Book: Тайна поместья



Тайна поместья

Виктория Холт

Тайна поместья

I

Я встретила Габриэля и Пятницу в один и тот же день и в один и тот же день потеряла их обоих, поэтому и вспоминаю их я всегда вместе. То, что они вошли в мою жизнь, в некотором смысле явилось следствием моего характера, потому что с самого начала мне показалось, что они нуждаются в моей защите. Всю жизнь до того мне приходилось защищаться самой, и, мне кажется, я была рада встретить кого-то, кто казался еще более уязвимым, чем я сама. И потом, до их появления в моей жизни, у меня никогда не было ни возлюбленного, ни собаки, поэтому естественно, что я была рада вдруг обрести их обоих.

Я очень хорошо помню тот день. Была весна, и над вересковой пустошью гулял свежий ветер. После обеда я выехала из ворот Глен-хауса верхом, ощущая себя так, будто вырвалась на волю из темницы. Это чувство я испытывала с тех пор, как вернулась домой после нескольких лет, проведенных в пансионе в Дижоне.

Мой дом был мрачным местом. Иначе и быть не могло, раз в нем властвовал тот, кого больше не было. В первые же дни по возвращении я решила для себя, что жить прошлым я не собираюсь. Что бы не случилось со мной, я не буду оглядываться назад. Мне тогда было всего девятнадцать лет, о я уже выучила этот важный урок — жить надо настоящим и будущим, но никак не прошлым.

Сейчас, вспоминая то время, я понимаю, что я была готовой жертвой дня той судьбы, которая подстерегала меня.

За шесть недель до того, как все это началось, я вернулась в свой родной Йоркшир, откуда четыре года назад уехала, чтобы поступить во французский пансион. За все время учебы я ни разу не приезжала домой на каникулы, потому что путешествие от Дижона до Йоркшира требовало больших расходов, а мое обучение и содержание в пансионе стоило и так слишком дорого.

Из Дижона до Лондона я ехала в обществе своей школьной подруги Дилис Хестон-Браун и ее матери. Об этом договорился мой отец, так как молодая леди и помыслить не могла о том, чтобы путешествовать на такие расстояния в одиночестве. Миссис Хестон-Браун доставила меня на вокзал Св. Панкраса, посадила в купе первого класса поезда, идущего до Хэрроугейта, где меня должны были встречать.

Я, конечно, рассчитывала увидеть на станции своего отца, а также надеялась, что там будет и мой дядя. Последнее было глупо с моей стороны, так как если бы дядя Дик был в это время в Англии, то он непременно бы приехал за мной в Дижон.

Так или иначе, за мной на станцию прибыл Джемми Белл, конюх моего отца. Увидев мой огромный чемодан, Джемми присвистнул.

— Вот это да, мисс Кэти, похоже, вы у нас превратились в настоящую молодую леди.

Меня давно уже не называли «Мисс Кэти» — в Дижоне я была или Кэтрин, или мадемуазель Кордер. «Мисс Кэти» звучало как обращение к кому-то другому, настолько я от него отвыкла.

Джимми, вытаращив глаза, смотрел на мое бархатное дорожное пальто с пышными рукавами и соломенную шляпку, украшенную шелковыми маргаритками. Моя внешность явно его поразила, ведь в нашей деревне ему не часто попадались на глаза одетые по последней моде женщины.

— Как мой отец? — спросила я. — Я думала, он меня встретит.

Джемми выпятил нижнюю губу и покачал головой.

— Жертва подагры, — сказал он. — Не может выносить тряски. К тому же…

— К тому же — что? — резко спросила я.

— Ну-у, — протянул Джемми, — он сейчас только выбирается из своей хандры.

При этих словах я ощутила давно уже забытый страх, который сопровождал мое детство. Это приступы «хандры», то и дело одолевавшие моего отца, были проклятием нашего дома. «Тише, мисс Кэти, ваш отец опять хандрит…» В такие дни в доме воцарялась гнетущая тишина, когда все должны были говорить шепотом и ходить на цыпочках, чтобы не потревожить отца, запершегося в своей комнате. Когда он в конце концов выходил на свет Божий, он был еще бледнее, чем обычно, и под глазами у него лежали темные круги. Пока я жила во Франции, я позволила себе забыть об этих пресловутых приступах, преследовавших моего отца.

— А дядя дома? — спросила я.

Джемми помотал головой.

— Мы его уже больше полугода не видели. Похоже, что еще полтора года пройдет, пока он приедет.

Я кивнула. Дядя Дик был морским капитаном, и еще в Дижоне я получила от него письмо, где он писал о своем дальнем плавании и о делах, которые надолго задержат его в Америке.

Мне стало грустно. Мое возвращение домой было бы гораздо более радостным, если бы я знала, что меня там встретит дядя Дик.

— Что-то вы очень молчаливы, мисс Кэти, — сказал Джемми.

Он был прав. У меня не было настроения разговаривать. Конечно, я могла бы спросить его о том, что произошло дома за время моего отсутствия, что изменилось, но я предпочитала разобраться во всем сама и увидеть все собственными глазами.

Наконец, мы въехали в нашу деревню, Гленгрин — несколько домов, сгрудившихся вокруг церкви, гостиница или, скорее, постоялый двор, большой луг и разбросанные по его краям коттеджи. Наша двуколка проехала мимо церкви, сквозь ворота усадьбы и по аллее, ведущей к дому. Он оказался меньше, чем я его помнила, но я сразу узнала вечно опущенные шторы, из-под которых виднелись кружевные занавески. Я знала, что поверх них изнутри висят тяжелые бархатные занавеси, преграждающие путь солнечному свету.

Был бы дома дядя Дик, он раздвинул бы занавеси и поднял бы шторы, а Фанни стала бы ворчать, что от солнца потускнеет мебельный лак.

Двуколка остановилась, я соскочила на землю, и в этот момент из дверей мне навстречу вышла Фанни собственной персоной.

Ее полная, коренастая фигура йоркширской крестьянки наводила на мысль о смешливом добродушии характера, но это было заблуждением — то ли она родилась такой, то ли годы, проведенные в нашем невеселом доме ее такой сделали, но смеяться она не умела и всегда была со мной строга, как классная дама.

Вот и теперь, она оглядела меня критическим взглядом и недовольно произнесла:

— Вы совсем отощали в ваших этих заграницах.

Я улыбнулась. Это было не очень-то сердечное приветствие со стороны женщины, которая не видела меня четыре года и была мне единственной «матерью», которую я помнила. И в то же время ничего другого я от нее не ожидала. Фанни никогда меня не баловала, и с ее точки зрения любое проявление любви ко мне было бы глупостью. Она свято верила, что только ругая меня, она достойно проявляет свою ко мне привязанность. Заботясь обо мне, кормя и одевая меня, она никогда не позволяла мне никаких капризов и излишеств, ничего из того, что она презрительно называла «финтифлюшками». Она гордилась своей прямотой, истовой правдивостью и тем, что никогда не скрывала своего мнения, которое, кстати, чаще всего было весьма суровым. Достоинства Фанни мне были хорошо известны, но мне всегда не хватало хоть немного ласки, а этого от нее добиться было невозможно.

Смерив насмешливым взглядом мой парижский туалет, она сказала:

— Вот, значит, что там у вас носят.

— Да, — холодно сказала я и спросила: — Мой отец дома?

— Кэти! — произнес вдруг его голос, и я увидела, что он спускается по лестнице. Он был бледен, с синяками под глазами, и я, впервые увидев его глазами взрослого человека, подумала: «У него какой-то потерянный вид, будто он чужой в доме и не знает, где его место».

— Отец!

Мы обнялись, но, хотя он и постарался проявить радость, я чувствовала, что она не идет от сердца. У меня появилось странное ощущение, будто он недоволен, что я вернулась домой, что он бы предпочел, если бы я осталась во Франции.

Таким образом, едва вступив в дом, где я родилась и где я не была четыре года, я почувствовала, что его стены давят на меня и стала мечтать о том, чтобы вырваться из них на свободу.

Если бы только дядя Дик был здесь! Все было бы тогда по-другому.

* * *

Войдя в свою комнату, я подняла шторы и впустила солнце. Моя спальня была на верхнем этаже дома, и из ее окна открывался чудесный вид на вересковую пустошь, которую я так любила. Я вспомнила свои первые прогулки верхом на моем пони, в которых, когда он был дома, меня сопровождал дядя Дик. В его отсутствие со мной ехал кто-нибудь из конюхов, и это было совсем не то, что с дядей, который брал меня с собой в кузницу, где я смотрела, как подковывают лошадей, или на постоялый двор, где он позволял мне попробовать домашнего вина… «Завтра, — подумала я, — я поеду на пустошь верхом и на этот раз я буду одна».

Мой первый день дома тянулся бесконечно. Я обошла дом, каждую из его комнат — темных и мрачных, потому что все окна были плотно завешены занавесями поверх штор. В доме было две престарелых служанки, которые выглядели как бледные подобия Фанни, что было, наверное, неудивительно, так как в свое время именно Фанни нашла их и взяла в дом. У Джемми Белла на конюшне было двое помощников, которые по совместительству работали и в саду. У моего отца не было никакой профессии. Он был тем, кого принято называть джентльменом. Он с отличием закончил Оксфорд, немного преподавал, увлекался археологией и даже когда-то участвовал в раскопках в Греции и в Египте. Когда он женился, моя мать стала путешествовать вместе с ним, но перед моим рождением они обосновались в Йоркшире, где он собирался заняться писанием трудов по археологии и философии, а также живописью, к которой у него были некоторые способности. По словам дяди Дика, беда моего отца в том, что он слишком талантлив, сам же дядя Дик, как человек лишенный дарований, стал простым моряком.

Сколько раз я жалела, что не дядя Дик — мой отец!

В промежутках между своими плаваниями дядя жил с нами, и именно он, а не отец, навещал меня в пансионе. Входя в элегантную гостиную мадам директрисы, где происходили встречи пансионерок с родными, он поднимал меня, как маленькую девочку, и спрашивал: «Они хорошо с тобой обращаются?» В этот момент он грозно хмурил брови, словно показывая, что готов был идти войной на любого, кто осмелился меня обидеть. Потом он нанимал экипаж и вывозил меня в город, где он заводил меня в модные лавки и покупал мне платья и шляпки, потому что ему, видите ли, показалось, что кое-кто из пансионерок одет лучше меня. Милый дядя Дик! Это ведь благодаря ему у меня в школе водились деньги, на которые я и приобрела себе гардероб, едва вместившийся в дорожный сундук, ужаснувший своими размерами Джемми Белла.

Но наряды нарядами, а характер остается характером. Я знала, что даже разодетая в модные парижские туалеты, я имею мало общего с девушками, которые были моими подругами по дижонскому пансиону. Дилис Хестон-Браун будет выведена в свет в Лондоне, Мари де Фрисе войдет в высшее общество Парижа. Они были моими ближайшими подругами, и мы, как водится, клялись друг другу в дружбе на вечные времена. Но уже сейчас я знала, что вряд ли когда-либо увижу их снова — таково было отрезвляющее влияние Глен-хауса, который заставлял смотреть в глаза реальности, сколь бы непривлекательной она ни была.

После наполненного впечатлениями путешествия, гнетущая тишина дома, в котором, казалось, ничего не изменилось, подавляла меня. Если я и замечала какие-то изменения, то только потому, что смотрела на все другими, повзрослевшими глазами.

Я долго не могла заснуть в эту ночь. Я лежала в постели, думая о дяде Дике, об отце, о Фанни и обо всех в доме. Мне казалось странным, что мой отец женился и родил дочь, тогда как дядя Дик остался холостяком. Фанни не одобряла его образ жизни и пророчила, что он плохо кончит. Теперь-то я понимала, что она имела в виду: дядя Дик был не женат, но это не означало, что у него не могло быть множества любовниц. Но детьми он так и не обзавелся, поэтому и привязался ко мне как к родной дочери, балуя меня так, как меня никто другой в доме не баловал.

Наконец задремав, я проспала недолго, потому что меня разбудил голос, зовущий меня по имени.

— Кэти! — звал этот голос, полный страдания и мольбы. — Кэти, вернись!

Мне стало страшно — не потому, что я услышала свое имя, а потому, что оно было произнесено с таким болезненным надрывом.

Сердце мое колотилось, и это был единственный звук, нарушавший тишину дома. Я села в кровати, прислушиваясь. И вдруг я вспомнила точно такой же случай, происшедший накануне моего отъезда во Францию. Тогда я подумала, что мне это приснилось, сейчас я была уверена, что нет. Кто-то действительно звал меня.

Я встала с постели и зажгла свечу. Затем я подошла к окну, которое было широко открыто вопреки царившему в наших местах предрассудку, что ночной воздух вреден для здоровья. Я высунулась из него и посмотрела на окно, расположенное сразу под моим — окно спальни моего отца.

И вдруг я поняла, что и сегодня ночью, и четыре года назад я слышала голос моего отца, который кричал во сне. Он звал Кэти, но не меня, а мою мать, которую тоже звали Кэтрин.

Я очень смутно помнила ее, вернее, я помнила ее присутствие в доме, помнила ее руки, обнимающие меня так крепко, что мне трудно дышать. Потом все кончилось, и никто больше не обнимал меня — может быть, потому что помнили, как я с плачем вырывалась из объятий матери.

Какова причина вечной печали моего отца? Неужели после всех этих лет он все еще скорбит по своей умершей жене? Может, я чем-то похожа на нее и мое возвращение домой вызвало у него воспоминания, причиняющие боль?

* * *

В течение последующих дней я виделась с отцом только за едой, после этого он уходил в свой кабинет, для того чтобы писать книгу, которая никогда не будет закончена. Фанни неслышно передвигалась по дому, одними жестами и взглядами отдавая распоряжения слугам. Она вообще была немногословной женщиной, но слуги привыкли понимать ее и без слов и боялись ее, как огня.

Под ее надзором дом всегда содержался в образцовом порядке, мебель блестела, как новая, а кухню дважды в неделю заполнял аромат пекущегося хлеба. Меня же этот порядок, как и все в доме, угнетал — я почти мечтала о чем-нибудь, что нарушило бы эту однообразную рутину, внесло бы какое-то оживление в наше безрадостное существование.

Я с тоской вспоминала о пансионе, жизнь в котором, по сравнению с нынешней моей жизнью, казалась мне сейчас полной приключений. Я думала о комнате, в которой я жила вместе с Дилис, об играх в саду, о прогулках и занятиях, и каникулах, в которые я ездила то в Женеву — с родителями Дилис, то в Канны — с семьей другой своей подруги.

На эти воспоминания меня навело полученное от Дилис письмо. У нее все было хорошо, она готовилась к своему первому лондонскому сезону, предвкушая балы и рауты.


«Моя дорогая Кэтрин, у меня нет ни единой свободной минуты. Я уже целую вечность собиралась написать тебе, но всегда что-нибудь мне мешало. У меня ощущение, что я вообще не выхожу от портнихи и не вылезаю из примерок. Видела бы ты мои новые платья! Мадам директриса была бы в ужасе! Но мама настроена очень решительно и не хочет допустить, чтобы я осталась незамеченной. Она составляет список приглашенных на мой первый бал. Как я хотела бы, чтобы ты была здесь со мной! Напиши мне о всех твоих новостях, прошу тебя…»


Я пыталась сочинить достойный ответ на ее письмо, но не могла придумать ничего, что не звучало бы мрачно и тоскливо. Разве Дилис могла себе представить, что значит не иметь матери, которая заботилась бы о твоем будущем, покупала бы тебе платья, устраивала бы балы для привлечения кавалеров… И иметь отца, который так погружен в свои мрачные мысли, что едва замечает меня…

И я забросила письмо Дилис.

Проходили дни, и я чувствовала себя все более и более подавленной и старалась проводить как можно больше времени вне дома. Каждый день я на несколько часов уезжала верхом на вересковую пустошь. Фанни презрительно ухмылялась каждый раз, когда видела меня в моей парижской амазонке, подаренной мне дядей Диком в его последний визит в пансион, но меня это ничуть не волновало.

Однажды Фанни сказала мне:

— Ваш отец сегодня уезжает.

Ее лицо в этот момент было лишено всяческого выражения, и я не могла понять, осуждает ли она отлучки моего отца или нет, но что я твердо знала, так это то, что она знает какую-то связанную с ними тайну, в которую меня никто не собирается посвящать.

Эти непонятные для меня отлучки отца были мне знакомы с раннего детства. Он уезжал обычно утром и возвращался на следующий день. Но и тогда я не видела его, так как он уходил в свою комнату и не появлялся несколько дней. Еду носили ему на подносе, и если я спрашивала кого-либо из слуг, почему он не выходит из комнаты, ответа я никогда не получала.

— Так, значит, он по-прежнему уезжает из дома? — спросила я.

— Да, регулярно — раз в месяц.

— Фанни, куда он ездит?

Она пожала плечами, словно говоря, что это ни меня, ни ее не касается, но я была уверена, что она знает.

Я думала об этом весь день, и вдруг меня осенило. Ведь мой отец вовсе не стар, ему, должно быть, около сорока, точно я не знала. То, что он не женился во второй раз, не значит, что женщины перестали для него существовать. Мои разговоры с подругами по пансиону, особенно француженками, которые были более просвещенными в таких делах, чем их ровесницы англичанки, открыли мне глаза на некоторые стороны жизни, и я знала, что у многих неженатых, да и женатых мужчин бывают любовницы. Поэтому я решила, что у моего отца есть женщина, которую он регулярно навешает, но жениться на ней почему-либо не хочет или не может. А его мрачное настроение по возвращении я объяснила для себя тем, что, дорожа памятью моей покойной матери, он испытывает угрызения совести и осуждает себя за то, что не может противостоять искушению.



На следующий вечер отец вернулся, и все повторилось, как во времена моего детства. Он заперся в своей комнате, и о его присутствии в доме можно было догадаться только по воцарившейся в нем гнетущей тишине и по тому, что в определенное время в его комнату носили подносы с едой.

Когда он наконец вышел из своего добровольного заточения, у него был такой несчастный вид, что мне стало его жалко и захотелось как-то утешить.

В тот вечер за ужином я спросила его:

— Отец, ты не болен?

— Болен? — переспросил он, удивленно подняв брови. — Что это тебе взбрело в голову?

— Ты очень бледен, и у тебя такой вид, как будто тебя что-то угнетает. Может, я могу как-то помочь тебе? Ведь я уже не ребенок.

— Я не болен, — ответил он, не глядя на меня.

— Но я же вижу, что что-то не так. Почему бы тебе не поделиться со мной?

По выражению его лица я поняла, что мои расспросы только раздражают его и что ответа я не дождусь.

— Моя дорогая девочка, — пробормотал он, по-прежнему на меня не глядя, — у тебя слишком разыгралось воображение.

Сказав это, он принялся есть, показывая мне, что разговор окончен. Я не знала, что думать и что делать. Мне было очень одиноко и грустно оттого, что единственный родной мне человек ведет себя со мной, как будто я ему совершенно чужая.

Дилис снова написала мне, упрекая за молчание, и я опять безуспешно попыталась сочинить ответное письмо. Мне не о чем было писать, а жаловаться на мою тоскливую однообразную жизнь мне не хотелось.

Так шло время, и наконец настал день, когда я встретила Габриэля и Пятницу.

В этот день я как обычно выехала верхом на пустошь и, пустив лошадь в галоп, поскакала напрямик к проходящей через нее дороге. На дороге я увидела женщину с собакой. Последняя была в таком жалком состоянии, что я натянула поводья и остановилась рядом с ними. Пес был тощий, как скелет, и вокруг шеи у него была завязана веревка, служившая поводком. Я всегда любила животных и не могла выносить жестокого обращения с ними. Женщина при ближайшем рассмотрении оказалась цыганкой, что меня совсем не удивило, так как в нашей округе цыган всегда было много. Они ходили по домам, продавая всякую мелочь и собранный на пустоши вереск.

— Почему вы не возьмете его на руки? — спросила я женщину — Он же еле на ногах держится.

— А вам-то что до этого? — грубо спросила она, подняв на меня свои острые, похожие на черные бусины глаза. И тут же выражение ее лица изменилось: она увидела мою дорогую щегольскую амазонку и мою ухоженную лошадь и поняла, что из меня можно что-то вытянуть.

— Я сама уж Бог знает сколько ни маковой росинки во рту не держала, мисс. Не сойти мне с этого места, если это не так, — проговорила она заискивающим голосом.

Глядя на нее, никак нельзя было подумать, что она голодает, но вот собака ее была несомненно голодной и давно. Это была дворняжка с примесью терьера, и несмотря на ее плачевное состояние у нее были живые блестящие глаза, которые смотрели на меня так, будто просили о помощи. Я поняла в этот момент, что не оставлю пса на произвол этой бессовестной женщины.

— Это у собаки голодный вид, а не у вас, — сказала я.

— Спаси вас Господь, мисс. Я ведь каждым кусочком, что мне перепадает, с ним делюсь. Но последние два дня я сама ничего не ела.

— Веревка режет ему шею, разве вы не видите?

— А как же мне его вести, без веревки-то? Были бы силы, я бы его на руках несла.

Повинуясь неожиданному импульсу, я сказала:

— Я куплю у вас эту собаку. Я дам вам за него шиллинг.

— Шиллинг! Помилуйте, леди, разве я смогу с ним расстаться? Он ведь мой товарищ по несчастью. — Она наклонилась, чтобы погладить пса, который огрызнулся, окончательно убедив меня, что ее словам нельзя верить. — Времена сейчас тяжелые, правда, песик? — продолжала она, отдернув руку. — Но мы ведь с тобой слишком старые друзья, чтобы расстаться… за шиллинг.

Я пошарила в карманах, ища деньги. Я знала, что в конце концов она отдаст его за шиллинг, потому что для нее это были немалые деньги, но она бы не была цыганкой, если бы не начала торговаться. И тут, к моему огорчению, я обнаружила, что я не взяла с собой денег. Кроме завернутого в бумагу пирожка с мясом, данного мне Фанни на случай, если я проголодаюсь, в карманах ничего не было. За пирожок она, конечно, собаку не отдаст.

И она, и собака напряженно смотрели на меня. Во взгляде цыганки между тем появилась подозрительность, собака же смотрела еще более умоляюще, чем прежде. Казалось, обе почувствовали мое замешательство.

— Послушайте, — начала я, — у меня нет с собой денег, но…

Ее губы скривила презрительная усмешка. Она вдруг резко дернула за веревку, и пес взвизгнул от боли.

— Тихо! — зло крикнула она ему, и он затих, снова обратив на меня взгляд.

Я не знала, что делать — попросить ее подождать на этом месте, пока с съезжу домой за деньгами, или уговорить ее отдать мне собаку и сказать, куда прийти за деньгами. Последнее мне бы вряд ли удалось, так как Она бы мне, конечно, не поверила.

И в этот момент появился Габриэль. Он скакал галопом по пустоши в нашу сторону, и мы обе обернулись на звук копыт, чтобы посмотреть, кто это едет. Он был на вороной лошади, и первое, что мне бросилось в глаза, была необыкновенная элегантность его облика, а также его светлые волосы, развевающиеся на ветру. Когда он подъехал ближе, я отметила про себя, что его темно-коричневый сюртук и бриджи были из дорогого материала и прекрасно сшиты, но что действительно поразило меня в нем, так это его лицо. Наверное, оно и заставило меня сделать то, что я сделала. Вспоминая нашу первую встречу впоследствии, я часто думала, что будь это кто-нибудь другой, я бы ни за что не решилась попросить у совершенно незнакомого человека взаймы шиллинг, чтобы купить собаку. Но его появление было столь своевременным и столь эффективным, что он представился мне этаким святым Георгием на коне — не хватало только копья и доспехов.

Так вот, его лицо… Его черты были необыкновенно изящны, но выражение было столь печально, что мне сразу показалось, что в судьбе этого человека есть что-то необычное — какое-то страдание, наложившее отпечаток на его облик.

Когда он выехал рядом с нами на дорогу, я крикнула ему:

— Остановитесь на минуту, пожалуйста!

— Что-нибудь случилось? — спросил он, натянув поводья.

— Да. Эта собака умирает с голоду, — сказала я.

Он перевел взгляд с меня на цыганку, а с нее на собаку и, оценив ситуацию, сказал:

— Да, вид у бедняги неважный.

Голос его звучал очень мягко, и я обрадовалась, потому что поняла, что не напрасно обратилась к нему за помощью.

— Я хочу купить его, — начала объяснять я, — но у — меня не оказалось с собой денег. Вы не могли бы одолжить мне шиллинг?

— Вот что, — вмешалась цыганка, — я не продаю его. Уж не за шиллинг, по крайней мере. Это мой пес. С чего это я должна продавать его?

— Вы же готовы были отдать его за шиллинг! — воскликнула я.

Она мотала головой и снова потянула за веревку, делая вид, что собирается уйти вместе с собакой.

Я умоляюще посмотрела на молодого человека, который улыбнулся мне в ответ и спрыгнул с лошади. Достав из кармана деньга, он сказал, обращаясь к цыганке:

— Вот вам два шиллинга. Берите или до свиданья.

Женщина даже не пыталась скрыть своего восторга по поводу такой внушительной суммы. Она вытянула свою грязную ладонь, в которую он брезгливо опустил монеты, и отдала ему веревку, после чего пошла прочь с такой скоростью, словно боялась, что он передумает и отберет деньги.

— Благодарю вас! — воскликнула я.

Собака заскулила у его ног, и я приняла это за выражение радости.

— Прежде всего его надо накормить, — сказала я. — К счастью, у меня есть с собой пирожок из дома.

Он кивнул и, взяв под уздцы наших лошадей, отвел их в сторону, в то время как я взяла на руки пса и села с ним на траву. Он с жадностью набросился на мой пирожок и довольно быстро справился с ним.

— Бедняга, — сказал незнакомец. — Ему действительно досталось.

— Я не знаю, как вас благодарить. Что бы я делала без вас? Она бы ни за что не отдала мне его.

— Ну что теперь об этом думать, он ведь уже у нас.

Я почувствовала симпатию к этому человеку — не только потому, что он помог мне, но и потому, что он явно разделял мою жалость к собаке и, видимо, вообще, как и я, любил животных. Ничего не подозревающий пес с этого момента стал связующим звеном между нами.

— Я возьму его домой и буду ухаживать за ним. Как вы думаете, он поправится?

— Думаю, что да. Он ведь дворняга, а не изнеженная болонка. Но его надо кормить регулярно и не помногу, а то он заболеет.

Пес чувствовал, что речь идет о нем, но он был так изможден и измучен, что лежал, не шевелясь, у меня на коленях. Теперь, когда цель была достигнута, мое внимание переключилось на незнакомца. Меня заинтриговало меланхолическое выражение его лица, которое не покидало его, даже когда он улыбался. Меня интересовало, что такое могло произойти в его жизни, чтобы вызвать эту непреходящую печаль. Судя по его виду, он ни в чем не нуждался и жил в богатстве и комфорте. Я разрывалась между двумя желаниями — задержаться и продолжить разговор с ним, чтобы что-нибудь узнать о нем, и поехать домой, чтобы вымыть и как следует накормить собаку. На самом деле, я, конечно, знала, что именно я должна делать: состояние собаки было слишком плачевным, чтобы медлить.

— Мне пора ехать, — сказала я, поднимаясь с травы с собакой в руках.

Он кивнул.

— Я помогу вам отвезти его, — ответил он, подсаживая меня на лошадь. Сев в седло, он взял у меня пса и, держа его подмышкой, обернулся ко мне. — Куда ехать?

Я показала ему дорогу, и мы тронули лошадей. Через двадцать минут мы уже были в Гленгрине и еще через пару минут остановились у ворот Глен-хауса.

— На самом деле, он ваш, — сказала я. — Ведь это вы заплатили за него.

— В таком случае я дарю его вам, — ответил он, улыбнувшись мне. — Но я сохраню за собой некоторые права на него. Мне будет интересно знать, как идут его дела. Я могу как-нибудь навестить вас, чтобы справиться о нем?

— Конечно.

— Как насчет завтра?

— Если вам угодно.

— А кого мне спросить?

— Мисс Кордер… Кэтрин Кордер.

— Благодарю вас, мисс Кордер. Габриэль Рокуэлл завтра нанесет вам визит.

* * *

Появление в доме собаки привело Фанни в ужас.

— Теперь собачья шерсть будет по всему дому, — ворчала она. — Не удивлюсь, если мы в тарелках будем находить его волосы, а в постелях — блох.

Я не обращала внимания на ее ворчанье. Я сама вымыла пса и начала понемногу кормить его хлебом, размоченным в молоке. Потом я разыскала корзинку и принесла ее к себе в спальню. Ночью я засыпала под еле слышное сопение пса, думая о том, что сегодня неожиданно исполнилась моя детская мечта: я всегда хотела иметь собаку, но Фанни не давала мне даже заикнуться о ней.

Я перебрала в голове разные собачьи клички, но мне ничего не нравилось. Наконец я решила назвать его Пятницей, потому что именно в пятницу я нашла его.

К утру ему явно стало лучше, и я с нетерпением ждала визита Габриэля, потому что теперь, когда я могла больше не волноваться за собаку, меня преследовали мысли о загадочном незнакомце.

Он приехал после обеда. Было три часа, и я сидела в своей комнате, когда услышала под окном звук копыт. Пятница повел ушами и вильнул хвостом, как будто знал, что приехавший — ни кто иной, как его спаситель.

Я выглянула в окно, но так, чтобы он не мог меня увидеть, если бы вдруг взглянул наверх. Он был, безусловно, хорош собой, но в его внешности не было и следа той мужественности, которую обычно ожидаешь увидеть, глядя на представителей сильного пола. Зато у него был очень аристократический вид. Я заметила это еще накануне, но не была уверена, что мне это не показалось по контрасту с видом прежней хозяйки Пятницы.

Я поспешила вниз, потому что боялась, что Фанни или кто-то из горничных могут оказать ему не вполне любезный прием.

По случаю его ожидаемого приезда на мне было мое лучшее дневное платье из темно-синего бархата, а мои черные волосы были заплетены в косу и уложены короной вокруг головы.

Я вышла на улицу в тот момент, когда он слезал с лошади. Увидев меня, он элегантным жестом снял с головы шляпу и слегка поклонился.

— Так вы приехали! — сказала я. — Пятница уже почти поправился. Я его так назвала потому, что нашла его в пятницу.

В этот момент в дверях появилась одна из горничных — Мэри. Я велела ей позвать кого-нибудь из конюхов, чтобы забрать лошадь Габриэля и дать ей воды и овса.

— Пойдемте в гостиную, — сказала я Габриэлю. — Я позвоню, чтобы принесли чай.

Он пошел за мной вверх по лестнице, слушая мой отчет о состоянии Пятницы. — Я принесу его сюда, и вы сами увидите, насколько лучше он выглядит.

В гостиной я раздвинула портьеры и подняла шторы, отчего комната сразу приобрела более жизнерадостный вид.

Следуя моему приглашению, Габриэль сел в кресло и, улыбнувшись мне, сказал:

— Я рад, что вы спасли его.

— На самом деле это сделали вы.

Он опять улыбнулся, а я позвонила, и в дверях почти в ту же секунду появилась Джэнет.

Она уставилась на моего гостя, как на привидение, и, когда я велела ей принести чай, она посмотрела на меня с видом человека, которого попросили достать луну с неба.

Через пять минут явилась Фанни. У нее был негодующий вид, и я рассердилась. Ей пора наконец понять, что я теперь хозяйка дома, а не ребенок, которым она может помыкать.

— Стало быть, мы принимаем гостей, — угрюмо и в то же время язвительно сказала Фанни.

— Да, Фанни, у нас гость, — холодно ответила я. — И прошу вас проследить, чтобы чай подали поскорее.

Она поджала губы, и я видела, что она ищет, что бы такое ответить, но я повернулась к ней спиной и обратилась к Габриэлю:

— Я надеюсь, вам не издалека пришлось ехать?

— Из гостиницы «Черный олень» в Томблерсбери.

Я знала Томблерсбери. Это была небольшая деревушка, похожая на нашу, примерно в шести милях от Глен-хауса.

— Вы там живете?

— Я остановился там ненадолго.

— А вообще вы живете в Йоркшире, мистер Рокуэлл? Однако я задаю слишком много вопросов.

Я знала, что Фанни вышла из гостиной и подумала, что она пойдет к моему отцу жаловаться на меня. С ее точки зрения было верхом неприличия то, что я в одиночестве принимаю гостя мужского пола. Ну и пусть! И Фанни, и мой отец должны были наконец осознать, что та жизнь, которую я веду в этом доме, не только очень одинока и скучна, но еще и недостойна молодой женщины с таким образованием, как мое.

— Ничуть, мисс Кордер. Пожалуйста, спрашивайте меня, что хотите. Если я не смогу ответить, я так и скажу вам.

— Так где вы живете?

— Наше поместье называется Киркландское Веселье, и оно расположено на окраине деревни Киркланд.

— Киркландское Веселье! Что за удивительное название! Сразу представляется что-то очень радостное.

Промелькнувшее на его лице выражение дало мне понять, что мое замечание было неуместно, что могло означать только одно: он не был счастлив у себя дома. В чем же причина этой загадочной грусти? Я знала, что проявлять любопытство неприлично, но мне было очень трудно его сдержать.

— А ваша деревня далеко отсюда? — спросила я.

— Около тридцати миль. Так что наша встреча была чистой случайностью, но я очень рад, что она состоялась.

Я поняла, что неловкий момент был позади, и сказала:

— Если вы извините меня, я вас на минуту оставлю и схожу за Пятницей.

Когда я вернулась в гостиную с собакой, там был мой отец. Ясно, что Фанни настояла на том, чтобы он присоединился к нам ради соблюдения приличий. Габриэль рассказывал ему, как мы покупали собаку, и мой отец вел себя на удивление вежливо и даже приветливо, изображая интерес к истории, которая, как я знала, на самом деле его совершенно не волновала.

При виде Габриэля Пятница попытался встать в своей корзинке, в которой я принесла его. Габриэль почесал его за ухом, и в ответ на это пес лизнул его и завилял хвостом.

— Он полюбил вас, — сказала я.

— Но вам принадлежит главное место в его сердце.

— Только потому, что я его первая увидела, — ответила я. — Вы разрешите мне вернуть вам долг?

— Ни в коем случае, — сказал он.

— Но мне бы хотелось знать, что это действительно моя собака.

— Так оно и есть. Ведь я подарил вам ее. И если вы позволите, я еще как-нибудь зайду ее проведать.

— А это ведь — неплохая идея завести в доме собаку, — сказал мой отец, который тем временем подошел к корзинке и наклонился над Пятницей.

В это время принесли чай, который сопровождал не только хлеб с маслом, но и разные домашние пирожные. Разливая чай и угощая отца и Габриэля пирожными, я чувствовала, что это мой самый приятный день с момента приезда из Франции. Так хорошо и спокойно я себя чувствовала в этом доме только тогда, когда приезжал дядя Дик.

* * *

В последующие две недели Габриэль регулярно навещал меня и Пятницу. Мой пес к концу первой же недели совсем оправился. Раны его зажили, и он перестал быть похожим на скелет.



Ночью он по-прежнему спал в корзинке в моей комнате, а днем ходил за мной по пятам, не отставая ни на шаг. Жизнь в доме для меня изменилась, так как появилось существо, по-настоящему привязанное ко мне и ценившее мою заботу о нем.

Пятница сделался не только моим другом, но и защитником. Он помнил, что был обязан мне жизнью и платил мне поистине собачьей преданностью.

Каждый день мы вместе ходили гулять. Я оставляла его, только когда отправлялась на верховую прогулку, и когда я возвращалась, он с радостным визгом кидался на меня, и мне становилось тепло от того, что меня кто-то ждет и счастлив меня видеть.

Ну и, конечно же, был еще Габриэль.

Он продолжал жить в «Черном олене», и я не понимала, что его там держит. Я вообще многого не понимала в связи с ним. Иногда он вполне откровенно и свободно говорил о себе, но даже в такие минуты чувствовалось, что есть что-то, что он скрывает. Мне казалось, что он не раз был на грани того, чтобы поделиться со мной чем-то, что он очень хотел этого, но не мог решиться.

Мы стали хорошими друзьями. Моему отцу он вроде тоже нравился, по крайней мере, отец не возражал против его частых посещений. Слуги привыкли к его визитам, и даже Фанни перестала их комментировать, правда, следя при этом, чтобы мы не виделись в доме наедине.

В конце первой недели Габриэль сказал, что скоро едет домой, но в конце второй он был все еще с нами. У меня было чувство, что он сам себя обманывает, обещая себе, что уедет, и находя всякие предлоги, чтобы остаться.

Я не спрашивала его о доме, хотя и умирала от желания что-нибудь узнать о его жизни. Я помнила, что в пансионе, когда меня спрашивали о моем доме, мне было не по себе, потому что я не знала, что говорить. Я не хотела быть причиной подобного замешательства Габриэля, поэтому и сдерживала свое любопытство, надеясь, что рано или поздно он сам мне что-нибудь расскажет.

Таким образом, наши разговоры в основном вертелись вокруг меня, причем Габриэль как раз не стеснялся задавать мне вопросы, и странным образом меня это совсем не раздражало. Я с удовольствием рассказала ему о дяде Дике, нарисовав самый яркий портрет этого веселого чернобородого и зеленоглазого человека, на который была способна.

— Мне кажется, что вы с ним должны быть похожи, — как-то сказал Габриэль, когда я в очередной раз говорила о нем.

— Да, наверное.

— У меня сложилось впечатление, что он — человек, который любит жизнь и стремится взять от нее все, что она может ему дать. По-моему, он сначала действует, а уже потом задумывается о последствиях. Скажите, вы тоже такая?

— Возможно.

Он улыбнулся.

— Я уверен в этом, — сказал он, и в его глазах появилось какое-то отстраненное выражение, как будто, глядя на меня в этот момент, он представлял себе меня не здесь, а где-то в другом месте, в другой ситуации.

Мне показалось, что он был готов сказать что-то еще, но промолчал, и я ни о чем не спросила.

Я уже давно поняла, что в Габриэле было что-то неординарное, что-то странное, и, казалось бы, это должно было предостеречь меня против слишком тесной дружбы с ним. Но ведь я была так одинока и мне так не хватало друга, что я и думать не хотела о том, чтобы порвать знакомство с ним или хотя бы сохранять какую-то дистанцию.

Поэтому, даже когда я заметила, что он начал привязываться ко мне, я не сделала ничего, чтобы прекратить наши встречи.

* * *

Нашим любимым времяпрепровождением были верховые прогулки на вересковой пустоши. Часто во время этих прогулок мы спешивались, привязывали лошадей и ложились на теплую землю около какого-нибудь валуна. Мы лежали, положив под головы руки, глядя в небо и лениво разговаривая обо всем и ни о чем. Меня забавляла мысль, что Фанни, увидев нас в такой момент, упала бы в обморок оттого, сколь неприлично это выглядело бы в ее глазах. Но меня не волновали приличия, и я чувствовала, что Габриэлю это нравится.

Я взяла за правило выезжать ему навстречу в какое-нибудь заранее условленное место, потому что я не могла выносить косые взгляды, которыми награждала его Фанни, когда он появлялся в доме. В то же время я знала, что его частые визиты в наши края не могли остаться незамеченными в нашей маленькой деревушке, где жители были наперечет и все знали друг друга, но ни меня, ни Габриэля это не беспокоило.

Я уже несколько недель не получала ничего от Дилис — думаю, потому, что она была слишком погружена в вихрь светских удовольствий, чтобы находить время для написания писем. Мне же теперь наконец было, что рассказать ей, и я написала ей об эпизоде с собакой и о том, как я к ней привязалась, но, конечно, главным предлогом для моего письма был Габриэль. Но писать о нем было трудно, так как я не могла до конца разобраться ни в нем самом, ни в своем отношении к нему.

Я всегда с нетерпением ждала наших встреч — и не только потому, что они скрашивали мое одиночество. Мне кажется, больше всего меня притягивала загадочность Габриэля и то, что я ежеминутно была готова услышать от него какие-нибудь невероятные откровения. Я была уверена, что, как и мой отец, Габриэль нуждается в помощи и утешении, только в отличие от отца, который отверг мою попытку помочь ему, Габриэль просто ждал момента, чтобы поделиться со мной своей печалью.

Конечно, рассказывать обо всем этом в письме к Дилис не имело смысла, тем более что я сама-то не все понимала и, возможно, многое существовало только в моем воображении. Поэтому я написала легкое, шутливое письмо, в котором только упомянула Габриэля в связи с приобретением Пятницы.

Прошло три недели с нашего знакомства, когда Габриэль вдруг решился сам заговорить о своем доме. Мы лежали, греясь на солнце на вересковой пустоши, и он вдруг сказал:

— Интересно, чтобы вы подумали о Киркландском Веселье.

— Я уверена, что мне бы там понравилось. Дом ведь, наверное, очень старинный? Меня всегда интересовали по-настоящему старинные дома.

Он кивнул.

— «Веселье»… — пробормотала я. — Мне так нравится это название. Тот, кто так назвал поместье, наверное, рассчитывал на жизнь, полную удовольствий.

Он невесело засмеялся, и после недолгого молчания начал говорить:

— Дом был построен в середине XVI века. Когда Киркландское аббатство было распущено, его, вместе со всеми землями, отдали в собственность моих предков. Они разобрали аббатство на камни и построили дом. Ну и по контрасту с аббатством, они и назвали его Киркландским Весельем. Руины аббатства существуют до сих пор. С моего балкона видны остатки стен и каменные арки. В сумерках можно легко представить себе, что это вовсе не развалины… Иногда так и кажется, что среди камней бесшумно разгуливают монахи в рясах.

— Как я вам завидую! Это должно быть так интересно жить рядом со средневековым аббатством!

— Да, эти руины притягивают всех, кто хоть раз увидит их. Ведь старина всегда привлекает нас, не правда ли? Представляете, дому всего каких-нибудь триста лет, но камни, из которых он построен, были обтесаны еще в двенадцатом веке. Ничего удивительного, что это всех впечатляет. Вы тоже, когда…

Он вдруг замолчал, и на его губах появилась улыбка.

Я не выдержала и спросила:

— Вы хотите сказать, что я могу увидеть ваш дом?

— Я несколько раз был гостем в вашем доме, и я хотел бы пригласить вас в свой.

И вдруг он выпалил:

— Мисс Кордер, мне пора возвращаться домой.

— Вам ведь не хочется уезжать отсюда, правда?

— Мы стали друзьями, — сказал он. — Во всяком случае, мне так кажется.

— Мы знакомы всего три недели.

— Да, но обстоятельства, при которых мы познакомились, были весьма неординарными. Кстати, пожалуйста, называйте меня Габриэль.

Я засмеялась.

— «Что есть имя?» — процитировала я. — То, как я буду вас называть — по имени или по фамилии — не повлияет на нашу дружбу. Что вы на это скажете, Габриэль?

— Кэтрин, — он почти прошептал мое имя, повернувшись на бок, чтобы видеть меня. — Вы правы, я не хочу уезжать.

— Почему вы боитесь возвращаться домой?

Он снова отвернулся от меня.

— Боюсь? Кто сказал, что я боюсь?

— Значит, это мне показалось.

Воцарилось молчание, и через некоторое время он сказал:

— Мне хотелось бы, чтобы вы увидели мой дом и аббатство.

— Расскажите мне о них, Габриэль. Если, конечно, хотите.

— Я хотел бы рассказать вам о себе, Кэтрин.

— Так расскажите.

— Вы знаете, эти три недели были самыми счастливыми и интересными в моей жизни — и все благодаря вам. Я не хочу уезжать, потому что не хочу расставаться с вами.

— Может быть, мы еще встретимся, — сказала я.

Он резко повернулся ко мне.

— Когда? — почти сердито спросил он.

— Когда-нибудь.

— Когда-нибудь! Откуда мы знаем, сколько нам отпущено времени.

— Как странно вы говорите… Словно вы думаете, что кто-то из нас может вдруг умереть.

На его щеках вспыхнул слабый румянец, а глаза как-то странно заблестели.

— Кто знает, когда придет смерть?

— Что за мрачные мысли! Мне девятнадцать лет. Вам, как вы сказали, двадцать три. В нашем возрасте люди не говорят о смерти.

— Смотря кто. Кэтрин, вы выйдете за меня замуж?

У меня, наверно, был такой изумленный вид, что он рассмеялся и сказал: — Вы так смотрите на меня, будто я сумасшедший. Неужели так странно, что кто-то хочет на вас жениться?

— Но я не могу принимать это всерьез.

— Вы должны принять это всерьез, потому что я не шучу.

— Но как же можно серьезно говорить о браке при таком коротком знакомстве?

— Мне оно не кажется коротким. Мы с вами встречались каждый день, и я понял, что вы — это то, что мне нужно, и для меня этого достаточно.

Я молчала. Несмотря на подмигивания и косые взгляды Фанни, я вовсе не думала о том, чтобы выйти замуж за Габриэля. Мы действительно стали хорошими друзьями, и мне будет очень грустно, когда он уедет, но одно дело дружить с малознакомым человеком, а другое — выйти за него замуж. Да, он возбуждал мое любопытство и притягивал меня своей неординарностью и таинственностью, но вплоть до этого момента я думала о нем просто как о человеке, которого в нужный момент послала мне судьба, чтобы скрасить мое одиночество. Я по-прежнему почти ничего не знала о нем, я не встречала никого из его родных. Причем, когда о них вообще заходила речь, Габриэль всегда старался перевести разговор на другую тему, как будто его семью окружала некая тайна, которой он не хотел делиться со мной. Ввиду всего этого было очень странно, что он вдруг предложил мне стать его женой.

— Так что же вы ответите мне, Кэтрин? — спросил он, выждав паузу.

— Я отвечу «нет», — сказала я. — Мы так мало знаем друг о друге.

— Вы хотите сказать, что вы мало знаете обо мне.

— Да, возможно, именно это я и хочу сказать.

— Но что вы хотите знать? Мы оба любим лошадей и собак, нам доставляет радость общество друг друга, когда я с вами, я смеюсь и чувствую себя счастливым. Чего еще я могу желать?

— А разве с вашими родными, когда вы у себя дома, вы не можете смеяться и чувствовать себя счастливым?

— Я ни с кем никогда не смогу быть таким счастливым, как с вами, и ни с кем я не чувствую себя так легко.

— Мне кажется, это не очень крепкий фундамент для создания семьи.

— Вы осторожничаете, Кэтрин. По-вашему, я поторопился с предложением?

Я знала, как одиноко и грустно мне будет, когда он уедет, и я подхватила его слова:

— Да, вы поторопились, в этом все дело.

— По крайней мере, мне не нужно опасаться соперника. Прошу вас, Кэтрин, не говорите «нет». Подумайте о том, как я желал этого, и постарайтесь хоть чуть-чуть захотеть этого сами.

Я встала. Мне не хотелось дольше оставаться на пустоши. Он не возражал, и мы молча доехали до деревни, где он попрощался со мной.

У конюшни меня ждал Пятница. Когда я слезла с лошади и вручила поводья конюху, он бросился ко мне и я подхватила его на руки. Ни одно живое существо никогда так не радовалось моему появлению, как эта несчастная дворняга, вдруг обретшая дом. Прижав к себе Пятницу, который норовил лизнуть меня в лицо, я вошла в дом. Наш разговор с Габриэлем не давал мне покоя, и я волей-неволей задумалась о том, какой может быть супружеская жизнь с ним. И чем больше я думала об этом, тем больше понимала, что на самом деле меня эта перспектива не пугает.

* * *

Что меня пугало, так это мысль о том, как я буду жить, когда Габриэль уедет. Я буду по-прежнему ездить верхом, гулять с Пятницей, но ведь проводить все время вне дома невозможно. Тем более, что рано или поздно наступит зима, а зимы в наших краях суровые, и иногда по несколько дней кряду нельзя выйти из дома, не рискуя заблудиться во время метели и замерзнуть насмерть. Значит, мне предстоит длинная вереница безрадостных, ничем не отличающихся друг от друга дней, проводимых в обществе вечно недовольной мной Фанни и погруженного в свои мрачные мысли отца. Конечно, рано или поздно должен возвратиться из плавания дядя Дик, но ведь он никогда не задерживается у нас надолго, а после его отъезда жизнь кажется еще тоскливее.

Думая об этом, я поняла, что должна вырваться из дома и что предложение Габриэля для меня ничто иное, как вариант спасения, освобождения из моей «темницы». Если я отвергну его, не буду ли я сожалеть об этом всю оставшуюся жизнь?

Габриэль несколько раз ужинал с нами, и в такие дни мой отец вел себя как вполне гостеприимный хозяин Я видела, что Габриэль не вызывает у него антипатии. Что касается Фанни, то она молчала, но ее насмешливая улыбка в его адрес была достаточно красноречива. Я знала, что по ее мнению он просто пользуется нашим гостеприимство, пока живет вне дома, а как только уедет, сразу о нас забудет. Фанни не верила в бескорыстие людей, главным мотивом их поведения в ее глазах была материальная выгода. Я ее убеждений не разделяла и с каждым днем чувствовала себя все более и более чужой этому дому и его обитателям. Одновременно с этим меня все больше притягивал Габриэль.

Теперь мы много говорили о его доме, который, по моему настоянию, он подробно описал мне. Я заставила его рассказать мне и о его семье. Я узнала, что у него, как и у меня, нет матери — она умерла при его рождении, но что у него есть сестра, которая на пятнадцать лет его старше. Она вдова, и у нее есть семнадцатилетний сын. Отец Габриэля очень стар — ему было почти шестьдесят, когда он родился, матери же было сорок, когда она родила его.

— Некоторые слуги говорят, что я убил ее своим появлением на свет, — сказал мне Габриэль.

— Какая глупость! — воскликнула я, представив себе, как такие слова должны были ранить его, когда он их услышал. — Как же можно такое говорить!

Габриэль засмеялся, взял мою руку и крепко сжал ее в своей. Затем он сказал:

— Вот видите, я не могу без вас. Вы нужны мне… Вы защитите меня от тех жестокостей, которые мне говорят.

— Но ведь вы уже не ребенок, — сказала я с некоторым раздражением, тут же поняв, что оно идет от моего желания защищать его: я хотела сделать его сильнее, чтобы он избавился от страха и уязвимости.

— Иногда люди остаются детьми до самой смерти.

— Что же вы все время говорите о смерти! — воскликнула я.

— Я просто хочу насладиться сполна каждой отведенной мне минутой.

Я не поняла, что он хотел этим сказать, и снова начала расспрашивать его о семье.

— Домом управляет моя сестра — Рут, и так будет, пока я не женюсь. Потом, конечно, хозяйкой дома станет моя жена, потому что я единственный сын, и рано или поздно Киркландское Веселье перейдет ко мне. Хотя на него может претендовать и Саймон…

— Кто такой Саймон?

— Саймон Редверс. Он что-то вроде кузена. Его бабушка — сестра моего отца, так что через нее он тоже Рокуэлл. Вам он не очень понравится, но вы нечасто будете его видеть. Между Киркландским Весельем и Келли Грейндж не очень-то теплые отношения.

Он говорил так, как будто не сомневался, что я выйду за него замуж и его дом станет моим. И я должна признаться, что его рассказы о доме вызывали в моем воображении очень заманчивые и романтические картины. Мне уже очень хотелось увидеть эту серую громаду, построенную триста лет назад, средневековые руины, которыми можно любоваться с балкона Габриэля, представляя себе монахов, блуждающих среди них.

Я чувствовала, что попалась, что уже не могла и не хотела думать о том, чтобы потерять его и лишиться всего того, что последнее время заполняло мою жизнь.

В один теплый и солнечный день я пошла погулять на пустошь с Пятницей и встретила Габриэля, который ехал верхом к нашему дому. Он соскочил с лошади, и мы сели, прислонившись спинами к большому валуну.

— Я не все сказал вам о себе, Кэтрин, — начал Габриэль.

«Наконец-то», — подумала я, решив, что он собрался с духом поделиться со мной тем, что его мучает.

— Я хочу, чтобы вы дали мне согласие, но вы до сих пор ничего мне не сказали, Кэтрин. Ведь я не неприятен вам, и вам со мной хорошо, разве не так?

— Конечно, вы не неприятны мне, и нам хорошо вместе. Если вы уедете…

— Вам будет не хватать меня, — перебил он, — но не так сильно, как мне будет не хватать вас. Я хочу, чтобы вы поехали со мной. Я не могу уехать без вас.

— Но почему вы так хотите, чтобы я поехала с вами?

— Почему? Но вы же знаете — потому, что я люблю вас и не хочу с вами расставаться.

— Да, но… может, есть и другая причина?

— Какая еще должна быть причина? — спросил он, но глаза его в этот момент смотрели в сторону, и я опять почувствовала, что он что-то от меня скрывает.

— Вы должны рассказать мне все, Габриэль, — сказала я.

Он пододвинулся ко мне и обнял меня.

— Вы правы, Кэтрин. Есть вещи, которые вы должны узнать, прежде чем принять решение. Без вас я не смогу быть счастлив… а мне недолго осталось жить.

— Что вы хотите этим сказать? — резко спросила я.

Он отстранился от меня и сказал, глядя прямо перед собой:

— Мне осталось всего несколько лет. Я получил свой смертный приговор.

Я рассердилась, потому что не могла выносить его постоянные разговоры о смерти.

— Перестаньте драматизировать, — сказала я, — и расскажите мне толком, что все это значит.

— Все очень просто — у меня слабое сердце. Это фамильная болезнь: мой старший брат умер от этого совсем молодым, моя мать умерла при родах от того же самого… Я же могу умереть завтра, через год или через пять лет… Говорят, что я вряд ли проживу дольше пяти лет.

Мне хотелось как-то утешить его, и он понял, что его слова поразили меня, поэтому он грустно добавил:

— Так что все это не очень надолго, Кэтрин.

— Не смейте так говорить, — сердито сказала я, вставая. Я была под таким впечатлением от его слов, что больше ничего в этот момент сказать не могла. Я быстро пошла к дому, и Габриэль отправился меня провожать. Ни один из нас до самого дома не сказал ни слова.

В эту ночь я почти не спала. Я ни о чем не могла думать, кроме Габриэля и его потребности во мне. Теперь мне было понятно, почему он с самого начала казался мне не похожим на других — потому, что я никогда раньше не встречала человека, приговоренного к смерти. У меня в голове звучал его голос: «Я могу умереть завтра, через год или через пять лет… Говорят, я вряд ли проживу дольше пяти лет…» Перед глазами же у меня стояло его грустное лицо, которое так часто при мне освещалось улыбкой. Я могу сделать его счастливым на то время, которое ему осталось, — только я. Как же я могу оттолкнуть человека, которому я так нужна?

В то время я была так неопытна, что не умела анализировать свои чувства. Но я была уверена, что мне будет не хватать Габриэля, если он уедет. Он наполнил мою жизнь, заставив меня забыть мрачность моего дома, и, кроме того, он показал мне, как приятно быть с кем-то, кто действительно интересуется мной и моей жизнью и кто искренне мной восхищается.

Возможно, я не была влюблена; возможно, жалость была тем, что определяло мое отношение к Габриэлю. Как бы то ни было, на следующее утро я приняла решение и согласилась стать его женой.

Оглашение нашей помолвки состоялось в церкви Гленгрина, и после этого Габриэль уехал домой, чтобы, как я полагала, известить своих родных, а я начала готовиться к свадьбе.

Мой отец, у которого Габриэль перед отъездом по всей форме попросил моей руки, был несколько ошарашен таким поворотом событий. И не сразу дал свое согласие, напомнив Габриэлю о моей молодости и о краткости нашего знакомства. Я, разумеется, предвидела эти возражения, поэтому вмешалась в их разговор и сказала отцу, что решила выйти замуж и не собираюсь отступать от данного Габриэлю слова.

У отца был очень растерянный вид, и я поняла, что он жалел об отсутствии дяди Дика, с которым привык советоваться обо всем, что касалось меня. Тем не менее, видя, что я настроена решительно, он в конце концов благословил нас, задав Габриэлю принятые в таких случаях вопросы о его состоянии и собственности. Ответы моего новоиспеченного жениха его более чем удовлетворили, я же, со своей стороны, впервые осознала, что мне предстоит войти в очень богатую семью.

Мне очень хотелось, чтобы поскорее приехал дядя Дик, так как мне трудно было себе представить, что моя свадьба состоится в его отсутствие. Кроме того, он был единственным человеком, с которым я могла бы поделиться своими чувствами, будучи уверенной в том, что он не только поймет их, но и поможет мне самой в них разобраться.

Я сказала Габриэлю, что хотела бы дождаться приезда дяди, но он и слышать не хотел о том, чтобы откладывать нашу свадьбу. Я не стала с ним спорить, потому что понимала, что его нетерпение — не прихоть, а естественное состояние человека, которому недолго осталось жить.

Я не могла устоять перед тем, чтобы не написать Дилис. Однако, промучившись над письмом, в котором я пыталась описать свои чувства, я порвала его и ограничилась кратким извещением о помолвке и приглашением на свадьбу.

Фанни была настроена очень скептически. Она, естественно, не одобряла поспешности, с которой я собиралась вступить в брак. Она бурчала себе под нос пословицы типа «женился на скорую руку, да на долгую муку» и тому подобное, но, тем не менее, изо всех сил хлопотала, готовясь к свадьбе, чтобы «не ударить лицом в грязь» перед моими новыми родственниками.

Габриэль писал мне часто, и его письма были полны любви, но в них не было ни слова о том, как его родные восприняли его намерение жениться.

Дилис тоже написала мне, сожалея, что не сможет приехать на свадьбу, так как ее жизнь в Лондоне расписана на несколько недель вперед.

За три дня до свадьбы Габриэль вернулся в Гленгрин и остановился в тамошней гостинице под названием «Голова короля».

Когда Мэри пришла ко мне в комнату с известием, что он ждет меня в гостиной, я поспешила вниз. Он стоял спиной к камину и лицом к двери и, как только я вошла, бросился мне навстречу и обнял меня. Я поцеловала его.

— Материнский поцелуй, — пробормотал он.

Сам того не зная, он точно выразил то, что я к нему чувствовала. Я хотела о нем заботиться и сделать оставшуюся ему жизнь как можно более счастливой. Я не была в него страстно влюблена, но не придавала этому значения, так как о любви до тех пор знала только по книгам и разговорам со школьными подругами. Но я была к нему привязана, и меня очень трогало то, как он нуждался во мне.

Вырвавшись из его объятий, я усадила его на диван. Мне не терпелось услышать, что сказали его родственники по поводу нашей предстоящей свадьбы и кто из них приедет, чтобы на ней присутствовать.

— Видишь ли, — медленно проговорил он, — мой отец слишком стар для такого путешествия, ну а остальные… — Он пожал плечами, не закончив фразы.

— Габриэль! — воскликнула я. — Ты хочешь сказать, что никто из них не приедет на нашу свадьбу?

— Понимаешь, тетя Сара тоже слишком стара, чтобы приехать…

— Ну а твоя сестра и ее сын?

Габриэль нахмурился и, не глядя на меня, сказал:

— Какое имеет значение, приедут они или нет? Ведь это не их свадьба, а наша.

— Но как же они могут не приехать! Значит, они не одобряют наш брак?

— Конечно же, одобряют. Но ведь сама церемония не так уж важна, правда? Послушай, Кэтрин, я с тобой и я хочу, чтобы мы были счастливы. Что еще тебе нужно?

Спорить было бессмысленно, но мне эта ситуация казалась очень странной. Никто из родных жениха не приедет на свадьбу! Но что делать, видимо, у нас с Габриэлем все должно было быть не так, как у всех. И раз он сам не огорчается из-за того, что его родные не будут присутствовать на свадьбе, мне ничего не остается, как смириться с этим. Во всяком случае, теперь я была даже рада, что Дилис не сможет приехать, иначе мне пришлось бы объяснять ей то, что я сама не понимала.

* * *

— Надо полагать, вы для них недостаточно хороши, — высказала свой приговор Фанни.

Я не собиралась выдавать насколько меня огорчила позиция родственников Габриэля, так что я просто пожала плечами и не ответила на ее слова.

После свадьбы мы с Габриэлем должны были поехать на неделю в Скарборо, а потом — в Киркландское Веселье. Очень скоро мне самой предстояло узнать, каково отношение его семьи к нашей женитьбе, а до тех пор мне оставалось только терпеливо ждать.

Наше венчание состоялось в деревенской церкви спустя примерно два месяца после нашей первой встречи. На мне было белое платье, сшитое деревенской портнихой, и белая фата, украшенная флердоранжем.

Гостей на свадьбе было очень мало — только местный викарий и доктор и их жены.

После первого тоста за наше здоровье, мы с Габриэлем сели в двуколку и поехали на станцию.

Оказавшись с ним наедине в купе первого класса по дороге в Скарборо, я почувствовала себя лучше. Мое напряжение спало, потому что с Габриэлем мне всегда было легко.

Габриэль взял меня за руку и улыбнулся счастливой улыбкой. Он еще никогда не выглядел таким безмятежным и умиротворенным, и мне было приятно сознавать, что он чувствует себя счастливым благодаря мне. Пятница был с нами в купе — мы и помыслить не могли о том, чтобы его оставить.

Через несколько часов мы уже были в нашем отеле в Скарборо.

В эти первые дни нашего медового месяца моя привязанность к Габриэлю возросла, потому что я чувствовала, как отчаянно он нуждается во мне. Мое присутствие в его жизни, казалось, избавило его от меланхолии и черных мыслей, и это было для меня лучшим доказательством того, что я не зря вышла за него замуж.

Погода стояла великолепная. Мы много гуляли втроем — в обществе Пятницы, который всегда нас сопровождал. Иногда мы брали напрокат лошадей и обследовали окрестности верхом. Во время одной из таких верховых прогулок мы обнаружили развалины старинного аббатства. Очень скоро я поняла, что в интересе Габриэля к средневековым руинам было что-то мрачное, и впервые после нашей свадьбы я почувствовала, что к нему вернулось то угрюмое настроение, от которого я хотела навсегда его излечить. У меня появилось какое-то тревожное предчувствие, и я спросила:

— Габриэль, эти развалины похожи на Киркландское аббатство?

— Все средневековые развалины похожи друг на друга, — сказал он.

Меня не удовлетворил его ответ, потому что я чувствовала, что его что-то беспокоит, и было ясно, что это связано с Киркландским аббатством и его домом. В то же время мне не хотелось мучить его вопросами, на которые он явно не хотел мне отвечать. Очень скоро, думала я, я окажусь в своем новом доме и возможно сама открою причину его беспокойства. Я была настроена очень решительно и дала себе слово, что, открыв эту причину, я сделаю все, чтобы ее устранить, и никому не позволю отравлять Габриэлю жизнь.

II

В последний день нашего свадебного путешествия нам обоим было не по себе. Габриэль все время молчал, и меня это раздражало. Я вообще никак не могла привыкнуть к частой и беспричинной смене его настроений, а в этот день мое раздражение подогревалось тем, что я сама нервничала в связи с предстоящей встречей с его родственниками.

Дорога из Скарборо домой была довольно долгой, потому что нам пришлось сделать пересадку с одного поезда на другой, и мы приехали в Кили — ближайшую к его дому железнодорожную станцию — только вечером.

На станции нас ждал экипаж, и когда кучер меня увидел, на его лице отразилось удивление. Мне показалось странным, что он мог не знать о женитьбе Габриэля, но, тем не менее, он явно о ней не знал — иначе почему бы он удивился при виде его жены?

Габриэль подсадил меня в карету, в то время как кучер возился с нашим багажом, исподтишка поглядывая в мою сторону.

Дорога к дому заняла около часу, и к тому времени, как мы до него добрались, уже стемнело.

По пути мы проехали вересковую пустошь, при виде которой я испытала легкий приступ ностальгии, потом крестьянские поля с разбросанными кое-где коттеджами.

Наконец мы переехали через мост, и я увидела силуэт аббатства. Передо мной возвышались башня романской архитектуры и окружающие ее каменные стены, которые в сумерках вовсе не казались разрушенными. У аббатства был величественный и в то же время грозный вид, и я подумала, что мне передалось настроение Габриэля, которого эти развалины и притягивали, и чем-то страшили.

Карета проехала по аллее, по обеим сторонам которой росли старые дубы, и выехала на открытое место. И тут я увидела дом. У меня перехватило дыхание — так он был красив. Во-первых, я не ожидала, что он такой огромный. Позже я узнала, что он был построен в форме прямоугольника с внутренним двором посередине. Во-вторых, меня поразила причудливая каменная резьба, украшающая фасад: все простенки между окнами были заполнены рельефными изображениями ангелов, чудовищ, музыкальных инструментов, свитков и тюдоровских роз. Это был самый настоящий старинный родовой замок, и я невольно подумала о том, как жалко, должно быть, выглядел Глен-хаус в глазах Габриэля, когда он увидел его в первый раз.

