будоражит все это? А хочешь, я скажу тебе, почему?..

Позже, когда Эмма завязывает разговор с одним из рабов, он отводит в сторонку аукциониста, спрашивает, знает ли она ту женщину.

Бреа Янус издает гортанный смешок.

— Милый, это же не женщина. Это мой психиатр. Доктор Мелани Розен.

— Что она здесь делала?

Румянец появляется на щеках Бреа.

— Можно сказать, была на вызове. Доктор считает, что ей полезно понаблюдать за мной в процессе работы. — Доверительным тоном она добавляет: — Скажу тебе прямо, Вагнер, если тебе когда-нибудь понадобится психиатр, она — то, что надо.

И, уже прощаясь с ним на выходе, она незаметно сует ему в карман визитную карточку доктора Розен.


— Похоже, вы такой же впечатлительный, как и я, Майк.

На мгновение Вагнеру показалось, что он сошел с ума, поскольку явственно слышал голос Мелани Розен. Он с изумлением обнаружил, что говорит Сара, ее сестра. Впервые он обратил внимание на то, как похожи их голоса.

Все еще под впечатлением от живых воспоминаний о своей первой встрече с Мелани, он не сразу осознал, что они с Сарой стоят в спальне психиатра. Он подумал о том, что, видимо, совсем плох, поскольку не мог даже вспомнить, как здесь оказался.

От Сары не ускользнуло выражение негодования и расстройства на лице Вагнера. Интересно, он переживает за всех жертв Ромео или его так взволновала именно смерть Мелани? Она вспомнила, какие дифирамбы он пел ее сестре. Неужели и он попал в сети Мелани?

Она отвернулась от него, еще больше расстроившись от своих наблюдений.


— Сара?

— Господи, ведь это мог быть кто угодно. Случайный знакомый. Любовник. Пациент. Приятель. Разве удастся вам его найти? Остановить?

— Мы найдем его, Сара. Обещаю вам.

Она угрюмо покачала головой, видя написанную на лице Вагнера беспомощность.

Ты Ромео не соперник, подумала она. Нет среди нас никого, кто мог бы противостоять ему. Остановить его.

Она опять отвернулась от него и уставилась на кровать сестры. Вид голых пружин — матрац и постель увезли на экспертизу — был столь же устрашающим и омерзительным, как и залитая кровью гостиная.

— Как такого монстра земля носит? — Странный вопрос из уст женщины, всю жизнь прожившей с монстрами.

И вялый ответ Вагнера:

— Если бы я знал, Сара.


Когда чуть позже Вагнер подвез Сару к ее дому, она с облегчением увидела, что ряды репортеров поредели. Возле витрины соседнего порномагазина маячила фигура Аллегро.

Проклятье. Она так надеялась провести остаток дня в постели.

Вагнер выбрался из машины и бросился открывать ей дверцу.

Аллегро направился им навстречу, устремив взгляд на Сару.

— Мне нужно задать вам всего лишь несколько вопросов.

Здорово. Как раз то, о чем она мечтала. Отвечать на бессмысленные вопросы. Особенно в таком состоянии, как сейчас. Когда колотит дрожь, а в голову лезет всякая чушь — скажем, одобрила бы Мелани бледно-лиловое шелковое платье, которое она для нее выбрала? С помощью Вагнера. Он, пожалуй, был чересчур уверен в правильности выбора. Интересно, видел ли он Мелани в этом платье? Показалось ли ей, или на самом деле интерес Вагнера к ее сестре был далеко не профессиональным?

На Аллегро был все тот же мятый пиджак, что и накануне. Сара задалась вопросом, не единственный ли он у детектива. Правда, сегодня Аллегро побрился. Хотя и не слишком тщательно. Крошечный кусочек бумажной салфетки так и прилип к его щеке.

Детективы стояли рядом, и Сара, посмотрев на них со стороны, была поражена их внешним несходством. Взгляд ее несколько дольше задержался на Вагнере. Он действительно был хорош собой. «Интересно, есть ли у него девушка?» — подумала Сара.

О чем это я? Я что, теряю голову?

— Ей сегодня пришлось нелегко, — сказал Вагнер партнеру. — Может, ты подождешь со своими вопросами или, по крайней мере, дашь ей возможность прийти в себя, перекусить. Мы сможем зайти после обеда.

— Нет, все в порядке, — заверила их Сара. — У меня нет аппетита. И вообще мне хочется поскорее покончить с этим. Заходите.

Она пригласила их в квартиру, извинилась перед Вагнером за беспорядок, намекнув на то, что как раз собиралась заняться уборкой. Аллегро счел ее извинения излишними.

Детективы остались стоять, а она, спихнув с дивана ворох газет, уселась, скрестив ноги и сложив руки на колене.

Ей стало любопытно, как воспринимает ее Аллегро в мужском костюме. В отличие от Вагнера, его, казалось, нисколько не удивил ее экзотический вид. Возможно, он принял ее за слабоумную. А, в общем, какое это имеет значение? Какое ей дело до чужого мнения?

Она нахмурилась, разозлившись и на себя, и на полицейских.

— Перейду сразу к делу, — сказал Аллегро, чувствуя, как раскалывается голова после ночного загула. Сначала в баре «Джейкс» и потом у Ди Ди.

— Отлично, — ответила Сара. Тон ее был холодным и бесстрастным. Но ладони оставались влажными. Сложные эмоции, сотканные из страха, горя, злости, вины, не утихали в ней до сих пор.

Аллегро понимающе кивнул головой. Она напряглась. А вдруг он читает мысли? Он хмурился, о чем-то сосредоточенно размышлял. У Сары вновь мелькнула мысль о том, что и у него жизнь не сахар. Ее опять посетило смутное ощущение некоего родства их душ. Ей захотелось видеть в нем союзника. С другой стороны — зачем он ей? Она не сделала ничего плохого.

— У вас нет ни малейшего представления о том, кто мог убить вашу сестру?

Вопрос был естественным в данной ситуации, но, услышав его, она почему-то уставилась на свои руки, с волнением отметив, что они дрожат. Она тут же убрала их с колена, сжала бедрами.

Аллегро повторил свой вопрос, на этот раз более решительно.

Она подняла на него взгляд.

— Вы хотите знать, имею ли я представление о том, кто такой Ромео?

Она с вызовом посмотрела на обоих детективов. Аллегро потер бровь. Вагнер плотно сжал губы. Судя по всему, оба они чувствовали себя неуютно под ее сверлящим взглядом.

— Нет. Ни малейшего представления, — безучастным тоном ответила она на свой вопрос.

— Вчера вы мне сказали, что в разговоре с вами сестра упомянула о свидании в четверг вечером, — гнул свое Аллегро.

— Я говорила и о том, что она не сказала, с кем именно свидание. — Сара уловила нотки раздражения в своем голосе и была уверена, что и от полицейских это не ускользнуло. Не надейтесь, что я раскрою вам это убийство. Это ваша работа. Ваша прямая обязанность. Черт бы вас побрал. Оставьте меня в покое.

Аллегро не сдавался.

— И у вас нет никаких мыслей на этот счет? Кто это мог быть — мужчина, женщина? Она никогда не говорила вам, с кем встречается? Не в тот четверг, а вообще? Может, бывало так, что, нагрянув к ней неожиданно, вы заставали у нее кого-нибудь…

— Я никогда не наведывалась к ней без предупреждения, — резко произнесла она. — У нас были не такие… отношения. Впрочем, мне бы не хотелось возвращаться к обсуждению наших семейных проблем. — Разговор на эту тему был невыносим для нее. И не только сегодня. Она и раньше избегала подобных обсуждений. Они вызывали только отрицательные эмоции. Зловещая карма.

Вагнер приблизился к ней и, наклонившись, заглянул ей в глаза. Казалось, он видит ее насквозь. Сара поежилась под его взглядом. Что такое в этих парнях? Их взгляды — словно рентгеновские лучи.

— Вы считаете, что мы виноваты, мисс Розен?

Наедине Вагнер называл ее Сарой. Сейчас же она была мисс Розен.

— Вы хотите сказать, что я считаю убийцей одного из вас? — выпалила она в ответ, чувствуя себя обманутой, взбешенной, чертовски озлобленной. Отстань от меня, Вагнер. Не впутывай ты меня в это дело. Если же ты думаешь, что можешь меня облапошить, то жестоко ошибаешься.

Вмешался Аллегро.

— Нет. Мы не об этом. Может, вы думаете, что, если бы мы не привлекли вашу сестру к расследованию, она была бы жива сейчас. — В его тоне звучало искреннее сочувствие, и только.

И все-таки Сара чувствовала себя загнанной в угол.

— А вы так не думаете?

— Мне это приходило в голову, — признался Аллегро.

Честный ответ. Ее это удивило. Она посмотрела ему в глаза. Аллегро не отвел взгляда. Это ее тоже удивило.

Он самоутверждается и получает сексуальное удовлетворение не только от своего вандализма в отношении некоторых женщин, но его также вдохновляет и всеобщий ажиотаж вокруг его кровавых деяний.

Доктор Мелани Розен «Опасная грань»

7

В воскресенье утром Сара, одетая в черную блузку и темную набивную юбку, в сопровождении пожилого полицейского в униформе вышла из дома и направилась к своей машине, а вездесущая пресса, взяв их в кольцо, выкрикивала вопросы, щелкала фотоаппаратами, фиксировала на видеопленку каждый ее шаг. Какое им было дело до того, что она следовала на похороны убитой сестры?

Когда они подошли к машине, полицейский забеспокоился, что дверца со стороны водителя не заперта.

— Ее так часто взламывают, — равнодушно повела плечом Сара, — что я решила ее не закрывать.

— Напрасно вы так делаете, — пожурил он ее.

Сара кивнула головой, на самом деле не испытывая ни малейшего раскаяния.

— Спасибо, — поблагодарила она, когда полицейский открыл перед ней дверцу, и села за руль.

Полицейский отступил на тротуар и помахал ей рукой.

Она помахала в ответ и проследила за ним взглядом, пока он шел по тротуару в противоположную сторону.

И, только когда она уже потянулась к ключу зажигания, то с ужасом заметила это. На приборной панели. Ярко сверкающее на солнце. Золотое сердце. В точности такое, какое она видела вчера ночью на кошачьем ошейнике. Только теперь это была не бирка, а медальон. Какой безумный, тошнотворный трюк. С негодованием и отвращением она швырнула дешевую побрякушку в отделение для перчаток. С глаз долой — из сердца вон.

Два часа спустя после траурной церемонии Сара стояла у вырытой могилы сестры на маленьком еврейском кладбище на окраине Колма, некрополя, расположенного на юге Сан-Франциско. Сара поймала себя на том, что в столь скорбный момент думает не о чем-нибудь, а об этом отвратительном медальоне в форме сердца. Кто мог подложить его к ней в машину? Тот же псих, который подсунул под дверь письмо? Любитель кошек? Фанат Ромео? Или все это — лишь часть очередного, на этот раз более зловещего, замысла? Что, если за этим стоит сам Сердцеед? Что, если Ромео избрал следующей жертвой ее?

Неудивительно, что эти чудовищные мысли отодвигали на задний план горечь утраты.

Лгунья. Все это лишь отговорки. Как насчет вины, Сара? А? Ты забыла, как втайне мечтала о смерти Мелани?

Не есть ли это исполнение желаний? Как думаешь, Фельдман?

А ты, Ромео? Что думаешь ты? Как ты относишься к исполнению желаний?

Где же скрывается этот злодей? Сара чувствовала, что он где-то рядом — его присутствие было незримым и зловещим, — и почти ощущала, как он смакует свой успех.

Она заставила себя выкинуть из головы эти бредовые мысли и сосредоточиться только на Мелани, которая, бездыханная, лежала в скромном сосновом гробу, ожидая погребения рядом с матерью.

Может, как раз сейчас Мелани и Черил радуются встрече там, на небесах? Хотя вряд ли. Ее мать и сестра не слишком ладили друг с другом при жизни. И, похоже, смерть не сблизит их. Мелани, как и отец, не прощала матери слабости. Они были из когорты сильных. Упорных. Теперь Мелани мертва. А отец с трудом вспоминает, как его зовут.

Доктор Симон Розен не смог проститься со своей старшей дочерью. Он даже не знал, что его любимой девочки уже нет в живых. Доктора, и в первую очередь Фельдман, опасались, что его слабое сердце не выдержит боли утраты. До сих пор никто не удосужился поставить Сару в известность о том, что у отца проблемы с сердцем, — даже Мелани, которая вполне могла бы использовать этот козырь с тем, чтобы усовестить сестру и заставить ее стать более послушной и внимательной дочерью. Впрочем, Сара догадывалась, почему Мелани умалчивала об этом. Наверное, боялась услышать язвительную реплику типа: «А я и не знала, что у него есть сердце». Она тут же представила, как могла бы отреагировать Мелани на это замечание: «Это не он бессердечный, Сара». И голос ее исполнен негодования, возмущения, раздражения.

Впервые за сегодняшний день у Сары увлажнился взгляд. Прости меня, Мел. Я вовсе не бессердечная. Хотя мне было бы гораздо проще жить, будь я такой.

Она поймала на себе взгляд Фельдмана. Психиатр стоял слева от нее, довольно близко, так что мог и коснуться, но он, разумеется, избегал этого. Очередной ее истерики он попросту боялся. Тем более на публике. На похоронах собрались коллеги Мелани, соответственно и его. Что бы они подумали, случись Фельдману — уважаемому и почитаемому мэтру — приобнять безутешную сестрицу и получить в ответ оплеуху?

Сара с тайным удовольствием вообразила себе подобную сцену. Светило психиатрии корчится под ее ударами. Шок и ужас на лицах окружающих. Психотерапевт, некогда врачевавший ее, унижен и оплеван. Постой-ка, Фельдман, не ты ли говорил мне, что лучше выплеснуть гнев, нежели его сдерживать? Или, того хуже, обратить его на себя? Не это ли ты твердил мне денно и нощно? Что скажешь, Фельдман?


— Это называется репрессией, Сара, — звучит его голос с мелодичным венгерским акцентом. — Ты отчаянно боишься оглянуться, заглянуть в себя.

Ей — восемнадцать. Она чопорно сидит в кожаном кресле в кабинете доктора Стэнли Фельдмана. Руки она скрестила на груди, словно защищаясь.

— Я не жалуюсь, Фельдман. С чего бы мне жаловаться?

— Тогда почему ты здесь?

— Я вскрыла себе вены. И сделала это неумело. — Бойко щебечет. Улыбается. Длинные рукава рубашки прикрывают свежие, незарубцованные раны.

— И что? Ты хочешь, чтобы я научил тебя делать это как следует?

Злость охватывает ее.

— Знаете, что меня больше всего бесит в вас, психиатрах? Вы охотно задаете вопросы, но ответов от вас никогда не дождешься. — Она уже на ногах. Направляется к двери. С нее довольно.

— Я не могу давать ответы, Сара. Никто, кроме тебя, не может их дать…


Бессовестная ложь. Нет у нее никаких ответов. Она не могла объяснить, почему покончила с собой ее мать, почему она сама предпринимала бесконечные попытки самоубийства, почему Мелани обрекла себя на роль жертвы Ромео и еще: почему она, Сара, запаниковала при мысли о том, что может стать его следующей жертвой.

Стоявший над гробом раввин в серебристой ермолке на коротко стриженных седых волосах, в темно-синем костюме с накинутыми на плечи голубыми, белыми и золотыми лентами, заканчивал каддиш — древнюю еврейскую молитву по усопшим. Справа от Сары стоял Берни, и, хотя он и был едва знаком с Мелани, громко шмыгал носом и время от времени прикладывал к глазам мятый голубой платок.

Скорбных плакальщиков хватало. Сара почти никого из них не знала. Около сотни человек — коллеги, друзья, пациенты — пришли на похороны. Наряд местной и городской полиции сдерживал толпу вездесущих масс-медиа и любопытствующих зевак в отведенной для них зоне.

Сара бросила взгляд на Билла Деннисона, стоявшего по другую сторону гроба, рядом с раввином. Классический образец скорбящего экс-супруга. Как всегда опрятен. Хорошо сшитый синий костюм в тонкую полоску, пиджак двубортный, европейского покроя. Киногерой-психиатр. Красивое лицо не лишено мужественности, а потому не слащаво. Майкл Дуглас вполне мог бы изобразить его на экране. Правда, Билл пришел бы в ярость, узнай он, что на роль выбрали не его самого. И, если бы все-таки сыграл себя, непременно сорвал бы звездные лавры. Профессиональный психиатр, обладатель премии «Эмми» за лучшее исполнение…

Она заметила слезы в его глазах. Что было в них? Трудно сказать. Билл всегда отличался умением выбрать правильную позу, дать адекватный ответ, вести себя сообразно обстоятельствам. Но, в конце концов, идеальных людей не бывает. И тот же доктор Уильям Деннисон был не без греха.

Возможно, она слишком цинична. Его слезы вполне могут быть искренними. Но что они выражают? Горечь утраты? Угрызения совести? Чувство вины за сокрытые тайны? Одна из которых была их общая. Открылся ли он Мелани? Сара сомневалась в этом. И Билл знал, что и она не проронит ни звука. Уж это он знал наверняка. Сара, как никто другой, умела хранить тайны.

Их взгляды встретились, и она тут же отвернулась, переключив внимание на Вагнера и Аллегро. Они держались в сторонке, подальше от траурной процессии и прессы. Вагнер стоял по стойке «смирно». На нем был синий костюм итальянского покроя, белая рубашка, репсовый галстук в сине-зеленую полоску и авиаторские темные очки. К чему они? Чтобы не жмуриться от яркого солнца или чтобы скрыть слезы?

Аллегро наконец переоделся. Выходит, у него было по крайней мере два костюма. Правда, сегодняшний был немногим лучше прежнего. Мерзкий тускло-коричневый цвет, узкие лацканы, вытянутые на коленках брюки, которые он явно забывал подтягивать, когда садился. Но все-таки он не был таким мятым, и, кроме того, она заметила еще и вполне приличный галстук. Интересно, он так же одевался на похороны других жертв Ромео?

Сара готова была поклясться, что Аллегро и Вагнер явились не только за тем, чтобы отдать последний долг усопшей. Или уронить слезу. Это было видно по тому, как Аллегро внимательно вглядывался в лица собравшихся, а Вагнер то и дело наклонялся к партнеру и что-то ему нашептывал.

Взгляд ее переместился на фотографа, стоявшего слева от Вагнера. Сара предположила, что он тоже из полиции. Должно быть, фотографировал и похороны других бедняжек. Выискивал повторяющиеся физиономии?

Подозревали ли они, что среди присутствующих находится Ромео? Допускали, что похороны — тоже часть придуманного им ритуала? Что для него так важно присутствие на траурной церемонии? Может, он смаковал процесс погребения своих жертв? Или наслаждался горем тех, кто их оплакивал? Психология вампира. Мерзкого извращенца. Но разве не таков этот Ромео?

Стоявший за ее спиной мужчина начал шумно всхлипывать. Она обернулась. Это был пациент Мелани. Роберт Перри. Сегодня утром, до начала траурной церемонии в похоронном бюро, он представился ей и, еле сдерживая слезы, горячо выразил свои соболезнования.

Перри действительно вел себя, скорее, как безутешный любовник, нежели как пациент. Неужели у них с Мелани была связь, как предположил Аллегро? Трудно поверить. Скорее всего, это была фантазия Перри. Выдача желаемого за действительное — так объяснили бы этот феномен Мелани и Фельдман. Пациентам свойственно влюбляться в своих психиатров. И воображать, будто врачи отвечают им взаимностью. Это естественно. Предсказуемо. Нормально.

Не лукавит ли Перри? Сара вспомнила, каким несчастным выглядел он, когда делился с ней своими переживаниями по поводу смерти Мелани. Что его так потрясло? Ее смерть? Или жестокое убийство, которое он совершил?

Убийственная ярость захлестнула ее. Она вновь перевела взгляд на детективов. Считают ли они Перри главным подозреваемым? Очевидно, у них нет прямых улик против него, иначе ему уже было бы предъявлено обвинение. Вообще, похоже, что с уликами у полицейских дела обстоят неважно. Убиты пять женщин. В том числе и их эксперт-консультант. А они даже не нащупали следа.

Перри несколько поутих. Сара краем глаза взглянула на него и заметила, что его утешает высокая эффектная женщина лет тридцати. Ее безупречная кожа была смуглой. Одета она была в серое шелковое платье простого покроя с застежкой из перламутровых пуговиц, которая тянулась до самого подола. Две нижние пуговицы были расстегнуты, и Сара углядела в разрезе крепкие мускулистые икры.

Отвлекшись от ног незнакомки, она перевела взгляд на ее короткую стрижку и крупные серьги-кольца в ушах. И вдруг ее пронзила догадка. Она узнала в женщине ведущую телепередачи «Опасная грань». Эмма. Какая-то Эмма. Что делает на похоронах эта помойная тележурналистка? Как, черт возьми, она сюда проникла? И еще имеет наглость утешать главного подозреваемого. Уговаривает Перри показаться в ее шоу? Доит из него информацию с пикантными подробностями о том, как он обнаружил изуродованное тело психиатра? Можно представить, как после этого подскочит рейтинг ее программы.

Возможно, Сара и не умела скорбеть, но оставаться равнодушной не могла. Она чувствовала себя взбешенной, оскорбленной тем, как грубо вторгались в ее жизнь посторонние, и в то же время ее не покидало ощущение собственной беспомощности. Она была бессильна что-либо изменить.


После похорон Сара, подойдя к черному «фиату» Берни, заметила нависшую над ней тень. Она нервно обернулась и оказалась лицом к лицу с телеведущей.

— Я — Эмма Марголис. — Она протянула Саре руку.

— Я знаю, — холодно сказала Сара. Она заметила щербинку, мелькнувшую в белоснежных передних зубах Эммы. Впрочем, это не портило ее холодной безупречной красоты.

Сара не ответила журналистке рукопожатием, и та спокойно опустила руку.

— Боюсь, что мое «сожалею» прозвучит банально, но поверьте в искренность моих чувств. Мне очень нравилась ваша сестра. Мы дружили…

— Что вы хотите? — жестко прервала ее Сара.

— Я веду телевизионное шоу…

— Это мне тоже известно, — перебила ее Сара, и лицо ее посуровело.

Эмма Марголис кивнула головой.

— Да, — произнесла она, всем своим видом выражая понимание.

Берни уже сел за руль. Его складная инвалидная коляска торчала из багажника спортивного автомобиля. Он слышал разговор женщин.

— Пожалуй, нам пора ехать, Сара.

Сара чувствовала, как тревожно бьется сердце. Она кивнула головой и потянулась к ручке двери.

— Могли бы мы как-нибудь встретиться и поговорить? — торопливо спросила Эмма, когда Сара уже открывала дверцу автомобиля.

Сара недоверчиво покосилась на нее.

— О чем?

— О Мелани.

— Нет, — резко ответила Сара. Не будите спящую собаку. И мертвую сестру.

— И о… Ромео.

Сара крепко сжала ручку дверцы, так что побелели костяшки пальцев.

Ромео. Ромео. Его призрак маячил всюду. И не скрыться было от этого монстра.

Эмма схватилась за рукав черной прозрачной блузки Сары. Наклонившись, она почти прошептала:

— Он ведь уже дал о себе знать?

Сара оцепенела.

— Я знаю, сейчас не время… — продолжала Эмма. — Но думаю, нам стоит поговорить, Сара. Разумеется конфиденциально.

Сара почувствовала, как ярость, растерянность, гложущая ее паника мириадами шипов вонзились в кожу. Ни слова не говоря, она распахнула дверцу машины и впрыгнула на пассажирское сиденье. Убраться отсюда. Исчезнуть. Покинуть поле боя. Иначе я не выдержу.


Вагнер и Аллегро, усевшись в колымагу последнего, спешно покинули кладбище, избегая встречи с репортерами, которые, словно вороны крови, жаждали официального заявления. Убийство доктора Мелани Розен, действительно, стало самой грандиозной сенсацией, и не только в масштабе Сан-Франциско. Масс-медиа клеймили позором полицейских, обвиняя их в беспомощности и некомпетентности, а Ромео стал настоящей «звездой» газетных публикаций. Ромео наносит очередной удар. Дамы, будьте бдительны, иначе он похитит ваше сердце — в буквальном смысле этого слова!

Автомобиль заглох у самых ворот кладбища, прямо перед выездом на двухрядное шоссе. На приборной панели горела лампочка — индикатор уровня масла. Еще неделю назад Аллегро обратил внимание на то, что масло на исходе. Хотел ведь подлить пару кварт, пока не полетел двигатель. Но, как всегда, забыл. Голова не тем забита.

— Проклятье. — Он уже подумал, что дело дрянь, когда вдруг с третьей попытки ему все-таки удалось завести мотор. Масляный индикатор погас. Аллегро выжал поршень до отказа, и автомобиль, взвизгнув на повороте, вырвался на дорогу.

— Она держалась молодцом, — заметил Вагнер, накидывая ремень безопасности.

Аллегро не стал пристегиваться. Ремень на водительском сиденье вот уже года два как бездействовал. Аллегро относился к этому философски, считая: чему быть — того не миновать. Опасностей в жизни вполне хватало.

— Да. Крепкий орешек. — Он знал, что Вагнер говорит о Саре.

Нетвердой рукой Вагнер зажег сигарету и задумчиво посмотрел на коллегу.

— У нее есть свои слабости. — Как будто не у всех они были.

Аллегро, не снижая скорости, вырулил на свободную левую полосу, даже не удосужившись сигнализировать о своем маневре, за что и удостоился сердитого гудка от водителя, которого он подрезал.

— Да уж.

— Ты, должно быть, вспомнил о ней? — после короткой паузы спросил Вагнер.

— О ком? — На этот раз Аллегро не был уверен в том, что Вагнер имеет в виду Мелани или Сару. Они обе не шли у него из головы.

Вагнер глубоко затянулся сигаретой.

— Твоя… жена. Грейс.

Мускул дрогнул на щеке Аллегро.

— Извини, — поспешно произнес Вагнер. — Я знаю, ты не любишь говорить на эту тему. Я просто подумал… послушай, Джон, я знаю, тебе в последнее время пришлось туго. Сначала — смерть жены, а теперь… я знаю, она что-то значила для тебя. Мелани.

Аллегро смотрел прямо перед собой, управляя машиной на автопилоте. Мысли о Грейс не покидали его в течение всего дня. Впрочем, сегодняшний день не был исключением. Еще при жизни Грейс преследовала его денно и нощно. Иногда его выручал алкоголь, но чаще и это не помогало избавиться от докучливой экс-супруги.

Как-то случилась короткая передышка. С середины февраля до конца марта, пока она лечилась в Беркли. О, эти блаженные дни и ночи без ее настойчивых звонков, которые приводили его в бешенство, без спонтанных визитов в любое время суток. Ну, хорошо, возможно, «блаженные» — это слишком громко сказано. Но, во всяком случае, в эти дни он явно чувствовал себя спокойнее. И ощущение собственной вины притуплялось.

Логическая развязка пришлась на тот день, когда он поехал забирать ее из клиники. Несмотря на упорные рекомендации врачей продолжить курс лечения, Грейс наотрез отказалась от дальнейшего пребывания в Беркли. Заявила, что с нее довольно. Собиралась отправиться на реабилитацию на Гавайи.

У нее легкий маниакальный всплеск, но это лучше, нежели депрессия. Она предупреждает его, где остановится, чтобы при желании он мог с ней связаться. Он говорит, что непременно это сделает. Он лжет и знает, что и для нее это не секрет. Это тоже своего рода игра.

На следующее утро, когда он приходит на работу, Вагнер выкладывает ему страшную новость. Тело Грейс обнаружила ее помощница по хозяйству. На аллее.

— Она, должно быть… упала… из окна. Я сожалею. Искренне сожалею, Джон, — говорит Вагнер.

Он молчит. Просто ждет, думая о двойном «Джим Бим», который он осушит, когда войдет в бар, что напротив.

На дознании смерть Грейс трактуют как самоубийство. Хотя она и не оставила никакой записки. Хотя в ее сумочке и нашли авиабилет и бронь на гостиницу. Медицинские заключения группы психиатров, в числе которых была и доктор Мелани Розен, подтвердили наличие у пациентки суицидальной мании, которая проявлялась в неоднократных попытках самоубийства, на почве смерти сына. Дело закрыто за отсутствием состава преступления.


— Как ты думаешь, наш герой был там? — выпустив облако дыма, спросил Вагнер, отвлекая Аллегро от меланхолических воспоминаний.

Аллегро хрипло рассмеялся.

— А медведи гадят в лесу?

— Перри? — гнул свое Вагнер.

— Не знаю.

— Думаешь, он… трахал ее?

— Я похож на ясновидящего? — проворчал Аллегро. Потом взглянул на партнера: — Извини.

— Да ладно, — улыбнулся Вагнер. — Черт, я бы сейчас не отказался от выпивки.

Аллегро расхохотался.

— Оказывается, ты у нас ясновидящий.

— Так как насчет моего предложения?

— Потом. Нам еще нужно кое с кем поработать.

— Жена Перри?

Аллегро кивнул головой. Когда накануне они вызвали на допрос Роберта Перри, тот все еще был в неважной форме, впрочем, не забыл привести с собой адвоката. Вагнер задал вопрос, где был Перри в четверг вечером от семи до полуночи. Прежде чем ответить, тот долго совещался с адвокатом.

Наконец, закончив шептаться, Перри заявил, что в четверг вечером, во время убийства доктора Мелани Розен, он сидел в кинотеатре на Норт-Бич, в двух рядах позади своей бывшей жены и ее нового дружка. Достал из кармана джинсов билет в качестве доказательства. Даже уверял, что жена подтвердит его алиби. Судя по всему, он виделся с ней у билетной кассы. Время он вспомнить не мог, но предполагал, что это было около девяти вечера. Услышав вопрос о том, где он находился в момент убийства четырех других женщин, Перри округлил глаза и сказал, что не помнит. Аллегро поинтересовался, нет ли у него календаря. Когда детективы попытались поднажать, Перри зашелся в истерике, и адвокат потребовал прекратить тиранить его клиента. Если, конечно, у следствия нет прямых улик против него. «Нет», — ответил Аллегро. Прямых улик нет. Пока.

— Может, мы хотя бы перекусим, прежде чем говорить с миссис Перри? — предложил Вагнер, выбрасывая окурок в окно.

— Думаешь, силенок не хватит? — сострил Аллегро.


Они остановились на ленч в тайском кафе на оживленной деловой Клемент-стрит, уже в Сан-Франциско. Цинтия Перри жила за два квартала отсюда в типовом доме без лифта, которыми был застроен азиатский район Ричмонд, расположенный между Голден Гейт Парк и Президио. Этот район стал вторым Чайнатауном, хотя здесь и было намешано множество этнических групп — китайцы, вьетнамцы, корейцы и даже с недавних пор — тайские беженцы.

За ленчем Аллегро думал лишь о том, что ему не хватает кружки холодного пива. Правда, день сегодня был неподходящим для выпивки. И не только потому, что сегодня, в воскресенье, пришлось работать. Дело в том, что Аллегро пребывал в одном из своих настроений. Когда нет сил сосредоточиться. Он знал, что, если поддастся искушению расслабиться, все кончится глубоким запоем. Возможно, так оно и будет, когда вечером он вернется домой.

Вилкой Аллегро подцепил тайскую лапшу. Но не отправил в рот, а задумчиво посмотрел на Вагнера.

— Пять похорон, и все из-за одного сукина сына. А у нас — ни хрена против него. — Он впервые заговорил обо всех жертвах сразу, не выделив последнюю. Сделал это намеренно. Щадя Вагнера. Аллегро знал, что смерть Мелани была потрясением и для его партнера.

Разумеется, они не станут говорить об этом. О том, что каждый из них переживает в эти минуты. Они никогда не говорили о чувствах. Это была прерогатива Мелани. Была. Верно подмечено.

«Сосредоточиться на деле», — приказал себе Аллегро. Так будет спокойнее.

— Видел знакомые лица на похоронах?

Вагнер пожал плечами.

— Разве что среди репортеров…

Аллегро помрачнел. Они уже проверили чуть ли не под микроскопом всю эту пишущую братию.

— Может, что и выловим из снимков Джонсона, — сказал Аллегро, правда, без особого оптимизма.

— Этот негодяй мог и не светиться. — Вагнер извлек росток бамбука из своей тарелки с цыпленком под красным соусом «карри». — А может, на этот раз он набрался наглости и вышел из укрытия.

Аллегро знал, что Вагнер подразумевает Перри.

— Он так и не смог вспомнить, где находился в момент предыдущих убийств, — заметил Вагнер.

— А ты бы смог? Вот так, с ходу? А я? Знаешь, если бы Перри сразу выложил свое алиби по тем, другим убийствам, я бы подозревал его еще больше.

— Пожалуй, ты прав, — согласился Вагнер. — Но нам все равно нужно добиться от него объяснений. И, если всплывет что-то стоящее, мы сможем получить санкцию и покопаться в истории его болезни.

— Но для начала мы все-таки поболтаем с Уильямом Деннисоном. Он сейчас будет заниматься пациентами Мелани, к нему перейдет и ее картотека. Кто знает, вдруг Деннисон и не побоится отступить от канонов врачебной этики и даст нам кое-какую информацию по Перри или другим пациентам, которые могут представлять для нас интерес. Во всяком случае, сориентировать нас в верном направлении. Это дало бы нам колоссальную экономию сил и средств.

— Если Перри говорит правду… это может и не фигурировать в ее профессиональных записях, — смутившись, произнес Вагнер.

— Думаю, у Перри слишком разыгралось воображение.

— Наверняка. — Вагнер поколебался и добавил: — Но, если связь у них действительно была и это отражено в ее записях, Деннисон, может, и не станет разглашать подобные сведения. Вряд ли он захочет порочить репутацию доктора Розен. Ведь стоит только подумать о том, что у нее могли быть и другие мужчины-пациенты…

— Давай не будем опережать события, Майк. Если увидим, что на Деннисона есть смысл поднажать, поднажмем. Церемониться не станем. Он заговорит, если будет о чем.

Вагнер кивнул головой и ловко подцепил палочками кусок цыпленка.

— Что ты думаешь насчет Деннисона?

— Не в восторге от него.

— Я имею в виду, как о потенциальном убийце.

Аллегро задумался над этим предположением, но от прямого ответа увильнул, заметив:

— Чересчур уж натянутая версия.

— Потому что он психиатр? — парировал Вагнер. — Если ты вспомнишь характеристику, которую дала Ромео доктор Розен, так Деннисон как никто другой вписывается в нее. Он обходителен, умен, настоящий обольститель. И какое хорошее прикрытие: кто же не доверится психиатру?

— Да полно таких найдется, — криво ухмыльнулся Аллегро.

— Допустим. Но многие все-таки доверятся.

— Она развелась с ним — надеюсь, ты помнишь?

— Ну, может, она потом и дрогнула. Мы ведь знаем, что Деннисон хотел вернуть ее, — настаивал Вагнер. — Возможно, они все-таки воссоединились. И, кто знает, может, именно с ним у нее и было свидание в четверг вечером.

— Посмотрим, что он нам скажет, но…

— Что «но»? — напирал Вагнер.

— Я не питаю больших надежд. Судя по всему, она не горела желанием вернуться к нему, — сказал Аллегро. — Хотя он и настырный малый, — добавил он, вспомнив маленькую сценку, разыгравшуюся на их глазах около месяца тому назад.

Часов в одиннадцать вечера они с Вагнером выходят из здания Дворца правосудия вместе с Мелани после долгой, изнурительной беседы. В тот день был обнаружен труп четвертой жертвы. Маргарет Энн Бейнер, миловидной брюнетки, профессора социологии из колледжа Бэй Стэйт Коммьюнити. Убитая была найдена в своей квартире на Саттер-стрит коллегой, который зашел за учебником. Сердце, валявшееся возле трупа на залитой кровью постели, принадлежало Карен Остин, жертве номер три.

Деннисон стоит, опираясь на передний бампер своего роскошного «БМВ», и, завидев Мелани, тут же бросается ей навстречу. Мелани жестом останавливает его.

— Иди домой, Билл. Я думала, мы договорились…

— Я не согласен, Мел. Почему бы нам не пойти куда-нибудь и не поговорить? Может, перекусили бы заодно?

— Я уже поела.

— Ну, тогда, может, я отвезу тебя домой? — настаивает Деннисон.

— Меня подбросит Джон.

Деннисон протестует.

— Может, вы все-таки поедете домой? — В голосе Аллегро звучат агрессивные нотки.

Деннисон бросает на него свирепый взгляд.

— И что же вы намерены сделать, если я ослушаюсь? Привлечете к ответственности?

— Не заводись, Билл. Ты ставишь себя в идиотское положение. Я же знаю, насколько тебе самому это противно, — холодно говорит Мелани.

— Зачем ты так со мной, Мел? Я думал, мы… — Деннисон делает шаг ей навстречу.

Вагнер удерживает Аллегро за руку, видя, что тот намеревается остановить Деннисона.

— Не стоит, Джон.

— О’кей, о’кей, я ухожу, — бормочет Деннисон, пятясь назад. — Но завтра я буду тебе звонить, Мел.


Аллегро не знал, позвонил ли Деннисон Мелани на следующий день. Как не имел ни малейшего представления о том, помирились ли они.

Он посмотрел на сидящего напротив Вагнера. Ленч у обоих уже остыл.

— Он хотел вернуть ее, согласен. Вопрос в другом: разве мы знаем, чего хотела она?

Вагнер скомкал бумажную салфетку, лежавшую у него на колене, и швырнул ее на стол.

— Теперь уж не узнаем, верно?

Я сгораю от желания. Мне все мало. Не могу остановиться. Мысленно зову тебя, даже когда бываю с другими. И гоню их прочь, едва успев соблазнить.

Из дневника М.Р.

8

После похорон Фельдман устроил поминальный ужин в своем доме на Ноб-хилл — в основном, для коллег Мелани. Все они были потрясены ее смертью. Фельдман пытался уговорить Сару прийти на ужин, хотя бы заглянуть на несколько минут, но она категорически отвергла его предложение. Ее агрессивность была своего рода защитной реакцией и помогала ей выстоять в сложившейся ситуации. Теперь, когда все связанное с похоронами было позади, она мечтала лишь о том, чтобы вернуться домой, принять горячую ванну, забраться в постель и не вылезать оттуда по меньшей мере пару дней. Отгородиться от внешнего мира. Пока не придет в себя. Ха!

И только когда Берни уже свернул на ее улицу, Сара вдруг передумала и попросила отвезти ее к дому Фельдмана. Берни был, мягко говоря, удивлен.

— Ты уверена в своем желании, Сара?

— Я ни в чем не уверена, Берни.

Он остановил машину у обочины и обернулся к Саре.

— Я знаю, Сара, что вы с сестрой не были очень уж близки. И, возможно, тебя гложет чувство вины. Ты думаешь, что должна была вести себя по-другому. Это вполне естественно. Только прошу тебя об одном: не зацикливайся на этом, дорогая, не терзай себя. Ты по-своему любила сестру. И я знаю, что ее смерть явилась для тебя тяжелым ударом.

Сара страдальчески посмотрела на него.

— Ты меня доведешь до слез, Берни Гроссман.

— А почему бы тебе не поплакать? — вкрадчиво произнес он.

— Потому что это не поможет. Я должна быть на взводе, оставаться агрессивной. Только так я смогу защитить себя.

— Защитить от чего?

Она вспомнила то письмо. И медальон. И реплику тележурналистки на кладбище. «Он ведь уже дал о себе знать?» Откуда ей это известно? Почему Эмма Марголис так уверена в том, что именно Ромео, а не какой-нибудь злостный шутник, напомнил о себе?

— Я в смятении, Берни. Я в бешенстве. Я чертовски озлоблена. Мелани столько сил положила на то, чтобы превратить этих ублюдков в полноценных людей. И вот один из них отплатил ей… — Она стиснула зубы. — Мелани мертва, а это чудовище живет, да еще злорадствует.

— Полицейские поймают его, Сара. Все перевернут вверх дном и не успокоятся, пока не арестуют убийцу. Для тебя же лучший выход — попытаться абстрагироваться от случившегося.

— Это значит — делать вид, что ничего не произошло. Вычеркнуть все из памяти. Я не могу пойти на это, Берни. На этот раз мне не убежать от реальности. Если я это сделаю, мне конец.

— Конец? Сара, я начинаю за тебя бояться. Что ты имеешь в виду, говоря, что тебе конец?

Лицо ее приняло безучастное выражение.

— Ничего. Я выдохлась. Отвези меня к Фельдману, Берни.

Он театрально вздохнул.

— Как скажешь, крошка. Я в твоем распоряжении. Никогда не забывай об этом. Обещаешь?

— Обещаю.

— Хочешь, чтобы я пошел с тобой? Там ведь будут одни психиатры. Не знаю, Сара. Наверное, в такой компании недолго и самому свихнуться, — пошутил он и, включив зажигание, развернулся, чтобы ехать в обратную сторону.

Сара слабо улыбнулась и покачала головой.

— Нет, я в порядке. — Увидев сомнение на его лице, она добавила: — Правда, — но, скорее, уверяла в этом себя, а не его.

Он повернулся и крепко сжал ее руку.

— Хитреца не перехитришь, малышка. Нужно, чтобы прошло время. Мы оба это знаем. Рим не сразу строился.

— Верно, — сказала Сара, думая совсем о другом. Как скоро можно все разрушить? Один короткий взрыв. Она словно чувствовала, как тикает заложенная в ней мина. Готовая взорваться в любой момент. И накрыть смертоносной волной всех, кто рядом. Тех немногих близких ей людей, кто еще остался на этом свете.


Через пятнадцать минут Берни доставил Сару к шикарному особняку доктора Стэнли Фельдмана, который находился совсем рядом с Собором Грейс. Он проследил, как она осторожно, словно боясь оступиться, поднялась по лестнице к парадному входу. Однако, позвонив в дверь, она обернулась и помахала ему, как будто давая понять, что полностью владеет собой.

Берни коротко посигналил ей клаксоном и уехал.

Психиатр был немало удивлен, когда, открыв дверь, увидел ее на пороге.

— Ты словно аршин проглотил, Фельдман. — Сара не могла отказать себе в удовольствии съязвить. В эти дни ей редко выпадала такая возможность.

Фельдман отступил на шаг, пропуская ее вперед. Стены двухэтажного вестибюля были оклеены полосатыми кремово-бронзовыми обоями, пол выложен черными мраморными плитами с золотыми прожилками. Обстановка была элегантной и величественно-строгой одновременно. Впрочем, как и хозяин дома.

— Я рад, что ты пришла. — Теперь уже взгляд его был профессионально-оценивающим, однако сегодня в нем сквозила легкая грусть.

— Что, признак здоровой психики?

Его полные губы еле заметно дрогнули.

— Если скажу «да», тебя это может до смерти напугать.

Его почти игривый ответ еще больше взбесил ее. Он что, пытался ее развеселить? Или это новая тактика? Зная Фельдмана, можно было смело сказать, что не в его правилах признавать себя побежденным. А, впрочем, что она знала про Фельдмана? Будучи ее психотерапевтом, он всегда держал при себе и свои чувства, и стратегию лечения.

Она покосилась на дверь, ведущую в гостиную.

— Их там много?

— Нет, — сказал Фельдман. — Человек двадцать-двадцать пять. Они пришли, чтобы добрым словом помянуть твою сестру.

Добрым словом. Сара нахмурилась. Какую глупость она совершила, притащившись сюда. Что она себе вообразила?

И в этот момент она увидела женщину, вышедшую в холл из гостиной. Это была Эмма Марголис. Вот оно, вдруг поняла Сара. Вот что так влекло ее в этот дом. На некоем подсознательном уровне зрела в ней уверенность в том, что ведущая «Опасной грани» окажется в числе гостей. И что эта женщина будет ждать ее появления.

— О, я ищу туалетную комнату, — пробормотала Эмма Марголис, словно извиняясь за бесцеремонное вторжение в чужую беседу.

— А, это в прямо противоположную сторону, — подчеркнуто любезно подсказал ей Фельдман.

Эмма Марголис кивнула головой, на мгновение задержала взгляд на Саре и, грациозно развернувшись, прошествовала через холл и исчезла за дверью туалетной комнаты.

Какими добрыми словами вспоминала она Мелани? Для Сары это оставалось загадкой.

— Ты ее знаешь? — спросила она Фельдмана.

— Так, немного. А ты?

— Нет. — Она покосилась на закрытую дверь туалетной комнаты, и психиатр проследил за направлением ее взгляда.

Какое-то время они молчали. Выражение лица Фельдмана оставалось задумчивым, у Сары — напряженным.

— Ты бы не хотела присоединиться к гостям, Сара?

До нее не сразу дошел смысл обращенного к ней вопроса.

— Да… через несколько минут. Мне нужно прийти в себя.

— Я понимаю, — сказал он.

Нет, не понимаешь, Фельдман. Ты никогда меня не понимал.

Эмма Марголис, похоже, ничуть не удивилась, когда, выйдя через пару минут из туалетной комнаты, увидела дожидавшуюся ее в холле Сару.

— Вы ориентируетесь в этом доме? — без преамбулы спросила Эмма. — Есть здесь тихий уголок, где можно было бы поговорить? — Хотя она и одержала своего рода победу, в ее тоне не было и тени самодовольства. Сара оценила это.

— Там, в конце коридора, его библиотека.

Сара пошла впереди, показывая дорогу. Когда они оказались в просторной, обитой панелями комнате, Эмма сухо заметила:

— Да, вот уж действительно библиотека.

И она подошла к стоявшему посреди комнаты столу из красного дерева, легонько провела рукой по его сияющей полированной поверхности.

Сара осталась стоять в дверях.

— Вы сказали, что дружили с Мелани. — Ее тон и выражение лица были нарочито дерзкими и вызывающими. — Но она никогда не говорила мне о вас.

Эмма устроилась в одном из глубоких кожаных кресел, закинув ногу на ногу. Платье ее вновь чуть распахнулось, и в разрезе мелькнуло загорелое бедро.

— Мне она тоже ничего не говорила о вас.

— Тронута, — проворчала Сара.

Женщины долго смотрели друг на друга, как будто мысленно мерились силами.

— Мы обе потрясены случившимся. Я до сих пор не могу прийти в себя и смириться с утратой. Да и вы, наверное, тоже, — тихо произнесла Эмма.

Сара поймала себя на том, что никак не может сосредоточиться. Она потянулась за очками. Сейчас наступил как раз тот момент, когда от нее требовалась предельная четкость восприятия.

— Когда вы познакомились с моей сестрой?

Эмма жестом указала ей на кресло.

— Садитесь, и я все вам расскажу.

Сара послушно села, несколько смягчившись.

— Пожалуй, мне лучше начать с самого начала, — предложила Эмма. — Думаю, это могло бы помочь.

— Кому — вам или мне?

Эмма внимательно посмотрела на нее.

— Надеюсь, нам обеим.

— Я пришла сюда не за тем, чтобы успокаивать вашу совесть, — резко сказала Сара.

— Да будет вам, милая, — не без симпатии произнесла Эмма. — Вы же не всемогущи.

Странно, но реплика Эммы почему-то не вызвала у Сары прилива злости, а, наоборот, позабавила.

— Меньше всего мне хотелось бы казаться всемогущей, — неожиданно для самой себя призналась Сара, немало удивившись тому, что так разоткровенничалась. Тем более с совершенно незнакомой женщиной. И к тому же журналисткой до мозга костей.

Эмма улыбнулась. Улыбка была теплой, дружеской.

— Мне тоже.

— Вашей выдержке можно позавидовать, — искренне сказала Сара. Эмма Марголис и впрямь источала ауру холодной уверенности и производила впечатление весьма компетентной, волевой и преуспевающей женщины. Сара испытала легкую зависть.

— Внешность обманчива.

— Да, — согласилась Сара.

— Вашей сестре это было известно лучше, чем кому бы то ни было.

— Но не лучше, чем Ромео, — ледяным тоном произнесла Сара.

Эмма откинулась на спинку кресла и устремила взгляд мимо Сары. Повисло молчание. Саре вдруг показалось, что в комнате незримо присутствует Мелани. Дух ее витал в воздухе, эмоционально воздействуя на них обеих. Сара чувствовала, что и Эмма испытывает подобные ощущения.

— Расскажите мне о вашей дружбе с Мелани, — попросила Сара.

— Мы познакомились на семинаре, который она проводила этим летом в «БАПИ» — Институте психоанализа в Бэй-Эриа.

Кто-кто, а уж Сара-то знала, что скрывается за этой аббревиатурой. Ее отец долгое время был членом Совета директоров этого знаменитого научного центра. Фельдман же и по сей день являлся его президентом. Мелани стажировалась в Институте. А Сара провела в его стенах уйму времени, проходя курс усиленной психотерапии. Даже ее мать однажды была здешней пациенткой. Сара с горечью подумала о том, что для семьи Розен Институт был вторым домом.

Эмма перевела взгляд на хрустальный графин и бокалы, стоявшие на инкрустированном серебряном подносе на столе.

— Как вы думаете, доктор Фельдман не обидится, если я налью себе выпить?

— Нет. Он как раз любит, когда люди ведут себя естественно. Всю свою жизнь он посвятил тому, чтобы избавить их от комплексов.

Взгляд Эммы стал задумчивым.

— Вы не очень-то его жалуете, я угадала?

— В течение двух лет он был моим психиатром.

