Book: Возвращение к любви



Возвращение к любви

Возвращение к любви

Возвращение к любви

Книга первая

ВЕСЕННИЙ СНЕГОПАД

Моим землякам

Возвращение к любви

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

Около пяти часов Максим Мога вышел из министерства. На секунду он задержался у массивной стеклянной двери, загородив ее своей могучей спиной. В его глазах застыли необычная усталость и смятение. Густые черные брови, приподнятые как бы в недоумении, резко подчеркивали седину висков.

Он стал осторожно спускаться по широкой лестнице, внимательно глядя под ноги, словно ступени вели не на улицу, а в глубину его существа, взбудораженного внезапным вихрем.

Мога был не из тех, кого легко можно выбить из колеи, и все же сегодня его душевное равновесие было нарушено: слишком круто менялась жизнь.

На тротуаре Мога остановился, вытащил из кармана коричневые кожаные перчатки, но не натянул их на руки, а только похлопал по ладони. И усмехнулся: «Так-то, Максим, аплодируй сам себе, а то неизвестно, будут ли аплодировать односельчане, когда узнают новость…»

Торопливые прохожие обходили его будто препятствие, а он все стоял как вкопанный. Мысленно вновь повторял состоявшийся разговор, который рад бы оставить там, наверху, в кабинете министра, но, к сожалению, придется увезти с собой, в Стэнкуцу. И продолжить его там. На сей раз не в его власти было забыть этот разговор или отложить его.

На город опустились холодные февральские сумерки. Они с каждой минутой густели, высвечивая многоцветные огоньки, которые, казалось теперь, отделились от зданий, от столбов и почти неуловимо поплыли под темным небом вдоль улиц.

Дневной шум еще не утих, и город находился в каком-то с виду хаотическом движении. В воздухе — ни снежинки. Где-то замерли, выкатившись в поле, сумасшедшие метели, которые бушевали здесь несколько дней кряду, и теперь только мороз царил над Кишиневом.

Звонкий бой часов на Триумфальной арке напомнил, что время беспрепятственно продолжает свой путь. Мога глянул на часы: половина шестого. К девяти можно попасть в Стэнкуцу, но сначала нужно заглянуть к Матею — без этого не обходился ни один его приезд в столицу. Встреча с сыном всегда была для обоих праздником.

У Моги были две радости — работа и сын.

До студенческого общежития рукой подать — стоит только пересечь улицу. Но не успел Мога сойти с тротуара, как предупредительно вспыхнул красный огонь светофора: «Стоп!»

Придется ждать, пока светофор сжалится и разрешит перейти улицу. Таковы городские правила движения. Могу раздражали все эти дорожные знаки, светофоры, которые с суровым равнодушием заставляли его останавливаться именно тогда, когда он спешил. На машине — еще хуже. Хочешь направо — поворачивай налево! Места вдоволь, а стоянка запрещена… Поэтому в городе он предоставлял разбираться и выпутываться из паутины этих правил своему шоферу Горе.

То ли дело в Стэнкуце, где Мога хоть сутками мог носиться в любом направлении на предельной скорости и останавливаться днем и ночью там, где ему вздумается!

У высокого здания общежития мигали разноцветные неоновые молнии, словно звали заглянуть на огонек. Мога зашел в продовольственный магазин, привлеченный его голубой витриной. Он заполнил целлофановый мешочек закусками, остановился перед прилавком с вином. «Дома ли Матей в этот час?» — подумал он. Обычно они с Матеем встречались в маленьком кафе на углу. Их встречи были всегда недолгими, о многом хотелось поговорить, и всякий раз почему-то разговор откладывался. Но сегодня был особенный день, и сильней, чем когда-либо, хотелось поговорить с сыном обстоятельно, не спеша. С глазу на глаз…

Мога вышел из магазина, перекладывая пакеты с руки на руку, — он не привык ходить по столице с покупками, и теперь ему казалось, что на него все смотрят.

Мысли о сыне и о предстоящей встрече с ним отчасти сняли дневное напряжение, он зашагал быстрее. Необходимо было поделиться с сыном новостью. И еще рассказать ему о существе, дорогом им обоим… И о котором Матей узнает сегодня впервые…

Они столкнулись неожиданно возле подъезда. Казалось, Матей знал о приезде отца и спешил выйти ему навстречу. Матей был не один. Его держала под руку стройная девушка в пушистой синтетической шубе и белой шапочке.

— Здравствуй, сын, — сказал Мога и внимательно посмотрел на его подружку. Он тут же понял, что и сегодня ему не удастся поговорить с сыном. — А я к тебе, как видишь, — добавил он, поднимая в руке пакет и как бы протягивая его Матею.

Удивленный нечаянной встречей, Матей одновременно и обрадовался и смутился: ведь отец видел его впервые под руку с девушкой.

— Когда приехал? — спросил Матей, но, перехватив его взгляд, переступил с ноги на ногу и обратился к девушке: — Мой отец…

Она, робко взирая на стоящего перед ней великана, тихо откликнулась:

— Миоара…

— Миоара из Пояны, — добавил Матей, и в его зеленых глазах Мога прочитал большую радость, и радость эта словно была связана с тем, что Миоара именно из Пояны, а не из другого села… Миоара из его Пояны… Мога положил руку на плечо сына и растроганно спросил:

— Вы куда-то собрались?

— У нас билеты в кино, — отважилась ответить Миоара вместо Матея. Она поверила в теплоту голоса Моги и решилась сказать откровенно. Сын вопросительно глянул на отца: не рассердится ли он, что на этот раз они не смогут побыть с ним?

— Ладно, — улыбнулся Мога. Ему понравились смелость девушки и смущение сына. — Я скоро приеду опять, тогда и поговорим. А сейчас у меня тоже дела.

Он проводил их до угла и долго смотрел им вслед. Двадцать пять лет назад он был таким же пареньком, как Матей, и была и у него девушка с голубыми глазами. Девушка из Пояны.

Мога смотрел, как сын бережно вел Миоару под руку по улице, освещенной ярко, как в праздник.

Это был их праздник.

Перед Могой бурлила широкая улица, подобная горному потоку, по волнам которого кто-то разбросал множество красных маков — светящиеся фары автомашин, возникающие из ночи и исчезающие в ней… Весь город казался ему теперь еще красивее и волновал сильнее, чем обычно. Каждый раз, приезжая в столицу, Мога вечно куда-то спешил и, в сущности, всегда смотрел на город из окна мчащейся машины. Теперь что-то держало его на месте, он всматривался в парней и девушек, весело идущих ему навстречу и обходящих его парочками и группами, — он невольно искал среди них сына и его подружку.

Несмотря на холод, Мога чувствовал на лице теплое дыхание, — может быть, тепло исходило от освещенных окон высоких зданий или от ярких гирлянд, развешанных в парке… А может быть, это тепло излучала окружающая его молодость. Наверное, она же украшала и город.

Он пошел не спеша, словно прогуливаясь, обратно к зданию министерства, где его ждал с машиной Горе. В его глазах отражались огни города, он внимательно всматривался в лица прохожих, словно искал знакомых. Перед газетным киоском Мога заметил двоих мужчин. Один из них, в шляпе, держал в руках газету и, показывая ее своему спутнику, что-то говорил. Хоть он и стоял спиной, Моге показалось, что где-то видел этого человека. Короткие жесты рукой, сдвинутая на затылок шляпа смутно напоминали ему кого-то, с кем уже встречался.

Но пока Мога дошел до киоска, эти двое успели удалиться, так что распознать их он не успел. Мога тоже купил несколько газет — в дневной суете так и не удосужился просмотреть ни одной, — сунул их в карман и пошел дальше. В какой-то миг он почувствовал, как что-то мешает ему идти. «Ну, конечно, этот пакет с закусками!» — вспомнил он и поднял пакет вверх, словно взвешивая на руке. Несколько секунд глядел на него, не зная, что с ним делать дальше. Пожалел, что встреча с сыном длилась всего несколько минут и он не успел сказать ему ничего из того, что собирался. И к этому сожалению опять прибавились заботы сегодняшнего дня, и сомнения, и думы, которые он должен был везти с собой в Стэнкуцу.

2

Горе увидел Могу, идущего не спеша, против обыкновения бесцельно прогуливающегося по заполненному людьми тротуару. Что это ему вздумалось прогуливаться? До сих пор, как только кончалось заседание и Мога выходил из учреждения, где ему приходилось решать те или иные вопросы, он спешил к машине и тут же приказывал шоферу: «Гони домой, Горе». А теперь Мога остановился на углу, словно не зная, куда бы еще пойти. Потом вернулся к киоску, накупил целую кипу газет и рассовал их по карманам. «Зачем они ему, — думал Горе, — когда и дома, и в правлении его ждут те же самые газеты?» Ведь председатель не любил читать в дороге, да и не было возможности, потому что, как только они выезжали за город, Мога пересаживался к баранке и до самого дома не выпускал ее из рук.

Горе и сам недавно купил в том же киоске вечернюю газету. Он снова развернул ее, — может быть, пропустил какое-нибудь важное сообщение… Но не успел пробежать глазами первую полосу, как Мога открыл дверцу машины. Горе сложил газету и вынул из кармана ключ зажигания с брелоком, на котором была изображена улыбающаяся белокурая красавица.

— Поехали, Максим Дмитриевич? — спросил Горе.

— Потерпи немного, ладно? Я чертовски устал! — Мога опустился на сиденье и положил целлофановый пакет между собой и шофером.

— Ладно, — согласился Горе и снова развернул газету, искоса поглядывая на Могу. Трудно было понять, что означает это его «ладно»: ладно — он потерпит или ладно — что Мога устал.

С полузакрытыми глазами Мога пробормотал:

— Ну, если ты говоришь, что ладно…

— Было бы по-моему… Да в газете пишется другое, — сказал Горе, располагаясь к разговору; каждый раз, когда Мога садился в машину после нескольких часов отсутствия, между ними завязывался оживленный разговор, особенно когда Мога возвращался с какой-нибудь интересной новостью. По обрывкам фраз, по знакомым, но сказанным как-то по-особенному словам Горе, как опытный шифровальщик, восстанавливал события, догадывался, где побывал Мога, какие вопросы решались, к каким пришли результатам. — По бюллетеню ГАИ, опубликованному в газете, вчера в столице произошло пять несчастных случаев. Разбилась одна новенькая «Волга», потерпели аварию грузовик и два «Москвича», и один мотоциклист отправился в рай без путевки… А у вас какие новости? — спросил Горе и, видя, что Мога молчит, стал крутить на пальце ключ.

— В газете не написано? — глухо спросил Мога, словно сквозь дремоту.

«Другими словами — оставь меня в покое! Хоро-шо-о-о!» — подумал шофер, внимательно рассматривая председателя своими маленькими бегающими глазками.

Сразу по приезде в Кишинев, ранним утром Мога отправился в Министерство пищевой промышленности. Затем Горе подбросил его в Центральный Комитет партии, оттуда в Министерство сельского хозяйства, а после обеда снова отвез его в первое министерство, где Мога пробыл до вечера. На всех этих визитах лежал покров какой-то таинственности, любопытство шофера подверглось тяжкому испытанию.

— Ну-ка, дай мне ключ, — вдруг встрепенулся Мога, очнувшись от дремоты.

— Какой? — Горе сделал вид, что не понял.

— А вот тот, что вертишь на пальце. Совсем закружил красотку!

— ?..

— Свой я забыл дома. В другом костюме… Спасибо.

— Пожалуйста, — пробормотал Горе. — А мне, стало быть, опять пересаживаться на барское место?!

Он открыл дверцу, нехотя вылез из машины, пнул ногой левую покрышку, не столько чтобы удостовериться, не спустила ли она, сколько с досады, что Мога занял его место, затем прошел перед радиатором, погладил рукой сверкающий капот, открыл переднюю дверцу и молча плюхнулся на «барское» сиденье.

— Колесо цело? — насмешливо спросил Мога, прислушиваясь к работе мотора.

— Цело!..

— Следовательно, можно трогать?

Горе ответил кивком головы. Только и было у него удовольствия, что вести по городу машину. Сегодня Мога лишил его и этого удовольствия.

Сомнений нет, виновато во всем то самое министерство. Григоре Бошта, или попросту — Горе, научился водить машину лет тринадцать тому назад, когда его отец Василе Бошта был председателем колхоза. Позже Василе Бошту переизбрали, но он остался в колхозе бригадиром, а затем стал ведать колхозными складами. А его сын Горе переходил с одной машины на другую — с «Победы» на «ГАЗ», с «Москвича» на «Волгу» и снова на «Волгу», новой модели, белую, элегантную, в которую он был просто влюблен и, сидя в ней за баранкой, от счастья забывал обо всем на свете.

Но счастье это выпадало ему не часто, так как и Моге очень нравилась эта машина, он любил не только ездить на ней, но и вести ее, и Горе ничего не оставалось, как уступать председателю свое место. Уже восемь лет Максим Мога был председателем колхоза «Виктория», знаменитого на всю республику, и пользовался таким авторитетом, какого не было до него ни у одного председателя. И все восемь лет Горе сопровождал Могу, как тень; днем и ночью, тысячи, десятки тысяч километров проехали они вместе, под дождем и солнцем, в морозы и снегопады. Горе так привык к нему, что понимал его с первого взгляда, с одного жеста… И еще по тому, как он вел машину. С того момента, как Мога садился за баранку, машина повиновалась не его умению водить, а его настроению, мыслям…

— Максим Дмитриевич! Красный свет! — предостерег его Горе, но Мога, не обратив внимания на его слова, миновал перекресток, словно катил по улицам Стэнкуцы. — Повезло, что нас не застукал милиционер, — угрюмо пробурчал Горе. — Разве можно так?! — укоризненно продолжал он. Горе был уверен, что Мога не заметил светофора, потому что в тот самый миг мысленно разрешает какой-то весьма важный вопрос с самим министром.

А Мога молчал…

Где он только не был в тот день — в одном министерстве, в другом, в Центральном Комитете партии, — с кем только не разговаривал: аграрно-промышленное объединение «Пояна» было в центре всеобщего внимания. «Пояна» как некое магическое слово — это же было первое объединение такого рода! — вносило оживление в любую беседу, зажигало людей, делало их красноречивыми, в какой-то момент и сам Мога попал под очарование-этого слова…

Говорилось о будущем «Пояны», о ее перспективах и огромных возможностях, которые он, Мога, должен был выявить и сделать еще шире. Но те, кто был вовлечен в эту беседу, и не догадывались, что для Моги «Пояна» имела особый смысл. Она значила для него гораздо больше, чем они себе представляли. С завтрашним днем «Пояны» переплеталось и его прошлое, и его молодость…

Только один из его старых друзей в министерстве, бывший некогда комсомольским активистом, сказал ему с глазу на глаз, улыбаясь воспоминанию:

«Ну что ж! Ты возвращаешься в  с в о ю  Пояну, Максим!..»

Город с его шумом, множеством ярких огней и какой-то тайной для Горе давно остался позади.

Машина мчалась в ночи по серому шоссе, подметенному зимними ветрами, по левую и правую стороны оставались пустынные поля и холмы, погруженные в зимний сон, но еще хранящие в балках белые следы замершего снега. На какой-то миг они оживали и посверкивали под холодным светом фар. Дорога вилась гигантской змеей по широким плечам холма, за ним начинался длинный пологий спуск, по обе стороны шоссе торчали из холодной земли серые бетонные столбы со свисающими, подобно драгоценным безделушкам, гирляндами проводов и подвесок; столбы одиноко торчали из морозной тверди и казались в ночи лишними и никому не нужными. В темноте чудилось, что машина скользит среди каких-то заграждений, отступающих в сторону, чтобы дать ей дорогу — ведь за рулем сидит сам Мога! — с тем, чтобы сомкнуть за нею ряды, соединенные проводами.

А машина продолжала свой путь к Стэнкуце, которой и в голову не могло прийти и даже не снилось, что Мога уже не ее председатель.

Мога любил быструю езду. Вертя баранку, делая головокружительные виражи на зигзагах дороги, обгоняя другие машины, он давал выход своей энергии, которую приходилось сдерживать на собраниях, заседаниях, при всяческих встречах. В течение тех двух часов, которые занимала дорога между столицей и Стэнкуцей, он приводил в порядок свои мысли и принимал нужные решения. Но в эту ночь за рулем сидел словно другой Мога. Возможно, что сам он, погруженный в свои мысли и переживания, не замечал этого. Но Горе, всем своим существом чувствовавший машину, улавливал, что Мога никак не может успокоиться. Иначе он не сбавлял бы скорости именно там, где дорога была прямой, как стрела, не выжимал бы ее на самых чертовских поворотах. Стало быть, он все еще пререкался с несговорчивым министром.

Каждый раз, сидя, как сейчас, по-барски на сиденье и засунув руки в карманы черной кожаной куртки со сверкающей «молнией» сверху донизу, Горе выполнял роль собеседника; когда председатель метал громы и молнии — громоотвода; когда тот бывал в хорошем настроении — сторожа, особенно при поездках в город, когда Мога с утра до вечера просиживал на собраниях и заседаниях. Но иногда — советника… «Послушай, Горе…», «Что скажешь на это, Горе?..»



3

Должен был наступить такой день, когда волей-неволей Максиму Моге придется распроститься со Стэнкуцей. Мога знал, что такой день когда-нибудь придет, но не делал из этого проблемы. Позже или раньше, но никогда он не думал, что его уход будет столь неожиданным и застанет его врасплох. Даже то, что его срочно вызвали в Кишинев, не пробудило в нем подозрений. Он давно привык к таким вызовам. И так как Антип Назар, секретарь парторганизации, с небольшой группой колхозников выехал в Ленинград, Мога оставил за себя главного агронома Михаила Лянку, а сам спокойно отправился в дорогу.

И вот теперь, при возвращении, ему предстояло взбудоражить все село. И в первую очередь Михаила Лянку. Раз уж вопрос об уходе решен окончательно, то он хотел оставить на своем месте человека, хорошо знающего дело и умеющего его продолжить. Моге было совсем не безразлично, что будет после его ухода в Стэнкуце, где он работал столько лет.

Михаил Лянка и был тем человеком, на которого можно положиться. Сегодня, когда Мога упомянул о нем, некоторые товарищи из министерства не могли скрыть своего удивления. Как? Михаил Лянка? И он, Мога, поддерживает эту кандидатуру? Да ведь Лянка не что иное, как тень Моги, и он, Мога, хочет оставить вместо себя свою тень?

Настала очередь Максиму Моге удивляться: с чего это вы решили, что Лянка — моя тень? Оттого, что он кое-чему от меня научился? Хорошо, но ведь мы же проработали вместе восемь лет! Он ничего не решает самостоятельно! Ну, вот еще!..

А расхождения между вами и Лянкой? Вы же столько с ним воевали, пока внушили вашу точку зрения, и Лянка вынужден был уступить и смириться?

Лянка смирился? Здесь вы жестоко ошибаетесь! Лянка стал более разумным, да! И стал лучше владеть своими эмоциями.

Ясность в этот спор неожиданно внес Спеяну из Управления по виноградарству, бывший агроном «Виктории», освобожденный Могой как «лишенный практических и организационных способностей». С институтской скамьи он попал прямо в Стэнкуцу, черноглазый примерный юноша, мечтатель — наверно, слишком примерный и мечтательный для такого, как Мога. У Спеяну была двуколка и гнедой мерин, на которых он день-деньской мотался по полям. Был у него и песик, пятнистый щенок неизвестной породы, повсюду следовавший за ним. Но не пешим порядком, а в двуколке, рядом с хозяином. И еще имелся у Спеяну портфель, набитый книгами. Останавливался Спеяну где-нибудь в тени, лошадь паслась, а он вытаскивал из портфеля книжку и углублялся в чтение. Частенько гнедой, насытившись травой и долгой стоянкой, сам трогался с места, а Спеяну сидел, увлеченный чтением, и не замечал, что въезжает во двор. Народ сбегался к воротам, чтоб посмотреть на это «кино». Гнедой лениво тащил двуколку, Спеяну сидел, уткнувшись носом в книгу, а щенок крутил носом по ветру, вполне довольный своей судьбой. Он никогда не лаял и не скулил, очевидно приученный, хозяином не мешать ему во время чтения.

Когда Мога впервые увидел Спеяну проезжающим по селу таким манером, его чуть не хватил удар. Вскоре после этого им и пришлось расстаться.

«Ваше место в кабинете, — сказал он агроному. — Я посоветовал бы вам заняться научной работой, здесь, мне кажется, вы принесли бы больше пользы!» Спеяну не протестовал. Забрал свой портфель и песика и уехал.

На его место Мога взял Лянку.

Потом Виктор Спеяну стал видным специалистом по возделыванию виноградников в центральной части республики. Работал несколько лет в институте виноградарства, а недавно его перевели в министерство…

Вот Спеяну и выложил свои аргументы:

«Противоречия… Тень… Один смирился, другой утвердился… Максим Дмитриевич знает людей, чего там! Это я вам говорю по собственному опыту. И если товарищ Мога настаивает на назначении Лянки вместо себя, то знает, что делает! Я уверен, интуиция его не обманывает. У Лянки должно быть что-то свое, свои соки, как у виноградной лозы…»

«Это точно!» — улыбнулся Мога.

— Послушай, Горе… — Мога невольно притормозил, и машина пошла тише.

— Слушаю, Максим Дмитриевич, — Горе весь обратился во внимание. «Не выдержало-таки его сердце, все же расскажет…»

— Ты помнишь, как мы с тобой познакомились?

Еще бы! Горе прекрасно помнил, что, когда Мога впервые сел в старую, разболтанную «Победу», рессоры прогнулись почти до земли, а он подумал тогда, глядя на нового председателя: «Ну и чудище!» Он тогда едва примостился рядом с Могой, который занял чуть ли не оба сиденья.

«Нашел что вспоминать…» — недоумевал Григоре.

— Знаешь, кого я встретил вечером? — оживился Мога. — Моего Матея. Он был с девчушкой… — Помолчал и добавил задумчиво: — Ее зовут Миоара. Миоара из Пояны…

«Нет, здесь что-то не так!» — решил Горе. Битый час не вымолвил ни слова, а ведь именно он, Мога, любит всю дорогу обсуждать тысячу вещей, так что за эти восемь лет Горе, можно сказать, прошел целую школу, да что там школу — академию! — редко выпадает кому такая удача! А сейчас Мога молчит, как медведь в зимней спячке, и вдруг ни с того ни с сего: «Помнишь ли, как мы познакомились?»

Может, он получил от начальства хорошую взбучку? Нет, не похоже: в подобных случаях Мога метал громы и молнии, а он, Горе, исполнял роль громоотвода и молчал как рыба, пока не миновала гроза.

«А может быть, это Мирча снова куда-нибудь послал жалобу, и Максиму Дмитриевичу это так опротивело, что ему теперь не хочется открывать рта? Ведь Мирча его крестник, и, гляди, этот крестник уже более полугода терроризирует Могу, порочит его повсюду…»

Был бы Горе на месте Моги, он давно бы нашел управу на Мирчу…

Ученик в некотором роде обгонял учителя!

Мога снова замкнулся в себе, занятый своими мыслями, и Горе напрасно пытался истолковать его молчание.

«Постой, а вдруг ему не понравилась девушка Матея? Та Миоара! — мелькнула у Горе мысль. — Кто его знает?.. Ведь Матей ему дороже зеницы ока. У него больше нет никого другого на всем белом свете!. Ясно, он боится, как бы сын не попал в случайные руки или не уехал с той Миоарой в Пояну, тогда останется Максим Дмитриевич один-одинешенек… Да-а… Это может свалить и такого медведя, как он.

Ведь я-то почему до сих пор не женился? Эге, сколько девушек встречалось мне на пути!.. Одна лучше другой! А как же мне жениться, когда Максим Дмитриевич холостяк? Да!.. Предположим, я женюсь. Прекрасно! Как только вечереет, я тороплюсь к молоденькой жене, как всякий женатик! А Максим Дмитриевич как останется? Одиноким? Один как перст? Ему захочется проверить ночью, как пашут землю или как убирают кукурузу, а Григоре спит себе в теплых объятиях женушки! Гм!.. Спит… Спит не спит, а все же не может быть на службе… Так?..»

Горе впервые беседовал с самим собой. И ему показалось даже интересным сидеть вот так: никто не тревожит, — и слушать самого себя.

«Вот так!.. И скажет Максим Дмитриевич: какой счастливец этот Горе! Дам я ему возможность всласть наслаждаться счастьем и возьму себе другого шофера… А какой другой шофер будет так понимать его и заботиться о нем? Марку? Марку сидит на диете, он страдает желудком и только о себе думать будет… Факт!

А жениться я бы женился, чувствую, что пробил мой час, да она не хочет, эта чертовка Наталица! Эх, отгрохал бы я свадьбу! Максим Дмитриевич был бы посаженым… А та чертовка не хочет, и все тут!.. Ждет, чтобы с неба свалился принц с собственной «Волгой», не иначе! Сказала бы — и через месяц стояла бы «Волга» у ее ворот…»

Горе уже видел себя за баранкой собственной машины. Ее-то он будет водить сам. Факт! Хотя кто знает?.. Захочет Наталица сесть за баранку — и что ты ей сделаешь? Повезет тебя, чертовка, куда ей вздумается!

«Нет, «Волгу» я не куплю. Чтобы не подумал чего Максим Дмитриевич. Куплю «Москвича», подержанного, и сам отремонтирую его — люкс! А на оставшиеся денежки построю дом. Сколько же мне жить со своими стариками? Небольшой, но красивый домик, как у товарища Лянки… Договорюсь с мастером Жувалэ, и он отделает мне его как куколку, факт! А «Москвич» будет голубой. Как глаза Наталицы…»

Блаженная улыбка осветила лицо водителя…

4

Шоссе было почти пустынным. Изредка из ночной тьмы вырывалась одинокая машина, ослепляя дорогу фарами, и тут же таяла в темноте. Оставались позади, окутанные ночью и сном, холмы и долины, повороты кончились, и теперь «Волга» свободно неслась по открытому шоссе. Моге казалось, что мотор подчиняется таинственной силе его еще не успокоившихся мыслей.

Он мягко притормозил. Машина прошла еще несколько метров и тихо остановилась, словно заботясь о том, чтобы не нарушить покой своих пассажиров.

Горе повернулся к Моге, вопросительно глядя на него, — не пересесть ли ему за баранку? «Нет», — мотнул головой Мога.

Председатель прикурил сигарету и налег грудью на баранку. Он глядел перед собой на ветровое стекло, как на чистый экран, на котором вот-вот появится фильм из жизни его хорошего знакомого — Максима Моги. Он ждал ясного, четкого изображения, которое упорядочило бы его мысли и послужило бы им ответом. Но вспоминались какие-то мелочи, незначительные происшествия. Недавно на этом же самом шоссе у них забарахлил мотор, и Горе продержал его на дороге почти полчаса… Бухгалтер женил своего сына и попросил у Моги несколько машин, чтобы отвезти гостей к невесте в Албиницу… Его крестница Кристина, жена Мирчи, тоже просила машину, чтобы привезти со станции уголь… Он дал ей машину бесплатно, пожалев двух малых ребятишек Мирчи… Вспомнилось собрание в Мирештах, на котором он побывал недавно…

В какой-то миг Мога засомневался: а сделал ли он что-нибудь полезное для Стэнкуцы? Он смотрел на экран, надеясь, что появится некто со стороны и сумеет подтвердить, что его старания не были напрасными.

Изображение все не возникало… Очень трудно, разумеется, вобрать в несколько кадров жизнь человека, смонтировать наспех и тут же запустить пленку… Асфальтированное шоссе за экраном внезапно заполнилось народом, вперед выступил Матей, ведя под руку Миоару из Пояны… Потом опять ветровое стекло прояснилось, Отражая лишь огонек сигареты — маленькую фосфоресцирующую точку на гаснущем экране телевизора. Точка, разрастаясь, отделилась от экрана, поплыла по воздуху, все ярче сверкая, и Мога очутился в Пояне. Стояла светлая ночь. Полная луна перемигивалась с одинокой звездочкой на горизонте.

И они — он и она, — только они двое, облитые лунным светом. Сидят на сухой полыни на винограднике Нэстицы. Максима пьянит запах полыни и аромат поспевающего винограда. И нежный голос Нэстицы.

«Глянь на луну! Она как невеста…»

Одни на всем белом свете, их любовь, их мечты!..

Один…

Нежно пела одинокая скрипка, словно переливались струи чистого, как роса, источника. Она воскрешала в памяти ту лунную ночь, ту любовь, а может быть, взывала к кому-то, затерявшемуся в бесконечности дней.

Нежно пела скрипка — это Горе включил приемник. Мога вглядывался в ветровое стекло, на котором в какую-то долю секунды промелькнули очертания дорогого лица и исчезли с быстротой мысли, не оставив следа… Мога ждал, что звуки скрипки возвратят ему желанный образ. Но экран оставался чистым. И не было никого вокруг, кроме него, бесконечной ночи и машины, застывшей белым привидением на пустынной дороге в этот поздний час.

Вдруг к голосу одинокой скрипки присоединились голоса других скрипок и веселого кларнета, барабанная дробь, и из этого радостного вихря белым видением выступила Валя Рареш в подвенечном наряде, об руку с Михаилом Лянкой… Ослепительный свет, и невеста вся в белом, и все вокруг белое, словно осыпанное лепестками цветущей черешни. Стройной, нежной была невеста, она остановилась перед Могой, взглянула на него черными, сияющими счастьем глазами и низко поклонилась ему, склонился в поклоне и жених, а седой цыган поднес скрипку к самому уху Максима, словно знал старый музыкант, что посаженый никогда не был женихом и, значит, не выпало ему счастья слышать свою свадебную музыку. Посаженый поцеловал невесту, благословляя, и опять встретился с ее сверкающими от счастья глазами…

Словно взглянули на него из другого времени такие же сияющие глаза, полные веры и надежды…

И оборвалось что-то в душе у Моги. Острая боль вошла в сердце — потом это стало повторяться, даже через годы. Валя настаивала, чтобы он лечился, а он, то ли в шутку, то ли всерьез, говорил ей, что эта боль держится со времени ее свадьбы!..

Какая была свадьба! Какая свадьба!! Полсела пришло званых и незваных. Мога нанял лучших музыкантов-цыган из Обрежи, — точно справлял собственную свадьбу! Смеялись и плакали скрипки, выворачивали душу, и народ говорил, что свадьба была необыкновенной потому, что посаженый так хотел.

…Смеялись и тосковали скрипки. Валя вела Максима в танце, словно плыла по тихим пенящимся волнам… Только старый музыкант сумел прочитать в глазах Моги глубоко затаенное страдание, неоправдавшуюся надежду. Он слышал разговор посаженого с женихом, и поспешил со своей скрипкой, и вложил в нее столько сердца, столько огня для той свадьбы, которая никогда не была сыграна… И случилось то, что и должно было случиться: лопнула струна. И песня пропала!..

Вспыхивали и гасли видения, как мысли самого Моги, беспорядочно сменяющие одна другую, точно кто-то невольно перепутал в фильме кадры.

На ветровом стекле задрожали и зачастили точки и линии, как в испорченном телевизоре. И тут Мога заметил, что пошел снег. Крупные хлопья падали с черного небосвода и, теснясь, кружились в свете фар, словно льнули к теплу.

Такой снег шел и во время свадьбы Лянки. Свадьбу играли примерно в ту же пору, в середине февраля.

Завершался еще один временной круг — его жизнь в Стэнкуце, — и этот круг ложился рядом с другими, как укладываются тесно годовые кольца деревьев…

«Мы передавали концерт в исполнении народного ансамбля «Лэутарий», колхоза «Виктория» Мирештского района. Солисты Домника Санду и Дан Предан…»

Мога встрепенулся. Углубленный в свои мысли, он не слушал концерт. Он внимал другим музыкантам, другой музыке…

Теперь же голос диктора как бы поставил точку, и все стало на свои места. Еще несколько километров, и он будет дома, в Стэнкуце, где опять уйма вопросов ждет разрешения. Мога откинулся на спинку сиденья, словно разминаясь.

— Слышал, Горе?

— Слышал, Максим Дмитриевич. Знал бы — включил радио с самого начала. Жаль, не удалось послушать Домнику.

— Если бы ты захотел, она пела бы для тебя каждый вечер, — улыбнулся Мога. — Только для тебя одного.

— Исключено. Меня покалечит Дан Предан.

— Кто? — удивился Мога.

— Дан Предан, их солист. То есть Данила Препеляк, электрик с фермы. А те, с радиостудии, когда услышали, как зовут нашего Данилу, стали креститься. Честное слово. И Даниле пришлось показать им паспорт. Тогда сказали ему: «Погоди, братец, так не пойдет! Поет Данила Препеляк!..[1] Над нами же будет смеяться вся республика… Лучше возьми себе один псе-псед…» Тьфу, проклятое словечко!

— Псевдоним.

— Точно! Псед… То есть получил он имя Предан. Тот же Данила Препеляк, только сокращенный.: Пре — от Препеляка, Дан — от Данила. И еще раз Дан вдобавок, потому что иначе не звучит…

— Как я понимаю, с некоторых пор тебя больше интересует музыка, чем машина.

Григоре не понравилось замечание председателя. Разве я виноват? Мога делает все сам, даже машину ведет. А ему что остается?

— Напрасно сердишься, — продолжал Мога, искоса поглядывая на шофера.

Тот, хотя и привык, что Мога великолепно понимает его, всякий раз с восхищением и страхом убеждался: от глаз Моги не скроется ничего, будто он только и делает, что следит за тобой. Как те хитрые аппараты, которые регистрируют с максимальной точностью состояние и настроение космонавтов.

— Ну-ну, будем дуться в другой раз. Теперь есть кое-что поважнее… — Мога сделал паузу, включил «дворники» на ветровом стекле, и они поспешили очистить стекло от снега, который валил со всех сторон. Вскоре перед Могой появились два полукруга, чистые, как два серпа луны. — Хочу спросить тебя, Горе, кое о чем. — Мога снова посмотрел на шофера. — Но чтобы это осталось между нами…

Давно уже председатель не делал такого предупреждения. Только в самом начале их совместной работы, заметив, что Горе любит поболтать, Мога поставил ему условие: или он запрет свой рот на семь замков, или они распрощаются навсегда. Горе стоило немало труда побороть свою натуру: ему не терпелось поделиться, со всеми встречными-поперечными богатством, которым он владеет, а особенно — свежими новостями. На Мога помогал ему хранить молчание — своим присутствием он как бы постоянно напоминал об их соглашении, к тому же Горе побаивался его. Да и не мудрено — строгий взгляд и суровый голос, тяжелая поступь, громадный рост, атлетически широкие плечи…

Позже, увидев, что он пользуется полным доверием председателя, и узнав его поближе, Горе понял, что Мога настоящий человек, и зауважал себя, ибо стал не просто шофером председателя, но и его доверенным лицом. А значит, в равной мере с председателем отвечает за все и вся.



— Так вот, — продолжал Мога, помолчав, словно сомневался, надо ли говорить, — ты уже много лет знаешь товарища Лянку, так же как и я… Ты гулял на его свадьбе.

Горе разочарованно пожал плечами: «Тоже мне новость!» Лянка, правая рука Моги, его друг, нуждался ли он в рекомендации шофера? Что за вопрос? Но Горе привык отвечать на любой вопрос Моги, каким бы, по мнению Горе, незначительным он ни был.

— Так это же весь колхоз скажет, точно как я: Лянка — талантливый специалист, да к тому же ваш ученик… Ну… чуточку вспыльчивый… Не мудрено — он же ваш крестник!..

Горе ждал, что после его слов разразится гроза, и уже готовился войти в привычную роль громоотвода. Пусть, и то веселей будет!

Однако небо только чуть потемнело.

— Тебе так кажется, Горе. Он помоложе меня, побыстрее, оттого и погорячей. Я держу себя в руках не потому, что у меня такой уж прекрасный характер, просто иной раз боюсь, как бы не наломать дров… Вот в чем дело! Поставь товарища Лянку на любую работу, он так ее тебе сделает, что любо-дорого! Да что говорить!.. У него есть хозяйственная жилка… Если хочешь знать, из него вышел бы замечательный председатель колхоза…

На секунду Горе замер в недоумении…

— Что ж, товарищу Валентине… идет быть женой председателя… — с ехидством заметил Горе.

Лучше бы он промолчал! Скрипнули тормоза. Мога резко обернулся к шоферу и загремел, заглушая шум мотора:

— Послушай, Горе! Высажу тебя в поле, волкам на съедение! Факт! Я тебя спрашивал про его жену? Что за дело тебе до нее?.. Что за хамство!..

«Громоотвод» не шевельнулся. «Ладно, ладно, пусть кипит, я потерплю. Я сказал, потому что уважаю товарища Валентину. Даже очень уважаю. И все село уважает ее, если хочешь знать! Нет человека, который не поклонился бы ей за все добро, что сделала она для села. Но когда вы заводите речь о товарище Лянке, вы сами не думаете о его жене? Что же касается товарища Лянки…»


Что знал Григоре?

После свадьбы Вали Мога зачастил к ней в больницу, пока однажды она не запретила ему эти визиты с поводом и без повода.

Потом в разгар лета его сын Матей схватил двустороннее воспаление легких. Мога не посмел обратиться за помощью к Вале. Глухой ночью позвонил в мирештскую больницу, разбудил главного врача… «Рареш сама разберется во всем!» — крикнул в трубку главврач.

«Я очень прошу тебя, лично!» — понизив голос сказал Мога.

«Ладно, посылай за мной машину…»

В этот самый момент в дом вошла Валя. Ее привез на машине Григоре.

«Максим Дмитриевич, как можно? Не вызвать меня? Взрослый человек — и такой несмышленый!» — укорила его Валя.

Три недели промучилась она, пока не поставила Матея на ноги. Раза два приезжал и главврач из Мирешт и не забывал попрекнуть Могу, что зря его побеспокоил: «Лечение идет нормально!…»

Мога отмалчивался. Он не сумел бы объяснить главврачу, почему не хотел приглашать доктора Рареш.

Когда он заехал за Матеем и увидел его, похудевшего, со впалыми глазами, но веселого и жизнерадостного, он склонился перед Валей и поцеловал ей руку.

Тяжесть свалилась с его плеч, но и до сегодняшнего дня он чувствовал себя в чем-то виноватым перед Валей.

— Вот так, Горе, — заговорил снова Мога, глядя на снегопад. — Я начал этот разговор потому, что мне интересно узнать твое мнение, а ты отвлек меня… Красивый снегопад, правда? Кино…

— Да! — оживился вдруг Горе. «Он был бы великолепным председателем колхоза…», — вспомнил он слова Моги и хлопнул себя ладонью по колену. «Вот оно что! Хотят забрать у него Лянку! Где-то, должно быть, нуждаются в председателе колхоза с хозяйственной жилкой и наметили себе Лянку. М-да-а!»

— Что с тобой? — удивился Мога.

— Нога занемела от безделья, и я стукнул ее, чтоб очнулась, — с широкой улыбкой ответил водитель.

— А когда я говорю тебе про безделье, ты обижаешься…

— Я? Боже упаси!.. — открещивался Горе.

Теперь Мога мог говорить все, что угодно, кричать, распекать, высаживать из машины, — Горе все вытерпит: в его руках была тайна, и, если ему захочется, эта тайна завтра же утром пойдет гулять по белу свету. Но он не будет торопиться. Тут нужно взвесить, когда, кому и как рассказать… Главное, тайна у него в кармане.

Ясное дело! Как же не быть Моге злым и угрюмым? Отобрать у него лучшего специалиста, самого близкого друга? Это все равно что отрубить правую руку!

И когда фары машины уперлись в стоящий на обочине автобус и Мога, затормозив, пристроился сзади него, Горе уже не удивлялся: бедняге Максиму Дмитриевичу хочется продлить дорогу, чтобы успокоиться. И хотя водителю не терпелось убедиться в том, что его предположения верны, он не решился сам возобновить разговор.

Раздосадованного человека лучше всего оставить в покое — так частенько поучал его Максим Мога, и ученик привык во всем слушаться учителя.

Итак, он вылез из машины и молча последовал за Могой. Группа пассажиров стояла кучкой позади автобуса, светилось несколько горящих сигарет, а шофер копался в моторе.

— Черт бы побрал эту колымагу! — зло ругался шофер, не разгибаясь.

— Что случилось? — спросил Мога.

Шофер обернулся, хмуро глянул, но, увидев внушительную фигуру, бессильно пожал плечами.

— Старая развалина, что с нее взять! Она осточертела мне хуже тещи, — пробормотал шофер. — Мотор отдал богу душу… И что теперь делать с этим народом?

— Максим Дмитриевич! — прозвучал внезапно женский голос, и Мога удивленно обернулся. К нему навстречу шла, улыбаясь, женщина. Это была Анна Флоря, агроном из Албиницы.

— Здравствуйте, Анна. Едете в Албиницу? — Мога пожал ее руку.

— Да, если нам по дороге…

— Где ваш багаж?

— Весь мой багаж — я сама, — засмеялась Анна.

— Поехали! — скомандовал Мога, — А ты собирай свои гайки, — обернулся он к шоферу, — Я пришлю трактор, чтоб дотащил вас до села.

Анна Флоря пошла следом за Могой, а позади поплелся Григоре, в свете фар он казался тенью Моги, только уменьшенной.

Мога сел за баранку Горе — рядом с ним, Анна Флоря расположилась на заднем сиденье. Таков был порядок: будь то чужак или добрый знакомый, места Моги и Горе оставались неприкосновенными. «В случае чего наши тела прикроют вас», — шутил порой Мога, объясняя пассажирам свой обычай. И в самом деле, за его спиной каждый чувствовал себя в полной безопасности.

5

— В такую погоду умные люди сидят дома, — произнес Мога, глядя на Анну Флоря через переднее зеркальце. У нее, как всегда, был такой румянец, словно ее щеки согревал свет, идущий из глубины души. Только большие черные глаза были грустны. И эта грусть не уходила. Мога давно знал Анну, это была веселая, остроумная женщина с открытым взглядом…

Она держалась всегда с достоинством, которое сквозило в каждом движении. Сейчас же что-то тяготило ее, это видно было по ее большим, черным глазам.

— Порой нужда гонит из дому… — откровенно и просто ответила Анна Флоря.

— Это верно, — на мгновение Мога обернулся к ней. — А что поделывает мой приятель, товарищ Арсене?

— Что ему делать… У него тоже свои заботы… — Анна Флоря как-то сжалась на сиденье, забилась в угол, давая понять, что не хочет вдаваться в подробности.

«Вот чертовщина! И товарищ Анна не в духе. И тот шофер автобуса… Все сегодня не в себе, — отметил Горе, сидя, как обычно, вполоборота. — А ведь тринадцатое, чертова дюжина, уже прошло…»

Анна Флоря шевельнулась в углу, наклонилась к Моге и ответила тихо, сдавленным голосом, пытаясь скрыть волнение:

— Моя вина. Ухожу из колхоза. Должна уйти! — произнесла она с сожалением.

«Ну и дела! — удивился Горе. — Я перестаю что-либо понимать: Лянка уходит, товарищ Анна уходит… Не хватало еще, чтобы и Максим Дмитриевич ушел, и тогда все к одному — брошу баранку и женюсь».

А Мога, не раздумывая долго, решил предложить Анне Флоря перебраться в Стэнкуцу.

— А вот и наш персиковый сад, — вдруг оживилась Анна. — Это чудо, редкая красота!

— Посадим и мы этой весной, — сказал Мога, искоса поглядывая на деревья, которые одно за другим выхватывали фары. — Заказал уже саженцы.

— Только не повторите нашу ошибку!

— А именно?

— В тот день, когда будете высаживать саженцы, пусть у вас в руках будет договор с солидной торговой организацией крупного промышленного центра. И холодильные установки стройте сразу же. Мы не сделали этого вовремя и понесли большие убытки.

Моге понравилось, как поставила вопрос Анна; она глядела в корень, чувствовала масштаб. Такого специалиста только поискать!

Мога затормозил перед правлением. Анна Флоря вышла из машины, вылез и Мога, протянул ей руку на прощание.

— Спасибо, Максим Дмитриевич! Отсюда до дома рукой подать, — улыбнулась Анна.

— Минутку, — Максим заслонил ее своей могучей фигурой от снега, валившего вдоль улицы сплошной стеной.

— Я не спрашиваю о причинах вашего ухода, но раз уж уходите…

— Я развелась, Максим Дмитриевич, — тихо сказала Анна, глядя ему прямо в лицо.

Мога мало знал ее мужа. Слышал только, что Илья Флоря преподавал математику, одно время был директором школы… И все. Сейчас его не интересовали подробности.

— Какие планы на будущее? — спросил он прямо. — Была в министерстве. Предложили несколько колхозов. На выбор.

— Лучший колхоз — «Виктория». Факт!

— В Стэнкуце? — Анна подняла глаза в недоумении.

— Точно. Первого числа можете приступать. Идет?

Снеговой вихрь налетел на них. Мога даже не шевельнулся. Анна прикрыла глаза ладонью, но снег ударился в спину Моги и брызнул в стороны.

На какой-то миг Анна почувствовала себя защищенной от всяких бурь, от всяких забот, — Мога берет все на себя, под свою ответственность, а на такого человека, как он, можно вполне положиться.

— А Михаил Лянка? — удивленно спросила Анна.

— Будете работать вместе с Лянкой.

— Как у вас все просто решается! — покачала она головой, не то восхищаясь, не то осуждая…

«Как с виду все легко решается!» — подумал Мога. Однако он тратил массу энергии, чтобы изменить что-то или осуществить. Но, поднимаясь по ступенькам правления, он отлично понимал, что впереди еще куча вопросов, разрешение которых будет зависеть не от него одного.


Иона Арсене он застал в кабинете склонившимся над целой горой бумаг.

— Каким ветром тебя занесло сюда? — удивился Арсене, и Мога увидел по глазам председателя, что его мысли заняты чем-то своим, вовсе не появлением гостя.

— Снегопад застал меня в поле, и я сбился с дороги, — засмеялся Максим.

— Очень ты похож на человека, который может заблудиться!

— К сожалению, мы являемся на свет без гарантии, что ни разу не заблудимся. — Мога оглядел стулья, будто выбирая, на какой сесть, какой понадежнее, и, не найдя подходящего, подошел к письменному столу. Стал ворошить бумаги, лежащие на столе, выбрал страницу, написанную от руки, и уселся в кресло. Это было как раз заявление Анны Флоря. Ион Арсене пометил в углу черным карандашом: «Разрешаю!» Вроде траурной надписи.

— Стареем и становимся философами! — пробурчал Ион Арсене. Он отобрал у Моги заявление и положил его на стол, исписанной стороной вниз, хотя чего уж было теперь скрывать, — возможно, только для того, чтобы оно не мозолило ему глаза! — затем вышел из-за стола и сел рядом с Максимом.

— Сколько тебе лет, Ион, что ты говоришь о старости? — поинтересовался Мога.

— Сорок два, как тебе известно. Я на четыре года моложе знаменитого председателя колхоза Моги.

— Бывшего, — коротко отрезал Максим.

— Юноши?

— Председателя.

— Кто?

— Мога.

— Ты?!

— Я!

Вся эта перестрелка, весь этот обмен словечками был похож на загадку, на некую игру, вроде детской считалочки. Мога хлопнул себя по коленям, и удар прозвучал как выстрел.

— Да, Ион, с середины марта я уже не председатель. Погоди минутку, — остановил он своего друга, видя, что тот спешит прервать его. — Сначала пошли трактор к повороту на Албиницу, а потом разберемся. — И Мога рассказал ему про застрявший в пути автобус. Арсене поднял трубку, вызвал бригаду трактористов и приказал немедленно выслать трактор на шоссе.

— Теперь скажи мне честно, Максим, много ты выпил коньяка? — возвратился к их разговору Арсене, глядя на Могу с недоумением и любопытством.

— М-да-а! — вымолвил Мога. — Даже Фома неверующий удивился бы твоей недоверчивости.

— Ладно, ладно, — примирительно сказал Арсене. — Но если ты уже не председатель, тогда кто же ты такой?

— Вот теперь до тебя дошло кое-что. Слушай же, как именуется мой новый пост: генеральный директор агропромышленного объединения «Пояна». Двенадцать совхозов-заводов. Около шести тысяч гектаров виноградников, а в перспективе — десять тысяч, Фруктовых садов — пятьсот. Пшеница, кукуруза, овощи… Завидуешь, не так ли? — улыбнулся Мога. — Есть где развернуться, дай бог!..

— Черт возьми! Я тебе сочувствую! Оставить такую благодать, как Стэнкуца!..

— Как бы там ни было, но благодаря мне, то есть моему уходу, ты отделываешься от одного соперника.

— Мне всегда было лестно помериться силой с Максимом Могой.

— Это меня радует. И когда мне понадобится в каком-нибудь совхозе хороший директор, возьму тебя. Факт!

— Заранее благодарен, — с некоторой иронией произнес Арсене. — А пока скажу откровенно: я не понимаю тебя. Зачем уходить именно сейчас, когда ты поставил колхоз на ноги…

Мога поднялся со стула и зашагал по кабинету, измеряя его вдоль и поперек, рассматривая новую мебель и оставляя на ковре глубокие следы. Арсене с беспокойством заботливого хозяина, стремящегося сохранить в доме полный порядок, следил за ним. Ему казалось, что Мога с пренебрежением вдавливает свои тяжелые ботинки в ковер и ковер вот-вот превратится в тряпку… Мога, словно ему передалось беспокойство хозяина, вдруг резко остановился перед Арсене.

— Порой мне кажется, что я добрался до какой-то межи, через которую не в силах перешагнуть, — задумчиво проговорил он. — А энергия так и кипит, так и бурлит во мне, и нужно куда-то ее деть. Тогда я говорю себе: начинай все сначала. Может, такова уж моя доля — тосковать по трудным начинаниям. Может, именно это и заставило меня дать согласие, хотя предложение было сделано в весьма тонкой форме… К тому же я возвращаюсь в «мою» Пояну, как выразился сегодня один товарищ. Чтоб завершить там круг жизни… Это уже говорю я, — добавил он с грустной улыбкой и тут же подумал, что скорей всего так оно и будет.

Мога почувствовал какой-то укол в сердце, медленно опустился на стул рядом с полированным столом и склонил голову на руки. Некоторое время он молча сидел, прислушиваясь к сердцебиению. До сих пор он не знал, что такое отдых, хотя сердце частенько беспокоило его. Он уходил с головой в работу и забывал обо всем. И лишь в такие минуты, как сейчас, он подумывал о том, что ему не мешало бы подлечиться где-нибудь в санатории.

Он мог бы хоть сейчас взять отпуск, но «Пояна» ждала его… Все, что он говорил сейчас Арсене, были его давние размышления, но он не делился ими ни с кем. Думал, что, возможно, ошибается, что это — минутная слабость.

Вот как сейчас с сердцем…

Мога приложил руку к груди.

— Что с тобой? — встревожился Арсене.

— Ничего, пройдет. Почему ты молчишь?

— Думаю о твоих словах. Сперва они показались мне чепухой. Но в том, что касается тебя лично, может быть, есть какой-то смысл… В самом деле, непочатый край работы! Как раз тебе по плечу. Трудностей там, конечно, хватает. А значит, есть куда силы девать. Ты наведешь там порядок, в этом я совершенно уверен. — Арсене помолчал, словно набираясь сил. — Но скажи мне, дорогой Максим, — он заговорил громче, — чем ты заполнишь пустоту, которая останется после твоего ухода? Подумал ты об этом? Принять на себя отстающее хозяйство. Это еще понятно… Как бы там ни было, у тебя есть надежда навести порядок и двинуться вперед. А как же быть с колхозом «Виктория»? Ты же растворился в нем, какой ты ни громадина; ведь в каждом колхознике твоя частица — слава богу, тебя хватило на всех! — засмеялся Арсене. Глаза его широко раскрылись, и Мога прочитал в них искреннее недоумение. — Кого бы ты ни оставил на своем месте, с него шкуру снимут, вот увидишь.

— Послушай, Арсене, — Мога положил руку на плечо собеседнику, отчего Арсене как бы уменьшился и стал перед Могой вроде подростка. — Анна Флоря уходит от тебя, поэтому ты, зануда, разводишь всякие теории.

— Она развелась с мужем, — вздохнул Арсене. — Зайдем ко мне, отогреешься с дороги…

— Она будет работать в колхозе «Виктория»!

— Ты всегда был великим практиком, — ответил Арсене. — Пошли?

6

— Марианна спит?

— Спит, малышка. С трудом уложила ее. Все ждала тебя, заставила меня рассказать ей сказку — дома, говорит, мне сказки рассказывал телевизор. Как ездилось?

— Хорошо, тетушка Иляна.

— Выпей теплого молочка. Ты же промерзла, согрейся.

— Спасибо, тетушка Иляна, не хочется.

— Не говори, Анна… Что бы ни случилось, человек должен одолеть горе, иначе оно одолеет его.

— Тетушка Иляна, я уезжаю отсюда.

Старушка тяжко вздохнула.

— Вы были мне как родная мать…

— Да что ты… Я стала вздорной и ворчливой… Особенно с тех пор, как мой старик преставился. Прежде у меня было с кем болтать, с кем ссориться, держала двух овечек, птицу. Как надоедало пререкаться со стариком, я шла к курам и ссорилась с ними. Теперь вот я одна-одинешенька, овечек продала, птицу не развожу, а стены говорить не умеют… Раньше еще радио разговаривало в доме, да вот уж неделя, как оно онемело… Теперь, раз ты уезжаешь, я насяду на товарища Арсене, чтобы мне починили радио, а то ведь совсем одна как перст. А может, водочки, Анна, а? Зятек мне принес. Огонь… Только ты меня не выдавай, знаешь, какие сейчас строгости? В этом году слива уродила хорошо, а убирать некому. Не пропадать же добру!.. Так как, Анна? Рюмочку, а?

— Не могу, тетушка Иляна. Сама знаешь!..

— Ладно, уж!..

Старушка вышла из комнаты и вскоре вернулась с неполной бутылочкой и двумя рюмками, тарелкой печенья и конфетами.

— Вот так и мы сидели порой с моим стариком. Очень уж он любил водочку… А я давала ему помаленьку. Ведь когда он набирался, то ерепенился и гнал меня спать на кухню. Говорил, что я, мол, сильно храплю и ему мешаю. А имел он на меня зуб еще с молодых лет… Ну, Анна, за наше здоровье! И не принимай все так близко к сердцу. Вот увидишь, он вернется и еще попросит прощения. Как и мой старик: приходил, бывало, на кухню и начинал: «Пошли, Иляна, в хату, пусть вороны ссорятся». А я делаю вид, что не слышу, чтоб он не думал, что я такая уж дура… Ну, отведай, Анна, ох и хороша эта водочка, сама в рот просится… Она вылечивает человека от горестей и досады… А Илья если придет, так пусть его приходит… Не держи его во дворе, как блудливого кота. Ты же у нас умница.

— Добрая у тебя душа, тетушка Иляна, — улыбнулась Анна.

— А как же иначе! Мой тоже в молодости бегал на сторону, но я его приструнивала, как норовистого коня… Он не ночевал у чужих. Только разок вернулся под утро. Видно, я отпустила немного вожжи. «Ага, вот ты каков!» — сказала я себе. А ему: «Хорошо, что ты пришел, Андрей, мне как раз нужно принести воды…» А он глядит на бочку, которую сам наполнил водой с вечера. «А это что?» — «А это, говорю, вода с мышами, ночью упал в нее мышонок. Если хочешь, пей ее, а я скорее умру от жажды, чем стану отсюда пить!» Скривился он, вздохнул, поднатужился и опрокинул бочку: глядит — где же мышь?

— Ну?… — Анна заметно оживилась.

— Глянул на меня волком, да деваться-то было некуда, взял ведра и пошел по воду… Кадушка-то большая, колодец далеко, не то что теперь — кран у самого дома. Часа два таскал он воду. А я в это время вытащила из хаты постель, и ковры, и одежду… Наполнил Андрей кадушку, а я и говорю ему: «Я подмету хату да вытру пыль, а ты вытруси-ка весь этот хлам…» — «Дай хоть передохнуть, Иляна, — взмолился он, — а потом…» А я ему вроде с удивлением: «Ты что, утомился? Или камни таскал всю ночь?» Как раз было воскресенье, народ идет по улице, кое-кто молчит, другие останавливаются у ворот, спрашивают моего Андрея: «Что это ты так стараешься, да еще в святое воскресенье? Где же твоя женушка, что ты сам занялся уборкой?» А я мету хату, вытираю пыль, и хочется мне петь и смеяться, ей-богу… Вдруг слышу: тук, тук, тук! Выглядываю в окошко, и — умереть мне со смеху! — Андрей развесил мою одежду на заборе, вроде чтобы выбить из нее пыль, и жарит по ней хлыстом. Пригляделась я и вижу — хлыст-то здоровенный, как ударит, аж забор трясется, и подумала я: очутись я в одной из этих одежек, плохо бы мне пришлось. Как увидела я это, так и закричала: «А ну, тащи все в хату, а то изорвешь в клочки!» Приносит он одежду, ковры, я стелю постель, укладываю вещи по местам, стелю ковры… Обернулась — а мой Андрей завалился на постель. Я к нему: «Ты что ж это ложишься в постель немытый, пыльный? Ну-ка поставь воду на плиту да искупайся…» — «Ну, погоди, придет и на мою улицу праздник!» — сердито так сказал, глава мечут молнии, а сам подымается, ставит котел с водой на плиту. Умылся, я даю ему чистое белье и сама надеваю чистое. Андрей ложится, я ничего ему не говорю и ложусь рядом с ним…

— Ну и чертовка же ты была в молодости, тетушка Иляна!..

— Эге! Заставила я тогда его попотеть… Ночевал ли мой Андрей после того на стороне?..

Анна слушала ее и не слушала. Просветленно смотрела она на крепко спящую дочку. «Когда я была такой? Давно, в год Победы… Потом пошла в первый класс… Закончила школу, институт. Приехала сюда… Все мне давалось легко. Порхала как бабочка с цветка на цветок. Пока не попалась в руки Илье. Так же легко, как бабочка… Теперь-то ты, тетушка Иляна, рассказываешь об этом с улыбкой, а сколько ночей проплакала, когда твой муж согревал чужие постели? А может, не плакала? Может, и в самом деле была такой сильной, как рассказываешь? Это я плакала, а ты меня ругала: «Оставь, пошли его ко всем чертям!..» И я бросила его, — вздохнула Анна. — Уезжаю. А жаль мне всего того, что оставляю здесь! И ты снова останешься одинока, тетушка Иляна, с радиоточкой на стене. Надо бы тебе купить телевизор».

— Куплю себе телевизор, Анна, что ты на это скажешь? — проговорила тетушка Иляна. Рассеялись воспоминания, и старуха выпрямилась на стуле, веселая, с недопитой рюмкой водки в кулаке, смотрела ясными глазами на Анну, а видела себя молодой. — Разве это дело? — старуха резко поднялась. — Я все болтаю, вместо того чтобы…

И, к удивлению Анны, быстро пошла из комнаты. Анна тоже поднялась с места и направилась вслед за старухой к двери. На пороге они столкнулись. Иляна протянула ей пакет, перевязанный белой шелковой лентой, от него исходил запах шалфея и ветхости. Словно что-то кольнуло Анну в сердце.

— Я нашла его в сундуке на самом дне, — сказала старуха. — Когда ты пошла за Илью, я забыла отдать его тебе… А на днях искала в сундуке шерсть, из которой хотела связать Марианне чулочки, и наткнулась на него. Надо бы его отдать Анне, подумала я… А чулочки Марианна сегодня надела…

Анна молча глядела на пакет, где хранились все письма, полученные ею от Павла Фабиана, все — от первого до последнего. Когда она вышла замуж, то не взяла их с собой. Ей хотелось войти в дом Ильи с чистой совестью, с чистым сердцем. И она сказал тетушке Иляне, чтобы та сожгла их — собственными руками она не смогла этого сделать, а та, видно, пожалела бросить их в огонь. Теперь — кто знает! — ей подумалось, что наконец они обрели право вернуться к своей владелице.

Анна глядела на письма, на мелкий почерк синими чернилами. «Анне Негурэ». Адрес на верхнем конверте. Анна вздрогнула. Как наяву прозвучал звонкий мужской голос:

Приходи на холм крутой,

Куда шел я за тоской…

Любимая песня Ильи. Эта песня всегда навевала на Анну грусть. Сама не знала почему…

Было десятка два конвертов. Анна невольно пересчитала их. Двадцать один? Значит, она забыла их число? Это было давно. Она уже не помнит содержания этих писем, всплывают лишь какие-то обрывки фраз…

Но во всех письмах жила, трепетала, надеялась любовь Фабиана. Большая, чистая, нежная. Такая же, каким был и он, грозный прокурор из Мирешт — нежный, чистый, с неприкаянным сердцем…

«Я хочу убежать отсюда… Единственный мой свидетель — любовь. Но она не выдаст меня никому…» Странно, что всплывают в памяти именно эти фразы!

Но он не убежал! В личной жизни Фабиан всегда нуждался в ком-то, кто повел бы за собой, взял бы на себя всю ответственность.

Уж не думал ли он, что она возьмет его за руку?..

«Снег идет, как в сказке, Анна… Взять бы сани и помчаться с тобой, куда ты прикажешь…» Они гуляли по глубокому снегу на тихих улицах Албиницы, и он мечтал о санях, которые в сумасшедшем беге мчали бы их по снежным просторам. Сани голубые, а кони белые…

«Куда ты прикажешь…» — мысленно повторила Анна. А она ждала, чтобы он приказал, чтобы он увез ее, подчинил своей воле.

Сани нашлись, только обыкновенные. И нашел их Илья Флоря. Он налетел вихрем на Анну и унес с собою, как вихрь…

И было ослепительно белое поле. И были пылающие губы Ильи… И она, охваченная пламенем его объятий…

Оживали волнующие воспоминания. Исходили от этих конвертов с запахом шалфея и старины. Последнее письмо тогда она не прочла — получила его накануне свадьбы…

Анна лихорадочно развязала белую ленту, письма, шелестя, как сухие листья, рассыпались на коленях. Среди них она заметила белый конверт без адреса, без имени отправителя. Чистый белый конверт, и все! Но она чувствовала, что он не пустой. С некоторой опаской Анна глядела на него, затем отложила на кровать. Сама не зная почему, она боялась вскрыть этот конверт.

Нашла еще один, запечатанный. Тот же мелкий почерк, те же синие чернила… Она сразу узнала его. Это было то самое, последнее, письмо Фабиана. Анна взяла ножницы из ящика стола и обрезала кромку конверта, как делала обычно.

Из конверта выскользнул листок в линейку, на котором в спешке было набросано несколько строк.

«Как больно, что ничего нельзя изменить. Может быть, ты в самом деле нашла счастье, которого достойна? Нет, я не откажусь от тебя, ни за что на свете! Нет, нет, не откажусь…»


За окном разгулялся зимний ветер. Порой он медлил у окна и стучал невидимыми пальцами в замерзшее стекло, требуя, чтобы ему открыли — чтобы он освежил комнату…

Это было, кажется, тоже в феврале, именно тогда она оборвала переписку с Павлом. Она не говорила ему ничего до самой свадьбы. Лишь накануне послала маленькую записочку и просила его не требовать от нее никаких объяснений. Да она и не смогла бы что-либо объяснить. Ее тогда опьянила радость, Илья овладел ее сердцем, он казался ей выше не только ее самой, но и всех окружающих, он решал, он приказывал, и ей оставалось только подчиняться.

Анна снова посмотрела на строки, которые уже стали выцветать:

«Нет, нет, не откажусь ни за что на свете!!»

Нет, нет, не откажусь…

И теперь? — словно ветер подбросил ей этот вопрос.

Пять лет прошло с того дня, как Фабиана перевели в столицу, в республиканскую прокуратуру. С той поры она не видала его. Пыталась забыть, но не могла. Он вспоминался ей не ко времени и не к месту. Это было подобно вспышке молнии, которая нежданно-негаданно ударяет в глаза. Или мелодии, полюбившейся, но давно забытой, воскресшей в памяти по неизвестно каким, своим законам.

Были минуты, когда она боялась Фабиана… Ей хотелось сохранить свой покой, но разве могла она тогда догадываться, что не Фабиан, а тот человек, с которым она разделила жизнь, в один прекрасный день разрушит этот покой?..

Павел уехал из Мирешт неожиданно, словно ветер поднял и унес его с собой.

«Нет, не откажусь…»

Но не могло быть возврата к прошлому. Несмотря на неожиданные напоминания его о себе. Несмотря на внезапное предложение Моги перейти на работу в Стэнкуцу.

Анна принялась подбирать рассыпавшиеся конверты. Один к одному, словно снова пересчитывая их. Двадцать. Двадцать первый, чистый, одиноко лежал на кровати.

От кого же это письмо? Когда она получила его? И почему не прочла?

Она не помнила.

Пожалуй, скорей из любопытства Анна быстро надорвала конверт.

Две странички, вырванные из блокнота, заполнены бисерным почерком. Синие буквы…

Почерк знакомый и словно незнакомый.

Ни обращения в начале, ни подписи в конце. Ни даты. Письмо ниоткуда и ни от кого…

«Липы зацвели в городе. Возможно, я не заметил бы этого, но встретил старуху, твою бывшую хозяйку… И она рассказала мне о тебе… Я порадовался твоему счастью…»

Фабиан! В прошлом году тетушка Иляна побывала в Кишиневе, в гостях у одной из своих внучек. И привезла ей письмо от Фабиана. Анна не захотела принять его, и письмо осталось у тетушки Иляны. И вот явилось сейчас, быть может, как спасение…

Анна перешла к столу, поближе к свету, который струился из-под голубого шелкового абажура.

«…Это было под вечер, ты шла рядом со мной. Только я слышал твои шаги, только я видел тебя. Я прошел весь город, все улицы, обошел все парки и впервые увидел, как много лип в нашем городе. Старых и молодых, стройных, тоненьких, зацветших впервые…»

Единственный человек на свете мог так писать — Фабиан!.. Любить и бояться своей любви…

Нет, другая женщина была достойна его любви. Но бывает в жизни, что те, которые должны встретиться, не встречаются.

«…Внезапно я очутился на старой улочке. Такой же старой, как наша разлука. И меня охватила тоска по цветущим акациям Албиницы. Может быть, именно поэтому я и решился написать тебе. Хоть и хорошо понимаю: ответа не получу…

…Прошлой весной я побывал в родном селе. Когда-то на одном из пустырей росла целая рощица акаций, теперь их осталось всего несколько — самых могучих, самых ветвистых. Я обрадовался, увидев их. А на бывшем пустыре красовалось великолепное здание Дома культуры. Среди каштанов и кленов затерялась одинокая белая береза. Долго глядел я на нее. Как она была хороша! Какой-то смельчак не побоялся посадить ее на таком месте, где она может и не прижиться, где березу никогда не видывали.

…Главное — верить в то, что делаешь, не останавливаться на полпути, не отказываться от своего…

…Я очень жалею, что не я посадил ту березку…»

Два листочка, исписанные с обеих сторон, как страницы из дневника… Они слегка подрагивали в руках Анны, словно по ним пробегало легкое дуновение ветерка. Никто, ни одна человеческая душа не поняла бы ничего из этого послания. Ни адреса, ни имени отправителя… Липы, акации в цвету… Давняя разлука…

Анна положила странички на стол. В голове, как строчки письма, теснились мысли.

«Цветущие акации…» Илья весь двор и весь огород засадил виноградными кустами. И у нее был виноградник, шестьсот гектаров, более половины из которых было засажено ею. Для Ильи это не имело никакого значения. Его интересовал только собственный виноградник. Потому что сам пользовался им. Две бочки наполнял собственным вином и зимовал по-барски. Илья сам убирал виноград и давил вино с помощью школьных товарищей.

«Виноградная лоза сперва вилась по забору, затем захватила и те несколько фруктовых деревьев, что росли в саду, поднялась по стенам дома, заслонила окна, полезла на крышу… Сначала все это нравилось. А затем… Двор стал похож на пещеру. Только зимой, в обильные снегопады, когда все вокруг становилось белым-бело, светлело во дворе и в доме…»

Мысли цеплялись одна за другую, как бы в ответ на послание Павла Фабиана.

…За окнами метался и выл зимний ветер. Анна накрыла рукой письмо Фабиана, словно боясь, чтобы не ворвался со двора ветер и не унес его с собой. Но это был скорей невольный жест. Рука как бы просто отдыхала на белых листках.

Марианна шевельнулась во сне. Анна вздрогнула, с беспокойством поглядела на ребенка: нужно погасить свет, чтоб не тревожить дочкины сны. Придет и ее пора. Пусть же сейчас спит в ласковой тишине.

Анна сунула листки обратно в конверт и лишь теперь заметила разорванную кромку. Казалось, его вскрывала чужая, равнодушная рука. Она подумала, что следует взять ножницы и обрезать зубчатый край.

И грустно улыбнулась — к чему все это?

«Нет, не откажусь…» Эти слова из последнего письма донеслись как эхо из другой жизни, словно Фабиан спешил поддержать ее в трудную минуту…


В полночь проснулась тетушка Иляна и увидела свет в комнате Анны. Так и заснула с непогашенным светом? Она тихонько приоткрыла дверь и увидела Анну, которая спала, уронив голову на письма.

Только белый конверт лежал в сторонке, будто сторожил ее беспокойный сон.

7

Они въезжали в село по главной улице, ярко освещенной, въезжали вместе со снегопадом. Толпы снежинок неслись с полей и пытались обогнать машину, как бы указывая ей путь, чтобы не свернула опять в сторону, бог знает куда. Мога за баранкой молчал. Мысль о том, что завтра, самое позднее послезавтра, все село узнает о его уходе, смутно тревожила его.

Что скажет народ?

Сколько раз, как сейчас, он возвращался в Стэнкуцу ночью, — часы в машине показывали одиннадцать, — привозил разные вести, разные планы и всегда был уверен, что односельчане поймут и примут их с радостью.

Теперь же дело обстояло совсем иначе… И снова в душе шевельнулось чувство неуверенности.

— Послушай, Горе!..

Шофер обернулся к Моге и словно нажал ненароком на невидимую кнопку: улица тотчас погрузилась во тьму.

Мога вздрогнул, и баранка запрыгала в его руках. Ослепленный непроглядной тьмой, Мога въехал прямо в канаву, засыпанную снегом, как раз перед домом Мирчи. Дом светился окнами, вся нижняя сторона села, раздвигая тьму, точно смеялась Моге в лицо.

Из открытой калитки выскочил черный пес и злобно залаял. Кто знает, может быть, псу не нравилось то, что свет погас, и он счел их виноватыми.

— Вот тебе на! — с натугой засмеялся Мога. — Село встречает нас темнотой и злобными псами. Что бы это значило?

— Это пес вашего крестника, Константина, — ответил Горе.

— Даже пес его гавкает на меня! — с иронией пробормотал Мога. Мирча как назло примешался к его мыслям. Мога, как заправский шофер, вылез из машины, чтобы проверить, все ли в порядке, и удивился.

— Гляди-ка! Мы уткнулись прямо в ворота крестника! — сердито сказал он.

Пес залился лаем еще пуще. Послышался скрип двери и сердитый голос Кристины, жены Мирчи:

— Цыц, бешеный!

Заметив белую «Волгу», Кристина вышла на улицу. Она сразу узнала Могу и, подумав, что он приехал к ним, заспешила навстречу.

— Добрый вечер, крестный. Прошу в хату, прошу! Давненько вы не бывали у нас!..

— Разве человек может войти, когда в доме такой пес?

— Сорвался с цепи, — извинялась Кристина.

— Как и мой крестник?

Кристина тяжко вздохнула.

— Некому его приструнить!

— Н-да… — сердито пробурчал Мога. Он понимал, на что намекает Кристина. — Ты замерзнешь, — произнес он, видя, что на ней всего-навсего легонькое пальтецо. — Пошли в хату, там поговорим. Вижу, ты чем-то огорчена…

— Если бы только одна беда…

Крупными шагами Мога направился к калитке, следом семенила Кристина.

Пес дал ему спокойно пройти к двери — то ли узнал его, то ли почувствовал в Моге силу, с которой следует считаться, — и только ворчал.

«Вот точно так же ворчит и твой хозяин, а укусить боится. Точь-в-точь как ты!» — подумал Мога и почувствовал, как в нем нарастает злость на Мирчу. В министерстве ему сказали, что тот снова «сигнализировал».

Мога поднялся на ярко освещенную веранду, и Кристина с готовностью открыла дверь в комнату. Пальтишко соскользнуло с ее плеч, и она оказалась в белой, длинной, до пят, ночной рубашке. Ворот был широко распахнут, чтобы не стеснять грудь.

Мога отвел глаза и стал рассматривать веранду, словно именно для этого и зашел сюда, чтобы проверить, все ли сделано по-хозяйски.

— Как я понимаю, моего дражайшего крестника нет дома? — сурово произнес Мога, и его глаза против воли уставились на Кристину. Она уже успела накинуть пальтишко на плечи и отошла в сторонку, пропуская его к двери.

— Прошу, прошу вас в хату! Осторожно, не заденьте головой притолоку…

Ох, как не нравились Моге эти низкие двери! Чтобы войти в дом, ему приходилось сгибаться почти вдвое. Вот и сейчас… Он заколебался, но Кристина настаивала.

— Просим! — одной рукой она старалась стянуть пальтишко на груди, но ей никак не удавалось прикрыть свою наготу, а другой рукой придерживала дверь.

— Что это за «просим»?! — ворчливо сказал Мога. — Сперва оденься, как положено, а тогда приглашай в хату! — И стал просовываться в дверь.