К массивному резному портику шла широкая каменная лестница из дюжины истертых ступеней. В дом вела тяжелая дубовая дверь, украшенная чугунным кованым узором. Мы едва успели ступить на лестницу, как дверь открылась, и я увидела первого из своих новых родственников.

Это была женщина лет сорока, и она была так похожа на Габриэля, что я сразу поняла, что это его сестра Рут Грентли.

Несколько мгновений она молча смотрела на меня холодным и как бы оценивающим взглядом, затем сказала:

— Здравствуйте. Вы должны простить нам наше удивление. Мы узнали только сегодня утром. Габриэль, это твоя скрытность переходит всякие границы.

Она протянула мне руку и улыбнулась, обнажив зубы. Глаза ее при этом остались холодными. Я заметила, что у нее были такие светлые ресницы, что их почти не было видно. Волосы у нее тоже были светлее, чем у Габриэля, но самой заметной ее чертой, неприятно меня поразившей, была ее холодность.

— Заходите, пожалуйста, — сказала она. — Боюсь, что мы не успели как следует подготовиться к вашему приезду. Для нас это была полная неожиданность.

— Я думаю, — сказала я, вопросительно глядя на Габриэля. Как он мог скрыть от семьи свою женитьбу, да и зачем?

Мы вошли в огромный холл, в котором горел огонь в камине, и меня сразу окружила атмосфера настоящей, неподдельной старины. Стены холла были покрыты гобеленами ручной работы, возможно, вытканными предками Габриэля и Рут, посередине стоял старинный трапезный стол, на котором красовалась бронзовая и оловянная утварь.

— Ну как? — спросила меня Рут.

— Это похоже на сон, — сказала я, не в силах скрыть своего восхищения.

Ее взгляд слегка потеплел. Она повернулась к Габриэлю:

— Ну к чему вся эта таинственность, Габриэль?

И затем снова ко мне:

— Я не представляю, почему он до сегодняшнего утра держал нас в неведении.

— Мне хотелось сделать вам сюрприз, — ответил Габриэль. — Кэтрин, ты, наверно, устала. Пойдем, я покажу тебе нашу комнату.

— Да-да, конечно, вы устали, — согласилась Рут. — Вы познакомитесь со всеми позже — они очень ждут встречи с вами, можете мне поверить.

Пятница, до того момента тихо сидевший в корзинке, вдруг подал голос.

— У вас еще и собака? — спросила Рут. — Так вы любите животных, Кэтрин?

— Да очень. Я уверена, что Пятница всем понравится — он очень славный.

Мне показалось, что я заметила какое-то движение в верхней части стены, и я быстро взглянула на проходящую вдоль нее галерею.

— Это галерея менестрелей, — объяснил Габриэль, проследив мой взгляд. — Мы до сих пор иногда пользуемся ею по назначению, когда устраиваем балы.

— Мы здесь храним верность многим старинным обычаям, — вставила Рут. — Надеюсь, вы не сочтете нас слишком старомодными.

— Ну что вы, я уверена, что мне эти старинные обычаи очень интересны.

— Надеюсь. Когда в доме есть традиции… — начала Рут и замолчала. Я уловила в ее голосе саркастические нотки и решила, что она намекает на то, что «выскочка» вроде меня неспособна оценить традиции такой семьи, как ее.

Холодный прием, оказанный мне Рут, не способствовал улучшению моего настроения, и я снова задумалась о том, почему Габриэль до последнего момента держал в секрете нашу женитьбу.

В холле появился слуга, и Габриэль велел ему отнести наши вещи наверх.

Слуга взвалил на плечи мой дорожный сундук и пошел с ним вверх по лестнице. Габриэль взял меня за руку и повел меня вслед за ним. Рут следовала сзади нас, и я чувствовала спиной ее взгляд. В этот момент я как никогда была благодарна дяди Дику, чья щедрость сделала меня обладательницей прекрасного дорожного костюма из дорогого темно-синего габардина.

На лестничной площадке была дверь, и Габриэль сказал мне, что она ведет в галерею менестрелей. Я надеялась, что он распахнет ее и я увижу, кто там прячется, потому что я была уверена, что кто-то наблюдал за нами оттуда, пока мы стояли в холле.

Лестница, по которой мы поднимались, была широкая и очень красивая, но при тусклом свете керосиновых ламп она казалась полной теней. У меня появилось чувство, что все члены этой семьи, в течение трехсот лет жившие в этом доме, взирают на меня с неодобрением — что это, мол, за девица, на которой единственный сын и наследник женился без одобрения старших!

— Мои комнаты, — сказал Габриэль, — на самом верху.

— А ты не хочешь перебраться в другие по случаю женитьбы? — спросила Рут.

— Нет. Если, конечно, Кэтрин не захочет.

— Я уверена, что мне понравятся твои комнаты, — сказала я.

— Во всяком случае, в доме есть из чего выбирать, если пожелаете, — сказала Рут.

Мы были на площадке третьего этажа, когда перед нами вдруг появился молодой человек. Это был высокий и стройный юноша, очень похожий на Рут. Его смеющиеся глаза сразу остановились на мне.

— Это Люк, мой племянник, — представил мне его Габриэль.

— Мой сын, — пробормотала Рут.

— Рада с вами познакомиться, — сказала я, протягивая ему руку.

Он взял ее и поклонился мне так низко, что прядь его длинных светлых волос упала ему на лицо.

— Взаимно, — ответил он, растягивая звуки.

Он был очень похож на мать, а значит, и на Габриэля. У него были те же изящные, аристократические черты, те же светлые волосы, та же ленивая грация движений.

— Как вам нравится наш дом? — спросил он меня.

— Она находится в нем меньше десяти минут и даже десятой его части не успела увидеть, а то, что видела, видела не при дневном свете, — сказала его мать.

— Завтра я поведу вас на экскурсию по дому, — пообещал он, и я поблагодарила его.

Он снова поклонился и отступил в сторону, давая нам пройти, после чего присоединился к процессии в качестве замыкающего и проводил нас до апартаментов Габриэля на четвертом этаже. Перед тем, как войти в комнаты, мы оказались в галерее, увешанной фамильными портретами в натуральную величину. Галерея освещалась лампами в абажурах из розового кварца. При этом свете фигуры на портретах казались живыми, и мне снова показалось, что все предки Габриэля наблюдают за мной.

— Ну вот мы и пришли, — сказал Габриэль, сжав мою руку. В этот момент Пятница напомнил о себе, слегка заскулив в своей корзинке. Я решила, что он почувствовал мое настроение, которое было далеко не радужным. Мне казалось, что, войдя в этот дом, я оказалась пленницей враждебно настроенных ко мне хозяев. Возможно, причина этого неприятного ощущения была в том, что я впервые вошла в дом в сумерках, — если бы мы приехали ярким солнечным утром, впечатление было бы совершенно другим. Кроме того, ситуация, в которой я оказалась, была действительно из ряда вон выходящей — мне предстояло стать хозяйкой этого огромного дома и при этом еще несколько часов назад никто из его обитателей даже не подозревал о моем существовании. Ничего удивительного в том, что они встретили меня настороженно.

Я постаралась стряхнуть с себя эта мрачное настроение и, повернувшись спиной к портретам, прошла вслед за Габриэлем в дверь, ведущую в длинный коридор. В конце его была дверь, которую Габриэль распахнул передо мной, пропуская меня вперед.

Я вскрикнула от удовольствия, потому что передо мной открылась очаровательная комната. Окна были закрыты тяжелыми красными шторами, в большом открытом камине пылал яркий огонь, а на каминной доске из резного белого мрамора горели свечи в красивых серебряных канделябрах. Я увидела большую кровать с пологом из того же материала, что и шторы на окнах, высокий комод и стулья, спинки и сиденья которых были обиты гобеленом в красных и золотистых тонах. На полу лежали ковры таких же цветов. Короче говоря, убранство комнаты производило впечатление тепла и уюта. На столе стояла большая ваза с красными розами.

Габриэль взглянул на них и, почему-то смутившись, сказал:

— Спасибо, Рут.

— Какая красивая комната! — сказала я.

Она кивнула.

— Жаль, что сейчас слишком темно, чтобы полюбоваться видом из окна, — сказала она.

— Через пару часов взойдет луна, и тогда Кэтрин все увидит.

Я почувствовала, как улетучиваются мои нелепые страхи.

— Я вас оставлю, — сказала Рут. — Я пришлю вам горячую воду. Как вы думаете, вы будете готовы спуститься, чтобы умыться с дороги.

Я сказала, что да, и Рут с Люком вышли из комнаты, закрыв за собой дверь.

Оставшись одни, мы с Габриэлем некоторое время молча смотрели друг на друга, после чего он не выдержал и спросил:

— В чем дело, Кэтрин? Тебе здесь не нравится?

— Что ты, здесь просто великолепно — я даже не могла себе представить всей этой красоты… Но как же ты мог не сказать им, что собираешься жениться?

Он покраснел и принял расстроенный вид, но я должна была добиться вразумительного и правдивого ответа и повторила свой вопрос.

— Ну, я не хотел, чтобы они суетились…

— Что значит «суетились»? Ты же поехал домой перед свадьбой специально, чтобы сказать им!

— Да.

— И у тебя не хватило смелости, когда дошло до этого?

— Они могли бы начать возражать, а я не хотел этого.

— Ты хочешь сказать, я показалась бы им недостойной партией для представителя такого семейства?

Я была рассержена и огорчена — разве я так представляла себе начало семейной жизни в доме своего мужа? Я обиделась на Габриэля, и мне было очень неприятно осознать, что до того, как наш брак стал свершившимся фактом, он должен был храниться в тайне, чтобы семья Габриэля не восстала против «мезальянса».

— Боже мой, конечно же нет! — воскликнул Габриэль. Он схватил меня за плечи, но я вырвалась и отошла от него. — Они полюбят тебя, как только по-настоящему тебя узнают. Они просто боятся перемен — знаешь, как это бывает в старинных семьях.

— Нет! — резко ответила я. — Не знаю. Зато я понимаю, что их никак не может обрадовать мое неожиданное появление в качестве нового члена семейства. Я не удивляюсь, что они настроены против меня.

У Габриэля был очень несчастный вид.

— Но здесь нет никакой тайны. Я им просто не сказал, и все. Я не хотел, чтобы они как-то готовились, суетились. Мне хотелось жениться на тебе как можно скорее, чтобы не терять драгоценное время…

Когда он так говорил, я уже не могла на него сердиться. Меня вновь охватила нежность к нему и вернулось желание сделать его счастливым, из-за которого я вышла за него замуж. Я подозревала, что он боится чего-то, что связано с этим домом, и что ему нужен союзник, человек, которому он может полностью доверять. Этим союзником, конечно, должна стать я, но мне самой уже отчасти передался его страх.

— Пятница, между прочим, до сих пор сидит в корзинке, — сказала я, чтобы отвлечь Габриэля и себя от мрачных мыслей.

— Сейчас я его выпущу, — ответил Габриэль. Он открыл корзинку, и довольный Пятница выпрыгнул из нее и забегал кругами по комнате, обнюхивая углы. В эту минуту в дверь постучали, и я вздрогнула, потому что стук раздался не со стороны той двери, через которую мы вошли. Обернувшись, я увидела другую дверь, которая чуть приоткрылась, и за ней мелькнула рука с большим кувшином.

— Горячая вода, сэр, — сказал голос с сильным йоркширским акцентом.

Дверь захлопнулась так быстро, что обладателя голоса я увидеть не успела.

— Это старая туалетная комната, — объяснил Габриэль. — Я использую ее как ванную. Ты увидишь, как это удобно. Только запри обе двери, когда будешь там раздеваться, а то может войти кто-нибудь из слуг. Я выведу Пятницу на улицу, пока ты будешь приводить себя в порядок.

Он надел на собаку ошейник с поводком и вышел из комнаты. Я зашла в туалетную комнату, где стояла сидячая ванна. Рядом с ней я увидела принесенные слугой кувшины с горячей водой, там же были мыло и полотенца. На стене висело большое зеркало в позолоченной раме с прикрепленными к ней такими же подсвечниками, в которых горели восковые свечи.

Я сняла дорожный костюм, умылась и переоделась, ожидая встречи с остальными родственниками Габриэля.

* * *

Ужин был накрыт в уютной и красивой комнате на втором этаже. Габриэль объяснил мне, что по торжественным случаям ужинали в большом холле на первом этаже, который использовался как пиршественный зал еще в те времена, когда был построен дом.

— Трапезный стол, который ты там видела, ровесник нашего дома, — добавил он. — Когда мы одни, мы обедаем в этой маленькой и более уютной комнате.

Комната, которую он назвал маленькой, была огромной по сравнению со столовой в Глен-хаусе. Шторы на окнах были закрыты, и на столе стояли канделябры с зажженными свечами.

За ужином нас было шестеро. С Рут и Люком я уже была знакома. Теперь я встретилась с сэром Мэттью, отцом Габриэля, и с мисс Сарой Рокуэлл, его теткой. Им обоим было за восемьдесят лет.

Как только я познакомилась с сэром Мэттью, мое настроение улучшилось, потому что он, в отличие от Рут и ее сына, был явно рад меня видеть. Это был высокий сутулый от старости человек с густой, совершенно седой шевелюрой. На лице у него был несколько нездоровый румянец, но голубые глаза блестели не по возрасту ярко и живо.

— Габриэлю повезло, что у него такая красивая жена, — сказал он. Это, конечно, было сказано, чтобы сделать мне приятное, потому что я не была красивой. Он задержал мою руку в своей и затем поцеловал ее, тем самым показав, что преклонный возраст — не помеха для галантности. Он вообще произвел на меня впечатление человека, который умел радоваться жизни и надеялся на то, что это свойство передастся молодому поколению его семьи.

— Вы должны сесть рядом со мной, — сказал он мне. — Я хочу вас видеть, а также услышать, что вы думаете о вашей новой семье.

Итак, за ужином я сидела рядом с ним, и он то и дело наклонялся ко мне и похлопывал меня по руке.

Тетя Сара была совсем другой, хотя и в ней были заметны фамильные черты Рокуэллов. Ее голубые глаза смотрели без всякого выражения, а в ее манере чувствовалось постоянное напряжение, словно она силилась понять, что происходит вокруг нее, и ей это не очень удавалось. Я решила, что она старше своего брата.

— Сара, — обратился к ней сэр Мэттью, — это моя новая дочь.

Она кивнула, ударив его совершенно детской улыбкой. Я подумала, что если бы эти старики были первыми, кого я встретила в доме, мое впечатление от оказанного мне приема было бы совершенно иным.

— Как вас зовут? — спросила она.

— Кэтрин, — ответила я.

Она опять кивнула, и с этого момента, когда бы я не посмотрела на нее через стол, ее взгляд был на мне.

Сэр Мэттью захотел услышать историю нашего с Габриэлем знакомства, и я рассказала ему о том, как я нашла Пятницу.

— Цыгане, — сказал он. — От них можно чего угодно ожидать. Я не позволяю им селиться на моих землях. Но я должен сказать, что Габриэлю эта ваша цыганка принесла удачу.

— Я должна показать Клер мои гобелены, — вдруг произнесла тетя Сара, ни к кому не обращаясь. — Ей будет интересно их посмотреть.

Воцарилась неловкая пауза. Затем Рут мягко сказала:

— Это Кэтрин, тетя, а не Клер.

— Конечно, конечно, — пробормотала тетя Сара. — Вас интересуют гобелены, милая?

— Я всегда ими восхищалась, но сама я вышивать не умею. Рукоделие — это мое слабое место.

— И слава Богу, — вмешался сэр Мэттью. — Еще не хватало, чтобы вы портили свои прекрасные глаза. — Он наклонился ко мне, положив ладонь на мою руку. — Мою сестру подводит память. Она путает настоящее с прошлым. Что поделаешь, ни она, ни я уже не молоды…

После этого разговор за столом стал вращаться вокруг дома, усадьбы, конюшен, а также соседей Рокуэллов, друзей и вообще жизни в округе. Я чувствовала, что они стараются быть гостеприимными и приветливыми, и подумала, что, возможно, то, что я приняла за враждебность, было просто растерянностью, вызванной нелепой скрытностью Габриэля.

Рут сказала, что в конце недели в доме будет дан торжественный ужин по случаю нашей женитьбы и что она устроила бы его в наш первый вечер дома, если бы имела время подготовиться.

— Кого ты собираешься позвать? — быстро спросил Габриэль.

— Ну, во-первых, Саймона — он же все-таки нам родня. Придется позвать и Хейгэр, хотя я сомневаюсь, что она придет. Кроме того, викария с женой и, конечно, Смитов.

Сэр Меттью кивнул и повернулся ко мне.

— Мы хотим, чтобы вы поскорее почувствовали себя по-настоящему дома, моя дорогая.

Я поблагодарила его, и, когда ужин закончился, Рут, Сара и я перешли в гостиную, оставив мужчин пить традиционный портвейн. Я была рада, что они не задержались там надолго, потому что мне было не по себе в обществе Рут и тети Сары.

Габриэль тут же подошел ко мне и сказал, что у меня усталый вид.

— Да, у вас был утомительный день, — пробормотала Рут. — Мы на вас не обидимся, если вы рано уйдете к себе.

Мы пожелали всем спокойной ночи и пошли наверх в свою спальню.

Пятница, спавший в своей корзинке, проснулся и радостно бросился нам навстречу.

— Ну вот, худшее уже позади. Ты познакомилась с моими родственниками.

— Не со всеми, как я понимаю.

— Ну, остальные не в счет — так сказать, второй эшелон. С теми, кого ты встретила сегодня, тебе предстоит жить в одном доме. Пойдем, я покажу тебе вид с балкона.

— А где этот твой балкон?

— В конце коридора. Пойдем, покажу.

Мы вышли из комнаты и пошли по коридору, в дальнем конце которого была дверь. Габриэль открыл ее, и мы оказались на балконе. Высоко в небе стояла луна, освещая открывшийся перед нами вид. Руины аббатства, лежащие внизу, казались призраком, вышедшим из средневековья. Рядом с ними вилась темная река с травянистыми берегами, над ней черной аркой горбился мост, а за рекой тянулась, сливаясь с ночным небом, вересковая пустошь, через которую мы проезжали по дороге от станции.

— Боже, как красиво, — прошептала я.

— Когда я не дома, мне снится этот вид, — сказал Габриэль.

— Меня это не удивляет.

— А когда я здесь, я каждый вечер выхожу на балкон, чтобы снова увидеть эту красоту. Меня с детства притягивает этот вид.

Вдруг он посмотрел вниз, слегка перегнувшись через парапет.

— Двое из моих предков покончили с собой, бросившись с балкона. Правда, не с этого — в доме еще три таких балкона.

У меня побежали мурашки по спине, и я осторожно глянула в черноту под парапетом.

— Мы ведь на самом верху дома, — продолжал Габриэль. — Прыжок отсюда на каменные плиты внизу означал верную смерть. За всю историю нашей семьи в ней было два самоубийства — и оба одним и тем же способом.

— Пойдем в дом, — сказала я. — Я устала.

Из-за этих слов Габриэля ко мне вернулся мой страх, и я чувствовала, что мои нервы очень напряжены, что было совсем на меня не похоже. Оставалось только надеяться, что к утру, когда я высплюсь и отдохну, мое настроение изменится к лучшему и я забуду свои непонятные тревоги.

* * *

В течение последующих двух дней я знакомилась с домом и окрестностями. Я была очарована и тем, и другим. При дневном свете дом казался еще красивее и, конечно, приветливее, чем в сумерках, когда я увидела его в первый раз. До сих пор я ни разу в жизни не была в таком огромном и старинном доме, где прошлое словно сливалось с настоящим и где можно было вообще забыть, в каком веке живешь. Здесь легко было себе представить, как та или иная комната выглядела двести, триста лет назад, потому что в убранстве дома мало что изменилось и даже большая часть мебели сохранилась еще со времени постройки дома.

Зато с наступлением сумерек я ловила себя на том, что, проходя по слабо освещенным коридорам, невольно оглядываюсь назад, словно ожидая увидеть чей-нибудь призрак. При этом я прекрасно понимала, что предаваться таким фантазиям было смешно и бояться в этом доме совершенно нечего. В нем жили вполне реальные, в общем, обыкновенные люди.

Я старалась, насколько это было возможно, подружиться со всеми членами моей новой семьи. Что касается сэра Мэттью, это было нетрудно, так как он с самого начала был искренне рад моему появлению в доме. И вообще, это был, несмотря на преклонный возраст, жизнерадостный и добродушный человек, любящий вкусно поесть, выпить хорошего вина и полюбезничать с женщинами. Тетя Сара — старая дева, всю жизнь прожившая в этом доме, — была совершенно безобидным существом, погруженным в свой мир, где сегодняшний день путался со вчерашним. Она была очень добра ко мне, хотя и продолжала иногда называть меня Клер, путая с давно умершей невесткой — женой сэра Мэттью и матерью Габриэля. Люк же был вполне обыкновенным юношей, как все молодые люди его возраста, — он был занят своими собственными делами и интересами. По отношению ко мне он был нарочито любезен, хотя в его любезности и проскальзывала некоторая ироничность, которая, впрочем, меня совершенно не задевала.

Труднее всего, конечно, мне было снискать расположение Рут. Я старалась дать ей понять, что не имела ни малейшего намерения лишить ее роли хозяйки дома и начать вмешиваться в ведение хозяйства. Видит Бог, дом был достаточно большим для того, чтобы мы могли жить, не мешая друг другу. Она — дочь хозяина дома, ставшая хозяйкой со времени совершеннолетия, и я совершенно искренне считала, что у нее гораздо больше прав на эту роль, чем у меня.

Она поделилась со мной планами по поводу торжественного ужина в мою честь, и я сказала ей, что полностью доверяю ее опыту и не хочу вмешиваться в приготовления, так как мне никогда не приходилось устраивать такие вечера. Она не смогла скрыть своего облегчения, а я, в свою очередь, была довольна, что обрадовала ее.

В наше первое утро дома Габриэль уединился с отцом, чтобы обсудить какие-то дела, и я решила пойти с Пятницей на прогулку и осмотреть развалины аббатства. На лестнице я встретила Люка. Он приветливо улыбнулся мне и наклонился, чтобы погладить Пятницу.

— Я люблю собак, — сказал он мне.

— А у вас нет своей собаки?

Он покачал головой.

— Кто стал бы за ней смотреть, когда меня не было? Я ведь учился в школе и приезжал домой только на каникулы. Сейчас у меня промежуточная стадия, так сказать. Я закончил школу и скоро уеду поступать в Оксфорд.

— Но ведь в доме полно народу — неужели никто не мог бы позаботиться о собаке, пока вас нет?

— Я убежден, что о своей собаке надо заботиться самому. Я бы никому другому ее не доверил. Вы уже осмотрели дом?

— Практически нет.

— Я обещал вам экскурсию. Вам надо научиться ориентироваться в доме, иначе рано или поздно вы просто заблудитесь. Хотите, начнем сейчас?

Я не хотела терять его видимое расположение ко мне, поэтому приняла его предложение. Кроме того, мне действительно хотелось осмотреть дом, поэтому я решила, что прогулку по окрестностям можно отложить.

Я и не представляла себе, насколько велик был дом. В нем, должно быть, было не меньше сотни комнат. Каждая из четырех его частей, составляющих замкнутый прямоугольник, вполне могла бы быть отдельным домом внушительного размера.

— Существует легенда, что один из наших предков женился сразу на четырех женщинах. Каждую из четырех жен он держал в отдельном крыле дома, и ни одна из них не знала о существовании других.

— Похоже на сказку о Синей Бороде.

— Может, Синяя Борода и был моим предком? В нашей семье немало темных секретов, Кэтрин. Вы даже не представляете себе, с какой семьей вы породнились!

Его светлые глаза смотрели на меня насмешливо и, как мне показалось, слегка цинично. Я опять вспомнила о том, почему Габриэль скрыл от семьи свое намерение жениться. Конечно же, в их глазах я была авантюристкой, напавшей в лице Габриэля на золотую жилу — ведь он не только должен был унаследовать дом и титул своего отца, но и огромное состояние, которое позволяло содержать эту громаду, большой штат прислуги и все поместье.

— Я уже начинаю это понимать, — ответила я.

Мы проходили комнату за комнатой, и я не переставала удивляться тому, что видела. Во всех комнатах были большие, высокие окна и высокие потолки, украшенные изумительной каменной резьбой, стены многих комнат были покрыты дубовыми панелями или гобеленами, и в них стояла прекрасная старинная мебель. Люк также показал мне погреба, где хранились продукты и вина, и провел меня через огромную кухню с множеством подсобных помещений. Слуги, которых мы встретили там, смотрели на меня с подозрением, видимо, думая, что я инспектирую их территорию, готовясь стать хозяйкой дома.

Когда мы оказались в портретной галерее, Люк подвел меня к каждому из портретов, назвав всех, кто был изображен на них. Там был портрет первого сэра Люка, который построил дом, — свирепого вида джентльмена в доспехах; там были также Томас, Марк, Джон, несколько Мэттью и еще один Люк.

— В нашей семье всегда была традиция давать детям библейские имена[1], — сказал Люк. — В каждом поколении у нас есть библейские герои: Матфей, Марк, Лука, Иоанн, Петр, Симон и так далее… вплоть до архангела Гавриила. Я часто называю его Ангелом, хотя ему это не нравится. Честно говоря, назвать кого-то в честь архангела, по-моему, уже слишком. Куда лучше уподобиться симпатичным и вполне земным Марку или Иоанну. Вот еще один сэр Люк. Он умер молодым — бросился с балкона в западном крыле… А вот Джон, который сто лет спустя решил последовать его примеру. Он спрыгнул с балкона в северном крыле.

Я отвернулась. От этих рассказов мне стало не по себе — сама не знаю, почему. Я подошла к портрету дамы в великолепной шляпе с перьями как на портрете Гейнсборо.

— Это моя прапрапрабабушка, — сообщил Люк. — Только я точно не знаю, сколько должно быть «пра».

Мы пошли дальше, и Люк снова остановился у одного из портретов.

— А вот и ваш свекор собственной персоной, — объявил он.

На меня смотрел молодой сэр Мэттью. Его небрежно повязанный шейный платок был воплощением элегантности, так же, как и его темно-зеленый бархатный сюртук. На лице горел румянец, а глаза блестели озорным блеском. Я поняла, что не ошиблась, решив, что в свое время сэр Мэттью был порядочным повесой и дамским угодником — его портрет не оставлял никаких сомнений на этот счет. Рядом с ним была молодая красивая женщина с выражением решительности на лице. Мать Габриэля, решила я. Рядом был и он сам — портрет, должно быть, был написан несколько лет назад, потому что он выглядел на нем совсем юным.

— Вы тоже займете здесь свое место, — сказал Люк. — Как и другие, вы станете пленницей холста, и через двести лет новая хозяйка дома придет сюда посмотреть на своих предшественниц, среди которых будете и вы.

Мне вдруг захотелось убежать от него, хоть ненадолго вырваться из стен дома, полного теней прошлого.

— Пятница заждался своей прогулки, — сказала я. — Пожалуй, я его лучше выведу. Благодарю вас за то, что вы мне все показали.

— Все? Но я вам вовсе не все показал. В доме есть еще многое, чего вы не видели.

— Значит, я увижу это в другой раз, — твердо сказала я. Он наклонил голову.

— Ну что ж, буду счастлив продолжить свою экскурсию, когда вам будет угодно.

Я поспешила вниз по лестнице и на полдороге обернулась. Люк стоял на верхней площадке, глядя на меня, и у него был такой вид, словно ему достаточно было ступить за раму одного из портретов, чтобы занять место среди изображений его предков.

* * *

Вторую половину дня я провела с Габриэлем. После обеда мы поехали верхом на вересковую пустошь, а когда вернулись, было уже пора переодеваться к ужину. Вечер прошел так же, как и накануне.

Перед сном мы опять вышли на балкон полюбоваться развалинами аббатства, освещенными луной, и я вспомнила, что до сих пор не добралась до них, и дала себе слово непременно посетить их на следующий день.

Утром Габриэль снова заперся с отцом в его кабинете, и я, взяв с собой Пятницу, отправилась к аббатству.

Вблизи развалины выглядели еще более внушительно, чем на расстоянии. Силуэт массивной романской башни четко вырисовывался на фоне голубого неба — она была совершенно целой, так же, как и стена прилегающего к ней здания. Если бы не пустые глазницы окон и не отсутствие крыши, можно было бы подумать, что аббатство вовсе не разрушено — по крайней мере, с той стороны, с которой я подошла к нему. Меня поразили размеры сооружения, и я подумала, как интересно было бы нарисовать его план и представить себе, как все это выглядело несколько столетий назад. По остаткам стен внутри зданий вполне можно было догадаться, какие там были помещения — легко угадывались неф и боковые приделы собора, монашеские кельи и так далее.

Среди руин приходилось ступать осторожно, не забывая смотреть под ноги, потому что повсюду валялись куски камней, о которые было легко споткнуться. Пятница же носился вокруг, не обращая на них внимания, наслаждаясь свободой после долгих часов, проведенных взаперти.

Я присела на невысокий обломок стены и задумалась. Я думала о Габриэле — о его болезни и о его постоянном страхе смерти, вызванном ею. Но мне казалось, что помимо болезни его страшит что-то еще, что как-то связано с домом, с этими романтическими развалинами, лежащими рядом с ним. Что это, я не знала, но я дала себе слово сделать Габриэля счастливым и избавить его от страхов, и я должна была его сдержать. Я не собиралась принять неизбежность его ранней смерти, как принял ее он — я была уверена, что, если я буду заботиться о нем и оберегать его, болезнь может отступить. В конце концов, немало людей со слабым сердцем доживают до глубокой старости.

Лай Пятницы вывел меня из задумчивости. Я вскочила и стала звать его, но он не появлялся. Я пошла его искать и в конце концов увидела его в руках какого-то мужчины. Пятница рычал и пытался вырваться, но мужчина держал его крепко и не давал ему себя укусить.

— Пятница! — крикнула я, и мужчина обернулся на звук моего голоса. Он был среднего роста, и у него были пронзительные черные глаза и оливкового цвета кожа.

Увидев меня, он выпустил собаку из рук и, сняв шляпу, поклонился мне. Пятница бросился мне навстречу, заливаясь лаем, и, когда я подошла ближе к незнакомцу, встал между нами, как бы готовясь защитить меня, если потребуется.

— Значит, это ваша собака, мадам, — сказал незнакомец.

— Да, а что произошло? Он обычно очень дружелюбен.

— Я вызвал его неудовольствие. Он не понял, что я, возможно, спас ему жизнь.

— Как это?

Он повернулся и показал в ту сторону, откуда он пришел с Пятницей в руках. Я увидела, что там был колодец.

— Он стоял на краю, заглядывая вниз. Его любопытство могло погубить его.

— Значит, я в долгу перед вами за свою собаку.

Он наклонил голову. Я подошла к колодцу и заглянула в него.

— Этот колодец когда-то вырыли монахи. Он довольно глубокий, и оказаться на дне было бы не очень приятно, — сказал мужчина.

— Он у меня очень любознательный пес.

— На вашем месте, идя сюда, я бы надевал на него поводок. Вы ведь придете сюда опять, не так ли? Я вижу, что это место завораживает вас.

— Оно кого угодно заинтересует.

— Да, но в разной степени. Вы позволите представиться вам? Мне кажется, я знаю, кто вы. Вы ведь миссис Габриэль Рокуэлл, не так ли?

— Как вы узнали?

Он развел руками и улыбнулся. У него была теплая, дружелюбная улыбка.

— Простая дедукция. Я знал, что вы должны были приехать, а так как все обитатели этих мест мне знакомы, мне было нетрудно догадаться, что это именно вы.

Я улыбнулась.

— Так что добро пожаловать, миссис Рокуэлл. А меня зовут Деверел Смит. Доктор Смит. Я почти каждый день бываю в Киркландском Веселье, так что рано или поздно мы должны были повстречаться.

— Я слышала о вас.

— Надеюсь, ничего плохого?

— Напротив.

— Я не только семейный врач Рокуэллов, но и старый друг. А сэр Мэттью и мисс Рокуэлл уже далеко не молоды, так что они постоянно нуждаются в моих услугах. Между прочим, я как раз направляюсь к ним. Если вы не против, мы можем пойти вместе.

Я с удовольствием согласилась, и мы пошли к дому, оживленно разговаривая. Доктор Смит рассказывал мне о моей новой семье, и когда он упомянул Габриэля, в его голосе послышалось беспокойство. Я знала, что оно означает, и хотела поговорить с ним о состоянии Габриэля, но удержалась, решив сделать это позже, когда познакомлюсь с доктором Смитом поближе. Я была уверена, что мне будет легко говорить с ним, — он казался очень воспитанным и умным человеком, а его дружелюбие по отношению ко мне не вызывало сомнений.

Он сказал мне, что он и его дочь получили приглашение на ужин, который должен был состояться у нас в ближайшую субботу.

Я была поражена, узнав, что у него есть дочь достаточно взрослая, чтобы быть приглашенной на ужин. Он угадал мое удивление и не пытался скрыть, что оно ему польстило. На вид ему было около тридцати пяти лет, но взрослая дочь означала, что на самом деле он старше.

— Моей дочери всего семнадцать лет, — сказал он. — Но она очень любит бывать в гостях. У жены моей слабое здоровье, и она не выходит из дома, так что дочь сопровождает меня на все светские приемы и вечера.

— Я буду рада познакомиться с ней.

— И Дамарис очень ждет знакомства с вами.

— Дамарис? Какое необычное имя!

— Вам нравится? Оно из Библии. Там оно упоминается только мельком, и мало, кто его помнит, но, тем не менее, оно там есть.

Я вспомнила, что сказал мне Люк по поводу библейских имен, и уже хотела спросить, не местный ли это обычай — давать всем имена из Библии, но сдержалась, не желая показаться бестактной.

Мы вместе вошли в дом, и доктор сразу послал одного из слуг доложить Рут о своем приходе, я же отправилась к себе наверх.

* * *

В субботу, по случаю прихода гостей, я надела белое платье. По сути, это был мой единственный по-настоящему вечерний туалет, и я решила, что мне необходимо пополнить гардероб нарядными платьями.

Это платье — из белого шифона с кружевами, но прекрасно сшитое и элегантное, так что стесняться его простоты мне не приходилось. Я убрала волосы так, как больше всего нравилось Габриэлю — заплетя их в косу и уложив ее короной вокруг головы.

Закончив свой туалет, я посмотрела на часы — Габриэлю уже тоже было пора одеваться, а его еще не было. Я вышла на балкон, чтобы позвать его, если он в саду. Его нигде не было, и я уже хотела вернуться в комнату, как вдруг услышала голоса и остановилась.

Незнакомый мне низкий мужской голос произнес:

— Насколько я понимаю, Рут, тебе не очень по душе наша новобрачная?

Я отскочила от парапета, чувствуя, как запылало мое лицо. Я невольно вспомнила старую мудрость, много раз слышанную от Фанни, что подслушивающий рискует услышать о себе плохое. Но искушение было слишком велико, и я не ушла с балкона, а стала ждать продолжения.

— Пока рано говорить, — ответила Рут.

Мужчина засмеялся.

— Не сомневаюсь, что наш Габриэль оказался для нее легкой добычей.

Я не расслышала, что сказала на это Рут, но мужчина продолжал:

— Почему вы позволили ему уехать, да еще так далеко от дома? Рано или поздно он должен был встретить какую-нибудь охотницу за чужим состоянием.

Я была в ярости. Мне хотелось крикнуть тому, кто это говорил, чтобы он вышел туда, где я могла бы его видеть и сказать ему, что я и понятия не имела о состоянии Габриэля и положении его семьи, когда согласилась выйти за него замуж.

Я стояла, не в силах пошевелиться, задыхаясь от бессильного гнева и обиды. И вдруг собеседник Рут сделал шаг назад и оказался в поле моего зрения. Это был широкоплечий мужчина со светло-каштановыми волосами, в лице которого можно было заметить черты фамильного сходства с Рокуэллами. Затем он вошел в дом, и внизу воцарилась тишина. Я поняла, что ненавижу этого человека, кем бы он ни был.

Постояв еще минуту или две, чтобы прийти в себя, я вернулась в спальню. Габриэль был уже там.

— Я забыл о времени, — сказал он. — А где ты была? А-а, ты уже оделась.

Я чуть не сказала ему о подслушанном разговоре, но вовремя передумана. Я знала, как это расстроит его, а мне не хотелось лишний раз его волновать. Нет, я никого не буду впутывать в свои проблемы. Я сама преподам этому человеку урок, которого он заслуживает. Приняв это решение, я слегка успокоилась. Когда Габриэль оделся, мы пошли вниз, где я встретила своего врага.

Это был Саймон Редверс, кузен Габриэля и Рут. Он оказался не столь широкоплечим, как мне показалось сверху, но зато значительно более высоким, чем я думала.

Габриэль представил нас друг другу, и когда он взял мою руку, его циничные глаза посмотрели прямо в мои, и мне было не трудно угадать, что он думал. На его загорелом лице была улыбка, но улыбался он одними губами.

— Как поживаете?

— Спасибо, очень хорошо, — сказала я.

— Полагаю, я должен вас поздравить.

— Прошу вас, не делайте этого, если вам не хочется.

Его явно позабавил и удивил мой ответ, и я не удержалась и сказала:

— Мне кажется, мы с вами уже встречались.

— Я уверен, что нет.

— Вы ведь могли не знать, что наша встреча имела место.

— Я убежден, что если бы она состоялась, я бы о ней ни за что не забыл.

Я улыбнулась, ничего на это не ответив. Он был озадачен и сказал:

— Несомненно, вас ввели в заблуждение фамильные черты Рокуэллов. В наших краях немало людей, в чьих лицах заметно сходство с нами.

Я поняла, что он намекает на любвеобильность своих предков. Мне показалось это вульгарным, и я отвернулась.

К счастью, в этот момент в гостиную вошел доктор Смит со своей дочерью, и все внимание переключилось на них.

Я была рада видеть доктора Смита. Он подошел ко мне, приветливо улыбаясь, и мы поздоровались, как старые друзья. Но разговаривая с ним, я не могла оторвать взгляда от его дочери. Я была не одинока, потому что с появлением Дамарис Смит взгляды всех присутствующих обратились к ней.

Она несомненно была одной из самых красивых женщин, которых я когда-либо видела, — среднего роста, с изящной фигурой и удивительной грацией движений. У нее были черные, отливающие синевой волосы и черные же глаза, смуглая кожа, безупречный овал лица и нежный, чувственный рот. Тонкий прямой нос с легкой горбинкой придавал ее облику благородную аристократичность. Смотреть на нее было наслаждением. Как и на мне, на ней было белое платье, перехваченное в талии золотым пояском, в ушах блестели золотые серьги.

Я подумала: «Почему Габриэль женился на мне, когда здесь есть такая богиня?»

Было совершенно очевидно, что никто из присутствующих не был равнодушен к ее чарам. Отец ее, конечно, обожал — его глаза повсюду следили за ней; Люк утратил свою обычную снисходительную небрежность поведения, и даже Саймон Редверс как-то уж слишком задумчиво смотрел на нее. Последний вызывал у меня активную неприязнь. Я поняла, что он относился к тому типу людей, которые презирают чувства и руководствуются только практической выгодой. При этом ему наверняка не хватало воображения, чтобы представить себе, что кем-то могут двигать иные мотивы. Но, тем не менее, я не могла отрицать, что он обладал бесспорным обаянием и среди присутствующих в комнате мужчин выделялся так же, как Дамарис — среди присутствующих в ней женщин.

Сэр Мэттью тоже был очарован Дамарис, но ведь он вообще любил женщин и, конечно, не мог оставить без внимания такую красавицу, как она.

Сама Дамарис была мне непонятна. Она почти все время молчала, улыбаясь своей пленительной, но какой-то равнодушной улыбкой. С первого взгляда она произвела на меня впечатление невинной девочки, но чем больше я наблюдала за ней, тем больше мне казалось, что это впечатление обманчиво.

Ужин давался в честь Габриэля и меня, поэтому звучали тосты за наше здоровье и счастье. Гостей было немного — кроме Саймона Редверса и Смитов, были только викарий с женой и еще одна пара.

Саймон Редверс, который сидел за столом рядом со мной, расспрашивал меня о том, как мне понравился дом и что я думала о его окрестностях. Отвечая на его вопросы, я не могла до конца скрыть своей неприязни к нему, а он, в свою очередь, не мог не почувствовать ее в тоне моего голоса. Судя по настойчивости, с которой он продолжал разговор, его это не только не обескураживало, но и еще больше раззадоривало.

В какой-то момент он наклонился ко мне и сказал:

— Вы должны заказать свой портрет, чтобы повесить его в фамильной галерее.

— Разве это обязательно?

— Разумеется. Вы же видели галерею. Там запечатлены все владельцы этого дома со своими женами. А вы были бы прекрасной моделью для художника — гордая, сильная, решительная женщина.

— Так вы умеете угадывать характер?

— Только, когда он читается на лице и прослеживается в разговоре.

— Я не знала, что мое лицо — открытая книга.

Он засмеялся.

— Да, это необычно для столь молодой женщины, как вы. Согласитесь, что с возрастом, жизнь… судьба, назовите это как угодно, оставляют на лице человека свой след.

Он посмотрел на кого-то через стол, словно приглашая меня последовать за собой взглядом. Вместо этого я нарочито уставилась в свою тарелку, чтобы дать ему понять, что мне не нравится его циничная бесцеремонность.

Он снова повернулся ко мне и спросил:

— Вы не согласны со мной?

— Согласна, но вам не кажется, что проверять эту теорию на присутствующих не совсем тактично?

— Со временем вы поймете, что я — типичный йоркширец, а они ведь никогда не отличались тактом.

— Употреблять будущее время нет нужды, так как я уже успела это понять.

На его губах появилась улыбка. Я чувствовала, что ему нравится меня дразнить, потому что я оказалась достойным противником в этой словесной дуэли. Мне было приятно сознавать, что мне удалось его удивить: пусть он считал меня охотницей за состоянием, но, по крайней мере, он убедился, что я не бессловесная дурочка и пустая кокетка. Мне кажется, что в этот момент он против своей воли почувствовал ко мне некоторое уважение — отчасти, может быть, из-за того, что, как он думал, я поставила себе целью заловить Габриэля и сумела это сделать.

— Кстати, о лицах и характерах, — сказал он. — Возьмите портреты в галерее — какой изумительный материал для физиономиста! Например сэр Джон, который к ярости Кромвеля пошел сражаться за короля, — его лицо — это лицо безнадежного идеалиста. Или сэр Люк, игрок, проигравший свое наследство, — в его лице ясно видна порочность и одержимость азартом. Наконец, другие Джон и Люк — самоубийцы. Если повнимательнее посмотреть, в их лицах можно прочитать их судьбу. У Люка, например, совершенно безвольный рот. Его легко представить себе, стоящим у парапета на западном балконе и готовящимся свести счеты с жизнью так, как это делают только слабые люди…

Я вдруг заметила, что общий разговор за столом прекратился и все сидящие за ним прислушиваются к словам Саймона.

Сэр Мэттью наклонился ко мне и похлопал ладонью по руке.

— Не слушайте моего племянника, — сказал он. — Он вам Бог знает чего может нарассказать о наших предках. В нем говорит ревность — он ведь Рокуэлл только по женской линии, и Киркландское Веселье ему не достанется.

Взгляд Саймона был непроницаем. Я обратилась к нему:

— Я слышала, что у вас тоже очень красивый дом.

— Келли Грейндж! — Сэр Мэттью словно выплюнул это название. — Редверсы всегда завидовали нам из-за Киркландского Веселья. — Он показал на Саймона. — Его дедушка женился на одной из моих сестер, но ей жизнь вне этого дома была не в радость. Она все время приезжала сюда и привозила сначала своего сына, потом — внука. Что-то последнее время, Саймон, мы тебя нечасто видим.

— Это легко исправить, — ответил Саймон, глядя на меня с иронической улыбкой. Сэр Мэттью громко фыркнул, вызвав неодобрительные взгляды викария и его жены.

Несмотря на мою неприязнь и настороженное отношение к Саймону Редверсу, мне было жаль, когда закончился ужин, а с ним и наш разговор. Я всегда была готова принять открытый вызов, и Саймон бросил мне его еще до того, как узнал меня. Я знала, что не ударила лицом в грязь во время разговора с ним, и была готова в любую минуту продолжить нашу словесную дуэль, чтобы в конце концов убедить его в том, что я не та, за которую он меня принимает.

После ужина дамы перешли в гостиную, и я попыталась поближе познакомиться с Дамарис. Это оказалось нелегко: она была вполне любезна, но очень сдержанна и не прилагала никаких усилий для того, чтобы поддержать разговор. В конце концов я решила, что за ее удивительной внешней красотой скрывается весьма заурядная личность. Я была рада, когда мужчины наконец присоединились к нам в гостиной. Саймон Редверс сразу подошел к Дамарис — мне кажется, в основном для того, чтобы поддразнить Люка, а я занялась разговором с викарием, который рассказал мне о ежегодном летнем празднестве, которое местная церковь традиционно устраивала в парке Киркландского Веселья, и о мистерии, которую его жена собиралась поставить в развалинах аббатства в Иванов день. Он попросил меня принять участие в приготовлениях к празднику, и я заверила его, что буду рада сделать то, что в моих силах.

В это время кто-то заметил, что сэру Меттью сделалось нехорошо. Он откинулся назад в своем кресле, и его лицо приобрело угрожающе багровый оттенок. Рядом с ним тут же оказался доктор Смит, и под его наблюдением Саймон и Люк перенесли сэра Мэттью в его спальню. Оставшиеся в гостиной с тревогой ожидали возвращения доктора Смита и вестей о состоянии сэра Мэттью. Через некоторое время доктор появился и сказал, что причин для беспокойства нет, но, тем не менее, по просьбе сэра Мэттью, свято верящего в старинные средства, он собирается поставить ему пиявки.

— Через день-два он встанет, — заверил он нас, прежде чем поехать к себе домой за пиявками.

Хотя слова доктора и успокоили нас, настроение у всех было, конечно, уже далеко не праздничное, и через некоторое время гости разъехались.

Когда мы с Габриэлем поднялись наверх и вошли в нашу комнату, он обнял меня и сказал мне, что я имела успех и что он мной гордится.

— По-моему, я не всем понравилась, — ответила я.

— Да? Кто же мог остаться равнодушным к твоим чарам?

— Ну, например, твой кузен.

— А-а, Саймон! Он родился циником, и потом он не может примириться с тем, что ему не достанется Киркландское Веселье. Келли Грейндж — его дом — в половину меньше нашего, и вообще это самый обыкновенный старый помещичий дом.

— Я совершенно не понимаю, почему его помешательство на Киркландском Веселье должно отражаться на его отношении ко мне.

— Может быть, он мне завидует не только из-за дома…

— Что за чепуха!

В этот момент Пятница, до того тихо лежавший в своей корзинке, подбежал к двери и яростно залаял, бросаясь на нее с такой силой, будто надеялся выбить ее.

— Господи, что это с ним? — воскликнула я.

Габриэль побелел.

— Там кто-то есть, — прошептал он.

— Причем это кто-то, кого он не любит, — сказала я. — Тихо, Пятница, — крикнула я собаке.

Но Пятница словно не слышал меня — он продолжал бросаться на дверь и лаять.

Я взяла его на руки и открыла дверь.

— Кто здесь? — спросила я.

Ответа не последовало, а Пятница барахтался у меня в руках, пытаясь вырваться.

— Что-то ему не понравилось, — сказала я. — Я надену на него поводок, а то еще чего доброго он бросится на балкон и сорвется.

Не выпуская собаку из рук, я вернулась в комнату и надела на него ошейник с поводком. Как только я спустила его на пол, он тут же рванулся из комнаты, увлекая меня за собой.

Он потащил меня по коридору, в сторону балкона, и, не добежав до него, прыгнул на какую-то дверь рядом с балконной. Я толкнула ее, и она открылась. За ней оказался большой стенной шкаф, в котором было пусто. Пятница забежал в него и принялся обнюхивать углы. Я вытянула его из шкафа и выглянула на балкон. Там тоже никого не было.

— Ну, видишь, Пятница, — сказала я, — нигде никого нет. Что же ты так разволновался?

Я вернулась с ним в спальню. Габриэль стоял ко мне спиной. Когда он обернулся, я увидела, что он все еще бледен, как полотно. И тут меня поразила нехорошая мысль: испугавшись того, что могло оказаться за дверью, он, тем не менее, позволил мне выйти туда одной… Значит, человек, за которого я вышла замуж, — трус?

Я постаралась отбросить эту мысль, но от неприятной мысли, как известно, отделаться не так просто.

Во всяком случае я не показала Габриэлю вида, что меня разочаровало его поведение.

— Много шума из ничего, — сказала я ему небрежно.

Пятница тем временем совершенно успокоился и, как только я сняла с него ошейник, прыгнул в свою корзинку и свернулся калачиком.

Раздеваясь ко сну, я ломала голову над тем, кого мог так испугаться Габриэль. Вдруг я вспомнила разговор за ужином и подумала, что, может быть, его преследуют мысли о предках-самоубийцах и его воображение настолько разыгралось, что он представил себе, что по коридору разгуливают их призраки?

Как ни нелепа была эта мысль, я все же допускала, что в таком доме, как этот, фантазиям подобного рода есть, где разгуляться, и истории о замках с привидениями вспоминаются сами собой.

* * *

К вечеру следующего дня я вдруг обнаружила, что Пятница исчез, и вспомнила, что не видела его с самого утра. Я не хватилась его сразу, потому что до самого обеда и после него была занята — один за другим все вчерашние гости заезжали с визитами, чтобы поблагодарить за вечер.

Первым приехал Саймон Редверс — я увидела из окна своей спальни, как он подъехал к дому на великолепной серой лошади. Я решила не выходить из своей комнаты, пока он не уедет, но он так долго не выходил из дома, что я начала бояться, что он останется у нас обедать.

Когда, в конце концов, я решилась спуститься, оказалось, что он уже уехал. Тем временем прибыли доктор Смит и Дамарис — доктор, чтобы проведать сэра Мэттью, а Дамарис — для того, чтобы нанести визит Рут и мне. Со всеми этими визитами мне начало казаться, что вчерашний прием и не кончался.

Итак, хватилась я Пятницы уже почти перед самым ужином, но искать его уже было некогда, так как опаздывать к столу было неудобно. За ужином разговор не клеился, точнее, его почти не было. Чувствовалось, что все сильно обеспокоены вчерашним приступом сэра Мэттью и его возможными последствиями, хотя меня они пытались уверить в том, что ничего страшного не произошло, что такие приступы для него не редкость и что они всегда кончаются благополучно.

Не обнаружив Пятницу и после ужина, я встревожилась всерьез. В его корзинке в нашей спальне лежала аккуратно свернутая подстилка, и было ясно, что с самого утра, когда в комнате убирала горничная, Пятницы там не было.

Вспомнив о цыганке, у которой я его купила, я вдруг подумала, что его могли украсть, ведь цыгане могли бродить и около Киркландского Веселья, хотя сэр Мэттью и уверял меня, что не потерпит их на территории своих владений.

Я надела накидку и спустилась вниз, намереваясь попросить Габриэля пойти со мной поискать его на улице, но не нашла его и отправилась одна.

Я пошла в сторону аббатства, громко зовя Пятница и надеясь, что он вот-вот выбежит откуда-нибудь на мой зов или ответит мне издалека лаем.

Но вокруг стояла тишина. Передо мной темным силуэтом возвышались руины аббатства, и мне стало не по себе оттого, что я нахожусь около них одна в этот час, когда солнце почти уже село и начали сгущаться сумерки. И вдруг мне показалось, что, кроме меня, в развалинах есть кто-то еще, что кто-то следит за мной сквозь зияющие окна аббатства, серые камни которого в последних лучах заходящего солнца окрасились в розовый цвет.

Не знаю, что нашло на меня в этот момент, но я была готова услышать монотонное пение монахов и увидеть их закутанные в рясы силуэты, мелькающие сквозь арки и проемы в стене. Сердце мое бешено колотилось, и мой до предела напряженный слух вдруг уловил звук сдвинутого с места камня и чьих-то шагов. Через секунду снова воцарилась тишина.

— Кто здесь? — крикнула я, вздрогнув от эха, ответившего мне моим голосом.

Я огляделась. Вокруг не было ничего, кроме груд камней, обломков каменной кладки и прямоугольной громады уцелевшей стены с башней. Мне казалось, что я вдруг перенеслась на столетия назад и что на месте развалин вот-вот появится нетронутое разрушением аббатство и каменный свод закроет от меня небо и преградит мне путь назад, в девятнадцатый век.

Чтобы вернуть самое себя в реальность, я снова начала звать Пятницу, но, кроме эха, на мой зов никто не откликался. Тем временем почти совсем стемнело, на небе погас малиновый отсвет заходящего солнца, и я поняла, что еще немного и я окажусь в полной темноте.

Теперь моим единственным желанием было поскорее вернуться домой, и я поспешила назад тем же путем, которым пришла. Но через несколько минут я поняла, что сбилась с дороги и оказалась в той части развалин, в которой до сих пор никогда не была. Я увидела уходящие словно под землю ступени каменной лестницы и, повернувшись, почти побежала назад и тут же чудом не упала, споткнувшись о лежащий на земле камень. Мне чуть не стало дурно от мысли, что я могла повредить себе ногу и остаться лежать среди развалин до утра.

Я сама не понимала, что со мной происходит — эта в общем-то беспричинная паника, этот необъяснимый страх — все это было совершенно на меня непохоже. «Что с тобой? — спрашивала я себя. — Чего здесь бояться? Тут только камни да трава — больше ничего!»

Но страх продолжал подгонять меня, хотя, куда я иду, я уже не знала. Только теперь, сбившись с дороги и совершенно потеряв ориентацию, я осознала, как велики были развалины. Мне уже стало казаться, что им нет конца и что я никогда не выберусь из этого мрачного каменного лабиринта. С каждой секундой становилось все темнее и темнее, и я почти бежала, не разбирая дороги, в любой момент рискуя снова споткнуться и упасть.

Когда я наконец выбралась из развалин, я оказалась с дальней их стороны, и теперь они лежали между мной и домом. Я поняла, что ничто не заставит меня снова пройти через руины, тем более, что в этой темноте я скорее всего заблудилась бы окончательно, и я побежала в сторону дороги, которая, как я знала, огибала аббатство с этой стороны.

Оказавшись на дороге, я впервые вздохнула с некоторым облегчением и заспешила по ней в сторону дома. В одном месте дорога проходила через небольшую рощицу, и, когда я вышла из нее, я чуть не закричала от ужаса, потому что прямо передо мной на дороге вдруг возник чей-то темный силуэт. Через секунду я услышала знакомый насмешливый голос:

— За вами никак черти гонятся, миссис Рокуэлл.

— Я заблудилась, мистер Редверс, — сказала я, с трудом сдерживая дрожь в голосе. — Но теперь я уже знаю дорогу.

Он засмеялся.

— Не сомневаюсь, но я могу показать вам короткий путь, если вы, конечно, позволите.

— А разве эта дорога не ведет к дому?

— Ведет, только по ней вы не скоро до него доберетесь. Я мог бы провести вас через рощу, что позволит вам срезать примерно полмили. Вы разрешите мне проводить вас?

— Благодарю вас.

Мы пошли рядом через рощу, и он спросил меня:

— Как же вы оказались здесь в такой час в одиночестве?

Я рассказала ему об исчезновении Пятницы.

— Тем не менее вы не должны были заходить так далеко одна. Вы сами видите, как легко здесь заблудиться.

— Было бы светло, я бы легко нашла дорогу домой.

— Да, но ведь сейчас темно. А что касается вашего пса, то он наверняка нашел себе где-то подружку. Собака есть собака.

Я ничего не ответила. Тем временем мы вышли из рощи, и я увидела дом. Еще через пять минут мы уже были около него.

Габриэль, Рут и доктор Смит были в саду — они все вышли меня искать. Доктор приехал проведать сэра Мэттью и, услышав, что я пропала, присоединился к «поисковой партии».

Габриэль был настолько встревожен моим исчезновением, что, увидев меня, впервые со времени нашего знакомства заговорил со мной почти резко.

Я объяснила всем, что пошла искать Пятницу, сбилась с дороги среди развалин, а потом встретила Саймона Редверса, который проводил меня до дому.

— Вы не должны были выходить одна в сумерках, — мягко выговорил мне доктор Смит.

— Кто-нибудь из нас мог бы пойти с вами! — сказал Люк.

— Я знаю, — сказала я и улыбнулась, не в силах сдержать радости оттого, что наконец добралась до дома. Затем я повернулась к Саймону и поблагодарила его.

Он театрально поклонился.

— Это была для меня большая честь, — сказал он.

— Пятница появился? — спросила я Габриэля.

Он покачал головой.

— Завтра он наверняка объявится как ни в чем ни бывало, — сказал Люк.

— Надеюсь, — ответила я.

Габриэль взял меня под руку.

— Сегодня мы уже все равно ничего не сможем сделать, а у тебя очень усталый вид. Пойдем в дом.

Когда мы уходили, я чувствовала, что все стоят и смотрят нам вслед. У самой двери я обернулась и пожелала им спокойной ночи.

Когда мы вошли в дом, Габриэль сказал:

— Я ни разу не видел тебя такой бледной и усталой.

— Я думала, что никогда не доберусь домой.

Он засмеялся и обнял меня. Вдруг он сказал:

— Не правда ли, наше свадебное путешествие было замечательно? Но оно было так коротко — всего неделя вместо медового месяца. Нам надо еще куда-нибудь поехать, например, в Грецию. Я давно мечтаю побывать в Греции.

— «О светлый край златой весны, где Феб родился, где цвели искусства мира и войны, где песни Сафо небо жгли», — процитировала я.

Хотя я по-прежнему тревожилась за Пятницу, я была так рада быть дома, что была готова петь, не то что читать стихи.

— Я скажу, чтобы тебе, принесли горячего молока. Это поможет тебе уснуть, — сказал Габриэль.

— Габриэль, я все-таки не понимаю, куда мог деться Пятница.

— Не волнуйся, рано или поздно он появится. Иди наверх, а я зайду в кухню и велю им принести тебе молока.

Я пошла по лестнице, думая о том, как заботлив Габриэль и как не по-барски он относится к слугам — ведь любой другой на его месте поднялся бы в свою комнату и оттуда бы позвонил, чтобы отдать распоряжение, тем самым заставив слугу дважды подниматься наверх.

Первое, что бросилось мне в глаза, когда я вошла в спальню, была пустая корзинка Пятницы, и мне опять стало не по себе.

Я вышла в Коридор и снова позвала Пятницу. Как и следовало ожидать, он не появился. Я старалась успокоить себя тем, что он, должно быть, увлекся своим любимым занятием — погоней за кроликами и забыл обо всем на свете. Завтра он прибежит домой, утешала я себя.

Так или иначе, делать было нечего, и я вернулась в спальню и легла в постель.

Я так устала, что, когда пришел Габриэль, я уже почти спала. Он сел на край кровати и стал говорить о том, как мы с ним поедем в Грецию. Он был очень возбужден — казалось, что эта идея настолько завладела его воображением, что ни о чем другом он уже не может думать.

Скоро горничная принесла молоко, и, выпив его, чтобы не огорчать Габриэля, я почти мгновенно провалилась в сон.

* * *

Проснулась я от громкого стука в дверь. Я настолько глубоко спала, что не сразу поняла, что стучат на самом деле, а не во сне. Я с трудом открыла глаза и увидела Рут, стоящую в ногах кровати. В ее взгляде был такой ужас, а сама она была так бледна, что сон с меня как рукой сняло.

— Кэтрин, — говорила она умоляющим голосом, не понимая, что мое оцепенение вызвано не сном, а ее видом, — прошу вас, Кэтрин, проснитесь же, ради Бога!

Я уже поняла, что случилось нечто страшное, и не могла заставить себя задать вопрос. Я посмотрела на кровать рядом с собой, но Габриэля там не было. Я оглядела комнату и не увидела его.

— Габриэль… — начала Рут. — Кэтрин, вы должны приготовиться к ужасному потрясению.

Я наконец обрела дар речи.

— Что… что с ним случилось? — спросила я, с трудом выговаривая слова.

— Он мертв, — ответила Рут. — Он покончил с собой.

Я не поверила ей. Я подумала, что, может быть, мне все это снится. Габриэль… покончил с собой? Этого просто не может быть. Боже мой, да ведь несколько часов назад он сидел рядом со мной, мечтая вслух о нашей поездке в Грецию!

— Вам все равно придется это узнать, так что я лучше сразу скажу вам, — продолжала Рут, глядя на меня необычно тяжелым взглядом, в котором мне почудился укор. — Он бросился с балкона. Его только что нашел внизу один из конюхов.

— Это невозможно, это неправда!

— Вам лучше поскорее одеться, — сказала Рут и вышла из комнаты.

Я встала с кровати. У меня подкашивались ноги и дрожали руки, а в мозгу у меня стучала одна единственная мысль: это неправда, Габриэль не мог убить себя.

III

Так, всего неделю спустя после моего приезда в Киркландское Веселье, в нем произошла трагедия.

Я не очень четко помню последовательность событий в тот страшный день, но я никогда не забуду то ощущение шока, в котором я пребывала, а также сознание того, что случилось нечто неизбежное, что придало жуткую реальность смутным предчувствиям недоброго, охватившим меня, как только я впервые вступила в этот дом.

Я помню, что по настоянию Рут провела в тот день несколько часов в постели, что доктор Смит дал мне успокоительного и я заснула, проснувшись только во второй половине дня.

Потом я спустилась на второй этаж, где в так называемой зимней гостиной сидела вся семья. Там были сэр Мэттью, Рут, тетя Сара, Люк и Саймон Редверс. Как только я вошла, все взгляды обратились ко мне.

— Идите сюда, моя дорогая, — сказал сэр Мэттью. — Это для всех нас ужасный удар, а для вас особенно.

Я подошла к нему, потому что доверяла ему больше, чем всем остальным, и когда я села рядом с ним, к нам подошла тетя Сара, которая, сев около меня, положила руку на мою и так и оставила ее.

Люк, который стоял около окна, вдруг сказал:

— Точно как те — Джон и Люк. Он, должно быть, вспомнил о них. Наверное, когда мы о них говорили, он думал о том, что он собирается сделать…

— Если вы хотите сказать, что Габриэль совершил самоубийство, — резко сказала я, — так это неправда. Я ни за что в это не поверю.

— Это так ужасно для вас, моя милая, — пробормотал сэр Мэттью.

Тетя Сара пододвинулась ближе и наклонилась ко мне.

— А что по-вашему случилось на самом деле? — спросила она. Ее голубые глаза блестели от любопытства.

Я отвернулась от нее и воскликнула:

— Я не знаю! Я знаю только, что он не убивал себя!

— Моя дорога Кэтрин, — сухо сказала Рут, — у вас сдают нервы. Мы все вам очень сочувствуем, но… вы ведь так недолго его знали. Он ведь был одним из нас и всю свою жизнь прожил с нами…

У нее дрогнул голос, но я не верила в искренность ее горя. Я подумала: «Теперь дом и поместье перейдут к Люку. Ты ведь, наверное, рада этому, Рут?»

— Только вчера вечером перед сном мы говорили о том, как мы вдвоем едем в Грецию, — упорствовала я — Это он и придумал, он сам сказал мне о том, что он хочет повезти меня туда.

— Может быть, он это говорил для отвода глаз, чтобы вы не догадались, что он задумал? — предположил Люк.

— Он не стал бы меня обманывать. Для чего ему нужно было говорить мне о Греции, если он думал об… этом!

И тут заговорил Саймон. Его голос звучал холодно и словно издалека.

— Мы не всегда говорим о том, что лежит у нас на душе.

— Но я знала, говорю вам, я знала, что он говорил искренне…

Сэр Мэттью закрыл глаза рукой, и я услышала его шепот:

— Мой мальчик, мой сын…

В дверь постучали, и вошел Уильям, лакей.

Он посмотрел на Рут и сказал:

— Приехал доктор Смит, мадам.

— Пригласите его сюда, — ответила Рут.

