Book: Правек и другие времена



Правек и другие времена

ПРАВЕК И ДРУГИЕ ВРЕМЕНА

Время Правека

Правек — это место, которое лежит в центре вселенной.

Если быстрым шагом пройти Правек с севера на юг, это займет один час. И так же с востока на запад. А вот если бы кто-нибудь захотел обойти Правек кругом, не спеша, разглядывая все внимательно и вдумчиво, — то у него это заняло бы целый день. С утра до вечера.

На севере границей Правека является дорога из Ташува до Келец, оживленная и опасная, потому что будит волнение странствий. Границу эту опекает архангел Рафал.

На юге границу обозначает городок Ешкотли, с костелом, домом престарелых и низенькими каменными домиками вокруг грязной площади рынка. Этот городок опасен, поскольку рождает стремление обладать и быть обладаемым. Со стороны городка Правек стережет архангел Габриель.

С юга на север, от Ешкотлей до Келецкой дороги, ведет Большак, и Правек лежит по обе его стороны.

Западная граница Правека — это сырые заливные луга, кусочек леса и дворец. При дворце есть завод, где разводят коней, каждый из которых стоит столько же, сколько целый Правек. Кони принадлежат Помещику, а луга — Приходскому Ксендзу. Западная граница создает опасность впасть в гордыню. Эту границу охраняет архангел Михал.

На востоке границей Правека считается река Белянка, отделяющая его земли от земель Ташува. Потом Белянка сворачивает к мельнице, а граница дальше бежит сама, лугами, меж зарослей ольшаника. Опасность этой стороны — глупость, возникающая из желания мудрствовать. Здесь границу стережет архангел Уриель.

В центре Правека Бог насыпал холм, к которому каждое лето слетаются тучи майских жуков. Поэтому люди прозвали эту возвышенность Жучиной Горкой. Ибо дело Бога — творить, ну а дело людей — называть.

С северо-запада на юг течет река Черная, которая соединяется с Белянкой под мельницей. Черная глубока и темна. Она несет свои воды через лес, и лес отражает в ней свое заросшее лицо. По Черной плывут парусники сухих листьев, а в ее пучине борются за жизнь неосторожные насекомые. Черная теребит деревья за корни, подмывает лес. Временами на ее темной поверхности возникают водовороты, ведь река может быть гневной и неукротимой. Каждый год поздней весной она разливается на луга Ксендза и загорает там на солнышке. Дает возможность лягушкам размножаться тысячами. Ксендз воюет с ней все лето, и каждый год под конец июля она милостиво позволяет вернуть себя в свое русло.

Белянка — мелкая и шустрая. Она широко разливается по песку, и ей нечего прятать. Она прозрачна и своим чистым песчаным дном отражает солнце. Похожая на большую блестящую ящерицу, она мелькает между тополями и делает озорные изгибы. Трудно предугадать ее проказы. В какой-нибудь год она может сделать остров из ольховых зарослей, а потом на десятилетия отодвинется далеко от деревьев. Белянка плывет через перелески, луга и пастбища. Она блестит песочно и золотисто.

У мельницы реки соединяются. Сначала они текут рядом, нерешительно, смущенные вожделенной близостью, а потом впадают друг в друга и друг в друге теряются. Река, которая вытекает из этого тигеля около мельницы, — это уже не Белянка и не Черная. Она могуча и без труда толкает мельничное колесо, которое мелет зерно для хлеба.

Правек лежит по берегам обеих этих рек и той третьей, что возникает от их обоюдного вожделения. Река, появившаяся в результате соединения у мельницы Черной и Белянки, называется Рекой и течет дальше спокойная и сбывшаяся.

Время Геновефы

Летом четырнадцатого года за Михалом приехали два конных царских офицера в светлых мундирах. Михал видел, как они приближаются со стороны Ешкотлей. Знойный воздух доносил их смех. Михал стоял на пороге дома в своем кафтане, белом от муки, и ждал, хотя ему было ясно, что им надо.

— Вы кто? — спросили они по-русски.

— Меня зовут Михаил Юзефович Небеский, — ответил Михал, в точности так, как следовало отвечать.

— Что ж, у нас для вас сюрприз.

Он взял документ и отнес его жене. Она целый день плакала и готовила Михала на войну. От плача она была такой слабой и тяжелой, что не смогла переступить порога дома, чтобы проводить мужа взглядом до моста.

Когда опали цветы картофеля и на их месте завязались маленькие зеленые плоды, Геновефа убедилась, что беременна. Отсчитывала на пальцах месяцы и досчиталась до первых сенокосов в конце мая. Должно быть, это произошло именно тогда. Теперь она убивалась, что не успела сказать Михалу. Может, растущий день ото дня живот был каким-то знаком, что Михал вернется, что он должен вернуться. Геновефа сама управляла мельницей, точно так, как это делал Михал. Следила за работниками и выписывала квитанции крестьянам, привозящим зерно. Прислушивалась к шуму воды, вращающей жернова, и к грохоту машин. Мука оседала на ее волосах и ресницах, так что когда она стояла вечером около зеркала, то видела в нем старую женщину. Старая женщина потом раздевалась перед зеркалом и исследовала живот. Ложилась в постель и, несмотря на подушки и шерстяные носки, не могла согреться. А поскольку в сон, как и в воду, входят всегда медленно, она долго не могла уснуть. Таким образом, у нее было много времени для молитвы. Начинала с «Отче наш», потом — молитва Деве Марии, а на самый конец Геновефа оставляла свою любимую, молитву на сон грядущий к ангелу-хранителю. Она просила его об опеке над Михалом, потому что на войне, наверное, нужен и не один ангел-хранитель. Потом чтение молитв переходило в образы войны, которые были просты и убоги, потому что Геновефа не знала иного мира, кроме Правека, и иных войн, кроме субботних потасовок на рынке, когда пьяные мужики выходили от Шлома. Они хватали друг друга за полы кафтанов, валились на землю и катались в черной жиже, перепачканные, грязные, жалкие. И Геновефа представляла себе войну, как такой же бой, прямо посреди грязи, луж и мусора, бой, в котором все решается сразу, одним махом. Поэтому она удивлялась, что война тянется так долго.

Иногда, отправляясь делать закупки в городке, она прислушивалась к разговорам людей.

— Царь сильнее Немца, — говорили.

Или:

— Война закончится на Рождество.

Но она не закончилась ни на это Рождество, ни на одно из четырех последующих.

Перед самыми праздниками Геновефа выбралась на закупки до Ешкотлей. Проходя по мосту, она увидала идущую вдоль реки девушку. Та была бедно одетая и босая. Ее голые ступни бесстрашно погружались в снег, оставляя глубокие маленькие следы. Геновефа вздрогнула и остановилась. Посмотрела на девушку внизу и отыскала для нее в сумке копейку. Девушка подняла взгляд, и глаза их встретились. Монета упала в снег. Девушка улыбнулась, но в улыбке этой не было ни благодарности, ни симпатии. Показались большие белые зубы, блеснули зеленые глаза.

— Это тебе, — сказала Геновефа.

Девушка присела на корточки и пальцем осторожно выковыряла из снега монету, потом повернулась и молча пошла дальше.

Ешкотли выглядели так, словно у них отняли краски. Все было черно-бело-серым. На рыночной площади кучками стояли мужчины. Они рассуждали о войне. Города разрушены, а имущество их жителей валяется на улицах. Люди спасаются от пуль. Брат ищет брата. Неизвестно, кто хуже — Русский или Немец. Немцы травят газом, от которого лопаются глаза. Перед новью будет голод. Война — это лишь первая из бед, за ней последуют другие.

Геновефа обошла кучу конского навоза, который плавил снег перед магазином Шенберта. На фанерке, прибитой к двери, было написано:

АПТЕКА

Шенберт и Ко

на складе содержится только

перворазрядного качества

мыло хозяйственное

синька для белья

крахмал пшеничный и рисовый

масло свечи спички

порошок против насекомых

Ей вдруг сделалось дурно от слов «порошок против насекомых». Она подумала о том газе, который используют Немцы и от которого лопаются глаза. Испытывают ли тараканы то же самое, когда их посыпают порошком Шенберта? Ей пришлось несколько раз глубоко вздохнуть, чтобы не вырвало.

— Я вас слушаю, — певучим голосом сказала молодая женщина на сносях. Она посмотрела на живот Геновефы и улыбнулась.

Геновефа попросила керосин, спички, мыло и новую рисовую щетку. Провела пальцем по острой щетине.

— Порядок буду наводить к празднику. Полы перемою, занавески постираю, прочищу печку.

— У нас тоже вот-вот праздник. Ханука — Освящение Храма. Вы из Правека, ведь так? С мельницы? Я вас знаю.

— Теперь уже мы обе друг друга знаем. У вас когда срок?

— В феврале.

— И у меня в феврале.

Пани Шенберт начала раскладывать на прилавке куски серого мыла.

— Вы не задумывались, зачем мы, глупые, рожаем, когда тут война кругом?

— Бог, наверное…

— Бог, Бог… Он — хороший бухгалтер и следит за колонками «дебит» и «кредит». Необходим баланс. Сколько уйдет, столько и прибудет… А вы, наверно, к сыну такая ладная.

Геновефа подняла корзинку.

— Мне дочка нужна, муж-то на войне, а мальчику без отца расти плохо.

Шенберт вышла из-за прилавка и проводила Геновефу до дверей.

— Да нам вообще дочки нужны. Если бы все вдруг начали рожать дочек, в мире стало бы спокойно.

Они обе рассмеялись.

Время ангела Миси

Ангел видел рождение Миси совершенно иначе, чем акушерка Куцмерка. Ангелы вообще видят все иначе. Ангелы воспринимают окружающее не через физические формы, в которых мир постоянно себя воспроизводит и которые сам же уничтожает, но через их смысл, их душу.

Ангел, приставленный Богом к Мисе, видел разбитое страданием скорченное тело, колышущееся в бытии, словно лоскуток, — это было тело Геновефы, рожающей Мисю. А саму Мисю ангел видел как свежее пространство, пустое и светлое, в котором через мгновение появится ошарашенная, едва проснувшаяся душа. Когда ребенок открыл глаза, ангел-хранитель поблагодарил Всевышнего. Потом взгляд ангела и взгляд человека впервые встретились, и ангел затрепетал, как только может трепетать ангел, не имеющий тела.

Ангел принял Мисю в этот мир за спиной акушерки: он очищал ей пространство для жизни, показывал ее другим ангелам и Всевышнему, а его бестелесные губы шептали: «Смотрите, смотрите, вот она, моя душа-душенька». Его переполняла необыкновенная, ангельская нежность, любовное сопереживание — то единственное переживание, которое питают ангелы. Ведь Творец не дал им инстинктов, эмоций и потребностей. Если бы они все это получили, то не были бы существами духовными. Единственный инстинкт, который имеют ангелы, это инстинкт сопереживания. Единственное переживание ангелов — бесконечное, тяжелое, точно небосвод, сопереживание.

Ангел видел теперь Куцмерку, которая обмывала ребенка теплой водой и вытирала мягкой фланелью. Потом он посмотрел в покрасневшие от напряжения глаза Геновефы.

Он наблюдал за событиями, словно за текущей водой. Они не интересовали его сами по себе, не вызывали любопытства, потому что он знал, откуда и куда они текут, знал их начало и конец. Он видел течение событий: похожих и непохожих, близких во времени и отдаленных, вытекающих одно из другого и совершенно независимых. Но и это не имело для него значения.

События для ангелов являются чем-то вроде сна или фильма без начала и конца. Ангелы не способны принимать в них участие и не могут извлекать из них пользу. Человек учится у мира, учится у событий, учится знанию о мире и о себе, отражается в событиях, определяет свои границы и возможности, дает себе названия. Ангел не должен ничего черпать извне, он познает все через самого себя, все знание о мире и о себе он сам в себе заключает — таким создал его Бог.

У ангела нет такого разума, как у человека, он не делает выводов и предположений. Он не мыслит логически. Некоторым людям ангел показался бы глупым. Но ангел изначально носит в себе плод с древа познания, чистое знание, которое можно обогатить только простой интуицией. Его разум — без предубеждений, берущихся от неправильного восприятия; это сознание, освобожденное от мышления, а вместе с ним — от промахов и следующего за ними страха. Но, как и все, созданное Богом, ангелы изменчивы. Этим объясняется, почему так часто ангела Миси не было, когда она в нем нуждалась.

Ангел Миси, когда его не было, отводил взгляд от земного мира и смотрел на других ангелов и другие миры, высшие и низшие, назначенные каждой вещи на свете, каждому зверю и растению. Он видел огромную иерархию всего сущего, необыкновенную конструкцию, с заключенными в ней Восемью Мирами, он видел Творца, погруженного в процесс творения. Но ошибся бы тот, кто решил бы, что ангел Миси мог разглядывать лики Господа. Ангел видел больше чем человек, но не все.

Уносясь мыслями к другим мирам, ангел с трудом концентрировал внимание на мире Миси, который был похож на мир других людей и животных, он был темен и полон страдания, словно мутный, заросший ряской пруд.



Время Колоски

Той босой девушкой, которая получила от Геновефы копейку, была Колоска.

Колоска объявилась в Правеке в июле или августе. Люди дали ей это имя, потому что она собирала с полей оставшиеся после жатвы колосья и жарила их себе на огне. Потом, осенью, она воровала картошку, а когда в ноябре поля пустели, отсиживалась в трактире на постоялом дворе. Часом кто-нибудь угостит ее водкой, часом перепадет ей краюшка хлеба с салом. Но люди не больно охочи давать что-то за так, задарма, особенно на постоялом дворе, вот Колоска и начала шалавиться. Слегка пьяная, разогретая водкой, она выходила с мужчинами во двор и отдавалась им за кусок колбасы. А поскольку была она единственной на всю округу столь доступной молодой женщиной, мужчины крутились вокруг нее, как псы.

Колоска была большая и дородная. У нее были светлые волосы и светлая кожа, которую не брало солнце. Она всегда бесстыдно смотрела прямо в лицо, даже Ксендзу. Глаза у нее были зеленые, и один из них слегка косил. Мужчинам, которые брали Колоску по кустам, всегда потом бывало не по себе. Они застегивали портки и возвращались в духоту кабака с краской на лице. Колоска никогда не желала лечь по-божески. Она говорила:

— Почему я должна лежать под тобой? Я тебе ровня.

Она предпочитала опереться о дерево или деревянную стену шинка и закидывала себе юбку на плечи. Ее зад светился в темноте, словно луна.

Вот как Колоска познавала мир.

Есть два вида науки. Снаружи и изнутри. Первый из них считается лучшим, а может, и единственным. Поэтому люди учатся через дальние путешествия, разглядывание, чтение, университеты, лекции — учатся с помощью того, что происходит вне их самих. Человек — существо глупое, которому необходимо учиться. Вот он и приклеивает к себе знание, собирает его, словно пчела, имея все больше и больше, потом перерабатывает его и использует. Но то, что внутри, то самое, что было «глупым» и требовало учебы, оно не меняется.

Колоска училась через усваивание внешнего вовнутрь.

Знание, которым человек обрастает, ничего не меняет в нем или меняет лишь с виду, снаружи: одна одежка вместо другой. Ну а тот, кто учится через вбирание в себя, проходит постоянные трансформации, поскольку воплощает в своем существе то, чему учится.

Таким образом, Колоска, принимая в себя грязных вонючих крестьян из Правека и окрестностей, сама становилась ими. Она бывала пьяна точно так же, как они, так же, как они, напугана войной, так же, как они, возбуждена. Мало того, принимая их в себя в кустах за трактиром, Колоска брала в себя их жен и детей, их душные и провонявшие деревянные лачуги вокруг Жучиной Горки. В некотором смысле она брала в себя целую деревню, каждую деревенскую боль и каждую надежду.

Вот какие были у Колоски университеты. Ее дипломом стал растущий живот.

О судьбе Колоски узнала Помещица Попельская и велела привести ее во дворец. Посмотрела на этот большой живот.

— Тебе вот-вот рожать. Как ты собираешься потом со всем этим справляться? Я научу тебя шить и готовить. Ты даже получишь возможность работать в прачечной. Кто знает, если все хорошо сложится — сможешь оставить себе ребенка.

Но когда Помещица увидела чужой, бесстыдный взгляд девушки, смело блуждающий по картинам, мебели и обивкам, она заколебалась. Когда же этот взгляд соскользнул на невинные лица ее сыновей и дочки, она изменила тон.

— Долгом нашим является помогать ближнему в нужде. Но ближние должны сами хотеть этой помощи. Я как раз такой помощью занимаюсь. Содержу в Ешкотлях приют. Ты можешь отдать туда ребенка, там чистенько и очень мило.

Слово «приют» приковало внимание Колоски. Она посмотрела на Помещицу. Пани Попельская собралась с духом и решительно продолжила:

— Я раздаю одежду и еду в голодную пору перед новью. Люди не хотят тебя здесь. Ты несешь хаос и разнузданность нравов. Ты плохо себя ведешь. Тебе нужно отсюда уйти.

— А разве мне нельзя быть там, где я хочу?

— Это все мое, это мои земли и леса.

Колоска открыла в широкой улыбке свои белые зубы.

— Все твое? Ты бедная, маленькая, убогая сука…

Лицо Помещицы Попельской застыло.

— Прочь, — сказала Помещица спокойным голосом.

Колоска повернулась, и теперь было слышно, как ее босые ступни шлепают по паркету.

— Курва, — бросила ей Франиха, дворцовая уборщица, муж которой летом помешался на пункте Колоски, и ударила ее по лицу.

Когда Колоска, пошатываясь, шла по грубому гравию подъездной дороги, вдогонку ей свистели плотники на крыше. Тогда она задрала юбку и показала им голый зад.

Она остановилась за парком и на минуту задумалась, куда пойти.

Справа от нее были Ешкотли, слева — лес. Лес притягивал ее. Как только она вошла в гущу деревьев, то почувствовала, что все пахнет иначе: сильнее, отчетливее. Она шла в сторону заброшенного дома на Выдымаче, где иногда ночевала. Дом этот был тем, что осталось от какого-то сгоревшего поселения, сейчас его обступал лес. Опухшие от тяжести и зноя ноги Колоски не чувствовали твердых шишек. Около реки ее пронзила первая, разливающаяся внутри, чужая для тела боль. Постепенно ее начала охватывать паника. «Я умру, сейчас я умру, потому что нет никого, кто мог бы мне помочь», — думала она с ужасом. Она встала на середине Черной и поняла, что не сделает дальше ни шагу. Холодная вода омывала ее ноги и низ живота. Из реки она увидела зайца, который тут же спрятался в папоротнике. Она позавидовала ему. Она увидела рыбу, петляющую между корнями дерева. И позавидовала ей. Увидела ящерицу, которая заползла под камень. И тоже ей позавидовала. Снова почувствовала боль, на этот раз более сильную, более пугающую. «Я умру, — подумала, — сейчас я просто умру. Начну рожать, и никто мне не поможет». Она захотела лечь в папоротнике у реки, потому что ей нужны были холод и темнота, но, вопреки требованиям тела, пошла дальше. Боль вернулась в третий раз, и Колоска уже знала, что ей осталось недолго.

Полуразрушенный дом на Выдымаче состоял из четырех стен и кусочка крыши. Внутри был только щебень, поросший крапивой. Стоял смрад сырости. По стенам блуждали слепые слизни. Колоска рвала большие листья лопуха и выстилала ими себе лежанку. Боль возвращалась все более нетерпеливыми волнами. Когда в какой-то момент она стала невыносимой, Колоска поняла, что должна что-то сделать, чтобы выпихнуть ее из себя, выбросить на крапиву и листья лопуха. Она стиснула челюсти и начала тужиться. «Боль выйдет там, откуда она вошла», — подумала Колоска и села на землю. Подняла юбку. Не увидела ничего особенного: стенка живота и бедра. Тело по-прежнему было плотное и сомкнутое. Колоска пробовала заглянуть в себя там, но ей мешал живот. Дрожащими от боли ладонями она пыталась тогда хотя бы нащупать место, откуда из нее должен был выйти ребенок. Трогала кончиками пальцев набухшую вульву, жесткие паховые волосы, но ее промежность не чувствовала прикосновения пальцев. Колоска прикасалась к себе словно к чему-то инородному, словно к вещи.

Боль усиливалась и мутила рассудок. Мысли рвались, будто истлевшая ткань. Слова и понятия рассыпались, просачивались в землю. Набухшее от рожания тело захватило полную власть. А поскольку человеческое тело живет образами, они затопили полуотключенное сознание Колоски.

Колоске мерещилось, что она рожает в костеле, на холодном полу, прямо перед иконой. Она слышала успокаивающее гудение органа. Потом ей мерещилось, будто она сама стала органом и играет, будто внутри нее множество звуков и когда она захочет, то сможет их все сразу из себя извлечь. Она почувствовала себя сильной и всемогущей. Но тут же это всемогущество свела на нет муха, обычное гудение большой фиолетовой мухи прямо над ее ухом. Боль ударила Колоску с новой силой. «Я умру, умру», — стонала она. «Я не умру, не умру», — стонала через минуту. Пот склеивал ей веки и щипал глаза. Она зарыдала. Уперлась руками и с отчаянием начала тужиться. И после этого усилия почувствовала облегчение. Что-то хлюпнуло и выскочило из нее. Колоска была теперь открыта. Она опустилась на листья лопуха и искала в них ребенка, но там ничего не было, только теплая вода. Тогда Колоска собрала силы и снова начала тужиться. Зажмуривала глаза и тужилась. Делала выдох и тужилась. Плакала и смотрела вверх. Между прогнившими досками она видела безоблачное небо. И там вдруг узрела своего ребенка. Ребенок неуверенно поднялся и встал на ноги. Он посмотрел на нее так, как еще никто никогда не смотрел на нее, с огромной, невыразимой любовью. Это был мальчик. Он поднял с земли веточку, и та превратилась в маленького ужа. Колоска была счастлива. Она легла на листья и провалилась в какой-то темный колодец. Вернулись мысли и спокойно, изящно проплывали через ее сознание. «Так, значит, в доме есть колодец. Значит, в колодце есть вода. Поселюсь в колодце, потому что в нем прохладно и сыро. В колодцах играют дети, улитки обретают зрение и дозревают хлеба. У меня будет чем кормить ребенка. А где ребенок?»

Она открыла глаза и с ужасом почувствовала, что время остановилось. И нет никакого ребенка.

Снова пришла боль, и Колоска начала кричать. Она кричала так громко, что затряслись стены полуразрушенного дома, переполошились птицы, а люди, сгребающие сено на лугах, подняли головы и перекрестились. Колоска подавилась и проглотила этот крик. И теперь кричала внутрь, в себя. Ее крик был таким сильным, что живот шевельнулся. Колоска почувствовала между ногами что-то новое и чужое. Она приподнялась на руках и посмотрела в лицо своему ребенку. Глаза ребенка были болезненно зажмурены. Колоска поднатужилась еще раз, и ребенок родился. Дрожа от усилия, она попыталась взять его на руки, но ее ладони не могли попасть в тот образ, который видели глаза. Все равно она вздохнула с облегчением и позволила себе соскользнуть куда-то в темноту.

Когда она проснулась, то увидела около себя ребенка, съежившегося и мертвого. Она попыталась приложить его к своей груди. Грудь была больше, чем он, болезненно живая. Над ней вились мухи.

Целый день Колоска пыталась уговорить мертвого ребенка сосать грудь. Под вечер боль вернулась, и Колоска родила послед. Потом опять уснула. Во сне она кормила ребенка не молоком, а водой из Черной. Ребенок был призраком, который садится на грудь и высасывает из человека жизнь. Он хотел крови. Сон Колоски становился все более беспокойным и тягостным, но она не могла от него пробудиться. В нем появилась женщина, большая, как дерево. Колоска видела ее очень отчетливо, каждую деталь лица, прически, одежды. У нее были кудрявые черные волосы, как у еврейки, и чудесное выразительное лицо. Она показалась Колоске красивой. Колоска возжелала ее всем своим телом, но это не было то желание, которое она знала прежде, внизу живота, между ног; оно вытекало откуда-то из середины тела, из места над животом, около сердца. Могучая женщина наклонилась над Колоской и погладила ее по щеке. Колоска вблизи заглянула в ее глаза и увидела в них нечто, чего до сих пор не знала и даже не предполагала о существовании такого. «Ты моя», — сказала огромная женщина и стала гладить Колоску по шее и набухшим грудям. Там, где ее пальцы касались Колоски, тело становилось блаженным и бессмертным. Колоска вся отдалась этим прикосновениям, сантиметр за сантиметром. Потом большая женщина взяла Колоску на руки и прижала к груди. Колоска спекшимися губами нашла сосок. Он пах звериной шерстью, ромашкой и рутой. Колоска пила и пила.

В ее сон ударил гром, и она вдруг увидела, что по-прежнему лежит в полуразвалившейся избе на листьях лопуха. Все вокруг было серым. Она не знала, рассвет это или сумерки. Во второй раз где-то очень близко ударил гром, и через секунду с неба обрушился ливень, который заглушил новые раскаты грома. Вода лилась сквозь неплотные доски крыши и смывала с Колоски кровь и пот, охлаждала пылающее тело, поила и кормила. Колоска пила воду прямо из неба.

Когда вышло солнце, она ползком выбралась из халупы и начала копать яму, а потом выдирала из земли сплетенные корни. Земля была мягкая и податливая, словно хотела помочь ей в погребении. В неровную ямку она вложила тело новорожденного младенца.

Долго разглаживала землю на этой могиле, а когда подняла взгляд и посмотрела вокруг, все было иным. Это уже не был мир, состоящий из предметов, вещей и явлений, которые существуют рядом друг с другом. То, что видела сейчас Колоска, стало одной громадой, одним большим зверем или большим человеком, который принимает различные формы, чтобы размножаться, умирать и возрождаться. Все вокруг Колоски было одним телом, и ее собственное тело стало частью этого большого тела — огромного, невероятно сильного, всемогущего. В каждом движении, в каждом звуке проявлялось его могущество, ведь одной только волей оно создает нечто из ничего и превращает нечто в ничто.

У Колоски закружилась голова, и она оперлась спиной о разрушенную стену. Само созерцание опьяняло ее, словно водка, путало все в голове и будило где-то в животе смех. Все вроде было таким же, как всегда. За маленькой зеленой лужайкой, через которую бежала песчаная дорожка, стоял сосновый лес, заросший по краям лещиной. Легкий ветерок шевелил траву и листья, где-то стрекотал кузнечик и жужжали мухи. Ничего больше. Но теперь Колоска знала, как кузнечик соединяется с небом и что удерживает лещину у лесной дороги. Она теперь и видела больше. Видела ту силу, которая все пронизывает, понимала ее действие. Видела очертания иных миров и иных времен, распростирающихся над и под нашими. А еще она видела вещи, которые нельзя назвать словами.

Время Злого Человека

Еще перед войной в лесах Правека появился Злой Человек, впрочем, кто-то подобный мог обретаться в этом лесу еще испокон веков.

Началось с того, что весной на Воденице нашли полуразложившееся тело Бронека Маляка, о котором все думали, что он поехал в Америку. Из Ташува прибыла полиция, осмотрела место и увезла тело на телеге. Полицейские еще несколько раз приходили в Правек, но из этого так ничего и не вышло. Убийцу не нашли. Потом кто-то обмолвился, что видел в лесу чужого. Он был голый и обросший, словно обезьяна. Шнырял между деревьями. Тогда и другие припомнили, что тоже находили в лесу странные следы: выкопанную в земле яму, отпечаток ступни на песчаной дорожке, брошенные трупы зверей. Кто-то слышал в лесу вой. Наводящее ужас не то человеческое, не то звериное завывание.

Вот и начали люди рассказывать, откуда он взялся, этот Злой Человек. В общем, перед тем как Злой Человек стал Злым Человеком, он был обычным крестьянином, который совершил страшное преступление, хотя какое в точности — не известно.

Неважно, в чем это преступление состояло, но он испытывал угрызения совести, которая не давала ему уснуть ни на минуту, так что, измученный ее голосом, он бежал от самого себя, пока не нашел успокоения в лесу. Он бродил по этому лесу и в конце концов заблудился. Ему казалось, что солнце пляшет в небе — из-за этого он потерял направление. Подумал, что дорога на север наверняка куда-нибудь его выведет. Но потом усомнился в дороге на север и двинулся на восток, веря, что на востоке лес наконец закончится. А когда шел на восток, его снова охватили сомнения. Сбитый с толку, он остановился, не уверенный в выбранном пути. Поэтому изменил замысел и решил повернуть на юг, но по дороге на юг опять засомневался и тотчас двинулся на запад. Оказалось, однако, что он вернулся к тому месту, из которого вышел — в самом центре большого леса. Так, на четвертый день он усомнился в сторонах света. На пятый день перестал доверять своему рассудку. На шестой день забыл, откуда родом и зачем пришел в лес, а на седьмой день — как его зовут.

И с той поры он все больше становился похож на зверей в лесу. Питался ягодами и грибами, а потом начал охотиться на маленьких зверьков. Каждый новый день стирал из его памяти все большие фрагменты, а мозги Злого Человека становились все более гладкими. Он забыл слова, поскольку не пользовался ими. Забыл, как надо молиться каждый вечер. Забыл, как разжигать огонь и как им пользоваться. Как застегивать пуговицы кафтана и шнуровать ботинки. Забыл все знакомые с детства песни и само свое детство. Забыл лица близких людей, матери, жены, детей, забыл вкус сыра, жареного мяса, картошки и похлебки.

Это забывание длилось много лет, и в конце концов Злой Человек уже не был похож на того мужчину, который пришел в лес. Злой Человек не был собой и забыл, что это значит — быть собой. Его тело начало обрастать волосами, а зубы от жевания сырого мяса сделались крепкими и белыми, как зубы зверя. Его горло издавало теперь хриплые звуки и похрюкивание.

Как-то раз Злой Человек увидел в лесу старика, собирающего хворост, и почувствовал, что человечье существо ему чуждо и даже отвратительно, поэтому он подбежал к старику и убил его. В другой раз бросился на крестьянина, едущего на подводе. Убил его вместе с лошадью. Лошадь съел, но человека не тронул — мертвый человек был еще более мерзким, чем живой. Потом он убил Бронека Маляка.



Однажды Злой Человек случайно оказался на краю леса и посмотрел на Правек. Вид домов разбудил в нем какое-то неясное чувство, в котором была тоска и ярость. В деревне тогда услышали страшный вой, похожий на волчий. Злой Человек постоял с минуту на краю леса, потом отвернулся и неуверенно оперся руками о землю. Он с удивлением обнаружил, что такой способ передвижения намного удобнее и намного быстрее. Его глаза, которые были теперь ближе к земле, видели больше и отчетливее. Его слабый пока еще нюх лучше схватывал запахи земли. Один-единственный лес был лучше, чем все деревни, чем все дороги и мосты, города и башни. Так Злой Человек вернулся в лес навсегда.

Время Геновефы

Война наделала переполоху на свете. Сгорел лес на Пшиймах, казаки застрелили сына Херубинов, не хватало мужчин, не было кому косить поля, нечего было есть.

Помещик Попельский из Ешкотлей уложил свой скарб на телегу и исчез на несколько месяцев. Потом вернулся. Казаки разорили его дом и погреб. Выпили столетние вина. Старый Божский, который это видел, рассказывал, что одно из вин было таким старым, что его резали штыком, точно желе.

Геновефа следила за мельницей, пока та еще действовала. Она поднималась на заре и за всем приглядывала. Проверяла, не опаздывает ли кто на работу. Потом, когда все уже шло своим ритмичным шумным ходом, Геновефа чувствовала внезапно наплывающую, теплую, как молоко, волну облегчения. Было спокойно и безопасно. Она возвращалась домой и готовила спящей Мисе завтрак.

Весной семнадцатого года мельница встала. Не было что молоть — люди съели все запасы зерна. Правеку не хватало привычного гомона. Мельница была мотором, толкающим мир, машиной, приводящей его в движение. Сейчас был слышен только шум Реки. Сила ее расходовалась впустую. Геновефа ходила по пустой мельнице и плакала. Блуждала, словно дух, словно обсыпанная мукой Белая Дама. Вечерами сидела на ступеньках дома и смотрела на мельницу. Та снилась ей по ночам. В снах мельница была кораблем с белыми парусами, точно таким, какой она видела в книжках. В его деревянном теле были огромные, жирные от масла поршни, которые ходили туда и обратно. Он дышал и пыхтел. Из его нутра валил жар. Геновефа желала его. Она просыпалась от таких снов вспотевшая и растревоженная. А когда уже становилось светло, вставала и за столом вышивала свою салфетку.

Во время эпидемии холеры в восемнадцатом году, когда окопали границы деревни, на мельницу пришла Колоска. Геновефа видела, как она бродит вокруг, смотрит в окна. Она выглядела изможденно. Была худая и казалась очень высокой. Ее светлые волосы стали серыми и покрывали плечи грязной пеленой. Одежда ее была истрепана.

Геновефа наблюдала за ней из кухни, а когда Колоска посмотрела в окно — отшатнулась. Она боялась Колоски. Все боялись Колоски. Колоска была безумная, а может, и больная. Говорила невпопад, бросала проклятия. Сейчас, кружа вокруг мельницы, она была похожа на голодную суку.

Геновефа посмотрела на образ Ешкотлинской Божьей Матери, перекрестилась и вышла на крыльцо.

Колоска повернулась к ней, и Геновефу пронизала дрожь. Такой страшный взгляд был у этой Колоски.

— Пусти меня на мельницу, — сказала та.

Геновефа вернулась в дом за ключами. Молча открыла дверь.

Колоска впереди нее вошла в холодную тень и тут же бросилась на колени, собирая отдельные разбросанные зернышки и горки пыли, которые когда-то были мукой. Она сгребала зерна худыми руками и запихивала себе в рот.

Геновефа шла за ней след в след. Согнувшаяся фигура Колоски была похожа сверху на кучку тряпья. Когда Колоска наелась зерном, она села на землю и начала плакать. Слезы текли по грязному лицу. Глаза ее были закрыты, и она улыбалась. У Геновефы сжалось сердце. Где она живет? Есть ли у нее какие-то родственники? Что она делала на Рождество? Что ела? Геновефа увидела, каким хрупким стало тело Колоски, и вспомнила ее перед войной. Тогда она была дородной, красивой девушкой. Сейчас Геновефа смотрела на ее голые израненные ноги с ногтями крепкими, как звериные когти. Протянула руку к серым волосам. Тогда Колоска открыла глаза и взглянула прямо в глаза Геновефы, даже не в глаза, а прямо в душу, в самые ее недра. Геновефа отдернула ладонь. Это не были человеческие глаза. Она выбежала на улицу и с облегчением увидела свой дом, мальвы, платьице Миси, мелькающее в крыжовнике, занавески. Взяла из дома буханку хлеба и вернулась на мельницу.

Колоска выступила из темноты открытой двери с узелком, полным зерна. Она смотрела куда-то за спину Геновефы, ее лицо прояснилось.

— Ах ты, лапотуня, — сказала она Мисе, которая подошла к плетню.

— Что случилось с твоим ребенком?

— Умер.

Геновефа протянула буханку на вытянутых руках, но Колоска подошла к ней совсем близко и, беря хлеб, прильнула губами к ее рту. Геновефа дернулась и отскочила. Колоска засмеялась. Положила буханку в узелок. Мися начала плакать.

— Не плачь, лапотуня, твой папа уже идет к тебе, — пробормотала Колоска и пошла в сторону деревни.

Геновефа терла губы фартуком, пока они не потемнели.

В тот вечер ей трудно было уснуть. Колоска не могла ошибаться. Колоска видела будущее, об этом знали все.

И со следующего дня Геновефа начала ждать. Не так, как до сих пор. Теперь она ждала с минуты на минуту. Засовывала картошку под перину, чтобы не остыла слишком быстро. Стелила постель. Наливала в миску воду для бритья. Раскладывала на стуле одежду Михала. Ждала так, будто Михал пошел в Ешкотли за табаком и вот-вот должен вернуться.

Она прождала все лето, и осень, и зиму. Не отходила от дома, не бывала в костеле. В феврале вернулся Помещик Попельский и задал мельнице работу. Откуда он достал зерно на помол, неизвестно. И еще одалживал крестьянам для посева. У Серафинов родился ребенок, девочка, что было воспринято всеми как знак окончания войны.

Геновефе нужно было нанять новых людей на мельницу, потому что много прежних с войны не вернулось. Помещик порекомендовал ей в качестве управляющего и помощника Неделю из Воли. Неделя был быстрый и деловитый. Он сновал вверх и вниз, покрикивал на мужиков, мелом записывал на стене количество намеленных мешков. Когда на мельницу приходила Геновефа, Неделя двигался еще быстрее и кричал еще громче. При этом поглаживал жидкий ус, который ни в чем не походил на пышные усы Михала.

Она с неохотой поднималась наверх. Только по делам и вправду обязательным — ошибка в расчетах зерна, остановка машин.

Однажды, разыскивая Неделю, она увидела молодых ребят, перетаскивающих мешки. Они были голые по пояс, а их торсы припорошены мукой, точно большие кренделя. Мешки заслоняли их головы, поэтому все они казались одинаковыми. Геновефа видела в них не молодого Серафина или Маляка, а — мужчин. Голые торсы приковывали ее взгляд, будили беспокойство. Она должна была отвернуться и смотреть куда-нибудь в сторону.

В один прекрасный день Неделя пришел вместе с еврейским пареньком. Паренек был совсем молоденький. Он выглядел лет на семнадцать, не больше. У него были темные глаза и черные курчавые волосы. Геновефа обратила внимание на его рот — большой, красиво очерченный, темнее, чем все рты, которые она когда-либо видела.

— Я взял еще одного, — сказал Неделя и велел пареньку присоединиться к носильщикам.

Геновефа разговаривала с Неделей рассеянно, а когда он ушел, отыскала повод, чтобы остаться. Она видела, как паренек снял полотняную рубаху, аккуратно сложил ее и повесил на поручень лестницы. Она испытала волнение, увидев его обнаженную грудную клетку, худую, но с хорошо развитой мускулатурой, смуглую кожу, под которой пульсировала кровь и билось сердце. Она вернулась домой, но с той поры частенько находила повод, чтобы выйти к воротам, где принимали и отдавали мешки с зерном или мукой. Или приходила во время обеда, когда мужчины спускались поесть. Смотрела на их плечи, присыпанные мукой, жилистые руки и влажную от пота ткань штанов. Помимо ее воли, взгляд искал среди них того единственного, а когда находил, она чувствовала, что кровь ударяет ей в лицо и что ей становится жарко.

Этот паренек, этот Эли — она слышала, как его называют, — будил в ней страх, беспокойство, стыд. При виде него сердце ее начинало колотиться и дыхание становилось ускоренным. Она старалась смотреть равнодушно и холодно. Черные курчавые волосы, крепкий нос и странные темные губы. Темная, покрытая волосами сень подмышки, когда он отирал пот с лица. Походка чуть вразвалочку. Несколько раз он встретился с ней взглядом и был испуган, точно зверь, который подошел слишком близко. В конце концов они столкнулись друг с другом в узком проходе. Она улыбнулась ему.

— Принеси мне мешок муки домой, — сказала.

С того момента она перестала ждать мужа.

Эли поставил мешок на пол и снял полотняную шапку. Теребил ее в белых от муки ладонях. Она поблагодарила, но он не ушел. Она увидела, как он прикусил губу.

— Хочешь компоту?

Он кивнул. Она подала ему кружку и смотрела, как он пьет. Он опустил длинные девичьи ресницы.

— У меня к тебе просьба…

— Да?

— Приходи вечером нарубить дров. Сможешь?

Он кивнул головой и вышел.

Она ждала весь день. Заколола волосы и смотрела на себя в зеркало. Потом, когда он пришел и рубил дрова, она вынесла ему кислого молока и хлеба. Он присел на пеньке и ел. Сама не зная зачем, она рассказала ему о Михале на войне. Он сказал:

— Война уже кончилась. Все возвращаются.

Она дала ему кулек муки. Попросила, чтобы он пришел на следующий день, а на следующий день попросила, чтобы пришел опять.

Эли рубил дрова, чистил печь, делал мелкий ремонт. Они разговаривали редко и всегда на пустые темы. Геновефа разглядывала его украдкой, и чем дольше на него смотрела, тем сильнее ее взгляд прилипал к нему. Потом она уже не могла на него не смотреть. Она поедала его глазами. Ночью ей снилось, что она занимается любовью с каким-то мужчиной, это был не Михал и не Эли, а кто-то чужой. Просыпалась с ощущением, что она грязная. Вставала, наливала воду в тазик и мыла все тело. Хотела забыть об этом сне. Потом смотрела в окно, как работники спускаются к мельнице. Видела, что Эли украдкой поглядывает на ее окна. Пряталась за занавеску, сердясь на себя за то, что сердце колотится, как после бега. «Не буду о нем думать, клянусь», — решала она и принималась за работу. Около полудня шла к Неделе и всегда как-нибудь случайно сталкивалась с Эли. Удивляясь собственному голосу, просила его, чтобы он пришел.

— Я испекла тебе булку, — сказала она и показала на стол.

Он нерешительно сел и положил шапку перед собой. Она села напротив и смотрела, как он ест. Ел он осторожно и медленно. Белые крошки оставались у него на губах.

— Эли?

— Да? — он поднял на нее глаза.

— Тебе понравилось?

— Да.

Он через стол протянул ладонь к ее лицу. Она резко вскочила.

— Не трогай меня, — сказала.

Парнишка опустил голову. Его ладонь вернулась к шапке. Он молчал. Геновефа села.

— Скажи, где ты хотел потрогать меня? — спросила она тихо.

Он поднял голову и посмотрел на нее. Ей показалось, что она видит в его глазах красные огоньки.

— Я бы потрогал тебя вот здесь, — он показал место на своей шее.

Геновефа провела ладонью по шее, под пальцами почувствовала теплую кожу и пульсирование крови. Она закрыла глаза.

— А потом?

— Потом потрогал бы твою грудь.

Она вздохнула глубоко и запрокинула голову.

— Скажи, где именно.

— Там, где она такая нежная и горячая… Пожалуйста… разреши мне…

— Нет, — сказала Геновефа.

Эли вскочил и встал перед ней. Она чувствовала его дыхание, пахнущее сладкой булкой и молоком, словно дыхание ребенка.

— Нельзя тебе меня трогать. Поклянись своему Богу, что не дотронешься до меня.

— Девка, — прохрипел он и швырнул на землю смятую шапку. За ним хлопнула дверь.

Эли вернулся ночью. Осторожно постучал, и Геновефа знала, что это он.

— Я забыл шапку, — сказал он шепотом. — Я люблю тебя. Клянусь, что не дотронусь до тебя, пока сама этого не захочешь.

Они сели на полу в кухне. Языки красного пламени освещали им лица.

— Вот выяснится, жив ли Михал… Я все еще его жена.

— Я буду ждать, только скажи, как долго?

— Не знаю. Ты можешь смотреть на меня.

— Покажи мне грудь.

Геновефа спустила с плеч ночную сорочку. Красным светом блеснули обнаженные груди и живот. Она слышала, как Эли задержал дыхание.

— Покажи, как ты меня хочешь, — прошептала она.

Он расстегнул штаны, и Геновефа увидела набухший член. Она почувствовала то наслаждение из сна, которое было венцом всех усилий, всех взглядов и ускоренных дыханий. Это наслаждение было вне всякого контроля, его нельзя было удержать. То, что сейчас появилось, было пугающим, потому что больше, чем оно, уже ничего быть не могло. Оно сбывалось, оно проливалось, заканчивалось и начиналось, и с этого момента все, что ни произойдет, будет пресным и отвратительным, а голод, который проснется, будет еще сильнее, чем когда бы то ни было до сих пор.

Время Помещика Попельского

Помещик Попельский утрачивал веру. Он не переставал верить в Бога, но Бог и иже с ним становились какие-то невыразительные, плоские, как гравюры в его Библии.

Помещику все представлялось в полном порядке, когда из Котушува приезжали Пелские, когда он играл по вечерам в вист, когда разговаривал об искусстве, когда обходил свои подвалы и подрезал розы. Все было в порядке, когда из шкафов пахло лавандой, когда он сидел за своим дубовым столом, держа в руке перо в золотой вставочке, а вечером ладони его жены массировали ему усталую спину. Но как только он выходил, выезжал куда-нибудь за пределы дома, пусть даже в Ешкотли на грязный рынок или в окрестные деревни, то совершенно терял физический иммунитет к миру.

Он видел разваливающиеся дома, прогнившие заборы, истертые временем камни, которыми выложена главная улица, и думал: «Я родился слишком поздно, мир близится к своему последнему часу. Все кончено». У него болела голова, зрение слабло, Помещику казалось, что свет меркнет, у него мерзли ноги, и какая-то неопределенная боль пронизывала его. Было пусто и безнадежно. И помощи ждать неоткуда. Он возвращался во дворец и прятался в своем кабинете — на какое-то время это удерживало мир от распада.

Но мир все равно распался. Помещик осознал это в тот момент, когда увидел свои подвалы, вернувшись обратно после того поспешного бегства от казаков. В подвалах все было разгромлено, побито, порублено, сожжено, растоптано и разлито. Он оценивал ущерб, бродя по щиколотку в вине.

— Разруха и хаос, хаос и разруха, — шептал он.

Потом лег на кровать в своем разграбленном доме и размышлял: «Откуда в мире берется зло? Почему Бог разрешает зло, ведь он же добрый? А может, Бог вовсе не добрый?»

Лекарством от меланхолии Помещика стали перемены, происходящие в стране.

В восемнадцатом году предстояло много всего сделать, а ничто так не лечит тоску, как активная деятельность. Весь октябрь Помещик медленно раскачивался для общественного почина, пока в ноябре меланхолия его не покинула и он не оказался по другую сторону. Теперь, наоборот, он вообще не спал, и у него не было времени поесть. Он курсировал по стране, побывал в Кракове и увидел все, как пробужденная ото сна принцесса. Он организовал выборы в первый сейм, был основателем нескольких товариществ, двух партий и Малопольского Союза Владельцев Рыбных Прудов. В феврале следующего года, когда утвердили малую конституцию, Помещик Попельский простудился и снова оказался в своей комнате, в своей кровати, с головой, повернутой к окну, — то есть в том месте, из которого и отправился.

После воспаления легких он возвращался к здоровью, как из далекого путешествия. Много читал и начал писать дневник. Он хотел с кем-нибудь поговорить, но все вокруг казались ему банальными и неинтересными. Так что он приказал приносить ему в постель книги из библиотеки, а по почте заказывал новые издания.

В начале марта он вышел на свою первую прогулку по парку и снова увидел мир уродливым и серым, полным разложения и распада. Не помогла независимость, не помогла конституция. На тропинке в парке он увидел, как из-под тающего снега выступает красная детская рукавичка, и неизвестно почему это зрелище глубоко запало ему в память. Упрямое, слепое возрождение. Инерция жизни и смерти. Нечеловеческая машина жизни.

Прошлогодние усилия построить все заново пропали даром.

Чем старше был Помещик Попельский, тем мир казался ему страшнее. Человек юный занят собственным расцветом, стремлением вперед и расширением границ: колыбель, детская комната, дом, парк, город, страна, мир. В более зрелом возрасте приходит время грез о великих свершениях. Около сорока лет наступает перелом. Молодость с ее интенсивностью, с ее силой устает сама от себя. В какую-то из ночей или в какое-то утро человек переходит границу, достигает своей вершины и делает первый шаг вниз, к смерти. Тогда появляется вопрос: продолжать ли спуск гордо, с лицом, обращенным во тьму, или пытаться смотреть назад, на то, что было раньше, сохранять видимость и притворяться, что это вовсе не тьма, а просто потушили свет в комнате.

Между тем вид красной рукавички, которая показалась из-под грязного снега, убедил Помещика, что самым большим обманом молодости является всякий оптимизм, упрямая вера, что что-нибудь изменится, исправится, что во всем есть прогресс. И вот теперь в нем раскололся сосуд отчаяния, который он носил в себе вечно, как пузырек с цикутой. Помещик смотрел вокруг себя и наблюдал страдание, смерть, распад — они были повсюду, как грязь. Он обошел все Ешкотли, он видел кошерную скотобойню, и несвежее мясо на крючьях, и озябшего нищего под магазином Шенберта, и маленькую похоронную процессию, следующую за детским гробом, и низкие тучи над низкими домиками у рынка, и мрак, который врывался отовсюду и уже овладел всем. Это напоминало медленное, непрерывное самосожжение, в котором человеческие судьбы, целые жизни отдаются на съедение пламени времени.

Когда он возвращался во дворец, то проходил мимо костела и заглянул туда, но ничего в нем не нашел. Увидел образ Ешкотлинской Божьей Матери, а вот никакого Бога, который был бы в состоянии вернуть Помещику надежду, в костеле не было.

Время Ешкотлинской Божьей Матери

У Ешкотлинской Божьей Матери, заключенной в нарядную раму иконы, обзор костела был ограничен. Она висела в боковом нефе и из-за этого не могла видеть ни алтаря, ни вхождения с кропильницей. Колонна заслоняла ей амвон. Она видела только прихожан — отдельных людей, которые зашли в костел помолиться, или целые их ручейки, тянущиеся к алтарю за причастием. Во время службы она наблюдала десятки людских профилей — мужских и женских, стариковских и детских.

Ешкотлинская Божья Мать была чистой волей оказания помощи всему больному и увечному. Она была силой, которая божественным чудом оказалась вписана в икону. Когда люди обращали к ней свои лица, когда шевелили губами и стискивали руки на животе или складывали их на уровне сердца, Ешкотлинская Божья Мать давала им силу и способность выздоровления. Она давала ее всем без исключения, не из милосердия, а потому, что такова была ее природа — давать силу выздоровления тем, кто в ней нуждается. Что происходило дальше — решали люди. Одни позволяли этой силе начать действовать в себе. Такие выздоравливали. Они возвращались потом с дарами: отлитыми из серебра, меди или даже золота миниатюрами излеченных частей тела, с бусами и ожерельями, которыми наряжали икону.

Другие позволяли силе истечь из них, как из дырявого сосуда, и впитаться в землю. А потом теряли веру в чудо.