Эмма улыбнулась, как будто этим было все сказано. Сара предположила, что ее собеседница тоже провела какое-то время на больничной койке. Она ощутила некое родство душ, и ей стало немного легче.

Сделав длинный глоток коньяка, Эмма передала графин Саре.

Сара отставила его в сторону.

— Продолжайте, — нетерпеливо сказала она. — Вы познакомились с Мелани на лекции.

Эмма сидела в кресле, обхватив обеими руками бокал с коньяком.

— Это было как раз после второго убийства, совершенного Ромео, — впрочем, тогда еще не было этого прозвища. В своей лекции Мелани затрагивала особенности поведения сексуальных маньяков и шаблоны серийных убийств на сексуальной почве. Она не имела в виду какого-то конкретного психопата, но в качестве примера привела и нашего Ромео.

— Что она сказала о нем?

Эмма пристально посмотрела на нее. Сара отвернулась.

— Самым существенным мне показался ее комментарий о том, что Ромео ведет себя подобно хамелеону. Она считала, что он искусно маскируется и каждый раз предстает в совершенно новом образе. Еще она сказала, что, если не знать о его кровавых злодеяниях, его вполне можно принять за нормального, добропорядочного человека — ну, скажем, каким мы видим своего соседа. Я помню, тогда еще заметила Майклу Вагнеру, что у меня тоже есть с виду нормальный сосед. Торговец. Еще даже пошутила по поводу того, что и сам Майк выглядит исключительно добропорядочным гражданином. Правда, его эта шутка не развеселила.

— Вагнер тоже там был?

— Да, и Джон Аллегро.

— Что их туда занесло?

— Как я уже сказала, на тот момент в городе уже было зафиксировано два сходных по почерку убийства. Полицейские все больше склонялись к мысли о том, что имеют дело с серийным убийцей-маньяком. Ваша сестра была экспертом в этой области психиатрии, потому-то они и оказались на ее лекции. Официально же они обратились к Мелани за помощью сразу после того, как в доме на Рашн-хилл был обнаружен труп третьей жертвы — обезображенный, выпотрошенный…

— А что вас привело на этот семинар? Поиски сюжетов для вашего шоу? — спросила Сара, намеренно прервав Эмму, с тем чтобы не слышать зловещих подробностей, которые могли бы напомнить ей о том, в каком состоянии находилось тело ее сестры.

Эмма ответила не сразу — видимо, углубилась в воспоминания.

— Отчасти профессиональный интерес.

— А отчасти личный? — подталкивала ее к откровенности Сара.

Эмма кивнула головой.

— Я знала Дайану Корбетт. Мы не были близкими подругами, но… дружили.

— Дайану Корбетт?

— Да, первую жертву Ромео, — сдавленным голосом произнесла Эмма.

— О! — Сара почувствовала себя виноватой. Она была так потрясена смертью Мелани и поглощена обрушившимися в связи с этим проблемами, что начисто забыла о тех, кто тоже перенес душевную травму. Бедная Эмма. Жертвами Ромео стали хорошо знакомые ей люди. Какое зловещее совпадение.

Сара в порыве чувств протянула ей руку. Эмма взяла ее. Благодарно пожала. Сара с удивлением обнаружила, что тоже отвечает ей пожатием. Она тут же мысленно одернула себя. Такое духовное единение — пусть даже мимолетное, пусть ею же спровоцированное, — противоречило ее натуре, в расслабленном состоянии она чувствовала себя неуютно.

— А Мелани была знакома с Дайаной? Или с другими жертвами Ромео? — поспешно спросила Сара. Что, если между этими женщинами есть какая-то связь? И если это так, не связана ли теперь с ними через сестру и она?

— Нет. Во всяком случае, она никогда не говорила об этом. — Эмма сделала паузу и пристально взглянула на Сару. Потом продолжила: — В общем, после семинара мы вчетвером — Мелани, Аллегро, Вагнер и я — отправились в бар. Честно говоря, это была идея полицейских пригласить Мелани ко мне в студию и поговорить о Ромео. На семинаре она очень часто повторяла, что у психически ненормальных людей огромное самомнение и они обожают находиться в центре всеобщего внимания. Она даже думала, что Ромео мог бы клюнуть на рекламу и связаться с ней по контактному телефону в студии. Следствие к тому времени уже зашло в тупик, и детективы цеплялись за любую возможность, лишь бы выкурить зверя из его берлоги. После первого появления Мелани на экране на нас обрушился шквал звонков, факсов, писем с просьбами продолжить цикл передач. И мы уговорили Мелани вернуться. Она выступила в четырех передачах. Последняя запись состоялась в тот самый день… — Эмма запнулась. И сделала еще один большой глоток из бокала. Коньяк уже плескался на самом донышке. — Я очень любила Мелани, Сара. И чувствую себя в какой-то мере ответственной за то, что с ней произошло.

— Иногда мне кажется, что подобные чувства испытывают все. Все, кроме убийцы. — Говоря обо всех, Сара имела в виду прежде всего себя.

— С самого начала я стремилась делать все от меня зависящее, чтобы помочь этим ребятам из полиции поймать Ромео. Я и до сих пор делаю все, что могу. Сейчас даже больше чем когда-либо, — искренне сказала Эмма.

— Так Ромео все-таки связался с ней? — Сара осеклась, лишь только вопрос слетел с ее губ. — О, Боже, что я говорю? — задыхаясь, выпалила она. — Конечно, связался, раз ее уже нет в живых.

— Да, но, насколько мне известно, объявился он не раньше, чем в четверг вечером, — произнесла Эмма уже заметно осипшим голосом. — Если бы это произошло раньше, мы смогли бы его вычислить.

У Сары раскалывалась голова. Крепко зажмурившись, она начала растирать виски. В тот же момент на плечо ее легла рука Эммы. Нежный, участливый жест.

— Почему бы вам не глотнуть коньяка? — тихо спросила Эмма.

— Нет, от него будет еще хуже.

— Может, мы отложим наш разговор?

Сара крепко сжала руку Эммы.

— Вы должны сказать мне. Почему вы решили, что Ромео уже связывался со мной?

Их взгляды встретились и какое-то время не отпускали друг друга. В них сквозило молчаливое сострадание. Нравилось это Саре или нет, но незримые узы все-таки связали ее с Эммой.

— Он и мне напомнил о себе. Запиской.

Сара вцепилась в подлокотники кресла.

— И что в ней было?

— Всего лишь одна двусмысленная строчка. Распечатанная на компьютере. «Она еще не понимает, но скоро непременно поймет».

Сара устремила на нее испытующий взгляд.

— И это все? Больше в ней ничего не было?

— Я нашла ее на своем рабочем столе в телестудии. На следующий день после того как Мелани… — Эмма залпом допила остававшийся в бокале коньяк. — Он даже не подписался под ней. Впрочем, это было лишнее. Мне достаточно было взглянуть на нее, чтобы догадаться, кто автор. Единственное, в чем я не была уверена, так это в том, кого он имеет в виду, говоря она. Но, стоило мне увидеть вас на кладбище, как все встало на свои места. Я поняла, что он и вам писал.

— Кто-то действительно подбросил мне записку. Но это мог сделать кто угодно…

— Что было написано в вашей?

Сара была в смятении. Почему Эмма так упорно приписывает Ромео авторство, когда говорит об этих посланиях?

— Это было несколько необычное выражение соболезнований. И еще что-то насчет… родства душ. Я порвала ее. Выбросила. — Она поколебалась. — А сегодня утром я нашла у себя в машине дешевенький медальон в форме сердца. Машина была не заперта. Возле моего дома сейчас слоняется всякий сброд — фанаты, как их называет Аллегро. Господи, они даже носят эти отвратительные майки с именем Ромео.

— Вы, конечно, заявили об этом в полицию, — сказала Эмма. — Показали им медальон.

— Нет. Что из мухи слона раздувать? У полиции своих проблем хватает. Мелани ведь ни разу не получала записок от Ромео, верно? И те, другие… женщины тоже?

— Вы кого пытаетесь убедить — меня или себя? — мягко произнесла Эмма.

Сара уже с трудом выдерживала все нарастающую головную боль.

— Почему вы так уверены, что писал именно Ромео? — спросила она. — Вы ведь не знаете. Ваша записка даже не была подписана. По-моему, вы преувеличиваете значение этих невинных шалостей. Если Ромео так стремится напомнить о себе, почему же не дал понять, что именно ему принадлежат и записка, и медальон? Неужели ему не хотелось лишний раз появиться на газетных полосах? Что-то не верится.

— О’кей, успокойтесь.

Сара вскочила с кресла и заметалась по комнате.

— Успокоиться? Сейчас вы мне напомнили моего приятеля Берни. Так вот: я не могу оставаться спокойной. Я готова рвать и метать. Во мне все пылает. Я вне себя от бешенства… — Она вдруг резко остановилась. На нее словно снизошло озарение. Сара поняла, что ей нужно делать. И это было единственное, что она действительно могла сделать. Если хотела спасти свой разум.

— Эмма, я выступлю в вашей программе.

— Что? Зачем?

— Зачем? Чтобы высказать этому негодяю, который убил мою сестру, все, что я о нем думаю. Я хочу сказать ему, что он подлый, мерзкий, отвратительный извращенец. Боже, как бы мне хотелось вырвать у него из груди его поганое сердце… — Крик сорвался с ее губ.

Эмма протянула к ней руку, чтобы попытаться утешить, но Сара резко отмахнулась.

— Когда? Когда я смогу выступить? — Ей нужно было торопиться. Пока она не сорвалась.

Эмма колебалась.

— Завтрашний вечер мы отвели под футбольный матч. Вторник тоже забит.

Сара поняла, что журналистка намеренно тянет время, пытаясь охладить ее пыл.

— О’кей, среда, — настаивала Сара. — Во сколько?

— Мы… начинаем запись в два.

— Передача выйдет в эфир в среду вечером?

— Да, в десять.

— Вы будете анонсировать ее заранее?

Эмма слабо улыбнулась.

— Можете не сомневаться. Мои продюсеры будут в восторге от идеи вашего участия. Но я со своей стороны все-таки прошу вас, Сара, еще раз все хорошенько обдумать. Вы должны быть уверены в том, что хотите этого.

— Я хочу лишь одного: покончить с этим кошмаром. К сожалению, это не в моих силах. — Сара направилась к двери. На полпути она остановилась и, обернувшись, спросила: — Почему на кладбище вы утешали Роберта Перри? Какое он имеет к вам отношение? — В ее тоне явственно угадывались обличительные нотки.

Эмма пожала плечами.

— Утешать — это, вообще-то, не мое призвание. Но этот Перри мне показался таким несчастным. Я… пожалела его. Он так убивался…

— Вы знали, что он был пациентом Мелани? Что именно он обнаружил ее труп? Перри утверждает, будто… — Сара осеклась. Что она делает? Ведь это будет преступлением перед памятью сестры, если она позволит Эмме вещать с телеэкрана о том, что доктор Мелани Розен имела интимные отношения со своими пациентами!

Эмма собиралась что-то сказать, когда в дверь постучали. Не успели они с Сарой и рта раскрыть, как дверь распахнулась. В библиотеку вошел Билл Деннисон.

— А, вот ты где, Сара, — с теплотой в голосе произнес он, мельком взглянув на Эмму. Та метнула в него колючий взгляд.

Но Деннисона это ничуть не смутило.

— Сара, Стэнли сказал мне, что ты здесь. Я так рад. Признаться, я боялся, что ты запрешься в своей квартире и будешь скрываться ото всех. А тебе сейчас как никому требуется дружеское участие. — Деннисон тут же и продемонстрировал его, подойдя к Саре и слегка обняв ее.

От его прикосновения у Сары защемило сердце. Ожившие воспоминания… вина, страх, стыд, сбившись в тугой комок, подкатывают к горлу… душат, давят. Она с трудом проглотила ком, но во рту остался горький привкус.

— Я должна идти. — Она высвободилась из объятий Деннисона и выбежала из комнаты. Бросилась прочь из этого дома.

— Сара, подожди, — окликнул Деннисон. Он догнал ее уже на улице.

— Сара, пожалуйста. — Лицо его выдавало сильное душевное волнение, когда он, поравнявшись с ней, крепко схватил ее за руку. — Не отвергай меня. Позволь тебе помочь.


Хлоп, хлоп, хлоп, хлоп. Как ритмичная барабанная дробь.

— Остановись, Билл. Пожалуйста… — Голос маленькой девочки. Мольба ребенка.

— Не стоит так расстраиваться, Сара. Я пытаюсь тебе помочь. Я же не сделал тебе больно. Мы ведь просто играем.

Просто играем. Играем. Играем.


— Остановись. Пожалуйста… — Опять в сознании прорезывается голос маленькой девочки. А в нем — паника, ужас.

Деннисон всем своим видом выражает участие.

— Все в порядке, Сара, — утешает он ее. — У тебя типичная реакция на стресс. Посттравматический синдром. В сложившейся ситуации это вполне объяснимо…

Она резко высвободила руку.

— Что можно объяснить, если все бессмысленно? — крикнула она, задыхаясь от злости и собственного бессилия.

Она крепко зажмурилась. Не видеть его. Прогнать печаль и страх. Задавить кошмар, который, словно вирус, начинал подтачивать ее силы.


Чернота. И в ней — одинокий мерцающий предмет, парящий над бездной.

Белый шелковый шарф. Соблазнительно извиваясь, он принимает форму петли.

И тут же голос — низкий, чарующий, манящий.

— Открой мне свое сердце… сердце… сердце…


— Сара?

Ей пришлось немного поморгать, прежде чем она смогла сфокусировать взгляд на Деннисоне. Хотя этого-то ей и не хотелось.

Он настоял на том, чтобы отвезти ее домой. Сара не стала сопротивляться. Очередная капитуляция. Как она ненавидела себя за это.

Он остановил свой «БМВ» на красный сигнал светофора на Тэйлор-стрит.

— Я очень боялся, что может произойти нечто подобное.

— Со мной уже все в порядке. — Она горько пожалела о том, что дала ему лишний повод убедиться в своей неуравновешенности.

— Нет. Я имел в виду… Мелани. Я умолял ее не впутываться в эту историю. Предупреждал, что это очень опасно.

Мелани. Сара смутилась и в то же время испытала легкое раздражение. Какой же идиоткой надо быть, чтобы вообразить, будто он всерьез о ней беспокоится. Для Билла всегда существовала лишь одна женщина: Мелани.

Даже в период короткого и неудачного романа, который они пережили восемь месяцев тому назад.

Сара покосилась на Деннисона. Лицо его выражало странное спокойствие. Или даже покорность. Ей было до боли знакомо это настроение. Таким Билл был в тот последний вечер у нее на квартире, когда одевался и уходил. Удивительная метаморфоза, если учесть, что сразу после секса — вернее, третьей по счету и последней неудачной его попытки, — он всем своим видом выражал раздражение и разочарование.

Забавно, но сам секс не рождал в ней никаких воспоминаний. Память цеплялась лишь за те ощущения, которые приходили уже после свершившегося акта. Но уж то, что Сара помнила, она помнила отчетливо.

Странно, но после близости с Биллом ей больше всего хотелось, чтобы он с нее слез. Но он не двигался, хотя она и пыталась его спихнуть. Он лишь слегка приподнимался, впиваясь локтями в матрац, и его влажный, холодный, еще не поникший после эрекции пенис упирался ей в живот…


— Ты опять не кончила? — Упрек. Вердикт. Она мучается от сознания собственной вины.

— Не принимай это на свой счет, Билл. Дело не в тебе. Во мне.

— Избавь меня от этого лепета, Сара. Твоя фригидность становится пассивно-агрессивной…

— Тогда уж и ты избавь меня от этого вздора, Билл. Психоанализ как десерт после секса — это не для меня.

Лицо Билла как-то странно сосредоточено, и это ее настораживает.

— Не вижу повода для шуток.

— А кто шутит?

— Я лечил многих женщин, у которых наблюдались подобные симптомы. Если кто и может понять тебя, так это я. Только я знаю, что тебе нужно.

Она хочет сказать ему, что он ровным счетом ничего не понимает, но в этот момент он впивается в ее рот жадным, дикарским поцелуем. Потом грубо переворачивает ее на живот и начинает шлепать. Хлоп, хлоп, хлоп, хлоп. Как ритмичная барабанная дробь.

— Остановись. Пожалуйста… — Голос маленькой девочки. Мольба ребенка.

— Не противься, Сара. Смирись. Доверься мне. Можешь притвориться, что не хочешь этого. Говори себе: «Билл заставил меня».

— Пусти меня. Пусти. Пусти. — Она кричит, близка к истерике.

Он отпускает ее.

— Не стоит так расстраиваться, Сара. Я же не сделал тебе больно. Мы ведь просто играли. — Он улыбается. Нет, это не улыбка. Скорее, ухмылка. — Мелани никогда не жаловалась, — добавляет он.

Она взрывается.

— Не смей равнять нас, — хлестко парирует она.


Именно об этом она тогда мечтала. Не походить на сестру. И была полна решимости отстаивать свою индивидуальность.

Сейчас же она не могла избавиться от ощущения, что Деннисон считает ее похожей на Мелани. Мелани никогда не жаловалась. Сара до сих пор не могла забыть, как горели его глаза в тот момент, когда он произносил эти слова. Насколько жестоки были игры, которыми увлекались Билл и Мелани? И когда в последний раз они играли? Можно ли предположить, что он все-таки уговорил Мелани встретиться? Не с ним ли было назначено свидание в четверг вечером?

Сара вдруг подумала о том, что Деннисон идеально вписывается в образ Ромео, созданный воображением Мелани. Красивый, обаятельный, умный, обходительный. Не говоря уже о том, что умеет внушить доверие к себе. Любая женщина будет польщена вниманием такого красавца. «Боже, — подумала она, — если это действительно Билл, как легко ему было обстряпать это дельце. Как отобрать конфетку у ребенка. Только… не конфетку. Вот в чем весь ужас».

Он протянул к ней руку, положив ее на спинку сиденья.

— Извини, Сара. Я не имел в виду…

— Ладно, забудь об этом. — Если он коснется ее, она его ударит. Ее пальцы уже сжимались в кулаки. Сначала колотила Фельдмана, теперь пришла очередь Билла. Как будто, отбиваясь от них, она могла выкарабкаться из этой трясины.

Светофор мигнул зеленым светом, и Билл взялся обеими руками за руль и тронул с места. На полной скорости. Бравируя своей лихостью и демонстрируя мощь супермодного спортивного автомобиля.

— Мне очень близки и понятны твои переживания, Сара. Мне ведь тоже не сладко. Мелани, наверное, говорила тебе, что мы решили восстановить наш союз.

— Нет.

— Может, ее беспокоило, как ты к этому отнесешься.

Сара бросила на него встревоженный взгляд.

— Ты ей рассказал про нас?

— Нет. Конечно, нет. — Последовала короткая пауза. — Но, думаю, она догадывалась. По крайней мере, о том, что ты… ну, неравнодушна ко мне.

Сара хрипло рассмеялась.

— Твоя сестра была очень проницательна, Сара. Не потому ли она тебя раздражала? И ты ощетинивалась в ее присутствии? Даже когда… — Он осекся.

— Что это ты вдруг язык прикусил, Билл?

— Кажется, мне однажды запретили касаться темы наших отношений.

— Чьих отношений? — осторожно спросила Сара, не желая вновь попасть впросак.

Деннисон вздохнул.

— Наших с тобой, Сара. — Он был похож на усталого учителя, которому приходится вдалбливать элементарную истину на редкость бестолковому ученику. Чем он ее пленил когда-то?

— Как ты называешь то, что между нами было? Отношения?

— Сара, я действительно хорошо к тебе относился. Очень хорошо. И до сих пор так отношусь. Проблема в том, что ты никогда не верила в это. И, думаю, ты не смогла бы принять моих чувств. Желать — это одно, а вот получить желаемое — с этим у тебя сложности.

— Наши так называемые отношения сводились к тому, что мы изредка трахались, и не более того.

Он печально покачал головой.

— С твоей помощью я мог бы переболеть Мелани. Хотя, быть может, эта болезнь неизлечима. — Он подавил вздох. — Мне почему-то кажется, что наша вторая попытка совместной жизни была бы удачной. Во всяком случае, сейчас мысль об этом греет мне душу.

Деннисон резко нажал на тормоз, дабы не сбить бритоголового парня, рванувшего через Маркет-стрит на красный свет. Он посигналил гудком, а панк, уже с тротуара, покрутил пальцем у виска, глядя ему вслед.

На виске у Деннисона задергалась жилка.

— Ублюдок, — в сердцах произнес он.


Синтия Перри приоткрыла входную дверь, оставив накинутой цепочку, и принялась внимательно изучать удостоверения детективов. Это была маленькая женщина азиатского происхождения — Аллегро решил, что кореянка, — с блестящими темными волосами, подвязанными крашеным шарфом. Миловидная. Молодая. Нервная. Все еще в халате, хотя был уже четвертый час пополудни.

— Что вы хотите? — Она говорила чисто, без акцента.

Аллегро взял на себя инициативу.

— Задать несколько вопросов, имеющих отношение к вашему мужу, — сказал он.

— Мы в разводе, — сдержанно ответила она. — В июне прошлого года я ушла от него.

— Мы знаем, — сказал Вагнер. — Можно войти?

— Я ведь не обязана отвечать на ваши вопросы.

— Мы подумали, что вам будет удобнее поговорить с нами здесь. — Аллегро сунул в карман свое удостоверение. — Но, если вы предпочитаете Дворец правосудия…

— Послушайте, вы выбрали не совсем подходящее время. Нельзя ли перенести этот разговор? Сегодня воскресенье. У меня выходной. Мне нужно убрать квартиру, да и других дел полно. Что, если завтра? Вы могли бы зайти вечером, когда я вернусь с работы…

— Мы не отнимем у вас много времени, — решительно произнес Аллегро.

— Послушайте, я не одна. В самом деле, это не очень удобно…

— Нам и с ним бы хотелось поговорить, — перебил ее Вагнер.

— Проклятье, — буркнула она и, вздохнув, закрыла дверь, чтобы снять цепочку.

Прямо с порога детективы попали в маленькую, скудно обставленную гостиную. Мебель была представлена потертым бежевым диваном и таким же креслом; пара металлических подносов, составленных вместе, служили кофейным столиком; сучковатые сосновые доски, подпираемые кирпичами, — книжным шкафом и подставкой под аппаратуру — телевизор и транзистор.

Когда Вагнер и Аллегро прошли в гостиную, из соседней спальни босиком прошлепал им навстречу спутник Синтии. На мгновение детективам показалось, что перед ними Перри. То же телосложение, тот же оттенок грязных волос, приятная, хотя и неухоженная, внешность. Очевидно, причиной разрыва с мужем стали не его физические данные.

— Что здесь происходит? — Приятель Синтии был в расстегнутой фланелевой рубахе, выпущенной поверх джинсов, волосы его были всклокочены. По всей видимости, парень только что выбрался из постели.

Вагнер деловито раскрыл свой большой блокнот и снял с ручки колпачок, приготовившись записывать.

— Ваше имя, пожалуйста.

— Какого черта?..

— Они из полиции, Сэм, — устало произнесла Синтия Перри. — Его зовут Батлер. Сэм Батлер. И он здесь совершенно ни при чем.

— Вы вместе были в кинотеатре на Норт-Бич в четверг вечером? — спросил Аллегро.

Синтия вздохнула.

— Это связано с его психиатром, верно?

— Чьим психиатром? — полюбопытствовал Батлер.

— Роба. — Синтия еле заметно переступила с ноги на ногу и опять подчеркнуто устало вздохнула.

Батлер подозрительно покосился на нее.

— Ты мне не говорила о том, что он посещает психиатра.

— Я не думала, что тебе это интересно. Как бы то ни было, больше он уже не посещает ее, — монотонным голосом произнесла Синтия. — Она мертва.

— Мертва? — эхом отозвался Батлер.

Женщина заколебалась.

— Убита.

Пару секунд Батлер переваривал информацию, потом щелкнул пальцами.

— Постой-ка. Не тот ли это психиатр, которого порешил Ромео? Доктор с телевидения?

Синтия примостилась в единственном кресле.

— Да. Это она. Доктор Розен.

Батлер тихонько присвистнул.

— Господи Иисусе. Психиатр твоего мужа…

Аллегро явно надоела их перепалка.

— Так вы ответите на мой вопрос, миссис Перри? — вмешался он.

Синтия не сводила взгляда со своего дружка.

— Вы не могли бы его повторить?

— Вы были с Сэмом в кинотеатре на Норт-Бич в четверг вечером?

Она медленно кивнула головой.

— Да. Кажется, это было… да, в четверг. Точно. Потому что в пятницу шел уже другой фильм, и в четверг у нас была последняя возможность сходить на Брюса Ли. Был двойной сеанс. Сэм без ума от Ли.

— «Кулаки ярости» — отличный фильм. Я считаю, его незаслуженно недооценили. А «Путь дракона» — бесспорно, его лучшая работа, — заявил Батлер авторитетным тоном знатока кинематографа «кун-фу».

Аллегро фыркнул. Всяк мнит себя великим критиком.

— Вы выходили в фойе? — спросил он Синтию.

Она ответила не сразу, но Аллегро объяснил это тем, что она, видимо, думала совсем о другом.

— Да, — наконец произнесла она.

— Когда это было?

— Во время перерыва, — ответил Батлер. — Между сеансами. Пожалуй, около десяти. «Кулаки» шли первыми. В восемь. Да, скорее всего, около десяти.

— Роб был там, — бесцветным голосом произнесла Синтия. — Покупал попкорн. Он вел себя так, будто случайно наткнулся на нас, но…

— Что «но»? — заторопил ее Вагнер.

— Ну, знаете, он имеет обыкновение возникать неожиданно. Особенно когда я с Сэмом.

Вагнер перевел взгляд на Батлера.

— Вы видели Перри в четверг вечером?

— Да, видел этого придурка, — заржал было Батлер, потом, спохватившись, покосился на Синтию. — Помнишь, он еще пристал к тебе, чтобы ты не покупала тот шоколадный батончик, говорил, что опять покроешься прыщами?

— А в кинозале вы его видели? Пока шли фильмы? — спросил Аллегро обоих.

Батлер покачал головой.

— Он шел следом за нами, когда мы возвращались на свои места, — сказала Синтия. — Но я не видела, где он сел. И, когда мы уходили, тоже не видела.

— Вы думаете, он имеет отношение к этому делу? — занервничал Батлер.

— Пока выясняем, — бесстрастно заметил Вагнер. — У нас еще есть вопросы, — добавил он, обращаясь к Синтии. Если голос его не выдавал никаких эмоций, то взгляд был достаточно красноречив.

Синтия поджала губы.

— Что, обязательно отвечать на них прямо сейчас?

Аллегро различил нотки мольбы в ее голосе и подумал о том, что, возможно, сдержанность в ответах была вызвана отчасти ее нежеланием беседовать в присутствии ухажера.

— Может, мы пройдем на кухню? — предложил он.

— Не беспокойтесь, — сказал Батлер, уловив намек. — Мне все равно уже пора уходить.

Синтию, судя по всему, не обрадовало его решение.

— Ты, кажется, говорил… — Она запнулась, пожала плечами, потом лаконично сказала: — Да. Конечно.

— Честное слово, Синти. Надо сесть за книги. — Батлер повернулся к полицейским. — По вечерам я хожу в юридическую школу. Днем работаю. Тоска. — Застегивая на ходу рубашку, он направился к двери, попутно схватив с вешалки свою джинсовую куртку. — Позвоню вечером, Синти! — крикнул он уже с порога. Ее имя потонуло в грохоте закрываемой двери.

Синтия закатила глаза.

— Ну и удружили вы мне. Теперь он подумает, что мой муж — психопат-извращенец, и это отпугнет его от меня навеки.

— А что, ваш муж действительно психопат-извращенец? — спросил ее Аллегро.

— Нет, конечно, нет. Роб просто эмоционально неуравновешенный человек. Но, думаю, то же самое можно сказать и о любом из нас.

— Почему вы расстались? — спросил Вагнер.

— Не ваше дело.

Вагнера не смутил столь резкий ответ.

— Продолжайте, Синти. Ваш муж любил извращенный секс? Может быть, он стегал вас, связывал?

— Вы в своем уме?

— А вам не приходило в голову, что он может заниматься этим на стороне? — предположил Аллегро. Теперь, когда ее приятель не сковывал их своим присутствием, детективы взялись за работу засучив рукава.

Она испуганно посмотрела на Аллегро.

— С кем?

— Это мы от вас хотели узнать, — сказал Вагнер.

Она поняла, что загнана в угол.

— О’кей, раз уж вы так хотите это знать… Я вам скажу, почему мы расстались. У нас были… сексуальные проблемы. У Роба появились какие-то странные прихоти, но это не то, что вы думаете. — Она потерла щеки ладонями. — Господи, как же стыдно… Он не стегал меня. Он хотел, чтобы я его стегала, понимаете? — Ее темные глаза полыхнули гневом. — Вы догадываетесь? Или я должна нарисовать подробную картину? Только я хочу вам сказать, что он не тот садист-убийца, которого вы разыскиваете. Он — не головорез, не преступник. У него отклонения на почве полового бессилия. В постели он словно скулящий щенок. Очень часто бывало так, что он просто рыдал, умоляя меня ударить его.

— А вы? — спросил Аллегро.

Глаза ее заблестели от нахлынувших слез. Она промолчала.

Вагнер прокашлялся.

— А как насчет секс-клубов? С эротическими шоу и прочим набором услуг? Таких заведений в избытке на Норт-Бич, в СоМа. Вы вдвоем когда-нибудь посещали их? Были членами какого-нибудь закрытого клуба?

— Боже, нет, — задыхаясь, произнесла она.

— Впрочем, Роб мог и без вас туда ходить, — не унимался Вагнер.

Она отчаянно замотала головой.

— Нет, не мог. Нет, это исключено.

— Это же как болезнь, Синти, — тихо прозвучал голос Аллегро. — Как навязчивая идея.

Она поникла головой, шарф развязался, и темные волосы упали ей на лицо.

— Я говорила ему, что мы должны обратиться к врачу.

Аллегро тут же ухватился за прозвучавшее «мы».

— Вы вдвоем ходили к доктору Розен?

— Я видела ее всего пару раз, — безучастно произнесла она. — Мы пришли к выводу, что именно Роб нуждается в лечении. На какое-то время ему стало лучше. У нас даже наладилась сексуальная жизнь. Ну, вы понимаете. Нормальная. Регулярная. — Синти вспыхнула от смущения.

— Да, мы понимаем. И что потом? — настаивал Вагнер.

— Потом секс вообще перестал его интересовать. — Она поколебалась. — Во всяком случае, со мной.

— А с кем, как вы думаете, он хотел бы его иметь? — спросил Аллегро.

Синтия уставилась на свои колени. Она не всхлипывала, но слезы ручьями катились по ее щекам.

— Я не уверена.

— Но вы могли догадываться, — вкрадчиво произнес Аллегро.

Она ответила не сразу. Голова ее по-прежнему была опущена, упавшие волосы скрывали лицо. Детективы не торопили ее с ответом. Они видели, что в этом нет необходимости.

Она подняла голову и откинула назад волосы. Лицо ее исказилось от злости, узкие плечики затряслись, когда она вдруг быстро-быстро заговорила. Словно торопилась все высказать и разом покончить с этим делом.

— Он писал доктору Розен почти каждый день. Эти дикие, нелепые объяснения в любви. Они валялись повсюду. Его и не волновало, что я могу их прочитать. Может, он даже хотел, чтобы я их читала. Я не знаю, посылал он их или просто пересказывал на приеме у нее. Но я чувствовала, что уже на пределе. Меня бесили не только эти записки. Вообще… все. В конце концов я не выдержала, приказала ему убираться. Он сказал, что я все не так поняла, что он по-прежнему меня любит и что одно другому не мешает. — Она наконец остановилась, чтобы перевести дух. Покачала головой. Лицо ее было мокрым от слез. — Она не помогала ему. От ее лечения ему стало еще хуже. — Она перевела измученный взгляд с Аллегро на Вагнера. — Неужели она этого не видела?

Повисло долгое молчание, которое первым нарушил Аллегро.

— У вас не сохранились какие-нибудь записки, которые писал ваш муж доктору Розен?

Брезгливо поморщившись, она покачала головой.

— Нет, конечно, нет.

— А как вы думаете, он еще хранит их?

Она пожала плечами.

— Я давно не была у него.

Вагнер и Аллегро обменялись взглядами. Мог ли Перри до сих пор держать их у себя? Или все-таки отослал их Мелани? И хранила ли их Мелани? Как бы то ни было, во время обыска в ее доме записок не обнаружили.

— Вы следили за репортажами о зверствах Ромео, миссис Перри? По телевизору, в газетах? — спросил Вагнер.

— Нет.

— Их трудно было пропустить, — не унимался Вагнер.

— Я редко смотрю телевизор.

Оба детектива устремили взгляды на стоявший у окна телевизор.

— Я хотела сказать, что кое-что видела, правда, давно, — призналась она. — Это так мерзко. Почему люди проявляют такой нездоровый интерес к этому… — Она поежилась.

— Вы не знали никого из других убитых женщин? — спросил Аллегро.

— Нет. А откуда я могла их знать?

— А Робби? — подхватил Вагнер.

— Нет, — резко ответила Синтия Перри. — И, кстати, он терпеть не может, когда его так называют. Роб. Ему нравится, когда его зовут Робом.

— Миссис Перри, вы так уверенно заявили, что Роб не знал никого из тех женщин. Я бы сказал, слишком уверенно для человека, который не интересовался убийствами, — многозначительно произнес Вагнер.

Она чуть скривила рот.

— Ну, хорошо. Я видела их фотографии в газетах. В одиннадцатичасовых сводках новостей. Слышала их имена. В этом городе, пожалуй, только мертвый не знает о Ромео. Насколько мне известно, Роб не был знаком с теми женщинами. Да и откуда он мог их знать? Где мог с ними познакомиться? Он совсем не из их круга. После увольнения он, в основном, сидел дома. Редко когда выходил.

— Но он же посещал врача, — заметил Вагнер.

Синтия отвернулась. Трудно было угадать, о чем она думает.

— Да, он не пропустил ни одного приема, — с горькой иронией подтвердила она.

Уже на пороге Вагнер обернулся, чтобы задать еще один вопрос.

— Ваш муж любит Гершвина?

— Кто такой Гершвин?

— Композитор. Вы никогда не слышали, чтобы Роб ставил запись «Голубой рапсодии»? Может, вам попадались где-нибудь в доме такая пластинка, кассета, компакт-диск?

Она медленно покачала головой.

— Он не был меломаном. Его страстью был телевизор. Роб был помешан на игровых шоу. Став безработным, он целыми днями смотрел их. — И, уже вдогонку, с грустью в голосе добавила: — Казалось, он знал ответы на все вопросы.

Ромео, как все серийные убийцы-маньяки, сначала погружается в «ауру». На этой стадии происходит его отчуждение от реальности. Это период интенсивного осмысления будущего замысла, построения его канвы… рождения причудливых форм романтического флирта. Это приносит удовлетворение, но лишь отчасти.

Доктор Мелани Розен «Опасная грань»

9

«Ты терзаешь мне душу, девочка моя».

Ромео чувствует резь в глазах. Звонкий девичий крик стоит в ушах, эхом разносится по комнате. В этом вопле злость, упрек, разочарование. Он уже не может его слушать. Но от него не убежать, не скрыться. Он просачивается в поры кожи, оставляя на ней гноящиеся раны. Обнаженный, он лежит на кровати, поглаживая плодящиеся на нем рубцы, пытаясь унять зуд. Руки легко и нежно скользят по лицу, по всему телу.

Видишь, каким нежным я могу быть? Каким любящим и ласковым?

Гнойники исчезают, кожа его опять девственно чиста. Он прижимает руку к сердцу. Его биение сильное, ровное. Каким и должно быть.

Он берется за дневник Мелани, одновременно включая проигрыватель. Звучат первые аккорды «Голубой рапсодии».

…но мое страдание, как нам с тобой известно, и есть искупление грехов.

Он улыбается. Кончились твои страдания, любовь моя. Ты была права, Мелани. Ты не похожа на других. Наша связь была особенной. Я столько сил приложил к этому. Стараясь сделать так, чтобы нам обоим было хорошо. Добиваясь полного избавления от страданий и для тебя, и для себя.

Тень пробегает по его лицу. Так почему же тогда он до сих пор страдает? В чем он ошибся? Почему в душе его звучит этот горький упрек? Почему преследует его? Раскаяние Мелани должно было изгнать его. Что не сработало?

Лицо его уже перекошено от ярости. Мелани обманула его. Как и те, другие. Сука. Шлюха чертова. Дешевка. Такая же, как все.

Музыка теперь раздражает его. Он выключает проигрыватель и мысленно прокручивает в памяти свою последнюю встречу с Мелани, пытаясь все-таки понять, в чем была ошибка. Ее. Его. Что он сделал и чего не сделал. Где, на каком этапе, она обманула его ожидания.

Постепенно сознание вырисовывает совсем иные образы. Теперь уже не Мелани ждет от него подарка в виде наказания и избавления от страданий. Сара. Вот кого он так долго искал. Вот уж кто достойный соперник. Он перелистывает дневник Мелани.


…как я завидую таланту Сары абстрагироваться от прошлого, прикрываясь едкой бранью. Как мечтаю о том, чтобы так же, как она, «посылать всех на…». Возможно, если бы мне не пришлось всю жизнь играть роль доброго доктора, я бы не была так строга к ней. А я столько лет пыжилась, изображая из себя ангела-хранителя. Какой фарс.


Ромео закрывает глаза. Явственно видит перед собой Сару. Мысленно воспроизводит серию своих поступков. Письмо и медальон — это только начало. А сколько еще впереди.

Фантазия бушует. Он так живо и четко представляет каждый свой будущий шаг. На этот раз он уже не допустит ошибки.

Игра воображения достигает пика. Он поглощен созерцанием Сары, мысленно раздевает ее, готовит к действу. Эти длинные мускулистые ноги, мальчишески женское тело, взгляд упрямой девчонки. Мелани ей не чета. Да и те, другие, тоже. Наконец-то он нашел ценную добычу.

Ммм. Это возбуждает. Предвкушение настоящей битвы, следом за которой грядет капитуляция. Сара втайне мечтает об этом. Уж он-то знает, как страстно она этого хочет, хотя и не признается. Он раскроет ей глаза. Разбудит ее. Спасибо Мелани. Она так любезно поделилась с ним секретами о Саре.

Он начинает понимать, в чем ошибся с Мелани. И с теми, кто был до нее. Все они оказались слишком слабыми противниками. Не о таких он мечтал. Они сдались слишком быстро, слишком легко. Им нужна была только боль, но не освобождение, которое он мог им принести своим возмездием. Их сердца оказались глухи. С Сарой все будет по-другому.

Вновь звучит музыка. На этот раз в его голове. Близится крещендо…

Но, пожалуй, он слишком торопится. Нельзя этого делать. Надо заботливо оберегать свое детище. Смаковать каждый свой шаг.

Его член тотчас возбуждается. Ромео лежит не шелохнувшись и со все возрастающим чувством гордости наблюдает за тем, как крепнет его мужское достоинство. Его великолепный, мощный, твердый пенис. Гладкий, шелковистый, как початок кукурузы, освобожденный от шелухи. И он такой послушный. Чтобы вызывать его эрекцию, достаточно лишь вообразить, как все это будет, когда рядом окажется Сара. Как все это будет потом.

Веки смыкаются. Перед глазами проходит весь ритуал. Преследование, флирт, обольщение, победа.

Он облизывает губы — как голодный волк, приготовившийся впиться зубами в свою добычу. Сердце вот-вот выпрыгнет из груди. Она связана по рукам и ногам. Дыхание ее прерывисто. Он делает глубокий вдох. Представляя, как скользит рукой по ее нежным розовым ягодицам.

Он поднимает руку, но тотчас мысленно одергивает себя. Качает головой. Нет, шлепки — это не для Сары. Ей больше подойдет смачный удар плеткой.

Она будет вожделенно кричать. О, эта упоительная схватка. О, нет, хватит. Не надо. Нет, нет.

Но на самом деле ей хочется, чтобы он продолжал. Он доведет ее до исступления. Он заставит ее понять, что именно это ей нужно. Этого она заслуживает. И именно это получает.

Он ей покажет. Покажет, кто виноват. Он заставит ее пасть на колени. И она будет умолять его подарить ей агонию, боль, а потом освободить от страданий.

Она захочет этого, непременно. Гораздо сильнее, чем те, другие. И это тем более упоительно, поскольку она еще ни о чем не подозревает. Но вскоре она все поймет. О, она поймет.

Это свершится. На этот раз, он уверен, все пройдет безупречно. Промашки не будет.

…Лишь только скорлупа трескается и я хочу заглянуть в ее темное лоно, волны паники, отвращения, стыда, упрека сочатся во все щели и, словно ядовитые змеи, жадно тянутся к моим венам. Господи, а могу ли я постичь тайны Фрейда? Боюсь, ему смешны мои потуги.

Из дневника М.Р.

10

В среду днем, как раз в тот момент, когда Сара шарила под кроватью в поисках пропавшей туфли, чертыхаясь, поскольку уже опаздывала, в ее квартире зазвонил телефон.

Звонок перехватил автоответчик. Прозвучал записанный на пленку голос Сары, потом гудок и следом за ним заговорил звонивший.

— Сара, это я. Берни. Ты дома?

Сара сняла трубку.

— Я дома, но с минуты на минуту ухожу. Вот только разыщу вторую туфлю.

— Рад, что ты наконец выберешься из дома. Подумать только, целых два дня просидела взаперти в своей мрачной берлоге, которую ты умудряешься называть домом. Но, я надеюсь, ты покидаешь свое гнездышко не для того, чтобы отправиться на работу?

— Нет-нет. Я еду на телевидение.

— На телевидение? Что, на эту программу? Не могу поверить…

— Прибереги свое красноречие, Берни. И не пытайся отговорить меня. А, собственно, по какому поводу ты звонишь?

— Просто так, дежурный звонок. Хотел узнать, как ты.

— Что нового на работе? Бушанон злится, глядя на растущую кипу бумаг на моем столе?

— Ну, не такой уж он мерзавец. А вообще, тебе настойчиво звонил один из твоих клиентов.

— Санчес?

— Точно. Этот парень, похоже, без ума от тебя, малышка.

— Ах, оставь. Что он сказал? Продал картины?

— Даже не обмолвился об этом. Он просто интересовался, как ты поживаешь. Хотел знать, когда ты будешь на работе. Предлагал тебе свою помощь.

— Ну, хорошо, может, загляну к нему завтра. Посмотрю, как буду себя чувствовать.

— Не дергайся, Сара. Пусть пройдет время.

— Интересно ты рассуждаешь, Берни. И сколько же времени должно пройти, по-твоему?


В половине второго Сара подъехала к зданию телестудии на Эмбаркадеро. Молоденькая, тоненькая, как тростинка, суперсовременная блондиночка в шикарном красном пиджаке сидела за столом в отгороженном стеклом бюро — совсем как в аэропорту, в зале регистрации пассажиров. На небесно-голубой стене за спиной девушки красовалось изображение моста Голден-Гейт, над которым ярко-желтыми буквами горело название телеканала.

Девушка отодвинула стеклянную створку.

— Да?

— Меня ждет Эмма Марголис. Я выступаю в программе «Опасная грань».

— Ваше имя? — В голосе девушки угадывался легкий южный акцент.

— Сара…

Она не успела договорить, как ее окликнули. Обернувшись, она увидела Эмму. Ослепительно красивая в своем шелковом пестром платье, с огромными золотыми серьгами в ушах, она шла ей навстречу. Журналистка была не одна. Сара была одновременно удивлена и смущена, когда увидела, что ее сопровождает детектив Майкл Вагнер. Она с опаской посмотрела на приближавшуюся парочку.

Когда Эмма протянула ей руку, Сара даже не шелохнулась. Эмма схватила ее ладонь, пожала, ободряюще улыбнулась.

— Я до самой последней минуты сомневалась в том, что вы придете.

Сара выдавила из себя улыбку. Это далось ей нелегко.

Вагнер чуть отступил назад, поприветствовав Сару легким кивком головы и окинув далеко не мимолетным взглядом. Сара знала, что выглядит не лучшим образом. Вот уже несколько дней она питалась кое-как. Сбросила фунтов пять, не меньше. Под глазами набрякли мешки. Наряд ее тоже нельзя было назвать изысканным. Серые хлопчатобумажные брюки она только что достала из корзины с неглаженым бельем. Шов на плече темно-синего свитера разъехался. Это она заметила уже в машине. Да, оделась она явно не для дебюта на телевидении.

— Я только захвачу свою почту, и можно будет пройти ко мне в офис, — с теплотой в голосе произнесла Эмма.

Сара нахмурилась. Разве им не пора в студию? Ведь запись через полчаса.

Эмма словно читала ее мысли.

— У нас есть в запасе несколько минут, — сказала она.

— Послушайте, Эмма… так будет съемка или нет? — Сара различила нотки паники в собственном голосе. Ты сможешь, Сара. Ты должна.

— Я отдала ему свою записку, — тихо сказала Эмма, кивнув на Вагнера. — И рассказала о вашей, Сара. И о медальоне тоже.

Медальон. Сара так нервничала, готовясь к передаче, что напрочь забыла об этой чертовой побрякушке.

— Не знаю, как вы, — сказала Эмма, — но я себе места не находила все это время.

— Мне от этого не легче, — ответила Сара. А она-то прониклась к Эмме, даже подумала по глупости, что ей можно доверять.

— Я сделала это для вас, Сара. Потому что очень за вас тревожусь. Я не хочу, чтобы вы стали следующей жертвой этого негодяя.

Вагнер решился наконец заговорить.

— Давайте пройдем в офис Эммы и там все обсудим. — Голос его был холодным и раздраженным.

Сара испуганно покосилась на него.

— В офисе Эммы? А может, вы предпочли бы в полиции?

— Майк не враг вам, Сара, — вступилась за детектива Эмма.

— Я лишь хотел сказать, что лучше поговорить у Эммы, чем здесь, в вестибюле, — с легкой улыбкой произнес Вагнер.

Сара несколько смягчилась, вспомнив о том, как он помог ей в субботу утром, когда вместе с ней отправился выбирать одежду для Мелани.

Секретарь открыла им служебный вход. Эмма провела гостей в свой офис, расположенный в конце коридора. На стенах здесь были развешаны сертификаты многочисленных наград, присужденных программе «Опасная грань», и несколько довольно неплохих эскизов Матисса. Огромных размеров стол — сочетание латуни и стекла — был завален бумагами, книгами, журналами, компьютерными дисками, среди которых примостился и сам компьютер.

— Я люблю работать в беспорядке, — заявила Эмма беспечным тоном, совсем ей не свойственным.

«Она чувствует свою вину, — подумала Сара. — Еще бы. Она предала меня».

— Давайте присядем, — предложил Вагнер.

Эмма повиновалась, грациозно опустившись в серовато-зеленое кресло напротив стола. Рядом стояло еще одно кресло, а у стены — огромный ярко-зеленый диван.

Сара, оставшись стоять, без преамбулы обрушилась на Вагнера.

— Что именно она вам рассказала?

Вагнер присел на диван. Сегодня он был одет непринужденно — в рубашке цвета хаки со светло-бежевой отделкой, рукава закатаны, на плечи накинут ирландский вязаный свитер. Внешне он, скорее, напоминал профессора колледжа, нежели детектива по уголовным делам.

— Эмма сказала, что вы получили какое-то послание от Ромео. И еще некую безделушку.

Сара покосилась на него.

— Письмо было без подписи. А медальон… да мало ли кто мог подкинуть его ко мне в машину.

— Так, значит, вы думаете, что это был не Ромео? — спросил он.

— А вы думаете, он? — с вызовом парировала Сара.

— Эмма говорит, вы выбросили записку.

— Да, порвала и бросила в помойное ведро.

— Зачем? — вскочив с дивана, закричал Вагнер. — Вы должны были понимать, что уничтожаете вещественную улику. Черт возьми, Сара! Ну почему вы совершили такую глупость?

— К чему так горячиться, Майк? — вмешалась Эмма. — Сара была сама не своя. Сколько ей пришлось пережить. Не дави на нее.

Вагнер стоял так близко к Саре, что она невольно вдыхала лимонный аромат его лосьона и запах сигаретного дыма, которым были пропитаны его дыхание и одежда. Она отступила на шаг — но не потому, что ей был неприятен запах. От Вагнера исходила какая-то невероятная энергия, и ей стало не по себе.

— Согласна, это было глупо с моей стороны. Но я в тот момент не думала, если хотите. Я просто… действовала, — огрызнулась она, вперив взгляд в ровный белый потолок, словно там могла почерпнуть некое объяснение своему поступку.

— О’кей, Сара. — Вагнер отвернулся, но голос его смягчился. — Я понимаю.

— Черт побери. — Плевать ей было на его понимание.

— А что с медальоном? Его вы, надеюсь, не выбросили?

— Нет.

Вагнер улыбнулся.

— Умница.

— Тоже мне, отец родной, — сердито отрезала она.

Эмма поднялась со своего места и подошла к Саре.

— Все это ужасно, — сочувственно произнесла она, обнимая ее. — Но это еще не конец. Вы же понимаете, Сара. Развязка наступит только тогда, когда они поймают этого негодяя.

«Это никогда не кончится», — в отчаянии подумала Сара. Ей бы только не сорваться. Ярость глушила разум. Как совладать с ней?