Через несколько мгновений появился доктор Смит. Он сразу подошел ко мне, и я увидела сочувствие в его глазах.

— У меня нет слов, чтобы выразить мою печаль, — сказал он. — И я волнуюсь за вас.

— В этом нет нужды, — ответила я. — Я пережила страшный удар, но со мной все будет в порядке — Я вдруг услышала свой собственный смех, в котором были истерические нотки, и пришла в ужас.

Доктор положил руку мне на плечо.

— Я дам вам еще успокоительного, — сказал он мягко — Вам это необходимо. Завтра утром вам будет уже чуточку легче — самый страшный день будет позади.

Неожиданно раздался высокий, слегка ворчливый голос тети Сары:

— Она не верит, что он покончил с собой, доктор.

— Конечно, нет. В это так трудно поверить, — сказал он. — Бедный Габриэль!

Бедный Габриэль! Казалось, эхо разнесло по комнате эти слова и они повторились несколько раз.

Я посмотрела на Саймона Редверса. Он тоже пробормотал:

— Бедный Габриэль! — Но в его глазах, когда они встретились с моими, был холодный блеск. Я с трудом удержалась, чтобы не крикнуть ему: «Вы что, хотите сказать, что я виновата в его смерти? Габриэль был со мной счастлив, как никогда в своей жизни!»

Доктор Смит снова обратился ко мне:

— Вы сегодня выходили на улицу, миссис Рокуэлл?

Я помотала головой.

— Небольшая прогулка по саду пошла бы вам на пользу. Я был бы рад, если бы вы позволили мне сопроводить вас.

Я поняла, что он хочет что-то сказать мне наедине, и сразу встала.

— Вам следует надеть накидку, — сказала Рут. — Сегодня на улице довольно холодно.

Холодно на улице, подумала я, и холод в моем сердце. Что теперь будет? Моя жизнь вдруг оказалась висящей где-то между Глен-хаусом и Киркландским Весельем, а будущее погрузилось в туман и мрак.

Рут позвонила и велела горничной принести мою накидку. Когда горничная вернулась с ней, Саймон взял ее и надел мне на плечи. Я оглянулась, чтобы прочитать выражение его глаз, но его взгляд был непроницаем.

Я была рада вырваться из этой комнаты и остаться наедине с доктором.

Мы молчали до тех пор, пока не вышли из дома и не направились в сторону аббатства. Было невозможно поверить, что не далее как вчера вечером я заблудилась в развалинах и взволнованный моим отсутствием Габриэль искал меня в саду.

— Моя дорогая миссис Рокуэлл, — начал доктор Смит. — Я видел, что вам хотелось выйти хоть ненадолго из дома, поэтому я и предложил эту прогулку. Вы ведь сейчас в полном смятении и растерянности, не так ли?

— Да, — ответила я. — Но есть кое-что, в чем я совершенно уверена.

— Вы думаете, что Габриэль не мог покончить с собой?

— Да.

— Потому что вы были счастливы вместе?

— Да, мы были счастливы вместе.

— А ведь, может быть, именно поэтому жизнь стала для Габриэля невыносимой.

— Я вас не понимаю.

— Вы знаете, что у него было слабое здоровье?

— Да, он cказал мне об этом перед свадьбой.

— А-а, а то я думал, что он скрывал это от вас, чтобы вас не огорчать. Так вот, у него было плохое сердце, и он мог умереть в любую минуту. Но вы, стало быть, это знали.

Я кивнула.

— Это фамильная болезнь. Бедный Габриэль, его она поразила так рано… Как раз вчера я говорил с ним о его болезни. Теперь я думаю, не стал ли этот разговор поводом к тому, что случилось. Я могу быть с вами откровенен? Вы очень молоды, но вы замужняя женщина, так что, боюсь, мне придется вам это сказать.

— Прошу вас, не надо от меня ничего скрывать.

— Благодарю вас. Я с самого начала понял, что вы очень разумная женщина, и порадовался за Габриэля. Так вот, вчера Габриэль подошел ко мне и задал кое-какие вопросы, касающиеся… его супружеской жизни.

Я покраснела и, не глядя на доктора, сказала:

— Ради Бога, объясните мне, о чем идет речь.

— Он спросил меня, не опасны ли для него, учитывая его больное сердце, супружеские отношения с женой.

Я покраснела еще больше и, по-прежнему стараясь не встречаться с ним взглядом, спросила:

— И… что… и каков был ваш ответ?

— Я ответил ему, что, с моей точки зрения, вступив в такие отношения, он подверг бы себя значительному риску.

— Понятно.

Я чувствовала, что он пытается прочитать мои мысли, но я не собиралась их выдавать и продолжала стоять, глядя в сторону башни аббатства, чтобы он не мог увидеть моего лица. То, что происходило между Габриэлем и мной, касалось только нас и должно остаться нашей тайной, решила я. Мне было неловко участвовать в этом разговоре, и, хотя я напомнила себе, что мой собеседник — врач, моя неловкость не проходила. Мне было понятно, на что он намекает, и в его дальнейших разъяснениях не было нужды, но он все-таки продолжил:

— Он ведь был совершенно здоровым молодым человеком, если, конечно, не считать его слабого сердца. И он был очень гордым человеком. Я понимал, что мои слова не могли не огорчить его, но я не предполагал, что он воспримет их в таком трагическом свете.

— Значит, вы думаете, что его толкнул на… это… ваш ответ на его вопрос?

— Это просто логический вывод. А что вы сами думаете, миссис Рокуэлл? И кстати, до вчерашнего дня между вами… было… э-э…

Я дотронулась до обломка стены рядом с собой и медленно, с расстановкой сказала:

— Я не думаю, что то, что вы сказали моему мужу, могло заставить его совершить самоубийство. — Мой тон был холоднее камня, на котором лежала моя рука.

Доктор же, казалось, вполне удовлетворился моим ответом.

— Спасибо вам, а то мне было бы очень тяжело думать, что мои слова…

Я перебила его.

— Забудьте о них. Вы сказали ему то, что на вашем месте сказал бы любой врач. Вы не против, если мы повернем назад? Становится довольно прохладно.

— Простите меня. Мне не нужно было уводить вас так далеко от дома. И я боюсь, я повел себя грубо и бестактно, заговорив на эту… деликатную тему в такой тяжелый для вас момент…

— Нет-нет, вы были ко мне очень добры. Но я все-таки не могу поверить, что еще вчера…

— Время — лучший доктор, поверьте мне. Я знаю, что говорю. Вы еще так молоды. Вы уедете отсюда… Во всяком случае, так мне думается. Вы ведь не захотите на всю жизнь запереть себя в этом доме, где все будет напоминать вам о вашей потере?

— Я не знаю, что я буду делать. Я еще об этом не думала.

— Конечно, нет. Я просто хотел сказать, что у вас впереди вся жизнь. Уже завтра вам будет немного легче, и так с каждым днем…

— Вы забываете, что я потеряла мужа.

— Я знаю, но… — он улыбнулся и положил руку мне на плечо, — если вам понадобится моя помощь, прошу вас, помните, что я ваш друг.

— Благодарю вас, доктор Смит. Я не забуду вашу доброту.

Оставшуюся часть пути мы проделали молча. Когда мы подошли к дому, я невольно посмотрела на балкон, пытаясь представить себе, что же произошло. Габриэль сидел рядом со мной на краю постели, увлеченно говоря мне о том, как чудесно мы проведем время в Греции, а потом, когда я уснула, вышел на балкон и бросился вниз… Я вздрогнула. Нет, я не верю, я не могу в это поверить!

Я не осознала, что последние слова я произнесла вслух, пока доктор Смит не сказал:

— Вы имеете в виду, что вы не хотите в это верить. Постарайтесь успокоиться, мисс Рокуэлл, хотя я знаю, как это трудно. И я надеюсь, что вы сможете увидеть во мне нечто большее, чем то, что связано с моей профессией. Уже многие годы я считаю себя другом Рокуэллов, а вы теперь член этой семьи. Так что помните, что ко мне можно обращаться не только за профессиональной помощью, но и за дружеским советом.

Я едва слышала его — я все еще смотрела на дом, и мне казалось, что каменные дьяволы в простенках между окнами злорадно ухмыляются, а у ангелов — печальный и беспомощный вид.

Когда мы вошли в дом, меня вдруг с новой силой охватило чувство одиночества и какой-то опустошенности.

— А Пятницы все еще нет… — сказала я тихо.

Доктор посмотрел на меня с удивлением, словно не понимая, о чем я говорю.

— Моя собака пропала, — пояснила я. — Я должна ее найти.

С этими словами я оставила его и пошла на половину слуг, чтобы узнать, не видел ли кто Пятницу. Ответ был отрицательный, и я прошла по дому, заглядывая в разные комнаты и зовя его. Его нигде не было.

Значит, я потеряла их обоих — Габриэля и Пятницу — в один и тот же день.

* * *

Следствие, положенное в таких случаях, постановило, что Габриэль покончил с собой в состоянии временного помутнения рассудка, несмотря на то, что я продолжала настаивать, что это неправда, и рассказала коронеру и присяжным о нашем последнем разговоре и о планах, которые строил Габриэль. Доктор Смит, в свою очередь, дал показания о слабом здоровье Габриэля и высказал уже известное мне мнение о том, что женитьба Габриэля заставила его увидеть свою болезнь в еще более трагическом свете, вызвав депрессию, которая и привела к самоубийству.

Эта версия была принята как наиболее вероятная, и соответствующее заключение было вынесено присяжными единогласно.

Я же чувствовала, что к моему горю начинает примешиваться чувство негодования против родственников Габриэля. Почему, спрашивала я себя, они с такой легкостью решили, что он покончил с собой?

Я сама ответила себе на этот вопрос. Все дело в том, что это кажется им самым простым и самым вероятным объяснением его гибели. Что еще можно было предположить? Несчастный случай? Я попробовала представить себе, как это могло произойти. Может, он так сильно перегнулся через парапет, что потерял равновесие и сорвался? Это казалось маловероятным, но все же для меня это объяснение было более приемлемым, потому что версию самоубийства я принять отказывалась.

Снова и снова я проигрывала в своей голове то, что могло произойти в тот вечер. Дождавшись, когда я усну, Габриэль вышел по своему обыкновению на балкон. Возможно, что-то внизу привлекло его внимание… Пятница! Что если Пятница появился внизу под балконом, и Габриэль стал звать его и от радости, что собака нашлась, не заметил, что слишком рискованно наклонился?

Как бы то ни было, постановление следствия уже было принято, и мою версию никто даже не станет слушать. Что бы я не сказала, они отмахнутся от этого, сочтя мои слова экзальтированным бредом, а меня самое — выжившей из ума истеричкой.

Я написала о случившемся отцу, чтобы он приехал на похороны. Я обрадовалась, узнав, что он приезжает, наивно понадеявшись на то, что он меня сможет утешить. Я думала, что мое горе как-то сблизит нас, но, как только я увидела его, я поняла, что мои надежды тщетны. Он был все так же далек от меня, и его сочувствие было лишь проявлением долга.

Перед тем, как мы отправились в церковь, он спросил меня о моих планах.

Я ответила, что пока еще не думала о будущем.

Отец, похоже, был слегка раздражен моим ответом.

— Ты должна решить, что ты собираешься делать, — сказал он. — Я думаю, ты можешь остаться здесь. Ну, а если уж не захочешь, то, конечно, сможешь вернуться домой.

Еще никогда в жизни я не чувствовала себя такой одинокой и никому не нужной. Я думала о том, как нежно заботился обо мне Габриэль, как он хотел, чтобы я все время была рядом… Если бы хоть Пятница появился сейчас и, скуля от радости и виляя хвостом, бросился бы к моим ногам, мне стало бы немного легче, потому что в моей жизни остался бы какой-то смысл.

Я повторила, не глядя на отца:

— У меня нет пока никаких планов.

— Ну хорошо, может, пока еще рано, — сказал он устало, — но если ты захочешь, ты можешь вернуться домой.

Я отвернулась и ничего не ответила, боясь, что если бы я заговорила, я могла бы не сдержаться и сказать ему, что я думаю о его отношении ко мне и о его доме, куда он меня так великодушно приглашает вернуться.

Габриэля похоронили в фамильном склепе Рокуэллов, где лежали его многочисленные предки. После похорон все вернулись в дом, где нас ждало вино и традиционное поминальное угощение. Я казалась себе чужой в своем траурном наряде, который подчеркивал мою бледность и делал меня похожей на привидение. Что же за судьба досталась мне, думала я, — всего лишь за две недели превратиться из новобрачной во вдову!

Отец уехал сразу после поминок, сославшись на дальнюю дорогу. Перед отъездом он снова сказал мне, что будет ждать сообщения о моих намерениях. Если бы он хоть словом, хоть жестом дал мне понять, что он действительно ждет меня дома и что я нужна ему, я бы с радостью поехала бы с ним.

Из всех родных Габриэля только сэр Мэттью вызывал у меня теплое чувство и доверие. Бедный старик разом лишился всей своей милой жизни. Он был очень ласков со мной, и я знала, что его сочувствие моему горю искренне.

Когда все посторонние, приехавшие на похороны, уехали и в гостиной остались только родственники, он подозвал меня и предложил сесть рядом с собой.

— Как вы себя чувствуете, моя милая, — спросил он, — в этом доме, полном чужих вам людей?

— Я сейчас вообще неспособна ничего чувствовать кроме оцепенения и пустоты.

Он кивнул.

— Если вы хотите остаться здесь, знайте, что это ваш дом. Ведь это был дом Габриэля, а вы были его женой. Если же вы захотите покинуть нас, я вас пойму, хотя мне будет очень жаль.

— Вы так добры ко мне, — сказала я, с трудом сдерживая слезы, вызванные теплом и участием в его словах. До этого момента я даже плакать не могла — так силен был мой шок и так трудно давалось мне осознание того, что произошло.

Неожиданно ко мне подошел Саймон, который сказал:

— Вы теперь уедете отсюда — что вам здесь делать? В деревне же так скучно, не правда ли?

— Я выросла в деревне и из деревни же приехала сюда, — ответила я.

— Да, но после нескольких лет, проведенных во Франции.

— Меня удивляет, что вы даете себе труда помнить такие детали, касающиеся моей жизни.

— У меня очень хорошая память — мое единственное достоинство. Да, конечно, вы уедете. Теперь вы будете чувствовать себя более свободной, чем когда-либо раньше. — Он вдруг резко изменил тему. — А траур вам к лицу.

Я чувствовала, что в его словах был какой-то подтекст, но я была слишком утомлена и слишком погружена в мысли о Габриэле, чтобы пытаться угадать его. Я даже обрадовалась, когда к нам подошел Люк и заговорил о чем-то, не связанном со случившейся трагедией.

— Нельзя все время думать и говорить об этом, — сказал он, как бы извиняясь за то, что позволил себе заговорить на иную тему. — Мы должны все это забыть, чтобы жить дальше.

Да, Люку сам Бог велел забыть и жить дальше, ведь он теперь был новым наследником, будущим хозяином дома. Может, я была излишне подозрительна, но я не очень верила в искренность его печали по поводу смерти дяди.

А подозрительность моя росла с каждой минутой, нашептывая мне неясные, но пугающие мысли. Я отказывалась поверить в самоубийство Габриэля и не очень-то верила в свою собственную версию несчастного случая. Что же оставалось? Мне было страшно искать ответ на этот вопрос.

* * *

Когда в присутствии всех членов семьи было зачитано завещание Габриэля, составленное им после нашей свадьбы, я узнала, что он оставил меня если не богатой, то очень обеспеченной женщиной. На мою долю приходился доход, который делал меня совершенно независимой. Это было для меня неожиданностью, потому что, хотя я и знала, что рано или поздно Габриэль получил бы в наследство Киркландское веселье и деньги, достаточные для его содержания, я и понятия не имела о том, что у него было столь значительное личное состояние.

Прошла неделя после похорон, а я все еще оставалась в Киркландском Веселье, каждый день надеясь на то, что найдется Пятница, но время шло, и он не появлялся.

Я знала, что вся семья ждет моего решения относительно того, где я собираюсь жить, но я сама не знала, что мне делать — уехать или остаться. Дом, несмотря на то, что в нем случилось, по-прежнему притягивал меня. Я все еще так мало о нем знала и, только оставшись в нем, могла узнать больше. В качестве вдовы Габриэля я имела полное право жить здесь, тем более, что сэр Мэттью предложил мне это. Я была уверена, что он и тетя Сара действительно хотели, чтобы я осталась, в то время как Рут, мне кажется, предпочла бы, чтобы я уехала. В чем причина ее желания распрощаться со мной, я не знала, — возможно, ее раздражало присутствие в доме еще одной женщины, а может, дело было в чем-то еще. Что касается Люка, ему, по-моему, было все равно, уеду ли я или останусь. Он был как всегда занят своими делами, но при этом ему не удавалось скрыть пришедшего к нему сознания собственной важности: как-никак он стал наследником Киркландского Веселья и, ввиду преклонного возраста сэра Мэттью, в самые ближайшие годы он мог стать его полновластным хозяином.

В эти дни к нам часто приезжали Смиты, и, навестив сэра Мэттью, доктор Смит обязательно встречался и со мной. Он был ко мне очень добр и заботлив, разговаривая со мной так, будто я его пациентка, и я была ему очень благодарна за его участие и поддержку.

В связи с ним я часто вспоминала своего отца, невольно сравнивая отношение к себе этих двух людей. Нет нужды говорить, что сравнение было не в пользу отца, и это было одной из причин, из-за которых я медлила с отъездом: я знала, что у себя дома мне такого внимания ждать не от кого.

С доктором часто приезжала его дочь — все такая же прекрасная, безмятежно спокойная и холодная. Я видела, что Люк влюблен в нее, но ее чувства угадать было невозможно. Она была абсолютно непроницаема. Была бы воля Люка, он бы, наверное, женился на ней, но они оба были так молоды, что сэр Мэттью и Рут вряд ли позволили бы ему вступить в брак в ближайшие годы. А кто знает, что может произойти через три-четыре года?

У меня было чувство, что я как бы тяну время. Я еще не совсем оправилась от того внутреннего оцепенения, в которое повергла меня внезапная смерть Габриэля, и пока оно не прошло, я не могла себя заставить думать о будущем и строить какие-либо конкретные планы. Да и куда я поеду, если решусь покинуть Киркландское Веселье? Назад в Глен-хаус? Я представила себе темные комнаты, в которые дневной свет проникает только через щели в жалюзи; я представила себе Фанни с вечно поджатыми губами и отца с его «неизбежной хандрой». Нет, меня вовсе не тянуло вернуться в Глен-хаус, хотя перспектива навсегда остаться в Киркландском Веселье меня тоже не привлекала. Но я знала, что я должна была пробить стену таинственности, отделявшую меня от загадки гибели моего мужа. Я должна была понять, что на самом деле случилось, хотя как это сделать, я не представляла.

Каждый день я выходила на прогулку, и мои ноги сами собой увлекали меня к развалинам аббатства. В домашней библиотеке я нашла старинный план аббатства в том виде, в котором оно существовало до тридцатых годов шестнадцатого века, когда аббатства и монастыри стали подвергаться роспуску и разрушению. Чтобы отвлечься от своих мрачных мыслей, я использовала эту находку, пытаясь с ее помощью мысленно реконструировать аббатство в его первозданном виде. Это было увлекательное занятие, и мне удалось распознать некоторые помещения, обозначенные на плане. Я была в восторге, когда, бродя среди развалин, я нашла то, что на плане было названо часовней девяти алтарей, а также монашеские кельи, сторожку, кухни и пекарни. Я также обнаружила пруды, в которых монахи разводили и ловили рыбу к своему столу. Их было три, и они отделялись друг от друга поросшей травой насыпью.

В прудах все еще стояла вода, и я подумала, не свалился ли Пятница в один из них. Но я отвергла эту мысль, потому что, даже если бы он упал в воду, он бы выплыл к берегу. Тем не менее каждый раз, когда я приходила к развалинам, я звала его, прекрасно сама понимая, что это глупо и бессмысленно. Но мне было трудно смириться с тем, что он пропал навсегда, и я продолжала надеяться вопреки здравому смыслу.

Однажды, возвращаясь с прогулки, я пошла к дому не тем путем, которым ходила обычно, и оказалась с задней стороны дома. Там был вход, которым я до сих пор не пользовалась. Он вел в восточное крыло дома, в котором я еще никогда не была. Но я уже знала, что все четыре крыла дома имели почти идентичную планировку, за исключением того, что парадная лестница была одна на весь дом и находилась в его южной — фасадной — части.

Я поднялась на четвертый этаж, зная, что по нему через все четыре стороны здания проходит коридор, по которому рано или поздно я доберусь до своих комнат в южном крыле. Но найти дорогу оказалось не так просто, как я предполагала, потому что там был целый лабиринт коридоров, и я не знала, какой из них ведет в нужную мне часть дома.

В поисках двери, ведущей в коридоры южного крыла, я открывала одну дверь за другой, но оказывалась то в спальне, то в гостиной, то еще в какой-нибудь комнате, но не в коридоре, который я искала.

Можно было, конечно, вернуться назад, спуститься по лестнице и выйти из дома, чтобы снова войти в него со стороны фасада, но я решила продолжить свои поиски, тем более, что найти дорогу назад было тоже не так просто.

Я продолжала заглядывать в разные двери, на всякий случай стуча в них, прежде чем их открыть, и вдруг за одной из дверей, в которую я постучала, раздался голос, сказавший: «Войдите».

Я открыла дверь и увидела тетю Сару, которая стояла так близко от входа, что я от неожиданности вздрогнула.

Она засмеялась и взяла меня за рукав.

— Заходи, — сказала она. — Я ждала тебя, моя милая.

Как только я оказалась в комнате, она с неожиданной живостью обежала вокруг меня и захлопнула дверь, словно боясь, что я убегу.

— Я знаю, ты пришла посмотреть мои гобелены, правда?

— Я с удовольствием взгляну на них, — ответила я. — Но вообще-то я заблудилась и попала к вам случайно. Я вошла в дом через восточный вход, и я никогда раньше не была в этой части дома.

Она погрозила мне пальцем, как будто я была озорным ребенком.

— А-а, здесь легко заблудиться, если не знаешь дороги. Садись.

Я была рада воспользоваться этим приглашением, потому что от бесконечного блуждания по коридорам у меня устали ноги.

— Грустно, что пропала эта твоя собака, — неожиданно сказала тетя Сара. — Пропала вместе с Габриэлем. Это очень печально.

Я удивилась, что она помнит о Пятнице, потому что до этого мне казалось, что в ее голове прошлое было до такой степени перемешано с настоящим, что она уже не знает, что произошло вчера, а что — пятьдесят лет назад.

Оглядев комнату, я увидела, что ее стены завешаны гобеленами, каждый из которых представлял собой искусно вышитую красочную картину. Увидев, что я не могу оторвать глаз от гобеленов, тетя Сара засмеялась от удовольствия.

— Это все я сама вышивала, — сказала она. — Видишь, какие они большие? Но у меня еще много работы. Может, я сплошь все стены ими завешу… если, конечно, не умру до тех пор. Я ведь очень стара. Грустно будет, если я умру, не закончив все, что я должна сделать. Но ведь все в руках Божьих, не так ли? Может, если я попрошу Его в своих молитвах дать мне еще немного времени, Он не откажет мне. Иди сюда, Клер, посмотри на них поближе, а я тебе о них расскажу.

Она взяла меня за руку; ее пальцы постоянно двигались и были цепкими, словно птичьи когти.

— Изумительная работа, — сказала я.

— Тебе правда нравится? Клер? А ты сама не достаточно усердна. Я ведь тебе много раз говорила, что это совсем не трудно, нужно только терпение и усердие.

— Вы забыли, тетя Сара, — сказала я мягко, — я не Клер, я — Кэтрин, вдова Габриэля.

— Так, значит, ты пришла посмотреть мои гобелены, Кэтрин? Давно пора. Тебе они понравятся, я знаю. — Она подошла ко мне ближе и пристально вгляделась мне в лицо. — Ты ведь тоже займешь свое место в одной из моих картин. — Как только я буду знать, где тебя поместить.

— Меня? — удивленно переспросила я, не понимая, о чем она говорит.

— Подойди ближе. Смотри. Узнаешь, что это?

— Это наш дом.

Она издала довольный смешок и, снова взяв меня за руку, потянула за собой к большому шкафу, стоящему в углу. Когда она его открыла, из него выпали рулоны холста. Она подняла их, смеясь. В этот момент она уже не казалась старухой — настолько быстры и энергичны были ее движения. В шкафу стоял небольшой ящик, который она распахнула, открыв моему взору целую гору мотков разноцветного шелка.

— Я сижу здесь и вышиваю, — сказала она, любовно поглаживая шелк, — стежок за стежком, все, что я вижу. Сначала я это зарисовываю. Я покажу тебе мои рисунки. Когда-то я думала, что стану художницей, но потом решила, что вышивать гобелены интереснее.

— Ваши вышивки просто чудесны, — сказала я. — Можно я взгляну на них поближе? Особенно на ту, где дом. Он просто как настоящий, даже разные оттенки камней переданы удивительно точно.

— Иногда бывает трудно подобрать нужный тон, — ответила она, вдруг надувшись, как обиженный ребенок.

— И люди… да ведь их можно узнать!

— Да, — она снова просияла. — Вот мой брат и моя сестра Хейгэр; а это моя племянница Рут и мой племянник Марк — он умер, когда ему было четырнадцать лет, а вот Габриэль, Саймон и я сама.

— И все смотрят на дом, — сказала я.

— Да, мы все смотрим на дом. Ты теперь тоже должна бы стоять здесь среди нас. Но я не думаю, что ты бы смотрела на дом. Клер тоже на него не смотрела.

Я не имела представления, что она хотела этим сказать, а она, не объясняя, продолжала:

— Я многое вижу в этом доме. Я наблюдаю за всем, что происходит. Я видела, как ты впервые вошла в дом, а ты меня не видела.

— Так это вы были в галерее менестрелей?

— Да, а ты разве заметила меня?

— Я заметила, что там кто-то был.

Она кивнула.

— Оттуда много чего можно увидеть, а тебя чаще всего не видит никто. А вот свадьба Мэттью и Клер.

Передо мной было удивительно точное изображение Киркландской церкви, рядом с которой стояли жених и невеста. В женихе было нетрудно узнать сэра Мэттью. Сходство, которого она достигала с помощью мельчайших стежков, было просто поразительно. Она действительно была настоящей художницей.

— А это — свадьба Рут. Ее муж погиб от несчастного случая на охоте, когда Люку было десять лет. Вот как это случилось, смотри.

И тут я поняла, что передо мною, на стенах этой комнаты, представлена история семьи Рокуэлл, увиденная глазами этой странной женщины. У нее, должно быть, ушли годы на то, чтобы воспроизвести все эти сцены и события на холсте.

— Смотри, Кэтрин, — продолжала она, словно откликаясь на мои мысли, — здесь целая галерея. Когда я умру, люди узнают по моим гобеленам, что происходило в нашей семье. Это гораздо лучше портретов — из портретов мало что можно узнать.

Я обходила комнату и на каждой стене видела сцены из жизни обитателей Киркландского веселья. На одной из них мужа Рут несли по лесу на носилках, на другой он лежал на кровати, вокруг которой со скорбными лицами стояли его родные. Следующая сцена изображала смерть Марка, и между всеми этими картинами были изображения дома со стоящими перед ним фигурами.

— Это ведь Саймон, правда? — спросила я, остановившись у одной из вышивок, на которой был дом.

— Да, он тоже смотрит на дом — потому что он может ему достаться. Если вслед за Габриэлем умрет Люк, дом перейдет к Саймону.

Говоря со мной, она внимательно меня разглядывала и вдруг она достала из кармана блокнот и быстро сделала набросок моей фигуры и лица. Сходство было несомненно.

— У вас замечательно получается, — похвалила я ее.

Она бросила на меня пронзительный взгляд и спросила:

— Как умер Габриэль?

Я вздрогнула от неожиданности.

— Следствие постановило, что…

— Ты же сказала, что он не убивал себя, — перебила она меня.

— Я сказала, что не верю, что он мог это сделать.

— Так как же он тогда погиб?

— Не знаю. Просто у меня есть чувство, что он не мог этого сделать.

— У меня тоже бывает чувство, которое подсказывает мне, как что произошло. Ты должна рассказать мне, что знаешь. Мы должны разгадать эту тайну. Мне нужно это знать для моей следующей картины.

Я посмотрела на часы, приколотые к моей блузке, давая ей понять, что мне пора идти. Но она словно не заметила моего жеста.

— Я скоро закончу то, над чем работаю сейчас, и тогда мне надо будет начать новую сцену. Так что ты должна мне все рассказать.

— А что вы сейчас вышиваете? — спросила я.

— Смотри, — сказала она, подводя меня к окну. Там стояла рама с натянутым холстом, на котором было уже знакомое изображение дома.

— У вас уже много таких картин, — сказала я.

— Они все разные, — возразила она. — И эта тоже отличается от других. Видишь, здесь уже среди нас нет Габриэля. Только Мэттью, Хейгэр, Рут, Люк, Саймон и я.

Мне вдруг стало душно в этой комнате, и я почувствовала, что у меня кружится голова. Меня и интриговала, и пугала эта странная женщина, которая удивительным образом сочетала в себе детскую наивность с какой-то пророческой мудростью. Сейчас же мне хотелось только одного: уйти из ее комнаты и остаться одной. С меня было достаточно символов и призраков прошлого.

— Мне пора идти, — сказала я решительно. — Покажите мне, пожалуйста, как мне попасть в южное крыло.

— Я провожу тебя.

Она открыла дверь, и мы вышли в коридор. Пройдя по нему несколько шагов, она открыла какую-то дверь, и, пройдя через нее вслед за тетей Сарой, я оказалась на балконе — точно таком же, как тот, с которого сорвался Габриэль.

— Это восточный балкон, — сказала она. — Я подумала, что тебе будет интересно его увидеть. Он остался единственным, с которого никто не бросился, чтобы разбиться насмерть.

Как под гипнозом я подошла вслед за ней к парапету.

— Смотри, как высоко, — продолжала она. — Посмотри вниз.

Я почувствовала, как ее тело прижимает меня к парапету, и у меня мелькнула ужасная мысль, что она пытается меня столкнуть.

И вдруг она отступила от меня и сказала:

— Так ты не веришь, что он сам бросился с балкона, не так ли?

Я отошла от парапета и направилась к двери. Оказавшись снова в коридоре, я вздохнула с облегчением.

Тетя Сара пошла вперед и скоро привела меня в южное крыло. Как только мы там оказались, она словно по волшебству утратила так поразившую меня живость и снова превратилась в рассеянную, живущую в своем мире старуху.

Она проводила меня до дверей моей комнаты, где я поблагодарила ее и еще раз сказала ей, как мне понравились ее гобелены. Ее лицо на мгновение просияло, затем она приложила палец к губам и прошептала:

— Не забудь, мы должны разгадать тайну. Мне нужно начать новую картину.

Заговорщицки улыбнувшись мне, она повернулась и медленной, старческой походкой пошла по коридору.

* * *

Прошло еще несколько дней, и я наконец приняла решение.

Я все еще занимала комнаты, в которых мы жили вместе с Габриэлем, и мне там было очень неспокойно. Я стала плохо спать, чего никогда раньше со мною не бывало. Ложась в постель, я сразу проваливалась в сон, но уже через несколько минут я просыпалась, потому что мне чудилось, что кто-то меня зовет. Несколько раз я даже вставала, чтобы посмотреть, нет ли кого-нибудь за моей дверью, но потом поняла, что эти крики мне слышались не наяву, а во сне. Иногда это был голос Габриэля, иногда — моего отца, зовущего Кэти.

При всем моем внешнем спокойствии, я была еще очень далека от того, чтобы обрести свое прежнее душевное равновесие. Я чувствовала себя очень одинокой и страдала от отсутствия рядом с собой человека, с которым могла бы поделиться тем, что думала и чувствовала. В доме не было никого, с кем я могла бы по-настоящему подружиться, чтобы не чувствовать себя чужой и никому не нужной. Каждый день я спрашивала себя: «Почему ты до сих пор здесь?» — и отвечала: — «Потому что мне некуда ехать».

Как-то раз днем я гуляла среди развалин, время от времени по привычке зовя Пятницу, как вдруг услышала шаги. Мои нервы в последнее время были в таком напряжении, что я не удивилась бы, если бы вдруг увидела силуэт монаха, одетого в черную рясу.

Но вместо него передо мной появилась вполне современная фигура, и я узнала Саймона Редверса.

— Значит, вы все еще надеетесь найти свою собаку, — сказал он. — Вам не кажется, что если бы он был здесь, он сам прибежал бы домой?

— Да, конечно, я понимаю, что глупо его звать.

— Все-таки странно, что он пропал накануне…

Я кивнула.

— А почему вы приходите сюда искать его?

Я не сразу ответила, потому что не знала, что сказать. Затем я вспомнила о колодце, от падения в который Пятницу спас доктор Смит, и сказала о нем Саймону.

— По-моему, пруды опаснее, чем этот колодец. Вы их видели? Их стоит посмотреть.

— Да, видела, — ответила я. — Но мне здесь все интересно, не только пруды.

Он помолчал некоторое время и затем сказал:

— Я должен выразить свое восхищение вашей выдержкой, миссис Кэтрин. Многие женщины в вашем положении не вылезали бы из слез и истерик. Хотя, мне кажется, с вами и должно быть все по-другому.

— В каком смысле? — спросила я.

Он улыбнулся и, пожав плечами, продолжал:

— Ведь между вами и Габриэлем не было такой уж безумной любви, не правда ли? По крайней мере, с вашей стороны.

От негодования я на несколько секунд лишилась дара речи, он же заговорил опять.

— В браке по расчету расчет должен быть безупречен. Жаль, что Габриэль лишил себя жизни до того, как умер его отец… опять же с вашей точки зрения жаль.

— Я вас не понимаю, — с трудом произнесла я.

— А я уверен, что вы прекрасно меня поняли. Если бы он умер после сэра Мэттью, ваше наследство было бы несравненно больше, к тому же вы успели бы стать леди Рокуэлл вместо миссис Рокуэлл. Так что для вас это был действительно большой удар, однако же вы не показываете этого и ведете себя так, как и подобает тихо скорбящей вдове.

— По-моему вы просто стараетесь оскорбить меня.

Он засмеялся, но глаза его сердито блеснули.

— Я считал его своим братом, — сказал он. — Между нами всего пять лет разницы. Я видел, что вы сделали с ним. Он считал вас совершенством. Вы должны были позволить ему подольше насладиться этой иллюзией, а вы поторопились… Ему ведь и так недолго оставалось жить.

— Вы понимаете, что вы говорите? — воскликнула я.

— Я то все понимаю. Неужели вы думаете, что я могу принять эту нелепую версию доктора Смита? Поверить, что Габриэль покончил с собой из-за плохого сердца? Да он уже несколько лет знал о том, что болен. С чего это ему понадобилось жениться, чтобы через две недели лишить себя жизни из-за давней болезни? Нет, причина не в этом, только вот в чем? Поскольку его смерть последовала так скоро после женитьбы, логично предположить, что она как-то с ней связана. Так как я видел, до какой степени он боготворил вас, я могу себе представить, как на него должна была подействовать утрата иллюзий.

— Что значит «утрата иллюзий»? О чем вы говорите?

— Вам это должно быть известно лучше, чем мне. Габриэль был невероятно чувствительной натурой. Если бы он вдруг обнаружил, что за него вышли не по любви, то жизнь потеряла бы для него всякую ценность, и тогда…

— Это чудовищно! Как вы можете такое говорить! Вы что, думаете, что он нашел меня в канаве и вытащил из нищеты? Если так, то вы заблуждаетесь, о чем вам, впрочем, прекрасно известно. Кроме того, я и понятия не имела о том, что у его отца есть титул и все это состояние, когда выходила за него замуж. Он мне ничего об этом не говорил.

— Тогда почему вы вышли за него замуж? Уж не по любви ли? — Он вдруг схватил меня за плечи, и его лицо приблизилось почти вплотную к моему. — Вы не любили Габриэля. Ведь так? Отвечайте мне!

Я почувствовала прилив ярости против этого человека, против его надменного самодовольства и его уверенности в том, что он все знает.

— Как вы смеете! — крикнула я ему. — Сейчас же уберите руки, слышите!

Он повиновался и снова засмеялся.

— По крайней мере, мне удалось нарушить вашу безмятежность и вывести вас из равновесия. И я все равно убежден, что вы не любили Габриэля, когда выходили за него.

— А я убеждена, — сказала я резко, — что вам это чувство по отношению к другим вообще не знакомо. Человек, который любит себя так, как любите себя вы, вряд ли способен понять и оценить привязанность, которую другие люди могут дарить своим ближним.

С этими словами я повернулась и пошла прочь, глядя себе под ноги, чтобы не споткнуться о лежащий на земле камень.

Он не стал меня догонять, чему я была очень рада, потому что меня всю трясло от ярости, и я не хотела больше его видеть.

Значит он считает, что я вышла замуж ради титула и наследства, которые ждали моего мужа; более того, по его мнению это стало известно Габриэлю и из-за этого он лишил себя жизни. Таким образом, в глазах Саймона Редверса я была не только авантюристкой, охотившейся за состоянием, но и убийцей!

А все-таки, почему я вышла замуж за Габриэля? Саймон прав в одном — я не была влюблена в него и не сгорала от страсти. Но чего он не может понять, так это того, что меня на это толкнула жалость к Габриэлю и желание сделать его счастливым, потому что сам он видел свое счастье только со мной. Была и еще причина — мне хотелось вырваться из Глен-хауса и начать новую жизнь.

Ну а сейчас, после этого ужасного разговора, мне хотелось только одного — так или иначе закончить эту полосу моей жизни и навсегда оставить позади и аббатство, и Киркландское Веселье, в котором мне было так невесело, и все семейство Рокуэллов. И все это — из-за того, что мне наговорил Саймон Редверс, который, возможно, успел нашептать свои подозрения и остальным. Если так, то я не удивлюсь, узнав, что они ему поверили.

Я вошла в дом и увидела Рут, которая только что вернулась из сада. В руках у нее была корзина, полная красных роз, которые напомнили мне те, что она поставила в нашей комнате в день нашего приезда в Киркландское Веселье.

— Рут, — сказала я ей, — я все это время думала о своем будущем и решила, что мне не стоит оставаться здесь.

Она наклонила голову и стала внимательно рассматривать розы в корзине.

— Так что я вернусь в дом моего отца, а там уже решу, что я буду дальше делать.

— Но вы должны помнить, что, если вы захотите вернуться, этот дом всегда открыт для вас.

— Я знаю. Спасибо вам. Но здесь меня преследуют тяжелые воспоминания.

— Ну, нам-то никому все равно от них никуда не деться. Но я вас понимаю. Вы только приехали, как это случилось. Как бы то ни было, решать вам.

— Я уже решила, — сказала я, — Сегодня вечером я напишу отцу, и думаю, что до конца недели я уеду.

* * *

На станции меня встречал Джемми Белл, и когда я села в двуколку и мы поехали домой по хорошо знакомой мне дороге, я подумала, что могла бы легко поверить в то, что вся эта история мне приснилась по дороге домой из пансиона.

Все было очень похоже на мое первое возвращение домой несколько месяцев назад. Как и тогда меня привез со станции Джемми, как и тогда Фанни вышла из дома мне навстречу.

— Худая, что твои грабли, — сказала она, не без некоторого злорадного удовлетворения — как же, она ведь с самого начала знала, что добра от этого брака ждать не стоит.

В холле меня ждал отец, который обнял меня и сказал:

— Бедная девочка, как же тебе досталось!

Затем он положил руки мне на плечи и чуть отступил назад, чтобы посмотреть на меня. В его глазах я увидела сочувствие, и мне впервые показалось, что между нами возникла какая-то душевная связь.

— Но теперь ты дома, — сказал он. — Мы о тебе позаботимся.

— Спасибо, отец.

Тут и Фанни вставила свое слово:

— В постели вас ждет грелка. В последние дни было очень сыро из-за тумана.

Я поняла, что удостоилась необычайно теплого приема.

Поднявшись в свою комнату, я подошла к окну и увидела вересковую пустошь, тут же напомнившую мне о Габриэле и Пятнице. И почему я думала, что в, Глен-хаусе мне будет легче забыть о Габриэле, чем о Киркландском Веселье?

Моя жизнь скоро вошла в прежнюю колею. Как и раньше, я встречалась с отцом только за едой, когда мы оба старались найти нейтральную тему для разговора. Я чувствовала, что, щадя мои чувства, он избегает упоминаний о Габриэле и о моем недолгом супружестве. В то же время других общих тем у нас было немного, так что, когда обед или ужин подходили к концу, мы оба испытывали облегчение.

Через две недели после моего возвращения отец опять уехал и на следующий день вернулся в подавленном настроении. Я чувствовала, что долго выдержать это безрадостное и однообразное существование я не смогу. В конце концов я решила, что мне пора зажить своим домом: ведь теперь я была вдовой со средствами и имела полное право купить небольшой домик, нанять несколько слуг и жить в нем иначе, чем в доме моего отца или моего покойного мужа, то есть независимо и самостоятельно.

Чего мне не хватало, так это друга, который мог бы мне посоветовать, как все это устроить. Был бы дома дядя Дик, я поделилась бы с ним своими планами, и он помог бы мне их осуществить. Можно было, конечно, написать ему и дождаться ответа, но письма идут долго, а главное, заменить живой разговор они не могут.

Я уже начала подумывать о том, не предпринять ли мне морское путешествие, чтобы, предварительно договорившись, пересечься с дядей в каком-нибудь порту, когда передо мной вдруг открылась перспектива, перечеркнувшая все мои планы. Оставалось только убедиться в том, что эта перспектива реальна. В течение нескольких недель я держала свои сомнения и подозрения при себе, затем, наконец, обратилась к врачу.

Я никогда не забуду, как, сидя в его залитом солнцем кабинете, я думала о том, что история моей жизни с Габриэлем не закончилась и будет иметь продолжение, о котором он, увы, уже никогда не узнает.

Врач улыбался мне, потому что он знал о недавних событиях моей жизни и, как и я, полагал, что подобное их развитие — это лучшее, что могло со мной произойти.

— Я поздравляю вас, мисс Рокуэлл, — сказал он. — У вас будет ребенок.

* * *

Весь день я лелеяла свою тайну, никому о ней не говоря. У меня будет ребенок! Мне казалось, что я не выдержу тех месяцев ожидания, которые должны пройти до его рождения. Я хотела, чтобы он появился скорее, сейчас же.

Теперь в моей жизни все стало по-другому. Я перестала с тоской думать о прошлом, уверовав в то, что наш будущий ребенок — это утешение и память, оставленные мне Габриэлем, а раз так, то все было не напрасно, все имело смысл.

И только оказавшись вечером в своей комнате, я впервые подумала о том, что раз это ребенок не только мой, но и Габриэля, то, если родится мальчик, он должен наследовать все, что принадлежало бы Габриэлю.

Бог с ним, решила я. Не нужно ему это наследство. У меня достаточно средств, чтобы обеспечить его. Рокуэллам даже не обязательно будет знать, что он родился. Пусть Люк все получает, какая мне разница?

Но эта мысль продолжала меня мучить, и чем дольше я об этом думала, тем больше убеждалась, что мне не все равно. Если родится сын, я назову его Габриэлем, и он будет иметь право на все, что я могу ему дать, в том числе и дом его предков.

На следующий день после обеда я поделилась своей новостью с отцом. В первое мгновение он растерялся и как бы не знал, что говорить. Но затем он улыбнулся и сказал:

— Ну вот, наконец тебе и счастье улыбнулось. Благослови тебя Бог. Ничего лучше я для тебя и пожелать бы не мог. — Ты должна немедленно написать об этом Рокуэллам, — добавил он.

Я поняла, о чем он подумал: сэр Мэттью стар и слаб здоровьем, и случись с ним что до того, как семья узнает о предстоящем рождении возможного наследника, Киркландское Веселье перейдет к Люку. Если же у меня родится сын, то возникнет весьма неловкая ситуация, в которой Люку придется уступать от только что полученного наследства своему новорожденному кузену.

Обдумав это, я решила, что отец прав, и отправилась к себе, чтобы написать письмо. Оно далось мне нелегко, потому что Рут, которой я его адресовала, никогда меня особенно не жаловала, и я представляла себе, каким ударом для нее может быть это известие.

В конце концов я сочинила короткое и очень сдержанное послание, предоставив ей самой делать выводы из того, что в нем сообщалось.


«Дорогая Рут,

Я пишу, чтобы сказать вам, что я жду ребенка. Мой доктор заверил меня, что никаких сомнений в этом быть не может, поэтому я подумала, что семья должна узнать о предстоящем появлении на свет ее нового члена.

Я надеюсь, что сэр Мэттью окончательно оправился от своего недавнего приступа. Я уверена, что он будет рад узнать, что у него скоро будет еще один внук — или внучка.

Я себя очень хорошо чувствую и надеюсь, что вы тоже.

Передайте всем мои наилучшие пожелания.

Ваша невестка, Кэтрин Рокуэлл».


Через два дня пришел ответ от Рут.


«Дорогая Кэтрин,

Ваша новость стала для нас приятным сюрпризом. Сэр Мэттью говорит, что вы должны немедленно вернуться в Киркландское Веселье, потому что нельзя допустить, чтобы его внук появился на свет где бы то ни было еще.

Пожалуйста, не отказывайте ему в его просьбе, иначе он будет очень огорчен. В нашей семье существует давняя традиция, по которой все ее дети рождаются в этом доме.

Очень прошу вас поскорее сообщить мне, когда вас можно ждать, чтобы я могла все подготовить к вашему приезду.

Ваша золовка, Рут».


Сэр Мэттью тоже написал мне, и в его письме была искренняя радость по поводу того, что он узнал. По его словам, он скучал по мне и очень ждал моего возвращения.


«Ты не должна разочаровать меня, моя дорогая, — писал он. — Ты должна вернуться в Киркландское Веселье».


Я знала, что он прав, — я должна вернуться.

* * *

На станции меня встречали Рут и Люк. Их приветствие было теплым, но я не думала, что они действительно рады меня видеть. Рут, как всегда, была очень спокойна, тогда как Люк, как мне показалось, до некоторой степени утратил свою беззаботность. Должно быть, ему было очень несладко оттого, что приходилось проститься с давно взлелеянной им мечтой стать хозяином Киркландского Веселья. Для него ребенок, которого я носила, был, наверное, узурпатором наследства, на которое он рассчитывал с момента смерти Габриэля. С другой стороны, его отношение к будущему кузену зависит, конечно, оттого, насколько сильна была его мечта получить Киркландское Веселье…

IV

Сэр Мэттью и тетя Сара вышли мне навстречу в холл. Они обняли меня с такой осторожностью, словно боялись, что я могу рассылаться на куски от их прикосновения.

— Я ведь не хрустальная ваза, — сказала я им, и они оба рассмеялись.

— Это такая замечательная новость, — пробормотала тетя Сара, вытирая глаза, хотя слез в них я не заметила.

— Это так много значит для всех нас, — сказал сэр Мэттью. — Это большое утешение после того, что случилось.

— Да, мы как раз говорили это Кэтрин по дороге, — вставила Рут. — Правда, Люк?

Люк улыбнулся своей прежней веселой улыбкой.

— Правда, Кэтрин?

Вместо ответа я тоже улыбнулась.

— Я думаю, Кэтрин устала с дороги и хотела бы сразу пойти к себе, — сказала Рут. — Хотите, я велю принести вам чаю?

— Это было бы замечательно, — ответила я.

— Позвони горничной, Люк. Пойдемте, Кэтрин. Ваши вещи уже наверху.

Сэр Мэттью и тетя Сара пошли наверх вслед за нами.

— Я выбрала вам комнату на втором этаже южного крыла. Подниматься на самый верх дома вам теперь ни к чему, а кроме того, это очень приятная комната.

— Если вам она не понравится, — поспешил добавить сэр Мэттью, — вы нам обязательно скажите.

— Вы очень добры ко мне, — пробормотала я.

Мы прошли через площадку, на которую выходит галерея менестрелей и поднялись еще на один пролет на второй этаж. Там мы оказались в коротком коридоре, в котором было две двери. Рут открыла одну из них, и я увидела свою новую комнату.

Она была очень похожа на ту, в которой я жила с Габриэлем. Как и во всех спальнях в доме, там была широкая кровать под балдахином на четырех деревянных столбиках, только полог по бокам ее был не красным, как в нашей спальне, а голубым — под цвет шторам на окнах и ковру. Кроме кровати в комнате стояли внушительных размеров шкаф для одежды, несколько стульев и кресел, небольшой стол у окна и дубовый комод, над которым висела латунная грелка для ног. В ее полированной поверхности красными отблесками отражались стоящие на комоде розы.

— Думаю, вам здесь будет удобно, — сказала Рут.

— Боюсь, что я доставляю вам слишком много хлопот, — ответила я.

— Это тебе, моя милая, придется скоро похлопотать ради всех нас, — сияя улыбкой, сказал сэр Мэттью. — Мы так рады, так рады… Теперь Доверел Смит, как хочет — хоть заклинаниями, хоть как — но должен продержать меня в живых, пока я не увижу своего внука.

— Вы уже решили, что это должен быть мальчик.

— Конечно, дорогая моя, у меня и сомнений никаких нет. Тебе суждено производить на свет сыновей.

— Ты должна прийти посмотреть мои гобелены, Хейгэр, — вдруг вмешалась тетя Сара. — А я тебе еще и колыбель покажу. В ней все Рокуэллы спали.

— Ее, кстати, надо будет привести в порядок, — практично заметила Рут. — И это не Хейгэр, тетя Сара, а Кэтрин.

— Ну конечно, это Кэтрин, — с достоинством сказала тетя Сара. — Как будто я не знаю! Мы ведь с ней очень дружим. Ей так понравились мои гобелены.

— Я думаю, Кэтрин пора отдохнуть, — Рут посмотрела на отца и многозначительно кивнула в сторону тети Сары.

— Да-да, мы не должны утомлять ее, — подхватил сэр Мэттью, беря сестру за руку и подводя ее к двери. — Мы поговорим с ней потом, когда она отдохнет.

Когда за ними закрылась дверь, Рут вздохнула.

— Боюсь, она становится немного надоедливой, — сказала она. — С ней все труднее разговаривать — она все путает. Странно, что при том, что она помнит все наши дни рождения и многое другое, она не всегда знает, с кем из нас она в данный момент разговаривает.

— Наверное, это естественно в таком возрасте.

— Я надеюсь, что не доживу до такого. Есть поговорка: «Любимцы богов умирают молодыми».

Я сразу вспомнила Габриэля. Был ли он любимцем богов? Не думаю, что нет.

— Пожалуйста, не говорите о смерти, — сказала я.

— Простите, я не подумала. Что-то чай не несут? Пора бы.

В этот момент в дверь постучали, и в комнату вошла одна из знакомых мне горничных. Она сделала мне реверанс, и я сказала:

— Добрый день, Мэри-Джейн.

Она поставила поднос на столик у окна, и я ее поблагодарила.

— Мэри-Джейн будет вашей личной горничной, — объявила Рут. — Она будет приходить на ваш звонок.

Я обрадовалась. Мэри-Джейн была высокой, симпатичной молодой девушкой, которая сразу показалась мне честной и совестливой. Она улыбнулась мне в ответ, и я подумала, что теперь у меня в этом доме появился человек, которому я могу доверять.

Рут отпустила ее и подошла к подносу.

— Здесь две чашки, — сказала она. — Если вы не против, я составлю вам компанию.

— Конечно, я буду только рада.

— Тогда вы садитесь в это кресло, а я принесу вам вашу чашку.

Я села в кресло у кровати, и Рут подала мне чашку. Потом она пододвинула ко мне скамеечку для ног.

— Мы все будем смотреть за вами, — сказала она с улыбкой.

Но глаза ее при этом оставались холодными, и я опять подумала, что ее дружелюбие притворно.

Ну вот, подумала я, не успела я вернуться, как снова начала всех подозревать в неискренности. Но слова «мы все будем смотреть за вами» действительно прозвучали двусмысленно.

Рут тем временем села в кресло у окна и начала мне рассказывать о том, что происходило в доме за время моего отсутствия. Сэр Мэттью оправился после своего приступа, но в его возрасте такие приступы становятся все более опасными с каждым днем, и доктор Смит очень за него волнуется.

— На прошлой неделе, — сказала Рут, — он даже остался здесь ночевать. Он очень заботлив и готов всего себя отдать своим больным. Тогда, например, он мог бы здесь не оставаться — в случае чего мы бы послали за ним. Но он настоял на своем.

— Да, некоторые врачи действительно самоотверженны.

— Бедный Деверел, боюсь, что он не очень счастлив в семейной жизни.

— Да? Я почти ничего не знаю о его семье.

— Дамарис — его единственная дочь. С миссис Смит же ему, на мой взгляд, не повезло. Считается, что у нее слабое здоровье, я же думаю, что она просто ипохондрик, и болезнь для нее — способ привлечь к себе внимание.

— Она никогда не выходит из дома?

— Нет, якобы потому, что слишком больна для того, чтобы выходить в свет. Я даже думаю, что доктор Смит так много времени и сил отдает работе, потому что дома ему бывать тяжело. Хотя, конечно, Дамарис он просто обожает.

— Она удивительно хороша. Ее мать тоже такая?

— В общем, они похожи, но Мьюриэл далеко не так красива. Мне жаль Дамарис — для нее здесь мало развлечений. Я собиралась дать для нее бал и для Люка, конечно, тоже, но теперь мы в трауре, и об этом и речи не может быть, по крайней мере, до конца года. Хотите еще чаю?

— Нет, спасибо.

— Вам, наверное, хочется распаковать вещи и по-настоящему отдохнуть. Я вас оставлю и пришлю Мэри-Джейн, чтобы она вам помогла.

С этими словами Рут вышла из комнаты, и через несколько минут появились Мэри-Джейн и еще одна горничная, которая забрала поднос с чашками и тут же ушла.

Мэри-Джейн принялась вытаскивать из моего дорожного сундука вещи.

— Скоро мне придется обновить свой гардероб, — сказала я. — Многие из этих вещей мне будут малы.

— Да, мадам, — ответила Мэри-Джейн с улыбкой.

— У вас очень довольный вид, Мэри-Джейн, — заметила я.

— Я рада, что вы вернулись, мадам, — да еще с такой приятной новостью.

— Только еще уж очень долго ждать, — сказала я со вздохом.

— Да, мадам. Моя сестра тоже ждет ребенка Ей осталось ждать пять месяцев.

— Ваша сестра? Я не знала, что у вас есть сестра.

— Есть, мадам, — Этти. Ее муж служит в Келли Грейндж, и у них славный коттедж на территории усадьбы — сторожка у ворот. А сейчас вот они ждут первенца. Этти волнуется, прямо ужас! Ей все кажется, что ребенок родится с каким-нибудь уродством. Джим даже доктора позвал, так он ей вправил мозги, чтобы она не придумывала Бог знает чего.

— Доктор Смит?

— Да. Он такой добрый — ему все равно, господа ли или простые люди, он обо всех печется.

— Да, нам повезло, что в нашей округе такой замечательный врач.

* * *

После ужина мы все собрались в одной из гостиных на втором этаже — недалеко от моей спальни, — когда горничная доложила о приезде доктора Смита.

— Пригласите его сюда, — сказала Рут.

Как только Деверел Смит вошел в комнату и поздоровался с присутствующими, он подошел ко мне.

— Я так рад видеть вас, миссис Рокуэлл, — сказал он.

— А вы знаете, почему она вернулась? — спросил его сэр Мэттью.

— Знаю, и готов побиться об заклад, что еще до конца недели в нашей деревне не останется ни одного человека, который не знал бы об этом. Позвольте заверить вас, миссис Рокуэлл, что эта новость меня очень и очень обрадовала.

— Вы в этом не одиноки, — сказал сэр Мэттью.

— Мы теперь все должны заботиться о миссис Рокуэлл, — продолжал доктор.

— Именно это мы и собираемся делать, — отозвалась Рут.

Доктор Смит на мгновение сжал мою руку в своей. Этот человек обладал каким-то магнетизмом, который, мне кажется, я ощущала и раньше, но который поразил меня с особенной силой именно в этот момент. Он был очень хорош собой и, по-моему, очень эмоционален. Я заметила, что даже сэр Мэттью, который ворчал по поводу чрезмерной опеки доктора, тем не менее был явно рад его видеть. Я вспомнила, что Мэри-Джейн рассказала мне о том, как внимателен он был по отношению к ее сестре. Похоже, что жители округи должны быть благодарны его жене, которая, сделав жизнь дома для него невыносимой, невольно заставила его посвятить всего себя заботе о пациентах.

— Я знаю, что вы очень любите ездить верхом, — сказал он мне, — но теперь бы я посоветовал вам воздержаться от этого.

— Я понимаю, — ответила я.

— Вы сегодня были в Уорстусле? — спросила его Рут.

— Да.

— И, как всегда, вы удручены этим визитом, что, впрочем, неудивительно. — Рут повернулась ко мне. — Доктор Смит бесплатно предоставляет свои услуги не только тем из своих пациентов, которые не могут себе позволить ему заплатить, но и этой… больнице.

— Прошу вас, не делайте из меня святого, — смеясь, сказал доктор Смит. — Кто-то же должен оказывать этим несчастным медицинскую помощь. И потом, не забывайте, у меня есть и богатые пациенты. Я раскошеливаю богатых, чтобы помогать бедным.

— Настоящий Робин Гуд, — вставил Люк.

— Сэр Мэттью, — обратился к нему доктор Смит, — я хотел бы осмотреть вас, раз уж я здесь.

— На мой взгляд, в этом нет нужды, но если вы настаиваете, мне придется подчиниться. Только сначала вы вместе с нами поднимите бокал моего лучшего шампанского в честь предстоящего нам радостного события. Позвони, Люк, чтобы принесли шампанское.

Когда бокалы были наполнены, сэр Мэттью обнял меня и, подняв свой бокал, торжественно провозгласил:

— За моего внука!

После этого доктор пошел с сэром Мэттью в его комнату, а я — к себе. Мэри-Джейн, которой, видимо, очень нравилась новая для нее роль камеристки, разбирала мне постель.

— Спасибо, Мэри-Джейн.

— Вам что-нибудь еще понадобится, мадам?

Я сказала, что нет, и пожелала ей спокойной ночи, но, когда Мэри-Джейн уже была у дверей, я спросила ее:

— Мэри-Джейн, вы случайно не знаете место, которое называется Уорстуисл?

Она удивленно посмотрела на меня.

— Знаю, мадам. Это где-то в десяти милях от Хэрроугейта.

— А что за место?

— Это заведение, где держат сумасшедших, мадам.

— Вот что… Хорошо, Мэри-Джейн, спокойной ночи.

* * *

На следующее утро меня разбудила Мэри-Джейн, которая пришла, чтобы отдернуть шторы на окнах и принести мне воду для мытья.

Увидев, что шторы уже раздвинуты, а окна открыты настежь, она удивилась, так как, видимо, разделяла убеждение, что ночной воздух опасен для здоровья.

Я сказала ей, что закрываю окна на ночь только зимой, и, судя по взгляду, которым она мне ответила, она решила, что за мной нужен глаз да глаз.

Я приняла ванну и прошла по коридору в столовую, расположенную на том же этаже. Раньше я никогда не чувствовала себя особенно голодной по утрам, теперь же мне очень хотелось есть. «За двоих», — сказала я себе, накладывая на тарелку яичницу с беконом и почки. По заведенному в доме порядку завтрак был с восьми до девяти, и каждый сам обслуживал себя, беря то, что ему нравилось, с расставленных на буфете больших блюд.

Я позвонила, чтобы принесли кофе, и в этот момент в столовой появился Люк, а через несколько минут к нам присоединилась и Рут.

Она поинтересовалась тем, как мне спалось и чем я собираюсь себя занять в течение дня.

Я сказала, что собираюсь погулять и что мне не терпится навестить развалины аббатства.

— Они вас просто как магнит притягивают, — сказал Люк. — По-моему, вы в основном из-за них и вернулись.

— Вы не должны утомлять себя, — посоветовала Рут.

— Я прекрасно себя чувствую, так что об утомлении не может быть и речи.

Затем разговор перешел на события местной жизни, на благотворительные базары, которые викарий устраивает, чтобы собрать деньги на ремонт церкви, и тому подобное.

Утро было теплое и солнечное, и сразу после завтрака я отправилась гулять. Настроение у меня было на удивление безмятежным, и, даже подойдя к аббатству, я не ощутила ни капли той настороженности, которую раньше всегда испытывала среди его развалин. Освещенные ярким солнцем стены и каменные арки выглядели по-прежнему впечатляюще, но ничего таинственного или сверхъестественного я уже в них не замечала. Вспомнив, как напугана я была в тот вечер, когда я заблудилась в развалинах, я рассмеялась вслух.

После обеда, который прошел в обществе Рут и Люка, так как сэр Мэттью и его сестра ели каждый у себя в комнате, я пошла к себе и занялась составлением списка вещей, которые мне нужно будет купить. На самом деле с этим можно было подождать еще, по крайней мере, несколько недель, а то и месяцев, но мое нетерпение было так велико, что ждать я не хотела. Я села за стол у окна и начала писать, но тут в дверь постучали, и вошла тетя Сара.

— Я хочу показать тебе детскую, — сказала она с заговорщицким видом. — Пойдем со мной.

Я охотно пошла за ней, потому что мне было интересно увидеть детскую, в которой будет жить мой ребенок.

— Она в моем крыле, — говорила тетя Сара по дороге. — Я часто захожу туда. Потому все и говорят, что я впала в детство.

— Я уверена, что никто так не говорит.

— Говорят, я знаю. И мне это даже нравится — ведь если невозможно снова стать ребенком, остается только впасть в детство, чтобы забыть о своей старости.

Тем временем мы поднялись на верхний этаж и пошли по коридору, ведущему к переходу в восточное крыло дома. Когда мы проходили мимо двери, ведущей в нашу с Габриэлем спальню, у меня защемило сердце, но тетя Сара даже не взглянула на нее.

Как только мы оказались в восточной части дома, с ней снова произошла магическая перемена — она действительно словно впала в детство, и ее движения стали более живыми и энергичными, а на лице появилась безмятежная младенческая улыбка.

— Нам еще выше, — сказала она, открыв дверь, за которой я увидела короткий лестничный пролет. — Там, на самом верху, и есть детские комнаты: классная, дневная детская, спальня, комнаты няни и комната горничной.

Мы поднялись по лестнице, и тетя Сара открыла первую дверь.

— Это — классная, — сообщила она мне почти шепотом.

Я увидела просторную светлую комнату с тремя окнами и покатым потолком. Я поняла, что мы находимся под самой крышей. Я невольно посмотрела на окна и с облегчением увидела, что по традиции, распространяющейся на большинство детских комнат в Англии, они были заделаны металлическими перекладинами. Значит, мне не надо будет бояться, что мой ребенок выпадет из окна.

У одного из окон стоял большой стол, а рядом с ним — длинная скамья. Я подошла к нему и увидела, что его поверхность была покрыта царапинами, говорящими о том, что за ним училось не одно поколение Рокуэллов.

— Смотри, что здесь написано! — воскликнула тетя Сара.

Я пригляделась и прочла: «Хейгэр Рокуэлл».

— Она повсюду писала и вырезала свое имя. Если вы пройдетесь по дому, заглядывая в разные шкафы и тому подобное, вы сами в этом убедитесь. Отец говорил, что ей надо было родиться мальчиком, а не девочкой. Она всеми нами командовала, особенно Мэттью. Она не могла ему простить, что он — мальчик. Ведь, если бы было наоборот, она была сейчас здесь, а не в Келли Грейндж, а Саймон Редверс… Но что сейчас говорить — как бы ей не хотелось поменяться с Мэттью местами, этому не бывать.

— Саймон Редверс — ее внук?

— Да. Она души в нем не чает. — Тетя Сара подошла ко мне ближе. — Ей бы очень хотелось увидеть его хозяином этого дома, но это ведь невозможно, правда? Перед ним на очереди твой ребенок, а потом Люк. Но сначала твой ребенок… Мне надо послать купить еще шелка.

— Вы хотите, чтобы мой ребенок тоже занял место в ваших гобеленах?

— Ты ведь назовешь его Габриэлем? — спросила она, не отвечая на мой вопрос.

Меня поразило то, как она угадала мои недавние мысли.

— Но ведь у меня может родиться девочка.

Она покачала головой, будто это было совершенно исключено.