Так оно и было с Помещиком Попельским, который очутился перед иконой Ешкотлинской Божьей Матери. Она видела, как он встал на колени и пробовал молиться. Но не мог, поэтому, разозлившись, поднялся и смотрел на драгоценные дары, на яркие краски святого полотна. Ешкотлинская Божья Мать видела, что ему очень нужна добрая сила, которая помогла бы его телу и душе. И она дала ему ее, залила его всего ею, искупала в ней. Но Помещик Попельский был непроницаем, точно стеклянный шар, поэтому добрая сила стекла по нему на холодные плиты костела и привела храм в легкое, едва уловимое дрожание.

Время Михала

Михал вернулся летом девятнадцатого года. Это было чудом, потому что в мире, в котором война расшатала все устои, часто случаются чудеса.

Михал возвращался домой три месяца. Место, откуда он шел, находилось почти на другой стороне земного шара — город на берегу чужого моря, Владивосток. Итак, он освободился от Властелина Востока, владыки хаоса, но поскольку все, что существует за границами Правека, расплывчато и изменчиво, как сон, Михал уже не думал об этом, входя на мост.

Он был больной, истощенный и грязный. Его лицо заросло черной щетиной, а в волосах гуляли стада вшей. Истрепанный мундир разбитой армии висел на нем, как на палке, и не сохранил ни одной пуговицы. Блестящие пуговицы с царским орлом Михал выменял на хлеб. Еще у него была горячка, понос и мучительное ощущение, что уже не существует того мира, из которого он когда-то отправился в путь. Надежда вернулась к нему, когда он стоял на мосту и увидел Черную и Белянку, соединяющиеся в непрерывном веселье. Реки остались на месте, мост остался, остался также и зной, разрушающий камни.

С моста Михал увидел белую мельницу и красные пеларгонии в окнах.

Перед мельницей играл ребенок. Маленькая девочка с толстыми косичками. Ей могло быть года три-четыре. Вокруг нее с важностью топтались белые куры. Женские руки раскрыли окно. «Случится самое плохое», — подумал Михал. Отраженное в двигающемся стекле солнце на минуту ослепило его. Михал направился к мельнице.

Он спал целый день и целую ночь, а во сне считал все дни последних пяти лет. Его измученный, помраченный рассудок путался и блуждал в сонных лабиринтах, поэтому Михал должен был свой пересчет начинать снова и снова. В это время Геновефа внимательно рассматривала жесткий от пыли мундир, трогала пропотевший воротник, погружала руки в карманы, пахнущие табаком. Ласкала застежки рюкзака, но не смела открыть его. Потом мундир повис на заборе, так что увидеть его должны были все, кто проходил мимо мельницы.

Михал проснулся на следующий день на заре и начал разглядывать спящего ребенка. Подробно называл то, что видел:

— Волосы каштановые, густые. Темные брови, темная кожа, маленькие уши, нос маленький — у всех детей маленькие носы, — ручки, пухлые, детские, но видно ноготки, круглые…

Потом он подошел к зеркалу и начал разглядывать себя. Он был для себя чужим человеком.

Обошел мельницу и гладил вращающееся большое каменное колесо. Собирал ладонью мучную пыль, смаковал на кончике языка. Погрузил руки в воду, провел пальцем по доскам забора, понюхал цветы, покрутил колесо сенокосилки. Она скрипнула и срезала пласт прессованной крапивы.

За мельницей он вошел в высокую траву и помочился.

Когда вернулся в избу, отважился взглянуть на Геновефу. Она не спала. Смотрела на него.

— Михал, ни один мужчина не дотронулся до меня.

Время Миси

Мися, как и любой человек, родилась состоящей из частей, неполной, в кусочках. Все в ней было обособленным — слушание, видение, понимание, чувствование, предугадывание и получение опыта. Вся будущая жизнь Миси должна была заключаться в том, чтобы сложить это в единое целое, а потом позволить ему распадаться.

Ей нужен был кто-то, кто встал бы перед ней и служил для нее зеркалом, в котором она отражалась бы, как целое.

Первое воспоминание Миси было связано с видом оборванного человека на дороге к мельнице. Ее отец еле держался на ногах, потом он часто плакал по ночам, прижавшись к маминой груди. Поэтому Мися восприняла его как себе равного.

С той поры она чувствовала, что не существует разницы между взрослым и ребенком, ни в чем, что действительно было бы важным. Ребенок и взрослый — это переходные стадии. Мися внимательно наблюдала, как меняется она сама и как вокруг нее меняются другие, но она не знала, к чему это ведет, что является целью этих перемен. В картонной коробке она хранила вещи на память о себе самой, маленькой и потом более взрослой: вязаные младенческие ботиночки, маленькая шапочка, словно ее шили на кулак, а не на голову ребенка, полотняная рубашечка, первое платьице. Потом она ставила свою шестилетнюю ступню рядом с вязаным ботиночком и предугадывала восхитительные законы времени.

После возвращения отца Мися начала видеть мир. До этого все было расплывчатым и нерезким. До возвращения отца Мися не помнила себя, словно вообще не существовала. Она помнила отдельные вещи. Мельница казалась ей тогда огромной однородной глыбой, без начала и конца, без низа и верха. Потом она увидела мельницу иначе — рассудком. Мельница имела смысл и форму. Так же и с другими вещами. Когда-то давно, если Мися думала «река», это означало что-то холодное и мокрое. Сейчас она видела, что река плывет откуда-то и куда-то, и что одна и та же река существует и перед и за мостом, и что есть другие реки… Ножницы — когда-то это был странный, непонятный и трудный в использовании инструмент, которым магически орудовала мама. С тех пор как во главе стола появился отец, Мися увидела, что ножницы это простой механизм из двух остриев. Она сделала нечто подобное из двух плоских щепок. Потом долго пыталась снова увидеть вещи такими, какими они были раньше, но отец изменил мир навсегда.

Время кофемолки Миси

Люди думают, что живут более интенсивно, чем животные, чем растения, и уж тем более — чем вещи. Животные инстинктом чувствуют, что живут более интенсивно, чем растения и вещи. Растения видят во сне, что живут более интенсивно, чем вещи. А вещи просто существуют во времени, и это существование во времени является жизнью в большей мере, чем что-либо иное.

Кофемолка Миси возникла благодаря чьим-то рукам, которые соединили дерево, фарфор и латунь в одном предмете. Дерево, фарфор и латунь материализовали идею перемалывания. Перемалывания кофейных зерен, чтобы потом их заливали кипятком. Не было никого, о ком можно было бы сказать, что именно он придумал кофемолку, ведь созидание является лишь вспоминанием того, что существует вне времени, то есть вечно. Человек не может создавать из ничего, это способность, присущая Богу.

У кофемолки — живот из белого фарфора, а в животе полость, в которой находится деревянный ящичек, собирающий плоды работы. Живот накрыт сверху латунной шляпкой, а к ней приделана рукоятка, увенчанная кусочком дерева. А еще на шляпке есть закрывающееся отверстие — в него засыпают шелестящие зернышки кофе.

Кофемолка возникла на какой-то мануфактуре, а потом попала в чей-то дом, где ежедневно перед полуднем молола кофе. Ее держали какие-то руки, теплые и живые. Прижимали к груди, где под ситцем или фланелью билось человеческое сердце. Потом война смела ее своим вихрем с безопасной полки на кухне в коробку к другим предметам, в саквояжи и мешки, в вагоны поездов, в которых люди в паническом страхе бежали от смерти. Кофемолка, как и любая вещь, впитывала в себя весь хаос мира: образы обстреливаемых поездов, ленивые струйки крови, брошенные дома, окнами которых каждый год играл новый ветер. Она впитывала в себя тепло остывающих тел и горе расставания с тем, что хорошо знакомо. К ней прикасались руки, и все эти прикосновения наполняли ее бесконечным множеством людских переживаний и мыслей. Кофемолка принимала их, ибо такую способность имеет всякая материя — удерживать то, что мимолетно и преходяще.

Далеко на востоке ее нашел Михал и как военный трофей спрятал в форменный рюкзак. Вечером на постое он нюхал ее ящичек — пахло кофе, беззаботностью, домом.

Мися выходила с кофемолкой к скамейке перед домом и крутила ручку. Тогда кофемолка шла легко, словно играла с Мисей. Мися, сидя на скамейке, рассматривала мир, а кофемолка вращалась и молола пустое пространство. Но однажды Геновефа всыпала в нее горсть черных зернышек и велела их перемолоть. Ручка тогда уже не поворачивалась так плавно. Кофемолка поперхнулась и, потихоньку входя в ритм и поскрипывая, начала работать. Игра закончилась. В работе кофемолки было столько важности, что никто не посмел бы уже остановить ее. Она вся была теперь стихией перемалывания. А потом к кофемолке, к Мисе и ко всему миру добавился запах свежемолотого кофе.

Если приглядеться к вещам внимательнее, с закрытыми глазами — чтобы не обмануться видимостью, которой они себя обволакивают, — если позволить себе стать недоверчивым, можно хотя бы на минуту увидеть их настоящий облик.

Все предметы на самом деле есть нечто, погруженное в совсем иную действительность, где нет ни времени, ни движения. Поэтому можно видеть только их поверхность. Остальное, скрытое где-то там, выражает истинные смысл и суть каждого материального предмета. Например, кофемолки.

Кофемолка представляет собой кусочек материи, в который вдохнули идею перемалывания.

Кофемолки мелют кофейные зерна и потому существуют. Но никто не знает, что кофемолка означает вообще. Может быть, кофемолка — это единичное проявление некоего тотального, фундаментального закона переменчивости, закона, без которого этот мир не мог бы обойтись или был бы совершенно другим. Может, кофемолки и есть те самые оси, вокруг которых все вертится и крутится, и они для мира значат больше, чем люди. А еще может быть, что вот эта Мисина кофемолка — опора того, что называется Правеком.

Время Приходского Ксендза

Поздняя весна была для Приходского Ксендза самой ненавистной порой года. Ближе к дню Святого Яна Черная бессовестно заливала его луга.

Ксендз был от природы вспыльчив и крайне ревниво относился ко всему, что касалось чувства его собственного достоинства, и когда он видел, как нечто столь мало конкретное и расплывчатое, столь неопределенное и бессмысленное, столь неуловимое и трусливое отнимает у него луга, его охватывал гнев.

Вместе с водой тотчас появлялись бесстыдные лягушки, голые и мерзкие, они непрерывно взбирались друг на друга и тупо копулировали. И издавали при этом паскудные звуки. Такой же голос, должно быть, и у дьявола: скрипучий, мокрый, хриплый от сладострастия, дрожащий от неудовлетворимого вожделения. Кроме лягушек на лугах появлялись водяные змеи, которые двигались столь отвратительным извивающимся способом, что Приходскому Ксендзу сразу делалось нехорошо. От одной мысли, что такое вот продолговатое осклизлое тело может коснуться его ботинка, Ксендза сотрясала дрожь омерзения, а желудок сжимался в спазмах. Образ змеи надолго потом западал в его память и опустошал его сны. В разливах появлялись также и рыбы, но к ним у Приходского Ксендза отношение было гораздо лучшим. Рыб можно было есть. Значит, это хорошие, божьи твари.

Река разливалась по лугам в течение самое большее трех коротких ночей. После своего вторжения она отдыхала и отражала в себе небо. Она отлеживалась так месяц. Под водой в течение этого месяца гнили дородные травы, а если лето было знойным, то над лугами витал запах гниения и разложения.

После Святого Яна Ксендз ежедневно приходил посмотреть, как черная речная вода заливает цветочки святой Малгожатки, колокольчики святого Роха, траву святой Клары. Иногда ему казалось, что невинные голубые и белые головки цветов, залитых по самую шею, зовут его на помощь. Он слышал их тоненькие голоски, похожие на звуки колокольчиков во время Воздвижения. Но ничего не мог для них сделать. Его лицо наливалось кровью, а ладони бессильно сжимались.

Он молился. Начинал со святого Яна, освящающего всякую воду. Но Приходскому Ксендзу в этой молитве часто казалось, что святой Ян не слушает его, что он больше занят равноденствием и кострами, которые разжигает молодежь, водкой, венками, бросаемыми на воду, ночным шелестом в кустах. Он был в некоторой претензии к святому Яну, который каждый год регулярно допускал, чтобы Черная заливала луга. Он был даже слегка обижен на святого Яна. И начал молиться самому Богу.

На следующий год после страшного паводка Бог молвил Приходскому Ксендзу: «Отгороди реку от лугов. Привези землю и построй защитный вал, который удержит реку в ее русле». Ксендз поблагодарил Господа и начал организовывать насыпку валов. В течение двух недель он гремел с амвона, что река уничтожает дары божьи, и призывал к солидарному противостоянию стихии следующим образом: с каждого двора один мужчина два дня в неделю будет сносить землю и насыпать вал. На Правек пали четверг и пятница, на Ешкотли — понедельник и вторник, на Котушув — среда и суббота.

В первый день, назначенный для Правека, на работу явилось только двое крестьян — Маляк и Херубин. Разгневанный Приходской Ксендз сел в свою бричку на рессорах и объехал все халупы в Правеке. Оказалось, что у Серафина сломан палец, молодого Флориана забирают в армию, у Хлипалов родился ребенок, у Святоша вылезла грыжа.

Так Ксендз ничего и не добился. Разочарованный, он вернулся домой.

Вечером во время молитвы он снова советовался с Богом. И Бог ответил: «Заплати им». Приходской Ксендз несколько смешался, получив такой ответ. Но поскольку Бог Приходского Ксендза бывал иногда очень похож на самого Приходского Ксендза, то тут же добавил: «Дай им самое большее десять грошей за рабочий день, иначе овчинка выделки не стоит. Все сено не потянет больше чем на пятнадцать злотых».

Так что Приходской Ксендз снова поехал на бричке в Правек и нанял нескольких рослых крестьян для насыпки вала. Он взял на работу Юзека Хлипалу, у которого родился сын, Серафина со сломанным пальцем и еще двоих батраков.

У них была только одна телега, так что работа продвигалась медленно. Ксендз беспокоился, что весенняя погода перечеркнет все планы. Он как мог поторапливал мужиков. Сам подворачивал сутану и, следя за безопасностью своих дорогих кожаных ботинок, бегал между мужиками, щупал мешки, охаживал кнутом лошадь.

На следующий день на работу пришел один только Серафин со сломанным пальцем. Разгневанный Ксендз снова объехал бричкой всю деревню, но оказалось, что работников или нет дома, или они лежат, сраженные болезнью.

Это был день, когда Приходской Ксендз возненавидел всех крестьян из Правека — ленивых, апатичных и жадных до денег. Он страстно оправдывался перед Богом за свое чувство, недостойное слуги божьего. Он снова просил у Бога совета. «Подними им ставку, — молвил ему Бог. — Дай им пятнадцать грошей за рабочий день, и хотя из-за этого ты не получишь никакой прибыли за сено в нынешнем году, зато возместишь потерю в следующем». Это был мудрый совет. Работа пошла.

Сначала телегами свозили песок из-за Горки, потом этот песок грузили в джутовые мешки и обкладывали ими реку, словно она была ранена. И только после этого засыпали все землей и сеяли на ней траву.

Приходской Ксендз с радостью рассматривал собственное произведение. Теперь река была полностью отгорожена от луга. Река не видела луга. Луг не видел реки.

Река уже не пробовала вырваться из обозначенного для нее места. Она текла себе, спокойная и задумчивая, непрозрачная для человеческого глаза. Вдоль ее берегов луга зазеленела, а потом там зацвели одуванчики.

На ксендзовых лугах цветы молятся, не зная устали. Молятся все эти цветочки святой Малгожатки и колокольчики святого Роха, а также обыкновенные желтые одуванчики. От постоянных молитв одуванчики становятся все менее материальные, все менее желтые, все более одухотворенные, так что в июне вокруг их головок появляются нимбы. Тогда Бог, тронутый их набожностью, присылает теплые ветры, которые забирают просветленные души одуванчиков на небо.

Эти же теплые ветры принесли на Святого Яна дожди. Река поднималась сантиметр за сантиметром. Приходской Ксендз не спал и не ел. Он бежал лугами к дамбе и смотрел. Измерял палкой уровень воды и бормотал под нос проклятья и молитвы. Река не обращала на него внимания. Она текла широким потоком, образовывала воронки, подмывала ненадежные берега. Двадцать седьмого июня луга Ксендза начали пропитываться водой. Приходской Ксендз бегал с палкой по свежему валу и с отчаянием смотрел, как вода с легкостью проникает в щели, просачивается какими-то лишь ей известными путями, проходит под валом. В следующую ночь воды Черной разрушили песочную преграду и, как каждый год, разлились по лугам.

В воскресенье Ксендз с амвона сравнил выходку реки с кознями сатаны. Что, мол, сатана ежедневно, час за часом, как вода, покушается на душу человека. Что человек, таким образом, вынужден прикладывать неустанные усилия, чтобы ставить ему преграды. Что малейшее пренебрежение ежедневными религиозными обязанностями ослабляет эту преграду и что упорство искусителя можно сравнить с упорством воды. Что грех сочится, течет и капает на крылья души, а волны зла захлестывают человека, пока тот не попадает в его водовороты и не идет на дно.

После такой проповеди Ксендз еще долго оставался возбужденным и не мог спать. Не мог спать от ненависти к Черной. Он говорил сам себе, что нельзя ненавидеть реку — обыкновенный поток мутной воды, даже не растение и не животное, а просто физическое оформление ландшафта. Как это возможно, чтобы он, Ксендз, мог испытывать нечто столь абсурдное? Ненавидеть реку!

А все же это была ненависть. Дело было даже не в подмоченном сене, дело было в бессмысленном и тупом упрямстве Черной, в ее бесчувственности, эгоизме и безграничной тупости. Когда он так думал о ней, горячая кровь пульсировала у него в висках и быстрее циркулировала по телу. Его начинало разбирать. Он вставал и одевался, невзирая на ночную пору, потом выходил из дома и шел на луга. Холодный воздух отрезвлял его. Он улыбался сам себе и говорил: «Как можно злиться на реку, обычное углубление в грунте? Река это только река, и ничего больше». Но когда он стоял на ее берегу, все возвращалось. Его охватывало отвращение, чувство гадливости и ярость. Охотнее всего он засыпал бы ее землей, от истока до самого устья. И, оглядываясь, не видит ли его кто-нибудь, срывал ольховую ветку и хлестал округлые, бесстыдные телеса реки.

Время Эли

— Уйди. Я потом спать не могу, как тебя увижу, — сказала ему Геновефа.

— А я не могу жить, когда не вижу тебя.

Она посмотрела на него светлыми серыми глазами, и он опять почувствовал, что этим своим взглядом она дотронулась до самой глубины его души. Она поставила ведра на землю и отбросила прядку со лба.

— Возьми ведра и иди за мной на реку.

— Что скажет твой муж?

— Он у Помещика, во дворце.

— Что скажут работники?

— Ты мне помогаешь.

Эли подхватил ведра и двинулся за ней по каменистой дорожке.

— Ты возмужал, — сказала Геновефа, не оборачиваясь.

— Ты думаешь обо мне, когда мы не видимся?

— Я тогда думаю, когда ты обо мне думаешь. Каждый день. Ты мне снишься.

— Боже, почему ты этого не прекратишь? — Эли резко поставил ведра на тропинке. — Что за грех совершил я сам или мои отцы? Почему я должен так мучиться?

Геновефа остановилась и смотрела себе под ноги.

— Эли, не кощунствуй.

С минуту они молчали. Эли поднял ведра, и они двинулись дальше. Тропинка расширилась. Так что теперь они могли идти рядом.

— Мы больше не увидимся, Эли. Я беременна. Осенью рожу ребенка.

— Это должен быть мой ребенок.

— Все разъяснилось и утряслось само собой…

— Убежим в город, в Кельне.

— …Все нас разделяет. Ты молодой, я старая. Ты еврей, я полька. Ты из Ешкотлей, я из Правека. Ты свободен, я замужем. Ты — движение, я — стояние на месте.

Они вошли на деревянный помост, и Геновефа начала вынимать белье из ведра. Погружала его в холодную воду. Темная вода вымывала светлую мыльную пену.

— Это ты мне голову заморочила, — сказал Эли.

— Знаю.

Она прервала стирку и в первый раз положила голову ему на плечо. Он почувствовал запах ее волос.

— Я полюбила тебя, как только увидела. Сразу. Такая любовь никогда не проходит.

— А это любовь?

Она не ответила.

— Из моих окон видно мельницу, — сказал Эли.

Время Флорентинки

Людям кажется, что причиной безумия являются большие и драматические события, какое-нибудь страдание, которое невозможно выдержать. Им кажется, что с ума сходят по какой-нибудь причине: по причине ухода любовника, смерти самого близкого человека, потери имущества, взгляда в лицо Бога. Еще люди думают, что с ума сходят внезапно, сразу, в необычных обстоятельствах, и безумие падает на человека, словно охотничья сетка, опутывает рассудок, мутит чувства.

Между тем Флорентинка сошла с ума совершенно обыкновенно и, можно сказать, безо всякой причины. Вот раньше у нее были причины для безумия — когда ее муж утопился спьяну в Белянке, когда умерло семеро из девяти ее детей, когда у нее случались выкидыш за выкидышем, когда от тех, кого ее тело не выкинуло, она избавлялась сама и дважды из-за этого чуть не умерла, когда у нее сгорел амбар, когда оставшиеся в живых двое детей бросили ее и затерялись где-то на свете.

Теперь Флорентинка была уже старая, и все ее переживания остались в прошлом. Сухая, как щепка, и беззубая, она жила себе в деревянном домике около Горки. Одни окна ее дома выходили на лес, другие на деревню. У Флорентинки осталось две коровы, которые ее кормили, а также кормили ее собак. У нее был маленький сад, полный червивых слив, а летом перед домом цвели густые заросли гортензии.

Флорентинка сошла с ума незаметно. Сначала у нее болела голова и она не могла спать по ночам. Ей мешала луна. Она говорила соседкам, что луна за ней следит и что неусыпный взгляд луны проникает сквозь стены и окна, а свет расставляет на нее ловушки в зеркалах, стеклах и отражениях на воде.

Потом Флорентинка начала по вечерам выходить из дома и поджидать луну. Та поднималась над лугами, всегда одна и та же, хоть и в разных обличьях. Флорентинка грозила ей кулаком. Люди увидели этот кулак, поднятый к небу, и сказали: сошла с ума.

Тело Флорентинки было маленькое и худое. От поры вечно родящей женскости у нее остался круглый живот, который теперь выглядел смешно, точно буханка хлеба, вложенная под юбку. От того времени родящей женскости у нее не осталось ни единого зуба, как в поговорке: «один ребенок — один зуб». Что-то взамен чего-то. Груди Флорентинки — а вернее, то, что время делает с женскими грудями, — были плоские и длинные. Они жались к телу. Их кожа напоминала папиросную бумагу для заворачивания елочных игрушек после праздника, и сквозь нее были видны тонкие голубые вены — знак того, что Флорентинка все еще жива.

Это были времена, когда женщины умирали быстрее мужчин, матери быстрее отцов, жены быстрее мужей. Женщины всегда были сосудами, из которых сочится человечество. Дети вылуплялись из них, как цыплята из яиц. Яйцо должно было потом само склеиться обратно. Чем сильнее была женщина, тем больше детей рожала, а значит, тем слабее становилась. На сорок пятом году жизни тело Флорентинки, вызволенное из круга вечного рожания, достигло своеобразной нирваны бесплодия.

С той поры как Флорентинка сошла с ума, в ее хозяйстве стало прибывать кошек и собак. Вскоре люди начали воспринимать ее как спасение для своей совести и вместо того, чтобы топить маленьких котят или щенков, подбрасывали их под кусты гортензии. Две коровы-кормилицы обеспечивали руками Флорентинки корм стаду звериных подкидышей. Флорентинка всегда относилась к животным с уважением, словно к людям. Утром говорила им «здравствуйте», а когда ставила миски с молоком, не забывала сказать «приятного аппетита». Мало того, она не говорила о них просто «собаки» или «кошки», потому что это звучало бы так, словно она говорит о вещах. Она называла их «панове», как панове Маляки или панове Хлипалы. Флорентинка вовсе не считала себя сумасшедшей. Луна преследовала ее, как любой нормальный преследователь. Но однажды ночью произошло нечто странное.

Как всегда, когда было полнолуние, Флорентинка взяла своих псов и вышла на горку, чтобы поносить луну. Псы легли вокруг нее на траве, а она кричала в небо:

— Где мой сын? Чем ты его охмурила, ты, жирная серебряная жаба? Ты отуманила мозги моему старику и заманила его в реку! Я видела тебя сегодня в колодце, я с поличным тебя поймала — ты хотела отравить нам воду…

В доме Серафинов зажегся свет, и мужской голос крикнул в темноту:

— Тихо ты, сумасшедшая! Мы хотим спать.

— А и спите себе, спите до смерти. И зачем было на свет рождаться, чтобы теперь спать?

Голос умолк, а Флорентинка села на землю и смотрела в серебряное лицо своей притеснительницы. Оно было изрыто морщинами, слезящееся, со следами какой-то космической оспы. Панове псы устроились на траве, и в их темных глазах тоже отражалась луна. Они сидели тихо, а потом старая женщина положила ладонь на голову большой кудлатой суки. И тогда она заметила в своем мозгу не свою мысль, даже не мысль, а зарисовку мысли, картину, впечатление. Это нечто было инородно ее мышлению, не только потому, что — как она ощущала — происходило извне, но потому, что было совершенно другим: одноцветное, отчетливое, глубокое, осязаемое, пахнущее.

Там были небо и две луны, одна рядом с другой. Была река — холодная, радостная. Были дома — манящие и страшные одновременно. Линия леса — картина, рождающая странное возбуждение. На траве лежали палки, камни, листья, наполненные образами, воспоминаниями. Рядом с ними, словно дорожки, бежали полосы, полные значений. Под землей — теплые, живые коридоры. Все было иным. Только очертания мира остались теми же. Тогда своим человеческим разумом Флорентинка поняла, что люди были правы: она сошла с ума.

— Это я с тобой, что ли, разговариваю? — спросила она суку, голова которой лежала у нее на коленях.

Но уже знала, что так оно и есть.

Они вернулись домой. Флорентинка разлила по мискам остатки вечернего молока. Сама тоже села ужинать. Мочила в молоке кусок хлеба и жевала его беззубыми деснами. Во время еды она посмотрела на одну из собак и попробовала ей что-нибудь сказать — при помощи зрительного образа. И выпустила мысль, «представила» что-то вроде: «Это — я. Я — ем». Собака подняла голову.

В общем, той ночью благодаря то ли луне-преследовательнице, то ли собственному безумию Флорентинка научилась разговаривать со своими собаками и кошками. Разговоры заключались в отправлении образов. То, что представляли животные, не было таким же компактным и конкретным, как речь людей. Там не было рефлексии. Зато были вещи, увиденные изнутри, без того человеческого отдаления, что влечет чувство обособленности. Мир благодаря этому казался более дружелюбным.

Самым важным для Флорентинки были те две луны из образов животных. Удивительно, что животные видели две луны, а люди только одну. Флорентинка не могла этого понять, так что в конце концов перестала пытаться. Луны были разными, в каком-то смысле даже противоположными друг другу, но в то же время идентичными. Одна была мягкая, чуть влажная, ласковая. Другая была твердая, как серебро, она радостно звенела и светилась. Натура преследовательницы Флорентинки была, таким образом, двойственной и, значит, представляла для нее еще большую угрозу.

Время Миси

Мися, когда ей было десять лет, оказалась самой маленькой в классе и потому сидела в первом ряду. Учительница, проходя между рядами, всегда гладила ее по голове.

На обратном пути из школы Мися собирала разные необходимые куклам вещи: кожуру от каштанов — для тарелок, желудевые крышечки — для чашек, мох — для подушек.

Но придя домой, она не могла решить, во что бы ей поиграть. С одной стороны, ей хотелось возиться с куклами, наряжать их в платьица, кормить кушаньями, которых не видно, но которые все же существуют. Ей хотелось пеленать их неподвижные тельца, рассказывать им на ночь простые тряпичные истории. Но потом, когда она брала их на руки, ее охватывало разочарование. Не было уже ни Кармиллы с Юдитой, ни Бобасека. Глаза Миси видели плоские нарисованные на розовых лицах глаза, намалеванные красным щеки, навсегда сросшиеся губы, для которых не существует никаких кушаний. Мися переворачивала то, что недавно считала Кармиллой, и отвешивала этому чему-то шлепок. Она чувствовала, что бьет по опилкам, обтянутым тканью. Кукла не жаловалась, не протестовала. Так что Мися сажала ее розовым лицом к окну и переставала ею заниматься. А сама шла порыться на мамином туалетном столике.

Это было так чудесно — прокрадываться в спальню родителей и садиться перед двустворчатым зеркалом, которое могло показать даже то, чего обычно не видно: тень в углах, заднюю часть собственной головы… Мися примеряла бусы, кольца, открывала флакончики, подолгу постигала тайны помады. Однажды, особенно сильно разочарованная своими Кармиллами, она поднесла помаду к губам и раскрасила их кроваво-красным. Краснота помады сдвинула время, и Мися увидела себя через несколько десятков лет, такой, какой она умрет. Она резко стерла помаду со рта и вернулась к куклам. Взяла в свои руки грубые, набитые опилками лапки и захлопала ими беззвучно.

Но все равно она возвращалась к туалетному столику матери. Примеряла ее атласные лифчики и туфли на высоком каблуке. Из кружевной сорочки делала себе платье до пола. Смотрела на свое отражение в зеркале и вдруг казалась себе смешной. «А может, лучше сшить бальное платье Кармилле?» — думала она и, воодушевленная этой мыслью, шла к своим куклам.

В какой-то из дней, оказавшись на перепутье между маминым столиком и куклами, Мися обнаружила ящик в кухонном столе. В этом ящике было все. Целый мир.

Во-первых — здесь держали фотографии. На одной из них был отец в русском мундире с каким-то товарищем. Они стояли, обнявшись, словно добрые друзья. У отца были усы от уха до уха. На заднем плане бил фонтан. На другой были головы папы и мамы. Мама в белой вуали, у папы — те же самые черные усы. Любимым снимком Миси стала фотография мамы с коротко остриженными волосами и лентой на лбу. Мама выглядела на ней, как настоящая дама. А еще у Миси была тут ее собственная фотография. Мися сидела на скамейке перед домом с кофемолкой на коленях. Над ее головой цвела сирень.

Во-вторых — здесь лежал самый ценный, по мнению Миси, предмет в доме. «Лунный камень», как она его называла. Как-то его нашел на поле отец и сказал, что этот не такой, как все другие камни. Он был почти идеально круглый, и в его поверхность вплавились маленькие крошки чего-то очень блестящего. Он был похож на елочную игрушку. Мися прикладывала его к своему уху и ждала какого-нибудь звука, знака от камня. Но камень с неба молчал.

В-третьих — был старый термометр с разбитой внутри трубочкой для ртути. Ртуть, таким образом, могла блуждать по термометру свободно, не стесненная никакими делениями, независимая от температуры. Она то растягивалась в струйку, то вдруг застывала, свернувшись в шарик, словно перепуганный зверек. То казалась черной, то, в следующий раз, была одновременно и черная, и серебристая, и белая. Мися любила играть термометром с запертой в нем ртутью. Она считала ртуть живым существом. Она назвала ее Искрой. Когда открывала ящик, то говорила тихонько:

— Здравствуй, Искра.

В-четвертых — в ящик бросали старую испорченную и немодную бижутерию, все эти дешевые лотошные покупки, перед которыми невозможно бывает устоять: порвавшаяся цепочка, с которой золотая краска стерлась и обнажала теперь серый металл, роговая брошка, тонкая и ажурная, представляющая Золушку, которой птицы помогают выбирать горох из пепла. Из бумаги блестели стеклянные глазки забытых перстней с барахолки, зажимы сережек, стеклянные бусинки различной формы. Мися восхищалась их простой бесполезной красотой. Смотрела в окно сквозь зеленый глазок перстня. Мир становился другим. Красивым. Она никогда не могла решить, в каком мире ей хотелось бы жить: в зеленом, рубиновом, голубом или желтом.

В-пятых — среди прочих вещей здесь лежал спрятанный от детей пружинный нож. Мися боялась этого ножа, хотя иногда представляла себе, как могла бы им воспользоваться. Например, защищая папу, если бы кто-нибудь захотел сделать ему что-то нехорошее. Нож выглядел невинно. У него была темно-красная эбонитовая рукоятка, в которой коварно спряталось лезвие. Мися видела когда-то, как отец высвободил его одним лишь движением пальца. Само это «щелк» уже звучало агрессивно и повергало Мисю в дрожь. Поэтому она старалась даже случайно не задеть ножа. Она оставляла его на месте, в глубине, в правом углу ящика, под картонными образками.

В-шестых — поверх ножа лежали собираемые годами маленькие картонные образки, какие Приходской Ксендз раздает детям, обходя прихожан после Рождества. Почти все они представляли или Ешкотлинскую Божью Мать, или маленького Иисуса в кургузой рубашонке, пасущего агнца. Иисус был пухленький, и у него были светлые кудрявые волосы. Мися любила такого Иисуса. Но одна из картинок представляла бородатого Бога Отца, развалившегося на небесном троне. Бог держал в руке поломанную палку, и Мися долго не знала, что это такое. Потом она поняла, что это Пан Бог держит молнию, и стала его бояться.

Среди образков валялся медальон. Это не был обычный медальон. Он был сделан из копейки. На одной стороне отштампован образ Божьей Матери, на другой орел расправлял свои крылья.

В-седьмых — в ящике побрякивали маленькие правильной формы свиные суставчики, которыми играли в кости. Мися следила за матерью, когда та готовила заливное из ножек, чтобы та не выбросила косточек. Самые ровненькие нужно было тщательно очистить, а потом высушить на печке. Мися любила держать их в руках — они были легкие и все такие похожие, такие одинаковые, даже от разных свиней. Как это может быть, задумывалась Мися, что все свиньи, которых убивают на Рождество или Пасху, все свиньи на свете имеют внутри одни и те же косточки для игры? Порой Мися представляла себе живых свиней, и ей становилось их жалко. В их смерти по крайней мере была одна светлая сторона — после них оставались кости для игры.

В-восьмых — в ящике складывали старые использованные батарейки Вольты. Поначалу Мися вообще их не трогала, так же как и пружинный нож. Отец сказал, что они еще могут быть заряжены энергией. Но понятие энергии, замкнутой в маленькой плоской коробочке, было необыкновенно притягательным. Это напоминало ртуть, плененную в термометре. Но ртуть можно было увидеть, а этой вот энергии — нет. Как выглядит энергия? Мися брала батарейку и несколько секунд взвешивала на ладони. Энергия была тяжелая. В такой маленькой коробочке должно было быть много энергии. Наверное, ее укладывали там, как капусту для закваски, и уминали кончиком пальца. Потом Мися касалась языком желтого провода и чувствовала легкое пощипывание — это из батарейки выделялись остатки невидимой электрической энергии.

В-девятых — Мися находила в ящике разные лекарства и знала, что их категорически нельзя брать в рот. Там были мамины таблетки и папина мазь. Но особенно белые мамины порошки в бумажных пакетиках вызывали у Миси уважение. Перед тем как их принять, мама бывала злая, раздражительная и у нее болела голова. А потом, когда она их проглатывала, она успокаивалась и начинала раскладывать пасьянс.

Ну и наконец, в-десятых — там были карты для пасьянса и игры в покер. С одной своей стороны все они выглядели одинаково — зеленые растительные узоры, но когда Мися их переворачивала, показывалась галерея портретов. Она часами разглядывала лица королей и королев. Пыталась отгадать связи между ними. Она подозревала, что, едва только ящик задвигается, они начинают вести между собой долгие разговоры, может, даже ссорятся между собой из-за придуманных королевств. Больше всего она любила пиковую даму. Та казалась ей самой красивой и самой грустной. У пиковой дамы был злой муж. У пиковой дамы не было друзей. Она была очень одинокой. Мися всегда искала ее в рядах маминого пасьянса. Искала ее и тогда, когда мама начинала гадать. Но мама слишком долго всматривалась в разложенные карты. Мисе становилось скучно, когда на столе ничего не происходило. Тогда она опять принималась копаться в ящике, в котором был весь мир.

Время Колоски

В лачуге Колоски на Выдымаче жили змей, сова и коршун. Животным никогда не приходилось делить территорию. Змей жил на кухне, около очага, и там Колоска ставила ему миску с молоком. Сова сидела на чердаке, в нише замурованного окна, она была похожа на статуэтку. Коршун обитал у сводов крыши, в самой высокой точке дома, хотя его настоящим домом было небо.

Дольше всего Колоска приручала змея. Ежедневно выставляла ему молоко, и миска все ближе пододвигалась к дому. Однажды змей приполз к ее ногам. Она взяла его на руки и, вероятно, вскружила ему голову своей теплой кожей, которая пахла травой и молоком. Змей обвился вокруг ее плеча и золотыми зрачками заглянул в светлые глаза Колоски. Она дала ему имя Злотыс.

Злотыс влюбился в Колоску. Ее теплая кожа разогревала холодное тело и холодное сердце змея. Он жаждал ее запахов, бархатного прикосновения ее кожи, с которым ничто на земле не могло сравниться. Когда Колоска брала его на руки, ему казалось, что он, простое пресмыкающееся, превращается в нечто совершенно иное, в нечто необыкновенно важное. Он приносил ей в дар пойманных мышей, красивые молочно-белые камушки с реки, кусочки коры. А однажды — яблоко, и женщина, смеясь, поднесла его ко рту, и смех ее пах изобилием.

— Ах ты искуситель, — говорила она ему ласково.

Иногда она бросала ему какой-нибудь предмет своей одежды, тогда Злотыс вползал в платье и наслаждался остатками запаха Колоски. Он поджидал ее на всех тропинках, по которым она ходила, следил за каждым ее движением. Она позволяла ему лежать днем на ее постели. Она носила его на шее, словно серебряную цепь, опоясывала им бедра, он заменял ей браслеты, а ночью, когда она спала, он смотрел ее сны и украдкой лизал ей уши.

Злотыс страдал, когда женщина занималась любовью со Злым Человеком. Он чувствовал, что Злой Человек — чужой и для людей, и для животных. Он тогда зарывался в листьях или смотрел солнцу прямо в глаза. На солнце жил ангел-хранитель Злотыса. Ангелами-хранителями змей являются драконы.

Как-то Колоска шла по лугу к Реке за травами, змей был у нее на шее. Она встретилась там с Приходским Ксендзом. Ксендз увидел их и отшатнулся в ужасе.

— Колдунья! — кричал он и махал тростью. — Держись подальше от Правека и Ешкотлей и от моих прихожан. Ты это с дьяволом на шее прогуливаешься? Разве не слышала ты, что гласит Писание? Что Господь Бог сказал змею? «И вражду положу между тобою и между женою; она будет поражать тебя в голову, а ты будешь жалить ее в пяту».

Колоска рассмеялась и задрала юбку, показывая голый пах.

— Изыди! Изыди, сатана! — закричал Приходской Ксендз и несколько раз осенил себя крестом.

Летом двадцать седьмого года перед лачугой Колоски вырос дягиль. Колоска наблюдала за ним с той самой минуты, когда он выпустил из земли жирный, толстый и жесткий побег. Она смотрела, как он постепенно разворачивает свои большие листья. Он рос все лето, день ото дня, час от часу, пока не достиг крыши лачуги и не раскрыл над ней свои роскошные зонтики.

— И что теперь, дружочек? — сказала ему Колоска с иронией. — Ты так рвался, так тянулся к небу, что теперь твои семена проклюнутся в стрехе, а не в земле.

Дягиль был двухметровой высоты, и листья у него были такие могучие, что отнимали солнце у растений вокруг. Под конец лета ни одно растение не было в состоянии расти около него. На Святого Михала он зацвел, и несколько жарких ночей Колоска не могла спать из-за терпко-сладкого запаха, который пронизывал воздух. Мощное жилистое тело растения отпечатывалось резкими контурами на серебряном лунном небе. Иногда какой-нибудь ветерок шелестел в зонтиках, и осыпались отцветшие цветы. Колоска на этот шелест приподнималась на локте и чутко прислушивалась, как живет растение. Вся комната была полна манящих ароматов.

А однажды, когда Колоска наконец уснула, перед ней предстал юноша со светлыми волосами. Он был высокий, могучего телосложения. Его плечи и бедра выглядели так, будто были из полированного дерева. Его освещало лунное сияние.

— Я наблюдал за тобой через окно, — сказал он.

— Я знаю. Ты пахнешь так, что мутится рассудок.

Юноша вошел на середину комнаты и протянул обе руки к Колоске. Она нырнула в них и приникла лицом к могучей твердой груди. Он легко приподнял ее, чтобы их уста могли найти друг друга. Колоска из-под прикрытых век увидела его лицо — оно было шершавое, как стебель растения.

— Я желала тебя все лето, — сказала она в губы, пахнущие конфетами, засахаренными фруктами и землей после дождя.

— А я тебя.

Они легли на пол и терлись друг о друга, словно травы. Потом дягиль посадил Колоску себе на бедра и пускал в нее свой корень — ритмично, все глубже и глубже, пронизывая все ее тело, обследуя его внутренние уголки, выпивая из него соки. Он пил из нее до утра, пока небо не стало серым и не запели птицы. И тогда дягиль сотрясла дрожь, и твердое тело замерло без движения, как древесное полено. Зашелестели зонтики, и на голое изнемогшее тело Колоски посыпались сухие колкие семена. Потом светловолосый юноша вернулся на свое место перед домом, а Колоска целый день вылущивала из волос пахучие зернышки.

Время Михала

Мися всегда была хорошенькой, сколько он ее помнил, с того самого момента, когда впервые увидел ее перед домом играющей в песке. Он сразу же полюбил ее. Она аккуратно вписалась в опустошенное маленькое пространство в его душе. Он подарил ей кофемолку, которую привез с востока как военный трофей. А вместе с кофемолкой отдал себя самого в руки маленькой девочки, чтобы попробовать начать все сначала.

Он смотрел, как она росла, как у нее выпали первые зубы, а на их месте появились новые — белые, слишком большие для маленького ротика. С чувственным удовольствием наблюдал он за вечерним расплетанием косичек и медленными, сонными движениями расчески. Волосы у Миси были сначала каштановые, потом темно-каштановые, но всегда имели красный отблеск, как кровь, как огонь. Михал не разрешал их обрезать, даже когда, слепленные потом, они приклеивались к подушке во время болезни. Это в тот раз доктор из Ешкотлей сказал, что Мися может не выжить. Михал потерял сознание. Сполз со стула и упал на пол. И было ясно, что сказало этим падением тело Михала: если Мися умрет, то умрет и он. Именно так, буквально, и в этом не было сомнения.

Михал не знал, как выразить то, что чувствует. Ему казалось, что тот, кто любит, постоянно дает. Поэтому он задаривал ее неожиданными подарками, выискивал для нее на реке блестящие камни, вырезал дудочки из вербы, расписывал яйца, складывал из бумаги птиц, покупал в Кельцах игрушки — одним словом, делал то, что могло понравиться маленькой девочке. Но потом все чаще стал задумываться о вещах больших, долговечных и одновременно красивых, тех, с которыми общается скорее время, чем человек. Эти вещи могли бы навсегда сохранить во времени его любовь. И навсегда сохранить во времени Мисю. Благодаря им их любовь стала бы вечной.

Если бы Михал был могущественным властелином, он построил бы для Миси большой дом на вершине горы, красивый и несокрушимый. Но Михал был простым мельником, поэтому он покупал Мисе одежду и игрушки и делал бумажных птиц.

У нее было больше платьиц, чем у всех других детей в округе. Она выглядела так же нарядно, как барышни из дворца. У нее были настоящие куклы, купленные в Кельцах, куклы, которые моргали глазами и, перевернутые на спину, издавали писк, который напоминал плач ребенка. У нее была для них деревянная коляска, даже две коляски — одна со съемным верхом. У нее был двухэтажный кукольный домик и несколько плюшевых медведей. Куда бы Михал ни ехал, он всегда думал о Мисе, всегда скучал по ней. Он никогда не повышал на нее голоса.

— Хоть бы шлепнул ее разок, — говорила Геновефа укоризненно.

Сама мысль о том, что он мог ударить это крошечное доверчивое тельце, вызывала в Михале слабость, ту самую, которая кончилась когда-то обмороком. Поэтому Мися частенько спасалась у отца от рассерженной матери. Пряталась в его выбеленном мукой пиджаке, точно зверек. Он замирал, снова захваченный врасплох ее ничем не испорченной доверчивостью.

Когда она начала ходить в школу, он каждый день устраивал себе на мельнице короткий перерыв, чтобы выйти на мост и посмотреть, как она возвращается. Ее маленькая фигурка показывалась из-за тополей — эта картина возвращала на место все то, что Михал терял вместе с утренним уходом Миси. Потом он просматривал ее тетради, помогал с уроками. Еще он учил ее русскому и немецкому. Водил ее маленькой ручкой по всем буквам алфавита. Очинял карандаши.

Потом что-то начало меняться. В двадцать девятом году на свете уже был Изыдор, изменился ритм жизни. Михал увидел однажды, как Мися и Геновефа развешивали на веревках постиранное белье. Обе одинакового роста, в белых платках, а на веревках — ночные рубашки, лифчики, комбинации, только одни немного поменьше других, женских. На мгновение он задумался, чье это, то, что поменьше, а когда понял, смутился, словно подросток. До сих пор миниатюрность Мисиных нарядов будила в нем нежность. Сейчас, когда он смотрел на эти веревки с бельем, его охватила злость, оттого что время бежит так быстро. Он предпочел бы не видеть этого белья.

Примерно тогда же, может чуть позже, как-то вечером Геновефа, ложась в постель, сонным голосом сказала ему, что у Миси начались месячные. Потом она задремала, прижавшись к нему, и вздыхала во сне, как старая женщина. Михал не мог заснуть. Он лежал и смотрел перед собой в темноту. Когда он наконец уснул, ему приснился сон, нереальный, чудной.

Ему снилось, что он идет по меже, а по обе стороны растет пшеница или какая-то высокая желтая трава. Он увидел, как по пшенице шла Колоска. У нее был серп, и этим серпом она срезала колосья.

— Посмотри, — сказала она ему. — Они кровоточат.

Он наклонился и вправду увидел на срезах стеблей выступающие капли крови. Это показалось ему неестественным и страшным. Он испугался и хотел уже уйти оттуда, но, повернувшись, заметил в траве Мисю. На ней была ее школьная форма, она лежала с закрытыми глазами. Он знал, что она умерла от тифа.

— Она жива, — сказала Колоска. — Это всегда так бывает, что сначала умираешь.

Она наклонилась над Мисей и сказала ей что-то на ухо. Мися проснулась.

— Иди сюда, пойдем домой. — Михал взял дочку за руку и попробовал потянуть за собой.

Но Мися была другая, словно еще не пришла в себя. Она не смотрела на него.

— Нет, папа, у меня тут много дел. Не пойду.

Тогда Колоска показала пальцем на ее рот:

— Посмотри, она не шевелит губами, когда говорит.

Михал понял в этом сне, что Миси коснулся какой-то вид смерти, смерти неполной, но такой же парализующей, как настоящая.

Время Изыдора

Ноябрь двадцать восьмого года был дождливым и ветреным. Так было и в тот день, когда Геновефа начала рожать своего второго ребенка.

Михал отвел Мисю к Серафинам, как только прибежала акушерка Куцмерка. Серафин поставил на стол бутылку водки, а через минуту пришли другие соседи. Все хотели выпить за наследника Михала Небеского.

В это самое время Куцмерка грела воду и готовила простыни. Геновефа, монотонно постанывая, мерила шагами кухню.

В это самое время на ноябрьском небосводе Сатурн расположился в Стрельце, словно большая ледяная гора. Могучий Плутон, планета, которая помогает пересекать всевозможные границы, стоял в созвездии Рака. В ту ночь привлекла к себе Марс и нежная Луна. Чуткие уши ангелов выхватывали в гармонии восьми небес бренчащий звук, похожий на звук чашки, которая падает и разбивается вдребезги.

В это самое время Колоска как раз подмела избу и присела в углу над охапкой прошлогоднего сена. Она начала рожать. Это длилось несколько минут. Она родила большого красивого младенца. В избе запахло дягилем.

В это самое время у Небеских, когда уже показалась головка, с Геновефой начались проблемы. Она потеряла сознание. Перепуганная Куцмерка открыла окно и крикнула в темноту:

— Михал! Михал! Люди!

Но сильный ветер заглушил ее голос, и Куцмерка поняла, что должна справляться сама.

— Замухрышка, а не баба! — крикнула она неподвижному телу, чтобы саму себя подбодрить. — Для танцев, а не для рожания. Задушит ведь ребенка, задушит…

Она ударила Геновефу по лицу.

— Господи Иисусе, тужься! Тужься!

— Дочка? Сын? — допытывалась едва пришедшая в чувство Геновефа и, отрезвленная болью, начинала тужиться.

— Сын, дочка, какая разница! Ну, еще, еще…

Ребенок хлюпнулся на руки Куцмерки, и Геновефа снова потеряла сознание. Куцмерка занялась ребенком. Он запищал тихохонько.

— Дочка? — очнулась Геновефа.

— Дочка? Дочка? — передразнила ее повитуха. — Сирота, а не баба.

В дом вошли запыхавшиеся женщины.

— Идите, скажите Михалу, что у него сын, — распорядилась Куцмерка.

Ребенку дали имя Изыдор. С Геновефой дела обстояли неважно. У нее была горячка, она не могла кормить маленького. Кричала что-то в бреду, что ей подменили ребенка. Когда пришла в себя, то сразу сказала:

— Дайте мне мою дочку.

— У нас сын, — ответил ей Михал.

Геновефа долго осматривала младенца. Это был мальчик, большой и бледный. У него были тонкие веки, сквозь которые просвечивали голубые жилки. Его голова казалась слишком большой, слишком массивной. Он был очень беспокойный, плакал, корчился при малейшем звуке и заносился таким криком, что никак невозможно было его успокоить. Его будил скрип пола, тиканье часов.