Комната была большая, чистая, на окнах — тюлевые занавески, посреди комнаты — стол с четырьмя стульями вокруг. На восточной стене шерстяной ковер ручной работы — на зеленой поляне крупные красные и желтые лилии… Это был свадебный подарок Моги, ковер, сотканный руками его матери… Теперь Моге показалось, что цветы как-то увяли, словно задохнулись.

Следом вошла Кристина, одетая в то же самое пальтишко с черным бархатным воротником, — видно, под руками не оказалось ни платья, ни халатика. Она придерживала полы пальто, чтобы не распахнулись, и несла кувшин вина. Поставив на стол, она примостилась на краешке стула напротив Моги.

— Что за напасть свалилась на вашу голову? — спросил Мога, припомнив недавние слова Кристины.

— С недавних пор Костика ночует где-то в селе…

Кристина поспешила наполнить стакан. Мога молча отпил глоток. Вино было доброе, отдавало клубникой… И было то вино чуть-чуть горьковато, как воспоминание о чем-то, утраченном навсегда…

— Еще стаканчик?

Голос Кристины показался ему чужим и странным. Он бросил на нее короткий взгляд и лишь сейчас увидел ее старенькое, вышедшее из моды пальтишко, которое придавало ей такой жалкий вид и возвращало ее в то время, когда вся Стэнкуца ходила в такой одежде. Словно ничего не изменилось с той поры, словно весь его труд был напрасным…

— Послушай, Кристина! Неужели до того дошло, что ты носишь рваные тряпки Костики? Ладно, Костика беспутный человек… Но ты-то, ты!!

— Крестный! — Кристина была уже не рада, что пожаловалась ему. Она ждала поддержки, а он ее корит…

— Ты помалкивай и слушай! Теперь мой черед! Я дал Костике хорошее место, вы просили меня быть крестным — я согласился, колхоз помог вам построить дом… Где же благодарность? Не мне — колхозу! Ведь он сделал нас всех людьми! На колхозные деньги учился в институте твой Костика… Колхоз тебя одел в шелковую рубашку.

На глаза Кристины навернулись слезы, она выскочила из комнаты, чтобы не разрыдаться.

Дом застыл в глубокой тишине. Мога продолжал угрюмо смотреть на стул, на котором сидела Кристина. Он еще видел ее, сжавшуюся в комочек, как для защиты скрестившую руки на груди.

В доме тихо, тепло, чисто, вещи на своих местах — во всем чувствовалась заботливая рука хозяйки, и это создавало атмосферу домашнего уюта. В комнате стоял слабый аромат клубники. И на все его дневные и вечерние волнения словно спустился тихий вечер, и он уже видел себя не в доме Кристины, а в пахучем винограднике, лунной ночью, прекрасной, как молодая невеста…

Вошла Кристина, и Мога поднял глаза…

— Крестный… — Кристина была в зеленом платье с серебряными нитями, точно явилась из снегопада. Оделась, как на праздник, но глаза были заплаканными.

Мога молча глядел на нее из-под насупленных бровей.

— Я знала, что вы когда-нибудь придете… — произнесла Кристина и тихо вздохнула. — Говорила же я Костике: крестный долго терпеть не будет…

— Как он относится ко мне — его дело. Но его отношения к колхозу я не прощу. Он получит то, что заслужил, — сурово сказал Мога.

— Вы сильный, а он слабый человек, — Кристина стала вдруг невольно просить снисхождения к мужу.

— Слабый, говоришь?.. Но у Костики есть ты. В то время как у меня…

— Вам бы только захотеть… — разрумянилась Кристина. — Вы знаете Тинку Урсаке — такая высокая, красивая, ладная, умная женщина. Знаете, еще в прошлом году она прогнала своего мужа, этого пьяницу Тоадера. — Она сделала паузу. Мысли унесли ее к мужу: с недавнего времени его тянет к этой Тинке. — Так вот Тинка…

— К ней, значит, зачастил Костика!

Кристина испуганно вздрогнула: Мога угадал ее мысли. И она ответила, улыбаясь через силу:

— Осенью, на уборке винограда, Тинка сказала мне: «Я пошла бы за Максима Дмитриевича с закрытыми глазами, даже так, без венчания…»

— Лучше бы она открыла свои глаза! — резко ответил Мога.

— Ну вот, вы всегда такой! — покачала головой Кристина. — Вы видите все, что творится в селе, но не видите того, что под боком!

Мога почувствовал, что гнев снова подымается в нем, и заторопился уйти. Кристина проводила его до веранды. Мога кивнул ей на прощание и вышел. Лишь тут, освеженный холодным ветром, почувствовал он облегчение. Так порой бывало с ним, когда он покидал правление после трудного заседания, где решалась судьба какого-нибудь человека.

Шоссе снова было залито ярким светом, и на его обочине тихо стояла «Волга», белая, как и тот снег, что укрывал село. Пес Костики лаял где-то вдали. В сотне шагов от машины маячил мужчина.

— Кто это? — спросил Мога у Горе.

— Савва Ходиниту, бульдозерист. Он, видно, заложил за галстук. Его жена в больнице, вот-вот должна родить. А он места себе не находит, — ответил Горе. Он давно сидел за рулем, ожидая приказаний.

— Он и без повода места себе не находит, — сказал Мога. — Поехали…

Услышав рокот мотора, Савва Ходиниту кинулся к машине и поднял обе руки: дескать, стойте!..

Чтоб не наехать на него, Горе вынужден был притормозить. Он открыл дверцу, выскочил из машины и схватил Савву за воротник.

— Оставь его, Горе! — крикнул Мога, видя, что шофер готов столкнуть того в канаву.

Все же Горе пнул его в бок и лишь тогда, успокоенный, вернулся к машине.

— Только тебе жизнь улыбнется, тут как раз под колеса лезет какой-нибудь дурак, — проворчал Горе. — Но я еще ему покажу кузькину мать!

«Какая сегодня долгая и тяжелая дорога!..» — подумал Мога. Ему хотелось поскорей добраться домой, никого больше не видеть и не слышать, сбросить с себя эту тяжелую одежду, зажечь плиту, поставить чайник…

И тут же ему в голову пришла старая, как жизнь, мелодия:

«Старость — тяжкая одежда…»

Сколько женских лиц промелькнуло сегодня перед ним! У каждой свои радости и печали, а он все один да один…

8

Уже светало. В комнате стало прохладно, окна покрылись серебристым налетом инея. Михаил сбросил с себя одеяло, но продолжал еще лежать, думая о Вале. Выдалась ли ей сегодня ночью хоть минутка отдыха? Вечером она забежала домой предупредить его, то может на всю ночь задержаться в больнице. «Ты не сердись, но я не могу оставить ее на попечении одних лишь медсестер!..» Жена Саввы Ходиниту должна была родить. Роды могли быть трудными, и Валя вторую ночь дежурила у ее постели.

Утренняя свежесть заставила наконец его вскочить с постели. Полураздетый, он вышел в коридор, где стоял телефон, и попросил соединить его с больницей. «Хорошо, но надо и честь знать!.. Сколько Валя может выдержать?.. Я возьму Могу за горло и заставлю добыть еще одного врача…» — думал Михаил в то время, как длинные, пронзительные, как сигнал тревоги, звонки долетели с того конца провода.

Неужели в больнице что-то случилось и некому подойти к телефону?

Михаил наспех умылся, вынул из гардероба теплую фланелевую рубашку, оделся, напялил на голову шляпу, обмотал шею шерстяным шарфом и на ходу натянул на себя пальто. Он должен был поехать в Лунгу, в соседний район, но до этого хотел увидеть Валю.

Его семья была — он и Валя, Валя и он. Их дочка умерла от воспаления легких четырех месяцев от роду. Именно тогда положили в больницу в тяжелейшем состоянии мастера Жувалэ.

Валя металась между больницей и больной дочерью, боролась за обе жизни. В одном месте победила, в другом понесла утрату.

Когда Жувалэ вышел из больницы, он первым долгом пришел к ней домой. «Проклятущая эта жизнь… — горестно сказал он Михаилу, — Зачем должен был выжить я, старый, одинокий человек, а чистая, как росинка, девочка — умереть?»

Был и у него когда-то свой дом, жена, дети. Все было, а остался один-одинешенек. Это случилось летом сорок пятого года. Он уехал на жатву, а жена осталась дома печь хлеб и готовить обед… Сыну было тогда пять годиков, дочке — семь. Мальчик нашел в глубине двора в сорняках гранату и побежал домой показать ее матери. Граната взорвалась в его руке, когда он вошел в дом. Погибли все трое. От разрушенной горячей печи загорелся и дом… С той поры Жувалэ жил один… Попробовал жениться, да баба оказалась вздорной, и Жувалэ ушел от нее. Он работал в строительной бригаде, а в свободное время нанимался то ставить крышу, то тесать столбы для веранды, то делать ворота… Он и Лянке смастерил ворота неописуемой красоты в благодарность за то, что Валя вернула его к жизни.

Валя никогда не могла примириться со смертью, ни до той поры, ни после этого случая. И когда чья-нибудь жизнь подвергалась опасности, становилась твердой и непреклонной, суровой, словно защищая свою собственную жизнь.

В такие минуты Михаил старался быть рядом с ней.

У ворот его уже ждала машина — старенький, но чистый и заботливо ухоженный газик.

— В Лунгу? — спросил шофер.

— Нет, сперва в больницу, — Михаил дотронулся до щеки — он не успел побриться, — да так и застыла рука у щеки, что заставило шофера с состраданием спросить:

— Зубы болят?

— Черта с два! Они у меня как на подбор. При нужде могу и куснуть. Слушай, Марку, когда ты поздно возвращаешься домой, что тебе говорит жена?

— Поворачивается ко мне спиной, — улыбнулся шофер. Это был мужчина лет тридцати пяти, с сероватым худощавым лицом, всегда тщательно выбритый и хорошо одетый — рубашка с крахмальным воротничком, галстук, брюки наглажены, зимой под пиджаком — пуловер из белой шерсти.

— А когда возвращаешься под утро?

— Подает мне холодную еду и сутками не разговаривает со мной.

— Умная женщина. Сколько ей лет?

— Тридцать исполнилось.

— Значит, ты день и ночь возишь товарища Назара, возишь еще и меня, а дома жена одна-одинешенька ждет тебя. А ты не боишься?.. В тридцать лет кровь здорово играет, Марку. Знай это.

— Да нет, товарищ агроном. У меня есть свое лекарство.

— А именно? — спросил заинтересованный Лянка.

— Разбираю стену дома и заставляю жену класть заново. И кровь успокаивается, гаснет, как перед красным светофором.

— То-то я удивлялся, что тебе не нравится твоя хата и ты вечно перестраиваешь ее. Ишь до чего додумался! — сказал Лянка, пораженный хитростью шофера. — А как же мне поступать, Марку, разрушать стены больницы? — улыбнулся Михаил. — Моя жена вторые сутки не ночует дома… — Досада его прошла, и он уже больше беспокоился о Вале, о том, что она проводит мучительные и бессонные ночи. — Остановись!

Перед больницей, рядом с шоссе, стоял огромный бульдозер с заведенным мотором. На белой от ночного снегопада земле ясно отпечатались широкие следы покрышек, как вмятины от крупной дроби, чернели маслянистые пятна.

Но не бульдозер привлек внимание Михаила.

Когда в больнице случалось что-нибудь из ряда вон выходящее и он по какому-то наитию мчался к Вале, его встречала напряженная, готовая лопнуть, как натянутая струна, тишина. А сейчас входная дверь была распахнута настежь, слышался стук шагов, и через большие окна виднелись мелькавшие белые халаты. Михаил торопливо переступил порог.

Именно в это мгновение в глубине коридора появился мужчина в засаленном полушубке. Он отчаянно размахивал руками и выкрикивал что-то похожее на завывание раненого зверя. Это был Савва Ходиниту. Он вихрем пронесся мимо Михаила, ворвался в кабинет Вали, дверь распахнулась с треском.

— А-а-а!.. Убили моего ребенка!..

Звериный, ужасающий крик вывел Михаила из минутного оцепенения. Савва нагнулся, схватил белую табуретку, взметнул ее под самый потолок, но в тот же миг Михаил бросился навстречу и сильным толчком в грудь отшвырнул Савву обратно в коридор. Табуретка глухо ударилась об пол у порога. Михаил схватил Савву и припечатал его спиной к стене.

Стало тихо.

Слышно было только жужжание лампы дневного света и хриплое, прерывистое дыхание Саввы.

— Михаил!..

На пороге показалась Валя. В коридоре столпились медсестры, из-за них выглядывали больные, какая-то девушка окаменела рядом с медсестрой и испуганно смотрела на Михаила.

Он отпустил Савву, поднял с порога табуретку и вошел в кабинет, захлопнув за собой дверь.

Валя опустилась на диван, покрытый белой простыней, обхватила руками голову. Михаил сел рядом, обнял ее за плечи.

— Я словно предчувствовал опасность и поспешил сюда, — сказал он и нежно прикоснулся к ее лбу и побледневшим щекам.

— Она родила мертвого ребенка, — прошептала Валя. Ее била дрожь. Валя теснее прижалась к Михаилу. — Я пыталась спасти и мать, и ребенка… Но… — она бессильно пожала плечами.

— Хорошо, что выжила мать. Беда могла быть куда страшней.

Они говорили тихо, оба не упоминали имени Саввы. Словно он тут был ни при чем, словно он и не существовал вовсе.

— У тебя, наверное, дела, поезжай, — сказала Валя устало. — А я еще здесь побуду. Сам видишь…

В кабинет ворвался оглушительный рев мотора, сопровождаемый металлическим скрежетом, треском ломающихся досок. Михаил подскочил к окну. Он увидел, как бульдозер вонзил свой гигантский ковш в ворота больницы, поднял их вверх, оторвал от толстенных скоб и потащил по земле, пока они не рассыпались на куски. Затем снова слепо рванул вперед, уперся в молодой клен, вывернул его с корнями и, завывая, переехал его.

— Савва Ходиниту, — прошептала Валя.

Михаил бросился на улицу, настиг бульдозер, остановился перед ним, поднял руку, делая Савве знак остановиться. Но железное чудовище, казалось, было готово смести все на своем пути. Михаил гневно размахивал руками. Ему не приходило в голову, что Савва в бешеном отчаянии не видит его. Но он должен был остановить его любой ценой, иначе этот безумец натворит бед. И в этот миг на шоссе показался со своей машиной Марку. Он резко затормозил перед самым бульдозером, выскочил из машины, и распахнул кабину бульдозера.

— Ты что, с ума сошел? — яростно закричал он, вскочив на подножку. — Идиот!..

Но тут же запнулся. Бульдозер шел своим ходом, а Савва, уронив голову на рычаги, как на эшафот, плакал. Плечи его вздрагивали, и он шептал что-то невнятное сквозь слезы и всхлипывания. Марку нажал на тормоз.

Бульдозер остановился, и Марку тихонько соскочил на землю, словно покидая дом, где лежит покойник. Он снял берет и вытер им вспотевший лоб.

— Плачет, — глухо произнес он, уловив немой вопрос в Валиных глазах.

Мужчина, плачущий, как ребенок… Это обезоружило всех.

— А что вы хотите? Пять лет он ждал наследника, и вот чем это кончилось… — произнес Марку.

Валя грустно кивнула, засунула руки в рукава пальто — они были холодными как лед, — и пошла к бульдозеру.

— Товарищ Ходиниту, — тихо позвала она.

Савва вылез из кабины, беспомощно встал рядом с бульдозером, угрюмый, ничего не понимающий. Вокруг собрался народ, все молчали, никто не приблизился к Савве. Один лишь Жувалэ, очутившись случайно там, подошел и что-то сказал ему, затем взял его под руку и повел. Савва подчинился ему.

Они шли рядышком, протаптывая узенькую дорожку по направлению к чернеющему внизу шоссе. Народ провожал их глазами, пока они не скрылись за поворотом. Тогда начали расходиться, горячо обсуждая между собой случившееся.

— Марку, веди это чудовище к правлению. Подождешь меня там, я скоро, — приказал Михаил шоферу.

Марку оглядел свои тщательно выглаженные брюки, сверкающие ботинки, перевел взгляд на бульдозер и, слова не говоря, полез в кабину.

— Я еду в Лунгу, — Михаил взял жену за руку, почувствовал ее дрожь и понял, что Валя все еще не пришла в себя. — Лучше бы ты отдохнула. Может, отвезти тебя домой? А я приеду после обеда…

— Килина просила ничего не говорить Савве. Она знает его характер, и боялась, чтоб он чего не натворил. И как он узнал?.. А ты… не делай больше глупостей. Слышишь? — она повернулась лицом к Михаилу, поднялась на цыпочки, обхватила его голову своими холодными руками и горячо поцеловала прямо в губы. — Один ты у меня…

— Хорошо, Валя-Валентина, — улыбнулся ей Михаил. Он проводил ее до дверей больницы, потом направился к машине мимо покалеченного клена. Ему показалось, что молодое, зеленое еще деревце стало чернеть…

9

Когда Михаил Лянка зашел в правление, Марку мыл руки, на которых чернели мелкие маслянистые капли. Михаил спросил, где Мога, и дед Костаке ответил ему, что тот рано утром уехал в Мирешты. «Из Кишинева — и прямо в Мирешты, не повидавшись ни с кем?» — подумал Лянка.

— Ну-ка, Марку, гони! — сказал он, садясь в машину.

— Едем в Лунгу?

— Да хоть к черту на кулички, будь она проклята, такая жизнь! — резко ответил Лянка, все еще находясь под впечатлением происшедшего.

Но Марку никак не отреагировал на слова агронома. Ему было досадно, что он испачкал брюки, небольшое пятнышко на колене сильно огорчало его. А все этот сумасшедший Савва со своим бульдозером! У Марку так и чесался язык проехаться по адресу Саввы, но раз агроном, который потерпел от него больше, не начинает разговора, то и Марку его не заводил. В отличие от Горе он был менее разговорчив, как бы желая этим показать, что умеет соблюдать дистанцию между начальством и простым шофером. В жизни, как и в шоферском деле, существуют свои правила движения, которые нельзя нарушать.

Марку искоса поглядывал на агронома. Лянка угрюмо попыхивал сигаретой. Его взгляд, лишенный какого-либо выражения, никак не выказывал того, что недавно причинило ему столько волнений и переживаний.

«Валя-Валентина!» — Михаилу виделись только ее огромные глаза, скорее удивленные, чем испуганные…

Вскоре Михаилу показалось, что мелькает что-то белое-белое, как стены больницы, как Валин халат, — белое, как ее лицо, окаменевшее перед разъяренным Саввой.

Шел снег. Крупные хлопья, резвясь, валили на землю и без того белую от выпавшего за ночь снега. Веселая игра снежинок словно освежила голову Михаила, он смотрел по сторонам, то вправо, то влево от дороги, как будто желал убедиться, что в самом деле идет снег. Дорога шла между виноградниками, стрелой летела к белому горизонту. Это были его виноградники. Казалось, не было им ни конца, ни края. Их ровный ряд простирался до самого гребня холмов, откуда мягко спускался в долину, там давал место узенькой полоске — руслу реки, наполовину зараставшему летом травой, — и снова подымался на следующий холм, придавая земле величавую красоту.

Михаил попросил Марку остановиться и вышел из машины. Он глубоко вздохнул, наполнив грудь морозным воздухом со смешанным запахом земли и снега, и почувствовал облегчение. Здесь, на территории виноградника, ему обычно казалось, что он вступает в крепость с множеством мощных стен, защищающих его от всякой опасности и зла. Ибо каждый вошедший сюда и сам становился лучше: добрым, как земля, по которой он ступает, прекрасным, как сладость спелого винограда, чистым, как тонкий аромат виноградных лоз.

Он построил эту крепость силой своих рук и своей души! Каждая пядь этой земли, каждый кустик медленно, но необратимо отнимали что-то у его молодости. Он знал — виноградники постоянно нуждались в нем, как младенец не может жить без матери, как любимая увядает без ласки. Он и сам не мог без виноградника, он приходил сюда в минуту радости и в минуту печали, волнений. Здесь он находил успокоение, обретал уверенность в своих силах…

Виноградник был для него живым существом, в которое он вдохнул жизнь и которое переняло все его качества: и хорошие, и плохие. Благодаря этому он лучше понимал тех, кто делил с ним его тревоги и радости…

Валя иногда упрекала его: «Ты забываешь про дом, про меня… ты словно квартирант…» Он нежно обнимал ее, целовал в глаза: «Валя-Валентина, в каждой виноградинке блестят твои глаза, в каждом виноградном цветочке я ощущаю запах твоих волос… Как же я могу забыть тебя?»

Что сейчас делает Валя? Пошла ли домой, как он просил ее, или все еще сидит у изголовья Килины?..

Михаил не спеша проходил по рядам, и мысли — те, что принес с собой из дому, и те, что всегда ждали его здесь, тянулись нескончаемой цепочкой. Он углублялся в виноградник, легко ступая по укрытой снегом земле, и чувствовал (другому, пожалуй, это было бы недоступно), как бродит под ногами земля, напоенная влагой. Скоро соки земли побегут по лозе, по всем клеточкам, виноградники откроют глаза навстречу солнцу — миллионы глаз, глядящих в мир, в небо. Эти глаза станут зовом, соберут к себе людей, как бы скрепляя их своим родством… «Наверное, в природе нигде, как на этих просторах, — часто думал Михаил, — не существует таких прочных связей, туго перетянутых лозой глубоко ушедшими к самому сердцу земли корнями…»

По крайней мере, он в этом был уверен.

Это было самое великое произведение, которое мог создать простой агроном, но которое было еще далеко от совершенства…

Восемь лет назад Максим Мога привез Михаила Лянку из Мирешт прямо на эти виноградники и сказал:

— Прошу. Это наша бедность, но она должна стать наших богатством. Будь хозяином. Я гарантирую тебе свободу действий и полную мою поддержку. Здесь триста гектаров. Зайбер, шасла, кудрик и несколько кустов каберне. Одним словом — винегрет… А впрочем, сам знаешь, как обстоят дела…

Михаил знал, но скорей понаслышке. Он тогда работал в районном сельхозотделе и бывал в Стэнкуце раза два. Колхозные виноградники не приводили его в восторг. И при первом же случае на районном совещании он так и сказал Максиму Моге, свеженькому председателю колхоза «Виктория»:

— Какие в Стэнкуце чудесные места для виноградников и какие жалкие виноградники! Так вы далеко не уйдете, товарищ Мога, необходима коренная перестройка.

И, как всегда, Максим поймал мысль Лянки на лету. Но ему нужно было время, чтобы взвесить в голове все, о чем он услышал, — это была настойчивость человека, который привык сначала уяснять все до малейших подробностей и лишь затем действовать.

— Серьезно? — сделал он удивленный вид. — А я и не знал…

Михаил уловил его иронию и покраснел от обиды. А Мога продолжал тем же простодушным тоном:

— Может быть, вы возьметесь реконструировать их? Я знаю, вы специалист еще молодой, но талантливый, да и человек решительный, не то что мы, бедные учителя, к тому же бывшие… — Мога намекал на то, что когда-то работал учителем биологии, а затем директором школы.

— У меня и так хорошая работа, товарищ Мога, — в тон ему ответил Михаил, хотя предложение Моги заинтересовало его.

— Жаль, — глубоко вздохнул Максим. — Значит, мы так и останемся со старыми виноградниками. Такова, видно, судьба Стэнкуцы — не мать, а мачеха.

Михаил забыл об этом разговоре в тот же день. Но он не знал Могу! Однажды Андрей Веля, первый секретарь райкома партии, вызвал его к себе. Там Михаил увидел и Максима Могу. Не успел Михаил переступить порог, как Андрей Веля заговорил:

— Как мне известно, вы знакомы, — он поглядел по очереди на обоих. — Поэтому прямо перейдем к делу. Максим Дмитриевич хочет взять тебя агрономом в колхоз «Виктория». Он убежден, что ты в состоянии привести в порядок колхозные виноградники. — Андрей Веля с улыбкой посмотрел на Максима. — Мы согласны с этим, — продолжал он, и Михаил понял, что его перевод уже обсуждался на бюро. — Ждем твоего слова!..

— А чего ждать! — категорически заявил Мога. — У товарища Лянки было время подумать о проблемах развития виноградарства в кабинетах сельхозотдела. Теперь пора перейти от слов к делу. И самую лучшую практику он может пройти у нас, где есть колоссальные перспективы.

Михаил поймал себя на мысли, что и сам отдает справедливость словам Моги. И все же задевало, что его взяли «готовенького», даже не спросив согласия…

— Ну, спешить некуда, — доброжелательно улыбаясь, сказал Андрей Веля.

Мога раскрыл рот, чтобы возразить, но секретарь остановил его жестом.

— Надо, чтобы он убедился сам, что идет к вам по собственной воле, а не по принуждению. Да чтобы успел попрощаться с друзьями…

— Как будто он улетает на Луну, — не сдержался Мога. Он вскочил со стула и зашагал по кабинету вдоль и поперек. Половицы под его тяжелой поступью жалобно заскрипели. «Боже милостивый, ну и громадина же!» — подивился Михаил, словно впервые увидел Могу. Кабинет как бы сузился, не вмещая в себя эту глыбу, а собеседникам пришлось вжаться в стену, особенно когда Мога резко повернулся на каблуках и горой пошел на Михаила. — Я дам вам свободную неделю времени, чтобы вы могли ежедневно выезжать из Стэнкуцы в Мирешты и прощаться с друзьями! Или можете захватить с собой ваших друзей, у нас и для них найдутся подходящие места, — засмеялся он громким здоровым смехом, который, казалось, тоже не вмещался в стенах кабинета.

Михаилу было приятно и в то же время досадно, он восхищался Могой, но его охватывало предчувствие будущих споров и конфликтов и притом немалых. Он растерянно посмотрел на Андрея Велю, словно ища у него защиты от этого чудовища, которое готово проглотить его. Секретарь сделал ему знак — дескать, не бойся! — и на его смуглом лице появилась дружеская улыбка. Он был хорош собой — статный, черные как смоль волосы, высокий лоб, черные брови, живые зеленые глаза, гладкое, пышущее здоровьем лицо, чистый бархатный голос… «Горе женщинам, да и только», — подумал Михаил невольно, — мысль, совсем неподходящая в данный момент; он сразу почувствовал, как проходит его смущение, и тоже улыбнулся.

— Так что же скажешь? — с той же благожелательностью спросил Андрей Веля.

— Что там еще говорить? — снова вмешался Мога. — Я скажу! Товарищу Лянке самим провидением суждено решать большие проблемы на соответствующем месте — на землях Стэнкуцы, которые так понравились ему…

— Вы уверены в этом? — наконец подал голос и Михаил.

— Да! — Мога прижал к груди свою огромную руку, похожую на лапу медведя, а Михаил подумал: если бы эта лапа легла на его грудь, ему бы не устоять на ногах.

— Ну, коли так… Может быть, дадите мне подумать до утра? — обратился Михаил к Андрею Веле. И почувствовал, что Мога внимательно рассматривает его своими сверлящими глазками, словно проникая в каждую частицу его существа, как рентгеновские лучи.

— Согласен, — ответил Веля.

Но Мога желал кое-что уточнить — возможно, это было следствием внимательного немого изучения, которому он только что подверг Михаила:

— Что касается вашего прибытия в Стэнкуцу — завтра же приеду за вами на машине, чтоб быть уверенным, что вы не сбежите на полпути.

Все засмеялись.

Из райкома партии Михаил отправился прямо в прокуратуру, к Павлу Фабиану. Фабиан был его лучшим другом, хотя познакомились они всего год назад. Оба были примерно одного возраста, оба холостяки, оба одновременно приехали в Мирешты. Фабиан казался рассудительным, спокойным человеком, пожалуй, даже холодным и суховатым, но только на первый взгляд. У него было нежное сердце, и Михаил часто думал, что должность прокурора не для него.

…Принесенная Михаилом новость не удивила Фабиана.

— Этот вопрос решался на заседании бюро, — ответил он.

— И ты проголосовал против меня? — с упреком спросил Михаил.

— Не «против», а «за», — спокойно ответил Фабиан.

— Та-ак… Значит, я зря примчался к тебе за защитой, чтобы ты похлопотал перед Велей.

— Зачем? Ведь ты же сам столько раз плакался мне, что тоскуешь по настоящей работе…

— Да, плакался, — вздохнул Михаил. — Но мне и не снилось попасть в лапы такого медведя, как Мога. У него диктаторские замашки, и он будет поступать так, как ему вздумается, а не так, как потребует сегодняшний день…

— Неизвестно. Возможно, что ваши планы полностью совпадут.

— Дай бог! — сдался Михаил, понимая, что его судьба решена.

На другой день утром Мога заехал в сельхозотдел, потом за Михаилом на квартиру. Забрали два чемодана: один набитый книгами, второй — одеждой и бельем, — и отправились в Стэнкуцу. Мога не повез его прямо в село, а поехал проселочной дорогой по полям, мимо озимых посевов и, наконец, на виноградники.

Какими молодыми были они в тот год великих для них начинаний! И он, и Мога, и Фабиан, и Веля, и Валя, и Анна… Диктатор Мога со временем стал их товарищем, их поддержкой. А лучший друг Павел Фабиан в один прекрасный день перебрался на работу в Кишинев. И хотя дружба их оставалась неизменной, встречались они теперь гораздо реже.

Михаилу повезло с Валей, с Могой, с виноградниками. И часто он говорил себе, что другого счастья ему не нужно. Это понятие о счастье включало в себя и трудности, которые приходилось преодолевать, и радости побед, достижения и неприятности, столкновения с людьми, с Могой… Возможно, виной тому был и вспыльчивый, беспокойный характер Михаила, повинны были и другие, и все-таки при подведении итогов всем этим неприятностям грош цена.

Впрочем, до окончательного итога было еще далеко…

Михаил стряхнул с себя снег, который валил на плечи, бил ему прямо в лицо. Он постоял минуту-другую, вглядываясь в далекий серый горизонт, откуда в скором времени придет весна.

Эти его вёсны! Никто не ждал их — по крайней мере, так Михаилу казалось — с таким нетерпением, как он. Каждый раз он как бы начинал новую жизнь, где каждый день неповторим: треволнения и заботы, непредвиденность конечного результата — урожая, и страстное желание воздействовать на это непредвиденное, хотя и обоснованное определенными расчетами и опытом прежних лет, но все же чреватое сюрпризами, бессонными ночами с одной мыслью, постоянно устремленной к финишу, подобно эстафете, когда последняя дистанция может изменить все…

«Я гарантирую вам свободу действий и полную мою поддержку». Да, Мога гарантировал все это, но — по-своему!

«Послушайте, дорогой мой Лянка! Я обещал колхозникам, что мы разбогатеем за несколько лет. Увеличим заработки, путем приобретения новой техники облегчим труд. Мы должны сдержать свое слово. Наше спасение я вижу в виноградниках. Как можно больше виноградников, но с наименьшими затратами! С наименьшими!» — заявлял Мога.

Минимальные затраты! Замыслы Моги были ясны, и поначалу Лянка сдерживал себя: той первой весной, а затем и осенью засадил двести гектаров обычными сортами. Их не обрызгивали, не закапывали осенью и не откапывали весной… Минимальные затраты, гарантированный урожай, а на текущий счет колхоза — готовенькие денежки!..

— Да, конечно, — говорил Мога, — прививочные помещения нужно расширить, модернизировать… Естественно… Но потерпи, Михаил, прошу тебя. Попозже…

И вдруг Михаил возмутился. Все! Хватит. Или ему предоставят свободу действий, чтобы он мог работать по-современному, как работают в передовых хозяйствах, или он подает в отставку! Вот он, план реконструкции виноградников, ради чего вы и привезли меня сюда, в Стэнкуцу!

Это был хорошо продуманный, обоснованный план. Первый этап предусматривал постепенное выкорчевывание двухсот пятидесяти гектаров виноградников и высадку на их месте благородных сортов… И обязательно на шпалерах. Механизацию работ, создание специальной бригады, снабженной всей необходимой техникой, которой будет руководить он сам, Лянка. И то, что отныне будет высаживаться, должно полностью соответствовать научным данным, а не принципу — если есть гроздья на лозе, значит, это виноградник!

Мога бегло в присутствии Михаила просмотрел план и запер его в своем сейфе.

Мечта под замком!.. Так показалось тогда Михаилу. И он тут же написал заявление об уходе. Мога прочитал и хмуро произнес:

— Не успел объявить мне войну, как уже отступаешь. Странная стратегия… Все равно что осадить крепость и после первого же штурма повернуть войско назад. Или сам не веришь в реальность собственного плана?

Никогда еще Михаил не был таким спокойным, как тогда. Он не возмутился, не стал поднимать шума, не хлопнул дверью, хотя все у него внутри кипело, так кипело, что ему казалось, он весь изойдет паром, если тут же не начнет действовать.

— Отдайте мне план, — сдержанно сказал он Моге.

Ни слова не говоря, Мога вернул план. Он был очень доволен, что агроном сдался и на этот раз: то, что предлагал ему Лянка, не устраивало Могу с экономической точки зрения — самое малое еще три года виноградники не приносили бы дохода. Высаживать новые виноградники — пожалуйста! Мога не имел ничего против. Но выбросить половину действующих?..

— А теперь пошли! — сказал Лянка, пряча план в карман пальто.

— Куда? — удивился Мога. — На виноградники.

— Виноградники потом! Я готовлюсь к общему собранию.

— Там и подготовитесь, на виноградниках. Поехали!

И Михаил первый вышел из кабинета, даже не глядя, идет ли за ним Мога.

Мога последовал за ним, удивляясь внезапной перемене, происшедшей в агрономе. Он неожиданно почувствовал в нем человека, который в случае необходимости сумеет командовать.

Несколько дней подряд они обследовали виноградные плантации. И Мога впервые увидел их глазами специалиста, разбирающегося в мельчайших деталях.

Этот участок, объяснял Лянка, в совершенном упадке, лоза дичает. Прошлой осенью он дал всего по тридцать центнеров с гектара. Кусты-то еще времен царя гороха!.. На этой площади вся Стэнкуца может танцевать хору, посмотрите, какие редкие кусты…

— Но умирают не только люди, а и кусты! — с какой-то болью в сердце заметил Мога.

— Поглядите на эти рядки, — продолжал, не слушая его, Лянка. — Если поднять их на шпалеры, то получится черт знает что! Ни один трактор не пройдет здесь…

Лишь теперь Мога стал по-настоящему понимать Лянку.

Это произошло в январе, в середине бесснежной морозной зимы, когда дули жестокие ветры. Тогда, в первый же день проверки, Мога сказал Лянке, чтоб тот оделся потеплее, сменил бы свою шляпу на шапку — он нуждается в специалистах, а не в тех, кто форсит! Но и на следующий день Михаил явился в шляпе набекрень. Мога сорвал с головы Горе новую смушковую шапку и напялил ее Лянке на голову. Рассерженному Горе Мога сурово бросил:

— Я заплачу вдвое, если тебе жалко этот овечий хвост.

А Михаилу сердито пробурчал:

— Виноградники нуждаются не в твоей шляпе, а в твоей башке.

На четвертый день, когда обход виноградников был закончен, Лянка приказал Горе:

— Гони в Лунгу!

Мога не спрашивал, что они будут делать в Лунге. Все эти дни им как бы руководил Михаил.

В Лунге Михаил заехал к Онисиму Черне, знаменитейшему виноградарю того края, главному специалисту по благородным сортам.

Онисим Черня оказался довольно проворным человеком, с живыми умными глазами. Но что больше всего поразило Могу, который давно знал его понаслышке, это мягкие, аккуратные руки Черни с тонкими, как у женщины, пальцами. Черня поймал взгляд Моги и понимающе улыбнулся:

— Они помогают мне чувствовать, как пульсируют соки в лозе… — Затем он повернулся к Михаилу: — Как поживает ваш план?

— Вы тоже в курсе дела? — поинтересовался Назар. — Это план с огромной перспективой…

Слова Назара вызвали у Моги подозрение: не знал ли секретарь о плане Лянки с самого начала? — очень уж уверенной была оценка.

И с улыбкой сказал:

— У меня создается впечатление, что против меня возник целый заговор.

— Если вы думаете уничтожить заговорщиков, то отрубите голову только мне, — засмеялся Михаил, и впервые после долгой суровой недели его лицо оживилось и просветлело. — Товарищ Черня помог мне уточнить некоторые детали. И если не считать тех пятидесяти тысяч черенков высшего сорта, которые он дает нам в долг, я могу сказать, что он ни в чем не замешан…

— Мы же соседи, я знаю ваши виноградники, — сказал Онисим Черня. — Когда товарищ Лянка приехал ко мне прошлой осенью и поделился своими планами, я обрадовался… Вы, Максим Дмитриевич, не обижайтесь на меня, но два виноградаря лучше поймут друг друга, чем…

— Чем один виноградарь и один председатель, — перебил его Мога.

— Да, — не стесняясь, подтвердил Черня. — У виноградаря на уме только виноградники, а у председателя — все обширное хозяйство, так что некоторые вопросы, само собой, ускользают от его внимания…

— Наше счастье, что у Михаила Яковлевича такой учитель, — со всей искренностью сказал Назар.

Назар легко сходился с людьми, их привлекало его открытое лицо, умение слушать и понимать тех, с кем он разговаривал. Возможно, что именно поэтому Онисим Черня в какой-то миг выбрал Назара своим собеседником и говорил, больше обращаясь к нему, чем к другим.

Много позже Мога признался Михаилу: «Знаешь, что меня убедило в первую очередь? Твоя смелость и железное терпение, с которым ты обследовал каждый куст, анализировал каждый вывод… Значит, ты по-настоящему знал, что к чему».

План был утвержден, Мога взял на себя его осуществление, и таким образом Лянка добился своего. Трудно было переоценить помощь, оказанную ему Онисимом.


…Вышли за черту между Стэнкуцей и Лунгой, черту скорее воображаемую, так как виноградники Стэнкуцы и Лунги переходили друг в друга подобно тому, как одна жизнь переходит в другую, и между ними нет границы, лишь естественное продолжение. Снег старательно укрывал виноградники легкой белой пеленой, которая мягко перекладывала рядок за рядком, и так до самого горизонта, а там соединялась с небом, сейчас серым, но виноградники помнили его чистым, голубым, теплым, когда брали из его кладовых сладость для своих зерен, и потому всегда тянулись к нему…


На дороге из Лунги появилась машина, мчащаяся сквозь снежную мглу. Михаил всмотрелся: машина, зеленый «Москвич», казалась знакомой. Вскоре он различил номер и радостно закричал:

— Узнаешь, Марку? Это товарищ Черня!

Марку притормозил, то же сделал и владелец «Москвича», и обе машины остановились нос к носу. Первым поспешил выйти Михаил и шагнул навстречу Черне. Они обменялись рукопожатием. Михаил извинился за свое опоздание и рассказал о происшествии в больнице.

— Тебе надо было остаться с Валентиной Андреевной, — сказал ему Черня, взволнованный услышанным. — Да и я в таком настроении… даже не знаю, как тебе сказать… Одним словом, я бежал из села…

Михаил широко открыл глаза:

— Что произошло?

— Дело в том… — начал Черня с таким смущением, какого еще никогда не видел Михаил. — Виновата сегодняшняя газета… Я сбит с толку с самого утра. Ты не читал?

— Нет, сегодня я еще не видел газет, — признался Михаил и с недоумением спросил: — Критикуют?

— Погляди сам, — сказал Черня и решительно вытащил из кармана газету. — Извини, что хвастаюсь, как школьник, но хочу поделиться радостью…

Михаил сразу нашел имя Онисима Черни: «…присваивается звание Героя Социалистического Труда…»

— Дядя Онисим! — радостно обнял и расцеловал его Михаил.

Марку, наблюдая сцену сквозь ветровое стекло, не понимал, с чего это агроном полез обниматься и целоваться с Черней.

— Поехали ко мне, дядя Онисим, — воскликнул Михаил радостно. — Гульнем сегодня у меня! За здоровье моего учителя и друга! Поехали?

— Спасибо, дорогой, но не сердись на мой отказ. Я хочу побыть сегодня наедине с собой и с моими виноградниками… — взволнованно ответил Черня. — Но я был бы рад, если бы ты меня сопровождал, — смущенно добавил он.

— С радостью, дядя Онисим.

— Отпусти шофера. Пусть не мерзнет здесь. А потом я подброшу тебя в Стэнкуцу. Но без всякой гулянки! — предупредил Черня.

Марку долго еще смотрел, как Лянка беспрерывно говорит что-то Черне, горячо жестикулируя, затем они углубились в гущу виноградников, все уменьшаясь и уменьшаясь, пока совсем не скрылись из виду, словно растворившись в рядах стройных кустов… Потом Марку повернул машину обратно. «Всяк по-своему с ума сходит», — пробормотал он.

10

Рано утром, когда начало светать, а в селе еще не погасли огни, Горе поспешил на заправочную. Мога собирался ехать в Мирешты. Ряд грузовиков уже стоял у колонки, а водители, собравшись в кучку, обменивались свежими новостями, которыми не успели поделиться с вечера.

Увидев столько народа, Горе приуныл. Мога приказал ему обернуться за десять минут, а здесь, как видно, не управишься и за полчаса. Что делать? Водители далеко не ангелы, особенно когда стоят в очереди на заправку.

Все же он стал заезжать вперед, поглядывая на машины, словно ища кого-то, пока не достиг головного грузовика.

— Эй ты, не видишь, что ли, очередь? Куда лезешь! — остановил его один из шоферов.

Горе вылез из машины и стал крутить на пальце ключ зажигания с блондинкой на брелоке.

— Я еще за версту услышал хохот, — тут же выдумал он повод, который якобы заставил его объехать очередь, — и сказал себе: а ну-ка, послушаю ваши шуточки-прибауточки. Ее же, — указал он на свою «Волгу», — такую молодую и красивую, не мог оставить одну. Чтоб не пришла ей вдруг охота… понимаете… с каким-нибудь «ЗИЛом»…

Водителям понравилась шутка, а один из них, Оксынте, ткнул Горе локтем и засмеялся…

— Ишь ты, как ловко придумал! Точно как во вчерашней истории…

— А ты расскажи, мы послушаем, — попросил Горе.

— Валяй, Оксынте, — поддержали его остальные. — Только знай, если в ней нет перцу, станешь в очереди последним.

— Ну что ж, коли так! — Оксынте подмигнул Горе. — Веду я, значит, вчера машину с углем в прививочную мастерскую, сбрасываю уголь у кочегарки и захожу к Кулай Нягу, чтоб он расписался в получении. Открываю дверь — и что вижу?

— Да ты говори, что было дальше! — подтолкнул его, улыбнувшись, Горе.

В это время появился Антоника, заведующий нефтебазой. Горе незаметно кивнул ему на белую «Волгу» и снова обернулся к Оксынте.

Заметив, что Антоника кончил заправку, Горе сел в машину, высунулся в окошко и громко спросил Оксынте:

— Когда еще приехать послушать твои басни?..

— Я бы тебе рассказал и сейчас одну! — ответил тот, поняв маневр Горе, и угрожающе направился к нему.

Горе дал газу.

Мога уже ждал его, нетерпеливо прохаживаясь у ворот.

Горе взглядом спросил его: кто поведет — я или вы?..

— Гони, чего ждешь! — сказал Мога, усаживаясь рядом.

«Он все еще не в духе! — отметил Горе. — Видимо, так и есть: забирают у нас товарища Лянку! И Мога едет в райком, чтоб поднять на ноги секретаря, товарища Велю! Ну, милая, не подведи, — мысленно взмолился Горе, — может быть, возвращаться нам будет веселее…»

Андрей Веля сразу принял Могу. Поинтересовался, как закончилась встреча в министерстве. Он надеялся, что Мога категорически отвергнет предложение, найдет основательные аргументы для отказа.

— А что же будет со Стэнкуцей? — нахмурившись, спросил Веля, узнав, с чем Мога вернулся из Кишинева. Он сердился, но скорее на себя, за то, что не сумел сохранить Могу.

— Найти подходящего председателя колхоза потруднее, чем генерального директора, — подавленно сказал он. — Что ж, делать нечего! Но знай, мы не отпустим тебя из Стэнкуцы, пока не найдем достойного преемника.

— Приказ у меня в кармане, — спокойно ответил Мога.

— Ну и что? Оставишь приказ вместо себя?

— Нет. Я думаю о Михаиле Лянке. Лучшей кандидатуры не вижу.

Веля вопросительно посмотрел на Могу: уж не шутит ли он? Затем взглянул на окно, словно ожидая, что вот-вот появится человек, который им сейчас так нужен.

— Говоришь, Лянка?

— Говорю, — повторил Мога и тихонько засмеялся.

— Что это на тебя напало?

— А вспомнил, что и в министерстве меня спросили точно так же: «Михаил Лянка, говоришь? Так он же не больше, чем твоя тень, хочешь вместо себя оставить тень?» Как же мне не смеяться?

— Не придирайся к каждому слову! Может быть, это была шутка? — сказал Веля, вынимая из ящика стола пачку сигарет и закуривая.

Мога знал, что Андрей Веля никогда не курил в кабинете, у него даже не было пепельницы, и он использовал сейчас вместо нее клочок бумаги. Не спеша мастерил, прилежно загибая концы, а думал о Михаиле Лянке. Он знал его очень хорошо и, как это ни странно, именно поэтому как бы опасался чего-то. Лянка порядочный человек, опытный специалист, любит свою работу. Все это прекрасно, и таких людей немало… Но что же выделяет его из сотни других, таких, как он?

Андрей Веля не мог бы с ходу ответить на этот вопрос.

— А что скажут в селе? Народ? — спросил он, притушив сигарету пальцем.

— Думаю, народ согласится, — ответил Мога. — Лянку у нас любят и вполне доверят ему…

— А может, это идет от Моги? — Андрей Веля посмотрел председателю прямо в глаза. — Народ доверяет Моге и, зная, что агроном — его правая рука во всех хозяйственных вопросах, переносит это доверие и на Лянку?

— Рассуждая так, мы снова договоримся до тени, — возразил Мога.

— Хорошо! Будем рассуждать иначе. А что думает сам Лянка? Какова его позиция в этом вопросе? Это очень важно, чтобы знать, как поступать в дальнейшем… Ведь у нас есть кандидатура. Никуляну из сельхозотдела.

Мога знал этого Никуляну — опытный экономист, очень расторопный человек, Веля дорожит им. Вполне естественно, думал Мога, Веля хочет иметь во главе колхоза своего человека.

Однако у Андрея Вели были и другие мотивы. Многочисленные жалобы, которые присылал Мирча, бросали тень не только на Могу, но и на близких ему людей. С уходом Моги ситуация разрешилась бы сама собой, если руководить колхозом будет нейтральное лицо.

— Что скажешь о нашей кандидатуре? — спросил Веля, скорее всего ожидая от него совета.

Несколько секунд Мога задумчиво глядел на секретаря. Он понимал, что судьба Стэнкуцы заботит Велю не меньше его самого. Но помнил и другое: окончательное слово в выборе председателя остается за жителями Стэнкуцы. А он, Мога, отлично знает своих односельчан, и более чем вероятно — они выберут Лянку. Таким образом, шансы Никуляну снижались до минимума.

Мога высказал свое мнение Веле и повторил:

— Лучшей кандидатуры, чем Лянка, я не вижу. Правда, вполне возможно, что он будет упираться — нелегкое все-таки дело… Откровенно говоря, у меня самого бегают мурашки по коже, когда думаю о Пояне… — Мога невольно насупился.

При расставании Веля пообещал:

— На днях приеду к вам…


На улице не видно было ни Горе, ни машины. Мога закурил и задумчиво стал прогуливаться перед белым трехэтажным зданием райкома партии. Пройдет еще несколько дней, он приедет сюда попрощаться с теми, с кем проработал вместе восемь лет, с кем спорил, боролся, с кем решал большие и малые проблемы, оставит тут друзей и недругов…

Возле Моги затормозила «Волга», и из нее вышел Георге Енаке, директор совхоза из Кымпины.

— Что поделываешь, Максим? — Он протянул ему руку.

— Ничего, — сухо ответил Мога.

— Меня вызвал первый, сам не знаю зачем, — сказал Енаке и направился к дверям.

«Ничего». Мога действительно в эту минуту бездействовал. Ждал Горе, которого впервые не оказалось на месте. И это словно сбило с толку Могу. Он медленно ходил туда-сюда, заложив руки за спину, как бы считая шаги. Но не мог сосредоточиться на чем-нибудь определенном, хотя и было о чем поразмыслить. Пытался думать о Лянке, о предстоящем разговоре, но что-то мешало ему… «Оставишь вместо себя свою тень…» Он отгонял эту мысль, понимая, что именно это и мешает ему собраться. Тень. Михаил — его тень!.. Какой абсурд!

«Черт побери! И где ты только мотаешься? — Мога перевел свою досаду на шофера. Видимо, разнюхал каким-то образом о моем уходе и теперь своевольничает!»

Моге не терпелось поскорее вернуться в Стэнкуцу, встретиться с Михаилом. С Михаилом Лянкой, главным агрономом, а не со своей тенью.

И тут появился Горе. Остановил машину прямо перед Могой, открыл правую дверцу и застыл за баранкой. Он сидел нахмуренный, с крепко сжатыми губами, с окаменевшим лицом и сверкающими из-под черных бровей глазами.

— Где ты мотаешься, милейший? — накинулся на него Мога.

Горе вздрогнул. Голос Моги показался ему чужим. Может, потому, что давно, очень давно он не обращался к нему таким тоном, да и вообще это было всего один раз, в самом начале их знакомства. Они ехали тогда из Кишинева. По дороге заглох мотор, и Горе мучился почти час с починкой. Мога потерял всякое терпение и саркастически произнес: «Ну, что, милейший, сколько еще ждать?»

— Куда? — спросил Горе, не отвечая на его вопрос.

А произошло вот что: инструктор райкома попросил подбросить его до районного стройобъединения, затем он повез его в дорожное управление, на самую окраину Мирешт. Прощаясь, инструктор потрепал его по плечу и сочувственно сказал:

— Значит, так, товарищ Горе, покидает вас Мога? Перебирается в другой район, в Пояну.

Это известие так ошеломило Горе, что, возвращаясь в райком партии, он чуть не налетел на автобус, идущий из Кишинева. Он резко затормозил, и скрежет тормозов заставил его очнуться. А тут как из-под земли вырос милиционер и, хоть узнал машину и самого Горе, все же оштрафовал его.

Не о рубле сожалел Горе. Он с горечью думал, что и милиционеру, должно быть, известно, что Мога покидает их район, раз он разрешает себе быть таким строгим и штрафовать его, Горе, как рядового шофера.

А он-то думал, что возвращение домой будет более веселым.

Мога молчал, держа в губах потухшую сигарету, молчал и Горе, устремив взор на серое шоссе, похожее на мутную реку. Такая же муть была у него на сердце. «Ты, как верный пес, всей душой привязываешься к человеку, а он в один прекрасный день собирается бросить тебя и даже не заикается об этом…»

Сказал бы сам: «Вот что, Горе, такие вот дела…» Ничего бы, естественно, не изменилось. Но если сказал бы по-человечески, не огорошив его, как тот инструктор, было бы ему легче, могли бы вчера в пути поговорить об этом. И Мога, возможно, не переживал бы так всю дорогу, и — кто его знает? — может, увидев огорчение Горе, предложил бы ему: «Не хотел бы и ты, Горе, переехать со мной в Пояну?» И может быть, поехал бы — ничто его не держит, ни жены, ни детей, забрал бы свои манатки — и в путь!

Горе стало так жалко себя, словно неожиданно осиротел, остался без всякой поддержки… Сколько лет подряд он хранил тепло своей души для одного-единственного человека, для Моги, — «и не женился из-за него, и не парубковал, как все холостяки».

Эх, жизнь — копейка, судьба — индейка!

Расстроенный такими мыслями, Горе резко рванул баранку вправо, словно хотел толкнуть Могу, и машина стремительно взмыла передними колесами, чуть не влетев в придорожную канаву.

Мога инстинктивно ухватил руль рукой.

Но в последнюю секунду машина выровнялась и покатилась вниз по самому борту канавы.

— Что это значит, парень? — спокойно спросил Мога.

Горе молчал.

— А если бы мы сломали себе шею?

— Мы могли это сделать еще вчера вечером! — простонал Горе и вздохнул, словно ему в самом деле было жаль, что это не случилось вчера.

— Ну хорошо, успокоился? Кати дальше.

Горе в самом деле пришел в себя. Он продолжал путь, снова почувствовав себя хозяином машины, и подумал, что как бы ни велика была досада, но она не стоит того, чтобы сворачивать себе шею!

11

Небо чуть-чуть посветлело, и сквозь расходившиеся тучи стали пробиваться солнечные лучи. Мога глядел в сторону Стэнкуцы, которая кокетливо выставила свои домики, окрашенные в разные цвета, с крышами в высоких снежных шапках. Ему пришла на память прежняя Стэнкуца с хатенками, похожими на стайку серых перепелок…

Когда-то бабушка рассказывала ему, что село назвали Стэнкуца по имени молодой, прекрасной, как огонь, девушки, с длинными, до пят, косами, с черными, как уголь, глазами, с румяными, как заря, щеками. Говорили, что она чудом спаслась от татарского плена. Ее звали Станка, и она пряталась в землянке, вырытой в склоне холма, который в те времена был покрыт густым и темным, как ночь, лесом. Прошел год, может, два или более, никто толком не знает, рассказывала бабушка, но однажды на землянку наткнулся гайдук Новак, тяжело раненный в бою с басурманами, и Станка не дала ему уйти, пока не вылечила травами. «Но сдается мне, скорей всего ласки Станки излечили того храбреца», — говорила бабушка, гладя своей мозолистой ладонью голову крепкого рослого мальчонки, которого ласково называла Максимаш.

И когда выздоровел богатырь Новак, он прикрепил к поясу свой меч, согнулся чуть ли не вдвое, чтоб выйти из землянки, но с порога повернулся и сказал:

«Не запирай, Стэнкуца, двери, я скоро вернусь!»

Говорят, что от этой землянки и пошло наше село, которое все росло и ширилось, и много мужественных воинов прославляли имя Стэнкуцы.

«Помни и сам не позорься, — часто говорила бабушка. — Возможно, что и ты потомок того Новака, тьфу, не сглазить бы!..»

Кто знает, может, и на самом деле он потомок того Новака!

Мога улыбнулся. Красивая сказка…

А правда была в том, что нынешняя Стэнкуца изменилась к лучшему благодаря и его заботам, стараниям дать старому селу новый облик, дыхание, широкий, как сама степь, простор.

В восточней части села за счет полоски колхозной земли проложили несколько новых широких улиц. И протянулись они, как могучие руки великана, а по обеим сторонам выросли дома, построенные по специальному проекту и разукрашенные мастером Жувалэ.

У всех домов были высокие двери, чтоб сквозь них могли проходить богатыри, и огромные окна с резными наличниками, на каждом окне по деревянному цветку, выкрашенному в голубой цвет. Сколько бы раз ни проезжал этими улицами Мога, всегда ему казалось, что он едет полем, цветущим цикорием…


В правлении Мога приказал Горе доставить ему хоть из-под земли Михаила Лянку, после чего он может быть свободен, пока его не позовут. Это означало, что Горе мог пойти домой, пообедать, отоспаться и делать все, что ему заблагорассудится, но, так сказать, не отлучаться от телефона.

Мога вошел в кабинет, повесил пальто на вешалку, провел рукой по поседевшим и поредевшим волосам, скорее растрепывая их, чем приглаживая. Сел за письменный стол и некоторое время неподвижно сидел в кресле, прикрыв глаза, словно внезапно задремав.

Из всей мебели, находящейся в этом огромном кабинете и расставленной в идеальном порядке, только это кресло было старым. Сидя в нем, Мога чувствовал себя дома. Это был единственный предмет, принесенный им из старого правления, он словно хотел подчеркнуть, что и старые вещи годятся кое для чего.

Из полудремоты его вывел бухгалтер, принесший на подпись документы. Мога спросил его, в полном ли порядке прошлогодняя документация?

— Максим Дмитриевич, вы же проверяли все позавчера.

Мога покачал головой: как это он мог забыть?

Если вся документация в порядке, то пора ему садиться и готовить отчет. Но сначала нужно поговорить с Михаилом. Он чувствовал, что, пока не поговорит с ним, не сможет заняться другими делами.

«Почему же не идет Горе?..»

Он позвонил. На пороге появился дед Костаке.

— Горе еще не показывался?

— Нет, Максим Дмитриевич.

Дед Костаке вышел. Мога уставился на перекидной календарь и внимательно рассматривал его: ему казалось, что чего-то не хватает, но чего именно, понять не мог. Календарь был раскрыт на листке «четырнадцатое», следовательно, вчера никто не делал заметок на листке календаря. Вот оно что! Отсутствие обычных дневных заметок привлекло его внимание! Когда бы он ни возвращался из дальних дорог, он всегда находил на календаре заметки. Их делал Назар, чтобы Мога знал, что происходило в его отсутствие.

Сейчас Назар тоже в отъезде, и он сидит один за ореховым письменным столом в этом огромном кабинете, застеленном двумя крестьянскими коврами. На окнах желтые плюшевые занавески, а на столе — календарь, открытый на числе 14 — дата, которая, возможно, навсегда врежется в его память. На столе в большом деревянном стакане отдыхают цветные карандаши. Все бумаги и документы разложены по ящикам или находятся в сейфе, стоящем в углу. На стенах — несколько диаграмм и карта села.

Мога встал из-за стола и подошел к стене, где под матовой лампочкой висели диаграммы. Посетители так привыкли к ним, что уже не обращали на них внимания. Но для Моги они имели особое значение, в них отражалась вся его работа в Стэнкуце, от первого дня и до последнего. Он начал с двадцати центнеров пшеницы с гектара и дошел до сорока девяти, с трехсот тысяч годового дохода до восьми миллионов, с двух специалистов с высшим образованием до четырнадцати, — колонки цифр, красные, голубые, зеленые стрелки, идущие все вверх и вверх…

«Что будут показывать будущие новые диаграммы?» — подумал он и постоял молча, словно в ожидании ответа, который все не приходил.

Неслышными шагами вошел Горе, глянул в спину Моге и тоже стал рассматривать диаграммы. Он знал их наизусть, но во всех этих прямых, кривых, зеленых, голубых, красных зигзагах он всегда видел лишь холмы, поля, долины… и дороги, бесконечные дороги, бесчисленные километры пути, выраженные в цифрах, постоянно меняющихся, умножающихся… А стрелы как указатели направлений… Но сейчас он видел на стене не более чем простые листы бумаги, какие висели во многих других кабинетах и залах, куда приводили его разъезды председателя.

Он перевел глаза на карту Стэнкуцы. Легко нашел улицу, на которой жил, нашел улочку, где жил Мога, прошелся по широким улицам, которые Мога намеревался асфальтировать… «Если Мога уедет, то кто знает, сколько времени они еще останутся такими, как сейчас, — пыльными, не асфальтированными», — подумал Горе.

А Мога все еще глядел на диаграммы, как бы стараясь запомнить их навсегда. На какой-то миг ему показалось, что эти стрелы целятся ему прямо в сердце. Он невольно поднес руку к груди, словно защищаясь, и все же ощутил болезненный укол. Он повернулся спиной к стене, увидел Горе и как бы посветлел:

— Нашел его?

— Только следы. Марку сказал, что оставил его на виноградниках Лунги вместе с товарищем Черней.

— Нашел время для прогулок! — с досадой проговорил Мога. — А у тебя почему такое кислое лицо, словно эти стены давят на тебя?

— Ничего не давят… — пробурчал Горе и надвинул шапку глубоко на глаза, чтобы Мога не увидел в них обиды. Он направился к выходу, но задержался на секунду, вытащил из кармана пальто газету, подошел к столу и положил ее перед Могой.

— Здесь пишут и о вас, — угрюмо сказал он, как бы сообщая Моге неприятное известие.

— И что же там пишут? — Мога с любопытством развернул газету.

Горе не ответил.

Мога наткнулся на жирно напечатанный заголовок: «Один день председателя», набранный под рубрикой «Наши уважаемые товарищи». Статья начиналась его фамилией, а заканчивалась подписью: Н. Будяну. Он припомнил мужчину в шляпе, которого видел вечером у газетного киоска и который показался ему знакомым. Теперь он был уверен, что это был Будяну. Газета датирована вчерашним числом, значит, Будяну разговаривал со своим другом именно об этой статье.

— Ты помнишь, Горе?.. В январе побывал у нас один молодец в шляпе на макушке, коротеньком пальто и в красном, величиной с хорошую шаль, шарфе?.. Он два дня ходил за нами… Будяну его фамилия. Это он написал статью…

Горе промолчал и на этот раз.

Мога посмотрел на него исподлобья.

— Спасибо за газету… Можешь идти, и, пока не перестанешь дуться, не показывайся мне на глаза.

Горе молча вышел.

Лишь теперь Моге пришло в голову, что ему следовало бы сообщить Горе о своем уходе. Недаром он ходит такой хмурый, словно с похмелья. То ли чует что-то, то ли новость ему уже известна.

Теперь Горе повсюду разнесет ее!.. «Впрочем, тем лучше… тем проще разрешится вопрос…» И Мога снова взглянул на статью.

Статья занимала три четверти полосы и сопровождалась рисунком: здоровенный мужчина глядит на поле в черных бороздах…

Мога с минуту рассматривал рисунок и, оставив того мужчину вволю глядеть на черные борозды, раз ему таи хочется, принялся читать:

«Максим Мога встал рано утром. Луна еще светила в окна серебряным светом. Когда он вышел на улицу, село уже просыпалось… Внизу, в гараже, слышался рокот моторов. Это водители готовятся в дорогу.

…Не успел председатель войти в свой кабинет, как появилась молодая женщина и смущенно остановилась у двери…».

В самом деле, Мога услышал тихий стук в дверь, после чего в кабинет боязливо вошла колхозница. Мога с неудовольствием прекратил чтение.

— Вы не видите, что я занят?

— Извините меня… Я и вчера искала вас. Товарища Антипа тоже нигде нет… Мой сын… — женщина заплакала, — бросил институт… Вчера нагрянул домой, говорит, что больше не хочет учиться, не вернется туда. Говорит, лучше пойду в трактористы…

— Стать трактористом не так уж плохо. Но колхоз тратил на него деньги два года, это никуда не годится. И за это я взыщу с него. Пошлите его ко мне.

Милуша Катаржиу послали учиться в сельскохозяйственный институт, на колхозную стипендию, и все ждали, что он возвратится инженером-мелиоратором. Что же он там натворил, что ему пришлось убегать?

— Ну, что еще скажете? — хмуро спросил Мога.

— Может быть, вы направите его на путь истинный… Ведь он наш первенец.

— Я же сказал, пошлите его ко мне!

— Милуш здесь, в коридоре, Максим Дмитриевич, — осмелела женщина. — Я привела его с собой… Сказала, что это вы велели.

— Прекрасно! — Мога позвонил.

Вошел дед Костаке.

— Есть здесь кто из шоферов?

— Горе. Моет машину.

— Позови его. Да и Милуша тоже.

Через минуту появились оба — Горе и Милуш.

— Слушай, Горе, посади сейчас этого молодца в машину и отвези его в Кишинев, в институт, — приказал Мога. — Ясно?

— Ясно, — ответил Горе, хотя ему не было ясно, почему этого сопляка надо катать на машине — чем ему плох автобус? — но приказ есть приказ, и он кивнул Милушу: — Пошли!

Парень растерянно поплелся за ним.

Мать Милуша, не ожидавшая таких решительных действий, — ей хотелось, чтобы сын побыл дома денек-другой, — испуганно взглянула на Могу и бросилась догонять сына. Но в дверях задержалась и со вздохом сказала:

— Спасибо, Максим Дмитриевич…

Мога не ответил. Он снова склонился над газетой:

«…появилась молодая женщина и смущенно остановилась на пороге.

— Смелей, Тудора, — ободрил ее председатель. — Случилось что?

— Да, вернулся из армии мой муж…

— Знаю, должна радоваться, — улыбнулся Максим Дмитриевич…

— Вот мое заявление, может, дадите мне небольшой аванс… Купить мужу новый костюм.

— И в этом вся беда? — Председатель взял ее заявление, начертал резолюцию и вернул женщине. — Пойдешь к кассиру и получишь деньги…

— И как вырастают на военной службе эти мужчины! — Женщина с удивлением покачала головой и вышла.

Так начался рабочий день председателя…»

Так фактически начался рабочий день всего села, подумал Мога. Тон статьи стал раздражать его.

Да, побывала у него Тудора, приходили и другие, ибо не было в Стэнкуце человека, который не переступал бы порог этого кабинета… А его обязанностью было принимать их, выслушивать жалобы и заботы, кого-то наказывать, кому-то помогать… Оттого, что в статье все выглядело в таком розовом свете, Мога почувствовал себя неудобно. Он вспомнил, как прогнал из кабинета Кирилла Гырнеца, шофера, — схватил его за шиворот и вышвырнул в коридор… Гырнец возил кукурузу с поля в амбар и одну машину разгрузил у себя во дворе. Мога заставил его отвезти кукурузу в колхозный амбар, а затем снял его с машины и послал работать на строительство нового здания для сушки табака. «Целый год будешь таскать камни! Все!» — вынес он ему свой приговор.

«Почему Будяну не упомянул об этом?» — спрашивал себя Мога, ведь он рассказывал ему этот случай у себя в кабинете.

«А может быть, написал?»

«Поле встретило его мягким и веселым осенним солнцем… Посевы дружно всходили и простирались до самого горизонта, как огромная зеленая шаль, наброшенная на плечи земли…»

«Припоминаю, тогда был прекрасный день, но осень такая неустойчивая! Я ведь больше часа рассказывал ему там, у «зеленой шали», об упрямстве агронома Триколича, о работе наших механизаторов — об их героическом труде. Да, и он должен был написать обо всем этом в первую очередь, не боясь слова «героизм».

Мога всегда бывал недоволен похвалами себе, особенно когда речь заходила о его «исключительных способностях». Его конкретная работа и труд всех колхозников не вязались с тем ореолом исключительности, который охотно приписывали ему репортеры.

Он все же смотрел шире, глубже понимал поэзию труда, богатство человеческой души — и все это обогащало его самого. И ему было жаль, что именно это не умещалось в печатные слова. Сколько оставалось неотмеченным, незамеченным в повседневном борении людском, в треволнениях, усилиях его товарищей по работе…

А теперь вот и Будяну превозносит в таком тоне, будто сам он разбирается в людях лучше других, когда на самом деле ему еще учиться и учиться у этой неподатливой и прекрасной жизни!..

Мога припомнил, как стоя на «зеленой шали» — озимой пшенице, Будяну нагнулся, вырвал из земли несколько стебельков, поглядел на них с видом знатока и произнес:

— Это сорт «кавказская». Точно. Только он так буйно растет!

— Нет, это «одесская-5», — поправил его Мога.

Будяну изобразил огорчение:

— Вы отстаете от жизни, товарищ Мога. Сейчас вся страна высевает «кавказскую». Будущее за ней!..

Упомянул бы Будяну хоть вскользь об этом маленьком казусе, и Мога проникся бы к нему определенным уважением за его искренность.

В другое время Мога не стал бы так вчитываться в газетную статью. Обычно он пробегал глазами заголовки, кое на чем задерживал внимание, а затем забывал. Но сейчас он поймал себя на мысли, что, анализируя статью Будяну, думал о том, как он прожил в Стэнкуце эти годы. Как и вчера, когда он возвращался из Кишинева, стараясь воскресить, как на экране, эпизоды своей жизни.

«В возрасте двадцати лет Мога закончил педагогическое училище и был направлен учителем в село Пояну… Через два года этот энергичный юноша, жизнерадостный, общительный, был избран в руководство районного комсомола…»


Могу вдруг охватила тоска по тем временам: они были прекрасны, как цветущая яблоня в лунную ночь, прекрасны и волнующи. В такую пору чувствуешь себя всемогущим, как сказочный богатырь рядом с Косынзяной. Они шли пешком — он и Нэстица, — а гнедой тихо тащил за ними двуколку, довольный своим молодым хозяином, идущим рядом с девушкой, у которой волосы цвета воронова крыла. Они тихонько разговаривали, голоса их были еле слышны, и если останавливались, то гнедой замирал поблизости и начинал пощипывать траву на обочине дороги.

Нэстица была для Моги большой любовью и первой трагедией в его жизни. Родом из Пояны, она жила в домике по той же улице, где он квартировал, и они иногда встречались. Как-то в апрельские сумерки Нэстица шла от колодца с полными ведрами, а он взял их у нее и донес до ворот…

— Как тебя зовут?

— Настя… Нэстица Кэлиману…

Вскоре Максим сделал открытие, что самая сладкая вода в селе — в том колодце, откуда ее носит Нэстица.

Колодец Нэстицы…

Глубокие очи Нэстицы… Ее чистый поцелуй.

Печаль его и Нэстицы.

Как-то осенним лунным вечером дорога привела их как раз к винограднику Нэстицы.

— Погляди на луну, — сказала Нэстица, — она прекрасна, как невеста…

— Я возьму тебя на руки и понесу на эту луну!

Она вздохнула с болью и глубоким отчаянием.

— Родители выдают меня замуж. Через две недели свадьба…

— А ты? — он не мог поверить.

— Я не могу ослушаться отца.

— Тогда я украду тебя и увезу отсюда!

И сделал бы это, не думая о последствиях. Ничего ему не было нужно на этом свете, кроме Нэстицы.

— Это невозможно, Максим… Отец убьет меня, если я пойду против его воли… А мне хочется хоть иногда видеть тебя… Хоть издали…

Напрасны были все его настояния. Нэстица вышла замуж, а через три года умерла. В душе Моги ее образ остался на всю жизнь. После свадьбы Мога редко видел ее, большей частью случайно. Нэстица сторонилась его. И каждый раз он замечал, как она худеет, тает, как свечка… Угасла из-за тоски, из-за большой любви к нему… И было горько и больно ему…

Через несколько месяцев после смерти Нэстицы Мога уехал из Пояны…

Иногда Нэстица неожиданно появлялась перед ним, он видел ее как наяву, большие черные глаза всматривались в него с надеждой человека, у которого нет на этом свете никого более близкого. Больно было вспоминать ее робкую улыбку, едва освещавшую бледное лицо.

Смог бы Будяну написать о той их луне? Вряд ли! Это было так давно, что любовь уже стала казаться сказкой, легендой, а он, Мога, поседел, и воспоминания молодости вызывали бы только улыбку… Будяну еще не прошел через все, что познал Мога, и поэтому торопится ухватить то, что лежит на поверхности.

Мога встал из-за стола и медленно подошел к окну. Сквозь запотевшее стекло различался силуэт высокого обелиска, на белом мраморе выделялась высеченная из красного мрамора фигура молодого солдата. Позади, в нескольких метрах, обелиск опоясывали белые плиты с золотыми буквами — именами тех, кому не суждено было вернуться в родные края. Памятник возвели четыре года назад, открыли Девятого мая. Было много народу, много слез и цветов… И горящих свечей… В тот вечер Мога вышел из правления, проводив многочисленных гостей, и внезапно увидел вокруг памятника, на пьедестале, на гранитном поясе, между венками цветов множество желтоватых огоньков, мерцавших легким колышущимся пламенем, словно кто-то тихонько дул на огоньки. В первый момент Мога не понял, что это такое. Он пересек улицу, подошел и глазам своим не поверил: горели свечи! Десятки зажженных свечей! Две или три женщины, как тени, стояли молча, словно сторожили эти огни и не давали потухнуть.

— Это ты, Максим?

Ему навстречу вышла мать, и он в растерянности остановился:

— Я, мама…

Она приподнялась на цыпочки, обхватила его голову руками и поцеловала в обе щеки.

— Сколько я ждала твоего отца… И вот теперь он с нами. Длинной была его дорога к дому…

— Да, мама, но…

Дуновение ветра заколебало пламя свечи, и мать прикрыла ладошкой желтое пламя…

— Не говори ничего… Великое и святое дело сделал ты…

Мать умерла в прошлом году, в конце зимы. Пока жила, ни на что не жаловалась. С весны до осени, с осени до весны она не знала отдыха, находила себе работу на весь долгий день. А в длинные зимние вечера садилась за ткацкий станок, и из-под ее заскорузлых жестких пальцев выходили редкой красоты ковры. Многие дома в Стэнкуце украшали ковры ее работы, и матери посылали своих дочек к Аглае Мога учиться секретам ткачества, ведомым ей одной. А на свадьбах, среди приданого невесты, выставленного на обозрение, на самом почетном месте красовались ковры матери Моги.

…Она и умерла за ткацким станком. Максим вернулся домой к полуночи, увидел свет в горнице, где старушка держала свой станок, и пошел прямо туда. Сначала он подумал, что мать задремала, склонив голову на основу. Ее седые волосы выбились из-под белой косынки, и одна прядь прикрыла красную, как кровь, розочку. Невиданная до той поры роза, с серебряными прожилками на листьях; она, казалось, только что расцвела, питаемая не соками земли, а материнской кровью, В одной руке мать еще держала челнок, а второй прикрывала зеленый листок, словно защищая его от проснувшихся зимних холодов. «Вот вытку этот ковер для Матея и уберу станок, — говорила ему мать всего несколько дней назад. — Что-то покидают меня силы, Максим…»

Ковер так и остался незаконченным словно жизнь человека, неожиданно прервавшаяся.