— Маленький Габриэль займет место большого Габриэля, — сказала она. — Никто не может ему помешать — Ее лицо вдруг сморщилось в обиженную гримасу. — А вдруг помешают?

— Если родится мальчик, никто не сможет помешать ему занять место его отца, — твердо сказала я, хотя от ее вопроса мне вдруг стало очень не по себе.

— Но его отец погиб. Все говорят, он убил себя… Это правда?

Она схватила меня за руку у локтя и крепко сжала ее.

— Это правда? — повторила она. — Ты ведь сказала, что он не убивал себя. Тогда кто же это сделал? Скажи мне, кто?

— Тетя Сара, — быстро сказала я, — когда Габриэль погиб, я была вне себя от горя. Возможно, я сама не понимала, что говорила. Он покончил с собой, вы же знаете.

Она отпустила мою руку и бросила на меня укоризненный взгляд.

— Ты меня разочаровала, — сказала она. И тут же, словно забыв о своем огорчении, вновь просияла и заговорила: — Мы все сидели за этим столом. Хейгэр была из нас самой умной, хотя гувернантка ее недолюбливала — ее любимцем был Мэттью. Его все любили и баловали, я же считалась дурочкой, потому что мне не давались уроки.

— Зато вы научились прекрасно рисовать и вышивать гобелены, — утешила я ее.

— Да, а у Хейгэр как раз получалось все, кроме этого. Но уж что она вытворяла, ты и представить себе не можешь. Как-то раз она вылезла из окна верхнего этажа на карниз, а слезть оттуда не смогла. Ее сняли оттуда садовники. После этого ее на целый день в наказание заперли в ее комнате на хлебе и воде, но ей было хоть бы что. Она сказала, что ее приключение того стоило. Она мне говорила: «Если очень хочешь что-нибудь сделать, так делай это, а думать о расплате будешь потом. Если что-то стоит сделать, так, значит, это стоит и того, чтобы потом расплатиться».

— Судя по всему, у вашей сестры был очень сильный характер.

— Да, за это ее очень любил отец. Ему было жаль, когда она вышла замуж за Джона Редверса и переехала к нему в Келли Грейндж. А тут еще начались неприятности с Мэттью. Его исключили из Оксфорда из-за какой-то истории с женщиной. Так она приехала сюда поговорить с отцом. Я ее видела из галереи менестрелей.

Она села за стол и несколько секунд просидела молча, сложив на нем руки, как образцовая школьница. Я поняла, почему в этой части дома она всегда кажется моложе своего возраста — она действительно впадает в детство, в том смысле, что переживает его заново в своем сознании.

— Неприятности, — продолжала она задумчиво, как бы вспоминая вслух, — вечные неприятности из-за женщин. Ему было уже за тридцать, когда он женился, и целых десять лет у них не было детей. Потом появилась Рут. Все это время Хейгэр была уверена, что ее сын Питер станет хозяином Киркландского Веселья, но потом родился Марк, а за ним Габриэль. Бедный Марк умер, но Габриэль оставался… А потом появился Люк, так что Хейгэр пришлось распрощаться со своими надеждами…

С этими словами она встала из-за стола и пошла к двери.

— Пойдем, я покажу тебе детские, — сказала она уже у выхода.

Вместе с ней я осмотрела комнаты, в которых столетиями играли, ели и спали маленькие Рокуэллы. В одной из детских стоял большой комод, который тетя Сара открыла, чтобы показать мне хранящиеся там крестильные рубашечки.

— Мне нужно как следует отсмотреть их, — сказала она, осторожно доставая из ящика комода нечто, похожее на облако из белого шелка с дорогими кружевами, — может, нужно кое-где заштопать кружева. Последний раз их надевали на Люка, а это уж было почти восемнадцать лет назад. Я возьму их к себе в комнату и никому не разрешу к ним прикасаться. К тому времени, как они понадобятся для твоего ребенка, я приведу их в порядок.

— Спасибо вам, тетя Сара. — Я посмотрела на свои часы, приколотые к блузке, и увидела, что уже четыре. — Пора пить чай, — сказала я. — Я и не представляла, что уже так поздно.

Тетя Сара словно не слышала меня. Закрыв глаза, она стояла, прижав к груди крестильные рубашки, и я подумала, что ей представляется, что она держит на руках младенца — того, который еще не успел появиться на свет, или кого-то из тех, которых она нянчила в прошлом: Рут, Марка, Габриэля или Люка.

— Я иду пить чай, тетя Сара, — сказала я, но она мне не ответила.

* * *

Спустя несколько дней ко мне в комнату зашла Рут с письмом в руке.

— Слуга из Келли Грейндж принес это письмо, — сказала она.

— Мне? — удивилась я.

— В этом нет сомнений. Посмотрите, здесь написано: «Миссис Габриэль Рокуэлл». Это можете быть только вы.

Она протянула мне письмо, после чего осталась стоять, явно ожидая, что я поделюсь с ней его содержанием.

Я открыла конверт и прочла следующее:

«Если миссис Габриэль Рокуэлл приедет в Келли Грейндж в пятницу в 3.30, миссис Хейгэр Рокуэлл-Редверс будет рада ее принять».

Меня поразил нарочито официальный и почти приказной тон записки.

Рут, видимо, поняла это по выражению моего лица, потому что улыбнулась и спросила:

— Что, королевский эдикт?

Я протянула ей приглашение.

— Ну что ж, вполне в духе тети Хейгэр, — сказала она, прочитав его. По-моему, она считает себя главой семьи, и поэтому хочет самолично проинспектировать вас.

— Я совершенно не хочу, чтобы меня инспектировали, — ответила я не без раздражения, — тем более, что на этой стадии инспекция вообще не имеет смысла.

— Не стоит на нее обижаться, она ведь очень стара — еще старше, чем мой отец. Ей недалеко до девяноста лет. К ней надо относиться снисходительно.

— Как бы то ни было, — заявила я, — я решила, что не поеду к ней в пятницу.

Рут пожала плечами.

— Ее слуга ждет внизу — она наверняка рассчитывает на ответ.

— Она его получит, — сказала я и, сев за стол, написала:

«Миссис Габриэль Рокуэлл сожалеет, что она не сможет нанести визит миссис Хейгэр Рокуэлл-Редверс в Келли Грейндж в пятницу в 3.30».

Рут взяла мой ответ и прочла его. Было очевидно, что ситуация ее очень забавляет и она будет с интересом ждать продолжения.

Из окна своей комнаты я увидела, как слуга из Келли Грейндж поскакал с моей запиской домой, и подумала: «Значит, свою заносчивость он унаследовал от бабушки».

* * *

В начале следующей недели, гуляя по лужайке перед домом, я увидела Саймона Редверса, едущего верхом в мою сторону. Подъехав ко мне, он соскочил с лошади, приподнял в знак приветствия шляпу и крикнул появившемуся на лужайке конюху, чтобы тот забрал у него коня.

— Миссис Кэтрин, — сказал он мне, вручив подбежавшему конюху поводья, — я рад, что застал вас дома, потому что я приехал для того, чтобы поговорить с вами.

С момента моего возвращения в Киркландское Веселье я видела его в первый раз, и мне показалось, что у него стал еще более высокомерный вид, чем раньше.

— О чем же вы намеревались со мной говорить? — спросила я, стараясь говорить как можно более холодно и равнодушно.

— Прежде всего, я хотел бы сказать, что я рад вас видеть.

— Вы приехали, чтобы это сказать?

— Так… понятно. Вы все еще сердитесь на меня.

— Я не забыла некоторые замечания, высказанные вами перед моим отъездом.

— Значит, вы злопамятны?

— Оскорбления, подобные тем, что я услышала от вас, забыть нелегко.

— Мне очень жаль это слышать, потому что я приехал как раз для того, чтобы просить у вас прощения.

— Неужели!

— Миссис Кэтрин, — мы с вами оба — настоящие йоркширцы, а значит, мы оба прямолинейны и откровенны и нам не свойственно изящное красноречие южан, за которым они так ловко умеют прятать свои истинные мысли. Я не пытаюсь претендовать на отточенность манер, свойственное лондонским джентльменам.

— Очень разумно, так как эти претензии были бы совершенно безосновательны.

Он рассмеялся.

— Миссис Кэтрин, у вас очень острый язык.

Надо сказать, мне нравилось, как он ко мне обращался. «Миссис Рокуэлл» мне всегда казалось слишком официальным, а просто «Кэтрин» внесло бы в наши отношения фамильярность, которой я вовсе не желала.

— Так что же вы хотели мне сказать? — спросила я.

— Я хотел бы попросить у вас прощения за некоторые недостойные замечания, которые я адресовал вам во время нашей последней встречи, а также поздравить вас с вашей замечательной новостью и пожелать вам доброго здоровья и счастья.

— Значит, ваше мнение обо мне изменилось.

— Я надеюсь, что этого никогда не произойдет, так как я с самого начала восхищался вами и восхищаюсь до сих пор. Но я искренне прошу у вас прощения за свою резкость. Позвольте мне объяснить вам, чем она была вызвана. Я был вне себя оттого, что потерял человека, к которому относился как к родному брату, а я их тех людей, кто в минуты гнева теряют контроль над тем, что говорят. Это лишь один из моих многочисленных недостатков.

— Ну что ж, в таком случае не будем больше возвращаться к этому инциденту.

— Значит, вы готовы простить и забыть?

— Первое гораздо легче, чем второе. Прощение я вам обещаю, ну а для того, чтобы забыть, нужно время.

— Благодарю вас. Вы добры ко мне больше, чем я этого заслуживаю. А теперь я хотел бы просить вас об одолжении.

— Так сразу?

— Да, но не для себя, а для моей бабушки. Она просила вас навестить ее.

— То, что я получила, было не очень похоже на просьбу.

Саймон засмеялся.

— Вы должны извинить ее прямолинейность. Она привыкла распоряжаться. Но она действительно огорчена, что до сих пор не знакома с вами, и была бы очень рада, если бы вы все-таки навестили ее. Не забудьте, что она очень стара и почти не выходит из дома.

— Она послала вас ко мне с повторным приказом?

— Она даже не знает, что я поехал сюда. Она очень расстроена тем, что вы отказались посетить ее, и я прошу вас позволить мне завтра заехать за вами и отвезти к нам в Келли Грейндж. Что вы на это скажете?

Я колебалась.

— Прошу вас, — уговаривал он меня, — помните, что она — старая, одинокая женщина и что ее очень интересует все, что касается ее семьи, членом которой вы тоже теперь являетесь. Поэтому естественно, что она хочет с вами познакомиться, разве не так? Пожалуйста, скажите «да», миссис Кэтрин.

Он вдруг показался мне очень привлекательным — его глаза потеряли свою обычную высокомерную холодность, и он стал похож на Габриэля, только без характерной для Габриэля хрупкой утонченности черт. Чем дольше я смотрела на него, тем слабее становилась моя решимость сопротивляться диктаторским замашкам его бабушки.

Он сразу почувствовал, что мое настроение изменилось в его пользу.

— Благодарю вас! — воскликнул он, хотя я еще не успела ничего сказать. Его лицо просияло такой радостной улыбкой, какой я до того никогда у него не видела. Значит, он действительно очень любит свою бабку, подумала я, чувствуя, что уже почти готова изменить свое мнение об этом человеке, которого до сих пор считала не способной на теплые чувства в адрес других людей.

— Она вам понравится, я уверен в этом, — возбужденно продолжал он, — а вы обязательно понравитесь ей, хотя она, может быть, это не сразу покажет.

— Хорошо, я поеду с вами, — сказала я.

— Чудесно, я заеду за вами в два часа, а сейчас я сразу поеду домой, чтобы порадовать бабку вашим согласием ее навестить.

И он действительно заторопился домой — тут же крикнул конюху, чтобы тот подвел лошадь, и, вскочив на нее, чуть не с места пустил ее в галоп и поскакал прочь, даже не оглянувшись на меня, чтобы по всей форме попрощаться.

Как ни странно, мне это понравилось, так как в этой торопливости был искренний порыв, какое-то мальчишеское нетерпение, вызванное желанием поскорее обрадовать близкого человека.

Да, он мне этим понравился, а раз так, то и я о его бабке начала думать без прежнего предубеждения и стала настраивать себя на то, что она мне тоже может понравиться.

* * *

Назавтра, ровно в два часа дня, Саймон Редверс подкатил к нашему дому, правя элегантным фаэтоном, в который была запряжена пара изумительных лошадей. Я села рядом с ним, и мы отправились в Келли Грейндж. Наш путь оказался гораздо короче, чем я предполагала, — не более двух миль, и я сказала Саймону, что, знай я дорогу, я вполне могла бы дойти пешком.

— И таким образом лишили бы меня удовольствия довезти вас? — спросил он. В его тоне мне послышалась прежняя ироничность, однако враждебности в нем уже не было. Вообще я чувствовала, что наш взаимный антагонизм существенно ослаб — Саймон был мне признателен за то, что я согласилась нанести визит его бабушке, я же потеплела к нему из-за того, что он относился к ней с такой любовью.

Очень скоро мы подъехали к массивным кованым воротам, сквозь которые я увидела широкую, обсаженную каштанами аллею, ведущую к дому. Из сторожки вышла молодая женщина, которая открыла нам ворота. Саймон в знак благодарности дотронулся хлыстом до своей шляпы, она же в ответ сделала реверанс. Заметив, что женщина в положении, я спросила Саймона, как ее зовут.

— Этти Хардкасл, — ответил он. — Ее муж работает у нас в поместье.

— Значит, это и есть сестра Мэри-Джейн, моей горничной, — сказала я. — Мэри-Джейн мне рассказывала о ней.

В это время впереди показался дом. По сравнению с Киркландским Весельем он был вполне современным — судя по его виду, он был построен меньше ста лет назад.

— Ну, что вы думаете о Келли Грейндж? Всего-навсего бледная тень Киркландского Веселья, не так ли?

— Зря вы так говорите — дом очень красивый.

— В общем-то у него даже есть свои преимущества. Во всяком случае, в отношении уюта и жилкомфорта Киркландское Веселье ему уступает. Вы в этом убедитесь, когда начнется зима, и вы станете мерзнуть в своем замке, а мы здесь будем нежиться в тепле. Чтобы как следует прогреть Киркландскую громаду, не хватило бы, наверное, и целой горы угля.

— Да, конечно, отапливать небольшой дом гораздо легче.

— Только вы уж не думайте, пожалуйста, что мы тут ютимся в тесноте. Впрочем, вы сейчас сами увидите.

Колеса фаэтона проскрипели по гравию аллеи, и мы остановились перед парадной дверью дома, по обе стороны которой стояли мраморные статуи женщин с корзинами в руках. В корзинах росли герань и лобелии. Рядом с каждой из скульптур была длинная мраморная скамейка.

Не успели мы подойти к двери, как изнутри ее открыла горничная, которая, видимо, услышала, как мы подъехали.

Мы вошли в холл, пол которого был выложен цветными плитками и в конце которого я увидела широкую лестницу. Взглянув вверх, я поняла, что холл был построен на всю высоту дома, который мог показаться небольшим только по сравнению с Киркландским Весельем.

— Подождите, пожалуйста, здесь, — попросил меня Саймон. — Я пойду и скажу бабушке, что мы приехали.

Он поднялся на галерею второго этажа, постучал в какую-то дверь и вошел в нее. Через пару минут он появился и жестом пригласил меня подняться.

Пропустив меня впереди себя в дверь, Саймон торжественно объявил:

— Миссис Габриэль Рокуэлл!

Комната, в которую я вошла, была тесно заставлена тяжелой мебелью. На окнах висели плотные бархатные шторы и кружевные гардины, которые по случаю дневного времени были раздвинуты и присобраны по обе стороны каждого окна с помощью причудливых бронзовых держателей. В центре комнаты стоял стол, и еще несколько небольших столов располагались около стен. Там были также диван, множество стульев и кресел, стеклянный шкаф с фарфоровой посудой, этажерка, заставленная безделушками и, наконец, большая ваза с красными и белыми розами.

Все это я охватила одним быстрым взглядом, потому что мое внимание сразу привлекла к себе женщина, сидящая в кресле с высокой спинкой.

Хотя она и сидела, было ясно, что она высокого роста. Она удивительно прямо держала спину, и я невольно обратила внимание на то, что из всех кресел, стоящих в комнате, она выбрала самое, на мой взгляд, неудобное — жесткое, без всяких подушек и с резной деревянной спинкой. Ее совершенно седые волосы были собраны в высокую прическу, увенчанную белым кружевным чепцом. В ушах у нее краснели крупные гранатовые серьги, ее бледно-лиловое платье было украшено кружевным воротником, заколотым гранатовой же брошью. Рядом с ее креслом лежала трость из черного дерева с золотым набалдашником, которой она, должно быть, пользовалась при ходьбе. У нее были живые, ярко-синие глаза, выдававшие ее родство с Габриэлем, в которых, однако, не было и следа той мягкости, которой мне запомнился его взгляд. Ее руки, лежащие на деревянных подлокотниках кресла, в молодости должны были быть очень красивы: они и сейчас сохранили свою форму, хотя и покрылись морщинами.

Несколько секунд мы молча изучали друг друга, затем я сказала:

— Добрый день, миссис Рокуэлл-Редверс.

Она протянула мне руку, словно королева своей подданной, и у меня мелькнуло ощущение, что она ожидает, что я преклоню перед ней колени, — так надменен и неприступен был ее вид. Я взяла ее руку, слегка наклонила над ней голову и тут же выпустила.

— С вашей стороны было очень любезно приехать ко мне сегодня, — сказала она, — хотя я надеялась вас увидеть еще на прошлой неделе.

— Это ваш внук предложил, чтобы я приехала сегодня, — ответила я.

— Вот как… — произнесла она, скривив губы в подобие улыбки. — Но мы не должны держать вас на ногах, — добавила она.

Саймон принес для меня стул и поставил его перед креслом Хейгэр.

— Вам, наверное, хочется пить с дороги, — сказала она, глядя на меня пронзительным взглядом своих синих глаз. — Для чая вообще-то еще рановато, но ради такого случая мы нарушим наш обычный распорядок.

— Прошу вас, не надо, — возразила я.

Она улыбнулась мне и повернулась к Саймону. — Позвони горничной, мой мальчик.

Он немедленно повиновался.

— Нам с вами есть о чем поговорить, — продолжала Хейгэр, снова обращаясь ко мне, — и это гораздо приятнее делать за чашкой чая.

В комнату вошла та самая горничная, которая впустила нас в дом, и старуха сказала:

— Доусон, чаю… пожалуйста.

— Да, мадам, — ответила горничная и вышла, бесшумно притворив за собой дверь.

— Тебе будет скучно с нами, Саймон, так что мы простим тебя, если ты нас оставишь.

Хотя было ясно, что она говорит от имени нас обеих, это «мы» прозвучало в ее устах так, как оно звучало бы в устах царствующей королевы. Несмотря на это, я почувствовала, что свой первый экзамен я сдала успешно, и ни моя внешность, ни мои манеры не вызвали у нее неодобрения.

— Очень хорошо, — сказал Саймон, — я дам вам возможность получше познакомиться друг с другом.

— И будь готов отвезти миссис Рокуэлл домой в пять часов.

Саймон поразил меня тем, как безропотно он воспринимал ее приказной тон. Поцеловав ей руку, он вышел, и, когда за ним закрылась дверь, она сказала:

— Я надеялась с вами познакомиться еще в ваш первый приезд в Киркландское Веселье. Я не приглашала вас тогда только потому, что была уверена, что Габриэль рано или поздно сам привезет вас ко мне. Если бы не случилось этой трагедии, он наверняка бы это сделал — он всегда свято относился к понятию семейного долга.

— Да, я знаю, — подтвердила я.

— Я рада, что вы не одна из этих глупых девиц, которые чуть что падают в обморок.

— Как вы можете это знать при таком коротком знакомстве?

— Мои глаза не потеряли своей остроты, моя дорогая. Более того, с возрастом им стал помогать жизненный опыт, которого не было в молодости. К тому же и Саймон рассказал мне, как мужественно вы держались, когда все это случилось. Я была рада, узнав, что Габриэль женился. Ему всегда не хватало жизненного стержня — как, впрочем, и большинству Рокуэллов. Бесхребетность — вот их беда.

Взглянув на ее безупречно прямую спину, я сказала:

— Сама же вы, судя по всему, на это не жалуетесь.

Она улыбнулась.

— Что вы думаете о Киркландском Веселье?

— Это удивительный дом.

— Да, это правда. В Англии таких не так уж много осталось. Вот почему нужно, чтобы он был в хороших руках. Такой дом и такое поместье нуждаются в постоянной заботе и в постоянном внимании, иначе они пропадут. Мэттью, боюсь, не самый лучший хозяин, к тому же, когда он был моложе, он не очень-то заботился о своей репутации в округе, вечно связываясь с какими-то женщинами.

В это время принесли чай, и горничная, поставив поднос, спросила:

— Позволите налить чай, мадам?

— Нет-нет, Доусон, оставьте нас.

Когда горничная вышла, Хейгэр сказала:

— Вы же могли бы взять это на себя? Я страдаю от ревматизма, и у меня сегодня побаливают суставы.

Я встала и подошла к столу, на котором стоял поднос. На нем были серебряный чайник с кипятком на спиртовке, заварной чайник, сахарница и молочник — все из серебра, а также чашки и угощение: тончайшие сэндвичи с ломтиками огурца, хлеб с маслом и пирожные.

Я чувствовала, что мне предстоит выдержать еще один экзамен — показать, что мне под силу с должным изяществом выполнить важную светскую роль хозяйки чайного стола.

Она действительно невозможная старуха, подумала я, но при всем при этом она мне нравилась.

Стараясь не разочаровать ее и одновременно не выдать своего напряжения, я спросила ее, сколько ей налить сливок и сколько положить сахару, после чего отнесла ей чашку и поставила ее на небольшой мраморный столик рядом с креслом, где она сидела.

— Спасибо, — сказала она любезным тоном, и я поняла, что и это испытание я выдержала успешно.

Затем я предложила ей сэндвичи и пирожные, после чего налила чай себе и села со своей чашкой у чайного стола.

За чаем Хейгэр попросила меня рассказать ей о том, как я познакомилась с Габриэлем, и я рассказала ей о том, как он помог мне выручить Пятницу и как мы потом подружились.

— И затем, когда вы узнали, кто он, вы, конечно, очень обрадовались?

— Узнала, кто он? — недоуменно повторила я.

— Ну, что он очень завидный жених — наследник титула баронета и Киркландского Веселья впридачу.

Ну вот опять — то же самое — снова намек на то, что я вышла за Габриэля ради будущего его наследства. На этот раз я даже не пыталась сдержать свое негодование.

— Ничего подобного! — воскликнула я. — Мы с Габриэлем решили пожениться еще до того, как мы узнали о материальном положении друг друга. Нас оно интересовало в последнюю очередь.

— Это меня удивляет, — спокойно сказала Хейгэр. — Я считала вас разумной женщиной.

— Я надеюсь, что таковой я и являюсь, но я никогда не верила в то, что брак по расчету — это так уж разумно. Семейная жизнь с нелюбимым человеком, как бы богат он ни был, может быть очень безрадостной.

Она засмеялась, и я поняла, что она получает удовольствие от нашего разговора. Судя по всему, я ей понравилась, но меня шокировало то, что я понравилась бы ей ничуть не меньше, будь я на самом деле охотницей за состоянием, каковой и она, и Саймон меня посчитали. Главным достоинством в ее глазах было то, что она называла «жизненным стержнем», силой характера, а также «разумность», под которой, как я подозреваю, она подразумевала расчетливость и умение действовать с максимальной выгодой для себя.

— Значит, вы поженились по любви.

— Да, — сказала я с вызовом, — именно так.

— Так почему же тогда он покончил с собой?

— Это загадка, которая осталась неразгаданной.

— Может, вы сумеете ее разгадать?

К своему удивлению я вдруг сказала:

— Надеюсь.

— Если вы действительно этого хотите, у вас это получится.

— Вы так думаете? Но ведь на свете столько неразгаданных тайн и загадок, хотя наверняка многие пытались их разгадать.

— Может, они не прилагали к этому достаточных усилий. А у вас под сердцем ребенок Габриэля, и вы должны разгадать тайну его гибели, если не для себя, так для ребенка… Да, если у вас родится мальчик, надеждам Рут придет конец — Люку Киркландское Веселье не достанется. Я уверена, что будет мальчик, я буду молиться за это, — добавила она с таким видом, словно рассчитывала на то, что даже сам Господь Бог не сможет не выполнить ее пожелания. Я улыбнулась. Она это заметила и улыбнулась мне в ответ.

— Ну, а если все-таки родится девочка, — продолжала она, — и Люк вдруг умрет…

— Почему это он вдруг умрет? — перебила я ее.

— Некоторые члены нашей семьи живут до глубокой старости, другие же умирают молодыми. У обоих сыновей моего брата было очень слабое здоровье. Если бы Габриэль не погиб бы сейчас, он вряд ли прожил бы долго. Мне кажется, что Люк тоже не особенно крепок здоровьем.

Меня поразили ее слова. Взглянув на нее, я заметила, что в ее глазах мелькнула надежда. Нет, не может быть, — мне это показалось. Она сидела спиной к свету, и мне не очень хорошо было видно ее лицо, не говоря уже о выражении глаз. Но мысль, которую она внушила мне своими словами, не оставляла меня…

Между Саймоном и Киркландским Весельем стоят Люк и мой будущий ребенок — если он родится мальчиком. Судя по тому, как Хейгэр говорит о Киркландском Веселье и о своем внуке, они значат для нее очень много, может, больше всего на свете.

Если Саймон станет хозяином поместья, она сможет вернуться в столь любимый ею дом ее детства и юности, чтобы провести в нем последние дни своей жизни…

Боясь, что она прочитает мои мысли, я спросила:

— А ваш сын, отец Саймона, был тоже слаб здоровьем?

— Господь с вами, нет. Питер погиб, воюя за страну и королеву, в Крымской кампании. Саймон появился на свет уже когда он был на фронте. Его мать, которая была очень слаба после родов, не перенесла вести о его гибели. Так что у меня остался один Саймон.

— Он, должно быть, был для вас большим утешением.

— Да, большим утешением, — повторила она с такой нежностью в голосе, какой я не ожидала от нее услышать.

Немного помолчав, Хейгэр попросила меня позвонить горничной, чтобы та унесла чайный поднос.

— Я не люблю, когда вокруг стоят грязные чашки и тарелки, — сказала она.

Когда со стола было убрано и горничная вышла с подносом, Хейгэр стала расспрашивать меня о Люке, желая знать, что я о нем думаю.

Мне было трудно на это ответить, так как я в общем-то сама не знала, что я думаю о Люке.

— Он очень молод, — ответила я, — поэтому о его характере судить пока трудно. Во всяком случае, по отношению ко мне он вполне любезен и дружелюбен.

— Я полагаю, эта красавица — дочь доктора Смита — часто бывает в доме, не так ли?

— Со времени моего возвращения я ее пока не видела. У нас сейчас вообще мало посетителей из-за траура.

Приход Саймона нас обеих застал врасплох — так незаметно пролетело время. Для меня эти два с лишним часа прошли очень приятно, и для Хейгэр по-моему тоже. Во всяком случае, она взяла с меня слово, что скоро снова навещу ее, что я с удовольствием обещала.

По дороге домой мы с Саймоном почти не разговаривали, но я видела, что он доволен тем, как прошло мое знакомство с его бабкой.

* * *

В последующие несколько недель я по-прежнему ходила на прогулки, хотя они стали гораздо короче, потому что я стала быстрее уставать. Во второй половине дня я отдыхала в своей комнате, лежа на кровати и читая романы Диккенса, миссис Генри Вуд и сестер Бронте.

Мне хотелось по-настоящему освоиться с жизнью деревни, и я стала регулярно ходить в церковь вместе с Рут и Люком, и несколько раз уже пила чай в обществе викария и его жены, которые посвящали меня в дела округи и рассказывали все местные новости.

Несколько раз по настоянию тети Сары я опять навещала детские, где она мне показала еще одну фамильную реликвию — искусно вырезанную из дерева колыбель, которой было около двухсот лет. Тетя Сара вышивала для нее голубое стеганое одеяльце, увидев которое, я снова изумилась ее таланту к рукоделию.

В один из дней я еще раз навестила Хейгэр, и этот визит сблизил нас еще больше. Я почувствовала, что наконец нашла себе друга.

Из-за траура в доме никаких приемов у нас не устраивалось, но близкие друзья время от времени нас навещали. Среди них была, конечно, Дамарис, и чем больше я видела ее в обществе Люка, тем яснее для меня становилось, что он в нее влюблен. Ее же чувства для меня по-прежнему оставались загадкой, и я вообще не была уверена в том, что она может испытывать какие-нибудь чувства. Даже общаясь со своим отцом, она не выходила из своего безмятежно спокойного и равнодушного состояния. Глядя на нее, я начала сомневаться, что даже ее родной отец удостаивается ее привязанности.

Сам доктор Смит был, конечно, очень частым гостем в доме. Он приходил проведать сэра Мэттью и тетю Сару, но при этом никогда не забывал уделить несколько минут и мне.

Как-то раз во время моей утренней прогулки я встретила экипаж доктора на расстоянии примерно мили от дома. Он велел кучеру остановиться рядом со мной и укоризненно сказал мне:

— Вы чересчур утомляете себя, миссис Рокуэлл.

— Нет-нет, я ничуть не устала, и потом до дома осталось совсем немного.

— Прошу вас, садитесь в коляску, — сказал он. — Я вас подвезу.

Я повиновалась, повторив, что на самом деле в этом не было необходимости. Мне даже показалось, что у него самого очень усталый вид, о чем я ему и сказала.

— Я сегодня был в Уорстуисле, а это место меня всегда утомляет.

— Вы так добры, что навещаете этих несчастных.

— У меня довольно эгоистичные мотивы, миссис Рокуэлл, — ответил доктор. — Они представляют для меня профессиональный интерес. И потом я им нужен, а быть кому-то нужным очень приятно.

— Все это так, но все равно это говорит о вашей доброте. Я от многих людей слышала, как вы им помогаете — не только как врач, но и просто как внимательный и участливый человек.

Он вдруг рассмеялся, и его белые зубы сверкнули на фоне смуглого лица.

— Я на своем опыте знаю, как важно участие. Я поделюсь с вами своим секретом. Сорок лет назад я был сиротой без гроша в кармане. Быть сиротой уже само по себе невесело, но быть нищим сиротой, скажу я вам, просто трагично.

— Могу себе представить.

— Я был очень недалек от того, чтобы просить милостыню на улицах, но, слава Богу, эта участь меня миновала. По мере того, как я рос, я начал мечтать о том, чтобы выучиться на врача и лечить людей. Надежды на то, что моя мечта исполнится, у меня не было. Но однажды на меня обратил внимание один богатый человек, который стал заботиться обо мне. Благодаря ему я смог получить образование и стать тем, кем я хотел быть. А если бы не тот богатый и добрый человек, что бы со мной сталось? Так что вы понимаете, миссис Рокуэлл, почему я так забочусь о моих пациентах, и особенно о тех, которые не могут мне заплатить?

— Я не знала… — начала я.

— А теперь, когда вы знаете, вы будете относиться ко мне хуже, чем раньше, потому что по рождению я не джентльмен.

Я резко повернулась к нему.

— Если вы хотите знать, — сказала я почти сердито, — я думаю, что вы самый настоящий джентльмен и очень благородный человек.

В это время мы уже подъехали к дому, и коляска остановилась у дверей.

— Тогда я могу попросить вас об одолжении? — тихо спросил доктор Смит.

— Я готова сделать для вас все, что в моих силах.

— Берегите себя… будьте очень осторожны…

* * *

На следующий день я пила чай в обществе Хейгэр Редверс в ее гостиной, слушая ее рассказы о днях ее детства и о том, как она верховодила своими братом и сестрой, как вдруг мне показалось, что эта тесная от мебели комната сжимается вокруг меня, сдавливая мне грудь и не давая мне вздохнуть. Со мной происходило что-то непонятное, чего я раньше никогда не испытывала — у меня потемнело в глазах, и я почувствовала, что проваливаюсь в какую-то черную яму…

Очнулась я, лежа на кушетке в той же комнате, оттого что мне под нос подсунули флакон с нюхательной солью.

— Что произошло? — спросила я.

— Уже все в порядке, моя милая. Вы просто упали в обморок, — ответил мне как всегда уверенный голос Хейгэр.

— Я? В обморок? Но я …

— Не стоит из-за этого волноваться. В вашем состоянии это вполне обычное дело. Теперь, пожалуйста, лежите тихо и не вскакивайте. Я послала за Джесси Данкуэт, которой я полностью доверяю.

Все-таки я попробовала встать, но ее не по возрасту сильные руки, унизанные гранатовыми и бриллиантовыми перстнями, легли мне на плечи, прижимая их к кушетке.

— Нет, моя милая, вставать не надо. Вообще я думаю, дело в том, что вы слишком много прошли сегодня пешком. Эта прогулка для вас теперь чересчур далека. В следующий раз я за вами пришлю коляску.

Она сидела на стуле рядом с кушеткой и занимала меня рассказом о том, как она сама упала в обморок, когда ждала своего сына. Время от времени она спрашивала, как я себя чувствую и не хочется ли мне чего-нибудь съесть или выпить.

Прошло, наверное, не более пятнадцати минут до того, как вошла Джесси Ланкуэйт. На вид ей было лет сорок пять, и у нее было румяное и очень добродушное лицо. Она была в габардиновом пальто и в черной шляпке с завязанными под подбородком лентами того же цвета, а когда она сняла пальто, под ним оказалось черное платье с надетым поверх него белоснежным крахмальным передником.

Было нетрудно догадаться, что эта женщина — акушерка, и очень скоро я поняла также, что она живет на территории поместья и благоговеет перед Хейгэр как самая что ни на есть верная подданная перед королевой. Позднее я узнала, что если кто-то из рожениц не в состоянии оплатить услуги Джесси, за них ей платит сама Хейгэр.

Она пощупала мой живот, задала мне всякие вопросы о моем самочувствии и пришла к выводу, что со мной все в порядке и что мой обморок был следствием переутомления и не более того.

Прописав мне чашку крепкого сладкого чаю, Джесси с достоинством удалилась, а Хейгэр вызвала горничную и велела ей принести мне чай.

Пока я его пила, она убеждала меня в том, что, когда мне придет время рожать, мне следует позвать Джесси.

— Я не знаю никого лучше нее во всей округе, поэтому я и держу ее, — сказала она. — Если бы в свое время я могла пригласить ее к своей невестке, ока была бы сейчас жива и здорова.

Я сказала, что Джесси меня вполне устраивает, тем более, что я как раз собиралась искать акушерку, и договоренность с ней избавит меня от необходимости этим заниматься.

— Ну и отлично, — сказала Хейгэр. — Я предупрежу ее, чтобы она была наготове, и попрошу ее вас регулярно навещать. И я бы вам посоветовала попросить ее переехать в ваш дом где-то за неделю до родов на случай всяких неожиданностей.

Через некоторое время Хейгэр распорядилась, чтобы меня отвезли домой, наказав мне, чтобы сразу по возвращении я легла в постель и как следует отдохнула.

Саймона дома не было, поэтому меня привез домой один из конюхов Келли Грейндж. Увидев, что я подъехала к дому в коляске, Рут удивилась, и мне пришлось ей рассказать, что со мной произошло.

— В таком случае вам надо пойти к себе и лечь, — сказала она. Я распоряжусь, чтобы вам принесли в комнату ужин.

Я с удовольствием последовала ее совету и отправилась к себе, предвкушая блаженный вечер, проведенный в постели с книгой в руках.

Вскоре после того, как я легла и, устроившись поудобнее, начала читать, Мэри-Джейн принесла мне ужин, а когда я поела, она пришла забрать поднос и сообщила, что меня хочет видеть доктор Смит. Я сказала, что приму его, и Мэри-Джейн, застегнув доверху все пуговицы моей ночной кофты, вышла, чтобы пригласить его ко мне.

Доктор пришел ко мне вместе с Рут, и, когда они оба уселись около моей кровати, он принялся расспрашивать меня о моем обмороке.

— Насколько я понимаю, волноваться совершенно не о чем, — сказала я, после того, как сделала полный отчет о своих ощущениях до и после обморока. — Судя по всему, это вполне обычное дело — так мне сказала акушерка.

— Какая акушерка? — спросил доктор Смит.

— Джесси Данкуэйт. Миссис Редверс ей очень доверяет. Я уже договорилась, что она будет принимать у меня роды, а пока она будет время от времени меня навещать. Доктор помолчал несколько секунд и потом сказал:

— У этой женщины неплохая репутация в округе. — Он наклонился ко мне с улыбкой и добавил: — Но я все-таки удостоверюсь, что она достаточно квалифицированна для того, чтобы мы могли доверить вас ее попечению.

Вскоре после этого они пожелали мне спокойной ночи и ушли. Я блаженно откинулась на подушки, думая о том, как приятно быть предметом всеобщего внимания и заботы, а главное, быть избавленной от необходимости самой принимать какие-то решения и что-то устраивать.

* * *

Прошло еще две недели, и случилось нечто, что нарушило мое безмятежное существование и внесло страх и сомнения в мою жизнь.

Это произошло ночью, а перед этим был чудесный сентябрьский день, когда солнце светило так ярко и было так тепло, что только рано сгустившиеся сумерки напомнили нам о том, что уже осень.

День прошел для меня очень приятно. Вместе с Рут, Люком и Дамарис я пошла в церковь, чтобы украсить ее цветами из нашего сада к празднику урожая. Правда, они не позволили мне самой что-то делать, а усадили на скамью, откуда я могла наблюдать за их работой.

Я не стала спорить, а с удовольствием села и стала любоваться тем, как преображалась церковь благодаря их усилиям. Дамарис, которая в этот момент казалась сошедшей со страниц Ветхого Завета, украшала престол великолепными хризантемами в высокой вазе — красными, розовато-лиловыми и золотистыми. Ей помогал Люк, который вообще старался не отходить от нее ни на шаг, а Рут в это время устраивала живописные натюрморты из гроздьев винограда и разных овощей на подоконниках под витражами.

Все это вместе — старая церковь, солнечный свет, струящийся сквозь цветные стекла витражей, приглушенные голоса Рут, Люка и Дамарис, роскошные осенние цветы — создавало атмосферу абсолютного покоя и умиротворения, наслаждаясь которой я, конечно, не подозревала о том потрясении, которое мне вскоре предстояло пережить.

Выпив чаю в доме викария, мы, не торопясь, отправились домой. Вечер прошел так же спокойно, как и весь день, и вскоре после ужина я отправилась к себе — все в том же безмятежном настроении, — чтобы пораньше лечь спать.

За открытым окном моей спальни в небе висела почти полная луна, и ее мягкий свет озарял комнату, соперничая с горящими на камине свечами.

Впоследствии я пыталась восстановить в памяти все детали этого вечера, но в тот момент я, конечно, не знала, что они будут иметь значение, так как сам вечер казался вполне обычным и ничем не выделялся в ряду других вечеров.

Но одну вещь я помнила точно — я не задвинула полог по бокам кровати, потому что никогда не любила спать с закрытым пологом, и несколько раз напоминала Мэри-Джейн, что он всегда должен быть открыт.

Задув свечи, я легла в постель. Некоторое время я лежала, глядя в окно, зная, что через час или около того луна начнет светить прямо мне в лицо — накануне ночью я проснулась оттого, что ее свет падал мне на глаза.

Вскоре глаза у меня начали слипаться, и я заснула. И… вдруг я проснулась с ощущением страха, хотя, чем он вызван, в первые несколько секунд я понять не могла. Самое реальное, что я почувствовала в тот момент, был неизвестно откуда взявшийся сквозняк — на меня словно подуло холодным ветром. Я лежала на спине, и мою комнату по-прежнему освещала луна. Но кроме лунного света в ней было что-то еще… Что-то, нет, кто-то стоял в ногах кровати и смотрел на меня.

Кажется, я вскрикнула, точно не помню, но помню, что попыталась приподняться, но даже не смогла оторвать голову от подушки, потому что меня словно парализовало, и на несколько секунд мое тело будто превратилось в камень. Если когда-либо в своей жизни я знала настоящий страх, то это было именно в те жуткие мгновения.

То, что стояло — или тот, кто стоял, — в ногах моей кровати, не было неподвижным, как изваяние, но, тем не менее, казалось мне явлением с того света.

Это была фигура в черном одеянии с капюшоном — фигура монаха в рясе; лицо его было скрыто черной маской с прорезями для глаз, вроде тех, что надевали палачи во время инквизиции. Разглядеть глаза сквозь эти прорези я не могла, но у меня было чувство, что они пристально на меня смотрят.

Я никогда до этого не видела призраков и, более того, никогда в них не верила. Мой здравый смысл восставал против таких нелепых выдумок, и я всегда говорила, что поверю в привидения, только когда сама их увижу. И вот я увидела…

Фигура вдруг сдвинулась с места и исчезла. Нет, это не мог быть призрак — кто-то был в моей комнате. Я повернула голову, чтобы увидеть, куда он скрылся, но перед моим взором оказалась непроницаемая темная стена. Мое потрясение было так велико, и я была так напугана, что в первую секунду даже не поняла, что это был всего-навсего полог кровати, задернутый со стороны двери, так что большая часть моей комнаты была мне не видна.

Я лежала, все еще не в силах пошевелиться, пока вдруг не услышала, как тихо закрылась дверь моей спальни, ведущая в коридор. Этот звук вернул мне ощущение реальности происходящего. Теперь я была уверена, что кто-то действительно побывал в моей комнате и потом вышел из нее через дверь, и кто бы это ни был, он не мог быть никаким призраком, потому что призракам, насколько мне известно, совершенно не нужно возиться с дверями, чтобы попадать из одной комнаты в другую.

Эта мысль вывела меня из оцепенения, и я выбралась из кровати, чуть не упав из-за того, что запуталась ногами в складках полога, свисавшего до самого пола. Я бросилась к двери и, открыв ее, крикнула:

— Кто здесь? Кто это?

В коридоре никого не было. Я подбежала к началу лестницы и остановилась, не зная, что делать дальше. В лунном свете, проникавшем в коридор через высокое окно, он казался полным теней, и мне стало жутко от ощущения, что я нахожусь там наедине с какой-то злой силой, обратившейся против меня.

Не в силах выносить это ощущение, я крикнула:

— Скорее! Сюда! Здесь кто-то есть!

Я услышала звук открывающейся двери и затем голос Рут:

— Кэтрин, это вы?

— Да, да… Идите скорее сюда!

Казалось, прошла целая вечность пока она, наконец, появилась на верхней площадке лестницы. Придерживая одной рукой полы длинного халата и неся в другой руке керосиновую лампу, она спустилась на мой этаж.

— Что случилось? — воскликнула она.

— В моей комнате что-то было. Оно стояло в ногах моей кровати.

— Это вам приснилось.

— Да нет же, это было на самом деле. Я проснулась и увидела его. Оно меня, должно быть, и разбудило.

— Моя дорогая Кэтрин, вы вся дрожите. Вам нужно немедленно лечь в постель. В вашем положении…

— Оно зашло в мою комнату, слышите? Оно же может прийти опять!

— Дорогая моя, это просто дурной сон.

Меня охватило чувство беспомощности и злости против Рут. Это было только начало той безысходности, в которой мне предстояло прожить долгое время, но в тот момент я этого не знала и злилась от невозможности втолковать ей, что то, что она считает ночным кошмаром, было им, но только не во сне, а наяву.

— Это не был сон, — раздраженно сказала я. — В этом я совершенно уверена. Кто-то был в моей комнате, и мне это не приснилось и не почудилось.

Где-то в глубине дома пробило час, и почти в ту же секунду на площадке над нами появился Люк.

— Что за переполох? — спросил он, зевая.

— Это Кэтрин… ее что-то напугало, — ответила Рут.

— Кто-то был в моей комнате.

— Воры?

— Нет, не думаю. Это был кто-то, одетый монахом.

— Дорогая моя, — ласково сказала Рут, — эти ваши прогулки в аббатство повлияли на ваше воображение. Это мрачное место, и вам не стоит туда больше ходить.

— Господи, я же говорю вам, что кто-то был в моей комнате. Он даже задернул полог с одной стороны кровати, чтобы я не увидела, как будет выходить.

— Задернул полог кровати? Так это наверняка сделала Мэри-Джейн.

— Нет, она как раз этого не сделала, потому что я с самого начала велела ей никогда этого не делать. Это сделал тот, кто сыграл со мною эту шутку — если, конечно, это была шутка.

Я увидела, что Рут и Люк обменялись взглядами, и поняла, что они думают, что я помешалась на аббатстве, из-за чего мне и стали мерещиться монахи в черных рясах.

Глядя на них, я вдруг подумала: а не мог ли кто-то из них так подшутить надо мной? Кто еще мог это сделать? Сэр Мэттью? Тетя Сара? Вряд ли. «Привидение», которое так быстро пробежало через мою комнату и скрылось в коридоре, должно было быть очень проворным существом.

— Вам нужно лечь, Кэтрин, — сказала Рут. — Не стоит так расстраиваться из-за какого-то дурного сна.

Лечь. Попытаться уснуть — может, для того, чтобы опять проснуться и увидеть эту жуткую фигуру в ногах кровати! В этот раз она просто стояла там и смотрела на меня, а что будет, если она появится снова? Разве я смогу спокойно спать в этой комнате после того, что случилось?

Люк нарочито зевнул. Ясно, что ему казалось очень странным, что я разбудила их из-за увиденного мною сна.

— Пойдемте, — мягко сказала Рут, беря меня под руку. Только теперь я вспомнила, что на мне была лишь ночная рубашка и я являла собой весьма неприличное зрелище.

Люк попрощался и пошел к себе наверх, а я осталась вдвоем с Рут.

— Кэтрин, дорогая, — сказала Рут, ведя меня по коридору в сторону моей спальни, — вы действительно очень напуганы — вы вся дрожите.

— Это было ужасно — проснуться оттого, что кто-то стоит и молча смотрит на меня.

— У меня тоже несколько раз бывали кошмары. Я знаю, что это такое.

— Но ведь я говорю вам, что я не спала, то есть проснулась и только тогда увидела этого монаха!

Ничего не ответив, Рут распахнула дверь моей комнаты. От движения воздуха качнулся полог кровати, напомнив мне о сквозняке, который я почувствовала, когда проснулась.

— Видите, — сказала я, — с одной стороны кровати задвинут полог. Когда я ложилась спать, он был открыт.

— Наверное, его закрыла Мэри-Джейн.

— Господи, ну для чего же ей было возвращаться уже после того, как я ее отпустила, чтобы задернуть полог, который я ее специально просила никогда не закрывать!

Рут пожала плечами.

— Ладно, ложитесь, — сказала она. — Вы, должно быть, окоченели. Вам нужно было что-нибудь накинуть, прежде чем выходить в коридор.

— Мне было не до этого — я думала, что успею увидеть, куда он скроется. Но когда я вышла, в коридоре было пусто… А вдруг он и сейчас еще там — слушает, что я говорю о нем?

— Ну все, ложитесь в постель. Там не может никого быть, потому что эта таинственная фигура вам приснилась.

— Что же, по-вашему, я не знаю, когда я сплю, а когда нет?

— Я зажгу свечи, и вы сразу почувствуете себя лучше.

— Не надо — здесь и так светло из-за луны.

— Может, вы и правы — лучше не зажигать. Я всегда боюсь пожара.

Она отодвинула к изголовью полог и села рядом с кроватью.

— Вы замерзнете, — сказала я.

— Но я не хочу оставлять вас одну в таком состоянии.

Мне было неловко просить ее посидеть со мною, но мне было страшно остаться одной. В то же время, поскольку я была уверена, что меня посетил не призрак, а живой человек, я решила, что если я запрусь изнутри на замок, я буду в безопасности.

— Мне уже лучше, — сказала я. — Вы можете спокойно идти к себе.

Она улыбнулась мне и встала со стула.

— Я бы никогда не подумала, что вы можете так испугаться дурного сна.

— Боже мой, но почему вы мне не верите? Я знаю, что это не был сон! — воскликнула я. — Кто-то решил сыграть со мной шутку.

— Опасная шутка для женщины в положении…

— Значит, это — кто-то, кому безразлично, опасно это для меня или нет.

Рут пожала плечами, и я поняла, что она по-прежнему мне не верит.

— Мне очень жаль, что я вас потревожила, — сказала я. — Пожалуйста, идите к себе, и спасибо вам большое.

С этими словами я встала с постели и взяла свой халат.

— Куда это вы собираетесь? — спросила Рут.

— Никуда. Я просто хочу запереть за вами дверь. Если я запру дверь в коридор, а также дверь в гардеробную и ту, которая выходит из гардеробной в коридор, я буду чувствовать себя в безопасности.

— Ну, если вам так будет спокойнее, запирайтесь, пожалуйста. Хотя подумайте сами, Кэтрин, кому это нужно в этом доме устраивать такие спектакли? Вам все это приснилось.

— Я бы тоже так думала, — сказала я устало, — если бы не почувствовала сквозняк от открывшейся двери и если бы не услышала, как она потом закрылась, и если бы этот герой моего сна, каковым вы его считаете, не задернул полог моей кровати, чтобы иметь возможность незаметно выйти из моей комнаты. Я не думаю, что герои самого что ни на есть кошмарного сна могут совершать действия, результаты которых видны и слышны наяву.

Как ни странно, но благодаря своей уверенности в том, что посетивший меня «призрак» был существом из плоти и крови, а не какой-нибудь нечистой силой, я почти успокоилась. Почему я в тот момент решила, что живой человек не может быть столь опасен, как потустороннее существо, я и сама не знаю, но тогда я об этом не задумывалась.

Был и еще один важный вопрос, который я тогда еще себе не задавала: зачем кому-то нужно было меня напугать?

Когда Рут ушла, я заперла все двери и легла в постель. Спать я, конечно, не могла, потому что меня не оставляла мысль о том, что произошло. Кто мог это сделать? Кому могла прийти в голову идея такого розыгрыша? И был ли это розыгрыш? Так напугать кого-то смеха ради не додумается ни один нормальный человек. А шутить так с беременной женщиной просто преступно… И вот тут я, наконец, впервые подумала, что тот, кто это сделал, возможно, как раз и хотел меня напугать, рассчитывая на те последствия, которые могло иметь разыгранное им представление. Задумавшись над этим, я поняла, что если не надо мной самой, то над моим еще не родившимся ребенком нависла угроза.

Одного наследника Киркландского Веселья настигла внезапная смерть — может, теперь что-то замышляется против другого?

С этой ночи и на много дней вперед моим постоянным спутником стал страх.

V

Я заснула только под утро, но около шести часов проснулась и встала, чтобы отпереть дверь. Затем я снова легла и задремала, и меня разбудила Мэри-Джейн, которая принесла мне на подносе завтрак.

— Миссис Грентли сказала, что вам лучше полежать сегодня утром, — объявила она мне.

Спросонья я с трудом поняла, что она мне говорила, потом, наконец, я пришла в себя и поблагодарила ее.

Она подняла мне подушки, прислонив их к изголовью кровати, чтобы мне было удобнее сесть в постели, и поставила мне на колени поднос.

— Вам что-нибудь еще нужно, мадам?

Она была не похожа на себя — казалось, ей не терпелось выйти из комнаты. Боже мой, не иначе ей уже рассказали про мои ночные похождения!

Я отпустила ее и налила себе чай. Есть я все равно не могла, поэтому, выпив несколько глотков чаю, я поставила поднос на пол рядом с кроватью и снова легла, вспоминая ночные события. Может, все-таки мне все это приснилось или померещилось? Нет, мне не мог померещиться сквозняк из открытой двери и задернутый кем-то полог кровати. А если я сама задернула его, не зная, что делаю, как это бывает у сомнамбул? Что если я встаю во сне, что если я и есть сомнамбула? Нет, это чепуха, этого не может быть, иначе и Дилис, с которой я жила в одной комнате в пансионе, и Габриэль сказали бы мне об этом. Нет, я здесь не при чем, и мне ничего не померещилось. Моему жуткому приключению должно быть логическое объяснение — всему на свете есть логическое объяснение, надо только постараться его найти.

Я встала и позвонила, чтобы принесли горячую воду. Когда я приняла ванну и уже заканчивала одеваться, в дверь постучали. Я крикнула:

— Войдите! — и в комнату вошла Рут.

— Доброе утро, Кэтрин, — сказала она, с беспокойством глядя на меня. — Как вы себя чувствуете?

— Немного усталой.

— Да, вы и выглядите соответственно. Ночь была для вас очень беспокойной.

— Боюсь, и для вас тоже. Мне очень неловко, что я устроила такой переполох.

— Это неважно — вы ведь действительно испугались. Я рада, что вы меня разбудили, если, конечно, вам это помогло.

— Даже очень помогло — мне надо было с кем-то поговорить, одна я бы с ума сошла от страха.

— Теперь самое лучшее — это забыть обо всей этой истории. Я попрошу Деверела Смита дать вам что-нибудь, чтобы выпить перед сном сегодня вечером. Как только вы по-настоящему выспитесь, вам станет лучше.

Я не собиралась больше с ней спорить, так это было бессмысленно. Она вбила себе в голову, что мне приснился дурной сон, и, что бы я не говорила, ее это не переубедит.

— Спасибо за то, что вы прислали мне завтрак, — сказала я.

— Да, но вы к нему почти не притронулись — я знаю, потому что встретила Мэри-Джейн, когда она уносила поднос.

— Я выпила две чашки чаю.

— Но есть тоже надо, моя дорогая. Что вы собираетесь сейчас делать?

— Пойду погулять.

— Ну что ж, только недалеко и, — не обижайтесь, Кэтрин, — но я бы посоветовала вам не ходить больше к аббатству.

С этим она оставила меня, и я пошла вниз, чтобы выйти на улицу. Мне хотелось поскорее выбраться из дома и оказаться где-нибудь подальше от него хоть на короткое время. Больше всего в этот момент я жалела, что мне нельзя было ездить верхом, иначе я ускакала бы на вересковую пустошь, и мне сразу стало бы веселей.

Когда я спустилась в холл, я увидела Люка, вошедшего в дом с улицы. Он был в костюме для верховой езды и в этот момент был так похож на Габриэля, что в полумраке холла я почти готова была подумать, что это он и есть. Я даже чуть не вскрикнула — мои нервы после вчерашнего были в таком напряжении, что мне уже могло почудиться что угодно.

— Доброе утро! — весело приветствовал меня Люк. — Еще каких-нибудь страшилищ видели?

Он ухмыльнулся своим собственным словам — или мыслям, — и от его легкомысленного равнодушия мне стало слегка не по себе.

— Одного раза было вполне достаточно, — ответила я как можно более небрежным тоном.

— Это же надо, монах в капюшоне! Бедная Кэтрин, вы на себя были не похожи от страха.

— Мне очень жаль, что я вас побеспокоила.

— Не надо жалеть. Когда бы вам ни понадобилась помощь, дайте мне знать. Я терпеть не могу монахов. Все эти их глупости… — посты, власяницы, обет безбрачия и тому подобное… все это полная чепуха. Я люблю хорошую еду, тонкое белье и красивых женщин. Так что, если вам будет нужна помощь, чтобы справиться с каким-нибудь монахом, зовите меня, не прогадаете!

Он явно смеялся надо мной, и я решила, что мне самой следует взять такой же тон. Мое собственное мнение о том, что случилось, не изменится, но навязывать его другим бесполезно, да и не нужно. Пусть они думают, что это был сон или игра моего воображения, это их дело. Я же постараюсь узнать, кто из обитателей этого дома сыграл со мной такую злую и опасную шутку.

Я с улыбкой поблагодарила Люка и поспешила выйти на улицу. В первые же несколько минут на воздухе мое настроение улучшилось и сами собой улетучились страхи. Гуляя по дорожке мимо клумб с хризантемами и поздними маргаритками, я говорила себе, что, если буду настороже, я смогу противостоять любой угрозе. Прежде всего, раз я уверена, что ко мне приходил человек, а не призрак, я должна завести привычку перед сном осматривать свою комнату и гардеробную и запирать на замок все двери и окна. Если и после этого кто-нибудь появится, значит, мне придется поверить в привидения.

Во время обеда, который я ела в обществе Рут и Люка, кто-то из них вскользь упомянул о моем «сне», и я не возразила против этого слова, что вызвало явное облегчение у Рут. Она сказала, что благодаря прогулке я выгляжу лучше, чем утром, и я ответила, что и чувствую себя гораздо лучше. Это было правдой и прежде всего проявилось в том, что я по-настоящему проголодалась и за обедом съела даже чуть больше, чем обычно.

Как только мы встали из-за стола, в столовую вошел Уильям и сказал, что меня хотел бы видеть сэр Меттью. Я ответила, что готова навестить его тотчас же, если он может меня принять.

— Я провожу вас к нему, мадам, — сказал Уильям.

Он повел меня на второй этаж — в комнату, расположенную недалеко от моей спальни. Я уже знала, что почти все члены семьи жили в южном крыле дома: сэр Мэттью — на втором этаже, там же, где и я, Рут и Люк — на третьем, на четвертом же этаже была комната, в которой я прежде жила с Габриэлем. Тетя Сара была единственной из всей семьи, чьи комнаты были в восточном, а не в южном крыле. Большинство комнат в доме было не занято, хотя мне говорили, что в прежние времена сэр Мэттью устраивал пышные приемы, и тогда дом заполнялся гостями, жившими по нескольку дней.

Кухни, пекарня и разные подсобные помещения располагались на первом этаже, а комнаты слуг были на последнем этаже западного крыла дома. Сама я там ни разу не была, но мне сказала об этом Мэри-Джейн.

Сэр Мэттью принял меня, сидя в постели. На нем была застегнутая на все пуговицы шерстяная пижамная куртка, а на голове красовался ночной колпак. При виде меня его глаза радостно блеснули.

— Пододвиньте стул для миссис Габриэль, Уильям, — сказал он.

Я поблагодарила Уильяма и села.

— Я слышал, ты провела беспокойную ночь, моя дорогая, — обратился он ко мне, когда Уильям вышел в смежную комнату. — Рут говорит, тебе приснился кошмарный сон.

— Теперь уже все позади, — ответила я.

— Ужасно неприятная вещь, эти кошмары. И ты босиком выбежала в коридор, — он покачал головой.

— А как вы сегодня себя чувствуете? — спросила я, чтобы изменить тему.

— Лучше — особенно благодаря тому, что вижу тебя, моя милая. Но что обо мне говорить — я стар, и неважное самочувствие для меня естественно. А вот ты — молоденькая, и мы не можем допустить, чтобы что-то тебя огорчало, или…

— Больше я так не испугаюсь, — перебила я его. — Просто со мной раньше никогда такого не случалось.

— Ты должна беречь себя, Кэтрин. Помни, что ты теперь очень важный член семьи.

— Я помню, — сказала я. — Я не сделаю ничего, что может повредить моему ребенку.

— Мне очень нравится твоя откровенная манера говорить, моя милая. Благослови тебя, Господь, и спасибо тебе, что нашла время навестить старика.

Он поцеловал мне руку, и я вышла из комнаты с неприятным сознанием того, что Уильям через открытую дверь смежной комнаты должен был слышать весь наш разговор. Весь дом уже знает о ночном инциденте, подумала я, представив себе, как живо он, наверное, обсуждается на половине слуг. Тетя Сара тоже скорее всего уже услышала о нем, и странно, что она до сих пор не навестила меня, чтобы удовлетворить свое любопытство.

Я вернулась к себе в комнату, думая, чем бы заняться. Мне не давали покоя мысли о том, что случилось ночью, и я вдруг подумала, что эта история рано или поздно достигнет ушей Саймона и Хейгэр Редверс.

Меньше всего мне хотелось, чтобы они услышали версию, отличную от моей собственной. Я дорожила мнением Хейгэр и понимала, что рассказ о том, что я устроила панику из-за какого-то дурного сна, будет расценен ею вовсе не в мою пользу.

Я решила тут же пойти к ней и все рассказать, прежде чем чья-либо интерпретация сможет повлиять на ее восприятие этой истории.

Не теряя времени, я вышла из дома и отправилась пешком в Келли Грейндж.

Горничная — все та же Доусон — впустила меня в дом и провела в небольшую комнату на первом этаже, чтобы я подождала там, пока она известит Хейгэр о моем приходе.

— Если она отдыхает, — сказала я, — пожалуйста, не беспокойте ее. Я могу подождать.

— Я сейчас узнаю, мадам, — ответила горничная и вышла.

Через несколько минут она вернулась с известием, что миссис Редверс ожидает меня в гостиной.

Хейгэр сидела в том же кресле с высокой резной спинкой, в котором я увидела ее в свой первый визит в Келли Грейндж. В знак моего уважения к ней и нашей растущей дружбы я поцеловала ей руку, как это при мне делал Саймон. Я уже не боялась, что она будет говорить со мной свысока — теперь, не считая разницы в возрасте, мы были на равных и общались абсолютно непринужденно и без первоначальной настороженности.

— Как хорошо, что вы решили меня навестить, — сказала Хейгэр вместо приветствия. — Вы пришли пешком?

— Да, здесь ведь совсем недалеко.

— Вы что-то не так хорошо выглядите, как в прошлый раз.

— Я плохо спала сегодня ночью.

— Это не годится. Вы не посылали за Джесси Данкуэйт?

— Это не имеет никакого отношения к Джесси Данкуйэт. Этой ночью кое-что произошло, и я хотела вам об этом рассказать, чтобы опередить другие возможные версии — из иных источников.

— Вы слишком возбуждены, — сказала она сухо.

— Возможно. Но, тем не менее, я сейчас гораздо спокойнее, чем была с тех пор, как это случилось.

— Я хочу знать, в чем дело. Расскажите мне все, пожалуйста.

Итак, я подробно и стараясь ничего не упустить, рассказала ей о том, что произошло ночью. Она выслушала меня, не перебивая, затем кивнула и произнесла с видом судьи, выносящего приговор:

— Совершенно очевидно, что кто-то в доме пытается вас напугать.

— Но чего ради? Это так глупо!

— Не так уж и глупо, если за этим стоит какая-то цель.

— Да, но какая может быть цель?

— Напугать вас и таким образом, возможно, лишить надежды родить ребенка.

— Таким странным способом? Но кто же…?

— Это, может быть, только начало, поэтому мы должны быть готовы к тому, что произойдет что-нибудь еще в таком же духе.

В дверь постучали.

— Войдите! — крикнула Хейгэр, и вошел Саймон.

— Я узнал от Доусон, что у нас миссис Кэтрин, — сказал он. — Вы не будете возражать против моего общества?

— Я не буду, — ответила Хейгэр, — а вы, Кэтрин?

— Нет… нет, не буду.

— Похоже, вы сомневаетесь, — сказал Саймон, с улыбкой глядя на меня.

— Это просто потому, что мы с Кэтрин обсуждали кое-что, что она мне рассказала. Я не знаю, захочет ли она посвящать тебя в это.

Я посмотрела на него и подумала, что никогда не видела никого, кто выглядел бы столь земным и столь крепко стоящим на ногах. Он казался воплощением спокойствия и здравого смысла.

— Я не возражаю против того, чтобы Саймон услышал о том, что произошло.

— В таком случае мы ему об этом расскажем, — сказала Хейгэр и начала пересказывать мою историю.

Меня очень порадовало то, что она ни разу не сказала: «Кэтрин показалось, что она видела…» или «Кэтрин думает, что это было…» — она говорила обо всем так, как говорила я сама, то есть как о реальном событии, а не как о моей фантазии. Я была ей очень за это благодарна.

Саймон внимательно слушал, и, закончив рассказ, Хейгэр спросила его:

— Что ты об этом думаешь?

— Кто-то в доме решил «пошутить», — сказал он.

— Вот именно! — воскликнула Хейгэр. — А как ты думаешь, с какой целью?

— Мне кажется, это как-то связано с наследником, который должен появиться на свет в недалеком будущем.

Хейгэр бросила на меня торжествующий взгляд.

— Бедная Кэтрин пережила очень неприятные минуты, — сказала она.

— А почему вы не попытались поймать этого «шутника»? — спросил меня Саймон.

— Я пыталась, — ответила я, — но к тому времени, когда я пришла в себя, он уже исчез.

— Вы говорите «он». У вас есть какие-то основания считать, что это было существо мужского пола?

— Нет, но ведь как-то надо его называть, и «он» почему-то скорее приходит на ум, чем «она». Так вот, он был необычайно проворен, потому что, выбежав из моей двери, он должен был очень быстро пробежать коридор, чтобы…

— Чтобы что? Куда он потом делся?