— Это от коровьего молока, — говорила Куцмерка. — Ты должна начать кормить сама.

— У меня нет молока, нет молока, — стонала с отчаянием Геновефа. — Нужно быстрее найти мамку.

— Колоска родила.

— Я не хочу Колоску, — сказала Геновефа.

Мамку нашли в Ешкотлях. Это была еврейка, у которой умер один из близнецов. Михал должен был два раза в день возить ее на лошадях на мельницу.

Кормимый женским молоком, Изыдор продолжал плакать. Геновефа носила его на руках ночи напролет, туда и обратно, по кухне, по комнате. Пробовала она и ложиться, не обращать внимание на плач, но тогда вставал Михал и тихонько, чтобы не мешать сну Миси, заворачивал маленького в одеяло и выносил его во двор, под усеянное звездами небо. Он нес сына на Горку или по Большаку к лесу. Ребенок успокаивался от укачивания, от запаха сосны, но когда Михал с ним возвращался и переступал порог дома, он снова начинал плакать.

Иногда, делая вид, что спит, Михал смотрел из-под прикрытых век на жену, как она стояла над люлькой и изучала ребенка. Она глядела на него бесстрастно и холодно, будто на вещь, на предмет, а не на человека. Ребенок, словно чувствуя этот взгляд, плакал еще громче, еще жалобнее. Что там творилось в головах матери и ребенка, Михал не знал, но однажды ночью Геновефа призналась ему шепотом:

— Это не наш ребенок. Это ребенок Колоски. Куцмерка сказала мне «дочка», я помню. Потом, наверное, что-то произошло, Колоска могла одурманить Куцмерку, потому что, когда я проснулась, был уже сын.

Михал сел и зажег лампу. Он увидел мокрое от слез лицо жены.

— Геня, нельзя так думать. Это Изыдор, наш сын. Он на меня похож. Мы ведь хотели сына.

Что-то после этого короткого ночного разговора осталось в доме Небеских. Они оба теперь рассматривали ребенка. Михал искал сходств. Геновефа украдкой проверяла у сына пальцы, рассматривала кожу на плечах, изучала форму ушей. И чем старше был ребенок, тем больше она находила доказательств того, что он не от них.

На первый день рождения у Изыдора не было еще ни одного зубика. Он едва сидел и вырос совсем чуть-чуть. Было очевидно, что весь его рост идет в голову: хоть личико и оставалось небольшим, голова Изыдора росла от линии бровей вдоль и поперек.

Весной тридцатого года они поехали с ним в Ташув, к доктору.

— Это может быть головная водянка, и ребенок, скорее всего, умрет. Тут ничем не поможешь.

Слова доктора были заклинанием, которое разбудило в Геновефе замороженную подозрениями любовь.

Геновефа полюбила Изыдора, как любят собаку или беспомощного увечного зверька. Это было чистой воды человеческое милосердие.

Время Помещика Попельского

У Помещика Попельского наступило удачное время для бизнеса. Каждый год ему прибывал один рыбный пруд. Карпы в тех прудах были огромные и жирные. Они сами забирались в сети, когда для них приходило время. Помещик обожал гулять по дамбам, ходить по ним кругами, смотреть в воду, а потом в небо. Изобилие рыбы успокаивало его нервы, пруды позволяли ему во всем этом уловить какой-то смысл. Чем больше прудов, тем больше смысла. Для ума Помещика Попельского, занятого прудами, было много работы: нужно было планировать, анализировать, считать, придумывать, исхитряться. О прудах можно было думать все время, и тогда ум Помещика не отклонялся в темные и холодные области, которые затягивали, как болото.

Вечера Помещик посвящал семье. Его жена, худощавая и деликатная, словно аир, засыпала его градом проблем, мелких и неважных, как ему казалось. Служба, раут, школа, дети, автомобиль, деньги, приют. Она сидела с ним вечером в салоне и заглушала своим монотонным голосом музыку по радио. Раньше она иногда массировала ему плечи, и Помещик бывал счастлив. Теперь тонкие пальцы жены примерно раз в час переворачивали страницу в книге, которую она читала уже год. Дети росли, и Помещик все меньше знал о них. Его старшая дочь с пренебрежительно надутыми губами стесняла его своим присутствием, словно это была чужая и даже враждебная ему особа. Сын стал молчаливым и робким, он уже не садился к нему на колени, не дергал за усы. Самый младший сынок, любимчик и баловень, бывал непослушен, и у него случались приступы злости.

В тридцать первом году Попельские поехали с детьми в Италию. По возвращении с каникул Помещик Попельский уже знал, что нашел свою страсть. В искусстве. Он начал собирать альбомы живописи, а потом все чаще бывал в Кракове, где покупал картины. Мало того, частенько он приглашал во дворец художников, вел с ними дискуссии и выпивал. На рассвете вел всю компанию к своим прудам и показывал оливковые тела огромных карпов.

На следующий год Помещик Попельский бурно влюбился в Марию Шер, молоденькую художницу из Кракова, представительницу футуризма. Как это бывает в неожиданных влюбленностях, в его жизни начали появляться многозначительные стечения обстоятельств, случайные общие знакомые, необходимость внезапных отъездов. Благодаря Марии Шер, Помещик Попельский полюбил современное искусство. Любовница сама была как футуризм — полная энергии, шальная, хотя в определенных вопросах чертовски трезвая. Тело ее было словно статуя — твердое и гладкое. Светлые прядки волос приклеивались к ее лбу, когда она работала над огромным полотном. Она была противоположностью жены Помещика. Рядом с ней его жена напоминала классический пейзаж девятнадцатого века — полный мелких деталей, гармоничный и болезненно статичный.

На тридцать восьмом году своей жизни Помещик Попельский почувствовал, что открыл для себя секс. Это был секс дикий и безумный, как современное искусство, как Мария Шер. У кровати в мастерской стояло огромное зеркало, в котором отражалось превращение Марии Шер и Помещика Попельского в женщину и мужчину. Отражалась всклокоченная постель и бараньи шкуры, перепачканные красками голые тела и гримасы на лицах, голые груди, животы, плечи с полосками размазанной помады.

Когда Помещик Попельский возвращался на новом автомобиле из Кракова во дворец, он строил планы побега в Бразилию или Африку со своей Марией, но когда переступал порог дома, то радовался, что все на своем месте, стабильное, безопасное и надежное.

Через шесть месяцев безумств Мария Шер объявила Помещику, что уезжает в Америку. Она говорила, что там все новое, полное размаха и энергии. Что там можно творить собственную жизнь, точно футуристическое полотно. После ее отъезда Помещик Попельский заболел странной, имевшей множество симптомов болезнью, которая для удобства была названа водянкой. Целый месяц он пролежал в постели, где мог предаваться страданиям в полном покое.

Он пролежал целый месяц не столько из-за болей или слабости, сколько потому, что вернулось все, о чем он старался забыть в последние годы: мир движется к концу, а действительность распадается, как трухлявое дерево, материю изнутри подтачивает плесень, и это происходит без всякого смысла и ничего не значит. Тело Помещика капитулировало — оно тоже распадалось. Так же произошло и с его волей. Время между принятием решения и началом действия раздувалось и становилось непреодолимым. Горло Помещика Попельского опухло, оно было точно заткнуто кляпом. Все это означало, что он еще жив, что в его теле пока еще происходят какие-то процессы, течет кровь, бьется сердце. «Все-таки добралось до меня», — думал Помещик и пытался из постели ухватиться за что-нибудь взглядом, но взгляд его стал липким, он блуждал по предметам в комнате и садился на них, как муха. Шлеп! — присел на груде книг, которые Помещик велел принести себе, но так и не читал. Шлеп! — пузырек с лекарством. Шлеп! — какое-то пятнышко на стене. Шлеп! — вид неба за окном. Ему было мучительно смотреть на людские лица. Они казались ему такими подвижными, такими переменчивыми. Нужно было быть очень внимательным, чтобы на них смотреть, а у Помещика Попельского не хватало сил на внимательность. Он отводил глаза.

У Помещика Попельского было непреодолимое и отвратительное ощущение, будто мир течет мимо него, вместе со всем, что в нем есть хорошего и плохого. Любовь, секс, деньги, душевные порывы, далекие путешествия, красивые картины, мудрые книги, прекрасные люди — все это проходит где-то стороной. Время Помещика заканчивается. Тогда во внезапном отчаянии у него появлялось желание сорваться и нестись куда-то. Но куда, зачем? Он падал на подушки и давился невыплаканными слезами.

И снова весна принесла какую-то надежду на спасение. Уже начав ходить — правда, с тросточкой, — он встал на берегу своего любимого пруда и задал себе первый вопрос: «Откуда я пришел?» И поежился тревожно. «Откуда я взялся, где мои истоки?» Он вернулся домой и с трудом заставил себя читать. О древности и предыстории, о раскопках и критской культуре, об антропологии и геральдике. Но это знание ни к чему не приводило, так что он задал себе второй вопрос: «А что вообще можно знать? И какова польза от добываемого знания? И можно ли познать что-то до конца?» Он думал и думал, а по субботам дискутировал на эту тему с Пелским, который приезжал поиграть в бридж. Ничто не вытекало из этих дискуссий и размышлений. Через некоторое время ему уже не хотелось открывать рта. Он знал, что скажет Пелский, и знал, что скажет сам. У него было ощущение, что они говорят все об одном и том же, повторяют свои реплики, словно играя роли, и, как мотыльки, приближаются к свету, а потом прячутся от очевидности, которая могла бы их спалить дотла. Так что наконец он задал себе третий вопрос: «Как следует поступать, как жить? Что делать надо, а чего нет?» Он прочитал «Государя» Макиавелли, книги Торо, Кропоткина, Котарбинского. Все лето он так много читал, что почти не выходил из своей комнаты. Обеспокоенная всем этим, Помещица Попельская подошла однажды вечером к его рабочему столу и сказала:

— Говорят, что тот раввин из Ешкотлей — целитель. Я была у него и попросила, чтобы он пришел к нам. Он согласился.

Помещик улыбнулся, обезоруженный наивностью жены.

Но разговор выглядел не так, как он себе представлял. Вместе с раввином пришел молодой еврей, потому что раввин не говорил по-польски. У Помещика Попельского не было никакого желания откровенничать с этой причудливой парочкой о душевных страданиях. Поэтому он задал старцу три своих вопроса, хотя, по правде говоря, не рассчитывал на ответ. Молодой юноша с пейсами перевел четкие и ясные польские предложения на коверканный, гортанный язык раввина. И тогда раввин обескуражил Помещика.

— Ты собираешь вопросы. Это хорошо. У меня есть для твоей коллекции еще один, последний вопрос: Куда мы идем? Что является целью времени?

Раввин встал. На прощание подал Помещику руку очень культурным жестом. А через несколько секунд, уже у двери, тихо пробормотал, и юноша перевел:

— Время некоторых племен дополняется. Поэтому я дам тебе кое-что — оно теперь станет твоей собственностью.

Помещика позабавил этот таинственный тон и серьезность еврея. Впервые за много месяцев он с аппетитом съел ужин и начал подтрунивать над женой.

— Ты хватаешься за всякие чудодейства, думая, что вылечишь этим мой организм от болезни. Видимо, лучшее лекарство от водянки — это старый еврей, который отвечает вопросом на вопрос.

На ужин был заливной карп.

На следующий день к Помещику пришел юноша с пейсами и принес довольно большой деревянный ящик. Помещик отворил его, заинтригованный. Внутри было несколько отделений. В одном лежала старая книга с латинским заголовком: «Ignis fatuus, или Поучительная игра для одного игрока».

В следующем отделении, выстланном бархатом, находилась восьмигранная игральная кость из карельской березы. На каждой грани было определенное количество очков, от одного до восьми. Помещик Попельский никогда не видел такой игральной кости. В остальных отделениях лежали миниатюрные латунные фигурки людей, животных и предметов. Снизу он нашел в несколько раз сложенный и истершийся на сгибах кусок ткани. Все более удивляясь этому диковинному подарку, Помещик раскладывал ткань на полу, пока она не заняла почти все свободное пространство между письменным столом и книжными полками. Это была какая-то игра, вроде настольной, в форме большого круглого лабиринта.

Время Водяного Оляпки

Водяной когда-то был крестьянином, которого звали Оляпкой. Оляпка утонул в пруду в один из дней сентября, когда выпитая водка слишком разжижила ему кровь. Он возвращался на телеге из Воли, как вдруг испуганные лунными тенями лошади опрокинули телегу. Крестьянин упал в мелководье, а лошади отошли, пристыженные. Вода у берега пруда была теплая, нагретая августовским зноем, и Оляпке приятно было в ней лежать. Он не заметил, что умирает. Когда эта теплая вода ворвалась в легкие пьяного Оляпки, он охнул, но так и не протрезвел.

Запертая в пьяном теле ошарашенная душа, душа с не отпущенными грехами, без карты дальнейшего пути к Богу — осталась, словно пес, при остывающем в камышах теле.

Такая душа слепа и беспомощна. Она упрямо возвращается к телу, потому что не знает другого способа существования. Но тоскует по тому краю, откуда она родом, в котором пребывала испокон веков и откуда ее вытолкнули в мир материи. Она помнит его и лелеет эти воспоминания, горько плачет и тоскует, но не знает, как туда вернуться. Ее охватывают волны отчаяния. Тогда она покидает уже гниющее тело и сама, наугад, ищет дорогу. Она слоняется на перепутьях и большаках, пытает удачу на шоссейных дорогах. Принимает разные формы. Входит в предметы и животных, порой даже в людей, пребывающих в неполном сознании, но нигде уже ей не удается найти приют. В мире материи она изгой, мир духа тоже ее не принимает. Ведь чтобы войти в мир духа, нужна карта.

После этих безнадежных скитаний душа возвращается в тело или к тому месту, где она его покинула. Но холодное мертвое тело является для нее тем же, чем для живого человека — пепелище дома. Душа пытается пошевелить мертвым сердцем, неподвижными мертвыми веками, но ей не хватает сил, а может, решимости. Мертвое тело, сообразно божьему порядку, говорит «нет». Так тело человека становится ненавистным домом. А место смерти тела — ненавистной тюрьмой души. Душа утопленника шелестит в тростнике, притворяется тенью, иногда заимствует у тумана какую-нибудь форму, благодаря которой стремится войти в контакт с людьми. Она не понимает, почему люди ее чураются, почему она будит в них ужас.

Так и душа Оляпки думала, в своем заблуждении, что все еще является прежним Оляпкой.

Со временем в душе Оляпки родилось какое-то разочарование и ненависть ко всему человеческому. В ней перепутывались какие-то остатки старых, человеческих, а может, даже звериных мыслей, какие-то воспоминания и образы. Поэтому она верила, что отыграет еще раз момент катастрофы, момент смерти Оляпки или кого-то другого, и это поможет ей освободиться. Вот почему она так страстно желала снова вспугнуть каких-нибудь лошадей, опрокинуть какую-нибудь телегу и утопить какого-нибудь человека. Так из души Оляпки родился Водяной.

Водяной избрал себе резиденцией лесной пруд с дамбой и мостками, а также весь лес, прозванный Воденицей, и луга от Паперни аж до Выдымача, где особенно густо ложился туман. Он скитался по своим владениям, бессмысленный и пустой. Только иногда, когда встречал человека или животное, его оживляло чувство злости. Его существование тогда приобретало смысл. Любой ценой он старался причинить встреченному существу какое-нибудь зло, меньшее или большее, лишь бы зло.

Водяной каждый раз заново открывал собственные возможности. Сначала он думал, что он слабый и беззащитный, что является чем-то вроде легкого тумана, колебания воздуха, водяной лужицы. Потом открыл, что способен передвигаться быстрее, чем кто-нибудь может себе вообразить, — самой мыслью. О каком бы месте он ни подумал, как тут же мог там очутиться. В мгновение ока. А еще он открыл, что мгла послушна ему, что он может ею повелевать, как захочет. Может взять от нее силу или форму, может шевелить всеми ее туманами, заслонять ими солнце, размазывать горизонт, удлинять ночь. Водяной решил, что является повелителем мглы, и с тех пор так и начал о себе думать — Повелитель Мглы.

Повелитель Мглы лучше всего чувствовал себя под водой. Целые годы он лежал под ее поверхностью на ложе из тины и гниющих листьев. Наблюдал из-под воды за меняющимися временами года, за прохождениями солнца и луны. Из-под воды он видел дождь, опадающие осенью листья, танцы летних стрекоз, купающихся людей, оранжевые лапки диких уток. Иногда что-то происходящее вырывало его от этого полусна, иногда нет. Но он ни над чем не задумывался. Он просто был.

Время Старого Божского

Старый Божский всю жизнь просидел на крыше дворца. Дворец был большой, а потому и крыша огромная — полная скосов, уклонов и ребер. И вся крытая красивым деревянным гонтом. Если бы распластать дворцовую крышу и разложить на земле, она накрыла бы все поле, которым владел Божский.

Возделывание этой земли Божский оставил жене и детям — у него было три девицы и парень, Павел, ловкий и статный. Сам же он каждое утро поднимался на крышу и заменял подгнившие или трухлявые гонты. Его работа не имела конца. Не имела также и начала. Ведь Божский не начинал с какого-то конкретного места и не продвигался в конкретном направлении. Исследуя на коленях деревянную крышу, он перемещался то туда, то сюда.

В полдень к нему приходила жена с обедом в глиняных горшочках. В одной емкости была картошка, в другой мучной суп, или каша со шкварками и кислое молоко, или капуста и опять картошка. Старый Божский не спускался, чтобы пообедать. Горшки подавались ему на веревке в ведре, в котором обычно наверх ездили деревянные гонты.

Божский ел и, жуя, рассматривал мир вокруг. С крыши дворца он видел луга, реку Черную, крыши Правека и фигурки людей, такие маленькие и хрупкие, что Старому Божскому хотелось дунуть и смести их со света, словно мусор. При этой мысли он запихивал в рот очередную порцию еды и на его загорелом лице появлялась гримаса, которая могла быть улыбкой. Божский любил эти приходящие каждый день минуты, это воображание себе людишек, раздуваемых во все стороны. Иногда он представлял чуть иначе: как дыхание его становится ураганом, срывает крыши с домов, обрушивает деревья, валит на землю фруктовые сады. На равнины врывается вода, а люди впопыхах строят лодки, чтобы спасти себя и свое имущество. В земле образуются воронки, из которых извергается чистый огонь. В небо валит пар от борьбы воды и огня. Все колеблется в своих основаниях и наконец рушится, как крыша старого дома. Люди перестают иметь значение — Божский уничтожает весь мир.

Он проглатывал кусок и вздыхал. Видение рассеивалось. Тогда он скручивал себе цигарку и бросал взгляд ближе, на дворцовый двор, на парк и ров, на лебедей, на пруд. Рассматривал подъезжающие экипажи, а потом и автомобили. Видел с крыши дамские шляпы, лысины панов, видел Помещика, возвращающегося с конной прогулки, и Помещицу, которая всегда передвигалась мелкими шажками. Видел панночку, хрупкую и деликатную, и ее собак, которые будили в деревне ужас. Видел вечное движение множества людей, их приветственные и прощальные жесты и выражения лиц, людей входящих и выходящих, говорящих что-то друг другу и слушающих.

Но разве ему было до них дело? Он гасил свою самокрутку, и его взгляд упрямо возвращался к деревянному гонту, чтобы прикрепиться к нему, точно речная беззубка, чтобы им кормиться и им упиваться. И думал уже о подрезках и шлифах. Вот так заканчивался его обеденный перерыв.

Жена забирала спущенные на веревке горшки и возвращалась лугами в Правек.

Время Павла Божского

Сын Старого Божского Павел хотел быть кем-нибудь «важным». Он боялся, что если не начнет активно действовать, то станет таким же «неважным», как его отец, и всегда будет укладывать какой-нибудь гонт на какой-нибудь крыше. Поэтому когда ему было шестнадцать лет, он побыстрее убрался из дома, в котором царствовали его некрасивые сестры, и нанялся в Ешкотлях на работу к еврею. Еврея звали Аба Козеницкий, и он торговал древесиной. Поначалу Павел работал обычным лесорубом и грузчиком, но, должно быть, понравился Абе, потому что вскоре тот доверил ему ответственную работу метки и сортировки стволов.

Павел Божский даже при сортировке дерева всегда смотрел в будущее, прошлое его не интересовало. Сама мысль о том, что можно формировать будущее, влиять на то, что произойдет, воодушевляла его. Иногда он задумывался, как все это происходит. Вот если бы он родился во дворце, как Попельский, был бы он таким же, как сейчас? Думал бы так же? Нравилась бы ему Мися Небеская? И по-прежнему хотел бы он стать фельдшером или, может, замахнулся бы повыше — врачом, профессором в университете?

Но в одном молодой Божский был уверен — в знании. Знание и образованность открывают двери каждому. Ясно, что другим легче, всем этим Попельским и им подобным. Это несправедливо. Но с другой стороны, он ведь тоже мог учиться, хоть и тратя больше сил, потому что должен был заработать для себя и помочь родителям.

Так что после работы он заходил в сельскую библиотеку и брал книги. Сельская библиотека была снабжена плохо. Не было энциклопедий, словарей. Полки заполняли какие-то «Дочки королей», «Без приданого» и тому подобное чтиво для баб. Взятые книги он, придя домой, прятал от сестер в своей постели. Не любил, когда трогали его вещи.

Все три его сестры были большие, массивные, дебелые. Их головы казались маленькими. У них были низкие лбы и густые светлые волосы. Как солома. Самой ладной из них была Стася. Когда она улыбалась, на загорелом лице сверкали белые зубы. Ее немного безобразили неуклюжие утиные ноги. Средняя, Тося, была уже обручена с крестьянином из Котушува, а Зося, крупная и сильная, вот-вот должна была выехать на службу в Кельце. Павел радовался, что они покинут дом, хотя сам дома своего не любил, как и своих сестер.

Он ненавидел грязь, которая втиралась в щели старой деревянной халупы, в пол и под ногти. Ненавидел смрад коровьего навоза, которым пропахивала одежда после того, как зайдешь в коровник. Ненавидел запах ошпаренной картошки для свиней — он пропитывал весь дом, каждую вещь в доме, волосы и кожу. Ненавидел хамский говор, которым разговаривали родители и который иногда лез на язык ему самому. Ненавидел холстину, сырые дрова, деревянные ложки, дешевые картонные образки со святыми, толстые ноги сестер. Иногда он мог эту ненависть собрать где-то в области челюстей и тогда ощущал в себе великую силу. Он знал: у него будет все, что он захочет. Он будет рваться вперед и вперед, и никто не сможет остановить его.

Время Игры

Лабиринт, нарисованный на полотне, слагался из восьми кругов, или сфер, называемых Мирами. Чем ближе к центру, тем более густым казался лабиринт, тем больше в нем было слепых закоулков и улочек, приводящих в никуда. И наоборот, сферы наружные производили впечатление более светлых, более просторных, а дорожки лабиринта казались тут более широкими и менее хаотичными — они словно приглашали побродить по ним. Сфера, являющаяся центром лабиринта — самая темная и запутанная, — называлась Первым Миром. Чья-то неумелая рука провела от этого мира стрелку химическим карандашом и подписала: «Правек». «Почему Правек? — удивлялся Помещик Попельский. — Почему не Котушув, Ешкотли, Кельце, Краков, Париж или Лондон?» Замысловатая система дорожек, перекрестков, разветвлений и полей затейливо вела к единственному переходу в следующую сферическую зону, названную Вторым Миром. По сравнению с густотой центра здесь было немного просторнее. Два выхода вели в Третий Мир, и Помещик Попельский быстро сообразил, что в каждом мире будет в два раза больше выходов, чем в предыдущем. Кончиком вечного пера он точно пересчитал все выходы из последней сферы лабиринта. Их было 128.

Книжица «Ignis fatuus, или Поучительная игра для одного игрока» была попросту инструкцией Игры, написанной на латыни и по-польски. Помещик перелистал ее страница за страницей, и все это показалось ему очень замысловатым. Инструкция описывала каждый из возможных результатов выпада кости, каждое движение, каждую пешку-фигурку и каждый из Восьми Миров. Но описание казалось несвязным и полным отступлений от темы, так что в конце концов Помещик решил, что перед ним дело рук сумасшедшего.

Игра является разновидностью дороги, на которой время от времени возникает выбор,

— звучали первые слова. —

Выбор совершается сам по себе, но иногда у игрока создается впечатление, что он делает его сознательно. Это может его напугать, поскольку тогда он чувствует себя ответственным за то, где окажется и что ему встретится.


Игрок видит свою дорогу как трещины во льду — линии, которые в головокружительном темпе раздваиваются, ломаются, меняют направление. Или как молнию в небе, которая зигзагом рассекает воздух, и предугадать ее траекторию невозможно. Игрок, верящий в Бога, скажет: «деянье божье», или «перст божий» — это всемогущее и всесильное орудие Творца. Если же он в Бога не верит, то скажет: «случай», «стечение обстоятельств». Игрок может воспользоваться словами «мой свободный выбор», но наверняка произнесет их тише и без уверенности.


Игра представляет собой карту побега. Она начинается в центре лабиринта. Ее цель — прохождение всех сфер и освобождение от оков Восьми Миров.

Помещик Попельский пролистнул сложное описание пешек и стратегию начала игры, пока не дошел до характеристики Первого Мира. Вот что он прочел:

В начале не было никакого Бога. Не было ни времени, ни пространства. Были только свет и тьма. И это было совершенством.

У него появилось ощущение, что откуда-то он знает эти слова.

Свет зашевелился внутри себя и воссиял. Столп света ворвался в темноту и нашел там извечно неподвижную материю. Он ударил в нее со всей силой, так что разбудил в ней Бога. Бог, еще полусонный, еще не уверенный в том, что Он такое, огляделся вокруг, и поскольку никого, кроме себя, не обнаружил, то понял, что Он — Бог. И, сам для себя не названный, сам для себя не понятный, возжелал познать себя. Когда Он в первый раз пригляделся к себе — упало Слово, и Богу показалось, что познание — это называние.


И вот катится Слово из уст Бога и разбивается на тысячу частей, которые становятся семенами Миров. И с той минуты Миры растут, а Бог отражается в них, как в зеркале. Изучая свое отражение в Мирах, Он видит себя все больше, все лучше себя познает, и это познание обогащает Его, а значит, обогащает и Миры.


Бог познает себя через течение времени, ведь только то, что неуловимо и изменчиво, более всего подобно Богу. Он познает себя через горячие скалы, которые выныривают из моря, через влюбленные в солнце растения, через поколения животных. Когда появляется человек, Бог переживает озарение, впервые Ему удается назвать в себе хрупкую линию ночи и дня, эту тонкую границу, от которой светлое начинает быть темным, а темное — светлым. С тех пор Он смотрит на себя глазами людей. Он видит тысячи своих лиц и примеряет их, точно маски, и — словно актер — на минуту становится то одной маской, то другой. Молясь сам себе устами людей, Он открывает в себе противоречие, ибо в зеркале отражение бывает реальным, а реальность превращается в отражение.


«Кто я? — спрашивает Бог. — Бог или человек, или, может, и то и другое одновременно, или ни то и ни другое? Это я сотворил людей или они меня?»


Человек искушает Его, и потому Он прокрадывается в ложе любовников и находит там любовь. Прокрадывается в постель стариков и находит там бренность. Прокрадывается в постель умирающих и находит там смерть.

«Отчего бы и не попробовать?» — подумал Помещик Попельский. Он вернулся к самому началу книжки и расставил перед собой латунные фигурки.

Время Миси

Мися заметила, что этот высокий светловолосый парень, сын Божского, разглядывает ее в костеле. А потом, когда она выходила после службы, он стоял во дворе и снова смотрел на нее и смотрел. Мися чувствовала его взгляд, как неудобную одежду. Она боялась свободно пошевелиться, вздохнуть глубже. Он смущал ее.

Так было всю зиму, от рождественской мессы до Пасхи. Когда начало становиться теплее, Мися каждую следующую неделю приходила в костел, одетая все легче, и все сильнее ощущала на себе взгляд Павла Божского. На праздник Тела Господня этот взгляд коснулся ее обнаженной шеи и открытых рук. Мися почувствовала, что он — мягкий и приятный, как нежная шерстка котенка, как перышко, как пух осотов.

В то воскресенье Павел Божский подошел к Мисе и спросил, можно ли проводить ее до дома. Она согласилась.

Он говорил всю дорогу, и то, что он говорил, изумляло ее. Он сказал, что она маленькая, как дорогие швейцарские часы. Мися никогда раньше не думала, что она маленькая. Он сказал, что у ее волос оттенок золота самой высшей пробы. Мися всегда считала, что волосы у нее каштановые. Еще он сказал, что ее кожа пахнет ванилью. Мися не отважилась признаться, что пекла пирог.

Все в словах Павла Божского открывало Мисю заново. Она приходила потом домой и не могла взяться ни за какую работу. Правда, думала не о Павле, а о самой себе: «Я — красивая девушка. У меня маленькие ножки, как у китаянки. У меня красивые волосы. Я улыбаюсь очень женственно. Пахну ванилью. По мне можно тосковать. Я — женщина».

Перед каникулами Мися сказала отцу, что не будет больше ходить в учительскую семинарию в Ташуве, что у нее нет способностей к арифметике и каллиграфии. Она по-прежнему дружила с Рахелью Шенберт, но теперь их разговоры были другими. Они вместе ходили Большаком до леса. Рахель уговаривала Мисю не бросать школу. Обещала помочь ей с арифметикой. А Мися рассказывала Рахели о Павле Божском. Рахель слушала, подруга как-никак, но у нее было другое мнение.

— Я выйду за врача или кого-нибудь такого. У меня будет не больше двоих детей, чтобы фигура не испортилась.

— А у меня будет только дочка.

— Мися, дотяни до аттестата зрелости.

— Я хочу замуж.

Той же самой дорогой Мися ходила на прогулки с Павлом. У леса они брались за руки. Ладонь Павла была большая и горячая. Мисина — маленькая и холодная. Они сворачивали с Большака на одну из лесных дорог, и тогда Павел останавливался и этой своей большой и сильной ладонью прижимал Мисю к себе.

Он пах мылом и солнцем. Мися делалась сразу какая-то слабая, податливая, невесомая. Мужчина в белой накрахмаленной рубашке казался ей огромным. Она едва доставала ему до груди. Мысли покидали ее. Это было опасно. Она приходила в себя, когда ее грудь была уже обнажена, а губы Павла блуждали по ее животу.

— Не надо, — говорила она.

— Ты должна выйти за меня.

— Знаю.

— Я попрошу твоей руки.

— Хорошо.

— Когда?

— Скоро.

— Он согласится? Твой отец согласится?

— А тут и соглашаться нечего. Я хочу за тебя выйти, и все.

— Но…

— Я люблю тебя.

Мися поправляла волосы, и они возвращались на Большак, словно никогда с него не сходили.

Время Михала

Михалу не нравился Павел. Может, был он и красивый, только этим все и заканчивалось. Когда Михал смотрел на его широкие плечи, сильные ноги в бриджах и блестящие офицерские сапоги, он ощущал себя болезненно старым, съежившимся, как яблоко.

Павел теперь приходил к ним очень часто. Сидел за столом, положив ногу на ногу. Сука Лялька, поджав хвост, обнюхивала его вылощенные сапоги с холявами из собачьей кожи. Он рассказывал о бизнесе, который они делают вместе с Козеницким на древесине, о школе для фельдшеров, в которую он поступил, о своих великих планах на будущее. Смотрел на Геновефу и все время улыбался. Можно было в подробностях рассмотреть его ровные белые зубы. Геновефа была в восторге. Павел приносил ей небольшие подарки. С румянцем на лице она ставила цветы в вазу, шелестела целлофаном конфетных коробок.

«Какие же наивные эти женщины», — думал Михал.

У него было впечатление, что его Мися оказалась, точно вещь, вписана в амбициозные жизненные планы Павла Божского. Тот все учел. Что она единственная дочь, практически единственный ребенок — Изыдор-то ведь не в счет. Что у нее будет хорошее приданое, что она из самой зажиточной семьи, что она такая особенная, изящная, красиво одетая, нежная.

Михал как бы мимоходом заговаривал иногда при жене и дочери о Старом Божском, который в жизни произнес, может, двести, а может, сто слов и весь свой век просидел на крыше дворца, о сестрах Павла — неловких и некрасивых.

— Старый Божский приличный человек, — говорила Геновефа.

— Что ж, ведь за родственников не отвечают, — добавляла Мися и со значением смотрела в сторону Изыдора. — В каждой семье есть кто-нибудь такой.

Михал делал вид, что читает газету, когда его наряженная дочь шла в воскресенье вечером на танцы с Павлом. Она прихорашивалась перед зеркалом целый час. Он видел, как она подводит брови темным карандашом матери и украдкой слегка подкрашивает губы. Видел, как, стоя боком перед зеркалом, проверяет эффект лифчика, как капает за ухом своими первыми фиалковыми духами, которые выпросила на семнадцатилетие. Он не откликался, когда Геновефа с Изыдором выглядывали за ней в окно.

— Павел упомянул о свадьбе. Он сказал, что хотел бы уже сделать официальное предложение, — сказала в одно из таких воскресений Геновефа.

Михал даже не пожелал выслушать ее до конца.

— Нет. Она еще слишком молода. Отдадим ее в Кельце, там школа получше, чем эта в Ташуве.

— Она вовсе не хочет учиться. Она хочет замуж. Ты что, этого не видишь?

Михал крутил головой:

— Нет, нет, нет… Еще рано. Зачем ей муж и дети, пусть она еще порадуется немного… Где они будут жить? Где Павел будет работать? Ведь он тоже ходит в школу. Нет, нужно еще подождать.

— Чего ждать? Пока не придется играть свадьбу срочно, впопыхах?

Тогда Михал придумал дом. Что он построит дочери большой удобный дом на хорошей земле. Что обсадит его фруктовым садом, снабдит подвалами и огородом. Такой дом, чтобы Мисе не нужно было уходить, чтобы они могли там жить все вместе. В нем будет достаточно комнат для всех, а окна будут выходить на четыре стороны света. И будет этот дом на фундаменте из песчаника и со стенами из настоящего кирпича, которые утеплены снаружи лучшей древесиной. И будет там первый и второй этаж, и чердак, и подвал, и застекленное крыльцо, и балкон для Миси, чтобы она оттуда в праздник Тела Господня наблюдала за процессией, движущейся по полям. В этом доме Мися сможет иметь много детей. Будет там и комната для прислуги, потому что у Миси должна быть прислуга.

На следующий день он съел обед пораньше и обошел Правек в поисках места для дома. Думал о Горке. Думал о лугах у Белянки. И всю дорогу просчитывал: строительство такого дома продлится самое малое три года, и на это время он задержит замужество Миси.

Время Флорентинки

В Великую Субботу Флорентинка выбралась с одним из своих псов в костел, чтобы освятить еду. Она положила в корзинку банку молока, которое кормило ее и собак, потому что только это и было в доме. Прикрыла банку свежими листьями хрена и барвинком.

В Ешкотлях корзинки с продуктами для освящения ставят на боковом алтаре Ешкотлинской Божьей Матери. Это ведь женщина должна заниматься пищей — как ее приготовлением, так и благословлением. У Бога-мужчины более серьезные дела в голове: войны, катаклизмы, завоевания территорий, далекие экспедиции… Пищей занимаются женщины.

Так что люди несли корзинки под боковой алтарь Ешкотлинской Божьей Матери и ждали на скамьях Ксендза с кропилом. Все сидели поодаль друг от друга и в молчании, потому что костел в Великую Субботу темный и глухой, как пещера, как бетонное бомбоубежище.

Флорентинка подошла к боковому алтарю со своим псом, которого звали Козел. Поставила свою корзинку среди других корзинок. В других были колбаса, пироги, хрен со сметаной, разноцветные пасхальные яйца и белый, красиво испеченный хлеб. Ах, какая же голодная была Флорентинка, какой голодный был ее пес.

Флорентинка посмотрела на образ Ешкотлинской Божьей Матери и увидела на ее гладком лице улыбку. Козел обнюхал чью-то корзину и вытянул из нее кусок колбасы.

— Вот ты тут висишь себе, добрая Пани, и улыбаешься, а собаки у тебя дары подъедают, — сказала Флорентинка вполголоса. — Иногда человеку трудно понять собаку. Ты, добрая Пани, наверное, одинаково хорошо понимаешь и животных, и людей. Наверное, ты даже знаешь мысли луны…

Флорентинка вздохнула.

— Иду помолиться твоему мужу, а ты присмотри за моим псом.

Она привязала собаку к оградке перед чудесным образом, среди корзинок, на которые были накинуты нитяные салфетки.

— Я сейчас вернусь.

Она нашла местечко в первом ряду между наряженными женщинами из Ешкотлей. Те незаметно отодвинулись от нее и переглянулись понимающе.

Тем временем к боковому алтарю Ешкотлинской Божьей Матери подошел церковный сторож, который должен был следить за порядком в костеле. Сначала он заметил какое-то движение, но его глаза долго не могли собрать воедино того, что узрели. Когда он понял, что этот большой отвратительный паршивый пес только что рыскал по корзинкам с освященными продуктами, то содрогнулся от возмущения, а в лицо ему ударила кровь. Потрясенный таким святотатством, он рванулся вперед, чтобы выгнать бесстыдное животное. Схватил веревку и дрожащими от негодования пальцами начал распутывать узел. И тогда от иконы до него долетел тихий женский голос:

— Оставь эту собаку! Я присматриваю за ней по просьбе Флорентинки из Правека.

Время дома

Фундамент выкопали идеально квадратной формы. Его стороны отвечали четырем сторонам света.

Михал, Павел Божский и работники складывали стены сначала из камня — это был цоколь, — а потом из деревянного бруса.

Когда замкнули своды подвалов, начали говорить об этом месте «дом», но лишь когда построили крышу и увенчали ее вехой, он стал домом по-настоящему. Ведь дом начинается тогда, когда его стены замкнут в себе кусочек пространства. Именно это замкнутое пространство становится душой дома.

Строили дом два года. Веху на крыше водрузили летом тридцать шестого. Перед домом все сфотографировались.

В доме были подвалы. Один из них, с двумя окнами, должен был служить жилым помещением и одновременно летней кухней. В следующем было одно окно, и он предназначался для чулана, прачечной и хранения картошки. В третьем вообще не было окон — здесь должен был быть тайник на всякий случай. Под этим третьим Михал велел выкопать еще один, четвертый подвал, маленький и холодный — для льда и бог знает для чего еще.

Первый этаж был высокий, на каменном цоколе. На этот этаж надо было подниматься по лестнице с деревянной балюстрадой. Входа было два. Один — со стороны дороги, его крыльцо вело сразу в большую прихожую, из которой потом можно было попасть в комнаты. Другой вход вел через сени в кухню. В кухне было большое окно, а у противоположной стены стояла печь из голубого кафеля — который Мися сама ездила выбирать в Ташуве. Печь была отделана латунными оковками и крючками. В кухне было три двери: в самую большую комнату, под лестницу и в маленькую комнату. Первый этаж представлял собой кольцо из помещений. Если открыть все двери, можно было ходить по кругу.

Из прихожей лестница вела на второй этаж, где следующие четыре комнаты ждали своей отделки.

Надо всем этим был еще один ярус — чердак. Туда можно было попасть по узкой деревянной лесенке. Чердак заворожил маленького Изыдора, потому что там были окна на четыре стороны света.

Снаружи дом был обит досками, уложенными наподобие рыбьей чешуи. Это была идея Старого Божского. А еще Старый Божский положил крышу, такую же красивую, как крыша дворца. Перед домом росла сирень. Она тут росла, еще когда не было дома. А теперь отражалась в стеклах окон. Под сиренью поставили скамеечку. Люди из Правека останавливались там, восхищаясь домом. Никто в окрестности не построил такого красивого дома. Даже прискакал верхом Помещик Попельский и похлопал Павла Божского по плечу. Павел пригласил его на свадьбу.

В воскресенье Михал поехал за Приходским Ксендзом, чтобы освятить дом. Ксендз встал на пороге и огляделся с одобрением.

— Красивый дом построил ты дочери, — сказал он.

Михал пожал плечами.

Наконец начали сносить мебель. Большую ее часть сделал Старый Божский, но была и та, которую привезли на телеге из Келец. Например, большие напольные часы, комнатный буфет и круглый дубовый стол с резными ножками.

У Миси глаза наполнялись грустью, когда она смотрела на пейзаж, окружающий дом. Плоская серая земля, покрытая сухой травой, какая растет на целине. Поэтому Михал накупил для Миси деревьев. И в течение одного дня устроил вокруг дома то, что должно было стать когда-то садом. Яблони, груши, сливы и грецкий орех. В самом центре этого сада он посадил близнецы-коштелы — дерево, родящее плоды, которые искусили Еву.

Время Попугаихи

Стася Божская осталась с отцом одна, после того как мать умерла, сестры вышли замуж, а Павел женился на Мисе.

Тяжело жилось со Старым Божским. Он всегда был недоволен и раздражен. Бывало, приложит ее чем-нибудь тяжелым, если она замешкается с обедом. Стася шла тогда в смородину, садилась в кустах на корточки и плакала. Она старалась плакать тихо, чтобы не разозлить отца еще больше.

Когда Божский узнал от сына, что Михал Небеский купил землю под строительство дома для дочери, он не мог уснуть. Несколькими днями позже он выгреб все свои сбережения и тоже купил участок — рядом с Михаловым.

Он решил построить там дом для Стаси. Долго над этим думал, сидя на крыше дворца. «Почему Небеский может поставить дом дочери, а я, Божский, не могу? — размышлял он. — Почему бы и я не мог построить дом?»

И Божский начал строить дом.

Наметил палкой квадрат на земле и на следующий день начал копать фундамент. Помещик Попельский дал ему отпуск. Это был первый отпуск в жизни Божского. Потом Божский приносил со всей округи большие и маленькие камни и белые куски известняковых скал, которые он ровно укладывал в выкопанных ямах. Это длилось месяц. К Божскому приходил Павел и причитал над выкопанными ямами.

— Что папа делает? Откуда папа возьмет деньги? Пусть лучше папа не выставляет себя на посмешище и не строит у меня под носом какого-то курятника.

— У тебя в голове, что ли, помутилось? Я строю дом твоей сестре.

Павел знал, что не существует способа, чтобы убедить отца, и в конце концов привез ему на подводе доски.

Теперь дома росли почти параллельно. Один был большой и складный, с широкими окнами и просторными комнатами. Другой маленький, припертый к земле, сгорбленный, с крошечными оконцами. Один стоял на открытом пространстве, на фоне леса и Реки. Другой был втиснут в клин между Большаком и Вольской Дорогой, укрытый в смородине и дикой сирени.

Пока Божский был занят строительством дома, Стасе было спокойнее. До полудня она должна была накормить животных, а потом принималась за приготовление обеда. Сначала шла на поле и из песчаной земли выкапывала картошку. Мечтала, что, может быть, найдет клад под кустами: завернутые в тряпку драгоценности или банку с долларами. Когда потом она чистила мелкие картофелины, то представляла себе, что она знахарка, а картофелины это больные люди, которые к ней приходят, она же снимает с них болезни и очищает их тела от всякой гадости. Потом она бросала очищенную картошку в кипяток и представляла себе, что варит эликсир красоты и, когда сама выпьет его, ее жизнь изменится раз и навсегда. Ее увидит на Большаке какой-нибудь врач или адвокат из Келец, осыплет подарками и полюбит, словно принцессу.

Поэтому приготовление обеда длилось так долго.

Воображение себе чего-то — это, в сущности, акт творения, это мост, соединяющий материю и дух. Особенно если это делается часто и интенсивно. Образ тогда трансформируется в каплю материи и присоединяется к потоку жизни. Бывает, что по дороге что-то в нем искажается, изменяется. Но все человеческие мечты, если они достаточно сильны, исполняются. Пусть это и не всегда похоже на то, что человек представлял.

Как-то раз, когда Стася выливала перед домом грязную воду, она увидела незнакомого мужчину. Все было совершенно так, как в ее мечтах. Он подошел к ней и спросил про дорогу на Кельце, и она ответила. Через несколько часов он возвращался и снова встретил Стасю, теперь уже с коромыслом на плечах, помог ей, и они поговорили немного дольше. Он, правда, не был ни врачом, ни адвокатом, а почтовым служащим, который работал на прокладке телефонной линии из Келец в Ташув. Стасе он показался веселым и уверенным. Он договорился сходить с ней на прогулку в среду и на вечеринку в субботу. И удивительно, что он понравился Старому Божскому. Фамилия приезжего была Попуга.

С того дня жизнь Стаси потекла иначе. Стася расцвела. Она бывала в Ешкотлях и делала покупки у Шенбертов, и все видели, как Попуга возил ее на бричке. Осенью тридцать седьмого года Стася забеременела, и на Рождество они поженились. Так она стала Попугаихой. Скромный свадебный прием проходил в единственной комнате только что законченного дома. На другой день Старый Божский поставил поперек комнаты деревянную стену и таким образом разделил дом пополам.

Летом Стася родила сына. Телефонная линия оказалась уже далеко за границами Правека. Попуга объявлялся только по воскресеньям, был уставшим и привередливым. Его раздражали нежности жены, он злился, что так долго нужно ждать обеда. Потом он приезжал лишь в каждое второе воскресенье, а на Всех Святых не появился вовсе. Он говорил, что должен навестить могилы родителей, и Стася ему верила.

Когда она ждала его с рождественским ужином и увидела свое отражение в стекле, которое ночь превратила в зеркало, то вдруг поняла: Попуга ушел навсегда.

Время ангела Миси

Когда Мися родила своего первого ребенка, ангел показал ей Иерусалим.

Мися лежала на кровати в спальне, в белой постели, в запахе выдраенных щелочью полов, отгороженная от солнца репсовыми занавесками в цветочек. Был врач из Ешкотлей с сестрой, и Геновефа, и Павел, который все время стерилизовал приборы, и ангел, которого никто не мог увидеть.

У Миси в голове все путалось. Она была измучена. Боли приходили внезапно, и она не могла с ними справиться. Она проваливалась в сон, в полусон, в грезы наяву. Ей чудилось, что она маленькая, как кофейное зернышко, и падает в воронку кофемолки, огромной, как дворец. Летит в черную пасть и оказывается в шестерне перемалывающей машины. Больно. Ее тело превращается в пыль.

Ангел видел мысли Миси и сочувствовал ее телу, хоть и не понимал, в чем вообще-то заключается боль. Поэтому он на минутку забрал душу Миси в совершенно другое место. Он показал ей Иерусалим.

Мися увидела огромное пространство бледно-желтой пустыни, покрытое волнами, словно оно было в движении. В этом море песка, в пологой низине, лежал город. Он был округлый. Его замыкали стены, имеющие четверо врат. Первые врата были Молочными, вторые Медовыми, третьи Винными, а четвертые — Оливковыми. Из всех врат вела дорога к центру. По первой гнали волов, по второй вели львов, по третьей несли соколов, а по четвертой шли люди. Мися оказалась в центре города, где на мощенном булыжником рынке стоял дом Спасителя. Она встала перед дверьми.

Кто-то постучал изнутри, и удивленная Мися спросила: «Кто там?» — «Это я», — отозвался голос. «Выйди», — сказала она в ответ. Тогда к ней вышел Иисус и прижал ее к груди. Мися почувствовала запах ткани, в которую он был облачен. Она уткнулась в льняную рубаху и ощущала, как горячо она любима. Ее любил Иисус и весь мир.

Но тут ангел Миси, который безустанно следил за всем происходящим, забрал ее из рук Иисуса и бросил обратно в родящее тело. Мися вздохнула и родила сына.

Время Колоски

В пору первого осеннего полнолуния Колоска выкапывала коренья растений — мыльнянки, окопника, кориандра, цикория и алтея. Многие из них росли по берегам прудов в Правеке. Так что Колоска брала дочь, и обе они шли ночью через лес и деревню.

Однажды, проходя Жучиную Горку, они увидели сгорбленную женскую фигуру в окружении собак. Серебряный лунный свет выбелил им всем макушки голов.

Колоска направилась в сторону женщины, ведя за собой Руту. Они подошли к старушке. Собаки заворчали беспокойно.

— Флорентинка, — тихо проговорила Колоска.

Женщина повернула к ним лицо. Ее глаза были выцветшие, будто размытые. Ее лицо напоминало сморщенное яблоко. На худой спине лежала тонкая седая косичка.

Они сели на земле около старушки. Как и она, смотрели в большую, круглую и самодовольную харю луны.

— Она забрала у меня детей, одурманила мужика, а теперь мне помутила рассудок, — пожаловалась Флорентинка.

Колоска тяжело вздохнула и посмотрела в лицо луны.

Одна из собак неожиданно завыла.

— У меня был сон, — произнесла Колоска. — В мои окна постучала луна и сказала: «У тебя нет матери, Колоска, а у твоей дочери нет бабки, ведь так?» — «Так», — ответила я. А она на это: «Есть в деревне хорошая одинокая женщина, которую я когда-то обидела, уже даже и знаю почему. У нее нет ни детей, ни внуков. Иди к ней и скажи, чтобы она меня простила. Я уже стара, и у меня слабый рассудок». Так она сказала. И еще добавила: «Ты найдешь ее на Горке. Там она проклинает меня, когда раз в месяц я показываю миру свой полный лик». Тогда я спросила ее: «Зачем тебе надо, чтобы она тебя простила? На что тебе прощение какого-то человека?» А она мне ответила на это: «Потому что человеческие страдания бороздят темные морщины на моем лице. Когда-нибудь я погасну из-за человеческой боли». Так она мне сказала, вот я и пришла.

Флорентинка заглянула в самые глаза Колоски.

— Это правда?

— Правда. Чистая правда.

— Она хотела, чтобы я простила ее?

— Да.

— И чтобы ты стала моей дочкой, а вот она — внучкой?

— Так луна и сказала.

Флорентинка подняла лицо к небу, и в ее тусклых глазах что-то блеснуло.

— Бабушка, как зовут эту большую собаку? — спросила маленькая Рута.

Флорентинка заморгала.

— Козел.

— Козел?

— Да. Погладь его.