Мога свято хранил одну статью — «Мастерица из Стэнкуцы», написанную еще весной сорок первого года по случаю первой республиканской выставки крестьянских ковров. Он хорошо помнил ее содержание, и среди других особенно запомнилась одна фраза:

«В комнату вошел меньшой, с охапкой разноцветных клубков, словно радугу принес в хату…»

Меньшим был он, Максим…


Со свинцового неба снова повалили крупные хлопья снега, будто невидимая огромная яблоня тихо отряхивала свои легкие лепестки и ткала из них неповторимый ковер — из одних только белых ниток.

«Наверное, и в Пояне идет снег», — подумал Мога. Он давно не был на могиле Нэстицы, и кроме него некому было ходить туда. Когда он окончательно переедет в Пояну, возьмет Матея, и они вместе пойдут туда… Мога пристально глядел в окно и неожиданно увидел среди густой белой пелены устало бредущую женскую фигуру. Она шла медленно, словно проделала длинный путь, очень длинный, из другой жизни, из сказки…

12

Валя решилась уйти домой только после того, как убедилась, что Килина, жена Саввы Ходиниту, полностью пришла в себя после той страшной ночи. Она задремала лишь к полудню. Валя несколько раз подходила к ее постели; отдав необходимые распоряжения медсестрам, вошла в свой кабинет, чтобы одеться.

Она глянула в окно и увидела, как Савва Ходиниту торопливо выгружает из повозки свежеобструганные доски. А мастер Жувалэ разбирает остатки разбитых ворот.

Валя медленно опустилась на стул и облегченно вздохнула. Не потому, что чинили ворота, а потому, что это делал Савва Ходиниту.

Она вышла из кабинета, на минутку задержалась в коридоре, прислушиваясь к тишине, словно желая еще раз удостовериться, что теперь может спокойно уйти домой.

На улице она глубоко вдохнула в себя свежий морозный воздух, ей стало легче. Она подошла к Савве и сказала:

— Ваша жена поправляется… Через недельку вернется домой…

Савва не произнес ни звука, только опустил глаза в землю и застыл, держа в руках доску.

— Вы не беспокойтесь, Валентина Андреевна, — сказал Жувалэ, — мы сделаем надежные ворога, даже бульдозер не возьмет. И красивые…

Когда же она отошла довольно далеко, Жувалэ упрекнул Савву:

— Как это мы с тобой договорились? Будешь просить у нее прощения на коленях! А ты? Поднять на нее руку, на нее, которая спасла от смерти твою жену! А сейчас даже слова не сказал ей!

— А что я словами скажу? — огорченно сказал Савва.

— Ты знаешь, что это за человек? Знаешь? — не мог успокоиться мастер. — А ты?.. С табуреткой на нее!..

— Дядя Думитру!.. — взмолился Савва. — Хватит, дядя Думитру!..


Серое шоссе с белыми пятнами снега, подобно шерстяному поясу, перерезало село надвое. По обочинам — узкий и совсем белый тротуар. Он тянулся вдоль заборов, выкрашенных в зеленый или голубой цвет, железных ворот, украшенных железными цветами или кружевом, деревянных ворот с высокими, сделанными искусной рукой резными навесами и столбами. Некоторые были делом рук Жувалэ, они отличались топкостью, неповторимостью, хорошим вкусом. И так же, как Жувалэ делал ворота, он украшал и дома. Крыши — железные или черепичные — лежали как влитые, кружевные желоба окаймляли их. Венцы водостоков — настоящие маленькие короны! Такие носили лишь феи из дедовских сказок. По одной на каждом углу, сравнительно простого рисунка, а у входа, по обе стороны крыльца, — два больших причудливых венца тончайшей, замысловатой работы.

И для стен, и для оконных рам мастер Жувалэ находил такие узоры, которые радостно украшали фасад дома, выкрашенного по большей части в белый цвет. Эти дома всегда радовали глаз.

Стэнкуца не была бы Стэнкуцей без мастера Жувалэ, — он придавал новую красоту старому, как сама земля, искусству. Поэтому Мога так любил его и прощал ему его слабости. Иногда Жувалэ запивал, и тогда это длилось неделями…

Когда появились первые красивые дома, кое-кто стал поговаривать: «Поглядите-ка на этого Катаржиу, как он задирает нос со своим домом!.. Видно, зажирел!» Но время шло, и «заносчивых» домов становилось все больше. Односельчане уже говорили: «Придет ли когда-нибудь в голову этому Кетрушке перестроить свою развалюху? Портит вид всего села…»

Наступило-таки время, когда народ стал думать не только о куске хлеба и одежде, но и о красоте, без которой жизнь еще не жизнь!..

Так пыталась Валя объяснить себе происшедшие в Стэнкуце изменения. В селе она знала всех — не было дома, куда бы она не заходила хотя бы раз.

На ее глазах менялось и росло село, и она, размышляя о том, как тянется народ к красоте, всегда представляла себе село в целом, всю его жизнь, — не столько внешнюю, сколько душевную — ту, которую трудно определить словами, но чувствуешь на каждом шагу.

Но сегодня многое еще огорчало Валю. Взять хоть недавнее происшествие — дикая выходка Саввы Ходиниту! Она, конечно, понимала его — первый ребенок за пять лет семейной жизни! Счастливое, радостное ожидание испарилось вмиг. Но есть же у человека разум, есть воля… Надо же быть человеком, уметь владеть собой и в горе…

Услышав, что с нею здороваются, Валя повернула голову и увидела моша Костаке.

— Куда это вы торопитесь, мош Костаке?

— За сигаретами, Валентина Андреевна. Для Максима Дмитриевича…

— Товарищ Мога в правлении?

— Да. Сидит один в кабинете… Не знаю, что с ним — сам на себя не похож.

— Ему плохо? — забеспокоилась Валя.

— Кто его знает. Зайдите и сами увидите. Обязательно зайдите.

Мога, погруженный в свои мысли, все еще стоял у окна, когда увидел Валю, поднимающуюся по лестнице. Он заторопился ей навстречу.

— Как хорошо, что ты пришла!

Он радовался ее приходу. Слишком некстати воспоминания нахлынули на него, найдя его в минуту слабости. Может, виной тому была статья Будяну, появившаяся не вовремя, именно тогда, когда ему предстояло покинуть Стэнкуцу.

Вот и эта женщина, Валентина Рареш (она так и не захотела принять фамилию мужа: «Валентина Лянка — не звучит!» — объясняла она). И она тоже вошла в его жизнь. Давняя болезненно-влюбленная тяга к Вале с годами перешла в теплое, спокойное чувство, человеческое восхищение. Мога всегда рад был видеть ее. Этим объяснялись, должно быть, и его частые визиты к агроному. Он приходил сам или с Назаром, иногда они выходили из правления все вместе — он, Назар и Михаил, — дорога словно сама вела их к дому Лянки. Эти часы были настоящим отдыхом для Моги.

— Что случилось, Максим? — спросила Валя.

Он взяли стул, чтобы сесть рядом с ней, но тихо опустил его, стараясь не шуметь, не вспугнуть этот голос, который отозвался в его душе, словно далекое эхо.

Давно, очень давно не слышал он своего имени, произносимого с такой теплотой и нежностью. «А может быть, это мне только показалось? — подумал он. — Может быть, и это — эхо моих еще не угасших воспоминаний?» Он посмотрел на Валю и встретился с ее черными обеспокоенными глазами, увидел ее грустную улыбку. Белая шаль отдыхала на ее плечах, волосы отливали смоляным блеском…

— Что случилось, Максим?..

Ласковый голос, как далекое эхо…

Мога пристально глядел на Валю, и на какой-то миг ему показалось, что на стуле сидит Нэстица его юности. Таким разительным было сходство!

Это неожиданное открытие заставило Могу медленно пройтись по кабинету, заложив руки за спину и пытаясь навести хоть какой-то порядок в своих взбудораженных мыслях. Лишь теперь он понял, что это сходство и вызвало в нем некогда непреодолимое страстное стремление ежедневно видеть Валю.

— Странно, — пробормотал он, останавливаясь у окна, словно ожидая увидеть за снегопадом дорогой ему образ. Но лишь густые белые хлопья лениво опускались на село, на туманные дали.

На его воспоминания… И, как бы смирившись с мыслью, что больше нечего ждать, Мога медленно подошел к столу, сел в старое кресло, в котором всегда чувствовал себя спокойно, по-хозяйски, и улыбнулся Вале.

— Да, кое-что случилось… Хочешь знать, как боги восходят на небеса? — торопливо сказал он, словно отвечая на Валин вопрос — Вот, посмотри, — он протянул газету, — тут статья обо мне. Вернее сказать, о том человеке, каким меня считает автор. Всемогущим, благородным, прекраснейшим человеком на свете… Все, что есть в Стэнкуце, сделано, оказывается, благодаря исключительно Максиму Моге. Пусть осмелится кто-нибудь это оспорить! Вот документ, где все это написано черным по белому! — Мога так хлопнул ладонью по лежащей на столе газете, что бумага лопнула в нескольких местах. — Видишь, даже бумага не выдерживает таких похвал! — неожиданно рассмеялся Мога, только глаза его оставались грустными.

— Ты не это хотел мне сказать! — возразила Валя. — Тебя выдают глаза.

— Да, ты права, — подтвердил Максим. — Есть вещи, о которых так просто не скажешь, вот и приходится ходить вокруг да около. — Мога склонился над столом и несколько секунд рассматривал газету, словно хотел выбрать оттуда подходящие слова. — Может быть, тебя удивит моя исповедь… Много раз я пытался разобраться, почему меня так тянуло к тебе. И лишь сегодня понял. Эта статья навеяла мне… — Он сделал паузу и пристально посмотрел на Валю, увидел, с каким напряженным вниманием она прислушивается к каждому его слову, и медленно продолжал, словно давая ей возможность вдуматься в каждое слово. — Мне вспомнилась первая любовь. Ее звали Нэстица. Она была очень похожа на тебя…

Впервые Максим рассказывал другому о Нэстице. Он говорил почти шепотом, как бы обращаясь к себе, к своей памяти.

Валя задумчиво слушала, ее руки отдыхали на столе, а в мыслях возникали забытые немые сцены, как в старом фильме.

Она уже полгода работала в Стэнкуце, когда Могу избрали председателем. При первом их знакомстве Валя с трудом удержала смех: Мога был таким громоздким, угрюмым, пиджак его еле вмещал, готовый вот-вот лопнуть на спине. Она пришла в правление попросить машину угля — уже несколько дней в больнице не было топлива. «Уголь я могу дать, а транспорта нет!» — резко ответил Мога. У Вали пропала охота смеяться. Что делать? Ее уговоры ни к чему не привели. Новый председатель словно отгородился от нее прочным панцирем, который ничто не могло пробить.

На следующий день Валя на больничной повозке подъехала к правлению, остановилась у сарая с топливом, взяла в руки лопату, возчик — вторую, и они стали грузить уголь. Во двор выскочил Мога. Возчик как увидел его, так и опустил лопату.

— Грузи! — приказала Валя и гневно глянула на Могу. — А вы чего стоите руки в брюки? У вас нет лопаты? Возьмите мою! Слава богу, у вас такая спина, что на нее можно нагрузить тонну угля!

Мога разразился громоподобным смехом — весь двор загудел. Он сбросил с себя пальто, пристально посмотрел на Валю, на ее нежные белые руки и схватил лопату.

— Вот теперь вы мне нравитесь, товарищ доктор! — Мога перестал смеяться и воткнул лопату в гору угля. — Человек должен быть решительным, если хочет чего-то достичь. Даже с риском нарваться на неприятности…

После обеда Мога пришел в больницу, прошелся по всем палатам, побеседовал с больными и, словно окончательно убедившись, что в помещении достаточно холодно, сказал Вале:

— Завтра пошлю вам машину угля и еще одну — дров.

А на прощание буркнул:

— Ваши руки призваны не уголь грузить, а утешать страдающих. Берегите свои руки!

Тогда Валю очень удивила такая резкая перемена в отношении Моги к ней. Но со временем она поняла, что он ценит людей решительных, действующих без колебаний, — он и сам такой. Но, очевидно, здесь было и что-то другое, может быть, то, о чем сейчас говорил Мога…

Его частые посещения больницы… После ее свадьбы — тоже. На первый взгляд — невинные… Валя радовалась, что ее посаженый, председатель колхоза, так заботился о больнице. Но однажды она почувствовала, что все, что делает Мога, — это ради нее. И запретила ему приходить…

— До сегодняшнего дня я чувствовал себя виноватым перед тобой, — признался Мога с печальной улыбкой.

— Ты еще бываешь в Пояне? — с участием спросила Валя.

— Поеду… — Мога встал с кресла, словно собирался немедленно отправиться в Пояну, но сделал несколько шагов по мягкому ковру и снова остановился у окна.

«Странно, — подумал он совсем о другом. — Мне сейчас кажется, что тот год, который привел всех нас в Стэнкуцу, был необычным годом. Мы собрались здесь, как по тайному сговору. Не кажется ли тебе, что ты нас всех сюда привела?..» Мога круто повернулся к Вале. На лоб упала седая прядь, и Валя подумала, что, когда они познакомились, волосы у Моги были черные. «Постарел ты, Максим… Вот и стал сентиментальным».

— Знаешь, — продолжал Мога, снова глядя на снегопад, на хлопья, лениво плывущие в морозном воздухе, и медленно возвращаясь к своим мыслям, — Будяну, автор статьи, пишет о будущем Стэнкуцы… Двухэтажные дома, газ, горячая вода, баня, асфальтированные улицы, цветы вдоль тротуаров… И…

Мога не договорил. Ему было жаль, что все уже будет сделано без него, и хотелось сказать об этом Вале…

Валя подошла к нему, растревоженная его признаниями и волнением. Несколько мгновений она смотрела на летящие хлопья за стеклом.

— Позволь крестнице поцеловать тебя! — сказала она, и ее голос дрогнул.

— За какие такие достоинства? — улыбнулся Мога.

— За твою любовь…

Раздался резкий, длинный телефонный звонок. Валя обхватила руками голову Моги и поцеловала его в губы.

— А теперь иди и послушай, чего хочет от тебя телефон, — засмеялась она. — Я ухожу. И не забудь, пожалуйста, что завтра у нас праздник — семь лет с той поры, как ты, можно сказать, повенчал нас.

— Буду, буду, непременно! — весело ответил Мога.

Он проводил Валю до дверей, затем вернулся к окну и стал смотреть, как она шла через двор, постепенно растворяясь в снегопаде.

Он прощался с ней. Она первой пришла в Стэнкуцу, и вот именно она первой уходит от него. У него сжалось сердце. Теперь он уже знал, чувствовал всем своим существом, как тяжело ему будет уезжать из этого села, от этих людей, с которыми делил все: радости, горе, мечты…

Снова зазвонил телефон. Кто-то упорно добивался своего. Мога посмотрел на телефон, но не снял трубку. Он оделся и вышел, сопровождаемый требовательным звонком.

В тот послеобеденный час жители села видели, как их председатель ходит пешком по улицам, чего не случалось с ним давно. Он останавливался у ворот, обменивался двумя-тремя словами с хозяином и шел дальше. Зашел в школу, в детский садик, в магазин, задержался на несколько минут перед домом Тинки Урсаке, оглядел хорошо ухоженный двор и молчаливый дом…

Затем свернул на узкую улочку, которая вела к строительству здания для сушки табака. Здесь, к удивлению рабочих, он долго и молча глядел, как трудятся люди, пока не заметил Кирилла Гырнеца, который таскал камни. Подозвал его и строго сказал:

— С завтрашнего дня вернешься на машину и начнешь на ней работать. Но чтобы был полный порядок!

«Что это случилось с нашим Могой? — перешептывались люди. — Прийти на такую стройку, которая стоит сотни тысяч, и не сделать никому ни одного замечания! Невероятно!»

Жители Стэнкуцы еще ничего не знали…

13

Михаил Лянка вернулся из Лунги под вечер. Первым делом заскочил домой. Валя крепко спала, — не шелохнулась, когда открылись двери. Он увидел, как она легко дышит, и успокоился. Раз Валя дома — все в порядке, можно идти на работу.

Михаил вышел, стараясь не шуметь. «Я не отстану от Моги, пока он не привезет в Стэнкуцу еще одного врача», — вернулся к своим недавним мыслям Михаил, еще не зная, что Моге уже некогда решать не только этот вопрос, но и многие другие, более важные.

Встреча с Онисимом Черней и спокойный сон Вали — все это вернуло Михаилу хорошее настроение. Он легко взбежал по лестнице правления. В кабинете он поднял трубку и попросил телефонистку соединить его с Могой, хотя до кабинета председателя было шагов десять и он мог зайти к нему в любое время, не спрашивая разрешения. Но чаще всего Лянка поступал именно так, как сейчас: у телефона Мога был каким-то другим человеком, сговорчивей, что ли, не сверлил собеседника глазищами, и Лянке удавалось сказать ему все, что намеревался.

Первое время Мога возмущался этим, но затем привык. Теперь же он крикнул, чтоб Михаил немедленно зашел к нему, и бросил трубку.

— Где это ты мотаешься? — с порога накинулся на него Мога. — С самого обеда ищу тебя, дела горят, а ты как сквозь землю провалился!..

— Я был в Лунге, у Онисима Черни. Ты послал ему поздравительную телеграмму?

— По какому случаю?

— Не знаешь? — удивился Лянка. — Ему присвоили звание Героя Социалистического Труда. Вот же газета перед тобой, погляди на первую полосу.

Мога прочитал, взял листок бумаги и настрочил телеграмму. Нажал кнопку рядом с телефоном, и на пороге появился мош Костаке.

— Отнеси на коммутатор.

Тут же позвонил и приказал телефонистке, чтобы не позже чем через четверть часа телеграмму передали по назначению.

— От души рад, — сказал он Михаилу. — Здорово держится старая гвардия, не так ли? Бери пример! Я хотел бы дожить до того дня, когда смогу послать тебе такую же телеграмму.

— Спасибо, — улыбнулся Михаил. — Но до той поры мне еще кое-что нужно сделать. Вот, например, товарищ Черня стал выращивать саженцы на гидропоне. Я считаю, что и мы должны заняться этим. Ответственность беру на себя. Дай только разрешение. Речь пойдет о больших затратах…

— Если это в интересах колхоза, то почему же нет?! — Мога закурил и протянул портсигар Михаилу. Тот прикурил от зажигалки Максима, и несколько минут они молчали, попыхивая сигаретами. Голубой дымок вился между ними, как стрекоза с гигантскими крыльями.

Лянку несколько насторожила покладистость председателя. Он разогнал рукой вьющийся дымок и внимательно посмотрел на Могу. Не шутит ли он?

Однажды нечто подобное уже происходило.

Два года назад Лянка предложил Моге план, предусматривающий специализацию колхоза по виноградарству. Для этого требовалось на тысяче гектаров, не больше и не меньше, развести отборные, благородные сорта винограда и, соответственно, уменьшить посевную площадь других культур.

Мога взял у него этот план, а через неделю вызвал Михаила к себе. Когда он открыл папку, Михаил увидел на своем плане подчеркнутые строки, разноцветные вопросительные и восклицательные знаки и множество других пометок. Он понял, что придется немало потрудиться, чтобы преодолеть возведенные председателем баррикады. А Мога был твердо убежден, что и сегодня крепче всего людей привязывает к земле хлеб. И за все годы своего правления он не тронул ни одного гектара пашни.

Лянка же посягнул на площадь, предназначенную для пшеницы, не говоря уже о других культурах, так как неоткуда было взять другой земли под виноградники. Виноград и так занимал все склоны и косогоры. На нем поднимался колхоз, на нем держалось благосостояние — виноградники давали самую большую часть дохода, и, возможно, именно потому свои новые дома колхозники украшали лепными виноградными гроздьями и листьями из цемента или алебастра.

Мога же хотел, чтобы крестьянин сохранил и красоту и то самое святое, что давала земля, — хлеб. Хотел, чтобы народ не забыл, как выглядит пшеничный колос, не забыл его нежности, которую можно было сравнить только с нежностью младенца. Хотел, чтобы крестьянки не утратили тайны выпечки хлеба, чтобы они сберегли в сердце дух теплого хлеба, который освящает дом, освежает его, а самих домочадцев делает добрей…

— Кроме доказательств экономического характера, которые, как я вижу, ты тщательно подготовил, план должен содержать в себе и моральную, духовную основу…

— Не понимаю, — смущенно ответил Михаил. — Это же в интересах колхоза, колхозников, государства… Разве это не моральная основа? Я могу даже сказать — главная!

— Да. Но подумай сам; мы дошли до того, что создаем культ виноградников… — возразил Мога.

— До сих пор ты был за этот культ! — разъярился Лянка.

— Святая святых — хлеб, — продолжал Мога. — Нет, я не был за культ виноградников, но мы должны были достичь экономического равновесия. И достигли его. Дальнейший прогресс я вижу в развитии всех отраслей… Чтоб на столе у людей стоял не только кувшин с вином, чтоб была и крынка молока, и жаркое, и фрукты, и овощи. Не говоря уже о хлебе. Должна же существовать гармония производства! Дойдем до тысячи гектаров виноградников и — баста! Это наш предел!

Лянка отлично знал, что Мога не согласится сразу. Он должен поразмыслить, убедиться в реальности, жизненности плана, в хороших перспективах. Так бывало и раньше. И именно это-то и нравилось Михаилу: когда дело доходило до серьезных вопросов, Мога никогда не спешил. И лишь только выяснив все до мельчайшей детали, заполучив все точные расчеты, он становился непреклонным и твердым, как железо, и не допускал от принятого решения никаких отклонений. Как правило, затраченное на всю эту подготовку время окупалось с лихвой.

Но новый план Лянки Мога встретил в штыки. Места, подчеркнутые красным и синим карандашом, вопросительные и восклицательные знаки, проставленные на плане рукой Моги, стали настоящими бетонными баррикадами, через которые невозможно перешагнуть.

Более всего злил Лянку тот факт, что, сколько бы раз он ни возвращался к этому разговору, Мога внимательно выслушивал его, а в последнее время — с каким-то особенным, ангельским терпением, иногда вставлял одну-две фразы и прочно, надолго замолкал. Лицо его принимало добродушное выражение, изображало чистосердечный интерес к тому, что говорил собеседник. Иногда Лянке даже казалось, что Мога готов сдаться, и он усиливал огонь своего наступления новыми аргументами, примерами из практики других районов, областей, подтверждал свои слова цитатами, опытом передовых специалистов, мнением ученых — ведь у Лянки была целая библиотека научных трудов по этому вопросу, словом, выкладывался до последнего, и когда, обессиленный, опускался на подвернувшийся стул, тогда Мога говорил со вздохом:

— Должен признаться — убедил ты меня. Но у меня есть к тебе маленькая просьба: найди мне хоть две-три сотни гектаров свободной земли, достань несколько комбайнов для уборки винограда и подходящие машины для обрезки кустов. И еще завод здесь, в селе, или где-нибудь поблизости, куда мы могли бы свозить весь урожай винограда с тысячи пятисот гектаров и пускать его в переработку. Чтобы мы не трясли его двадцать — тридцать километров и он не превратился бы в месиво при перевозке! Что ты скажешь на это? Пока у тебя ничего этого нет? Ни земли — ведь не отнимешь же ты ее у соседей? Ни техники. И если у тебя всего этого нет, то лучше я останусь злейшим консерватором, чем авантюристом… Не бойся, придет еще время, когда мы перейдем к строгой специализации… Но до той поры, если у тебя есть голова на плечах, давай мне продукцию высшего качества, обеспечив и выход солидного количества. Мы должны расти и по вертикали, не только горизонтально. Добились же мы того, что вдвое увеличили урожайность пшеницы! Пожалуйста, проделай это и на виноградниках!

Часто вступал в разговор и Антип Назар, секретарь парторганизации, который в конце концов становился на сторону Моги. У него были свои аргументы: рабочие руки! Откуда их взять? Сколько времени будем мы прибегать к помощи школьников, студентов, отрывая их от учебы? Виноградники — это, конечно, не только вино, виноград должен быть на столе у каждого, он для здоровья полезен. А сколько пропадает винограда! Мы не подсчитывали… Мы вынуждены закрывать на это глаза! Чтобы стимулировать заинтересованность людей, мы разрешаем им ежедневно уносить с собой домой полные ведра винограда. Сколько тонн уносится таким образом каждой осенью! Вы скажете — материальная заинтересованность. Да нуждаются ли наши колхозники в этом винограде, когда со своего собственного виноградника делают по четыре-пять бочек вина? Вот тут-то и выявляется оборотная сторона медали: с одной стороны, мы сами создаем людям условия для того, чтобы они купались в вине, а с другой стороны, мы требуем, чтобы они не пили. Ну, и так далее. Где же логика?

— Надо заставлять хозяев сдавать государству излишки вина, — загорелся Лянка.

— А если они не хотят продавать свою продукцию? — возразил Мога. — Выбивать, что ли, дно в бочках? Кто же это сможет сделать?!

— Нужно ликвидировать «систему ведер», — предложил Лянка.

— Это ты сейчас требуешь ликвидировать «несунов», а, когда у нас будут полторы тысячи гектаров, что будем делать? Будем увеличивать число «ведер», иначе новый год застанет нас с неубранным виноградом! Дайте мне сначала технику, технику, товарищи! — настойчиво повторял Мога. — Чтобы уборка винограда обходилась нам не в сто рублей, а, скажем, в десять. И чтобы у нас было где хранить виноград до весны…

— Пусть ее дает Кырнич, он же занимается техникой! — в изнеможении говорил Лянка. Он вынужден был признаться самому себе, что в отношении «рабочих рук» и Мога, и Назар правы. Но Михаил был уверен, что, пока он подымет эти тысячу пятьсот гектаров, появится и необходимая техника. Но и этот аргумент не поколебал Могу.

В конце концов Лянка вынужден был отступить.

«Но от саженцев я не откажусь!» — говорил себе Лянка. В этом он будет так же тверд, как Мога, так же, как он, настойчив и докажет свое.

Мога, прищурившись, словно ему в глаза попал табачный дым, глядел на Лянку.

— Послушай, Михаил. У меня создалось впечатление, будто у тебя в мозгу, как на мраморной доске, высечены два слова: «Мога — консерватор». Что пожимаешь плечами? Слава богу, уже восемь лет мы хлебаем с тобой из одной миски. Скажи-ка мне откровенно, не как председателю, а как своему другу: существует ли в сельском хозяйстве что-нибудь новое, проверенное опытом и подтвержденное наукой, что бы председатель Мога не применил у себя в колхозе? Не мы ли первые в районе внедрили новую технологию по выращиванию виноградников? Не вогнали ли именно мы более миллиона рублей в наши фермы? Легко было нам тогда? Кое-кто глядел на меня как на врага: к чему коровам такие роскошные условия? Чем тратить такие деньги на коров, не лучше ли увеличить плату людям, которые ухаживают за ними? А сейчас работники фермы ходят в белых халатах, стоят да посвистывают, глядя, как транспортер везет корма и сам поровну делит каждой корове, механизмы убирают навоз, доильные машины доят коров и прямо по трубам отправляют молоко в холодильники… Красиво, не так ли? И к тому же плата за труд тоже возросла… не говоря уже о другом!..

— Да кто же это отрицает? — удивился Лянка. — Не понимаю тебя!

«Мне хочется, чтобы ты не просто понял, а посмотрел намного шире, увидел соотношение всех проблем… Потому что скоро я уеду, и, может, ты останешься на моем месте…» — думал Мога.

— Я знаю, что у тебя болит, — с жаром продолжал Мога. — И мне это нравится. Я же не уговариваю тебя отказаться от своих планов. Но везде нужен расчет. Неужели ты хочешь, чтобы мы дошли до узкой специализации, в которую втянулись наши колхозники? Они забили свои дворы и приусадебные участки одной виноградной лозой, а за каждым помидором бегают в колхозный ларек. А если не находят их там или товар оказывается несвежим, поднимают шум. А что им стоило посадить у себя и картошку, и перец, и синенькие, две-три грядки лука? Куда там! Раньше они отговаривались тем, что нет, мол, воды, нечем поливать грядки, а теперь вода у них под самым носом… В каждом дворе… Вопрос нужно рассматривать шире! — заключил Мога, словно подводя черту под всем сказанным ранее.

— Послушай, — загорелся и Лянка. — Все вопросы, даже специализацию колхоза, в последней инстанции решаешь ты. Ты же председатель… Я не буду заниматься этим вместо тебя…

— Не забывай, что ты к тому же мой заместитель, — улыбнулся Мога.

— Хорошо. Но послушай: новая технология позволит нам сэкономить массу плодородной земли. На одном гектаре, в траншеях с удобрениями, можно вырастить столько же саженцев, как на пяти гектарах земли. Раз — в мою пользу. Значительно сокращается число рабочих рук, которые мы сможем использовать в другом месте, — два. И наконец, намного возрастает процент саженцев наивысшего качества. Ну, как поставлен вопрос?

— А как бы на это посмотрел Михаил Лянка, если бы он был председателем? — в свою очередь спросил Мога, сверля его испытующим взором.

— Зачем спрашиваешь? Ты же не вышел на пенсию!

— Предположим, вышел…

Мога был рад, что разговор принял такой оборот. И теперь медля с ответом, хотел окольным путем подойти к главному — своему отъезду, который на время должен был отодвинуть все остальные вопросы.

«Надо сказать ему, чего тянуть», — решил Мога. Но странно, поймал себя на том, что не находит подходящих слов. Мешало неожиданное чувство виноватой нежности: вот, перекладывает на еще молодые плечи Лянки непомерно тяжелую ношу и оставляет его с ней…

14

Мога повернулся на стуле и посмотрел исподлобья на вошедшего. Это был высокий смуглый мужчина с живыми глазами, в черном суконном пальто с барашковым воротником. Зоотехник Нику Оня, заведующий фермой.

— Что случилось? — спросил Мога.

— Я шел с фермы, увидел свет в окне и решил зайти спросить… — он умолк, виновато опустил глаза. — Народ говорил, что…

— Что говорит народ, я узнаю завтра на ферме, — прервал его Мога. «Григоре уже раззвонил повсюду», — с досадой подумал он.

Это означало, что Оня должен уйти, но зоотехник не спешил.

— У Тудоры Цанга с первого отпуск…

— И кто ей не дает уйти в отпуск? — спросил Мога.

— Никто… Она не хочет ехать в дом отдыха. Просит меня занести ее в список тех, кто едет в Москву на выставку.

— Слушай, Нику, неужели ты сам не можешь решить такой вопрос? — вмешался Михаил, продолжая думать о последних словах Моги. Он чувствовал, что здесь что-то кроется, что на этот раз Мога затеял разговор не только для того, чтобы еще раз подтвердить свою позицию.

— Ясно тебе? — улыбнулся Мога Оне. — Ты извини, но у нас важное дело… Так вот, Михаил… — решился наконец Мога.

Но тут снова открылась дверь. Мога резко встал из-за стола с намерением запереть дверь, чтобы его никто больше не беспокоил. Но, увидев вошедшего, так и остался у стола.

Это был мош Ион Прикоп, первый председатель колхоза в Стэнкуце. Его уважали не только за то, кем он был когда-то, но и за его человечность и честность его широкой души. Мога тоже уважал его, любил беседовать с ним.

— Очень рад, мош Ион, что не забываете нас, — сказал Мога. — Пожалуйста, садитесь…

Старик пригладил усы и голубыми глазами испытующе посмотрел на Могу.

— Вот прочитал я в газете, что ты намерен навестить меня, и подумал, что у тебя много забот… и сказал себе, не лучше ли пойти мне к тебе самому. Я давно уже не выходил в село…

— Помните, мош Ион, в январе побывал у нас один газетчик? Он осматривал больницу и беседовал с вами.

— Да, да… — утвердительно кивнул головой старик.

— Я обещал, что, когда вы выйдете из больницы, я зайду к вам, и мы выпьем по стаканчику вина. Газетчик написал об этом, чтобы все узнали, как я забочусь о людях, — с иронией продолжал Мога. — А я-то… Знал бы этот газетчик, что вышло как раз наоборот — вы сами пришли к председателю поглядеть, как у него дела идут!..

— Все так, Максим Дмитриевич, — снова кивнул старик. — Поэтому я и пришел. Что-то не укладывается у меня в голове: в газете пишут, что ты председатель колхоза, а люди говорят другое. После обеда пришел ко мне Черлат, бригадир с табачной, потом пришел механик из гаража, Штефан, за ним товарищ Оня, даже недотепа Мирча и тот пришел ко мне… И спрашивают меня — и один, и второй, и третий: «Вы слышали, что товарищ Мога уходит от нас?»

Мога и глазом не моргнул. Лянка впился в него: Мога уезжает из Стэнкуцы? Что еще за выдумки?

Но не спросил ничего.

Молчал и Мога. Напряженность Лянки передалась и ему.

— Это правда, мош Ион, — после небольшой паузы сказал он. — Уезжаю. — Он нахмурился, будто произнес какое-то фальшивое слово. — Назначен генеральным директором аграрно-промышленного объединения «Пояна»!..

— Уезжаешь, не спросясь у людей? — удивился мош Ион.

— Я представлю свой отчет на общем собрании.

— А если народ не отпустит?

— Я не солнце на небе, чтоб без меня не могли обойтись!

— Да, это верно. Предположим, мы отпустим тебя. Видно, и там в тебе нуждаются… Правда, если бы министры хорошенечко поискали, то нашли бы кого-нибудь другого. Или слишком хорошо поискали!.. Выходит, так! Да, я уже говорил, может случиться, что мы отпустим тебя. Кого же оставишь на своем месте? Разве сердце твое позволит, чтоб остался кто-то вроде Мирчи?..

Они беседовали между собой, мош Ион, бывший председатель, и Мога, который скоро станет бывшим, рассуждали, как два разумных хозяина, взвешивая каждое свое слово. А Лянка словно и не существовал, ни один из них не обратился к нему. Он сидел как каменный, слова долетали до него откуда-то издалека, а мозг регистрировал их с бесстрастностью магнитофонной ленты. Мога говорил сдержанно, беседовать со стариком ему было легче, чем говорить с Лянкой наедине, хотя в действительности все его слова были обращены к Лянке.

В приемную внезапно ворвались громкие, спорящие голоса, — видно, мош Костаке воевал с кем-то, кто хотел войти в кабинет без разрешения. Мога с неудовольствием обернулся к дверям, туда же устремил свой взор и Лянка, как бы боясь упустить из виду хоть одно движение председателя.

— Максим Дмитриевич, сколько может длиться это свинство? — ворвался в кабинет высокий мужчина с непокрытой головой, в распахнутом пальто. Это был портной Антохи. — Я сижу и работаю, мучаюсь, калечу иглой свои пальцы, чтоб как можно красивее одеть народ, а какие-то ослы бросают мне в окно бутылку шампанского, разбивают вдребезги стекло и вдобавок кричат: «За твое здоровье!» Когда будет конец бандитизму? Куда смотрит милиция?

Все это Антохи выпалил единым духом, и его румяные щеки запылали еще ярче.

— А бутылка была полной? — невозмутимо спросил Мога.

— Полная… Прогремела, как пушечный выстрел, — угрюмо буркнул Антохи.

— Жаль, — улыбнулся Мога. — Передай их в руки Шандры.

— Боятся они Шандры! Вызовите вы их! Иначе я закрою свою мастерскую и подамся куда глаза глядят.

— Послушай, Антохи! — взорвался вдруг Лянка, кивая головой на дверь. — Мы заняты!

Антохи посмотрел на Могу, ожидая его ответа, но Мога уже беседовал с мош Ионом, и Антохи смущенно пошел к выходу.

— Беда с этими парнями! — вздохнул мош Ион. — Резвятся, как жеребята.

— Будто нет хозяина! — сказал Михаил, раздосадованный тем, что разговор между Могой и мош Ионом не закончился, а Мога словно дал себе зарок не замечать Михаила.

— Найдется и хозяин, — неожиданно улыбнулся Мога, вышел из-за стола, взял стул и сел рядом со стариком, как будто для более интимной беседы. Председательское кресло пустовало. По одну сторону стола сидели Мога и мош Ион, по другую — Лянка, одинокий, старающийся подавить возмущение, которое в нем все росло. Он чувствовал, как его заливает горячей волной, жар подымался все выше и уже обжигал ему лицо. Он повернулся к дверям, словно ожидая появления кого-то четвертого, кто придет и расставит все по местам. Он не мог больше видеть, как старик поглаживает свои усы, этот жест раздражал Михаила так же, как и толстый, длинный палец Моги, тихонько постукивающий по столу. Его выводило из себя и то, что он не решается вступить в беседу, подавленный неожиданным известием, спутавшим все его мысли. Вдобавок его стесняло присутствие Иона Прикопа.

— Вы спросили, кого я оставлю вместо себя, — продолжал Мога, бросая мимолетный взгляд на Михаила. — Вы же хорошо знаете — слово за народом. И я надеюсь, народ выскажется за товарища Лянку. — Теперь Мога пристально посмотрел на Михаила. Взгляд его словно спрашивал: «А что скажешь ты?»

Тут Лянка по-настоящему взорвался.

— Ишь ты! — резко сказал он, подымаясь из-за стола. — Как ты рубишь сплеча! Не выйдет! Нашел умника, который сунет голову в петлю!

— ?..

— Как видишь, я не подскочил от радости, что ты с таким широким жестом уступаешь мне свое кресло!

Мога и на сей раз промолчал.

Молчал и старик. Он чувствовал себя как между двумя дуэлянтами, один из которых молчит, а другой палит словами.

— А насильно вы меня не заставите! — категорическим тоном продолжал Михаил, выделяя каждое слово. — Завтра же на рассвете поеду в Мирешты, поговорю с товарищем Велей. С тобой мне не о чем говорить. Ведь если тебе в голову взбредет идея, которую ты считаешь гениальной, то ее трактором не вытащишь из тебя… До свидания, мош Ион!

Он поклонился старику, сорвал шляпку и пальто с вешалки и бросился к дверям.

— Горячий человек, — покачал головой мош Ион. — Стэнкуце повезло.

— Трудно ему будет, — сказал Мога. — Сами понимаете, что значит взять на себя такую ответственность. Хотя из нас троих вам было тяжелее всего. Вы положили начало, вы основали колхоз…

Мош Ион разволновался, стал вспоминать прежние годы, тех, с кем работал двадцать лет, — их было мало, они все самые первые…

Мога задумчиво слушал и, когда ему показалось, что можно вставить слово, произнес:

— А я тогда работал в Пояне…

И невольно стал рассказывать старику о давнишней Пояне, Пояне его молодости, о людях, с которыми познакомился тогда. Это были годы великих начинаний, и, рассказывая, Мога подумал: и для него, для Михаила, для Вали снова наступает время начинаний. Возможно, и для всего села.

Он проводил старика чуть ли не до дома. Доро́гой говорил старик, а Мога молчал, как причастный к какой-то тайне. На них глядели светлыми глазами окна отходящих ко сну домов, легкий и теплый снегопад окутывал дома, словно стараясь держать их ближе друг к другу, как в час расставания, который неожиданно пробил…

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

1

До села оставалось еще около полукилометра, когда Павел Фабиан вдруг отпустил шофера, сказал, что он может возвращаться в Мирешты. Фабиан не был здесь столько лет и лишь теперь почувствовал, как значительно для него это возвращение. Еще несколько сот шагов, и он увидит друзей — Михаила, Валю, пройдет по улицам Стэнкуцы. Сколько раз вели его думы по этому селу, которое он полюбил больше, чем родное село. Стэнкуца была селом его молодости, здесь он познакомился с Анной.

В последнее время его мысли все чаще возвращались к этому, словно его вдруг охватывала жажда, которую он мог утолить только глотком воды из колодца, что посреди Стэнкуцы!..

Стоит ли еще тот колодец?

Целых пять лет он не бывал в здешних местах и о происшедших тут переменах узнавал от Михаила во время коротких встреч в Кишиневе. Иногда он получал открытки то от Михаила, то от Вали — поздравления с праздником, с днем рождения, и каждое из этих посланий обязательно заканчивалось одним и тем же вопросом: «Когда ж ты заглянешь к нам?»

Многие дороги манили Павла в Стэнкуцу, но он, словно желая наказать свою несуразную тоску, всегда выбирал другие пути.

Он боялся, что когда он попадет наконец в Стэнкуцу, его потянет и дальше, в Албиницу, к Анне.

Знал, что встреча не имеет смысла. Давно миновал возраст романтических мечтаний, и его Анна давно уже была не его Анной, остались только любовь и тоска, но они принадлежали лишь ему одному.

Он и сейчас не поехал бы сюда, если бы не настояния начальства: «Есть жалоба от некоего Мирчи, бывшего главного ветеринарного врача колхоза «Виктория». Нужно срочно выехать туда и разобраться во всей этой истории!»

Он недавно вернулся из командировки, где распутывал очень сложное дело, устал и хотел бы отдохнуть. Но начальство настаивало…

И вот он, взволнованный, стоит у ворот Стэнкуцы.

По обе стороны шоссе тянулась широкая, сверкающая степь. Казалось, что снег взрывается где-то там, под землей, бесшумно выбрасывая на поверхность белые языки, которые весело играют на гребешках застывших сугробов. Затем снег стал взрываться искрами на верхушках деревьев, на заснеженных крышах домов. Лишь теперь Фабиан заметил, что в небе открылось голубое окно, откуда выглянуло солнце. Этот легкий свет, веселое сияние земли как бы согрели его, и он почувствовал себя спокойнее.

Но едва Павел вступил в село, как оказался окутанным холодной белой сетью, которая вскоре затянула и все село. Первые снежинки он и не заметил — воспринял их скорей как капли света, сыплющиеся с высот. Кишинев провожал его солнцем и ясным небом, а с полдороги пошел снег, затем снегопад на время прекратился, чтобы здесь, в Стэнкуце, словно нарочно, снова наброситься на него.

В один из таких же изменчивых дней с коротким и бурным снегопадом, сменявшимся светлым затишьем, он уехал из этих мест.

Это, конечно простое совпадение, и его не следовало принимать во внимание. Но появилось и еще одно поразительное совпадение: именно тогда, когда он был занят одним весьма сложным делом, Мога был выбран председателем колхоза в Стэнкуце.

И вот теперь, когда опять он, Фабиан, едет распутывать другой узел, Мога уезжает из Стэнкуцы. Эту новость Фабиан узнал от Андрея Вели и подумал: а нет ли здесь связи — между отъездом Моги и жалобой Мирчи?

Между прежним процессом и его теперешним делом прошло много времени, он вел другие дела, и многие подробности и детали стерлись в его памяти, но тот процесс в Стэнкуце никак не забывался.

Ведь именно тогда он познакомился с Анной Негурэ, сегодняшней Анной Флоря.

Зал клуба, где слушалось дело, всегда был переполнен. Мало-помалу Фабиан стал узнавать лица, постоянно присутствовавшие на процессе. Среди них были и две молоденькие женщины. Одну он уже знал — их познакомил в Мирештах Михаил Лянка. Это была Валя Рареш, молодой врач из Стэнкуцы. Вторая — стройная девушка, с тонкими чертами лица и высоким лбом, на который спадала прядь каштановых волос. Фабиану нравилось, как она поправляла непослушную прядь — медленно накручивала ее на палец, словно играя, затем приглаживала всей рукой, а когда опускала руку, прядь снова падала на лоб. На время девушка забывала про нее, затем повторялся тот же машинальный жест. Иногда, чтобы отдохнуть от напряжения, Фабиан невольно засматривался на незнакомую девушку. Порой их взгляды встречались, глаза девушки сверкали живым огнем — возможно, для нее происходящее в зале представляло собой просто необычный спектакль, наполненный драматизмом, часто ей непонятным, но все же возбуждавшим любопытство.

В первый же день процесса Фабиан увидел Михаила Лянку, который уселся между двумя девушками. Михаил только что получил назначение на место главного агронома, и Фабиан, скорее в шутку, чем всерьез, рекомендовал ему присутствовать на процессе, если позволит время. «Это тебе пригодится», — сказал ему Фабиан. «Чтобы я знал, что меня может ждать? — смеясь, ответил Михаил. — Я буду весь внимание!» Каждый раз, как только он заходил в зал, его тут же переставало интересовать что-либо, кроме этих двух сидящих рядом с ним девушек. Он шепотом разговаривал то с одной, то с другой и лишь изредка кивал головой на сцену, туда, где находился Фабиан.

Однажды во время перерыва Фабиан, смеясь, сказал Михаилу:

— Если ты будешь еще шептаться во время процесса, то я попрошу милицию вывести тебя. Кто эта симпатичная девушка, вторая?

— Ага, теперь понимаю, почему тебе хочется вывести меня. Заметил, что она нравится и мне, и хочешь устранить соперника, — улыбнулся Лянка. — Думаешь, не вижу, какие ты бросаешь на нее взгляды? И это вместо того, чтобы внимательно выслушивать показания свидетелей! Признайся — нравится? Тогда скажу, кто она.

Как легко ему было сказать тогда Михаилу:

— Да, нравится.

— Это односельчанка Вали, Окончила сельскохозяйственный институт, у нее та же специальность, что и у меня. Распределили в Албиницу. Пока суд да дело, она и приехала в гости к подруге. И, чтобы не скучать, ходит на процесс, зная, что… — Лянка сделал паузу и лукаво посмотрел на Фабиана, — …зная, что встретит и меня здесь. Да, я очень благодарен тебе: этот процесс действительно пригодится мне…

«Так я и думал тогда, что тот процесс принесет мне счастье: я познакомился с Анной».

Иногда Анна исчезала из зала, оставляя Валю с Михаилом одних. Они обычно усаживались у дверей, и Фабиан не замечал ее ухода. Когда он не видел ее на привычном месте, всегда огорчался и уже не мог внимательно следить за процессом. Механически он начинал повторять ее жест — отделял прядь своих прямых волос, зачесанных назад, и нервно крутил на пальце, поглядывая на двери.

В последний день процесса Фабиан взял слово и вдруг увидел Анну в первом ряду. В какой-то миг он вдруг понял что обращается только к ней, взял стакан с водой, глотнул раз-другой и медленно поставил стакан на место. В зале стояла гнетущая тишина, она давила на него, и, чтобы как-то вырваться из нее, Павел вдруг сказал, продолжая речь:

— У подсудимых было все необходимое, чтобы жить честно… Но они сами затоптали свое счастье… Посмотрите, как прекрасна земля в своей белой одежде… И к этой красоте нельзя прикасаться грязными руками! Мы этого никому не позволим!

Фабиан до сего дня не может забыть, как в ту минуту все, даже подсудимые, повернулись к окнам. Фраза совсем не соответствовала суровой атмосфере процесса, и тон его речи — спокойный, но жесткий — вызвал в Анне удивление. Она изумленно и в то же время обрадованно взглянула на него, а позже Валя передала ему слова Анны: «Фабиан скорее поэт, чем прокурор…»

«Разве история человечества не знает поэтов-обвинителей?» — ответил он тогда Вале, конечно в шутку. Он считал себя суровым человеком, но в действительности это было скорей старанием преодолеть мягкость своей натуры.

«Может быть, это и смутило Анну… Может быть, это и сыграло свою роль в ее выборе между мной и Флорей?.. — подумал Павел. — Впрочем, какое значение это имеет сейчас?»

И вот после стольких лет он снова в Стэнкуце, и воспоминания сами идут навстречу. Он не хотел поддаваться им, старался отвлечься — оглядывался вокруг, чтобы увидеть, какие перемены произошли в его отсутствие. Это была новая Стэнкуца, разукрашенная словно для приема гостей. А он пришел сюда гостем…

Павел почти достиг центра села, уже виднелся весь его ансамбль, и в первую очередь обелиск, четко выделявшийся на белом фоне снегопада, а через дорогу — несколько двухэтажных зданий из белого камня. Фабиан заметил и старый колодец, приютившийся между двумя домами. У него уже не было журавля, деревянный навес из сплетенных между собой, как кружева, досок, накрывал его. Сохранил его все-таки Мога…

Очевидно, навес над колодцем послужил моделью для других, так как Фабиану встретилось несколько ворот с такими же навесами, некоторые из них были совершенно новые. Когда-то Михаил с иронией сказал ему: «Наш Мога увлекся старинным искусством. Посмотрел бы ты, какие ворота отгрохал ему мастер Жувалэ. Как в сказочном дворце…»

«Не обрывается ли у Моги сердце перед разлукой с такой красотой! А я… — тут же подумал Фабиан, — как мог столько времени не приезжать сюда!..»


— Товарищ Фабиан!.. Павел!..

Звонкий, чистый голос, два удивленных глаза из-под белой шапочки, натянутой на самый лоб, раскрасневшиеся от мороза щеки — прямо перед ним, в двух шагах…

— Валя!

Павел замер на месте, очарованный внезапным появлением Вали, словно она возникла из вихря снегопада… И лишь когда Валя протянула ему маленькую, хрупкую руку, теплота ее мягких пальцев словно пробудила его.

— Наказать бы тебя: пройти мимо — и даже не поздороваться, — весело сказала она, обхватив его голову своими горячими руками и расцеловав в обе щеки. — Две недели назад я была в Кишиневе, звонила тебе, а ты не захотел разговаривать со мной.

— Я?..

— Да, ты, — улыбнулась Валя. — Ответил сурово: «Прокуратура, Фабиан», а когда услышал мой голос, положил трубку.

— Я? — с недоумением переспросил Фабиан. Он не верил своим ушам: чтобы он мог такое сделать?.. — Минутку… Две недели назад?

Бывало, что звонил телефон, он подымал трубку, как обычно: «Прокуратура, Фабиан». Но вместо человеческого голоса, слышалось какое-то хрипение, как будто кто-то бросал камешки на тротуар. А голос потерялся где-то среди проводов. И никак не мог пробиться…

— Откуда ты звонила?

— Из автомата…

Валя посмотрела на его хмурое лицо и взяла его под руку. В действительности она звонила ему из гостиницы. Неожиданно она встретилась с Анной и, обрадованная, не зная еще, какие заботы привели Анну в Кишинев, хотела сделать обоим приятный сюрприз, по крайней мере так думала она, но телефон, как видно, был умнее и не соединил ее с Фабианом. «Кому ты хочешь позвонить?» — с любопытством спросила Анна. «Одному знакомому». Валя снова стала набирать номер, но Анна взяла у нее из рук трубку и положила на рычаг. «Не надо, — сказала Анна. — Ты еще не знаешь… Я развелась с мужем… Кто знает, что может подумать Фабиан…»

Других знакомых у Вали в Кишиневе не было…

Ветер резко переменил направление, задул со стороны Мирештской равнины, холодный, пронзительный, как еще не объезженный одногодок, швыряя прямо в лицо крупные липкие комья снега. Валя подняла руку, чтобы защитить лицо, но это не помогло, и она повернулась спиной к ветру. Машинально повернулся и Павел, и это движение вывело его из оцепенения.

— Мне очень жаль, что телефон сыграл с нами злую шутку, — произнес он. — Но хоть теперь узнать бы, что ты хотела мне сказать?

— Хотела сделать тебе сюрприз, — чуть помедлив, ответила она. — Я была не одна… Но что это я держу тебя на улице, словно у меня нет дома!.. Сегодня ты мой пленник. В наказание за то, что пять лет подряд упрямился и не хотел повидать друзей… И не пытайся оправдываться. Не желаю видеть тебя в роли обвиняемого. Ты не сможешь оправдаться даже с помощью всех адвокатов республики.

Валя внезапно замолчала, словно истощилось все ее красноречие, и тихо открыла калитку. Фабиан даже не заметил, как они дошли до ее дома, взволнованный неожиданной встречей и словами Вали, которые снова растревожили его воспоминания. Он был более чем уверен, что Валя находилась в Кишиневе вместе с Анной… Он растерянно остановился у калитки.

Усилившийся снег висел в воздухе, как тюлевая занавеска, он завалил старые следы, застелил прежние сугробы, и повсюду была дурманящая белая чистота, на которую жаль было наступать.

— Смелей! — подбодрила его Валя.

И Павел шагнул вперед, отпечатывая свежие следы на снегу. Ему и в голову не приходило, что эти следы приведут за собой и другие…

2

В девять часов утра Горе остановил машину у ворот Михаила Лянки. Он сердито и резко посигналил и стал ждать появления агронома.

Вчера вечером в правлении, пока Мога беседовал с мошем Ионом и Лянкой, Григоре камнем сидел на стуле в приемной рядом со столиком Наталицы. Долго он смотрел, как она печатает на машинке, восхищаясь ее длинными белыми пальчиками с маникюром, которые легко, словно играючи, касались клавиатуры. И в какой-то миг он, как наяву, увидел Наталицу у себя дома, в маленькой комнатушке, только они вдвоем, и белые пальчики Наталицы легко касаются его лба, его глаз, его щек, его губ…

Он зажмурился, словно от неожиданной, божественной ласки…

— Приятного сна! — услышал он голос Наталицы и вздрогнул.

Горе обиженно встал со стула и вышел, чувствуя за спиной насмешливый взгляд Наталицы.

Возможно, что он ошибался, а может быть, и взаправду, но ему часто казалось, что Наталица внимательна к нему, глядит с нежностью. И это согревало его мечты…

Неужели теперь изменилось ее отношение? Теперь, когда он не будет уже шофером Моги?

Лянка появился минут через десять, тоже хмурый.

Таким образом, белая «Волга» везла в Мирешты двух рассерженных мужчин. Оба гневались на одного и того же человека — на Могу, который своим отъездом взбудоражил всю жизнь Стэнкуцы.

Подъехав к райкому партии, Григоре остался в машине, пережевывая свои неприятности, а Лянка поднялся на второй этаж, где находился кабинет первого секретаря.

Андрей Веля был на заседании райкома, и Лянке пришлось ждать в приемной. Это было кстати — он мог спокойно все обдумать.

Вчера вечером он вернулся домой таким разъяренным, что был не в состоянии объяснить Вале, что произошло. Она таким никогда его прежде не видела. Помогла ему снять пальто, взяла шляпу с дивана, куда он ее швырнул, и повесила на вешалку.

— А теперь говори, — улыбнулась она.

— Уезжает Мога, — пробурчал Михаил. — Это раз… Во-вторых…

— Куда уезжает? — прервала его Валя.

— Уезжает от нас, из нашего колхоза. Ты удивлена?

— Я виделась сегодня с ним, — сказала Валя, встревоженная этой вестью. — Мне показалось, что он сильно взволнован… Ни с того ни с сего рассказал мне о своей первой любви. Это была девушка из Пояны…

— В Пояну-то он и уезжает! — воскликнул Михаил.

— Кем?

Михаил встал с дивана и начал шагать по комнате туда-сюда, как лев в клетке.

— Какое теперь это имеет значение? — с досадой произнес он. — Дело в том, что он бросает все на произвол судьбы. И на чьи плечи это ложится, как ты думаешь? На мои! — хлопнул он себя рукой по плечу. — Да, да, на твоего муженька! Так решила его милость, ни с кем не посоветовавшись… И он думает, что я буду благодарен ему по гроб жизни! Завтра же поеду в райком…

Валя сказала ему с ноткой упрека в голосе:

— Знаешь… Мне кажется, что ты боишься!

— А чего он валит все на меня? — гневно продолжал Михаил. — И ты? Ты считаешь, что я испугался, что я не справлюсь? — спросил он и показался ей совсем обескураженным.

Валя чуть приподнялась на носках и поцеловала его в щеки, в губы, растрепала волосы, как делала обычно, ласкаясь.

И Михаил немного успокоился. Он уселся на диван, а Валя опустилась рядом с ним, погладила рукой все еще нахмуренный лоб, дотронулась пальцами до лохматых бровей, словно творя над ним какой-то заговор, чтоб разогнать дурные мысли…

Теперь же, ожидая в приемной райкома, он понял, что был неправ, что вопросы, возникшие в связи с отъездом Моги, касаются в первую очередь всей Стэнкуцы. Отсюда и следует начинать разговор с Андреем Велей.

— Михаил Яковлевич, добро пожаловать! — дружелюбно встретил его первый секретарь как дорогого гостя. — Мы только что обсуждали положение в Стэнкуце.

Андрей Веля был почти ровесником Михаила и работал первым секретарем почти с того же времени, как Мога был избран председателем колхоза «Виктория». И все эти годы Лянка неоднократно имел возможность убедиться в его проницательном уме, разносторонних знаниях. Однажды, два года назад, Веля заехал в колхоз, когда Мога и Назар были в Кишиневе на совещании и Михаил был один в хозяйстве. Это было весной, капризной весной, уже наступило время сеять подсолнечник, а дожди не прекращались. Веля и Михаил остановились в бригаде Санди Карастана. Было обеденное время, тракторы с прицепленными сеялками стояли на краю поля. К черной, сырой земле еще не успели прикоснуться диски сеялок.

Андрей Веля быстро выскочил из машины, зашагал по размякшей земле, оставляя глубокие следы, нагнулся и рукой разгреб землю. Потом обернулся, и Лянка увидел, что у него лицо черное, как земля в его руках.

— Что это значит? — сурово набросился он на трактористов. — Надо немедленно сеять, а вы сидите и точите лясы? Прикажи-ка им, — обратился он к Карастану, — запустить трактора!

— Нужно подождать до завтра, товарищ секретарь, — спокойно ответил один из трактористов — Ион Царэ. — Земля еще сырая. Здесь, вблизи от дороги, еще не так, а дальше, в поле… Семена сгниют, если сеять сегодня. Жаль и семян и нашего труда.

— Бадя Ион прав, — вмешался Карастан. — Нужно еще повременить малость, Андрей Васильевич…

Андрей Веля пристально взглянул на огрубевшее лицо тракториста, опаленное степными ветрами, солнечным зноем и дыханием земли. У Иона Царэ глаза были зеленые, как трава, а волосы пронизаны сединой, как земля изморозью. Он стоял не шевелясь, словно врос корнями в землю, глядя прямо в глаза Веле.

Не столько слова Иона Царэ, сколько его смелость и уверенность, сквозившие во всем облике этого пахаря, брата земли, рассеяли недоверие Вели.

— Положитесь на нас, товарищ секретарь, — со спокойным достоинством продолжал Ион. — Мы же не враги нашей землице…

Глубокое впечатление произвели тогда на Лянку слова Иона Царэ…

— …Мы недавно говорили о доверии, которым пользуется Мога. О чувстве долга и ответственности, которым обладают жители села Стэнкуцы, — продолжал Веля, как бы припоминая тот случай в поле и продолжая тот разговор. — Все это известно, но напоминаю об этом, чтобы стало ясней, что предстоит нам решить… — Веля помолчал. — Говорили и о вас…

— Не может быть и речи ни о ком другом, кроме Моги, — категорически возразил Михаил. — Андрей Васильевич, не настало еще время для ухода Моги из Стэнкуцы! Райком партии должен считаться с этим. — Лянка торопился высказаться, боясь, чтобы Андрей Веля не прервал его какой-нибудь репликой. — Подумайте лучше! То же самое скажут вам и колхозники. Они не согласятся с вами. Мога должен остаться! Андрей Васильевич, поймите же, вопрос касается будущего Стэнкуцы, и я не вижу его без Моги.

— Да, конечно, не так-то легко найти такого председателя колхоза, как Мога. Хотя на сегодняшний день мы не так уж бедны кадрами…

— Я специалист по виноградарству, — прервал его Михаил. — И только по виноградарству… Этот участок становится все более сложным… Сегодня на повестке дня стоит вопрос о выращивании саженцев по новой технологии. Это потребует известных расходов, и они вскоре окупятся вдесятеро… Жизненной проблемой остается механизация уборки винограда… От того, как она будет решена, зависит и технология формирования кустов…

Андрей Веля внимательно слушал Лянку. Он понимал его озабоченность и беспокойство. Слушая агронома, Веля взял лист бумаги и красным карандашом написал: «Стэнкуца». По мере того как Лянка взволнованно развивал свою мысль, секретарь вычеркивал вопросительные знаки один за другим, словно Лянка постепенно отвечал на его вопросы. Пока не остался один-единственный, который секретарь заключил в круг, обведя его карандашом.

Лянка внезапно умолк. Этот взятый в кольцо знак стал раздражать его, сбивал с толку.

Веля заметил это и поднял на Михаила глаза.

— Согласен, — сказал он, и Михаил удивился той легкости, с какой секретарь поддержал его мнение. — И что же вы предлагаете? — Веля решил взять быка за рога, будучи почти уверен в ответе. Теперь оставалось только поговорить с Никуляну.

— Это большой риск, который принимает на себя райком партии, не только я лично, — сказал Лянка.

— Да, риск большой, — ответил Веля.

— Может быть, у райкома партии есть еще кандидатуры? — Лянка пытался найти выход из положения.

— Если будет нужно, найдем, — улыбнулся Веля. — Не оставим же мы колхоз без руководителя… — Он снова подумал о Никуляну и вспомнил высказывание Моги. — Действительно, — продолжал Веля уже доверительным тоном, — чтобы принять на себя руководство таким колхозом, как «Виктория», нужно иметь мужество. И не знаю, хватит ли его у вас?

В «крепости», возведенной Лянкой, и, по его мнению, неприступной, Веля пробил брешь, сквозь которую стали видны и досада, и гордость, и самолюбие Михаила.

— Почему бы и нет? — выпалил он неожиданно для самого себя. И тут же пожалел о сказанном.

Веля и сам понял, какую тактическую ошибку совершил, и сразу замкнулся в панцирь официальной фразы.

— Будете ли вы избраны председателем или кто другой, это решат сами колхозники Стэнкуцы. Но вы должны знать, что новый председатель будет целиком и полностью поддержан райкомом партии. И мы будем делить с ним всю ответственность.

Веля поднялся, показывая этим, что прием окончен.

«Мой ответ, в общем-то, меня ни к чему не обязывает!» — говорил себе Лянка и все же поднялся, хотя и с трудом, будто кто-то уже взвалил ему на плечи непомерную тяжесть.

С этой тяжестью он и вышел на улицу.

3

Отослав Горе с машиной в распоряжение Михаила, Максим Мога вошел в свой кабинет. Секретарша Наталица, стройная, с накрашенными губами, чуть подсиненными веками, принесла ему корреспонденцию и газеты. Первым долгом Мога просмотрел почту… Он рассеянно перебирал письма, словно, просмотрев однажды, хотел убедиться, что ничего не пропустил… Декан сельскохозяйственного института сообщал ему, что Милуш Катаржиу, студент третьего курса, колхозный стипендиат, безо всякого основания бросил учебу… «Вы опоздали со своим письмом, товарищ декан: означенный студент давно вернулся в институт…» — мысленно ответил ему Мога.

«Райком партии… семинар для секретарей партийных организаций колхозов и совхозов…», «Научно-исследовательский институт… организует трехдневный семинар для специалистов сельского хозяйства… В нашем колхозе, между 20 и 25 марта…» К этому времени его уже не будет в Стэнкуце!..

Мога написал красным карандашом: «Товарищу Лянке». Поглядел на часы: половина десятого. «Лянка должен быть в это время у Вели. Что там теперь происходит?»

«Уважаемый товарищ председатель! Осмеливаюсь спросить, нет ли у вас свободных мест… Моя специальность — инженер-механик…»

Следующее письмо пришло из северного района республики. Некоторое время Мога сидел, держа письмо в руке, не зная, как с ним поступить. С неожиданной нежностью подумал об этих неизвестных ему людях, которые хотят связать свою судьбу со Стэнкуцей. Раньше, когда он получал такие письма, сразу же сам отвечал на них, не заставлял людей ждать… Теперь же не хотелось брать перо в руки, чтобы сообщить им, что он не может удовлетворить их просьбу, так как в Стэнкуце нет вакантных мест. Он сложил письмо и засунул обратно в конверт. Мога понимал: что-то мешает ему работать, он не может сразу, как обычно, решать самые простые вопросы.

Он вскрыл письмо, адресованное лично ему.

«Уважаемый председатель, тов. Максим Дмитриевич! Мы пишем Вам из далекой Чувашии, из колхоза «Восток», названного так в честь нашего прославленного земляка, героя космоса, тов. А. Г. Николаева.

Мы организуем в колхозе музей боевой и трудовой славы советского народа, и нам хочется иметь материалы из всех республик.

Слава колхоза «Виктория», которым руководите Вы, уважаемый Максим Дмитриевич, дошла и до нас…

Просим Вас простыми словами поведать нам историю Вашего колхоза…»

Мога осторожно расправил белый листок с напечатанным на машинке текстом и снова пробежал его глазами. Это простое, теплое письмо, преодолевшее тысячекилометровый путь, глубоко тронуло его.

Может быть, потому, что пришло накануне его отъезда.

Вот так и начинается рабочий день председателя колхоза, товарищ Лянка!

…Эта огромная корреспонденция!

«Неплохо бы завести справочное бюро», — сказал себе Мога. Он оживился от этой мысли, взял листок бумаги и размышлял с карандашом в руке о том, как организовать такое бюро. Это, безусловно, принесло бы большую пользу колхозу.

Но, как уже случалось сегодня, не довел до конца свою мысль, и карандаш опустился на стол. «Что со мной такое?!»

Что ему оставалось еще сделать? Только провести колхозное собрание и попрощаться с народом…

Мога не мог больше сидеть один в этом просторном кабинете, где ощущал себя сегодня не на своем месте. Мога накинул пальто и направился к двери без какой-либо определенной цели.

У Дворца культуры висела большая афиша:

«Сегодня — репетиция ансамбля «Лэутарий». После репетиции — танцы…»

«Значит, танцуем вечером… — с легкой тенью горечи подумал он, но тут же спохватился: — В порядке вещей…»

Он поднялся по широкой лестнице, вымощенной цветными плитками в виде мозаики, и вошел в зал.

Мога часто посещал Дворец культуры. Ему нравился его общий вид: в монументальности здания было нечто от прочности тверди земной. Ему нравилась мозаика, стройные колонны, музыка, звучащая в просторных помещениях, — все это вместе, целиком.

Мога уселся в середине зала. Он был здесь один — пустой зал, пустая сцена. Хоть бы вернулся поскорей Назар! Конечно, ничего бы не изменилось, но сейчас, более чем когда-либо, он нуждался в его присутствии. Чтобы тот сидел рядышком, пусть даже молча. — Назар любит порой сосредоточиться на себе, тогда на его бронзовом лице с мелкими морщинками, собирающимися лучиками вокруг зеленых глаз, появляется выражение полнейшего спокойствия, отрешенности.

Когда-то избрание Антипа Назара секретарем парторганизации совсем не обрадовало Могу. Он казался ему слишком мягким, далеким от действительности. У него была странная манера разговаривать намеками, словно не хватало решимости высказаться впрямую. Посещая бригады или фермы и находя какие-нибудь неполадки, он не брал виновных «за шкирку», но не уходил до тех пор, пока не наводил полный порядок.

Поэтому, а может быть, еще и потому, что Антип Назар несколько лет работал директором школы, люди, когда у них назревали сложные вопросы, охотно шли к нему за советом. И после беседы с ним они начинали лучше понимать и своего председателя.

Вскоре Мога убедился, что в случае необходимости Назар умел быть твердым. Уже несколько месяцев они работали вместе. Приближался конец жатвы, а Мога должен был поехать с делегацией в Болгарию на десять дней. Накануне отъезда он отдал указания, написал несколько доверенностей, накладных, чеки скрепил печатью и подписью, после чего запер печать в сейфе, а ключ опустил в карман.

— Антип Леонтьевич, — сказал он Назару, — я полагаюсь на вас. Следите за порядком.

Антип Назар ответил ему спокойно, так же, как говорил со всеми:

— Не волнуйтесь. Порядок будет. Только что делать, если в ваше отсутствие мне придется подписывать какую-нибудь справку, документ? Занимать печать в сельсовете, что ли?

Мога нахмурился.

— Я оставил нужную документацию. Подписанную и с печатью.

— Ну, если так, доброго пути, Максим Дмитриевич!

Мога задержался в правлении. Он приводил в порядок ящики письменного стола, ненужные бумаги бросил в корзину, нужные спрятал в сейф. Глаза его наткнулись на печать. «Вещь, в общем, мертвая, — подумал он, — но как оживает ее отпечаток на бумаге… «Я полагаюсь на вас…» А часть доверия как бы запер в сейфе…»

Моге не давала покоя эта история с печатью. Вроде бы вопрос не такой уж важный, чтобы столько об этом думать, а вот ведь…

Он поднял трубку, чтобы позвонить Назару, но раздумал. По-человечески следовало бы пойти к нему домой…

Мога старался собирать вокруг себя людей с трезвым умом, преданных общему делу.

И таким человеком, к радости Моги, оказался Антип Назар. Секретарь вроде дополнял его, придавал ему цельность, которая так необходима председателю. С одной стороны он, Мога, человек решительных действий, неуемной, бьющей через край энергии, а с другой — Назар, спокойный, тактичный и сдержанный, умеющий вникнуть в душу каждого человека.

У Моги были свои слабости, случались у него неприятности, бывали и неудачи. Но, в отличие от многих других, он не делил их ни с кем. Не из гордыни. Это была привычка сильного человека сносить все самому, не перекладывая ничего на другие плечи.

Антип Назар чувствовал, когда наступали для Моги такие минуты, и вмешивался. Правда, Мога об этом и не догадывался, но Антип умел вытаскивать его из берлоги, куда тот прятался в трудный час: «Максим Дмитриевич, наш друг, товарищ Арсене, приступил к реорганизации структуры бригад. Следовало бы и нам посмотреть, нет ли у них чего интересного, что пригодится и нам…» Или: «Максим, не смотаться ли нам в Кишинев… прибыли новые машины, может, сумеем и мы получить. А о хозяйстве позаботится Лянка…»

И Мога ехал. Угрюмый, неразговорчивый. Перемалывал досаду в глубине души… Пока не оказывалось, что все не так-то уж плохо, и душу словно промывало светлым, теплым дождем. И тогда он торопился обратно домой. Ему казалось, что он давно покинул Стэнкуцу, и ее тоже находил изменившейся, посвежевшей.

И как-то, во время одной из таких поездок, Могу осенило, что все эти внезапные предложения Назара совсем не случайны. И тогда он по-настоящему понял Антипа и старался отвечать ему вниманием и заботой.

Антип Назар был старше Моги на три года. Родом из приднестровского села, он вместе с фронтом проходил через Стэнкуцу и, демобилизовавшись, вернулся сюда. Здесь и остался. Стал «своим человеком», коренным жителем Стэнкуцы.

Нет, Мога не идеализировал Назара. Он был слишком упрямым, когда этого не требовалось, слишком чувствительным и сентиментальным, когда следовало быть суровым. Так считал Мога.

И была у него слабость к театру. Очевидно, когда строили Дворец культуры, самым нетерпеливым был Антип Назар в своем желании увидеть его законченным как можно скорее.

Без высокой духовной культуры, утверждал он, нам всегда будет трудно решать важные проблемы. И чем дальше, тем больше. Кое у кого существует мнение: раз у человека есть красивый дом, обильный стол, хорошая одежда, то ничего другого ему и не нужно. Но духовный мир каждого из нас должен расти вместе с благосостоянием и даже опережать его…

И тут Дворец культуры сыграет свою роль.

Во время одного из таких разговоров, когда решалась судьба будущего Дворца культуры, Мога в шутку сказал:

«Колхоз, дорогие мои, это государство в миниатюре. Мы ставим вопросы экономического порядка, внутренней, внешней политики, имеем экономические и дружеские связи не только с соседними районами, но и со многими районами страны. Вот почему в этом государстве на высоте должно быть и министерство культуры».

Антип Назар перебывал во всех проектных институтах, какие только существуют в Кишиневе, и вернулся с проектом, в котором, помимо множества кабинетов, помещений и комнат, был предусмотрен и зрительный зал на тысячу мест.

Монументальное здание, которое должно стать центром села, требовало огромных расходов. «Ты не мог выбрать проект поскромнее?» — спросил Мога.

«Конечно, мог! Но через несколько лет нам пришлось бы построить еще один дворец, чтобы удовлетворить требованиям времени. В чем же преимущество?»

Мога вынес вопрос на общее собрание. Проект, предложенный Назаром, был утвержден. Здание построили за три года. Фасад был увенчан классическим фронтоном, который поддерживали четыре высокие колонны под капителью, что придавало зданию торжественный вид. Прямоугольную стену фронтона строители по собственной инициативе покрыли барельефом из гипса, изображающим виноградные гроздья и листья, а посредине — гигантского аиста, держащего кисть винограда в длинном клюве.

Мога взбеленился: «Это что? Винзавод?» — и заставил рабочих стесать и виноградные гроздья, и листья, и аиста…

Затем позвал мастера Жувалэ и приказал ему сделать на фронтоне народный орнамент. Хлеб и песня — вот что должно формировать духовный мир человека, его веру, его силу!..

Белое величественное здание дворца, с огромными окнами, через которые щедро льется свет, сразу изменило лицо села, омолодило, украсило его.

Назар подал счастливую мысль — одновременно со строительством дворца благоустроить и площадь перед ним. И когда здание было готово, то на площади уже росли розы невиданных до той поры жителями Стэнкуцы оттенков, серебристые ели, привезенные Лянкой из Кишинева, которые соревновались своей голубизной со стенами здания…

Назар настоял на том, чтобы для внутренней отделки пригласили из столицы лучших художников. В мозаике, фресках на стенах фойе прошлое должно гармонически сочетаться с настоящим. И это создание рук человеческих пробудит в людях законную гордость. Назар хотел, чтобы все, что делалось, таило в себе глубокий смысл и служило не одному поколению…

Открытие дворца происходило в самой торжественной обстановке. Прибыли гости из столицы, из других районов, собралось все село. Играл колхозный оркестр… Приехал со спектаклем театр из Кишинева — артистам очень понравились сцена и прием, оказанный зрителями. Они предложили правлению: а не заключить ли договор сроком на десять лет? Назар заволновался и поспешил ответить согласием, — впервые тогда Мога увидел Назара таким возбужденным, у него даже увлажнились глаза.