— А больше не было никаких анонимных писем или подарков? — Вагнер уже не казался столь официальным. В его голосе сквозили нотки симпатии.

— Нет. Потому-то я и подумала… я все проанализировала… он ведь не делал этого раньше? Не посылал записок сестрам других женщин? Или у них не было сестер? А подруги? Или, может…

Эмма подвела Сару к креслу. Та послушно села. Эмма примостилась на подлокотнике, взяла дрожащую руку Сары в свою. Сара испытала чувство благодарности к этой женщине. Присутствие Эммы и ее поддержка в какой-то мере успокаивали ее, избавляли от ощущения одиночества. На мгновение она представила, что это Мелани держит ее за руку. Мелани оберегает ее. И это из уст Мелани слышит она нежные и проникновенные слова, не имеющие ничего общего с той психиатрической галиматьей, которой ее пичкала сестра.

Они с Мелани редко обменивались нежностями — так, легкий поцелуй в щечку в дни рождения, и всегда такой неловкий. Неискренний. Словно из-под палки.

— Поцелуй сестру, Сара. Не каждый день моя дочь поступает в Стэнфордский университет. — Отец светится от счастья, глядя на свою драгоценную дочь. Какая гордость в его лице. Какое удовольствие. Обожание.

Сара послушно прижимает губки к холодной гладкой щеке Мелани.

— Поздравляю.

Она улыбается, притворно выражая радость, а в голове вертится: «Ненавижу. Из-за тебя я так одинока»


Сара прогнала прочь ожившие было видения. Перед глазами вновь замаячила знакомая фигура детектива. Саре стало не по себе от его пытливого взгляда. Он словно хотел понять, что стояло за ее внешней агрессивностью, наивно полагая, что, чем дольше он будет на нее смотреть, тем быстрее удастся ему разгадать эту тайну. Что ж, и не такие умы пытались это сделать — но тщетно.

— Сара, я не утверждаю, что именно Ромео связывался с вами. Этот стиль поведения как раз и не свойствен ему. Во всяком случае, мы не замечали за ним подобных демаршей. Но нельзя исключать и того, что он мог изменить своим привычкам. Мы должны очень серьезно отнестись к любой версии. Если Ромео действительно вышел на вас, мы обязаны быть начеку. Ведь в таком случае вы становитесь действующим лицом в этой кровавой драме. Я не то чтобы пугаю вас. Но нам теперь нужно вести круглосуточное наблюдение за вами. Волосок не должен упасть с вашей головы.

— Здорово придумано, — сурово произнесла Сара. — Но, пока вы будете нянчиться со мной, Ромео вполне может облюбовать себе другую жертву. И соблазнить ее на романтический ужин на двоих в ее доме. — Сколько же еще будет жертв, прежде чем его остановят?

— Сара, мы тут с Эммой поговорили и пришли к выводу, что вам не стоит выступать в ее программе.

— Не стоит выступать? Но это же абсурд. Особенно если следовать логике ваших рассуждений. Ведь вам абсолютно не за что зацепиться. Без меня вам не обойтись. Почему бы не использовать меня в качестве приманки при охоте на этого зверя? Если со мной общается именно он, так мне стоит быть на виду, поощряя его инициативу. — Не дожидаясь его ответа, Сара обернулась к Эмме. — Может, нам пора уже пройти в студию?

Вагнер упорствовал.

— Нет. Мы не знаем, что он затеял. Какую роль он отвел вам в своей игре.

Сара гневно обрушилась на него.

— Я сама установлю правила игры. Как еще мне на него выйти? Может, вы рассчитываете, что он пришлет мне свой обратный адрес и мы станем друзьями по переписке? Я сделаю то, что задумала, Вагнер. И не отступлю. Я подчинюсь голосу разума — пусть его и не так много во мне осталось после всего, что сотворил этот мерзавец. И вы меня не остановите!

Вагнер явно начинал терять терпение.

— Держитесь в рамках, леди. Не вы хозяйка программы.

Она сардонически усмехнулась.

— Верно, не я. Эмма.

Он взорвался.

— Черт возьми, вы прекрасно понимаете, что я имею в виду. Вы хотите вести свою партию? Отлично. Тогда верните нам вещественные улики. Дайте нам возможность выполнить нашу работу.

Эмма бросила взгляд в его сторону.

— Хотя бы на минуту забудьте о том, что вы полицейский, Майк.

Сара посмотрела на часы.

— У нас в запасе пятнадцать минут. Вам не пора пудрить нос или что там еще положено?

Эмма нахмурила свои темные брови.

— Почему бы нам не подождать несколько дней, Сара? Пусть полицейские…

— Собственно, есть и другие телепрограммы, где меня примут с распростертыми объятиями. Если вам недостает мозгов…

— Я думаю прежде всего о вас, Сара. О вашей безопасности, — возразила Эмма. Выражение лица ее было строгим.

— А я думаю о Ромео. Я не прощу себе, если позволю ему и дальше безнаказанно творить зло. Ему больше не праздновать победы. Я не допущу этого. Не знаю, что за игру он затеял, но мне ясно одно: всю жизнь я чувствовала себя жертвой, эдакой маменькиной дочкой, слабым, беззащитным существом. Всегда оставалась в проигрыше. Вечно пряталась. Боялась. Даже собственной тени. Я устала. Мне нужно что-то делать, иначе я не смогу жить дальше. Вы это понимаете?

Лицо Эммы выражало участие. Вагнер тоже не остался равнодушным к ее исповеди. Но Сара не нуждалась в их сочувствии. Она ждала от них помощи в борьбе, на которую решилась.

— Мелани бросила ему вызов, — решительно заявила Сара. — Высказала ему… всем… все, что она о нем думает, раскрыла причины его болезни. Теперь моя очередь. Мелани думала, что ей удалось раскусить его, но она была слишком привязана к своим теоретическим выкладкам. Я же планирую лобовую атаку.

Вагнер покачал головой.

— Это безумие…

— Когда Мелани выходила в эфир, вы не считали это безумием, — язвительно заметила Сара.

— Теперь я горько жалею об этом. — Он отвел взгляд, и все трое замолчали.

— Может, ей лучше выступить, Майк, — сказала наконец Эмма. — Сара права: возможно, он и клюнет на приманку.

— Это меня как раз и беспокоит, — проворчал Вагнер.

— И, если вдруг это не Ромео беспокоил ее, а просто резвился какой-нибудь псих, — продолжала Эмма, — выступление Сары с экрана вообще будет делом безобидным. Зато для нее это равносильно слабительному.

— Согласитесь, Майк, — настаивала Сара, — сейчас я выступаю как наш главный козырь…

Вагнер помрачнел.

— Наш? Что за…

Его прервал зуммер телефона внутренней связи.

Эмма протянула руку и нажала на кнопку.

Раздался голос секретаря из приемной.

— Вас ждут в студии, мисс Марголис.

— Мы идем, Джина.

Вагнер попытался было возразить, но Эмма оборвала его.

— У тебя есть идеи получше, Майк?

— Ты, наверное, хочешь сказать — похуже? — саркастически заметил Вагнер, но по лицу его было видно, что он смирился.

Костлявая ассистентка в джинсах и мешковатом свитере бесцеремонно усадила Сару на вращающийся стул по правую сторону от Эммы. Всучив Саре крошечный микрофон, она приказала ей убрать провод под свитер, чтобы его не было видно, а сам микрофон пристегнула к вороту.

Не успела Сара сориентироваться, как Эмма уже заняла свое место, пришпилила микрофон и легким пожатием руки приободрила ее. Еще мгновение — и Сара увидела, как зажегся красный огонек в камере, что стояла перед Эммой. Круглолицый оператор в наушниках, соединенных с микрофоном, сделал знак ведущей. Эмма — хладнокровно и сдержанно — заговорила, вернее сказать, начала читать текст, который выдавал телесуфлер, установленный над телекамерой.

— Уважаемые телезрители, добро пожаловать к нам в студию. Наша передача вновь выходит в эфир после некоторого перерыва. Сегодня, как мы и обещали, у нас особая гостья. Мисс Сара Розен. Все мы разделяем ее скорбь по поводу злодейского убийства в прошлый четверг ее сестры, доктора Мелани Розен. Многие из вас, я уверена, смотрели нашу передачу, в которой выступала доктор Розен с экспертной оценкой действий маньяка, позже отнявшего жизнь и у нее.

Эмма держала руки на столе. За ее спиной, вдоль стены, тянулись ряды телевизоров. Сара уставилась в студийный монитор, стоявший прямо перед ней. На экране была только Эмма Марголис, и казалось, будто в студии она одна. Странное чувство. Как будто ее, Сары, вовсе не существует.

— Ромео. — Эмма намеренно сделала паузу, посмотрев прямо в камеру. — Не знаю, как вас, но меня это имя повергает в дрожь.

Сара взглянула на телесуфлер. Этой фразы она не увидела. Эмма импровизировала. Когда Сара вновь перевела взгляд на монитор, экран крупным планом высвечивал лицо Эммы, искаженное от ненависти и отвращения. Сара почувствовала, что ее начинает колотить дрожь, которая усилилась, стоило зажечься красному огоньку над стоявшей напротив нее телекамерой. Теперь монитор показывал их двоих, сидящих за столиком в телестудии. Сара нервно заморгала, впервые увидев себя на экране. Вид у нее был просто ужасный. Наверное, стоило все-таки нанести макияж. Но ведь она пришла сюда не рисоваться. И не для того, чтобы на нее попросту пялили глаза. Тогда зачем? Если б только она знала. Если бы только телесуфлер мог выдать текст и для нее.

Эмма уже завершала вступительную речь.

— Сегодня Сара Розен здесь, в нашей студии, потому что ее переполняют ярость и возмущение бессмысленным, варварским убийством сестры и она испытывает настоятельную потребность высказаться. Высказаться перед лицом убийцы. Она хочет говорить напрямую с Ромео. Я уверена, что все вы, сидящие у своих телевизоров, аплодируете ее смелости. Аплодируете вместе со мной. — Эмма повернулась к Саре и приободрила ее улыбкой. — Сара…

Сара вдруг поймала себя на том, что сидит, уставившись на чистый экран телесуфлера под приблизившейся к ней вплотную камерой, и красный огонек, словно глаз Циклопа, прожигает ее насквозь. В студии повисло напряженное молчание.

Она положила руки на стол. Потом убрала их обратно на колени. Бросила взгляд на монитор — теперь экран заполняло только ее лицо. Хотя Эмма и была рядом, Сара почувствовала себя такой же одинокой, какой и казалась на экране.

Ее охватила паника. Может, убежать? И тут она подумала о Ромео. Представила, как он сидит вечером у экрана своего телевизора. Наблюдает за ее выступлением. Чувствует себя настоящим героем. Мысленно выстраивает следующий коварный замысел обольщения. Приступил ли он уже к его воплощению? Начал ли ухаживать за ней? Может, все-таки прав Вагнер? Мелани ему оказалось мало. Понадобилась и ее сестра?

Она обрушила на стол всю мощь своего кулака.

— Ты, развратник! — рявкнула Сара прямо в телекамеру. — Подлейшее существо. Ты хоть знаешь, кто ты есть? Какое ты мерзкое, гнусное чудовище? — Щеки ее пылали, голос срывался от волнения. — Моя сестра вычислила тебя. Она сумела разглядеть то, что скрывалось за твоей фальшивой маской и что осталось незамеченным теми бедными женщинами, которых ты растерзал. Вот почему тебе понадобилось убить ее, так ведь? Потому что она была слишком близка к разгадке твоей сущности. Потому что знала, что ты из себя представляешь на самом деле. И ты испугался этого — ты, трус! Ну, а как же быть со мной? Не опасна ли теперь и я? — Сара была уже вне себя от ярости. — Так больше не может продолжаться! Тебя пора остановить! Трус… трус… — Теперь уже оба кулака легли на стол. И она барабанила ими что есть мочи. Даже когда запись уже закончилась.


Вагнер поймал Сару уже на выходе из телестудии.

— С вами все в порядке? — спросил он.

— Нелепо, да? — Сара испытывала неловкость и вместе с тем опустошенность после эмоционального взрыва в эфире.

Он улыбнулся.

— Нет, что вы. Это было впечатляюще. Как и предупреждала Эмма — что-то вроде слабительного.

— Легче все равно не стало. — Теплая улыбка Вагнера тем не менее принесла ей некоторое облегчение.

— Давайте, я подвезу вас домой, — предложил он.

Сара отнеслась к его предложению без энтузиазма. Нервное напряжение еще не спало, и ей сейчас лучше было бы побыть одной.

— Я на машине.

Не приставай ты ко мне, Вагнер. У меня своих проблем — не расхлебать.

— Сара, не пренебрегайте мной. Я искренне хочу вам помочь.

— Так же, как помогли Мелани? — выплеснула она в ответ очередную колкость из не пересыхающего в ней колодца злости. Отчеканивая каждое слово. Вонзая их, словно булавки в плюшевую куклу. — Вы что думаете — с практикой придет опыт?

У него вырвался усталый вздох.

— Мы тоже хотим его остановить, Сара.

Все в ней смешалось. Пожалуй, это было уже слишком. Несмотря на тяжесть ситуации, Сара не могла не признаться в том, что испытывает смутное влечение к Майклу Вагнеру. Она, конечно, и думать не смела о том, к чему это может привести. Знала только, что никогда не допустит слабости.

Пока она пребывала в замешательстве, секретарша открыла окошко и позвала:

— Мисс Розен. Звонили из вашего офиса, оставили сообщение для вас.

Заинтригованная, Сара подошла к бюро и взяла записку. Пробежав ее глазами, она подняла взгляд на Вагнера и увидела тревогу на его лице. Очевидно, он подумал, что Ромео уже откликнулся на ее эмоциональный призыв.

— Это от Берни. Мы с ним вместе работаем, — объяснила она Вагнеру. — Почему вы не едете на работу? Должно быть, вас ждут дела.

— Вы в самом деле не хотите, чтобы я вас подождал? Проводил до машины?

— Господи, да ведь еще светло на улице. И народу полно. Я не думаю, что из-за угла сейчас выскочит Ромео и похитит меня.

— Сара, я знаю, вы до сих пор не верите, что именно он стоит за этими, скажем так, странными посланиями. Но я хочу вас предупредить: мы не станем испытывать судьбу. Я уже договорился о круглосуточном наблюдении за вами. Один из наших сотрудников будет дежурить в машине возле вашего дома. Вы отсюда прямо к себе?

— Да.

— О’кей. Я заеду к вам попозже. Забрать медальон.

Сара как раз набирала номер рабочего телефона, когда вдруг вспомнила, что медальон до сих пор у нее в машине. Но Вагнер уже вышел. Ну, ничего, отдаст потом, когда он заедет.

Берни ответил на второй звонок.

— Слава Богу, ты перезвонила, Сара.

— В чем дело? Что-то случилось?

— Где ты?

— Все еще на телевидении. Берни, у тебя такой голос. Ты меня пугаешь.

— Знаешь, это касается и меня. Тут кое-что пришло по почте. Точнее, лежало в почте, но почтовой марки на конверте не было. Не знаю, как это могло попасть в нашу кипу.

— Что? Что это было? — Взволнованный тон Сары привлек внимание секретарши. Девушка обернулась.

— С первого взгляда — обычная открытка с соболезнованиями. Ты такие уже получала. Но эта была адресована мне для передачи тебе. Так что… так что я вскрыл конверт. Сара, там было любовное послание. Красное сердце.

Саре пришлось облокотиться на стойку бюро, чтобы не упасть.

— Что… что там было написано?

— Всего одна строчка. «Ты заглянула в медальон?» — Берни замялся в нерешительности и добавил: — И внизу… подпись… «Ромео».

Она закрыла глаза… головокружение. Ощущение такое, будто она стремительно падает с высоты. Но, достигнув земли, не разбивается, а попадает прямо в объятия безумца. Как она могла быть такой наивной? Глупая, глупая девчонка. Никогда не знаешь, чем все может кончиться.

Берни неистовствовал на другом конце провода.

— Что за медальон? Что происходит, Сара? Я позвонил в полицию. Говорил с детективом Аллегро. Он сейчас пришлет человека за этой запиской. Сара… что все это значит, черт побери?


К тому времени как Сара доплелась до автостоянки, что находилась за углом здания телестудии, ее уже так трясло, что она чувствовала дрожь и в кончиках пальцев, и в ступнях, и даже кожа на голове у нее зудела.

Она тяжело привалилась к дверце автомобиля, пытаясь восстановить дыхание и выкарабкаться из сетей, которыми опутала ее паника. Она сильно тряхнула головой. Итак, он начал действовать. Если она сейчас сдастся, он попросту добьет ее.

Распахнув дверцу, она плюхнулась на пассажирское сиденье, уставилась на перчаточный ящик. Ее тошнило. Она вспомнила, что не пообедала. И вообще: когда в последний раз она ела? Этого она тоже не помнила.

Открой ящик, Сара. Ты была очень решительна перед камерой. Да, но тогда я еще не была уверена в том, что имею дело с Ромео. Как же, рассказывай. Разве ты не знала этого с самого начала? Почему ты все время лжешь самой себе?

Распахнув ящик, он не увидела медальона. Что, если он уже забрал его? И где теперь он вынырнет? Что это — флирт, или он попросту хочет довести ее до сумасшествия? А есть ли разница?

Она начала судорожно рыться в ящике, расшвыривая бумаги, фантики от конфет и прочий хлам, пока наконец не наткнулась на медальон. Золотое сердце. Живое. Пульсирующее. Вонючее. О, Боже…

— Сара.

Она была так ошеломлена, услышав свое имя, что даже подпрыгнула, едва не задев головой потолок кабины.

— Вы! — вырвалось у нее.

Вагнер наклонился и пристально посмотрел на девушку. Взгляд его был непривычно нежен.

Сара поймала себя на том, что не может спокойно смотреть на него. И предпочла отвернуться, вновь уставившись на медальон. Когда она потянулась к сердечку, Вагнер крепко схватил ее за запястье. Вытащив из кармана платок, он осторожно извлек медальон из ящика.

— Его нужно проверить на отпечатки пальцев.

— Это от него. Теперь я точно знаю. — Собственный голос показался ей чужим. Она была бы рада, если бы этот голос принадлежал не ей. Нет, если бы она не принадлежала ему, могла бы скрыться от него. Скрыться от всего и от всех. Ты — маменькина дочка. И не забывай об этом.

— Я в курсе, — спокойно произнес Вагнер. — Только что в машине я разговаривал по телефону с Аллегро. Он рассказал мне о записке, которую получил ваш приятель Берни. Я помчался сюда в надежде застать вас. Я знал, что вы будете… расстроены.

Взгляд ее упал на медальон, который Вагнер держал в руке.

— Там… внутри что-то есть.

Эту информацию ему тоже передали. Единственной загадкой оставалось теперь содержимое медальона.

Вагнер все так же пристально смотрел на нее.

— Вы хотите узнать прямо сейчас?

Сара не могла оторвать взгляда от маленького сверкающего сердечка, выглядывающего из носового платка. Медальон казался сущей безделицей. Нелепой шуткой какого-то психа. Она вдруг подумала о том, что вот так же на ладони Вагнера могло лежать и ее сердце. Но нет, пока еще оно билось в груди, хотя биение его и отдавалось болью.

— Откройте, — выпалила она.

Ни слова не говоря, Вагнер достал из кармана еще один платок. Щелкнув замочком медальона, он открыл крышку.

Сара думала, что морально готова к любым неожиданностям, но стоило ей увидеть содержимое медальона, как слезы затуманили взгляд. В правую половину сердечка было вставлено миниатюрное фото Мелани. Красивая, жизнерадостная девочка-подросток. Лучезарная улыбка. Мелани светится от счастья. Сара тотчас узнала снимок. Он был из школьного выпускного альбома Мелани.

А что за фотография слева? Сара узнала и ее. Грустная маленькая девочка. Взгляд опущен. На губах — застывшая гримаса. Сара отчетливо помнила, когда был сделан этот снимок. Сразу же после одного из этих унизительных танцевальных конкурсов…


— Улыбайся, Сара.

— Я пытаюсь, папочка. Я пытаюсь, — звучит детский голос, полный отчаяния.

Берни объявился у Сары спустя двадцать минут после того, как она вернулась домой со студии. Открывая ему дверь, она подумала о том, что он наверняка зашел проведать ее. Но, стоило ей увидеть выражение его лица, как она поняла, что ошиблась, выдав желаемое за действительность. Как дорого она дала бы за то, чтобы хоть что-то из желаемого обернулось действительностью.

— Что случилось? Только не говори, что мне очередная… почта.

Берни устремил взгляд к потолку.

— Буря еще не грянула, но тучи сгущаются.

Сара измученно посмотрела на него. Сколько еще всего должно произойти, прежде чем она сможет сказать, что кошмар окончен?

— Что еще?

— Буквально через пять минут после нашего разговора позвонил доктор Фельдман. Я пытался связаться с тобой, но ты уже ушла из студии.

— Тебе звонил Фельдман?

— Да, искал тебя. К сожалению, он именно сегодня решил сказать твоему отцу о Мелани. Он хочет, чтобы ты срочно приехала в клинику. Сказал, что будет ждать тебя там.

Сара словно приросла к полу. Она не могла шелохнуться. Даже дыхание давалось ей с трудом.

— Я отвезу тебя.

Она покачала головой.

— Я не нуждаюсь в твоем разрешении, — твердо сказал Берни.

Подобие улыбки промелькнуло на ее губах.

— Я люблю тебя, Берни.

— Я это знаю, малышка.


Вагнер наблюдал за тем, как нервно расхаживает взад-вперед по кабинету его партнер.

— Мне это не нравится, — проворчал Аллегро.

— Что именно?

Аллегро бросил недовольный взгляд в его сторону. Он уже не на шутку рассвирепел.

— Все. Как ты мог позволить ей пойти на эту идиотскую передачу?

— А что ты от меня хочешь? Чтобы я арестовал ее? — огрызнулся Вагнер. — Что за криминал в ее желании выступить? Тем более что она думала, будто это проделки какого-нибудь ненормального…

— Мы должны вызвать ее сюда и зачитать ей закон о соблюдении правовой дисциплины. Что это такое? Скрывает вещественные доказательства, устраивает полицейским обструкцию…

— Черт возьми, Джон. С ней этот номер не пройдет. Мы добьемся лишь того, что еще больше настроим ее против себя.

Аллегро схватил со стола целлофановый пакет, в котором лежали открытка в форме сердца и конверт.

— Никаких почтовых отметок. Никто из служащих реабилитационного центра не знает, как могло затесаться это письмо в служебную почту. Я поручил Корки опросить каждого, кто работает в том здании. — Он бросил брезгливый взгляд на медальон, который лежал в отдельном пакете. — Думаешь, будут еще сюрпризы?

— А ты? — угрюмо произнес Вагнер.

Аллегро не сводил глаз с медальона.

— Сара сказала, где он мог раздобыть фотографии?

— Она почти уверена, что одна из них взята из школьного выпускного альбома. Вырезана из группового снимка команды по лакроссу или по плаванию. Доктор была капитаном обеих команд. Я уже отправил нашего человека на Скотт-стрит, где они раньше жили, — может, ему удастся разыскать школьный альбом того года выпуска.

— Да Ромео наверняка уже уволок его, — сказал Аллегро. — А как насчет фотографии Сары?

Вагнер пожал плечами.

— Она из семейного альбома. Судя по всему, он унес альбом из дома доктора. Мы ведь не нашли ни одного, если ты помнишь. И, уж если нам не повезло вначале…

Аллегро обратился к вошедшему в кабинет полицейскому.

— Миллер, отнеси этот хлам экспертам. Скажи, что результаты нам нужны были еще вчера, — свирепо отрезал он.

Миллер забрал пакет, кивнул головой и вышел.

— …может, повезет на этот раз, — закончил свою мысль Вагнер.

— Да, жди больше. — Аллегро раскрыл пухлую папку с делом Мелани Розен. Пролистал бумаги, пока не отыскал отчеты из лаборатории, подшитые отдельно. Сверху лежали самые свежие заключения криминалистов. — Мы опять в тупике. Никаких отпечатков пальцев. Ни следов крови, ни ворсинок одежды, хотя они-то уж должны были остаться.

— Может, в момент убийства он раздевается догола? Или приносит с собой смену одежды и обуви. — Вагнер присел на угол стола.

Аллегро продолжал просматривать отчет.

— Анализ спермы подтверждает ту же группу крови, что и в предыдущих случаях. Исследование ДНК займет несколько недель, но, бьюсь об заклад, мы не получим ничего нового. Так что можно не сомневаться в том, что убийца один и тот же. Единственное, что нам остается, — это поймать мерзавца.

— Я по-прежнему считаю, что Перри — наиболее вероятная кандидатура. Что-нибудь новое есть по нему?

— Никакой связи с другими жертвами не прослеживается. Фотографию Перри показывали всем соседям убитых, но никто его не опознал. Похоже, мы идем по ложному следу.

— Кто еще? Предположим, кто-то из знакомых доктора, кого мы знаем. И кого, вероятно, знает и Сара.

— Ну, прежде всего, бывший муж. Возможно ведь, что он давно вынашивал зверский план убийства жены, а тех, других, ему пришлось убрать, чтобы запутать следствие?

— А как тогда объяснить его записочки к Саре?

— Может, он и сам псих, только маскируется под психиатра.

Вагнер слегка улыбнулся.

— Ты не очень-то его жалуешь, верно?

— А ты? — парировал Аллегро.

Вагнер улыбнулся шире.

— Не очень.

— Впрочем, у нас тут не конкурс личных симпатий, — сказал Аллегро.

— Деннисон, безусловно, тертый калач. Но, как говорится, всякий калач крошится. Рано или поздно.

Аллегро хрипло рассмеялся.

— Рано или поздно, говоришь? Ты это скажи Саре Розен. Думаю, для нее это будет утешением.

— Я поставил ее под круглосуточное наблюдение. — Вагнер чиркнул спичкой и зажег сигарету — аккурат под табличкой «Не курить», прибитой к стене.

Аллегро подошел к кофеварке, поморщился, увидев грязный сосуд с холодной кофейной гущей.

— Пожалуй, это единственное, что мы можем сделать в ожидании его следующей вылазки.

— Сара — крепкий орешек. — Вагнер выдержал паузу, лениво перебирая бумаги на своем столе. — В чем-то она очень похожа на свою сестру.

— Сумасбродка. Ничего общего с Мелани.

— Пожалуй, я не соглашусь с тобой. Забавно, но, впервые увидев Сару, я подумал о том, что они с доктором — полная противоположность. Прежде всего, внешне. Ну, и характером, конечно, тоже разные. Во всяком случае, Сара стремится быть непохожей на сестру. Пожалуй, чересчур усердствует в этом. И потому у нее такая мятежная душа. Доктор, напротив, всегда производила впечатление человека, который точно знает, что делает и зачем. Хладнокровная, трезвая, рассудительная.

— Пока что я не вижу сходства, — сурово заметил Аллегро.

— Да, мне кажется, что и Сара его не замечает. Она считает себя неудачницей, в то время как ее сестра достигла таких высот в жизни. Но Сара — удивительное создание. Во всяком случае, я не перестаю удивляться ей. Ну, скажем, когда ты думаешь, что она уже загнана в ловушку, ей каким-то чудом дается вывернуться и показать все, на что она способна. Может, она и не выйдет победителем, но без борьбы не сдастся.

Аллегро налил себе в чашку холодного, оставшегося с утра, кофейного суррогата.

— Когда я начинаю думать об обеих сестрах, меня посещает одна и та же мысль, — задумчиво произнес Вагнер.

— Что еще? — Аллегро положил полную ложку сахара в кофейное месиво, подумав о том, что было бы неплохо плеснуть туда же и немного виски.

— Не смейся, — сказал Вагнер, — но сформулировать я ее могу лишь так: каждая из них — яркая индивидуальность.

Аллегро удивленно повел бровью.

— Ты хочешь сказать, что они не дополняют друг друга?

Вагнер медленно кивнул головой, ухмыльнулся.

— Я ведь окончил философский курс в колледже. Что ты хочешь?

Аллегро вернулся к своему столу, глотнул приторного кофе, даже не заметив его ужасного вкуса. Он потянулся в папке с делом Ромео. Отыскал раздел «Жертвы» и принялся разглядывать фотографии, сделанные на месте убийств и сгруппированные на одной странице.

Дайана Корбетт, ставшая первой жертвой Ромео. 22 апреля. Ее фотография помещалась в правом верхнем углу страницы. Высокая, атлетического телосложения, юрист, специализировавшаяся на делах о банкротстве. Труп ее был обнаружен экономкой, с момента убийства прошло как минимум сорок восемь часов. Рядом помещалось фото Дженнифер Холл. Решительного вида блондинка, биржевой брокер, которую друзья в один голос характеризовали как энергичного и удачливого предпринимателя. Ее изуродованное тело обнаружил муж, моложе ее на десять лет. Он на день раньше вернулся из командировки в надежде преподнести жене сюрприз. Девятого июня Дженнифер Холл исполнялось тридцать. Так совпало, что этой дате суждено было быть дважды высеченной на могильной плите.

Фотография Карен Остин помещалась ниже, прямо под снимком Дайаны. Третья жертва Ромео, веснушчатая, рыжеволосая. Финансовый советник крупной компании с Юнион-сквер. Босс ее буквально боготворил. Только что она получила большое повышение по службе. Это событие на работе отмечали за два дня до убийства. 21 августа.

Следующей была Маргарет Энн Бэйнер — миловидная миниатюрная брюнетка, профессор социологии, убитая шестнадцатого сентября. На фотографии хорошо просматривался накрытый к ужину стол и на нем — хрустальные бокалы с вином, нетронутое блюдо жареной свинины. И заляпанный кровью нож, который она приготовила для нарезки мяса.

И, наконец, Мелани. Леденящий душу снимок, на котором отображено ее искромсанное тело, распростертое на залитом кровью светлом диване. Фото Мелани было единственным, на которое Аллегро не мог смотреть без содрогания.

Он захлопнул папку и мысленно обратился к событиям того февральского вечера, когда он посетил офис Мелани, чтобы обсудить с ней решение о госпитализации жены…


Он сидит в кресле напротив нее, намеренно закинув ногу на ногу, чтобы скрыть свое возбуждение, которое выдавала резко обозначившаяся выпуклость в паху.

— Вы будете навещать ее в клинике? — спрашивает она.

— Вообще-то я не планировал… мы ведь в разводе.

Мелани встает, выходит из-за стола, опирается на угол. Он волнуется еще больше, вдыхая цветочный аромат ее духов, глядя на ее красивые длинные ноги. Он чувствует, как напрягается его член. Возникает болезненное ощущение.

— Думаю, для вас обоих будет лучше, если вы воздержитесь от свиданий.

Он улыбается, испытывая облегчение от ее приговора. Теперь ему не придется терзать себя угрызениями совести. Он будет просто следовать совету врача.

Она улыбается в ответ. Как будто знает, о чем он думает. И не только в связи с Грейс.

— Вы голодны, Джон?

Мимолетный взгляд на него, по-прежнему с улыбкой. Он успевает его перехватить.

— Вообще-то я не сильна в кулинарии, но вы не будете разочарованы моей стряпней. Обещаю.

На лбу предательски выступают капли пота. Проклятье. Ну, говори же, что ты молчишь?

— Это что… кошер[5]?

— Вы еврей? — В ее вопросе легкая насмешка.

Он не может с уверенностью сказать, что стоит за ее предложением — возможно, это своего рода тест, и она хочет проверить, действительно ли он такой никудышный муж, каким представляется со слов жены.

Она не торопит его, стоит не шелохнувшись, словно позволяя ему обдумать линию поведения, но он чувствует, что в душе она уже торжествует победу.

Он следует за ней вверх по лестнице, втайне восторгаясь соблазнительным покачиванием ее бедер.

Она приглашает его в гостиную, приносит виски, даже не спрашивая, хочет ли он выпить. Она знает. Садится рядом с ним на диване, смотрит, как он осушает стакан одним долгим глотком. Потом забирает у него стакан.

Теперь она уже без всякого смущения разглядывает его бедро, и он чувствует себя неловко и еще больше возбуждается. Нет, она остановится на этом. Она себя контролирует. И он тоже владеет собой. Разве что один орган неуправляем, но ничего, он с ним справится.

Губы ее раскрываются. Она что-то бормочет. Он не слышит. Нужно придвинуться ближе.

Она повторяет сказанное — уже шепотом, ему на ухо. Теперь уже он слышит ее четко и ясно.


Сара с Берни застряли в пробке при въезде на Бэй-бридж. Берни изумленно посмотрел на нее.

— Сара, ты с ума сошла.

— Ничего нового я не услышала.

— Почему ты мне не сказала, что этот маньяк писал тебе? — спросил он. — Посылал тебе подарки…

— Подарок. Всего лишь один медальон. Пока. Вот я тебе и говорю. А до сегодняшнего дня я сама не знала, кто это присылал.

— Но ты пошла на это шоу. Бросила ему вызов. Ты хоть понимаешь, во что влезаешь?

— А какой выбор оставил мне этот ублюдок?

Берни, казалось, зашел в тупик.

— А ты не думаешь, что схватка в эфире может лишь осложнить ситуацию?

— Как ты не понимаешь? Я уже по горло сыта всем этим. — Сара не хотела вымещать злость на Берни, но сейчас была рада тому, что не сдержалась и выплеснула эмоции. Иначе все могло бы обернуться очередной истерикой. — Да будет тебе известно, я на этом не остановлюсь, — с вызовом в голосе добавила она. Постарайся переупрямить упрямца.

— Ты измотана и не способна рассуждать здраво. Так что спорить с тобой я сейчас не намерен. Уповаю на то, что эти детективы присмотрят за тобой и не допустят, чтобы ты совала шею…

— Детективы? Аллегро? Вагнер? Да они ни на что не способны. Убито пять женщин, Берни. Одна из них — моя сестра. И похоже, Ромео намерен сделать меня жертвой номер шесть, если только я… не предприму контрмер, — с отчаянием воскликнула она.

Тяжелый вздох Берни был исполнен раздражения и мрачного предчувствия.

— Сара, у меня теперь не будет ни минуты покоя, пока не поймают этого зверя. Может, ты на время переедешь ко мне? Я как подумаю о том, что ты одна, в этой крысиной норе…

— Посмотри-ка в зеркальце заднего вида.

— Что такое?

— Видишь тот черный седан, через две машины от нас?

Берни поправил зеркало.

— Да.

— Он преследует нас от самого дома.

Берни побледнел.

— Ты думаешь…

— Успокойся. Это полиция. Милостью полицейского департамента ко мне приставлен круглосуточный телохранитель. Так что тебе не стоит за меня волноваться.

— И все-таки я бы предпочел, чтобы ты пожила у меня. Места в моей квартире хватит. И к тому же у тебя будет возможность познакомиться с Тони.

— Только этого мне не хватало. Он что, уже переехал к тебе?

— Когда речь заходит о любви, ты становишься циничной, Сара.

— Тут уж я не стану с тобой спорить, Берни.

Из-за бесконечных «пробок» на дорогах он смогли добраться до клиники «Белльвиста» лишь около семи вечера. Берни, пересев в инвалидную коляску, покатил к главному входу, Сара пошла следом за ним.

Как отец воспринял известие о смерти своей любимой Мелани? Будет ли он обвинять ее, Сару? Упрекать в том, что в конечном итоге виновата в случившемся именно она? Она, плохая дочь и сестра, спровоцировала трагедию. Если бы она не была такой агрессивной, завистливой, добилась бы в жизни успеха — может, тогда она смогла бы спасти Мелани? Предотвратить ее гибель?


— Если бы ты не думала всю жизнь только о себе, Сара, — сурово произносит отец, — этого не случилось бы.

Ей десять лет, она стоит в дверях отцовского кабинета в их доме в Милл-Вэлли.

— Я не нарочно…

— Вечно ты бубнишь, что не нарочно, — грубо обрывает он ее. — А теперь у твоей сестры синяк на руке.

— Я не виновата, — лепечет она. — Она упала с велосипеда.

— Не ты ли уговорила ее везти тебя на велосипеде к твоей подруге Лили?

— К Бонни.

— Что?

— К Бонни, а не к Лили. Я забыла своего Гордо у Бонни дома.

Гордо — это ее любимая плюшевая игрушка — обезьянка с грязно-коричневой шерсткой. Она спит с ней по ночам. Повсюду таскает ее с собой. Отец не устает повторять, что ей пора отвлечься от «посторонних объектов». Как жаль, что отец относит к таким «объектам» ее любимого Гордо. Она терпеть не может, когда он начинает жонглировать своими психиатрическими терминами. В такие минуты отец кажется ей еще более высокомерным, самовлюбленным. Она все равно не понимает смысла его сложной терминологии. Знает лишь одно: ей всегда становится стыдно за себя.

От его строгого, исполненного упрека взгляда она цепенеет. Жмется. И не потому, что дрожат ноги. Просто ей нужно срочно выйти. Что будет, если она описается — и прямо на его красивый персидский ковер?

— Сара, по-моему, я уже говорил тебе о том, что не одобряю твоей дружбы с Бонни.

— Да я и не дружу с ней. — Она пытается защитить себя. — Почти не вижусь.

— Ее брат — это просто исчадие ада.

Он имеет в виду брата Бонни, четырнадцатилетнего Стива. Сара без ума от него. По глупости рассказала об этом Бонни. Та захихикала: «Слишком поздно. Твоя сестра уже положила на него глаз».

Сара хочет сказать отцу, что не она подбила Мелани на поездку к Бонни. Для Мелани это был предлог увидеться со Стивом. Но она не может выдать сестру. Отец еще больше разозлится. Да и от Мелани достанется. Еще как достанется.


— Сара, ты меня совсем не слушаешь.

Ей вдруг показалось, что она слышит голос отца. Странно, но в нем не было привычной жесткости и упрека. Голос были исполнен участия. Это был голос Берни. Он открыл дверь в вестибюль и придерживал ее, ожидая, пока пройдет Сара. Она же встала как вкопанная в нескольких футах от входа. Как будто кто-то намазал клеем подошвы ее сандалий и она не может двинуться с места.

— Ты только помни, что тебе совсем необязательно идти туда, — тихо произнес Берни.

Она покачала головой.

— Я не об этом. Просто… господи, Берни, ко мне возвращаются…

— Что?

Она безжизненно опустила руки, выдавила из себя улыбку.

— Так, всполохи прошлого.

Берни знал о том, какой мукой были для Сары воспоминания, особенно детские. Уж лучше амнезия…

— Что-то плохое?

— А разве бывает иначе?


На этот раз Фельдман дожидался ее в вестибюле. Завидев Сару и Берни в дверях, он сразу же вскочил с кресла. Судя по выражению лица, для него было неожиданностью появление Сары в обществе приятеля. Который к тому же был когда-то его пациентом. Когда Берни с трудом осваивал учебный курс, у него началась депрессия, и психиатр из клиники, куда он обратился, вознамерился посадить его на транквилизаторы. Берни, памятуя о своем наркотическом прошлом, был до смерти напуган подобной перспективой. И потому решил обратиться за консультацией к авторитетному специалисту. Выбор его пал на доктора Стэнли Фельдмана. Отдавая должное своему бывшему психотерапевту, Сара не могла не признать, что именно Фельдман смог помочь Берни выкарабкаться из криза, не прибегая к медикаментозному лечению.

— Как он? — спросила Сара психиатра, лишь только Фельдман и Берни обменялись сдержанными приветствиями.

— Давай поговорим в ординаторской, — предложил Фельдман. — Берни, может, ты выпьешь пока содовой или что-нибудь еще? Слева по коридору есть кафе. Сара найдет тебя там.

Берни взглянул на Сару.

Она еле заметно кивнула головой, и он отъехал.

Фельдман увлек Сару в противоположном направлении, к Жасминной комнате, где в прошлую пятницу у них произошла стычка. Неужели прошло всего шесть дней? Для Сары они были вечностью.

В комнате с газетой в руках сидел доктор с козлиной бородкой. Встретившись взглядом с Фельдманом, он отложил газету, поднялся и молча вышел.

— Ну?

Фельдман жестом указал ей на освободившееся кресло. Сара послушно села. Фельдман устроился напротив.

— Ну? — настойчиво повторила она. Как она ненавидела эти затяжные многозначительные паузы, которыми так увлекались психиатры. Эти гнусные трюки, именовавшиеся тактикой. Так легче было разговорить пациента. Повысить его нервозность. Чем выше накал эмоций, тем легче работать. Пациент уже не в силах сопротивляться.

Сара мысленно одернула себя: ведь она не пациент. Уже не пациент.

— Сегодня утром твой отец случайно услышал разговор двух медсестер, — бесстрастным тоном произнес Фельдман. — Прозвучало имя Мелани, и, насколько я понял, речь зашла о том, как ужасно то, что с ней произошло. К счастью, подробности не обсуждались. Твой отец пристал к ним с расспросами, они попытались выкрутиться, убедить его в том, что имели в виду вовсе не его дочь Мелани. Но, учитывая характер его заболевания, важнейшим элементом которого является паранойя…

— При чем здесь паранойя? — возразила Сара. — Ведь медсестры просто говорили о его дочери. Отец не параноик.

Фельдман слегка улыбнулся.

— Редкий случай, когда ты кидаешься на защиту отца.

— Я не защищаю его, — огрызнулась она. — Я опровергаю тебя.

— А, — многозначительно произнес он и кивнул головой.

— Продолжай, — буркнула она, испытав отвращение от этого хорошо знакомого жеста. Вот еще одно ненавистное ей качество психиатров. При них нельзя ничего сказать. Каждое твое слово тотчас анализируется, препарируется, интерпретируется. И в конечном итоге оборачивается против тебя. Таков был стиль Фельдмана, ее отца, Мелани.

— Твой отец пришел в ярость. Он ударил одну из медсестер.

Сара сцепила руки. В сознании пронеслось знакомое видение — занесенная для удара рука, — но она тут же погасила эту вспышку памяти. Интересно, прошло это мимо всевидящего ока старого еврея? Пожалуй, да, иначе он непременно отреагировал бы.

— Позвонили мне, — продолжал он. — К тому времени, как я добрался до клиники, Симон уже успокоился. Он заканчивал ленч и, когда я подошел к его столику в столовой, сразу же узнал меня. Я решил, что не стоит откладывать разговор. Хотя медсестры и получили серьезное взыскание…

— Господи, Фельдман, для фрейдиста ты слишком многословен.

— Я думал, тебе захочется знать подробности, — спокойно сказал он. — Сразу же после ленча я поговорил с твоим отцом. Мы прошли в его номер, расположились в гостиной, и… я все ему рассказал. — Фельдман опустил голову и умолк. Со стороны казалось, будто он читает молитву.

Сара почувствовала легкое головокружение. Она до сих пор ничего не ела. Аппетит так и не проснулся. Может, она попросту растворится? Вот будет разочарование для Ромео.

Фельдман поднял голову. Что-то неуловимое промелькнуло в его лице. Печаль? Сожаление? Жалость? Но к кому? К ее отцу? К Мелани? К самому себе? Или к ней? Она знала, что лучше не спрашивать его об этом. Задай она психиатру такой вопрос — и он перефразирует его до неузнаваемости и адресует ей же.

— Как он… воспринял известие? — Она предпочла спросить об этом.

— В момент нашего разговора у него был как раз проблеск сознания. И тем не менее смысл моих слов не сразу дошел до него, — медленно продолжал Фельдман, и его венгерский акцент, казалось, стал еще гуще. Может, ему просто сдавило горло? — Он поднялся, подошел к столу, на котором стояла вправленная в рамку фотография Мелани. Думаю, ты помнишь этот снимок. Мелани там лет семнадцать-восемнадцать. Она на отцовской яхте, у штурвала. Одной рукой прикрывает глаза от солнца. Она такая прелестная на этой фотографии… полна сил, жизнерадостна.

— Я помню эту фотографию. Отец сделал ее в то лето, когда Мелани окончила школу, — бесцветным голосом произнесла Сара. Отец держал этот портрет в золоченой рамке на своем рабочем столе в доме на Скотт-стрит и потом вместе с другими дорогими его сердцу вещами — все они напоминали о Мелани — перевез в свою новую обитель. Насколько Сара могла судить, ее фотографий отец не взял ни одной. Во всяком случае, на глаза они не попадались.

Фельдман вздохнул.

— Твой отец поднес фотографию к свету, долго смотрел на нее и вдруг расплакался. Я какое-то время побыл с ним. Налил ему чашку холодного чая, он его выпил. Немного успокоился. Потом захотел пройтись по парку. Я пошел с ним. Походив минут десять, он присел на скамейку и спросил меня, правда ли то, что она умерла. Я ответил коротким «да».

Сара молчала. Фельдман продолжал:

— Мы вернулись с прогулки, и он прошел на свое место в солярии. Взял книгу, которую читал. Я остался с ним. Минут через двадцать он отложил книгу, позвал медсестру, которая в этот момент обслуживала сидящего рядом пациента, и спросил у нее, не приехала ли Мелани. Его беспокоило, почему она так задерживается.

По рябому лицу Фельдмана катились слезы. Лишнее напоминание о том, что и он человек. А может, это был всего лишь трюк? Чтобы и она, увидев его слабость, рискнула дать волю слезам? Не дождешься, Фельдман.

Он достал из нагрудного кармана своего мешковатого синего пиджака носовой платок и шумно высморкался.

— Как тут обойтись без слез, — тихо произнес он.

Как будто слезы что-то меняли. Как будто они могли смыть следы трагедии и освободить душу от тяжкого гнета потрясения. Наконец спасти. Конечно же, Мелани плакала в тот роковой вечер…

— …что-то вроде параноидальных фантазий, — донесся до нее голос Фельдмана. — Он думал, что медсестры умышленно удерживали его от свидания с дочерью. Он был настроен весьма агрессивно.

Сара не слушала его. Мысли ее были заняты Ромео. Его незримое присутствие становилось все более навязчивым.

Фельдман вдруг замолчал, устремил на нее пристальный взгляд.

— Ты очень бледна, Сара. Уверяю тебя, отцу ничего не угрожает.

Что ж, хотя бы один из Розенов вне опасности.

— Я дал ему успокоительное, и он уснул. Проснулся часа два назад и, увидев меня, расплакался, как ребенок. Видимо, что-то вспомнил. Но скоро он опять все забудет. Память будет к нему возвращаться, но лишь мгновенными вспышками. Пройдет какое-то время, и все вернется на круги своя.

Сара чувствовала себя совершенно растерянной. Ей вдруг захотелось довериться Фельдману, поведать ему о своих страхах, секретах. Хотелось, чтобы он утешил ее, приласкал, ободрил. Желание задело ее за живое…


Она вбегает в приемную Фельдмана. Видит, что дверь в его кабинет приоткрыта. Оттуда доносятся приглушенные голоса. Она вздыхает с облегчением. Она боялась, что не застанет доктора. Прием у нее назначен только на среду. Но она не может ждать. У нее произошла серьезная стычка с отцом. Такой еще не было с тех пор как она вернулась домой из колледжа. Они наговорили друг другу столько гадостей. И он ударил ее. Прямо по лицу.

Она надеется, что на щеке еще остался красный след от удара. «Полюбуйся, Фельдман. Видишь, какое чудовище мой отец. Теперь тебе понятно, почему я его ненавижу»?

Она в нерешительности топчется под дверью кабинета. С кем он разговаривает? Ясно, что он с пациентом, иначе дверь была бы плотно закрыта. И вдруг она узнает голос посетительницы. Это Мелани.

Она ему милее, это уж точно. Наверняка у нее нет от него секретов. Она и его любимица.

Тишина. Что там происходит?

Нужно выяснить.

Она заглядывает в щель. Видит их. Фельдмана и свою сестру. В обнимку. Слышит его шепот: «Мелани».

Она пулей вылетает из приемной. На улице останавливается, чтобы перевести дух. Прохожие оглядываются на нее. Она кидается в аллею, ее тошнит.


— Тебе нехорошо, Сара?

— Что?

— Ты держишься за живот, — сказал Фельдман.

Она тут же опустила руку на колено.

— Что именно ты рассказал отцу о гибели Мелани? — спросила Сара, избегая встречаться взглядом со своим собеседником.

— Только то, что произошла ужасная авария и смерть наступила мгновенно. Он не вдавался в подробности. Да я и не ждал этого. Для него моей информации было вполне достаточно, если принимать во внимание его душевное и физическое состояние.

— Ты имеешь в виду его сердце?

Фельдман кивнул головой.

— Его проверяют на мониторе, но пока, слава Богу, все в норме.

— Наверное, он переживет всех нас. — Сара вновь почувствовала головокружение. Она парила в свободном полете. Дыхание давалось с трудом. Ее болтало из стороны в сторону. Ухватиться было не за что.

Фельдман взял ее за руку. Головокружения — как не бывало, на смену ему пришло странное ощущение, сродни похмелью.

Он тотчас же выпустил ее руку и даже отступил на шаг. Словно боялся очередной атаки с ее стороны.

— Тебе нужно посетить специалиста и снять стресс, Сара, — со сдержанной настойчивостью порекомендовал он. — Если ты и дальше будешь все держать в себе, дело кончится плохо.

А как же ты, Фельдман? Разве ты не обременен грузом тайных переживаний?

— Он хочет видеть тебя, Сара.

Она расслышала только голос Фельдмана, но не то, что он произнес.

— Твой отец, Сара, — сказал Фельдман. — Он спрашивает о тебе с тех пор, как проснулся. Ты как, настроена повидать его?

— Ты уверен, что он спрашивал обо мне?