Рута осторожно протянула руку и положила ее на голову пса.

— Это мой кузен. Он очень умный, — сказала Флорентинка, и Колоска увидела, как по ее морщинистым щекам текут слезы.

— Луна это всего лишь маска солнца. Солнце надевает ее, когда выходит ночью приглядеть за миром. У луны короткая память, она не помнит, что было месяц назад. Она все путает. Прости ее, Флорентинка.

Флорентинка глубоко вздохнула.

— Я прощаю ее. И она, и я, мы обе старые, зачем нам ссориться, — сказала она тихо. — Я прощаю тебя, старая дура! — крикнула она в небо.

Колоска засмеялась, и смеялась все громче, так что разбуженные ото сна панове псы вскочили на ноги. Засмеялась и Флорентинка. Она встала и подняла раскрытые руки к небу.

— Я прощаю тебя, луна. Я прощаю тебе все то зло, что ты мне причинила! — закричала она сильным пронзительным голосом.

Вдруг ни с того ни с сего со стороны Черной поднялся ветерок и разметал седые пряди старушки. В одном из домов зажегся свет и какой-то мужской голос закричал:

— Тихо, женщина! Мы хотим спать.

— А и спите себе, спите до смерти! — крикнула ему в ответ Колоска через плечо. — И зачем было на свет рождаться, чтобы теперь спать?

Время Руты

— Не ходи в деревню, накличешь беду, — говорила Колоска дочери. — Иногда я думаю, что они все там пьяные — такие они вялые и медлительные. Оживают только тогда, когда случается что-то плохое.

Но Руту тянуло в Правек. Там была мельница, и мельник с мельничихой, были бедные батраки, был Херубин, который рвал клещами зубы. Бегали дети, такие же как она. По крайней мере, с виду. И были дома с зелеными ставнями, и на заборах сушилось белое белье, которое было самой белой вещью в мире Руты.

Когда они с матерью шли по деревне, Рута чувствовала, что все их разглядывают. Женщины прикрывали глаза от солнца, а мужчины украдкой сплевывали. Мать не обращала внимания, но Рута боялась этих взглядов. Она старалась идти как можно ближе к матери и крепко сжимала ее большую ладонь.

По вечерам, летом, когда плохие люди уже сидели дома и занимались своими делами, Рута любила подойти к деревне и смотреть на серые громады изб и светлый дым из труб. Потом, когда она немного подросла, то осмелела настолько, что тихонько подходила к самым окнам и заглядывала внутрь. У Серафинов всегда были маленькие дети, которые ползали на четвереньках по доскам пола. Рута могла наблюдать за ними часами, смотреть, как они замирают над поленом, пробуют его на язык, вертят в пухлых ручонках. Как кладут в рот разные предметы и сосут их, словно это сахар, или залезают под стол и с изумлением долго разглядывают его деревянное небо.

Наконец люди укладывали своих детей спать, и тогда Рута рассматривала вещи, накопленные ими за годы: кухонная посуда, горшки, столовые приборы, занавески, иконы, часы, коврики на стенах, цветы в горшках, рамки с фотографиями, узорчатые клеенки на столах, покрывала на кроватях, корзинки, все эти мелкие предметы, благодаря которым людские дома становятся неповторимыми. Она знала все предметы в деревне и знала, кому они принадлежат. Белые занавески-сеточки были только у Флорентинки. У Маляков был комплект никелевых столовых приборов. Жена Херубина делала крючком красивые подушки. У Серафинов висел огромный образ Иисуса, проповедующего с лодки. Зеленые покрывала в розах были только у Божских, и потом, когда их дом у самого леса был почти готов, они начали привозить в него настоящие сокровища.

Рута облюбовала себе этот дом. Он был самый большой и самый красивый. У него была покатая крыша с громоотводом и в крыше форточка, у него был настоящий балкон и застекленное крыльцо, был также второй кухонный вход. Рута соорудила себе сиденье в большой сирени и оттуда по вечерам наблюдала за домом Божских. Она видела, как разворачивают новый мягкий ковер в самой большой комнате, чудесный, словно подстилка осеннего леса. Она сидела в сирени, когда вносили большие напольные часы, сердце которых болталось из стороны в сторону, отмеряя время. Часы, значит, должны были быть живым существом, раз шевелились сами по себе. Она видела игрушки маленького мальчика, первого сына Миси, а потом люльку, которую купили для следующего ребенка.

И лишь когда она уже знала каждую вещь, каждый самый маленький предмет в новом доме Божских, она обратила внимание на мальчика такого же, что и она, возраста. Сирень была слишком низкой, и она не могла видеть, что делал мальчик в своей комнате на чердаке. Она знала, что это Изыдор и что он не такой, как другие дети. Она не знала, хорошо это или плохо. У него была большая голова и приоткрытый рот, из которого сочилась на подбородок слюна. Он был высокий и худой, как тростник в пруду.

Однажды вечером Изыдор поймал сидящую в сирени Руту за ногу. Она вырвалась и убежала. Но через несколько дней пришла опять, а он ее ждал. Она устроила ему в ветвях место рядом с собой. Они сидели там целый вечер и не произнесли ни слова. Изыдор смотрел, как живет его новый дом. Он видел людей, которые шевелят губами, а того, что они говорят, не слышно. Увидел их хаотичные перемещения из комнаты в комнату, в кухню, в кладовую. Увидел беззвучный плач Антося.

Руте и Изыдору нравилось вместе молчать на дереве.

Теперь они начали встречаться каждый день. И исчезали прочь с человеческих глаз. Выходили через дыру в заборе на поле Маляка и шли Вольской Дорогой в сторону леса. Рута срывала растения с обочины: рожковое деревце, марь, душица, щавель. Подсовывала их Изыдору под нос, чтобы он понюхал.

— Это можно есть. И это можно есть. Это тоже можно есть.

Они глядели с дороги на Черную — блестящую трещину в самой середине зеленой долины. Потом проходили рыжиковую рощу, темную, пахнущую грибами, и входили в лес.

— Не будем уходить слишком далеко, — протестовал поначалу Изыдор, но потом полностью доверился Руте.

В лесу всегда было тепло и мягко, как в выложенной бархатом коробочке, в которой лежала медаль Михала. Где бы ты ни прилег, лесной пол, усыпанный иголками, легко прогибался и образовывал идеально подходящее телу углубление. Наверху было небо, прослоенное верхушками сосен. Пахло.

У Руты было много разных идей. Они играли в прятки, в салочки, изображали деревья, выкладывали из палочек разные фигуры, иногда маленькие, величиной с ладонь, иногда большие, на целый участок леса. Летом они находили поляны, все желтые от лисичек, и рассматривали степенные грибные семьи.

Рута любила грибы больше, чем растения и животных. Она рассказывала, что настоящее царство грибов укрыто под землей, там, куда никогда не проникает солнце. Она говорила, что на поверхность земли выходят только те грибы, которые приговорены к смерти или в наказание изгнаны из царства. Здесь они гибнут, от солнца, от человеческой руки или затоптанные животными. Настоящая подземная грибница бессмертна.

Осенью глаза Руты становились желтые и пронзительные, как у птицы. Рута охотилась на грибы. Она говорила еще меньше, чем обычно, Изыдору она казалась отсутствующей. Она знала, в каких местах на поверхность земли выходит грибница и где вытягивает свои щупальца в мир. Когда находила белый гриб или подберезовик, ложилась рядом с ним на землю и долго изучала, прежде чем позволить себе сорвать его. Но больше всего любила Рута мухоморы. Она знала все их излюбленные полянки. Больше всего мухоморов было в березовом лесочке по другую сторону Большака. В этом году, когда божественное присутствие ощущалось в целом Правеке особенно явственно, мухоморы появились уже в начале июля и заполонили березовые полянки своими красными шляпками. Рута прыгала между ними, стараясь не повредить их. Потом ложилась на землю и заглядывала им под красные платьица.

— Осторожно, они ядовитые, — предостерегал Изыдор, но Рута смеялась.

Она показывала Изыдору разные мухоморы, не только красные, но и белые, зеленоватые или такие, которые притворялись другими грибами, например шампиньонами.

— Моя мама их ест.

— Ты врешь, они смертельно ядовитые, — обижался Изыдор.

— Моей маме они не приносят вреда. Я тоже смогу их когда-нибудь есть.

— Ладно, ладно. Осторожней с этими белыми. Они хуже всех.

Смелость Руты внушала Изыдору уважение. Но ему было мало рассматривать грибы. Он хотел что-нибудь знать о них. Он нашел в поваренной книге Миси целый раздел, посвященный грибам. На одной странице там были рисунки грибов съедобных, а на другой — несъедобных и ядовитых. В следующий раз он вынес под свитером книгу в лес и показал рисунки Руте. Она не верила.

— Прочитай, что здесь написано, — она показала пальцем подпись под мухомором.

— Аманита мускария. Мухомор красный.

— Откуда ты знаешь, что здесь это написано?

— Складываю буквы.

— Какая это буква?

— А.

— А? И ничего больше? Только А?

— Это Эм.

— Эм.

— А вот это — Эн.

— Научи меня читать, Изек.

Итак, Изыдор учил Руту читать. Сначала по поваренной книге Миси, потом принес старый календарь. Рута быстро схватывала, но ей так же быстро становилось скучно. К осени Изыдор научил Руту почти всему, что знал сам.

Однажды, когда он ждал ее в рыжиковой роще и рассматривал календарь, на белые страницы упала большая тень. Изыдор поднял голову и испугался. За Рутой стояла ее мать. Она была большая и босая.

— Не бойся меня. Я знаю тебя очень хорошо, — сказала она.

Изыдор не откликнулся.

— Ты умный мальчик. — Она села перед ним на колени и дотронулась до его головы. — У тебя доброе сердце. Ты далеко зайдешь в своих странствиях.

Уверенным движением она притянула его к себе и прижала к груди. Изыдора парализовало оцепенение или страх, он перестал думать, словно бы уснул.

Потом мать Руты ушла. Рута ковырялась в земле палкой.

— Она тебя любит. Всегда спрашивает о тебе.

— Спрашивает обо мне?

— Ты даже не знаешь, какая она сильная. Она поднимает большие камни.

— Никакая баба не может быть сильнее мужика. — Изыдор уже очнулся.

— Она знает все тайны.

— Если бы она была такая, как ты говоришь, то вы жили бы не в развалившейся халупе в лесу, а в Ешкотлях около рынка. Она ходила бы в туфлях и платьях, у нее были бы шляпы и кольца. Тогда она и вправду была бы важная.

Рута опустила голову.

— Я тебе покажу кое-что, хотя это тайна.

Они направились за Выдымач, миновали молодой дубняк и шли теперь березовыми перелесками. Изыдор никогда раньше там не был. Наверное, они были очень далеко от дома.

Вдруг Рута остановилась.

— Это здесь.

Изыдор огляделся, удивленный. Вокруг росли березы. Ветер шелестел их тонкими листьями.

— Здесь граница Правека, — сказала Рута и вытянула перед собой руку.

Изыдор не понял.

— Здесь кончается Правек, дальше уже ничего нет.

— Как это — ничего нет? А Воля, а Ташув, а Кельце? Тут где-то должна быть дорога на Кельце.

— Нет никаких Келец, а Воля и Ташув относятся к Правеку. Здесь все заканчивается.

Изыдор засмеялся и крутнулся на пятке.

— Что ты за глупости рассказываешь? Ведь некоторые люди ездят в Кельце. Мой отец ездит в Кельце. Они привезли Мисе мебель из Келец. Павел был в Кельцах. Мой отец был в России.

— Им всем это только чудилось. Они отправляются в дорогу, доходят до границы и здесь замирают. Наверное, им снится, что они едут дальше, что есть Кельце и Россия. Мать показала мне однажды таких окаменевших людей. Они стоят на дороге в Кельце. Они неподвижные, у них открыты глаза, и выглядят они страшно. Словно умерли. Потом, через некоторое время, они просыпаются и возвращаются, а свои сны принимают за воспоминания. Вот так все это выглядит.

— А теперь я тебе что-то покажу! — крикнул Изыдор.

Он отступил на несколько шагов и побежал в сторону места, где, по словам Руты, была граница. Потом вдруг остановился. Сам не зная почему. Что-то здесь было не так. Он вытянул перед собой руки, и кончики пальцев исчезли.

Изыдору казалось, что он раскололся посередине на двух разных мальчиков. Один из них стоял с вытянутыми вперед руками, которым явно не хватало кончиков пальцев. Другой мальчик был рядом и не видел ни первого мальчика, ни тем более отсутствия пальцев. Изыдор был двумя мальчиками одновременно.

— Изыдор, — сказала Рута. — Возвращаемся.

Он очнулся и положил руки в карманы. Его двойственность постепенно исчезла. Они двинулись обратно.

— Эта граница идет сразу за Ташувом, за Волей и за чертой Котушува. Но никто не знает точно. Эта граница может рождать готовых людей, а нам кажется, что они откуда-то приехали. Больше всего меня пугает, что нельзя отсюда выбраться. Словно ты сидишь в горшке.

Изыдор не откликался всю дорогу. И только когда они вошли на Большак, он сказал:

— Можно собрать рюкзак, взять еду и отправиться вдоль границы, чтобы ее исследовать. Может быть, где-то есть дырка.

Рута перепрыгнула через муравейник и повернула назад к лесу.

— Не беспокойся, Изек. Да зачем нам какие-то другие миры?

Изыдор видел, как ее платьице мелькнуло между деревьями, а потом девочка исчезла.

Время Бога

Странно, что вневременной Бог являет себя во времени и его метаморфозах. Если не знаешь, «где» находится Бог — а люди часто задают такие вопросы, — нужно посмотреть на все то, что движется и изменяется, что не умещается в форме, что колеблется и исчезает: на поверхность моря, на танец солнечной короны, на землетрясения, на дрейфование континентов, на таяние снега и пути ледников, на реки, плывущие к морям, на прорастание семян, на ветер, высекающий скалы, на развитие плода в животе матери, на морщины у глаз, на разложение тела в гробу, на созревание вин, на грибы, растущие после дождя.

Бог — в каждом процессе. Бог пульсирует в метаморфозах. Он то есть, то вдруг его стало меньше, а иногда его и вовсе нет. Ибо Бог проявляется даже в том, что его нет.

Люди — которые ведь и сами являются процессом — боятся того, что непостоянно и переменчиво, поэтому они выдумали нечто, чего не существует, — неизменность. И решили: то, что вечно и неизменно, является совершенным. Так они приписали неизменность Богу. И тем самым утратили способность понимать его.

Летом тридцать девятого года Бог был во всем, что вокруг, поэтому происходили вещи необычные и редкие.

В начале времени Бог сотворил все те вещи, которые только возможны, хотя сам он — Бог вещей невозможных, тех, что или не происходят вообще, или происходят очень редко.

Бог явил себя в ягодах величиной со сливу, которые зрели на солнце прямо перед домом Колоски. Колоска сорвала самую спелую, протерла платочком синюю кожицу и в ее отражении увидела другой мир. Небо в нем было темное, почти черное, солнце, подернутое дымкой и далекое, лес выглядел скоплением голых палок, вбитых в землю, а земля, пьяная и шатающаяся, болела от дыр. Люди соскальзывали с нее в черную пропасть. Колоска съела эту зловещую ягоду и почувствовала на языке ее терпкий вкус. Она поняла, что должна сделать запасы на зиму, большие, чем обычно.

Теперь каждое утро Колоска на рассвете вытаскивала Руту из кровати, и они вместе шли в лес и приносили оттуда великие богатства — корзины грибов, лукошки земляники и ягод, молодые лесные орехи, барбарис, черемуху, бруснику, кизил, бузину, боярышник и облепиху. Сушили это целыми днями и с беспокойством смотрели, светит ли солнце так же, как прежде.

Бог беспокоил Колоску и через тело. Он был в ее грудях, которые неожиданным и чудесным образом наполнились молоком. Когда об этом узнали люди, они украдкой приходили к Колоске и подставляли под сосок больные части тела, а она прыскала на них белой струйкой. Молоко вылечило воспаление глаз молодого Красного, бородавки на руках Франека Серафина, чирей у Флорентинки, лишай у еврейского ребенка из Ешкотлей.

Все вылеченные погибли во время войны. Вот как являет себя Бог.

Время Помещика Попельского

Помещику Попельскому Бог явил себя через Игру, которую дал ему маленький раввин. Помещик много раз пытался начать Игру, но ему трудно было понять все эти диковинные рекомендации. Он вытаскивал книжицу и читал инструкцию, пока уже не выучил ее почти наизусть. Чтобы начать Игру, нужно было выбросить единицу, между тем Помещик каждый раз выбрасывал восьмерку. Это противоречило всем законам правдоподобия, и он решил, что его надули. Странный восьмигранный кубик мог быть подделкой. Но, желая играть честно, Помещик должен был ждать до следующего дня, чтобы бросить кубик еще раз, — таковы были правила Игры. И снова ему не удавалось. Это длилось всю весну. Любопытство Помещика давно перешло в нетерпение. Неспокойным летом тридцать девятого года наконец показалась упрямая единица, и Помещик Попельский вздохнул с облегчением. Игра стронулась с места.

Теперь ему нужно было много свободного времени и покоя — Игра поглощала полностью. Она требовала сосредоточенности даже в дневные часы, когда он не играл. Вечерами он закрывался в библиотеке, раскладывал таблицу и подолгу нежил в ладонях восьмигранную кость. Или выполнял рекомендации Игры. Его раздражало, что он тратит столько времени, но уже не мог остановиться.

— Будет война, — говорила ему жена.

— В цивилизованном мире нет войн, — отвечал он.

— В цивилизованном, может, и нет. Но здесь будет война. Пелские выезжают в Америку.

При слове «Америка» Помещик Попельский беспокойно заерзал, но ничто уже не имело того значения, что прежде. До Игры.

В августе Помещик явился на призывной пункт, однако был отклонен по состоянию здоровья. В сентябре слушали радио, пока оно не начало говорить по-немецки. Помещица по ночам закапывала в парке серебро. Помещик целые ночи просиживал над Игрой.

— Они даже не воевали. Вернулись домой. Павел Божский вообще не получил оружия на руки, — плакала Помещица. — Мы проиграли, Феликс.

Он кивал головой в задумчивости.

— Феликс, мы проиграли эту войну!

— Оставь меня в покое, — сказал он и пошел в библиотеку.

Игра ежедневно открывала перед ним что-то новое, что-то, чего он не знал, о чем не подозревал. Как это было возможно?

Одним из первых заданий был сон. Чтобы перейти на следующее поле, Помещик должен был увидеть во сне, что он собака. «Как-то все же это странно», — размышлял он с неудовольствием. Но ложился в постель и думал о собаках и о том, как сам мог быть собакой. В этих картинах он прямо перед тем, как уснуть, представлял себя гончей, которая выслеживает водных птиц и гоняется по пастбищам. Однако ночью его сны делали то, что им вздумается. В них трудно было перестать быть человеком. Определенный прогресс обнаружился в сне о прудах. Помещику Попельскому приснилось, что он оливковый карп. Он плавал в зеленой воде, в которой солнце было лишь расплывчатым пятном света. У него не было жены, не было дворца, ничто ему не принадлежало и ни до чего ему не было дела. Это был прекрасный сон.

В тот день, когда немцы появились у него во дворце, Помещику наконец приснилось под утро, что он собака. Что он бегает по рынку в Ешкотлях и ищет чего-то, сам не зная чего. Выгребает из-под магазина Шенберта какие-то огрызки, объедки и с удовольствием поедает их. Его притягивает запах конского навоза и людские испражнения в кустах. Свежая кровь пахнет, как амброзия.

Помещик проснулся, удивленный. «Это нелепо и нерационально», — подумал он, однако порадовался, что Игра теперь может продолжиться.

Немцы были очень вежливыми. Полковник Гропиус и еще один. Помещик вышел к ним на крыльцо. Старался держаться отстраненно.

— Я Вас понимаю, — прокомментировал его кислую мину капитан Гропиус. — К сожалению, мы стоим тут перед вами как захватчики, оккупанты. И все же мы цивилизованные люди.

Они хотели купить древесину, много древесины. Помещик Попельский сказал, что займется доставкой дерева, хотя в глубине души не собирался отрываться от Игры. На этом весь разговор оккупантов с оккупируемым кончился. Помещик вернулся к Игре. Он радовался, что уже стал собакой и может теперь перейти на другое поле.

На следующую ночь Помещику снилось, что он читает инструкцию Игры. Слова прыгали перед его спящим взглядом, ведь та часть Помещика, которая видела сон, не была скора в чтении.

Второй мир сотворил юный Бог. Он был еще неопытный, поэтому в мире этом все бледное и невыразительное, а вещи гораздо быстрее рассыпаются в прах. Война длится вечно. Люди рождаются, отчаянно любят и вскоре умирают внезапной смертью, которая находится повсюду. И чем больше жизнь приносит им страданий, тем сильнее они хотят жить.


Правек не существует. Он и не возникал, потому что по земле, где кто-нибудь мог заложить его, беспрестанно тянутся с востока на запад орды оголодавших войск. Ничто не имеет названия. Земля дырява от бомб, обе реки, больные и израненные, несут замутившуюся воду, и их трудно отличить одну от другой. Камни рассыпаются в пальцах голодных детей.


В этом мире Каин встретил на поле Авеля и сказал: «Нет ни закона ни судьи! Нет никаких потусторонних миров, никакой награды для праведников и никакого наказания для злодеев. Этот мир не создан в любви, им не правит сочувствие. А иначе как твоя жертва оказалась принята, а моя отвергнута? Что Богу от мертвого ягненка?» Авель ответил: «Моя была принята, потому что я люблю Бога, а твоя отвергнута, потому что ты его ненавидишь. Такие, как ты, вообще не должны жить». И убил Авель Каина.

Время Курта

Курт увидел Правек из грузовика, в котором привезли солдат Вермахта. Для Курта Правек ничем не отличался от других чужих деревень, которые они проезжали в чужой враждебной стране. В свою очередь, эти деревни немногим отличались от тех, что он знал по отпуску. Разве что улицы у них были уже и дома беднее, а еще эти смешные деревянные колченогие заборы и беленые стены. Курт не разбирался в деревнях. Он был родом из большого города и тосковал по городу. В городе он оставил жену и дочку.

Они даже не пробовали устроиться на постой в крестьянских домах. Зареквизировали сад Херубина и начали сооружать себе деревянные бараки. В одном из них должна была быть кухня, которой заведовал Курт. Капитан Гропиус забирал его вездеходом в Ешкотли и во дворец, в Котушув и в окрестные деревни. Они покупали древесину, коров и яйца по очень низким ценам, которые устанавливали сами, или вообще не платили. Тогда Курт видел эту враждебную покоренную страну вблизи, оказывался с ней лицом к лицу. Он видел корзинки с яйцами, выносимые из сарайчиков, со следами куриного помета на кремовой скорлупе, и мрачные неприязненные взгляды крестьянок. Он видел неуклюжих тщедушных коров и удивлялся той нежности, с которой за ними ухаживали. Видел кур, копающихся в кучах навоза, разложенные на крышах яблоки для сушки, круглые хлебы, выпекаемые раз в месяц, босых голубоглазых детей, пищащие голоса которых напоминали ему о дочке. Но все это было чужим. Может, дело в примитивном и резком языке, на котором здесь говорили, может, в чуждости черт их лиц. Временами, когда капитан Гропиус вздыхал, что следовало бы всю эту страну сровнять с землей и на ее месте построить новый порядок, Курту казалось, что капитан прав. Было бы здесь чище и лучше. В следующий раз ему в голову приходила невыносимая мысль, что он должен вернуться домой, оставив в покое эти просторы песчаной земли, этих людей, коров и короба с яйцами. По ночам ему снилось белое и гладкое тело жены, и все в этом сне пахло чем-то родным, безопасным, совсем не так, как здесь.

— Смотри, Курт, — говорил капитан Гропиус, когда они совершали очередную вылазку за припасами. — Смотри, сколько тут рабочей силы, сколько пространства, сколько земли. Посмотри, Курт, на их изобильные реки. Можно было бы поставить водяные электростанции на месте этих примитивных мельниц, протянуть электропровода, построить фабрики, а их заставить наконец работать. Посмотри на них, Курт, не такие уж они и плохие. Я даже люблю славян. А знаешь ли ты, что название этой расы происходит от латинского слова «sclavus» — «слуга»? Это народ, у которого рабство в крови…

Курт слушал его невнимательно. Он тосковал по дому.

Они забирали все, что попадалось под руку. Иногда, когда они входили в избу, у Курта бывало ощущение, что там только что прятали по углам продукты. Капитан Гропиус вынимал тогда пистолет и кричал со злостью:

— Конфискация на нужды Вермахта!

Курт чувствовал себя в такие минуты грабителем.

По вечерам он молился: «Чтобы мне не пришлось идти дальше на восток. Чтобы я мог остаться здесь, а потом той же дорогой вернуться домой. Чтобы война кончилась».

Курт постепенно привыкал к этой чужой земле. Он более или менее знал, где живет какой хозяин, и даже вошел во вкус чудаковатых фамилий, как и здешних карпов. Поскольку он любил животных, то велел относить все кухонные отходы к дому их соседки — старой худой женщины, у которой было больше десятка тощих собак. В конце концов старушка при встрече стала улыбаться ему, беззубо и молчаливо. А еще к Курту приходили дети из последнего нового дома у леса. Мальчик был немного старше девочки. У обоих волосы были светленькие, почти белые, как у его дочки. Девочка поднимала пухлую ручку и невнятно произносила:

— Hajhitla!

Курт давал им конфеты. Солдаты, стоявшие на вахте, улыбались.

В начале сорок третьего года капитана Гропиуса выслали на Восточный фронт. Видимо, он не молился по вечерам. Курт получил повышение, но вовсе не радовался этому. Повышение было сейчас опасным, оно отдаляло от дома. С продовольствием было все труднее, и Курт ежедневно прочесывал с отрядом людей окрестные деревни. Голосом капитана Гропиуса он говорил:

— Конфискация на нужды Вермахта! — и забирал то, что удавалось забрать.

Его люди помогали отделу СС в карательных операциях против евреев из Ешкотлей. Курт надзирал за погрузкой в машины. Ему было не по себе, хоть он и знал, что те поедут в лучшее для них место. Ему было неприятно, когда приходилось искать еврейских беглецов по чердакам и подвалам, гнать ошалелых от страха женщин по лугам, вырывать у них из рук детей. Он приказал в них стрелять, потому что не было другого выхода. И сам стрелял, не увиливал. Евреи не хотели садиться в грузовик, убегали, кричали. Он предпочитал не вспоминать об этом. Ведь это же война. Вечерами он молился: #«Чтобы мне не пришлось отсюда уходить на восток. Чтобы я мог тут продержаться до конца войны. Боже, сделай так, чтобы меня не взяли на Восточный фронт». И Бог выслушивал его молитвы.

Весной сорок четвертого Курт получил приказ перебраться в Котушув, на одну деревню дальше на запад, на одну деревню ближе к дому. Поговаривали, что идут Большевики, хотя Курт не мог в это поверить. Потом, когда они грузились в машины со всем имуществом, Курт пережил русский налет. Бомбардировали немецкие гарнизоны в Ташуве. Несколько бомб ударило по прудам. Одна — в ригу старушки с собаками. Ошалелые собаки разбежались по Горке. Солдаты Курта начали стрелять. Курт не пытался их остановить. Это не они стреляли. Стрелял их страх в чужой стране и тоска по дому. Стрелял их ужас перед смертью. Взбесившиеся от страха собаки бросались на полные грузовики, кусали резиновые шины. Солдаты целились им прямо между глаз. Сила выстрела отбрасывала собачьи тела, и это выглядело так, будто собаки кувыркались. В замедленных сальто они разбрызгивали темную кровь. Курт видел, как из дома выбежала его знакомая старушка и пыталась оттаскивать живых собак, а тех, что были ранены, брала на руки и заносила в сад. Ее серый халат мгновенно покраснел. Она кричала что-то, чего Курт не мог понять. Он должен был, как командир, прекратить эту глупую стрельбу, но им овладела неожиданная мысль, что сейчас он является свидетелем конца света и принадлежит к тем ангелам, которые должны очистить мир от грязи и греха. Ведь что-то должно закончиться, чтобы могло начаться новое. Что это страшно, но так должно быть. Что нет пути к отступлению, что этот мир приговорен к смерти.

Тогда Курт застрелил старушку, которая всегда при встрече улыбалась ему, беззубо и молчаливо.

В Котушуве собиралось войско со всей окрестности. Были заняты все уцелевшие после налетов здания, построен наблюдательный пункт. В задачу Курта теперь входило наблюдение за Правеком. Благодаря этому Курт, несмотря на переезд, по-прежнему оставался в нем.

Теперь он видел Правек с некоторого расстояния, чуть выше линии леса и реки, как поселение с разбросанными домиками. Достаточно подробно видел он и новый дом у леса, в котором жили светловолосые дети.

В конце лета Курт заметил в бинокль Большевиков. Их машины величиной с горошины зловеще двигались в полной тишине. Словно маковые зернышки, из них высыпались несчетные количества солдат. Курту казалось, что это нашествие маленьких смертельно опасных насекомых. Он задрожал.

С августа по январь следующего года несколько раз в день он смотрел на Правек. Он узнал за это время каждое дерево, каждую дорожку, каждый дом. Он видел липы на Большаке и Жучиную Горку, и луга, и лес, и перелески. Он видел, как люди покидали на телегах деревню и исчезали за стеной леса. Он видел одиночных ночных мародеров, похожих издалека на оборотней. Видел, как день за днем, час за часом Большевики собирают все больше живой силы и техники. Иногда обе стороны постреливали, не для того, чтобы нанести друг другу ущерб, — время все же пока не наступило, — а чтобы напоминать о себе.

После наступления темноты он чертил карты, перенося Правек на бумагу. И занимался этим с удовольствием, ведь — странное дело — он начал скучать по Правеку. И даже думал о том, что, когда мир уже очистится от всего этого бардака, он мог бы забрать двух своих женщин и поселиться здесь, разводить карпов, держать мельницу.

Поскольку Бог читал мысли Курта, как карту, и привык выполнять его желания, он позволил ему остаться в Правеке навсегда. Он предназначил для него одну из тех одиночных шальных пуль, о которых говорят, что их носит Бог.

Прежде чем люди из Правека решились хоронить трупы после январской атаки, наступила весна, и поэтому никто не узнал Курта в разлагающихся останках немецкого солдата. Он был похоронен в ольховнике прямо около лугов Ксендза и лежит там до сих пор.

Время Геновефы

Геновефа стирала белое белье в Черной. От холода у нее деревенели руки. Она поднимала их высоко к солнцу. Видела сквозь пальцы Ешкотли. И заметила четыре военных грузовика, которые, миновав часовенку святого Роха, двигались в сторону рынка, а потом исчезли за каштанами у костела. Когда она вновь погрузила руки в воду, то услышала выстрелы. Течением у нее вырвало из рук простыню. Одиночные выстрелы перешли в треск, и у Геновефы забилось сердце. Она бежала по берегу за безвольно плывущим белым полотном, пока оно не исчезло за поворотом реки.

Над Ешкотлями показалось облако дыма. Геновефа беспомощно стояла на месте, откуда было одинаково далеко до дома, до ведра с бельем и до пылающих Ешкотлей. Она подумала о Мисе и детях. У нее пересохло во рту, когда она бежала за ведром.

Ешкотлинская Матерь Божья, Ешкотлинская Матерь Божья… — повторила она несколько раз и с отчаянием посмотрела на костел на другой стороне реки. Он стоял так же, как прежде.

Грузовики въехали на поле. Из одного высыпали солдаты и выстроились в шеренгу. Потом появились следующие машины, покачивая брезентовыми тентами. Из тени каштанов показалась колонна людей. Они бежали, падали и поднимались, тащили с собой какие-то чемоданы, толкали тележки. Солдаты впихивали людей в грузовики. Все это происходило так быстро, что Геновефа не поняла смысла события, свидетелем которого стала. Она поднесла руку к глазам, потому что ее слепило заходящее солнце, и только тогда увидела старого Шлома в расстегнутом халате, светловолосых детей Герцев и Кинделей, пани Шенберт в голубом платье, ее дочь с младенцем на руках и маленького раввина, которого поддерживали за плечи. И увидела Эли, совершенно отчетливо, он держал за руку своего сына. А потом произошло какое-то замешательство, и толпа разорвала шеренгу солдат. Люди разбегались во все стороны, а те, что были уже в грузовиках, выпрыгивали оттуда. Геновефа краем глаза увидела огонь у отверстия дул, и тут же ее оглушил гром автоматных очередей. Фигурка мужчины, с которого она не спускала глаз, зашаталась и упала, так же как и другие, как многие другие. Геновефа выпустила из рук ведро и вошла в реку. Течение теребило ее юбку, подкашивало ноги. Автоматы затихли, словно устали.

Когда Геновефа стояла на другом берегу Черной, один заполненный грузовик уже ехал в сторону дороги. В другой садились люди, в полной тишине. Она видела, как они подавали друг другу руки. Один из солдат одиночными выстрелами добивал лежащих. Тронулся очередной грузовик.

С земли вскочила фигура и пыталась бежать в сторону реки. Геновефа тут же узнала Рахель Шенберт, ровесницу Миси. Она держала на руках младенца. Один из солдат присел на колено и не торопясь целился в девушку. Она неуклюже пыталась петлять. Солдат выстрелил, и Рахель замерла. Несколько секунд качалась, а потом упала. Геновефа смотрела, как солдат подбежал и ногой перевернул ее на спину. Потом выстрелил в белый кулек и вернулся к грузовикам.

Ноги под Геновефой подкосились, так что она должна была стать на колени. Когда грузовики отъехали, она с трудом поднялась и двинулась через луга. Ноги у нее были тяжелыми, каменными, не хотели слушаться. Мокрая юбка тянула к земле.

Эли лежал, уткнувшись в траву. Геновефа впервые за много лет увидела его снова вблизи. Она села около него и уже никогда больше не стояла на собственных ногах.

Время Шенбертов

На следующую ночь Михал разбудил Павла, и они вместе куда-то пошли. Мися уже не могла уснуть. Ей казалось, что она слышит выстрелы, далекие, ничьи, зловещие. Мать лежала на кровати неподвижно, с открытыми глазами. Мися проверяла, дышит ли она.

Под утро мужчины вернулись с какими-то людьми. Отвели их в подвал и заперли.

— Нас всех убьют, — сказала Мися на ухо Павлу, когда он вернулся в постель. — Поставят к стенке, а дом сожгут.

— Это зять Шенберта и его сестра с детьми. Никто больше не уцелел, — ответил он.

Утром Мися спустилась в подвал с едой. Открыла дверь и сказала «здравствуйте». Она увидела их всех: полноватую женщину, мальчика-подростка и девочку. Она не знала их. Но знала зятя Шенберта, мужа Рахели. Он стоял к ней спиной и монотонно бился головой о стену.

— Что с нами будет? — спросила женщина.

— Не знаю, — отозвалась Мися.

Они жили в четвертом, самом темном подвале до Пасхи. Только раз женщина с дочерью вышли наверх, чтобы искупаться. Мися помогала женщине расчесывать длинные черные волосы. Михал спускался к ним каждый вечер с едой и картами местности. На второй день праздника он вывел их ночью на Ташув.

Несколькими днями позже он стоял у забора с соседом Красным. Они говорили о русских, что те как будто бы недалеко. Михал не спрашивал о сыне Красного, который был в партизанском отряде. Об этом не принято было говорить. Уже под конец Красный обернулся и сказал:

— У дороги на Ташув, в бурьяне, лежат какие-то убитые евреи.

Время Михала

Летом сорок четвертого года из Ташува пришли русские. Целый день они тянулись по Большаку. Все было покрыто пылью: их грузовики, танки, пушки, фургоны, винтовки, гимнастерки, волосы и лица. Выглядели они так, словно вышли из-под земли, словно это пробудилось спавшее во владениях Владыки Востока сказочное войско.

Люди вставали вдоль дороги и радостно приветствовали голову колонны. Лица солдат не реагировали. Взгляды равнодушно скользили по лицам приветствующих.

Михал вывез на крыльцо кресло на колесиках, в котором сидела Геновефа.

— Где дети? Михал, забери детей, — повторяла Геновефа невнятно.

Михал вышел за ворота и судорожно схватил Антека и Адельку за руки. У него билось сердце.

Он видел не эту, а ту войну. Снова перед глазами у него были огромные просторы страны, которые он некогда прошагал. Должно быть, это был сон, потому что только во сне все повторяется, словно рефрен. Ему снился тот же самый сон, растянутый, молчаливый, страшный, как колонны войск, как приглушенные болью взрывы.

— Дедушка, когда будет польское войско? — спросила Аделька и подняла вверх флажок, сделанный из палки и тряпок.

Он отнял его у внучки и бросил в сирень, а потом отвел детей домой. Сел на кухне около окна и смотрел на Котушув и Паперню, где все еще стояли немцы. Он понял, что Вольская Дорога стала теперь линией фронта. Именно так.

В кухню зашел Изыдор.

— Папа, иди сюда! Тут какие-то офицеры остановились и хотят поговорить. Иди сюда!

Михал застыл. Он позволил Изыдору свести себя по лестнице наружу. Увидел Мисю, Геновефу, соседей Красных и группку детей со всей деревни. В центре стояла открытая военная машина, в которой сидело двое мужчин. Третий разговаривал с Павлом. Павел, как обычно, делал вид, что все понимает. Когда он увидел тестя, то оживился:

— Это наш отец. Он знает ваш язык. Он воевал в вашей армии.

— В нашей армии? — удивился русский.

Михал увидел его лицо, и ему сделалось жарко. Сердце билось у него где-то в горле. Он знал, что должен сейчас что-нибудь сказать, но его язык замер. Он поворачивал его во рту, словно горячую картофелину. Пытался сложить с его помощью какое-нибудь слово, хотя бы самое простое, но ничего не мог, забыл.

Молодой сержант рассматривал его с любопытством. В раскосых глазах появился блеск радости.

— Ну, отец, что с вами? Что с вами?

У Михала было впечатление, что все это: этот солдат с раскосыми глазами, эта дорога, эти колонны запыленных солдат, — что все это уже когда-то происходило, что уже происходило когда-то даже это «что с вами», сказанное по-русски. Ему показалось, что время завертело кофемолку. Его охватил ужас.

— Меня зовут Михаил Юзефович Небеский, — сказал он дрожащим голосом.

Время Изыдора

Этого молодого сержанта звали Иван Мукта. Он был ординарцем угрюмого лейтенанта с красными глазами.

— Ваш дом понравился лейтенанту. Будем квартироваться, — говорил он, посмеиваясь, и заносил в дом вещи лейтенанта. И строил при этом мины, которые смешили детей, но только не Изыдора.

Изыдор внимательно его разглядывал и думал, что вот видит он кого-то действительно чужого. Немцы, хоть они и плохие, были похожи на людей из Правека. Если бы не форма, то нельзя было бы отличить. Так же и евреи из Ешкотлей, может, кожа у них немножко загорелее и глаза темнее. А Иван Мукта был другой, не похожий ни на кого. Его лицо было круглым и широким, странного цвета — как если смотреть в воду Черной в солнечный день. Волосы Ивана временами казались синими, а рот напоминал тутовые ягоды. Страннее всего были глаза — узкие, как щелочки, спрятанные под длинными веками, черные и пронзительные. И никто, пожалуй, не знал, что они выражают. Изыдору трудно было в них смотреть.

Иван Мукта разместил своего лейтенанта в самой большой и самой красивой комнате на первом этаже, там, где стояли часы.

Изыдор нашел способ, чтобы наблюдать за русским, — он взбирался на куст сирени и оттуда заглядывал в комнату. Угрюмый лейтенант смотрел в разложенные на столе карты или сидел, наклонившись над тарелкой.

Зато Иван Мукта был повсюду. Подав лейтенанту завтрак и вычистив ему ботинки, он принимался помогать Мисе на кухне: рубил дрова, выносил корм курам, рвал смородину для компота, развлекал Адельку, набирал воду из колодца.

— Это очень мило с вашей стороны, пане Иван, но я могу справиться сама, — говорила Мися поначалу, но потом, видно, это стало ей нравиться.

В течение нескольких первых недель Иван Мукта научился говорить по-польски.

Самой главной задачей Изыдора стало не спускать Ивана Мукту с глаз. Он наблюдал за ним постоянно и боялся, что русский, потерянный из виду, будет представлять смертельную угрозу. А еще его нервировали заигрывания Ивана с Мисей. Жизнь его сестры была в опасности, так что Изыдор искал повод, чтобы находиться на кухне. Иногда Иван Мукта пытался заговорить с Изыдором, но мальчик бывал этим так взволнован, что пускал слюни и заикался с удвоенной энергией.

— Он таким родился, — вздыхала Мися.

Иван Мукта любил сидеть за столом и пить чай в больших количествах. Он приносил с собой сахар — или песок, или грязноватые комочки, которые держал во рту и запивал чаем. Именно тогда он рассказывал самые интересные истории. Изыдор всем своим поведением демонстрировал равнодушие, хотя, с другой стороны, русский рассказывал такие интересные вещи… Изыдор должен был делать вид, что у него на кухне какие-то важные дела. Трудно целый час пить воду или подбрасывать дрова в печку. Бесконечно догадливая Мися подсовывала брату миску с картофелинами, а в руку вкладывала нож. Как-то Изыдор набрал в легкие воздуха и неожиданно выдавил из себя:

— Русские говорят, что Бога нет.

Иван Мукта отставил стакан и посмотрел на Изыдора этими своими непроницаемыми глазами.

— Не в том дело, есть Бог или нет. Все не так. Верить или не верить — вот в чем вопрос.

— Я верю, что есть, — сказал Изыдор и храбро выставил вперед подбородок. — Если он есть, мне зачтется, что я верю. Если его нет, то мне ведь ничего не стоит верить.

— Правильно рассуждаешь, — похвалил его Иван Мукта. — Но это не совсем так, что вера ничего не стоит.

Мися кашлянула и стала быстро размешивать суп деревянной ложкой.

— А вы? Что вы думаете? Есть Бог или нет его?

— Значит, так. — Иван растопырил пальцы прямо перед лицом Изыдора, и мальчику показалось, что Иван подмигнул одним глазом. Он загнул первый палец:

— Или Бог есть и был, или, — добавился второй палец, — Бога нет и не было. Или же, — третий палец загнулся, — Бог был, но его больше нет. Ну и наконец, — тут он пихнул Изыдора кулаком с четырьмя загнутыми пальцами, — Бога еще нет и он только должен появиться.

— Изек, сходи за дровами.

Такой тон появлялся у Миси, когда мужчины начинали рассказывать неприличные анекдоты.

Изыдор пошел и все время думал об Иване Мукте. О том, что Иван Мукта, наверное, мог бы еще много чего рассказать.

Через несколько дней ему наконец удалось поймать Ивана совсем одного. Тот сидел на скамейке перед домом и чистил ружье.

— А как оно там, где ты живешь? — отважно спросил Изыдор.

— Точно так же, как здесь. Только леса нет. Есть одна река, но очень большая и очень далеко.

Изыдор не стал развивать эту тему.

— Ты старый или молодой? Мы не можем отгадать, сколько тебе лет.

— Сколько есть, все мои.

— А может тебе быть, например, семьдесят лет?

Иван рассмеялся и отложил винтовку. Не ответил.

— Иван, как ты думаешь, может ли быть так, чтобы Бога вообще не было? Тогда откуда все это взялось?

Иван скрутил папироску, а потом затянулся, прищурившись.

— Посмотри вокруг. Что ты видишь?

— Вижу дорогу, а за ней поле и сливы, и траву между ними… — Изыдор вопросительно посмотрел на русского. — … А дальше лес, и там наверняка грибы, только их отсюда не видно… И еще я вижу небо, снизу голубое, а сверху белое и кудрявое.

— И где же этот Бог?

— Он невидимый. Он внутри. Он руководит и управляет всем этим, устанавливает законы, все друг к другу подлаживает…

— Ладно, Изыдор. Я знаю, что ты умный, хоть по тебе и не скажешь. Знаю, что у тебя есть воображение. — Иван понизил голос и начал говорить очень медленно: — Теперь представь себе, что нет никакого Бога, как ты говоришь, внутри. Что никто ни за чем не следит, что весь мир — это одна большая куча мала или, еще хуже, какая-то машина, испорченная сенокосилка, которая работает только с разгону…

Изыдор еще раз попробовал посмотреть, как велел ему Иван Мукта. Напряг весь свой ум и широко открыл глаза, так что они даже начали слезиться. Тогда на короткий миг он увидел все совершенно по-другому. Повсюду простиралось пространство, пустое и бесконечное. Все, что существовало в этом мертвом пространстве, все, что жило, было беспомощным и одиноким. События происходили по случайности, а когда случайность не срабатывала, появлялся механический закон. Ритмичная машина природы. Поршни и зубчатые колеса истории. Закономерности, которые трухлели изнутри и рассыпались в прах. Везде царили холод и тоска. Каждая тварь стремилась прижаться к чему-нибудь, к чему-нибудь прильнуть, к вещам, друг к другу, но получались от этого только страдание и отчаяние.

Характерным свойством того, что увидел Изыдор, была временность. Под красочной внешней оболочкой все объединялось в распаде, гниении и разрушении.

Время Ивана Мукты

Иван Мукта показал Изыдору все самое важное.

Начал с того, что показал ему мир без Бога.

Потом отвел его в лес, где хоронили расстрелянных немцами партизан. Многих из этих мужчин Изыдор знал. Потом у него была сильная горячка, и он лежал в холодной спальне на кровати сестры. Мися не хотела пускать к нему Ивана Мукту.

— Вам доставляет удовольствие показывать ему все эти страшные вещи. Но ведь он еще ребенок.

Но в конце концов она разрешила Ивану сесть у кровати больного. В ногах он положил ружье.

— Иван, расскажи мне о смерти и о том, что бывает после смерти. И скажи, есть ли у меня бессмертная душа, которая никогда не умрет, — попросил Изыдор.

— В тебе есть маленькая искорка, которая никогда не погаснет. И у меня тоже есть.

— У всех она есть? И у немцев?

— У всех. А теперь спи. Когда выздоровеешь, я возьму тебя к нам, в лес.

— Ну, пора уже вам идти, — сказала Мися, заглядывая из кухни.

Когда Изыдор выздоровел, Иван исполнил обещание и взял мальчика с собой в расположение русской части в лесу. А еще он разрешил ему смотреть в свой бинокль на немцев в Котушуве. Изыдор удивлялся, что немцы в нем ничем не отличались от русских. У них был тот же цвет формы, те же окопы и те же каски. Теперь он и вовсе не мог понять, почему в Ивана стреляли, когда тот носил в своем кожаном планшете приказы от хмурого лейтенанта. Стреляли и в Изыдора, когда он сопровождал Мукту. Изыдор должен был пообещать, что никому об этом не расскажет. Если бы отец узнал, он задал бы ему хорошую трепку.

Иван Мукта показал Изыдору еще кое-что, о чем Изыдор не мог никому рассказать. Не потому, что нельзя было, что Иван запретил, а потому что воспоминание об этом вызывало в нем беспокойство и стыд. И то и другое было слишком большим, чтобы рассказывать, но не слишком большим, чтобы об этом не думать.

— Все соединяется одно с другим. Так было всегда. Потребность соединения — самая сильная из всех. Достаточно посмотреть вокруг.

Он присел на дорожке, по которой они шли, и показал пальцем на двух соединенных брюшками насекомых.

— Это инстинкт, то есть что-то, с чем невозможно совладать.

Вдруг Иван Мукта расстегнул штаны и потряс гениталиями.

— А это инструмент соединения. Он подходит к дырочке между ногами женщины, потому что в мире существует порядок. Каждая вещь подходит к какой-то другой.

Изыдор сделался красным, как свекла. Он не знал, что сказать. Опустил глаза на дорожку. Они вышли на поле за Горкой, куда уже не долетали пули немцев. Около заброшенных строений паслась коза.

— Когда женщин мало, вот как сейчас, инструмент подходит к руке, задам других солдат, ямке, выкопанной в земле, к разным животным. Стой тут и смотри, — быстро сказал Иван Мукта и отдал Изыдору шапку и планшет. Он подбежал к козе, перекинул ружье на спину и спустил штаны.

Изыдор увидел, как Иван прижался к заду козы и начал ритмично шевелить бедрами. Чем быстрее становились движения Ивана, тем более неподвижным был Изыдор.

Когда Иван вернулся за шапкой и планшетом, Изыдор плакал.

— Почему ты плачешь? Козу жалко?

— Я хочу вернуться домой.

— Это понятно. Иди! Каждый хочет вернуться домой.

Мальчик повернулся и побежал в лес. Иван Мукта вытер ладонью вспотевший лоб, надел шапку и, грустно посвистывая, пошел дальше.

Время Руты

Колоска боялась людей в лесу. Она наблюдала за ними из укрытия, когда они нарушали лесной покой своим чужеземным лопотаньем. У них была грубая одежда, которую они не снимали даже в жару. Они тащили с собой оружие. Они еще не добрались до Выдымача, но она предчувствовала, что это рано или поздно произойдет. Она знала, что они выслеживают друг друга, чтобы убивать, и задумывалась, куда бы они с Рутой могли убежать от них. Часто они оставались на ночь у Флорентинки, но в деревне Колоска чувствовала себя неспокойно. По ночам ей снилось, что небо — это металлическая крышка, которую никто не может поднять.

Колоска давно не была в Правеке и не знала, что Вольская Дорога стала границей между русскими и немцами. Она не знала, что Курт застрелил Флорентинку, а колеса военных автомобилей и винтовки убили ее собак. Она копала убежище под домом, чтобы им обеим было где спрятаться, когда придут мужчины в форме. Она слишком увлеклась копанием убежища. Потеряла осторожность. Позволила Руте одной идти в деревню. Собрала ей корзинку с ежевикой и краденной с поля картошкой. Только когда Рута ушла, Колоска поняла, что совершила страшную ошибку.

