Book: Ромен Гари, хамелеон



Ромен Гари, хамелеон

Мириам Анисимов

От издательства

Книга «Ромен Гари, хамелеон» вышла во Франции в 2004 году и потрясла многих поклонников его таланта: французы заново открыли для себя человека, сотворившего невозможное. Автор Мириам Анисимов познакомилась с Роменом за четыре года до смерти и застала его в период, когда он жил судьбами двух людей, творил за двоих писателей.

Но это не мемуары, как не биография и не роман, скорее, продолжение романа, возможного, но не произошедшего в жизни. Это не тот Ромен, которого мы привыкли видеть на страницах его произведений, — здесь он не литературный герой, не миф, выдуманный, чтобы защищаться, не наша легенда — тут он мужчина, ведомый силою страстей и увиденный глазами женщины, вышедшей с ним из одного мира.

В этой истории Пигмалиона, дважды сотворившего самого себя и «утратившего контроль над собственной жизнью», боль и страдание перемешаны с неутомимой жаждой любви, живущей в сердце великовозрастного ребенка. Но так и неясно, была ли в его жизни та, которую он любил больше своих творений.

Книга очень биографична, полностью основана на реальных событиях и адресована широкому кругу читателей.

Поклонник документальных исследований познакомится с исчерпывающими архивными документами и историческими справками, которые помогут распутать клубок жизненных хитросплетений гения.

Любитель художественных произведений, опуская мелкий шрифт, сможет насладиться тонкой нитью любовной интриги.

Кем была в жизни писателя женщина, превратившая его творческий путь в роман?

Нам кажется, ответ скрыт между строк.

В интервью журналу ELLE на вопрос: Etiez-vous amoureuse de Gary? («Были ли Вы влюблены в Ромена Гари?») — она ответила: D’une certaine fa?on, oui («В какой-то степени да»).

Так пусть на сегодня это останется той маленькой тайной, которыми так любил окружать себя в жизни великий мистификатор.

* * *

Издание осуществлено при поддержке Национального центра книги Министерства культуры Франции.

Выражаем искреннюю признательность госпоже Франсуазе Навай за помощь в редактировании текста русского издания книги.

Российское издание осуществлено с сокращениями, утвержденными автором.

____________________

В книге использованы фотографии и документы, полученные от издательства «Деноэль»; их правообладатели обозначены непосредственно под каждой иллюстрацией, за исключением фото на странице 175 [1] , сведения о которой не получены.

В книге также использованы фотографии из коллекции Л. Г. Тельнова, архива издательства ДЕКОМ и интернет-ресурсов; авторы фотографий владельцам архивов и издательству неизвестны.

____________________

Редакция не всегда согласна с точкой зрения французского автора на некоторые события российской истории XIX века.

Размещение большого числа примечаний в конце книги создает определенные неудобства для читателя. Но такова была структура книги, предложенная автором[2].

Ромен Гари, хамелеон

(роман-биография)

Посвящается Максиму и Бенжамену


Ромен Гари, хамелеон

Вступление

В искусстве дозволено всё, кроме непопулярности… Если книга избежит непопулярности, она даже лгать будет честно, а если не избежала, то никакая «истина» не спасет ее от участи жалкой лжи.

Ромен Гари, «За Сганареля»

Его приключения еще при его жизни стали предметом апокрифических мемуаров.

Сент-Бёв

Ромену Гари нравились необыкновенные истории Эдгара По. В явлении «Маски Красной смерти» он видел свое отражение и отождествлял себя с «человеком без лица».

По сюжету новеллы в замке принца Просперо, где, наглухо заковав ворота, он укрылся от эпидемии чумы вместе с тысячей своих приближенных, во время бала-маскарада появляется странный человек. В финале все с ужасом обнаруживают, что за «мертвенными» чертами призрака нет «ничего осязаемого».

Многоликий Гари представлял собой гораздо больше, чем персонаж, созданный журналистами. Его обаяние, авантюризм и склонность к мистификации завораживали читателей.

Однако порой он сомневался в реальности собственного существования. «Правда? Какая правда? Правда, может быть, в том, что меня нет»{1}, — говорил он своему другу Франсуа Бонди в интервью для журнала «Прев» в 1957 году.

В центре этой черной дыры — погасшей звездой его детства — было слившееся с ним воедино сердце Мины Овчинской, его матери, которую он любил безгранично, и порой это доходило до ненависти.

Мина, с ее чрезмерной любовью, так часто пророчила сыну головокружительную карьеру, что тому казалось, будто он живет по доверенности. Ей было недостаточно, чтобы сын оставался Романом, ребенком, рожденным ею в браке с Арье-Лейбом Касевым, которого она считала только биологическим отцом. Гари понимал, что в своих ожиданиях она одновременно видит его послом Франции, Яшей Хейфецем, Иегуди Менухиным, Габриеле Д’Анунцио, Виктором Гюго и Вацлавом Нижинским.

Успех в понимании Мины включал и творческую карьеру, в свое время у нее не удавшуюся.

Когда же Мина просила сына посмотреть на нее, она словно в помрачнении видела перед собой мужчину, которого когда-то любила и который, по-видимому, ее оставил. Маленький Роман, словно персонаж Эдгара По, был призраком в сознании женщины, подарившей ему жизнь.

Отец Гари ушел из семьи, и Ромен всегда стремился зародить у окружающих сомнения по поводу своего происхождения. В зависимости от ситуации он утверждал, что имеет польские, русские или татарские корни. Он выдумывал себе мнимых родителей, но в итоге так и не называл имен, не желая снимать завесу тайны. При любом возможном случае он давал понять, что человек с фамилией Касев, что в переводе с иврита означает «мясник», ему не отец. Самой правдоподобной версией поклонникам писателя показалась самая невероятная: Ромен Гари — сын знаменитого актера Ивана Мозжухина, который в действительности даже не был знаком с Миной Овчинской. Так родилась легенда, не имевшая никаких оснований. Сам Гари прекрасно отдавал себе отчет в том, чей он сын, но в приземленности этой родственной связи ему виделась угроза. Потому вместо купца из Вильно еврея Арье-Лейба он назвал своим отцом русского актера, выходца из мелкопоместного дворянства. Но, судя по его произведениям, вычеркнув отца из жизни, он так и не сумел справиться со своими чувствами к нему.

На вопросы о месте своего рождения и имени отца, которые задавали ему начальство или журналисты, Гари каждый раз давал разные и неполные ответы. Часто они не соответствовали действительности или раскрывали ее лишь наполовину. Зачем столько усилий, чтобы всю жизнь скрывать сведения, в которых не было ничего компрометирующего?


С самых первых лет Гари пришлось учиться жить во враждебном и ненадежном мире между Вильно и Варшавой — двумя городами Российской империи, которые были охвачены страшными пожарами погромов и корчились в муках войны и революции.

Во Франции, представлявшейся ему таким идеалом, его ждали иные испытания, которые он прошел, приспособившись к ситуации: избавившись от всего, что отличало его от других.

Гари был счастлив носить форму летчика «Свободной Франции», а позже — генерального консула. Будучи уже взрослым человеком, он обращал на себя внимание прохожих, так как любил носить шляпы и пальто, фасон которых казался весьма эксцентричным. Не менее трепетно он относился и к своему строгому костюму дипломата, и к своей старой синей куртке с Лотарингским крестом на груди.

Казалось бы, он исполнил все желания матери: стал героем, капитаном запаса ВВС «Свободной Франции», «Товарищем освобождения», командором ордена Почетного легиона, писателем, в равной степени осыпанным похвалами и недооцененным, дважды награжденным под разными именами Гонкуровской премией, дипломатом, режиссером, сотрудником нескольких американских журналов. Как и предсказывала Мина еще тринадцатилетнему Роману, на его счету было множество любовных побед.

Однако под панцирем дерзости и успеха из-за перенесенных в детстве душевных травм он был легко уязвим. На страницах книги «Ночь будет спокойной», которая представляет длинный монолог автора с вопросами Франсуа Бонди, любезно признанными им своими, как и идея книги, несмотря на то что ни к ее замыслу, ни к написанию Бонди не имел никакого отношения, мы читаем:

Жил-был хамелеон, его посадили на что-то зеленое — и он позеленел, посадили на синее — и он посинел, посадили на коричневое — и он стал коричневого цвета, а когда его посадили на шотландский плед, он лопнул.

Гари побывал в шкуре нескольких несуществующих писателей, не раз печатая свои произведения под вымышленными именами: Гари, Фоско Синибальди, Шайтана Богата и наконец самого примечательного — Эмиля Ажара, автора четырех книг, благодаря которому Гари — факт в истории литературы уникальный — второй раз получил Гонкуровскую премию. Оставаясь в тени, он с сардоническим смехом потирал руки, радуясь, что провел издевавшихся над ним парижских критиков. Подготовка и воплощение в жизнь этой мистификации стало делом несложным. В юности Гари прочел Сервантеса, и реальность воспринималась им в неразрывной связи с выдуманным; для него истина могла родиться лишь в воображении и слове.

Он был творцом с вечно бурлившей фантазией, который, бросив первую фразу, свободно устремлялся вперед в неизвестность, не зная ни стереотипов, ни запретов.

Он смешивал жанры, что уже в первом его романе, «Европейское воспитание», раздражало критиков; они отказывали ему в праве и умении писать на французском языке, поскольку не находили в его прозе приемов и принципов, господствовавших тогда в литературе. Непростительно! Их враждебность выдавала растерянность французских литературных кругов перед новым явлением. Те же самые литераторы много лет спустя, едва снисходя до ставшего знаменитым Гари, превозносили вышедшие под именем Эмиля Ажара книги «Голубчик» и «Вся жизнь впереди». Пленившись смелостью и оригинальностью находок «нового молодого автора», они задавались вопросом: «Кто такой Эмиль Ажар? Действительно ли его зовут Эмиль Ажар?» Самые проницательные без особой уверенности предполагали, что за этим псевдонимом может скрываться тот или иной знаменитый писатель, но имя автора «Обещания на рассвете» так и не прозвучало, поскольку после событий мая 1968 года Гари в связи с его приверженностью идеям де Голля, считался образцом условности и реакционности в литературе. Чтобы удовлетворить их навязчивое любопытство и положить конец безуспешному угадыванию, Гари приписал несуществующему автору личность своего двоюродного племянника Поля Павловича. Однако очень скоро сам факт его существования заставил Гари видеть в Павловиче самозванца, который стремительно выходил у него из-под контроля. Гари не мог его разоблачить, не разоблачая себя.

Скрывать до самой смерти, кто такой на самом деле Эмиль Ажар, было не единственной удачной попыткой писателя перекроить действительность на свой лад. Но, назвав единственным настоящим Ажаром Поля Павловича, он сам себя приговорил к прозябанию в тени и одиночеству, и это его испепеляло. Он стал выдуманным персонажем в поисках реальности.

Роман Касев, он же Ромен Гари, вечно пытавшийся быть кем-то другим, решил: чтобы обрести себя, он должен изменить и родословное дерево по собственному усмотрению. Его книги были реальнее его жизни и становились как бы ее продолжением.

Отказавшись от фамилии своего отца и умалчивая о мире, в котором прошло его детство, он избрал своей родиной мифическую Францию — «мадонну с фресок, принцессу из сказок», по выражению Шарля де Голля, за которую рисковал жизнью во время Второй мировой войны. Он любил повторять: «Во мне нет ни капли французской крови, но Франция течет в моих жилах».


Поход Ромена Гари во французскую землю начинается в захолустном еврейском местечке, и зная, что французам неизвестно о том, какая ширь простирается на восток вплоть до Тихого океана, он утверждал, что родился в России — не то в Москве, не то в Курске, — или на Украине, или где-то в степях. Чтобы избежать подозрений, он всегда будет указывать местом своего рождения все что угодно, только не тот городок в бывшем царстве Польском, которое в XVIII веке подмяла под себя царская Россия и где вынуждено было обосноваться еврейское меньшинство.

Но кто упрекал писателя в том, что он еврей, кроме него самого?

Роман Касев исчез, уступив место Гари — псевдониму военных лет, ставшему впоследствии писательским. И полноту бытия он смог ощутить только после того, когда, возвращаясь с военного задания, получил телеграмму от британского издательства, что его первый роман «Европейское воспитание» будет опубликован. «Я снял ищем и перчатки и долго стоял так в своей летной форме, глядя в телеграмму. В тот миг я наконец появился на свет»{2}.


Гари был тайным любовником многих женщин. Они отдавались ему со всей страстью, и без них наступление вечера было невыносимо. Первой его супругой стала экстравагантная Лесли Бланш, знаменитая английская писательница и путешественница, а позже — актриса Джин Сиберг, подарившая ему сына Александра-Диего. И все же, несмотря на свои многочисленные победы, Гари был не Дон Жуаном, а вечно куда-то рвущимся, застенчивым, одиноким, нервным человеком.


В последние месяцы жизни Гари перестал писать, чувствуя себя во власти реального мира, наступающего на мир воображаемый. «Дело Ажара» приводило его в отчаяние, он не знал, как справиться с многочисленными проблемами, которые породила эта мистификация, сделавшая его уязвимым; в конце концов она стала для него ловушкой предельно обострившейся тревоги и непреодолимых, по его мнению, препятствий. Он думал о смерти.

Второго декабря 1980 года, пообедав в ресторане «Рекамье» со своим издателем Клодом Галлимаром, Ромен Гари вернулся домой, лег на кровать и выстрелил себе в рот. Когда его нашли, у его ног лежала записка, озаглавленная «День Д», в которой он заявлял, что его решение свести счеты с жизнью не связано с трагической смертью Джин Сиберг.

В действительности мысль о самоубийстве преследовала Гари давно. В многочисленных разрозненных черновиках «Псевдо» не раз повторяется фраза: «Впрочем, я уже не был склонен покончить с собой, и мне не хотелось оставлять после себя записку: „Теперь это серьезно“».


Но Ромен Гари ошибался: сотворив самого себя, по его собственному выражению, он самовластно решил быть не только тем, кто дает жизнь, но и тем, кто забирает ее обратно.



Часть I

От Вильно до Варшавы

В Париже, когда они заставили проходить меня

все эти допросы и испытания,

я сказал, что еврей только наполовину.

Я не отрекаюсь от своих корней,

а просто хочу подстраховаться на будущее.

Ромен Гари, «Псевдо»

Не обязательно рассказывать всё как было —

лучше сделай из этого легенду,

найдя подходящую интонацию.

Ромен Гари, «Ночь будет спокойной»

Ромен Гари, хамелеон

* На фото: Старый Вильно.

1. Вильно

Вильне, Вильне, наш дом,

По которому мы скучаем, куда нас тянет!

Каждый раз, когда звучит твое имя,

Слеза срывается с моих ресниц.

Улочки Вильне, речка Вильне,

Гора Вильне, его долина.

Вспоминается что-то близкое

Из ушедших времен.

Слова Л. Вульфсона, музыка А. Ольшанского

Среди архивных документов «Раввината Виленской губернии» имеется акт гражданского состояния, где отмечено, что «15 мая 1914 года в еврейской общине города Вильно{3} была сделана запись о рождении 8 мая 1914 года ребенка, получившего имя Роман, родителями являются Арье-Лейб [Лейб — перевод на идиш имени Арье, что означает „лев“] и Мина Иоселевна Касевы».

Свидетельство о рождении Романа Касева уцелело, несмотря на систематическое уничтожение документов фашистами, пытавшимися таким образом скрыть следы своих преступлений после массовых уничтожений, и представляет перевод с иврита; исходный документ был составлен бет-дином[3] Виленского раввината. Еврейская община бывшего великого княжества Литовского, отошедшего к России после трех разделов Польши, обязана была представлять властям копии всех составленных ею актов гражданского состояния{4}. Архивы Литвы, которая в 1941 году вместе с Эстонией и Польшей входила в состав рейхскомиссариата Остланда и была одной из территорий, захваченных Третьим рейхом, не были уничтожены фашистами.

Вот буквальный перевод свидетельства о рождении Ромена Гари, которое после войны было объявлено утерянным{5}:

Пол: мужской.

Кто делал обрезание (по ритуальной формулировке: «Кто обрезал, кто оборвал крайнюю плоть, кто отсасывал [кровь{6}]»): Ицик Беркатман.

Даты рождения и обрезания: 8 мая [по юлианскому календарю], 21 мая [по григорианскому календарю, принятому во всем мире], 25 месяца ияр [по иудейскому календарю].

Род занятий отца, имя и фамилия отца и деда по отцовской линии, имя матери:

Отец — купец второй трокской{7} гильдии.

Дед: Шрага-Файвуш Давид{8} [Файвуш — перевод на идиш древнееврейского имени Шрага («светильник», «свет»)]. Отец: Арье-Лейб Касев{9}.

Мать: Мина бар Иосиф{10}.

Роман Касев полагал, что для его семейной истории, а особенно для персонажа, которым он представлялся, будет лучше утверждать, что он родился в Москве, а не в Вильно, городе, являвшемся средоточием культурной и интеллектуальной жизни Литвы, который местные евреи-ашкенази называли «литовским Иерусалимом». Арье-Лейб и Мина Касевы намеревались воспитывать сына в иудейских традициях и сделали ребенку обрезание. Однако в «Белой собаке» Гари пишет:

Да, моя мать была еврейкой. Эту дилемму никак невозможно разрешить. Вдобавок еще мои татарские предки по отцовской линии были погромщиками, а мои еврейские предки — жертвами погромов. У меня проблема… На пресс-конференции в Израиле, которая транслировалась по радио, один почтенный журналист-еврей из газеты «Маарив»{11}, похожий на Бен-Гуриона, только намного старше, спросил меня перед всем залом: «Господин Гари, Вы обрезаны?» В первый раз пресса заинтересовалась моим половым органам, да еще и в прямом эфире! Я не осмелился отрицать: я не хотел отрекаться от матери, не хотел плевать на ее могилу.

Разумеется, поездка Ромена Гари в Израиль в 1970 году не прошла мимо внимания журналистов этой страны, в том числе и газеты «Маарив», но ни в одной статье не отражен этот эпизод.

Его друг Рене Ажид в интервью режиссеру Варьети Можински говорил, что Роман Касев не был ни поляком, ни русским, ни монголом, ни татарином, ни католиком, ни православным. Конечно, он родился в России, но русским не был точно, так же как не был и поляком. Он был евреем, и всё его детство прошло в двух шагах от синагоги, куда ходил молиться его отец. Кстати, «татарином» Гари стал благодаря Лесли Бланш в тот момент, когда она начала собирать информацию об имаме Шамиле для своей книги «Сабли рая», посвященной противостоянию России с кавказскими мусульманами.


24 сентября 1963 года посольство Франции в Москве выдало Ромену Гари свидетельство о рождении, неточно переведенное с иврита. Основные данные были воспроизведены верно, но изменили имя матери Гари и ее отца. Действительное имя отца Мины, Иосифа Овчинского (Иоссель на идиш, Иосиф на иврите, в польской транскрипции — Ёсель{12}), составитель документа принял за ее фамилию, потому что не знал, что иудеи дают детям не фамилию, а имя отца; фамилии пришли вместе с российской властью. Таким образом, мать Ромена Гари по бумагам должна была именоваться Миной Овчинской. Но в документе 1963 года изменено даже ее имя: она уже не Мина, а Стева. Возможно, к этому приложил руку сам Гари, стремясь во время войны защитить мать.

В этом акте гражданского состояния, составленном в Москве в 1963 году, в графе «имя отца» фигурирует только вариант на идиш: Лейб, впоследствии ставший Лейбой в соответствии с польской транскрипцией. А в «Обещании на рассвете» Гари назовет отца Леоном.


В военном деле Ромена Гари есть его письмо главе второго штаба французских ВВС в Великобритании:

1 августа 1940 года командующий французскими ВВС адмирал Мюзелье удовлетворил мою просьбу разрешить мне сменить фамилию. Необходимость этого я мотивировал желанием избавить от возможных преследований своего отца, проживавшего в Польше, и мать, проживавшую во Франции, в Ницце. Начальник лондонского штаба ВВС «Свободной Франции» капитан Шеврие также дал разрешение не упоминать в официальных документах, хранящихся, по всей вероятности, в моем личном деле в генштабе в Сент-Стивенз-Хаус, дабы избавить их от неминуемой опасности, что и было сделано в том же году.

Мой отец пропал без вести в Польше в 1944 году, а мать скончалась в Ницце в 1941-го{13}.

Сложно судить, при каких обстоятельствах произошло знакомство Мины Овчинской и Арье-Лейба Касева. Даже если Гари они были известны, он предпочел не распространяться на эту тему. Согласно документам, составленным раввинатским судом Вильно, прежде чем выйти замуж за отца Ромена Гари

28 августа 1912 года в Вильно, Мина Овчинская развелась в Варшаве со своим первым супругом Рувимом Брегштейном, выходцем из Ковно{14}. Поскольку ее мать, хотя и родилась в Свечанах, также была из этого города, первый брак Мины, видимо, был устроен семьями Овчинских и Брегштейнов с помощью шатрана[4], как было принято в то время в еврейских общинах.

Ромен Гари, хамелеон

Мать писателя Мина Овчинская. Свечаны, Литва.

Collection Diego Gary D. R.


Мина Овчинская вышла замуж во второй раз в тридцать три года за Арье-Лейба, который родился в Вильно 24 июня 1883 года{15} и был младше ее. Вероятно, это родители настояли на том, чтобы их разведенная дочь стала женой человека, которого она не знала и который, возможно, ей не нравился.

Раввин, благословлявший вино и эрусин[5] на церемонии бракосочетания под хупой[6], записал в документах, что у Арье-Лейба это первый брак, а у Мины — второй, но она свободна его заключить, поскольку получила от бывшего мужа гет — разрешение на повторный брак. Избрав в супруги разведенную женщину старше себя, молодой состоятельный предприниматель Арье-Лейб пошел против предрассудков своей семьи и еврейского общества того времени.

Когда родился Роман, Мине было уже тридцать пять. Мы не знаем, были ли у нее дети в первом браке. Мать Ромена Гари, дочь Иосифа Овчинского и его супруги Жизелы (Клотильды) Коварской{16}, родилась 9 января 1879 года в Свечанах{17}, городке в 84 км к северо-востоку от Вильно, где жили ее родители{18}. В действительности бабку Гари по материнской линии звали вовсе не Жизела и не Клотильда, а весьма распространенным еврейским именем Гитель, а ее девичья фамилия, Коварская, связана с литовским городом Коварскас, что под Ковно{19}. Коварские приходились дальними родственниками Овчинским. Фамилия последних происходила от названия поселка Овчины, расположенного под Свечанами, недалеко от Вильно{20}.

Родители Арье-Лейба: Ривка-Злата{21}, дочь Боруха-Фишеля Трабунского, и Файвуш-Давид сочетались браком по иудейскому обычаю 31 июля 1881 года в Вильно{22}. Их имена фигурируют в свидетельстве о браке Арье-Лейба и Мины. Свидетелями, помимо раввина Рубинштейна, были члены молельного дома Мордехай Ливен, Шломо Сарихани, Лейб Кац (родственник), Исаак Зак и Ицик Меллех{23}.

Прадеда Арье-Лейба по отцовской линии звали Мордехай-Шломо Кац, причем его фамилия на иврите обозначалась особым сокращением — двумя начальными согласными «коген цедек». Это означало, что все члены семьи мужского пола из Левиина колена — потомки третьего сына патриарха Иакова. Священники «коганы» — прямые потомки первосвященника Аарона. Но на идиш «кац» — это еще и кошка. Деду Гари эта двусмысленность не нравилась, и 6 сентября 1907 года он добился изменения своей фамилии на Касев, или Кацев. Соответствующая поправка была внесена в ту же книгу записей актов гражданского состояния, где фигурирует отметка о рождении Берты, младшей сестры Арье-Лейба{24}. У фамилии Касев множество вариантов{25}, литовские евреи, носящие ее, — выходцы из Понеша{26}, городка к северу от Ковно{27}.


Роман Касев родился через два года после свадьбы своих родителей, 21 мая 1914 года, в доме 6а на улице Субоч Гас{28}, где жили и христиане, на краю старого еврейского квартала, на углу тупика Казимерж{29}. Когда Арье-Лейб женился, ему было всего двадцать девять лет, но он мог уже позволить установить дома телефон (номер 13–06 в Вильно). С женой они жили у его отца Файвуша-Давида, как это было принято у правоверных иудеев. В телефонном справочнике тех лет можно найти и адрес меховой лавки Арье-Лейба и его брата: улица Немецкая, 31 (на идиш — Дойче Гас). Фашисты с первых же дней оккупации включили эту улицу в гетто.

Я помню, на улицу меня всегда водили в слишком короткой шубе, так что торчали голые ноги в одних носочках. Водили, и всё тут. Думали, что так красивее, по французской моде. В доме повсюду валялись обрезки меха: у меня в семье были меховщики

— рассказывал Гари Лесли Бланш в первые дни знакомства{30}.

Торговец Арье-Лейб Касев принадлежал ко второй трокской гильдии меховщиков{31}, что по меркам Российской империи соответствовало уровню мещан.


У маленького Романа было пять дядьев и теток по отцовской линии{32}: Иосиф, Яков, Борух, Берта и Рахиль. Все они родились и жили в Вильно{33}.

В 1897 году Вильно насчитывал 3287 торговцев, большей частью евреев, входивших в одну из трех купеческих гильдий Российской империи, в зависимости от уставного капитала предприятия. Самые состоятельные принадлежали к первой гильдии и пользовались рядом привилегий, в частности, правом сроком более двух месяцев проживать вне «черты оседлости» — это территория чуть более 100 млн. га между Балтикой и Черным морем, куда входили ранее относившиеся к Польше Литва, Украина, Южная Белоруссия и Крым. По закону покидать эту территорию могли лишь обладатели специального паспорта: юристы, врачи, инженеры. Закон от 3 мая 1882 года запрещал евреям селиться в деревнях. «Дабы селяне уверились в том, что правительство не дает евреям их эксплуатировать»{34}, евреям предписывалось жить в городах и местечках, они не имели права владеть землей и движимым имуществом и вести торговлю по воскресеньям и в дни православных праздников. В годы правления Александра III, которое было отмечено ужесточением антиеврейской политики, в «черте оседлости» царила нищета. За первой волной погромов последовало временное уложение 1882 года, которое предусматривало дискриминационные меры. В результате, по мнению К. П. Победоносцева, обер-прокурора Святейшего Синода, треть евреев обратится в православие, треть покинет страну, треть погибнет{35}. Таким образом, 350 тысяч еврейского населения Литвы, где, как и по всей стране, периодически случались эпидемии холеры, жили в ужасающих условиях.

Ромен Гари, хамелеон

2

В автобиографических книгах Гари ни разу не писал о бабушке с дедушкой, и, хотя в «Европейском воспитании» и фигурируют Свечаны, автор умолчал о том, что в этом городе жили его дедушка Иосиф и бабушка Петель.

Свечаны{36}, родной город Мины Овчинской, ее родителей, братьев и сестер, упоминаются в шестой главе первого варианта «Европейского воспитания», опубликованного в парижском издательстве «Кальманн-Леви» в 1945 году. Десять еврейских партизан выходят из леса с талесами[7] и молитвенниками, чтобы, прячась, прийти в Антокол, пригород Вильно, и в пятницу вечером совершить кабалат шабат — субботнюю службу по обряду (носах) евреев-ашкенази. В таинстве участвует Янкель Цукер из Свечан — хасид[8], который совершает ритуальное жертвоприношение.


То, что в «Европейском воспитании» описывается как тайный миньян[9] евреев-партизан в Антоколе, показывает, что Гари на момент завершения этой книги в Англии не знал, что это место массового уничтожения евреев. Однако эти страницы представляют собой источник ценных сведений о среде, в которой он вырос. Дело в том, что Гари по памяти приводит звучание молитв, которые слышал в детстве в синагоге Тогорат Хакодеш на улице Завальной в Вильно — там его отец был одним из управляющих. В варианте, который дает Гари, прослеживается влияние идиш, что было свойственно восточноевропейским евреям. Молитвы произносятся на иврите, фонетически контаминированном особенностями идиш.

Евреи молились: долгий сдержанный шепот на одной интонации, а потом вдруг из чьей-нибудь груди вырывается долгий плач, долгий стон, наполовину пение, наполовину речь, какой-то отчаянный вопрос, обреченный навсегда остаться без ответа. Тогда остальные молящиеся тоже повышают голос, и этот трагический вопрос, тот полный боли стон звучит еще выразительнее, а потом голоса стихают и вновь переходят в шепот{37}.

Гари намеренно включил в текст эти субботние молитвы. В том контексте в каком они произносятся молящимися они приобретают драматический смысл. Евреи, преследуемые фашистами и потерявшие всех своих близких, евреи, которым осталось жить всего лишь несколько дней или даже часов, читают свой символ веры так, как читали его все предыдущие поколения в самые страшные часы истории своего народа, полной трагических моментов.

Ромен Гари, хамелеон

Синагога Тогорат Хакодеш в Вильно.

© Yzkorbukh de Wilno.


Всё это доказывает, что в детстве Гари неоднократно посещал синагогу. И уже став взрослым, он свободно ориентировался в оригинальном, древнееврейском тексте священных книг и мог вспомнить слова из них, когда в перерывах между бомбежками писал «Европейское воспитание». Обращаясь к девяносто шестому псалму в конце романа, Гари говорит о Божьем суде, на котором люди ответят за все свои дела.

3

До 1917 года литовский город Вильно, центр Виленской губернии, насчитывал 200 тысяч жителей и являлся административным подразделением Польши.

Стоящий на двух реках, Вильне и Виле, старый город Вильно был окружен поросшими лесом холмами, с которых открывался великолепный вид на его старые улицы с бесчисленными церквями в стиле барокко.


Сто лет назад город еще не утратил своего средневекового очарования. На каждом шагу попадались живые, почти фантастические приметы былых времен. За стенами старой крепости на извилистых немощеных улицах из череды низких домов выступали костелы и синагоги{38}.

Ромен Гари, хамелеон

Река Виля, на которой расположен Вильно.

Collection Diego Gary D. R.


Вильно называли литовским Иерусалимом: он являлся крупнейшим центром иудаизма в Восточной Европе. Этот город жил насыщенной культурной жизнью, которая воплощалась как на идиш, языке повседневной жизни, так и на иврите, языке сионистской элиты. Еще в семнадцатом веке здесь появились первые типографии, и с тех пор в Вильно стекались философы, писатели, ученые. Здесь печатались две газеты на иврите, прилежно трудились ученые-талмудисты. В еврейском квартале бурно развивались все течения иудаизма, нередко враждебные друг другу, а в главной синагоге можно было услышать знаменитого кантора из Ломзы, исполнявшего религиозные песнопения, а иногда и оперные арии. Всего Вильно насчитывал восемьдесят синагог, а также множество частных молелен, стиблехов, где люди собирались в миньяны[10].



Большинство жителей Вильно прозябали в нищете. Современники, в том числе путешественники, описывают город как прибежище разрухи и грязи, в которой копошатся отвратительные тупые существа. Все дома были с удобствами во дворе, канализации не существовало. По извилистым шумным улицам, куда сливали нечистоты, расхаживали уличные разносчики, многие дети бегали босиком. Самые бедные жили в подвалах, набиваясь туда целыми семьями. На антресолях располагались мелкие лавочники. В этих трущобах жить было очень вредно: зимой здесь замерзали, а летом задыхались от жары.

В описании Семена Дубнова{39}, который приехал сюда в 1877 году, город предстал в таком обличии:

Узкое окошко моей комнаты выходило на грязный двор: прямо под моим окном возвышалась куча самого разнообразного мусора. Во дворе с одной стороны просматривались флигели замызганных домов, где жила беднота, а с другой рядком выстроились нужники, так что стояла невыносимая вонь… Я бродил по улицам этого еврейского квартала, и они повергали меня в уныние: нищета прямо-таки сочилась из стен{40}.

Ромен Гари, хамелеон

К моменту рождения Ромена Гари в еврейском квартале Вильно мало что изменилось, впрочем, несмотря на свой жалкий вид, он как был, так и остался одним из центров иудейской мысли и культуры.

Ромен утверждал, что они с матерью в Вильно были «проездом». На самом деле Роман Касев прожил там по крайней мере восемь лет: первый год своей жизни, а потом с шести до двенадцати лет. По-видимому, они с матерью покинули Вильно в 1927 году. Но в произведениях Гари мы не найдем ни иудеев в длинных традиционных одеждах, ни бродячих торговцев, ни носильщиков, ни нищих, выпрашивающих милостыню, ни чистильщиков обуви, ни рабочих в знаменитой кепке с коротким козырьком. Он не упоминает и о характерных для восточноевропейских городов клезмерах[11] — профессиональных музыкантах, игравших на свадьбах впереди кортежа и на веселом празднике Пурим{41}. А ведь на одной из улиц, по которым они проходили, стояла меховая лавка его отца и дяди.

Не описывает Гари и Вильно с арками, нависшими на улицах, мощенных крупными неровными, звенящими булыжниками, с рыбным рынком, мясными лавками, булочными, откуда доносится аромат свежеиспеченных бейгелз (бубликов с маком) и хал (субботних хлебов), бакалейными, где стоят бочки с надписями Schmalz herrings[12] и Gurken[13]. За этими своими любимыми лакомствами Ромен будет заходить в Нью-Йорке в магазинчик на углу 53-й улицы и Пятой авеню, по дороге к своему литературному агенту Роберту Ланцу{42}.

Гари помнил улицы своего детства — их названия мы находим в «Европейском воспитании» и «Обещании на рассвете». Хотя он говорит лишь о Завальной и Немецкой улицах: на первой располагалась синагога Альте Клойц{43}, а на второй — библиотека Страшун{44}, одна из крупнейших иудейских публичных библиотек в мире, основанная состоятельным ученым и предпринимателем Мататияху Страшуном{45}, передавшим свои книги в дар еврейской общине Вильно. Синагога Альте Клойц стояла в центре старого еврейского квартала Жидовска, там фашисты ежедневно устраивали облавы и сотнями свозили людей в Понары, где безжалостно всех расстреливали. На самом деле в детстве Ромен Гари вряд ли выходил за пределы Жидовска, а по описаниям города, которые он дает в своих романах, не видно, что это еврейский квартал.

Ромен Гари родился в год начала Первой мировой войны. В черте оседлости, в частности в Литве, потом еще целое десятилетие сохранялась сложная, нестабильная, неопределенная ситуация. С 1914 года по 14 декабря 1925-го (дата присоединения города к Польше) статус Вильно менялся восемь раз. Указом Николая II на всей территории Российской империи, расположенной к западу от линии Санкт-Петербург — Смоленск и к югу от Днепра, распространялся закон военного времени.

Ромен Гари, хамелеон

Отец писателя Арье-Лейб Касев в форме солдата русской армии в годы Первой мировой войны.

Collection Diego Gary D. R.


Лейб Касев был мобилизован в запас. Евреи, вступавшие в ряды российской армии, давали особую присягу и могли стать офицерами только при условии обращения в православие. Единственный портрет отца, который был у Ромена Гари, — это фотография, сделанная сразу же по прибытии до зачисления Арье-Лейба в часть. На нем шинель солдата Российской империи 1914–1915 годов без каких-либо отличительных знаков, указывающих на род войск, полк и номер батальона: на тот момент Лейб еще не был прикомандирован ни к какому подразделению. Ремень, который мы видим на нем, не носили с такой шинелью, и, возможно, Арье-Лейб достал его себе специально, чтобы сфотографироваться{46}.

Гари в «Обещании на рассвете» пишет, что был младенцем, когда его отец ушел из семьи. В какой-то степени это правда: его отец был на фронте и сына увидел только после окончания военных действий, когда Роман с матерью вернулись домой. Роману исполнилось семь лет.


Сложно точно сказать, где жили Мина с сыном с 1915 по 1921 год. Летом 1915-го они оказались в числе тысяч прибалтийских евреев, которых Россия, отступая перед натиском немцев, обвинила в шпионаже в пользу Германии. Линия фронта проходила в непосредственной близости от мест, где они обосновались, их силой выслали на восток, в глубь России, в вагонах для перевозки скота. Вывоз сопровождался поджогами и мародерством. Западнолитовские и курляндские евреи, общим числом 600 тысяч, за несколько недель были вывезены со своих земель и расселены по всей территории России, где продолжали бушевать погромы. С 1917 по 1921 год на территории бывшей Российской империи прошло не менее двух тысяч антисемитских выступлений.

Нередко можно было видеть, как целый состав, груженный людьми, днями стоит на тупиковой ветке — из-за реквизиции локомотивов, всеобщего хаоса, сбоев в расписании, а то и просто из-за крайней небрежности и коррумпированности железнодорожников. Они открывали двери этих клеток на колесах лишь для того, чтобы осыпать бранью и тех, кто выжил после пыток, и тех, кто умер — от голода, жажды, болезней, жары или холода{47}.

Во время отступления солдаты усердно обыскивали синагоги в поисках воображаемых передатчиков и искали в бородах раввинов электрические провода, по которым врагу якобы передавались на идиш, диалекте, напоминающем немецкий язык{48}, тайные послания. Офицеры отказывались от своего пайка под предлогом, что еда отравлена жидами, которые продались Германии.

Морис Палеолог, посол Франции в Российской империи, с ужасом пишет в своем дневнике о Петербурге зимой 1914–1915 годов:

Сотни тысяч несчастных бродят по заснеженным улицам под окрики конных казаков, которые погоняют их, словно скот; без средств к существованию их бросают на вокзалах, загоняют в пригороды больших городов, где те умирают от голода, холода и изнурения{49}.

К концу 1914 года в Варшаве и ее окрестностях собралось около 80 тысяч еврейских беженцев. Поляки грабили и убивали их прямо на улицах. В 1921 году, когда вновь была открыта российско-польская граница, 100 тысяч евреев намеревались покинуть территорию Польши: либо репатриироваться, либо эмигрировать в Западную Европу или Америку.


В 1973 году в интервью Патрису Гальбо на канале «Франс Кюльтюр» Ромен Гари упомянул о поездке на восток, которая, возможно, является отголоском высылки из Свечан. Когда Арье-Лейб ушел на фронт, Мина вместе с сыном уехала из дома своего свекра Мордехая-Шломо в Вильно и поселилась у родителей в Свечанах, откуда их всех вскоре депортировали в Центральную Россию. Возможно, они поселились в Курске на слиянии Тускары, Сейма и Кура. Чтобы дать какое-то основание легенде о своих русских корнях, Гари утверждал, что в Курске жили его предки по матери, в частности, его дед, который был «часовщиком или ювелиром».

Единственный документ, в котором местом рождения матери Гари назван Курск, — это список жильцов дома № 16 по улице Велка Погулянка, где в июле 1923 года была сделана помета о временном отсутствии Мины Касев. Но строчкой ниже, где стоит дата другой поездки, 23 апреля 192 5 года, в той же графе значится город Свечаны, с указанием, что предыдущая запись содержит ошибку. В дальнейшем во всех бумагах Мины Касев местом ее рождения будут названы именно Свечаны{50}.

В книгах «Обещание на рассвете» и «Ночь будет спокойной» Гари пишет, что они жили в Москве и в Курске, но даже не упоминает о том, что родители матери обосновались в Свечанах. Говоря в интервью Патрису Гальбо «мы жили в Москве», он осмотрительно не уточняет, о каких годах идет речь и кого следует понимать под словом «мы». До конца 1918 года Вильно был занят войсками Германии, и евреи смогли вернуться туда только в январе 1919 года. Таким образом, мать Ромена Гари не могла покинуть город до сентября 1915 года и вернуться раньше, чем в январе 1919-го.


Самые яркие, но и самые ненадежные воспоминания Ромена Гари об этом времени связаны с театральной карьерой его матери. В интервью Патрису Гальбо он поведал, что его детство прошло за кулисами одного из московских театров, где мама играла в спектакле «Собака на сене» роль второго плана. Речь идет о комедии Лопе де Вега, опубликованной в 1618 году, второго драматурга постановки Гари не называет. Но хотя и не в Москве, а в Петербурге существовал Михайловский театр, на подмостках которого шли драмы, комедии и оперы на французском языке, а в состав труппы входили профессиональные актеры из Франции, — причем каждый сезон приглашенные знаменитости, такие как Мари Марке, Франсуаза Розе или Люсьен Гитри, — ни в одной программе не фигурирует имя Мины Касев{51}. Возможно, Гари почерпнул идею у Вольтера, который, повествуя в 1748 году об основании северной столицы Петром Великим, радуется присутствию в новом городе французских актеров{52}.

Всё в том же интервью Ромен Гари рассказывает, как его мать «несла театральное искусство „в народные рабочие массы“», разъезжая от деревни к деревне по заснеженным полям на санях, в которые была запряжена лошадь с колокольчиками под дугой! Описание Гари сильно отличается от той жестокости и абсурда Октябрьской революции, которые изображает в «Конармии» Исаак Бабель. Хотя в семнадцатом году евреи были полностью уравнены в правах с остальным населением, погромы петлюровцев{53} и белогвардейцев продолжались на протяжении всей Гражданской войны вплоть до 1921 года, при этом уничтожалось еврейское население Киева, Бердичева, Житомира. Следуя своему воображению и полагая, что читатель всё проглотит, Гари живописует хрестоматийного матроса, бежавшего с корабля, который сажает к себе на плечи маленького Романа, чтобы показать ему стоящего вдалеке, в свете прожекторов, отца. И этого матроса мы встречаем не на мостике трансатлантического парохода и не в порту — нет, он выходит нам навстречу по девственно-белому снегу.

Объясняется ли эта страсть к фантазированию влиянием матери? Может, это она сумела убедить Ромена, что была актрисой? В Вильно была своя знаменитая театральная труппа, Vilner Drupe, в репертуаре которой входили современные постановки на идиш. Мина никогда в ней не состояла. Ее имя не фигурирует и в программах московских театров в 1913–1914 годах{54}.

Друзья из России, с которыми я общался до войны и которые играли в одной труппе с мамой или видели ее на подмостках, всегда вспоминали о ее театральной карьере с кривой усмешкой. Но в Ницце, в шкатулке, хранились фотографии мамы в гриме. Мои воспоминания относятся к годам Октябрьской революции. Помнится мама играла в «Крушении надежд Островского»{55}

— рассказывал Гари Патрису Гальбо в декабре 1973 года.

Но у Островского нет пьесы с таким названием. Возможно, Гари на эту мысль навела комедия Германа Зудермана Schmetterlingsschlacht, которая шла в России под названием «Бой бабочек»{56}.

Для большей убедительности образа матери-актрисы, проведшей годы Первой мировой на театральных подмостках, он не преминул упомянуть, что настольной книгой Мины была «Дама с камелиями». В «Обещании на рассвете» Гари пишет, что во время работы Мины в труппе какого-то московского театра им пришлось преодолеть бескрайние заснеженные просторы России, где на сотни верст вокруг ни души, — лубочный образ. Гари ничего не знал о России, несмотря на то что воспринимал эту страну как потерянный рай. Во время путешествия его мать якобы принимала участие в акциях Агитпропа, выступая перед матросами-революционерами. Гари, которому в 1919–1920 годах было не больше шести лет, не сообщает, в каком именно порту они столкнулись с пресловутыми матросами. Матрос, один из символов Октябрьской революции, наводит на мысль о броненосце «Потемкин» или о Кронштадтском восстании. Через несколько слов сани превращаются в поезд, и это уже больше похоже на правду. Но воображение в очередной раз играет с Гари шутку и превращает поезд Агитпропа в корабль, возможно, броненосец «Потемкин»…

В действительности всё было совсем иначе. В лицее Мины в Свечанах обучение носило светский характер и проходило на идиш и русском языке. Будучи еще школьницей, она примкнула к прокоммунистическому молодежному движению, ведшему весьма активную деятельность на территории Литвы. Дабы не навлечь на себя гнев царского правительства, группировки, входившие в его состав, именовались самым невинным образом: дети называли себя «пионериен» — пионерами, а подростки до шестнадцати лет — ди бин{57} (пчелами). В Свечанах крайне левые ди бин входили в кружок «Иегоаш»{58}, носивший имя знаменитого литовского поэта и автора великолепного перевода Библии на идиш. В задачи кружка входила организация спортивных акций, экскурсий, поездок, курсов повышения квалификации, конференций, семинаров по истории социализма, сионизму и экономике (там читали Карла Маркса и Берла Борохова{59}). Но кружок под вывеской культурных мероприятий весьма высокого уровня занимался и нелегальной деятельностью. Желая «создать новый мир и покончить с антисемитизмом, эксплуатацией и нищетой рабочего класса, построить социалистическое общество под знаком свободы и братства», кружок издавал и распространял газеты и листовки на идиш, создал свой хор, оркестр, театр, все пьесы в котором шли на идиш. Одним из основателей еврейского коммунистического движения в Свечанах был Ботке Коварский, родственник бабушки Гари. Сохранилась групповая фотография{60}, на которой изображена Мина Овчинская, стоящая в последнем ряду и держащая в руках транспарант с надписью «Кружок „Иегоаш“», рядом с ней — юноша с флажком, на котором на идиш написано название города Swentsia’n. Вот откуда взялась легенда Гари, согласно которой его мать выступала на сцене и занималась просвещением пролетариата. Гари был убежден, что любовь — это еще и талант придумать того, кого любишь.

Впрочем, теперь уже никто не может точно сказать, как прошла молодость Мины Овчинской до того, как она вышла замуж за Рувима Брегштейна. По одной из двух фотографий Мины в молодости видно, что это была хорошенькая девушка, которая не строго следовала предписаниям иудаизма и любила красиво одеваться.

4

После российского изгнания мать с сыном вернулись в Вильно. Этот эпизод в «Обещании на рассвете» больше похож на сказку, чем на события, которые могли происходить в действительности.

Ромен Гари, хамелеон

Вильно в 20-е годы.

Collection Diego Gary D. R.


В 1918 году Польша стала независимым государством, но еще до объявления республики поляки начали в Галиции войну с украинцами, с большевиками в предместьях Вильно и оспаривали у молодого чешского государства бывшее Тешенское герцогство. Весной

1920 года с новыми силами Польша вступила в противостояние с советской Россией за часть Литвы, Белоруссии и Украины. Красная армия уже подбиралась к Варшаве, но польским войскам удалось заставить ее отступить.

12 июня 1920 года между Литвой и Польшей был подписан договор, после которого депортированные евреи могли беспрепятственно вернуться в дома, покинутые ими во время Первой мировой войны. В марте

1921 года по договору, определившему границы территорий, к Польше отошли Западная Украина и Западная Белоруссия.

Условия, при которых беженцам приходилось ехать через всю Россию, были столь же ужасными, как и тогда, когда они покидали родину. Об этом свидетельствуют документы комиссии о репатриации: «На польскую границу прибыл состав, который в пункте отправления насчитывал 1948 человек — 1299 из них умерли от истощения и инфекционных болезней; только треть — 649 человек — доехали до места назначения».

По окончании войны депортированные получили разрешение вернуться домой лишь после подписания договора между Литвой и советской Россией — 12 июня 1920 года. Отправлять поезда из России начали в августе. В результате этого в Литву, которая обрела независимость, вернулись 100 тысяч евреев.


После возвращения в Вильно Ромен жил на улице Велка Погулянка до двенадцатилетнего возраста в величественном, внушительных размеров кирпичном доме с балконами и отделанным под желтый мрамор фасадом. Вид из просторных квартир был на нижнюю часть города. Мина Касев числилась в списке его жильцов с 20 сентября 1921 года. Ромену тогда было семь лет.

На этой улице, находившейся в верхней части города, неподалеку от центральных Завальной и Трокской, могли позволить себе жить только самые известные члены еврейской общины Вильно: историк Семен Дубнов, писатель Шолом-Алейхем, языковед Макс Вейнрих, новеллистка Эстер Тауссиг, а также глава общины — знаменитый врач, филантроп, депутат парламента Польши Цемах Шабад{61}.

Неизвестно, когда вернулся Арье-Лейб, но есть сведения, что евреи, которые пошли добровольцами в польскую армию, очень скоро были заключены в концлагеря теми же самыми поляками, которые считали их предателями{62}.

Как следует из списка жильцов за 1921 и 1925 годы{63}, Касевы жили на втором этаже дома, расположенного во дворе здания, которое в Вильно называли «маленьким Версалем». Гари рассказывал своей приятельнице Элен Опно, супруге посла Анри Опно, покровительствовавшего Гари в МИДе, что в доме № 16 на улице Велка Погулянка они с матерью обосновались не одни. По крайней мере с 1925 года, когда Ромену было двенадцать{64}, с ними жил и отец, который мог позволить себе поселиться в столь фешенебельном доме, потому что занимался торговлей мехами и входил в административный совет синагоги Тогорат Хакодеш{65}, располагавшейся на улице Завальной, недалеко от дома Касевых.

Ромен Гари никогда не рассказывал о времени, прожитом вместе с отцом. О матери он говорил много: писал, что она была модисткой — продавала шляпки, а клиентов находила по объявлению или обходя квартиры. Это описание характерно для обычной истории жизни еврея-ремесленника. Но у Мины никогда не было модного ателье по пошиву одежды или филиала салона знаменитого парижского кутюрье Поля Пуаре, как утверждал ее сын. Чтобы шить такие наряды, как Поль Пуаре, Мине понадобилось бы нанимать целый штат специально обученных закройщиков, швей, искусных вышивальщиц, подручных, приобретать редкие, дорогие материалы. Если бы ее ателье было столь крупным и процветающим предприятием, в него входили бы не с заднего двора дома на улице Велка Погулянка, где росла крапива и «хватало дохлых котов и крыс»{66}. В шикарное ателье «от кутюр» Гари превратил меховую лавку своего дяди Бору-ха и деда Мордехая-Шломо.


Из 50 тысяч еврейского населения Вильно геноцид пережили менее трех тысяч. Два человека из уцелевших сохранили воспоминания о Мине Касев и ее сыне.

Так, Александр Магат вспоминает, что в детстве несколько раз играл летним днем с мальчиком по имени Роман Касев. Это происходило в Поспежки, курортном поселке под Вильно, где доктор Цемах Шабад, который жил в одном доме с Касевыми, организовал летний детский лагерь. Магат рассказывал, что у него был приятель лет десяти, всегда хорошо одетый, с которым они вместе были в лагере на каникулах, и однажды к нему приехала мама — элегантная, ухоженная женщина, окружавшая сына большой заботой{67}.

Второе свидетельство — Розы Хволес{68} — подтверждает, что Мина жила в Вильно, сама Роза поселилась после войны в Варшаве. По ее воспоминаниям, когда она жила в Вильно, заказывала себе чудесные шляпки у модистки Мины Касев, делавшей их по французским журналам. В ателье Мины на Велке Погулянке она часто видела в углу миленького мальчика. На шляпных коробках, украшенных длинными атласными лентами, можно было прочесть: La Maison Nouvelle. Paris — Wilno.

Если большинство квартир в еврейском районе Вильно состояли из «одной большой комнаты — сырого темного карцера с минимумом обстановки и соломенными тюфяками на сыром полу»{69}, — то Касевы жили в прекрасных условиях.


На обороте единственной фотографии своего отца, которую он передал своему сыну Александру Диего, Гари написал: «Фотография моего отца Леона Касева во время прохождения им военной службы в России. Он умер, не дойдя до газовой камеры». Слово «отец» трижды подчеркнуто. Черты Арье-Лейба, насколько можно судить по этому фотоснимку, выдают в нем человека явно не славянского происхождения: он, скорее, напоминает кавказца, например, грузинского еврея.

Роман Касев был похож на отца, и, может быть, он увидел в его лице странное сходство с лицами караимов — турков или татар, которых в XIV веке переселил в Троки и Вильно князь Витольд. Возможно, он запомнил их в детстве, когда увидел на улицах Вильно? Может быть, он вообразил, что его отцом был не Арье-Лейб Касев, а один из тех таинственных смуглых караимов с усами и бородой в меховой шапке?

Кто же такие были эти караимы, потомками которых называл себя Гари? Сами себя они именовали «людьми Писания». Это евреи, не соблюдающие многих традиций иудаизма: они не почитают Мишну и Талмуд, имеющие первостепенное значение в раввинском учении. Их молитвы (опубликованные сборником в Вильно в 1863 году) представляют собой смесь древнееврейского и татарского языков, а на талесе у них нет кистей{70}. Караимы строго блюдут субботу и придерживаются некоторых правил, касающихся пищи. У них свое летосчисление, в корне отличное от раввинского. Они считают кровосмешением браки даже между дальними родственниками, а потому в наши дни их почти не осталось.

Когда в 1941 году Литву заняли фашисты, караимы заявили «экспертам по расовым вопросам», что они вопреки первому впечатлению отнюдь не семиты, а потомки монголо-татар{71}. Порой Ромен Гари так же отвечал на вопрос журналистов о своем происхождении: «Я еврей, в жилах которого есть капля монголо-татарской крови». В книге «За Сганареля» он пишет: «Во мне перемешаны казак и татарин с определенной „еврейской долей“ — словно в Чингисхане».


Существует фотоснимок Мины Касев, когда она жила с Арье-Лейбом. На нем мы видим привлекательную женщину с пухленькой аппетитной фигурой, одетой в сильно декольтированное вечернее платье. У этой фотографии своя история. Уже через много лет после развода с английской писательницей Лесли Бланш Ромен Гари, приехав в Ментону, где тогда жила Лесли, отдал ей на сохранение пакет старых бумаг и фотокарточек, которые были ему особенно дороги. Он опасался, что после его смерти они потеряются, а у Лесли, он был уверен, они в надежном месте. Среди них был портрет Романа Касева в пятилетнем возрасте и упомянутая фотография Мины Овчинской, сделанная в Вильно в фотосалоне «Модене».

В апреле 1994 года дом Лесли Бланш сгорел дотла; окруженной пламенем, ей чудом удалось выбраться из окна спальни в сад, но она тут же вернулась за своей любимой кошкой Милдред. Не осталось ровным счетом ничего: ни щепочки, не говоря уже о ценностях, которые Лесли привезла из своих многочисленных путешествий по Северной Африке, Азии, Кавказу, России, Турции, ни «коллекции древних книг о путешествиях в Россию и страны исламского мира, ни ковров, ни рукописей»{72}. Лесли долго рылась в намокшем от воды пепле и вечером, когда она уже отчаялась что-то найти, обнаружила обгоревшую металлическую шкатулку. Внутри лежали две фотографии, которые оставил ей Ромен: мать и сын. Снимки были серьезно повреждены и Лесли отдала их на восстановление специалистам.

Сохранилась фотография Гари в возрасте одиннадцати-двенадцати лет, которая была сделана, скорее всего, до разрыва родителей{73}. Юный Роман Касев аккуратно причесан, изысканно и элегантно одет: на нем рубашка с накрахмаленным отложным воротничком, галстук, костюм с карманом на груди. И неудивительно, ведь у его отца были средства на воспитание и образование сына. У мальчика очень нежные, изящные черты лица. Он улыбается; кажется, он в безопасности. Еще нет той ожесточенной горечи, которая появится на снимках, сделанных два года спустя в лицее в Ницце. Тогда на лице Романа редко будет появляться улыбка. Иногда, в короткие моменты оптимизма, он будет только смеяться сардоническим смехом, но за ними последуют долгие периоды глубокой тоски, которая неоднократно приведет его в кабинет психиатра или даже в клиник, а в итоге заставит наложить на себя руки.

Гари утверждал, что мать время от времени оплачивала ему уроки игры на скрипке, танцев, фехтования и хороших манер. В то время дети из еврейской среды часто обучались игре на скрипке, тем более в родном городе Яши Хейфеца. Но он был не единственным вундеркиндом Вильно: достаточно назвать скрипача Гирша Рейделя, виолончелиста Густава Каца или семилетнего кантора Хаима Эпштейна. Невозможно вписать образ ребенка, одетого в шелк и бархат, который с одного урока сразу должен был бежать на другой в ситуации безденежья, в которой оказалась Мина после того, как ее оставил муж. Этот мальчик читал в переводе на польский язык таких писателей, как Роберт Льюис Стивенсон, Вальтер Скотт, Карл Мэй, Майн Рид, Джером К. Джером, Александр Дюма, Бруно Вайновер, Антоний Слонимский{74}. Когда Роману шел двенадцатый год, отец еще жил с ними. В семье появились деньги, и мальчик мог получать хорошее образование.


Детство Гари невозможно проследить ни по документам, ни по его автобиографическим произведениям. В своих книгах он редко говорит об отце. Однако мы можем понять, как Гари к нему относился, по кратким замечаниям, скрытым в различных его романах. Например, в «Леди Л.» он пишет о детстве героини Аннетты Буден, которая ненавидит своего отца. Достаточно поставить на ее место маленького Романа Касева, чтобы узнать в описании, которое она дает, Арье-Лейба, каким он предстает перед нами на фотографии.


Это был высокий, крепко сбитый усач, говоривший сиплым голосом, которому при случае умел придать плачущую интонацию. Он мечтал о всеобщем переустройстве, чтобы «всё разрушить до основанья» и «начать с нуля» — эти два выражения то и дело появлялись у него в речи: возможно, потому, что его жена убивалась на работе, а он ограничивался выспренними речами. Аннетта начала презирать то, что ее отец находил достойным восхищения, и ценить то, что он осуждал; много лет спустя она придет к выводу, что всем, чего достигла в жизни, во многом обязана отцу. Она прилежно внимала своему наставнику, потому что уже давно поняла, что стоит его выслушать и всё сделать наоборот. Господин Буден мог часами, гнусавя, растолковывать дочери, почему нужно прикончить префекта полиции, и от него при этом так несло луком и перегаром, что префект полиции начинал казаться Аннетте волшебным принцем, посещающим ее девические сны. Очень скоро она возненавидела голос собственного отца…{75}


Сам Гари никогда не употреблял спиртных напитков: «Алкоголь вызывает у меня отвращение»{76}. В книге «Ночь будет спокойной» он так пишет об этом:

Попробуй дать спирта животному и посмотри на его реакцию. Точно так же буду реагировать на него и я. Терпеть не могу людей, которые десять раз возвращаются к вопросу:

«Вы точно ничего не хотите выпить?». Прозелитизм мочевого пузыря.

С такой же озлобленностью относился к своему отцу мальчик из Вильно, скрывавшийся глубоко в душе писателя и дипломата.

Восстанавливая события детских лет, Гари почерпнул информацию о Вильно в «Книге памяти»{77} (так называют подобные издания евреи в Восточной Европе), вышедшей в Нью-Йорке в 1974 году. В те годы ее можно было найти в YIVO (Институте еврейских исследований{78}), который был основан в 1925 году в Вильно «в целях изучения и сохранения культурного наследия восточноевропейских евреев, а также для поддержки исследований на идиш в области наук гуманитарно-общественного цикла»{79}.


Подарочное издание «Литовский Иерусалим»{80}, выпущенное на идиш, иврите, английском и русском языках в память пятидесяти тысяч евреев — жителей Вильно, истребленных немцами, — одна из немногих сугубо «иудейских» книг в библиотеке Ромена Гари{81}. Это целых три книги — два богато иллюстрированных тома плюс комментарии к ним, составляющие отдельный том, в котором содержатся также два указателя — имен и населенных пунктов и библиография. В этой книге писатель нашел, в частности, фотографию улицы Субоч Гас, на которой он родился, и два снимка улицы Велка Погулянка, где до 1925 года жил с родителями и бонной Анелой Войцехович{82}. На страницах «Литовского Иерусалима» есть и изображение улицы Немецкой (Дойче Гас): меховая лавка отца Гари на первом этаже и синагога Тогорат Хакодеш, куда он ходил молиться.

В Вильно Роман Касев посещал в школу, так как среднее образование было обязательным, но какую? Все государственные школы Польши работали шесть дней в неделю. Наряду с ними существовало множество частных учебных заведений, отражавших настрой еврейской общины: два традиционных сионистских, сеть иудейских школ и школы Бунда{83}, в которых преподавание велось на идиш и на основе современных достижений педагогики.

Гари свободно владел польским языком. Но София Гаевская, жена его друга Станислава, посла Польши во Франции, утверждает, что его письменная речь и особенно акцент выдавали в нем еврея, жившего в отдалении от столицы{84}. А многочисленные вставки на польском языке в его первой книге «Европейское воспитание», отредактированной самим автором, пестрят ошибками и диалектными особенностями. Однако Гари хорошо знал польскую литературу и был знаком с писателями Казимежем Брандысом{85} и Александром Ваттом{86}.

Гари рассказывал Элен Опно и Лесли Бланш{87}, что его мать сама ушла от отца. Но на самом деле все было, по-видимому, наоборот. У Арье-Лейба была давняя связь с Фридой Боярской, на которой он женится всего через десять дней после расторжения брака с Миной — 27 октября{88} 1929 года. Когда они расстались, Мина с сыном проживали по адресу: Велка Погулянка, 16, но мы не знаем, был ли еще с ними отец. Бракосочетание Лейба и Фриды было совершено раввином Ициком Рубинштейном по адресу: улица Немецкая, 10, где проживал отец Лейба — Файвуш-Давид Касев, в присутствии двух свидетелей: Хаима Гордона и Мордехая Эфрона{89}.

5

Это замечательно — иметь свою легенду.

Ромен Гари, «Момент истины»

Роман разделял страсть своей матери к кино. Из всех отцов, которых выдумал себе Гари, самым презентабельным был, без сомнения, знаменитый актер немого кино Иван Мозжухин, о котором говорили, что он похож на черкеса. Но кавказцем Мозжухин был только в фильме «Белый дьявол»{90}, для которого его пришлось соответствующим образом загримировать. По-видимому, именно кинематографическая встреча Мозжухина с черкесами вдохновила Гари на фантастическую версию собственного происхождения, согласно которой Гари появился на свет благодаря свиданию знаменитого русского актера и Мины Овчинской в Париже, при обстоятельствах столь же невероятных, сколь загадочных. Иногда Гари подкрашивал себе усы черным карандашом, чтобы походить на Мозжухина и чувствовать себя человеком, который существует только в его воображении. Мина Касев, несомненно, была увлечена миром кино и особенно Иваном Мозжухиным, фильмы с которым она смотрела в Вильно в кинотеатре «Гелиос».

Ромен Гари, хамелеон

Иван Мозжухин, воображаемый отец Ромена Гари.

Collection Diego Gary D. R.


В виде на жительство, выданном Мозжухину в 1936 году в Париже, указано, что он родился в селе Кондоль Пензенской губернии, в Среднем Поволжье, примерно в 250 км к западу от Волги. Согласно описанию, у него была самая обычная внешность: рост средний, волосы светлые, лицо овальное, нос прямой.

В 1913 году, когда был зачат Роман, Мина жила в Вильно вместе с мужем Арье-Лейбом и тестем меховщиком Мордехаем-Шломо, тогда как Иван Мозжухин в это время находился в России на съемках фильма «Домик в Коломне», поставленного режиссером П. Чардыниным{91}.

Но Гари был не из тех, кто смиряется с действительностью, как он сам пишет в «Обещании на рассвете»{92}:

На меня со всех сторон наступала безжалостная действительность, меня отовсюду теснили, я поминутно расшибал себе лоб, а потому постепенно приобрел привычку искать убежище в воображаемом мире, где в образе своих персонажей проживал жизнь, наполненную смыслом, справедливостью и состраданием.

Однажды на Каннском фестивале 1962 года, где Ромен Гари был в составе жюри, он встретил писателя Мишеля Мора, который только что вышел с просмотра восстановленного «Мишеля Строгова» с Мозжухиным в главной роли. «Голубчик, — воскликнул Мор, — вы даже не представляете, до чего вы на него похожи!» Гари поглядел на собеседника с довольным видом и шепотом, как будто это был секрет первостепенной важности, ответил: «Ну да, разумеется, я же его сын…» Увидев, какое впечатление произвели на Мора эти слова, он продолжил: «Я не рассказываю об этом первому попавшемуся, но если уж кто-то сам спросит, я, конечно, не отрицаю»{93}.

В «Обещании на рассвете» Ромен Гари вспоминает толстую стопку писем Мозжухина, которые мать якобы хранила в секретной шкатулке, словно героиня сентиментального романа. Но дело в том, что Мозжухин никогда не писал писем, однако был человеком предельно аккуратным и хранил каждую бумажку. После его смерти все документы перевезла в Москву его невестка, вернувшаяся в СССР, и в блокнотах Мозжухина нет ни единого упоминания о Мине Касев, Мине Овчинской или Нине Борисовской — последнее имя Мина Овчинская якобы взяла в качестве сценического псевдонима, когда жила в Вильно, Варшаве, Ницце или в Москве.

Возможно, Гари позаимствовал это имя из «Княжеских ночей», книги своего друга Жозефа Кесселя, которым он восхищался и на которого хотел походить. Одну из героинь этой мелодраматической истории зовут Елена Борисовна. Действие разворачивается в среде русских эмигрантов, бежавших в двадцатые годы в Париж. Кроме того, Роман Касев утверждал, что и Гари — сценический псевдоним его матери{94}.

В блокнотах Мозжухина ни одного из перечисленных имен мы не находим. А ведь он записал, например, московский адрес своей сожительницы Ольги Телегиной и их сына Александра, которых оставил. И ни одна из любовниц актера, в числе которых была даже знаменитая Кики де Монпарнас, к своему большому огорчению, не получала от него писем.

После революции Иван Мозжухин переехал из Москвы в Крым, а в феврале 1920 года покинул Россию вместе со своим антрепренером Иосифом Ермолиным, режиссерами Протазановым и Волковым и коллегами по актерскому цеху Римским и Лисенко. В Ялте они сели на греческое судно, которое 20 марта, несколько недель спустя, бросило якорь в марсельском порту.

Во Франции Мозжухин сразу же приступил к работе над двумя фильмами в двадцатые годы никак не мог навестить в Польше якобы бывшую любовницу, которую в свое время оставил с ребенком. То, что Гари полностью выдумал эту историю, только доказывает его с Миной любовь к мелодраматическим сюжетам.

Гари видел все фильмы Мозжухина, демонстрировавшиеся в синематеке. Он был настолько очарован этой личностью, что, приезжая на Балеарские острова в Пуэрто-Андре, где у него была роскошная вилла, без конца расспрашивал о нем маркизу де ла Фалез, которая познакомилась с актером в 1923 году на съемках мрачного сюрреалистического фильма «Пылающий костер»{95}, снятого по сценарию самого Мозжухина. Гари намекал ей, что Мозжухин мог быть его отцом, но маркиза не верила ни единому его слову.

6

Материальные трудности начались сразу же после разрыва Мины и Лейба. Драматичная сцена переезда в «Обещании на рассвете», якобы связанного с разорением семьи, в действительности косвенно отражает ее распад, и после развода мать вместе с сыном отправились жить к родителям в Свечаны, а еще через несколько месяцев — в Варшаву. В глазах Ромена Гари Вильно и Варшава были лишь частью долгого пути Мины Овчинской во Францию.

Когда Лейб ушел, Мина продолжала делать шляпы, но они расходились плохо, и денег на жизнь не хватало. Ей не раз случалось задалживать за квартиру и терпеть, как следствие, недовольство и угрозы домовладельцев.

Соседи презирали госпожу Касев, которую бросил муж с ребенком, и ей пришлось уехать из собственного дома и вернуться к родителям в Свечаны.

Роскошный открытый лимузин воображаемого отца Гари Ивана Мозжухина, проехавший по городу, полному голодных беженцев Первой мировой войны, и остановившийся напротив дома на Велке Погулянке, 16, — не более чем фантазия Гари, призванная убедить читателей «Обещания на рассвете», что его отцом был вовсе не Лейб Касев, и представить жизнь своей матери в более оптимистичном свете.