— Не представляю. Если бы он побежал вниз по лестнице, я бы его увидела, потому что он никак не мог бы за такое короткое время успеть спуститься по лестнице и пробежать через холл, чтобы скрыться из моего поля зрения.

— Значит, он забежал в какую-то из комнат на вашем же этаже. Вы искали его там?

— Нет.

— А зря.

— Я не могла, потому что вышла Рут.

— А Люк появился позже, — со значением сказала Хейгэр.

— И у него был запыхавшийся вид? — спросил Саймон.

— Вы подозреваете Люка? — спросила его я в ответ.

— Я просто интересуюсь. Ведь в конце концов это должен был быть кто-то из живущих в доме, не так ли? Если этот спектакль был разыгран с целью вас напугать, то следует подозревать Рут, Люка, Мэттью или Сару. Вы их всех видели после того, как вышли из своей комнаты?

— Нет, не всех — я не видела сэра Мэттью и Сару.

— Ага!

— Но я не думаю, что кто-то из этих двоих стал бы ночью бегать по дому, переодевшись монахом.

Саймон наклонился ко мне и сказал:

— Рокуэллы все помешаны на своих семейных традициях. — Он улыбнулся Хейгэр. — Все до одного. Если дело касается Киркландского Веселья, то никому из них доверять нельзя. Они все живут своим прошлым, а не настоящим, что неудивительно — ведь это не дом, а мавзолей. Проживя в нем подольше, кто угодно начнет бредить призраками прошлого.

— И вы думаете, что я тоже брежу?

— О нет, только не вы! Вы связаны с этой семьей только через брак, а на самом деле вы ведь настоящая йоркширка — разумная, откровенная, и ваш здравый смысл рано или поздно должен развеять затхлую атмосферу этого дома.

— Я очень рада, что вы не думаете, что мне это все почудилось. Они-то все пытаются меня в этом убедить и твердят, что это был всего-навсего кошмарный сон.

— Разумеется — ведь тому, кто сыграл эту шутку, такая версия на руку.

— В следующий раз он меня врасплох не застанет.

— В следующий раз он наверняка придумает что-нибудь другое, можете не сомневаться.

— У него не будет возможности. Я теперь буду на ночь запирать дверь.

— Да, но он может изобрести что-то совсем иное, — повторил Саймон.

— Не знаю, как вы, — перебила наш разговор Хейгэр, — но я непрочь выпить чаю. Позвони Доусон, Саймон, и мы вместе попьем чай, а потом ты отвезешь Кэтрин домой. Сюда она пришла пешком, так что обратно ей лучше доехать.

За чаем Хейгэр рассказала, как однажды в детстве она пережила нечто подобное моей ночной истории. Она подралась с Мэттью, и он, чтобы отомстить ей за разбитый нос, решил ее напугать. Он явился к ней ночью в костюме, который должен был изображать призрак одного из их предков — сэра Джона, который и послужил поводом их спора, приведшего к драке.

— Я проснулась от его голоса, но так как спросонья я не сразу поняла, что это его голос — тем более, что он старался его изменить, изображая сэра Джона, — я сначала здорово испугалась. Представляете, полог в ногах кровати был слегка раздвинут и в щель просунулась голова в огромной старинной шляпе с перьями — в первый момент я и правда подумала, что сэр Джон вышел из могилы, чтобы проучить меня (а я сказала Мэттью, что он был трусом). Но затем я, конечно, узнала голос Мэттью, выскочила из-под одеяла, вцепилась в поля шляпы и натянула ее Мэттью на самый лоб, после чего я надрала ему уши и вытолкала из своей комнаты.

Она рассмеялась своим воспоминаниям, потом, словно спохватившись, бросила на меня извиняющийся взгляд.

— Я просто вспомнила это по ассоциации, хотя, конечно, ваша история — это совсем другое дело, и это вовсе не смешно.

— А где он взял шляпу с перьями? — спросила я.

— В доме всегда хранилось множество всякой старинной одежды — в разных сундуках и шкафах можно найти много интересного.

Саймон перевел разговор на другую тему, и постепенно моя тревога прошла. В обществе этих двоих я всегда чувствовала себя спокойнее и увереннее, а в этот день уверенность в себе мне была нужна, как никогда.

В пять часов Саймон привез меня домой. В это время уже начинало темнеть, и войдя с улицы в сумеречный холл, я опять почувствовала себя неуютно, и мое недавно обретенное спокойствие сменилось неприятными предчувствиями.

За ужином мне показалось, что все семейство как-то особенно внимательно за мной наблюдает, хотя тетя Сара при этом была на удивление молчалива и, вопреки моим ожиданиям, не сказала ни слова о ночном происшествии. Я, в свою очередь, старалась вести себя так, будто ничего и не произошло, и, по-моему, мне это удалось.

После ужина приехали доктор Смит и Дамарис, и Рут предложила им выпить с нами вина. Я подумала, что они приехали не случайно, а потому, что Рут уже успела оповестить доктора о том, что было ночью. Дамарис тут же начала о чем-то шептаться с Люком, а Рут под каким-то предлогом увела сэра Мэттью в другой конец комнаты, чем сразу воспользовался доктор Смит, который подошел ко мне и сказал:

— Я слышал, что у вас была тревожная ночь.

— Да нет, ничего страшного, — ответила я.

— А-а, значит, вы забыли свои ночные страхи — это хорошо, — сказал он. — Миссис Грентли сочла нужным рассказать мне об этом, потому что я просил ее следить за вашим состоянием и самочувствием и держать меня в курсе.

— Ну уж об этом она могла вам и не рассказывать.

— Стало быть, вам приснился дурной сон? Так мне сказала миссис Грентли.

— Из-за дурного сна я не стала бы выбегать из своей комнаты и поднимать всех на ноги. Я как раз уверена в том, что мне это вовсе не приснилось.

Он оглянулся туда, где сидели остальные, и шепотом попросил меня рассказать ему, как все было. Выслушав мой рассказ с серьезным видом, он, впрочем, никак не прокомментировал его и только предложил дать мне снотворное, чтобы я хорошо спала эту ночь.

— В этом нет необходимости, — ответила я. — Я намереваюсь запереть на ночь свои двери, так что сегодня ко мне уже никто просто так не войдет, и я смогу спать спокойно и без снотворного.

— Все-таки возьмите на всякий случай, — сказал доктор Смит, протягивая мне небольшой пузырек. — Оттого, что оно будет стоять на столике у кровати, вреда не будет, не правда ли, а зато если оно понадобится, то будет под рукой. И не бойтесь, что вы привыкнете — можете мне поверить, одной небольшой дозы для этого мало. Сон и покой для вас сейчас очень важны — даже не столько для вас, сколько для малыша.

— Вы очень внимательны ко мне, доктор Смит.

— Я очень хочу, чтобы у вас все было хорошо, и потом это же мой долг — заботиться о вас, — ответил он.

Перед тем как лечь спать, я, выполняя данное доктору обещание, поставила пузырек со снотворным около кровати. Затем я тщательно осмотрела свою комнату и заперла двери. После этого я легла, но, вопреки своим надеждам, долго не могла уснуть. Пролежав без сна до полуночи, я все-таки приняла снотворное и вскоре после этого заснула.

* * *

Прошло несколько дней, и я совершенно оправилась от пережитого страха, но продолжала быть настороже и, в частности, взяла себе за правило запирать на ночь двери своей комнаты. Благодаря этому я снова начала спать спокойно, легко обходясь без снотворного.

Но я по-прежнему была полна решимости выяснить, кто нарядился монахом, чтобы сыграть со мной эту недобрую шутку, и как-то утром, размышляя об этом, я вспомнила, что по словам Хейгэр, в доме должны быть сундуки со старинной одеждой. Что если в одном из этих сундуков лежит монашеская ряса? Найдя ее, я, может, хоть на шаг приблизилась бы к ответу на вопрос, кому понадобилось меня напугать. Кроме того, у меня в руках появилось бы доказательство реальности того, что произошло той ночью.

Только один человек мог мне помочь найти то, что мне нужно, — тетя Сара, и я отправилась к ней.

Она явно обрадовалась моему приходу и сразу показала мне голубое атласное одеяльце, которое она шила для моего ребенка. Ее рукоделие, как всегда, было на высоте, и я искренне похвалила ее работу.

— Я боялась, — сказала она, с довольным видом выслушав мою похвалу.

— Боялись? А чего вы боялись?

— Что ты умрешь, и получится, что я зря потратила столько времени.

Я посмотрела на нее с изумлением, и она пояснила:

— Ты же была босиком на каменном полу. Ты могла простудиться и умереть.

— Так значит, вы слышали о том, что произошло. И что вы об этом думаете?

— Вся работа оказалась бы напрасной, — повторила тетя Сара, и я поняла, что я не смогу от нее ничего добиться, и перевела разговор на другую тему.

— На днях я навещала вашу сестру, и она рассказала мне, как однажды на Рождество Мэттью нарядился призраком и напугал ее. Вы помните эту историю?

Она рассмеялась.

— Наша гувернантка была вне себя — весь следующий день они оба просидели на хлебе и воде за то, что разбудили ее среди ночи.

Вдруг она взглянула на меня и спросила:

— Что ты собираешься делать, Хейгэр? Как ты собираешься поймать… монаха?

Я поняла, что в ее сознании эти две истории слились в одну, но не стала ее поправлять, а сказала:

— Я хочу найти его рясу.

— Я знаю, где шляпа, я была с ним, когда он нашел ее.

— Ну, а где ряса, вы знаете?

На ее лице появилось испуганное выражение.

— Ряса? Я не видела никакой рясы. Мэттью нашел шляпу и сказал, что он наденет ее ночью и напугает Хейгэр. Эта шляпа и сейчас в том сундуке.

— А где этот сундук?

— Ты же знаешь, Хейгэр, — в маленькой комнате около классной.

— Пойдемте посмотрим.

— Ты хочешь нарядиться и напугать Мэттью?

— Я не собираюсь наряжаться. Я просто хочу посмотреть.

— Хорошо, идем, — сказала она и вышла из комнаты.

Мы прошли мимо двери в классную комнату, вдоль стен которой стояли большие сундуки и комоды. В комнате было душно, и затхлый воздух говорил о том, что ее не проветривали, по крайней мере, несколько лет.

Войдя и оглядевшись, я увидела, что на всей мебели, включая и все сундуки, лежал толстый слой пыли. Сара тоже это заметила и сказала:

— Все в пыли. Сюда давно никто не заходил — может, с самого нашего детства.

Уже поняв, что желаемой улики в этой комнате я не найду, я все-таки, любопытства ради, с трудом подняла крышку одного из сундуков. В нем лежали всякие старинные платья, накидки и даже туфли, а поверх всего этого красовалась шляпа с перьями. Увидев ее, тетя Сара издала торжествующий возглас и, схватив шляпу, надела ее себе на голову.

— Представляю себе, как испугалась Хейгэр, — сказала я, смотря на нее и поражаясь ее внезапному перевоплощению: в этой шляпе Сара казалась сошедшей с одного из старинных фамильных портретов в галерее.

— Хейгэр не из тех, кто может испугаться надолго, — медленно произнесла Сара, пристально глядя мне в лицо. — Бывают такие люди — они могут сначала испугаться, но ненадолго — их страх быстро проходит. Ты и есть такой человек, Хейгэр.

Я вдруг с новой силой ощутила духоту комнаты, в которой находилась, и странность женщины, которая стояла передо мной и детские голубые глаза которой смотрели то бессмысленным, то невероятно пронзительным и ясным взглядом. Мне стало нехорошо, и я испугалась, что опять, как тогда у Хейгэр, потеряю сознание.

— Мне пора идти, — сказала я. — Это было очень интересно.

Она протянула мне руку, словно я была ее знакомая, заехавшая к ней с визитом.

— Пожалуйста, заходите еще как-нибудь, — ответила она, и я, быстро пожав ее руку, поспешила выйти из комнаты.

* * *

В эти дни стояла очень сырая погода. Даже когда не было дождя, над землей висел густой влажный туман, но я все равно старалась гулять как можно больше. Несмотря на то, что на календаре был ноябрь, настоящие холода еще не начались, и дул теплый южный ветер.

Как-то раз, вернувшись домой после очередной прогулки, я пошла к себе, чтобы отдохнуть перед ужином. Было уже довольно поздно, и на улице сгущались сумерки. Я поднялась по полной теней лестнице и, открыв дверь своей комнаты, вдруг ощутила какой-то необъяснимый страх, сразу напомнивший мне о том, как я проснулась ночью и увидела в ногах своей кровати фигуру монаха. Еще не осознавая, чем вызвано это ощущение присутствия чего-то недоброго в моей комнате, я вошла в нее, огляделась и тут же поняла, что именно было не так: полог моей кровати был задвинут, точно как в ту памятную ночь.

Я подошла к кровати и резким движением отдернула полог. В этот момент я, наверное, не удивилась бы, увидев за ним «монаха» — в какой-то момент я была почти уверена, что так и будет, но, конечно, там никого не оказалось. Я быстро прошла через комнату и распахнула дверь в гардеробную, но там тоже было пусто. Тогда я позвонила в звонок, и через несколько минут появилась Мэри-Джейн.

— Зачем вы задвинули полог вокруг моей кровати? — раздраженно спросила я.

Мэри-Джейн посмотрела в сторону кровати. В ее взгляде было недоумение.

— Но… мадам, полог вашей кровати раздвинут.

— Что вы этим хотите сказать? Что у меня галлюцинации? Конечно, он раздвинут — потому что я только что его раздвинула.

— Я… я не закрывала его, мадам. Вы же не велели мне этого делать.

— Кто еще мог здесь быть? — продолжала я свой допрос, не в силах успокоиться.

— Больше никто, мадам. Я всегда сама убираю вашу комнату — так распорядилась миссис Грентли.

— Стало быть, вы и задвинули полог, — сказала я. — Как еще он мог оказаться закрытым?

Мэри-Джейн, казалось, была готова расплакаться, но она продолжала упорно отрицать то, на чем я столь же упорно настаивала.

Наконец, в который уже раз повторив, что это она задвинула злополучный полог, я отпустила ее, и она ушла на грани слез.

Оставшись одна, я вдруг вспомнила, как тетя Сара как-то сказала мне: «Человек сердится, когда он чего-то боится». Да, так оно и было: именно страх заставил меня быть резкой с Мэри-Джейн, ну а страх был вызван тем, что полог моей кровати оказался задвинут, и я знала, что ни я, ни бедная Мэри-Джейн, на которую я так набросилась, его не закрывали. Кто же это сделал?

Думая об этом, я начинала понимать, что моему относительному покою пришел конец и впереди меня ожидают новые страхи и волнения. Поняла я и другое: как бы я ни нервничала и ни боялась, я не имела права срывать все это на ни в чем не повинной Мэри-Джейн. Мне стало совестно того, как я говорила с ней, и я снова позвонила в звонок. Она не замедлила появиться на мой зов, но на ее лице не было ее обычной улыбки, и глаза глядели в сторону.

— Простите меня, Мэри-Джейн, — сказала я.

Она посмотрела на меня с удивлением.

— Я не имела права так разговаривать с вами. Я знаю, что если бы вы задвинули полог, вы бы сказали мне об этом. Я не знаю, что это на меня нашло.

У нее все еще был растерянный вид, и она пробормотала:

— О, мадам, это не имеет значения.

— Нет, имеет, — возразила я. — Это было несправедливо, а я ненавижу несправедливость. Я вышла из себя не потому, что вы были в чем-то виноваты, а потому что этот проклятый полог напомнил мне о том, как кто-то нарочно испугал меня той ночью. Мне было бы легче знать, что это вы по забывчивости задернули полог, чем думать, что кто-то сделал это специально, чтобы вывести меня из равновесия.

— Но это правда была не я, мадам. Я ведь не могла сказать, что это сделала я, если я этого не делала.

— Конечно, Мэри-Джейн. Но вот, кто это сделал…

— Мало ли кто мог зайти сюда, мадам, вы же днем не запираете двери.

Дальнейший разговор на эту тему был бесполезен, тем более что я не хотела полностью посвящать Мэри-Джейн в свои тревожные мысли. Поэтому, чтобы отвлечь и окончательно умиротворить ее, я подарила ей одно из своих платьев и затем отпустила ее, радуясь тому, что нашла в себе силы извиниться перед ней и тем самым восстановить наши хорошие отношения.

Но мой разговор с Мэри-Джейн не избавил меня от страха и от тревожных предчувствий. Я по-прежнему не знала, кто побывал в моей спальне, и не могла спросить об этом ни у Рут, ни у кого бы то ни было другого, так как не хотела, чтобы в доме думали, что я помешалась на фантазиях.

* * *

Спустя несколько дней я неожиданно обнаружила еще одну странность: из моей спальни исчезла латунная грелка, которая висела на стене над комодом.

Когда именно она пропала, я не знаю, но заметила я ее исчезновение как-то утром, когда я сидела в постели и ела принесенный Мэри-Джейн завтрак. Случайно бросив взгляд на противоположную стену, я с удивлением увидела, что там нет грелки. Я спросила у Мэри-Джейн, куда она ее дела.

Мэри-Джейн оглянулась и с явным изумлением уставилась на опустевшую стену.

— Надо же, мадам, она пропала!

— Что значит, пропала? Что, она свалилась, что ли?

— Не знаю, мадам, — она подошла к стене и добавила: — По крайней мере крючок на месте.

— В таком случае, кто же… Ладно, Бог с ней. Я потом спрошу у миссис Грентли — может, она знает, куда делась грелка. Мне она очень нравилась — она очень оживляла комнату.

Вскоре я забыла про грелку и вспомнила о ней только уже ближе к вечеру, когда мы вдвоем с Рут пили чай и она рассказывала мне о том, как в Киркландском Веселье раньше справлялось Рождество.

— У нас всегда было так весело! Как правило, дом был полон гостей, которые приезжали на все праздники. В этом году из-за траура, разумеется, не будет никого, кроме родственников. Наверное, приедут тетя Хейгэр и Саймон — они всегда проводят Рождество у нас. Думаю, что тете Хейгэр пока еще по силам это путешествие.

Я с удовольствием думала о предстоящем Рождестве, вспоминая о том, как невесело я встречала этот праздник в дижонском пансионе, когда почти все мои подруги разъезжались по домам и во всей школе оставалось четверо или пятеро несчастных, которые не могли себе позволить поехать на каникулы домой.

— Надо, пожалуй, послать к тете Хейгэр и узнать, собирается ли она к нам, — продолжала Рут. — Если да, то я должна буду проследить, чтобы как следует проветрили ее постель. В прошлый раз она жаловалась, что ее уложили на сырые простыни.

Это напомнило мне о замеченной утром пропаже, и я спросила:

— Кстати, что случилось с грелкой, которая висела у меня в комнате?

— С грелкой? А что с ней случилось?

— Так вы не знали… Я думала, что, может, вы велели ее убрать.

Она покачала головой.

— Должно быть, это кто-то из слуг. Я узнаю. Она вам, кстати, может пригодиться, когда похолодает, ведь эта теплая погода рано или поздно кончится.

Я поблагодарила ее и сказала ей, что на днях собираюсь съездить в Хэрроугейт или Райпон, чтобы купить рождественские подарки.

Она подняла брови и выразительно посмотрела на мой живот.

— Может, все-таки, вам не стоит ехать так далеко — ведь срок у вас уже немалый. Кто-нибудь из нас мог бы купить то, что вы скажете.

Я покачала головой.

— Нет-нет, я прекрасно себя чувствую, и мне очень хочется поехать и все самой купить.

Она, видимо, поняла, что спорить со мной бесполезно, и сказала:

— Ну что ж, как знаете. Может, мы съездим все вместе. Я сама тоже собиралась, и Люк что-то говорил о том, чтобы свозить Дамарис в город за покупками.

— Да, давайте поедем все вместе — это будет замечательно.

На следующее утро, выйдя из своей комнаты, чтобы пойти погулять, я встретилась с Рут на лестнице.

— Идете на прогулку? — сказала она. — На улице очень хорошо. Да, между прочим, мне не удалось выяснить, куда делась грелка из вашей комнаты.

— Странно.

— Я думаю, что кто-то убрал ее и забыл об этом, — она издала короткий смешок и, как мне показалось, уж очень пристально посмотрела на меня. На этом мы разошлись, я вышла на улицу и там, правда, было так тепло и хорошо, что я тут же забыла и о пропавшей грелке, и о разговоре с Рут.

* * *

Вечером, когда наступило время ужина и я вошла в столовую, вся семья была в сборе, кроме Рут, и все гадали, где она может быть.

— Опаздывать совсем не в ее духе, — сказал сэр Мэттью недовольным тоном.

— У нее много дел, — вступилась за нее тетя Сара. — Она говорила, что она должна решить, какие комнаты готовить для Хейгэр и Саймона на Рождество.

— Чепуха, — сказал сэр Мэттью, — Хейгэр всегда ночует в своей бывшей комнате, а Саймон — в той, в которой он всегда ночевал с тех пор, как первый раз появился в этом доме. Так что, что тут решать, я совершенно не понимаю.

— Я думаю, она беспокоится из-за Хейгэр, — ответила Сара. — Ты же знаешь Хейгэр — она будет повсюду совать свой нос и делать нам замечания по поводу того, как содержится дом.

— Хейгэр всегда любила вмешиваться не в свое дело, — ворчливо проговорил сэр Мэттью. — Если ей здесь не нравится, она может вообще не приезжать. Мы вполне можем обойтись без ее советов и замечаний.

В этот момент в столовую вошла слегка запыхавшаяся Рут.

— Мы тут гадали, что с тобой могло случиться, — сказал ей сэр Мэттью.

— Представляете, — начала она, обводя взглядом всех присутствующих, — я зашла… в комнату Габриэля и заметила, что на кровати под покрывалом что-то лежит. Как вы думаете, что это было?

Я почувствовала, как кровь прилила к моему лицу, потому что я поняла вдруг, о чем она говорит.

— Медная грелка из вашей спальни! — объявила она, пристально глядя на меня. — Интересно, кто мог туда ее положить?

— Какая нелепость… — пробормотала я.

— Ладно, как бы то ни было, но она нашлась, и теперь все в порядке. — Обернувшись к остальным, Рут пояснила: — Кэтрин на днях хватилась грелки, которая висела на стене в ее спальне. Она думала, что я велела кому-то из слуг ее убрать, а на самом деле грелка все это время, оказывается, была в комнате Габриэля. Ума не приложу, кому пришло в голову там ее спрятать!

— Надо это выяснить, — резко сказала я.

— Я уже опросила всех слуг. Никто из них ничего об этом не знает.

— Но кто-то же ее туда положил! — воскликнула я, злясь на себя за то, что так разволновалась из-за какой-то грелки.

Рут пожала плечами.

— Но мы должны это выяснить! — продолжала настаивать я. — Ведь это кто-то опять решил «подшутить» надо мной. Разве вы не видите, что это — «шутка» в том же духе, что и задернутый полог?

— Задернутый полог?

Я поняла, что проговорилась, и расстроилась еще больше, потому что мне вовсе не хотелось вдаваться в объяснения по этому поводу, а теперь этого избежать уже было нельзя.

Я в двух словах рассказала, в чем дело.

— Так кто же задернул полог? — скрипучим голосом произнесла тетя Сара. — Кто положил грелку на кровать Габриэля? А ведь это и ваша кровать была, Кэтрин, не так ли? Кто же все это делает?

— Я бы очень хотела это знать! — запальчиво воскликнула я.

— Похоже, кто-то здесь очень рассеян, — небрежно бросил Люк.

— Я не думаю, что это делалось по рассеянности, — возразила я.

— Но позвольте, Кэтрин, — нарочито терпеливым тоном начала Рут, — кому же могло понадобиться задергивать полог вокруг вашей кровати или прятать вашу грелку?

— Именно это мне бы хотелось выяснить.

— Давайте забудем обо всем этом, — вмешался до сих пор молчавший сэр Мэттью. — То, что пропало, нашлось, и слава Богу.

— Да, но кто это сделал и зачем? — не унималась я.

— Дорогая моя, вы слишком разволновались, — прошептала мне на ухо Рут.

— Но я должна получить объяснение странностям, которые происходят в моей комнате.

— Утка остывает, — сказал сэр Мэттью, подходя ко мне и беря меня под руку. — Не переживайте из-за этой грелки, моя милая. В свое время мы обязательно узнаем, кто ее спрятал.

— Да, — отозвался Люк, устремив на меня задумчивый взгляд, — в свое время мы все узнаем.

— Давайте начнем есть, — сказала Рут, и все сели за стол. Мне ничего не оставалось, как последовать их примеру, хотя у меня совершенно пропал аппетит и мне было не до еды, так как меня продолжал мучить вопрос о том, кто и с какой целью разыгрывал вокруг меня все эти странные мизансцены. Я должна была это выяснить во что бы то ни стало, и я дала себе слово это сделать.

* * *

Прошло несколько дней, и нас пригласили в дом викария, чтобы обсудить организацию традиционного благотворительного базара.

— Миссис Картрайт хлебом не корми, дай ей что-нибудь организовать, — прокомментировал это приглашение Люк. — А уже перед летним базаром и костюмированным спектаклем ей вообще удержу нет.

— Миссис Картрайт — очень энергичная леди, обладающая всеми качествами образцовой жены викария, — осадила его Рут.

— Меня тоже пригласили? — спросила я.

— Конечно. Она обидится, если вы не придете. Это совсем недалеко, но если хотите, мы можем поехать в коляске.

— Я прекрасно себя чувствую и с удовольствием пройдусь, — поспешно сказала я.

— Очень хорошо. Это, кстати, для вас прекрасная возможность познакомиться с некоторыми из наших соседей. Сейчас, пока наша семья в трауре, все собираются в доме викария. Раньше такие встречи всегда происходили у нас.

Около половины одиннадцатого мы отправились в путь и через четверть часа уже оказались перед входом в красивый дом из серого камня, стоящий рядом с деревенской церковью. Одновременно с нами к дому подошли еще несколько человек, и Рут меня им представила.

Когда все приглашенные вошли в дом и расположились в гостиной, миссис Картрайт — крупная, розовощекая и решительная на вид дама, с которой я уже, конечно, встречалась, — обратилась к нам с речью, смысл которой был в том, что благотворительный базар должен был состояться как можно скорее.

— Мы должны дать людям возможность купить на нем рождественские подарки, — говорила она своим зычным голосом. — Так что, пожалуйста, поройтесь на своих чердаках и в сундуках, и главное, помните, что любая безделушка, любой пустячок могут пригодиться для нашей цели. Ведь то, что не нужно вам, может понадобиться кому-то другому. И пожалуйста, постарайтесь принести все за день до открытия базара, потому что мы должны успеть оценить каждую вещицу. Ну, а в день открытия… приходите и покупайте! Ведь мы собираем деньги на ремонт церкви — крыша в очень плохом состоянии, ее нужно срочно чинить. Я знаю, леди, что я могу на вас рассчитывать, и без вашей помощи мне не обойтись.

В ответ на этот призыв последовало несколько предложений, которые были очень по-деловому обсуждены, и на этом «официальная» часть встречи закончилась.

Проводив гостей, миссис Картрайт подошла к оконной нише, в которой я сидела, и села рядом со мной.

— Я очень рада, что вы пришли, миссис Рокуэлл, — сказала она. — Вы прекрасно выглядите, и позвольте вам еще раз сказать, что нас всех очень обрадовало известие о том, что в семействе Рокуэллов ожидается прибавление. Я знаю, что сэр Мэттью в восторге, и для него это, конечно, большое утешение в его горе…

Она была одной из тех женщин, которые вступают с кем либо в разговор не для обмена мнениями, а исключительно из любви поговорить. Такие люди, как правило, говорить умеют гораздо лучше, чем слушать, поэтому последнее достается их поневоле немногословным собеседникам.

Следующей темой обращенного ко мне монолога миссис Картрайт был все тот же рождественский базар:

— …Так много нужно сделать. Но, слава Богу, здесь прекрасные люди, и многие рады помочь… но, между нами, некоторые из них довольно тяжелы на подъем — вы меня понимаете? Их все время надо подталкивать, подгонять, чтобы дело сдвинулось с места… Вот этот базар, например — если не провести его задолго до Рождества, то на приличную выручку и рассчитывать нечего! Так что здесь все будет зависеть от организованности и расторопности наших дам. Я, кстати, надеюсь, что вы-то сможете найти для нас какую-нибудь безделушку на продажу… и купить потом что-нибудь тоже, — хоть какую-нибудь мелочь… Вы уж простите мою настырность…

Я заверила ее, что уважаю ее озабоченность общим делом и что обязательно поищу что-нибудь для благотворительного базара.

— У меня есть маленькая брошка с бирюзой и жемчугом, может она подойдет?

— Идеально! Это будет очень щедрый вклад… Огромное спасибо… Я уже чувствую, что в дальнейшем, когда вы… поправитесь, я смогу во всем на вас опираться. Например, летом я очень хочу устроить костюмированное действо в развалинах аббатств а, и я уверена, что вы мне поможете.

— А вы уже когда-нибудь это здесь устраивали?

— Да, пять лет назад. Нас, правда, подвела погода — все время лил дождь. Это было в июле. Я думаю, что в этом году стоит это сделать в июне. Все-таки июль, как правило, очень дождливый месяц.

— А что это было за действо?

— Историческое. С такими изумительными готовыми декорациями, как наши развалины, сам Бог велел разыгрывать исторические спектакли на открытом воздухе.

— А где вы взяли костюмы?

— Часть из них мы одолжили в Киркландском Веселье, а другие смастерили сами. Проще всего было сделать костюмы монахов — черный балахон с капюшоном и все, но получилось очень эффектно. Все говорили, что глядя на наших «монахов», было легко забыть, что от аббатства остались одни руины.

Эта информация значила для меня гораздо больше, чем могла предположить миссис Картрайт, и я так увлеклась этим разговором, что не сразу заметила, что Рут пыталась поймать мой взгляд, чтобы дать мне понять, что нам пора уходить. Мы попрощались с миссис Картрайт и пошли домой.

Мне было трудно разговаривать, потому что я волей-неволей думала о том, что я узнала от миссис Картрайт: у кого-то из тех, кто пять лет назад исполнял роль монаха, сохранился монашеский костюм, который и был использован, чтобы меня напугать.

Оставалось выяснить, кто из обитателей Киркландского Веселья изображал монаха во время костюмированного действа в аббатстве. Похоже, что это могла быть только Рут, так как сэр Мэттью и тетя Сара уже тогда были слишком стары для таких развлечений, а Люк, наоборот, был бы слишком мал для этой роли. С другой стороны… Пять лет назад ему было двенадцать лет, и, судя по его нынешнему росту, он уже в то время мог быть выше большинства своих сверстников. Таким образом, я могла подозревать двоих — Рут и ее сына.

— Миссис Картрайт рассказывала мне сейчас о костюмированном действе в аббатстве пять лет назад. Вы в нем тоже участвовали? — спросила я.

— Вы плохо знаете миссис Картрайт, если думаете, что она могла кого-то оставить в покое.

— А кого же вы играли?

— Жену короля — королеву Генриетту-Марию.

— И все?

— Это была большая роль.

— Да, конечно. Я просто спросила, потому что миссис Картрайт сказала мне, что из-за недостатка исполнителей некоторым пришлось играть по нескольку ролей.

— Она имела в виду тех, у кого были маленькие роли.

— А Люк тоже участвовал?

— Не то слово — ему так все это нравилось, что он по-моему, был готов один играть за всех, но ему пришлось удовольствоваться ролью монаха.

Так, значит, все-таки, это был Люк! Во всяком случае, очень похоже на правду, думала я, потому что в ту злополучную ночь он появился на лестничной площадке только через некоторое время после Рут, таким образом он мог успеть скинуть с себя рясу и надеть халат.

Ну, а полог моей кровати и грелка — тоже он? А почему, собственно, нет? Ему ничего не стоило незаметно побывать в моей комнате, пока я гуляла. Если цель всех этих действий была в том, чтобы испугать меня и таким образом помешать рождению моего ребенка, то Люк был именно тем человеком, кто мог быть больше всех заинтересован в таком повороте событий.

— Вы хорошо себя чувствуете? — вдруг спросила Рут.

— Да, благодарю вас.

— Мне показалось, что вы что-то сейчас сказали, но я не разобрала, что именно.

— Ничего особенного — это я просто задумалась о миссис Картрайт. Она очень разговорчивая дама, не правда ли?

— Да уж.

Впереди уже показался наш дом, и мы обе одновременно посмотрели на него. Я как всегда невольно взглянула на парапет южного балкона, с которого упал Габриэль, и мне сразу показалось, что он выглядел как-то не так, как обычно. Я даже остановилась, пытаясь разглядеть, в чем дело, и заметила, что Рут пристально смотрит туда же, куда и я.

— Что это? — спросила она, ускоряя шаг.

На парапете виднелось что-то темное, как будто через него перегнулся человек.

— Габриэль! — подумала, а вернее, должно быть, воскликнула я, потому что Рут сказала:

— Чепуха! Это невозможно. Но… что это… кто это может быть?

Я побежала к дому, Рут пыталась меня остановить, но я не слушала ее и, задыхаясь, продолжала бежать.

Теперь мне уже было видно, что казавшееся безжизненным тело, повисшее на парапете, было закутано в монашескую рясу, капюшон которой свисал с парапета вниз. Больше ничего разглядеть я не могла.

— Она же упадет! Кто это? Боже мой, что же это такое? — прокричала Рут, обгоняя меня и вбегая в дом. Я не могла за ней угнаться и с трудом переводила дух, но все-таки не остановилась, а побежала за ней. В коридоре вдруг появился Люк, который сначала с удивлением посмотрел на свою мать, промчавшуюся мимо него, потом на меня и спросил:

— Господи, что случилось?

— Там кто-то на парапете, — задыхаясь, крикнула я, — на балконе Габриэля!

— Кто?!

Не дожидаясь ответа, Люк бросился вверх по лестнице, а я из последних сил пыталась за ним поспеть.

В этот момент на верхней площадке появилась Рут. Она улыбалась какой-то странной улыбкой и держала в руках нечто, что я тут же узнала — это была моя синяя накидка, длинная, теплая зимняя накидка с капюшоном.

— Моя накидка… — выдохнула я в изумлении.

— Зачем, скажите на милость, вы ее повесили на парапет? — строго, почти грубо, спросила Рут.

— Я? Но я ничего подобного не делала.

Они с Люком обменялись многозначительным взглядом.

Затем она пробормотала:

— Она так висела, что было похоже, как будто кто-то перегнулся через парапет и вот-вот упадет. Я безумно испугалась, когда ее увидела. Это была очень нехорошая шутка.

— Так кто же это сделал? — воскликнула я. — Кто все это подстраивает — все эти глупые, жестокие шутки?

Вместо ответа они оба посмотрели на меня так, как будто во мне было что-то странное и как будто они получили подтверждение каким-то своим подозрениям на мой счет.

* * *

Я во что бы то ни стало должна была найти объяснение всем этим происшествиям. Из-за них я потеряла покой и все время как бы подспудно ожидала, что случится что-нибудь еще. При этом ведь все, что произошло — кроме, конечно, появления «монаха» в моей спальне — было просто цепью глупых, но в общем-то невинных шуток. С монахом было понятно — если кто-то хотел напугать меня, чтобы вызвать выкидыш, то он был весьма недалек от цели. Но как объяснить все эти мелкие «фокусы»? В чем был их смысл для того, кто их устраивал?

Рут и Люк, похоже, решили для себя, что я, мягко говоря, — человек со странностями. Я постоянно ощущала, что они пристально за мной наблюдают, и это выводило меня из себя.

Я подумала о том, чтобы пойти к Редверсам и все им рассказать, но я стала такой подозрительной, что начала сомневаться даже в Хейгэр. Что касается Саймона, который принял мою сторону в истории с «монахом», то откуда я могла знать, как он воспримет мой рассказ о других загадках — о задвинутом пологе кровати, исчезнувшей грелке и о накидке, кем-то брошенной на парапет?

Во всем этом мне чудилось что-то зловещее, и мне необходимо было разгадать, кто за этим стоит и чего он добивается. Мне хотелось разобраться во всем самой, потому что мое недоверие относилось ко всем, кто так или иначе был связан с Киркландским Весельем.

На следующий день я отправилась с визитом к миссис Картрайт. У меня было чувство, что в ее рассказе о костюмированном действе в аббатстве таилось что-то для меня важное, и мне хотелось попытаться вытянуть из нее что-нибудь еще.

Кроме обещанной ей бирюзовой брошки я взяла с собой еще небольшую эмалевую шкатулку, которая без дела стояла у меня много лет.

Мне повезло, и я застала миссис Картрайт дома. Она приняла меня с преувеличенным радушием и выразила восторг по поводу моего вклада в благотворительный базар.

— Ах, миссис Рокуэлл, это так любезно с вашей стороны! Я уже чувствую, как активно вы будете нам помогать. Это просто замечательно! И я уверена, что эти очаровательные вещицы кто-нибудь обязательно купит за очень хорошую цену. А если вы хотите посмотреть, что еще у нас есть для продажи, я с удовольствием вам все покажу, — Она посмотрела на меня с заговорщицким видом, видимо, думая, что разгадала тайную цель моего визита.

В первый момент я не знала, что ответить, но потом решила не разубеждать ее и сделала вид, что мне правда хочется выбрать себе что-нибудь еще до начала базара, но мне неудобно ее об этом просить.

— Ну конечно же! — воскликнула миссис Картрайт. — Отчего же нет! Вы это заслужили. И это прекрасный способ купить подарки к Рождеству, особенно когда вам не очень-то легко разъезжать по округе из-за вашего состояния. Я уверена, что люди, которые нам помогают, имеют право на некоторые привилегии… Так что, пожалуйста, посмотрите все, что вам нравится, а потом, может, выпьете со мной кофе?

Я ответила, что ни о чем другом и не мечтаю, и она провела меня в небольшую комнату, где лежали и стояли все принесенные для продажи вещи. Я выбрала для себя булавку для шарфа, табакерку и китайскую вазу, чем снова вызвала одобрение миссис Картрайт и, как я надеялась, привела ее в словоохотливое настроение.

Как только мы уселись в гостиной и начали пить кофе, я навела разговор на тему костюмированных спектаклей и шествий.

— Так вы правда собираетесь устроить костюмированное действо в аббатстве этим летом?

— Непременно. И обязательно выберу для вас какую-нибудь заметную роль. Я всегда считала, что члены нашего первого в округе семейства должны получать ведущие роли в спектакле. Вы согласны со мной?

— Конечно, но всегда ли они соглашались принять участие в этих маскарадах? Например, миссис Грентли и Люк — они изображали кого-нибудь? Впрочем, кажется, миссис Грентли говорила мне, что она играла жену Карла I, не так ли?

— Да, у нас был большой эпизод из времен Гражданской войны и это было очень уместно, ведь Киркландское Веселье в те времена было захвачено парламентской армией, и это просто счастье, что они его не разорили и не разрушили до основания. Это ведь были настоящие вандалы! Правда, до их появления успели спрятать все ценности, так что они ничего не нашли…

— Как интересно! Куда же их спрятали?

— Ну уж об этом, моя дорогая миссис Рокуэлл, ваши родственники должны знать гораздо больше, чем я. Хотя, кажется, это так и осталось загадкой.

— Это и был ваш эпизод в спектакле?

— Нет, не совсем… Мы просто изобразили приход Круглоголовых[2] и захват поместья. Потом была сцена реставрации королевской власти — таким образом мы как бы связали историю семьи Рокуэллов с историей Англии.

— А еще вы, кажется, изображали само аббатство до его роспуска и разорения — это должно было быть очень интересно.

— Так оно и было, и поэтому я хочу поставить похожую сцену будущим летом. Мне кажется, это основа всего действа, а кроме того, эта сцена дает возможность всем, кто хочет, сыграть хотя бы маленькую роль.

— Представляю, как впечатляюще выглядели ваши монахи в черных рясах на фоне развалин. Наш Люк, наверное, был еще слишком мал, чтобы участвовать во всем этом.

— Вовсе нет — он у нас был чуть ли не лучшим монахом! И он так рвался играть! При этом он уже был довольно высокого роста — Рокуэллы ведь все высокие, вы же знаете.

— И сколько же всего у вас было монахов?

— Очень много. Мы почти всех уговорили участвовать, даже доктора Смита пытались завлечь.

— И удалось?

— Нет, все происходило в тот день, когда он обычно посещает… то заведение, а кроме того, он сказал, что не может пренебречь своими обязанностями дежурного доктора и должен быть наготове на случай вызова.

— Ну а его дочка?

— Она, конечно же, участвовала — она изображала юного принца Чарльза и выглядела просто очаровательно — черный бархатный костюм, длинные волосы… Всех очень тронула сцена, где принца спрашивали: «Когда вы в последний раз видели своего отца?»

— Значит, монаха она не играла?

— Нет, но ее принц Чарльз был незабываем. Но вообще все были хороши. Даже мистер Редверс, хотя уж от него-то никто не ожидал, что он примет участие.

— И кого же он изображал?

— Всего-навсего монаха, но мы были рады, что он не остался в стороне.

— Как… интересно.

— Хотите еще кофе?

— Нет, спасибо, это было замечательно, но мне уже пора идти.

— Так мило с вашей стороны, что вы зашли, и я надеюсь, что ваши покупки вас порадуют.

Мы расстались под аккомпанемент взаимных благодарностей, и я направилась домой. Мне казалось, что тайну монашеской рясы я разгадала. Кто-то воспользовался оставшимся от спектакля костюмом, чтобы меня напутать.

Но вот кто? Теперь я знала, что такой костюм в свое время был у Люка и у Саймона. Однако, когда я рассказала ему о своем ночном госте, Саймон ни словом не обмолвился о том, что у него была ряса…

* * *

Сначала я решила обсудить все с Хейгэр, но потом передумала. Ведь о нашем с ней разговоре может услышать Саймон, а мне теперь не хотелось, чтобы он узнал, как много мне уже известно.

Конечно, нелепо было подозревать Саймона, хотя бы потому, что он никак не мог среди ночи оказаться у нас в доме, чтобы изобразить монаха. Тем не менее я не должна была забывать о том, что после Люка наследником Киркландского Веселья был не кто иной, как Саймон.

Мне было очень тяжело сознавать, что я никому не могу доверять, но именно так оно и было. Поэтому, когда на следующий день я пришла навестить Хейгэр, я ничего не сказала ей об эпизоде с моей накидкой, хотя, видит Бог, мне очень хотелось с кем-нибудь поделиться. В тот момент, когда мы с Хейгэр обсуждали рождественские подарки, которые я вызвалась купить по ее списку во время поездки в город с Рут и Люком, в комнату вошел Саймон. Услышав, о чем идет речь, он сказал:

— Если вы хотите поехать в Несборо, я могу вас взять с собой. Я еду туда по делам.

Я не сразу согласилась. Не то чтобы я думала, что мне эта поездка с ним реально может чем-то грозить, но все-таки я не забыла о том, что поначалу он ко мне очень плохо относился, и его неприязнь ко мне прошла только благодаря моей дружбе с его бабкой. Мне вдруг стало необъяснимо грустно оттого, что по логике вещей я не должна была ставить Саймона вне своих подозрений.

Мои колебания его позабавили — ему, конечно, не пришло в голову, что я могу подозревать его в злодействе, и он принял их за боязнь нарушить приличия.

Усмехнувшись, он сказал:

— Пусть с нами поедут Рут или Люк. Если будет кто-то из них, то и вы, возможно, снизойдете до моего предложения.

— Я буду очень рада, — ответила я.

Скоро было условлено, что, когда Саймон поедет в Несборо, он возьмет с собой Люка, Дамарис и меня.

День, когда мы отправились в Несборо, был удивительно теплым для начала декабря. Мы выехали сразу после девяти утра, рассчитывая вернуться засветло, то есть не позднее четырех часов.

И Саймон, и Люк в дороге были очень веселы и разговорчивы, и мне невольно передалось их хорошее настроение. Одна только Дамарис по своему обыкновению молчала.

Мне пришло в голову, что, как только я удалилась от Киркландского Веселья, ко мне вернулся мой здравый смысл и мне показалось, что мне совершенно нечего опасаться. Слушая веселую болтовню Люка, я готова была поверить в то, что он подстроил все эти фокусы исключительно шутки ради — просто, чтобы меня разыграть. Что касается истории с «монахом», возможно, он понял, что немного перестарался, и поэтому теперь развлекался невинными проделками вроде похищения медных грелок. Он ведь с самого начала разговаривал со мной в ироническом тоне, и все эти шутки, которых я по глупости испугалась, были просто проявлением его юношеской фантазии и любви к розыгрышам.

Таковы были мои мысли, когда мы въехали в Несборо. Я немного знала этот городок, и он мне всегда очень нравился.

Мы подъехали к гостинице, где мы немного перекусили с дороги и потом разделились, договорившись встретиться в этой же гостинице спустя два часа. Саймон пошел по делам, ради которых он приехал, а Люк, Дамарис и я отправились по магазинам.

Очень скоро я потеряла из виду Люка и Дамарис, которые, как я подозреваю, нарочно оторвались от меня в каком-то магазине, чтобы остаться наедине.

Тем временем я купила все, что было в списке Хейгэр, а также то, что нужно было мне самой, и, поскольку до условной встречи у меня был еще целый час, я решила просто погулять по городу — благо погода была чудесная, а на улицах совсем не было толчеи. Полюбовавшись на крытые красной черепицей дома, я отправилась к реке Нид, гладь которой приветливо блестела под лучами декабрьского солнца, отражая развалины замка с его некогда грозной старинной башней.

Меня вдруг окликнули по имени, и, обернувшись, я увидела Саймона, шедшего в мою сторону.

— Вы уже сделали все свои покупки?

— Да.

Он достал из кармана часы.

— Почти час до встречи с остальными. Что вы собираетесь делать?

— Я хотела погулять по берегу.

— Если вы не против, я пойду с вами.

Он взял у меня свертки с покупками и зашагал рядом со мной, и в этот момент я вдруг ощутила исходящую от него силу, а также то, что около реки, к берегу которой мы подошли, кроме нас не было ни души.

— Я знаю, что вы хотели сделать, — сказал он. — Вы хотели попытать счастья у колодца.

— У какого колодца?

— Неужели вы не слыхали о знаменитом колодце? Разве вы раньше не бывали в Несборо?

— Бывала — раз или два с отцом.

Он насмешливо прищелкнул языком.

— Миссис Кэтрин, в вашем образовании есть серьезные пробелы.

— Так расскажите мне об этом колодце.

— Давайте пойдем к нему, хорошо? Говорят, что если опустить в него руку и подержать в воде, затем загадать желание и дать руке обсохнуть на воздухе, не вытирая ее, желание обязательно сбудется.

— Не может быть, чтобы вы верили таким сказкам.

— Вы далеко не все обо мне знаете, миссис Кэтрин, хотя этого вы тоже еще пока не осознали.

— Во всяком случае я знаю, что вы самый что ни на есть практичный человек и никогда не будете желать того, что не может стать вашим.

— Вы как-то однажды сказали, что я — надменный и самовлюбленный человек. А раз так, то я должен полагать, что мне все подвластно и что любое мое желание осуществимо. Так вы хотите увидеть наш волшебный колодец?

— Да.

— А загадать желание?

— И загадать желание.

— А вы мне скажете, если оно сбудется, хорошо? Только до того, как сбудется, нельзя говорить, что вы задумали. Ваше желание должно быть известно только вам и силам тьмы… или же света, как вам угодно. Так вот, у нас есть этот волшебный колодец, а еще пещера матушки Шиптон. Ваш отец вам рассказывал ее историю?

— Он мне вообще никаких историй не рассказывал: Он очень мало со мной разговаривал.

— Тогда слушайте. Старая матушка Шиптон была ведьмой и жила в этих краях почти четыреста лет назад. Родилась она как дитя любви — от связи деревенской девушки и незнакомца, который уверил свою возлюбленную в том, что он был духом, обладавшим магической силой. Вскоре он исчез, как будто его и не было, и маленькая Урсула родилась уже без него. Она росла, набираясь неземной мудрости и колдовской силы. Потом она вышла за человека по имени Шиптон, и ее стали звать старой матушкой Шиптон.

— Да, я слышала это имя, но не знала, о ком речь.

— Так вот, она делала всякие пророчества, и некоторые из них сбылись. Например, она якобы предсказала падение кардинала Вулси, поражение Великой Армады и последствия Гражданской войны для наших краев. В детстве я помнил некоторые из ее пророчеств наизусть. В одном из них говорилось, что конец света наступит в тысяча девятьсот девяносто первом году.

— В таком случае у нас есть еще время пожить, правда? — сказала я, и мы оба рассмеялись.

Тем временем мы уже подошли к колодцу.

— Вот это и есть волшебный колодец, — сказал Саймон. — Про него еще говорят, что его вода превращает в камень все, что в него упадет.

— А почему?

— Здесь матушка Шиптон уже не причем, хотя многим хотелось бы приписать это ее чарам. На самом деле все более прозаично — здесь известковая почва, и известь просачивается в воду. Так вот, если хотите загадать желание, нужно намочить ладони в колодце и высушить их. Кто будет первым, вы или я?

— Сначала вы.

Он наклонился над колодцем и опустил в него руку. Потом он обернулся ко мне, подняв мокрую руку.

— Я задумал желание. Теперь ваша очередь.

Я подошла к краю колодца, где стоял Саймон, и сняла перчатку. Вокруг стояла мертвая тишина, и мне снова стало не по себе оттого, что я была наедине с ним в таком пустынном месте. Я наклонилась и подставила руку под воду, которая каплями просачивалась через боковые стенки колодца. Вода была по-настоящему ледяная.

Саймон вдруг оказался за моей спиной, и меня охватил панический страх. На какой-то момент я представила себе его в монашеской рясе с капюшоном, и все мои желания исчезли, оставив только одну мысль, которая заполнила собой все: «Только не Саймон, — повторяла я про себя, — только бы это не был Саймон».

Он стоял так близко, что я ощущала тепло его тела, и у меня вдруг перехватило дыхание. Я была почти уверена, что со мной вот-вот что-то случится.

Я резко повернулась к нему, и он отступил на шаг назад. «Зачем он так близко подошел ко мне?» — подумала я.

— Не забудьте, — сказал он, — вода должна высохнуть сама — не вытирайте ее. Кстати, я знаю, что вы задумали.

— И что же?

— Нетрудно догадаться. Вы загадали, чтобы у вас родился мальчик.

— Мне холодно, — сказала я.

— Это из-за воды. Она невероятно холодная, возможно, из-за извести.

Он собрал мои пакеты, и мы пошли назад в город. Люк и Дамарис уже ждали нас в гостинице, и мы все вместе выпили чаю, после чего отправились домой.

Когда мы подъехали к Киркландскому Веселью, уже наступили сумерки. Мое настроение по возвращении тоже было сумеречным. Я пошла к себе в комнату, стараясь побороть свои новые страхи и опасения, но они не отступали. Чего я вдруг так испугалась около колодца? О чем думал Саймон, стоя рядом со мной? Может, он что-то замышлял, и если бы я не обернулась…

Что же со мной происходит? Я сама себе удивлялась. Вместо того, чтобы посмеяться над суеверными сказками о волшебном колодце, я загадала желание и, более того, страстно желала, чтобы оно исполнилось. Только бы это не был Саймон…

А какая, собственно, мне разница, Люк это или Саймон? Но разница была, я знала это, и поэтому впервые задумалась всерьез о своих чувствах к этому человеку. Нет, нежности к нему я не испытывала, но в его обществе я чувствовала себя так, как ни в чьем другом. Я часто злилась на него, но даже злиться на него было Приятнее, чем вести чинный любезный разговор с кем-то еще. Я дорожила его мнением о себе, и мне даже нравилось, что он ценит мой здравый смысл выше других моих качеств.

Каждый раз, когда я с ним встречалась, мое отношение к нему менялось в лучшую сторону, и теперь я понимала, что уже успела попасть под обаяние его личности.

Вместе с этим пониманием пришло и понимание того, что я в свое время чувствовала по отношению к Габриэлю. Я поняла, что я как бы любила его, не будучи в него влюбленной. Я вышла за него замуж, потому что ощутила в нем потребность в защите и хотела ему ее дать. Для меня было совершенно естественно стать его женой, так как я знала, что могу принести ему покой и радость, а он, в свою очередь, даст мне возможность вырваться из родительского дома, который все больше и больше угнетал меня своим беспросветным унынием. Вот почему я с трудом могла вспомнить, как выглядел Габриэль, вот почему даже после его смерти я могла смотреть в будущее с надеждой. Мне в этом помогали Саймон и ребенок, которого я ждала.

Поэтому желание, загаданное мною у колодца, было как вопль души: кто угодно, только не Саймон.

* * *

Я начала остро ощущать, как изменилось поведение всех в доме по отношению ко мне. Я замечала многозначительные взгляды, которыми они обменивались, и даже сэр Мэттью, казалось, наблюдал за мною с каким-то напряженным вниманием.

Так случилось, что смысл всего этого мне невольно раскрыла Сара, и это открытие оказалось для меня более тревожным, чем все, что беспокоило меня до тех пор.

Как-то раз я пришла навестить ее в ее комнате и застала ее за вышиванием крестильного наряда для младенца.

— Я рада, что ты пришла, — приветствовала она меня. — Тебя ведь раньше интересовали мои гобелены.

— Они и сейчас меня интересуют, — заверила я ее. — Они изумительны. Покажите мне, пожалуйста, тот, который вы сейчас вышиваете.

Она недоверчиво посмотрела на меня.

— Ты и вправду хочешь его увидеть?

— Ну конечно.

Она довольно засмеялась, отложила в сторону крестильную рубашечку и встала со стула, взяв меня за руку. Вдруг ее лицо приняло расстроенное выражение.

— Я ведь держу его в секрете, — прошептала она. — Пока не закончу.

— Ну, тогда я не должна настаивать. А когда он будет готов?

Я думала, что она вот-вот расплачется, такой у нее был обиженный вид, когда она сказала:

— Как же я могу его закончить, если я не знаю! Я думала, ты мне поможешь. Ты же сказала, что он не убивал себя. Ты сказала, что…

Затаив дыхание, я ждала, что она скажет, но она уже потеряла мысль и, после паузы, совершенно другим тоном произнесла:

— В крестильной рубашечке была прореха.

— Правда? Но расскажите же мне о гобелене.

— Все дело в тебе, — вдруг пробормотала она. — Я не знаю, куда тебя поместить на моей картине, вот почему…

— Вы не знаете, куда меня поместить? — озадаченно повторила я.

— У меня уже есть Габриэль и собака. Это была очень славная собачка. Пятница! Такое странное имя.

— Тетя Сара, скажите мне, что вы знаете о Пятнице.

— Бедный Пятница. Такая славная собачка, такая преданная. Наверное, поэтому и… Ох ты, Боже мой, хоть бы твой ребенок вел себя хорошо во время крестин! Правда, никто из Рокуэллов не вел себя хорошо. Ничего, я потом сама постираю крестильную рубашку.

— Что вы хотели сказать о Пятнице, тетя Сара? Пожалуйста, скажите мне.

Она озабоченно посмотрела на меня.

— Это же была твоя собака, так что ты сама должна всё знать… Я никому не позволю трогать крестильный наряд. Я сама его отглажу.

— Тетя Сара, — сказала я, — покажите мне, пожалуйста, ваш гобелен. Вы же показывали мне предыдущий, когда он еще не был закончен.

— А-а, тогда было другое дело, тогда я знала…

— Что вы знали?

— Я знала, где тебя поместить. А сейчас я не знаю.

— Но я же здесь.

Она наклонила вбок голову, так что стала похожа на какую-то птицу с блестящими глазами, и произнесла:

— Сегодня… завтра… может еще и на следующей неделе… А потом… кто знает, где ты будешь потом?

Я во что бы то ни стало должна была увидеть, что она изобразила на своей вышивке.

— Прошу вас, покажите мне гобелен.

— Ну ладно, тебе я покажу, но больше никому.

— Я никому не расскажу о нем, — пообещала я.

Она подошла к шкафу и вынула оттуда канву с вышитой на ней картиной. Когда она ее развернула, я увидела на ней южный фасад дома, перед которым на камнях лежало мертвое тело Габриэля. Все было изображено так детально и реалистично, что у меня к горлу подступила тошнота. Рядом с Габриэлем лежало что-то еще — это было застывшее в неживой позе тельце моей собаки. Мне стало не по себе, и я, должно быть, вскрикнула от неожиданности, потому что Сара усмехнулась. Ужас, который я испытывала, глядя на ее творение, был для нее лучшей похвалой.

— Все выглядит так по-настоящему… — запинаясь, сказала я.

— Уж конечно… Я ведь видела, как он лежал там, на камнях. Я была внизу еще до того, как они пришли и забрали его. И я сказала себе тогда: это и будет моей следующей картиной.

— А Пятница? Вы его тоже видели?

У нее вдруг стал такой вид, как будто она пытается что-то вспомнить.

— Он был очень преданным псом, — наконец сказала она. — За это он и погиб.

— Так вы видели его мертвым или нет?

Она снова надула губы и обиженно произнесла:

— Но вот же он — на картине.

— Но он здесь лежит рядом с Габриэлем. На самом же деле его там не было.

— Не было? Они просто его унесли.

— Кто его унес?

— Кто его унес? — повторила она мой вопрос, как будто ждала ответа от меня.

— Вы же знаете, кто, правда ведь, тетя Сара?

— Я-то знаю, — сказала она беспечным тоном. — И ты тоже знаешь.

— Если бы я знала! Ну, пожалуйста, скажите мне, тетя Сара. Для меня это так важно!

— Я не помню.

— Вы так много всего помните. Вы не могли забыть такую важную вещь.

Вдруг она просияла и сказала:

— Я знаю, кто, Кэтрин. Это был монах.

Глядя на нее было ясно, что она не разыгрывает меня и не притворяется. Если бы она действительно что-то еще знала, она бы мне сказала. Просто она как бы существовала в двух разных мирах одновременно — в реальном и в воображаемом. Эти два мира постоянно смешивались в ее сознании, и она временами переставала их различать. Обитатели дома явно недооценивали ее, считая, что при ней можно говорить что угодно, так как она все равно не поймет. На самом деле у этой женщины память цепкая, как клюв галки, хватающей блестящие предметы и уносящей их в свое гнездо, чтобы припрятать.

Я снова обратилась к гобелену и теперь, когда первое потрясение от вида трупов Габриэля и Пятницы прошло, я заметила, что только часть канвы была покрыта вышивкой, а остальное пространство было пусто.

Сара словно прочитала мои мысли.

— Это место для тебя, — сказала она торжественным тоном прорицательницы, которой известно будущее.

Я ничего не ответила, и тогда она подошла ко мне вплотную и схватила меня за руку. Даже сквозь рукав платья я почувствовала, как горят ее пальцы.

— Я не могу закончить работу, — сказала она недовольным тоном. — Потому что не знаю, что с тобой делать. — Она повернула гобелен лицевой стороной к себе и пробормотала: — Ты не знаешь, я не знаю, зато монах знает… — Она вздохнула и сказала: — Ох ты, Господи, придется ждать. Такая досада! Я не могу взяться за новый гобелен, пока этот не закончен.

Она свернула вышивку и снова убрала в шкаф. Затем она подошла ко мне и пристально на меня посмотрела.

— Что-то ты неважно выглядишь, Кэтрин. Тебе лучше сесть. Ты же выдержишь, правда? Бедняжка Клер! Она вот не выдержала родов. Рождение Габриэля убило ее.

Пытаясь отделаться от того мрачного впечатления, которое произвела на меня ее картина, я сказала:

— У нее было плохое сердце, а я совершенно здорова.

Сара опять склонила голову набок и взглянула на меня с каким-то любопытством.

— Наверное, поэтому мы и подружились, — начала она.

— Почему поэтому? — спросила я.

— Мы ведь с самого начала стали друзьями. Ты мне сразу понравилась. Я подумала: «Мне нравится Кэтрин. Она меня понимает». А теперь они, наверное, скажут: «Понятно, почему они понимают друг друга».

— О чем вы говорите, тетя Сара? Почему мы с вами должны понимать друг друга лучше, чем все остальные?

— Они всегда говорят, что я впала в детство.

И тут меня вдруг впервые осенила жуткая мысль.

— А что они говорят обо мне?

Она помолчала немного и потом неожиданно сказала:

— Мне всегда нравилась галерея менестрелей.

Мне не терпелось понять, что творилось в ее замутненном сознании, и вдруг до меня дошло, что слова о галерее вовсе не были бредом и что галерея была как-то связана с открытиями, которые она сделала.

— Значит, вы были на галерее менестрелей, — сказала я поспешно, — и вы услышали чей-то разговор внизу.

Она закивала головой и затем быстро обернулась, словно боясь, что сзади кто-то стоит.

— Так вы услышали что-то обо мне?

Она снова кивнула, потом покачала головой.

— Боюсь, что в этом году у нас будет мало рождественских украшений. Это из-за Габриэля. Может быть, повесят немного остролиста и все.

Меня всю трясло от нетерпения, но я знала, что если я хочу что-нибудь от нее узнать, я ни в коем случае не должна спугнуть ее разговорчивое настроение. Она явно что-то знала, но боялась говорить, поэтому я решила сделать вид, что меня это не интересует, и сменила тему.

— Не огорчайтесь, — сказала я спокойным тоном, — зато в следующее Рождество все будет по-прежнему.

— Кто знает, что случится с нами к следующему Рождеству — со мной или… с тобой?

— Я, возможно, буду здесь, как и сейчас. Ведь если родится мальчик, все захотят, чтобы он рос здесь, не так ли?

— Но они могут у тебя его забрать, а тебя поместить в…

Я сделала вид, что не слышала последних слов, и перебила ее:

— Я не соглашусь расстаться с моим ребенком, и никто не сможет меня с ним разлучить.

— Они смогут… если доктор скажет, что так надо.

Я взяла крестильный наряд, делая вид, что рассматриваю его, но к моему ужасу у меня начали так дрожать руки, что я испугалась, что Сара это заметит.

— А что, доктор что-то такое уже сказал?

— Ну, конечно. Он говорил это Рут. Он сказал, что, может быть, придется… если тебе станет еще хуже, и что, может, это даже лучше сделать еще до рождения ребенка.

— Вы были в это время на галерее?

— Да, а они — внизу, в холле. Они меня не видели.

— И что, доктор сказал, что я больна?

— Он сказал: «Умственное расстройство». Еще он сказал, что при этом бывают галлюцинации и что такие люди делают что-то, а потом думают, что это сделал кто-то другой. Он сказал, что это разновидность мании преследования, или что-то в этом роде.

— Понятно. И он сказал, что я этим страдаю?

У нее задрожали губы.

— Кэтрин, я была так рада, когда ты к нам приехала жить. Я не хочу, чтобы тебя увезли. Я не хочу, чтобы тебя отправили в Уорстуисл.

Ее слова прозвучали, как погребальный звон, как колокола, возвещающие мои похороны. Значит, они задумали похоронить меня заживо в лечебнице для душевнобольных!

Я не могла больше оставаться в ее комнате.

— Простите меня, тетя Сара, я пойду к себе. Мне сейчас полагается отдыхать, — сказала я и, не дожидаясь ответа, поцеловала ее в щеку и пошла к двери. Как только я оказалась в коридоре, я бросилась бежать и перевела дух только у себя в комнате, когда захлопнула за собой дверь. Я чувствовала себя загнанным зверем, который уже видит прутья клетки, которая ему предназначена. Я должна спастись, пока моя клетка не захлопнулась, но как?

* * *

Решение пришло ко мне очень быстро. Я пойду к доктору Смиту и потребую объяснения. Что он собственно имел в виду, говоря все это Рут? Мне не хотелось выдавать Сару, но для меня это был вопрос жизни и смерти, и я не могла думать о пустяках в такой момент.

Значит, они все думают, что я сумасшедшая. Это слово барабанной дробью стучало у меня в мозгу. Они говорят, что у меня галлюцинации, что мне привиделось, что кто-то ночью был в моей комнате, что я начала делать странные, нелепые вещи, а потом воображать, что их сделал кто-то другой.

Они убедили в этом доктора Смита, и теперь я должна доказать ему, что они все ошибаются.

Я надела свою синюю накидку — ту самую, что висела на парапете, — и отправилась к дому доктора. Я знала, где он живет, потому что, когда мы возвращались с Саймоном из Несборо, он сначала завез домой Дамарис, а потом уже нас с Люком. Сама же я до сих пор никогда не была в доме доктора. При мне никто из Рокуэллов не ходил к нему в гости — видимо, из-за болезни его жены.