От Выдымача до деревни, до дома Флорентинки, Рута шла своим обычным маршрутом. Через Паперню, а потом Вольской Дорогой, бегущей краем леса. В ивовой корзинке она несла еду для старой. Она должна была привести от Флорентинки собаку, которая предупреждала бы их о появлении людей. Мать сказала Руте, что, как только она увидит какого-нибудь человека, не важно, будет ли это кто-то из Правека или чужак, она должна войти в лес и убежать.

Рута думала о собаке, когда увидела человека, писающего на дерево. Она остановилась и медленно начала отступать. Тогда кто-то очень сильный схватил ее сзади за плечи и больно их вывернул. Тот, который писал, подбежал к ней и ударил по лицу так сильно, что Рута обмякла и упала на землю. Мужчины отложили ружья и насиловали ее. Сначала один, потом другой, а потом пришел еще третий.

Рута лежала на Вольской дороге, которая была границей между немцами и русскими. Около нее лежала корзинка с ежевикой и картошкой. Так ее нашел другой патруль. Теперь у мужчин форма была другого оттенка. Они по очереди ложились на Руту и по очереди давали друг другу подержать ружье. Потом, стоя над ней, курили. Они забрали корзинку и еду.

Колоска нашла Руту слишком поздно. Платьице девочки было задрано до самого подбородка, а тело искалечено. Живот и бедра были красными от крови, и на эту кровь слетались мухи. Она была без сознания.

Мать взяла ее на руки и отнесла к яме, которую копала под домом. Она положила девочку на листьях лопуха — их запах напоминал ей тот день, когда умер ее первый ребенок. Легла рядом и вслушивалась в ее дыхание. Потом встала и дрожащими руками стала готовить смесь из трав. Запахло дягилем.

Время Миси

В какой-то из дней августа русские сказали Михалу, чтобы он забрал всех людей из Правека и отвел в лес. Они сказали, что Правек со дня на день окажется на линии фронта.

Он сделал так, как они хотели. Ходил по всем избам и повторял:

— Со дня на день Правек окажется на линии фронта.

По инерции зашел и в дом Флорентинки, и только когда увидел пустые собачьи миски, вспомнил, что Флорентинки уже нет.

— А что будет с вами? — спросил он Ивана Мукту.

— Мы на войне. Этот фронт — для нас.

— Моя жена больна. Она не ходит. Мы оба останемся.

Иван Мукта пожал плечами.

На подводе сидели Мися и Попугаиха. Они прижимали к себе детей. У Миси глаза были вспухшие от слез.

— Папа, поедемте с нами. Прошу тебя. Пожалуйста.

— Мы будем присматривать за домом. Ничего не случится. Я и худшие вещи пережил.

Одну корову оставили Михалу, одну привязали к телеге. Изыдор вывел остальных из коровника и снял у них с шей веревки. Они не хотели идти, поэтому Павел поднял с земли палку и бил их по задам. Тогда Иван Мукта свистнул протяжно, и перепуганные коровы двинулись рысцой через участок Стаси Попугаихи в поля. Их было видно потом с подводы, как они стоят, одуревшие от нежданной свободы. Мися плакала всю дорогу.

С Большака телега съехала в лес, и ее колеса вписались в колеи, проложенные телегами тех, кто проехал раньше. Мися шла за телегой и вела детей. У дороги росло множество лисичек и маслят. Она то и дело останавливалась, приседала и выдергивала грибы из земли вместе со мхом и дерном.

— Нужно оставлять ножку, кусочек ножки в земле, — беспокоился Изыдор. — Иначе они никогда уже не вырастут.

— И пусть не растут, — сказала Мися.

Ночи были теплые, поэтому спали на земле, на взятых из дома стеганых одеялах. Мужчины целыми днями рыли землянки, рубили деревья. Женщины, как и в деревне, готовили, одалживая друг другу соль для картошки.

Божские устроились между большими соснами. И на их ветвях сушили пеленки. Около Божских разместились сестры Маляк. Муж младшей ушел в Армию Крайову. А старшей — в партизаны. Павел с Изыдором построили для женщин землянку.

Совсем не договариваясь между собой, люди разместились в точности так, как жили в Правеке. Даже оставили пустое место между Красным и Херубином. В Правеке там стоит дом Флорентинки.

Как-то в начале сентября в это лесное поселение пришла Колоска со своей дочерью. Было видно, что девочка больна. Она еле волочила ноги. Вся в синяках и с сильной горячкой. Павел Божский, который выполнял в лесу обязанности врача, подошел к ним со своей сумкой, в которой были йод, бинты, таблетки от поноса и сульфамидная присыпка, но Колоска не позволила ему приблизиться к дочери. Она попросила у женщин горячую воду и заварила ею травы. Мися дала им шерстяное одеяло. Похоже было на то, что Колоска хочет остаться с ними, поэтому мужчины смастерили ей домик в земле.

Вечером, когда лес умолкал, все сидели у скудных костерков и прислушивались. Иногда ночь озарялась, словно где-то неподалеку бушевала гроза. Потом они слышали приглушенный лесом низкий, страшный гул.

Случались смельчаки, которые ходили в деревню. За картошкой, дозревающей в огородах, за мукой или просто потому, что не могли вынести жизни в неопределенности. Чаще всего ходила старая Серафиниха, которая уже не боялась за свою жизнь. Иногда с ней шла какая-нибудь из снох, это от одной из них Мися услышала:

— У тебя нет больше дома. Осталась только куча щебня.

Время Злого Человека

С тех пор как люди из Правека сбежали в лес и жили там в выкопанных землянках, Злой Человек не мог найти себе в лесу места. Люди пролезали везде, в каждый перелесок, на каждую полянку. Копали торф, искали грибы и орехи. Отходили в сторонку за наспех сооруженный лагерь, чтобы оправиться прямо на куст земляники или на свежую траву. В более теплые вечера он слышал, как они совокуплялись в кустах. С удивлением он смотрел, какие никудышные они строили укрытия и сколько у них это занимало времени.

Теперь он наблюдал за ними целыми днями, и чем больше на них смотрел, тем больше боялся и ненавидел. Они были шумные и неестественные. Без остановки шевелили своими ртами и выбрасывали из себя звуки, которые не имели никакого смысла, которые не были ни плачем, ни криком, ни урчанием удовольствия. Их речь ничего не означала. Везде они оставляли после себя следы и запахи. Они были бесстыдные и неосторожные. Когда пришли эти ужасные громыхания, а ночью небо окрашивалось красным, они впадали в панику и отчаяние, не знали куда бежать и где укрыться. Он чувствовал их страх. Они воняли, словно крыса, попавшая в ловушку Злого Человека.

Запахи, окружавшие их, раздражали Злого Человека. Правда, среди них были и приятные, хоть и незнакомые: запах жареного мяса, вареной картошки, молока, кожухов и шуб, запах кофе из цикория, пепла и ржаных зернышек. Были также запахи страшные, не животные, чисто людские: мыла, карболки, щелочи, бумаги, оружия, смазки и серы.

Злой Человек встал однажды на краю леса и посмотрел на деревню. Она была пустая, остывшая, как падаль. У некоторых домов были разорены крыши, у некоторых выбиты стекла. В деревне не было ни птиц, ни собак. Ничего. Такой вид понравился Злому Человеку. Раз люди вошли в его лес, Злой Человек вошел в их деревню.

Время Игры

В книжице «Ignis fatuus, или Поучительная игра для одного игрока» описание Третьего Мира начинается так:

Между Землей и Небом существует Восемь Миров. Они неподвижно висят в пространстве, как проветривающиеся перины.


Третий Мир Бог сотворил очень давно. Он начал с морей и вулканов, а закончил растениями и животными. Но поскольку в акте творения нет ничего возвышенного, только труд и еще раз труд, Бог устал и потерял охоту. Свежий мир показался Ему скучным. Животные не понимали его гармонии, не восхищались им, не восхваляли Бога. Ели и размножались. Не спрашивали у Бога, зачем Он сделал небо голубым, а воду мокрой. Еж не удивлялся своим колючкам, а лев своим зубам, птицы не задумывались о своих крыльях.


Такой мир существовал очень долго и смертельно наскучил Богу. Сошел тогда Бог на землю и каждому встреченному животному насильно давал пальцы, руки, лицо, тонкую кожу, разум и способность удивляться — превращал животных в людей. Но животные вовсе не хотели быть превращенными в людей, потому что люди казались им страшными, как монстры, как чудовища. Поэтому они сговорились, поймали Бога и утопили Его. Так оно и осталось.


В Третьем Мире нет ни Бога, ни людей.

Время Миси

Мися надела на себя две юбки, два свитера, голову окутала платком. Тихо, чтобы никого не разбудить, выкралась из землянки. Лес приглушал монотонную канонаду далеких орудий. Она взяла рюкзак и уже собралась было двинуться в дорогу, как увидела Адельку. Малышка подошла к ней.

— Я иду с тобой.

Мися рассердилась:

— Возвращайся в землянку. Марш. Я скоро приду.

Аделька судорожно вцепилась в ее юбку и начала плакать. Мися заколебалась. Потом вернулась в землянку за кожушком дочери.

Когда они стояли на краю леса, то думали, что увидят Правек. Но Правека не было. На фоне темного неба не видно было ни малейшей струйки дыма, не горели огни, не лаяли собаки. Только на западе, где-то над Котушувом, низкие тучи мигали коричневым светом. Мися задрожала, и ей вспомнился какой-то давний сон, в котором именно так и было. «Я сплю, — подумала она. — Я лежу на нарах в землянке. Я никуда не пошла. Мне это снится». А потом она подумала, что, наверное, уснула еще раньше. Ей показалось, что она лежит на своей новой двойной кровати, а рядом спит Павел. Нет никакой войны. Ей снится длинный кошмар, про немцев, про русских, про фронт, лес и землянки. Это помогло — Мися перестала бояться и вышла на Большак. Мокрые камни на дороге захрустели под ее туфлями. Тогда Мися подумала с надеждой, что уснула еще раньше. Что ее утомило монотонное вертение ручки кофемолки и она уснула на скамейке перед мельницей. Ей совсем мало лет, и сейчас ей снится детский сон о взрослой жизни и войне.

— Я хочу проснуться, — сказала она громко.

Аделька посмотрела на нее удивленно, и Мися поняла, что ни один ребенок не мог бы увидеть во сне расстрела евреев, смерти Флорентинки, партизан, того, что сделали с Рутой, бомбардировок, брошенных домов, паралича матери.

Она посмотрела наверх: небо было словно донышко консервной банки, в которой Бог запер людей.

Они проходили мимо чего-то темного, и Мися догадалась, что это их рига. Сошла на обочину и вытянула руку в темноту. Дотронулась до шершавых досок забора. Услышала какие-то неразборчивые звуки, странные и приглушенные.

— Кто-то играет на гармошке, — сказала Аделька.

Они встали перед калиткой, и у Миси сильно заколотилось сердце. Ее дом стоял, она чувствовала это, хоть и не видела его. Чувствовала перед собой его мощный квадратный массив, чувствовала его тяжесть и то, как он заполнял пространство. Она на ощупь отворила калитку и взошла на крыльцо.

Музыка доносилась изнутри. Дверь с крыльца в прихожую была забита досками, как ее и оставили. Тогда они пошли к кухонному входу. Музыка стала отчетливой. Кто-то играл на гармошке плясовую. Мися перекрестилась, крепко взяла Адельку за руку и открыла дверь.

Музыка смолкла. Она увидела свою кухню, погруженную в темноту и дым. На окнах висели одеяла. За столом, у стен, даже на буфете сидели солдаты. Один из них вдруг нацелил на нее ружье. Мися медленно подняла руки.

Из-за стола встал хмурый лейтенант. Потянулся за ее руками, опустил их и потряс в приветствии.

— Это наша помещица, — сказал он, и Мися сделала неловкий реверанс.

Среди солдат сидел и Иван Мукта. Его голова была перебинтована. От него Мися узнала, что ее родители живут с коровой на мельнице. Больше в Правеке нет уже никого. Иван проводил Мисю наверх и открыл перед ней дверь в южную комнату. Мися увидела перед собой холодное ночное небо. Южная комната больше не существовала, но это показалось ей удивительно неважным. Раз она уже готова была потерять целый дом, что теперь значит потеря одной комнаты!

— Пани Мися, — сказал Иван Мукта на лестнице, — вы должны забрать отсюда своих родителей и спрятаться в лесу. Сразу после ваших праздников фронт сдвинется. Будет страшный бой. Не говорите об этом никому. Это военная тайна.

— Спасибо, — сказала Мися, и лишь через минуту до нее дошел весь ужас этих слов. — Боже, что с нами будет? Как мы выживем зимой в лесу? Зачем нужна эта война, скажите, Иван? Кто ее ведет? Зачем вы сами идете на эту резню и других убиваете?

Иван Мукта посмотрел на нее грустно и не ответил.

Мися раздала слегка подвыпившим солдатам ножи для чистки картошки. Принесла спрятанный в подвале смалец и нажарила большую миску хрустящей картофельной соломки. Они не знали такого блюда. Смотрели сначала недоверчиво, пока не начали есть, с возрастающим аппетитом.

— Они не верят, что это картошка! — объяснил Иван Мукта.

На столе появились новые бутылки водки. Заиграла гармонь. Мися положила Адельку спать под лестницей, там ей казалось безопаснее всего.

Присутствие женщины раззадорило солдат. Они стали плясать, сначала на полу, потом на столе. Остальные хлопали в такт музыки. Водка лилась рекой, людей охватило какое-то внезапное безумие: они топали, покрикивали, стучали ружьями об пол. И тут ясноглазый молодой офицер вытащил из кобуры пистолет и несколько раз выстрелил в потолок. Штукатурка посыпалась в стаканы. Оглушенная Мися закрыла голову руками. Внезапно сделалось тихо, и Мися услышала саму себя, свой крик. Из-под лестницы ей вторил испуганный плач ребенка.

Хмурый лейтенант рявкнул на ясноглазого, схватившись за кобуру пистолета. Иван Мукта присел перед Мисей на корточки.

— Вы не бойтесь, пани Мися. Это только забавы такие.

Мисе уступили целую комнату. Она дважды проверила, заперла ли дверь на ключ.

Утром, когда шла на мельницу, к ней подошел ясноглазый офицер и говорил какие-то извинения. Показал обручальное кольцо на пальце, какие-то документы. Как всегда, неизвестно откуда появился Иван Мукта.

— У него жена и ребенок в Москве. Очень извиняюсь за вчерашний вечер. Это все от волнения, его лихорадит.

Мися не знала, что сделать. Во внезапном порыве она подошла к мужчине и обняла его. Его мундир пах землей.

— Иван, попробуйте не дать себя убить, — сказала она на прощание Мукте.

Он покачал головой и улыбнулся. Его глаза были сейчас, как две темные полоски.

— Такие, как я, не гибнут.

Мися улыбнулась.

— Ну, значит, до свидания, — сказала она.

Время Михала

Они жили на кухне вместе с коровой. Михал устроил ей лежанку за дверью, там, где всегда стояли ведра с водой. Днем он отправлялся к ригам за сеном, потом кормил корову и выносил из-под нее навоз. Геновефа смотрела на него с кресла. Два раза в день он брал ведро, садился на табуретку и доил животное, как умел. Молока было мало. Как раз столько, сколько нужно для двоих. Из этого молока Михал собирал сметану, чтобы как-нибудь отнести ее детям в лес.

День проходил быстро, словно был хворый и ему не хватало сил полностью развернуться. Темнело рано, так что оба сидели у стола, на котором теплилась керосиновая лампа. Окна они занавесили рогожками. Михал разжигал огонь под плитой и открывал дверцы — пламя подбадривало. Геновефа просила, чтобы он повернул ее к огню.

— Я не могу пошевелиться. Я умерла еще при жизни. Я для тебя страшная обуза, которую ты не заслужил, — говорила она иногда похоронным голосом, выходящим откуда-то из глубины живота.

Михал успокаивал ее:

— Я люблю за тобой ухаживать.

Вечером он сажал ее на ночной горшок, мыл и переносил на кровать. Распрямлял ей руки и ноги. Ему казалось, что она на него смотрит из глубины тела, словно ее там захлопнули. Ночью она шептала: «Обними меня».

Они вместе слышали отзвуки орудий, чаще всего где-то под Котушувом, но иногда все дрожало, и тогда они знали, что снаряд ударил в Правек. По ночам до них доносились какие-то странные звуки: чавканье, бормотанье, а потом быстрые шаги, человека или зверя. Михал боялся, но не хотел этого показывать. Когда его сердце начинало биться слишком сильно, он переворачивался на бок.

Потом за ними пришли Мися и Аделька. Михал уже не настаивал на том, чтобы остаться. Мельница мира остановилась, испортился ее механизм. Они брели по снегу Большаком к лесу.

— Дай мне еще раз посмотреть на Правек, — попросила Геновефа, но Михал сделал вид, что не слышит ее.

Время Водяного Оляпки

Водяной Оляпка очнулся и выглянул на поверхность мира. Он увидел, что мир дрожит — воздух проплывал мимо большими потоками, клубился и взвивался в небо. Вода волновалась и мутилась, в нее ударяли жар и огонь. То, что было наверху, оказалось теперь внизу, а то, что было внизу, рвалось вверх.

Водяного обуяло любопытство и жажда деятельности. Он попробовал свои силы, собрав с реки клубы тумана и дыма. Серая туча двигалась сейчас за ним Вольской Дорогой к деревне.

Около забора Божских он увидел отощавшую собаку. Наклонился к ней безо всякого умысла. Собака заскулила испуганно, поджала хвост и убежала. Это разозлило Водяного Оляпку, он сгустил облако тумана и дыма над садом и хотел запустить его в трубы, как делал это обычно, но сейчас трубы не были теплыми. Оляпка обошел дом Серафинов и уже знал, что там никого нет. Никого не было в Правеке. В воздухе лопался звук болтающихся на ветру ворот риги.

Водяному Оляпке очень хотелось порезвиться, подвигаться среди человечьей утвари, чтобы мир отреагировал на его присутствие. Ему хотелось перемещать воздух, останавливать ветер на своем мглистом теле, играть формой воды, морочить и пугать людей, полошить животных. Но резкие движения воздуха утихли, и все сделалось пустым и беззвучным.

Он замер на мгновение и почуял где-то в лесу это разливающееся бесполезное тепло, какое выделяют люди. Он обрадовался и закружился. Повернул обратно на Вольскую Дорогу и снова напугал все ту же собаку. По небу ползли низкие тучи, это придавало Водяному сил. Солнца еще не было.

Прямо у леса что-то остановило его. Непонятно что. Он заколебался, а потом свернул к реке, не на ксендзовы луга, а дальше, на Паперню.

Редкий сосновый лес был поломан и дымился. В земле зияли огромные дыры. Вчера, должно быть, туда пришел конец света. В высокой траве лежали сотни стынущих человеческих тел. Кровь красными испарениями поднималась в серое небо, пока восток не начал окрашиваться в карминный оттенок.

Водяной заметил какое-то движение в этой мертвечине. Солнце вырвалось из плена горизонта и начало освобождать души из мертвых тел солдат.

Души выбирались из тел одурелые и растерянные. Они колыхались, словно тени, словно прозрачные воздушные шарики. Водяной Оляпка обрадовался почти так же сильно, как радуется живой человек. Он двинулся к редкому лесу и пытался завертеть души, потанцевать с ними, попугать их и утащить за собой. Было их целое множество, сотни, а может быть, тысячи. Они поднимались и неуверенно покачивались над землей. Оляпка сновал между ними, фыркал, задевал и кружил их, охочий до игры, как щенок, но души не обращали на него внимания, словно его не было. Какое-то время они колебались в потоках утреннего ветра, а потом, словно отпущенные шарики, взвивались вверх и где-то исчезали.

Водяной не мог постичь, что они уходят куда-то, что есть такое место, куда можно отправиться, когда умрешь. Он пробовал их преследовать, но они подчинялись уже иному закону, нежели закон Водяного Оляпки. Слепые и глухие к его заигрываниям, они были, как движимые инстинктом рыбы, которые знают лишь одно направление миграции.

Лес стал от них белым, а потом внезапно опустел, и Водяной Оляпка снова остался один. Он был зол. Он завертелся и ударил в дерево. Перепуганная птица пронзительно крикнула и стремглав полетела в сторону реки.

Время Михала

Русские собирали на Паперне своих убитых и подводами привозили их в деревню. На поле Херубина выкопали большую яму и там хоронили тела солдат. Офицеров откладывали в сторону.

Все, кто вернулся в Правек, пошли смотреть на эти поспешные похороны без священника, без речей, без цветов. Пошел и Михал и опрометчиво позволил, чтобы взгляд хмурого лейтенанта остановился именно на нем. Хмурый лейтенант похлопал Михала по спине и велел ему везти тела офицеров к дому Божских.

— Не надо, не копайте здесь, — просил Михал. — Разве мало земли для могил ваших солдат? Почему именно в саду моей дочери? Зачем вырывать цветочные луковицы? Идите на кладбище, я покажу вам еще другие места…

Хмурый лейтенант, раньше всегда вежливый и учтивый, оттолкнул Михала, а один из солдат нацелил на него ружье. Михал отстранился.

— Где Иван? — спросил лейтенанта Изыдор.

— Погиб.

— Нет, — сказал Изыдор, а лейтенант через мгновение остановил на нем взгляд.

— Почему нет?

Изыдор отвернулся и убежал.

Русские похоронили в садике под окном спальни восьмерых офицеров. Засыпали их всех землей, а когда уехали, выпал снег.

С тех пор никто не хотел спать в спальне со стороны сада. Мися свернула перины и отнесла их наверх.

Весной Михал сколотил из дерева крест и поставил его под окном. Потом осторожно делал палочкой маленькие бороздки в земле и сеял львиный зев. Цветы выросли буйные, яркие, с мордочками, открытыми в небо.

Под конец лета сорок пятого года, когда войны уже не было, к дому подъехал военный газик, из которого вышел польский офицер и какой-то человек в гражданском. Они сказали, что будут эксгумировать офицеров. Потом появился грузовик с солдатами и подвода, на нее укладывали вытащенные из земли тела.

Земля и львиный зев высосали из них кровь и воду. Лучше всего сохранилась шерстяная форма, это она удерживала разлагающиеся останки вместе. Солдаты, которые переносили их на телегу, завязали себе рты и носы платками.

На Большаке стояли люди из Правека и пытались увидеть как можно больше через забор, но когда телега тронулась в сторону Ешкотлей, они отшатнулись в молчании. Самыми бесстрашными были куры — они смело бежали за подскакивающей на камнях телегой и жадно глотали то, что упало из нее на землю.

Михала стошнило под куст сирени. Он ни разу больше не взял в рот куриного яйца.

Время Геновефы

Тело Геновефы застыло в неподвижности, словно прокаленный жаром глиняный горшок. Его сажали в кресло на колесиках. Теперь оно было в полной зависимости от других людей. Его клали в постель, мыли, вынимали, выносили на крыльцо.

Тело Геновефы — это было одно, а Геновефа — другое. Она была заперта в нем, захлопнута, оглушена. Она могла шевелить только кончиками пальцев и лицом, но уже не получалось ни улыбнуться, ни заплакать. Слова, жесткие и шершавые, выпадали из ее рта, словно камешки. Такие слова не имели силы. Иногда она пыталась бранить Адельку, которая била Антека, но внучка не слишком обращала внимание на ее угрозы. Антек прятался в бабушкиной юбке, а Геновефа ничего не могла сделать, чтобы его укрыть или хотя бы прижать к себе. Она беспомощно смотрела, как старшая по возрасту и более сильная Аделька дергает брата за волосы, и ее распирала злость, которая, однако, сразу же проходила, потому что не имела никаких шансов найти выход.

Мися много разговаривала с матерью. Передвигала ее кресло от двери к теплому кафелю печки и тараторила. Геновефа слушала невнимательно. То, о чем говорила дочь, наводило на нее скуку. Ей все меньше было дела до того, кто погиб, а кто выжил, ее не интересовали службы в костеле, подружки Миси из Ешкотлей, новые способы консервирования горошка, новости по радио, которые Мися всегда комментировала, ее бессмысленные сомнения и вопросы. Геновефа предпочитала сосредоточиться на том, что Мися делает и что происходит в доме. Так, она видела растущий в третий раз живот дочери, маленький снег муки, падающей со столешницы на пол, когда Мися месит тесто для макарон, муху, тонущую в молоке, раскаленную докрасна кочергу, оставленную на плите, кур, пытающихся в сенях вытягивать шнурки из ботинок. Это была конкретная, наглядная жизнь, которая отдалялась от нее день за днем. Геновефа видела, что Мися не справляется с этим большим домом, который достался ей в дар. И поэтому она извлекла из себя несколько фраз и уговорила дочь взять девушку на подмогу. Мися привела Руту.

Рута выросла в красивую девушку. У Геновефы сжималось сердце, когда она на нее смотрела. Она подстерегала минуты, когда обе, Мися и Рута, вставали рядом — и тогда сравнивала их. Неужто никто другой не замечал, что они были так похожи друг на друга? Два варианта одного и того же. Одна была более мелкая и смуглая, другая более высокая и полная. Глаза и волосы у одной были каштанового цвета, у другой — медового. А в остальном все было одинаковое. По крайней мере, так казалось Геновефе.

Она смотрела, как Рута моет полы, как шинкует большие кочаны капусты, как растирает в глиняной миске творог. И чем дольше на нее смотрела, тем больше убеждалась в своем мнении. Иногда, когда в доме стирали или убирали, а Михал был занят, Мися просила детей отвезти бабушку в лес. Дети осторожно спускали кресло, а дальше, за сиренью, уже невидимые из дома, неслись по Большаку, толкая перед собой кресло с застывшим величественным телом Геновефы. Оставляли ее с растрепанными волосами и рукой, беспомощно упавшей за поручень, а сами бежали в перелесок за грибами или земляникой.

В один из таких дней Геновефа увидела краем глаза, что из леса на Большак вышла Колоска. Геновефа не могла пошевелить головой, поэтому ждала. Колоска приблизилась к ней и с любопытством обошла кресло вокруг. Присела перед Геновефой на корточки и заглянула ей в лицо. Обе в течение минуты мерили друг друга взглядом. Колоска уже не была похожа на ту девушку, которая босиком ходила по снегу. Она сделалась крепче и еще больше. Ее толстые косы были сейчас белыми.

— Ты подменила мне ребенка, — сказала Геновефа.

Колоска рассмеялась и взяла в свою теплую ладонь ее безвольную руку.

— Ты забрала у меня девочку, а мне оставила мальчика. Рута моя дочь.

— Все молодые женщины — дочери старых женщин. Впрочем, тебе уже не нужны ни дочери, ни сыновья.

— Меня разбил паралич. Я не могу пошевелиться.

Колоска взяла безвольную ладонь Геновефы и поцеловала ее.

— Встань и иди, — сказала она.

— Нет, — шепнула Геновефа и, не осознавая своего движения, покачала головой.

Колоска засмеялась и двинулась в сторону Правека.

После этой встречи Геновефе расхотелось разговаривать. Она произносила лишь «да» или «нет». Как-то она услышала, как Павел шептал Мисе, что паралич поражает также и мозг. «А, пусть себе думают, — размышляла она, — паралич поражает мой мозг, но я-то все равно пока еще где-то есть».

После завтрака Михал вывозил Геновефу во двор. Ставил кресло на траве у забора, а сам садился на скамейку. Вытаскивал папиросную бумагу и долго крошил табак в пальцах. Геновефа смотрела перед собой на Большак, разглядывала гладкие камни брусчатки, которые были похожи на макушки голов тысячи закопанных в землю людей.

— Тебе не холодно? — спрашивал Михал.

Она качала головой.

Потом Михал заканчивал курить и уходил. Геновефа оставалась в кресле и смотрела на сад Попугаихи, на песчаную полевую дорогу, которая вилась между пятнами зелени и желтизны. Потом она смотрела на свои ступни, колени, бедра — они были такие же далекие и так же не принадлежали ей, как и пески, поля и сады. Ее тело было пришедшей в негодность фигуркой из ненадежного человеческого материала.

Ей было странно, что она еще шевелит пальцами, что у нее остались ощущения в ладонях бледных рук, которые много месяцев не знали работы. Она клала эти ладони на омертвевшие колени и перебирала складки юбки. «Я — это тело», — говорила она себе. И в теле Геновефы, как раковые клетки, как плесень, разрастались картины убийства людей. Убийство заключается в отнятии права на движение, ведь жизнь это движение. Убиваемое тело обездвиживается. Человек это тело. И все, что человек переживает, имеет начало и конец в теле.

Однажды Геновефа сказала Михалу:

— Мне холодно.

Он принес ей шерстяной платок и рукавицы. Она шевелила пальцами, но уже не чувствовала их. Поэтому не знала, шевелятся они или нет. Когда она подняла взгляд на Большак, то увидела, что умершие вернулись. Они двигались Большаком от Черницы до Ешкотлей, точно великая процессия, точно паломничество в Ченстохову. Но паломников всегда сопровождает гомон, монотонные песни, жалобные литании, шарканье подошв о камни. А здесь царила тишина.

Их были тысячи. Они шли неровными распадающимися рядами. Шли скорым шагом в гробовой тишине. Они были серые, словно обескровленные.

Геновефа искала среди них Эли и дочь Шенбертов с младенцем на руках, но умершие двигались слишком быстро, чтобы можно было их рассмотреть. Только потом она увидела молодого Серафина, да и то лишь потому, что он шел к ней ближе всего. У него во лбу была огромная коричневая дыра.

— Франек, — прошептала она.

Он повернул голову и, не сбавляя шага, посмотрел на нее. Протянул к ней руку. Его губы зашевелились, но Геновефа не услышала ни одного слова.

Она видела их целый день, до вечера, а процессия все не убывала. Они продолжали двигаться и тогда, когда она закрыла глаза. Она знала, что Бог тоже на них смотрит. Она видела его лицо — оно было черное, страшное, все в шрамах.

Время Помещика Попельского

В сорок шестом году Помещик Попельский все еще жил во дворце, хотя было уже известно, что долго это не продлится. Его жена вывезла детей в Краков и теперь курсировала туда и обратно, подготавливая переезд.

Казалось, Помещику безразлично, что вокруг него происходит. Он играл. Он просиживал в библиотеке днями и ночами. Спал на кушетке. Не переодевался, не брился. Когда его жена выезжала к детям, он не ел. Иногда по три, по четыре дня. Не открывал окон, не отзывался, не выходил гулять, даже не сходил на первый этаж. Один или два раза приезжали к нему из уездного правления по вопросу национализации. У них были папки, полные приказов и печатей. Они стучали в дверь и дергали колокольчик. Он подошел к окну, посмотрел на них сверху и потер руки.

— Все сходится, — сказал он хриплым, отвыкшим от речи голосом. — Переходим на следующее поле.

Иногда Помещику Попельскому бывали нужны его книги.

Игра требовала от него различной информации, но с этим у него проблем не было — он все мог найти в собственной библиотеке. Поскольку в Игре существенную роль играли сны, Помещик Попельский научился видеть сны по заказу. Мало того, постепенно он получал над снами контроль, он делал в них то, что желал, совсем не как в жизни. Он сознательно смотрел сон на заданную тему и немедленно, столь же сознательно, пробуждался по другую сторону, будто проходил сквозь дыру в заборе. Ему нужно было короткое время, чтобы прийти в себя, а потом он начинал действовать.

Игра, таким образом, давала все, что ему было необходимо, и даже больше. Так зачем ему было выходить из библиотеки?

Тем временем чиновники из уездного правления забрали у него леса, лесосеки, пахотные земли, пруды и луга. Они прислали бумагу, в которой ему, как гражданину молодого социалистического государства, сообщалось, что больше ему не принадлежат кирпичный завод, лесопильня, винокуренный завод и мельница. И, наконец, дворец. Они были вежливы, указали даже срок сдачи имущества. Его жена сначала плакала, потом молилась и в конце концов начала паковать вещи. Она была похожа на восковую свечу, такая она была худая и бледная. Внезапно поседевшие волосы светились в полутьме дворца холодным и таким же бледным светом.

Помещица Попельская не была на мужа в претензии, что тот сошел с ума. Она только беспокоилась, что будет вынуждена сама решать, что взять, а что оставить. Но когда подъехала первая машина, Помещик Попельский, бледный и заросший, сошел вниз с двумя чемоданами в руках. Он не хотел показывать, что у него там.

Помещица побежала наверх и несколько мгновений сосредоточенным взглядом осматривала библиотеку. У нее было впечатление, что ничего не пропало, не было ни единого пустого места на полках, не тронута ни одна картина, ни одна безделушка. Она позвала работников, которые бросали книги в картонные коробки как придется. Потом, чтобы получалось быстрее, они сгребали их с полок целыми рядами. Книги расправляли свои не умеющие летать крылья и безвольно падали в кучу. Когда коробки закончились, работники на этом успокоились, забрали те, что были наполнены, и ушли. Только потом оказалось, что они взяли книги только до буквы «Л».

В это время Помещик Попельский стоял около машины и с наслаждением вдыхал свежий воздух, который опьянил его после многих месяцев сидения взаперти. Ему хотелось смеяться, радоваться, танцевать — кислород бушевал в его густой вялой крови и распирал подсохшие артерии.

— Все именно так, как и должно быть, — сказал он жене в машине, когда они ехали по Большаку до Келецкой дороги. — Что ни делается, все к лучшему.

А потом добавил еще кое-что, заставившее шофера, работников и Помещицу красноречиво переглянуться:

— Восьмерка треф расстреляна.

Время Игры

В книжице «Ignis fatuus, или Поучительная игра для одного игрока», являющейся инструкцией Игры, при описании Четвертого Мира находится следующая история:

Бог творил Четвертый Мир в самозабвении, приносившем Ему облегчение в Его божеском страдании.


Когда Он сотворил человека, то очнулся — такое сильное впечатление тот произвел на Него. Поэтому Бог бросил дальнейшее сотворение мира — ведь разве могло быть что-то еще более совершенное? — и теперь, в своем божественном времени, восхищался собственным произведением. Чем глубже проникал взгляд Бога в человеческое нутро, тем горячее разгоралась в Боге любовь к человеку.


Но человек оказался неблагодарным, он начал обрабатывать землю, плодить детей и не обращал внимания на Бога. Тогда в божеском сознании появилась печаль, из которой сочилась темнота.


Бог влюбился в человека без взаимности.


Божеская любовь, как и всякая любовь, была обременительной. Человек же созрел и решил освободиться от надоедливого любовника. «Позволь мне уйти, — сказал он. — Дай мне познать мир моим собственным способом, а пока что снаряди меня в дорогу».


«Ты не справишься без меня, — молвил Бог человеку. — Не уходи».


«Оставь меня в покое», — сказал человек, и Бог с грустью наклонил к нему ветку яблони.


Бог остался один и тосковал. Ему снилось, что это Он сам выгнал человека из рая — такое страдание причиняла Ему мысль, что Его бросили.


«Вернись ко мне. Мир страшен, он может убить тебя. Посмотри на землетрясения, на извержения вулканов, на пожары и потопы», — гремел Он из дождевых туч.


«Оставь меня в покое, я справлюсь», — ответил Ему человек и пошел.

Время Павла

— Надо жить, — сказал Павел. — Надо воспитывать детей, зарабатывать, получать новое образование и тянуться вверх.

Так он и делал.

С Абой Козеницким, который пережил концлагерь, они вернулись к торговле деревом. Покупали лес для вырубки и организовали переработку и вывоз древесины. Павел купил себе мотоцикл и объезжал окрестности в поисках заказов. Он приобрел себе портфель из свиной кожи, в котором держал квитанционную книжку и несколько химических карандашей.

Поскольку дела шли неплохо и деньги в его карман плыли рекой, Павел решил продолжить образование. Обучение на врача было уже мало реальным, но он ведь все еще мог поднимать квалификацию как гигиенист и фельдшер. Теперь по вечерам Павел Божский постигал тайны размножения мух и сложные цепочки жизни солитеров. Он изучал содержание витаминов в питательных продуктах и пути распространения болезней, таких как туберкулез и брюшной тиф. В течение нескольких лет курсов и занятий он получил убеждение, что медицина и гигиена, освобожденные от власти мракобесия и суеверий, будут в состоянии преобразить жизнь человека, а польская деревня превратится в оазис стерилизованных кастрюль и обеззараженных лизолом дворов. Поэтому Павел, первый в округе, отвел одно помещение в своем доме на ванную и санитарную комнату одновременно. Там было безукоризненно чисто: эмалированная ванна, вычищенные краны, металлическая корзина с крышкой для мусора, стеклянные емкости для ваты и лигнина, а также застекленный шкафчик, запирающийся на замок, в котором он хранил все лекарства и медицинские приборы. Когда он закончил очередной курс, то имел уже полномочия санитара и теперь в этой комнате делал людям уколы, не забывая одновременно прочитать короткую лекцию на тему ежедневной гигиены.

Потом бизнес с Абой зачах, поскольку леса национализировали. Аба уезжал. Он пришел попрощаться; они обнялись как братья. Павел Божский понимал, что начинается новый этап в его жизни, что теперь он должен справляться со всем сам, к тому же в совершенно новых условиях. Делая уколы, нельзя было содержать семью.

Поэтому он сложил в свой кожаный портфель все свидетельства с курсов и на мотоцикле поехал в Ташув искать работу. Он нашел ее в Санэпиднадзоре, уездном королевстве стерилизаций и образцов стула. С этого момента, и особенно после вступления в партию, он постепенно и неотвратимо начал подниматься.

Эта работа состояла в том, чтобы объезжать на шумном мотоцикле окрестные деревни и проверять чистоту в магазинах, ресторанах и барах. Его появление с кожаным портфелем, наполненным документами и пробирками для кала, воспринимали там как прибытие Всадника Апокалипсиса. Павел, если хотел, мог устроить закрытие любого магазина, любой закусочной. Он был важным человеком. Ему давали подарки, угощали водкой и самыми свежими заливными ножками.

Так он познакомился с Полипой, который был владельцем кондитерской в Ташуве и нескольких уже менее официальных предприятий. Полипа же ввел Павла в мир секретарей и адвокатов, пирушек и охот, на все готовых грудастых буфетчиц и алкоголя, который прибавлял смелости черпать от жизни полными горстями.

Полипа занял, таким образом, место, покинутое Абой Козеницким, место, предназначенное в жизни каждого мужчины для провожатого и приятеля, — без него человек был бы лишь одиноким, никем не понятым воином в мире хаоса и тьмы, которая наползает отовсюду, стоит только отвернуться.

Время грибницы

Грибница растет под целым лесом, а может быть даже, и под целым Правеком. Она образовывает в земле, под мягким настилом, под травой и камнями, сплетение тонких ниточек, шнурков и клубков, которыми все обматывает. Нити грибницы имеют могучую силу и протискиваются между каждым комком земли, оплетают корни деревьев и придерживают большие валуны в их бесконечно медленном движении вперед. Грибница похожа на плесень — белая, нежная, холодная, — лунное подземное кружево, влажные мережки грибной субстанции, скользкие пуповины мира. Она прорастает на лугах и странствует под дорогами людей, взбирается на стены их домов, а иногда в приливах силы незаметно разрушает их тела.

Грибница — ни растение, ни животное. Она не может черпать силы от солнца, потому что ее природа чужда солнцу. Ее не тянет к теплому и живому, потому что ее природа не теплая и не живая. Грибница живет благодаря тому, что высасывает остатки соков из того, что умирает, что разлагается и впитывается в землю. Грибница — это жизнь смерти, жизнь разложения, жизнь того, что умерло.

Целый год грибница рожает своих холодных и влажных детей, но те, что приходят на свет летом и осенью, — самые красивые. По обочинам человеческих дорог вырастают гвоздичные грибы на тонких ножках, в травах белеют близкие к совершенству дождевики, а маслята и трутовики овладевают кривыми деревьями. Лес полон желтых лисичек, оливковых сыроежек и замшевых боровиков.

Грибница не различает и не выделяет своих детей, их всех она одаривает силой роста и могуществом рассеивания спор. Одним она дает запах, другим способность прятаться от человеческих глаз, а третьи так красивы, что дух захватывает.

Глубоко под землей, в самом центре Воденицы, пульсирует большой белый клубок грибной субстанции, который и есть сердце грибницы. Отсюда грибница распростирается на все стороны света. Лес тут темный и сырой. Буйно разросшаяся ежевика оплетает стволы деревьев. Все порастает обильным мхом. Люди инстинктивно обходят Воденицу, хоть и не знают, что здесь, внизу, бьется сердце грибницы.

Из всех людей только Рута об этом знает. Она догадалась об этом по самым красивым мухоморам, которые вырастают здесь каждый год. Мухоморы — хранители грибницы. Рута ложится на землю между ними и рассматривает снизу их пенистые белоснежные нижние юбочки.

Однажды Рута услышала жизнь грибницы. Это был подземный шорох, который звучал, как глухой вздох, а потом было слышно легкое потрескивание комочков земли, когда между ними пробиралась грибная нитка. Рута услышала удар сердца грибницы, который наступает раз в восемьдесят человеческих лет.

С той поры она приходит к этому сырому месту на Воденице и всегда ложится на мокром мху. Когда она лежит немного дольше, то начинает чувствовать грибницу совсем иначе — ведь грибница замедляет время. Рута впадает в какое-то подобие сна и видит все абсолютно по-другому. Видит отдельные дуновения ветра, полный неторопливой грации полет насекомых, плавные движения муравьев, частички света, оседающие на поверхности листьев. Все высокие звуки — трели птиц, писк животных — превращаются в тарахтение и гул и плывут у самой земли, словно туман. Руте кажется, что она лежит так часами, хотя проходит едва ли минута. Так грибница получает власть над временем.

Время Изыдора

Рута ждала его под липой. Дул ветер, дерево трещало и стонало.

— Будет дождь, — сказала она вместо приветствия.

Они молча шли по Большаку, а потом свернули в свой лес за Воденицей. Изыдор шел на полшага сзади и украдкой смотрел на голые плечи девушки. Ее кожа казалась такой тонкой, почти прозрачной. Ему хотелось дотронуться до нее и погладить.

— Помнишь, как-то давно я показала тебе границу?

Он кивнул головой.

— Мы должны были когда-нибудь ее исследовать. Я иногда не верю в эту границу. Она пропустила чужих…

— С точки зрения науки такая граница вообще невозможна.

Рута рассмеялась и схватила Изыдора за руку. Потянула его в гущу низких сосен.

— Я покажу тебе что-то.

— Что? Сколько у тебя еще того, что ты хотела бы показать? Покажи мне сразу все.

— Так не получится.

— Оно живое или мертвое?

— Ни то ни другое.

— Какой-нибудь зверь?

— Нет.

— Растение?

— Нет.

Изыдор остановился и спросил с тревогой:

— Человек?

Рута не ответила. Отпустила его ладонь.

— Я не пойду, — сказал он и сел на корточки.

— Нет так нет. Я ведь не заставляю.

Она опустилась рядом с ним на колени и рассматривала дорожки больших лесных муравьев.

— Иногда ты такой умный. А иногда такой глупый.

— Но глупый чаще, — сказал он грустно.

— Я хотела показать тебе кое-что странное в лесу. Мама говорит, это центр Правека, а ты не хочешь идти.

— Хорошо, идем.

В лесу не было слышно ветра, зато стало душно. Изыдор видел на шее Руты маленькие капельки пота.

— Давай отдохнем, — отозвался он сзади. — Ляжем тут и отдохнем.

— Сейчас начнется дождь, пошли.

Изыдор лег на траву и положил руки под голову.

— Я не хочу смотреть никаких центров мира. Хочу лежать здесь с тобой. Иди сюда.

Рута заколебалась. Она отошла на несколько шагов, потом вернулась. Изыдор зажмурил глаза, и Рута превратилась в размытое очертание. Очертание приблизилось и село на траву. Изыдор вытянул перед собой руку и наткнулся на ногу Руты. Под пальцами он чувствовал маленькие волоски.

— Я бы хотел быть твоим мужем, Рута. Я хотел бы с тобой заниматься любовью.

Она отдернула ногу. Изыдор открыл глаза и посмотрел Руте прямо в лицо. Оно было каким-то холодным, ожесточенным. Не таким, какое он знал.

— Я никогда не буду этого делать с кем-то, кого люблю. Только с теми, кого ненавижу, — сказала она и встала. — Я пошла. Если хочешь, то идем со мной.

Он торопливо встал и двинулся за ней, как всегда на полшага сзади.

— Ты изменилась, — сказал он тихо.

Она резко повернулась и встала.

— Конечно, изменилась. А ты удивлен? Мир — злой. И ты это знаешь. Что это за Бог, который создал такой мир? Он или сам злой — если разрешает зло, — или у него в голове все помутилось.

— Нельзя так говорить…

— Мне можно, — сказала она и побежала вперед.

Стало очень тихо. Изыдор не слышал ни ветра, ни птиц, ни жужжания насекомых. Было пусто и глухо, словно он попал в пух, в самую середину огромной перины, в снежный сугроб.

— Рута! — крикнул он.

Она мелькнула между деревьями, а потом исчезла. Изыдор помчался в том направлении. Он беспомощно оглядывался по сторонам, потому что понял, что не сумеет без нее вернуться домой.

— Рута! — крикнул он еще громче.

— Я тут, — сказала она и вышла из-за дерева.

— Я хочу увидеть центр Правека.

Она потащила его в какие-то заросли — малина, дикая ежевика. Растения хватали Изыдора за свитер. Перед ними была маленькая полянка посреди огромных дубов. На земле было полно желудей, прошлогодних и новых. Одни рассыпались в пыль, другие прорастали, а третьи блестели свежей зеленью. В самом центре поляны стоял высокий продолговатый камень из белого песчаника. На этом обелиске лежал еще один, более широкий и массивный. Он напоминал шляпу. Изыдор заметил под каменной шляпой очертания лица. Подошел ближе, чтобы приглядеться, и тогда увидел, что такое же лицо было по бокам, с одной и другой стороны. То есть было три лица. И вдруг Изыдор испытал глубокое чувство неполноты, будто нет чего-то необыкновенно важного. У него было впечатление, что все это он откуда-то уже знает, что он видел и поляну, и камень в центре поляны, и три его лица. Он нашел ладонь Руты, но это его не успокоило. Рука Руты потянула его за собой, и они стали обходить поляну вокруг, по желудям. Тогда Изыдор увидел четвертое лицо, такое же, как остальные. Он шел все быстрее, а потом отпустил руку Руты и побежал, вперившись взглядом в камень. Он все время видел одно лицо, обращенное к себе, и два в профиль. И теперь он понял, откуда бралось это ощущение неполноты, эта тоска, лежащая в основе всего, тоска, присутствующая в каждой вещи, каждом явлении, испокон веков, — нельзя одновременно охватить всего.

— Нельзя увидеть четвертого лица, — сказала Рута, словно читая его мысли. — Это и есть центр Правека.

Начался ливень, и когда они дошли до Большака, то были совершенно мокрые. Платье Руты прилипло к ее телу.

— Пойдем к нам. Обсохнешь, — предложил он.

Рута встала прямо против Изыдора. За спиной у нее была вся деревня.

— Изек, я выхожу за Полипу.

— Нет, — сказал Изыдор.

— Я хочу уехать отсюда в город, я хочу путешествовать, хочу иметь сережки и туфли-лодочки.

— Нет, — повторил Изыдор и задрожал. Вода стекала ему по лицу и размывала вид перед глазами.

— Да, — сказала Рута и отступила на несколько шагов назад.

Под Изыдором подкосились ноги. Он боялся, что упадет.

— Я буду в Ташуве. Это недалеко! — крикнула она и повернулась обратно к лесу.

Время Колоски

Злой Человек приходил на Выдымач по вечерам. Он появлялся из-за деревьев в сумерки, и было похоже, будто он отклеивался от стены леса: он был темный, тень древесных крон на его лице никогда не исчезала. В его волосах блестела паутина, по бороде бродили букашки и маленькие хрущи — это вызывало у Колоски отвращение. И пах он иначе. Не как человек, а как дерево, как мох, как шерсть кабана, как мех зайца. Когда она разрешала ему на себя взобраться, то знала, что совокупляется не с человеком. Это был не человек, несмотря на человеческий облик, несмотря на два-три человеческих слова, которые он мог сказать. Когда это доходило до нее, ее охватывал страх, но и восторг, что вот и сама она превращается в лань, в кабаниху, в лосиху, что она не более чем самка, как и миллиарды самок на свете, и внутри нее самец, такой же, как миллиарды самцов на свете. Злой Человек извлекал тогда из себя долгий, пронзительный вой, который, должно быть, слышен был во всем лесу.

Он уходил от нее на рассвете и на дорожку всегда утаскивал что-то из еды. Много раз Колоска пробовала идти за ним по лесу, чтобы выследить его логово. Если бы ей это удалось, она имела бы над ним большую власть, потому что в месте своего укрытия зверь или человек выдает слабые стороны своей натуры.

Ей никогда не удавалось идти по следу Злого Человека дальше большой липы. Когда она на одно только мгновение отводила взгляд от ссутуленной, мелькающей между деревьев спины, Злой Человек пропадал, словно проваливался сквозь землю.

В конце концов Колоска поняла, что ее выдает человеческий, женский запах, и поэтому Злой Человек знает, что за ним следят. Поэтому она набрала грибов, кору деревьев, взяла хвою и листья и все это положила в каменный котел. Залила дождевой водой и несколько дней ждала. А когда к ней пришел Злой Человек и потом на рассвете уходил в лес с куском солонины в зубах, она быстро разделась, намазалась своей мазью и двинулась за ним.

Она видела, как на краю луга он сел на траву и съел солонину. Потом вытер руки о землю и вошел в высокие травы. На открытом пространстве он боязливо озирался и нюхал. Один раз даже припал к земле, и только через минуту Колоска услышала стук телеги на Вольской Дороге.

Злой Человек вошел на Паперню. Колоска бросилась в траву и, пригнувшись к земле, бежала за ним. Когда она уже оказалась на краю леса, то нигде не могла его найти. Пробовала нюхать, как и он, но ничего не чувствовала. Она беспомощно кружила под большим дубом, как вдруг около нее упала веточка, потом другая и третья. Колоска поняла свою ошибку. Она подняла голову. Злой Человек сидел на ветке дуба и скалил зубы. Она испугалась своего ночного любовника. Он не был похож на человека. Он рявкнул на нее предостерегающе, и Колоска поняла, что должна уйти.