— Кроме тебя у него никого не осталось.

Она хрипло рассмеялась.

— Ирония судьбы, ты не находишь? В конечном итоге кривая жизни вывела его на меня.

Фельдман печально вздохнул.

— Сара, Сара. Помирись с ним. Это нужно в первую очередь тебе. Твой отец, может, и был блестящим, выдающимся психиатром, но не думай, будто я не в состоянии оценить его промахи как родителя. Я знаю, что из вас двоих он всегда выделял Мелани. Что ты очень долго жила в тени своей сестры. Что, лишившись матери, которую считала своим единственным союзником, ты почувствовала себя обманутой, никому не нужной. И все эти годы ты отчаянно пыталась подавить в себе растущую боль и обиду, поскольку боялась, что эти чувства сломят тебя. Но сейчас, Сара, как раз такой момент, когда они начали прорываться наружу. Вот почему ты так ранима и вспыльчива. И что особенно меня тревожит, так это ослабление защитных функций твоей психики.

— Я вполне владею собой.

Фельдман покачал головой. Ее ложь была для него очевидна.

— Если бы не эта чудовищная трагедия, ты еще смогла бы продержаться. Блокируя память о прошлом, отрицая реальность.

Она закатила глаза.

Фельдман был непреклонен.

— Ты вправе задать вопрос: какую реальность я имею в виду?

— Я не стану этого спрашивать, — сухо сказала она.

— А реальность состоит в том, Сара, что тебе не убежать от прошлого, ты его заложница. И связана им по рукам и ногам.

— Проповедь окончена, отец Фельдман?

— Ты не сможешь расстаться с прошлым, пока не выяснишь для себя, что именно удерживает тебя в нем и от чего ты не в силах освободиться.

— Это Мелани наговорила тебе весь этот вздор? Освободиться, говоришь? А ты знал, от чего хотела освободиться она? Ты знал, о чем она втайне мечтала? — Эта гневная тирада только и удержала Сару от отчаянного желания наброситься на доктора с кулаками.

— Мы сейчас говорим не о Мелани.

— Нет, мы оба думаем о ней. Потому что никто из нас не в состоянии освободиться от Мелани, разве не так, Фельдман? — Это был уже не вопрос, а, скорее, обвинение.

Фельдман мог бы попытаться опротестовать его. Но он этого не сделал.


Отец сидел в кресле у окна своей гостиной, безмятежно созерцая идеально ухоженные сады. Сара не видела отца целую неделю, и он показался ей каким-то усохшим. Лицо его было изможденным, плечи поникли, руки безжизненно свисали с подлокотников.

Приглядевшись повнимательнее, она заметила кардиомонитор, к которому был подключен отец.

Когда за Сарой закрылась дверь, отец даже не повернул головы, чтобы посмотреть, кто вошел, хотя она намеренно кашлянула, давая понять, что он не один в комнате.

— Папа?

Он не ответил.

Она в нерешительности топталась возле двери.

— Ты хотел меня видеть, папа?

— Облачно сегодня.

Она посмотрела в окно.

— Да.

— Как ты думаешь, будет дождь?

— Вполне возможно.

— Ты вечно отказывалась надевать плащ в дождь.

— Я до сих пор не ношу плащей.

— Помнишь тот ярко-желтый макинтош?

Сара чуть нахмурилась, пытаясь вспомнить. Ярко-желтый макинтош? Да, кажется, вспомнила. Такие носят рыбаки на Мэйне.

— Это был макинтош Мелани, — хрипловатым голосом произнесла она.

— Да. Мелани, — эхом отозвался отец.

Имя Мелани повисло в воздухе. Отец обернулся и посмотрел на дочь. Сара в очередной раз мысленно отметила, что разрез и цвет его глаз были в точности такими же, как у Мелани.

— Она действительно умерла, Сара?

Мускул дрогнул на ее щеке. Ей захотелось подбежать к отцу, уткнуться ему в колени и… и что дальше? Молить о прощении за то, что она осталась в живых? Предложить отцу сделать теперь ее своей любимицей? Просить о том, чтоб они стали ближе друг другу перед лицом обрушившегося на них горя?

В памяти всплыла фраза, брошенная Фельдманом: «Кроме тебя у него никого не осталось».

А у меня? Кто остался у меня?

— Я задал тебе вопрос.

Резкий тон отца вывел ее из задумчивости.

Она тут же почувствовала себя слабой и беспомощной, колени задрожали.

— Да. Да, Мелани умерла. — Голос ее прозвучал бесстрастно. Никаких эмоций. Так легче. Гораздо легче.

Он отвернулся, опять уставился в окно. Она ожидала, что отец закричит, обрушит на нее свой гнев, ярость, отчаяние. Ее бы даже не удивило, если бы он вскочил с кресла и бросился на нее с кулаками. Ты виновата. Ты виновата. Непослушная девчонка. Ничего не можешь сделать как следует.

К ее удивлению — или ужасу? — он не шелохнулся. Казалось, он даже забыл о ее существовании. Неужели так оно и было? Неужели ее присутствие стало нежелательным? Что ж, пожалуй, она сыта отцовским гостеприимством. Сара потянулась к ручке двери.

— Похоже, уже начался дождь, — безучастно произнес он.

Она оглянулась. На стекло действительно легли первые капли дождя.

— Да.

Она увидела, что глаза у него закрыты. Ее охватила тревога. Что, если случился сердечный приступ? Нет. За ним ведь наблюдает монитор. Если бы что-то произошло, врачи бы уже сбежались.

Она приоткрыла дверь.

— Не забудь.

Голос отца вновь остановил ее.

— Желтый макинтош. Он висит в шкафу, в коридоре.

Сара вздохнула. Для нее душевный покой означал избавление от прошлого. Отец же, наоборот, до последнего цеплялся за него.

— Спокойной ночи, папа.

— И не хлопай дверью, Мелани. Не буди свою маму.

Ромео отчаянно ищет возможность выплеснуть свою злость и страхи, утолить сексуальный голод. Он не в состоянии контролировать их, наоборот — они властвуют над ним. Но он старается держать это в тайне. И упивается сознанием своей двуличности.

Доктор Мелани Розен «Опасная грань»

11

Она — в поле бледно-желтых нарциссов. Сзади подходит мужчина, срывает цветок, вплетает ей в волосы. Она оборачивается, солнце бьет ей в глаза. Но она различает улыбку на губах незнакомца. Она так счастлива. Пожалуй, впервые в жизни.

— Ляг со мной, — говорит он, и голос его исполнен соблазна, — и я расскажу тебе о своих тайнах.

Его большая уютная рука ложится ей на плечо. Она чувствует, как подгибаются у нее колени, слабеет тело, медленно оседая на землю. К ее ужасу, падает она на что-то холодное и твердое. Металл. Серый металл. Вокруг все окрашено в серый цвет.

Где она?

И вдруг до нее доходит. Она в морге. Среди серых металлических плит. Она в ловушке.

Она обнажена, ее тело сморщенное, посиневшее, как чернослив. Незнакомец не дает ей подняться, грубо опрокидывает навзничь, расплющивая грудь своей большой грязной ладонью.

О Боже, да это не грязь. Кровь. Рука его в крови. Красное пятно на сером фоне. Ярко-красное.

В тени она не видит выражения его лица, но от него веет угрозой.

— Расскажи мне свои секреты, Сара.

Обманщик. Он вовсе и не собирался откровенничать. Хочет узнать лишь ее тайны. Но, расскажи она их, и он тотчас погубит ее.

Он приникает к ее груди. Медленно обхватывает сосок горячими, влажными губами.

Уф. Как хорошо. Тень страха постепенно рассасывается. Он ведь не причинит ей вреда.

Вот уже и металл не кажется ей таким холодным. От него исходит тепло. Мм. Чудесно. И нечего бояться, глупышка.

— Еще? — спрашивает он. Такой внимательный. Великодушный.

— Да, пожалуйста. — Так вежливо. Взволнованно.

Он улыбается. Человек без лица, но с приятной дружеской улыбкой.

И вдруг шок от нахлынувшей боли. Тело бьется в конвульсиях.

Он откусил сосок.

И на этом не останавливается. Рвет зубами ее грудь, вгрызается прямо в кость…


Приглушенный звук. Подобие легкого стука. Поначалу Сара приняла его за продолжение сна, но потом осознала, что уже проснулась. Она в ужасе задрала ночную рубашку, ощупала груди. Соски на месте. Она проверила, нет ли на коже отметин, оставленных зубами. Ночной кошмар был чересчур реалистичным и более мрачным и зловещим, чем все предыдущие. И самым коварным — учитывая то обманчивое ощущение комфорта, которое он подарил ей в самом начале.

Стук не смолкал. Наконец до нее дошло, что кто-то колотит в дверь. Наверное, кто-нибудь из репортеров, будь они неладны. Она заткнула уши. Не станет она открывать.

Стук не прекращался. И тут она расслышала голос соседа Викки, доносившийся из-за двери.

— Сара, если ты не откроешь, я вызову полицию!

Всклокоченная и неприбранная, Сара нехотя подошла к двери и открыла ее.

— Я слышал, как ты кричала. Ты меня до смерти перепугала. — На пороге стоял Викки. Руки на бедрах. В черных вельветовых джинсах в обтяжку.

Кожаный ремень с металлической пряжкой. Яркорозовый свитер из ангоры с угловым вырезом.

Сара нахмурилась. Кричала? Она кричала?

— Так… ерунда, дурной сон, — пробормотала она, отворачиваясь. — А, кстати, который час?

— Четверть двенадцатого.

Сара выглядела удивленной.

— Ну, а ты хоть знаешь, какой сегодня день? — съехидничал Викки.

Сара сардонически улыбнулась, но это была всего лишь уловка. Ей, действительно, нужно было подумать. О, Боже, сегодня же четверг. Четверг. Неделя со дня гибели Мелани.

Викки погрозил ей наманикюренным пальцем. Сегодня ногти его были выкрашены в ядовито-розовый цвет — в тон свитера.

— Вид у тебя жуткий.

Сара инстинктивно прижала руки к груди. Чувствуя нарастающую боль.

— Кажется, у меня грипп начинается… или что-то в этом роде.

— Видел вчера твое выступление по телевизору. Да, это удар в самое сердце. — Викки, спохватившись, прижал палец к губам и вспыхнул от смущения. — Извини. Это прозвучало так… бестактно. Но ты поняла, Сара, что я имел в виду.

— Да.

— Послушай, детка, я не психиатр, но мне сдается, тебе не на пользу это затворничество. Позволь пригласить тебя на ленч. Или на бранч[6]. Все равно. Боюсь только, тебе опять придется воспользоваться одним из моих костюмов. Поскольку ты теперь телезвезда, репортеры — уже с утра пасутся возле нашего дома.

— Черт.

— Нет проблем. Нам однажды удалось обвести их вокруг пальца. Выходи в другую дверь, а я тебя прикрою.

— Нет, мне не удастся избегать их бесконечно. Сделаю короткое заявление для прессы. Пусть радуются.

— Правильно. Расскажи все как есть. Так куда ты хочешь пойти перекусить? Я угощаю.

— Я не могу.

— Почему?

— Мне нужно проведать одного из своих клиентов. — Сара подумала о Гекторе Санчесе. Вчера вечером он звонил ей домой. После выхода в эфир «Опасной грани». Она не сняла трубку, но, судя по тону оставленного им на автоответчике послания, Гектор был очень взволнован и обеспокоен.

— Я бьюсь, уговаривая тебя не мочить ноги, а ты наперекор всему ныряешь с головой в воду. В самом деле, Сара, ни к чему тебе так торопиться с выходом на работу.

— Викки, ты мне очень помог. Работа для меня сейчас спасение, пойми. Мне нужно вернуться к своей рутине. Оставив в прошлом все, что пришлось пережить.

Оставить в прошлом. Смех, да и только! Никакой рутины, ничего не может быть, пока Ромео на свободе.


Неброско одетый мужчина изо всех сил старался оградить Сару от натиска толпы репортеров, но сдержать их было невозможно. Они бомбардировали ее каверзными вопросами, совали в лицо микрофоны, опутывали проводами своих магнитофонов.

— Почему вы появились в «Опасной грани»?

— Насколько близки вы были с Мелани?

— Вы знаете, кто скрывается под именем Ромео?

— Вы появитесь еще на телевидении?

— Собираетесь ли вы провести серию ток-шоу?

— Мелани вам что-нибудь рассказывала?

— Вы действительно считаете, что Ромео выбрал Мелани в качестве своей жертвы, поскольку она была близка к его разоблачению?

— Вы теперь сотрудничаете с полицией?

— Вы это рассматриваете как персональную миссию?

Сара холодно оглядела столпившихся вокруг нее корреспондентов. Лицо ее было подобно высеченной из камня маске.

— Все, что я могу сказать… Так вот, я заявляю следующее: на этот раз Ромео это не сойдет с рук. И я хочу, чтобы он это знал. Пусть уяснит себе, что есть женщина, которую ему соблазнить не удастся.


Был уже полдень, когда Сара наконец добралась до студии Гектора Санчеса. Но дверь ей никто не открыл. Гектора дома не было. Она подумала, не поехать ли ей в офис, но потом решила, что еще не готова лицезреть любопытствующих и сочувствующих сослуживцев. Она вышла на улицу, добрела до ближайшего кафе, заказала чашечку кофе. Решив, что все-таки должна что-то съесть, добавила к заказу кукурузную лепешку. Но, когда все было подано, смогла впихнуть в себя лишь несколько кусочков, которые запила потом щедрой порцией кофе.

Примерно в четверть второго она решительно направилась обратно в студию художника. По крайней мере, он не увидит, как жутко она выглядит.

Но она забыла об остроте других чувств Санчеса. Стоило ей вымолвить сухое «привет», как он тут же насторожился.

— Дела у тебя неважные, Сара.

Сара не смогла сдержать улыбки в ответ на меткую реплику художника, лишний раз подивившись его проницательности.

— Я знала, что меня взбодрит визит к тебе, Гектор. — Она оглядела студию в поисках морского пейзажа, который написал Санчес.

— Я его продал.

Сара расхохоталась.

— Что это? Ясновидение?

— Флюиды, — криво усмехнувшись, ответил он.

Она содрогнулась.

— А теперь серьезно, Сара. Я очень сожалею о том, что произошло с твоей сестрой. И, когда я увидел тебя… услышал, конечно же… во вчерашнем шоу, я просто разрыдался.

— Откуда ты узнал, что я буду выступать? — Сара различила нотки подозрительности в своем голосе и слегка устыдилась этого.

— Обычно я не слежу за анонсом. Но после трагедии с твоей сестрой… знаешь, я начал прислушиваться к сводкам новостей. Наверное, в надежде услышать о том, что этого негодяя уже поймали. Насколько я понял, у полицейских уже есть несколько версий.

— Они не внушают мне доверия, — скупо сказала Сара.

Голос его смягчился.

— Для тебя это, должно быть, пытка.

— Мягко сказано.

— Хочешь выпить? Я приготовлю.

— Я твой наставник, Гектор. И с клиентами мне пить не положено. Да и вообще я не пью. И тебе не рекомендую.

— Должны же быть у тебя хоть какие-то пороки, Сара.

Она хрипло рассмеялась.

— О’кей, если тебе нельзя предложить выпить, как насчет чашки кофе? Правда, могу угостить только растворимым. Моя кофеварка в ремонте.

— Нет, спасибо. Я только что пила кофе. Так что сказал Аркин насчет твоего морского пейзажа?

Санчес ухмыльнулся.

— Это мой большой сюрприз для тебя. Полчаса назад он забрал у меня картину. Сказав при этом, что я самый блестящий слепой художник из тех, кого ему доводилось встречать. Мне вот только интересно, сколько же их было?

— Да чудак ты человек, Аркин считает тебя великим художником. О, Гектор, это же потрясающая новость.

— Да-да, — согласился Санчес. — Знаешь, он даже вытащил меня на ленч. Я попросил его заказать мне самое дорогое блюдо из меню. — Он щелкнул пальцами. — Господи, я так ошарашен этим событием, что чуть не забыл. — Он проворно пересек комнату, которую знал как свои пять пальцев, и взял со стойки, отделявшей студию от жилого помещения, прямоугольной формы сверток. — Аркин нашел это у моего порога. Здесь написано твое имя. Можешь себе представить?

Сара оцепенела.

Санчес слегка потряс свертком.

— Похоже, конфеты. Что ты думаешь? Может, кто-то из моих соседей без ума от тебя? В квартире напротив живет один ненормальный, который каждый день меняет подружек. Если это он, не обращай внимания. Это не твой тип. Хотя и забавный малый. Сегодня он приезжает. Как чувствует, что ты появишься. — Санчес протянул ей завернутую в простую коричневую бумагу коробку. — Ну, что, возьмешь? Посмотри, может, внутри есть визитная карточка? Если ты ждешь, что я ее тебе прочитаю, Розен…

Она застыла как вкопанная, не в силах вымолвить ни слова.

— Эй, Сара. Я пошутил. Что происходит? Что с тобой? — Шутливый тон сменился беспокойством.

Сара не могла оторвать глаз от свертка, которым размахивал Санчес.

— Сара, ты меня пугаешь. Скажи что-нибудь.

Она сделала шаг ему навстречу, но по-прежнему не решалась прикоснуться к коробке. Она смогла разглядеть наклеенную на бумагу почтовую бирку. На ней было напечатано ее имя. Тот же компьютерный шрифт, что и на письме, которое она получила от Ромео.

— Так ты возьмешь ее, Сара? Что такое? Ты думаешь, это бомба или что-то в этом роде?

Да, это самая настоящая бомба.

Она выхватила посылку из его рук. Потом плюхнулась на деревянный стул, стоявший поблизости.

— Сара, ты меня беспокоишь.

— Нечего беспокоиться. Я в порядке. — Она попыталась придать своему голосу уверенности. Не стоит вешать на клиентов свои личные проблемы.

— Как же, я ведь не дурак. — Санчес подошел к ней, взял за руку. — Ну-ка, Сара. Рассказывай. Позволь мне помочь тебе. Ты ведь знаешь, как я к тебе отношусь. И хватит молоть чушь насчет того, что я твой клиент и все прочее. В конце концов, детка, я без пяти минут всемирно известный художник. И твои услуги мне скоро не понадобятся. Во всяком случае, как наставника.

Сара вцепилась в сверток. Она задыхалась. Ей казалось, будто Ромео высасывает воздух из ее легких. Напоминая о том, что находится рядом. Что он повсюду. И не устоять против коварного соблазнителя. Куда бы она ни пошла, что бы ни делала, сколько бы полицейских ни охраняло ее, он решительно пробивался к ее сердцу.


— Прошу прощения, джентльмены, что смог принять вас только сегодня. — Билл Деннисон, приветствовавший детективов в приемной своего кабинета на Честнат-стрит, держался холодно и официально. Как и у Мелани, обстановка в его приемной была сдержанно-элегантной — журналы на столиках, уютные клубные кресла и даже схожие японские гравюры на стенах. Пока детективы ожидали появления доктора, Вагнер заметил Аллегро, что оба психиатра, вероятно, делали свои покупки в одной художественной галерее.

— Для меня эти дни были сущим кошмаром, — продолжил Деннисон. — Я до сих пор не могу оправиться от шока. — Хотя речь Деннисона и была эмоциональной, от внимания детектива не ускользнула его предельная сосредоточенность.

— Тем более вы должны охотнее помогать нам, — заметил Вагнер.

— Само собой разумеется, — пламенно произнес Деннисон и жестом пригласил детективов в свой кабинет.

— Кушетки не хватает, — сказал Аллегро, оглядев традиционный интерьер кабинета: в углу стол вишневого дерева, стилизованный под эпоху королевы Анны, четыре кожаных кресла, расставленные полукругом на персидском ковре, в расцветке которого были смешаны рыжий, голубой и кремовый тона.

Деннисон улыбнулся.

— Я не психоаналитик, я психиатр-практик. И предпочитаю смотреть пациенту в глаза.

Аллегро это показалось забавным, поскольку психиатр явно избегал встречаться с ним взглядом. Возможно, визуальный контакт был у него предусмотрен только для платных пациентов.

— Может, мы перейдем прямо к делу? — официальным тоном произнес Вагнер, прерывая разглагольствования доктора.

Деннисон смутился.

— Да, конечно. Будь это возможно, я бы уделил вам больше времени. Но, к сожалению, я настолько уплотнил график приема пациентов… Поначалу мне пришлось отменить несколько консультаций из-за похорон, а потом и самому нужно было прийти в себя, прежде чем беседовать с пациентами. Особенно с пациентами Мелани. Общение с больными требует предельной концентрации. Если нет полной самоотдачи, я чувствую, что…

— Вы видели выступление по телевизору вашей бывшей родственницы вчера вечером? — прервал его Аллегро.

— По телевизору? Сара? Какого черта…

— Она передавала сообщение для Ромео из студии «Опасной грани».

Деннисон недоверчиво уставился на Аллегро.

— Бог мой. И вы ей разрешили? После Мелани… — Он рухнул в кресло. Прижал пальцы к вискам, потом уронил руки на колени.

Аллегро обратил внимание на его массивное золотое обручальное кольцо.

Вагнер постарался направить беседу в нужное русло.

— Вы просмотрели компьютерные записи историй болезни пациентов доктора Розен?

Деннисон вздохнул.

— Я так полагаю, что вас особо интересует история болезни Роберта Перри. Должен признаться, и меня он беспокоит. Сегодня в девять утра он был у меня на приеме. Он в очень неважной форме.

— Что вы имеете в виду? — спросил Вагнер.

Деннисон заколебался.

— Я не вправе разглашать врачебную тайну. Даже то, что я сказал… — Он развел руками. — Это уже выходит за рамки конфиденциальности.

— Возможно, вы лечите убийцу, док, — мрачно сказал Аллегро.

— Психопата, который убил вашу бывшую жену, — добавил Вагнер, и в голосе его прозвучали стальные нотки.

Деннисон подавил вздох.

— Неужели вы думаете, я не сознаю этого? Неужели допускаете, что я мог оставить без внимания его слова, жесты, даже малейшее изменение в его лице?

— И каково ваше заключение?

Деннисон посмотрел на Вагнера.

— Нет сомнений в том, что Перри демонстрирует анормальное, я бы даже сказал, патологическое отношение к Мелани.

— Он вам сказал, что они были любовниками? — спросил Аллегро. Он был очень бледен.

Психиатр отвернулся.

— Пациенты часто фантазируют…

Вагнер развалился в кресле, вытянул вперед ноги, скрестив их у щиколоток.

— Но не всегда ведь это фантазии, верно, док? Известны случаи, когда психиатры… — Он сознательно не стал договаривать. В этом не было необходимости.

Деннисон удостоил его ледяного взгляда.

— Мы с вами говорим об одном из наиболее уважаемых психиатров нашего округа, джентльмены. О, я знаю, в газетах то и дело пишут о недостойных докторах, которые спят со своими пациентами, но, что касается Мелани, тут я могу вас заверить: она никогда бы не нарушила священную профессиональную заповедь. Такое даже представить невозможно. Так что попрошу больше не возвращаться к этому вопросу, джентльмены.

Детективы обменялись многозначительными взглядами. Все шло по накатанному сценарию.

— Так что же было в ее записях по Перри? — Вагнер старался говорить конкретно. — Она не анализировала его фантазии по поводу любовной связи с ней?

— Да будет вам известно, — ледяным тоном произнес Деннисон, — что их нет.

Вагнер заерзал в кресле.

— Чего нет — фантазий?

— Записей.

— Вы хотите сказать, что в ее досье нет записей истории болезни Перри?

Деннисон покачал головой.

— В это трудно поверить, детектив. Мелани была очень аккуратна в ведении своего досье. Ее записи всегда были четкими и подробными. У нее был особый писательский дар. Мелани вообще все делала идеально, за что бы ни взялась. Если в компьютере нет записей по Перри, значит, кто-то их стер. Возможно, сам Перри имел доступ к компьютеру, или…

— Вы думаете, что Перри убил доктора Розен? — спросил Вагнер.

— Я не исключаю такого варианта. У вас, вероятно, есть серьезные основания подозревать его. С другой стороны, он мог залезть в компьютер и раньше, еще до убийства Мелани. Я так понимаю, что его жена подала на развод. Он мог испугаться, что суд затребует историю его болезни. Перри сказал мне, что жена обвиняет его в сексуальных извращениях. — Он сделал короткую паузу. — Конечно, записи мог уничтожить и кто-то другой.

— Кто-то другой? — заинтересовался Вагнер.

— Например, Ромео, детектив. Представьте, что Ромео мог просмотреть ее досье после… убийства, выбрал Перри как наиболее подходящую кандидатуру на роль убийцы и сознательно стер записи о его болезни, таким образом подставив его под удар. Мелани не раз говорила мне о том, что Ромео испытывает истинное удовольствие, когда ему удается направить полицию по ложному следу. — Деннисон еле заметно улыбнулся. — Но я уверен, вы уже сами это поняли.

Повисло холодное молчание.

— А как насчет других ее пациентов? — разрядил тишину вопрос Аллегро.

— Я просмотрел ее текущие записи. Все они свежие. Могу сказать, что ни один из пациентов не вызвал у меня подозрений. Я поднял и прошлогоднее досье. Она держала его в компьютерной памяти. И опять-таки ничего настораживающего. — Взгляд его был устремлен на Аллегро. — Впрочем, у меня нет уверенности в том, что некоторые записи не были стерты так же, как и в случае с Перри.

Аллегро усилием воли заставил себя выдержать пристальный взгляд психиатра. Знал ли Деннисон про Грейс? Консультировалась с ним Мелани по поводу ее заболевания? Может, напрасной оказалась его рискованная попытка выкрасть историю болезни жены?

— Потребуется какое-то время на то, чтобы сверить имена пациентов, сохранившиеся в досье компьютера, с зарегистрированными в журнале назначений. Тогда можно будет узнать, все ли истории болезней на месте, — продолжил Деннисон.

Теперь уже он поочередно смотрел на обоих детективов.

— Дело это хлопотное и, более того, в настоящее время невыполнимое, поскольку у меня на руках только расписание Мелани на текущий месяц. Вчера, получив наконец разрешение, я попытался отыскать в ее кабинете журнал назначений, но безуспешно. Офицер, который сопровождал меня, тоже ничего не знает о его судьбе. Он порекомендовал мне спросить у вас. Ваши люди изъяли этот журнал?

Вагнер посмотрел на Аллегро.

— Ты его видел?

Аллегро покачал головой.

— Нет. Я видел только листок календаря. — Мысленно он проклял тот день, когда его жена обратилась за помощью к Мелани. Если бы Мелани не была ее лечащим врачом, ему не пришлось бы красть журнал назначений, в котором были зафиксированы визиты Грейс, тем самым запутывая следствие. И к тому же, к его великому сожалению, в этом злосчастном журнале был отмечен и его единственный визит к Мелани — в тот день, когда решался вопрос о дальнейшем лечении жены.

Вагнер достал сигарету, но, увидев, как нахмурился Деннисон, и уловив намек, сунул сигарету в карман.

— Я могу понять, почему Перри стремился уничтожить запись истории своей болезни, но зачем ему было красть журнал назначений?

— Может, в этом журнале были расписаны и личные встречи? Например, на тот злополучный вечер? — предположил Деннисон.

— Вы собираетесь и дальше лечить Перри? — спросил Аллегро.

Психиатр задумался.

— Я на распутье. Одна лишь мысль о том, что я могу лечить убийцу Мелани… — В первый раз за все время беседы Деннисону изменила выдержка. Его нижняя губа задрожала, он закрыл лицо руками. — Извините, — пробормотал он.

— Ничего, — сказал Аллегро.

Деннисон медленно убрал с лица руки. И вновь устремил взгляд на Аллегро.

— Мы собирались предпринять еще одну попытку. Я и Мелани.

— Какую попытку?

— Брачного союза, естественно. Мы очень серьезно обсуждали такую возможность.

В комнате воцарилось гробовое молчание.

Деннисон резко вскочил с кресла, взглянув на часы.

— Сожалею, но через пятнадцать минут я должен быть в Институте на конференции. Как бы то ни было, мне больше нечего сообщить вам, джентльмены.

— Остался последний вопрос, — поднимаясь, сказал Аллегро.

Деннисон был уже у двери, всем своим видом выражая готовность проводить гостей.

— Что такое? — нетерпеливо произнес психиатр.

— Где вы находились в тот вечер, когда была убита Мелани?

Деннисон помрачнел, метнул свирепый взгляд на Аллегро.

— Мелани? А она что, звала вас Джоном? Вероятно, вечерами, когда вы так галантно подвозили ее домой из Дворца правосудия? — Он оскалился, но отнюдь не в улыбке. — Не забывайтесь, детектив.

Аллегро напрягся. Вагнеру пришлось встать между ними, чтобы удержать своего коллегу от резкого выпада.

— Вы не ответили на вопрос, док, — сказал Вагнер. — Где вы были в прошлый четверг вечером? Может, заехали к бывшей супруге, чтобы обсудить планы предстоящей свадьбы? Только не исключено, что она передумала. А может, это всего лишь ваши фантазии насчет того, что вы решили воссоединиться? Скажите мне вот что, доктор. Что бывает, когда фантазии не сбываются? Может это привести фантазера в бешенство?

— Вы, видимо, изволите играть в психиатра, детектив. Так я вам посоветую пройти начальный курс парапсихологии. А теперь слушайте: во-первых, идею воссоздания нашего брачного союза нельзя назвать моей фантазией. За две недели до убийства Мелани мы с ней ужинали в «Коста» — ресторане на Эмбаркадеро, нашем любимом, — и там же обговорили с метрдотелем дату свадебного ужина, который планировали организовать в одном из кабинетов этого ресторана в следующем месяце. К сожалению, все залы оказались забронированными, но нас заверили, что постараются найти место для нашего торжества. — Он взглянул на Аллегро, и на губах его заиграла торжествующая улыбка. — Можете проверить у Марка Сантинелло. Это метрдотель в «Коста».

Аллегро сделал соответствующую запись в своем блокноте.

— Во-вторых, — продолжал Деннисон, — в четверг вечером я был на семинаре в Институте. Имеется в виду Институт психоанализа в Бэй-Эриа. Доктор Джордж Эрхардт читал лекцию о диагностике и лечении сексуальных расстройств. Семинар начался в семь, но у меня был срочный вызов к больному, и я немного опоздал.

— На сколько? — уточнил Аллегро.

Деннисон раздул ноздри. Его явно не радовал подобный допрос.

— Пожалуй, я появился там в семь сорок пять, — с нарочитым спокойствием заявил он. — Лекция закончилась в десять тридцать. Потом показывали получасовой видеофильм, после которого состоялась дискуссия. Разошлись мы в начале двенадцатого.

Вагнер открыл было рот, чтобы вставить реплику.

— Нет, я не участвовал в дискуссии, — опередил его Деннисон. — После фильма я пошел пить кофе со своими коллегами. Напротив Института есть маленькое кафе. «Фигаро» называется. Доктор Стэнли Фельдман был со мной, он может подтвердить.

Аллегро удивленно вскинул брови.

— Так доктор Фельдман тоже был на лекции?

Деннисон кивнул головой.

— Думаю, что да. Ведь он же предварял выступление доктора Эрхардта. Правда, должен признать, что потом я видел Фельдмана только в кафе. Там-то он уж точно участвовал в дискуссии по поводу лекции. Если вам нужны имена других психиатров, которые были с нами, или официантки, которая нас обслуживала…

— Нам нужны имена тех, кто сидел рядом с вами на семинаре, — сказал Аллегро. Выражение лица его оставалось угрюмым.

Деннисон заколебался.

— Я, в общем-то, не обратил внимания. Сидел в последнем ряду, на откидном месте. Справа от меня была какая-то женщина, лихорадочно конспектировавшая лекцию. Она была вся внимание. Мне она не знакома.

— Можете ее описать? — спросил Аллегро.

Деннисон поджал губы.

— Блондинка. Молодая. — Короткая пауза. — Очень красивые ноги. — Он подобострастно улыбнулся детективам, но буквально через мгновение вновь напустил на себя скорбный вид.

— Кто-нибудь еще видел вас на семинаре? — Аллегро постучал ручкой по блокноту. — Пока шла лекция? И вы сидели на откидном месте?

Мускул дрогнул на лице Деннисона.

— Я должен немного подумать.

— Пожалуйста, — сказал Аллегро.

— Господи, не думаете же вы, что я и есть тот самый психопат, — взорвался Деннисон. — Если даже и вообразить, что я мог убить свою бывшую жену, какого черта мне было убивать тех, других? Только не говорите, что у меня были фантазии по поводу женитьбы на каждой из них!

Аллегро презрительно скривил рот.

— Вы же психиатр, док. Вам лучше знать о том, какими бывают фантазии.


Сара спешно покинула студию Санчеса, добежала до своей машины и, сев за руль, резко тронула с места. Неброско одетый мужчина, доедавший в автомобиле свой ленч, тут же завел мотор и пустился следом за ней.

Через двадцать минут Сара уже была в Чайнатауне. Оставив машину у тротуара, она побрела по людным улицам и вскоре оказалась на Вэйверли-плейс — узкой аллее, тянувшейся параллельно Грант-стрит. Она шла вдоль торговых рядов, расположенных по обе стороны аллеи, когда вдруг внимание ее привлекло неопределенного вида здание. Она резко остановилась. Ощущение «дежа вю». Некий туманный образ в сознании. Она не могла утверждать, что бывала здесь, и все-таки чувствовала, что место это ей хорошо знакомо. Память опять вернулась в далекое прошлое. Казалось, те времена давно забыты. Хотя, может, ей просто хотелось в это верить.

За открытой дверью она различила длинную узкую лестницу, а на стене дома — знакомую табличку с адресом. Да, она начинала вспоминать. Прогулка по Чайнатауну в седьмом классе школы. Несколько месяцев спустя после смерти матери. Вскоре после их переезда на Скотт-стрит.


Одноклассники снуют по сувенирным лавкам и пекарням, благоухающим экзотическими ароматами. Ей это надоело, и она, покинув приятелей, бродит одна, пока не попадает на Вэйверли-плейс. Она видит табличку на одном из домов, которая приглашает посетить буддийский храм, находящийся наверху. Ее разбирает любопытство.

Поначалу сочные живые цвета ошеломляют ее. Блестящая черная лакировка, эмаль с позолотой и ярко-красный алтарь.

Она делает глубокий вдох. Пахнет чудесно. Аромат напоминает ей запах эвкалиптов, которые росли во дворе их старого дома на Милл-Вэлли. Теперь там живут другие семьи. Другой психиатр с женой и двумя дочурками. Забавными. Как клоуны.

Она садится на красную шелковую подушку, что лежит на полу. По щекам ее уже льются слезы. Губы беззвучно шевелятся. Она не читает молитву. Она молит о прощении. Но знает, что ее никто не слушает.


Воспоминания растаяли, и Сара поймала себя на том, что вновь поднимается по шатким ступеням на второй этаж.

Она вспомнила, что в тот, первый раз, ей показалось странным, что такое великолепное сооружение располагается над магазином. Она тогда даже поделилась своими сомнениями с китайцем, который разрешил ей зайти в святилище.

«Так мы ближе к нирване», — сказал китаец. Ответ ей понравился.

Она нажала на кнопку звонка — как в тот давний день. Откуда в ней такая смелость — и тогда, и сейчас? Она и сама не знала. Что ею руководило — желание прикоснуться к святыне? Или окунуться в иной мир? А может, тайная удаль?

Дверь открыл миниатюрный китаец с жиденькой козлиной бородкой, плешивой головенкой, в широком черном льняном пиджаке и брюках.

— Можно ли мне?..

Он кивнул головой, разрешив ей пройти, а сам скрылся в дверях черного хода.

Храм был в точности таким, каким она его запомнила. Слезы подступили к глазам. Просторная комната с ярко-красной, золотой и черной лаковой росписью на стенах, благоухающие ароматами эвкалиптового дерева кадила возле резного алтаря. Красные подушки на полу. Простота и строгость во всем. Так резко контрастирующие с экстерьером здания.

Здесь она, по крайней мере, будет в безопасности.

Посидев тихонько какое-то время, Сара, сжав волю в кулак, потянулась к свертку, который держала при себе.

Она сорвала упаковку. Гектор был прав. Коробка конфет. Судя по всему, из дорогих. На крышке конфеты были изображены в красивых золотистых обертках.

Сара открыла коробку.

Шоколадки. Выложенные в шесть рядов. В форме сердечек.

У Сары бешено забилось сердце.

Но это было не все. Поверх конфет лежал сложенный вчетверо листок бумаги. Стиснув зубы, она развернула его. На этот раз она уж не будет такой дурой, чтобы порвать письмо.

Только теперь это уже было не любовное послание от Ромео. Сара держала в руках фотокопию страницы — по всей видимости, вырванной из личного дневника. Она тут же узнала почерк. Писала Мелани.

Она уставилась на лист бумаги. Слов она не различала. Да и не стремилась к этому. Перед глазами мелькали сплошные черные линии. На белой бумаге. Кровь хлынула к вискам.

Это же откровения Мелани. Он украл их. Я не должна это читать. Я не хочу это читать.

Впрочем, можно было не сомневаться в том, что она их прочтет. Должна будет прочесть. И Ромео знал, что так оно и будет.


Иногда я представляю, как ты подходишь ко мне сзади, когда я занимаюсь макияжем перед зеркалом в ванной. Я обнажена, крашу губы помадой. Ты хватаешь меня, грубо задираешь мою ногу, так что ступней я касаюсь дна раковины. Наклоняешь меня вперед, и мой накрашенный рот прилипает к зеркалу, уже затуманенному моим горячим дыханием. Красное пятно расползается по зеркалу в тот самый момент, когда ты берешь меня грубо и властно, опрокидывая прямо на раковину и седлая, как кобылицу.


Сара была вынуждена остановиться. Сердце стучало так, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. И еще она с ужасом заметила, как напряглись ее соски. Как ни отвратительно было признаваться в этом, но мазохистские фантазии сестры возбудили ее. Это признание повергло ее в шок.

Усилием воли она заставила себя продолжить чтение.


Именно жестокость — реальная или мнимая, вопиющая или неуловимая — возбуждает и пьянит меня, против нее я не могу устоять. Я пытаюсь вооружиться здравым смыслом, ищу рационалистическое объяснение своим чувствам и порывам. Свожу их к примитивным человеческим потребностям. Моим желаниям нужен выход, иначе, я чувствую, однажды произойдет взрыв. Но меня неотступно преследует мысль: а что, если кто-нибудь подозревает о моих муках? Я боюсь разоблачения, но ведь я так блистательно играю. Я всегда отличалась артистизмом.

Конечно, нельзя забывать о Саре. Я храню ее секреты, а она — мои. К счастью, она ни о чем не догадывается.


Я храню ее секреты, а она — мои. «Да, — подумала Сара. — Это верно». Их с Мелани связывали не только кровные узы. Сара не могла дать точное определение той неуловимой связи, которая существовала между ними, но и отрицать ее была не вправе. Так же, как и то, что мысли Мелани оказались созвучны ее сокровенным мыслям. Понять Мелани — значит понять себя. И сейчас, когда она читала записи сестры, у нее возникло ощущение, будто перед ней обнажается не только душа Мелани, но и ее собственная.

Сара почувствовала, что в ней не просто оживают давно погребенные воспоминания, но ее буквально распирает от них. Все поплыло перед глазами, ослепительные краски декора померкли, стушевались в сплошное серое пятно. Все вокруг стало серым. Как в том морге из ночного кошмара.

Благоухание ладана улетучилось. Его затмили ароматы гардении и талька, и от этого эфемерного, но все равно отвратительного, сладковатого медицинского запаха у нее, как всегда, защипало в носу. Такое же ощущение вызывали у нее перезрелые плесневелые фрукты.

«Ты знаешь, Сара. Знаешь, что это за запах. Ты помнишь», — прошептал внутренний голос.


Она делает глубокий вдох. Теперь она узнает этот запах. Так пахнет персиковый ликер, который так любит мама. В янтарных бутылках с квадратными донцами и длинными горлышками. Их так много, этих бутылок. Рассованных мамой по тайникам.

Она рано вернулась из школы. Мелани нет дома, она играет в лакросс. Папа на работе. Она надеется, что им с мамой удастся покопаться в саду.

Она стоит в холле, под лестницей. Зовет мать. Никакого ответа. Она поднимается по ступенькам, подходит к маминой спальне. Мама лежит на кровати, глаза закрыты, длинные светлые волосы спутаны.

Она видит пустую янтарную бутылку на полу возле кровати. Она поднимает ее, выбегает из дома и зарывает бутылку в мусорной яме. Я буду молчать, мамочка. Я никому не скажу. Обещаю, мамочка. Я умею хранить секреты.

Сара открыла глаза, но ей не сразу удалось стряхнуть пелену воспоминаний. Она огляделась по сторонам, пытаясь сориентироваться. К счастью, головокружение прошло. Она выпрямилась и только тут вспомнила об упавшем на пол листке бумаги. Она подняла его и вновь углубилась в чтение. Тут же ожили забытые образы далекого прошлого.

Тайное становится явным, Мелани. Не этого ли ты боялась? Ромео, а ты? Не этого ли ты хочешь? Вернуть мне забытую боль? Измотать меня в схватке с прошлым, так чтобы сил не осталось для схватки с тобой?

Рука дрогнула. Коробка конфет соскользнула с колен и упала перевернувшись. Выпал еще один листок бумаги.

Послание Ромео…


Моя дорогая Сара!

Чувствуешь ли ты мое теплое дыхание? Чувствуешь мое восхищение тобой и преданное участие? Чувствуешь, как мой язык пробирается в твое горячее, влажное лоно? Воспламеняет тебя. Готовит к неизъяснимому блаженству, которое только я могу тебе подарить. Я знаю, отчего ты страдаешь. Что тебе нужно. Я знаю, ты бережешь себя для меня. Потому что только я могу тебя понять.

Наберись терпения, Сара. Ждать осталось недолго.

До скорой встречи, Ромео.

P.S. Ты была прекрасна на экране. Но в жизни все равно лучше.


Вихрь эмоций — злости, отвращения, смятения — обрушился на нее. Сара почувствовала, как прошиб ее пот. Низ живота заломило от сладостной боли. Вопросы Ромео оказались не просто набором причудливых фраз на листке бумаги. Чувствуешь, как мой язык пробирается в твое горячее, влажное лоно?.. Готовит к неизъяснимому блаженству, которое только я могу тебе подарить.

Она почти слышала исполненный коварства и соблазна голос монстра, чувствовала его похотливые прикосновения. Хуже того, он словно проникал в ее плоть. Да, сомнений быть не могло. Мелани ему оказалось недостаточно. Этого следовало ожидать. Как же она была так слепа?

Шорох за спиной вывел ее из оцепенения. Она резко обернулась и успела заметить мелькнувшую в дверном проеме тень. Правда, из-за бившего прямо в глаза света разглядеть незнакомца не удалось. Но Сара ощутила неприятный холодок внутри. Ждать осталось недолго.

Кто-то находился в храме, следил за ней. Телохранитель из полиции? Но он не стал бы так красться.

Ромео? Она вскочила с подушки и бросилась вон из храма. Поймать его. Поймать, пока он не поймал ее.

Но уже на улице, смешавшись с толпой прохожих, она дрогнула. Решимости в ней поубавилось. Кого она ищет? Как она сможет его узнать? Может, он и вовсе ей не знаком? Или все-таки знаком? А может, это всего лишь игра воображения? Вполне возможно, напугал ее какой-нибудь местный прихожанин.

И где черт носит этого полицейского, который должен ее охранять? Видел ли он Ромео? Пустился ли тоже в погоню?

Она брела в толпе, натыкаясь на азиатов с тележками и кошелками, детьми на руках. До нее никому не было дела. Расстроенная и раздраженная из-за собственных страхов, столь глупых и нелепых, она все больше склонялась к мысли о том, что у нее попросту разыгралось воображение.

И тут в толпе мелькнуло знакомое лицо. Сердце у нее замерло. Вот он — возле китайской лавки, торгующей лечебными травами.


Сара бросилась по узкой улочке, едва не угодив под колеса мотоцикла. Старуха, укутанная в черное вязаное пальто, наблюдавшая за ней с противоположной стороны улицы, недовольно заворчала. Сара не обратила на нее ни малейшего внимания.

Звякнул дверной колокольчик, когда она, задыхаясь от быстрого бега, ворвалась в магазинчик, торговый зал которого был уставлен огромными банками с экзотическими травами, а возле алтаря позади прилавка горели красные свечи.

Поначалу она его не увидела. Что, если в магазине есть черный ход? Может, он уже успел ускользнуть? Не вовлекает ли он ее в игру? Или, хуже того, не заманивает ли в ловушку?

И тут он вышел из-за угла и лениво направился к прилавку у задней стены магазина. Он стоял спиной к ней, но, когда она захлопнула дверь и вновь тренькнул колокольчик, тут же обернулся.

Перри придурковато улыбнулся, ничем не выразив своего удивления от встречи с ней. Его, казалось, ничуть не смутило и ее настойчивое желание догнать его.

На нем были выношенные голубые джинсы и красные высокие кроссовки. Коричневая кожаная куртка надета поверх черной спортивной рубашки. Светлые волосы лишь слегка приглажены, но не расчесаны. В общем-то, выглядел он почти так же, как и на похоронах Мелани, разве что был небрит и неряшлив. Но то же выражение растерянности на лице. Безутешный маленький мальчик.

Он прижал руку ко лбу.

— У меня такие сильные головные боли, — сказал он, как будто она его об этом спрашивала. — Говорят, есть китайская трава, которая творит чудеса.

Азиат-аптекарь, стоявший за прилавком, услужливо улыбнулся и снял с полки банку с надписанной от руки по-китайски этикеткой. Зачерпнув полную ложку сушеной зеленоватой травы, он высыпал ее в маленький бумажный пакетик и выставил на прилавок. Перри взял пакетик.

— Сколько?

— Один доллар и сорок девять центов, — с сильным китайским акцентом произнес торговец.

— Почти даром, не правда ли? — обратился Перри к Саре.

— Если она поможет… — донесся до Сары ее собственный голос.

Перри расплатился двадцатипятицентовиками, сдачу оставил на прилавке и направился к двери, а Сара все стояла, не в силах двинуться с места.

— Вы любите жареные пирожки?

Сара онемела, не зная, как реагировать на этот нелепый вопрос.

— У Ли Джона особенно хороши пирожки со свининой. Кстати, это совсем рядом.

У Сары вырвался смешок.

Перри выглядел обиженным.

— Зачем вы меня преследуете? — резко спросила она. Если он ходит за ней по пятам, то, вполне возможно, видел, как она навещала Санчеса? И не исключено, что именно он оставил сверток у порога студии, пока художник обедал с Аркином. Неужели он у нее на «хвосте» со дня убийства Мелани? Он мог следить за ней и в прошлую пятницу, когда она утром ездила к Санчесу. И в субботу, когда была на Скотт-стрит. А в воскресенье она видела его на похоронах. И не он ли приходил к ней в тот день? Не он ли оставил тот отвратительный подарок на приборной доске ее автомобиля?

Перри наклонился к ней. Она инстинктивно отпрянула.

— Я лишь собирался открыть вам дверь. — В лице его промелькнула обида. — Если вы не хотите перекусить, мы могли бы присесть на лавочку и поговорить.

Она кивнула головой. Да, поговорить можно. Пока они на людях, он ведь не тронет ее? А уж если ей удастся выведать у него кое-какие уличающие его сведения, она непременно сдаст его полиции.

Он открыл дверь. Она сделала ему знак, чтобы он шел первым. Сама была начеку. Со спины он не опасен. И, может, ей все-таки удастся отведать пирожков!

Перри остановился у фонтанчика с питьевой водой, насыпал в пригоршню травяного снадобья, залил его водой и проглотил, скорчив при этом гримасу. Потом присоединился к Саре, которая уже облюбовала скамейку на Портсмаут-сквер — маленьком зеленом холмике, насыпанном над подземным гаражом на Клэй-стрит, что на самой окраине Чайнатауна. Рядом пожилые китайцы играли в маджонг, расположившись за карточными столиками. Стук костяшек перекликался с воплями ребятишек, которые сновали по детской площадке, стилизованной под пагоду и пестревшей ярко-красным и желтым цветами.

— Вы целый день шпионите за мной? — спросила она.

— Нет. Нет, я вовсе не шпионю за вами. Я глазам своим не поверил, когда увидел, как вы входите в этот храм. Честно говоря, я даже усомнился, вы ли это, так что поднялся проверить…

— Так вы случайно оказались в Чайнатауне? — хмуро спросила Сара.

— Да. Так же, как и вы, наверное. Может, это судьба?

Сара не осмелилась бы это утверждать.

— Мне давно хотелось поговорить с вами. — Перри положил руки на колени и понуро уставился на свои ступни, которые чуть-чуть не доставали до земли. — Я хотел подождать… ну, вы понимаете… пока пройдет немного времени.

— О чем вы хотели говорить со мной? — несколько настороженно спросила Сара. Этот тон обычно присутствовал в ее разговорах с отцом и Мелани.

Он поднял на нее взгляд. Сама невинность и добродетель.

— О Мелани, естественно. Я все время думаю о ней. Она этого не заслужила.

А те, другие, разве заслужили? Да и кто вообще мог заслуживать такой смерти?

Он внимательно смотрел на нее.