Дом доктора был довольно высокий и какой-то узкий, а шторы на окнах напомнили мне о доме моего отца. Перед домом росли высокие ели, от которых на нем лежала густая тень.

Медная дощечка на двери возвещала, что здесь проживает доктор, и, когда я позвонила, мне открыла седая горничная в сильно накрахмаленном чепце и фартуке.

Я поздоровалась и спросила, дома ли доктор Смит.

— Проходите, пожалуйста, — сказала горничная, — хотя доктора сейчас нет дома. Но, может, я смогу ему что-то от вас передать?

Мне подумалось, что ее лицо похоже на маску, и вспомнила, что я то же самое думала, глядя на Дамарис. Но я была так возбуждена, что в тот день мне вообще все казалось странным. Я ощущала себя совсем не тем человеком, которым я проснулась в это самое утро. Нет, я вовсе не сомневалась в своей нормальности, но зловещее семя, невольно посеянное в моей голове Сарой, лишило меня душевного равновесия, и я не думаю, что кто-либо на моем месте смог бы его сохранить.

В передней было темно. На столе стоял горшок с каким-то растением и лежал бронзовый поднос с несколькими визитками. Кроме того там были блокнот и карандаш. Взяв их в руки, горничная спросила:

— Я могу узнать ваше имя?

— Меня зовут миссис Рокуэлл.

Горничная посмотрела на меня не то с удивлением, не то с испугом.

— Вы хотели, чтобы доктор вас навестил?

— Нет, я хотела бы поговорить с ним здесь.

— Но он может вернуться не раньше, чем через час.

— Я подожду.

Она наклонила голову и отворила передо мной дверь, ведущую в безликую комнату, которая, видимо, предназначалась для пациентов, ожидающих своей очереди. Тут я подумала, что я, в конце концов, не просто пациентка и могу рассчитывать на другой прием. Ведь доктор всегда говорил о том, что мы с ним друзья, и к тому же я хорошо знаю его дочь.

— А дома ли мисс Смит? — спросила я у горничной.

— Нет, ее тоже нет, мадам.

— Тогда, может, вы доложите обо мне миссис Смит?

Мои слова привели ее в явное замешательство, но потом она опомнилась и ответила:

— Я скажу миссис Смит, что вы здесь.

Она удалилась и через несколько минут вернулась с сообщением, что миссис Смит будет рада меня видеть. Я последовала за ней вверх по лестнице и вошла в небольшую комнату. Шторы на окнах были подняты, и в маленьком камине горел огонь. Около камина на кушетке лежала женщина. Она была очень бледна и худощава, но я сразу узнала в ней мать Дамарис, так в ее лице были видны следы той самой красоты, которую унаследовала от нее ее дочь. Она была укрыта большой шотландской шалью, и ее рука, лежащая на ней, казалась слишком хрупкой, чтобы принадлежать человеку из плоти и крови.

— Миссис Рокуэлл из Киркландского Веселья. Как мило с вашей стороны, что вы пришли меня проведать.

Я взяла ее протянутую руку и тут же выпустила — она была неприятно холодной и влажной.

— Честно говоря, — призналась я, — я пришла, чтобы повидать доктора. Но так как его не оказалось дома, я решила попросить вас принять меня.

— Я рада, что вы это сделали.

— Как вы себя чувствуете?

— Как обычно, спасибо. Я могу передвигаться только по этой комнате, да и то не каждый день. А уж лестница мне и вовсе не под силу.

Я вспомнила, как Рут сказала мне как-то, что жене доктора была свойственна ипохондрия и что ему с ней было очень тяжело. Но то, что я видела в ее лице, было отражением подлинного страдания, и при этом я чувствовала, что в этот момент я занимала ее гораздо больше, чем она сама.

— Я слышала, что вы ждете ребенка, — сказала она.

— Это вам, должно быть, доктор сказал.

— О нет, он никогда не говорит о своих пациентах. Я знаю об этом от своей дочери.

— Да, она часто бывает в Киркландском Веселье.

Ее лицо смягчилось.

— Да, она так привязана ко всем в этом доме.

— И все привязаны к ней. Она очаровательна.

— Ее единственный недостаток в том, что она родилась девочкой.

— Вы так думаете? Я, может, тоже хотела бы мальчика, но если родится дочь, я вовсе не огорчусь.

— Я тоже не огорчилась в свое время — женщине все равно, кто у нее родится.

— Значит, это доктору было не все равно?

— Большинство мужчин мечтает о сыновьях. Они хотят в них видеть продолжение самих себя. И если выходит по-другому, для них это сущая трагедия. Но скажите мне, что, у вас что-то не в порядке?

— Почему вы так думаете?

— Мне так показалось по вашему виду.

— Я действительно хотела кое о чем посоветоваться с доктором.

— Ну разумеется, ведь вы потому и пришли. Я думаю, что вам не придется долго ждать.

Господи, хоть бы он пришел скорее, думала я. Мне так нужно с ним поговорить! Я должна заставить его поверить мне.

Жена доктора тем временем продолжала разговор.

— Каждый раз, когда я ждала ребенка, я была вне себя от беспокойства за него. Это так понятно.

— Каждый раз? Я не знала, что у вас были еще дети, миссис Смит.

— В живых осталась одна Дамарис. Я сделала несколько попыток родить сына, но к несчастью у меня так ничего и не получилось. Две девочки родились мертвыми, а других детей я потеряла во время выкидышей. Мой последний родился четыре года назад — тоже мертвым, и это был мальчик… Это было очень тяжело.

Хотя мне плохо видно было ее лицо, так как она сидела спиной к свету, я почувствовала, что его выражение изменилось, когда она сказала:

— Это мой муж настаивал на том, чтобы мы во что бы то ни стало добивались рождения мальчика. С тех пор, вот уже целых четыре года, я болею…

Несмотря на то, что мои собственные страхи занимали все мои мысли, я ощутила, как сильно было горе этой женщины, и почувствовала между нами некую необъяснимую для меня связь, которую, как мне показалось, она осознала еще раньше меня. Это было странное чувство. Я уже начинала спрашивать себя, не слишком ли я отдалась на волю своего воображения, но как только эта мысль пришла мне в голову, я тут же отвергла ее. Нет, я была сама собой — такая же практичная, как всегда, и обеими ногами стоящая на земле. Никто, яростно повторяла я про себя, не посмеет сказать мне, что я потеряла рассудок или сошла с ума.

Миссис Смит положила обе руки на шаль, которой была укрыта, и сказала:

— Одно хорошо — других попыток теперь быть не может.

Разговор между нами зашел в тупик, и я уже сожалела, что не осталась в той безликой комнате для ожидающих пациентов.

Однако миссис Смит не успокаивалась.

— Я была очень огорчена, узнав о вашей трагедии, — сказала она.

— Благодарю вас.

— Габриэль был таким очаровательным человеком. Так трудно поверить, что…

— Не трудно, а невозможно поверить в то, что говорили о его смерти, — услышала я свой возбужденный голос.

— Я рада, что вы в это не верите. А почему бы вам не вернуться к себе домой, чтобы там родить ребенка?

Меня озадачили ее слова и то, что, произнося их, она слегка покраснела, а ее худые белые руки, лежащие на шали, задрожали. Она была чем-то взволнована и как будто не могла решить, можно мне довериться или нет. Но, может, это тоже игра моего воображения? Неужели я теперь всегда буду сомневаться в себе самой?

— Мой ребенок — если это будет мальчик — станет наследником Киркландского Веселья, — произнесла я с расстановкой. — По традиции дети этой семьи должны появляться на свет в этом доме.

Она вдруг откинулась на подушки и закрыла глаза. Она выглядела так плохо, что я решила, что она в обмороке, и встала, чтобы позвонить в звонок. В этот момент в комнату вошла Дамарис.

— Мама! — воскликнула она, и я заметила, что ее лицо было не таким, каким я его знала. С него спала маска ее обычной непроницаемости, и она стала как будто моложе — передо мной была прелестная, живая девушка. Было сразу видно, что она очень любит свою больную мать. Она посмотрела на меня, и выражение ее лица опять изменилось. — Миссис Рокуэлл! Вы? Почему вы здесь?

— Я хотела видеть доктора, но так как его не было, я решила воспользоваться этой возможностью познакомиться с вашей матерью.

— Вот оно что, но…

— А в чем дело? Разве я сделала что-то, что нельзя было делать? Мне очень жаль, если так. Вам что, не разрешается принимать гостей?

— Это из-за ее болезни. Мой отец очень беспокоится о ней.

— Он боится, что гости ее утомят, или дело в чем-то другом?

— Да, что она утомится или перевозбудится. Ей необходим полный покой. Дамарис подошла к матери и положила ладонь ей на лоб.

— Мне хорошо, родная, — сказала миссис Смит.

Дамарис села около нее и начала с ней разговаривать. Я ни разу до того не слышала, чтобы она так много и оживленно говорила. Она рассказывала о нашей поездке в Несборо и о приготовлениях к Рождеству, о благотворительном базаре и других делах дамского комитета.

Ее рассказ прервало появление доктора. Я едва успела услышать его шаги на лестнице, как распахнулась дверь и он появился на пороге. На лице у него была улыбка, но она была не такая, как обычно, и было видно, что он сильно чем-то обеспокоен.

— Миссис Рокуэлл, — воскликнул он, — вот это сюрприз!

— Я решила познакомиться с миссис Смит, пока я вас ждала.

Он взял мою руку и несколько секунд подержал в своей. У меня возникло ощущение, что он старается овладеть собой. Отпустив мою руку, он подошел к кушетке и положил ладонь на лоб жены.

— Ты слишком возбуждена, моя дорогая, — сказал он. — Она из-за чего-то понервничала? — спросил он у дочери.

— Нет, отец, — голос Дамарис прозвучал так тихо, как будто она была маленькой девочкой и трепетала перед отцом.

Он повернулся ко мне.

— Простите меня, миссис Рокуэлл. У меня было два повода для беспокойства — вы и моя жена. Вы здесь, следовательно, вы хотите мне что-то сказать?

— Да. Я хочу с вами поговорить. Это очень важно.

— Хорошо. Давайте пройдем в мой приемный кабинет.

Я снова пожала холодную влажную руку миссис Смит, думая о том, как она изменилась с появлением мужа. На ее лице словно появилась какая-то завеса, скрывающая его выражение. Она как будто ждала, что доктор будет ругать ее за то, что она разволновалась.

Конечно, он беспокоится из-за нее, подумала я, и это естественно. Он так внимателен к своим пациентам, ясно, что он будет еще более внимателен к своей жене.

Я попрощалась с Дамарис, и доктор повел меня вниз, в свой кабинет.

Когда он закрыл за нами дверь, пододвинул для меня стул и сам сел за свой стол, мое настроение поднялось. У него был такой благодушный вид, что невозможно было даже представить, что он мог сделать мне что-то плохое.

— Ну, — спросил он, — что же у нас случилось?

— Со мной происходят какие-то странные вещи, — сказала я, — вы знаете об этом.

— Знаю, — согласился он, — кстати, о некоторых из них вы рассказали мне сами. Об остальном я узнал из других источников.

— Значит, вы знаете, что я видела в своей спальне монаха.

— Я знаю, что вы думаете, что видели его.

— Вы мне не верите.

Он поднял руку.

— Хорошо, давайте условимся на настоящий момент, что я знаю, что вы его видели — если вас это утешит.

— Мне не нужно утешение, доктор Смит. Мне нужно, чтобы люди знали, что я говорю им правду.

— Ну, это не так просто, — сказал он, — но помните, что я здесь для того, что вам помочь.

— Так вот, дальше был этот случай с пологом кровати, потом история с грелкой и с моей накидкой на парапете балкона.

— Та самая накидка, в которой вы сюда пришли.

— Значит, вы об этом тоже уже слышали.

— Мне должны были об этом рассказать — я ведь все-таки, отвечаю за ваше здоровье.

— И вы считаете, что все это мне как бы привиделось, то есть происходило лишь в моем воображении? — Он не сразу ответил, поэтому я повторила: — Вы так считаете, да?

Он снова поднял руку.

— Давайте разберемся во всем спокойно. Нам необходимо спокойствие, Миссис Рокуэлл. Вам оно нужно больше, чем что-либо еще.

— Я спокойна. Что мне действительно необходимо, так это доверие окружающих меня людей.

— Миссис Рокуэлл, я врач, и я наблюдал в своей практике множество очень странных случаев. Я знаю, что я могу говорить с вами откровенно и профессионально.

— Значит, вы все-таки не думаете, что я сумасшедшая?

— Давайте договоримся вообще не употреблять этого слова. В нем нет никакой нужды.

— Я не боюсь слов… во всяком случае, я боюсь их не больше, чем людей, которые наряжаются монахами и разыгрывают нелепые шутки, чтобы вывести меня из равновесия.

Он помолчал несколько секунд и затем сказал:

— Вы переживаете трудное время. В вашем теле происходят серьезные изменения. Иногда случается, что в такое время меняется даже характер женщины, ее восприятие… Вы же знаете, что часто у женщин в вашем положении вдруг возникают странные фантазии, пристрастия к чему-нибудь такому, что раньше их совершенно не интересовало…

— Это никакие не странные фантазии! — перебила я его. — Мне, видимо, придется сказать вам, что я пришла сюда потому, что мне известно о вашем разговоре с миссис Грентли и о том, что вы оба решили, что я страдаю умственным расстройством.

— Так вы слышали этот разговор! — воскликнул он, и я поняла по его тону, что это известие его ошарашило.

Мне не хотелось выдавать тетю Сару, поэтому я сказала:

— Не важно. Главное, что я знаю, что он состоялся, и вы, насколько я понимаю, этого не отрицаете.

— Нет, — медленно произнес он. — Это было бы глупо с моей стороны, не правда ли?

— Итак, вы с миссис Грентли решили, что я ненормальная.

— Ничего подобного. Миссис Рокуэлл, вы очень возбуждены. До вашей беременности вы ведь не отличались такой возбудимостью, не так ли? Следовательно, мы имеем дело, по крайней мере, с одним изменением вашей нервной системы.

— Так что вы собираетесь со мной делать? Запереть меня в Уорстуисле?

Он посмотрел на меня с изумлением, но при этом не смог скрыть того, что такая мысль у него была.

Я чуть не задохнулась от ярости… и страха. Я вскочила со стула, но доктор Смит мгновенно оказался рядом со мной и положил обе руки мне на плечи, принуждая меня снова сесть.

— Вы неправильно поняли меня, — мягко сказал он, вернувшись на свое место за столом. — Для меня это все очень тяжело. Мне очень дорого семейство Рокуэллов, и я принимаю все их несчастья близко к сердцу. Прошу вас, поверьте, что не может быть и речи о том, чтобы поместить вас в Уорстуисл… по крайней мере, на этой стадии.

Я быстро взглянула на него.

— В таком случае, на какой стадии?

— Ну прошу вас, успокойтесь. Там… в этом заведении добиваются замечательных результатов. Вы же знаете, что я там регулярно бываю. Уже несколько недель как вы находитесь в сильном нервном напряжении. От меня-то ведь это не скроешь.

— Я нахожусь в нервном напряжении, потому что кто-то задался целью изобразить меня истеричкой. И как вы только смеете говорить со мной об этом заведении! Вы, должно быть, сами сошли с ума.

— Я всего лишь хочу вам помочь.

— Тогда найдите того, кто все это делает. Найдите того, у кого после спектакля осталась монашеская ряса.

— Вы все еще думаете о том злосчастном случае.

— Конечно, я о нем думаю! С него ведь все и началось.

— Миссис Рокуэлл… Кэтрин… Я хочу быть вашим другом. Вы же не сомневаетесь в этом, правда?

Я посмотрела в его темно-карие глаза и подумала, что они очень добрые и ласковые.

— Вы меня заинтересовали с самого вашего появления в Киркландском Веселье, — продолжал он. — А потом, когда ваш отец приехал на похороны Габриэля и я увидел, как обстоят между вами дела, я проникся к вам огромным сочувствием. Вы показались мне такой беззащитной и ранимой… Но я слишком разоткровенничался.

— Нет, говорите. Я хочу знать все.

— Кэтрин, вы должны мне довериться. Ведь больше всего на свете я хочу помочь вам пережить это трудное для вас время. Дамарис не намного моложе вас, и когда я вижу вас вместе, мне хочется думать, что вы тоже моя дочь. Мне так хотелось быть отцом большого семейства… Но я вас заговорил. Знайте только, что мои чувства к вам — это чувства отца к дочери, и поэтому прошу вас, доверяйте мне, делитесь со мной, и тогда я смогу вам помочь.

— Лучше всего вы мне сможете помочь, если узнаете, кто наряжался монахом и приходил ко мне в комнату. Если вы найдете этого человека, никакая другая помощь мне будет не нужна.

Он грустно посмотрел на меня и покачал головой.

— Что вы этим хотите сказать? — резко спросила я.

— Только то, что я прошу вас доверять мне, как родному отцу. Я буду рад защитить вас.

— Значит, вы думаете, что мне кто-то угрожает?

— Скорее что-то. Это может быть наследственность…

— Я вас не понимаю.

— Наверно, я сказал слишком много.

— Моя беда как раз в том, что все чего-то не договаривают. Если бы я знала все, что вы все обо мне думаете, мне было бы легче доказать вам, что вы не правы, считая меня… неуравновешенной.

— Но вы верите, что я-то хочу вам помочь, что я не только ваш врач, но и ваш друг?

Я увидела неподдельное волнение в его глазах и растрогалась. Надо же, он заметил, как безразличен ко мне мой отец и как я переживаю это. Он назвал меня ранимой. Я никогда о себе так не думала, но, наверное, так оно и было. Мне ведь всегда не хватало любви и тепла, которых я была лишена в родном доме. Дядя Дик давал мне их с избытком, но ведь его нет рядом со мной сейчас, когда мне так нужна поддержка. Доктор Смит предлагает мне свое сочувствие и ту самую отеческую заботу, которой я не видела от своего родного отца.

— Вы очень добры, — сказала я.

Его лицо осветилось радостью. Он наклонился и ласково похлопал меня по руке.

Вдруг он снова стал серьезным.

— Кэтрин, вы сказали мне, что ждете от меня полной откровенности. Я хочу объяснить вам, почему я так привязан к семейству Рокуэллов. Я перед ними в большом долгу. Я скажу вам сейчас то, что известно очень немногим, но я хочу заслужить ваше доверие, поэтому сам доверяю вам свою тайну. Может, вы помните, что я как-то говорил вам о том, что я начал жизнь никому не нужным сиротой и о том, что один богатый человек помог мне встать на ноги. Этим человеком был сэр Мэттью Рокуэлл. Теперь вы понимаете, почему я принимаю все дела этой семьи так близко к сердцу?

— Понимаю, — пробормотала я.

— Так вот, сэр Мэттью хочет, чтобы его внук родился сильным и здоровым. А я хочу все для этого сделать. Поэтому, дорогая Кэтрин, вы должны целиком положиться на меня и на мою заботу о вас. Мне известно кое-что, что, видимо, неизвестно вам, и я не могу решить, сказать вам об этом или нет.

— Вы должны мне об этом сказать!

— Ох, Кэтрин, вы можете пожалеть, что узнали об этом, когда услышите.

— Прошу вас, скажите. Я не хочу оставаться в неведении.

Он продолжал колебаться. Наконец, он сказал:

— Вы должны понять, что если я скажу вам об этом, так только для того, чтобы вы поняли, насколько вам необходимы мои советы и моя помощь… Ну так вот, вы знаете, что уже в течение нескольких лет я регулярно посещаю лечебницу Уорстуисл. И вам известно, что это за лечебница.

— Да, да, — нетерпеливо подтвердила я.

— Мне там очень доверяют, и поэтому у меня есть доступ к историям болезни тамошних пациентов… Кэтрин, в этом заведении содержится ваша очень близкая родственница. Я не думаю, чтобы вы об этом знали. То есть я уверен, что не знаете. Ваша родная мать уже семнадцать лет является постоянной пациенткой Уорстуисла.

Мне показалось, что стены комнаты, где мы сидели, пошатнулись и вот-вот обрушатся на меня. В ушах у меня гудело, а перед глазами, вместо кабинета доктора, вместо самого этого человека с его добрым взглядом вставал темный, сумрачный дом, и мой несчастный отец, который по ночам, во сне, звал ее, свою Кэти, и который каждый месяц уезжал куда-то, возвращаясь подавленным и печальным.

— Да, — продолжал доктор, — боюсь, что это так. Мне говорили, что ваш отец очень предан своей жене и регулярно ее там навещает. Иногда она узнает его, иногда нет. У нее есть кукла, и временами она помнит, что это кукла, но часто ей кажется, что это живой ребенок, ее дочь… то есть вы, Кэтрин. В Уорстуисле для нее делается все, что возможно, но она никогда не выйдет оттуда, Кэтрин. Вы понимаете, почему я говорю вам об этом? Такие задатки иногда передаются по наследству… Прошу вас, Кэтрин, не отчаивайтесь же так! Мы же хотим вам помочь, и мы можем это сделать. Вы только должны полностью мне довериться. Поверьте мне, Кэтрин.

Я вдруг осознала, что сижу, закрыв лицо руками, и, сквозь слезы, повторяю про себя одни и те же слова: «Господи, сделай так, чтобы это был сон!»

Доктор встал, подошел ко мне и обнял меня за плечи.

— Мы будем бороться с этим, Кэтрин. Мы будем вместе с этим бороться.

Возможно слово «бороться» помогло мне взять себя в руки. Мне часто в жизни приходилось так или иначе бороться за то, что мне было нужно. Я снова подумала о том «видении», которое у меня было ночью. Ведь кто-то же задвинул полог моей кровати! Но кто? И потом, я же чувствовала сквозняк из открытой двери. Нет, я не собираюсь соглашаться с тем, что я стала жертвой галлюцинаций!

Доктор Смит, должно быть, уловил смену в моем настроении.

— Ну вот, так-то лучше, — сказал он, — Так вы мне верите, не так ли?

Не ответив на его вопрос, я сказала твердым голосом:

— Я знаю, что кто-то поставил себе целью повредить мне и моему ребенку.

— Значит, вы думаете, что у меня могло хватить жестокости сочинить историю о вашей матери?

Я не ответила. Да, мой отец действительно ездил куда-то каждый месяц, и вряд ли доктор мог случайно об этом узнать. Но все же… Мне ведь всегда говорили, что моя мать умерла.

В конце концов, даже если и правда, что моя мать в лечебнице для душевнобольных, сама я совершенно здорова. Я всегда была спокойным и уравновешенным человеком без малейшей склонности к истерии. Даже сейчас, в этот ужасный для меня момент, я способна относительно спокойно думать и рассуждать об этом. И я совершенно уверена в том, что как бы ни была больна моя мать, мне ее болезнь не передалась ни в малейшей степени.

— Кэтрин, вы меня восхищаете! — воскликнул доктор. — Вы такой сильный человек. Поэтому я уверен, что нам удастся победить недуг. Поверьте мне, это чистая правда, что ваша мать, Кэтрин Кордер, семнадцать лет содержится в Уорстуисле. Я бы ни за что не сказал вам об этом, если бы не был полностью уверен. Но, конечно, вы не можете принять мысль о том, что вы унаследовали ее недуг. И это прекрасно! Это поможет нам с ним бороться.

Я как могла спокойно посмотрела ему в глаза и твердо произнесла:

— Что я не могу принять, так это то, что все, что происходило со мной в Киркландском Веселье, мне почудилось.

Он кивнул головой и сказал:

— В таком случае, моя дорогая, нам остается дознаться, кто за всем этим стоит. Вы кого-нибудь подозреваете?

— Я узнала, что пять лет назад несколько человек получили костюмы монахов для участия в спектакле. Среди них были Люк и Саймон Редверс. И они оба являются потенциальными наследниками поместья.

Он опять кивнул.

— Если кто-то намеренно хотел повредить вам… — пробормотал он.

— Так и есть, — возбужденно воскликнула я, — так и есть!

— Кэтрин, все эти переживания вас утомили. Я считаю, что вам нужно вернуться домой и как следует отдохнуть.

Я действительно чувствовала себя очень усталой, и поэтому не стала с ним спорить.

— Я бы отвез вас домой, но мне нужно проведать еще одного пациента.

— Я не хочу, чтобы в доме знали, что я была у вас. Так что мне все равно лучше пойти пешком и войти в дом, как после обычной прогулки.

— Вы позволите Дамарис вас проводить?

— В этом нет нужды.

— Вы же обещали, что будете следовать моим советам. Вы пережили сейчас большое потрясение. Пожалуйста, сделайте, как я вас прошу.

— Ну хорошо, если сама Дамарис не против.

— Конечно же, нет, она будет только рада. Подождите здесь, а я за ней схожу. Но сначала я вам дам выпить немного бренди. И не спорьте со мной. Вам оно сейчас будет очень кстати.

Он подошел к шкафу, достал из него графин и две рюмки. Одну он налил до половины и протянул мне, другую, полную, взял сам. Подняв свою рюмку, он улыбнулся мне и сказал:

— Кэтрин, я верю, что все будет хорошо. Доверьтесь мне. Рассказывайте мне обо всем, что вам удастся узнать. Вы ведь знаете, как я хочу вам помочь.

Потом он вышел, и я не знаю, сколько времени я оставалась одна, потому что голова моя была занята одними и теми же мыслями. Я вспоминала ежемесячные отлучки отца и неизменно мрачную атмосферу нашего дома… Теперь мне понятна была ее причина… Неудивительно, что мне всегда хотелось из нее вырваться. Он должен был как-то подготовить меня к этому! А может быть, и лучше, что я ничего не знала? Может, было бы лучше, если бы я никогда этого не узнала!

В комнату вошли Дамарис и ее отец. На девушке было теплое пальто с меховой опушкой, а ее руки прятались в муфте. Мне показалось, что вид у нее был весьма надутый и недовольный, поэтому я снова сказала, что прекрасно дойду одна.

Однако доктор заявил не терпящим возражений тоном, что Дамарис очень хочет прогуляться, и тут же улыбнулся мне так, будто все было абсолютно нормально и нашего с ним разговора, пошатнувшего мою уверенность в себе, не было вовсе.

— Вы готовы? — спросила меня Дамарис.

— Да.

Доктор пожал мне руку и сказал, что мне следует принять на ночь успокоительное, чтобы лучше спать. Я решила, что это было сказано для того, чтобы объяснить Дамарис причину моего посещения. Я взяла пузырек, который он мне дал, положила его во внутренний карман своей накидки, и мы с Дамарис вышли из дома.

— Как похолодало! — сказала она. — Если так пойдет дальше, то ночью может быть снег.

Ветер окрасил ее щеки румянцем, и она была удивительно хороша в своей маленькой изящной шапочке, отороченной тем же мехом, что и муфта.

— Давайте пойдем через рощу, — предложила она. — Это чуть дальше, зато будет не так ветрено.

Я шла, словно во сне, не замечая дороги. В голове у меня снова и снова звучало то, что сказал доктор о моей матери, и чем больше я думала об этом, тем более правдоподобным мне все это казалось.

На опушке рощи мы на минуту остановились под защитой деревьев, потому что Дамарис сказала, что в ее ботинок попал камушек, который натирал ей ногу. Она села на поваленное дерево, сняла ботинок, потрясла его и снова надела, еще больше раскрасневшись, пока, наклонившись, застегивала его.

После этого мы снова двинулись в путь, но ботинок по-прежнему натирал ей ногу, поэтому она присела на траву и повторила всю операцию сначала.

— Такой крошечный камушек, — сказала она, выбрасывая то, что она, наконец, извлекла из ботинка, — а столько неприятностей! Ох, Боже мой, опять эти пуговицы застегивать!

— Давайте я помогу, — предложила я.

— Нет, что вы, спасибо, я сама. — Она наклонилась, воюя со своей тугой застежкой, потом снова подняла голову и сказала: — Я так рада, что вы познакомились с мамой. Ей это было очень приятно.

— Ваш отец о ней так беспокоится.

— Да, он беспокоится о всех своих пациентах.

— А уж она, конечно, самая важная для него пациентка.

Разговаривая с Дамарис, я неотвязно думала все о том же — неужели это правда? Я не спрашивала себя, правда ли то, что моя мать в лечебнице, — в этом я уже почти не сомневалась. Так о чем же я думала? Я невольно спрашивала себя: неужели правда, что я такая же, как она? И задавая этот вопрос, я тем самым как бы признавала свои сомнения в себе самой.

Стоя на лесной дороге в этот холодный декабрьский день, я чувствовала, что еще никогда в жизни не подходила так близко к полному отчаянию. На самом деле самый страшный для меня момент был тогда еще впереди, но я этого не знала, и мне казалось, что ничего более ужасного со мной случиться не может.

Дамарис наконец застегнула свой ботинок, встала, спрятала руки в муфту, и мы пошли дальше.

Когда роща кончилась, я с удивлением убедилась, что мы вышли из нее с дальней стороны аббатства и, чтобы подойти к дому, нам теперь надо было пройти через развалины.

— Я знаю, что это ваше любимое место, — сказала Дамарис.

— Оно было моим любимым местом, — поправила я ее, — но я здесь давно не была.

В этот момент я осознала, что день уже подошел к концу и до темноты оставалось не больше часа.

— Люк должен будет проводить вас домой.

— Может быть, — отозвалась она.

Среди развалин, казалось, уже наступили сумерки. Там всегда было темнее из-за теней, отбрасываемых обломками стен. Мы уже миновали пруды и были в самой середине аббатства, когда я вдруг увидела монаха. Он проходил через уцелевшую часть каменной аркады; он шел молча и поспешно и при этом был в точности похож на монаха, которого я видела ночью в ногах своей кровати.

— Дамарис! — закричала я. — Смотрите! Вон там!

При звуке моего голоса фигура в рясе замерла, потом повернулась ко мне и поманила меня рукой. Потом монах снова отвернулся и пошел прочь. Через мгновение он уже исчез за одним из контрфорсов, на которые опиралась полуразрушенная аркада, затем снова появился в пространстве между двумя контрфорсами.

Я смотрела на него в полном оцепенении и ужасе, не в силах шевельнуться. Наконец, я пришла в себя и крикнула:

— Скорее! Мы должны его поймать!

Дамарис вцепилась мне в руку, не давая мне двинуться с места.

— Нельзя терять ни минуты! — кричала я. — Мы же его упустим! Мы знаем, что он где-то здесь, среди развалин. Надо его найти. На этот раз он не уйдет!

— Кэтрин, прошу вас, не надо, — лепетала Дамарис, не отпуская мою руку, — мне страшно!

— Мне тоже, но мы должны его найти. — Я, спотыкаясь, сделала несколько шагов в сторону арки, но Дамарис с силой тянула меня назад.

— Пойдемте домой, прошу вас! — воскликнула она.

Я повернулась и посмотрела на нее.

— Ну вот, теперь и вы видели его! — сказала я торжествующим тоном. — Теперь вы им всем скажете, что вы его тоже видели!

— Пойдемте же скорее домой, — повторила она. — Скорее!

Я уже поняла, что нам все равно не удастся догнать монаха, потому что он двигался гораздо быстрее нас, но это было не так уж важно. Главное, что на этот раз кроме меня его увидел кто-то еще, и я была вне себя от радости. Чувство облегчения, так резко сменившее состояние паники и ужаса, было так сильно, что у меня стали подкашиваться ноги. Только теперь я готова была признать, как я на самом деле испугалась. Но теперь страх был уже позади, а я получила доказательство своей нормальности. Теперь уже не только я видела монаха.

Дамарис тянула меня за руку через развалины, и скоро мы оказались перед домом.

— Боже мой, Дамарис, как я рада, что это произошло именно сейчас, когда вы тоже были там и видели.

Она повернула ко мне свое прекрасное, лишенное выражения лицо, и ее слова заставили меня почувствовать себя так, будто в меня плеснули ледяной водой.

— А что вы такое видели, Кэтрин?

— Дамарис… что вы этим хотите сказать?

— Вы очень возбуждены. Вы что-то как будто увидели, не так ли?

— Уж не хотите ли вы сказать, что вы ничего не видели?

— Там ничего не было, Кэтрин. Ничего.

Я бросилась к ней, задыхаясь от ярости и бессилия. Я, кажется, схватила ее за плечи и стала трясти.

— Вы лжете! — кричала я. — Вы притворяетесь!

Она качала головой и, казалось, была готова расплакаться, но стояла на своем:

— Нет, Кэтрин, нет. Если бы я видела, я бы сказала! Мне даже жаль, что я ничего не видела, потому что для вас это так много значит…

— Вы видели, — твердила я, — я знаю, что видели.

— Я ничего не видела, Кэтрин. Там ничего не было.

— Значит, вы тоже замешаны в этом, — холодно сказала я.

— В чем? В чем? — чуть не плача, спросила Дамарис.

— Почему вы повели меня через развалины? Потому что вы знали, что он там должен быть. Специально для того, чтобы потом сказать, что вы ничего не видели и что я сумасшедшая!

Я чувствовала, что от охватившего меня заново ужаса я теряю контроль над собой. Я призналась ей в своем страхе, думая, что бояться уже нечего, и этим погубила себя.

Она пыталась взять меня за локоть, но я отбросила ее руку.

— Мне не нужна ваша помощь, — сказала я. — Я обойдусь без вас. Уходите. По крайней мере, теперь я знаю, что вы его сообщница.

Спотыкаясь и пошатываясь, я дошла до дома. Внутри его была какая-то тяжелая, отталкивающая тишина. Я поднялась в свою комнату, легла на кровать и пролежала так до темноты. Мэри-Джейн пришла спросить, не принести ли мне ужин, но я сказала, что не голодна, а просто очень устала.

Я отослала ее и заперла дверь.

Это был мой самый черный час.

В конце концов я приняла успокоительное, которое дал мне доктор, и скоро провалилась в спасительный сон.

VI

Есть что-то особое, что появляется в женщине, которая ждет ребенка, какой-то яростный инстинкт, направленный на то, чтобы защищать и оберегать его всеми силами. И чем острее в этом необходимость, тем больше сил и решимости находит в себе женщина.

Я проснулась на следующее утро, чувствуя себя отдохнувшей и посвежевшей благодаря нескольким часам непрерывного сна, подаренного мне лекарством доктора Смита. Но как только я вспомнила все, что произошло со мной накануне, у меня появилось ощущение, что я стою перед входом в бесконечный темный тоннель, войти в который для меня смерти подобно и в который, как бы я не сопротивлялась, меня может бросить чья-то злая воля.

Но мой ребенок, напомнивший о себе легким движением, напомнил мне и о том, что наша с ним судьба едина, что, если я сдамся, я погублю и его, и что поэтому я должна бороться за нас обоих — и прежде всего за него, за то, что мне дороже всего на свете.

Когда Мэри-Джейн принесла мне завтрак, она не заметила ничего необычного в моем настроении или состоянии, и это была моя первая маленькая победа. Ведь я боялась, что не смогу скрыть тот поселившийся во мне страх, из-за которого накануне я чуть действительно не лишилась рассудка.

— Сегодня чудесное утро, мадам, — сказала Мэри-Джейн.

— Да?

— Все еще немного ветрено, но зато солнце так и сияет!

— Я очень рада.

Все еще лежа в кровати, я прикрыла глаза, и горничная вышла. Я заставила себя проглотить кое-что из принесенного ею завтрака, хотя на самом деле есть мне не хотелось. Я лежала и смотрела на тонкий солнечный луч, пробившийся сквозь шторы и упавший на мою кровать. От его вида мне стало немного легче на душе — я подумала, что в нем есть что-то символичное. Ведь солнце на самом деле есть всегда, подумала я, только иногда его от нас закрывают тучи. Из любой трудной ситуации должен быть выход, и даже если он скрыт, при желании его можно найти.

Я должна была сосредоточиться и очень спокойно обдумать свое положение. Я совершенно точно знала, что то, что я видела вчера и перед этим, не было игрой моего воображения. Какими бы странными и непонятными ни казались все эти происшествия, все они должны были иметь какое-то реальное объяснение.

Было ясно, что Дамарис так или иначе участвует в заговоре против меня, и в этом не было ничего странного, потому что, если это Люк задумал довести меня до выкидыша, а Дамарис собирается стать его женой, то естественно предположить, что они будут действовать заодно.

Но возможно ли, чтобы двое молодых людей замыслили такое дьявольское убийство? Потому что, как ни рассуждай, это будет убийством — пусть не родившегося еще на свет, но уже живого маленького человека.

Первое, что пришло мне в голову, когда я задумалась над своими дальнейшими действиями, была мысль вернуться к отцу. Но я почти сразу отвергла ее. Я не смогу этого сделать, не дав никому никаких объяснений. Мне придется сказать, что я уезжаю из-за того, что кто-то в Киркландском Веселье пытается свести меня с ума, и это будет равносильно признанию моего страха. У меня было чувство, что, если я, хоть на мгновенье, допущу возможность того, что я страдаю от галлюцинаций, я тем самым сделаю шаг по тому самому пути, на который кто-то хочет меня толкнуть силой.

И потом, я не думаю, что я смогла бы выдержать тяжелую и мрачную атмосферу отцовского дома в этот и так невеселый для меня момент.

Итак, я приняла решение во что бы то ни стало разгадать тайну. Только так я могла вновь обрести душевный покой. Убежав от нее, я бы его себе не вернула. Я с новой силой возьмусь за поиски человека, который угрожает мне и моему ребенку, и разоблачу его ради нас обоих.

Обдумав план действий, я решила отправиться к Хейгэр и все ей рассказать. На самом деле я предпочла бы действовать в одиночку, но в моем положении это было невозможно, потому что первое, что я должна была сделать, это съездить в Уорстуисл и убедиться в том, что доктор Смит не ошибся.

О том, чтобы попросить кого-нибудь в Киркландском Веселье меня туда свозить, не могло быть и речи, поэтому мне ничего не оставалось, как довериться Хейгэр.

Я встала, приняла ванну, оделась и тут же пошла в Келли Грейндж. Было почти половина одиннадцатого, когда я вошла в дом Хейгэр, и меня сразу же провели к ней в комнату. Без лишних предисловий я рассказала ей о том, что услышала от доктора Смита. Она выслушала меня с очень серьезным видом, и когда я закончила, она сказала:

— Саймон сейчас же отвезет вас в Уорстуисл. Я согласна, что это должен быть ваш первый шаг.

Она позвонила и, когда появилась Доусон, велела ей тут же пойти за Саймоном. Мои подозрения насчет Саймона еще не совсем улеглись, поэтому мне было немного не по себе, но так как мне во что бы то ни стало нужно было попасть в Уорстуисл, выбора у меня не было. Впрочем, как только он вошел в комнату, я устыдилась своих подозрений, не понимая, как они вообще могли у меня появиться, — так велико было его обаяние и так легко я начала ему подчиняться.

Хейгэр пересказала ему все, что услышала от меня. Ее рассказ его явно поразил, но все, что он сказал, было:

— Я думаю, нам с вами надо немедленно ехать в Уорстуисл.

— Я пошлю кого-нибудь к вам домой сказать, что вы остаетесь у меня обедать, — сказала Хейгэр, и я обрадовалась, что она подумала об этом, потому что иначе мое отсутствие вызвало бы тревогу или подозрения.

Спустя четверть часа мы с Саймоном уже ехали в его двуколке по дороге, ведущей в Уорстуисл. Мы почти не разговаривали, и я была ему благодарна за то, что он уловил мое настроение и не стремился занять меня беседой. Все мои мысли были о разговоре, который предстоял мне в лечебнице и который так много для меня значил. Снова и снова вспоминая ежемесячные отлучки моего отца и ту мрачную меланхолию, в которой он всегда пребывал по возвращении, я не могла не ощущать правдоподобия того, что я услышала от доктора.

Было уже за полдень, когда мы подъехали к воротам Уорстуисла. Я увидела серое каменное здание, которое показалось мне похожим на тюрьму. Но ведь это и была своего рода тюрьма, за стенами которой влачили свою лишенную смысла жизнь несчастные страдальцы. Неужели правда, что среди этих людей была и моя мать и что кто-то замыслил засадить сюда и меня?

Я готова была сделать что угодно, чтобы этого не допустить.

Здание окружала высокая каменная стена, и когда наша двуколка остановилась у литых чугунных ворот, из сторожки появился привратник, который пожелал знать, по какому делу мы приехали. Тоном человека, привыкшего распоряжаться, Саймон сказал ему, что нам необходимо встретиться с главным смотрителем лечебницы.

— Вам назначена встреча, сэр?

— Нам крайне необходимо с ним встретиться, — ответил Саймон, бросая ему монету.

Я не знаю, что именно подействовало на привратника, деньги или тон Саймона, но так или иначе ворота перед нами распахнулись, и наша двуколка покатилась по посыпанной гравием дорожке, ведущей к основному зданию. В тот момент, когда Саймон, спешившись, помогал мне сойти с подножки, из парадного вышел слуга в ливрее.

— Кто-нибудь примет мою лошадь? — обратился к нему Саймон.

Швейцар что-то крикнул, и в ответ на его крик появился мальчик, который взял лошадь под уздцы, в то время как мы с Саймоном в сопровождении швейцара пошли к парадному.

— Доложите главному смотрителю, что нам необходимо его срочно видеть по важному делу, — сказал Саймон швейцару.

Мне снова пришлось оценить умение Саймона говорить надменным, не терпящим возражений тоном, потому что и на этот раз он возымел свое действие. Войдя в дом, мы сначала попали в холл, пол которого был выложен каменными плитами. В холле был камин, в котором горел огонь, но, несмотря на это, мне было зябко и неуютно. Должно быть там было не так уж и холодно, просто мне было очень не по себе, и это был не озноб, а нервная дрожь.

Саймон, наверно, заметил, что я дрожу, потому что он вдруг взял меня под руку, и мне сразу стало спокойнее.

— Пожалуйста, присядьте здесь, сэр, — сказал швейцар, открыв справа от нас дверь, за которой обнаружилась комната с высоким потолком и белыми стенами, где стояли большой тяжелый стол и несколько стульев.

— Как прикажете доложить, сэр?

— Эта дама — миссис Рокуэлл из Киркландского Веселья, а меня зовут мистер Редверс.

— Вы, кажется, сказали, что вам назначена встреча?

— Я этого не говорил.

— Но у нас полагается, чтобы было назначено заранее.

— Я уже сказал, что у нас очень срочное и очень важное дело. Пожалуйста, идите и доложите о нас главному смотрителю.

Швейцар наконец вышел, и тогда Саймон посмотрел на меня и улыбнулся.

— Можно подумать, что мы добиваемся аудиенции у королевы. — Его лицо вдруг смягчилось и приняло почти нежное выражение, которое до сих пор я замечала у него лишь по отношению к Хейгэр. — Ну, не смотрите же так грустно, — сказал он. — Даже если все правда, это еще не конец света, я вас уверяю.

— Я так рада, что вы поехали со мной, — вырвалось у меня.

Он взял мою руку и крепко ее сжал, словно говоря мне, что он на моей стороне и что вместе мы во всем разберемся.

Я встала и отошла от него, потому что почувствовала, что могу заплакать. Подойдя к окну, я посмотрела в него и подумала о людях, которые были пленниками в этом доме и для которых весь мир сводился к этому обнесенному стеной пространству. Они, наверное, тоже смотрели в окна — если им это не запрещалось — и видели сад и вересковую пустошь за оградой и это было все, что они знали в своей жизни. Ведь многие проводили здесь долгие годы… семнадцать лет… Но может, их вообще держали взаперти и они не видели ни сада, ни вересковой пустоши…

Ожидание наше казалось длилось целую вечность, прежде чем швейцар наконец вернулся и сказал:

— Будьте любезны пройти со мной.

Когда мы поднимались вслед за ним по лестнице и потом шли по коридору, я увидела зарешеченные окна, и меня передернуло. Совсем как настоящая тюрьма, подумала я.

Наконец швейцар постучал в дверь, на которой было написано: «Главный смотритель». «Войдите», — послышалось изнутри, и Саймон, взяв меня за руку, распахнул дверь. Мы оказались в холодной, неуютной комнате, с покрытыми побелкой стенами. За письменным столом сидел человек с усталым серым лицом и недовольным выражением глаз. Я решила, что недовольство вызвано нами, поскольку мы осмелились нарушить его покой без предварительно назначенной аудиенции.

— Прошу садиться, — сказал он, когда за швейцаром закрылась дверь. — Как я понимаю, у вас ко мне какое-то важное дело. Это так?

— Да, для нас оно очень важное, — ответил Саймон.

Тут заговорила я.

— Очень любезно с вашей стороны, что вы согласились принять нас. Меня зовут миссис Рокуэлл, но до замужества я была Кэтрин Кордер.

— А-а. — В его глазах отразилось понимание, и моя последняя надежда рассыпалась в прах.

— У вас есть пациентка, которую так зовут? — спросила я.

— Да, — сказал он, — есть.

Я посмотрела на Саймона, но ничего сказать больше не смогла — у меня перехватило горло и онемел язык.

— Дело в том, — подхватил Саймон, — что миссис Рокуэлл только совсем недавно узнала, что здесь, возможно, находится некая Кэтрин Кордер. У нее есть основания полагать, что эта женщина — ее мать. Ей всегда говорили, что ее мать умерла, когда она была совсем ребенком. Вполне естественно, что для нее сейчас важно узнать, действительно ли Кэтрин Кордер, содержащаяся в этом заведении, является ее матерью или нет.

— Я надеюсь, вы понимаете, что имеющиеся у нас сведения о наших пациентах являются абсолютно конфиденциальными.

— Да, мы это понимаем, — сказал Саймон, — но разве вы не можете открыть эти сведения в случае столь близкого родства?

— Прежде всего это родство должно быть доказано.

— Но мое девичье имя было Кэтрин Кордер! — воскликнула я. — Моего отца зовут Мервин Кордер из Глен-хауса в Гленгрине близ Хэрроугейта. Я прошу вас, скажите же мне, правда ли, что ваша пациентка, которую зовут так же, как звали меня, моя мать!

Главный смотритель некоторое время колебался, потом сказал:

— Я ничего не могу вам сказать, кроме того, что у нас есть пациентка, которую так зовут. Это довольно распространенное имя. Разве вам не лучше обратиться с этим вопросом к вашему отцу?

Я снова взглянула на Саймона, который сказал:

— Я предполагал, что человек, состоящий в таком близком родстве с пациентом, имеет право хоть что-то знать.

— Как я уже сказал, родство должно быть сначала доказано. Я не думаю, что я имею право обманывать доверие родственников, отдавших больную на мое попечение.

— Скажите хотя бы, — почти крикнула я, не в силах больше сохранять спокойный тон, — ее раз в месяц навещает муж?

— Многих из наших пациентов регулярно навещают родственники.

Он смотрел на нас холодным взглядом, и я чувствовала, что он непоколебим. Саймон был тоже готов выйти из себя, но ничего от него добиться он не мог.

— Я могу увидеть…? — начала я, но главный смотритель в ужасе поднял руку, не давая мне договорить. — Ни в коем случае, — сказал он резко. — Это совершенно невозможно.

Саймон растерянно посмотрел на меня.

— Остается только одно, — сказал он, — вы должны написать своему отцу.

— Вот в этом вы правы, — произнес главный смотритель, вставая и тем самым давая нам понять, что уделил нам уже достаточно своего времени. — Наша пациентка была помещена сюда ее супругом, и если он даст вам разрешение на то, чтобы ее повидать, мы возражать не будем — если, конечно, она будет в состоянии вас принять, когда вы приедете. Эта вся помощь, которую я могу вам оказать.

Он позвонил в звонок, и в дверях снова возник швейцар. Нас проводили вниз и на улицу, где нас ожидала двуколка.

Я ехала домой с чувством безысходности. Саймон сначала молчал, но когда мы отъехали от Уорстуисла примерно на милю, он натянул поводья и остановил лошадь. Мы стояли в аллее, с двух сторон обсаженной рядами деревьев, которые летом, наверное, закрывали ее от солнца зеленым сводом своих крон, а сейчас через их голые, черные ветви просвечивало серо-голубое небо с быстро бегущими по нему облаками, подгоняемыми сильным ветром.

Но я не чувствовала ветра, да и Саймон, наверное, тоже.

Он повернулся ко мне и положил руку на спинку сиденья за моей спиной, но при этом не дотрагиваясь до меня.

— Вы очень всем этим подавлены.

— Вас это удивляет?

— Но мы же ничего, в общем, не узнали.

— Мы узнали достаточно. У них есть Кэтрин Кордер. — Он же это подтвердил.

— Она может не иметь к вам никакого отношения.

— Боюсь, что это было бы слишком невероятным совпадением, если бы это было так. Я вам, кажется, не рассказывала о том, что мой отец куда-то отлучался из дому через регулярные промежутки времени? Так вот, мы не знали, куда он ездил. Я даже думала одно время, что у него есть какая-то женщина… — я невесело рассмеялась. — Теперь я знаю, что он ездил в Уорстуисл.

— Как вы можете быть так уверены?

— Чувствую. Ну и потом, не забудьте, ведь доктор Смит видел ее историю болезни и сказал мне, что она — моя мать.

Саймон помолчал несколько секунд, затем сказал:

— Вы не должны отчаиваться, Кэтрин. И вообще, на вас это не похоже.

Я вдруг заметила, что он опустил слово «миссис», и подумала, что, может, это знак того, что наши отношения начали меняться.

— Разве вы бы не отчаялись, если бы с вами такое произошло?

— Самый лучший способ побороть то, что вас пугает, это не прятаться от него, а подойти к нему как можно ближе и посмотреть ему прямо в глаза.

— Я это и делаю.

— Так что же вас пугает больше всего? Что самое худшее, что может случиться?

— То, что еще одна Кэтрин Кордер окажется в этом заведении и что ее ребенок родится в его стенах.

— Ну уж этого мы не допустим. Никто не может этого сделать.

— Вы так думаете? А если доктор будет убежден, что это самое подходящее для меня место?

— Все это сущая чепуха. Я в жизни не встречал человека более нормального, чем вы. Вы столь же нормальны, как и я и кто угодно другой.

Я повернулась к нему и с чувством сказала:

— Да, Саймон, да, я нормальна.

Он взял обе мои руки и, к моему изумлению — так как я не подозревала, что он способен на такой жест по отношению ко мне — поцеловал их, и я почувствовала жар его поцелуев сквозь перчатки.

Потом он сжал мою ладонь так сильно, что я даже сморщилась от боли, и сказал:

— Я с вами, Кэтрин.

Это был счастливый момент. Я почувствовала, как его сила наполняет все мое существо, и ощутила такую огромную благодарность, что подумала, что должно быть это и есть любовь.

— Это правда?

— Душой и телом, — ответил он. — Я никому не позволю никуда вас увезти против вашего желания.

— Меня пугает то, что происходит последнее время. Я стараюсь смотреть своим страхам в глаза, как вы сказали, но мне не становится от этого менее страшно. Сначала я думала, что мне будет легче со всем этим справиться, если я сделаю вид, что не боюсь, но потом я поняла, что притворяться нет смысла. С того момента, как я впервые увидела этого «монаха», моя жизнь изменилась, и я сама словно стала другим человеком — напуганным человеком. Я знаю теперь, что все это время я невольно думала о том, что еще может произойти. Я стала нервной… Я себя не узнаю, Саймон.

— Любой другой на вашем месте чувствовал бы то же самое. В этом как раз нет ничего странного.

— Вы ведь не верите в привидения, Саймон? Если кто-то вам скажет, что он видел призрака, вы ведь подумаете, что он сочиняет или что ему показалось, что он что-то видел. Так?

— Может быть, но о вас я этого не думаю.

— Значит, тогда вы можете думать только одно: что в той монашеской рясе было существо из плоти и крови.

— Именно.

— Тогда я должна рассказать вам кое-что еще. Я хочу, чтобы вы все знали.

И я рассказала ему о «монахе», объявившемся среди развалин аббатства, и о том, как Дамарис стала отрицать, что она что-либо видела.

— Я думаю, это был самый тяжелый для меня момент, потому что я действительно начала в себе сомневаться, — добавила я.

— Теперь понятно, что Дамарис знает, что происходит, и скорее всего она участвует в этом заговоре.

— Я уверена, что Люк хочет на ней жениться, но хочет ли она выйти за него замуж?

— Может, она хочет выйти замуж за Киркландское Веселье, — сказал Саймон, — но она это может сделать только при условии, что Люк станет его хозяином.

— Если бы вы знали, как я вам благодарна за ваше участие!

Он вдруг обнял меня, притянул к себе и легонько поцеловал в щеку. На мгновенье моя щека оказалась прижатой к его лицу, и несмотря на его холодную кожу, меня охватило удивительное тепло.

— Так странно, что я вдруг у вас ищу поддержки.

— Ничего странного. Мы ведь с вами похожи.

— Да уж, я знаю — вас восхищает мой здравый смысл и вы считаете, что я очень умно поступила, выйдя за Габриэля… из-за его владений.

— Вы мне этого еще не забыли?

— Такие вещи не так уж легко забыть. И вообще, может, вы вовсе и не будете винить того, кто пытается свести меня с ума, если ему это удастся.

— Я сверну ему шею, если найду его.

— Значит, ваше отношение ко мне изменилось.

— Вовсе нет. Я восхищался вами совсем не из-за того, что вы, как я думал, вышли за Габриэля ради того, что он мог вам дать. Я восхищался вашим умом и смелостью, которые я в вас почувствовал.

— Боюсь, что моя смелость меня уже покинула.

— Ничего, она вернется.

— Да уж, видно, ей придется вернуться, иначе, боюсь, я упаду в ваших глазах.

Он улыбнулся, видно, обрадовавшись тому шутливому тону, который вдруг появился в нашем разговоре. Что до меня, так я сама себе удивилась — оказывается, при всех моих страхах и подозрениях, я еще могла шутить. Это невольное открытие меня очень ободрило.

— Конечно, придется, и я с вами для того, чтобы этому помочь.

— Спасибо вам, Саймон.

Он ничего не ответил, только пристально посмотрел на меня, и в его взгляде я прочла признание того, что с этой минуты наши отношения будут не такими, как прежде. Его глаза обещали и бурю чувств, и яростные споры, и блаженное согласие. Мы действительно были с ним похожи, и мы теперь оба это понимали.

— Еще совсем недавно я не знала, кому я могу доверять, — сказала я.

— Вы будете доверять мне.

— Это звучит как приказ, — улыбнулась я.

— Это и есть приказ.

— И вы полагаете, что имеете право мне приказывать?

— Да, — ответил он, — учитывая… все обстоятельства, имею.

Мне не хотелось никуда уезжать из аллеи, где стояла наша двуколка. У меня было чувство, что я вдруг нашла тихое, безмятежно спокойное место, где я могла бы быть счастлива и забыть о своих страхах. Позади нас осталось мрачное, полное темных тайн заведение, впереди было Киркландское Веселье, и где-то еще дальше дом моего отца. Но пока я была здесь, все мои тревоги и опасения казались такими далекими и нереальными, что я хотела бы навсегда остаться в этом зачарованном месте.

В эти минуты я поняла, что люблю Саймона Редверса и что он отвечает мне тем же. Странно было сделать такое открытие в этот холодный зимний день, сидя в двуколке, остановившейся в пустынной аллее.

Но что не было для меня странным, так это то, что мое первое по-настоящему сильное чувство относилось к Саймону Редверсу. Он мне чем-то напоминал Габриэля: он был Габриэлем без его слабостей и неуверенности в себе. Теперь мне стало понятно, почему я поспешила выйти замуж за Габриэля. Я по-своему его любила, но любовь бывает разная. Жалость к кому-то и желание его защитить — это ведь тоже любовь. Но то чувство, которое ко мне пришло теперь, было совершенно другим — это была глубокая и страстная любовь, которой я раньше не знала. Но я поняла, что, чтобы научиться так любить, я должна была пройти и через то, другое, чувство, постепенно открывая для себя весь диапазон настоящей всеобъемлющей любви.

Я знала, что была лишь на пороге этого открытия, и мне предстояло еще многое пережить до того, как я могла полностью отдаться своему новому чувству. Я должна была избавиться от своих страхов и родить ребенка, а что ждет меня потом, загадывать было бессмысленно.

Но Саймон был со мной, и от этой мысли мне хотелось петь — несмотря на всю тревожность моего положения.

— Ну что ж, — сказала я, — я готова подчиняться вашим приказам.

— Отлично. Итак, сейчас мы поедем в одну гостиницу неподалеку отсюда и пообедаем.

— Я не могу есть.

— Вы забыли, что обещали мне подчиняться?

— Меня тошнит при мысли о еде.

— В этой гостинице есть маленькая отдельная столовая, где хозяин угощает своих особо почетных гостей. Он всегда меня там принимает. Его коронное блюдо это — запеканка из говядины с грибами. Когда вы ее попробуете, вы поймете, что ничего лучше вы не ели. Кроме того, у него есть прекрасное бордо, которое он специально для нас принесет из погреба. Я готов держать пари, что вы не сможете устоять против его вина и его коронного блюда.

— Я с удовольствием посмотрю, как вы будете им наслаждаться.

Он снова взял мою руку, словно хотел ее поцеловать, но потом лишь пожал ее и улыбнулся мне.

Мне было так странно, что я могла себя чувствовать почти счастливой, пока мы ехали по дороге, и ветер дул нам в лицо, и зимнее солнце словно пыталось нам улыбнуться, — но именно так и было: я была счастлива.

После обеда, за которым я все-таки попробовала хваленую запеканку и согрелась благодаря чудесному бордо, Саймон заговорил о том, каковы должны быть мои дальнейшие действия.

— Ваш следующий шаг — это письмо к отцу. Попросите его рассказать вам всю правду. Но обещайте мне заранее, что, какова бы она ни была, вы не упадете духом.

— Но если моя мать и правда там?

— Допустим. И что тогда?

— Но подумайте же, Саймон! Моя мать в лечебнице для душевнобольных, а я, по мнению окружающих, страдаю галлюцинациями и совершаю странные поступки…

— Но мы-то с вами знаем, что это не галлюцинации, так?

— Я-то знаю, и я так благодарна вам и вашей бабушке за то, что вы мне поверили!

— Вы не должны нас благодарить за то, что у нас есть свое мнение, Кэтрин. И если нам с вами удастся поймать вашего «монаха» с поличным, мы всем докажем свою правоту. Я думаю, что у него есть какое-то потайное место, где он может прятаться. Мы должны попробовать его найти. На следующей неделе Рождество, и мы с бабушкой будем два дня гостить в вашем доме. Это наш с вами шанс что-то обнаружить.

— А если они что-нибудь устроят до этого?

Он подумал несколько секунд и сказал:

— Если вам снова покажется «монах», лучше никому не говорите об этом. Скорее всего он вам является именно для того, чтобы заставить вас о себе говорить, так что лишите его этой радости. Обязательно запирайте на ночь дверь, чтобы вас больше не застали врасплох и не напугали. Ведь с тех пор, как вы стали запираться на ночь, вам ничего не мешало спать, правда? Я думаю, это кое-что значит. Тем временем вы получите ответ от отца, и что бы он вам не сообщил, вы обещаете мне не отчаиваться. Я никогда не верил в то, что наши предки могут влиять на то, какие из нас получаются люди. Судьба каждого человека зависит от него самого.

— Я буду помнить это, Саймон.

— Да, помните, прошу вас. Наши характеры и то, какими мы становимся, в наших руках. Подумайте сами: какое сейчас в Англии население? Наверное, раз в десять больше, чем несколько сот лет назад. Вам никогда не приходило в голову, что если бы мы могли проследить свою родословную достаточно далеко назад в прошлое, то оказалось бы, что мы все состоим между собой в той или иной степени родства. И в каждой семье наверняка были и святые, и негодяи, и гении, и безумцы. Нет, Кэтрин, каждый из нас — это самостоятельная личность, жизнь которой у нее же в руках.

— Я не думала, что у вас есть склонность к философии. Я всегда считала, что вы до крайности практичны и обладаете невероятной трезвостью ума, но при этом лишены воображения и, следовательно, способности к сопереживанию.

— Считайте, что это моя маска. Ведь у каждого из нас она есть, не так ли? Жесткий, прямой, трезвомыслящий человек, который не боится рубить с плеча, выражая свое мнение, — таков мой внешний образ. Кстати, не слишком привлекательный, не так ли? Дерзкий, никому не позволяющий ущемить свои интересы, поэтому всегда готовый ущемить интересы другого — таким меня многие видят и, честно говоря, до некоторой степени таков я и есть. Я этого не отрицаю. Но это еще не весь я. Во мне есть и что-то другое. Человек — ведь это создание не простое, не однородное… Ну а уж если мужчина может быть сложным существом, — добавил он, глядя на меня с хитрой улыбкой, — то о женщине и говорить нечего.

— Пожалуйста, продолжайте! Вы не представляете, как вы мне помогаете.

— Хорошо. Так вот, как вы будете себя чувствовать, когда вернетесь домой?

— Не знаю, во всяком случае не так хорошо, как сейчас.

— А я знаю. Вам опять будет страшно. Вы поспешите наверх, в свою комнату, оглядываясь назад, чтобы убедиться, что за вами никто не крадется, вы распахнете дверь своей комнаты и не войдете, не убедившись, что там никого нет. Потом вы запрете дверь, чтобы не впустить незваного гостя, но ваш страх все равно останется с вами, и с наступлением темноты он станет еще сильнее.

— Вы правы.

Он наклонился ко мне через стол и взял меня за руку.

— Кэтрин, вам нечего бояться. Не надо никогда ничего бояться. Страх — это клетка, которая мешает нам освободиться, но эту клетку мы строим сами. Ее прутья кажутся нам сделанными из прочного железа, на самом деле это не так. Мы сами можем и должны их сломать. Прочные они или хрупкие, в любом случае они такие, какими мы сами их сделали.

— Вы действительно хотите меня убедить в том, что мне нечего бояться?

— Никакой реальной опасности вы ведь пока что не подвергались, разве не так? Вы были просто напуганы.

— А как я могу быть уверена, что впереди ее тоже нет?

— Нам ведь с вами понятна их цель. Кто-то стремится вывести вас из душевного равновесия. Вашей жизни как таковой ничего не угрожает. И это понятно. Ведь ваша внезапная смерть вскоре после неожиданной гибели Габриэля обязательно бы вызвала подозрения. Нет, угроза не над вами, а над вашим ребенком. Их цель — довести вас до столь взвинченного, панического состояния, что ваши шансы благополучно произвести на свет здорового младенца станут равны нулю. Опять же, на фоне смерти Габриэля, все должно выглядеть совершенно естественно и не вызывать подозрений.

— А смерть Габриэля… — начала я.

— Я теперь уже думаю, что это был первый акт драмы.

— А моя собака? — пробормотала я, вспомнив, как вечером, накануне гибели Габриэля, Пятница лаял и рвался в коридор, словно кого-то там почуял. Я рассказала об этом Саймону.

— Ну ясно: там кто-то был. Наверное, если бы не ваш пес, Габриэль погиб бы уже в ту ночь. Поэтому-то пса и убрали. — Он положил ладонь мне на руку.

— Мы не знаем, как это произошло, но давайте думать о том, что у нас впереди. О том, что было, мы можем только догадываться. Если мы поймаем «монаха», мы потребуем у него объяснений, и я уверен, что мы узнаем, какова была его роль в смерти Габриэля. Ну а пока, если он снова перед вами возникнет, притворитесь, что не видите его. Ради Бога, не пытайтесь сама его ловить. Кто знает, на что он может решиться. Если мы правы в наших догадках по поводу того, как погиб Габриэль, то, значит, мы имеем дело с убийцей. Поэтому умоляю вас, делайте, как я сказал.

— Хорошо, Саймон.

— И помните, вы больше не одиноки. Мы будем бороться вместе.

Мы вышли из гостиницы, снова сели в двуколку, и Саймон отвез меня домой. Хотя моя поездка в Уорстуисл оказалась бессмысленной, я чувствовала себя гораздо увереннее, чем до нее: разговор с Саймоном пошел мне на пользу, а главное, я теперь действительно знала, что мне есть кому доверять.

Я написала отцу, надеясь, что уже через несколько дней буду знать всю правду, так как отец поймет, с каким нетерпением я жду от него ответа. Как только я отправила письмо, я почувствовала себя как бы сильнее. Весь следующий день прошел без приключений, а наутро приехал доктор Смит.

Он захотел поговорить со мной наедине, и Рут оставила нас вдвоем в утренней гостиной.