На страницах «Обещания на рассвете» Гари рассказывает, что в десять лет перенес подряд две опасные болезни: скарлатину и нефрит, от которых едва не умер.

«Всё началось с того, что я заболел. Едва я стал вставать после скарлатины, как начался нефрит, и лучшие врачи, осмотрев меня, заключили, что положение безнадежно»{96}.

Однако в медицинской карте лейтенанта Ромена Гари де Касева, составленной врачом группы «Лотарингия» Бернаром Берко, не значится ни скарлатина, ни нефрит. В графе перенесенных заболеваний указана только ангина, которой Гари болел в феврале 1938 года, находясь на авиабазе в Салон-де-Прованс.

Действительно ли маленького Романа осматривали немецкие специалисты, приглашенные в Вильно? В учетной книге консьержа дома на Велке Погулянке, 16 есть записи о поездке Мины и Романа в Италию и пребывании в Бордигере в период между 25 марта и 28 апреля 1925 года.

Они уехали туда за несколько дней до рождения сводной сестры Романа Валентины, дочери молодой Фриды Боярской, о которой Гари никогда никому не говорил прямо. Дорога от Вильно до знаменитого итальянского курорта Бордигера стоила немалых денег, и уже тот факт, что Мина с сыном туда поехали, доказывает, что семья на тот момент располагала довольно большими средствами. Гари почти не рассказывал об этой поездке, упоминая разве что о том, какое незабываемое впечатление произвело на него море. То самое море, которое он вновь увидит три года спустя, в августе 1928-го, в поезде в Сен-Ремо. Вероятно, дело в том, что на первое путешествие наложился болезненный разрыв родителей. Вернувшись из Италии, Мина с Романом прожили в Вильно не больше трех месяцев. 12 августа 1925 года она забрала сына и села на поезд до Свечан{97}.

В «Обещании на рассвете» Гари пишет, что, уезжая навсегда из Вильно, он нес в своем сердце воспоминание о любви к Валентине, девчонке, придумывавшей для него тысячи ужасных испытаний. Он посвятил ей рассказ «Я ем галошу», который с незначительными изменениями затем включил в «Обещание»{98}. Французы во время Второй мировой войны называли галошами высокие башмаки из очень грубой кожи на деревянной подошве; в польском языке это слово обозначало то же, что и в русском. Гари утверждал, что в доказательство любви к Валентине съел свою галошу по ее требованию. И хотя речь шла о польской галоше, подобное всё равно выглядит вымыслом.

Всё становится яснее, когда узнаешь, что Валентина — его сводная сестра и ей тайно посвящена целая глава «Обещания на рассвете»: в 1942 году она попала в гетто Вильно (Шавнер Гас, дом 3/5, кв. 10), а в сентябре 1943-го была депортирована в лагерь Клуга, где и погибла вместе с матерью и братом Павлом.

7

Как уже говорилось, в своих автобиографических произведениях Ромен Гари ничего не говорит о Свечанах, умалчивая, в частности, что там у него жили бабушка с дедушкой.

Город Свечаны был одним из старейших еврейских поселений в Литве, расположенный среди густых лесов, рек и озер. Евреи поселились здесь в XVI веке. Сам город и его окрестности принадлежали знатному польскому роду Потоцких, чей замок, окруженный парком, находился от него в двух километрах.

Более половины населения Свечан были евреями{99}. Впоследствии многие из них эмигрировали в США и страны Центральной Европы, спасаясь от погромов, проводимых царской полицией после провала революции 1905 года.

Улицы города были мощеными. На главной площади располагался рынок, при котором была коновязь с многочисленными поилками. Особенно бойкая торговля шла в лавочках на первом этаже деревянных домов, окружавших площадь. В рыночные дни суконщики раскладывали товар на прилавках у дверей, а сделки заключались в харчевнях и лавках на Лилсуф Гас, куда крестьяне ходили за водкой. Торговцы овощами и мясники располагались со своими деревянными столами неподалеку от церкви. Местные рыбаки охрипшими голосами зазывали покупателей и размахивали карпами и сельдями. Бедные крестьяне подозрительно, но с вожделением разглядывали выставленный на продажу товар. Больше всего покупателей было там, где продавали коней. Ожидали своей грустной участи напуганные барашки и телята. Под ногами у носильщиков всегда бегали оборванные дети в кепках, из-под которых торчали длинные пейсы. Толпы нищих и убогих в лохмотьях ждали цедаки[14] — куска хлеба или целого обеда — от более удачливых сородичей. По вечерам площадь пустела, провожая пьяных крестьян на постоялый двор, а богатых путешественников — в удобный гостиничный номер.

По берегам судоходных рек, по которым сплавляли лес, стояли мельницы. Город стал довольно крупным лишь потому, что через него проходила железнодорожная линия Вильно — Санкт-Петербург.

Дед Ромена Гари — Иосиф Овчинский, правоверный иудей, красавец-муж-чина с роскошной бородой, жил в добротном доме на улице Новосвечанской и торговал зерном. В «Псевдо» Гари пишет, что его дед болел туберкулезом. Это подтверждается свидетельством Блюмы Каца, одного из пяти жителей Свечан, переживших геноцид: он вспоминает, что Иосиф умер именно от туберкулеза в 1941 году, незадолго до прихода немцев. Бабка Ромена Гари, Гитель, крепко сбитая темноволосая женщина, была убита фашистами. Некоторые из членов семейного рода Овчинских похоронены на огромном, очень старом еврейском кладбище Свечан{100}.


В Свечанах у Мины было по крайней мере два брата и сестра: Ривка, которая родилась в 1886 году, а в 1914-м вышла в Вильно замуж за Боруха, младшего брата Арье-Лейба, и Борух-Авраам, родившийся на год позже Мины, 6 апреля 1890 года, в Конске, польском городке в 130 километрах к юго-западу от Варшавы. За жизнь Борух не раз менял имя в зависимости от обстоятельств, оставляя неизменной лишь первую букву. В Вильно Боруху пришлось сменить имя на Бориса, а в Варшаве, куда он уехал учиться на юридическом факультете, стал Болеславом. Под последним именем он фигурирует в списке 1945 года{101}, в котором перечислены евреи Кракова. В бумагах Ромена Гари сохранилась его фотография, на обороте которой написано: «Мой дядя, брат моей мамы, варшавский адвокат Борис Овчинский. 1949–1950».

В «Псевдо» Гари пишет от имени «дяди Макута»: «Их было шестеро: два брата и четыре сестры, в том числе мать дяди Макута…». Дальше он говорит, что одна из сестер, Леа, если верить немногим документам, оставшимся с тех времен у жителей Свечан{102}, лишилась рассудка, потому что в семнадцать лет в свою первую брачную ночь заразилась сифилисом от мужа. Другую сестру, Ольгу, во время массовых гонений на литовских евреев в 1915 году якобы изнасиловали казаки.

По словам Поля Павловича, у Мины был еще брат Мотик (на идиш — Моше), который погиб в 1905 году в русско-японской войне{103}.

Более подробных сведений не сохранилось — архивы еврейских общин были практически полностью уничтожены фашистами.

Другой брат Мины, Эльяс, который будет называть себя Лева, женился на Белле Клячкиной, дочери Иоэля Клячкина и Гитлы Эйгес{104}, которые тоже жили в Свечанах. После свадьбы они поселились в Варшаве, а потом переехали в Вильно, где вплоть до отъезда во Францию держали ювелирный магазин. По крайней мере так заявил Эльяс комиссару Бодо по прибытии в Ниццу в декабре 1927 года.


Родственники Гари по линии матери были уничтожены эсэсовцами и их подручными — прибалтами, белорусами и украинцами из Einsatzgruppe А.

В начале октября 1941 года немцы перевезли в гетто восемь тысяч евреев Свечан. Гетто состояло из нескольких улиц, на одной из которых находился и дом Овчинских. После ликвидации гетто он был снесен. Двумя днями позже людей отправили в Полигоны, представлявшие собой неиспользуемые погреба польских военных строений в лесу Ново в 12 километрах от города{105}.

Эсэсовцы посадили их на землю и отобрали нескольких крепких мужчин, способных работать. Остальных группами отводили к огромному рву и расстреливали. За два дня было ликвидировано 3726 евреев из Свечан и восемь тысяч — из предместий города. Среди тех, кого удалось опознать, Леа Овчинская, Авраам Овчинский с женой Эттой-Леей, Берах-Моше Овчинский с женой Хеней — все близкие родственники Ромена Гари{106}.

Уцелевших при эвакуации гетто 5 апреля 1943 года отправили в лагерь смерти Понары под Вильно. Немцы, опасаясь вылазок партизан, начали «чистку» пограничной зоны между Белоруссией и Литвой{107}. Своим жертвам они сказали, что их вместе с жителями других городов перевозят в гетто Ковно. Когда поезд встал посреди леса в Понарах, эсэсовцы начали высаживать пленников. Услышав автоматную очередь, несчастные пытались бежать, но все были убиты прямо у вагонов.

Гари было известно, что семь родственников его матери погибли в концлагерях. В неоднократно переписывавшихся черновиках «Псевдо»{108} этому посвящены многие страницы, но в окончательный вариант книги они не вошли.

Мне не важно, достанется ли мне что-то, доктор. Я не стремлюсь на этом заработать. Меня не интересует выгода: ни один из семи близких родственников моей матери, имевших дело с фашистами, не получил дивидендов — все сгорели в кремационной печи, ни один не уцелел. Я иду не ради денег.

<…>

На дне ты, которую мы заставили их вырыть, находилось человек сорок мужчин, женщин и детей, и все они ждали. От и не думали защищаться. Женщины, конечно, выли и пытались защитить собой детей…

Гари умолчал о том, что среди жертв этой трагедии было несколько родственников со стороны отца: сам отец, его вторая жена и двое их детей, а также дядя Ромена Борух и его жена Ривка.

8

Ромен Гари стремился скрыть любую информацию о своем отце, но полностью ему это не удалось.

В «Обещании на рассвете» он пишет, что отец умер от страха, не дойдя до газовой камеры{109}, а об обстоятельствах смерти Арье-Лейба якобы узнает из письма неизвестного, которое получил через несколько дней после присуждения ему Гонкуровской премии за «Корни неба», в 1956 году.

Гари вспоминает, как он растерянно стоял в руках с этим письмом на лестнице «Нувель ревю Франсез» до тех пор, пока Альбер Камю, увидев, что ему нехорошо, не пригласил его к себе в кабинет. «Этот швейцар, этот портье <…> писал мне, что от страха мой отец не успел дойти до газовой камеры: упал мертвым на пороге»{110}.

Видимо, «швейцаром» и «портье» Гари иронично называл узника «зондеркоманды». Ссаживая с поезда людей, привезенных на расстрел, эсэсовцы отбирали из них наиболее крепких. Они должны были выносить тела из газовых камер, а потом либо сжигать их в кремационных печах, либо, если печи не справлялись с наплывом работы, сбрасывать в выкопанные рядом огромные ямы. Эти люди видели, как узников раздевают и вводят в газовую камеру, и порой узнавали в трупах своих близких. Выживших после эвакуации или ликвидации лагерей крайне мало: «зондеркомандос» регулярно расстреливали, обычно через несколько месяцев подобной работы{111}.

Зачем же Гари пишет, что его отец умер от страха? Может быть, таким образом, он хотел отомстить ему за то, что тот ушел из семьи? Гари было известно, что евреи, которых депортировали в лагеря смерти, предвидели свою ужасную судьбу. Основываясь лишь на весьма неполных сведениях своих современников о Холокосте, Гари, зная, что его отца расстреляли гитлеровские штурмовики, предлагает читателю ложную версию: его отец погиб хотя и от рук фашистов, но не у газовой камеры — как уже было сказано, литовских евреев гитлеровские штурмовики просто массово расстреливали.

Как бы неоднозначно Роман Касев ни относился к отцу, он не мог стереть из своей памяти тот факт, что тот был убит немцами. Несмотря на всю враждебность, он чувствовал, что вместе с Арье-Лейбом умерла частица его самого. Возможно, за тем, что Лейб не успел войти в газовую комнату, скрывается желание вырвать душу и тело своего отца из лап фашистов. Свое отчаяние и боль он передал Янеку Твардовскому{112} в «Европейском воспитании»: «Янека вдруг охватила грусть, почти отчаяние: он впервые отчетливо понял, что его отец мертв».

Если бы Ромен действительно получил столь уникальное свидетельство о последних минутах жизни своего отца, разве он стал бы скрывать подробности? Он наверняка назвал бы имя человека, который их ему сообщил. Арье-Лейб Касев действительно был убит гитлеровцами, и Ромен Гари узнал об этом сразу после войны. В письме от 9 октября 1945 года он написал своему лицейскому товарищу Франсуа Бонди о том, что его отец погиб в Польше.

У меня умерли все родственники, это вполне «в духе времени». Мама — в 1941 году от рака. Отец и другие родственники в Польше — не знаю, при каких обстоятельствах. Дядя — тоже в Ницце{113}.

Гари ненавидел отца из-за того, что в 1925 году он ушел из семьи к Фриде Боярской{114}, которая была на семнадцать лет моложе Мины. Фрида родила Арье-Лейбу двоих детей: Валентину (родилась 10 июня 1925 года, свидетельство о рождении будет правильно оформлено лишь 29 мая 1931 года) и Павла (родился 19 марта{115} 1926 года{116}, восьмимесячным), когда он официально еще оставался мужем Мины{117}. Вероятно, о прошлом матери Ромен Гари не знал ничего. Впрочем, он рассказывал Франсуа Бонди, когда они еще оба были лицеистами, что в Польше у него был брат, который умер в раннем возрасте{118}. Был ли этот брат сыном Мины от первого брака, с Рувном Брегштейном, или от второго с Арье-Лейбом? Лесли Бланш, первая жена Гари, слышала от него, что его брат остался с отцом в Польше.

Имя отца было вписано в свидетельство о рождении Валентины только 29 мая 1931 года, а Павла — 5 марта 1930-го.

Согласно свидетельству о разводе (гету), составленному раввинатским судом округа Вильно, брак Мины и Арье-Лейба Касевых был расторгнут 17 октября 1929 года{119}, только через четыре года после того, как они расстались: Мина с Роменом, которому тогда было шестнадцать лет, уже полгода жили в Ницце. Отсюда следует, что Мина, эмигрировавшая с сыном во Францию еще летом 1928 года, вынуждена была вернуться в Вильно{120}, поскольку по иудейскому закону свидетельство о разводе составляется секретарем (сойфером) раввинатского суда в присутствии обоих супругов и подписывается двумя свидетелями{121}.

В данном случае раввин не указал причину развода, хотя обычно она оговаривается в документах. Странно, что свидетельство датировано тридцатым числом месяца тишрей, как раз между двумя большими праздниками: через три дня после Йом Кипур[15] и за день до Суккота[16]. Нет подписей сторон{122}. По иудейскому обычаю разведенная женщина может оставить себе фамилию бывшего мужа.

Мина с Роменом покинули Вильно, а Арье-Лейб с Фридой и детьми поселились в Ковно. Лейб был вынужден вернуться в Вильно 10 июня 1940 года, так как почти все мелкие предприятия Ковно, находившиеся главным образом в руках евреев, были национализированы советской властью, а Вильно всё еще находился на территории Польши. Семья поселилась у отца Арье-Лейба на улице Савичяуса{123}.

Но это была не более чем краткая передышка. В 1942 году фашисты перевели Касевых в гетто № 2 на улицу Сяулу, 3/5{124}. Поскольку уничтожали в первую очередь стариков и детей, Арье-Лейб омолодил себя на десять лет, сказав, что родился в 1893 году{125}, и на время получил привилегированную работу: стал трубочистом. Немцы особенно нуждались в трубочистах, в том числе в пределах гетто, потому что боялись пожара. Те, кто имел разрешение на эту работу, по сравнению с остальными хорошо зарабатывали и свободно покидали гетто в течение дня. Благодаря этому они могли закупать предметы первой необходимости у арийцев.

Приблизительная дата смерти, которую Гари указал на фотокарточке своего отца, — 1943–1944 гг. — кажется вполне вероятной, поскольку ликвидация гетто в Вильно осуществлялась в несколько этапов с июля 1941 года по сентябрь 1943-го. Первый этап продолжался с 31 августа по 12 сентября 1941 года; за это время были уничтожены 3700 человек. Фашисты устроили провокацию, а потом обвинили евреев, что те стреляли в немецких солдат из засады. В ближайшие часы жители старого еврейского квартала были задержаны, а их имущество конфисковано. 13 сентября эсэсовцы повели их к месту массового расстрела в Понарах. Первая группа расстрелянных копала большие круглые ямы для себя и последующих жертв. Эсэсовцы со своими подручными-литовцами убивали их поочередно: сначала мужчин группами по десять человек, затем женщин и детей.


После этого чудовищного убийства в юденрат (орган местного самоуправления гетто, созданный немцами) поступил приказ собрать вместе 3000 евреев, не имеющих разрешения на работу, с семьями для последующего размещения в другом гетто, которое также было ликвидировано в период с 15 сентября по 21 октября 1941 года. Таким образом, были изолированы те, у кого не было разрешения на работу, и женщины с маленькими детьми. Из них было отобрано шестьсот человек для перевода в другое гетто; остальные были заключены в тюрьму Лукишки на улице Страшун Гас, а затем расстреляны в Понарах силами зондеркоманды. Впрочем, двум тысячам евреев удалось бежать и тайно вернуться в виленское гетто.

Обнаружив, что не все евреи Вильно были уничтожены, немцы отключили в городе телефонную связь и запретили доставку почты. Оба гетто были обнесены оградой, у входа на огражденную территорию выставлены солдаты СС, а окна, выходившие на остальную часть города, замурованы. Очередная акция уничтожения была проведена на праздник Йом Кипур 1 октября 1941 года. В полдень во втором гетто начались аресты молившихся и постящихся; всего были задержаны и заключены в Лукишки 1700 человек Вечером еще тысячу евреев выволокли из домов. Тем, кто не предъявлял разрешения на работу, угрожали расстрелом на месте, и в конце концов 2220 человек, имевших такое разрешение, покорились приказу, надеясь на пощаду. 2 октября они также были помещены в Лукишки, а на следующий день эсэсовцы отобрали из их числа тех, кто владел нужными им профессиями, и оставили в гетто. Остальные были расстреляны в Понарах.

Ликвидация гетто была завершена в период с 3 по 21 октября. Как и раньше, немцы действовали обманом, сказав своим жертвам, что переводят их в другое гетто{126}.

Таким образом, все обитатели второго гетто были уничтожены. Туда были переведены оставшиеся 9000 виленских евреев, к которым присоединились беженцы из первого гетто, укрывшиеся на чердаках, в подвалах и бункерах. Впоследствии второе гетто было также ликвидировано в несколько этапов с 22 октября по 22 декабря 1941 года.

Евреи надеялись получить работу на фабрике по пошиву меховых изделий «Кайлис», расположенной на улицах Новогродской и Шептицкой в помещениях бывшего электропредприятия «Электрит», несмотря на тесноту рабочих мест и изоляцию, поскольку эта фабрика производила меховые куртки, зимние сапоги и перчатки для бундесвера{127}. Соответствующее разрешение на работу требовалось предъявлять вместе с удостоверением личности, выданным юденратом (органом самоуправления) гетто; оно гарантировало жизнь своему владельцу, а также его супруге (супругу) и двоим детям в возрасте до шестнадцати лет. Именно благодаря тому, что до войны Касевы занимались торговлей мехами, их щадили до 1943 года{128}. Все 3000 квалифицированных рабочих фабрики «Кайлис» имели право свободно выходить в город{129}. Но 23 сентября 1943 года немецкая полиция проинформировала юденрат, что гетто будет ликвидировано, а десять тысяч его жителей — отправлены в концлагеря на территории Эстонии и Латвии. На следующий день гетто было оцеплено. Начальник полиции Ганс Киттель приказал евреям явиться в полдень к зданию юденрата; его слова переводил на идиш глава администрации Яков Гене. Кто-то выполнил приказ, кто-то спрятался от облавы в подполе, на чердаке, в потайных комнатах.

В пять часов утра евреев колонной по пять человек в рад вывели из гетто в сопровождении группы СА. Улицы патрулировались истребительными отрядами. На улице Субоч Гас фашисты отделили мужчин от женщин и детей, проводя их через ворота в церковной ограде под крики отчаяния: мужчин оставили на улице, а женщин в окружении вооруженных солдат вывели во двор. Обе группы всю ночь простояли под дождем. В это время украинские полицаи проводили облаву на евреев в больницах и приютах; задержанных размещали вместе с женщинами и детьми. Затем немцы и литовцы начали новый отбор среди женщин и детей, еще раз пропуская их через ворота: молодые здоровые женщины-с одной стороны, дети — с другой. Со всех сторон неслись крики ужаса. Матери хотели умереть вместе со своими детьми. Их отправили в газовую камеру в Майданек.

Ромен Гари, хамелеон

Фотография, сделанная советскими войсками в 1944 году при освобождении лагеря в Клуге. Уцелевших еще к тому времени узников фашисты сожгли заживо. Среди несчастных были вторая жена Арье-Лейба и сводные брат и сестра Ромена Гари.

© Archives nationales de Moscou.


Тысяча семьсот девушек, несмотря на голод, сохранивших привлекательность, были помещены в концлагерь Кайзервальд под Ригой. Еще несколько сотен были расстреляны в Понарах. По траве струилась кровь, на ветвях деревьев висели фрагменты человеческих тел, в том числе детских, по стволам растекались мозги.

Того, кто спрятался, фашисты взрывали. Эту ночь пережили семьи лишь тех евреев, которые служили в учрежденной немцами полиции, — им гарантировали безопасность. На следующий день украинские полицаи убили всех, даже евреев-надзирателей. Их обыскали и конфисковали все ценное, что еще оставалось: деньги, драгоценности, часы. В четыре часа дня гитлеровцы погрузили их в товарный состав и заблокировали двери. Под конвоем солдат СА за четыре дня узники были доставлены в лагерь Вайвара, а оттуда переведены в Клугу. Евреи жили в бывших казармах, спали прямо на цементном полу и работали на Третий рейх под надзором наблюдателей организации «Тодт»{130} (названной так по имени своего основателя, инженера Фрица Тодта, в дальнейшем во главе ее встал Альберт Шпеер). Мужчины работали на цементном заводе, а женщины — в карьерах под ударами кнутов безжалостных капо. Обритые наголо, в легкой одежде, независимо от погоды, они трудились по двенадцать часов в сутки. Подъем в пять часов утра; раздача кофейного напитка, поверка, в шесть часов — начало работы; в полдень перерыв до 12.45 и раздача баланды и паек хлеба с песком; работа до 18.00, вечерняя поверка. Ужина не предусматривалось. Поверка могла продолжаться несколько часов под ударами лопат или дубинок капо. Наказание было равносильно смертному приговору. Многие узники вскоре опухали и становились негодными к работе; от них избавлялись с помощью яда или расстрела. Нескольких детей, родившихся в заключении, по приказу начальника лагеря сожгли живьем.

Ежедневно эсэсовцы расстреливали десять процентов узников. Большинство из них составляли женщины и дети, которые работали на Hauptamt Verwaltung Wirschaft — Главное управление экономики. Согласно указанию Освальда Поля от 16 сентября 1942 года, данному Генриху Гиммлеру, «годных к работе евреев, перемещающихся в восточном направлении, остановить и направить на предприятия военной промышленности»{131}.


В Клугу в диверсионный отряд был отправлен сводный брат Ромена Гари Павел (№ 4275). 12 апреля 1944 года его положили в krankenbau — лазарет — с «высокой температурой». Его сестра Валентина (№ 899) и мать Фрида (№ 896) работали в этом же лагере швеями. Родственник Арье-Лейба — Лейб Касев, присутствовавший на его первой свадьбе, а ныне — häftling (арестант) № 750, был также заключен в этот концлагерь. 15 марта 1944 года его положили в лазарет с диагнозом «бронхит»{132}.

Услышав грохот орудий — это приближалась Советская армия, — фашисты начали заметать следы: расстреливать узников и сносить лагерные постройки. Нескольким евреям удалось укрыться в подвалах или бежать под пулями к красноармейцам. 2500 оставшихся заключенных, в числе которых оказались Фрида, Павел и Валентина, облили бензином и сожгли живьем{133}. Несколько дней спустя отряды Советской армии освободили тех немногих, кому удалось спрятаться{134}. Что же касается Лейба Касева, то он, скорее всего, был расстрелян в Понарах при окончательной ликвидации гетто 24 сентября 1943 года.

Ромен Гари, хамелеон

Лагерь смерти в Клуге.

Yad Vashem.


В «Пляске Чингиз-Хаима» и «Псевдо» Ромен Гари описывает, как гитлеровские штурмовики уничтожали прибалтийских и белорусских евреев. Герой «Пляски» Мейер Кон, расстрелянный на краю ямы, куда сбрасывали трупы, становится диббуком[17] — духом, вселившимся в убийцу эсэсовца Шаца, после войны ставшего комиссаром полиции в тихом немецком городке.

Перед расстрелом им всем — мужчинам, женщинам, детям — приказали раздеться догола. Нет, вовсе не из жестокости: в конце войны Германия испытывала недостаток почти во всем, и потому одежду хотели получить целую, без пулевых отверстий.

<…>

Нас было человек сорок, мы все находились в яме, которую сами выкопали, и, конечно, там были матери с детьми. Вот я и воспроизвожу для него с потрясающим реализмом — в искусстве я за реализм — вопли еврейских матерей за секунду до автоматных очередей, то есть когда они наконец-таки поняли, что детей тоже не пощадят. В такие минуты мать-еврейка готова выдать тысячи децибел.

<…>

Не хочу выглядеть антисемитом, но никто так не воет, как еврейская мать, когда убивают ее детей.

<…>

Культура — это когда матери с малолетними детьми освобождены от копания собственной могилы перед расстрелом.[18]

Это дно бездны. Гари играл ужасом и святотатством, определяя себя «террористом смеха»{135}. В «Цветах дня» и в несколько измененном виде в «Грустных клоунах» он напишет:

Единственным смыслом шутовства и смеха всегда было стремление смягчить удар, но когда их сила переваливает за необходимый жизненный минимум, они становятся настоящей священной пляской живого мертвеца: именно так Ла Марн мало-помалу превратился в вертящегося дервиша.

9

Чтобы полностью перекрыть доступ к своему прошлому, Гари ухитрялся если и не стирать, то по крайней мере запутывать его следы. В актах гражданского состояния иммигрантов часто попадаются неточности из-за служащих, допускавших ошибки в написании иностранных имен собственных. Так, в свидетельстве о смерти Мины Овчинской указано, что она родилась в городе Виленски, в Польше. Однако такого города нет: так по-польски звучит прилагательное от названия «Вильно». В другом документе, составленном специальным комиссариатом Ниццы 19 ноября 1928 года по результатам расследования, проведенного с целью выдачи удостоверения личности, местом рождения Мины обозначен Вильно.

Ее брат Эльяс Овчинский родился 3 декабря 1878 года в Свечанах. Однако французским властям он, как и Мина, заявил, что родился в Вильно — это видно из его свидетельства о смерти. Несмотря на то что семья Овчинских проживала в городе Свечаны, Мина, имевшая польское гражданство, возможно, решила не осложнять ситуацию и указала местом своего рождения более известный населенный пункт, чем Свечаны, расположенный на российско-польской границе и постоянно переходивший от одного государства к другому; когда они переехали в Ниццу, это была территория советской России.


Четырнадцатого июля 1920 года между Россией и Польшей вспыхнула война. Красная армия сразу же вошла в Вильно, но уже в конце августа покинула город, который в отличие от прочих территорий, принадлежавших Литве, был присоединен к Польше. Просвещать французских чиновников или военных о гонениях еврейского народа и тех прихотливых и запутанных процедурах передачи захолустного восточноевропейского городка одним государством другому было бы напрасной потерей времени. Скорее всего, именно поэтому Гари, пользуясь тем, что положение в регионе в те времена была нестабильным, неопределенным, называл своей родиной то Польшу, то Россию. Он так хотел стать полноценным гражданином Франции — Франции тридцатых годов, которая, хотя и отличалась ксенофобскими настроениями, но по сравнению с антисемитской Польшей казалась Землей обетованной. Гари заявил, что его отец был русским, православным по вероисповеданию. Он не испытывал угрызений совести от подобной подтасовки фактов. Приходилось приспосабливаться.


Ромен Гари производил впечатление человека, полностью оторвавшегося от своей среды и своей культуры. Как и Мауро, сын Ренато Заги — персонажа его романа «Чародеи», он был «мастером обманывать своих» и после некоторых изменений имиджа совершенно растворил образ маленького Романа Касева, который, впрочем, еще был жив где-то в глубине души этого публичного, виртуозно менявшего маски человека.

10

Годы, проведенные Роменом Гари в Вильно и Варшаве, были мучительными. Ему случалось смотреть на мир, в котором он рос, глазами своих врагов, но он никогда не смог бы предать мать. Поэтому все усилия переписать собственную историю делались прежде всего для себя и только потом — для французских читателей, ничего не знавших об «экзотике» жизни «понаехавших» в тридцатые годы, в которые он ни за что не хотел возвращаться. На вопрос Франсуа Бонди для журнала «Прев», «что для него значит быть евреем», Гари, явно играя на публику, ответил: «Дать другим возможность ткнуть тебя в дерьмо».

Как и все матери-еврейки, Мина мечтала о блестящем будущем для сына, любимого ею до самоотречения. Ее возбужденное воображение рисовало отпрыска также и послом Франции, ведь в Польше евреям ко всему был закрыт доступ. Представляя это, Мина на свой манер восставала против судьбы, которая разрушила ее брак и уготовила немало трудностей в последний год, проведенный в Вильно.

Станислав Пеньковский{136} писал:

Евреям следует иметь в виду, что хотя в их необыкновенной истории и были несколько веков, когда они имели возможность передохнуть от скитаний у нас в Польше, теперь для них пробил час новых странствий, исканий и испытаний. Что бы отныне с ними ни произошло, это касается только их самих: такова уж их судьба{137}.

По словам польского поэта Чеслава Милоша{138}, в Польше то, что ты еврей, воспринималось как постыдная болезнь. Ромен Гари столько от этого страдал, что предпочел скрыть правду о своем детстве. Вместо реальных фактов он преподносил вымышленные истории, как поездка с матерью, которая якобы разбиралась в авангардном искусстве и хотела познакомить с ним сына, в Берлин в 1925 году на постановку «Трехгрошовой оперы» Бертольда Брехта и Курта Вайля. Но постановка Брехта шла в берлинском театре «Шиффбауэр Дамм» в 1928 году, в это время Роман с матерью уже жили в Ницце по адресу: улица Шекспира, 15, в небольшой квартире недалеко от вокзала.

Гари считал, что его детство не может быть описано в романе, рассчитанном на широкий читательский круг, состоящий из «французов гарантированно французского происхождения»{139}, — большая часть из них совершенно равнодушно отнесется к далекому «еврейскому горю».

Для Мины Франция — родина Просвещения, Великой французской революции и прав человека — была символом рая земного. Это убеждение разделяли большинство восточноевропейских евреев, несмотря на дело Дрейфуса. Конечно, Ренан действительно писал: «Дрейфус способен на предательство, мне говорит об этом уже его происхождение», но в итоге Дрейфус был оправдан и даже награжден орденом Почетного легиона. Этот печально знаменитый инцидент, расколовший страну на два лагеря, завершился победой тех, кто защищал демократию и фундаментальные принципы революции 1789 года. А юдофобия правых националистов, католиков и сторонников Шарля Морраса, которая должна была вызвать революцию в масштабе всей страны, казалась таким, как Мина, чем-то незначительным по сравнению с гонениями на евреев в Польше или России.

Прежде всего многих воодушевляло, что еще в годы Великой французской революции Учредительное собрание причислило евреев к полноправным гражданам. Огромной популярностью в переводе на идиш пользовались Эмиль Золя, Ромен Роллан, Анатоль Франс, а также поздний Виктор Гюго, возглавлявший после убийства Александра II в 1881 году Комитет помощи российским евреям.

Как десятки тысяч эмигрантов, Мина Касев обещала сыну: «Во Франции мы разбогатеем, там деньги хоть лопатой греби».


Во Францию после Первой мировой войны попало более миллиона иммигрантов{140}. Их пустили лишь потому, что в ходе военных действии население уменьшилось на три миллиона человек. Основная рабочая сила поступала из Италии и Польши, куда французское правительство направляло специальные группы по найму. В эти годы во Франции был самый высокий в мире процент иностранцев.

Иммигранты-евреи занялись пошивом одежды, кожгалантереей, изготовлением мебели, более 12 тысяч встали к станку, но не все было так гладко. В 1919 году газета польского социалистического бунда «Лебенсфраген» опубликовала письма иммигрантов, полные возмущения тем, как с ними обращаются: «Многие из наших болеют, некоторые при смерти… Нас как будто продали в рабство».

Общественность Франции, напуганная крахом 1929 года, напряженностью в международной политике и столкновениями политических сил, оформившихся во времена Народного фронта, вновь дала себя увлечь антисемитским настроениям.

В 1931 году начали ощущаться последствия экономического кризиса. Безработица стала острее. В конце 1934 года в Сенате прозвучала фраза «ненависть готова взорваться». В среде интеллигенции распространилась идея защиты французской культуры от чужеродного влияния. Робер Бразильяк беспокоился за французское кино: «Даже самые спокойные начинают косо смотреть на курчавые волосы и носы с горбинкой, которых стало особенно много». От Селина прозвучала фраза: «Господа жиды, полунегры, вы наши боги!»{141}


В министерских циркулярах говорилось об ужесточении контроля над иммиграцией. Министерство Эдуарда Эррио было крайне обеспокоено этим вопросом.

Контроль за въездом иностранных граждан, оказание иммигрантам помощи, обучение их детей требуют от различных ведомств дополнительных и всё возрастающих расходов, покрытия которых кажется правомерным требовать у самих иммигрантов{142}.

Выступая 20 марта 1924 года в парламенте, радикал-социалист Эдуард Эррио сожалел, что «в наши дни во Францию стремятся нежелательные элементы»{143}.

Во Франции стали проводить разницу между поляками-славянами и элементами различного происхождения, которые и в Польшу попали как эмигранты и оказались не в состоянии приспособиться к общественно-политическому строю Западной Европы… В связи с этим следует ограничить приток иностранных граждан, на ассимиляцию которых нельзя рассчитывать и в отношении которых нельзя потому гарантировать стабильность и полезность для общества{144}.

Здесь подразумеваются евреи, бегущие во Францию от погромов в Малороссии и Польше.

Жорж Моко пишет в своем очерке «Иностранцы во Франции»:

Они приносят с собой — со своими обычаями, со своим видением мира — вкусы, пристрастия, многовековые устои, которые в корне несовместимы с традициями нашей цивилизации{145}.

Всё это ничуть не мешало множеству евреев переезжать во Францию законным или незаконным путем. Предлоги были самые различные: международная выставка, лечение, туристическая поездка. В Польше в якобы туристических агентствах желавшим покинуть страну предлагали оформление билетов и виз за соответствующую плату{146}.

В 1900–1928 гг. во Франции был самый низкий уровень антисемизма: антисемитская газета Дрюмона, тираж которой в 1889 году достигал 300 тысяч экземпляров, в 1924-м перестала выходить за неимением читателей, в 1926 году папа Пий XI осудил деятельность общества «Аксьон Франсез», а два года спустя — антисемитизм, священники перестали читать Морраса. Но когда «выкрест» Бергсон, как тогда говорили, был избран во Французскую академию, в газете «Аксьон Франсез» появилась статья под заглавием: «Во Французскую академию идут жиды».

11. Варшава

Варшава! Древний еврейский город,

полный народом, как синагога на праздник Йом Кипур,

Как рынок в базарный день!

Варшавские евреи, такие печальные и такие веселые,

Торгуют на рынке, молятся в шуле —

о, евреи, взыскующие пропитания, взыскующие Бога!

Ицхак Каценельсон, «Песнь убиенного еврейского народа»

В 1926 году, через год после переезда в Свечаны, Роман с матерью отправились в Варшаву. Поля подсолнечника и леса в окрестностях Вильно врежутся Гари в память на всю жизнь{147}.

В столице жили некоторые родственники Мины, и, по записям регистрационной книги жильцов дома на Велке Погулянке, она уже навещала их в 1921 году. С 1920-го, когда Вильно был присоединен к Польше, путешествовать в Варшаву стало просто. Роман и Мина провели там два года, объезжая родственников в ожидании французской визы. Распад семьи был не единственной причиной их отъезда во Францию: во многих польских городах, в частности в Вильно и Варшаве, участились антисемитские выступления.


Некоторые из Овчинских поселились в столице и жили достаточно состоятельно. Так, у Мины в Варшаве был брат, Авраам-Борух, тот, который называл себя Болеславом и работал адвокатом. Несмотря на дискриминационные ограничения, он получил образование в Варшавском университете, где в аудиториях для студентов-евреев были отведены отдельные места и где их нещадно били однокурсники. Это он изображен на фотографии 1949 года, сделанной за несколько месяцев до смерти; в надписи на обороте Гари называет его Борисом.

Аврааму-Боруху было двадцать два года, когда он женился на своей семнадцатилетней родственнице из Свечан Мириам (Марии) Овчинской, дочери Соломона Овчинского. Это произошло 22 апреля 1912 года{148} в Вильно; церемонию бракосочетания провел раввин Рубинштейн, который уже соединил узами брака Мину и Арье-Лейба.

Болеслав и Мария были прекрасной парой. Их сын Саша умер в восьмилетием возрасте, в 1921 году Гари сохранял связи со своей теткой{149} вплоть до ее кончины. После войны Мария Овчинская не раз ездила к племяннику в гости. До 1962 года она навещала его летом в Рокбрюн, а потом — в парижской квартире на рю дю Бак, 108. Мария была красивой, элегантной, высокой светловолосой женщиной и всегда носила на шее несколько ниток жемчуга. Она вела буржуазный образ жизни; так, на стенах в ее варшавской квартире висели несколько ценных полотен{150}. Тем не менее она не располагала никакими источниками дохода, и Ромен Гари в шестидесятых годах каждый месяц переводил тридцать долларов на ее валютный счет в банке «Польска Каса Опеки», что на улице Чацкего, 7. Когда Гари служил консулом в Лос-Анджелесе, он по не вполне понятной причине поручил своему секретарю Одетте Бенедиктис переводить эту сумму через «Бэнк оф Америка», дабы его имя не фигурировало в документах. Однажды банк в связи с небольшой задолженностью закрыл его счет без предупреждения и не стал переводить деньги в Польшу. Узнав об этом, Гари написал директору банка гневное письмо, в котором обвинял последнего в том, что из-за него тетя Мария «умирает с голоду».

Ромен Гари, хамелеон

Брат Мины Борух (Болеслав, Борис) Овчинский, адвокат в Варшаве. 1949.

Collection Diego Gary D. R.


В «Обещании на рассвете» Ромен Гари пишет, что они с матерью два года жили в Варшаве в самом неопределенном положении, ожидая визы консульства Франции, чтобы покинуть страну. Мать и сын остановились у брата Мины — Болеслава — на улице Познаньска, 22, в деловом центре города, неподалеку от бывшей почты и посольства Советского Союза{151}. Там же жила одна из ее сестер — Рахиль, работавшая зубным врачом, в «Псевдо» Гари называет ее Ольгой. Не стоит думать, что они жили в полной нищете: согласно заявлениям Мины Касев и документам, представленным ею по прибытии во Францию в специальный комиссариат Ниццы, она обладала вескими доказательствами своей состоятельности.

В те годы в Варшаве жили многие из членов семьи Овчинских — возможно, другие братья и сестры Мины. Но каково бы ни было на самом деле ее материальное положение, о Варшаве и у нее, и у Романа остались неприятные воспоминания{152}.

В своей автобиографии Гари ничего не говорит об условиях жизни и атмосфере, окружавшей в этом городе полмиллиона евреев. Он, как это часто бывает в его произведениях, останавливается на малозначительном впечатлении — детском спектакле, проходившем в престижном учебном заведении имени Михаля Крешмара, в котором, как уверяет Гари, он учился. Роман Касев якобы читал там драматическую поэму Адама Мицкевича «Конрад Валленрод», и ему горячо аплодировали. Но, по словам Софии Гаевской, второй жены посла Польши во Франции Станислава Гаевского, Роман Касев посещал школу Гурскиего, куда ходили дети из довольно скромных семей{153}. Кроме того, он занимался французским языком с репетитором Люсьеном Коллек де Любок (жил по адресу: Новы Жад, 3 в Варшаве), который станет прототипом Дьелева-Колека в «Обещании на рассвете»{154}. Начальное образование в Польше было общедоступным и бесплатным, а вот за обучение в гимназии приходилось платить, и туда поступало мало детей из еврейских семей. В Польше антисемитизм существовал на уровне государства, которое вело дискриминационную политику, закрывая евреям доступ к ряду профессий. Движение «Христианский деловой фронт» призывало к бойкоту магазинов, владельцами которых были евреи, а Союз студенчества сделал своим девизом принцип numerus clausus — «ограничение доступа евреев к образованию», который затем превратился в numerus nullus — «полный запрет». Юдофобские настроения в стране также подогревала католическая церковь, которая устами ксендзов, обращавших к пастве свои послания, призывала бороться с евреями. После всех этих злоключений Ромен Гари, даже став состоятельным человеком, до самой смерти продолжал бояться нищеты.

Гари рассказывал своей знакомой Барбаре Пшоняк{155}, что его мать очень боялась венерических болезней и потому в Варшаве решила свозить сына на просветительскую фотовыставку, посвященную сифилису, где висели, в частности, снимки людей с язвами. Увиденное привело Романа в ужас, но даже это не помешало ему на протяжении долгих лет оставаться постоянным клиентом публичных домов.

Чтобы лучше понять, какие чувства оставила Ромену Гари жизнь в Варшаве, стоит обратиться к четвертой{156} главе романа «Грустные клоуны». Польский еврей Раппапорт получает французское гражданство, и, как и Гари, меняет фамилию на Лямарн. По меньшей мере странно встретить подобного персонажа в книге еврейского писателя. Описывая унижения и гонения, которым подвергался в детстве Лямарн, Гари прибегает к антисемитским стереотипам, обычным для французской литературы XIX — начала XX веков.

Лямарн — как знать, может, это было его настоящее имя? — был невысокого роста; иссиня-черные, тщательно выкрашенные волосы спадали ему на смуглые щеки, как развернутые крылья ворона; его черты отличались своеобразной латиноамериканской красотой, как говорили раньше иностранцы. Но на самом деле он родился в Польше, в семье портного из Лодзи. Кроме того, у него были очень длинные трепещущие ресницы над умильными карими глазами, отличавшимися той приятностью на ощупь, которая больше пристала хорошим перчаткам, чем взгляду мужчины.

<…> Теперь ему исполнилось сорок семь, и у него был один из тех носов, которые, кажется, удлиняются с годами.

Несколькими строчками ниже Гари наделяет Лямарна своими собственными воспоминаниями:

В детстве, когда польские мальчишки его мутузили и дразнили жидам, он не обижался: ведь это были не французы. Просто маленькие варвары{157}.

В «Европейском воспитании» появляется еврейский ребенок, юный скрипач-виртуоз, над которым все издеваются. Вундеркинда Монека Штерна мучают сверстники-поляки, хотя он играет не хуже Яши Хейфеца или Иегуди Менухина. Сам Гари был не только начисто лишен слуха, но и, к большому неудовольствию своей матери, терпеть не мог музыки. «Когда ему было четыре года, родители верили, что он станет музыкантом-виртуозом»{158}.

В воображении Гари еврейская гениальность непременно сочеталась с физическим уродством:

Великий пианист Артур Рубинштейн, внешность которого соответствовала ожиданиям антисемитов, сумел это преодолеть, и теперь его принимали как виртуоза в самых аристократических дамах — он даже написаплкнигу, чтобы это доказать. Гению всё позволено{159}.

<…> Посреди толпы стоял мальчик лет двенадцати. Он был некрасив: рыжие кудрявые волосы, толстые губы, крупный нос, глаза без ресниц с красными веками{160}.

Невозможно дальше зайти в ненависти к самому себе, но несколькими строками ниже ребенок-мученик преображается в искупителя человечества:

Стоя посреди вонючего погреба, этот одетый в грязные тряпки еврейский мальчик, потерявший родителей в гетто, оправдывал мир и человечество, оправдывал Бога. Он играл. Его черты уже не казались уродливыми, а его неуклюжесть — нелепой; смычок в его маленькой руке превратился в волшебную палочку.

Глава о Варшаве завершается рассказом о том, как посмеялись одноклассники, узнав, что скоро Роман уедет во Францию. Как-то раз один из них спровоцировал мальчика, сказав, что его мать — «старая кокотка». Роман не стал плакать и ничего не ответил обидчику, а дома обо всем рассказал матери. Мина, вместо того чтобы пожалеть сына, влепила ему пару пощечин, чтобы впредь тот не уклонялся, а защищал честь семьи, и на повышенных тонах стала ему внушать, что лучше вернуться домой избитым в кровь, чем униженным. В действительности маловероятно, чтобы варшавские мальчишки что-то знали о жизни матери Романа Касева в Вильно, — впрочем, Мину в любом случае нельзя было упрекнуть в недостойном поведении. Над Романом Касевым если и издевались, то, скорее всего, совсем по другой причине. Возможно, его дразнили «жидпахом» и избивали, как это делали со всеми еврейскими детьми в польских школах двадцатых годов. Гари уверяет, что именно после этого инцидента его мать решила эмигрировать и подала заявление в консульство Франции на получение визы. Может быть, ей следовало обратиться к «махеру», который за кругленькую сумму обеспечивал заинтересованным лицам билеты и визы. В Варшаве можно было приобрести поддельную французскую визу отличного качества. Мине советовали ехать через Италию, потому что консульство Франции в Милане свободно выдавало визы гражданам Польши, которые заявляли, что едут во Францию на лечение{161}.

Роман Касев с матерью были эмигрантами третьей волны, которая включала примерно десять тысяч человек, переселившихся во Францию с 1908 по 1939 год{162}.

Мине Касев, прибывшей в Ментону 23 августа 1928 года, пришлось разъяснять специальному комиссару Ниццы причины, побудившие ее покинуть Польшу. Она сказала, что связывает особые надежды с Францией, которая всегда давала приют изгнанникам, хотя и понимала, что реальность далека от легенд и мечтаний. Главным для нее было получить вид на жительство, несмотря на то, что она ехала во Францию не работать. Заботясь лишь о том, чтобы ее ложь выглядела правдоподобной, эта гражданка Польши сказала не всю правду. Она не упоминала ни о жуткой юдофобии в Польше, ни о погромах, ни тем более о ее давнишнем членстве в коммунистической организации в Свечанах. Она представилась не беженкой без средств к существованию, а весьма состоятельной дамой, у которой есть все основания проживать во Франции.

Мина не хотела, чтобы ее расценивали как «нежелательную иностранку», которой можно отказать в виде на жительство на Лазурном Берегу. Чтобы ее не выдворили из Франции, она подготовила документы, полностью соответствовавшие требованиям властей{163}.

25 октября 1928 года от г-жи Мины Касев было получено заявление на получение вида на жительство в Ницце.

Мина Касев прибыла на юг Франции по причине плохого состояния здоровья своего четырнадцатилетнего сына, страдающего ангиной.

Она желает, чтобы ее сын продолжил обучение во Франции. И действительно с 1 октября текущего года Роман Касев обучается в лицее в Ницце, в восьмом классе БЗ.

Мина Касев ссылается на Люсьена де Любок Коллек, гражданина Франции, преподавателя французского языка средней школы в Варшаве, и г-на вице-консула Франции в Варшаве, имя которого она затрудняется назвать, проживающего вместе с Люсьеном де Любок Коллек, а также на Раису Смесову, гражданку Франции в порядке натурализации, преподавателя русского языка женского лицея в Ницце, с которой знакома с юности, когда они обе проживали в Курске (Россия).

Мина Касев находится в процессе расторжения брака с мужем и ежемесячно получает от него алименты в размере 1500 франков почтовым переводом.

Кроме того, она ежеквартально получает 5200 франков (дивиденды с акций компании по кредитованию операций с недвижимым имуществом в Англо-Польском банке, Варшава, улица Краковеко-Предмесце).

К настоящему прилагается:

1. Справка о состоянии здоровья, выданная доктором медицины г-жой Маргольес, согласно которой Роман Касев нуждается в продолжительном пребывании на юге Франции.

2. Справка, выданная Директором лицея, согласно которой Роман Касев обучается в лицее Ниццы в качестве экстерна с 1 октября 1928 г.

3. Письмо, подтверждающее платежеспособность Мины Касев, Раисы Смесовой, преподавательницы женского лицея в Ницце, которая, по ее словам, знакома с г-жой Касев на протяжении двадцати лет.

Считаю возможным просьбу удовлетворить.

Специальный комиссар Коттони

Интересно, что Раиса Смесова в своей справке, составленной на бланке ее мужа Василия, «в прошлом адвоката в Киеве, переводчика в суде присяжных», вовсе не упоминает Курск. В своем рекомендательном письме она ограничивается лишь тем, что пишет об их двадцатилетием знакомстве. Возможно, ее муж Василий Смесов за определенную плату предоставлял эмигрантам из Восточной Европы документы, необходимые для получения вида на жительство.

Ницца, 16 ноября 1928 г.

Специальному комиссару Ниццы.

Рекомендательное письмо.

Я, нижеподписавшаяся Раиса Смесова, преподавательница женского лицея в Ницце, заявляю, что лично знакома с Миной Касев около двадцати лет. В настоящее время она проживает в Ницце в связи с болезнью сына. Г-жа Касев располагает источниками дохода, которые позволяют ей не работать.

Вот, наконец, заявление самой Мины Касев, направленное префекту Ниццы:

Господин префект!

Я, нижеподписавшаяся Мина Касев, гражданка Польши, довожу до Вашего сведения, что прибыла во Францию в сопровождении своего четырнадцатилетнего сына Романа по визе, выданной мне консульством Франции в Варшаве 1 августа 1928 г.

По прибытии во Францию мой сын поступил в лицей в Ницце; с другой стороны, по состоянию здоровья ему настоятельно не рекомендовано возвращаться в северные страны. В настоящее время я снимаю квартире в Ницце и намерена остаться во Франции на всё время, которое необходимо для полного выздоровления моего сына и успешного окончания его учебы.

В связи с вышеизложенным прошу предоставить мне и моему сыну вид на жительство в Ницце.

Я располагаю собственными источниками дохода, а также получаю алименты от бывшего мужа. За любой дополнительной информацией обо мне Вы можете обратиться к г-же Смесовой, преподавательнице женского лицея в Ницце.

Заранее благодарю. С уважением.

Мина Касев

Мина не могла представить трудового договора, ей удалось убедить французские власти, что она располагает средствами, которые позволят ей жить во Франции. Закон гласил: «Ни один иностранец на территории Франции не имеет права работать без специального разрешения». Других ограничений закон не налагал. Но насколько заявление Мины соответствовало действительности?

12

Покидая в августе 1928 года Варшаву, Мина ехала не наугад: ее брат Эльяс, который теперь называл себя Левой, вместе с женой Беллой и дочерью Диной попали в эмиграцию раньше и уже некоторое время жили в Ницце.

По словам Ромена Гари, спасаясь от кредиторов и последствий своих авантюр, Лев из Вильно уехал в Берлин{164}. Проиграв состояние, он решил взять деньги из кассы нефтяной компании, в которой служил, но владелец, увидев его связанным у открытого пустого сейфа, заподозрил неладное, и Лев был уволен. Братья и сестры пытались спасти честь семьи, но, зная репутацию Эльяса, никто им не поверил. Тогда Эльяс-Лева решил совместить приятное с полезным и нелегально открыл в Берлине игорный дом, на чем зарабатывал неплохие деньги, которые потом проигрывал в заведениях конкурентов. Его жена Белла Клячкина, правоверная иудейка, очень переживала по этому поводу и вознесла в синагоге не одну молитву за исправление мужа, но ни на одну из них не получила ответа{165}.

Опять же по словам Гари, из Германии Лева был выслан за то, что в благородном стремлении рассчитаться с кредиторами он выписывал чеки без покрытия. После чего решил попытать счастья у карточных столов Ниццы в узком кругу посетителей муниципального казино над «Кафе-булочной По-мель» у колеса рулетки Монте-Карло. Открыв ювелирную лавку, после каждого проигрыша устраивал в ней пожар, чтобы получить страховку. Но бесконечно проделывать это было невозможно: страховая компания в итоге расторгла с ним договор, и скоро Лева уже не мог удовлетворять свою страсть к игре. Тогда, чтобы как-то убить время, он начал писать пьесы, но ни одна из них не сохранилась.

Официальная версия отличается от истории, рассказанной Гари, и романтики в ней гораздо меньше. Из бумаг, составленных центральной паспортной службой для иностранных граждан{166}. 14 февраля 1938 года, следует, что Эльяс не относился ни к анархистам, ни к коммунистам, не находился в розыске и не был замечен в пристрастии к азартным играм{167}.

Согласно результатам расследования, проведенного специальным комиссариатом Ниццы, Эльяс Овчинский наблюдался у доктора Уолтера по поводу астмы и ревматических болей. Эльяс прибыл из Вильно в Ментону 10 декабря 1927 года с визой на два месяца{168}. Там он должен был встретиться с женой, которая въехала во Францию через бельгийскую границу 2 августа 1926 года, также с визой на два месяца. Дина с 27 июля 1926 болела гнойным плевритом и 10 декабря была прооперирована Мишелем Маккардо в русской клинике Красного Креста, расположенной по адресу: бульвар Царевича, 15. После операции она провела в упомянутой клинике еще семь месяцев. 16 января 1928 года врач выдаст Дине Овчинской справку о том, что она, «помимо медикаментозного лечения, нуждается в дополнительном пребывании на Лазурном Берегу, срок которого не представляется возможным установить{169}.» Выписавшись из клиники, она провела месяц в гостинице «Отельри де ля Пюйя» в Аннеси, курортном городке в савойских Альпах.

Специальный комиссар Бодо дал положительную резолюцию на их просьбу о предоставлении вида на жительство во Франции.

По словам супруг Овчинских, вплоть до последнего времени они являлись владельцами ювелирной лавки в Вильно, имеют свой источник доходов и недавно продали за 250 000 франков доходный дом, рассчитывая переехать во Францию на постоянное проживание. Часть средств, вырученных от продажи, они положили на счет в Итальянском коммерческом банке в Ницце.

В качестве своих поручителей эти иностранные граждане, зарегистрированные в должном порядке, назвали маркиза де Меранвиль де Сент-Клэр, проживающего по адресу: улица Фредерик-Пасси, 1, и Василия Смесова, получившего французское гражданство путем натурализации, предпринимателя, проживающего по адресу: улица Франс, 64{170}.

Указанные лица характеризуют супруг Овчинских положительно.

Лоран Шарль, первый почетный председатель Счетной палаты, проживающий по адресу: улица Нотр-Дам-де-Шан, 42, также знаком с г-жой Овчинской и ее дочерью Диной, 21 года.

Г-жа Овчинская, имея визу лишь на два месяца, по окончании этого срока продолжала находиться во Франции в связи с тяжелой болезнью дочери, в определенный момент представлявшей даже опасность для жизни. По словам г-жи Овчинской, именно ее беспокойством объясняется то, что она не продлила визу своевременно.

С г-жи Овчинской и ее дочери мною была взята сумма в 49 франков (10 франков золотом) за продление визы, не оплаченная в установленный срок. Дине Овчинской во французском консульстве в Варшаве была выдана виза сроком на две недели.

Просьбу считаю возможным удовлетворить.

Первой в Варшаву уехала Дина, дочь Эльяса, в 1924 году, в возрасте восемнадцати лет. В дальнейшем она планировала учиться в Англии. Заполняя анкету, Дина, как и Гари, написала, что раньше жила в Москве — это единственный город, в котором она не указывает адреса. Ее родители всегда писали в соответствующей графе анкеты специального комиссариата Ниццы — «Вильно». Вероятно, Дина сочла более разумным, чтобы ее считали русской, бежавшей из страны после Октябрьской революции, чем польской еврейкой, спасающейся от дискриминации.

В официальных документах, необходимых для натурализации, девушка указала, что с 1924 по 1926 год проживала в Великобритании, где училась и работала гувернанткой. По требованию французских властей она отметила и адрес: Южный Кенсингтон, Дейтон Гарденз, 15.

В августе 1926 года больная Дина вернулась к матери в Ниццу после путешествия в Англию. В «Псевдо» Гари пишет, что Дина влюбилась в англичанина, но тот не разделил пылких чувств литовской еврейки. В отчаянии она якобы пыталась покончить с собой: выстрелила себе в грудь, но ее спас известный в Ницце хирург Кожин. Да, в семье Овчинских не понаслышке знали, что значит зайти слишком далеко — хотя бы в воображении. На самом деле Дина просто лежала в больнице, где лечилась от гнойного плеврита.

В Ницце Дина познакомилась со своим будущим мужем Полем Павловичем, черногорским сербом, который родился 14 апреля 1893 года в Дульсигно (Югославия). Его отец Лука (род. 1855) и мать Барбара Мануш (род. 1870) во время Первой мировой войны, когда Полю было три года, в качестве политзаключенных были перевезены из Югославии в Турцию, также Поль не служил в армии, потому что в 1914–1918 гг. находился в тюрьме{171}. С 1906 по 1920 год Павловичи жили в Смирне и работали в посольстве Великобритании. Поль учился в религиозном пансионе «Общества святой Марии», а в восемнадцать лет уехал продолжать образование в Англии.

По собственному признанию, Поль был православным и ненавидел евреев, но всё же стал зятем верной иудейки Беллы Овчинской, которую племянник считал святой. Ромен Гари, совершенно непьющий человек, терпеть не мог Поля, который изменял жене и каждый день начинал, открывая бутыль сливовицы, и за первым стаканчиком следовал еще не один{172}.

Приехав в 1921 году во Францию, Павлович нанялся на работу в «Американ Экспресс» (улица Скриб, 11), где прослужил до 1926 года. Сначала он жил в меблированных комнатах, затем переехал на Виллу Роз, в Буа-де-Коломб. В конце осени 1926 года он посетил Египет, где нашел место бухгалтера в палас-отеле «Гелиополис», в Александрии. Весь следующий год Павлович жил у родителей в Афинах (улица Праксителя, 6), и до 1928 года включительно служил в одной из местных гостиниц. В 1929 году он приобрел ювелирный магазин «О Рюби» в Ницце (улица Франс, 89), где открыл также ремонтную мастерскую. Впрочем, Павловича редко можно было увидеть за прилавком, он был занят в другом месте. Совместно с парижскими ювелирами он продавал драгоценные камни и украшения из них жильцам шикарных отелей на Лазурном Берегу. Однажды он купил четырнадцать карат золота и в тот же день перепродал его в Банк-де-Франс. Эта операция стоила Павловичу штрафа в 500 франков. В Ницце он жил сначала в тупике Сен-Лоран, потом переехал на бульвар Франсуа-Гроссо и наконец в 1947 году окончательно обосновался на авеню Дез-Оранже, 18, где купил квартиру.

Павлович приехал в Ниццу вдовцом: его первая жена, англичанка, на которой он женился в Смирне, умерла в мае 1924 года. В браке с ней у него родилось двое сыновей, Джон и Оноре. Семья жила в Ливерпуле по адресу: Флетл-драйв, 6. Тогда Павлович служил бухгалтером на текстильной фабрике.

Полю было тридцать семь лет, а Дине — двадцать четыре, когда они поженились в Лондоне, на Сент-Джордж Роуд{173}. Поскольку жених был христианином, Дине пришлось обратиться в католичество, и она крестилась в церкви Сен-Пьер д’Арен, которая располагалась рядом с магазинчиком Поля. После свадьбы супруги поселились в Ницце. У них было трое детей: Пьер-Клод (1936 г. р.), Жанна-Барбара (1939 г. р.) и Поль-Алекс, который появился на свет 6 февраля 1942 года в Ницце. Именно он станет сообщником литературной мистификации Ромена Гари и будет изображать несуществующего писателя Эмиля Ажара.

Часть II

Во Франции

Ромен Гари, хамелеон

* На фото: Париж, 1930-е.

13

Роже Ажид{174}, близкий друг Гари, рассказывает, что Мина и Роман, для удобства представлявшийся Роменом, прибыли поездом в Сан-Ремо. Несколько дней они провели в небольшом семейном пансионе, а затем, миновав французскую границу, попали в Ментону. Несмотря на то что средства их были очень ограничены, Мина держалась гордо и готова была поставить на место всякого, кто не проявит к ней должного уважения. Эта высокая пятидесятилетняя женщина, курившая сигареты в длинном мундштуке с золотистым наконечником, произвела на одиннадцатилетнего Роже сильное впечатление. Она вела себя высокомерно и игнорировала всех, кроме сына, которого тиранила непомерной любовью. Ромен больше всего боялся ее взрывов, театральных речей, поз примадонны, томно протягивающей руку для поцелуя, и резких смен настроения. Из-за сущего пустяка она могла из гранд-мадам превратиться в рыночную торговку. Поэтому он старался избегать конфликтных ситуаций.

Жена Рене Ажида, старшего брата Роже, Сильвия{175} вспоминает, как госпожа Касев, уже подурневшая и беззубая, бросала на сына взгляды, полные обожания, и не могла удержаться, чтобы не похвалиться присутствующим, к величайшему смущению Ромена. Мина рассказывала, какой тот был хорошенький в детстве, как красиво одевался, а далее следовала история о детском празднике, на котором Ромен в костюме черкеса ходил с саблей, чтобы защищаться от противников, возникших на дороге его грез. В такие минуты Ромен держался невозмутимо и с почтением, но его терзали смешанные чувства любви-ненависти и мысль, когда же мать замолчит{176}.

Первое время в Ницце Мине приходилось трудно: она покупала у антикваров, а чаще в ювелирной лавке Дины и Поля Павловича, столовое серебро, а потом с палочкой и чемоданом в руке отправлялась обивать пороги богатых домов. Владельцев особняков Мина заверяла, что до революции это серебро принадлежало сановным особам или даже императорской семье, а ей как приближенной к российскому двору тайно передали эти вещи на хранение.

В действительности Мина не была знакома ни с одной сановной особой не только Вильно, но и тем более Москвы, где никогда не была. Она утверждала, что владеет акциями крупной компании и получает от бывшего мужа деньги на воспитание сына. Проверяла ли иммиграционная служба ее заявления? Никаких данных об этом нет.

Достаточно ли было на воспитание Ромена почтового перевода на 1500 франков, ежемесячно высылаемых Арье-Лейбом? Возможно, «5200 франков ежеквартальных дивидендов по акциям товариществ по кредитованию недвижимости в Англо-Польском банке» не более чем выдумка, чтобы попасть в число благонадежных. Зная, что в Третьей республике «нежелательных» иностранцев притесняют, особенно если они нищие или евреи или, что чаще всего, и то, и другое одновременно, Мина Касев заявила в полиции, что является владелицей значительного состояния, которое позволит ей жить в Ницце на собственные средства. В то время иностранец, въезжающий во Францию без трудового договора, мог получить вид на жительство лишь в том случае, если принимал на себя обязательство не устраиваться на работу. Поэтому в первые годы в Ницце Мина и была вынуждена зарабатывать на жизнь нелегально.


Хотя Мина, по словам сына, изливала каждому, кто соглашался ее слушать, свою любовь к Франции, эта любовь отнюдь не была слепой. Она знала, что, с одной стороны, есть миф о великодушной и гостеприимной Франции, готовой дать приют всякому, а с другой — стремление республики поделить всех иностранцев на плохих и хороших. Жорж Моко, эксперт по делам иммиграции при Филиппе Серре, заместителе госсекретаря по труду в третьем правительстве Шатона, в 1932 году писал:

Важнейшей целью политики возрождения французской нации должна стать ассимиляция подобных элементов в обществе…{177} Не менее пагубно и моральное разложение некоторых выходцев с Ближнего Востока, армян, греков, евреев и других «понаехавших», занимающихся торговлей или контрабандой. Что касается интеллектуальной деятельности, то здесь влияние еще с трудом просматривается, но оно явно противоречит рассудительности, тонкости ума, осторожности и чувству меры, которые отличают французов{178}.

Утверждая, что его расистские идеи имеют научную основу, Моко говорит об «искажении характера», якобы имеющем место у армян и евреев и мешающем им влиться во французское общество:

Подобное искажение характера свойственно евреям, и это серьезное изменение, ибо оно возникает не только как результат влияния среды и воспитания, но и частично передается по наследству. Современная психология, в частности теория психоанализа, показала, что данные черты, переданные родителями ребенку в первые годы его жизни, влекут за собой изменения, затрагивающие даже подсознание, которые могут быть устранены лишь через несколько поколений, при условии, что человек будет жить в среде, свободной от семейного влияния.

Евреям свойственны все нежелательные особенности, отличающие иммигрантов: затронуты и физическое, и психическое здоровье, и мораль, и сила духа. <…> Все иммигранты-евреи страдают характерным неврозом, развивающимся на фоне чрезмерных нервных нагрузок и наследственности, отягченной событиями повседневной жизни. Что еще опаснее, этим неврозом «заражаются» и французские евреи, которые в результате частично утрачивают приобретенные качества. <…>

Но, может быть, эти иммигранты по крайней мере что-то приносят в интеллектуальную жизнь Франции? Вопреки тому, что может показаться на первый взгляд, это вряд ли так.

<…> Благодаря своей изобретательности и изворотливости евреи из других стран преуспевали в либеральной Франции, где над силой духа и мужеством властвовали деньги и интеллектуализм! Одна и та же способность к накоплению, будь то денег или знаний, позволила им проникнуть в высшие сферы власти. Тогда как многочисленные иммигранты-чернорабочие входили во французское общество в его основании, постепенно перенимая все те особенности, которые характеризуют нацию; евреи, напротив, сразу пробивались к «нервным центрам» страны и начинали напрямую влиять на управление. Некоторым удалось даже попасть во власть, не обладая ни качествами, необходимыми руководителю, ни жизненным опытом. Таким образом, они ослабляли власть и способствовали падению ее авторитета в глазах французов{179}.

Другой эксперт расистского толка Рене Марсьяль, специалист в области здравоохранения, проповедовал идею отделения иммигрантов от коренных французов. Он заявил о существовании французской нации и был противником смешения и натурализации иностранцев, утверждая, что это нацию погубит. Марсьяль классифицирует различные народы по некоему «биохимическому показателю», вычисляемому на основе процентного соотношения групп крови его представителей, и утверждает, что допустимо смешение лишь тех народов, чьи биохимические показатели близки. По его шкале французы имеют коэффициент 3,2, а евреи и арабы — 1,6. Следовательно, французы с евреями и арабами несовместимы.

В рамках правого католического движения, для которого не существовало фундаментальных принципов Великой французской революции, многие полагали, что если иностранец и может формально стать гражданином Франции, внутренне еврей никогда не переродится в потомка крестоносцев{180}.

Суждения Жоржа Моко и Рене Марсьяля были подвергнуты критике, в частности, Уильям Уалид, профессор юридического факультета Сорбонны, заявлял:

Во имя равенства всех людей по отношению друг другу и равенства всех людей перед законом, во имя всеобщих прав человека мы против такого разделения, тем более что реальные результаты этой меры могут оказаться отличными от желаемых и ожидаемых{181}.