Стэнкучане катили волнами, волнами, как поток, спешащий в долину. Мужчины и женщины, дети и старики, все приодетые, с веселым гомоном, и мош Ион Прикоп, шедший в середине этой толпы, сказал так, словно увидел диво: «Ишь ты, как на праздник, идет народ!».

Поздней ночью, когда люди разошлись по домам, уехали и гости после устроенного Могой банкета. Когда стихли шумы и голоса, Мога остался один и еще раз прошелся по залам дворца, словно ночной патруль. Он остановился в фойе перед фресками, вызвавшими всеобщее восхищение. В центре мозаичного панно стоял, опершись на меч, молодой гордый богатырь — мастер увековечил образ Новака, легендарного гайдука. Казалось, он взял под свое покровительство и богатства земли, и людскую радость.

Мога пристально глядел на него и думал, что надо благодарить за все Назара. Этот дом со временем станет сердцем села. И лишь теперь всем своим существом Мога понял величие дворца и как бы вписал его навеки в пейзаж села.

«Ты золотой парень, старина», — сказал он, обращаясь не то к богатырю с мечом, не то к Назару.

Сколько раз потом выходил он на трибуну в этом зале! Сто, тысячу раз? И сколько еще людей выступало с этой трибуны? Весь колхоз. Да, весь колхоз. И много других…

…Теперь снова настал его черед подыматься на трибуну. В последний раз… В зале стоял глухой шум, похожий на дальний прибой, на лесной шелест, когда ветер задевает только верхушки деревьев. Мога как наяву увидел присутствующих и попытался уловить в этом гомоне пульс того собрания, которое будет скоро. И не мог уловить.

Зал гудел. И среди этого гула можно было различить: «…Пусть останется Мога!».

«Люди добрые! Если мы его освободим…. На его место нужно избрать товарища Лянку…

«Мога должен остаться!»

«Мога!»

«Мога!»

А будет ли он доволен, если село освободит его? Он знал, что огорчится… Странно, но именно так бывает в поворотные часы жизни…

Звук торопливых шагов заполнил зал. Мога вздрогнул. Огляделся — показалось. В зале было пусто. Голоса раздавались в нем самом, как отзвук его мыслей.

Как же будет в действительности, когда он будет прощаться с колхозниками Стэнкуцы?

— Товарищ председатель, — услышал он знакомый голос моша Иона и поднялся со стула. — Вас спрашивал товарищ Флоря из Албиницы…

Мога медленно направился к выходу, но, сделав несколько шагов, остановился и повернулся лицом к залу, словно хотел убедиться, что оставляет здесь все в порядке.

…Таким останется этот зал и после собрания. Пустым. Нет, не пустым. Он еще будет хранить голоса, горячее дыхание людей. И трибуна, стол на сцене, стулья, люстры, стены в тишине будут обсуждать то решение, которое еще неизвестно ему…

Одинокий в этом огромном зале, объятый гнетущей тишиной, Мога почувствовал, что находится уже далеко от Стэнкуцы, и он испытал боль, сожаление о том, что ушло… И невольный протест против этого ухода, неожиданный порыв — оттянуть, отложить расставание с селом, людьми, своей жизнью, проведенной здесь…

«Ну, иди, старина, — с досадой сказал он самому себе. — Неужто ты расчувствовался, как Назар… Словно стоишь в головах у того, кто был когда-то Максимом Могой. Все естественно, все нормально. Мы находимся в вечном движении, — уговаривал он себя. — Ну, двигайся же!..»

И, выходя из Дворца культуры, Мога подумал: а почему мы презираем сентиментальных людей? И даже если не презираем их, то насмехаемся над ними. Ведь каждый из нас хоть раз в жизни проходит через это.

4

Фабиан сидел на диване, застеленном шерстяным ковром. На черном фоне цвели красные и желтые розы, собранные в большие букеты, с рельефными лепестками. Фабиан словно вдыхал аромат этих роз в этой светлой комнате, аромат, пьянящий его, как стакан доброго вина.

Он все еще находился под волнующим впечатлением встречи. С селом, с Валей, с этим домом… Со своими воспоминаниями.

В скромно обставленной комнате, кроме дивана, были еще прямоугольный стол, покрытый льняной скатертью светло-зеленого цвета, четыре стула и маленький буфетик, на полках которого красовались несколько кофейных чашечек с золотистой каймой, чайный сервиз и дюжина стаканов разной величины и разных фасонов, среди них несколько хрустальных.

Очевидно, хозяева не придавали большого значения этим небольшим атрибутам домашнего обихода.

На буфете лежал альбом с толстыми корочками, придавленный большой стеклянной пепельницей, — верный признак того, что альбом давненько не брали в руки. Чуть в сторонке стояла высокая керамическая ваза, сделанная, казалось, из множества ореховых скорлупок, приставленных друг к другу. Мастер, сделавший эту вазу, возможно, хотел напомнить людям, что орех, это благородное дерево, может произрастать на нашей земле так же хорошо, как и виноград, и пшеница.

Из спальни вышла Валя в черной юбке и тонкой оранжевой блузке. Короткие рукава открывали ее слегка загоревшие руки. На груди, как магический глаз, таинственно мерцал золотой медальон с рубином посредине. Черные волосы волнами рассыпались по плечам.

Был разительный контраст между скромным жилищем и элегантностью его хозяйки, казавшейся здесь случайной гостьей.

Фабиан любовался ею, пока она сменила на столе скатерть, поставила два хрустальных бокала и два прибора.

— Ты не сказала мне, где пропадает твой муж, мой старый друг? — спросил Фабиан, видя, что Валя накрывает стол на двоих.

Легкая тень скользнула по Валиному лицу, словно дневной свет неожиданно померк для нее.

— Ты не в курсе наших перемен? Все дело в отъезде Моги, — ответила Валя и опустилась на стул, как будто готовясь для долгой беседы. Она вертела бокал между пальцами, точно играя им. Но больше ничего не добавила.

— Понимаю, — сказал Фабиан.

— Да ничего ты не понимаешь! — ответила Валя. — Мога предлагает на свое место Михаила. И Михаил срочно поехал в райком… Но вопрос-то должен решиться здесь… Михаил ужасно сердит и запретил мне вмешиваться в это дело. Он был вне себя вчера вечером, а я обидела его, сказав, что он боится… Да ладно, оставим это… Я сейчас приготовлю что-нибудь закусить… Ты же голоден с дороги. — Валя поднялась и хотела пойти на кухню, но Фабиан остановил ее:

— Минуточку… А почему бы Михаилу не остаться на месте Моги?

Валя покачала головой.

— Тебе легко говорить!.. А я боюсь за Михаила… Ты знаешь, что значит остаться за Могу? Быть на его уровне — значит быть таким же, как он…

— Ты преувеличиваешь! — воскликнул Фабиан. — Честное слово, преувеличиваешь. Мне не верится, что без Моги, без его могучей спины, Михаил вдруг потеряется. Я как раз думаю, что Мога видит в нем свое второе «я»…

Валя сверкнула черными блестящими глазами.

— Я начинаю подозревать, что Мога нарочно подослал тебя сюда. Вместе вам легче заарканить моего мужа, — улыбнулась она. — Ну, признавайся!

— Тоже сказала! — улыбнулся и Фабиан. — Просто я по привычке попытался сделать выводы. И защитить своего друга. Я понимаю, Михаилу придется трудно на председательском месте. В свое время я был за то, чтобы Михаил приехал сюда, в Стэнкуцу, иначе где бы он нашел такую жену, как ты? — попытался он шуткой смягчить разговор.

— На этот раз ты должен быть против! — сказала Валя. — Да, против! И скажи это Моге. По-дружески. Чтоб убедить его. Прошу тебя.

— Но Мога ведь может весьма любезно выслушать меня, а поступить так, как он находит нужным…

— Пожалуй… — вздохнула Валя. — А теперь я оставлю тебя на пару минут. Хорошо?

Валя вышла на кухню. Оставшись один, Фабиан постарался представить себе Михаила в роли председателя… Он знал его как энергичного, образованного человека. «Мога большой дипломат, — сказал ему однажды Михаил. — Он знает, как привлечь к себе человека… Понять его, выслушать и заставить сделать именно то, что нужно и когда нужно». Научился ли этому искусству Михаил?..

Фабиан вспомнил, что незадолго до его переезда в Кишинев Михаил позвонил ему и просил срочно приехать в Стэнкуцу. «Не спрашивай, что случилось, узнаешь все на месте». Он застал Михаила в кабинете у Моги. Они были не одни. Вокруг стола стояли сосредоточенные Назар, Лунгу — председатель сельсовета, Георге Енаке, директор совхоза из Кымпины. А на столе — несколько бутылок вина и стаканы…

Сначала Фабиан рассердился. «Что за глупая шутка? Я думал, случилась беда, бросил работу и помчался со скоростью сто километров в час…» — «Прости меня, Павел, если бы я сказал, что зову тебя на маленькую дегустацию, ты нашел бы причину для отказа… Для меня же это дело чести и принципа. Решается моя судьба как винодела! Кто знает, может, завтра-послезавтра у нас построят винзавод, значит, мы должны иметь свою марку вина, а не кланяться другим… В технологии виноделия есть свои тайны, которые охраняются чуть ли не как военные… Бывает, вроде работаешь над новым, а оказывается, что ты всего-навсего изобрел велосипед…»

Короче, Фабиан знал, что давно Михаил старается получить вино, единственное в своем роде по вкусу, цвету и аромату. И вот настало время оценить его труд!

Это было восхитительное вино, рубинового цвета, с тонким ароматом цветущего винограда. Название ему дали «Норок», то есть «Удача».

Позже Михаил как бы жаловался ему: «Жители Стэнкуцы начинают забывать мое имя… Меня уже-никто не называет товарищ агроном или Лянка… «Вот идет Норок… Знаете, что сказал Норок?..» Как тебе это нравится?»

Было у Лянки свое упрямство — доказать мастерам-виноделам из Кымпины, самым знаменитым в республике, что есть еще на свете люди, которые что-то соображают. Его «Норок» стал известен во всей округе и оценен по достоинству, ежегодно колхоз наполнял им две-три бочки «для внутреннего употребления». Официально же «Норок» не получил признания, потому что колхозы, не производящие вина в промышленных масштабах, на конкурс не допускались.

Лянка все же надеялся, что настанет счастливый день и для его «Норока»…

«Очевидно, что Михаил и в других делах такой же упорный и настойчивый, не только в своем деле — виноградарстве, — говорил себе Фабиан, — иначе Мога не рискнул бы предложить его на свое место…»

Вошла Валя с бутылкой вина — пусть Фабиан попробует стаканчик, чтобы ожидание не томило его.

— «Норок» Михаила? — улыбнулся Фабиан.

— Нет, это наше домашнее… Попробуй, оно понравится тебе.

Но Фабиан не прикоснулся к бутылке. Сидя один в этой комнате, он чувствовал себя стесненно. Он наткнулся глазами на лежащий на буфете альбом. Видно, и он так же одинок, — кто-то нарочно поставил на него тяжелую пепельницу, чтобы похоронить свои воспоминания, как в архиве.

Фабиан подошел к буфету и взял альбом. «Как объемистое дело», — подумал он.

Тонкая папиросная бумага пожелтела и пристала к толстым картонным страницам.

Павел осторожно раскрыл альбом, словно проник в тайну, долгое время хранившуюся за семью замками. И застыл, впившись глазами в первую же страницу.

Под яблоней, на земле, сидит Анна и читает книгу. Сквозь ветви дерева пробиваются солнечные лучи, образуя вокруг головы Анны светящийся нимб. Ее распущенные волосы отдыхают на спине, локон спустился на лоб. На затаенном лице — успокаивающая улыбка. Такой покой вокруг — словно море, уснувшее в полдень с солнцем в объятиях.

— Скучаешь? — Валя присела рядом.

Кто, он? Ничуть. Просто сидит и смотрит в окно. На белом, холодном снежном покрове Фабиану видится яблоня, освещенная солнцем…

Валя взяла альбом и перелистала.

— Я совсем про него забыла… Мы его уже не пополняем, — вымолвила она. — Все некогда..

Фабиан перевернул страницу и увидел большую фотографию. Валя в белом длинном платье, Михаил, серьезный, в черном костюме жениха стоит рядом с ней…

Из-за подвенечного платья Фабиан с Михаилом исколесили пол-Кишинева, пока нашли подходящее.

Счастливый Михаил весело болтал, Фабиан глядел в себя, как в глубокий, холодный колодец. Там, в бездонной глубине, застыла в ледяном молчании Анна.

— У тебя лицо, как у висельника, — мимоходом заметил ему Михаил, когда они выходили из очередного магазина, в котором ничего не купили. — Не горюй, наше от нас никуда не денется!

Хорошо, что Михаил был тогда столь счастлив, что не мог прочитать мысли Павла! Вот, на следующей фотокарточке, Михаил улыбается, сияет, обнимает Валю за талию. Они оба идут по только что зазеленевшему лесу, наверное, гуляют. Так и есть. Внизу, на белой кромке, написано карандашом: «1 Мая…»

Затем пошли карточки одной Вали… Перед каким-то домом… Валя с заплаканным лицом. Но Фабиан понял, что она счастлива, просто аппарат поймал ее в какой-то миг огорчения. И только.

Непонятно, как это получилось, но из них лишь двое были счастливы в личной жизни — Михаил и Валя. Можно многого добиваться и достичь желаемого, радоваться плодам своего труда, но в личной жизни никогда не знаешь, что выйдет. Так случилось с Могой, с ним, Фабианом… С одной фотокарточки вопросительно смотрел Мога. «А вы, люди добрые, как устроили свою жизнь?» — словно спрашивал он. Фабиан перевернул страницу. Увидел Назара и его жену Ирину. Они задумчиво смотрели друг на друга.

— Бедняжка, — с состраданием сказала Валя. — Ирина очень больна, а сидеть дома не хочет, говорит, что без своих учеников умрет… Она прекрасная учительница. И человек…

Валя захлопнула альбом, положила его на колени и прижала руками — это была небольшая прогулка в прошлое, хватит на сегодня, зачем бередить воспоминания? Валя стала рассказывать:

— Часто мы все собираемся в этой комнатке. Приходят Мога, Назар — один или с женой. Начинают спорить. Мога и Михаил иногда сильно ссорятся… Ты знаешь, какой Михаил скорый, как придет ему в голову какая идея, тут же давай ее реализовывать. А Мога рассуждает иначе, он сначала все разбирает по косточкам, доказывает, что переходить к делу рано, нужно многое продумать… Вмешивается Назар, всегда тактично, что-то уточняет, проясняет, и все с улыбкой, все с шуточками… — Валя понимала, что с той минуты, как Павел увидел фотокарточку Анны, он думает только о ней, и старалась отвлечь его: — Если я начну только перечислять все вопросы, которые обсуждаются в этом доме, то потребуется тысяча и одна ночь…

Фабиан слушал ее, как во сне, хоть и старался быть внимательным. Если бы Валя говорила громче, может быть, ее голос заглушил бы тот, что настойчиво звучал в глубине души: «Дорогой мой…»

Валя, конечно, понимала, что происходит с ним, и ни словом не обмолвилась про Анну. Говорила о чем-то совсем другом… «Потребуется тысяча и одна ночь…» Ах, да… Чтобы рассказать обо всем… Я же уезжаю через несколько дней…»

Накрытый стол, уставленный едой, ожидал их. Но хозяйка и гость совершенно забыли про еду.

— Я экономная хозяйка, не так ли? Кормлю тебя словами. А ты молчишь и не протестуешь!

Фабиан усмехнулся.

— Ты умная, Валя. И славная…

— О, мне давно никто не делал комплиментов! — засмеялась она, поднялась с дивана, положила на место альбом, придавила его пепельницей.

— А теперь — за стол! — непререкаемым тоном вымолвила она, давая понять, что на этот раз все сказано.

Внезапно в передней послышались торопливые шаги, дверь распахнулась, и вместе с Михаилом ворвалось в дом дыхание зимы. Михаил остановился как вкопанный, потом, как был одетый, не отряхнув снега с воротника и шляпы, кинулся к Павлу:

— Грандиозно! Фантастично! Валя! Погляди-ка ты на этого типа! Нет, ты гляди на него хорошенько, кто его знает, увидим ли мы его еще в стенах нашего дома!

Михаил искренне обрадовался, хотя на его лице еще лежала тревожная тень, которую он не успел оставить там, за дверьми дома. Валя сразу же уловила его тревогу и поняла, что беседа с Андреем Велей не принесла Михаилу удовлетворения. Но ничего не спросила. Лишь поспешила поставить третий прибор. Между тем Михаил сбросил пальто на спинку стула и сказал Павлу:

— Ну и тип же ты! Не подать весточки, что почтишь нас своим посещением! И после этого еще приглашать его к столу!

Михаил плюхнулся на диван рядом с Павлом и обнял друга за плечи:

— Ты должен поставить Мирче угощение! Он привел меня сюда, — сказал Павел. С появлением Михаила он совсем пришел в себя.

— Послушай, друг, если ты присудишь Моге просидеть еще десяток лет в Стэнкуце, вот тогда я ставлю магарыч.

— Это тебя так устраивает? — улыбнулся Фабиан.

— Валя сказала тебе, конечно, что Мога уезжает? Я помчался в райком, чтоб не забирали его у нас…

В дверях кухни показалась Валя.

— Я буду председателем. Ясно? — ответил Михаил на ее тревожный взгляд.

— Не понимаю! — воскликнула Валя.

— Вот так! Я заделаюсь председателем, если мой дорогой друг Фабиан не приговорит Могу! — засмеялся Михаил. — А теперь — за стол! — добавил он, как и Валя желая на этом поставить точку.

Но Павел иначе понял слова, которыми перебрасывались Михаил и Валя, — как продолжение их вечернего спора, о котором ему рассказала Валя.


Валя убирала со стола. Собрала тарелки, приборы, стаканы; бросила взгляд на Михаила — то ли случайно, то ли прося помочь ей, но он не заметил ее взгляда, и тогда Фабиан поспешно вскочил из-за стола, схватил тарелки и понес их на кухню.

— На сколько же дней ты приехал? — Валя была задумчива, словно что-то ее сильно тревожило.

— На неделю, — ответил Павел. — Надеюсь, хватит, чтоб разобраться с Мирчей…

— А я думаю о Михаиле, — сказала Валя. — Мне кажется, он совсем запутался. Но со мной, как видишь, не хочет поговорить.

В это время Михаил созвонился с Могой. Он приглашал его в гости, сообщив о приезде Фабиана, но Мога настаивал, чтобы, наоборот, Михаил пришел к нему в правление. «У меня тут товарищ Анна Флоря, нам нужно разрешить несколько вопросов, и я хотел бы, чтобы ты участвовал… А потом уж сообразим, что делать…»

Несколько секунд Михаил стоял у телефона, не зная, что предпринять. Странно… Словно они заранее договорились — Анна и Павел, оба в один и тот же день приехали в Стэнкуцу! Как быть? Сказать ли Павлу, что Анна здесь? Или бежать в правление и привести Анну сюда?

— Вот какая история, — сказал он Павлу, входя в комнату и делая вид, что ничего не случилось. — Мога срочно вызывает меня. Он еще председатель, я должен подчиниться.

Он поспешно оделся, заглянул на кухню, откуда вернулся в сопровождении Вали.


— Через полчасика вернусь. Может быть, и раньше… Приведу с собой Могу…

— Пойду-ка и я с тобой, — сказал Фабиан. — Ты знаешь, что я приехал сюда не для того, чтобы сидеть на пиру и за трапезой.

— Брось ты его к черту, этого Мирчу, — махнул рукой Михаил. — Можешь же ты хоть один вечер побыть с друзьями?..

— И я прошу тебя, — вмешалась Валя. — Или тебе стало скучно у нас?

Павел посмотрел на нее с упреком: как можно думать такое?

— Оставь мне сигаретку, — обратился он к Михаилу. Подошел к печке и прислонился к ней, словно желая избавиться от озноба, внезапно охватившего его.

— Вот тебе целая пачка! — обрадовался Михаил. И тут же удивленно застыл с пачкой в руке. — Друг мой, а с каких это пор ты отравляешь себя?

— Да вот случается такое, — неопределенно ответил Павел.

5

Сломалась жизнь, которую Анна считала нерушимой. Она думала, что мерное течение этой жизни, в которой были радости, красота и покой, не поколеблется, пока они живы, и продолжится в детях. У Анны было все: любимая работа, дочь, которую она обожала, муж, который боготворил ее, оберегал от волнений, предупреждал ее желания. Случалось, конечно, что он повышал голос, срывался, но Анна считала это естественным — семейный очаг не вечный праздник.

Вечных праздников не бывает…

Когда же пошатнулся первый камень в основании их семейной жизни? Невозможно было установить минуту, час, как невозможно ощущать землетрясение, эпицентр которого находится очень далеко от тебя!..

Одно время она думала, что все зло идет от ее чрезмерного увлечения своей работой. Виною были те дни, когда она с утра и до поздней ночи пропадала на виноградниках, вечера, ушедшие на собрания, заседания, вечера, отнятые у мужа.

Но это была всего лишь дымовая завеса, которая отделяла их обоих от истинной причины.

В какой-то момент в доме появилось два хозяина. Анна уже не подчинялась Илье, ее личность, некогда подавленная его властным характером, как бы проснулась и потребовала прав на собственное существование не только в поле, но и дома.

И Илья, привыкший командовать и подчинять ее своей воле, взбунтовался. Нашел, а может быть, встретил случайно другое существо — мягкосердечное, всегда готовое потакать и безропотно подчиняться ему. Это была молоденькая учительница, не красавица, не дурнушка, но достаточно смекалистая, чтобы понять его слабости. И незаметно он, которого Анна всегда считала волевым, мужественным человеком, оказался в ее власти.

Анна ни в чем не упрекала учительницу.

Не упрекала и Илью. Нашла в себе достаточно твердости, чтобы, убедившись в необратимости случившегося, окончательно порвать с ним. Забрала Марианну и перешла на квартиру к своей бывшей хозяйке, тетушке Иляне.

Тяжело ей было оставить мир, где она впервые познала радости любви и отдала годы своей молодости созиданию того, чем имела право гордиться. Она уходила не на день, не на год, она никогда больше не вернется в Албиницу, надо было уехать, иначе мучились бы и она и дочь. Илья приходил иногда проведать Марианну, и девочка вся светилась счастьем; в такие минуты Анна винила себя, что не сумела сохранить семью.

До того как Анна встретила Могу, она еще не решила, куда уехать. Ее обрадовало его предложение: она будет среди друзей, ей легче будет заново начинать жизнь. Она почувствовала сердечную благодарность к Моге, за поддержку в тяжелую минуту.

На другой день, придя в правление за приказом об освобождении от работы, она узнала от Арсене, что Мога уезжает из Стэнкуцы. Известие ошеломило ее, спутало все ее планы, оно же и заставило Анну немедленно пуститься в дорогу…

Она выложила Моге все, как на исповеди. Ни с кем еще не говорила она так откровенно о своей беде. Мога ни о чем не расспрашивал. Он внимательно выслушал Анну и стал рассказывать ей о перспективах Стэнкуцы.

— Завидую я вам, Максим Дмитриевич, — вздохнула Анна. — Все вам ясно, нет у вас сомнений, колебаний… А я…

Мога слушал ее внимательно, глядя на окно, как будто на его стекле, разрисованном морозом, отражалось все, о чем они говорили с Анной. А за окном был совершенно другой мир, там собирались в группы люди, оживленно беседовали, иногда кивали головой или указывали рукой на кабинет Моги. Конечно, они говорили о нем, о его отъезде. На улицу вышел мош Костаке, и люди поспешили ему навстречу, как к человеку сведущему и посвященному во все тайны.

Мош Костаке, очевидно, попросил сигарету, так как ему протянули сразу несколько пачек. Старик закурил, выпустил дым колечками, слушая, что ему говорят, и чуть наклонив голову набок, после чего поднял руку, как бы прося слова. Группа вокруг него сомкнулась теснее, мош Костаке заговорил. Время от времени он замолкал, чтобы затянуться сигаретой. Все терпеливо ждали, когда старик продолжит свою речь. Вскоре люди разошлись; но через несколько минут собралась новая группа. Та же сцена и того же содержания, только кроме моша Костаке были другие актеры, и они сразу же окружили старика. Незаметно мош Костаке становился главной фигурой, потому что напоследок рассказывал долго и даже отвечал на вопросы. Он вошел в свою роль: с каждым разом его речь становилась намного продолжительней…

«Такова жизнь, — подумал Мога, — уходит один, приходит другой, так меняются на сцене действующие лица… Придет день, когда судьба Анны соединится с судьбой другого человека, и все ее сегодняшние треволнения останутся в памяти как дымка, а может, и забудутся вовсе».

— Вы правы, — повернулся Мога к Анне. — Здесь вам будет трудно. Может быть, поедете со мной?

— То есть? — возмутилась Анна. — Вчера вы мне предлагали одно, сегодня — другое… — Она поднялась со стула, намереваясь уйти. Но осталась, держась за спинку стула и стараясь не смотреть на Могу, будто он сразу стал ей антипатичен. Глаза ее остановились на диаграммах, развешанных на стене, и, продолжая разговор, Анна как бы обращалась к ним: — Вы мне подсказали мысль о переходе в Стэнкуцу… И вы же теперь отговариваете…

— Когда вы рассказывали мне позавчера о персиковом саде, мне понравилось, как вы ставите вопрос, — стал пояснять Мога, чтоб рассеять ее недоумение. — Но лишь сегодня мне пришла в голову мысль, что и в Пояне потребуются такие специалисты, как вы. Возможности аграрно-промышленного объединения очень велики. И это, если чутье меня не подводит, устроит вас намного больше, чем работа в Стэнкуце. Безусловно, нагрузка будет посерьезней, но именно в этом вы и нуждаетесь теперь… И, чтобы сразу уточнить положение вещей, должен предупредить вас, что даже если останетесь здесь, я все равно заберу вас потом в Пояну!..

Анна нахмурилась. И чего это люди бросаются словами, которые так ранят тебя?..

«Должен вас предупредить… предупредить…»

Кто еще так говорил с ней? Да, Илья… «Должен тебя предупредить, что ты можешь устраивать свою жизнь, как тебе хочется!..» Каким доброжелательным хотел показаться Илья! Жертвует, мол, всем для ее блага.

— Вы извините меня, Максим Дмитриевич, — с огорчением сказала она, — но вы, вероятно, считаете меня шахматной фигурой, которую можно переставлять по собственному желанию… Лишь бы выиграть партию…

Она сняла с вешалки пальто и быстро оделась. Анна чувствовала, как к горлу подступают слезы, и хотела поскорее уйти, чтобы Мога не увидел ее плачущей. Но он был уже рядом и легонько ухватил ее за руку.

— Простите меня, — хмуро сказал он. — Я не хотел обидеть вас. Поверьте, я хотел сделать как лучше… Минуточку! — попросил он, услышав звонок телефона.

Звонил Михаил, звал его к себе домой. «У меня и Фабиан!» — «А у меня товарищ Флоря, приходи, нам нужно обсудить один вопрос, после чего решим, что будем делать. Привет Фабиану!» Мога положил трубку и повернулся к Анне.

— Подождем Михаила, — сказал ей Мога. — Послушаем, с какими новостями он приехал из Мирешт… Что же касается нашего разговора, считайте, что его не было… Даю вам слово, что никогда больше не вернусь к нему. Воля ваша, решайте сами. Ладно?

Анна молчала. Весть о том, что Фабиан здесь, переполошила ее. Это было странное совпадение: они оказались в Стэнкуце в один и тот же день. «Нет, нет, не откажусь!» — звучали в ее душе последние слова из того давнишнего письма, и она со страхом подумала, что эти слова будут преследовать ее всю жизнь, как проклятие…

Она присела, нервно теребя в руках перчатки. Белизна рук и черный цвет перчаток сменяли друг друга, как игра света и тени. Но в какой-то миг черные тени показались ей слишком удручающими, и она спрятала перчатки в карман.

Дверь скрипнула, Анна вздрогнула, испуганно оглянулась и с облегчением вздохнула, увидев, что вошел только Лянка.

— Дорогая Анна, добро пожаловать на землю Стэнкуцы! — весело обратился к ней Михаил. И добавил тут же: — Пошли, нас ждет наш добрый друг, Фабиан!

Анна не шелохнулась. Сейчас встреча с Павлом была для нее невозможной.

— Прежде всего расскажи нам, что ты сделал в Мирештах? — перебил его Мога.

— Серьезные разговоры — потом. Ей-богу! — умоляющим тоном сказал Михаил. — Сегодня мы должны гульнуть в честь неожиданной встречи с друзьями. Мы уже так давно не бывали вместе, а еще закадычные друзья! Не так ли, дорогая Анна?

Анна поднялась со стула.

— Я спешу. Оставила Марианну одну…

— Сегодня командую я. И требую, чтобы мои приказы выполнялись незамедлительно, — ответил Михаил, явно пребывающий в хорошем расположении духа. — Итак, поехали!

Анна неожиданно улыбнулась.

— Как любите командовать вы, мужчины! Вам даже не приходит в голову, что вы можете ошибаться… Передай Вале мой привет… Я приеду в другой раз обязательно…

Мога поддержал ее:

— Хорошо, товарищ Анна, пусть будет по-вашему…

— Благодарю, Максим Дмитриевич! — Голос у Анны задрожал. — И тебя, Михаил, за внимание… В следующий раз я буду сговорчивей, — и торопливо вышла из кабинета.

Михаил проводил ее до «Волги» и сказал Горе, чтобы он отвез Анну в Албиницу. Он сокрушался, что ему не удалось уговорить Анну зайти к ним. Пересолил он со своими шуточками: «Сегодня командую я…» Глупости! Бывают такие минуты, такие ситуации, когда действует не приказ, а простое, теплое слово. Знать бы только такое слово!…

Михаил нахмурился: то-то и оно — знать бы!..

Мога встретил его вопросительным взглядом: ну что?

— Она, бедняжка, сама не знает, что делать, — сказал Михаил, все еще думая об Анне.

— Чем закончилась твоя беседа у Вели? — на этот раз в лоб спросил его Мога. — Что вы решили?

— Ничего. Только чтобы я был готов в любом случае… Разговор шел и о тебе… Лучшей кандидатурой на место Моги может быть только сам Мога. Это мое мнение, и я высказал его Веле… Знаешь, зачем приехал Фабиан? — сменил он тему. — Проверять жалобу Мирчи.

Это известие Мога пропустил мимо ушей:

— У меня был долгий разговор с Анной. Лишь теперь я понемногу стал узнавать ее. Ты представляешь себе, какой была бы ее встреча с Фабианом сегодня?

— Ты прав, — согласился Михаил. — Если это не тайна, до чего вы договорились?

— Я не такой скупой на откровенность, — как ты, — улыбнулся Мога. Он позвал моша Костаке, велел ему найти Марку и послать его домой к Михаилу за Фабианом.

— И ты отказываешься от моего приглашения? — рассердился Михаил.

— Сначала покончим с официальной стороной, — ответил Мога. — А после этого — пожалуйста!

— Да будет воля твоя, как ты недавно сказал Анне, — согласился Михаил. — Я готов выслушивать твои приказания еще десять лет…

— Ты вроде хотел знать, о чем я беседовал с Анной? — с легкой иронией спросил Мога.

— Хорошо, слушаю…

6

Спускались серые сумерки, растревоженные бурным снегопадом. В селе зажглись огни. Одно за другим вспыхивали окна в сумеречной тьме, как фары в тумане. Гомон голосов, рокот машин, звонкие крики детишек… Павел вышел на крыльцо и закурил.

Когда-то он чувствовал себя здесь как дома, а теперь этого нет. То ли потому, что слишком внезапно всплыли воспоминания, которые он старался предать забвению, то ли потому, что попал он сюда в особенную для хозяев минуту, когда они на пороге важного решения.

Совсем близко пронеслась машина, просверлив своими огненными очами темень. Снежная пелена затрепетала, забилась в воздухе, нарушив ночную тишину… И Фабиан почувствовал, что последний холод этой зимы пробирает и его.

Он тесней запахнул пальто, провел рукой по припорошенным снегом волосам… Годы несутся галопом, тридцать шесть уже пролетело. Однажды он увидит себя белым, как эта земля… Но тут появилась Валя.

— Пошли в дом! — сказала она. — Ты замерз!

— Давно я не видел такого снегопада, кругом бело, — проговорил Павел.

— «…Поглядите, какой чистой стала земля в белом одеянии. К красоте нельзя прикасаться грязными руками! Мы никому этого не позволим!..» — сказала Валя, как бы декламируя. — Ты помнишь? Это твои слова на том давнишнем процессе… Да, тогда земля была такой же белой и чистой, как сейчас! А ты стрелял словами, как дробью, и прямо-таки огорошил меня… Ты помнишь?

Он помнил. И сейчас видел Анну как наяву, ее испуганные, устремленные на него глаза…

— Я не смогла досидеть до конца. Оставила Анну одну… Потом она мне повторила твои слова…

Они вошли в дом. Павел остановился у дверей, не раздеваясь, словно зашел на минутку, поглядеть, что поделывают соседи в такой снегопад. Только потому, что хозяйка завела с ним беседу и разговор затянулся, Фабиан повесил пальто на вешалку и опустился на стул.

— …Те слова заставили меня понять, — вспоминала Валя, — что нужно обладать сильной волей и твердым характером, чтобы принять такое суровое решение… Но тогда я не понимала тебя… — Тогда, при первом знакомстве, Фабиан произвел на Валю весьма неприятное впечатление.

— В некотором роде я такой же врач, как и ты. Иногда и мне приходится резать по живому, — ответил Павел. — Как это ни больно. Ведь бывает, что нет другого способа вернуть человека к жизни. К настоящей жизни, к тому счастью, которое он сам затоптал ногами.

Валя удивленно посмотрела на Павла. Врач действительно утоляет боль людей, старается возвратить страдающему радость жизни, возможность трудиться, любить… И вот Фабиан говорит то же самое. Она никак не могла понять, что путь, которым ведет человека Фабиан, гораздо труднее, мучительнее. Но человек, однажды вернувшийся к счастью таким путем, будет стараться сохранить его, всю оставшуюся жизнь защищать его, как святыню…

А Павел продолжал:

— Я часто получаю благодарственные письма от осужденных… И от одного из тех, кто был замешан в том деле, тоже получил письмо. Он уже несколько лет как освободился, устроился на работу на севере республики, обзавелся семьей… Мы как-то встретились, и он искренне обрадовался…

— Ты наталкиваешь на мысль, что в борьбе за счастье других ты полностью забываешь о своем личном счастье, — посетовала Валя.

— Что ты хочешь этим сказать?

С минуту Валя стояла задумавшись, словно не осмеливалась ответить.

— Прости за женское любопытство… — начала она издалека. — Скажи-ка мне… ты решил всю жизнь оставаться холостяком?

— Я ничего не решал… Очевидно, еще не пробил час, — натянуто улыбнулся Павел.

— Ты знаешь, когда я звонила тебе в Кишиневе, я была вместе с Анной…

— ?..

— Я не решалась позвонить второй раз… Да и Анна не пустила меня… Ты не сердишься?

Павел пожал плечами. Странно, эта новость не волнует его. Может, потому, что он мысленно встречается с Анной постоянно.

С минуты на минуту могла появиться сама Анна вместе с Михаилом, но Валя боялась сказать это Павлу. Она знала, что встреча с Анной обрадует его, но и разбередит старую рану. Вале не хотелось видеть, как он страдает… Ох, тяжело порой произнести самые простые слова! Валя осторожно дотронулась до его плеча.

— Допивай, я еще налью тебе.

— А ты так долей…

— К старому вину нового не подольешь…

— Так и любовь… — сказал Фабиан, как бы давая ей понять, что больше говорить об Анне не следует.

Оба подняли стаканы.

Валя держала стакан в руке на уровне глаз, чтобы Фабиан не заметил ее волнения, и сказала подчеркнуто спокойно:

— Анна развелась с мужем, Павел.

Он вздрогнул. Странный, холодный, сдержанный голос продолжал:

— Флоря женился на другой.

Глядя поверх стакана, Валя увидела побледневшее лицо.

— Может быть, так лучше для нее? — спросила она и сама же ответила: — Да, так будет лучше для нее!.. Михаил сказал мне, что Анна уезжает из Албиницы… — Валя пристально посмотрела на Павла: — Я спрашиваю тебя, что же ты будешь теперь делать? Не удивляйся, я ведь тоже кое-что понимаю.

— ?..

— Ты еще любишь ее, — вздохнула Валя. — Не отрицай! Ты не женился, в течение пяти лет не появлялся здесь… Почему? И почему, наконец, ты приехал именно сейчас? Что-то предчувствовал, что-то толкало тебя сюда… Не так ли?

Фабиан с трудом сдерживал волнение. «Анна развелась с мужем!..» Он не строил себе иллюзий. Прошли годы, время безжалостно, в подобных случаях оно нередко бесследно стирает все…

Валя продолжала:

— Анна в правлении. Она недавно приехала. Это совпадение, конечно. С минуты на минуту они должны быть здесь…

— Почему Михаил сразу не сказал? — спросил Павел чужим голосом, и печальная улыбка появилась на его лице. Он постоял у дверей, затем шагнул к столу, взял сигарету из оставленной Михаилом пачки. Валя чиркнула спичкой, дала ему прикурить. Клубы голубого дыма закружились между ними.

Павел неумело посасывал сигарету, как человек, курящий раз в году, и глядел сквозь окно в ночную темень в каком-то мучительном ожидании. Сейчас он был один со своими мыслями, со своею болью, со своим ожиданием.

— Странное совпадение, — сказал он после небольшой паузы. — Вот и не верь после этого в чудеса! — В его голосе звучала горькая ирония. — А девочка? Она с ней, конечно? — задумчиво спросил он.

На улице послышалось тарахтение мотора, и два огненных глаза заглянули в комнату через окно, словно кто-то хотел убедиться, что хозяева дома. Затем послышался скрип калитки. Павел вздрогнул и отошел от двери. И он и Валя ждали молча.

Раздался стук в дверь. Неужели одна только Анна? Обычно Михаил просто врывался в дом, в особенности когда бывал чем-то взволнован. Стук повторился, и Валя поспешила открыть. Это был Марку, шофер.

— Что случилось? — услышал Павел недоумевающий голос Вали.

— Меня прислал товарищ Мога за товарищем Фабианом.

— Разве они не приедут сюда? Что делают там?

— Не могу знать.

— Кто еще там с ними?

— Никого, только Максим Дмитриевич и товарищ Лянка.

Фабиан оделся, вышел в переднюю и с горечью сказал Вале:

— Чуда не произошло.

7

В приемной его встретила Наталица, секретарша Моги. Девушке что-то показалось неестественным, необычным во внешнем виде незнакомца, явившегося в правление в такой поздний час, когда обычно посетители не приходят, а уходят. Несмотря на тронутые сединой волосы и мелкие морщины вокруг печальных глаз, незнакомец показался ей удивительно молодым.

— Прошу вас доложить товарищу Моге, что явился Фабиан, — сказал Павел.

Наталице показалось необычным и это обращение незнакомца. Зовут его, значит, Фабиан, но кто он, откуда?

Она прошла мимо Фабиана опустив глаза, исчезла за дверьми кабинета и тут же, вернувшись и словно желая расплатиться с гостем за его вежливость, улыбнулась ему:

— Пожалуйте!

В тот же миг со стороны окна донеслась нежная мелодия, которая заставила Фабиана помедлить. Он увидел транзистор и застывшую у дверей секретаршу, как бы предлагающую ему послушать музыку:

Счастье, черт тебя подбил

С сердцем разминуться…

Сердце, где горит любовь…

Эта стройная, высокая девушка с небесными глазами и подсиненными веками будто знала о его приезде, о его любви и специально заказала песню о беспокойном сердце… Новая песня или старая, Фабиан не знал, он никогда не бывал в курсе музыкальных новинок, но это была хорошая песня, услышанная случайно, но оставшаяся жить в его сердце.

Нежная мелодия еще звучала в нем, когда он вошел в кабинет Моги.

— Вот так сюрприз! — воскликнул Мога и бросился Павлу навстречу. От его шагов затрясся стол. — Значит, вы и есть тот самый таинственный сотрудник республиканской прокуратуры, приехавший требовать от меня отчета за совершенные здесь преступления? — Он обхватил Фабиана за плечи и усадил его на стул рядом с Михаилом, который сидел угрюмый, словно появление Павла сосем не радовало его. В действительности же все было иначе: Мога, рассказав ему о своей беседе с Анной, снова вернулся к вопросу о председательстве, да так нажимал на Михаила, что, казалось, вот-вот вырвет его согласие… У обоих был вид борцов, утомленных схваткой.

— Вы приехали вовремя. Я мог бы убить человека, — сказал Мога Павлу.

Фабиан внимательно глядел на него. Мога продолжал стоять, и в какой-то миг Фабиану показалось, что перед ним высится красавец дуб, проросший корнями в самое сердце земли. Да и кабинет был таким просторным, точно строился специально для такого, как Мога. Для любого другого это помещение было бы слишком велико, и Павел улыбнулся при мысли, что Михаил утонет в кресле председателя.

— Не надо обострять ситуацию, — шутливо сказал он. — Я приехал сюда восстановить справедливость, и только.

— Ну да, естественно, — пробурчал Мога, словно Павел испортил ему настроение.

— Максим Дмитриевич, я постараюсь быть объективным, — сказал Фабиан. — Вы не могли бы пригласить сюда Мирчу?

— Послушай, Павел, — вмешался Михаил. — Неужели ты затосковал по Мирче? Не можем ли мы после того, как не виделись столько лет, поговорить о чем-нибудь другом и думать не только о делах?

— Пожалуйста, если тебе так хочется. Я слушаю тебя.

— Ну вот! «Слушаю тебя»!.. Словно ты находишься в своем кабинете в Кишиневе. Рассказал бы нам лучше, что нового в столице, что там слышно…

— Слышно, что товарищ Мога переводится в другой район, а товарищ Лянка остается на его месте, — лукаво ответил Павел.

— Ну и ну! Что за ясновидящий человек! — смеясь, воскликнул Михаил. — Особенно в том пункте, который касается товарища Лянки! Ему суждено всевышним остаться здесь на всю жизнь! Хотя, может быть, он тоже хочет жить в большом городе, в доме с паровым отоплением, газом, ванной, ходить в театр на концерты! Или все это только для избранных?..

— Ты хочешь перевестись в столицу? — спросил Фабиан. — Пожалуйста, я не против. Был бы даже рад. Я готов замолвить за тебя словечко.

— Благодарю, Я буду обязан по гроб жизни. Лучше посижу еще здесь, попотею, чтобы у тебя было что есть там, в столице, — угрюмо ответил Михаил. — Мое дело — виноград. Хлеб, мясо и молоко пусть тебе дает другой. Или знаешь что? У меня идея! — оживился Лянка. — Почему бы нам не избрать тебя председателем вместо Моги? Я уверен — потянешь! Послушай, — обратился он к Максиму помнишь тот случай с журналистом? Отправился он в один колхоз за материалом, посидел там с недельку, побеседовал с активом, с колхозниками изучил положение вещей и выдал целую серию предложений, как можно поднять хозяйство. Понравилось людям, что этот журналист хорошо разбирается во всем, знает, что нужно делать, и выдвинули его в председатели. И что ты думаешь? — спросил он Фабиана.

— Его избрали, — ответил тот.

— Говорил же я, что ты ясновидящий! — с легкой иронией сказал Михаил. — Да, избрали. Он и сейчас работает. Не знаю, каким он был журналистом, а председатель оказался отменный — вывел колхоз на первое место. Ну, что теперь скажешь? Я подыму за тебя весь колхоз. Или… — Михаил сделал маленькую паузу, глянул на Могу, как бы спрашивая его согласия продолжать, — или подыму все село против ухода Максима, и это будет, пожалуй, лучшим решением…

— Самым мудрым, сказал бы я, — равнодушно уточнил Мога. — Итак, действуй, не теряя времени…

— Ей-богу, сделаю это, Максим! — воскликнул Лянка. — Зачем тебе эта Пояна? Стэнкуца твоя родина, и ты, ее сын, обязан еще выше поднять село, чтобы оно сверкало как звезда…

— Как Полярная звезда? — спокойно спросил Мога.

Михаил рассердился:

— Я серьезно говорю.

— Хорошо, поговорим серьезно, — согласился Мога. — Но буду говорить в твоем стиле. Это верно, я сын Стэнкуцы и горжусь этим. Но не забывай, что и ты ее сын… приемный, правда, но и приемный сын имеет свои обязанности.

— Я свой долг выполню, будь спокоен, — заверил его Лянка, не уточняя, какой именно долг.

— Хорошо, — Мога, казалось, был доволен ответом Михаила. — Следовательно, первый стоящий на повестке дня вопрос мы успели запутать с большим искусством… На сегодня оставим его в покое… Что же следует за этим? — спросил он и открыл массивный серебряный портсигар, который держал всегда полным в ящике письменного стола. Он мог обслужить целую бригаду. — Прошу вас.

Лянка вдруг повернулся всем телом к Фабиану:

— Ты знаешь, что Анна была здесь?

Фабиан посуровел, взгляд его стал холодным, прикрывая, как щитом, охватившее его волнение. Он не хотел говорить об Анне.

«Неужели Анна уже не интересует его? — недоумевал Михаил, и впервые ему пришло в голову, что, возможно, только он, Михаил, и думает, что Павел все еще любит Анну, в то время как в действительности он давно ее забыл…

— Ясно! — сказал Михаил, хотя ничего ему не было ясно. — Я надеялся, что, вместо того чтобы заниматься каким-то негодником, ты попытаешься спасти мятущуюся душу, любовь, черт бы ее побрал! Иногда думается, что она вечная, а она — сегодня есть, а завтра нет, как весенний снег…

— Я приехал разбирать дело Мирчи, — сухо и недружелюбно ответил Фабиан. — И я разберусь в нем.

Мога нажал на кнопку звонка, появилась Наталица, и в кабинет словно ворвалась струя чистого, свежего воздуха. Павлу припомнилась недавняя песня. В такой снегопад Анна уехала отсюда.

— Принеси Павлу Алексеевичу папки с делом Мирчи, — сказал ей Мога. — Будь в его распоряжении, может быть, ему потребуются и другие материалы. — Наталица вышла так же молча, как и вошла. — Мое присутствие необходимо? — обратился Мога к Фабиану.

— Пусть поработает один, — ответил вместо Фабиана Лянка. — Пусть спокойно разберется во всем и найдет истоки человеческих слабостей… Может быть, поймет и свои слабости…

8

Оставшись один в огромном кабинете, Фабиан прошелся по ковру, чтобы немного размяться. Взгляд его упал на кресло Моги, и лишь теперь он заметил, что это старое кресло, принесенное из прежнего здания правления, резко выделяется среди новой мебели кабинета.

Фабиана так взволновало это открытие, будто он повстречал старого друга. Он удобно расположился в кресле, осмотрелся…

Некогда кабинет Моги находился в тесной комнатушке. У задней стены стоял обыкновенный письменный стол, и когда Мога опирался на него локтями, то занимал его весь своим массивным телом. Над столом висел старомодный цветастый абажур, из тех, что сегодня попадаются лишь на толкучке, да и то не находят любителя. Но тогда считали, что такой абажур создает интим. После того процесса, о котором ему напомнила Валя, Мога подготовил «банкет». На двух тарелках лежали мелко нарезанные ломтики брынзы и крупные куски колбасы. Вокруг кувшина с вином — несколько стаканов. Вот и все. Так было у них принято. Фабиан подумал тогда, что новый председатель скуповат, пожалел курицу или ягненка…

Но вскоре стол стал просто великолепным — его украсило присутствие Анны. Тогда и познакомился с ней Фабиан.

Вот и сейчас игра судьбы свела их, как на школьную годовщину.

Если бы вместе с креслом можно было перенести сюда дни их молодости!

Но прошлого не вернуть!

Сегодня Анна была здесь и уехала сразу, как только узнала, что и он в Стэнкуце. Бежала от прошлого…

На одном из этих стульев она сидела. В этих стенах звучал ее голос. Но звуки не сохранились в просторах этого кабинета. А тогда скромная комнатушка была наполнена звонким ее смехом.

Павел сидел, погруженный в кресло, и не мог заставить себя думать о Мирче. Воспоминания упрямо тянули его назад, к минувшей молодости, и ему казалось, что с той поры прошла вечность и сам он давно старик.

Вошла Наталица, положила на письменный стол несколько папок и остановилась в ожидании. Павел поблагодарил ее, глянул на белые, серые, розовые папки, взял верхнюю, открыл, все еще находясь под властью воспоминаний.

В папке были материалы разных комиссий. Он взял вторую. Не спеша перелистал ее. У него пропал всякий интерес к делу Мирчи. Открыл третью, и только она вывела его из задумчивости. Он сам не мог бы сказать почему. Может быть, потому, что все материалы были напечатаны на машинке, а может быть, интуиция подсказала начать именно с этой…

Сверху была подколота выписка из протокола заседания правления. Затем следовал акт. Затем приказ на целую страницу. Еще приказ. Снова выписка… Снова приказ, заявление, подписанное: «К. Мирча», и снова приказ…

«Так не пойдет, — решил Фабиан. — Надо читать подряд!»

Видя, что Фабиан занялся папками, Наталица вышла из кабинета, оставив приоткрытой дверь, и включила радио. До Фабиана донеслись еле слышные звуки музыки.

Он не обращал на нее внимания. По мере чтения он видел, как разгорается борьба Мирчи и Моги. Обвинения Мирчи были однообразны: его, Мирчу, незаконно уволили с должности главного ветеринара, в которой он проработал два года. Мога мстит Мирче за то, что тот посмел критиковать его действия… Руководство колхоза не создало ему, Мирче, подходящих условий для работы… Мога — тиран, делает в колхозе все, что захочет, грубо обращается с людьми…

Но все документы, которые просматривал Фабиан, говорили о виновности Мирчи: не принял вовремя профилактических мер, из-за чего заболело большое количество скота на фермах. Все члены правления, созванные на специальное заседание, подтвердили вину Мирчи. Все требовали самых суровых мер. То же самое вытекало из актов, составленных различными комиссиями, из анкеты районного прокурора.

Один лишь Мога, как установил Фабиан, пробовал защитить Мирчу. Изучая страницу за страницей, Фабиан пытался понять, откуда идет эта ненависть Мирчи к Моге? Из некоторых фактов было ясно видно, что Мирча обвинял и Назара, и Лянку, и Оню… Все они были виноваты, только не он.

Это опротивело Фабиану. Он оторвался от чтения и, подняв глаза, увидел стоящую у дверей Наталицу. Она словно сторожила его. «Ах да, Мога же сказал, что она в моем распоряжении!» — вспомнил Фабиан.

— Вас не беспокоит музыка? — спросила Наталица.

— Нет, — ответил он и лишь сейчас услышал веселый мотивчик, пробивавшийся в кабинет. — Если у вас нет других дел, вы можете уйти.

— Мне приказано… Максимом Дмитриевичем, — проговорила Наталица, покраснев.

По ее глазам было видно, что ей не хочется уходить…

Павел снова склонился над материалами, но присутствие Наталицы стало раздражать его.

Через несколько секунд послышался скрип двери, и Павел обрадовался, подумав, что Наталица все же ушла.

Но вошел Горе. Он увидел свет в кабинете и решил, что Мога еще здесь. Но наткнулся на Фабиана и Наталицу.

Горе был в смятении: рушился его мирок, где он чувствовал себя до сих пор так хорошо. Уезжает Мога, вот и Наталица пялит глаза на этого Фабиана. Нет у нее стыда — одна с посторонним человеком!..

Он поздоровался с Фабианом, поглядел на Наталицу.

Она не удостоила его взгляда.

Фабиан продолжал заниматься своим делом.

Григоре постоял молча и вдруг в сердцах произнес:

— Был бы я начальником, послал бы всех этих девчонок в поле, чтоб зря не просиживали здесь.

Наталица повернулась к нему спиной.

— Вот чертовка! — вздохнул Горе. Попрощался с Фабианом и пошел.

Фабиан услышал короткий разговор Горе и Наталицы в приемной, хлопнула дверь, раздался скрип удаляющихся шагов…

Потом наступила тишина.


Хотя Фабиан и остался один, он уже не мог вернуться к лежащим на столе папкам.

Перед ним, как наяву, возникла маленькая комнатушка с двумя узенькими окошками, глядящими во двор своими стеклянными глазами. Железная никелированная кровать, застеленная зеленым шерстяным одеялом, вытканным тетушкой Иляной еще в молодости. Над кроватью крестьянский ковер с красными и желтыми тюльпанами, желтый гардероб с зеркалом, треснутым посредине, словно кто-то разрезал его алмазом. В правом углу маленькая деревянная иконка, почерневшая от времени, в золоченой рамке. На стене с десяток фотокарточек, одни постаревшие, другие новенькие. Стол, два стула, на полу дорожки, сшитые из лоскутов.

Но это была удивительно прекрасная комната — здесь жила Анна, и для него не существовало более дорогого места.

Павел тихо стучал, открывала ему тетушка Иляна и радовалась его приходу… Затем открывалась другая, голубая дверь, и на пороге показывалась Анна.


«Вернулась ли она обратно, в дом, который когда-то оставила, веря, что идет навстречу своему счастью? Откуда она могла знать, что ее ждет? Знал ли я, что, приехав сюда, попаду в такую обстановку?»

Павел захлопнул последнюю папку и положил ее сверху на остальные…

«Моя командировка в Стэнкуцу имела свой смысл», — только сейчас сказал себе Фабиан. Из собственного опыта он знал, что некоторые трудные дела можно разрешить сразу, разрубив, как гордиев узел. Дело Мирчи, хоть и мелкое, было уж очень запутанным. Его личный вопрос перерастал в общественный, втягивал Могу, Лянку и все село…

И почему Мога каждый раз выгораживал его?

Фабиан остановился, словно эта мысль пригвоздила его к месту. Без всякой цели еще раз осмотрел кабинет — телефоны молчали, спали стулья, люстра тускло освещала потолок, и все пространство кабинета было охвачено какой-то неприятной, гнетущей дремотой, и Фабиан чувствовал, что ему не хватает воздуха, хоть и был здесь один-одинешенек. А может быть, именно потому он и не мог больше здесь оставаться! Захотелось хоть на несколько минут выйти на улицу. Ему всегда нравились тихие снегопады, они приносили покой и очищение.

Фабиан шел по обочине, слабо освещенной фонарями. Черный небосвод сонно стряхивал с себя хлопья снега, надо всем царила молчаливая, но напряженная ночь. Улица была пустынна, лишь кое-где пробивался свет из окон домов.

Он услышал позади себя мелкие шаги, которые словно спешили догнать его, и с удивлением обернулся. В желтовато-белом свете фонаря выплыл черный силуэт Наталицы. Когда он уходил, она еще оставалась в правлении, и Фабиан с недоумением спрашивал себя, что она делает там так поздно.

Девушка остановилась перед ним:

— Вы не сказали мне, вернетесь или нет.

— Вас часто так задерживают в правлении?..

— После шести часов никто не имеет права задерживать меня на работе, — уверенно проговорила она. — Просто я думала, что могу вам понадобиться…

Фабиан поблагодарил ее и сказал, чтобы она не беспокоилась, он больше не будет работать сегодня.

— Я провожу вас до дому. Уже ночь. Это из-за меня, — сказал он.

Снегопад позади них как бы ткал белую пелену. Фабиан был по-прежнему захвачен своими мыслями, и только голос Наталицы вернул его к действительности.

— Вот мы и дошли, — с сожалением проговорила она.

Они стояли лицом к лицу. Наталица глядела ему прямо в глаза, затем потупилась и стала ворошить снег кончиком красного сапожка, как козочка в поисках пищи…

— Спокойной ночи! — сказал Фабиан.

Наталица грустно вздохнула. Секунду-другую она стояла неподвижно, словно в ожидании чего-то…

Фабиан протянул ей руку. И ощутил неожиданно крепкое молодое пожатие.

— Спокойной ночи, — повторил он и поспешил уйти в ленивый снегопад, который постепенно поглотил его.

Наталица повернулась на каблучках, толкнула калитку и стремительно вбежала во двор, словно настоящая дикая козочка.

9

Еще не рассвело, когда пронзительно зазвенел телефон. Первым проснулся Фабиан — сказывалась выработанная за долгие годы привычка: телефонный звонок в любой час дня или ночи сразу подымал его на ноги. Он знал, что каждую минуту может возникнуть что-то спешное. На какой-то миг ему показалось, что он у себя дома, но, когда включил свет, понял: он у Михаила. Следовательно, звонят не ему. И все же поднял трубку, чтобы не разбудить остальных, — они легли поздно, их беседа затянулась до трех часов.

— Алло! Ну и спите же вы! — кричала трубка, пока Фабиан подносил ее к уху. Он узнал голос Моги, благодушный и одновременно иронический.

— Вам следовало бы уважать людской сон, — в тон ему ответил Фабиан. — Ведь не осыпается же пшеница…

— Товарищ Фабиан? — понижая голос, спросил Мога. — Извините, я хотел разбудить Михаила.

— Не таким ли способом вы будите его каждое утро?

— Кто там? Мога? — спросил сонный Михаил, выходя из спальни и глядя на телефон еще полузакрытими глазами.

— Он. Возьми трубку.

— Что случилось? — хмуро спросил Михаил. — Пожар?

— Послушай… Я забыл предупредить тебя вчера… Так всегда, когда все сходится одно к одному. Так вот… я уезжаю в Кишинев. Вчера получил сообщение, что проект кинотеатра готов, мы должны рассмотреть его и окончательно договориться… На обратном пути заберу и Назара. Он прилетает в двенадцать самолетом… Ты слышишь?

— Нет, сплю у телефона!

— Прекрасно… Прошу тебя присмотреть за хозяйством… Пусть все свободные машины возят удобрение в поле… Триколич знает куда, Арнаут тоже… Проверяй…

— Мне проверять Триколича? Как будто ты его не знаешь! — рассмеялся Михаил.

— На ферме вчера вечером испортилась аппаратура, — невозмутимо продолжал Мога. — Проверь исправили ли ее.

— Ладно…

— Скажи Оне, чтоб зарезал ягненка для сварщиков с табачного. Люди работают на холоде, надо хорошо кормить…

— Эти люди получают жирные денежки, столовая в их распоряжении, и там готовят лучше, чем в ресторане…

Последовала короткая пауза. Михаил услышал, как Мога глубоко вдохнул воздух. «Сейчас разразится!» — подумал Михаил, но ошибся. Мога спокойно ответил:

— Ну что ж, поступай, как находишь нужным…

— Зачем? Я не председатель! Если прикажешь…

— Ты еще не председатель, а хочешь оставить рабочих голодными? — спросил Мога.

— Привет Кишиневу! — крикнул Михаил и повесил трубку. — Слышишь?.. Решай как знаешь!.. Как будто я здесь всему голова! — с недовольным видом сказал он Фабиану. — Проходи в ванную и умойся. Можешь стать под душ, потом я. Надо взбодриться, чтобы выполните все указания Моги.

— Живешь как в столице! — заметил Павел. — А вчера жаловался… У многих такие удобства?

— Откуда я знаю? Статистикой не занимаюсь. Это дело Симиона Лунгу…

Минут через десять Фабиан вышел одетый, выбритый, с освеженным лицом, тщательно причесанный. На буфете белели свежие газеты. Павел взял их и стал листать. Из спальни не доносилось ни шороха. Валя еще спала или не хотела выходить. Михаил умылся. Не могла же она не слышать телефонного звонка и разговора… Конечно, она слышала, но, должно быть, все еще сердилась на Михаила. «Вот и они — такая счастливая семья — не знают покоя… А нужен ли нам покой, — раздумывал Павел, — о котором мечтает Валя и которого, в сущности, и у нас нет? Тихого, снежного покоя, когда все охвачено сладкой дремотой, что убаюкивает тебя, твои чувства, мысли… Ни один из нас не создан для этого. Но иногда, в минуты большого напряжения и волнения, хочется покоя. Небольшой передышки для перегруппировки сил, как на фронте перед новой атакой…»

Павел машинально листал газеты, задерживался на заголовках, на коротеньких информациях, проглядывал их мельком, не стараясь удержать в памяти. Он думал о ночном споре Вали и Михаила и сожалел о том, что не сумел примирить их. В какой-то момент Михаил заявил, что по сути он не против своего избрания председателем, на что Валя ответила иронически: «Пожалуйста, если тебе хочется сделать карьеру…» Это замечание вывело Михаила из себя…

Скользя глазами по заголовкам, Павел наткнулся на «Один день председателя», набранный крупным шрифтом. Он хотел миновать статью, но заметил в тексте фамилию Моги и стал читать.

Фабиану уже попадались во многих газетах республики заметки и статьи, касающиеся колхоза «Виктория», и во многих из них Могу не только хвалили. В одном из «писем в редакцию», опубликованном приблизительно через год после избрания его председателем колхоза, Могу сурово критиковали. Речь, кажется, шла о самовольничестве. Мога распустил бригаду без ведома правления и распределил трактористов по другим бригадам… Фабиан хорошо помнил то письмо.

И вот эта бригада снова упоминается в статье Будяну. Но тогдашнее «самоволие» Моги здесь принимает уже другой оборот: рискованный, на первый взгляд, эксперимент дал прекрасные результаты, оказался весьма полезным с хозяйственной точки зрения. Мога представал совсем другим человеком, поднявшим на своем горбу Стэнкуцу, вложившим в нее свое сердце, бессонные ночи… Он, Мога, был той гранитной опорой, на которой держалось все здание. Павел припомнил вчерашнюю стычку в правлении, увидел стоящих лицом к лицу Могу и Михаила — двух совсем разных людей: одного — рассудительного, хорошо владеющего собой, и другого — вспыльчивого, мгновенно принимающего решения. И все же что-то объединяло обоих — вероятно, забота о будущем Стэнкуцы…

— Читал? — спросил он Михаила, выходившего из ванной и поправлявшего на ходу галстук.

— Очерк Будяну? Так то не реальный Мога. Это я тебе говорю, я ведь знаю Могу лучше себя самого; знаешь, что он мне как-то сказал? «Послушай, Михаил, ты так хорошо меня знаешь, что становишься опасным!» Как тебе это нравится? — Михаил вернулся к Будяну. — Самая большая ошибка автора состоит в том, что он отделяет Могу от колхоза. Вот это Мога, а вот это колхоз!.. В то время как Мога и колхоз — одно целое, единый организм. И, ей-богу, не знаю, что будет, когда этот организм останется без головы?..

— Пересадите ему другую, — засмеялся Фабиан. — Не ты ли заявил вчера ночью, что не имеешь ничего против…

— Это была минутная слабость… — Михаил нахмурился. — И вот что получилось. Мы дошли до того, что впервые поссорились… Но оставим это! Выпьем кофе с коньяком?

— Гости не выбирают, — ответил Фабиан, идя за Михаилом на кухню. Он смотрел, с какой легкостью Михаил управляется с приготовлением завтрака: вынул из холодильника кусок домашнего окорока, нарезал его тоненькими ломтиками, красиво уложил на тарелку, вовремя уловил момент, когда кофе стал закипать, не упустил пенку, — было видно, что на кухне он не новичок.

— У тебя есть еще одна весьма ценная профессия, — улыбнулся Фабиан.

— Да. Пригодится, особенно ежели забастует жена!

Михаил накрыл стол на троих — поставил тарелки, приборы, хрустальные рюмки, принес из кухни приготовленную закуску, открыл дверь в спальню и спросил:

— Валя, ты выпьешь с нами кофе?

Ответа не последовало. Михаил пожал плечами — дескать, твое дело, но могла бы быть повежливее, когда в доме гость! И заглянул в спальню: Валя лежала, уткнувшись лицом в подушку, — была у нее привычка так спать, — и казалась погруженной в глубокий сон.

Они молча позавтракали вдвоем, а когда вышли во двор, Михаил с недоумением сказал Павлу:

— Не узнаю свою женушку. До сих пор была такой нежной, доброй, понятливой и послушной и… вдруг!.. Не нравится ей больше муж, считает его карьеристом… Не женись, Павел, еще лет сто!

— А кто толкал меня на это вчера? Кто ратовал за настоящую любовь? — пошутил Павел.

— Я советовал тебе жениться? — удивился Михаил. — Не обвиняй меня во всяких дурных мыслях… — Он внезапно остановился у ворот: увидел колхозную «Волгу». — Послушай, Павел, говорил я вчера, повторяю и сейчас, поезжай к Анне. Гляди, машина у ворот, садись и езжай!

— А если Анна не нуждается во мне?

— Как бы там ни было, это все же лучше, чем твоя нерешительность.

Павел обнял его за плечи, умиленный его словами.

— Единственный смысл моего пребывания здесь — это быть рядом с товарищем Лянкой, моим душевным другом, которого я не могу оставить в одиночестве в этот критический час…

— Ты не человек, а манекен, набитый правилами, статьями и параграфами! — вздохнул Михаил. — Когда ты ложишься спать с женщиной, наверно, кладешь рядом с собой Уголовный кодекс, чтоб не переступить черту! — Он рванул дверцу машины, сел рядом с шофером, высунул голову в окно и прикрикнул на Павла: — А ты чего стоишь? Садись! Не бойся, насильно никуда тебя не увезу!

— Доброе утро! — сказал Фабиан и уселся на заднее сиденье.

Горе пробормотал что-то вроде «здрасте», из чего Фабиан понял, что тот не очарован их встречей. «Уж не Наталица ли тут причиной? — подумал Павел. — У каждого свое…»

— Куда прикажете?

— В правление… — И лишь теперь осознавая, что за рулем сидит Горе, Михаил поинтересовался: — Максим Дмитриевич уже уехал?

— Да. На машине Марку. Меня оставил в вашем распоряжении, — сумрачно ответил Горе.

— Ишь ты, сколько внимания моей персоне! — засмеялся Михаил. — Что бы все это значило?

— Вам лучше знать, Михаил Яковлевич, — нахмурился Григоре.

После нескольких метельных дней наступило ясное утро, выкатилось большое красное солнце. Его первые слабые лучи едва пробивались сквозь высокие окна кабинета Моги. Лянка, избегая председательского места, сел на стул, хотя ему было неудобно тянуться к телефону.

Экспедитора Арнаута удалось застать в гараже. Тот сообщил Лянке, что через пять минут выезжает всей колонной. Триколич сидит в первой машине.

— Вот что, Арнаут, — предупредил его Лянка, — гляди, чтоб машины работали весь день… И не сбрасывайте удобрения на краю поля, как делают некоторые. Чтоб был полный порядок, не то нам влетит от Максима Дмитриевича! Договорились?

Слушая их телефонный разговор, Фабиан подумал, что Михаил не решается говорить от своего имени, а ссылается на Могу. Как же он будет распутывать все дела, когда останется на председательском месте?

Вошел Горе, которого посылали за Мирчей, и сообщил, что не застал дома. И жена не знает, где он.

— Может, не хочет встречаться с тобой, — сказал Михаил после ухода Горе.

— Захочет, куда ему деваться. Скажи-ка мне, пожалуйста, чем объяснить такое количество приказов относительно Мирчи? Назначение, освобождение, снова назначение, снова освобождение… Целая кипа… У меня создается впечатление, что Мога побаивается его, — сказал Фабиан.

— Ерунда! Где ты слышал, чтоб посаженый боялся своего крестника? — засмеялся Михаил. — А ты и не знал, что Мога посаженый Мирчи?.. Хоть с виду Мога и суров, но знай, у него добрая душа. Ему жаль детей Мирчи — у него их двое, вот он и издает приказы. Чтобы тот мог хоть пару месяцев получать зарплату. Кроме того, Мога все-таки надеется… Хочет выжать что-то хорошее из него…

— А пока что Мирча его выжимает…

— Еще есть вопросы?

— Нет.

— Тогда поехали на ферму.

Фабиану приходилось бывать и в других колхозах, он был в курсе многих новшеств и перемен. Модернизация фермы не удивляла его, это было естественно. И все же здесь, в Стэнкуце, его разум и сердце совсем иначе реагировали на то, что уже видел в других местах, ему казалось, что в чем-то — он сам не знал в чем — все здесь было лучше.

Может быть потому, что здесь, в Стэнкуце, таилась частица и его души?

Как бы там ни было, ему понравилась ферма. Блестели, как новенькие, трубы, по которым бежало молоко, скот был хорошо откормлен, кругом чистота, люди в белых халатах… «Как только мог Мирча жаловаться, что у него не было условий для работы? — снова вспомнил Фабиан. — Ничего, буду и я твоим крестным!..»

В помещении, где был установлен доильный аппарат, Михаил взял в оборот электрика, статного парня лет двадцати пяти, одетого в голубой комбинезон.

— Послушай, Данила Препеляк, — укорял его Михаил, — чему ты учился три недели у наших немецких друзей, если до сих пор не можешь ввести аппарат в действие?

— Я только недавно обнаружил его слабинку, — оправдывался Данила, вытирая со лба пот. — Один из контактов, черт бы его побрал!

— А вечером ты где был? А ночью что делал? Мне ли тебе объяснить, что значит, когда аппарат не работает в часы дойки?

— Будет работать, Михаил Яковлевич. Через пять минут…

— Данилу нужно наказать, Михаил Яковлевич, — вмешалась Доминика, молодая доярка в белом халате, с волосами упрятанными под белой косынкой. — Чтоб не бродил по ночам как вор!

Фабиан посмотрел на Доминику и лишний раз убедился в том, что девушки в Стэнкуце тоже красивее, чем в иных местах…

— Послушай, Пипилина! — огрызнулся на нее Данила. — Еще одно слово, и я выключу тебя из сети…

— Слушаюсь, Финдлей! — засмеялась Доминика.

При выходе, когда они остались втроем — был с ними и Оня, — Фабиан спросил Михаила:

— Что за прозвище у этого парня?

— Его зовут Данила Препеляк, — ответил Оня. — Он хороший мастер, может разобрать и собрать всю установку с закрытыми глазами. К нему приходят учится электрики со всего района…

— А Финдлей?

— Так его прозвала Пипилина… То есть Доминика, — смутился Оня. — Тьфу! Стал и я путать имена… Ты помнишь, Михаил, приключения Данилы? Все село смеялось… Как-то вечером пошел Данила к Доминике звать ее на репетицию, — стал рассказывать Оня Фабиану. — Подходит к дому, двери настежь, парень входит — никого!.. Данила вошел, надеясь, что Доминика в своей комнате. Он уже видел себя наедине с девушкой в пустом доме.

Но и Доминики не оказалось дома. Вдруг слышит Данила шаги и мужской голос:

«Это ты, Доминика?»

«Я здесь, папочка!» — отвечает ему с порога Доминика, возвращаясь из сада с корзиной яблок.

Данила растерялся. Не хотелось ему попадаться на глаза отцу девушки. Кто знает, что тот подумает! Но и выйти тем путем, каким вошел, не решился. Увидел он открытое окно — и шасть туда! Прямо в бочку, полную воды, и угодил.

Доминика услышала шум, кинулась к открытому окну и сердито спрашивает:

«Кто же здесь возится ночью? Кто такой?».

«Не видишь, что ли? Я Финдлей! — выдавил из себя Данила, вылезая из бочки мокрый как мышь.

Несколько дней назад на концерте они исполняли вместе стихотворение «Финдлей». Но разве такая плутовка, как Доминика, промолчит? Она рассказала подружкам, и вскоре все село знало о приключении Данилы, и прозвище закрепилось за ним навсегда…

— Молодежь, что поделаешь… — заключил Оня свой рассказ.

— Ну, а мы не так уж молоды, и давайте-ка займемся более серьезными делами, — улыбнулся Михаил. — Нику, мы должны спасти от голода тех сварщиков. Не зарезали вечером какого-нибудь барашка?

Оня с удивлением посмотрел на Лянку.

Михаил поймал его взгляд и стал объяснять:

— Ребята работают на холоде и нуждаются в усиленном питании. Не так ли?

— Может, и так… — пожал плечами Оня.

— Это приказ Максима Дмитриевича, — пояснил Лянка.

— Ну, так сделаем, — нерешительно проговорил Оня. — Ты не знаешь, на какой день назначено общее собрание? — свернул он разговор на интересующую его тему.

— На девятое или десятое марта. Что будем делать, отпустим Могу?

— Если бы решение зависело от меня, я бы не отпустил, — решительно ответил Оня.

— Слышишь, товарищ Фабиан? Что теперь скажешь?

— Я не имею права вмешиваться во внутренние дела Стэнкуцы, — пошутил Павел.

— Да ты и в свои личные дела не очень-то вмешиваешься, — отпарировал Михаил. — Все, теперь пошли к табаководам.

— А как же с барашком? — спросил Оня.

— Мне кажется, договорились! Не собирать же нам правление, чтоб решить судьбу одного барашка?! — нахмурился Михаил.

Павла удивляло то, что Михаил не отважился вынести собственное решение по такому простому вопросу. Что же будет, если ему придется решать более сложные вопросы, касающиеся судеб людей или судьбы колхоза?

Нет, у него явно отсутствовала решимость Моги.

10

С той минуты, как Мирча услышал, что Мога покидает Стэнкуцу, он сразу осмелел. Мирча даже подумал, что, возможно, его жалобы заставили Могу распрощаться со Стэнкуцей. Кто его знает, может быть, нашелся большой начальник, который решил, что это и есть лучший способ разрешить их конфликт.

Не исключено, что именно тот начальник прислал сюда и Фабиана, чтобы восстановить справедливость.