— Я даже не знал, что у нее есть сестра, пока не прочитал о вас в газетах. — Губы его дрогнули. — Потом я увидел вас на похоронах… и по телевизору вчера вечером. Не подумайте обо мне плохо, Сара, но мне почему-то стало легче, когда я понял, что вы страдаете не меньше моего. Эта боль нас как-то сближает.

Мы — родственные души…

Она заметила темные круги у него под глазами. Поразительную бледность. И удивительно наивное выражение красивого мальчишеского лица.

— Вы себе представить не можете, как мне не хватает Мелани, — продолжал он. — Она наполняла мою жизнь особым смыслом. И я имею в виду не только секс. Вы меня понимаете? — Он улыбнулся как-то странно, загадочно.

Сара почувствовала, как закрадывается в душу холодок. Она кивнула головой.

Перри истолковал ее жест как разрешение объясниться.

— Она избавила меня от чувства злости и стыда. Научила меня спокойствию и уверенности в себе.

— Как часто вы были… с ней? — Мелани, разумеется, была не первым психиатром, завязавшим отношения с пациентом, и все-таки представить ее в этой роли было трудно, поскольку она всегда создавала впечатление, будто профессиональная деятельность для нее свята. Правда, если верить Эмме Марголис, все в жизни обманчиво.

Перри хитро улыбнулся.

— Вас интересует, как часто мы занимались любовью? Не так часто, как мне бы хотелось.

Непосредственность Роберта Перри Сару обескуражила. Он что, завлекает ее в свои сети? Не есть ли это тот самый хамелеон?

Перри слегка помассировал виски.

— Мм. Головная боль, похоже, отступает. Эти травы и впрямь целебны. — Он посмотрел куда-то вдаль, теперь уже сложив руки, как в молитве. — Я каждый день прихожу на ее могилу. Хочу быть ближе к ней… и еще так мне легче свыкнуться с мыслью о том, что все это правда. Что она действительна ушла навсегда. — Он закрыл глаза, слезы катились по его щекам. Он сидел, понуро склонив голову, черты лица его были искажены горем, и под этим ярким солнцем казался еще более жалким. Что это, превосходное мастерство перевоплощения? — В то злосчастное утро передо мной была не Мелани, — сдавленным шепотом произнес он. — Эту фразу я твердил себе вновь и вновь, когда… когда я увидел ее. Это был какой-то кошмар. Я уже никогда не забуду этого зрелища.

— Да, — низким голосом произнесла Сара. — Думаю, что не забудете.

Пелена тишины окутала их. Сара отвела взгляд в сторону, уставившись на игроков в маджонг.

Перри заерзал на скамейке.

— Полицейские считают, что это я убил. Они вызывали меня на допрос. Интересовались группой крови. Когда я сказал, что не знаю, они предложили мне сдать кровь на анализ. А еще попросили кончить в какую-то идиотскую пробирку, чтобы взять пробу спермы. Я бы сделал это. Лишь бы они от меня отвязались. Но мой адвокат сказал: «Ни в коем случае». Пока против меня не выдвинут официального обвинения. А этого они сделать не могут, поскольку им не в чем меня уличить. Меня не было поблизости от дома Мелани в тот вечер. — Волнение его нарастало, лицо раскраснелось, взгляд стал безумным. — А тех женщин я вообще не знал. Я же не маньяк какой-нибудь, — свирепо произнес он. Его злобный азарт неприятно поразил Сару. — Я простой парень, пытающийся найти свое место в жизни. И Мелани помогала мне в этом. Теперь же… теперь я погиб.

Из его эмоционального монолога Сара уяснила лишь одно: перед ней был человек с неуравновешенной психикой. Который, несомненно, нуждался в терапии. Открытым оставался лишь вопрос о том, какого рода терапию проводила ее сестра.

Перри резко встал со скамейки.

— А теперь мне надо идти, Сара. Но я хочу вас поблагодарить.

— Поблагодарить, меня? — Вот это да. Она преследовала тайную цель собрать улики против него, притворно выслушивала его откровения, держа камень за пазухой, а он, наивный, кинулся благодарить ее.

Он мило улыбнулся.

— Мне стало немного легче. И правду говорят, что трава чудодейственная. Надеюсь, что и Синди принесет мне облегчение.

— Синди?

— Моя жена. Мы… в разводе, но я надеюсь, что доктор Деннисон поможет нам восстановить наш союз.

— Вы посещаете доктора Деннисона?

— О, да. Я был у него сегодня утром. — Улыбка его еле заметно искривилась. — Я чувствую, что Мелани хотела бы этого.


После ухода Перри Сара направилась во Дворец правосудия, а там — в штаб по расследованию убийств. Лишь только завидев ее в дверях, Джон Аллегро вскочил со стула и бросился навстречу.

— Какого черта вы сбежали от телохранителя в Чайнатауне?

— Я не сбегала. Должно быть, он просто потерял меня. Если ваши сотрудники не в состоянии…

— Ладно, ладно. Не будем спорить. Больше мы вас не потеряем. Обещаю. — Вид у него был сосредоточенный.

Сара оглядела тускло освещенный кабинет, заставленный рядами столов. Вот здесь сидела Мелани в последний день своей жизни. И здесь шла запись последнего выпуска «Опасной грани» с ее участием.

— Сара?

Она тряхнула головой, запустила руку в сумку и извлекла оттуда свежее послание от Ромео.

— Была еще коробка с шоколадными сердечками. Я оставила ее в храме. — Она рассказала, где он находится. Что до интимных подробностей из дневника Мелани, Сара предпочла умолчать о них. Ей не хотелось делиться мазохистскими фантазиями сестры с Аллегро. Впрочем, не только с ним. Было бы тяжким предательством по отношению к Мелани доверить ее сокровенные тайны кому бы то ни было.

Аллегро извлек из лежавшей на столе упаковки бумажный носовой платок и осторожно взялся им за край листка.

Записку он читал молча, с угрюмым видом. Прочитав, рассмотрел саму бумагу, потом устремил немой взгляд на Сару. Как будто почувствовал, что она ждет от него поддержки. Она отвернулась, стараясь скрыть свою незащищенность и ранимость. И еще — виноватый взгляд.

«Какое знакомое состояние», — вдруг подумала она. Самобичевание. Длящееся годами. Всю жизнь она чувствует себя виноватой. В чем? В тех бедах, которые до сих пор произошли. Хотя многие из них уже и забыты.

Когда я говорю о том, что мне больно, ты отвечаешь, что любовь — это всегда боль. Одно неотделимо от другого. Наверное, это так. Для меня потеря твоей любви — а значит, и боли — перспектива страшнее смерти.

Из дневника М.Р.

12

Лил сильный дождь, когда Сара заехала на автостоянку напротив своего дома. Выйдя из машины, она увидела, что полицейский седан без номерных знаков, сопровождавший ее всю обратную дорогу из Дворца правосудия, притормозил у тротуара. Водитель заглушил мотор, выключил фары и остался сидеть за рулем. Открылась пассажирская дверца, и из седана вышел Аллегро.

— Подождите! — крикнул он, когда Сара уже переходила улицу.

Сара остановилась и стояла под дождем, ожидая, пока он подойдет к ней.

— Дайте мне передохнуть, Аллегро. Я еле жива. Если вам нужно еще о чем-то спросить меня, лучше отложим разговор до завтра.

— Вы еще не обедали.

— Я не голодна.

— Уверен, что голодны. Так же, как и я. Есть здесь поблизости приличное заведение?

— Нет.

Он окинул взглядом улицу и приметил невдалеке ресторанчик «Лос Амигос».

— Мексиканский?

— Туда лучше не ходить, Аллегро.

— Да, я тоже не любитель мексиканской кухни. Обожаю тайскую. Три-четыре раза в неделю могу есть их блюда. Здесь нет поблизости хорошего тайского ресторанчика? Какого-нибудь недорогого. Мы ведь с вами не толстосумы.

— Как? Как вы сказали?

Он ухмыльнулся.

— О’кей, Розен. Я плачу. Это вас устраивает? — Аллегро лукаво улыбнулся и стал чертовски похож на Грязного Гарри — героя Клинта Иствуда. И не только улыбкой. Был он такой же промокший и обшарпанный.

Она расхохоталась. Разве могла она вообразить, что сегодня кому-нибудь удастся выжать из нее смех?

— А вы умеете уговаривать, Аллегро. Кто бы мог подумать?

— А вы, судя по всему, умеете отваживать ухажеров.

— Вы насквозь промочили ботинки.

— Знаете, что говорят по этому поводу? Если вы не выносите мокрую обувь, не стойте под дождем.


Они заглянули во вьетнамский ресторанчик, что находился неподалеку. Дождь усилился, а они оба были одеты не для прогулок под дождем, так что рады были любому убежищу. Ресторан был пуст, и молодой вьетнамец, рассчитывающий закрыть заведение пораньше, не слишком обрадовался посетителям.

Он проводил их к самому дрянному столику, стоявшему прямо у распашных дверей, ведущих на кухню, швырнул на тарелки карты с меню и достал из заднего кармана брюк блокнотик.

Не успели они пробежать глазами меню, как он уже осведомился, чего они желают.

— Я желаю, — сказал Аллегро, — чтобы вы минут на десять исчезли, а потом вернулись и приняли заказ. — Легкая улыбка, игравшая на губах детектива, никак не вязалась с его убийственным тоном.

Официант пробормотал что-то по-вьетнамски и отошел от столика.

— Похоже, вы ему не понравились, — сказала Сара.

— Ну, не всем же быть моими друзьями.

Она отложила меню в сторону.

— А Мелани была вашим другом? — задала она прямой вопрос.

Аллегро задумался.

— Не совсем.

— А нельзя ли поточнее?

— Ну, скажем, у нас были дружеские отношения. Вас это устраивает?

— Вы хотите сказать, что спали с ней?

— Это вы так говорите, Сара. А я имел в виду, что мы уважали друг друга. У нас было много точек соприкосновения.

— Это правда?

Аллегро, казалось, ничуть не смущал пристальный взгляд Сары.

— Мне кажется, у вас с сестрой было мало общего.

Сара пропустила мимо ушей его замечание.

— Почему вы не скажете прямо, Аллегро? У меня сложилось впечатление, что вы не из тех, кто пудрит мозги.

— О’кей, — кивнул он. — Я беспокоюсь за вас.

— Тронута.

— Оставьте этот вздор, Сара. Я видел ваш вчерашний теледебют. Что он вам принес? Очередную пошлую записку…

— Пошлую? У вас явно искаженное представление о романтическом флирте, детектив.

— И еще эту дурацкую коробку конфет.

Сара прижала руки к груди.

— Шоколадные сердечки.

Внешне он оставался невозмутимым.

— Впредь я вам запрещаю появляться на телеэкране. Это во-первых.

— Как вы догадались о том, что я планирую выступить еще раз?

Аллегро долго смотрел на нее, прежде чем ответил.

— Потому что вы хотите побывать в шкуре своей сестры. Или думаете, что это вам необходимо.

Официант направился к их столику. Свирепый взгляд Аллегро остановил его на полпути. Вьетнамец опять что-то буркнул себе под нос.

Сара хлопнула по столу.

— Вам ведь он нужен? — с вызовом спросила она.

— Да, нужен, — ответил Аллегро. — И я намерен достать мерзавца. Но без вашей помощи.

— Чушь собачья. У вас нет ни малейшей зацепки. Вам ведь не удалось ничего выудить из того письма или медальона, верно? А других улик в вашем распоряжении нет.

— Мы разрабатываем ряд версий, — возразил он.

— Если бы это было так, вы не стали бы тратить время на то, чтобы кормить меня бесплатным обедом, который я вовсе не хочу есть.

— Вы ошибаетесь.

— В чем?

Аллегро ухмыльнулся.

— Кому неохота поесть на дармовщинку?

— А что с Перри? Вы намерены арестовать его?

— Одно могу сказать: мы будем допрашивать его еще раз.

— Вы думаете, это он?

Он покосился на нее.

— А вы?

— Нет. Но была бы рада ошибиться.


Обед подоспел минут через пять — чуть теплый. Сара с удивлением обнаружила, что чертовски голодна. Она с жадностью вгрызлась в цыпленка под соусом «карри». Аллегро даже не притронулся к своей свинине с лапшой. Он наблюдал за Сарой. Выжидая.

Заморив червячка, она отложила палочки.

— Мне почему-то кажется, что Перри говорил мне правду. Я имею в виду его сексуальные отношения с Мелани. Вы ведь тоже верите, что так оно и было.

— Все возможно.

Сара сухо рассмеялась.

— Да будет вам, детектив. Давайте потихоньку продвигаться к компромиссу.

Он уставился на свое нетронутое блюдо.

— Да, — наконец произнес он. — Я тоже так считаю.

— Это меняет ваше отношение к ней?

Он поднял на нее бесцветный взгляд.

— Нет.

— Забавно, — сказала она и отвернулась. — Я уверена, что они были любовниками.

Она осушила стакан с водой, отставила его и выпила еще половину его стакана.

Аллегро наклонился к ней.

— Поговорите со мной, Сара.

В его тоне не было требовательности. Может, поэтому она решительно отодвинула свою тарелку и сказала:

— Тогда давайте уйдем отсюда.

Аллегро уже был на ногах.

— Да, обстановка неподходящая. — Качество пищи он не мог комментировать, поскольку так и не рискнул ее отведать.


Сара позволила ему взять себя за руку, и они побежали по улице под проливным дождем К тому времени как они добрались до ее дома, оба уже промокли до нитки. Корки — дежурный полицейский, заступивший на охрану Сары в вечернее время, расположился в холле напротив двери. Аллегро вынес ему стул из кухни.

— У вас цела еще та бутылка виски? — крикнул он, вернувшись в квартиру.

Сара вышла из ванной и, вопросительно посмотрев на него, кивнула головой.

— Сейчас найду.

Она высушила полотенцем волосы, потом кинула Аллегро единственное чистое. Гора грязного белья уже не умещалась в корзине.

Аллегро как раз снимал намокший пиджак, выискивая взглядом, куда бы его повесить, когда полотенце приземлилось у его ног.

Сара посмотрела на кобуру, висевшую у него на плече, обратила внимание на приютившийся в ней пистолет. Она предпочла не комментировать его экипировку.

— Можете повесить пиджак в ванной, — сказала она. — А я пока поищу виски.

Он поднял с пола полотенце и направился в ванную, в то время как Сара прошла на кухню. Она смутно помнила, что бутылка стояла на полке в кладовке, где она держала щетки и веник.

Несколько минут спустя Аллегро вышел из ванной, причесываясь на ходу. Сара уже была в гостиной. Разливала виски в стаканы для сока, которые только что ополоснула, выудив из горы грязной посуды.

— Я думал, вы не пьете, — сказал он.

— Я и не пью. Обычно. Но сейчас ситуация не из разряда обычных. — Она взяла наполненный почти до краев стакан, другой такой же протянула ему. — Давайте обойдемся без тоста, хорошо?

Аллегро уже наливал себе новую порцию виски, Сара смаковала первую дозу. Они расположились на диване. Пока разговор не клеился. Сара сделала большой глоток.

— Долить вам? — спросил он, потянувшись к бутылке, стоявшей на шатком кофейном столике.

Сара покосилась на него.

— Хотите меня напоить, офицер? — После полстакана алкоголя она уже чувствовала опьянение. Легкое головокружение. Возбуждение. Не так уж и противно. Возможно, все зависело от компании.

Он поймал ее взгляд.

— Вы в любую минуту можете меня остановить.

Его ответ почему-то вызвал у нее раздражение. Настроение разом испортилось. Возможно, из-за того, что она знала, насколько бесполезно останавливать мужчину.

Он не отводил взгляда. Раздражаясь все больше, она отставила свой стакан. Он убрал бутылку. И улыбнулся, словно демонстрируя, насколько хорошо понимает язык жестов.

— Какого черта вам от меня нужно, Аллегро?

— А что, черт возьми, вы можете предложить?

Откуда взялся этот человек? Что он хочет? Ни жестом, ни словом он не выдал своих намерений. Впрочем, Сара тоже не собиралась откровенничать.

— Ничего, — отрезала она.

Аллегро поставил свой стакан на столик, хотя и не допил виски. Неподходящий момент для того, чтобы ловить кайф, решил он. И так уж изрядно захмелел. Первый стакан он выпил с жадностью.

— Вы же понимаете, на что себя обрекаете, — сказал он.

Многозначительная реплика. Истолковать ее можно было по-разному. Как бы то ни было, Сара и сама знала, что впереди ее ждет масса неприятностей.

— Думаю, что да, — ответила она.

— Что ж, хотя бы в этом мы едины. Тогда скажите, чего вы надеетесь добиться, перехватив эстафету у своей сестры.

Она выстрелила в него взглядом. Что за загадочные формулировки?

Аллегро тоже понял, что Сара может неоднозначно истолковать его реплику. Он смущенно улыбнулся.

— Я имею в виду ваше появление на телеэкране.

— Я так и поняла, — солгала она. — Но вы ошибаетесь. Я вовсе не перенимаю эстафету. Я ведь не психиатр. А хочу я лишь одного: чтобы этот ублюдок уяснил себе, что я…

— Что вы?.. Не боитесь его? Так это и так ясно.

Сара нахмурилась.

— Боюсь я или нет, но он меня преследует. Пытается — в свойственной ему извращенной манере — соблазнить меня…

— До сих пор ему удавалось достигать своей цели.

— Да, и это добавляло ему сознания собственного превосходства, — вспылила она. — Что ж, я намерена доказать ему, что тоже не из робкого десятка. И более того: что я сильнее его.

— Хотите доказать? Я так понимаю, вы замышляете очередной выход в эфир. Проклятье, — выругался Аллегро. — Неужели вы считаете, что у меня и без того мало проблем?

— Насчет меня можете не беспокоиться, — огрызнулась она.

— Да уж конечно.

— Не давите на меня, Аллегро. Я должна сделать то, что считаю нужным.

— Господи. Да ведь это может стать вашей лебединой песней, как вы не понимаете!

Она хрипло рассмеялась.

— Уж чего-чего, а петь мне совсем не хочется.

Он придвинулся ближе к ней. Она уже начинала ощущать его присутствие рядом — и физически, и эмоционально.

— А мне совсем не хочется видеть ваше изуродованное тело…

— Хватит!

Аллегро вздрогнул.

— Извините. — Он глотнул виски, ленивым взглядом обвел комнату. — Вы всегда живете одна?

— Меняем тему?

— Да.

— Пару раз были ночные посетители. Но я предпочитаю уединение.

Он смерил ее оценивающим взглядом.

— А вам не бывает грустно от одиночества?

Сара вдруг подумала о том, что общение с Аллегро вызывает у нее ассоциацию с зубной болью, которая обрушивается в тот момент, когда бормашина касается обнаженного нерва, а новокаин уже не действует. Она взяла со столика свой стакан с виски и молча поднесла его к губам — в конце концов, алкоголь тоже своего рода анестезия, — но детектив решительно выхватил его у нее из рук.

— Я не хочу, чтобы вы напивались, — сказал он, возвращая стакан на место.

— А я не хочу, чтобы вы лезли в мои дела.

Он еле заметно улыбнулся и привалился к спинке дивана, так что плечи их почти соприкоснулись.

— У вас есть кто-нибудь, Сара?

— Прощупываете почву, Аллегро?

Он ухмыльнулся.

— Нет, просто подыскиваю тему для разговора.

— Вы не слишком искушены в светской беседе.

— Да, я знаю, — с каким-то мальчишеским озорством произнес он.

Сара поймала себя на том, что улыбается, хотя детектив Джон Аллегро вызывал в ней сложные эмоции. В их вихре смешались страх и страстное желание. Такое сочетание было для нее привычным. Возможно, поэтому она всегда старалась избегать щекотливых ситуаций в отношениях с мужским полом. Но так было до сегодняшнего вечера.

Что с ней происходит, черт возьми? Поначалу ее симпатии принадлежали Вагнеру, теперь же она размышляет о своих чувствах к Аллегро. И это в то время, когда маньяк, зверски убивший ее сестру, идет по ее следу, напоминает о себе побрякушками и фотографиями из ее далекого прошлого, шоколадными сердечками и записками гнусного содержания.

А может, все это естественно? Сейчас она как никогда остро ощущала свою беспомощность и незащищенность. И еще была ужасно напугана. Всегда пытаясь казаться независимой, она на самом деле панически боялась одиночества. Втайне мечтая о защите и покровительстве. А может, о любви? Нет, это уж чересчур. Любовь — это обман. Игра. Похоть честнее. Во всяком случае, она затрагивает лишь тело, но не душу.

По крайней мере, ей нетрудно было объяснить самой себе, что влекло ее к Майклу Вагнеру. Он был объективно сексуален, да к тому же близок ей по возрасту, как сказала бы сестра. Сказала бы…

Но Джон Аллегро… лет на десять, а то и на все пятнадцать старше ее, потерявший товарный вид, непредсказуемый, сложный, назойливо-любопытный. Человек, который, как ей казалось, нес на себе тяжкое бремя собственных грехов. И все же эротический заряд, который от него исходил, достигал цели. Пронизывал ее подобно электрошоку. Ощущение ей было внове, и это особенно настораживало. Она поймала себя на том, что не только возбуждена, но в голове ее рождаются странные сексуальные фантазии.


Они в ее спальне. Темно. Сегодня она не боится появления ночных монстров. Она не одна. Рядом он. Нежно улыбается. Говорит ей, что они не будут торопиться. Будут делать только то, что ей захочется.

И она ему верит.

Медленно раздевая ее, он говорит, как она красива, желанна, чиста и нежна…

Она обнажена, но не испытывает стыдливости. Сегодня все по-другому.

Она чувствует в себе дерзкую уверенность, граничащую с бесстыдством, когда кончиком языка касается его сосков. Он тихо стонет. Ее это возбуждает. Она смело направляет его руку…


Вторгается голос Фельдмана. Он шепчет свои психоаналитические проповеди… даже сейчас, когда она так послушна.

«Тебя влечет к этому мужчине, потому что ты видишь в нем отца. Это ложное влечение, Сара. Чистой воды заблуждение. Тебе просто не хватает отцовской любви и внимания».

Сара вне себя от ярости. Почему Фельдман непременно должен все испортить?


— Вы женаты, Аллегро? — Вопрос неожиданно сорвался с ее губ. К черту проповеди Фельдмана!

Улыбка преобразила его лицо. Аллегро словно помолодел — во всяком случае, выражение его лица смягчилось. Он предстал красивым и чертовски желанным — как в ее фантазиях.

— Вы хотите сделать мне предложение? — Теперь он уже широко улыбался, как будто отчетливо сознавал свою привлекательность.

— Нет. Я думаю, вы не слишком подходите для семейной жизни, — ответила она с большей степенью искренности, чем ей хотелось бы. Она сознательно разрушала свои сексуальные фантазии. Понимая, насколько они опасны.

Аллегро был удивлен. Он ожидал грубого выпада в ответ на свою насмешливую реплику. А вышло так, что Сара сама же испугалась разговора на столь щекотливую тему.

— Моя жена тоже так думала. — Он потянулся за своим стаканом.

Не нужно было обладать проницательностью психиатра, чтобы догадаться о том, что алкоголь был сейчас своего рода спасением для Аллегро.

— Думала? Вы говорите в прошедшем времени? Вы что же, расстались? — настойчиво спросила она, отчасти стремясь удовлетворить свое любопытство, а отчасти потому, что всегда предпочитала атакующий стиль разговора.

Аллегро жадно глотнул виски, потом обхватил стакан руками.

— Она умерла.

— Простите.

Аллегро кивнул головой, на лице его еще резче обозначились морщины. Он уставился на жалкие остатки виски в своем стакане.

У Сары возникло ощущение, будто из комнаты вдруг разом выкачали весь воздух.

— Смерть — это ужасно. Какой бы она ни была.

— Да.

— Вы не хотите говорить об этом?

Аллегро медленно потер рукой щетинистый подбородок, поймав себя на том, что тронут ее нежным тоном. Честно говоря, ему не хотелось говорить на эту тему. А может, все-таки хотелось?

От затянувшейся паузы Саре стало неуютно.

— Послушайте, вам вовсе не обязательно…

— Ну, давайте поговорим. Почему бы нет? — Слова вдруг хлынули из него потоком. — Грейс выбросилась из окна своей квартиры, с седьмого этажа. В апреле прошлого года. В то время мы уже были в разводе. Ее только что выписали из психиатрической клиники, где она провела полгода. Лечение, видимо, было успешным, — горько добавил он.

— Вы, судя по всему, тоже не поклонник психиатрической терапии.

Аллегро подумал о Мелани. Да и как он мог не вспомнить о ней?

— Некоторым психиатры помогают. Если они хорошие.

— Кто — психиатры или пациенты?

Он не ответил.

— Вы считали Мелани хорошим психиатром?

Аллегро пристально посмотрел на нее, стараясь угадать, что скрывалось за этим вопросом. Рассказывала ли ей Мелани о визитах Грейс? Или о его визитах? Вообще-то, психиатры обязаны держать в тайне подобную информацию.

— Я уверен в том, что она была хорошим специалистом. У нее блестящая репутация.

— Вы любили ее?

Вопрос, мягко говоря, обескуражил Аллегро. Это было видно по его лицу.

Сара криво ухмыльнулась, и это его взбесило. Что тоже было заметно.

— Я имела в виду вашу жену, Аллегро. Не Мелани.

Он прищурился. Она определенно играла с ним в «кошки-мышки».

— Уф, — произнес он и погрозил ей пальцем. — Вас ведь вовсе не интересуют мои чувства к жене. Вы просто хотите покопаться во мне. Зачем вам это, Сара?

Она не ответила, и он ядовито улыбнулся.

— Вам бы на ринге выступать, Сара. Вы умеете наносить точечные удары. И хорошо держите ответные. Но вам не хватает выдержки. Во всяком случае, при встрече с профессионалом вы рано или поздно пропустите основной удар. И встать уже не сможете.

Лавина холодного страха обрушилась на нее. Она поняла, что Аллегро подразумевает не только себя, но еще и Ромео.

— Должно быть, я вас удивила. — Она выдавила из себя игривую интонацию. И машинально потянулась за своим стаканом.

Аллегро вновь схватил ее за руку, едва она поднесла стакан к губам, и на этот раз виски пролилось ей на колени.

Сара напряглась.

— Послушайте, Аллегро, я уже не маленькая. И вправе…

Аллегро зажал ей рот ладонью, не дав договорить. Сара оцепенела от возмущения. Какого черта он себе позволяет?

— Постойте-ка, — тихо, но настойчиво произнес Аллегро. — Я слышу какой-то звук. Не шевелитесь. Я пойду проверю.

Она обеспокоенно посмотрела на него, потом кивнула головой и, когда он отнял руку, разом обмякла. Он оттолкнулся от спинки дивана и резко поднялся.

С чего это он так всполошился? Она ничего не слышала.

Поежившись от озноба, она забилась в угол дивана, подобрала под себя ноги, колени прижала к груди. Словно пытаясь стать маленькой. Почти невидимой.

Она наблюдала за тем, как Аллегро движется по ее гостиной, удивляясь грациозности такого верзилы. Он, действительно, был соткан из контрастов.

Пока она, замерев, сидела на диване, тщетно напрягая слух в надежде уловить таинственные звуки, он быстро осмотрел остальные помещения квартиры — спальню, кухню, ванную.

Вернувшись в гостиную, он ободряюще кивнул головой. Она выдавила из себя слабую улыбку, хотя чувствовала себя далеко не комфортно.

Аллегро направился к входной двери.

Корки, дежуривший в вестибюле, вскочил со стула, завидев шефа.

— Ты ничего не видел, не слышал? — рявкнул Аллегро.

— Да, вроде, нет.

— Как тебя понимать, черт возьми? — огрызнулся Аллегро.

Корки нервно переминался с ноги на ногу.

— Тут только что одна пташка залетела. Я… э-э… перекинулся с ней парой слов. Ну… о том, что она здесь делает… и все в таком духе. Она живет в этом доме. Прямо по соседству с мисс Розен. — И он указал на квартиру Викки.

— Она была одна?

Полицейский кивнул.

— И больше никого не было?

Корки покачал головой.

— И ты ничего не слышал?

— Ну, транспорт на улице. Ничего подозрительного.

Аллегро потер подбородок.

— Давай-ка посмотрим. Ты проверь на улице, особое внимание обрати на задний двор. А я пройдусь по этажам.

Корки поднял вверх большой палец и кинулся исполнять приказ шефа. Аллегро заглянул к Саре.

— Сара, идите, закройте дверь. И никому, кроме меня, не открывайте. Поняли?

Она спрыгнула с дивана.

— Позвольте мне пойти с…

Он замотал головой.

— Останьтесь дома. Ничего не бойтесь. Я вернусь через несколько минут.

— Джон!.. — крикнула она, когда он уже закрывал дверь.

— Скорее всего, что ничего страшного, Сара. Но лучше все-таки подстраховаться.

Ромео — непревзойденный мастер головоломок. Он умен и коварен… кровавые злодеяния вполне укладываются в рамки его зловещей натуры… и оттого он еще более опасен.

Доктор Мелани Розен «Опасная грань»

13

Когда Аллегро вышел из ее квартиры, первым желанием Сары было броситься вслед за ним. Но она знала, что он отправит ее назад.

Из-за закрытой двери раздался его голос.

— Запритесь, Сара. И накиньте цепочку.

Она сделала то, что он просил, и привалилась к двери, словно так была ближе к нему. В безопасности. Постепенно его шаги затихли.

Еще пару минут она постояла у двери, пока не расслышала тихий скрип, донесшийся, как ей показалось, из ванной.

— О Боже, — в ужасе прошептала она.

— Это я, мисс Розен. Офицер Карриган. Я на улице, у окна вашей ванной. Оно приоткрыто.

С чего это вдруг оно оказалось открытым? За все то время, что она живет в этой квартире, ей так и не удалось сдвинуть с места тяжелую раму. Она словно срослась с подоконником.

— Мисс Розен? Вы меня слышите? С вами все в порядке, Сара?

— Да, да, я в порядке, — выкрикнула она, нетвердой походкой направляясь к ванной. Свет здесь не горел, и темноту прорезывал лишь лучик фонарика, которым пользовался полицейский, стоявший за окном. Сара включила свет, отпихнула в сторону мокрый пиджак Аллегро, висевший на кронштейне душа. Потянувшись через ванну, она подняла белые пластиковые жалюзи, которые обычно держала опущенными.

— Похоже, тут поработал взломщик, — сказал Корки, направив луч фонарика на подоконник. Полицейский взгромоздился на металлический бак, стоявший на улице как раз под окном ванной. — На подоконнике видны отметины. Наверняка кто-то пытался влезть. Мусорный бак придвинут прямо к самой стене дома. Вы обычно держите его здесь?

— Нет, конечно, нет.

— Ясно. — Он посветил фонариком вдоль узкой улочки, отделявшей дом Сары от соседнего строения, выходившего на Элбион-стрит. — Должно быть, его спугнули. Сейчас здесь никого нет.

У Сары так бешено билось сердце, что от боли ныло в груди. Она зажмурилась, и перед глазами возникло бушующее кровавое море. Там была ее мать. И Мелани. И она сама. Все они плыли по кроваво-красным волнам.

— Пожалуй, я схожу за Аллегро. Он наверняка захочет сам все посмотреть. Ничего здесь не трогайте, договорились?

Кто-то пытался проникнуть к ней в квартиру. Это мог быть самый заурядный воришка. Квартал буквально кишел ими. Но Сара знала, что это был Ромео. Бравирующий своей дерзостью. Орудующий прямо под носом у полицейских. Испытывая при этом несомненное удовольствие. Риск ради риска.

Она мысленно представила, как призрак прокрадывается через окно, прячется в ее крохотной ванной в ожидании, пока уйдет Аллегро… и тогда он сможет выйти из укрытия…

Закрыв глаза, она попыталась нарисовать зрительный образ призрака. Ну, скажем, Роберта Перри. Он как никто другой подходил на эту роль. Но образ Перри был смутным, неосязаемым. Саре почему-то казалось, что у него не хватило бы смелости и выдержки для столь дерзкой выходки. Перри был слишком эмоционален и трогателен в своем отчаянии.

Но кто, если не Перри?

В сознании обозначился другой образ. Теперь уже четко и ясно.

Билл Деннисон.

Она содрогнулась. Безумие какое-то. Нельзя так распускаться и думать о человеке плохо потому лишь, что роман с ним оказался столь жалок. Да и, кроме того, она почему-то считала, что, будь Деннисон кровожадным и жестоким, как Ромео, он бы не упустил возможность расправиться с ней в тот последний вечер, когда они были близки. Да и вообще идиотизмом было думать, что доктор Билл Деннисон, профессиональный психотерапевт, призванный лечить искалеченные людские души, на самом деле мог оказаться искусно замаскировавшимся маньяком.

Шорох шагов за окном вызвал у нее новый прилив ужаса. Она вздохнула с облегчением, увидев Аллегро.

— У вас слух просто феноменальный, Аллегро, — крикнула она нарочито бодрым голосом. Стараясь не выдать испуга.

Аллегро только хмыкнул — сейчас он был весь в работе. Корки подошел к нему сзади и передал фонарик. Сара смотрела, как осторожно он водит лучом по подоконнику, стараясь не касаться его.

— Мне вызвать ребят для снятия отпечатков? — спросил Корки.

— Да. И пройдись по квартирам, окна которых выходят на эту улочку. Проверь, не видел ли кто из жильцов посторонних. — Он посмотрел сквозь стекло на Сару. — Как вы?

— Все в порядке.

— Сидите тихо. Скорее всего, мы его спугнули, но на всякий случай мы с Корки еще разок пройдемся вокруг.

— Не думаю, что его так легко напугать, — сказала она.

— Может, это был всего-навсего хулиган, Сара. Наркоман какой-нибудь.

— Почему бы вам не сказать прямо, что вы думаете по этому поводу?

— Почему бы вам не вернуться в гостиную и не налить себе выпить?

— Послушайте, Аллегро. Ну скажите же наконец. Скажите, что я сама напросилась на это. Пошла к Эмме на передачу и бросила ему вызов. Ну же, говорите.

— Вы сами это сказали за меня. Пойдите, сварите кофе. Ночь предстоит длинная.

Она кивнула головой, но не двинулась с места. На нее опять нашел ступор — состояние, так хорошо ей знакомое. Он подавлял в ней любые эмоции, даже страх.

— Идите же, Сара. — На этот раз это была уже не просьба. Приказ.

Его резкий окрик вывел ее из оцепенения. Она пошла на кухню варить кофе. Задумчиво наблюдала она за тем, как размеренно падают в стеклянный сосуд кофеварки капли темно-коричневой жидкости. Кофе казался крепким. Пожалуй, она переборщила. В самом деле, она даже не посчитала, сколько ложек его положила.

Сейчас очень трудно сосредоточиться на таких пустяках. Сердце до сих пор отчаянно билось. И она даже чувствовала жжение в груди. Сара заглянула в шкафчик в поисках лекарства, потом вспомнила, что какие-то обезболивающие таблетки клала в сумку.

Она направилась в гостиную, но на полпути вдруг резко остановилась. Кровь разом отхлынула от лица. На полу в прихожей, чуть в стороне от входной двери, у коврика лежал белый, ничем не примечательный конверт.

Как долго он здесь пролежал? Выйдя из ванной, Сара даже не подумала взглянуть в ту сторону.

Если Ромео подсунул конверт только что, он, вполне возможно, еще стоит под дверью. Если она сейчас откроет, у нее есть шанс столкнуться с ним лицом к лицу. И тогда наконец исчезнут сомнения в том, кто скрывается за столь романтичным прозвищем. Она увидит своего противника. Все будет кончено.

Кончено.

Раздался громкий стук в дверь. Сара застыла от ужаса.

Стук повторился.

— Сара, это я. Джон. — Короткая пауза. — Аллегро.

Она бросилась к конверту и засунула его под коврик. Она вновь спасала тайну Мелани. И ее честь. Распахнув дверь, она бросилась в объятия Аллегро.

— Все в порядке, Сара. Я никого не увидел. — Он чувствовал, как она дрожит, и попытался утешить ее, обняв крепче.

— Он был здесь. Я знаю.

Аллегро чуть отстранился и заглянул ей в глаза.

— Вы кого-нибудь видели?

— Нет, но… — Покажи ему. Даже если это опять страничка из дневника Мелани. Покажи ему. Покажи.

— Что «но», Сара? — настойчиво добивался он ответа.

Она прижалась к нему. Да, нужно будет показать письмо. Но только после того как прочтет сама. Это ее долг перед Мелани.

— Я вызвал подкрепление. Мы прочешем всю округу. Не волнуйтесь, Сара. Если он где-то рядом, мы обязательно его схватим.

Она никак не могла унять дрожь. В голове пронеслось видение: она стоит в холле их дома, на ней свадебное платье матери. В руке она что-то держит. Что-то живое и пульсирующее. Сердце. Истекающее кровью сердце. Сердце Мелани. Нет, нет. Я не хотела этого. Клянусь. Не хотела. Не хотела.

— Чего не хотела, Сара?

У нее вырвался изумленный вздох. Неужели он читает ее мысли? Неужели она уже совсем не владеет собой?

Она высвободилась из его объятий.

— Ничего. Ничего.

Он промолчал. Все так же, ни слова не говоря, прошел в комнату.

— Что вы собираетесь делать? — спросила она, увидев, что Аллегро направился к телефону. Достав из заднего кармана брюк записную книжку, он начал набирать номер.

Сара приблизилась к нему, так что даже расслышала гудки на другом конце провода. На десятом по счету Аллегро повесил трубку.

— Автоответчика нет.

— Кому вы звонили?

Он долго и внимательно смотрел на нее.

— Перри.

Не успела она и рта раскрыть, как он уже опередил ее своим комментарием.

— Это означает, что его нет дома, и не более того. А может, он просто не снимает трубку. Его, наверное, одолели интервьюеры. Пресса уже пронюхала, что именно он обнаружил… Мелани. Так что его желание не отвечать на телефонные звонки вполне объяснимо.

Сара схватила трубку. Теперь ее очередь набрать номер. Она вдруг засомневалась, хотя знала номер наизусть. Опять борьба с самой собой. Вероятно, то, что она делает, — это безумие, рассуждала Сара и тем не менее изо всех сил нажимала на кнопки телефона.

На четвертый звонок ответили. Она отвела трубку от уха, так чтобы Аллегро мог расслышать голос на другом конце провода.

«Говорит Билл Деннисон. Меня нет дома, но, если вы оставите свое сообщение, я обязательно свяжусь с вами, как только смогу».

Сара повесила трубку. Аллегро стоял, молча уставившись на нее.

— Я знаю, — сказала она. — Это ничего не значит. Стало быть, нечего об этом и говорить. — В голосе ее смешались горечь, раздражение и страх.

Их взгляды встретились. С улицы доносились отдаленные отзвуки сирен.

— Почему вы решили, что это мог быть ваш зять? — спросил Аллегро.

— Бывший зять. Да сама не знаю, что на меня нашло. Вы же видите, в каком я состоянии.

— Сара… вы что-то не договариваете.

У нее вырвался смешок.

— У нас был роман. Если это можно так назвать.

Он прищурился.

— У вас с Деннисоном?

Она кивнула головой. Почему я ему об этом рассказываю?

— А как бы вы сами его назвали? — спросил он.

— Величайшей глупостью, — ответила она. — Кажется, мне всю жизнь суждено довольствоваться бывшими в употреблении любовниками Мелани. — А Джон — не из их ли числа? И не в этом ли кроется истинная причина его притягательности для нее?

Повисло напряженное молчание.

— Готов кофе?

Сара сухо рассмеялась — отчасти чтобы скрыть смущение.

— Что, вдруг пересохло в горле, детектив?

Аллегро не сводил с нее пристального взгляда.

— Хватит ходить вокруг да около, Сара. Задавайте вопрос, который вас мучает.

— Вы с Мелани были любовниками?

Он ничуть не смутился.

— Нет. Хотел ли я быть ее любовником? И да, и нет. — Он улыбнулся. — Ну, что, такой ответ кажется вам двусмысленным?

Она не успела ответить: раздался стук в дверь. И только тогда Сара осознала, что сирены, которые только что были так далеко, теперь громко завывали под окнами ее квартиры.

Аллегро на мгновение прижался лбом к ее лбу, но это мимолетное прикосновение для Сары было подобно электрическому разряду.

— Потом. — Он отстранился от нее и направился к двери.

Чем не двусмысленность?


Прибывший наряд полиции развил кипучую деятельность. Полицейские прочесывали округу, искали отпечатки пальцев, опрашивали жителей. Пресса неотступно следовала за ними, изголодавшись по сенсациям.

Сразу после беседы с полицейскими Викки возник на пороге квартиры Сары.

— Ты действительно считаешь, что это был он? Ромео?

Глядя на пышную прическу соседа, его яркий макияж и шелковое, ультраженственное домашнее платье, Сара почему-то вспомнила ту фотографию, на которой мужественный красавец Вик был запечатлен на песчаном пляже в обнимку со своей симпатичной матушкой.

— Сама не знаю, — осторожно ответила Сара, мысленно представляя Викки без рыжей шевелюры, которая при ближайшем рассмотрении оказалась париком, без искусно нанесенного макияжа, пестрого наряда. Годы, прошедшие со дня того памятного снимка, добавили лицу Викки морщинок, округлили его подбородок, но не изменили главного: эффектную особу, стоявшую сейчас перед Сарой, можно было легко преобразить в исключительно привлекательного самца. Викки, Вик. Как хамелеон…

Сара лихорадочно соображала. Когда Корки увидел входящего в дом Викки? Не сразу ли после того, как Аллегро услышал доносившийся из ванной шорох? Не могло ли так случиться, что Викки, пытавшийся открыть окно, испугался поднятого шума и оставил свою затею? А может, замысел состоял в другом? Отвлечь Аллегро и Корки на поиски неведомого злоумышленника, а самому в это время подсунуть под дверь конверт?

Сара побледнела от страха. Она совсем забыла о том злополучном конверте, который в спешке спрятала под ковриком.

— Дорогая, ты побелела как полотно, — запричитал Викки. — Ну-ка, дай я тебе помогу…

Сара очнулась, стоило Викки приблизиться к ней. Одна мысль о него прикосновении…

— Нет, пожалуйста. Я в порядке, — твердо произнесла она, заметив при этом, как изменился в лице трансвестит. Была ли это искренняя обида или актерская игра, за которой скрывались куда более зловещие эмоции? «Безумие какое-то», — подумала Сара. Она и впрямь начинает сходить с ума. Подозревает каждого, выискивая тайный, злодейский смысл в словах, жестах и даже внешности. Сначала Перри, потом Билл, теперь вот Викки. Она вспомнила и ощущение панического ужаса, которое испытала, когда рука Джона Аллегро зажала ей рот.

— Что ж, я, пожалуй, пойду, — сказал Викки и натянуто улыбнулся. — Такой красотке, как я, нужен хороший сон.

Стараясь подавить в себе вспышку паранойи, Сара поспешила взять соседа за руку и дружески пожала ее.

— Извини. Я сейчас немножко не в себе.

На этот раз Викки улыбнулся от души.

— Будь я в твоей обувке, я бы чувствовал то же самое.

Сара инстинктивно опустила взгляд на огромные ступни Викки. Тот ухмыльнулся.

— Да, я знаю, о чем ты думаешь. Мои копыта вряд ли втиснутся в твои изящные сандалики.

Сара уловила оттенок зависти в хрипловатом голосе соседа. Наверное, у его матери тоже была маленькая ножка? А у жертв Ромео? У Мелани был шестой размер обуви. Браво, Розен. Убитых объединяло не то, что все они были молоды, удачливы, независимы. У них были маленькие ножки. Блестящая версия. Ромео — трансвестит, помешанный на изящных женских ступнях!

— Я ухожу, ко, если вдруг тебе что-нибудь понадобится, детка…

— Спасибо, Викки. Я дам тебе знать.

Дверь закрылась, а Сара все стояла в прихожей, чувствуя, как пульсирует кровь в висках. Она не сводила взгляда с коврика, под которым скрывалось последнее послание Ромео. Крепко обхватив себя руками, она мечтательно подумала о том, как приятно было оказаться, хотя и на мгновение, в объятиях Аллегро. И тут же ожили дремавшие в ней фантазии.

Всю жизнь она гнала от себя порочные мысли о сексуальной близости, которые лишь раздражали и понапрасну беспокоили. Сейчас же она находила в них удовольствие. Джон Аллегро вполне подходил на роль воображаемого любовника. Думая о нем, она могла отвлечься от мыслей о другом — монстре, который настойчиво преследовал ее, заявляя на нее свои права. Ромео. Если она уступит, он полностью завладеет ее душой, телом, мыслями. Он был так близок, что она даже чувствовала его сатанинский запах. Подобный зловонию немытых подмышек. Немытой плоти.

Смрад, исходивший от него, был омерзителен. Сара вдруг представила, как проникает он сквозь поры ее кожи, как гнилая порча разносится по ее организму, поражая здоровые ткани. И ничто не могло остановить этот процесс. Сара была бессильна. Беззащитна. Одинока.

Впрочем, оставался выход: довериться Джону. По крайней мере, она избавится от одиночества. Он защитит ее. И не только потому, что это была его работа. Она чувствовала, что неведомая сила влечет его к ней. И влечение это было взаимным. Пошел ты к черту, Фельдман. Все ты врешь. Джон для меня — не субститут отца. Между ним и отцом нет ничего общего. Наконец я встретила человека порядочного, внимательного, сексуального. На этот раз я не позволю тебе вмешаться, Фельдман.

Дрожащей рукой она нащупала под ковриком конверт. Еще не вскрыв его, она уже приняла решение. Как только уберутся полицейские и они с Джоном вновь останутся одни, она покажет ему письмо. Каким бы ни было его содержание. И предыдущее письмо она тоже отдаст. Тогда и он узнает тайные фантазии Мелани.

А мои?

Зазвонил телефон. Вздрогнув от неожиданности, она сунула конверт в карман юбки. Трубку она снимать не стала — был включен автоответчик, — но, заслышав голос Майкла Вагнера, прозвучавший после сигнала, поспешила к телефону.

— Извините, — сказала Сара в трубку.

— За что? — спросил Вагнер.

Она разволновалась.

— Я хочу сказать… я дома, — пробормотала она первое, что пришло на ум.

— Рад это слышать.

— Не понимаю.

— Я за вас беспокоился. Как вы там?

— Все в порядке. Кто-то пытался проникнуть в квартиру.

— Я в курсе. Потому и звоню.

— Я думала, вы тоже приедете, — выпалила Сара и, смутившись, поспешила добавить: — Это мог быть…

— Да, я знаю, — сказал он. Имя Ромео, хотя и не произнесенное вслух, повисло в воздухе. — Через час я буду у вас, Сара. Я еду из Леди.

— Из Леди?

— Да, это городок на юге Сакраменто.

— О.

— Места моего детства.

— Вашего детства?

— Да, я там вырос. Мой отчим до сих пор там живет. Сегодня день его рождения. Я ездил к нему на обед. Забавно, но, стоит куда-нибудь отъехать, как в другом месте происходят самые интересные события, — пошутил он.

— Ко мне это не относится, — мрачно произнесла Сара. — Я всегда оказываюсь в эпицентре интересных событий. Но сейчас я бы предпочла оказаться в другом месте.

В трубке воцарилось молчание.

— Извините, — прервала она затянувшуюся паузу.

— Вы слишком часто произносите это слово.

— Да нет.

— Джон там, у вас? Аллегро? — спросил он. Как будто ей требовалось уточнение. Как будто она не начала уже мысленно называть его Джоном.

— Да. Нет. То есть сейчас его нет поблизости, но я могу позвать.

— Не стоит. Просто скажите ему, что я уже в пути, скоро буду.

Сара посмотрела на часы. Было начало двенадцатого. Джон, несомненно, был прав в одном: ночь обещала быть длинной.

Его жилище. Мрачная каморка в нескольких кварталах от клуба. Вонючий матрац на грязном полу. Все это не имело бы значения. Если бы только он мог дать то, что мне нужно. Но он оплошал. Ему не хватило ума и такта. Он все повторял: «Я так и думал, что это именно то, что тебе нужно, детка». И продолжал истязать меня. Он ничего не понял. Абсолютно ничего не понял. Никто из них не смог меня понять. Только ты.

Из дневника М.Р.

14

Теряю голову. Вчера вечером отправилась в Мишн-дистрикт. Себе сказала, что хочу повидать Сару. Но это был лишь предлог. На самом деле оказалась в ночном клубе, что неподалеку от Шестнадцатой улицы. Раньше там не бывала, но кое-что слышала. Это одно из тайных преимуществ моей профессии.

Заведение провоняло пивом, потом, алкоголем. У темноокрашенных стен жмутся парочки. У стойки бара — любители выпить. Обнаженные танцовщицы с пустыми взглядами устало дергаются на сцене в некоем подобии рока.

Вот-вот должно начаться шоу. Танцовщицы покидают сцену, свет гаснет и вновь зажигается с появлением на сцене первой пары. Женщина в купальнике из дешевой золотистой парчи, с собачьим ошейником, инкрустированным искусственными камнями. Передвигается она на четвереньках; на поводке ее ведет голубоглазый блондин в черных плавках-бикини. В руке он держит толстый черный хлыст. На лице его — дьявольская улыбка. Он нежно поглаживает конец плети, предвкушая тот момент, когда запустит ее в дело.

Потом я увидела его, сидящего за отдельным столиком в дальней кабинке. Он не смотрел на сцену. Он откровенно разглядывал меня. Темные, пустые глаза. Взгляд искоса. Скользкий тип.