Но когда Мина с Роменом поселились в Ницце, во Франции всего 0,8 процента населения были евреи, тогда как в Польше — 9,5, а в Варшаве, откуда Касевы только что приехали, целых 30 процентов. Хоть французские власти и не воплощали в жизнь 30-е в годы рекомендации своих экспертов, несмотря на то что в стране работало много иностранцев, получить французское гражданство было нелегко.

14

С Ажидами Мина познакомилась в одной из самых шикарных гостиниц Ниццы — в «Эрмитаже», расположенном на холме Симиес. Александр Ажид был ее директором. Трое из его детей, Роже, Рене и Сюзанна, в будущем станут близкими друзьями Ромена. В тот день госпожа Касев, как обычно в неприглядном сером платье, вошла в холл гостиницы с палочкой в одной руке и чемоданом в другой.

«Сударь, — обратилась она по-русски к Александру Ажиду, — я хотела бы предложить вашим постояльцам серебро царской семьи!»

Угадав бедственное положение посетительницы, Ажид не только разрешил ей предложить свой товар жильцам, но и выставил его образцы в просторном холле на первом этаже.


У Александра Ажида тоже была непростая судьба. Он родился в 1875 году в Лемберге{182} в семье польских евреев и был девятым ребенком в семье. Одного из его братьев убили в Польше прямо на улице, а убийцу оправдали после заявления, что «это был всего-навсего еврей». В день суда Александр Ажид решил порвать с миром своего детства и юности — Польшей антисемитизма и погромов.

Ромен Гари, хамелеон

Александр Ажид с женой и детьми в саду «Эрмитаж». В первом ряду (слева направо): Андре, Жорж, Роже на коленях отца, Эстер и Сюзанна; во втором ряду — Рене и Лилиан.

Collection Roger Agid D. R.


Он отправился в Гейдельберг изучать немецкий и английский языки и устроился директором гостиницы «Норд» в Кельне, а затем в Берлине и Каире. Во Францию Ажид приехал в 1899 году, когда ему исполнилось двадцать четыре года. В это время в «Компании спальных вагонов», которой принадлежали все гостиницы класса люкс в Каире и Луксоре, его брат Иосиф, на три года старше Александра, уже работал директором лондонского отеля. Ему поручили построить в Париже несколько новых гостиниц в связи со Всемирной выставкой 1900 года. Благодаря братьям в течение несколько месяцев были возведены все те дома, которые теперь окружают площадь Трокадеро. Комнаты в них были обставлены мебелью, взятой внаем в магазине «Самаритен». Когда выставка подошла к концу, мебель вернули в магазин, а здания поделены на квартиры и выставлены на продажу.

Женой Александра стала Эстер Эмон{183}, еврейская девушка из Брюсселя, семья которой в свое время уехала из Лотарингии. У них родились шесть детей: Жорж, Роже, близнецы Сюзанна и Андре, Лилиан и Рене. Последний станет ближайшим другом Ромена Гари, его доверенным лицом, советчиком, духовным отцом и последним прибежищем вплоть до смерти писателя.

Приняв французское гражданство, Ажид стал протестантом только для того, чтобы защитить своих детей. Он их даже крестил, чтобы дети избежали дискриминации. Будучи уже состоятельным человеком, Ажид ездил навестить оставшихся в Польше родственников, но так боялся за безопасность жены и детей, что оставлял их дожидаться его возвращения в Вене.

Под управлением братьев Ажид находились две гостиницы в Ницце: «Куинз» на бульваре Виктора Гюго и «Ривьера» в районе Симиес.

На средства, полученные от продажи зданий на площади Трокадеро, в 1904–1906 годах братья построили «Уинтер Палас» в Симиесе, «Руат Палас» в Руате, курортном местечке Пюи-де-Дом, и «Эрмитаж» — огромный роскошный отель, в котором любили останавливаться магараджи{184}, день и ночь охраняемые личной стражей в форме. Все здания были спроектированы архитектором Шарлем Дальмасом. Постоянные клиенты «Эрмитажа» Пабло Казальс, Альфред Корто и Жак Тибо часто проводили репетиции в гостиной у хозяйки дома Эстер, которая предоставляла в их распоряжение прекрасный рояль.

Директор сам встречал клиентов на вокзале, выделял для них служащего гостиницы. Он заботился о своем персонале. Повар, который готовил для служащих, когда-то был коммунаром. Каждый день приходили пробовать еду директор или сам Александр Ажид, прежде чем она будет подана на стол.

В «Эрмитаже» было двести комнат. Его огромное здание стояло на холме Карабасель, возвышаясь над Ниццей; эти земли были выкуплены пивоваром Эмилем Бьекером у монастыря урсулинок. После событий 1870 года эльзасец Бьекер уехал вместе с братьями в Аргентину, где сколотил себе большое состояние. Вернувшись, он скупил все выставленные на продажу земли Симиеса и Карабаселя. «Эрмитаж», выстроенный на просторе посреди камней и буйной растительности, когда-то принадлежал графу де Венансону, а теперь стал собственностью братьев Ажид.

С первого же дня своего открытия он стал настолько популярен, что Александр Ажид решил использовать в тех же целях дворец Лангам: между ними был проведен фуникулер. Кроме того, Ажид приобрел роскошную гостиницу «Атлантик», расположенную в центре города.

Сюда приезжали с семействами и многочисленной прислугой английские и скандинавские аристократы и американские бизнесмены, желавшие провести зиму на Лазурном Берегу. Их водителей, горничных, гувернанток селили в задней части здания, в так называемых «курьерских» номерах, и двадцати пяти семей хватало, чтобы заполнить гостиницу.

Эти богатые, праздные, изысканно одетые люди жили здесь по нескольку месяцев. На неделю-другую к ним присоединялись промышленники, любившие останавливаться в новых гостиницах. Летом же все обитатели Лазурного Берега перемещались в Руайя.

Во время Первой мировой войны Александр Ажид ушел солдатом на фронт, а гостиницу передал городу под военный госпиталь, в котором Эстер работала медсестрой. Демобилизовавшись в 1916 году, он увидел, что «Эрмитаж» разорен, и незамедлительно принялся за ремонт: рядом было возведено еще одно здание, соединенное с основным роскошно отделанным подземным переходом, в обеих частях гостиницы работали лифты. Теперь «Эрмитаж» насчитывал двести пятьдесят номеров.

Дети Ажида жили в «пристройке» с гувернанткой, которая требовала от них предельно жесткой дисциплины. Им категорически запрещалось появляться в холле гостиницы, однако с детьми клиентов они могли играть в теннис. Особым днем была пятница, когда в гостинице устраивались вечера с танцами, играми и фокусами, и тем из детей, кому уже исполнилось пятнадцать, Александр Ажид разрешал веселиться в столовой с друзьями.

В толпе людей, прогуливавшихся на Променад-дез-Англе, можно было встретить сановных особ из Санкт-Петербурга, Вены, Лондона, Парижа, но постепенно они переместились на холм Симиес, подальше от актеров, джазменов и проституток обоих полов, которые не менее охотно слетались на Лазурный Берег.

В роскошных гостиницах столы ломились от яств, гости блистали нарядами, пары кружились в танце под хрустальными люстрами бальных залов, а посетители казино проигрывали целые состояния в рулетку и баккара. Обычные портье из стран Центральной Европы, выиграв состояние за карточным столом, на отдыхе вмиг преображались в мадьярских баронов. А если даже «мальчик на побегушках» мог стать бароном, то почему юный еврей-эмигрант Гари не мог стать сыном известного русского актера Ивана Мозжухина, которого порой можно было видеть в комнатах «Гранд Блё» или гостиницы «Негреско»!

В 1930 году Иосиф Ажид, которому тогда было шестьдесят, умер от инфаркта, вызвавшись подтолкнуть машину клиента, которая буксовала, и Александр остался один.

Известно, как фашистская Германия и правительство в Виши расправлялись с теми евреями, которые наивно полагали, что их спасет свидетельство о крещении. К счастью, Александр Ажид, скрывавшийся в Оверни, и его сын Роже, активный участник партизанской группировки «Букмастер», не пострадали от немцев и их прихвостней{185}. «Эрмитаж» по очереди занимали итальянцы, гестапо и американские войска. После войны номера гостиницы были распроданы в качестве квартир. В одной из них в 1951 году скончался Александр Ажид{186}.

15

Ромен Касев познакомился с Рене Ажидом, когда они с матерью еще жили в небольшом домике № 15 на улице Шекспира, недалеко от вокзала. Рене был старше его на год и учился вместе с ним в лицее. Поступив в 1928 году в этот лицей в четвертый класс, Ромен столкнулся с детьми из самых богатых семей Ниццы. Например, Рене всегда был безупречно одет: костюм, галстук, карманные часы на цепочке. Гари был прилежным учеником, скромным, молчаливым, очень застенчивым и всегда грустным — именно таким мы видим его на школьных фотографиях.

Но если юный эмигрант учился в светской, государственной школе, значит, его еврейское происхождение никого не волновало — здесь его уже никто не дразнил жидпахом[19], как в Вильно и Варшаве. Гари не ощущал себя отверженным, он видел, что легко может скрыть то, что он другой. Он избежал страданий и оскорблений, которые были вынуждены переносить его родственники, оставшиеся в Польше. Во Франции Ромен успешно учился и с его прекрасной памятью и быстротой реакции, за несколько месяцев так хорошо овладел французским языком, что получал лучшие оценки в классе по этому предмету. Но он не только запоем читал книги французских авторов, но не переставал интересоваться русской и польской литературой. Гари понимал идиш и умел на нем говорить{187}: им он пользовался дома, разговаривая с мамой, дядей Львом и тетей Беллой. Не забывал он и свой родной язык, русский. Владение несколькими языками давало ему преимущество, которого были лишены многие коренные французы. Он тонко чувствовал различные оттенки оборотов, сочетаний слов и парадоксов французского языка, которыми впоследствии будет виртуозно играть под псевдонимом Эмиля Ажара.

Именно в Ницце, белом городе, который так далек и от погромов в Восточной Европе, и от конвульсий Российской империи, пройдет юность Ромена Касева. Здесь, в Средиземноморье, он обретет вторую родину и откроет для себя мир.


Мина старалась обеспечить сына всем необходимым, и их положение явно не было столь тяжелым, как это описано в «Обещании на рассвете». Утверждая, что из-за бедности Мина не могла позволить себе мяса, отдавая его сыну, Гари поддается собственной тяге к драматизму. В «Обещании на рассвете» Ромен случайно застает мать на кухне, когда та подбирает соус со сковороды, на которой жарилось мясо, только что им съеденное. В отчаянии он убегает из дома, намереваясь броситься под поезд, но Мина находит его плачущим у железной дороги. Утешая сына, мать пророчит ему блестящее, без сомнения, грандиозное будущее, которое непременно ждет его впереди и станет их общим триумфом.

Этот, вероятно, выдуманный эпизод не только трогает читателя, но и отражает внутреннюю суть Гари — душу Ромена Касева, которую он всегда скрывал.


Дела шли ни хорошо, ни плохо. Возможно, алименты от Арье-Лейба приходили из Вильно нерегулярно или не приходили вовсе. Гари мучило другое: что Мина, раньше времени постаревшая и больная тяжелой формой диабета, вынуждена обивать пороги, предлагая свой товар. Он мечтал, что станет знаменитым, совершит все мыслимые подвиги, которых «от была достойна». Он верил, что его единственная миссия — оправдать жизнь своей матери и дать ей возможность почувствовать себя творческим человеком, каким она всегда представляла себя в фантазиях.

Когда Мине не удавалось найти покупателей в Ницце, она садилась на поезд и ехала в Канны. Получив деньги, делала в парикмахерской завивку, нанимала домработницу и отправлялась вместе с сыном слушать концерт цыганских скрипачей, проходивший под апельсиновыми деревьями у отеля «Рояль Палас», который был построен Шарлем Дальмасом по заказу Анри Рюля на Променад-дез-Англе, 23. Здесь всегда яблоку некуда было упасть. Им приходилось стоять на тротуаре — напитки стоили очень дорого, потом они уже оплачивали два стула на самой улице. Разглядывая толпу, Мина доставала из сумки соленые огурцы и ломоть черного хлеба, завернутый в обрывок газеты. Если же ничего продать не удавалось, она брала деньги под процент у некоего господина Агрова, на бульваре Гамбетта, который будто бы помнил, как она пела когда-то в сомнительном питейном заведении. Гари утверждает, что однажды дал этому наглецу пощечину, на что тот якобы ответил: «Каналья! От сыночка уличной певички и авантюриста я другого и не ожидал»{188}.


Вместо Ивана Мозжухина здесь возникает образ «авантюриста», а сама реплика призвана не только намекнуть на загадочную личность отца, но и подкрепить легенду о творческой карьере Мины. Гари был непревзойденным фантазером да еще и почитателем Жозефа Кесселя — история Мины частично списана с его «Княжеских ночей». У героини Кесселя Леночки Борисовны он заимствовал не только часть имени, превратив его в сценический псевдоним матери, но и часть прошлого. Елене, этой девушке из хорошей семьи, пришлось окунуться в грязь русских кабаков и погребков на печально знаменитой площади Пигаль, прежде чем стать всеми уважаемой дамой.


Когда были испробованы все способы раздобыть денег, Мина обращалась ко Льву и Белле, которые хотя и неохотно, но всё же давали ей в долг. После многих неудачных попыток она вошла в долю в покупке такси и экспедиторского грузовика, работала в агентстве по продаже квартир и земельных участков и нашла наконец квартиру побольше, сняв в ней две комнаты. Ситуация стала стабильнее, когда украинец Е. Едвабурк, при посредничестве Мины купивший дом на бульваре Карлон, 7 (теперь это бульвар Франсуа-Гроссо), нанял ее управляющей небольшим семейным пансионом, который она же предложила открыть на трех верхних этажах здания. Возможно, Мина фактически была его компаньонкой, приобретая свою долю на деньги, полученные от продажи польских акций. Действовать от собственного имени она в любом случае не могла: по французскому законодательству иностранные граждане не имели права заниматься предпринимательством.

16

Пансион «Мермон» («мер» по-французски — «море», а «мон» — «гора»{189}) располагался неподалеку от православного собора Николая Угодника в пяти минутах ходьбы от моря. Кстати, здесь уместно опровергнуть легенду Гари, по которой мать крестила его в католичество или — еще один вариант — сама ходила в православную церковь. Это не так. И Гари, и его мать всегда оставались иудеями{190}. Из всей семьи только Дина, дочь Эльяса и Беллы Овчинских, венчалась с Полем Павловичем в православной церкви{191}.

В те годы бульвар Карлон и конец бульвара Гамбетта с великолепным садом, владельцами которого были король Вюртемберга и его супруга княжна Ольга, находились на окраине Ниццы. В этом новом и еще малозаселенном районе города русские эмигранты строили на пустырях виллы с садами из миндальных деревьев. Роскошное жилище князя Массены д’Эссерлинг соседствовало здесь с забегаловками для рабочих, одной из которых был «Кав Вашингтон» на углу улиц Вашингтон и Андриоли, где, помимо спиртного, можно было купить уксус, растительное масло и мыло. Порой там можно было увидеть за столиком юного Гари, увлеченно беседующего с графиней Кантакузин и Владимиром Апрельевым, бывшим офицером царской армии.

Роман и его мать занимали в пансионе каждый по комнате. Мина вставала в есть утра. Ей помогали две горничные, повар, а главное, секретарь из Литвы мадемуазель Якоби. Сделав укол инсулина от диабета и выпив чашку чая с первой за день сигаретой, она строевым шагом шла за продуктами для своих жильцов на улицу Данте, ще ее знал каждый торговец крытого рынка Бюффе. Говорившая с сильным русским акцентом, она безбожно торговалась, ругала товар и немедленно ставила на место всякого, кто назовет ее «мерзкой иностранкой». На несколько лет опережая события, заявляла, что ее сын — «офицер запаса и… он на вас хотел!»{192}.

Торговые ряды в Бюффе появились за три года до того, как Роман с матерью переехали во Францию, рядом с апельсиновым садом, принадлежавшим семейному предприятию Сеанс-Со, которое само продавало здесь молоко. Первые двенадцать лавочников, большей частью нищие эмигранты, развернули торговлю вокруг фонтана. Их покупателями были владельцы стоявших рядом роскошных вилл и отелей.

Занимаясь делами и держа в зубах мундштук с сигаретой, Мина часто мурлыкала песенку «Лиловый негр» Александра Вертинского{193}, написанную в 1916 году.

Вертинского Мина обожала. Этот постоянно гастролировавший актер, опереточный певец из Киева, который летом 1913 года приехал в Москву, понравился ей уже в киноролях; к тому же он был знаком с Иваном Мозжухиным. В 1915 году Вертинский начал сочинять песни и выступать с ними в кабаре. Перед публикой он появлялся густо набеленным под Пьеро; позже стал выходить на сцену в смокинге, но грим, так нравившийся зрителям, сохранил. Вертинский приветствовал Февральскую революцию 1917 года, но после октябрьских событий перебрался из столицы в Одессу, где оставался до 1919 года и имел шумный успех. В 1923 году Вертинский пел для русских в Бессарабии. Кроме того, он часто посещал Варшаву и пользовался там большой популярностью. С 1925 года Вертинский обосновался во Франции, но продолжал гастролировать и какое-то время держал ресторан на Елисейских Полях. Судя по всему, приезжал он и в Ниццу, поскольку в архиве Александра Мозжухина есть фотоснимок Вертинского 30-х годов в шезлонге на прибрежной гальке городского пляжа{194}.

Ромен Гари, хамелеон

Мина Овчинская (вторая справа в первом ряду) с жильцами своего пансиона «Мермон». Ницца.

Collection Diego Gary D. R.


Мина выделила сыну лучшую из тридцати шести комнат «Мермона». Именно здесь Ромен лихорадочно записывал свои первые литературные опыты, одновременно подыскивая себе французский псевдоним. Он был убежден, что если во Франции остаться Касевым, то тебя так и будут считать иностранцем. Единственным его устремлением было назваться французом и стать полноправным гражданином страны. Перестать быть эмигрантом — вот чего ему хотелось, напишет Гари в 1974 году в книге «Ночь будет спокойной».

Как тогда говорили, темная личность.

«Меня воспринимали так же, как сейчас воспринимают арабскую молодежь, и притом у моей страны не было „нефтяного престижа“».

Гари примерял на себя имена, похожие на те, которые читал на обложках книг в витринах магазинов: Сент-Экзюпери, Мальро (который станет его другом), Поль Валери, Малларме, Аполлинер, Монтерлан.

Он думал, не назваться ли Люсьеном Брюларом, что по внутренней форме близко к «Гари» и «Ажару», — тоже передает идею горения («брюле» по-французски означает «гореть»){195}.


Однажды желание Ромена сменить фамилию исполнится. Вот что он пишет о еврейских именах в «Пляске Чингиз-Хаима»:

Хотел бы заодно сделать еще одно замечание. Фамилии эти вам, несомненно, покажутся страшно нелепыми, и, быть может, у вас возникнет впечатление, что с убийствам этих людей немножечко уменьшилось количество нелепого в мире, так что если рассудить, то действие это имело в каком-то смысле положительный эффект. Позвольте объяснить. Не мы выбираем такие фамилии. В процессе расселения многие из нас оказались в Германии. Мы тогда звались «сын Аарона», «сын Исаака», et caetera, et caetera. Немцы, естественно, сочли, что нам нужны фамилии, но не столь неопределенные. И великодушно, с большим чувством юмора, наделили нас ими. Потому-то мы до сих пор и носим дурацкие фамилии, вызывающие смех. Человеку свойственно смеяться.

Ни одно из юношеских творений Гари не сохранилось, за исключением двух его первых романов «Вино мертвых» и «Буржуазия», которые будут написаны несколько лет спустя в Экс-ан-Провансе и Париже. Ромен направил одну из своих рукописей в несколько издательств, в числе которых был и «Галлимар», подписавшись псевдонимом Франсуа Мермон — он думал, что название пансиона принесет ему удачу, но рукопись везде отклонили.

В пансион часто приходил Александр Кардо Сысоев, Саша, с которым Гари вместе учился в лицее с 1930 по 1933 год. Он был человеком взбалмошным, и всё время, порой надолго, друзья ссорились, но потом мирились. По словам Сысоева, Ромен с матерью жили скромно, хотя и не бедно. Он Мину не помнит экстравагантной или вспыльчивой женщиной, какой она предстает на страницах романа «Обещание на рассвете». В этой характеристике, скорее, угадывается собственная мать Александра, которая тоже держала семейный пансион «Вилла Лидо» в районе Фаброн, где селились русские эмигранты: генералы и адмиралы царской армии, изгнанные большевиками и ставшие официантами или водителями такси.


«Неэкзотический» русский писатель Владимир Набоков, в чьих произведениях нет ни саней с бубенцами, ни заснеженных просторов, ни пьяниц в кабаках, ни трущоб, ни мистицизма, точно замечает в своем очерке «Николай Гоголь»:

«Пожалуй, тут уместно хоть коротко сказать о его матери, хотя, откровенно говоря, меня мутит, когда я читаю литературные биографии, где матери ловко домыслены из писаний своих сыновей и неизменно оказывают влияние на своих замечательных отпрысков. Нет, тщетно мы будем пытаться вывести писателя из его творений, ибо „всякая реальность есть маска“»{196}.

Саша Кардо Сысоев, который жил не богаче Касевых, вызывал восхищение Ромена, который завидовал его победам в юношеских турнирах по многим видам спорта и способности с одинаковым успехом заниматься велоспортом — тренером по которому был Игорь Трубецкой, победитель юношеского чемпионата Франции, — теннисом, пинг-понгом, а особенно футболом. Саша играл в первом юниорском дивизионе и участвовал в товарищеских матчах профессионалов.

В воспоминаниях Саши Сысоева мать Гари была «женщиной умной и бойкой на язык, но при этом серьезной, рассудительной и помешанной на хороших манерах». Она говорила на прекрасном, классическом русском языке и около пяти часов церемонно подавала чай на террасе: стелила белые салфетки, ставила десертные тарелочки с малиновым вареньем и печеньем. Страстная детская привязанность Ромена уступила место покорной нежности, порой переходившей в раздражение, когда Мина в его присутствии потчевала посетителей затертыми до дыр приукрашенными рассказами о том, какой Ромен был необыкновенный ребенок. Железной рукой Мина управляла пансионом «Мермон», крохотной, уютной, буржуазной гостиницей с десятком чистеньких приличных номеров, в которых обычно на несколько месяцев останавливались русские со скромным достатком.


После выхода «Обещания на рассвете» Франсуа Бонди, которого в свое время родители отправили в Ниццу готовиться к экзамену на звание бакалавра, потому что в Париже он не выказывал особого прилежания, — из тех, кого называют лоботрясами, но умнейшими лоботрясами! — 17 сентября 1961 года написал письмо своему бывшему однокашнику Ромену Гари:

«Я не отличаюсь излишней сентиментальностью, но, читая „Обещание на рассвете“, плакал, потому что этот роман — сущая правда и он воскрешает твою удивительную, поразительную маму, да и не было нужды что-то здесь придумывать или преувеличивать. Кто из тех, кто был с нею знаком, мог ее забыть? Точно не я, живший у нее в пансионе и видевший, как живет она, и не мои родители, которые, как и я, были взволнованы встречей с ней на страницах этой книги, понравившейся им не только сама по себе, но и безусловной подлинностью изображения той, которая дала жизнь тебе и кому ты дал новую жизнь».

Франсуа Бонди, который несколько месяцев провел в «Мермоне», спасаясь от барабанного боя, каждое утро в шесть часов будившего интернов лицея в Ницце, вспоминает Мину седой дамой с остатками былой красоты на лице, «словоохотливой и властной». «Мне кажется, у нее была болезненная страсть к фантазированию. Когда мы втроем сидели на кухне, она рассказывала истории, вызывавшие у меня большое сомнение. У нее в характере присутствовала театральность, которой не бывает в людях театра. Она рассказывала о своей артистической карьере, но никогда не упоминала о том, что раньше зарабатывала на жизнь как модистка или швея. Она утверждала, что когда-то была известной актрисой. В жизни Мина действительно была прекрасной трагической актрисой, но вот в театре — вряд ли. Ромен унаследовал от матери эту склонность к фантазированию, но ему удалось наполнить ее реальным смыслом: она переплавилась в писательский талант. В его якобы автобиографических произведениях немало вымысла. Например, Ромен ни разу мне не говорил, что его отец — Мозжухин, но и не отрицал этого, сохраняя интригу».


Даже в своем стремлении соригинальничать Гари не смел перечить матери, но отцу, который его бросил, он мог мысленно сказать: «Ты мне не отец. И никогда им не был».

Для Ромена любовь к матери означала домысливание ее образа. Без сомнения, эта женщина, много натерпевшаяся в жизни, не обладала тем божественным всемогуществом, которым наделил ее Гари в «Обещании на рассвете» и которое так потрясло читателей, но какая разница, в чем истоки этой талантливейшей иллюзии, пробудившей его душу, воображение и способность творить! Она не должна была рассеяться.

Первое время Кардо Сысоев и Ромен Касев общались по-русски — Ромен разговаривал с матерью именно на этом языке, временами делая грамматические ошибки. Сысоев вспоминает Ромена как одновременно любезного, замкнутого и неврастеничного юношу, который и в беседе напускал таинственность во все, что касалось его корней. Местами он преувеличивал, и в результате рассказ всё больше отходил от реальности. Знакомя Сашу с Миной, Ромен шепнул ему на ухо, что его отец — польский адвокат.

Если Ромен не писал, он шел вместе с Сашей в «Гранд Блё» — элитное заведение на Променад-дез-Англе, куда приходили знаменитости, чтобы принять горячие или холодные морские ванны вдали от любопытных глаз, — где тот не без изящества играл в теннис с Франсуа Бонди{197}.

Саша, прекрасный теннисист, восхищался спортивными подвигами Рене Лакоста и Сюзанны Ленглен, которые часто тренировались на одном из лучших кортов Франции, в Имперском парке, рядом с пансионом «Мермон» и православной церковью Николая Угодника. Король Густав V часто приходил сюда на своих нетвердых старческих ногах — посмотреть на игру. Саша утверждал, что Ромен ни разу не вышел на корт, а сам он во время парной игры угодил мячом в лоб королю так, что тот упал, в то время как на трибунах воцарилось смятение и негодующее молчание{198}.

Александр Кардо Сысоев утверждал также, помахивая грамотой победителя, а на момент беседы ему было 86 лет, что вопреки тому, что написано в «Обещании на рассвете», Александр Сысоев, а не Гари выиграл в 1932 году турнир по настольному теннису. «После обеда мы вместе поехали в Тулон, где я участвовал в соревновании, которое должно было завершиться в девять часов вечера. Я выиграл, но мы опоздали на последний поезд до Ниццы. Мы сидели на скамейке напротив вокзала, и Ромен жаловался, что мать будет беспокоиться».


Саша знал, что Ромен, распуская слухи о связи своей матери с Мозжухиным, выбирает собеседников. «Он не решался утверждать при мне, что он сын Ивана Мозжухина, потому что этот любимый им актер был хорошим другом моей матери и иногда заглядывал на „Виллу Лидо“. В 1929 году, учась в четвертом классе, мы вместе с Роменом ходили в кинотеатр „Пари Палас“ на углу авеню Ла Виктуар и улицы Пари на фильм „Михаил Строгов“, в котором блистал Мозжухин, и, выходя из зала, я сказал, что Мозжухин — хороший знакомый моей мамы. После этого мы пять лет с ним об этом не говорили… В то время актерская карьера Мозжухина клонилась к закату, но у него еще оставалось достаточно денег, чтобы останавливаться в отеле „Негреско“ всякий раз, когда он приезжал в Ниццу{199}. Как-то раз мы видели Мозжухина в бассейне „Гранд Блё“. Ромен ошеломленно смотрел на него издали, но подойти не решился. Он начал намекать некоторым, что Иван Мозжухин — его отец, и я не видел, чтобы он разубеждал тех, кто ему верил»{200}.

Заинтригованные собеседники Ромена не заботились о правдоподобии, не требовали подробностей. Никто не спрашивал, навещает ли он своего «отца», когда тот приезжает в «Негреско». К тому же существовало несколько вариантов истории, которые объясняли многие нестыковки: иногда новоиспеченный эмигрант, заговаривая о профессии отца, от случая к случаю упоминал его то торговым агентом, то адвокатом, то дипломатом.


Многие одноклассники и друзья Гари были евреями — Франсуа Бонди, Эдмон Гликсман, Рене Зиллер, — но в тридцатые годы, когда партия «Аксьон Франсез» называла евреев «темными личностями», этим образованным молодым людям, которых считали иудеями, и в голову не пришло бы говорить о своей национальности даже в разговоре друг с другом. Еврейские корни скрывались, о них никто не должен был знать. Только в 1967 году они подадут голос, когда Гари опубликует «Пляску Чингиз-Хаима», да и то весьма завуалированно. Еврей Чингиз-Хаим (в оригинале Чингиз Кон), от лица которого ведется повествование этой безнадежно-пессимистической книги, не более чем диббук — злой дух умершего, вселившийся в тело живого, в данном случае — бывшего эсэсовца Шаца. Оба, и Кон и Шац, существуют лишь в воображении автора.


В Ницце эмигрантов из Восточной Европы было множество. В те годы во Франции насчитывалось два с половиной миллиона иностранцев, среди которых было много евреев. Гари видел, что родина прав человека отнюдь не такова, какой представлялась из Польши.

Кардо Сысоев, родившийся 22 августа 1914 года в Москве, рассказывал Ромену, что его предки были княжескими боярами, а его дед по материнской линии носил фамилию Шуйский и служил ветеринаром на императорском конном заводе.

Отец Саши, тоже Александр, родился 7 мая 1872 года в Тифлисе, получил инженерное образование и служил в чине полковника в императорском карауле. В феврале 1925 года — тогда они жили в Праге — Сысоев-старший подал заявление на выдачу французской визы для жены и сына. Как и Мина Касев, в качестве причины, по которой им необходимо было выехать на юг Франции, он указал хрупкое здоровье сына, воспитанника королевского французского лицея в Праге. Согласно документам дела, заведенного на его имя префектом полиции, Александр Кардо Сысоев — русский, выходец из Грузии{201}, владелец крупного состояния.

Мать Саши, Марианна Сысоева, в девичестве Скрошина, тоже родилась на Кавказе, в городке Гори (Грузия) 15 января 1886 года{202}. Она была учительницей и увлекалась живописью. Перебравшись во Францию, стала заниматься пансионом. Ее клиентам, эмигрантам-аристократам, далеко не всегда было чем заплатить за проживание.

Роман утверждал, что, как и Саша, он родился в Москве{203}, а псевдонимом своим избрал название родного города Марианны Скрошиной — так, как оно произносится по-русски.

17

В сентябре 1929 года Ромена Касева приняли в четвертый класс бывшего имперского лицея в Ницце третьей категории, что соответствовало седьмому-восьмому классу в России, так как во Франции принят обратный отчет. Лицей был основан 22 сентября 1803 года и сначала располагался в помещениях монастыря босоногих августинцев и Центральной школы, первой в Приморских Альпах. Когда Ницца отошла к Сардинскому королевству, имперский лицей закрылся. Его место в 1820 году занял иезуитский колледж, но 5 мая 1848 года король Италии Карл Альберт отдал приказ о его упразднении и конфискации имущества, поскольку иезуиты выступали против проводимой им политики.

Когда по договору, заключенному 24 марта 1860 года, Ницца вновь стала французским городом, министр народного образования Франции распорядился открыть здесь имперский лицей четвертой, самой низкой категории. Был проведен ремонт спален, восстановлена церковь. После падения Второй империи учебное заведение получило название Большого лицея. В 1872 году, во времена Третьей республики, лицею была присвоена третья категория, в 1876-м — вторая и наконец в 1883-м — первая. Был перестроен фасад здания: вход и крытая галерея.

В 1882 году было решено снести старые здания, кирпичи от которых использовались для насыпи, и выстроить на их месте новые. Первый камень нового лицея президент Арман Фальер заложил 26 апреля 1909 года. Работы несколько раз приостанавливались, и торжественное открытие состоялось лишь двадцать два года спустя, 11 апреля 1931 года.

Именно в этом просторном здании, возведенном на эспланаде Пайон и носящем теперь название лицей Ниццы, прошел первый урок Романа Касева во Франции. Лицей насчитывал более тысячи учеников со всей округи, большей частью интернов.

Священников в лицее сменили преподаватели, и изначально здесь давали классическое образование, причем в старших классах, состоявших из 30 человек, ученики могли выбрать основным предметом риторику, философию или элементарную математику. Позднее были открыты также классы по прикладной математике и классы для подготовки к поступлению в высшие школы — наиболее престижные высшие учебные заведения Франции.

В лицее имени Массены — такое название он получил в конечном итоге — учились такие известные люди, как Альфред Бине, Рене Кассен, Ролан Гаррос, Франсуа Бонди, Эдуард Корнильон-Молинье, командующий ВВС «Свободной Франции» и друг Ромена Гари, Франсис Карко и Вильгельм Аполлинер, он же Шйом Костровицкий («Костро»), который шокировал друзей рассказами о своих подвигах в борделях старой Ниццы. Быть может, по тем же улицам скоро будет ходить и Ромен Гари, несмотря на все наставления матери, которая ханжой не была, но чрезвычайно боялась сифилиса. Находясь под впечатлением от красочных описаний Мины, он не переставал думать о том, что может заразиться венерической болезнью, и неумеренно применял марганцовку, которая была панацеей для нескольких поколений.


Следует отметить и некоторых преподавателей Массена: Фаригуля (Жюля Ромена), Жюля Исаака, Луи Фуасье («Фуа-Фуа»), Фуасьяля, Лулу, преподавателя философии, который пришел на смену Жюлю Ромену и читал с кафедры отрывки из произведений малоизвестного тогда философа Анри Бергсона. Луи Фуасье был в дружеских отношениях с Александром Ажидом и часто бывал у него в гостях в «Эрмитаже». Летом Ажиды приглашали его в свой просторный дом в Шамони. Фуасье был знаменит тем, что, читая лекции, пускал из огромного рта пузыри, которые стекались в уголках. Он стал прототипом персонажа первого неопубликованного романа Гари «Вино мертвых».


В 1932 году Альбер Ориоль, специалист по классическим языкам, к которому все относились с пиететом, напечатал в газете «Тан», всегда отличавшейся строгостью в подаче материала, сочинение Ромена Касева, одного из лучших своих учеников, к которому он относился с большой симпатией. Во втором классе преподаватель французского языка и литературы Антони Мюссо зачитал с кафедры сочинение Ромена, завершавшееся фразой: «Нельзя сказать, что Лафонтен лучше всех во Франции слагал стихи, но из всех слагавших стихи он лучше всех представлял Францию». Можно представить себе, как торжествовала Мина, видя, что сбываются ее пророчества.

Альбер Ориоль был инвалидом Первой мировой войны, носившим усы и бороду, пенсне на шнурке и ходивший в корсете. Каждый день слуга довозил его на коляске до улицы Дезире-Ниэль, где уже ждал специально нанятый человек, который помогал пересадить Ориоля на стул, а затем поднять по лестнице в класс и поставить на кафедру. Только тогда ученики могли занять свои места. Ориоль опирался на костыль и начинал читать лекцию, переворачивая страницы книг ножом для бумаг. К своим ученикам он относился с большим уважением.

Если учеников было мало, Альбер Ориоль приглашал их к себе домой на улицу Джоффредо и встречал в халате, с платком на шее, сидя за секретером. Если у него начинался приступ кашля, он просто просил учеников выйти на минутку — приходил слуга и помогал ему, а Ориоль уже спешил извиниться: «Простите. Давайте продолжим». И продолжал приобщать их к искусству писать сочинения и переводить с французского на латинский. Иногда он читал ребятам отрывки из своих любимых книг. Ромен Касев всякий раз с нетерпением ждал этого момента, потому что чтение давало пищу его воображению. Он слушал, как учитель с выражением читает книгу, автором которой хотел бы быть сам Ромен. Если история была трагическая, у мальчика на глаза наворачивались слезы, но он отважно принимал бравый вид, когда Альбер Ориоль молча закрывал том.

Ромен Гари, хамелеон

Альбер Ориоль, преподаватель словесности в лицее Массена. Ницца, 1929.

Collection Diego Gary D. R.


В лицее регулярно проходили педагогические советы, на которых утверждались списки используемых учебников, составлялось расписание занятий, обсуждалась успеваемость, а также столь серьезные вопросы, как, например, доклад министра образования о занятиях физкультурой в лицеях-интернатах.

Каждый год в начале июля в лицее проходила церемония награждения. Сначала под звуки «Марсельезы», которую нарядно одетые ученики и их родители слушали стоя, на сцену поднимались учителя и заместитель директора, следовали нескончаемые речи во славу французского Просвещения и наконец зачитывался список особо преуспевших в учебе. Отличившихся по одному приглашали на сцену, вручали им поздравления и стопку книг сообразно заслугам и отпускали в зал под громкие аплодисменты и слезы умиления матерей. Гари не говорил, присутствовала ли на награждениях Мина.

По итогам первого для Гари учебного года во французской школе он, ученик четвертого класса Б3, попал на доску почета и стал победителем конкурса выразительного чтения. Его шведский друг Сигурд Норберг, отец которого работал в Ницце массажистом, получил награду первой степени по немецкому языку. На следующий год, 11 июля 1930 года, ученик Ромен Касев станет вторым по французскому, а еще через год, учась во втором Б1 классе, — первым. 13 июля 1932 года Ромен Касев (первый Б2 класс) признан автором лучшего сочинения на французском языке. По всем остальным предметам, за исключением разве что немецкого, на котором он прекрасно говорил и писал, Ромен Касев учился посредственно.

Ромен явно скучал в лицее, но терпел. Он рассуждал как взрослый, отличался если и не красотой, то обаянием и пользовался авторитетом у своих товарищей, которые по сравнению с ним были еще малышами. Говорили, что у него уже есть подружки. И действительно, среди учениц женского лицея имени Рауля Дюфи была некая Маргарита Лаэ, девочка из хорошей семьи, которая учила Ромена танцевать. Отец Маргариты не одобрял встреч дочери с «нищим иностранцем» и прямо сказал ему об этом.

Ромен Касев не хвастался своими победами. Хотя мать и повторяла ему с пафосом: «Ты самый красивый мужчина на свете!»{204} — он очень переживал из-за внешности. Однажды его приятельница Сильвия Ажид, заметив, что он периодически поднимает бровь, спросила, зачем строить ужасные гримасы, от которых перекашивает лицо: «Одну бровь ты поднимаешь, другую опускаешь, принимаешь мефистофелевский вид, а в итоге получается довольно нелепо». Гари удивился: «Но разве ты не видишь, Сильвия, — я так некрасив, что только это мне и остается?»{205}

Сильвия Ажид утверждала, что Ромену настолько портила жизнь собственная застенчивость и приниженность, что ему приходилось скрывать ее под масками совсем других людей.

Возможно, в Ницце Ромен Касев действительно вел себя не образцово, о чем он пишет в «Обещании на рассвете» и «Ночь будет спокойной», всё же его приключения были большей частью воображаемыми. В разговорах с Франсуа Бонди иногда он мимоходом упоминал, что подрался, но дальше этого дело никогда не заходило — Мина не позволяла сыну хулиганить. По словам Роже Ажида, самым отчаянным из их компании был Эдмон Гликсман, постоянно строивший планы ограбления какого-нибудь парижского банка. К счастью, теория интересовала его больше практики, и в итоге, эмигрировав в США и приняв имя Эдмонда Гленна, он стал респектабельным служащим Министерства иностранных дел.

Вместе с другими старшеклассниками, пожелавшими проходить службу в офицерском составе, Ромен Касев посещал Высшие курсы военной подготовки и рассчитывал получить звание младшего лейтенанта авиации. Ему очень хотелось примерить кепку и кожаную куртку летчика. Мина уже представляла сына на пороге пансиона «Мермон» в парадной форме с нашивками офицера французской армии. Но ведь он еще не был французом.

С ужасом наблюдая, как его матери становится хуже: неправильная дозировка инсулина иногда вызывала у нее гипогликемию, и она в любой момент могла впасть в кому, Гари понимал, что нужно торопиться. Они вместе считали годы, оставшиеся до того, как он получит диплом, отслужит в армии и, разумеется, станет знаменитым. Ромен сомневался, что мать доживет до этого, и довольно трезво рассуждал, что такой успех более чем маловероятен. Он не был патологическим вруном, он лгал лишь по необходимости.

В июле 1933 года Ромен Касев, Эдмон Гликсман и Сигурд Норберг (отец последнего придерживался очень жестких взглядов на образование и возмущался расхлябанностью французской системы) сдали экзамен на звание бакалавра философии. Ромен получил оценку «посредственно», Эдмон и Сигурд — «удовлетворительно», а Франсуа Бонди провалился и пересдавал экзамен осенью. Кроме того, он вместе с Роменом участвовал в так называемом «общем конкурсе» по философии. Оба они сдали этот экзамен посредственно.

По воскресеньям Александр Ажид приглашал Ромена Касева в «Эрмитаж» на обед. Гари платонически ухаживал за его дочерью Сюзанной, одной из самых красивых девушек Ниццы. Из-за бедности юноша чувствовал себя неловко, и чтобы хоть как-то сгладить разницу, он, обитатель скромного пансиона «Мермон», приходил в самый роскошный отель Ниццы, не иначе как повязав поверх своего единственного пиджака белый шарф. Рене, как и мать, играл на фортепиано, а Андре — на скрипке в музыкальном салоне. Никто, кроме Мины Касев, и не рассчитывал, что в будущем Ромен и Сюзанна могут пожениться: она была завидной невестой, а он испытывал нежные чувства не только к ней. Как сам Гари признавался спустя сорок лет в «Голубчике», «я был весьма привязчив».

18

В сентябре 1933 года в семейной жизни Ромена Гари произошло событие, о котором он не упомянул ни в одной из своих книг и которое ни с кем не обсуждал. 17 августа 1933 года его дядя по отцу Борух Касев, бывший муж сестры Мины Овчинской Ривки, приехал из Вильно в Ниццу, где поселился в пансионе «Мермон»{206}. Через месяц после приезда он направил в специальный комиссариат Ниццы заявление о продлении вида на жительство на восемь месяцев.

Касев Борух родился 27 октября 1888 года в Вильно (Польша). В настоящее время не работает.

Проживает в Ницце по адресу: бульвар Карлоне. 7, в гостинице «Мермон».

Разведен. На родине занимался торговлей мехами. Находится на территории Франции с 17 августа 1933 г., паспорт № 1/2253/33 выдан в Варшаве 10 августа 1933 года и действителен до 13 сентября 1933 года.

Борух Касев является зятем Мины Касев, сын которой Ромен Касев ожидает призыва в ряды французской армии.

Данный иностранный гражданин ведет себя хорошо во всех отношениях. Считаю возможным просьбу удовлетворить.

Дивизионный комиссар Коттони

13 октября министр внутренних дел направил префекту департамента Альп-Маритим письмо с просьбой о продлении Боруху{207} Касеву вида на жительство на восемь месяцев «с условием, что он обязуется не работать по найму во Франции».

Как за пять лет до того Мина, Борух Касев заявил, что владеет крупным имуществом, и принял на себя обязательство не работать на территории страны. Дело в том, что любой иммигрант во Франции мог поступить здесь на работу по найму лишь по специальному разрешению министра.

Касев имел польское гражданство и знал, что Франция не встретит его с распростертыми объятиями, поскольку он не каменщик, не шахтер и не крестьянин. Франция тридцатых годов отказывалась кормить лишние рты, а после 1932 года иммигрантов начали обвинять в том, что они воруют у французов работу. Борух Касев не представлял никакой выгоды для государства. Его заподозрили, как это будет сформулировано несколько лет спустя в ноте Министерства иностранных дел, в «подпольной миграции, которая представляет реальную угрозу <…> в плане национальной безопасности, поскольку таким образом на территорию Франции могут проникнуть особенно порочные и опасные элементы»{208}.


Итак, на протяжении по крайней мере восьми месяцев Борух Касев жил в пансионе «Мермон», под одной крышей с сестрой своей жены. Почему в августе 1933 года он решил навестить Мину и Ромена, тогда как его брат Арье-Лейб ни разу у них не был? Почему он задержался на столь долгое время? Может быть, он намеревался перебраться из Польши во Францию? Может быть, у него этого не вышло лишь потому, что французские власти отказались в соответствии с существовавшими правилами в очередной раз продлевать ему вид на жительство?

С началом Второй мировой войны Борух Касев ушел на фронт добровольцем в рядах польской армии.

Среди фотографий, завещанных Роменом Гари сыну, есть только одна, на которой нет четкой подписи на обороте, — она лежит в одном конверте с карточкой его матери. На этом фото изображен довольно молодой мужчина, с умным и проницательным взглядом, — возможно, это и есть Борух Касев, почти девять месяцев обитавший в пансионе «Мермон», но нигде не упомянутый Гари. Разве что в романе «Ночь будет спокойной» есть рассказ об одном посетителе из Польши, который планировал прожить в пансионе три недели и остался на целый год, но в итоге уехал, так и не добившись руки Мины. Однако у этого выдуманного поклонника черты и биография не Боруха, а Малявина — придворного художника шведских монархов, который жил в Ницце и купался в деньгах.


В октябре 1933 года Ромен Касев поступил на юридический факультет университета в Экс-ан-Провансе. В те годы лицеисты, получившие по результатам выпускных экзаменов престижное звание бакалавра, но не знавшие, какую стезю избрать, и ничем в особенности не интересовавшиеся, часто останавливали свой выбор именно на этом факультете, так как считалось, что здесь легче всего учиться. Присутствие на лекциях было не обязательным, и без особого труда можно было получить диплом, дававший доступ в адвокатуру.

До этого времени мать с сыном никогда не расставались. На остановке автобуса, который за пять часов должен был довезти Ромена до Марселя, Мина расплакалась, а окаменевший от горя Ромен в последней попытке скрыть свою слабость сдерживался, чтобы не последовать ее примеру.

Гари знал за собой способность разрыдаться в любой момент и, чтобы этого не происходило, часто принимал в таких случаях презрительный и высокомерный вид. В некоторых особенно тяжелых ситуациях, как, например, похороны его друга Андре Мальро, он просил у своего врача Луи Бертанья таблетку, под действием которой несколько успокаивался и не устраивал публичных истерик. Иногда он так резко вел себя с окружающими, что его принимали за хулигана, грубияна и хама, но за таким поведением он скрывал свою крайнюю впечатлительность, хрупкость и прежде всего бесконечную доброту. По мнению Гари, на мир следует смотреть глазами женщины, так как женское начало — это лучшее, что есть в человеке, и его нужно не только беречь, но и развивать, это единственный способ спасти цивилизацию от угрозы мужской агрессии. Кроме того, в его произведениях женственность часто ассоциируется с фигурой Иисуса Христа, и это отнюдь не значит, что он был апологетом христианства. У Гари нет Христа в религиозном понимании: для него он воплощение женственности, упущенная человечеством возможность создать цивилизацию, основанную на «женских» ценностях.

Ромена Гари также интересует догма единства отца и сына. С ней легко соотнести его постоянное стремление к порождению самого себя и идеализации матери как энергичной женщины с мужской хваткой. В результате в произведениях Гари мы находим и легендарный образ женственного Христа, и фигуру матери, наделенной мужскими чертами. Сам он отнюдь не был женственным мужчиной, каким любил себя выставлять, — в действительности всё обстояло совсем по-другому.

В Экс-ан-Провансе Гари снял комнату на старой, красивой, ярко освещенной улочке Ру-Альферан, идущей под уклон, с низкими домами, расположенную в двух шагах от платанов бульвара Мирабо и кафе «Де Гарсон».

Мать ежедневно приезжала к Ромену на автобусе, привозила еду и ежемесячно выдавала 60 франков, чтобы он мог заплатить за жилье.

В письмах она призывала его стойко переносить враждебность окружающих. За столиком в кафе «Де Гарсон» Гари начал писать роман под названием «Вино мертвых» — кровавую, грязно-порнографическую, полную безысходности, катастрофическую историю, которую он завершит уже на следующий год, переехав в Париж Вероятно, эта рукопись повергла издателей в ужас, так как ни один из них не решился ее публиковать. В ней все тонуло в потоке совершенно не контролируемых инстинктов, не существовало никаких запретов. Соития действующих лиц происходят и на земле, и в воде, и в далеких варварских землях. Персонажи без остановки пили, совокуплялись, испражнялись, мочились, сопровождая всё это воем, хрюканьем и хрипом. Действие начинается в задней комнате притона на Дальнем Востоке, где главный герой, которому Гари придал черты своего лицейского преподавателя философии г-на Фуасье, насилует, а потом убивает четырнадцатилетнюю девочку.

Но, несмотря на явные недостатки и агрессивность романа, в «Вине мертвых», завершенном в феврале 1937 года, уже заметны многие лексические и стилистические приемы Гари. Более удачно он использует их в «Тюльпане», «Большом гардеробе» и много позже в романах «Вся жизнь впереди» и «Страхи царя Соломона».

Интересно, что первые две рукописи Ромена Гари имеют одно и то же название: «Вино мертвых», хотя у одной из них подзаголовок «Буржуазия». Тема и сюжет этих двух произведений совершенно различны. И всё же нечто общее между ними есть: ненависть к мещанству, антиклерикальная направленность, саркастичность, провокационный, даже скатологический характер и катастрофизм.

Благородная простота «Европейского воспитания», первого романа Гари, который увидел свет, резко отличается от этих первых творений.


Гари с нетерпением ждал поездки в Париж и встречи с друзьями: там теперь жили Франсуа Бонди, Роже и Рене Ажиды, Александр Кардо Сысоев, Рене Зиллер. Материальное положение Мины не позволяло ему строить такие планы, но Гари утверждал, что в 1933–1934 годах дела поправились. Возможно, Борух Касев приехал из Вильно с деньгами. Как страшно ни было, Ромен решил попытать счастья — он был убежден, что до армии ему необходимо закончить учебу в столице, а там у него будет шанс познакомиться с влиятельными людьми.

19. Париж

Гари покинул мать осенью, мучаясь угрызениями совести и взяв с собой 500 франков. Прощание было очень тяжелым, но нужно было идти вперед. Приехав в Париж, Ромен записался на юридический факультет Сорбонны на улице Сен-Жак и снял скромную комнатку в гостинице «Европа» на улице Роллен, дом 14 в Латинском квартале, в двух шагах от площади Контрэскарп; там уже жили его друзья Роже Ажид и Саша Кардо Сысоев, за два года до того вернувшийся во Францию из Югославии. Гари писал, что комнаты были с тонкими стенками, мрачные и совершенно не обустроенные: продавленный матрац на узкой железной кровати, примитивная угольная печка, нечто, отдаленно напоминавшее умывальник, над которым было подвешено битое зеркало в пятнах; окна без занавесок; общий туалет на этаже в конце коридора и единственная грязная ванная на всю гостиницу. Возможно, на те деньги, что были у Мины Касев, ничего другого Ромен снять не мог, но странно, что в такой же трущобе жил Роже Ажид. Впрочем, Александр Сысоев дает прямо противоположное описание «Европы»: он вспоминает, что комнаты были просторными и светлыми, в каждой из них имелось по два окна и стоял камин, который топили поленьями, туалеты поддерживались в чистоте и каждый день приходил специально нанятый человек, чтобы сменить постельное белье.

Ромен был очень мнителен: всякий раз, заводя интрижку, он начинал беспокоиться о своем здоровье, в ужасе бросаясь к Рене Ажиду на улицу Турнефор и просил его, расстегивая ширинку: «Рене, посмотри, не подхватил ли я гонорею». Рене Ажид осматривал и успокаивал его. Ромен, всегда такой застенчивый, что мог показаться высокомерным и тщеславным, когда речь шла о других, полностью, без ложного стыда доверялся Рене.

Старший брат Роже, Рене Ажид, лучший друг Гари, был гордостью своего отца. Сначала он мечтал стать дирижером, обучался игре на фортепиано и искусству композиции в Германии, но потом, подчинившись воле отца, занялся агрономией, физикой и химией, а в 1933 году поступил в Сорбонну на медицинский факультет. Теперь он ездил на собственном автомобиле и жил в комфортабельной квартире. Полная противоположность брата, строптивый мальчишка Роже продолжал платить за свою независимость. Отец без конца повторял ему: «Если не перестанешь валять дурака, кончишь на плахе!» Когда Роже выгнали из лицея в Ницце, Александр Ажид добился, чтобы его приняли интерном в лицей Жансон-де-Сайи в Париже, окончив который, он записался свободным слушателем в Институт политических наук. На лекциях Роже появлялся очень редко. Право и бизнес интересовали его не больше, чем Ромена Гари. Он охотнее сидел в кафе «Ласурс» на бульваре Сен-Мишель и наблюдал, как Луи Фердинан Селин пишет за соседним столиком. Однажды по совету Ромена он решил подойти к писателю и показать ему один из своих рассказов. Селин прочитал пару страниц и сказал, не поднимая головы:

«Знаете, молодой человек, когда вам найдется, что сказать, может быть, будет смысл писать. Пока вам сказать нечего».

Роже согласился{209}.

Второй друг, Александ Кардо, жил прямо под комнатой Ромена и всегда был без гроша, потому что, как все иностранцы, не имел права работать по найму. Он давал детям состоятельных русских эмигрантов уроки пинг-понга в подвале ресторана «Яр» на улице Марбеф в тупике Этьен; владелец этого заведения был русским, а его компаньон — грузином. Здесь можно было встретить князя Алексея Мдивани, супруга Барбары Хаттон, Юрия Трубецкого и выразительных кавказцев. Сюда заглядывала и Даниэль Дарье, и Мишель Морган, здесь часто обедал Жозеф Кессель, красавец с львиной гривой, который тогда был на пике славы. Ромен умолял Кардо: «Познакомь меня с Кесселем. Пожалуйста, возьми меня с собой!» Он не только надеялся добиться такой же славы, как Кессель, но и мечтал походить на его персонажей, например на грузинского юношу Федора из его «Княжеских ночей», чем быть литовским евреем.

Кардо выполнил просьбу Ромена. Время от времени они вдвоем ели в ресторане у стойки люля-кебаб, приготовленный армянским поваром, и глазели на Кесселя.


Франсуа Бонди, восхищавший своих друзей умом и образованностью, жил в Париже вместе со своей семьей. Его отец Фриц Бонди, родом из Праги, был блестящим специалистом по немецкому языку; его мать Магрит, венгерка, умерла от туберкулеза в Давосе. Фриц Бонди заплатил за вид на жительство в Тесене, бедном кантоне Швейцарии, чтобы иметь возможность жить там и работать. После смерти Магрит он женился во второй раз на Мадлен Вальтер. Бонди был режиссером, ассистентом Макса Рейнхардта, а также автором около тридцати книг и переводов художественных произведений, опубликованных под псевдонимом Н. О. Скарпи. Он выступал на швейцарском радио в программах, посвященных классической, в том числе оперной, музыке{210}. Когда его сын поступил в Сорбонну, Фриц Бонди тоже перебрался в Париж. Франсуа рассказывал друзьям, что у него дома любят сытно поесть. Когда голодные Ромен и Роже появлялись у Бонди на улице Жан-Доден, пешком пройдя полгорода, потому что не было денег на метро, их всегда ждал теплый прием. В остальное время рацион приятелей состоял из круассанов и блинов по-бретонски из кафе в Латинском квартале.

Ромен жил в страшной нищете и каждый месяц в нетерпении ожидал денежный перевод и посылку с едой от матери. Он стыдился своей бедности, скрывал ее от друзей и старался всегда одеваться безупречно. Номер 3 в гостинице на улице Роллена стоил 200 франков в месяц, Ромен получал от матери 375 франков, а Роже от отца — 450. После уплаты за жилье оставалось ровно столько, чтобы не умереть с голоду.

В праздники отец и сын Бонди приглашали Ромена и Роже в русский ресторан «Доминик» на улице Бреа, где Ромен набрасывался на соленые огурцы и ложками накладывал на блины красную икру.

Гари неоднократно писал и рассказывал, что служил официантом в этом легендарном заведении на Монпарнасе, которое основал бывший житель Санкт-Петербурга Лев Аронсон вместе со своей женой, уроженкой Тифлиса[20]. Окончив училище с серебряной медалью, несмотря на numerus clausus[21], Аронсон первые годы после Октябрьской революции якобы работал в издательстве с Максимом Горьким, но, будучи беспартийным, был вынужден какое-то время жить за счет торговли изделиями народных промыслов и в конце концов эмигрировал в Париж. Там в декабре 1928 года он открыл кафе, состоявшее тогда из одной стойки — можно было сидеть прямо за ней, можно было брать еду с собой. На самом деле Ромен Гари никогда не был ни официантом, ни мойщиком посуды. По словам Роже Ажида, во время учебы Ромен нигде не работал, за исключением гостиницы «Лаперуз», куда его взяли на несколько недель счетоводом по рекомендации Александра Ажида. Вместо того чтобы рваться в пыльные аудитории Сорбонны, где ему было так же скучно, как и в лицее Ниццы, он сидел у себя в мансарде и писал. Ромен вставал в шесть часов утра, немного занимался правом и принимался за творчество, иногда прерываясь на отдых — игру в бильярд в кафе «Лашоп», на площади Контрэскарп.

Ромен направил свои рукописи в «Гренгуар» — престижный политико-литературный еженедельник, одним из основателей которого в 1928 году был Жозеф Кессель. Роже Ажид печатал в газете «Франс-Суар» рассказики, обработанные Роменом, которые оплачивались по пятьдесят франков за штуку, тогда как «Гренгуар» платил по тысяче за страницу. Для начинающего писателя это была значительная сумма, а для Гари — целое состояние.

«Гренгуар» опубликовал сначала «Грозу», потом — «Кокотку», под которыми, как и под «Вином мертвых», стояла подпись Ромен Касев. «Гроза» вышла 15 февраля 1935 года и заняла всю страницу, а 24 мая того же года была напечатана «Кокотка». Имя автора было набрано жирным шрифтом, точно таким же, что и имена знаменитых в те годы Робера де Флера, Франсиса де Круассе, Поля Риваля. Этой газетой правого толка, которая в скором времени станет даже крайне правой, была основана литературная премия Гренгуар с весьма представительным жюри, в состав которого входили Андре Моруа, Жозеф Кессель, Франсис Карко, Абель Эрман, Поль Моран, Пьер Бенуа, а председательствовал Марсель Прево.

В обоих рассказах заметно влияние литературных кумиров Гари: не только Конрада и Гоголя, но и в том, что касается формы, Жозефа Кесселя, который был очень близок ему по духу.

После множества неудач Гари наконец доказал матери, что они не ошибались. Мина, уже не сомневаясь, что Ромен получит Нобелевскую премию, показывала его творения каждому, кто переступал порог пансиона «Мермон», и рассказывала, что ее Ромен печатается в том же журнале, что и знаменитый Жозеф Кессель: в рукописи никому неизвестного юноши 21 года от роду признали руку мастера.

Действия «Кокотки» и «Грозы» разворачиваются на Дальнем Востоке. Эти рассказы очень близки по своей фактуре и атмосфере, в обоих — страсть, смерть и война.

Получив гонорар за «Грозу», Гари в тот же день пригласил друзей на ужин. Рене и Сильвия Ажид, Рене Зиллер, Эдмон Гликсман, Франсуа Бонди даже не подозревали, в какой бедности живет Ромен. Сильвия вспоминает, как грустно он улыбнулся, отдавая официанту последние деньги, чтобы поразить друзей.

Ромен ничего не забыл, в глубине души он не смог простить равнодушия даже Рене, который ему был как брат. Никто не замечал, что зачастую он голодал. Может быть, именно об этом он думал, отвечая на вопрос «анкеты Пруста»: «Какое качество вы более всего цените в друзьях?» — «У меня нет друзей».

Гари самоотверженно отказался от щедрого гонорара «Гренгуар», как только на ее страницах стали появляться фашистские и антисемитские идеи. В объяснительном письме редакции газеты он прямо заявил, что «не намерен на этом зарабатывать»{211}. Принадлежавшие к «Аксьон Франсез» и «Патриотической молодежи» студенты юридического факультета освистали преподавателя налогового законодательства Гастона Жеза, которого они считали предателем, «проповедующим антигосударственную политику». Кроме того, обвиняли его в том, что во время эфиопской войны, которую вела фашистская Италия, он был советником негуса Эфиопии. Они срывали занятия, бастовали и устраивали в Латинском квартале демонстрации «против захвата Франции иностранцами»{212}.

К движению «Аксьон Франсез» примкнули многие представители интеллигенции. Евреев со страниц своих книг клеймили не только Луи Фердинан Селин, Дрие Ла-Рошель, Робер Бразильяк или Люсьен Ребате, но и многие знаменитые прозаики и драматурги, убежденные в своей правоте: Поль Моран, Марсель Жуандо, Пьер Бенуа, Жан Ануй, Жорж Сименон, Пьер Гаксот, Андре Жид, Жан Жироду. Например, Жан Жироду сокрушался, что Францию заполонили «сотни тысяч евреев-ашкенази, вырвавшихся из польских или румынских гетто»{213}. Когда его спросили: «Почему вы пишете?» — Жироду ответил: «Потому что я не швейцарец и не еврей».

В «Обещании на рассвете» нет ни единого упоминания о тех «славных мартовских днях»{214}, свидетелем которых Гари стал в Сорбонне. Но в глазах своих профашистски настроенных однокурсников он, без сомнения, был «понаехавшим» чужаком.


В 21 год, 5 июля 1935 года{215}, Роман Касев стал гражданином Франции. Своей первой жене Лесли Бланш он рассказывал, что его мать тоже пыталась добиться французского гражданства, обращалась в канцелярию госсекретаря по здравоохранению и народонаселению. Если это правда, то ей было отказано. Гари утверждал, что Мина написала в анкете:

«Иудейка! Прямо так и написала, черным по белому. Вероисповедание: иудейка. Неужели она не понимала, что делает? Неужели она не знала, как ее любимые французы относятся к евреям? Проще было бы, назовись она православной. А мне теперь не отмыться: во всех бумагах это слово, никуда от него не денешься»{216}.

Чистейшей воды выдумка. Разумеется, слово «иудей» не фигурирует ни в одном из официальных документов Мины и Романа Касевых. С тех пор как церковь была отделена от государства, во Франции вероисповедание — личное дело каждого. Но Гари боялся, что его еврейство помешает ему занять достойное место в обществе. В чем-то он был прав.

20

Учась на последнем курсе юридического факультета, Гари занимался на Высших военных курсах в форте Монруж, по окончании которых, в октябре 1937 года, получил диплом. Теперь, когда у него было французское гражданство, он мечтал стать офицером, о чем не раз говорил Саше Кардо Сысоеву. Возможность служить Франции и носить оружие воспринималась им как реванш над своими варшавскими одноклассниками, которые били его и дразнили «жидом». Непреодолимое желание подвига, вызванное антисемитской пропагандой тридцатых годов, утверждавшей, что евреи слабы и неспособны к сражению, двигало Роменом с необыкновенной силой. В годы Первой мировой, когда Франции потребовалось единение всех ее граждан, евреи показали себя с самой лучшей стороны. Даже такой убежденный антисемит, как Морис Баррес, признал это, повествуя о гибели главного раввина Лиона Авраама Блоха, священника при 14-м подразделении, убитого во время битвы на Марне сразу после того, как дал тяжелораненому солдату-католику поцеловать распятие.

Неужели Гари полагал, что ему, одному из «понаехавших сюда всяких», достаточно исполнить свой гражданский долг и страна его примет? Но «эра ненависти», как назвал это время историк Клод Фолен, уже началась и повсюду — на страницах «Гренгуара», «Аксьон Франсез», «Же сюи парту», «Ла Франс Аншене» — можно было прочесть: «Долой евреев!».

В первом выпуске журнала «Патри» («Родина») появилась статья, где были такие строки:

[Евреи] не один век сопротивляются ассимиляции во французском обществе <…> Правительство Франции не стремится насильно ассимилировать евреев <…> [оно] не высылает их за пределы страны. Оно не лишает их средств к существованию. Им не дозволяется лишь повелевать французской душой или интересами Франции{217}.

Ромен хотел вступить в ряды Иностранного легиона, как молодой грузинский князь Федор Ашкелиани из «Княжеских ночей»{218} Кесселя.

Ожидая повестки, он с грехом пополам оканчивал учебу, дозубривал Гражданский процессуальный кодекс и надеялся успешно сдать последний экзамен. Получив 8 июля 1938 года в Париже диплом, он решил, что больше не будет заниматься юриспруденцией, а станет писателем. Мина считала, что это несерьезно. Прочитав Рене со своим польским акцентом от начала до конца «Вино мертвых», которое произвело на него огромное впечатление, Гари попросил друга отдать рукопись Роже Мартену дю Гару, поскольку издатели и главные редакторы журналов не проявляли к его рукописям ни малейшего интереса. Мартен дю Гар был в товарищеских отношениях с профессором Фуасье, другом семьи Ажид. Роман дю Гар прочел и заявил Рене, что это «творение бешеной овцы»{219}.

В «Обещании на рассвете» Гари говорит, что по просьбе Робера Деноэля рукопись читала принцесса Мари Бонапарт, которая посвятила его анализу целых двадцать страниц. Мари описала личность автора в терминах фрейдистской психологии: «фекальный комплекс, тяга к некрофилии, комплекс кастрации», но рецензия на «Вино мертвых» якобы была утеряна. Гари заверяет, что успел показать ее однокурсникам и обратить на себя внимание. В действительности Ромен был слишком застенчив, а также напуган первыми неудачами на литературном поприще, чтобы этим хвалиться. Втайне он, конечно, наслаждался, что ему удалось так выделиться в обществе, опутанном условностями. Издательство «Галлимар» вернуло ему рукопись с заключением: «неоправданно жестокая, мрачная и грязная история».

В мае 1938 года Ромен Касев, находясь в пансионе «Мермон», узнал, что почитаемый им Андре Мальро ненадолго остановился в гостинице в Ментоне. Добрую половину ночи знаменитый писатель слушал, как молодой человек с польским акцентом читает свою рукопись, завершенную в феврале 1937 года, «в романтической атмосфере грома и молний»{220}, и горячо поддержал юношу. Мальро отметил, что в повести есть нечто новое и «насущное», но посоветовал ее переработать, прежде всего значительно сократив, как минимум страниц на сорок (всего в рукописи было двести пятьдесят страниц). Кроме того, Мальро посоветовал Ромену придать своим персонажам больше живости и энергичности. Он хотел, чтобы Ромен стал коммунистом. Писатель утверждал, что нельзя оставаться безучастным к войне в Испании, но, по мнению Гари, гражданская война была настоящей чумой, опустошавшей страну. Услышав такую оценку, Мальро возмущенно отчеканил, что чуму распространили фашисты и единственное средство, которое может избавить от этой заразы, — коммунизм. На что Гари возразил: коммунизм — это еще одна чума.

Несколько дней спустя Гари написал своей возлюбленной Кристель Содерлунд, что, возможно, Мальро и прав насчет общества, но с точки зрения человека он ошибается.

«Тысячу раз ошибается, и именно поэтому, дорогая моя, я буду биться и выйду из этой битвы победителем. Я должен. Мне нужно многое сказать людям. Они должны меня услышать»{221}.