— А если не подтвердится то, что ты написал? — озабоченно спросила Кристина. — И как раз когда уезжает наш посаженый?

— Ну и что? Если бы прокурор видел, что я неправ, то зачем бы ему и приезжать сюда? Знаю я! — заявил Мирча тоном, не допускающим возражений.

— Унялся бы ты, Костике…

— Не суйся в мои дела! — огрызнулся он.

— Брось, знаю я твои делишки! Всех обливаешь грязью… А сам по вдовушкам… Весь дом отравлен твоим враньем.

Кристина в сердцах стала вытаскивать во двор постели, ковры, дорожки, чтобы проветрить их на солнце… После посещения Моги Кристина много передумала, и наконец у нее хватило духу возразить мужу. Мога стал для нее надежной опорой. С его помощью она понадеялась вывести Костику на правильный путь. И вот теперь Мога уезжает…

Костика предпочел отмолчаться, чтобы не усложнять и без того сложные семейные отношения. «Ничего, сначала разделаюсь с Могой, потом поговорю и с тобой, дорогая женушка!..»

Пусть себе Кристина выбивает ковры, а у него дела поважней. Надо разузнать, как отнеслось село к отъезду Моги. Если все за то, чтобы Мога остался, быть Мирче фельдшером до скончания веков. А Мирче надоело ходить в подчиненных, он вполне созрел для того, чтобы командовать. Он убедился в этом, побывав в начальниках. Душа пела, когда с ним уважительно здоровались односельчане. Одно его слово всю ферму приводило в движение. На собраниях он сидел возле Моги. А по праздникам его выбирали в президиум, он оттуда петухом глядел в зал… Не жизнь, а малина, что и говорить!

И вот в один прекрасный день его лишили всего и он решил во что бы то ни стало вернуть утраченное. Но для этого надо было бросить вызов Моге. И он ринулся в бой, и чем меньше надежд оставалось на победу, тем сильней ожесточался Мирча. И вот — Мога на отлете. Да, в его интересах, чтобы Мога убрался отсюда. Надо подготовить почву. Закинет-ка он, Мирча, словечко, есть у него свои люди, готовые помочь… Он подумал о Настасе Урум, пастухе Штефане Бодоликэ, — им Мога тоже поперек горла. Надеялся он и на Икима Шкьопу, которого по настоянию Моги не переизбрали в ревизионную комиссию. Иким был из тех, кто не держит во дворе петуха, — чтоб не будил его ни свет ни заря. Мирча рассчитывал и на главного инженера, Стелю Кырнича, с которым был в дружбе. «Мало-помалу расшевелим народ…»

А народ и так расшевелился. Мирча с удивлением заметил, что все хозяйки, как и его Кристина, повыносили во двор ковры, одежду, диваны, сверкающие никелированные кровати и даже стиральные машины. Кто-то вынес и холодильник и красил его. Мыли окна. Кто-то принялся чинить забор, хотя тот еще был вполне ладным, в другом дворе владелец «Запорожца» поливал его из шланга.

«Словно настало время свадеб», — подумал озадаченный Мирча. По всем писаным и неписаным законам в такой день колхозникам полагалось быть в поле, на виноградниках. А они вдруг нашли себе неотложные домашние дела…

То тут, то там видел Мирча соседей, беседующих у ворот или через забор. Все были возбужденными. «Разговаривают о Моге, — решил про себя Мирча, — и о том, кто будет на его месте…»

Перед домом бригадира Георгия Журкэ Мирча замедлил шаг. Журкэ торопливо вышел к воротам, как бы специально чтобы остановить Мирчу. «Заполучить на свою сторону бригадира — значит, заиметь и всю бригаду!» — отметил Мирча и первым поздоровался с бригадиром.

— Куда так спешишь, Георге?

— На работу. Подвязываем виноградники.

— В такой холод?

Журкэ засмеялся.

— Погода нас не пугает. Хватанем по глоточку из бутылки, и дело пойдет как по маслу.

— Ты слышал, что нас покидает Мога?

— Слышал.

— Придется отпустить его, — сказал Мирча, делая огорченный вид.

— Видно, придется, — с сожалением подтвердил Журкэ.

«Если так говорит Журкэ, это же повторит и вся его бригада. Вот и чудесно!» — с удовлетворением подумал Мирча.

— Да, Георге!.. Не легко будет найти другого на его место.

— Найдется в нашем колхозе достойный хозяин!

«Значит, вместо Моги будет избран кто-то из нашего колхоза? Но кто же может быть этим «достойным хозяином»? Триколич уже стар, скоро выходит на пенсию. Назар? И он не так уж молод… Лянка или… Кырнич… Скорее всего, Лянка… Правая рука Моги. Да и норов у него моговский. А когда станет начальником?.. Нет, с ним мне не сварить каши. Вот Стеля Кырнич подошел бы как нельзя лучше. Мы с ним дружки, куда я, туда и он!..»

Так рассуждал Мирча, направляясь к центру села. Вообще люди теперь старались не пройти мимо правления, даже если это было совсем не по пути, им хотелось узнать, что нового там происходит. Мирча же не собирался демонстрировать свое хождение по селу. И, чтобы добраться до Икима Шкьопу, живущего неподалеку от правления, он сделал довольно большой крюк и, пробираясь по задам, вышел к саду Икима. Но тот ушел на виноградник, и Мирча попросил его жену передать Икиму, чтобы заглянул к нему вечером. Он снова сделал крюк до ларька. Здесь всегда можно было застать кого-нибудь, и беседа затевалась сама собой. Но, увы, ларек был закрыт. Продавец Стэника Мунтяну, которого в последнее время чаще называли Икона, прикрепил к двери записку: «Ушел в сельпо на собрание…»

— Привет, дядя Костика!

— А, это ты, Волчок!

Усатый Волчок был на голову выше Мирчи. Звали его Тоадер Негарэ, он работал трактористом в бригаде Санди Карастана. А прозвище дали ему давно — он любил танцевать, и, когда на него нападало, он вертелся волчком, — и никто его иначе не называл.

— Я собственной персоной, и при тех же усах, — оскалился он в улыбке до ушей.

— А кто покушается на твои усы?

— Жена. Подозревает, что я других щекочу этими усами, — засмеялся Волчок.

— Но она стоит этого?

— Кто?

— Та, которой понравились твои усы?

— Спрашиваешь! — выпятил грудь Волчок.

— И кто же она?

— Кто?

— Да та, из-за которой ты рискуешь остаться без усов.

— Профессиональный секрет!

— Теперь идешь от нее или к ней?

— Иду из погребка дяди Василе, — ответил Волчок. — Хлопнули по стаканчику, потрепали языками. Ты знаешь, что Максим Дмитриевич уезжает?

— Никто его еще не отпустил, — ответил Мирча. — Как решит общее собрание…

— Да как же ему оставаться здесь, если кое-кто допекает его жалобами? Пока, Костика!

— Береги усы, Волчок! — крикнул ему вслед Мирча. «Значит, кто-то думает, что Мога уходит из-за меня, — сказал себе Костика. — Недурно… Недурно!..»

Он направился к колхозному погребку, где хозяином был бывший председатель, Василе Бошта. Костика спешил, у него были основания думать, что там есть еще кое-кто, не открыл же он свое заведение ради одного Волчка.

Кто из жителей Стэнкуцы первым прозвал Василе «председателем винного погребка» — первой постройки во времена его председательства, никто не знал. Сначала Бошта сердился, потом примирился с этим титулом, и когда приходили Мога или Лянка и спрашивали его: «Что поделываешь, винный председатель?» — Бошта на это не реагировал — привык.

Он прекрасно чувствовал себя в погребке, который одновременно служил и продовольственным складом. Тут же хранились и кое-какие мелочи: краски, гвозди, мотки проволоки. У Бошты было не много работы, особенно в зимнее время, но ежедневно с утра до вечера он был на своем посту. Иногда даже не уходил на обед, перекусывал кое-как, а если жажда нападала, то спускался в погребок и выпивал стаканчик вина.

Сквозь открытую дверь доносились голоса, среди которых можно было различить голос Бошты: «С товарищем Могой я привык…»

«Беседа на тему дня… То, что мне нужно», — подумал Мирча и спустился по лестнице.

Кроме Василе Бошты тут находился Кирика Цугуй, комбайнер и член ревизионной комиссии колхоза, выбранный на место Икима Шкьопу, Леонте Пуйка, столяр, который брал сотню рублей за то, чтобы сделать дверь, что родило среди людей поговорку: «Попадешь в руки Пуйки, останешься без рубашки». Правда, сделанная им дверь была на века.

Был еще и Триколич, старый агроном, которого Мирча не ожидал встретить здесь.


Алексей Триколич, ветеран труда, самый старый специалист и колхозе «Виктория», не чувствовал на плечах груза лет. Он надеялся еще поработать, ждал, чтобы как можно скорее ввели в действие всю ирригационную систему на тех шестистах гектарах, где он мечтал вырастить невиданный до сих пор урожай пшеницы и кукурузы. Только после этого он и собирался уйти на пенсию. По ирригационные работы задерживались, и Алексей Триколич все чаще думал, что виною этому Мога. С его авторитетом и энергией давно можно было довести до конца все работы, но Мога слишком полагался на разные организации. Не зная всех подробностей, Триколич считал, что Мога попал под влияние Лянки с его планами по интенсификации виноградарства, увлекся немедленными прибылями в ущерб гармоничному развитию всего хозяйства. А ведь без этого нельзя было заложить прочную базу будущего.

Триколич не мог пожаловаться на то, что председатель не интересуется зерновыми культурами. Признавал и достоинства Моги, огромный труд, который тот вкладывал в развитие колхоза. Но как всякий специалист, любящий свою профессию и считающий ее основой основ, он не мог равнодушно видеть, что председатель направляет все внимание не на то, на что следует. И корил себя за бессилие изменить что-либо.

Он завидовал Лянке.

Но отъезд Моги все-таки не радовал его. Потому что не очень-то Триколич надеялся, что его преемник изменит создавшееся положение вещей. Потому что преемником скорее всего будет Михаил Лянка, который, вне всякого сомнения, пойдет по пути еще большей концентрации виноградарства, — ведь он мечтает распространить виноградники и на поливные площади, и тогда конец лебединой песне старого агронома.

Он не находил себе места, не знал, что предпринять, чтобы помешать такому повороту дела.

С утра он пошел в село, толкался среди людей, разузнавал, не произошли ли какие перемены. Может быть, Мога и не уедет, а может быть, предложат председателя со стороны?..

У него и в мыслях не было завернуть в погребок, но Василе Бошта буквально затащил его к себе.

— Мы ведь когда-то работали вместе, Алексей Иванович, — говорил Бошта Триколичу. — Посидим, припомним старые времена.

— Вспомнить можно… чтобы понять, как далеко мы ушли, — ответил Триколич. — В этом есть и частица вашего труда, дядя Василе, — добавил он.

— Да, прошло мое время! — огорченно покачал головой Бошта. — Так случится и с Могой. Через несколько лет о нем будем вспоминать только мы, старики, и все…


Но Мирча не знал, что привело сюда Триколича, и поэтому он постоял в сторонке, лишь изредка вставляя в разговор ничего не значащие словечки.

— Доброе винцо, дядя Василе!

— Так это же Лянкин «Норок», — засмеялся Леонте Пуйка.

— Чтобы этот «Норок» не оказался не впрок, — невесело проговорил Триколич, погруженный в свои невеселые мысли. — Боюсь, что в один прекрасный день все колхозные угодья покроются виноградниками!

Мирча, выпивший уже третий стакан, осмелел:

— Раз уж правительство Моги низложено, чего нам бояться? Это же он настаивал на расширении виноградников!

— В мое время было иначе: столько-то гектаров виноградников, столько-то — пшеницы, столько-то — кукурузы, столько-то — овощей, и все! — посчитал по пальцам Бошта. Сказав «и все», он загнул большой палец и прикрыл им остальные, словно припечатал сказанное.

— В ваше время, дядя Василе, извините меня за напоминание, мы, плотники, чуть не забыли свое ремесло. Кто тогда строил такие дворцы? И вообще, кто строил колхоз? — патетически выкрикнул Пуйка. — Мне очень жаль, — продолжал он, — что Мога уезжает. С ним мы шли в гору!..

— Что поделаешь! — воскликнул Мирча. — Не держать же его силой…

— Да нет, можно! — загорелся Пуйка. — Это решаем мы, все село. Не отпустим его, и все тут!

— Отпустите, — усмехнулся Мирча. — Зачем так убиваться? Вместо моего посаженого придет другой, может, добрей и покладистей! Колхоз имеет право выбрать в председатели кого захочет — Стелю Кырнича, например, нашего человека… А?

Мирчина идея, видно, прозвучала для всех неожиданно, наступило продолжительное молчание. Василе Бошта поднялся, наполнил стаканы. Леонте Пуйка молча поднес стакан ко рту. Старый Триколич подержал стакан в руке, согревая вино по своей давнишней привычке, затем поставил его на бочку. Поданная Мирчей мысль подбодрила его. «А почему бы и нет? — говорил он себе, думая о Кырниче. — Инженер-механик… Член партии… Парень умный, бойкий… Человечный… Молод? Ну и что?.. Тем легче будет направить его на истинный путь»…

11

«Волга» мчалась в правление. Лянка и Фабиан побывали и в табачном хозяйстве — Фабиану хотелось посмотреть, как оно выглядит. Он уже повидал в других колхозах сушилки для табака, примитивные, одинаковые почти повсюду: длинные навесы, покрытые дранкой или черепицей, крыша держится на деревянных столбах, а под нею длинные ряды висящих листьев: зеленых, желтоватых, коричневых…

Здесь же, в Стэнкуце, вырастал настоящий комбинат, с разными автоматизированными линиями, — Михаил объяснил ему весь процесс сушки табака, но Фабиан запомнил самое главное: всю тяжелую, кропотливую работу, вплоть до упаковки табачного листа, будут делать машины. Человеку остается лишь руководить комплексом. За одну только эту стройку, сказал Фабиан Лянке, Моге честь и слава.

На дворе потеплело, капало со стрех, снег потемнел, последний зимний месяц доживал свои дни.

— Стоп! — приказал вдруг Михаил.

— Что случилось? — спросил Фабиан.

— Сейчас! — Михаил вылез и направился к группе людей, столпившихся у винного погребка.

Фабиан остался в машине.


Мирча поднялся из погребка вместе с Триколичем. Старый агроном молча пожал ему руку и удалился, оставив Мирчу в самом прекрасном расположении духа. То, что Триколич поддержал его, когда он завел разговор о Кырниче, означало, что агроном склоняется к той же мысли. А это была уже почти победа: Триколич пользовался в селе большим уважением, народ прислушивался к нему. Кроме того, несколько выпитых стаканчиков вина придали Мирче смелости. Теперь он готов был предстать не только перед целым селом, но и перед всеми прокурорами.

Он даже решился пойти в правление, где его наверняка ждет Фабиан. Но не успел Мирча выйти на улицу, как встретился с Кириллом Гырнецом. «И его тоже преследует Мога, — вспомнилось Мирче. — Хорошо, что он подвернулся мне!»

Не знал еще Мирча, что Мога простил Гырнеца.

— Привет, Кирилл! — расплылся Мирча по-дружески.

— Добрый день, товарищ Мирча!

— Ты все еще наказан?

— Да нет! — спокойно ответил Кирилл. Он шел принимать свою машину — все огорчения были позади. Но такой уж он был по натуре — неразговорчивый и угрюмый, — что трудно было понять по его лицу, огорчен он или обрадован.

— Брось, я все знаю! — похлопал его по плечу Мирча. — Мога заставил тебя таскать камни, как каторжника! Он казнит и милует по настроению… Но скоро мы отделаемся от него, не беспокойся!

Гырнец потемнел лицом.

— Ты, товарищ Мирча, не задевай Максима Дмитриевича, — резко ответил он. — Все, что он делает, правильно.

— Кого ты защищаешь, парень? — удивился Мирча. — Могу?

— Да, Могу, — подтвердил тот.

— Нашел праведника, — иронически заметил Мирча.

Гырнец вдруг вспылил и схватил Мирчу за шиворот.

— Если скажешь еще хоть слово…

— Ты на меня руку поднимаешь? — закричал Мирча. — Ворюга, тебя Мога покрывает, а честных людей преследует! Я научу тебя уму-разуму!

Мирча бросился на Гырнеца и получил такой удар в подбородок, что свалился на землю. Кирилл повернулся, чтобы уйти. Он считал свой долг выполненным. Но вокруг уже собрались люди. Пока Гырнец выбирался из круга, Мирча набросился на него сзади. Несколько мужчин схватили Мирчу за руки, оттащили, а он все дергался и хрипло выкрикивал:

— Ничего, получишь по заслугам, ворюга! Пятнадцать суток, не меньше!

Кирилл повернулся к Мирче и спокойно сказал:

— Если будешь говорить гадости про Максима Дмитриевича, то я найду тебя и после пятнадцати суток.

И ушел.

— Будете свидетелями! — никак не мог успокоиться Мирча. — Этот бандит первый полез в драку.

— Ну, а вы-то, товарищ Мирча, — сказал один из толпы, — чего приставали к Кириллу? Максим Дмитриевич простил его, разрешил работать на прежнем месте, водителем…

Мирча заморгал растерянно, но не хотел сдаваться.

— Ну и что? — пыжился он. — Значит, ему можно бросаться на людей?

— Едет Максим Дмитриевич! — сказал кто-то, завидев белую «Волгу».

Мирча тут же поправил ворот пальто, засунул руки в карманы и поднял голову словно победитель. «Ничего! Уедет Мога, — придет и мой час!»

Народ не расходился, обсуждая случившееся. И в это время подошел Лянка.

Фабиан видел из машины, как Михаил сказал что-то людям и все стали потихоньку расходиться. А сам направился к погребку.

В это время на грязный асфальт спустился из боковой улочки ослик, запряженный в колымагу. Поравнявшись с машиной, ослик вроде умерил шаг и повернулся мордой к машине, шевельнул ушами, словно приветствуя ее: «Привет, братец, приходится и тебе трудиться, а?»

— Ступай, кляча, чего косишься? Это такой же осел, как и ты, только на четырех колесах да бегает быстрее, — и хозяин огрел его кнутом. Это был пожилой человек, смуглый, с лицом, изрезанным глубокими морщинами, в островерхой шапке и овчинном кожушке с черными нашивками. Он поднес руку к шапке, будто прощаясь, после чего продолжил свой путь.

Фабиан ответил на его приветствие и поглядел ему вслед. Черный ослик, колымага и пастух в овчинном кожушке появились словно из другого мира, чтобы на миг показаться людям и вновь исчезнуть… А белая, сверкающая «Волга» равнодушно стояла на обочине дороги, как неотделимая часть настоящего, как главная хозяйка дорог.

— Прошлой осенью, — услышал Фабиан голос водителя и обернулся к нему, — мы встретились, как и сейчас, с другим пастухом, Штефаном Бодоликэ. Я был с Максимом Дмитриевичем… Шли слухи, что Бодоликэ делает делишки с колхозным добром, и Мога спросил его: «Скажи правду, Бодоликэ, сколько ты продал брынзы?» А Штефан прикинулся обиженным и говорит: «Вы меня спрашиваете, товарищ председатель? Спросите ослика, ведь это он таскал…»

Максим Дмитриевич тогда ничего не сказал, — продолжал Горе, — а вечером послал меня за Штефаном, чтобы привезти его в правление. «Послушай, Штефан, — сказал ему Мога, — я проверил и установил, что твой осел увез куда-то около тридцати килограммов брынзы, и в наказание мы решили оштрафовать его на сто рублей… Завтра утром или внесешь деньги в кассу, или мы уволим осла вместе с тобой!..»

Фабиан рассмеялся. А Горе рассказывал этот случай без малейшей улыбки.

— И уплатил ослик… то есть пастух? — поинтересовался Фабиан.

— Эге! Когда судит Максим Дмитриевич, то не жди пощады, — важно ответил Горе, словно твердые и справедливые решения Моги были его собственной заслугой. — Долго еще Штефан жаловался, что после того штрафа ослик обиделся и не хотел ночью таскать колымагу…

В дверях погребка появился Михаил. За ним — сгорбленная фигура Бошты в сопровождении Пуйки. Они так увлеклись беседой, что даже не вышли посмотреть на ту драку. Так Михаил и застал их спорящими о возможной кандидатуре на пост председателя. Он уловил имя Кырнича и свое собственное…

Бошта запер погреб на большущий замок, в знак прощания махнул рукой Пуйке и направился к своему «правлению» — беленькому, чистенькому домику, крытому красной черепицей.

Сел в машину и Михаил.

— Гляди-ка! — сердито пробормотал он. — Начались уже собрания.

— Это вполне естественно, — сказал Фабиан. — Беспокоится народ. Уезжает же Мога!

— И уже нашли подходящих преемников. — Михаил рассказал Фабиану об услышанном в погребке.

— Вот почему ты вышел хмурый! — поддел его Фабиан. — Появились и другие претенденты на пост председателя…

— К черту! Я первый обеими руками буду голосовать за Кырнича, — горячо сказал Михаил. — А рассердился я потому, что Бошта превратил погреб в кабак. Мирча напился и затеял драку. Разве это дело? Я приказал Боште не впускать туда больше никого.

— Серьезно? — сделал удивленный вид Фабиан. — Ты прогрессируешь, мой друг.

— Твое присутствие подбадривает меня, — улыбнулся Михаил. Он снял шляпу и вытер вспотевший лоб. — Фу, как жарко!.. Уже идет весна, — Лянка попробовал переменить разговор. — Знаешь, я очень люблю весну. Она всегда приходит как обновление, как надежда… Как чистая любовь… Недаром крестьяне возлагают все свои надежды на это время года… Соки земли переходят в растения, солнечный свет проникает в них, обогревает и нас… Но мы, как правило, не замечаем этого, нам некогда, мы вечно заняты.

— Причина не в этом, — поддержал разговор Фабиан. — Мы боимся, как бы не впасть в лирику… Мы стараемся не замечать поэзию природы, поэзию, живущую в нас самих, и держим ее за семью замками, чтобы не дай бог не выскользнула на свободу, не нарушила наш покой. Мы суровы, расчетливы, не любим заниматься пустяками, восхищаться голубым небом, зеленеющими полями, в то время как крестьянин всем существом живет природой, живет среди чудесных красок, с весны до белой зимы… Гляжу вот на ваши дома и вижу в них много поэзии… Они — как порыв любви к прекрасному, желание человека окружить себя не только достатком, но и поэзией. И эти порывы надо поддерживать и развивать — красоту, чистоту души. Чтоб не оказалось вдруг, что дома и вещи захватили все свободное пространство и не осталось места для души… Если в человеке жива поэзия, то теплей и ему, и окружающим…

— Это по части Назара, — улыбнулся Михаил. — Григоре, гони к Антохи.

— А меня подкиньте к правлению, хочу закончить с жалобами Мирчи, — сказал Фабиан.

— С поэзией покончено? — улыбнулся Михаил.

— Нет, но я ношу ее в себе, вот здесь, — и Фабиан указал на сердце. — Мирча на нее не повлияет.

— У меня создалось впечатление, что ты большой эгоист и хранишь эту поэзию только для себя одного, — сказал Михаил. — Поедешь со мной, в швейную мастерскую. Ты должен знать, что у нас не только красивые дома, но и одеваться умеем красиво, со вкусом… Эту проблему мы, пожалуй, тоже разрешили. Открыли ателье, есть у нас закройщик, какого не встретишь и в Кишиневе. Он одел почти всю Стэнкуцу…

Горе резко затормозил прямо у ателье. Как раз в это время оттуда вышла Наталица. Увидев Лянку и Фабиана, она остановилась, поздоровалась с ними, спустилась на одну ступеньку и, обернувшись к Фабиану, улыбнулась ему. Михаил заметил это и дружески потрепал его по плечу:

— Ты все еще нравишься девушкам, старина! Браво!

— Это по части нашего Григоре. Гляди! — и Фабиан кивнул в сторону машины.

Горе преградил путь Наталице, взял ее за руку и предложил сесть в машину. Но она отрицательно покачала головой, высвободила руку и торопливо удалилась.

Михаил и Павел зашли в ателье. Их встретил Антохи, мужчина лет сорока, красивый, ладно сложенный. На шее у него, спадая на белую рубашку, висел желтый «сантиметр», он щеголял в хорошо отутюженных брюках, начищенных до блеска черных туфлях. Как выразился позже Лянка, Антохи совершенствовал свое ремесло и свой внешний вид исключительно для того, чтобы привлечь как можно больше женской клиентуры.

— Чем похвалишься, мастер? — спросил Михаил, оглядывая салон. — А это чья работенка? Наших парней? — указал он на разбитое стекло.

— Беда с ними, — вздохнул Антохи. — Всем не угодишь. Разрываюсь на части, из кожи вон лезу, но… Все село завалено журналами… Хитрецы они, эти из редакции. В каждом номере — новые модели… Знают они женские слабости… Не успеет номер выйти, как суют его тебе под нос: вот так и шейте мне, это модно! Я стараюсь, а видите, как мне за это платят? — То ли жаловался Антохи, то ли, напротив, был очень доволен, трудно понять. Но улыбка у него до ушей. — Вы же встретили эту кривляку Наталицу. Хочет, чтобы я сшил ей юбку. Просто замучила меня своими выдумками. Требует самую коротенькую мини. Я снимаю ей мерку, на два пальца выше колен, она приказывает еще короче. Подымаю еще на два сантиметра. «Еще короче, товарищ Антохи, разве не понимаете?!» — и подтягивает юбку чуть ли не на ладонь. «Вот так, видите?» Меня аж в жар бросило. С досады, ей-богу… Видел я такие фасоны! Поседел от них, право!..

Лянка хохотал от всей души, заражая и Фабиана своим смехом, а Антохи смущенно опустил глаза.

— Брось, мастер, не прибедняйся, это мини от тебя и пошло. Недаром ты не успеваешь вставлять стекла в окнах, — кольнул его Лянка и сказал Фабиану: — Только снимет мерку с какой-нибудь девушки, как ему бьют окна…

— Возьмите себе учеников…

— Есть у меня четверо… один к одному, — ответил Антохи без всякого выражения, так что нельзя было понять его мнения об учениках — хорошие они или плохие.

— Предоставьте и им снимать мерки, — посоветовал Фабиан.

— У ребят еще мало опыта… Михаил Яковлевич, ваш костюм готов.

— Когда же ты успел? — удивился тот. — Говорил, не раньше той недели.

— Я слышал, что на днях состоится большое колхозное собрание и вам понадобится костюм, — снова невыразительным голосом объявил Антохи.

Михаил прошел за голубую плюшевую штору и через несколько минут вышел в новом костюме, ладно сидевшем на нем. Антохи крутился вокруг, оглядывая с боков, со спины, разглаживал плечики, снял двумя пальцами ниточку с рукава и попросил Фабиана:

— Посмотрите и вы. Знаете, свежий глаз…

— Прекрасно! Лучше и нельзя, — искренне сказал Фабиан.

— Очень рад, что вам понравилось, — равнодушно сказал Антохи. Он-то заранее был уверен, что костюм понравится, и его вид говорил: поищите, мол, другого такого мастера. — Михаил Яковлевич! — заговорил он заискивающе. — Можете прямо сейчас выходить на трибуну!

Михаил сделал вид, что не понимает намека, снова исчез за плюшевой шторой, откуда вышел с костюмом в руках, и попросил Антохи завернуть его.

— Я тебе ничего не должен? — спросил Михаил.

— Что вы… товарищ председатель! Все уплачено! — ответил Антохи тем же заискивающим тоном.

Михаил улыбнулся:

— Знаешь, мастер, ты что-то путаешь. Я не собираюсь быть председателем.

Антохи смутился, взгляд его потускнел. И, чтобы как-то выйти из положения, он обратился к Фабиану:

— У нас такой порядок — клиент платит вперед всю сумму… Может, и вам пошить костюмчик?

— Идея! — воскликнул Михаил. — Свадебный костюм. Что скажешь на это? — обратился он к Фабиану.

Фабиан пожал плечами и вышел из мастерской.

12

Еще издали Мирча заметил у ворот Тинки Урсаке голубой «Москвич». Что за гости нагрянули к ней?

Больше года Тинка жила одна. Она выгнала мужа за вечные гулянки и скандалы, он завербовался на какую-то уральскую стройку и не подавал признаков жизни. Тинка не ждала его. Но, видимо, не спешила заводить и новое гнездышко…

Мирче самым невероятным казалось то, что с тех пор, как Тинка осталась одинокой, не ходило про нее никаких дурных слухов.

Неужели у нее нет никого? Он сам не раз подкатывался к Тинке, но ока дальше порога его не пускала. Если бы Мирча не увидел эту машину у ворот, он, конечно, прошел бы мимо, — спешил к участковому Шандре, чтобы пожаловаться на Гырнеца.. Но «Москвич» стоял на пути, и он никак не мог миновать его.

Кто бы это мог быть у Тинки в доме?

Мирча стал строить всевозможные предположения, представляя себе красивую, соблазнительную Тинку в чужих объятиях. Черт побери!..

Мирча подошел к забору, посмотрел на окна, но что увидишь издалека, даже если окна не занавешены?

Вот тебе и Тинка!

А почему бы и нет? Неужто ей век вековать одинокой! Его-то она прогнала, а других, может, нет. «Подожду, погляжу, кто там!» — решил Мирча, чувствуя, как все в нем закипает. Он еще не остыл после драки с Гырнецом и сразу настроился против Тинки — столько времени строила из себя мироносицу!..

Будто он самый последний человек в Стэнкуце!

Ему показалось, что уже целый век он стоит у ее ворот, и был готов ворваться в дом, но дверь вдруг отворилась, и Мирча чуть не ахнул от удивления: из дома выходил Стеля Кырнич. Главный инженер колхоза. И, возможно, будущий председатель…

«Так, значит… Меня не приняла, а его… Не постыдилась — средь бела дня? И ты хорош, Стеля! Я бьюсь, уговариваю народ выбрать тебя председателем, дерусь со всякими полоумными, а твоя милость в это время нежится в объятиях Тинки. Хорошенькое дело!..»

И Мирча разъярился: «Кырнич воображает себя неотразимым петухом!.. Петухом на машине!.. Тоже мне!.. А мы и без всякой машины!..»

Тинка сидела перед телевизором и смотрела передачу. Две недели он у нее не работал, и она тосковала по вечерам в доме, который казался ей пустым и чужим. И вот сегодня к ней постучался Кырнич, попросил ведро воды, чтоб залить в радиатор. Она вынесла ведро и, когда Кырнич принес его обратно, осмелилась спросить, не разбирается ли он в телевизорах, не может ли исправить его. «Посмотрю-ка я, чего ему не хватает», — ответил ей Кырнич, и она провела его в дом.

Кырнич попробовал — телевизор не включается. Глянул на розетку а та почти совсем вылезла из стенки. Он разобрал ее, исправил, и телевизор заработал.

Тинка обрадовалась и вынула из ящика стола деньги.

«В другой раз рассчитаемся!» — улыбнулся Кырнич и поспешил уйти. Тинка едва успела поблагодарить его с порога.

Сидя перед телевизором, Тинка с грустью думала, что давно уже ни один мужчина не переступал порога ее дома, а вот сегодня заходил молодой, скромный, но не ее…

Тут дверь скрипнула. На пороге стоял Мирча.

— Ты рада такому гостю, как я? — с деланным весельем спросил он.

— Если гость пришел с добром…

— Так вот подумал я, ты одна-одинешенька…

— Почему? — улыбнулась Тинка. — У меня сегодня нет отбою от гостей. Побывал Кырнич, теперь вы… — Лицо у Тинки было бледное, как у человека, который долго не выходил из дому. Зато губы полные, румяные, они так и притягивали к себе Мирчу.

— Кырнич побывал? И по какому такому делу?

— Я его пригласила. Он исправил ту штуку на стенке. Из-за нее телевизор не работал.

По ее прямому взгляду и четкому ответу Мирча понял, что напрасно подозревал Стелю Кырнича. Обрадовался, сам не зная почему, и весело сказал:

— Дорогая Тинка, в следующий раз зови меня чинить твою розетку!

— Да? Спасибо… — улыбнулась Тинка. Она стояла прямо перед ним, и Мирча, не долго думая, положил ей руки на плечи.

— Оборву тебе уши, — сказала она, но не отстранилась. С Мирчей она чувствовала себя свободней, она хорошо знала его Кристину, бывала у них в доме. Это, собственно говоря, и заставляло ее не открывать ему двери. А теперь Мирча вошел без разрешения. — Вернешься домой без ушей и посмотришь, что тебе скажет жена! — добавила она.

— Не беспокойся, — усмехнулся Мирча. — Пока дойду до дому, уши отрастут, и она ничего не заметит. — Он прикоснулся ладонью к вискам Тинки и пальцами стал разглаживать ее волосы. — Слушай Тинка, дорогая, что я хотел сказать…

— Веди себя приличнее и говори, в чем дело, — увернулась Тинка и села на диван.

— Скажу, Тинкуца, скажу… — заторопился Мирча и сел рядом с ней. Почувствовав ее близость, он смешался.

— Так что же ты хотел мне сказать?..

— Ты знаешь, что Мога уезжает? — Мирча наклонился к Тинке, стараясь заглянуть в глаза, как бы ища в них ответа, но, увидев ее полураскрытые губы, мягко, боясь напугать, обнял ее за талию. Ее тело было таким горячим, что Мирче показалось, что рука его может растаять от такого жара.

— Сиди спокойно…

Но Тинка не оттолкнула его, ей нравилось сидеть рядом с этим молодым мужчиной, который обнимал ее сильной рукой. Словно она неожиданно нашла в нем надежную опору… А Костика отыскал ее губы и стал отчаянно целовать их.

Тинка пыталась освободиться из его объятий, но почувствовала вдруг, что силы покидают ее, и подчинилась ему…

Диктор объявил вечернюю программу передач. На какую-то секунду он мелькнул перед нею, и ей показалось, что молодой человек с экрана иронически улыбается… Она мысленно содрогнулась оттого, что в этой комнате присутствует кто-то третий. Тинка зажмурилась, и, когда снова открыла глаза, диктор исчез с экрана.

— Вот, значит, как… — обернулась она к Мирче и потянула его за кончик уха. Затем вскочила с дивана, вышла в переднюю, повернула ключ в дверях и вернулась в комнату.

— Глянь, как ты измял мне блузку, — сказала Тинка и, словно желая расправить складки, задумчиво провела рукой по упругой груди, затем опустила ее. — Жаль портить такое добро, — она несколькими движениями сбросила с себя блузку и юбку, оставшись в одной рубашке.

— Раз ты польстился на чужую женщину… — засмеялась она и обхватила его своими мягкими руками, — теперь уж не отделаешься…

Их обоих словно захватил налетевший вихрь…

13

Появление в селе нового человека никогда не проходит незамеченным. Поэтому Савва Ходиниту, узнав, что приехал прокурор из самого Кишинева, сильно испугался. Он был уверен, что прокурор приехал из-за него. Кроме того, как он слышал, кишиневский гость — это Павел Фабиан, бывший друг Михаила Лянки. Наверняка агроном его и вызвал.

И с минуты на минуту Ходиниту ждал вызова. Он был выбит из колеи и ничего не мог делать ни по дому, ни на работе. Часа два он валялся в постели, затем какая-то неведомая сила подняла его на ноги и выгнала вон. Он крутился во дворе — то подметал снег, то возился в сарае, то хватался за лопату и начинал сгребать уголь, который и без того хорошо уложен, то спускался в погреб нацедить кувшинчик вина и тут же махал на это рукой — не было никакой охоты выпить… То и дело поглядывал на ворота: не видно ли где милиционера? Люди проходили мимо, кое-кто с ним здоровался, спрашивал, что поделывает, на что Савва угрюмо отвечал: «Вот, стою!» — но зачем он стоит у ворот, не мог бы объяснить даже Килине. Он, замирая, думал, что, когда Килина вернется из больницы, она может не застать его дома…

Терпеть такую муку было свыше сил. И вот сегодня после обеда, намаявшись от беготни к воротам и обратно, Савва Ходиниту надвинул шапку до бровей и, как был, в одном костюме, торопливо направился в правление.

Но вошел не сразу. Несколько раз он прогулялся под окнами кабинета Моги, высматривая в них Лянку. По дороге у него немного прояснилось в голове, и Савва решил, что должен обязательно найти агронома и на коленях просить у него прощения.

Но в кабинете никого не было видно, и тогда Савва открыл дверь в вестибюль и спросил моша Костаке, где агроном.

— Был здесь утром с прокурором из Кишинева, — ответил тот.

— Не знаешь, придет ли еще сюда?

— Может, и придет… Если он тебе нужен, жди! Я слышал, ты сделал новые ворота для больницы? — поинтересовался мош Костаке.

— Сделал… в тот же день… — ответил Савва. — Повезло мне с мастером Жувалэ…

— Хороший мастер, эге-ге… — вымолвил дед Костаке.

— Божий он человек, не просто мастер! — сказал Савва с каким-то умилением в голосе. — Если бы не он, кто знает, чего бы я натворил еще! Словно ума лишился!… — Савва обрадовался, что нашелся человек, которому можно объяснить, что произошло тогда с ним в больнице. — Дай бог ему здоровья!..

— С каких это пор ты в таких хороших отношениях со всевышним? — спросил мош Костаке. — Еще недавно ты поминал его совсем иначе… — с иронией продолжал старик, который слышал не раз, как Савва матерился за стаканчиком вина.

Костаке был в курсе всех новостей и событий, помнил, кто, когда и с чем пришел в правление, да и к тому же исполнял роль курьера.

Открылась парадная дверь. Савва испуганно оглянулся. Это был Василе Бошта, раскрасневшийся, как после хорошей гонки. Глаза его сверкали.

— Михаил Яковлевич есть?

— С самого утра все ходят тут… — недовольно пробурчал мош Костаке. «Максим Дмитриевич еще не уехал, а эти уже ищут нового хозяина!» — подумал он, огорченный и недоумевающий, почему же эти люди так скоро меняются. А Боште ответил: — Если Михаил Яковлевич звал тебя, то жди…

Василе Бошта не ответил, звали его или не звали, он подошел к стене, где висели яркие плакаты.

— «Интенсификация сельского хозяйства — гарантия высоких и стабильных урожаев!» — по складам прочитал бывший председатель, затем повторил еще раз, стараясь вникнуть в смысл написанного.

…Интенсификация сельского хозяйства… За два года своего председательства он никогда не слышал таких слов. О высоких урожаях — да! На каждом заседании, на каждом собрании — в колхозе ли, в райцентре ли — на повестке дня постоянно стоял этот вопрос. И все же урожайность росла медленно, очень медленно. Тогда и в голову не приходило, что один гектар может дать пятьдесят центнеров зерна, как этим летом. «Интенсификация»… Это было именно то, чего он не знал в свое время. Он и сегодня не понимал, что за этим кроется, и сильно досадовал на себя.

Бошта глянул на другой плакат. Прочел раз, другой, третий. Он редко заходил сюда. Едва переступал порог правления, как тут же вспоминались те времена, когда он здесь командовал, он решал. Где-то в глубине души гнездилась боль, что не смог он добиться того, что сумел Мога…

Автоматизированная система управления… — разобрал он слова и нахмурился. Порознь эти слова были понятны каждому, но вместе… «Раньше, чтобы управлять, приходилось порой брать человека за шиворот… А теперь достаточно взглянуть на плакат, и все приходит в движение. Чертовщина какая-то! Новые выдумки!» Василе просто разъярился.

Время бурно мчалось мимо него, он и не заметил, как отстал…

— Что вы здесь скучаете?

Василе Бошта вздрогнул. На какой-то миг ему показалось, что заговорил его внутренний голос, что это скорее приказ, чем вопрос: нечего тебе здесь искать, возвращайся к себе на склад, там твое место!

И встретился взглядом с Михаилом Лянкой и Павлом Фабианом. Лянка заговорил с Саввой Ходиниту, и старый Бошта почувствовал облегчение. «Выпил стаканчик вина, и меня занесло», — сказал он себе, стараясь таким образом объяснить свои путаные мысли. Но еще хмурился, чувствуя в душе горечь.

— Я пришел, Михаил Яковлевич… — Савва попытался объяснить свое появление здесь, но Лянка прервал его:

— Что у тебя за дело?

— Я пришел… — механически повторил Савва и глядел на Фабиана, который отошел в сторону, — Михаил Яковлевич, я виноват, я…

Лянка метнул на него грозный взгляд:

— Послушай, Савва, у тебя другого дела нет?

— Есть, Михаил Яковлевич, есть, — поспешил ответить Савва. — Ремонтируем тракторы.

— Тракторы ремонтируются в мастерских, а не здесь!

— Иду, Михаил Яковлевич… Вот уже иду! — радостно ответил Савва и вышел, пятясь к выходу и глядя на агронома полными признательности глазами.

«Вот так и должен командовать руководитель. Коротко и ясно, — Василе внутренне одобрил поведение Лянки. — Раз-два — и на работу». Он все еще стоял у стены с плакатами, но уже спиной к ним, и сейчас, не видя их, чувствовал себя уверенней.

— Мне нужно поговорить с вами, — обратился он к Лянке суровым тоном, словно он пригласил агронома на беседу.

— Пожалуйста, дядя Василе, — Лянка попросил моша Костаке открыть кабинет Моги.

— Благодарю!

Бошта вошел, взял стул, поставил его поближе к письменному столу, бросил взгляд на висящие на стене диаграммы. «Здорово составил их Мога, все понятно с первого взгляда!» — с удовольствием констатировал он тот факт, что есть вещи, понятные и ему.

— Как ваше здоровье, дядя Василе? — спросил Михаил, чтобы завязать беседу, не зная, что привело старика в правление.

— По-стариковски! — спокойно ответил Бошта. — Что поделаешь? Таков уж человек: не успел оглянуться — уже постарел, — вздохнул он. — Да что жаловаться — оживился он. — Нацедишь стаканчик каберне из бочки, попробуешь — и сразу молодеешь!

— Хорошее лекарство, дядя Василе, — засмеялся Лянка. — Поберегите его… Может быть, и другим понадобиться, а? Не правда ли? Все мы люди, все стареем!

— А я как раз бережливый, товарищ агро… председатель, — он резко умолк и смущенно посмотрел на Лянку. «Ну вот, дернул стакашек и разболтался…» — Мы-то собрались в погребке поболтать, не то чтобы пить. Перед общим собранием как людям не поговорить?.. — попытался Бошта исправить ошибку.

— Да, конечно, — прервал его Лянка. — Но лучше держать погребок закрытым. Вы же наше доверенное лицо…

— Чем пачкать свое лицо, я, Михаил Яковлевич, лучше передам свое место другому, а сам пойду на прашовку, — вспыхнул Бошта.

Михаил засмеялся, Фабиан тоже. Василе Бошта растерянно посмотрел на них: чего это они смеются?

— Какую прашовку, дядя Василе? — удивленно спросил Лянка. — Вы видели, чтобы кто-то ходил с сапой на прашовку?

— Так ведь… — старик вздохнул, словно жалея о прошедших временах, когда было достаточно взять сапу на плечо и ты уже имел специальность: прашовщик. — И заработок. «Как было написано на том плакате: «Автоматизированная система управления». Ишь ты, как отпечаталось у меня в голове, — удивился старик. Возможно, это какая-то установка, поставишь ее в кабинете и видишь все, что делается в колхозе». — Вот о чем я хотел просить руководство, Михаил Яковлевич, — возобновил он свою речь. — Погребок я запер, склад тоже. И если мне нет дела, значит, пора подлечиться немного. Давно у меня ломит косточки, болит поясница…

— Полезайте на печь и лечитесь сколько угодно, дядя Василе, — благодушно ответил Лянка.

— Нет уж, вы дайте мне путевку в Сочи! — повысил голос Василе Бошта, думая, что Лянка смеется над ним, напоминая про печь. — У меня есть право, я работаю честно, занимаю ответственный пост, как вы сами сказали!

— В Сочи? — Михаил с удивлением посмотрел на него. Уж не выпил ли старик лишнего? И чего ему вдруг захотелось в Сочи? — Как же вы доберетесь туда, дядя Василе, ведь Черное море замерзло! — шутливо ответил он.

— Полечу самолетом, товарищ агроном. Самолетом, — повторил Бошта, давая этим понять, что говорит вполне серьезно.

Лянка пожал плечами:

— Если вы так настаиваете, пожалуйста. Напишите заявление, и правление рассмотрит вопрос.

— Какое правление, старое или новое?

— А вам не все равно? Лишь бы удовлетворили вашу просьбу, — улыбнулся Лянка.

— Ты слышал? — обратился он к Фабиану после ухода старика. — Товарищ агропредседатель… Красиво, не так ли? — Михаил уселся в кресло председателя и раскинул руки в стороны. Невольный жест — то ли чтоб размяться, то ли пробуя, сможет ли он обхватить стол. — Да, не по моей мерке! — засмеялся он и встал с кресла. — Может быть, и мне взять путевку на море и исчезнуть на какое-то время, пока все не уладится?

— Подай заявление на имя товарища Лянки, он и решит этот вопрос, — ответил Фабиан.

— Так ты думаешь?

— Не думаю, а вижу, старик обращается к тебе как к председателю.

— Дядя Василе — старая лиса, он пронюхал ситуацию… Знаешь что? Давай бросим все дела и пойдем ко мне домой! — В голосе Лянки почувствовалось волнение. — Валя, наверное, уже пришла с работы… Мы ведь не успели посидеть вместе и не побеседовали по-человечески. То ссоримся и пререкаемся с самого утра, то на ночь глядя уходим из дому, словно бежим от самих себя.

— Ладно, пошли, — согласился Фабиан.

Уходя, Михаил сказал Наталице, что и она может идти домой, в правлении больше делать нечего. Девушка вопросительно посмотрела на Фабиана, но он не заметил ее взгляда.


Мога вернулся из Кишинева вместе с Назаром часов в семь вечера. По дороге у него было достаточно времени, чтобы ввести Назара в курс событий. Секретарь вроде вполне спокойно выслушал вести, и Мога знал, что за показным спокойствием Назар прячет свои истинные чувства. Назар только спросил, нельзя ли было отказаться от Пояны? На что Мога ответил:

— Ты прекрасно знаешь — есть партийная дисциплина и долг коммуниста… А мы — ни я, ни ты — не вышли на пенсию, не так ли?

— К счастью, так!

Стэнкуца встретила их спокойно, словно за это время улеглись все волнения и теперь она могла отдыхать без тревог. Мога сидел на заднем сиденье рядом с Назаром и не видел ничего, кроме серой, ленты шоссе, убегающей в ночь. Давно, очень давно Мога не ездил по этой дороге простым пассажиром.

— Я совсем замерз, — сказал он Назару.

— Поехали ко мне, согреемся. У тебя дома, наверное, такой же холод, как и на дворе, — засмеялся Назар. — Холостяком приехал ты в Стэнкуцу, холостяком и уезжаешь, — добавил он грустно. — А мы даже не постарались подыскать тебе подходящую жену…

— Не надрывай себе сердце, Антип, — рассмеялся и Мога. — Красавицу Стэнкуцу увел гайдук Новак, а другую, какой бы она ни была, не хочу. Марку, — обратился он к шоферу, — завернем к дяде Василе и заберем его в погребок… Попробуем Лянкин «Норок».

— Ты стал искать счастье на дне стаканчика? — в шутку спросил Назар. — Смотри!

— Учтем, — ответил Максим.

Через несколько минут Марку притормозил у дома Бошты.

— Извините, Максим Дмитриевич, — сказал старик, словно стесняясь чего-то. — Прошу ко мне в хату… Такого винца, как у меня, вы нигде не найдете…

— Спасибо, дядя Василе, но мы с дороги, а Антип Леонтьевич спешит домой. Если зайдем к вам, то задержимся.

— Видите ли, Максим Дмитриевич, сегодня было… знаете… — стал путаться Бошта, но потом выложил все начистоту: — Михаил Яковлевич приказал мне запереть погребок и не прикасаться к бочкам… Прошу вас, зайдите в дом, — настаивал он.

— Ну, если таков приказ, мы подчиняемся.

Моге не столько хотелось выпить стаканчик вина, сколько было интересно узнать, почему Лянка дал такое распоряжение.

— На первый взгляд, ничего особенного не случилось… Пришел Кирика Цугуй… он же член ревизионной комиссии… Затем зашел Леонте Пуйка… — спокойно рассказывал Бошта, перечисляя факты, — спустился в погребок и Волчок, извините, Тоадер Негарэ… Затем появился Мирча… — Только Триколича Бошта не упомянул. Они когда-то работали вместе, в полном согласии, и Бошта до сего дня уважал его. Зачем его вмешивать?

— Зашевелился народ, — сказал Назару Мога, выйдя от Василе Бошта. — Даже мой крестник Мирча, и тот осмелел…

— Хуже, если бы все оставались равнодушными, — возразил ему Назар. — Кое-кто думает только о себе, а своем благе, но большинство печется о будущем колхоза, хочет знать, в чьих руках он будет.

— У меня создается впечатление, что в хороших, — улыбнулся Мога, вспомнив приказ Лянки. — В капле росы можно увидеть все небо.

В ту ночь Мога остался ночевать у Назара. Спать они легли после третьих петухов.

Впервые старый дом с боковой улочки напрасно ожидал своего хозяина, прислушиваясь к шороху снегопада, который снова начался около полуночи и до утра одел землю в новый белоснежный наряд, покрыл все дорожки, присел на завалинки, шарил по окнам в поисках щелей, через которые мог бы проникнуть в дома. Шел тихий белый снег и приглаживал жесткие углы того тревожного дня.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

1

Ни шороха, ни звука, ни малейшего шума. Дремотная тишина опустилась на Павла. Со двора проникал слабый туманный свет. Стекла запотели, и сквозь них ничего не было видно.

Один лишь протяжный свист, как эхо задетой тонкой струны.

Песня совершенной тишины. Как в глубокой ночи, теплой и росистой, когда открываются почки и цветы распускают свои лепестки. Вот какие-то странные цветы тихо разворачивают лепестки, и невидимая рука укладывает их один к одному в чашу.

Но это лишь ледяные цветы.

И бьется сильнее сердце, ты слышишь его ускоренный ритм и стремительно прижимаешь к нему горячую ладонь.

Это тиканье ручных часов. Павел подносит часы к глазам и вскакивает как ужаленный: одиннадцать!…

Как же это он так заспался? Как не слышал, когда встали хозяева — Валя и Михаил?

И все же цветы были наяву. На столе, в керамической вазе, — веточка белой сирени. А к вазе прислонена записка:

«Долгих лет тебе, и не забудь перед уходом заглянуть на кухню. Оттуда мы все принимаем утренний старт. Михаил».

Вечером ваза стояла пустой, откуда взялась сирень? Не расцвела же она за ночь, как ему только что приснилось?..

И тут Павел вспомнил, что сегодня день его рождения… Ему исполнилось тридцать семь лет. Он совсем забыл об этом, как уже забывал много раз, когда именно в этот день ему приходилось бывать в командировках.

А вот друзья не забыли.

Он быстро вышел из дому, как будто не постаревший, а, напротив, помолодевший на год. Ему шагалось легко, и, хотя небо было покрыто тучами, день казался прекрасным. За ночь навалило много снегу. «В мою честь!» — говорил себе Павел, пребывая в прекрасном настроении. Земля, дома и деревья были в белых гирляндах. К утру ударил сильный мороз, но Павел не чувствовал его, наоборот, чистый и холодный воздух бодрил его.

Недалеко от правления его догнала колхозная «Волга». Она притормозила, поравнявшись с ним, открылась передняя дверца, и высунулась голова Михаила:

— Садись!

— Добрый день работягам! — поздоровался с ним Фабиан.

— Вышел бы ты из дому в семь утра, тогда почувствовал бы, какой добрый этот день! — хмуро ответил Михаил. — Минус двадцать градусов! Если мороз продержится еще несколько дней, то осенью нам придется пить только ключевую воду!

— Да и той у нас мало. В нашей местности если не надавить вина, все поумирают от жажды, — сострил Горе.

— А что говорят синоптики? — спросил Павел. Беспокойство Михаила передалось и ему. Кончился его маленький праздник. Он снова включался в круговерть. — Спасибо за цветы, — продолжил он, видя, что Михаил удрученно молчит.

— Поблагодари Валю!..

В правлении Моги не было, и никто не знал, где он, даже мош Костаке. Назар уехал в Мирешты, вызванный Андреем Велей, — Михаил был уверен, что это было связано с предстоящими переменами в Стэнкуце.

— Пожалуйста, попробуй разрешить какой-нибудь вопрос, когда разрешать его не с кем! — воскликнул Михаил. — Мош Костаке!

— Тут я, тут, — отозвался старик.

— Сядешь в «Волгу» и объедешь моих бригадиров. Скажешь, чтобы в три часа все были здесь. Понятно?

— Понял, Михаил Яковлевич…

Михаил подошел к Павлу, хлопнул рукой по стопке дел, словно выбивая из них пыль, и спросил:

— Ну что, нашел, откуда берутся человеческие слабости?

Фабиан не успел ответить. Дверь резко распахнулась, и на пороге появился Мирча. На какое-то мгновение он застыл на пороге, глядя на Фабиана дерзким взглядом, затем снял шапку и повесил ее на вешалку, словно вошел к себе домой.

— Это товарищ Мирча, — Михаил представил его Фабиану.

— Константин Игнатьевич, — добавил Мирча и подошел к столу.

— Бывший главный ветеринарный врач? — спросил Фабиан, скорее по привычке уточнять все детали.

— Да, бывший, — вздохнул Мирча, но по его взгляду и выражению лица не было видно, что он огорчен этим. Напротив, его положение бывшего ответственного работника, казалось, в настоящий момент устраивало его.

Каждый раз, когда ему приходилось беседовать с теми, кто приезжал разбирать его жалобы, Мирча готовился как к сражению. Неудачи не были для него поражением, а лишь подстегивали его. Он снова писал в разные инстанции, иногда по нескольку раз в одни и те же, иногда в более высокие. Он не мог простить Моге ни наказания, ни прощения. Обозленный, он упрямо добивался лишь одного: заполучить прежнее место, положение. И вот настал подходящий момент — отъезд Моги, — когда можно было отыграться. Драка с Гырнецом пришлась кстати.

Фабиан начал первым. Проштудировав все дела, он пришел к заключению, что Мирча достаточно хитер и нахален. Именно таким он и предстал сейчас перед ним.

— Константин Игнатьевич, — спокойно сказал Фабиан, глядя Мирче прямо в глаза. — У меня есть вопрос, касающийся вашего дела. Не могли бы вы мне сказать…

— Мне хотелось бы беседовать с вами с глазу на глаз, товарищ Фабиан, — не стесняясь, прервал его Мирча.

— Согласен.

Не успела закрыться дверь за Михаилом как Мирча вытащил из кармана лист бумаги и положил его на стол:

— Прошу вас присоединить это к моей предыдущей жалобе. Копия находится у участкового милиционера. Нет мне жизни в этом селе, товарищ прокурор, — повысил голос Мирча. — Мало того, что меня преследует Максим Мога, теперь и его люди кидаются на меня с кулаками. Сколько может так продолжаться? Будет ли когда-нибудь справедливость или нет?

— Будет, — спокойно ответил Фабиан, пробегая глазами новую жалобу Мирчи. Речь шла о драке перед погребком, о которой ему уже рассказывал Михаил. — Но сначала разберемся с первой жалобой. Скажите, пожалуйста, что вы имеете против Моги?

Мирча ответил сразу же, как будто ожидал именно этого вопроса и заранее подготовился.

— Я борюсь за справедливость. Товарищ Мога не желает считаться ни с судом, ни с милицией, ни с законами. У него свой закон. Он рубит головы или милует как вздумается. Он может возвысить тебя, может унизить, сегодня хвалит, завтра ругает… И никто не смеет потребовать от него ответа. А я терпеть не собираюсь. Поэтому мне и мстят — за критику.

— Безусловно, законы нужно соблюдать… — сказал Фабиан спокойно, словно поддерживал Мирчу.

— Вот за это-то я и борюсь, товарищ Фабиан, — воскликнул Мирча патетически.

— …и я буду действовать согласно существующим законам, — продолжал Фабиан тем же доброжелательным тоном. — Вот здесь, — хлопнул он рукой по кипе дел, — находится достаточно доказательств, помимо тех, что имеются и у меня и которые устанавливают виновность…

— Я говорю тоже самое, — снова перебил его Мирча, уверенный в том, что уже победил. — Думаю, что товарища Могу перевели отсюда из-за тех несправедливостей, которые он творил здесь…

— Все данные доказывают вашу виновность, товарищ Мирча! — резко оборвал его Фабиан. — То, что делаете вы, гораздо опаснее, чем кажется на первый взгляд. Для всего общества. И за это вы получите заслуженное наказание..

Мирча побледнел. Сбитый с толку спокойным, доброжелательным тоном, в котором велась беседа, он и не заметил, как попался в сети, расставленные Фабианом, а когда сообразил, было уже поздно.

— Так, значит! — озлобился он. — Вы руководствуетесь законами личной дружбы!..

— Да, я друг Моги и Лянки, но это не мешает мне видеть правду и привлечь вас к ответственности…

Приблизительно через час мош Костаке увидел выходившего из правления Мирчу, красного как рак, с испуганными глазами, вытирающего со лба пот то одной рукой, то другой.

— Выход здесь, Костика, — направил его старик, видя, что тот идет сам не зная куда…

Оставшись один, Фабиан разложил все материалы по папкам и намеревался возвратить их Наталице. Но в этот момент в кабинет вошел молодой человек в элегантном пальто со шляпой в руке.

— Привет, — произнес он с порога. — Извините меня, что врываюсь незваным, но я ищу товарища Могу. Будяну, корреспондент газеты.

Фабиан тоже отрекомендовался, пожал любезно протянутую ему руку и поинтересовался:

— Вы автор очерка «Один день председателя»?

Будяну разочарованно махнул рукой:

— Да. — Он снял пальто, повесил его, поверх набросил широкое красное кашне, на него — шляпу. Затем взял стул и сел рядом с Фабианом. — Я побывал в Лунге, собрал материал о Герое Онисиме Черне. Хочу написать очерк… Заскочил и сюда… Меня тревожит очерк о Моге… Боюсь, не сделал ли я ошибки…

— А именно? — с любопытством спросил Фабиан, машинально листая одну из папок по делу Мирчи.

— Я попал в двусмысленное положение. Вы читали очерк, не так ли? Там речь идет о председателе колхоза Максиме Моге, который в действительности уже не председатель. Его неожиданно перевели в другое место. По каким мотивам? Может быть, его перевели в дисциплинарном порядке? — Будяну резанул рукой воздух. — Может быть, и так! А если так, то я ввел в заблуждение читателей… А тут я еще натыкаюсь на представителя республиканской прокуратуры с целой кипой дел…

«Не хватало только, чтоб Мога был замешан в какую-то скверную историю!» — с беспокойством подумал Будяну.

Фабиан захлопнул папку и отложил ее. Не спешил успокоить журналиста, пусть Будяну разберется во всем сам.

— Когда вы писали очерк о Моге, у вас было ясное представление о нем, вы были уверены, что пишете правду?

Будяну пожал плечами.

— У меня были данные, факты. Мнение тех, кто хорошо знает его… — ответил он, смутившись от прямою вопроса Фабиана. — Я беседовал и с самим Могой…

Фабиан покачал головой.

— Я понимаю, вы молоды, но должны же иметь твердые, ясные убеждения и отвечать за любое написанное вами слово. Если я скажу, какую вы допустили ошибку в данном случае, вы можете меня не понять. Найдите ее лучше сами. Но для этого вы должны начать все сначала…

— Вы правы, товарищ Фабиан, — вздохнул Будяну, — тяжела моя профессия, хотя она мне и по душе. Я не поменял бы ее на другую ни за что на свете!

На какой-то миг Фабиан представил журналиста рядом с Могой. Будяну молодой, едва вступающий в жизнь, влюбленный в свою профессию, и Мога — с его сложным внутренним миром, с богатым опытом и даром подчинять людей своему влиянию с первого же мгновения. Нелегкую миссию взял на себя Будяну. Но главное в том, подумал Фабиан, что он не побоялся.

Зазвонил телефон. Фабиан взял трубку. Узнал голос Вали.

— Фабиан слушает!

— Именно тебя и ищу! — как-то хрипло прозвучал ее голос. — Ты занят? Нет? Можешь зайти ко мне в больницу?

— Сейчас иду! — крикнул в трубку Павел. — Извините меня, — обратился он к Будяну. — Вы подождите Могу? Я должен уйти…

В приемной Наталица улыбнулась ему как старому знакомому.

— Я оставил товарища Будяну одного. Позаботьтесь о нем, — сказал он ей.

Наталица равнодушно пожала плечами:

— Он в Стэнкуце как у себя дома!

— Ну, коли так… Если спросит Михаил Яковлевич, я в больнице.

— Что-нибудь случилось?

Она испуганно посмотрела на него, и лишь теперь Фабиан заметил, какие у Наталицы красивые глаза, — как только что распустившийся и покрытый росой цветок цикория. Она не накрасила губы, как вчера, и их естественный цвет был очень привлекателен. Словно она решила представиться перед ним такой, какая она есть на самом деле.

Фабиан прошел мимо этой красоты, но с порога невольно обернулся и встретился с голубизной этих глаз.

— Я еще вернусь сюда…

— Я буду ждать, — шепотом проговорила Наталица.

2

Фабиан всего однажды был в больнице вместе с Анной — с той поры минула вечность! Больница располагалась тогда в старом здании с дверью на улицу. Теперь основательно отремонтированное старое здание оказалось лишь пристройкой к новому, двухэтажному. У старого здания с улицы входа уже не было. «Так иногда перекрывают тебе дорогу, — сказал себе Павел, — словно вырастает перед тобой высоченная каменная стена». Валя увидела его в окно и вышла навстречу.

— Что случилось? — спросил Павел.

— Хочу исповедаться перед тобой, — улыбнулась Валя, в ее глазах таилась грусть.

— В силу моей профессии я не отпускаю грехов, — пошутил Фабиан.

— Сегодня ты сделаешь для меня исключение, — тем же тоном ответила Валя. — Знаешь, бывает, мы с Михаилом ссоримся — ты уже мог в этом убедиться, — и мы оба готовы, каждый в отдельности, звать тебя, чтобы ты примирил нас. И каждый раз отказываемся от этого, чтобы не беспокоить тебя. Мы привыкли советоваться с тобой, даже когда тебя нет… Ты стал нашим миротворцем.

— Странная исповедь!

— Была у меня мечта, — продолжала Валя. — Я хотела устроиться в крупной больнице… Как я ни билась, ни следила за всем новым в медицине, все же я еще далека от того, чем хотела бы и могла бы стать. Верь мне, не слава меня привлекает. Иногда я впадаю в отчаяние, чувствую, что дошла до какой-то мертвой точки, не могу двинуться вперед… И нужно все начинать сначала.

Фабиан удивленно смотрел на нее. Валя повторила те же слова, которые он недавно говорил Будяну.

— Да, это правда! — ответила она на его взгляд. — В колхозе каждый участок работы имеет своего специалиста. Агроном-виноградарь, агроном по зерновым культурам, врач-ветеринар, зоотехник, инженер-механик, экономисты… Всех не перечислишь. А я одна-одинешенька: и терапевт, и хирург, и невропатолог, и детский врач…

— Это же временное явление. В других селах больницы укомплектованы специалистами, — заметил Фабиан. — Настанет очередь и Стэнкуцы.

— Вот этого-то я и хочу: специализироваться в чем-то одном… Надеялась, что через пару лет мы уедем отсюда. Может быть, в Кишинев. Устроились бы как-нибудь. А после, набравшись сил и знаний более основательных, я с дорогой душой вернулась бы обратно. Одно время Михаил меня поддерживал. Затем им окончательно завладели виноградники. Скажу откровенно — я даже была готова оставить его здесь и уехать одна. Я чувствую, Михаил согласится остаться на месте Моги. И кто знает, сколько еще лет мы не сможем тронуться с места! А потом уже не будет смысла. Я состарюсь…

— Я буду любить тебя и старухой, — улыбнулся Фабиан.

— Видишь, какой ты… — огорчилась Валя. — С Михаилом ты можешь говорить серьезно, сочувствовать ему. Михаил теперь привлекает всеобщее внимание, все заняты им и его делами, а я давно уже отошла в тень… То есть никто не принимает меня всерьез. Никто…

«Я думал, что у них все в порядке, что я один бьюсь со своими неразрешенными проблемами», — подумал Павел. И еще он подумал, что Вале, возможно, предстоят и более тяжелые испытания, чем Михаилу. Ведь мечтать безо всякой надежды на то, что твои мечты хоть когда-нибудь сбудутся, непомерно тяжело. Он, по крайней мере, прошел через это…

Послышался робкий стук в дверь. Вошла молодая женщина с сумкой в руке. Увидев Фабиана, она смущенно остановилась у дверей.

— Добрый день, — вымолвила она.

— Проходите, садитесь, — пригласила ее Валя.

Но посетительница положила сумку на табуретку и на миг застыла, не отнимая рук от сумки.

— Ну, как себя чувствует Ионуц? — поинтересовалась Валя.

— Жив, здоров, Валентина Андреевна, — радостно ответила женщина. — Не знаю даже, как вас благодарить… Сегодня ему исполнилось два годика. И не умолкает весь день. — Женщина торопливо открыла сумку, вытащила оттуда цветущую герань в горшке и поставила на подоконник. — Это вам, Валентина Андреевна, — смущенно сказала она. — Чтоб радовать ваши глаза… И еще прошу вас заглянуть сегодня к нам…

— Зайду, Веруца, — пообещала Валя. — Спасибо за цветок.

Фабиан заметил, как Валя откликнулась на посещение матери, но более всего — на известие, что мальчик вполне здоров. Он понимал, что Валино счастье здесь, что работа в больнице стала неотъемлемой частью ее жизни, но она не совсем еще ощущает это.

— Ты не догадываешься, — сказал он Вале, когда за Верой закрылась дверь, — как ты нужна людям здесь, в Стэнкуце!…

Валя покачала головой:

— Ты еще не все знаешь… Помнишь, однажды я оплакивала смерть одного человека…

— Все, что касается тебя и Михаила, свято хранится в этой коробке, — Фабиан стукнул себя по лбу.

— А сегодня я оплакиваю большого специалиста в медицине, — продолжала она с той же грустной улыбкой на устах. — Прости, что я забила тебе голову своими заботами. Но я должна была объяснить, почему я сержусь на мужа. — Валя с улыбкой растрепала ему волосы, словно это он нуждался в утешении. — Когда ты снова приедешь в Стэнкуцу, лет так через пять, то найдешь морщинистую старушку, поворчливее, чем сейчас…

Валя подошла к окну и задумчиво посмотрела на красные цветы герани, которые за те несколько минут, что простояли здесь, словно ожили, стали свежей, и их аромат наполнил комнату.

Ей стало легче, она была благодарна Павлу за то, что он выслушал ее не пытаясь успокаивать. Наверное, ее слова прозвучали слишком театрально, когда она ему сказала: «Я оплакиваю большого специалиста в медицине!»

— Я решила остаться с Михаилом, — успокоившись, сказала она, словно давно приняла это решение и уже привыкла к нему. — Он нуждается в моей поддержке, в моем присутствии более чем когда-либо. Хотя бы для того, чтобы было на ком выместить досаду.

Фабиан увидел, что она просветлела лицом. Теперь перед ним стоял другой человек, готовый не только К борьбе с собственными сомнениями и слабостями, но и способный оказать поддержку другому. И может быть, поэтому больше, чем когда-либо, ощутил боль своего одиночества, отсутствие близкого существа.

Он вспомнил веточку белой сирени, подаренную ему Валей. А он ведь даже не поблагодарил ее.

Он взял Валину руку и поднес к губам.

— За цветы, которые ты даришь людям… А как раз ты достойна самых красивых цветов Стэнкуцы… и всего мира…

— Не преувеличивай моих достоинств, — с улыбкой пыталась защищаться Валя.

— Я теперь, после того как мы устроили заговор против Лянки, — сказал Фабиан, видя, что она смущена, — пойдем, покажи мне больницу. Хватит исповедей.

Валя признательно посмотрела на него и подала халат.

— Увидишь какая у нас чудесная больница! — с гордостью воскликнула она. — Колхоз израсходовал уйму денег, чтобы было все необходимое…

Чуть позже они вышли на улицу. Вале нужно было посетить нескольких больных на дому, зайти к Ионуце, и Фабиан провожал ее.

— Я как-то побывала на винограднике, — рассказывала ему Валя, — видела, как рабочие выкорчевывали старые кусты, и меня поразили их корни. Они были удивительно большие, глубоко вросшие в землю… — Валя вздохнула, точно ей было жаль выкорчеванных кустов. — Так и мы пустили тут глубокие корни. Я, может быть, меньше, но Мога, Назар, Михаил… Даже не знаю, какая потребуется сила, чтобы вырвать их отсюда…

— И все же Мога уезжает.

— А корни его остаются здесь… — Валя сделала широкий жест рукой, указывая на окружающие дома, на далекие холмы. — Хотя, насколько я понимаю, отъезд Моги — это его возвращение… — в нескольких словах Валя рассказала Павлу историю ранней любви Максима. — Возвращение к молодости, к первой любви. К истокам…

Со степных просторов, со стороны Албиницы, подул холодный ветер, он лениво покрутился возле Фабиана, но где-то далеко, может быть, в Албинице или еще дальше, он уже метался, как душа, потерянная в вихре.

Фабиан пошел в правление. Был уже пятый час. Михаил наверное, закончил совещание с бригадирами, значит у них будет время побеседовать.

Ветер усилился, и Фабиан повернулся к нему лицом, как бы проверяя — сможет ли он в случае чего побороть его?

«Я закончил дела, могу на любой попутной машине заскочить в Албиницу. Полчаса — и я там!»

Из каждой командировки он обычно спешил домой, в Кишинев. Его ждала двухкомнатная квартира, просторная поначалу, а теперь забитая книжными полками. Его ждал мир книг, огромный мир, полный волнений и страстей, любви и великих свершений. Живут в этом мире люди сильные и люди жалкие в своем ничтожестве: благородные порывы, а рядом — опустошенные души…

Но на этот раз он не торопился домой. Стэнкуца, казалось, не собиралась его отпускать.

«Через полчаса я могу быть у Анны».

Однако порой расстояния измеряются иначе. Сердцем…

Не стала ли его любовь иллюзией? Призраком, который мерещится в минуты тяжкого одиночества?

Павел поднял воротник, втянул голову в плечи и ускорил шаги.

Ветер с удвоенной силой подгонял его в спину, словно опасался, что он повернет обратно.

Редкие снежинки метались в воздухе, как птицы, отставшие от стаи…

3

Фабиан забыл про Наталицу. Она сама вышла ему навстречу и весело спускалась по ступенькам с транзисторным приемником в руке.

Было что-то очень привлекательное и в то же время невинное во всем ее существе, и это заставило Павла улыбнуться.

— Вы знаете, собралось все начальство. Товарищ Мога, товарищ Назар, товарищ Лунгу, — перечисляла Наталица заговорщическим тоном, хотя ее никто не мог услышать.

— А Михаил Яковлевич?

— Еще не пришел. Ждут его…

— Ну и пусть ждут… Куда пойдем? — спросил Фабиан нарочито беспечным голосом.

— Туда… сюда… — указала она рукой то в одну, то в другую сторону села. — А лучше всего на скамейку… на нашу…

— Хорошо, будьте моим проводником, дорогая Наталица, — пошутил Фабиан.

— Вы смеетесь надо мной… — Наталица опустила глаза. — Мечтала и я учиться в институте, — продолжала она, погрустнев. — В Кишиневе… Но мне не посчастливилось, как другим… Я поступала два года подряд, в медицинский…

«Вот и у нее свои проблемы», — сказал себе Фабиан.

— Если хотите, я поговорю с Валентиной Андреевной, чтобы она устроила вас на работу в больницу. Заработаете одногодичный стаж, и ваша мечта исполнится.

— Вы неправильно поняли меня, — ответила Наталица и отвернулась.

— Не обижайтесь на мои слова, — сказал Фабиан.

Наталица словно не слышала его, шла молча и, лишь когда они подошли к ее дому, осмелилась спросить:

— Неужели не может понравиться кто-нибудь вот просто так? Увидел — понравился, и все! И тебе хочется видеть его, поверять ему свои мечты, мысли… — тихо продолжала она, не глядя на него, как бы обращаясь к белому, свежему снегу.

— Может, Наталица, — усмехнулся Фабиан. — Случается… Много чудес происходит на этом свете! — Его умилила откровенность девушки и ее полное доверие к нему. Наталица заметила его улыбку и приняла ее как подарок. Транзистор передавал веселую музыку вечернего концерта. Но она не слышала ее, другая музыка звучала в ее душе.

— Как красив снегопад, — прошептала она. И после небольшой паузы мечтательно сказала: — Вот бы сейчас санки…

То же самое подумал и Фабиан: были бы санки, чтобы помчаться прямиком к Анне… Молча и задумчиво глядел он вдоль дороги: а вдруг появятся наконец те желанные сани?

«Я приеду на голубых санях, заберу тебя и увезу в Мирешты…» — писал он Анне в такую же зиму.

А дни шли, и по снегу той зимы он так и не протоптал дорожки к Анне…

Однажды перед чайной он увидел сани. Привязанные к дереву лошади смирно стояли в ожидании своего хозяина. Сани были старенькими, но — чудо — сохранили свой голубой цвет, у них было сиденье на пружинах, покрытое красным ковриком. Павел налетел на хозяина, здоровенного парня, сидевшего в чайной, и потребовал, чтобы он домчал его до Албиницы.