Он подошел к креслу, в котором я сидела, и почти с нежностью на меня посмотрел. Положив ладонь на подлокотник моего кресла, он мягко сказал:

— Значит, вы ездили в Уорстуисл.

— Я хотела убедиться, — ответила я.

— Разумеется. Значит, теперь вы знаете, что я вас не обманул?

— Они мне там ничего не сказали.

Он кивнул.

— Главный смотритель ни в коем случае не мог поступить иначе. Он обязан соблюдать конфиденциальность в отношении своих пациентов и их родственников. Но во всяком случае вы убедились, что там содержится некая Кэтрин Кордер.

— Да.

— Кэтрин, поверьте, я вам сказал правду: это действительно ваша мать. Ваш отец, Мервин Кордер, каждый месяц ее навещает. Он просто счел необходимым все это от вас скрыть.

— Это меня не удивляет.

— Кэтрин, зато я приятно удивлен вашим спокойствием. Кстати, если бы вы меня попросили, я бы сам свозил вас в Уорстуисл. Вы бы тогда убедились, что я был бы вам там гораздо полезнее, чем Саймон Редверс.

У меня было минутное искушение сказать ему о моем письме к отцу, но я удержалась. Саймон сказал, что мы с ним вдвоем разгадаем эту таинственную загадку, и я не хотела никого посвящать в наш с ним договор.

К тому же у меня не было особой надежды получить от отца какое-нибудь радостное известие. Мне было уже ясно, что Кэтрин Кордер, томящаяся в Уорстуисле, была не кто иная, как моя мать.

— Может, как-нибудь я все-таки свожу вас туда, чтобы вы могли ее увидеть.

— Какой в этом смысл, если я ее никогда не знала?

— Но разве вы не хотите видеть свою родную мать?

— Она ведь меня все равно не узнает.

— Ну почему, у нее бывают моменты просветления, когда она начинает как-то осознавать, что происходит вокруг нее.

Меня передернуло, но я не собиралась признаваться ему в том, что даже мысль о том, чтобы снова оказаться в этом жутком месте приводила меня в ужас. У меня было странное суеверное предчувствие, что, если я снова переступлю его порог, я не смогу оттуда выйти. Если я ему это скажу, он выслушает с сочувствием, а потом скажет, что это еще одно проявление моего истерического состояния, порождающего «видения» и беспредметные страхи.

Не знаю почему, но я не могла быть с доктором Смитом столь же откровенной, как с Саймоном. Это скорее всего было еще одним доказательством того, что с последним меня связывало совершенно особое чувство. И потом, доктор Смит был уж очень готов списать все, чем я с ним делилась, на «мое состояние», поэтому ни ему, никому другому, кроме Саймона, я довериться больше не могла.

* * *

До Рождества оставалось всего три дня. Слуги украсили холл ветками остролиста, а кое-где повесили и омелу. Я слышала, как горничные хихикали и перешучивались с лакеями, прикрепляя ветки омелы в самых, по их мнению, подходящих местах[3]. Не заметив меня, даже наш степенный Уильям вдруг обхватил мою Мэри-Джейн за талию и запечатлел звонкий поцелуй на ее щеке, стоя под жемчужными ягодками омелы.

В один из этих дней я, наконец, получила письмо от отца. Я была в саду, когда появился почтальон. Я поджидала его там каждое утро, зная, что отец не заставит меня долго томиться в неведении.

И я оказалась права. На конверте, врученном мне, был его почерк. У меня безумно колотилось сердце, пока я поднималась к себе в комнату с письмом в руках, и, войдя к себе, прежде чем вскрыть конверт, я заперла дверь, чтобы мне никто не помешал.


«Моя дорогая Кэтрин,

Я был потрясен, получив твое письмо. Я понимаю твои чувства, и поэтому, прежде чем продолжить, я спешу уверить тебя, что Кэтрин Кордер, содержащаяся в Уорстуисле, — не твоя мать, хотя она и моя жена.

Поверь, что я собирался сказать тебе всю правду, когда ты выходила замуж, но я чувствовал, что я не могу этого сделать, не посоветовавшись с моим братом, которого все это непосредственно касается.

Моя жена и я очень любили друг друга, и через два года после нашей женитьбы у нас родилась дочь, которую мы назвали Кэтрин. Но это была не ты. Моя жена обожала девочку и почти ни на минуту не выпускала ее из виду. Хотя у ребенка, разумеется, была няня, моя жена большую часть времени проводила в детской и сама занималась дочкой. Наша няня пришла к нам с прекрасными рекомендациями, она очень привязалась к девочке и прекрасно о ней заботилась — но только не тогда, когда она была под воздействием выпитого тайком джина.

Однажды вечером, когда мы с женой возвращались из гостей, мы попали в сильный туман и сбились с дороги. Из-за этого мы добрались до дома на два часа позже, чем собирались, и когда мы наконец приехали, уже ничего нельзя было сделать. Няня, воспользовавшись нашим отсутствием, напилась допьяна и в таком состоянии решила искупать ребенка. Не соображая, что делает, она опустила девочку в ванну, наполненную кипятком. Нашим единственным утешением в этом ужасе могло быть лишь то, что смерть должна была быть почти мгновенной.

Моя дорогая Кэтрин, ты сама сейчас готовишься стать матерью и ты сможешь себе представить, какое страшное горе пережила моя жена. К тому же она винила себя за то, что оставила ребенка наедине с няней. Я горевал вместе с ней, но шло время, и ее отчаяние нисколько не уменьшалось. Она продолжала оплакивать дочь, и меня все сильнее тревожили ее обвинения в собственный адрес. Она бесцельно бродила по дому, то рыдая, то смеясь каким-то странным смехом. Но все равно я тогда еще не осознавал, что с ней сделала эта трагедия. Я повторял ей, что у нас будут еще дети, но это не утешало ее, и я понял, что нужно принять какие-то экстренные меры, чтобы ее успокоить. И тогда у твоего дяди Дика появилась смелая идея.

Я знаю, что ты всегда была очень к нему привязана. И он всегда о тебе очень заботился. Ты поймешь, как это естественно, когда узнаешь, кем он тебе приходится. Он твой отец, Кэтрин.

Мне очень трудно тебе все это объяснить. Мне жаль, что его нет сейчас в Англии и он не может сам тебе все рассказать. Он не был холостяком, каковым все его считали. Его жена — твоя мать — была француженкой. Он познакомился с ней во время продолжительной стоянки в Марселе. Она была родом из Прованса, и они поженились через несколько недель после своей первой встречи. Они были очень привязаны друг к другу, и оба очень переживали разлуку, когда твоему отцу приходилось уходить в плавание. Насколько я помню, к тому времени, когда ты должна была появиться на свет, Дик уже почти решил оставить море. Странно, но трагедия поразила обе наши семьи почти одновременно. Твоя мать умерла во время родов, а всего за два месяца до этого мы с женой потеряли своего ребенка.

Твой отец привез тебя к нам, потому что он хотел, чтобы у тебя был нормальный дом, и мы с ним оба надеялись тогда, что, заботясь о тебе, моя жена утешится в своем горе. Тебя даже звали так же — наша дочь была названа Кэтрин в честь своей матери, а Дик назвал тебя так, когда решил привезти тебя к нам…»


Я оторвалась от письма на несколько секунд. Все, о чем я прочитала, с удивительной ясностью отложилось в моем сознании, и разрозненные события, отрывочные воспоминания детства стали складываться в единую картину.

Первым моим чувством была радость оттого, что то, чего я боялась, оказалось неправдой. Потом я стала вспоминать прошлое, и мне показалось, что я ее помню — ту женщину с безумными глазами, которая так крепко сжимала меня в своих объятиях, что я плакала от страха и боли. Я стала думать о человеке, которого я знала как своего отца, который жил все эти годы, помня о том счастье, которое он когда-то делил с женщиной, все это время живущей взаперти в Уорстуисле… Теперь я знала, что по ночам ему снились кошмары, в которых он снова и снова терял дочь, а потом и жену, и что это ее он звал во сне — не такую, какой она была теперь, а какой он знал ее до трагедии.

Меня переполнила острая жалость к ним обоим, и я укорила себя за то, что так тяготилась домом, в котором выросла, и так стремилась из него убежать.

Я снова взяла письмо и начала читать дальше.


«Дик был уверен, что с нами тебе будет лучше, чем с ним, потому что он подолгу находился в плавании и не мог дать тебе той стабильности и того ощущения дома, которое необходимо ребенку — особенно если у него нет матери. Теперь, когда он овдовел, он уже не мог отказаться от моря — по его словам, на суше он страдал по умершей жене гораздо больше, чем когда был на своем корабле. И это было понятно. Поэтому мы решили позволить тебе считать своим отцом меня, хотя я не раз говорил Дику, что ты была бы гораздо счастливее, если бы знала, что ты его дочь. Ты ведь помнишь, насколько он всегда был предан твоим интересам. Он настоял на том, чтобы свое образование ты получила на родине твоей матери, и поэтому тебя послали учиться в Дижон. Но мы хотели, чтобы все считали тебя моим ребенком, потому что я был уверен, что моей жене так будет легче начать думать о тебе, как о своей дочери.

Если бы только все удалось, как мы надеялись! Первое время нам казалось, что все так и будет. Но удар, который она пережила, оказался слишком тяжелым для ее психики, и в конце концов ее пришлось поместить в лечебницу. После этого я переехал с тобой в Глен-хаус. Мне казалось, что мне будет легче, если я оставлю дом, в котором все это происходило. А кроме того, Глен-хаус был ближе к тому месту, где она теперь жила…»


Как я жалела, что не знала всего этого раньше! Может, я смогла бы как-то помочь ему, как-то его утешить.

Но прошлое было позади, а в настоящем я была счастлива тем, что в это декабрьское утро я разом избавилась от всех моих страхов. Теперь мне оставалось только узнать, кто был моим врагом среди обитателей этого дома, и я была так полна решимости этого добиться, что была совершенно уверена в успехе.

Мой ребенок должен был родиться ранней весной, и я знала, что меня никто с ним не разлучит. Весной же вернется домой и дядя Дик, то есть мой отец — хотя я вряд ли смогу его так называть. Он для меня скорее всего так и останется дядей Диком.

Я буду нянчить своего ребенка, и Саймон будет рядом, и наше чувство будет крепнуть и расцветать, пока не достигнет апогея, и тогда мы уже не захотим расстаться…

Да, я действительно чувствовала себя очень счастливой в этот день.

* * *

На следующей день я получила еще одно доказательство того, что судьба вдруг стала ко мне благосклонной. Произошло нечто, что еще больше подняло мое настроение.

Накануне я весь день держала свою радость при себе, ни с кем ею не делясь. Я и обедала, и даже ужинала в своей комнате и не виделась ни с кем, кроме Мэри-Джейн, чтобы избежать искушения рассказать им всем о письме. Я решила до поры до времени сохранить свою новость в тайне. Главное, что мне самой стало настолько спокойнее благодаря ей, что я совершенно избавилась от своего страха и не испугалась бы даже, наверное, если бы снова среди ночи увидела «монаха» в ногах своей кровати. Но мое стремление разоблачить его не исчезло, и теперь, когда от моих гнетущих сомнений не осталось и следа, я была настроена еще более решительно.

Однако я чувствовала, что нужно было соблюдать осторожность и не выдавать своих намерений никому из обитателей дома. Конечно, мне не терпелось поделиться своей радостью с Саймоном и Хейгэр, но на улице было так ветрено и холодно, что я решила проявить осмотрительность и остаться дома. Можно было отправить к ним кого-нибудь из слуг с запиской, но у меня не было уверенности, что ее прочтут только те, кому она адресована. Ничего не оставалось, как потерпеть еще два дня до того, как они оба приедут к нам, чтобы встретить с нами Рождество.

Наутро погода не изменилась, и я опять решила провести день в своей комнате. После того как я пообедала, в дверь постучала Мэри-Джейн, и я сразу увидела, что она чем-то очень взволнована.

— Наша Этти, мадам, — сказала она с порога, — ее время подошло… И за два дня до Рождества, хотя все думали, что ей родить после Нового Года.

— Вы, наверно, хотите пойти туда и побыть с ней?

— Ой, мадам, даже не знаю — если я вам не нужна… Отец мне прислал сказать, а мать уже побежала к ней.

— Ну, конечно, идите, Мэри-Джейн. Может, ваша помощь тоже понадобится.

— Благодарю вас, мадам.

— На улице страшный ветер.

— Это ничего, мадам, я не боюсь, — сказала она, уже готовая бежать.

— Нет-нет, подождите, — остановила я ее, подходя к шкафу с одеждой и доставая свою самую теплую уличную накидку — ту самую, темно-синюю, которую кто-то повесил на парапет. Я набросила ее Мэри-Джейн на плечи и затянула завязки капюшона под ее подбородком. — Теперь вам действительно не страшен ветер, — сказала я. — Сейчас мы застегнем доверху пуговицы, и вам будет очень тепло.

— Вы так добры, мадам.

— Я просто не хочу, чтобы вы простудились, Мэри-Джейн.

— Благодарю вас, мадам, — сказала она и, помолчав, робко добавила: — Я заметила, мадам, — я так рада, — что вы себя как будто лучше чувствуете со вчерашнего дня…

Я засмеялась, застегивая последнюю пуговицу на накидке.

— Это правда, мне действительно стало намного лучше, — ответила я. — Ну бегите и не торопитесь назад. Если надо, можете там заночевать.

Уже начинало темнеть, когда она вернулась и постучала в мою дверь. На ней не было лица, и я с тревогой спросила:

— Что-то с Этти?..

Она помотала головой.

— Нет, с ней все хорошо. Ребенок родился еще до того, как я пришла к ним. Дочка. Чудо, что за девочка.

— Так в чем же дело?

— По дороге домой, когда я возвращалась… Я Пошла напрямик через аббатство и вдруг он! Господи, как я испугалась! Ведь уже темнело…

— Кто он? Кого вы там увидели? — нетерпеливо спросила я.

— Его, мадам. «Монаха». Он повернулся ко мне и так вот поманил рукой.

— Это же замечательно, Мэри-Джейн! И что же вы сделали?

— Да сначала я и пошевелиться-то от страху не могла и просто стояла, как вкопанная, и смотрела на него. А потом как побегу… Но он за мной не погнался. А я боялась, что погонится.

Я обхватила ее руками и на мгновение прижала к себе.

— Боже мой, Мэри-Джейн, вы даже не знаете, как мне это было нужно!

Она уставилась на меня в изумлении, и я отступила на шаг, чтобы как следует взглянуть на нее. Она была почти моего роста, и моя так хорошо всем известная и заметная накидка закрывала ее всю, с ног до головы. На расстоянии, да еще в сумерках, ее, должно быть, было очень легко принять за меня.

Я знала, что она мне предана и наверняка считает меня добрейшей и лучшей для себя госпожой из всех женщин, живущих в этом доме. Рут слишком холодна, чтобы к ней могли привязаться слуги, ну а тетя Сара — слишком уж странная. Мэри-Джейн явно нравилось мне прислуживать, потому что наши с ней отношения были теплее, чем те, что обычно бывают между горничной и ее хозяйкой. Поэтому я решила, что пришло время в какой-то степени посвятить Мэри-Джейн в мою тайну.

— Так кто вы думаете это был, Мэри-Джейн? Призрак? — спросила я ее.

— Вообще-то я не верю в эти вещи, мадам.

— Я тоже не верю. И поэтому я знаю, что под монашеской рясой скрывается вовсе не привидение.

— Но как же он попал в вашу комнату, мадам?

— Вот это все я и намерена выяснить.

— И что же, этот самый человек и полог кровати задергивал, и грелку прятал?

— Думаю, что так и было. Я вас прошу, Мэри-Джейн, пока ни кому не говорить о том, что вы видели сегодня в аббатстве. Наш «монах» ведь думает, что это я торопилась домой через развалины. Он и понятия не имел, что это были вы. Я хочу, чтобы до поры до времени он продолжал так думать. Вы сделаете, как прошу?

— Я всегда стараюсь все делать так, как вы говорите, мадам.

* * *

Рождественское утро было ясным и морозным. Я лежала в постели и с удовольствием читала поздравительные письма и открытки, которые мне принесли. Среди них было и письмо от человека, о котором я по-прежнему думала, как о своем отце. Он поздравлял меня с Рождеством и спрашивал, не слишком ли расстроило меня его предыдущее письмо. Мой настоящий отец тоже написал мне, сообщая, что вернется из плавания к началу весны.

Долгожданная весна! Весной у меня уже будет ребенок. Что еще? Нет, больше ничего загадывать я не хотела. Пусть все идет своим чередом.

А пока гораздо важнее было настоящее, в котором кто-то упорно желал повредить мне и моему ребенку. Я стала, в который уже раз, подробно вспоминать все происшедшие до сих пор инциденты, в которых фигурировал «монах», чтобы попытаться найти ключ к загадке.

Итак, появившись среди ночи в моей комнате, он затем выбежал в коридор и там словно провалился сквозь землю. Чем больше я думала о том, куда он мог деться, тем больше росло мое возбуждение. А что если в галерее есть какая-нибудь потайная ниша, куда можно на время спрятаться? А развалины, где он являлся мне и Мэри-Джейн? Вдруг между домом и аббатством есть подземный ход? С другой стороны, роль монаха могли по очереди играть двое людей, например, Люк и Дамарис. В первый раз это могла быть Дамарис, поэтому у Люка была возможность как ни в чем ни бывало появиться на лестничной площадке в халате, а во второй раз, когда Дамарис была со мной, это мог быть Люк.

Я вдруг вспомнила о существовании старинного плана аббатства, который я видела, когда впервые приехала в Киркландское Веселье. Он наверняка должен был быть в библиотеке. Если бы мне удалось найти на этом плане, где примерно может находиться подземный ход, это было бы началом разгадки. Кое-что в этом смысле я уже знала — в аббатстве «монах» появился около полуразрушенной аркады, а в доме исчез недалеко от галереи менестрелей.

Мне так не терпелось поскорее завладеть планом, что я вскочила с постели, набросила халат и чуть не бегом побежала в библиотеку. Найти план оказалось очень просто: это был кожаный футляр с пожелтевшим от времени и свернутым в трубку листом пергамента, который сразу попался мне на глаза. В тот момент, когда я, сунув футляр с планом под мышку, уже собиралась выйти из библиотеки, за моей спиной послышался шум, и, резко обернувшись, я увидела Люка, стоящего в дверях.

Он смотрел на меня с тем пристальным вниманием, которое я последнее время замечала со стороны многих и которое меня еще совсем недавно так тревожило и выводило из себя, а теперь было совершенно безразлично.

— Боже мой, да никак это Кэтрин! Счастливого Рождества, Кэтрин… и удачного Нового Года.

— Спасибо, Люк.

Он продолжал стоять в дверях, загораживая мне дорогу. Я почувствовала себя неловко — не только из-за того, что он застал меня за «похищением» плана, но и потому что поверх ночной сорочки на мне не было ничего, кроме халата.

— Что с вами, Кэтрин? — спросил он.

— Ничего, а что?

— У вас такой вид, будто вы боитесь, что я вас съем, как какой-нибудь людоед.

— В таком случае мой вид обманчив.

— Значит, на самом деле в это рождественское утро вы не чувствуете ко мне ничего, кроме расположения?

— А разве мы не должны его чувствовать ко всем нашим ближним в этот день?

— Вы вырываете слова из уст старого Картрайта. Нам всем придется сегодня пойти и выслушать его рождественскую проповедь. — Он зевнул. — Мне всегда жать, что я не могу замерить его болтовню секундомером. Я недавно слышал историю о том, как какой-то важный лорд делал это со своим викарием. Честное слово! Он приходил в церковь, нажимал на секундомер, и через десять минут после начала проповеди он щелкал пальцами, и викарий должен был замолчать. Ему ничего не оставалось делать, ведь свое жалованье он получал от лорда. — Его глаза сузились, и он произнес: — Я, может, тоже так буду делать, когда…

Я резко взглянула ему в лицо. Я очень хорошо знала, что он хотел сказать: когда Он станет хозяином поместья. Несмотря на то, что библиотека была залита солнечным светом, мне вдруг снова стало не по себе.

— Что это вы собираетесь изучать? — Как ни в чем не бывало спросил Люк, протягивая руку к кожаному футляру, зажатому у меня под мышкой.

— Так, кое-что, что я увидела и хотела получше рассмотреть.

Он сумел вытянуть трубку с планом из-под моей руки, несмотря на мое недолгое сопротивление, потому что в конце концов мне пришлось разжать руку и отпустить футляр. Не могла же я ни с того, ни с сего начать с ним драться из-за плана, тем самым снова вызвав подозрения на свой счет.

— Ага! Опять аббатство! — пробормотал он, сразу узнав футляр. — Знаете, Кэтрин, вы просто помешаны на аббатствах, монахах и всякой такой ерунде.

— А вы нет?

— Я? Да с чего бы мне быть помешанным? Я же здесь родился. Для нас это все как бы само собой разумеется. Это только те, кто недавно здесь, приходят от этого в восторг.

Он снова сунул футляр мне под мышку.

— Кэтрин, да мы же с вами, оказывается, стоим под омелой! — воскликнул он, и вдруг быстро обнял меня и поцеловал.

— С Рождеством и с Новым Годом! — снова сказал он, отпустив меня и с насмешливым поклоном отходя в сторону, давая мне выйти. Я прошла мимо него со всем достоинством, на которое в тот момент была способна, и стала подниматься по лестнице, чувствуя на себе его взгляд.

Я расстроилась из-за того, что попалась ему на глаза с планом аббатства. Кто знает, о чем он мог теперь догадаться? Люк меня беспокоил. Мне всегда было как-то не по себе в его присутствии, потому что я не могла его раскусить. Во всяком случае, мне казалось, что он и Рут больше всех недовольны моим присутствием в этом доме. За всем, что со мной происходило, вполне могли стоять Люк и Рут — им, кстати, было бы проще всего все это осуществить. А Дамарис тоже, конечно, лгала мне неспроста, а ради Люка.

Вернувшись к себе, я снова забралась в постель и развернула план.

На нем было написано: «Киркландское Аббатство» и стояла дата: 1520 г. Я стала внимательно разглядывать изображенный план, и мне начало казаться, словно перед моими глазами на месте развалин вдруг поднялись стены, над ними появились своды и все здания снова стояли целыми, как триста с лишним лет назад. План был очень четким и подробным, и поэтому было очень легко вообразить себе, как все это было в те времена. Мои прогулки по развалинам мне тоже кое-что дали, и, глядя на план, я без труда разобралась в том, где что было.

Самым заметным местом как на плане, так и в самих развалинах, была центральная норманнская башня. Вслед за ней, водя пальцем по пергаменту, я нашла северный и южный приделы церкви, алтарь, галерею, здание капитула и кельи. А также ту самую аркаду с контрфорсами, где я 240 видела «монаха», и которая вела к трапезной, пекарне и солодовне. И тут мой взгляд упал на надпись: «Вход в подземные кладовые».

Раз под аббатством были кладовые, значит, почти наверняка должны были быть и проходы, соединяющие их с другими подземными помещениями. Такие потайные лабиринты были очень характерны для аббатств того времени. Я это знала, потому что в свое время читала о самых известных английских аббатствах, таких, как Фонтенс, Киркстал и Риво. С волнением я убедилась в том, что погреба, судя по плану, были расположены со стороны, ближайшей к нашему дому.

Я так увлеклась, что даже не услышала стук в дверь, и поэтому вошедшая в комнату Рут застала меня врасплох. Она остановилась в ногах кровати, точно на том же месте, где стоял «монах», и сказала:

— Счастливого Рождества.

— Спасибо, Рут, и вам того же.

— Вы чем-то очень увлечены.

— А-а, да… — пробормотала я. Ее взгляд был на пергаменте с планом, и я поняла, что она его узнала.

— Как вы себя чувствуете?

— Намного лучше.

— Это хорошая новость. Вы сегодня выйдете к нам? Наши гости вот-вот будут здесь.

— Да, конечно, — ответила я. — Я сейчас оденусь.

Она кивнула и, прежде чем уйти, снова посмотрела на план. Мне показалось, что в глазах ее было беспокойство.

* * *

Вся семья уже была в сборе и готова ехать в церковь, однако Саймона и Хейгэр все еще не было.

— Обычно они к этому времени уже здесь, — сказала Рут. — Должно быть, что-то случилось и они не смогли вовремя выехать. Однако нам пора ехать. Мы не можем опаздывать на службу в рождественское утро.

Даже сэр Мэттью и Сара уже были в холле, одетые для выхода. Мне было непривычно видеть их в таком наряде, потому что при мне они почти ни разу не выходили из дому дальше своего сада. Сегодня же они отправятся в карете в церковь, потому что в этот день по традиции они должны занять свои места на фамильной скамье Рокуэллов.

Мне не терпелось пойти в развалины аббатства и поискать вход в кладовые, но это можно было сделать только тогда, когда меня там никто не сможет увидеть. Если бы мне удалось придумать какой-нибудь предлог, чтобы не ехать со всеми в церковь, то можно было бы не опасаться помехи в течение по крайней мере двух часов.

Вообще-то мне хотелось поехать в церковь и, сидя вместе со всеми Рокуэллами на их фамильной скамье, послушать рождественскую службу. Я чувствовала влечение к этой старинной традиции, по которой все жители деревни и хозяева имения собирались в церкви, чтобы всем вместе петь рождественские гимны, встречая праздник. Но сегодня у меня была более насущная задача, и поэтому я решила прибегнуть к небольшой хитрости.

Когда все вышли на улицу и стали садиться в карету, я вдруг замерла на месте, прижав руки к груди.

Рут сразу заметила это и быстро спросила:

— Что такое?

— Ничего страшного, но, пожалуй, я лучше останусь дома. Доктор сказал, что мне нельзя переутомляться, а у меня сегодня, как нарочно, какая-то слабость.

— Я останусь с вами, — объявила Рут. — Вы должны немедленно лечь.

— Нет-нет, — возразила я, — мне поможет Мэри-Джейн. Она прекрасно обо мне позаботится.

— Но мне все-таки кажется, что будет лучше, если я останусь.

— Если так, то я поеду с вами, потому что я не могу допустить, чтобы вы из-за меня пропустили рождественскую службу.

Видно было, что она колеблется, и в конце концов она сказала:

— Ну раз вы настаиваете… А что вы собираетесь делать?

— Пойду к себе и лягу. Мне очень хочется хорошо себя чувствовать потом, когда все соберутся.

Она кивнула и повернулась к груму:

— Ступайте и позовите сюда Мэри-Джейн, только живо, а то мы опаздываем на службу.

Через несколько минут из дома выбежала запыхавшаяся Мэри-Джейн.

— Миссис Рокуэлл нездоровится, и она не может ехать с нами в церковь, — сказала ей Рут. — Проводите ее в ее комнату и позаботьтесь о ней.

— Да, мадам, — ответила девушка.

Успокоившись на мой счет, Рут села в карету, и через несколько секунд они уже ехали в сторону церкви, а мы с Мэри-Джейн поднимались по лестнице. Как только мы вошли в мою спальню, я сказала:

— Мы сейчас снова пойдем на улицу, Мэри-Джейн.

— Но как же, мадам…

— Я совершенно нормально себя чувствую, и я бы поехала со всеми в церковь. Но я должна кое-что сделать, пока никого нет. Мы сейчас пойдем в аббатство.

Я велела ей закутаться в мою синюю накидку, сама надела другую, коричневую, и мы отправились в аббатство.

Нам нельзя было терять ни минуты, потому что, сколько времени нам понадобится, чтобы найти вход в подземелье, было неизвестно, но так или иначе к возвращению остальных мы должны были быть дома и вне подозрений.

По дороге я объяснила Мэри-Джейн цель нашего похода.

— Я изучила план аббатства, — сказала я. — Он у меня с собой. Оба раза, когда «монах» появлялся в развалинах, это происходило в одном и том же месте, около аркады, ведь так? А на плане рядом с этой аркадой показан вход в подземные кладовые.

— А что мы будем делать, если он опять появится? — спросила Мэри-Джейн.

— Не думаю, что это произойдет сегодня утром.

— Вот уж я бы ему сказала, если б он мне попался! Напугал меня до полусмерти, хотя я-то не в положении.

— Уж надеюсь, — сказала я, и мы обе расхохотались, хотя наш смех был немного нервным, потому что мы понимали, что имеем дело не с простым шутником и что во всей этой истории есть что-то зловещее. — В общем, мы должны узнать, есть ли какой-нибудь потайной ход, по которому из развалин можно попасть в дом. Ведь известно, что во время Гражданской войны от солдат Кромвеля на несколько лет были где-то спрятаны ценности из дома, а может, и его обитатели тоже. То есть все говорит в пользу того, что должен быть тайный проход между домом и аббатством.

Мэри-Джейн согласно кивнула.

— Я не удивлюсь, мадам. В этом доме так много всяких закоулков и потайных углов, что наверняка и подземный ход есть. Только бы его найти.

Оказавшись наконец среди развалин, мы дошли до аркады и пошли вдоль нее, переходя от контрфорса к контрфорсу, как это на моих глазах делал «монах». Таким образом мы подошли к развалинам строений, которые на плане назывались пекарней и солодовней. Перед нами оказались остатки витой каменной лестницы, и я была уверена, что это и есть спуск в погреба. Я уже почти на память помнила план и знала, что в этот момент мы находились в той части аббатства, которая ближе всего к нашему дому.

Осторожно спустившись по лестнице, мы увидели два прохода, ведущие в сторону дома. Когда-то это, несомненно, были подземные коридоры, но теперь, к моему разочарованию, крышей им служило небо — так же, как и нефу и приделам главной церкви. Тем не менее мы с Мэри-Джейн порознь пошли вдоль этих проходов, между которыми тянулась разделявшая их полуразрушенная стена. Пройдя ярдов пятьдесят, мы опять увидели друг друга, потому что два коридора вдруг слились в один, ведущий в помещение, которое вполне могло играть роль подземного жилища. Оно состояло из нескольких просторных комнат, и по тому, что осталось от кирпичных стен, служивших перегородками между ними, можно было легко представить себе планировку этих потайных апартаментов. Я решила, что именно здесь, должно быть, была спрятана драгоценная утварь Рокуэллов во время Гражданской войны. Ну, а если так, то именно отсюда должен был начинаться подземный ход, ведущий к дому, который нам предстояло найти.

Мы прошли через все эти помещения и оказались на самом краю развалин аббатства. Дом был совсем рядом, и нам его было прекрасно видно. Я знала, что в эту сторону обращена та его часть, где находится галерея менестрелей. Я была возбуждена и одновременно разочарована, потому что было похоже, что наши поиски зашли в тупик.

Мэри-Джейн растерянно посмотрела на меня, как бы спрашивая, что дальше, но я взглянула на часы и увидела, что, если мы сейчас же не пойдем домой, мы можем не успеть там оказаться до возвращения всех из церкви.

— Нам нужно идти, — сказала я, — но мы сюда еще вернемся.

Мэри-Джейн дала волю своему разочарованию, пнув ногой пару больших камней, опиравшихся на полуразрушенную стену. Они отозвались гулким звуком, но в том момент я не придала ему значения, так как мои мысли были заняты тем, что подумают и остальные, узнав, что я симулировала нездоровье, чтобы нанести визит в развалины.

— Ничего, продолжим в другой раз. Может, даже завтра, — успокоила я расстроенную Мэри-Джейн.

Мы вернулись домой более чем вовремя: я только успела войти к себе, как Мэри-Джейн пришла мне сказать, что внизу ожидает доктор Смит. Я тут же спустилась к нему.

— Кэтрин, — сказал он, беря меня за руку и вглядываясь мне в лицо, — как вы себя чувствуете?

— Хорошо, спасибо, — ответила я.

— Я встревожился, когда не увидел вас вместе со всеми на службе.

— Я просто подумала, что мне лучше остаться дома.

— Понятно. Вы просто решили отдохнуть. А я был там с дочерью, и при первой же возможности я вышел, чтобы вас проведать.

— Но вы зря волновались, ведь вам бы сообщили, если б я действительно заболела.

— Да нет, конечно, я понял, что ничего серьезного быть не должно, но все же хотелось самому в этом убедиться.

— Как вы внимательны ко мне! Между тем, я ведь даже и не совсем ваша пациентка. Когда подойдет мое время, в Киркландское Веселье приедет Джесси Данкуэйт.

— Тем не менее я буду настаивать на своем присутствии в ответственный момент.

— Пойдемте в зимнюю гостиную, — предложила я. — Там должен гореть камин.

Мы поднялись в гостиную, которая была очень изящно украшена ветками остролиста по стенам. Его блестящие красные ягоды в этом году были как никогда крупны и обильны.

— Девушка, которая была внизу, когда я приехал, это ваша горничная? — спросил доктор, когда мы расположились в креслах у камина. — У нее, кажется, есть сестра, которая только что родила.

— Да, так оно и есть. Мэри-Джейн была сама не своя в день, когда родился ребенок. Она пошла ее проведать, и знаете, кого она увидела по дороге домой?

Он смотрел на меня с довольной улыбкой, словно радуясь тому, что застал меня в таком приподнятом настроении.

— Вы очень удивитесь, — продолжала я, — когда я скажу вам, что Мэри-Джейн видела «монаха».

Улыбка сошла с его лица, и он изумленно переспросил:

— Она видела «монаха»?

— Да. Было очень холодно, и я заставила ее надеть одну из своих накидок, и она возвращалась домой через развалины. Там ей и встретился «монах», который устроил такое же представление, как и мне, повернувшись к ней и поманив ее рукой.

Он шумно вдохнул воздух и сказал:

— Неужели!

— Я пока никому об этом не говорила, но вы должны это знать, потому что вы думали, что я схожу с ума. Так вот: я абсолютно нормальна и совершенно спокойна. И кроме того, есть еще кое-какая хорошая новость.

— Я буду очень рад ее услышать.

— Я получила письмо из дома, — начала я и пересказала ему то, о чем там говорилось. Когда я закончила, у доктора был такой вид, будто у него гора упала с плеч. Он наклонился ко мне и крепко сжал мою ладонь в своих.

— Боже мой, Кэтрин, — сказал он взволнованно, — это действительно чудесная новость. Ничего более приятного я бы услышать не мог.

— Теперь вы понимаете, как я себя чувствую с тех пор, как это узнала! А когда еще и Мэри-Джейн увидела «монаха»… В общем, сейчас все уже по-другому — не так, как в тот ужасный день, когда вы сказали мне…

— Если бы вы знали, как я мучился после этого. Я не мог решить, правильно я сделал или нет, сказав вам это.

— Правильно, потому что гораздо лучше, когда все начистоту, и теперь зато все сомнения разрешились.

Вдруг он снова посерьезнел.

— Но, Кэтрин, вы говорите, что Мэри-Джейн видела призрака. Так что же это значит?

— Только то, что это не призрак, а кто-то, кто угрожает жизни моего ребенка. Я должна узнать, кто это. По крайней мере, я знаю, кто его сообщник.

Я замолчала, и он быстро переспросил:

— Вы знаете, кто сообщник?

Мне было непросто сообщить ему, что это его собственная дочь, поэтому я колебалась. Но он стал настаивать, и я решилась:

— Мне очень жаль, но в таком случае мне придется вам сказать, что во всем этом замешана Дамарис.

Доктор в ужасе уставился на меня.

— Она была со мной, когда я возвращалась от вас, — продолжала я. — Вы, может, помните, что настояли на том, чтобы она проводила меня домой. И вот тогда мы вместе и видели «монаха», но она притворилась, что ничего не видела.

— Дамарис! — прошептал он, словно про себя.

— Она не могла его не видеть, но при этом она это отрицала. Значит, ей известно, кто этот человек, который пытается вывести меня из равновесия. Раз она притворяется, что не видела его, понятно, что она с ним заодно.

— Этого не может быть! Почему… ради чего?

— Если бы я знала! Но кое-какие открытия мне все-таки удалось сделать за эти несколько дней. Беда в том, что я не знаю, кому я могу доверять.

— Это упрек, и я заслужил его. Вы должны мне поверить, Кэтрин, что я пережил настоящий кошмар, когда узнал, что в Уорстуисле есть некая Кэтрин Кордер и что она из вашей семьи. Я сказал об этом Рокуэллам — сэру Мэттью и Рут — потому что считал, что это мой долг. Я просто хотел поместить вас туда на несколько дней на обследование. Я вовсе не имел в виду, что вы должны остаться там… как это обычно бывает. Я только хотел помочь вам.

— Вы представляете себе, какой это был для меня удар, когда я услышала свое имя в связи с этим заведением?

— Да, да, конечно. Но это… просто какой-то кошмар — Дамарис, моя дочь, замешана в этой истории! Здесь что-то не так. Вы кому-нибудь говорили об этом?

— Пока нет.

— Я понимаю. Вы считаете, что чем меньше людей об этом знает, тем легче будет разоблачить вашего недруга. Но я рад, что вы поделились со мной.

В дверь постучали, и вошел Уильям.

— Прибыли миссис Рокуэлл-Редверс и мистер Редверс, мадам.

Мы встали и вместе пошли вниз, чтобы поздороваться с Саймоном и Хейгэр.

В этот день после обеда у нас с Саймоном выдалась возможность поговорить. Старшие члены семьи разошлись по своим комнатам отдыхать; где были Рут и Люк, я не знала. Но перед этим Рут сказала мне, что раз я неважно себя чувствовала утром, то мне лучше тоже отправиться к себе и полежать. Я сначала так и сделала, но уже через десять минут мне стало скучно и я пошла в зимнюю гостиную, где увидела Саймона, в задумчивости сидящего у камина.

Увидев меня, он радостно встал мне навстречу.

— Вы так и сияете вся сегодня с тех пор, как мы приехали, — сказал он. — Вас просто не узнать. Я уверен, что произошло что-то очень хорошее. Вы что-нибудь узнали?

Я почувствовала, что краснею от удовольствия. Комплименты Саймона всегда были искренни, и поэтому, значит, у меня и правда был сияющий вид.

Мы сели, и я рассказала ему о письме и о приключении Мэри-Джейн.

Я была в восторге оттого, как он воспринял известие о том, кто были мои родители. Его лицо все сильнее расплывалось в улыбке, и в конце концов он рассмеялся.

— Лучшей новости, Кэтрин, для вас и не могло быть, ведь правда? — сказал он. — А что до меня, так… — он наклонился ко мне и заглянул мне в глаза, — если бы даже все ваши предки как один были бы буйно помешанными, я все равно сказал бы, что вы самый здравый и нормальный человек, которого я знаю.

Я рассмеялась вслед за ним. Мне было так хорошо сидеть с ним вдвоем в уютной красивой комнате у камина, и мне пришло в голову, что не будь я вдовой, наш тет-а-тет считался бы неприличным.

— Ну, а доктору вы рассказали? — спросил он. — Когда мы приехали, он ведь был у вас, не так ли?

— Да, я ему все сказала, и он был в восторге, как и вы.

Он кивнул.

— А о Мэри-Джейн?

— И о ней тоже. Но я решила больше никому пока ничего не рассказывать — кроме вашей бабушки, конечно. Я не хочу, чтобы остальные что-нибудь знали.

— Это разумно, — согласился Саймон. — Мы ведь не хотим спугнуть нашего «монаха», правда? Как бы я хотел, чтобы он появился сейчас! Я был бы очень рад встретиться с ним лицом к лицу. Интересно, есть шанс, что он объявится сегодня вечером или ночью?

— Боюсь, что его остановит то, что в доме слишком много народу. Хотя, кто знает, может, и нет.

Я рассказала Саймону о том, как я изучала план аббатства, и о нашей утренней экспедиции в развалины.

— Ну и что же вы обнаружили?

— Пока ничего определенного, но я все-таки думаю, что между домом и аббатством должен быть потайной ход.

— Почему вы так уверены?

— Потому что «монах» появлялся и в доме, и в развалинах. Скорее всего его маскарадный костюм хранится где-то на полпути между тем и другим. А кроме того, он так внезапно исчез в первый раз, когда я его видела… И наверняка у него есть сообщник.

— Дамарис?

Я кивнула.

— Которая, кстати, тоже могла изображать монаха. У меня есть подозрение, что из дома можно попасть в подземный ход из галереи менестрелей.

— Почему именно оттуда?

— Потому что больше никуда он тогда ночью спрятаться не мог. И наверняка оттуда есть проход в аббатство.

— Так чего же мы ждем? — спросил Саймон.

Мы встали, вышли из гостиной и отправились на галерею менестрелей.

Эта галерея мне с самого начала казалась каким-то мрачным и таинственным местом — наверное, потому, что там всегда был полумрак. Окон на ней не было, и весь свет, который там был, шел из холла под галереей. С обеих сторон балкона висели тяжелые занавеси, должно быть, для того, чтобы играющие на нем музыканты могли быть скрыты от глаз тех, кто был внизу.

Сама галерея была небольшая. На ней, быть может, с трудом поместился бы оркестр из десяти музыкантов, не больше. Ее задняя стена была завешена гобеленом, который явно не снимали уже много лет. Саймон прошел по галерее из конца в конец, простукивая стену, но так как он стучал по гобелену, звук почти не прослушивался. В одном месте он заметил, что гобелен можно сдвинуть немного в сторону, и я замерла от волнения, когда мы увидели скрытую под ним дверь. Однако, когда Саймон открыл ее, за ней оказался всего-навсего пустой стенной шкаф, из которого на нас пахнуло сыростью и пылью.

— Он вполне мог бы спрятаться здесь и пересидеть суматоху, — сказал Саймон, закрывая дверь шкафа.

— Но он ведь тогда появился сверху — с третьего этажа.

— Вы говорите о Люке?

— Да, я имела в виду Люка, — ответила я, отпуская край гобелена, который я придерживала, пока был открыт шкаф.

Саймон пробормотал что-то невнятное, и в этот момент позади нас послышалось какое-то движение, и мы оба, словно воры, застигнутые врасплох, одновременно обернулись назад. В проеме двери, ведущей из галереи в коридор, стоял Люк.

— Ах вот, кто это, — сказал он, — а я уж решил, что к нам пожаловали призраки менестрелей.

Он стоял спиной к свету, и я пожалела, что не могла видеть выражения его лица.

— Плохо, что галерея никак не используется, — сказал Саймон. — Здесь даже воздух какой-то затхлый.

— Она слишком мала для современного оркестра. Когда мы в прошлый раз давали бал, для оркестра сделали специальный помост в холле.

— Мне кажется, если бы музыка звучала с галереи, было гораздо более эффектно, — услышала я собственный голос.

— Да, особенно если это клавесин или псалтерион или на чем там они еще играли в далеком и туманном прошлом. — Голос Люка звучал насмешливо, и я подумала, что это неспроста: сегодня утром он застал меня в библиотеке, а сейчас еще и на галерее менестрелей…

Мы вышли из галереи на лестницу, и Люк вместе с нами пошел в зимнюю гостиную. Там мы все сели у камина и заговорили на какую-то нейтральную тему, но меня не оставляло ощущение подспудной настороженности в этом разговоре, и мне казалось, что ее присутствие ощущает каждый из нас.

В этот вечер ужин должен был быть накрыт в холле. Такова была многовековая традиция, связанная с Рождеством, и она должна была быть соблюдена даже, несмотря на семейный траур.

Длинный, старинный обеденный стол в холле был сервирован с большим вкусом. Пламя свечей в оловянных подсвечниках, стоящих вдоль всего стола, отражалось и играло в начищенных до блеска приборах и хрустальных бокалах, а по огромной белой кружевной скатерти, покрывающей стол, были разбросаны небольшие веточки остролиста. Впечатление дополняли десятки свечей, освещавших холл со стен, и я подумала, спускаясь по лестнице и любуясь на всю эту красоту, что именно так он, должно быть, выглядел и сто, и двести лет назад.

На мне было нарядное платье свободного покроя из темно-серого бархата, с широкими рукавами и с воланами из нежно-зеленого кружева вокруг шеи. Я выписала его к Рождеству из Хэрроугейта и была уверена, что ничего более подходящего к случаю и к моему положению я бы найти не смогла.

Я уже знала от Рут, что, по семейной традиции, обмен рождественскими подарками всегда происходит за ужином, поэтому не удивилась, увидев разноцветные свертки, горками возвышающиеся рядом с, накрыты ми приборами. Я заметила, что имена всех присутствующих были написаны на маленьких карточках, которые указывали каждому из нас, где он должен сидеть. Места были накрыты на довольно большом расстоянии друг от друга, потому что на весь этот длинный стол нас было всего семь человек. Однако, как мне сказал сэр Мэттью, после ужина ожидалось несколько человек гостей, которые вместе с нами будут пить вино в честь праздника. Среди них, как я знала, будут доктор Смит, Дамарис, священник Картрайт с женой и кое-кто из членов их семьи.

Когда я спустилась, Рут была уже внизу и о чем-то говорила с Уильямом, который вместе с двумя горничными хлопотал у столика на колесах.

Увидев меня, Рут сказала:

— А-а, вот и вы. Ну, как вы себя чувствуете?

— Очень хорошо, благодарю вас.

— Я очень рада. Было бы слишком досадно, если бы вам сегодня нездоровилось. Но если вы устанете и захотите уйти к себе до того, как все начнут разъезжаться, вы всегда можете незаметно исчезнуть. Я извинюсь за вас перед гостями.

— Спасибо, Рут.

Она неожиданно взяла мою руку и сжала ее в своей. Это было первым проявлением тепла, которое мне от нее удалось получить за все время. «Вот что значит Рождество», — подумала я.

Вслед за мной в холле появилась Хейгэр. Я смотрела, как она спускалась по лестнице, и, хотя ей при этом приходилось опираться на палку, она все равно выглядела очень величественно. На ней было бархатное платье цвета гелиотропа, который удивительно шел к ее седым волосам. Платье было сшито по моде двадцатилетней давности, что его совсем не портило, и я подумала, что никогда в жизни не видела человека, в облике и манерах которого было столько достоинства, как у Хейгэр. Я была уверена, что многие перед ней трепетали, и меня очень радовало, что мы с ней подружились.

Ее шею украшало изумрудное колье, в ушах были такие же серьги, а на пальце сверкал огромный изумруд квадратной огранки.

Подойдя к нам, она на мгновение приложила щеку к моей и сказала:

— Ну что ж, Кэтрин, мне очень приятно видеть вас среди нас в этот день. Саймон еще не спускался? — Она покачала головой с притворной досадой: — Я уверена, что он тянет время, переодеваясь к ужину.

— Саймон никогда не любил наряжаться ради особых случаев, — сказала Рут. — Я помню, он как-то сказал, что ни один случай не стоит подобных хлопот.

— Да, у него весьма своеобразное отношение ко всему этому, — согласилась Хейгэр. — А вот и Мэттью. Как поживаешь, Мэттью?

Сэр Мэттью в этот момент спускался по лестнице, а за ним я увидела тетю Сару.

У Сары был очень оживленный вид, и она была одета в голубое атласное платье с довольно-таки вызывающим декольте и с игривой отделкой из лент и кружев. То ли благодаря своему наряду, то ли из-за того детского предвкушения праздника, которое легко читалось на ее лице, она вдруг показалась мне намного моложе своих лет.

Она взглянула на накрытый стол и радостно воскликнула:

— Ой, подарки! Это самое интересное, правда, Хейгэр?

— Ты, наверное, никогда не повзрослеешь, Сара, — отозвалась Хейгэр.

Но Сара уже повернулась ко мне.

— Ты ведь любишь подарки, Кэтрин? Разве не так? У нас ведь с тобой много общего, правда? — Обращаясь к Хейгэр, она добавила: — Мы так с ней решили, когда… когда…

Она так и не договорила, и в этот момент на лестнице появился Саймон. Я впервые видела его в вечернем костюме и подумала, что, хотя красивым его назвать было, пожалуй, нельзя, у него, несомненно, была очень незаурядная и изысканная внешность.

— Ага! — воскликнула Хейгэр. — Так, значит, мой внук все-таки решил подчиниться традиции.

Он подошел к ней и поцеловал ей руку, и я заметила довольную улыбку на ее губах.

— Бывают случаи, — сказал Саймон, — когда ничего не остается, кроме как подчиниться.

Мы стояли все вместе в освещенном свечами старинном холле, и вдруг сверху, с галереи менестрелей, зазвучала скрипка. Все тут же умолкли и посмотрели наверх. На галерее было темно, но скрипка продолжала играть, и я узнала мелодию под названием «Свет ушедших дней».

Первой заговорила Хейгэр.

— Кто это? — спросила она.

Ей никто не ответил, но звуки скрипки по-прежнему лились сверху, наполняя холл.

— Я пойду посмотрю, — сказал Саймон, но он не успел дойти до лестницы, как на балконе галереи появилась фигура скрипача. Им оказался Люк, который стоял, глядя на нас сверху со скрипкой в руках, и его длинные светлые волосы обрамляли его бледное лицо.

— Я решил вам спеть серенаду. По-моему, сегодня она будет очень даже кстати, — объявил он и запел приятным тенором, аккомпанируя себе на скрипке:

Вспоминая друзей, что один за другим,

Словно листья с деревьев, упали,

Я тоскую, как гость, что остался один

В опустевшем, покинутом зале,

В нем погасли огни, в нем завяли цветы,

В нем не слышно ни смеха, ни слова,

В нем лишь гулкое эхо — дитя пустоты —

Отвечает мне снова и снова.

Закончив, Люк театрально поклонился, положил скрипку и через минуту он уже бежал вниз по лестнице, чтобы к нам присоединиться.

— Очень эффектно, — сухо пробормотал Саймон.

— Ты в точности, как твой дед, Люк, — вставила Хейгэр, — тебе надо, чтобы тобой восхищались.

— А тебе вечно надо на меня нападать, Хейгэр, — со смехом отпарировал сэр Мэттью.

— Я все время говорю, что Люку надо всерьез заняться скрипкой и пением, — сказала Рут, с нежностью глядя на сына.

Вскоре мы уже сидели за столом, и пока Уильям и горничные подносили каждому блюда с едой, мы разворачивали свои подарки. Сара, открывая каждый сверток, как ребенок взвизгивала от восторга, ну а все остальные делали это чинно и вежливо благодарили друг друга.

Среди моих свертков лежал один, который для меня имел особое значение, потому что размашистой рукой на нем было написано: «Счастливого Рождества от Хейгэр и Саймона Рокуэлл-Редверс». Меня, правда, слегка обескуражило, что они сделали мне один общий подарок, и я подумала, что у Саймона для меня ничего не нашлось и Хейгэр просто приписала его имя на своем подарке. Но когда я развернула сверток и открыла оказавшийся там футляр, я была поражена, потому что в нем лежал перстень с рубином, обрамленным бриллиантами. Было очевидно, что это было очень дорогое и при этом старинное украшение, скорее всего, как я догадалась, семейная реликвия Редверсов. Достав перстень из футляра, я взглянула сначала на Саймона, потом на Хейгэр. Саймон пристально смотрел на меня, а Хейгэр улыбалась той особой улыбкой, которой до сих пор она при мне одаривала только своего внука.

— Но это… это слишком… — пролепетала я, запинаясь, и умолкла, чувствуя, что внимание всех сидящих за столом приковано ко мне.

— Это старинное фамильное кольцо нашей семьи, — объяснил Саймон и добавил: — Я имею в виду семью Редверсов, конечно.

— Но оно… такое красивое.

— Что ж, у нас тоже кое-что есть за душой — не всё ведь досталось одним Рокуэллам, — с улыбкой сказал Саймон.

— Я не имела в виду…

— Мы прекрасно понимаем, что вы имели в виду, моя дорогая, — вмешалась Хейгэр. — Саймон просто поддразнивает вас. Наденьте кольцо. Я хочу посмотреть, годится ли оно вам.

Для среднего пальца правой руки, на который я сначала попробовала его надеть, кольцо оказалось маловато, но зато прекрасно подошло для безымянного.

— Ей идет, правда? — обратилась Хейгэр к остальным, глядя на них с таким вызовом, словно ожидала возражений.

— Очень красивое кольцо, — пробормотала Рут.

— Печать одобрения семейства Редверс, Кэтрин, — добавил Люк.

— Как мне вас благодарить? — спросила я, обращаясь к Хейгэр, потому что не в силах была взглянуть на Саймона в тот момент. Я чувствовала, что это не просто подарок, что в нем есть некий символический смысл и что он понятен всем присутствующим… однако не совсем ясен для меня. Но, по крайней мере, я понимала, что я получила очень дорогой подарок, которым Хейгэр и Саймон выразили свое ко мне расположение. Может быть, даже, подумалось мне, они тем самым хотели сказать тому, кто против меня замышлял, что ему теперь придется иметь дело не только со мной, но и с ними.

— Очень просто, — ответил за нее Саймон. — Носите его.

— Это талисман! — воскликнул Люк. — Знаете, Кэтрин, пока это кольцо у вас на пальце, вам никто и ничто не угрожает. Это старинная семейная легенда. На нем лежит проклятье… то есть нет, прошу прощенья, я хотел сказать, что у него есть магическая сила, которая защитит вас от злых духов.

— В таком случае оно ценно вдвойне, — сказала я ему в тон, — потому что оно не только защищает от злых духов, но еще и украшает. Спасибо вам за такой замечательный подарок.

— Да, все остальные подарки по сравнению с ним меркнут, — не унимался Люк. — Однако не забывайте, Кэтрин, что главное — это чувство, с которым вам что-то преподносят.

— Да уж, об этом забывать не стоит, — раздался властный голос Хейгэр.

Боясь, что я выдам смятение чувств, вызванное этим подарком, я решила больше ничего не говорить о нем при всех, а еще раз как следует поблагодарить Хейгэр и Саймона наедине. Поэтому я поспешно взялась за суп, в этот, момент поданный мне Уильямом, и к тому времени, когда на столе появилась традиционная индейка, фаршированная пюре из каштанов, я уже была совершенно спокойна и наслаждалась чувством безмятежной радости и умиротворения.

В завершение ужина на стол был подан рождественский пудинг, празднично украшенный венком из остролиста вокруг основания и веточкой, кокетливо торчащей из макушки, словно перо из шляпки. Уильям полил пудинг бренди, а сидящий во главе стола сэр Мэттью зажег его.

— В прошлом году Рождество было совсем другим, — вдруг сказала Сара. — В доме было полно гостей, и там, где ты сейчас сидишь, Кэтрин, сидел Габриэль.

— Давайте не будем говорить о грустном, — остановил ее сэр Мэттью. — Не забудь, Сара, что сегодня первый день Рождества.

— Но в Рождество как раз и полагается вспоминать тех, кого с нами больше нет, — возразила Сара.

— Разве? — спросила Рут.

— Конечно, — оживившись, воскликнула Сара. — Хейгэр, ты помнишь тот год, когда мы первый раз были со всеми вместе в Рождество?

— Помню, — отозвалась Хейгэр.

Сара, подперев руками голову, мечтательно уставилась на синеватое пламя, струящееся по поверхности пудинга.

— Сегодня ночью я лежала в постели, — сказала она, — вспоминая все рождественские вечера в моей жизни. Самый первый, который я смогла вспомнить, — это когда мне было три года и я проснулась ночью, услышала музыку, испугалась и заплакала, а Хейгэр меня отругала.

— Я уверен, что это был самый первый из многих случаев, когда тете Саре доставалось от тети Хейгэр, — сказал Люк.

— Кто-то же должен был всех воспитывать, — суровым тоном ответила Хейгэр. — Кстати, тебе, Люк, дисциплина только пошла бы на пользу.

Сара, словно разговаривая сама с собой, продолжала:

— И вот я вспоминала, вспоминала, пока не дошла до прошлогоднего Рождества. Помните, какие мы поднимали тосты? Особенно тот, который был за Габриэля по случаю его спасения.

После этих слов на несколько секунд воцарилась полная тишина, которую я нарушила, спросив:

— Какого спасения?

— Габриэль чуть не погиб, — ответила Сара при полном молчании остальных. Она приложила руку к губам и добавила: — Вы только подумайте — ведь, если бы он тогда погиб, он бы не встретил Кэтрин! Тебя сейчас с нами не было бы, Кэтрин, если бы это случилось, и ты бы не ждала…

— Габриэль мне ничего об этом не рассказывал, — сказала я, не дожидаясь конца ее фразы.

— Об этом и не стоило говорить, — резко произнесла Рут. — В развалинах обрушился кусок стены в тот момент, когда Габриэль был там, и ему чуть-чуть ушибло ногу, вот и все. О чем здесь было говорить? Всего-навсего пара синяков.

В голубых глазах Сары загорелось негодование — ее видимо, обидело, что Рут небрежно отозвалась о том, что ей казалось таким важным.

— Но ведь он случайно увидел, что кусок стены начал падать, — воскликнула она сердито, — и только поэтому успел отскочить! А иначе его бы убило!

— Давайте все-таки поговорим о чем-нибудь приятном, — вмешался Люк. — В конце концов ничего же тогда не случилось.

— А если бы случилось, — пробурчала себе под нос Сара, — не надо было бы…

— Уильям, — сказала Рут, — у мистера Редверса пустой бокал.

Я задумалась о Габриэле и о том страхе, который он, казалось, всегда испытывал по отношению к своему дому. Я вспомнила о том, как испортилось у него настроение во время нашего медового месяца, когда он увидел руины, напомнившие ему о Киркландском аббатстве. Так ли уж случайно обвалилась эта стена? Приходило ли в голову Габриэлю, что кто-то здесь пытался его убить? Может, в этом и была причина его непонятного мне страха? Может, поэтому он и женился на мне, чтобы мы вдвоем противостояли тому, что ему угрожало? Значит, все-таки его смерть — не несчастный случай? Если так, то, значит, кто-то стремился завладеть его наследством, и ясно, что этот человек пришел в ужас, когда, избавившись от Габриэля, он обнаружил, что его место скоро займет его законный ребенок.

Сидя в освещенном свечами холле, за праздничным столом, на котором красовался рождественский пудинг, я вдруг с поразительной ясностью осознала, что Габриэль-таки был убит и что его убийца полон решимости не допустить появления на свет моего ребенка из опасения, что может родиться сын. И мне в этот момент, пожалуй, впервые пришло в голову и то, что в глазах этого человека самый верный способ предотвратить рождение ребенка — это убить и меня.

До сих пор, правда, на мою жизнь никаких покушений не было. Саймон был прав, когда сказал, что вторая подряд внезапная смерть вызвала бы подозрения, но, тем не менее, я знала, что мне угрожает опасность. Эта мысль не пугала меня так, как опасение того, что я унаследовала склонность к потере рассудка. Как ни странно, сознание реальной опасности было гораздо легче перенести, чем страх перед воображаемой.

Тем временем разлили шампанское, и мы стали пить за здоровье каждого сидящего за столом. Дошла очередь и до меня, и все встали, подняв бокалы, а мне невольно пришло в голову, что кто-то из них в этот самый момент, возможно, обдумывает, как от меня избавиться, не вызвав ни у кого подозрений.

Вскоре мы все встали из-за стола, и слуги быстро убрали посуду, так что мы были готовы к приему гостей. Их оказалось больше, чем я ожидала. Первыми прибыли доктор Смит и Дамарис, и я подумала о том, как грустно должно было быть его жене, оставшейся в полном одиночестве в рождественский вечер.

Я спросила Дамарис, что делает одна дома ее мать, и она сказала, что она отдыхает. В это время ей положено уже спать, и доктор ни за что не позволил бы ни Рождеству, ни чему-то другому нарушить режим дня больной.

Вслед за Смитами появилась чета Картрайтов в сопровождении множества родных, среди которых были их женатые сыновья и замужние дочери со своими семействами. На этом поток гостей закончился, и я, как перед этим Сара, задумалась о том, каким должно быть празднование Рождества в этом доме, когда оно не омрачено трауром. Только в отличие от Сары, я представляла себе не прошлое, а будущее…

Поскольку танцев в этот раз быть не могло, гостей проводили из холла в парадную гостиную на втором этаже. Казалось, что даже разговоры в этот вечер велись какими-то приглушенными голосами. Видно, все волей-неволей вспоминали Габриэля, поскольку именно из-за его смерти обычные для Рождества развлечения были отменены.

Я улучила подходящий момент, чтобы еще раз поблагодарить Хейгэр за кольцо. Она улыбнулась и сказала:

— Нам обоим очень хотелось, чтобы оно стало вашим.

— Это настоящая драгоценность. Я хочу и Саймона тоже поблагодарить.

— А вот и я, — раздался за моей спиной его голос, и я обернулась.

— Я благодарила вашу бабушку за это изумительное кольцо.

Он взял мою правую руку и посмотрел на нее.

— На ее пальце оно смотрится гораздо лучше, чем в футляре, — сказал он, обращаясь к Хейгэр.

Она кивнула, и он задержал мою руку в своей на несколько секунд, склонив голову набок и продолжая рассматривать перстень с удовлетворенной улыбкой на устах.

В эту минуту к нам подошла Рут.

— Кэтрин, — сказала она, — если вы устали и хотите уйти к себе, то сделайте это. Вам нельзя переутомляться. Мы не можем этого допустить.

Меня так переполняли чувства, что мне и правда захотелось уйти к себе, чтобы побыть одной и все обдумать. Кроме того, я действительно немного устала.

— Пожалуй, я так и сделаю, — ответила я.

— Завтра мы еще здесь, — напомнила мне Хейгэр. — Может, съездим втроем покататься — конечно, если Рут не захочет поехать с нами.

— Боюсь, что не смогу, потому что с утра люди будут приезжать с визитами — завтра ведь День подарков[4], — ответила Рут.

— Ладно, посмотрим, — сказала Хейгэр. — Спокойной ночи, моя дорогая. Это очень разумное решение. У вас был длинный день.

Я поцеловала ей руку, а она притянула меня к себе и поцеловала меня в щеку. Затем я протянула руку Саймону. К моему удивлению, он нагнулся и быстро поднес ее к губам. Я почувствовала его горячий поцелуй и покраснела, от души надеясь, что Рут этого не заметила.

— Не прощайтесь больше ни с кем, Кэтрин, — сказала Рут. — Я извинюсь за вас, и все всё поймут.

Я поднялась к себе и, не раздеваясь, прилегла на кровать. Заснуть я все равно не надеялась, потому что была слишком взволнована и возбуждена. Я лежала при свете свечей и вращала вокруг пальца свой перстень. Мне снова и снова приходила в голову мысль, что вручив мне одну из реликвий Редверсов, Хейгэр и Саймон, возможно, давали мне понять, что хотели бы, чтобы я стала одной из них…

Но другая, менее приятная мысль еще более настойчиво лезла мне в голову, и это была мысль о том, что у меня оставалось все меньше времени на то, чтобы разоблачить своего врага. С каждым днем я уставала все быстрее, и мне все труднее становилось действовать, поэтому нужно было что-то делать, пока я еще могла. Если бы мне только удалось найти начало подземного хода, ведущего из дома, и спрятанную в нем рясу…

Мы с Саймоном не успели как следует обыскать галерею. Мы нашли только стенной шкаф, но мы ведь даже толком не заглянули за гобелен на стене. Зная, что сейчас мне никто не мог помешать, я встала с кровати и вышла из комнаты. Идя по коридору, я слышала голоса из гостиной, которая была на моем этаже. Стараясь ступать как можно тише, я спустилась на один пролет лестницы, где с площадки между первым и вторым этажом был вход в галерею менестрелей. Я открыла дверь и вошла.

В галерее было еще темнее, чем днем, так как единственный свет, проникавший туда, шел от все еще горевших в холле свечей. Наверное, было глупо надеяться отыскать что-то в такой темноте, но я решила попробовать.

Но сначала я подошла к загородке балкона и слегка наклонилась через нее, глядя вниз. Мне был хорошо виден весь холл, кроме той его части, которая была непосредственно под галереей.

В этот момент за моей спиной неожиданно открылась дверь и на галерею ступил кто-то, кого в первый момент я в темноте приняла за «монаха». Но это оказался не монах, а мужчина в обыкновенном вечернем наряде и, когда он удивленно прошептал «Кэтрин?», я узнала голос доктора Смита.

Продолжая говорить очень тихо, он спросил меня:

— Что вы здесь делаете?

— Мне не спится.

Он подошел ближе и встал со мной рядом у загородки балкона. Прижав палец к губам, он вдруг прошептал:

— Тихо, там кто-то есть.

Я удивилась, что он говорит об этом, как о какой-то загадочной тайне — это при том, что в доме полно гостей и любой из них может оказаться в холле. Я уже хотела спросить его, почему он говорит шепотом, как он вдруг схватил меня за руку и заставил подойти еще ближе к загородке.

И в этот момент я услышала внизу голоса.