21. Кристель

На каникулы Рене и Роже Ажиды приезжали к родителям в Ниццу, покупая билет и Ромену, чтобы тот мог навестить мать. Здоровье Мины становилось всё хуже, и после долгих уговоров Рене она согласилась лечь на обследование в парижскую клинику Биша. Однако Мине не понравилось фамильярное обращение медсестер клиники, она потребовала немедленно вернуть вещи и вызвала такси до Лионского вокзала.

В конце июля 1937 года в Ницце Ромен познакомился с молодой шведской журналисткой Кристель Содерлунд. Ей был двадцать один год, она работала в Париже и делала репортажи со Всемирной выставки. Как-то раз в жаркий летний день Кристель вместе со своими шведскими подругами{222}, Юдит Балеан и Эббой Гретой Кинберг (сводной сестрой Сильвии, которая станет женой Рене), отправилась на Лазурный Берег. Девушки остановились в комфортабельном пансионе «Дания» и ходили в «Гранд Блё» на Променад-дез-Англе, где Кристель училась прыгать с трамплина и не раз ловила на себе взгляд темноволосого юноши с голубыми глазами, показавшегося ей невероятно красивым. Однажды утром девушка неудачно прыгнула с самой верхней площадки. Атлетически сложенный, Ромен был прекрасным пловцом и, решив, что нельзя упустить шанс завоевать красавицу, бросился в воду. Подплыв к Кристель, он признался, что вот уже неделю тайно за ней следит. Она не стала его отталкивать. Подруги скоро уехали: одна в Париж, вторая в Стокгольм. Кристель с Роменом остались одни.

Ромен влюбился в Кристель с первого взгляда. Эта молодая женщина вела на удивление независимую жизнь: она как раз разводилась с мужем Лилле Брором Содерлундом, а маленького сына Олла оставила на попечение матери и сестры, уехав попытать счастья в Париж. Работая внештатным репортером и интервьюером крупной шведской газеты, Кристель сама оплачивала свои расходы и получала гонорар построчно. Ромен пригласил ее на чай в пансион «Мермон», и Мина, конечно, не удержалась, чтобы пылко не заявить: «Ромушка, ты самый красивый мужчина на свете!» Ромен сделал вид, что ничего не произошло.

Они купались в «Гранд Блё», любили друг друга прямо в воде и танцевали под звездным небом. После трех дней и ночей, проведенных наполовину в море, наполовину в постели, Кристель вернулась в Париж. Скоро туда приехал и Ромен.

В Париже Кристель жила в гостинице «Гранз-Ом», что на площади Пантеона, вместе с двумя любительницами вишневки — Сильвией и ее сводной сестрой Эббой Гретой. Ромен вернулся в свою жалкую комнатушку на улице Роллен и отправил ей открытку, на которой были написаны всего два слова: Dich Sehen! («Увидеть тебя!»). По-немецки он писал не ради оригинальности, а потому, что именно на этом языке они общались.

Ромен сказал ей, что он наполовину еврей и что родился в России. Она призналась, что замужем за композитором-скрипачом, который играет в оркестре, еще не развелась, а потому ничего обещать не может. «Мой муж был первым, кому принадлежало мое сердце и тело, — вспоминает Кристель. — А Ромен был слишком серьезным и печальным молодым человеком. Я была очень молода, у меня было много поклонников. Он любил меня слишком сильно». На самом деле Кристель сомневалась, как поступить: муж прислал ей телеграмму, в которой просил вернуться, а мать советовала ей разводиться. В конце концов именно к ее мнению прислушалась Кристель.


В гостиницу «Гранз-Ом» Ромен отправился в компании Рене Ажида. Кристель познакомила их с Сильвией, которая работала иллюстратором и была перспективным художественным директором крупной дизайнерской компании в Швеции. Кроме того, Сильвия завоевала олимпийское «серебро» по прыжкам в длину и была очень известна у себя в Швеции. Пожертвовав всем и выйдя замуж за Рене, она станет близкой подругой и советчицей Ромена, единственным человеком, которому тот позволит читать нотации даже тогда, когда станет знаменитым писателем. После встреч с Гари Сильвия часто делала на него шаржи, в которых утрировала его эгоизм, тщеславие и дурные манеры за столом, и он ничуть не обижался. Он знал, что Сильвия его уважает и понимает, что за своим поведением он скрывает истинную натуру.

В «Обещании на рассвете» Гари изобразил Кристель в довольно легкомысленном виде — она очень оскорбилась, и автор написал ей письмо, что это художественное осмысление действительности.

Несмотря на скромные познания во французском языке, 11 мая 1960 года Кристель ответила весьма остроумным письмом, в котором категорически запрещала ему представлять ее в образе легкомысленной женщины, пусть даже и на страницах художественного произведения.

Впрочем, в то время у Кристель действительно был роман с человеком, более прочно стоявшим на ногах, чем Ромен Касев. Верно и то, что однажды Гари, собиравшийся поселиться с ней в гостинице «Европа», застал ее с другим: они с Рене Ажидом зашли за Кристель в «Монако» на улице Шампольон, куда она переехала, и еще на лестнице, ведущей к ее номеру, услышали, как она громко стонет во время оргазма. Ромен был уничтожен. Он не стал подниматься, но не отказался из-за этого от любимой женщины. После бурной сцены влюбленные помирились, и Кристель переехала к Ромену на улицу Роллен, чтобы не тратить лишних денег. Сильвия поселилась с Рене на рю Турнефор, а Эбба Грета стала жить с Рене Зиллером.


Несмотря на то что издатели упорно отказывали в публикации, Ромен не сдавался. Он без конца переделывал «Вино мертвых», которое с начала до конца прочитал друзьям и, конечно, Кристель. Один из издателей, которому Ромен направил эту рукопись, ответил, что нашел настоящего писателя, вот только этот писатель еще не сотворил ничего достойного своего таланта.

Новогодние праздники Кристель провела с семьей в Стокгольме, но вскоре опять была в Париже. До апреля 1938 года они с Роменом жили в гостинице «Европа», а потом тот пригласил ее на неделю в пансион «Мермон» перед ее окончательным возвращением домой в Швецию. Кристель приехала в Ниццу вместе со своими подругами, они сняли комнату. Мину Овчинскую она вспоминает странной пожилой дамой с седыми волосами: Кристель не знала, как реагировать, когда «однажды Мина подобрала юбку и пустилась в пляс посреди комнаты, а потом уселась за пианино и весьма недурно исполнила несколько классических пьес».

Мина познакомила Кристель со знаменитым русским художником Филиппом Малявиным{223}, у которого в Ницце был замок на холме и которого она знала лично. Малявин выполнял заказы шведского посольства и написал пятнадцать больших портретов короля Густава V. Пока Кристель брала у него интервью, он быстро набросал углем и пастелью ее портрет, который тут же и подарил, предусмотрительно не став подписывать.

Состоятельный и элегантный Малявин стал прототипом Зарембы{224} из «Обещания на рассвете». В романе художник поселился в пансионе «Мермон» и сделал предложение матери. На самом деле у Мины, тогда уже состарившейся и больной, не было в Ницце ни одного поклонника. Ее сын мечтал, чтобы это было не так: в таком случае он смог бы вздохнуть свободнее и избавиться от чувства вины.

Во время последнего пребывания в Ницце Кристель получила телеграмму, в которой от нее требовали немедленно ехать в Австрию, где как раз прошел референдум по поводу аншлюса. На прощание Мина подарила ей две очаровательные шляпки с цветами, по-видимому, ее собственного изготовления, оставшиеся со времен Вильно. Ромен со слезами на глазах преподнес Кристель перстень с черным камнем и вставками из мелких бриллиантов, который тоже принадлежал Мине — возможно, к ней он попал из ювелирной лавки Дины и Поля Павловичей, — и просил ее носить этот перстень вплоть до их новой встречи. Уезжая, Кристель написала матери Герде Хедстом, радикально настроенной феминистке и члену «Антифашисткою клуба по вторникам», что «Ромен Касев самый красивый мужчина, какого мне приходилось встречать. Я не могу думать ни о ком, кроме Ромена. С ним я полюбила романтику и начала писать так, как будто работаю в женском журнале»{225}.

Кристель приехала в Вену, на улицах которой толпы народа кричали «Хайль Штлер!» и где только некоторые окна были занавешены темной материей в знак траура. По возвращении в Швецию ее незамедлительно перевели на должность штатного корреспондента. Ромен писал ей страстные романтические письма, составленные из самых пылких выражений. Она отвечала на них, но с несколько меньшим жаром.

В начале лета 1938 года с двумя тысячами франков в кармане Ромен собрался в Швецию, сообщив, что приедет на Рождество — 23 декабря. В Стокгольме он планировал поселиться у своего приятеля Сигурда Норберга. Боясь отказа, он признался Кристель, что будет не в состоянии уснуть и проведет эту ночь в лодке, взятой напрокат в «Гранд Блё», на морских волнах. Кристель была счастлива увидеть Ромена, но он не приехал.

Полгода спустя, в конце июня 1939 года, он все же отправился в Стокгольм, чтобы взглянуть судьбе в глаза. Но теперь его уже не ждали. У Кристель не было перед ним никаких обязательств: она дежурила по ночам в редакции своей газеты и, решив все семейные и сердечные проблемы, на какое-то время вновь поселилась вместе с мужем и ребенком.

Родители Сигурда Норберга оказали Ромену теплый прием. Выяснив в Стокгольме, что его возлюбленная отдыхает на севере страны, в деревушке Симпнас-Бьорко, где находится огромное старое поместье Содерлундов, и не желая признавать себя побежденным, он немедленно сел на пароход и отправился за Кристель на «Архипелаг», где Сигурд одолжил ему домик, чтобы он мог спокойно закончить «Вино мертвых»{226}. Он действительно добрался до северных островов, но его «реконкиста» закончилась на пристани. Ромена остановили мать и две сестры Кристель, пришедшие его образумить и отвести домой: Кристель просит его больше не беспокоиться, она никогда не выйдет за него замуж. Всю жизнь Ромен будет помнить волшебную атмосферу старого деревянного дома в Швеции.

22. Илона

Получив диплом, Ромен Касев вернулся к матери в Ниццу. В пансионе «Мермон» сняла комнату молодая, элегантно одетая, загадочная венгерская еврейка в шелковых чулках. Ее утонченные манеры и изысканные вещи наводили на мысль, что она легко могла бы поселиться в гораздо более комфортабельной гостинице, чем эти три этажа в новом доме, некоторые окна которого выходили на пустырь. Девушку звали Илона Гешмаи, у нее были зеленые глаза, темные волосы и ослепительная улыбка. Она всегда носила исключительно серое и ездила на такси. Ромен Касев, хотя и писал пламенные послания Кристель, влюбился в Илону с первого взгляда.

Илоне было двадцать восемь, Ромену — двадцать четыре. Она была предоставлена сама себе и скоро стала его любовницей. С ней Гари познал минуты блаженства, неведомого потом ни с одной из женщин.

Безусловно, это была любовь всей моей жизни, предназначенная мне в спутницы до гроба — до моего гроба во всяком случае.

Илона, самая красивая женщина из всех, кого я знал, — во многом, разумеется, благодаря возвышающей силе памяти — женщина, которую я любил так, как любят только раз в жизни, да и то только если умеют любить…{227}

Илона совершенно овладела его мыслями, активно влияла на его творчество и стала прототипом героинь романов «Вся жизнь впереди», «Ночь будет спокойной» и особенно «Европы». В последней книге, написанной с большими претензиями, но скромным успехом, она предстала в образе главной героини Эрики, способной постоянно перемещаться в пространстве и времени и творить чудеса, в том числе и ужасные.

Илона была музой Ромена не только когда находилась рядом с ним — даже исчезнув из его жизни, она продолжала витать в его мучительных воспоминаниях{228}. До такой степени, что перед свадьбой с Лесли Бланш Гари объяснял ей: «Несмотря на то что Илоны нет рядом, она занимает прежнее место в моем сердце».

В первые дни, которые мы провели вместе, Ромен рассказал мне о своей молодости, которая прошла в Ницце, и познакомил меня с едва ли не легендарной Илоной. Она присутствовала во всех его воспоминаниях — этакий романтический образ утраченной любви, в котором отразилась вся сила страсти… Если мы когда-нибудь ее найдем, она будет жить с нами, — безапелляционно заявил мне Ромен{229}.

В двадцать восьмой главе «Обещания на рассвете» Гари лишь вскользь упоминает о встрече с Илоной, но в книге «Ночь будет спокойной» он посвящает ей девять страниц, которые завуалированно под видом беседы с Франсуа Бонди передают историю бурлившего, но трагически закончившегося чувства. Вот как история выглядит в версии Гари.

Долго пытаясь разобраться, чем вызвано загадочное поведение возлюбленной, которая неделями могла валяться на кровати у себя в комнате, а потом вдруг отправиться в Швейцарию лечиться от неизвестного недуга на берегу озера, Роман Касев не знал, что и думать. Илона не считала денег. Мина поразилась, увидев однажды, как она вызывает такси, чтобы поехать в Канны на концерт Брюно Уолтера, причем таксист должен был задать конца концерта, а потом отвезти ее обратно!

Ромен проводил с Илоной каждую ночь, не мог на нее наглядеться и в конце концов предложил выйти за него замуж. Илона уехала в Будапешт обсудить с родителями предложение Ромена, но так и не вернулась. Это было незадолго до начала войны; вплоть до 1969 года от нее не было никаких вестей.

В 1969 году Катрин Рети, актриса бывшего Народного национального театра в Париже{230}, ее внучатая племянница, решила наконец прервать затянувшееся молчание и по просьбе сестры Илоны — Клары встретилась с Роменом Гари.

В книге «Ночь будет спокойной» написано, что они разговаривали дважды. В первый раз Гари пригласил Катрин к себе на рю дю Бак. Не выходя за рамки простой любезности, он попросил ее пройти в гостиную{231}. Ему было тяжело говорить об Илоне, и со слезами на глазах он воскликнул: «Для чего вы всё это мне рассказываете?»{232}

Илона Гешмаи (1908 г. р.), как и ее сестры Ева (1907 г. р.) и Клара (1910 г. р.), родилась в Будапеште. Ее мать Гизела была женщиной умной и образованной, а отец Иосиф, несмотря на скромное еврейское происхождение, стал в итоге генеральным директором цементного завода и президентом «Венгерского Угля», находившегося в собственности фламандского филиала Kredit Bank. Гешмаи были достаточно богаты и вели светскую жизнь, вращаясь в аристократических кругах Венгрии среди снобов и антисемитов. И хотя они принадлежали к местной еврейской общине, но верующими никогда не были. Девочки получили прекрасное образование. С ними занимались гувернантки из Германии и Франции, они изучали гуманитарные науки, были воспитанницами института благородных девиц в Дрездене.

Избалованная Илона только и делала, что путешествовала. Из Будапешта она уехала, чтобы забыть одного молодого человека — выходца из семьи христиан-аристократов, который не захотел на ней жениться. Особенно Илоне нравилась Франция: она мечтала поселиться здесь навсегда и царить в высшем свете. Ка-кое-то время она жила в Версале у богатых друзей, изучала французский язык и литературу, получила диплом, который так ей и не понадобился.

За несколько месяцев до войны отец Илоны, обеспокоенный ее бесконечными разъездами в то время, когда по Восточной Европе уже раздавалась тяжелая поступь гитлеровских войск, потребовал от нее вернуться в Будапешт. Увидев, что дочь не торопится, он стал высылать ей всё меньше денег, и Илона, вынужденная жить скромнее, переехала в пансион «Мермон».

Ромен действительно безумно влюбился в нее с первого взгляда и просил стать его женой — она согласилась быть только любовницей. По словам Клары, Илона лечилась у известных врачей-гинекологов Бургера и Барсони от воспаления яичников, и они рекомендовали ей прекратить беспорядочную половую жизнь. Видимо, Ромен испытывал к Илоне куда более сильное чувство, чем та к нему. Она вовсе не собиралась за него замуж, ведь он был на четыре года ее моложе, только что окончил университет и не имел никаких средств к существованию. Чтобы не афишировать отношения, Илона переехала в другую гостиницу, и Ромен встречался с ней там. Илона рассказывала Кларе, что ее любовник — мужчина с потрясающим сексуальным потенциалом, который воплощал в жизнь все ее неудержимые желания. Кроме того, она признавалась сестре, что он сексуально ненасытен.

В 1939 году Илона уехала из Ниццы в Локарно, где долго лечилась в клинике Сант-Агнезе. Медсестра этого заведения порекомендовала ей молодого обеспеченного специалиста доктора Чапира. Илона пришла к нему на консультацию, и Чапир пригласил пациентку на чай. Клиника принадлежала его отцу, а тот совсем не хотел увидеть сына мужем этой странной венгерки. Все документы клиники Сант-Агнезе исчезли, доктор Чапир давно умер, поэтому мы не знаем, от чего именно лечилась Илона. Гари утверждал, что она предчувствовала, что с ней что-то случится: то и дело внезапно уезжала в Швейцарию. Если судить по документам, которые хранились у Клары, в то время Илона страдала ипохондрией. Например, однажды у нее были все симптомы острого аппендицита, тогда как на самом деле она была совершенно здорова. Порой ей казалось, что она чем-то больна, и тогда она могла днями не выходить из своей комнаты, развлекая себя вышиванием и рисованием.

Илона никогда не работала и даже представить себе этого не могла, поэтому, несмотря на горячую любовь к Франции и нелюбовь к семейной жизни, в марте 1940 года, незадолго до начала преследования евреев в Венгрии, всё же решила вернуться домой в Будапешт.

Ева в том же 1940 году уехала в США, а Клара вышла замуж за образованного еврея Имре. В стремлении стать настоящими венграми Клара с мужем перешли в протестантство.

Начиная с марта 1944 года по приказу Адольфа Эйхмана в Освенцим-Биркенау были депортированы 400 000 венгерских евреев. С середины мая по август 1944 года они были уничтожены в газовых камерах. В глазах фашистов переход в христианскую веру еще не делал из еврея арийца. Имре убили прямо на улице, а тело бросили в Дунай. За родителей Илоны заступился граф Бернадот, и они избежали переселения в гетто. Во время антиеврейского террора в Будапеште семья Гешмаи скрывалась в подвале своего дома. Илоне сделали фальшивые документы, с которыми она металась из одного монастырского пансиона в другой, становясь свидетельницей дикого насилия и убийств.

Ромен думал, что Илона стала жертвой Холокоста. Когда после тридцати лет молчания объявилась ее сестра Клара, еще с июня 1963 года пытавшаяся с ним связаться, он был очень взволнован. Клара гостила тем летом в Америке у Евы и, увидев на прилавке книгу Promise at Dawn, перевод на английский «Обещания на рассвете», купила ее. Она уже читала несколько произведений этого автора, к тому же знала о романе своей сестры и Романа Касева. Вернувшись в 1940 году в Будапешт, Илона рассказывала Кларе о своей жизни в пансионе «Мермон» и о том, какое сильное впечатление произвела на нее его владелица: Илона называла Мину «гранд-дамой». Довольно часто с видом заговорщицы она говорила и о сыне хозяйки — «обаятельном и умном молодом человеке». Тем не менее Клара сильно удивилась, когда, прочитав «Обещание на рассвете», узнала в «молодой венгерке с зелеными глазами» Илону. Гари не потрудился даже изменить имени и фамилии своей возлюбленной. Если он надеялся таким образом отыскать ее след, именно это и произошло.

Прочитав Promise at Dawn, Ева с Кларой написали Гари письмо и отправили его по адресу американского издательства, но ответа не получили.

В марте 1969 года Клара, которая теперь жила в Хайфе с мужем и дочерью, узнала из газет, что Ромен Гари собирается читать лекции в Израиле. Она попыталась с ним встретиться, но ей это не удалось. Тогда она отправила Гари письмо, в котором рассказала, что узнала свою сестру в героине «Обещания на рассвете», и указала на факты, которые он исказил. В ответном письме от 21 марта Гари умолял Клару поделиться с ним всем, что ей известно о сестре. А в следующем, от 18 июня, признался, что за всю жизнь по-настоящему любил только Илону{233}.

Между ними завязалась долгая переписка. Клара рассказала, что Илона слыла одной из самых очаровательных женщин Будапешта, вела блестящую светскую жизнь и своим присутствием украшала самые изысканные салоны. Она далеко не была правоверной иудейкой, но ее не принимали и христиане. Она уже вовсе не принадлежала к буржуазии, но и аристократы едва ее терпели — ей нигде не было места. У Илоны было много поклонников, которые видели в ней блестящую партию, но она упорно не желала связывать себя узами брака.

В 1944 году, находясь в самом пекле фашизма, Илона начала вести себя странно и приняла католичество.

Благодаря своим связям и большому состоянию семье Гешмаи удалось выехать из Венгрии в Бельгию, где они тайно жили вплоть до освобождения. В последние месяцы войны у Илоны была навязчивая идея, что немцы снова вернутся. Покинув Венгрию с помощью Красного Креста, она поселилась в Брюсселе, где жили близкие друзья ее родителей. По приезде в Бельгию ее состояние ухудшилось, и в 1952 году ей поставили диагноз шизофрения. В 1946 году отец отправил ее на лечение в швейцарскую психиатрическую клинику, но оплата для него оказалась слишком высокой. В итоге ему удалось найти для Илоны прекрасную лечебницу к северу от Антверпена, содержавшуюся на средства женского монастыря норбертинок{234}, и именно здесь она прожила до самой смерти в 1999 году. Илона не понимала, почему ее держат в сумасшедшем доме, и очень страдала от одиночества. Отец умер в 1953 году, мать — в 1961-м. После смерти родителей на несколько недель к ней приезжала Клара, и сестры говорили о прошлом — только о прошлом. На какой-то миг к Илоне возвращались ее очарование и ум. С плутовской улыбкой она вспоминала Ромена так, словно он до сих пор был рядом.

Илоне не раз предлагали обратиться в другую клинику, но в последний момент, когда все было уже готово к переезду, она заявляла, что новое место ей не по душе, и отказывалась что-то менять.

В 1964 году Клара, в очередной раз приехав навестить сестру, принесла ей томик «Обещания на рассвете». Через какое-то время Гари получил вполне разумное письмо из шести строю Илона сообщала, что прочитала его книгу, и просила ей писать. В заключение она сообщила, что приняла постриг и теперь живет в монастыре. Гари сразу же ей ответил, но через несколько дней пришло второе письмо, слово в слово совпадающее с первым, потом такое же третье, четвертое, и на каждое Гари отправлял ответ. Пятое письмо Илоны было несколько иным.

Это озадачило Гари, и он попросил консула Франции в Антверпене г-на Риалана разыскать Илону. В результате монастырь оказался психиатрической лечебницей, где его уверили, что заболевание Илоны неизлечимо. Ей не давали читать письма Гари и просили передать настойчивому корреспонденту, чтобы он не писал и не пытался с ней встретиться.

Гари охватила невыносимая боль, он признался Кларе, что трагедия Илоны окончательно разрушила его жизнь и ей не стоит удивляться, если порой он будет вести себя грубо или агрессивно. Теперь в какой-то степени можно понять, в чем причина.

По словам племянницы Илоны Мириам Б., ее тетя сохранила отчетливые воспоминания обо всех предвоенных событиях, о времени своего детства и молодости, но была совершенно неспособна воспринимать окружающую реальность. Ее поведение невозможно было предугадать: она была то ласковой, то злой. Впрочем, с возрастом симптомы болезни стали несколько ослабевать. Последние пятнадцать лет ее уже не держали взаперти, ей было дозволено свободно ходить по территории больницы.

В старости Илона испытала сильную тягу к своим еврейским корням. У нее и здесь было раздвоение личности: она утверждала, что «по сути — иудейка», но продолжала ходить на воскресную мессу, потому что привыкла и это ей нравилось. Она мечтала поехать в Израиль, «где одни евреи», но не решалась выйти даже за ворота парка, расположенного рядом с клиникой, хотя теперь ей это уже не запрещалось. Незадолго до смерти Илона почти вернулась к нормальному состоянию. Врачи охотно давали ей разрешение на время покинуть клинику. Она навещала родственников в Брюсселе, но уже через несколько дней в безумной тревоге сокрушалась, что так далека от мест, где прошла большая часть ее жизни. Как когда-то отец, Клара тысячу раз предлагала сестре сменить клинику, но в последний момент она отказывалась переезжать. Илона все так же следила за собой, элегантно одевалась, тщательно укладывала волосы, делала маникюр, но большую часть времени проводила в своей просторной комнате, выходившей окнами на великолепный парк, в котором она никогда не гуляла. Скончалась она через неделю после своего девяносто первого дня рождения. Прах Илоны Гешмаи был развеян над Антверпеном.

23

Роман Касев, признанный решением призывной комиссии от 26 марта 1936 года «годным к военной службе», 4 ноября того же года был призван в ряды французской армии в Салон-де-Прованс{235}. Его предполагали зачислить в пехоту, но по его просьбе направили служить в военно-воздушные силы. В «Обещании на рассвете» Гари пишет, что на вокзал его провожала мать, которая взяла с собой французский флаг и размахивала им с криком: «Да здравствует Франция!» Конечно, поведение Мины редко походило на принятое среди «коренных французов», но вряд ли такая сцена имела место, а уж тем более могла закончиться общей дракой в поезде с криками «Долой армию! Предатели!» Гари, всегда остерегавшийся экстравагантных публичных выходок Мины, без сомнения, просил не провожать его на вокзал, тем более если мать намеревалась прихватить с собой французский триколор. Но этот вымышленный эпизод придает дополнительную остроту расставанию неразлучных и подтверждает силу любви, раздражения, а иногда и стыда, которые связывали писателя с матерью.

Гари утверждает, что в отличие от других призывников он должен был полтора месяца ждать в Салон-де-Прованс направления в летное училище в Аворе, право учиться в котором ему давало свидетельство об окончании Высших курсов военной подготовки № 3, выданное в октябре 1937 года. Из личного дела ясно, что решение направить его в центр подготовки офицеров резервного военно-воздушного батальона было принято 5 ноября 1938 года, на следующий день после зачисления в списки, а в училище Ромен действительно прибыл лишь 7 декабря, где его определили в батальон № 127 3-й бригады. Летное училище в Аворе находилось на пустыре под Буржем и располагало большим полигоном. По решению правительства за полугодичный срок здесь обучали летчиков-наблюдателей и пилотов — будущих молодых офицеров запаса. Роман Касев проходил курс молодого бойца на моделях, явно устаревших по сравнению с немецкими «Мессершмиттами-ПО». В комбинезоне из конской кожи, шлеме, перчатках и защитных очках, он управлял самолетами Potez 25, Potez 83 и Goëland Lo 20. Задача летчика-наблюдателя состояла в управлении самолетом, наблюдении и разведке территории. Поначалу Гари не давалась работа с магнитным компасом, который требовал особого обращения. Учили его и прыгать с парашютом.

Генерал Пети, который учился вместе с Гари, описывает его как замкнутого, стеснительного и молчаливого молодого человека.

Мине, обеспокоенной его полетами на самолете и прыжками с парашютом, он писал, что единственная задача летчика-наблюдателя — лежать на земле навзничь и прилежно смотреть за самолетами. Неизвестно, верила ли она ему.

Разумеется, все, кто шел в летное училище, больше всего на свете хотели примерить комбинезон пилота. Но на самолет полагался только один пилот, не больше двух бомбардировщиков, наблюдатель или штурман. Поэтому среди кандидатов проводился строгий отбор, и лишь каждый четвертый получал это престижное назначение. Гари тоже подал заявку на прохождение испытаний пилота, но провалился. За время обучения рядовой 2-го класса Роман Касев, с личным номером 2589, отлетал 250 часов в дневное и 25 часов в ночное время суток. В письме Кристель от 11 февраля 1939 года он напишет: «Я летаю весь день, а часто и ночью». По окончании обучения курсанты проходили итоговые испытания. Они состоялись в марте 1939 года. По словам генерала Пети, только Роман Касев и, «возможно», еще один стажер не получили офицерского звания по итогам этого экзамена. Его любовь к авиации осталась неразделенной, он был возмущен и оскорблен. Валяясь на койке в казарме, он думал, с каким отчаянием мать воспримет эту несправедливость.

Что же произошло? Неужели Роман Касев был столь посредствен в учебе, что провалился на экзамене, который практически все, кроме него, успешно сдали? По какой причине ему поставили столь низкие оценки? На самом деле, и это подтвердил ему лейтенант Жакар, Роман успешно прошел все испытания. Товарищ Гари по эскадрилье «Лотарингия» Робер Бимон и приятельница писателя Сильвия Ажид считают, что он не получил офицерского звания лишь по таким особым соображениям, как его недавняя натурализация и его еврейство, даже если он сам никогда о нем не говорил{236}. В «Обещании на рассвете» Гари пишет: когда его отчаяние дошло до предела, к нему подошел один из товарищей и объяснил, что настоящая причина в том, что он лишь недавно стал гражданином Франции. Ромен понял: достоинства не так давно эмигрировавшего в страну еврея мало что значат в глазах военачальников, в тот день не давших ему повышения в звании, которое получили однокашники Гари.

По окончании летных курсов Роману Касеву было присвоено звание сержанта — самый низкий чин, хотя у него и был диплом. Ему дали отпуск{237}, и он в подавленном состоянии поехал домой в Ниццу.

В личном деле Романа Касева содержится следующая информация: «Приказом от 27 марта 1939 года направлен в часть 29 марта 1939 года».

Принимая во внимание этот эпизод, следует учесть военный психоз весны 1939 года. Тридцатые годы прошли в атмосфере экономического и социального кризиса, под знаком воинствующего антисемитизма евреи представлялись злонамеренными, корыстными, агрессивными и рвущимися к власти зачинщиками войны, одновременно консервативными и мятежными. Огромное значение в обществе играли националистические группировки, такие как «Аксьон Франсез», «Патриотическая молодежь», «Огненные кресты» и французские националисты. В 1936 году все эти группировки были запрещены, но когда во главе правительства стал Леон Блюм, Ксавье Валла возмутился, что его «древней галло-романской страной управляет еврей».


Юдофобия не была занесена во Францию извне. Ее глашатаями стал целый ряд молодых талантливых писателей 30-х годов: Марсель Жуандо, Луи Фердинан Селин, Дрие Ларошель, Жан Жироду и др. Последний был назначен в комиссариат по информации и высказывался о необходимости ведения «сильного министерства по расовым вопросам». В книге «Полномочия» он пишет:

Нашу землю захватили. Захватили точно так же, как Римскую империю, — не военным путем, а постоянным притоком варваров, «любопытной и алчной когорты выходцев из Восточной Европы», «безжалостных первобытных рас».

Мы полностью согласны с Гитлером в том, что высшая форма политики непременно предполагает расовый подход, ведь этого придерживались и Кольбер, и Ришелье.

И ниже:

Сотни тысяч евреев-ашкенази из польских и румынских гетто <…> повсюду, где только ни проходят <…> несут с собой коррупцию, взяточничество <…> Орды <…> физически слабых, болезненных людей, которыми забиты наши больницы{238}.

Дрие Ларошель сокрушался по поводу того, что страна пребывает в состоянии упадка, по поводу «ужасающей несостоятельности Франции», в которой, по его мнению, были исключительно евреи.

Луи Фердинан Селин в 1937 году в «Мелочах для истребления» давал такой совет:

Если вы на самом деле хотите избавиться от евреев, не надо ста тысяч способов, ста тысяч гримас: нужен расизм!.. Расизм, и не чуточный — так, сквозь зубы, а полный! Абсолютный! необратимый! как правильная пастеризация… Пусть сначала они все сдохнут, потом разберемся.

В 1938 году Пьер Гаксон так писал о Леоне Блюме: «Он воплощает все то, от чего у нас стынет кровь в жилах и идут мурашки по коже. Он — это зло. Он — это смерть».

Когда 7 ноября 1938 года семнадцатилетний польский еврей из Германии убил советника германского посольства Эрнста фон Рата, движение «Аксьон Франсез» бросило клич: «Никакой войны для евреев!»

Месяц спустя, 6 декабря 1938 года, министр иностранных дел Германии Риббентроп прибыл с визитом в Париж для подписания с Францией договора о ненападении. В тот же вечер во французском МИДе прошел «арийский ужин», на котором попросили не присутствовать министров еврейской национальности Жоржа Манделя и Жана Зе. Психоз только усугублял стереотипное мнение о евреях как о воинственной нации, которая якобы толкает Францию к реваншистской войне с Германией.

«Ну не объявлять же нам войну из-за ста тысяч польских евреев!»{239} — заявил Людовик Зоретти журналисту пацифистской газеты «Редрессман» («Обновление»), А на противоположном, крайне правом фланге Даркье де Пельпуа сочинял листовки, заимствуя лозунги у фашистской пропаганды: «Это евреи хотят войны, потому что война — единственный для них способ избежать поражения и сохранить свою мечту о мировом господстве»{240}.

Марсель Жуандо, со своей стороны, заявлял, что ему не будет покоя, «пока во Франции останется хоть один еврей, имеющий равные права с французами».

Через год гонения на евреев впервые будут узаконены, когда Совет министров в Виши 3 октября 1940 года утвердит первое положение о статусе евреев, согласно которому те лишались права служить в государственных учреждениях, а особенно в офицерском составе армии, как старшем, так и младшем. Это была уже не первая мера, которую вишистское правительство предпринимало против евреев. Ранее на натурализованных граждан Франции уже был наложен ряд ограничений. А положение о статусе обозначало критерии, позволявшие определить, кого следует считать евреем. Лозунг «Аксьон Франсез» «Франция — для французов!» был услышан.


Из отпуска после болезни Гари вернулся в Авор, где 10 мая 1939 года ему было выдано свидетельство об окончании курсов летчика-бомбардировщика в составе второй роты училища отделения пилотажа за номером 1977. Затем он получил приказ явиться в летное училище в Салон-де-Прованс, куда он назначался инструктором по самолетовождению. Без сомнения, у Романа Касева, одного-единственного провалившегося на выпускном экзамене, который успешно сдали все его товарищи, не раз срывали занятия. К базе в Салон-де-Прованс он был прикомандирован до конца августа 1939 года. Сначала ему пришлось выносить придирки старшин и сержантов, которым мало было дразнить его «…ным лейтенантом» (ведь лейтенантом он еще не стал), его окрестили еще и «парашником»{241}. Но несколько недель спустя начальство заметило, что его навыки пулеметчика можно использовать по назначению, и Гари был назначен инструктором по стрельбе. За день до начала Второй мировой войны, 30 августа 1939 года, летное училище было эвакуировано в Бордо. Гари откомандировали на пункт № 106, в класс наблюдателей № 152, на базу в Бордо-Мериньяк.

Часть III

Война

…Кого вы выбрали в замену товарища, чье славное имя на протяжении целого тысячелетия гремело во Франции, чьи предки были великими воинами, великими правителями, великими сановниками, друзьями принцев и королей и оставили яркий след в анналах истории? Кого?

Человека, рожденного в России, да вдобавок еще еврея. Восточноевропейского еврея

…Самим фактом этого необычного выбора вы признали, что национальность человека никак не должна влиять на отношение к нему.

Таким образом, господа, вы вновь оказали мощнейшую поддержку всем тем, кто полон прекрасной веры в величайшую роль Франции в прогрессе человечества.

Из речи Жозефа Кесселя «Хвала герцогу де Лафорс» на церемонии принятия в члены Французской академии 22 ноября 1962 года

Ромен Гари, хамелеон

24

Первого сентября посол Его Величества в Берлине получил указание уведомить германское правительство, что Великобритания без колебания выполнит свои обязательства по отношению к Польше, если Германия не предоставит достаточных гарантий того, что она имеет исключительно мирные намерения и готова незамедлительно вывести войска с ее территории. Третьего сентября в 9.00 Невилл Чемберлен сделал Гитлеру последнее предупреждение, в противном случае в 11.00 Великобритания объявит Германии войну. Премьер-министр Великобритании, за год до того отдавший на откуп Гитлеру Чехословакию, выступил перед палатой общин со словами: «Я хотел бы увидеть день, когда с гитлеризмом будет покончено».

Кулондр, посол Франции в Германии, в полдень явился на Вильгельмштрассе за ответом на ультиматум, который был предъявлен Берлину 1 сентября в 22.00. Срок французского ультиматума истекал в 17.00. Третий рейх ответил категорическим отказом.

Пока Франция ждала ответа, германская авиация уже сбрасывала на Польшу бомбы. Летчики стреляли по мирному населению, которое спасалось бегством. За один день Варшава шесть раз подвергалась бомбардировкам. В результате, в частности, был разрушен детский приют, 55 детей погибло.

Гари прибыл в Бордо 30 августа 1939 года и шесть часов в день работал инструктором воздушной навигации на самолете Potez-540. Поскольку он свободно владел польским языком, польские экипажи находились у него в двойном ведении: во-первых, он обучал их азам воздушного наблюдения; во-вторых, выступал в качестве переводчика приказов французских инструкторов, находясь между польскими и французскими пилотами. Такой метод обучения пилотажу был довольно рискованным. Один из неопытных пилотов разбился, не справившись с посадкой. У Гари была сломана носовая перегородка, сильно текла кровь — великолепного «прямого носа» больше не существовало.

Ромен Гари, хамелеон

Ромен Гари в отпуске в Ницце. 1939.

Collection Diego Gary D. R.


Первого февраля 1940 года Гари было присвоено звание сержанта. На фотографии, сделанной в Ницце во время отпуска полковником, начальником базы, он в форме — кожаной куртке и кепке, надетой чуть набок. Отпуск Ромен получил из-за тяжелой, неизлечимой болезни матери: Мине становилось всё хуже из-за диабета, и развился рак желудка. Дорога заняла два дня, и все это время попутчики Ромена проклинали Англию, втянувшую Францию в военную авантюру.

На рассвете Гари был на вокзале и сразу же бросился в «Мермон». Комнатка Мины на восьмом этаже оказалась пустой, консьержка сказала ему правду. Ромен вызвал такси и отправился в клинику «Сент-Антуан», где нашел Мину исхудавшей, бледной, черты лица заострились от боли. Он поцеловал мать и уселся в кресло. Долго сидели молча. В состоянии волнения, тревоги и отчаяния Гари мог часами сидеть неподвижно, не говоря ни слова.

Внезапно Мина, дымя папиросой — она была безнадежна, и врачи не запрещали ей курить, — спросила у Ромена, есть ли новости от Илоны. Новостей не было.

Прощаясь с матерью, Гари старался быть веселым, так же вела себя и Мина: «Улыбаясь, я поцеловал ее в щеку. Только она могла знать, чего стоила мне эта улыбка, ведь она улыбнулась мне в ответ»{242}.


В «Обещании на рассвете» Гари пишет, что в тот день мать просила его связать судьбу с Илоной Гешмаи. Но в действительности в супруги Ромену Мина выбрала не Илону, а сестру Рене — Сюзанну, которая, пока Ромен был на фронте, каждый день навещала ее в клинике и следила за тем, чтобы больная ни в чем не нуждалась. Лечение оплачивал Александр Ажид, отец девушки. Мина упрашивала Сюзанну выйти замуж за Ромена, когда тот вернется с фронта. Сюзанна согласилась, зная, что ничего из этой затеи не выйдет.

Накануне возвращения в казарму Ромен и Сюзанна вместе поужинали в кафе и сходили в кино. За ужином Ромен, верный обещанию матери и влюбленный в Сюзанну, сделал ей предложение, прибавив, однако, что вряд ли доживет до конца войны. Позже в темноте кинозала он взял Сюзанну за руку, и она покорилась. Она любила Ромена, как брата, а возможно, испытывала к нему и более пылкие чувства. Но судьба распорядилась иначе.

Ромену не суждено было больше увидеть мать. 16 февраля 1941 года она скончалась в клинике. Сюзанна Ажид закрыла ей глаза{243}.

25

После «странной войны» 1940 года от сокрушительных ударов германской армии бежало несколько миллионов человек гражданского населения. Французские солдаты были демобилизованы, но в лагерях Германии осталось полтора миллиона военнопленных.

Когда начались притеснения евреев, восторженная любовь матери Гари к Франции была поколеблена. Меньше чем через три месяца после падения республики правительство в Виши подписало договор о сотрудничестве с фашистской Германией и изгнало евреев за городскую черту. Тогдашний министр юстиции и автор первого положения о евреях Рафаэль Алибер говорил, что «меры, принятые Виши в отношении евреев, — инициатива французского руководства, которое действовало совершенно самостоятельно, защищая национальные интересы страны»{244}.

Подобно Алиберу, генеральный комиссар по еврейскому вопросу Ксавье Валла заявил: «Никогда, никогда при разработке второго положения о евреях от 2 июня 1941 года я не обращался к опыту других государств. Напротив, я вернулся к государственным устоям Франции и традициям христианства»{245}.

В последний год своей жизни Мина жила не в оккупации, а в «свободной зоне». Поскольку она не имела французского гражданства и не была католичкой, ее, как и всех остальных иудеев, обязали «до 20 октября 1940 года пройти специальную регистрацию у супрефекта округа, в котором она проживает». Мина уже сталкивалась с антисемитизмом в России и Польше и не раболепствовала перед законом, кроме того, ей повезло не оказаться в оккупации, потому регистрироваться не пошла.

Фашисты относили к евреям всех тех, у кого ими были более двух бабушек или дедушек. Правительство Виши пошло дальше: согласно введенному во Франции положению, евреем считался даже тот, у кого таких родственников было двое, причем в это число входили супруг или супруга. Законом от 4 октября 1940 года евреев-иммигрантов было разрешено интернировать. Мина не имела французского гражданства, и ее запросто могли отправить в один из девяноста девяти французских концлагерей, несмотря на болезни{246}.

Мина скончалась раньше и не узнала, что 6 декабря 1941 года дело ее сына рассматривалось Комиссией по пересмотру натурализации{247}, которая вынесла заключение о необходимости расследования. Это фактически открывало процедуру лишения гражданства. Упомянутая комиссия была создана вишистским правительством 22 июля 1940 года для поддержки проводимой Третьим рейхом антиеврейской политики.


Ст. 1. Все решения о предоставлении французского гражданства, вступившие в силу после утверждения Закона о национальности от 10 августа 1927 года, должны быть подвергнуты пересмотру.

Ст. 2. В этих целях учреждается специальная комиссия, состав и порядок работы которой устанавливаются постановлением министра юстиции, государственного секретаря по юстиции.

Ст. 3. В случае лишения какого-либо лица французского гражданства решение об этом принимается декретом по представлению министра юстиции, государственного секретаря по юстиции, на основании заключения, вынесенного упомянутой комиссией.

В декрете указывается дата, начиная с которой данное лицо считается утратившим гражданство Франции.

Данная мера может быть распространена на супругу и детей лица, утратившего гражданство.

Ст. 4. Декрет о лишении гражданства публикуется в официальном бюллетене Французской Республики и имеет силу закона{248}.


Формально действие этого закона распространялось на всех лиц, прошедших процедуру натурализации, но фактически он послужил основанием антисемитской политики государства, до того, как было принято положение{249}.

Романа Касева ожидала перспектива перестать быть гражданином Франции и перейти в категорию евреев-иммигрантов, которые могли быть задержаны, а затем депортированы в Освенцим в вагонах для перевозки скота.


Осенью 1940 года маршал Петен опубликовал в «Ревю де дё Монд» несколько статей, в которых, в частности, уточнял цели проводимой правительством политики исключения из жизни общества нескольких групп.

За этим 27 августа 1940 года последовала отмена декрета-закона от 21 января 1939 года, налагавшего запрет на антисемитскую пропаганду в прессе, и, 3 октября того же года — отмена закона о статусе евреев{250}.

1 января 1944 года государственный советник, генеральный секретарь полиции Виши направил префекту департамента Альп-Маритим на бланке Министерства внутренних дел, со штампами канцелярии национальной полиции и канцелярии администрации полиции письмо, представлявшее собой запрос всех имевшихся сведений о Романе Касеве.

Тема: пересмотр решений о предоставлении гражданства.

Письмом от 28 декабря 1943 года, зарегистрированным за номером 133479, мой представитель в Комитете правительства по делам оккупированных территорий сообщил мне, что внимание Комиссии по пересмотру решений о натурализации привлекло дело Касева Романа (родился 18 мая 1914 г. в городе Вильно, приобрел французское гражданство путем натурализации согласно декрету № 16153X35 от 5 июля 1935 г., проживает по адресу: Ницца, бульвар Карлонн, 7).

Прошу вас срочно сообщить мне следующую информацию касательно указанного лица:

1. сведения общего и военного характера;

2. ваше заключение о возможности применения по отношению к нему положений статьи закона от 22 июля 1940 г. о пересмотре решений о предоставлении французского гражданства.

Обращаю ваше внимание на то, что ответное письмо должно быть составлено в двух экземплярах и направлено под той же темой, с указанием на полях номера дела по картотеке с пометой R.E.V.

Заместитель председателя бюро № 15 Сиван{251}.

22 февраля 1944 года в канцелярию премьер-министра и в Министерство внутренних дел, в управление полиции, бюро № 15, поступил ответ из префектуры департамента Альп-Маритим, из 4-го отдела, бюро № 2:

Тема: пересмотр решений о предоставлении гражданства.

Ваша депеша от 14 февраля.

В ответ на вашу депешу, касающуюся Романа Касева, попадающего под действие закона от 22 июля 1940 года, имею честь доложить, что указанное лицо находится в розыске, но проводимые в этой связи мероприятия на данный момент не дали результата.

От имени префекта региона, от имени префекта-интенданта полиции региона

начальник отделения полиции в Ницце{252}.

Несколько дней спустя, 28 февраля, глава правительства Виши и министр внутренних дел сделали запрос в национальную полицию и канцелярию администрации полиции о местонахождении Романа Касева.

Тема: пересмотр решений о предоставлении гражданства.

Мое внимание привлекло дело Касева Романа, родился 18 мая 1914 г. в городе Вильно, зарегистрирован по следующему адресу: Ницца (департамент Альп-Маритим), бульвар Карлонн, 7.

Прошу сообщить мне все сведения о данном лице, которыми вы располагаете, в частности, адрес, по которому он проживает в настоящее время.

Заместитель председателя бюро № 15 Сиван{253}

28 июня того же года имя Ромена Касева в последний раз фигурирует в центральной картотеке национальной полиции в числе десяти евреев, находящихся в розыске{254}.

Мина не могла оставаться управляющей пансиона «Мермон», потому что евреям отныне было запрещено иметь свое дело, а на все их имущество накладывался секвестр. У нее не было денег на инсулин, она вынуждена была жить в своем доме на птичьих правах, как в гостинице{255}, так как собственница пансиона Людмила Едвабурк передала управление им другому человеку. Все эти обстоятельства подтверждает письмо госпожи Едвабурк, написанное на русском языке и пересланное Мине через Португалию. По-видимому, роль посредника или даже руководителя в этой критической ситуации играл Александр Павлович, возможно, муж Дины, который не был евреем{256}.

Между 4 и 8 июня 1940 года фронт Вейгана на Сомме был прорван, и немцы двинулись вперед по всем направлениям. После поражения правительство Виши покинуло Париж, и 14 июня совет министров собрался на заседание в Бордо, куда было эвакуировано летное училище Авора. Немцы, подписав с Петеном 22 июня в Ретонде договор о перемирии, присоединили к своей территории Эльзас и Лотарингию, северные департаменты передали под управление германского командования в Брюсселе, а то, что оставалось во Франции, было поделено на две демаркационные линии. В неоккупированной («свободной») зоне, а именно Виши, маршал Петен установил новый режим — так называемое французское государство.


Гари не мог смириться с мыслью, что Франция выходит из борьбы и власть в лице маршала Петена начинает сотрудничать с фашистской Германией. Называя себя неисправимым оптимистом, он признавал, что даже в эти мрачные дни не переставал верить в свою страну и не слишком удивился, когда в обстановке всеобщего хаоса и безволия вдруг раздался голос еще мало кому известного генерала Шарля де Голля, которого отныне французские коллаборационисты будут считать предателем.


Де Голль участвовал в работе Центра высшей общевойсковой подготовки. В 1938 году по заказу маршала Петена он написал книгу «Франция и ее армия». Но если в книге «На пути к профессиональной армии» (1934 год) де Голль выступал за создание профессиональной армии численностью в 100 тысяч человек и состоящей из шести мотострелковых и танковых дивизий, то в последнем своем труде он писал, что Франция уже не в состоянии вести оборону, потому что не обладает в отличие от Германии механизированными наземными и воздушными войсками. Германия еще до 1937 года создала Железную дивизию, кроме того, располагала танками и самолетами-бомбардировщиками, а для Франции время уже было упущено. Меморандум де Голля Петен воспринял со скептицизмом и раздражением. Когда генерал Гамлен доверил де Голлю командование четвертой бронетанковой дивизией, тот поделился с ним своими опасениями. Гамлен ответил, что они не имеют под собой оснований{257}.

Шестнадцатого июня 1940 года де Голль поднялся на борт эскадренного миноносца «Милан», который пришвартовался в Плимуте. Ранним утром он был в Лондоне и остановился в гостинице «Гайд-парк». Днем его принял Уинстон Черчилль. Вечером следующего дня он вернулся в Бордо на самолете, предоставленном в его распоряжение британским правительством. В аэропорту он узнал, что премьер-министр Поль Рейно подал в отставку, а президент Лебрен поручил Петену сформировать новое правительство. Обсудив сложившуюся ситуацию теперь уже с бывшим премьер-министром Пьером Рейно, де Голль в тяжелом настроении глубокой ночью нанес визит послу Великобритании во Франции сэру Рональду Кэмпбеллу и сообщил, что намерен ехать в Лондон. По распоряжению Рейно де Голлю передали 100 тысяч франков из тайных фондов, и утром 17 июня он вылетел в Лондон вместе с генералом Спирсом и лейтенантом де Курселем на борту того же самолета. Около полудня самолет приземлился в лондонском аэропорту.

После обеда де Голль вновь встретился с Уинстоном Черчиллем, изложил ему свои намерения, и тот незамедлительно предоставил в его распоряжение эфир радиостанции ВВС. Они решили, что следует обратиться с воззванием к французам, как только Петен попросит о перемирии. На следующий день в 18 часов по ВВС прозвучала знаменитая речь Шарля де Голля. Впоследствии де Голлю и Курселю стало известно, что декретом от 27 июля 1940 года, подписанным маршалом Петеном и Пьером Лавалем, они приговорены во Франции к смертной казни за дезертирство и организацию партизанского движения.

Ромен Гари, хамелеон

Уинстон Черчилль и Шарль де Голль.


Гари решил лететь в Великобританию со своими тремя товарищами, тоже сержантами. Они были молоды, еще не успели побывать на поле боя и, как и он, не желали смириться с поражением. Кроме того, Гари был евреем, а потому ему следовало как можно скорее покинуть Францию, где воцарилось вишистское правительство, а иммигранты-евреи уже были заключены в концентрационные лагеря. Если в 1945 году мир был шокирован, узнав о существовании лагерей смерти, то в Германии начиная с 1934 года ни для кого не являлось секретом, что местные евреи стали жертвой расистских нюрнбергских законов. Страна пережила «хрустальную ночь» — ночь погромов, а противников нацизма и евреев заключали в концлагерь в Дахау. Садясь в самолет, Гари со слезами на глазах думал о матери, старой больной еврейской женщине, которая теперь осталась совсем без средств к существованию…

Ромен Гари, хамелеон

Выступление де Голля 18 июня 1940 года на BBC.


Один из его товарищей провел в небе в общей сложности триста часов. Когда все заняли места для пробного полета, к самолету на велосипеде подъехал человек и сообщил, что Гари просят срочно подойти к телефону. Ромен сказал друзьям, чтобы испытательный полет проводили без него, сел на велосипед и поехал. Звонила Мина, которая среди военной неразберихи сумела наконец найти сына. Это был последний разговор Ромена с матерью…

Ромен Гари, хамелеон

Текст обращения де Голля от 18 июня.


Самолет Den тем временем поднялся в воздух, но внезапно загорелся и рухнул на землю. Погибли все, кто был на борту.

На телефонной станции в Мериньяке Ромен встретил сержанта Дюфура, выражение лица и поведение которого отличались одновременно развязностью и возмущением, — вероятно, прототип Мореля из «Корней неба».

Потом Гари долго бродил по базе в поисках самолета, чтобы улететь в Англию, но многие пилоты, стоило ему заговорить об этом, грубо отказывали. Трое из них даже пригрозили заявить на Гари, разбили ему нос и губу и вылили на голову банку пива. «Моя голова разламывалась от боли, я то и дело вытирал кровь со рта и из-под носа, меня постоянно тошнило».


Те, кто сочувственно относился к Гари, отвечали, что Франция продолжит войну в Северной Африке под командованием генерала Ногеса и лететь нужно в Марокко, а не в Великобританию. Но автоцистерна с горючим надежно охранялась сенегальскими солдатами.

Описывая это событие в «Обещании на рассвете», Ромен Гари изображает себя «одержимой марионеткой», говорящей голосом Мины Овчинской, и только потому он был полон решимости продолжить борьбу.

Вряд ли можно утверждать, что Мина Касев наказала сыну воевать в Англии после поражения Франции. Но Гари вообразил себе, что именно это и было. Возможно, он полагал, что может достойно почтить память матери, только несколько «подправив» действительность. Так создаются легенды. Тем не менее сохранилось недатированное письмо Мины к Ромену, которое раскрывает ее отношение к происходящему:

Дорогой мой, любимый Ромушка!

Благословляю тебя и клянусь, что ты меня не опечалил, не огорчил своим отъездом. Да ты никогда

меня не огорчал, наоборот, только радовал.

Будь тверд и мужествен.

Мама{258}

«Будь тверд и мужествен» — цитата из Библии, смысл которой в том, что Бог помогает лишь тем, кто хранит верность Закону. Этот завет Бога — «рак хазак ве-эмац» — передает Моисей, умирающий в двух шагах от Земли обетованной, Иисусу Навину, назначая его своим преемником{259}.

Будьте тверды и мужественны, не бойтесь, не ужасайтесь и не страшитесь, ибо Господь Бог твой сам пойдет с тобою и не отступит от тебя и не оставит тебя{260}.

26

Гари был согласен с мнением тех, кто полагал, что война продолжится в Северной Африке. Получив приказ лететь в Мекнес (Марокко), он немедленно отправился из Мериньяка в Саланку, где был уже вечером. Но выяснил, что торопился зря: в любом случае взлет запретили. Предыдущие приказы были отменены новым начальством, которое держало под контролем все полеты в направлении африканского континента. Двадцатого июня 1940 года на восходе Гари, по-прежнему убежденный, что действует по могущественной воле Мины и полный решимости защищать Францию, хотя она и не признала его своим гражданином, вместе с младшим офицером Делаво поднялись в воздух на борту Potez в надежде достигнуть Алжира. Если принять во внимание технические характеристики самолета, теоретически это было невозможно. Но Ромен твердо верил, что человеческая жизнь — произведение искусства, а его судьба должна воплотить, по его собственному выражению, happy end жизни его матери, и потому не сомневался в благополучном исходе предприятия.

Гари и Делаво взяли с собой две шины, которые можно использовать в качестве спасательных кругов в море, но дул попутный ветер, и друзья посадили машину на авиабазу Белого дома в Алжире. Через Оран и Фес добравшись до авиационного училища, которое было эвакуировано в Мекнес, они узнали, что французские власти в Северной Африке дали согласие на перемирие, поэтому полеты были запрещены.

Двадцатого июня 1940 года младший лейтенант Бернар Крузо, проходивший в училище стажировку, долго беседовал со своим командиром, который пытался убедить его не реагировать на обращение генерала де Голля, говоря, что Петен и Вейган не могут быть предателями и заслуживают доверия.

Бродя по старой части Мекнеса, Ромен познакомился в питейном заведении с польской официанткой и провел с нею ночь. С юмором вспоминая эту мимолетную встречу, он дважды написал фразу, повторенную через пятнадцать лет под пером Эмиля Ажара: «Я очень привязчив».

После этого Гари и один его товарищ отправились в Фес, пытаясь достать поддельное удостоверение консула Великобритании. Подобное мероприятие было очень опасным: его предъявителя в любой момент могли задержать, а потом судить военным трибуналом как дезертира или приговорить к смертной казни, но затея не увенчалась успехом. Тогда Ромен решил похитить самолет и попасть на Гибралтар, британскую территорию. Но и эта попытка завершилась бесславно: убегая от жандармов, он еле успел заскочить в проходивший мимо автобус. Ему нужно было попасть в Касабланку и скрываться там, ожидая судна в Англию. Не сомневаясь, что его будут искать военные патрули, он сошел с автобуса в особом районе Мекнеса — «бурсбире», окруженном укрепленным ограждением, где в публичных домах трудились тысячи проституток, и смешался с толпой военных. Ромен бесцельно бродил по улицам, прислушиваясь к звучащему в нем голосу матери.

Никогда ее присутствие не было для меня настолько реальным… Мать пользовалась моим крайним нервным истощением и подавленностью, чтобы занять всё свободное место… Признаюсь, я пытался вырваться из-под ее подавляющего присутствия, сбежать от нее в шумный, пестрый мир Медины{261}.

Нарушая устав, согласно которому военнослужащие не имели права оставаться в доме терпимости на ночь, Гари провел двое суток в притоне мамаши Зубиды — она разрешила ему «переночевать». Чтобы не вызывать подозрений и скрыть свой страх перед венерическими болезнями, он изображал ненасытного самца.

Можно представить, с каким тяжелым чувствам мы с матерью смотрели друг на друга. У меня вырвался жест покорности: у меня нет выбора, так что снова, правда, совершенно неожиданно, — будь что будет, я постараюсь сделать всё, что в моих силах. И, собравшись с духам, нырнул с головой в омут{262}.

К счастью, командир эскадрильи подполковник Амель не стал объявлять Гари в розыск ни как дезертира, ни тем более как вора, и преследования полиции прекратились. Гари вернулся в лагерь. Во всей этой суматохе он потерял кожаную куртку, которой очень дорожил. 5 июля 1940 года{263} Гари, хорошо выспавшись и приняв душ, снова сел на автобус до Касабланки. Там на площади Франции он встретил двух курсантов военного училища в Мекнесе — Жана Форсанса и Далиго, которые тоже пытались вырваться из Марокко в Англию. Есть две версии этого эпизода: одна из них изложена Роменом Гари в «Обещании на рассвете», вторая, куда прозаичнее, принадлежит Жану Форсансу{264}:

Далиго познакомился с курсантом Касевым, которого еще называли Роменом Гари. Касев владел польским и русским языками и благодаря этому выяснил, что переправка польских войск из Касабланки завершается на следующий день вечером.

Мы, мечтавшие продолжить борьбу, решили ехать в Касабланку, не думая о том, что может нас ждать 8 случае неблагополучного исхода дела. А риск был очень серьезный — только в 1962 году, выходя на пенсию, я увидел, что в моем деле лежала карточка дезертира. В Касабланке мы полдня проискали поляков, но, поняв, что всё бесполезно, решили вкусно поужинать и хорошо выпить в кафе «Рен Педок».

Выходя из «Рен Педок», мы столкнулись с большой группой польских пилотов в такой же форме, как и наша. Гари заговорил с ними по-польски и старался расположить их к себе, что оказалось не так уж трудно, учитывая, что те были пьяны. В темноте они долго не могли найти свое судно. Наконец им это удается, но с берега к нему вела только доска, а проход охранялся двумя французскими часовыми. Мы пробежали по этой доске и тут же затерялись на темной нижней палубе. Спотыкаясь о спящих, нашли себе место и уснули.

Назавтра мы были в море и увидели, что судно действительно предназначалось для перевозки польских летчиков. Вода и пища гарантировались, но туалетов, а тем более душа не было. Все отходы можно было сбрасывать в море.

На следующее утро судно уже стояло на якоре в Гибралтаре.

Оказалось, что английская эскадра, которая только что разбила французский флот при Мерс-эль-Кабире, стояла в открытом море: и Hood, и Resolution, и авианосец Ark Royal, и целая флотилия миноносцев, в том числе Keppel и Villox.

Тридцатого июня из Касабланки на Гибралтар вылетели два «Гленн-Мартина». Один из них благополучно приземлился в месте назначения, а другой сбила испанская ПВО, поскольку он случайно нарушил границу территориальных вод Испании.

Что же делать? — задумались беглецы, к которым успели присоединиться еще двое — Вайнштейн и Букийяр, прославившийся в битве за Англию. Пятого июля они решили продолжать путь в Англию{265} и сели на судно «Дель Пиас», груженное провизией, которое попутно возвращало на родину бесконвойных польских солдат. На борту наши друзья встретили других «дезертиров» из Франции: Шату, Жанти, Лустро, Мильски-Латура, Рабиновича, Шарнака, Стона и братьев Ланже. Гари пишет в «Обещании на рассвете» в память о Букийяре, павшем после своей шестой победы: «Его именем не названа ни одна улица в Париже, но для меня все улицы Франции носят его имя».

Их путь лежал по бурному морю и длился семнадцать дней. Судно едва уцелело во время воздушной атаки немцев. 22 июля оно по устью реки Клайд вошло в порт Гринок. Французам было непросто отделаться от своих польских товарищей по несчастью.

27

Англичане отправили Гари и его товарищей в Глазго, оттуда они должны были добираться до Лондона, где некто генерал де Голль — тогда это имя им ни о чем не говорило — собирал под свое знамя французов, отказавшихся сдаться врагу. На платформе Гари и его друзей встретили солдаты, которые отвели их в «Олимпия-Холл» — когда-то большой магазин, а теперь место встречи примкнувших к «Свободной Франции» солдат. Там царил полнейший хаос. Поддержать добровольцев приходили девушки из аристократических английских семей, одетые в военную форму. Гари не знал по-английски ни слова, но решил сыграть в шахматы с очень красивой англичанкой, которая в итоге поставила ему мат.

Затем их проводили в гостиницу «Сент-Стивен Хаус», где в июне 1940 года ненадолго останавливался Шарль де Голль. Он поселился в скромном гостиничном номере на берегу Темзы. Соглашения с Уинстоном Черчиллем позволили ему вскоре перебраться в более комфортабельное, а главное, более удобное жилище — в особняк в Карлтон-Гарденз. Генерал был слишком занят, чтобы принимать у себя простых солдат. В 1958 году в очерке «Человек, который был одинок, чтобы спасти Францию»{266} Гари писал:

Де Голль не мог позволить себе предстать в глазах окружающих обычным человеком — ему нужно было стать легендой. Политическая задача, которую он поставил, казалась невыполнимой, и он сам признается в воспоминаниях, что не раз испытывал соблазн всё бросить. Разве его не лишили родины, не приговорили к смертной казни? Кто еще был на его стороне, кроме нескольких тысяч добровольцев?

По воспоминаниям полковника Суфле, в действительности некоторые из них сначала отказались служить под командованием де Голля: «Я не понимал, почему мы должны идти на службу к какому-то бригадному генералу»{267}.

Восьмого августа 1940 года сержант Роман Касев вступил в ряды ВВС «Свободной Франции» под номером 30349{268}.

Новобранцы были направлены на крупную авиабазу Королевских ВВС{269} в Сент-Этане, под Кардиффом (Уэльс). Здесь ничего не происходило, летали они очень редко. В Сент-Этане Гари познакомился с Марселем Буазо, который преподавал 470 добровольцам математику, самолетовождение и навыки бомбардировки.

Восьмого июля 1940 года де Голль, опасаясь, что все его 200 французских летчиков рассеются в рядах ВВС Великобритании, обратился к ним с речью, навсегда врезавшейся в память Гари:

Немцы потерпят поражение, ибо они, обладая современной военной техникой, по уровню сознания граничат с варварами, а время варваров прошло{270}.

Только благодаря отчаянному упорству генерала де Голля британский генеральный штаб принял новый принцип организации Королевских ВВС, основанный на включении в их состав специальных французских подразделений.


В июле и сентябре Роман Касев, 1 сентября 1940 года в Веллингтоне возведенный в звание адъютанта, участвовал в рядах Королевских ВВС в двух ночных бомбардировках над территорией Германии на самолете Blenheim IV[22].


Наряду с 74 своими товарищами Гари входил в летный состав первой эскадрильи бомбардировщиков TOE 5, «Топик», располагавшей восемью Blenheim. При организации эскадрильи, 15 сентября 1940 года, Ромен Гари де Касев, как он тогда себя называл, стал пулеметчиком под командованием капитана Жана Астье де Вийята.


Первая эскадрилья бомбардировщиков «Лотарингия» была официально сформирована 24 сентября 1941 года приказом генштаба ВВС «Свободной Франции» в Великобритании. Командующий ВВС генерал Вален решил присвоить всем боевым единицам «Свободной Франции» названия французских провинций{271}.

«Лотарингия» стала результатом слияния первой резервной (сформирована в декабре 1940 года) и второй (с марта 1941 года) эскадрилий бомбардировщиков.

Одиннадцатого ноября 1941 года генерал де Лармина представил подразделение маршалу авиации Теддеру, командующему Королевскими ВВС на Ближнем Востоке, который взял его под свое командование. «Лотарингия» входила в 270-ю часть (крыло), включавшую три британские эскадрильи.

В административном, техническом и оперативном плане «Лотарингия» зависела от ВВС Великобритании. В начале августа несколько десятков бойцов «Свободной Франции», в том числе и Гари, перевели ближе к Лондону, на базу в Одихэме, где нашлось немало женщин, неравнодушных к «экзотике» французской формы. Время, свободное от тренировочных полетов, новобранцы проводили у своих любовниц, в кафе, на теннисном корте или в кино.


Через несколько недель Гари и его товарищей перевели в Эндовер. Там в течение двух недель он постигал науку управления бомбардировщиком Blenheim IV, в то время как полным ходом шла «битва за Англию», в которой он так и не принял участия. Еще одно «подготовительное» училище для французов было открыто в Кемберли. Здесь майор Оттенсузер, «папаша Шарль», как его называли, проходил со своими подопечными французскую военную подготовку и преподавал им азы английского языка{272}. Им всё приходилось учить заново: в Великобритании расстояния измеряли в морских милях, высоту — в футах, емкость — в английских галлонах, давление — в квадратных дюймах на литр. Два года спустя, при освоении уже американских самолетов, все цифры пришлось переводить в другую систему: морские мили — в сухопутные, английские галлоны — в американские{273}.

Здесь Гари вместе с товарищами под командованием Жана Астье де Вийята готовился к боям в Африке. Ему выдали форму цвета хаки, шорты и колониальную каску. Перед отъездом предоставлялся четырехдневный отпуск в Лондоне. Там «свободные французы» ходили в рестораны «66 Гровнор-стрит Клаб», «Вэлс Клаб», «Веллингтон», а ужинали обычно в «Лакокий», где на рекламном плакате было написано, что ресторан не закроется, даже если в него попадет бомба, что в этот период усиленных ночных обстрелов было неудивительно. Шла «битва за Англию». Немцы, поняв, что им не удастся захватить Британские острова, пытались сломить население еженощными бомбежками. Лондон стоял в огне, доки были разрушены. Но чем больше бомбили, тем крепче становились англичане. Собирая обломки, помогая раненым и гася зажигательные бомбы ночью, утром они шли на работу мимо развалин магазинов и разбросанных по улице товаров. Но никому и в голову не приходило мародерничать, даже подобрать пачку сигарет: чувство гражданского долга было очень сильно. Требование использовать электроэнергию не более двух часов в сутки соблюдали все.

Ромен Гари, хамелеон

Авианалет на Лондон 10 января 1941 года оставил огромную воронку на месте стоявшего здесь здания.