А вечером он вернулся на тех же санях. Без Анны…

Он был совершенно растерян, никак не мог понять, как же это могло случиться — Анна вышла замуж за другого. По дороге он высказал свою боль вознице, пытаясь найти объяснение происшедшему.

— Да разве можно, товарищ прокурор, верить девушкам?! — воскликнул возница.

А позже, узнав об этой истории с санями, Михаил раздраженно сказал ему: «Флоря не искал голубых саней. Он увез Анну на обыкновенных…»

Сани, сани!..

Сани голубые, бешено мчащиеся по белым дорогам…

Миновало время его голубых саней!..


Перчаткой Фабиан смахнул снег с шапочки Наталицы, с воротника пальто.

— Завтра я уезжаю… Такова моя служба: сегодня здесь, а завтра неизвестно где!.. А мой дом стоит одиноко и ждет меня… Мне было очень приятно познакомиться с вами…

«Пустые слова… К чему они этой девчушке?» — корил себя Павел, но слова уже вырвались, и он не мог взять их обратно.

Он попрощался с ней, ушел, и вдруг Наталица его окликнула:

— Павел Алексеевич!

Он обернулся. Наталица торопливо бежала к нему. Забросила руки ему на плечи, словно накрыла его крыльями, приподнялась на цыпочки и горячо поцеловала его прямо в губы.

Ветер засыпал его снегом, Наталица уже исчезла за дверьми дома, а он все еще стоял на обочине дороги, и ему казалось, что на него сыплются теплые снежинки.


Сани голубые, бешено мчащиеся по белым дорогам, пробиваясь сквозь снежный покров, а за ними другие белые дороги и белые поля, чистые, как первая любовь.

Куда же они мчат тебя, эти голубые сани?

По этому снегу, сквозь эту метель? Завалило сугробами все дороги от края до края… И лишь голубые сани продолжают свой полет, не выбирая дорог…

Долго стояла Наталица у окна, прильнув лицом к холодному стеклу, мысленно провожая глазами Фабиана. Она видела его всего миг, он исчез в снегопаде, словно сам превратился в снежный вихрь, тот, что стучится в ее окно.

Что он подумал о ней? Наверное, решил: взбалмошная девчонка, легкомысленная, которой нравится целоваться, — смеется, наверное!

Пусть смеется. Значит, все же думает о ней!..

«А дом мой стоит одиноко и ждет меня…» Неужели возможно чудо?

Нет, она не смеет мечтать об этом.

Лучше лечь спать, завтра встать пораньше, чтобы успеть в правление к его отъезду. Еще разок повидать его!..

Она все еще стояла у окна, время от времени поворачивая ручку транзистора в поисках близкой ее сердцу музыки.

Внезапно Наталица вздрогнула. Диктор объявил: «Песня Недели «Счастье»…»

Наталица замерла. Эта нежная музыка привела Фабиана, он появился именно в ту минуту, когда передавали эту песню. И то мгновение навсегда осталось в ее памяти, как единственный неповторимый образ, полный очарования.

Счастье, черт тебя подбил

С сердцем разминуться… —

эти слова пронеслись в ее голове, и она ожидала, что они прозвучат наяву, а с ними появится и Фабиан…

«Женщина стремится всегда быть красивой и элегантной, — внезапно услышала Наталица приятный голос. — Сегодня модно носить золотые цепочки, кольца с драгоценными камнями: рубином, александритом. Все это предлагает фирма «Ауреола»…»

Но сегодня Наталицу не интересовали украшения. Она повернула ручку транзистора. Несколько голосов перебивали друг друга, как бы ссорились между собой.

«Не оставляйте детей без присмотра! — наставительно произнес мужской голос. — Игра со спичками…»

Наталица снова быстро повернула ручку, уходя от хриплого шума и звуков, ища любимую песню.

И не нашла ее.

У каждого есть своя песня, ее не нужно искать — она сама находит тебя. Но Наталица еще не знала этого, вчерашняя песня лишь пролетела мимо нее, чтобы, кто знает где, в каком доме, остаться навсегда…

Поучительный мужской голос, словно в насмешку, зазвучал опять в ее ушах:

«…по усам текло, да в рот не попало… А теперь, дорогие мальчики и девочки, спать. И Михаил, и Иринуца, и Петрика, и Аурел, и Аурика, и Сандел, и Наталица… Спокойной ночи!..»

Наталица звонко, по-детски, рассмеялась и выключила приемник.

4

От Фабиана Мирча направился прямо в буфет. Испуганный и раздосадованный, он единым духом глотнул сто граммов. Водка согрела его и приободрила. «Ну конечно! — мысленно крикнул он Фабиану. — Ты покрываешь своих друзей! Так я и скажу на суде. Так и знай!»

— С кем это ты ссоришься, товарищ Костика? — спросил буфетчик Стэника Мунтяну, прозванный Иконой, видя, как жестикулирует и сурово глядит на стоящий перед ним пустой стакан Мирча.

— Не могу понять, кто выпил мою водку, — хмуро ответил Мирча.

Стэника налил ему следующую порцию, но Мирча отстранил от себя стакан.

— Больше не пойдет!

— Брось, не тужи! — Стэника, мужчина лет за сорок, круглолицый, румяный, с блестящими, словно смазанными вазелином щеками и начинающейся лысиной, хитро посмотрел на него черными татарскими глазами, взял стакан и налил в него из бутылки, которую вынул из-под прилавка. — Ну, будь здоров! — Он чокнулся с Мирчей и поднес стакан ко рту. — Ну, выше голову и стакан, товарищ Костика, — добавил он, видя, что Мирча колеблется.

— Вы снова пьете воду, дядя Стэника, — улыбнулся Мирча.

— Брось, что ты. На… Водка? Водка… — беспечно ответил он. Но пил, конечно же, воду. Была у него такая привычка: когда он видел, что клиент хмур, чем-то огорчен, он брал свой стакан, наливал в него воду и присаживался, заговаривал с ним, старался отвлечь от грустных мыслей: «Пьешь, друг мой, сто граммов, двести, триста — от тоски все равно не отделаешься, а хорошее слово всегда успокоит тебя…» Но как беседовать, если перед тобой нет стаканчика? Вот и наливал себе воду, ведь если пить со всеми за собственный счет, то последние штаны спустишь. Так однажды он объяснил Мирче, когда нечаянно налил и ему из бутылки с водой. Мирча поднял скандал, потребовал жалобную книгу, и Стэника, хоть и берег свою тайну, вынужден был сознаться: «Какой ты шустрый, погоди, послушай…»

— Налейте себе водочки, дядя Стэника, за мой счет, — сказал Мирча.

— Брось, придержи свои рублики… Я и председателя когда-то угостил. Вот человек, жаль его! — воскликнул Стэника, но нельзя было догадаться, за Могу он или против него. — Поехал я как-то с товаром на поле… План у меня большой, посетителей мало… Ну, думаю, прихвачу, с собой ящичек шампанского… Приезжаю как раз к обеду. Посмотрели бы вы, товарищ Костика! За пять минут — шампанского нет, конфет нет, печенья нет, и… Стэники нет! Ах, что за человек товарищ Мога! Как загремел на меня, так и очутился я в каком-то грузовике, и с той поры я даже не знаю, что такое поле! И клиентов растерял. Колхоз пооткрывал буфеты во всех бригадах. Тут тебе и пиво, и конфеты, и папиросы, и колбаса… Даже маслины! Мне сельпо не отпускает маслин а товарищу Моге дает… Как же мне не пить воду, товарищ Костика?.. А дом ремонтировать надо, крышу покрыть жестью надо, сделать новую веранду надо… Женюсь я, чтоб ты знал!.. — неожиданно заключил он свою речь.

Он взял стаканы, зашел за прилавок, повозился там и вернулся с двумя маленькими рюмочками, наполненными доверху, и шоколадом на тарелочке.

— Что с вами, дядя Стэника? — удивился Мирча, увидев такую смену декораций.

— Эх, товарищ Костика, — подмигнул ему Стэника, — угощаю… за мой дом… За новый дом… Тяжело мне, товарищ Костика, одному с той поры, как меня покинула моя баба, прости ее господи!..

— Хоть бы положили с ней в могилу и ту икону…

Стэника, как только слышал про икону, так и пускался рассказывать, что он перетерпел, хотя все село слышало этот рассказ из его уст не меньше ста раз.

— Брось ты… Крепко она меня пилила, а все говорила, что молится… Как приду чуть подвыпивши, так она ко мне: «Что, Стэника, опять насосался?» Поворачивается к иконе, крестится, бормочет что-то, а оказывается проклинает меня на чем свет стоит… Слышу как-то — просит матерь божью, чтоб у меня отсохли руки, чтоб не мог поднести стакан ко рту… А однажды прихожу я с охоты, — я не хвалюсь, но был я охотником, теперь только бросил, потому что нет у меня машины! Зайца ни одного, а коньяк в голове расшумелся, эге-ге! Как увидела меня баба, так мигом к иконе. Ну, говорю я ей, может быть, хватит? А она как оглохла. Тогда не знаю, что мне взбрело в голову, вскидываю ружье и — бах! — прямо в икону. Баба повалилась без сознания, икона — на бабу! Ну, думаю, застрелил! Эх, Стэника, не миновать тебе каторги!.. Вдруг вижу — икона летит прямо в меня!.. Бац по физиономии! И голос раздается: «Чтоб ты в аду сгорел, сатаника!» Воскресла, значит, баба… А теперь скажи мне, как я мог положить в могилу ту икону, если баба осквернила ее, бросила в меня? Ну, будь здоров!

— Будьте здоровы, дядя Стэника! — Мирча пригубил и поставил рюмку на стол. — «Старка»? — удивился он. — Откуда? Когда у тебя ее просят, клянешься, что нет ни капли…

— Эх, товарищ Костика! Раз ты не торговец, тебе этого не понять. Когда человек хорошо платит, есть у меня и «Старка», — улыбнулся буфетчик, соображая, что Мирча находится в таком состоянии, когда денег не жалеют. — Сколько бутылок тебе нужно?

После того происшествия со старухой народ прозвал Стэнику Иконой. И он так привык к прозвищу, что хотел даже переменить фамилию в паспорте. «Ведь все село, — говорил он, — иначе меня не называет…» И это даже нравилось ему: Икона — единственная фамилия в Стэнкуце и даже во всей республике, а Мунтяну — как соломы в снопе!.. Лишь когда кто-нибудь вместо «Стэника» ляпал «Сатаника», он выходил из себя.

— Ты говоришь, у меня хороший дом? — тем временем продолжал он. — А я хочу сделать его еще красивее. Найму мастера Жувалэ. Не пожалею денег, лишь бы сделал так, как ни у кого в Стэнкуце. Как икону, — засмеялся он. — А весной куплю себе «Жигули». Ни у кого еще нет «Жигулей», а у меня будет. Потому что, как я уже говорил, я женюсь… Будь здоров! — он выпил до дна.

— Будьте здоровы, дядя Стэника! Пригласите и меня на свадьбу, — попросил Мирча. — А невеста есть? Надеюсь, симпатичная старушка…

— Как можно так думать! — обиделся Стэника. — Нашел я одну, эге-ге! — У него загорелись глаза, словно он увидел перед собой будущую невесту. Он наклонился к Мирче, посмотрел по сторонам — не подслушивает ли кто? — и шепнул: — Женюсь на Тинке Урсаке. Ну, товарищ Костика, что скажете?

Мирча широко раскрыл глаза: Тинка… Икона!.. Икона чертова!

Не везет ему, но чтобы уж так — это слишком! Неужто и Тинка бросит его?..

Постоял он, подумал и тут же составил план. Если ему и придется потерять Тинку — Стэника никогда не бросал слов на ветер, — то надо извлечь из этого хоть какую-то пользу!

Он заплатил за выпитое, пожелал Стэнике успеха и отправился прямо к Тинке.


На этот раз Мирча вошел не постучав, как к себе домой. Увидя его, Тинка поспешила задернуть занавески. Экран телевизора был закрыт полосатым полотенцем, словно Тинка боялась, чтобы снова не появился вчерашний диктор.

Одета она была в прозрачную зеленую блузку из нейлона, сквозь которую просвечивалась ее белая полная грудь, а узкая юбка тесно облегала бедра. «Ну, дьяволица, прямо как переспелый, готовый лопнуть арбуз! — восхитился Мирча. — Ничего, отведаю и я этого арбуза, дядя Стэника, будь спокоен!»

Плюхнулся на диван, Тинка подсела к нему, он гладил ее волосы, щеки, обнял и грустно зашептал, что пришел конец их любви, что они увидятся лишь через год, если не позже, — он идет прямо от прокурора, завтра или послезавтра его заберут. Приукрасив немного свою беседу с Фабианом, Костика, вздохнув, закончил:

— Только ты могла бы помочь мне, Тинкуца!

— Чем же, Костика? — озабоченно спросила она. Он уже не был ей чужим. Она с радостью помогла бы ему, но не знала как!..

— Знаю я одного влиятельного человека, который очень привязан к тебе, — смиренно сказал Мирча. — Если бы ты попросила его…

Тинка пристально посмотрела на него, стараясь понять, кого он имеет в виду.

— Говори, Костика!

— Сходила бы ты к Моге…

Костика, прищурившись, посмотрел на Тинку: если она выполнит его просьбу, то Мога у него в руках! И тогда посмотрим еще, как прокурор выйдет сухим из воды.

— К Максиму Дмитриевичу? — удивленно спросила Тинка. — Что же мне делать у него? — продолжала она, хотя инстинктивно чувствовала, на что намекает Костика.

— Ты скажешь ему, что встретила Кристину, убитую горем, узнала от нее о несчастье, которое меня ждет, скажешь ему, что тебе жаль моих детишек… Ну, ты же сообразительная женщина, знаешь, как подойти к нему по-хорошему…

— Так… так… по-хорошему… — Тинка задумалась, как бы прикидывая, как лучше выполнить просьбу Мирчи. — Как же мне по-хорошему обойтись с ним, Костика? — вдруг спросила она. — Так, как ты со мной обошелся?..

Костика прикинулся дурачком:

— А как я поступил с тобой, Тинкуца? Я знаю, что ты нравишься моему посаженому, и он послушается тебя…

— Послушается, говоришь? — Глаза Тинки метали молнии. — А почему ты не пошлешь к нему Кристину? — Тинка едва сдерживала гнев. — Она помоложе меня, покрасивее!.. Тебе жаль ее? А меня тебе не жаль? Словно чужая тебе… Вот зачем ты ходишь ко мне, свалился, как снег на голову!

Костика опешил. Он никак не ожидал, что она возмутится. «Чего не сделаешь для любимого человека…» — говорил он себе. Но, как видно, не совсем так…

— Зря ты, Тинкуца, — пытался увещевать ее Мирча. — Я пришел к тебе потому, что ты мне нравишься. Сама знаешь, сколько раз стучался я в твои двери…

— Сказки, Костика, сказки! — огорченно сказала Тинка.

Костика не понял, что она имеет в виду: то ли не верит его словам, то ли мимолетное счастье было как сказка, — было и нет его…

— Ну, что ж, пойду я… — неуверенным голосом сказал он.

— Вот так, Костика! — продолжала она. — Если мне захочется пойти к Максиму Дмитриевичу, я и сама найду его… Только сейчас никто мне не нужен. А на тебя, если только посмеешь еще раз прийти, спущу собак!..


«Решительно все в Стэнкуце сошли с ума, если даже Тинка выгнала меня», — с тоской думал Мирча. Он шагал посреди улицы как в бреду и чувствовал себя одиноким, отвергнутым всем селом. Ни доброго слова, ни сочувственного взгляда ниоткуда.

Он шел опустив голову, ничего не видя и не слыша. Впервые горькая боль тревожила его душу.

«Я спущу на тебя собак!..» — Мирча даже услышал их злое рычанье…

Он поднял голову, словно хотел увидеть, с какой стороны набросится на него злой пес, и обмер. Прямо на него шла полуторка, груженная бетонными столбами для шпалер. Мирча отлично понимал, что надо отскочить в сторону, но не мог пошевельнуться. Он стоял как загипнотизированный, только грустная улыбка застыла на его лице.

Резкий скрип тормозов заставил его закрыть глаза. Он почувствовал, как что-то задело его. «Сейчас задавит» — совершенно ясная мысль молнией мелькнула у него в голове.

— Мало вам, что ли, тротуара, товарищ Мирча? — испуганный голос раздался в его ушах, и он открыл глаза.

За его спиной, метрах в двух, встал грузовик. Правые колеса его еще крутились на самом краю канавы, а на асфальте отпечатались два черных следа. Машина чуть не задела его.

Бледный водитель, у которого нервно подергивалось лицо, прокричал из кабины:

— Я чуть не сел за решетку из-за вас! Вам что, жизнь надоела? — Он все еще не мог прийти в себя. — С другим я поговорил бы иначе! — добавил он и тронул машину.

Поплелся дальше и Мирча. «Чудно!.. Меня чуть не задавили, и опять я один виноват!.. Всегда я один во всем виноват!..»

5

— Конечно, тяжело, когда человек берется за дело, которое ему не по душе, — говорил Антип Назар в ту самую минуту, когда Фабиан входил в кабинет Моги. — Тут нужно обладать высокой дисциплиной духа и ясной головой…

— Рад вас видеть, Антип Леонтьевич, — Фабиан горячо пожал ему руку, затем оглядел присутствующих.

Что-то произошло между ними или так показалось? Все сидели в каком-то напряжении — и Мога в своем кресле, и Назар за углом стола, что-то черкая на листке бумаги, Лянка стоял, опершись руками о спинку стула… У окна Симион Лунгу — председатель сельсовета — внимательно рассматривал свою шапку, словно она была не его, а чужая.

— Где тебя носит, человече? — напустился на него Михаил. — Я звонил Вале, она ответила мне, что ты давно пошел сюда.

— Прогулялся немного… в голубых санях, запряженных парой белых лошадей… На дворе такой теплый снег… — улыбнулся Фабиан. — Настоящая феерия!

— Послушай, уж не выпил ли ты? — подозрительно спросил Лянка.

— У вас разве напьешься! — притворно возмутился Фабиан. — Не ты ли приказал запереть погребок, чтоб не выпили весь твой «Норок»? Я надеюсь, Антип Леонтьевич, что с вашим появлением будет порядок в Стэнкуце? Товарищ Мога уже собрал свой багаж, а Михаил…

— Будем надеяться, — усмехнулся Назар. — Я рассчитываю на вашу помощь.

— Я свою миссию выполнил, все! — сказал серьезно Фабиан.

— Ну и что же дало расследование? Будешь судить меня или нет? — спросил Мога, изображая озабоченность.

— Пока отдадим под суд Мирчу. Хороший штраф вправит ему мозги, — ответил Фабиан. — А Максима Могу я попросил бы быть более принципиальным в будущем. И более предусмотрительным. Ты знаешь, почему Мирча так воевал с тобой?

— Я не задавал себе такого вопроса, — ответил Мога.

— Ему, с его амбицией, было лестно бороться с таким человеком, как ты, а ты поддерживал эту игру, не думая об опасностях какими чреваты действия таких людей, как Мирча. Позаботился бы хоть о престиже Стэнкуцы!

— Век живи, век учись, — с философским видом заметил Лунгу. — Даже у такого, как Мирча, выходит, можно кое-чему научиться. Так-то! Вот я до сих пор не знал, что и молодость — нелегкое бремя. Встречаю утром Илью Перепелицу, который выиграл в лотерею как раз накануне свадьбы «Запорожец». Стоит с машиной у ворот. Прошу его подбросить меня до сельсовета, а он мне отвечает:

«Не могу, товарищ председатель. Жена наказала мне ежедневно возить ее на ферму».

«И ты ее возишь?» — спросил я.

«А что же делать?.. Молодость — нелегкое бремя», — вздохнул Илья, а по глазам вижу, что доволен…

Пронзительно, как сигнал тревоги, зазвонил телефон. Мога поднял трубку, молча выслушал и сразу потемнел лицом.

— Это Валя, — сказал он, ни к кому не обращаясь, положил трубку и тут же поднял ее, набрал номер и попросил телефонистку соединить его с районной больницей.

Мога сказал главврачу сдержанным голосом, внешне спокойно, что срочно нужен хирург.

— Я пошлю колхозную машину… спасибо, — закончил он разговор.

Прошло несколько секунд в тяжелом молчании. Все ждали, что Мога объяснит, в чем дело. А он открыл серебряный портсигар, вынул оттуда папиросу и торопливо закурил. К портсигару протянул руку Михаил, то же сделал и Фабиан. Некурящий Лунгу машинально повторил их жест, но не закурил, а поднес папиросу к глазам, как бы внимательно изучая ее.

Назар черкнул красным карандашом по бумаге. На белом листе появились большие разбросанные пятна, похожие на свежие следы крови, и Мога, невольно бросивший взгляд на листок, вздрогнул.

— Жувалэ при смерти. Он упал с крыши табакосушилки, — хрипло вымолвил Мога.

Назар скомкал бумагу и бросил в корзину у стола. Михаил смял сбою папиросу. Лунгу тяжело вздохнул. Мога встал с кресла:

— Я в больницу. Ты со мной, Антип?

— Пойдем все, — сказал Михаил.

Они молча вышли из кабинета. Машины стояли на асфальтовой полоске у здания правления. Первым спустился по лестнице Фабиан. Григоре, видя, что все сопровождают его, решил, что Фабиан уезжает, и открыл дверцу машины. Он был готов сам отвезти его в Кишинев, даже поднять его на «Волге» на одиннадцатый этаж, лишь бы не видеть рядом с Наталицей. Эта чертовка пожирает прокурора глазами, никак влюбилась! Фабиан хоть и хорош собой, но он ей не пара. И намного старше ее!.. Григоре не знал, сколько лет Фабиану, но был бы рад, если б тот оказался вдвое старше, чем на самом деле. Иначе он может забрать Наталицу в Кишинев и останешься ты, Григоре, с носом. «За час домчу его в Кишинев, ей-богу! — строил планы Горе. — А как вернусь, возьму Наталицу за руку и поведу к Максиму Дмитриевичу, пусть благословит нас. Не захочет Наталица? Украду ее! Как пить дать — украду!»

Но Фабиан вместе с Могой, Назаром и Лунгу сел в машину Марку. Лянка приказал Горе срочно ехать в Мирешты за хирургом.

— Давай гони! — строго добавил он.

«Черт возьми! Что случилось? А я уже видел себя в Кишиневе! — с сожалением подумал Горе. — А вышло наоборот: я уезжаю, а Фабиан остается. Гм!.. Будь она проклята, эта жизнь, как говорит мастер Жувалэ!


Состояние Жувалэ резко ухудшилось. Испуганная и растерянная медсестра побежала за Валей и крикнула с порога:

— Он умирает!

Встревоженная Валя поспешила за ней. Всего минут десять, как она отошла от его постели и в ожидании хирурга занялась историей болезни. Упав, Жувалэ вывихнул ногу. Других телесных повреждений не было. Оставалось неясным, были ли повреждения внутренних органов, поэтому Валя и вызвала хирурга из районной больницы.

Жувалэ стонал, был бледен, холодный пот выступил на лбу. Затуманенным взором он глянул на Валю, не узнавая ее. Валя внимательно осмотрела его: пульс едва прощупывался, сильно упало давление, живот вздулся… «Разрыв селезенки или печени», — мысленно поставила она диагноз. Несколько секунд сидела неподвижно, глядя на страдальческое лицо старика. Хоть бы хирург приехал скорей!..

А если он задержится? Если приедет слишком поздно?

— Приготовьте к операции, — сказала она медсестре.

Старика перевезли в операционную.

Снаружи не доносилось ни звука, словно само время приостановило свой бег. Стояли наготове две медсестры, которые должны были ассистировать ей, а Жувалэ неподвижно лежал под белой простыней, с восковым лицом. «Будто уже мертв!» — на какую-то долю секунды испугалась Валя.

— Пульс? — тихо спросила она.

Медсестра кивнула головой — есть!

Валя взяла в руки холодный скальпель и глядела на него, будто раздумывая — понадобится он или нет?

В этой гнетущей тишине послышался скрип двери. Валя обернулась и увидела Могу в белом халате. Он остановился на пороге, слегка наклонил голову в знак привета или, может быть, одобрения, и Валя сразу почувствовала себя спокойно и склонилась над больным…

Вскоре Мога покинул операционную, но Валя не заметила его ухода.

…Хирург из Мирешт прибыл, когда операция подходила к концу. Валя почувствовала, что он вошел, но даже не повернула к нему головы. Она боялась сделать хотя бы одно лишнее движение.

— Селезенка? — спросил хирург.

— Я удалила ее, — ответила Валя, с трудом шевеля языком.

Только этими словами они и обменялись до окончания операции.


Валя еще стояла у постели больного, а в ее кабинете собрались четверо мужчин, присутствие которых было бы полезнее ей, чем Жувалэ.

Хирург из Мирешт был в восторге от спокойствия Вали и ее мастерства. «Ювелирная работа!» — повторял он, объясняя остальным особенную трудность операции в условиях сельской больницы, где ограниченные возможности и лишь в исключительных случаях можно решиться…

— Что там говорить! — сказал Мога. — Валя наш ангел-спаситель.

Михаил, улыбаясь, слушал похвалы своей жене. Он радовался, что ей удалась операция. Вспомнил о ее мечтах поработать в крупной клинике… Но с некоторых пор Валя не заводила об этом речи. «Неужели она отказалась от своей мечты?» — спрашивал себя Михаил. Они давно уже не разговаривали о Валиных планах. Его охватило чувство вины перед женой — слишком уж он был увлечен собственными проблемами.

А «ангел-спаситель» в это время сидела на стуле у изголовья Жувалэ. Вале просто не верилось, что это она всего несколько часов назад говорила Павлу о своих сомнениях. И вот нашла в себе силы решиться на такую операцию. Валя была счастлива, что спасла старого мастера, и он еще много лет сможет дарить людям красоту своего искусства.

Незаметно для себя она принялась поглаживать руки, словно лаская их в благодарность за проделанную работу.

Появился хирург, пришедший проверить состояние больного. Он сказал Вале, что в его присутствии нет нужды и он уезжает — завтра ему тоже предстоит с утра сложная операция. Валя проводила его в свой кабинет, где их ждали Мога, Михаил и Павел.

— Моим мужчинам лучше было бы отправиться домой, — сказала она им после отъезда хирурга.

— Хорошо, Валя-Валентина, — Михаил обнял ее и поцеловал в щеку. — Ты смелая девочка, по общему мнению мужчин, — ласково добавил он.


Лишь оставшись одна, Валя почувствовала, как она устала. Она шагала по комнате; чтобы прийти в себя, остановилась у окна и при свете уличных фонарей увидела веселый рой танцующих в воздухе снежинок. За их игрой Валя пыталась разглядеть скорое и щедрое весеннее цветение. В эту минуту ей захотелось поторопить весну, как будто с ее приходом решились бы все ее вопросы. Выйдет из больницы старый Жувалэ, к которому Валя испытывала сейчас еще более глубокую симпатию, она сделает все, чтобы он как можно скорее поднялся на ноги. Благодаря ему она почувствовала себя настоящим врачом.

Лишь бы весна пришла поскорей, увлекла Михаила своей суматохой, отогнала его сомнения и волнения. Укрепился бы и Мога на новом месте, и Фабиану, быть может, она принесет тепло.

Но за окном валил снег, укутывал промерзшую землю, и казалось, что зима очень довольна собой: скольким людям не дает покоя своими метелями, перекрывает все дороги белыми сугробами.

Валя оторвалась от окна, вышла из кабинета и направилась в палату, где лежал Жувалэ. Постояла, прислушиваясь к тому, как дышит спящий. И снова ее охватило чувство полного счастья, отогнавшее усталость.

Когда Валя снова вернулась в кабинет и увидела там Могу, она встревожилась:

— Что случилось? Вы ведь вместе пошли домой?

— Именно так, — успокоил ее Мога. — Мы хотели устроить небольшой пир в твою честь, но нам не хватает тебя. И мы решили устроить его здесь. Сейчас придут остальные.

— Мужчины вы мои, мужчины! — добродушно усмехнулась Валя. — Да будет так! Ради вас я нарушу больничный устав.

Мога посмотрел на нее с нежностью.

— Скажи, откуда у тебя столько сил, твердости? Когда я увидел тебя над Жувалэ, увидел твое спокойствие и уверенность, я позавидовал тебе. Честное слово! Я не видел тебя рядом с больными с той поры, как ты спасла Матея.

— Он пишет? — спросила Валя, чтобы сменить тему.

— Ему некогда, — неожиданно улыбнулся Мога. — Он кавалер, у него уже есть девушка.

— Хорошая?

— Она из Пояны. Зовут ее Миоара, — ответил он с той же улыбкой и опять заговорил о том, что его интересовало в эту минуту. — Когда ты была в операционной, да и весь этот вечер я думал, что, наверное, совершил ошибку, оставшись холостяком… Я убеждал себя, что не смогу полюбить еще раз, что обязательно придется притворяться, что люблю жену, а все мои мысли будут с той, первой любовью. Со временем душа очерствела. Я стал искать счастье в труде, труд стал моим другом, моей женой… Знаешь, как поется в солдатской песне:

Наши жены — пушки заряжены,

Вот где наши жены.

В это время появились Михаил и Павел.

— О чьей жене идет речь? — спросил Михаил, услышавший последнее слово.

— О моей и его, — усмехнулся Мога, кивая головой на Фабиана. — И нам следовало бы взять себе беду на голову, что скажешь, Павел?

— Пожалуй! Чего нам не хватает?

— Шампанского, — подсказала Валя.

— Пожалуйста!

Павел открыл портфель, вытащил бутылку шампанского и торжественно, как на празднике, выставил на стол.

— А я и не знала, что ты волшебник, — засмеялась Валя. — Только прошу без артиллерийских залпов!.. А пока я сбегаю посмотрю, как там мой старик… А вы ведите себя прилично. Ладно?

Ее долго не было, а когда вернулась, все трое вопросительно глядели на нее.

— Я сделала ему инъекцию, — ответила Валя на их немой вопрос: — Эффект наркоза прошел, появились боли. В остальном все хорошо, дорогие мои! — она сделала паузу, глянула на них ясными, сияющими глазами. — Если бы вы только знали, как вы мне дороги! — произнесла она от всего сердца, подошла к Моге и расцеловала его в обе щеки, затем Фабиана и Михаила. Она казалась школьницей, которая выдержала трудный экзамен и теперь не знает как проявить свою радость…

6

Андрей Веля был занят. Фабиан решил подождать, хотя секретарша и предупредила его, что ждать придется долго, заседание только началось.

Но, к удивлению секретарши, заседание скоро закончилось. Следом за несколькими мужчинами, которых Фабиан не знал, появился и Веля, одетый по-дорожному — в пальто, с толстым шарфом на шее и в шапке. Увидев Фабиана, он пригласил его в кабинет.

Та симпатия, которую Веля питал к Фабиану еще со времени его службы в Мирештах, с годами не прошла, как случается иногда с людьми, некогда связанными между собой интересами службы, но давно не видевшимися.

— …Какая атмосфера в Стэнкуце? Как чувствует себя Мога, Лянка? Я слышал, что жена Лянки проделала труднейшую операцию и очень успешно… — Веля расспрашивал с таким интересом, словно долгое время отсутствовал и не был в курсе событий. Лишь в конце и как бы между прочим полюбопытствовал, как Фабиан разрешил дело с жалобами Мирчи.

— Мирчу отдадим под суд, — ответил Павел. И, прочитав в глазах Вели недоумение, продолжал: — Этот вопрос намного сложнее. Я сказал это Моге, повторяю и тебе. Речь идет о твоем и Моги отношении к этому делу, особенно о твоем. Тебе лучше, чем кому бы то ни было, известно положение в Стэнкуце, ты хорошо знаешь Могу, знаешь, что Мирча виноват. Но не принял соответствующих мер с самого начала, допустил, чтобы Мирча распоясался… Мы недооцениваем опасность, какую представляют для нашего общества типы, подобные Мирче! — с жаром продолжал Фабиан. — Если бы Мирча украл мешок кукурузы, он давно получил бы соответствующее наказание, не так ли? А то, что он чернит честного человека, покушается на честь целого коллектива — это ему ходит с рук! Мы сторонимся клеветников, не трогаем их, чтобы как-нибудь не попасть и самим в сферу их грязной деятельности. И они делают ставки на это…

— Людей, подобных Мирче, становится все меньше и меньше, — сказал Веля, выслушав Павла внимательно и не перебивая его. — Сама наша жизнь заставляет их сложить оружие.

— Вот ты и рассердился, — сказал Фабиан, видя, как у Вели потускнело лицо.

— Думаю, ты согласишься, что с отъездом Моги дело Мирчи решится само собой.

— Компромисс — это кажущееся разрешение вопроса, — резко возразил Павел. — Уедет Мога? Да, но на его месте останется Лянка! И если до сих пор Мирча затрагивал Лянку только мимоходом, то в будущем он обратит весь свой огонь против него. Потому что и Лянка, как я понимаю, не будет потакать его безосновательным требованиям и не назначит главным ветеринаром.

Андрей Веля удивился: Фабиан говорит с такой уверенностью, словно Лянка уже избран на пост председателя.

— Неужели жители Стэнкуцы уже произвели миропомазание Лянки? — улыбаясь, спросил он.

— Конечно, нет. Но могу утверждать одно: колхозники уже сейчас обращаются к нему как к председателю, — ответил Фабиан.

— Вопрос о председателе колхоза «Виктория» более сложен, чем ты себе представляешь… И довольно деликатный, — оживился Веля, как бы избавившись от тяготившего его дела и возвращаясь к близкой его сердцу теме. Кроме того, мнение Фабиана могло оказаться полезным для него. — В принципе мы за Лянку, — продолжал Веля. — Но у нас есть еще одна кандидатура… Нам кажется, что посторонний человек будет полезней Стэнкуце с некоторых точек зрения… Он не связан с ближайшим окружением Моги, ни с кем не имеет ни дружеских, ни враждебных отношений, не работал годы подряд в какой-то отдельной отрасли производства, что заставляло его невольно отдавать ей предпочтение в ущерб другим отраслям…

— Я уверен, что жители Стэнкуцы сами внесут полную ясность в этот вопрос! — улыбнулся Фабиан.

— Ясно! — Веля откинулся на спинку стула, словно разминаясь. — Когда ты думаешь еще побывать у нас?

— Не знаю… У меня много дорог, и часто они не зависят от меня… — Фабиан поднялся со стула, подошел к окну и глянул на оживленную улицу, летящую прямо, как стрела, соединяясь где-то далеко за Мирештами с другими большими и малыми дорогами. — Сердце, черт возьми, — улыбаясь, сказал он, — не хочет позабыть этих мест…


После обеда Фабиан сел в кишиневский автобус, маршрут которого проходил через Стэнкуцу. Он решил еще на денек остановиться в Стэнкуце, попрощаться с друзьями, а на следующее утро выехать в Кишинев. Теперь, выполнив свою миссию и по привычке проанализировав результаты, Павел установил, что беседы с Могой и Велей были гораздо тяжелее, чем расследование дела Мирчи. Как бы там ни было, ему было неприятно становиться в позу моралиста и объяснять элементарные вещи таким людям, как Мога и Веля, которые постоянно решают множество сложных вопросов.

А может быть, в самом деле что-то в суете жизни невольно ускользает от нашего внимания?

Или, как это часто случается с сильными людьми, умеющими владеть собой, они своими чувствами управляют не всегда и слабости их проявляются, когда они совсем этого не ждут?

Оставшись наедине с собой, Фабиан пытался оправдать и Могу, и Велю, понять их не только разумом, но и сердцем.

Во всяком случае, он может возвращаться в Кишинев со спокойной совестью…

«А Анна?»

Фабиан вздрогнул. Он посмотрел на сидящих вокруг пассажиров, словно хотел узнать, кто из них спросил про Анну.

И лишь теперь Фабиан понял, что его размышления о слабостях других и борьба с этими слабостями не что иное, как бессознательная попытка бороться с собственными слабостями.

Он не мог вернуться в Кишинев, не повидавшись с Анной!

Это решение пришло к нему просто и естественно, Анна постоянно присутствовала в его жизни, делила все его страдания, и он чувствовал, что теперь она сама нуждается в его помощи.

Впервые он понял, что еще с той поры, со дня их знакомства, их судьба находилась в его руках. Но нужно было, чтобы годы выкристаллизовали это сознание, подсказали главное именно тогда, когда он старался понять поступки других людей.

Это было болезненное возвращение к счастью, за которое ему еще предстоит бороться.

— Кто выходит в Стэнкуце?

Фабиан не услышал вопроса водителя. Был углублен в себя.

Где-то за серым горизонтом, который открылся сразу после того как автобус выехал за Стэнкуцу, находилось другое село. И там рождаются и умирают, трудятся и любят, радуются и страдают люди… И ждут…

Ведет ли эта дорога к исполнению желаний тех, кто ждет? Его? Анны? Их обоих?..

На повороте, где стрелка указывала направление в Албиницу, Павел вышел и отправился дальше пешком, держась обочины шоссе, как нити Ариадны. Он шел быстро, словно спешил на первое свидание с любимой.

Несколько дней назад по этой дороге прошла и Анна. Для нее тот короткий путь вместе с Могой был началом другого пути. То же происходило и с Фабианом…

Пронеслась «Волга», обдав его струей холодного воздуха. «Нужно было попросить подвезти, — подумал Фабиан, — скорее бы доехал…»

И «Волга», словно угадав его мысли, притормозила, дала задний ход и остановилась вровень с Фабианом. Из машины выглянул Ион Арсене, председатель колхоза из Албиницы.

— Павел Алексеевич! — Арсене радостно протянул ему руку. — Тыщу лет не виделись! Раз уж я застал вас в нашем хозяйстве, не спрашиваю, куда держите путь, но почему пешком?

— Хочу вспомнить, как в молодости шагалось, — пошутил Павел, усаживаясь на заднее сиденье. Арсене сел рядом с ним.

— Что же все-таки заставило вас пуститься в такой путь пешком? — повторил свой вопрос Арсене. Ему казалось невероятным, чтобы такой человек, как Фабиан, занимающий столь высокий пост, путешествовал пешком. — Разве Мога не мог предоставить вам машину? Насколько мне известно, вы уже несколько дней у него.

— Как всегда, сельское справочное бюро работает отлично, — весело заметил Фабиан. — И чтобы вы были в курсе самых свежих новостей, знайте, что Моге неизвестно, куда я направился. Мне вдруг захотелось побывать в Албинице, и я отправился в путь своим ходом.

— И правильно сделали, Павел Алексеевич! — воскликнул Арсене. — Право слово! Сами увидите, что не только Моге есть чем похвалиться. Взять хотя бы вот этот персиковый сад. Такого нет не только в Стэнкуце, но и во всем районе. Это работа Анны Флоря! — с гордостью сказал Арсене.

Фабиан не спеша протер рукой запотевшее стекло. Навстречу машине неслись запорошенные снегом деревья. И на какой-то миг весь сад оделся весенними цветами, и Павел точно наяву увидел Анну, проходящую, как сквозь сон, под бело-розовым куполом…

7

«Вот это моя Албиница!.. Посмотри, как расцвели акации!» — Анна приподнялась на цыпочки, чтоб сорвать белую гроздь, но не дотянулась до цветка, в пальцах у нее осталось всего несколько зеленых листочков. Она разочарованно посмотрела на них и подбросила в воздух: «Не хочет дерево отдавать свою красу!»

Тогда Павел, ловко подскочил и поймал веточку: короткий треск, похожий на стон, и веточка коснулась земли. Он растерялся на миг, ощутил глухую боль, словно увидел прекрасную птицу, раненную жестокой рукой, посягнувшей на ее красоту. Он стоял удрученный этой сломанной белой кистью, которая неизбежно засохнет и погибнет, так и не исполнив своего жизненного предназначения.

«О чем ты задумался, товарищ прокурор? Неужто хочешь припомнить, под какую статью уголовного кодекса подпадает твой проступок?»

Анна звонко смеялась, как бы сообщая не только ему, а всему свету, что она счастлива. А вокруг нее и над нею простирались только белые кружева цветущей акации.

«Ничего, я возьму все на себя», — сказала Анна, видя его смущенным и погрустневшим. Она оторвала от той веточки две грозди цветов, одну отдала ему, а вторую взяла себе. С той поры, сколько б раз Павел ни видел цветущую акацию, всегда перед ним вставала смеющаяся Анна.

Широкая улица вывела их из села к виноградникам, дремлющим под лучами полуденного солнца…

Это была его первая встреча с Анной в Албинице.

…Над землей, освещенной глазами Анны и ее любовью, носился нежный аромат цветущих виноградников, их пересекало множество путей-дорожек, которые он так и не сумел связать воедино…


— Вот это наша Албиница, товарищ Фабиан, — торжественно произнес Арсене и сделал знак шоферу замедлить ход. — Смотрите хорошенько, есть на что поглядеть.

Фабиан улыбнулся. Так хвалятся детишки: у меня — танк, вертолет, ракета, а у тебя — старый грузовик!

Не знал Арсене, что среди высоких, красивых домов Фабиан искал старенькую крышу с поросшей мхом черепицей и акацией у ворот. Видя, что Фабиан улыбается и не отрывает глаз от улицы, Арсене сказал, польщенный вниманием гостя:

— Крепко стоим, а? Можно сказать, не ниже, чем Стэнкуца! Не грех бы и перещеголять ее, но надо знать меру…

После ночного снегопада деревья вдоль улицы и в садах были увешаны белыми гроздьями, как цветы акации весной, в начале новой жизни…

…Не он, другой нашел тогда дорогу к цветущей акации. Анна своей скромностью и нежностью привлекала внимание многих молодых людей в Албинице, они вились вокруг нее, ухаживали за ней, и Фабиан все чаще сомневался, не знал: будет ли Анна счастлива с ним? Он испытывал смятение, колебания мучили его, и все же он мирился с таким положением…


Трое сорванцов летели на санках с горки. Их стремительное мелькание снова напомнило ему несбывшееся, ту пору, когда Анна ждала, что он прилетит за ней и умчит ее. Не сумел он тогда решиться на это…

«Были бы сани…» — так Наталица сказала, и эти слова он воспринял как дар, как призыв, и именно это побудило его приехать в Албиницу.

Он чувствовал какую-то неясную вину перед Наталицей: из ее мечты он вдруг почерпнул уверенность для себя.

— Минут на десять мы задержимся в правлении, — сказал Арсене и первым вышел из машины. — Нужно дать кое-какие указания.

— Заколоть самого жирного теленка в честь возвращения блудного сына, — грустно улыбнулся Фабиан, но Арсене не понял смысла его слов и спросил:

— Вы давно не были у нас?

— Целую вечность.

Они подымались по широкой цементной лестнице к двойной выкрашенной в зеленый цвет двери, не спеша ступая по выложенной красным кирпичом дорожке. Слева — в витрине, за стеклом, — свежие номера газет, справа — доска Почета, где красовалось на натянутом красном полотне множество веерообразно расположенных фотографий.

Павел бросил мимолетный взгляд на доску Почета и вздрогнул.

Он узнал Анну. Фотография была в самом центре доски. Большими ясными глазами она глядела прямо на Павла, улыбаясь, довольная своей судьбой, своей жизнью… Как под той цветущей веткой акации, обломанной его рукой…

Арсене, заметив взгляд Павла, спросил:

— Знакомы? Это товарищ Флоря. Придется снять ее фотографию, — со вздохом сказал Арсене.

— Я слышал, она развелась с мужем? — внешне бесстрастно спросил Фабиан.

— И это беда, а хуже то, что она уходит от нас. Этого я никогда не прощу Илье… бывшему ее мужу.

— Как мне известно, они любили друг друга…

— Старую любовь иногда сменяет новая. Появилась молоденькая учительница и приворожила Илью. Месяц назад Анна получила развод.

А Фабиан, волнуясь, думал о том, какая она, сегодняшняя Анна, и сумеет ли он найти пути к ней.

Одна только Анна могла ответить на этот вопрос. А она глядела на него с фотографии прежними глазами, ясными, прекрасными…

— Вы не против, если я немного прогуляюсь по селу, пока вы будете заниматься делами? — задумчиво спросил Фабиан.

— Минуточку терпения, и мы пойдем вместе, — ответил Арсене.

— Нет, мне хочется побродить одному…


«Акации в цвету, заснеженные акации…

…Неужели миновало мое время, время голубых саней?

Наступает твое время, Наталица, у твоих санок вырастают крылья.

Я благодарю тебя за напоминание о санях, которое привело меня сюда. Я должен был приехать. И, наверное, гораздо раньше.

…Я все тот же, и село почти не изменилось. Только там, на востоке, выросли молодая роща да новые дома…»

Сквозь сеть снегопада поднимались к небу столбы дыма, словно серые змеи. И здесь погода никак не прояснится. Какая-то странная весна, то пробивает себе дорогу, то отступает перед упрямой зимой. Ветер, завывая, носится по степи, врывается на улицы и выдувает снег, едва успевающий опуститься на землю. Шальной ветер! Он срывает с деревьев белые гирлянды, оголяя их и делая серыми, словно нарочно желая показать село в неприглядном виде… Арсене хвастался: «Посмотри, какие красивые у нас дома…» Но Фабиану новые дома казались похожими друг на друга как две капли воды. Ему хотелось увидеть тот старенький домик, он узнал бы его из тысячи других. Но перед ним выросло красное кирпичное здание. «Сельский музей», — прочел он вывеску и задержался перед нею. А вдруг здесь, в музее, подумал он, сохранилась фотография домика тетушки Иляны? С окнами величиной в ладонь, с белыми стенами… Наверное, она давно перестроила его, чтобы не портить вида нового села…

Какой шальной ветер!

Фабиан стал против ветра. Сразу почувствовал, как загорелось лицо, словно кто-то бросил в него целую горсть шипов.

И пошел но ветру, отдался его воле. Попробовал переключить свое внимание на что-то другое, на разные мелочи. Вот пройду еще несколько шагов, говорил он себе, и поверну обратно, вот дойду только до того домика с деревянными столбами… Посмотрю еще на двухэтажное здание детского сада и вернусь…

Но дома, где жила Анна, он так и не находил. Может быть, именно на его месте колхоз выстроил дом для специалистов, стремясь сохранить архитектурный ансамбль села, а может быть, тетушка Иляна наняла мастеров и обновила фасад дома?..

Внезапно Фабиан услышал стук калитки и машинально обернулся. Мимо прошел мужчина с поднятым воротником, а позади него ветер рванул калитку, пытаясь сорвать ее с петель… Калитка жалобно скрипела, словно ее не смазывали с начала века.

«Неужели нет у нее хозяина, который запер бы ее на щеколду?»

Появилась пожилая хозяйка в белом кожушке-безрукавке. Она шаркала по земле глубокими калошами…

— Господи, Павел Алексеевич!

Женщина остановилась, держась рукой за калитку, в нескольких шагах от нее остановился Фабиан. Он узнал тетушку Иляну, но никак не верилось, что он стоит перед ее домом.

— Заходите скорее, что стоять на улице… — Голос старушки доносился будто издалека, из-за снежной пелены, из другой жизни.

Фабиан замер на месте, и даже ветер не мог сдвинуть его, а сердцем он уже был в доме, в той знакомой до боли комнатушке.

Тетушка Иляна подошла к нему вплотную и заглянула в глаза, стараясь прочесть что-то в его душе.

Он ступил во двор и зашагал к дому. Вправду ли зашевелилась занавеска в окне или это только показалось?

Тетушка Иляна щелкнула затвором калитки. А ветер остался на улице. Тихо стало кругом.

Павел услышал даже шорох падающих снежинок. Или это кровь шумела в висках?

Фабиан наклонил голову, переступая невысокий порожек, и оказался в передней, освещенной желтоватым светом. Рука нажимает на ручку двери. И он словно с трудом протискивается в дверь.

Лампочка под тем же шелковым абажуром мягко освещает комнату. Стол по-прежнему у окна, только — чем-то чужим резануло по глазам — на столе пачка папирос… И все восстало в нем…

— Ну вот! Даже пальто не снял! — воскликнула тетушка Иляна.

Тихо открылась голубая дверь…


Встреча с Павлом для Анны была столь же мучительной, как и развод с Ильей. Она предчувствовала, что Павел однажды переступит порог ее дома, а когда узнала, что он в Стэнкуце, затомилась от ожидания.

Анна не строила себе иллюзий, не упрекала себя. Она ведь сама сделала выбор.

Бедная тетушка Иляна, как она старалась облегчить их встречу! Она ухаживала за ними, как за детьми, которые поссорились бог знает из-за чего, а она должна непременно помирить их. Потом тетушка Иляна нашла себе работу в сенцах, оставив Анну и Павла наедине. О чем они говорили — Анна не могла теперь вспомнить, очевидно, это были ничего не значащие слова. Только взгляда Павла она не могла забыть, ощущала его на себе все время. В нем были и надежда, и упрек, и любовь, и ободрение…

Выражение глаз менялось, как меняется рисунок в калейдоскопе, и этот переменчивый взгляд больней всего ранил ее при встрече.

Анна не пригласила его в свою комнату. Она побоялась. По ту сторону этой низкой голубой двери с маленькими окошечками разматывала свою нить история их любви. И так и осталась нераспутанной.

Она проводила его до порога прихожей, но синеватый снег выманивал ее во двор… Довел до ворот, пробудив минутное воспоминание о белом дожде цветов акации. Снегопад неожиданно завихрился, словно желая подхватить ее и унести с собой в белую метель, завывающую там, в степных просторах.

Ее напугали те туманные серые дали…

«Куда? Из одной круговерти в другую?»

Анна держалась рукой за калитку, будто калитка была ее последней опорой.

Она посмотрела на акацию у ворот, и от нее повеяло холодком.

«Пронеслись за нами долгие зимы… На руках у меня ребенок, а в душе. — горечь. Примешь ли ты меня с такой ношей? Тебе нужна прежняя Анна, та, что под цветущей акацией…»

Анна перевела взгляд на Павла и лишь теперь заметила, что голова его не покрыта. Она увидела заснеженные волосы, и ей показалось, что Павел поседел только что, на ее глазах, в те несколько мгновений, когда их души молча вели разговор.

Минуту или вечность простояли они так — Анна не помнила…

Она стряхнула теплой ладонью снежинки с его волос, растрепанных ветром, взяла шапку из рук Павла и надела ему на голову.

Павел понимал, что должен уйти, но не мог сдвинуться с места.

Он распахнул калитку, распахнул широко, чтобы пройти двоим — может, Анна решится выйти из этого двора? — протянул ей руку, словно зовя с собой… Анна не шелохнулась. Он нагнулся, поцеловал ее руку, и между ними снова закружился снегопад, унося с собой Фабиана и оставив Анну позади захлопнувшейся калитки.

Тихонько вздохнула щеколда. А может быть, Анна?

«Неужели он так и не любил никогда другую женщину? Неужели?» — думала Анна. Ты срываешь в саду цветок, ставишь его в вазу. Он еще жив, хотя начинает умирать. Но, даже увядая, он тянет к себе, все еще кажется живым… Таким он и остается в памяти… Лишь теперь эти мысли нахлынули на Анну, словно она принесла их с собой со двора вместе со снегом. Она дала им свободу роиться в ее голове — все равно не хватило бы сил с ними справиться.

Поздно ночью, погрузившись в пуховую перину, как в копну свежескошенного сена, когда как бы теряешь собственный вес, Анна с горечью подумала, что если бы Павел был ей совсем чужим, то, возможно, она и решилась бы задержать его у себя. Тогда не встали бы между ними воспоминания, не причиняла бы боль прежняя нежность.

А может быть, и это — шальная мысль, какой-то мятежный порыв?

Анна еще не понимала, что оба они находятся на пороге чего-то нового — трудного, очень трудного начала. Пришел другой Фабиан, и он возьмет все тяготы на себя!

Рано утром за Анной приехал шофер Иона Арсене, чтобы немедленно отвезти ее в правление.

Зачем ее вызывает председатель?

Или что-то случилось с Павлом? Она не могла себе объяснить, почему сразу же подумала о Павле. Анна видела как наяву его, уходящего в ночь, в самую метель, и прежнее беспокойство охватило ее. Так бывало и раньше: когда он уходил от нее, она всегда волновалась, не случилось ли чего-нибудь с ним в дороге…

Она быстро оделась, чуть ли не бегом миновала двор, и до самого правления ей казалось, что машина еле ползет.

Ион Арсене был в кабинете один.

— Извини, что побеспокоил, — начал он, стараясь придать официальность своему тону. — Вчера вечером у нас было короткое заседание правления. Принимая во внимание твои заслуги, мы решили тебя премировать. Бухгалтерия завтра все оформит, и ты сможешь получить деньги… Не качай головой, ты заслужила. Так же, как и всеобщее уважение.

— Не из-за этого ли меня вызывали? — сказала все еще не успокоившаяся Анна. — Что за странная спешка?

Арсене стал вдруг наводить порядок на столе: вытащил ящик, сунул туда какие-то листки, среди которых попадались чистые, задвинул ящик и, опершись грудью на стол, огляделся — что бы еще сделать? Заметил справа несколько газет, аккуратно сложил их и оставил на том же месте. Посмотрел на карандаши в пластмассовом стакане, потрогал пальцем их заостренные кончики — хорошо ли они заточены?

— Как тебе нравится, дорогая Анна? — спросил он в недоумении. — Вчера у нас был редкий гость… Товарищ Фабиан. Знаешь его, нет? Так вот, я задержался в правлении, было у меня одно дельце, а он пошел погулять по селу. И что ты думаешь? Жду его час, другой, третий — нет моего гостя, и все! Спрашиваю одного, другого — никто не видел. Исчез, как капля росы под солнцем. Я всю ночь не сомкнул глаз. Был уже готов поднять на ноги милицию. Шутка ли? Привезти к себе в гости следователя республиканской прокуратуры и потерять его? — Арсене с нежностью посмотрел на Анну. — Хорошо, что на рассвете он позвонил мне. Извинился, сказал, что ему подвернулось такси, привезшее кого-то из Кишинева, и он укатил. Спрашиваю, не обиделся ли он за что-нибудь на нас, раз уехал на ночь глядя? Или случилось что? А он отвечает: «Албиница приняла меня очень хорошо…» — Арсене сделал паузу и внимательно посмотрел на Анну. — Он просил сообщить тебе, что благополучно добрался до Кишинева… Это все, о чем он меня просил, — добавил он, увидев в глазах Анны смущение и искорку радости.

Анна поняла, что Павел звонил Арсене из-за нее, чтобы она не беспокоилась. Как когда-то, давным-давно…

8

Мога медленно перелистывал папку с материалами для общего собрания. Люди, факты, даты, цифры… Он знал их наизусть, мог бы повторить не глядя. Достал портсигар и стал рассматривать тонкую инкрустацию. Искусный мастер поработал над ней. Жаль, что не выгравировал своего имени в уголке, остался анонимным. Зато его произведение живет…

Вошел мош Костаке.

— Пришел Савва Ходиниту, — объявил он.

— Пусть войдет.

Через несколько секунд Савва был уже в кабинете:

— Вы звали меня, Максим Дмитриевич?

— Да. Ты знаешь место, где стояли дома Кетрушки и Мэржиняну, а?

— Да, Максим Дмитриевич.

— Завтра с утра начнешь ровнять площадку. Там еще торчат остатки стен, остались ямы от погребов. Чтоб площадка была как ладонь. Будем строить там летний кинотеатр.

— Понятно, Максим Дмитриевич.

— Проложишь и дорожку под асфальт. На днях завезут щебень, ты разровняешь его, чтоб мог работать компрессор.

— Будет сделано!

— Вместо деревьев, которые ты попортил перед больницей, посадишь орех. И во дворе больницы посадишь, чтоб у больных была тенистая аллея.

Мога говорил строго, но Савва принимал его строгость как ласку.

— Ты сломал, ты и восстановишь. И доложишь мне.

— Слушаюсь, Максим Дмитриевич!

За Саввой Ходиниту вошел главбух.

Он принес платежные ведомости, и Мога подписал. Появился Михаил Лянка. Он увидел Могу в кресле, с ручкой в руке и бумагами на столе, бухгалтера, который объяснял председателю, что задержался с выдачей колхозникам зарплаты из-за годового отчета, и услышал сердитый ответ Моги, что это не оправдывает его…

Привычная картина, такая привычная, что Михаилу показалось, будто ничего не изменилось и отъезд Моги оказался непроверенным слухом, а он, Михаил, напрасно беспокоился… Мога, как всегда, на своем месте, вот он приказывает бухгалтеру посчитать, сколько будет стоить экскурсия тридцати колхозников по маршруту Москва — Волгоград, согласно решению правления…

Зазвонил телефон. Лянка поднял трубку.

— Максим Дмитриевич, это я, Арнаут.

Михаил искоса глянул на Могу и, видя, что тот все еще занят с бухгалтером, прикрыл трубку рукой, словно для секретного разговора, и тихо спросил:

— Что случилось?

— Минеральные удобрения лежат на станции, — послышался виноватый голос с того конца провода. — Понимаете…

— Что означает эта бестолковщина? Удобрения должны были быть у нас несколько дней назад. Как это, негде хранить?

Бухгалтер вышел. Мога протянул руку к трубке, но тут же раздумал. Ему интересно было, как Лянка закончит разговор.

— Под открытым небом? Ни в коем случае! — кричал в трубку Михаил. — Немедленно найди Гурицу и скажи ему, чтоб до завтрашнего вечера построил временный навес… Мобилизовать всех плотников… Чтоб ни грамма не осталось под открытым небом!

Лянка выслушал ответ Арнаута и улыбнулся:

— Ты не узнал меня? Ну и что? Это ничего не меняет. Делай, как сказано!

Мога поднял брови. Ему почудилось, что в кабинете два хозяина, наделенные равными правами и обязанностями.

А Лянка, закончив разговор с Арнаутом, соединился с диспетчером:

— Софийка, дорогая, будь добра, найди Гурицу, скажи ему, чтоб собрал всех своих плотников и немедленно шел к Арнауту. Он скажет, что надо сделать. Объяви по нашей радиосети. Это приказ Максима Дмитриевича.

— Думаешь, тебя не послушались бы? — с усмешкой спросил Мога.

— Мога — магическое слово, — улыбнулся Лянка. — К тому же ты пока еще….

Он не закончил фразу. В кабинет вошел Никифор Гурица, тот самый бригадир, которого искали, пожилой грузный мужчина, свежевыбритый, одетый, как на праздник.

— Видишь, что значит магическое слово? — засмеялся Лянка. — Дядя Никифор тут как тут.

— Максим Дмитриевич! — взволновано заговорил Гурица. — Максим Дмитриевич, я не могу, ей-богу, не могу!

— Что не можешь? — спокойно спросил Мога.

— Пойти к Арнауту с плотниками, как вы приказали. Я приглашен на крестины, только хотел выйти, как услышал по радио… Жена ждет меня на улице…

— На крестины пойдешь вечером, — резко прервал его Мога. — Так что возвращайся домой, переоденься и собери свой народ, как приказано.

— Никак не могу, Максим Дмитриевич! — заупрямился Гурица. — Что подумает мой кум, если я не приду?

— А что скажет село, когда узнает, что из-за вашей гулянки мы останемся без удобрений, — об этом ты не подумал? Через час будешь со всей бригадой в распоряжении Арсене. Понятно?

— Максим Дмитриевич… — снова просительно заговорил Гурица, но Мога резко оборвал его:

— Гурица!..[2]

Мога указал рукой на дверь, и бригадир молча подчинился. Лянка заметил, что бригадир все же не обиделся на Могу. «Смог бы я повести себя так, как Мога? — спрашивал он себя, задумчиво глядя на дверь, которая захлопнулась за бригадиром. — Люди слушаются его не потому, что он кричит на них, а потому, что его приказ не выполнить нельзя».

— Как видишь, чтобы получить нужный результат, достаточно самых обычных слов, — улыбнулся Мога. — Запомни это на будущее, дорогой Михаил!

— Что будет потом, мы еще посмотрим, — ответил Лянка. — А пока я подамся на виноградники, там идет ремонт шпалер, и небольшая проверка не помешает.

— Только не забудь — к трем часам приедет Веля!

— Не бойся, товарищ председатель, я приду вовремя, — заверил Лянка и вышел из кабинета.

Мога пошел пообедать в сельскую столовую. Иногда, когда он возвращался вечером домой, пораньше, он сам готовил себе еду на два-три дня вперед. Иногда обедал в бригадах, если попадал туда в обеденный час.

Из столовой Мога направился в больницу. После операции он еще не видел старого Жувалэ. Валя запретила все посещения. Но сегодня утром Мога встретил ее и узнал, что старик чувствует себя лучше. «Он хочет повидать тебя!» — сказала ему Валя.

Жувалэ лежал с закрытыми глазами. Казалось, он спит. Лицо было бледное, морщинистое, как древесная кора. Услышав шаги в палате, Жувалэ открыл глаза.

— Я разбудил вас, — виновато сказал Мога.

У старика чуть порозовели щеки.

— Спасибо, что пришли, Максим Дмитриевич. Вот какие хлопоты со мной…

— Никаких хлопот, дядя Думитру, — Мога сел на табуретку рядом с кроватью. — Как вы себя чувствуете?

— С той поры как я пришел в себя, все думаю: неужели так силен человек, что смерть никак не свалит его? — Старик задумался и умолк. Он не ждал ответа от Моги, а словно искал его в себе самом. — Вот я, к слову, — снова заговорил Жувалэ, — прошел через две войны и остался живым… В позапрошлом году чуть было не собрался отдать богу душу, да выходила Валентина Андреевна… Сейчас вот снова…

— Вам суждено долго жить, дядя Думитру, — улыбнулся Мога. — Народу нужен мастер Жувалэ… Всем нам…

Старик закрыл глаза и с минуту помолчал. У него дрожали веки, дышал он медленно. Затем сморщил лоб, словно его пронзила резкая боль.

— Я хотел вас просить, Максим Дмитриевич, о маленьком одолжении, — донесся его голос будто издалека. — Видно я еще долго пролежу здесь. И неизвестно, будет ли еще от меня какой прок… Поставьте на мое место Спирику Прикопа, сына Иона Прикопа… — Старик глубоко вздохнул и заговорил тверже. — Вы не смотрите, что он молод, он чует красоту дерева и камня. Душой…

— Хорошо. Сегодня же распоряжусь, — ответил Мога.

— Когда вы уезжаете? — спросил старик.

— Сразу же после общего собрания.

Старик усмехнулся:

— Чудеса, да и только!.. Во время войны я обошел половину Европы. Видел и Варшаву, и Краков, побывал в Берлине, прошел через Будапешт и Вену… А вот в Пояне не привелось бывать. Хоть она рядышком, за горой…

— Как только поправитесь, жду вас в гости.

— Ну, если приглашаете, Максим Дмитриевич, приеду… А про Спирику не забудьте…

Все, что было у старика лучшего — мастерство, любовь к селу, — он хотел оставить в надежных руках…

9

Небо было сизым и низким. Поднявшийся с утра ветер сначала посыпал виноградники ледяной крупой, потом внезапно стих и столь же внезапно рванулся с новой силой. Виноградные лозы дрожали, рвались со шпалер, к которым были привязаны, проволока звенела, и над всем простором стоял глухой устрашающий вой.

Налетевшая холодная метель не задержалась на виноградниках, а продолжала свой бег к Стэнкуце. Она была предвестником бури, приближение которой чувствовалось в воздухе.

Лянка приказал бригадиру приостановить работы и отпустить людей домой. Затем сел в машину рядом с Горе и велел держать путь в другие бригады.

Вскоре со стороны виноградников показались два грузовика с людьми и направились к селу. Над ними кружились сероватые облака снега и пыли, поднятой колесами.

— Гони к бригаде Журкэ, возьмем его с собой, — сказал Михаил шоферу. — В три часа мы должны быть в правлении.

— Успеем, Михаил Яковлевич, — ответил Горе. Он внимательно смотрел на узкую дорогу, проходящую среди виноградников, следил, чтобы какая-нибудь не-подвязанная лоза не зацепилась за машину. Малейшая царапина попортила бы красоту «Волги», а Горе этого никак не мог допустить. Он всегда сильно огорчался, когда приходилось на этой белой, блестящей машине ездить по скверным дорогам среди виноградников и садов. Для таких дорог больше годилась машина Марку, ей были нипочем и вспаханные поля, и царапины, и разбитые дороги… Моге тоже не нравилось ездить на «Волге» по полям и садам, и когда ему приходилось это делать, он брал газик Марку.

А Лянка, казалось, не признавал никакой другой машины, кроме «Волги». За последние дни, куда бы ни ехал, только «Волгу» и брал. «Может, он примеряется к роли председателя»? — думал Горе, досадуя на то, что Лянка, как нарочно, заставляет его ездить по самым скверным дорогам.

И однако, несмотря на это, Горе был доволен. Наконец-то он чувствовал себя на своем месте. Лянка не проявлял никакого желания лично водить машину, хоть имел водительские права.

В бригаде Журкэ уже никого не было. Лянка обрадовался, что бригадир догадался отослать людей по домам, не дожидаясь приказа; буря разразилась с бешеной силой — казалось, хочет вырвать деревья с корнями.

Степные бури не редкость в этих краях, иногда они словно сваливаются с ясного неба, когда их вовсе не ждешь. Они налетают, как табуны диких лошадей, вспугнутые невесть кем и вытаптывающие все на своем пути, валят деревья, ворота, срывают крыши с домов, вздымают тучи пыли… И воют, и грохочут, и гремят, и кажется тебе, что никто и ничто уже не может остановить это буйство.

И теперь клокотала вся степь, от края и до края. Еще чуть-чуть — и машина перевернется, покатится бог знает куда!..

— Бесись, бесись! — ворчал Горе, хмуро глядя сквозь ветровое стекло.

Справа от дороги бились в агонии виноградные кусты. Слева простиралось поле озимой пшеницы, и каждый стебелек дрожал как в лихорадке, пытаясь прильнуть к земле, чтобы найти хоть какую-то защиту.

В километре от дороги, за посевами, на пологом склоне, оставленном для выпаса, виднелась колхозная овцеферма.

— Глядите-ка! — привлек внимание Лянке Горе. — Овцы прут на посевы!

В самом деле, целое стадо овец шло на озимые, беспокойно толкалось, металось по сторонам, напуганное до смерти. Очевидно, буря разнесла ограду, и овцы искали убежища, а пастухи, укрывшись в затишке, не подозревали, что случилось.

— Поворачивай туда, — приказал Лянка.

— По посевам? — попробовал возразить Горе, который на самом деле больше заботился о машине, чем о посевах.

— Если можешь по воздуху, валяй! — ответил Лянка, и Горе некуда было деваться.

Увидев машину, овцы сбились в кучу с мимолетной надеждой, что наконец к ним прибыла помощь. По тут же испуганно повернули обратно.

Лянка приказал Горе ехать к овчарне и привезти пастухов, а сам вылез из машины, чтобы выгнать овец с посевов. Ветер затеял дьявольский хоровод, желая во что бы то ни стало свалить его с ног, но, видя, что человек держится крепко, решил сорвать с него хотя бы шляпу, подбросил ее как пушинку и швырнул в кучку овец. Шляпа еще раз мелькнула в воздухе и покатилась по посевам. Лянка рванулся за ней, но какой-то баран опередил его. Кто знает, кого он признал в этом странном предмете, но, яростно набросившись, ткнул в шляпу рогами, разочарованно на ней потоптался, потом нацепил на рог и возвратился к стаду.

Лянка с отчаянием махнул рукой.

Вернулся и Горе с тревожной вестью. Штефан Бодоликэ и его сын пытаются справиться с другой бедой. Ветер сорвал часть камышовой крыши на ферме и повалил ее на ягнят. Пастухи вытаскивали из-под нее малышей, пока метель не разметала всю ферму.

Лянка оставил овец, окруживших белую «Волгу», сел в машину, и Горе медленно поехал, с трудом пробивая себе дорогу сквозь сбившееся стадо. Когда они выехали из окружения, Горе по привычке бросил взгляд в зеркальце и разразился смехом:

— Михаил Яковлевич, поглядите-ка, какая процессия сопровождает нас!..

Лянка глазам не поверил: все стадо во главе с бараном следовало за машиной, боясь отстать.

— Чудеса, да и только! — воскликнул Горе. — Мне еще не приходилось видеть машину в роли ишака.

— А барана в шляпе? — засмеялся Лянка.

И было над чем смеяться: его шляпа держалась на бараньем роге так крепко, что ветер не мог ее сорвать, а только раскачивал, отчего казалось, что баран раскланивается.

В таком виде и добрались они до фермы. Штефан Бодоликэ при виде такого шествия разинул рот от удивления и выпустил из рук двух ягнят, которых нес в затишье.

В тот же миг налетевший шквал ветра снова поднял в воздух часть крыши и сбросил ее позади здания. Штефан Бодоликэ начал ругаться, поминая всех пришедших на ум святых, а под конец обрушил свою ярость на Могу:

— Он бросил эту ферму на произвол судьбы! Пожалел денег, а этих бедных животных, которые дают такой доход, не пожалел!

— Сначала спасем ягнят, а затем будем искать виновных, — сказал Лянка. — И побыстрее!

— Куда их уносить? Не поместятся они в моей землянке!

Лянка вспомнил, что за холмом, в Одае, стоит полевой стан бригады Карастана. Недавно там закончили постройку большой мастерской, но еще не успели установить станки.

— Понесем ягнят к Карастану! — решил он.

— Как же мы перегоним по такому ветру, товарищ агроном?! — застонал Бодоликэ. — Ведь три километра пути, мы растеряем их по дороге.

— А мы повезем их на «Волге», — сказал Лянка. — Не смотри на меня так, лови ягнят и грузи в машину.

Когда и Лянка вышел, неся на руках двух белых ягнят, похожих на комочки снега, Горе крикнул Бодоликэ:

— Ты что, с ума сошел? Изгадите мне машину!

— Григоре! — прикрикнул на него Лянка. — И ягнята, и машина — колхозные!

Горе пришлось открыть дверцы и отойти в сторонку, чтобы не видеть, как ягнята вскакивают на сиденье, трутся мордочками об обшивку, разбрасывают горошины помета…

Лянка принес еще пару ягнят и сел в машину, держа их на коленях. Увидев это, Горе смял шапку на голове и заворчал:

— Остается только посадить этого барана в шляпе за баранку! — Многое повидал он в жизни, но возить ягнят на «Волге», да еще на такой «Волге», — эдаких чудес не бывало! «Если бы Мога был здесь сейчас на месте Лянки, неужели и он поступил бы так же? — спрашивал себя Горе. — Пожалуй, не исключено», — подумал он.

Бригада в Одае была в полном составе во главе с Карастаном. Трактористы укрылись в домике, кто спал, кто играл в домино, да с таким азартом, что трудно было понять, отчего дрожат стекла — от стука костяшек по столу или от порывов ветра.

Санди Карастан чистил охотничье ружье. Увидя Лянку на дороге, он прислонил ружье к стене и поднялся навстречу.

— Прошу, Михаил Яковлевич! Лучшего укрытия, чем наше, не найти.

— Верно! Здесь как в крепости, — улыбнулся Лянка и в нескольких словах объяснил положение на ферме.

— Ребята, подъем! — скомандовал Карастан. — Ну, живей, живей!..

Один из трактористов бросился открывать двери новой мастерской, и через несколько минут «гости», радостно блея, бегали по полу, разминая косточки.

В бригаде у Карастана не было ни одного грузовика, только машина техремонта и два прицепа. Лянка приказал отправить их на ферму. На один прицеп нагрузили доски, столбы — все, что могло подойти для ремонта фермы, на другом устроились трактористы.

После этого Лянка соединился по телефону с диспетчерской правления.

— Послушай, Софийка! Срочно нужен гараж. Сверхсрочно!

Трубку взял механик Штефанаке, и Лянка велел ему немедленно послать два-три грузовика на ферму Бодоликэ:

— Уложить в машины доски, столбы, опалубку, сколько влезет! Санди, ты останешься и будешь принимать овец, — обратился он к Карастану. — Я вернусь на ферму.

Буря немного утихла, зато снова повалил густой снег, и всю окрестность заволокло сизым туманом снегопада.

— Снова за ягнятами? — со вздохом спросил Горе. — Поглядите, во что они превратили машину!

— Все отмоется, Горе. Не убивайся. Когда-нибудь с удовольствием вспомнишь этот день… Ты сделал доброе дело.

10

Когда буря разыгралась во всей своей ярости, в кабинете Моги уже собрались приглашенные на встречу с Велей.

Расселись кто где. Мога занял стул у окна. Возле письменного стола расположился Веля. Назар — справа от кресла Моги, на своем всегдашнем месте. Чуть в сторонке — Стеля Кырнич, Нику Оня и Георге Журкэ, приехавший на собрание прямо с виноградников. Рядом с Могой — дед Ион Прикоп и Симион Лунгу.

Казалось, каждый занял заранее приготовленное для него место.

Только кресло председателя оставалось свободным. Оно словно ожидало хозяина, который еще не появился. Чуть опоздав, вошел Алексей Триколич, поздоровался с порога, поглядел, где бы присесть, на секунду задержал взгляд на пустом кресле, раздумывая, не занять ли его. Но взял стул и чуть отодвинул его от стены, словно она показалась ему холодной. «Раз и Веля здесь, значит, будут обсуждать вопрос о кандидатуре нового председателя, — сообразил старый агроном. — А кандидатуры…» Он задумчиво посмотрел в сторону Стели Кырнича. С того дня, как Мирча упомянул имя инженера, Триколич многократно возвращался мыслями к нему… Он отдавал должное его достоинствам, и все же ему казалось, что чего-то ему не хватает, чтобы стать во главе колхоза. Правда, никак не мог уточнить, чего именно. Вдобавок его приводило в недоумение отсутствие Лянки. Почему его нет?