Его жилище. Мрачная каморка в нескольких кварталах от клуба. Вонючий матрац на грязном полу. Все это не имело бы значения. Если бы только он мог дать то, что мне нужно. Но он оплошал. Ему не хватило ума и такта. Он все повторял: «Я так и думал, что это именно то, что тебе нужно, детка». И продолжал истязать меня. Он ничего не понял. Абсолютно ничего не понял. Никто из них не смог меня понять.

Только ты.


Трудно было догадаться, какие чувства испытывал Аллегро, читая выдержки из дневника Мелани. На мгновение Саре показалось, что он близок к тому, чтобы разрыдаться. Но уже в следующую минуту лицо его стало суровым и жестоким.

На отдельном листке письма шел постскриптум от Ромео. Аллегро еще не добрался до него. Пока он читал откровения Мелани.

Что он чувствовал? О чем думал? Сара сгорала от любопытства, но спрашивать боялась.

Вместо вопроса прозвучал ее собственный ответ. В нем сквозили упрек, злость и нескрываемое отвращение.

— Это не моя сестра. Я никогда не знала эту… эту женщину. Дикую, необузданную, непредсказуемую.

Новое послание от Ромео было похлеще предыдущего. Теперь уже не оставалось сомнений в том, что Мелани не просто предавалась мрачным фантазиям. Они были своеобразным мотивом ее поступков.

— У меня в голове не укладывается, как может женщина жаждать унижения, пытки. И уж никак не ожидала я этого от Мелани.

— Может, она вовсе и не жаждала этого, — сдавленным голосом произнес Аллегро.

— Что вы хотите этим сказать? — Что он знал о ее сестре такого, чего не знала она? Насколько откровенна была с ним Мелани? И насколько близки они были? Ужасно. Она-то думала, что утаивает от Аллегро секреты своей сестры, а, возможно, все было совсем наоборот.

И ты хотела довериться ему. Глупая, легковерная идиотка. Вечно ты оказываешься в дураках. Тебя так просто обвести вокруг пальца.

— Только то, что я и сам не знаю ответа, — сказал Аллегро, и в голосе его прозвучали обида и раздражение. — Я же не психиатр. Спросите своего приятеля Фельдмана.

Сара поморщилась. Спросить Фельдмана. Верно. Этот вездесущий сукин сын наверняка найдется с ответом. У него они припасены в избытке.

Вновь перед глазами возникла сцена в кабинете Фельдмана, случайным очевидцем которой она оказалась четырнадцать лет тому назад. Все это время она старательно гнала прочь эти воспоминания. Сейчас они вновь ожили. Не столько мучительно было возвращаться к ощущениям, которые она испытала, застав Фельдмана и Мелани в объятиях друг друга, сколько думать о том, что же происходило в кабинете психиатра после ее позорного бегства. Неужели Мелани делилась с Фельдманом своими мазохистскими фантазиями — как, возможно, делилась с Аллегро и всеми остальными своими поклонниками? Возбудили ли Фельдмана ее откровения? Неужели в те минуты, когда ее терзала рвота, сестра и доктор предавались пороку?

Да, конечно, так оно и было. Она явственно представила себе весь пошлый сценарий. И уже не могла избавиться от назойливого видения. На ее глазах разыгрывалось отвратительное зрелище.


Они не разжимают объятий. Их лица блестят от пота. Дыхание громкое, хриплое. Они уже не властны над собой.

— Хочешь его? Хочешь? — Он поддразнивает ее хрипловатым шепотом, кивая на свой возбужденный пенис. О, он такой огромный, твердый.

Мольба Мелани:

— Я хочу его. Хочу.

Грубый смех Фельдмана. Теперь она в его власти. Теперь он может делать с ней все, что захочет. Она послушно исполнит его волю.

Она это знает. Она этого хочет.

Он грубо опрокидывает ее на кушетку. Она обмякшая, как плюшевая кукла. Тяжело дышит.

О да, она его хочет. Она в его ловушке. Она готова отдаться ему.

Посмотри, как светятся желанием ее глаза. И эта похотливая улыбка на губах.

Он опускается на нее. Варварски срывает с нее блузку, юбку, кружевной лифчик…

— Нет, подожди, подожди. Нет…

В глазах Мелани ужас.

Сара видит его, чувствует его, он словно проникает в глотку. Оставляя после себя прогорклый, отвратительный привкус. Но она, как зачарованная, продолжает наблюдать.

Он обрушивается на нее с кулаками, месит ее, словно тесто. Заламывает ей руки за спину, связывает их галстуком, вновь опрокидывает.

— Ты этого хотела, малышка? — грубо шепчет он, не прекращая побоев.

А она все плачет. Только теперь обреченно приговаривая:

— Да, да, да…


Зачем она так истязает себя? Неужели недостаточно тех мучений, которые приносит ей память, вызывая к жизни воспоминания о реальных событиях? К чему еще эти мрачные фантазии? Зачем воображать чудовищную сцену близости Мелани и Фельдмана? Может, в ней подсознательно зреет мысль о том, что Фельдман как никто другой годится на роль Ромео? Почему бы тогда не ввести его в список подозреваемых? В самом деле, почему?

— Есть еще что-нибудь? — Голос Аллегро прозвучал глухо, словно донесся из дальнего конца длинного туннеля.

— Еще?

— Раз уж вы решились на откровенность, Сара…

Нет смысла скрывать эти зловещие послания. Она достала из сумки еще одно письмо и послушно протянула Аллегро.

Тот молча прочитал, потом поднял на нее взгляд.

— Я знаю, насколько это для вас болезненно.

Она никак не могла сфокусировать на нем взгляд. Перед глазами мелькали грязные искаженные тени. Но его присутствие она ощущала отчетливо. Чувствовала его пропитанное алкогольными парами дыхание. Смешанное с запахом ментола. Освежающие пастилки?

А по ту сторону двери, как ей казалось, притаился Ромео. Он, словно тигр, распластался на холодном полу и злобно урчал, облизывая лапы, — прислушиваясь, наблюдая, выжидая, когда настанет подходящий момент и он сможет броситься на свою добычу.

— Очевидно, Мелани была увлечена тем мужчиной, о котором писала. Это постоянное обращение «ты». Несомненно, он дал ей то, чего не могли дать другие… — тихо прошептала она. — Должно быть, речь шла о Ромео.

— Вполне возможно, — безучастно произнес Аллегро, запихивая в карман брюк листики из дневника Мелани.

Сара поморщилась. Аллегро забирал с собой то немногое, что оставалось у нее от сестры. Еще одно предательство. Не такой ли приговор вынес бы ты, Фельдман? Но как тогда быть с твоим предательством? Я же видела вас вместе… видела тебя.

— Скажите, о чем вы думаете, Сара. — Аллегро пришлось дважды повторить свою просьбу.

— Вы решите, что я… сумасшедшая.

Он улыбнулся.

— Я люблю сумасшедших. Так что не смущайтесь.

— Я думала о Фельдмане. Что, если это он? Что, если он и есть Ромео?

— Что вам дает основание так думать?

Только потому, что тон его был бесстрастным, Сара решилась на откровенность.

— Фельдман и Мелани вполне могли быть любовниками.

— Этого обстоятельства недостаточно для того, чтобы подозревать Фельдмана, — возразил Аллегро.

Она отвернулась. Насколько легко ей было представить Мелани и Фельдман в роли любовников, настолько же абсурдной казалась мысль о том, что психиатр мог быть тем маньяком-убийцей, который зверски насиловал женщин и крал их сердца.


Вагнер позвонил Эмме Марголис в начале второго ночи. Несмотря на столь поздний час, она тут же сняла трубку.

— Похоже, я вас не разбудил.

— Кто может спать сейчас?

— Я звоню от Сары. Кто-то пытался пробраться к ней в квартиру. Мы с Джоном хотим, чтобы она на какое-то время переехала отсюда. Она говорит, что переселится в отель, но я…

— Сейчас же везите ее ко мне, — взволнованно произнесла Эмма. — Она может жить у меня, сколько ей захочется.

— Хорошо, — сказал Вагнер и кивнул своему партнеру, который стоял рядом. — Она сейчас укладывает вещи. Через двадцать минут мы будем у вас.

— Я пока приготовлю чего-нибудь успокоительного. Да и мне пара таблеток валиума тоже не помешает.

— Вы не будете жалеть о том, что суетесь в это дело?

— Может, если бы я сунулась раньше… — Эмма не договорила. — Нет, Вагнер, жалеть я не буду.


Часа в два ночи Аллегро и Вагнер сидели в кафе на первом этаже Дворца правосудия. Доставив Сару к Эмме, Вагнер вернулся в офис и застал там своего коллегу, который сидел за рабочим столом, уткнувшись в досье Ромео. Вагнер вытащил Аллегро на чашку кофе — пауза была просто необходима, ведь впереди был напряженный рабочий день.

В кафе витали запахи китайской кухни. Ничего удивительного. Днем повара-китайцы потчевали посетителей кафе разнообразными национальными блюдами — начиная от яичных рулетов и жареного риса и кончая креветками по-сычуаньски и «ло-мейн».

Вагнер заметил, что Аллегро внимательно следит за тем, как он уплетает огромный кусок яблочного пирога. Он улыбнулся.

— За обедом мне не удалось поесть всласть.

Аллегро вспомнил, что вечером Вагнер навещал своего отчима в Леди.

— Ну, как поживает старый говнюк? — спросил Аллегро, добавив сахара в кофе. Старым говнюком окрестил отчима сам Вагнер.

— Говнюк он и есть говнюк, — ответил Вагнер закуривая. — Начал жаловаться на то, что полетела передача у «короллы», которую я купил ему на нашем аукционе в прошлом году. Даже не удосужился открыть мой подарок ко дню рождения. А уж когда узнал, что это не бутылка, скорчил такую физиономию… Можно подумать, будто не пил целую вечность. А сам уже еле на ногах стоял, когда я приехал.

Аллегро нахмурился. В памяти всплыли воспоминания о запойных деньках, которых в его жизни было предостаточно. Может, поэтому он и сидел сейчас с Вагнером именно за чашкой кофе. Втайне мечтая о заветной бутылке «Джим Бим», которая, словно возлюбленная, ждала его дома.

— Зачем ты вообще тогда поехал к нему, зная, что он опять напьется?

Вагнер пожал плечами.

— Мать моя обожала дни рождения. И Джо тоже. Одному Богу известно, за что. Наверное, я делаю это для нее. Она была бы рада узнать, что я навещаю Джо в дни его рождения. Глупо, да?

Аллегро что-то буркнул себе под нос.

Ему было одинаково противно хлебать сейчас этот кофейный суррогат и обсуждать пьяницу-отчима Вагнера.

— Что ты думаешь насчет происшедшего? — спросил Вагнер.

Аллегро нахмурился.

— Возможно, в этом есть свои плюсы. Парень явно начинает рисковать. И, чем активнее мы будем выманивать его из норы, тем больше у нас шансов поймать его.

— Не мы же его выманиваем. Сара. Ведь не станешь же ты отрицать, что он отважился на эту вылазку только после ее выступления по телевидению.

Аллегро взглянул на коллегу.

— Сара говорила что-нибудь, пока вы ехали к Эмме?

— Она расстроена тем, что мы не поймали мерзавца. Я сказал ей, что тоже расстроен.

— Выходит, нас трое таких расстроенных.

— Завтра пощиплем Перри?

Аллегро кивнул головой.

— Да, и Деннисона с Фельдманом тоже.

— Деннисона уж непременно. Помнишь, что он плел насчет свадебного ужина? Так вот, перед отъездом в Леди я побеседовал с менеджером в «Коста». Деннисон переговорил с ним об этом, пока доктор пудрила нос. Когда же менеджер подошел к столику и поздравил ее, она, как ему показалось, была очень удивлена и вела себя так, будто не понимает, о чем идет речь. Я бы сказал, Деннисон бежит впереди паровоза. — Вагнер сделал паузу. — Или стряпает себе алиби.

Аллегро слабо улыбнулся.

— Готов спорить на что угодно: она не вернулась бы к нему.

— А Фельдман? Этот старикан — и вдруг Ромео? Что-то я не представляю его в такой роли.

— Он был ее наставником или — как хочешь его называй. Сара первая упомянула о нем как о наиболее вероятном кандидате в убийцы.

Вагнер закатил глаза.

— Фельдман и Мелани — любовники? Но он явно не предел мечтаний для женщины. Я бы даже сказал, что он просто отвратителен.

— Ты же не женщина.

Вагнер ухмыльнулся.

— Верно подмечено.

— Мелани консультировалась с ним по поводу некоторых своих пациентов. Может, рассказывала ему и о Перри. Или еще о каком-нибудь шизике, который тоже подходит на роль подозреваемого. — Аллегро провел рукой по лицу. Жесткая щетина царапнула ладонь. — Похоже, денек у нас сегодня будет жарким.

В общем-то, и до сих пор они не сидели без дела. После убийства Мелани группа по поимке Ромео была увеличена вдвое. Полицейские работали день и ночь, проверяя алиби всех подозреваемых, опрашивая их подчиненных, знакомых, родственников на предмет обнаружения улик. Они прочесывали секс-клубы, предъявляя там фотографии жертв Ромео. Если случалось, что кто-то узнавал женщин по фотографиям, тут же следователь предлагал взглянуть на фотоснимки подозреваемых. Не был ли замечен кто-то из них рядом с убитыми? А может, они посещали клуб отдельно?

Минут двадцать назад Аллегро поднял с постели одного из своих сотрудников, приказав ему отыскать того негодяя, о котором писала в своем дневнике Мелани. Парня, которого она подцепила в баре на Шестнадцатой улице.

У Аллегро пересохло во рту. Он представил Мелани в убогой конуре с этим ублюдком. И тут же подумал о припрятанной дома бутылке виски.


Эмма Марголис расправила плюшевый цветастый плед.

— Этот диван очень удобный. Я покупала его для родителей Дугласа, — сказала она Саре.

— Дугласа?

— Да, это мой бывший муж. Его родители так радовались нашему разводу, что даже устроили вечеринку по этому поводу.

Сара с трудом сдерживала зевоту.

Эмма виновато улыбнулась.

— Как бы то ни было, если уж вечно всем недовольные родители Дугласа спали на этом диване и не жаловались, значит, он должен быть чертовски удобным.

Сара выдавила из себя слабую улыбку в ответ.

— Я уверена, что так оно и есть.

Эмма нахмурилась.

— Что-то я заболталась. Вообще-то я не болтлива. Ненавижу болтунов.

— Вы очень расстроены, — тихо произнесла Сара.

— Да, но все равно это не сравнимо с тем, что переживаете сейчас вы. — Она теребил шнурок на своем бледно-голубом фланелевом халате. — У вас есть в чем спать? Я могу одолжить вам ночную сорочку. Или пижаму. Что хотите. — Она засунула руки в глубокие карманы халата. — Я вас, наверное, утомила своей опекой?

— Нет. — По правде говоря, Сара была тронута вниманием Эммы. Давно уже не чувствовала она заботу…

— Завтра спите сколько угодно. Я почти весь день буду дома.

— Разве завтра вы не готовитесь к вечернему эфиру?

— Я отъеду в час на студию, но к четырем вернусь домой, если только не произойдет ничего сверхъестественного. Да, кстати, чтобы вы знали: мой номер телефона не значится в справочниках, так что вам не стоит волноваться насчет нежелательных звонков… ну, от репортеров или… мало ли от кого.

— Он никогда не звонит по телефону. Не думаю, что он будет звонить сюда.

— Откуда такая уверенность? — спросила Эмма.

— Он наверняка боится, что я узнаю его голос.

Эмма насторожилась.

— Вы говорите так, словно не сомневаетесь в том, что это кто-то из числа ваших знакомых. Есть идеи на этот счет?

— Это что, домашняя заготовка для завтрашнего вечернего эфира? — устало произнесла Сара.

— Черт возьми, Сара. Неужели вы не понимаете? — возмутилась Эмма. — Этот маньяк отнял у меня двоих друзей. Чувство вины не оставляет меня ни днем, ни ночью. Меня гложет сознание того, что я не уберегла их от смерти, более того — даже спровоцировала ее. Мне становится не по себе при одной лишь мысли об этом. И еще — очень страшно. Я тоже хочу остановить его. Остановить, прежде чем он пополнит вами список своих жертв. — С этими словами она развернулась и направилась к двери.

— Подождите. Пожалуйста.

Эмма остановилась.

— Вам что-нибудь нужно? — сердито спросила она.

— Нет. То есть, да. Извините меня, Эмма. Я не хотела… я вообще уже не соображаю, что говорю. Да и о чем думаю тоже. — Сара никак не могла решиться довериться кому-то. Ей так не хотелось рисковать своей независимостью.

Она присела на край дивана. Провела пальцами по желтым цветкам на плюшевом пледе.

— Уступить сейчас, сдаться — проще всего. И, возможно, в конце концов я и приду к этому. Так много всего на меня навалилось. Иногда мне кажется, что он уже одержал победу, что именно я буду следующей жертвой и… а, в общем-то, какая разница…

— Сара, секунду…

— Джон Аллегро считает, что я сунулась в вашу программу лишь в подражание Мелани. Но это не так. До того как Мелани… убили, я шла по жизни своим путем — своим, понимаете? И меня вовсе не волновало, как и чем живет сестра. Собственно говоря, я и над своей жизнью не очень-то задумывалась. И вот теперь эта беспечность и безразличие оборачиваются против меня. Угрызения совести не дают мне покоя, рвут в клочья мою плоть, объедки же потом достанутся Ромео.

— Не говорите так, Сара. За вами круглосуточно наблюдают полицейские. Вы под их надежной защитой до тех пор, пока не поймают этого психопата.

— Если поймают. Я не могу сидеть здесь и ждать, Эмма. Тридцать два года я все жду, скрываюсь от проблем, покоряюсь судьбе, вместо того чтобы действовать самостоятельно и самой вершить свою судьбу. Вы вот сказали, что дружили с Мелани. Она была откровенна с вами? Я не имею в виду телеэфир.

Эмма кивнула головой.

— Она, наверное, объясняла, почему некоторые женщины так подвержены… сексуальным извращениям?

— Ну… как вам сказать… однажды мы все вместе обсуждали проблему садомазохизма.

— Все вместе?

Эмма уставилась в пол.

— Это было после записи последней телепередачи. Там, во Дворце правосудия. Мы задержались после съемки. Я, Мелани, Аллегро и Вагнер. Завели разговор о том, что, может быть, именно заниженная самооценка толкает некоторых женщин к садомазохизму. Мелани тогда сказала, что, возможно, причина кроется в обостренном чувстве вины, которое испытывают эти женщины. Отсюда — острая потребность в наказании за свои порочные сексуальные фантазии и презренные мысли…

— Продолжайте.

Эмма вздохнула.

— Кажется, Аллегро что-то говорил о том, что, по его мнению, садомазохизм для женщин — это секс без ограничений, не отягощенный муками совести. Мол, нельзя же упрекнуть женщину в том, что ей нравится процесс истязания. Помню, меня это ужасно взбесило. Я сказала, что он несет чушь. Вагнер согласился со мной. Я была уверена в том, то и Мелани нас поддержит. Но она была солидарна с Аллегро, сказав, что многие девушки в силу своего воспитания воспринимают секс как некий порок и соглашаются на него только по принуждению. Я лишь усмехнулась в ответ на это. Но что меня шокировало…

— Что?

— То, как Мелани бросилась оправдывать женщин, которых возбуждает лишь грубый секс. Она говорила о том, что они на самом деле хотят быть порочными, бесстыжими, грязными.

Сара чувствовала, как бешено бьется сердце.

— Я сказала, что за такие теории феминистки вздернули бы ее на дыбе.

Сара пристально вгляделась в ее лицо.

— Вас это огорчило.

Эмма безучастно произнесла:

— Что вы от меня хотите, Сара?

— Я хочу понять. Разве вы не видите? Я отчаянно хочу понять, Эмма. — Она поколебалась и добавила: — Ведь наряду с гнусными записками и романтическими подарками Ромео присылает мне страницы из дневника Мелани.

— О Боже.

— Вы знали о дневнике?

— Я знала, что она ведет дневник. Однажды она сказала мне, что для нее это своего рода отдушина. Только дневнику она может доверить свои сокровенные мысли и чувства. И фантазии. Она и мне порекомендовала вести дневник. — Эмма слегка улыбнулась. — Иногда у нее проскальзывали менторские замашки.

— Она когда-нибудь делилась с вами своими фантазиями?

Эмма не ответила.

Сара истолковала ее молчание как утвердительный ответ.

— И у вас были подобные фантазии? Вы говорили о них Мелани?

— В этом не было необходимости. Она уже знала.

— Не понимаю.

— Около года тому назад я готовила передачу об альтернативном сексе. В Институте психоанализа в Бэй-Эриа я беседовала со многими специалистами в этой области, встречалась и с полицейскими, которые патрулируют злачные кварталы города. Так я познакомилась с Вагнером. Уговорила его взять нас с оператором в один из секс-клубов. — Эмма нерешительно добавила: — Я увидела там вашу сестру, Сара.

— Вы видели Мелани…

— Это не то, что вы думаете. Она не искала там знакомств. Майк сказал мне, что хозяйка клуба была ее пациенткой и попросила ее прийти.

— Вы с Мелани когда-нибудь говорили об этом?

— Да, уже потом. Когда подружились. Она сказала, что видела меня в клубе, и я призналась ей в том, что секс-шоу меня возбудило.

— А ее?

— Она не сказала. Если честно, мы больше говорили о своих бывших мужьях.

— Она говорила с вами о Билле Деннисоне?

— Немного. Я ей сказала, что одно время была его пациенткой.

— Вы лечились у Билла?

Эмма скорчила гримасу.

— Да всего два месяца, потом бросила. Меня раздражали его вопросы насчет моих сексуальных фантазий. А когда я призналась, что была в том секс-клубе и шоу меня возбудило, он начал буквально выпытывать у меня подробности. Мне было очень неловко. Он как будто и сам возбуждался от этих расспросов. Все это я ему и высказала прямо в глаза. Он заявил, что это мои домыслы. Я обозвала его шарлатаном, и на том мы расстались. — Взгляд ее вдруг стал задумчив. — Может, Деннисон и был прав. Может, я и впрямь поддалась эмоциям. Но я не могла быть до конца откровенной с ним. Есть одно обстоятельство…

— Что за обстоятельство?

Эмма хрустнула пальцами. Лоб ее прорезали глубокие морщины.

— Дело в том, что это был не первый мои визит… — Она избегала смотреть на Сару. — Пару раз я уже бывала в подобных клубах. Собственно, это и натолкнуло меня на мысль сделать такую передачу. С той женщиной… юристом… я познакомилась в оздоровительном клубе… за несколько месяцев до этого… — Она замолчала. Губы ее дрогнули, а в темных глазах промелькнула боль — признание давалось ей нелегко.

Сара в упор смотрела на нее. Она чувствовала, что вот-вот встанут на свои места звенья логической цепочки.

— Так это была она? Та подруга, о которой вы мне рассказывали у Фельдмана после похорон? Первая жертва Ромео? Какая-то Дайана. Колман? Корман?

— Корбетт, — бесцветным голосом произнесла Эмма. — Да. Дайана уговорила меня пойти в секс-клуб. Я не то чтобы очень сопротивлялась. С Дугом мы к тому времени уже расстались. Настроение у меня было подавленное. И потом… мне было любопытно. Дайана представила дело так, что мы только посмотрим мужской стриптиз. — Она нервно теребила кушак халата.

— Так оно и вышло?

— Нет. Все оказалось гораздо серьезнее. Увидев то, что происходит на сцене, я чуть не выбежала из зала — такая меня охватила паника. Но Дайана удержала меня, убедив в том, что все происходящее — чистая условность. Что все мы взрослые люди и никакого насилия над нами быть не может. Ничего не произойдет вопреки моему желанию.

— Она была права?

— Да.

— Где это было?

— В клубе на окраине города. Помойка, конечно, бывший дружок Дайану показал ей это местечко. В тот вечер мы с ней были всего лишь зрителями. Сначала нам показали пародию на гомосексуалистов, потом на сцену вышли двое транссексуалов, которые разыграли отчаянную рукопашную схватку. На обратном пути домой мы весело хохотали. Я согласилась еще раз сходить с Дайаной в этот клуб в следующий уик-энд.

— И во второй раз вы тоже были лишь зрителями?

Эмма отвернулась.

— Скажем так: в тот вечер мы уже не смеялись по дороге домой.

…Убийства — характерный сюжет его мрачных садистских фантазий.

Доктор Мелани Розен «Опасная грань»

15

Ромео не знает покоя. Он бредет по пустынным улочкам квартала СоМа. В ушах не смолкает шум. Это хорошо. Так легче думается. Шум — своего рода препона на пути посторонних мыслей. Он помогает Ромео контролировать себя. Если шум прекратится, значит, он в опасности.

Ну-ну, не раскисай, гони прочь сентиментальные настроения. Ты уже почти у цели.

Черт. В голову все-таки лезут посторонние мысли. Боже, как он ее хочет. Одних фантазий уже явно недостаточно. Она не выходит у него из головы. Он чувствует ее запах, ее вкус. Увидев ее вчера на телеэкране, он едва не лишился рассудка. Он воочию убедился в том, что нужен ей. В голосе ее он уловил тайный голод. Ощущение почти болезненное.

Ты запуталась в стропах, но я стою внизу, готовый поймать тебя на лету, малышка. Не бойся. Это будет так хорошо, Сара. Ты даже не представляешь, насколько хорошо.

Он воображает их двоих в ее квартире, видит накрытый к ужину стол. Он принесет с собой свечи и все остальные аксессуары. Но это будет потом. Мелани вечно торопила события. В этом была ее проблема. Она была слишком нетерпелива. Слишком доверчива. Слишком горяча. Как и те, другие.

Сара так просто не сдастся. Одна мысль об этом приводит его в экстаз. Со временем он раскроет ей глаза. Душу. И сердце. Раскроет перед лицом правды.

Саррааа. Сара. О Боже, это будет бесподобно. Ты можешь бежать от меня, Сара, но скрыться тебе не удастся. Не удастся убежать от себя. От меня. Мы с тобой одно целое, малышка. Одно большое целое, которому так больно. Только вместе мы одолеем эту боль.

И все-таки что-то его беспокоит. Он чувствует тянущую боль в паху. Ему что-то нужно. Но что?

Кого, черт возьми, он пытается обмануть? Он хочет Сару, и желание буквально обжигает мозг. Но сейчас еще не время взять ее. Так он нарушит ритуал флирта. Который протекает так славно.

Что-то он чересчур нервничает. Нужно выпустить пар. Он доведет себя до сумасшествия, если не предпримет каких-либо действий.

Он заходит в круглосуточную аптеку, делает там покупки, потом направляется по хорошо знакомому адресу. Он там частый гость, так что даже нет необходимости предъявлять при входе свою членскую карточку.

Он оглядывает зал. Почти пять утра, а здесь жизнь бьет ключом.

На сцене — всполохи цветомузыки. Имитация горящего красным огнем сердца. Посреди сцены, на стуле с высокой спинкой — обнаженная блондинка. Руки ее заломлены назад и привязаны к спинке стула. Голова запрокинута, шея затянута в тугой ошейник, соединенный цепью с наручниками. Рядом стоит крепко сбитый парень, на нем лишь черная ковбойская шляпа да узкий ремень на поясе. В руках он сжимает хлыст. Искоса поглядывает на девицу.

— Расставь пошире ноги. — Хлыст опускается совсем рядом со стулом.

Она вздрагивает и расставляет ноги. Но она не испугана. Это видно невооруженным взглядом. Нет сомнений в том, что она наслаждается происходящим.

Со своего места Ромео очень хорошо виден ее лобок. Он гладко выбрит. Половые губы выкрашены вишнево-красной помадой.

Он брезгливо отворачивается. Сидящая за стойкой бара подвыпившая девица в белой прозрачной блузке и ядовито-розовой мини-юбке, которая совсем не скрывает набедренной татуировки, окидывает его оценивающим взглядом. Он адресует ей мимолетную улыбку, но знает, что девица ему не подходит. Он всегда может вычислить жертву. Как говорила Мелани, выступая в телепередаче, он улавливает биотоки своих потенциальных жертв.

Он медленно обходит зал. Пара минут — и он уже видит ее. Там, за столиком у пожарного выхода. Она сидит с каким-то ублюдком в кожаной куртке, но взгляд ее устремлен на Ромео. Она еле заметно кивает головой, улыбается.

Да, она, пожалуй, подойдет ему для разрядки. Сегодняшнюю ночь он продержится.

А что будет завтра? И потом? Он гонит прочь беспокойный вопрос. С завтрашней ночью он разберется завтра. Если будет совсем уж невмоготу, он знает, что у него кое-что припасено.

Он кивает головой. Она подмигивает. Наклоняется к своему спутнику, что-то шепчет ему, потом встает и направляется в его сторону. Соблазнительно виляя бедрами.

Он первым выходит из клуба. Они встречаются на улице. Короткий поцелуй.

— Идем ко мне, милый? — спрашивает она.

Он качает головой. Они спускаются вниз по улице, направляясь к дешевому отелю. Его вестибюль пропитан запахами мочи и пота. В номере пахнет не лучше. И декорации — как в ночном кошмаре.

Как только дверь закрывается, она оборачивается к нему.

— Что у тебя в пакете? Подарок для меня?

Он достает покупку, приобретенную в аптеке, — клизму.

Она пятится назад.

— Я не знаю…

— Сними трусы.

— Вообще-то я не любительница острых ощущений, детка.

Он нежно улыбается.

— Если ты будешь послушной девочкой, тебе не придется их испытать.

Прошлой ночью я представляла тебя сидящим в кресле в моей спальне. Ты наблюдал за тем, как я занимаюсь любовью с человеком, у которого нет лица. Какая разница — в конце концов, все они без лиц…

Из дневника М.Р.

16

В восемь пятнадцать утра Сара тайком выбралась из дома Эммы. Было душно, плотный туман окутал город. На расстоянии шага ничего не было видно.

Что, если в этом мареве скрывается Ромео? Следит за ней?

Ты маленькая гнусная шпионка, Сара. Вечно ты суешь свой нос куда не следует…

— Мисс Розен?

Она вздрогнула от испуга, но тут же из серой дымки выступил полицейский, приставленный к ней еще вчера вечером. Он был в брюках цвета хаки, синем свитере и белых спортивных тапочках.

— Что-то случилось? — спросил он, приблизившись к ней.

— Нет. Нет, я просто… Послушайте, Корриган, вы меня не подбросите на Норт-Пойнт-стрит?

— Можно просто Корки. Конечно. Нет проблем. Мне же лучше — не придется красться за вами в этом молоке. — «Да, и есть гарантия, что я не потеряюсь, как в тот раз», — мелькнуло у нее в голове.

Через десять минут полицейский подвез ее к белоснежному зданию Института психоанализа в Бэй-Эриа.

Секретарь, сидевшая в вестибюле, раскрыла огромных размеров регистрационный журнал, в котором были расписаны приемы до пятницы, пробежала пальчиком по странице и сообщила Саре, что у доктора Фельдмана сейчас пациент, но в десять утра он освободится и сможет ее принять. Сара посмотрела на часы. Придется подождать двадцать минут. Она направилась к витой лестнице, чтобы подняться на второй этаж, где находился кабинет психиатра, когда вдруг услышала, что ее окликнули.

Билл Деннисон, в элегантном синем костюме, с атташе-кейсом в руке, шел ей навстречу.

— Рад тебя видеть здесь. Я беспокоился за тебя, Сара. Надеюсь, ты все-таки вняла моему совету пройти курс терапии.

— А ты что здесь делаешь? — устало произнесла она.

— Консультировал коллег. Только что закончил. Давай отойдем куда-нибудь, где можно поговорить.

— Не могу. Я должна…

Он бросил взгляд на часы.

— На сколько у тебя назначен прием?

— На девять. Но это не то… — Ей не хотелось, чтобы он думал, будто она вернулась к терапии. Что ей вообще необходимо лечение. Но он не дал ей договорить.

— У тебя еще есть пятнадцать минут. — Он схватил ее за руку. — Идем. Пожалуйста, Сара. — Он умоляюще улыбнулся. Она тут же вспомнила то недавнее время, когда эта улыбка Деннисона повергала ее в счастливое волнение.

Он увлек ее в дальний конец вестибюля, где в углу стояла пара кресел.

— Я несколько раз звонил тебе после… после похорон, но всегда наталкивался на автоответчик.

— Забавно, — сказала Сара. — Вчера вечером я звонила тебе и тоже наткнулась на автоответчик.

Деннисон помрачнел.

— Вчера вечером? Я был дома. В котором часу ты звонила?

— В начале девятого.

— На автоответчике не было никакой записи.

— Я не оставляла сообщения, — сказала Сара.

— Должно быть, я выводил Монка на прогулку. Очень жаль, что я пропустил твой звонок. Но рад, что ты позвонила, Сара. А то я уже начал думать, что между нами… все кончено.

Сара изумленно уставилась на него. О чем он говорит, черт возьми? Между ними действительно все кончено.

— Я имел в виду дружбу, — тут же поправился Деннисон. — Хотя мы и перестали быть любовниками, я никогда не хотел терять твоей дружбы, Сара. — Он пристально вгляделся в ее лицо. — Мы должны помочь друг другу пережить эту трагедию.

— Я стараюсь.

— В самом деле? Не потому ли ты отправилась на передачу к этой Марголис? — Он медленно покачал головой. — Это твоя извечная проблема, Сара. Ты или держишь все в себе, или разом выплескиваешь наружу, но тогда это подобно оглушительному взрыву. И никак не хочешь замечать того, что лежит между этими крайностями.

— И что же там, в промежутке, Билл?

— Что бы ни было, в одиночку тебе все равно не найти. Ты должна довериться кому-то, Сара. Терапия, конечно, действенное средство в сложившейся ситуации, но, если ты будешь и дальше держаться особняком… — Он потянулся к ее руке. — Позволь мне помочь тебе, Сара. Как ты отнесешься к идее поужинать сегодня со мной? Ну, скажем, для начала. Может, я заеду за тобой…

Сара резко высвободила свою руку и вскочила с кресла.

— Уже почти девять. Я должна идти.

Он тоже поднялся. Преградив ей путь.

— Хорошо, Сара. Не буду тебя торопить. Но я хочу, чтобы ты знала: всегда можешь рассчитывать на меня.

Он опять улыбался. Улыбка змия-искусителя?


Когда несколько минут спустя Сара ступила в маленькую приемную доктора Стэнли Фельдмана, у нее возникло ощущение, будто она вернулась в прошлое.

Взгляд ее упал на дверь в кабинет Фельдмана. На этот раз она была плотно прикрыта. У Фельдмана был пациент. Женщина? Молодая? Красивая? Озабоченная?

Утешал ли ее Фельдман? Обнимал? Ласкал? А может, они занимались сексом прямо на кушетке?

Что это — помешательство? Неужели на нее так подействовала неожиданная встреча с бывшим зятем-любовником? Или это все-таки приступ паранойи? А может, классический пример сексуальных фантазий? И правда как раз в том, что она втайне мечтает оказаться в объятиях Фельдмана? Не такой ли приговор вынес бы сам Фельдман? Что она переносит собственные желания на постороннюю пациентку? Так же, как когда-то переносила их на Мелани? Ведь она тогда так внезапно прервала лечение, и ей не удалось осуществить их. Фельдман стоял в дверях кабинета и молча наблюдал за ней.

Она бросила на него колючий взгляд.

— Рад тебя видеть, Сара. Проходи.

Она колебалась.

— Я здесь по другому делу.

— Хорошо, — доброжелательно произнес он. — Мы можем обсудить это в моем кабинете.

— Мне нужны ответы.

— Для начала ты должна задать вопросы.

Она криво усмехнулась.

— Это по твоей части, Фельдман.

— Давай не будем сейчас об этом. — Он отступил в сторону и терпеливо ждал, пока она пройдет в кабинет.

Собрав остатки мужества, Сара уверенно двинулась вперед. Чуть меньше напористости, и она никогда бы не решилась переступить порог кабинета Фельдмана. Она не была здесь вот уже четырнадцать лет — с того злополучного дня, когда оказалась невольной свидетельницей интимной встречи Фельдмана и Мелани. Когда они замерли в объятиях друг друга и он шептал ее имя. Мелани.

Как только Фельдман захлопнул дверь, Сара повернулась лицом к нему.

— Я хочу знать все о своей сестре.

— Сядь, Сара. — Он жестом указал на обитые материей стулья возле рабочего стола, а сам сел в черное кожаное кресло.

По крайней мере, не предложил ей занять кресло пациента, которое стояло по левую сторону, у окна.

Сара не двинулась с места. Она стояла, впитывая в себя знакомую атмосферу. За эти годы в кабинете мало что изменилось. Все те же декорации, выдержанные в стиле классической английской гостиной, тот же резной рабочий стол со стоящей на нем табличкой «Просьба не курить». Те же бледно окрашенные стены — голые, без развешанных на них картин. Другими словами, ничто не должно было отвлекать внимание пациентов.

Фельдман сложил руки на столе, всем своим видом выражая участие и готовность выслушать.

— Что именно ты хотела бы знать о Мелани?

— Все, что она тебе говорила, — с вызовом парировала Сара.

Фельдман слегка подался вперед.

— Все, что говорила? Ну, это слишком расплывчато, Сара. Видимо, тебя интересуют какие-то конкретные вопросы.

— Да, ты прав. У меня есть конкретные вопросы.

Он кивнул головой, давая понять, что готов их выслушать.

Его спокойствие вызывало у Сары все большее раздражение.

— Боже, до чего же ты хладнокровный, Фельдман. Глядя на тебя, никто даже не догадается…

— О чем?

— О том, какой ты тертый калач, — выпалила она, и грань между фантазиями и реальностью стала еще более прозрачной. Был ли Фельдман любовником Мелани? Убийцей Мелани? Не слишком ли натянуто такое предположение? Фельдман был хитер, умен, харизматичен. Билл Деннисон ему явно проигрывал в этом. Так разве Фельдман не идеальная кандидатура на роль маньяка?

— Ты так долго была на меня в обиде, Сара. — Похоже, это обстоятельство его ничуть не смущало. И реплика его была лишь констатацией факта, не более того.

— О нет, тебе не удается вовлечь меня в свои головоломки, Фельдман. Может, у меня и есть проблемы с психикой, но не такие, как у Мелани. И не как у тебя.

— Ты сказала, что пришла сюда за ответами, но, похоже, тебе они не требуются. Ты все знаешь сама, — произнес он, сохраняя все то же бесстрастное выражение лица.

— Не все. Лишь кое-что, Фельдман. Но гораздо больше, чем ты думаешь.

— Не сомневаюсь.

— Забавно: мне всегда казалось, что ты умеешь читать мои мысли. Знаешь все, о чем я думаю и что чувствую.

— Ты мне в этом помогала.

— С этим покончено, — в сердцах бросила она.

— Расскажи, что тебя беспокоит, Сара.

— Я уже сказала тебе. Я пришла не за этим.

— Неужели? Но, может, хотя бы отчасти за этим?

— Прекрати.

— Я видел твое выступление по телевидению в среду вечером. И сразу понял, что ты в стрессовом состоянии. И не только из-за убийства Мелани. Боюсь, тебя опять мучают воспоминания. Так ведь, я угадал? Потрясение, вызванное смертью сестры, лишь открыло шлюзы, выпустив поток непрошеных воспоминаний. Это тебя и пугает. Ты начинаешь думать, что сходишь с ума. Я же считаю как раз наоборот. Каким бы трагичным ни был катализатор, он все-таки заставляет тебя цепляться за прошлое, постепенно свыкаясь с мыслями о нем. Я знаю, ты мне не поверишь, но должен тебе сказать: ты на пути к выздоровлению.

— На пути к выздоровлению? — Она хрипло рассмеялась. — Я буду счастлива, если проживу еще хоть месяц.

— Если ты подвержена суицидальному настроению, Сара…

— Я сейчас говорю не о самоубийстве. Речь идет об убийстве. Ромео охотится за мной.

Она уставилась на сидевшего напротив психиатра. Ни один мускул не дрогнул в его лице. И даже выражение лица не изменилось.

— Тебя это нисколько не удивляет, Фельдман? Не потому ли, что ты уже все знаешь о Ромео и его планах? А может, ты просто думаешь, что я фантазирую? Или выдаю желаемое за действительное? Может, ты думаешь, что я хочу, чтобы за мной охотился Ромео? Жажда смерти? Своего рода суицид?

— Гораздо важнее то, что ты думаешь.

— А что думала Мелани? Расскажи мне об этом, Фельдман. Расскажи о Мелани и ее желании погибнуть. Скажи, почему она была такой психопаткой!

— С чего ты взяла?

— А разве ты так не считаешь? Ты думаешь, это нормально — жаждать истязаний, насилия, унижений? Думаешь, ее желание испытывать боль было здоровым?

— Откуда у тебя такие мысли?

— Откуда? Здорово. Притворяйся и дальше дураком, Фельдман. Это самая умная тактика.

— Хочешь — верь, хочешь — не верь, но я целиком на твоей стороне. Я хочу, чтобы ты вышла победителем. Я всегда желал тебе победы. И раньше ты в меня верила.

— Я и в Санта-Клауса тоже верила, — едко заметила она.

— Сара, я просто в растерянности…

— Мелани вела дневник. Теперь Ромео присылает мне выдержки из него. Хочешь знать, о чем писала моя сестра? Или ты уже в курсе?

Он промолчал.

— Она мечтала испытать боль, Фельдман. Быть избитой. Желание это было непреодолимым. Оно жгло ее. Она подбирала каких-то ублюдков в барах и занималась с ними сексом в грязных дешевых отелях. Она умоляла их о насилии. — Сара глотнула побольше воздуха. — И это доктор Мелани Розен. Кто бы мог подумать, Фельдман? А? Кто бы мог подумать? Ответь мне.

О, каким взглядом он опалил ее. В нем смешались злость, жалость, отчаяние. И что-то еще. Пожалуй, намек на то, что все это ему известно. И одна мысль об этом повергала Сару в ужас. Она пришла сюда за ответами, потребовала их. И вот теперь получила подтверждение того, что у Фельдмана есть эти ответы, но ей вдруг отчаянно захотелось исчезнуть, не выслушав их.

Она вскочила со стула и бросилась к двери. Фельдман кинулся за ней.

— Не надо. Не прикасайся ко мне, — предупредила она. — Там, за дверью, меня ждет полицейский. Мне достаточно лишь крикнуть, и он прибежит на помощь. Я нахожусь под постоянным наблюдением полиции, Фельдман.

— Рад это слышать, — сказал Фельдман, остановившись в нескольких шагах от нее.

— Неужели? — Она уловила такой знакомый запах табака, которым была пропитана его одежда. Сейчас он вызвал у нее отвращение.

— Я не враг тебе, Сара. Жаль, что ты мне не веришь.

Сара его не слушала. Она гнула свое.

— Только не думай, что в силу твоего положения тебя исключили из числа подозреваемых.

— Я достаточно ясно объяснил полиции, что сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь им.

— Означает ли это, что ты намерен рассказать им все, что знаешь?

— Сара, в любом случае ты знаешь гораздо больше, нежели я.

Она яростно затрясла головой.

— Нет. Это неправда.

— Необходимо, чтобы ты рассказала все, что помнишь. Постарайся распутать клубок воспоминаний. И тогда станут ясны ответы. Ты узнаешь все о Мелани. О себе. А иначе это будет игра в «кошки-мышки». Она опасна тем, что затрудняет для тебя процесс выздоровления. Получается, Сара, что ты сама себе враг. И гораздо более серьезный, чем этот маньяк-убийца. Полиция может защитить тебя от него. Но от тебя самой защитить не в состоянии.

— Так ты считаешь, что Ромео не удастся перехитрить полицию, Фельдман?

— Надеюсь, что нет.

— Но он же перехитрил Мелани. Он словно одурманил ее. Как и тех других. Все эти женщины думали, что умны и хладнокровны. Но в глубине души были созданиями крайне слабыми и беспомощными, собой не владеющими. И Ромео это знал. И использовал это, чтобы соблазнить свои будущие жертвы. Женщины сами обрекли себя на роль добычи, потому что хотели этого. Ты не удивлен, Фельдман?

— В том, что касается других… нет. Но Мелани… — Он замялся, крепко сцепил пальцы рук.

— Ты раньше не догадывался о тайных слабостях Мелани? О том, что она была настолько подвержена мазохизму, что постоянно искала боли и унижения? — Сара не отдавала себе отчета в том, что уже сорвалась на крик.

— Я не согласен с такой постановкой вопроса. Мазохистские наклонности уже не рассматриваются наукой как аномалия психики. Ни один человек на самом деле не хочет боли. Даже тот, кто думает, что хочет. Во всем следует искать первопричину, Сара. Ну, скажем: почему у Мелани боль ассоциировалась с удовольствием. Почему она испытывала потребность в унижении? Нельзя судить Мелани за ее чувства и саморазрушительные поступки. Так же как нельзя считать ее виноватой в собственной смерти.

— Но я так не считаю.

Он улыбнулся.

— Вот и хорошо.

— Но с тобой все иначе, Фельдман.

Улыбка на его губах померкла.

— Итак, меня ты готова обвинить в ее смерти. Ты думаешь, что я чего-то не доделал…

— Или перестарался.

— В каком смысле?

— В каком смысле? — эхом отозвалась она. — Да в том, как вы развлекались. Вот здесь, в этой самой комнате. Ты даже не удосужился закрыть поплотнее дверь. Я видела тебя, Фельдман. Видела, как ты обнимал Мелани. Видела выражение твоего лица. Этот жадный, порочный, омерзительный взгляд. И она позволяла тебе. Позволяла… — Она вновь видит их. В объятиях друг друга. Правда, лицо Фельдмана не попадает в поле зрения. Зато она видит лицо Мелани. О, это выражение крайнего восторга. Она явно наслаждается происходящим. Она в экстазе.

Постепенно взгляд фокусируется на лице любовника. Только… только это не Фельдман. Она видит перед собой отца…


Сара позвонила Берни из телефонной будки. Услышав ее голос на другом конце провода, Берни взволнованно затараторил:

— Сара, Сара. Я с ума схожу от беспокойства. Сегодня ночью глаз не сомкнул. Не сомкнул глаз. Теперь они у меня красные, как у кролика. С тобой все в порядке? Куда ты исчезла вчера вечером? Где пропадала все утро? Я звонил тебе раз десять. Думал: «Господи, если я еще раз услышу голос автоответчика…»

Сара чувствовала, как дрожит ее рука, судорожно сжимавшая телефонную трубку.

— Я ночевала у Эммы.

— У какой еще Эммы?

— Эммы Марголис.

— О, эта Эмма.

— Берни, можно у тебя погостить несколько дней? Мне нужно прийти в себя, собраться с мыслями. — Собраться с мыслями. Если бы только все было так просто. И дело не в том, что в прошлом не все было гладко. Вся ее жизнь была обманом. Который теперь рассыпался, обнажая суровую правду. — Мне нужно найти какое-нибудь нейтральное убежище. Ты понимаешь, что я имею в виду? — Нужно укрыться. Нужна передышка.

— Ты еще спрашиваешь. Что мне приготовить на ужин?

Сара вымученно улыбнулась.

— Все, кроме виноградного желе.

— Что? A-а. Виноградное желе. Хорошо. — Берни хмыкнул. — Это мне кое-что напоминает. Но ты не беспокойся: «а-ла-труа» не будет. Тони съехал. Мы еще встречаемся, но решили, что нам не стоит так торопиться. О’кей, о’кей, он так решил.

— Извини, — тихо сказала Сара. Никогда не доверяй любви. Она пыталась предупредить его в свое время. Наверное, нужно было проявить большую настойчивость. Впрочем, он все равно бы не послушал. Мелани тоже не стала бы слушать.

— Я не расстраиваюсь. Честное слово, — с напускной убежденностью произнес Берни. — И теперь я весь к твоим услугам. Знаю, знаю. Тебе — жаркое в горшочке. Я приготовлю восхитительное блюдо. По маминому рецепту. Конечно, мамочку хватил бы удар, если бы она узнала, что я буду готовить в микроволновой печи, а не парить в течение двенадцати часов в духовке, но кто сегодня тратит столько времени на готовку?

— Спасибо, Берни.

— За что? За жаркое? Думаешь, я не знаю, что ты лишь пригубишь его? Что тебе сейчас ни предложи, ты все равно есть не будешь.

— Я съем. Обещаю, — сказала она, безгранично благодарная за проявленную заботу. Пусть даже она и не заслуживала этого.

И опять в голове пронесся шепот Фельдмана: «Почему не заслуживаешь, Сара? Что такого ужасного ты натворила?»

— Где ты сейчас, Сара?

— Если бы я знала.

— Бедная девочка заблудилась, — поддразнил Берни.

Сара крепче сжала телефонную трубку, словно это была ее единственная связь с жизнью.

— Я так боюсь, Берни.

— Кого, Ромео?

— Да. Но это еще полбеды. У меня было кошмарное утро. Сначала я столкнулась с Биллом Деннисоном. Потом был напряженный разговор с Фельдманом. Обсуждали одну бредовую идею.

— Почему бредовую?

— Потому что теперь я нахожусь в еще большем смятении. Не могу сосредоточиться. О Боже, задыхаюсь. — Она распахнула дверцу кабины и жадно глотнула воздуха. Но легче не стало, наоборот, еще больше закружилась голова.