Встречая на улице военного во французской форме, англичане приветствовали его: «Да здравствует Франция!».

В «Обещании на рассвете» Гари рассказывает, как попал в женскую ловушку и стрелялся с польским солдатом в коридоре лондонской гостиницы. Об этом романтическом приключении ничего не говорится в его личном деле, и ни один из доживших до этого момента пилотов «Лотарингии» не помнит ни о чем подобном. Еще один выдуманный Гари случай, фигурирующий в романе «Ночь будет спокойной», произошел якобы в августе 1940 года. Возмущенный тем, что им не позволяют участвовать в боях до тех пор, пока не будут созданы специальные французские подразделения, он вместе с товарищами решил убить майора Шенвье, которого они считали ответственным за эту ситуацию. Приехав в Одихэм с инспекцией, Шенвье якобы согласился участвовать в тренировочном полете. Друзья сговорились разыграть неполадку двигателя, убить Шенвье и покинуть самолет, все объяснив тем, что, спасаясь, майор прыгнул с парашютом, который, увы, не раскрылся. По словам Гари, замысел не был приведен в исполнение: когда машина поднялась в воздух, Гари, на которого была возложена задача, передумал, едва увидев грязные босые ноги жертвы. В 1969 году эта история появилась на страницах журнала «Лайф»{274} с дополнительными подробностями: теперь Гари утверждал, что едва не попал под военный трибунал «за покушение на командующего одной из эскадрилий наших военно-воздушных сил».

Конечно, в деле Романа Касева нет ни слова об этом инциденте.


Боевая эскадрилья «Топик» стала первым подразделением, которое в 1940 году возобновило борьбу. Холодным утром 18 октября Гари сел в Глазго на борт теплохода «Эрандел Касл» водоизмещением в 17 000 тонн, принадлежавшего компании «Элдер Демпстер». Здесь, помимо личного состава эскадрильи, находились гражданские лица и пятьдесят шесть женщин, также вступивших в ряды вооруженных сил. На выходе из устья реки Клайд мимо судна пронеслась торпеда, но, к счастью, его не задела.

Гари плыл вторым классом. Теплоход сделал остановку в Гриноке, а на следующий день был уже в открытом море. Предстояли одиннадцать дней плавания по водам, в которых кишели немецкие подлодки. Несколько человек на борту носили аристократические фамилии: младший лейтенант Клод де Лярош, лейтенанты Ги и Морис дю Буарувре, капитан Астье де Вийят, лейтенант Пьер Тассен де Сен-Перез, лейтенант де Ламезаннев. Возможно, именно это обстоятельство побудило и Ромена Касева прибавить частичку «де» к своей фамилии. В Банги, куда они прибыли 15 февраля 1941 года, он вновь изменит имя, взяв псевдоним Гари де Касев.

В эскадрилье «Лотарингия» находили отражение самые разные взгляды на общество и политику. Здесь сошлись коммунисты, социалисты, монархисты. Юдофобские настроения присутствовали, но многих евреев-добровольцев, среди которых Жозеф Кессель, Бернар Строен, Пьер Луи Дрейфус, Пьер Мендес-Франс, Уолтер Левино, Бернар Берко, Жан-Клод Фишов, Ромен Касев, охотно принимали в ряды «Свободной Франции», и для остальных эта тема была постоянным поводом для юмора.

«Антисемитизм присутствовал только в виде шуток. Мы были участниками „Свободной Франции“, это было нашей единственной верой», — вспоминает Робер Бимон.

Уолтер Левино, также служивший в ВВС «Свободной Франции», пишет в своей автобиографической книге Cabin Boy:

Что это было — застенчивость, стыд, подозрительность? Мы никогда не говорили, что мы евреи. Известно, что французская армия традиционно отличалась антисемитизмом; не избегла этого и «Свободная Франция». В то время как вовсю шла борьба с нацизмом, в Лондоне, в кругах, близких к де Голлю, генеральный штаб по-прежнему называли «гетто», ведь там, по расхожему мнению, отсиживались одни евреи, укрывавшиеся от военной службы. К своему стыду, я, как и мои друзья-гои, тоже всегда говорил вместо «генштаб» «гетто» и не видел в том ничего предосудительного{275}.

Личный состав боевой эскадрильи «Топик» был очень разнородным: мужчины от восемнадцати до сорока пяти лет представляли все слои общества: инженеры, учителя, директора заводов, почтовые служащие, механики, чиновники. И если на земле четко соблюдалась субординация, то в воздухе пилотов эскадрильи связывал дух товарищества и братства.

В 1943 году по «Радио Париж» об участниках «Свободной Франции» говорили как о «сборище шпаны, растленных евреев, наемников, жаждущих платы и почестей». Поль Моран сожалел, что Шарля де Голля «окружают коммунисты и евреи»{276}, да и сам де Голль в 1940 году признал: «За меня выступают одни „понаехавшие“»…

Судно с французами сопровождали четыре эскадренных миноносца: эта мера была принята потому, что в последние дни немцы потопили несколько кораблей. Центром жизни на борту были девушки в форме, которые в затемненное время соглашались на романтические прогулки по палубе. По мере приближения к тропикам солдатам в колониальной форме становилось так жарко, что в середине дня они либо спали, либо ныряли в бассейн.

Когда темнело, Гари уединялся и думал о матери, у которой был рак желудка, жила на инсулине и при этом в любой момент могла быть арестована и депортирована во французский концлагерь. Желая доказать, что надежды, которые она на него возлагала, не были напрасны, он начал сочинять, но не отчет о боевых подвигах, а фрагменты эпопеи о польском Сопротивлении, действие которой разворачивалось в литовских лесах.

Ромен Гари поразил читателей «Цветов дня» историей с письмами, которые его мать якобы написала, когда уже знала, что обречена, и поручила подруге из Швейцарии регулярно отправлять их сыну после своей смерти. Ухаживавшие за ней Сюзанна и Сильвия Ажид действительно видели, как Мина, лежа в кровати, размашисто и неровно пишет карандашом послания Ромену в маленьких блокнотиках и хранит их в тумбочке. Она не сомневалась, что ее сын вернется с войны невредимым и станет великим человеком. Но история, по словам Сюзанны, была совершенно иная: наоборот, это Ромен заранее написал сотни недатированных писем на случай, если его убьют. О своей художественной выдумке он со смехом говорил так «Да, таким образом я заставил женщин всплакнуть!» Возможно, идею ему подсказал «Подвиг»{277}, один из девяти романов В. Набокова, написанный на русском языке. Главный герой Мартин Эдельвейс, верный, но неудачливый поклонник Сони, решает тайно проникнуть на территорию Советского Союза, где его наверняка ждет смерть. Но если вдруг это сомнительное предприятие увенчается успехом, он просит своего друга и соперника Дарвина, тоже отвергнутого Соней, посылать его матери открытки, которые он заранее заготовил, чтобы она не волновалась.

Как и романтик Мартин, герой книги, Гари искал себя. Он тоже дезертировал из французской армии и преодолел множество опасных препятствий, до того как примкнул к движению генерала де Голля и был готов встретить смерть лицом к лицу.

Самоотверженность Гари объяснялась омерзением, которое вызывало в нем крушение Франции. В «Цветах дня» он напишет:

Если бы не война, во Франции он наверняка жил бы тихо-мирно: праздновал бы День взятия Бастилии, призывал к соблюдению прав человека на собраниях Общества взаимопомощи. Июнь 1940 года сделал его ничтожеством, но он еще за что-то цеплялся, он надеялся, что всё ограничится танками. Желтая звезда, комиссариат по делам евреев и облава на зимнем велодроме, проведенная полицейскими во французской форме, его доконали. Это было вполне естественно. Он начал свое знакомство с Францией по книгам и долгое время только слышал ее издалека, как зов рожка в глубине леса. Даже получив французское гражданство, даже живя в Париже, он продолжал его слышать. Но звук внезапно оборвался. Он уже ничего не понимал. Он всматривался в лица настоящих, коренных французов, но и они, казалось, тоже перестали что-либо воспринимать.

28

Долго петляя по Атлантике и скрываясь от немецких подлодок и бомбардировщиков, судно с французами прибыло во Фритаун, столицу Сьерра-Леоне. В порту Такоради[23] началась высадка. Здесь находилась крупная военная база англичан с подразделениями для сборки и технического обслуживания самолетов.

Гари, весь в белом, ступил на землю Африки, которая пятнадцать лет спустя вдохновит его на написание «Корней неба». Офицерский состав расселили в бывшей итальянской гостинице «Бонанца», обедали в «Икойи Клубе» всего за фунт стерлингов.

Первого ноября французов отвезли в довольно комфортабельном вагоне с затемненными стеклами в Катерули, где повсюду росли пальмы, а вдалеке виднелись высокие голые, каменистые холмы на берегу Гвинейского залива.

После воззвания генерала де Голля 18 июня власти Чада, Камеруна, Конго и Убанги примкнули к движению Сопротивления, тогда как Западная Африка отказывалась к нему присоединяться. Чад, Убанги-Шари[24], Среднее Конго[25], Камерун под управлением Леклерка, Лармина и Феликса Эбуэ стали первыми свободными французскими территориями.

Настоящая военная жизнь началась 11 ноября 1940 года с торжественного построения в Апапе[26]. Казармой с походными кроватями стал большой цех. Младший лейтенант Робер-Анри Бимон, бывший студент Версальского летного училища, писал в своем дневнике: «Аборигены ходят полностью обнаженными — только три листочка спереди и еще несколько сзади. Не слишком заманчиво». Затем всё подразделение было переведено в Букуру, 15 км от Апапы, где младший офицерский состав, к которому принадлежал и Гари де Касев, разместились в бунгало, а старшие офицеры — на двух виллах. Бимон, заведовавший интендантской службой, ходил на рынок за цыплятами стоимостью три пенса (1,25 франка) за штуку и пополнял запасы истощившейся провизии.


Пятнадцатого декабря 1940 года французы прибыли в Майдугури, где на тот момент находилось лишь несколько европейцев. Солдат поселили в только что отстроенных просторных казармах, форма состояла из каски, рубашки и шорт, а аэропорт располагался в шести километрах от города. Приехавшие до них механики уже успели смонтировать по приказу подполковника де Мармье, причем без всякой инструкции, Blenheim, доставленные на базу в Такоради в разобранном виде. Летный состав прибыл в Майдугури на четырех самолетах. Организовывать тренировочные полеты было непросто, поскольку эскадрилья «Топик» располагала лишь несколькими аппаратами моделей Westland Lysander, Dewoitine 520 и Potez 29. Вскоре были дополнительно поставлены еще двадцать восемь бомбардировщиков Blenheim IV.

Экипаж Blenheim[27] состоял из пилота, штурмана-бомбардировщика и радиста-пулеметчика.


Полеты были очень тяжелыми: в первые дни несколько человек погибли. Механики работали и днем и ночью, порой не было запчастей, и их снимали с разбитых самолетов. Летчики отправлялись на задание без парашюта и спасательного оборудования, с ними отсутствовала всякая связь, а карты, которыми они пользовались, были весьма приблизительными. Самолеты Гари разбились еще на тренировочных полетах, и ему не грозило получить ранение. Экипажей было больше, чем машин. Поэтому он, как и его товарищи, большую часть времени бездельничал и разъезжал верхом в одиночестве по саванне.

На Рождество для поднятия боевого духа устроили вечер. Пели песни, читали стихи под аккордеон, а после антракта вниманию зрителей предложили скетчи. Под руководством унтер-офицера Дидье даже была поставлена музыкальная интермедия. Меню по военным временам впечатляло: тушеная говядина с овощами, жареная индейка, печеная картошка, капуста, морковь, шпинат, пудинг, десерт, кофе, алкогольные напитки. Кроме того, офицерскому составу полагались фасоль, грейпфруты, сыр и печенье. Многие добровольцы, которые из-за нехватки вооружения и запчастей были вынуждены сидеть на месте, задавались вопросом, что они здесь делают, когда их родители, возможно, умирают с голоду.


В январе 1941 года капитан Жан Астье де Вийят принял командование резервной группой бомбардировщиков № 1, в которую входили эскадрилья Blenheim, в 1940 году вылетевшая из Англии вместе с генералом де Голлем, и эскадрилья TOE 5, она же «Топик», ставшая второй эскадрильей Королевских ВВС. Первая эскадрилья находилась под командованием капитана Арно Ланже, базировалась в Форт-Лами и состояла из шести Blenheim и одного разведывательного Luciole. Второй эскадрильей командовал лейтенант де Сент-Перёз. Она базировалась в Майдугури и включала восемь Blenheim. В начале февраля подразделение переместилось к северу, в направлении Омионги, Кебира, Куфры, как воздушная поддержка войскам генерала Леклерка в противостоянии итальянцам, союзникам Гитлера. Завоевав в 1931 году пустынную Ливию, Италия теперь стремилась подчинить себе Чад, обширную зеленую, густо населенную территорию с озером.


В «Обещании на рассвете» Гари рассказывает, как однажды, маясь в Майдугури бездельем, он добился, чтобы ему поручили сопровождать самолеты, летевшие в Египет. Blenheim Гари, на котором он летел в Каир пассажиром с Робером Бимоном, чтобы освоиться, разбился в пустынной местности к северу от Лагоса. Пилот и штурман погибли, а Гари остался без единой царапины. Тридцать восемь часов пришлось ему провести в раскаленной кабине, спасаясь от насекомых и ожидая помощи. Робер Бимон весь год служил бок о бок с Гари, но не помнит этой истории. Вероятно, это миф воображения Гари, ассоциативно связанный с многочисленными авариями, унесшими жизнь не одного пилота. На самом деле разбился тогда лейтенант Кларон, а Сен-Перез и Бернар Барберон посадили самолет на «брюхо» и были вынуждены провести четверо суток в пустыне. После войны реальность и выдумка смешались, и в своих интервью Ромен Гари преподносил этот эпизод как действительно имевший с ним место. Гари восхищался Барбероном и по-настоящему с ним подружился: в эскадрилье «Топик» у Гари было только двое друзей — Поль-Жан Рокер и Бернар Барберон{278}.

После сражения под Куфрой три Blenheim были отправлены на технический осмотр на базу в Банги. Запчасти, боеприпасы, горючее, палатки, погруженные на судно в Браззавиле, с сентября 1940 года «сердце» «Свободной Франции», были на судне доставлены в Банги прямо через джунгли, увитые лианами, по реке Конго. Старший офицерский состав разместили в небольшом домике, младших офицеров — в бунгало. На этот раз им не повезло: за несколько дней разбились четыре экипажа, а единственный выживший летчик был тяжело ранен. Пилоты с других самолетов пили, танцевали и общались с населением Чада у Шари. Африканские пейзажи Форт-Лами, Банги, река Убанги и озеро Чад станут впоследствии местом действия «Корней неба» — книги, которую можно назвать первым экологическим романом Ромена.

Гари вместе с несколькими товарищами: Робером Бимоном, Полем-Жаном Рокером, лейтенантом Гирлеманном, младшим лейтенантом Бекаром, лейтенантом Грийе и лейтенантом де Старгембергом, бывшим вице-канцлером Австрии, покинувшим страну после аншлюса, был направлен в Банги{279} для воздушной защиты Blenheim и обеспечения безопасности. Этот город на зеленых холмах реки Убанги был столицей Убанги-Шари, в нем было довольно спокойно. Офицеры могли ходить в кино, играть на скачках в клубе «Банги Рок», получали льготные билеты в бассейн. В Банги постоянно жили французские семьи, которые охотно приглашали военных к себе на партию в бридж. Гари де Касев не входил в их круг. Он в это время наблюдал за происходящим и писал.

27 апреля 1941 года генерал де Голль прибыл в Банги на торжественное построение. Гари де Касев, который только за три дня до того стал младшим лейтенантом, с помощью трех местных девушек организовал вечер, сбор с которого должен был пойти в клуб «Банги Рок». Был приглашен и Шарль де Голль.

Спектакль «Надежда, 4° 5’ северной широты» состоял из шести картин. Единственным автором и исполнителем спектакля, «весьма напыщенного», по словам Робера Бимона, был Ромен Гари де Касев. Картины сменяли друг друга («Военные корреспонденты», «Выкуп», «Во мраке», «Пиршество воров», «Старинный замок», «Это было во Франции»), и Гари вдруг заметил, что зрители, как и Шарль де Голль, встречают спектакль ледяным равнодушием{280}. Дурное предзнаменование! Впоследствии Ромен Гари не раз пытался покорить сцену как драматург, но, к его большому сожалению, ему это так и не удалось.

29

Почта между Европой и Африкой работала плохо. В лучшем случае письмо адресату доставлялось через несколько месяцев. Однажды Гари получил письмо от Рене Ажида: Мина Овчинская 16 февраля 1941 года скончалась от рака желудка. Рене сообщил, что мать Гари повторно положили в клинику «Сент-Антуан» на улице Обер, где Ромен в последний раз видел ее перед отъездом из Франции. Ей сделали операцию, но это не помогло. Незадолго до смерти Мина написала отчаянное послание некой Надежде, о которой ничего не известно:

Надежда! Мне тяжело! Я больше так не могу! Приезжай!

Спаси меня, милая моя! Я больше не могу так! Подохну как собака, нос в дерьме и душа не на месте (зачеркнуто) в дерьме. Забери меня с собой, милая моя{281}.

Сильвия и Сюзанна были с ней до конца. Александр Ажид оплатил пребывание в клинике и похороны Мины. В последний путь Мину Овчинскую провожали пятеро: Белла и Эльяс Овчинские, их дочь Дина, Сильвия и Сюзанна Ажид{282}.

30

Утром 30 июля французы получили приказ ехать в Хартум, откуда английские войска должны были вступить в захваченную итальянцами Абиссинию. Для выполнения приказа не предпринималось никаких мер. Младший лейтенант Бимон приказал своим десятерым подчиненным: «Выкручивайтесь как хотите. Каждый возьмет ящик с провизией на неделю и отвечает сам за себя».

Бимон и Касев, приписанные к первой боевой эскадрилье, называвшейся теперь Free French Flight № 1[28], незамедлительно выехали с колонной в Хартум, где находилось их подразделение.

Из одиннадцати дней пути три они ехали по трассе Банги — Фор-Аршамбо и в результате превратились в форменных бродяг, неделю плыли на вельботе вверх по реке Шари, что течет по пескам и впадает в озеро Чад. С собой у Гари были только яблочные консервы — взять простой воды и хлеба он даже не подумал. Пришлось Бимону делиться. Им нужно было пересечь пустыню и экваториальные джунгли.

Ящики с консервами, хинином, запасы питьевой воды перевозились из Банги в Форт-Лами грузовым транспортом по трассе длиной в 1500 километров, проложенной по берегу озера Чад. Склад с провизией, горючим и ремонтные мастерские располагались на базе в Коро-Торо, где было сорок градусов. Чтобы попасть в Форт-Лами, путешественникам предстояло пересечь пустыню Джураб, представляющую собой зыбучие пески, в которых увязали грузовики.

Бимон охотился на антилоп, крокодилов, бегемотов, уток и цесарок. Это станет его лучшим воспоминанием об Африке. Гари же, напротив, кипел от возмущения и не мог смотреть, как безжалостно убивают животных.

На полпути кончилась чистая вода, пить пришлось из реки — и они заразились брюшным тифом. Бимон был привит от тифа и легко перенес болезнь. Гари из-за аллергии{283} прививку не сделал. По воспоминаниям врача эскадрильи, румынского еврея Бернара Берко, который, смешно коверкая французские слова, перед прививкой непременно спрашивал: «Уколоть тебя или не надо?», прививка была очень болезненной. После нее Берко приходилось выталкивать пациентов во двор, чтобы они не упали без сознания у него в кабинете.

В Форт-Лами Гари познакомился с охотниками, которые похвалялись убийством газелей, антилоп и слонов, некоторые из них хвастались охотой на ланей и буйволов. Глубокое возмущение Гари впоследствии выплеснется в роман «Корни неба», где эти впечатления станут основой сюжета.

Форт-Лами находился в настоящей пустыне. Там не было ни дорог, ни улиц, ни электричества, ни водопровода. «Вместо душа мы пользовались ведром, к которому была приспособлена сетка от лейки. Наш бой по утрам наполнял большую оплетенную бутыль водой и выставлял ее на весь день на солнце, а потом переливал нагревшуюся воду в ведро»{284}, — вспоминает Робер Бимон.

В «Обещании на рассвете» Ромен Гари рассказывает, как однажды во время бреющего полета над стадом слонов «Люсьоль», на котором он был пассажиром, задел за спину одного из животных:

отчего погиб и слон, и пилот. Пока я выбирался из-под обломков «Люсьоля», егерь изрядно отходил меня прикладом ружья; едва не убил, но его отповедь «вы не имеете права так обращаться с живым существом» еще долго звучала у меня в голове. За этот подвиг я удостоился двух недель гауптвахты…

Пилотам случалось вести самолет на бреющем полете, но Робер Бимон, который все это время был рядом с Гари, такого эпизода не помнит. Как не помнит он и истории с юной африканкой, больной проказой, на которой Гари якобы женился.

По словам подполковника Жана-Мари Пуликена, Гари, к большому удивлению своих товарищей, действительно был влюблен в молодую африканскую девушку и жил с ней в Форт-Лами. Но никто никогда не слышал, чтобы она была прокаженной.

Гари был недоволен собой. Однажды он подбрил волосы на два сантиметра, посчитав, как он объяснил Робберу Бимону, что у него недостаточно высокий лоб. Весь тот год, что они жили бок о бок, Гари никогда на рассказывал Бимону о своей семье. Большую часть времени он молчал, а на вопросы товарищей отвечал весьма уклончиво.

Летом Гари и Бимон воспользовались «самолетостопом»: британский Blenheim в три этапа доставил их до Хартума, города, стоящего на слиянии Белого и Голубого Нила. Оттуда друзья надеялись попасть на фронт в Абиссинию, но на базе Кордонз-Три под Хартумом узнали, что военные действия в Абиссинии завершены, а бомбардировочная эскадрилья «Свободной Франции» 17 августа вылетела в Сирию. В Судане Гари и Бимон посмотрели фильм в кинотеатре «Колизей», а потом на поезде доехали до конечной станции в Вади-Хальфа, что на египетской границе. На складе расположенной там базы они получили форменную одежду: две куртки цвета хаки с короткими рукавами, две поплиновые рубашки, брюки и две пары шорт — вся одежда была подогнана по фигуре. Кроме того, они купили себе замшевые ботинки на толстой каучуковой подошве, чтобы не обжечь ноги, ступая по горячему песку.

Добравшись на небольшом судне по Нилу до Асуана, путешественники еще нашли время осмотреть храм на острове Филе. В Асуане они сели на поезд до Каира и на следующий день перебрались через Суэцкий канал у Эль-Кантары, в то время как там вовсю кружили германские бомбардировщики. Так Гари и Бимон попали в Палестину, в то время являвшуюся подмандатной территорией Великобритании; далее их путь лежал в Тель-Авив, в потом — в Хайфу, где они провели целый день. После Хайфы они всю ночь тряслись в электричке, следовавшей по Иорданской долине, по плато Гауран, у горы Друзе, а 15 августа были уже в Дамаске. Независимость Сирии, объявленная в 1941 году генералом Катру, гарантировалась Великобританией после того, как войска «Свободной Франции» разгромили средиземноморский флот вишистского правительства.

После перемирия в Сен-Жан-д’Акр старые самолеты отряда «Лотарингия» были списаны и теперь стояли в ангаре в Дамаске. Это было настоящее кладбище самолетов, где не имелось ни необходимого оборудования, ни квалифицированных специалистов, но полковник Лионель де Мармье тем не менее пытался ремонтировать поврежденные машины своими средствами.

Одиннадцатого декабря 1941 года Гари сразила опасная форма брюшного тифа. На протяжении двух недель у него была страшнейшая лихорадка, и он находился между жизнью и смертью: язык покрылся язвами, открылось кровотечение, начался бред. Еще несколько недель Гари пролежал без движения в инфекционном отделении городской больницы в полубессознательном состоянии. Лечившие его врачи, капитан Гюйон и майор Винь, не гарантировали, что он выживет. К счастью, через четыре месяца, в июне 1942 года, Ромен пошел на поправку. Сначала его навестил в дамасской больнице Робер Бимон, а потом на несколько недель Гари отправили для восстановления сил в «Уинтер Палас» в Луксоре.

За время болезни Гари группа «Лотарингия» была переведена на базу Райяк, недалеко от Дамаска. Подразделение ВВС «Свободной Франции» получило от британских ВВС новые Blenheim, прибыли также новые пилоты, механики и их помощники вместо погибших. Командир «Лотарингии» генерал Вален дал двум эскадрильям названия «Мец» и «Нанси» (по просьбе лейтенант-полковника Астье де Вийята, который был родом с северо-запада Франции, где находятся оба эти города). В ноябре «Лотарингия» начала боевые действия против немецких войск маршала Роммеля на территории Ливии, которые продолжались до января 1942 года.

Пройдя медицинское обследование, Гари был признан здоровым и 9 февраля 1942 года получил приказ явиться на авиабазу в Райяке, где был назначен инструктором летчиков-наблюдателей. В гостинице «Хадри» он поселился вместе с Морисом Патюро и очень с ним подружился. Морису Патюро довелось слушать «Европейское воспитание» из уст писателя по первому рукописному варианту.

В Райяке не происходило ничего примечательного. Генерал Катру наградил аксельбантом всех пилотов эскадрильи «Лотарингия». Не хватало горючего, почти все летали на старых самолетах, и вплоть до 1942 года «Лотарингия» пребывала в бездействии.

Девятнадцатого июня 1942 года приказом майора Корнильона-Молинье Гари был временно переведен в Бейрут, в генштаб ВВС «Свободной Франции» в Западном Средиземноморье, а в сентябре 1942 года майор же представил его к повышению. Но генерал Вален по неизвестной причине выступил против, и Гари де Касев получил звание лейтенанта лишь в конце года — 15 декабря.

Двенадцатого августа 1942 года Гари де Касев был переведен во вторую эскадрилью береговой охраны «Нанси» в Райяке, базу второстепенного значения, предназначенную для технического обслуживания самолетов. Гари был присвоен номер 20{285}. Эскадрилья только что получила четыре новых Blenheim V, на протяжении пяти месяцев Гари был прикомандирован к базе в Сен-Жан-д’Акр. Он трижды вылетал на сопровождение других самолетов и на разведку средиземноморского побережья. На одном из облетов он заметил у берегов Кипра итальянскую подводную лодку, но не мог поразить цель, потому что по неосторожности заблокировал сброс бомб. Сильно уязвленный случившимся, Гари долго не мог простить себе оплошности.

В феврале 1980 года, за несколько месяцев до самоубийства, по поручению Мишель Мишель, хранительницы музея ордена Освобождения, Гари составил короткое предисловие к каталогу экспозиции «Сопротивление, депортация и освобождение под выстрелами». В нем он рассказал о рукописях, которые нашли после войны рядом с газовыми камерами:

В Освенциме или Треблинке нет надписей на стенах. Но теперь мы знаем, что даже в Освенциме, Бельзене и Треблинке писали — да, писали. На обрывках материи, на картоне, на туалетной бумаге, и авторы были обречены на смерть. «Литературе» редко свойственна подлинная значимость, если она не написана на языке страдания. А здесь писали те, кого скоро уничтожат.

В конце предисловия Гари от руки приписал фразу, которую Мишель Мишель предложила ему изменить:

В 1942 году в Средиземном море я не сумел потопить итальянскую подлодку. Может быть, этим я спас песню, стихотворение или любовное письмо. Дожив до зрелости, я понимаю, что эта непотопленная подлодка — может быть, лучшее, что я сделал за всю жизнь.

Ромен Гари приведет это горькое заключение к более приличествующему «Товарищу освобождения» виду:

Возможно, под бомбами, которые я сбрасывал на Германию в 1940–1944 годах, погибли новый Рильке, новый Гете, новый Гельдерлин. Но если бы всё можно было переиграть, я поступил бы точно так же: ведь Гитлер заставил нас убивать. И даже самое благое дело никогда не бывает безвредным. Пусть же дьявольское сплетение человеческого и античеловеческого наконец распадется!{286}

31

В сентябре 1942 года, после шести месяцев охоты за вражескими подлодками, ближневосточный штаб ВВС весь личный состав эскадрильи «Лотарингия» перевел в Великобританию{287}.

Авиаторов направили в Порт-Саид, и 12 ноября 1942 года в Суэце они погрузились на «Ордунию» — жалкое, заполненное народом суденышко, которое вскоре окрестили «Ордура» (франц. «отбросы»).

На борту уже находились югославские солдаты, два генерала и двести итальянских заключенных, которые сели в Бербере (Сомали). Судно следовало рейсом Аден — Момбаса — Мадагаскар — Диего-Суарес — Таматаве, после чего на пять дней зашло в Дурбан, где высадились итальянцы. Следом за «Ордунией» шли два судна с боеприпасами. Стояла невыносимая жара, на палубах таял гудрон, но не было ни кондиционеров, ни пресной воды, чтобы помыться. По воспоминаниям Марселя Буазо, офицера эскадрильи «Эльзас», посреди всего этого хаоса сидел Ромен Гари, как и все, в одних трусах, и с постной миной писал «Европейское воспитание» в школьной тетрадке. Каждый вечер он читал Буазо сочиненное за день и интересовался его мнением. То же Ромен проделывал и с Берко{288}. Интересно, что каждый слушатель думал, что Гари поверяет свои первые литературные опыты только ему.

Бернар Берко эмигрировал во Францию, потому что здесь признавали румынские дипломы. Работая в Париже участковым врачом-гинекологом, он заведовал теперь санчастью «Лотарингии», лечил такие обычные болезни, как насморк, бронхит, ангина, желудочно-кишечные расстройства, а также делал несложные операции. Англичане были удивлены, увидев, что Берко ставит банки, — этот терапевтический метод еще не был известен за Ла-Маншем. Берко, в свою очередь, поражался тому, что гонорея, которую ему никак не удавалось вылечить традиционными способами, полностью проходила после короткого пребывания в английском госпитале. Тогда британские коллеги показали ему пронумерованные склянки с желтым порошком — пенициллином, даже название которого было в те годы военной тайной.

Берко за словом в карман не лез. Однажды между ним и полковником Корнильон-Молине, таким же любителем перченых шуток, произошел следующий диалог:

— Ну, эскулап вы наш, чем занимались в мирное время?

— Вы же знаете, я доктор медицины. Был врачом-терапевтом, специализировался на акушерстве и гинекологии.

— Поди ж ты, и как вас занесло к летчикам? Здесь-то вы что делаете?

— Да всё то же самое, господин полковник: лечу, когда дела — п…ец{289}.

На самом деле до Бернара Берко врачом эскадрильи был какой-то дантист.

Иногда Ромен немного рассказывал о своих отношениях с матерью, потом снова о матери, как будто за пределами круга, в котором жили они двое, вселенная была пуста и безжизненна. «Мрачный, глубоко циничный скептик», — характеризовал его Марсель Буазо.


Обогнув мыс Доброй Надежды, судно бросило якорь в Кейптауне, в Южной Африке. Семейных офицеров посадили на «Эмпресс оф Кэнада», большой лайнер водоизмещением в 20 тонн, который шел через Фритаун на Гибралтар ночью. В Гвинейском заливе, неподалеку от Фритауна, теплоход потопила итальянская подлодка.

Несмотря на темноту, некоторые смогли прыгнуть в спасательные шлюпки. Экипаж сбросил на воду несколько плотов. Расталкивая друг друга, люди торопились покинуть тонущее судно. В конце первой ночи завязалась драка: плоты были перегружены, два из них могли перевернуться, и итальянские заключенные вынули ножи. Многие в изнеможении падали с плота и тонули, их тела тут же пожирали акулы: так погиб на глазах у своей жены Сюзанны лейтенант Поль-Жан Рокер. Видя, что женщину уже некому защитить, несколько человек пытались утопить и ее, чтобы освободить место{290}.

Сюзанна Рокер после войны вышла замуж за Грегуара Салмановица и стала одной из самых близких и дорогих подруг Ромена Гари. Он познакомился с ней в Бейруте во время операций в Восточном Средиземноморье. «Как сейчас вижу его на табурете у стойки. Он не пил и невозмутимо молчал. Сидел совершенно неподвижно, не поворачивая головы ни вправо, ни влево»{291}.


Еще один конвойный корабль, на котором переправлялась эскадрилья «Лотарингия», был торпедирован у Дурбана.

Суда приплыли к берегам Гибралтара 25 декабря, но и здесь никак не могли зайти в порт. Шесть эскадренных миноносцев, один авианосец и девять транспортных судов присоединили к конвою. Оставшиеся в живых из эскадрильи «Лотарингия» прибыли в Глазго 31 декабря 1942 года — вся дорога заняла у них 68 дней. Одетые в шорты и рубашки с коротким рукавом люди оказались на улицах, покрытых толстым слоем снега. Их собрали на базе в Кэмберли, неподалеку от Сэндхерста, и на протяжении месяца они проходили курсы переподготовки. Всё пришлось начинать заново: перед ними стояла задача освоить пилотирование и применение в бою нового Boston III — легкого цельнометаллического четырехместного бомбардировщика, выпускаемого на предприятиях американской компании «Дуглас» и работавшего на двух двигателях Wright Cyclone мощностью в 16 000 л. с.{292} И все же он не мог сравниться с американскими «летающими крепостями». Экипаж Boston состоял из пилота, штурмана, главного пулеметчика-радиста и второго пулеметчика. Пилот занимал место в отдельной кабине. Штурман сидел впереди и чуть ниже пилота, в защищенной плексигласом кабине в носу самолета. В его задачу входило определение местонахождения объектов, обеспечение нормального полета и прицела на бомбардировку. У него за спиной, прямо перед пулеметчиками, располагался бомбовой отсек. Второй пулеметчик лежал на животе спиной к пилоту и должен был выполнять его указания, не забывая, что то, что для пилота правая сторона, для него — левая. Пилот, штурман и пулеметчик могли переговариваться друг с другом лишь с помощью бортовой связи{293}.

Гари выучился на штурмана, в его функции входило давать указания пилоту на последнем этапе бомбардировки, чтобы он вел самолет с учетом отклонения от курса, вызванного воздействием ветра. Кроме того, именно штурман сбрасывает бомбы.


В Королевских ВВС состав каждого экипажа оставался неизменным. Вот почему, помимо индивидуальных занятий, предусматривались и групповые с целым экипажем. Кроме самолетовождения, курсантам преподавали английский язык, знакомили их с уставом ВВС Великобритании и проводили общефизическую подготовку.

Всякого, кто прибывал в Англию с намерением вступить в ряды ВВС «Свободной Франции» или Королевских ВВС, сначала с пристрастием допрашивали в Patriotic School, чтобы узнать их истинные намерения и убедиться, что он не сотрудничает с разведкой.

В апреле 1943 года переоснащенная эскадрилья «Лотарингия» была присоединена к Королевским ВВС и введена в состав второй тактической группы, находившейся под командованием маршала авиации Кэннингема (ранее он возглавлял тактическое подразделение в Ливии{294}) и дислоцировавшейся сначала в Вест-Рейнеме, а затем в Хартфордбридже{295} (графство Гэмпшир), на аэродроме в 60 км от Лондона, рядом с Кэмберли, где располагался пункт набора и подготовки бойцов «Свободной Франции»{296}.


Английское командование высоко оценивало ум и образованность Гари, его владение славянскими языками, познания в области права, но в центре подготовки летчиков-наблюдателей в Джерби (остров Мэн), где он в течение месяца проходил курсы повышения квалификации, инструкторы сочли его «недостаточно сведущим в области собственно авиации». По результатам итоговых испытаний инструктор Р. Роджерс вынес заключение, что курсант Гари де Касев достиг среднего уровня в ориентировании по картам и управлении оборудованием — часами, компасом с измерителем дрейфа.

The officer has made a very slow start, but has had additional instruction and has been brought up average standard. Will probably feel more at home in the French Squadron[29].

Гари не был отрекомендован на руководство боевой группой, но получил положительную оценку как бомбардировщик: Knows the job and does it well[30]. Английские инструкторы обучали французов бреющему полету для одиночных самолетов-бомбардировщиков.

Двадцать второго июля, по окончании интенсивного курса, эскадрилья «Лотарингия» была готова к бою. Ее самолеты вылетали на боевое задание и днем и ночью, осуществляя бомбардировку как на большой, так и на малой высоте.

Непосредственно перед боем механики устанавливали на борту машин бомбы, а офицер разведки давал последние указания штурманам экипажей.


Шестого сентября 1943 года эскадрилья прибыла на базу в Хартфордбридже, где были спартанские условия жизни. Авиаторов разместили в «ниссанах» — полуцилиндрических бараках из шифера, поставленных прямо на земле и напоминавших огромные бочки, которые распилили пополам. В одной из таких «комнат» жил Гари вместе с Пьером-Луи Дрейфусом (военный псевдоним — Дельмас). Из мебели у них было лишь самое необходимое: две койки, небольшой стол, два кресла, стул и дымная печка, — но зато была ванная с горячей водой! Ночи напролет Ромен сидел за столом в летной куртке и ботинках, работая над книгой, в которой видел свое завещание.

Часам к четырем утра он брал велосипед и отправлялся в столовую погреться за чашкой чая в ожидании вылета.

Гари летал в составе отрядов из 12,24 и 36 Boston, которые выступали строем по шестеро, так называемыми «боевыми ящиками» — один самолет впереди, двое чуть дальше по бокам так плотно, что почти задевали его корпусом; аналогичным образом выстраивались три самолета под ними{297}. Все решения принимал штурман первой из 12 или 24 машин; остальные лишь следовали его указаниям вплоть до начала бомбардировки, когда командир эскадрильи по рации отдавал приказ всем боевым единицам одновременно сбросить бомбы. Эскадрилья пересекала Северное море и Ла-Манш, касаясь брюхом гребня волн. Под огнем трассирующих пуль и зенитной артиллерии самолеты у берега Франции резко взмывали ввысь над отвесными скалами Пикардии{298}. Затем они вновь переходили на бреющий полет в 100 м над землей со скоростью 400 км/ч, чтобы избежать пеленгования и атаки вражеских истребителей. В случае поражения самолета прыгнуть с парашютом было невозможно. Самолеты, летевшие первыми, сбрасывали бомбы замедленного действия, которые взрывались приблизительно через 12 секунд после удара о землю. Остальные самолеты отряда, приблизившись к цели, взмывали на 300–400 м вверх и уже оттуда в свою очередь начинали обстрел. Потом они вновь снижались, готовясь к возвращению и постоянно меняя направление, дабы свести к минимуму возможность перехвата. Все эта операция была крайне опасной.


В начале июня 1943 года личный состав эскадрильи перевели на машины Boston N. Это был великолепный мощный двухмоторный самолет-бомбардировщик производства компании «Дуглас» серии А20 типа № А. Он был оснащен более тяжелым вооружением, прицельным устройством Mark XIV, магнитным компасом, гироскопом и мог нести до тонны бомб. Boston IV использовался главным образом для бомбардировки портовых и железнодорожных сооружений, мостов, авиабаз, складов боеприпасов, электростанций, танковых дивизий, а также складов секретного оружия — баллистических ракет «Фау-2», разработанных Вернером фон Брауном, которые были обнаружены благодаря данным разведки, действовавшей на оккупированной части Европы.

В апреле 1943 года командование «Лотарингией» было передано подполковнику Анри де Ранкуру, тогда как капитаны Шарбонно и Ив Эзанно назначались командующими эскадрильями «Мец» и «Нанси». На опасные задания французы вылетали всё чаще.

Ромен Гари, хамелеон

Boston IV.


За час до вылета Boston с составом экипажей, перечисленных в вывешенном на стене приказе о боевых действиях, проводился инструктаж в отдельной комнате.

Каждый член экипажа получал точную информацию о характере задания, курсе, типе атакуемого объекта, составе боевой группы. Особенно подробные и сложные указания получали штурманы. Завершал всё общий сбор, на котором пилот ведущего самолета сообщал о цели операции, ее тактическом и стратегическом значении, указывая, как следует действовать в аварийной ситуации, уточнял время вылета, начала бомбардировки, а также возвращения на базу. Офицер-метеоролог давал прогноз погоды. И наконец последнее требование — на случай плена вынуть из карманов всё, даже завалявшийся билет в кино или жетончик метро.

Во всю стену в штабе висели карты и таблицы, на которых отмечались указания по ведению бомбардировок, пароли и так называемые «цвета дня» — «цвета ракет, которые необходимо выпустить, заходя в воздушное пространство Великобритании». Эти «цвета дня» дадут название роману Гари, вышедшему в свет в 1952 году.

На аэродроме одни авиаторы, встав лицом к колесу машины, принимали меры, чтобы во время операции «не намочить со страху штаны», другие ежесекундно смотрели на часы, а члены экипажа занимали свои места и проверяли правильность работы приборов. За несколько минут до взлета, когда уже заводился мотор, штурман, стараясь не показывать, что боится — на борту Boston основная опасность грозила именно ему, — выкуривал последнюю сигарет) и забирался в кабину. Сердце бешено колотилось, руки-ноги дрожали. Машины выруливали к взлетной полосе. Загорался зеленый свет — сигнал вылета.

Самолеты парами выкатывались на взлетную полосу с интервалом в 15 метров. Пока машины не поднимались в воздух, членам экипажа трудно было дышать. Пилот сообщал, что взлет произведен и он убирает шасси. Самолеты группировались по шесть и строились в «боевой ящик». Ведущий брал курс на цель. На задании было запрещено разговаривать, чтобы не быть обнаруженными вражескими радиолокаторами, которые по другую сторону Ла-Манша день и ночь отслеживали воздушные маневры над Великобританией. Стоило кому-то нарушить запрет, как из рации рявкал диспетчер: «Заткнитесь! Чтоб вас!..»


Соединения Boston — каждое крыло состояло из трех групп по 12 или 20 самолетов — выполняли тактические операции. Они атаковали танки, войсковые подразделения, склады боеприпасов, укрепления, железные дороги, автотрассы, вокзалы. О начале бомбардировки штурман ведущего самолета объявлял: «Внимание: три, два, один, пошли!»

Наиболее опасными были операции, осуществлявшиеся на небольшой высоте. Самолет, летевший в десяти метрах от земли, становился удобной мишенью. Он сбрасывал бомбу, и остальные машины подлетали к этому месту всего лишь через несколько секунд после взрыва. Личный состав «Лотарингии» умел также ставить дымовую завесу на случай высадки в Нормандии. На борту в отсеке вместо бомб помещались огромные дымовые снаряды. Чтобы ядовитый черный дым распространился вокруг, требовалось лететь, почти касаясь брюхом волн. В D-Day («День Д») дымовая завеса простиралась от Котантена до западных предместий Кана.

Приближаясь к французскому берегу, пилоту приходилось маневрировать, чтобы не попасть под удар черно-оранжевых шаров зенитной артиллерии, вражеской противовоздушной обороны. Штурман сообщал, в скольких минутах находится цель. Наконец он объявлял: «Люк открыт», — и давал пилоту указание лететь прямо по курсу. По окончании бомбардировки люк закрывался, самолеты разворачивались и возвращались на базу. Механики стояли у посадочной полосы и с тревогой вглядывались в небо. После приземления механик осматривал машину с помощью обычной лампы и, даже если обшивка в нескольких местах была прошита пулями, за несколько часов приводил в порядок, невзирая на погодные условия. Если экипаж не возвращался с задания, слез можно было не скрывать.

Журналы полетов погибших закрывались, койки в «ниссанках» пустовали, а вещи аккуратно складывались в мешки и возвращались на склады Королевских ВВС. Оставшиеся в живых пребывали в состоянии эйфории и охотно отвечали на вопросы Жанетты Масиас, intelligence officer[31] эскадрильи «Лотарингия»; перед каждым стояла a nice сир of tea[32] и — верх роскоши в голодные военные годы — яичница-глазунья. По случаю возвращения даже слагались стихи.


Если операция проходила успешно, англичане называли ее a piece of cake[33]. Некоторые, посадив самолет, набирали землю в пригоршни и начинали ее целовать, выражая этим радость, что остались живы. Переодевшись в парадную форму, все шли в столовую. В баре не умолкали разговоры: летчики анализировали каждый этап операции и в конце концов отправлялись отсыпаться. Только Гари и Кессель долго не ложились спать — они сидели и часами разговаривали. Теперь до следующего задания Ромен мог писать до изнеможения, отводя на сон всего три-четыре часа в сутки.

Летчик-наблюдатель эскадрильи «Лотарингия» Пьер Мендес-Франс[34] вспоминал, как однажды провел неприятный вечер в компании майора Горри (он же Мишель Фурке), Жарета, Столова, Ланже и Гари де Касева, который тогда только что прибыл на базу. Мендес-Франс{299} недолюбливал Гари, а тот, в свою очередь, охотно всем рассказывал, как Мендес-Франс однажды безуспешно пытался соблазнить за завтраком хорошенькую девчонку.

Пьер Мендес-Франс в отличие от Гари не верил в сепаратный мир, но согласился с ним, что стабилизация положения на фронте была бы губительна. Гари заявлял, что «эта мысль не давала ему спокойно спать», и Мендес-Франс комментировал: «Тут я снова понимаю, что он говорит серьезно».


Двадцать пятого января 1944 года Пьер Мендес-Франс был направлен в Алжир. Заменявших его Гари и Ланже назначили главными в одном из «боевых ящиков» из шести Boston, летевших вместе с 12 самолетами королевских ВВС для выполнения боевой операции на территории Франции. Задача заключалась в бомбардировке военных объектов в лесном массиве Эскедр, в 10 км от Сент-Омера. По свидетельству очевидца событий Франсуа Броша, отряд должен был подлететь со стороны моря к Пикардии, взять курс на немецкие ракетнопусковые установки и уничтожить их{300}.

Заметив ближе к правому краю большие дождевые облака, штурман объявил: «Мы пересечем Ла-Манш не там, где было объявлено на инструктаже, а у туке» — разница приблизительно 6,5 км.

Когда небо прояснилось, а самолеты были всего в 15 км от цели, воздух вдруг прочертили разноцветные трассирующие пули, а со всех сторон красно-черным снегом полетели зенитные снаряды 88-го и 105-го калибра. Казалось, последняя минута перед началом бомбардировки длится вечность. Наконец ведущий самолет сбросил первые бомбы. Bombs gone![35] И тут в кабинах Гари и Ланже полопались стекла.

Истребители, прикрывавшие отряд, вдруг исчезли. Ведущий, сбросив бомбы, развернулся, набрал высоту и взял курс примерно на Амьен. Приблизившись на своих Boston, Соммер и Аллегре увидели, что раненый Гари потерял сознание, сполз с сиденья и сидел, «согнувшись вдвое и наклонившись вперед. Раз или два он поднимал голову, но она снова падала. В кабине пилота только окровавленное лицо: с него сорвало очки, на лбу и на веках — осколки лобового стекла. Самолет летел без управления»{301}.

«Гари, бедняга! Думаешь, он мертв?!»{302} Даже ничего не видя, Арно Ланже не оставлял мысли о бомбардировке. Контроль самолетом временно взял на себя пулеметчик Рене Боден, который остался невредим. Аллегре во главе группы из четырех Boston, которая вся пострадала, пересек Ла-Манш у Дила, к северу от Дувра, самолеты перестроились и надеялись сесть на запасной аэродром в Хоукинге. Совсем недалеко от Хартфордбриджа окровавленный Ланже, ослепленный обломками плексигласа, которые буквально приклеили ему веки к роговице, попытался посадить самолет. Гари тем временем пришел в сознание, выпрямился и сообщал товарищу высоту, чтобы тот мог направить самолет к посадочной полосе. Диспетчер давал ему heading: «Two two five… two two zero… two two five… left… left…»[36]{303}

Их самолет то приближался, то отлетал от посадочной полосы. Внизу на красном грузовике кружили пожарные, в любой момент готовые действовать. Наконец шасси стукнулось о землю, самолет подпрыгнул, выровнял ход и затормозил поперек посадочной полосы. К разбитому самолету примчалась машина скорой помощи. Гари и Ланже на носилках перенесли в машину и отвезли в санчасть к Бернару Берко, который сам однажды добился разрешения слетать в качестве пулеметчика, чтобы прочувствовать состояние авиаторов во время выполнения задания. Гари был ранен в живот, осколок снаряда пробил его парашют, разорвал ремень, распорол комбинезон и застрял под кожей. В результате осталась большая гематома, а Гари потерял много крови{304}. У Ланже были очень серьезно повреждены лицо и глаза. Раненых положили в госпиталь, и врач не давал никаких прогнозов.

Пять дней спустя полковник Анри де Ранкур, передавая командование майору Горри{305}, прощался в столовой с офицерами эскадрильи. Вдруг вошли Берко и Гари; они вели Арно Ланже, у которого всё лицо было перевязано бинтами, а глаза закрыты темными очками с толстыми стеклами. Ему дали отпуск на несколько часов. Оставшись один, полковник оперся о стойку и заплакал{306}.

Подвиг Гари и Ланже не остался незамеченным: «Получив ранение, они тем не менее провели бомбардировку и вывели отряд с вражеской территории по правильному курсу». Через несколько дней к чудом выжившим авиаторам пришли репортеры ВВС, а после их визита в «Ивнинг стандард» появилась статья о двух французских летчиках. 20 ноября того же года на базу в Хартфордбридже, куда вернулся Гари, пришла поздравительная телеграмма из Карлтон Гарденз от Шарля де Голля: лейтенанты Ромен Гари и Арно Ланже были награждены крестом «За боевые заслуги» с бронзовым пальмовым листом и крестом Освобождения{307}.

32. Лондон

После тридцати вылетов — «серии операций» — летчик награждался крестом за боевые заслуги и шесть недель мог не подниматься в небо. Авиаторам регулярно предоставлялся отпуск, которые они проводили в Лондоне, расположенном в часе езды от базы на поезде.

В британской столице французские летчики навещали своих «крестных» и временных любовниц, развлекались в любимых заведениях. Гари и Берко брали отпуск одновременно и в Лондоне жили на одной квартире. Одиноких женщин было много — их мужья или ушли на фронт, или томились в лагерях, так что французов всегда ждал теплый прием{308}.

Одна из таких — бельгийка — доставила лейтенанту Гари немало хлопот. Он только что продал авторские права на «Европейское воспитание» одному английскому издательству за 800 фунтов стерлингов. Узнав об этом, его подружка заявила, что беременна. Растерявшись, Гари пошел советоваться с Берко, который предложил ему свои услуги врача, чтобы прояснить ситуацию, Гари предпочел замять дело. Это стоило ему 300 фунтов.

Другая любовница и вовсе чуть не отправила лейтенанта Гари де Касев (теперь, впрочем, он называл себя просто Гари) под военный трибунал. Они планировали встретиться, но она написала ему, что приезжать не стоит, так как «скоро у нас высадятся англичане» — по-французски это выражение означает «месячные». В британском цензурном комитете тонкостей французского языка не знали и решили, что это шифр, который передает секретные сведения о перемещениях войск — в это время союзные войска бомбили Италию. Гари пришлось долго объяснять вызвавшему его на беседу британскому командиру, что фразу нельзя понимать буквально и она никоим образом не относится к театру военных действий{309}.

16 мая 1944 года лейтенант Гари вышел из госпиталя, не вполне оправившись от ранений. Он был «выведен из боевого состава войск по состоянию здоровья»{310} и назначен секретарем генштаба. К этой должности его представил генерал Корнильон-Молинье, поскольку у Гари было юридическое образование, знание английского, немецкого, русского и польского языков, а для большей убедительности он еще указал в анкете, что окончил факультет славистики в Варшаве. Конечно, туда он никогда не поступал, но кто мог это проверить, а те, кто хотел использовать его знания иностранных языков, предпочли бы видеть в них результат упорной учебы, а не случайного стечения обстоятельств. Как всегда, чтобы добиться положения в обществе, к которому он стремился, ему приходилось мгновенно приспосабливаться к ситуации.

В Карлтон Гарденз, где располагался штаб генерала де Голля, в задачу Гари входил и учет документации по эскадрилье «Лотарингия», по награждениям и продвижениям по службе. Теперь он служил в столице, работал в кабинете в Кенсингтоне рядом с Гайд-парком и мог любоваться изящными домами, покрытыми белой штукатуркой, лакированными дверями и медными молоточками, начищенными до блеска, викторианскими особняками с великолепными колоннами, тенистыми улочками, на которых когда-то были конюшни, теперь переоборудованные в квартиры.

33

Лондон находился под обстрелом самоуправляемых снарядов «Фау-1» и «Фау-2», развивавших скорость 400–500 км/ч. Рушились целые кварталы. Королевские ВВС и ВВС «Свободной Франции» наносили ответные удары в ожидании высадки союзных войск в июне 1944 года. В Лондоне французские летчики часто ходили на evening party. На одной такой вечеринке журналистка Лесли Бланш, пользовавшаяся большой известностью в литературных кругах и вхожая в высший свет столицы, обратила внимание на незнакомого молодого человека, который двигался, «словно медведь, вставший на задние лапы»{311}.

В тот вечер Лесли очаровали ярко-голубые глаза, черные волосы и русский акцент этого красиво сложенного парня. Гари держался в стороне и с грустным видом поглощал соленый миндаль под встревоженным взглядом хозяйки дома — в конце концов она отобрала у него чашку с этим редким в военное время лакомством.

Лесли Бланш вела колонку в журнале «Вог». Известный издатель Джон Мюррей, чьи предки печатали еще произведения лорда Байрона, заказал ей книгу о четырех женщинах, влюбленных в Восток, после которой Лесли проснется знаменитой. Кроме того, в начале 30-х гг. в прессе публиковались ее репортажи из многочисленных поездок в Россию и на Кавказ. С детства у Лесли была одна страсть: восточноевропейские просторы.


Ромена Гари и Лесли Бланш представили друг другу. Она заметила на подбородке у Ромена шрам, заставлявший его криво улыбаться, обнажая неровные зубы. Молодые люди обменялись парой слов на русском языке, и они решили всё. Доя слуха Лесли не было ничего слаще, чем русская речь. Этой женщине было чуждо английское пуританство — для нее не существовало запретных тем. Лесли была привлекательной блондинкой с нежным цветом лица и изысканными манерами, но, несмотря на все путешествия, ее представления о славянских странах заметно отличались от того, что знал о них Гари.


Лесли родилась в 1903 году и в четыре года уже читала. До десяти лет ее образованием занимались родители, достаточно состоятельные, чтобы не работать, и жившие в окружении книг. Элегантная и утонченная мать подарила маленькой Лесли «Оливера Твиста» с иллюстрациями Джорджа Крукшенка со словами: «Постарайтесь понять, что здесь написано». Несколько лет спустя Лесли уже декламировала стихи Байрона, Блейка, Лавлейса. В том числе строки, восхитившие Гари: But at ту back I always hear / Times minged chariot hurrying near[37].

К религии родители Лесли относились равнодушно и не придавали значения условностям, хотя и были помешаны на элегантности. Марта, мать Лесли, например, полагала, что у платья непременно должна быть нижняя юбка из тафты, потому что она красиво шуршит, а зонтик должен быть только шелковым. Отец заказывал туфли у лучшего лондонского обувщика. По воскресеньям он водил дочь в музей или картинную галерею, потом они гуляли по старым грязным улочкам Лондона, которые описывал в своих произведениях Чарльз Диккенс, чем вызывали негодующие восклицания nanny (няни) Лесли: «Это преступление — так воспитывать друг друга».

Главным мужчиной в жизни Лесли, которого она безумно любила с детства и который во многом определил ее судьбу, был тот, кого в своей великолепной биографии Journey into the Mind’s Eye{312} она назвала Путешественником. Загадочная личность. Он был другом семьи, всегда приходил без предупреждения, с массой подарков, а через какое-то время вновь исчезал, не сказав куда. Никто не знал, на какие средства Путешественник живет. Может, он служил в разведке? Он был из России, но у него были монгольские черты. Маленькой Лесли он рассказывал, что родился «в богатых черноземных степных краях Сибири». У него не было определенного места жительства, он вечно куда-то ехал, нагруженный сундуками и чемоданами.

Лесли жила им одним: в шесть лет она написала Путешественнику свое первое любовное послание: Please come back I love you, I love you sincerely[38]. Она ждала его из бесконечных странствий, а когда он, едва приехав, вновь собирался в путь, умоляла взять ее с собой. Из Вены, Москвы, Парижа Путешественник посылал ей открытки, гувернантка Лесли находила их неприличными: например, репродукцию картины Фрагонара «Приподнятая рубашка» с надписью на обороте: Miss you, miss[39]. Приезжая в гости, он привозил ей дорогие подарки, словно не ребенку, а любимой женщине: золотую табакерку, голубое яйцо с инкрустацией из бриллиантов, икону, самовар. Сидя в стенах волшебной розовой комнатки, которая была ему много милее гостиной, где беседовали взрослые, он пел Лесли песни, рассказывал русские сказки, говорил об обычаях своей родины. Дымя самокруткой, набитой махоркой, однажды он признался, что казаки, турки-башибузуки и курды постоянно насиловали женщин.

Несмотря ни на что, Лесли продолжала лелеять мечту сесть на транссибирский состав вместе с Путешественником и проехать всю Россию. Мысль достичь пределов страны, где луну над снежными просторами и сани с бубенцами сменяют караваны верблюдов, никогда ее не покидала. Сколько раз она представляла, как наконец увидит Курск, Нижний Новгород, Иркутск, Бухару, Владивосток.

Но юность Лесли провела, закутавшись в одну из шалей своей обширной «шалотеки», как она выражалась, в комнатке, завешанной картинами, заставленной горшками с геранью и дурманом, заваленной книгами и музыкальными партитурами, а посреди всего этого стояла широкая золоченая кровать с зеркалом. Здесь она сидела. В романе «Леди Л.», посвященном Лесли, Ромен Гари во всех деталях описывает эту комнату: кальян, вышитые подушки и ширмы XVII века, оклеенные русскими игральными картами из особой колоды.

Большую часть времени Лесли проводила за рисованием изысканных и ироничных вариаций викторианских литографий, на которых изображались животные или сентиментальные сюжеты.

В семнадцать лет в объятиях Путешественника она стала женщиной. За неимением Транссибирского экспресса это произошло в купе скорого поезда Париж — Дижон. После этой тайной вылазки Лесли не испытывала никаких угрызений совести, ведь, как справедливо заметил Путешественник, она была «совершенно аморальна» в этом отношении. У нее будет еще много мужчин, встреченных в поездках по России, Кавказу и Азии.

В своей автобиографии{313} Лесли Бланш пишет о том, какую свободную жизнь вели англичанки во время войны.

Путешествуя по Турции, Сахаре, Ближнему Востоку, Центральной Азии, Кавказу, она будет очарована своеобразием этих арабских, мусульманских культур.

Ромен Гари, хамелеон

Ромен Гари в отпуске с Лесли Бланш на пороге дома Сент-Леонард-Террас.

Collection Lesley Blanch D. R.


День своего знакомства Лесли и Ромен решили завершить по причине сильных бомбежек в клубе, расположенном в подвальчике: там пили вино, купленное на черном рынке, и царила «горячая атмосфера». Гари терпеть не мог спиртных напитков и в тот день тоже не пил. Неприязнь к вину распространялась у него и на тех, кто его употреблял. Может быть, эта фобия возникла у Ромена как реакция на пьяниц-поляков, которых он наблюдал на улицах Вильно и Варшавы?

Гари было 30, Лесли — 41. Она была красива, весьма эксцентрична и меняла любовников как перчатки. В клубе они танцевали, а потом поехали к ней в бывшую деревушку Челси, в домик XVIII века, располагавшийся на Сент-Леонард-Террас, 32, который она снимала у Оливье Уорсмера{314}. Два дома, где она жила раньше, были разрушены при бомбежках — погибло почти всё, кроме скромной печки-керосинки, золоченой кровати, дивана в стиле Людовика XVI и роскошного барочного стола с мраморной крышкой. Перед домом, напротив парка Королевского приюта{315}, имелся крохотный садик. Решетки от него переплавили на военные нужды, и теперь ограждением служила натянутая на колышки веревка. Лесли охотно сдавала свой дом друзьям, которые называли его «приютом любовников». Здесь встречались молодая художница Эдна Бокс, которая была замужем за банкиром, и офицер канадской армии Марстон Флеминг. В 30-е годы Эдна вела бурную жизнь: была владелицей поразительной коллекции очаровательных халатов и писала утонченные картины в стиле наив, которые потом дарила своей близкой подруге Лесли. В итоге Эдна развелась с банкиром и вышла замуж за Флеминга. Он был красив, высок, белокур, строен — Ромен видел в нем образец мужественности, вроде Гарри Купера или Лесли Говарда. Марстон и Эдна Флеминги (Эдна подписывалась псевдонимом Иден Бокс) поселились на Кью-бридж в великолепном доме XVIII века и несколько раз в год устраивали у себя пышные parties[40]. Когда Ромен и Лесли приобретут несколько домов в городке Рокбрюн, Флеминги часто будут наведываться к ним в гости.

После первой совместной ночи Гари вернулся на базу. Вскоре ему пришла открытка с изображением Фауста и Маргариты, на обороте которой Лесли писала: «Дорогой Ромен, я вовсе не намерена быть Маргаритой при Вашем Фаусте!»

Во время очередного отпуска Гари снова постучался в домик Лесли на Сент-Леонард-Террас. Дверь открыла элегантно одетая женщина в красных шерстяных шароварах с вышивкой и блестками и белой шелковой блузе, расшитой бисером. Эти шаровары, объяснила она ему, не только красивые, но и теплые. Гари был очарован необычностью нарядов и жилища Лесли.


Спустя некоторое время Гари переехал из своей комнаты при казармах в Челси — квартал людей искусства и науки, с изящными кирпичными домиками, отделанными под мрамор, обсаженными розовыми кустами, с романтическими аллеями на набережной Темзы, тихими зелеными улочками и красивыми особняками.

За исключением спальни, дом был обставлен лишь самым необходимым. Впрочем, Лесли располагала неслыханной по тем временам роскошью — ванной с горячей водой. Здесь Гари мог часами лежать в перерывах между бурными схватками с Лесли в постели. Иногда, когда она сидела на первом этаже, Ромен вдруг окликал ее: «Ласковая моя, ласковая! (он произносил эти слова по-русски) Идите ко мне! Идите скорее!» Лесли обожала русские имена, которые он ей давал. И прижимая ее к себе, он неистово шептал: «На пол, скорее на пол!»{316}.

Друзья Лесли прозвали Гари the french frog — «французской лягушкой». Он никак не мог привыкнуть, что всё это происходит с ним, и удивленно говорил Лесли: «Если бы мама видела меня здесь!»

Однажды утром во время завтрака, когда война уже близилась к концу, началась сильная бомбежка Лондона. Раздался страшный взрыв, и в спальне обрушилось полстены. На кровати валялся мусор, но Лесли невозмутимо продолжала подавать чай с вареньем и намазывать бутерброды.

Обычно Лесли старалась говорить с Роменом по-русски, этому языку ее научил Путешественник. Английский язык Ромена сводился к фразам из разговорника Restricted French Phrase Book, который вышел в сентябре 1943 года для распространения в рядах французских войск. Этот разговорник представлял собой список слов и выражений, необходимых бойцу, к примеру: самолет-истребитель, разведывательный самолет, торпедоносец, выбоины, электростанция, подводная лодка, танкер, скорость, победа, видимость, военное судно, эскадрилья, бомбардировщик, пулеметчик, парашютист, пилот, я отравлен, кровотечение, противогаз, пулемет, связной и так далее.

Чтобы Ромену было проще и интереснее учить английский, Лесли, сама прекрасная художница, вручила ему с дарственной надписью несколько детских книжек Э. Б. Уайта и Беатрис Поттер: The Tale of Johnny Toum-Mouse, The Tale of Timmy Tiptoes, The Tale of Mrs. Tittlemouse, Stuart Little. Он был в восторге. Лесли не могла не подарить ему и знаменитые Mother Goose’s Nursery Rhymes{317} — «Сказки Матушки Гусыни» с иллюстрациями Чарльза Фолкарда. Способности к языкам у Гари были прекрасные, и он очень быстро осваивал английский.

Во время ужинов в ресторанах Сохо Ромен не умолкая рассказывал Лесли о своей покойной матери то ядовитым тоном — ее любовь порой доходила до тирании, — то со слезами на глазах, впадая в показное отчаяние. Слезы доводили Лесли до бешенства, и она резко обрывала его: «Отойдите от Стены плача!»

У Лесли Гари листал книги об искусстве. Но никогда ничего не клал на место — Мина его этому не научила. Руки у Ромена «были вставлены тем концом» только тогда, когда он писал.

Через несколько недель Гари свободно говорил по-английски. Лесли учила его классическому языку — читала стихи Байрона, Блейка и Лавлейса, в то время как ракеты «Фау-2» разрушали Лондон:

I could not love thee, Dear so much

Loved I not honnor more… [41]

Она водила его в дом Мюррея на Пикадилли, с его просторной гостиной, картинками и камином, в котором сгорел дневник Байрона. А в ящике одного из комодов хранились локоны, подаренные поэту поклонницами.

Гари — профан в области английской литературы — погрузился в ее изучение. Он познакомился со стихами Китса, Марвелла, Кольриджа, Джона Донна. Но с не меньшим удовольствием упивался и детскими книжками, подаренными Лесли.

Наедине они решили разговаривать только по-английски, причем Гари поставил условие: Лесли ни в коем случае не станет пробовать говорить по-французски.

На ужинах, куда его водила Лесли, была вся лондонская интеллектуальная элита: там Гари познакомился с Феликсом Топольским, изображавшим Лондон после бомбежек, с Сесилом Битоном, знаменитым фотографом аристократов и кинозвезд, который терпеть не мог Гари, с Виолой Гарвин, дочерью главного редактора «Таймс», которая вскоре будет переводить на английский «Европейское воспитание».

Еще до этого Гари был знаком с Раймоном Ароном, который, прочитав рукопись, пообещал автору «блестящее литературное будущее»{318} и представил его баронессе Муре Будберг{319} — знаменитой авантюристке, писательнице, переводчице и литературному агенту. В ее салоне собирался высший свет Лондона и почти все известнейшие писатели. Мура Будберг была штатным сотрудником ежемесячного журнала «Свободная Франция», который издавался в Лондоне под руководством Раймона Арона движением Сопротивления. В 1943 году тираж этого издания составил 40 тысяч экземпляров, а в конце войны у него было уже 76 тысяч подписчиков{320}. Гари опубликовал в нем несколько рассказов и очаровал Муру Будберг с первой же встречи{321}. Именно благодаря этой эксцентричной даме «Европейское воспитание» вышло в декабре 1944 года в английском переводе под названием Forest of Anger{322}. Красавица Мария Закревская-Будберг родилась в аристократической эстонской семье — ее отец был членом Сената. С годами она сильно располнела, и ее прозвали «баронессой Бедбаг» (англ. bedbug — клоп), но она все так же царила в салонах, любила мужчин и очаровывала некоторых из них, в том числе весьма знаменитых. Она была любовницей Герберта Уэллса, Максима Горького и российского тайного агента сэра Роберта Брюса Локкарта, в 1911 году вышла замуж за Ивана Александровича фон Бенкендорфа, а в 1922-м — за барона Будберга. Баронесса Будберг повсюду таскала с собой огромную сумку, в которую совала всё, что привлекало ее внимание. Она страдала клептоманией и воровала везде, где могла, хотя и была богата. Однажды в магазине «Хэрродс» ее застали с поличным, на что она возразила: «Но ведь это такое приключение!»