— Наконец-то мы одни, Дамарис! — произнес голос, звук которого причинил мне почти физическую боль. Меня поразили не только слова, но и тон, которым они были произнесены. В нем была и нежность, и страсть, и я подумала, что такого тона я не слышала еще никогда. Это был голос Саймона.

Вслед за ним заговорила Дамарис:

— Я боюсь, мой отец будет очень недоволен, если застанет нас вдвоем.

— В таких делах, Дамарис, мы стремимся доставить удовольствие не нашим отцам, а самим себе.

— Но он же сегодня здесь и, может, даже сейчас наблюдает за нами.

Саймон рассмеялся, и в этот момент они оба вышли из-под галереи к середине комнаты. Я увидела, что его рука обнимает Дамарис за плечи. Я отвернулась, не в силах на это смотреть и боясь, что они могут нас заметить. Если бы Саймон увидел, что я тайком подсматриваю, как он флиртует с Дамарис, мое унижение было бы невыносимым. Я пошла прочь из галереи, и доктор последовал за мной. Мы вместе поднялись на второй этаж. Он был очень озабочен и, казалось, забыл о моем присутствии. Я не сомневалась, что он разволновался из-за Дамарис.

— Я запрещу ей видеться с этим… донжуаном! — вдруг сказал он.

Я промолчала. Мои руки были сжаты вместе, и под ладонью левой руки я чувствовала камень кольца, которое еще совсем недавно означало для меня так много.

— Может быть, запрещать бесполезно, — наконец сказала я.

— Ей придется мне подчиниться, — отрезал он, и, взглянув на него, я увидела вздувшиеся на висках сосуды. Я еще ни разу не видела его в таком возбуждении и поняла, что он действительно обожает свою дочь. Я почувствовала к нему невольную симпатию, потому что мне самой временами очень не хватало любви и заботы отца, который был так далеко от меня.

— Он из тех людей, — сказала я с невольным негодованием, — которые всегда найдут способ добиться того, чего им хочется.

— Простите меня, — сказал доктор. — За своим огорчением я забыл о вас. Вам давно пора уже быть в постели. Почему вы вообще оказались на галерее?

— Я не могла заснуть. Я была слишком возбуждена.

— Ну что ж, по крайней мере, это предупреждение для нас обоих.

— А почему вы пришли на галерею? — вдруг спросила я.

— Я знал, что они вдвоем в холле.

— Понятно. А вы были бы против того, чтобы они поженились?

— Поженились? Вот уж нет! Он не предложит ей стать его женой. У его бабки насчет него совсем другие планы. Он женится на той, кого она ему выберет, и это не будет моя дочь. Ну и потом… она предназначена Люку.

— Да? Но она сама, похоже, так не думает.

— Люк ей очень предан. Если бы они были чуть старше, они бы уже поженились. Будет ужасно, если ее погубит этот…

— Вы не очень высокого мнения о его чести.

— О его чести! Вы здесь недавно, и поэтому еще не успели узнать, какая у него репутация в округе. Но я вас задерживаю, уже поздно. Я сейчас же увезу Дамарис домой. Спокойной ночи, Кэтрин.

Я вернулась к себе в таком подавленном состоянии, что даже забыла запереть на ночь дверь. Но меня никто не побеспокоил, и всю ночь я была наедине со своими мыслями и переживаниями. В эту ночь я поняла, сколь сильны были мои чувства к Саймону, и начала винить себя за то, что позволила им стать таковыми. Это произошло незаметно, потому что сначала мне казалось, что он вызывает у меня неприязнь, временами даже ненависть, а тем временем я привязывалась к нему все больше и больше.

Он обманщик, думала я, пытаясь прогнать воспоминание о страсти, звучавшей в его голосе и обращенной к Дамарис. Он действительно донжуан, который готов развлекаться с любой женщиной, оказавшейся рядом. Я случайно оказалась рядом и позволила ему вскружить себе голову. Какой же дурочкой я должна была ему казаться, и как я ненавидела его теперь за то, что он дал мне осознать мою собственную глупость! Ненависть и любовь… Иногда они идут рядом и так близко друг от друга, что их трудно различить.

VII

Я долго не могла заснуть этой ночью, и поэтому с трудом пришла в себя, когда меня под утро разбудила Мэри-Джейн. Было еще совсем темно, и у нее в руке горела свеча.

— Мэри-Джейн! — воскликнула я. — Который час?

— Шесть часов, мадам.

— Что-нибудь случилось?

— Нет, мадам, просто я вчера весь день хотела вам сказать, но со всей этой суетой у меня и минуты свободной не было. Я нашла его вчера, мадам. Когда мы готовили холл к приему гостей.

Окончательно проснувшись, я резко села в кровати и спросила:

— Мэри-Джейн, вы что, нашли подземный ход?

— Мне так кажется, мадам. Он в галерее, в стенном шкафу. Там, в полу, две доски, между которыми просвет, и я просунула туда пальцы и подняла одну из досок. А под ней темная дыра, я взяла свечу, посветила вниз, а там ступени. Это все, мадам. Меня как раз позвал Уильям, и я приладила доску на место и никому ничего не сказала. А потом мне пришлось идти помогать на кухню, и я вас уже не увидела, но я всю ночь об этом думала.

— Мы должны сейчас же посмотреть, что там такое.

— Я вот и подумала, мадам, что вы захотите туда заглянуть.

— Кто-нибудь уже встал?

— Только слуги, мадам, но они все пока в другом крыле дома. Но через полчаса они придут убираться в холле.

— Значит, надо торопиться, — сказала я, вставая. Не тратя времени на одевание, я накинула халат, и мы с Мэри-Джейн отправились в галерею. Мне казалось, что вот-вот откуда-нибудь появится Люк, но так как со мною была Мэри-Джейн, он все равно ничего не смог бы со мной сделать.

Меня всю трясло от волнения, потому что подземный ход, если это действительно был он, был тем доказательством, в котором я так нуждалась.

В доме стояла полная тишина, и поэтому мне казалось, что наши шаги слышны по всей лестнице. Но в результате мы дошли до галереи без приключений, и нас никто не услышал.

Осторожно закрыв за нами дверь, Мэри-Джейн передала мне свечу, а сама открыла шкаф, опустилась на колени и приподняла одну из досок в полу. Я наклонилась над отверстием со свечой в руке и увидела ступени, о которых она говорила. Мне ужасно хотелось попробовать спуститься туда, но до ближайшей к нам ступени было довольно далеко, и мне пришлось бы спрыгнуть, чтобы на нее попасть, и я решила, что мне лучше этого не делать.

Я посмотрела на тонкую и гибкую фигурку Мэри-Джейн и решила, что ей не составит труда пролезть в отверстие между досками.

— Полезайте вниз, Мэри-Джейн, — сказала я. — Я вам передам свечу, и вы просто оглядитесь там и скажете мне, что там видно.

Она слегка побледнела, но я знала, что показаться трусихой она ни за что не захочет, и была права, потому что после секундного колебания она спустила ноги в отверстие и проскользнула между досками. Как только ее ноги оказались на верхней ступеньке, я передала ей свечу.

Осмотревшись, она сказала:

— Здесь как будто комната — большая такая, только очень уж здесь холодно.

— Ну, посмотрите еще минутку и назад, — велела я ей. — А потом мы все-таки попробуем найти вход со стороны аббатства.

Некоторое время после этого было тихо, и я заглянула в отверстие. Мэри-Джейн медленно спускалась по ступеням, и я окликнула ее, призывая быть осторожной.

— Не волнуйтесь, мадам, — ответила она, — тут крепкие ступени.

Я снова услышала ее голос, только когда она добралась до конца лестницы.

— Я вижу свет в конце коридора — там, должно быть, и есть выход наружу. Я быстренько сбегаю туда и посмотрю.

У меня бешено заколотилось сердце. Мне так хотелось вместе с Мэри-Джейн оказаться внизу и самой все увидеть, но я боялась оступиться и упасть с каменных ступеней, ведущих вниз. Я обернулась и посмотрела через плечо. У меня все время было такое чувство, словно за мной кто-то наблюдает. Однако на галерее никого кроме меня не было, и во всем доме стояла тишина.

Снизу снова раздался голос Мэри-Джейн.

— Я тут кое-что нашла, мадам.

— Я вас не вижу. Где вы?

Ее голос был еле слышен.

— У меня чуть не погасла свеча, мадам.

— Сейчас же возвращайтесь, Мэри-Джейн. Захватите то, что вы нашли, если можете это поднять, и идите сюда.

— Но, мадам…

— Немедленно возвращайтесь, — приказала я. Через минуту-другую я наконец увидела внизу огонек свечи и вздохнула свободнее.

Вскоре Мэри-Джейн появилась на ступеньках каменной лестницы, держа в руке свечу и сжимая что-то под мышкой. Она протянула мне вверх свою находку, и я тут же поняла, что это была монашеская ряса. Я приняла от Мэри-Джейн ее свечу, и через секунду она уже выкарабкалась из отверстия между досок и оказалась рядом со мной.

— Я испугалась, когда вы исчезли из виду, — сказала я.

— Я вообще-то сама там тоже не очень-то храбрилась. Аж дрожь пробирала!

— Вы действительно дрожите, Мэри-Джейн. Вы закоченели!

— Да, там холодно, прямо жуть. Но зато я нашла рясу!

— Пошли скорее ко мне, а то нас еще кто-нибудь здесь застанет.

Мы опустили на место доску в полу стенного шкафа так, чтобы не было заметно, что ее трогали, завесили шкаф гобеленом и, взяв рясу, пошли в мою комнату.

Когда мы вошли, Мэри-Джейн набросила на себя рясу, и меня передернуло.

— Снимите ее сейчас же, — сказала я. — Мы должны подумать, как ее сохранить. Теперь, если кто-нибудь опять посмеет сказать, что у меня видения, потому что я теряю рассудок, мы им сможем доказать, что это никакие не видения.

— Может, нам лучше сразу показать кому-нибудь эту рясу?

Еще накануне я бы ответила: «Да, мы покажем ее мистеру Редверсу». Но теперь я уже не могла этого сказать. Саймону я больше уже не доверяла, а уж если я не доверяла ему, то никому другому и подавно.

— Нет, Мэри-Джейн, пока мы никому ничего не скажем, — сказала я. — Мы спрячем наше доказательство в моей спальне. Я запру его в своем гардеробе, чтобы никто его не украл.

— Ну, а что же дальше, мадам?

Я взглянула на часы и увидела, что было уже семь.

— Пока что вы лучше идите, потому что вас могут хватиться. Я снова лягу в постель, и вы мне как обычно принесете завтрак. Воду для мытья принесите пораньше. Ну, а я тем временем подумаю, что мне делать дальше.

— Да, мадам, — сказала она и вышла.

* * *

Через некоторое время ко мне зашла Рут, чтобы узнать, как я себя чувствую.

— У вас по-прежнему усталый вид, — сказала она. — Вчерашний день оказался для вас слишком утомительным.

— Это правда, — согласилась я.

— Тогда я бы на вашем месте не выходила из комнаты. Всех гостей я возьму на себя, а вы как следует отдохните и, если к вечеру вам будет лучше, то спуститесь к ужину. Вечером мы никого уже не ждем, будут только свои. Саймон и Хейгэр уезжают завтра рано утром. Их карета всегда приезжает за ними ровно в девять тридцать на утро после Дня подарков.

— Да, я с удовольствием посижу у себя сегодня, — сказала я.

Таким образом, я весь день провела в своей комнате, лежа на кровати и в который раз обдумывая все, что произошло со времени моей первой встречи с Габриэлем и Пятницей. Да, Габриэль понимал, что кто-то пытался его убить среди развалин аббатства, и ему было страшно. Он надеялся, что я помогу ему избавиться от этого страха. Потом был этот вечер накануне его гибели, когда Пятница почуял кого-то в коридоре и залаял. Если бы не он, Габриэль погиб бы уже в ту ночь. Понятно, что Пятницу убрали, чтобы он опять не помешал подстеречь Габриэля. Сара все это знала и потому изобразила на своей вышивке. Как бы узнать, что ей еще известно? Итак, Габриэль был убит, а я не представляла никакого интереса для убийцы, пока не выяснилось, что я жду ребенка. План выдать меня за сумасшедшую, должно быть, возник, когда доктор Смит рассказал Рокуэллам, что в Уорстуисле якобы содержится моя мать.

Чей же дьявольский ум породил эту цепь злодейств? Я не думала, что конечной целью было отправить меня в Уорстуисл, скорее другое: внушить мне самой и другим, что у меня помутился рассудок и тем самым толкнуть меня на самоубийство еще до рождения ребенка.

«А почему, собственно, я думаю об этом плане в прошедшем времени, — спросила я себя. — Что сделает мой потенциальный убийца, обнаружив исчезновение рясы из своего тайника?» Не исключено, что он решит, что настало время действовать, не откладывая.

Я так и не знала, что мне делать. Вернуться в Глен-хаус? Но как я могла это сделать незаметно? А объявив о своем решении, я могла спровоцировать убийцу на немедленные действия. Так или иначе я была уверена, что он сделает все, чтобы не выпустить меня из этого дома.

Я снова подумала о том, кто это мог быть. Люк? Саймон? Нет, я старалась прогнать от себя мысли о Саймоне. Это Люк, внушала я себе, Люк. И Дамарис с ним заодно.

Дамарис! Но ведь только вчера я узнала правду о том, как обстоит дело между Дамарис и Саймоном!

Мои мысли носились по кругу, как мышь, попавшая в клетку. Я нашла рясу, я должна была бы радоваться, и я бы радовалась, если б могла этим поделиться с Саймоном…

Но чем я вообще теперь могу поделиться с Саймоном? Я поймала себя на мысли, что снова, как тогда у колодца, повторяю заветное желание: «Только бы не Саймон, Господи, только бы не Саймон!»

* * *

Ужинала я вместе со всей семьей. Саймон был очень предупредителен и, казалось, обеспокоен моим самочувствием. Я же, хоть и старалась, чтобы он не заметил перемены в моем отношении к нему, сама ощутила, что в моем тоне появился невольный холодок. За ужином, который был, как и накануне, накрыт в холле, Саймон сидел рядом со мной.

— Я очень огорчен тем, что не смог провести с вами сегодняшний день. Я надеялся, что мы с вами и с бабушкой поедем вместе кататься.

— Разве сегодня не было бы для нее слишком холодно?

— Возможно, но она ни за что не признала бы это. Она тоже очень огорчилась.

— Тогда вам надо было поехать, пригласив кого-нибудь вместо меня.

— Вы же знаете, что это было бы совсем не то.

— Может быть, Дамарис захотела бы с вами поехать.

Он засмеялся и, понизив голос, сказал:

— Я хотел вам кое-что в связи с этим рассказать.

Я вопросительно посмотрела на него, и он добавил:

— Потому что вы и так наверняка заметили. Иногда приходится идти к цели обманным путем.

— Вы говорите загадками.

— Что ж, это вполне уместно. Нам ведь как раз и надо с вами разгадать загадку.

Я отвернулась, потому что мне показалось, что к нашему разговору прислушивается Люк. К счастью, тетя Сара снова начала громкий рассказ о том, как праздновалось Рождество в годы ее юности, и, хотя это было повторением ее вчерашних воспоминаний, она была явно настроена на то, чтобы никто не пропустил из них ни слова.

После ужина мы все перешли в гостиную на втором этаже. Гостей в этот раз не было. Я села рядом с сэром Мэттью и проговорила с ним весь остаток вечера, хотя и видела, что Саймона это выводит из себя. Так и не дав ему возможности со мной поговорить, я довольно рано ушла к себе. Минут через пять после того, как я оказалась в своей комнате, в дверь постучали.

— Войдите, — крикнула я, и в комнату вошла Сара.

Она одарила меня заговорщицкой улыбкой и зашептала, словно пытаясь оправдать свое неожиданное вторжение:

— Ты же хотела узнать, вот поэтому я и пришла…

— О чем вы?

— Я начала заполнять пустоту.

Я вдруг вспомнила наполовину законченный гобелен, который мне показывала Сара, и сообразила, о чем речь.

— А можно я посмотрю? — спросила я.

— Конечно, потому я и пришла. Ты пойдешь со мной?

Я с готовностью встала и вышла вслед за ней в коридор. Тут она приложила палец к губам:

— Тихо, не надо, чтобы они нас услышали. Они все еще в гостиной.

Мы поднялись по лестнице и прошли по коридору в ее крыло дома. Здесь было очень тихо, и я вдруг задрожала — то ли от холода, то ли от волнения. Сара шла впереди меня, торопясь, как ребенок, которому не терпится похвастаться новой игрушкой. Она первой вошла в свою рабочую комнату, зажгла несколько свечей от той, что была у нее с собой, затем, поставив ее на стол, чуть не бегом подбежала к шкафу. Достав из него гобелен, она развернула его перед собой, как в тот раз. Сама вышивка мне была видна не очень хорошо, но, по крайней мере, я видела, что на ткани добавилось какое-то новое изображение. Я взяла свечу и, поднеся ее к гобелену, различила контуры рисунка, которого раньше не было.

Я пригляделась. С одной стороны гобелена была уже готовая вышивка, изображающая мертвые тела Габриэля и Пятницы, а с другой — рисунок карандашом. Это было какое-то здание с зарешеченными окнами, и оно было нарисовано так, что зритель как бы заглядывал через решетку окна в комнату, похожую на тюремную камеру. Внутри камеры угадывались очертания сидящей женщины, которая что-то держала в руках. У меня по спине пробежали мурашки, когда я поняла, что это «что-то» должно было изображать младенца.

Я взглянула на Сару. При свете свечей ее морщины были не видны, и ее лицо казалось почти молодым и в то же время как будто не от мира сего. Как же мне хотелось узнать, какие тайны хранит в себе ее память, какие чувства скрыты за безмятежным выражением ее глаз!

— Я полагаю, что эта женщина изображает меня.

Она кивнула.

— Ты видишь ребенка? Он уже родился.

— Но мы с ним как будто в тюрьме.

— По-моему, для тех, кто там — это и есть как тюрьма.

— Где «там», тетя Сара?

— Там, — повторила она. — В том заведении.

— Тетя Сара, это все уже разъяснилось, — сказала я. — Это было недоразумение, понимаете? Доктор ошибся, а теперь все разъяснилось, и об этом уже можно не вспоминать.

— Но ведь все это показано на моей картине.

— Да, но это потому, что вы не знали, что это всего-навсего недоразумение.

Она почти раздраженно помотала головой, не соглашаясь со мной, и чувство тревоги, и так не дававшее мне покоя, усилилось. Я знала, что у нее есть обыкновение незаметно и бесшумно бродить по дому и из всяких потайных закоулков подслушивать всевозможные разговоры, чтобы потом воплотить их в своей многоцветной хронике семейной истории Рокуэллов. Эта хроника была самым важным, что было в ее жизни, и поэтому она часами готова была просиживать над своими изумительными гобеленами. В этой комнате она была не просто полновластной хозяйкой — она была словно всемогущее и всевидящее божество, бесстрастно наблюдающее за жизнью своих творений, в то время как вне этих стен она была никто — просто бедняжка Сара, на старости лет слегка повредившаяся умом.

Но как бы то ни было я не могла позволить себе терять самообладание из-за ее туманных измышлений.

— В тюрьме должен быть тюремщик, — бормотала она себе под нос. — Я его вижу — он весь в черном, но он не поворачивается ко мне лицом, и из-за капюшона узнать его невозможно.

— А-а, «монах»! — сказала я небрежным тоном, поскольку этот маскарадный образ меня уже не пугал.

Сара почти вплотную подошла ко мне и заглянула мне в лицо.

— «Монах» совсем рядом с тобой, Кэтрин, — сказала она. — Он ждет подходящего момента, чтобы схватить тебя. Ты не должна думать, что он отступил. Нет, он подбирается все ближе и ближе…

— Вы знаете, кто это! — с упреком воскликнула я.

— Сегодня чудесный вечер, — сказала она светским тоном. — Ясное небо, прекрасные звезды и мороз. В такой вечер с балкона очень красивый вид.

Я отступила от нее и сказала:

— Вы правы, тетя Сара, здесь прохладно. Пожалуй, я пойду к себе.

— Побудь еще немного, Кэтрин.

— Нет, я все-таки пойду, — ответила я и двинулась к двери, но она схватила меня за платье и не отпускала его. Меня снова охватила дрожь, и на этот раз совсем не от холода.

— У тебя нет свечи, — сказала Сара. — Возьми мою.

Все еще держа меня за платье, она втащила меня назад в комнату, взяла со стола одну из горящих свечей и сунула мне в руку. Я высвободила свое платье из ее пальцев и чуть ли не бегом бросилась к двери и потом по коридору, словно боясь, что она побежит за мной.

С трудом переводя дыхание, я добралась до своей комнаты, но чувство тревоги не покинуло меня и в ее спасительных стенах. Я не могла выбросить из головы кажущуюся бессвязной болтовню Сары, потому что чувствовала, что в ней есть какой-то скрытый смысл.

Как же мне не хватало возможности с кем-то поделиться! Находясь в обществе Саймона, я даже сейчас не смогла бы устоять против обаяния его личности и в конце концов решилась бы снова довериться ему. Я уверена, что если бы я рассказала ему о сцене с Дамарис, которую я наблюдала, и услышала бы от него какое-нибудь приемлемое объяснение, я бы только рада была с ним помириться. Я бы с удовольствием поверила любой истории, которую он бы мне рассказал, лишь бы только она сняла с него мои подозрения в связи с убийством Габриэля и угрозой против меня.

Но я решила не рисковать и избежать искушения ему довериться. Мне надо было сейчас держаться от него подальше, потому что я слишком зависела от своих чувств к этому человеку. В сознании этого было нечто унизительное и в то же время радостное. Наверное, в любви всегда так и бывает… И в эту ночь я окончательно поняла то, о чем, конечно же, догадывалась и раньше, а именно, что мое чувство по отношению к Саймону есть не что иное, как любовь.

* * *

На следующий день Саймон и Хейгэр уехали из Киркландского Веселья. Провожая их, я тепло попрощалась с Хейгэр и очень прохладно с Саймоном. Он не мог не заметить перемены в моем отношении к нему, но мне показалось, что его это почему-то забавляет. «Неужели он настолько циничен?» — думала я.

Когда они уехали, я вернулась в свою комнату. Мне хотелось побыть одной, чтобы обдумать план действий. Я знала, что медлить нельзя, потому что исчезновение рясы из подземного хода уже могло быть замечено.

Единственным человеком, которому я могла доверять, была Мэри-Джейн, но как она могла мне помочь? Тем не менее я была рада иметь возможность довериться хоть кому-то. У меня мелькнула мысль пойти к сэру Мэттью, показать ему нашу находку и попросить его послать слуг, чтобы обследовать подземный ход между домом и аббатством. Что касается Рут, я не была уверена, что могу ей полностью доверять. Более того, я бы не слишком удивилась, узнав, что Рут знала обо всем, что происходило, хотя и вряд ли сама активно участвовала в этом.

Оставались только Сара и Люк. На то, чтобы получить хоть какую-то осмысленную помощь или даже совет от Сары, я рассчитывать не могла, ну а Люк… Я по-прежнему цеплялась за мысль, что моим врагом был именно он.

Сколько я не думала, я никак не могла решиться на что-то определенное. Не знаю, сколько я сидела в своей комнате, ломая голову над тем, что мне делать, как вдруг заметила конверт, лежащий на полу возле двери в коридор. Я подбежала и подняла его. На нем не было ничего написано. Я выглянула в коридор, надеясь увидеть того, кто просунул мне под дверь письмо, но там уже никого не было — должно быть, я заметила письмо через некоторое время после того, как его подложили.

Снова закрыв дверь, я распечатала конверт. Внутри был листок бумаги, на котором нетвердым почерком было написано:

«Скорее возвращайтесь туда, где вы жили раньше. Здесь вам грозит неминуемая опасность».

Я уставилась на записку, пытаясь догадаться, кто ее мог написать. Почерк мне был не знаком, и мне пришла в голову мысль, что эти нетвердые буквы, словно написанные дрожащей рукой, возможно, скрывали настоящий почерк писавшего — тем более, что записка была не подписана, а на конверте не было ни имени, ни адреса.

На всякий случай я подошла к окну и посмотрела в него. И вдруг у меня заколотилось сердце, потому что я увидела, как от дома кто-то бежит, и почти тут же я поняла, что это была Дамарис! Значит, это она, незаметно войдя в дом, подсунула мне под дверь записку — но почему она это сделала?

По моим представлениям Дамарис была заодно с моим врагом, недаром же она притворилась тогда, что не видела «монаха»! Я снова взглянула на записку. Не может быть, чтобы ее втянул в это Саймон! И в то же время, что я должна была думать, после того как невольно подглядела их тайное рандеву? И все же, вопреки здравому смыслу и логике, сердце мое отказывалось принять, что Саймон замыслил против меня зло.

Но кто-то же послал Дамарис ко мне с этой запиской! Может, Люк? Но он и сам мог подсунуть ее под мою дверь. Доктор Смит? Нет, глядя на эти буквы, написанные неуверенной, будто дрожащей рукой, я поняла, что их ни за что не мог написать доктор Смит.

И тут я подумала о своем визите в его дом и о его несчастной жене, болезнь которой так мучала его, что он целиком погрузился в свою работу, чтобы хоть как-то отвлечься от унылой ситуации в собственном доме. Дрожащий почерк на записке вполне мог принадлежать ей — слабой, больной и очень нервной женщине.

Я сунула записку в карман, закуталась в свою самую теплую накидку и вышла из комнаты. Незаметно от всех спустившись по лестнице, я пробежала через холл и выскользнула из дома. На улице дул сильный и страшно холодный ветер, но я едва замечала его. Я почти бегом бежала прочь от дома, только раз оглянувшись, чтобы убедиться, что за мной никто не идет. И хотя позади себя я никого не увидела, я не исключала, что кто-то наблюдает за мной из окна.

Я не остановилась, пока не дошла до дома доктора Смита. Он показался мне еще мрачнее, чем в первый раз. Все шторы на окнах были спущены, и сквозь ветви елей, обступивших дом, свистел ветер.

Я позвонила, и горничная впустила меня в дом.

— Доктора нет дома, миссис Рокуэлл, — объявила она.

— Я пришла повидать миссис Смит.

На ее лице отразилось удивление.

— Я доложу ей, что вы здесь.

— Да, и, пожалуйста, скажите ей, что я пришла по очень важному делу.

Она отправилась наверх с явной неохотой, и я задумалась о том, что я буду делать, если миссис Смит откажется меня принять. Можно будет обратиться к Дамарис и настоять на том, чтобы она рассказала все, что знает, и объяснила свою собственную роль во всей этой истории. Как бы то ни было, я не собиралась отступать, пока не узнаю всей правды.

Через несколько минут горничная вернулась и сказала, что миссис Смит готова меня принять. Поднявшись вслед за ней по лестнице и войдя в комнату жены доктора, я с удивлением увидела Дамарис, стоящую у кресла, где сидела ее мать. У нее был очень взволнованный вид, и казалось, что она чем-то напугана и как будто ищет у матери защиты. Сама же миссис Смит выглядела еще более исхудавшей и слабой, чем при нашей первой встрече, и ее глаза, казавшиеся огромными на худом и бледном лице, блестели от возбуждения.

Увидев меня, она произнесла неожиданно спокойным тоном:

— Доброе утро, миссис Рокуэлл. Как мило, что вы меня навестили.

Я подошла к ней и слегка пожала ее протянутую руку. В этот момент горничная закрыла за собой дверь, оставив нас втроем.

— Зачем вы пришли сюда? — быстро спросила миссис Смит. — Уж сюда-то вам никак нельзя было приходить!

Я достала из кармана записку и протянула ее ей.

— Вы кому-нибудь ее показывали? — спросила миссис Смит.

— Никому.

— Почему вы пришли сюда?

— Потому что я думаю, что это вы ее написали и велели Дамарис отнести ее мне. Я видела, как Дамарис выходила из нашего дома.

Наступило молчание. Наконец, я не выдержала и воскликнула:

— Ведь это вы ее написали, я знаю!

Дамарис обняла мать за плечи.

— Тебе нельзя волноваться, — сказала она ей и с вызовом в глазах обернулась ко мне: — Вы причиняете ей боль!

— Я уверена, что ваша мать может помочь мне выяснить, кто пытается причинить боль мне.

— Не беспокойся, дорогая, — сказала миссис Смит дочери. — Она поступила очень неразумно, придя сюда, но раз уж она здесь, я должна сделать все, что в моих силах.

— Ты и так уже…

— Да, но ведь она не слушается моего совета…

— И что же вы мне советуете? — нетерпеливо спросила я.

— Уезжайте отсюда. Не теряйте ни минуты. Сегодня же возвращайтесь в дом своего отца. Иначе будет поздно.

— Откуда вы знаете?

— Я много чего знаю, — ответила она устало.

— Но скажите же мне, это вы написали записку?

Она кивнула.

— Просто я знаю, что если вы хотите, чтобы с вами и вашим ребенком все было хорошо, вы должны немедленно уехать.

— Но почему я должна вам верить?

— А какой мне смысл вас обманывать?

— Вы же видите, что я не понимаю, что происходит!

— Вижу. Но вы упрямы. Вместо того, чтобы послушать моего совета и исчезнуть отсюда, вы всё хотите заниматься разгадыванием тайн. Вы слишком смелы, миссис Рокуэлл. Ваша смелость может выйти вам боком.

— Прошу вас, — не отступала я, — расскажите мне все, что знаете. Вы не имеете права от меня это скрывать!

— Мама! — выдохнула Дамарис, и тут словно маска наконец упала с ее красивого лица — я увидела, что она вне себя от страха.

Я взяла худую, влажную руку миссис Смит.

— Прошу вас, — сказала я, — расскажите мне. Вы же понимаете, что вы должны мне все рассказать.

— Что я, увы, понимаю, так это то, что вы никогда не поверите мне, если я вам всего не расскажу. Ну что ж… Но это очень долгая история, которая началась много лет назад.

— Я не тороплюсь.

— Вот тут вы ошибаетесь. Вам нужно очень даже торопиться.

— Я все равно не двинусь с места, пока всего от вас не услышу.

— А если я смогу убедить вас, что вы сами и ваш будущий ребенок в опасности, вы уедете сегодня же к отцу?

— Если сочту это необходимым.

— Мама, — снова вмешалась Дамарис, — прошу тебя, не надо!

— Так ты все еще боишься, Дамарис?

— Ты и сама ведь боишься!

— Да, — сказала миссис Смит, — но я думаю об этом ребенке… и о ней. Мы же не можем стоять в стороне и смотреть, как они будут погибать, разве не так? В такой момент мы должны думать не о себе, а о ней.

Я начала терять терпение.

— Господи, ну объясните же мне, наконец, что все это значит!

Поколебавшись еще мгновение, миссис Смит наконец собралась с духом и начала свой рассказ.

— Я вышла замуж против воли своей семьи. У меня было свое собственное небольшое состояние. Как вы знаете, когда женщина выходит замуж, ее состояние переходит в распоряжение мужа. Моему мужу нужны были деньги — ради них он на мне и женился. Я его боготворила. Он был талантливым и преданным своему делу врачом, и я мечтала ему помогать. Его так любили все его пациенты… Он забывал о себе, заботясь о них. Но на самом деле было как бы два доктора Смита. Один из них был тот, который неизменно очаровывал своих друзей и пациентов, а другой — это тот, каким мы его знали дома. Это были два разных человека. Ему нравилось играть роль заботливого доктора Смита, но ведь не мог же он ее играть постоянно, правда, Дамарис?

Дамарис пробормотала в ответ:

— Ну, пожалуйста, мама, не надо… Если он узнает…

— Видите ли, — продолжала миссис Смит, — он считает себя не таким, как все остальные смертные. Ему вскружило голову то, что он добился таких блестящих успехов, при том, что начал свою жизнь он безвестным и никому не нужным сиротой. Я тоже восхищалась этим — поначалу… Но очень скоро ему надоело играть свою роль ради меня одной, и наши отношения резко изменились. Это произошло перед тем, как родилась Дамарис. А после этого стало еще хуже. Он был в ярости оттого, что родилась девочка. Он мечтал о сыне, в котором он хотел увидеть повторение самого себя. Дамарис очень рано научилась понимать его. Помнишь, Дамарис, как ты весело играла, пока его не было дома, а услышав его шаги, прибегала ко мне и съеживалась от страха у меня под боком, помнишь?

— Он с вами жестоко обращался? — спросила я.

— Не физически, нет — это было бы не в его стиле. Но он меня ненавидел. А как могло быть иначе? Ему ведь нужны были только мои деньги, а после того как он их получил, а я к тому же еще не оправдала его надежд и так и не смогла родить ему сына, я превратилась для него в ненужную обузу. Все эти годы тоски и ужаса… Не знаю, как я их пережила.

— Значит, это доктор Смит угрожает мне! Но почему… ради чего?

— Сейчас поймете. Я как-то встретилась с его приемной матерью. Она живет недалеко отсюда в маленьком коттедже на вересковой пустоши. Ей подбросили его младенцем. Его произвела на свет молодая цыганка, которая на некоторое время ушла из своего табора, чтобы получить место посудомойки на кухне в Киркландском Веселье. Она была замужем за цыганом, которого звали Смит. Но когда родился ребенок, он ей оказался не нужен, и она подкинула его. Какое-то время девушкой был слегка увлечен сэр Мэттью. Я не знаю, была ли она его любовницей, но Деверел совершенно убежден, что была, и, более того, он уверен, что он сам есть никто иной, как незаконнорожденный сын сэра Мэттью от этой связи. Теперь вы понимаете?

— Да, начинаю кое-что понимать.

— Так вот, когда сэр Мэттью дал ему деньги на образование и помог ему стать врачом, Деверел окончательно вбил себе в голову, что он его сын. Он женился на мне, и когда родилась дочь, назвал ее Дамарис, потому что Рокуэллы, по традиции, всегда выбирают имена для своих детей из Библии. Но ему все-таки был нужен сын. Он был одержим идеей увидеть своего сына хозяином Киркландского Веселья. И поэтому… — Миссис Смит на секунду умолкла и посмотрела на Дамарис, которая тихо плакала. — Я должна рассказать ей об этом, родная, — пытаясь ее успокоить, сказала она ей. — Я давно должна была это сделать, но ты знаешь, как мы всегда боялись его гнева.

— Прошу вас, продолжайте, — взмолилась я.

— После нескольких выкидышей меня предупредили, что дальнейшие попытки родить для меня опасны, но муж хотел сына, и я сделала еще одну попытку. Ребенок — мальчик — родился мертвым, а я с тех пор стала инвалидом. Только представьте себе, как он меня возненавидел! Я думаю, что, если бы не Дамарис, он нашел бы, как от меня избавиться. — Она протянула руку и нежно погладила дочь по волосам. — Понимаете, он не может быть уверен, что Дамарис не выдаст его, если он попытается меня убить. — Снова повернувшись к дочери, она сказала: — Так что видишь, моя родная, он в какой-то степени тоже в нашей власти. — Затем она продолжила, опять обращаясь ко мне: — Моя последняя беременность была четыре года назад, а до этого, хотя особым здоровьем я и тогда не отличалась, я все-таки участвовала в жизни нашей округи и даже сыграла роль монаха в костюмированном действе в аббатстве. Рясу, в которой я выступала, я сохранила на память о том времени, когда в моей жизни еще была какая-то радость. И все это время она была здесь, однако пару месяцев назад она исчезла.

У меня перехватило дыхание.

— Так, значит, это был он — в вашей рясе!.. Но зачем же Дамарис помогала ему? — спросила я с упреком.

— Он заставил меня, — всхлипывая, еле слышно прошептала Дамарис. — Он сказал мне, что я должна делать. Мы всегда делали всё, как он говорил. Мы никогда не решались ослушаться. Он мне велел тогда повести вас через развалины, но не слишком быстро, чтобы он успел оказаться там раньше нас. И он сказал, что я должна буду притвориться, что не видела никакого монаха… Между развалинами и домом есть подземный ход. Он его еще в детстве отыскал. Через него он прошел, когда появился ночью в вашей комнате.

Теперь, когда я узнала основные факты, всё случившееся за последнее время сложилось в ясную картину. Сразу стало понятно, как он всё это задумал и как исполнял. У меня вдруг стало необыкновенно радостно на душе — желание, загаданное мною у колодца в Несборо, сбылось: это не был Саймон.

— Но все-таки для чего он все это затеял?

— Его тайная мечта — жить в Киркландском Веселье. Ребенком он смотрел как приезжали и уезжали гости, как летом устраивались праздники в саду и как зимой все весело катались на коньках; он заглядывал в окна, когда в доме давались балы. С тех пор он помешан на Киркландском Веселье, и к тому же, считая себя сыном сэра Мэттью, он свято верит в свою принадлежность к семье Рокуэллов и в свое право жить в их доме. Как только он понял, что сына у него не будет, он решил, что путь в этот дом ему должна проложить Дамарис, выйдя замуж за Люка.

— Но как он может быть уверен, что это произойдет?

— Моя дочь обладает редкой красотой. Я не думаю, что Люк к ней безразличен. К тому же их вечно сводили вместе. Так или иначе я уверена, что он нашел бы способ настоять на их браке. Он всегда умел раскапывать разные секреты в жизни людей и при случае пользоваться ими, чтобы чего-то добиться. Я не удивлюсь, если он дознался до какой-нибудь маленькой личной тайны сэра Мэттью или миссис Грентли. Так что все было бы так, как он хотел… Тем более, что у Габриэля и вправду было слабое здоровье, и доктор объявил, что у него плохое сердце, как и у его матери, которая от этого умерла. Может, у Габриэля было на самом деле здоровое сердце, а может, он просто готовил почву для его внезапной смерти… Всего я, конечно, знать не могу. Но когда Габриэль женился, он превратился в прямую угрозу планам Деверела. Он стал бояться того, что собственно и случилось, — вашей беременности. До того, как он о ней узнал, главной преградой был Габриэль, а вы для него значения не имели. И вот Габриэль внезапно погибает…

— Нетрудно понять, как именно, — сказала я мрачно, пытаясь представить себе, что произошло той ночью. Единственное, чего я не могла знать наверняка, так это то, почему в тот момент Габриэль оказался на балконе. Заманил ли его туда как-то доктор или же он просто, как это часто делал, вышел подышать воздухом перед сном? В ту ночь уже не было Пятницы, чтобы предупредить его о том, что на балконе кто-то прятался… Дальше все понятно: когда он подошел к парапету, доктор подкрался сзади, быстро зажал ему рот рукой, приподнял его и перекинул вниз. Самоубийство показалось всем правдоподобным объяснением.

— Мы теряем время, — прервала мои грустные размышления миссис Смит. — Поверьте, больше мне рассказать вам нечего. Я сделала для вас все, что могла. Уезжайте домой к отцу. Там вы будете в безопасности.

— Вам известно, что он к чему-то готовится?

— Мы чувствуем это. Он вне себя. Он нас ни во что не посвящает, но есть вещи, которые мы не можем не заметить. Случилось что-то такое, что привело его в ярость.

Я прекрасно знала, о чем речь. Доктор Смит обнаружил исчезновение рясы из его тайника. Теперь он больше не может выжидать и должен что-то предпринять против меня немедленно. Тут я вспомнила, как он появился рядом со мной на галерее менестрелей в рождественский вечер. Кто знает, что произошло бы со мной тогда, если бы не присутствие Саймона и Дамарис в холле под нами.

Мне невольно передалось нервное возбуждение обеих женщин. Конечно же, я понимала, что я должна что-то делать и как можно скорее. Хотя я не очень представляла себе, как он мог мне повредить теперь, когда у меня были против него все улики, я все же помнила, что этот человек был дьявольски хитер.

— Умоляю вас, уходите сейчас же! — сказала его жена. — Не ждите больше ничего, ради Бога! Он может вернуться в любую минуту, и если он застанет вас и заподозрит, что мы вам что-то рассказали…

— Да, конечно, — согласилась я, — я сейчас же уйду. Как мне вас благодарить за то, что вы мне все это рассказали? Я понимаю, что все это значит для вас.

— Не тратьте время на благодарности. Идите же, и не дай вам Бог попасться ему на глаза около нашего дома!

Она была права, и я поспешно вышла из дома доктора и торопливо пошла к калитке, по дороге обдумывая, что мне делать. В конце концов я решила, что я не поеду в Глен-хаус, а пойду искать убежища у Хейгэр и Саймона в Келли Грейндж. Но сначала мне нужно было вернуться на минуту домой, чтобы захватить с собой злополучную рясу. Я не могла допустить, чтобы кто-нибудь потом снова стал говорить, что одно время я страдала галлюцинациями.

Я возвращалась в Киркландское Веселье в состоянии крайнего возбуждения. У меня не было ни малейших сомнений в правдивости того, что я услышала от жены доктора. Да и как я могла сомневаться в словах этой несчастной женщины? Ее страх был отнюдь не притворным. И потом, зная теперь, кто был моим врагом, я ясно видела, что он, как никто другой, обладал возможностью осуществить все этапы этого замысла. На следующий день после исчезновения Пятницы, когда я искала его в развалинах и встретила Саймона, который потом проводил меня домой, Деверел Смит был у нас. Он легко мог услышать, как Габриэль велел кому-то из слуг согреть мне молока перед сном, и, перехватив горничную, несущую мне молоко, наверное сказал ей, что, раз я так расстроена из-за своей собаки, мне не помешает успокоительное. После этого ему оставалось лишь насыпать сильную дозу снотворного в чашку, из-за чего я и заснула тогда так быстро и спала так крепко.

Ну, а потом ему тоже ничего не стоило, пробираясь в дом через подземный ход, подстраивать все остальные происшествия: задергивать полог моей кровати, прятать грелку или же вешать на парапет мою накидку. Даже если бы во время этих тайных «вылазок» его кто-нибудь увидел, у него всегда был законный предлог для того, чтобы появиться в доме — его трогательная забота о его пациентах: о сэре Мэттью, о Саре и обо мне.

Что для меня оставалось по-прежнему неясным, так это отношения между Саймоном и Дамарис. Я понимала теперь, что кажущийся интерес Дамарис к Люку существовал лишь в угоду отцу. Но что касается ее чувств в адрес Саймона… — я не могла поверить, что его мужественное обаяние может оставить какую бы то ни было женщину равнодушной.

Мне нужно было перестать думать о Саймоне. Но Хейгэр была мне настоящим другом, и я могла на нее рассчитывать. Поэтому к ней я и решила отправиться, взяв рясу и велев Мэри-Джейн собрать кое-что из моих вещей, чтобы потом привезти их мне в Келли Грейндж.

Я прошла к себе в комнату, никого по дороге не встретив, и тут же позвонила. Когда на звонок появилась Мэри-Джейн, я сказала ей:

— Я сейчас иду в Келли Грейндж. Соберите то, что мне может там понадобиться на несколько дней, и ждите, когда я пришлю за вами и за моими вещами. Я же должна идти немедленно.

— Да, мадам, — ответила Мэри-Джейн с глазами, круглыми от удивления.

— Кое-что произошло, но мне сейчас некогда объяснять. Мне нужно скорее уходить отсюда.

Еще не успев договорить, я услышала на улице звук колес подъезжавшего экипажа. Подойдя к окну, я увидела, как из кареты выходит доктор Смит, и задрожала.

— Я должна бежать, — сказала я и бросилась прочь из комнаты мимо застывшей от изумления Мэри-Джейн. Я побежала по коридору, спустилась на один пролет лестницы и в этот момент услышала голос доктора. Он разговаривал с Рут.

— Она дома?

— Да, я видела, как она пришла с прогулки несколько минут назад.

— Отлично. Я пойду и заберу ее прямо сейчас.

— А что если она?..

— Она ни о чем не догадается, пока я не привезу ее туда.

Я почувствовала, что мое сердце начало биться с перебоями. Я задыхалась, но он уже шел по лестнице, и надо было что-то делать. Я бросилась к двери на галерею, надеясь, что смогу переждать там, пока он будет подниматься дальше, чтобы заглянуть в мою комнату. Пока он будет на втором этаже, я смогу выбежать из дома. Притаившись на галерее, я слышала, что Рут все еще внизу в холле, и это было плохо, потому что я не знала, как мне удастся проскочить мимо нее. Вдруг она позовет доктора и скажет ему, что я выбежала из дома? Если она это сделает, то ему нетрудно будет меня догнать.

И тут я вспомнила о подземном ходе. Если мне удастся незаметно скрыться через него, то они не смогут меня догнать. Но в тот момент, когда я, пригнувшись, чтобы меня не было видно снизу, сделала шаг в сторону стенного шкафа, открылась дверь, и я увидела доктора.

— Доброе утро, Кэтрин, — сказал он, улыбаясь той самой благодушной улыбкой, которая так долго вводила меня в заблуждение.

Я молчала, Потому что сказать ничего не могла — у меня сжало горло и как будто пропал голос.

— Я приехал вас проведать, и я увидел, как вы сюда зашли.

— Доброе утро, — наконец смогла выдавить я, удивляясь тому, что мой голос звучит относительно спокойно.

Он вошел на галерею и закрыл за собой дверь. Я бросила взгляд через загородку балкона и увидела Рут, по-прежнему стоящую внизу.

— Сегодня прекрасная погода, — продолжил он, — я хочу предложить вам поехать покататься.

— Благодарю вас. Но я собиралась пойти погулять.

— Но вы только что вернулись с прогулки.

— Тем не менее я собираюсь выйти снова.

Он вдруг погрозил мне пальцем, и в этом игривом жесте мне почудилось нечто столь зловещее, что у меня пробежали мурашки по спине.

— Вы слишком злоупотребляете пешими прогулками. Вы ведь знаете, что я вам не разрешаю это делать.

— Я прекрасно себя чувствую, — ответила я. — Джесси Данкуэйт мною довольна.

— Деревенская повитуха! — презрительно бросил он. — Как бы то ни было, прогулка в моей карете пойдет вам на пользу.

— Благодарю вас, но мне не хочется.

Он подошел ко мне и взял меня за запястье руки. Он держал меня за руку ласково, но крепко.

— Боюсь, что мне придется настоять, потому что вы сегодня что-то очень бледны.

— Нет, доктор Смит, — повторила я, — я не хочу ехать на прогулку.

— Тем не менее, Кэтрин, — произнес он пугающе мягко, приблизив ко мне свое лицо чуть не вплотную, — вы поедете со мной.

Я попыталась проскользнуть мимо него к выходу, но он обхватил меня руками и крепко держал, не давая сделать ни шагу. Рясу он при этом вырвал из моих рук и швырнул на пол.

— Отдайте это мне и сейчас же меня отпустите!

— Дорогая моя, позвольте мне решить, что для вас лучше.

Меня охватила настоящая паника, и я закричала:

— Рут! Рут! Помогите мне!

Я увидела, как она бросилась вверх по лестнице и поблагодарила Бога за то, что она оказалась так близко.

Когда она распахнула дверь в галерею, доктор все еще держал меня такой крепкой хваткой, что мне никак не удавалось вырваться.

— Боюсь, — обратился к ней доктор, — что она все-таки доставит нам некоторые хлопоты.

— Кэтрин, — сказала Рут, — вы должны подчиниться доктору. Он знает, что для вас лучше.

— Он знает, что для меня лучше! Посмотрите на эту рясу. Это он и устраивал все эти фокусы вокруг меня!

— Да, похоже, что ее состояние еще более серьезно, чем я полагал, — сказал доктор. — Боюсь, что у нас будут сложности. В таких делах нельзя затягивать. Я знаю это по опыту.

— Какой еще дьявольский план вы задумали? — резко спросила я.

— Типичная мания преследования, — пробормотал он, обращаясь к Рут. — Им всегда кажется, что против них ополчился весь мир. — Он снова повернулся ко мне и сказал: — Кэтрин, дорогая моя, вы должны довериться мне. Разве я не был вам другом?

Я разразилась смехом, и этот смех меня встревожил. Я была не на шутку испугана, потому что я начала понимать, что он собирался сделать, и при этом Рут или действительно верила ему, или притворялась. Как бы то ни было я была одна против них двоих, и мне не от кого было ждать помощи. Как же глупо я поступила, никому не рассказав о своих открытиях! Теперь было поздно, потому что даже если Рут не была его сообщницей, то и моим другом она тоже не являлась.

Но я все же сделала отчаянную попытку разоблачения.

— Послушайте, — сказала я им, — я все знаю. Это вы, доктор Смит, решили помешать моему ребенку появиться на свет. Вы убили Габриэля и готовы были убить любого, кто может помешать Люку унаследовать поместье…

— Вы видите, — печально спросил он Рут, — как далеко это зашло?

— Я нашла рясу, и я знаю, что вы считаете, что ваше место здесь, в этом доме. Я знаю все. Не думайте, что вам опять удастся меня обмануть.

Он сильно стиснул меня в руках и что-то прижал к моему рту. Я ощутила запах хлороформа или чего-то в этом роде и почувствовала, как всё словно ускользает от меня и его голос звучит всё слабее и слабее — как будто издалека.

— Я надеялся, что этого удастся избежать, но ничего не поделаешь. Когда они грозят стать буйными…

И тут я стала проваливаться куда-то в темноту…

* * *

Когда-то я от кого-то слышала, что человеческое сознание сильнее, чем тело. После того, что со мной случилось, я верю, что это так. Мое сознание приказывало телу сопротивляться влиянию хлороформа. Конечно, это было невозможно, но все же, в то время как телом своим я уже управлять не могла, мой мозг все еще боролся. Вся моя воля была направлена на то, чтобы не потерять сознание. Я знала, что если это произойдет, то я очнусь уже узницей Уорстуисла, все найденные мною улики будут уничтожены и мои протесты восприняты как бред душевнобольной.

Поэтому я из последних сил сопротивлялась обмороку и в этом полусознательном состоянии продолжала ощущать, что со мной происходило, хотя ни руки, ни ноги меня не слушались. Словно сквозь сон я сознавала, что меня куда-то везет тряская карета, где рядом со мной сидит злодей-доктор. Я отчаянно гнала от себя ужасную сонливость, которая грозила отнять у меня сознание и память.

Я знала, что он везет меня в Уорстуисл. В его экипаже кроме нас никого не было, а кучеру не могло быть слышно, что говорилось внутри. Покачивание кареты помогало мне держаться на границе сознания, а цокающие копыта лошадей, казалось, повторяли: «Не сдавайся, не сдавайся…»

Я знала, что не сдамся. Я не допущу, чтобы моему ребенку кто-нибудь мог сказать, что его мать была на излечении в Уорстуисле.

— Вы не должны сопротивляться сну, Кэтрин, — мягко сказал доктор.

Я хотела ему ответить, но язык меня не слушался.

— Закройте глаза, — вкрадчиво продолжал он. — Разве вы сомневаетесь, что я буду о вас заботиться? Вам нечего бояться. Я буду каждый день вас навещать. Я буду с вами, когда придет время родить…

«Ты — дьявол», — звучало у меня в голове, но произнести вслух я ничего не могла.

Подсознательно я, наверное, всегда знала, что он задумал запереть меня в Уорстуисле до рождения ребенка, наблюдать за мной там и, если родится мальчик, как-то избавиться от него. Если же родится девочка или мертвый ребенок, я потеряю для него интерес, потому что не буду больше препятствовать тому, чтобы Люк унаследовал Киркландское Веселье.

* * *

Карета остановилась. Значит, мы были уже у ворот Уорстуисла. Меня мутило, у меня кружилась голова, и я по-прежнему была словно в полусне.

— Моя дорогая Кэтрин, да вам нехорошо! — сказал он, обнимая меня за плечи. Ну ничего, мы уже приехали. Скоро вы совсем успокоитесь, не будет больше никаких фантазий, никаких видений. Здесь о вас позаботятся.

— Послушайте, — начала я, с трудом выговаривая слова, — я не собираюсь туда идти.

Он улыбнулся.

— Предоставьте все мне, моя дорогая.

Послышался звук бегущих ног, и сбоку от меня появился какой-то мужчина. Я почувствовала, что он взял меня за руку. Я услышала их разговор:

— А эта бедняжка понимает, куда ее ведут…

И голос доктора в ответ:

— У них бывают моменты просветления. Иногда даже лучше, чтобы их не было.

Я пыталась закричать, но голос меня не слушался. Подо мною подкашивались ноги, но меня силой тащили вперед. Я увидела распахнутые чугунные ворота и дверь в здание, над которой было выбито название заведения, внушавшее ужас всем, кто про него знал.

— Нет, нет, — всхлипывала я в отчаянии.

Но их было больше, и я была перед ними бессильна… И вдруг я услышала звук копыт и голос доктора, который резко скомандовал:

— Скорее! Заведите больную в здание.

Вместо вкрадчиво-успокоительных интонаций, с которыми он говорил со мной до сих пор, в его голосе вдруг послышался страх. И тогда мне показалось, что все мое существо сразу ожило, и я поняла, что лекарством, которое привело меня в чувство, была надежда. Я услышала голос, который так хорошо знала и так любила, и этот голос кричал:

— Какого черта! Что здесь происходит?

И вслед за голосом появился и он сам — человек, которого, как я ни старалась, я не могла выбросить из своего сердца. Я увидела, как он бежит ко мне, и он был словно старинный рыцарь, примчавшийся, чтобы спасти меня от врагов.

— Саймон, — всхлипнула я, падая и чувствуя, как меня подхватывают его руки.

И тут я перестала сопротивляться забытью. Я провалилась в темноту, которая мне уже была не страшна, потому что со мной был Саймон, который должен был меня защитить.

VIII

Итак, тот ужасный день закончился для меня благополучно: я избежала заточения в Уорстуисле. Меня спас Саймон, который оказался там благодаря сообразительности Мэри-Джейн. Пока я боролась с доктором на галерее менестрелей, она незаметно выбежала из дома и что есть силы помчалась в Келли Грейндж рассказать им, что случилось. Она слышала, как доктор сказал Рут, что собирается меня увезти, и к тому времени она уже достаточно знала, чтобы догадаться, куда именно.

Саймон тотчас же поскакал туда верхом и успел как раз вовремя, чтобы помешать доктору Смиту. Он бросил ему в лицо обвинение в убийстве Габриэля и пригрозил главному смотрителю лечебницы, что тот потеряет свое место, если осмелится поместить меня в свое заведение только лишь по настоянию доктора Смита.

И, конечно же, Саймон добился своего. Он всегда добивается своего, если по-настоящему к чему-то стремится. Я уже знаю, что это так, и мне это очень нравится.

Я часто думала о том, что должен был чувствовать Деверел Смит, когда он стоял там, понимая, что его тщательно продуманный план рухнул в самый последний момент. Ведь если бы он успел запереть меня в Уорстуисле в качестве пациентки, у которой он определил умственное расстройство, потом было бы весьма трудно доказать, что я им никогда не страдала, хотя бы кратковременно.

Саймон привез меня оттуда прямо в Келли Грейндж, где меня ждала Хейгэр, и я прожила там до самых родов. Они наступили немного раньше срока, что не удивительно, но мой сын Габриэль очень быстро оправился и превратился в здорового и крепкого малыша. Мы обожали его — и я, и Хейгэр, и Саймон, думаю, тоже. Но он задался целью воспитать из него настоящего мужчину, поэтому редко проявлял свои чувства к нему по-настоящему. Меня это не смущало, потому что я тоже хотела, чтобы мой сын вырос сильным человеком, который сумеет не дать в обиду ни себя, ни своих близких.

Но до рождения Габриэля произошли кое-какие еще события.

Как сказала его жена, Деверел Смит был человеком, который считал себя выше многих других смертных. По его убеждению, он превосходил большинство окружающих и умом, и изобретательностью, и хитростью. Он не мог допустить мысли о своем поражении или о провале своего замысла. Его съедала обида на весь мир из-за его бесславного рождения и сиротского детства, и он вознамерился «отыграться». Будучи уверен в том, что он — сын сэра Мэттью, притом старший, он считал, что имеет больше прав, чем его законный сын Габриэль, поэтому он, не задумываясь, убрал Габриэля с дороги.

Как это произошло, мы так и не узнали: выманил ли он Габриэля на балкон, или тот вышел туда по своей воле, неизвестно. Но суть в том, что доктор Смит убил его, чтобы открыть путь к наследованию для Люка, за которого он собирался выдать свою дочь, ради того чтобы самому получить возможность жить в Киркландском Веселье. Вселившись туда, он смог бы незаметно стать хозяином всего, потому что он умел находить слабые стороны людей и манипулировать ими по своему усмотрению.

Это была его настоящая страсть — манипулировать людьми, заставляя их подчиняться своей воле. Много позже Рут призналась мне, что он сумел узнать о ее любовной истории, имевшей место после смерти ее мужа. Если бы эта история получила огласку, Рут оказалась бы замешана в очень неприятном скандале. Нет, не то чтобы доктор так прямо и сказал ей, что разоблачит ее тайну, если она откажется ему содействовать. Он всего лишь деликатно намекнул, что она, эта тайна, ему известна и что он рассчитывает на дружбу и поддержку со стороны Рут в обмен на его молчание. Таким образом, она волей-неволей оказалась на его стороне, всегда радушно встречала его в доме и всячески превозносила его перед своими знакомыми.

Вполне может быть, что Деверел Смит нашел свой особый «ключ» и к самому сэру Мэттью. Во всяком случае, он явно мог рассчитывать на поддержку и Рут, и ее отца в деле женитьбы Люка на Дамарис.

Я представляю себе, какую ненависть должен был вызвать у этого человека соперник, оказавшийся сильнее, чем он сам. Конечно же, он ненавидел Саймона, но Саймон из тех людей, кто умеет отвечать ненавистью на ненависть. У него не было и не могло быть жалости к Деверелу Смиту, и тот это знал. Стоя лицом к лицу с Саймоном перед входом в Уорстуисл, он не мог не понять, что проиграл.

В его смерти, как и в жизни, было нечто театральное. Когда Саймон потребовал у смотрителя Уорстуисла экипаж, чтобы отвезти меня в Келли Грейндж (туда он примчался верхом на своей лучшей лошади), и когда карета была нам подана и вместе с нами готова к отъезду, Деверела Смита уже и след простыл.

Как оказалось, он вернулся в своем экипаже в Киркландское Веселье, никем не замеченный вошел в дом, поднялся на балкон восточного крыла — тот единственный балкон, с которого до того не падал и не разбивался насмерть никто из Рокуэллов, — и бросился вниз. Это был его прощальный вызов всем: он как будто хотел доказать то, в чем сам никогда не сомневался, — что он был членом их семьи и что Киркландское Веселье значило для него то же, что и для любого из Рокуэллов, кто родился и вырос в его стенах.

Больше рассказывать особенно нечего. Вдова доктора — миссис Смит, здоровье которой после смерти мужа заметно поправилось, вместе с Дамарис уехала из наших краев. Я слышала впоследствии, что Дамарис сделала в Лондоне блестящую партию. Люк поступил в Оксфорд, наделал там больших долгов и впутался в какую-то скандальную историю с молодой женщиной. Сэр Мэттью охарактеризовал все это как неизбежные издержки «взросления», которыми в свое время грешит и сам. Рут в чем-то изменилась. Ее отношение ко мне потеплело, и, хотя настоящими подругами мы так и не стали, она очень раскаивалась в том, что так легко встала на сторону доктора в его игре против меня — пусть даже и не ведая о его преступных мотивах. Сара, как и была, осталась моим другом. Она радостно сообщила мне как-то раз, что закончила свой гобелен и что изобразила меня не в комнате с решетками на окнах, а в моей собственной спальне в Киркландском Веселье. Она была счастлива, что опасность меня миновала, и ждала рождения моего ребенка чуть ли не с таким же нетерпением, как я сама.

День, когда он родился, был счастливейшим для меня днем, несмотря на тяжелые роды, вызванные всем, что я пережила в предшествующие месяцы. Я люблю вспоминать, как я лежала с младенцем в руках, наслаждаясь состоянием блаженной усталости, знакомым каждой рожавшей женщине, и как разные люди приходили меня навестить, и как потом вдруг у меня в комнате появился Саймон.

Перед этим он уже успел мне рассказать, что он уже задолго до развязки начал подозревать доктора, а после его самоубийства он разыскал вход в подземный коридор со стороны аббатства. В то рождественское утро мы с Мэри-Джейн были очень близки к открытию, и если бы мы отодвинули те камни, которые Мэри-Джейн с досады пнула ногой, мы увидели бы за ними ступени, ведущие в то самое подземелье, где она нашла рясу монаха. Позднее мы узнали, что подземный ход, соединяющий дом с подземными склепами аббатства, был построен одновременно с самим домом. В те неспокойные времена близость к дому такого великолепного укрытия и тайника, как подземелье средневекового аббатства, была слишком большим преимуществом, чтобы им не воспользоваться.

Несколько лет спустя, когда я в очередной раз обследовала подземные коридоры, я напала на нишу в стене, заваленную камнями. Отодвинув несколько камней, я поняла, что нашла могилу Пятницы. Деверел Смит, должно быть, отравил его, а потом спрятал его труп, завалив его камнями. От моего пса остался один лишь скелет.

Я также узнала от Саймона, что он давно понял, что доктор задумал помешать мне благополучно родить, чтобы Люк унаследовал поместье и женился на Дамарис.

— Поэтому, — объяснил он мне, — я и стал делать вид, что ухаживаю за ней. Я хотел выяснить, насколько серьезно ее увлечение Люком, а кроме того, я хотел знать, как поведет себя доктор, если у Люка появится соперник.

— Ну что ж, — сказала я на это, — эта причина не хуже другой.

— Какой другой? — осведомился он.

— А той, что Дамарис — одна из самых красивых женщин, которых мы с вами когда-либо видели.

Он ухмыльнулся с довольным видом, и теперь, когда я его так хорошо знаю, я понимаю, что моя ревность доставила ему гораздо большее удовольствие, чем чары Дамарис.

А когда он стоял у моей кровати и смотрел на моего новорожденного сына, я заметила тень сожаления на его лице и спросила его:

— В чем дело, Саймон?

— Он отличный парень, но у него есть один недостаток.

— Какой?

— Он должен был быть моим сыном.

Это было не что иное, как предложение руки и сердца, и поэтому в тот момент я почувствовала себя такой счастливой, какой не была еще никогда в жизни.

Всю ту весну и все лето мы строили планы нашей дальнейшей жизни. Так как мой сын в один прекрасный день должен был стать владельцем Киркландского Веселья, он должен будет расти как бы между своим будущим домом и Келли Грейндж. Таким образом, два поместья в каком-то смысле превратятся в одно, и в обоих он будет чувствовать себя дома.

Весной наконец вернулся из плавания дядя Дик, и я была счастлива видеть его, потому что всегда была привязана к нему, как к родному отцу, хотя и не знала, что он и есть мой отец. Он вел меня к алтарю в день, когда я венчалась с Саймоном. Это было в Рождество, и идя вместе с Саймоном по проходу к выходу из церкви после венчания, я думала: «Это конец начала».

И еще я думала о том, что готовит нам наша будущая жизнь, и о том, как мы выдержим те бури, которые неизбежны при столкновении таких двух характеров, как наши. Я понимала, что полного спокойствия нам с Саймоном в нашей жизни не видать. Мы оба слишком самостоятельны, слишком упрямы и неуступчивы.

Но все же, когда рука об руку мы вышли на залитый зимним солнцем церковный двор, моя душа пела от счастья. Я знала, что бояться будущего я не должна, потому что мы любим друг друга, а любовь побеждает все страхи.

1

Английские имена, приведенные здесь, соответствуют, в канонической русскоязычной традиции, следующим библейским именам:

Thomas (Томас) Фома

Gabriel (Габриэль) Гавриил

John (Джон) Иоанн

Ruth (Рут) Руфь

Matthew (Мэттью) Матфей

Hagar (Хейгэр) Агарь

Luke (Люк) Лука

Peter (Питер) Петр

Simon (Саймон) Симон

Прим. перев.

2

The Roundheads (англ.) — так назывались сторонники Оливера Кромвеля, входившие в парламентскую армию. Прим. перев.

3

По старинному английскому обычаю, в дни Рождества ветки омелы подвешиваются над дверными проемами и в других местах, где под ними могут пройти люди. Мужчина и женщина, оказавшиеся под веткой омелы, должны поцеловаться. Прим. перев.

4

Boxing Day — так в Англии традиционно называется 26 декабря, т. е. второй день Рождества, когда слуги, посыльные и т. п. получали подарки (т. е. boxes). В наше время это день, когда празднование Рождества выходит за рамки семьи и своего дома и продолжается в гостях, в обществе друзей и знакомых. Прим. перев.


home | my bookshelf | | Тайна поместья |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 3
Средний рейтинг 3.0 из 5



Оцените эту книгу