— …И мы сочли целесообразным, — говорил Андрей Веля, — что именно в колхозе «Виктория», где есть оптимальные условия, построим новый комбинат, о котором я говорил вначале… У вас есть и богатый опыт, и хорошие специалисты, и просто энтузиасты этого дела… «Виктория» станет первым колхозным комбинатом-питомником в республике. Если мы получим ежегодно по десять — двенадцать миллионов саженцев высшего качества, то обеспечим посадочным материалом все виноградники района…

— Понадобится перестройка производственных секторов, — бросил реплику Назар.

— А техника? Нам ее дадут? — поинтересовался Кырнич. — Объем работ намного увеличится. Что ни говори — все же двенадцать миллионов саженцев!..

— Будет и техника, и строительство комбината будет финансироваться всеми колхозами района, — заверил его Веля. — Главное в том, что ответственность ложится на вас, и новое руководство колхоза будет в более сложном положении, чем сейчас… Следовательно, нужно все серьезно обсудить…

Мога сидел молча, как бы оставляя за собой право на последнее слово. Он поймал себя на мысли, что сейчас больше чем когда-либо ему не хочется уезжать из Стэнкуцы. Он сожалел, что ему уже не суждено заняться реализацией плана, который со временем может определить специализацию колхоза. Мечты Лянки постепенно осуществляются!

Но Мога понимал, что он должен уехать. Как и Лянку, его ждала новая дорога… Может быть, и в самом деле у каждого свой закон начинаний! Этот вечный закон имеет свою прелесть, и свою сложность, и свои трудности. И радость свершения… Словно угадывая его мысли, Симион Лунгу сказал:

— Самым разумным решением было бы оставить Максима Дмитриевича здесь. Это полностью гарантировало бы успех в новом деле, в реализации новых планов. А иначе, право, не знаю, добьемся ли мы чего?

Тут Мога не утерпел:

— Уж не думаешь ли ты, дорогой Симион, что все, что нам удалось сделать до сих пор, не стало реальной основой для дальнейшего строительства? Знаешь, что это означало бы? — Мога подошел к письменному столу и стал рядом с креслом. — Это означало бы, — продолжал он, — что за все время, которое мы проработали здесь, мы только поднимали шумиху, строили колхоз на песке… Ты можешь с этим согласиться?

— Ну, это абсурд, конечно! — ответил Лунгу. — Но не станете же вы отрицать, что у председателя Моги при главном агрономе по виноградарству Лянке дело пошло бы как по маслу.

— Я придерживаюсь мнения товарища Лунгу! — неожиданно воскликнул Кырнич, внезапно покраснев. Теперь он казался совсем юным мальчишкой, впервые присутствовавшим на беседе со взрослыми.

«Кырнич еще совсем зелен! — с сожалением подумал Триколич. — Когда он закончил институт? Четыре, пять лет назад?..»

— Может быть, я и ошибаюсь, — продолжал Мога, — но у меня создалось впечатление, что мы боимся. Нас напугало число — миллион, миллион саженцев… Трудно будет вначале? Да, трудно! Это естественно!.. Но мы же коммунисты, и мы обязаны всегда быть там, где труднее всего, — загорелся он. — Может быть, я говорю слишком громко, как с трибуны. Но разве наша жизнь — это не та же трибуна, с которой мы все должны сказать свое слово? Михаил Лянка, к примеру, уже сказал свое слово. На него и в будущем можно полностью положиться.

Казалось, что буря, бушевавшая за стенами, сейчас ворвется в кабинет. Почувствовав это, Андрей Веля прервал Могу и спокойно сообщил:

— Несколько дней назад Михаил Яковлевич был у меня. Мы говорили о будущем колхоза, и то, как он ставил вопросы, обрадовало меня. Жаль, что его сейчас нет. Хотелось бы, конечно, знать и его позицию по этому вопросу.

«Что с ним могло случиться? — с досадой думал Мога. — Неужели машина сломалась? В таком случае ему следовало добираться пешком, но все-таки прийти».

Лянка никогда не опаздывал на заседания и собрания. И отсутствовал именно сегодня, когда дело касается его лично, когда обсуждаются такие важные вопросы. Уж не специально ли это, чтобы кандидатура его отпала сама собой? Мога тут же отогнал от себя эту мысль: иначе выходит, что он, Мога, столько лет проработавший вместе с Лянкой, так и не разобрался в нем…

Видно, случилось что-то очень серьезное, что задержало Михаила. Мога посмотрел в окно. Улица была пустынной, метель бушевала по-прежнему. Только перед зданием правления появилось несколько человек с поднятыми воротниками. Люди стояли спиной к ветру и взволнованно объяснялись, казалось больше жестами, из-за бури, которая заглушала все своим воем.

«Вот и мой крестник Костика, — подумал Мога, увидев Мирчу, который торопливо подходил к тем, кто продолжал беседовать невзирая на непогоду. — Без Костики свадьба — не свадьба!»

Внезапно появился грузовик, остановился возле группы мужчин; Мирча первым полез в кузов, за ним последовали остальные, и грузовик сорвался с места. «Чего это им вздумалось кататься по такой погоде? Уж не предложил ли им Мирча угощение, в честь того, что наконец отделается от меня?» — удивился Мога.

Не успел отъехать грузовик, как на улицу и на дома налетел белый шквал. Большие снежные хлопья слипались, образуя длинные тонкие ленты от земли до неба. Ветер на минуту разрывал их, разбрасывая по сторонам, но они опять появлялись, окутывая деревья, дома.

— Может быть, товарища Лянку застигла где-то метель? — предположил дед Ион Прикоп. Все беспокойно поглядели в окно.

— Да, но дисциплина есть дисциплина… — недовольно проговорил Веля.

— А может, лучше, что мы начнем пока без него? — невозмутимо спросил Назар. — Сперва разберемся сами, а он как раз подоспеет.

— Ладно, — согласился Веля. — Поговорим о кандидатуре Никуляну. Вы все знаете его, давайте обсудим.

Наступило напряженное молчание, никто не спешил взять слово. Каждый старался представить себе Никуляну в своем коллективе, понять, как он выглядит в этом кресле, ждущем хозяина. Наконец Алексей Триколич открыл рот, кашлянул в кулак, прочищая голос. Но Мога опередил его. Он заговорил врастяжку, с неохотой:

— Я бы не сказал, что знаю Никуляну как следует…

— Как так? Столько лет работает! — удивился Веля.

— Столько лет, но не со мной.

Секретарь нахмурился. Такой ответ показался ему несерьезным.

— Я могу ручаться лишь за того, с кем делил хлеб-соль, Андрей Васильевич, — продолжал Мога. Он встал и крупно, тяжело зашагал по кабинету.

В кабинете почувствовалось легкое оживление. Мога вернулся к креслу и сел, всем своим видом говоря, что он не уступит это место кому попало. Назар взял чистый лист бумаги и написал красным карандашом сначала «Лянка», потом «Никуляну», подчеркнул оба имени, поставил ряд вопросительных знаков, большей частью против «Никуляну». Затем нацелил карандаш на это имя и, помедлив секунду, решительно зачеркнул его.

Веля заметил это и, глядя на Назара в упор, спросил:

— Антип Леонтьевич, твое мнение?

Назар поднял глаза:

— Я уже говорил. Партийная организация рекомендует Лянку. Трудности берем на себя. Что до нового комбината, то, думаю, он скорей подстегнет Лянку, а не обескуражит.

— У товарища Никуляну есть своя работа, зачем срывать его с места? — спросил Ион Прикоп. — Пусть работает, ведь и там нужны сведущие люди…

Поднялся Георге Журкэ:

— Михаил Яковлевич пользуется большим авторитетом среди наших виноградарей. Мы не можем не считаться с этим…

— Верно, — донесся от стены тихий голос Триколича. — Лянка хороший специалист, у него есть хозяйственная жилка… Но я выслушал все, что тут говорилось, и спрашиваю себя: не глядим ли мы на будущее Стэнкуцы слишком односторонне? — Триколич посмотрел на Велю в ожидании ответа, но секретарь сидел задумавшись, видно, взвешивал в уме услышанное. — Что же нам делать с некоторыми все еще не решенными вопросами? В первую очередь, с орошением… Мы остановились на полпути. Нужно доводить это дело до конца? Нужно!.. Сможет ли товарищ Лянка скоординировать свою деятельность так, чтобы не упустить из виду все отрасли хозяйства? Или будет занят только своими виноградниками и новым строительством?

Мога уже собирался ответить ему, как увидел красный свет селектора, подающий знак поднять трубку. В тишине, воцарившейся в кабинете, ясно прозвучал голос Лянки:

«Софийка! Погляди, в погребке ли дед Василе, и скажи ему, чтоб приготовил хорошего винца и горячую мамалыгу. Мы чертовски промерзли!»

«Сейчас!» — ответила Софийка.

«Через четверть часа мы будем в селе», — добавил Лянка.

— Мы беспокоимся о Лянке! — вдруг рассмеялся Мога. — А у него появился аппетит, захотелось горячей мамалыги. Выясним, где его носила метель… — Он нажал кнопку, снова замигала красная лампочка, и Мога спросил Софийку, откуда говорил Лянка. Узнав, что из бригады Карастана, он соединился с ним. Молча выслушал рапорт бригадира, повернулся к Триколичу и рассказал о происшествии на ферме, словно отвечая на те вопросы, которые тревожили старого агронома. Андрей Веля ощущал искреннюю радость Моги, что Лянка оказался настоящим человеком, таким, на которого можно положиться в любом случае, и, как бы желая, чтоб исчезло последнее сомнение, спросил:

— Максим Дмитриевич, вы за Лянку на все сто, без оговорок?

Мога улыбнулся:

— У меня есть оговорки даже касательно самого себя… Вы это хорошо знаете, Андрей Васильевич, ибо нет идеальных людей. Но есть такие люди, как Лянка, Триколич, Журкэ… Да что объяснять, и так ясно…

11

Наталица появилась в правлении к половине восьмого, что заставило деда Костаке сильно удивиться — с чего это на нее нашло такое прилежание? Она ответила, что у нее много работы, и в доказательство стала вытаскивать из шкафа папки, которые на самом деле были в полном порядке. Затем начала не спеша укладывать их обратно. Что поделаешь, если другой работы, кроме ожидания отъезда Фабиана, у нее не было… Фабиан сказал ей с вечера, что сегодня уезжает, и Наталице хотелось еще разок повидать его, проводить в дорогу. Всем сердцем, всей душой проводить его…

Она работала почти не отрывая глаз от двери, задумывалась, прислушивалась: не раздаются ли его шаги? И папки уже летели в шкаф без всякого порядка…

Сначала, как обычно, появился Мога, затем бухгалтер, Савва Ходиниту, Лянка… Только Фабиан не показывался.

Может быть, он отложил свой отъезд?

Наталица задавалась вопросом, чего она ждет от Фабиана, — просто он нравился ей, и это было главное. Может быть, уже уехал? Но он сказал, что еще зайдет! Значит, все же думает о ней? Его голос звучал в ее ушах, она помнила все слова, сказанные им — немногочисленные, но обращенные именно к ней, — у него в глазах была тайная грусть!

Фабиан уезжает, но Наталица не отчаивается. Она знает: в один прекрасный день его охватит тоска по ней, и он появится у ее ворот в голубой машине, возьмет за руку и увезет к себе…

Наталица разузнала о Фабиане все — у одного, другого, третьего, от кого только могла услышать словечко о нем, а то и сама выспрашивала, выведывала, как бы невзначай. Такой симпатичный мужчина и до сих пор не женат? Может быть, просто не нашел девушку, которая понравилась бы ему?

И вот он приехал в Стэнкуцу и встретил Наталицу…

Мечты девушки, которая неожиданно влюбилась… Кто из нас не терял головы, когда это чувство вдруг захватывало нас?

Впервые Наталица ощутила себя оторванной от мирка, который окружал ее и к которому она привыкла. Ей даже не пришло в голову, что она может Моге понадобиться, как это часто случалось во время заседания, и должна быть на месте, пока председатель не скажет ей, что она свободна и может идти домой.

Наталица вышла из правления и медленно пошла по узкому тротуару. Она предалась мечтам, с искусством мастера создавая в них собственный, необычный мир, полным хозяином которого явился Фабиан. Он был рядом, она слышала его голос, улыбалась ему…

Девушка дошла до дома, села на скамейку — Фабиан словно стоял перед ней: «Завтра я уезжаю… Но еще приду…»

Вдруг прямо перед Наталицей как из-под земли вырос снежный столб и стал стремительно ввинчиваться в небо, потом опустился на землю и понесся, крутясь, вдоль улицы. Наталица в испуге зажмурилась. Когда она открыла глаза, смерч улетел. Исчез и тот мир, который она так старательно строила, и осталась она одна-одинешенька на скамье под хмурым небом, под порывами ветра, с неутоленным своим ожиданием.

Но девушке все еще не верилось, что Фабиан уехал, не попрощавшись с нею…

Она поднялась со скамьи и пошла обратно в правление. Наталица не спешила, хотя ветер подталкивал ее в спину. Словно считала шаги, чтобы узнать, как длинна дорога до счастья.

Она услышала торопливые шаги. Оглянулась. Неужели Фабиан?

Нет, это была Валентина Рареш, жена Лянки. Она торопилась в больницу. Наталица поздоровалась и пошла с нею рядом, бессознательно ускоряя шаг. Неожиданно в ней проснулась симпатия к этой женщине. Она и ее муж были друзьями Фабиана, он останавливался у них. Валя должна знать, уехал ли Фабиан из Стэнкуцы и когда вернется. Может быть, он не закончил здесь всех своих дел? Ведь сам сказал, что еще вернется.

— Ты не знаешь, мой муж в правлении? — спросила Валя.

— Все на совещании в кабинете Максима Дмитриевича. Но Михаила Яковлевича я не видела… — Она сделала небольшую паузу, словно ветер мешал ей продолжать, после чего спросила с наивной хитринкой: — А может быть, он уехал с Павлом Алексеевичем? Он говорил мне с вечера… — и умолкла. Она почувствовала, как кровь бросилась ей в лицо. Выдала себя!

Валя удивленно глянула на нее. Та горячность, с которой Наталица упомянула Павла, румянец, заливший ее щеки, вопросительный и в то же время тревожный взгляд были откровеннее любого признания.

Минуточку… Что ей говорил Михаил про Павла? Минуточку… Наталица… «Он говорил про голубые сани, про белых лошадей…» Минуточку, Наталица… Голубые глаза… Твои голубые глаза, Наталица, такие грустные… И не находишь себе места в такую погоду.

Валю вдруг охватила щемящая нежность к этой девочке, распахнувшей свое сердце для любви, которая не ей была суждена. Ведь Павел любит Анну, это о ней он думал, вспомнив про голубые сани. А Наталицу ждет неизведанная боль, через которую она должна будет пройти впервые и от которой не так-то легко излечиться. Тем более ей следует знать всю правду.

Валя взяла ее под руку и мягко заговорила с ней как с сестренкой, которая еще не все понимает, о Фабиане, о его трудной любви.

— Не терзай свое сердце, девочка… Павел Алексеевич не может ответить на твою любовь. Но это великое счастье — любить человека. И придет еще твое время. От этого не уйдешь.

Наталица молча прижалась к ней.

Накануне, не дождавшись Моги, Будяну уехал в Мирешты. Он решил, что встреча с Андреем Велей, который столько лет знает Могу, поможет ему написать следующий очерк о Моге, — эта мысль о новом очерке укрепилась в нем после беседы с Фабианом. Надо еще вернуться в Стэнкуцу: может быть, удастся улучить момент и поговорить с Могой. Потом он поедет за ним в Пояну.

С Велей журналисту удалось встретиться в тот же вечер. В номере гостиницы он допоздна записывал в блокнот состоявшийся разговор. В Стэнкуцу вернулся как раз к началу совещания. Повестка дня была ему знакома, и поэтому в кабинет он не заходил: что особенного — одного председателя сменяет другой… без шума, без страстей… А Мога, конечно, не в том настроении, которое располагает к откровенности. Поэтому Будяну решил побродить по селу, пока совещание не кончится. Он зашел в сельпо, увидел, к своей радости, красивые летние сандалии и тут же купил их. «В столице за ними набегаешься да постоишь в очереди», — сказал он продавцу.

Из магазина Будяну снова вышел на главную улицу. Его внимание привлекли ворота с кружевным навесом, и он остановился, пораженный. Будяну припомнил, что Мога рассказывал ему про старого мастера, который с таким вкусом украшает Стэнкуцу. С большой теплотой говорил о нем Мога, чувствовалось, что он уважает и любит его… «Вот тоже тема, — сказал себе Будяну. — Надо бы познакомиться с этим мастером. Это может оказаться находкой…»

Будяну шагал по улице, пристально глядя вокруг, словно село что-то прятало от него. И вдруг он услышал звуки рояля. Звуки неслись из красного кирпичного дома, стоявшего рядом с трехэтажным зданием средней школы. «Музыкальная школа, — подумал Будяну, задержавшись у главного входа, — войти или не войти? Музыкальная культура на селе… Еще одна тема!»

Многое казалось Будяну достойным внимания, но он чувствовал, что и это еще не то, не та отправная точка, не тот ключ, которым он сможет по-настоящему открыть Могу, с чьими делами связано все, что он увидел и что еще предстояло увидеть.

Кто-то окликнул его:

— Товарищ корреспондент!

Это был Василе Бошта.

Хозяин открыл калитку и придерживал ее рукой.

— Не меня ли вы ищете, товарищ корреспондент?

Будяну был знаком с Василе Бошта — бывший председатель ему нравился, особенно забавляло его любимое выражение — «и все»!

— Может быть, может быть… — улыбнулся Будяну и пожал ему руку.

— Заходите, посмотрите, как я живу. Я люблю газетных работников, — продолжал он с улыбкой. — Они меня никогда не критиковали.

— А хвалить — хвалили?

— И этого не случалось. Не успели, и все… Прошу в хату.

Будяну последовал за ним по асфальтированной дорожке, которая вела от калитки до дверей. На веранде был постелен красный коврик с зелеными полосами по краям. И на веранде, и в коридорчике, из которого расходились три двери, и в комнатушке, куда ввел его старик, была примерная чистота. Ступив на веранду, Будяну хотел снять обувь, чтобы не наследить на коврике, но Бошта остановил его:

— Не беспокойтесь, товарищ корреспондент. И у нас есть пылесос. Замечательно работает.

Бошта принес полный кувшинчик и два бокала. Поставил на стол, достал тарелку с брынзой. Затем наполнил бокалы вином, чокнулся с Будяну, пожелал ему здоровья, но не выпил. Он долго смотрел на бокал, словно восхищался игрой его граней.

— Винцо, как мое, редко у кого отведаешь, — удовлетворенно сказал Бошта. — Не хвастаюсь, это так. Прошу!

— Счастья вам и удачи, дядя Василе, — Будяну поднял бокал.

— Пейте на здоровье… В мое время, когда я был председателем, дела обстояли иначе. Вы, дорогуша… — Василе Бошта отпил глоточек, подождал, когда выпьет Будяну, и лишь тогда продолжал: — Вы, дорогуша, ходили тогда без штанов, извините меня… Вы не знаете нашей истории. — Он глянул на кувшинчик с вином и улыбнулся, как будто вспомнив что-то приятное, но давно прошедшее. — Как мы создавали колхоз? Я, Ион Прикоп, Георге Карастан… Было у нас всего семь лошадок, десять плугов, один бык, и все… Девять повозок и триста гектаров земли… И все… И пятьдесят три бочонка по тридцать ведер в каждом, и двадцать один бочонок по двадцать пять ведер в каждом, и одиннадцать — по сорок ведер… И мы их все наполняли…

Будяну слушал его со снисходительной улыбкой — это было все, чем мог похвастаться бывший председатель. Конечно, с тех пор прошло два десятилетия, но все же не слишком ли прибеднялся Василе Бошта?

Разве мало было того, что он, Василе Бошта, Ион Прикоп, старый Карастан, отец Санди Карастана, и другие из того поколения первыми объединились, заложили первый камень фундамента, на котором сегодня стоит Стэнкуца?

«Они-то не забывают этого, забываем мы, захваченные водоворотом сегодняшних событий, — думал Будяну. — Хорошо бы приехать однажды в Стэнкуцу, разыскать ветеранов…»

— Знаете, что я вам скажу, товарищ корреспондент… — оживился Бошта. — Жаль, что я уже не молод! Нет, не подумайте, что я метил бы на председательское место. Упаси бог! Сегодня трудно управлять. Я знаю. Инте… интенсификация… автоматизация… Сколько разных разностей! Но в том погребке под землей не сидел бы. Это точно. Был бы с людьми. И все тут!

С улицы послышался приближающийся шум машины, которая остановилась у ворот дома. Раздались торопливые шаги и резкий стук в двери.

На пороге стоял шофер Кирилл Гырнец.

— Дядя Василе, приказано срочно достать крупные гвозди. Буря разрушила загон у Одаи, и его нужно починить, иначе горе бедным овечкам.

— Значит, надо идти на склад, — вздохнул старик. — А у меня в доме гость. Как я могу уйти?

Будяну, услышавший этот разговор, появился одетым на пороге. Неожиданно он решил поехать на ферму.

— Я ухожу, дядя Василе, — успокоил он старика. — Поеду с ними, если меня возьмут.

— С дорогой душой, — ответил Гырнец. — Нам нужны помощники.

— Ну, если так… — Бошта направился в кладовку под погребом и вскоре вернулся с ящичком. — Вот, я купил для своего сарая, — смущенно сказал он. — Видите ли, товарищ корреспондент, — обратился Бошта к Будяну, провожая его до ворот. — Эту ферму построил я. И вот сколько времени она выстояла. А Мога не удосужился построить новую…

Что хотел сказать этим Василе Бошта? То ли он хвалится, что построил некогда ферму, то ли удивляется, что она до сих пор выстояла? Осуждает Могу за то, что не построил новую, или, может, доволен тем, что Мога оставил ферму такой, какой она была, признавая тем самым заслуги бывшего председателя?

Будяну чувствовал, что ему чего-то не хватает, но чего именно, не мог понять. «В конце концов, что я привязался к Боште? Хвалится или удивляется — его дело! Меня интересует Мога…»

12

Лянка не ожидал увидеть Мирчу среди прибывших. Он знал, что Мирча не из тех, кто бросается на помощь, но ему было не до загадок. Он велел Мирче проследить за перевозкой ягнят и увидел, что тот охотно согласился.

Мирча и сам не смог бы дать ясного ответа на вопрос, что толкнуло его поехать на ферму в такую погоду. Но события последних дней объяснили одну простую вещь: уезжает Мога или нет — для него все равно ничего не изменится. Он и дальше будет жить в этом селе, с этими же людьми…

Лянка собирался уезжать, когда к нему подбежал сын Штефана Бодоликэ, размахивая шляпой.

— Я отнял-таки ее! — радостно кричал парнишка. — Баран, зверюга, не давался в руки, но я настиг его, сел верхом, и вот…

— Гляди-ка, да она цела! — удивился Лянка. — Ну, теперь я могу и уехать, — улыбнулся он. Спасибо, Петруц!

Но ему все-таки пришлось задержаться. Появился Гырнец на грузовике. Из кабины вылез Будяну.

— Рады помощникам? — весело спросил журналист, пожимая Лянке руку. — Я слышал, буря наделала беды…

— Да нет, все не так страшно. Овец мы спасли, а через пару часов и загон поправим, — ответил Лянка, указывая на людей, уже начавших чинить крышу.

Будяну посмотрел на низенькое помещение с глиняными стенами и осыпавшейся штукатуркой, и ему припомнились слова Бошты, которые теперь прозвучали как обвинение: «А Мога не построил новую!» Сейчас Будяну тоже готов был осудить Могу.

Лянка, наверное, объяснил бы ему кое-что, но Будяну ни о чем не спросил: он видел, с каким рвением и как спокойно люди работают, и у него создалось впечатление, что среди них незримо присутствует Мога… И тогда он подумал: «Чтобы понять Могу, надо знать людей, с которыми он делил и труд, и все житейское, потому что от людей и начинается настоящий Мога».

Поэтому, когда Лянка предложил Будяну поехать вместе с ним в село, журналист ответил, что останется тут…

— Хорошо… Но берегите шляпу, — улыбнулся Лянка, в нескольких словах поведав свое приключение. Потом попросил Штефана: — Дядя Штефан, нет ли у вас теплой шапки для товарища журналиста? А то, чего доброго, еще простынет.

— Найдется, Михаил Яковлевич! — ответил пастух.

Григоре тут же вспомнил давнишний эпизод, когда Мога снял шапку с него и отдал ее Лянке. И хотя оба случая были похожи, все же между ними было некоторое различие: Мога приказывал, а Лянка как будто просил об одолжении.

Загон остался далеко позади. Еще немного, и машина будет в селе. Густой снег покрыл окрестности белой пеленой, и нельзя было отличить, где дорога, а где поле.

Машина замедлила ход, потом и вовсе остановилась.

— Что случилось, Григоре?

— Не видите, что творится вокруг? Точно мы попали на Северный полюс! — с досадой ответил тот.

Казалось, что в узкой долине, по которой проходила дорога, ветер выдул весь снег, оголив склоны холмов. Озимые посевы нежно зеленели, лишь кое-где, как только что расцветшие лилии, лежали белые снежные пятна.

— Что же нам делать, Михаил Яковлевич? — спросил Горе, напрасно стараясь стронуть машину с места. — Ни вперед, ни назад! Раньше нужно было выехать. — В его голосе прозвучал упрек в адрес Лянки, хотя Горе ругал и метель, и исчезнувшую дорогу, и нескладную шоферскую жизнь.

— Попробуй еще раз, — сказал Лянка.

Горе отлично понимал, что любые усилия ни к чему. Но, прочитав в глазах у Лянки полную веру в его шоферское мастерство, он нажал на акселератор. Машина рванулась вперед, но тут же встала. Вторая попытка дала тот же результат.

А метель выла, хохотала над их бессилием. И снег сыпал не переставая, все наращивая сугробы, окружающие машину.

Горе и Лянка сидели неподвижно, только «дворники» на ветровом стекле прилежно работали, стараясь сохранить видимость связи с внешним миром.

«Что сейчас происходит на совещании? Что думает Мога о моем отсутствии?..» — беспокоился Лянка. И словно наяву слышал негодующий голос, доносимый ветром: «Где ты шатаешься, человече?»

В последние дни, когда Мога почти полностью переложил на него заботы о колхозном хозяйстве, Лянка всем существом везде ощущал присутствие Моги, словно он, Лянка, другими глазами увидел Стэнкуцу. И впервые он по-настоящему понял, какая огромная ответственность падет на плечи того, кто останется на месте Моги. Будь то он, или Кырнич, или кто другой. Мало идти по следим Моги, сделать шаг вперед — вот в чем главная задача.

— Послушай, Григоре…

Шофер вздрогнул: именно так обращался к нему Мога, когда хотел поделиться своими мыслями, рассказать новости, похвастаться чем-то или поругать его, Горе… Даже интонация показалась ему той же самой.

— Скажи откровенно, тебе жаль, что Максим Дмитриевич уезжает?

— Жаль, Михаил Яковлевич! — не задумываясь, ответил Горе. — Мне нечего скрывать… Насколько я понимаю, и вас это не радует…

Лянка вздохнул.

— Завидую я ему, Горе!

Водитель удивленно посмотрел на Лянку.

— Я завидую тому, что он сумел оставить здесь, — продолжал Лянка.

Горе молчал. Слова Лянки взволновали его, словно похвала относилась к нему. И лишь теперь Григоре по-настоящему принял Лянку как преемника Моги.

— Это золотой снегопад, — продолжал Лянка, — для посевов, для виноградников. Я предчувствую, что у нас будет отличный год. А ты как думаешь?

— Особенный год, Михаил Яковлевич! — согласился с ним Горе. — И знаете почему? — Он сделал паузу, и счастливая улыбка появилась на его загорелом лице. — В этом году я женюсь, — добавил он, покраснев. — На Наталице…

— Прекрасно! — воскликнул Лянка. — Мы пригласим лаутаров, чтобы гремела вся Молдова!

— Лучших лаутаров, чем наши, нигде не найти, — ответил Горе и продолжал, улыбаясь: — И пусть поют на моей свадьбе Домника и Данила… У них есть красивая песня. «Лес, мой лес, во мгле древесной где ты скрыл мою невесту?» — продекламировал Горе и добавил, вздыхая: — А пока что метель не пускает нас к ней…

— Доедем! Иначе и быть не может! — загорелся Лянка. — Жених у нас есть, невеста тоже, и лаутары есть. Ничто нам не помешает сыграть свадьбу!

А над полем, как будто одетым в подвенечное платье, снегопад играл свою последнюю свадьбу, кружился в бешеном неуемном хороводе, а сидящие в машине были его самыми дорогими гостями, которых он ни за что не хотел отпускать.

«Странная весна, — думал Михаил. — И все-таки какая она ни есть, а запомнится надолго, может, и благодаря этой неизвестно откуда сорвавшейся метели… И неизвестно, откуда и когда налетят новые метели, с которыми тоже придется сражаться…»

«Как хороша будет моя Наталица в подвенечном платье, в белой фате и блестящей диадеме, — представлял себе Горе. — А нашим посаженым будет Михаил Яковлевич… Он такой же сердечный человек, как и Максим Дмитриевич… Радуется тому, что я женюсь на Наталице… Она будет в белом, а я… в костюме, синем, как ее глаза…»

«Ах Мога, Мога!.. Сколько дел переделал, а радиофицировать машину не мог! Сейчас соединился бы со Стэнкуцей, и давно кто-нибудь вытащил бы нас отсюда… Уйму времени потеряли!» — сокрушался Лянка.

Гнетущей была эта непредвиденная стоянка и, чтобы как-нибудь разрядить атмосферу, Лянка включил радиоприемник. Машину, как порыв весеннего ветра, заполнила веселая, полная тепла, солнца и неуемной энергии мелодия.

— Кажется, метель стихает, — сказал Михаил.

— А ну прислушайтесь! — Горе чуть-чуть опустил стекло передней дверцы, и в машину метель ворвалась веселым присвистом.

— Какой воздух! — глубоко вздохнул Михаил. — Чувствуется запах весны. Слышишь?

Григоре пожал плечами.

— Лучше бы пахло трактором, — сказал он. Несмотря на оптимизм Лянки, он, опытный водитель, прошедший несметное количество тяжелых и легких дорог, стал беспокоиться. Если бы он сразу же пошел пешком, прямо по посевам, в село, то уже вернулся бы с бульдозером. А теперь сколько еще так сидеть? Ведь никто не знает, где они. Долина белая, машина белая, можно пройти рядом и не заметить. А село — вон оно… Они сейчас точно как тот цыган, что утонул на берегу…

На минутку Горе представил себе, как снег погребает их под собой — они как в капкане. И возмутился. Он яростно крутанул ручку, опустил стекло, высунул голову, затем одно плечо, другое, выполз из машины, как в открытый космос.

— Григоре! — закричал Лянка, тоже высовывая голову. — Что это значит?

— Это значит, что я все-таки хочу танцевать на своей свадьбе! — донесся до него хриплый голос шофера. — Подымите стекло и ждите меня.

И он поплыл по мягкому снегу, погружаясь в него чуть ли не по самую грудь и снова выплывая из белой пены, продвигаясь медленно, но упрямо вперед. В конце концов Горе пробился к открытому полю, где снег был не таким глубоким, и торопливо зашагал в село.

Лишь теперь Лянка сообразил, что ему следовало бы вылезти вслед за Горе. Но эта мысль пришла к нему слишком поздно: снег успел так завалить окна, что они уже не открывались.

Ему ничего не оставалось делать, как только ждать. Усталость охватила все его тело, и, чтобы не задремать, Лянка закурил.

Внезапно ему показалось, что сквозь потемневшую пелену снега — верный признак того, что вечереет, — стала просматриваться серая громада, которая по мере, приближения становилась все отчетливее.

«Бульдозер! — обрадовался сначала Лянка, а затем испугался: что, если бульдозерист не заметит машину?»

Бульдозер остановился, а может, это ему показалось? Михаил почувствовал себя потерпевшим кораблекрушение, который с отчаянием смотрит на уходивший пароход. Он склонился над баранкой и стал отчаянно гудеть. Бульдозерист, словно приняв сигнал, поднажал, отважно пробивая себе дорогу сквозь высоченные сугробы. Минут через двадцать, показавшиеся Лянке вечными, бульдозер замер в нескольких метрах от машины с горой снега на отвале. Затем дал задний ход, тяжело повернулся на месте, рванулся вперед, подгреб отвалом сугроб и столкнул его с дороги. Повторив эту операцию дважды, он расчистил небольшое пространство.

Затем бульдозер медленно стал приближаться к «Волге». Остановившись, бульдозерист спрыгнул на землю с лопатой в руках. Это был Савва Ходиниту. Лянка обрадовался. В эти минуты Савва некоторым образом олицетворял собой Стэнкуцу, это она послала его на помощь. Как только Савва расчистил снег у передней дверцы, Михаил открыл окно и высунулся.

— Ты не встречал Григоре? — спросил он.

— Не встречал, Михаил Яковлевич… Он, наверное, пошел напрямик, — ответил Савва, старательно расчищая снег перед машиной. — Меня послал бригадир. Иди, говорит, вытащи товарища Лянку из сугробов. Я не знал, что вас захватила метель, иначе приехал бы раньше, — добавил Савва, словно извиняясь за опоздание.

В эти минуты Савва казался совсем другим человеком — заботливым, старательным, и Лянке не верилось, что это тот самый Савва, что буйствовал у больницы.

Вытащив «Волгу» на расчищенное место, Савва принялся прокладывать дорогу к ферме.

Вскоре Лянка въехал в село. В ту же минуту появился грузовик, в кузове которого несколько парней танцевали сырбу. При виде «Волги» грузовик остановился, но парни продолжали танцевать.

Лянка затормозил, удивленный этим весельем.

Из кабины грузовика вылез Горе и бегом бросился к своей машине.

— Это что за свадьба, Горе? — спросил Лянка.

— Наши танцоры, Михаил Яковлевич, — улыбнулся Горе. — Когда мне было время созывать народ? Они были на репетиции, вот я и мобилизовал их. Я заставил бы их станцевать бэтуту вокруг машины, и мигом получился бы бетон. А вы как выбрались?

— Савва Ходиниту меня вытащил.

— Был у меня зуб на него за одну, пьяную выходку… Но бог с ним! Прощаю его! — сказал Горе.

— Занимай свое место, и поехали! Приедем хоть к шапочному разбору, — сказал Лянка.

Тем временем грузовик повернул обратно и направился ко Дворцу культуры под веселое гиканье парней.

— Возвращаемся торжественным шествием, — удовлетворенно сказал Горе, держа руки на баранке «Волги».

— С шествием или без него, все равно мы опоздали, — огорченно сказал Лянка.

А Мога, Веля, Назар и все остальные уже вышли на крыльцо правления. Веля на ходу еще продолжал разговор.

По Лянке показалось, что они вышли встречать его, и он несколько смущенный вылез из машины.

— Андрей Васильевич, что скажете о новом председателе? — услышал Михаил могучий голос Моги и невольно посмотрел на Велю.

Первый секретарь закурил папиросу и протянул пачку Лянке, правильно истолковав его вопросительный взгляд.

Лянка взял папиросу, но так и остался с ней в руке.

— Вы готовы к собранию? — спросил Могу Веля.

— Готов, — ответил Мога и тут же набросился на Михаила: — Да закури же ты наконец эту папироску, чего мнешь ее пальцами? Как будто не знаешь, с какой стороны она закуривается!..

Эта вспышка Моги в то время, когда вопрос уже был решен, казалась неуместной, и все же все сразу почувствовали облегчение.

До общего собрания оставалось несколько дней.

13

Валя любила, когда в доме было полно гостей, особенно после трудных часов, проведенных в больнице. Она старалась, чтобы гости чувствовали себя непринужденно, была ко всем внимательна, приветлива — одним словом, была душой общества. Иногда Назар и Лунгу приходили вместе с женами, иногда собирались одни мужчины. Дом наполнялся шутками, смехом, затевались горячие споры, часто из-за невинной реплики или фразы…

Когда гости слишком расходились, Валя говорила в шутку:

— Мои мужчины станут безголосыми!

Так она всегда говорила: «Мои мужчины», и они так привыкли к этому, что, если бы Валя хоть раз сказала иначе, каждый решил бы, что она сердится.

И на этот раз после метельного, тревожного дня в уютном, светлом доме Лянки собрались одни мужчины. Они зашли прямо из правления, Валя была еще в больнице, и Михаил позвонил ей и попросил скорее прийти домой.

— Гости ждут, а ты не торопишься домой, — шутливым упреком встретил ее Назар. — Когда я вошел и увидел, что тебя нет, мне показалось, что я ошибся адресом. Дом без тебя как день без солнца.

— Мужчины умеют находить солнце на донышке стакана, — заметила Валя, увидев на столе кувшин с вином и полные стаканы.

— Неправда, — энергично запротестовал Мога. — Без горячей мамалыги с брынзой и шкварками вино не идет. Михаил уже объявил об этом по радио…

— Потому-то бедняга Михаил и взялся сам варить мамалыгу, — улыбнулся Назар, на что Мога тут же возразил:

— Мы все начинали с мамалыги! Теперь его черед!

Мога был в хорошем настроении, довольный результатами заседания — он и здесь победил…

Валя прошла на кухню. Тут же появился и Назар с книгой в руке.

— Я привез ее тебе из Ленинграда. «Психология в хирургии», — сказал он Вале. — Ты же хочешь быть в курсе всех новинок.

— Спасибо, Антип Леонтьевич! — Валя приподнялась на цыпочки и поцеловала его в щеку.

— Из-за вас мамалыга не доварится, — улыбнулся Михаил.

— Помочь тебе? — обратился Назар к Михаилу.

— Подержи казанок. Посмотрим, сумеем ли мы вдвоем справиться?

Валя накрыла на стол и вернулась на кухню. В этот вечер она была более сдержанной, минутами будто забывалась и уходила в себя.

— Михаил, возьми тарелку с брынзой, а вы, Антип Леонтьевич, несите мамалыгу.

— Разделение труда? — пошутил Назар.

Когда Михаил вышел, Валя озабоченно спросила Назара:

— Антип Леонтьевич, правильно ли поступил Михаил?..

Назар пристально посмотрел на Валю.

— Именно?

— Я имею в виду должность председателя…

— А-а-а!.. Почему бы и нет? Мы хорошенько замесили его, так что можешь не беспокоиться.

— Не знаю… Все равно я боюсь. Ему нужна подпорка.

Назар взял в руки дощатый круг, на который Валя вывалила мамалыгу, и, держа его обеими руками, как подарок, сказал:

— С такой подпоркой, как ты, он не пропадет!

Валя покачала головой, словно укоряя его за легкомысленное расположение духа.

— …И, как я обещал тебе, дорогой Михаил, ты получишь возможность осуществить свою мечту, — с жаром говорил Мога, когда Валя и Назар появились с мамалыгой. — Я тебя держал в узде, как ты мне когда-то сказал… А теперь у тебя свободные руки… Строгая специализация… Каберне, рара-нягрэ, мускат, коарнэ… Комбинат но выращиванию саженцев… Сады апельсиновые, лимонные… Холодильники…

Произнося все это, Мога вдруг почувствовал себя отчужденно: он видел через окно освещенное село, но оно казалось скрытым сугробами, он обращался к Лянке и не ощущал его рядом с собой, а сам точно стоял занесенный снегом где-то далеко на белой дороге.

— Вот так, Михаил, — продолжал он, не отрываясь от окна. — Собирайся с духом и… в путь…

— Послушай, Максим, — попросил его Михаил. — Вернемся на минуточку к делу. Ты уезжаешь, я как же будет с орошением? Работы приостановлены, материалов не хватает… И нет специалистов. Разреши эти вопросы, пока ты еще у власти здесь! Нам легче будет, как ты сказал, отправиться в путь..

Мога забарабанил пальцами по столу. Казалось, он печатал на машинке решение, которого так ждал Михаил. Но не допечатал до конца, пальцы легли на стол. И вдруг стал напевать:

Лист пиона и камыш.

Легче, легче мой малыш.

А за песней билась мысль: «Решение… Конечно — это просто… Но его должен принять Михаил, пусть сам решает!..»

Михаил, который поднял стакан, приглашая этим выпить гостей, медленно поставил стакан обратно на стол и смерил Могу тяжелым взглядом. Равнодушие и спокойствие, написанные у Моги на лице, разгневали его. Валя перехватила его взгляд, увидела красные пятна на его щеках — сейчас взорвется ее Михаил, вот и губы задрожали, — и поднялась со стула, подошла к мужу и мимоходом провела рукой по его черным волосам, потом отошла к окну и открыла форточку. Все это должно было означать, что ничего не случилось, — шутка, и все…

Ворвавшийся в комнату холодный воздух, пахнущий свежим снегом, сразу изменил атмосферу в комнате.

Михаил глубоко вздохнул и залпом выпил вино.

Мога посмотрел на часы, сказал, что уже поздно, поднялся и накинул пальто.

Его массивная фигура заняла чуть ли не полкомнаты. Мога сделал жест, как бы благословляя этот дом и его обитателей, резко повернулся, нахлобучил шапку и шагнул к дверям.

Он уходил отсюда с чувством вины: многое он дал окружающим, многому научил их, но, как видно, не сумел развить в них самостоятельности, а может, он просто не давал им возможности самоутвердиться? Теперь они сами должны будут учиться этому — брать на себя ответственность за все. И это будет нелегко…

Валя вышла проводить его.

В комнате сразу стало просторнее. Михаил поднялся из-за стола и нервно зашагал от стола к буфету, от буфета к окну, остановился у печки, погрел ладони и снова нервно заходил по комнате. Закурил папиросу, выпустил несколько клубов дыма, папироса дрожала в его пальцах, и он выбросил ее через форточку, словно сорвав на ней всю свою злость.

— Он ушел?

— Не навеки, — спокойно сказал Назар.

Лянка вопросительно посмотрел на секретаря.

— Я хотел сказать, что Мога еще долго будет присутствовать среди нас.

— Ты всегда защищал его, — сказал Михаил.

Валя вернулась в комнату. Мужчины выглядели вполне спокойными: Назар был таковым на самом деле, а Михаил — Валя хорошо знала его! — старался таким казаться. «Позаботься о Михаиле», — сказал ей Мога на прощание. Она проводила его до ворот. Мога поцеловал ей руку и повторил свой наказ. «Постараюсь», — ответила Валя и, глядя, как он ступает в ночи, подумала, что Мога теперь один, он тоже нуждается в доброй улыбке, в то время как Михаил остается с селом, с семьей…

— Почему стоишь на пороге? Не бойся, мы не передеремся! — нервно усмехнулся Михаил.

— Зима вернулась, я не хочу пускать ее в дом. Валит снег, — сказала Валя и провела рукой по волосам, где сверкали капельки от растаявших снежинок.

— Несуразная весна! — произнес Назар. — Есть в ней что-то и от человека, от его переменчивости.

Михаил глянул в окно, в свете фонарей увидел падающий снег и подумал, что его размолвка с Могой перед самым его отъездом была действительно несуразной.

— На нас похоже… Но в нас, как и в природе, есть и постоянство! — продолжал Назар. — Иначе как жить, работать, любить? Быть преданным нашим идеалам?

Михаил потерял нить беседы. Только глаза выдавали внутреннее напряжение. Казалось, он спорил с самим собой, решая какую-то важную проблему. Лишь Мога и он, он и Мога были здесь.

«Допустим, — говорил он Моге, — что мне удастся вытравить из себя тебя, твой дух, который давит на меня, мешает быть собой. А другие? Они выращены, воспитаны тобой, привыкли думать, как ты!..»

«И им придется пройти сквозь это, — отвечал ему Мога. — В интересах колхоза…»

Михаил стоял у окна, словно ожидая кого-то, но тот все не показывался, и Михаил не знал, что делать: ждать или запереть дверь? «Может быть, Мога вернется?» По никто не появлялся, зима намела огромные сугробы на пути того, кто должен был прийти…

Назар понимал, что происходит в душе Михаила, и оставил его наедине со своими мыслями. Пусть сам распутывает их, будет лучше знать, что делать. Назар всегда чувствовал, когда нужно предоставить человека самому себе и когда нужно прийти к нему на помощь…

Внезапно Михаил обернулся к Назару и задумчиво спросил его:

— Как ты думаешь, не нужно ли нам сделать что-то с этим снегом? Жаль терять такое добро! Скажем завтра Моге, чтобы вывести в поле все трактора укатать снег?!

Назар улыбнулся.

— Оставим Могу в покое. Это теперь наши метели, и мы должны сами с ними справиться.

14

Белое село было погружено в белый сон. Белые дороги, белые деревья, крыши домов, покрытые белой ватой, как на старинных открытках в альбоме, а с сизых высот, лениво покачиваясь, все летели рои крупных, бархатистых хлопьев снега.

Стояла полная тишина. Моге казалось, что он слышит не шорох снежинок, а далекий шелест листвы. Может быть, этот тихий снегопад создавал иллюзию полной тишины и гармонии. Но сколько страстей и волнений скрывается за этим спокойствием, думал Мога, медленно шагая по пустынной улице. Он оставил Михаила Лянку в час нелегкого испытания, из которого он должен выйти самостоятельно, чтобы уметь потом осилить и другие испытания. Назар и Валя остались с Михаилом делить заботы. На белой постели в этой тиши борется со смертью старый Жувалэ… Отправился на поиски своей первой любви и Павел Фабиан, терзаясь сомнениями, надеждой…

«Мы ищем покоя, желаем его, но когда он приходит надолго и сжимает нас в своих объятиях, нам хочется прогнать его» — так думал Мога. Наверное, именно поэтому и почувствовал себя таким одиноким к концу совещания, слишком спокойно оно проходило. Словно разговор шел не о самом важном…

Ему припомнилось первое совещание восьмилетней давности. Тогда казалось, что десятки стрел направлены были на него и готовы в любой момент вонзиться в сердце. Другая была ситуация, другие люди, не такие близкие — он уехал из села юношей, а вернулся зрелым мужчиной, сильным, высоким, едва не касался головой потолка тесного кабинета. Из всех, кто присутствовал на том заседании, только Назар и Триколич прошагали рядом с ним весь путь. Лянка появился позднее, а еще позже Оня и Кырнич…

Ему вспомнились люди, события, хорошие и плохие, длительные поездки, которые надолго удерживали его вдали от колхоза, самая последняя — в Москву, на съезд колхозников; ежедневные поездки по землям колхоза или по районным дорогам он не принимал в расчет, хотя и они составляли часть его жизни. И опять он мысленно вернулся к своим ближайшим соратникам, с кем делил радости, горести, славу… Он всегда думал о людях. «Человек борется за человека», — говорил он и частенько повторял самому себе, что всем, что есть лучшего в нем, он обязан людям: от хороших научился быть хорошим, а плохие показывали ему, чего надо избегать…

«…Столько народу окружало меня в эти годы… Не было человека, который с чем-нибудь не обратился бы ко мне, не было вопроса, который решался бы без моего участия, не было дома в селе, который не открывал бы мне двери в радости и горе…» Но в эти минуты Моге казалось, что все это погружено в снег, белая пелена встала между ним и тихими домами, прожитой здесь жизнью, которая обратится в воспоминания.

Его охватила острая боль от расставания с селом. Он сожалел даже о людях вроде Мирчи и о трудностях, через которые пришлось пробиваться. Так обычно и бывает: о трудностях, оставшихся позади, вспоминаешь с радостью, потому что было достаточно сил одолеть их в свое время…

Уезжая отсюда, Мога увозил с собой воспоминания. Даже если бы и захотел, он не мог бы отделаться от них. Ведь им конца не было. Они походили на поляну, заросшую множеством разных цветов: сорвешь один — другой встает тебе навстречу…

Они, воспоминания, сопровождали Могу и сейчас, в его одинокой дороге домой. Его тень по белой земле то вырывалась вперед, то отставала, как бы желая остаться в селе, то снова появлялась и молча следовала за ним, подслушивая его мысли в ночной тишине…

Мысли наслаивались, на миг всплывали давно знакомые слова, так ясно встающие в памяти, словно он читал их по книге.

…Благословляю все, что было,

Я лучшей доли не искал…

Мога не мог пожаловаться на судьбу и в любое время готов был начать все сначала с тем же непреклонным постоянством в убеждениях, с чувством долга перед той жизнью, которую ему суждено было прожить.

Одиночество, которое он ощутил в эту ночь, было скорее кажущимся. Потому что он уносил с собой не увядшие воспоминания, а живые дела, как поруку перед новой дорогой. Кто знает, с чего бы он начал в Пояне, не будь Стэнкуцы…

Молчанием встретил его дом, привыкший терпеливо ждать своего хозяина. Мога сунул руку в карман за ключом, но нащупал ключ от кабинета. Он вытащил его и долго рассматривал, ощущая холодок металла в руке. Более четырех лет он не расставался с этим ключом — с тех пор как построили новое правление. Больше он ему не нужен. Может быть, поэтому так холоден металл?

Он постоял немного, глядя на заснеженное село, словно дожидался Михаила, чтобы вручить ему ключ.

Не слышно было ни звука, ни шороха. Угомонилась, успокоилась Стэнкуца. Теперь можно отдыхать…

Внезапно Мога ощутил теплое дыхание на лице. Ветер переменился, подул с юга, принес из степных просторов весенний запах. Снегопад прекратился, сразу посветлело. И, как земля под снегом, Мога почувствовал в глубине души теплоту, которая разрасталась, готовясь выпустить на свет нежный, зеленый росток. Как наяву он услышал шелест цветущих садов и посевов под полуденным солнцем.

Следом за Могой в Пояну придет весна и поведет его по новым дорогам, к новым людям, к новым волнениям.

«Хорошо сказал поэт: покой нам только снится…» — подумал Мога и переступил порог дома.

15

Мога возвращался из парикмахерской. Будь его воля, он никогда не прибегал бы к услугам парикмахеров. Каждый раз он предупреждал их, чтобы не мучили его долго, нет времени на подобные пустяки, и каждый раз мастера поступали с ним наоборот: еле двигались. Они очень старались, чтобы их председатель выглядел как можно красивее. Но сегодня он не торопил их, никуда не спешил — оставил все хозяйство на Лянку. Но как раз сегодня мастер неожиданно быстро закончил стрижку. А может, так показалось?

«…Где сейчас Лянка? — вернулся он к своим мыслям, не дававшим покоя с утра. — Чем занимается? Может, он нуждается в моей помощи?» И хоть сердце и подталкивало его пойти разыскать Лянку, он не изменил своего вчерашнего решения. «Пусть разбирается сам! Словно меня здесь нет, я уже уехал…»

Мога увидел наполовину пустой автобус «Мирешты — Кишинев», задержавшийся на остановке, и невольно остановился рядом с ним.

— Вам в Кишинев? — спросил его шофер. — Садитесь скорей… Пассажиры сегодня как зареклись не выходить из дому. А кто план будет выполнять?

— Ну, если речь идет о плане… — Мога улыбнулся и полез в машину. Окинул взглядом автобус — ни одного знакомого. Но не это интересовало его. Он чувствовал себя неловко, словно впервые в жизни ехал в автобусе и не знал, какие тут порядки и куда можно сесть…

И лишь когда Стэнкуца осталась позади, его охватило недоумение: куда же он едет? Никому ничего не сказал, никого не предупредил. Как какой-то беглец…

Но, в конце концов, не делать же из этого проблемы!

Он ехал как простой пассажир, впервые отправляющийся в дорогу. Старенький автобус качал и подбрасывал его, и все же он чувствовал себя прекрасно: взял и разом освободился от всех забот!

Еще не проснувшиеся сады были залиты солнцем, как и заснеженные поля, долины. Сверкало даже шоссе, и было большим удовольствием ехать в такой день, как этот.

На одном из перекрестков Мога увидел из окна автобуса указатель с надписью голубыми буквами: «Пояна — 10 км», и сделал знак шоферу.

— Что случилось? — обернулся шофер.

— Мне в Пояну, — ответил Мога.

— Надо было заранее предупредить, товарищ. Не буду же я давать задний ход, — недовольно сказал шофер.

Мога сошел и свернул на шоссе, ведущее в Поляну, которое полого спускалось вниз, скрывалось где-то в невидимой отсюда долине и затем поднималось на противоположный склон. По обеим сторонам шоссе, как почетный караул, тянулись виноградники Пояны с порыжевшими сплетенными лозами, точно доспехи, защищающие лицо земли.

«Виноградники как в Стэнкуце. Только склон круче и длиннее и горизонт кажется дальше. Может, это потому, что я иду пешком и расстояние медленно укорачивается? Не так, как на машине, — со скоростью сто километров в час… По ту сторону холма должно быть ровное поле с жирной, урожайной землей — около пятисот гектаров… В давние времена здесь было имение Манти, а теперь, наверное, земля засеяна пшеницей… А вскорости за плато виноградники жителей Пояны. Так было раньше. Они давно исчезли, эти виноградники, делившие землю на квадраты, как в игре в классы…

Нет и виноградника Нэстицы… И самой Нэстицы…»

Гул мотора обрушился на тишину полей и на раздумья Моги. Он увидел грузовик, мчавшийся по сверкающему асфальту. Кузов был нагружен белыми полиэтиленовыми мешками, похожими под лучами солнца на глыбы искусственного льда.

Мога поднял руку, и машина остановилась, как по красному сигналу светофора.

— Ты, парень, в Пояну?

— Чуть поближе. До аэродрома. Если вам подойдет…

— Спрашиваешь!

Мога с трудом уместился в кабине рядом с шофером, который, воспользовавшись стоянкой, закурил папиросу, протянул пачку и Моге:

— Курите?

— Есть грешок, — признался Мога. — Удобрения везешь?

— Да. На аэродром. Не на старый, а на новый — сдали в эксплуатацию месяц назад. Там построили такие склады для удобрений, что все село может поместиться. Мы будем обслуживать объединение «Пояна». Слышали про него? Большое дело… Индустриализация сельского хозяйства.

Мога улыбнулся.

Парень хвастался, словно все это было делом его рук. И добавил, что рядом с аэродромом построен и новый двухэтажный дом, где живут технический персонал сельхозавиации и все другие, кто «принял на себя обязательство бороться с врагами земли».

— Приехало несколько молодых летчиков, и наши девчата сразу открыли в себе интерес к авиации, — засмеялся шофер. — Все хотят летать…

— Хорошая профессия, — сказал Мога.

— Так-то оно так, но если все девчата начнут летать, то что останется нам? — рассмеялся шофер, снижая тем временем скорость. — Самые красивые из них уже устроились работать на аэродроме. Могу перечислить всех по именам… Глядите! — указал он головой направо.

На асфальтированной дорожке, проходящей по краю ровного поля, был виден силуэт девушки, спешащей к центральному зданию аэродрома.

Шофер вздохнул.

— Была в Пояне девушка, звала меня Ионел-Рындунел…[3] Пока не появились эти стрижи, — указал он на аэродром. — Знать бы мне, когда уходил в армию, просился бы в авиацию… Стал бы летчиком, это точно! Летчик Ион Бырсан. Это мое имя, — уточнил он. — Вот мы и приземлились. Мне направо.

— Спасибо, товарищ Бырсан, — Мога поднес было руку к карману, но вовремя остановился. Он, конечно, оскорбил бы деньгами парня, который так просто, как другу, раскрыл свою душу.

— Идите прямо и через пятнадцать минут будете в центре села, — сказал Бырсан.

Мога еще раз поблагодарил его и пошел по обочине шоссе. Перед ним открывалась панорама Пояны, как когда-то прочитанная книга, к которой возвращаешься с другим пониманием жизни, ее сути, и судеб людских.

Много лет назад Мога спускался впервые пешком в Пояну, молодой, непреклонно верящий в свое призвание созидателя нового мира. Того самого мира, о чьих истоках Ион Бырсан узнавал теперь только из книг или понаслышке.

И вот придется начать новый круг жизни, в который войдут и Ион, и Матей, и все их погодки, чтобы принять на свои плечи эту ношу в свое время.

Незаметно он дошел до центра. Обширная площадь, окруженная высокими белыми зданиями… Небольшой городок, радующийся весеннему солнцу.

— Максим!

Мога обернулся. Голос показался ему знакомым, но он не узнал его хозяина среди других людей.

— Мога!

Быстрым спортивным шагом широкую площадь пересекал худощавый мужчина. Его лицо расплылось в улыбке, руки были протянуты для объятия.

Еще миг — и мужчина обнимал Могу за плечи:

— Добро пожаловать, товарищ генеральный директор!

— Войку! — радостно узнал его Мога.

С Драгомиром Войку Мога работал в райкоме комсомола. Мога был первым секретарем, Войку — вторым, а после отъезда Моги Войку некоторое время работал первым.

— Значит, приехал на разведку. Очень хорошо, — сказал Войку. — Если ничего не имеешь против, давай покажу твои будущие владения. Ты на машине?

— Я сначала автобусом, потом меня подвез симпатичный парень, Ион Бырсан, а с аэродрома уже пешком, — объяснил Мога.

— Так Ионикэ — племянник моей жены. Болтун, да? — улыбнулся Войку. — Послушай, Максим! А может быть, начнем разведку с ресторана «Ливада»? Ты не голоден?

— Даже очень.

— Ну и прекрасно. А после я познакомлю тебя с моим предприятием. Районная машинно-счетная станция. А я, такой, как видишь, имею честь быть ее начальником. Тебе подходит?

— Подходит, — улыбнулся Мога. — Я преклоняюсь перед новой техникой!

Ресторан был закрыт, и Войку провел его через служебный ход. Они больше разговаривали, чем ели. Бутылка вина «Кодрянка» осталась наполовину недопитой. Опершись о стол, Войку рассказал о Пояне, завел разговор и про объединение, он знал нескольких специалистов, которые там работали, вспомнил еще одного своего друга, который временно занимает пост директора, Козьму Томшу, очень способного агронома.

— Ты найдешь с ним общий язык, увидишь: он с нетерпением ждет тебя… Я ему рассказывал о тебе, о твоем назначении сразу стало известно, сам знаешь, как быстро разносятся такие вести…

Мога слушал, запоминая все, что рассказывал ему Войку. Он поймал себя на мысли, что у него нет точного представления о Пояне, что сначала нужно отрешиться от мира Стэнкуцы, который еще владеет им, и вникнуть в новый, здешний мир, о котором ему с таким пафосом рассказывает Войку… Его охватило нетерпение — как можно скорее обосноваться в Пояне.

— …Год тому назад, — продолжал Войку, перескакивая с одной темы на другую, — сам не знаю, как это произошло, собрались мы все вместе, бывшие работники райкома комсомола, — Станчу, Рэдукану, Пэтруц, Хэцашу, я… И Станчу говорит: «Нет только Моги, тогда мы могли бы открыть заседание бюро». И вот ты приехал. Станчу сейчас директор совхоза «Драгушаны», Рэдукану — учитель в Зоренах, Хэцашу руководит обществом охотников, а Пэтруц несколько дней назад возглавил бухгалтерию «Пояны». Сначала он ни за что не хотел браться за это, но, когда услышал о твоем назначении, тут же дал согласие… Как видишь, ты не будешь здесь среди чужих… Старая гвардия с тобой! И я тоже: ведь без моей помощи ты не обойдешься. То есть без машинно-счетной станции. Пошли в райком?

— Нет, — сказал Мога. — Не надо преждевременно беспокоить людей.

— Тогда в твою будущую резиденцию?

— И не туда.

Войку внимательно посмотрел на Могу. Перед ним был не тот человек, которого он знал, загоравшийся от первой же искры. Теперь он казался немного растерянным, а может быть, просто взволнованным встречей с некогда дорогими ему местами?

— Знаешь что? Я позвоню Хэцашу, чтоб он организовал нам охоту на дикого кабана, — предложил Войку.

— Я не взял с собой ружья, — улыбнулся Мога.

— Ружье мы найдем, — заверил его Войку. — Сколько ты пробудешь здесь?

— Сегодня или до завтра… Нужно заскочить и в Кишинев, решить некоторые вопросы, пока я еще глава в Стэнкуце…

— Значит, завтра после двух — на охоту, — решил Войку.

Когда они выходили из ресторана, на просторную площадь ворвался свадебный кортеж: две «Волги», украшенные гирляндами живых цветов, в сопровождении двух грузовиков, переполненных шумными дружками, которые своим гиканьем заглушали оркестр. Кортеж объехал всю площадь, потом еще раз, как бы совершая ритуал, а после третьего круга рванул на полной скорости по главной улице. Гиканье, музыка, летящие в воздух шапки, белые полотенца, привязанные к бортам машины, развевающиеся, как крылья. И на Могу опять нахлынули воспоминания, и боль неисполненной мечты сжала ему сердце: мечтал когда-то и он проехать с Нэстицей рядом по улицам Пояны, мечтал о комсомольской свадьбе, которая положит начало новому обряду… Этот обряд теперь укоренился, его установили другие, а он остался только со своей мечтой…

Мога пообещал Драгомиру прийти к нему вечером. Драгомир дал ему свой домашний адрес: улица Первых комсомольцев, дом 17, — предупредил, что соберется вся «старая гвардия» и если он не придет, то конец их дружбе.

16

Михаил с трудом открыл глаза — уже наступил день, а он еще лежал в постели, — солнечный свет заставил его зажмуриться.

— Валя-Валентина, какой сегодня день? — спросил он сквозь сон.

— Пятница.

Она стояла перед зеркалом и причесывалась. Длинные черные волосы сверкали в лучах солнца и прикрывали одно плечо, как бы лаская его.

Михаил долго глядел на жену. Ему нравилось смотреть, как Валя причесывается. Это был маленький тайный и волнующий ритуал их жизни.

Но на этот раз Валя почувствовала во взгляде Михаила, как и в его голосе, едва сдерживаемое беспокойство. Она прекрасно понимала, что его ждут куда более сложные проблемы, чем их семейные недоразумения, и она должна быть рядом с ним со всей своей любовью.

— В среду у нас общее собрание. «Генеральная ассамблея…» — подчеркнул Михаил, пряча за улыбкой свою тревогу.

Валя подошла и присела на край постели.

— Оставь это сейчас, — сказала она и прикрыла ему рот ладонью.

Михаил поцеловал ее ладонь, обмял за талию и привлек в себе. Валя опустила голову рядом с ним на подушку. Он спрятал свое лицо у нее на груди, и Валя любовно гладила его по голове, как бы жалея. Сколько бессонных ночей ждет его впереди!

Михаил почувствовал сквозь кружево рубашки, как стучит ее сердце, и приник губами к дурманящей теплоте ее груди.

— Будь умницей… — прошептала Валя, но он уже не слышал ее, очарованный трепетным волнением ее горячего тела. И все поплыло в сторону — заботы, тревоги предстоящего дня, — все исчезло бесследно.

Солнечные лучи легко скользили по ним, согревая и благословляя их праздник.

Спустя некоторое время Михаил увидел в окно белую колхозную «Волгу», остановившуюся у ворот. Она точно звала его в дорогу.

— Валя-Валентина, что ты скажешь, не поехать ли нам в новое свадебное путешествие? — с улыбкой спросил он и снова нежно обнял ее.

Зазвонил телефон.

— Это, должно быть, Мога, — сказал Михаил, хотел соскочить с кровати, но Валя опередила его, быстро вышла в коридор и подняла трубку. «Минутку!» — сказала она невидимому собеседнику, взяла аппарат и вошла с ним в спальню.

— Пожалуйста! — Валя протянула мужу телефон, а сама, не подходя к зеркалу, стала поправлять прическу.

Звонил Фабиан из Кишинева. Извинялся, что уехал не попрощавшись, но так уж случилось!.. «Я скоро заеду и исправлю ошибку… Я оставил у вас портфель…»

— Мы совсем забыли о Павле, — упрекнула себя Валя, узнав, что звонил Фабиан. — С первой же минуты, как он попал к нам, мы заморочили ему голову нашими охами-вздохами, а самому ничем не помогли.

— Как бы там ни было, но он побывал в Албинице, — возразил ей муж. — Может быть, хоть немного распутал свой узел?!

— А если запутал еще сильнее?

— Думаю, что нет…

Михаил глянул на часы: половина десятого. «Как же это случилось, что до сих пор меня никто не искал? Ни Мога, ни Назар…» Недавнее беспокойство снова завладело им. Он чувствовал себя как бы покинутым на перекрестке. Оставшись один-одинешенек, он не знал, и какую сторону идти…

Михаил быстренько поел, выпил кофе и вышел.

«Волга» встретила его урчащим мотором. Михаил поздоровался с Горе и сел в машину. «Мога старается, чтобы я поскорее почувствовал себя председателем…» — подумал он, и вечерняя беседа ясно всплыла в его памяти со всеми подробностями. Как наяву видел он Могу, тяжело подымающегося со стула и выходящего из комнаты, едва попрощавшись, представил его себе одиноко идущим к своему дому, где его никто не ждет…

С какими мыслями пришел он домой? С какими мыслями пришел на работу?.. Конечно, он снова взял в свои руки бразды правления. Значит, они вместе смогут решить кое-какие вопросы…

В правлении Лянку встретил мош Костаке и сказал, что Мога оставил ему ключи от кабинета.

— А сам он где? — спросил Михаил.

— Не знаю.

— Когда вернется?

— Он ничего не сказал.

— А где Антип Леонтьевич?

— Назар готовится к семинару и, чтобы его не беспокоили, заперся в одном из кабинетов Дома культуры.

Лянка посмотрел на ключ, подбросил его на ладони, как бы взвешивая, покрутил в пальцах: почему Мога оставил ему ключ? Неужели решил больше не заглядывать в правление?

«А мне что делать?» — спросил он себя, входя в кабинет и не зная, за что приняться.

Лянка сел в кресло, и вдруг ему показалось, что он проваливается в глубокий колодец, и он ухватился руками за край стола. Телефоны молчали, не было ни шума, ни голосов, замерла пишущая машинка, которая обычно не прекращала своей трескотни целый день… Михаил вспомнил, что не увидел Наталицы на ее посту… Похоже, что отсутствие Моги парализовало весь механизм, безотказно работавший день за днем.

Лишь теперь Михаил по-настоящему понял, что Максим Мога был одним из самых близких товарищей по работе и долго еще он будет ощущать его отсутствие.

И не только на работе.

«Пойду-ка я лучше на виноградники», — решил Михаил. Там он знал, что ему нужно делать.


Все бригады вышли на подвязку лозы. На душе у Михаила полегчало, когда он увидел людской муравейник между кустов. Вот здесь каждый точно знал свое место и дело, знал, как ему выпутываться в сплетениях лоз — там, где неопытный потерял бы голову.

«Выдался бы только благоприятный год! Чтобы народ не мог сказать, что новый председатель споткнулся на первых шагах…»

В бригаде Торге Журкэ он задержался. У Журкэ было пятьдесят гектаров молодых виноградников, обрезку которых оставили до весны, чтобы посмотреть, как они перенесут зиму. Журкэ шел за Лянкой, с большим вниманием, чем обычно, следя за реакцией будущего председателя. Лянка остался доволен.

— Хорошо, Георге… Хорошо, что пахнуло весной. Знаешь, когда позавчера налетел мороз, я испугался. Мы могли остаться, в первую очередь, без твоих пятидесяти гектаров каберне.

— Мы здорово рискуем, Михаил Яковлевич, что не закапываем лозу, — сказал Журкэ. — Хотя бы самые молодые кусты. Следовало бы увеличить наши фонды расходов по уходу за виноградниками.

— А вы поставьте этот вопрос на очередном заседании правления.

— Мы уже ставили, Михаил Яковлевич. Сами знаете, — напомнил ему Журкэ.

— Попытайтесь еще раз. Может быть, и разрешим… Многое придется решать, — сказал Михаил скорее для себя.

Среди вязальщиц он увидел Тинку. Она работала медленно. Поднимала лозу, держала ее в руках, словно ей было жалко подвязывать ее к шпалере. Она коротко взглянула на него, словно хотела что-то спросить его или сказать, но промолчала и опять склонилась к лозе. Кто знает, может быть, ей открывала она свою душу…

— Вы видели Тинку Урсаке? — спросил Горе, когда они вышли из виноградника.

— Видел, а что? — ответил Михаил, удивляясь вопросу.

— Вы должны знать свои кадры, Михаил Яковлевич.

— Я знаю Тинку Урсаке.

— Гм!.. Знаете! Вот Костика… извините меня, товарищ агроном… вот Мирча, он да, он может похвастаться, что знает ее.

— Откуда тебе известно?

— Если уж я говорю!..

— Ну и что? Это их дело.

— Да, но если узнает Кристина?

— Тогда этим займется Симион Лунгу в сельсовете.

— А я знаю, что люди — раз-два и прямо к товарищу Моге, — ответил Горе. — Куда поедем?

— В теплицы, к табаководам, — ответил Липка. Он припомнил взгляд Тинки: о чем она хотела спросить, что хотела сказать? Мога сразу бы понял ее взгляд. Он умел проникать в человеческую душу.

В питомнике табаководов Лянка застал мужчин, спокойно курящих, и беседовавших женщин. «Разбирают дела государственной важности», — нахмурился Лянка и, еле сдерживаясь, спросил:

— С каких это пор вы устраиваете обеденный перерыв в такой ранний час?

Люди поднялись со своих мест.

— Где бригадир?

— Ушел в село, — ответил кто-то.

— А вы? — Лянке показалось, что люди не очень-то стеснены его присутствием, и не удержался: — Без бригадира бездельничаете? Пусть ваш бригадир явится в правление!

Он резко повернулся, пошел к машине. Он досадовал и на себя, и на свою машину, и на то, что люди бьют баклуши. «Неужели они работали до сих пор только из страха перед Могой?» — с недоумением спрашивал он себя.

Нет, ему не верилось в это.

Было здесь что-то другое, чего Лянка не понимал: естественно, что не только он, но и народ волновался, обсуждал происходящее, что и как теперь будет.

Мога в правлении не показывался. «Где же он?» — терзался вопросом Лянка. Он выдвинул ящик стола, увидел серебряный портсигар, открыл его. Взял сигарету, портсигар оставил на столе. Но спичек не было.

Он нажал кнопку звонка. На пороге появился мош Костаке.

— У тебя есть спички?

С первого взгляда старик понял, что Лянка не в духе, и поспешил протянуть ему коробок.

— Максим Дмитриевич не звонил?

— Люди говорят, что якобы он сел в автобус.

— Какой еще автобус? — широко раскрыл глаза Лянка.

— Откуда мне знать! — виновато ответил старик.

— Чего ему искать в автобусе? Разве нет у него машины? — Но Лянка тут же осекся: что он набросился на старика? — и мягко сказал: — Можешь идти!

Взгляд его остановился на диаграммах, висящих на стене. Лянка разглядывал их и чувствовал, как успокаивается, словно нашел наконец нужные ориентиры.

17

Матей приехал в Пояну рано утром вместе с Миоарой. Во время каникул Миоара забыла дома студенческий билет и зачетную книжку и хватилась только в троллейбусе, когда контролер потребовал, кроме проездного билета, еще и студенческий. Они прилетели самолетом. Миоаре не пришлось упрашивать Матея. Сказала ему только: «Все равно ты мечтаешь полететь на Луну… Не хочешь ли пока слетать со мной в Пояну?»

Матей бросил все дела и с радостью сопровождал ее. С аэродрома они пошли пешком. Матей категорически отказался зайти к Миоаре домой — боялся встречи с ее родителями. Он одиноко бродил по селу, зашел в книжный магазин, внимательно осмотрел прилавок. Наткнулся на толстую книгу «Быстрее мысли», название заинтриговало его и, полистав, решил купить ее. Это была книга по вычислительной технике, именно то, что интересовало его в последнее время.

Рядом с новой книжной лавкой стояло довольно любопытное старое здание с деревянными столбами на фасаде и искусной резьбой. «Районный музей», — прочитал Матей вывеску и зашел.

В первом же зале он увидел стенд с фотографиями, листками бумаги, исписанными от руки, вырезками из газет, комсомольскими билетами и значками.

«Первые комсомольцы Пояны» — назывался стенд. Матей вспомнил, что Миоара живет на улице Первых комсомольцев, и стал искать эту улицу на стенде.

Внезапно его внимание привлекла подпись под одной выцветшей фотографией, на которой был изображен стройный улыбающийся парень. Матей подошел поближе и прочитал: «Максим Мога, первый секретарь райкома комсомола…» Так вот как выглядел его отец в молодости! Совсем не похож на сегодняшнего, и, если бы не подпись, Матей не узнал бы его. Он очень мало знал о молодости отца, из всего рассказанного им Матею помнилось несколько эпизодов, в частности, то, что Мога начинал свою деятельность здесь, в Пояне.

В углу стенда висела школьная тетрадь, на обложке которой каллиграфическим почерком было выведено: «Из воспоминаний комсомольца Раду Рэдукану». Матей медленно перелистал ее, снова наткнулся глазами на имя отца и принялся читать строчку за строчкой с самого начала. Это были страницы истории поколения, которому выпало счастье прожить бурную жизнь, решать великие проблемы, и Максим Мога был представителем этого поколения. Рэдукану писал о нем с большой теплотой и симпатией. С той поры прошло столько лет, что частица жизни Максима Моги принадлежала уже истории…

Матей был взволнован неожиданной встречей с молодостью отца, такой счастливой и романтичной…

И он затосковал по нему, — откуда ему было знать, что отец находится сейчас в Пояне и в любую минуту они могут встретиться. Матей не знал, что Максим Мога возвращается в Пояну. Не знал он и того, что услышит здесь о своей матери, которую никогда не знал.