Ромен считал естественным, что Лесли рекомендует его своим друзьям. Ей надоела работа в «Вог», и теперь она вела по понедельникам колонку в «Дейли мейл», ответственный за публикации которого Питер Кеннел предложил ей также сотрудничать с журналом «Корнхилл».

Несколько дней Лесли и Ромен провели в Корнуолле в поисках комнаты доя Ромена — в то время считалось неподобающим жить в одном доме, не состоя в браке.

Но Лесли была в разводе (ее бывшего мужа звали мистер Бикнелл), и через год совместной жизни они решили пожениться. Больше всего этого желала мать Лесли. Она жила в тихом фешенебельном пригороде Лондона в Ричмонд-на-Темзе, где со времен Плантагенетов находилась резиденция английских королей. Гари пошел на этот шаг лишь потому, что считал, что потерял Илону навсегда.

Ромен и теща относились друг к другу с большой симпатией, она готовила для него пирожные, которые он жадно поедал, что называется, с пылу с жару.


Гари часто беспокоился о своем здоровье, и не всегда это была ипохондрия. У него была диафрагмальная грыжа, которая порой превращала обед в сущее мучение, и ему оставалось завидовать аппетиту Лесли. «И у вас ничего не болит? — недоверчиво спрашивал он. — Да у вас железное здоровье, вы всех переживете».

После двух аварий на самолете у Гари наступил частичный паралич лицевого нерва, из-за чего он улыбался на одну сторону, была сильно перекошена носовая перегородка, кроме того, мучили непрекращающиеся синуситы и невыносимые мигрени. В английском военном госпитале ему сделали операцию. Когда он возвращался в Лондон, Лесли встречала его на вокзале. Гари рассказал, что операция проходила под местной анестезией, а потому в какой-то степени он мог наблюдать за происходящим. Когда хирург начал стучать ему по носу, Гари, услышав зловещий хруст, поторопил врача: Yes, get in! — «Да, да, войдите!»

Так что поклонники Гари, поверившие в легенду об отцовстве Мозжухина из-за сходства носов, ошибались: от рождения нос у Гари был прямой, как у матери.

Неотвязно думая о своих недугах, он считал их наказанием за воображаемые грехи: «Я так себя ненавижу, что готов страдать», — говорил Гари Лесли. Он стонал и, хотя чаще всего внушал себе боль, иногда чувствовал ее на самом деле. Впрочем, все это не мешало ему работать в Карлтон Гарденз и одновременно оттачивать текст «Европейского воспитания», прежде чем передать рукопись на перевод Виоле Гарвин.

Как-то Лесли и Ромен подобрали рыжего кота и дали ему кличку Мортимер. Кот погиб, когда перебегал улицу, попав под военный грузовик. С большим почестями его похоронили в саду, а Лесли увековечила Мортимера на старой фотографии викторианской эпохи, изображавшей девочку в платьице с оборками и в ботиках на пуговицах. Вместо головы девочки Лесли пририсовала голову кота.


23 февраля 1945 года Ромен Гари подал министру авиации заявление на разрешение{323} жениться на Лесли Бланш. Незадолго до свадьбы он с расстроенным видом, обхватив голову руками, сделал страшное признание: «Я иудей! Мне казалось, вы должны об этом знать… Так что вы будете женой иудея»{324}. Для Лесли это не имело значения. Ее ничуть не смутило, что Ромен вырос в семье евреев-меховщиков. Наоборот, ее только привлекало всё то, что казалось странным с точки зрения обычного обывателя. После загадочного Путешественника, очаровавшего ее в детстве, в жизни Лесли появился человек, постоянно меняющий маски, — Ромен Гари де Касев, писатель, летчик, капитан французской армии, «Товарищ освобождения», литовский еврей, владеющий русским и польским языками. Рассказывая о нем своей подруге Эдне Бокс, Лесли восклицала: I adore him![42]

Ромену Гари должны были присвоить звание капитана. Двадцать пятого марта 1945 года полковник Каусти составил на него характеристику.

И действительно, это повышение состоялось{325}. Приказом от 16 июня 1945 года Гари был также награжден орденом Почетного легиона за участие в военных операциях{326}.

В августе 1945 года Гари три дня провел во Франции, где он не был с 18 июня 1940 года, когда де Голль обратился к французам со своим воззванием. В Нанси, на площади Станисласа, генерал Вален в торжественной обстановке вручил личному составу эскадрильи «Лотарингия» крест Освобождения. Из всех авиаторов, присутствовавших на площади, только пятеро были в составе эскадрильи с первого дня — 108 летчиков-добровольцев погибли.

Двадцать седьмого сентября 1945 года генерал де Голль вручил личному составу эскадрильи «Лотарингия» седьмой орден ВВС и произнес по этому поводу речь.

За несколько дней до свадьбы Ромен заболел и был вынужден лежать в постели. Испуская стоны и вздохи, он жаловался на ужасный насморк и не переставал сморкаться. Когда расстроенная и несколько раздраженная Лесли, которой и так было непросто на время отказаться от любых контактов с мужем, принесла ему поесть, он заявил: «Если во вторник мне не станет лучше, я не смогу присутствовать на церемонии». С присущим ей чувством юмора она ответила: «Oh, darling, постарайтесь, пожалуйста. Без вас чего-то будет не хватать»{327}. Но Гари было не до смеха. Он вечно драматизировал и не выносил, когда дела не принимали серьезный оборот.

Брак Романа Касева и Лесли Стюарт, дочери Уолтера и Марты Бланш, незадолго до того разведенной с Робертом Аланом Уинберли Бикнеллом, был зарегистрирован бюро записи актов гражданского состояния Челси № 134 через два дня после назначенного срока — 4 апреля 1945 года. Свидетелями были Анри де Ранкур и его супруга Розмари. В анкете Гари указал, что его отца зовут Леон Гари де Касев и он дипломат. После официальной церемонии новобрачные и свидетели отправились в ресторан «Прюнье» — единственное место, где можно было заказать рыбное блюдо, в то время продукты отпускались только по талонам.

Гари признался Лесли, что физически не может оставаться верным только ей. Она была его старше, а его особенно привлекали совсем юные девушки. «В идеале <…> я хотел бы обладать юной хорошенькой девочкой… Вас это не шокирует?»{328} Но ничто из того, что говорил или делал Ромен, не шокировало Лесли.

Ромен Гари, хамелеон

Робер Кольканап.

Collection Anne Colcanap D. R.


Первоначальное название «Европейского воспитания» — «Исчезнувший лес». Этот роман впервые увидел свет в конце 1944 года в английском переводе как Forest of Anger{329}. Гари посвятил его своему товарищу Роберу Кольканапу, который вступил в ряды «Свободной Франции» в возрасте 18 лет.

Робер Кольканап прибыл в Англию из Бреста, еще до воззвания генерала де Голля. В порту на юге Англии его посадили на судно, шедшее обратно во Францию, но он сбежал. Добравшись до Лондона, Робер добился приема у Шарля де Голля, который счел, что Кольканап слишком молод для участия в военных действиях, и направил его для начала к скаутам, с которыми тот целое лето ездил по Уэльсу и Шотландии, а также обязал записаться во французский лицей Лондона, чтобы сдать экзамен на звание бакалавра. После этого молодой человек был направлен на английскую военную базу для прохождения курсов летчика-наблюдателя.

Вступая в ряды ВВС «Свободной Франции» на базе в Кэмберли, Робер Кольканап так мотивировал свое решение:

Да, моя первая реакция была такой: француз не может оставить союзные войска сражаться в одиночестве. В душе мне это долго служило утешением, к тому же долгое время я не понимал истинной причины, которая привела меня сюда. Как бы то ни было, в конце концов меня посетило озарение: я осознал, сколько в этом поступке было красоты, истины и справедливости. Это осознание, не давая уклониться от своего долга, освещало мне путь все эти полгода, которые я в Англии.

Я пошел в добровольцы совершенно спокойно: так же спокойно, как родился, как жил и как, вероятно, умру{330}.

Гари и Кольканап воевали в Африке в составе первой боевой эскадрильи «Топик». Когда суда, которые должны были доставить их на европейский фронт, были торпедированы и потоплены врагом, у Кольканапа погибла скрипка. Он так увлекался музыкой, что по возвращении в Лондон сразу же купил себе другой инструмент. На английских военных базах ему несколько раз приходилось жить в одной с Гари «ниссанке», и в перерывах между боевыми операциями один играл на скрипке, а второй писал свою книгу. Погиб Робер Кольканап 11 ноября 1943 года. Прямо над стадионом, где как раз проходил футбольный матч, у него закончилось горючее, но он не стал делать аварийной посадки. Самолет разбился чуть дальше. Кольканап, который пожертвовал собственной жизнью, даже не был удостоен посмертно звания «Товарища освобождения»{331}.


С первого дня выхода в свет Forest of Anger стал предметом огромного интереса. На книгу поступили многочисленные хвалебные отклики. Лесли заказала фото мужа в форме ВВС «Свободной Франции» у фотографа Ли Миллера, пользовавшегося большой известностью. На этих студийных снимках Гари добродушно улыбался. Больше ни на одной фотографии не будет такого взгляда и такой улыбки Гари.

5 ноября 1945 года Ромен Гари дал положительный ответ Пьеру Кальману, предложившему издать его книгу во Франции.

Согласно договору, заключенному с издательством, Гари причитался аванс по авторским правам с продажи 10 тысяч экземпляров.

Автобиография, которую Гари направил в издательство, — отражение его творчества: данные о месте рождения, родителях, образовании — все вымышленное. Он писал то, что казалось правдоподобным, логичным, чего, как он полагал, от него ждали.


Ромен Гари, родился 8 мая 1914 года под Курском (Россия). Родители — французы.

Обучался в Ницце, Экс-ан-Провансе, Париже и Варшаве. Дипломы о высшем образовании в области права, филологии и славянских языков.

В настоящее время — капитан авиации в генеральном штабе французских ВВС в Лондоне. На протяжении всей войны служил в авиации.

С началам оккупации тайно покинул Францию на борту самолета. С момента создания эскадрильи «Лотарингия» участвовал в боевых операциях на африканском континенте, а затем на территории Великобритании. Был дважды ранен; награжден крестом «За боевые заслуги» во Франции и в колониях, орденом Почетного легиона; являюсь «Товарищем освобождения».

В прошлом году в Лондоне сочетался браком с английской журналисткой Лесли Бланш{332}.


А еще через год появится очередная редакция постоянно меняющейся легенды: в дальнейшем писатель дополнит эту версию собственной жизни деталями военных операций в Африке и Англии.


Родился 8 мая 1914 года в сельских предместьях Курска; отец — русский, мать — француженка, актриса Французского театра в Москве. В 1920 году побывал во Франции, затем несколько лет жил с матерью в Польше, где она открыла салон моды. С 1928 года обучался в лицее в Ницце. Имею дипломы о высшем образовании в области права и филологии (университет Экс-ан-Прованса, Сорбонна) и славянских языков (Варшавский университет). С 1938 года служил в рядах военно-воздушных сил, был пилотом.


В этой лжи была доля правды: Гари действительно хотел стать пилотом, он даже направил письменное заявление о прохождении соответствующих испытаний своему командиру.

20 марта 1945 года гранки книги были отосланы в Карлтон Гарденз. В прилагавшемся письме Пьер Кальман писал:

Я предпочел бы напечатать Ваш роман под названием «Европейское воспитание». На мой взгляд, остальные названия значительно хуже. Все будет сделано по Вашему желанию. Во-первых, рассказы будут набраны тем же шрифтом, что и остальной текст, во-вторых, мы уберем с обложки помету «Дебют», которая вам не по душе. Действительно, кому как нравится.

Кальман надеялся издать роман в июне при условии, что «разрешатся проблемы с бумагой» во Франции.

Кроме того, Гари находился слишком далеко и выпуск книги тормозили сложности с орфографией имен собственных и вставками на польском, немецком и русском языках, которые содержали немало ошибок. «Если бы Вы находились во Франции, все поправки, особенно во фрагментах на немецком и польском языках, были бы сделаны намного быстрее. Вы могли бы снимать вопросы, возникающие у корректоров, по мере их поступления», — сетует Пьер Кальман в письме от 5 июня.

Роман «Европейское воспитание» вышел в издательстве «Кальман-Леви» в конце июня. Ромен Гари направил один экземпляр Альберу Камю, который вскоре прислал ответ, и Гари «стало плохо от радости». В ответном письме от 7 августа он с волнением признавался, что, читая столь щедрое на похвалы письмо, плакал от счастья, испытывая «одну из самых высоких радостей в жизни. За последние пятнадцать лет мне пришлось столкнуться со многими трудностями, а помогали мне нечасто», — добавляет он.

Для Гари было необычно такое признание. Правда без прикрас. История молодого бедного еврея, родившегося в самой обыкновенной семье, лишь недавно получившего французское гражданство, который многое перенес, а теперь служит в звании капитана авиации в генштабе французских ВВС в Лондоне. Он пишет Камю, что у него уже готова еще одна книга и пьеса по ней, но он понятия не имеет, каким образом будет в дальнейшем обеспечивать себе средства к существованию.

Напуганный собственным успехом, 8 августа 1945 года Гари отправил Раймону Арону, первому восторженному читателю «Европейского воспитания», письмо:

Дорогой Раймон!

Что происходит? Ко мне пришли поразительные письма от Альбера Камю, самое прекрасное и трогательное, какое только может быть, послание от Мартена дю Гара и совершенно немыслимые писульки от четырех-пяти субъектов, которые называют себя мастерами пера и сидят в редакциях. Пришло невероятное письмо от Гастона Галлимара, который всегда отказывался меня печатать, а теперь желает опубликовать мое новое произведение (которое я сейчас пишу). Недавно пришла телеграмма от, если верить подписи, «и. о. генерального директора Leg. Ed.» с предложением 200 фунтов стерлингов за мой следующий роман. Что происходит, черт возьми? Ведь о моей книге нигде не пишут, ни в газетах, ни в журналах. Я ездил на пару дней в Париж, Робер Кальман жалуется, что книга расходится плохо. Так в чем же дело? Прошу, ответьте мне поскорее, меня очень тревожит эта ситуация. Я ничего не понимаю{333}.

Во французских литературных кругах «Европейское воспитание» встретили более чем теплыми откликами: о книге было напечатано множество статей самого лестного содержания. И прежде всего — отзыв Жозефа Кесселя:

Ромен Гари, в 1940 году — курсант летного училища, а ныне капитан авиации, награжденный крестом Освобождения, сам только что пережил эту эпопею. Молодой писатель, естественно, нашел — можно даже сказать, не мог не найти в своем личном опыте сюжет, тона, атмосферу для своего первого произведения.

Гари в перерывах между воздушными атаками на врага то с одной британской базы, то с другой не переставая писал свою книгу о польских партизанах. И какую книгу!

Вот уже десять лет, с тех пор как возвысились имена Мальро и Сент-Экзюпери, мы не читали ни одной книги на французском языке, которая была бы создана столь проникновенным, свежим, неоспоримым талантом. Каждая ее страница насыщена чудесной силой творчества{334}.

Гари осыпали похвалами, и порой весьма пафосными. Его книга была первым французским романом о фашизме и деятельности движения Сопротивления, опубликованным после того, как рассеялась тьма, покрывшая Францию с приходом вишистского правительства. Это подкупало читателей. Легенда начинает обретать свою форму.

Единственными, кто высказался о «Европейском воспитании» критически, были Луи Парро из «Летр Франсез», который счел композицию романа «неудачной», а диалоги «затянутыми», и Жан-Поль Сартр. В номере «Тан модерн» от 1 ноября 1945 года, посвященном «натурализации литературы», Сартр писал:

Как можно судить о значимости произведений, которые еще только начинают свой путь в литературе? <…> Современный критик <…> подводит итог после каждой новой книги, как будто оно знаменует собой конец в истории литературы.

<…> Да и как я, сам участник Сопротивления, скажу другому участнику Сопротивления, что его роман о Сопротивлении дурно написан?

И все-таки сказал, ибо был честным человеком.


Все, в том числе Жозеф Кессель, уловили в «Европейском воспитании» явное ощущение подлинности и документальности, которых там не было. Например, даже в самой Польше все приняли вышедшее из-под пера Гари описание польского партизанского движения, которое на самом деле произошло… в Литве! А Гари всегда был признателен стране, которая позволяла ему — ему, жиду, которого в Варшаве нещадно лупили одноклассники, — при случае называться поляком. «Для писателя реализм — это умение врать так, чтобы тебя не поймали за руку», — заявит он Франсуа Бонди в интервью для журнала «Прёв»{335}.

Ромен Гари обладал способностью вдохнуть в текст жизнь, даже если содержание было весьма далеким от исторической правды. Но он не нарочно утаивал правду, просто писал роман вдали от мест, где по сюжету происходит действие.


События «Европейского воспитания» большей частью разворачиваются в лесах, в пригородах Свечан (Барановице, Модольчезно — в польской транскрипции). Там маленький Роман жил у родителей матери после того, как его отец ушел из семьи. Именно в лесу у реки Вили разыгрываются основные эпизоды романа. Здесь беглецам придется столкнуться с предательством и смертью. В этих лесах партизаны устраивают засады фашистам; здесь же в яме, вырытой под деревьями и прикрытой сверху ветками и листьями, скрывается главный герой.

В сентябре 1943 года 150 человек, разбитых на пять боевых отрядов (большинство из них были из Свечан{336} и состояли в объединенном партизанском отряде) во время ликвидации гетто в Вильно сумели выйти из города по канализации и окопались в лесах под Нарочем и Рудницкой, где регулярно совершали диверсии.

«Европейское воспитание» являет собой весьма наивную попытку воссоздать партизанскую войну. Фон дан верно, но писатель идеализирует ситуацию, описывая, как евреи и неевреи бок о бок сражаются с фашистами.

Гари пишет о смешанных партизанских отрядах, в которых литовцы, русские и поляки принимали евреев по-братски. В действительности большинство тех, кто бежал из Вильно в надежде примкнуть к партизанам (литовцам, а не полякам), систематически разоружали и убивали. Было, впрочем, два исключения: один раз евреев принял к себе русский партизанский отряд Маркова; в другой раз в лесу у Рудницкой окопался литовский отряд, в составе которого сражались и евреи, взрывали мосты и железные дороги, проводили диверсии на телефонных и электростанциях, собирали оружие в окрестных деревнях. Но даже в эти два отряда, насчитывавшие 25 бежавших, принимали только тех евреев, кто приходил со своим оружием.

А главный герой романа Янек несколько раз беспрепятственно бродит глубокой ночью по улочкам старого Вильно, как будто нет никакого гетто, ни разу не столкнувшись ни с немецкими патрулями, ни с эсэсовцами, охраняющими вход в город.

Перерабатывая коренным образом «Европейское воспитание» для переиздания в «Галлимар» в 1956 году, а потом в 1959-м для другого издательства, писатель оставил исторические неточности без правок. С другой стороны, он добавил еще одну главу, пронизанную пессимизмом, в которой выразил всю ненависть к войне и убийству людей даже во имя правого дела. Именно об этом говорит своему командиру Добрянскому юный партизан Янек, рассказывая, что во время вылазки он убил немецкого солдата, проявившего к нему симпатию.

— Он сидел на льду, — рассказывал Янек, — со своими коньками и этим веселеньким шарфом на шее — наверняка его связала ему мать или невеста, — он был не старше тебя. Он даже не взглянул на меня. Принял свою судьбу: просто опустил голову и ждал, пока я выстрелю. Я хорошенько прицелился и нажал на крючок.

— Ты никак не мог поступить иначе, Янек. Это они виноваты. Они первые начали убивать.

На это Янек отвечает страстной отповедью. Люди со всего мира едут в Европу получить хорошее образование, полюбоваться на произведения живописи и архитектуры. Свобода, братство, достоинство — вот что проповедует Европа и «европейское воспитание», а в действительности учит лишь насиловать, мучить и находить благородное обоснование убийству других людей, истреблению животных, разрушению красоты мира. Весь этот гнев и негодование писатель пронесет через всю жизнь, противопоставляя его вере идеалистов в возможность построить новое общество, основанное на братстве людей. «Сколько людей-соловьев, доверчивых и восторженных, погибло с этой вечной и прекрасной песней на устах? <…> Сколько слез и песен, сколько голосов в ночи? Сколько соловьев?» Зрелые произведения Гари — «Корни неба», «Пляска Чингиз-Хаима», «Европа», «Чародеи», «Воздушные змеи» — будут пропитаны тем же негодованием и горькой, хлесткой иронией.

Роман «Европейское воспитание» включал в себя множество вставок на польском языке, в них местами попадаются ошибки, которые доказывают, что Гари успел подзабыть, чему его учили в начальной школе.

34

Хотя у Гари уже был контракт с издательством «Кальман-Леви», он вел переговоры и с «Галлимар», где с юности мечтал опубликоваться. В этом ему помогал Альбер Камю, которому так понравилась книга Гари, что он предложил выпустить ее в одной из серий, подготовкой которых руководил. Обеспокоенный своим будущим в ожидании демобилизации после семи лет военной службы, Ромен по совету Гастона Галлимара обратился к Андре Мальро, рассчитывая, что тот окажет ему помощь.

Мальро дал обнадеживающий ответ, заверив, что «дело уже сделано»{337}, и пообещал, что Гари будет назначен советником по вопросам культуры в посольстве Франции в Великобритании. Однако Гастон Палевски, глава администрации генерала де Голля, отклонил кандидатуру под предлогом, что Гари слишком молод. Раймон Арон ничего не имел против этого назначения, но именно ему Палевски поручил уведомить Гари об отказе, и тот решил, что во всем виноват Арон. После этого Гари и Арон много лет были в ссоре.

В итоге Гари все-таки помирился с Ароном и даже отправил ему «Воздушных змеев», свою последнюю книгу, с лестной дарственной надписью. Раймон Арон поблагодарил автора за внимание и отправил ему письмо, написанное еще в 1945 году, в котором выражал свое удивление количеством хвалебных откликов на «Европейское воспитание». 29 ноября 1980 года Гари ответил ему на почтовой открытке:

Уважаемый г-н Арон,

благодарю Вас за письмо, напомнившее мне дни, когда я еще верил во «всё это»: в писательский успех, славу и т. д. и т. п. Теперь всё свелось к «т. д. и т. п.». Я с восхищением слежу за полетом Вашей мысли: Вы так точно указываете на неудачное употребление времен, что порой, читая Вас, начинаешь верить, что этот недостаток возможно устранить. Сила мысли нечасто сочетается с силой характера. Так что желаю Вам — обожаю это расхожее выражение — «не останавливаться на достигнутом».

Вечно Ваш{338}.

Через четыре дня, после обеда, 2 декабря 1980 года, Ромен Гари застрелился.


Прочитав в августе 1945 года «Европейское воспитание», Гастон Галлимар выразил Ромену Гари свое восхищение, а закончил письмо следующим: «Когда Вы вернетесь в Париж, свяжитесь со мной и уделите мне один вечер… Не терпится прочесть Вашу новую книгу»{339}.

Гари ответил незамедлительно, скромно признавшись в «слабости и несовершенстве» своего произведения и в правоте Роже Мартена дю Гара, нравоучительно напоминавшего ему, что слава портит писателя. Вот почему он решил переработать «Молитву за победителей», завершенную за несколько месяцев до того, прежде чем отсылать ее Галлимару для конфиденциального прочтения. По словам Гари, это лучшее, что он когда-либо писал или напишет, — больше ему нечего сказать миру, но хорошо бы на этом и заработать.

Гастон Галлимар, убежденный, что у Гари блестящее писательское будущее, отослал ему книги Альбера Камю и Жан-Поля Сартра. Гари прокомментировал их так:

Мне очень понравился «Посторонний», и я с большим интересом прочел «Тошноту», но, к сожалению, моего интеллекта и образования не хватило для удовлетворительного понимания этой вещи{340}.

На замечание Роже Мартена дю Гара, знакомого с Гари еще с 1937 года, он ответил, что «мое творчество будет зависеть от судьбы, которая выпадет намою долю, и, хотя я презираю дешевую популярность, она лучше, чем нищета».

Интерес читателей к доселе неизвестному писателю Ромену Гари был огромен, о нем заговорили все. В английском журнале Cadran («Циферблат») появилась невероятная версия жизни Гари, выдуманная им самим и основанная на прочитанных в детстве книгах, честолюбивых надеждах и ожидании новых почестей:

Гари изучал право в Париже и Экс-ан-Провансе, потом пробовал свои силы в журналистике, и это привело его в испанскую тюрьму за антифашистскую деятельность. <…> Поскольку его разыскивала полиция Виши, ему пришлось скрываться в предместьях Касабланки под видом араба. Однажды вплавь он добрался до британского грузового судна, как раз отходившего от берега, и в июле 1940 года прибыл в Англию. В придачу ко всем болезням, которые он, как сувениры, привозил из каждого путешествия: из Литвы — тиф, из Африки — малярию, из Англии — ревматизм, он не раз бывал настолько близок к смерти, что товарищи нередко оставляли его, думая, что он уже мертв.

35

В конце августа 1945 года Гари просил Пьера Кальмана заплатить ему за десять тысяч экземпляров «Европейского воспитания». «Вероятно, скоро меня демобилизуют. Дело довольно срочное». Чуть ниже была приписка: «У меня создается впечатление, что ваша информационная служба работает далеко не лучшим образом. Мне сообщают о статьях, посвященных моей книге, которые я хотел бы прочитать, но вы утверждаете, что не получали ни одной».

В Париже ходили слухи, что «Европейское воспитание» получит Премию критиков, однако сам Гари к этому не стремился. Но разве скажешь жюри «Не нужна мне ваша премия!» Куда больше его привлекала Гонкуровская премия, но сам он ничего не предпринимал в этом направлении. Его возмущало то, что она предусматривала денежное вознаграждение, а не просто вручение бумажки. Бумаги же не хватало, скорее, типографиям.

Гари прибыл в Париж 23 сентября и снял на неделю номер в гостинице «Рояль Опера», рю д’Антен. Во время ужина с Эмилем Анрио, входившим в состав жюри, он сообщил, что не собирается претендовать на Премию критиков. Своему издателю он поручил уведомить о том же Раймона Арона и Габриэля Марселя.

Пьер Кальман посоветовал Гари опровергнуть информацию о своих российских корнях — при участии в конкурсе на получении Гонкуровской премии это обстоятельство могло насторожить жюри. 15 октября 1945 года Гари ответит ему:

Поймите, что делать какие-то опровержения сейчас — значит открыто проявлять свою заинтересованность. Кроме того, по сути это было бы равносильно для меня отречению — отречению от героев «Европейского воспитания», от своей следующей книги и от всех моих будущих произведений. Пусть они просто забудут мой крест Освобождения, мой орден Почетного легиона, мой крест за боевые заслуги и то обстоятельство, что я дважды проливал кровь за свою страну. Мы с товарищами никогда и не надеялись, что нам отплатят за мужество чем-то, кроме подлости… Есть ли способ осторожно довести до сведения Гонкуровской академии, что я не из России, а из Ниццы? Я сам категорически отказываюсь что-то опровергать. А вы что думаете?

Отказавшись от предложения издательства, Ромен Гари поинтересовался: «Когда я дождусь своих кровных?» В конце письма он, не стесняясь, поучал издателя, что рекламная полоса на обложке оставляет желать лучшего, ее текст никуда не годится, и тут же предлагал свой собственный вариант.

Первый тираж «Европейского воспитания» разошелся очень быстро. Было продано 60 тысяч экземпляров, и издательство готовило новый, десятитысячный тираж.

«Говорят, книга пользуется жутким спросом. Бумаги, бумаги! Меня радует, что вы намерены отпечатать еще десять тысяч экземпляров. Продолжайте!» Гари засыпал письмами и телеграммами Пьера Кальмана, но тот не реагировал. Переводы «Европейского воспитания» вышли в девятнадцати странах{341}, причем Гари запросил за переуступку авторских прав баснословную сумму. Книжный дом Arthème Fayard выдвинул предложение о приобретении «Тюльпана», новой книги Ромена Гари, которую издательство планировало выпустить в серии «Книга будущего».

В октябре Гари написал Франсуа Бонди, что работает над третьим романом и пьесой, но планов на опубликование у него пока нет, за исключением только что завершенного «Тюльпана». Сартр предложил опубликовать этот роман частями в «Тан Модерн».

7 ноября 1945 года, несмотря на все свои маневры, Гари стал лауреатом Премии критиков, которая спонсировалась издательством «Эдисьон дю Павуа», и сумма гонорара составила 100 тысяч франков. В состав жюри вошли Марсель Арлан, Андре Бийи, Морис Бланшо, Жан Бланза, Жан Гренье, Эмиль Анрио, Арман Уг, Робер Кемп, Фредерик Лефер, Габриэль Марсель и Жан Полан. За Гари было отдано шесть голосов, тогда как Андре Дотель за «Улицы на рассвете» получил четыре, а Жак Лемаршан за «Женевьеву и отступления от темы»{342} — один. По примеру Андре Мальро Гари раздавал автографы в форме летчика военно-воздушных сил «Свободной Франции».

Двумя неделями раньше, 25 октября, Ромен Гари отправил экземпляр книги Луи Жуве в знак уважения. В ответном письме, датированном 10 ноября, актер сердечно благодарил писателя за теплые слова.

36

Председатель Национального совета Сопротивления Жорж Бидо, которого Шарль де Голль назначил 9 сентября 1945 года министром иностранных дел, решил открыть доступ к дипломатической службе для людей, проявивших себя в рядах «Свободной Франции»{343}. Основное требование к кандидатуре — «активное участие в борьбе с захватчиком и его союзниками»{344}. Этот путь в министерство с низких должностей назвали дополнительным набором: при нем не требовалось проходить конкурс на пост секретаря посольства или другие дипломатические должности. Кроме того, почти все кандидаты не принадлежали к общественным слоям традиционных дипломатических работников, аристократии и крупной буржуазии. Каждый из них был «персона нон грата». Многие из Министерства иностранных дел во время оккупации активно работали на Виши и сейчас не желали, чтобы в клуб избранных проникали голлисты, а тем более евреи. Но все же некоторые из тех, кто особенно себя скомпрометировал, оставаясь на своем посту вплоть до 1943 года, были отстранены от службы, и дипломатический корпус таким образом частично обновился.

Жорж Бидо уже имел возможность оценить личные качества капитана Гари: на время лондонской конференции Сайги тот был командирован в его ведомство, поэтому предложил Ромену написать заявление о приеме. 18 сентября 1945 года Ромен Гари подал необходимые документы на должность секретаря посольства второго класса. Единственное, что в его анкете не соответствовало действительности, это данные об образовании: диплом по славистике Варшавского университета, студентом которого Ромен Касев якобы был в 1930–1933 годах (тогда как в это время он еще учился в лицее в Ницце).

Его кандидатуру единодушно приветствовали: «впечатляющий послужной список, очень перспективный кандидат».

В рамках дополнительного набора Ромен Гари получил должность в отделе по внешним связям. Приказом от 14 декабря 1945 года на него были возложены обязанности секретаря посольства Франции в Болгарии второго класса. Гари сменил на этом посту г-на Колонна-Сезари, отозванного в центральный аппарат министерства. Ромену Касеву (Гари) был присвоен самый низкий ранг — администратор третьего класса, — и начальник кадровой службы Жильбер де Сент-Мари просил его впредь называться своим военным именем, которое стало и его литературным псевдонимом.

Директор кадровой службы министерства телеграфировал в Софию, что «нового сотрудника следует во всех случаях представлять как Ромена Гари; это имя указано и в его дипломатическом паспорте»{345}. Но там его уже знали, потому что его интервью в газете «Франс-Суар», опубликованное в номере от 8 ноября 1945 года, было перепечатано в Бейруте в «Пресс де Франс» от 16 ноября, которая распространялась и в болгарской столице.

Посол Франции в Болгарии Жан-Эмиль Пари ответил, что в местных газетах уже печаталось интервью с автором «Европейского воспитания», и если от болгарских властей поступит запрос, то французское представительство не станет скрывать его настоящего имени.

Несколько лет спустя, работая в Берне, Ромен Гари обнаружил: в справочнике дипломатических служащих он значится под двумя именами. Тогда он решил слукавить: направил в кадровую службу Министерства иностранных дел письмо, в котором просил разрешения оставить свою настоящую фамилию Касев. Разумеется, в министерстве Касеву предпочитали Гари, а ему того только и надо было.

Гари подал заявление о демобилизации на имя министра ВВС в связи с назначением в канцелярию посольства. Через полмесяца пришел положительный ответ. В первый раз с 1938 года Гари снял военную форму. Всю жизнь он будет хранить свой костюм летчика и старую продавленную фуражку, для которой всегда найдется место у него в чемодане. Переходя на гражданскую службу, Ромен получил все причитавшиеся ему деньги, в том числе надбавку как члену летного состава. Теперь нужно было обзавестись новым гардеробом. Гари нравились английские ткани и фасоны. Лесли сводила его в ателье на Сивил Роу, где ему подобрали несколько прекрасных шерстяных вещей. Но, увы, Гари казалось, что все они сидят на нем как на корове седло: костюм смотрелся экзотическим одеянием. Лучше всего ему шла синяя авиаторская форма, но ни один английский портной этого не понимал и не мог приспособить уже существующие фасоны к фигуре человека из другого мира.

Гари лишился не только формы, но и своего военного имени — теперь его употребляли только в министерстве. По бумагам он опять стал Роменом Касевым, о чем свидетельствует справка от 10 декабря 1945 года, выданная полковником Анри де Ранкуром:

«Я, полковник де Ранкур, атташе военно-воздушных сил Великобритании, подтверждаю, что капитан Касев, служивший в рядах военно-воздушных сил „Свободной Франции“ в Великобритании, имел разрешение выступать на службе под именем Ромен Гари и что командованию было известно его настоящее имя».

Часть IV

Секретарь посольства и писатель

Ромен Гари, хамелеон

* На фото: Ромен Гари, 1950-е.

37. Париж

В ожидании назначения на пост в Министерство иностранных дел Ромен и Лесли решили вернуться во Францию. Они заперли свой уютный домик в Челси и отправились в Париж, где их ждала полная неустроенность. Навсегда покидая дом в Челси, Ромен поцеловал его стену и заплакал. В Париже Лесли с удивлением обнаружила, что в большинстве квартир не было даже горячей воды. Но поскольку Гари был видным деятелем «Свободной Франции», ему предоставили апартаменты в отеле «Бристоль» на улице Фобур-Сент-Оноре, где всё же можно было час принимать ванну, но в самое неурочное время, чаще всего посреди ночи; в первые месяцы после войны и это было неслыханной роскошью.

Денег не хватало, а такси было немного. Им часто приходилось ходить пешком по темным обледенелым улицам, и Гари, совершенно не умевшему ориентироваться, не раз случалось заблудиться. Они нередко посещали театры и кино. Лесли сводила Гари в еврейский квартал Маре, который на идиш назывался Плетцель. Когда они шли по улице Розье, большая часть жителей которой погибла в концлагерях, Ромен произнес: «Вам нравится еврейский квартал? Я вас не понимаю». Он охотнее сидел на террасе какого-нибудь заведения в Сен-Жермен-де-Пре. Симона де Бовуар, например, слушала его воспоминания в кафе «Ля-Рюмри»{346}.

Ромен увлекался живописью, посещал мастерские художников, но терпеть не мог ходить в музеи, а тем более на концерты. Единственное, в чем он позволял Лесли себя уговорить, это сходить в русскую церковь на рю Дарю и послушать выступление мужского хора. После службы они шли в русский ресторанчик напротив, где Гари одним махом съедал целую банку соленых огурцов.

Однажды супругов пригласили к себе Мадлен и Андре Мальро, которые жили в районе Булонь. Гари обожал и всячески превозносил Мальро. Смущенный неловким молчанием, Ромен впился в писателя глазами, и тот под этим взглядом сам чувствовал себя не своей тарелке и только ждал, пока ситуация разрядится.

На некоторое время, пока Ромен не получил назначения в Софию, Лесли вернулась в Лондон, чтобы привести в порядок дела и поухаживать за матерью.

38

В феврале 1946 года Гари приехал в Болгарию. Из кадровой службы ему тут же пришла анкета, которую следовало заполнить и отослать в министерство с приложением необходимых документов — от него требовали подробную информацию о расходах на дорогу до Софии. В те годы прямого транспортного сообщения до Софии не существовало. Поэтому Гари вылетел из Парижа на самолете, а затем пересел на теплоход, шедший через Алжир, Бенгази, Каир. В Каире ему пришлось три дня ждать самолета до Анкары. На открытке из Алжира, переданной Лесли через «Кальман-Леви», было изображено «стойбище кочевников в пустыне» и сделана надпись: Having a wonderful time!!! R. — «Я отлично провожу время!» В Анкаре Гари ждал поезда на Стамбул, за турецким поездом последовал болгарский, и вот наконец через Свиленград он добрался до Софии. Хотя Гари и оскорбила необходимость давать полный отчет о своих перемещениях, он был вынужден подчиниться требованиям кадровой службы. Его ответ был отправлен лишь через десять месяцев и отличался крайней дерзостью:

Направляю вам должным образом заполненную анкету.

Но беру на себя смелость заметить, что печать и отправка бланка этой анкеты потребовали от меня не окупаемых и совершенно не обоснованных затрат времени и денег. Подобная мера предосторожности не предотвратит мошенничества — одним словом, это дополнительное бремя французским налогоплательщикам.

Прошу прощения за вмешательство, но мне редко случалось сталкиваться со столь вопиющими случаями разбазаривания государственных средств.

С уважением, Ромен Гари{347}

Во главе Болгарии стоял премьер-министр коммунист Георгий Димитров{348}. Когда Пшер пришел к власти, Димитров находился в Германии и был обвинен в поджоге рейхстага 27 февраля 1933 года. Он предстал перед Верховным судом и был допрошен на очной ставке с Герингом, который «задавал вопросы так, словно сам был судьей». Димитрова, как и всех остальных, кроме ван дер Люббе{349}, оправдали. Димитров перенес тяжелые болезни, прошел не только нацистские концлагеря, но и сталинские «чистки». Царица и царь Борис III по-прежнему оставались в Болгарии, но в стране всем заправляла Советская армия. В «Юнион-клуб» посол Соединенных Штатов произносил пламенные речи перед теми, кого ожидала тюрьма или виселица.

Другом Гари в «стране народной демократии» стал Николай Петров, прямой и отважный человек, выходец из болгарской аристократии. После окончания Сорбонны Петров возглавлял софийское отделение «Альянс Франсез». Кроме того, он руководил либеральной аграрной партией и был главным редактором газеты «Народно земеделско знаме»{350}. в надежде увидеть лучшие времена для своей страны Николай слишком рассчитывал на поддержку посла США Мейнарда Барнса. Против Петрова сфабриковали дело, и он был приговорен к смертной казни через повешение, несмотря на протесты западных держав.

Лесли приехала в Болгарию только в апреле. Из Лондона она отправилась в Париж, остановилась у Рене и Сильвии Ажидов и ожидала разрешения ехать к мужу. Гари не взял с собой ничего, кроме одежды, потому что у него ничего и не было, а вся собственность Лесли погибла во время бомбежек. Министерство иностранных дел выдавало своим сотрудникам, командированным за границу, вино для официальных приемов. Лесли нанесла визит сотруднику МИДа, и в Болгарию дипломатической почтой были отправлены ящики с вином.

Посылая Ромену телеграммы, Лесли пыталась расспросить о жизни в Софии и о предоставленной им квартире. В ответ он писал милые письма, в которых не отвечал ни на один вопрос: он ничего не смыслил в быту, а квартира на улице Христо Ботева, которую им дали в посольстве, была мрачной и темной. Наконец Лесли получила командировочное удостоверение, и Ажиды проводили ее на набитый ночной поезд до Марселя, уходивший с Лионского вокзала в Париже. До самого конца поездки она ехала стоя. По прибытии ей не удалось поймать такси, и носильщик согласился проводить ее до пристани, где Лесли рассчитывала сесть на пароход. Какое-то время она бродила в порту, где все было загромождено военной техникой. Пароход стоял у пристани, но отправляться, похоже, собирался нескоро. По-прежнему в сопровождении носильщика, тащившего за ней чемоданы, Лесли пошла в кассу, где ей заявили, что не продадут билет, пока судно не будет готово. Вопрос в том, когда оно будет готово! Хаос первых дней без войны. Все гостиницы были закрыты, и Бланш в отчаянии разрыдалась. Пожалев женщину, носильщик предложил Лесли остановиться у одной его знакомой: не слишком комфортно, но по крайней мере будет где провести ночь. До знакомой они шли по каким-то портовым улочкам за Канбьер, и уже на пороге Лесли поняла, что пришла в публичный дом. Держательница заведения, полная женщина с волосами, накрученными на бигуди, была очень рада принять у себя супругу авиатора «Свободной Франции», потому что на войне у нее погиб сын. Она даже наказала своим «девочкам» не шуметь, чтобы не мешать «английской жене французского летчика». Потом в кассе, взглянув на адрес, по которому следует доставить билет, Лесли попросят проверить, правильно ли она его указала. Через шесть дней Лесли села на румынский пароход, кишевший вшами. Следуя по извилистому пути, судно наконец пристало в Стамбуле, и Лесли, с ее неумеренной любовью к Востоку, была сразу же очарована этим городом. Обеспокоенный долгим отсутствием жены, Гари уже долгое время наводил о ней справки у Пьера Кальмана.

На пароходе Лесли познакомилась со стамбульским торговцем ювелирными украшениями и провела с ним несколько бурных ночей. Она открыла для себя не только Турцию, но и страсть, о какой мечтала в молодости, когда пылкий турок без лишних разговоров швырнул ее на ковер. Мужчины из России и с Востока привлекали ее не только из-за истории с Путешественником, с которым она стала женщиной, но и из-за богатого печального опыта с существами, которых она называла homo Britannicus.

В отсутствие Лесли Ромен соблазнил красивую болгарку Неди Трианову, которая в будущем станет их подругой. Неди расстраивалась, что «когда приедет жена, всё кончится». На это Гари возражал: «Да нет, вовсе нет: вы не знаете моей жены, она всё понимает».

Когда Лесли приехала в Софию, мать Неди помогла им устроиться. В служебной квартире отсутствовали даже минимальные удобства, а на прилавках магазинов ничего не было. За символическую цену Гари купил у Неди скатерти и столовое серебро, чтобы можно было принимать высоких гостей.

Однако властям Болгарии Гари оказался явно не по душе, и однажды спецслужбы сфотографировали его с Неди для дальнейшего шантажа. Чтобы он мог полюбоваться на них, его вызвали в грязное кафе. Если бы эти снимки легли на стол посла Франции в Болгарии, Гари мог бы ставить крест на дипломатической карьере. Загнанный в тупик, Гари внимательно рассмотрел фотографии и сказал: «Да, вы правы. В тот день я явно был не в лучшей форме и уронил честь своей страны. Если вы пришлете мне назад эту милую особу, я попытаюсь показать всё, на что способен».

Вскоре Ромен и Лесли поняли, что Неди сотрудничает с болгарскими спецслужбами и это она выдала Гари. Ей нужно было содержать семью — она жила в убогой двухкомнатной квартирке, где даже не было отопления.

Через некоторое время Неди увлеклась послом Жаком-Эмилем Пари, и с тех пор вся четверка не расставалась, несмотря на то что законная жена Пари грозила скандалом. Время от времени они вчетвером выезжали на несколько дней из Софии отдохнуть в домике на берегу Черного моря.

В Болгарии Гари глубоко возмущали аресты, судебные процессы, казни сталинской диктатуры. Кто имел возможность — тайно выезжал за границу, другие накладывали на себя руки. Но, по словам Гари, болгарам всё можно простить за то, что у них такая красивая страна. Он прожил в Софии два года, хотя и очень хотел уехать. Здесь он завершил свою третью книгу «Большой гардероб». Теперь в письмах к приятелю Рене Зиллеру он подписывался именем героя своего нового романа — «Тюльпан», несколько раньше это же имя носил персонаж «Буржуазии», его первого юношеского романа, который ни один издатель не захотел опубликовать.

Ромен Гари, хамелеон

Лесли Бланш и секретарь французского представительства в Софии Ромен Гари в своей неотапливаемой служебной квартире. 1947.

Collection Diego Gary D. R.


По вечерам играли в бридж. Приемы в «Юнион-клуб» собирали дипломатов из всех стран: здесь объедались оладьями и пели песни, а простые люди страдали от голода. Лесли ходила по церквям и монастырям, общалась с цыганами, с которыми, как и со всей «восточной экзотикой», находила в себе много общего. В письмах Пьеру Кальману она жаловалась, что София — некрасивый, душный, шумный провинциальный город, где всё продают из-под полы.

Гари составлял прекрасные, ценные отчеты о политической ситуации в стране и в регионе в целом{351}. Но, несмотря на это, он вызывал подозрения в западных дипломатических кругах. Во-первых, он говорил по-русски, а значит, мог общаться с коммунистами. Во-вторых, его жена была увлечена всем славянским и всем мусульманским, а Неди, болгарскую шпионку, слишком часто видели в их компании. Кроме того, его манеры совершенно не вписывались в рамки приличий, принятых среди сотрудников министерства, в обществе которых Гари умирал от скуки.

В июне 1946 года Гари получил разрешение на поездку в Варшаву, где он должен был выступить по поводу «Европейского воспитания» — перед кем и с какой целью, неизвестно. Может быть, его пригласили в надежде, что он подкрепит официальную выдумку, согласно которой в ряды польского Сопротивления охотно принимали евреев? Гари не был в Польше с двенадцати лет, когда из Варшавы пять тысяч евреев были отправлены в лагеря смерти, где весной 1943 года последние партизаны гетто на протяжении трех недель сопротивлялись фашистским захватчикам. К 1946 году ничего еще не успели отстроить: город по-прежнему лежал в руинах. В Варшаве евреев почти не было. Над развалинами, казалось, витали их души, а на месте гетто Гари нашел кучу обожженного мусора. Несколько его родственников по матери были узниками того гетто и затем погибли в Треблинке. Эта поездка в Варшаву никак не отражена ни в личных бумагах писателя, ни в его произведениях.

В октябре Ромен Гари получил разрешение на двухнедельный неоплачиваемый отпуск в Париже. Он хотел обсудить некоторые вопросы со своим издателем, а также встретиться с премьер-министром Леоном Блюмом, который высоко оценил «Европейское воспитание».


В 1946 году в Софии Гари познакомился с болгарским дипломатом Петром Увальевым, имя которого несколько лет спустя использует как тайный литературный псевдоним. Увальев получил классическое образование у августинцев, а затем окончил юридический факультет в Софии. Он свободно говорил на нескольких языках, был постановщиком ряда пьес и опер в Болгарии. В 1942–1945 годах, до того как к власти пришли коммунисты, он входил в состав болгарского правительства в Италии. Увальев был почти ровесником Гари, всего на год его моложе, удивительно на него похож и, так же как и он, носил небольшие усики, позаимствованные у Эдуарда Корнильон-Молинье, вместе с которым он сражался в одних рядах в Африке. Увальев искал способ как можно скорее покинуть Болгарию, где уже летели головы. 30 июня 1947 года будущему политэмигранту был выдан специальный паспорт за № 236.


«Министерство иностранных дел и Совет по делам религий Болгарии просят гражданские и военные власти дружественных стран не препятствовать в перемещениях за рубежом писателю г-ну Петру Увальеву и предоставить ему содействие и защиту в случае необходимости. Настоящий паспорт действителен в течение года». 18 июля 1947 года Гари при помощи вицеконсула добился оформления для Увальева специальной визы № 296 посольства Франции в Болгарии: «Выдать въездную визу во Францию сроком на три месяца».


Через Италию Увальев добрался до Великобритании и в 1948 году получил английское подданство под именем Пьера Рува{352}. Изначально он собирался в Париж. Но посол Болгарии в Великобритании спросил его, говорит ли он по-английски. Увальев, который по-английски не знал ни слова, невозмутимо ответил: «Кто же не говорит по-английски?» В результате он получил назначение в Лондон на незначительную должность секретаря третьего класса, которая тем не менее дала ему вскоре основание просить политического убежища. Британцы, опасаясь скандала, порекомендовали ему оставаться на своем посту, спокойно работать, а когда его миссия будет подходить к концу, повторно просить убежища. В Англии он снял небольшую квартиру и в 1950 году начал сотрудничать с продюсерами Анатолием и Дмитрием Грюнвальдами. Став директором театра «Хетуэй», Увальев продюсировал целый ряд спектаклей, имевших успех, а впоследствии обратился к кинематографу. Вместе с Карло Понти и Софи Лорен он основал небольшую компанию «Грейдж филмз», которая в числе других выпустила картины Антониони. Кроме того, Увальев писал сценарии для Клер Блум, Питера Селлерса, Джеймса Мейсона, Джеральдины Чаплин, Марчелло Мастроянни; не забывал он и театр, и преподавание в Лондоне и Кембридже.

Впоследствии, вернувшись во Францию, он разыщет Ромена Гари и сыграет в его писательской карьере немаловажную роль.


В марте 1946 года Гари направил Пьеру Кальману рукопись «Тюльпана», которая была незамедлительно передана в типографию, а в мае в Болгарию были отосланы гранки на корректуру. Просматривая их, Гари пожелал заменить название книги на «Вино мертвых» — так, как мы помним, назывался его первый роман, отвергнутый писателями. Ему ответили, что менять название уже поздно, но он продолжал упорствовать и предложил: «Тюльпан, или протест». Однако Гари находился слишком далеко, не мог действовать оперативно, и Пьер Кальман нашел убедительные причины, чтобы ничего не менять. Да и книгу уже начали брошюровать.

В то же время Гари никак не мог побороть тревогу, которая охватывала его, едва он садился за письменный стол. Сделав из «Тюльпана» пьесу, в июне Гари попросил Пьера Кальмана передать ее на суд актера и режиссера Луи Жуве. В ближайшее время издатель выполнил эту просьбу.

11 июля Луи Жуве направил Ромену Гари внешне любезный и теплый, но, по сути, довольно-таки безжалостный ответ{353}.

«Тюльпан» — жестокая книга. Судьба заносит выжившего узника фашистского концлагеря в жалкую лачугу в Гарлеме. И там ему приходит в голову мысль поразить и шокировать человечество, одевшись как Махатма Ганди, объявив голодовку и созвав журналистов, чтобы те сделали из «белого Ганди из Гарлема» легендарную личность. Тогда сразу появятся восторженные последователи. И денежки рекой потекут в карман мошенника и его приспешников. Тюльпан с невозмутимостью проповедует, благословляет, клеймит фарисейство. Он шут, который издевается над идеализмом, над высокими словами ради тех, кто будет читать его книгу на протяжении последующих пяти тысячелетий. «Цинизм Тюльпана — как и мой собственный — это отчаяние идеалиста»{354}.

В действительности это произведение, полное безысходности, невозможно свести к какому-либо определению. Но оно наглядно иллюстрирует взгляд Гари на самого себя как на «террориста смеха». Уже здесь автор прибегает к провокационной игре слов, к особому их употреблению, которое много лет спустя критики, давно позабывшие «Тюльпан», назовут «стилем Эмиля Ажара».

«Чернокожий», он же «негр». Другой вариант — «еврей». Общий термин для обозначения низших живых существ, произошедших от обезьяны. Эквивалент в английском языке — shit-eaters. Для борьбы с вредителями данного вида и сохранения урожая используются различные химические вещества. Известны также под названием «филоксера». К отличительным признакам негров относятся крупный нос, оттопыренные уши и серебро внутри. Охранялись главным образом «вождем», которого они неизменно восхваляли и от которого отказывались отречься, даже несмотря на преследования и пытки, Адольфом Гитлером.

Критика встретила «Тюльпан» прохладно. Автору ставили в упрек слова, которые он вложил в уста Тюльпана: «Ганди всю жизнь устраивал голодовку, но в конце концов его пришлось добивать из пистолета»{355}.

Ромен Гари ближе к русской и англоязычной литературе, чем к французским писателям, таким как Мальро и Камю. Он отождествлял себя со своим героем до такой степени, что даже некоторые письма подписывал «Тюльпан». Это он, выживший, но во всем разочаровавшийся узник концлагеря, отца которого расстреляли в Понарах, а потом сожгли в яме вместе с другими мертвецами.


Придя в себя после резкой критики Жуве, 20 июля Гари направил ему письмо, в котором спрашивал, согласен ли он на постановку пьесы в переработанном виде. Затем он поручил секретарю переслать рукопись в Софию и после этого взялся за дело, сообщив Жуве телеграммой, что завершит работу через три недели. 3 августа он отправил Жуве новое письмо, в котором выражал надежду, что на этот раз может предложит «что-то более или менее удачное».

16 января 1947 года снова телеграмма: «Наконец направляю вам что-то основательное». 31 января Гари в нетерпении телеграфировал Пьеру Кальману, желая знать, получил ли Жуве второй вариант пьесы. Издатель подтвердил, что получил и выслал ответ авиапочтой.

Но письмо от Жуве всё не приходило. 5 февраля Гари повторно направил рукопись, предложив Жуве два варианта названия: «Плот „Медузы“» и «Неуместные люди». Он утверждал, что «не может придумать ничего лучше». «Если вы опять скажете, что „это не то“, я окончательно оставлю драматургию и вернусь к прозе: видимо, я ошибся, это бывает».

Жуве ответил Гари 2 марта. В письме он говорил, что ему нравится образ Тюльпана, но изменения, которые внес автор, не кажутся ему «существенными». Персонажи просто существуют, в пьесе нет действия, порядок смены сцен производит впечатление разрозненности. По вердикту Жуве, несмотря на присущий Гари «драматизм, мастерство диалога, владение языком театра», «Тюльпан» не удался. Возможно, у него есть другой замысел? Гари был очень обижен и заявил Жуве в ответном письме от 1 мая, что намерен положить конец этой «неприятной истории».


В апреле 1947 года Гари дважды был в Париже, но так и не решился зайти к издателю. Он спрашивал себя, стоит ли ему продолжать с ним сотрудничать, раз «Тюльпан» постигла неудача, а Кальман не спешит платить и вести переговоры о передаче прав, или лучше, наконец, уступить «домогательствам» Гастона Галлимара.


В январе 1947 года Ромен Касев был зачислен в штат гражданских администраторов Министерства иностранных дел в ранге администратора третьего класса первого эшелона.

Всякий раз по окончании рукописи Гари должен был обращаться в кадровую службу за разрешением на печать. Там текст подвергался тщательному рассмотрению, по результатам которого выносилось заключение. Вот как высказались в кадровой службе по поводу сценической версии «Тюльпана»: «Принимая во внимание, что данное произведение представляет собой художественное отображение действительности, американский отдел, давая оценку данному произведению, полагает, что присутствующая в нем критика некоторых сторон менталитета и образа жизни, характерных для США, не дает оснований считать его памфлетом на американские институты».

В конце ноября генеральный секретарь Министерства иностранных дел Жан Шовель, который еще не раз сыграет решающую роль в дипломатической карьере Гари, принял решение о назначении Гари вице-консулом в посольство Франции в СССР. Но Гари так и не получил это небольшое повышение, поскольку несколько дней спустя из французского посольства в Москве пришла телеграмма, заставившая Шовеля пересмотреть свое решение. В одном из столичных литературных журналов накануне появилась статья под названием «Школа ренегатов», в которой некто Гельфанд анализировал «Европейское воспитание». Это великий образчик стиля сталинских времен.

Сотрудник посольства, занимавшийся делом Гари, не мог быть уверен, что писателю непременно предоставят визу — в СССР Гари не пользовался авторитетом. Решение о назначении в Москву было отложено.

В конце 1947 года, не принимая во внимание военные заслуги Ромена Гари, Министерство иностранных дел отозвало его в Париж. Он был назначен на более чем скромную должность во второй эшелон своего ранга. Жак-Эмиль Пари направил в министерство письмо, в котором сожалел о том, что Гари покидает свой пост, что не может не сказаться самым негативным образом на работе подразделения. Пари спрашивал, нет ли возможности назначить Гари советником в связи с тем, что он показал себя очень ценным сотрудником, будучи единственным в дипломатическом корпусе, кто умел говорить и читать по-болгарски. Но эта просьба не была удовлетворена. Более того, в ответном письме из министерства пояснялось, что Ромен Гари ни в коем случае не может быть назначен советником второго класса, поскольку не имеет навыков, необходимых для исполнения соответствующих обязанностей. В крайнем случае он может остаться в Софии до 15 февраля. После восемнадцати месяцев непрерывной службы ему любезно предоставили двухнедельный отпуск.


У Гари были прекрасные характеристики: за 1946–1947 годы оценки у него были отличными. Стоит процитировать заметки его начальников. Характеристика за 1946 год. Манера поведения: «Характеризуется положительно, хотя следует отметить некоторую вольность во вкусах и привычках, что тем не менее не исключает утонченности… Черты характера: отличается обостренным чувством справедливости и непримиримой позицией в отношении всего, что считает своим долгом. Склонен к неуравновешенности. Чувствителен к критике. Особые навыки: проявляет большой интерес к политическим и социальным вопросам. Прекрасно владеет славянскими языками, в частности русским и польским. Выполнение специальных поручений в течение года: автор нескольких разработок по вопросам политической и общественной жизни Болгарии. Успешно составил отчет за 1946 год о ситуации в Болгарии». Примечания: «Всесторонне развитая личность, великолепные способности. Пользуется уважением в литературных и артистических кругах Болгарии. Развитое чувство патриотизма. Предан интересам государства вне зависимости от политических убеждений, хотя необоснованно и тяготеет к левым. Имеет прекрасные перспективы. Следует назначить с испытательным сроком на должность, требующую определенной ответственности». Общий балл: 16 из 20.

Характеристика на Ромена Гари за 1947 год. Профессиональная подготовка: «Характеризуется положительно». Поведение на службе и в переписке с главой дипломатической миссии: «Безупречное». Манера поведения: «Характеризуется положительно». Черты характера: «Искренность и постоянство. Эмоциональность. Развитое чувство долга и преданность интересам государства». Поведение в быту: «Характеризуется положительно». Отношения с начальниками, подчиненными, властями и общественностью страны: «Отличается исполнительностью. Пользуется уважением подчиненных. Прекрасные отношения с властями Болгарии». Особые навыки: «Большое творческое, литературное дарование». Выполнение специальных поручений в течение года: «Проявляет особый интерес к политическим и социальным вопросам. Успешно составил отчет за 1947 год о ситуации в стране. Поддерживает исключительно полезные контакты с представителями литературных и артистических кругов Болгарии». «Ценный кадр, обладает широкой эрудицией. Пользуется уважением и симпатией выдающихся деятелей Софии/Болгарии как в профессиональном, так и в личном плане. Его уход с занимаемого поста станет ощутимой потерей для подразделения. Знание славянских языков и культур делало его незаменимым сотрудником». Общий балл: 17 из 20.


Гари завершил новый роман «Большой гардероб» и решил отдать его Гастону Галлимару. Как обычно, предварительно ему пришлось представить рукопись в кадровую службу. Там вынесли заключение, что препятствий к напечатанию книги нет, но оговорились: «Ввиду характера должности, которую Вы занимаете в настоящее время или можете занимать в будущем на территории иностранных государств, кадровая служба считает желательным использование псевдонима, что предоставит Вам большую свободу в писательской деятельности». В министерстве фамилию «Гари» не любили точно так же, как и «Касев»!


Лесли и Ромен покинули Софию декабрьским вечером. Шел снег. На вокзал их провожали работники дипломатического корпуса. На следующее утро супруги сели в «Восточный экспресс», который раз в неделю ходил от Стамбула до Парижа; в то время в нем не было ни вагона-ресторана, ни спальных мест, ни особого обслуживания. В годы сталинского произвола некоторым гражданам Болгарии удалось тайно выехать из страны, спрятавшись между ящиками дипломатической почты. Гари не раз участвовал в организации такого рода опасных экспедиций.

Увидев в день отъезда слезы на глазах Лесли, Гари тоже разрыдался с присущей ему театральностью. Три дня спустя они были в Париже.

39

Перед отъездом Гари написал несколько писем, в том числе Гастону Галлимару, пытаясь найти себе квартиру по средствам. Кроме того, он почтительно просил начальника кадровой службы о новом назначении — была некоторая вероятность, что к концу года освободится пост в Каире или в Стокгольме. Но всё вышло совсем по-другому. Ромен Гари был назначен в группу Жана Сованьярга, молодого заместителя директора департамента по Центральной Европы, в ведении которого находились Германия и Австрия. Хотя у Гари и было французское гражданство, в министерстве всё равно считали, что он имеет отношение к России и Польше. Его внешний вид не совпадал с обликом типичного служащего Министерства иностранных дел: высокий смуглый брюнет прекрасно владел французской письменной речью, но говорил с явным славянским акцентом.

Гари получал мизерное жалованье, ему не полагалась доплата на представительские расходы. Обычно на подобные должности, доступ к которым давал так называемый малый конкурс, соглашались только те, у кого были родственники, готовые помочь или по крайней мере предоставить жилье. А у Гари из родственников оставались только тетя Белла и двоюродная сестра Дина, которых он навестил в Ницце в конце лета.

В должность он вступил 20 апреля 1948 года.

Снимая номера в худших гостиницах Сен-Жермен-де-Пре, Лесли и Ромен могли позволить себе только раз в день сходить в бистро на улице Сен-Бенуа. По вечерам у них сводило живот от голода, но довольствоваться приходилось печеньем и творогом. Утром Гари вставал в пять часов и принимался писать, еще сидя в туалете.

Несколько недель они снимали квартиру недалеко от знаменитых ресторанов «Флор» и «Де Маго», но здесь им по ночам не давал спать ночной клуб, который находился на первом этаже здания и где выступали, между прочим, Борис Виан, Серж Гейнзбур, Клод Лютер. За полгода Гари и Лесли Бланш переезжали семь раз. Они жили и на улице Фобур-Сент-Оноре, 25, на левом берегу Сены в двух шагах от Елисейского дворца, снимая квартиру у старого маркиза де Сен-Пьера, отца писателя Мишеля де Сен-Пьера, и на площади Дофин в доме № 14, затем нашли квартиру на улице Бонапарта, дом № 76, после этого перебрались на площадь Сен-Сюльпис. Лесли пришла к выводу, что в Софии жить проще, чем в Париже. Ее удивляло, что в столице такие ветхие некомфортабельные дома.

Взвесив все за и против, 19 мая 1948 года Гари написал Жуве, что его книги пользуются популярностью и после того, что ему пришлось пережить во время войны, он не может себе позволить начать всё с нуля. На этот раз он предложил Жуве пьесу по своему новому роману «Большой гардероб», поскольку у него не было времени, чтобы «попытать другие пути: полгода на написание пьесы без какой-либо гарантии успеха — это слишком большая роскошь». Гари оставил Жуве телефоны, по которым с ним можно было связаться: рабочий и домашний.

Однажды Гари пригласил побеседовать режиссер Мишель Карне, который остановился в роскошном отеле неподалеку от замка Сен-Жермен-ан-Лэ. Карне вместе со своими помощниками находился в поиске идей для сценария нового фильма. Но первый же опыт сотрудничества оказался неудачным: режиссер счел предложения Гари трудновыполнимыми и слишком затратными.

В письме без даты, адресованном Рене Зиллеру, Гари пишет, что «со всех сторон угрожает нищета»: за месяц он зарабатывает 25 тысяч франков, а тратит 60 тысяч, да и то «затянув пояса». В письме от 11 сентября 1949 года он утверждает уже, что ежемесячно тратит 90 тысяч, а зарабатывает всего 28, тогда как в Софии его жалованье составляло 81 125 франков. В итоге Гари удалось выторговать у Гастона Галлимара 500 тысяч аванса за новый роман, который он написал под «дулом пистолета», и эти деньги должны были позволить ему полгода держаться на плаву.

Книга, которую Ромен Гари правил в туалетах Сен-Жермен-де-Пре, вышла в свет под названием «Большой гардероб», и оно очень нравилось Альберу Камю и Гастону Галлимару. Им пришлось пустить в ход все свои дипломатические способности, чтобы убедить Гари согласиться на это название. Изначально писатель назвал свой роман «Крысы», затем изменил заглавие на «Крыса», а потом предложил «Большой гардероб», но вскоре передумал. На его взгляд, слишком много книг и фильмов носили названия со словом «большой»: «Большая спячка», «Большой цирк», «Большой раскол», «Большое шествие». Взамен Гари предлагал другие варианты: «Сорок миллионов судей» и «Потерянные патрули».


Роман «Большой гардероб» Гари посвятил Лесли Бланш. Действие разворачивалось в послевоенные годы: трое подростков-гангстеров, как в кино, торговали из-под полы, воровали и грабили. Приютивший у себя детей старик Вандерпют стал наставником молодого поколения. Выдавая фашистам евреев-партизан, он присвоил себе квартиру погибшего в лагере еврея. Отец одного из мальчишек, Люка Мартена, был учителем, а в войну пошел в партизаны, где его убили. Как сын героя Люк пользуется особыми льготами, но сбегает из парижского приюта, в который его поместили, и присоединяется к братцу и сестре, которые теперь живут у Вандерпюта, предателя и доносчика по убеждению. Они тоже не в ладах с законом и работают на паях со стариком. В уютном доме узника лагеря горы сигарет, лекарств, шоколада, ворованной одежды. Насмотревшись остросюжетных американских фильмов, подростки решают самостоятельно идти по жизни с кольтом в кармане, считая, что тем самым отомстят обществу за причиненное зло. Они выдают Вандерпюта полиции — он вынужден бежать вместе с Люком, сыном убитого партизана, которому жаль старика. Когда Вандерпюта опознают, Люк сам стреляет ему в затылок — он сделал то, «чего от него все требовали». Так Люк сможет вернуться в общество, где все трусы и все виновны, а значит, готовы его принять.

В романе Гари развивает тему очищения общества: Вандерпют оказался во власти людей, каждый из которых готов без суда и следствия выпустить в него пулю. Многие среди них когда-то без зазрения совести перешли на сторону Виши, а на следующий день после освобождения Франции стали патриотами и с таким же жаром требовали наказания военных преступников, с каким еще недавно приветствовали маршала Петена.


Альбер Камю назвал книгу Гари «очень народной».

Перед выходом «Большого гардероба» Гастон Галлимар провел крупную рекламную кампанию, включая работу с литературными агентами, сотрудничество с распространителями книжной продукции, объявления в витринах книжных магазинов, раздачу автографов, анонсы, специальные предложения. Но все эти меры не принесли ожидаемого результата: было продано всего 5520 экземпляров романа.

Один экземпляр Гари направил Луи Жуве. В письме от 27 января 1949 года он предлагал ему сыграть роль Вандерпюта в экранизации «Большого гардероба», задуманной кинопродюсером Сашей Гординым. Но в итоге проект экранизации был закрыт, и Гари добился от Жуве не больше, чем с «Тюльпаном».

Хотя Ромен называл своими учителями Гоголя и братьев Маркс, критики скептически отнеслись к его сатире. После этой неудачи он стал задаваться вопросом, не лучше ли отныне писать на английском.

Эмиль Анрио в «Монд» от 16 марта 1949 года без обиняков выразил Гари свое недоумение и неодобрение:

Громадное спасибо за подарок, господин Гари! <…> Но что же в конце концов, не считая веселого и сочувственного описания малолетних преступников, хотели Вы нам показать этой маленькой притчей, которая, боюсь, вряд ли способна дать нам новую мораль.