Она пошла прямо к реке, где смыла с себя запахи земли и леса.

Время Руты

«Варшава» Полипы заехала настолько далеко, насколько удалось. Но потом Полипа должен был выйти и последние метры идти пешком. Он спотыкался на колеях лесной дороги и чертыхался. Оказавшись наконец перед полуразвалившейся хатой Колоски, он сплюнул от злости.

— Эй, добрая женщина, не изволите-ка выйти, у меня к вам дело! — закричал он.

Колоска вышла из дома и посмотрела прямо в красные глаза Полипы.

— Я не отдам ее тебе.

На мгновение он потерял уверенность, но тут же взял себя в руки.

— Она уже моя, — сказал он спокойно. — Только вот уперлась, что ты должна ее благословить. Мне надо у тебя попросить ее руки.

— Я не отдам ее тебе.

Полипа повернулся в сторону машины и крикнул:

— Рута!

Через минуту дверь открылась, и из машины вышла Рута. Ее волосы были теперь короткие и кудряшками выпадали из-под маленькой шляпки. В узкой юбке и на каблуках она казалась очень худой и очень высокой. Она с трудом шла в этих своих туфлях по песчаной дороге. Колоска жадно смотрела на нее.

Рута остановилась около Полипы и неуверенно взяла его под руку. Этот жест окончательно ободрил Полипу.

— Женщина, благословляй дочь, потому что у нас не так много времени.

Он чуть подтолкнул девушку вперед.

— Идем домой, Рута, — сказала Колоска.

— Нет, мама, я хочу выйти за него замуж.

— Он причинит тебе зло. Я тебя из-за него потеряю. Это оборотень.

Полипа засмеялся.

— Рута, возвращаемся… это бесполезно.

Девушка внезапно повернулась к нему и швырнула ему под ноги сумку.

— Я не пойду, пока она мне не разрешит! — крикнула со злостью.

Подошла к матери. Колоска обняла ее, и они стояли так, пока Полипа не начал терять терпение.

— Возвращаемся, Рута. Нечего ее уговаривать. Нет так нет. Тоже мне барыня.

Тогда Колоска сказала ему над головой дочери:

— Можешь взять ее, но я поставлю тебе одно условие.

— Ну? — заинтересовался Полипа. Он любил торговаться.

— С октября до конца апреля она твоя. От мая до сентября — моя.

Не ожидавший такого оборота, Полипа посмотрел на нее, будто не понимая. Потом начал на пальцах пересчитывать месяцы, и у него получилось, что деление неравное и что он на нем выигрывает. У него было больше месяцев, чем у Колоски. Он хитро улыбнулся:

— Хорошо, будь по-твоему.

Рута взяла руку матери и положила себе на щеку.

— Спасибо, мама. Мне будет хорошо. У меня там есть все, чего я только ни захочу.

Колоска поцеловала ее в лоб. Она даже не посмотрела на Полипу, когда они уходили. Машина, перед тем как тронуться, выпустила клубы серого дыма, и в первый раз в своей жизни деревья на Выдымаче попробовали выхлопного газа.

Время Миси

Для семьи и коллег по работе, для секретарей и адвокатов Павел устраивал по случаю именин приемы, в июне, на Петра и Павла. Но на день рождения приглашал всегда одного Полипу. День рождения — это для друзей, а у Павла был один друг.

Когда дети слышали глухое рычание «Варшавы», то убегали в переполохе в потайное место под лестницей. Полипа, не зная, что будит такой страх, приносил детям большой термос с мороженым, а в картонной коробке — вафли.

Мися в голубом платье для беременных попросила их к столу в комнате, но они не торопились занимать места. Руту остановил в дверях Изыдор.

— У меня новые марки, — сказал он.

— Изыдор, не мучь гостей, — пожурила его Мися.

— Ты красиво выглядишь в этой шубе, прямо как Снежная Королева, — шепнул Изыдор Руте.

Мися стала подавать еду. Были заливные ножки и два вида салата. Была ветчина и фаршированные яйца. На кухне разогревался бигос и скворчали куриные ножки. Павел налил в рюмки водку. Мужчины уселись друг против друга и разговаривали о ценах на кожу в Ташуве и в Кельцах. Потом Полипа рассказал непристойный анекдот. Водка исчезала в горлах, и рюмки казались слишком маленькими, чтобы утолить эту чудовищную жажду тел. А мужчины все еще казались трезвыми, хотя лица у них покраснели и оба расстегнули воротники. Под конец их глаза стали мутными, словно замерзли изнутри. Тогда Рута вышла за Мисей на кухню.

— Я тебе помогу, — сказала она, и Мися дала ей нож. Большие руки Руты резали пирог, а красные ногти мелькали над белизной крема, словно капельки крови.

Мужчины начали петь, и Мися посмотрела на Руту обеспокоенно.

— Мне надо уложить детей. Отнеси им пирог, — попросила она.

— Я тебя подожду. Помою посуду.

— Рута! — заорал вдруг из комнаты пьяный Полипа. — Иди сюда, девка!

— Идем, — быстро сказала Мися и взяла поднос с пирогом.

Рута отложила нож и неохотно пошла за Мисей. Они сели рядом с мужьями.

— Смотри, какой я купил жене лифчик! — крикнул Полипа и рванул на Руте блузку, открывая веснушчатое декольте и белоснежный кружевной бюстгальтер. — Французский!

— Перестань, — тихо сказала Рута.

— Чего — перестань? Мне что — нельзя? Ты принадлежишь мне, вся ты и все, что на тебе. — Полипа посмотрел на развеселившегося Павла и повторил:

— Она принадлежит мне! И все, что на ней! Всю зиму она моя. А летом она выметается к матери.

Павел показал ему наполненную рюмку. Они не обратили внимания, когда женщины опять ушли в кухню. Рута села за стол и закурила. Тогда подкарауливающий ее Изыдор воспользовался возможностью и принес коробочку с марками и открытками.

— Посмотри, — сказал он зазывающе.

Рута взяла в руку открытки и рассматривала каждую в течение нескольких секунд. Она выпускала из красных губ струйки белого дыма, а помада оставляла на сигарете таинственные следы.

— Я могу дать их тебе, — сказал Изыдор.

— Нет. Лучше я буду смотреть их у тебя, Изек.

— Летом у нас будет больше времени, а?

Изыдор увидел, что на жестких от туши ресницах Руты остановилась большая слеза. Мися подала ей рюмку водки.

— Не везет мне, Мися, — сказала Рута, и пойманная в ресницах слеза стекла по щеке.

Время Адельки

Аделька не любила друзей отца, всех этих мужчин, от одежды которых несло сигаретами и пылью. Самым важным из них был Полипа — вероятно потому, что он был такой большой и толстый. Но даже Полипа становился милым и вежливым и говорил тонким голосом, когда к отцу приезжал пан Видына.

Видыну привозил шофер, который ждал потом целый вечер у дома в машине. У Видыны была зеленая охотничья куртка и перо на шляпе. Он хлопал Павла на прощанье по плечу и долго, плотоядно целовал Мисю в руку. Мися наказывала Адельке заняться маленьким Витеком, а сама вытаскивала из кладовки самые лучшие запасы. Нож мелькал в ее руках, когда она резала копченую колбасу и ветчину. Павел говорил о Видыне с гордостью.

— В наши времена хорошо иметь такие знакомства.

Именно эти знакомые отца пристрастились к охоте и приезжали из большого леса, обвешанные зайцами или фазанами. Они клали все это в прихожей на столе и, прежде чем сесть за стол, опрокидывали по полстакана водки. Дом пах бигосом.

Аделька знала, что в такой вечер она должна будет играть. Еще она следила за тем, чтобы под рукой был Антек со своим аккордеоном. Ничего она так не боялась, как отца, когда он злился.

Когда подошло время, мать велела им взять инструменты и идти в комнату. Мужчины закуривали, и наступала тишина. Аделька задавала тональность, и они с Антеком начинали играть. Когда доходила очередь до «Сопок Маньчжурии», Павел брал свою скрипку и присоединялся к дуэту. Мися стояла в дверях и смотрела на них с гордостью.

— А вот этому, малому, я куплю контрабас, — говорил Павел.

Витек прятался за мать, когда на него смотрели.

Во время всей игры Аделька думала о мертвых животных на столе в прихожей.

У них у всех были открытые глаза. Глаза птиц напоминали стеклянные камушки с перстней, но глаза зайцев были какие-то страшные. Адельке казалось, что они следят за каждым ее движением. Птицы лежали связанные за ноги в пучки, как редиска. Зайцы по отдельности. Она искала в их шерсти и перьях раны от пуль. Но ей лишь иногда удавалось найти застывшие круглые струпы. У мертвых зайцев кровь капала с носа на пол. Их мордочки были такие же, как у кошек. Аделька поправляла им головы, чтобы они не свисали со стола.

Однажды среди застреленных фазанов она заметила какую-то другую птицу. Поменьше размерами и с красивыми голубыми перышками. Этот цвет восхитил Адельку. Ей очень захотелось иметь эти перышки. Она еще не знала, что с ними сделает, но знала, что хочет их иметь. Она осторожно выдергивала перья, одно за другим, пока у нее в ладони не появился голубой перистый букет. Она перевязала его белой ленточкой для волос и хотела показать маме. Но на кухне столкнулась с отцом.

— Что это? Что ты наделала! Ты знаешь, что ты наделала?

Аделька отшатнулась к буфету.

— Ты же ощипала сойку пана Видыны! А он ее специально для себя подстрелил.

Мися стояла рядом с Павлом, а в дверях появились головы заинтересовавшихся гостей.

Отец схватил Адельку железной хваткой за плечо и отвел в комнату. Подтолкнул со злостью, так что она очутилась перед разговаривающим с кем-то Видыной.

— Что такое? — спросил тот заплетающимся голосом. У него был мутный взгляд.

— Она ощипала твою сойку! — крикнул Павел.

Аделька вытянула перед собой букет из перьев. Ее руки дрожали.

— Отдай эти перья пану Видыне, — рявкнул ей Павел. — Мися, неси горох. Мы ее накажем, чтоб неповадно было. С детьми нужно строго. И всегда держать их на коротком поводке.

Мися неохотно подала ему кулек с горохом. Павел насыпал горох в углу комнаты и велел дочери встать на колени. Аделька встала, и на минуту сделалось тихо. Она чувствовала, что все на нее смотрят. Она подумала, что сейчас умрет.

— Хрен с ней с сойкой. Павел, наливай, — заклекотал в этой тишине Видына, и шум возобновился опять.

Время Павла

Павел лежал на спине и знал, что уже не уснет. За окном начинало светать. У него болела голова, и страшно хотелось пить. Однако он был слишком измучен и подавлен, чтобы сейчас встать и идти на кухню. Он восстанавливал в памяти весь вчерашний вечер, большую пьянку, несколько первых тостов, которые еще мог помнить, грубые шутки Полипы, какие-то танцы, какие-то недовольные мины женщин, какие-то претензии. А потом он подумал, что исполнилось ему сорок лет и что вот он закончил первую половину своей жизни. Добрался до вершины и теперь, лежа навзничь в страшном похмелье, смотрит на утекающее время. Он начал вспоминать также другие дни и другие вечера. Просматривал их, словно фильм, когда его пустишь задом наперед, — гротескный, смешной и бессмысленный. Он мог разглядеть все в мельчайших подробностях, но эти образы казались ему неважными, не имеющими значения. Он увидел так все свое прошлое. И не нашел в нем ничего, чем мог бы гордиться, что радовало бы его, что будило бы какие-то добрые чувства. Не было во всей этой странной повести ничего определенного, стабильного, за что можно было бы ухватиться. Были только метания, не исполнившиеся мечты, не удовлетворенные желания. «Ничего-то у меня не вышло», — подумал он. Ему захотелось плакать, он попробовал, но, видимо, разучился это делать, потому что не плакал с детства. Сглотнул густую горькую слюну и попытался извлечь детское рыдание из горла и легких. Из этого ничего не получилось, тогда он устремился мыслями в будущее и заставил себя подумать о том, что впереди, что ему еще предстоит: курсы и наверняка повышение по службе, устройство детей в школу, расширение дома, комнаты внаем, даже не комнаты, а целый пансионат, маленький дом отдыха для дачников из Келец и Кракова. На минуту он оживился и забыл о головной боли, о сухом, как щепка, языке, о проглоченном рыдании. Но эта страшная тоска вернулась. Он подумал, что его будущее — такое же, как прошлое: в нем случаются разные вещи, которые ничего не значат и ни к чему не приводят. Эта мысль пробудила в нем страх, ведь после всего этого, после курсов и повышения, после пансионата и расширения дома, после всех замыслов и всех действий была смерть. И Павел Божский осознал, что в эту бессонную похмельную ночь он беспомощно смотрит на рождение своей смерти. Что вот он пробил час полудня жизни и теперь медленно, коварно, незаметно надвигаются сумерки.

Он почувствовал себя, как брошенный ребенок, как комок земли, отшвырнутый на обочину дороги. Он лежал навзничь в шероховатом и неуловимом настоящем и чувствовал, как с каждой секундой распадается вместе с ним в прах.

Время Руты

Рута была даже готова полюбить Полипу. Она могла бы относиться к нему, как к большому больному животному. Но Полипа не хотел ее любви — он хотел власти над ней.

Руте иногда казалось, что в Полипе сидит кудлатый Злой Человек, — он точно так же на нее ложился, как Злой Человек на мать. Но мать позволяла это с улыбкой на лице, а в Руте пробуждались злость и ненависть, которые росли и пухли, как дрожжевое тесто. Потом Полипа всегда засыпал на ней, а его тело издавало вонь алкоголя. Рута выбиралась из-под этого тела и шла в ванную комнату. Наливала полную ванну воды и лежала в ней, пока вода не остывала.

Полипа запирал Руту в доме одну. Оставлял ей на кухне много отличной еды из ресторана «Укромный уголок»: холодного цыпленка, рульку, заливную рыбу, овощной салат, яйца под майонезом, сельдь в сметане — все, что только было в меню. В доме Полипы она ни в чем не имела недостатка. Она ходила из комнаты в комнату, слушала радио, надевала свои платья, примеряла туфли и шляпы. У нее было два шкафа с одеждой, шкатулка, полная золотых украшений, более десятка шляп и десятки пар обуви — она получила то, что хотела. Правда, поначалу она думала, что сможет прогуливаться в этих нарядах по улицам Ташува и щеголять перед костелом на рынке, слышать вздохи и краем глаза видеть полные восхищения взгляды. Однако Полипа не разрешал ей выходить одной. Она могла выйти только с ним. А он брал ее к своим дружкам и задирал на ней шелковые юбки, чтобы похвалиться ее бедрами. Или брал ее к Божским в Правек, или на бридж к адвокатам и секретарям, где она скучала и часами рассматривала свои нейлоновые чулки.

Потом Полипа получил от задолжавшего ему фотографа камеру на штативе и оборудование лаборатории. Рута быстро усвоила, как делаются фотографии. Камера стояла в спальне, и Полипа, прежде чем лечь в постель, всегда устанавливал на автоспуск. Потом Рута разглядывала в красном свете лаборатории тучные телеса Полипы, его зад, гениталии, толстые выдающиеся, как у женщины, груди, покрытые черной щетиной. Она видела и себя, придавленную, поделенную на фрагменты: плечи, бедра, живот. Находясь в доме одна, она переодевалась в свои платья и вставала, надушенная и элегантная, перед глазком объектива.

«Клик», — говорила камера с восхищением.

Время Миси

Течение и ускользание времени тревожило Мисю особенно в мае. Май стремительно втискивался на свое место в ряду месяцев и взрывался. Все начинало расти и цвести. Сразу.

Мися, уже привыкшая к ранневесеннему палево-серому виду из окна кухни, не могла освоиться с ежедневными переменами, которые неумеренно расточал май. Сначала в течение двух дней зазеленели луга. Потом Черная блеснула зеленью вод и впустила в них свет, который, что ни день, принимал все новые оттенки. Лес на Паперне стал нежно-салатовым, потом зеленым и, наконец, потемнел и погрузился в тень.

В мае расцветал Мисин сад, и это было сигналом, что можно стирать всю затхлую после зимы одежду, занавески, постель, половики, скатерти и покрывала. Она натягивала между цветущими яблонями веревки и наполняла бело-розовый сад яркими красками. Около Миси копошились дети, куры и собаки. Порой приходил Изыдор, но он всегда говорил о вещах, которые ее не занимали.

В саду она размышляла о том, что цветения деревьев не удержать и что лепестки неизбежно осыплются, листья же со временем побуреют и потом опадут. Ее не могло утешить, что в следующем году опять будет то же самое, потому что она знала: это не так. В следующем году деревья будут другими, они будут больше, их ветви массивнее, будет другая трава, другие плоды. «Никогда не повторится вот эта цветущая ветка, — думала она. — Никогда не повторится это развешивание белья на веревках. Никогда не повторюсь я».

Она возвращалась на кухню и принималась за приготовление обеда, но все, что она делала, казалось ей неказистым и неловким. Вареники были бесформенными, клецки неровными, макароны — толстыми и грубыми. Идеально очищенные картофелины внезапно оказывались с глазками, которые нужно было выковыривать кончиком ножа.

Мися была как этот сад и как все на свете, что подвластно времени. Она располнела после третьего ребенка, ее волосы утратили блеск и выпрямились. А глаза теперь имели цвет горького шоколада.

Она в четвертый раз была беременна и в первый раз подумала, что для нее это слишком. Она не хотела этого ребенка.

Родился сын, которого она назвала Мареком. Он был тихий и спокойный.

С самого начала он спал всю ночь не просыпаясь. Оживлялся только, когда видел грудь. Павел уехал на очередную учебу, так что после родов Мисей занимался Михал.

— Это слишком много для тебя, четверо детей, — сказал он. — Вы должны как-то предохраняться. В конце концов, Павел в этом разбирается.

Вскоре Мися убедилась, что Павел ходит с Полипой по бабам. Может, ей и не стоило таить на него обиду за это. Сначала она была в положении — толстая и опухшая. Потом наступил послеродовой период, который она плохо переносила. И все же Мися затаила обиду.

Она догадывалась, что он обжимает и имеет всех этих буфетчиц, продавщиц из мясных магазинов, официанток из тех ресторанов, которые находились под его контролем как государственного служащего. Она обнаруживала на рубашке Павла следы помады, длинные волоски. Начала выискивать в его вещах чужие запахи. И в конце концов нашла начатую пачку презервативов, которыми он никогда не пользовался, когда они занимались любовью.

Мися позвала сверху Изыдора, и они вместе разъединили большую двойную семейную кровать в спальне. Она видела, что Изыдору понравилась эта идея. Он даже добавил кое-что от себя к этой новой конструкции — поставил горшок с большой пальмой посередине комнаты между кроватями. Михал смотрел на это с кухни, куря сигарету.

Когда Павел вернулся слегка навеселе, Мися подошла к нему с четырьмя детьми.

— Я убью тебя, если сделаешь это еще раз, — сказала она.

У него задрожали веки, но он не пытался делать вид, что не знает, о чем речь. Потом бросил ботинки в угол и весело рассмеялся.

— Я убью тебя, — повторила Мися так зловеще, что младенец на ее руке жалобно заплакал.

Поздней осенью Марек заболел коклюшем и умер.

Время сада

У сада есть два времени, которые наступают, чередуясь каждый год. Это время яблонь и время груш.

В марте, когда земля становится теплой, сад начинает вибрировать и впивается в тело земли когтистыми подземными лапами. Деревья сосут землю, как щенята, а их стволы становятся теплыми.

В год яблонь деревья тянут из земли кислые воды подземных рек, которым дана сила перемен и движения. В этих водах есть потребность стремления вперед, увеличения и распространения.

В год груш все совершенно по-другому. Время груш — это высасывание из минералов сладких соков, это медленное и спокойное их соединение в листьях с лучами солнца. Деревья останавливаются в своем росте и смакуют сладость бытия. Без движения, без развития. Сад кажется тогда неизменным.

В год яблонь цветы цветут недолго, но они самые красивые. Часто их сковывает мороз или стряхивают внезапные ветры. Плодов много, но все они мелкие и невзрачные. Семена странствуют далеко от мест своего рождения: пересекают речной поток, летят над лесом на другие луга, а иногда ветер переносит их даже через моря. Помет животных слабый и немногочисленный. Но из тех, что переживут первые дни, вырастают здоровые и ловкие особи. Лисы, родившиеся во время яблонь, не боятся подходить к курятникам, так же ястребы и куницы. Кошки убивают мышей не потому, что голодны, но ради самого убийства, тля атакует людские огороды, а бабочки выбирают на крылья самые яркие цвета. Годы яблонь рождают новые замыслы. Люди протаптывают новые тропинки. Корчуют леса и сажают молодые деревья. Строят на реках плотины и покупают землю. Возводят фундаменты под новые дома. Думают о путешествиях. Мужчины изменяют своим женщинам, а женщины — мужчинам. Дети вдруг становятся взрослыми и уходят. Люди не могут спать. Слишком много пьют. Принимают важные решения и начинают делать то, чего никогда раньше не делали. Возникают новые идеи. Меняются правительства. Биржи нестабильны, и в любой день можно стать миллионером или вдруг все потерять. Вспыхивают революции, которые изменяют историю. Люди мечтают и путают мечты с тем, что считали реальностью.

В год груш не происходит ничего нового. То, что уже началось, — продолжает быть. То, чего еще нет, — набирается сил в небытии. Растения укрепляют корни и стволы, но не взмывают вверх. Цветы цветут медленно и лениво, пока не становятся большими. На розовом кусте совсем немного роз, но каждая из них крупная, с человеческий кулак. Таковы и плоды во времени груш — сладкие и ароматные. Семена падают там, где росли, и сразу же пускают сильные корни. Колосья хлебов толстые и тяжелые. Если бы не человек, тяжесть семян придавила бы их к земле. Люди и скот обрастают жиром, потому что закрома ломятся от урожая. Матери рожают крупных детей, и чаще, чем обычно, на свет являются близнецы. Животные тоже имеют многочисленный помет, а молока в сосках столько, что им удается выкормить всех малышей. Люди думают о строительстве домов и даже целых городов. Рисуют планы, измеряют территорию, но за работу не принимаются. Банки обнаруживают огромную прибыль, а склады больших заводов переполнены товарами. Укрепляются правительства. Люди мечтают — и в конце концов замечают, что каждая их мечта сбывается, даже тогда, когда уже слишком поздно.

Время Павла

Павлу пришлось взять на работе несколько дней отпуска из-за смерти отца.

Отец умирал третий день. Казалось, что вот уже и конец — но спустя час Старый Божский поднимался и шел на Большак. Стоял около забора и качал головой. Павел со Стасей брали его под руки и вели к кровати. В течение трех этих дней отец ничего не говорил. Павлу казалось, что тот смотрит на него умоляюще, словно чего-то хочет. Но Павел считал, что сделал все, что мог: находился при нем все это время, подавал воду и менял простыни. Как еще можно было помочь умирающему отцу, он не знал.

Наконец Старый Божский умер. Павел задремал под утро, а когда через час пришел в себя, то увидел, что его отец не дышит. Маленькое тело старичка обмякло, стало дряблым, как пустой мешок. Не было сомнения, что в нем уже никого нет.

Но Павел не верил в бессмертие души, поэтому зрелище это показалось ему страшным. Его объял ужас, что скоро он и сам превратится в такой же мертвый клочок плоти. И это все, что после него останется. Из его глаз потекли слезы.

Стася держалась очень спокойно. Она показала Павлу гроб, который сделал себе отец. Он стоял в риге, прислоненный к стене. Его крышка была из гонта.

Теперь Павел должен был заняться похоронами и, хотел он того или нет, идти к Приходскому Ксендзу.

Он встретил Ксендза во дворе костела около его машины. Приходской Ксендз пригласил Павла в холодную, погруженную во мрак канцелярию, а сам уселся за блестящий полировкой стол. Долго искал нужную страницу в книге регистрации кончин и старательно вписал там данные Старого Божского. Павел стоял в дверях, но поскольку не любил чувствовать себя просителем, сам подошел к стулу перед столом и сел.

— Сколько это будет стоить? — спросил он.

Приходской Ксендз отложил перо и посмотрел на него внимательно.

— Я не видел тебя в костеле уже много лет.

— Я, знаете ли, неверующий.

— Твоего отца тоже трудно было встретить на службе.

— Он ходил на рождественскую мессу.

Приходской Ксендз вздохнул и поднялся. Начал мерять шагами канцелярию, щелкая суставами пальцев.

— Бог мой, — сказал он, — на рождественскую мессу! Этого слишком мало для достойного католика. «Помни день священный, чтобы святить его», так написано или нет?

— Я, знаете ли, этим не занимался.

— Если бы в течение последних десяти лет умерший принимал участие в каждой воскресной службе и оставлял на подносе пресловутый злотый, ты знаешь, сколько бы уже набралось?

Приходской Ксендз несколько мгновений мысленно пересчитывал, а потом произнес:

— Похороны будут стоить две тысячи.

Павел почувствовал, как кровь ударила ему в голову. Он увидел повсюду красные пятна.

— Тогда пошло оно все куда подальше, — выпалил он и вскочил со стула.

Через мгновение он был уже в дверях и схватился за ручку.

— Ну хорошо, Божский, — услышал он от стола. — Пусть будет двести.

Время Умерших

Когда Старый Божский умер, то очутился во Времени Умерших. Каким-то образом это Время принадлежало кладбищу в Ешкотлях. На кладбищенской стене была табличка, на которой неловко выгравировано:

Бог видит

Время ускользает

Смерть догоняет

Вечность ждет

Когда Божский умер, то сразу понял, что сделал что-то неправильно, что умер плохо, невнимательно, что, умирая, ошибся и должен будет еще раз через все пройти. А еще он понял, что его смерть — это сон, так же как и жизнь.

Время Умерших держало в заключении тех, кто наивно полагал, что смерти не нужно учиться, кто проваливал смерть, как экзамен. И чем интенсивнее мир стремился вперед, чем больше расхваливал жизнь, чем сильнее привязывал к жизни, тем большая толкотня царила во Времени Умерших и тем шумнее становились кладбища. Ибо только здесь умершие постепенно приходили в себя от жизни и обнаруживали, что они нелепо растратили данное им время. После смерти они открывали тайну жизни, но открытие это было уже ни к чему.

Время Руты

Рута готовила к празднику бигос и бросила в него горсть кардамона. Она бросила кардамон потому, что его зерна были красивые — они имели идеальную форму, поблескивали черным блеском и источали аромат. Даже их название было красивым. Оно звучало, как название далекой страны — Королевство Кардамона.

В бигосе кардамон потерял черный блеск, зато его запах пропитал капусту.

Рута ждала мужа с рождественским ужином. Она легла на кровать и красила ногти. Потом вытащила из-под кровати немецкие журналы, которые приносил домой Полипа, и разглядывала их с интересом. Больше всего нравились ей фотографии далеких стран. На них были виды экзотических пляжей, красивые загорелые мужчины и стройные гладкие женщины. Рута поняла в целом журнале только одно слово: «Brasil». Эта страна — Бразил. В Бразил текла большая река (в сто раз больше, чем Черная и Белянка, вместе взятые), рос огромный лес (в тысячу раз больше, чем Большой Лес). В Бразил города изобиловали всевозможными богатствами, люди выглядели счастливыми и довольными. Внезапно Рута затосковала по матери, хотя была середина зимы.

Полипа пришел поздно. Когда он встал на пороге в шубе, присыпанной снегом, Рута сразу поняла, что он пьян. Ему не понравился запах кардамона и не угодил бигос.

— Почему ты никогда не сделаешь борща с клецками? Ведь это Сочельник! — рявкнул он. — Ты только трахаться умеешь. Все равно с кем, с русскими, с немцами или с тем недоумком Изыдором. У тебя только это в голове, сука!

Он подошел к ней на подгибающихся ногах и ударил ее по лицу. Она упала. Он сел перед ней на колени и пытался до нее добраться, но его посинелое мужское достоинство не хотело слушаться.

— Я ненавижу тебя, — процедила Рута сквозь зубы и плюнула ему в лицо.

— Очень хорошо. Ненависть — это так же сильно, как любовь.

Ей удалось выскользнуть из-под его пьяной туши. Она закрылась на ключ в комнате. Через несколько мгновений в дверь ударила кастрюля с бигосом. Рута не обращала внимания на кровь, текущую из рассеченной губы. Она примеряла перед зеркалом платья.

Всю ночь запах кардамона просачивался сквозь щели в ее комнату. Им пахли шубы и помады. Это был запах далеких путешествий и экзотической Бразилии. Рута не могла спать. Когда она перемеряла все платья и подобрала к ним все туфли и шляпы, она вытащила из-под кровати два чемодана и сложила в них то, что у нее было самого ценного: две дорогие шубы, воротник из серебристой лисы, шкатулку с драгоценностями и журнал с Бразилией. Тепло оделась и тихо, на носочках, прошла с чемоданами через столовую, где, развалившись на диване, храпел Полипа.

Она вышла из Ташува и попала на Келецкое шоссе. Несколько километров тяжело брела по снегу, таща чемоданы, пока наконец не узнала в темноте место, где следовало войти в лес. Поднялся ветер, и начал сыпать снег.

Рута подошла к границе Правека, оглянулась, встала лицом на север и отыскала в себе то ощущение, которое позволяет проходить сквозь все границы, запоры и ворота. С минуту лелеяла его в себе. Вьюга разбушевалась не на шутку, и Рута вошла в нее вся, без остатка.

Время Игры

Когда игрок находит наконец выход в Пятый Мир и, не зная, что делать дальше, ищет помощи в инструкции, которой является «Ignis fatuus, или Поучительная игра для одного игрока», он находит следующую историю:

В Пятом Мире Бог разговаривает сам с собой, когда Ему особенно досаждает одиночество.


Он рассматривает людей с пристрастием, особенно одного из них, называемого Иовом. «А вот если бы я отобрал у него все, что он имеет, то, на чем основывается его непоколебимая вера, если бы я лишил его всего, слой за слоем, был бы он и дальше тем, кем является теперь? Не принялся бы поносить меня и богохульствовать? Уважал бы меня и любил, несмотря ни на что?»


Поглядывает Бог сверху на Иова и отвечает самому себе: «Конечно же нет. Он меня почитает только потому, что я одариваю его всевозможными благами. Заберу-ка я у Иова то, что ему дал».


И Бог обирает Иова, как луковицу. И плачет над ним от сострадания. Сначала лишает его всего, что Иов имел: дома, земли, стада коз, людей для работы, рощ и лесов. Потом забирает у него тех, кого он любил: детей, женщин, родных и близких. И наконец отнимает у Иова то, что делало его самим собой: здоровое тело, здравый рассудок, привычки и привязанности.


Смотрит Он теперь на дело рук своих, и Ему приходится прищурить божеские глаза. Иов светится тем самым светом, которым сияет сам Бог. А может быть, сияние Иова даже больше, раз Богу нужно прищуриваться. Испугавшись, Бог торопится вернуть Иову все по очереди, и даже прибавляет ему новых благ. Вводит деньги для их обмена, а вместе с деньгами сейфы и банки, дает красивые предметы, моду, мечты, плотские желания. И постоянный страх. Он засыпает всем этим Иова, пока сияние того постепенно не начинает притухать и наконец не исчезает вовсе.

Время Лили и Майи

Девочки родились в тот год, когда в ташувской больнице умер от сердечного приступа Михал, а Аделька пошла в лицей. Она сердилась на них за то, что они родились. Она уже не могла, как ей хотелось, вволю посидеть над книжкой. Мать звала ее из кухни дрожащим голосом и просила помочь.

Это были убогие годы, как довоенные сюртуки с протершимися швами, которые носили теперь вместо пальто, бедные, как кладовая, где вечно стоит лишь горшок со смальцем и банки меда.

Аделька помнила ночь, когда мать родила близняшек и плакала. Дедушка, тогда уже больной, сидел около кровати матери.

— Мне почти сорок лет. Как я выращу двух девочек?

— Так же, как и остальных детей, — сказал он.

Но вся тяжесть выращивания пала на Адельку.

У матери было много других занятий: готовка, стирка, уборка дома. Отец появлялся только вечером. Они переговаривались со злостью, словно не могли выносить вида друг друга, словно внезапно друг друга возненавидели. Он сразу же спускался в погреб, где занимался нелегальным дублением кожи — благодаря этому они жили. Так что, придя из школы, Аделька должна была брать коляску и идти гулять с девочками. Потом они с матерью кормили их, перепеленывали, а вечером она помогала их купать. И только потом, проследив, чтобы они уснули, она могла наконец сесть почитать. Поэтому, когда девочки заболели скарлатиной, Аделька подумала, что для всех будет лучше, если они умрут.

Они лежали в своей двойной кроватке, полуживые от горячки; одно двойное детское страдание. Пришел врач и велел завернуть их в мокрые полотенца, чтобы температура спала. Потом собрал свою сумку и ушел. У калитки он сказал Павлу, что на черном рынке можно достать антибиотики. Это слово прозвучало магически, как живая вода из сказок, и Павел сел на мотоцикл. В Ташуве он узнал, что умер Сталин.

Он брел по тающему снегу к дому Полипы, но никого там не застал. Пошел на рынок, в комитет, искать Видыну. У секретарши были распухшие от слез глаза, она сказала, что секретарь не принимает. Она не хотела пропустить его. Так что Павел вышел наружу и беспомощно оглядывался по сторонам. «Кто-то уже умер, а кто-то еще умрет, Ташув полон смерти», — думал он. Ему пришло в голову просто напиться водки. Сейчас, сию же минуту. Ноги сами принесли его в ресторан «Укромный уголок», и он сразу пошел к стойке, за которой красовалась Бася со своей осиной талией и огромными грудями. В густые волосы она вплела кусочек кружева.

Павлу захотелось зайти за стойку, чтобы прижаться к ее душистому декольте. Она налила ему водки.

— Слышал, что случилось? — спросила она.

Он одним махом опрокинул стопку, а Бася подсунула ему блюдце с селедкой в сметане.

— Мне нужны антибиотики. Пенициллин. Ты знаешь, что это такое?

— Кто болеет?

— Мои дочки.

Бася вышла из-за буфета и накинула пальто на плечи. Она провела его улочками вниз, к реке, к маленьким домикам, которые остались после евреев. Ее сильные ноги в нейлоновых чулках перепрыгивали через размокшие кучки конского навоза. Перед одним из таких домиков она остановилась и велела ему подождать. Вернулась через минуту и назвала сумму. Она была головокружительной. Павел дал ей сверток банкнот. И через минуту держал в ладони маленькую картонную коробочку; из надписи сверху он понял только слова «made in the United States».

— Когда зайдешь ко мне? — спросила она, когда он садился на мотоцикл.

— Не теперь, — сказал он и поцеловал ее в губы.

Вечером у девочек спала горячка, а на следующий день они выздоровели. Мися вымолила у Ешкотлинской Божьей Матери, Королевы Антибиотиков, это внезапное выздоровление. Ночью, убедившись, что лобики у них холодные, она проскользнула под одеяло Павла и прижалась к нему всем телом.

Время лип

У Большака, который ведет от Ешкотлей до самого Келецкого шоссе, растут липы. Так же они выглядели в начале, так же будут выглядеть в конце. У них толстые стволы и корни, которые тянутся глубоко в землю, туда, где встречается то, что дает силы всему живому. Зимой их мощные ветви бросают резкие тени на снег и отмечают часы короткого дня. Весной липы выпускают миллионы зеленых листочков, сквозь которые на землю светит солнце. Летом их душистые цветы притягивают тучи насекомых. Осенью липы добавляют пурпура и золота всему Правеку.

Липы, как и все растения, спят вечным сном, начало которого хранится в семечке. Сон не растет, не развивается вместе с деревом, он всегда тот же самый. Деревья находятся в плену пространства, но не времени. От времени их освобождает сон, который вечен. В нем не растут ощущения, как во сне животных, не рождаются образы, как во сне людей.

Деревья живут материей, перетеканием соков из глубины земли и обращением листьев к солнцу. Душа дерева отдыхает после многосущих странствий. Дерево познает мир только благодаря материи. Гроза для дерева — это тепло-холодный, лениво-стремительный поток. Когда она приходит, весь мир становится грозой. Для дерева нет мира перед грозой и после грозы.

В четырехкратной смене сезонов дерево не знает, что существует время и что сезоны следуют друг за другом. Для дерева все четыре состояния существуют одновременно. Частью лета является зима, частью весны — осень. Частью жары является холод, частью рождения — смерть. Огонь является частью воды, а земля — частью воздуха.

Люди кажутся деревьям вечными. Они всегда там, в тени лип на Большаке, ни застывшие, ни движущиеся. Для деревьев люди существуют вечно, но это значит то же самое, как если бы они никогда не существовали.

Треск от топора, грохот грома способны потревожить вечный сон деревьев. То, что люди называют смертью деревьев, это лишь временное нарушение их сна. В том, что люди называют смертью деревьев, есть приближение к беспокойному существованию животных. Чем яснее, чем проницательнее сознание, тем больше в нем страха. Но деревья никогда не окажутся в царстве тревоги, в котором существуют животные и люди.

Когда дерево умирает, его сон, без смыслов и впечатлений, принимает другое дерево. Поэтому деревья никогда не умирают. В неведении о собственном существовании заключено освобождение от времени и смерти.

Время Изыдора

Когда Правек покинула Рута и стало ясно, что она не вернется, Изыдор решил уйти в монастырь.

В Ешкотлях было два ордена — женский и мужской. Монахини занимались домом престарелых. Он часто видел их, когда они на велосипеде возили покупки из магазина. На кладбище они заботились о заброшенных могилах. Их контрастные черно-белые рясы выделялись на расплывчатом сером фоне окружающего мира.

Мужской монашеский орден носил имя Реформаторов Бога. Изыдор, прежде чем туда отправиться, долго наблюдал за печальным, суровым зданием, спрятанным за разваливающейся каменной стеной. Он заметил, что в саду все время работают одни и те же два монаха. Они там в молчании разводили овощи и белые цветы. Только белые — лилии, подснежники, анемоны, пионы и георгины. Один из монахов, наверное самый главный, бывал на почте и делал закупки. Остальные, должно быть, навечно были заперты в таинственных недрах. Они отдали себя Богу. Именно это больше всего нравилось Изыдору. Быть отделенным от мира, по горло погруженным в Бога. Познавать Бога, изучать порядок его творения и наконец ответить на вопрос, почему ушла Рута, почему заболела и умерла мать, почему умер отец, почему на войне убивают людей и животных, почему Бог разрешает зло и страдание.

Если бы Изыдора приняли в орден, Павел уже не называл бы его дармоедом, не издевался бы над ним и не дразнил. Изыдору не нужно было бы видеть все эти места, которые напоминали ему о Руте.

Он признался в своем намерении Мисе. Она улыбнулась.

— Попробуй, — сказала она, подтирая попку ребенку.

Он пошел в Ешкотли на следующий день и старинным звонком позвонил в дверь монастыря. Долго ничего не происходило — наверное, это была проверка его терпения. Но наконец заскрежетал засов, и ему открыл старый мужчина в темно-серой сутане, мужчина, которого он никогда до сих пор не видел.

Изыдор сказал, зачем пришел. Монах не удивился, не улыбнулся. Он кивнул головой и велел Изыдору ждать. Снаружи. Скрипнула запираемая обратно дверь. Через несколько минут она отворилась вновь, и Изыдору было позволено войти внутрь. Монах вел его теперь по коридорам, по лестницам вниз и вверх, до просторной пустой залы, в которой стоял стол и два стула. Еще через несколько минут в залу вошел другой монах, тот, который ходил на почту.

— Я бы хотел поступить в монастырь, — объявил Изыдор.

— Зачем? — просто спросил монах.

Изыдор кашлянул.

— Женщина, на которой я хотел жениться, ушла. Мои родители умерли. Я чувствую себя одиноко и тоскую по Богу, хотя не понимаю его. Я знаю, что у нас с ним все могло бы сложиться лучше, если бы я познакомился с ним поближе. Мне хотелось бы знакомиться с ним с помощью книг, на других языках, в различных теориях. Но вот сельская библиотека снабжена очень плохо… — Изыдору следовало бы придержать свои замечания о библиотеке. — Только пусть брат не подумает, что я ничем бы не занимался, кроме чтения. Я бы хотел делать что-нибудь полезное, я знаю, что этот орден, Реформаторов Бога, — именно то, что мне нужно. Я бы хотел что-то изменять в лучшую сторону, исправлять всякое зло…

Монах встал и прервал Изыдора на полуслове:

— Исправлять мир, говоришь… Это очень интересно, но нереально. Мир не удастся ни улучшить, ни ухудшить. Он должен остаться таким, каков он есть.

— Да, но ведь вы же назвали себя реформаторами.

— Ах, ты не понял, мой дорогой мальчик. У нас нет намерения реформировать мир, от чьего бы то ни было имени. Мы реформируем Бога.

На мгновение воцарилась тишина.

— Как можно реформировать Бога? — спросил наконец изумленный Изыдор.

— Можно. Люди меняются. Меняются времена. Автомобили, спутники… Бог иногда может казаться, как бы это сказать, анахроничным, но он слишком велик, слишком могуществен, и потому несколько апатично относится к тому, чтобы подстраиваться под воображение людей.

— Я думал, что Бог — неизменный.

— Каждый из нас ошибается в чем-то существенном. Это чисто человеческая черта. Святой Мило, основатель нашего ордена, доказал, что, если бы Бог был неизменным, если бы он оказался неподвижен, мир перестал бы существовать.

— Я в это не верю, — сказал Изыдор с убеждением.

Монах встал, поэтому Изыдор тоже поднялся.

— Возвращайся к нам, когда почувствуешь необходимость.

«Мне это не нравится», — сказал Изыдор Мисе, когда вошел на кухню. Потом он лег на свою кровать, которая стояла точно посередине чердака, прямо под форточкой. Маленький квадрат неба был образом, святым образом, который мог бы висеть в костеле.

Каждый раз, когда Изыдор видел небо и четыре стороны света, ему хотелось молиться, но чем старше он был, тем труднее проходили сквозь его разум слова знакомых молитв. В голове зато появлялись мысли, которые дырявили молитву и рвали ее на клочки. Поэтому он сосредоточенно пытался вообразить себе в звездной картине фигуру неизменного Бога. Воображение всегда создавало портрет, для разума неприемлемый. Один раз это был развалившийся на троне старец, со взглядом столь суровым и холодным, что Изыдор сразу начинал моргать и прогонял его из рамы форточки. В другой раз Бог был каким-то рассеянным порхающим духом, столь изменчивым и неопределенным, что из-за этого совершенно невыносимым. Иногда Богом прикидывался кто-то реальный, чаще всего Павел, и тогда у Изыдора проходила охота молиться. Он садился на кровати и болтал в воздухе ногами. А потом он сделал открытие: то, что ему в Боге мешает, — это божеская половая принадлежность.

И тогда, не без некоторого чувства вины, он узрел его в раме форточки в виде женщины. Божицы — или как там ее еще назвать. Это принесло ему облегчение. Он молился ей с легкостью, которой никогда до сих пор не испытывал. Он разговаривал с ней, как с матерью. Это продолжалось какое-то время, но в конце концов молитве начало сопутствовать смутное беспокойство, которое отзывалось в теле волнами жара.

Бог был женщиной, могучей, большой, влажной и испускающей пар, как земля по весне. Божица существовала где-то в пространстве, похожая на грозовую тучу, полную воды. Ее мощь подавляла и напоминала Изыдору какое-то детское откровение, которого он боялся. Каждый раз, когда он к ней обращался, она отвечала ему репликой, которая запечатывала ему рот. Он уже не мог дальше говорить, молитва теряла всякую осмысленность, всякую цель, от Божицы ничего нельзя хотеть, можно только ее впитывать в себя, дышать ею, можно в ней раствориться.

Однажды, когда Изыдор всматривался в свой кусочек неба, он испытал озарение. Он понял, что Бог не является ни мужчиной, ни женщиной. Он узнал это, когда проговаривал слово «Боже». В этом слове заключалось решение проблемы пола Бога. «Боже» звучало точно так же, как «солнце», как «небо», как «поле», как «море», как «пространство», в чем-то неуловимом это было похоже на «темное», «светлое», «холодное», «теплое»… Изыдор с волнением повторял открытое им истинное имя Бога и каждый раз понимал все больше и больше. Таким образом, Боже было молодое, но вместе с тем оно существовало с самого начала мира, а может и раньше (ведь «Боже» звучит так же, как «вечно»), оно было необходимо для всякой жизни (как «жито»), оно находилось во всем («везде»), но когда его пытались найти, его не было ни в чем («нигде»). Боже было полно любви и радости, но бывало также жестоким и грозным. Оно заключало в себе все черты, все качества, которые присутствуют в мире, и принимало вид каждой вещи, каждого события, каждого времени. Оно творило и уничтожало, или позволяло, чтобы сотворенное уничтожалось само. Оно было непредсказуемым, как дитя, как безумец. В некотором смысле оно было похоже на Ивана Мукту. Боже существовало столь очевидным образом, что Изыдор удивлялся, как мог он раньше не отдавать себе в этом отчета.

Открытие принесло ему настоящее облегчение. Когда он об этом думал, его разбирал внутренний смех. Душа Изыдора хихикала. А еще он перестал ходить в костел, что встретило одобрение со стороны Павла.

— И все же я не думаю, чтобы тебя приняли в партию, — сказал тот однажды за завтраком, чтобы развеять возможные чаяния шурина.

— Павел, молочного супа не нужно жевать, — заметила ему Мися.

А Изыдору не было дела ни до партии, ни до костела. Сейчас ему необходимо было время для размышлений, воспоминаний о Руте, для чтения, для изучения немецкого, для писания писем, коллекционирования марок, разглядывания неба в форточку и медленного, тягучего постижения вселенского порядка.

Время Попугаихи

Старый Божский построил дом, но не выкопал колодца, поэтому Стася Попугаиха должна была ходить за водой к брату, по-соседски. Она клала на плечи деревянное коромысло и подвешивала к нему ведра. Когда она шла, ведра ритмично скрипели.

Попугаиха набирала воду из колодца и украдкой разглядывала усадьбу. Видела проветривающуюся постель — воздушные тела толстых перин, переброшенные через колья. «А мне вовсе и не хотелось бы таких перин, — думала она. — Они слишком жаркие, и перо сползает в ноги. По мне так мои обернутые тканью легкие дерюжки лучше». Холодная вода из ведер проливалась на ее босые ступни. «И таких больших окон мне бы тоже не хотелось. Сколько же это мытья. Ни этих тюлевых занавесок — сквозь них ничего не видно. И столько детей мне бы не хотелось иметь, а туфли на высоком каблуке вредят ногам».

Мися, должно быть, слышала скрип коромысла, потому что выходила на лестницу и приглашала Стасю внутрь. Стася оставляла ведра на бетоне и входила на кухню Божских, где всегда пахло сбежавшим молоком и обедом. Она садилась на табуретку около печи, никогда не на стул. Мися разгоняла детей и бежала под лестницу.

Она всегда выносила оттуда что-нибудь полезное: штанишки для Янека, свитерочек, ботинки после Антека. Вещи от Миси Попугаиха должна была переделывать — они были слишком маленькие. Но она любила, как проснется, шить в кровати. Добавляла клинья, вставки, оборки. Распарывала вытачки.

Мися угощала Стасю кофе по-турецки.

Кофе был хорошо сваренным, у него была густая пенка, на которой сахар лежал некоторое время, прежде чем опасть на дно. Стася не могла насмотреться на ловкие пальцы Миси, когда они сыпали зерна в кофемолку, а потом вертели ручку. Наконец ящичек кофемолки наполнялся, а по кухне разносился запах свежемолотого кофе. Она любила этот запах, но сам кофе казался ей горьким и невкусным. Поэтому она сыпала в стакан несколько ложек сахара, пока сладость не побеждала горечь. Украдкой поглядывала, как Мися пробует кофе, как помешивает его ложечкой, как берет стакан двумя пальцами и подносит ко рту. А потом делала точно так же.

Они разговаривали о детях, об огороде и о кухне. Но случалось, что Мися проявляла любопытство.

— Как тебе живется без мужчины?

— Так ведь у меня есть Янек.

— Ты понимаешь, о чем я.

Стася не знала, что сказать. Мешала ложечкой кофе.

«Плохо живется без мужчины», — думала она вечером в постели. Груди и живот Стаси хотели прижаться к мужскому телу, твердому и пахнущему работой на солнце. Стася скручивала подушку и обнимала ее, словно это было другое тело. Так и засыпала.

В Правеке не было магазина. Все покупки делались в Ешкотлях, и Стасе в голову пришла одна идея. Она одолжила у Миси сто злотых и купила несколько бутылок водки и шоколад. Дальше пошло само. Всегда случалось, что вечером кому-нибудь нужна была пол-литра. Иногда в воскресенье приходила охота выпить с соседом под липой. Люди из Правека быстро смекнули, что у Стаси Попугаихи есть бутылка, которую она продаст чуть дороже, чем в магазине. Жене покупался шоколад. Чтобы не злилась.

Таким образом, Стася развернула бизнес. На нее за это сердился Павел, но потом и сам стал посылать к ней Витека за бутылкой.

— Ты знаешь, чем это грозит? — спрашивал он ее, насупив брови, но Стася была уверена, что, если, не дай Бог, что-то случится, у брата ведь связи, и он не позволит причинить ей зло.

Вскоре она начала ходить за товаром в Ешкотли два, три раза в неделю. Расширила также и ассортимент. У нее был порошок для выпечки и ваниль — вещи, которых может вдруг не оказаться у любой хозяйки во время субботнего печения пирогов. У нее были сигареты разных сортов, уксус и растительное масло, а когда через год она купила себе холодильник, то начала приносить также и сливочное масло с маргарином. Все это она хранила в пристройке, которую, как и все в доме, сделал ее отец. Там стоял холодильник, диван, на котором Стася спала. Там была кафельная печь, стол и полки, завешенные полинявшим ситцем. Комнату она не использовала, с тех пор как Янек поехал в Силезию учиться.