— Сара, скажи, где ты, и я приеду за тобой. Я отвезу тебя к себе. Скажу Бушанону, что плохо себя чувствую.

— Нет, не надо. Я в порядке, — отказалась она, усилием воли взяв себя в руки. — Мне еще нужно кое-что сделать. Все смешалось, Берни. Знаешь, при стирке иногда линяет белье. Так вот, я должна рассортировать его по цветам. Иначе потом не избавишься от пятен…


Роберт Перри сложил руки на груди и, воинственно ухмыляясь, уставился на Аллегро и Вагнера. В десять тридцать утра он все еще был в пижаме.

— Я мог и не впускать вас сюда, не так ли? То есть, я хочу сказать, вы ведь явились без ордера на обыск, или что там еще требуется в таких случаях?

— Мы пришли не с обыском, — сказал Аллегро, оглядывая крохотную гостиную, не перегруженную мебелью, но обставленную довольно изящно. Плетеный диван и пара таких же кресел возле бамбукового столика, большой тканый ковер на дубовом паркетном полу. В книжном шкафу разместились старый телевизор и видеомагнитофон, мини-стерепроигрыватель, рядом с которым валялись кассеты и компакт-диски. Факт примечательный, особенно если учесть, что жена Перри не отмечала его пристрастия к музыке.

— Мы просто хотим задать тебе еще несколько вопросов, Робби, — непринужденно сказал Вагнер.

— Только она меня так называет, — огрызнулся Перри.

— Кто? Доктор Розен? — спросил Вагнер.

— Нет. Синди. Только Синди зовет меня Робби. Хотя и знает, что меня это раздражает. Однажды я имел глупость сказать ей, что так меня обычно звала мамочка. И что я ненавижу это обращение. — Он поморщился. — Господи, вы говорили с ней. Вы были у Синди, так ведь? Ну и ублюдки же вы. Вы говорили с ней обо мне и Мелани. — Он рухнул на диван.

Вагнер сел рядом с ним. Аллегро остался стоять у шкафа. На полке под радиоаппаратурой в ряд стояли брошюры — в основном, сборники приключенческих романов, — и отдельной стопкой лежали журналы. Обложка верхнего журнала была оторвана, но на первой странице явственно просматривалось название «Голден гейт мэгэзин». «Последний номер», — догадался Аллегро. Тот, на обложке которого поместили фотографию Мелани. Этот номер поступил в продажу спустя несколько дней после убийства Мелани. Почему Перри оторвал обложку? Ему было больно смотреть на нее? Или он подшил ее в отдельный альбом?

— Говорила, в основном, ваша жена. — Вагнер привалился к спинке дивана, вытянул ноги, скрестив их у щиколоток.

Перри резко обернулся к нему.

— Что это значит? Что она говорила? Я звонил ей сотни раз, но со мной она беседовать не пожелала. Я умолял ее сходить со мной к доктору Деннисону. Я хочу уладить возникшую между нами размолвку. Почему она не может дать мне шанс?

— Может, она попросту ревнива, — сардонически заметил Вагнер. — Сначала вы волочились за доктором, теперь переключились на ее младшую сестру.

Перри покраснел.

— Я никогда не волочился за Мелани. Все было не так. Но вы все равно не поймете. Вы даже не можете представить, что она значила для меня.

— А Сара тоже что-то значит для вас? — бесстрастно спросил Аллегро.

— Сара? — Перри покосился на детектива. — Вы что-то не то говорите. Между мной и сестрой Мелани ничего нет.

Вагнер в упор посмотрел на него.

— Тогда почему вы ее преследовали?

— Вы имеете в виду, вчера? В Чайнатауне? Это была случайная встреча, вот и все. Случайная. Я часто бываю в Чайнатауне.

— Вы и в «Валенсии» часто бываете? — спросил Аллегро.

— В «Валенсии»? Не знаю, о чем вы говорите.

Вмешался Вагнер.

— Где вы были вчера вечером? После семи.

— Дома. Здесь. Я просидел дома весь вечер.

Аллегро слегка улыбнулся.

— Не думаю.

— Постойте. Постойте, я ненадолго отлучался. Во сколько, вы говорите? Около семи? Да, именно в это время я и выходил. Так, перекусить. Сам я неважно готовлю.

— Куда вы ходили?

— Куда? Да в одну забегаловку, тут недалеко.

— Где именно?

Перри заюлил.

— Ну, не так чтобы недалеко. Я даже не знаю, как называется это заведение. И не помню, что ел. Я просто брел по улице, проголодался…

— Итак, сначала вы гуляли. Потом ели. А что дальше, Робби? — спросил Вагнер. — Может, зашли к Саре?

— Нет. Я даже не знаю, где она живет. Я вернулся домой. Примерно в половине девятого, может, в девять. Послушайте, в Чайнатауне она сама меня преследовала. Она хотела поговорить со мной.

— Она говорит, что вы хотели с ней поговорить.

— О’кей, значит, желание было взаимным. Я думал, что, будучи сестрой Мелани, она сможет понять меня. Но… она поняла не больше вашего. Никто не понимает. Никто… — Интонации его все больше напоминали жалобный скулеж.

Вагнер подался вперед.

— И даже Мелани? Может, именно это обстоятельство спровоцировало отчаянный поступок с твоей стороны, Робби? То, что даже твой психиатр не смог тебя понять? Или, наоборот, беда в том, что Мелани поняла слишком многое?

Перри насторожился.

— Думаете, я не догадываюсь, к чему вы клоните? Но этот номер у вас не пройдет.

— Что не пройдет, Робби? — подзадорил его Вагнер.

— Прекратите называть меня Робби, вы, кретин! Вам не удастся опошлить прекрасное чувство. То, что нас с Мелани связывало, было светлым и чистым. Она помогла мне почувствовать себя человеком. Я словно заново родился. Будь моя воля, я следил бы за тем, чтобы волосок не упал с ее прелестной головки. — Перри в упор смотрел на Вагнера, но взгляд его голубых глаз был отстраненным.

— Синди говорила, что вы не особый почитатель музыки, — как бы между прочим заметил Аллегро, кивнув на стопку компакт-дисков. — Она была уверена, что вы даже не слышали, кто такой Гершвин.

Вагнер резко выпрямился. Взгляд его был прикован к обложке компакт-диска.

— Боже праведный…

Это была запись «Голубой рапсодии» Гершвина.

Перри встрепенулся.

— Мелани однажды ставила эту запись. Спросила, нравится ли мне. Наверное, я хотел произвести на нее впечатление и потому сказал, что это одна из моих любимых мелодий.

— А на самом деле? — Вагнер взглядом пригвоздил подозреваемого к дивану.

— Нет. Нет, я же вам сказал. Я до этого не слышал ее.

— Где же это было? В ее кабинете или наверху, в квартире?

Было заметно, как у Перри дернулся кадык.

— Наверху.

— До или после?

Перри испуганно взглянул на Вагнера.

— До или после чего?

— Вы нам скажете.

— Это было ни до, ни после. Просто однажды днем после приема она пригласила меня наверх и дала прослушать эту запись. Вот и все. О, теперь я понимаю, что это связано с Ромео. Что он… он ставил эту запись для… них. Но тогда я этого не знал. В газетах об этом не писали.

— Мне казалось, что ваши приемные часы были по утрам. По пятницам, если не ошибаюсь, — сказал Аллегро.

Перри бросил на него свирепый взгляд.

— Мелани ввела утренние приемы всего пару месяцев назад. И предложила мне приходить по утрам. Мне понравилась эта идея. Я обрадовался потому, что буду видеть ее первым.

Аллегро снисходительно улыбнулся и принялся рассматривать глянцевую обложку компакт-диска.

— И что, Мелани подарила вам его в качестве знака внимания?

Перри замотал головой.

— Нет, я сам его купил. После… после…

— После чего? — резко перебил его Вагнер.

— После того как… как он… убил ее, — еле слышным шепотом прозвучал ответ Перри. — Я не знаю. Писали, что, судя по всему, эту мелодию она слушала в последние минуты своей жизни. Я подумал, что так я буду… ближе к ней.

— Только к Мелани? Или к ним ко всем, Робби? — не унимался Вагнер.

Перри смертельно побледнел. Детективы успели это заметить, прежде чем он обрушился на них с гневным криком.

— Я даже ни разу не ставил этот компакт-диск! Я не мог. Это было свыше моих сил! — кричал он. — Посмотрите, на нем даже упаковка до сих пор цела.

Вагнер сверлил Перри взглядом.

— А что с сердцем Мелани, Робби? Ты держишь его в морозильнике? До тех пор пока не появится возможность заменить его на новое, свежее? Отвечай, ты, говнюк!

Перри вскочил с дивана, замахал руками.

— Хотите обыскать квартиру, заглянуть в морозильник? Так пожалуйста. К черту адвоката, который требует ордер на обыск! Давайте, ищите, подонки!

Аллегро сделал знак Вагнеру, и тот вышел, а Перри, мертвенно-бледный от гнева, скрестив руки на груди, все стоял посреди комнаты. Через пару минут Вагнер вернулся. Покачал головой.

— А теперь убирайтесь отсюда. Пошли к черту. И если еще раз посмеете сунуться сюда, советую иметь при себе ордер на обыск. — Перри сжал кулаки, глаза его горели ненавистью.

Детективы ретировались к двери. Вагнер улыбнулся.

— До скорой встречи, Робби. Очень скорой.

Вскоре после того, как они покинули квартиру Перри, Вагнеру по мобильному телефону позвонила Эмма Марголис.

— Сара исчезла, — взволнованно произнесла она. — Она ушла из дома, пока я спала.

— За ней наблюдают наши ребята, — успокоил ее Вагнер. — Она отправилась к своему старому приятелю-психиатру.

— К Фельдману?

— Да. А в данный момент обретается в книжной лавке на Гиари-стрит.

Аллегро взял у него из рук телефонную трубку.

— Как прошла ночь?

— Все в порядке, — ответила Эмма. — Насколько это возможно.

— Хорошо. Ну ладно, мы, может, заедем к тебе потом. Когда она вернется.

— Надеюсь, вы не станете терзать ее своими расспросами. — Реплика Эммы прозвучала как предупреждение.

Аллегро перехватил легкую улыбку Вагнера.

— Нам просто нужно… прояснить кое-какие моменты. Ну, все, больше не могу говорить. Мы еще должны навестить одного психиатра. Доктора Деннисона.

— Постой, Джон. Я должна кое-что сказать, прежде чем ты повесишь трубку. Ты мне напомнил одну вещь.

— Что такое?

Эмма поколебалась.

— Я кое-что упустила из виду. И вспомнила только этой ночью. Это может оказаться важным. В разговоре с Сарой я вдруг подумала…

— О чем?

— Это касается Дайаны. Дайаны Корбетт. Первой…

— Ну, и что там с ней?

— Похоже, она лечилась у Деннисона. Я, правда, не уверена, но именно я рекомендовала его ей. В то время я сама была его пациенткой. Пока не…

— Что?

— Пока не бросила лечение, — торопливо произнесла Эмма и повесила трубку.


Уильям Деннисон раздраженно смахнул невидимую пылинку с рукава своего темно-синего пиджака. Он был явно не в восторге от очередной встречи с полицией. Если прежде детективов интересовали его отношения с Сарой Розен, то теперь они обрушили на него провокационные вопросы о Дайане Корбетт.

— Честно говоря, я уже забыл. Все это было год назад или даже раньше. И видел-то я ее всего раз или два.

— Так все-таки? — спросил Аллегро. — Раз или два?

— Я действительно не помню. Она приходила на предварительное собеседование.

— Но вы ведь ведете записи, не так ли? — настаивал Аллегро. — Почему бы вам не проверить?

Деннисон взглянул на часы.

— Через пятнадцать минут у меня пациент. И мне бы хотелось немного…

Вагнер подошел к рабочему столу психиатра и положил руку на компьютер.

— Корбетт. Дайана. Посмотрите. Это займет всего лишь несколько секунд.

— Но я не могу раскрывать свои записи кому бы то ни было. Это конфиденциальная информация.

— Корбетт уже нет в живых, док. И теперь нет смысла блюсти конфиденциальность. Мы можем получить судебный ордер. Но в ваших силах избавить нас от лишних хлопот, и к тому же мы сэкономим уйму времени, — сказал Аллегро.

Деннисон уставился на пульт компьютера.

— Я теперь припоминаю. Я видел ее лишь однажды.

— Записи, док. Вы дадите нам устное заключение. Как в прошлый раз. Никакие бумаги нам от вас не нужны. Пока.

Лицо психиатра выражало крайнюю степень раздражения, когда он набирал на компьютере имя пациентки. Корбетт, Дайана. Когда высветился нужный файл, он покосился на экран.

— Она не была словоохотлива. Здесь нет ничего такого, что могло бы помочь вашему расследованию…

— Давайте все-таки вызовем информацию, — попросил Аллегро. — Сделайте одолжение.

Деннисон плотнее сжал губы и впился глазами в текст, появившийся на экране.

— Дайана Корбетт. 2253 Грин-стрит. Дата рождения: 18.05.63. Одинокая. Диплом юриста Стэнфордского университета. Специалист по банкротствам в компании «Марксон, Хайд и Ремингтон», На момент беседы постоянного мужчины нет, но, по ее словам, совсем недавно она рассталась с возлюбленным, роман с которым длился несколько месяцев.

— С Грантом Карпентером? — спросил Аллегро.

Деннисон оторвал взгляд от экрана.

— Да. Она не сказала, почему прервала отношения с ним. Мне продолжать?

Аллегро кивнул головой. Он беседовал с Карпентером вскоре после убийства Корбетт. Парень особо не распространялся насчет отношений с Дайаной, сразу подчеркнув, что ни он, ни она не рассматривали их иначе как временные. Когда на него поднажали, он признался, что они с Дайаной «баловались альтернативным сексом» — именно так он его назвал, — и даже подтвердил, что пару раз водил ее в закрытый «общественный клуб» в районе Ричмонд. «Ничего сверхъестественного, — сказал он Аллегро. — Так, легкая эротическая пытка». Карпентер был бы идеальной кандидатурой на роль подозреваемого, но у него было твердое алиби на вечер убийства бывшей подружки.

Деннисон продолжал читать свои записи.

— Есть старший брат, профессор колледжа в Идахо. Не сказала, что он преподает. Родители умерли. Отец был страховым агентом, скончался от сердечного приступа, когда мисс Корбетт было одиннадцать лет. Мать — домохозяйка, умерла от рака груди в возрасте пятидесяти двух лет. Мисс Корбетт было в то время двадцать три года. Здесь я отмечаю, что она явно огорчилась, упомянув о смерти матери. В ее интонациях промелькнула легкая грусть. А так в течение всей беседы, которая длилась пятьдесят минут, она была весьма хладнокровна и сдержанна. — Он спустился ниже. — Дальше ничего интересного. Наркотиков не употребляет. Алкоголь — в малых дозах. Бокал-другой вина или пива, и то эпизодически. В общем, без проблем.

— Что привело ее к вам? — спросил Аллегро.

— Она была подвержена периодическим вспышкам депрессии, но не могла сказать, чем они были вызваны. И даже не помнила, когда они начались. Она регулярно посещала гимнастический зал. Иногда физические упражнения снимали депрессию. Я отметил, что она не очень охотно делится информацией, предпочитая отвечать на поставленные мной вопросы.

— Вы нашли ее привлекательной? — как бы между прочим поинтересовался Вагнер.

Деннисон смерил его негодующим взглядом.

— Я не могу вспомнить.

Вагнер побарабанил пальцами по монитору.

— В ваших записях ничего не сказано насчет ее внешности?

— Почему бы вам не подойти и не прочитать самому? — брезгливо произнес Деннисон.

Вагнер повиновался, и Деннисон отодвинулся от стола, уступив полицейскому место за компьютером.

Через несколько секунд Вагнер поднял удивленный взгляд на Аллегро, потом перевел его на доктора.

— И это все, что у вас имеется?

— Повторяю: она была очень сдержанна. Мне не удалось выудить больше информации.

— Вы уверены, что часть записей не могла случайно оказаться уничтоженной? — спросил Вагнер.

Мускул дрогнул на щеке Деннисона.

— Если была некая случайность, тогда почему же уцелела остальная часть досье? Мне абсолютно нечего скрывать. Что такое? Вы хотите обвинить меня с сокрытии информации?

— А вы, может, хотите объяснить, почему скрыли тот факт, что лечили первую жертву Ромео? — бесстрастно парировал Вагнер.

— Я не лечил ее. Я видел ее лишь в течение сорокапятиминутного собеседования. И, как уже сказал вам, напрочь забыл о том, что знал эту женщину.

Аллегро, потеряв терпение, подлетел к креслу, в котором сидел Деннисон, и наклонился прямо к лицу доктора.

— Даже тогда, когда увидели ее фотографии, мелькавшие после убийства во всех газетах и на телеэкранах? Неужели вам ничего не напомнило ее имя? Ее лицо? Я имею в виду ее фотоснимки при жизни. Сделанные до того, как этот изувер превратил ее в кровавое месиво. Также, как поступил с остальными. В том числе и с вашей красавицей Мелани. Любовью всей вашей жизни. Женщиной, которая, как вы утверждаете, собиралась вновь стать вашей женой.

Деннисон вскинул руки, словно боксер, собирающийся нанести контрудар.

— Негодяй, — злобно прошипел он. Но его багровое от гнева лицо начинало зеленеть.

— Ну, и каков же будет ваш диагноз, доктор? — взорвался Аллегро.

— Довольно, мальчики, — вмешался Вагнер и встал между ними. — Давайте-ка соблюдать дистанцию.

Аллегро выпрямился. Отошел от кресла доктора. Лицо его было белым как полотно.

Вагнер враждебно посмотрел на Деннисона.

— Не секрет, что все трое здесь присутствующие искренне огорчены смертью доктора Розен. Но вы, доктор Деннисон, можете сейчас помочь нам, если вспомните все, что касается мисс Корбетт. Вам есть что добавить к тому, что вы отметили в своих записях? Может, вы что-то упустили из виду, когда вводили их?

Деннисон рассеянно провел рукой по волосам, пытаясь обрести былую уверенность в себе.

— Нет. Я не могу вспомнить, — спокойно сказал он.

— Вы интересовались ее сексуальной жизнью? — спросил Аллегро.

Деннисон неприязненно посмотрел на него.

— Разве этот вопрос вы не обсуждаете с потенциальным пациентом на предварительном собеседовании? — В голосе Вагнера не было и намека на враждебность.

Деннисон несколько смягчился.

— Кажется, она говорила что-то насчет сексуальных проблем…

— Неужели она не вдавалась в детали? Может, все-таки покопаетесь в памяти, док? Ведь, сами того не сознавая, вы могли бы направить нас по верному следу. — Вагнер говорил в уважительном тоне, спокойно и уверенно. Хорошо отработанный прием следователя.

Деннисон поджал губы, на лице его отразилась напряженная работа мысли.

— В самом деле, сейчас я припоминаю: она говорила, что не очень уютно чувствует себя, когда разговор заходит о сексе. — Психиатр выглядел опечаленным. — Мне следовало бы занести это наблюдение в досье. Пожалуй, в тот раз я был не слишком аккуратен. Может, оттого, что у меня сложилось впечатление, что она больше не придет.

— Почему? — спросил Вагнер.

— Я помню, уже в конце разговора она обмолвилась о том, что ей, вероятно, будет удобнее общаться с женщиной-психиатром. Кажется, я сказал, что мог бы порекомендовать ее такому врачу, если она пожелает. И, помнится, мы договорились о том, что она подумает и даст мне знать. Но она так и не позвонила.

— Вы бы порекомендовали ей свою бывшую супругу в качестве лечащего врача? — спросил Аллегро.

Деннисон тут же насторожился.

— Я всегда рекомендую пациентам сразу трех врачей и советую переговорить с каждым, прежде чем сделать выбор. — Он говорил медленно и четко, тщательно обдумывая каждое слово.

— И доктор Розен была бы в числе этих трех врачей? — настойчиво допытывался Аллегро.

— Да, — подумав, ответил Деннисон. — А почему бы нет?

— Вы рекомендовали свою бывшую супругу и Эмме Марголис, когда та прекратила лечение у вас? — вступил в разговор Вагнер, вновь взяв инициативу в свои руки.

Деннисон побелел.

— Откуда вы узнали?..

— О том, что и Эмма Марголис была вашей пациенткой? — договорил за него Аллегро. — Сама Эмма нам сказала. Как и кое-что другое.

Деннисон вскочил с кресла, лицо его пошло пятнами.

— Не знаю, что она вам такого наговорила, но, поскольку мисс Марголис и поныне здравствует, я не намерен вступать в какую-либо дискуссию о характере ее заболевания, — едко произнес он. — А теперь, джентльмены, с вашего позволения, мне действительно пора готовиться к приему следующего пациента, — процедил он сквозь зубы.

Аллегро даже не шелохнулся.

— Вы лечили или проводили предварительное собеседование с кем-нибудь из остальных, док?

Деннисон непонимающе уставился на него. Постепенно до него дошел смысл заданного вопроса.

— Я никогда не встречался с теми женщинами, — презрительно произнес он.

— За исключением вашей бывшей супруги, разумеется.

Деннисон свирепо взглянул на Аллегро.

— Это все?

— О, это еще только разминка, док. А теперь следующий вопрос: где вы были вчера вечером? — Аллегро пересек комнату, сделав вид, что заинтересовался одной из японских гравюр из тех, что были развешаны на стене.

— Что такое? Сара, случайно встретив меня сегодня в Институте, задала тот же вопрос. Теперь вы. Что произошло вчера вечером, черт возьми?

— Может, вы нам расскажете? — спросил Вагнер.

— Понятия не имею. Почти весь вечер я провел дома. Разве что выходил на полчаса после ужина прогуляться с собакой. — Деннисон испытал явное облегчение, услышав зуммер телефона внутренней связи. — Ну, вот, пришел мой пациент, — торжествующе произнес он.


Без пяти минут два Сара явилась в телецентр. Эмма, выбежавшая в вестибюль ей навстречу, выглядела удивленной и несколько смущенной одновременно.

— Я так рада тебя видеть, Сара, но мы с минуты на минуту начинаем запись вечернего шоу…

— Я тоже, — с радостью объявила Сара.

— Что? Ты опять хочешь выступить?

Сара слегка улыбнулась.

— Эмма, Эмма… не забывай о рейтинге.

— Меня больше волнуешь ты.

— Извини. Я знаю, — с искренним раскаянием в голосе произнесла Сара. — Поэтому-то ты и должна разрешить мне выступить. В прошлый раз, когда мы записывали передачу, я еще не была уверена в том, что мне уготована участь следующей жертвы. Теперь же я в этом не сомневаюсь. Эфир для меня — единственная возможность прямого контакта с ним…

— Сара, мне ли напоминать тебе о том, что не далее как вчера вечером этот маньяк пытался проникнуть в твой дом? То, что ты затеваешь, — это безумная игра в «кошки-мышки».

— Давай не будем о кошках.

— Не поняла.

— Ладно, не обращай внимания. Глупая шутка.

— Сейчас не время для шуток, Сара.

— Две минуты, Эмма. Это все, о чем я прошу.

Удивительно, но на этот раз Сара, устроившаяся перед телекамерой, ощущала неразрывную связь со своим противником. Темный экран телесуфлера она мысленно отождествляла с лицом Ромео. Та же загадочность, непостижимость.

И все-таки какие-то невидимые нити тянулись от нее к Ромео. Объяснить это было довольно сложно. Но Сара не могла не признать, что физически ощущает эту связь. Ее задачей сейчас было обратить это в свою пользу. Иначе ей грозило поражение.

Как только дали эфир, она сразу же заговорила. Заговорила с Ромео. Словно он уже слушал ее в этот самый момент, хотя передача должна была выйти на экран лишь в десять вечера.

— Моя сестра полагала, что ты становишься сильнее и могущественнее с каждым новым убийством, но она ошибалась. Ты испуган, Ромео. Я даже чувствую запах твоего страха. Ты пытаешься побороть его, гонишь прочь. Но тебе не удастся обмануть самого себя. Не удастся обмануть и меня. Твоя вчерашняя выходка. Ты вовсе не хотел вламываться в мой дом. Теперь-то и я понимаю. Это еще одна глупая, мальчишеская затея. Ты просто хотел подать знак: «Я здесь, Сара». Поначалу мне казалось, что у тебя хватит смелости обнаружить себя… к черту полицию. Но где-то глубоко в твоем гнилом сердце сидит животный страх разоблачения. Я знаю, какой бывает ложь. Я знаю, как можно притворяться, выдавая себя за другого. Ты можешь и дальше прятаться в своей скорлупе, но я уже вижу трещины на ней. Я буду пристально наблюдать за тем, как они множатся. Обещаю. Может, они не видны окружающим, но уж от меня ты их не скроешь.


После записи Эмма, еле сдерживая слезы, нежно обняла Сару.

— Этот фрагмент нужно дать в эфир с грифом «неподражаемо».

Сара выдавила короткий смешок, на самом деле чувствуя себя выжатой как лимон. Громоподобное выступление перед телекамерой для нее самой оказалось неожиданностью.

— Что ты предпочитаешь — чтобы мы поужинали в городе или лучше дома? — спросила Эмма. — Может, подождешь меня здесь? Я освобожусь примерно через час…

— Я решила пару дней пожить у одного знакомого парня.

Эмма округлила глаза.

— У парня?

— Да, это мой приятель. Мы вместе работаем.

— Выходит, диван оказался не слишком удобным? — сухо спросила Эмма.

— Честно говоря, ты его перехвалила, — призналась Сара. — Послушай, Эмма, ты — прелесть. Просто… ну, скажем… у меня сейчас такой сумбур в голове. Но завтра я тебе позвоню. — Она взяла руку Эммы и пожала ее. — Обещаю.

— Сара, береги себя. Не рискуй. Я думаю, то, что ты сейчас сказала ему — насчет страха, — вполне может соответствовать действительности. Но кто знает, что ему взбредет в голову после такого разоблачения?

Хороший вопрос. Но ответа на него у Сары не было.


Джина, секретарь из приемной телецентра, окликнула Сару, когда та в сопровождении приставленного к ней телохранителя направилась к выходу.

— Извините, мисс Розен. Вам посылка.

Сара посмотрела на Корригана. Он тронул ее за руку, давая понять, что ей не стоит подходить к бюро. Как будто она была в силах двинуться с места.

— Я заберу, — сказал Корки секретарше.

Прежде чем передать ему коробку, упакованную в серебристую бумагу, искрящуюся крошечными красными сердечками, Джина взглянула на Сару, и та еле заметно кивнула головой.

— Кто ее доставил? — спросил Корки, надев резиновые перчатки, перед тем как дотронуться до коробки.

Сара знала, что это излишняя предосторожность. На бумаге уже отпечатались пальцы секретарши. Да и не только ее. Бог знает, через сколько рук прошла эта посылка. Но вряд ли среди этого множества отпечатков можно было отыскать принадлежавшие Ромео.

Секретарша наморщила лоб.

— Мальчик. Посыльный из цветочного магазина, что на первом этаже.

Корки положил коробку на стойку бюро, осторожно развязал белую ленту, снял упаковку и открыл крышку.

— Что там? — хрипло прозвучал голос Сары.

Корки аккуратно развернул хрустящую красную бумагу внутренней упаковки.

— Венок. Обычный венок, только в форме сердца.

Сара заставила себя взглянуть на него. Венок из виноградной лозы, свитый в форме сердца, был утыкан крошечными красными розочками и перевязан кружевной лентой.

Она разглядела и маленькую белую открытку. Потянулась к ней. Корки перехватил ее руку и, взявшись за уголок открытки затянутыми в печатки пальцами, показал ее Саре. Всего три слова.

Любовь моего сердца.

В сознании Ромео секс и убийство неразделимы. Они в равной мере дают ему ощущение собственной силы. И возможность отомстить. Испытывает ли он чувство жалости? Да. Но только не к своим жертвам. К себе. Потому что даже жестокость не приносит ему избавления от тайных мук.

Доктор Мелани Розен «Опасная грань»

17

Вагнер заканчивал отработку возможных связей — на профессиональном или ином уровне — между доктором Деннисоном и кем-либо из жертв Ромео. Аллегро же, наспех перекусив, отправился в Институт, где на три часа дня у него была назначена встреча с доктором Стэнли Фельдманом.

Фельдман просматривал бумаги на рабочем столе, когда Аллегро вошел в его кабинет. Расположившись в кресле для посетителей, детектив достал портативный магнитофон и положил его на стол.

— Не возражаете, если я запишу нашу беседу, док?

Фельдман, казалось, колебался.

— Мой партнер-магнитофон никогда не подводит.

— Отлично, — сказал Фельдман, хотя, судя по интонации, вовсе так не думал.

— Я так понимаю, вы были консультантом доктора Розен, — доброжелательным тоном произнес Аллегро.

Психиатр рассеянно кивнул головой.

— Как часто вы встречались — ну, скажем, в последний год?

Фельдман пожал плечами.

— Раз или два в месяц. В зависимости от обстоятельств.

— Каких, например?

— Ну, во-первых, насколько позволяли графики нашей работы. Или если возникали какие-то конкретные проблемы.

— С пациентами?

— Да, — ледяным тоном произнес Фельдман.

— Значит, доктор Розен не обсуждала с вами всех своих пациентов?

— Нет. Лишь выборочно. Как я уже сказал, детектив, только проблемные случаи. Но у Мелани таких было немного. Она была опытным специалистом.

— Был ли Роберт Перри одним из таких проблемных больных? — Перри был не единственным пациентом Мелани, который волновал Аллегро. Особое беспокойство у него вызывала собственная супруга. Обсуждала ли Мелани с психиатром историю болезни Грейс?

— Роберт Перри? Нет.

— Она никогда не говорила о нем? — Аллегро даже не пытался скрыть своего недоверия.

— Честно говоря, за все эти годы Мелани очень редко обсуждала со мной пациентов мужского пола. Судя по всему, гораздо больше проблем у нее вызывали женщины.

— Вы, конечно же, знаете, что именно Перри обнаружил ее тело.

— Да, слышал в сводках новостей.

— Он утверждает, что у них с доктором Розен были сексуальные отношения.

Аллегро заметил, как напрягся психиатр.

— Такое встречается в психиатрической практике. Пациенты иногда воображают интимные отношения со своими докторами. Это так называемая трансференция, когда желаемое выдается за действительность. У пациента может возникнуть непреодолимое желание видеть в своем докторе любовника — который нежно заботится о нем, нянчится и никогда не бросит.

— Выходит, вы не допускаете возможной близости между Перри и доктором Розен?

— Я допускаю, что он в нее верит.

— Может, это было своего рода сексотерапией?

Фельдман помрачнел. Когда он заговорил, его акцент стал еще более заметен.

— Если вы пришли за тем, чтобы с моей помощью попытаться опорочить незапятнанную репутацию доктора Розен…

Аллегро подался вперед. В его тяжелом взгляде промелькнула угроза.

— Запомните, Фельдман: я здесь для того, чтобы нащупать хоть какой-то след, который может вывести меня на маньяка, на кровавом счету которого пять женщин. И если мы его не остановим в ближайшее время, список этот может пополниться новыми жертвами. Так вот я намерен задавать те вопросы, которые считаю нужными. А вы извольте на них отвечать. Я ясно выразился, док?

Фельдман на мгновение прикрыл глаза и глубоко вздохнул.

— Неужели вы полагаете, что я не хочу вам помочь в розыске этого психопата? Я очень любил Мелани. Она была очаровательной молодой женщиной и прекрасным специалистом. То, что случилось с ней, — величайшая трагедия.

— Вы для нее были больше чем консультант, верно?

— Что вы хотите этим сказать, детектив?

— Мелани никогда не была вашей пациенткой?

— Нет. Никогда.

— Выходит, препятствий к вашему общению не было. Вы ведь могли встречаться во внеслужебной обстановке?

Фельдман смерил Аллегро ледяным взглядом.

— Это Сара сказала вам, что у меня был роман с ее сестрой? Поэтому вы и несете такую чушь? Что ж, Сара ошибается.

— Почему вдруг Сара предположила такое? — тут же переспросил Аллегро. — Вы думаете, у нее попросту разыгралось воображение? Как у Перри?

— Вы напрасно недооцениваете силу воображения, детектив, — лукаво заметил Фельдман. — Очень часто фантазия для человека страдающего — единственный способ спасения.

— Так вы относите Сару к категории страдальцев?

Фельдман пристально посмотрел на Аллегро.

— А вы? Ее сестра была зверски убита неделю назад. Мать покончила с собой, когда Сара была еще девочкой. Отец страдает синдромом Альцгеймера и едва узнает ее. Да, я бы сказал, Саре Розен крепко досталось.

— Ее мать покончила с собой?

— Черил Розен повесилась на чердаке их дома, пока девочки были в школе, а Симон — здесь, в Институте, — психиатр говорил монотонно. — Сара тяжело пережила смерть матери. Они были очень близки.

— Почему она решила уйти из жизни?

— У Черил были серьезные проблемы с психикой. Я не могу вам всего рассказать.

— Или не хотите?

Психиатр не ответил.

— Вы опасались, что Сара пойдет по стопам матери?

Фельдман устремил взгляд куда-то поверх плеча Аллегро.

— В прошлом у нее были попытки самоубийства. Первая — сразу после смерти матери. Потом уже в колледже. Обе они явились результатом клинической депрессии. То, что я говорю вам, детектив Аллегро, — строго конфиденциально. И иду я на это лишь потому, что знаю — и полиция, и сама Сара обеспокоены тем, что она может стать следующей жертвой маньяка.

— А откуда вы это знаете?

— Сара сказала сегодня утром, когда была у меня.

— Она вам рассказала? Все? И даже про выдержки из дневника Мелани?

Фельдман содрогнулся, тем самым ответив на вопрос Аллегро.

— Какое у вас осталось впечатление?

Доктор печально покачал головой.

— Я никогда не подозревал о том, что Мелани может страдать таким сильным психическим расстройством. Она так умело скрывала это. По крайней мере… от меня.

— Вы ни о чем не догадывались?

Фельдман замотал было головой, но вдруг замер, устремив взгляд вдаль.

— За все время моего знакомства с Мелани лишь однажды я видел ее… ну, скажем, неуравновешенной. Но это был лишь короткий миг.

— Когда это было?

— Сара начала лечиться, после того как вскрыла вены в колледже и ее привезли домой. Мелани пришла ко мне с просьбой заняться сестрой, поскольку была очень обеспокоена тем, как складываются их взаимоотношения.

— Что именно беспокоило Мелани?

— Враждебность Сары. Мелани старалась сблизиться с ней, быть полезной, но Сара отвергала все эти попытки.

— Почему?

— Сара была обижена на Мелани. Она чувствовала, что Мелани — любимица отца.

— И это на самом деле было так?

— Мелани была очень похожа на своего отца. К тому же она пошла по его стопам. Симону это импонировало.

— Что бы вы ни говорили, но Сара права. Мелани была для отца светом в окошке.

— Можно и так сказать, — согласился Фельдман.

— Итак, Мелани пришла к вам, чтобы обсудить взаимоотношения с Сарой. И тогда-то она и дала волю чувствам?

— Да. — Глубокие морщины прорезались в уголках рта Фельдмана, когда он заговорил. — Мы с Мелани говорили о Саре. — Он сделал паузу и нахмурился, добавив новых бороздок своему лбу. — Она сидела в том же кресле, где сейчас сидите вы. Мы гадали, что могло спровоцировать враждебность Сары по отношению к ней. И вдруг Мелани вся затряслась, скорчилась. Должен признаться, я опешил. Это было так непохоже на нее.

— И что вы сделали?

— Я бросился к ней, опустился на колени, тронул ее за плечо. «Скажи мне, в чем дело, Мелани», — попросил я.

— И она сказала?

— Она покачала головой, закрыла лицо руками. Я сказал, что ей вполне позволительно расслабиться, нельзя же все время демонстрировать хладнокровие и выдержку. Мне показалось, что наша беседа вызвала у нее запоздалую реакцию на самоубийство матери. Я попытался уговорить ее выплеснуть эмоции. «Не держи их в себе», — говорил я ей.

— А что она?

Фельдман сложил руки, как в молитве, потом опять крепко сцепил пальцы.

— Она стала бормотать что-то бессвязное. Я ничего не мог разобрать.

— А потом?

Фельдман пожал плечами.

— Буквально в следующий момент она уже взяла себя в руки и, печально улыбнувшись, поднялась, чтобы уйти.

— Что вы ей сказали?

— Ничего. Я был растерян и не знал, что сказать. Со мной такого еще не бывало. — Фельдман отвел взгляд в сторону. — Я до сих пор вижу ее, стоящую передо мной, вижу, как она пытается казаться спокойной и хладнокровной. Но в этот момент она была такой беззащитной, потерянной, что мне стало безумно жаль ее. Инстинктивно я протянул к ней руки, подумав, что сейчас ей необходимо дать почувствовать дружеское участие. Но, вместо того чтобы взять мои руки в свои, как я на то рассчитывал, она, к моему величайшему изумлению, устремилась в мои объятия, прижалась ко мне. Вы можете не верить, но это был единственный случай, когда мы физически соприкоснулись. Мелани, как и ее отец, всегда держалась особняком. Как будто избегала любого проявления чувств.

— А теперь, когда вы узнали о содержании ее записей в дневнике, ваше мнение изменилось?

Фельдман тяжело вздохнул.

— Нет. Как это ни печально, я в нем укрепился.

— Что-то я не пойму, — сказал Аллегро.

— В ту минуту я понял, что передо мной женщина с глубоко травмированной психикой. Она искала не близость и не любовь.

— Что же тогда?

Их глаза встретились.

— Саморазрушение, — обреченно произнес Фельдман.

— А что же Сара? Две попытки самоубийства. Вы склонны полагать, что она идет той же тропой?

— Я думаю, что убийство Мелани подвело Сару к своеобразному перекрестку, на котором она должна сделать свой выбор. Мне кажется, она предпринимает отчаянные попытки побороть депрессию и избавиться от ощущения собственной беспомощности. Она сражается просто бешено. И, кстати, обнаруживает, что сил и решимости у нее гораздо больше, чем она прежде думала.

— Вы видели ее вчерашнее выступление в «Опасной грани»?

— Да, конечно. Довольно неожиданный трюк.

— Трюк? Вы думаете, она играла? — удивился Аллегро.

— Всем нам приходится играть, чтобы выжить, вы так не думаете, детектив?

— Вы — психиатр, вам виднее.

Фельдман загадочно улыбнулся.

— Точно так же ответила бы Сара.

— Она, наверное, считает вас психиатром, который как раз и поможет ей сделать выбор на том самом перекрестке.

Улыбка померкла на губах Фельдмана.

— Это она вам сказала?

— Ну, не то чтобы она именно так и выразилась, — уклонился от прямого ответа Аллегро. — Но разве вы с этим не согласны? Вы ведь могли бы избавить нас от лишних хлопот и траты времени.

— Я понимаю, что вы должны проверить каждую версию, детектив. Так вот: я избавлю вас от лишних хлопот и траты времени. Поверьте мне. Я — не Ромео.

Аллегро пожал плечами.

— Я бы рад вам поверить, док. И, возможно, так и сделаю. Но прежде нам нужно кое-что уточнить. Итак, начнем с первой жертвы Ромео. Дайаны Корбетт. — Он раскрыл черную виниловую папку с блокнотом и зачитал свой первый вопрос: — Скажите, где вы находились в период…

Когда в четыре часа пополудни Эмма Марголис, вернувшаяся домой, открывала замок входной двери, в квартире раздался телефонный звонок. Она бросилась к телефону, схватила трубку и выпалила короткое приветствие. На другом конце провода молчали.

— Есть там кто-нибудь? — нетерпеливо спросила она. Но потом, решив, что может звонить Сара, поспешила сменить тон. — Прошу прощения за излишнюю резкость.

— Я звоню не вовремя? — прозвучал незнакомый мужской голос.

Эмма почувствовала озноб. Кто мог разыскать номер ее телефона, не зарегистрированный в справочнике?

— Кто… кто это?

Ответа не последовало.

— Нет, — сказала она, отвечая на вопрос незнакомца, одновременно пытаясь взять себя в руки и побороть панику. — Все в порядке. Могу я спросить, кто звонит? — повторила она, на этот раз контролируя свои интонации.

— Вы мне дали свою визитную карточку на похоронах Мелани, помните? Сказали, что вам можно звонить. Вы были так добры ко мне в тот день. Похоже, вы были единственным человеком, кто понимал, как я страдаю.

Эмма почувствовала, как напрягся каждый мускул ее тела.

— Роберт Перри? — Или, может, правильнее было бы сказать: Ромео?

— Ну вот, вы меня помните, — радостно произнес Перри.

— Да. Вы были в таком состоянии…

— Оно и сейчас не лучше. — Перри несколько сник. — А полицейские лишь усугубляют мои страдания. Они до сих пор не оставляют меня в покое. Вы знаете, что они ходили к Синди?

— К Синди?

— Это моя жена. Мы расстались, но я до сих пор люблю ее. Синди отказалась идти со мной на прием к доктору Деннисону, но я все-таки пытаюсь убедить ее повидаться с ним, хотя бы с глазу на глаз. Если бы он смог объяснить ей…

Внезапно в трубке воцарилось молчание. Эмма, взволнованная разговором, горела нетерпением продолжить его, но здравый смысл подсказывал ей, что не стоит давить на Перри. Это может его оттолкнуть. Но так ли важно для нее добиться расположения Перри?

— Могу представить, каково вам сейчас, — тихо произнесла она.

— Вот вы понимаете меня.

— Мне тоже ее не хватает, — сказала Эмма, имея в виду Мелани.

Последовала пауза, и вдруг она расслышала тихое всхлипывание на другом конце провода.

— Мы могли бы встретиться? Посидеть где-нибудь? — вымолвил он наконец.

— Когда?

— Да в любое время. Я не работаю. Меня уволили. Я понимаю, что нужно искать работу, но всякий раз говорю себе: а так ли уж это важно? Все равно я сейчас не смогу ни на чем сосредоточиться.

— Думаю, вы правы.

— Так мы можем встретиться?

— Где бы вы хотели? — осторожно спросила Эмма.

— Вообще-то я сейчас нахожусь недалеко от вашего дома.

Откуда он узнал, где она живет? На ее визитной карточке значился лишь номер телефона, но не домашний адрес. Должно быть, он шел за ней следом, когда она возвращалась из телецентра.

Она встрепенулась.

— Я собираюсь уходить, — солгала она. И речи не может быть о том, чтобы встречаться с ним «тет-а-тет» в ее квартире. — Дайте мне… ну, скажем, минут пятнадцать. На Калифорния-стрит, тут неподалеку, есть маленькая чайная. «Аппер краст» называется.

— Хорошо. Вы придете? — прозвучал его взволнованный голос.

— Конечно, — сказала Эмма и посмотрела на часы. — Я буду там в четыре пятнадцать.

Она уже собиралась повесить трубку.

— Мисс Марголис?

Она опять приложила трубку к уху.

— Да?

— Я могу называть вас Эммой?

— Да.

— Хорошо. Вы ведь придете как друг, да, Эмма? Я имею в виду, это не будет сюжетом для телепрограммы? Я знаю, что вы ведете это шоу, но наш разговор будет… не для передачи? Просто разговор друзей?

Она поколебалась.

— Если вы так хотите этого, Роберт.

— Мне очень нужен человек, которому я мог бы доверять. Может, и вам он нужен, Эмма, — добавил он.

Она почувствовала, как застучало в висках.

— Почему вы так решили?

— Мне так показалось там, на кладбище. Вы тоже страдаете. И вас тоже никто не понимает. Кроме меня, Эмма. Я знаю, что мы с вами понимаем друг друга.

Пока Эмма собиралась с мыслями, чтобы ответить, ее собеседник повесил трубку.


Сара сидела за столом в читальном зале общественной библиотеки, обложившись специальной литературой по психологии серийных убийц, полная решимости докопаться до истины и осмыслить мотивы поведения таких извращенцев, как Ромео. Вот уже битый час она штудировала мудреные пособия, но смогла осилить лишь пару глав одного из них. Такой результат был крайне неутешителен.

Она уставилась в раскрытую перед ней книгу. Исследование особенностей мышления серийного убийцы: Секс, Ложь, Одержимость.

Она прочитала несколько параграфов и вынуждена была остановиться. Все поплыло перед глазами. Она прижала ладонь к странице, словно только так — методом осязания — могла осмыслить напечатанный текст. Сидевший за соседним столом Корки покосился в ее сторону и тут же опять уткнулся в журнал по гребле, который читал все это время. Сегодня утром Сара поинтересовалась у Корки, бывают ли у него выходные. Он ответил, что сознательно согласился на сверхурочную работу, поскольку лично заинтересован в раскрытии этого преступления. Сейчас она задавалась вопросом, не кажется ли ему утомительной такая работа.

Посмотри правде в глаза, Сара. Мужчинам ты приносишь лишь разочарование.


— И что это ты тут вынюхиваешь, Сара? — Лицо отца словно высечено из гранита. Он грозно возвышается над ней.

— Я слышала, как стонет наверху мама. Я подумала, что ей нездоровится. Вот и все, что я хотела выяснить.

— Твоя мама не больна. Она пьяна, — резко обрывает он ее.

Она чувствует, как закипают в глазах слезы. Но твердо знает, что не должна плакать. Отец решит, что она пытается разжалобить его, и разозлится еще больше.

— А вот кому на самом деле нездоровится, так это Мелани. Она потому и спустилась ко мне. Твоя мать явно не в состоянии заниматься больным ребенком.

— Мелани больна?

— Не делай такое лицо, милая моя.

Что за лицо? Что его так поразило в ее лице?

Он крепко хватает ее за руки и сильно встряхивает, так, что она чувствует, как лязгнули у нее зубы.

— Не смей прикидываться дурочкой, Сара. Я тебе этого не позволю. Ты понимаешь меня? Понимаешь?

Он отпускает одну ее руку. Она думает, что грядет избавление. Но ее ждет разочарование: она видит занесенную для удара руку отца…


Сара едва не лишилась чувств, когда чья-то рука легла на ее плечо.

— Не пугайтесь. Это я.

Сара нервно обернулась и опешила, увидев перед собой Джона Аллегро.

— Что вы здесь делаете? — Он шпионил за ней. Пытался стать ее тенью.

— Не хотите выпить кофе? — дружеским тоном предложил он, нисколько не смутившись от ее резко прозвучавшего вопроса. — Или, может, чего-нибудь покрепче? Мне кажется, вам это совсем не помешает.

Она никак не могла отдышаться.

— Вы меня до смерти напугали.

— Прошу прощения. В следующий раз я грохну что-нибудь на пол. Или себе на ногу — как вам будет угодно.

— Ваш шарм заметно тускнеет, Аллегро.

— Должно быть, под влиянием здешней атмосферы.

Она заметила, как он украдкой кивнул Корки, и тот тут же отложил в сторону журнал, поднялся, дружески улыбнувшись, и направился к выходу. Аллегро, ни слова не говоря, захлопнул книгу, которую читала Сара.

Она устало взглянула на него.

— Надеюсь, вы не станете читать мне нотации?

— Нотации?

— По поводу моего очередного появления на телеэкране.

Он слегка облокотился на спинку стула.

— Нет, я не собираюсь читать вам нотаций. Потому что это бесполезно, так ведь?

— Так. — Она холодно посмотрела на него. — Вы знаете о… венке. — Из телецентра его забрали в полицию для лабораторной экспертизы.

Аллегро кивнул головой.

— Венок доставили из цветочного магазина, что на первом этаже здания телецентра. Как ему… удалось это сделать?

— Продавец из магазина говорит, что, отпустив клиента, он вернулся к прилавку и обнаружил там конверт. Внутри лежала пятидесятидолларовая банкнота и напечатанное лазерным принтером распоряжение доставить в телецентр к двум часам пополудни венок в форме сердца. С приложенной запиской следующего содержания…

Сара жестом руки прервала его. Она не хотела, чтобы омерзительный комплимент прозвучал вслух.

— И продавец не видел, чтобы кто-то заходил в магазин? Покупатель или кто-нибудь еще?

— Нет. Очевидно, этот кто-то пробрался незаметно.

— Венок… Его обычно приносят на… похороны. — Она уставилась на закрытую книгу, лежавшую перед ней. — Неужели он всерьез рассчитывает на то, что его подарки покажутся мне романтичными? Или он просто хочет довести меня до сумасшествия, чтобы потом легче было прикончить?

— Сара, вы должны успокоиться, иначе сами себя доведете до сумасшествия. Послушайте, у меня есть идея, — сказал Аллегро. — Поедемте на побережье. Нам обоим не помешает чуть-чуть проветриться и отвлечься от забот.

— Я уже договорилась… с одним человеком.

— Мне казалось, у вас нет возлюбленного.

— Что?

— Вы сказали, с одним человеком. Судя по всему, речь шла о мужчине.

— Я никогда не говорила вам о том, что у меня нет возлюбленного.

Он покосился на нее.

— В самом деле?

— Ну что вы все выпытываете, Аллегро? Впрочем, все равно. Я имела в виду Берни.

— Приятель с работы. Тот самый, в инвалидной коляске?

Сара кивнула головой.

— Он хороший друг. — Может, единственный мой друг. — Я на несколько дней переезжаю к нему.

— А почему вы ушли от Эммы?

— Кровать у нее жесткая. — От нее не ускользнуло недоуменное выражение его лица. — Не берите в голову. Это так, шутка.