Газета «Фигаро»{356} приняла «Большой гардероб» не лучше, а «Круа» устами Люка Эстана{357} выражала свое возмущение пессимистическим настроем и цинизмом книги.

Никому из критиков не пришло на ум, что этот «огромный заброшенный гардероб», эта куча одежды и обуви может символизировать недавнюю катастрофу, о которой тогда еще мало говорили, — геноцид евреев. Вскоре после освобождения лагерей союзными войсками в газетах всего мира появились фотографии, где были горы трупов и одежды убитых узников Освенцима. Эти фотографии быстро забудут.

Год спустя книга вышла в английском переводе под названием The Company of Men и получила одобрительные отклики литературно-критических изданий New York Times Book Review{358} и Saturday Review of Literature{359}.

Несмотря на провал «Большого гардероба», с Гари был по-прежнему готов сотрудничать Клод Галлимар, и в ноябре 1949 года писатель направил ему планы нескольких книг на условиях аванса. В мае 1950 года Гари предполагал представить в издательство рукопись повести «Жители земли», за ней должны были последовать «Бухта ангелов» и особенно дорогая ему эпопея в духе «Надежды» в двух томах, над которой он как раз работал, под названиями соответственно «Потерянные патрули» и «Цвета дня». Кроме того, Ромен Гари планировал написать «Клятву Везле» — памфлет на 850 страниц, который так и остался в проекте.

На Гастона Галлимара приятное впечатление произвели творческий настрой и плодовитость писателя, и после долгих переговоров он согласился предоставлять Гари то, в чем отказывал другим: крупные, по возможности ежемесячные, авансы с условием, что выплаты немедленно прекратятся, если писатель не уложится в сроки. Гари умело и твердо отстаивал свои интересы, обсуждая каждый пункт договора сначала с Гастоном, а потом с Клодом Галлимаром: ему удалось сохранить за собой всю сумму от продажи прав для издания книги на английском языке, а по переводам на другие языки оставить за издательством лишь 10 процентов! Таким образом, перевод книги стоил «Галлимару» больше, чем приносил выгоды! Нередко, даже если книга имела успех, издательству приходилось просить у Гари отсрочки платежа.

Гари по-прежнему преследовали за провокационный стиль «Вина мертвых», но он оставался ему верен. В письме Рене Зиллеру, который получил назначение в Монтевидео, он писал о служащих Министерства иностранных дел:

Если эти педерасты действительно просматривают всю дипломатическую почту, заявляю им прямо, что я, ГАРИ, «Товарищ освобождения», кавалер ордена Почетного легиона, готов насрать им в рот и в уши, а нос набить спермой своего любимого пса.

Он писал, что издателей ненавидит.

В Париже, «этом мрачном и холодном городе»{360}, у Лесли не было ни одного знакомого. Она сопровождала мужа в его ночных странствиях по неотапливаемым мастерским неизвестных художников, он восторгался Жаном Венаром и горячо рекомендовал его Гастону Галлимару. Днем Лесли ходила в маленький кинотеатр в районе Сент-Антуан смотреть фильмы на идиш, чем немало удивляла Ромена, который и раньше не знал, что думать о воодушевлении, с которым она когда-то воспринимала выступление московского еврейского театра «Габима», гастролировавшего в Лондоне.

Супруги довольно часто навещали Сильвию и Рене Ажидов, живших тогда на улице Ла-Боэси, 99. У них был маленький сын Ив, которому Гари привез из Софии банан, что в послевоенном Париже было неслыханной роскошью. Рене он вручил килограмм икры, из которого фунт друзья съели в тот же вечер.

29 сентября 1949 года, через полтора года скучнейшей службы в канцелярии, где Гари скромно составлял свои отчеты и ноты, порой очень удачные и важные, ставя в качестве росписи в верхнем левом углу каждой страницы свои инициалы — Р. Г., он решился направить заявку на место секретаря в посольстве Франции в Греции, куда ему более всего хотелось поехать.

В начале октября 1949 его просьба была удовлетворена: с первой недели ноября Гари мог приступать к работе первого секретаря французского представительства в Афинах.

Но посол Франции в Греции Кристиан Карра де Во-Сен-Сир придерживался совсем другого мнения. Он находил это назначение совершенно несвоевременным: «Славянское имя в посольстве Франции будет плохо воспринято в стране, где отношения между Грецией и ее славянскими соседями характеризуются особенной напряженностью». К тому же, продолжал посол, Ромен Касев, он же Ромен Гари, был принят на службу в рамках дополнительного набора, а значит, ему не хватает «профессиональных умений, которые приобретаются лишь длительным опытом». Карра де Во-Сен-Сир, выступив против этого назначения, адресовал в департамент настоятельную просьбу отложить какие бы то ни было изменения в кадровом составе французского представительства в Греции. Пароди, глава департамента, сообщил в ответ, что фамилия «Касев» был упомянута им лишь для того, чтобы проще было найти данные о ее владельце в справочнике, тогда как во всех списках дипломатических работников он фигурирует под фамилией «Гари». Он напоминал послу, что лишь сам департамент вправе давать оценку профессиональным качествам своих сотрудников, вне зависимости от того, как они были приняты на дипломатическую службу. Тем не менее в вопросе нового назначения Гари Пароди уступил Карра де Во-Сен-Сиру, ограничившись ни к чему не обязывающим предложением пересмотреть свою позицию. Поняв, что на этот счет можно успокоиться, посол изобразил праведный гнев. Разумеется, он ничего не имел против «Касева, он же Гари», ведь он совсем его не знает. Но было бы глупо скрывать его подлинную фамилию, а узнав ее, греки могли бы возмутиться, что от них намеревались скрыть, что Гари на самом деле… болгарин! В действительности у де Во-Сен-Сира были куда менее благовидные причины отклонить эту кандидатуру. В дневнике Элен Опно, супруги посла Франции в Швейцарии Анри Опно с 22 февраля 1945 года, есть следующая запись: «На Пасху де Во-Сен-Сир выстаивает всю мессу в соборе Гроба Господня до конца и со свечой в руке, вместе с Шарвериа он идет за греко-католическим патриархом»; он не желает видеть в своем ведомстве «ни еврея, ни болгарина, ни стороннего сотрудника»{361}.

Инцидент был исчерпан. И если бы не Анри Опно, который однажды зашел в министерство и случайно услышал эту историю, Гари продолжал бы томиться от скуки и одалживать деньги, чтобы не умереть с голоду.

Поэт, прозаик, широко образованный человек, опытный дипломат Анри Опно в 1942 году отошел от вишистского режима и по совету своего друга Алексиса Леже{362} примкнул к партизанскому движению, возглавляемому генералом Жиро, противником де Голля. Его дочь участвовала в движении тылового сопротивления в Лионе. Долгое время злопыхатели и завистники пытались испортить ему карьеру, но безуспешно{363}.

Опно читал книги Гари и сообщил, что он готов предоставить ему место в Берне. Жене он признался, «что это лотерея, но будет любопытно поработать с талантливым писателем». В решении Анри Опно взять Гари к себе в сотрудники тот факт, что Гари был евреем и его кандидатура была отвергнута де Во-Сен-Сиром, сыграл свою роль. Опно был глубоко возмущен делом Дрейфуса и даже написал статью «В знак памяти Камила Дрейфуса, 1897–1966»{364}.

29 ноября 1949 года Опно направил начальнику кадровой службы Министерства иностранных дел несколько лицемерное письмо, написанное от руки:

Дорогой друг, я получил подтверждение о согласии, достигнутом Вами с генеральным секретариатом и правительством в отношении назначения Ромена Гари в феврале будущего года на пост в Берне на место, занимаемое ныне Кенигом. Буду признателен, если это назначение будет как можно скорее оформлено приказом, с тем чтобы новые должности обоих заинтересованных лиц были официально закреплены, а я был бы защищен от упреков в покровительстве тому или иному кандидату…

8 декабря Анри Опно получил уведомление в том, что Ромен Гари, администратор третьего класса второго эшелона, назначен секретарем посольства первого класса и прибудет в Берн в феврале 1950 года. Попутно он был незначительно повышен в ранге до гражданского администратора второго класса первого эшелона.


Перед отъездом в Швейцарию Гари на несколько дней уехал в Ниццу, город своей юности, чтобы сходить на могилу матери. С пышным букетом сирени, любимых цветов Мины, весь в слезах, он шел под палящим солнцем и искал место, где она лежала, — в самой глубине огромного кладбища Кокад. Надгробия до сих пор не было. Эльяс и Белла во время войны были вынуждены скрываться и не смогли купить место на кладбище и заказать памятник{365}.

Навестил Гари и свою тетю Беллу, которую очень любил, и двоюродную сестру Дину, мать двоих детей{366}.

В Ницце он встретился со своим лицейским приятелем Александром Кар-до Сысоевым, которого не видел со дня объявления войны. Саша рассказал ему, что в нескольких километрах от Ниццы, в Рокбрюне, горном городке XIII века, на холме у моря, где жила его мать, а зимой 1914 года работал Огюст Роден, продаются за смехотворную цену несколько полуразрушенных строений. Ромен, Саша и Лесли на автобусе отправились в по маршруту Вильфранш — Болье — Эз — Ля-Гюрби — Рокбрюн. Автобус остановился на дороге у границы города — по крутым средневековым улочкам транспорт не ездил. Они перекусили в кафе «Грот» на небольшой площади, а потом Саша повел их на улицу Лафонтена. Направо от нее отходил короткий, почти закругленный проулок, где справляли нужду собаки и кошки. В полутьме переулка просматривалась дверца. Кардо на ощупь повернул ключ в замке, дверь неожиданно со скрипом повернулась на петлях, и путников ослепил яркий свет — за дверью открывался вид на море. Гуськом они двинулись по узкой тропинке, вдоль которой благоухал жасмин, и в конце концов оказались в огромной бухте с берегами, поросшими мимозой, кипарисами и оливковыми деревьями с серебристыми листьями. Здесь стояла угловая башня, несколько крольчатников, птичники и хлева, в которых раньше держали мулов. Все эти постройки находились в собственности Огюста Оделла, пильщика-литейщика из Босолея.

Справа, в церковном дворе, приютился крохотный садик кюре, который не было видно не только с дороги, но и с улицы. На маленькой площади стояла церковь Святой Маргариты, вся из розового камня, а в середине площади бил фонтан. Сторожевая башня была трехэтажной и никак не соединялась с небольшими хлевами, но отсюда открывалась величественная панорама: живописные садики, зажатые между церковью и домом кюре, округлый берег — слева, бухта — справа. Лесли и Ромен, очарованные увиденным, решили приобрести это место на деньги, которые они получили от пожизненной сдачи внаем в 1940 году дома в Челси. Полуразрушенные строения в Рокбрюне стоили до смешного дешево — всего 20 тысяч франков. Так как Гари должен был срочно ехать в Берн, договор купли-продажи по его доверенности подписал Александр Кардо Сысоев. Навсегда прощаясь со своим любимым домом в Лондоне, где прошла ее последняя встреча с одним из возлюбленных, ирландским писателем, Лесли со слезами прошептала: «Прощай, домик».

Разрушенный хлев в Рокбрюне достался им практически даром, в придачу к башне. Лесли решила, что сможет перестроить хлева, хитроумно соединенные друг с другом лесенками, в кухню и ванную комнату, а сделав небольшую насыпь на отвесно расположенной площадке, она получит маленькую террасу. Что касается башни, в ней может располагаться спальня, а над ней — рабочий кабинет Ромена. Временно две части ансамбля будут соединены крутой лестницей с врезанными ступеньками. Гари проведет в этом городке самые счастливые моменты своей жизни.

40. Берн

Сотрудник Министерства иностранных дел Рене Лалуэт{367}, которому было поручено вычитать «Большой гардероб», попросил Гари взять псевдоним, а тот в ответ невозмутимо поинтересовался, есть ли смысл во втором псевдониме!

Прибыв в Берн, Гари взялся за урегулирование вопроса с именем: он направил в канцелярию письмо, где напомнил, что сохранил свой литературный и военный псевдоним по просьбе Жильбера де Сент-Мари{368}, кроме того, обратился в Государственный совет: «Меня не устраивает, что я значусь под двумя фамилиями в справочниках (которыми пользуются все иностранные представительства), и я предпочел бы сохранить фамилию Касев». В то же время он направил письмо главе кадровой службы Раймону Буске{369}, в котором, лукавя, высказал пожелание, чтобы фамилия Касев не фигурировала в справочниках. Он спешил официально изменить имя. Последняя связь с отцом была разорвана.

Заявление Ромена Гари было рассмотрено министром юстиции 8 июня 1949 года, который сделал в Министерство внутренних дел запрос о получении всей доступной информации о Гари, приказав ставить его в известность о ходе дела. 5 июля министр внутренних дел сообщил своему коллеге, что не имеет возражений против того, чтобы удовлетворить просьбу заявителя{370}.

Гари снял квартиру в прекрасном доме в районе Кирхенфельд, где жили дипломаты. Фешенебельные апартаменты супругов Гари принадлежали г-ну Греню, председателю клуба «Высший свет». Члены этого клуба собирались на Театральной площади в двух салонах с потертой мебелью и пыльными занавесками.

На первом этаже новой квартиры располагалась просторная прихожая, обитая роскошными восточными коврами, привезенными Лесли из путешествий, из нее на второй этаж шла великолепная лестница, а по бокам находились две крытые галереи. По одну сторону от прихожей находилась ванная, а по другую — комната, в которой Гари устроил свой рабочий кабинет.

Поскольку Берн был исключительно тоскливым, даже мрачным городом, Лесли часто отлучалась — ее угнетала натянутая атмосфера, царившая в дипломатических кругах. Ужины с коллегами Гари и их женами ее усыпляли. Тем не менее она не пренебрегала ни одной из своих обязанностей супруги первого секретаря посольства и охотно помогала Элен Опно, помешанной на этикете, в проведении светских мероприятий. Ей пришлось, например, научиться кланяться и делать реверанс папскому нунцию. Она умела с блеском организовывать приемы и вести остроумную беседу с Анри и Элен Опно, за столом у которых собирались известные писатели, художники, композиторы, музыканты: Поль Клодель, Игорь Стравинский, Никита Магалов, Дариус Мийо, Франсуа Мориак, Игорь Маркевич, Александр Кальдер, Франсис Пикабиа, Андре Бретон.

Иногда Лесли уезжала в Рокбрюн, где с мастерком в руках с помощью местных умельцев занималась ремонтом приобретенных строений. Жители Рокбрюна жили бедно и, как в старые времена, говорили на южном наречии. Прибытие Гари, которого здесь величали господином консулом, и Лесли, вознамерившейся перестроить погреба и крольчатники в турецком стиле, наделало много шуму. Лесли наняла в домработницы Иду д’Агостен. Она вплоть до развода супругов Гари будет их экономкой, домоправительницей, другом, советчицей и доверенным лицом{371}.

Здание французского посольства, которое так не нравилось Лесли, стояло на холме, у подножия которого располагались консульские службы. В посольстве действовали жесткие правила. С 1516 года, когда Франциск I подписал Фрибурский мирный договор, посол Франции в Швейцарии находился на особом, привилегированном положении.

Первое упоминание о Лесли в дневнике Элен Опно связано с вышедшим незадолго до того фильмом Жана Кокто «Орфей». За столом обсуждали эту картину, и Лесли спросила: «Жан всегда носит рубашки и пиджаки с такими короткими рукавами?» — «Да, — ответила Элен, — и мне это кажется странным». — «Это чтобы подчеркнуть изящество запястий… да-да, уверяю вас, это известный прием», — объяснила Лесли.

А вот как мадам Опно описывает Гари: «Красивый молодой человек, смуглый, с ярко-голубыми глазами, с длинными темными ресницами, приятный в общении». Скучая, как и Лесли, в Берне, Ромен снял в Женеве на улице Муайбо квартиру, где тайно встречался с Сюзанной Салмановиц, вдовой Поля-Жана Рокера, с которой познакомился в годы войны в Бейруте, когда на территории Восточного Средиземноморья проводились операции. Сюзанна была ему очень дорога и стала последней, кто разговаривал с ним за полчаса до его смерти{372}.

Анри Опно, человек образованный, известный в узких кругах поэт, который сделал прекрасную карьеру, приверженец левых идей, тоже скучал в Берне. Его жена Элен в своем дневнике пересказывает историю из жизни, которую считает типичной для Швейцарии. Посольство Франции предложило директору Национального театра в Берне организовать постановку «Атласной туфельки» Клоделя с Мари Белль в главной роли; в этой пьесе около двадцати действующих лиц, и на первой же репетиции требуется участие двенадцати музыкантов. Директор, помявшись, сослался на финансовые затруднения и спросил, нет ли возможности поставить другую пьесу, в которой было бы занято меньше актеров. Представитель посольства Анри Гийемен ответил, что Мари Белль играет также в «Федре». «А кто автор этой пьесы?» — «Расин». — «Тогда мне нужно будет проконсультироваться с нашим франко-швейцарским советом, который обычно дает нам заключение по французским произведениям», — заявил директор; Гийемен видел, как он пометил у себя в записной книжке «Фэдра Рашна» — название знаменитой пьесы — с несколькими орфографическими ошибками.


Анри Опно понимал и защищал Ромена Гари. Чтобы у писателя оставалось время на творчество, он не требовал от него постоянного присутствия на рабочем месте.

В апреле 1950 года Гари направил Гастону Галлимару только что завершенную комедию в трех актах «Нежность камней», заказанную Луи Жуве. «Нежность камней» станет рабочим названием романа «Вся жизнь впереди», опубликованного в 1974 году под псевдонимом Эмиль Ажар. Через несколько дней рукопись попала в руки Жуве. Гари долго не получал ответа от знаменитого актера и режиссера, но был уверен в достоинствах своего творения, а потому решил сам ему написать: «Я очень доволен этой пьесой, а если Вы и на этот раз скажете, что недовольны, я просто Вам не поверю».

В этом трагическом фарсе, написанном за десять ночей, было четыре действующих лица: Флориан, внешне списанный с Жуве, Лили, Барон — чучело в английском костюме, которое появится еще не в одном романе, и слабоумный молодой человек. Со всеми ними читатель встретится и в «Пляске Чингиз-Хаима».

Жуве признал, что это «совершенно оригинальное произведение — оригинальное и с точки зрения сюжета, и с точки зрения действующих лиц». Но он соглашается поставить пьесу лишь при условии, что автор ее существенно переработает: в финале нужно создать дополнительное напряжение, введя какой-то новый элемент. Вместо действия в трех актах начинающему драматургу предлагалось написать один длинный монолог «с неожиданной развязкой вместо того, чтобы просто устранять конфликт, дважды убив героев».

Гари в отчаянии доверился Гастону Галлимару как «отцу родному»:

Жуве в третий раз просит у меня пьесу. Я больше в это не играю. Меня привлекает драматургия, и у меня к тому гораздо больше способностей, чем к чему-то еще, но я не могу тратить время на написание пьес, которые Жуве признает талантливыми, но побоится поставить, потому что в наше время рискованно быть явно оригинальным, а я не могу писать как все.

8 июня Жуве пригласил Ромена Гари на свою постановку пьесы Сартра «Дьявол и Господь Бог». Три дня спустя Гари напишет ему, что за неплохим первым актом последовали

полтора часа невыразимой тоски. В конце две удачные, прекрасно отработанные Вами сцены а-ля Стриндберг, в которых Вилар{373} немного выправляет положение. Брассёр великолепен — это настоящий артист, который умеет умно произносить умные речи. Настоящий актер старой школы. А вот костюмы отвратительны, за исключением разве что одеяний солдафона, которого играет Брассёр. Декорации стилизованы недостаточно, но раз такова — очевидно — валя Сартра… По сравнению с Брассёром остальные актеры ничего собой не представляют. Мария Казарес время от времени начинает играть непринужденно, но почти тут же опять зажимается. А жаль: актриса очень обаятельна.

Невзирая на неудачу, 6 августа 1950 года Гари сообщил директору театра «Атене», что приедет к нему в Прованс. Действительно, Луи Жуве через Гастона Галлимара передавал ему приглашение пожить недельку у него и Моник Мелинан в Борекее. Жуве водил писателя по лучшим ресторанам, где с аппетитом поглощал пищу, а Гари из-за своей диафрагмальной грыжи оставалось только удивленно-неприязненно все это наблюдать. Затем они совершали продолжительную прогулку, после которой Гари садился писать и был вынужден не только подчиняться требованиям хозяина дома, но и терпеть язвительные замечания этого вечно недовольного господина.

Вернувшись в Берн, Гари продолжал лихорадочно работать над пьесами, оставив на время незавершенные романы. Он переписал сценические версии «Тюльпана», «Нежности камней», а затем и «Европейского воспитания», но ни одну из них Жуве не принял и предложил ему сочинить что-нибудь еще. Измученный Гари заявил, что тот над ним издевается. Некоторое время спустя Жуве удалось убедить писателя приехать в Париж Ужин в ресторане «Липп» затянулся далеко за полночь: «Нам нужно обсудить один вопрос», — пояснил Жуве метрдотелю, когда тот решил их поторопить. В результате измученный Гари в бешенстве вскочил из-за стола с криками, что отдаст пьесу кому-нибудь другому. Жуве пытался его разубедить: «У вас ее возьмет какой-нибудь маленький театр, где вам заплатят сущий мизер, а со мной вы могли бы заработать на ней миллионы». Чтобы разрядить ситуацию, он решил даже пошутить: «В те дни, когда я играю в „Тартюфе“, за полчаса до выхода на сцену мне уже хочется, чтобы это был спектакль по Андре Жиду».

Видя отчаяние мужа и неуверенность в собственных силах, Лесли втайне написала Клоду Галлимару, чтобы тот поговорил с Жуве. А Гари переслал Роберу Галлимару, своему близкому другу, который станет его душеприказчиком, ответ «мучителя», содержавший последний отказ.

Вот какую телеграмму я получил от этого старого хрена Жуве:

«спасибо тчк прекрасная пьеса зпт однако мой взгляд незаконченная тчк интрига слабовата тчк надо встретиться и поговорить тчк пятницу буду Цюрихе тчк позвоню Лиона тчк ваш друг Жуве».

Гастон Галлимар первую неделю июля провел в Марселе. Его попытки повлиять на Жуве не увенчались успехом.

Многообещающее знакомство Гари и Жуве потерпело фиаско. Писатель так и не будет вознагражден за свою любовь к театру.

Но в том же году в издательстве Simon & Schuster вышел перевод на английский «Большого гардероба», который не только стал предметом восторженных откликов престижных нью-йоркских изданий, но и был замечен Норманом Мейлером, который станет другом писателя{374}. Однако Гари всё равно преследовала мысль о неудаче. Он мечтал о Нобелевской премии, но то, что рвалось у него из груди, — «нечленораздельный вопль» — писалось в спешке из страха снова впасть в нищету, не выполнив контракт.


Напряженная творческая работа не мешала Гари ухаживать за хорошенькими женщинами. Он соблазнял их, не скрывая от Лесли, что в ее возрасте она для него уже непривлекательна. Своего приятеля Жерара Гауссена{375} он уверял, что швейцарские мужья — весьма неэмоциональные мужчины, которые ложатся спать в восемь часов вечера, чтобы в шесть утра в лучшем виде быть на работе. Когда в посольстве устраивались вечеринки, швейцарские дипломаты уходили рано, оставляя жен. Гари оставалось только выбирать.

Двадцать шестого ноября Элен Опно записала в своем дневнике историю знакомства Гари и Мириам Сандрар, дочери поэта Блеза Сандрара, особы «игривой и ветреной»{376}. По воле случая они должны были вместе лететь лондонским рейсом, но самолет, едва поднявшись, был вынужден вернуться в швейцарский аэропорт. Ромен пожаловался Мириам, что не знает, в какой гостинице остановиться, и она предложила поехать к ней. Они вместе провели ночь, а утром, выйдя в пижаме к завтраку, он лицом к лицу столкнулся со своим знакомым, возлюбленным Мириам, которого та захотела заставить поревновать. Почувствовав себя оскорбленным, Гари в ярости выбежал из дома Мириам и не пожелал больше с ней встречаться.

В квартире в Берне Ромен Гари обычно работал, завернувшись в широкий японский халат или просто задрапировавшись в полотенце наподобие тоги. Лесли часто видела, как он весь мокрый выскакивает с чувством собственного достоинства из ванной и бежит через холл к письменному столу, чтобы записать какую-то мысль.

Вымысел Гари нередко брал верх над реальностью. Обычно он приходил на работу с мрачной миной, но однажды коллеги увидели его на пороге кабинета оживленным. Посмеиваясь, Гари торжествующим тоном поведал коллегам историю, которая якобы приключилась с ним этим утром — в ней отразилась не только писательская фантазия, но и желание шокировать швейцарское пуританство окружающих. «Принимая ванну, он как обычно сочинил новые строчки и, мокрый, не одеваясь, побежал в холл их записывать. Когда он возвращался назад, ему показалось, что за ним следят. Подняв голову, он увидел под потолком над дверью слуховое окошко. В нем вырисовывалось лицо его хозяйки г-жи Ж., уже немолодой особы крупных габаритов, вечно затянутой в корсет. Удивляясь, как она могла забраться на такую высоту, Гари поспешил в прихожую, распахнул замаскированную дверцу тесного чулана, который до сих пор не замечал, за дверцей оказалось окошко, выходившее как раз в ванную. Почтенная грузная матрона собиралась как раз покинуть свой наблюдательный пост на самом верху лестницы. Когда она наконец спустилась, Гари, по-прежнему без одежды, почтительно поцеловал ей ручку и галантно предложил: „Мадам, позвольте вас проводить“. Они вместе спустились по роскошной лестнице с красной дорожкой. Прощаясь, Гари заявил: „Мадам, я был счастлив вас увидеть.“»{377}

Хотя Гари скучал в Берне, он всё-таки — вопреки тому, что написано в романе «Ночь будет спокойной», — не влезал в зоопарке в клетку к медведям и не посылал своим начальникам в Париж беспардонных телеграмм. Работая с Анри Опно, который высоко его ценил и не жалел сил, чтобы обеспечить ему прекрасное будущее «в лоне церкви»[43], Гари строго придерживался этикета.

Гари сидел в подвальном кабинете на Сульгенекштрассе, 44, окна которого находились на уровне тротуара. Работая за маленьким секретером из розового дерева, Гари в перерывах рассматривал журналы с голыми женщинами, которые держал в ящиках стола. Долгие часы скуки он также убивал на написание писем: Кристель, которая успела вторично выйти замуж, была ему по-прежнему дорога. В письме от 28 августа 1950 года Гари пишет, что если Кристель устанет от семейной жизни, то пусть не забывает: он до сих пор страстно любит ее всем сердцем и плотью[44]. Он добавлял: «Разумеется, я несчастлив. Моя писательская карьера идет „так себе“ — во всяком случае далеко не как мне хотелось бы. В личной жизни то же самое — полная неудовлетворенность. Я переживаю трудные времена. У меня нет никаких планов, одни надежды».

Лесли продолжала разрываться между Берном и Рокбрюн, стараясь сделать дом как можно уютнее. Элен Опно, пианистка и фотограф, опубликовавшая прекрасные альбомы после поездок в Китай и Тунис, в то время была клиенткой ясновидящей госпожи Кан и мага Кордона Вери. Гари тоже иногда приходил на сеансы мага. На одном из них тот демонстрировал автомат, который отвечал на вопросы присутствующих. Гари был впечатлен грандиозностью представления Вери: много лет спустя похожий образ появится в его романах «Чародеи» и «Пожиратели звезд». 11 октября Элен Опно записала у себя в дневнике:

Ромен Гари спрашивает: «Поставит ли Жуве мою пьесу?» Да. В 1951 году. Но спектакль не будет иметь особого успеха, потому что в пьесе много соли и уксуса, а зритель любит сахар.

Скучая в ожидании отпуска, Ромен решил попробовать себя в живописи. У него не было ни художественного образования, ни таланта, он ненавидел ходить в музеи, но запах масла и скипидара вызывал в нем особый подъем. Как ребенок, он схватился за новое дело: купил мольберт, большой холст, кисти и краски. Лесли была прекрасным иллюстратором и сочла своим долгом дать мужу несколько технических советов, как работать с красками и маслом; выслушав их и не приняв во внимание мольбы Лесли быть осторожнее, чтобы не закапать пол в квартире (которая, кстати, им не принадлежала), Ромен заперся у себя в комнате и просидел там до самого ужина, не евши и не пивши. Наконец он с мрачным видом вышел: на холсте были бешеные мазки кистью. Через несколько дней он убрал с глаз долой все принадлежности и уничтожил свой портрет, написанный Клодом Венаром, еще когда они жили в Париже.

В конце марта 1951 года Гари завершил первый вариант романа «Цвета дня». Он сам приехал в Париж, передал рукопись Гастону Галлимару и попросил аванс: он до сих пор тратил больше, чем зарабатывал. Каждый раз, оказываясь в Париже, он из экономии ночевал у Мишеля Галлимара, племянника Гастона и близкого друга Альбера Камю.

Сколько Гари ни засыпал их злобными письмами, Гастон и Мишель неизменно выказывали ему дружбу и доверие. Успокаивая тщеславие Гари, им приходилось прибегать к тонкой дипломатии. Например, прочитав «Бухту ангелов», которая в окончательном варианте станет «Цветами дня», они сумели уговорить автора внести в нее поправки. «Читатель не любит „проблем“, он любит „истории“», — убеждал Ромена Гастон.

Покорно вернувшись за письменный стол, в письме Клоду Галлимару от 10 июня 1952 года Гари признался:

Я пишу исключительно из тщеславия… я испытываю потребность в том, чтобы мной восхищались. В этом не только моя большая слабость, но и моя единственная сила, ведь если бы я не стремился к геройству, я не сумел бы сделать ничего из того, что сделан, и работал бы сейчас в гостиничном бизнесе где-нибудь на Лазурном Берегу, продолжая дело своей матери.

Целый год он существенно перерабатывал третью и четвертую части романа. Рукопись, которая изначально состояла из 1200 страниц, сократилась до 500. Работа была закончена лишь на следующий год, когда Гари уже жил в Нью-Йорке.


Весной 1951 года в посольстве Франции в США разразился скандал, который косвенно повлияет на карьеру Ромена Гари. Одного высокопоставленного семейного дипломата, баловавшегося на досуге литературой, во время полицейской облавы нашли в гостинице, где встречались гомосексуалисты. Благодаря своей дипломатической неприкосновенности он был оставлен на свободе, тогда как остальных фигурантов задержали. В США это было время «охоты на ведьм»: преследовались не только коммунисты и агенты коммунистических стран, действительные или подозреваемые, но начались и увольнения гомосексуалистов. За иностранными дипломатами велось пристальное наблюдение, герой этой истории не был исключением: за ним тайно следили во время прогулок в Центральном парке и на официальных приемах, особо отмечая моменты, когда он с кем-то заигрывал, прикасаясь к потенциальному партнеру и делая ему завуалированные намеки. Чтобы избежать скандала, Госдепартамент обязал французского дипломата в течение суток покинуть пост. Ему не дали даже времени на подготовку переезда. После короткого пребывания в Париже он несколько недель скрывался в Ирландии у своего друга Стаса Остророга, пока канцелярия стыдливо заметала следы.

Новость быстро просочилась в кулуары Министерства иностранных дел. Гари услышал об этом инциденте от Гастона Палевски в июне 1951 года. Скорее всего, именно эта история легла в основу рассказа «Так завершается солнечный день», опубликованного три года спустя в литературном журнале «Табль ронд» в июне 1954 года. Вряд ли оскандалившийся дипломат узнал бы о существовании этого рассказа, если бы ему не указал на него какой-то доброхот. Главный герой — высокопоставленный дипломат, который пользуется всеобщим уважением, семейный человек — влюбляется в турецкого мальчика, вместе с которым учится играть на уде[45], в то время как его жена, образец добродетели, напрасно ждет его в супружеской спальне. Были у него на то основания или нет, но дипломат узнал себя в этом персонаже. Литературные достоинства вовсе не вульгарного и не грубого произведения ничуть не поправили дела: он проникся к автору лютой ненавистью, которая несколько лет спустя заставит его воспротивиться назначению Ромена Гари на пост в Лондоне.

26 июня 1951 года Ромен Гари направил письмо главе кадровой службы Раймону Буске, в котором сообщал, что наконец-то, через четыре года после подачи заявления, Государственным советом было принято официальное решение об изменении его фамилии на Гари. Роман Касев более не существовал.

Летом 1951 года Ромен и Лесли много времени проводили в Рокбрюне. В одном из бывших хлевов Лесли устроила подобие кухни с водопроводом и печкой. От печки было только тепло, да и то лишь тогда, когда Сезар д’Агостен, у которого были дела со своим кузеном в Горбио, соизволит привезти угля. Супруги Гари прибыли из Ментоны на такси — неслыханная роскошь в глазах местных жителей, которых удивляло, почему в таком случае они поселились в темном переулке, где обреталась одна нищета. Даже мэр Рокбрюна уже не жил в самом городе, а знаменитые артисты, к которым местные жители относились с подозрением, покупали участки у моря, на полуострове Кап-Мартен.

Гари, закутавшись в шинель офицера Советской армии, которую ему подарили в Софии, засел за работу на чердаке с незастекленными окнами, в которые временами задувал ледяной мистраль. А Жуве завалил Лесли письмами, умоляя убедить мужа не отдавать с досады свою пьесу другому режиссеру. Он признавался Элен Опно, что недавняя пьеса Жана Жене «Бонны» оказалась «ужасной». «Мне хотелось испробовать что-то новое. Это главная ошибка моей жизни», — жаловался Жуве.

Рано утром Гари отправлялся на прогулку по Рокбрюну: проходил мимо крошечной церковной паперти, уложенной мозаикой из морских камешков, и пьеты памятника усопшим{378}. В трех шагах, на углу, располагалась единственная на весь городок бакалея, Гари заходил, не произнося ни слова, брал с лотка яблоко и помахивал им перед лицом владельца г-на Яновски. Этот жест означал, что скоро Ида придет за него заплатить. Каждое утро Гари навещал древнюю маслину, которой было уже две тысячи лет. В обхвате она составляла 23,5 метра, а корни простирались на восемнадцать. Оно стояло на краю города, на углу улиц Жюльен и Орельен. Потом на горе над этим местом Лесли приобретет для Ромена участок, наверху усаженный рябинами, фиговыми и оливковыми деревьями, между которыми протекал родник, чтобы Ромен приходил сюда поразмышлять. Но тот предпочитал прогуляться до часовни Нотр-Дам-де-ла-Пауза, откуда открывался великолепный вид на итальянский берег, горы и море.

Дочь Иды — Мирей с нетерпением ожидала каждого очередного приезда супругов Гари в Рокбрюне. После уроков в католической школе, по дороге к которой стояла та самая маслина, она стремглав бежала к ним — Ромен посылал ее за сигаретами в кафе «Грот», просил принести ему или, наоборот, поставить обратно на полку ту или иную книгу, и Мирей проворно забиралась или спускалась по лесенке, ведущей в башню над морем. Она бродила по комнате, любовалась золоченой фигуркой ящерицы на камне, которую писатель рассеянно поглаживал, африканскими деревянными изображениями животных: соединенные друг с другом слон и бегемот в когтях у тигра, завороженно листала книги и журналы, например, специальный выпуск издания «Эр Франс» 1950 года, посвященный Африке и заморским департаментам.

Как-то раз Гари окликнул девочку: «Поди сюда! Ты трогала книжки?» — «Да». — «Ты можешь их смотреть, но будь добра, не вытаскивай закладки!»

Когда супруги Гари были в отъезде, Мирей пробиралась в пустой дом и читала всё, что попадалось ей под руку. В художественных альбомах она обнаружила изображения обнаженных мужчин, а из книг узнала, что у мусульман несколько жен. Она пристально рассматривала лубочную картинку, привезенную из Праги. На ней был изображен младенец Иисус, но Лесли сделала из него щенка в розовом платьице. Кюре, увидев эту картинку, долго на нее смотрел и наконец промямлил: «Ну хорошо, так и быть. Благословляю вас». Монахини, слушая рассказы Мирей о ее открытиях, ужасались. Особенно их возмутил вопрос девочки, многоженец ли Христос — ведь монахинь называют «невестами Христовыми». Соседка Иды удивлялась: «И ты у них работаешь?! Я бы нипочем не пошла». Ида воспитывала Мирей в строгости, потому что это был поздний ребенок она родила ее в сорок один год. В свое время, узнав, что беременна, она пошла к врачу, которому обещала заплатить цыплятами, чтобы «всё рассосалось. Но не вышло».

В Рокбрюне Гари чувствовал себя счастливым. «Здесь мне пишется лучше, чем где бы то ни было»{379}. Работая на залитом солнцем чердаке, где когда-то сушили травы и томаты, а из мебели был только кухонный стол, стул и кровать на колесиках, Гари писал, сидя прямо на полу, в окружении соломенных корзин, в которые швырял черновики, которые его не устраивали. Всё было завалено бумагами, которые забивались под грубые, неплотно прилегающие рейки паркета или порывом ветра уносились в окно.

Когда Мирей, вернувшись, поднималась наверх, ей было даже страшно протянуть Гари заказанные сигареты: он писал в отрешенном состоянии, покачивая головой, с торчащими на затылке волосами{380}. Во время этих первых продолжительных каникул он занимался переработкой романа «Цвета дня»{381}. Действие его разворачивается в Рокбрюне, в доме Гари на улице Лафонтена, и в Ницце. Прототипом героини печальной романтической истории стала Анна Мецгер, эмигрантка из Польши, которая жила в Лионе и лечилась в санатории для легочных больных в Сансенлемосе. Они долго переписывались с Гари, но, похоже, эти отношения так и остались платоническими.

Однажды Анна прислала Роберу Галлимару, секретарю главного редактора и члену литературно-художественного совета, строго конфиденциальное письмо, в котором просила его взять на хранение письма Гари. Галлимар согласился, но в конечном итоге письма были переданы другому человеку{382}.

Тем временем Лесли контролировала рабочих, которые делали ремонт в доме. Утром она выходила из своей спальни, которая тоже была расположена в башне под чердаком. Со своей верхотуры она спускалась в прозрачной ночной рубашке и тапочках с помпонами на босу ногу. Рабочие, наблюдавшие это, не знали, что и думать.

На первом этаже, где располагалась небольшая терраса, Лесли обустроила три небольшие комнаты без дверей, с переходами из нескольких ступенек. Туалет был только во дворе, в окна и в дверь дуло из-за плохой изоляции, а Лесли на кухне училась готовить рыбный суп «буйабес» под руководством повара из Марселя г-на Феликса.

Эти спартанские условия ничуть не смущали Гари. Закончив намеченное на день, он устраивался в гамаке и смотрел на море, потом шел в Кап-Мартен поплавать. Вернувшись, он находил Лесли на террасе с рукописью в одной руке и бокалом вина в другой. Гари всегда уверял ее, что красное вино хуже водки.

Когда поздно вечером он шел по городку, медленно поднимаясь по длинным лестницам к мрачной улице Шато, окруженной сводчатыми переходами и заброшенными домами, местные жители, сидя на пороге своих домов, перешептывались: «Кто это? Mi fa pau — Я его боюсь».

В отсутствие Ромена и Лесли за всем следила Ида. Она торговалась в Ментоне с финансовым инспектором, угрожавшим опечатать дом за неуплату налогов, вызвала ремонтников, когда из-за протекающей трубы в доме Гари залило ризницу в стоявшей вплотную к нему церкви. Несколько лет спустя, когда супруги приобрели и отремонтировали несколько строений в Рокбрюне, на Иду было возложено также их содержание, ремонт и финансовые вопросы. Полгода не получая от хозяев ни денег, ни писем, возмущенная Ида решила сдавать помещения внаем и сообщила об этом Гари. От него тут же пришло ответное письмо, в котором он одобрял ее решение, приносил извинения за недосмотр и давал ей полную свободу в управлении имуществом. В качестве вознаграждения предлагал ей брать себе то, что останется после всех платежей. К письму Гари приложил несколько чеков, но Ида доверяла только наличным.


Из долгого отпуска в Рокбрюне Гари вернулся спустя два дня после официального завершения отпуска: у его черной малолитражки отказали тормоза. По склонам Швейцарских Альп он спускался на еще работавшем ручном тормозе, пронесясь как бешеный мимо американского траурного кортежа.

В Берне его ждали сразу несколько плохих новостей. Жак Вимон, первый советник, с которым Гари подружился, был назначен генеральным секретарем правительства Туниса[46]. Анри Опно тоже готовился сменить место работы: его враги распространяли ложные слухи, и он не знал, какое назначение получит. Что касается Гари, ему была предложена должность в Москве. Лесли встретила это предложение с восторгом и надеждой, но Ромен был непреклонен. Перспектива поселиться в Советском Союзе была ему отвратительна. А близившееся расставание с Анри Опно огорчало настолько, что он сам подумывал, не подать ли в отставку. Лесли умоляла мужа не принимать скоропалительных решений, а после того, как Ромен решительно ответил ей отказом, она всю ночь проплакала у себя в комнате. На что они будут жить, если он уйдет с дипломатической службы?

Вопреки ожиданиям Анри Опно тоже не получил высокой должности в Москве: Ролан де Маржери проинформировал его, что социалисты хотели бы видеть там своего ставленника. Узнав эту новость, Гари расцвел и со слезами, проникновенно сказал: «Я готов вас расцеловать! Наконец-то я начну писать новую книгу». А Элен Опно он поведал, что собирается приобрести квартиру в Париже, чтобы чувствовать себя настоящим французом. «Зачем, вам почти не придется там жить», — удивилась Элен. «Это неважно, — ответил Гари. — Даже если квартира будет пустовать, у меня в кармане будет лежать ключ и я буду знать, что она есть».

После непродолжительной поездки в Вену в обществе Ромена Лесли написала несколько статей для швейцарских газет, не забыв показать их послу на предмет цензуры. Она пыталась затащить мужа на концерт Вагнера. Но Гари, видимо, подразумевая антисемитские взгляды композитора, ответил ей парой фраз, наскоро нацарапанных на клочке бумаги:«Darling я ненавижу вашего Вагнера. Я плюю на его могилу».

Осенью 1951 года заболел и умер всеобщий любимец пес Хаджи, которого Лесли подобрала в Париже. Она была убеждена, что французский ветеринар смог бы его спасти — в ее представлении швейцарцы умели лечить только коров. Ромен не понимал, как можно днями рыдать над собакой, которая досталась им совершенно случайно. «Но все равно грустно!» — ответила Лесли.

Чуть позже Лесли посетила Анну и Жака Вимона в Тунисе. Служебная вилла нового генерального секретаря правительства располагалась на берегу Тунисского залива, окна выходили на море. Она была построена по заказу зятя Муссолини богача Галеаццо Джано. Вимоны поселили Лесли в домике посредине парка, а мать Анны, которая работала врачом в мусульманской клинике в Медине, провела ее по старой части города. Эта прогулка произвела на Лесли незабываемое впечатление. Она завороженно смотрела на восточных обольстительниц, которых можно было увидеть в окнах арабских борделей. Арендовав машину с шофером, Лесли посетила Сиди-Бу-Зид, Сфакс, Кайруан, Джербу, Лагаоран, Такруну. Она писала Элен Опно подробнейшие отчеты о своем путешествии и просила напомнить о ее существовании «любезному муженьку». На пару с фотографом Мейджи, которую трудно было выносить из-за вульгарных манер и ирландского акцента, Лесли собирала информацию об Изабелле Эберхардт, одной из четырех героинь книги, которую планировала написать, — книги о женщинах, влюбленных в Восток и арабскую культуру.

41

25 октября 1951 года Анри Опно был назначен на пост постоянного представителя Франции в Совете Безопасности ООН в Нью-Йорке. Он сразу же предложил Ромену Гари ехать с ним работать в новой должности. Было решено, что Гари получит назначение в США после того, как два месяца проработает в Париже в канцелярии помощником пресс-секретаря Пьера де Леса, участвуя в информационном обеспечении ноябрьской и декабрьской сессий ООН. Прежде чем покинуть Берн, Гари не мог не зайти к своему покровителю попрощаться. Опно попросил его немного подождать в коридоре, но когда секретарь наконец предложил Гари пройти в кабинет, тот никак не мог переступить порог, потому что его душили слезы.

Накануне отъезда из Берна Гари сообщил Гастону Галлимару, что скоро будет в Париже. Помимо дежурных любезностей, в письме содержалось требование выплачивать 15-го числа каждого из трех ближайших месяцев по 150 тысяч франков в счет прав на «Цвета дня»; в случае, если рукопись не будет принята к опубликованию, Гари обязался эту сумму вернуть. Он очень нуждался в деньгах, поскольку за неуплату налогов в Рокбрюне ему грозила конфискация имущества и штраф в размере 100 тысяч франков.

В Париже Гари остановился в отеле «Лютеция», на бульваре Распай, недалеко от офиса издательства «Галлимар». Сессия ООН должна была проходить в помещениях, специально оборудованных для этой цели перед дворцом Шайо вокруг фонтана. Гари получал столько же, сколько его коллеги, нанятые на аналогичную должность, но ему пришлось уплатить за билет 646 долларов, с компенсацией которых потом тянули целых три месяца. Стоит ли удивляться, что Гари осаждал издательство «Галлимар», требуя кредита, чтобы было чем заплатить за номер в шикарном отеле, где он решил поселиться!

Вот какой комментарий по поводу назначения Анри Опно в Совет Безопасности услышал Гари от Женевьевы Табуи, которая по утрам в воскресенье рассказывала о «последних завтрашних новостях»: «Чтобы получить такую высокую должность, ему пришлось немало походить по инстанциям и задействовать уйму народа!» Впрочем, она тут же поспешила отправить послу теплую поздравительную телеграмму.


Тем временем Лесли продолжала свои изыскания в Северной Африке. Оттуда она посылала Ромену разъяренные письма, упрекая его в том, что он упорно молчит. А Гари, не зная, куда писать в ответ, наугад отправлял ей телеграммы на адрес Вимонов. Путешествия Лесли далеко не всегда были сплошным удовольствием. Одиннадцатого ноября она приехала в северную Сахару, чтобы послушать великолепное выступление арабских музыкантов, а из Гардайи уехала на разваливающемся грузовичке «Рено». Водитель был весь обмотан бинтами и полагал, что у него опасное кровотечение. Он остановился на обочине, чтобы сменить повязку, и Лесли, забираясь обратно в кабину, сильно прищемила дверцей палец. Потом потек радиатор, и они еле добрались до ближайшего оазиса. Их напоили зеленым чаем, но, поскольку вода была некипяченой, у Лесли скоро начались проблемы с желудком. Так их грузовик постепенно превратился в машину скорой помощи. Только через десять дней, без воды, они были в Алетти, где Лесли смогла наконец принять ванну, из которой очень не хотелось вылезать. В горах Джебель-Амур было так холодно, что в Бени-Сгене ей пришлось купить себе теплый бурнус.

Вернувшись в Швейцарию, Лесли узнала, что Ромену пришлось срочно отправиться в Париж, а потом в Нью-Йорк. Что стало с их квартирой и вещами — неизвестно. «Мы с Роменом явно родились под дурным знаком: куда бы мы ни приехали, везде нас ждали бытовые катастрофы», — напишет она в своей книге воспоминаний «Ромен: особый взгляд».

42. Нью-Йорк

Гари получил назначение в шестой ранг французского представительства в ООН. Он один, без Лесли — она все еще была в экспедиции в Северной Африке, — сел в Гавре на пароход «Иль-де-Франс» и в январе 1952 года был в Нью-Йорке.

Через несколько дней после прибытия он написал Анри Опно, которого еще не было на месте, что не надеется сделать карьеру дипломата и что Лесли напрасно лелеет на этот счет иллюзии. «В представительстве все готовы друг друга сожрать… а жены у них унылые и толстые. Это даже не мясо, это колбаса с салом».

Незадолго до того в нью-йоркской прессе получило широкую огласку нашумевшее дело о нравах французского дипломата, и однажды, когда в интервью Гари поведал, что для поддержания хорошей физической формы каждое утро бегает в Центральном парке, журналист в ответ пошутил: «О, будьте осторожны! Центральный парк не слишком полезен для французского представительства».

Задача Гари состояла в защите внешней политики Франции. Он был в восторге от работы в ООН, отлично справлялся со своими обязанностями, хотя порой это было непросто. Он без акцента говорил по-английски и не поддавался на провокационные вопросы журналистов о колониальной политике Франции в Индокитае и отказе в предоставлении независимости Марокко и Тунису, — война в Алжире еще не началась. Американскую прессу также интересовали причины негативного отношения французского руководства к проекту европейского оборонительного сообщества. Дело в том, что Франция, являясь его инициатором, 27 мая 1952 года в Париже заключила соответствующий договор. Но внезапно ее позиция по этому вопросу кардинально изменилась, и 30 августа 1954 года, незадолго до отъезда Гари из США, ратификация договора была окончательно отклонена парламентом. Гари пришлось оправдывать отказ от договора, в защиту которого он выступал на протяжении двух лет перед лицом международной прессы. Несмотря на ненависть к Германии, он был возмущен поведением своей страны, усматривая в нем трусость. «Культурная миссия Франции состоит не в том, чтобы, зажавшись, сидеть в заднице», — писал он в сентябре 1953 года своему другу Жаку Вимону.

Но Гари платили не за то, чтобы он делился с американскими СМИ своими эмоциями. Поэтому он был вынужден переступить через себя и защищать решение французского парламента.


Французское представительство находилось на пересечении 4-й и 79-й улиц, очень далеко от штаб-квартиры ООН, в доме девятнадцатого века — зимой здесь стоял собачий холод, а летом было невыносимо жарко. Помимо Ромена Гари, в состав постоянного представительства Франции в ООН входили еще несколько молодых и блестящих дипломатов: Жак Тине, Франсис Юре и Шарль Люсе. По утрам новоявленный пресс-атташе работал над своими произведениями, а после обеда в обществе троих своих коллег направлялся в штаб-квартиру ООН на набережной Ист-Ривер, в сорокаэтажный небоскреб, спроектированный Уоллесом К. Харрисоном. Раньше на этом месте стояли скотобойни.

Это была эпоха «холодной войны», и Гари, хорошо владевший русским, гордился тем, что время от времени может побеседовать с членами советского представительства. Из этих бесед он черпал информацию, важность которой, по мнению Жака Тине, скорее всего, преувеличивал. «В профессиональном плане от этого было мало проку: он рассказывал нам какие-то побасенки, а мы не знали, кто их придумал — он сам или русские»{383}.

Сам Гари скептически относился к деятельности ООН. В книге «Ночь будет спокойной» он пишет:

В политическом отношении это планомерное разрушение великой мечты человечества. ООН задавила опухоль национализма. Национализм, особенно когда он молод, свеж и зелен, — это прежде всего право безоговорочно располагать народом (посредством внутренней тирании) во имя его права располагать собой. Это право отсекать руки, побивать камнями прелюбодеев, расстреливать, пытать — всё во имя права народа располагать собой. Ты можешь отдать приказ о расстреле миллиона своих соотечественников и тем не менее присутствовать на заседании Комиссии ООН по правам человека, выступать с трибуны Генеральной Ассамблеи, разглагольствовать о свободе, равенстве и братстве, и тебе будут шумно аплодировать, ведь внутренние дела государства — это святое! Само сочетание «объединенные нации» — это уже насмешка, издевательство, насилие над языком. Организация Объединенных Наций — это предприятие, правление которого — иными словами, Совет Безопасности — может покрыть какое угодно убийство, какой угодно геноцид, какое угодно рабство — для этого всего лишь надо, чтобы великие державы воспользовались правом вето.

Приехав наконец в Нью-Йорк, Лесли попыталась сделать их дом более комфортным. Но мебель, доставленная из Берна, в дороге поцарапалась и поломалась, а от фарфорового сервиза остались одни осколки. Лесли расплакалась, а Гари бросил ей в лицо: «Это вы виноваты, надо было там оставаться!» — и это при том, что сам он никак не участвовал в подготовке переезда, даже мебель не застраховал. Лесли в отчаянии бросилась искать сочувствия у Элен Опно, которая терпеливо выслушала ее жалобы. «Вы не знаете, каково жить с Роменом Гари. Он всё бросает на пол: одежду, огрызки. Кладет ноги на мою подушку». — «Установите „модус вивенди“. Пусть у вас будет отдельная комната, в которую ему будет запрещено входить», — посоветовала ей Элен. — «А женщины?!» — продолжала Лесли. Действительно, у Гари было множество любовниц, и он читал жене письма, которые они ему писали. Элен спросила, так же ли вел себя Гари, когда они поженились. Лесли ответила, что тогда он был нежным и любящим, а теперь стал агрессивным и вспыльчивым.

По мнению Элен, Лесли тоже изменилась не в лучшую сторону, но не отдавала себе в этом отчета. Ей случалось у всех на глазах выказывать недовольство супругом, бросать ему обидные замечания.

Элен Опно осторожно заговорила о возможности развода, отчего Лесли заплакала еще сильнее. Она обожала Ромена, но не понимала, почему тот ведет себя «как мужик». Слезами Лесли не ограничивалась. Однажды за обедом, когда Гари перешел все границы, она взяла окорок, который только что положила ему в тарелку, и со всей силы запустила в него. Промахнувшись, Лесли расхохоталась: окорок попал в стоявший за Гари книжный шкаф. Ее «дражайший супруг», уязвленный до глубины души, встал и, не говоря ни слова, вышел из дома.

Бурные сцены не мешали им обоим заниматься делами, участвовать в светских мероприятиях. Они принимали за обедом супругов Мальро, Тейяра де Шардена, главу представительства Великобритании в ООН Глэдвина Джебба. Жак Тине вспоминает, как Мальро устроил диспут с Тейяром де Шарденом и проиграл, потому что уступал ему в патетике и красноречии. Гари всё это время молча сидел и слушал, а Лесли суетилась, стараясь угодить высоким гостям.

Однажды вместе с четой Мальро на выходные они отправились в Вашингтон. Поезд класса люкс вместо купе предлагал настоящую гостиную; Мальро не закрывал рта, не давая покоя не только своим друзьям, но и другим пассажирам. Он не успокоился и в такси, которое должно было довезти их до гостиницы. Дав Лесли и Ромену короткую передышку, чтобы те могли устроиться в номерах гостиницы, Мальро потащил их по музеям. Их водили по залам, которые по такому случаю были закрыты для публики. Мальро рассуждал о картинах, а Гари молча страдал. После всех экскурсий в середине дня Гари лег отдохнуть. На обратном пути они с Лесли вновь слушали монолог Мальро: на этот раз о его увлечении — куклах-качина североамериканского племени хопи. Гари полулежал в кресле, притворившись спящим, но это было не так. Вернувшись в Нью-Йорк, он приобрел целую коллекцию этих кукол, которую выставил у себя в гостиной, а также научную монографию о них{384}.

По-прежнему влюбленная в русских, Лесли вращалась в эмигрантских кругах, близких к великой княгине Марии и княжне Наталии Палей, внучке Александра II. Она часто навещала Карсон Маккаллерс, которая пила неразбавленный джин, залив его в чайник вместо чая, и была в дружеских отношениях с меценатом и импресарио Линкольном Кирштейном и с журналистом Лео Лерманом, который писал о театре и музыке и жил с художником Греем Фоем. Кроме того, Лесли познакомилась с Марлен Дитрих, Марией Каллас, Трумэном Капоте, Теннесси Уильямсом и княгиней Оболенской, которая разделяла ее увлечение Кавказом и исламом. Знаменитого фотографа Хорста она уговорила сделать портрет Гари к выходу The Colors of the Day. «Каким вы хотите его видеть на этой фотографии? Красивым, оригинальным?» — спросил Хорст. «И таким, и таким», — ответила Лесли. Однажды ей удалось затащить Ромена на концерт пианиста Никиты Магалова, который играл Шуберта. К ее большому удивлению, Гари был настолько впечатлен, что не хотел уходить{385}. Но всё равно он охотнее посещал показы мод, так как все новые коллекции от Кристиана Диора в Нью-Йорке были событием и представляли для Франции экономическую выгоду{386}.

Пока Гари завершал переработку «Цветов дня», Лесли писала The Wilder Shores of Love — сборник из четырех новелл, на который ее вдохновило путешествие в Северную Африку.


Ее четыре героини — не интеллектуалки, а отважные путешественницы, чьи судьбы воплощали тайные мечтания девятнадцатого столетия. Принадлежа к совершенно иной культуре, они считали, что нашли в восточных краях яркий и полный наслаждений мир полотен Делакруа. Их притягивало очарование «кайфа» — пустоты, сладкого бездействия Востока, ощущение которого западными людьми было практически утрачено. Прекрасная француженка Эме Дюбюк де Ривери воспитывалась в монастыре, по пути домой ее похитили пираты и продали в гарем султана. Изабелла Эберхардт, русская по происхождению, но родившаяся в Женеве, была склонна к мистицизму и эпикурейству и полагала, что обретет свободу, живя среди арабов переодетой в мужчину, но в тридцать лет утонула в африканском вади[47]. У благородной и богатой Джейн Дигби, леди Элленборо, баронессы Веннинген, графини Теотоки и супруги шейха Абдула Меджуэла эль-Мелзраба, прошедшей скандальный бракоразводный процесс, было множество любовников, а вот разорившаяся леди Изабел Эранделл всем сердцем любила только одного — Бертона Арабского, одного из самых известных авантюристов того времени.


Направив «Цвета дня» Клоду Галлимару, Гари решил объехать Соединенные Штаты на автобусе. Путешествие завершилось самым неприятным образом: у него закончились деньги, и пришлось немедленно возвращаться, даже не останавливаясь на ночь в гостиницах. В Нью-Йорке измученный Гари дважды изобразил обморок. Он был крайне мнителен и вечно ходил по врачам, а коллегам жаловался, что на этот раз у него, вероятно, аденома простаты.


Приходя домой в отвратительном настроении, он наскоро ужинал и, ни словом не обмолвившись с женой, шел читать к себе в комнату.

Американские врачи порекомендовали ему удалить желчный пузырь, Гари записался на прием к хирургу в Париже, но запретил Лесли сопровождать его. Именно теперь, когда его жена уже не могла иметь детей, Гари заявил, что очень хочет ребенка, потому что обещал это матери.

Каждое утро Гари рассматривал перед зеркалом появляющиеся морщинки и плакался Опно: «Как ужасно стареть!» — «Да, но к этому быстро привыкаешь», — отвечал Опно. «Ах, — восклицал Гари, — если то, что вы говорите, правда, это еще ужаснее!..» Он наблюдал за морщинами, которые, хотя еще и не были очень заметны, уже прорезались по обеим сторонам носа, начиная обозначать контур обвисших щек, которые задолго до своего появления пугали Гари. Чтобы не сдать физически, Гари, который всегда был крепким мужчиной, питался строго по диете, занимался плаванием и бегом. Он очень ухаживал за кожей: умудрялся круглый год сохранять красивый ровный загар, посещая зимой солярий. Его ярко-синие глаза, обрамленные густыми темными ресницами, ничуть не поблекли. Но на лице своей жены, которая была на одиннадцать лет старше, Гари безжалостно отмечал все признаки старения.

Анри Опно ценил Гари за рвение к работе, исполнительность и великолепное знание американского английского, которым он овладел всего за несколько месяцев. Конечно, порой он слишком полагался на писательское воображение, но зато блестяще отстаивал честь Франции перед в основном враждебно настроенными журналистами.

Чаще всего Ромену Гари задавали вопрос о роли Франции в Совете Безопасности, поскольку в Америке ее уже не считали великой державой.

Несколько раз на заседаниях Генеральной Ассамблеи ООН присутствовала Элен Опно. В своем дневнике она описала, как вели себя влиятельные дипломаты во время заседаний: Громыко, палач Вышинский, Маленков, Малик, несправедливо обвинявший американцев в ведении бактериологической войны в Корее, Кабо Лоджа, Морис Шуман. Лесли была слишком поглощена работой над книгой и написанием статей для газет, а потому ни разу там не была.


Эти годы были ознаменованы процессом Розенбергов. 9 апреля 1951 года, в разгар «холодной войны» и «охоты на ведьм», проводимой сенатором Маккарти, инженер Юлиус Розенберг, член коммунистической партии, и его жена Этель были признаны виновными в заговоре против США, который выражался в намерении передать тайну атомной бомбы СССР. Супруги Розенберг были приговорены к высшей мере наказания. Жестокость приговора вызвала мощный отклик. Мировая общественность предпринимала попытки спасти Розенбергов, поскольку их вина не была убедительно доказана. С заявлением в их защиту выступил даже Папа Римский. Но президенты Трумэн и Эйзенхауэр отклонили все просьбы о помиловании, тогда как осужденные, против которых свидетельствовал брат Этель — Дэвид Грингласс, продолжали заявлять о своей невиновности.

Как ни странно, в произведениях Гари нет ни одного упоминания о деле Розенбергов, даже в автобиографической повести «Ночь будет спокойной», где он подробно рассказывает о своей работе пресс-атташе французского представительства в ООН в Нью-Йорке, рассуждает о «холодной войне», о политических кризисах в США, пришедшихся на время его пребывания в Америке, и касается целого ряда гораздо менее важных событий. Он нигде не упоминает процесс и казнь Этель и Юлиуса Розенбергов. Однако Элен Опно, с которой Гари виделся каждый день, посвящает этому процессу несколько страниц своего дневника. 20 июня 1953 года, на следующий день после исполнения приговора, она в потрясении написала:

Финал дела Розенбергов был смертельной корридой, которая навсегда останется пятном на американском правосудии. Розенберги погибли, не вымолвив ни слова, продемонстрировав поразительное мужество. Неизвестно, виновны они или нет, но до последнего момента они давали здешним урок достоинства — урок, который те, к сожалению, не в силах понять.

Супруги Розенберг были казнены 19 июня 1953 года на электрическом стуле в тюрьме «Синг-Синг». А через полвека после того семидесятидевятилетний Дэвид Грингласс признался в эфире канала CBS, что с советскими спецслужбами сотрудничал он, а не Розенберги. Он сказал, что лжесвидетельствовал, потому что у него был договор с помощником прокурора Роем Коном, который ненавидел свою сестру Этель Розенберг и ее мужа и был должен им крупную сумму. Грингласс не испытывал никаких угрызений совести и объяснял свое поведение заботой о будущем жены и двоих детей.

43

Во Франции «Цвета дня», как и «Большой гардероб», успеха не имели, а в Великобритании и в США, где книга вышла в 1953 году под названием The Colors of the Day, отклики были самые положительные.

Свое мнение об этом романе Ромену Гари высказал Роже Мартен дю Гар. Он начал за здравие, а кончил за упокой: было понятно, что книга у него вызвала главным образом раздражение. И чего ради, спрашивается, Гари вечно пытается обескуражить, шокировать читателя? Чего ради всё это жеманство, все эти выверты? «Зачем, к примеру, Вы нарочно заканчиваете каждую фразу не так, как можно было ожидать, не так, как было бы естественно ее закончить? Более того, даже не так, как явно подсказывала Ваша собственная логика!» Однако в итоге он признал «непростительным, что критики не ставят эту книгу в один ряд с лучшими произведениями, несмотря на все ее достоинства и яркую оригинальность».

Гари отправил возмущенное послание Мишелю Галлимару, в котором обвинил его в неумении правильно преподнести роман читателю. По словам Гари, его «хотят выставить претенциозным ослом, раз пишут в анонсах, что „Цвета дня“ — первый роман о любви». «До сих пор мы были скрягами и идиотами, теперь стали еще и саботажниками — да, есть среди нас коварные личности, которые только и думают, как тебе навредить…» — ответил ему на это Мишель Галлимар, добавив, что книга не для широкой публики. В конце концов Гари успокоился, как только получил первые отпечатанные экземпляры: «Черт подери, а молодцы эти Галлимары! Сразу видно профессионалов!»


В мае 1954 года Лесли окончательно впала в отчаяние: Ромен предлагал ей расстаться, развестись, но она противилась. Он плакал, кричал, что несчастен, что так не может больше продолжаться, хотел уехать из Нью-Йорка и работать в отделе культурных связей Министерства иностранных дел{387}. Гари хотел вернуться во Францию, реализовать себя на кинематографическом поприще и посетить Каннский фестиваль. Молодые американки не вдохновляли его «ни душевно, ни физически», и он терзался, думая о том, сколько уже возможностей упустил, оставаясь в Штатах. Решив пожениться, Ромен с Лесли обещали друг другу полную свободу, и Лесли никогда этого обещания не нарушала. Плача, она лишь допытывалась у Элен Опно: неужели то, что она старше мужа, делает ее настолько отталкивающей?

В дневнике Элен Опно от 20 июля записан удивительный эпизод, который забавным образом отразился в романе «Голубчик».

Старая дева Бетти Киллиэн, проживавшая по адресу: Ист-стрит, 246, рассматривала кондиционер, висевший у нее за окном, и вдруг заметила, что вокруг него обвилась большая змея. После безуспешных попыток прогнать ее стуком по стеклу почтенная дама также позвонила в полицию, которая обратилась в Общество защиты животных. Когда полицейский пришел к мисс Киллиэн и увидел, как змея вползает внутрь аппарата, а снаружи остался только кончик хвоста, он ухватился за него и дернул — хвост остался у него в руке. После прибытия специалистов аппарат разобрали и увидели, что внутри сидит очень ядовитая гремучая змея.

В «Голубчике» у главного героя Кузена змея, которую он приручил, забирается не в кондиционер, а в канализационную трубу, приведшую ее в унитаз соседей.


Продвижение Гари по дипломатической службе шло медленно и встречало на своем пути множество препятствий. В августе 1952 года он был назначен на скромный пост секретаря Министерства иностранных дел первого класса первого эшелона. 30 декабря того же года Анри Опно написал хвалебный отзыв о работе Ромена Гари: «Последний отвечает за связи со СМИ и прекрасно справляется с этими обязанностями благодаря таким своим личным качествам, как предупредительность, дипломатичность и тонкое знание психологии».

Этот отзыв был направлен начальнику кадровой службы в связи с отказом возвести Гари в ранг советника Министерства иностранных дел второго класса под предлогом недостаточно большого стажа работы. Анри Опно, будучи членом паритетной комиссии[48], не поленился заглянуть в справочник министерства и обнаружил, что некоторые коллеги Гари получили аналогичное повышение, имея такой же стаж: все они были приняты в рамках дополнительного набора. Когда Опно указал на эту несправедливость Раймону Буске, тот мотивировал свое решение тем, что число кандидатов превышает количество вакантных должностей. Четверо сотрудников министерства, получивших повышение, уже «достаточно зрелого возраста», причем «имеют самые положительные характеристики». 20 июня 1953 года Раймон Буске ответил на письмо Опно от 28 мая сообщением о повторном рассмотрении кандидатуры Ромена Гари на пост советника, однако оговорился, что «в этом году его назначение представляется маловероятным».

У Анри Опно были все основания хлопотать за кандидатуру Гари: в ежегодном отчете его работа оценивалась на 18 баллов по двадцатибалльной системе.