Нелегальная торговля алкоголем, как канцелярским языком назывался Стасин бизнес, необыкновенно обогатила круг ее общения. К ней приходили разные люди, иногда даже из Ешкотлей и Воли. В воскресенье утром приезжали на велосипеде лесорубы опохмелиться. Кто-то покупал поллитру, кто-то четвертушку, а кто-то просил стопку на месте. Стася наливала им сто граммов в стаканчик и бесплатно угощала соленым огурцом на закуску.

Однажды появился у Стаси за водкой молодой лесничий. Была жара, поэтому она предложила ему сесть и выпить воды с соком. Он поблагодарил и залпом выпил два стакана.

— Какой замечательный сок. Вы его сами делали?

Стася поддакнула, и непонятно почему у нее забилось сердце. Лесничий был красивым мужчиной, хотя еще очень молодым. Слишком молодым. Он был невысокий, но зато крепкий. У него были красивые черные усы и живые карие глаза. Она старательно завернула ему бутылку в газету. Потом лесничий пришел опять, и опять она дала ему соку. Они поболтали немного. А еще через некоторое время, в один из вечеров, он постучал, когда она уже раздевалась ко сну. Он был навеселе. Она быстро надела платье. В этот раз он не хотел бутылки на вынос. Хотел выпить. Она налила ему водку в стакан, а сама села на краешек дивана и смотрела, как он выпил одним махом. Он закурил и оглядел пристройку. Кашлянул, словно хотел что-то сказать. Стася почувствовала, что это необычная минута. Она вытащила другой стакан и налила в оба до самых краев. Они взяли стаканы и чокнулись ими. Лесничий выпил и оставшиеся капли стряхнул на пол. Потом вдруг положил ладонь на колено Стаси. От одного этого прикосновения ее охватила такая слабость, что она откинулась назад и легла навзничь на диване. Лесничий повалился на нее и начал целовать в шею. Стася в тот момент подумала, что на ней старый, перешитый и латаный лифчик и растянутые трусы, поэтому когда он ее целовал, она сама стащила с себя и то и другое. Лесничий ворвался в нее стремительно, и это были самые прекрасные минуты в жизни Стаси.

Когда все кончилось, она боялась под ним пошевелиться. Он встал и, не глядя на нее, застегнул штаны. Буркнул что-то и двинулся прямо к выходу. Она смотрела, как он неловко дергает замок. Он вышел и даже не закрыл за собой дверь.

Время Изыдора

С тех пор как Изыдор научился читать и писать, его завораживали письма. Он собирал их в обувную коробку, все, что приходило к Божским. Больше всего было служебных писем, их можно было узнать по «Гражд.» или «Тов.» на конверте. Внутри же было полно таинственных сокращений: «т. е.», «etc.», «и т. д.». А еще в коробке лежало много открыток — черно-белые панорамы Татр, черно-белое море, — каждый год с одними и теми же текстами: «Горячий привет из Крыницы», или «Сердечный привет из Высоких Татр», или «Веселого Рождества и счастливого Нового Года». Изыдор периодически вытаскивал эти постоянно увеличивающиеся старые коллекции и рассматривал, как блекнут чернила, как забавно далекими становятся даты. Что стало с «Пасхой 1948»? С «20 декабря 1949»? С «Крыницей, сентябрь 51»? Что это означает, что они минули? Минули ли они так же, как те виды, которые ты, проходя, оставляешь за спиной, но которые ведь по-прежнему где-то есть, продолжают быть для чужих глаз? Или, может, время предпочитает стирать за собой следы, рассыпает прошлое в пыль и уничтожает его безвозвратно?

Благодаря этим открыткам, Изыдор открыл для себя марки. То, что они были такие маленькие, такие изящные и так легко поддающиеся порче, хотя заключали в себе миниатюрные миры, не укладывалось в голове у Изыдора. «Совершенно как люди», — думал он и над паром чайника осторожно отклеивал марки с писем и открыток. Раскладывал их на газете и рассматривал часами. На них были животные и далекие страны, драгоценные камни и рыбы из далеких морей, корабли и самолеты, известные люди и исторические события. Одно лишь раздражало Изыдора — что их нежный рисунок портят следы туши от печатей. Отец, перед тем как умер, показал ему, как тушь с марки можно свести довольно простым домашним способом. Достаточно иметь куриный белок и немного терпения. Это была самая важная наука, какую он получил от отца.

Таким образом, Изыдор стал владельцем довольно большого собрания вполне приличных марок. Теперь он уже сам мог бы писать письма, если бы знал кому. Он думал о Руте, но каждая мысль о ней причиняла ему боль. Руты не было, он не мог написать ей письмо. Рута, как время, минула и рассыпалась в пыль.

Примерно около шестьдесят второго года в дом Божских попал от Полипы красочный немецкий журнал с рекламой. Изыдор рассматривал его целыми днями и не мог надивиться длинным словам, которые невозможно было выговорить. В сельской библиотеке он откопал довоенный немецко-польский словарь; в нем было намного больше немецких слов, чем эти raus, schnell и Hande hoch, которые выучили во время войны все жители Правека. Потом кто-то из дачников презентовал Изыдору в личную собственность маленький словарик, и Изыдор написал свое первое в жизни письмо. По-немецки: «Прошу выслать мне каталоги автомобилей и туристические проспекты. Меня зовут Изыдор Небеский. Вот мой адрес». Он приклеил на конверт несколько самых красивых своих марок и отправился в Ешкотли на почту. Служащая в блестящем черном фартуке взяла у него письмо и, осмотрев марки, положила в какое-то отделение.

— Все. Спасибо, — сказала она.

Изыдор переминался с ноги на ногу и продолжал стоять у окошка.

— А оно не пропадет? Не затеряется где-нибудь?

— Если сомневаешься, отправь его заказным. Только это дороже стоит.

Изыдор доклеил марок и долго заполнял бланк. Служащая снабдила его письмо номером.

Через несколько недель Изыдору пришло толстое письмо в белом конверте с напечатанным на машинке адресом. На нем были чужие, совершенно другие марки, к которым не привыкли глаза Изыдора. Внутри были рекламы машин фирмы «Мерседес-Бенц», а также туристические проспекты разных бюро путешествий.

Еще никогда в жизни Изыдор не чувствовал себя таким важным. И снова он думал о Руте, когда вечером в очередной раз рассматривал свои проспекты.

«Мерседес-Бенц» и немецкие бюро путешествий настолько ободрили Изыдора, что он начал высылать по несколько заказных писем в месяц. Он также просил Адельку и Антека, которые учились в школах-интернатах где-то за Кельцами, чтобы те привозили ему разные старые марки. Сведя печати, он наклеивал эти марки на свои письма. Как-то удалось кому-то продать за небольшую сумму несколько проспектов. А тем временем он все получал новые проспекты и новые адреса.

Теперь он завязал контакт с туристическими фирмами: немецкими, швейцарскими, бельгийскими и французскими. И получал цветные фотографии с Лазурного Берега, буклеты с угрюмыми пейзажами Бретани и кристаллическими видами Альп. Он с восхищением рассматривал их целыми ночами, хоть и знал, что для него они существуют только на гладкой пахнущей краской бумаге. Он показывал их Мисе и племянницам. Мися говорила:

— Как красиво.

Потом произошло кое-что незначительное, изменившее, однако, жизнь Изыдора.

Пропало письмо. Это было заказное письмо, высланное Изыдором в фирму, производящую фотоаппараты в Гамбурге. С просьбой о проспектах, конечно же. Эта фирма всегда ему отвечала, а теперь вот не было никакого ответа. Целую ночь Изыдор раздумывал, каким образом может пропасть заказное письмо, если на него выписывается чек и ему дается номер. Разве не должно это быть гарантией неуничтожимости? Может, его задержали в стране? Может, его потерял пьяный почтальон? Может, было наводнение или сошел с рельсов поезд, везущий почту?

На следующее утро Изыдор пошел на почту. Служащая в черном фартуке посоветовала ему написать рекламацию. На бланке, через две кальки, он вывел название фирмы, а в рубрике «отправитель» — все свои данные. Пошел домой, но не мог думать ни о чем другом. Если пропадают письма на почте, то это не та почта, о которой он думал с восхищением. Почта как таинственная могущественная организация, имеющая своих людей в каждом городе на земном шаре. Почта — всемогущество, мать всех марок, королева всех синих почтальонов на свете, покровительница миллионов писем, Владычица Слов.

Через два месяца, когда психическая травма Изыдора, нанесенная почтой, начала уже заглаживаться, пришло официальное письмо, в котором Польская Почта извинялась перед «Гражд. Небеским Изыдором» за то, что не удалось найти затерянного письма. Одновременно немецкая фотографическая фирма сообщила, что не получала заказного письма от «Гражд. Небеского Изыдора». И поэтому почты обеих стран, осознавая свою ответственность за утерянное письмо, предлагают «потерпевшему Гражд. Небескому Изыдору» компенсацию в размере двухсот злотых.

Таким образом, Изыдор стал обладателем довольно крупной суммы. Сто злотых он сразу отдал Мисе, а на остальное купил себе кляссер и несколько листов марок для заказных писем.

Теперь, как только не было ответа на какое-нибудь письмо, он шел на почту и писал рекламацию. Если письмо находилось, он должен был заплатить 1 злотый 50 грошей, стоимость рекламации. Это было немного. Зато всегда оказывалось, что какое-нибудь из десятка высылаемых им писем терялось, или его забывали вручить, или заграничный адресат забывал, что получил его, и, удивленный запросами, которые присылала ему почта, отвечал: non, nein, no.

Изыдор получал деньги. Он стал полноправным членом семьи. Он мог на себя заработать.

Время Колоски

В Правеке, как везде на свете, есть места, где материя возникает сама, сама себя творит из ничего. Это всегда лишь маленькие комочки действительности, несущественные для целого, и поэтому не угрожающие равновесию мира.

Такое место есть у Вольской Дороги, на откосе. Оно выглядит неприметно — как кротовина, как невинная ранка на теле земли, которая никогда не заживает. Только Колоска знает о нем и приостанавливается по дороге в Ешкотли, чтобы посмотреть на самосозидание мира. Она находит там странные вещи и не-вещи: красный камень, не похожий ни на один другой камень, кусок сучковатого дерева, колючие семена, из которых потом в ее садике вырастают хилые цветочки, оранжевую муху, а иногда лишь какой-то запах. У Колоски возникает впечатление, что неприметная кротовина творит и само пространство, что откос у дороги постепенно увеличивается и каждый год Маляку, таким образом, прибывает поля, на котором он — ни о чем не подозревая — сажает картошку.

Колоска вбила себе в голову, что когда-нибудь она найдет там ребенка, девочку, и возьмет ее к себе, чтобы та заняла место, покинутое Рутой. Но однажды осенью кротовина исчезла. Несколько следующих месяцев Колоска пыталась застигнуть врасплох пузырящееся пространство, но ничего так и не случилось, и она решила, что гейзер самосозидания куда-то переместился.

Второе такое место какое-то время, похоже, находилось в фонтане на Ташувском рынке. Фонтан издавал разные звуки, шепоты, шелесты, и иногда в его воде находили какие-то желеобразные сгустки, спутанные клубки волос, зеленые отростки большого растения. Люди решили, что в фонтане водится нечистая сила, и снесли его, построив стоянку для машин.

И конечно же в Правеке, как везде на свете, есть место, где действительность сворачивается, уходит из мира, как воздух из шарика. Это место появилось на полях за горой сразу после войны и с тех пор увеличивается, все более заметно. В земле образовалась воронка, которая утягивает вниз, неведомо куда, золотой песок, островки травы и полевые камни.

Время Игры

Странная она, эта «Поучительная игра для одного игрока», и правила у нее странные. Иногда у игрока возникает впечатление, что все это он когда-то уже знал, что играл когда-то в нечто подобное или что он знает Игру из снов или, может быть, из книг какой-нибудь сельской библиотеки, в которую ходил, когда был ребенком. В инструкции вот как написано по поводу Шестого Мира:

Шестой Мир Бог сотворил случайно, а потом удалился. Сделал его кое-как, в качестве временного варианта. В Его произведении было полно дыр и недоделок. В нем не было ничего очевидного, ничего постоянного. Черное переходило в белое, а зло казалось порой добром, точно так же добро часто выглядело как зло. Предоставленный самому себе, Шестой Мир начал творить себя сам. Мелкие созидательные акты возникали ниоткуда во времени и пространстве. Материя сама из себя могла выпочковаться в вещь. По ночам дублировались предметы, в земле росли камни и жили металлы, а по долинам потекли новые реки.


Люди научились созидать силой своей воли и назвали себя богами. Мир был теперь наполнен миллионами богов. Но воля была подчинена импульсам, поэтому в Шестой Мир вернулся хаос. Всего было слишком много, хотя по-прежнему продолжало возникать что-то новое. Время набирало скорость, а люди умирали усилием воли, чтобы сделать что-то, чего еще не было.


В конце концов, Бог вернулся и, выведенный из терпения всем этим балаганом, уничтожил свое творение одной мыслью. Теперь Шестой Мир стоит пустой и глухой, как бетонный склеп.

Время Изыдора

Однажды, когда Изыдор пришел на почту с пачкой писем, служащая в блестящем фартуке вдруг приблизила лицо к окошку и сказала:

— Начальник очень тобой доволен. Он говорит, что ты — наш лучший клиент.

Изыдор застыл с химическим карандашом над бланком рекламации.

— Как это? Ведь я наношу почте ущерб. Но это все по закону, я не делаю ничего плохого…

— Ах, Изыдор, ты ничего не понимаешь. — Послышался звук отодвигаемого стула, и женщина наполовину высунулась из окошка. — Почта на тебе зарабатывает. Поэтому начальник радуется, что кто-то вроде тебя нашелся именно в нашем пункте. Видишь ли, договоры между странами таковы, что за каждое потерянное международное письмо почты обеих стран платят пополам. Мы тебе платим в злотых, а они — в марках. Мы тебе эти марки пересчитываем по государственному курсу, все в соответствии с предписанием. Зарабатываем и мы, и ты. Собственно, никто ничего и не теряет. Ну что, ты доволен?

Изыдор кивнул головой без особой уверенности:

— Доволен.

Служащая отодвинулась от окошка. Она взяла у Изыдора бланки рекламаций и начала машинально проставлять штемпеля.

Когда он вернулся домой, перед домом стоял черный автомобиль. Мися уже ждала его в дверях. Ее лицо было серым и застывшим. Изыдор сразу понял, что случилось что-то страшное.

— Эти люди к тебе, — сказала Мися деревянным голосом.

В комнате за столом сидели двое мужчин в светлых плащах и шляпах. Дело было в письмах.

— Кому пишешь письма? — спросил один из мужчин и закурил.

— Ну, в туристические фирмы…

— Это попахивает шпионажем.

— Какой там шпионаж… Ох, слава Богу, а то знаете, я как увидел машину, думал, с детьми что-то…

Мужчины обменялись взглядами, и тот, что был с сигаретой, мрачно посмотрел на Изыдора.

— Зачем тебе столько цветных журналов? — неожиданно спросил второй.

— Мне интересно, что делается в мире.

— Интересно, что в мире… И зачем же тебе этот мир понадобился? Ты знаешь, что можно получить за шпионаж?

Мужчина быстрым движением провел по шее.

— Перерезанное горло? — спросил Изыдор в ужасе.

— Почему ты не работаешь? С чего живешь? Чем занимаешься?

Изыдор чувствовал, что у него потеют руки и он начинает заикаться.

— Я хотел пойти в монастырь, но меня не приняли. Я помогаю сестре и зятю. Колю дрова, играю с детьми. Может быть, получу какое-нибудь пособие…

— Желтый билет, — буркнул тот с сигаретой. — Куда шлешь письма? Может, в Свободную Европу?

— Только в автомобильные фирмы или в туристические бюро…

— Что тебя связывало с женой Полипы?

Изыдор только через мгновение понял, что речь идет о Руте.

— Можно сказать — все и ничего.

— Только без философии.

— Мы родились в один и тот же день, и я хотел на ней жениться… но она ушла.

— Знаешь, где она сейчас?

— Нет. А вы знаете? — спросил Изыдор с надеждой.

— Не твое дело. Это я задаю вопросы.

— Я ни в чем не виноват. Польская Почта мной довольна. Они мне так и сказали.

Типы в плащах встали и двинулись к выходу. Один из них еще обернулся и сказал:

— Помни, ты под контролем.

Через несколько дней Изыдор получил мятое и перепачканное письмо с заграничными марками, каких он еще не видел. Машинально посмотрел на отправителя и прочитал: Amanita Muscaria.

Эти слова показались ему удивительно знакомыми. «Может, это какая-то немецкая фирма», — подумал он.

Но письмо было от Руты. Он догадался, как только увидел неловкий детский почерк. «Дорогой Изек, — писала она, — я очень далеко, в Бразилии. Бывает, я не могу спать, так по вас скучаю. А бывает, что вообще о вас не думаю. У меня тут много дел. Я живу в огромном городе, полном разноцветных людей. Как там твое здоровье? Надеюсь, моя мама тоже здорова. Мне ее очень не хватает, но я знаю, что она не могла бы тут жить. У меня есть все, чего я хотела. Не передавай никому приветов, даже моей маме. Пусть меня побыстрее забудут. Amanita Muscaria».

Изыдор не спал до утра. Лежал и смотрел в потолок. К нему возвращались картины и запахи из тех времен, когда Рута еще была. Он помнил каждое ее слово, каждый жест. Восстанавливал их по очереди. Когда лучи солнца добрались до восточного окна чердака, у Изыдора потекли слезы из глаз. Потом он сел и искал адрес: на конверте, на листе, даже под маркой и на ее пестром рисунке. Но не нашел.

— Я поеду к ней. Соберу деньги и поеду в Бразилию, — сказал он громко самому себе.

А потом осуществил идею, которую, не желая того, подкинули ему сыщики из Службы Безопасности. На листе, вырванном из тетради, он написал: «Прошу прислать мне проспекты. Всего хорошего. Изыдор Небеский». На конверте вывел адрес: «Радио Свободная Европа. Мюнхен. Германия».

Служащая на почте побледнела, когда увидела этот адрес. Молча она подала ему формуляр на заказное письмо.

— И сразу, пожалуйста, бланк рекламации, — сказал Изыдор.

Это был очень простой бизнес. Изыдор высылал такое письмо раз в месяц. Было понятно, что оно не только не дойдет до адресата, но вообще не покинет границ уезда. Каждый месяц он получал компенсацию за эти письма. Под конец он вкладывал в конверт пустой листок. Уже не было смысла просить каталоги. Это был заработок экстра, который Изыдор откладывал в банку от благотворительного чая из ЮНРРА. На билет в Бразилию.

Весной следующего года сыщики в плащах забрали Изыдора в Ташув. Направили ему в глаза свет лампы.

— Шифр, — сказал один из них.

— Что «шифр»? — спросил Изыдор.

Второй ударил его по лицу наотмашь.

— Шифр давай. Каким способом ты шифруешь информацию?

— Какую информацию? — спросил Изыдор.

Он снова получил по лицу, на этот раз сильнее. Почувствовал кровь на губе.

— Мы проверили всеми доступными методами каждое слово, каждый квадратный сантиметр письма и конверта. Расслаивали бумагу. Проверили марки. Увеличивали каждую в несколько десятков раз. Исследовали под микроскопом их зубчики и состав клея. Анализировали каждую буковку, каждую запятую и точку…

— Мы ничего не нашли, — сказал второй, тот, который бил.

— Там нет никакого шифра, — тихо сказал Изыдор и платком вытер кровь под носом.

Оба мужчины рассмеялись.

— Значит, так, — начал первый. — Попробуем еще раз с самого начала. Мы тебе ничего не сделаем. Напишем в протоколе, что ты не вполне нормальный. Впрочем, тебя все именно таким и считают. Отпустим домой. А ты нам за это скажешь, в чем тут дело. Где мы допустили ошибку.

— Но там ничего нет.

Второй был более нервным. Он приблизил свое лицо к лицу Изыдора. От него воняло сигаретами.

— Слушай, ты, умник. Ты выслал двадцать шесть писем в Свободную Европу. В большинстве из них были чистые листы. Ты играл с огнем. И доигрался.

— Просто скажи нам, как шифровал. И конец. Пойдешь домой.

Изыдор вздохнул:

— Я вижу, что для вас это очень важно, но я правда не могу вам помочь. Там не было никаких шифров. Это были чистые листы. Ничего больше.

Тогда второй сыщик вскочил со стула и ударил Изыдора кулаком в лицо. Изыдор упал со стула и потерял сознание.

— Это сумасшедший, — сказал первый.

— Помни, приятель, что мы никогда не дадим тебе покоя, — процедил второй, растирая кулак.

Изыдор был задержан на двадцать восемь часов. Потом к нему пришел сторож и молча открыл перед ним дверь.

Целую неделю Изыдор не сходил со своего чердака. Он пересчитал деньги в банке и убедился, что у него там целое состояние. Впрочем, он не знал, сколько может стоить билет в Бразилию.

— С письмами покончено, — сказал он Мисе, когда спустился на кухню. Она улыбнулась ему и вздохнула с облегчением.

Время Ляльки

Временем животных всегда является настоящее.

Лялька — это рыжая кудлатая сука. У нее карие глаза, которые иногда светятся красным светом. Лялька больше всего любит Мисю, поэтому всегда старается держать ее в поле своего рыжего зрения. Тогда все на своих местах. Лялька ходит за Мисей к колодцу, в сад, идет с ней на Большак, чтобы посмотреть на мир. Не спускает с Миси своих глаз.

Лялька думает не так, как думает Мися или другие люди. В этом смысле между Лялькой и Мисей существует пропасть. Ибо чтобы мыслить, необходимо проглатывать время, хранить в себе прошлое, настоящее и будущее с их постоянными переменами. Время действует внутри человеческого сознания. Снаружи его нет. В маленьком собачьем мозгу Ляльки нет такой бороздки, такого органа, который фильтровал бы течение времени. Так что Лялька живет в настоящем. Поэтому, когда Мися одевается и выходит, Ляльке кажется, что она уходит навсегда. Она навсегда каждое воскресенье идет в костел. Навсегда спускается в подвал за картошкой. Когда она исчезает из поля видимости Ляльки, то исчезает навсегда. И тогда тоска Ляльки безгранична, сука кладет морду на землю и страдает.

Человек в свое страдание впрягает время. Он страдает по поводу прошлого и растягивает страдание в будущее. И таким способом создает отчаяние. Лялька же страдает только здесь и сейчас.

Человеческое мышление неразрывно связано с заглатыванием времени. Это как будто давиться чем-то. Лялька же воспринимает мир как статичные образы, которые нарисовал некий Бог. Для животных Бог это художник. Он распростирает перед ними мир в виде панорам. Глубина этих незатейливых картинок таится в запахах, прикосновениях, вкусах, звуках, в которых нет никакого смысла. Животным не нужен смысл. Люди иногда ощущают нечто подобное, когда видят сны. Но наяву людям необходим смысл, поскольку они — пленники времени. Животные видят сны непрерывно и бесполезно. Пробуждением от этого сна для них является смерть.

Лялька живет образами мира. Она участвует в образах, которые создают своим умом люди. Когда Мися говорит «пойдем» и видит, что Лялька машет хвостом, она думает, что Лялька понимает слова, как человек. А Лялька виляет хвостом не на слово, не на понятие, но на образ, который прорастает из ума Миси. В этом образе есть ожидание движения, пейзажей, которые меняются, Вольская Дорога, ведущая к лесу, колыхание травы, игра кузнечиков и шум реки. Лялька, когда она лежит и пристально смотрит на Мисю, видит те образы, которые помимо воли создает человек. Это бывают видения, наполненные грустью или гневом. Такие образы даже более выразительны, потому что в них пульсирует страсть. Тогда Лялька беззащитна: в ней ведь нет ничего, что защитило бы ее от погружения в эти чужие угрюмые миры, нет никаких магических охранных кругов идентичности, нет наделенного мощной энергетикой «я». Так что она оказывается в подчинении. Вот почему собаки считают человека своим хозяином. Вот почему самый дрянной человек может чувствовать себя со своей собакой героем.

Способность переживать эмоции ничем не отличает Ляльку от Миси.

Эмоция животного даже более чистая, ее не разбавляет никакая мысль.

Лялька знает, что есть Бог. Она воспринимает его постоянно, а не как люди, лишь в редкие моменты. Лялька чует его запах среди трав, ведь время не отделяет ее от Бога. Поэтому в Ляльке есть доверчивость по отношению к миру, какой нет ни у одного человека. Подобная доверчивость была у Иисуса, когда он висел на кресте.

Время внуков Попельского

Сразу после окончания школьного года дочка Попельских, та самая, что ходила когда-то по парку с большой собакой, теперь привозила в Правек своих детей и детей своих братьев. Мися готовила им три комнаты наверху, а если была необходимость, еще и комнату внизу. Так к концу июня взлелеянный в мечтах пансионат Павла Божского начинал работать на полных оборотах.

Внуки Помещика Попельского были рослые и шумные. Собственно, они ничем не напоминали своего деда. Как это обычно бывает в хороших семьях, там были одни мальчики и только одна девочка. Ими занималась няня, каждый год одна и та же. Няню звали Зузанна.

Детвора целыми днями сидела у реки, в том месте, которое называлось Исход и куда со всей окрестности приходила молодежь купаться в Черной. Помещик Попельский когда-то поставил на реке шлюзы и регулировал ими приток воды к прудам. Теперь прудов уже не было, но умелое манипулирование шлюзами позволяло летом создавать запруду и метровой высоты водопад. Дедушка Попельский, верно, и не подозревал, какую радость он устроит своим потомкам.

Потом детвора возвращалась к обеду, который Мися часто подавала в саду под яблонями. После обеда они снова шли на реку. Вечером Зузанна организовывала им игру в карты, в страны-города или во что-нибудь еще, лишь бы было тихо. Иногда Витек, который был не намного их старше, разжигал им за горкой костер.

Каждый год в ночь накануне Святого Яна внуки Помещика Попельского выбирались в лес за цветком папоротника. Этот поход стал уже ритуалом, а в каком-то году Зузанна позволила им пойти одним. Внуки Помещика воспользовались такой возможностью и, чтобы никто не узнал, купили в Ешкотлях бутылку дешевого вина. Еще они приготовили оранжад, бутерброды, сладости и фонарики. Сидя на скамейке перед домом, они ждали, когда же наконец стемнеет. Смеялись и шумели, радовались по поводу спрятанной бутылки.

Внуки Помещика Попельского притихли только в лесу, но не потому, что у них испортилось настроение, а потому что лес в темноте казался им страшным и могущественным. Они отважно собрались идти на Воденицу, но темнота сдержала эти намерения. Воденица было местом заколдованным. Они пойдут в ольховник, туда, где растет больше всего папоротника. Выпьют вино и будут курить запретные сигареты, как крестьяне из Правека.

Дети шли в сторону реки цепочкой, держась за плечи.

Было так темно, что вытянутые вперед ладони маячили в черноте едва различимыми пятнами. Только небо казалось светлее всего остального мира, окутанного тьмой, — продырявленное звездами великолепие небесного дуршлага.

Лес вел себя, как зверь, который охраняет свое логово, он стряхивал на них росу, высылал неясыть, заставлял зайца внезапно вырваться прямо у них из-под ног.

Дети вошли в ольховник и на ощупь приготовили себе место для пикника. Засветились огоньки сигарет. Вино, выпиваемое впервые в жизни прямо из горлышка, прибавляло смелости. Потом они разбежались по папоротникам, пока кто-то из них не нашел что-то блестящее. Лес тревожно зашумел. Нашедший позвал остальных. Он был в страшном возбуждении.

— Кажется, цветок у меня, кажется, цветок у меня, — только и повторял он.

В переплетении ежевичных зарослей, в сырости папоротниковых листьев мерцало что-то серебристое. Дети разгребли палками эти большие листья и в свете фонариков увидели блестящую консервную банку. Мальчишка разочарованно подцепил ее палкой и забросил далеко в кусты.

Внуки Помещика посидели еще несколько минут, чтобы закончить вино, а потом вернулись на дорогу.

Только тогда консервная банка зацвела, распространяя вокруг необыкновенное серебряное сияние.

Это видела Колоска, которая в ночь равноденствия всегда собирала травы, но она была уже слишком стара, чтобы загадывать желания, к тому же знала, сколько хлопот может наделать цветок папоротника. Поэтому она обошла его издалека.

Время Помещика Попельского

— Не выпьешь ли ты со мной чаю, Мися, когда закончишь? — спросила Мисю дочка Попельских, которая все еще сохраняла девичью фигуру.

Мися распрямилась над тазами, полными грязной посуды, и вытерла руки о фартук.

— Чаю — нет, а кофе с удовольствием.

Они пошли с подносом под яблоню и сели по обе стороны стола. А Лиля с Майей заканчивали мытье посуды.

— Тебе, наверное, тяжело, Мися. Приготовить столько обедов, перемыть столько посуды… Мы тебе очень благодарны за твои старания. Если бы не вы, нам некуда было бы приезжать. А ведь это наши родные места.

Паненка Попельская, которая когда-то очень, очень давно бегала со своими большими собаками по лугам, грустно вздохнула.

— А если бы не вы, мы не выжили бы на зарплату Павла. Этот пансионат — мой вклад в содержание семьи.

— Нельзя так думать, Мися. Женщина ведь работает по дому, рожает детей, занимается хозяйством, сама прекрасно знаешь…

— Но не зарабатывает, не приносит денег.

К столу слетались осы и слизывали нежную шоколадную глазурь с пряника. Миси они не мешали, но Паненка Попельская боялась ос.

— Когда я была маленькая, оса укусила меня в веко. Я была тогда с отцом одна, мама поехала в Краков… это был год тридцать пятый, тридцать шестой. Отца охватила паника, он бегал по дому и вопил, а потом повез меня куда-то на машине. Я едва это помню. К каким-то евреям в город…

Паненка Попельская оперлась подбородком о ладонь, а ее взгляд затерялся где-то среди листьев яблонь и лип.

— Помещик Попельский… это был незаурядный человек, — сказала Мися.

Карие глаза Паненки Попельской подернулись влажной пеленой и стали похожи на капли падевого меда. Мися догадалась, что ее индивидуальный, внутренний поток времени — такой, который носит в себе каждый человек, — повернул назад и в просвете между листьями деревьев теперь проецирует для нее картины из прошлого.

Попельские, выехав в Краков, терпели нужду. Жили на продаваемое скрепя сердце серебро. Многочисленная семья Попельских, разбросанная по всему миру, понемножку помогала родственникам, доставляя им, насколько это было возможно, доллары и золото. Помещик Попельский был обвинен в сотрудничестве с оккупантами, так как торговал с Германией деревом. Несколько месяцев он просидел в тюрьме, но в конце концов его освободили, ввиду психического расстройства, которое подкупленный психиатр немного — правда, совсем немного — преувеличил.

Помещик Попельский целыми днями тогда ходил от стены к стене в тесном жилище на Сальваторе и упрямо пытался на единственном столе разложить свою Игру. Однако жена смотрела на него таким взглядом, что он складывал все обратно в ящик и снова отправлялся в свое нескончаемое путешествие.

Время текло. В своих молитвах Помещица всегда оставляла немного места, чтобы поблагодарить его за то, что оно течет, что оно движется, тем самым внося перемены в жизни людей. Семья, вся большая семья Попельских постепенно опять собирала силы и открывала в Кракове свои маленькие фирмы. Помещик Попельский, в рамках неписаной семейной договоренности, был назначен присматривать за производством ботинок, а точнее — подошв к ботинкам. Он надзирал за работой маленького ателье, в котором выписанный с Запада пресс выбрасывал из себя пластиковые подметки для сандалий. Поначалу он делал это очень неохотно, но потом все предприятие затянуло его и — как это уже бывало с Помещиком — поглотило полностью. Его приводило в восторг, что бесформенной, неопределенной субстанции можно придавать различную форму. Он так загорелся, что даже начал экспериментировать. Ему удалось создать совершенно прозрачную массу, которой он потом придавал разные цвета и оттенки. Так случилось, что он хорошо почувствовал дух времени в области дамской обуви — его пластиковые казаки с блестящими голенищами расхватывались на лету.

— Отец даже устроил себе маленькую лабораторию. Таков уж он был: если он что-то делал, то делал со всей душой и придавал своему занятию какое-то абсолютное значение. В этом смысле он был несносен. Он вел себя так, будто эти его подошвы и казаки должны были спасти человечество. Играл со всеми этими пробирками и дистилляциями, что-то варил, подогревал… И в конце концов доигрался со своими химическими экспериментами до болезни кожи. Наверное, это от ожогов или излучения. Во всяком случае, выглядел он ужасно. Кожа слезала с него целыми клочьями. Врачи сказали, что это разновидность рака кожи. Мы отвезли его к родственникам во Францию, к лучшим врачам, но от рака кожи нет лекарства, ни тут ни там. По крайней мере, тогда не было. Самое удивительное — то, как он трактовал свою, как мы уже тогда знали, смертельную болезнь. «Я линяю», — говорил он и выглядел очень довольным собой, прямо-таки гордым.

— Это был странный человек, — сказала Мися.

— Но он не был сумасшедшим, — быстро добавила Паненка Попельская. — В нем просто обитал беспокойный дух. Я думаю, он пережил шок из-за этой войны и вынужденного ухода из дворца. Мир после войны так сильно изменился. Он не мог найти себя в нем и поэтому умер. До последней минуты он был в полном сознании и спокойствии. Я не понимала этого, я думала, что у него от боли в голове все помутилось. Знаешь, он страшно мучился, рак в конце концов захватил все тело, а он, как ребенок, все повторял, что линяет.

Мися вздохнула и допила остатки кофе. На дне стакана застыла коричневая лава кофейной гущи, а по ее поверхности блуждали солнечные блики.

— Он велел похоронить себя с этой странной коробкой, а мы забыли об этом в суматохе приготовлений к похоронам… Меня терзают страшные угрызения совести, что мы не исполнили его воли. После похорон мы заглянули с мамой в эту коробку, и знаешь, что там нашли? Кусок старого полотна, деревянную игральную кость и разные фигурки: животные, люди, предметы, словно детские игрушки. А еще истрепанную книжечку — какая-то невразумительная белиберда. Мы с мамой высыпали все на стол и не могли поверить, что эти игрушки представляли для него такую ценность. Я помню их, словно это было вчера: маленькие латунные фигурки мужчин и женщин, зверюшки, деревья, домики, дворцы, миниатюры различных предметов, например кофемолка с рукояткой, книжки величиной с ноготок, красный почтовый ящик, коромысло с ведрами — все выполнено так подробно…

— И что вы с этим сделали? — спросила Мися.

— Сначала все лежало в ящике, где мы держим альбомы с фотографиями. Потом этим играли дети. Оно должно и сейчас быть где-то в доме, может, среди кубиков? Не знаю, мне нужно спросить… У меня до сих пор чувство вины, что мы не положили это ему в гроб.

Паненка Попельская прикусила губу, и ее глаза снова стали влажными.

— Я понимаю его, — отозвалась Мися через минуту. — И у меня когда-то был свой ящик, где лежали все самые важные вещи.

— Но ты была тогда ребенком. А он — взрослый мужчина.

— Зато у нас — Изыдор…

— Может, каждая нормальная семья должна иметь такой вот предохранитель нормальности, кого-то, кто возьмет на себя все эти обрывки безумия, которые мы носим в себе?

— Изыдор не такой, каким кажется, — сказала Мися.

— Ах, у меня не было ничего дурного в мыслях… Мой отец тоже не был сумасшедшим. Или все-таки был?

Мися торопливо запротестовала.

— Больше всего, Мися, я боюсь, что эти его странности могут перейти по наследству и приключиться с кем-нибудь из моих детей. Но я слежу за ними. Они учат английский, и я собираюсь отправить их к родственникам во Францию, чтобы они немножко посмотрели мир. Мне бы хотелось, чтобы они получили хорошее образование где-нибудь на Западе — информатика, экономика, какие-нибудь конкретные специальности, которые что-то дают. Они плавают, играют в теннис, интересуются искусством и литературой. Сама посмотри, это здоровые и нормальные дети.

Мися проследила за взглядом Паненки Попельской и увидела внуков Помещика, которые как раз возвращались с реки. На них были разноцветные купальные халаты, а в руках они держали водолазные маски. Они шумно толкались в калитке.

— Все будет хорошо, — сказала Паненка Попельская. — Мир теперь не такой, как раньше. Он лучше, больше, светлее. Теперь есть вакцины против болезней, нет войн, люди живут дольше… Ты ведь тоже так думаешь?

Мися заглянула в стакан с кофейной гущей и покачала головой.

Время Игры

В Седьмом Мире потомки первых людей скитались всем скопом из края в край, пока наконец не добрались до необыкновенно красивой долины. «Теперь, — сказали они, — мы построим себе город и башню, достающую до неба, чтобы стать нам единым народом и не дать рассеяться Богу». И они тут же принялись за работу, снося камни и используя смолу вместо раствора. Возник огромный город, в центре которого росла башня, и была эта башня уже так высока, что с ее верхушки стало видно то, что находится за Восемью Мирами. Иногда, когда небо бывало ясным, те, кто работал на самом верху, подносили руку к глазам, чтобы их не ослепило солнце, и видели стопы Бога и очертания тела большого змея, пожирающего время.


Некоторые из людей палками пытались достать еще выше.


Бог посматривал на них и думал с беспокойством: «Как только они станут единым народом, говорящим на одном языке, они смогут делать все, что им только вздумается… Перемешаю-ка я им языки, замкну их в них самих и сделаю так, что один не будет понимать другого. Тогда они обратятся друг против друга и оставят меня в покое». Вот как сделал Бог.


Люди рассеялись по всем сторонам света и стали друг другу врагами. Но в них сохранилась память о том, что они увидели. А кто хоть раз видел границы мира, тот еще мучительнее будет ощущать свое заточение.

Время Попугаихи

Каждый понедельник Стася Попугаиха выбиралась на ярмарку в Ташув. По понедельникам рейсовые автобусы бывали так переполнены, что проезжали мимо, не делая остановки в лесу. Так что Стася вставала на обочине дороги и ловила машину. Сначала польские «сирены» и «Варшавы», потом это уже были «фиаты», большие и маленькие. Неуклюже забиралась внутрь, и беседа с водителем начиналась всегда одинаково.

— Вы знаете Павла Божского?

Иногда случалось, что знал.

— Это мой брат. Он инспектор.

Водитель оборачивался к ней и смотрел недоверчиво, тогда она повторяла:

— Я сестра Павла Божского.

Водитель не верил.

Стася к старости располнела и стала меньше ростом. Ее и так всегда выдающийся нос сделался еще крупнее, а глаза утратили блеск. Ноги ее опухали, поэтому она носила мужские сандалии. От красивых зубов осталось только два. Время не было милостиво к Стасе Попугаихе, и ничего удивительного, что водители не хотели верить, будто она сестра инспектора Божского.

Однажды в такой вот бойкий ярмарочный понедельник ее сбила машина. Стася потеряла слух. Непрекращающийся шум в ее голове заглушил звуки мира. Иногда в этом шуме появлялись какие-то голоса, обрывки музыки, но Стася не знала, откуда они идут — пробиваются ли снаружи или вытекают из нее самой. Она вслушивалась в них, штопая носки и бесконечно переделывая вещи от Миси.

Вечером она любила пойти к Божским. Особенно летом у них бывало оживленно. Наверху жили дачники. Приезжали дети и внуки. В саду, под яблоней, ставили тогда стол и пили водку. Павел вынимал скрипку, и его дети сразу же брали свои инструменты: Антек — аккордеон, Аделька, пока не уехала, — скрипку, Витек — контрабас, Лиля и Майя — гитару и флейту. Павел давал знак смычком, и все начинали ритмично шевелить пальцами, кивали и отбивали такт ногой. Начинали всегда с «Сопок Маньчжурии». Она узнавала музыку по их лицам. Во время «Сопок Маньчжурии» в чертах детских лиц на мгновение появлялся Михал Небеский. «Как это возможно, — задумывалась она, — чтобы мертвые продолжали жить в телах своих внуков?» Будет ли и она вот так жить в лицах детей Янека?

Стася скучала по сыну, который после окончания школы остался в Силезии. Он приезжал редко, от отца он перенял то, что заставлял Стасю вечно ждать. В начале лета она приготавливала для него комнату, но он не хотел оставаться надолго, как дети Павла, на все каникулы. Он уезжал через несколько дней и забывал взять соки, которые она делала для него целый год. Однако забирал деньги, которые мать зарабатывала на водке.

Она провожала его на остановку у Келецкого шоссе. На перекрестке лежал камень. Стася поднимала камень и просила:

— Положи сюда руку. У меня будет память по тебе.

Янек беспокойно озирался по сторонам, после чего позволял, чтобы под камнем на перепутье остался на год след его ладони. Потом на Рождество и Пасху от него приходили письма, которые начинались всегда одинаково: «В первых же словах моего письма сообщаю, что я здоров, чего и маме желаю».

Его пожелания не имели силы. Наверное, когда он это писал, то думал о чем-то другом. В какую-то из зим Стася внезапно заболела и, прежде чем машине «скорой помощи» удалось продраться сквозь снежные заносы, умерла.

Янек приехал слишком поздно, как раз когда засыпали гроб и все уже разошлись. Он пошел в дом матери и долго смотрел на вещи. Все эти банки с соками, ситцевые занавески, вязаные накидки и коробочки, сделанные из открыток, которые он отправлял матери на праздники и именины, похоже, не представляли для него никакой ценности. Мебель, сделанная дедом, была топорной работы и совершенно не подходила к полированным гарнитурам. У чашек были щербатые края и отбитые ручки. Снег проникал внутрь пристройки через щели в дверях. Янек запер дом и пошел отдавать ключ дяде.

— Я не хочу ни этого дома, ни вообще ничего из Правека, — сказал он Павлу.

Когда он возвращался по Большаку на остановку, то задержался перед камнем и после минутного колебания сделал то же, что и каждый год. На этот раз он глубоко вжал ладонь в холодную, слегка подмерзшую землю и держал так долго, что от холода у него задеревенели пальцы.

Время четверояких Вещей

Изыдор с каждым годом все яснее отдавал себе отчет, что никогда не уедет из Правека. Он вспомнил про границу в лесу, про ту невидимую стену. Эта граница была для него. Может, Рута и сумела через нее пройти, но у него не было ни сил, ни желания.

Дом опустел. Только летом он оживал благодаря дачникам, и тогда Изыдор вообще не покидал чердака. Он боялся чужих людей. В последнюю зиму к Божским часто наведывался Полипа. Он постарел и еще больше расплылся. Лицо его было серым, опухшим, а глаза красными от водки. Он садился за стол, становясь тогда похожим на оковалок подгнившего мяса, и своим хриплым голосом не переставал хвалиться. Изыдор ненавидел его.

Полипа наверняка это чувствовал, и поскольку был щедр, как сам дьявол, то сделал Изыдору презент — подарил ему фотографии Руты. Это был подарок продуманный. Полипа выбрал только те снимки, на которых голое тело Руты, искаженное странным освещением, покрывали его тучные телеса. И лишь на нескольких фотографиях было видно женское лицо — раскрытый рот и прилипшие к щекам потные волосы.

Изыдор рассматривал снимки молча, потом отложил их на стол и пошел наверх.

— Зачем ты показал ему эти фотографии? — успел услышать он голос Павла.

Полипа расхохотался.

С этого дня Изыдор перестал сходить вниз. Мися приносила ему на чердак еду и сидела около него на кровати. Некоторое время оба молчали, потом Мися вздыхала и возвращалась на кухню.

Ему не хотелось вставать. Хорошо было просто лежать и видеть сны. А снилось ему всегда одно и то же: огромные пространства, заполненные геометрическими фигурами. Матовые многогранники, прозрачные пирамиды и переливающиеся цилиндры. Они плыли над широкой плоскостью, которую можно было бы назвать землей, если бы не то обстоятельство, что над ней не было неба. Вместо него зияла большая черная дыра. Вглядывание в эту дыру делало сон страшным.

Во сне царила тишина. Даже когда могучие глыбы задевали друг друга, это не сопровождалось никаким скрежетом, никаким шуршанием.

В этом сне не было Изыдора. Был только какой-то сторонний наблюдатель, свидетель событий жизни Изыдора, который жил внутри него, но им самим не был.

После такого сна у Изыдора болела голова, и он должен был все время бороться с рыданием, которое возникло неизвестно откуда и навсегда поселилось в его горле.

Однажды к нему пришел Павел. Сказал, что они будут играть в саду и чтобы он к ним спустился. Осмотрел чердак с одобрением.

— А у тебя тут ничего, — буркнул.

Зима отвечала меланхолическому настроению Изыдора. Когда он смотрел на голые поля и влажное серое небо, ему все вспоминалась та картина, которую он увидел когда-то стараниями Ивана Мукты. Образ мира без малейшего значения и смысла, без Бога. Испуганный, он моргал веками — так сильно хотелось ему навсегда стереть из памяти это зрелище. Но образ, подпитываемый меланхолией, имел тенденцию разрастаться, завладевая его телом и душой. Изыдор все чаще ощущал себя старым, у него болели кости при каждой перемене погоды — мир куражился над ним на все лады. Изыдор не знал, что с собой делать, где спрятаться.

Это длилось несколько месяцев, пока вдруг в Изыдоре не проснулся инстинкт и он не решил спасаться. Когда он в первый раз появился на кухне, Мися расплакалась и долго прижимала его к своему пахнущему обедом переднику.

— Ты пахнешь, как мама, — сказал он.

Теперь он раз в день медленно спускался по узкой лестнице вниз и бессмысленно подкладывал веточки в огонь. У Миси всегда кипело какое-то молоко, какой-нибудь суп, и этот знакомый беспечный запах возвращал ему прежний мир, ставший потом пустым и отринутый прочь. Он брал себе что-нибудь из еды и, мурлыча под нос, возвращался наверх.

— Наколол бы ты дров, — бросала ему вслед Мися.

Он колол дрова с самозабвением. Он заполнял поленьями весь дровяной сарай.

— Уж перестал бы ты колоть эти дрова, — сердилась Мися.

Тогда он доставал из ящика Иванов бинокль и из четырех своих окон инспектировал Правек. Смотрел на восток и видел на горизонте дома Ташува, а перед ними леса и пастбища у Белянки. Видел Нехчалиху, которая жила в доме Флорентинки, как она на лугу доит коров.

Смотрел на юг, на часовню святого Роха и молочный завод, на мост до городка, на какую-то случайную машину, на почтальона. Потом он переходил к западному окну — и перед ним был вид на Ешкотли, Черную, Реку, на крыши дворца, башню костела и все разрастающийся дом престарелых. Наконец он шел к северному окну и любовался просторами леса, которые пересекала ленточка Келецкого шоссе. Он видел одни и те же пейзажи в каждое время года — снежные зимой, зеленые весной, пестрые летом и поблекшие осенью.

Вот когда Изыдор открыл, что большая часть важных вещей на свете имеет четвероякий характер. Он взял лист серой бумаги и начертил карандашом таблицу. В таблице было четыре колонки. В первом ряду Изыдор написал:

Запад     Север     Восток     Юг.

И тут же добавил:

Зима     Весна     Лето     Осень.

И ему показалось, что он поставил несколько первых слов какого-то необыкновенно важного предложения.

Это предложение, должно быть, имело огромную силу, потому что теперь все пять чувств Изыдора были настроены на выявление четвероякости. Он искал ее у себя на чердаке, а также в саду, когда ему было велено прополоть огурцы. Он находил ее в ежедневных работах, в предметах, в своих привычках и в сказках, которые вспоминал из детства. Он чувствовал, что выздоровеет, что выйдет из придорожных зарослей на прямую дорогу. Не начинает ли теперь все проясняться? Может быть, достаточно просто немного напрячь ум и познать порядок вещей, ведь знание лежит на расстоянии вытянутой руки, стоит только приглядеться?

Снова он ходил в сельскую библиотеку и приносил целые сумки книг, потому что понял вдруг, что множество четверояких вещей уже записано людьми.

В библиотеке было много книг с красивым экслибрисом Помещика Попельского: над грудой камней парит птица с распростертыми крыльями, похожая на орла. Птица держит в когтях слово «ФЕНИКС». Над птицей видна надпись: «Ех libris Феликса Попельского».

Изыдор брал только книги с Фениксом, и знак этот стал маркой хорошей книги. К сожалению, он быстро сориентировался, что все книжное собрание начинается только с буквы «Л». Ни на одной из полок он не нашел авторов с фамилиями от «А» до «К». Поэтому читал он Лао-цзы, Ленина, Лейбница, Лойолу, Лукиана, Марциала, Маркса, Майринка, Мицкевича, Ницше, Оригена, Парацельса, Парменида, Порфирия, Платона, Плотина, По, Пруса, Руссо, Словацкого, Спенсера, Спинозу, Светония, Сведенборга, Сенкевича, Товянского, Тацита, Тертуллиана, Фому Аквинского, Фрейда, Хельдерлина, Честертона, Шекспира, Шиллера, Экхарта, Эриугену, Юнга. И чем больше он читал, тем острее испытывал нехватку авторов начальных букв: Августина, Андерсена, Аристотеля, Авиценны, Блейка, Верна, Вергилия, Вольтера, Гете, Гриммов, Гейне, Гегеля, Гофмана, Гомера, Гюго, Данте, Дарвина, Диогена Лаэртского, Евклида, Кеведо, Клеменса. Еще он прочитал дома всеобщую энциклопедию, но не стал от этого ни мудрее, ни лучше. Зато у него появлялось все больше вещей для занесения в таблицы.

Одни четверки были очевидными, достаточно было только быть внимательным:

Кислое     Сладкое     Горькое     Соленое,

или:

Корни     Стебель     Цветок     Плод,

или:

Зеленое     Красное     Синее     Желтое,

или:

Лево     Право     Верх     Низ.

А также:

Глаз     Ухо     Нос     Рот.

Много таких четвероякостей он нашел в Библии. Одни из них казались более первичными, старшими, они рождали последующие. У Изыдора было ощущение, что под его взглядом четверки размножаются и плодятся до бесконечности. В конце концов, он начал подозревать, что сама бесконечность тоже должна быть четверояка, как имя Бога.