Часы с кукушкой пробили три, и Матей поспешил покинуть музей. В три часа у него было свидание с Миоарой возле кинотеатра. У них оставалось мало времени. В пять часов отлетал самолет в Кишинев.

Миоара уже ждала его.

— Я задержался в музее, — сказал он, — я встретился там с отцом… — И, заметив удивленный взгляд Миоары, рассказал ей обо всем увиденном.

— И я собирала материалы для музея, когда была еще в девятом классе, — сказала Миоара. — Стенд о первых комсомольцах сделали уже без меня, год назад, тогда и назвали нашу улицу улицей Первых комсомольцев. Романтическое название, не так ли? На первом доме, в начале улицы, есть такая надпись: «Эта улица названа в честь первых в Пояне комсомольцев, которые внесли вклад в укрепление новой, советской жизни». Хорошо? — Миоара глянула на Матея ясным, счастливым взглядом, ей хотелось сказать, что и о них, может быть, когда-нибудь вспомнят люди, но постыдилась: не счел бы ее Матей сентиментальной. — Знаешь что… — с улыбкой продолжала она, — по дороге на аэродром зайдем на кладбище. Это недалеко от шоссе. Я покажу тебе оригинальный памятник на могиле одной комсомолки. На каменном постаменте высеченное из камня солнце, покрытое нержавеющей сталью. Когда солнечные лучи попадают на металл, каменное солнце светится, как маяк, — увидишь…


Максим Мога пришел на кладбище почти одновременно с Матеем и Миоарой. Его привела сюда узенькая улочка, сохранившая свой прежний вид. Мога узнал бы ее из тысячи других… На этой улочке проживала Нэстица, на этой улочке он впервые поцеловал ее, на этой улочке они распростились в лунную ночь, которую он никогда не забудет… С этой улочки направилось траурное шествие с гробом Нэстицы к кладбищу.

Мога шел, в раздумье опустив голову. Он давно уже не был на могиле Нэстицы, но нашел бы ее с закрытыми глазами. Не знал он о памятнике, который ему предстояло увидеть, не знал, что это произведение двоюродного брата Нэстицы, ставшего скульптором.

Поэтому памятник сперва сбил его с толку. Но сердце подсказало ему, что он пришел именно туда.

Но больше его удивила молодая пара у могилы, в которой он безошибочно узнал Матея с Миоарой. Что привело сына сюда? Неужели он узнал что-то о своей матери?

И Мога почувствовал себя виноватым перед Матеем. Столько лет он скрывал правду… Боялся, чтобы Матей в один прекрасный день не покинул его в поисках близкой родни… Боялся остаться одиноким, потерять счастье, которое ценой жизни своей подарила ему Нэстица. Никогда и никому не жаловался Мога на судьбу, даже в душе не считал себя несчастным. Только после отъезда Матея в институт по-настоящему ощутил одиночество…

Первой Могу заметила Миоара и сделала знак Матею. Мога прочитал на его лице удивление и радость встречи. Он подошел к могиле, несколько секунд постоял молча, обернулся к сыну и сказал:

— Анастасия Тэуту — твоя мать, Матей. — Мога постарался не выдать своего волнения. — Она умерла, когда тебе было всего полтора годика. И я усыновил тебя… вскоре после смерти Нэстицы. Тэуту женился на другой и оставил тебя на попечении родителей Нэстицы… Они были стары и беспомощны…

Матей с трудом воспринимал слова, которые слышал сейчас от отца. До сих пор ему было известно, что его мать умерла, когда он был совсем маленьким. А несколько минут назад узнал от Миоары, что в этой могиле погребена одна из первых комсомолок Пояны.

И это неожиданное признание отца… иначе он не мог называть его, потому что любил, уважал, гордился им…

А в этой могиле покоится его мать, давшая ему жизнь!..

— Еще в Кишиневе я хотел сказать тебе, что меня переводят на работу в Пояну, — продолжал Мога, хорошо понимая молчание сына. Миоара отошла в сторонку, оставив их одних, пораженная услышанным; она глядела влажными глазами на отца и сына, которых эта могила могла либо объединить еще сильнее, либо отдалить.

— Я не успел тебе сказать… Меня назначили директором объединения «Пояна»… Я не мог отказаться… — как-то виновато произнес Мога. — Так что впредь наш дом будет в Пояне…

В глазах у Миоары промелькнул луч света. Но никто его не заметил. Матей с отцом смотрели на могилу, усыпанную засохшими цветами, отец — словно исповедуясь, а сын — ожидая совета, наставления от матери…

Мога взглянул на сына.

— Ты уже взрослый, Матей, сам решай, что делать…

Когда они покидали кладбище, Мога обернулся: солнце на памятнике сияло, и это успокоило его. Что бы ни произошло в дальнейшем между ним и Матеем, он не пожалеет, что сказал ему всю правду. Теперь он может поселиться в Пояне и со спокойной душою приступить к работе, не боясь, что Матей однажды узнает то, что он скрывал от него столько лет.

Теперь это снова был прежний Мога, только морщины прорезали еще глубже его высокий лоб.

— Ты хорошо знал мою мать? — неожиданно спросил Матей, и Мога вздрогнул.

— Да, я знал ее. У нее была чистая, добрая душа, она была красивая и скромная… — Мога сделал паузу, словно собирая по крохам воспоминания, и тихо продолжал: — Она была моей первой настоящей любовью. И последней…

Матей напряженно слушал. У Миоары горело лицо: когда еще услышишь подобное откровение от старших, они ведь порой забывают, что сами любили, и смотрят искоса на твою любовь!

Так думала она, и в эти минуты желала лишь одного: чтобы и она для Матея была первой и единственной любовью.

А Мога рассказывал Матею про его мать, как он познакомился с ней, как вместе мечтали, о ее тяге к учебе… Об их разлуке…

— Я сегодня был в музее и видел твою фотокарточку той поры, когда ты работал здесь, — сказал Матей. — Я не узнал бы тебя, если бы не подпись… Когда ты переезжаешь сюда?

— Шестнадцатого я должен приступить… Гляди, прилетел ваш самолет. Бегите, чтоб не пропустить его! — сказал Мога.

Матей порывисто повернулся к нему, пристально глянул в глаза и крепко поцеловал.

— До свидания, отец!

Мога шел вниз по склону успокоенный, умиротворенный. Вечерело, и вся Пояна была залита огнями, весело мигающими под звездным небом. Лишь теперь Мога заметил, как разросся этот старый поселок — в него могли уместиться две Стэнкуцы. Мысли уносили его в завтрашнюю Пояну, чью новую судьбу он готов разделить. Он видел, как сливается Пояна со Стэнкуцей, как сливаются другие Пояны с другими Стэнкуцами…

18

Михаил Лянка не успел набросить пальто на вешалку, как в кабинет тихо вошла Тинка Урсаке.

— Доброе утро…

Михаил вздрогнул: ему показалось, что Тинка давно уже в кабинете, а он не видел ее, не слышал, когда она вошла.

На Тинке было приталенное пальто. «Произведение мастера Антохи», — мысленно установил Михаил. Оно делало ее изящной, грациозной, а белая шерстяная шаль подчеркивала ее черные глаза, румяные щеки, яркие губы… «Хороший вкус у Костики Мирчи!» — сказал себе Лянка, глядя на Тинку. Он пригласил ее сесть, и Тинка подошла к письменному столу, слегка покачивая бедрами.

«Значит, я угадал вчера на винограднике, что она хочет поговорить со мной», — подумал Михаил. Несколько секунд он глядел на нее, словно любуясь. Тинка без стеснения выдержала его взгляд.

— Почему ты не на винограднике? — спросил Михаил, видя, что Тинка словно набрала в рот воды и лишь глаза ее лукаво блестят.

— Пойду, Михаил Яковлевич, — ответила она чистым звонким голосом. — Я пришла с просьбой… Максима Дмитриевича нет, может быть, вы мне поможете?

— Послушаем, что за просьба…

— Мне машина нужна… Сделайте доброе дело, Михаил Яковлевич, — Тинка понизила голос и легла на стол грудью, прямо впиваясь глазами в глаза Михаила.

— Ты знаешь правило: сначала заплати в кассу и…

— Правила я знаю, — прервала его Тинка, застенчиво улыбаясь. — Но я хочу поехать аж в Черновцы.

— В Черновцы? — удивился Лянка. — Зачем?

— Хочу купить кафель для печки, — ответила Тинка. — Такого кафеля, как в Черновцах, нигде больше не найти. Дорого, но стоит того!

Теперь уже Лянка улыбнулся.

— Хозяйка красит дом, а не кафель. Так что не дам я тебе машину.

— Прошу вас, Михаил Яковлевич, мне очень нужно…

— Не будем зря время терять, — прервал ее Лянка сурово.

Тинка вздохнула, поднялась со стула и направилась к дверям, но остановилась и оглянулась в надежде, что Лянка передумает, но тот занялся бумагами, и она вышла, хлопнув дверью. В кабинете остался тонкий запах свежих ландышей.

— Чем порадовал тебя товарищ Лянка? — спросил ее мош Костаке, видя, как она рассердилась.

— Ваш Лянка, видно, хотел, чтобы я упала перед ним на колени. Но я найду Максима Дмитриевича, и он мне не откажет, — ответила Тинка.

— А я тебе скажу — не морочь людям голову, — посоветовал ей старик. — Черновцы не за горой… Попроси Стэнику, он обязательно поможет тебе, — добавил старик, бывший в курсе всех деревенских новостей и учуявший, что Стэника хочет жениться на Тинке.

Тинка не удостоила его даже взглядом.

«Хороша баба! — вслед ей покачал головой мош Костаке, глядя, как она высоко несет голову, стройная, молодая. — И как Стэника ее улестит, прямо не знаю!..»

К Лянке зашел главбух. Он сказал, что получил документы на установку «АВМ-065», ранее заказанную.

— Это маленькая фабрика для концентрированных кормов, — пояснил бухгалтер, видя, что Лянка вроде не понимает, о чем идет речь. — За час она производит шестьсот пятьдесят килограммов муки или восемьсот килограммов гранул. Но стоит дорого — около восьмидесяти тысяч, — озабоченно сказал главбух.

— Что же вы хотите от меня? Чтоб я аннулировал заказ? — Будь это какая-то новая техника для виноградарства, Михаил не задумался бы ни на минуту. Наоборот, настоял бы на скорейшем ее приобретении.

— Не знаю… Максима Дмитриевича нет, срок платежа истекает, — нерешительно проговорил главбух.

— Все равно, без подписи Максима Дмитриевича…

— Подпись есть!

— Тогда в чем же дело? — повысил голос Михаил. — Нуждается колхоз в этой машине — переводите деньги, не нуждается — к черту ее!..

— Нам не мешало бы иметь такую машину, — постоял в раздумье бухгалтер. — Ладно, пусть будет так! — махнул он рукой, словно решился заплатить из своего кармана. — Но дорога же, черт побери!

Не успел выйти главбух, как появился Антон с нефтебазы и доложил, что кончается бензин: он заявил об этом Арнауту, экспедитору, а Арнаут ответил, что нет приказа на завоз бензина.

— Передай товарищу Арнауту, чтобы не ждал, пока ему принесут приказ в письменном виде! — сказал Лянка, чувствуя, что эти посещения начинают выводить его из себя. Ему пора было ехать на участки, где готовились к посадке саженцев, а посетители словно сговорились держать его на привязи в кабинете. После Антона заявился Леонте Пуйка с просьбой отпустить его на неделю в Кишинев к брату, который работает на заводе. Брат получил новую квартиру и приглашает на новоселье.

— Склад для удобрений готов? — поинтересовался Михаил.

— Готов, Михаил Яковлевич. Я сдал его товарищу Арнауту.

— А загон на Одае?

— И загон отремонтировал. Но пора строить другой, новый. Были бы материалы, а мы до осени управимся.

Леонте Пуйка говорил так, будто принимал на себя всю ответственность за постройку новой фермы, и это, видно, расположило Лянку ответить ему согласием:

— Хорошо, Леонте. Только не задерживайся в Кишиневе. Сам видишь, сколько у нас работы.

— Не беспокойтесь, Михаил Яковлевич, все будет в порядке.

Выйдя в коридор, Леонте Пуйка угостил старика Костаке папироской, закурил сам и сказал:

— Все понимает наш Михаил Яковлевич, вот уж не скажешь о таком человеке ничего плохого.

В эти дни мош Костаке был как магнитное поле, притягивая к себе все сельские новости, особенно те, что касались нового председателя. Он же управлял всем этим потоком людей и новостей, как умелый дирижер. Когда уже Лянка собрался уйти, дед Костаке доложил ему о приходе мастеров с новой табакосушилки.

— Пусть войдут.

Это оказались сварщики, двое. Подчеркивая свое уважение к новому хозяину кабинета, они не сели, а остались стоять.

— Слушаю вас, — хрипло сказал Михаил голосом заядлого курильщика.

— Михаил Яковлевич, — заговорил старший, — нам бы выяснить один вопрос…

— А именно?

— Мы вкалываем, как вам известно, от всей души.

— Очень хорошо, Ангел. Иначе мы бы с вами расстались.

— Но и нам хочется внимания…

— Вас плохо кормят в столовой?

— Нет, но…

— В гостинице холодно, грязно?

— Нет…

— Плохо зарабатываете?

— Нет…

— Так в чем же дело?

Лянка старался говорить спокойно, хотя в его вопросах уже чувствовалось раздражение.

— Пусть за работу правление выпишет нам кое-какие продукты по сниженным ценам… Иначе мы будем вынуждены распрощаться с вами…

— Да? — с иронией спросил Лянка. — Шантажируете меня, ребята! Услыхали, что Мога уезжает, и думаете, что село осталось без хозяина!

— Мы серьезно говорим, — настаивал сварщик, обменявшись взглядом с товарищем. — Заберем инструмент — и поминай как звали! — сказал он, нахально улыбаясь.

— Вы получите только то, что вам полагается, — категорически заявил Лянка.

— Пожалели брынзы и яичек!.. Колхоз не обеднеет…

Лянка взял было портсигар, чтобы закурить, но последние слова сварщика обожгли его, портсигар, как раскаленный, вылетел из рук и брякнулся о стол. Звук был такой громкий, что казалось, это Мога стукнул кулаком.

Оба сварщика окаменели, вытаращив глаза, им не верилось, что портсигар остался цел… Оба были уже не рады, что пришли сюда. Они думали: раз Мога уезжает, то почему бы им не получить задарма брынзу, яички, кур, вино… Увы, номер не вышел: в кресле Моги оказался достойный преемник…

— Максим Дмитриевич… Извините, Михаил Яковлевич, простите нас, ей-богу… — попытался старший исправить положение.

— Я не господь бог, Ангел! До свидания! — с отвращением сказал Лянка. — Скатертью дорога! Найдем других мастеров!

Он пожалел, что и на этот раз не сдержался. Он просто не знал, как иначе выбить из их головы мысль, что «колхоз не обеднеет». Для них, очевидно, колхоз был полной добра кладовой, откуда можно черпать сколько угодно, что угодно и когда угодно.

«Жаль портсигара Моги!» — подумал Михаил. Повертел его в руках — он был цел! Открыл, закрыл — нет и признака того, что он послужил в… воспитательных целях! «Видно, он так же крепок, как и Мога!» — улыбнулся Михаил, успокаиваясь.

Он посмотрел на часы: уже два. Как быстро пролетело время! «И я всегда буду вынужден заниматься такими делами?.. Когда же работать?..» — в растерянности думал Михаил.

А Мога как в воду канул. Куда он мог поехать? Со вчерашнего дня — ни звука. Может быть, Назар знает что-нибудь? Михаил вышел, бегом поднялся по широкой лестнице Дома культуры, поспешил на второй этаж в «запасной кабинет» Назара, где тот укрывался со вчерашнего дня, чтобы основательно подготовиться к семинару.

Назар успокоил его, сказав, что Мога, вероятно, поехал в Кишинев решать именно те вопросы, о которых говорил Лянка…

— Ты не волнуйся, не сегодня-завтра он появится, — говорил Назар, впрочем и сам обеспокоенный столь неожиданным отъездом Моги. Возможно, тот нарочно уехал, чтобы дать Лянке самостоятельность.

— Мы должны привыкать разбираться во всем без Моги, — улыбнулся Назар.

— Да, — вздохнул Лянка и рассказал о визите сварщиков.

— Иногда не мешает быть крутым, — подбодрил Назар Лянку, хотя в душе не оправдывал резкости Михаила. Но сейчас ему не хотелось читать мораль. Будет подходящий момент — он напомнит Михаилу про сегодняшний случай.

— Ты уже обедал?

— Нет, не успел, — ответил Михаил.

— Пошли! Нас ждут жены. И вообще в будущем ты должен позаботиться о режиме и точно следовать ему! Не заставляй секретаря голодать до трех часов дня, — засмеялся Назар. — Какой прекрасный день! — Назар глубоко вдохнул в себя свежий воздух и обвел глазами залитое солнцем село. — Посмотри, как весела наша Стэнкуца, как рада, что пришла наконец весна!…

— Первая весна без Моги, — задумчиво произнес Лянка.

19

Около часа беседовали они дома у Вали. Анна приехала к полудню, сначала зашла в правление, надеясь застать там Могу и договориться с ним насчет работы. Она не могла больше оставаться в Албинице, Илья снова пришел в воскресенье вечером, был пьян, говорил гадости. Криво усмехнувшись, бросил, что она, мол, не успела развестись, как уже приводит к себе мужиков!

Хорошо еще, что он не знал, кто был у нее.

Анна чувствовала себя одинокой, особенно после отъезда дочери. Мать настаивала, чтобы и Анна приехала: найдется для нее работа в колхозе. Анна ответила, что подумает, ждала, сама не зная чего, надеялась, что с отъездом все уладится само собой, что ей не придется ничего решать.

И тут появился Павел. Она приняла и не приняла его, говорила и не говорила с ним. Она ждала его приезда, а когда увидела, захотела, чтобы он поскорее уехал и все стало ясным.

Но ничего не прояснилось. Потому что он не ушел, а просто растворился в ночи, в пространстве… Через день она получила открытку с видом Кишинева, в которой он в нескольких строчках сообщил, что благополучно доехал и просит прощения за причиненное ей беспокойство…

Как похожа была эта открытка на те, давние письма, она так и просилась лечь в одну пачку с ними. Действительно, надо было отдать ее тетушке Иляне, чтобы она спрятала в сундук.

Но Анна положила открытку в сумочку. Как вещественное доказательство против Павла, — он снова смутил ее покой! За немудреными строчками жила беспокойная любовь. Так земля хранит до поры под снегом свое тепло. Лишь теперь, получив открытку, которой Анна не ждала после такого прохладного расставания, она всем сердцем, всей болью поняла и те старые письма, казавшиеся иногда слишком обыденными.

Скоро в Албинице вновь зацветут акации, липы, как в письме Павла.

Только душа ее не имела уже таких сил, как у этих деревьев.

Можно ли что-нибудь изменить?

В Стэнкуцу она приехала расстроенная, сама еще не зная, что принесет ей эта дорога. Останется ли она в Стэнкуце или дорога поведет ее дальше?

Она не застала Могу в правлении и даже обрадовалась: вопрос о работе не так уж волновал Анну, и она отправилась к Вале.

Валя так радостно обняла ее, что Анна от волнения не могла вымолвить ни слова.

— Ну, как ты? Как дочка? Как у тебя дела? Надолго приехала? — Анна не успела ответить, а Валя продолжала: — Приняла сегодня трое родов. Двух мальчиков и девочку… Почему ты тогда не пришла к нам? Ну-ка, рассказывай! — настаивала Валя.

Они сидели рядышком на диване, как в юности, когда поверяли друг другу тайны…

— Словно уехала отсюда только вчера, — говорила Анна, обводя глазами комнату. На буфете увидела керамическую вазу с веточкой белой сирени, которая уже увядала.

— Это цветы Фабиана, — пояснила Валя, заметив взгляд подруги. — День рождения застал его у нас…

И снова беспокойные мысли забились птицей в сердце Анны. «Сколько же лет исполнилось Павлу? Тридцать семь…» — ответила она себе, удивляясь, что ничего не забыла. Она подошла к буфету, взяла в руки вазу и прильнула лицом к цветам…

— Я расскажу тебе кое-что интересное, — продолжала Валя, видя, что Анна в раздумье. — Работает у Моги секретарша, симпатичная девушка… Наталица.

— ?..

— Эта девчушка влюбилась в Павла.

Анна на мгновение словно увидела Павла — стройный, энергичный, с молодыми глазами и серебряными нитями в волосах.

«Ну и что? Разве это меня касается? Он свободный человек… Сколько ему еще жить одиноким? Может быть, хоть он будет счастливым!.. Тогда зачем же он приезжал? Появился как наказание… Сколько я его знаю, он всегда наказывает других…»

Но сердце говорило совсем иное. Анна почувствовала острую ревность к этой девчушке, которую она даже не знала, ревность, идущую от любви, давно, казалось, забытой…

«…И эта девчушка…»

Анна вздрогнула, слоено Наталица неожиданно появилась перед ней. Ваза с сиренью выскользнула из рук и с глухим стуком ударилась об пол.

С ужасом глянула Анна на разлетевшуюся вдребезги вазу, на веточку сирени, рассыпавшую по полу свои увядшие лепестки.

— Анна! — Валя обняла ее за плечи и прижала к себе, как мать ребенка. — Ты все еще любишь его, Анна! — с нежностью произнесла она.

— Такая была ваза… — вздохнула Анна. Она сейчас и в самом деле казалась ребенком, испуганным собственной проказой.

— Господи, да найдем мы вазу, найдем и цветы! — Валя улыбнулась, отметив про себя, что Наталица невольно сделала доброе дело для Анны.

Анна подошла к окну, возле которого недавно стоял Павел и глядел на снег. А теперь небо было ясным, в садике пробивалась трава, слышалось веселое чириканье воробьев, радующихся первому теплу. Чувствовалось бурное наступление весны… Анна задумчиво глядела на обновление природы, и неясное волнение охватило ее, тревога и предчувствие перемен.

Валя обняла ее за плечи.

— Тебе осталось проделать до Павла всего полпути, — сказала она и, встретив недоумевающий взгляд Анны, — пояснила: — Езжай и работай в Пояне, как тебе предложил Мога. Пояна как раз на полпути!

— Прошлое не возвратишь… Можно только начать все сначала, — ответила Анна… Она подобрала с пола осколки, положила их на стол, взяла в руки веточку сирени, на которой осталось всего несколько цветков. — Не все потеряла… — произнесла она с облегчением, — все-таки эти несколько лепестков остались жить…


Михаил Лянка вошел в кабинет и тут же услышал телефонный звонок. Он быстро поднял трубку и сразу узнал голос Моги:

— При исполнении обязанностей?

— А ты где пропадаешь, человече? Что-нибудь случилось?

— Да вот, прогуливаюсь по Пояне, — засмеялся Мога, и Михаилу почудилось, что Мога стоит рядом с ним. Словно гора с плеч свалилась: за те три дня внезапного исчезновения Моги Михаил буквально потерял над собой власть — так растерялся.

— Когда ты вернешься? — спросил он. — Послать за тобой Григоре? Я сейчас же отправлю его!

— Не надо. Я сам приеду!

— Когда?

Пояна умолкла. Видно, прервалась связь. Михаил с нетерпением ждал повторного звонка. Хотел сказать Моге, чтоб возвращался поскорей, ведь он еще председатель Стэнкуцы.

Но Пояна молчала. Зато позвонила Валя и позвала домой — приехала Анна.

— Иду, иду! — пообещал он, но не успел выйти из кабинета, как дверь отворилась, и на пороге появилась неизвестная девушка в коричневом пальто с воротником из норки, в белой пушистой шапочке, кокетливо сдвинутой набок, и черных элегантных сапожках, плотно облегающих ноги.

Было в ней что-то необычное, словно она появилась на свет на минутку, чтобы разбередить тебя и исчезнуть. За ее спиной стоял Симион Лунгу, будто стерегущий ее — чтоб не исчезла.

Лянка так и застыл посреди кабинета, почувствовав себя вдруг не хозяином, а гостем.

— Товарищ Мога? — двинулась к нему навстречу девушка, и Лянку в ту минуту поразило не ее обращение к нему, а ее красота. На него смотрели два черных как уголь глаза, а от всего ее существа исходило волнующее очарование.

— К сожалению, нет! — улыбнулся он ей в ответ и легко прикоснулся к протянутой ему горячей руке. — А может, и я смогу вам быть полезным?

Девушка удивленно посмотрела на Симиона.

— Это — наш будущий председатель. Михаил Яковлевич Лянка… Так что… — Симион развел руки в стороны, как бы говоря: будьте добры, представьтесь ему!..

— Ну что ж! — она снова протянула руку Михаилу. — Елена Кожан. Инженер-мелиоратор. Направлена в распоряжение председателя колхоза «Виктория». И вот я здесь!

«Кто, почему и для чего послал эту Елену Кожан в Стэнкуцу? Уж не Мога ли встретил ее в Пояне и уговорил приехать сюда, как бы расплачиваясь за свой отъезд?» — думал Лянка. Конечно, колхоз весьма нуждается в инженере-мелиораторе, это как раз была одна из тех проблем, которые Мога оставлял Лянке. Правда, Михаил предпочел бы мужчину с опытом, на которого можно положиться… Он не мог себе представить эту красавицу в резиновых сапогах, запыленную с головы до ног… «Ей к лицу быть такой, как сейчас… в изящных сапожках и… с налипшей на них грязью!» — вдруг с удивлением заметил Лянка.

Девушка прочитала недоумение в его глазах и улыбнулась.

— Я приехала на попутной машине. У Стэнкуцы увидела ирригационные сооружения и сошла. Хотела посмотреть, стоит ли пускать здесь корни. Я побывала на насосной станции, прошлась по орошаемому участку… И обрадовалась, что у меня будет дело… В колхозе, где я работала до сих пор, я собак гоняла, — засмеялась она. — Всего пятьдесят орошаемых гектаров земли и никакой перспективы.

— А у нас их будет шестьсот, — невольно по-мальчишески похвастался Лянка. Слушая девушку, он вспомнил те далекие дни, когда, прежде чем принять пост главного агронома, он объездил все колхозные виноградники. Точь-в-точь как это проделала сегодня инженер-мелиоратор. Лянку охватила искренняя симпатия к девушке.

— Вы слышали о «шлейфах» Немирского? — спросила Елена Кожан. — Немирский — это доцент Тимирязевской академии, конструктор. Его установки просты, но очень производительны. И недорого стоят. Нам понадобится всего несколько таких «шлейфов». Как они поливают поля — красота! Словно мечут в воздух радуги!

Она говорила с такой уверенностью, будто годы подряд занималась этим вопросом и имела право давать советы, указывать.

— Когда вы закончили институт? — спросил Михаил.

— Давно!… Три года назад.

Лянка улыбнулся и, хотя не был еще избран председателем, поймал себя на том, что принял простое решение:

— Мы напишем приказ зачислить вас с пятого числа, то есть с сегодняшнего дня… Что же касается квартиры… Временно дадим номер в гостинице. Это вас устраивает?

— Отлично, — засмеялась Елена. — Я одна, меня устроит и номер в гостиницу. Пока…

— Конечно, пока! — поспешил обнадежить ее Михаил. Он сделал на бумажке пометки, вызвал Наталицу, продиктовал ей приказ и снова обратился к Елене: — Могу вас проводить…

— Пожалуйста!

Они вышли втроем, но в машину сели только Елена Кожан и Михаил. «Видела бы меня сейчас Валя!»

Симион Лунгу остался на ступеньках, провожая их ироническим взглядом: «Берегись, товарищ председатель!»

Смотрела на них и Наталица, стоя у окна. Елена Кожан встревожила ее: если бы такая красавица появилась в Стэнкуце, когда здесь был Фабиан, то уж наверное ее, Наталицу, он и не заметил бы. И впервые в жизни ее охватила ревность, хотя срок ее большой, настоящей любви еще не наступил.

20

Максим Мога вернулся в Стэнкуцу около полуночи. Наутро он поднялся вместе с солнцем и отправился в правление. Серое лицо земли уже высыхало под теплым дыханием весны, приход которой Мога ощущал всеми порами.

Он шел один, не спеша, неся в себе свежие впечатления от Пояны. А перед ним расстилалась просыпающаяся Стэнкуца. На какое-то мгновение Стэнкуца и Пояна соединились в его душе в единый образ, и Мога почувствовал себя сильным и богатым…

Когда солнце уже поднялось на высоту человеческого роста, Мога увидел, как из своего двора вышел Ион Царэ. Лицо его светилось радостью, походка была быстрой и легкой, словно сама земля помогала ему идти.

— Иду в поле, Максим Дмитриевич, — сказал Ион Царэ, поздоровавшись с Могой, — начинаем боронование…

— В добрый час, Ион.

— И вам счастливого пути, Максим Дмитриевич.

Ион Царэ ускорил шаги, а солнце зашагало рядом с ним. Мога проводил их взглядом — Иона и солнце, двух товарищей, двух неутомимых тружеников…

Придя в правление, Мога вошел в кабинет, и вместе с ним протиснулся в дверь сноп веселых лучей. Широкие окна золотились. На диаграммах отпечатались несколько лучей, похожих на тонкие контурные линии, ожидающие уверенной руки, которая даст им новую жизнь.

За большими окнами виднелась Стэнкуца, плывущая в море света к лесистым берегам на горизонте… А по ту сторону леса простирались поля, такие знакомые Моге.

Что-то обожгло сердце Максима, как зов далекого, дорогого, незабываемого голоса.

Нивы звали его к себе…


Они проезжали мимо фермы, и Мога приказал Горе остановиться. Девчата весело болтали и смеялись на солнышке. В белых халатах они казались стаей лебедей.

Одна из девушек узнала Могу, шепнула что-то подружкам, и вся стая замерла в ожидании — то ли приветствия, то ли приказа. Но уже в следующее мгновение, видя, что Мога не выходит из машины, они опять затараторили.

— Поехали дальше, Григоре! — улыбаясь, сказал Мога. Ему хотелось бы знать, как идут дела на ферме, но жаль было разогнать эту белую стаю лебедей, испортить им минуту весеннего веселья.

Против обыкновения, Мога молчал всю дорогу. И Горе не посмел нарушить молчание. Он понимал, что это одно из его последних поездок с Могой, и еще он думал, что, может быть, Моге просто захотелось — без всяких дел — пару часов побыть вместе с ним.

Перед расставанием.

Вскоре они приехали в бригаду Санди Карастана. И здесь все трактористы были в сборе. Они толпились вокруг Антипа Назара, солнце заливало всех своим горячим светом.

— Ты куда направляешься? — спросил Назар, когда трактористы разошлись по местам.

— Посмотреть, чем занимается весна в поле, — ответил Мога.

— Чем же ты хочешь, чтоб она занималась? — улыбнулся Назар. — Боронованием, подготовкой паров под посевы. Весна знает свои обязанности.

— Не хочешь прокатиться со мной? — спросил Мога.

— Можно, — ответил Назар. — Хотя бы для того, чтобы ты снова не пропал…

— Ты свободен, Григоре, — сказал Мога и неожиданно подал ему руку. — До свидания. Возвращайся в правление. Может быть, в тебе нуждается товарищ Лянка… — Он пересел в машину Назара. — Поехали! — обратился он к секретарю.

Вскоре Марку остановил свой газик на краю дороги у зеленого поля, простирающегося до самого горизонта. Нигде не осталось ни полоски снега, голубизна неба и молодая свежая зелень земли создавали поразительный и веселый контраст. Мога открыл дверцу, но не вышел сразу, стоял, опершись рукой о ее верх, и внимательно глядел на поле. Он чувствовал движение живительных сил, которые ждут своего часа, и аромат, идущий из глубины земли, и дыхание весны, спешащей ему навстречу.

— Пошли? — спросил его Назар, который, выйдя из машины с другой стороны, дожидался его на дороге.

Мога не торопился. Он увидел несколько галок, ссорящихся на борозде, и по-отцовски глядел на их ссору.

— Есть на что радоваться глазам, — снова услышал он голос Назара и отошел от машины, словно желая лично в этом убедиться.

Он не спеша пошел по мягкой земле — это был участок, требующий орошения, — его большие сапоги глубоко уходили в землю, оставляя крупные следы.

Степь, казалось, была без конца и края. Она, купаясь в солнечных лучах, уходила к самому горизонту, соединялась с небом, словно одно море вливалось в другое, образуя единый мир.

С голубых высот слетали какие-то таинственные звуки, как космические сигналы, которые мог воспринять только такой тренированный слух, как у Моги: невидимый жаворонок, разбуженный солнечным теплом, впервые пробовал голос…

Мога поднял голову, чтобы посмотреть на птицу, но увидел лишь прозрачный голубоватый свет. Он еще тверже зашагал, глубоко увязая в почве, словно боялся раствориться в этом сиянии, как жаворонок…

И, ступая так грузно, он вдруг почувствовал, как из-под его ног как наяву взлетают к небу серебряные брызги, а оттуда спускаются на пшеничные нивы, и солнце превращает их в гигантскую радугу. За одно мгновение посевы вытягиваются, как за год, качают тяжелыми крупными, величиной с воробья, колосьями, и нивы шелестят, словно напевая бесконечную песнь о величии человека и вечности земли. И, по мере того как Мога углублялся в степь, над полями одна за другой зажигались все новые и новые гигантские радуги, и ему почудилось, что он шагает под многоцветным куполом и что он едва помещается под ним.

Из-под этого разноцветного купола неожиданно появился трактор и направился прямо к Моге. Над ним, как светящийся шар, привязанный невидимой нитью, сияло солнце, двигаясь прямо за трактором. На мгновение Моге показалось, что эта красная машина тащит за собой солнце, чтобы ни одна пядь земли не осталась несогретой.

Трактор остановился. Из кабины вылез Ион Царэ. Он поднес ладонь к глазам, поглядел из-под нее, затем нагнулся и провел ладонью по пшеничным росткам. Может быть, он хотел удостовериться, густы ли они, или хотел узнать, хватает ли им тепла, а может быть, просто здоровался с землей… Как при встрече после долгой разлуки.

Ион Царэ расправил спину, обвел глазами все поле и, довольный, вернулся к трактору.

Далеко, далеко, у самого горизонта, куда держал свой путь Царэ, дрожала голубая дымка, в которой, как серебряные струны арфы, преломлялись солнечные лучи, и весь горизонт был гигантской арфой, — по крайней мере, так казалось Моге. Чистая и горячая поэзия земли, таившаяся до сих пор в глубине, открывала свое лицо в этот благословенный час, и Мога почувствовал, как сильнее забилось его сердце. «А я должен уезжать отсюда!..»

Он остановился и глубоко вдохнул в себя воздух. Но помедлил лишь мгновение, потому что откуда-то, из-под крыла зари, от струн сверкающей весенней арфы отделилась нежная мелодия дойны, охватила его своей теплотой, и Мога поддался ее зову и пошел к далекому горизонту, где пшеничная нива сливалась с небом.

Антип Назар, шедший за ним, более молчаливый, чем когда-либо, несколько раз останавливался, рассматривал зеленые посевы, а когда поискал глазами Могу, тот был уже далеко впереди. Его могучая фигура удалялась, постепенно уменьшаясь. Она как бы уходила в землю: сначала до щиколоток, затем по колени, по пояс…

И, словно боясь, что Мога исчезнет, Назар ускорил шаги.

— Все возвращается на круги своя, — сказал Мога, скорее ощущая, чем видя Назара рядом с собой. — Отсюда я начал свой путь и дошел до Пояны… Потом я возвратился в Стэнкуцу. И вот все начинается сызнова…

— Жизненный круг не прерывается, — улыбнулся Назар. — Уходим мы, на наше место приходят другие!

Они возвращались с поля, шли по своим же следам. Оба молчали, каждый как будто старался попасть в оставленный им след. Один из них вскоре уедет, чтобы выполнить свой долг на новом месте. Второй останется здесь, чтобы глубже врасти в эту землю корнями.

И каждый оставит глубокий неизгладимый след на земле Стэнкуцы.


1969—1974


Перевод К. Ковальджи.

Книга вторая

ВОЗВРАЩЕНИЕ К ЛЮБВИ

…Но возвращаемся весной

к дивному очарованию природы —

к жизни дерева,

к жизни камня,

к жизни воды, —

к твоим цветам, любовь…

Богдан Истру

Возвращение к любви

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава первая

1

В тот вечер он лег спать поздно. Стояла тяжелая тишина, впервые, казалось, воцарившаяся в старом доме, которому с завтрашнего утра было суждено опустеть, вероятно, навсегда. Сон не шел — думы не находили покоя, неустанно возрождая в памяти обрывки минувшего, годы, прожитые в этих стенах. Здесь много лет назад впервые зазвенел его голос, возвещая миру его рождение. В этой самой комнате он сделал свои первые шаги. Здесь звучали песни его матери, от которых в доме становилось мирно и покойно. В другой комнате, рядом, мама ставила ткацкий станок, чтобы до самой весны трудиться над новыми коврами. В долгие зимние вечера вначале слышался тихий запев, приплывавший, казалось, откуда-то со двора, рождаемый словно неспешным полетом снежинок; затем в него вплетались слова, и вскоре песня матери растекалась уже по всему дому.

Отсюда, в августе сорок четвертого, ушел на фронт старший брат Михаил, а несколько позднее — и отец. Здесь начал свой путь в большой мир и сам он, проработав некоторое время учителем, вначале — по разным селам, затем — в Пояне. И вот он снова оставляет отчий дом. Возвращается в ту же Пояну, где прошла его молодость, где впервые встретилась любовь…

«Странное дело, — думал Максим Мога, не открывая глаз, — не только одинокие души тянутся к людям; опустевшие дома тоже ищут себе хозяина, тоскуют по чьей-то живой душе. Без этого существование кажется им бессмысленным, без этого они вскорости превращаются в развалины».

Симион Лунгу, председатель сельсовета, советовал ему продать дом. Может быть, в этом был резон. Но Максим не нашел в себе для этого силы. В глубине души продолжала жить надежда, что однажды он вернется и здесь, в Стэнкуце, завершится его жизненный путь. Поэтому и договорился с Лунгу — оставить дом на попечение сельсовета.

— Вселим в него доброго хозяина, и пусть живет, — заверил председатель.

Этот разговор состоялся днем, а вечером Мога оставил Симиону два ключа. Не ждал гостей, тем более, что никого не приглашал. Но под вечер явились с семьями Лянка и Назар, за ними и Лунгу. В начале Мога растерялся — он не был готов принять столько народу. Но гости сами обо всем позаботились: Валя принесла горячие плацинды, жена Назара — молодую баранину, запеченную в духовке.

Никто вопреки обычаю не стал ни пить, ни есть. Зато наговорились вдоволь. И может быть, именно это избавило всех от грустных мгновений, без которых не бывает прощания. И отъезжающие, и остающиеся тешат себя надеждой на новые встречи, это дает им силы вынести разлуку.

С такой надеждой в душе Максим и отдался сну.

На заре, туманным утром, его разбудил радиодинамик, висевший между окнами. Это была радиоточка устаревшей модели, темно-коричневого цвета, с покоробившимся деревянным корпусом. Мога к ней привык — много лет она служила ему будильником. Едва динамик подавал голос, Мога вскакивал с постели, энергичными, резкими движениями разминал суставы и мышцы, прислушиваясь в то же время к новостям со всего света, но также и к местным, сельским. Вот так, не покидая дома, Мога вступал в контакт с целым миром, включался мыслью в события дня, чтобы затем по возможностям, ему отпущенным, вызвать к жизни новые события, одни — лишь на сегодняшний день, другие — способные долгие годы отзываться на судьбах Стэнкуцы.

В то утро Максим тоже не изменил привычке, разве что дольше обычного задерживал взор на всем, что было в комнате. С многими из собранный в ней вещей придется расстаться, другие последуют с ним в Пояну. Максим заберет с собой прежде всего буфет — истинную семейную реликвию, изделие деда со стороны отца, со вкусом сколоченное из массивных дубовых досок. Достаточно было беглого взгляда на эту вещь, на опоясывавшую его резьбу — фигурки пастухов и пастушек, перемежавшиеся тяжелыми виноградными гроздями, с улыбчивыми грифонами по бокам, с изображением старичка Стату-палмэ Барба-кот[4], под чьей бородой была спрятана пружина секретного замка, — чтобы всецело увериться, что перед тобой — весьма ценное произведение искусства. В памятные годы засухи и недорода находились любители искусства, готовые отдать за старый буфет целый куль муки. Но мать на такой обмен все-таки не пошла.

«Заберу-ка также точку…» При этой мысли Максим усмехнулся. Настал, значит, час, когда и простая коробка обретает нежданную ценность. И, чтобы в последнюю минуту не раздумать, Максим решил положить ее, не откладывая, в чемодан, вряд ли этой штуке потребуется много места. Но, протянув руку, чтобы снять со стены динамик, Максим с удивлением услышал свое имя. Обернувшись к окну — может быть, кто-то его позвал — Мога, однако, никого не увидел. И все-таки голос был ему знаком. И, словно подтверждая мелькнувшую догадку, говоривший продолжил: «…Сейчас должен заявиться и Мога. Говорят, собрался на рассвете уехать. Шило меняет на мыло…» И второй голос, с раздражением и испугом: «Да выключи ж микрофон, тебя слышит все село!» Однако первый со смехом продолжал: «Так вот, Мога тоже…»

Максим помрачнел. Что им сделается, тем, кто остается? Зачем пользоваться случаем почесать языки? Первый из говоривших о нем, должно быть, — Нику Мардаре, заведующий колхозным радиоузлом, — вспомнил все-таки Мога. Надрать бы ему уши, чтобы не морочил людям головы. Но об этом нельзя и мечтать, до Мардаре у него теперь руки не дойдут. С этого дня он, Максим Мога, в Стэнкуце уже никто, никаких мер ему более здесь принимать не дано.

Вот как оно повернулось…

Эта мысль, однако, не вызвала у Максима сожаления. Напротив, пришло неожиданное облегчение: обычные заботы его наконец оставили. Хотя бы ненадолго — он теперь простой смертный, как и все!

У ворот его уже ждал Горе, шофер, со сверкающей белой «Волгой», начищенной, словно для парада. Мога поздоровался, положил чемодан в багажник и занял «барское кресло», как назвал когда-то сам место рядом с шофером. Машина тронулась. Мога проводил глазами дом, который с той минуты, когда хозяин его покинул, словно сразу постарел. И попросил вдруг Горе остановиться. Торопливо выйдя из машины, Максим саженными шагами поспешил обратно. Войдя в дом, он почти сразу появился снова, неся какую-то коробку.

— Чуть не забыл взять радиоточку, — сказал он водителю, задержавшись у открытой дверцы, словно не решаясь войти в роскошную машину с такой рухлядью.

Горе стало жаль бывшего шефа; не так уж легко, видимо, покидать родное гнездо. Разве не нашлась бы у Моги пятерка или трешка, чтобы купить себе новую радиоточку? И, желая отвлечь его от невеселых мыслей, предложил:

— Может, хотите сесть за руль?

Мога с пониманием улыбнулся.

— Спасибо, Горе. Не надо, теперь ведь я у тебя частный пассажир.

Горе не стал настаивать. Парень хорошо знал Максима Могу, до вчерашнего дня еще — председателя здешнего колхоза, знал, что на ветер он слов не бросает. Если что-то сказал, должно случиться что-нибудь особое, чтобы Мога изменил решение. Но Горе не хотел оставлять его во власти грусти, столь ясно видимой в глазах. И снова попытался завязать беседу.

— Слышали утречком нашего Мардаре? Вот уж, прости господи, трепач! Распустил, дурень, язык… Но разве ж Пояна может сравниться с нашей Стэнкуцей! Молчал бы уж!

— Не кипятись, дружок, — успокоил его Максим. — Не об этом ведь речь, он имел в виду меня. Оставим это, будем умнее!

Максиму хотелось ни на что не отвлекаться, запечатлеть в памяти в то весеннее утро образ родного села, погруженного еще в освежающую волну серебристого тумана. Горе понял и не стал более надоедать.

Подъехали вскоре к правлению, где собралась уже толпа. Горе, не спрашивая, остановил «Волгу». Максим Мога вышел и в молчании обнажил голову. Взор его медленно обошел собравшихся. Здесь был Георге Журкэ, бригадир, на общем собрании яростно протестовавший против его ухода. Взгляд Журкэ и теперь оставался колючим, словно отъезд Моги причинял большой вред лично ему. Был перед правлением и главный инженер Кырнич, как считали многие, будущий председатель; пришел даже Костике Мирча, крестник Максима, до вчерашнего дня еще — задиристый, как желторотый кочет; теперь он посматривал на Максима чуть свысока, считая себя, наверно, победителем во всех прежних битвах, затеянных им против Моги, ведь тот, бывший председатель, уезжал из села, тогда как он, Костике Мирча, оставался…

Максим Мога стоял перед ними в безмолвии. Сердитые взоры Журкэ и нескрываемое торжество Мирчи несколько сбили его с толку; Максим не находил уже слов, которые хотел сказать односельчанам на прощанье. А люди, привыкшие к тому, что председатель первым начинает разговор, теперь ждали, чтобы молчание прервал именно он.

В эти минуты всеобщего напряжения со стороны шоссе, торопливо шагая, появился плечистый мужчина с суровым лицом, в синей фуфайке, с каким-то узелком в руках. Это был Ион Царэ, один из старейших и самых уважаемых трактористов в Стэнкуце. Ион подошел прямо к Моге, развернул рушник, расцвеченный по краям вышивкой, и все увидели в его руках белый, пышно выпеченный каравай хлеба, от которого еще поднимался пар, наполнявший утренний воздух духовитым, крепким запахом. И в ту же минуту сквозь дымчатую завесу, висевшую еще над селом, пробился пучок сияющих лучей, а за ним, будто соблазнившись ароматом свежего, только что вынутого из печи хлеба, появилось и солнце.

Толпа пришла в движение. Максима Могу, державшего уже на крепких ладонях каравай, внезапно окружили со всех сторон, словно люди решили вдруг никуда его не отпускать. Лишь Костике застыл столбом на том же месте и оттуда с насмешкой крикнул:

— Ты же все перепутал, дяденька Ион! Товарищ Мога не прибыл, а отъезжает! Чего суешься к нему с хлебом-солью?

Ион Царэ, не удостоив Мирчу даже взглядом, с достоинством обратился к Максиму:

— Не суди строго, Максим Дмитриевич, что нарушаю обычай. Не хочу, чтобы помнил ты нас лихом, уезжая. И вот, испек для тебя этот хлеб. Ибо в нем — сила наша и душа. Тебе это, Максим Дмитриевич, ведомо, немало хлеба нам с тобой пришлось за все годы вырастить.

— Спасибо тебе, Ион. И вам, люди добрые, спасибо. За хлеб, за дружбу, — склонил низко голову Мога. И, когда выпрямился, сельчане увидели его увлажнившиеся глаза.

2

От свежего хлеба, лежавшего в рушнике на заднем сиденье, доносился легкий аромат, обволакивавший Максима и не дававший ему успокоиться. Как много хороших слов ни говорил бы о хлебе, думал он, только тот, кто пахал землю, бросал в борозды семена, кто был готов при нужде отказаться от глотка воды, чтобы напоить родную пашню, заслонить грудью колосья от вражды стихий, только тот мог до конца понять великую тайну любви, неизбывную силу, живущую в каждом ломте такого каравая.

— Здорово пахнет! — кивнул Горе в ту сторону, где лежал сверток.

— Отломить тебе корочку? — улыбнулся Мога. Обернувшись, он взял в руки хлеб. Каравай был еще теплым.

— Не надо, уж больно он хорош, — ответил Горе. — Довезем лучше в целости.

— Человек и хлеб, Горе, созданы друг для друга. Это основа жизни. — Мога осторожно отломил румяный край горбушки и протянул его шоферу, который молча принял лакомство; затем взял кусок и себе. Ели молча, будто в нерушимом, торжественном ритуале.

— Такого хлеба, как в нашем селе, Максим Дмитриевич, нигде кушать уже не приведется, — сказал наконец водитель.

— Твоя правда, Горе, — оживился Мога. — Этот хлеб, наверно, и приведет меня когда-нибудь домой.

— Зачем откладывать на «когда-нибудь»? — со всей серьезностью спросил шофер. — Не лучше ли повернуть машину сейчас?

Мога покачал головой:

— Свой долг каждый обязан исполнить до конца.

Над землей, медленно пробуждавшейся от зимней спячки, сберегавшей еще кое-где под гребнем высокой борозды или в низинке белые пятна снега, повисло дымчатое марево, сквозь которое нет-нет да и пробивались сверкающие лучи солнца. Стэнкуца была уже далеко, но все еще жила перед глазами Максима — со своими людьми, домами, виноградниками. Еще немного — и они спустятся в Пояну. Две недели тому назад он здесь уже побывал, повинуясь нежданному зову сердца; повидал старых друзей, с которыми когда-то работал, и уже совсем случайно в районном статуправлении познакомился с Александром Кэлиману, первым секретарем райкома партии.

…А ведь фамилия Нэстицы тоже была Кэлиману. Может быть, они были родственниками? — подумал Максим с волнением. Но спросить об этом секретаря не решился.

Теперь, живя в Пояне, он успеет обо всем узнать.

Стэнкуца и Пояна жили в нем не только как милые сердцу точки на карте; здесь были самые истоки его существования, смысла его жизни на земле. В Стэнкуце остались отчий дом, могилы матери, брата, деда и бабки. В ней оставались друзья, братья по надеждам и помыслам. В Пояне когда-то цвела его юность; в ней у романтически настроенного молодого Моги тоже появилось немало дружеских связей, в ней осталась могила его Нэстицы.

Как примут его здешние жители?

Первая встреча состоится с Александром Кэлиману. В разговоре по телефону накануне Мога сказал ему, что в десять ноль-ноль будет в райкоме. Теперь — Мога взглянул на ручные часы — без десяти девять. Они только что съехали с главной автотрассы, стало быть, не более чем через двадцать минут будут на месте. На сорок минут раньше, чем намечено.

— Можешь не спешить, — сказал он шоферу. — Время еще есть.

Не в пример другим совместным поездкам Горе на этот раз был необычно молчалив, паренек выглядел даже подавленным. Словно за восемь лет, сколько проработал вместе с Максимом, высказал ему все, что было на душе, и теперь мог отдохнуть.

— Максим Дмитриевич, — заметил он, — не знаю, что сегодня с машиной. Все рвется вперед и рвется.

Мога бросил быстрый взгляд: лицо шофера казалось окаменевшим.

— Ничего не поделаешь, парень. Наша жизнь — движение без конца. Встречи приносят радость, разлуки — грусть. Но мы ведь с тобой мужчины! Не так ли?

— Конечно, Максим Дмитриевич, — вздохнул Горе.

— И еще скажу тебе, дружище, что Пояна — тоже село отличное. — Максим вернулся к тому, что его теперь заботило. — Да что там село, целый город! Видел бы ты его лег тридцать назад! Настоящее захолустье. Сейчас увидишь, каким оно стало!

Действительно, с возвышенности, которую после войны местные жители прозвали Братским холмом — весной сорок четвертого, отбивая непрестанные атаки врага, на этом месте геройски пали двое русских воинов-братьев, — открывалась Пояна — просторная, многокрасочная, словно выписанная на гигантском полотне. Однако эта живописная картина, едва наметившись перед ними, вдруг исчезла из глаз под волной тумана, внезапно окутавшего местность до самого горизонта. Максим Мога в растерянности умолк. Возникло ощущение, будто они вместе с машиной плывут в неизвестности по мутной, неживой воде, неведомо куда, не зная, куда движутся и движутся ли еще вообще.

— Остановись! — глухо сказал Максим шоферу. Тот выключил двигатель, оставив зажженными фары.

Оба безмолвствовали, глядя сквозь ветровое стекло, за которым виднелась лишь серая бязь тумана. Словно притаились у подножья стены, тянувшейся до самого неба, пережидая неведомую опасность.

Мога не в первый раз попадал в такой переплет. Бывало и похуже — встречи с разбушевавшимися потоками, крутыми и темными оврагами, буранами и сплошными ливнями. Привык ко всяким дорожным неожиданностям. И теперь не мог понять, почему его охватила такая тревога. Было бы, конечно, великой несправедливостью, если бы что-нибудь случилось сегодня, особенно с Горе, ехавшим с ним в последний раз. Надо же, чтобы чертов туман спустился как раз теперь! Нет ли в этом худого предзнаменования?

Максим устыдился этих мыслей. Но справиться с ними не мог.

Время тянулось медленно; наплыв тумана не спешил рассеяться, растекаясь в едва заметном течении. Сколько могла еще продлиться каверза, устроенная им природой? Зачем случилась как раз теперь? Терпение Моги подходило к концу. Тем более, что не в его силах было что-либо изменить. В довершение всего температура в машине начала повышаться, стало душно. Максим в раздражении опустил стекло, чтобы освежить лицо, высунул руку; тыльная сторона ладони тут же покрылась мельчайшими холодными капельками. Максим поспешно отряхнул руку; и туман перед ними, словно испуганный этим резким движением, пришел в движение, начал отходить в сторону, редеть, растворяться, отступать, спадая с небес.

И все оказалось вновь на своих местах — солнце, холмы, виноградники, вся волнистая панорама Пояны.

Немного дальше Мога опять попросил шофера остановиться. Стал выбираться из машины — кособочась, с трудом. Но, почувствовав под ногами твердь шоссе, выпрямился. Так что Горе, наблюдавшему за ним из-за руля, показалось, что Мога вырос вдруг из-под земли, словно ствол могучего дуба и застыл на месте, отыскивая что-то взглядом.

На повеселевшем солнышке в долине робко поблескивали стекла домов. Горбились жестяные крыши, раскрашенные в зеленый и красный цвет. В самом низу, в центре поселения, по асфальту, оживляя пейзаж неустанной суетой, сновали машины самых разных марок. А белые коробки многоэтажных домов усиливали внушительный вид живописного городка, окруженного холмами, на которых вставали еще не покрывшиеся листвой сады и рощи, с северо-востока охраняемые антеннами теле- и радиовышки.

И снова над окрестностью опустился дымчатый вал тумана, заслонив, как огромный занавес, весь ландшафт. На этот раз, однако, он не продержался и минуты. Туман сразу же начал таять, и сквозь его редеющие клочья в памяти возникли ряды домов, крытых тесом, черепицей или жестью, старенькая, покосившаяся церквушка и спускающийся к селу в долине рослый, худой парнишка с чемоданчиком, в котором были две сорочки, галстук и поверх всей поклажи «Как закалялась сталь» Николая Островского. Стройный юноша, решивший во что бы то ни стало преобразовать этот мир и людей, в нем живущих, и понятия еще не имевший о том, что вместе с людьми придется измениться и ему самому…

Этого паренька теперь величали Максимом Дмитриевичем Могой. И вот он опять стоит у порога Пояны, сегодняшний, взволнованный, с грузом многих лет на крепких плечах, с сединой на висках; вот он, возвратившийся вновь к местам, где прошла его молодость.

К истокам.

3

Райком партии разместился в трехэтажном здании в новоклассическом стиле, с фронтоном над четырьмя дорическими колоннами, с большими овальными окнами наверху. Стены были выкрашены зеленовато-желтой охрой, обрамление окон — в белый цвет. Одна половина помещений была занята работниками райкома, другая — райисполкома.

В былые времена, вспомнилось Моге, на этом месте стояли две каменные постройки; в меньшей находился райком комсомола. А в местном музее хранилась фотография этого здания.

— Ты доставил меня по назначению и в целости, — сказал Максим, не торопясь, однако, выходить из машины; у него все еще не хватало духу расстаться с Горе — Григоре Бошта, долгие годы остававшимся для него не только надежным водителем, но и искренним, преданным товарищем. А теперь также — последним из жителей Стэнкуцы, провожавшим его к этому новому для него рубежу.

Мога посмотрел на часы; в его распоряжении оставалось пятнадцать минут.

На третьем этаже с шумом распахнулось окно, из которого высунулась голова мужчины. Максим Мога всмотрелся сквозь переднее стекло; все верно, это был Александр Степанович Кэлиману. Вот он наклонился к белой «Волге»; увидел чужую машину и любопытствует — кто в ней пожаловал.

— Смотри, — сказал Мога, осторожно указывая на человека в окне, — это товарищ Кэлиману, первый секретарь райкома. Он меня уже ждет. — И добавил взволнованным, тихим голосом, повернувшись всем телом к шоферу: — В молодости я знал здесь девушку с такой же фамилией. Нэстицу Кэлиману.

Горе, без особого интереса рассматривавший мужчину, все еще видневшегося в окне, но уже отвернувшегося к невидимому собеседнику в кабинете, обратил к Моге вопросительный, любопытный взгляд. В долгих беседах во время их поездок Максим никогда не касался своей молодости, тем более — душевных переживаний тех лет. Мога не был на этот счет болтливым, за что Горе его весьма уважал.

— Садись-ка, Горе, на барское место, — неожиданно предложил Максим. — Пересядь-ка. За то время, которое нам еще осталось, я покажу тебе Пояну.

Горе был заинтригован: что случилось с Максимом, самым сдержанным из всех людей, каких он знал, с человеком на редкость цельного, твердого характера? Что погнало его вдруг по селу, которое, может, ему и дорого, но не настолько ведь, чтобы опоздать на прием к первому секретарю райкома?

Могу действительно охватило странное настроение. Подступившая вдруг тоска вместе с оживившимися воспоминаниями словно отодвинула куда-то в сторону действительность. Может, причиной тому была весна, вступавшая ныне в права, казалось, с таким же трудом, как и он — в свою новую жизнь. Мога медленно повел машину, поглядывая по сторонам, высматривая среди новых белых построек, выстроившихся вдоль покрытой асфальтом улицы, приметы былой Пояны, какой он ее когда-то знал.

Пояна и впрямь изменилась. Село помолодело, похорошело; теперь у него был парк с вступавшими в пору возмужания кленами и липами, посаженными уже после его отъезда. На месте старого базара с дощатыми ларьками и длинными прилавками, куда здешние и окрестные жители два раза в неделю доставляли на продажу свой «товар» — бочки с вином, птицу, разнообразные овощи, теперь стояли высокие павильоны с широкими окнами и общей вывеской, на которой большими зелеными буквами было написано: «Колхозный рынок». Основательно отремонтирована и старая церковь, сверкавшая позолоченными маковками на солнце. А вот — двухэтажная гостиница, обратил Мога внимание шофера; здесь ему на время выделили комнатку с небольшой прихожей. И добавил, что Горе, если заедет еще в Пояну, может его здесь найти. Да, пусть Горе приезжает, обязательно приезжает, оживился тут Мога. Но, свернув в неширокий проулок, Максим снова замкнулся, а перед старенькой хатой, забрызганной грязью, с покосившимися от времени наличниками окон и полусмытой дождями голубой окраской стен, совсем замедлил ход машины, еще более усилив недоумение водителя.

— Это дом Нэстицы Кэлиману, — сказал Мога и прибавил вдруг газу; машина сорвалась с места и помчалась в гору, к сельскому кладбищу.

У ворот Мога остановил «Волгу», вышел и знаком пригласил Горе за собой.

Заинтригованный до предела, водитель повиновался. Вскоре Мога остановился перед странным памятником: на гранитном постаменте красовалось изображение солнца, тоже каменное, лицевая сторона которого, однако, была покрыта нержавеющим металлом, отливавшим зеркальным блеском. С выцветшей фотографии из-под стекла на них смотрела ясным взором миловидная молодая женщина.

— Это мать моего Матея. — Максим Мога, сдерживая волнение, нагнулся, сорвал у камня травинку. — Нэстица Кэлиману… Умерла в возрасте двадцати четырех лет… Родители заставили ее выйти замуж за некоего Нистора Тэуту… Нэстица угасла, не вынесла судьбы… — В этот день Мога во второй раз в жизни рассказал кому-то о Нэстице. И увидел по глазам Горе: на этом месте, у могильного камня, его чувства не остались неразделенными, найдя отзвук в еще одной человеческой душе. Максим невесело улыбнулся:

— Тебе это показалось странным, не так ли? Что я невесть по какой причине помчался вдруг по селу?

Горе молча склонил голову.

— Добро, постоим еще малость здесь.

Окутанные робким сиянием весны, они не проронили более ни слова. Над всем сельским кладбищем — над могильными плитами, над почерневшими деревянными крестами, над кустами еще не распустившейся сирени, над островками травы, потянувшейся уже нежными зелеными побегами к свету, словно символ неистребимости жизни, — надо всем этим плыла ясная тишина, приглашая живых с пониманием и мудростью поразмыслить о смысле жизни и смерти, этих неизбежных даров судьбы.

«И все-таки смерть порой несправедлива и коварна, — думал Мога, — если приходит прежде времени, как за Нэстицей, которой жить бы еще да жить. Могла бы ведь и она, наверно, со временем примириться с судьбой; у нее уже родился Матей, появились бы и другие дети…»

Максим вздрогнул: в ласковую тишину ворвались вдруг чьи-то голоса — звонкие, веселые, торжествующие:

— Гля, ребя! Во-он, вон-он!

— Гля, вон они, там! Гля, двое их!

Мога и Горе стали смотреть во все стороны, но ничего достойного внимания не увидели. Но дети тут же сориентировали их:

— Глянь туда, к телевышке! Летят, летят!

Это была пара аистов, неторопливо загребавших крыльями, на большой высоте, с вытянутыми вперед клювами державших путь к центру Пояны. Горе, приметивший их первым, сказал:

— Ваше возвращение будет счастливым, Максим Дмитриевич. Видите?!

— Вижу, — отозвался Мога, поднеся ладонь козырьком к глазам. — Тоска по родным местам снова и снова приводит их к старому гнезду.

— Если, конечно, гнездо никто не успел разорить, — со значением заметил Горе, и от Моги не укрылся тайный смысл этих слов.

— Если даже так, — сказал он с чуть заметной усмешкой, — они построят новое, в другом месте. Как оно придется, может, и мне.

Горе не стал продолжать. В минуты прощания с человеком, давно ставшим частью его жизни, слова не могли выразить его чувств. Горе знал, что, возвратившись в Стэнкуцу, он долго не сможет еще справиться с нахлынувшим одиночеством. Михаил Лянка, новый председатель колхоза, был вылеплен из совсем другого теста; водитель хорошо знал и его и был уверен, что с ним ему тоже не придется тужить. Но Лянка все-таки не был Могой!

Горе тяжко вздохнул.

Максим Мога понимал своего бывшего шофера и попытался скрасить разлуку.

— Не расстраивайся, Горе, все утрясется. — И добавил, помолчав: — Пора бы тебе, парень, жениться, нельзя оставаться таким завзятым холостяком, как я. Видел аистов в небе? Даже птице нельзя без пары!

И Горе невольно высказал свою печаль:

— Максим Дмитриевич, не соглашается Наталица. Женился бы хоть сегодня, да она за меня не хочет. Особенно с тех пор, как у нас побывал товарищ Фабиан.

— Вот как, Горе, иной раз оборачивается жизнь! — проронил Мога, будто с удивлением. — Такое порой подбросит, не сразу и поверишь. Послушай же, что скажу, ведь я в этом смысле битый. — Он опять помолчал, думая о былом. — Не отступай, добивайся своего!

Глава вторая

1

Максим Мога с первого взгляда заметил, что первый секретарь райкома чем-то недоволен. «Наверно, сердится на меня за опоздание», — подумал он. Александр Кэлиману, однако, вышел ему навстречу из-за стола, горячо пожал руку, попросил сесть. Первая их встреча, состоявшаяся две недели назад, была такой недолгой. Кэлиману, выезжавший в Кишинев, лишь на несколько минут зашел в статуправленне, — и Мога не успел составить о нем представления. Значит, сказал он себе, их положение в этом смысле одинаково.

Вот почему Мога с искренним удивлением взглянул на первого секретаря, услышав, что тот знает его давно. Максим пытался вспомнить — когда он еще мог встретиться с этим человеком, лет на десять моложе его, среднего роста, с несколько удлиненным смуглым лицом, с пытливым взглядом карих глаз. Нет, кроме как в статуправлении, они не могли нигде встретиться. Может быть, в прошлом, в доме Нэстицы? Он опять вопросительно посмотрел на Кэлиману.

— Прошу прощения, Александр Степанович, не могу никак вспомнить, где мы с вами знакомились, — извинился Мога. — Подводит память.

— Память тут ни при чем, — поспешил прояснить дело секретарь. — Его величество время — вот кто во всем виновен. Я видел впервые вас в сорок восьмом году, на бюро райкома комсомола. Мне было тогда четырнадцать. Был взволнован и счастлив, как никогда. Меня приняли в комсомол! И сам первый секретарь, товарищ Максим Мога, уважаемый и любимый молодежью всего района, поздравил меня, пожал мне руку! Вскоре после этого вы уехали из Пояны. Так вот, искренне говоря, я от души рад, что вы вернулись. — Первый секретарь почти незаметно перешел на более официальный тон — воспоминания юности отошли на подобающее им место.

Слушая его, Мога чувствовал, как секретарь отдаляется от него, отчуждается, точнее — отчуждается прежний Кэлиману, тот взволнованный паренек, которому Мога когда-то, поздравляя, пожимал руку; и, чтобы совсем не прервалась связь, не найдя еще ответа на вопрос, тревоживший его с самого приезда, Максим внезапно вставил:

— Не приходитесь ли вы родственником Анастасии Кэлиману? Нэстице? Одной из первых девушек в районе, вступивших в комсомол?

Александр Кэлиману нахмурился. Может, старался что-то припомнить, может, оттого, что его прервали.

— Не хотелось бы касаться прошлого… Но, раз уж вы задали этот вопрос… — Кэлиману поднялся и в раздумье прошелся по кабинету. — Нэстица — моя двоюродная сестра. После ее смерти, если не ошибаюсь, вы усыновили ее малыша?

— Да, — сдержанно отвечал Мога. Он поднялся в свою очередь со стула, заполнив, казалось, все просторное помещение своей огромной фигурой. Если в ту минуту кто-нибудь бы вошел, он неминуемо принял бы Могу за хозяина кабинета.

— И он знает, кто его мать? — спросил Кэлиману.

— Знает, при первой же возможности познакомлю вас с ним. Я побывал только что на кладбище, — продолжал Максим после недолгого молчания. — Потому и опоздал.

Жесткое выражение на лице секретаря райкома исчезло.

— Мы никак не могли понять, что случилось. Вы куда-то вдруг исчезли, — перешел он на более доверительный тон. — И я подумал, что решили вначале заехать в совхоз. Позвонил туда, но вас и там никто не видел. Неужто раздумал? — сказал я было себе…

— Виноват, мне следовало быть более пунктуальным, — ответил Мога. — Да вот, послушался сердца.

В эти минуты всей своей цельной натурой, чутко отзывавшейся на любую фальшь в отношениях между людьми, Мога почувствовал, что первый секретарь — человек большой искренности. Можно было, следовательно, отвечать ему тем же, и это его обрадовало. А то, что в сорок восьмом году он, Максим Мога, принял в комсомол Александра Кэлиману, сегодня никак не могло влиять на отношения между ними, быть для него источником каких-нибудь преимуществ.

— Что ж, продолжим наш разговор, — слегка улыбнулся Кэлиману. И направился к большой цветной карте, испещренной прямыми, волнистыми, кривыми линиями, со множеством цифр, названий сел, хозяйств, пересеченных речкой, отмеченной чертой потолще, и еще одной такой же, ниточкой воды, терявшейся где-то в южной части района. На карте виднелись холмы, занимавшие довольно значительные площади и покрытые, как показывали условные знаки, виноградниками, садами и лесами.

Максим Мога, не ожидая приглашения, встал рядом с Кэлиману и принялся внимательно изучать карту. Перед ним впервые на листе ватмана как на ладони предстал весь Поянский район, казавшийся в таком виде совсем незнакомым. В прошлом, давно, он исходил его из конца в конец, бывал в самых потаенных его уголках, в самых живописных местах. Что от них сохранилось? На это карта не давала ответа. Бросив взгляд в окно, он увидел холмы, обступившие районный центр, в начале весны еще казавшиеся серыми. Леса, покрывшие их вершины, выглядели как бурые осыпи. И Мога, охваченный внезапным нетерпением поскорее свидеться с некогда знакомыми местами и людьми, решил сегодня же совершить поездку хотя бы по некоторым из сел.

— Как видите, таков он, наш район. — Александр Кэлиману широко взмахнул рукой, словно хотел охватить жестом все равнины, холмы, леса, плантации. Взяв карандаш, он, как учитель, объясняющий новый урок, начал перечислять села, совхозы, места, в которых намечалось строительство новых предприятий, заговорил о директорах и специалистах совхозов, о секретарях партийных организаций.

— Партийную организацию совхоза «Пояна» возглавляет товарищ Ивэнуш. А заместителем директора будем рекомендовать товарища Томшу. Однако вы, Максим Дмитриевич, вольны подобрать себе другого заместителя.

— Проблему кадров руководящего звена надобно обсудить отдельно, — ответил Максим. Отойдя от карты — она уже запечатлелась в его памяти, — он снова остановился возле окна, откуда была видна широкая площадь, закрытая для автотранспорта и выглядевшая поэтому пустынной. — Что касается кандидатуры товарища Томши… — Мога внезапно умолк: на площади появилась белая «Волга» с Горе за рулем. Сомнения не могло быть, это была «его» машина, он узнал бы ее из тысячи. Что случилось, почему Горе вернулся?!

— Может быть, он вам не подходит? — спросил Кэлиману, видя, что Мога нахмурился. Максим Мога повернулся к нему.

— Я не знаю товарища Томшу, так что не могу ответить ни «да», ни «нет». Слышал о нем, правда, только хорошее. Мне трудно, однако, понять, почему мой старый друг Виктор Станчу позволил ему уйти из его совхоза, если Томша такой хороший специалист?

— На этом настояли мы, Максим Дмитриевич. Мы! — подчеркнул Кэлиману. — Могу даже сказать: нам пришлось принудить Станчу освободить Томшу. Станчу — добрый хозяин, его совхоз — один из самых сильных. В головном же совхозе объединения заместителем должен работать опытный специалист и хороший организатор, которому директор сможет полностью доверять.

— Если товарищ Томша соединяет в себе такие качества, другого заместителя мне и не нужно, — согласился Максим Мога. — Он уже в курсе дела?

— Да, и ждет вас. — Секретарь райкома взял трубку, чтобы позвонить в совхоз.

Мога вовремя понял его намерение и остановил.

— У меня к вам просьба, Александр Степанович. Позвольте мне самому принять должность. Как если бы я некоторое время отсутствовал, а теперь просто возвратился. Не возражаете?

— Это и есть в какой-то мере возвращение, — улыбнулся Кэлиману и протянул ему руку. — Хорошо, в добрый час. С вашего разрешения вечерком я загляну к вам в дирекцию. Но прошу вас не оставаться для этого, ждать меня там специально. Застану вас — отлично, нет — не беда. В любом случае завтра, в десять утра, встретимся на заседании бюро. Надо же утвердить вас в новой должности. Будут директора всех совхозов, секретари парторганизаций. Надо вас всем представить, этого требует этикет.

— Завтра опоздания уже не будет, — заверил Максим Мога. И добавил с улыбкой: — И не только завтра. Я тоже люблю пунктуальность, говорю не хвастаясь. — Максим пожал руку первому секретарю; Кэлиману чуть поморщился.

— Ого! А силушка-то у вас — медвежья!

— Могу еще похвастать, — усмехнулся Максим Мога. — До свидания.

Секретарь райкома проводил его до двери, на мгновение залюбовавшись твердой поступью нового директора — поступью человека, хорошо знающего, куда ему следовать, какого держаться пути. И подумал, что такому можно верить, такой с пути не свернет.

2

Шофер белой «Волги» Григоре Бошта слушал передачу на сельскохозяйственные темы. Нельзя было сказать, чтобы Горе увлекался подобными радиобеседами, однако на сей раз разговор шел о новых агропромышленных объединениях; диктор назвал также Пояну, и это заставило водителя прислушаться внимательнее, ибо с этого дня с Пояной будет связана жизнь Максима Моги.

«…Назначение объединений будет состоять в обеспечении роста благосостояния трудящихся… дальнейшего развития производства в каждом отдельном совхозе, а также в объединении в целом…»

«Трудное дело взвалил себе на плечи Максим Дмитриевич! — вздохнул Горе. — Дал себя обмануть, впрячь в такую телегу! Чего не хватало ему у нас, в Стэнкуце? Такой умный человек — и не понял, на что идет?! Прав был Мардаре Нику, если как следует подумать, воистину сменил Максим Дмитриевич шило на мыло!» Придя к такому заключению, Горе стал искать другую волну: захотелось веселой музыки для просветления души. Но как нарочно в то время дня большинство станций передавало последние известия.

Увидев Максима Могу, торопливо спускавшегося по ступенькам парадной лестницы, водитель завел двигатель и весь превратился в ожидание; Максим наверняка сердится на него за то, что он до сих пор не уехал. Но у Горе на это были свои причины. Прежде всего Горе тоже знал, как нелегко расстаться с близким тебе человеком. Во-вторых, не мог же он везти обратно в Стэнкуцу чемодан! Попав в Пояну, Максим забыл обо всем на свете, будто ничего другого отныне ему уже не требовалось. Что же оставалось бедному Горе? Сколько мог он ждать? Горе подъехал к гостинице, однако администраторша никак не