29 мая 1953 года Анри Опно вернулся к вопросу о повышении Гари и прямо написал Раймону Буске, что рассмотрение кандидатуры проводилось с нарушениями, что права Гари были ущемлены, а в феврале 1951 года, как это следует из циркулярного письма, он стал жертвой технической ошибки, допущенной при перераспределении должностей. Опно напомнил о заслугах Ромена Гари во время освобождения Франции от фашистских захватчиков, причем эти семь лет не были засчитаны ему как стаж В результате сотрудники, имевшие гораздо более скромные характеристики, опередили его по стажу. Опно требовал восстановить справедливость. Интересно, добавляет он, что в числе других сотрудников, пострадавших от этой ошибки, три «Товарища освобождения». Его удивляет, что кадровая служба предпочла более молодых людей, имеющих гораздо меньше заслуг, чем те, кому было отказано в повышении, несмотря на то что последние удовлетворяют всем предъявленным требованиям. Он решительно отметал и тот предлог, что бюджетные ограничения якобы не позволяют исправить эту техническую ошибку. И чтобы окончательно прояснить ситуацию, пишет Буске в таких выражениях, которых в Министерстве иностранных дел обычно избегают:

Возмутительно, что некоторые сотрудники, вплоть до августа 1942 года работавшие в вишистском правительстве, «по ошибке» получили повышение в рамках дополнительного набора и теперь стоят много выше сотрудника с профессионализмом и заслугами Гари.

А ведь в феврале 1952 года Раймон Буске обещал, что в конце года Ромен Гари будет переведен на должность советника. Он даже высказался осторожно, что Гари можно повысить в ранге уже сейчас, но лучше повременить несколько месяцев, чтобы потом быстрее получить назначение на пост советника первого класса.

Но письмо Анри Опно никак не повлияло на решение кадровой службы. «Продвижение по службе Гари идет примерно теми же темпами, что и других сотрудников его возраста», — утверждает Раймон Буске в своем бесконечном письме от 8 июля, адресованном Его Превосходительству г-ну Анри Опно. Буске приходит к выводу, что последнее перераспределение должностей не нанесло никакого урона дополнительному набору, а, напротив, было единственным способом восстановить справедливость, что «позволило ряду сотрудников в 1951–1952 гг. сделать карьеру [поднявшись с поста второго секретаря до полномочного министра второго класса], которая могла бы показаться головокружительной, если бы ее не оправдывали их опыт и профессионализм». Впрочем, Буске не отрицал, что по своим профессиональным качествам Гари не уступал тем пяти дипломатам, которые получили повышение раньше. Однако, пытаясь восстановить справедливость в отношении него и его товарищей по несчастью, он столкнулся с финансовыми препонами, и предпочтение было отдано более опытным. Лишь пятерым из получивших повышение еще не исполнилось сорока лет.

Опно, не желая признавать себя побежденным, 13 июля вновь написал Буске, своему «дорогому другу», что аргумент возраста неубедителен, поскольку повышение получили даже те сотрудники, которые были моложе Гари и служили вишистскому режиму в посольстве Франции в Швейцарии вплоть до конца августа 1944 года. Причем, что возмутительно, их профессиональные качества при этом совершенно не принимались в расчет.

Восьмого февраля 1954 года Опно направил министру иностранных дел отчет о деятельности Ромена Гари, отослав копии в секретариат министра, секретариат госсекретаря, американский отдел, отдел по культурным связям, кадровую службу, пресс-службу и посольство Франции в США!

Первого апреля 1954 года Анри Опно вновь добивался у Буске рассмотрения кандидатуры Гари на должность советника. Жак Вимон гарантировал ему единодушную поддержку секретариата. 3 июля 1954 года Опно получил список советников, представленных к повышению, и наконец увидел фамилию Гари как кандидата на ранг советника первого класса второго эшелона.

Но дело было далеко до завершения. 3 сентября посол Франции в ООН запросил официальную информацию о том, может ли Ромен Гари быть повышен в ранге. 17 ноября кадровая служба дала ему отрицательный ответ, мотивируя свой отказ отсутствием вакантной должности.

Двадцать четвертого ноября Анри Опно вынужден был попрощаться со своим нью-йоркским пресс-атташе. Гари решил уехать из Нью-Йорка. Через три дня Гари направил письмо в кадровую службу, где напоминал, что три месяца назад г-н Левассер обещал ему место советника первого класса, его слова подтвердил и Опно. «Теперь, господин министр, возможны только два объяснения: либо моя скромная дипломатическая карьера объясняется скромностью моих личных заслуг, и в таком случае я подаю в отставку, либо речь идет о вопиющей несправедливости, и в таком случае я считаю себя вправе требовать пересмотра принятых решений». В итоговой характеристике Анри Очпно выставил Гари высший балл за все время его работы во французском представительстве в ООН.


Гари предложили пост в Организации Брюссельского договора в Лондоне, на который он мог заступить с 15 декабря. Но 21 декабря против своей воли Гари, который по-прежнему оставался секретарем Министерства иностранных дел первого класса второго эшелона, был назначен на аналогичную должность в посольстве Франции в Великобритании. В ожидании откомандирования он должен был временно осуществлять связь между посольством и генеральным секретариатом Организации Брюссельского договора. От него также требовали представить примерный расчет стоимости переезда в Лондон. Впереди бьио еще немало трудностей.

44

1954 год стал для Лесли Бланш годом триумфа. Ее первая книга «Дикие берега любви»{388}, посвященная Ромену Гари, пользовалась огромным успехом в Англии, а в Соединенных Штатах даже была награждена премией Book of the Month[49].

Одна из повестей, вошедших в книгу, «Белокурая султанша», — история Эме Дюбюк де Ривери — была экранизирована студией «Метро Голдвин Майер» в 1955 году. Фильм был цветной, с огромным бюджетом, а в главной роли снималась сама Элизабет Тейлор. Права на экранизацию Лесли уступила по весьма высокой цене: «Я заранее знаю, что фильм будет ужасный, но так я по крайней мере немного заработаю», — вздыхала она, подписывая контракт. В Англии у нее жила старая больная мать, которую надо было содержать. Переводы «Белокурой султанши» вышли в двенадцати странах. Лесли была возмущена количеством ошибок в примечаниях. Так, по поводу одной из ее героинь, которую звали Эже-ни, в примечаниях указывалось: Eugenie, Empress of the French![50] Увидев на первой странице посвящение, Гари растрогался до слез.

Все три его романа, вышедшие один за другим во Франции, постигла неудача, и он чувствовал себя глубоко подавленным. Однажды вечером Шарль Люсе, первый советник постоянного представительства Франции в ООН, советник-посланник и заместитель уполномоченного в Совете Безопасности, с удивлением увидел, что в кабинетах французского представительства до сих пор горит свет. Сквозь матовое стекло двери угадывалась фигура человека, который сидит, положив голову на стол. Люсе вошел и увидел, что это Гари. «Вам плохо?» — «Нет, просто я неудачник… неудачник…»

«Дикие берега любви» занимали первые строчки в списках самых продаваемых в Великобритании и США книг. Лесли то и дело звонили по телефону. Однажды, когда весь дом оккупировали журналисты, желавшие взять у нее интервью, Гари спрятался в туалетной комнате. Он сидел на краешке ванной, когда вдруг в дверь просунулась голова и прозвучал вопрос: «Каково это — жить со знаменитым писателем?» — «Спросите у моей жены. Она это делает вот уже десять лет», — не моргнув глазом ответил Гари.

Через три года, когда Ромен Гари стал лауреатом Гонкуровской премии за «Корни неба», «Актюалите литерер» опубликовала его рассказ «Уже в продаже», в котором он смеялся над собой, рассказывая об успехе Лесли.

Восьмого декабря Ромен Гари сообщил в письме своему другу Рене Ажиду, что рассчитывает через неделю быть в Лондоне, откуда сможет чаще приезжать в Париж. Лесли оставалась в Нью-Йорке. Прежде чем уехать, Ромен спросил у нее: «А Вы? Вы вернетесь в Лондон?» — «Ни за что на свете, — ответила Лесли. — Я не хочу, чтобы люди из той среды, от которой я оторвалась, выйдя за вас замуж, видели, что наш брак не удался».

За несколько дней от отъезда Гари позвонил в девять часов утра домой своему помощнику и начал объяснять, что, поскольку у него не хватало чемоданов для переезда, пришлось покупать новые, но оказалось, что они не проходят в дверь квартиры, поэтому он оставил их в общем коридоре. Ромена приняли супруги Опно. Он был в отчаянии и рыдал как дитя.

«Пора уезжать, через два часа мой теплоход отчалит от пристани… Позаботьтесь о Лесли. Ей сейчас нелегко». Он порывисто обнял Анри Опно и, не говоря больше ни слова, выбежал из квартиры.

В письме от 30 декабря 1954 года, адресованном Раймону Буске, Жан Шовель, который тогда еще работал в Вене, говорил, с каким неудовольствием он узнал о назначении Гари на пост в Лондоне, который все считали временным. Он утверждал, что тот будет лишь получать деньги в ожидании перевода в Организацию Брюссельского договора. Шовель был возмущен тем, что решение о назначении было принято без консультации с ним. Будущий посол Франции в Объединенном Королевстве заявлял, что не желает иметь такого подчиненного, как Ромен Гари, поскольку тот совершенно чужд Франции и не может работать в международной канцелярии. Анри Опно пришла телеграмма за подписью Буске о том, что возникло «непредвиденное осложнение» и отъезд Гари необходимо отменить. Но было уже поздно: Гари сел на теплоход еще 15 декабря и теперь находился посреди океана.

Когда Гари прибыл в Лондон, ему сообщили, что посол Франции по причинам, которые не разглашаются, но всем известны, категорически отказал в его назначении; также Гари был отстранен и от работы в Организации Брюссельского договора.

Как следует из письма посла директору кадровой службы Раймону Буске от 8 февраля 1955 года, эта резолюция пересмотру не подлежала. За два дня до того Шовель уже вызывал Ромена Гари к себе в кабинет на полчаса и без обиняков сообщил ему о своем решении.

Вместо Гари Шовель предлагал назначить Клода Шейсона; он заверял, что добиться его перевода с должности второго секретаря на должность первого будет нетрудно.

Гари был встревожен. 21 декабря он отправил Анри Опно телеграмму:

НАЗНАЧЕНИЕ ЛОНДОН ВОПРОСОМ УМОЛЯЮ ПОЗВОНИТЬ БУСКЕ

ПО ВОЗМОЖНОСТИ ОСТАВИТЬ НЬЮ ЙОРКЕ СХОЖУ УМА

ПРЕДУПРЕДИТЕ ЛЕСЛИ РОМЕН

До своего отъезда Ромен шумно радовался назначению в Великобританию, а теперь ему приходилось умолять, чтобы его оставили на прежнем посту. Он вновь написал Анри Опно: «Я в полном отчаянии! Это так несправедливо! Я не знаю, как мне быть. Позаботьтесь о Лесли». Несколько дней спустя — еще одно письмо:«Шовель решил, что посол из рассказа, вышедшего в Table ronde и Harpers, — это он, и наложил вето на мое назначение в Лондон. Пока я делаю вид, что мне ничего об этом неизвестно».

Ромен говорил Опно, что посол ошибается: рассказ был написан еще в 1948 году в Софии, и Гари даже читал его тогда главе дипломатической миссии Франции в Болгарии Жаку-Эмилю Пари{389}.

Ромен Гари должен был приступить к работе 21 декабря. Несмотря на все уговоры, Шовель не соглашался принять Гари даже временно. Так что с 20 декабря по 3 января писатель просто отдыхал в Рокбрюне. При необходимости с ним можно было связаться по телефону, но в Рокбрюне была всего одна телефонная будка.

21 и 24 декабря Анри Опно написал еще два письма в защиту Гари. Он уверял, что ему прекрасно известна вся подноготная этого дела, и высказывал свое огорчение тем фактом, что посол Франции без каких бы то ни было на то оснований настаивает на своей ошибке. Опно просил перевести своего протеже на другую должность и выражал надежду, что несправедливости, жертвой которой был Гари на протяжении трех лет своей дипломатической карьеры, будет положен конец.

45. Лондон

Пребывание в Лондоне обернулось трагедией: Гари впал в такую глубокую депрессию, что понадобилась госпитализация. Вот что он писал в отчаянии своему другу Рене Ажиду:

Я был в аду и до сих пор из него не вышел. Только приехал в Лондон — и началась полная депрессия. Друзья, к счастью, помогают это скрыть, и вот уже десять дней я в клинике без какого-либо положительного результата, с диагнозом «распад личности вследствие неразрешенных внутренних противоречий».

Мой врач в Лондоне: Р. Сент-Обин, 8 Wimpole Street.

Я дал ему твой адрес, чтобы тебя предупредили, если что-то случится, потому что ты мой единственный друг.

Я совершенно неспособен принимать решения. Я не понимаю, что со мной и почему.

Я уже ничего не понимаю.

Меня положили в клинику King Edouard the Hospital VII for officers, Beaumont House, London W1.

Это моя плата за годы нерешительности.

Никак не могу понять, почему я утратил контроль над собственной жизнью.

Тюльпан

Врач поручил медицинской сестре связаться с Лесли, которая тем временем «отдыхала» от мужа, и попросить ее как можно скорее приехать в Лондон. В ответ на объяснение медсестры, что для успеха лечения желательно присутствие жены рядом с мужем, Лесли Бланш дерзко спросила: «А он уже пытался выброситься из окна?» — «Нет, а почему вы спрашиваете?» — удивилась медсестра.

Лесли Бланш явилась в клинику без особого энтузиазма и вела себя с Роменом, полностью следуя указаниям врача, который рекомендовал ей быть с ним как можно тверже. Она в свою очередь предложила Ромену развестись, и он ей этого не простил. Кроме того, Гари навестил его американский друг продюсер Льюис Аллен, который как раз был проездом в Лондоне. Когда он пришел, Ромен плакал, но уже через несколько минут нашел в себе силы улыбнуться и пошутить над самим собой.

Выйдя из клиники, Гари переехал на Бромптон-роуд, в дорогой квартал Южный Кенсингтон; Лесли поселилась отдельно, но совсем недалеко — в очаровательном месте, в доме № 7 на площади Монпелье Террас. Гари писал Анри Опно грустные письма: «кормят ужасно», «погода, разумеется, отвратительная». В мечтах он уносился в Венецию, в кафе «Флориан» и говорил, что вставит в левое ухо золотую серьгу и станет «венецианцем с Бромптон-роуд». Он водил к себе проституток, «милых, бесхитростных, покорных и благодарных». Большое впечатление на Гари произвела весть о самоубийстве художника Николя Сталя.

В посольстве Гари стал персоной нон грата. Он работал на Итон-Плейс, в международном представительстве постоянной комиссии Организации Брюссельского договора, под начальством генерального секретаря из Бельгии, человека не слишком способного, который занимался вопросами культуры и общества. Задача заключалась в том, чтобы привлечь внимание масс к элитарной культуре. Гари совершил несколько поездок по Европе, прочел лекцию в Страсбурге, а 12 февраля Шовель направил начальнику кадровой службы «весьма витиеватое» письмо, в котором выразил пожелание, чтобы Ромен Гари проявлял свои таланты, сколь бы велики они ни были, на каком-нибудь другом посту. Впрочем, до августа ему было позволено остаться в Лондоне, а по истечении этого срока писателю ненавязчиво предложили взять оплачиваемый отпуск.

Гари продолжал переписываться с Сильвией. Он не оставил мысли о самоубийстве, которая преследовала его уже давно.

В июле он отправился в Рокбрюн, куда вскоре приехала Лесли. Ромен уже не знал, хочет ли он с ней разводиться, — он не мог без нее обойтись.

В Рокбрюне он начал новый роман, который намеревался назвать «Африканское образование». Но Мишелю Галлимару это название казалось неудачным, и тогда Гари предложил другое — «Корни неба». Эта книга принесет ему признание и определенное материальное благополучие.

Любовь Гари к слонам, обнаружившая себя в «Корнях неба», шла из детства, когда он еще жил в Вильно:

Мы познакомились в детской, почти полвека тому назад. Мы годами спали в одной постели, и я не засыпал, не чмокнув вас в хобот и не стиснув потом в объятиях. Так продолжалось до того дня, пока мама не унесла вас, заметив, довольно нелогично, что я уже слишком большой мальчик, чтобы играть со слоном.

«Корни неба» стал первым романом, призванным привлечь внимание общественного мнения к угрозе экологической катастрофы. Предварительно Гари прочитал и аннотировал серьезный отчет с третьей Международной конференции по защите африканской флоры и фауны, прошедшей в 1953 году в Букаву, в бывшем Бельгийском Конго. Именно оттуда он позаимствовал данные о количестве убитых слонов, сведения о технике охоты, дневники наблюдений, основные рекомендации, резолюции, направленные на охрану диких животных, в частности слонов, санитарные требования, правила охоты, нормы лесного законодательства{390}. Гари также приобрел несколько книг на английском и французском языках о жизни слонов и угрозе их исчезновения: Elephants, Котооп! The Cry of the Fish Eagle, Hunter, Mes éléphants du Tchad{391}. Под влиянием Hunter возник образ жестокого охотника. А вот прототипом главного героя Мореля явно стало реальное лицо — Рафаэль Матта, об удивительной истории которого писали газеты. Выпускник Института цветоводства в Версале, Матта был сторожем охотничьих угодий и работал в частной компании, а по воскресеньям проводил экскурсии в Венсеннском зоопарке. Он жил в Париже с женой Кристианой, продавщицей в магазинчике на авеню Фридланд, и двумя детьми. На Второй мировой войне его ранило осколком мины, и он почти оглох. Председатель Совета министров Анри Кёй, тронутый любовью Матты к животным, предложил ему работать в огромном заповеднике Буна в Береге Слоновой Кости, где тот и поселился со своей семьей в первобытных условиях. Теперь Матта возомнил, что на него возложена миссия по спасению африканских слонов, уничтожаемых браконьерами и белыми охотниками. Очень скоро администрация насторожилась его пламенными, даже отчаянными докладами. Видя в Матте неудобного чудака-идеалиста, чиновники избрали оружием циничный язык политики и здравого смысла и распустили слухи, что он участвует в любовных играх львов, голышом носится вместе с обезьянами-убийцами и давит руками нападающих на него двухметровых змей{392}. Матта направил французским властям Берега Слоновой Кости письмо, стиль которого как две капли воды похож на манеру изъясняться героя Гари:

Возможно, скоро, когда я и мои друзья — ведь я уже не один — взойдем на эшафот, вы предстанете перед судом собственной совести. Да здравствуют слоны! Рафаэль Матта, депутат Всемирного парламента от партии слонов{393}.

Трагический конец в романе оказался пророческим: Матту предали его чернокожие соратники из племени дьюла, которые по наущению колдуна Дигбере Сиба договорились со своими врагами, племенем лоби, устроить засаду «белому колдуну» Конго-Масса. 16 января 1959 года Матта один пошел в деревню Тимба-Уре, где в него вдруг полетели стрелы одиннадцати голых воинов. «На следующий день убийцы гордо расхаживали с пером петуха в волосах, вставленным в знак того, что они умертвили врага. Поэтому их легко было задержать»{394}.


Для Мореля, главного героя этого романа, защита слонов и природы — всё равно что защита человечества и его свободы. Кого напоминают Морелю его противники, которые хотят его судить? О чем он думал, когда находился в концлагере? О стадах слонов, бродящих по африканским лесам. «Эта книга — крик о помощи, вопль духовного одиночества человека на земле», — так прокомментировал Гари «Корни неба» в 1960 году в журнале «Пари-Матч». Для Мореля уничтожение слонов и других диких животных ассоциировалось с преследованиями человека, человеком в целом, и с истреблением евреев в газовых камерах Третьего рейха в частности: «Ему начинало казаться, что заповедник Буна — это то же варшавское гетто, которое завтра сравняет с землей раса господ, безжалостная к тем, кого полагает ниже себя»{395}.

На страницах «Фигаро» Ромен Гари говорит, что еще не всё потеряно, еще не погасла в этом мире последняя искорка надежды — и как знать, может быть, если мы перестанем уничтожать слонов и не дадим исчезнуть с лица земли, мы сможем и себя защитить от своих же собственных мероприятий по уничтожению{396}.

Мореля освобождают союзные войска. Спустя несколько дней он встречает в Гамбурге девочку, которая стоит посреди улицы без пальто и плачет, держа на руках щенка: «Мы не можем его оставить, маме приходится работать, у нас нет денег…» Морель взял у нее щенка и сунул в карман. Но через три дня он обнаружил, что щенок от него сбежал. Придя в службу отлова бродячих собак, Морель находит щенка в большой компании таких же, как он, бедолаг.

— А что вы будете делать с теми, за кем никто не придет?

— Побудут здесь недельку, а потом отправим их в газовую камеру. Шкуры снимем, а кости пойдут на желатин и мыло.

<…> По-моему, в этот момент меня и проняло. Сначала я чуть не врезал сторожу, но вовремя опомнился, хотя и не сразу. Рассмотрел хорошенько этих псов, которых пустят на желатин и мыло, и мысленно пригрозил их мучителям: потерпите, гады, скоро я вас научу любить природу… Скоро вы у меня всё узнаете — и про себя, и про свои газовые камеры, и про свои атомные бомбы, и про это мыло… В тот вечер я подобрал пару-тройку парней на дороге, — кажется, двоих прибалтийцев и одного польского еврея — и они устроили небольшую вылазку на живодерню… Это был мой первый шаг. Я был уверен, что всё делаю как надо, главное — не останавливаться. И неважно, люди это или собаки, главное — не концентрироваться на частностях, а решать проблему в целом, защищать природу{397}.

Отвечая на вопрос, что он хотел сказать этим романом, Ромен Гари ответил: «Я писал книгу об истреблении… слонов», сделав многозначительную паузу перед словом «слонов», он подчеркнул тем самым, что разделяет страдания своего народа. Ведь в самой книге есть такие строки:

Филдс схватил фотоаппарат.

— Не сходишь с ним?

— Я хотел бы остаться с вами

— Смотри-ка! Я думал, у тебя пленка кончилась.

— Ничего страшного. Что-нибудь придумаю.

— И чем ты будешь снимать? Задницей?

— Я просто хочу вам помочь.

— Надо же, а я думал, тебе плевать на слонов!

— У меня все родные погибли в Освенциме.

В предисловии к американскому изданию романа, вышедшему в 1964 году, Гари полностью исключил предположение, что слоны — это аллегория:

Право, мне кажется, что в моих слонах никак нельзя увидеть символ. Повторяю, это типичные животные. Они из плоти и крови; им больно и страшно; следовательно, эти слоны — мы сами. А это опять же не аллегория. Это само олицетворение{398}.

Кроме того, Гари задумал написать повесть о нравах Организации Объединенных Наций. Он полагал, что после этой книги преграды между ним и послом падут как по волшебству благодаря одной только силе слова и тот останется его покровителем. Гари даже написал Анри Опно письмо, в котором пояснял, что это будет некая поэтическая сатира, которую он намерен посвятить ему. Но Опно был отнюдь не горд такой честью. К счастью, Гари планировал опубликовать эту повесть «под надежным псевдонимом» и был уверен, что книга будет иметь успех как в США так и во Франции.

Скажу Вам откровенно, что я не боюсь санкций, но мне не хотелось бы наносить какой-либо ущерб ООН, а поскольку мой американский издатель проводит широкую рекламную кампанию книги, это дело не может не получить огласки.

Несмотря на всё расположение к Гари, Элен Опно полагала, что он перешел все границы приличия, написав это письмо, которое нарушало все правила субординации. Она спросила у мужа, если бы он был «простым советником посольства, стал бы писать в таком тоне». Опно только молча возвел глаза к небу.

Но в остальном Гари казался Элен приятным человеком. Он так простодушно заявлял: «Между прочим, у меня сильный насморк. Во-первых, это из-за погоды, а во-вторых, из-за легкой мании преследования, связанной, вероятно, с тем, что в моих жилах течет еврейская кровь, или с тем, что мой дед был всего лишь литовским сапожником. Согласитесь, есть все основания рассчитывать на пост посла Франции».

Повесть об ООН была опубликована через несколько лет после «Корней неба» под названием «Человек с голубем мира». В конце ее стояло имя: Фоско Синибальди — так звали одного из товарищей Гари по «Лотарингии».


В дневнике Элен Опно есть сведения, что в январе — феврале 1955 года Гари была трижды предложена должность советника сначала в Белграде, а потом в Аддис-Абебе и Тегеране. Жак-Эмиль Пари высоко ценил его и был готов принять в Тегеране. Но писатель не желал ехать ни в социалистическую республику, ни в исламское государство — там у него не было бы любовниц. В секретариате он мотивировал свой отказ тем, что лишь на середину июля у него запланировано повторное обследование в лондонской клинике и что в любом случае врачи категорически запретили ему ехать в страны Ближнего Востока.

Впрочем, несколько дней спустя, когда Гари узнал, что его отказ вызвал недовольство, он согласился на пост в Тегеране, указав, что больше предпочел бы назначение в Мехико, и продлил свой отпуск в Рокбрюне до 20 сентября.

На обратном пути Гари заехал в Савиньи-сюр-Орж — «Оазис» — великолепные угодья, ранее принадлежавшие князю Салтыкову и выкупленные Рене Ажидом на свою долю отцовского наследства. К «Оазису» вела авеню Май, его площадь составляла четыре гектара, на которых располагались луга, парк, несколько прудов, молочная ферма и дом для приема гостей.

Верхний этаж дома сдавался знакомым, которые, впрочем, большую часть времени жили за границей. Когда они окончательно покинули Францию, Гари подумывал там поселиться.


Однажды ночью — дело было в марте — Гари позвонил в США Лесли и признался, что совершил недопустимый поступок, который ее наверняка возмутит. Редактор журнала ELLE, в котором по частям публиковалась книга Лесли в обработке Бориса Виана, попросил Гари описать в небольшом рассказе ощущения писателя, пользующегося определенной известностью, жена которого вдруг становится не менее знаменитой, чем он. В редакции рассказ озаглавили «Моя жена — ведьма» и предпослали ему подзаголовок «Слишком успешная женщина». Услышав это, Лесли с присущей ей невозмутимостью ответила: «Так пошлите мне эту статью и повесьте трубку, а то вы нас разорите».

Гари умолял Шарля Люсе устроить его на должность консула в Лос-Анджелесе. Анри Опно ограничился комментарием, что там «он будет ухлестывать за каждой старлеткой». Люсе посоветовал Гари удовольствоваться скромной должностью заместителя консула в Нью-Йорке, которая скоро станет вакантной. В дальнейшем он предлагал ему отправиться в Хайфон, но во Вьетнаме было много обязанностей и к тому же тяжелый климат. Гари отказался, сказав, что это «физически невозможно».

В июне — июле Гари заверяли, что он может получить назначение в Мехико, Рим, Венецию, на Мадагаскар, но конкретных предложений не поступало. Слабым утешением стало то, что 20 августа 1955 года Ромен Гари был удостоен звания офицера Почетного легиона.

Тем временем Лесли и Ромен помирились и в октябре в ожидании его нового назначения снова отправились в Рокбрюн. Каждое утро Ромен купался и загорал, задаваясь вопросом, не придется ли ему скоро менять профессию.

Двадцатого декабря Лесли написала Элен Опно, что Ромен, когда пил пиво из бутылки, проглотил осколок стекла. Он очень испугался и с серьезным видом спросил у жены: «А вдруг он не выйдет? Неужели я умру, так и не узнав, суждено ли мне получить Гонкуровскую премию?»

Вскоре Министерством иностранных дел был составлен послужной список Гари: учли и участие в движении Сопротивления, но это мало что дало. Его на одну ступеньку повысили в звании и направили уведомление о повышении и о том, что к стажу службы было добавлено пять месяцев и шесть дней.

В конце декабря Гари написал Анри Опно: «Из любопытства попробовал по примеру Хаксли мескалин. Ноль эффекта. Красный цвет стал смахивать на зеленый, серый развеселился, но сам я остался до обидного прежним».

Часть V

Назад в США

Ромен Гари, хамелеон

* На фото: Лос-Анджелес, 1950-е.

46

Шестнадцатого ноября 1955 года министр иностранных дел Морис Кув де Мюрвиль утвердил советника МИДа второго класса Ромена Гари на должность генерального консула Франции в Лос-Анджелесе{399}. Хотя должность была вакантна, по финансовым причинам Гари предложили задержаться на своем нынешнем посту до 15 января. Президент Франции 17 января подписал соответствующий декрет, после которого новый генеральный консул был представлен на утверждение президенту США.

Было ли столь счастливое развитие событий связано с тем выразительным письмом, которое Гари направил министру иностранных дел 23 июня и в котором напоминал, что проработал целый год на одной должности? Со страхом ожидая конца отпуска, который продлили до 20 сентября, он спрашивал себя, не придется ли ему вновь столкнуться с нищетой студенческой молодости.

В это время он направился в Лондон, где у него было много друзей, и в том числе Артур Кёстлер, автор романа «Ноль и бесконечность»[51]. Книга, выпущенная в 1940 году и обличающая сталинские репрессии, сразу же принесла автору мировую известность. Хотя Кёстлер был антифашистом, в 1939 году он был заключен в лагерь Верне как выходец из враждебного государства. О лагере он сохранил горькие воспоминания: «В том, что касается еды, условий содержания и гигиены, Верне был даже хуже фашистского концлагеря»{400}. Во время войны в Испании Кёстлер был приговорен к смертной казни, но незадолго до приведения приговора в исполнение его обменяли на офицера фашистской армии. Кёстлер был большим ловеласом и какое-то время жил с писательницей Элизабет Джейн Говард. Когда Гари приехал в Лондон, они разъехались, но продолжали часто встречаться. Узнав, что Гари здесь, Кёстлер в припадке ревности запретил Элизабет разговаривать с ним, а за столом вдруг начал кричать на гостя: «Что ты на нее уставился?» Гари почувствовал себя очень неловко и был вынужден перед всеми оправдываться, что не имеет никаких видов на Элизабет Говард.

Но на следующий день около полудня он позвонил Элизабет и попросил немедленно его принять, потому что ему необходимо срочно с ней побеседовать. Она мало чем могла его попотчевать, но ведь Гари манила вовсе не перспектива сытного обеда. Через полчаса разговора он признался Элизабет, что безумно влюблен, и предложил ехать с ним в Штаты в качестве официальной любовницы. Заботиться ей ни о чем не придется: все расходы на переезд возьмет на себя министерство, а с Лесли они вместе уже не живут — та обосновалась во Франции, в Рокбрюне. Ромен уверял Элизабет, что они будут счастливы в Америке. Пока он не будет больше ничего говорить и дает ей неделю на размышление; в Лос-Анджелес он отбывает только через два месяца. После этого разговора Гари переключился на роман «Корни неба», перевод которого только что вышел в Великобритании. Наконец они выпили по чашечке кофе, и Гари засобирался уходить. Уже вечером ему нужно ехать в Париж Не могла бы Элизабет позвонить ему в гостиницу и сообщить о своем решении? Он поцеловал даме руку, прошептал: «Я искренне вас люблю и надеюсь, что вы поедете со мной» и ушел. В тот же день Элизабет в большом волнении позвонила Ромену и сказала, что у нее есть встречное предложение. Она поедет с ним в Париж на неделю, а окончательное решение примет после семи дней совместной жизни. На следующее утро Гари сообщил Элизабет расписание поездов и паромов, а вечером встретил ее на Северном вокзале в Париже; на нем была меховая шапка и длинное темное пальто.

С первых же часов, проведенных вместе, приключение стало казаться Элизабет всё менее романтическим. Они остановились в небольшой гостинице, пообедали в кафе «Дё Маго», где Ромен долго беседовал с Камю, а потом отправился в издательство. Он очень завидовал Галлимару, у которого был просторный и удобный кабинет.

Попытка совместной жизни обернулась разочарованием. Гари вежливо предложил Элизабет вернуться в Лондон поразмыслить над его предложением, подразумевая под этим, что больше не желает ее видеть. Элизабет не стала огорчаться. Это была всего лишь интрижка{401}.


20 января 1956 года Гари — один — сел на теплоход «Либерте» в Гавре. Сначала он отправился в Вашингтон и 3 февраля прибыл в Лос-Анджелес. Денег у него почти не было — пришлось на обустройство просить в кадровой службе аванс с жалованья, который потом возвращал шесть месяцев равными долями. Отношения Гари к деньгам можно понять, только принимая во внимание его финансовые затруднения в юности, внушившие ему непреодолимый страх перед каждодневными издержками.

Однажды Лесли купила ему для дома белье, он ответил ей на это разъяренным письмом:

Я получил счет на шесть банных полотенец четыре комплекта постельного белья и что-то для электрочайника. Вы сошли сума? Как мне жить, если Вы пускаете деньги по ветру?

Платить! платить! платить! Ну зачем нам новые полотенца, скажите на милость… Вы совершенно безрассудны. Вы меня разорите…{402}

Тем не менее в Лос-Анджелесе Гари не раздумывая тратил деньги на хорошую одежду и любовниц, с которыми встречался на специально снятой квартире в Голливуде. Он не поскупился и когда Лесли попросила у него денег на длительную поездку по Кавказу. Она собирала информацию для монументального труда об имаме Шамиле — «Сабли рая»{403}.

По прибытии в Лос-Анджелес Гари был представлен сотрудникам французского представительства. После официальной части на приеме к нему подошла дама, возглавлявшая местную газету, и стала с ним заигрывать. Поскольку Гари делал вид, что не понимает ее поведения, она спросила, как бы ни к кому не обращаясь: «Как же так, господин консул, вы не любите женщин?» «Нет, мадам, — ответил он достаточно громко. — Я, скорее, гомосексуалист, а яйца мне оторвало на войне»{404}.

Пока не приехала Лесли, Гари нашел преданного друга в лице своей секретарши красавицы Одетты де Бенедиктис, которая станет ему товарищем, другом и любовницей одновременно, а также помощницей во всех делах{405}.

Одетта родилась в 1929 году в китайском городе Цяньцзинь; ее отец был французом, а мать — китаянкой. В семнадцать лет она познакомилась с молодым американским итальянцем, который предложил ей помощь в получении разрешения на выезд в Калифорнию на учебу. Он сдержал обещание, а когда Одетта приехала в Америку, ее приняла семья молодого человека. Ее родители последовали за ней на последнем пароходе, покинувшем берега Китая после прихода к власти коммунистов.

Получив диплом секретаря-референта, Одетта устроилась на работу в одну американскую компанию. Однажды ей случилось присутствовать на торжестве по случаю Дня взятия Бастилии, проходившем в парке на территории французского консульства в Лос-Анджелесе. Там к ней подошел тогдашний генеральный консул Рауль Бертран, блестящий выпускник Политехнического института, человек крайне требовательный, и предложил занять место секретаря, которое вскоре освободится. Через три месяца Одетту вызвали на собеседование, положили перед ней чистый лист бумаги и продиктовали текст. Результат был не слишком убедительным — консул посоветовал ей поработать над орфографией и вновь прийти через полгода, когда появится вакансия. Оскорбленная Одетта вернулась на работу в свою фирму и за отведенное время ни разу не открыла учебник французского, но когда она вновь пришла на испытание по правописанию и переводу, ее похвалили: «Вы делаете большие успехи!» и взяли секретарем с окладом 265 долларов в месяц.

Придя однажды утром на работу и решив приготовить себе кофе, Одетта пошла на кухню, составлявшую часть служебной квартиры консула, — сотрудники обычно держали там продукты для обеда. К своему большому удивлению, она увидела высокого, смуглого мужчину в одних кальсонах, который грыз морковку. Ничуть не смутившись, он спросил Одетту: «А вы кто?» — «Секретарь генерального консула». — «Ну, тогда ладно! Генеральный консул — это я…»

Ромен Гари и Одетта Бенедиктис проработали вместе четыре с половиной года. Депеши на французском языке он ей диктовал, а корреспонденцию на английском только просматривал и подписывал.

В штат консульства входили тогда восемь человек: вице-консул Жан Ортоли, заместитель консула Ивонна-Луиза Петреман, назначенная на эту должность через два года после прибытия в Лос-Анджелес Гари, два сотрудника канцелярии, архивист, бухгалтер и Одетта.

Генеральному консулу помогали в работе два заместителя: Ивонна-Луиза Петреман, которая охотно заменяла Гари всякий раз, когда ему нужно было отлучиться или уехать в отпуск, и Жан Ортоли, дипломат старой закалки, которому новый генеральный консул был не по душе. Бретонка Ивонна-Луиза, так и не вышедшая замуж, — с ней капитан Гари познакомился в Лондоне во время войны — взяла на себя административную работу, которую он терпеть не мог. Мадемуазель Петреман с первых дней вступила в движение Сопротивления и, как и Гари, с огромным уважением относилась к генералу де Голлю. Когда этот «бриллиант» попал в консульство, Гари сразу же оказал ее полное доверие: до нее он, по его словам, «задыхался в обществе „мелких людей“».

Консульство Франции находилось в одном из старейших кварталов Лос-Анджелеса, недалеко от бульвара Голливуд на Аутпост-драйв, 1919. Эта улица у подножия горы была застроена старыми домами, утопавшими в зелени. Белая вилла консульства напоминала мексиканские строения и выходила окнами в парк, окруженный деревянным забором. На первом этаже располагались комнаты Гари. Широкая винтовая лестница с коваными перилами, завершавшаяся наверху балконом, с которого просматривался весь холл, вела на второй этаж, где было четыре рабочих кабинета и архив.

Слева от гостиной, ниже уровня холла, располагалась великолепная столовая с росписью на потолке и видом на парк. Все двери этого здания, выстроенного в 1928 году семьей местных предпринимателей, были резными, из цельного дерева. Французское представительство приобрело его за 35 тысяч долларов и через несколько лет перепродало вдвое дороже.

Когда, вернувшись из своей долгой поездки по Кавказу, Лесли въехала в дом, то нашла его банальным, запущенным и совершенно лишенным очарования. Энергично взявшись за работу, она стремилась обставить его по своему вкусу, хотя и была стеснена в средствах. Гостиную с камином и застекленной стеной Лесли украсила драпировками, коврами, подушками, зеркалами, иконами и картинами, которые привезла из своих путешествий.

Затем Лесли наняла русскую кухарку Катюшу, которая не только готовила, но и делала всё по дому. У них установились бурные отношения: случалось даже, что Лесли ее била, когда была недовольна ее работой. Катюша расхаживала по дому босиком, повязывала волосы пестрой косынкой, но готовила сырники так, что пальчики оближешь, а потом щедро раздавала их сотрудникам консульства. Работая над книгой, Лесли могла посреди ночи потребовать у Катюши тарелку борща.

В здании консульства Гари и Лесли жили каждый на своей половине. Он занимал просторную светлую комнату с комфортабельной ванной; в ее распоряжении был душ и скромная спаленка, выходившая окнами в парк, где Лесли, к величайшему изумлению посетителей, сидела на разложенном на траве ковре с двумя своими кошками Норманом и Титими и работала над книгой под звуки восточной и кавказской музыки. Сотрудникам консульства приходилось терпеливо выслушивать эти экзотические мелодии.

Лесли нравились английские парки, но на этот раз она обратилась к японскому садовнику, работавшему в мэрии Лос-Анджелеса. После первого же его визита в парке консульства не осталось ни одной травинки, ни одного деревца, которое не было бы подстрижено. Лесли в ярости кричала: Odette, I want you to fire the gardener! He is an Asiatic murderer[52].

В Лос-Анджелесе Лесли нашла русскую общину, которая расположилась на нескольких тихих улочках, где ничего не было, кроме жилых домов и садиков. Местный бакалейщик носил фамилию Попов, хозяин прачечной — Ооновский, часовщик — Штохас. У общины была своя православная церковь с батюшкой, а люди пользовались самоварами. Было чем утолить страсть Лесли ко всему русскому.

Однажды Лесли отправилась с Одеттой в цветочный магазин. Она выбрала один из горшков с цветами и, с трудом подняв его, понесла домой, бросив через плечо: «А вы, Одетта, могли бы взять второй!» Одетта подумала про себя: «Я все-таки не вьючный осел!» А вернувшись, попросила Гари: в следующий раз, когда его супруга пойдет за покупками, пусть возьмет с собой кого-нибудь посильнее. Генеральный консул только расхохотался в ответ.

Гари был представителем Франции. Он находил неинтересным черпать информацию политического свойства из газет, но любил выступать по радио и телевидению, принимать у себя репортеров, позировать фотографам. Он свободно, без единой ошибки изъяснялся по-английски, совершенно не готовясь и не заглядывая в бумаги. В ведении консульства в Лос-Анджелесе находилась огромная территория тринадцати округов Южной Каролины{406}, Нью-Мехико и Аризоны, поэтому Гари часто ездил в командировки на три-четыре дня, а Лесли тем временем писала «Сабли рая». В Голливуде у нее было много друзей, в числе которых популярный американский режиссер Джордж Кьюкор{407}. С ним она долгое время будет сотрудничать. Кьюкор, воспитанный на европейской культуре и драматургии, мог только наслаждаться утонченностью Лесли Бланш, которая написала для него несколько сценариев и дала ряд полезных указаний Сесилу Битону, директору по костюмам фильма «Моя прекрасная леди».

Ромен Гари, хамелеон

Прием в консульстве Франции в Лос-Анджелесе.

В книге почетных гостей расписывается Шарль Буайе. За ним стоит Дидье Рагне, второй секретарь французского представительства в Вашингтоне.

Collection Odette de Bénédictis D.R.


Протокольные приемы наводили на Гари скуку, но без них было не обойтись, и он возложил их организацию на Лесли; Одетта же исполняла роль пресс-атташе и занималась менее формальными мероприятиями, например, приемами для широкой публики, коктейлями по случаю вручения премии «Оскар», на которых появлялись многие актеры и продюсеры. Консульство располагалось далеко не в модном районе — высший свет кинематографии считал почти оскорбительным для себя жить здесь. Если бы любимица продюсеров Лесли Бланш не была хозяйкой этого дома, голливудские знаменитости нипочем бы сюда не пришли. Ее искрящаяся умом речь являла собой прекрасный образец европейской культуры. Кроме того, минимальными средствами ей удалось преобразить свою гостиную и столовую в волшебный дворец: благовония, расшитые бисером абажуры в салоне, столы для ужина, освещенные свечами… Пища была простая, но красиво оформлялась и подавалась на роскошных тарелках, которые Лесли привезла из путешествий. Вот почему ее удостаивали визитом Билли Уайлдер, Софи Лорен, Шарль Буайе, Клодетта Кольбер, Ирвин Шоу, Сэм Шпигель, Марсель Далио, Гленн Форд, Дэррил Занук. А ведь Калифорния была не только центром кинематографической жизни — из Нью-Йорка в Лос-Анджелес часто наведывались писатели Кристофер Айшервуд, Олдос Хаксли, композитор Игорь Стравинский. По сравнению с этими знаменитостями Ромен Гари был еще практически никем. Поэтому на подобных вечеринках он сидел с мрачным, раздраженным видом и слушал жену, которая прекрасно владела ситуацией. Гари разговаривал исключительно с хорошенькими соседками и тогда становился заботливым и нежным. Всем было известно, что к этому меланхоличному Казанове женщины прямо-таки липнут{408}.

Одетта была замужней матерью и ничуть не ревновала Гари еще и потому, что долгие годы находилась в связи с другим женатым мужчиной, которого любила. Однажды она даже помогла своему начальнику выпутаться из щепетильной истории, когда тот соблазнил шестнадцатилетнюю девочку и привез ее из другого штата на своей машине. Отец девочки появился в консульстве несколько дней спустя с пистолетом в руке и заявил, что может обвинить Гари в совращении малолетней со всеми последствиями для его карьеры. Одетта клятвенно заверила, что в тот день и час консул находился в своем рабочем кабинете. И это был не последний случай, когда Гари играл с огнем. Несмотря на предупреждения Лесли, он продолжал пользоваться услугами малолетних проституток. В связи с этим он начал получать анонимные звонки. Тоща его спас друг, актер Марсель Далио, который обеспечил ему алиби. Кроме этого, Гари угораздило влюбиться в бездарную актрису Патрицию Нил, которая предпочла направить все силы на обольщение Гарри Купера.

Однажды, когда Гари бежал по лестнице в своем доме за какой-то девицей, он упал и сильно ушибся. «Когда я стану импотентом, — делился он с Одеттой, — я повешусь». Больше всего ее удивляло то, что при этом сами женщины не слишком интересовали Гари. У него не было на них времени — он писал{409}.

Действительно, большую часть времени генеральный консул едва ли замечал окружающих, так сильно его занимало написание очередной книги. Каждое утро до открытия консульства он некоторое время посвящал творчеству. Если днем на службе всё было спокойно, Гари уходил работать на Лорел-лейн, где специально снимал квартиру тайно от Лесли.

Когда Одетта первый раз пришла в эту квартиру, Гари остановил ее прямо у стола: «Одетта, скорее, у меня нет времени на ухаживание, мне надо работать!» В момент наивысшего напряжения он громко вскрикнул: «Одетта!», а потом, отдышавшись, усмехнулся: «Теперь можно не представлять вас соседям, они уже знают, как вас зовут».

Несмотря на их тайную связь, Гари, которому случалось диктовать Одетте корреспонденцию, лежа в наполненной ванне с мочалкой на причинном месте, соблюдал в рабочем кабинете субординацию. Однажды, когда все сотрудники консульства получили по 15 долларов прибавки, а Одетта — только пять, она влетела к Гари в кабинет и выпалила: «Гари, вот ваши пять долларов, засуньте их себе сами знаете куда!» Через какое-то время он вызвал ее к себе и спокойно — он никогда не повышал голос — попросил: «Не могли бы вы повторить, о чем мы с вами говорили сегодня утром?» Одетта слово в слово передала все свои реплики, за исключением злосчастной фразы. «И это всё?» — «Да, это всё». — «Вот так-то лучше».

Гари по-своему мог быть серьезным и искренним. Как-то раз он вызвал Одетту, без тени улыбки попросил ее сесть и заговорил: «Послушайте меня и, главное, не прерывайте. Вы дадите мне ответ через неделю. Согласились бы вы родить мне ребенка? Я всё возьму на себя, всё оплачу. Я обещал маме, что у меня будет сын». Одетта, у которой уже было двое детей, в тот же вечер рассказала все матери. «Твой начальник совсем с ума сошел! Надеюсь, ты об этом даже не думала!» Через неделю Гари потребовал ответа, а услышав его, долго молчал. Затем произнес: «Ладно, хорошо» и больше ни разу не поднимал эту тему.

Пятидесятилетняя Лесли, которая утверждала, что никогда не ощущала в себе тяги к материнству, однажды сказала: «Если хотите ребенка, заведите его с какой-нибудь здоровой деревенской простушкой, у которой нет в крови неврастении, как у вас. Но не связывайтесь с дешевыми старлетками. Еще вам придется нанять бонну — я не собираюсь подтирать попу этому малышу, пусть им занимается няня. Конечно, я его усыновлю и воспитаю. Мне кажется, у меня должно неплохо получиться».

Как-то вечером, когда Лесли, закончив с Катюшей приготовления к большому официальному приему в консульстве, о котором Гари предупредил ее только накануне, красилась у себя перед зеркалом, к ней вошел Гари. «Кто это сидит в гостиной?» — «Не знаю. Кто?» — «Такой коротышка…» — «Ах да, я нанимала гитариста…» — «По-моему, он русский». — «Ну, я не знаю». — «Мне так неудобно, по-моему, во время войны в Дамаске я переспал с его дочерью. Не знаю, стало ли ему об этом известно. Она тогда была любовницей Алихана. Вы могли бы выбрать кого-то другого!» — «Откуда мне было знать? Я сказала, что мне нужен гитарист, и всё»{410}.

Леси делала вид, что ее ничуть не волнуют связи мужа — теперь для нее он был просто помощником и другом, — но в душе сильно страдала. Она позволяла Гари мучить себя, но когда дело касалось ее кошек, была неприступна. Как-то утром, когда у Гари на 11 часов была назначена встреча в мэрии Лос-Анджелеса с представителями деловых кругов, он, выйдя в половине одиннадцатого из ванной взять костюм, увидел, что Лесли никого не пускает к двери шкафа, словно часовой, — в нем как раз котилась ее кошка. Гари был в одних кальсонах и собирался взять из шкафа костюм. Он в ярости метался по комнате, а Лесли грозно его предупреждала: You are not going to disturb the babies![53] Уже на пределе консул позвонил Одетте и велел предупредить этих господ: «Глава французского представительства опоздает, потому что у его супруги окотилась кошка!»

Гари часто водил Одетту в ресторан и признавался, что мечтает получить Гонкуровскую премию за свой следующий роман. С недавних пор его интересы защищала литературный агент Одетта Арно — приятная и образованная женщина, у которой сложились прекрасные отношения со всеми влиятельными представителями парижских литературных кругов. «Если я получу Гонкуровскую премию, — обещал Гари Бенедиктис, — то куплю вам норковую шубу». И когда действительно получил — за «Корни неба», — то обещание сдержал. Одетта поинтересовалась, как ей вернуться к мужу с шубой, купленной другим мужчиной. Гари ответил: «Очень просто. Вы идете в магазин и выбираете любую шубу, какая вам нравится. Говорите мне, сколько она стоит, я даю вам денег, но вы покупаете ее в кредит. Так никто ничего не заподозрит».

За столом Гари был очень неопрятен, и, обедая в его обществе, Одетта всегда садилась рядом, а не напротив, чтобы не видеть, как тот ест. Пищу обычно он брал пальцами, спаржу целиком засовывал в рот, а семечки из яблок выплевывал прямо на пол.

Однажды Одетта услышала, как Гари зовет ее, а прибежав, увидела, что тот лежит без сознания на пороге своего кабинета. Одетта вызвала врача. В машине скорой помощи Гари вдруг почувствовал себя лучше и признался, что подавился слишком крупным куском бифштекса. Повеселев, он умолял: «Одетта, вытащите меня отсюда!»

Одетта занималась всем: научилась разбирать крупный неровный почерк Гари, печатала под его диктовку. Бесконечные «Корни неба» нагоняли на нее смертельную скуку, и она не стеснялась прямо ему об этом говорить. Гари, в свою очередь, ставил ей в упрек орфографические ошибки и недостаточную образованность.

Гари ни разу не оплатил Одетте сверхурочные, когда она стенографировала или печатала его рукописи. Однажды вечером, когда ей нельзя было задерживаться, она обнаружила, что не может найти ключи. Гари попросил ее присесть и отпечатать несколько страниц. Когда Одетта закончила, он потряс у нее перед носом связкой ключей, которую якобы только что нашел под кипой бумаг. Взяв их, Одетта сразу его разоблачила: «Ромен, ключи горячие, вы их держали в кармане, чтобы меня задержать!» Гари рассмеялся и уже не в первый раз спросил: «Одетта, я вас поразил?» — «Нет, по-прежнему нет».

Часто, едва она успевала прийти домой, Гари звонил ей и умолял вернуться в консульство отпечатать текст какого-нибудь важного заявления. Но в субботу утром он заезжал за Одеттой сам и вез ее на берег моря, в Санта-Монику. У Гари не было водительских прав, и машину он водил очень медленно, будто был один на дороге, черпая вдохновение в окружавшем его пейзаже, при этом диктовал Одетте, а та стенографировала.

Гари поручал Одетте покупать ему нижнее белье и черные или синие носки в «Лондон Шоп», шелковые халаты в «Кэрролс», заказывать рубашки и костюмы в лучшем голливудском ателье «Чарльз», расположенном на бульваре Уилшир. Она носила его брюки в химчистку. Лесли Бланш всем этим пренебрегала. Одетта пыталась убедить Гари, что ботинки в военном стиле из грубой кожи с золотыми пряжками, которые он носил в любой ситуации, не сочетаются с шелковыми рубашками и дорогими костюмами, но именно резкие контрасты казались ему верхом элегантности. Когда Одетта отнесла в химчистку консульский плащ, у которого, словно кожа, лоснился воротник, Гари разразился криком: «Кто вас просил его чистить?! Теперь он ни на что не похож! Совершенно потерял индивидуальность!»

Одетта записывала Гари на прием к зубному врачу Лейбу Банкову, которому приходилось исправлять работу не слишком квалифицированных французских дантистов: «Это не зубные техники, а зубные сантехники!» Гари на приеме так нервничал и боялся, что однажды до крови укусил врача за палец.

С Одеттой Гари вел себя естественно, дружелюбно, но без малейшей нежности. Чаще всего он пребывал в мрачном настроении, хотя это не мешало ему устраивать ей глупые розыгрыши: например, чтобы ее напугать, он засунул в пишущую машинку резиновую змею. В приподнятом настроении Одетта видела Гари лишь однажды, когда к нему пришли хасиды просить помощи. Он заявил им, что исповедует католичество, а когда за ними закрылась дверь, довольно потер руки. Гари не скрывал от Одетты, что он иудей, но считал неуместным сообщать об этом каждому встречному.

Очаровательный дуплекс, который Гари снял, чтобы работать и принимать любовниц, состоял из небольшой прихожей, гостиной, столовой и кухни, а наверху была спальня и ванная. На приемах и коктейлях он встречал много женщин, некоторые вешались ему на шею, как главный редактор лос-анджелесской газеты Рене Флад, которая демонстрировала ему свой пышный бюст в немыслимом декольте. Гари сказал на это Одетте: «Это и в самом деле flood — наводнение!» Даже в щекотливой ситуации Гари умел сохранять самообладание. Однажды он по ошибке назначил свидание двум женщинам одновременно. Когда он был уже в постели с одной, в дверь позвонила другая; Гари открыл дверь и, чтобы аккуратно выпроводить даму, сказал, что его жена узнала о квартире и что ей лучше уйти. Раз в неделю к нему приходила чернокожая массажистка, которую он называл Сэлли Смит.

Ивонна-Луиза Петреман держала сотрудников консульства в ежовых рукавицах: запрещала им курить и пить кофе в рабочее время, мол, кофе и сигареты отрицательно сказываются на работе ее подчиненных. Но, поскольку она отличалась отнюдь не легкой походкой и тем самым себя обнаруживала, архивист Ева Оуэн Миллер быстро прятала чашку в стол, едва заслышав ее поступь. Но у кофе стойкий запах. И заместитель консула начинала открывать все ящики стола один за другим в поисках злосчастной чашки. Однажды она отправила Одетту переодеваться, сочтя вызывающим ее обтягивающее золотистое платье из джерси. Кроме того, она требовала от Одетты доказательств, что та имеет право ставить перед фамилией частицу «де», указывающую на аристократическое происхождение. Одетте пришлось представить ей свое свидетельство о рождении, свидетельство о рождении мужа и свидетельство о браке.

У Ивонны-Луизы были свои чудачества: каждый месяц она отправляла матери в Бретань посылку с продуктами и говорила, обвязывая пакет: «Заворачиваю в два слоя, чтобы сестра не совала нос». Впрочем, Гари ценил ее за профессионализм, пунктуальность и преданность делу. Совершенно по-другому он относился к Жану Ортоли, который, как ему передавали, дурно говорил о нем за его спиной. Ортоли не понимал, как Гари мог дать Одетте такое указание по случаю визита делегации курсантов летного училища из Франции: «Купите им ящик шампанского, устройте у себя дома вечеринку и позовите подружек, а потом представьте мне счет. Им это больше понравится, чем чаепитие со старикашками во французском консульстве».

Через полгода после того, как Гари заступил на должность генерального консула, он написал Анри Опно письмо, свидетельствующее о том, насколько легко ему было войти в новую роль. Он сообщал, что намерен посвятить послу свой очередной роман. В результате получится целый список лиц, которым посвящены «Корни неба», и в их числе, помимо Анри Опно, будут Клод Эттье де Буаламбер, Дж. И. Э. де Хоорн, Рене Ажид, Жан де Липковски, Ли Гудмен и Роже Сент-Обен.

Хотя Гари и томился от скуки на официальных церемониях, он аккуратно исполнял все свои светские обязанности, будь то приемы, ужины, встречи или даже выступление перед двумя тысячами баскских пастухов из Скалистых Гор. Он сидел за одним столом с мэром Лос-Анджелеса Йорти и почтительно пожимал руку кардиналу Макинтайеру. Когда в Калифорнию приехал с визитом министр иностранных дел Франции Морис Кув де Мюрвиль, Гари тоже не ударил в грязь лицом — ему даже удалось убедить крайне чопорного и церемонного Кува попозировать фотографам с американским младенцем на руках.

Приятной прогулкой Гари считал поездку на машине к своему приятелю Роберу Люку, генеральному консулу Франции в Сан-Франциско. А вот присутствие в обществе Лесли на официальной церемонии в Санта-Барбаре было для него непосильным бременем. Как-то зимним вечером, когда у Гари была запланирована встреча в Сан-Франциско, он спутал знаки на въезде в город. Два часа он в изнеможении пытался разобраться в дорожных развязках и в конце концов понял, что не приедет вовремя. Добравшись наконец до гостиницы, Гари заявил Лесли: «Не пойду» и лег спать.

В другой раз Ромен и Лесли должны были присутствовать на официальном приеме в Голливуде. Оба были в вечерних туалетах: Лесли надела розовое атласное платье. Шел дождь. Они перепутали адрес, а телефон у хозяев дома спросить забыли. Взбешенный Гари остановил машину у одного из шикарных отелей на Беверли-Хиллз, распахнул дверцу и заявил: «Вылезайте и выпутывайтесь сами», оставив Лесли на пороге гостиницы без гроша в кармане. Правда, она легко вышла из ситуации, потому что всех здесь знала. А Гари на следующий день направил хозяевам письмо, в котором приносил свои глубочайшие извинения за то, что по болезни не мог присутствовать на приеме.

Гари очень болезненно реагировал на малейшие проблемы в светских отношениях. Однажды, принимая за ужином писателя Франсуа-Режи Бастида, который приехал в США читать лекции, за столом Ромен проговорился, что на посту генерального консула ему скучно. Вернувшись в Париж, Бастид передал его слова на одном светском рауте: «Гари тошно в Лос-Анджелесе, он хочет назад в Париж». На следующий день Гари наорал на него в трубку: «Свинья! Я что, поручал вам распоряжаться своей жизнью?! Вы что нос суете не в свое дело? Я уже достаточно вырос, чтобы самому решать свои проблемы! Всего хорошего!» И, не дав Бастиду ответить, повесил трубку.

Однако Ромену Гари нравилась публичная сторона его должности. По особым случаям он надевал черную с золотым шитьем парадную форму, которую одолжил ему Жак Вимон, и выходил в ней словно актер на сцену: на боку шпага, на голове — шапочка с пером. Этот наряд был настолько к лицу Гари, что директор одного рекламного агентства, увидев его в нем, предложил Гари сняться для рекламы лосьона после бритья. Журналисты отталкивали друг друга локтями, чтобы взять интервью у генерального консула и сфотографировать его для газеты. Гари часто можно было увидеть и по телевидению: например, он участвовал в торжественном открытии ресторана «Лидо» в Лас-Вегасе. Отавный редактор журнала «Лайф» Ральф Грейвз, который в будущем закажет Гари не один репортаж, с удовольствием вслушивался во французские, русские, еврейские отголоски его английской речи. В общем, в США Ромен Гари стал звездой.

Ромен Гари, хамелеон

Ромен Гари в Лос-Анджелесе в официальном костюме генерального консула Франции.

На заднем плане в центре Лесли Бланш.

Collection Diego Gary D. R.


Интересы Гари прекрасно защищал знаменитый нью-йоркский литературный агент Роберт Ланц, человек образованный и утонченный, родом из Берлина, но обосновавшийся в Америке после прихода к власти Гитлера. Стараниями Ланца книги The Company of Men («Большой гардероб») и The Colors of the Day («Цвета дня») имели большой успех. Что же касается романа The Roots of Heaven («Корни неба»), то он входил в первую десятку бестселлеров 1960 года. Робби и его молодой помощник Майкл Ремер посоветовали Гари создать фирму, которая позволила бы эффективнее управлять доходами с продаж и поступлениями от уступки авторских прав в США. Фирму придумали назвать «Лэттра Инкорпорейтед».

В Голливуде Лесли приглашали на самые аристократические приемы и на церемонию вручения премии «Оскар». Гари нравился продюсерам, и они приглашали его пообедать в ресторане Майка Романова, который выдавал себя за члена российской императорской семьи. Гари был знаком с Биллом Гецем, Гарри Коном, Дэррилом Зануком, а также с Дэвидом О. Селзником, который в 1958 году поручил ему написать сценарий фильма по роману Фитцджеральда «Ночь нежна». Селзник рекомендовал Гари, прежде чем засесть за работу, посмотреть доя вдохновения фильм The Goddess («Богиня»), который произвел на него огромное впечатление.

Экранизировать роман «Ночь нежна» — крайне сложная задача. Она оказалась не по зубам профессиональнейшим сценаристам. Было бы наивно рассчитывать, что Вы справитесь с этим за недельку-другую или даже за несколько больший срок. Я уверен, что у Вас это всё равно получится быстрее, чем у других известных мне писателей, но надеюсь, что Вы не будете спешить и передадите всю глубину взаимоотношений героев, сохраните всё то прекрасное, что есть у Фитцджеральда.

С наилучшими пожеланиями,

ДОС{411}

Скоро Гари уже платили огромные деньги за написание или переделку сценариев. Так, в 1962 году он совместно с Джеймсом Джонсом сочинял диалоги к крупнобюджетной ленте The Longest Day («Самый длинный день») о высадке союзных войск в Нормандии. Этот фильм был снят режиссерами Кеном Энрекином, Эндрю Мартином и Бернардом Викки по заказу киностудии «XX век — Фокс» и отличался превосходным актерским составом: в картине были заняты Ричард Бартон, Роберт Митчум, Генри Фонда, Бурвиль, Арлетти.


Гари приглашали на вечеринки у Дэни Кей, Фреда Астора, Фрэнка Синатры, Сесила Б. Де Милля. Ему довелось ужинать с Гарри Купером, Кёрком Дугласом, Кэтрин Хэпберн, проводить воскресенья в элегантном обществе в Палм-Спрингз — курорте для миллиардеров, где он прыгал с парашютом. Познакомился он с Мэрилин Монро, Ланой Тёрнер, Авой Гарднер, был влюблен, и взаимно (хранил ее фотографию), в Веронику Лейк, которая умерла в 50 лет от алкоголизма. Подружился с Шарлем Буайе, Луи Журданом и Марселем Далио.

Известный продюсер Уолтер Венгер, у которого в свое время был сценаристом Фрэнсис Скотт Фитцджеральд, предложил Гари сыграть роль Цезаря в «непритязательном» цветном фильме «Цезарь и Клеопатра» в паре с Джоан Коллинз. Гари, то и дело сидевший ради сохранения фигуры на изнуряющей диете из стручковой фасоли, цикория и тушеных яблок, был польщен и с сожалением выбирал между дипломатией и кинематографом. Ричард Бартон и Элизабет Тейлор, которые в итоге были утверждены на главные роли, превратили эту малобюджетную картину в блокбастер, собравший 27 миллионов долларов. Но настоящими кумирами Гари были Гарри Купер, Билли Уайлдер и Джон Форд — последний научил его курить сигары и подарил совершенно мятую серую шляпу из магазина «Баллок» в Сан-Франциско. Как знать, что ответил бы Гари, предложи ему эту роль его приятели Уайлдер или Форд. Впрочем, Гари не питал иллюзий насчет такой дружбы:

Тут дружба держится на профессиональной основе, на моментах совместной работы — общий фильм, общий сценарий, а потом всё испарилось. Причем возможны два пути развития событий: или они становятся всё успешнее, идут в гору и оставляют тебя позади — и вот ты уже не на одном «уровне» с ними. Или же сборы с их фильмов становятся всё меньше, их рейтинг падает, и они начинают тебя избегать, потому что им стыдно, они чувствуют себя виноватыми и думают, что тебе с ними неловко. В этом мире общаются не люди, а рыночные стоимости{412}.

Норман и Титими ловили в саду колибри. На первом этаже консульства фоном звучали восточные мелодии, а на стульях и диванах громоздились папки, рукописи, книги. Лесли продолжала работу над «Саблями рая», в то время как Гари, завершив «Корни неба», планировал написать нечто вроде автобиографии — не оставляя, впрочем, и замысла сатиры на ООН, о которой говорил Опно.

47

Переговоры между издательствами «Галлимар» и «Кальман-Леви» по поводу контракта с Гари близились к успешному завершению{413}. Мишель Галлимар в письме от 22 февраля 1956 года высказал писателю свое сомнение в существовании рукописи, который тот ему обещает вот уже несколько лет, и не забыл спросить, какое впечатление произвела на него Мэрилин Монро{414}.

Гари пришлось набело переписать все 550 первых страниц версии «Корней неба», чтобы его секретарь мадам Рукье могла разобрать написанное. И 5 апреля он отправил два экземпляра долгожданной рукописи морским путем, а 22 апреля — еще один экземпляр самолетом в издательство «Галлимар». Посылка была доставлена в издательство 2 мая с дипломатической почтой. Гари был полон тревоги и нетерпения. Всякий раз, завершая роман, он не мог дождаться, когда увидит его в печати. Он потребовал предоставить один пробный экземпляр для Андре Мальро и торопил издателя, чтобы книга вышла в середине сентября. Литературный агент Одетта Арно его в этом поддерживала.

Мишель Галлимар дал почитать рукопись Жану Лемаршану{415} и Альберу Камю, чтобы Гари мог воспользоваться их советами и внести в текст поправки до начала набора: «Я отошлю тебе их рецензии, делай с ними что хочешь, но только потом не надо нас упрекать, как было с „Цветами дня“». Гари как всегда вскипел и заявил в ответ: «Я многое мог бы тебе сказать по этому поводу, но, видимо, тема закрыта. Сколько я с тобой имею дело, так было всегда»{416}.

Мишель осторожно попытался убедить Гари подождать до февраля, потому что это «лучшее время для выхода книг, не претендующих на Гонкуровскую премию». В качестве довода он приводил также то обстоятельство, что рукопись была сдана поздно, а типографии в августе не работают. Наконец, если готовить выпуск «Африканского воспитания» прямо сейчас, Гари не сможет воспользоваться помощью двух своих рецензентов.

15 мая Мишель Галлимар сообщил Гари, что Лемаршан и Камю ознакомились с его рукописью. Оба были в восторге. Жак Лемаршан написал автору:

Я чудесно провел два дня в компании Ваших слонов и полюбил их вместе со всеми их бородавками. Камю тоже прочел Вашу книгу и проникся к ней не меньшей симпатией… Сейчас я должен Вам говорить исключительно о бородавках Ваших толстокожих, что и спешу сделать{417}.

Камю был убежден, что Гари — большой прозаик. Он видел в нем творческий огонь, отличающий, скорее, русских и англоязычных авторов, чем французских — последние часто пишут, не будучи писателями. Тем не менее он порекомендовал Гари убрать ряд повторов, сжать некоторые фрагменты, а также исправить синтаксические ошибки и погрешности стиля. «Тебе нужно довольно внимательно пройтись по всему тексту — в нем, насколько я могу судить, попадаются ошибки, особенно в согласовании времен». В издательстве надеялись, что Гари не станет злоупотреблять исправлениями на гранках, ведь это значительно увеличит затраты на публикацию.

Гари в лихорадочном темпе проверил текст, вернул его с пометой «в печать» и предложил два варианта названия: «Прихоти неба» и «Силуэт на горизонте». Он предпочел бы переработать книгу с учетом замечаний Андре Мальро. Но тот не отвечал на запросы Гари вплоть до 20 февраля 1957 года, когда наконец соизволил указать автору на ряд неточностей!

Несмотря на восторженные отклики Лемаршана и Камю, в издательстве «Галлимар» сомневались, что Ромен Гари может стать лауреатом Гонкуровской премии. Писатель же упорно хотел попытать счастья и неоднократно настаивал, чтобы роман напечатали в сентябре.

4 июня Гастон Галлимар наконец согласился выпустить книгу в сентябре под названием «Корни неба»{418}. Гари написал ему: «Если мой роман не получит премию, то н