— Ладно, идемте отсюда. — Аллегро уже держал ее за руку, помогая выбраться из кресла. Его прикосновение отозвалось в ней тревожным сигналом. Она пошатнулась и задела за угол стола, опрокинув на пол пособие по сексуальным извращенцам.

Аллегро нагнулся и поднял книгу, украдкой взглянув на ее название.

— Не лучше ли на время забыть об этом?

Не лучше ли? Да, именно лучшего ей и хотелось сейчас.

— Что ж, пойдемте.

— А как же Берни? Он будет волноваться.

— Позвоните ему. Скажите, что вечером я вас к нему доставлю. — Он широко улыбнулся. — В Тибуроне есть чудный французский ресторанчик. Он вам понравится.

— Откуда вы знаете, что понравится? Откуда вам известно, что мне нравится, а что нет?

— Вы не против улиток в вине?

Сара не смогла удержаться от улыбки. В Джоне Аллегро было нечто особенное. И не то чтобы она потеряла бдительность. Просто она чувствовала, что ему есть что скрывать от окружающих. Как и ей. Может, в этом и был секрет его притягательности? Как славно, что оба они такие умелые конспираторы.

— Послушайте, у меня к вам предложение, — по-мальчишески озорно подмигнул он ей. — На этот раз по счету заплатите вы.


Роберт Перри нахмурился.

— Разве вам не нравится «Дарджилинг»?

Эмма поспешила поднести к губам бледно-голубую фарфоровую чашку.

— Нет, что вы, чай прекрасный.

— Вы точно не хотите взять что-нибудь из выпечки?

— Нет, все и так чудесно. В самом деле.

Перри долил себе чаю из голубого чайника и вновь оглядел крошечный зал ресторанчика. За столиком напротив, возле занавешенного кружевом окна, сидели две пожилые дамы, а возле прилавка молодая мама покупала дочурке некрепкий чай с лепешками.

— Она просто прелесть, вы не находите? — произнес Перри, глядя на малышку.

— Да.

— Синди хотела иметь детей. Она выросла в большой семье. Их было шесть девочек и два мальчика.

— А вы?

Он пожал плечами.

— Вы имеете в виду, хотел ли я детей? Не знаю. Я все твердил Синди о том, что не готов к этому. Я и себя-то до сих пор считаю ребенком. Мне ведь только двадцать семь. У меня есть младшая сестра. Ханна. Ну, это просто исчадие ада. Мы редко видимся. В школе она спуталась с дурной компанией. Пристрастилась к наркотикам и алкоголю. Совсем распустилась. В конце концов мать выгнала ее из дому. Ее терпению пришел конец, когда она увидела, что Ханна ворует у нее из кошелька деньги. Я ее не осуждаю.

— А ваш отец?

Перри помрачнел.

— Что именно вас интересует?

— Он осудил вашу мать? За то, что она выгнала дочь?

Он грубо расхохотался.

— Они ни в чем не соглашались друг с другом. Он частенько поколачивал мать.

— А сестру?

— Ее тоже… Но почему вы обо всем этом расспрашиваете? Вы что, заодно с полицией? Я знаю, они держат меня на крючке. Может, и сейчас разглядывают нас в бинокль. А у вас случайно нет при себе магнитофона?

— Я просто хотела получше узнать вас, Роберт. Вы сказали, что мы могли бы стать друзьями. А друзья знают многое друг о друге.

— Я о вас ничего не знаю. — Рот его искривился в нелепой усмешке. — Впрочем, это не совсем верно.

— Что вы хотите этим сказать? — насторожилась Эмма.

— Я знаю, что у вас доброе сердце.

Чашка дрогнула в руке Эммы, и на белоснежной кружевной скатерти отпечатались желтые пятна от выплеснувшегося чая.


Аллегро и Сара застряли в автомобильной пробке на мосту Голден-гейт. Окна в машине были открыты, и Сара смотрела на залив, любуясь скользящими по волнам парусниками, храбро сражающимися со свирепым ветром.

— Это лучше? — спросил Аллегро.

Она обернулась к нему.

— Лучше, чем что?

Он улыбнулся.

— Лучше, чем сидеть в душной библиотеке.

Она наклонилась вперед и включила радио. Передавали пятичасовую сводку новостей.

— …завтрашний день сулит развязку по делу Уайтуотер. А теперь обратимся к местным новостям. Сегодня Лоуренс Джилетт, окружной прокурор Сан-Франциско, выступил с заявлением для прессы, сообщив, что полиция располагает важными сведениями, которые помогут выйти на след серийного убийцы, известного как Ромео. На кровавом счету маньяка уже пять жертв, среди которых и известный психиатр, выступавший консультантом в ходе полицейского расследования, доктор Мелани Розен…

Аллегро выключил радио, пробормотав что-то себе под нос. Сара поежилась. Какой-то автомобиль прорвался вперед и преградил Аллегро дорогу. Тот сердито засигналил.

Сара взглянула на своего спутника.

— Вы недовольны моим вчерашним выступлением.

Аллегро ослабил узел галстука.

— Я многим недоволен.

— Я тоже, — сказала она.

— И боитесь?

— Да.

— Я тоже.

— Вам совсем не обязательно признаваться в этом, — сказала она.

Он улыбнулся, выруливая на левую полосу, где движение было более активным.

— Если бы я сказал, что не боюсь, вы бы поверили мне?

Она не удержалась от улыбки.

— Нет.

Их взгляды встретились.

— Вам к лицу улыбка.

— Вы что, флиртуете со мной, Аллегро?

— Я делаю вам комплимент, Розен. Вам это неприятно?

— Если бы я сказала «да», вы бы мне поверили?

Он широко улыбнулся.

— Нет.

Из чайной Эмма Марголис возвращалась пешком. Свернув на свою улицу, она застыла в изумлении, завидев Уильяма Деннисона, который стоял, оперевшись на бампер автомобиля, прямо возле ее дома. Заметив Эмму, он тут же выпрямился и направился ей навстречу. Эмма, сложив на груди руки, ждала, пока он приблизится к ней.

— Что ты здесь делаешь, Билл?

— Сегодня ко мне опять приходили из полиции. Ты им сказала, что лечилась у меня.

— Ну и что? Соблюдать конфиденциальность — это твоя обязанность, а не моя.

— И ты же им сказала, что я виделся с твоей подругой Дайаной. У них сложилось впечатление, будто я намеренно утаил эту информацию. Есть у них и другие подозрения на мой счет. Меня спрашивали, не лечил ли я еще кого-нибудь из жертв Ромео.

— Послушай, Билл, у меня сегодня был чертовски трудный день…

Он преградил ей дорогу.

— А мой день, по-твоему, был праздником?

Некоторое время они молча смотрели друг на друга.

— Послушай, — сказала Эмма, — я бы пригласила тебя к себе что-нибудь выпить, но в последний раз, когда я пыталась это сделать…

— В тот раз ты была моей пациенткой, — перебил он ее.

— А сейчас я кто?

Последовала двусмысленная пауза. Эмма, ни слова не говоря, направилась к дому, Билл Деннисон шел рядом.


Лорен Остин была аппетитной женщиной средних лет. Взгляд ее некогда голубых, а теперь помутневших от слез глаз был печален.

— Насколько мне известно, Карен никогда не обращалась к врачу, — сообщила она Вагнеру. Хотя до конца ее рабочего дня оставалось еще несколько минут, она заранее вывесила табличку «Закрыто» на дверь магазина, и, поскольку сегодня она была единственной продавщицей, их беседе с Вагнером никто не мешал. — Впрочем, дочери не все рассказывают матерям. Хотя у нас и были доверительные отношения…

Она прижала палец к дрожащим губам, с трудом сдерживая слезы.

— Наверное, слезы мои никогда не иссякнут. Нет ничего страшнее, чем потерять ребенка. Ничего.

Карен Остин была третьей жертвой Ромео. Финансовый советник Европейской банковской группы со штаб-квартирой на Юнион-сквер, Карен работала неподалеку от ювелирного магазина, в котором служила продавщицей ее мать.

Когда Вагнер и Аллегро впервые беседовали с Лорен Остин вскоре после убийства Карен, они интересовались кругом знакомых мужчин ее дочери. Со слов матери они поняли, что единственным серьезным увлечением Карен был ее сокурсник из Колорадского университета, где она училась в конце восьмидесятых. Полицейские навели справки о старинном приятеле и проверили его алиби. В ночь убийства Карен он находился в родильном отделении больницы Буаза, штат Айдахо, где снимал на видеопленку рождение своего второго ребенка.

В первой беседе миссис Остин рассказала и о том, что обычно они с дочерью встречались за ленчем, раз в неделю. На вопрос о содержании их разговоров она ответила, что болтали о работе, кино и модах, заботах и проблемах одиноких женщин — Карен так и не вышла замуж, а Лорен разошлась с мужем, когда дочери было семь лет. Потом, после беседы, Вагнер поддразнивал Аллегро, намекая на то, что миссис Остин строила тому глазки. Аллегро это не рассмешило.

— У вас появился новый след, детектив? — спросила миссис Остин. — Я все время слушаю сводки новостей…

— Поверьте, я не имею права обсуждать ход расследования. Могу лишь сказать, что мы продвинулись вперед.

Миссис Остин нахмурилась.

— Эти бульварные газетенки просто отвратительны. Что они только не пишут о Карен и тех, других, бедняжках! Я ни за что не поверю, что моя дочь могла позволить этому психопату — да и вообще любому мужчине — так издеваться над собой, — слабым голосом произнесла она. — Это совсем на нее не похоже. Она была очень сильной. В высшей степени независимой. Он обманул ее. Она наверняка хотела только любви, ничего больше. Разве это преступное желание?

— Нет, конечно, нет, — поспешил успокоить ее Вагнер.

— Вы должны как-то вмешаться и запретить эти публикации. И не только в прессе. Ведь об этом рассуждают все кому не лень. Даже та женщина-психиатр, которую он тоже убил. Я видела ее выступление по телевидению. Слышала и то, что она говорила раньше — до того как это случилось с Карен… Она говорила о том, что некоторые женщины получают сексуальное удовлетворение от этих мерзостей. Но моя Карен не такая. Никогда не была такой. Она хорошая, приличная девушка.

— Я в этом не сомневаюсь, — заверил ее Вагнер. — А теперь я хотел бы задать вам вопрос насчет Уильяма Деннисона…

— Я уже говорила вам. При мне Карен ни разу не упоминала его имени.

— А Роберта Перри? Или доктора Стэнли Фельдмана? — Вагнер достал из кармана фотографии троих подозреваемых. — Не могли бы вы взглянуть на эти…

В глазах Лорен Остин заблестели слезы.

— Я так волнуюсь, когда слышу о том, какая страшная участь постигла этих бедняжек. Помню, после второго убийства я предупредила Карен, чтобы она была очень осторожна, но разве я могла представить, что такое случится с моей дочерью. Ведь никогда не думаешь о том, что с дорогим тебе человеком может приключиться беда.

Вагнер потянулся через стеклянный прилавок и тронул женщину за руку.

— Вы правы, миссис Остин. Об этом мы не задумываемся.

Она вымученно улыбнулась.

— А эти мужчины, о которых вы спрашиваете…

Он протянул ей фотографии. Она взглянула на Фельдмана, потом на Перри и наконец — на Деннисона. Последнего она, казалось, разглядывала более внимательно.

— Это Уильям Деннисон, — сказал Вагнер. — Многие зовут его Биллом. Карен тоже могла называть его так. Или доктором Деннисоном.

Она некоторое время смотрела на фотографию психиатра.

— Он выглядит таким опечаленным.

— Этот снимок сделан на похоронах.

Миссис Остин встрепенулась.

— Не на похоронах Карен?

— Нет.

Она продолжала изучать снимок.

— Вы сказали, он психиатр.

— Да. Именно так.

— Вы действительно считаете, что Ромео может оказаться кем-то из психиатров?

— Ну, это всего лишь домыслы. Я вас спрашиваю лишь об одном: была ли ваша дочь знакома с Биллом Деннисоном, причем в любом качестве. Необязательно, что она была его пациенткой. Она могла быть просто знакомой или подругой.

— Карен ни разу не упоминала о нем. Впрочем, и об остальных тоже, — сказала она, вновь пробежав взглядом по двум другим фотографиям.

— И никто из них не кажется вам знакомым? Вы никого из них не видели рядом с Карен? Может, когда вы встречались в ресторане за ленчем, вы замечали кого-нибудь из них за соседним столиком…

— Они все психиатры?

— Двое из них.

Миссис Остин сдвинула брови.

— Если бы Карен надумала обращаться к врачу, она бы непременно сказала мне об этом. Не стану отрицать: и у нее бывали срывы. Но с кем из нас этого не случается?

— А что служило причиной таких срывов?

— Секс тут ни при чем.

— Я понимаю, насколько тяжело вы переживаете случившееся, — мягко произнес Вагнер. — Но поверьте мне, миссис Остин, вы не одиноки в своем горе. Всем нам глубоко жаль этих женщин, с которыми так безжалостно расправился этот психопат. И мы искренне сочувствуем тем, кто оплакивает любимых.

Теперь уже миссис Остин крепко пожала Вагнеру руку.

— Я чувствую себя такой одинокой. Мне так ее не хватает. Карен была прелестной девушкой. Вам бы она понравилась.

Вагнер сочувствующе улыбнулся.

— Я в этом не сомневаюсь.

И вновь взгляд ее упал на фотографии, которые она до сих пор держала в руке.

— Вполне возможно, что Карен и встречалась с кем-либо из них. Как я уже сказала, дочери не всегда откровенны с мамами, — жалобным тоном повторила она.


Аллегро проскочил забитую транспортом Сто первую улицу и свернул на Сосолито, откуда до Тибурона можно было добраться на пароме. Движение на шоссе оставалось довольно плотным, но «пробки» уже рассосались.

Сара спросила:

— Вы знаете ту книгу, что я читала в библиотеке? По убийствам на сексуальной почве?

— Да? В самом деле?

— Ее написал психолог, который специализируется на сексуальных извращенцах. В этой книге он пытается ответить на вопрос, что превращает человека в убийцу.

Аллегро взглянул на Сару. Она говорила о книге, которую он поднял с пола в библиотеке. Мелани тоже ссылалась на нее, когда проводила свои консультации. Но он решил пока не говорить об этом Саре.

— Человек не рождается убийцей, — монотонно, словно пересказывая заученный текст из учебника, продолжала Сара. Она сидела, словно прилежная ученица — выпрямив спину, сложив руки на коленях. — Он им становится. У него может быть трудное детство. Накапливаются обиды, боль, к ним прибавляется ощущение одиночества. И, конечно, ярость. Однажды чувства эти прорываются наружу. Как будто срабатывает невидимая пружина. Подворачивается случай, который провоцирует этот всплеск эмоций или, наоборот, депрессии. Может, ссора с девушкой или женой. А может, стрессовая ситуация на работе. Недовольство начальника или, того хуже, увольнение.

— Все это как нельзя лучше подходит к Роберту Перри, — заметил Аллегро. — Его разрыв с женой приходится как раз на тот момент, когда началась серия убийств. И с работы его уволили незадолго до этого.

— Вы, похоже, не сомневаетесь в виновности Перри?

Аллегро свернул на Бриджвей, который огибал залив и выходил к паромной станции.

— Я думаю, это вполне возможно. А вы как считаете?

— К сожалению, Ромео мне мерещится в каждом из мужчин, которые меня окружают, включая и вас с Вагнером. Единственное исключение — это Берни. И то только потому, что он гей и инвалид, прикованный к коляске. — Она покачала головой. — Нет, не то я говорю.

— Что, вы и Берни подозреваете?

— Нет. Я имела в виду совсем другое. Я люблю Берни. Он — один из немногих, кому я могу доверять. Это мой лучший друг. — Со временем, подумала Сара, она могла бы подружиться с Эммой. Что это? Она ищет замену старшей сестре, которую потеряла навсегда?

Краем глаза она увидела влюбленную парочку, неистово целующуюся возле художественной галереи, невзирая на прохожих. Ее вдруг пронзило болезненное чувство зависти, и слезы подступили к глазам. На смену зависти пришла злость. Почему вся ее жизнь исполнена боли? Она бы многое отдала сейчас за то, чтобы оказаться на месте этой беспечной девушки. О, Сара, услышала она такой знакомый тяжкий вздох Мелани, тебе все кажется, что другим живется легче. Но в действительности каждый несет свой крест.

Раньше Сара просто посмеялась бы над рассудительностью Мелани. И только.

— Так о чем же мы поговорим? — прервал ее задумчивость Аллегро.

— О чем-нибудь легком.

Аллегро ухмыльнулся.

— Задача не из легких.

Его ответ позабавил Сару, и она рассмеялась. А может, ей просто нужно было отвлечься, найти отдушину. Пусть даже и мнимую.

В итоге они предпочли молчание, что устраивало Сару гораздо больше. Какая редкость — встретить мужчину, который умеет вовремя промолчать. И, неожиданно для себя, она расслабилась и даже начала наслаждаться морским бризом, случайной прогулкой и компанией.

О, как чудесно. Видишь, Фельдман? Ты ошибся. К черту печали, смятение, злобу и страх.

Уже потом, на пароме, следующем в Тибурон, они стояли на палубе, оперевшись на перила, почти соприкасаясь плечами, глядя на порхающие по волнам парусники. Сара вновь мысленно вернулась к целующейся парочке. И тут же подумала о том, как хорошо было бы после всех перипетий вчерашнего вечера прижаться к Джону, ощутить его крепкие объятия. При других обстоятельствах…

Она покосилась на Аллегро. Действительно ли он считает ее симпатичной?

Мои пальцы касаются твоего тела, и я вижу, как загораются твои глаза. Я чувствую, что способна на величайшее безрассудство. Ты — моя агония, моя тайна, моя жизнь.

Из дневника М.Р.

18

Сара сидела рядом с Джоном Аллегро на террасе ресторанчика загородной гостиницы, наслаждаясь вечерней тишиной и французским ужином при свечах. Давно уже не пробовала она столь изысканных блюд. Сегодня Аллегро превзошел самого себя в выборе меню.

Она украдкой взглянула на него, испытав непонятное удовольствие. Объяснить природу своих чувств к Джону Аллегро ей было трудно, воображение подсказывало лишь банальное физическое влечение, но тем не менее приятно было предаваться мечтам о сексуальной близости с ним. Впервые ее фантазии были столь близки к реальности.

Разумеется, не обошлось без привычных нашептываний Фельдмана. Это всего лишь очередное проявление протеста, Сара. Попытка ощутить себя в безопасности, когда на самом деле ты дрожишь от страха. Страх можно сдерживать, но избавиться от него нельзя. Мы-то с тобой знаем, что гнет его будет лишь усиливаться. Твои тайны начинают выплескиваться наружу, а загнать их обратно, в темные лабиринты души, уже не удастся…

— Жаль, что мы не можем остаться здесь навсегда, — вырвалось у нее.

Аллегро, даже не взглянув в ее сторону, ответил:

— Не знаю, как насчет того, чтобы навсегда, но мы могли бы… — Он запнулся.

— Могли бы что? — настойчиво спросила Сара.

Их глаза встретились.

— Мы могли бы остаться на ночь, если вы захотите. Здесь есть… комнаты. Наверху.

— Комнаты?

— Ну, это просто моя идея. Я забыл о вашем приятеле. Гари, так, кажется, его зовут?

— Берни.

— Да, верно. Берни.

— Я могу перезвонить ему.

— Вы этого хотите?

— Что вы имеете в виду?

— Позвонить ему? — Аллегро поскреб щетинистую щеку. — Остаться здесь?

— Детектив, похоже, вы смущены.

— А вы, похоже, не так меня поняли. Я не собираюсь ставить вас в неловкое положение. Ведь я сказал: комнаты, а не комната. Я просто подумал…

— Что вы подумали?

— Сложный вопрос. Вам ведь на самом деле неинтересно, о чем я думаю.

— А если интересно — вы скажете?

Он улыбнулся.

— Нет.

Сара импульсивно потянулась к нему, лица их оказались на предательски малом расстоянии друг от друга.

— Хорошо, Джон.

— Господи, — прошептал он, взяв ее за подбородок и приблизив ее губы к своим губам.

Лишь только губы их соприкоснулись, Сара, хотя и страстно желавшая этого поцелуя, вдруг ощутила панический ужас и резко отпрянула. Если Джон Аллегро нужен ей лишь как убежище от страха, тогда роман с ним может обернуться для нее самым большим разочарованием.

Аллегро тут же взял себя в руки и поспешил извиниться.

— Глупо получилось. Послушайте, Сара, я знаю, что вы должны сейчас подумать…

— Нет, не надо, Аллегро. Не надо.

— Мы можем вернуться в город. Я отвезу вас к Гари. То есть к Берни.

— Вы этого хотите?

— Я хочу исполнить любое ваше желание.

— А если вы его не знаете?

— Надеюсь, знаете вы.

Сара какое-то время молчала. Потом прошептала:

— Я совсем не такая, как Мелани.

Аллегро устремил взгляд в темнеющую даль.

— Я это знаю.

— Вы хотели ее. Вас влекло к ней.

— Да. — Не было смысла отрицать то, в чем он уже признался.

— Тогда почему у вас не получилось близости с ней? Она вас отвергла?

— Нет.

— Тогда в чем причина?

— Не знаю, смогу ли я объяснить.

— Попытайтесь.

Он откинулся на спинку стула, крепко сцепив руки и зажав их между ног.

— Наверное, отчасти из-за Грейс.

— Вашей жены?

Он кивнул головой.

— Грейс доводила меня до бешенства. Бывало, что я уходил на работу, а она провожала меня до двери, долго стояла на пороге, глядя мне вслед, и я так думаю, что в этом молчаливом ожидании она пребывала весь день, пока я не возвращался домой.

— Мелани вызывала те же чувства? — удивленно спросила Сара. Какой бы ни была ее сестра, Сара не могла поверить, что она — такая целеустремленная и независимая — была хоть в чем-то похожа на неуравновешенную супругу Аллегро.

— Как ни странно, да, — ответил он. — Когда я ближе познакомился с вашей сестрой, у меня возникло ощущение, будто на самом деле существуют две Мелани — одна, которая смело идет по жизни, словно управляемая автопилотом, и другая…

— Та, которая проводит время в молчаливом ожидании? В ожидании, когда придете вы и вернете ее жизни смысл?

Аллегро обернулся к Саре и твердо посмотрел ей в глаза.

— В ожидании кого-то.

Сара отвернулась и уставилась в темноту. Да, в ожидании кого-то, верно. Это бесконечное обращение «ты» в ее дневнике.

— Для меня стало совершенно ясно: я не могу дать Мелани того, что ей хотелось, — продолжал Аллегро.

Сара повернулась к нему, во взгляде ее сквозил упрек.

— Не могли или не хотели? — Да. Взвали всю вину на него. На всех мужчин. Ведь они предали Мелани. Так же, как всю жизнь предают меня.

Аллегро мрачно улыбнулся.

— Вот что мне в вас нравится, Сара. Вы не боитесь сказать правду в глаза. Возможно, вы правы. Честно говоря, я и сам терпеть не могу, когда мной манипулируют. И еще более мне ненавистно ощущение собственной ущербности. Я мог бы переспать с вашей сестрой, — безучастно произнес он, — но один из нас не получил бы удовлетворения. И, хуже того, я бы опять увяз в трясине, из которой едва успел выкарабкаться.

— А как же я? Я для вас — та же трясина?

Взгляд его был пронзителен и суров.

— Еще не знаю. Мне ясно лишь одно: мы оба тянем по жизни груз собственных неразрешенных проблем. Но… — Он вдруг замолчал.

— Что «но»? — спросила она.

Выражение лица его смягчилось. Протянув руку, он нежно погладил ее по щеке.

— Но вы запали мне в душу, Сара, — прошептал он.

Его прикосновение — хотя и легкое — опалило кожу, сладкой дрожью пробежало по телу. Теперь, когда их губы встретились, она уже не отстранилась. На какое-то мгновение она полностью отдалась поцелую, отбросив всякий страх, представив себя и Джона просто влюбленными — как те двое, что целовались возле галереи в Сосалито. Это было истинное блаженство. Ощущать себя желанной, любимой. Время уходило. Но это мгновение словно выпало из него, застыло. Навеки осталось в памяти…

Она садится к нему на колени.

Она хочет его. Болезненно. Предательски. Она словно впивается в него.

— Да, да, да… — шепчет он ей на ухо.

Вспышка испуга. Тени мертвых скользят по стенам.

— Я не знаю. Не знаю.

— Все будет хорошо, малышка. Обещаю тебе. Обещаю. Обещаю… — Он осыпает поцелуями ее тело. Она уже не властна над собой. Его руки обвивают ее талию. Приподнимают. Вверх-вниз. Вверх-вниз. Она бессильна сопротивляться. Она должна уступить.

— Да, да, да. — Это звучит ее голос. Она уже не чувствует вины. Нет и страха. Исчезли демоны. Ее больше не тяготит ощущение предательства. Если бы только можно было продлить этот миг.


Но фантазия сгорела, едва успев оформиться. Вмешалось хорошо знакомое ощущение — когда кажется, что, воспарив, ты тут же теряешь ориентир и падаешь, разбиваясь. Нужно остановиться. Пока не поздно. Пока он не высосал из нее жизненные соки. Разве не опробован уже этот сценарий? Разве не испытала она на себе разрушительную силу любви? Которая, как и злодей Ромео, вырывает сердце из женской груди?

Сара глубоко вздохнула и отстранилась от Аллегро.

Он крепко схватил ее за руку.

— Сара, это был всего лишь поцелуй. Не надо так нервничать. — В голосе его прозвучала настойчивость.

И только тогда до нее дошло, что руки ее сжаты в кулаки и она готова обрушиться на Аллегро. Она вовремя сдержалась, с удивлением обнаружив, что действительно ничего страшного не произошло: оба они одеты, сидят за столиком.

Всего лишь поцелуй. Да, теперь она это поняла. Ничего более поцелуя. А все остальное — иллюзия. Иллюзия любви. Иллюзия секса. Как глупо с ее стороны мечтать о том, что такое возможно в действительности.

Но ведь все казалось таким реальным. И происходило словно наяву. Исполнение желаний? Прожектерство? В сознании опять ожила сцена интимного свидания Мелани и Фельдмана, вспомнилось и то, как расплылись черты лица Фельдмана и материализовались в лице другого человека. Ее отца. А может, это тоже чистой воды фантазия?

Аллегро все еще держал ее за руку. Теперь ей уже было неприятно его прикосновение. Хотелось встать, но она сумела выдавить из себя притворно-счастливую улыбку.

Вздохнув с явным раздражением, он пробормотал:

— Давайте лучше вернемся к прерванному ужину. — Он демонстративно сунул руки в карманы пиджака, давая понять, что больше не посмеет коснуться ее.

У Сары было на редкость противно на душе. Что ж, и в прекрасных сказках есть мрачные эпизоды. Кому, как не ей, знать об этом.

Она резко поднялась из-за стола.

— Наверное, нам лучше вернуться. Берни будет волноваться.

— Хорошо, — сказал Аллегро и послушно последовал за ней вниз по ступенькам. Опустевшая терраса медленно скрывалась в густом тумане, наползавшем со стороны залива.


— Я тебе все-таки оставил немного жаркого на плите, — приветствовал Берни Сару, когда та в девять сорок пять возникла на пороге его квартиры.

Она устало посмотрела на него.

— Есть опасность, что меня стошнит.

— Что ж, тогда нет нужды спрашивать, как прошло свидание.

— Это было не свидание, — огрызнулась она.

— Шучу. В чем дело, Сара? Садись-ка и расскажи все по порядку старому приятелю. — Он проехал в своей коляске в гостиную, обставленную в псевдороманском стиле, — напоминание о мимолетном романе с дизайнером интерьеров. Искусно лавируя между низкими неаполитанскими столиками, заставленными мраморными статуэтками и другими поделками, стилизованными под антиквариат, он притормозил возле обтянутого темно-коричневым плюшем кресла и похлопал по его мягкому сиденью.

Сара плюхнулась в кресло и обхватила голову руками.

— Хочешь аспирина? Или, может, молока с медом? — заботливо спросил Берни.

— Берни, что со мной? То ли я схожу с ума, то ли меня обманывает память… — Сара так и не смогла закончить свою мысль.

— Обманывает память? — Берни почесал бороду. — Ты хочешь сказать, что она выдает тебе ложную информацию? Ты вспоминаешь какой-нибудь неприятный эпизод, а тебе кажется, что это фантазия?

Сара кивнула головой.

— Как угадать, действительно ли все это было или это просто игра воображения?

— Я думаю, можно спросить у того, с кем был связан этот неприятный эпизод.

— Он… не признается.

— А свидетели? — наивно предположил он.

У Сары скрутило живот. Почему так больно? Я же не сделала ничего плохого. Ничего. Ничего.

Берни подкатил поближе и взял Сару за руку. Колени их почти соприкасались.

— В чем дело, дорогая? Мне-то ты можешь сказать?

Сара откинула голову на спинку кресла. Уставилась на декоративную лепнину потолка.

— А что, если… единственный свидетель — это я?

— Единственный свидетель чего?

Она внутренне съежилась, закрыла глаза.

— Мне кажется, я их видела. Мелани и… — Как она могла произнести это имя вслух?

Берни не понял.

— Мелани и Ромео? Ты это хотела сказать, Сара? Тебе кажется, что ты знаешь, кто это сделал?

Да, подумала она. В какой-то степени. Потому что Ромео был лишь трагическим финалом печальной саги Мелани.

— Я не Ромео имею в виду, — слабым голосом произнесла она.

— Тогда кого же?

Как начать? Ведь трудно даже осмыслить страшную правду, смириться с ней, не говоря уже о том, чтобы произнести вслух.

— Меня преследуют тревожные видения. Это началось вскоре после убийства Мелани. Да, как только Ромео дал о себе знать. Он словно спровоцировал эти вспышки памяти. И день ото дня воспоминания становятся все более мучительными. Сегодня утром у Фельдмана они опять посетили меня. Это подобно ночному кошмару…

— Это связано с Фельдманом?

— Да, в общем-то, нет. Хотя… я думаю, он в определенной степени сыграл роль катализатора.

— Так что же тебя так терзает?

Берни был чересчур настойчив. Она содрогнулась — сознание опять исторгло страшные видения.

— Я все время вспоминаю этот эпизод из прошлого. Мне тогда было тринадцать лет. Все произошло незадолго… до того, как умерла мама. — Не умерла. Покончила с собой. Повесилась на бельевой веревке на чердаке. Умерла — это так просто.

— Продолжай, — мягко подтолкнул ее Берни.

— Понимаешь, Берни, я даже не уверена, было ли это на самом деле. Все это может оказаться лишь одним из кошмарных снов, которые мучают меня вот уже много лет. А может, что-то происходило и в действительности, хотя в основном… — Мысли ее путались, опережали язык. В голове как будто лихорадочно прокручивалась пленка, а она никак не могла остановить проектор.

Берни по-прежнему держал ее за руку.

— Расскажи ту часть, которую ты считаешь правдивой.

Она улыбнулась.

— Из тебя мог бы получиться хороший психиатр, знаешь об этом, Берни?

— С меня довольно и звания хорошего друга.

Ее улыбка приобрела игривый оттенок.

— Если бы ты не был геем…

— Да, да. Ты мне зубы не заговаривай.

Реплика несколько отрезвила ее, но она была рада тому, что Берни не отпустил ее руку. Его пожатие придавало ей смелости, которая сейчас была так необходима.

Сара рассказала ему о той ночи, когда она, тринадцатилетняя девочка, пришла к отцу, встревоженная стонами матери. О том, как он был зол. Как уверял ее в том, что на самом деле больна Мелани.

— Теперь я припоминаю, — продолжила она. — Родители тогда очень повздорили из-за моих занятий в танцклассе. Я умоляла маму разрешить мне бросить их. Я ненавидела танцы. Она наконец согласилась. Поставила в известность учительницу. Потом, вернувшись домой, сказала отцу. Он пришел в ярость. Это был первый случай, когда мама посмела возразить ему. Заступившись за меня. — Она закрыла глаза. — Через три дня она повесилась.

— Из-за ссоры с твоим отцом? — удивился Берни.

— Не знаю. Я не знаю, почему она это сделала.

— Ну хорошо, продолжай. Итак, ты спустилась в отцовский кабинет…

— Что, если все это… лишь иллюзия? Что, если я схожу с ума? Может, Фельдман и прав. И мне следует вернуться к транквилизаторам. Ромео вконец заморочил мне голову. Что совсем несложно, учитывая мое состояние.

— Что произошло, когда ты вошла в кабинет? — настойчиво допытывался Берни.

Она сидела зажмурившись. Мыслями она была далеко. В холле их старого дома в Милл-Вэлли. Одетая в ярко-красную пижаму.

— Когда я подошла к двери, меня обуял страх. Он же придет в бешенство, если я его разбужу. И я лишь приоткрыла дверь, чтобы проверить, спит ли он. Я увидела… — Она осеклась, тяжело задышала.

— Что ты увидела, Сара? — нежно спросил Берни.

— Я… увидела их. О Боже. Я увидела их. Отца и… Мелани. — У нее даже голос изменился. Это был голос маленькой испуганной девочки.

Слезы заструились по ее щекам, но она продолжала говорить. Уже даже не сознавая, что именно. Она словно вернулась в прошлое и просто пересказывала то, что видит.

— Мелани сидела спиной ко мне. Она устроилась у отца на коленях, лицом к нему. Все происходило на большом старом диване. — Она съежилась в кресле. Сложила руки на животе, словно от кого-то защищаясь. — Она была совсем голая. Мелани была голой. Я видела ее ночную сорочку, валявшуюся на полу возле дивана… белую хлопчатобумажную сорочку с кружевной отделкой…

Теперь она явственно видела его лицо. Лицо своего отца. Но совсем чужое. Таким она никогда его не видела. Отец сидел запрокинув голову назад, на шее его проступали пурпурные вены. Рот был широко раскрыт. Глаза он закатил вверх. Его большие руки сомкнулись вокруг узкой талии Мелани. И он приподнимал ее — вверх-вниз, вверх-вниз, вверх-вниз.

Она еще крепче сомкнула веки, но кошмарное видение не отступало. Она вдавила в глазницы кулаки. Не помогает. Не помогает.

— Позволь, я принесу тебе воды. Или еще чего-нибудь, — умоляюще произнес Берни.

Но Сара крепко вцепилась в него.

— Это было, Берни. Было на самом деле.

— Да, Сара. Да.

Утвердительный ответ Берни прозвучал как упрек и благословение одновременно.

— Он заметил меня. В дверях. Это было ужасно. Мне казалось, он прожжет меня своим взглядом.

Она вновь увидела лицо отца, но теперь уже не отрешенное, как минуту назад, а того хуже. В нем было отвращение — нет, возмущение, — а скорее всего, неприкрытая ненависть.

— Я вижу его. Он возвышается прямо надо мной. В сером фланелевом халате. Затягивает пояс. И от него так странно пахнет. — Она открыла глаза. — Он был в таком бешенстве, что ударил меня. Сильно. Прямо в живот.

В глазах Берни стояли слезы.

Схватившись за живот, Сара медленно сползла на пол и, рыдая, уткнулась в безжизненные конечности Берни.

— О, Берни. Мелани было всего лишь шестнадцать. Я думаю, это случилось не впервые. Наверное… они там часто занимались этим… в кабинете отца. А мама в это время напивалась у себя наверху. Я ненавидела эти ночи, когда она пила. Потому что тогда, я знала, он ночевал в своем кабинете. И Мелани… Мелани… — На нее обрушилась лавина воспоминаний, другие образы и звуки смешались в голове. Ей казалось, что черепная коробка не выдержит этой атаки. Жадно глотая воздух, она продолжала: — Но и после этого не наступил конец, Берни. Даже когда… когда мама умерла и мы переехали… я помню эти звуки в ночи. Жуткие звуки. Крики. Стоны. Я накрывала голову подушкой. И не вылезала из кровати. Не ходила проверять. Я не хотела, чтобы отец… вновь обвинил меня в том, что я шпионю. Но иногда я все-таки слышала их. Слышала, как они занимаются сексом.

Спазмы душили ее. Она вся затряслась. Берни испугался нервного припадка. Если бы она не держала его так крепко, он бы подъехал к телефону и вызвал неотложную помощь. Но Сара не отпускала его, и все, что он мог, — это гладить ее по спине, пытаясь утешить словом.

— Я знаю, как тебе тяжело, Сара. Но это хорошо, что ты все вспомнила. Не зря ведь говорят, что правда делает человека свободным. Я в это верю. Успокойся, Сара… Шшш…

Вскоре конвульсии стихли. Как и рыдания. Сара чувствовала себя изможденной до предела.

— Во всем виноват Ромео, — хриплым шепотом произнесла она. — Это он отворил ящик Пандоры. Если бы он не прислал мне эти странички из дневника Мелани, я бы до конца дней своих пребывала в уверенности, что все происшедшее — плод моей больной фантазии.

— Что за страницы? — спросил Берни. — Ты говорила, что он писал тебе, присылал странные подарки. Но ни словом не обмолвилась о дневнике Мелани.

— Я боялась показывать их кому бы то ни было. И еще… мне было стыдно… за нее. А теперь стыдно за собственное малодушие. За то, что я не поняла. Ничего не поняла…

— Но ты же тогда ничего не знала, Сара. Ты просто подавляла в себе эти вспышки памяти. И вполне понятно, почему.

Она жалобно посмотрела на Берни.

— Этого-то Ромео и добивался. Он хотел заставить меня вспомнить. Заставить страдать. Он знает правду. Мелани писала обо мне в своем дневнике. — Я храню секреты сестры, она — мои. — Фельдман был в шоке, когда я рассказала ему о дневнике Мелани. — И после короткой паузы добавила: — Или мастерски сыграл свою партию.

— Зачем ему это нужно? О, Сара, ты ведь не думаешь, что Фельдман…

— Кому, как не психиатру, упражняться в таких хитроумных головоломках? — спросила она. — Правда, в жизни Мелани был еще один психиатр. Билл. Узнай он об отношениях Мелани с отцом, думаю, этого было бы достаточно, чтобы довести его до отчаяния. — Она пристально посмотрела на Берни. — Или того хуже.

— Билл Деннисон — маньяк-убийца?

— Все эти бессонные ночи, что я проревела, втайне мечтая о нем… представляя, что он хочет меня…

— Кто — Деннисон? — Берни знал о коротком романе Сары с бывшим мужем Мелани, хотя она и не особо распространялась на эту тему.

— Нет, — сказала она. — Мой отец.

— Что, твой отец… когда-нибудь? — насторожился Берни.

— Что ты сказал? — закричала она.

— Ничего, Сара. Я лишь спросил. Вот и все. Но, если хочешь, мы можем и не говорить об этом.

Она резко отпрянула, глаза ее зажглись яростью.

— Не о чем и говорить. Мой отец ни разу не притронулся ко мне. Ни разу. Ни разу. Я вызывала в нем отвращение. Разве я могла сравниться с Мелани? Ты думаешь, мне этого хотелось? Думаешь, мне хотелось поменяться ролями с Мелани? Чтобы отец занимался сексом со мной? — Она не на шутку разбушевалась, лицо ее исказилось до неузнаваемости, полыхало огнем, руки сжались в крепкие кулаки.

— Послушай, если хочешь — поколоти меня. Если тебе станет легче от этого. Давай. Я готов выдержать твою атаку.

Реплика Берни отрезвила ее. Она чуть не расхохоталась — настолько забавной представилась ей ситуация.

— Ты в своем уме, Берни?

— Я хотел сказать лишь одно: я твой друг, Сара. Я люблю тебя. И я вовсе не имел в виду то, что твой отец приставал к тебе.

Она тяжело рухнула обратно в кресло.

— Я думаю, что Ромео именно так и считает. Что и я, и Мелани… — Она вдруг замолчала. В лице ее отразилось потрясение от внезапной догадки.

— Сара, что с тобой?

— Может, в этом и кроется причина? Что, если Ромео думает, будто все мы — жертвы инцеста? Ну, жертвы не в прямом смысле слова. Просто на нас лежит клеймо позора. Все мы грешницы. А он послан нам для искупления грехов.

Берни изумленно уставился на нее.

— Господи, Сара, а может, ты и права. Пожалуй, стоит позвонить твоему приятелю-полицейскому, Аллегро.

— Сказать ему? Сказать, что мой отец занимался инцестом? Предложить ему проверить отцов других жертв, выяснить, не баловались ли они сексом со своими дочерьми? — Истеричные вопли застряли у нее в глотке. Она отвернулась.

— Нет, ты можешь просто поставить его в известность о своих догадках, — возразил Берни. Легко ему было хранить спокойствие и выдержку.

— Не думаю, что это поможет расследованию, — упрямо заявила она.

— Еще как поможет. Это даст возможность глубже изучить личность Ромео, мотивы его поведения. Кто знает, может, его тоже насиловали в детстве. И он, чувствуя некую общность со своими жертвами, одновременно ненавидит их. Возможно, ненавидит и себя.

— Не знаю, Берни. — Но, даже и возражая, она мысленно прокручивала цитату из книги, которую читала в библиотеке…


Отец начал насиловать меня, когда мне было семь лет. Когда я пригрозил ему разоблачением, он избил меня до полусмерти…

После смерти отца мать заставляла меня спать с ней. Мы все время занимались сексом…

Мой старший брат изнасиловал меня, когда мне было одиннадцать лет, и сам же потом смеялся надо мной…


Возможно, Берни был прав. Многие из сексуальных маньяков выросли в атмосфере надругательства и жестокости.

— Что ты знаешь о семье Деннисона?

Сара пожала плечами.

— Да не так много. Его родителей я видела лишь однажды. На свадьбе. Они живут на Манхэттене. Отец его, кажется, работает врачом в клинике. А мать… пожалуй, я ничего о ней не знаю.

— А Фельдман?

— Фельдман? О нем тоже ничего не знаю. Разве что он был женат и жена его умерла молодой. Кажется, погибла в автокатастрофе.

— А его родители?

— Он вырос в Венгрии. Это все, что мне известно. Может, мне позвонить ему и спросить? Сказать, что интересуюсь из любопытства. Ну, например, в какие игры играл с ним отец. Или мать.

— Да, кстати, насчет звонков. Чуть не забыл.

— Что? — рассеянно спросила Сара.

— Пару раз звонила Эмма Марголис. Она хочет, чтобы ты с ней связалась.

Сара нахмурилась.

— Мне следовало бы позвонить ей. Она, должно быть, волнуется за меня. После сегодняшней записи я была, мягко говоря, не в себе. И это еще до того, как получила злосчастный венок.

Она посмотрела на часы. Было начало двенадцатого. Она пропустила выход в эфир шоу Эммы. Хотя в любом случае ей не хватило бы сил смотреть передачу. Слишком драматичной была предварительная запись.

— А как насчет твоего приятеля… Аллегро? Ты будешь звонить ему? Расскажешь о своих предположениях? — спрашивал Берни, пока Сара рылась в своей мешковатой сумке в поисках клочка бумаги, на котором она нацарапала номер домашнего телефона Эммы.

— Ему я тоже позвоню, но по телефону ничего объяснять не стану.

Берни ухмыльнулся.

— Похоже, тебе придется выдержать еще одно свидание с ним.

Сара погрозила ему кулаком, но на этот раз тень улыбки промелькнула на ее лице. Что поделать, ей действительно хотелось снова увидеть Джона. Как ни странно, даже в столь трагичной ситуации в душе ее шевелился робкий росток надежды.

Сначала она позвонила Эмме, но нарвалась на автоответчик. Она оставила короткое сообщение о том, что с ней все в порядке и утром она попытается перезвонить. Следующим она набрала номер домашнего телефона Джона, который он дал ей накануне.

У Аллегро никто не снял трубку.

Удовлетворение — мимолетное чувство. Ему на смену приходит раздражение, оно усиливается. Потому что Ромео никак не может понять что никогда не удастся ему ощутить первозданную ярость, первозданную боль.

Доктор Мелани Розен «Опасная грань»

19

Ромео легонько барабанит пальцами по губам, слушая выступление Сары по телевизору. «Тебе не удастся обмануть самого себя. Не удастся обмануть и меня».

— Какая экспрессия. Какая красота. И даже трогательно. Все правильно. Я не могу обмануть самого себя. Или тебя. Ведь ты знаешь меня настоящего. И знаешь себя настоящую. Ты просто ждешь, когда я сдерну пелену и обнажу твою душу. Для нас обоих, — говорит он. — Не так ли, Эмма?

— Пожалуйста, — умоляюще произносит Эмма Марголис. Лицо ее искажено ужасом и болью.

— Что пожалуйста?

— Пожалуйста, развяжи меня. — Голос Эммы напоминает скулеж. Шелковые нити вонзаются в ее кожу, хотя она уже и не пытается высвободиться, понимая, что это бесполезно.

Взгляд Ромео прикован к экрану. Он полностью поглощен зрелищем. «Ты просто хотел подать мне знак: „Я здесь, Сара”». Он чувствует, как закипает в нем кровь.

— Да, я здесь. Я совсем рядом, Сара. Так близко.

Он сидит на диване в комнате для гостей — на том самом, где вчера ночью спала Сара. Он прижимает к лицу подушку, вдыхает ее запах. Словно хищник, обнюхивающий след своей жертвы, «…но я уже вижу трещины на ней. Я буду пристально наблюдать за тем, как они множатся. Обещаю. Может, они не видны окружающим…» Он улыбается.

— Ты стараешься, детка, но ничего у тебя пока не получается. А может, все дело в том, что ты еще не готова. Как и я. Но ждать недолго, Сара.

Он потягивается. Фрагмент видеозаписи, которую он сделал на магнитофоне Эммы час назад, заканчивается. Он укоризненно смотрит на Эмму. Обнаженная, связанная, она лежит возле его ног — такая беззащитная и уязвимая. Он еще в одежде, но ширинка брюк расстегнута, и он лениво поглаживает свой член, одновременно нажимая кнопку воспроизведения записи.

«Моя сестра полагала, что ты становишься сильнее и могущественнее с каждым новым убийством, но она ошибалась. Ты испуган, Ромео. Я даже чувствую запах твоего страха».

Он нажимает кнопку паузы и сардонически улыбается Эмме.

— Ты чувствуешь запах моего страха?

Он вновь запускает запись и продолжает себя гладить. Пристально вглядываясь в экран. Впитывая в себя Сару. Ее слова. Ее голос. Ее образ.

«Я даже чувствую запах твоего страха. Ты пытаешься побороть его, гонишь прочь. Но тебе не удастся обмануть самого себя. Не удастся обмануть и меня».

— Сара права в одном, Эмма. Я начинаю уставать от выбранной роли. Ромео на самом деле — моя сущность. Это я настоящий. Все остальное — ложь. Всем нам нужно стать теми, кто мы есть на самом деле. Некоторым понадобится помощь. Им нужно открыть глаза на самих себя. Именно это я и сделал с Мелани и другими. И то же проделываю сегодня с тобой, Эмма. Я помогаю тебе сбросить оковы лжи. Чтобы ты могла воссоединиться с настоящей Эммой. Обольстительницей. Шлюхой. Колдуньей. Грешницей. Разве не так, сука?

— Да, — скулит она, дрожа от страха.

Он ухмыляется.

— Ты — лгунья. Сейчас ты готова на любое признание и поступок, не так ли? — Хищно улыбаясь, он вытягивает вперед свою голую ступню. — Тогда оближи это. Пососи как следует. Уж постарайся, детка.

Эмма, плача, послушно тянется к большому пальцу его ноги своими потрескавшимися, кровоточащими губами.

Он бесстрастно наблюдает за ее потугами. Пожалуй, эта тварь получше той, что он нашел в клубе. Та оказалась недостойной его выбора. Он это понял сразу, еще до того, как завладел ее сердцем.

Он хмурится. Мелани подарила ему наивысшее удовлетворение. Он так верил в то, что она будет последней жертвой. Что именно она поможет ему в избавлении от грехов — так же, как он помог ей искупить свой грех. Он надеялся, что сумеет уберечь ее сердце от порчи. Сохранит его в чистоте. Но в конечном итоге ее сердце оказалось ничем не лучше других. Теперь он убедился в том, что Мелани была способна только брать, ничего не давая взамен.

Он признает, что события развиваются гораздо стремительнее, чем он планировал. Раздражение нарастает. Он уже начинает терять самоконтроль. Сара права. Трещины действительно становятся заметны.

Он знает, что с Сарой все будет иначе. Изысканно, пикантно, остро. Ему все сложнее оттягивать тот миг, когда фантазия обратится в реальность. Он находится под таким давлением. Ее телевизионные обращения к нему столь угрожающи, что он едва сдерживается.

Он так надеялся, что Эмма поможет ему снять напряжение. Но она его явно разочаровывает. Похоже, и она обманет его ожидания. Как и те, другие. Но, как бы то ни было, он должен закончить то, что начал. Лишь бы только это пошло на пользу Эмме.

Пока он поглаживает свой член, Эмма вовсю старается. Но он не обращает на нее внимания, он думает о Саре. Представляет себе их последний вечер. Сара неповторима. Ему это абсолютно ясно. В его жизни давно уже не было столь удивительной женщины.

Он приглушает звук, так что голос Сары становится шепотом. Из гостиной доносится мелодия «Голубой рапсодии». Ее любимая пьеса. Это дань его уважения единственной женщине, которая по-настоящему понимала его. Обожала его. Этой мелодией он говорит ей о том, что она всегда с ним, что она — часть его. И все, что он делает, он делает ради нее.

«Ты разбиваешь мое сердце, детка».<