Имя Бога:

Я     X     В     Е

Четыре пророка из Старого Завета:

Исайя     Иеремия     Иезекииль     Даниил.

Четыре реки Эдема:

Фисон     Гихон     Тигр     Евфрат.

Обличия херувимов:

Человек     Лев     Вол     Орел.

Четыре евангелиста:

Матфей     Марк     Лука     Иоанн.

Четыре главных добродетели:

Мужество     Справедливость     Благоразумие     Воздержание.

Четыре всадника Апокалипсиса:

Завоевание     Убийство     Голод     Смерть.

Четыре стихии по Аристотелю:

Земля     Вода     Воздух     Огонь.

Четыре аспекта сознания:

Восприятие     Ощущение     Мышление     Интуиция.

Четыре царства в Кабале:

Минеральное     Растительное     Звериное     Человечье.

Четыре аспекта времени:

Пространство     Прошлое     Настоящее     Будущее.

Четыре алхимические составляющие:

Соль     Сера     Азот     Ртуть.

Четыре алхимических процесса:

Коагуляция     Растворение     Сублимация     Кальцинация.

Четыре буквы, передающие священный звук:

А     О     У     М

Четыре кабалистические сефиры:

Милость     Красота     Сила     Царствование.

Четыре состояния бытия:

Жизнь     Умирание     Существование     Возрождение.

              и смерть после смерти

Четыре состояния сознания:

Летаргия     Глубокий сон     Легкий сон     Явь.

Четыре свойства материи:

Постоянство     Текучесть     Летучесть     Свет.

Четыре способности человека по Галену:

Физическая     Эстетическая     Интеллектуальная     Морально-духовная.

Четыре основные алгебраические операции:

Сложение     Вычитание     Умножение     Деление.

Четыре меры:

Ширина     Длина     Высота     Время.

Четыре состояния вещества:

Твердое тело     Жидкое тело     Газ     Плазма.

Четыре строительных основы ДНК:

Тимин     Аденин     Гуанин     Цитозин

Четыре темперамента по Гиппократу:

Флегматик     Меланхолик     Сангвиник     Холерик.

И список все не завершался. Он и не мог быть завершен, потому что тогда завершился бы мир. Так думал Изыдор. Он думал также, что напал на след порядка, который действует во всей вселенной, на своеобразный божий алфавит.

Со временем выслеживание четверояких вещей изменило сознание Изыдора. В каждой вещи, в каждом малейшем явлении он видел четыре части, четыре стадии, четыре функции. Он видел следующие друг за другом четверки, размножение их до восьми и шестнадцати, постоянное изменение четвероякой алгебры жизни. Для него уже не существовало цветущей яблони в саду, это была четвероякая компактная структура, состоящая из корней, ствола, листьев и цветов. И что интересно — четверка бессмертна: осенью на месте цветов были плоды. Но то, что зимой от яблони оставались только ствол и корни, Изыдор должен был еще обдумать. Он открыл закон редуцирования четверок до двоек: двойка является состоянием отдыха четверки. Четверка становилась двойкой, когда спала, как дерево зимой.

Вещи, которые не обнаруживали сразу своей внутренней четвероякой структуры, представляли для Изыдора вызов. Как-то он разглядывал Витека, который пытался объездить молодого коня. Конь брыкался и сбрасывал ездока на землю. Изыдор подумал, что композиция, называемая в быту «человек на коне», лишь на первый взгляд кажется состоящей из двух элементов. Прежде всего, конечно, есть человек и конь. Есть также и третье, а именно человек на коне. А где же тогда четвертое?

Это кентавр, нечто большее, нежели человек и конь, это человек и конь вместе, дитя человека и коня, человека и… козы — внезапно пришло в голову Изыдору, и он почувствовал снова то самое уже давно забытое беспокойство, которое оставил ему Иван Мукта.

Время Миси

Мися долго не хотела обрезать своих длинных седых волос. Когда приезжали Лиля и Майя, они привозили с собой специальную краску и за один вечер возвращали волосам Миси былой цвет. У них было чутье — они всегда выбирали именно тот оттенок, который нужно.

Но вот в один прекрасный день что-то на нее нашло, и она попросила обрезать себе волосы. Когда крашеные каштановые локоны упали на пол, Мися посмотрела в зеркало и поняла, что она — старая женщина.

Весной она написала Попельской, что не примет дачников.

Ни в этом году, ни в следующем. Павел пробовал протестовать, но она не слушала его. Ночью ее будили сильный стук сердца и пульсация крови. У нее опухали руки и ноги. Она смотрела на свои ступни и не узнавала их. «Когда-то у меня были красивые пальцы и тонкие косточки. Мои икры напрягались, когда я шла на высоких каблуках», — думала она.

Летом, когда приехали дети, все, кроме Адельки, они отвезли ее к врачу. У нее была гипертония. Теперь ей нужно было глотать таблетки и нельзя было пить кофе.

— Что это за жизнь без кофе? — хмыкнула Мися, вытаскивая из буфета свою кофемолку.

— Мама, ты как ребенок, — сказала Майя и забрала у нее кофемолку.

На следующий день Витек купил в магазине большую банку кофе без кофеина. Она притворялась, что ей нравится, но когда оставалась одна, молола зерна драгоценного, отпускаемого по карточкам настоящего кофе и запаривала его в стакане. С пенкой, как она любила. Садилась на кухне у окна и смотрела в сад. Слышала шелест высоких трав — некому уже было скашивать их под деревьями. Она видела из окна Черную, луга Ксендза, а за ними Ешкотли, где люди строили все новые дома из белых блоков. Мир уже не был таким красивым, как когда-то.

В один из дней, когда она пила свой кофе, к Павлу приехали какие-то люди. Она узнала, что Павел нанял их для строительства склепа.

— Почему ты мне не сказал? — спросила она.

— Хотел сделать тебе сюрприз.

В воскресенье они пошли посмотреть на глубокий котлован. Мисе не понравилось место — около могилы старого Божского и Стаси Попугаихи.

— Почему не рядом с моими родителями? — спросила она.

Павел пожал плечами.

— Почему, почему, — передразнил он. — Там слишком тесно.

Мисе вспомнилось, как когда-то они с Изыдором разъединили супружескую кровать.

Когда они уже возвращались домой, она бросила взгляд на надпись при выходе с кладбища.

«Бог видит. Время ускользает. Смерть догоняет. Вечность ждет», — прочитала она.

Наступивший год был неспокойным. Павел включал на кухне радио, и они втроем с Изыдором слушали сообщения. Правда, понимали из этого не слишком много. Летом приехали дети и внуки. Но не все. Антек не получил отпуска. До поздней ночи потом сидели в саду, пили смородиновое вино и спорили о политике. Мися машинально посматривала на калитку и ждала Адельку.

— Она не приедет, — сказала Лиля.

В сентябре дом снова опустел. Целыми днями Павел объезжал на мотоцикле свои невозделанные поля и присматривал за строительством склепа. Мися звала Изыдора вниз, но он не хотел спускаться. Он корпел над листами старой бумаги, на которой чертил нескончаемые таблицы.

— Обещай, что, если я умру первая, ты не отдашь его в дом престарелых, — попросила она Павла.

— Обещаю.

В первый день осени Мися намолола в кофемолке порцию настоящего кофе, засыпала в стакан и залила кипятком. Взяла из буфета пряники. Кухню наполнил чудесный запах. Она придвинула стул к окну и пила кофе маленькими глоточками. И вдруг мир в сознании Миси взорвался, а его мелкие осколки посыпались вокруг. Она сползла на пол, под стол. Разлитый кофе капал ей на ладонь. Мися не могла шевельнуться, поэтому, словно зверь, попавший в силки, ждала, пока кто-нибудь не придет и не освободит ее.

Ее отвезли в больницу в Ташуве, где врачи сказали, что у нее было кровоизлияние. К ней каждый день приезжал Павел с Изыдором и девочками. Они садились у ее кровати и все время с ней разговаривали, хотя никто из них не был уверен, что Мися понимает. Они задавали вопросы, и иногда она шевелила головой, утвердительно или отрицательно. Ее лицо осунулось, а взгляд ушел куда-то внутрь, потускнел. Они выходили в коридор и пытались узнать у врача, что с ней будет, но врач казался поглощенным чем-то другим. В каждом окне больницы висели бело-красные флаги, а персонал носил повязки забастовщиков. Так что они вставали у больничного окна и сами пытались объяснить для себя это несчастье. Может, она ударилась головой и повредила себе все эти центры: речи, радости жизни, интереса к жизни, желания жизни. Или иначе: упала и испугалась мысли о том, какая она хрупкая и какое это чудо, что люди живут, испугалась того, что смертна, — и вот теперь, на их глазах, умирает от страха перед смертью.

Они приносили ей компоты и добытые за огромные деньги апельсины. Постепенно они смирялись с мыслью, что Мися умрет, уйдет куда-то в иное место. Но больше всего их пугало, что в горячке умирания, этого отделения души от тела и угасания биологической структуры мозга, навсегда исчезнет Мися Божская. Исчезнут все ее кулинарные рецепты, навсегда исчезнут салаты из печенки и редьки, ее шоколадные кексы с глазурью, пряники и, наконец, ее мысли, слова, а также события, в которых она принимала участие, совсем обычные, как вся ее жизнь, вот только подернутые — каждый из них был в том уверен — мраком и грустью: потому что мир не очень дружелюбен к человеку, и единственное, что можно сделать, это найти для себя и близких раковину и там пребывать до самого освобождения. Когда они смотрели на Мисю, сидящую на кровати с ногами, накрытыми пледом, и отсутствующим лицом, то пытались отгадать, как выглядят ее мысли. Такие же ли они рваные и истрепанные, как ее слова, или, может, сокрытые в глубине сознания, сохранили всю свою свежесть и силу? Или превратились в чистые картины, полные красок и глубины? Но принимался и тот вариант, что Мися могла вообще перестать мыслить. Это означало бы, что раковина была неплотная и Мисю настигли хаос и разрушение еще при жизни.

Сама же Мися, прежде чем умерла спустя один месяц, все время видела оборотную сторону мира. Ее там ждал ангел-хранитель, который всегда появлялся в моменты действительно важные.

Время Павла

Поскольку склеп все еще не был готов, Павел похоронил Мисю около Геновефы и Михала. Он подумал, что ей это должно понравиться. Сам он был целиком и полностью занят строительством склепа и выдавал работникам все более сложные распоряжения, поэтому работа затягивалась. Таким способом Павел Божский, инспектор, отодвигал время своей смерти.

После похорон, когда дети уехали, в доме сделалось очень тихо. Павлу было не по себе в этой тишине. Поэтому он включал телевизор и смотрел все программы подряд. Гимн на завершение трансляции был сигналом к отходу ко сну. Только тогда Павел слышал, что он не один.

Наверху скрипели доски под приволакивающим тяжелым шагом Изыдора, который больше не спускался вниз. Присутствие шурина раздражало Павла. И вот однажды он поднялся к нему наверх и уговорил его переехать в дом престарелых.

— Ты получишь заботу и горячую пищу, — сказал он.

К его удивлению, Изыдор не протестовал. И уже на следующее утро собрал вещи. Когда Павел увидел два картонных чемодана и полиэтиленовую сумку с одеждой, он почувствовал угрызения совести, но лишь на минуту.

«Он получит заботу и горячую пищу», — сказал он теперь самому себе.

В ноябре выпал первый снег, а потом уже все падал и падал. В комнатах запахло сыростью, и Павел вытащил откуда-то электрический обогреватель, который с трудом мог обогреть комнату. Телевизор трещал от сырости и холода, но работал. Павел следил за прогнозами погоды и смотрел все новости, хотя все это ему было безразлично. Сменялись какие-то правительства. Какие-то фигуры появлялись и исчезали в серебряном окошке. Перед праздниками приехали дочери и забрали его на Сочельник. Уже на второй день праздников он велел отвезти себя домой и увидел, что под снегом провалилась крыша Стасиной халупы. Снег теперь падал внутрь и покрывал тоненьким слоем мебель: пустой буфет, стол, кровать, на которой спал когда-то Старый Божский, ночную тумбочку. Сначала Павел собрался спасать вещи от холода и мороза, но потом подумал, что один не сумеет вытащить тяжелую мебель. Да и на что она ему?

— Ты сделал плохую крышу, папа, — сказал он, обращаясь к мебели. — Твой гонт прогнил. А мой дом стоит.

Весенние ветры свалили две стены. Комната в домике Стаси превратилась в груду щебня. Летом на Стасиных грядках появилась крапива и осоты. Между ними отчаянно зацвели разноцветные анемоны и пионы. Запахла одичавшая клубника. Павел не мог надивиться, как быстро прогрессирует разрушение и распад. Словно строительство домов было противно самой природе неба и земли, словно возведение стен, укладывание камней шло вразрез с течением времени. Он ужаснулся этой мысли. Гимн в телевизоре умолк, и экран заснежился. Павел включил все светильники и открыл шкафы.

Он увидел ровнехонько уложенные горы постельного белья, скатерти, полотенца. Он дотронулся до их края и вдруг всем своим телом затосковал по Мисе. Тогда он вытащил горку пододеяльников и зарылся в них лицом. Они пахли мылом, чистотой, порядком, как Мися, как мир, который был раньше. Он начал вынимать из шкафов все, что в них было: одежду свою и Мисину, горы хлопчатобумажных маек и кальсон, мешочки с носками, нижнее белье Миси, ее комбинации, которые он знал так хорошо, скользкие чулки, пояса и лифчики, ее блузки и кофточки. Он снимал с вешалок костюмы (многие из них, те, с накладными плечами, помнили еще довоенные времена), штаны с оставшимися в петлях ремнями, рубашки с твердыми воротничками, платья и юбки. Он долго рассматривал серый дамский костюм из тонкой шерсти, и ему вспомнилось, как он покупал этот материал, а потом возил к портному. Мися пожелала себе широкие лацканы и встрочные карманы. С верхней полки он стаскивал шляпы и шейные платки. Снизу выгребал сумки. Погружал руки в их прохладные скользкие внутренности, словно потрошил мертвых зверей. На полу выросла гора вещей, разбросанных в беспорядке. Он подумал, что должен раздать это детям. Но Аделька ушла. Как и Витек. Он даже не знал, где они. Потом, однако, ему в голову пришла мысль, что одежду отдают только после умерших, а он ведь все еще жив.

— Я жив и чувствую себя неплохо. В общем, справляюсь, — сказал он самому себе и тут же вытащил из часов давно не игравшую скрипку.

Вышел с ней на ступеньки крыльца и начал играть, сначала «Утомленное солнце», а потом «На сопках Маньчжурии». Ночные бабочки слетались к лампе и кружили над его головой — шевелящийся ореол, полный крылышек и усиков. Он играл так долго, что затвердевшие пыльные струны полопались, одна за другой.

Время Изыдора

Когда Павел привел Изыдора в дом престарелых, он старался обстоятельно разъяснить всю ситуацию монахине, которая его принимала.

— Может, он не такой и старый, но больной, а вдобавок умственно недоразвитый. Хоть я и являюсь санитарным инспектором, — слово «инспектор» Павел особенно подчеркнул, — и разбираюсь во многих вещах, я не смог бы обеспечить ему соответствующую опеку.

Изыдор охотно принял переезд. Ему оттуда ближе было до кладбища, где лежали мама, отец, а теперь и Мися. Он радовался, что Павлу не удалось закончить склепа и что Мисю похоронили около родителей. Каждый день после завтрака он одевался и шел посидеть рядом с ними.

Но время в доме престарелых течет иначе, нежели в других местах, более узок его ручеек. Изыдор из месяца в месяц терял силы и в конце концов отказался от этих посещений.

— Наверное, я болен, — сказал он сестре Анеле, которая занималась им. — Наверное, я буду умирать.

— Изыдор, ты же еще молодой и полный сил, — пробовала она подбодрить его.

— Я старый, — повторял он упрямо.

Он был разочарован. Он думал, что старость открывает тот третий глаз, которым можно видеть все насквозь, который позволяет понимать, как работает мир. Но ничего не выяснилось. У него лишь болели кости, и он не мог спать. Никто его не навещал, ни мертвые, ни живые. По ночам он видел свои образы: Руту, такую, какой он ее запомнил, и геометрические картины — пустые пространства, а в них многогранные или цилиндрические фигуры. Все чаще эти образы казались ему потускневшими и мутными, а фигуры — искореженными и бесформенными. Словно они состаривались вместе с ним.

У него уже не было сил заниматься таблицами. Но пока еще он вставал с кровати и бродил по зданию, чтобы увидеть свои четыре стороны света, и это занимало у него целый день. Дом престарелых был построен не по-божески и не имел окон на север, словно его строители не хотели признавать этой четвертой, самой темной части света, чтобы не портить настроения старичкам. Поэтому Изыдор должен был выходить на террасу и высовываться за перегородку. Он тогда видел из-за угла здания бесконечные темные леса и ленточку шоссе. Зима совершенно лишила его северного вида — террасы были заперты. Так что он сидел в кресле в так называемом клубе, где без устали журчал телевизор. Изыдор старался забыть север.

Он учился забывать, забвение приносило ему облегчение, и было оно гораздо проще, чем он мог предположить. Достаточно было не думать один день о лесах, о реке, не думать о маме и Мисе, расчесывающей свои каштановые волосы, достаточно было не думать о доме и чердаке с четырьмя окнами, и на другой день эти образы были все более бледными, все более выцветшими.

В конце концов Изыдор уже не мог ходить. Его кости и суставы, несмотря на все антибиотики и облучения, затвердели и отказали в каком бы то ни было движении. Его положили на кровать в изоляторе, и там он постепенно умирал.

Умирание было процессом систематического распада того, чем был Изыдор. Это был процесс лавинообразный и необратимый, самосовершенствующийся и чудесно эффективный. Как удаление ненужной информации из компьютера, на котором в доме престарелых вели счета.

Сначала стали исчезать идеи, мысли и абстрактные понятия, которые Изыдор с трудом усваивал при жизни. С треском исчезали четвероякие вещи:

Линии     Квадраты     Треугольники     Круги


Сложение     Вычитание     Умножение     Деление


Звук     Слово     Картина     Символ


Милость     Красота     Сила     Царствование


Этика     Метафизика     Эпистемология     Онтология


Пространство     Прошлое     Настоящее     Будущее


Ширина     Длина     Высота     Время


Лево     Право     Верх     Низ


Борьба     Страдание     Чувство вины     Смерть


Корни     Стебель     Цветы     Плод


Кислое     Сладкое     Горькое     Соленое


Зима     Весна     Лето     Осень.

И наконец:

Запад     Север     Восток     Юг.

Потом поблекли любимые места, вслед за ними — лица любимых людей и их имена, и наконец подверглись забвению люди как таковые. Пропали чувства: какие-то давние потрясения (когда Мися родила первого ребенка), отчаяние (когда ушла Рута), радость (когда от нее пришло письмо), уверенность (когда Изыдор открыл четвероякость), страх (когда стреляли в него и Ивана Мукту), гордость (когда он получал деньги на почте) и многое, многое другое. И наконец, в самую последнюю очередь, когда сестра Анеля сказала «Он умер», начали сворачиваться те пространства, которые были внутри Изыдора, пространства ни земные, ни небесные — они распадались на маленькие кусочки, проваливались и исчезали навсегда. Это был образ разрушения даже более страшный, чем все остальное, чем война, чем пожары, чем взрывы звезд и имплозии черных дыр.

И тогда в доме престарелых появилась Колоска.

— Ты опоздала. Он умер, — сказала ей сестра Анеля.

Колоска не ответила. Она села у кровати Изыдора. Дотронулась до его шеи. Тело Изыдора уже не дышало, в нем не билось сердце, но оно все еще было теплое. Колоска наклонилась над Изыдором и сказала ему на ухо:

— Иди и не задерживайся ни в одном из миров. И не поддайся искушению вернуться.

Она сидела при теле Изыдора, пока его не забрали. А потом оставалась у его кровати еще целую ночь и целый день и безостановочно что-то бормотала. Поднялась она только тогда, когда убедилась, что Изыдор отошел навсегда.

Время Игры

Бог состарился. В Восьмом Мире Бог уже старый. Мысль Его все слабее, и в ней полно дыр. Слово стало невразумительным. Так же и мир, который произошел из Мысли и Слова. Небо потрескалось, как высохшее дерево, земля местами истлела и теперь рассыпается под ногами зверей и людей. Края мира обтрепываются и превращаются в пыль.


Бог захотел быть совершенным и решил приостановиться. То, что не движется, — стоит на месте. То, что стоит на месте, — распадается.


«Из сотворения миров ничего не выходит, — думает Бог. — Сотворение миров ни к чему не приводит, ничего не раскрывает, не увеличивает, не изменяет. Это все напрасно».


Для Бога смерти не существует, хотя иногда Богу и хотелось бы умереть, как умирают люди, которых Он заточил в мирах и вплел во время. Иногда души людей ускользают от Него, исчезают с Его всевидящих глаз. Вот тогда Бог тоскует больше всего. Потому что знает, что вне Его существует неизменный порядок, соединяющий все переменчивое в единый рисунок. И в этом порядке, в который помещен и сам Бог, все, что кажется преходящим и рассеянным во времени, начинает существовать одновременно и вечно, вне времени.

Время Адельки

Аделька вышла из келецкого автобуса на Большаке, и ей показалось, что она проснулась. Что она спала и ей снилась ее жизнь в каком-то городе, с какими-то людьми, среди перепутанных и смутных событий. Она тряхнула головой и увидела перед собой лесную аллею, ведущую в Правек, липы по обе ее стороны, темную стену Воденицы, — все было на своих местах.

Она приостановилась и поправила сумку на плече. Посмотрела на свои итальянские туфли и пальто из верблюжьей шерсти. Она знала, что выглядит красиво, как на картинке из журнала, словно модница из большого города. И двинулась вперед, балансируя на высоких шпильках.

Когда она вышла из леса, ее поразила огромность неба, которое вдруг распахнулось. Она уже забыла, что небо может быть таким большим, словно умещая в себе и другие, неведомые миры. Она никогда не замечала такого неба в Кельцах.

Она увидела крышу дома и не поверила глазам, как сильно разросся куст сирени. Когда она подошла ближе, у нее на мгновение замерло сердце — не было дома тетки Попугаихи. На то место, где он всегда стоял, вошло небо.

Аделька открыла калитку и встала перед домом. Двери и окна были заперты. Вошла во двор. Он зарос травой. К ней выбежали маленькие карликовые куры, разноцветные, как павлины. Тогда ей пришло в голову, что отец и дядя Изыдор умерли, а ей никто не сообщил, и теперь она приехала в пустой дом, в этом своем пальто из «Телимены» и на итальянских шпильках.

Она поставила чемодан, закурила сигарету и пошла через сад, туда, где когда-то стоял домик тетки Попугаихи.

— Так это ты куришь? — вдруг услыхала она.

Она машинально бросила сигарету на землю и почувствовала в горле старый детский страх перед отцом. Подняла глаза и увидела его. Он сидел на кухонном табурете среди груд щебня, бывшего когда-то домом его сестры.

— Отец, что вы тут делаете? — спросила она, изумленная.

— Слежу за домом.

Она не знала, что сказать. Они смотрели друг на друга в молчании.

Было видно, что он не брился целую неделю. Его щетина стала теперь совсем белой, словно на лице осел иней. Она заметила, что он очень состарился за все эти годы.

— Я изменилась? — спросила она.

— Постарела, — ответил он, снова переводя взгляд на дом. — Как и все.

— Что случилось, папа? Где дядя Изыдор? Тебе что, никто не помогает?

— Все хотят от меня денег и стремятся завладеть домом, будто бы меня уже нет. А я еще есть. Почему ты не приехала на похороны матери?

Пальцы Адельки затосковали по сигарете.

— Я приехала просто сказать тебе, что у меня все в порядке. Закончила учебу, работаю. У меня уже большая дочка.

— Почему ты не родила сына?

Она снова почувствовала знакомый комок в горле, и ей показалось, что она проснулась еще раз. Не существует Келец, нет итальянских шпилек и пальто из верблюжьей шерсти. Время отступает назад — как волна на размытом берегу реки — и пытается их обоих забрать с собой в прошлое.

— Так получилось, — сказала она.

— У вас у всех девочки. У Антося две, у Витека одна, у близняшек по две, и теперь вот ты. Я все помню, все внимательно подсчитываю. У меня до сих пор нет внука. Ты меня разочаровала.

Она вытащила из кармана очередную сигарету и закурила.

Отец смотрел на пламя зажигалки.

— А твой муж? — спросил он.

Аделька затянулась и с облегчением выпустила облачко дыма.

— У меня нет мужа.

— Бросил тебя? — спросил он.

Она отвернулась и пошла в сторону дома.

— Подожди. Дом заперт. Здесь полно воров и всякого сброда.

Он медленно пошел за ней. Потом вытащил из кармана связку ключей. Она смотрела, как он отпирает замки, один, другой, третий. Руки у него дрожали. Она с удивлением заметила, что выше его.

Она вошла за ним на кухню и сразу почувствовала знакомый запах остывшей печи и сбежавшего молока. Затянулась им, как дымом от сигареты.

На столе стояли грязные тарелки, по которым лениво ползали мухи. Солнце рисовало на клеенке занавесочные узоры.

— Папа, где Изыдор?

— Я отдал его в дом престарелых в Ешкотлях. Он был уже старый, дряхлый. А потом умер. Всех нас ждет одно и то же.

Она сгребла гору одежды со стула и села. Ей хотелось плакать. К каблукам ее туфель прицепились комочки земли и сухая трава.

— И нечего его жалеть. Я обеспечил ему опеку и харчи. Ему было лучше, чем мне. Я должен за всем доглядывать, следить за каждой вещью.

Она встала и вошла в комнату. Он неуклюже двигался за ней, не спуская с нее глаз. Она увидела на столе груду посеревшего белья: майки, кальсоны, трусы. На газете лежала печать с деревянной ручкой и подушечка из губки. Она взяла пару кальсон в руки и прочитала неотчетливый оттиск тушью: «Павел Божский, Инспектор».

— Воруют, — сказал он. — Снимают с веревок даже кальсоны.

— Папа, я останусь тут с тобой ненадолго, приберусь, пирог испеку… — Аделька сняла пальто и повесила его на стуле.

Подтянула рукава свитера и начала собирать грязные чашки со стола.

— Оставь, — голос Павла зазвучал неожиданно резко. — Я не хочу, чтобы у меня здесь кто-то хозяйничал. Я и сам прекрасно справляюсь.

Она вышла во двор за чемоданом, потом вынимала на грязный стол подарки: кремовую рубашку и галстук для отца, коробку конфет и одеколон для Изыдора. Несколько секунд держала в руке фотографию дочери.

— Это моя дочка. Хочешь посмотреть?

Он взял снимок в руки и бросил на него взгляд.

— Ни на кого не похожа. Сколько ей лет?

— Девятнадцать.

— И что же ты делала все это время?

Она набрала воздуха, ведь ей казалось, что у нее есть много что рассказать, но внезапно все вылетело из головы.

Павел молча забрал подарки и отнес их к буфету в комнате. Зазвенела связка ключей. Она слышала скрежет патентованных замков, насильно вставленных в дубовые двери буфета. Оглядывалась по кухне и узнавала вещи, которые уже забыла. На крючке у кафельной печи висела тарелка с двойным дном, куда наливали горячую воду, чтобы суп медленнее остывал. На полке стояли керамические емкости с голубыми надписями: мука, рис, крупа, сахар. Сколько она помнила, емкость для сахара была с трещиной. Над дверью в комнату висела копия иконы Ешкотлинской Божьей Матери. Ее красивые руки кокетливым жестом открывали гладкое декольте, но там, где должна была быть грудь, краснел маленький кровавый кусочек плоти — сердце. Наконец взгляд Адельки остановился на кофемолке с фарфоровым животом и изящным ящичком. Из комнаты она слышала бряцание ключей, которые отпирали замки буфета. Она колебалась несколько мгновений, а потом быстро сняла кофемолку с полки и спрятала в чемодан.

— Ты вернулась слишком поздно, — сказал отец в дверях. — Все уже кончено. Пора умирать.

Он рассмеялся, будто рассказал удачный анекдот. Она увидела, что от его красивых белых зубов ничего не осталось. Теперь они оба сидели в молчании. Взгляд Адельки блуждал по рисунку на клеенке, а потом остановился на банке со смородиновым соком, в которую попали мушки.

— Я могла бы остаться… — сказала она шепотом, и пепел от сигареты упал ей на юбку.

Павел отвернул лицо к окну и сквозь грязное стекло смотрел в сад.

— Мне уже ничего не надо. Я уже ничего не боюсь.

Она поняла, что он хотел ей сказать. Встала и медленно надела пальто. Неловко поцеловала отца в обе покрытые колючим инеем щеки. Она думала, что он выйдет за ней к калитке, но он сразу двинулся в сторону груды щебня, где все еще стоял табурет.

Она вышла на Большак и только теперь заметила, что он покрыт асфальтом. Липы показались ей меньше. Легкие дуновения ветра стряхивали с них листья, которые падали на заросшее высокой травой поле Стаси Попугаихи.

Около Воденицы она отерла платочком свои итальянские туфли и поправила волосы. Еще около часа ей пришлось сидеть на остановке в ожидании автобуса. Когда же он подъехал, она была единственной пассажиркой. Она открыла чемодан и вытащила кофемолку. Медленно начала вращать ручку, а водитель бросил на нее в зеркальце удивленный взгляд.

Пшемыслав Чаплинский. Кофемолка, грибница, Бог

Опубликованная в 1996 году книга «Правек и другие времена» оказалась в творчестве Ольги Токарчук произведением переломным.

Ее более ранние произведения — «Путь Людей Книги» (1993) и «Е. Е.» (1995) — вызывали все возрастающий интерес к писательнице. Но именно «Правеком» она окончательно и бесповоротно завоевала читателей, критиков и издательский рынок.

В цифровом выражении успех выглядел так: четыре следующих одно за другим издания у разных издателей, которые буквально вырывали друг у друга книгу; общий тираж, превышающий сегодня шестьдесят тысяч экземпляров; премия «Паспорт Политики», учрежденная самым читаемым еженедельником в Польше, премия Фонда им. Костельских, по всеобщему мнению, самая престижная литературная премия для молодых, премия «Золотое Перо», признаваемая плебисцитом читателей, сопровождающим «Премию Нике» (польский аналог английского «Букера» или французских «Гонкуров»), и наконец переводы — целиком или во фрагментах — на двенадцать языков (фламандский, датский, чешский, итальянский, литовский, немецкий, каталонский, испанский, французский, румынский, украинский и китайский). Таким образом, писательница получила едва ли не все, что только можно было вообразить. Благодаря одной книге она обрела любовь читателей, известность в Польше и в Европе, а также самостоятельность, в том числе финансовую, так как основала собственное издательство и могла целиком посвятить себя литературному творчеству.

Успех «Правека» — это, однако же, не только цифры, но и та неуловимая аура, которая начала окутывать писательницу и создавать личную связь между ней и читателями. Уже не говорили «Токарчук», только «Ольга» — как о ком-то знакомом и близком. Снисходительно пожимая плечами, смотрели на тех критиков, которые упрямо пытались трактовать «Правек» как популярную литературу, а не высокохудожественную. Для поклонников прозы Ольги ее книги уже не были объектами оценки, они были частью жизненного опыта. Ее повести обсуждали, перечитывали вновь и вновь, делали частью своей жизни. Росли ожидания, но появилась также и радостная готовность принять от нее любую книгу, даже самую далекую от всех предвкушений. В этом можно было убедиться несколькими годами позже, когда на рынке появилась новая художественно-автобиографическая книга «Дом дневной, дом ночной» (1998) — замечательная и весьма своеобразная, — а также сборник рассказов «Игра на многих барабанах» (2002).

Необыкновенная аура возникла, скорее всего, потому, что Ольга соединила в своем творчестве вещи, казалось бы, противоречивые: она пишет просто, но сочетает простоту с мудростью; создает произведения нетривиальные, однако их читают люди, которые редко берут в руки даже газету; повествует о вещах необычных, но чудесность заключает в рамки обыденности. Таким образом, Ольга Токарчук возродила веру в то, что литература может быть доходчивой и вместе с тем глубокой, простой, но жизненно важной, значительной, но не сложной. Именно поэтому создательница «Правека» любима одновременно и феминистками, и приверженцами патриархальной традиции, ее печатают и в небольших журналах молодых литераторов, и в общенациональных изданиях с огромными тиражами, ей присуждают премии и искушенные члены жюри, и простые читатели в плебисцитах. Иными словами, Ольга Токарчук представляет собой феномен: она обращается ко всем нам, но у каждого складывается впечатление, что она говорит лично ему.

Радость писания, радость чтения

«Мне всегда хотелось написать такую книгу, как эта», — призналась автор в одном из интервью после выхода «Правека». Реакция читателей на новый роман была равносильна высказыванию: «нам всегда хотелось прочитать такую книгу, как эта». Совершенно очевидно, что состояние зачарованности было и с той и с другой стороны.

Радость писания возникает, наверное, благодаря открытой в себе способности творения мира. Радость чтения — благодаря открываемому многообразию этого мира. Книга, состоящая из восьмидесяти четырех глав, позволяет интерпретировать себя самыми различными способами, укладываясь каждый раз в несколько иное, но всегда связное и интересное целое. У читателей настоящего издания, наверное, возникнет много собственных трактовок. К их концепциям я хотел бы добавить несколько своих: Правек как эпопея на тему польской истории, как фамильная сага, как гностическая повесть о плохо устроенном мире и, наконец, как созданная Токарчук оригинальная мифология повседневности.

«Время некоторых племен дополняется», или «Правек» как эпопея

Эпопея — это всеохватное повествование, реалистическими средствами изображающее общество на фоне важных исторических перемен. В результате таких перемен — например, религиозной, промышленной, политической или нравственной революции — общество теряет живой контакт с прошлым: войны, инфляции, промышленные перевороты становятся причиной того, что меняется форма жизни. Традиция внезапно оказывается «старинной повестью», которая ничего уже не объясняет. То, что некогда диктовало правила жизни, становится предметом воспоминаний.

Книги Ольги Токарчук, безусловно, не следует сопоставлять с шедеврами европейской или мировой литературы, такими, как, например, «Тихий Дон» Михаила Шолохова, «Ночи и дни» Марии Домбровской, «Сто лет одиночества» Габриэля Гарсиа Маркеса. С другой стороны, жанровое сходство «Правека» с этими эпопеями — взятыми из весьма разных периодов и культурных пластов — слишком явственно: время действия, охватывающее целую эпоху (мы наблюдаем Правек с 1914-го по 1990-е годы), собирательный образ общества на переднем плане, сюжет, за которым стоит история распада.

Первое предложение книги звучит так: «Правек — это место, которое лежит в центре вселенной». В соответствии с данным утверждением попробуем трактовать это место — центральное во вселенной — как главного героя повести. Когда мы знакомимся с Правеком, идет лето 1914 года и как раз начинается Первая мировая война. Деревня Правек — это десятка полтора домов, две реки, широкие поля и лес. Здесь живут: помещики Попельские (хозяева деревни), семья Небеских (мельники) и семья Божских (крестьяне), ксендз, деревенская колдунья Колоска, деревенская нищая Флорентинка и многие другие, в том числе фигуры с пограничья мира людей и мира зверей (Злой Человек), и с пограничья мира живых и мертвых (Водяной Оляпка). Общество, представленное этими персонажами, живет в неизменном ритме, обозначенном весенним таяньем снегов и разливами рек, летними сборами ягод, приготовлением запасов на зиму, рождением детей и смертью стариков. Война обходит деревню стороной, все ограничивается призывом нескольких ее жителей в царскую армию, а когда наступает 1918 год, общество Правека не слишком-то и ощущает обретение Польшей независимости. Настоящую жизнь определяет природа.

Потом приходит Вторая мировая война. В деревне сначала стоят немцы (окрестности Правека, помимо всего прочего, оказываются местом казни евреев), потом русские, а спустя некоторое время через деревню пролегает линия фронта. В результате боевых действий разрушены многие дома. После войны, однако, деревня как будто возвращается к нормальной жизни. Наступил социалистический строй, отобравший у помещика его собственность. Это не помогает Правеку: все больше жителей отходит от работы на земле, выбирая государственные должности. В восьмидесятые годы, на закате эпохи социалистической Польши, в деревне остается только Павел Божский. Правек, точно Макондо из «Ста лет одиночества» Маркеса, собственно говоря, уже представляет собой человеческую пустыню.

Книга Ольги Токарчук — это рассказ о том, что «время некоторых племен дополняется», как изрек таинственный раввин. Это еще и повествование о роде, который угасает, и о месте, которое исчезает. Так что же погубило Правек? На первый взгляд, приговор вынесла история. Две войны, двукратная смена строя и миграция населения из деревни в город погубили целые регионы, так что маленькая деревенька не стала исключением. Но одно дело проигрыш, другое — ощущение поражения. Поражение ощущают те, кто пытался строить свою жизнь на совершенно несовместимых началах: стремлении к неизменности и поиске нового смысла. Им хотелось, чтобы ничто не подвергалось переменам, и в то же время они желали получить от жизни нечто большее: осмысленное существование, успех, прогресс. В данной перспективе история Правека — это история конца: опустошения, распада, деградации. Именно так видит историю Павел Божский, последний житель деревни, который на приезд своей дочери реагирует словами: «Ты вернулась слишком поздно. […] Все уже кончено».

Правек проиграл — но значит ли это, что он заслуживает эпопеи? С точки зрения героического эпоса — необязательно. Ибо эпос является восхвалением героизма, проявляющего себя перед лицом угрозы, эпос является образцовым повествованием, напоминанием о том, как вели себя наши отцы и как следует рассказывать о великих делах. Тем временем, Правек оказался побежден именно течением времени, и от него не осталось ничего, что могло бы стать образцом для подражания, — никакого героического способа противодействия истории. В соответствии с таким образом мышления, Павел Божский в минуту прозрения замечает, что «его будущее — такое же, как прошлое: в нем случаются разные вещи, которые ничего не значат и ни к чему не приводят. […] Он лежал навзничь в шероховатом и неуловимом настоящем и чувствовал, как с каждой секундой распадается вместе с ним в прах». Эти два положения — что «все уже кончено» и что вещи повторяются, но «ничего не значат» — могли бы свидетельствовать, что «Правек» не является эпопеей, потому что невозможен эпос о бессмысленной жизни и заурядной смерти. Здесь не хватает фундаментального для эпопеи обещания легенды, бессмертного образа, который будет указывать людям дорогу.

Но «Правек» не является героической эпопеей. Скорее, он является мини-эпосом — рассказом о важности существования побочного, несовершенного или даже увечного. Итак, это мягкая версия эпоса, не представляющая революционно новой концепции взгляда на историю, но лишь апеллирующая к эпической очевидности. В рамках этой очевидности Токарчук склоняет нас взглянуть на историю в не-мужской перспективе (что не значит в сугубо женской). В этой перспективе фраза Павла «Все кончено» оказывается возмутительной: ведь живут дети и внучки, следовательно, жизнь продолжается. В этой же перспективе образцом жизни, который мы наблюдаем в Правеке, является единство и преемственность всего сущего — своеобразный симбиоз людей, духов, растений и животных. В классической эпопее героем является мужчина (рыцарь, завоеватель, властитель, защитник, вождь, солдат); в его руке находится оружие, а ритм его жизни отсчитывают часы истории. В эпопее Ольги Токарчук герои — это существа второстепенные, менее значительные для истории, главный реквизит — кофемолка, а символ времени — грибница.

Существа второстепенные и менее значительные (женщина, ребенок, умственно неполноценный, чудак) оказываются точным прибором, показывающим, может ли конкретная человеческая группа создать некую общность — без сортировки на лучших и худших, на важных и неважных. Кофемолка означает неизменную повторяемость одних и тех же — что отнюдь не значит бессмысленных — событий и действий. Грибница же символизирует иной ритм времени — медленный, но всеохватный: «отдельные дуновения ветра, полный неторопливой грации полет насекомых, плавные движения муравьев, частички света, оседающие на поверхности листьев». Своим существованием грибница нарушает все четкие разграничения («ни растение, ни животное», «это жизнь смерти, жизнь разложения») и вводит идею взаимопереплетения всего сущего (она «не различает и не выделяет своих детей»).

Вот так «Правек» все-таки оказывается своего рода эпопеей — эпопеей как бы меньшего масштаба, построенной по иным законам. Она исполнена мягкой меланхолии и в то же время выполняет функцию диверсии в мужской истории. В эпопее этой самый большой подвиг — не обидеть более слабого.

«Почему ты не родила сына?», или «Правек» как семейная сага

Попробуем еще раз изложить и интерпретировать содержание романа.

Лето 1914 года, Михал Небеский, молодой мельник, призывается в царскую армию. Когда он возвратится в Правек, родную деревню где-то в Келецком уезде, его дочка Мися будет пятилетней девочкой. Спустя несколько лет после окончания войны Михал и Геновефа дождутся сына, Изыдора, умственно неполноценного, но одновременно мудрого и впечатлительного мальчика. В тридцатые годы Мися выйдет замуж за Павла Божского, болезненно амбициозного юношу, который после Второй мировой войны вступит в партию и благодаря своим знакомствам сделает сомнительную карьеру санитарного инспектора. Мися родит в общей сложности шестеро детей, из которых один ребенок умрет. Оставшаяся пятерка уедет из родной деревни, заведет собственные семьи, наплодит одних дочек и никогда уже не вернется в Правек. Не вернется туда и Рута, возлюбленная Изыдора, навсегда уехавшая в Бразилию. А также сын Стаси Божской, который получил образование и профессию в Силезии. А также помещики Попельские, которые после войны оказались лишены своего имущества и уехали в город.

Раз вышеприведенное изложение позволяет нам в общих чертах сориентироваться в основном содержании книги, то мы можем «Правек» рассматривать как сагу. Очевидно, что основой композиции является структура рода и что автор трактует фабулу как путешествие по ветвям генеалогического древа. Поэтому, что бы ни возникало в повествовании, оно должно иметь отношение к представителям двух основных родов, выведенных автором в «Правеке».

Но сага это не просто повествование, которое строится вокруг истории семьи. Обычно члены семьи, в первую очередь отцы и сыновья, представлены там как люди, принимающие активное участие в истории. Иногда, как в «Саге о Форсайтах» Голсуорси, история возносит семью на вершину успеха, в другой раз, как в «Будденброках» Томаса Манна, приводит ее к упадку. Успех рода или распад неразрывно связаны с историей всего общества, но в то же время представители рода, выведенного в произведении, принадлежат к той силе, которая историю вершит: они — апологеты новой веры, новой экономики или нового типа поведения власти. Тем временем, в повести Ольги Токарчук семьи распыляются в истории. Если бы успехи Небеских или Божских измерялись в масштабах перемен XX века, оказалось бы, что это семьи более чем заурядные. Кроме того, повести не хватает повторяемости, ритма, который держался бы, по крайней мере, на протяжении одного поколения: но тут никто ни по ком ничего не хочет наследовать, поэтому три поколения каждый раз начинают свою историю сызнова.

И следовательно, опять, как и в случае эпопеи, спотыкаешься о противоречие: «Правек» рассказывает историю двух родов, но в то же время делает это нетипичным для семейной саги способом. Традиционно сага ведется в мужской перспективе — отсюда отсутствие потомка мужского пола означает конец рода и конец истории. Если рождаются исключительно дочери, считается, что ветви генеалогического древа перестают расти и древо замирает. На первый взгляд, так оно и есть в «Правеке»: история деревеньки, рассматриваемая с мужской стороны, — это утекание времени, регресс, медленный распад. Все герои уходят в никуда, в забвение, становятся неважными. Мужская история здесь, таким образом, не имеет своего продолжения. Вот почему Павел Божский так озабоченно спрашивает свою дочь: «Почему ты не родила сына?» — ведь отсутствие мужского потомка означает, что «все уже кончено».

Но Ольга Токарчук стержнем непрерывности делает женскую линию, а не мужскую. Отсюда совершенно иным оказывается видение истории. Символическим образом является не генеалогическое древо — и никакая другая постоянная структура, — а грибница, нескончаемое переплетение тканей; начала и конца здесь отыскать невозможно. Это лабиринт, в котором жизнь ползет с нитки на нитку, не задаваясь вопросом, все та же ли это или уже совершенно другая подземная «ветвь». В этой новой истории значение имеет не количество выигранных войн, победоносных революций, введенных перемен — значение имеет непрерывность. История рода течет не только по линии отцов и сыновей, но и по линии матерей и дочерей. Вот почему почти в самом начале романа появляется предложение: «Да нам вообще дочки нужны. Если бы все вдруг начали рожать дочек, в мире стало бы спокойно». Так что важным оказывается не тот, кто может жизнь забрать — ведь рано или поздно кто-нибудь это сделает, — и не тот, кто жизнью правит; важным оказывается тот, кто жизнь хранит (дает ее, окружает заботой). В такой перспективе семейная сага тянется столь долго, сколь долго продолжается жизнь ее членов — независимо от того, какого они пола. Первая глава «Правека» носит заголовок «Время Правека», последняя — «Время Адельки». Теперь уже Аделька будет своей жизнью повествовать о дальнейшем течении истории.

«Бог пульсирует в переменах», или Гностика и миф

Не все в повести Ольги Токарчук относится к эпопее или саге. Есть в ней части, которые предлагают более широкую мировоззренческую трактовку произведения. Здесь прежде всего следует указать на инструкцию к игре, «Ignis fatuus», которую раввин дал Помещику Попельскому, чтобы излечить его от меланхолии.

Помещик погружается в меланхолию, поскольку его настигло — гностическое по духу — убеждение, что мы живем не в наилучшем из возможных миров. Инструкция к игре, в сущности, подтверждает это ощущение. Она является апокрифом Ветхого Завета, рассказывающим, что Бог создал не один мир, а восемь. Каждый раз Богом руководил иной замысел, каждый раз он — точно гностический Злой Демиург — приходил к выводу, что нечто, созданное им, не слишком удалось. Мир, рожденный в результате множества противоречивых и поспешных намерений, это уже не произведение бессмертной и безошибочной воли Господа, а дитя каприза и случайности. Такой мир не стабилен, не безусловен и не окончателен, он — полон хаоса. Данный апокриф, хорошо вписавшийся в меланхолическое настроение Помещика, укрепляет его в потребности поиска того момента, когда закончилось совершенство и началось существование, полное боли, зла и страдания. Одновременно возникает проблема, что же делать с ускользающим временем — этой наиболее болезненной, мучительной и неизбежной реальностью нашей жизни.

На отдельных героев «Правека», как мне представляется, можно смотреть именно как на представителей разных позиций по отношению к ускользающему времени. Помещик Попельский считает, что «мир движется к концу, а действительность распадается, как трухлявое дерево, материю изнутри подтачивает плесень, и это происходит без всякого смысла и ничего не значит». Поэтому он впадает в меланхолию — болезнь души, терзаемой ощущением бессмысленности жизни; игра «Ignis fatuus» не лечит его недуга, а лишь позволяет ему еще больше отделиться от действительности. Его позицию — как и Павла Божского — можно назвать позицией изоляции. Оба увидели, что история является распадом, и пришли к выводу, что не существует ничего устойчивого и постоянного. А раз Бога нет, то ничто не представляет ценности. На противоположном конце находится Иван Мукта, русский солдат, который пришел в Правек вместе с армией и с войной. Он тоже видит, что все подвержено изменению, но выносит отсюда другой вывод: Иван думает, что раз Бога нет, тогда богом является природа.

Между позициями изоляции и экспансивности, между аскетизмом и витальностью находятся другие. Например, Мися, которая отчаянно ищет смысл в ускользании времени: она «внимательно наблюдала, как меняется она сама и как вокруг нее меняются другие, но она не знала, к чему это ведет, что является целью этих перемен». В ее глазах все на свете живет собственным ритмом, в своем особом времени, и времена эти накладываются друг на друга. Вещам полагается вечность («вещи просто существуют во времени, и это существование во времени является жизнью в большей мере, чем что-либо иное»), природе полагается цикличность, а людям доступно только знание, что их жизнь нельзя вписать в повторяемый ритм, ибо все однократно: «она размышляла о том, что цветения деревьев не удержать […]. Ее не могло утешить, что в следующем году опять будет то же самое, потому что она знала: это не так. В следующем году деревья будут другими […]. „Никогда не повторится вот эта цветущая ветка, — думала она. — Никогда не повторится это развешивание белья на веревках. Никогда не повторюсь я“».

Значит ли это, что каждый, кто столкнется с явлением ускользания времени, должен усомниться в Боге? И да и нет. Чтобы понять этот неоднозначный ответ, надо обратиться к предложенной Токарчук в «Правеке» ее собственной оригинальной мифологии. Основана она на выводе, что мы напрасно идентифицировали Бога с совершенством и неизменностью. С тех пор как мы это сделали, жизнь — с ее несовершенством и непрочностью — стала чем-то менее ценным. Кто видит, что время невозможно остановить, тот — как Помещик Попельский или Павел Божский — застывает в неподвижности и с меланхолической задумчивостью смотрит, как Ничто пожирает все вокруг. Или, как Иван, хочет натешиться жизнью, пока и его земля не прибрала. Тем временем, Бог Ольги Токарчук — «в каждом процессе», он «пульсирует в метаморфозах», а значит, иногда «его и вовсе нет», и когда он возвращается, то являет себя в ускользающем времени, убывании, в распаде. Это бог несовершенный, ходящий где-то среди нас, бог нашего калибра, может быть, это даже кто-то самый слабый из нас.

Миф, с которым нас знакомит «Правек», таким образом, не оправдывает страдания, он лишь сообщает, что следует отделить смысл жизни от бессмертия: ценно не только то, что вечно, но и то, что преходяще. Надо вернуть Бога на землю и увидеть его в грибнице, в кофемолке, в рождении ребенка. Если бы нам удалось разглядеть Бога во всем, что «неполноценно», тогда бы деление живых существ на лучшие и худшие, презрение ко всему несовершенному, а в конце концов и убийство — были бы намного более трудными.

Вот какова эта — красивая и сентиментальная, волнующая и простая, банальная и мудрая — книга Ольги Токарчук.

Пшемыслав Чаплинский

home | my bookshelf | | Правек и другие времена |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу