Book: Муза художника



Муза художника

Паула Вин Смит

МУЗА ХУДОЖНИКА

Часть первая

НАТУРЩИЦА И МУЗА

Его интерьеры классически просты, в них царит глубокая тишина. Одинокая фигура, появляющаяся порою в комнатах на картинах, всегда облачена в черное и повернута к зрителю спиной. Все эти вертикальные и горизонтальные прямоугольники окон, стен и дверей, делящие пространство полотен, выполнены в серых тонах и окаймлены узкими рамками. Композиционное равновесие — вот отличительная особенность его искусства. Подобно Вермееру,[1] Риис входит в эти тихие комнаты, где время замедлило свой бег, и погружается в математическую задачу, а затем изящно ее решает, создавая рисунок таинственный и одновременно прозрачный в своей геометрии света.

М. Холден. Искусство Виктора Рииса (1988)

ЛОНДОН, МАЙ 2005 ГОДА

Фрейя рывком перенесла свой чемодан на тротуар, подальше от надвигающейся волны черных такси, красных автобусов, мотоциклов и других транспортных средств. На противоположной стороне улицы, за движущимся потоком, возвышались на фоне затянутого тучами неба стеклянно-металлические конструкции станции метро, с которой она только что вышла. В ближайшие несколько дней нужно постараться попасть на выставку Караваджо,[2] пока та не закрылась в Национальной галерее; через неделю в Королевской академии открывается Летняя выставка, а перед отъездом еще можно успеть в Далвичскую галерею, где будет экспонироваться коллекция редких голландских картин семнадцатого века. Она чувствовала, как у нее поднимается настроение: снова быть в Лондоне, свободно передвигаться, наслаждаться произведениями искусства. Ей бы ни за что не удалось уговорить Скотта поехать за границу, несмотря на всю его кабинетную любовь к британской истории и географическим картам.

На углу она свернула с основной магистрали и покатила чемодан вверх по боковой улочке. Пять лет назад, когда Фрейя училась и жила здесь, ей приходилось проделывать этот путь ежедневно. Она чувствовала на себе взгляд девяти миллионов лондонских камер, следящих за каждым шагом туристов в Хитроу, на перронах станций метро и вокзалов, а также повсюду в коммерческих районах. Нынешний визит стал очередным напоминанием о том, что мир сильно изменился со времени ее последнего путешествия. Ей придется смириться с переменами, даже в знакомом доме, который теперь опустел.

Одолев полпути, Фрейя остановилась передохнуть. Стая скворцов вспорхнула с дерева и рассеялась в небе над шиферными крышами и дымоходами, а тяжелые ветви продолжали шелестеть зеленой листвой на фоне высоких кирпичных домов с белыми рамами. Волоча чемодан через низкие садовые ворота, она подумала о том, что сейчас снова увидит Софию Алстед, и ее захлестнула волна нетерпения. Поставив чемодан, который своими задранными вверх колесиками напоминал теперь собачку, выполняющую команду «служить», она позвонила в дверь и принялась ждать.

И тут только Фрейя заметила, что дверь приоткрыта. Она толкнула ее и крикнула:

— Есть кто дома?

Ответа не последовало, а дверь тем временем распахнулась шире. Показался клин плиточного пола и темный полукруг деревянных перил ведущей наверх лестницы. С трудом перекатив чемодан через порог, Фрейя повернулась и толкнула дверь обратно. Та со щелчком захлопнулась.

Фрейе не удалось поспать во время перелета через океан. Оказавшись в затхлой прихожей, она испытала чувство головокружения, как будто ее засасывало подводным течением. Крутая лестница, сулящая уютную комнату с мягкой кроватью, манила наверх. Фрейя сжала ручку чемодана и собралась с силами для последнего рывка. Откуда-то из коридора донесся тихий глухой звук. Ничего особенного — просто стул придвинули к столу или дверь стукнулась о стену, — но это побудило ее изменить намерение. Она оставила чемодан у подножия лестницы и пошла по направлению звука.

В дверях кабинета Фрейю обдало знакомым запахом мебельной полироли, к которому примешивался едва уловимый аромат плесени, исходивший от книг, и на нее нахлынули воспоминания. Пять лет назад, во время обучения в колледже, она несколько месяцев прожила у Алстедов, но в этой комнате бывала много раньше. Доходящие до пола портьеры не пропускали солнечный свет. Мягкая шерсть гранатово-красного персидского ковра с замысловатыми узорами цвета слоновой кости, бирюзы и кораллов мерцала в тусклом свете настенных ламп. Книжные шкафы по-прежнему возвышалась позади массивного рабочего стола. Но когда глаза девушки привыкли к полумраку, она увидела, что комната выглядит иначе — как-то неправильно. Появились лишние стулья, а стены стали безлико голыми. Она вошла внутрь и огляделась в поисках картин. По-прежнему в своих изысканных рамах, те стояли на полу, небрежно прислоненные к стенам, как холсты в студии.

О Викторе Риисе, датском художнике, написавшем их, Фрейя знала немного. Но его работы создавали в доме Алстедов особую, уникальную атмосферу. Можно даже сказать, что коллекция была истинным лицом дома, поскольку сами его хозяева, меняя места дипломатической службы, разъезжали по всему миру. Даже оказавшись на полу, картины не потеряли своего величия. Глядя на них сверху вниз, Фрейя словно заглядывала в наклонные светящиеся окна, каждое из которых открывало вид на просто и со вкусом обставленную комнату в коричневых, белых и серебристо-серых тонах. На трех полотнах присутствовала женская фигура в черном платье до пола, запечатленная в таком ракурсе, что лицо изображенной невозможно было рассмотреть. На остальных в комнате не было никого.

Но все шесть полотен изображали одну и ту же строгую гостиную дома художника начала прошлого века — белые двери, серебристо-серые стены, голые деревянные полы и высокие, наполненные светом окна. В палитре преобладали разнообразные оттенки серебристого. Бесчисленными быстрыми, короткими мазками создавался совершенно неповторимый эффект, который ни одна репродукция не могла передать до конца. Даже изогнутый след щетинки из кисти художника был виден глазу. Теперь Фрейя могла открыть эти картины для себя заново. Она всматривалась в них так напряженно, что границы изображений будто раздвинулись и перспектива исчезла. Но, даже превратившись в плоскости черного, белого, серого и светло-коричневого, геометрические формы не утратили своей энергетики.

— Я смотрю, кто-то снова путешествовал по миру…

В дверях, тактично обнаружив свое присутствие, стояла София Алстед. Услышав, а через секунду увидев женщину, которую приехала навестить, Фрейя почувствовала новый прилив радости. София была в элегантном шелковом платье цвета слоновой кости, дополненном ниткой жемчуга на шее. Золотистые ухоженные волосы она по обыкновению собрала в пучок на затылке.

В ответ на эту знакомую фразу, сегодня звучавшую непривычно грустно, Фрейя шагнула в объятия хозяйки дома, поддержать которую считала своим первоочередным долгом. В воздухе, наполнившемся ароматом «Белой сирени», повисли невысказанные слова Софии: «Ты моя дочь, и ничья больше».

Всегда маленькая и хрупкая, София Алстед похудела еще больше, но в остальном выглядела как прежде. Однако, когда они отстранились друг от друга, пожилая женщина продолжала сжимать руки Фрейи, будто нуждаясь в опоре. И вот тут на девушку навалилась горькая действительность: она больше никогда не увидит мистера Алстеда! И беспорядок в кабинете показался ей теперь не чем иным, как внешним отражением этой глубокой утраты. После крепкого объятия Софии Фрейе понадобилось перевести дух, прежде чем она смогла проговорить:

— Просто не верится, что его больше нет.

— Я столько писем получила. Больше сотни.

Словно снова обретя почву под ногами, София отпустила Фрейю, направилась к большому рабочему столу и открыла ящик, внутри которого толстыми стопками были сложены аккуратно вскрытые конверты. Она вытащила одну из них и принялась перебирать письма в руках.

— Всех их прислали студенты, дипломаты и даже кое-кто из квакеров, с которыми он работал после выхода на пенсию. Вот это — от Хенрика Экерса. Помнишь его?

Фрейя покачала головой.

— Твои родители могут его помнить. Хенрик служил с нами в Бухаресте. Сейчас он занимает высокий пост в Организации Объединенных Наций. В своем письме Хенрик вспоминает Йона как наставника, который оказал на него сильное влияние.

София погладила письмо, после чего вернула стопку на место.

— Все воздают ему хвалу. Знаешь, они стараются облегчить горечь моей утраты своими воспоминаниями. Пишут о его обоснованных, продуманных решениях. О его великодушии.

— Наверное, когда читаешь все это, становится еще тяжелее.

— Да нет. Это даже помогает немного. Общественного деятеля, превозносимого в панегирике, намного легче проводить в последний путь…

— …чем реального человека, — закончила за нее Фрейя.

Йон Алстед никогда не был похож на человека, который состоит на государственной службе. Интроверт, не политикан. Фрейя жалела, что так мало общалась с ним, пока жила здесь.

— Ребенок… а ты была ребенком, когда вы познакомились… — начала София дрожащим от внутреннего напряжения голосом. — Ребенок мог узнать его намного лучше, чем кто-либо другой. Ты запомнишь его таким, каким он был на самом деле!

Глубоко в недрах стоявшего у парадной двери чемодана покоилась серебристая монета. Фрейя могла по нескольку месяцев, а то и целый год не думать о ней, но рано или поздно та всегда попадалась девушке под руку, то ли в кармане, то ли в ящике стола, то ли в мешочке для украшений. И каждый раз она вспоминала данное мистеру Алстеду обещание хранить ее вечно. Мистер и миссис Алстед дали Фрейе многое — и одежду, и игрушки, и книги, и даже приют, когда он ей понадобился, — но этот подарок не предназначался для кратковременных нужд или забавы. Монета была словно ненастоящая, сделана из слишком легкого металла; может быть, это был жетон для аттракционов или фишка от какой-нибудь детской игры. Но для подарившего ее человека монета явно что-то означала. Фрейя пыталась придумать, как упомянуть о ней в разговоре. Ведь если она даст знать Софии, как долго хранила подарок ее мужа, это может сблизить их еще больше.

Опершись рукой о спинку стула, отодвинутого от стены, у которой стояла Фрейя, София опустилась на его мягкое сиденье.

— Я должна была встретить тебя у двери, — устало сказала она. — Прости меня. Но ты видишь, что у нас здесь творится.

— Да ничего страшного. Я знаю дорогу…

— Понимаешь, шума подняли намного больше, чем я могла себе представить.

Помолчав немного, София продолжила:

— Наверное, с этим уже ничего не поделаешь, но молодой человек, Питер Финч, из галереи, ты, конечно, помнишь его, занял целый этаж дома со своими… я полагаю, мы должны называть их «исследованиями».

— Питер здесь?

Фрейя не знала, как отнестись к перспективе встретиться с бывшим однокурсником. Расстались они не лучшим образом.

— Да, его прислал Мартин Дюфрен. Видишь ли, Питер уже немного знал и нас, и наш дом. И я подумала, что, когда ты не будешь занята походами по галереям, для вас обоих это была бы прекрасная возможность узнать друг друга заново. Помнишь, как он повел тебя на ужин в очаровательное французское местечко в Ковент-Гардене[3] после того ужасного инцидента со слайдами?

Фрейе не хотелось углубляться в неприятные воспоминания о последнем дне ее стажировки в Лондоне.

— Да… я просто надеюсь, что вас не торопят с решением. Такое впечатление, будто… Они дали вам время обдумать, чего вы действительно хотите?

— Уже полгода прошло, — произнесла София и устремила взор в ту часть комнаты, которая находилась в тени. — Мы всегда хотели, чтобы картинами могла любоваться широкая публика. И у нас никогда не было средств должным образом их содержать. Понимаешь, с течением времени влажность и перепады температуры становятся врагами любого живописного полотна.

В доме и вправду чувствовалась всеобъемлющая сырость, которую не могло развеять тепло раннего лета.

София с усилием поднялась со стула.

— Ладно. Я видела, ты оставила чемодан у двери. Давай я провожу тебя в твою комнату.


На лестничной площадке Фрейя выглянула в переплет окна, стекла которого деформировались от времени, а потому открывающийся вид казался размытым. Хоть что-то в этой жизни оставалось неизменным. Сквозь волнистое стекло, в точности как она помнила, заросший сад Алстедов с покосившимся сараем выглядел так, словно находился под водой. А водопровод в стенах урчал, как пищеварительная система какого-то доисторического существа.

— И кстати, не пугайся лис, — произнесла София у нее за спиной. — Кажется, в твой прошлый приезд их еще не было. Они появились в округе около трех лет назад. Роются в мусорных баках, иногда пробираются в сад после наступления темноты, но я бы назвала их скорее любопытными, чем агрессивными. Если услышишь посреди ночи звук, похожий на сирену, не бойся, это всего лишь их брачный зов.

Перемена в голосе Софии заставила Фрейю обернуться. Опустив подбородок, отчего ее бледно-голубые глаза казались больше, чем были на самом деле, та улыбалась. Затем она положила руку на перила лестницы, приготовившись проводить гостью наверх.

Все изменения, которые Фрейя заметила внизу, никоим образом не коснулись предназначенной для гостьи спальни в верхней части дома. Она очень дорожила этой комнатой с ее шелковыми одеялами, встроенными книжными шкафами, наклонными мансардными окнами и низким туалетным столиком, на котором — не для пользования, а в качестве символа связи с прошлым — лежали серебряная расческа с монограммой и ручное зеркало, из поколения в поколение передававшиеся женщинами в семье Софии.

Выглянув в низкие окна, можно было полюбоваться дымоходами и причудливым чугунным литьем на крышах соседних домов или же направить взгляд поверх них, на городские небоскребы, купола и шпили. Фрейя поставила чемодан, опустилась на кровать и закрыла глаза. Но прежде чем ей удалось полностью расслабиться, раздался голос Софии:

— Как хорошо, что ты приехала. Сколько пробудешь?

— У меня обратный билет на седьмое июля, — уткнувшись в подушку и потому приглушенным голосом ответила Фрейя.

— Отлично. Второго числа в Королевской академии открывается выставка импрессионистов. Было бы жаль ее пропустить.

— А когда аукцион? Ваш аукцион?

— «Сотбис» устраивает свой скандинавский аукцион[4] в середине июля. Мартин ведет переговоры, чтобы включить наши лоты. Так ты и шести недель не пробудешь! Однако… — указала София в угол комнаты, — какой большой чемодан, Фрейя. И довольно тяжелый, судя по виду. Хватит учебников на целое лето!

— Там кое-что другое. Мама сложила в чемодан полпекарни, завернув все в неимоверное количество слоев упаковочной бумаги, чтобы довезти в целости и сохранности. Хотела быть уверенной, что я прибуду с гостинцами.

— Она всегда так добра ко мне. Как там Маргарет и… Териз, так, кажется, ее зовут?

— Ой, лучше некуда. Это Териз узнала, что факультету искусствоведения нужен сотрудник; так я и устроилась на новую работу, когда переехала. Вообще-то мама с Териз подумывают о том, чтобы уйти из компании и открыть собственный бизнес. Хотят заняться поставками в округе Мэдисон. Вы бы слышали, какие названия эти красавицы придумывают для своей новой фирмы: «Великолепные булочки», «Малышки хлеба», «Буханка исполняет». Ведут себя как парочка подростков.

— Мне очень нравится фотография твоей матери в Мэдисоне, на которой она в костюме с глубоким декольте и с корзинами хлеба в руках.

При воспоминании о былых дружеских отношениях с Маргарет София улыбнулась, и вокруг глаз у нее собрались морщинки.

Фрейя не стала упоминать о том, что Маргарет и Териз не пришли в восторг от этой поездки в Лондон, ради которой ей пришлось пожертвовать летним подготовительным курсом для поступления в аспирантуру. Маргарет, никогда не оглядывающаяся назад, была уверена: Фрейе нужно двигаться дальше, что бы ни ожидало ее впереди, а не навещать старые места и старых друзей. Но девушке не слишком хотелось снова становиться студенткой.

— Фрейя, пока я не ушла… Мне нужно сообщить тебе еще кое-что. Это связано с твоим приездом.

Фрейя мгновенно открыла глаза и приподнялась на локте. Значит, за этим приглашением стояло нечто большее, чем потребность Софии в дружеском плече.

— Я стараюсь особо это не афишировать, но теперь, когда… теперь, оставшись одна, я собираюсь переехать из этого дома в конце лета.

— Вы вынуждены переехать?

Фрейя нахмурилась. Она просто не могла себе представить ни этот дом без Алстедов, ни Софию в каком-либо другом месте.

— Да, в современную квартиру; поменьше и подальше от центра. Пока ты здесь, можем как-нибудь сходить и посмотреть ее вместе, если хочешь.



Фрейя напряженно обдумывала услышанное. Маленькая и менее респектабельная квартира. Значит, София продавала картины, потому что нуждалась в деньгах.

— Вы уверены, что консультанты и юристы хорошо вас проинформировали, дали правильный совет? — Фрейя чувствовала себя неловко. — Если, как вам кажется, у моего отца есть что предложить, я могла бы…

— Нет, — решительно ответила София. — Последний раз я получала известия от твоего отца вскоре после того, как в «Таймс» напечатали некролог. До этого мы не общались несколько лет, я даже не знала, что он живет в Лондоне. Логан прислал соболезнования. Но его послание было каким-то странным. Он задавал вопросы, которые показались мне бессмысленными.

Фрейя выпрямилась.

— Можно взглянуть? Вдруг мне удастся…

— Нет. Я не посчитала нужным раздумывать над подобной чушью и уж тем более ее хранить. Одна из головоломок твоего отца — последнее, что мне было нужно в тот момент. Можешь спросить у него сама — я так полагаю, ты захочешь увидеться с ним, раз уж приехала.

— Хотелось бы. Я знаю, что отец в Лондоне, но у меня нет ни адреса, ни какой-либо другой информации о нем. А вы можете сказать, откуда он послал это письмо?

— Да, вопреки своему обыкновению Логан указал обратный адрес. Я записала. Мне тогда пришло в голову, что тебе он может понадобиться.

София тихо вздохнула. Затем прошептала, что Фрейе необходимо отдохнуть, и удалилась вниз по лестнице. Фрейя собралась было встать и распаковать кексы и булочки, но когда попыталась подняться, часы бессонницы навалились на нее всем своим весом. Погружаясь в сон, она услышала отголосок фразы Софии: «…учебников на целое лето!..» Было ясно, что Алстеды могли относиться к ней лишь как к ребенку, за которым нужно присматривать.

КОПЕНГАГЕН, 1905 ГОД

Вторник, 17 октября.


В Париже я не вела дневник. Но теперь, когда все дни похожи один на другой и я, молодая жена, чувствую себя так, будто провела в браке целую вечность, мне просто необходимо его завести, чтобы пережить те события снова. Дневник навсегда сохранит воспоминания о том восхитительном времени, когда мы отдыхали среди статуй и цветущих каштанов в Люксембургском саду, где дети на дорожках крутили обручи под присмотром своих нянь в модных шляпках; или о прекрасных завтраках в нашей квартире под самой крышей, когда мы с двумя моими подругами позволяли себе съесть по лишнему вареному яйцу, чтобы, не прерываясь на обед, поработать подольше, совершенствуя мастерство.

Веди я тогда дневник, сейчас можно было бы с легкостью воскресить те дни. Дорте, правда, попыталась однажды начать — Дорте Браннер, наша с Сусси соседка по парижской квартире. В канун Нового года она достала томик в сиреневом кожаном переплете и демонстративно приготовилась делать запись, призывая нас последовать ее примеру. Но мы с Сусси все время дразнили нашу подругу, называя ее книгу «дневником юного художника» и убеждая, что она обязательно должна умереть молодой, как та русская девушка, Мария Башкирцева,[5] с ее знаменитым «Дневником», который все теперь читают. И бедная Дорте оставила свою затею через несколько недель. Мы были этому рады, поскольку, по правде говоря, не хотели, чтобы человек, живущий с нами под одной крышей, вел дневник. Нам бы пришлось задаваться вопросами: «Что она собирается написать о нас?» или «Кто прочтет все это годы спустя и посмеется над тем, что мы носили и где бывали, над глупостями, которые совершали в дни нашей юности?»

Я вовсе не собираюсь идеализировать те времена, ведь, в конце концов, у нас практически не было денег — меньше франка в день на еду. Разумеется, это не относилось к Сусси, чей отец щедро поддерживал ее и оплачивал квартиру за нас всех. Мы же были так молоды и глупы, что мнили себя художницами, внушая себе, будто нам удалось избежать обыденности, которая ожидала большинство оставшихся дома подруг. Хотя мы подшучивали над Дорте, в действительности у нас самих сходства с мадемуазель Башкирцевой имелось гораздо больше, чем мы готовы были признать; ведь, не сознаваясь в этом даже друг другу, и я, и Сусси тоже мечтали о славе. Разумеется, в конечном счете каждая девушка хочет выйти замуж, свить свое гнездо — но тогда мы были еще слишком молоды.

Мой несуществующий парижский дневник, дневник того времени, чуть больше трех лет назад, когда я была моложе на десять лет (по крайней мере, по ощущениям), был бы совершенно открытым, прозрачным, без недомолвок и секретов. Разве не с этого начинается дневник любой молоденькой девушки — с твердого обещания подробно описывать каждое свое впечатление, с торжественной клятвы не умалчивать ни о чем? Когда-то и я могла дать такую клятву. Но теперь, приняв более серьезный обет, я должна оставаться верной тому, что намного важнее любого дневника: обязательствам, которые взяла на себя при вступлении в брак, той жизни, которой живу в настоящее время.

Моему мужу для работы нужна полная тишина, поэтому в нашем доме царит безмолвие. Но в отличие от Виктора я не очень уютно чувствую себя в тишине. Меня начинают одолевать воспоминания, впечатления, идеи, которыми мне сейчас не так легко с кем-то поделиться, как бывало в те времена, когда я ежедневно общалась с братом и подругами. Выкладывая слова на бумагу, я хочу привести в порядок свои мысли и избавить Виктора от тяжелого испытания выслушивать мою пустую болтовню. На этих страницах я обращаюсь к благодарному слушателю, которого сама для себя придумала. Он приветствует меня с нескрываемым любопытством и интересуется: «Кто ты?»

Я была Севериной Нильсен до того сентябрьского дня ровно два года назад, когда началась моя новая жизнь в качестве жены Виктора Рииса. Если моему мужу случится найти этот дневник, милости прошу на его страницы. Он будет рад узнать, что тут не написано ничего, что могло бы дать ему повод для беспокойства. Я верная жена и всегда стараюсь исполнять желания Виктора как можно лучше. Тем не менее еще в Париже усвоив, что никто не любит, когда человек, живущий с тобой под одной крышей, ведет дневник, я продолжу писать ночью, после того как муж отправится в постель. Если Виктор не будет знать о дневнике, ему ни минуты не придется размышлять о том, что же его жена может написать стоящего.

Иногда на этих страницах я буду воскрешать те бестолковые и счастливые часы, которые похоронены теперь в глубинах памяти. Но, придерживаясь мнения, что нельзя жить прошлым, пока не состарился окончательно, я также планирую писать о моей сегодняшней жизни. Девушки не должны верить утверждениям о том, будто бы замужней женщине приходится прощаться со своими наивными грезами, поскольку у нее появляются более важные занятия и мечты, чем те, которые занимали ее время и мысли в детстве. Я забочусь о Викторе, слежу, чтобы он хорошо питался, заставляю его больше отдыхать, ведь он изнуряет себя, сидит весь день, ссутулившись, за мольбертом, работает неимоверно напряженно, никогда не устраивает выходного или хотя бы короткого дня. Он придерживается определенного распорядка, и мне приходится следовать примеру мужа. Я ухаживаю за его домом и позирую для его картин. И тем не менее у меня есть другие, более сокровенные мечты, к исполнению которых я благоговейно готовлюсь в свободное от обязанностей натурщицы время.

Так я и провожу дни в разнообразной работе по дому, что, должна признаться, прекрасно поддерживает фигуру. Мы не можем позволить себе служанку, лишь раз в две недели приходит девушка, которая помогает мне делать генеральную уборку. Подруги, знавшие меня со времен жизни в дядином доме, не понимают этого и, возможно, даже не могут себе представить, как усердно я экономлю, торгуясь на рынке и тайком перешивая старую одежду, когда та изнашивается и протирается. Принимая во внимание долгие часы, которые я провожу, позируя для Виктора, мою жизнь можно назвать размеренной. Мы очень редко наносим визиты и еще реже принимаем гостей сами. Неудивительно, что мой разум все время возвращается к насыщенным и красочным студенческим дням. Подать мужу десять штук тушеного чернослива на десерт, проследить, чтобы девушка-уборщица не забыла вытереть пыль с печки в каждой комнате, чтобы перины были проветрены, а камин вычищен… в жизни женщины есть намного больше, чем подобные обыденные дела! Это можно описать как новую и тайную жизнь, которая растет… новый мир, зарождающийся внутри.

Напоследок мне хотелось бы написать несколько слов о Викторе. Ни один мужчина никогда не вызывал во мне столько восхищения и благодарности. Ведь мой муж руководствуется высочайшими принципами и самыми прогрессивными идеями; он живет ради искусства, оно для него превыше всего. Это его религия. Даже любовь Виктора ко мне подобна лунному свету, который есть не что иное, как отражение света солнечного. Так и должно быть — все мы обязаны жить, служа высшим целям, направляющим наше глубинное «я» и открывающим нашу истинную сущность.


Воскресенье, 22 октября.


Когда я стою здесь, за высоким столом, перед мерцающей латунной лампой, окруженная со всех сторон тенями, и заполняю новые страницы своего дневника, мне нужно проявлять осторожность, чтобы не поддаться возвышенным и мечтательным настроениям. Дневник, состоящий из подобных тонких материй, никогда не будет так правдив, как тот, в котором детально описываются произошедшие события, окружающие люди и впечатления его владельца.

Итак, начнем с дня настоящего — сегодняшнего. Да, возможно, жизнь, которую мы ведем, скучна и уединенна, но и гости далеко не всегда скрашивают ее. Сегодня нам нанесла визит мать Виктора со своей обожаемой молодой подругой, Хенриэтте Йохансен, дочерью известного пастора, которую, я думаю, свекровь предпочла бы мне в качестве невестки. Йетте — модная картинка и рупор общественного мнения. Мы вынуждены были терпеть их целых три часа. Йетте вторит каждому слову, слетающему с языка свекрови, и когда Виктор позволил себе не согласиться с матерью и высказал по этому поводу уместное замечание, а я согласилась с мужем, как и подобает жене, мы вовлекли себя в довольно неприятный диспут.

Йетте вступила в женское общество, сферой интересов которого является общественная мораль. Их деятельность направлена на то, чтобы заставить правительство прекратить регулирование проституции.

— Но разве не правильнее предпочесть бизнес неконтролируемой разнузданности? — бормочет Виктор.

Но Йетте сверлит его взглядом (боже, какой деспотичной женой она бы для него стала!) и хладнокровно объясняет, что, регулируя эту гнусную торговлю, наше правительство ни много ни мало поддерживает греховную деятельность и освобождает от ответственности за нее. Тут я, пользуясь своим положением самой молодой особы в комнате (Йетте на несколько лет старше, хотя из кожи вон лезет, чтобы скрыть это), с простодушно распахнутыми (на потеху Виктору) глазами интересуюсь, что конкретно делается, чтобы урегулировать этих несчастных женщин. После этого раздраженно вступает свекровь:

— Ты знаешь, дорогая Северина, в полицейских участках их осматривают врачи, им оказывается и другая помощь.

Мать Виктора так никогда до конца и не смирилась с выбором сына. Ей кажется, что он мог найти кого-то намного лучше. Особенно она была разочарована событиями, произошедшими незадолго до дня, на который была назначена наша свадьба. В том месяце умер дядя Мелькиор. Тяжелое было время. Мой брат Свен ненадолго вернулся из Парижа, и вместе мы узнали, как наш дядя распорядился своим имуществом: щедрая доля досталась фру Эльне Моерх, его давнишней экономке, символическое наследство — мне, поскольку я уже считалась пристроенной, так как выходила замуж, и самая большая часть состояния и сбережений — Свену, его племяннику и наследнику. Мать Виктора, возмущенная моей маленькой долей и объявившая, что сумма, оставленная простой домработнице, переходит все рамки приличий, настаивала на том, чтобы мы отложили свадьбу на неопределенный срок. Ни Виктор, ни я не стали ее слушать. Мы перенесли нашу церемонию на сентябрь, чтобы выдержать положенный траур, и его матери пришлось уступить, пусть даже сын женился на женщине, чей вклад в брак был так ничтожно мал.

Стремясь сменить тему, свекровь интересуется, родила ли уже моя подруга Сусси. Как только я отвечаю, что радостное событие ожидается не раньше чем через пять или шесть недель, разговор снова иссякает. Йетте находит еще одну тему, волнующую ее общество: борьбу с пьянством. Они считают, что, если бы люди прекратили давать своим работникам традиционную бутылку водки вместо части ежедневного заработка, пьянство значительно сократилось бы.

— Говорят, один человек из семи умирает от пьянства, — сообщает Йетте. — Это ужасно. Алкоголики встречаются на каждом шагу… И если потерять бдительность, то даже слуги…

Теперь свекровь и ее протеже открыли тему, которую могут обмусоливать бесконечно, приводя меня и Виктора в отчаяние. По их мнению, слуги в принципе не заслуживают доверия и самое главное — их не портить. Свекровь не упускает случая обмолвиться о том, как это прекрасно, что уют для Виктора я создаю «своими руками», словно только из любви к мужу, а вовсе не из-за стесненности в средствах мне приходится обходиться без посторонней помощи. Я замечаю паутину в углу между дверным проемом и потолком, но при гостях не могу подняться со своего места и пройтись там метелкой.

Мысли мои отвлеклись, но по застывшей улыбке Йетте ясно: эта романтическая выдумка свекрови не ввела ее в заблуждение. Взамен она спешит поведать, как слышала, что Гутенберги (родители Сусси) выделили обеим своим горничным по личной спальне. Наши гостьи, и старая, и молодая, качают головами по поводу этой блажи. Подобная щедрость непременно испортит служанок, и в конечном итоге все приведет к тому, что ожидания обыкновенных служащих (включая их собственных) перестанут соответствовать положению, ими занимаемому. Личные спальни? Каждая с печкой? Свекровь с гордостью сообщает, что ее служанке, которая спит на кухне, идея переселиться в отдельную комнату совершенно не пришлась бы по душе. Так она просыпается, складывает постель, разводит огонь и без дальнейших промедлений готова приступить к своим обязанностям, все как полагается.

После этого свекровь поворачивается к Виктору, чтобы спросить о картинах, которые тот собирается представить на грядущей выставке Свободной академии.

— Сынок, у тебя есть какое-нибудь предчувствие относительно того, как ценители и критики примут твои новые работы?

Прежде чем ответить, Виктор бросает на меня беглый взгляд.

— Честно говоря, мама, этого я не представляю.

Я знаю, что муж постоянно недоволен своими работами. Они никогда не отвечают тем высоким стандартам, которые он для себя определил.

Когда гостьи уже собрались уходить, Йетте, на которую разговор о живописи нагнал скуку (разумеется, если бы речь шла о ее портрете, она бы охотно об этом поговорила и с радостью позировала бы для Виктора, но, к счастью, он редко берет заказы), снова заводит разговор о своем женском обществе и необходимости объявления проституток вне закона, с тем чтобы грех был полностью осужден и искоренен.

— Оправданий греху быть не может, — заявляет она и строго смотрит в мою сторону, — как и его порождениям.

Возможно, безосновательно в голову мне закрадывается мысль, что этой фразой она намекает на мое происхождение. Я чувствую, как лицо начинает гореть. Приходится напоминать себе: склонность поддаваться страстям и интересам, не подобающим леди, как и упрямый характер, — это наследство, доставшееся мне от непутевой матери. Испытывая благодарность к дяде за хорошее воспитание, полученное в его приличном доме, я склоняю голову и борюсь с внутренними порывами. Мне удается справиться с собой и не отпустить в адрес этой узколицей леди, которая слишком высоко взлетела (хоть и не так высоко, чтобы не позволять себе опускаться до подобных грязных намеков), какую-нибудь колкость или непристойность.

Свекровь находит выход из сложившейся неловкой ситуации и говорит:

— Для Виктора, разумеется, все должно служить искусству.

Задумчиво натягивая перчатки, она нежно на него смотрит.

— И я всегда говорила, моя дорогая, — обращается свекровь теперь уже ко мне, — неважно, какую женщину мой сын избрал для брака, при условии, что она не будет возражать против тихой жизни вдали от светского общества. Спокойная обстановка необходима ему для того, чтобы посвятить всего себя реализации своего таланта.

На этой возвышенной ноте наши гостьи наконец удаляются навстречу холодным осенним ветрам, дующим вдоль каналов.


Пятница, 27 октября.


Сегодня я получила весточку от Свена. Брат редко балует меня письмами, а ведь теперь, когда дяди, вырастившего нас обоих, нет в живых, он — это вся моя семья. Свен пишет из рыбацкого поселка где-то на севере. Говорит, ничего более непохожего на Париж и представить себе нельзя. В этом местечке, куда друзья пригласили его приехать порисовать, жизнь столетиями оставалась неизменной. Рыбаки ведут тот же образ жизни, что вели их отцы и деды. Все движется в соответствии с сезонами и циклами года. Несколько его друзей поселились там, чтобы рисовать тех, кто покоряет море и землю, добывая хлеб насущный; запечатлевать резкие линии побережья и морских горизонтов. Даже избалованные критики и пресыщенные парижские торговцы произведениями искусства способны понять мощь его творчества. Они просят больше подобных картин, отражающих представление о наших северных землях и передающих наш светлый дух в образах воды, грубых лодок и сетей, грязной домотканой одежды.



Как сестра, я прекрасно понимаю, что Свен — типичное дитя города и он сейчас примеряет на себя роль деревенского жителя, наполняя свои полотна образами, отражающими французское видение нордической красоты. Это одна из моих старушечьих мыслей! Но я тоже жила в Париже и знаю, что творится в том мире. Так и вижу, как под воздействием чувства товарищества, крепких напитков и свежего воздуха Свен вживается в образ, смешивая краски и уговаривая местных жителей позировать для него, словно знал это место всю свою жизнь. Но с другой стороны, разве не он из неуклюжего, ширококостного школьника, постоянно вырастающего из одежды, превратился в необузданного представителя богемы, просто съездив в Париж и растратив там полученное наследство?

Он даже связался с цыганкой — во всяком случае, так называла себя эта девушка, вплетавшая ленты с монетами в свои длинные волосы. Она позирует для Свена — или позировала. Как же ее зовут? Грасиела или что-то в этом духе. Одно время я думала, они поженятся, но, по-видимому, в богемных кругах это не принято. Свен, правда, написал несколько ее залитых солнцем портретов на фоне природы. Легкими штрихами, передающими непоседливость натурщицы, брат запечатлел ее гордо вскинутую голову, широкий лоб, узкий нос. Свен не упоминает о Грасиеле в своем последнем письме с побережья. Он пишет о штормовых днях, когда лодки не могут выйти в море; о местных женщинах, которые, по его впечатлению, надевают на себя всю имеющуюся одежду, отчего их нижние юбки наслаиваются друг на друга, словно листья капусты; о торговце из Парижа, интересующемся его картинами. Свен кажется счастливым, живым в новой обстановке. Он, может быть, приедет навестить нас на Рождество. Говорит, Париж научил его ценить родину, помог понять, как видеть ее и как передавать в искусстве.

Когда я прочитала письмо Виктору, товарищу и однокурснику Свена, он высказал другую точку зрения. В искусстве не имеет значения, свою ты пишешь родину или чужую, как несущественна и принадлежность изображаемых людей к тому или иному сословию. Мой муж говорит, что искусство — это красота форм: насколько четки линии и контуры, под каким наклоном падает свет из окна, чтобы пересечение стен и потолка выглядело прямым углом. У Виктора нет отдельной студии. Он рисует в квартире в старой части Копенгагена, где мы проживаем. У нас имеется кое-какая мебель, всего несколько хороших предметов, которые мы взяли с собой из отчих домов. В нашем жилище нет зеркал. Ведь даже мимолетный взгляд, брошенный Виктором в зеркало, может отвлечь его от работы.

БУХАРЕСТ, ЛЕТО 1984 ГОДА

К приезду Софии резиденция должна быть полностью готова. В каком бы настроении она ни вернулась из клиники в Норфолке, в приподнятом или подавленном, ничто не должно побеспокоить или огорчить ее. Все в этом большом и уютном доме будет обставлено, отделано и подобрано в соответствии с ее вкусом — от юбок и блузок, отутюженных и аккуратно развешанных в шкафу, до нового флакона «Белой сирени» на ночном столике и вышивки ее бабушки в рамке на стене кухни.

Преисполненный решимости подготовить все наилучшим образом, Йон Алстед, правда, позволяет себе потратить несколько часов, наблюдая за тем, как сотрудники венской компании, специализирующейся на перевозке дипломатических грузов, снимают печати с изготовленных на заказ коробок и распаковывают его картины. Печати, имеющиеся на всех коробках и чемоданах Алстедов, освобождают их имущество от таможенного досмотра. Йон распоряжается развесить шесть картин на трех глухих стенах своего кабинета, расположенного в конце коридора на верхнем этаже. Свет из окна позади стола будет падать на них, и каждый раз, поднимая голову от работы, он сможет видеть свою коллекцию.

На трех картинах Виктора Рииса изображена женская фигура. Одна и та же особа на каждой: дама в черном, спиной к зрителю. На картине «Комната с сидящей женщиной» она расположилась в изящном кресле лицом к стене. На двух других стоит: на полотне «Интерьер с фигурой» — в дальнем конце комнаты, склонив голову над чем-то невидимым зрителю, может быть книгой или шитьем, а вот в «Даме в интерьере» ее длинное черное платье господствует на переднем плане; женщина стоит так, будто готова скрыться за одной из полуоткрытых белых дверей. На оставшихся трех картинах, которые называются «Солнечный свет в гостиной», «Три двери» и «Интерьер вечером», предстают те же комнаты, но пустые. Все внимание уделено свету, падающему на тяжелую мебель, голые полы и обшитые панелями стены.

Эта коллекция у него с детства. Картины стали его собственностью за долгие годы до того, как у него появился дом, в котором он мог их повесить. Йону, родившемуся уже после смерти Виктора Рииса, немного известно о дружбе, связывавшей его дедушку с художником. Но каждый раз, когда он прибывает за границу на очередное место службы и наблюдает за тем, как картины распаковывают и развешивают в новой квартире или доме, ему вспоминается день в Копенгагене, почти сорок лет назад, когда дедушка взял его с собой, чтобы впервые показать их ему.

— Я не хочу, чтобы они перешли к твоему отцу — он всегда был ничтожеством. Картины достанутся тебе, парню с датским духом. Это сокровища, запомни. Они отражают национальный характер и к тому же прекрасны.

Мальчик сглотнул и кивнул, понимая, что в действительности они обсуждают смерть деда. Старик не избегал этой темы, неоднократно заявляя о своем намерении «задержаться» до тех пор, пока не увидит датскую землю очистившейся от немцев.

Картины хранились в подземном ходе, соединявшем дом лютеранского пастора с соседней семинарией. Они с дедом спускались по темной лестнице. Йон чувствовал, что воздух в этом помещении пахнет свежевскопанной землей, как в погребе. В мерцающем свете керосиновой лампы ему удалось рассмотреть на картине лишь элегантную даму, которая казалась очень одинокой.

Эти шесть полотен стали принадлежать ему за годы до того, как он поступил в университет изучать юриспруденцию, продолжая семейную традицию государственной службы. В отличие от отца и деда Йон служит родине за границей. Он представлял свою страну на разных постах, но в Бухаресте впервые выступает в качестве посла Дании. В первый раз у него нет непосредственного начальства, которое ставит перед ним ежедневные задачи. Он отдает себе отчет в том, что теперь в его власти задавать тон и трудовую этику своему немногочисленному персоналу. Единственные должностные лица здесь помимо Йона — это атташе по политическим вопросам, Хенрик Экерс, в настоящее время пошел второй год из трехлетнего срока его службы, и Юльета Ринг, выполняющая обязанности секретаря и ответственная за приемы. Оба холосты. Экерс, зачесывающий свои редеющие светлые волосы на лоб, профессионал в высшей степени. За скептическими замечаниями пессимистки Юльеты, демонстрирующей мрачное удовлетворение всякий раз, когда ее предполагаемое разочарование подтверждается, и напоминающей Йону его старшую сестру, скрывается изрядная доля надежности. Как Йон узнает позже, мироощущение Юльеты незаменимо для выполнения любой работы, связанной с румынской бюрократией.

Ежедневно к восьми тридцати утра Хенрик Экерс, чье владение румынским языком впечатляет, представляет Йону краткое изложение любой интересной информации, появившейся в «Скынтее»,[6] печатном органе коммунистической партии, который служит единственным санкционированным источником новостей для румын. Экерс также готовит сжатые сводки по текущей политической и экономической ситуации. В этом месяце международная арена в Бухаресте охвачена волнением, связанным с предстоящими Олимпийскими играми. За кулисами обсуждается, подталкивают ли американцы Румынию порвать с Москвой, послав спортсменов в Лос-Анджелес, или Румыния чувствует большее давление со стороны Советского Союза, который добивается от нее присоединения к другим странам Варшавского договора в их бойкоте. И какое влияние окажет решение Румынии на перспективы продления режима наибольшего благоприятствования в торговле с Соединенными Штатами.

В течение дня сотрудники почтительно подходят к кабинету Йона. Если им кажется, что начальник не слишком занят, они позволяют себе поднять менее значимые вопросы, касающиеся здания и его безопасности, транспортного средства посольства (одинокого «мерседеса-бенц», который обслуживается помятым и изможденным румынским шофером), прибытия дипломатической почты, дат своих отпусков и личных просьб. Йон вежливо их выслушивает и находит разумным удовлетворить большинство просьб и предложений.

Пока рабочий день не окончен, он нечасто делает паузы, чтобы подумать о доме или о своей отсутствующей жене. За одним исключением. Всякий раз, читая о тех громадных усилиях, которые прикладывает румынское правительство для увеличения численности населения страны, Йон не может удержаться от мыслей об их с Софией стараниях в течение стольких лет зачать ребенка.


Позже появление Маргарет будет ассоциироваться у Йона с определенным днем первой недели июля, как будто до этого дня она и не существовала вовсе.

Во главе группы дипломатов посол Соединенных Штатов, назначенный президентом Рональдом Уилсоном Рейганом, лично приветствует каждого из нескольких сотен гостей, прибывших на празднование Дня независимости. Более шестидесяти стран признаны румынским правительством, а потому примерно раз в неделю иностранных дипломатов приглашают на подобные мероприятия, где демонстрируются национальная кухня и одежда. После того как Йон представляется, американский посол стремится показать, что, несмотря на краткий срок нахождения на этом посту, он не новичок в мире международных отношений, и завершает свое приветствие остротой:

— Дания сохраняет свою позицию, но вы ведь не собираетесь сохранять свою, здесь, с нами сегодня?

Он намекает на недостаточную поддержку Копенгагеном планов НАТО по ликвидации в Европе ракет средней и малой дальности.

Йон отвечает на это тихим понимающим смешком. В этот момент среди группы людей, разговаривающих в дальнем конце длинного зала, его внимание привлекает блондинка. На ней цветастое платье без рукавов, которое контрастирует с темными костюмами мужчин, а также строгими нарядами женщин вокруг и подчеркивает изгибы ее тела. Отходя от цепочки встречающих, Йон замечает, как она не то резко наклоняется к полу, не то падает. Он невольно бросается вперед, но в следующее мгновение видит, что женщина уже опять стоит прямо, но теперь держит что-то в руках.

Блондинка смотрит в упор на Йона, в то время как мышцы ее рук напрягаются, сдерживая беспокойные движения пухлого младенца, который слишком тяжел для нее. Она поднимает подбородок с выражением смущения и гордости на лице. Йон кусает нижнюю губу. Никто из стоящих рядом ничего не заметил, да никто и не понял бы. Он никому не говорил, что приезд его жены в Бухарест откладывается, поскольку она проходит последнюю процедуру экстракорпорального оплодотворения в клинике в Норфолке, штат Виргиния, США.

Йон поворачивается, чтобы взять с подноса проходящего мимо официанта шотландское виски с содовой, и направляется к длинным столам с едой. Здесь он проявляет инициативу и представляется нескольким румынским гостям, которых пригласили американцы. Как ему станет известно позже, эти многолюдные мероприятия служат достаточно хорошим прикрытием для того, чтобы приглашать местных граждан, не являющихся должностными лицами коммунистической партии, отобранными на самом высоком уровне. Однако даже список этих гостей представляется на рассмотрение правительства. Йон беседует с несколькими актерами и историками, которые кажутся ему интересными, и пытается пригласить их на обед в свою резиденцию на следующей неделе, не понимая их вежливого отказа.

Он мысленно репетирует прощальные слова, когда, потянувшись к столу за последним канапе с копченым лососем, наталкивается на чью-то костлявую руку с длинными пальцами. Подняв глаза, он встречается взглядом с мужчиной одного с ним роста, но жилистым и худым. Незнакомец широко улыбается, отчего челюсть его выдается вперед. На вид ему далеко за тридцать. Он слишком неряшлив и длинноволос, чтобы быть работником внешнеполитической службы, но рубашка из оксфордской ткани и очки в круглой оправе выдают в нем американца.

— Логан Мур, — говорит мужчина, протягивая для рукопожатия ту самую руку, которая только что столкнулась с рукой Йона над закуской. — А это Фрейя.

Он указывает на белокурую девочку, чья голова не достает до фуршетного стола, а серые глаза рассматривают Йона со сдерживаемым любопытством. Когда она, прижавшись к отцу, несмело улыбается, он замечает легкое движение ее тоненьких бровей и понимает, что его оценивают. Тем временем Логан спешит продолжить:

— Я преподаю в университете. А вы, наверное, из какого-то посольства.

— Я представляю Данию, — отвечает он. — Меня зовут Йон Алстед. Я недавно вернулся из поездки в Вашингтон, округ Колумбия.

— Данию! — вторит Логан. — Родственники моей жены родом оттуда. Они поселились в Висконсине. Надо ее с вами познакомить. Она всегда хотела съездить туда, посмотреть на родину своих бабки и деда. Слушайте, я ее позову… Датские корни… Если когда-нибудь затоскуете по национальной кухне, просто пригласите ее что-нибудь вам приготовить; она всему этому научилась у бабушки.

Логан поднимает свою длинную руку над столом с едой и машет блондинке, которую Йон видел, когда только пришел, той самой, что держала ребенка. Она направляется к ним. Йон спешит приписать усталости суеверную мысль о том, что, пожимая руки этой чете — у Маргарет Мур нежная кожа и уверенное рукопожатие, — а затем слегка касаясь макушки их дочери, он будто помогает своей семье обрести столь желанную способность к деторождению.

— У вас есть еще и младший ребенок, младенец?.. — интересуется Йон.

Поначалу она выглядит растерянной, но потом ее лицо озаряется улыбкой, веселой и очаровательной.

— Ах, тот! Он не мой! Я просто взяла малыша на минуту, чтобы успокоить, пока его родители разговаривали с архиепископом. Нет, Фрейя — наш единственный ребенок.

Теперь, когда руки Маргарет больше не обременены младенцем, ее глаза и лицо выглядят более оживленными. Она делает глоток коктейля с таким видом, будто пьет за здоровье молодых на свадьбе, и, словно все они собрались здесь, чтобы отпраздновать лучшее время своей жизни, награждает самой очаровательной улыбкой морского пехотинца США в парадной форме, проходящего мимо фуршетного стола. Йона поражает ее непохожесть на других иностранцев, из большинства которых, как он уже успел заметить за несколько недель своего пребывания в Бухаресте, этот город, кажется, высасывает жизненную энергию.

Маргарет рассказывает Йону историю своих дедушки и бабушки, которые покинули Данию, уместив все свои пожитки в один сундук, и через море и сушу отправились к новой жизни в Америке. Логан вполуха слушает жену, одобрительно улыбаясь, в то время как его проницательные глаза следят за перемещениями других гостей, а рука то и дело тянется к украшенным блюдам за миниатюрными бутербродами и сердцеобразными ягодами клубники — их он, почти не глядя, скармливает своей маленькой дочери, как по команде открывающей рот. Перед тем как разойтись, Йон и Муры договариваются устроить в воскресенье пикник в центральном городском парке, обозначенном в коммунистическом путеводителе как Парк культуры и отдыха Херэстрэу.


Как и условились, они встречаются на широких ступеньках, ведущих вниз, к окруженному старыми ивами озеру. Фрейя гоняется за утками, расхаживающими поблизости в поисках оставшихся от пикников крошек. Каждые несколько минут она останавливается и оглядывается, удостоверяясь, что взрослые смотрят на нее. Военный духовой оркестр играет в беседке; как в любом европейском городе, семьи и пары не спеша совершают воскресный послеобеденный променад.

Пока они чистят апельсины, пьют минеральную воду «Борзек» и намазывают толстые ломти багета мягким местным сыром, Логан вытягивает свои длинные ноги в тени дерева. Он охотно описывает здешние окрестности и с отеческой гордостью убеждает Фрейю рассказать о фазане, которого они видели здесь в прошлый раз. Но сезон малины в разгаре, и, как только Маргарет достает из корзинки для пикника это лакомство, Фрейя уходит от разговора, поглощенная перекладыванием сочных ягод из пластмассовой миски с пристегивающейся крышкой себе в рот. Ее губы и щеки все в темно-красном соке.

— Так что если хотите получить представление о местных, вот куда нужно идти, — говорит Логан и, запрокидывая голову, делает глоток из бутылки.

За время, прошедшее с момента их первой встречи до этого пикника у озера, Йон уже успел кое-что узнать о Логане. Ему известно, например, что изначально тот привез свою жену и их маленькую дочь в Румынию, получив постдокторский грант на исследования в Восточной Европе. Финансирование было продлено на второй год, но без предупреждения Логана лишили доступа к архивам, которые были ему нужны для работы. Причины указывались самые разные: от ремонта в том крыле здания до неправильности оформления его документов. В конце концов у него образовалось слишком много свободного времени, и он согласился переводить тексты прорумынской пропаганды на английский язык для распространения за рубежом. Когда второй год его гранта подошел к концу, Логан умудрился уговорить власти оставить его в университете в должности преподавателя. Теперь он читает один или два курса каждый семестр в Бухарестском университете, а также время от времени продолжает переводить правительственные статьи и отчеты.

Йон находит странным желание Муров задержаться. Иностранцы здесь, кажется, только и делают, что считают месяцы и недели, оставшиеся до конца срока их назначения. Американский кадровый дипломат, поведавший ему все это, высказал предположение, что Логан, скорее всего, опасается проблем с поисками работы в Штатах, где академическим ученым не всегда легко устроиться. Он описал Муров как людей, уже прочно обосновавшихся в иностранном сообществе. Логан играет в бейсбол в дипломатическом клубе с военнослужащими морской пехоты США, обеспечивающими безопасность американского посольства. Они с женой посещают приемы, предлагая семьям дипломатов присмотреть за домом и позаботиться о домашних питомцах, когда те уезжают в путешествие или в отпуск на родину. У Логана нет привилегий дипломата, поэтому сочувствующие ему сотрудники посольства часто помогают Мурам, делая для них продовольственные заказы и покупки в «долларовых магазинах».

Одним словом, вряд ли у кого-то могут возникнуть иллюзии относительно дружелюбия Логана Мура. Йон понимает, что его обхаживают, дабы использовать в корыстных целях, но ему не хочется распространять свое строгое суждение и на Маргарет Мур. Она выглядит моложе своего супруга и кажется не такой испорченной, и Йон восхищен ее жизнерадостной энергией. Он слушает, как Маргарет, прижав руку к щеке, восторгается по поводу того, что Логану удалось достать желанные билеты на международное празднество, которое состоялось во Дворце спорта в честь Нади Команечи,[7] и рассказывает, как во время прощальной речи, когда президент Международного олимпийского комитета надел на Надю венки из живых цветов и вручил ей медаль, та расплакалась.

— Она кумир для Фрейи, девочка просто обожает Надю! — говорит Маргарет.

Надя в двадцать два года уже вышла на пенсию и больше не выступает в составе румынской гимнастической команды, но будет сопровождать делегацию своей страны в Лос-Анджелес в качестве почетной гостьи.

Логан, прислоняясь к дереву, замечает:

— Удобный случай остаться за границей.

А для него это удобный случай экспромтом начать политическую лекцию. Румынское правительство сообщило, что не поддержит бойкот, объявленный советским правительством, и собирается отправить команду для участия в Олимпийских играх в Лос-Анджелесе. Взамен Соединенные Штаты возобновили благоприятный торговый статус, вознаграждая храброе сопротивление Румынии Советам.

Пока ее муж распространяется на эту тему, Маргарет перегибается через Йона — он чувствует концы ее распущенных волос, скользящих по его руке, — чтобы достать из травы интересно изогнутую веточку. Фрейя с ее перемазанными малиной пальцами пытается выхватить прутик, а Маргарет крутит рукой, дразня дочку.

Тронутый этой милой картиной семейной жизни, Йон начинает раздумывать над тем, как Маргарет с ее природной энергией могла бы облегчить пребывание его жены в Бухаресте. У него есть основания опасаться, что ей будет здесь нелегко. София, с ее непомерными амбициями относительно его карьеры, прилагает огромные усилия, чтобы быть идеальной женой дипломата, но иногда она сама создает неловкие ситуации своими резкими высказываниями, а после всегда сокрушается и раскаивается. После таких инцидентов она неделями отказывается от участия в светских мероприятиях, и ему хотелось бы оградить Софию от подобных переживаний.

Кивая Логану, который что-то рассказывает, Йон сидит, откинувшись назад, и вертит у себя в кармане тонкий диск старой монеты в пять эре.[8] Эта монета имеет для него особенное значение; она помогает ему принимать решения. Он переворачивает ее в пальцах и размышляет. Муры так заражают своей жизнерадостностью и, если уж быть откровенным, так политически маргинальны, что вряд ли София допустит промах в отношениях с ними. Да. Когда жена приедет, они обязательно должны пригласить Муров на обед. Не столько для его удовольствия, сколько ради нее.

ЛОНДОН, МАЙ 2005 ГОДА

Солнечные лучи проникали во все закоулки темного дома, особенно ярко они заливали кухню с ее большими, выходящими в сад окнами. Фрейя и София сидели в кухне за завтраком, состоящим из очищенных ломтиков хурмы, лимонных булочек, которые приготовила Маргарет, и кофе с молоком в белых чашках с голубыми ободками.

Хотя они писали друг другу каждые три-четыре месяца, София потребовала от Фрейи, чтобы та объяснила во всех подробностях, почему прошлым декабрем она уехала из Чикаго, разорвав двухлетние отношения со Скоттом. Фрейя рассказала, как после выпуска она и несколько ее друзей сняли дом, как ни одна из найденных ею работ не приносила ей удовлетворения, как у нее завязались романтические отношения с одним из соседей, изначально — потому что ей льстило его обожание, затем — потому что ей нравилось проводить время в постели с заботливым и умелым любовником. Но Скотт стал для нее помехой, когда она не смогла уговорить его поехать в путешествие. А когда он начал заводить разговоры насчет того, что им нужно переехать и вести замкнутый образ жизни, она встревожилась не на шутку и сбежала от перспективы осесть и остепениться, предпочтя одиночество. Но к сожалению, слишком много времени было потрачено на попытки убедить Скотта в том, что было бы романтично узнавать такие места, как Лондон, а потом он слишком тянул с оформлением паспорта — в результате до сих пор у нее не было возможности вернуться, а теперь уже слишком поздно, она больше никогда не увидит мистера Алстеда.

Слушая рассказ Фрейи о том, с какой неохотой Скотт ходил даже на вечеринки, София время от времени кивала и отпускала замечания, одобряя ее решение двигаться дальше. Казалось, София поощряла разговор, не касающийся напрямую ее утраты. Как Фрейя поняла, это была еще одна цель, которой она могла служить. Спустя какое-то время София отправилась наверх — собираться, чтобы выйти по делам. А Фрейя, закатав рукава, мыла оставшиеся после завтрака тарелки в металлической раковине, которая пахла мятой и мхом.


Закончив с посудой, Фрейя почувствовала, как ноги сами несут ее в кабинет. Шторы были частично раздвинуты, и внутрь проникало больше света, чем вчера. Сейчас комната вновь использовалась по своему назначению. В дальнем ее конце стоял маленький стол, заваленный папками и каталогами. В придвинутом к столу кресле, согнувшись в три погибели, сидел Питер Финч, который был так поглощен изучением бумаг и файлов, что не замечал присутствия Фрейи.

Она воспользовалась моментом, чтобы рассмотреть его. Впервые они встретились в галерее Мартина Дюфрена, где оба проходили практику. Теперь в этой галерее Питер состоял уже постоянным сотрудником. Но в темном костюме, который должен был придавать ему солидности, он выглядел даже еще более юным и привлекательным, чем раньше. Фрейе он напоминал симпатичного старшеклассника.

Пять лет назад она всеми силами пыталась скрыть влечение, которое испытывала к нему. Самооценка Питера не нуждалась в дополнительном росте, а его личная жизнь была довольно бурной, и места для неуклюжей темноволосой студентки там не оставалось. Фрейя гордилась собой и убеждала себя в том, что ему ничего не известно. Как бы очаровательно он ни ухаживал за ней, она делала вид, будто не замечает этого. Тот инцидент накануне ее отъезда из Лондона не считается. Для Питера это было, скорее всего, каким-то случайным порывом, и в конечном счете так ничего и не произошло. Вне всяких сомнений, он уже и не помнит об этом, так что можно продолжать вести себя с ним естественно и непринужденно, как с коллегой и, возможно, другом.

— А ты не терял времени! — громко сказала она, пытаясь его испугать, но Питер просто поднял голову и лучезарно, обезоруживающе улыбнулся.

— Фрейя!

Он встал с кресла, и они двинулись навстречу друг другу. Они были достаточно хорошо знакомы, чтобы заключить друг друга в непродолжительные, неловкие объятия. Фрейя заметила, что Питер выполнил этот ритуал формально, лишь мимолетно прикоснувшись к ней. Когда с приветствием было покончено, он вернулся к своему столу, разговаривая при этом так непринужденно, как будто пропасть, которая пролегла между ними за пять лет, могла исчезнуть в одно мгновение.

— Мартин посчитал, что я должен работать на месте. Смотри, у меня даже есть свой ключ. Могу приходить и уходить, когда захочу.

Расплываясь в улыбке, Питер продемонстрировал ключ. Уже устроился тут как дома. Ее глаза слегка сузились. На самом деле это место принадлежало лишь ей. С первого взгляда Фрейя отметила, что, по контрасту с его столиком, загроможденным бумагами, широкий стол в центре комнаты был абсолютно пуст. Значит, привилегии Питера были ограниченны; София не пригласила его занять стол своего покойного мужа. Но Питер не подавал виду, что это имеет какое-то значение.

— Мы уже сделали фотографии, провели измерения, выяснили, какой вид чистки понадобится картинам. Мне просто нужно закончить изучение биографии художника и определиться со стоимостью. Это взаимосвязано.

— Можно посмотреть?

Когда она подошла, Питер начал собирать со стола черно-белые фотографии, разложенные перед ним на две стопки. Все они выглядели как снимки темных интерьеров, написанных Виктором Риисом. Но когда он сложил их вместе, с видимой небрежностью, которая не укрылась от ее внимания, Фрейя заметила, что пачка довольно толстая. Помимо изображений шести картин, находящихся в этой комнате, в ней явно было много других фотографий. По-видимому, для сравнения Питер изучал также других мастеров. Она не видела причин делать из этого тайну. Тем временем он засунул все снимки в папку, уселся и откинулся в своем кресле с таким видом, будто собирался просвистеть мелодию.

Через минуту он, кажется, почувствовал ее пристальный взгляд и в замешательстве потянулся за стаканом воды, стоявшим среди его бумаг. Тем временем Фрейя снова внимательно посмотрела на стол и на папки, в которые Питер убрал фотографии. Так что же именно он хотел утаить: какие-то документы, содержание оценочной экспертизы, детали атрибуции?

Повинуясь порыву, она двинулась в центр комнаты, чтобы заявить права на большой пустой стол мистера Алстеда. Фрейя устроилась в просторном кресле, положила руки на подлокотники и откинулась назад. Набрав в легкие воздуха, она сказала:

— Я знаю, что происходит. Просто все это как-то быстро. Ведь картины у них так давно, еще от дедушки мистера Алстеда.

Питер поставил стакан и выпрямился, снова насторожившись.

— Так ты слышала историю о дедушке.

— А ты случайно не забыл, сколько я здесь прожила?

Она смерила его взглядом.

— Я знаю Алстедов почти всю свою жизнь. И зачем называть это «историей»? У них не было никакой причины что-то сочинять.

— Видишь ли, какая любопытная штука…

Питер медленно провел пальцами по столу, словно стирая пыль. Его слова прозвучали неуверенно, но это не ввело Фрейю в заблуждение. Она знала манеру Питера так разговаривать, когда информация, которую он сообщал, ставила его в предпочтительное положение перед собеседником.

— Буду с тобой откровенен; есть сомнения по поводу провенанса.[9] Кажется, никто не находил купчих.

— Ты же не думаешь, что Алстеды их украли? — воскликнула Фрейя, выходя из себя.

Подобная мысль была возмутительной.

— Я всего лишь говорю, что нет никаких записей. Как утверждает вдова Алстеда, картины перешли к ее мужу по наследству в начале сороковых. Не лучшие времена.

Не обратив внимания на подтекст сказанного, Фрейя углубилась в смысл странного слова «вдова», примененного по отношению к ее Софии. Питер воспользовался случаем прочитать лекцию.

— Мартин настаивает, чтобы мы внимательно прослеживали историю любых произведений европейского искусства, приобретенных в те годы. Фашисты разграбили несчетное количество коллекций. Что касается Дании, то…

— У немцев не было ни малейшего интереса к Риису.

София Алстед, одетая в шитые на заказ жакет и юбку темно-оливкового цвета, стояла в дверях. Когда она вошла, Питер сразу же встал.

— Их интересовало искусство Ренессанса. Старые мастера. Общепризнанные сокровища. Чтобы повесить их в «Зале славы», который они собирались построить для Гитлера. Им не нужны были работы неизвестного местного художника.

Питер уставился в пол. Фрейя видела на его лице выражение безмолвного несогласия, которое развеялось мгновением позже, когда раздался резкий звук рингтона «Правь, Британия»,[10] заставивший его рыться по карманам темных брюк и отделениям портфеля в поисках телефона.

— Простите, — произнес Питер, щурясь и нажимая кнопки.

Он поднес телефон к уху, а другой рукой стал приглаживать свои рыжеватые волосы, которые имел обыкновение неосознанно взъерошивать, когда работал.

— Я только перейду в другую комнату.

— Когда в десять придет молочник, передай ему это.

Не обращая внимания на Питера, который медленно вышел из комнаты, прижав телефон к уху, София сунула Фрейе в руку бледно-голубой чек, исписанный четкими вертикальными строчками.

— И сразу же занеси молоко внутрь, чтобы оно не испортилось на жаре. Если допьешь оставшуюся пинту до его прихода, сполосни бутылку и выставь ее на ступеньки рядом с другими. Ты знаешь о системе сигнализации, если куда-то пойдешь и…

— Не волнуйтесь, все будет в порядке. Смотрите, ваше такси уже приехало. Вы точно не хотите, чтобы я вас сопровождала?

— Нет-нет. Я сама справлюсь. Ты бы померла там со скуки.

Фрейя все-таки поднялась и проводила Софию до черного автомобиля такси, ожидавшего на улице. Она похвалила необычные туфли Софии из тонкой оливково-зеленой кожи, о которых та, польщенная, сказала ей: «Дорогие, итальянские, из магазина рядом с входом в Солсберийский собор, ношу их уже несколько лет». Поэтому когда София с серьезным видом посмотрела на Фрейю и добавила: «У меня нет к ним сильных чувств, правда», той понадобилось несколько секунд, чтобы понять, что разговор уже не о туфлях.

— Никогда не думала, что картины могут вызвать большой интерес за пределами Дании. Должна сказать, меня изумила предварительная оценка Дюфрена. Хотя я всегда понимала, как много они значили для моего мужа. Даже когда мы уезжали из Бухареста, ему нужно было удостовериться, что их как следует упаковали для перевозки. Из-за этого мы чуть не опоздали в аэропорт. Если бы мы пропустили тот рейс, то даже могли оказаться в опасности.

— Да, вы уезжали в спешке.

Фрейя прищурила глаза, словно это помогало ей увидеть далекое прошлое и вспомнить больше.

— А что случилось?

— Мой муж не любил говорить об этом. Это сильно повредило его карьере.

Стоя возле ожидающего такси, София открыла свою сумочку и проверила ее содержимое.

— Кое-кто, кому он доверял, предал его.

Произнеся это, она поджала губы.

— Копенгаген отозвал нас. Вынужден был отозвать своего посла из-за тайных донесений человека, которому Йон доверял, к которому относился по-дружески. Поэтому нам и пришлось уехать.

София не назвала имени этого предателя, и у Фрейи в голове пронеслась тревожная мысль: «Кто бы это мог быть?» Но София, в резкой манере женщины, привыкшей к обслуживанию, уже кивала водителю, который с невозмутимым видом ждал ее, сидя за баранкой. Затем она быстро наклонила свою белокурую голову и скрылась в такси. С заднего сиденья она взглянула на Фрейю, стоявшую на обочине в ожидании услышать что-то еще. София лишь чуть скривила рот в странной усмешке.

— Приглядывай за этим Питером Финчем. Я поняла, что людям нельзя доверять!

Прежде чем Фрейя успела сообразить, серьезно говорит София или же просто дразнит ее по поводу Питера, такси уехало.


Направляясь к полуоткрытой двери кабинета, Фрейя понимала, как смехотворно было думать, будто она может поймать Питера на какой-нибудь противозаконной деятельности. Финч сидел в прежней позе, сгорбившись над кучей бумаг, но теперь на нем были очки, из-за которых он выглядел старше, чем несколько минут назад. Прижав два пальца ко лбу, Питер упирался локтем в стол. Фрейя вспомнила, как шутила, что его мать должна иметь родство с принцессой Дианой, ведь на фотографиях один из юных принцев — то ли Гарри, то ли Уильям, она не помнила точно, какой из них, — выглядел точь-в-точь как он. Почувствовав ее присутствие, Питер поднял голову.

— Тот звонок? Он был от Холлис. Девушки, с которой я встречаюсь.

Фрейя ждала, гадая, скажет ли он о Холлис что-то еще. Некогда она выслушивала о его девушках больше, чем ей хотелось бы знать. В начале отношений они всегда казались Питеру богинями на земле, пока в них не начинали обнаруживаться изъяны. Фрейя была хорошим слушателем, но этот шаблон ее утомил. Если ей не изменяла память, только за один тот семестр Питер сменил трех подружек, если не считать нескольких затянувшихся до утра свиданий.

— А чем ты сейчас занимаешься? Я имею в виду твою работу в Штатах.

Под его взглядом Фрейя начала чувствовать смущение. Все происходило сразу после завтрака; на ней была футболка для сна, и она еще не расчесывалась. Питер вдруг стал уделять ей больше внимания, чем раньше? Но ведь он только что обмолвился о своих отношениях с… как там ее?.. Холлис.

— Я устроилась работать на факультете искусствоведения, недалеко от маминого дома.

— Так ты по-прежнему в искусстве.

— Это только на время.

Она тотчас же пожалела о своей честности, но теперь должна была объяснить:

— Помогаю сортировать слайды, которые преподаватели используют для лекций по истории искусств. Каждый нужно пометить всевозможными категориями. Это часть большой работы по оцифровке коллекции.

Ей даже не нужно было смотреть на его реакцию, она и так знала, что он думает: такая работа как раз по ней. Однажды, еще когда они вместе проходили практику, Питер заметил: «Ты у нас занимаешься мелкой работой за кулисами, а я выхожу на сцену и представляю общую картину». После этого комментария Фрейя на несколько недель устроила ему «веселую жизнь».

— Значит, ты с тех пор так и не возвращалась сюда?

— Нет.

Она помолчала.

— Эта комната… он привык сохранять в ней свой особый порядок. У меня такое странное чувство, словно он по-прежнему мог бы находиться здесь, если бы все не было… — она сделала неопределенный жест рукой, — перевернуто вверх дном. Кажется, что его каким-то образом изгнали. Как будто ему пришлось уйти, чтобы обрести мир и покой где-то в другом месте.

— Они же были тебе как родители.

— Мистер Алстед был больше… как дедушка, мне кажется. Он рассказывал истории. Дал мне особенную монету, которую я должна была хранить, потому что она обладает силой отличать хорошее от плохого, и она все еще у меня.

Это прозвучало так по-детски! Ей хотелось выглядеть близкой спутницей Алстедов, а не подопечной, с которой они нянчились.

— А он когда-нибудь рассказывал тебе истории… про картины?

Так вот, значит, что на самом деле интересовало Питера.

— Я хочу сказать, даже тогда ты ведь должна была понимать, что это настоящие шедевры. Если бы я вырос в доме, где на стенах висит такое…

Он оборвал себя, не договорив.

Фрейя вспомнила рассказы Питера о его семье, где искусство не понимали и не ценили. Он потратил годы, доказывая отцу, что можно построить успешную карьеру в этой сомнительной области.

Питер пожал плечами, но в его жесте она усмотрела несбывшиеся ожидания. Вдруг Фрейя поняла: он не получил желаемое — не выяснил о картинах то, что ему было нужно.

Отлично. Она поднялась и обеими руками решительно толкнула кресло назад. Оно откатилось и с глухим стуком ударилось в стену позади нее. Фрейя вышла в центр комнаты и встала перед полотнами, выстроенными в ряд на полу. Изображенная на них женщина в темном могла, казалось, жить в любом культурном городе того времени: Париже, Бостоне, Буэнос-Айресе.

— Начать с того, что она такая независимая и так соответствует тому миру. Ей никто не нужен. Он должен был хорошо ее понимать, чтобы передать это.

— Ты меня удивляешь. Я никогда не рассматривал тебя как женщину, которая способна фантазировать о том, каково это — быть чьей-то музой. А ты бы хотела? Как Северина Риис?

— Так ее звали?

Фрейя снова посмотрела вниз, на таинственную фигуру в черном.

— Мне кажется, я никогда не думала о ней как о конкретном человеке, у которого есть имя.

Эти слова прозвучали в духе ее матери. Фрейю передернуло; она так и слышала громкий смех Маргарет, с которым она изрекла: «Ее имя? Я никогда не знала, что у нее было имя. Не уверена, что хочу, чтобы оно у нее было!» Фрейя не припоминала, чтобы в голосе Маргарет когда-нибудь звучала большая выразительность.

Конечно, для Питера важно было точно установить время и место написания каждой картины, поскольку это являлось частью его работы. Когда Фрейя боковым зрением взглянула на него, ей на мгновение показалось, будто Йон Алстед снова в комнате. Но когда он поднял руку, чтобы убрать прядь волос, упавшую на глаза, этот жест был так характерен для Питера, что иллюзия исчезла, лопнула, как мыльный пузырь. Фрейя поняла, каково было Софии видеть его у себя в доме. Наверняка каждая встреча с ним напоминала ей о том, что Йону никогда больше не стоять здесь.

— Так какие у тебя планы на сегодня? — спросил он.

Трудно было сказать, жаждал Питер, чтобы она поскорее ушла, а он мог вернуться к работе, или же хотел продолжить их разговор. Но причин не отвечать ему она не видела. Фрейя снова уселась в кресло, которое заскрипело, когда она откинулась на спинку.

— Собираюсь заняться поисками отца.

— Поисками? Он что, потерялся?

— Он…

Она задумалась, как это лучше преподнести.

— Он прячется.

— От тебя?

— От своих врагов.

Подчеркнув эту фразу, Фрейя выпрямилась и положила локти на стол мистера Алстеда, прижимая их к твердой поверхности так, словно полированное дерево могло поддаться ее мускулам.

— Скандальная личность?

— Не в публичном смысле. Это связано с его работой во время холодной войны.

— Шпион?!

Питер был по-настоящему изумлен. Хотя его семья переехала в Калифорнию, когда он был еще маленьким, Питер родился и провел раннее детство в Шотландии, куда «Шеврон корпорейшн»[11] отправила его отца, инженера-механика, на работу по оснащению нефтедобывающих платформ в Северном море. Его мать выросла в Абердине.[12] Он, как никто другой, мог понять, каково было Фрейе провести годы своего детства за границей, прежде чем вернуться «домой», в незнакомую американскую культуру.

— Ты никогда не говорила о своем отце. Только о матери и ее любовнице.

Питер также был одним из первых, кому она решилась рассказать о своей матери. Его бесстрастная реакция человека, выросшего в Калифорнии, помогла Фрейе принять отношения Маргарет и Териз.

— Ну, я живу к ним ближе, поэтому и вижусь с ними чаще.

— А как часто ты видишься с отцом?

— По-разному. Я встречалась с ним один раз в прошлом году, но нам удалось провести вместе всего один час. Он ушел от нас, когда мне было четырнадцать, и с тех пор я в основном лишь ревниво слежу за ним издали. Но я узнала, что сейчас он в Лондоне, и у меня даже есть его нынешний адрес. Надеюсь, нам удастся пообщаться. А ты как? Трудно пахать на Мартина и заниматься научной работой одновременно? — продолжила она выуживать интересующую ее информацию. — Или ты теперь командуешь стажерами, заставляешь их подавать тебе чай?

— Конечно. Прямо как нас заставляли когда-то.

Снова повеселев, Питер играл с карандашом на столе.

— Там все по-старому. Мартин закручивает гайки. Думаю, осенью начну искать новую работу. У меня была защита прошлой весной. От Мартина я взял все, что мог. Время двигаться дальше.

— Он напишет тебе хорошую рекомендацию.

Питер совершил по меньшей мере одну крупную ошибку, о которой Мартин не станет упоминать, и все благодаря ей. Фрейя попыталась понять, подумал ли Питер о том же, но он ничем этого не выказал, поэтому она продолжила:

— Я не удивилась, когда София сказала мне, что они поручили продажу Дюфрену. Мартин и мистер Алстед были старыми друзьями.

— Значит, вот каким образом ты попала на стажировку.

— Вероятно, — ответила Фрейя и, прежде чем Питер смог озвучить тот факт, что сам-то он получил место в галерее единственно за выдающиеся заслуги, быстро продолжила: — Но… Мартин говорил, почему он возложил эту миссию на тебя? Это достойное задание для тебя?

— Риис значительнее, чем думают люди. Ему не уделили и сотой доли того внимания, которое должны были бы. Особенно это касается его последних работ.

Питер сделал еще один глоток воды, и Фрейя заметила металлический браслет дорогих наручных часов. Подарок от его новой девушки?

— В следующем месяце я буду делать доклад на конференции искусствоведов. Вообще-то это была идея Мартина, чтобы я представил кое-какую новую информацию о Риисе всего за пару недель до аукциона.

— А что о нем можно найти нового?

— Интересно, что ты спрашиваешь. — Вид у Питера был горделивый и таинственный. — Скажем так, я сделал небольшое открытие. Оно может не лучшим образом отразиться на репутации художника, но это очень важно с точки зрения его творчества.

— А продажам не повредит, если ты выставишь автора в плохом свете?

Она подумала о том, что Софии, возможно, придется продать дом.

— Необязательно.

Питер умолк. Фрейя ждала объяснений, и в конце концов он продолжил:

— Биографы постоянно разоблачают пороки тех, о ком пишут. Пикассо, Уайет, Гоген… Роберт Фрост, если на то пошло. Презренные люди эти художественные гении. Неплохая компания для Рииса. Пятно дурной славы может даже поднять цену.

— Если окажется, что Риис был мерзким человеком, это причинит боль Софии.

Фрейя пыталась представить себе, что за открытие мог сделать Питер. Может быть, он узнал о каком-то скандале, нашел какие-нибудь дискредитирующие записи?

— И мистер Алстед всегда…

— Знаешь что? Получить их одобрение — не самая приоритетная моя задача. А теперь, если не возражаешь, мне нужно поработать.

Сквозь очки Питер уставился в свои бумаги. Его грубость разозлила Фрейю, и ей уже не хотелось спрашивать о чем-то еще. Ничего не оставалось, кроме как развернуться и уйти.


Большую часть уик-энда Фрейя слонялась неподалеку от того места, адрес которого дала ей София: вела наблюдение за кривыми кирпичными постройками. Наконец субботним вечером она увидела знакомую тощую фигуру. Согнувшись и низко повесив свою седую голову, ее отец приближался к ряду магазинчиков и домов.

— Папа! Логан! Логан Мур!

Логан попятился и обернулся, как всегда, со встревоженным взглядом на угловатом лице. Когда он уже научится узнавать голос собственной дочери? Фрейя вышла из тени соседнего здания, чтобы успокоить его.

— У тебя всегда такой вид, будто ты ожидаешь увидеть болгарина с отравленным зонтиком, — сказала она.

— Это не выдумка, Фрейя. Это произошло на самом деле!

— Да знаю, — откликнулась Фрейя. — Марков,[13] тысяча девятьсот семьдесят восьмой.

— Преступников так и не поймали.

Лишь морщинки в уголках глаз Логана и слабая улыбка подсказывали Фрейе, что отец рад ее видеть.

— Значит, тебе удалось сюда вернуться.

Логан, словно его мучила боль, изогнул дугой спину и потер шею рукой. В другой руке он нес пакет с покупками.

— Пришла повидать меня? Я купил какой-то индийской еды по пути домой.

Солнце низко висело на небе. Он не спросил, как она его нашла. Оглядываясь на каждом углу, Логан показывал дорогу. Они вошли в здание и, одолев два лестничных марша, поднялись к его съемной квартире. Сняв несколько уровней сигнализации, он повернулся и строго посмотрел на дочь.

— Когда мы виделись последний раз? Тогда, в чикагском аэропорту?

— Да. В октябре прошлого года. Перед моим отъездом.

— Ты повзрослела наконец, нашла настоящую работу?

Логану не нравился ее образ жизни в Чикаго, все эти друзья из колледжа, непостоянные заработки.

— Факультет искусствоведения в университете. Териз узнала, что там было место, и сочла это стоящим занятием, — сказала Фрейя и, прежде чем он успел ответить, быстро продолжила: — Они с мамой думают, раз я работала там и прошла несколько курсов, так должна и дальше там учиться. Этим летом у меня должны были быть подготовительные занятия. Но София прислала мне билет. Чтобы я приехала сюда.

Логан задумчиво покачивал головой. Трудно было сказать, как он оценивает решение Фрейи. Вероятно, отец не одобрял ее постоянное нежелание заниматься карьерой. Но ему было по душе, что в своих планах на лето она пошла против желаний Маргарет. Пришло время сделать это.

Пока Фрейя раскладывала покупки по забрызганным жиром стенным шкафам, из соседней комнаты до нее доносилось поскрипывание ручки по бумаге. С тех пор как она видела отца в последний раз, тот, кажется, бросил пить. По крайней мере, Фрейя не увидела в помещении ни одной бутылки. По убранству комнат можно было судить о вкусе их хозяйки: диваны, обтянутые полосатым ситцем, обои в цветочек, вазы с сухими листьями и низкие стеклянные столики. Книжные шкафы владелица явно не считала необходимостью. Книги, бумаги и документы Логана были распиханы по коробкам, выстроившимся в ряд вдоль стен, навалены на подоконники, занимали все столы и даже каминную полку, откуда рисковали рухнуть в любой момент.

Теперь над грудами книг потянулся пряный запах соуса с тмином и кориандром, исходивший от купленного в супермаркете карри. Окруженная ароматами, Фрейя вышла из кухни. Посреди хаоса были свалены в кучу и нагромождены друг на друга книги разной тематики: музыка, КГБ, мировая политика, международное право. Она предположила, что отца послали в Лондон под неофициальным прикрытием для работы, о которой он не мог распространяться, но, конечно, спрашивать ничего не стала.

Опершись на подушки, Логан сидел на краю дивана, полностью погруженный в работу. Его маленький телевизор с убавленным до тихого шепота звуком был настроен на канал Би-би-си, но глаза не отрывались от пачки линованной бумаги, прикрепленной к планшету, который лежал на его приподнятых коленях, пока он писал. Копна седых волос, давно нуждающихся в стрижке, брови, кустящиеся над свирепыми глазами, изящные и тонкие запястья — Логан Мур походил на римского императора, подписывающего указы, последствия которых кое для кого из его неудачливых подданных обещали быть смертельными. Самой характерной чертой, доставшейся Фрейе от отца, были его глаза — темные по краям радужные оболочки, разукрашенные крапинками и завитками всех оттенков серого, от светло-серебристого до почти черного.

Фрейя стояла перед ним, как просительница, зная, что он ощущает ее присутствие. Но Логан не поднимал головы от планшета и продолжал писать, пока она не заговорила:

— Папа, София продает картины.

Логан пожал плечами и все равно не поднял глаз.

— Они теперь принадлежат ей, — сказал он. — Она может делать с ними все, что хочет. Давай уже сюда это карри. Я не ел весь день.

— Мне бы не хотелось, чтобы она их продавала.

Фрейя осторожно принесла две тарелки с горячей едой туда, где сидел Логан, так как стол, за которым они могли бы поесть, был доверху завален книгами.

— София говорит, что вынуждена, то есть она больше не может себе позволить жить в этом доме. Но их жилище в любом случае не будет прежним без этих картин.

— Я думал, датчане лучше обеспечивают своих государственных служащих на пенсии.

Логан говорил и жевал одновременно, тыкая в сторону Фрейи вилкой.

— Возможно, она преувеличивает. Часто женщинам кажется, что, сколько бы ни оставили им мужья, этого мало. Они переживают, но их мучает чувство утраты, а не недостаток средств на банковском счете. В любом случае, я не припоминаю, чтобы София так уж увлекалась искусством. Это он таскал картины с места на место, не мог выпустить их из виду.

— Она рассказала мне о том, как они чуть не опоздали в аэропорт, когда уезжали из Бухареста, потому что нужно было упаковать коллекцию.

Логан заинтересованно поднял глаза, поэтому Фрейя продолжила:

— Ты в курсе, почему они уезжали в такой спешке? Мистер Алстед никогда не говорил об этом, но теперь София мне рассказала. Их выгнали из-за грязного предательства человека, которого они хорошо знали.

Она сделала паузу, смакуя цыпленка в нежном ароматном соусе.

— Хватит! В следующий раз не будем встречаться здесь. Пойдем в парк или еще куда-то.

— Да ладно тебе. Ты действительно думаешь, что они стали бы прослушивать это место?

Логан нахмурился и несколько минут жевал в тишине.

— Там добавка есть?

— Конечно.

Фрейя потянулась за его тарелкой. Она ожидала, что отец проявит больше интереса к ее информации.

— Так, э-э-э… от чего умер Йон? София говорила?

Логан задал этот вопрос вполголоса, когда она наклонилась к нему, и, казалось, не собирался отпускать тарелку, пока не получит ответа. Какое-то мгновение они тянули ее каждый на себя, пока Фрейя, раздраженная этой детской игрой, не дернула изо всей силы.

— У него был рак. Ясно?

Логан ослабил хватку и отпустил руку. Фрейе пришлось поспешно восстанавливать равновесие, чтобы не вывалить содержимое тарелки, скользкой от соуса, на светлый ковер.

— Я так и знал, — объявил он, глядя в сторону. — Можешь, как обычно, назвать меня параноиком, но я тебе говорю: все точь-в-точь как рассказывал тот парень. В книге. Она у меня где-то здесь.

Логан неопределенным жестом обвел стены.

— Оказывается, нас чертовски облучали. Ты приходил в какое-нибудь правительственное здание, приглашенный якобы на встречу. У них там были такие комнаты, куда тебя отводили для ожидания. Через пару часов тебя отправляли домой, мол, вызвавший тебя вынужден был срочно уехать или что-то в этом духе. Но теперь выясняется, что на самом деле эти комнаты были построены для того, чтобы облучать нас рентгеновскими лучами все это чертово время. Рак появляется только годы спустя…

— Папа, — произнесла Фрейя с мучительным ощущением чего-то тяжелого, как камень, переворачивающегося у нее в желудке. — Ты же не упоминал ни о чем таком в том письме, которое написал Софии? После его смерти?

— Они делали это со всеми, кто, по их мнению, был иностранным агентом. Значит, это был рак. Я мог бы догадаться.

— Так тебе нести добавку или нет?

— Нет. С меня хватит, — фыркнул Логан и с таким видом, словно она его чем-то обидела, схватил планшет с ручкой и начал яростно строчить.

Вымыв тарелки и все прибрав, Фрейя вернулась в комнату. На этот раз, когда она убрала со стула стопку книг и села рядом с ним, Логан отложил ручку, хотя головы не поднял.

— Итак, в конце концов они до него добрались.

— У многих людей рак, папа.

— Как София это переживает?

— Думаю, хорошо, что я здесь.

Фрейя решила воспользоваться возможностью оправдать свой приезд:

— Арт-дилеры перевернули ее дом вверх дном. Один из них практически поселился там, ходит туда-сюда весь день. Питер Финч.

Фрейя почувствовала, как дрогнул ее голос, когда она произносила это имя.

— Мы были знакомы раньше; Питер работал в галерее тогда же, когда и я, по программе колледжа. Он накопал что-то на Рииса, но не говорит, что именно. София попросила меня присматривать за ним.

— Похоже, у тебя что-то было с этим пареньком.

Она тут же пожалела, что упомянула о Питере. Логан был слишком проницателен, чтобы не раскусить ее. Он же, поджав губы, продолжал:

— Прежняя страсть еще не прошла? Почему бы тебе не затащить его в койку и не выведать все секреты?

Фрейя не выказала никакой реакции по поводу последнего замечания.

— Это невозможно. У него отношения.

— Господи ты боже мой. Какой ты еще ребенок.

Логан смотрел на нее почти восторженно.

— Ладно. Обсудим это позже. Вернемся к Алстедам. Тебе что-нибудь от него досталось?

— От мистера Алстеда? Мне досталась его старая монета, которую я всегда хранила.

Фрейя была рада сменить тему. Она давно собиралась показать монету Софии, но все забывала.

— Да не это! По завещанию. Может быть, твоей матери. Он что-нибудь ей оставил?

— С какой стати? Я уверена, что все перешло к Софии.

— Ладно. Теперь послушай. Минуту назад ты сказала, что этот парень в отношениях, или как-то так, без разницы. Ты бы видела, на что была способна твоя мать.

Произнося слово «твоя», Логан ткнул ручкой в сторону Фрейи.

— Возьмем Алстеда. Такая малышка, как ты в то время, не могла это понимать, но он был слепо и безрассудно в нее влюблен.

— Я не верю. Мистер Алстед никогда бы…

— Ну, Йон пытался это скрывать. Но насколько все привыкли считать его святым, настолько его страсть не могла быть более очевидной. Он глаз не сводил с твоей матери. Мы все время дразнили его по этому поводу, и София, и Маргарет, и я.

Фрейе вспомнились поздние вечера в Висконсине, как она пыталась не слушать, когда имя Алстедов упоминалось в спорах ее родителей. Насмешливый тон отца, которым он произнес слово «святым», говоря о Йоне Алстеде, воскресил в ее памяти все. Звук этого голоса был для нее сигналом к тому, что надо бросить любые занятия, незаметно удалиться вверх по лестнице в дальнюю часть дома и скрыться за старой дверью. Но вибрации их поочередно орущих голосов, хоть и неясных, все равно проникали сквозь стены и пол, подобно пульсациям сердца.

— Задача заключалась в том, — продолжал Логан, — чтобы воспользоваться этим в своих интересах.

— Я знаю, что вы пользовались… в своих интересах.

Фрейя чувствовала, как пылает ее лицо, и пыталась убедить себя в том, что это не из-за Питера.

— Я все знаю. Когда Алстеды уезжали, мы жили в их доме. Они покупали нам всякие вещи в этих своих магазинах…

— Не будь ханжой.

Логан запустил палец в рот, выковыривая застрявший между зубов кусочек куриного мяса.

— Ты тоже извлекла кучу выгоды. Многое в своей жизни я делал ради тебя. Люди постоянно мне что-то предлагают. Так было всегда. И этот дар достался тебе от меня. Разве ты не занимаешься тем же, когда приезжаешь сюда и живешь за счет Софии? И не нужно конфузиться! Я просто пытаюсь кое о чем напомнить.

Фрейя не конфузилась. Она была возмущена. Как он не видит, что все совсем наоборот и ее приезд сюда — это помощь Софии? И эта шутка о том, чтобы соблазнить Питера и выведать его тайны, была в духе Логана, совсем как обвинения в инсинуациях и интригах, которыми ее родители бросались друг в друга. Фрейя давно решила: она никогда не будет играть в подобные игры.

— Слушай, — продолжил он уже мягче. — Возможно, мы растили тебя в несколько необычных условиях, так как были ввязаны во всякие запутанные делишки. Это не слишком на тебя повлияло, но кое-что все-таки лезет сейчас наружу. Просто я хочу донести до тебя: нет ничего плохого в том, чтобы использовать свой природный шарм. Что касается Софии, разумеется, ты всегда должна быть на ее стороне, но этот парень… Ты помни, у тебя внешность матери, ты одарена многим, что может работать на тебя. Когда он размякнет и выболтает все, просто постарайся извлечь из этого какую-нибудь пользу для себя. А по поводу отъезда Алстедов из Бухареста… больше ни слова об этой истории здесь. В следующий раз пересечемся в каком-нибудь безопасном месте, и я все тебе расскажу.

— Не проще ли снова встретиться здесь? Они же не будут…

— Я пришлю тебе карту.

КОПЕНГАГЕН, 1905 ГОД

Вторник, 7 ноября.


Сегодняшний день обещает быть заполненным отрезвляющей рутиной. Для меня это прежде всего домашнее хозяйство: составление меню, кое-какая мелкая уборка, поход на рынок за продуктами; затем второй завтрак — нужно подать тарелку хлеба с маслом и сыром. Мое любимое время наступает после полуденного перекуса, хоть и не каждый день, потому что если нужно принимать гостей, это иногда занимает много времени. Потом я готовлю обед, за которым следует период тихого чтения и шитья перед сном. Сегодня у нас, к счастью, не было посетителей.

После Парижа я вернулась к размеренной жизни Копенгагена скорее, чем мне бы того хотелось, хотя все естественным образом обернулось к лучшему, ведь я вышла замуж. Меня срочно вызвали назад домой в июле тысяча девятисотого года, когда фру Эльна Моерх уехала к себе в деревню ухаживать за умирающими родителями. После отъезда давнишней экономки дядя Мелькиор решил, что пришло время мне проявить навыки ведения домашнего хозяйства.

Мы со Свеном никогда не знали своих родителей. По рассказам, наша мать, сестра Мелькиора, оставила нас на дядино попечение, прежде чем последовала за нашим отцом в загробный мир; там они посмертно нашли способ благословить свой союз, как не смогли сделать это при жизни. По крайней мере, так я любила представлять себе, когда была маленькой, мысленно споря с домоправительницей нашего дяди. Фру Моерх, сама вдова, получала необъяснимое удовольствие, напоминая нам с братом о том, что мы, незаконнорожденные сироты, обязаны всем в своей жизни щедрости и доброте нашего дяди.

— Живете как в сказке, имеете в своем распоряжении любые жизненные блага, а многим другим повезло гораздо меньше, — нараспев произносила она голосом, который был странно успокаивающим и одновременно мрачным.

Позже, когда я гуляла по улицам Парижа, где смехотворные молодые люди носили плащи с капюшонами, бархатные костюмы и длинные волосы, выставляя напоказ свою богемную неординарность, перед моим мысленным взором всегда представал образ Эльны Моерх. В своих одеждах из черной шерсти, со связкой ключей на талии, являя собой авторитетный источник всех на свете важных знаний и ответов, экономка рассудительно качала головой. Пока мы росли, она не ставила на нас крест. Скорее, пыталась вложить чувство собственного достоинства в подростков, находившихся под ее диктаторской ответственностью. Однако малейшее отклонение от эталона в нашем поведении побуждало фру Моерх напомнить о том, что ребенок, появившийся от союза, который никогда не был по-настоящему освящен в браке, вероятнее всего, не кончит ничем хорошим (если только не будет абсолютно чист в помыслах и деяниях). В результате мы со Свеном научились играть роли благонравных молодых людей, усвоив, что такой показательный спектакль приносит желанное вознаграждение.

Моему брату понадобились многие годы, прежде чем он смог избавиться от этой нелегкой роли добродетельного племянника. Еще долгое время после того, как Свен отправился в Париж, где нужно было готовить уроки на французском языке и требовались рекомендательные письма, он оставался все тем же образцовым учеником и любимцем преподавателей, придерживавшихся весьма традиционных воззрений. Поскольку брат был старше, к тому же мальчик, ему разрешили уехать намного раньше и пробыть в Париже намного дольше, чем мне. Помню, как долго и с какими ухищрениями мне пришлось умасливать дядю Мелькиора и сгибать волю его грозной экономки, убежденной, что я должна развивать свои неудовлетворительные навыки ведения домашнего хозяйства вместо этой поездки в Париж, которую она крайне не одобряла. Но я мечтала о побеге из-под ее контроля, а также об избавлении от жутких обязанностей, падавших на мои плечи всякий раз, когда фру Моерх валил с ног (что с ней случалось часто в те годы) внезапный приступ необъяснимой лихорадки, которая проходила так же внезапно, как и нападала на нее.

Но мои надежды на обретение в Париже свободы не оправдались, поскольку опека старшего брата не оставляла у меня ощущения таковой. Все те семь месяцев (так быстро пролетевших), что я провела в этом городе вместе со своими спутницами, Сусси Гутенберг и Дорте Браннер, с которыми делила жилище, Свен исполнял роль педантичного и покровительственного провожатого, когда бы мы ни попросили его вывести нас в общество. Разумеется, мы не могли пойти куда-либо без сопровождения. Даже в конце, когда я плакала по поводу своего отъезда из Парижа, Свена нисколько не тронуло мое горе. Он надменно рассуждал о моем долге, прямо как фру Моерх.

Простившись с великолепием и эксцентричностью Парижа, я писала брату из болезненно скучного Копенгагена письма о том, как изо всех сил стараюсь научиться управлять домом нашего дяди, как пытаюсь добиться хоть какого-то уважения от кухарки, по-прежнему считающей меня взбалмошной девчонкой и неохотно выполняющей мои распоряжения, как принимаю гостей дяди Мелькиора, этих древних и почтенных ученых, которые всегда сидят за столом с таким видом, будто никогда уже больше не поднимутся и не отправятся домой. Но Свен ни разу не откликнулся на мои письма с сочувствием. Думаю, он воспринимал их как обычные женские жалобы.

Вероятно, каждая невзгода действительно таит в себе невидимое до поры благо. В те месяцы я прониклась осознанием обязанностей и обрела навыки ведения домашнего хозяйства, которые необходимы девушке, если она хочет стать для кого-то хорошей женой, особенно в доме без слуг. Я выполняю всю урочную работу в кратчайшие сроки, и у меня остается достаточно времени для того, чтобы позировать Виктору и заниматься тем, что имеет для меня первостепенное значение.


Пятница, 10 ноября.


Если желание поселилось в твоем сердце, очень трудно от него отказаться. Нетерпеливые и импульсивные черты своего характера я смиренно воспринимаю как наследство, доставшееся мне от матери, в которой эти качества были слишком сильны; в конечном итоге они привели ее к грехопадению и лишению Божьей благодати. Обретет ли когда-нибудь покой душа моей мамы? То, что от пропащей матери все эти черты перешли ко мне, неоднократно подчеркивалось и дядей, и его экономкой, растившей нас. Разными способами оба выражали веру в то, что при надлежащем образе жизни я смогу избежать подобной судьбы. Обнадеженная их уверенностью и воспитанная под их опекой, я продолжаю бороться с этими страстями всякий раз, когда распознаю их в себе. Стремление стать хорошей женой — часть моей работы над собой. Я надеюсь, размышления на этой странице помогут моим стараниям.

Поддерживать мою решимость мне помогают воспоминания о знакомстве, романтических отношениях и свадьбе с мужчиной, который в моем сердце на первом месте. В Париже мы с Виктором знали друг друга только в лицо. Скандинавские художники создали свободное сообщество, члены которого имели обыкновение собираться в конце недели, чтобы совершить вылазку в сельскую местность или устроить вечеринку в чьих-нибудь арендованных комнатах, где мы наслаждались мягким светом бумажных фонариков и дешевым красным вином. Виктор не всегда посещал эти мероприятия, а когда появлялся, сила эмоций вкупе с застенчивостью заставляли его держаться на заднем плане. Там он либо сидел в одиночестве, либо пускался в длительные дискуссии с каким-нибудь терпеливым другом, чей взгляд, привлеченный притягательной силой шумных гуляк, периодически устремлялся за неплотно задернутую занавеску или в широкий дверной проем.

В кругу своих товарищей Виктор имел определенную репутацию, поскольку его работы были слишком не похожи на то, что делали другие. Среди датских студентов в Париже циркулировал приписываемый ему афоризм: «Я пришел сюда учиться рисовать, а не копировать». Кое-кто из датских преподавателей предупреждал своих воспитанников опасаться «заразы» современных французских тенденций в живописи. Но Виктор Риис давно занял такую позицию даже по отношению к своим учителям в Копенгагене, с самых ранних дней рисуя в собственной неповторимой манере. В результате, хотя некоторые преподаватели и многие товарищи по занятиям восхищались техникой и силой работ Виктора, уважаемые профессора объявили его творчество слишком нетрадиционным, заявив, что оно не соответствует их стандартам. В итоге Виктор никогда не получал наград и стипендий, которые по праву причитались человеку его таланта.

В целом он добился большего признания в Париже и среди некоторых лондонских критиков, чем у себя на родине. Даже средства, необходимые для его поездок за границу, шли не из призового фонда Датской академии, а от друзей и родственников, которые собирали деньги, чтобы он мог поехать в Париж. Виктор благодарил их за помощь, но делал это холодно, вне всяких сомнений убеждая себя в том, что исключительно ради искусства, а не лично для себя он может принимать подобную щедрость.

Не припоминаю, чтобы мы обменялись в Париже хоть словом. Я знала Виктора Рииса в лицо и могла различить его в толпе. Он был худощав, всегда безукоризненно одет. Несмотря на несколько заурядную его внешность, язык не повернулся бы назвать Виктора непривлекательным, с его тонкими чертами лица, аккуратной бородкой и вечно взъерошенными волосами. Обычно сдержанный в мимике и жестах, он разительно менялся, когда со страстью выражал свое мнение в дискуссиях об искусстве. Поскольку мы с ним никогда не общались, по возвращении в Копенгаген для меня оказалось большим сюрпризом появление Виктора на пороге дома моего дяди. Правда, после этого первого визита на протяжении осени и зимы он приходил к нам в гости каждую неделю.

Во время этих воскресных визитов мой будущий муж оставался таким же молчаливым, каким был в Париже. Я ощущала, как раздражают дядю Мелькиора односложные ответы молодого человека на его банальные высказывания. Для моего патриотичного дядюшки серебряная медаль, присужденная Виктору на Парижской выставке, мало что значила. Он бы оценил его достижения более высоко, получи Виктор награду в нашем Шарлоттенборге,[14] предмете национальной гордости. Также, будучи видной в академических кругах фигурой, профессором ботаники в университете, персоной важной, по его собственному мнению, разделенному и обществом, к которому он принадлежал, дядя хотел бы, чтобы Виктор выказывал ему больше почтения. Но в то же время своим прагматичным взглядом Мелькиор видел, что его осиротевшая племянница не привлекает большинство известных ему молодых людей подходящего положения, а потому сватовству не препятствовал.

Тем временем Свен прислал из Парижа ответ на мое письмо. В своей новообретенной светской манере он писал, что я должна благодарить судьбу за внимание к моей персоне человека, признанного одним из значительнейших художников современности. Что до моих собственных взглядов на этот счет — я по-прежнему все время думала о своих студенческих днях, а Виктор олицетворял неразрывную связь с тем миром. В отличие от дяди я считала преимуществом тот факт, что творчество Виктора с большей охотой признали за границей. Я представляла себе, как, поженившись, мы будем путешествовать по всему миру и даже, возможно, поселимся в каком-нибудь зарубежном городе, где Виктор сможет снискать благосклонный прием критиков и завоевать репутацию, а также рынок для своего творчества.

В самом начале наших романтических отношений Виктор рассказывал, какой запомнил меня по Парижу, изумляя упоминанием множества деталей, на которые обращал внимание, когда я проходила мимо и не подозревала, что за мной наблюдают. Удивительно, но уже тогда он начал придумывать композиции картин с включением моей фигуры. Не зная, как ответить, я заверила Виктора в том, что тоже знала о его присутствии в сообществе художников, приехавших в Париж из северных стран.

После того как он поговорил с моим дядей, но прежде, чем мы объявили о помолвке, Виктор пришел встретиться со мной наедине и попытался объяснить глубинные причины той связи, какую чувствовал между нами. Высказывая мысли, которые, должно быть, вынашивал долгое время, он уверял меня, что я могу играть значительную роль в его творчестве, если готова позировать для него. Прежде чем я успела ответить, Виктор вдруг странным, смущенным тоном, запомнившимся мне навсегда, выпалил, что хочет открыть женщине, которая станет его невестой, всю правду о том, чем будет для нее брак с ним. Он рассказал о своей неврастении, о мучительной боли в спине, которую время от времени испытывает и тогда вынужден отказываться от рисования и обращаться к врачам. А медики утверждают: его здоровье будет подорвано окончательно, если он не организует свою жизнь таким образом, чтобы исключить из нее любые беспокойства и волнения. Самым деликатным образом Виктор поведал, что, хотя у него вполне достаточно сил для супружеских отношений, ему не рекомендуют иметь детей, поскольку те шум и гам, которыми юные создания наполнят дом, вероятно, нанесут непоправимый вред его нервной системе, а это, в свою очередь, самым негативным образом скажется на творчестве. Виктор также добавил, что мы не сможем часто бывать в обществе, а должны всецело посвятить свои жизни служению искусству.

Мысленно возвращаясь к тому разговору, я восторгаюсь его абсолютной прямотой и должна признать, что вступала в брак без каких-либо ложных представлений о нашей будущей совместной жизни. Вот только я, пожалуй, не предвидела, какой оборот примут мои мечты, а также не вполне понимала всю глубину одиночества, на которое обрекала себя, соглашаясь на это замужество.

БУХАРЕСТ, ЛЕТО — ОСЕНЬ 1984 ГОДА

Возвратившись с работы домой, Йон находит Софию в дальнем конце сада сидящей в белом кресле. Ее сгорбленная фигура кажется такой беззащитной на фоне винограда, желтых роз и спелых вишен соседского дерева, чьи корявые ветви проникают в их сад через высокую стену. За три недели, прошедшие со времени ее приезда в Бухарест, София не видела никого, кроме мужа. Несмотря на то что сейчас лето, ее кожа все время холодна на ощупь, как у человека в состоянии шока. Ее лицо в лучах позднего солнца выглядит бледным и бесстрастным.

На кухонном столе стоит поднос с двумя тонкими стаканами и хрустальным графином. Йон наклоняется, чтобы взять поднос, и, щурясь от солнца, шагает с ним по траве в сторону жены.

Он понимает, что София по-прежнему пребывает в трауре, но ничего не говорит из боязни, что любое упоминание может вызвать у нее гнев или истерику, а это было бы хуже теперешнего ледяного молчания. Мучительные процедуры в Норфолке не привели к желанной беременности, а ранее они договорились, что эта попытка непременно станет последней. Много лет назад, когда юная англичанка, студентка университета, приняла предложение молодого датского дипломата выйти за него замуж, они обсуждали свои мечты. София пылко описала их большую семью — минимум четверо или пятеро детей. Из нее получилась бы прекрасная мать. Йон представлял, как она будет усаживать малышей себе на колени, следить, чтобы они не забывали надевать варежки, варить им какао, гордиться их школьными и спортивными достижениями, наблюдать, как они гоняются друг за дружкой по тропинкам в тени деревьев за городом, куда их семья будет выезжать по выходным. Усилия, направленные на создание этого будущего, сохраняли их брак долгие годы, но теперь, когда ей сорок четыре, а ему пятьдесят один, они должны вступить в новую фазу. Благоразумное решение не взваливать на себя дополнительные расходы и не рисковать здоровьем, отваживаясь на новый курс лечения бесплодия, кладет конец их мечтам.

— Сегодня приходили двое мужчин, — произносит София новым для нее, тихим голосом, — ремонтировать телефон. Ты ничего мне об этом не говорил. Но они были абсолютно уверены в том, что он нуждается в ремонте.

— И как, они все сделали?

Йон наполняет стакан и протягивает его жене. Как кто-то мог узнать? В Румынии нет телефонных справочников, чтобы никто не мог воспользоваться ими для подрывной деятельности. И гудок не всегда бывает, когда снимаешь трубку. Даже если кому-то посчастливилось услышать в трубке гудок, зачастую телефонные линии перекрещиваются. Хенрик Экерс научил Йона говорить: «Gresala, gresala!» — если тот слышит чей-то незнакомый голос на линии. «Gresala» переводится как «ошибка». Это деликатный способ избежать прослушивания твоего разговора или обвинения тебя в подобном же. Мол, всего лишь произошла ошибка соединения.

— Я не знаю, — говорит София, изучая послеобеденное солнце сквозь херес в своем стакане. — Когда я снимаю трубку, слышу щелчок.

— Ладно. Главное, помни инструкцию.

Необходимость следить за своими словами не только за столиками в ресторанах и в номерах гостиниц, но даже в собственном доме усиливает умственное напряжение. Будучи дипломатами, сами они вне опасности, но им нужно ограничивать любые разговоры, в которых упоминаются румынские граждане, будь то теннисный инструктор в дипломатическом клубе или человек, продающий в одном из старых кварталов древние карты и иконы из своего имущества. Йон понимает, почему пересечение границы с Австрией или Грецией даже обладателями иностранных паспортов с облегчением воспринимается как возвращение в свободный мир. Он подносит стакан ко рту и делает маленький глоток.

Когда ему наконец удается уговорить Софию пригласить Муров на ужин, удовольствие от вечера становится для той большим сюрпризом. Пышущая здоровьем Маргарет Мур в темно-синем сарафане и Логан Мур в отутюженных модных летних брюках из хлопчатобумажного твила и рубашке с короткими рукавами без галстука пребывают в отличной форме. Похвалив уютный дом своих хозяев, Муры пускаются в оживленное обсуждение еженощных пятичасовых репортажей с Олимпийских игр, которые наконец-то принесли временную передышку от полных лозунгов речей и костюмированных народных хоров, господствующих на румынском телевидении. Фрейя торжественно объявляет, что сборная Румынии заняла второе место по количеству золотых медалей после сборной Соединенных Штатов.

Пока они поглощают в столовой картошку со свининой, Маргарет рассказывает фантастические истории об их приключениях на рынке в погоне за такими деликатесами, как полузамороженные вьетнамские сардины, болгарский компот и китайский зеленый горошек. Затем Логан пересказывает последние анекдоты о Чаушеску,[15] которыми обмениваются румыны, стоя в очередях за предметами первой необходимости. Вместе муж и жена повествуют о том, что грант АЙРЕКСа[16] предполагал предоставление жилья, но по причине нехватки квартир их сначала поселили в гостиницу, а затем пожаловали им большую, но спартански обустроенную квартиру в цокольном этаже здания, в подвале которого порой стоит вода, и, когда теплеет, тысячи комаров роятся по трубам и вокруг дверных проемов — сразу стало ясно, почему эта квартира освободилась. Еще одна забавная история касается того, как при въезде в страну им приказали зарегистрировать пишущую машинку Логана с предоставлением образца ее шрифта для того, чтобы власти могли выследить их в случае, если данная печатная машинка когда-либо будет использована в подрывных целях. В девять часов восемь минут вечера, когда его жена громко смеется, Йон тайно ликует.

Вечер продолжается, и под воздействием нескольких бокалов вина Логан побуждает Фрейю встать на стул и прочесть начало любимой народной баллады о говорящей овечке и трех пастухах:[17]

Горной луговиной,

Райскою долиной

Гонят по зелёну,

По крутому склону

Три отары рунных

Пастуха три юных:

Один молдаванин,

Другой унгурянин,

А третий врынчанин.[18]

Отец явно гордится этой демонстрацией памяти своего ребенка. Трудно сказать, насколько серьезно он сам относится к балладе, которая в переводе на английский лишена своего очарования. В конце декламации, пока Алстеды аплодируют, Маргарет притягивает дочь к себе. Она крепко обнимает Фрейю, а та зарывает лицо в мамины юбки. Но это не смущение, поскольку через минуту девочка снова гордо поднимает голову; больше похоже на то, что для нее погружение в благожелательную ауру Маргарет символизирует окончание выступления, а может, даже награду за него.

Когда они готовятся тем вечером ко сну, София задумчиво произносит:

— Самое странное в этой семье то, что их девочка кажется взрослой, в то время как оба они ведут себя почти как дети.

София, уже полюбившая этого ребенка, говорит, что весь вечер Фрейя смотрела на комедийное действо своих родителей серьезно, «как совенок». Йон находит совиный образ удачным. Брови Фрейи темнее, чем ее светлые волосы, а вместо ожидаемых голубых глаз у нее чудные радужные оболочки всех оттенков серого, напоминающие кусочки полированного гранита. Йон, который готов на все, лишь бы редкая улыбка задержалась на лице его жены подольше, высказывает предположение, что, возможно, столь трезвый взгляд — лишь следствие того, что Фрейя в прошлом слишком часто слышала все истории своих родителей.


Хотя величественный оперный театр с его золотыми люстрами, роняющими хрустальные слезы, а также продающимися в фойе птифурами и напоминает о былой славе города как балканского Парижа, румынский национальный балет, по мнению Алстедов, не на высоте. София ссылается на головную боль, и спустя какое-то время Алстеды незаметно, по крайней мере так им кажется, покидают свою ложу. Придя на работу следующим утром, Йон узнает, что атташе по политическим вопросам Хенрику Экерсу звонили из Министерства иностранных дел. Найдя какой-то предлог для разговора, звонивший затем как бы невзначай поинтересовался, почему послу не понравился вчерашний спектакль. Экерс, не имеющий ни малейшего понятия, о чем идет речь, по наитию сочинил подходящие объяснения. Этот инцидент, не являющийся прямой причиной для беспокойства, в очередной раз напомнил Алстедам о том, что за ними наблюдают. Каждый в этой стране должен жить, постоянно пребывая начеку, не забывая оглядываться через плечо.


В один из сентябрьских дней Йон приходит домой и чувствует запах блюда своего детства: рыбного супа с клецками, заправленного укропом. София никогда не любила ни готовить по рецепту, ни изобретать кушанья, поэтому была счастлива переложить все задачи подобного рода на плечи их румынской кухарки, вооруженной учебником по английскому. В результате, с тех пор как Алстеды приехали, их потчевали традиционными для местной кухни голубцами, свиными отбивными, выпечкой с маком и кукурузным пудингом.

Он идет на запах и видит, что Маргарет Мур привела в исполнение свой замысел, о котором несколько раз радостно их предупреждала. Она отослала кухарку, закатала рукава и трудилась все послеобеденное время, готовя датское блюдо по рецепту своей бабушки. Она улыбается, и на раскрасневшихся от жара щеках появились очаровательные ямочки; прядь волос выбилась на лоб, передник плотно облегает бедра. Ее собственная кухонька в бетонной квартире, спешит объяснить Маргарет, слишком темная и бедно обставленная, и София любезно разрешила ей воспользоваться просторной кухней Алстедов, где стряпать истинное наслаждение, с таким-то естественным освещением, исходящим из задней части дома. Йон видит Софию и Фрейю, которые заняты чем-то за столом в саду. Склонив головы, они, возможно, складывают пазл, а может, играют в карты.

Маргарет отказывается от предложения остаться на ужин. Они с Фрейей и так провели у Алстедов большую часть дня. Она поила Софию чаем, сплетничала с ней о других иностранных дамах, наполняла дом этими приятными запахами. Теперь Маргарет просит лишь разрешить ей взять приготовленную еду с собой. Она проворно раскладывает кушанье по судочкам, тыльной стороной руки убирая волосы со лба.

— Наш ангел, — говорит ей София, подходя к кухонному столу со стоящей на нем супницей, из которой поднимается пар.

Растаяв от комплимента, «ангел» отпускает руку своей дочери, чтобы та обняла Алстедов на прощание.

При взгляде на Маргарет, которая выглядит так, словно на дворе все еще семидесятые годы, в голову приходит образ американской хиппи или матери-земли. Маргарет рассказывала Софии, что она выросла в консервативном богомольном обществе, а потом в университете увлеклась антивоенным движением и экспериментами с сексуальными свободами. Ее родители неоднозначно отнеслись к Логану, когда она привела его домой знакомиться. Возможно, будущий ученый их напугал, но они были рады, что дочь выходит замуж за образованного человека. Несмотря на замужество и материнство, Маргарет каким-то образом удалось сохранить свободу духа.

— Сегодня она обмолвилась, что не всегда надевает нижнее белье. Хотела бы я знать, правильно ли говорить подобные вещи при маленьком ребенке, — замечает София, готовясь ко сну.

Стоя в пеньюаре перед зеркалом в ванной, она разговаривает с Йоном, который возлежит на кровати в примыкающей комнате, облокотившись на подушки. Полностью одетый, он растянул свое длинное тело на покрывале, разложив рядом документы, касающиеся принятой в 1977 году датско-румынской конвенции об избежании двойного налогообложения. Впрочем, он не обращает ни малейшего внимания на эти бумаги.

Вместо этого он наблюдает за тем, как подушечками пальцев обеих рук его супруга массажными движениями наносит разрекламированный крем с омолаживающими компонентами на упругую кожу лица. София самозабвенно играет в теннис на кортах дипломатического клуба и подсчитывает общее количество дорожек, которые проплыла за неделю в бассейне. Она просыпается ночами и идет бродить по неосвещенным коридорам дома. Йон хочет, чтобы жена воспринимала их неудачу менее трагично, чтобы не так страдала. Он уговорил ее взять у врача рецепт на снотворные таблетки. София на десять лет старше Маргарет Мур. Возможно, она завидует молодости Маргарет и поэтому считает необходимым критиковать ее. Конечно, Йон никогда не озвучил бы эту мысль вслух. Он снимает очки, складывает их, аккуратно кладет на прикроватный столик рядом со своими бумагами и потирает переносицу указательным пальцем.

— Похоже, они не планируют родить Фрейе братика или сестричку.

Голос Софии эхом отдается от кафеля ванной комнаты, когда она продолжает:

— Ей нужно общаться с другими детьми, тебе не кажется? Пятилетнего ребенка можно отдать в садик. Раньше туда принимали и более маленьких. И потом, насчет того, что они называют либеральностью… Не то чтобы Фрейе не хватало дисциплинированности, но ты заметил, они, кажется, никогда не говорят ей «нет»? Сегодня она трижды просила молока и каждый раз оставляла стакан наполовину недопитым. Маргарет не сказала ни слова. В некотором смысле мы были бы более подходящими родителями для нее, чем Муры.


По пути в Дом моряков Муры заскочили к Алстедам на бокал вина. По вечерам пятницы морские пехотинцы, обеспечивающие охрану посольства, устраивали для американских дипломатов и их друзей вечеринки, которые сами они называли «Слава богу, уже пятница». В числе этих друзей были ученые из программы Фулбрайта,[19] штатные преподаватели американской школы, румыно-американские студенты-медики, чье происхождение позволяло им бесплатно обучаться в медицинских институтах Бухареста, незамужние секретарши из других иностранных посольств и обычные прихлебатели, такие как Муры.

— Последним событием был, конечно, вечер американского кино, закончившийся полным провалом, — говорит Логан, который угрюмо щелкает фисташки, сидя на краешке дивана.

— Проектор взбесился — вы бы это видели! — подхватывает Маргарет.

Она описывает, как пленка вырывается из рук Сэма или Билла, петляет и сворачивается все расширяющимися кольцами, которые встают на дыбы, как живое чудовище, прямо посреди второсортного фильма, призванного обеспечить зрителям девяностоминутное бегство от бухарестской действительности. После того как пленка расстелилась спиральной чернотой по комнате, понадобилось два часа, чтобы намотать ее обратно на катушку. К тому времени чипсы и безалкогольные напитки в буфете закончились, и хотя один из парней предложил сгонять на машине и пополнить запасы, было уже слишком поздно.

— Почему эти молодые люди захотели приехать сюда? — недоумевает София.

— У них нет выбора. Их направляют, так же как нас, — отвечает Йон.

Ему кажется, что охрана посольства считается элитным назначением, куда отбирают наиболее перспективных и надежных среди военнослужащих, но он не уверен.

— Я точно знаю, все они не женаты, за исключением артиллерийского сержанта; тот семейный. Но большинство из них — юнцы, им по девятнадцать-двадцать лет, — сообщает Маргарет, наливая себе еще вина из бутылки на столе. — Некоторые готовятся к получению эквивалента школьного аттестата. Они бы вам рассказали, что учебный лагерь — не лучшая подготовка для поездки сюда. Один из них показал мне тест, который им нужно будет пройти, когда из Франкфурта приедет комиссия. Первый вопрос: «Укажите, что означает аббревиатура R. S. V. P.»,[20] а следующий: «Перечислите доступные вам орудия уничтожения». Это как раз охватывает необходимый диапазон знаний, вы не находите?

Своими паучьими пальцами Логан выкладывает на низком столике перед собой пирамиду из пустых фисташковых скорлупок, ерзая при этом взад-вперед на длинных и плоских диванных подушках.

— Что вы будете делать с Фрейей? — спрашивает София.

Фрейя наверху, рисует в кабинете Йона.

— Возьмем ее с собой, разумеется. Она еще маленькая, чтобы оставаться дома одной, — отвечает Логан и нетерпеливо смотрит на часы.

Йон догадывается, что он, наверное, пообещал к этому времени уже быть на месте.

— Возьмете с собой? — переспрашивает София и бросает на Йона выразительный взгляд. — Вы ведь разрешите Фрейе побыть с нами? Она может остаться на ночь.

Как только Маргарет начинает отклонять это предложение, Логан резко вскидывает голову.

— Правда? Отлично, — говорит он, сметая ореховые скорлупки в сложенную ковшиком ладонь. — Я никогда не считал Дом моряков подходящим местом для маленького ребенка.

Логан серьезно смотрит на Софию и добавляет:

— Мы заберем ее, когда скажете.

— Можете не торопиться. Мы устроим себе прекрасный завтрак, — довольным тоном говорит София.

Маргарет необычно притихла. Она пристально смотрит в дальний конец комнаты, сосредоточившись на одном из огромных комнатных растений, которые стоят на страже у арочного входа в столовую.

— Я постелю ей в кабинете Йона, — продолжает щебетать София. — По-моему, это ее любимое место. Маргарет, вы можете подняться со мной и рассказать обо всем, что она… Маргарет?

— Да.

Маргарет наконец поднимает свои большие глаза, взгляд ее безмятежен. Она встает и следует за Софией вверх по лестнице, не оглядываясь на мужчин.

— Спасибо, Йон, — благодарит Логан и вываливает горсть фисташковых скорлупок обратно на стеклянную крышку стола.

Не вставая с дивана, он наклоняется вперед и начинает выкладывать из ореховых скорлупок основание пирамиды, скользя костяшками пальцев, подобно бульдозеру, с каждой из четырех сторон.

— Мы действительно признательны, — добавляет он.

— Нам это будет очень приятно, — отзывается Йон.

Он слышит, как наверху ходят и разговаривают женщины. Голос Софии звучит особенно оживленно.

— Маргарет привыкла брать Фрейю с собой везде, куда бы ни шла, — говорит Логан, аккуратно переворачивая скорлупку и заглядывая внутрь. — Такое ощущение, что она делает это уже для собственного комфорта, а не по каким-то другим причинам. Когда ребенок выходит из младенческого возраста, ему нужно начинать жить своей собственной жизнью. И его матери тоже. Ну, вы понимаете.

Наверху раздается скрип петель, и Йон представляет, как под витражом в конце коридора София открывает крышку кедрового сундука и вытаскивает оттуда белую перину, пуховые подушки и стопку постельного белья, от которых исходит запах крахмала, смешанный с ароматом лаванды. Она постелет Фрейе на широком кожаном диване в его кабинете, и ребенок будет спать под безмолвными чарами картин.

— Вы, датчане, славитесь своим гостеприимством, — продолжает Логан.

Он долго изучает ореховую скорлупку у себя на ладони, и в конце концов Йону приходит в голову, что это банальное замечание можно истолковать как завуалированный намек на историю сорокалетней давности.

— Но вы отличались от других оккупированных наций, — словно прочитав его мысли, признает Логан.

Он смотрит на Йона и выдает:

— Ваш король носил желтую звезду.

— К сожалению, это миф, — возражает Йон.

Он опровергал эту выдумку множество раз. Ему на ум приходит, что правда о том, какое огромное количество датчан жило во время оккупации как ни в чем не бывало, наверняка хорошо известна Логану и что тот просто насмехается над ним.

Только после войны Йон и его семья узнали о хорошо согласованных действиях, предпринятых некоторыми их соседями в тысяча девятьсот сорок третьем году для того, чтобы спасти своих еврейских друзей и коллег. Когда те, кому помогли бежать в Швецию, начали возвращаться, в новостях, наряду с многочисленными сценами радушного приема, показывали и стычки с датчанами, не желавшими отказываться от претензии на имущество своих еврейских соседей, которое они взяли «на хранение».

Это старшая сестра Йона, разговаривая с друзьями, собрала все воедино. Однажды вечером за обеденным столом она выпалила свою догадку о том, что их отец и вся их семья, должно быть, имели репутацию коллаборационистов. В противном случае почему никто не посвятил их в те планы спасения? Почему их не попросили о помощи? Йон помнит, как его родители продолжали молча подносить еду ко рту, а ее голос звучал восходящей гаммой вопросов, пока наконец не оборвался. Эта сцена застыла у него в памяти. Белая скатерть, полумрак. Сестра крепкой хваткой сжимает ручку ложки над своей тарелкой. Краем глаза он видит, как она дрожит от волнения, но при отце, который демонстративно жует на другом конце стола, она, конечно, не смеет встать и убежать в свою комнату или хотя бы сказать что-то еще. Если бы дедушка был жив, за столом не стояла бы такая мертвая тишина.

— Я часто думаю о людях, у которых за все те годы была возможность убить Гитлера, о людях, которые находились с ним в одной комнате и просто упустили свой шанс. А вы?

Логан быстро встряхивает маленькие кусочки ореховой скорлупы в кулаке, как игрок, готовящийся кинуть кости. Он неотрывно смотрит на Йона.

— К сожалению, фюрер не нанес визит в Данию, чтобы предоставить нам такую возможность.

Йон надеется, что его нервозность незаметна. Ему не терпится, чтобы Муры поскорее ушли из его дома. Тогда он поднимется и нальет себе выпить.

— Конечно, Румыния была в союзе с державами «Оси»,[21] — продолжает Логан тем же задумчивым тоном. — Союзники бомбили нефтяные промыслы Плоешти. Последний источник нефти для Гитлера в Европе. Вы об этом слышали?

— Кажется, я об этом читал.

Сжав челюсти, Йон ждет, когда Логан уколет его по поводу того, что Дания поставляла Гитлеру масло и яйца, но тот делает беспокойное движение, бегло смотрит вверх и меняет тему.

— Для тех парней визиты Маргарет много значат. Такая горячая американская штучка, как она, даже большая забава, чем у них была, когда несколько лет назад советник по экономике привез туда трех — трех! — своих дочек-старшеклассниц, как только у тех начались летние каникулы. Видите ли, морским пехотинцам запрещено вступать в тесные отношения с местными женщинами. Никогда не знаешь, вдруг они состоят на службе у Секуритате.[22]

Йону захотелось спросить, не волнует ли Логана то, что его жена «вступает в тесные отношения» с молодыми военными охранниками, но они были не настолько близки, чтобы задавать подобные вопросы. В любом случае, Логан уже частично ответил на этот вопрос, когда недавно предпринял попытку незаметно посмотреть на часы и минуту назад бросил еще один быстрый взгляд на лестницу.

После того как Муры уходят, спешно их поблагодарив, оставив телефонный номер, по которому с ними можно связаться, и дав в последнюю минуту какие-то наставления, в наступившей тишине София и Йон смотрят друг на друга.

— Фрейя в нашем доме. Мы проснемся здесь вместе с ней, — говорит София приглушенным и ликующим голосом.

— Она уже легла?

— Да, малышка забралась в постель, как только я постелила. Маргарет сказала, они покормили ее перед приходом. Теперь она ждет свою сказку. Почитаешь ей «Историю Бабара»?[23] У нас наверху есть мой старый экземпляр. Это поможет ей заснуть.

— Конечно почитаю.

— Нам должно быть слышно, если она проснется. Мы будем всего через комнату от нее.

— Мы обязательно услышим.

Своими ответами Йон старается поддерживать целеустремленность, появившуюся сегодня вечером в голосе его жены. Он долгие месяцы ждал, когда София «снова станет самой собой». И ему нравится ребенок Муров, почти так же, как Софии. Йон совсем не против того, что Фрейя спит в комнате, где он приводит в порядок свои мысли, в этом царстве серебряного, коричневого и перламутрового. София продолжает рассуждать о перспективах повторить сегодняшнюю ситуацию. Муры берут Фрейю на коктейль-приемы и американские фильмы, что становится все менее уместным по мере того, как неразборчивое дитя превращается в наблюдательное и впечатлительное юное создание. Фрейя могла бы оставаться у них регулярно, возможно, раз в две недели или даже каждую неделю.

Слушая ее, Йон лелеет надежду, что София не привяжется к чужому ребенку сверх меры. Слишком сильная близость может в конце концов привести к разочарованию. Он хочет поддерживать жену в том, что явно делает ее счастливой. Но в дальнейшем это может породить проблемы. К его дурному предчувствию примешивается тревога при мысли о Маргарет, которая сейчас где-то в другом конце города находится в компании морских пехотинцев.

ЛОНДОН, МАЙ 2005 ГОДА

Стоя под низким потолком, Фрейя в изумлении смотрела на все эти металлические стеллажи, уставленные рядами одинаковых зеленых коробок. Казалось, каждый художник мира был представлен здесь, без преувеличения, миллионами каталогизированных произведений искусств. Некоторым наиболее известным мастерам отводилось по десять — пятнадцать коробок, чтобы уместились все репродукции их картин. Получая разрешение поработать в этой библиотеке всего один день, ей пришлось заполнять специальный бланк заявления.

Питер снял со стеллажа две зеленые коробки и перенес их на длинный обшарпанный деревянный стол; сидевший за ним посетитель, высоколобый и рыжебородый человек, просматривал содержимое своей коробки с помощью раскладной лупы, которую перед этим вытащил из нагрудного кармана и бережно раскрыл. Всматриваясь сквозь нее, он изучал каждый миллиметр черно-белого фотоснимка роскошной масляной картины, изображавшей Венеру.

Фрейя взглянула на Питера, выясняя, разделяет ли тот ее веселье, но он пребывал в своем обычном рабочем настроении и, кажется, не обратил никакого внимания на смешного человека за столом, то ли арт-дилера, то ли аукциониста, то ли ученого. Выбранные Питером коробки были помечены как «Скандинавская живопись» и «Виктор Риис». Из них Питер извлек большие коричневые папки, в которых находились карточки с наклеенными фотографиями картин Виктора Рииса. Большинство снимков были скопированы из аукционных или выставочных каталогов. Каждое изображение дополнялось указанием на местонахождение картины, но если та не принадлежала музею, фотография могла быть обозначена просто как «Собственность частного датского коллекционера». Фрейя, стоя возле Питера, разглядывала его сосредоточенное лицо, освещенное солнечным светом из окна. Наконец он поднял на нее глаза и дал задание.

— Вернись к скандинавской школе и посмотри, что у них есть из Нильсена. Свена Нильсена, — уточнил он, указывая в направлении стеллажа. — Брата Северины. В пределах национальных школ художники распределены в алфавитном порядке по фамилиям. Для Нильсена у них будет всего одна коробка. Возможно, лишь часть коробки. Тщательно разбери найденное и сделай заметки относительно любых портретов, фигур, реальных людей, которые изображены. Меня не интересуют его пейзажи — а он в основном известен как пейзажист — или его потомственные рыбаки вместе с деревенскими бабушками, но если у изображенного присутствуют выраженные индивидуальные черты или на этикетке указано, что это портрет конкретного человека, я должен об этом знать.

Ей бы хотелось яснее представлять, что же они ищут, но это был проект Питера, который работал на Мартина, а Фрейя знала: вряд ли ей когда-нибудь удастся вернуть уважение Мартина Дюфрена. Сейчас же, в надежде получить хоть какую-то информацию, которая могла бы помочь Софии, она должна стать полезной, выполняя для Питера «мелкую работу». Доверие, возможно, появится позже.

Когда Фрейя предложила свою помощь, Питер отнесся к этому с некоторым подозрением, но, должно быть, он помнил, как хорошо когда-то им работалось вместе. Надевая тем ранним утром шелковую блузку с маленькими пуговицами и заблаговременно репетируя, как в беззаботной и дружеской манере будет предлагать свои услуги, она рассчитывала на то, что Питер быстро сообразит: отказываться от ее помощи было бы глупо, как бы сильно ни владел им территориальный инстинкт. Продолжая играть свою роль, Фрейя какое-то время послушно разбирала коробку Нильсена и делала записи по поводу ее содержимого, а затем снова посмотрела через стол. Увиденное заставило ее невольно вскрикнуть, так что рыжебородый мужчина с усовершенствованной лупой вздрогнул.

— Я не знала, что Риис рисовал обнаженную натуру!

Питер и мужчина с лупой наградили ее одинаково неодобрительными взглядами.

— Только эти две, — очень тихо произнес Питер, наклоняясь и толкая снимки к ней через стол. — Обе принадлежат Национальному художественному музею в Копенгагене. И в отличие от остальных картин Рииса эти не датированы; мы не знаем, к какому периоду его творчества они относятся. На мой взгляд, это очень ранние, возможно, даже студенческие работы. В журнале тысяча девятьсот шестого года я нашел рецензию, в которой упоминается Риис. Там говорится, что он перестал рисовать фигуру человека несколькими годами ранее. Взгляни.

Он бросил Фрейе картотечную карточку, и она прочитала приведенные цитаты из рецензии:

«Риис разочаровывает самоограничением, сдержанными работами, созданными словно лишь для того, чтобы вешать их в таких же аристократических и хорошо обставленных комнатах, как те, которые он рисует. Риис абстрагируется от изображаемого им. Он является жертвой собственного утонченного вкуса, поступаясь силой и властью, которые воплощали более смелые художники нашего времени. В ранних полотнах Рииса мы видим многообещающие изображения человеческих фигур. Но он отказывается от прежних высоких целей в пользу нынешних неврастенически окрашенных набросков, которые дают скудную пищу душе зрителя».

— Как это — «неврастенически»? — спросила Фрейя.

— Неврастения — одна из викторианских болезней. Я нашел отличный справочник по истории медицины того периода. Нервная перевозбудимость, спровоцированная бешеным темпом и стрессами городской жизни, исступленной умственной деятельностью при недостаточной физической нагрузке. Неврастеники иногда гордились своим состоянием, полагая, что это обостряет их ум, помогает им больше осознавать. Для неврастеников считалось типичным избегать ярких цветов. Вот как критики объяснили приглушенную палитру у Рииса.

В цитатах на другой стороне картотечной карточки творчество Виктора Рииса противопоставлялось работам скагенской школы с ее «здоровым колоритом и красочностью пейзажей». К скагенской школе относился Свен Нильсен. Как говорилось в рецензии, «популистские художники Севера стремятся возвеличить зрительное наслаждение моментом, в то время как Риис пытается ухватить безмолвие пространства за пределами человеческого времени».

— Эй, я думал, мы договорились, что ты сконцентрируешься на Нильсене.

Питер потянулся за своей карточкой.

Фрейя скрепя сердце вернула ее, но не смогла не подколоть товарища:

— Смотри не выбрось случайно, думаю, она еще может пригодиться.

Просто ей хотелось посмотреть, как Питер закусывает губу и притворяется, будто не понял намека. После этого она вернулась к выполнению своего задания.

— Что ты узнала? — спросил Питер, когда они обедали пиццей в шумном кафе.

Но в этот момент его телефон, конечно же, зазвонил. Он промокнул рот салфеткой и отошел, чтобы ответить на звонок.

Проглотив последний кусок жирной пиццы, Фрейя отправилась осмотреть витрину с пирожными и сэндвичами. Ей было слышно, как на заднем плане низким успокаивающим голосом Питер пытается объяснить своей девушке, почему не мог взять трубку раньше. Когда Фрейя вернулась за столик, он, водя пальцами по гладкой поверхности своего мобильного телефона, попытался продолжить их разговор так, словно ничего не произошло.

— Ты собиралась рассказать, что тебе удалось выяснить насчет Нильсена.

— Сначала расскажи мне о Холлис.

Фрейя сделала глоток воды из стакана; вопрос она отрепетировала. В конце концов, было время, когда он во всех подробностях рассказывал ей о женщинах, с которыми встречался. Питер, нахмурившись, уставился в свою тарелку с остатками томатного соуса и сыра.

— Она веселая, она симпатичная, она милая. Мне кажется, что на этот раз все по-настоящему.

Питер говорил нечто подобное и раньше. Но потом он добавил:

— Мы вместе уже… ух, девятнадцать месяцев. Можешь в это поверить? Почти два года.

— Она звонит тебе по десять раз за день все эти два года?

Фрейя не могла удержаться, чтобы не поддразнить его. По крайней мере, такого ее Скотту никогда не приходилось терпеть.

— Она, должно быть, без ума от меня, тебе не кажется? — широко улыбнулся Питер, быстро становясь собой прежним. — Пару месяцев назад Холлис уволилась с нелюбимой службы. Сейчас работает на своих родителей, которые не особо следят за ее трудовым графиком. В общем, такому человеку, как она, нелегко поверить, что я могу получать истинное удовольствие от своей работы.

Познакомившись с Питером, Фрейя была свидетельницей того, как он долгие часы трудится в библиотеке, работая вдвое усерднее, чем кто-либо другой; затем в его голове что-то переключилось, и он с тем же рвением стал посещать пятничные вечеринки. Питер с удовольствием предался развлечениям в ночных клубах и поездкам на выходные в сомнительные места, куда приглашали его друзья. Фрейе было интересно, как он умудряется соединять это с романтическими свиданиями посреди рабочей недели, при том еще, что его девушка беспрестанно звонит ему на работу.

— Не ты ли всегда предпочитал отделять работу от личной жизни?

— Да в этом плане с Холлис нет проблем. Ее родители — постоянные покупатели Мартина, и ей кажется, что галерея — скучнейшее место в мире. Она думает, я только и делаю, что считаю минуты до нашей встречи.

Богатая девушка. Ну конечно. Фрейя никак не отреагировала, и он продолжил:

— Ну а ты? Действительно интересуешься Риисом, или это просто…

Питер запнулся, и они в некотором смущении посмотрели друг на друга. Фрейя могла придумать множество возможных окончаний его вопроса и не была уверена, какое из них на уме у Питера. Безопаснее было сменить тему.

— Напомни-ка, сколько тебе было, когда твоя семья вернулась в Штаты. Мне было десять, когда мы возвратились.

— Мы переехали в тысяча девятьсот девяностом. Объемы добычи нефти падали в Аргайле, Бренте и даже Фортисе;[24] большинство месторождений больше не были жизнеспособными, поэтому пропала необходимость во всех работавших там инженерах, и отца послали назад в Калифорнию. Маму переезд в восторг не привел. Мне было десять, как и тебе.

— Дай угадаю. Калифорнийские детишки считали, что твой английский акцент — или шотландский, неважно, — это круто. Наверное, ты решил учиться за границей в Лондоне просто для того, чтобы освежить акцент.

Он засмеялся, не опровергая ни одного из этих утверждений. Она так и слышала голос десятилетнего Питера, хвастающегося перед своими новыми одноклассниками тем, что его отец каждый день добирался до работы на нефтяной платформе вертолетом. В том же году пятиклассники Висконсина единогласно признали Фрейю странной: у новенькой, ведущей себя как всезнайка, было иностранное имя, и приехала она из какой-то страны, о которой никто никогда не слышал. Они не знали, на каком континенте и в каком часовом поясе находится Румыния, на каком языке разговаривают там люди. Даже некоторых учителей изумляло, насколько хорошо девочка владеет английским. Фрейя же знала, что за чтение книжек с картинками, предназначенных для маленьких детей, ее засмеют, а так как никто не водил ее в музеи или кино, она утоляла свою растущую потребность в визуальном обогащении, перелистывая тяжелые глянцевые страницы альбомов по искусству из библиотеки.

А Логан тем временем слонялся по дому, возился со своими заметками и бумагами для работы над книгой по истории Румынии, которую так и не закончил. А еще пил целыми днями, ворчал на Маргарет, когда та возвращалась со своей новой работы в кооперативе, где у нее появились друзья, в том числе и Териз, ставшая в конце концов ее новой спутницей жизни. Логан брал регистрационные анкеты для поступления на юридический факультет, но вместо того, чтобы заполнять их, молча сидел и смотрел, как Фрейя делает уроки на другой стороне обеденного стола. При разводе один из немногих пунктов, по которым ее родители пришли к соглашению, заключался в том, что Фрейя останется с Маргарет. Она почувствовала себя жестоко обманутой: больше не разъезжать с отцом, путешествуя по миру! И конечно же, ей легче всего было найти причину своей растущей непопулярности среди соучеников в новом образе жизни Маргарет. Ведь только уже поступив в колледж, она смогла рассказать новым знакомым, и в том числе Питеру, о любовнице своей матери и не получить в ответ осуждение, распространявшееся на нее саму.


Она вспомнила, как, проходя два дня назад мимо кабинета Питера, услышала его слова:

— Художники обычно объективизируют своих натурщиц, но чем дольше я смотрю на его полотна, тем больше мне кажется, что Риис впадал в крайность.

Питер снова изучал картины и призывал Фрейю подойти к нему.

— Она для него всего лишь элемент композиции. Он заставляет ее принимать позы, которые не имеют ничего общего с тем, что сделал бы реальный человек. Сажает ее в кресло вот так, загораживая дверной проем, или ставит лицом к стене. Это почти бесчеловечно. Какова же была их совместная жизнь?

Фрейя вошла взглянуть. Действительно, искривленные дверные проемы казались живыми; солнечные лучи почти вибрировали, прорезая облачка мелкой пыли, висевшие в воздухе комнаты. Неужели эти природные формы и вправду выглядят более одушевленными, чем неподвижная фигура в черном одеянии? Ткань платья была более светлой в складках, где на нее падал свет. Бледная кожа на затылке женщины, над воротником, усиливала контраст картины, так и называвшейся: «Интерьер с фигурой».

Фрейя почувствовала, что обязана вступиться за любимого художника Алстедов.

— Но разве его цель не изучение света и форм?.. — начала она, имея в виду, что главным на картинах были прямоугольные плоскости — окна, полы, стеновые панели, дверные проемы, — которые обрамляли центр полотна вне зависимости от того, находилась в нем фигура или нет. — Разве это не именно то, чего добивался Риис? Когда художник приходит к такому видению, все, что он рисует, становится для него геометрическим объектом. По определению.

Питер смотрел на нее скептически.

— Эти идеи… ты взяла их у Холдена. Я прав?

— У кого?

Фрейя была возмущена. Неужели Питер считает, что она может разобраться в существе вопроса, только если прочитает об этом где-то?

— А, ну ладно. Все же тебе стоит на это взглянуть. У меня где-то здесь есть копия.

Он порылся в двух ящиках, после чего вручил ей стопку скрепленных степлером страниц.

— Я давно его не перечитывал. Исследование было опубликовано несколько лет назад. И Холден упустил некоторые ключевые аспекты, касающиеся Рииса. Но это источник, на который все ссылаются, решающее слово о художнике. Я уловил, что идеи, изложенные в нем, совпадают со сказанным тобою сейчас. По мнению Холдена, творчество Рииса — прообраз абстрактного экспрессионизма. Из-за этого его геометрического фокуса. Я знаю, у нас в офисе есть еще одна копия. Так что можешь взять эту себе.

Воодушевление придало голосу Питера те интонации, которых ему так не хватало, когда они поддразнивали друг друга. Фрейя постаралась не выдать своего волнения, когда его пальцы ненадолго задержались на ее запястье.

— Спасибо.

Она держала страницы в руках, не зная, как поступить, затем положила их на пустой стол мистера Алстеда. Ее не прельщало тратить время на какое-то научное исследование стиля Рииса. Но Фрейя прекрасно понимала: статью Холдена ей прочитать все-таки придется, причем очень внимательно, если она хочет показать Питеру достаточную заинтересованность его работой и выяснить, что же он скрывает.


На столе лежала папка из манильской бумаги с потертыми краями. Обычно Питер держал ее в своем портфеле, но они поздно вернулись, проведя долгий день в библиотеке, и он пробыл в доме всего несколько минут — ровно столько, сколько ему понадобилось, чтобы отклонить ее предложение.

По возвращении из библиотеки Фрейя обнаружила в прихожей оставленное Софией послание, в котором та сообщала, что уходит к подруге на чашечку чая. Узнав из записки, что хозяйка не вернется в ближайшие два-три часа, Фрейя предложила Питеру сходить выпить чего-нибудь в пабе неподалеку, на главной улице в квартале от станции метро. Подошел к концу трудный день, проведенный в изучении документов, и теперь ей вспомнилась прекрасная английская традиция заглядывать после работы в паб. Когда-то это был их с Питером пятничный ритуал. Сидя в темных прокуренных помещениях перед высокими пивными бокалами, наполненными золотистой жидкостью, они могли расслабиться после того, как всю неделю напряженно работали под пристальным взглядом Мартина. Поначалу Питер практически заставлял Фрейю идти туда, говоря, что ей «нужно немного развеяться». И был прав. Она радовалась возможности проводить с ним время вне работы в галерее, пусть даже после нескольких пинт, которые Питер выпивал, ей неизбежно приходилось выслушивать долгие восхваления или, наоборот, поношения в адрес девушки, с которой он на тот момент встречался. Намного больше удовольствия Фрейя получала от более давних разговоров, когда они насмехались над американскими одноклассниками, никогда не бывавшими за границей, строили догадки о личной жизни персонала галереи и обсуждали проект, над которым в то время работали.

Но сегодня, когда она предложила возобновить их старый обычай, Питер заявил, что у него нет времени. Он быстро ушел после очередного звонка Холлис. Фрейя осталась наедине с особенной папкой Питера, которую тот бросил на своем рабочем столе. Мягкость старого ковра приглушала шаги Фрейи, когда она пересекала кабинет, чувствуя усиливающийся лимонный запах мебельной полироли. Стоя перед столом Питера, она несколько мгновений поколебалась, прежде чем открыла папку и начала изучать ее содержимое.

Внутри Фрейя не обнаружила ничего, кроме пачки репродуцированных изображений картин — различающихся по размеру, цветных и черно-белых вырезок и фотокопий из журналов по искусству и выставочных каталогов. Она на глаз определила, что в общей сложности их около шестидесяти. Единственными комментариями к ним были даты; в верхнем правом углу каждого листка Питер карандашом надписал год создания картины. Шесть фотографий полотен, хранившихся у Алстедов, датированных периодом между тысяча девятьсот вторым и тысяча девятьсот седьмым годами, казались засунутыми в пачку в случайном порядке. Даже эти знакомые черно-белые изображения не были напечатаны на фотобумаге хорошего качества, а представляли собой обыкновенные компьютерные распечатки.

Она могла лишь заключить, что Питер потратил много усилий с целью рассмотреть коллекцию Алстедов в более широком контексте. Ничего удивительного — задача предсказуемая и неизбежная, если исследуешь творчество художника, недостаточно выдающегося, чтобы быть удостоенным персональной ретроспективной выставки или каталога. Ничто из увиденного не могло объяснить Фрейе ту секретность, которой Питер окружил свою папку. Некоторые изображения были расплывчатыми, с трудно различимыми деталями. Что такого важного он обнаружил? Вплоть до настоящего времени большая часть сведений о творчестве Рииса была почерпнута Фрейей из статьи, которую дал ей Питер. Она прочитала ее от корки до корки, хотя язык Холдена показался ей слишком вычурным.

Развертывая веером пачку фотокопий, Фрейя вспомнила, как Питер обмолвился, что Холден упустил какие-то важные детали. Если значение имели приписанные к изображениям даты, возможно, упущенные прежним исследователем факты были как-то связаны с порядком, в котором Риис написал свои картины. Ей придется просмотреть очерк Холдена еще раз, но, насколько она помнила, тот анализировал творчество Рииса в целом, не разделяя картины на ранние и поздние. Исходя из своего предположения, Фрейя начала сортировать картины по годам. Ее руки двигались почти сами собой. Может быть, открытие Питера имело отношение к хронологии. Если она разложит картины в порядке их написания, возможно, ей тоже удастся это увидеть.

У нее имелся еще один кусочек от этого пазла. Когда она была в кабинете в первый раз, Питер наспех собрал эти самые фотографии. Фрейя помнила, что он смешал две кучки, вероятно, две категории, на которые разделил их. Если хронология действительно играет какую-то роль, возможно, содержимое этой папки поможет ей определить дату, разделяющую две группы. Расположившись в кресле Питера, она взяла всю пачку фотографий в одну руку, а другой начала их раскладывать: ряд самых ранних картин вверху, слева направо, затем следующий ряд, и еще один. На столе было недостаточно места, и изображения частично накладывались друг на друга, но Фрейя пыталась определить, где может проходить черта. Когда все копии были разложены, она поняла.

— Тысяча девятьсот шестой, — вслух произнесла Фрейя год, который внезапно приобрел значение, год, который делил картины на две четко выраженные группы.

Она слишком погрузилась в размышления и не услышала звук открывающейся входной двери. Как Фрейе было известно, у Питера имелся свой ключ, но сегодня он очень не хотел задерживаться после работы, поэтому ей и в голову не могло прийти, что он станет утруждать себя и возвращаться за забытой папкой. Однако внезапно она обнаружила Питера уже стоящим над ней и смотрящим на рассортированные фотографии. Его резкий голос, в котором не слышалось обычной беззаботности, прорезал тишину:

— И как это, по-твоему, называется?

Часть вторая

ОРДЕН СЛОНА[25]

Лишенные ярких красок комнаты на картинах Рииса отличает аскетизм, граничащий с пустотой и заброшенностью. Перед нами предстает замкнутая вселенная, далекая и холодная, выписанная в узком диапазоне серых тонов, что современники художника неизбежно обосновывали влиянием на него относительно недавно изобретенной черно-белой фотографии. Эта практически монохромная палитра стала расцениваться как фирменный знак Рииса. Намеки на какие-либо другие цвета помимо черного, белого, коричневого или серого, когда они изредка появляются, не производят впечатления последних штрихов, а скорее выглядят как остатки цвета, который когда-то присутствовал в большей мере, но теперь постепенно отступает или совсем исчезает.

М. Холден. Искусство Виктора Рииса (1988)

КОПЕНГАГЕН, 1905 ГОД

Понедельник, 13 ноября.


Наши комнаты не такие тихие, какими кажутся на картинах. Мы слышим шаги, а время от времени и приглушенные голоса из квартиры наверху, а также стук копыт по мостовой. И колокол церкви Спасителя. Ее высокий шпиль, вокруг которого вьется золотая лесенка, хорошо виден из наших окон в задней части дома. В комнатах, какими они предстают на полотнах, стекла выглядят мутными; сквозь такие ничего разглядеть нельзя.

Чтобы добиться того минимализма, к которому стремится Виктор, при подготовке сцены для рисования нам приходится переносить в другую комнату лампу, часы, подсвечник и даже несколько стульев. Фактически у нас мало мебели, но в глазах моего мужа посторонние объекты, не вписывающиеся в задуманную им композицию, нарушают геометрию пространства. Что касается меня, я понимаю: роль натурщицы заключается в том, чтобы не мешать ходу работы. Некоторым девушкам быстро надоедает позировать, и они начинают болтать и вертеться. Я научилась тихо сидеть и неподвижно стоять. Уверена, что при желании вполне могла бы освоить опыт восточного мистика, который способен удерживать мозг в состоянии покоя так же легко, как тело, сохраняя его ясным, словно воды озера в тихий день. Однако мой мозг никогда не бездействует. Разум находится в моем полном распоряжении, и рисованию нисколько не мешает, если, позируя, я обдумываю планы на день или о чем напишу в дневнике после наступления ночи.

Я слышу тихие звуки от мольберта, за которым работает Виктор: вот он отбрасывает смятый металлический тюбик с краской, вот выбирает из банки нужную кисть, пододвигает стул ближе к мольберту; то и дело у него вырываются короткие самокритичные и недовольные возгласы. Сперва они относятся к художественному решению картины в целом, построению линий. Но и в процессе последующей работы над полотнами, постепенно заполняя свободное пространство карандашного эскиза короткими легкими мазками, Виктор не бывает доволен. Он работает слишком напряженно, заставляя себя проводить за мольбертом почти все часы бодрствования. Остро и с беспокойством мой муж осознает, что его отец заболел и так никогда и не смог продолжить работу, достигнув возраста, в котором сейчас находится сам Виктор. Он опасается, что его трудоспособность прекратится подобным же образом, поэтому пытается отдалить свой конец, пожалуй лишь приближая его. Когда я уверяю мужа, что у него еще много лет впереди, он не слушает меня.

Хотя Виктор так подолгу смотрит на меня каждый день, я не уверена в том, что именно он видит. Знаю, мой темный силуэт резко контрастирует со стенами, окнами и дверями. В этом смысле я служу той же цели, что и мебель, темные очертания которой выделяются на серо-белом фоне. В качестве основных красок Виктор использует цинковые белила, черную слоновую кость и темно-желтую жженую сиену, смешивая их с самой малостью оливково-зеленой, неаполитанской желтой или розовой, но лишь для того, чтобы искусно подчеркнуть (как устрица — жемчужину) свою серую палитру. Он кладет более плотные слои краски в то место картины, куда падает свет, и постепенно снижает интенсивность цвета, тем самым подчеркивая участки наибольшей яркости. Виктор почти никогда не разговаривает, когда рисует, но позже показывает и объясняет мне, чего пытается добиться.

В скором времени мы ожидаем с визитом советника Алстеда, который уже приобрел четыре картины и, возможно, купит еще несколько. Виктор сказал, что торговцам он предпочитает коллекционеров, а этого Алстеда уже можно назвать меценатом. Его неизменно высокая оценка картин Виктора, выраженная всего в нескольких словах, так импонирующая моему мужу, всегда оставляет того чуть менее неудовлетворенным. Советник — учтивый мужчина с традиционными взглядами. Ему нравятся надлежащая обходительность и хорошие манеры. Когда он бывает у нас, я благодарю Бога за то, что получила соответствующее воспитание в дядином доме и знаю, как следует преподносить себя в обществе: дружелюбно, но не экспансивно. Хотя Виктор ничего не говорит и даже, возможно, не замечает этого, мне кажется, советник Алстед приходит в наш дом для того, чтобы увидеть не только картины, но и меня. Он смотрит на нас одинаковым одобряющим взглядом и иногда, в своей величественной манере, обращается ко мне как к музе.

Фру Эльна Моерх, экономка моего дяди, сказала бы, что ремесло натурщицы (даже если она полностью одета как я) может вести лишь к фривольным помыслам и непристойному поведению. И действительно, в голове у меня кружат удивительнейшие мысли. Повернувшись к миру спиной, я не вижу, как мой муж смотрит на меня, но думаю о его лице в период ухаживаний, вспоминаю его взгляд в нашу первую брачную ночь, в котором читалось, что он почти не смеет дотронуться до меня, и чувствую тепло, разливающееся по телу под одеждой. Желать своего мужа — прекрасно, поскольку это идеально соответствует воле Божьей относительно жен. И второе мое желание тоже согласуется с возвышенными и благими целями, хотя кого-то сила этой страсти могла бы привести в смятение. Действительность мира, в котором мы живем, вынуждает к осторожности, а иногда и молчанию. Я с раннего возраста училась жить в тени тех, от чьих наставлений зависела, в чьем одобрении нуждалась. Сначала я научилась не затмевать своего брата, а теперь веду себя так, как подобает жене.

Не привлекая внимания к своей персоне, я замечаю то, чего не видят другие. Иногда, когда мой дядя и его экономка оставались наедине в столовой или в его кабинете, обсуждая домашние дела или образование Свена, я видела из коридора или с лестничной площадки, как близко друг к другу они стоят, как его большая рука с золотым кольцом касается ее запястья. Однажды ночью я проснулась от страшного сна. Путаясь в подоле белой ночной рубашки с широким гофрированным воротником до подбородка, которая была мне велика, я вышла из своей комнаты. И увидела Мелькиора, стоявшего в коридоре возле спальни фру Моерх с горящими глазами и растерянным выражением на грубом покрасневшем лице. Выглядел дядюшка так, словно был в полусне. Долгое мгновение мы пялились друг на друга, пока он наконец не прошептал хрипло: «Быстро в кровать!» Испуганная, я молниеносно скрылась за дверью своей комнаты. Хоть я прислушивалась долго, как могла, мне так и не удалось услышать, как скрипнула половица или открылась дверь. Должно быть, он стоял там без движения, пока не уверился в том, что я заснула. Эти знаки были незаметными, но теперь, став замужней женщиной, имея собственный дом, я могу сказать, что не верю в их абсолютно непорочную жизнь под крышей его дома.

В этом свете ревностные проповеди фру Моерх о добродетели и приличиях производят совсем иное впечатление. Я вспоминаю, как она, смакуя подробности, рассказывала историю нашего сиротства, словно излагала библейскую притчу. Как описывала падение неблагополучной младшей сестры Мелькиора, соблазненной мужчиной неизвестного происхождения, который не хотел (или не мог) жениться на ней, и как вскоре после появления у Свена сестры (мое рождение еще больше усугубляло противозаконность этого союза) наши родители умерли, а незаконнорожденных сирот приютил дядя Мелькиор. Нас поощряли не зацикливаться на мыслях об отце и матери, мы никогда не видели фотографий ни одного из них, не держали в руках ни единой вещи, которая бы доказывала их существование на этой земле.


Четверг, 16 ноября.


Выходя из дома Шёнхайдера на обсаженную деревьями улицу (эта часть Копенгагена больше всего напоминает мне Париж), чувствуешь себя так, словно вернулся домой с какого-нибудь не отмеченного на карте материка. Моя дорогая Сусси Гутенберг стала женой дворянина, который был на несколько лет ее старше, а случилось это всего через пару месяцев после нашего возвращения из Парижа. Сусси всегда вращалась в аристократических кругах, а когда захотела продолжить изучение искусства в Париже, ее отец согласился оплачивать квартиру при условии, что она пригласит двух датских барышень из хороших семей сопровождать ее в качестве компаньонок.

Сусси руководствовалась тремя соображениями, когда из множества других желавших поехать с ней соучениц отдала предпочтение мне. Я откровенно мечтала сбежать из дядиного дома, не задумывалась пока о замужестве и, что самое главное, имела в своем распоряжении неоценимый ресурс, нечто такое, что Сусси Гутенберг не могла приобрести даже за деньги отца. Этим сокровищем был мой брат Свен, уже учившийся на тот момент в Париже, — совершеннолетний и респектабельный мужчина, который мог сопровождать нас в рестораны, парки и другие увеселительные места. Не имей мы такого провожатого, нам пришлось бы благопристойно сидеть дома из соображений приличия.

То время, как я уже говорила, сейчас кажется далеким прошлым. Дом, в котором Сусси живет со своим мужем, заполнен богато украшенными мольбертами, но теперь на них стоят в рамках пейзажи модных художников или дипломы и документы, подтверждающие почетные членства ее мужа. По большей части Сусси говорит о радостях и горестях своего величайшего сокровища, маленькой Матильды Эмилии в кружевном сарафанчике. Малышке нет еще и двух, но она уже избалована игрушками и развлечениями. Сусси снова беременна и выглядит округлившейся и цветущей.

Третья обитательница нашей парижской квартиры, Дорте (воспоминание о том, как, свернувшись калачиком на красном бархатном диване, она делала записи в своей новогодней книжице, посетило меня, когда я начала вести этот дневник), имела даже еще меньшее довольствие от своей многочисленной семьи, чем я получала от дяди, однако осталась в Париже после того, как мы с Сусси вернулись домой. Я не знаю, как наша подруга смогла себе это позволить — скорее всего, работала натурщицей для американских художниц или украшала японские веера для перепродажи. Мне известно, что, еще когда мы были в Париже вместе, она напряженно работала копиистом, делая репродукции работ Лувра для деревенских церквей. Полагаю, к настоящему времени Дорте уже сдалась, пустила с аукциона оставшиеся работы из своей крохотной студии и нашла место гувернантки. Как убеждаем друг друга мы с Сусси, если бы она вышла замуж, то обязательно написала бы нам об этом.

— В конце концов, все это лишь потому, что мы не мужчины, — весело говорит Сусси, но из ее уст эти слова звучат немного фальшиво.

Подруга гладит по голове свою дочь, играющую у ее ног с вырезанным из дерева попугаем, и продолжает:

— Ты только подумай о них, Северина, о наших землячках, которые остались верны искусству, вместо того чтобы выйти замуж; разве они не мужчины в душе? Подумай об их значимости, об их дерзновении. Та женщина, которая сделала скульптурный рельеф для нашей ратуши, — я видела, как ее во всеуслышание хвалили, и все же мне было ее жаль.

Причина, по которой дом Сусси напоминает мне джунгли, кроется в его декоре. Такой в наше время не редкость, но слишком уж он не соответствует аскетическому вкусу моего дорогого Виктора. Ниспадающие, как огромные кулисы из бархата и парчи, портьеры, с которых свисают кисточки бахромы, а в комнату втиснуто столько мебели, что она еле там помещается, и обходить ее — словно вести лодку вдоль опасных отмелей. Мало того что комнаты загромождены дорогой мебелью — каждая горизонтальная поверхность, включая крышку фортепиано, заставлена хрупкими декоративными предметами. Как-то после обеда у Шёнхайдеров Виктор сказал мне:

— Если бы только люди открыли глаза на то обстоятельство, что несколько хороших вещей могут придать комнате намного больше изысканности, чем огромное количество посредственных.

Неумеренность, по его мнению, уродует комнату. Восприятие моего мужа такое незамутненное по сравнению со вкусом большинства.

Не говоря об этом ни слова, я смотрела, как Сусси, чьи золотисто-каштановые волосы были искусно собраны на затылке, то и дело тянется к серебряной вазе за конфетой, иногда кладя ее в рот Матильде Эмилии, которая училась ходить среди своих игрушек, раскиданных по полу вокруг нас (Арлекин в шелковом костюме, лошадка с настоящей гривой, фарфоровая кукла в белом кружевном платье для крещения), а иногда — себе в рот; ее губы были в сахарной пудре. Я не могу сказать, счастлива ли она. Даже принимая во внимание ее беременность, я не могу отделаться от ощущения, что подруга стала более приземленной и флегматичной, чем прежняя резвая Сусси.

Сусси протянула мне вазу с конфетами.

— Северина, ты слишком во многом себе отказываешь, — произнесла она с тенью былого юмора в голосе. — Твои жертвы, твое отречение… ты очень сильно напоминаешь мне монахиню, дорогая. Никаких развлечений, ни мысли о праздном времяпрепровождении…

На этих словах Матильда Эмилия разревелась, требуя дать ей бьющуюся пастушку с этажерки, поскольку не могла до нее дотянуться. Сусси пришлось позвонить, чтобы пришла няня.

Когда ребенка унесли, я попыталась завести разговор о Париже.

— О! Преподаватели всегда обращали на тебя внимание, — сказала Сусси полушутливым, полусердитым тоном.

Я напомнила ей, как по крутой лестнице мы поднимались в студии академии, как локтями расчищали себе путь в душной, заставленной мольбертами комнате, где царил гул от разговоров на полудюжине языков, в то время как насыщенный парами воздух окутывал нас резкой смесью табачного дыма, масляной краски, стойких духов, сырой одежды и пота. Состязаясь за то, чтобы бросить взгляд на натурщицу в передней части комнаты, мы боролись за шанс стать известными единственно благодаря своим высококачественным работам, а не воле судьбы, поместившей нас в определенную семью, или среду, или даже страну. Сусси как будто ничего об этом не помнила, а может, ее воспоминания о тех временах были совсем другими.

— Ты… На что тебе жаловаться? В твоем доме нет… всего этого…

Она жестом указала на разбросанные по полу игрушки: разноцветную металлическую юлу, фарфоровую куклу, набор миниатюрных чайных чашечек.

— У тебя есть время… хотя… ты ведь постоянно позируешь для Виктора… Тиран! Пусть найдет себе какую-нибудь девушку и рисует ее. Везде есть девицы, которые не могут устроиться на работу прислугой. Найди ему такую девушку, и ты опять будешь свободна, Северина.

Теперь ее рука тянется к вазе с фруктами, но как будто сама по себе, словно Сусси этого даже не замечает.

— У моего мужа есть такая девушка, а ведь он даже не художник.

Она разражается удушливым, неестественным смехом. Вместо того чтобы взять фрукт, за которым тянулась, она хватается за ручку дивана. Потом закрывает лицо обеими руками и начинает плакать навзрыд. Тут я не знаю, что делать. Ее муж?.. Даже в своем горе Сусси проявляет осторожность, боясь испортить элегантную прическу.

Я оставила подругу со слезами на глазах, но успокоившуюся. Пробираясь сквозь непроходимый интерьер ее дома, я так и слышала голос Виктора, тихонько напевающего: «Кисти, кисточки кругом». Это он о тех маленьких пучках шерсти, связанных вместе с верхнего конца, которыми украшают портьеры, скатерти и мягкие стулья.

По пути домой, пересекая Ратушную площадь, я встретила шумную группу молодых матросов, которые смеялись и толкались. Я заметила, что они не обращали внимания ни на одну встречающуюся женщину, а, казалось, получали удовольствие от того, что пинали и шлепали жилистые тела друг друга. Мне вспомнился набросок обнаженной натуры, сделанный Виктором в студенческие дни, еще до нашей встречи. Тонкое и чуткое изображение юности было выполнено с такой точностью, которая не могла не пробуждать в зрителе чувственность. Мать Виктора застала меня за разглядыванием рисунка и забрала его.

— Ученическая работа, — бросила она пренебрежительно.

Я никогда не видела тот эскиз снова. И по моим сведениям, Виктор больше ни разу не рисовал обнаженного мужчину. Было ли это слишком сильным испытанием для него? Теперь я начинаю размышлять о том, каково это — сидеть обнаженной перед художником. Но если он мой муж, значит, всегда идти ему навстречу — мой высший долг, и это так же естественно, как цветам — неизменно поворачиваться к солнцу.


Понедельник, 20 ноября.


Сегодня к нам приходил советник Алстед, чтобы посмотреть картины. Это высокий мужчина, который сутулится, как бы заверяя тех, кого его рост напугал, что он по большому счету скорее мягкий по натуре, чем высокомерный. Думаю, такая осанка позволяет ему также проходить в низкие дверные проемы, не ударяясь головой. Советник — видный представитель местной общественности и уважаемый семьянин, хотя его жена известна своим слабым здоровьем. У него есть сын, о чьем дурном поведении он много говорит, и две младшие дочери, о которых, что совершенно правильно, из его уст не слышно ни слова. После сегодняшнего визита я могу засвидетельствовать, что советник превосходно одевается и является обладателем элегантных усов. Когда он вошел в нашу квартиру, я заметила, как огорчала его слегка забрызганная грязью правая штанина (сегодня на улице было мокро и немного слякотно). Но советник перестал хмуриться, как только взял мою руку и в старомодной манере низко над ней склонился.

— Ах, муза художника.

Его голос прозвучал низко и трепетно; затем, прочистив горло и заговорив более решительно, он приветствовал меня еще раз:

— Приятно видеть вас снова, фру Риис.

Советник пожал руку Виктору, который появился из-за мольберта, вытирая руки об одежду.

— Вы, конечно, бывали в Париже, — начал он, стоя перед двумя картинами, которые мы выставили для него. — Но то, чем они там занимаются, не особенно повлияло на вас. В ваших работах есть простота, непринужденность, что очень свойственно нашим людям и чего нет в парижанах. Ваше творчество величаво, но без намека на показушничество, как сама наша страна.

Виктор не ответил, возможно, не расслышал. С детства он страдает легкой глухотой, из-за которой некоторые люди несправедливо считают его грубым или рассеянным.

— Мой муж провел больше времени в Лувре, чем на выставках, — подтвердила я, беря Виктора за руку. — Его вдохновляют отнюдь не современники.

— За исключением вас, дорогая леди, — возразил советник Алстед.

Простояв перед картинами довольно долго, он объявил, что возьмет «Интерьер с фигурой». Отличная новость!

После того как дело было завершено, советник прошелся по комнате и неожиданно остановился перед новой, незаконченной картиной, изображавшей пустую комнату. Обычно его взгляд притягивала присутствовавшая в композиции фигура. Эта картина была важной проверкой, и я видела волнение Виктора, когда она оказалась в центре внимания. Я думала, муж даже, возможно, скажет что-то вроде: «Ах, это просто упражнение, не та работа, которую можно серьезно рассматривать», но советник с легкостью подогнал это новое полотно под то понимание творчества Виктора, которое у него уже сложилось.

— Рисуя вас, фру Риис, Виктор создает ощущение совершенной тайны, — говорил он, интонируя своим низким и сильным голосом. — Наполовину скрытая, фигура вызывает огромное любопытство и интерес. Впечатление восхитительное. Но даже когда вас нет в комнате, как на этой картине, ощущение тайны и заманчивой близости продолжает присутствовать.

Он не выразил желания купить ее, по крайней мере пока. Я не знаю, что подумал бы Виктор, если бы эти новые рисунки пустых комнат заслужили в один прекрасный день такое же уважение, как изображения его музы, которые он считает самыми совершенными работами. Все остальное для него — просто наброски, которые можно рассматривать лишь в качестве упражнений.

После того как советник ушел, я ждала, что Виктор отпустит какое-нибудь пренебрежительное замечание по поводу недостаточной проницательности своего мецената. Но он уже вернулся к работе и натягивал новое полотно на раму.

— Почему ты не рассказал ему о геометрии линий, о направлении света, о том, чему учил меня?

— Пусть человек видит то, что хочет, — ответил Виктор. — Благодаря его деньгам у нас на столе будет кусок хлеба. И должен сказать, Северина, я рад, что ты не позволяешь минутному лестному вниманию вскружить тебе голову.

ЛОНДОН, МАЙ 2005 ГОДА

Фрейя встала с кресла и посторонилась. Но молчаливым ответом на его оклик были разложенные в два ряда фотографии на столе. Из их расположения он не мог не увидеть, что она вычислила принцип.

— Все они Рииса? — попыталась спросить она так, словно это не имело значения.

Питер не спешил усаживаться за стол. С минуту он изучал ряды фотоизображений, и на щеках его играли желваки. Наконец он заговорил:

— Да. Других художников я держу в отдельной папке.

Фрейя видела: Питер ждет, когда она озвучит то, что ей теперь известно.

— До тысяча девятьсот пятого Северина есть на каждой. Начиная с тысяча девятьсот шестого он рисует только пустые комнаты. Правильно? Это твое открытие?

— Да, это, — подтвердил Питер, по-прежнему не глядя на нее.

— Но почему? Почему он перестал ее рисовать?

Когда Питер продолжил, в его голосе вместо гордых зазвучали оборонительные нотки:

— Я первый, кто это обнаружил. Ты не представляешь, сколько времени понадобилось, чтобы собрать изображения всех известных картин: достать копии распроданных журналов, попасть в библиотеки слайдов, закрытые для широкой публики, разыскать уйму старых каталогов. Почти все его работы находятся в частных коллекциях, гораздо меньше — в музеях, да и то преимущественно в Дании, но и те впервые за длительное время сданы в аренду для выставок где-то еще. Это была такая неразбериха. Последовательность…

Питер оборвал себя и начал собирать со стола изображения, в случайном порядке засовывая их в папку и даже не глядя на них.

— Знаешь что? Я был бы признателен, если бы ты ни с кем не делилась этой информацией.

— Тебе не кажется, что София могла слышать какую-нибудь фамильную историю о тысяча девятьсот шестом? Я могу спросить…

— Спасибо, не надо. Я пока не хочу ничего раскрывать. Я уже попросил ее дать мне всю информацию, которой она владеет, и мне не хочется особо распространяться по поводу того, что именно я ищу. Слушай, я говорил тебе, что собираюсь серьезно заняться своей карьерой этой осенью. Мне нужна публикация. Я уже подал заявку на участие в конференции. Для меня это большая…

— И что ты скажешь на конференции?

— Пока не знаю. Зависит от того, что выясню.

— Но тебе нужна какая-то значительная гипотеза, которая могла бы стать темой доклада. Что, по-твоему, за всем этим кроется?

Фрейе пришло в голову, что после обнаружения пограничного года она может увидеть на картинах нечто такое, чего не замечала раньше. Девушка пересекла кабинет и принялась рассматривать полотна. На трех из них, написанных до тысяча девятьсот шестого, была изображена Северина. На полотне «Комната с сидящей женщиной» она расположилась в кресле лицом к стене, на картине «Интерьер с фигурой» художник поместил свою музу в дальний конец комнаты, а «Дама в интерьере» показывала ее стоящей перед дверным проемом. За ними следовали три картины, написанные после тысяча девятьсот шестого года: «Солнечный свет в гостиной», «Три двери» и «Интерьер вечером». На всех были изображены пустые комнаты. Фрейя так и видела кончик кисти, наносивший слои масляной краски на полотно, меткий глаз, наблюдавший за рукой, которая смешивала эти спокойные, нежные цвета. Разум Виктора Рииса — его способность схватить тишину, его беспощадное фокусирование на деталях, его контроль сильного эмоционального напряжения — просматривался в каждом мазке и, возможно, даже сильнее на картинах с пустыми комнатами, чем в более ранних работах.

У нее за спиной Питер с неохотой начал отвечать; но, словно он возвращался к прежним временам, когда они с Фрейей вместе искали ответы на вопросы, голос его постепенно обретал силу.

— Больше всего я боюсь, что это может не иметь никакого скрытого смысла. Иногда художник просто вступает в новый период. Ему становится интереснее рисовать пустой интерьер, чем интерьер с фигурой. Но в данном случае я в это не верю. Готов спорить, в ранних работах Северина была подлинной музой, творчество Рииса основывалось на ней. Она появлялась на каждой его картине, за исключением тех двух, с обнаженными фигурами, которые ты сегодня видела; я не уверен, как их расценивать. Такое впечатление, будто на них оплачиваемые натурщицы. Как бы то ни было, на всех, кроме тех двух, изображена Северина. А потом она внезапно исчезает. Что-то случилось.

— Может быть, она умерла?

— Я сразу это проверил. Безусловно, все было бы ясно, если бы датой ее смерти значился тысяча девятьсот шестой. Но это не то, что я нашел в записях. Северина пережила Виктора почти на тридцать лет.

— А ты заметил другую перемену, которая произошла в то же время?

Теперь, когда ей удалось завоевать доверие Питера, она почувствовала, как у нее чуть сильнее забилось сердце. Фрейе было приятно, что он заинтересованно сузил глаза и впервые за все это время встретился с ней взглядом, внимательно ее изучая.

— Не уверен, — медленно начал он, — если только речь не идет о чем-то таком, что ты явно не могла увидеть на репродукциях. После того как он перестал ее изображать, наблюдается незначительное послабление в стиле, словно он сбавил обороты в своем противостоянии импрессионистам; его мазки…

— Нет, это кое-что другое.

Фрейя ощутила прилив торжества. Ей действительно было что предложить.

— Я говорю о комнатных растениях.

Не отвечая, Питер полез в папку и рванул оттуда пачку фотографий. Он начал быстро раскладывать их по порядку заново, чтобы увидеть то, о чем она говорила.

— На некоторых из тех, что написаны после тысяча девятьсот шестого, либо на подоконнике, либо на одном из столов есть цветочный горшок. Но ни на одной из ранних работ этого нет.

Питер уставился на выстроенные в ряд фотографии на столе, бессильный опровергнуть то, о чем говорила Фрейя. Он нахмурился и пять или шесть раз постучал по столу согнутым указательным пальцем. Она вспомнила, как стучал он подобным же образом, когда они работали вместе. Ему всегда требовалось какое-то время на то, чтобы признать ее превосходство.

— Ладно. Это дает мне дополнительную пищу для размышлений, — произнес он, и его серьезное лицо расплылось в улыбке. — Черт. Так и знал, надо было держать эту папку от тебя подальше. Сколько тебе понадобилось, чтобы все вычислить — минут десять? Да у тебя прямо соколиный глаз.

Фрейя испытала прилив надежды. Может быть, им удастся снова стать напарниками. Казалось, Питер чувствует облегчение оттого, что теперь, когда ей все известно, он может делиться с ней.

— Я скажу тебе еще одну вещь, если ты пообещаешь хранить ее в тайне. Я уже говорил, что брат Северины, Свен Нильсен, занимался в художественной школе вместе с Виктором. Тот, которого я заставил тебя изучать. Так вот, большинство своих картин Свен написал в поселке на крайнем севере Дании. У них там было что-то вроде колонии художников. Документы из архивов свидетельствуют о том, что он жил с женщиной младше себя, которая не была ни его женой, ни хозяйкой дома. Вот куда, я думаю, могла отправиться Северина после тысяча девятьсот шестого. В тот поселок, к своему старшему брату. На данный момент это мое лучшее предположение.

— Но что на самом деле… Ты ведь вроде нашел какие-то факты, способные повредить репутации Рииса?

— Да ладно тебе! Годами Риис полагается на нее как на музу, он абсолютно одержим ею, и тут вдруг она исчезает. Как знать? Может быть, он приревновал и выгнал ее из дома. Или запер в психиатрической лечебнице; в те дни так поступали с надоевшими женами. Какой-то скверный поступок определенно имел место. Если не с его стороны, то, вероятно, с ее.

— И об этом будет твой доклад?

— Да нет, — уверенно отозвался Питер, но Фрейя знала его достаточно хорошо и поняла, что он блефует. — Ко времени конференции я буду точно знать… о черт, где мой телефон? Кажется, я оставил его дома.

— Но ты ведь сейчас туда направляешься, так что ничего страшного?

— Нет. Я хочу, чтобы она могла со мной связаться.

Фрейе захотелось поддразнить его, спросив, связано ли его беспокойство с тем временем, которое они когда-то проводили вместе, но что-то в тоне Питера заставило ее передумать.

— До завтра.

Он снова закрылся. Чувство товарищества, восстановленное из прошлого, ощущение, что они вновь стали близки, как раньше, не продлилось долго. Был только один признак перемены. Даже проделав путь назад за своей особой папкой, он не потрудился положить ее в портфель.


В тот вечер, когда солнце опустилось за стену сада позади дома, София стояла в кухне и большой металлической ложкой отскребала клейкий переваренный рис от дна кастрюли, перекладывая его в красную пластмассовую миску, в которой уже находились остатки жира и корки сыра. Она дернула заднюю дверь и вышла с миской в сад. Сейчас Фрейя увидит, почему лиса регулярно появляется в сумерках.

— Смотри, — прошептала София.

В неосвещенной кухне Фрейя не могла разглядеть выражение лица Софии, но ощущала ее сдерживаемое волнение. Она повернулась и выглянула в сад, где только что появилась лиса. Пригнув голову, та кралась на согнутых лапах, готовая броситься наутек в любой момент. Лиса оказалась меньше, чем ожидала Фрейя. Ее рыжеватая шерсть кое-где на боках посерела от линьки, мех на грудке и тонких лапках был белым, а шерстка вдоль хвоста, а также на кончиках ушей и морды имела черный окрас.

Трудно было предугадать, насколько громкий шум и какие телодвижения могут спугнуть животное, если оно услышит их голоса или увидит жесты через стекло. Стоя у окна, они старались шевелиться как можно меньше, а говорить — как можно тише.

— Одним из первых, кто пришел в этот дом после… после смерти Йона, был человек из Общества охраны лис. Он появился на пороге с папкой-планшетом в руках, приятный такой бородатый мужчина в очках, представился как Мерл. Я всегда считала, что это женское имя, но такое ему дали родители. Не в моих привычках тратить время на всяких агентов. Но в той ситуации для меня было даже облегчением думать, что хоть кто-то пришел не для выражения соболезнований. Что я могу поговорить с ним о чем-то настолько обыденном, что это можно даже записать на планшете.

Навострив уши, не теряя бдительности, лиса принялась обнюхивать еду, и София замолкла на какое-то время.

— Я пригласила его пройти взглянуть на сад. Кто-то перерыл клумбы и перевернул баки с мусором у соседей. Те подозревали, что это лисы, и требовали каких-то мер. Мерл был добровольцем, который принял их вызов. Осмотрев все вокруг, он высказал предположение, что под нашим садом находится лисья нора. Видишь ли, для выведения потомства они роют яму в защищенном месте. Он так интересно об этом рассказывал. Мерл уже посоветовал соседям закрывать мусорные баки плотной крышкой и прекратить удобрять цветы костяной мукой. Он сказал мне, что если я увижу какие-нибудь признаки лис, то могу набить в ходы, которые они роют, старого тряпья, и это заставит их уйти. Разумеется, я не стала делать ничего подобного. Вместо этого я приношу им еду.

Рассказывая об этом по-прежнему тихим голосом, София выглядела довольной.

— Эта лиса приходит на ужин каждый вечер, иногда бегает туда-сюда по нескольку раз, возможно, носит еду лисятам. Правда, я еще не видела ни одного детеныша. Все-таки их нора, должно быть, находится где-то в другом месте.

Хотя было трудно что-то разглядеть в темноте, лиса, казалось, уже вернулась в свою нору. Заросший сад выглядел пустым и тихим. София пересекла комнату и включила свет. Поскольку уже не было необходимости шептаться, она стала говорить громче, и из-за внезапного резкого усиления звука следующие ее слова прозвучали как-то особенно выразительно.

— Ну вот ты и увидела единственных живых существ, которые составляли мне здесь компанию, пока ты не приехала.

Фрейя тщательно обдумывала, как лучше продолжить разговор. Чтобы выяснить, о чем известно Софии, и не раскрыть карты Питера, ей нужно поговорить о картинах без упоминания идей и теорий, которые он развивал. Она заранее отрепетировала текст, который, по ее мнению, был достаточно близок к правде.

— Помните, вы посоветовали мне присматривать за Питером?

— Это никогда не помешает, — сухо ответила София. — Мы с мужем часто были слишком доверчивы.

— Так вот, сегодня утром я увидела, что он оставил в кабинете одну из своих папок. Я… я не смогла удержаться и заглянула внутрь. У него там много фотографий. Похоже, это снимки всех картин Рииса, которые ему удалось найти. И упорядоченные по датам. Даже не знаю, заметил ли Питер, но, похоже, в тысяча девятьсот шестом году Риис прекратил рисовать свою жену. Могло что-то случиться в тот год, как вы думаете?

Реакция Софии удивила Фрейю. Та долго и молча на нее смотрела с легкой снисходительной улыбкой на лице.

— Ах да. Это был самый важный год в их жизни, — сказала она наконец.

— Откуда вы знаете?

София поколебалась, но, кажется, приняла решение полностью удовлетворить любопытство Фрейи.

— Полагаю, что из всех моих знакомых я могу доверить это только тебе. Но только тебе, понимаешь? Это не то, чем можно делиться с питерами финчами всего мира.

По ее доверительному тону Фрейя могла сделать вывод: что бы София ни собиралась открыть, это должно их сблизить, как все еще хранимые ею в памяти книги старых любимых датских писателей, которые Алстеды читали ей вслух, когда она была девочкой: «Цветы маленькой Иды» Ханса Кристиана Андерсена, «Мальчик-моряк» Исака Динесена[26] и скандинавские мифы. София энергично двинулась по направлению к лестнице.

— Нет-нет, оставь пока эти тарелки и пойдем со мной, — бросила она Фрейе.

Вместе они поднялись в гостиную. Сквозь обрамленное раздвинутыми шторами окно Фрейя видела, как темные ветви и листья отбрасывают тень в свете уличных фонарей. Гостиная была заполнена лишь этим мрачным светом, пока София не щелкнула выключателем на стене, после чего интерьер комнаты залил яркий свет, отвлекающий внимание от ночных деревьев.

Два бледно-желтых кресла с высокими спинками стояли на своих местах прямо под люстрой. Повернутые друг к другу, они были обращены к аккуратно вычищенному камину. В прошлые свои приезды Фрейя брала стоящий у стенки стул с прямой спинкой и вышитым сиденьем и садилась между Алстедами. Но сегодня вечером София молча указала ей на второе кресло. Хотя Фрейе не хотелось садиться туда, она подумала, что должна подчиниться, поскольку так будет лучше, чем оставить кресло пустым.

Тем временем София копалась в низком шкафчике в дальнем конце комнаты, откуда вскоре извлекла небольшой томик. Уже успев вспомнить о любимых рассказах своего детства, Фрейя не удивилась, когда увидела его. Но эта книга выглядела даже еще более старой. Зеленая ткань переплета лоснилась, края и корешок были потрепаны.

— Конфиденциальность старомодна, — произнесла София и похлопала книгу кончиками своих наманикюренных пальцев. — Но мы, женщины, иногда храним тайны друг друга. Я хочу, чтобы ты это увидела. Но только между нами. Ты должна пообещать.

Так же аккуратно, как София, Фрейя взяла книгу и, медленно ее открыв, заглянула внутрь. Хрупкие страницы имели оттенок кофе с молоком, более темный по краям, и были исписаны старомодным витиеватым почерком. Чернила, изначально, возможно, черные, теперь выглядели темно-коричневыми.

«Á Paris, je n'ai jamais tenu de journal»,[27] — гласило первое предложение.

Фрейя силилась разобрать фразы, которыми были заполнены многочисленные страницы. Пока что ей удавалось понять лишь отдельные слова. Имена Виктора и Северины Риис время от времени встречались, начиная с первых страниц. Но все было на французском, а не на датском. Так кто же это писал? Где и когда?

— Это то, что искали Мартин с Питером? — спросила Фрейя.

София пристально на нее посмотрела.

— Возможно, — сказала она. — Но я долгое время хранила эту книгу здесь, среди своих вещей, а не в кабинете мужа.

— Но если она принадлежала Риису, разве им не нужно…

— Нет. Эта вещь более личного характера. Как только прочтешь более внимательно, ты поймешь.

БУХАРЕСТ, ОСЕНЬ 1984 ГОДА

Посол Дании сидит за печатной машинкой у себя в кабинете. Как и задумывалось, поднимая голову от работы, он наталкивается взглядом на свою коллекцию картин. Йон в доме один. В эти дни София, кажется, стала постепенно от него отдаляться. За границей его жена приобрела изящную худобу. Занята она в основном тем, что делает прически для бесконечных приемов по случаю национальных праздников и регулярно посещает дипломатический клуб, где плавает в бассейне и берет частные уроки тенниса. Хотя София и общается там с другими иностранками, она не водит дружбу с этими женщинами, которые целыми днями сидят на солнце возле бассейна в своих бикини, покрываясь бронзовым загаром, пьют коктейли и курят импортные сигареты за разговорами о своих чадах и сплетнями.

Тем временем Йон перечитывает подготовленный им доклад о текущей политической обстановке в Румынии. Факты, предоставляемые румынским правительством, свидетельствуют о всплеске экономического прогресса и изобилия. Золотой век их страны в полном разгаре! Румыния быстро выплачивает внешний долг, придерживаясь нейтрального курса в международных отношениях, независима как от Советского Союза, так и от Запада и демонстрирует миру успешную модель управляемой рабочим классом утопии, которую предвидели основатели социализма. Но более глубокое изучение предмета обнаруживает, что своих целей власти не достигают. Например, план погашения внешнего долга основывается на экспорте ради свободно конвертируемой валюты каждого мало-мальски пригодного продукта, но при этом румынским гражданам для внутреннего потребления доступны лишь испорченные и некачественные остатки.

Даже хваленую независимость во внешней политике можно истолковать как сложную игру главы государства (причем за счет своих же собственных граждан) с целью натравить Советский Союз и западные страны друг на друга. Помощник Йона, Хенрик Экерс, — по-настоящему грамотный политический чиновник, который мог бы управлять посольством в одиночку, — приводит убедительные аргументы в пользу того, что, даже собирая международные аплодисменты за свою восхваляемую независимую внешнюю политику, президент Чаушеску вполне может частным образом предложить Советскому Союзу поделиться какими угодно технологическими секретами, которые его особый торговый статус позволит румынским шпионам украсть у западных государств.

Чтобы дать полную картину, Йон старается описать своему руководству в Копенгагене культ личности, созданный Николае и Еленой Чаушеску. Преувеличенно моложавое лицо главы государства, украшенное партийными лозунгами и патриотическими призывами, улыбается в духе Оруэлла[28] с больших транспарантов и рекламных щитов, красующихся на каждом общественном здании. Книжные магазины забиты книгами в красных переплетах, бережно хранящими на своих страницах мысли горячо любимого руководителя по поводу национального характера, культурного наследия и новой социалистической семьи.

Именно сосредоточенность на семье вызывает у Йона наибольшие опасения: стремление правительства обеспечить рост «трудовых ресурсов» привело к бесчеловечной политике принудительного материнства. Одна из первых обязанностей Йона по прибытии заключалась в изучении подготовленного Экерсом отчета о речи Чаушеску, которую тот произнес перед Национальным советом женщин. Это была проповедь на тему: «Плодиться, товарищи женщины, — ваш патриотический долг». Президент многословно превозносил матерей-героинь, но правду об истинных мерах, поддерживающих его политику, в свою речь не включил. Работающие женщины репродуктивного возраста теперь подвергаются обязательным гинекологическим обследованиям по месту работы с целью обнаружения беременности на ранней стадии и дальнейшего контроля ее протекания. Женщин, которые уклоняются от выполнения своего гражданского долга и не могут забеременеть, допрашивают на предмет их сексуальной жизни и заставляют посещать лекции об оплодотворении.

Несмотря на это давление, перед лицом жесткого дефицита продовольствия, электроэнергии и жилплощади многие женщины считают невозможным взять на себя заботу о ребенке. Поскольку противозачаточные средства недоступны (а разрешение на прерывание беременности дается только женщинам старше сорока пяти лет или имеющим в настоящее время по крайней мере пятерых маленьких детей), количество отчаянных, рискованных абортов на текущий момент превышает общее число живорожденных. Каждая из этих противозаконных операций обходится в одну драгоценную пачку сигарет «Кент» — универсальную здешнюю валюту черного рынка.

Теперь в каждой больнице в отделении акушерства и гинекологии состоит на службе представитель государства или полиции. Работа этого официального лица заключается в том, чтобы допрашивать пациенток, поступивших с подозрением на осложнения после противозаконного аборта. Таким образом проводится в жизнь правительственное постановление о неоказании мер по спасению жизни пациентке, пока та не назовет имена всех вовлеченных в ее преступление. Из-за страха пострадавших обращаться в больницу, отказа выдавать тех, кто пытался им помочь, и задержек, вызванных необходимостью снимать с пациенток показания до предоставления помощи, женщины в больших количествах умирают.

Иногда, глядя на Софию, Йон испытывает непреодолимое желание облегчить душу и поделиться с ней своими переживаниями, но встает вопрос о ее эмоциональной устойчивости. Просить жену о сочувствии к женщинам, которые физически способны, но отказываются рожать, было бы слишком. Он не может рассказать ей о том, какой груз лежит у него на душе. Вместо этого Йон приходит домой и напоминает себе о спрятанных микрофонах. В конце долгого дня выходить на прогулку в парк слишком трудно, и, конечно, с его стороны было бы неблагоразумно еще больше огорчать или озлоблять Софию, которая и так уже перенесла тяжелую утрату в личной жизни. Она заслуживает того, чтобы ее окружали уют и покой. Поэтому Йон старается радоваться гостям, этой веренице знакомых лиц, новоприбывших и сезонных иностранцев, которых они каждую неделю приглашают к себе домой на портвейн со стилтоном[29] или чай с масляным печеньем из жестяных коробок ярко-синего цвета.

Сегодня днем, закончив печатать и подписав доклад об экономической и политической ситуации в Румынии, Йон расправляет углы документа и кладет его на стол перед собой. В доме даже еще тише, чем обычно. В тусклом свете кабинета его картины словно светятся. По непонятной причине прикосновение к старой монете, его особому талисману, больше не дает Йону четкого осознания того, как поступить. Чувствуя опустошенность в сердце, он не видит иной альтернативы, кроме как еще усердней выполнять свои обязанности.


Единственное его утешение в эти дни — визиты Муров. Йон ловит себя на том, что с нетерпением ждет их прихода, особенно Маргарет, с ее заразительным смехом и энергичной речью. Она одевает Фрейю в платья, которые представляют собой миниатюрные версии ее собственных нарядов, и не отпускает ребенка от себя ни на шаг, хотя иногда Йон задается вопросом, кто кого в этой парочке оберегает. Переступая порог их дома, Муры радуют Алстедов одним своим присутствием. Всем очевидно — и они подшучивают над этим, — как откровенно Йон хочет быть поближе к Маргарет, как стремится ощутить на себе теплоту ее взгляда и прикосновения. Естественность и непосредственность этой женщины чудесным образом успокаивают его. Но Йон в равной степени наслаждается, глядя, как суровый нрав Софии смягчается, когда она вступает в какое-нибудь дружеское соревнование с Фрейей, чтобы порадовать свою любимицу, или расхваливает девочку за то, что та выучила или узнала что-то новое с тех пор, как они виделись в последний раз, или же берет верх над Логаном — который в остальном сохраняет ироническую дистанцию, — первой сообщая политическую остроту дня.

Если Маргарет относится к Фрейе чуть ли не как к части своего физического тела, Логан воспринимает ее как продолжение своего живого ума. Девочка постоянно бьется над головоломками отца, над перечнем того, что нужно запомнить, над ответами, которые необходимо выяснить. Логан к тому же легче поддается переменам настроения, чем его жена, и менее предсказуем, особенно по отношению к хозяевам дома. Йону трудно понять, испытывает ли этот человек к нему какую-то личную неприязнь или же он культивирует свой саркастический тон повсюду и это своего рода реакция на обстановку, в которой они существуют. Логан имеет склонность подвести их с Йоном беседу к грани оскорбления, а потом в последний момент отступить, пустив в ход какую-нибудь остроумную игру слов, что приводит в восторг дам.

Софию больше всех забавляют шутки Логана, которые в основном разоблачают кумовство, жадность и корыстолюбие клана Чаушеску. Ей также доставляют удовольствие приводимые Логаном абсурдные примеры того, как его коллеги на факультете умудряются по абсолютно любой академической теме сослаться на президента Чаушеску, гарантируя тем самым публикацию своих работ. Йона начало раздражать, что его жена, кажется, воспринимает лишь комическую абсурдность этой культуры и не замечает лежащую под этим глубинную унизительную политику. Он также ощущает, что, когда они смеются над ним — а Йон часто выступает в роли дурачка, — в смехе Софии слышатся теперь горькие нотки, будто она в нем разочаровалась.

Йон знает, что несправедливо обвинять Софию в бездушии и поверхностности. В конце концов, ведь он-то каждый день получает детальную информацию о лишениях и ограничениях румынского народа; это знание становится его ношей. Только сверхчеловеческая интуиция позволила бы Софии разглядеть извилистый лабиринт, таящийся под бухарестскими проспектами. Возможно, Йон единственный, кто мог бы ее просветить, рассказать правду, но теперь есть множество причин, больше, чем когда-либо, которые делают это невозможным.

Пока взрослые разговаривают, Фрейя бредет в кабинет, или, что случается чаще, Йон поднимается и сам отводит девочку наверх, в это особенное место, где разрешает ей вскарабкаться на кресло, которое скрипит и кренится на своих металлических колесиках. Стол с множеством ящиков и полочек, по-видимому, чем-то напоминает ей матросский сундучок, поскольку она спрашивает, не капитан ли он корабля, и смеется, когда Йон говорит «нет».

Фрейя принимается за работу, делая замечательные вещи из всего, что ей удается обнаружить в выдвигающихся ящиках из полированного дерева. Стоя на коленях на сиденье кресла, она скручивает длинные полоски бумаги и закрепляет их с помощью клейкой ленты из тяжелого серого держателя. Сооружает протяженные цепи из скрепок для бумаг, тыкает по клавишам черной печатной машинки, отгибает копирку, чтобы посмотреть на копию цифр, напечатанных сверху, и складывает жизненно важные сообщения в конверты, заверенные печатью Королевского посольства Дании.

Эти действия имеют важную цель, которую Фрейя жаждет ему объяснить. В какой-то момент она даже поднимает на него взгляд и серьезным тоном сообщает: «Мой папа шпион. Он делает много всякого секретного». Йон собирается вернуться вниз к остальным, но Фрейя выглядит такой счастливой, что он остается. Возможно, девочку успокаивает понимание того, что ему от нее совершенно ничего не нужно, в отличие от других значимых взрослых в ее жизни. Послушав ее болтовню еще какое-то время, Йон начинает терять нить, его внимание переключается на любимые картины, которые теперь, когда он не сидит на своем обычном месте за столом, предстают перед ним под другим углом. Он созерцает тонкую спину натурщицы в черном платье и вспоминает, как однажды встретил Северину Риис в реальной жизни.

В тысяча девятьсот сорок четвертом году дедушка Йона был уже не так бодр, как тогда, когда они вместе ходили смотреть на спрятанные картины. Поэтому он послал одиннадцатилетнего Йона через весь город отнести маленький гостинец для фру Риис, «…которую я не видел много-много лет, но сейчас самое время ей посмотреть на тебя». Подарком был кусочек французского мыла, благоухающий лавандой и упакованный в нежно шелестящую оберточную бумагу. Кто знает, где дед мог его достать, ведь в то военное время все было дефицитом. Мать Йона часто раздраженно говорила, что их пайковые мыльные хлопья, наверное, смешаны с глиной, поэтому так плохо пенятся. Вообще-то первым побуждением мальчика было отнести мыло своей работящей матери, а не незнакомке на другом конце города. Но он был заинтригован возможностью увидеть даму с картин.

Она не пригласила его войти, и он просто стоял на пороге. По случайному совпадению спустя много лет Министерство иностранных дел Дании переместило свое протокольное бюро на улицу, где когда-то жил и писал Виктор Риис, в старейшей части Копенгагена. Много раз со времен тогдашнего поручения Йону доводилось возвращаться на эту улицу, где высокие откатные деревянные ворота по-прежнему заслоняют старый внутренний двор от прохожих. Он помнит изборожденное морщинами лицо и черный кружевной чепец ясноглазой дамы в двери, которая, кажется, была рада узнать, что он будущий владелец картин («…ведь у меня нет своих деток», — так вроде бы она сказала?). Йон не может доверять своей памяти на этот счет, ведь, когда она это говорила, ее голос не звучал грустно, как можно было бы ожидать при таком сообщении. Наоборот, она улыбалась ему — в этом он уверен, — и вполне умиротворенно.

КОПЕНГАГЕН, 1905–1906 ГОДЫ

Понедельник, 18 декабря.


Мы переживаем разгар зимы, которая уже к середине дня погружает Данию в сумерки, а вскоре после этого — во тьму. Поэтому прибытие Свена с длительным визитом словно принесло яркий — чуть ли не чересчур яркий! — солнечный свет в наши апартаменты. Свен приехал вскоре после визита советника Алстеда; он гостит у нас уже три недели. За все это время я не написала здесь ни строчки, а вместо этого открыто разговаривала обо всем со Свеном. Хоть из молчаливой страницы собеседник намного хуже, чем из моего брата, я решила не отказываться от дневника полностью. Мне действительно помогает, когда я признаюсь этим страницам в том, что, возможно, живу так, как этого ожидают от меня другие, и пытаюсь разобраться с их помощью в запутанных вопросах.

Начну с того, что, к нашему величайшему удивлению и явному неудовольствию Виктора, Свен приехал не один. Он привез с собой ту цыганку, хотя, как мы вскоре узнали, на самом деле она американка, мисс ван Дорен, которая однажды ночью сбежала от своей семьи, остановившейся в одном из отелей Парижа. Да, ни с того ни с сего она решила уйти от богатых родителей, которые повезли ее, вместе с двумя старшими сестрами и младшим братом, в большое путешествие по Европе. Сказала Свену, что больше не может выносить тиранию своего отца. Мне кажется, ей просто хотелось пожить богемной жизнью среди художников, занимаясь псевдогаданием и вплетая ленты с монетками в свои длинные волосы. Тогда она называла себя цыганским именем Грасиела, но сейчас представляется более скромно — Грейс. Я не знаю, настоящее это ее имя или нет.

Пока нежданная гостья стояла в прихожей, вглядываясь в комнаты, я обратила внимание на ее необычный рост и юность. Она несуразная, но ее нельзя назвать некрасивой, и ей, наверное, не больше шестнадцати. Ее наряд был довольно смешон и состоял из остатков от цыганских будней вперемешку с одеждой из чемодана, с которым она путешествовала по Европе. Все это дополняли какие-то самодельные вещи, сшитые без особого терпения или умения. Еще через плечо у нее висела черная коробочка на ремне, и это была, наверное, самая странная дамская сумочка из всех, которые я когда-либо видела. Мне оставалось лишь предположить, что в Америке это сейчас писк моды.

В то время как Грейс топталась на пороге, все еще не получив приглашения войти, Свен деловито направился прямо к мольберту, за которым работал Виктор. Несколько минут они разговаривали вполголоса, при этом Виктор сидел, а Свен склонился над ним. Пару раз Виктор, зловеще нахмурив брови, мрачно покачал головой, но в конце концов посмотрел Грейс прямо в глаза и неохотно пробормотал стандартное приветствие на датском, явно не заботясь о том, может она его понять или нет. Как я узнала той ночью от мужа, во время этого маленького тайного совещания Свен горячо поклялся, что с Грейс его связывают исключительно платонические отношения и он считает ее милым ребенком из приличной семьи, чье присутствие ни в коем случае не может опорочить наш дом; что нет ничего плохого в том, чтобы радушно принять ее в качестве нашей гостьи.

Хорошо зная о богемных наклонностях Свена и о том образе жизни, который он вел в Париже, мы с Виктором посчитали это утверждение вряд ли заслуживающим доверия. Но с другой стороны, Свен такой непостоянный человек, он так часто и ревностно принимает новую философию, что, возможно, подобное заявление, исходящее именно от него, может быть правдой. А узнав Грейс за время их визита, мы с Виктором были вынуждены признать, что ее естественная и открытая манера поведения, включая нескрываемую любовь к Свену, согласуется с отзывом моего брата о ней как о невинном ребенке. Тем не менее, само собой разумеется, мать Виктора не осчастливила нас ни единым визитом, пока наши гости оставались здесь.

Общаться было нелегко. Словно в противовес своему голосу, который несколько ниже и громче нормы, Грейс очень плохо говорит по-французски и практически ни слова по-датски. Как мы заметили, она неразлучна с черной квадратной коробкой, которую называет «мой кодак». Она машет руками, объясняя, что взяла из дома в Новой Англии практическое руководство по ландшафтной фотографии для тех, кто хочет подражать стилю картин из академии. Однако сейчас ее больше увлекает портретная съемка. Все это не располагает к девушке Виктора, не большого любителя фотосъемки. Не раз завистливый критик высмеивал его творчество за «излишнюю фотографичность» из-за черных и серых оттенков, а также точно переданных деталей. Виктору не польстила даже похвала, напечатанная в этом году в современном журнале. Писатель Адам Моллер — Свен его знает, ну конечно, он знает всех — настоятельно убеждает современных фотографов в том, что им есть чему поучиться у «искусства Рииса», как он это назвал: устранению лишних предметов с заднего плана и, прежде всего, пониманию, насколько важна геометрия света.

Мы узнали, что в рыбацком поселке, где они со Свеном живут, ей стоит больших усилий доставать пленку, а также устраивать темную комнату в сарае, но Грейс, несомненно, не единственный фотограф в поселении художников. Разумеется, вся эта информация доносилась до нас с помощью жестов и фраз, произносимых на помеси разных языков, с предварительным инструктажем и последующими поправками Свена. Мне кажется, за его наносным весельем скрывается больше уважения к этому своеобразному явлению женственности, чем он когда-нибудь проявлял по отношению к какой-либо девушке, грубой ли, утонченной ли, будь то в Париже или в Копенгагене. Естественно, неугомонная Грейс возжелала сделать наши портреты, и, естественно, Виктор наотрез отказался, продемонстрировав такое отвращение, которое не оставило ей возможности для спора даже на языке жестов.


Вторник, 19 декабря.


В эти дни Свен много говорит о какой-то разновидности витализма,[30] с которой он познакомился в кругу новых друзей. Человек должен вступать в контакт с энергией земли, заново открывая свою исходную связь с природой. На смену богемному разгулу, который последовал за смертью дяди и получением наследства, позволившего ему вести беспечную жизнь в Париже, пришло теперь поклонение силам природы. Мы слушаем о солнечных ваннах, ношении тог, плавании нагишом. Все это, как утверждает Свен, должно улучшить плодовитость, так сильно подавленную нашей городской средой. В продолжение его речей Грейс широко улыбается; мы с Виктором не знаем, насколько хорошо она понимает услышанное.


Четверг, 21 декабря.


Милый Свен… У него точно такое же лицо, рыжеватые брови и высокие скулы, какими я запомнила их с детства. И все же как он не похож на школьника, который сидел в соседней комнате при свете лампы, склонившись над тетрадью и делая уроки, пока его младшая сестра принимала водные процедуры под наблюдением фру Эльны Моерх. Мне вспомнился поток воды из медного котла, вскипяченной давно и уже остывшей, так что ванна была неприятно прохладной. Конечно, я подскочила, как только фру Моерх ослабила свою мыльную хватку. Я припоминаю легкость, с которой бежала, голая и мокрая, по направлению к комнате с ярким кругом искусственного света, где прыгнула в кресло, обитое каким-то грубым, но теплым и сухим материалом, и принялась раскачиваться на нем взад и вперед, в полной мере наслаждаясь свободой как от ванны, так и от одежды.

Свен тогда оторвался от своей тетради и сказал: «Ты слишком необузданная, Северина». Слово «необузданная» он произнес четким и высокомерным тоном. Я не поняла его смысла, но смутно почувствовала, что это какое-то отрицательное качество. В проеме показалась тень фру Моерх, а затем и она сама, размахивающая большим полотенцем. Экономка остановилась, опершись одной рукой на дверной косяк, чтобы перевести дух, а затем — и это было для меня самым странным — ее гнев, которого я вполне ожидала, сменился веселостью, никогда ранее не звучавшей в голосе этой женщины. Отказываясь от преследования, она ушла, бросив напоследок: «Просто послушай, что говорит тебе наш маленький джентльмен!»

Но Свен давно перешел от осуждения младшей сестры за ее невыдержанность к откровенному исследованию природы человеческих страстей. Я могу указать дату этой перемены с большой точностью. Когда мой брат приезжал домой из Парижа, получив известие о смерти дяди Мелькиора, его поведение во время похорон было безупречно выдержанным. Но потом он вернулся в Париж, а в свой следующий приезд осенью, на этот раз уже по случаю нашего с Виктором венчания, предстал перед нами совсем другим человеком. Освободившись от ответственности за младшую сестру, которая теперь переходила под опеку мужа, и не завися более от морального одобрения и финансовой поддержки нашего дяди, Свен не терял времени, исследуя свободы, которые открываются перед мужчиной, вступившим в права наследства. Мой брат осуществил желание (которое, возможно, вынашивал долгие годы) примерить на себя роль представителя богемы, отбросив всякие правила приличия, внушаемые нам с детства.

Я помню, как, приехав в Копенгаген на нашу свадьбу, Свен нанес визит мадам Гоген, благородной даме, которая когда-то давала ему (как и многим его товарищам-художникам) уроки французского языка, готовя молодых людей к обучению в Париже. Меня ей никогда официально не представляли. Сейчас она глава женской школы, но раньше проживала в Париже и поэтому имела возможность написать для Свена несколько рекомендательных писем, адресованных тамошним художникам, которые могли быть ему полезны. Так вот, прибыв к нам на свадьбу, Свен посетил мадам Гоген, чтобы передать привет от какого-то ее парижского знакомого. Но насколько я поняла, та приняла его с беспощадной холодностью. Я думаю, она заметила и не больше Виктора одобрила превращение моего брата из серьезного, вежливого датского ученика в беспутного и чванливого эготиста и любителя цыганок. Очень может быть, что этот новый богемный Свен слишком сильно напомнил мадам Гоген ее французского мужа, который, о чем осведомлен весь Копенгаген, больше десяти лет назад уплыл на Таити, оставив свою бедную жену в одиночку справляться со всеми делами их многочисленной семьи.


Пятница, 22 декабря.


Как человек, поклоняющийся нетронутой красоте природы, Свен теперь выступает против нашей неврастенической городской жизни, считая, будто в городе сам воздух разносит болезни. Они с Виктором допоздна не ложились спать несколько ночей подряд, разговаривая и выпивая, в то время как Грейс очень рано уходила на кухню, чтобы погрузиться в глубокий, довольно громкий сон на кушетке, застеленной для нее накрахмаленным бельем. (Интересно, ей известно, что это традиционное место прислуги? Если да, то она не выказала ни малейшего признака обиды.) В результате мне было трудно найти возможность делать записи в моем дневнике, оставаясь незамеченной.

Товарищи пускаются в спор о сравнительной ценности скандинавских и классических богов для сюжетов живописи. Виктор, конечно, отстаивает греческих и римских, а Свен выступает на стороне нашего местного наследия — и, как обычно, их дискуссия превращается в обсуждение стремления Виктора к безупречности и совершенствованию и веры Свена в творческое изобилие и мощь. Благоразумнее было бы решать этот вопрос посредством их творчества, а не диспутов. В связи с этим мне вспоминается «философская игрушка», которую принес нам давным-давно коллега дяди Мелькиора. Этот джентльмен, являвшийся обладателем самых пышных и роскошных усов из всех, виденных нами когда-либо, осторожно извлек из полированной деревянной коробки, обитой изнутри зеленым бархатом, цилиндрический прибор и очень торжественно разрешил каждому из нас понаблюдать в окуляр за тем, как меняются картинки, когда его вращаешь. Это было похоже на чудо. Я думаю, Виктор и Свен — двое самых дорогих для меня мужчин, каждый по-своему, — подсознательно понимают, что у них нет повода для спора: искусство, которое оба они любят, — это прекрасный калейдоскоп, предназначенный для того, чтобы переупорядочивать элементы наших жизней, создавая бесконечно разнообразное отражение узоров.

Так, например, Виктор, мастер точности и сдержанности, всегда начинает писать на полотне, размер которого значительно превышает тот, какой, по его предположениям, понадобится для законченного произведения. В процессе работы он иногда решает раздвинуть границы пространства картины. С помощью куска картона, к которому крепит свое полотно, Виктор может манипулировать площадью изображения — увеличивать или сокращать ее, менять соотношение между высотой и шириной, — даже если процесс идет уже полным ходом. А что касается Свена, так выставляющего напоказ свою спонтанность и свободу: нет человека более терпеливого, чем мой брат, если нужно, к примеру, дождаться полного высыхания нижних слоев краски. Он не прикоснется к ним кистью, пока не будет абсолютно уверен в том, что его драгоценные краски преждевременно не потрескаются и не осыплются после завершения картины.

И все же именно Свену, пока оба они продолжали пить, нужно было отклониться от темы, чтобы рассказать непристойную историю о прославленной парижской даме, чей кавалер хотел приколоть ей букетик к корсету, а вместо этого проколол одну из надувных подушечек, которые она засунула себе в декольте, дабы улучшить природные чары! К счастью, я в тот момент занималась шитьем в соседней комнате и, услышав подобное, могла просто покачать головой. Виктор попытался сделать какой-то глубокомысленный вывод из рассказанной ему истории, но хохот моего брата его заглушил. Через некоторое время я услышала, как Свен проворчал, что уже «слишком поздно и чертовски холодно выходить во двор, Риис… у тебя здесь где-нибудь не припрятан горшок?». Затем он пожаловался на то, что у него опухли ноги и ступни, из-за чего ему больно ходить. Объяснил это грязью и нечистотами Парижа, которые нашли способ проникнуть в его кровь, но поспешил выразить уверенность: чистый свежий воздух и солнечный свет нового места обитания помогут ему полностью восстановить здоровье, которым он мог похвастать ранее.

По мере того как ночь продолжается, Свен становится все более шумным и оживленным, а Виктор делается тихим и замкнутым, жалуется на неудовлетворительное к нему отношение в академии и презрительно отзывается о тех, кто выигрывает призы и стипендии на путешествие, в то время как ему не дают даже выставлять свои работы.

— У тебя ведь две картины экспонируются в этом году, — прервал его Свен и потянулся, чтобы заново наполнить свой бокал. — Давай выпьем за успех.

— Мне следовало бы сейчас работать, — пробормотал Виктор и попытался отодвинуть свой стул от стола, чуть не опрокинув при этом лампу.

Свен засмеялся и опустил свою большую руку Виктору на плечо, толкая его обратно на стул.

— Ты не можешь сейчас работать, тут недостаточно света! — воскликнул он. — Северина наверняка уже спит. Подожди до завтра.

— У меня осталось так мало… времени…

— Ерунда. Такой молодой мужчина, как ты…

— Скоро п-придет тот день, когда я больше не смогу работать, — сказал Виктор, стараясь произносить слова быстрее, словно те могли опередить мышцы рта.

Следующие несколько фраз были несвязными, и, прежде чем он продолжил, я подумала, что мне лучше оставить шитье, пойти в соседнюю комнату и помочь мужу отправиться в постель.

Свен сидел, откинувшись на спинку стула, пил и смотрел на нас проницательным взглядом.

— Друг мой, тебе нужно научиться контролировать себя, чтобы привести в равновесие искусство и другие удовольствия, — наставлял он, тряся толстым пальцем и явно забавляясь происходящим. — Почему он говорит, что у него осталось мало времени? — спросил он, обращаясь ко мне.

— Это причуда, — осторожно ответила я, в то время как Виктор, опершись на меня, поднялся, а затем пошел шатаясь, уже без посторонней помощи, — потому что его отец заболел и прекратил работать в том самом возрасте, какого Виктор достигнет в следующем году.

— Серьезно? И что он думает делать?

— Он надеется усиленно поработать, чтобы создать запас картин. Тогда нам будет на что жить дальше.

— Никогда не думал о Викторе как о человеке, способном поставить творчество «на поток». Он, несомненно, был самым неторопливым и дотошным среди нас, — заметил Свен, глядя в темноту дверного проема, в котором скрылся мой муж.

— Если бы ты его видел, Свен; да, он работает медленно, но напряженно, на грани нервного срыва, — сказала я. — Мне кажется, он сам доведет себя до того состояния, которого опасается. Если бы он больше отдыхал, устраивал иногда выходные…

— Он никогда не отдыхал, даже когда был студентом.

— Только вспомни!.. — донесся из дальнего конца коридора голос Виктора, и мы с братом опасливо переглянулись. — Помнишь, как в Париже мы говорили о гениальности — и творческой искре? У кого она есть, а у кого нет.

— Ты сказал, что подходишь к своему творчеству как к науке, как к набору навыков, которым нужно обучать и учиться, а не как к дару, посланному Богом, — прогремел через длинный коридор голос Свена, говорившего в сторону смутно видневшихся полуоткрытых дверей.

— Или дьяволом! Правильное обучение… — раздался в ответ голос Виктора, сопровождаемый глухим стуком чего-то, возможно туфли, упавшей на пол. — Платон Афинский однажды заявил…

— Я пойду к нему, — быстро сказала я и, поспешно пожелав брату спокойной ночи, удалилась.

Мне нужно было помочь Виктору надеть ночное белье, а кроме того, помешать ему выглядеть смешным в глазах старого друга, который, даже пребывая в таком же состоянии, не смог бы постичь умозаключения этого нестандартного творческого разума.


Воскресенье, 31 декабря.


С улицы доносятся звуки ракет и китайских пистолетов, из которых уже палят вовсю в честь Нового года, хотя до полуночи остается еще час. После ужина Свен укутался в пальто и отправился на улицу, чтобы воочию увидеть празднество, — где бы ни имел место выброс жизненной энергии, мой брат не мог оставаться в стороне, — но свою американскую Грейс, как называет ее Виктор, с собой не взял. Она сидела в кабинете на диване с жесткой спинкой, грациозно подогнув под себя тонкие ноги и упершись ладонью в подбородок, а локтем — в подлокотник. Я думаю, ей хотелось бы пойти со Свеном. Со времени своего пребывания в Париже он был любителем поразвлечься с дамами сомнительной репутации, и это явно огорчает его маленькую подружку, богатую американскую девочку, корчащую из себя цыганку. Даже несмотря на их вроде бы невинные отношения.

Я пыталась объяснить, что сегодня ночью лучше оставаться дома, поскольку поведение людей на улицах может стать непредсказуемым или даже опасным. Они будут надевать свои пальто наизнанку, расхаживать в карнавальных костюмах, запускать ракеты, шутить над ничего не подозревающими прохожими и даже прыгать в общественные фонтаны с целью искупаться. Трудно поверить, что в городе всего-навсего царит праздничное настроение, если владельцам ресторанов приходится в эту ночь закрывать досками выходящие на улицу окна, иначе те будут разбиты.

Виктор сослался на боль в спине и рано ушел спать. Я развлекала Грейс, с помощью жестов рассказывая ей о традиционных способах украшения juleträ[31] позолоченными сосновыми шишками, марципаном и шоколадными конфетами, хотя у нас нет ни детей, ни денег для оправдания подобной расточительности. Я поймала себя на том, что говорю таким тоном, будто рассказываю ребенку сказку на ночь. Сначала Грейс смеялась, потом улыбалась и наконец, обернув шаль вокруг плеч, начала клевать носом. Убедившись в том, что она спит, я достала дневник и уже почти полчаса пишу.

Только что до меня донесся звонкий смех, прорезавший холодный ночной воздух двора. Я подошла к окну и увидела Свена, который стоял внизу, поддерживаемый высокой женщиной в грязном пальто и шляпе набекрень; еще одна, более хрупкая, дама в шляпе с цветочками, не соответствующей времени года, повисла на руке первой. Свен с грубым хохотом отмахивался от женщин. Проверяя, не разбудила ли эта суматоха бедную Грейс, я слышала тяжелые, неравномерные шаги Свена, поднимавшегося по лестнице.


Среда, 3 января.


Праздники добавили нам столько хлопот, что за прошедшие несколько дней я не прикасалась к дневнику, хотя Свен и Виктор прекратили вести ночные дискуссии. Мы гасим лампы и без промедления отправляемся в кровать, как только день подходит к концу.

По собственному выбору мы с Виктором живем, не принимая участия в fêtes,[32] банкетах и театральных торжествах. Просто отметить наступление нового года стоит нам некоторых усилий и времени. Ощипать гуся, чтобы запечь его с яблоками и черносливом к рождественскому ужину, приготовить что-нибудь вкусненькое накануне (на «малый сочельник»), украсить сосновыми ветками камин и стол, поставить вдоль веток зажженные свечи — мы бы не стали заходить так далеко, если бы у нас не было гостей из деревни. Свен пребывает в хорошем настроении, и сегодня я не жду его возвращения домой до поздней ночи. Но днем видно, насколько городской воздух и шум истощили его силы. Из высказываний, которые он обращает к Грейс, нам становится ясно, что мысленно он уже возвращается к рисованию и товарищам в поселении художников.


Пятница, 5 января.


Сегодня утром Свен и Грейс распрощались с нами и вернулись на север. Свен еще раз сказал, что настоящую Данию в городе не найти, а вот среди деревенских жителей… что наше здоровье пострадает здесь, как это случилось с ним, и поэтому нам нужно подумать о переменах. Он намекает (к неприкрытому раздражению моего мужа), что Виктор писал бы в более возвышенном и ярком стиле, если бы его жизнь не была ограничена этими городскими стенами.

Я пошла провожать Свена вниз. Я знала, что, когда они несколько минут назад раскланивались с Виктором, тот дал им денег, но не стала заговаривать об этом. Грейс уже ждала, взгромоздившись на сиденье повозки, которая должна была отвезти их вместе с чемоданами на железнодорожный вокзал. По улице, взявшись за руки, плелись два мальчика, одетые в пальто из грубой шерсти и вязаные шапки; один повыше, другой пониже. Вид этих двоих, по-видимому братьев, пробудил во мне воспоминания. В детстве у нас со Свеном был уговор защищать друг друга, но между нами также существовало соперничество, которое оставалось невидимым для окружающих нас взрослых.

Когда дядя Мелькиор работал над своими научными статьями, ему очень мешали наши игры, и в какой-то момент его осенила мысль сажать нас рисовать за столом в своем кабинете. Он велел нам делать рисунки ботанических образцов, привезенных ему коллегами-коллекционерами, которые плавали в экспедиции по всему миру. Наш дядя обнаружил, что это занятие заставляет нас сидеть тихо в течение продолжительного времени, и был этому необыкновенно рад, поскольку ему нравилось думать, будто он способен решить любую проблему, даже если она связана с такими юными созданиями, как мы.

Его обычной практикой было дать нам по образцу для рисования. В тот день, выбрав первый экземпляр, дядя, кажется, забавлялся, наблюдая, как мы затачиваем карандаши и немедленно приступаем к соревнованию. Комната с теплой печкой должна была погрузиться в тишину на час, чтобы Мелькиор мог хорошенько подумать и записать свои мысли. Но когда мы сползли со своих мест и стремительно помчались к нему с нашими рисунками, произошло нечто такое, о чем я помнила еще долго. Дядя быстро посмотрел на рисунок в моей руке, неопределенно хмыкнув, а затем взял листок Свена и закивал, явно довольный. Я до сих пор вижу его большую руку с кольцом на среднем пальце, указывающую на достоинства лучшего рисунка, и слышу, как он говорит моему брату, что у него «настоящее видение — определенно есть талант». Все время, пока он рассуждал в том же духе, мы кривлялись и корчили друг другу рожи, а когда уже больше не могли терпеть, то одновременно загалдели, один в одно дядино ухо, вторая — в другое, что мы подшутили над ним, поменявшись рисунками, и на самом деле он говорит сейчас о моем рисунке.

Дядя Мелькиор выглядел явно разгневанным тем, что его обманули. Ему нравилось, чтобы все было как положено.

— Обманывать недопустимо, — упрекнул он и строго на нас смотрел, пока мы не унялись.

Затем дядя еще раз взглянул на оба рисунка, теперь уже более внимательно.

— В конце концов, это неудивительно, — произнес он спустя какое-то время. — Способность к подражанию и видению мельчайших деталей — признаки женского дара. Недостаточная аккуратность должна была насторожить меня. Ладно, дети, прекрасно, вы меня обманули. Привычка, должен сказать, которая не доведет вас до добра, если будете продолжать в том же духе. А сейчас ступайте к фру Моерх. У нее для вас кое-что есть.

Я указала Свену на двух маленьких братьев, шагающих по улице, напомнила, как дядя разрешил нам обоим учиться, когда мы умоляли его об уроках рисования, и спросила, не знает ли он, часом, что стало с тем объемистым альбомом, над которым я склонила голову в тот день, фиксируя каждую деталь Epidendrum oerstedii[33] в яростном и нешуточном соревновании с братом. Но Свен засмеялся и рассказал, как однажды поздно ночью он бросил эту тетрадь с детскими упражнениями в камин. Это произошло во время ссоры с Мелькиором из-за карманных денег, которая, как мне теперь ясно, уже тогда могла бы внушить дяде совершенно обоснованные опасения относительно того, не повлияет ли дурно на Свена вступление в права наследника. Безусловно, всем нам жилось бы сейчас намного легче, если бы мой брат, в течение года или двух после дядиной смерти, был несколько менее великодушным, компанейским и гостеприимным по отношению к большому кругу своих неимущих друзей-художников.

— Ну что ж, я снова отдаю себя в руки природы.

Свен обхватил меня за талию своими ручищами и с необычайной напряженностью смотрел мне в лицо сверху вниз, будто хотел что-то на нем прочитать или убедиться в том, что я его поняла.

— Северина, что ты думаешь о моей маленькой Грейс? — спросил он.

— Она вернется в Америку, — ответила я мгновенно.

Увидев, как лицо брата исказила гримаса неприкрытой боли, я тут же пожалела, что не оставила эту догадку при себе, хоть и привыкла говорить с ним откровенно обо всем.

— Нет!

Голос его был глухим, как раскат грома, но мне он почему-то напомнил писклявые крики маленькой дочки Сусси в момент, когда не исполнялись какие-нибудь ее детские капризы.

— Разве ты не видишь, что мы связаны обещанием? Мой врач говорит, что в один прекрасный день я смогу жениться на ней, когда она станет достаточно взрослой и когда я… полностью восстановлю здоровье.

Но я знаю Свена лучше, чем кто-либо другой в мире. Я почувствовала, как по моему телу пробежала дрожь. Произнеся эти слова, он растянул губы в улыбке и заморгал своими рыжеватыми ресницами, как делал всегда, пытаясь убедить себя в том, во что и сам не верил.

— Почему бы тебе не поехать с нами прямо сейчас? — настаивал он, обхватив меня рукой. — Виктор держит тебя в этом лишенном жизненной энергии месте. Я знаю, о чем ты мечтаешь днем и ночью. Может быть, тебе суждено жить на новом месте… даже с новым мужем? Поехали с нами.

Но такую идею я бы даже рассматривать не стала.

— Придет время, — сказала я, — когда я буду готова, даже если Виктор — нет.

— Ты знаешь, он, может быть, никогда не будет готов.

— Тогда я сделаю все возможное, чтобы жизнь повернулась так, как нужно мне.

У меня есть такие мечты и планы, которых даже мой родной брат не понял бы или, возможно, не принял, не важно, как сильно он хочет, чтобы я нашла свое счастье.

Смирившись, Свен своей медвежьей походкой направился к повозке, где сидела Грейс. Я помахала им на прощание рукой. Когда повозка повернула за угол и скрылась из виду, меня посетила странная мысль: даже после первого знакомства Грейс стала мне более близкой подругой, чем те, которых я знала всю свою жизнь. Но, вернувшись в помещение, освободившееся от гостей, я почувствовала сильное желание приступить к нашим обычным занятиям. Мольберт установлен, и все готово для того, чтобы начать работу.

ЛОНДОН, МАЙ 2005 ГОДА

Волны дождя бились о крыши и потоками срывались с карнизов вниз. Опершись спиной на пуховые подушки, Фрейя сидела в постели и вот уже седьмой час пыталась читать дневник. Ее мучила пульсирующая головная боль, из-за которой еще труднее стало различать темно-коричневую вязь текста на светло-коричневых страницах, особенно после того, как небо потемнело. Осторожно закрыв старую книгу, она стала смотреть через окно на залитые водой улицы.

Единственная причина, по которой Фрейя тратила столько времени, разбирая паутинообразные каракули дневниковых записей, крылась в проснувшемся у нее интересе к личности, что стояла за этими строками. Фигура, которую она привыкла видеть грациозной моделью, стала теперь реальным человеком. Когда Северина писала этот дневник, ей было меньше лет, чем Фрейе сейчас, но к тому времени она уже не один год состояла в браке, вела домашнее хозяйство, неделями принимала деревенских гостей, позировала для картин и навещала подруг с детьми.

Несколько раз по ходу чтения Фрейя испытала странное чувство дежавю, будто уже читала этот дневник раньше, но напомнила себе, что это невозможно. Даже если бы книга хранилась в кабинете Алстедов в ту пору, когда она проводила там часы в своих детских играх, ей бы не удалось расшифровать этот наклонный запутанный почерк — не говоря уже о том, что все было на французском! — в возрасте шести лет.

Гроза, бушевавшая над Лондоном, раньше времени погрузила город во тьму. Фрейя отложила дневник. Она считала, что к этому времени пропустила не только приготовление, но, возможно, и сам ужин, и была удивлена, обнаружив, как сильно просчиталась со временем. Проходя мимо кабинета, Фрейя поняла, что Питер все еще работает.

— Как ты? — спросил он из пятна света, заливавшего стол.

Его голос прозвучал обеспокоенно. Наверное, София сказала ему, что Фрейя не спускается сегодня, так как плохо себя чувствует.

— Я в порядке.

Опасаясь расспросов о том, чем она занималась, Фрейя обрадовалась, увидев, что он начал складывать бумаги в портфель.

— Тебе понадобится зонтик, — добавила она.

Питер хотел что-то ответить, но тут зазвонил его телефон.

— Уже выхожу, — сказал он в трубку. — Нет. Ее нет дома или она болеет. Я ее не видел. Да. Иду. Давай.

Он закрыл телефон и спрятал его.

— Это ты меня имел в виду только что?

— Нет, — ответил он, роясь в портфеле в поисках зонтика.

— Твоя работа продвигается?

Питер нахмурился.

— Ты знаешь, оказывается, Риис уничтожил все свои бумаги. Его пугали дебаты, развернувшиеся вокруг писем Кьеркегора[34] после его смерти и сопровождавшиеся длительным некрасивым судебным процессом. Поэтому Риис решил оставить после себя как можно меньше. Посчитал, пусть его творчество говорит само за себя. И такое уж мое везение, что в Париже ему нужно было учиться именно в академии Коларосси.

Он посмотрел на Фрейю, оценивая, говорит ли ей это о чем-то, и пояснил:

— В двадцатые годы мадам Коларосси сожгла архивы школы своего мужа — месть за его распутство, как говорят.

Он печально улыбнулся Фрейе, которая не стала отвечать ему тем же. Ей не нравилась «распутная» сторона Питера, хотя, насколько она могла судить, он посвящал себя лишь одной женщине в определенный период времени и по крайней мере в этом был последователен.

— Так что все записи о его учебе в Париже тоже утрачены для потомства, — заключил Питер.

— Что тогда тебе удалось найти? — спросила Фрейя.

Подумав о дневнике, она почувствовала себя виноватой.

— Да так, мелочи. Даты и основные факты, касающиеся образования, нескольких наград, которые он выиграл в Париже, такая же скучная ерунда о его шурине Свене, пару абзацев из современных обзоров выставок, включавших его работы. Но они не имеют большого значения. Что действительно имело для него значение, что заставляло его творить, я…

Питер резко прервал свою речь. Он с полдюжины раз постучал по столу, будто обдумывая что-то про себя, а затем наклонился вперед и заговорил снова:

— Ты предлагала поговорить с миссис Алстед. Ну, разузнать, нет ли чего такого, о чем она не рассказала мне. Я… я хотел бы тебя попросить сделать это. Все, что тебе удастся выяснить, действительно помогло бы.

Фрейю так и подмывало рассказать о дневнике. Она представляла, как они с Питером могли бы работать бок о бок, документируя жизнь художника и строя хронологию его карьеры, если бы это было возможно. Ей уже удалось выяснить несколько фактов, о которых Питеру захотелось бы узнать, например, что молодой женщиной, жившей со Свеном Нильсеном в рыбацком поселке, была не Северина Риис, как он предполагал, а американка Грейс ван Дорен. Но как же можно было нарушить данное Софии обещание?

— Не думаю, что многое могу сделать, — пробормотала она наконец.

Застегнув портфель, Питер кивнул. Казалось, он понял: Фрейя только что объявила о своей преданности Софии, а не ему. Когда он заговорил, это был решительный тон побежденного спортсмена, поздравляющего соперника-победителя.

— В любом случае рад, что тебе лучше. А сейчас извини, но я немного спешу.

Фрейя отступила, пропуская его, и в объемистом дождевике, с портфелем и зонтом в руках он пересек прихожую. Локтем придерживая входную дверь открытой, Питер выставил зонт наружу и с шумом его раскрыл. Опустив голову и прикрываясь зонтом как щитом, он двинулся на улицу, где покрытые листьями ветви клонились под натиском дождя и ветра.


Из-под лестницы донесся звук, похожий на приглушенный крик.

— София? — позвала Фрейя и поспешила вниз, к кухне.

Когда она спустилась, София, если вскрикнула она — а больше в доме никого не было, — выглядела, как обычно, невозмутимой. Она убирала с обеденного стола третий набор столового серебра и третью тарелку, два других прибора пребывали на своих местах.

Питер собирался остаться? Между ними состоялся какой-то разговор? Фрейя вдруг подумала о том, с какой поспешностью он ушел. Тем временем София, повернувшись к ней спиной, продолжала методично раскладывать лишние льняные салфетки и столовые приборы по ящикам серванта. Медлительность ее телодвижений говорила сама за себя. Внезапно с горьким чувством Фрейя осознала, что хозяйка дома иногда забывается и по-прежнему машинально накрывает на стол и для своего мужа.

— Ну, что думаешь? — спросила София и сделала попытку улыбнуться, когда Фрейя вошла в кухню, чтобы предложить свою помощь. — Согласись, у нее был драматический темперамент — у Северины?

Вместе они отнесли горячие блюда — тарелку с тонкими ломтиками ростбифа, еще одну — с приготовленной на пару спаржей, а также корзинку с дрожжевыми булочками Маргарет — к обеденному столу. Фрейю мучила совесть из-за того, что она не помогла Софии приготовить всю эту еду, пусть даже та сама велела ей читать дневник. Под низким потолком комнаты без окон они сели ужинать.

— Я стараюсь изо всех сил, но у меня большие проблемы с языком. Я дошла только до приезда ее брата на Рождество.

Увидев на серванте початую бутылку вина, Фрейя направилась к ней и наполнила их с Софией бокалы, после чего снова села за стол. Она изучала французский в школе и колледже, но со времени ее последней попытки читать что-либо на этом языке прошли годы.

— Это может прозвучать глупо, — добавила она, — но мне кажется, есть что-то важное для нее, о чем она не говорит напрямую. Или все разъяснится к концу? Боюсь, я могла это пропустить.

— Нет, ты права. Она никогда полностью не объясняет.

София ловко положила кусочек мяса на тарелку, которую протянула Фрейе в обмен на бокал с вином.

— Но если собрать все ее намеки воедино, то становится ясно, что они указывают в определенном направлении. Когда дневник только попал к нам, я потратила много недель, расшифровывая все это.

— И когда он попал?

— Дневник оказался у нас через много лет после картин. Когда мы были в Бухаресте, он пришел по почте, без каких-либо сопроводительных бумаг. Нам всегда казалось, что должно было быть письмо, сообщающее, кто его послал и каким образом он попал в руки этого человека. Но ничего, кроме дневника, в посылке не было.

— Я думаю, — предположила Фрейя, — кто-то мог разыскать мистера Алстеда как потомка мецената, упоминающегося на его страницах. Возможно, этот человек решил, что владельцу картин должен принадлежать и дневник.

— Так считал и Йон.

Несколько минут они ели молча, слышалось лишь звяканье ножей и вилок о тарелки. Потом София спросила:

— Но неужели ты и вправду не смогла разгадать ее тайну?

— Мой французский недостаточно совершенен для этого. Или она слишком утонченная для меня.

— В общем-то, неудивительно, что ты не заметила. Я потратила много часов, перечитывая эти строки, пока не поняла. К тому же леди не всегда говорили прямо об… определенных вещах. Думаю, самый прозрачный намек — это когда она пишет о растущей внутри новой жизни. Образное выражение, которое, как мне кажется, становится вполне буквальным.

— Значит, хотя Виктор не собирался заводить детей…

— Думаю, в конце концов ей удалось его переубедить. Северина столько всего перенесла! Но с радостью меняет роль музы на роль матери. По предположению меценатов, она больше не появляется на картинах, потому что на нее наваливаются новые обязанности.

— Когда Северина пишет о том, что с трепетом готовится, или как-то так…

— Эти «приготовления», я думаю, могли быть самыми разными, — размышляла София, задумчиво глядя в тарелку. — Возможно, она шила детскую одежду и белье или использовала это время, чтобы вести с мужем разговоры о необходимости пополнения в их семье. Когда Северина писала о своем любимом времени суток, я полагаю, она могла даже иметь в виду…

— …то, что они называли супружескими отношениями? — пришла ей на помощь Фрейя.

София улыбнулась. Они чокнулись бокалами с вином.

— Но почему Виктор так неохотно продавал картины с пустыми комнатами?

— Его истинной страстью было рисовать жену. К изображениям пустых комнат он относился как к обыкновенным упражнениям. И значение для него имели лишь те картины, что изображали его музу, только их он рассматривал как высшее искусство. Но Северина убедила его в другом — ради их новой семьи и достатка.

София поставила свой бокал и взяла из корзины булочку.

— Если бы Риисы имели прямых потомков, это было бы хорошо известным историческим фактом, — произнесла Фрейя.

Откусывая нежный зеленый кончик от побега спаржи, она обдумывала, как можно использовать дневник наряду с другими источниками. Возможно, София сейчас дала ей ключ к тому, что искал Питер. Фрейя отложила вилку и, осторожно подбирая слова, сказала:

— Теперь я понимаю, почему вы хотите сохранить все это в тайне. Вы с мистером Алстедом единственные, кому об этом известно?

— Даже Йон не читал дневник полностью. Мой муж прекрасно говорил и писал по-английски, а вот романские языки ему давались не так легко. Мехико и Бухарест стали для него довольно проблематичными назначениями.

Фрейя поколебалась, прежде чем задала следующий вопрос:

— Вы уверены, что хотите держать это в тайне от Мартина и его персонала?

София выглядела искренне удивленной.

— А к ним это какое отношение имеет?

— Ну, это часть работы Питера. Ему поручили исследовать жизнь художника. Вот почему они интересуются личными документами.

— Хм!

София отломила кусок булки и посмотрела на него.

— Они то и дело спрашивают меня о бумагах Виктора, о письмах Виктора, о том Виктора, о сем Виктора. Задумайся об этом, Фрейя. Виктор мог даже не подозревать о существовании этого дневника! Нет никаких доказательств того, что он когда-либо его видел. Это был ее дневник. Я думаю о нем, как… как о личной комнате, почти спальне. Это не место для публичных посещений. И уж конечно, она писала его не для того, чтобы кто-то пользовался им как историческим источником. В те времена жизнь женщины не считалась чем-то значащим.

— С практической точки зрения, — упорствовала Фрейя, — дневник хотя бы доказывает, что Риис действительно продал свои работы дедушке вашего мужа. Насколько я понимаю, установить подлинность этой сделки — это целая проблема, для решения которой не хватает веских аргументов. Вы бы могли покончить с ней, показав им книжку. Там все сказано.

— А что случится потом, когда они подвергнут сомнению подлинность самого дневника? В конце концов, пока у нас есть только книга, которая появляется в один прекрасный день из ниоткуда и прислана даже не дипломатической — обычной почтой.

София продолжала разрывать булку на куски, затем потянулась и пододвинула к себе масленку. Ее рука с ножом, которым она подцепила масла, повисла над столом, затем женщина вздохнула и опустила нож на тарелку.

— Я просто не хочу превращать эти глубоко личные размышления в официальный документ. Сама мысль о том, что кто угодно — Питер, Мартин, все их друзья и коллеги — может обсуждать написанное на этих страницах… Я бы предпочла не выпускать дневник из рук.

— Но вы же показали его мне.

— Мне казалось, я могу поделиться этим с тобой. Не ожидала, что ты станешь на их сторону.

— Я не на их стороне. Честно! Я понимаю, о чем вы говорите. И мне бы хотелось прочитать его полностью. Дайте мне еще одну попытку. Я просто хотела убедиться, что вы обдумали…

Но София была непреклонна.

— Северина Риис не вела один из «блогов», или как там это называется у современной молодежи. Ее дневник — это личное, таковым он и останется. Он вернется обратно на полку. Таков мой выбор: Северину должны оставить в покое.


Витрина демонстрировала пешеходам Нью-Бонд-стрит живописную картину восемнадцатого века в изысканно украшенной раме: мачтовый военный корабль посреди бушующего моря. Малиновая вывеска над окном, на которой значилось: «Картинная галерея Мартина Дюфрена» — давно уже потускнела. Отчасти по привычке, отчасти из любопытства Фрейя воспользовалась моментом, чтобы рассмотреть живописную манеру, в которой были выполнены волны. Через месяц в Национальном морском музее открывалась экспозиция, посвященная Трафальгарскому сражению. Она была в списке Фрейи, но теперь едва ли вписывалась в ее планы.

Чтобы попасть в галерею, нужно было подняться по крутой лестнице на второй этаж. Минуя лестничный пролет, который вел к входу, Фрейя пару раз сжала и разжала кулаки. Она не думала когда-нибудь вернуться сюда снова, не говоря уже о том, что причиной тому будет еще одна попытка с ее стороны помочь Питеру. Взгляд сквозь просторные стеклянные двери живо воскресил в памяти ее последний день на работе. Тогда она сообщила Мартину, который находился в компании своего нью-йоркского гостя, что слайды с изображениями подготовленных к продаже редких произведений искусств из частной итальянской коллекции (ради того, чтобы их увидеть, этот человек специально пересек Атлантику в салоне первого класса) каким-то образом попали не в ту папку и накануне были уничтожены в бумагорезательной машине.

Молодой помощник с прилизанными волосами и в галстуке с ослабленным узлом — наверное, самый новенький из стажеров — впустил ее внутрь и нерешительно топтался на месте, как если бы было прохладное время года и он хотел принять у нее пальто и головной убор. Представившись, Фрейя принялась высматривать в его глубоко посаженных карих глазах признаки того, что о ее позорном поступке все еще помнят в галерее, но имя ему явно ни о чем не говорило. Она отказалась от предложенных чая или кофе, представив, как от волнения роняет чашку. Шагая по коридору в направлении кабинета Мартина, Фрейя так и видела ударную волну капель, хлынувшую в тот последний день на зеленые стены и бежевый ковер, после того как нью-йоркский клиент, очень состоятельный человек, потряс своим мокрым зонтом на этом самом месте, понося некомпетентных людей, которые отняли у него драгоценное время.

В глубокой тишине, развернувшись к двери вполоборота, владелец галереи восседал за столом в стиле ампир, заваленным бумагами. Фрейя сделала над собой усилие и посмотрела прямо на обрюзгший профиль; человек этот был так бледен, что возникали мысли о плохом здоровье, а выражением лица чем-то походил на корову, невозмутимо жующую жвачку. Грузный Мартин Дюфрен откинул назад свою огромную голову, чтобы взглянуть на посетителя.

— А! Мисс Фрейя Мур, — произнес Мартин, отчетливо проговаривая и растягивая, но как-то нетерпеливо обрывая каждое слово.

Его голос разнесся по галерее.

Волосы бывшего начальника Фрейи выглядели нечесаными и немытыми, но ткань шитого на заказ костюма имела сложные переплетения и демонстрировала мастерство портного, умудрившегося подогнать ее под эти несимметричные рыхлые плечи.

— Мне говорили о твоем возвращении. Надеюсь, хорошо проводишь время?

Казалось, ему было совсем не любопытно, зачем она пришла. Своими белыми руками Мартин проворно разбирал разбросанные по столу бумаги — стопки газет, черно-белые распечатки, глянцевые страницы, вырезанные из журналов, — в поисках чего-то. После небольшой паузы он заговорил снова:

— Должен сказать, Йона Алстеда нужно поблагодарить за как нельзя более удачное время смерти.

Фрейя пыталась обнаружить на широком лице владельца галереи хоть какой-то намек на юмор.

— Хотя, подозреваю, его вдова вряд ли с этим согласилась бы. По общим отзывам, идеальная была пара.

Мартин развернулся в своем кресле спиной к ней и посмотрел в окно на красочные баннеры и витрины Нью-Бонд-стрит.

— Я только хочу сказать, что более благоприятного момента для того, чтобы коллекция попала ко мне, и представить себе нельзя. Как тебе известно… — Сложив ладонь пригоршней, он протянул одну руку вперед, словно хотел зачерпнуть свет из окна. — Хотя ты, возможно, больше не следишь за тенденциями на рынке. Разреши.

Пока голос Мартина громко произносил вышесказанное, будто выигрывая время для движений его рук, пухлые пальцы, казалось, жили своей собственной жизнью, выискивая на полированном столе среди самых разнообразных бумаг то, что им нужно. Подобно щипцам, они извлекли одну за другой те шесть фотографий, сделанных, надо полагать, Питером, и разложили их в ряд параллельно краю стола.

— Вот, — сказал Мартин, в то время как его указательный палец провел линию в воздухе, прямо над изображениями.

Несмотря на решимость не проявлять никаких эмоций по поводу продажи картин, при виде этих миниатюрных копий, точно воспроизводящих полотна Виктора Рииса, Фрейя почувствовала знакомое тепло внутри. Мартин Дюфрен жестом указал ей на кресло, стоявшее по другую сторону стола.

— В других галереях можно услышать немало краснобайства по поводу их художественной ценности, — сообщил он.

Сидя с Мартином на одном уровне, Фрейя заметила, что его голос гремел теперь не так громко, как тогда, когда она стояла перед ним по стойке «смирно».

— Думаю, тебе известно, что я преследую прежде всего коммерческий интерес. Вот тут перед тобой прошлый летний сезон, — указал он на беспорядочную на первый взгляд груду бумаг, покрывающую стол.

Однако стоило Фрейе присмотреться повнимательней, она увидела, что разложены они систематизировано и каждый лист представляет собой вырезку из какого-либо источника или распечатку из интернет-ресурсов, сделанную Питером Финчем или кем-то из персонала. В свою бытность студенткой она сама собирала подобный материал, хотя не всегда улавливала контекст заданий, которые получала. Должно быть, вся эта груда представляла собой полный анализ продаж произведений искусства за предыдущий летний сезон на основании обзоров выставок и отчетов с аукционов. Для Мартина Дюфрена все эти бумаги были кусочками какого-то пазла, и, судя по самодовольному выражению его лица в данный момент, они явно сложились в нечто, доставлявшее ему большое удовлетворение.

На столе, разделявшем Фрейю и Мартина, фоном для ровного ряда фотографий служили разложенные веером куски газет. Вытянув шею, чтобы обозреть их, она пыталась соединить воедино фрагменты заголовков и текста: «Прекрасный портрет Модильяни не смог достичь своей цены 1990 года», «…за две картины Моне было выручено меньше, чем ожидалось по самым пессимистическим прогнозам», «…рынок для импрессионистов вступает в опасную фазу». (В этот момент Фрейя подняла голову, но Мартин следил за происходящим на улице, ожидая, пока она закончит изучать материалы.) «Возможно, вкусы меняются в связи с приходом на художественный рынок нового поколения банкиров и предпринимателей», «…кроме того, картины импрессионистов практически не вызвали интереса», «…продавец пейзажа Сислея, скорее всего, потеряет ориентировочно 200 000 фунтов». Некоторые журналисты пытались разобраться в ситуации, интервьюируя тех, кто должен был знать ответы: «…отказался сообщить, собирается ли галерея Кристи приобретать меньше работ импрессионистов в будущем», «„Никогда не видел такого кардинального изменения вкуса“, — заявляет глава аукционного дома», «…самое удивительное, что полотна импрессионистов с такими мировыми именами, как Ренуар и Моне, либо не нашли покупателей, либо ушли по более низким ценам, чем предсказывали эксперты».

Предоставив Фрейе достаточно времени для ознакомления с этими разочарованиями сезона, Мартин объяснил, что прошлым летом величайшим триумфом в мире искусства стала продажа картины «Молодая женщина, сидящая за клавесином», которую приписывают Вермееру. Полотно, изображающее благодушную девушку в белом платье и желтой шали, чьи руки застыли на полированной клавиатуре, привлекло внимание: Вермеер, пусть даже его авторство и было спорным, выставлялся на продажу впервые более чем за восемьдесят лет. Не последнее место в расчете Мартина занимал и тот факт, что каждый критик, когда-либо смотревший работы Виктора Рииса, испытывал сильное желание провести аналогии с Вермеером. Более того, Вермеер недавно достиг исключительной популярности в массах благодаря ряду романов и фильмов, посвященных его творчеству.

Наступающее лето, как сделала вывод Фрейя, будет идеальным временем для того, чтобы представить вниманию коллекционеров несколько отборных работ Виктора Рииса, нового на рынке мастера, чей жесткий гиперреализм предлагал свежую альтернативу размытым и передержанным импрессионистам. Художника, за чьи работы не требуют астрономических сумм, установленных на картины Ренуара и Моне. Живописца, которого можно воспринимать как прямого последователя Вермеера.

— При данных обстоятельствах, — монотонно произнес Мартин, из-за чего это новое предложение не казалось более важным, чем предыдущие, — конечно, будет интересно, когда шесть очень больших и сложных полотен, не известных прежде миру искусства, своевременно выйдут на сцену. При подобной конъюнктуре. Именно тогда, когда интерес покупателей к творчеству Виктора Рииса ощутимо растет. По моим прогнозам, как только будет установлена их подлинность, картины принесут по двести тысяч фунтов каждая. Вот увидишь.

Он посмотрел мимо Фрейи и сделал три глубоких вдоха и выдоха. Несомненно, наступила ее очередь говорить, и она наконец-то почувствовала, что может задать свой вопрос.

— Мне нужно знать, — произнесла девушка, — действительно ли есть какие-то сомнения по поводу… по поводу того, что Алстеды владеют ими на законных основаниях?

— Было бы желательно, — кивнул Мартин, принимая непроницаемый вид, — иметь чуть больше доказательств подлинности этого факта.

— Я тут подумала… — нерешительно начала Фрейя, — возможно, мне стоит осмотреть дом Алстедов немного более… немного более внимательно. Вдруг найдется какой-нибудь документ или рукопись — что-нибудь, что помогло бы в этом вопросе.

Неуверенная, как много может раскрыть, она осторожно продолжила:

— Я не знаю, имеет ли значение, какого рода вещь может обнаружиться. Что, если бы это оказался документ более личного, чем, скажем, официальная купчая, характера?

— Бывали случаи, когда в качестве доказательств предоставлялись письма художников. Как и личные бухгалтерские книги, которые хранили их семьи.

Мартин не изменил тон, но, как ей показалось, стал слушать чуть более внимательно. Возможно, догадался, что Фрейя что-то утаивает. Нужно было срочно менять тему, пока он не начал задавать вопросы.

— Я вот еще о чем подумала, — сказала она. — Вместо того чтобы Питеру сочинять новую статью, не легче ли просто переиздать написанное Холденом? Знаю, это было давно, но разве его исследование не является до сих пор классической работой по Риису?

Мартин начал ерзать из стороны в сторону всей своей массой. Его тело, только что находившееся в состоянии покоя, теперь откидывалось назад и одновременно кренилось набок в офисном кресле, которое, выдерживая подобную неспокойную качку, будто бы похвалялось своим усовершенствованным дизайном. В попытке подавить эти телодвижения Мартин крепко сжал оба подлокотника, прежде чем заговорил:

— Ты знаешь о статье?

— Питер показывал мне ее. Сказал, это решающее слово о Риисе. Вот что заставило меня задуматься.

— Не знаю, как много рассказал тебе Питер. Но ты только что затронула очень интересную тему.

Дыхание Мартина становилось затрудненным, по мере того как темп его речи ускорялся.

— Исследование Холдена создает убедительную альтернативу истории искусств конца девятнадцатого века. Оно, если так можно выразиться, децентрализует французских импрессионистов, оспаривает их доминирующее положение и уделяет повышенное внимание символистам, таким как Риис, которые работали в направлении четко прорисованной геометрической абстракции. Все это на самом деле вполне согласуется с тем, как мы хотим представить Рииса на рынке.

Фрейя посчитала молчаливое согласие самым подходящим ответом. Ведь Мартину явно нужно было время, чтобы перевести дух.

— Поначалу мы собирались перепечатать работу Холдена в каталоге аукциона. Однако, занимаясь коллекцией Алстедов, Финч выявил интересную аномалию, которая, как ему кажется, может пролить новый свет на творчество Рииса. Как Питер, возможно, тебе говорил, в этом году он собирается претендовать на новую должность и надеется что-то предпринять, чтобы сделать свое имя известным в этой сфере. Мне нужно выделить предложенный им аспект и посмотреть, может ли он привести к какому-нибудь открытию, которое привлекло бы свежее внимание к Риису перед аукционом.

Щурясь от напряжения в продолжение этого длинного объяснения, Мартин сделал теперь несколько свистящих вздохов.

— К тому же самому Холдену не хватило бы терпения на то, что пытается сделать Питер. Работа Холдена, ты же знаешь, имеет чисто формальный подход. Он вряд ли посчитал бы относящимися к делу эмоции или личные обстоятельства художника. Скорее, он рассматривает всю совокупность его картин как сложное единство, эстетические модели которого являются предметом для многоуровневого анализа. Вспомни хотя бы, как Холден использует метафору с калейдоскопом.

Слова Мартина натолкнули ее на совсем иную мысль. Она и в правду вспомнила метафору, но взялась та из дневника. Неожиданно Фрейю осенило: ее чувство дежавю при чтении дневника возникло потому, что она видела те же фразы в сочинении Холдена. Был ли способ разыскать этого человека и заставить его объяснить, как и зачем он воспользовался дневником? Или, может, этот дневник — фальшивка и, наоборот, статью Холдена использовали, пытаясь воссоздать жизнь во времена Рииса? Она с усилием оставалась сидеть на месте, дожидаясь паузы, чтобы задать Мартину новый вопрос:

— Кстати, о Холдене… Я так предполагаю, он еще жив? Как ему, интересно, понравится, когда объявится Питер с опровержением его статьи? Не спровоцирует ли это конфликт?

И снова белая рука пришла в движение, на этот раз для того, чтобы выдвинуть ящик картотечного шкафа, который Фрейя не заметила сразу в складках штор, доходивших до пола и частично закрывавших вид из окна. Должно быть, пространная речь утомила Мартина, и теперь он намеревался взаимодействовать по-другому. К этому времени Фрейя поняла, что любопытный эффект, который производили его руки, возникал из-за того, что глаза Мартина не следили за их движениями; вместо этого он имел привычку уставиться на собеседника, предоставив рукам полную свободу действий.

Теперь рука протягивала визитную карточку кремового цвета, которую Фрейя схватила и принялась рассматривать. Над адресом инвестиционной фирмы в Копенгагене было указано имя: М. Холден. Тут же имелся контактный телефон. Но пока, не желая признаваться в существовании дневника, она была вынуждена скрывать свое любопытство.

— Вряд ли это его озаботит. Как видишь, мистер Холден больше не работает в области искусствоведения. Он бросил научную деятельность ради более… выгодной карьеры в сфере финансов.

Мартин склонил голову вправо, прикрыв свои ничего не выражающие глаза. Он снова начал подаваться назад в кресле, но обуздал себя и продолжил:

— И еще по поводу Питера. Только после того, как ты уехала, стало ясно, в какой степени его… достижения здесь… зависели от твоей помощи. Питер не слишком одарен и дальновиден. Я сразу должен был догадаться, что не тебя нужно винить в порче слайдов Ренье.

Все это Мартин произнес прежним тоном, маскируя смену темы. Пораженная, Фрейя подняла глаза. Как он узнал? И почему позволил Питеру думать, что все прошло незамеченным?

— Спасибо, но я… вряд ли это теперь имеет значение, — сказала она.

Конечно, раньше знание того, что ее уже ни в чем не обвиняют, очень помогло бы. Устраиваясь на работу, Фрейя не осмеливалась просить рекомендацию у Мартина. При мысли об этом она внезапно разозлилась, но заставила себя сосредоточиться на том, ради чего пришла. Судя по ответам Мартина на ее предыдущие вопросы, для Софии было бы благоразумно обнародовать дневник.

Мартин барабанил пальцами по столу. Как и все исходящее от него, эти тупые глухие звуки были медленными и аритмичными. Он тяжело дышал, будто выбился из сил, и смотрел мимо нее с застывшим на лице выражением угрюмого безразличия. Это было самое большее, что Фрейя могла получить в качестве извинения за случившееся. Мартин просто давал ей понять: ему все известно. Аудиенция была окончена.

Теперь Фрейя была бы не прочь еще раз взглянуть на визитку, которую Мартин показывал ей минуту назад, но он уже выдернул карточку из ее рук и засунул обратно в ящик, решительно его захлопнув. К счастью, она успела запомнить большую часть копенгагенского почтового адреса, вытисненного в верхней части новой визитки мистера Холдена, прежде чем Мартин забрал ее.

БУХАРЕСТ, ОСЕНЬ 1984 ГОДА

— Софи говорит, вы не водили ее в Исторический музей!

Табита Вест, которую все знают как Тиб, откидывает голову назад, отчего ее медные волосы рассыпаются по спине, и смотрит на него снизу вверх. В ее глазах цвета амаретто читается вызов, а каждая черта забавного лица выражает предвкушение речи, которой она готова разразиться. Его жена, чью царственную элегантность, по мнению Йона, эксцентричность этой женщины лишь еще больше подчеркивает, мягко кладет руку на плечо Тиб и произносит:

— Дорогая, мое имя — София. И я никогда не просила его вести меня туда. Я даже не знала, что это там.

— Нет, правда, ты должна ее увидеть. Это лучше, чем все шутки Логана, вместе взятые. Вы там были, я уверена, — добавляет Тиб, обращаясь к Йону, — на какой-нибудь официальной экскурсии.

Он действительно был, с делегацией Организации Объединенных Наций. Иностранные гости мимоходом выполняли этот пункт своей программы, с большим интересом обсуждая между собой европейских политиков, чем выставленные экспонаты. Более того, несколько залов были тогда закрыты на техническое обслуживание или зарезервированы для школьных групп, включая, видимо, и те, расположенные в цокольном этаже, которые теперь хочет показать им Тиб.

— Экспозиция называется «Омаджиу».[35]

Тиб растягивает румынское слово и произносит его более низким тоном, добиваясь таинственной интонации. Повернувшись к Йону, она излагает ему свою просьбу:

— Так вы можете отвезти нас туда на своем автомобиле?

Он соглашается, хотя ему не хотелось бы обременять своего румынского водителя, чье широкое лицо приобрело в последние дни серую бледность. Облаченный в громоздкое пальто и укутанный шарфом, Георге отбрасывает сигарету и, приглушая рукавом непрекращающийся приступ кашля, идет вперед, чтобы распахнуть дверь черной машины.

Когда автомобиль останавливается на проспекте Победы перед Историческим музеем Социалистической Республики Румынии, Йон настаивает на том, чтобы женщины шли вперед, обещая вскоре последовать за ними. Оставшись с водителем наедине, он предпринимает попытку выразить свою тревогу по поводу его здоровья. Владение румынским у Йона в зачаточном состоянии, и Георге нервно рассматривает близлежащие тротуары, но им все же удается достичь взаимопонимания: Йон обещает снабдить мужчину несколькими пачками «Кента», благодаря которым тот сможет посетить врача.

Для Софии экспозиция «Омаджиу» оказывается именно такой невероятно отвратительной, как обещала Тиб. Четырнадцать комнат в цокольном этаже музея заполнены роскошными подношениями чете Чаушеску, выполненными из всех возможных материалов, от соломы и пергамента до фарфора и золота. На многих экспонатах красуются портреты президента и госпожи Чаушеску — темноволосых и улыбающихся ангелоподобных близнецов. На некоторых картинах они изображены в исторически неуместных королевских одеждах. Все эти образы воплотили в вышивке, инкрустациях по дереву, живописи и гобеленах неистово соперничающие между собой румынские ремесленники. Согласно этикеткам на выставочных стендах, тщательно изготовленные поделки были преподнесены прославленному вождю во время посещения им различных предприятий.

Иностранных гостей, за которыми следят охранники музея и, вероятно, дополнительные, менее заметные средства наблюдения, просят сдерживать свои эмоции, и все это становится частью развлечения. Тиб и София соревнуются, кто дольше продержится, изображая благоговейный интерес при созерцании красно-белого чайного сервиза из ста предметов, подаренного президентом Брежневым и его супругой, сине-золотых ваз из севрского фарфора (с портретами четы Чаушеску), которые с большим уважением преподнес народ Франции, а также сложной модели аппарата для посадки на Луну от НАСА, США.

Вручение подобных почетных даров — обычное дело во время поездок за рубеж. Как раз на этой неделе Чаушеску и его жена находятся с визитом в Западной Германии и, без сомнения, вернутся домой с новыми «трофеями». Тиб чуть не визжит, показывая Софии свой излюбленный экспонат, однако в последний момент ей удается понизить голос. Это заключенный в золотую рамку диплом, который удостоверяет, что Николае Чаушеску является почетным гражданином Диснейленда. Президент получил его во время пребывания в Соединенных Штатах.

Йон бредет вперед, в следующий зал. «Омаджиу» безвкусна, но ему не кажется, что это стоит превращать в повод для веселья. София явно чувствует неодобрение Йона, но предпочитает не замечать его, продолжая подыгрывать Тиб с ее фиглярством. Он лениво разглядывает витрину, заполненную орденскими лентами и медальонами, как вдруг на смену его унынию приходит ощущение полного потрясения. При виде одной из наград Йон застывает на месте. Правительство забыло проинформировать его о том факте, что Николае Чаушеску был удостоен высшей награды Дании. Тем не менее, как свидетельствует дата на этикетке, в тысяча девятьсот восьмидесятом году чета Чаушеску нанесла официальный визит в Данию, когда и состоялось награждение президента орденом Слона, если только это не какое-то жульничество.

— Взгляните сюда, он из Дании! — говорит Тиб, незамедлительно материализуясь позади него. — Но что символизирует этот слон, не говоря уже о маленьком черном парне с копьем?[36] Отнюдь не то, что ассоциируется с Данией! Это как-то связано с колонизацией?

Его растущее раздражение по поводу поведения обеих спутниц временно уступает место благодарности по отношению к Софии, которая выигрывает для него какое-то время, подробно описывая свои ощущения от каменных слонов, на которых она натолкнулась при первом посещении Копенгагена. Однако как только рассказ окончен, обе они поворачиваются к Йону, и тому приходится прикладывать усилия, сообщая интересующие Табиту факты. Он пытается унять сердцебиение, превозмогая чувство сильного оскорбления, которое поселилось глубоко у него в груди.

— Кавалерами ордена Слона чаще всего становятся главы государств, хотя изредка этой чести удостаивают других высокопоставленных иностранцев или особенно выдающихся датчан, как, например, ученого Нильса Бора.

Своим бесцеремонным замечанием Тиб словно опутала его страну паутиной расизма и империализма. Но отвращение он чувствует лишь оттого, что в этом грязном контексте появился образ, который его учили почитать, — символ ордена, учрежденного королевской властью Дании еще много веков назад: бело-золотая эмаль, голубая шелковая лента, золотое копье и бриллиантовый крест. Этот прекрасный орден надевают члены королевской семьи его страны на самые важные церемонии. Про себя Йон решает написать в Копенгаген письмо, с требованием отобрать у Чаушеску награду. В общем, он должен попытаться убедить свое правительство проявлять поменьше любезности по отношению к президенту Румынии.

— А он и вправду слон, вам не кажется? Растаптывающий все эти дома и церкви, чтобы расчистить место для своего большого проспекта. И этот «порядок», который он хочет навести здесь… хотя никто не осмеливается говорить об этом, — шепчет Тиб на ухо Алстедам и сопровождает свои слова жестом, относящимся к охранникам музея и спрятанным микрофонам. — Конечно, он не Гитлер или кто-то в этом роде, — быстро добавляет она по-прежнему шепотом.

Наверное, не получив ответа, Тиб испугалась, что чем-то их обидела. Но Йон может сделать только одно — развернуться и выйти из комнаты, снова с головой погрузившись в свое прошлое.


Ему было одиннадцать. Начистив туфли для прогулки в Тиволи,[37] он в приподнятом настроении кубарем скатился по лестнице. Но, увидев сестру, понял: что-то случилось. Она сидела в кресле за кухонным столом, хотя обычно устраивалась у окна, где больше света, и с угрюмым выражением лица пришивала оторвавшуюся пуговицу к отцовской рубашке. На ней была какая-то серая одежда, хотя сестра должна была быть разодета «на выход». Отец Йона, с растрепанными волосами и в кожаных перчатках, быстро просунул голову в открытую кухонную дверь и обратился к нему:

— Нужно сложить дрова. У стены дома. Это должно быть сделано до ужина. И как следует. Чтоб не было ни одного торчащего полена.

Не дожидаясь ответа, он опять исчез, и Йон повернулся к сестре:

— Мы что, не идем?

— Нет больше никакого Тиволи. Там был пожар.

Она раздраженно вздохнула, словно его озадаченный вид еще больше усиливал ее досаду.

— Да не из-за костра, простофиля. Бомбы! Они взорвали парк бутылками с зажигательной смесью.

— Диверсия?

Воображение тут же нарисовало Йону сгоревший участок железной дороги, который показывал ему сосед. Он словно ощутил запах едкого дыма, проникающего сквозь кухонную дверь.

— Не могу поверить, что ты настолько тупой.

Она уколола большой палец иглой и теперь сосала его.

— Они хотят, чтобы мы думали, будто это немцы, — произнесла сестра, понизив голос, так как отец не разрешил бы им разговаривать о подобных вещах. — Но все знают, кто это. «Корпус Шальбурга».[38]

— Я еще вчера знал, — выпалил Йон, как только эта мысль пришла ему в голову.

— Не будь дураком. Все случилось уже после того, как ты пошел спать.

— Они говорили. — Его дыхание участилось. — Солдаты. Я слышал, как они говорили: «Глассален».[39] Как в Тиволи. Я не слышал остального. Наверное, они планировали… но я же не знал!

Сестра дважды обмотала темно-синюю нить вокруг пальца, сделала петлю, затянула миниатюрный узел и откусила кончик. Снаружи донесся голос их отца, звавший Йона. Она посмотрела на брата, равнодушная к эмоциям, которые он изо всех сил пытался сдерживать.

— Значит, ты был первым, кто узнал. Тогда нужно было бежать прямиком к королю, чтобы предупредить его. Тебе так не кажется? — сердито спросила она.


Йон слышит, как в шаге от него София и Тиб приходят к соглашению, что они уже увидели достаточно. Его жена предлагает продолжить в отеле «Атенепалас», где грудастые официантки в белом возникают откуда-то из-за пальм в горшках, стоящих в вестибюле, чтобы преподнести каждому из гостей, расположившемуся в своем кресле, стакан минеральной воды, чашку теплого кофе со взбитыми сливками и вкуснейший шоколад на блюдечке.

Женщины обходят Йона и направляются к машине, весело и оживленно болтая.

— Ой, даже не утруждайся вести Фрейю в зоопарк, — говорит Тиб. — Все, что у них есть, так это заторможенный медведь и спятившая газель.

Затем в их разговоре всплывает имя Маргарет, и Тиб шепчет какую-то длинную и неразборчивую фразу, заканчивающуюся ликующим: «…в бутылочку!»

София смеется, и с виноватым видом они обе поворачиваются к Йону, словно хотят посмотреть на его реакцию.

— Вы хотите сообщить нам что-то о миссис Мур? — интересуется он.

Укоряя Тиб подобным образом, он даже сам себе кажется нелепо чопорным, но это как бы компенсация за его молчание в другом недавнем случае, когда о Маргарет распускали сплетни. По каналам иностранного сообщества поползли необоснованные, но основательно смакуемые слухи, передающиеся вполголоса в мужской компании, что Логан принял деловое предложение или (в мягком варианте истории) в шутку предложил обменять эротические фотографии с изображением жены на особенно дефицитные заграничные товары.

— Не совсем.

Тиб аккуратно наклоняет свою медноволосую голову, чтобы сесть в машину, но перед этим быстро корчит Йону недовольную гримасу, выражающую то ли досаду, то ли глумление. София, приторно улыбаясь, открывает дверь машины с другой стороны.

Окинув взором пустынный проспект и высокие каменные здания, нависшие над ним, Йон испытывает минутное головокружение. Он правда предпочел бы не думать о том, существуют ли эти фотографии и как бы Маргарет выглядела на них. Снова сосредоточившись, он с облегчением вспоминает, что в офисе у него осталась кое-какая незаконченная работа. Прежде чем сесть в машину, Йон сообщает угрюмому Георге о своем решении: они завезут дам в отель, после чего вернутся в посольство.


Амебообразная карта принимающей страны, висящая на стене его кабинета в посольстве напротив стола, будто бы слегка подергивается, а зеленые и коричневые цвета на ней меняют оттенки по мере того, как изменяется дневной свет.

В соответствии с постановлением правительства бульдозеры ровняют с землей исторические здания в старой части столицы. На месте руин планируется проложить огромный проспект, посвященный победе социализма, с восьмиэтажными многоквартирными домами, в которых будет предоставляться жилье партийным чиновникам. Апофеозом этого роскошного проспекта, обещающего превзойти по размерам Елисейские Поля, явится Дом народа. Щедро отделанный мрамором и позолотой, он должен стать чуть ли не самым большим административным зданием на земле, уступающим лишь Пентагону в Соединенных Штатах.

Именно этот грандиозный проект подразумевала Тиб во время их похода в Исторический музей несколько недель назад. То ли по случайному совпадению, то ли преднамеренно для строительства была выбрана территория площадью восемь квадратных километров в центре Бухареста, где в настоящее время располагается много исторических зданий, а также несколько древних церквей и монастырей, возведенных несколько столетий назад. Умница Хенрик Экерс подготовил подробный доклад, в котором описывает осуществляемое строительство и поддерживает зарождающийся в западной прессе международный протест против разрушения культурного наследия, принадлежащего всему миру. Этот акт разрушения вызовет за рубежом больше негодования, чем жуткие сведения о том, как попираются при режиме Чаушеску права человека. С ядовитой иронией (которую Йону приходится вычеркнуть из доклада, прежде чем послать в Копенгаген окончательный вариант) Экерс пишет, что если самих румын еще можно рассматривать как возобновляемые ресурсы, то об их архитектурных сокровищах этого сказать никак нельзя.

В дополнении к докладу атташе по политическим вопросам просит обратить внимание на тот факт, что совсем недавно некоторые члены кабинета министров Румынии были назначены на альтернативные должности, а это можно расценивать как понижение. Последовавшие за возвращением четы Чаушеску из Германии переводы по службе заставляют Экерса сделать предположение о том, что министры пытались совершить государственный переворот или какое-то другое мятежное действие, пока их глава отсутствовал. Доказательства вины этих лиц, должно быть, оказались незначительными, поскольку все они остались на официальных, хоть и менее выдающихся должностях. По прогнозам Экерса, теперь должно пройти немало времени, прежде чем можно будет организовать какое-либо новое движение внутреннего сопротивления и добиться смены режима.

Понимая, что не сможет сегодня сосредоточиться на работе, Йон отодвигает от себя бумаги. У него возникает мысль, что доклад будет представлять большую ценность, если посол лично нанесет визит в один из участков, занесенных в список для расчистки территории. Он обращается к своему персоналу, и вскоре ему предоставляют карту города. В соответствии с распространенной в странах советского блока картографической дезинформацией, которая призвана защитить государство от оккупационных сил, на нее нанесены вымышленные улицы, в то время как некоторые реально существующие — пропущены. Руководствуясь картой, которая подчас вводит его в заблуждение, а также указаниями, полученными от осторожных прохожих, Йон пробирается по лабиринтам улиц в старых районах Бухареста и выходит наконец к румынской православной церквушке, окруженной высокими современными зданиями.


Дверной проем так низок, что, входя, ему приходится наклоняться. Когда Йон оказывается внутри, его глаза начинают привыкать к темноте. В мерцающем тусклом свете он мало-помалу различает толстые драпировки, расписные фрески с плоскими стилизованными изображениями, которые оказываются византийскими, и отделанные золотом поверхности. Затененные ниши наполнены сильным запахом плавящегося воска и ладана. Сгорбленные фигуры, в основном женщины с покрытыми платком головами, присоединяют свои свечи к множеству других, стоящих на низких столиках перед ликами святых. Но большинство верующих выстроились в линию в центральном проходе и медленно продвигаются к иконе в алтаре. Из-за многолетнего непрерывного горения свечей все поверхности покрыты копотью, и даже сам воздух, кажется, затуманивается сажей.

София время от времени посещает церковную службу и утверждает, будто находит утешение в вере еще со времен своего детства в Британии. Но Йон не религиозный человек. Ему неуютно в присутствии лиц, чьей профессией является евангелистский пыл. Еще он не понимает, как люди, у которых нет сильной веры, могут получать удовлетворение от того, что для проформы совершают церковные ритуалы.

Йон не имеет ни малейшего понятия, что символизируют эти свечи в руках людей: дань уважения покойному, новое обращение к Всевышнему или же благодарность за исполнение ранее произнесенной молитвы. Он не в состоянии определить даже, какому святому они поклоняются. В этот момент к нему приходит осознание того, что если бы он был верующим и должен был поставить свечу, то не стал бы возрождать их с Софией давнюю мечту иметь ребенка. Йон не жаждет отцовства, хотя пока и не может принять эту невысказанную правду до конца, а поэтому ощущает ее как какой-то вид жестокости по отношению к Софии, которая тем временем воздвигает между ними непроницаемую стену. Вчера за ужином, когда они были наедине, его жена разразилась неестественным смехом, после того как сравнила себя с Маргарет и пришла к неприятному для себя выводу.

Приторно-сладкий дым ладана обжигает ему ноздри и горло. В ушах стоит жужжание гигантских машин, и перед мысленным взором предстает образ десяти бульдозеров — нет, танков — в ряд, которые синхронно движутся вперед, неумолимо приближаясь, чтобы раздавить эту крохотную коробку с ним и всеми остальными внутри, включая плоские изображения святых в окружении золотых ореолов, а также стоящую среди них белокурую Софию. Ее невеселый смех заглушается грохочущим шумом, который усиливается, как в потерявшей контроль толпе, и в этом гортанном реве он различает слоги слова «Глассален». Пытаясь вырваться из тисков боли, которая впилась в его плечо, подобно когтям хищной птицы, Йон замечает в дальнем углу церкви нишу, пятно абсолютной темноты, и чувствует глубокую убежденность, порожденную страхом, что если бы ему только удалось пошевелить конечностями и добраться дотуда, он бы ощутил присутствие Маргарет, заполняющее эту тень, жаркое ее тело, и смог бы снять нестерпимое напряжение, страстно и с трепетом овладев объектом своего вожделения.

Никогда в жизни у Йона не было такого яркого видения — или, скорее, галлюцинации, — и это практически сбивает его с ног. Слезы щиплют ему глаза, он закрывает лицо обеими руками и, отгородившись от мира на несколько долгих, тяжелых минут, собирает всю свою решимость. Наконец ему удается справиться с дыханием, убрать руки от глаз и заставить себя посмотреть на эту церковь просто как на место, где люди поклоняются тому, во что он не верит.

Тем не менее он остается внутри еще какое-то время. Подобно Йону, каждый входящий в эту низкую дверь наверняка приносит с собой потребность, которая слишком велика, чтобы можно было удовлетворить ее в таком маленьком пространстве, как это. И все же, кажется, нет конца очереди людей с опущенными головами, которые, с бесконечным терпением приноравливаясь к общему шагу, волочат ноги к алтарю, где каждый проситель может поцеловать покрытое бактериями стекло, защищающее далекое и утонченное лицо святого.

Часть третья

В ПАРКЕ КУЛЬТУРЫ И ОТДЫХА

Несмотря на мелочно-дотошную работу Рииса, объективность и беспристрастность, к которым он, возможно, и стремился, не достигнуты. У зрителя по-прежнему возникает непреодолимое желание увидеть больше. Но желание это неосуществимо. Куда бы ни упал взгляд, он повсюду наталкивается на препятствия и ограничения: стены, непрозрачные окна, полузакрытые двери. Внутренний мир натурщицы не раскрыт. Повторяющийся мотив дверей и окон может тронуть, но он не создает ощущения реально существующего внешнего мира.

М. Холден. Искусство Виктора Рииса (1988)

ЛОНДОН, ИЮНЬ 2005 ГОДА

В доме было пусто и тихо. Поднявшись по лестнице, Фрейя выглянула в окно на лестничной площадке и сквозь волнистое стекло увидела в центре сада Софию, которая разговаривала с каким-то бородачом, одетым, как ей показалось, слишком тепло для июня. Их жесты выглядели искренними и дружелюбными. Скорее всего, София вернется в дом в хорошем расположении духа, и тогда, возможно, удастся убедить ее отдать дневник, в потенциальной ценности которого Фрейя теперь была убеждена со слов Мартина.

Человек в саду подходил под описание добровольца из Общества охраны лис. Фрейя пыталась догадаться, зачем он пришел. Она ждала, что София пригласит его в дом, но та пришла одна, держа в руке клочок бумаги.

— О, Фрейя, а я как раз гадала, где ты. Видела, Мерл вернулся? Он обнаружил их логово — точнее, нору, если использовать правильный термин, — в саду соседнего дома. Мы ходили посмотреть на лис, но они, наверное, уже спали. Когда мы вернулись, я показала ему, где кормлю их. Оказывается, в еду можно подмешивать лекарство для защиты от чесотки. Это гомеопатическое средство. Я записала название, чтобы его заказать.

За все это время София впервые была так полна энергии. Глядя на нее с лестничной площадки, Фрейя рылась в висевшей на плече сумке.

— Знаете, есть вещь, которую я давно хотела вам показать, но она у меня всегда в этой сумке, а всякий раз, как я об этом вспоминала, сумка была наверху в моей комнате. Но сейчас она у меня как раз с собой. Смотрите. Мне ее дал мистер Алстед. Еще в Румынии. И я всегда хранила ее.

Фрейя зажала монету между большим и указательным пальцами. София поднялась за ней.

— Это же… я не знала, что он отдал ее тебе.

София вертела монету в руках и внимательно ее рассматривала. Выглядела она встревоженной. Фрейя была разочарована. Ей казалось, София должна обрадоваться, что она столько лет хранила подарок.

— А он… он не говорил, может быть, что-то случилось? Из-за чего он… из-за чего она была ему больше не нужна?

— Он рассказал мне сказку, — ответила Фрейя смущенно, но решительно. — Я не знаю, как она называется. Это сказка про одного мальчика, который отправляется во дворец, проделывая большой, длинный путь с множеством подстерегающих трудностей и опасностей, чтобы сообщить королю о приближении врагов. Благодаря его предупреждению они успевают подготовить оборону против вторжения. Королевство спасено. И в награду король дает ему волшебную монету.

Выслушав пересказ сказки, София все с тем же обеспокоенным видом вернула Фрейе ее подарок. Та уставилась на монету в своей руке, и ненадолго ей показалось, что в профиле, вычеканенном на ее серебристой поверхности, различаются черты Йона Алстеда.

— Реальная история несколько отличается, — произнесла София голосом, который звучал глухо и как-то неодобрительно. — Такие монеты, как эта, в срочном порядке чеканили в сорок первом, во время войны. Старые бронзовые деньги немцы изымали из обращения и плавили для использования в военных целях. Но алюминий мягче, чем металл, из которого обычно изготавливались монеты. Так что датчане решили продемонстрировать сопротивление оккупации, пометив их запрещенными знаками и пустив в обращение. Эта досталась Йону от дедушки, «V» на ней символизирует победу союзников,[40] и для Йона она была…

София замолкла, а затем с вернувшимся в голос недоумением продолжила:

— Я просто не понимаю… Он ни за что бы с ней не расстался.

Почти сожалея о своем решении показать монету, Фрейя стала внимательно рассматривать знак «V», начертанный на ней. До сих пор ей казалось, что это просто царапины на поверхности. Она попыталась вспомнить день, когда получила ее в подарок.

— Даже не знаю, — призналась она. — Я… мне кажется, я плакала или плохо себя чувствовала. Он просто дал ее мне и… и рассказал эту сказку. Возможно, это было в тот раз, когда мы все вместе ездили в горы.

— Что ты помнишь о той поездке? — требовательно спросила София.

— Не много. А что? Что там случилось?

— Значит, это все… Больше он ничего не говорил?

— Он просто просил всегда носить ее с собой. Я так и делаю, — ответила Фрейя, занимая оборонительную позицию; она не могла понять, чем это воспоминание о доброте мистера Алстеда так не понравилось Софии. — Чтобы помнить о том, что нужно всегда поступать правильно, как мальчик из сказки. Длительное время монета была у него, а теперь он отдает ее мне.

София долго молчала. С тем отдыхом в горах у нее были связаны какие-то воспоминания, которыми она явно не собиралась делиться с Фрейей.

— Ладно. Я соглашусь с тобой. Нужно подтвердить свое право собственности на картины раз и навсегда.

София подняла встревоженные глаза. Восторга, с которым она говорила о лисах, больше не было. Теперь женщина выглядела старой и уставшей. Похоже, Фрейе даже не следовало рассказывать о своем сегодняшнем визите в галерею. Создавалось впечатление, что София смирилась с неизбежным.

— Вот дневник. Отдай его Питеру. Они могут подвергнуть его любой экспертизе, какой пожелают, — вздохнула София. — По крайней мере, если Дюфрен считает все это необходимым для подготовки к продаже.

— Я как раз хотела спросить, — заговорила Фрейя, которая теперь размышляла над тем, что ей удалось выяснить во время беседы с Мартином. — Вы знаете искусствоведа по имени Холден? Может быть, он приходил, чтобы исследовать картины? Он написал очерк о Риисе, Питер его мне показывал.

— Время от времени разные исследователи просили разрешения приехать. — София нахмурилась и прикоснулась к сережкам. — Но Холден — нет. Это имя мне незнакомо. И об очерке я ничего не знаю. Но думаю, что в принципе могу справиться с академическим языком.

Тут у нее появилась новая мысль:

— Фрейя, тебя ведь не слишком затруднит, если возникнет такая необходимость, поговорить с Мартином Дюфреном? Он наверняка уже забыл о тех слайдах.

КОПЕНГАГЕН, 1906 ГОД

Суббота, 17 февраля.


Я прекрасно понимаю, почему Виктор столь бурно реагирует, но считаю, что он не должен так поддаваться чужому мнению. Сегодня днем к нам явился один из его друзей и принес последний выпуск журнала «Ny Jord» («Новая земля»). Я пишу «друзей», хотя этот Ханс Арнесон — кукловод по натуре: один из тех, кто весело приветствует и вовлекает людей в разговор лишь для того, чтобы посеять семена раздора и настроить их друг против друга, после чего отступает и наслаждается спектаклем, который поставил. Ханс получал удовольствие, читая вслух обзор выставки в Шарлоттенборге и наблюдая за реакцией Виктора.

Всю свою жизнь Виктор упорно игнорировал тех, кто его не понимал. Почему же эта рецензия так задела его за живое? Критик, написавший статью, — еще один человек поколения Виктора, которого тот давно знает, но он не относится ни к числу наших друзей, ни к числу тех, с кем мы встречаемся в обществе. Тем не менее могу сказать, что этот критический разбор стал для Виктора настоящим ударом, толкнувшим его на решительные действия.

— Я вполне способен написать картину с обнаженной натурой, не уступающую или даже превосходящую те, что были на выставке в этом году, — набросился он на Ханса Арнесона.

— Да-да, никто в этом не сомневается, — улыбнулся и закивал тот в ответ, ощупывая своими толстыми пальцами каждый сантиметр журнала, который был у него в руках, и обшаривая взглядом комнату.

В мою сторону Арнесон не смотрел. Едва ли он признавал женщин.

— Я не хочу тратить на это время, — продолжал Виктор, — но ты позаботься об этом деле немедленно, чтобы оно не слишком отвлекло меня от другой работы. Я думаю написать стоящую в полный рост фигуру. И еще одну в три четверти, сидящую.

Его тщательно взвешенные слова вызвали у меня странное ощущение. Муж никогда не просил меня позировать ему для набросков обнаженной фигуры — он такой скромный и правильный; но мне почему-то кажется, Виктор думал обо мне в этом ключе, хотя мы никогда и не разговаривали на эту тему. Как и многие другие художники, которые обращаются за помощью к своим родственникам и знакомым, в Париже мы с подругами, конечно, позировали друг другу ради экономии денег. К тому же так намного проще, чем нанимать посторонних людей. Я ожидала, что Виктор поднимет этот вопрос в более тактичной форме и наедине, как это происходит в те моменты нашего общения, когда в течение длительных отрезков времени никто из нас не произносит ни слова. Но я жаждала помочь ему. Пусть покажет всем, раз уж принял этот новый вызов, что еще полон сил.

— Я отправлю к тебе натурщицу, — небрежно бросил Ханс, — сестру нашей служанки. Она кормится за наш счет, но работы у нас для нее мало.

Я ждала от Виктора возражений, но он с безразличием махнул рукой и отвернулся, словно вопрос был решен.

— Ну, тогда я пришлю ее к тебе в понедельник утром, — заключил Ханс, с трудом поднимая свое грузное тело.

К этому времени ему уже явно не терпелось уйти. Наверное, не мог дождаться, чтобы появиться со своим журнальчиком на пороге дома еще какого-нибудь художника, чье творчество разгромили на его страницах.

Большую часть оставшегося дня Виктор пребывал в задумчивом молчании. Я подала обед, не спрашивая, что у него на уме. Один раз он кратко высказался по поводу доставки картин в дом советника Алстеда, когда те будут закончены. Неужели из уважения к консервативным взглядам своего пожилого покровителя Виктор даже не рассматривает мысль о том, чтобы попросить меня позировать для этих новых картин? Неужто репутация его музы-жены пострадает, если ее тело будет выставлено на всеобщее обозрение в галереях и домах? Но я все еще лелею надежду: может быть, при свете нового дня Виктор придумает какой-нибудь предлог и отошлет незнакомую натурщицу прочь из нашего дома.


Вторник, 20 февраля.


Теперь я весь день вынуждена наводить порядок в доме, пока это подобие натурщицы позирует возле стола. Она костлявая и тощая и обращена спиной к падающему из окна свету. Виктор заставляет девушку сутулиться, что, как мне кажется, должно быть намеком на неловкость и смущение. Она не выставлена грациозно ради живописного очарования и не предстает пойманной в момент задумчивого одиночества, а стоит, опустив голову, положив кисть одной руки на противоположное плечо и прикрывая тем самым грудь. Свободной рукой она касается стола, словно для опоры. Девушка выглядит так, будто покорно ожидает доктора, который должен прийти ее осмотреть. Но скромность этой позы не смягчает гнев, который поднимается во мне, когда Виктор мазками наносит на полотно тон ее кожи, придает нежную текстуру облачку волос между ног.

Эта девушка стоит у меня на пути. Лишенная из-за ее присутствия привычного распорядка дня, который так много для меня значит, я не знаю, что делать. Она испуганно поднимает глаза, когда ей разрешают расслабиться. Затем медленно одевается в нашей спальне и становится за кухонный стол, чтобы съесть в этом неудобном положении тарелку супа. Думаю, в ее деревне женщины принимают пищу стоя, пока их мужчины восседают с другой стороны стола. Время от времени она робко смотрит на меня, будто ищет одобрения. Я не осуждаю бедняжку, но ее присутствие мне ненавистно. Я не подаю ей ни единого успокаивающего знака. Под черной одеждой во мне все кипит.


Среда, 7 марта.


Виктор сказал девушке, что может закончить эту картину без нее, но попросил ее прийти на следующей неделе, когда он начнет второй набросок, уже в другой позе. Однако не успел он договорить, как она сделала неожиданное заявление. Вся дрожа, прерывающимся голосом девушка объявила, что должна вернуться к себе в деревню, поскольку собирается замуж. Пока она говорила, во мне поднималось чувство торжества. Думаю, все это время бедняга чувствовала мою глубокую к ней неприязнь и теперь посчитала благоразумным ретироваться. Это дар — силой мысли добиваться своей цели. Так в дохристианскую эпоху старые мудрецы пускали в действие свою силу и не считались при этом приспешниками зла. Украдкой посмотрев в мою сторону, девушка взяла деньги, засунула банкноты под накидку и, как испуганная старая курица, быстро пошаркала к выходу. Виктор не выглядел разочарованным, скорее, ему было все равно, или, возможно, он даже испытывал облегчение. После того как она ушла, муж продолжил работать над картиной. Мы провели день по-старому, не разговаривая друг с другом: два человека, оставшиеся наедине во временном убежище, которые знают, что в любой момент их преследователи могут ворваться в двери и нарушить драгоценную тишину.


Пятница, 6 апреля.


Сегодня от Свена пришло письмо, адресованное не мне, а моему мужу. Не поставив меня в известность, Виктор, должно быть, написал ему с просьбой порекомендовать натурщицу. Я вспоминаю рынок натурщиков в Париже. Каждое утро понедельника на площади неподалеку от частных академий можно застать разношерстное сборище бедных итальянцев, нарядившихся в костюмы. Они стоят, приняв позы, призванные подчеркнуть их достоинства в глазах художников. Натурщики продают себя по типажам: тяжеловесный бородатый мужчина, похожий на ветхозаветного патриарха, призрачные нимфы, готовые проворно резвиться на фоне классического пейзажа, мускулистые эпические герои, даже угрюмая мадонна с младенцем на коленях.

В нашем городе такого рынка нет, а натурщицу тем не менее необходимо найти. Я выразила удивление тем, что Свен может посоветовать натурщицу здесь, в Копенгагене, но Виктор фыркнул: мол, Свен знает женщин везде, и напомнил, как мой брат наслаждался разнообразием женского общества, даже когда приезжал к нам в гости прошлой зимой. Так или иначе, в письме Свен указал адрес некоей Ловисе Хансен, и после обеда Виктор отправился к ней, будучи слишком благовоспитанным, чтобы нанести визит в утренние часы, хотя в тех менее фешенебельных и праздных районах города подобные приличия, конечно же, не соблюдаются.

В конце дня Виктор вернулся вместе с Ловисе. Я сразу увидела, что она полнее первой девушки, имени которой я так и не узнала, и у нее более мягкие манеры. Абсолютно невозмутимая, Ловисе нагишом выходит из кладовой. Ее волосы собраны сзади в пучок, а на плоском лице какое-то мечтательное выражение. Виктор усаживает ее и велит повернуть лицо в профиль, а лежащую на колене руку согнуть, как у балерины. Ее плоские и архаичные черты не имеют той выразительности, с которой художник мог бы поработать, но Виктор сделает акцент на том, как свет падает на мягкие изгибы живота и бедер девушки. Как и в случае с предыдущей натурщицей, он заставляет ее принять неудобную позу, но эта женщина переносит дискомфорт с какой-то отрешенностью; ее глаза пусты.

За все утро Ловисе ни разу даже не бросает на меня взгляд, как делала это — так часто и нервно — ее предшественница. Она покорно следует указаниям Виктора, вперившись в него своими коровьими глазами. Мне только нужно терпеливо дождаться, когда все это закончится и Виктор отошлет ее прочь, а мы воспользуемся картинами и докажем правоту моего мужа. Тем временем я думаю о том, насколько волнение, которое я испытываю, будучи полностью одетой, контрастирует с невозмутимым спокойствием Ловисе, облаченной лишь в свою безупречную кожу. У нее большие упругие груди, каждую из них можно взять в руку, как сочный фрукт. Или кусок свежего мяса. Я вонзаю ногти себе в ладони, которые так и чешутся отвесить ей пощечину, чтобы на гладкой поверхности ее лунообразного лица остался отпечаток. Когда в обеденный час я достаю с полки тарелки, руки мои слегка дрожат. Ловисе неторопливо застегивает и приводит в порядок платье. Ей некуда спешить. Она усаживается в кресло за кухонным столом. Запах ее обнаженного тела все еще витает в воздухе. В отличие от предыдущей девушки эта непроницаема для моей тихой ярости. Она прямо смотрит мне в глаза, когда бесцеремонно тянется, чтобы взять из моих рук тарелку горячего супа.


Вторник, 15 мая.


Не имея возможности выполнять свою обычную работу, я весь день неприкаянно хожу из комнаты в комнату. Занимаясь мелкими делами, я начинаю напоминать себе служителя из академии Коларосси, сгорбленная фигура которого вечно маячила на лестничных клетках и по углам. Работа этого ворчливого карлика, чье присутствие ощущалось постоянно, заключалась в том, чтобы топить дымные печи, подметать студии метлой в два раза выше себя и нанимать натурщиц для наших занятий по рисованию с живой натуры. Когда Анджело обменивался шутками с натурщицами, он с притворной любезностью скалился, демонстрируя пеньки гнилых зубов. Я всегда держалась от него подальше, и вот спустя годы в своем собственном, хорошо обставленном доме примеряю на себя его роль. Я кажусь себе незаменимой, но презираемой, этакой карикатурной старшей служанкой, которая пользуется своей мизерной властью, чтобы тиранить натурщиц, и которую с презрением обходят вниманием усердные молодые художники, создающие свои шедевры.

В воскресенье, единственный день недели, когда у Ловисе выходной, нам нанесла визит мать Виктора. Она упомянула, что Сусси родила здорового младенца, сына. Я обязательно должна навестить счастливую мамочку, но у меня нет настроения ворковать над ребенком, особенно учитывая настоящую ситуацию. Я латаю одежду, потом достаю старый альбом для зарисовок и пробую свои силы на его страницах, но теряю терпение, поскольку внимание Виктора где-то в другом месте, а комната наполнена присутствием Ловисе, которая, кстати сказать, не идеальная натурщица. Она сидит смирно и безропотно, но в иные дни является с опозданием, неубедительно оправдываясь тем, что плохо себя чувствовала. Дни тянутся медленно. Наверное, моим мечтам никогда не суждено сбыться и я закончу жизнь пленницей в этих комнатах.


Среда, 6 июня.


Я проветривала постельное белье, когда с удивлением услышала в гостиной обмен репликами на повышенных тонах. Мне показалось, что говорившие по очереди произнесли имя моего брата, но больше я не смогла разобрать ни слова. Когда, бросив охапку пуховых подушек, я вошла в гостиную, чтобы выяснить, в чем дело, то увидела, как Ловисе, наклонившись к полу, собирает свою одежду, а Виктор застыл в кресле, молча уставившись на полотно. Девушка ничего не говорила, но у нее был гордый и оскорбленный вид. С прилившей к лицу краской и этими нарочитыми жестами она больше не напоминала мечтательную служанку, а скорее походила на надменную королеву. Да помилует меня Бог, но комната была пропитана таким жаром и яростью, что я заподозрила Виктора в попытках приставать к натурщице. Я пишу эти строки со стыдом и в надежде на прощение Всевышнего за подобные предательские мысли о муже.

Уходя, Ловисе оставила дверь распахнутой настежь, так что из квартиры была видна лестница. Я отвернулась от этого зияющего пространства и с немым вопросом посмотрела на Виктора. Сначала он выглядел так, будто даже сейчас собирался просто вернуться к работе, ничего не объясняя, но затем, как если бы слова из него вытягивали клещами, заговорил:

— Неужели она думала, что я ничего не замечу, когда целыми днями на нее смотрю?

Он скомкал испачканную красками тряпку и резким движением бросил ее на пол.

— Если называть вещи своими именами, Северина, она призналась, что беременна. Этого достаточно, чтобы поручить ее маленькой протеже моей матери и ее драгоценному Комитету по общественной морали. В нашем доме — и такое!

Его голос, из низкого превратившийся в визгливый, эхом вернулся из пространства за открытой дверью, в котором растворилась Ловисе.

Я чувствовала, как во мне поднимается волна гнева. Не отвечая, я начала расстегивать и сбрасывать с себя одежду, пока не освободилась от нее полностью. Присутствие беременной Ловисе все еще ощущалось в комнате, как запах молока. Дыхание Виктора, который замер на месте, становилось все тяжелее. Он был в ярости. Я чувствовала, как мою кожу обдувает легкий ветерок со стороны лестницы. «Ты слишком необузданная, Северина…» И я признаю, что действительно ощущаю бесконечный жар в крови, который мне необходимо охладить.

— Теперь ты собираешься искать третью? — с вызовом спросила я, делая шаг к нему навстречу.

Услышав на лестнице звук быстрых шаркающих шагов, Виктор на мгновение отвел от меня взгляд. Опираясь на трость, сосед в пальто и цилиндре прошел мимо открытой двери вниз по лестнице, но не так поспешно, чтобы мы не успели заметить, как его полные губы расплылись в усмешке, когда он имел удовольствие натолкнуться взглядом на эту живописную мизансцену. Виктор решительно шагнул вперед и закрыл дверь. Затем повернулся ко мне с выражением лица, которое я не могла истолковать — столько борющихся между собой эмоций читалось на нем.

— Ты подписала договор с дьяволом, — произнес он охрипшим и дрожащим голосом.

Я покачала головой и, торжествуя победу своей силы, двинулась к нему, прошептав:

— Тсс, говорят, в деревне мужчины по-прежнему практикуют публичное избиение, когда женщин обвиняют в таком.

Еще один последний раз Виктор попытался заговорить, но мои губы встали на пути его слов, а умелая ласка заставила глаза мужа гореть.

Какой бы ни была сила этой страсти, мы состоим в законном браке, и нет ничего плохого в том, чтобы признаться: в тот день мы возобновили наши супружеские отношения. Моя любовь достаточно велика, ее хватит и для сумасшедшего художника, который ставит искусство выше всех остальных обязанностей перед обществом, и для мужа, теряющего всякий контроль при виде своей любимой. А сегодня вечером она изольется даже на чопорного джентльмена с потертыми манжетами на рубашке, непослушными волосами и аккуратно подстриженной бородкой, который после ужина решительно отсчитывает энную сумму денег и кладет ее на столик у двери с заявлением, что в ближайший же день — то есть завтра — он намерен пойти и вручить Ловисе гонорар, который та заработала, оказывая услуги натурщицы. Таким образом Виктор дает мне знать, что вопрос будет закрыт как положено, с извинениями перед девушкой за то, каким неподобающим образом она была уволена.

БУХАРЕСТ, ОСЕНЬ 1984 ГОДА

Собравшись уходить из офиса в этот теплый октябрьский день, Йон сообщает своему секретарю, Юльете, что пообедает дома. Он тянет на себя тяжелую дверь и оказывается на улице, где деревья встречают его всем разнообразием осенних красок. Тишину города, свободного от уличного движения, нарушает повторяющийся изо дня в день настойчивый и монотонный стук. Это женщины выбивают клубы пыли из перекинутых через подоконники ковров. Глухой звук перекликается с состоянием его души. Вот уже несколько недель после посещения подлежащей сносу церкви Йон живет, механически выполняя каждый день серию установленных действий. Он ничего не чувствует, даже получив ответ из Министерства иностранных дел в Копенгагене, который ясно дает понять, что ни один датский монарх никогда не аннулировал орден Слона. Рекомендация посла рассмотреть такую возможность в данном случае будет в надлежащем порядке передана в соответствующие органы во дворце, хотя он должен понимать: менять курс, которого последовательно придерживались на протяжении многих веков, в высшей степени неразумно.

Йон стоит на крыльце Королевского посольства Дании, прикованный к месту стуком выбивалок для ковров, и постепенно начинает понимать, что человек, ожидающий на тротуаре, чтобы поздороваться с ним, не его обычный водитель.

— Где Георге? Я надеюсь, он не заболел? — спрашивает он на румынском языке, направляясь от входа в посольства к обочине.

Иностранные фразы звучат из его уст так, словно у него кость в горле застряла. Новый водитель выглядит на несколько десятков лет моложе прежнего. Это усатый здоровяк с зачесанными на лоб черными волосами. Кажется, он не готов к вопросу о своем предшественнике, но через минуту к нему возвращается профессиональное самообладание.

— Сэр, меня зовут Михай Олтяну, я прибыл, чтобы временно заменить вашего водителя, которого отправили в оплачиваемый отпуск для восстановления здоровья.

Ион понимает не все слова, но общий смысл, заключающийся в том, что Георге и вправду отсутствует по медицинским причинам, улавливает, и это известие его нисколько не удивляет. Но его раздражают небрежная речь и явное безразличие заместителя к своему предшественнику. Вместо благодарности Йон резко кивает и садится в машину, задав всего один вопрос:

— Ты знаешь мою резиденцию?

— Да, сэр.


Войдя в дом, Йон понимает, что прислушивается, не звучат ли голоса Маргарет Мур и ее дочки. Обычно он тотчас узнает, если они в гостях. Несколько дней назад Маргарет, облачившись в длинный хлопчатобумажный фартук и вооружившись венчиком, стояла в их кухне и взбивала в эмалированной миске какой-то десерт. Ее запястья и даже брови были измазаны шоколадом. Когда Йон поздоровался, она протянула ему палец, кончик которого был покрыт шоколадом. Он отвернулся, не решившись открыть рот для пробы, и Маргарет с прежней беззаботной улыбкой убрала руку. В прихожей тихо. Он вешает куртку и идет посмотреть, нет ли Софии в саду, но белый стол и стулья, расставленные для обеда, пустуют в ослепительном солнечном свете.

Поднявшись по лестнице, Йон слышит звук льющейся из крана воды в ванной комнате и направляется к полуоткрытой двери спальни, где его взору предстает неубранная постель. Очевидно, жена только что встала, хотя уже середина дня. При мысли об этом он не может удержаться от осуждения. София появляется в двери ванной, прижав к виску бирюзовое полотенце. Ее взгляд немного рассеян. Она выглядит такой уязвимой, пока не разглаживает свои кудрявые, неестественно золотистые волосы, разделив их на пробор и туго закрепив шпильками. Наблюдая за ней, Йон испытывает какое-то холодное, тусклое чувство. София не оправдывается за то, что проспала все утро; когда она проходит мимо него к незастеленной кровати, ее лицо расплывается в лукавой улыбке. Тут жена с напускной скромностью тянет его за руку, будто намекая, что они могли бы вместе рухнуть на постель и заняться любовью, но он отступает, тоже улыбаясь, только криво, одной стороной рта.

Йон благодарен ей за стремление показать, что они больше не пытаются зачать и им больше не нужно заниматься сексом согласно календарному и температурному графикам. Теперь это можно делать спонтанно и в собственное удовольствие. Значит, после всего жена еще воспринимает его как мужчину, а не только как инструмент для оплодотворения. И тем не менее он ничего не чувствует. В ответ на отказ София издает грубый смешок, звучащий насмешливо и вместе с тем пристыженно, и проплывает мимо него в открытый коридор, где на полу дрожат иллюзорные медальоны — зеленые, красные, голубые, — такие тени отбрасывают разноцветные стекла витражного окна на верхней площадке лестницы.

За обедом в саду они чувствуют себя неловко, разговаривают мало. София спрашивает, удастся ли Йону взять рождественский отпуск, чтобы съездить в Данию, и он отвечает, что, как ему кажется, это вполне возможно.

— Я бы поехала домой так или иначе, ты знаешь, я не могу тебя ждать, — произносит София с тем же смешком, в котором звучит отчаяние, и снова наполняет их стаканы минеральной водой.

Супруги настороженно смотрят друг на друга сквозь вращающиеся овалы шипучей воды. Йона охватывает минутная паника: ему кажется, брак их разваливается. Он успокаивается, мысленно приказав себе не быть таким мелодраматичным. Они что-нибудь придумают. Обязательно должно найтись какое-то решение. Он рассказывает жене о появившемся сегодня новом водителе, и она соглашается с тем, что состояние здоровья старого вызывало опасения. Возможно, взятка в виде сигарет поможет Георге добиться лечения, которое ему необходимо.


Автомобиль посольства стоит на светофоре неподалеку от входа в парк Херэстрэу, когда на тротуаре впереди Йон видит Маргарет. Она недостаточно близко и движется не в том направлении, чтобы заметить машину, а вот он узнает этот зелено-бордовый ромбовидный узор на любимом шарфе Маргарет, не сочетающийся с серо-голубым цветом куртки, и что-то в нем отзывается на неповторимые движения ее тела, гибкую уверенную походку с высоко поднятой головой.

Йон редко действует импульсивно. Увидев, что светофор вот-вот сменит свет, он начинает лихорадочно соображать. На удивление ровным голосом посол дает водителю указание съехать на обочину и остановиться у входа в парк.

— Жди здесь, — говорит он.

Нет необходимости давать объяснения. Йон не знает, узнал ли женщину его новый шофер, но решает, что это маловероятно. Маргарет уже свернула с улицы к входу в парк. Он видит, как она не спеша продвигается вперед по широкой дорожке между двух рядов деревьев. Через плечо у нее висит кожаная дамская сумочка, а в левой руке болтается полиэтиленовый пакет из универсального магазина.

Она идет с фантастически медленной скоростью, будто заблудилась в собственных мыслях. Высокий и длинноногий Йон, даже неторопливо шагая, без труда догоняет ее. Вместо того чтобы окликнуть Маргарет, он приближается к ней и пристраивается рядом. Сначала она реагирует с нескрываемой тревогой, но потом, увидев, кто ее «преследует», улыбается. Однако ее облегчение явно нельзя назвать полным. К этому времени он знает Маргарет достаточно хорошо и понимает: это не самая искренняя ее улыбка.

— Я смотрю, они изредка выпускают вас на свежий воздух, — говорит она, глядя на него снизу вверх.

Йон понимает удивительную вещь. Если память ему не изменяет, раньше они никогда не оставались наедине. Он улыбается ей в ответ, сглатывает слюну и ощущает, как пересохло в горле.

— Да, прогулка на свежем воздухе, — вторит он.

Йон много раз в жизни чувствовал себя дураком. Вот и сейчас он, должно быть, выглядит как простофиля из какой-нибудь сказки. И все же в такой ситуации для двух случайно встретившихся людей совершенно естественно зашагать в ногу, прогуливаясь под деревьями в обществе друг друга. Так они и поступают. Йон не представляет, к каким словам может привести эта прогулка или на какой шаг она заставит его отважиться. Он чувствует только, как его охватывает отчаяние, как вновь оживает то, что ему будто бы удалось в себе заглушить. Когда Йон прибыл в Бухарест, этот парк Муры сразу определили как одно из немногих мест, где можно свободно разговаривать, если поблизости нет никого, кто мог бы подслушать.

Маргарет кладет руку ему на плечо, что мучительно разжигает в нем страсть, и смотрит на него серьезным взглядом, который так же ласкает его тело, как последующие слова опустошают душу.

— Йон, я хочу вас попросить, — говорит она, — не могли бы вы выбрать другую дорожку. Парк огромный, так что это не составит большого труда. Вы, возможно, заметили, я сегодня сама не своя. Мне нужно побыть одной. Вы же понимаете? У вас ведь тоже такое бывает.

По своему обыкновению, Йон поступает как истинный джентльмен. Застыв на месте и не произнося ни слова, он ласково улыбается, кивает и жестом свободной руки приглашает ее продолжать путь в одиночестве. Он может возвращаться к ожидающей его машине. Один миг наедине с Маргарет прошел и был несущественным.

Теперь женщина улыбается ему лучезарно, с облегчением и благодарностью. Она убирает свою легонькую руку с его плеча и разворачивается, чтобы направиться — уже в более быстром темпе — в центр парка, к виднеющемуся впереди озеру. По мере того как Маргарет удаляется, она словно становится частью бесцветной дорожки, по которой шагает. Она сливается с серой массой прогуливающихся в парке людей, когда стягивает с себя свой яркий шарф и, не сбавляя скорости, засовывает его в сумочку.

Йон стоит посреди дорожки. В голову закрадывается тревожная мысль: Маргарет здесь для того, чтобы тайком встретиться с любовником! Она так быстро рванула вперед, будто опаздывала на свидание. Он трясет головой, пытаясь избавиться от этой мысли. Ему придется заняться вопросом своего психического здоровья, если его и дальше будут посещать такие дикие и неуместные идеи. Йон слегка касается пальцами своей монеты в пять эре, но вынимает руку из кармана; он все решит, не прибегая к помощи талисмана.

Маргарет сказала ему, что у нее неспокойно на душе и ей нужно побыть одной. Но когда человеку плохо, одиночество не всегда лучший выход. Друг в такой ситуации выяснил бы, что случилось. Он не собирается подходить и успокаивать ее — Маргарет предельно ясно высказала желание остаться одной, — но, может, ему удастся, соблюдая достаточную дистанцию, удостовериться, что все в порядке, прежде чем вернуться к машине. Конечно, он ни в чем ее не подозревает. Просто ему хочется убедиться, что с его другом все хорошо, вот и все. Йон чувствует, как в горле бешено стучит пульс, будто хочет вырваться наружу, а струя воздуха, словно шелк, обволакивает разгоряченную кожу лица. Он быстро смотрит на часы и поспешно направляется по дорожке вслед за Маргарет.

ЛОНДОН, ИЮНЬ 2005 ГОДА

Питер вошел в прихожую с портфелем в одной руке и букетом для Софии — в другой. Хозяйка дома, явно довольная, отправилась на поиски вазы, а Фрейя проследовала за Питером в кабинет. Дневник, с печатью, заверяющей подлинность, был наконец возвращен. У Мартина Дюфрена имелась широкая сеть связей как в мире искусства, так и за его пределами. Фрейя помнила, как слышала от других сотрудников галереи о том случае, когда Мартин обратился к своему бывшему однокласснику, ныне графологу в Скотленд-Ярде, чтобы тот сравнил ряд записей и зарисовок, приписываемых Делакруа,[41] с установленными образцами почерка художника.

— Итак, момент истины! — торжественно произнес Питер.

С этими словами он достал дневник из портфеля и, сняв защитный слой плотной бумаги, положил его в центр стола, на предварительно расчищенное место.

— Мартин только сегодня утром отдал его мне. Ведь эта книжица раскроет нам секреты Рииса? Все, что мы хотим знать о тех знаковых событиях тысяча девятьсот шестого года?

Фрейя почувствовала необходимость предупредить его.

— Лично я не смогла осилить его до конца. Молись, чтобы твой французский был достаточно хорош. София может помочь, она изучала этот язык более углубленно.

— Я знаю, что искать, — возразил Питер, собственническим жестом положив руку на дневник. — Французский Северины не мог быть много лучше моего. Я повышал языковую квалификацию.

Фрейя догадывалась, что Питер, по всей вероятности, упустит из виду некоторые тонкости дневника. Ожидая его прихода сегодня утром, она собиралась рассказать ему о том, что узнала от Софии, дабы он мог приступить к чтению с соответствующей подготовкой. Но теперь, когда его телефон, конечно же, опять трезвонил, Фрейя склонялась к тому, чтобы оставить его разбираться самостоятельно.

Однако, приступив к изучению имен и событий, приведенных на страницах дневника, Питер не производил впечатления барахтающегося. Всю неделю он провел по большей части вне дома, не вылезая из архивов и читальных залов. Сообщил, что ищет информацию, касающуюся всех тех случайных упоминаний, которые автор дневника не посчитала нужным объяснять. Это и покупатели, и места, и периодика, и товарищи, и законы, и медицинские термины — все способное быть подспорьем в ответе на вопрос: что произошло с творчеством Виктора Рииса в тысяча девятьсот шестом году?

— Помнишь критика, который назвал творчество Рииса неврастеническим? «Nervesvækkelse». Любопытно. Тот же термин используется и в дневнике. Это одно из немногих слов во всей книге, которые она пишет по-датски. Возможно, Северина не знала перевода этого медицинского термина на французский. Но она описывает, как суеверно Риис опасался заболевания, которое не позволит ему продолжать рисовать. Вот почему он работал в таком бешеном темпе и в конечном счете оказался таким плодовитым. Есть записи о том, что еще много лет после смерти Виктора Северина продавала его картины, по нескольку зараз.

Когда Питер бывал в доме, он из кожи вон лез, чтобы относиться к Фрейе и Софии с крайней предупредительностью. Даже провел одно утро, вытирая пыль с книжных полок вместе с Фрейей, которая неожиданно для себя на мгновение почувствовала, что соскучилась по Скотту, любовнику, которого бросила из-за его сильной привязанности к домашнему очагу. С Питером в роли помощника было не так привычно. Все это больше походило на своеобразное послание от него: мол, он не таит зла на Софию и Фрейю, хотя изначально они скрывали от него дневник. Казалось, Питер даже не имел ничего против того, что Фрейя ходила в галерею без его ведома.

— Ну конечно, — сказал он, когда она передала ему свой разговор с Мартином. — Критики всегда их сравнивают, называя Рииса последователем Вермеера. Это только затрудняет для людей понимание того, насколько Виктор Риис опережал свое время — смотрел в будущее, был нацелен на абстракцию и поразительно современные вещи, не оглядывался на старых мастеров.

— Так ты думаешь, Мартин неправильно поступает?

— Ну, что бы я там ни думал, стоять у него на пути не собираюсь точно. Риис заслуживает того, чтобы быть гораздо более известным. И каким бы образом это ни произошло, мы все останемся только в выигрыше.

София же не могла скрыть облегчение по поводу удостоверения подлинности дневника и вытекающего из этого установления провенанса картин. Переговоры с «Сотбис» достигли финальной стадии, и, судя по всему, дело шло к тому, что коллекция будет включена в их ежегодный скандинавский аукцион.


В третий раз за час Фрейя поднялась со своего кресла и вышла в прихожую. Ей опять показалось, что она слышала звук падающей сквозь щель в двери дневной почты. Последние два дня она подкарауливала почтовую доставку, желая первой обнаружить и распечатать письмо, которого ждала с таким нетерпением.

Сквозь узкие окна рядом с входной дверью она увидела Питера, который стоял на крыльце и разговаривал по телефону.

— Никогда не угадаешь! Я тоже еду в Копенгаген на следующей неделе, — приветствовала она его, когда он вошел в дом. — Я предложила это Софии, и они с Мартином согласились.

Фрейя долго обдумывала, стоит ли ей напрашиваться в эту поездку, — может, она должна оставаться рядом с Софией на случай, если той понадобится помощь, — но другой способ выяснить причину странного сходства между дневником и научной статьей ей в голову не приходил. Однако девушку удивило, с каким воодушевлением откликнулась на эту идею София, которая тут же снабдила ее датскими путеводителями с пометками на полях обо всех лучших художественных музеях Копенгагена, а также обзвонила нескольких друзей семьи Алстед, проживающих в датской столице, чтобы составить для нее список текущих выставок. Хотя было неприятно об этом думать, но Фрейя гадала, уж не означает ли этот энтузиазм, что София была бы не прочь передохнуть от ее заботливого присутствия.

— Вряд ли в этом есть необходимость, — сказал в ответ Питер, закрывая телефон и засовывая его в карман.

— Почему нет? Я имею такое же право поехать туда, как и ты, — воинственно повысила голос Фрейя, пытаясь скрыть свое разочарование его реакцией.

В этот момент сквозь щель в двери полился поток почты. Фрейя быстро шагнула вперед и наклонилась, чтобы собрать с пола охапку журналов, рекламных листков и конвертов. Затем она стала поспешно их перебирать, пока не отыскала долгожданное письмо. Да! Вот оно: в конверте из высококачественной почтовой бумаги кремового цвета, по размеру несколько меньше, чем деловое, адресовано ей. Его прибытие именно в этот момент, когда Питер рядом, не могло быть более удачным по времени, даже если бы она все спланировала.

Фрейя театрально вскрыла конверт при помощи специального ножа, который София держала на тумбочке в прихожей.

— Посмотрим, как ты запоешь, когда увидишь это! — заявила она, жестом показывая Питеру, чтобы он отступил.

Ей хотелось насладиться моментом, к тому же нужно было выиграть некоторое время, чтобы бегло просмотреть содержимое письма. Питер стоял в той позе, которую обычно принимал, когда приходилось терпеливо потакать женским капризам. А настроение Фрейи подскочило, как только она прочитала ответ из Копенгагена.

— Оно не длинное, но по существу, — сообщила она коллеге. — В нем говорится лишь следующее: «Я встречусь с Вами, когда Вы приедете в Копенгаген. Мой офис открыт с трех до пяти по будним дням, кроме понедельника. М. Холден». Так ты все еще считаешь, что мне нет смысла ехать?

Питеру понадобилось какое-то время, чтобы осознать смысл услышанного.

— Холден? Он хочет встретиться?

— На что ты готов, чтобы узнать, как мне это удалось?

Прошествовав мимо Питера назад в кабинет, Фрейя извлекла из ящика половинку тонкого листа бумаги и помахала им прямо у него перед носом. Наконец-то он был у нее на крючке, и она наслаждалась, выжимая максимум из сложившейся ситуации. Посреди смеха Фрейя вдруг почувствовала, как пальцы Питера обхватили и потянули ее запястье вниз, а сам он приблизился к ней вплотную в стремлении разглядеть, что у нее в руке. По телу девушки хлынула волна тепла, заставив ее почувствовать себя неловко. Она быстро отдернула руку.

Выскользнувшая из пальцев бумажка спланировала на пол. Вместо того чтобы следить за ее падением, они уставились друг на друга. Питер первым отвел глаза. С вернувшейся в движения легкостью он наклонился, поднял упавший листок, после чего снова выпрямился и погрузился в текст.

Наблюдая за читающим Питером, Фрейя отметила, что краска все еще не схлынула с его щек после их схватки минуту назад. Но при повторном рассмотрении серьезного выражения его лица поняла: Питер уже забыл об их шуточной борьбе. Да, для нее такие вещи всегда означали больше, чем для него, хоть это и несправедливо. Может быть, нечто подобное имел в виду Логан, когда говорил об извлечении выгоды. Вне сомнения, Питер читал сейчас письмо с такой сосредоточенностью именно благодаря тому способу, каким она привлекла его внимание к этому клочку бумаги.

Фрейя потратила много времени, раздумывая, что конкретно написать Холдену, и ее послание было почти таким же кратким, как его последующий ответ. Сохраненная копия, которую Питер держал теперь в руке, воспроизводила единственное предложение ее письма: «Через неделю я буду с визитом в Копенгагене и надеюсь при личной встрече получить от вас ответ на мое обвинение в том, что в своей статье 1988 года „Искусство Виктора Рииса“ Вы дословно воспроизводили материал из первоисточника, а именно дневника Северины Риис».

Питер сделал шаг назад, все еще сжимая письмо.

— Значит, это правда? Почему ты не сказала сначала мне?

— Ты и сам мог догадаться. Это довольно очевидно, если положить статью и дневник рядом. Холден знает, что я права, поэтому и согласился на встречу. А когда она состоится, я потребую объяснений. Теперь понимаешь, зачем мне понадобилось ехать с тобой?

У Фрейи в запястье было такое ощущение, будто Питер все еще крепко его сжимал. Пульс так и не восстановился до нормального уровня.

— Ты знала, что я давно не перечитывал Холдена. И я не ставил перед собой задачу обращать внимание на те отрывки. И мне все еще непонятно, какой смысл с ним встречаться.

— Питер, он слово в слово «позаимствовал» целые фразы, даже предложения — я могу тебе показать — и ни разу не указал дневник в списке литературы. То есть людей о существовании этого источника оповещать не предполагалось.

Пока Фрейя говорила, пытаясь вызвать у него больше интереса, Питер, вместо того чтобы восхищаться ее открытием, оставался таким же непреклонным.

— И даже не это главное. Я тут подумала… прежде чем дневник попал к Алстедам… что еще наряду с ним могло утаиваться? Если Холден каким-то образом обнаружил дневник и воспользовался им как источником, у него могут иметься и другие материалы… вещи, которых нет даже у нас. Может быть, какое-нибудь письмо Виктора. Или фотографии, сделанные Грейс. Я знаю, ты все еще охотишься за первоисточниками. Разве ты не пытался отыскать семью Грейс в Штатах?

Но Питер лишь покачал головой.

— Нет никаких оснований полагать, что Холден обладает еще чем-то. И я не в восторге от того, что ты втягиваешь его в мои исследования. И вообще, кого волнует этот его плагиат. То, над чем я работаю, превратит его труд в устарелый хлам. Возьми.

Он протянул Фрейе письмо. Она не взяла, и Питер положил листок на стол.

— Не играй со мной, — сказал он.

КОПЕНГАГЕН, 1906 ГОД

Пятница, 22 июня.


После той неудачной затеи с натурщицами мы вернулись к нашей рутине, и желание писать у меня пропало. Я все еще стараюсь быть терпеливой, довольствоваться пока той жизнью, которая у меня есть. Виктор продолжает твердить, что я не готова к осуществлению своих планов, но мне кажется, это он не хочет перемен в жизни. Между тем сегодня утром мы повздорили из-за… принципов искусства! Часто, когда я позирую для мужа, мои мысли обращаются к вопросу о художественном взгляде, о видении художника. Я пришла к выводу, что художник изображает то, о чем думает, и что включение в композицию картины дополнительного элемента, пусть даже не находящегося в комнате, заслуживает внимания как способ передачи воображаемых им образов. Но Виктор и слушать об этом не хочет. Над ним безраздельно властвует идея точного воспроизведения мира, воссоздания каждой детали именно такой, какой она воспринимается глазом. Каждый раз, когда он смотрел в мою сторону сегодня утром, на его лице было написано неодобрение.

Однако, несмотря на незначительную размолвку с мужем, этот день обещал запомниться замечательным событием — поездкой в Тиволи, удовольствием, знакомым с детства. Поскольку прогулка была запланирована, я решила написать о ней в дневнике — как повод начать вести его снова — и собираюсь осуществить задуманное.

Когда служанка доставила нам прелестную записку от Сусси, в которой та приглашала меня сопровождать ее в Тиволи, я тотчас же без колебаний отмела все недавние слухи, связывающие имя моей подруги с именем политического пропагандиста из университета. Создается впечатление, что мишенью подобных сплетен, распускаемых Йетте Йохансен и ее окружением, всегда становится тот, кто больше благословлен Богом, кто живет более полной жизнью, чем те, кому остается лишь приукрашивать и распространять истории. Во второй половине дня Сусси заехала за мной в большом экипаже своего мужа. День — а близится середина лета — был просто великолепным.

— Дорогая, как я рада, что ты согласилась! — воскликнула подруга, заключая меня в объятия и обволакивая ароматом своих духов. — Видишь, в моем возрасте мне все еще нужна провожатая.

На ней было легкое платье. Я обратила внимание на то, что хорошо сконструированный корсет, привезенный, вероятно, из Парижа, вполне помог Сусси восстановить девичью фигуру, уничтожив все признаки двух родов.

Мы вышли у причудливых, ярко раскрашенных ворот, мимо которых я частенько прохожу в этом районе города, между Ратушной площадью и Центральным вокзалом. Сусси весело потащила меня за руку по дорожке с декоративными фонариками, создающими после наступления темноты таинственное свечение. Нашему взору предстали яркие павильоны с остроконечными крышами: китайская пагода, открытые кафе под навесами, новый концертный зал в мавританском стиле с большими арками и минаретами, распахнувший свои двери всего два сезона назад. А прямо перед нами находился украшенный резьбой Театр пантомимы с позолоченной крышей и механическим занавесом в виде огромного, ярко раскрашенного павлиньего хвоста, который разделяется пополам и уходит под сцену, вместо того чтобы подниматься.

Это посещение живо воскресило в памяти те немногочисленные прогулки, когда в редкие и долгожданные воскресные дни нашей юности дядя Мелькиор водил нас в этот волшебный мир. Десять лет назад, когда мне было тринадцать, я призналась брату, как хотела бы залезть в знаменитый «Монтебелло»[42] и воспарить над облаками. Свен высмеял меня за незнание того, что шар привязан к земле. Не успеет дюжина, или около того, джентльменов и леди подняться в воздушном шаре на установленную высоту, как работники на земле начинают управлять большой паровой лебедкой, которая своевременно тянет их обратно вниз.

— Совершать настоящий полет ужасно опасно, — произнес Свен в своей четкой манере. — Все самые лучшие пилоты воздушных шаров рано или поздно падают в море и тонут. Только такая дурочка, как ты, может об этом не знать.

Но как только я узнала, что великий «Монтебелло» навсегда останется привязанным к земле длинной веревкой, этот яркий шар потерял для меня все свое очарование, несмотря на огромные размеры. Заметив, как мы притихли, дядя Мелькиор проявил неслыханную щедрость и прокатил нас на чертовом колесе, каждая кабинка которого представляет собой корзину в жестком каркасе и увенчана неподвижным, раскрашенным цветными полосками гофрированным куполом, напоминая тем самым воздушный шар. Детей это приводит в восторг. Опершись локтем на край корзины и устремив взгляд вверх, я мечтала подняться в небо.

С тех пор появились новые павильоны, но полностью оснащенная точная копия королевского линкора по-прежнему стоит на якоре в озере, достаточно большая, чтобы вмещать и сцену, и зрителей, пожаловавших на эстрадное представление. Садовые дорожки вьются от озера к верхней части парка, где находятся карусель и лабиринт тиров, палатки с азартными играми и силомерами, а также закусками и напитками.

В эти дни прогуливаться по дорожкам, проложенным между подстриженными газонами и клумбами, кажется чем-то привычным и обыденным. Играя на духовых инструментах, церемониальным маршем проходят юноши в красных мундирах и медвежьих шапках. Легко одетые люди угощаются фруктовым мороженым и потягивают чай из фарфоровых чашек.

Вспоминаю свои первые походы в Тиволи, еще совсем маленькой, задолго до моей смелой мечты полетать на воздушном шаре. Вцепившись в руку брата, я всегда еле сдерживалась при виде мускулистых силачей, безразмерной улыбки Арлекина, захватывающих дух трюков, которые выполнял карлик-акробат, балансирующий над травянистым пространством, заставляя зрителей визжать от страха.

— До того как они построили парк, тут было поле боя, — произнес Свен нарочитым басом, чувствуя мой трепет и играя на нем, так как это, должно быть, давало ему ощущение власти. — Северина, а ты знаешь, что после того, как стемнеет и все разойдутся по домам, выходят духи мертвых солдат и катаются на карусели?

Думаю, тот же трепет я испытала снова в девятнадцать лет (с некоторым удивлением, поскольку считала себя взрослой), когда приехала в Париж: настолько все в этом городе — здания, улицы, транспорт — казалось более крупным, стремительным, шумным и грязным, чем то, с чем я сталкивалась раньше. Я все время должна была подбирать юбки, чтобы они не волочились по грязным мостовым. Под серыми шпилями массивных каменных сооружений лениво бродили вульгарно одетые и накрашенные женщины легкого поведения; неуклюжие омнибусы, запряженные тройками лошадей, наезжали на уличных артистов, прилавки, ряды книготорговцев, расположившиеся вдоль берегов мерцающей серым и желтым реки. Весь этот поток постоянно меняющихся впечатлений, а также физическое давление напирающих толп на протяжении многих недель расшатывали мои нервы даже во сне. Разумеется, со временем я привыкла к окружающей действительности, и старый добрый Копенгаген по возвращении даже стал казаться мне каким-то сонным царством. Так что Тиволи, символ захватывающего приключения для маленькой девочки, сегодня представляется мне каким-то старомодным, под стать моим благоразумным землякам, которые степенно прогуливаются по нему.

— Ну что ж, Северина, — провозгласила Сусси, когда парковые дорожки вывели нас к китайской пагоде, очаровывающей своими расположенными друг над другом квадратными крышами с лихо вздернутыми вверх краями.

Она произнесла это в свойственной ей властной манере, которую сама даже не осознавала.

— Разреши мне угостить тебя чашечкой чая с пирожным и оставить ненадолго наслаждаться парком в одиночестве, пока я займусь одним маленьким дельцем. Можешь назвать это чистым безумием.

Сусси скосила взгляд в мою сторону, желая посмотреть, как я отреагирую. Честно говоря, сложно было понять, ждала ли она от меня вопросов относительно своих намерений, рассчитывая, что я, как женщина, умудренная жизненным опытом, выкажу участливое любопытство, или же предпочитала, чтобы я вела себя так, словно ничего не подозреваю о ее «дельце». Прежде чем из тех вариантов, что крутились в моей голове, я сумела выбрать подходящий, Сусси рассмеялась мне в лицо и пошла прочь. Наверное, не стоило смотреть, но я заметила человека, ожидавшего ее под деревьями. Это был старший сын советника Алстеда, недавно отметивший свое девятнадцатилетие; семья прочила ему блестящую морскую карьеру, и он уже успел обзавестись репутацией дамского угодника. Когда моя красивая подруга приблизилась к нему в лучах солнца, он протянул ей руку. Я придвинула стул поближе к столу, отгородившись от прохожих, и больше часа медленно поглощала чай с пирожным, пока Сусси не вернулась.

Каково главное качество друга? В себе я всегда ценила верность и лояльность по отношению к мужу и подругам. Я посмотрела на людей, прогуливавшихся по ухоженным дорожкам, послушала оркестр, игравший вальсы, и в конечном итоге решила, что, пока Сусси не призналась, я не делаю ничего плохого, выступая в роли ширмы, прикрывающей нарушение приличий, которое она, возможно, совершает сегодня днем. Я ничего об этом не знала и старалась сохранять разум чистым и беспристрастным: получать впечатления, но не выносить суждений.

Когда Сусси наконец вернулась — одна, слава богу! — она уже не так светилась от счастья. Подруга взяла меня за руку, мы вышли из парка и снова забрались в экипаж ее мужа, чтобы отправиться домой. Задумчивая, даже мрачная, Сусси спросила, не могу ли я ее выслушать.

— Конечно, расскажи о своих малышах, — сказала я и поняла, что эти слова медленно оформлялись в моей голове в течение всего того времени, которое я провела по ее милости наедине с собой.

Сусси была поражена.

— Да ты ведьма! Это как раз то, о чем я хотела поговорить! — воскликнула подруга, и, если только она не блестящая актриса, я могла бы заключить пари, что ее слова были искренними. — Ох, я могу рассказать об этом только тебе, моя дорогая. Я начинаю бояться, что просто не испытываю к ним тех чувств, которые должна испытывать мать. Все это так тяжело. Маленький Карл плохо берет бутылочку с молочной мукой — знаешь, это лучшее средство, разработанное учеными в лабораториях Швейцарии, — и поэтому не растет как следует; он все время плачет и никогда не бывает доволен. Это так утомительно, так мучительно! Я не знаю, как мне с ним обращаться; а моя маленькая принцесса постоянно сердится; ей не нравится, что в доме малыш, от него, мол только шум и хлопоты. Не знаю, как мне жить дальше, моя дорогая. Мне кажется, я напрочь лишена материнских чувств.

— Вряд ли я та, кого стоит спрашивать о материнстве, — сказала я ей, стараясь сохранять тон беззаботным, как недавно делала она. (Сусси ничего не знает о необычных условиях нашего брака, которые поставил Виктор.) — Конечно, твои малыши особенные, но я уверена, им на пользу пойдет все то, что помогает обычным детям.

— Наша старая кухарка — та, которую я привела с собой из дома родителей, — говорит, когда дети в деревне так плачут, это значит, что они просят материнского молока, — произнесла Сусси, понизив голос и склонившись ко мне. — Но от меня ведь не могут ждать… Ни одна леди не станет портить фигуру подобным образом! Вскоре после родов я спросила мужа, не стоит ли нам отослать ребенка к кормилице, но он и слушать не захотел о том, чтобы его сына растили невежественные простолюдины. Честно говоря, какая-то кухарка не имеет права разговаривать с леди подобным образом. Но все-таки она знает меня с самого детства. Как это объяснить… иногда я чувствую… — Она запнулась, а затем продолжила еще тише: — Скажи, Северина, ты помнишь то место за собором Парижской Богоматери, которое омывается со всех сторон водой и откуда они вытаскивают тела утопленников? Тех, кого ограбили и бросили в реку, или тех, кто, возможно, не нашел в себе сил жить дальше. Отвратительная, пугающая оборотная сторона Парижа, которой художники пользуются на занятиях по анатомическому рисованию. Иногда у меня бывают кошмары об этом.

Чтобы отвлечь подругу от нездоровых мыслей, я обращала ее внимание на разные здания, мимо которых мы проезжали в экипаже, и рассказывала о наших общих знакомых. Но конечно, я помню морг. Эти тела невозможно забыть. Их сотнями вытаскивают из воды каждый год. Лицо Сусси стало белым как смерть лишь при мысли о них. Но какое отношение это имеет к ее сегодняшней жизни, красивому дому и детям? И ее воспоминания о Париже, и ее теперешняя жизнь важной дамы кажутся полной противоположностью моим собственным. Чтобы оставаться подругой Сусси, я могу разделить лишь некоторые моменты ее жизни.

— Северина, ты поедешь со мной еще?

— Конечно, моя дорогая, — заверила я ее и поблагодарила за прекрасную прогулку в Тиволи.

Но когда я думаю о Викторе, о жизни, которую с ним разделяю, о своих мечтах, о вере мужа в то, что все люди живут так же, как он, руководствуясь высочайшими принципами, мне кажется маловероятной возможность предпринять еще раз подобную поездку. Даже в исключительно прекрасном экипаже Шёнхайдера, запряженном парой превосходных вороных и управляемом лакеем в цилиндре с кокардой.

БУХАРЕСТ, ОСЕНЬ — ЗИМА 1984 ГОДА

На приемах она то и дело бросает взгляды по комнате, держа в поле зрения всех и каждого, громко хохочет, щеголяет какой-нибудь принесенной с собой вещью, или своим туалетом, или даже собственным ребенком. Но сегодня днем, в одиночестве на скамейке в парке, Маргарет, кажется, ушла в себя. Она не смотрит на неспокойную воду озера, лежащего перед ней. Она не привлекает внимания здешних, которые шагают мимо с набитыми продуктовыми сумками или школьными рюкзаками. Из-под ее воротника больше не торчит яркий шарф. Она просто сидит на скамейке, положив пакет рядом с собой и сцепив руки на дамской сумочке, которая покоится у нее на коленях. Ее фигура так абсолютно неподвижна и при этом так напряженно насторожена, что Йону на ум приходит образ охотника в засидке на уток.

На деле же это он притаился в тени за киоском. Никто не смотрит в его сторону. Йон надеется, что прохожие будут благоразумно держаться от иностранца на почтительном расстоянии. Впереди за прилавком государственные служащие продают зернистое мороженое одного-единственного вида с неподдающимся определению вкусом своим согражданам, пришедшим в этот теплый осенний день в парк культуры и отдыха Херэстрэу.

Какой-то мужчина усаживается с другого конца скамейки, на которой сидит Маргарет. Внимательно присматривающийся Йон при виде этого человека резко настораживается. Похожий на рядового гражданина — худой, поистрепавшийся, — он как-то уж слишком нарочито разворачивает тонкую ежедневную газету и приступает к чтению. Это субъект от сорока до пятидесяти лет, с наружностью рабочего. Сразу вызывает подозрение то, что он начал читать первые страницы, которые обычно заполнены официальными статьями, восхваляющими достоинства четы Чаушеску. Обычно румыны сразу переходят к последним страницам, посвященным спорту и развлечениям. Вдруг мужчина приподнимается и передвигается на середину скамьи, поближе к Маргарет.

Йон не считает возможным рассматривать этого человека в качестве кандидата на роль ее любовника. По крайней мере большая часть его разума отвергает подобную вероятность. Но посла волнует, может ли этот тип представлять для нее угрозу. Маргарет, кажется, совершенно не подозревает о присутствии мужчины. Она смотрит вниз на дорожку, словно раздумывая, не прогуляться ли ей вокруг озера. Когда мужчина почти незаметно снова придвигается поближе, Йон больше не может ждать. Ему кажется, будет лучше подойти к скамейке и снять напряжение этой сцены. Он скажет, что закончил свою прогулку и собирается возвращаться в посольство, а потом непринужденно добавит, мол, надо же было такому случиться, что в конце их дорожки пересеклись так же, как и вначале. Направляясь к Маргарет, Йон репетирует про себя заготовленные фразы, собираясь приветствовать ее с большей сердечностью, чем когда они встретились у входа. Он полон решимости нарушить эту зловещую тишину.

Далее происходит следующее. Едва заметив приближение Йона, мужчина вскакивает со скамейки и с ужасом озирается по сторонам — широко раскрытые глаза, болезненно-бледное лицо, — после чего, спотыкаясь, со всех ног бежит по боковой дорожке в гущу деревьев. В разгар этой суматохи Йон, который чувствует себя так, будто спугнул дичь, понимает, что Маргарет не собирается отвечать на его нежное приветствие. Она разворачивается к нему, кипя от ярости. Раньше Йон никогда не видел, чтобы Маргарет злилась, и считал ее на это неспособной, но, вероятно, ошибался.

— Сядьте. Сейчас же.

Она умудряется излучать раскаленный добела гнев, еле шевеля губами, и все время роется в сумочке, словно ищет сигарету или помаду. Йон вяло опускается на скамейку, понурив голову, становясь меньше и неприметнее, потому что этого хочет Маргарет.

— Вы даже не представляете, что наделали. Я же просила вас держаться подальше!

Он переводит взгляд на выпуклый и сморщенный полиэтиленовый пакет, который их разделяет. От нее не ускользает движение его глаз.

— Да пожалуйста! — шепчет она. — Можете заглянуть!

Одной рукой Йон отодвигает край пакета и всматривается в содержимое: аспирин Байера, упаковка презервативов, большой контейнер сухого молока, антацидный препарат, три пачки шпилек, бутылочка со средством от бородавок и две религиозные брошюры. Предметы, никого бы не удивившие в других частях мира, но контрабанда в Социалистической Республике Румыния. Ему нужно задать вопрос.

— Это… это Логан послал вас сюда?

Когда Маргарет поднимает на него взгляд, ее прекрасные глаза широко открыты.

— Он ничего не знает. Не вздумайте ему сказать!

— Да, конечно. Ни в коем случае, — успокаивает ее Йон, чувствуя себя удостоенным великой чести узнать о Маргарет нечто такое, о чем не осведомлен даже Логан. — Но это опасно, — медленно продолжает он. — Вы не обладаете дипломатической неприкосновенностью. Если вас поймают, могут быть серьезные неприятности.

— Не такие серьезные, как у них! — парирует она, и ее тихий голос почти срывается.

Конечно, Йон знает, что она права. Написанная на лице румына паника была сильнее любого страха, который мог испытать иностранец, сидящий на скамейке в этом городском парке.

— Мне жаль, что я подверг риску вашего друга, — говорит он.

При слове «друг» Маргарет решительно трясет головой и издает небольшой сдавленный всхлип, опровергая тем самым его понимание произошедшего. Йону очень хочется ее обнять. Вместо этого он с глубокой обеспокоенностью продолжает:

— Но вы не должны заниматься подобными вещами. У вас есть все причины избегать… этого вида деятельности. Для вашей же безопасности. Я прошу вас.

Она поднимается, застегивает куртку и вешает сумочку через плечо. Голосом, который так тих, что почти сливается с шумовым фоном парка, Маргарет произносит:

— Человек с дипломатическим иммунитетом мог бы сделать гораздо больше.

После ее ухода Йон остается сидеть на скамейке. Он понятия не имеет, как долго водитель уже ждет его снаружи парка. Ему кажется неразумным оставлять здесь пакет Маргарет, который по-прежнему лежит рядом. Если его обнаружат и сообщат властям, это может вызвать вопросы и подозрения. Йон не придумывает ничего лучше, чем сунуть пакет со всем его жалким содержимым недоуменному водителю и, забираясь на заднее сиденье, пробормотать, что кому-нибудь в семье мужчины, как он надеется, пригодятся эти импортные товары.


И вот на заднем сиденье машины, везущей его назад в посольство, Йон закрывает глаза и возвращается мыслями в Копенгаген. Ему девять лет, и он ежится в ожидании порки от отца. Но на поступок, за который его теперь наказывают, Йона подбил дедушка. Мальчик застал деда, когда тот сидел у окна, развернувшись лицом к свету и склонившись над зажатой между пальцами монетой. Подойдя ближе, Йон увидел, как дед быстрыми повторяющимися движениями царапает что-то на ее алюминиевой поверхности, напоминая густобровую белку с орехом в лапах. Подняв глаза, поначалу прищуренные, старик показал ему блестящую «V», которую выцарапывал на мягком металле. Он объяснил, что это способ плюнуть в лицо немцам, продемонстрировать им, что именно датский народ думает об оккупации.

В те годы у его деда была привычка — на которую они спустя некоторое время почти перестали обращать внимание — извергать потоки брани в адрес поколения, которое показательно не проявило свой датский дух девятого апреля тысяча девятьсот сорокового года. «…Когда ни один корабль или батарея береговой обороны не открыли огонь»; «…называют себя офицерами Королевского флота, а сами с утра пораньше капитулируют»; «…командование давало присягу защищать, но ни единого выстрела, даже с войсковых транспортов непосредственно в зоне… акт бездействия, заслуживающий только позора… позора» — таким манером дедушка выговаривал отцу Йона, пока остальные члены семьи, потупив взор, занимались своими делами. В ответ отец лишь время от времени бросал деду резкие реплики, а вот позже изливал свой сдержанный гнев на близких под разными предлогами.

Это была собственная блестящая идея Йона — нарисовать «V», символ, который показал ему дедушка, на одном из тех танков на обочине, мимо которых они с друзьями каждый день проходили по дороге в школу. Все, что ему нужно было сделать, — подойти к махине и пальцем провести на ее пыльной поверхности две линии, вниз и вверх. Бывшие очевидцами школьные товарищи Йона одобрили «диверсию», как они назвали его поступок, и оставшуюся часть дня мальчик расхаживал с важным видом. Он также позаботился о том, чтобы дедушка узнал о случившемся. Но когда Йон похвалился своим актом патриотизма перед старшей сестрой, та с недоверчивым видом продолжила аккуратно складывать ножи и вилки в ящик. Лишь закончив с домашней работой, она отправилась на дорогу, чтобы воочию убедиться в правдивости слов брата, после чего, как послушная девочка, доложила обо всем родителям.

Широкий серый танк, вблизи напомнивший Йону слоновий бок, был теперь помечен большим символом «V», смысла которого он все еще до конца не понимал. Однако ему льстило быть вовлеченным в дедушкину тайну, а также возбуждение в голосе старших товарищей, с которым те поощряли его довести дело до конца.

Йон тщетно пытался вытереть кончик пальца, до сих пор измазанный маслянистой грязью, о ладонь другой руки. Снизу доносился звук отцовского голоса, и в панической попытке переложить вину за содеянное на других мальчиков, которые были с ним сегодня, «диверсант» лихорадочно обдумывал протестные заявления, что в данном случае могло привести лишь к еще более жестокой расправе. Затем последовали нарочитый выход отца на сцену и долгая театральная пауза, призванная вызвать у отпрыска предчувствие боли. В комнате, куда их с сестрой обычно отправляли, когда наказывали, отец навис над ним. Это была тесная гостевая комната без мебели, где хранились вещи, которыми семья не пользовалась: верхняя одежда, спортивное оборудование, праздничные украшения. Ее не содержали в той же идеальной чистоте, что остальную часть дома. Здесь обычно происходило назначенное наказание, которое могло варьироваться от нескольких часов одиночного заточения до порки, оставлявшей на спине и бедрах крестообразные горящие рубцы. Раны и болезненные синяки на исполосованной коже сменяли множество цветов, прежде чем блекли до желтушно-желтого.

В одной руке отец сжимал уже свернутый в петлю ремень, а другой наклонил Йона вперед, упершись ему в плечо. Вдруг внимание карателя отвлеклось. Новыми звуками, донесшимися из-за двери, были шарканье и скрипучий голос деда, который, по всей видимости, стоял теперь на верхней площадке лестницы, опираясь на перила. Дрожащий голос из коридора задал неразборчивый вопрос, на который отец ответил какой-то колкостью о немцах. Густая тошнота страха застилала Йону глаза, комком застревала в горле, и он не мог разобрать слова, только слышал реплики, которых не понимал из-за тисков отцовской руки на своем плече.

Он уже напрягся в предчувствии боли от первого удара, готовый пуститься в низкое пресмыкательство, за что презирал бы себя впоследствии. Но дед выигрывал для него время, разразившись очередной тирадой, и тех фраз, которые Йону все же удалось разобрать — «…показали свой бабский характер, вылизывая немцам сапоги» и «…чье мужество проявляется исключительно в избиении ребенка», — было достаточно, чтобы привести отца в доселе невиданное бешенство. Однако, к изумлению Йона, после произнесенного дедом заключительного обвинения наказания так и не последовало; отец грубо оттолкнул его в сторону, резко повернулся и зашагал вниз по лестнице.

Дверь осталась открытой настежь, но мальчик отступил в пыльные тени, которые заскользили по его освобожденному от тисков плечу. Йона мучили сомнения. Чтобы выйти из комнаты, нужно было получить разрешение. Он чувствовал стоящие в глазах слезы, слышал собственное учащенное, срывающееся дыхание и удаляющиеся по коридору шаги деда.

Эхо отцовских шагов на лестнице и звуки дедушкиного шарканья по направлению к его комнате в задней части дома в конце концов сменились тишиной. Йон застыл на месте, в страхе ожидая, что отец вернется еще более злой и покарает его вдвойне.

Так мальчик и стоял, слушая привычные домашние звуки звякавших друг о друга китайских тарелок, голоса сестры и матери, в мирной гармонии доносившиеся до него то из одной комнаты внизу, то из другой, а небо за окном тем временем потемнело, и каморка, в которой не было ни одной лампы, погрузилась в сумерки. Пришло время ужина, и только когда отец своим обычным командным тоном крикнул ему наверх, чтобы он немедленно спустился, Йон с нарастающим облегчением понял, что инцидент исчерпан и, без сомнения, никто к нему возвращаться не будет.


Йон знает картины вплоть до мельчайших деталей. Даже в необычайно тусклом свете он различает серебристые стены, темные очертания мебели, оставленные полуоткрытыми двери, бледную кожу шеи над воротом черного платья. Все это завещано ему дедом за поданную надежду — будто, вымазав палец пылью, Йон совершил в тот день акт настоящей диверсии. «Человек с дипломатическим иммунитетом мог бы сделать гораздо больше».

— Нет, думаю, он здесь, — произносит Маргарет, поднимаясь по лестнице и направляясь к его кабинету.

Йон разворачивается вполоборота на звук ее голоса. Либо этой женщине ничего не известно о его чувствах к ней, во что сложно поверить, либо она непростительно жестока. Сейчас им с Маргарет предстоит остаться наедине второй раз за день, пока Логан с Софией прямо под ними делают коктейли для вечеринки, которую эта троица спонтанно организовала по какому-то случайному поводу, полагая, что он все еще на работе.

Как обычно, естественность Маргарет торжествует: свободные одежды в противовес строгому стилю Софии, упругое тело, округлые бедра, полная грудь. Интересно, его дед думал о женщине на картинах, жене Рииса, в таком же ключе?

— …Сидите здесь взаперти со своими картинами, которые только угнетают вас, — говорит Маргарет и дотрагивается до его руки — легкое требовательное прикосновение четырех тонких пальцев, некрашеные ногти которых имеют здоровый розовый цвет и увенчаны белыми полумесяцами.

Тепло ее натиска поднимается по его безжизненной руке.

— Ну же! Хватит работать, спускайтесь и послушайте о том, как Фрейя побывала в цирке. Вы ведь не работать сюда пришли, Йон, а предаться размышлениям. Если бы вам действительно хотелось поработать, вы бы включили свет.

Повинуясь, как прилив — луне, Йон беспрекословно поднимается, решительно отодвигает кресло, которое протестующе громко скрипит, и задается вопросом, выглядит ли он старым или хотя бы старомодным. У него в груди ощущение тяжести; он выше, чем Маргарет, и ему не удается разглядеть ее затененное лицо, чтобы понять, испытывает она к нему презрение за слабость, остается равнодушной к его мучениям или тоже изо всех сил старается прервать этот ток между ними, что идет в обоих направлениях. Лелея крохотную надежду на последний вариант, Йон преисполняется дедовского достоинства и собирается с остатками сил, которые вкладывает в свои осанку и голос.

— Ну что ж, давайте послушаем о цирке, — говорит он.

На правах хозяина дома Йон провожает Маргарет в коридор, затем к верхней площадке лестницы и вниз. Его рука в пугающей близости застыла над ее гибким станом. (Она чувствует хоть что-нибудь?) Логан и София, стоящие внизу с коктейльными бокалами в руках, поднимают головы и наблюдают, как он следует за Маргарет, которая своей легкой покачивающейся походкой словно глумится над его тяжеловесностью. Йон по-прежнему не видит ее лица, но в любом случае к этому моменту она уже должна была принять выражение, соответствующее веселому духу их компании.

Внизу, в центре комнаты, готова к выступлению малышка Фрейя. В прошлый раз они слушали, как она пятерками считает до ста. Это потребовало от нее чудовищных усилий памяти, сопровождаемых рядом выразительных взглядов в сторону Логана, в которых Йон усмотрел оттенок опасения. Но сейчас им предстояло получить цирковой отчет. Фрейя усаживается на стопку диванных подушек и перечисляет, что ей понравилось: прохладительные напитки и шоколадки, которые они купили до начала представления и взяли с собой на свои места в третьем ряду; блестящие костюмы, акробаты, верблюды, воздушные гимнасты, жонглеры, но больше всех — «тетенька, распиленная на три части».

— Это труппы из Москвы и Будапешта, объезжающие страны советского блока, — встревает Логан, попутно набирая пригоршню соленых орешков.

Тем временем сидящая рядом с Фрейей София внимательно смотрит на девочку и задает наводящий вопрос:

— А что меньше всего понравилось?

— Мыльный клоун, — не задумываясь, отвечает Фрейя. — Там был такой клоун, который пускал вокруг всего себя мыльные пузыри, — объясняет она Алстедам. — Он выливал воду из ведра и скользил, дурачился со своей шваброй, и падал, и все время ударялся головой, и выглядел грустным. Но они все возвращали и возвращали его назад после каждого номера!

Тут она вдруг сурово оглядывает аудиторию своими серыми глазами, мерцающими, как старинное стекло, удостоверяется во всеобщем внимании и сообщает:

— Я просто хотела, чтобы он ушел.

ЛОНДОН, ИЮНЬ 2005 ГОДА

Возле дома был припаркован фургон реставраторов, а влетевшего внутрь Питера, казалось, переполняла новая энергия.

— Я прошу прощения за опоздание! Проспал. Не ложился до трех утра. У меня был телефонный разговор, который, думаю, покажется вам намного интереснее, чем выяснение того, скопировал Холден материал из дневника или нет.

— С кем разговор? — спросила Фрейя, откусывая кусок тоста, с которым вышла из кухни.

Софию, все внимание которой поглотил приезд реставраторов, убедить позавтракать ей не удалось.

— Я нашел дожившего до наших дней родственника Грейс ван Дорен. Ее племянника.

Питер поднял глаза на Фрейю, чтобы посмотреть на ее реакцию.

— Он вышедший на пенсию стоматолог. Живет в Элмхарсте, штат Иллинойс. Подтвердил, что тетя Грейс умерла в восемьдесят шестом.

— Она, наверное, старая уже была.

— Девяносто семь, — кивнул Питер, сверившись со своими записями. — Но он не знает, посылала ли тетка старый дневник в Румынию. И он не думает, что она оставила какие-нибудь бумаги или фотографии. В смысле, имеющие отношение к нашему делу. А так у них тысячи ее фотографий и негативов. После возвращения в Штаты Грейс работала фотографом-портретистом. Но племянник с женой не знают ни о каких работах, оставшихся от ее «студенческих лет», как он выразился. Фраза, заставившая меня задуматься о том, насколько они осведомлены о ранних периодах ее жизни. Как бы то ни было, предположительно после смерти Свена Грейс вернулась домой в Америку с одним чемоданом в руке. Ей тогда должно было быть около девятнадцати. Возвращение блудной дочери, как об этом рассказывается в семье. Она была прощена за то, что убежала «изучать искусство». Значит, либо родственники были не в курсе всех «цыганских» похождений Грейс, либо хотели сохранить ее репутацию.

Питер снова заглянул в свой конспект телефонного разговора.

— Грейс никогда не была замужем, но ее фотографические портреты приносили ей немалый доход. Поначалу она снимала друзей, затем более широкий социальный круг своей семьи, и пошло-поехало. Племянник сказал, тетка любила свою работу, не бросала ее до самого преклонного возраста. Его удивило, что меня интересует ранний период ее жизни. Они привыкли отвечать на вопросы клиентов, которые позировали для Грейс в сороковых и пятидесятых годах, или же родственников людей, отслеживающих свое генеалогическое древо.

Фрейе, которая слушала Питера, стряхивая крошки от тоста с пальцев, его ночная беседа не показалась такой уж интересной. Она даже не вполне понимала, что именно он надеялся выяснить.

— В общем, вчера ночью разговор так затянулся, что сегодня утром я не на многое способен.

Питер зевнул.

— Но подумал, что все равно должен прийти помочь упаковать картины. Чистка — важный шаг на пути к продаже.

— Они будут выглядеть как-то иначе после этой процедуры? — спросила София, выходя из кабинета.

— Это деликатная чистка, — успокоил Питер, — просто чтобы удалить поверхностные загрязнения. Убрать въевшуюся грязь и жир.

— Жир? — скорчила гримасу София. — Но они ведь не над плитой висели.

— Кто знает, когда их чистили последний раз, — возразил Питер, закатывая рукава, чтобы помочь бригаде реставраторов отнести картины в фургон.

Его руки были более мускулистыми, чем ожидала Фрейя. Раньше она не думала о том, как он выглядит без одежды. Словно почувствовав ее взгляд, Питер внезапно поднял глаза, и Фрейе показалось, что его лицо залилось румянцем. Тем временем он продолжал объяснять Софии:

— За все это время они, вероятно, подвергались воздействию керосиновых ламп, свечного дыма, угольной пыли. Табака, если владельцы или их гости курили. А это серьезная угроза возникновения пятен.

— Но ни мой муж, ни я никогда не курили.

— Ну, судя по всему, прошло довольно много времени с тех пор, как картины осматривали специалисты. Но они подтвердят мое первое впечатление. Я уверен.

В этом вопросе Питер всегда был уверен в себе. Пока он опять не заметил, что она на него пялится, Фрейя сделала над собой усилие и сосредоточилась на его лекции. София уже была вся внимание, слушая, как Питер демонстрирует свои профессиональные знания.

— Как я уже говорил, это просто деликатная очистка поверхности. Нет необходимости в повторном покрытии лаком. Подрамники в хорошем состоянии — никаких признаков личинок древоточцев. Но я обнаружил, что в некоторых местах потрескалась краска, хотя серьезных отслаиваний нет. Однако есть некоторое расплывание — вы знаете об этом? — где немного водяного пара проникло в лак. Из-за этого поверхность стала молочной, матовой. Но это устранят.


Чтобы отметить последний день пребывания Питера в доме, София пригласила его на чай в гостиной. Под шипение газа, писк водопроводного крана и звон посуды Фрейя, взявшая на себя заваривание, быстро передвигалась в ограниченном пространстве старомодной кухни. Глядя на облака пара, вырывавшиеся из носика чайника, она позволила себе мысль о том, каким облегчением будет побыть несколько дней вдали от Лондона, избавившись от необходимости целыми днями присматривать за Софией. Но девушка тут же напомнила себе, что забота о Софии — по-прежнему основная причина ее приезда сюда.

К этому времени вся выпечка, которую передала Маргарет, была уже съедена. В буфетной Фрейя нашла упакованный в пищевую пленку имбирный кекс и пачку шоколадного печенья. Поднимаясь по лестнице с тяжело нагруженным подносом в руках, она слышала, как разговаривают Питер и София.

Первый произнес что-то неразборчивое, а вторая ответила:

— Нет. Я уже много лет не видела никого из них.

Подтолкнув дверь гостиной локтем, Фрейя вошла в комнату. Она догадалась, что Питер спрашивал Софию о ее родителях. Может быть, его интерес к ней не ограничивается исключительно исследованием искусства Виктора Рииса? Она поставила поднос на низкий столик.

Питер вскочил и кинулся разливать чай. Вытащив третье кресло на середину комнаты, Фрейя следила взглядом, как он подает чашку Софии, после чего предложила хозяйке дома кувшин со сливками. Та с достоинством кивала, выражая свою признательность за их хлопоты. Питер налил чашку Фрейе, потом себе и положил несколько шоколадных бисквитов на край своего блюдца. Пришло время занимать места. Питер поколебался, но таки уселся в желтое кресло с высокой спинкой, в котором обычно сидел мистер Алстед.

— Как продвигается ваша работа? — спросила София.

— Спасибо, очень хорошо, — ответил Питер, ставя чашку с блюдцем себе на колени. — Мартин отправляет меня в Копенгаген через неделю.

— Я тоже еду, — напомнила ему Фрейя.

Питер небрежно кивнул и приступил к печенью.

— А напомните-ка мне, какова цель вашей поездки, — обратилась к нему София. — Теперь-то это уже не более чем простая формальность?

— Ох, по-прежнему есть несколько важных дел, — ответствовал Питер, сглотнув. — Есть две картины Рииса с обнаженной натурой. Обе находятся в Дании — в Национальном музее. Но никто не знает, когда они были написаны. Было бы здорово с помощью дневника установить точные даты написания обоих полотен. Я договорился о встрече с хранителями, чтобы перечитать все это с ними. Взамен у них могут найтись какие-нибудь материалы о Риисе, которые помогут объяснить события, изложенные в дневнике. И… это не особо касается Копенгагена, но я также все еще пытаюсь отследить других персонажей — вернувшуюся в Америку Грейс ван Дорен, к примеру, о судьбе которой мне только что стало известно. Как явствует из последней записи, дневник отдали ей; возможно, даже удастся каким-то образом пролить свет на то, как он попал к вам и мистеру Алстеду.

— А вы можете вспомнить точно, когда пришел дневник? — обратилась к Софии Фрейя, у которой были свои причины задать этот вопрос.

Она все еще пыталась выяснить, когда Холден мог получить доступ к дневнику. Это должно было произойти до тысяча девятьсот восемьдесят восьмого — года публикации его статьи. Может, дневник Холдену дала Грейс?

— Дай мне подумать. Мы были в Бухаресте с августа восемьдесят четвертого — Йон уехал раньше меня; думаю, он мог находиться там с конца июня — и до начала января восемьдесят шестого.

София задумалась.

— А вот когда дневник пришел в пределах указанного промежутка, вспомнить не могу. Мы пробыли там довольно долго, я бы запомнила, если бы это случилось сразу после нашего приезда. Но больше ничего не помню. Упаковку мы выбросили. Знаю, что штемпель был американским. Мы это обсуждали, но какое это могло иметь значение?

София принялась изучать свои ногти.

— Возможно, твоя мать могла бы подсказать, Фрейя. Она довольно часто бывала у нас, и мы точно обсуждали эту странную, необъяснимую посылку. Может быть, она лучше помнит, когда это произошло.

— Я собиралась ей позвонить, — сказала девушка, хотя это была не совсем правда.

Позвони Фрейя Маргарет, ей пришлось бы выслушивать о том, что сейчас она должна была бы проходить курсы подготовки к аспирантуре, а не терять время в Лондоне.

— Мама не любительница телефонных разговоров, — продолжила придумывать Фрейя, — предпочитает смотреть собеседнику в глаза. Но о Копенгагене ей послушать захочется, так что я спрошу, помнит ли она что-нибудь о дневнике.

София снова повернулась к Питеру, который тянулся к подносу за очередным печеньем.

— Вашей основной задачей было удостовериться в том, что картины попали в семью моего мужа на законных основаниях. Теперь это точно установлено, вы согласны?

Фрейя сделала глоток чая. Горячая жидкость потекла по ее горлу, как раскаленная лава. Она молча предоставила Питеру заверять Софию в том, что все в порядке.

— Да, разумеется, с этим мы уже разобрались.

Рука Питера, державшая печенье, застыла на полпути ко рту. Казалось, опасения Софии и жесткий тон, которым она их выражала, были ему непонятны.

— Я уже подал заявку на участие в конференции по искусствоведению. Перед продажей собираюсь сделать доклад о Северине Риис и ее тайне.

— Что вы имеете в виду? Какое отношение это имеет к картинам?

Вопрос удивил Питера.

— Очень даже большое, я полагаю. Мы пока единственные, кто знает о том, что она перестает появляться на картинах после тысяча девятьсот пятого года. Для мира искусства это открытие. Я представлю доказательства и объясню ее исчезновение.

— А вы уверены, что поняли, в чем состоит ее тайна? — осторожно поинтересовалась София и посмотрела на Фрейю, стараясь понять, обсуждала ли та данный вопрос с Питером.

— Конечно.

Питер нахмурился и выпрямился.

— К концу дневника я даже почувствовал за нее гордость. После всего, через что ей пришлось пройти… меня вдохновило, что Северина нашла в себе мужество.

— Да… — как-то неохотно подтвердила София.

— Все-таки в те времена уйти, чтобы начать новую жизнь, было намного сложней, чем сейчас. Вам так не кажется?

— Да нет же! — воскликнула София, хватаясь за голову. — Это не то. Новая жизнь… новая жизнь — это…

— Миссис Алстед, с вами все в порядке?

— Все со мной в порядке, — отрезала София, взмахом руки возвращая подскочившую было Фрейю назад в кресло. — Мне просто всегда казалось, в дневнике об этом написано довольно прозрачно, а теперь создается такое впечатление, что мне придется объяснять все снова и снова.

— Все нормально, — произнес Питер, с интересом рассматривая их обеих. — Я разбираюсь во всем самостоятельно, насколько могу. Но это явно признания женщины, которая пытается уйти от мужа.

Беспорядочные мысли начали роиться у Фрейи в голове. Неужели София ошибалась насчет Риисов? Неужели Северина настолько страдала в браке с Виктором, что была готова от него уйти? Поэтому она внезапно исчезла с картин? Избегая смотреть на Софию, Фрейя сосредоточенно отковырнула вилкой кусочек темного пористого имбирного кекса, лежавшего у нее на тарелке, и задумчиво отправила его в рот. У него был интересный вкус, но Маргарет положила бы меньше сахара и больше имбиря.

— Боюсь, вы кое-чего не понимаете, — сказала София и с чашкой в руке выпрямилась в своем кресле, вновь обретая самообладание и силы. — Для вашего поколения разводы — в порядке вещей, и я могу принять во внимание, что семейные неурядицы могут показаться вам вполне обычным делом. Но в дневнике используется определенный язык, который вы должны научиться читать, можно назвать его архаическим. Северина в конце пишет не об уходе от Виктора. Вовсе нет! Она любит его, о чем неоднократно заявляет. Но есть нечто деликатное, о чем женщина в ту эпоху постеснялась бы написать прямо. Речь идет о беременности.

Питер чуть не присвистнул. Видно было, что он пытается переосмыслить прочитанное ранее.

— Подождите! Вы думаете, под «новой жизнью» подразумевается рождение ребенка?

Эта конкурирующая точка зрения его явно удивила. Теперь Фрейя склонялась к мысли, что, возможно, он прочитал дневник не так уж внимательно.

— Она перестала позировать для Виктора после тысяча девятьсот пятого. Именно этот вопрос вас так сильно интересует, если я не ошибаюсь.

София поставила чашку на блюдце.

— Наиболее прозрачно речь об этом идет в сцене с дедушкой Йона, советником, когда он говорит о ее новых, возвышенных обязанностях, подразумевая, конечно же, материнство. Что бы мы ни вкладывали в такие понятия, как «родительский долг» и тому подобное сегодня, это тот язык, который вы, историки, должны научиться читать в бумагах того времени.

— Ну конечно, советник предполагал, что она ждет ребенка, — медленно проговорил Питер, — но он ошибался. Возможно, Северина специально заставила его так подумать. Но она проверяла мецената, хотела убедиться, что он будет покупать картины с изображениями пустых комнат. Те, которые Виктору останется рисовать, после того как она от него уйдет.

— Итак, — вмешалась в их спор Фрейя, ставя тарелку. — Питер, ты утверждаешь, что Северина хотела убедиться в способности Виктора по-прежнему прокормить себя, даже оставшись без натурщицы.

Она обдумала эту возможность, жалея, что не приложила больше усилий и не прочитала дневник полностью, после чего продолжила:

— Но с другой стороны, если Северина так заботилась о его благополучии, как это вяжется с тем, что она пыталась от него уйти?

— Она не хотела уничтожать человека полностью. В известной мере он был слабым, и Северина бы чувствовала свою вину за то, что разрушила ему жизнь. Она переживала за Виктора и желала ему добра. И могла простить себя за свой уход, только если бы была уверена, что он сможет о себе позаботиться.

Питер был явно рад найти в Фрейе если не союзника, то хотя бы человека, которому интересно выслушать его точку зрения. Но София по-прежнему была настроена скептически.

— Вряд ли вам нужно плести такую интригу, когда правда настолько очевидна. Северина готовилась стать матерью и поэтому не могла больше служить Виктору натурщицей. А после она была занята уходом за ребенком. Поэтому комнаты на его картинах опустели. Вот и все.

— Миссис Алстед, — со сдерживаемым нетерпением проговорил Питер. — Я просмотрел все возможные материалы, которые только смог найти по Риису, но не встретил ни одной записи ни о каком ребенке.

Он поднялся и прошелся к окну, жуя печенье.

— Легко понять, почему ей все это опостылело. Виктор относился к ней как к мебели. На страницах дневника перед нами предстает живая, умная женщина, которая хочет освободиться от этих стен. Которая хочет выйти в эти двери. Там в каждом предложении сквозит, что она вынашивает план бегства, к которому готовится, как она выражается, «благоговейно». Она идет к этим двум подругам… я работаю над тем, чтобы найти и их следы тоже, но это трудно, не зная имен…

— Вы о Соде и Мелдаль? Мне всегда казалось наиболее вероятным, что эта парочка держала частный родильный дом, что они были повивальными бабками или кем-то в этом роде. Существует давняя традиция таких мест, — твердо сказала София.

Казалось, она несколько опешила оттого, что молодой человек не уступает ей, как делал это обычно до сих пор.

Питер выглядел растерянным. Фрейя вспомнила о том, что он не выспался прошлой ночью. Когда Питер, отряхивая руки, посмотрел на них, он был похож на докторанта, защищающего диссертацию перед комиссией, которая осаждает его вопросами, — Фрейя надеялась, ей никогда не придется это делать. А София, беспощадная, как любой член комиссии, продолжала:

— Значит, именно таким вы намерены представить Рииса в своем докладе? Домашним тираном?

Когда Фрейя была маленькой, она частенько приходила Софии на выручку, если у той возникали напряженные ситуации в обществе. В Бухаресте жена посла, случалось, перегибала палку, высказывая свое мнение и отталкивая тем самым от себя людей, что могло плохо отразиться на работе ее мужа. Поэтому когда Фрейя отвлекала внимание на себя, просто попросив стакан молока или прокомментировав что-то, это разряжало обстановку, и ей были признательны.

— Я пойду принесу еще печенья, если никто… — начала она, поднимаясь.

София повернулась к ней и, пока Фрейя с пустой тарелкой проходила мимо хозяйки дома, на тех же повышенных тонах продолжила:

— Ну что, Фрейя, теперь ты видишь? Видишь, почему я хотела скрыть от них этот дневник?

— Утверждения о том, что он был тираном, ничего нам не дадут, — говорил Питер, пока Фрейя спускалась по лестнице. — Это зависит от того, как посмотреть. Никто не хочет знать о том, как Пикассо обходился со своими женщинами. Все мы предпочитаем, чтобы наши герои были порядочными, деликатными людьми.

Но, глядя на расстроенную Софию, он говорил уже не так уверенно, как тогда, когда совсем недавно приводил тот же аргумент Фрейе.

— Я имею в виду, что биографы художников иногда обнаруживают вещи, о которых мы предпочли бы не знать.

— Ну конечно, теперь вы все сведете к вопросу эмансипации женщин.

Звук голоса Софии стал слабее, когда Фрейя оказалась на первом этаже.

— Но для женщины того времени служить музой было честью. Северину ранило, когда он приглашал других натурщиц, вы помните об этом? В дневнике нет ни намека на то, что она чувствовала себя униженной или использованной.

Вместо того чтобы направиться с тарелкой прямо в буфетную, Фрейя быстро заглянула в кабинет. Как она и рассчитывала, дневник по-прежнему лежал на рабочем столе Питера, хотя большую часть других материалов он уже уложил в свой портфель. Прислушавшись, нет ли шагов на лестнице, и убедившись в том, что по-прежнему слышит оба голоса, которые громко спорили наверху, хотя слова различать стало уже трудно, Фрейя схватила дневник. Сжав томик в руке, она в один миг засунула его за ряд книг на верхней полке одного из шкафов позади широкого полированного стола мистера Алстеда, после чего подхватила тарелку и поспешила спуститься на один лестничный марш, в кухню.

Когда Фрейя вернулась с новой порцией печенья, Питер все еще расхаживал перед окном, слишком возбужденный, чтобы сидеть на месте.

— Но Северина постоянно думала о свободе, которая была у нее до замужества, — говорил он. — Она даже вела дневник на французском. Это можно интерпретировать как желание вернуть студенческие годы, но также и как стремление скрыть свои мысли от Виктора, который был не так силен в этом языке, как его жена. Может, она боялась, что он найдет дневник и захочет его прочитать.

— Хотя с другой стороны, — ставя тарелку, возразила Фрейя, которая не хотела, чтобы София чувствовала себя брошенной, — это может ничего особенного не значить. Возможно, для нее просто важно было попрактиковаться во французском или обезопасить дневник от других любопытных глаз, необязательно от Виктора. От их служанки, от случайных посетителей…

— Однако вы не можете не признать, что она кажется намного счастливее, когда пишет о минувших парижских днях, чем о том, как тушит чернослив Виктору на ужин.

— У них было мало денег. Они жили ради искусства, — сказала София, положив обе руки на подлокотники кресла. — Это чистая и достойная жизнь — полностью посвятить себя чьему-то искусству.

— Но жертвовать собой — неужели это так прекрасно? — поинтересовался Питер. — Заточать себя в удушливых комнатах, где у нее было не больше жизни, чем у стола или стула?

— Это была их жертва — их обоих, совместная. Его — как художника, и ее — как музы. Я повторяю вам, что во времена Северины женщин не возмущала такая роль.

— А как же тогда последняя запись, когда Виктор не хочет, чтобы их фотографировали? — привел свой аргумент Питер. — Не потому ли это, что ее сундуки и чемоданы уже стоят у двери? С нее довольно, и она собирается уходить. Вам не кажется, что они беспокоились, как бы фотография Грейс не сделала его несостоятельность как мужа достоянием общественности?

Теперь Фрейя поняла, на что надеялся Питер, когда звонил племяннику Грейс в Иллинойс. Если бы удалось найти ту фотографию, это многое бы дало.

— Вовсе нет! — вскричала София, вцепившись в подлокотники. — Это из-за ее интересного положения, которое к тому времени… из-за ее беременности… неужели вы не понимаете? Виктор не хотел, чтобы его жену фотографировали, когда явно видно, что она ждет ребенка. И Северина этого не хотела. Выставлять свое тело напоказ в таком положении считалось для интеллигентных людей чем-то пошлым и неподобающим.

— Ну, у меня другое мнение. Я думаю, Северина уходит за дверь и об этом пишет в конце дневника. Она больше не собирается появляться на картинах Виктора. Никогда. Неужели это не напоминает вам финальную сцену из «Кукольного дома»?[43] У меня из головы не выходила Нора, когда я заканчивал читать дневник. И я проверил, между прочим. В тысяча восемьсот восьмидесятых эту пьесу неоднократно ставили в Копенгагене. Она была очень популярна. Они могли…

— Позвольте вам напомнить, что пьеса Ибсена — это художественное произведение, плод воображения. Дневник же — повседневные записи, а не какая-то романтическая сказка. И Северине далеко, очень далеко до фривольной Норы.

София осторожно поставила чашку на блюдце. В последовавшей паузе они с Питером повернулись к Фрейе, на поддержку которой оба рассчитывали.

Но та решила, что сможет принять чью-то сторону только после того, как проведет больше времени с дневником. София полагалась на воспоминания двадцатилетней давности. Но она, по крайней мере, изучала записи длительное время, прежде чем сделать выводы, в то время как Питер прочитал их лишь недавно; и к тому же Питер всегда делал поспешные предположения, которые, как намекнул Мартин, порой оказывались ошибочными. Фрейя подумала о спрятанном дневнике, который ждал ее на дальней полке шкафа. Последовало долгое молчание.

— Я допускаю, что она восхищалась Виктором как художником, — наконец заговорил Питер. — Вполне естественно! Он выдающийся живописец. И я бы никогда не стал утверждать, будто Северина с самого начала противилась традиционной роли жены. Ситуация обострялась постепенно, пока не дошла до точки, когда он… показал, как далеко может зайти, чтобы сохранить контроль над ней. Эта запись в дневнике, ну, когда они вступают в… ну, физическую конфронтацию, и Риис, ну…

Он не договорил и уставился в пол, по-прежнему с упрямым выражением лица.

София очнулась от задумчивости и снова оживилась. Она громко вздохнула и поднялась на ноги.

— Я вас уверяю, мы бы ни за что не хранили работы художника, которого можно было бы… обвинить в подобных вещах. Я поговорю с Мартином Дюфреном об этой… этой вашей затее. Надеюсь, он все поймет. И я была бы признательна, если бы вы вернули мне ключ от дома. Можете оставить его в кабинете, когда будете уходить.

Питер опустил голову. Было ясно, что дневник остается в доме. Фрейя продолжала держаться нейтральной позиции, осторожно наливая еще одну чашку чая для Софии и не глядя в глаза Питеру, когда тот выходил из комнаты. Ее следующим шагом, как только он покинет дом, будет объявить Софии о том, что дневник пропал.

БУХАРЕСТ, 1984 ГОД

Йон стоит на углу улицы, пытаясь выпутаться из разговора с Логаном, который перехватил посла по пути на работу и, предварительно оглянувшись по сторонам, принялся рассказывать об особом интересе нового шофера к искусству.

— Я говорил с ним на днях, когда он ждал, чтобы подбросить нас до ресторана, — сообщает Логан. — Зовут Михай… как-то там… Михай Олтяну? Так вот, он числится в аспирантуре кафедры искусствоведения Бухарестского университета. Я сказал, что преподаю литературу, но он не поверил, о чем крайне вежливо намекнул мне. В чем дело? Неужели, — Логан нахмурил брови и надул щеки, — у меня недостаточно профессорский вид? В общем, руководителем этого Михая был Нестореску. Доктор Трайан Нестореску. У меня на факультете прошел слушок, что в прошлом году Нестореску — Император, как они его называют, — потерял работу. Обычное дело, его заподозрили в антигосударственных действиях. И Михай лишился научного руководителя. Но он по-прежнему надеется как-то выкрутиться и получить степень. Хочет преподавать и писать об искусстве, как Нестореску. Достойный парень этот ваш Михай.

Принимая во внимание всю эту импровизированную хвалебную речь, а также заметив, как что-то перешло из рук Логана в руки водителя, когда они подошли к машине, Йону несложно догадаться: первый поручил второму сделать для него несколько покупок, когда София в следующий раз пошлет шофера в «Комтурист». Возможно, согласие Логана поведать Йону историю Михая было частью их сделки.

— И вот еще что. Сферой исследования Императора было европейское искусство девятнадцатого века. Когда я упомянул о вашей маленькой коллекции, у Михая аж глаза загорелись. Вы могли бы как-нибудь позволить ему взглянуть на картины?

Логан протягивает руку и хлопает Йона Алстеда по плечу, после чего продолжает свой путь в университет. Профессора в Логане, с его мускулистым телом и упругой походкой, и вправду выдает разве только портфель, но посол понимает: в нем говорит предвзятость. Хотел бы Йон обрести объективность и составить о Логане мнение, которое не основывалось бы на так глупо волнующем его факте, что у этого человека есть законные основания на обладание Маргарет.

Ему также известно о том, что, преподавая в университете, Логан работает в тесном сотрудничестве с членами румынской элиты, которые, принадлежат ли они сейчас к научному сообществу, армии или другим ветвям государственной власти, знают друг друга со студенческих лет. Таким образом, Логан находится в выгодной позиции, позволяющей ему узнавать подробности личной жизни членов партии, что можно использовать в своих целях, а также вычислять недовольных, которых можно склонить к сотрудничеству с Западом. Логан постоянно похваляется перед Йоном своими визитами в посольство США, где его препровождают в комнату, надежно защищенную от подслушивающих устройств, и просят передать всю собранную информацию. Пока Логан явно наслаждается процессом сбора и передачи секретных данных, Йон испытывает странное удовлетворение при мысли о том, что профессор даже не подозревает о скрытых усилиях собственной жены по оказанию помощи румынским диссидентам.

Продолжая свой путь, Йон видит на противоположной стороне улицы бригаду женщин с метлами в руках. На них серая униформа, головы повязаны косынками. Румыния гордится тем, что добилась полной занятости населения. Посол решает разузнать о судьбе профессора Нестореску по прозвищу Император, по крайней мере попытаться. Если его не бросили в тюрьму или сумасшедший дом, то могли сместить на какую-нибудь должность, гораздо более низкую, чем шофер.


Со своего места в зале Йон слушает, как президент Николае Чаушеску объявляет Тринадцатому съезду партии о том, что к двухтысячному году население Румынии увеличится с двадцати трех до тридцати миллионов человек. В его речи нет ни слова о стратегиях, направленных на достижение этого великолепного результата. Вместо этого со все возрастающим энтузиазмом президент расточает похвалы тем матерям-героиням, которые дарят республике по восемь, девять и более отпрысков, играя столь важную роль в воплощении в действительность видения прославленного будущего Румынии как полностью индустриализированной и независимой модели социализма.

Во время его длинной речи аудитория, состоящая из партийных чиновников и высокопоставленных иностранных гостей, по обычаю награждает президента длительными овациями. Получив сигнал от Елены Чаушеску, которая сидит в передней части зала, все поднимаются со своих мест и в течение нескольких долгих минут без перерыва аплодируют в унисон и скандируют лозунги: «Да здравствует Коммунистическая партия Румынии! Да здравствует Чаушеску!» пока миссис Чаушеску снова не занимает свое кресло, показывая остальным, что и они могут сесть.

Йон замечает, с какой неохотой выполняют все эти ритуалы другие иностранные дипломаты, которые словно проверяют, с каким опозданием они могут подняться и с каким опережением занять свои места вновь, чтобы не разжечь международный скандал. От него не укрывается и то, что посол США демонстративно остается сидеть на протяжении нескольких раундов аплодисментов. Потрогав пальцами дедушкину монету, Йон принимает решение последовать в следующий раз его примеру, жалея, что не додумался до этого первым. Йон надеется, что Копенгаген не будет возражать против маленького символического сдвига, принципиального отхода от протокола, в отношениях между их странами. Как и американский посол, он сидит на своем месте с ничего не выражающим лицом и симулирует рукоплескания, пока остальные не усаживаются. Это похоже на репетицию.


В тот день, когда Алстеды решают отправиться за подарками для родственников в Дании, в городе свирепствует зимняя непогода. Из-за того, что случилось сегодня в офисе, Йону трудно себе представить настроение, более неподходящее для походов по магазинам.

Утром он пришел на работу, проверил с Юльетой свой график на день и расположился читать телеграмму из Копенгагена, когда его отвлек звук громкого сморкания Хенрика Экерса. Звук был неприятным и продолжительным. Казалось, он сбил с ритма даже Юльету, чья печатная машинка обычно с надежным постоянством без умолку стучит большую часть рабочего дня.

Йон отложил телеграмму. Разумеется, он не стал ничего говорить Экерсу, который, должно быть, подхватил простуду. Теперь тот стоял в дверном проеме, выжидая. Он все еще не снял пальто. Система отопления в их здании была, конечно, не на высшем уровне, но и не так плоха. Йон кивком пригласил его войти, стараясь не показывать раздражения. Даже редкие волосы Экерса не были сегодня зачесаны на лоб, как обычно. Когда он заговорил, Йон мало-помалу понял, что атташе кратко излагает ему события прошлой ночи.

Как послу было известно еще до напоминания Экерса, новая национальная энергетическая политика предписывала периодические отключения электричества без предварительного уведомления. Так случилось, что два дня назад таким образом электричество отключили в одной из главных бухарестских больниц. Экерс получил эту информацию из достоверного источника — от врача, который предоставлял им внутренние записи и медицинскую статистику в прошлом.

Поэтому Экерс с самого рассвета был на ногах, собирал информацию — все из разговоров с местными знакомыми, ведь это не та история, которая могла появиться на страницах «Скынтеи», — и к настоящему моменту накопал достаточно, чтобы дать Йону предварительный брифинг. Центральным пунктом в его отчете, на подготовку которого ушло какое-то время, было нарушение функционирования инкубаторов в палате новорожденных. Но когда Экерс приступил к этой странице своих записей, его глаза неожиданно заблестели и он стал запинаться, что было ему совсем несвойственно.

— И по состоянию на настоящее время у нас нет достоверных данных, позволяющих установить… число… общее число детей… то есть младенцев… которые стали… жертвами этого случая. А для тех, кто прослушивает микрофоны, — выкрикнул он без всякого предупреждения, — будьте вы прокляты! Будьте вы прокляты за то, что убили их!

На этих словах трескотня печатной машинки Юльеты в соседней комнате внезапно стихла. Йон на мгновение закрыл глаза, а когда открыл их снова, то положил свою руку на руку атташе.

— Может, вы хотите взять выходной на остаток дня? — предложил он так мягко, как только мог, впервые чувствуя себя начальником Экерса.

Тот отдернул руку, тяжело дыша и решительно тряся головой, что означало отрицательный ответ. Затем он удалился по направлению к ванной комнате, а когда вернулся, то был уже обычным Экерсом; никто бы и не заподозрил неладное.

Позже, вернувшись с обеда, Йон проходил мимо стола Юльеты Ринг и увидел, что она печатает записи бесед Экерса, которые тот проводил неподалеку от больницы. Ее лицо имело обычное сердитое выражение, но глаза были красными и опухшими.

Сегодня вечером неосвещенные улицы, покрытые темной коркой льда, пустынны, если не считать нескольких автобусов. Их посольская машина, на которую не распространяется недавно введенный запрет на личный автотранспорт, останавливается прямо перед бетонной конструкцией отеля «Интерконтиненталь» — похожего на крепость ориентира, который виден из любой точки города. Алстеды выбираются с заднего сиденья автомобиля. Мимо них родители, опустив головы, тянут на санках своих детей домой из детских садов, в которых воду и электричество тоже время от времени без предупреждения отключают.

Закутанные в теплые пальто подозрительные личности, стремящиеся неофициально обменять леи[44] на свободно конвертируемую валюту, слоняются по тротуарам вблизи «Интерконтиненталя». Судя по лицам, некоторые из них являются студентами из развивающихся стран, приехавшими учиться, но даже эти индивидуумы могут быть тайными агентами, засланными сюда с целью заманивать в ловушку неосторожных иностранцев. София с высоко поднятой головой величаво проходит мимо них. Йон следует за ней внутрь.

В магазине, расположенном на втором этаже отеля, продавцы в черных халатах пробивают на кассе товары для иностранных гостей и безжизненными голосами объявляют итоговые суммы. Освещение тусклое, а полки, судя по всему, покрыты слоем пыли. София поднимает и внимательно рассматривает тяжелые стеклянные бутылки сливовицы, а также кукол в румынских национальных костюмах. Фигурка в черных одеждах и с ярко-зеленым лицом размахивает дракуловским флагом внутри своей пластиковой упаковки. Магазин забит японскими магнитофонами и итальянским лаком для ногтей; многие полки доверху уставлены блоками «Кента».

— Я так и вижу Фрейю в этом, а ты? — говорит София, держа дубленку с меховым капюшоном.

После того как Логан в красках описал чувствительность своей дочери к постоянному сырому холоду и плохому освещению предоставленной ему бетонной квартиры, Алстеды посоветовались и быстро пришли к решению попросить Муров пожить в их доме, пока сами они будут в отпуске в Дании.

— Или ей больше понравится это? — указывает София на затейливо разрисованную красными и синими цветками деревянную шкатулку с откидной крышкой.

Тут она напоминает себе и Йону о родственниках и друзьях, с которыми они увидятся в Дании; нужно попытаться сосредоточиться на том, чтобы найти подарки и для них.

Когда Алстеды с покупками в руках выходят на безлюдную улицу, убеждая друг друга в том, что сделали все возможное, посольская машина не ждет их у входа в отель. Блуждая по улице вверх и вниз, они наконец обнаруживают ее припаркованной почти в двух кварталах от гостиницы. Силуэт сидящего за рулем Михая вырисовывается в свете включенных фар. Наверное, появилось какое-то новое правило безопасности, не позволяющее парковать машину слишком близко от входа в отель. Сжимая свои покупки, Алстеды по мокрой слякоти пробираются к машине. В ранних сумерках идет снег с дождем. Дорожный знак на углу, где припарковался Михай, смутно напоминает о чем-то Йону. Тут до него доходит. На этой улице живет Император. Да, в своих попытках разузнать о судьбе преподавателя Михая после того, как он был вынужден оставить свою должность в университете, Йон уже зашел настолько далеко. У него возникло внезапное желание разыскать этого выдающегося интеллектуала, который, возможно, имел представление о том, почему все пошло не так и что можно сделать — что они все вместе могут сделать — для того, чтобы изменить направление, в котором ведут Румынию.

Йон открывает жене правую заднюю дверь машины, а Михай, который, видимо, из-за валящего мокрого снега не сразу заметил их приближение, быстро выходит, чтобы распахнуть вторую заднюю дверь. Но вместо того чтобы сесть, посол кладет на сиденье сумки с покупками и быстро говорит уже находящейся внутри Софии:

— Мне нужно кое-что проверить. Тут недалеко.

Он подает жене тайный знак: подносит сложенную чашечкой ладонь к уху, мол, у стен есть уши, поговорим об этом позже. Она равнодушно кивает и устремляет взор в окно автомобиля, на мокрый снег, падающий на неосвещенную улицу. Йон выпрямляется и, как может, по-румынски объявляет своему новому шоферу, что собирается прогуляться.

Михаю должно быть известно, что его изгнанный руководитель проживает в этом квартале, но лицо шофера ничего не выражает. В надежде, что вспомнит номер дома правильно, Йон начинает пробираться по темному переулку, засунув замерзшие руки в карманы длинного пальто. Не успевает он пройти мимо третьего дома, как из тени появляется сотрудник тайной полиции и требует у него пропуск. Йон спокойно предъявляет свое дипломатическое удостоверение, после чего служащий просит сообщить, по какому он делу.

— Я здесь для того, чтобы навестить профессора Трайана Нестореску.

— Сожалею, но этот человек не принимает посетителей.

— Я из Королевского посольства Дании.

— Простите. Доктора Нестореску нет.

— Моя обязанность — устанавливать контакты с широким кругом людей в Румынии.

— Дело в том, что доктор Нестореску уехал на лечение.

— Когда он вернется?

— Я сожалею, но у нас нет такой информации. Извините, я должен попросить вас не задавать больше вопросов на эту тему.

Ничего не поделаешь. Разочарованный, Йон возвращается к машине, которая ждет его на другом конце улицы со включенными фарами. Без единого слова он забирается внутрь, и Михай отвозит их домой. Но прежде чем отнести сумки в свою резиденцию, посол бормочет несколько слов шоферу:

— Я пытался нанести визит Императору. Подробнее поговорим об этом позже.

Йон старается прочитать выражение лица Михая. Ему хочется верить, что, несмотря на темноту, он видит, как первоначальный страх на лице мужчины постепенно сменяется пониманием, а затем уступает место зарождающейся надежде.

ЛОНДОН, ИЮНЬ 2005 ГОДА

После того как София узнала об исчезновении дневника, Фрейе пришлось немало попотеть, чтобы убедить ее не идти прямиком к Мартину, а то и в полицию. Девушка с полной ответственностью заявила, что намного проще и безопаснее будет, если она сама заберет книгу у «вора» — как назвала его София, — который, вне сомнения, унес ее, уходя из дома неделю назад.

Между тем Фрейя предприняла еще несколько попыток продвинуться в чтении личных записей Северины Риис. Запираясь в своей комнате наверху, она билась над трудноразличимыми выцветшими строчками и незнакомой лексикой жены художника и сумела осилить еще несколько записей. То, как нелестно был описан отец Йона Алстеда, юный развратник, флиртующий с замужней женщиной под деревьями в парке Тиволи, подтверждало догадку, почему София не желала обнародовать дневник. Пришло время встретиться с Питером еще раз, чтобы поставить новые условия.

В утренний час пик масса погруженных в себя людей спешили сделать пересадку в недрах «Кингс-Кросс Сент-Панкрас». Туннели этой станции метро были завалены строительными материалами, а воздух пропитан едким запахом креозота: объект готовили к будущей роли общеевропейского железнодорожного вокзала. В июне две тысячи пятого года транспортная система Лондона была известна своими системами безопасности, хотя почти никто из пассажиров не знал, что меньше чем через месяц те окажутся драматически неэффективными.

Фрейя подумала, что, вероятнее всего, незадолго до открытия Британской библиотеки найдет Питера в кафе за углом — том самом, где они время от времени бывали, когда работали вместе. Заведение открывалось рано, так что пригородные пассажиры и студенты уже толпились в очереди и стояли бок о бок за круглыми барными столами. Шипение капучинатора и музыка из радиоприемника сливались с доносившимся с улицы шумом транспорта.

Минуту Фрейя ликовала, наблюдая, как Питер стоит в очереди, поправляет очки, тянется в карман за бумажником, не замечая ее присутствия. Перед ним был всего один покупатель. Когда подошла очередь Питера, он оглянулся и, не встречаясь с ней взглядом, быстро улыбнулся. Фрейя не была уверена, ее ли он поприветствовал. Затем Питер повернулся к стойке. Толпа была достаточно плотной, и Фрейя даже не пыталась протолкнуться к нему, но она видела, как в ответ на его заказ бариста достал две высокие чашки, и сделала вывод: Питер заметил ее и взял кофе им обоим. При мысли, что у нее есть то, в чем он нуждается, и они поедут в Копенгаген и снова начнут работать вместе, Фрейя почувствовала, как ее настроение поднялось.

Когда Питер положил сдачу в карман и взял высокие, увенчанные шапками пены чашки, она стала прокладывать себе дорогу к освободившемуся столику. Достигнув цели, Фрейя увидела, что Питер с кофе направляется в другую сторону. Теперь у нее был выбор: либо войти в образ громкоголосой американки и завопить среди всех этих незнакомцев, подзывая его к себе, либо же уступить столик нависшему над ней лысому мужчине в кожаной куртке и последовать за Питером. Она предпочла второй вариант. Пробираясь назад тем же путем, Фрейя испытывала сильную потребность в первой утренней дозе кофеина. Ей также не терпелось показать Питеру, что, несмотря на его теперешние отношения с Софией, она сделала над собой усилие и встретилась с ним.

Подойдя к нему и потянувшись за своей, как она полагала, чашкой кофе, Фрейя обнаружила, что пожимает руку испуганной миниатюрной девушке с круглым лицом в обрамлении кудрявых волос.

— Питер, это… это, наверное, твоя американская подруга?

Фрейя почувствовала неловкость за свой промах, но, с другой стороны, ей было любопытно взглянуть на особу, которая постоянно названивала Питеру, когда тот пытался работать.

— Мы еще не закончили с картинами. Поэтому я и пришла, — поспешно сказала Фрейя, чувствуя, как лицо начинает гореть.

Вид этой парочки, застывшей перед ней с одинаковыми чашками кофе в руках, ясно давал понять, что ее вторжение пришлось на время, предназначенное лишь для двоих, и что они не почувствуют себя комфортно вновь, пока она не исчезнет.

— А, Фрейя… познакомься, это Холлис, — произнес Питер сдавленным голосом, вспомнив о хороших манерах.

Фрейя критически отметила, что он слишком высок, чтобы хорошо смотреться рядом с Холлис. Интересно, Питеру не надоело с высоты своего роста все время лицезреть макушку ее кучерявой головы?

— Приятно познакомиться, — храбро молвила Холлис. — Вы, должно быть, невероятно умная. Питер говорит, вы всегда первой решаете любую головоломку.

Начиная пасовать под их пристальными взглядами, особенно — под взором Холлис, чьи глаза от волнения заблестели и округлились, Фрейя подумала, что лучше сохранять деловой тон. Но она не собиралась полностью отказываться от своих планов на сегодняшнее утро и вытащила из сумочки фотокопию «Интерьера вечером».

— София совершенно уверена, что эти комнатные растения указывают на новую жизнь, которая появилась в их доме после тысяча девятьсот шестого года. Такой символ роста и перемен. Чуда рождения. Как ты собираешься это объяснять?

Все еще стараясь быть дружелюбной, Холлис наклонилась вперед, чтобы рассмотреть изображение.

— Вас интересует, что это за растение?

— Ну, мы еще не настолько далеко зашли, чтобы пытаться определить вид; это больше вопрос того, что оно там вообще делает. Почему художник решил включить растение в композицию картины.

Казалось, Питеру было приятно, что Холлис проявляет интерес к его работе. Возможно, это случилось впервые.

— А у вас есть какая-нибудь теория на этот счет? — спросила Холлис уже менее уверенным голосом.

— Я думаю, растение заменяет женщину, поскольку как мотив оно начинает появляться только после ее ухода. Это может быть выражением реакции художника на отсутствие жены. Я бы мог даже рассмотреть это как своего рода раскаяние или извинение перед ней, — ответил Питер.

— Наверняка так и есть, — согласилась Холлис, к которой начала возвращаться некоторая уверенность в себе.

Наклонившись к Питеру поближе, она положила руку ему на плечо и пояснила свою мысль:

— Ведь у викторианцев был свой собственный язык цветов. У нас дома даже есть справочник по нему. Поэтому главное выяснить, что для них означала орхидея. Существуют тысячи видов орхидей; тот, который изображен на картине, мне неизвестен. Но вряд ли викторианцы делали такие уж сильные различия. По цвету — да. Если, к примеру, роза была желтой, а не красной, то это существенно меняло дело.

Фрейя забрала фотокопию и сунула ее обратно в сумочку. Холлис говорила ерунду, Риисы не были викторианскими голубками, воркующими и шлющими друг другу украшенные лентами букеты цветов. И все же в ее словах присутствовал определенный смысл: более тщательный анализ растения мог бы дать некоторую дополнительную информацию. Вид орхидеи — она даже не узнала в растении орхидею, пока Холлис не ткнула ее в это носом, — мог иметь какое-то значение. Фрейя знала, что должна быть признательна девушке Питера за ее проницательность, но когда она смотрела, как эти двое льнут друг к другу, чувство благодарности почему-то не появлялось. У нее остался еще один вопрос.

— Так Мартин уже полностью составил график нашей поездки в Копенгаген? — поинтересовалась она у Питера.

Тот непроизвольно скосил глаза в сторону Холлис, и Фрейя с тревогой, но и не без некоторого удовлетворения поняла: он забыл сообщить своей подружке о том, что едет не один.

— Думаю, мне пора, — проговорила Холлис, роясь в сумочке в поисках проездного.

Кудрявые волосы закрывали ее лицо, но голос прозвучал так, словно она собиралась разрыдаться, как только окажется в автобусе. Питер потянулся к ней, но девушка отстранилась и нетвердой походкой пошла прочь, покачивая своими широкими бедрами в обтягивающих джинсах. Когда она отошла достаточно далеко, Питер снова повернулся к Фрейе.

— Нам нужно обсудить пару вопросов перед поездкой. Во-первых: ты уверена, что тебе нужно ехать? Как видишь, это создает некоторые проблемы. Я по-прежнему считаю, что там не будет происходить ничего такого, с чем бы я не справился самостоятельно.

— Там назначена встреча с Холденом, — возразила Фрейя.

Разговор начался совсем не так, как она рассчитывала. Что Питер имел в виду? Конечно же, она едет в Копенгаген. К настоящему моменту это уже решено.

— Ну, если это вообще необходимо. Но даже если так, я сам могу справиться, — заявил Питер, стиснув зубы и по-прежнему на нее не глядя.

— Холден написал мне, а не тебе. Кроме того, я не должна выпускать дневник из виду. София не доверит его тебе. Она согласилась дать книжку только при условии, что я поеду с тобой и буду за ней присматривать.

Минуту они стояли в тишине.

— Ну что ж. Теперь мы подошли к вопросу, которого я надеялся избежать. Все это ужасно неловко. Но это не моя вина.

— В чем дело?

В отличие от обычной дерзкой и самоуверенной манеры поведения Питера это натянутое и даже несчастное выражение лица определенно нравилось Фрейе больше. Казалось, он был близок к тому, чтобы доверить ей свои жизненные проблемы — может, пожаловаться на эмоциональность и ревнивость Холлис, — так что она придала лицу соответствующее выражение, приготовившись дать какой-нибудь сочувственный ответ.

— У меня стойкое ощущение, что ты задалась целью поссорить нас с Холлис.

Фрейя уставилась на него. Вместе с тошнотой к ее горлу подступал гнев.

— Это несправедливо, Питер.

— Неужели?

Когда он заговорил снова, его слова полились потоком, обнажая правду:

— Вспомни, как она только что расстроилась. И подумай обо всем, что ты сказала с тех пор, как пришла сюда. Следуешь за мной повсюду, предлагая свою помощь, хочешь во всем участвовать…

— У меня законное право интересоваться картинами! Алстеды были моими друзьями задолго до знакомства с тобой!

— Твой интерес немного вышел за рамки, — отрезал Питер ледяным тоном. — Ты сделала все возможное, чтобы мы проводили время вместе, а теперь, в довершение ко всему, приходишь за мной сюда, когда я с Холлис… врываешься без приглашения и устраиваешь отличный спектакль, рассказывая о том, как мы собираемся ехать в Копенгаген вместе, что…

— Что вообще-то правда. И о чем ты, очевидно, забыл упомянуть своей девушке. Откуда мне было знать, что ты с ней нечестен? Так кто тут создает проблемы?

Питер снял очки, потер лицо рукой, словно стряхивая с себя дурной сон, и сменил тон. Усталым, умоляющим голосом он произнес:

— Послушай. Я буду тебе очень признателен, если ты просто убедишь миссис Алстед разрешить мне взять дневник. Я знаю, она согласится, если ты попросишь. Дай мне поехать одному. Пожалуйста. Я не могу тебе передать, как сильно я стараюсь наладить отношения с Холлис.

— Так сильно, что ей приходится все время тебя контролировать? Она тебе не доверяет?

По голосу Фрейи было ясно, что она все еще разъярена.

— Холлис ощущает угрозу, — начал Питер, который, казалось, немного успокоился, получив возможность объяснить. — Я не всегда был… таким верным, как следовало бы, с обязательствами и всем прочим. И она прекрасно понимает, что раньше мы с тобой были друзьями и работали вместе, что у меня высокое мнение о… так что… просто ей тяжело. Но я стараюсь делать все правильно, чтобы изменить ситуацию и не давать ей поводов. А ты мешаешь.

Крайняя степень горечи прозвучала в голосе Питера, когда он повторил свою просьбу:

— Ведь мы были друзьями. Неужели ты не можешь меня выручить?

— Выручить тебя? Разумеется! Как со слайдами Ренье?

— Я оценил тот поступок. Правда. В любом случае, это был твой последний день, так что плата для тебя была не столь высокой, как для меня, но все равно… я знаю…

— Мартин в курсе, кстати.

— Да. Да, он знает. Я признался ему. Спустя несколько месяцев Дюфрен вызвал меня. Сказал, что заметил, как после твоего ухода снизилось качество моей работы. Спросил, какую ее часть выполняла ты. Это был единственный раз, когда мы говорили о тебе. Я подумал, пришло время рассказать ему о том, что это я испортил слайды. О том, как боялся, что он не разрешит мне остаться, если узнает. А ты все равно уезжала, тебе нечего было терять. Я думаю, Мартин все понял. Как бы то ни было, он разрешил мне остаться. Но я… ведь я тебя отблагодарил…

Он выжидательно на нее посмотрел и продолжил:

— И был бы тебе признателен за это тоже.

— Ты… ты просто не можешь просить меня не ехать!

Фрейя была ошарашена наглым намеком Питера на то, как он ее «отблагодарил». Разве она могла так просто забыть, какую форму его «признательность» приняла в тот вечер? Теперь Фрейя уже не с таким нетерпением ждала поездки в Копенгаген. Но и отступать не собиралась.

— Ты можешь просто сказать своей девушке, что у нее нет повода для ревности?

Трудно было прочитать выражение лица Питера, когда он наконец ответил:

— Нет.


Той ночью она внезапно резко проснулась, а перед этим видела сон об оранжерее с куполообразной крышей и бесчисленными окнами. Винтовые лестницы и белые террасы с замысловатыми узорами из кованого железа были уставлены тропическими орхидеями. Сначала она шла между высокими фигурами Алстедов, которые выглядели как в молодости, а потом стала забегать вперед и обращать их внимание на разные вещи: переплетающиеся виноградные лозы; блестящие, похожие на зеленые языки листья; вьющиеся усики многочисленных призрачных цветов. Вырванная из сна, она села в постели среди подушек и после тропической жары сновидения почувствовала на своем лице прохладу ночного воздуха, идущего из полуоткрытого окна.

Она снова услышала звук, который нарушил ее сон. Сначала строгий голос, выражающий недоверие и злость, затем долгий стон боли. Стон стал громче, снова прервался низким злым голосом и начал переходить в жалобный истерический визг. Она вспомнила, как Питер говорил о том, что в дневнике якобы описывается насилие в браке Риисов. Теперь оно словно воплотилось в жизнь в этих звуках. Она подумала о решительном тоне Северины, о Холлис, залившейся слезами и убежавшей прочь. Съежившись в постели, в окружении шиферных крыш, на которые падал свет ночного города, она пыталась придумать, как прекратить происходящее. Хриплые повторяющиеся крики продолжались, когда она тянулась к выключателю. И только в ослепительном свете прикроватной лампы она вспомнила предупреждение Софии о лисах. Она попыталась убедить себя в том, что это всего лишь лисенок, зовущий родителей, или самец, призывающий самку; но полный боли звук был слишком уж диким и тревожащим.

Она осмотрела знакомые очертания комнаты. Если бы в этот момент здесь находился еще один человек, пусть даже спящий под одеялом, возможно, ей не было бы так неуютно. Что же такое ей снилось? Прогулка со старыми друзьями среди орхидей, взращенных в искусственном тепле. Ее сон об орхидеях можно объяснить тем, что она думала о картинах Виктора Рииса: о цветочном горшке на подоконнике в пустой комнате.

Но… орхидея — в Скандинавии? В доме, построенном в семнадцатом веке, где в щели между оконными рамами и стеклами задувал холодный воздух, который неравномерно нагревался сухим теплом дровяной печи? Она представила себе перины, чугунную посуду; черное шерстяное платье с длинными рукавами. Им наверняка приходилось открывать окна, чтобы проветривать воздух от скипидарных паров, которые в противном случае накапливались бы в замкнутом пространстве. Ледяные сквозняки в здании старой конструкции. Тропическое растение не могло расцвести там. Оно никогда не пережило бы зиму или даже первую неделю осенних ветров. Может быть, это неправда, что Виктор Риис передумал и позволил нелепому цветку занять место в своей строгой обстановке; возможно, орхидея была выдуманным образом. Но ведь он отказывался изображать то, чего нет в действительности. Этот нежный белый цветок, олицетворяющий невозможное, нес некое послание, более важное, чем она или Питер могли разгадать.

Лисицы внизу снова принялись завывать. Этот звук больше не казался ей исходящим от человека, но не обращать на него внимания было трудно. Она выключила лампу — со щелчком, как будто кто-то щелкнул пальцами, — завернулась в пуховое одеяло и попыталась не слушать. Но таинственные крики проникали в ее беспокойный сон.

Часть четвертая

БЛАГИЕ ДЕЛА

Для Рииса прямоугольник полотна становится сферой сотрудничества. Художник и зритель уславливаются встретиться на общей территории эстетической простоты и тишины. Глядя на его картины, мы словно смотрим в калейдоскоп, переупорядочивающий жизненные элементы и связи в бесконечном разнообразии отраженных узоров. Однако в конечном счете созерцатель может видеть этого скрытного мастера лишь в таком ракурсе, в каком сам художник показывает нам свою натурщицу. Нашему взору доступна только спина Виктора Рииса.

М. Холден. Искусство Виктора Рииса (1988)

КОПЕНГАГЕН, 1906 ГОД

Вторник, 7 августа.


В течение некоторого времени я была счастлива откровенно делиться своими мыслями и мечтами с мужем и вообразила себе, будто уже не нуждаюсь в дневнике. Однако письмо, доставленное сегодня каким-то маленьким пройдохой, заставило меня снова сесть за свою книжицу. Послание, которое, как настаивал мальчишка, предназначалось лично фру Риис, было довольно плохо, даже безграмотно написано на испачканной бумаге. Промежутки между фразами наводили на мысль, что один человек диктовал его другому — кому-то, кто сам едва умел писать. Я разглядела имя Ловисе и слово «мальчик». Значит, она родила и захотела, чтобы я об этом узнала? Я дала посыльному мелкую монету за труды и отослала его без ответа. Виктор сидел за обеденным столом и длинной спиралью срезал кожуру с яблока.

— Что ты об этом думаешь? — спросила я, положив перед ним письмо.

— Результат любовных похождений Свена прошлой зимой, — ответил Виктор, после чего отправил в рот кусок яблока и быстро его прожевал.

Он притворялся спокойным, хотя я видела, что письмо его взволновало.

— Но прошло слишком мало времени.

Я чувствовала себя неловко, разговаривая о подобных вещах с мужчиной, пусть даже и собственным мужем.

— Они приезжали к нам на праздники. Еще нет девяти месяцев.

— Разумеется, отец — Свен. А ты что думала? С ноября было достаточно времени. Может, ребенок родился раньше срока. Такие женщины созревают быстрее, и у них все быстрее, они как животные.

Он отрезал от яблока еще один кусок. Возможно, Виктор намеренно говорил так грубо, чтобы скрыть свои истинные чувства. Но да простит меня Всевышний, никогда я не чувствовала по отношению к нему такого гнева, как тогда, услышав эти циничные слова.

— Тогда этот ребенок наш родственник. Племянник. Ты что, не понимаешь?

— Вообще-то я не рассматриваю это в таком ключе.

Не поднимая глаз, он продолжал жевать.

— Почему? Потому что они не женаты? Дело в этом? — не унималась я.

Виктор, вздохнув, посмотрел на меня, поднялся, взял записку, а затем бросил ее обратно на разделявший нас стол.

— Ты знаешь, что это такое? Это просьба денег. Возможно, ты обратила внимание на то, что их у нас не так много.

Конечно, Виктор иронизировал, потому что именно я веду наши домашние счета.

— Я человек, который не… стремится к жизненным благам, Северина. Я готов довольствоваться малым. Мы оба согласились с таким образом жизни. Признаться, я не предполагал, что твоя… семья… будет требовать материальной поддержки в таких размерах. Мы и так регулярно помогаем Свену, а теперь — это. Но я принял на себя обязательства и буду их выполнять. Я сделаю подарок матери этого ребенка… но только один раз. Она не должна ожидать систематических платежей или рассчитывать на то, что мы станем источником средств к существованию для нее или ее ребенка… ты понимаешь?

Я уставилась в пол. Меня одолевали мятежные мысли. Контраст по сравнению с дядей Мелькиором, который приютил и вырастил даже не одного, а целых двух незаконнорожденных детей своей неблагополучной сестры, был вопиющим. Но у Виктора в доме не будет ребенка. Это помешало бы его искусству. Это помешало бы великому художнику в мире и покое рисовать свою музу.

— Единственно правильным поступком будет послать деньги, чтобы помочь Ловисе, — наконец проговорила я, пытаясь подавить все мысли, которые порождались скорее эмоциями, чем разумом.

— С оговоркой, уточняющей, что она не должна ожидать большего?

Выражение моего лица заставило Виктора сменить тон. Он подошел ко мне и взял мои руки в свои.

— Ты должна понять, деньги меня не волнуют, — повторил он, на этот раз стараясь, чтобы его слова звучали убедительно. — Я счастлив жить как нищий. Единственное, что меня волнует, — это искусство. Я знаю, какая у тебя чувствительная душа и сострадательная натура. Давай подумаем, какую сумму мы можем пожертвовать.

Кажется, нам и вправду больше ничего не остается, кроме как ответить на это жалкое послание, которое в самом деле можно расценивать лишь как выклянчивание денег или какой-либо другой помощи. Было время, когда Свен мог взять ответственность на себя, но оно давно прошло. Нет, он останется в своем рыбацком поселке, где будет писать большие, яркие, солнечные полотна, насмехаться над странной американской девочкой, заботящейся о нем в его болезни, выпивать в компании своих друзей-художников и слать редкие письма мне. Совсем недавно брат сообщил, что солнце и морской воздух, вместе с вниманием Грейс к его нуждам, сотворили чудо с его здоровьем и что в конце сентября он надеется посетить нас еще раз. Но даже если Свен и приедет в Копенгаген, я уверена, он никогда не признает ребенка Ловисе своим.


Четверг, 9 августа.


После двух ночей беспокойного сна, поднявшись с постели этим утром, я объявила Виктору о том, что собираюсь отправиться к живущему на другом конце города портному — заплатить за починку нашей зимней одежды. С собой у меня было письмо, которое Свен написал Виктору прошлой весной, рекомендуя Ловисе как натурщицу и указывая адрес ее местожительства. В том районе города здания тесно лепятся друг к другу, предоставляя большое количество квартир для рабочих и их семей. Мне пришлось прокладывать себе путь через лабиринт переулков и дворов, увешанных бельевыми веревками и затененных высокими стенами, из-за чего небо здесь видно лишь рваными кусками. На узкой улочке мне встретился спотыкающийся пьянчужка. Заметив меня, он приветственно поднял шляпу, но я проигнорировала его и поспешила мимо.

Стоя во дворе дома, в котором надеялась ее найти, я посмотрела вверх на расположенные друг над другом ряды окон и почувствовала головокружение. Честно говоря, я особенно не задумывалась над тем, зачем явилась сюда. И не принесла деньги. Мне в голову пришла полусформировавшаяся идея заявить права на ребенка и забрать его. Конечно, отнести младенца домой к Виктору было нельзя, но я могла попробовать жить и содержать нас двоих самостоятельно. Мне пришлось бы отказаться от своей сокровенной мечты, но я убеждала себя в том, что как только возьму ребенка Свена на руки, заботиться о нем и любить его покажется единственным возможным решением.

В этот момент мимо меня со всех ног пронеслась группа мальчишек. Некоторые из них тащили мешки из грубой ткани, топырящиеся и явно тяжелые. Добежав до угла, где сходились две стены, мальчики присели и подняли вверх палки, готовясь ударить по чему-то, скрытому тенью. Последний из мальчишек, в кепке слишком большой для него и в куртке слишком для него маленькой, широко мне улыбался, пока другие засовывали в мешок, который он держал открытым, что-то темное и бесформенное. Прежде чем они успели заметить хорошо одетую даму, входящую в многоквартирный дом, — зрелище для них непривычное, — я повернулась и скрылась за дверью.

В газовом освещении лестницы я почти ничего не видела и надеялась лишь, что к настоящему времени мальчишки истребили местную популяцию крыс до последней особи, получив за каждую голову щедрое вознаграждение от городских властей. Руководствуясь больше интуицией, чем зрением, я пробиралась к двери, у которой Виктор, должно быть, остановился несколькими месяцами ранее, несомненно с брезгливостью замешкавшись, прежде чем переступить границу, отделявшую его комфортную жизнь от жалкого существования обитателей этого места. Приготовившись услышать плач ребенка, которого вскоре намеревалась убаюкать в своих руках, я постучала в дверь. И снова меня посетила мысль о матери. Я всегда представляла ее красивой молодой женщиной, которая пала, лишилась всего и встретила свой конец в комнате, подобной той, что ждала меня по другую сторону этой двери.

Какая-то женщина — не Ловисе — открыла на мой стук, и я увидела внутри трех мальчиков. Они сидели на соломенном тюфяке и ели куски хлеба, смазанные жиром; и сами они были перемазаны этим жиром, отчего их красные лица блестели в тусклом свете. Женщина была высокой и мрачной, старше Ловисе. Такую уже ничто не могло удивить, даже мое появление у нее на пороге. Я показала письмо, которое получила, но выражение ее лица не изменилось. Либо она и без того обо всем знала, либо не умела читать. Не дожидаясь каких-либо моих объяснений и не поздоровавшись, женщина заговорила. Ее голос оказался ниже, чем я ожидала; глубокий и звучный — таким поют возвышенные церковные гимны. Однако произнесенные ею слова были отнюдь не возвышенными.

— Если вы по поводу ребеночка, так он умер позавчера, пробыл всего три дня в этом мире, — сказала она. — Ловисе там.

Женщина указала в глубину комнаты, где виднелась небольшая ниша. Я молча направилась туда. Двое мальчишек пялились на меня, поднеся хлеб ко ртам. В их глазах теплился вялый интерес. Третий, в котором я узнала посыльного, доставившего мне записку, хмуро уставился вниз на зажатый у него в кулаке кусок серого хлеба.

Я ожидала найти Ловисе лежащей на кровати или тюфяке, но она с прямой спиной сидела на деревянном стуле, вперившись в стену перед собой. Девушка никак не отреагировала на мое появление. Я понятия не имела, что делать. Младенец умер, и его уже похоронили. Принимая решение прийти сюда, я и мысли не допускала о вероятности подобного исхода. Я подошла к Ловисе ближе и увидела, что под грубой сорочкой ее груди, набухшие и воспаленные из-за ненужного молока, налились до размеров дынь. Глядя на них, я почувствовала слабую тупую боль, распространявшуюся от подмышек к моей собственной груди. Ловисе посмотрела мне прямо в глаза, и в ее взгляде не было просьбы о помощи. Вместо этого я увидела там вызов и отчаяние, и хотя можно убеждать себя в чем угодно, я знаю: мой следующий поступок был продиктован отнюдь не благотворительными побуждениями.

Я возвратилась в большую комнату и решительно обратилась к старшей женщине, которая явно состояла с Ловисе в родстве, хотя трудно сказать, в каком именно.

— Скажите ей, что я жду во дворе. Она должна одеться и пойти со мной. Для нее есть работа.

Казалось, все в этой комнате онемели, и на какое-то мгновение я их возненавидела, особенно детей, с этими блестящими щеками и тупо вытаращенными глазами.

— Работа! — повторила я. — Пусть оденется и возьмет с собой личные вещи.

Не взглянув больше на Ловисе, я вышла из комнаты, пропитанной вонью немытых тел и прогорклого жира. Мне не терпелось оказаться на улице, где была надежда хоть на какой-нибудь ветерок.

Я не знала, согласится ли она, но широкая фигура Ловисе вскоре показалась в дверях. В руках девушка несла узелок с личными вещами, а ее голова была покрыта шалью, хотя на улице стояла теплая летняя погода. Ни я, ни Ловисе не обмолвились друг с другом ни словом. Когда мы наконец вышли из ее района, я, по-прежнему с ней не разговаривая, купила два трамвайных билета. Мы расположились в вагоне с электрическим освещением, и он повез нас к проспекту, на котором возвышался роскошный особняк Шёнхайдеров. Трудно себе представить более разительный контраст, чем между жилищными условиями дыры, которую Ловисе только что покинула, и домом, где она будет проживать отныне. Выражение ее лица на всем протяжении пути не утрачивало безразличия.

— Фру Шёнхайдер нет дома, но мадам может подождать, если желает, — проговорила горничная, управляющая остальным персоналом Шёнхайдеров на правах старшей прислуги.

На ней был гофрированный накрахмаленный фартук, в ушах скромные, плохо начищенные серебряные серьги. Своим высокомерием и стремлением утвердить положение, которое было достигнуто тяжелым трудом и всяческими добродетелями, а не являлось привилегией рождения, эта женщина походила на фру Моерх из дома моего детства. Мне даже пришлось напомнить себе о том, что я пришла как подруга хозяйки дома, а не как смиренная просительница.

— Я привела эту молодую женщину работать прислугой и кормилицей, — сказала я и бросила многозначительный взгляд на одетую в простую черную одежду кухарку, которая сразу меня поняла и принялась критически осматривать лицо и фигуру новенькой. — Ее зовут Ловисе Хансен.

Мельком взглянув на девушку, горничная отдала распоряжения кухарке, а та, в свою очередь, велела судомойке немедленно нагреть воды для ванны. Этим жестом старшая прислуга демонстрировала высокие гигиенические стандарты этого дома мне и одновременно давала понять Ловисе, что здесь она должна быть готова к полному отсутствию уединенности.

Оказалось, что никого из членов семьи нет дома, но, будучи хорошо знакомой с хозяевами, я могла остаться и подождать их возвращения. Я сидела в пустой гостиной и будто с большого расстояния слушала, как в кухне в ванну льется поток воды, а на Ловисе — шквал распоряжений от ее новых начальниц. Она должна чистить сапоги хозяина, а по утрам греть воду и обходить с ней спальни всех членов семьи, чтобы те могли умыться и побриться. Также она должна незаметно уносить из шкафов под умывальниками полные ночные горшки, содержимое которых нужно выливать в помойное ведро на черной лестнице, а сверху бросать горсточку торфяной крошки. Это помогает избавиться от запаха и предотвратить появление мух, ведь ассенизатор, выносящий ведро с черной лестницы, которой живущая здесь семья никогда не пользуется, приходит лишь раз в неделю.

Среди картин в массивных золоченых рамах, диванных подлокотников в форме львиных голов, херувимов, резвящихся на небесно-голубом потолке, и бархатных портьер, подвязанных шнурами с кисточками, меня начало клонить в сон. Звук высоких маятниковых часов, отсчитывавших рядом с моим креслом секунды уходящего времени, стал казаться мне громче и значительнее, чем доносившийся из кухни голос, который озвучивал бесконечные инструкции. Слушая тиканье маятника, я вдруг явственно ощутила, как уходит мое собственное время, как что-то во мне вот-вот умрет, если в ближайшем будущем ему не дать взойти, расцвести и выпустить побеги.

Наверное, я и в правду задремала, потому что в следующее мгновение очнулась от звука низкого почтительного голоса кухарки Шёнхайдеров, призывавшей меня вернуться в кухню. Там моему взору предстала бледная Ловисе, теперь в униформе прислуги, с накрахмаленным передником. Ее еще влажные волосы были заплетены в косу. Горничная и судомойка стояли в стороне, а кухарка с лакеем склонились до неприличия близко, наблюдая, как младенец Сусси пытается взять губами огромную грудь, такую распухшую, что соски были почти поглощены окружающей плотью. Когда молоко наконец потекло, я ожидала, что лицо Ловисе смягчится, выражая если не что-то другое, то хотя бы облегчение после физической боли от нагрубания молочных желез. Но она держала ребенка небрежно, безразлично, и только кухарка произнесла слова удовлетворения, властным жестом приглашая меня пройти в комнату. Тут под потоком молока, который бил яростной струей, ребенок начал давиться, а на блузе Ловисе с другой стороны появилось растекающееся влажное пятно.

— Переверни ребенка, — приказала кухарка, толкая ее в плечо, — переверни маленького хозяина на другой бок.

Ловисе выполнила указание, даже не глянув на младенца. Вместо этого она повернула голову и посмотрела прямо в дверной проем, где стояла я, натягивая тонкие перчатки перед уходом.

В тот момент, когда было уже слишком поздно что-либо изменить, я почувствовала себя преступницей, которую чересчур сурово, чересчур жестоко осудили. Почему? Сегодня я свела вместе того, кто остро нуждался, и того, кто мог дать нужное. Возможно, во взгляде Ловисе было не совсем осуждение, но он словно говорил, что она насквозь видит мои мотивы и не чувствует ни капли благодарности за мой поступок. А насчет благодарности… полагаю, я просто могу подождать, пока Сусси сообщит мне о том, что ее маленький мальчик снова растет и что мир в их семье восстановлен, ведь она, в конце концов, одна из самых близких и дорогих моих подруг. Ну и что не так? Действовала я из добрых побуждений или лишь пыталась убедить себя в этом? Передо мной падшая женщина, которой больше не нужно возвращаться в убогую дыру, кишащую крысами, а кроме того, здоровье ребенка моей подруги спасено.

Так почему же все, о чем я могу думать, — это мертвый младенец, лежащий в кладбищенской земле, покинутый и холодный? Почему же я скорблю по ребенку, которого даже никогда не видела? Я чувствую себя так, словно продала Ловисе в рабство, а не нашла ей завидное место в хорошем доме. И почему я ничего не испытываю к болезненному маленькому принцу, обеспеченному теперь свежим молоком, благодаря которому он сможет набираться сил и наслаждаться благами, дарованными ему семьей? То, что я сделала сегодня, люди посчитают милосердием. Однако мне хочется лишь забраться как можно дальше от прикосновения солнечного света и дуновения ветра, спуститься в погреб и плакать в темноте, сырости и грязи.

ЛОНДОН, ИЮНЬ 2005 ГОДА

Она закрыла дневник и осторожно положила его рядом с лупой, внушительных размеров французско-английским словарем, бумагами с ее записями и упаковкой таблеток ибупрофена. Чтение продвигалось очень медленно и по-прежнему влекло за собой сильную головную боль всякий раз, когда Фрейя упорствовала и сидела за расшифровыванием тусклых письмен больше двух часов подряд. Однако она прикинула, что самостоятельно сумеет дойти до конца меньше чем за пять или шесть недель, которые понадобились бы для получения профессионального перевода.

Пролистав дневник, Фрейя подсчитала: осталось осилить семь записей. Поскольку аукцион был назначен на середину июля, а сама она уезжала из Лондона неделей раньше, ей необходимо было строго придерживаться заданного графика ежедневного чтения. Предстоящее путешествие в Копенгаген могло затруднить выполнение поставленной задачи, как и сегодняшняя поездка в библиотеку Садов Кью,[45] где она посетила отдел, посвященный орхидеям. Все осложнялось еще и тем, что длина дневниковых записей очень варьировалась. Иногда Северина писала всего один абзац, а иной раз растягивала запись на многие страницы. Та, которую Фрейя закончила читать только что, была очень длинной и эмоциональной. Глубокое погружение в переживания жены художника вывело девушку из равновесия. Она не могла не поместить прочитанное в контекст той информации, которая открылась ей сегодня и касалась новой связи между детством Северины и поздними картинами Рииса.

Моргая и заправляя обеими руками волосы за уши, Фрейя встала и огляделась. В эти дни кабинет представлял собой самую обычную комнату: голые стены, большой пустой стол в центре. Даже плотные шторы были раздвинуты, впуская внутрь летнее солнце, в свете которого персидский ковер выглядел уже не таким ярким, как при искусственном освещении. С уходом Питера на рабочем столе у окна стало меньше вещей. Отделенный от других материалов и неосвещенный прямыми солнечными лучами, томик дневника выглядел каким-то неприметным и потрепанным.

Что касается Софии и Питера, в их жизнь книжица уже внесла свой вклад. Подлинность картин установлена; подготовка к выставке и продаже в разгаре. Все решено и улажено. Но оставалась еще Фрейя, которой даже не удалось пока дочитать дневник до конца и которая пыталась решить, стоит ли поднимать целый ряд новых вопросов, не зная, к чему это может привести.

Ее последние записи — из сегодняшнего разговора со специалистом по орхидеям — касались датского естествоиспытателя и исследователя по имени Андерс Сандо Эрстед.[46] Этот человек, профессор ботаники в Копенгагенском университете с тысяча восемьсот пятьдесят первого по тысяча восемьсот шестьдесят второй год, подарил свое имя новому виду орхидеи, открытому в туманных лесах Коста-Рики. Согласно заметкам Фрейи, это растение, Epidendrum oerstedii, характеризуется длинными, толстыми блестящими листьями, стеблями, переходящими в псевдобульбы (кто знает, что еще за «псевдобульбы» такие, но для ботаников это, похоже, важно), коротким соцветием и одновременным распусканием нескольких белых цветков диаметром около восьми сантиметров каждый, с почковидными боковыми лепестками и нитевидной или копьевидной губой. Судя по тому, в какие годы Эрстед занимал должность профессора в Копенгагенском университете, он вполне мог быть преподавателем ботаники у дяди Мелькиора. К тому же, как указано в дневнике, это была орхидея того самого вида, что и ботанический образец, который дядя Мелькиор велел Северине и ее брату нарисовать, устраивая между ними соревнование. Но важнее всего то — собственно, ради прояснения этого факта Фрейя и отправилась в библиотеку, — что Epidendrum oerstedii, судя по всему, был тем самым видом орхидеи, который стал появляться на поздних картинах Виктора Рииса, после того как Северина прекратила позировать для него.

— Уже вернулась из садов? Правда, там восхитительно в это время года?

Испуганная голосом Софии, Фрейя еле сдержалась, чтобы не броситься воровато собирать свои бумаги, совсем как Питер в начале лета. Хозяйка дома оставалась в коридоре. Казалось, ей не хочется заходить в кабинет, лишившийся своих картин. Ее голос звучал громче обычного и выдавал намерение что-то поведать.

— Пойдем поговорим. Твоя мать звонила, когда тебя не было.

Когда они поднимались по лестнице, София начала рассказывать Фрейе о том, что ей стало известно из телефонного разговора. По воспоминаниям Маргарет, дневник пришел в Бухарест где-то в конце весны тысяча девятьсот восемьдесят пятого года.

— Той осенью ты должна была пойти в школу, — объясняла София, пока они усаживались в гостиной. — Для твоей матери, по ее словам, получение дневника оказалось как нельзя более кстати, поскольку в течение нескольких недель мое внимание было отвлечено на чтение и разгадывание того, что может означать эта прибывшая по почте без каких-либо объяснений посылка. Это дало Маргарет дополнительное время свыкнуться с новой для нее идеей отдать тебя в школу. Ты была маменькиной дочкой, и твоя мать очень сомневалась в том, что ее малышка готова идти учиться.

София протянула руку, чтобы погладить Фрейю по колену, и заключила:

— Надеюсь, эта информация что-то тебе дает.

— Да, это вписывается в общую картину.

Сама же Фрейя надеялась на то, что для Софии такого ответа окажется достаточно. Больше о времени появления дневника в Румынии сказать ей было особо нечего, по крайней мере пока она не получила кое-какие дополнительные сведения от своего отца. К облегчению Фрейи, София вернулась к телефонному разговору с Маргарет.

— О, и твоя мама так обрадовалась, узнав о твоей поездке в Копенгаген, — сообщила она. — В процессе разговора мы поняли, что ты не только сможешь увидеть все эти чудесные музеи, но еще и будешь там в праздник летнего солнцестояния, канун Дня святого Ханса. Маргарет сама мечтает когда-нибудь вернуться в Данию (да, она никогда там не была, но ты ведь знаешь, это родина ее предков) и поехать на праздник солнцестояния. Костер на берегу, песни… И она часто слышала от бабушки с дедушкой о том, что целебные свойства трав достигают пика своей силы именно в этот день, двадцать третьего июня. На закате люди их собирают и затем используют весь год.

— О солнцестоянии я ничего такого не слышала. Но помнится, мама всегда называла Рождество святками. Она до сих пор печет все эти сезонные угощения. И помню еще елку с настоящими свечами. Это в Бухаресте было?

— Ах да. Всякий раз, думая об этом, я вспоминаю, что именно тогда твоя мать смилостивилась и разрешила мне видеться с тобой снова.

— Она не разрешала нам видеться? Этого я не помню!

— Причина была не из тех, о которых можно рассказать ребенку. Но теперь, полагаю, ты уже достаточно взрослая, чтобы узнать обо всем.

София вновь заговорила доверительно, размеренным голосом, каким раньше рассказывала о дневнике.

— У нас с Маргарет был секрет. Нечто такое, о чем, я думаю, твой отец не знал, как, впрочем, и мой муж. В некотором смысле она спасла мне жизнь.

Фрейя обратилась в слух.

— Это простая история. В Бухаресте я переживала тяжелые и страшные времена. Это был худший год в моей жизни. Врач прописал мне снотворное, и я его берегла, планируя покончить с жизнью. Маргарет застала меня с моим запасом таблеток и забрала их. Она на некоторое время запретила мне видеться с тобой, чтобы я поправилась, поскольку иначе ты не будешь со мной в безопасности. Я очень злилась на нее за то, что она не разрешает нам встречаться, ведь проводить время с тобой было единственной радостью, которая у меня осталась, но я поняла, что должна восстановить здоровье и равновесие рассудка. Ко времени того Рождества я уже обратилась к врачам и получила помощь, в которой нуждалась. Мы с Маргарет помирились и вместе устроили для тебя рождественский праздник.

Фрейя вспомнила дверь, открывающуюся в темную комнату, и покрытую золотом и светом елку. Она почувствовала, как какая-то часть ее памяти проясняется, словно поверхность картины, с которой реставратор удаляет пятно.

Оставив самую болезненную часть истории позади, София вернулась к своему обычному бодрому тону и продолжила:

— Но позволь мне рассказать о твоей матери кое-что еще. Она просила всех жен дипломатов приносить ей вещи для нуждающихся румын, и мы делали это, даже не сообщая мужьям. Ты должна об этом знать. Маргарет кажется некоторым людям поверхностной и слабой лишь по одной причине. Она испытывает большое отвращение к… ссорам. Думаю, у нее был волевой отец, и, конечно, твой отец такой же. Маргарет никогда не могла высказать свою потребность или недовольство, если это вступало хоть в какое-то противоречие с желаниями ее мужчины.

— Сейчас она способна постоять за себя намного лучше, — сказала Фрейя.

Как раз пройдя через все те ссоры с Логаном, которые привели к разводу, Маргарет и изменилась. Но Фрейя не думала, что Софии будет интересно слушать об этом. Или о том, как сама она постоянно работала над собой, стремясь впечатлить Логана острым умом и памятью, чтобы ни в коем случае не стать объектом его уничижительных высказываний. Фрейя рано приняла решение, что, в отличие от Маргарет, никогда не будет выглядеть в глазах отца глупой или недостойной.

— Но вы правы относительно того, какой она была. Мама рассказывала мне, как все время старалась угодить людям, дать им то, чего они хотели.

— Да, если требовалось проявить сочувствие, или интерес, или предложить помощь, или что-то отпраздновать, Маргарет справлялась с этим, как королева, как богиня! Она была рада оказать свои услуги и наслаждалась жизнью. Но стоило только возникнуть малейшим препятствиям или если кто-то просил твою мать сделать то, что было ей не по нраву, она была не в состоянии бороться или сопротивляться, терялась и затихала. Ты это видела.

Фрейя помнила, как Маргарет выходила из комнаты, пока она нетерпеливо открывала поздравительные открытки и подарки, которые присылали ей Алстеды. Как избегала ее конфронтационных вопросов о разводе и об отъезде Логана. Мать сначала ретировалась под предлогом каких-то дел, а затем делала вид, что забыла, переключая ее внимание на торты с горьким шоколадом и печенье с корицей в форме звезд.

Фрейя почувствовала, что головная боль, которой так часто сопровождались ее попытки читать дневник, не прошла бесследно. Вероятно, заметив, как она поморщилась, София нахмурилась:

— Прости, я слишком много говорю. Я редко вспоминаю те времена, те тяжелые времена. Это, наверное, из-за разговора с Маргарет и от чувства огромного облегчения…

Она запнулась.

— Когда наши права на картины, да и сама их подлинность подвергались сомнению, это было так… В любом случае, теперь все кончено.

— Но вы сами ведь никогда не сомневались? — спросила Фрейя и испугалась собственных слов.

Это она теперь испытывала сомнения и была совсем не уверена, как ей поступать дальше. Учитывая все недавние откровения Софии, девушка чувствовала себя виноватой в том, что не рассказала миссис Алстед об истинной цели своей поездки в Копенгаген, которая имела мало общего с походами по музеям и празднованием дня летнего солнцестояния.

— Теперь, когда все улажено, я могу тебе признаться. Дело в том, что у меня действительно имелись некоторого рода сомнения. Это было очень глупо. Мне не стоило волноваться.

— Это как-то касалось… связи между картинами и дневником?

Фрейя еле заставила себя произнести этот вопрос. Теперь она вернулась к мыслям об орхидее и о том, почему именно этот вид Риис избрал для своих картин. Узнал ли Виктор каким-то образом о том случае из детства Северины, о соревновании между братом и сестрой, которое его жена описала в дневнике? И почему это стало единственным исключением из его правила рисовать только реальные предметы?

— Нет, дневник тут ни при чем. Это связано с Бухарестом и с тем румыном, с которым подружился Йон. Я упоминала об этом. Не знаю, помнишь ли ты его. Он работал водителем в нашем посольстве. Это из-за него мы уехали.

— Так это из-за него! Из-за того румынского шофера! — произнесла Фрейя, чувствуя, как груз сваливается с ее плеч.

Для девушки было непередаваемым облегчением узнать, что все-таки это не из-за ее отца.

— Да. Он был агентом тайной полиции. Они устроили ловушку. Но это еще не все. Легенда Михая заключалась в том, что он якобы хотел бежать на Запад. Он был некоторым образом связан с миром искусства, на чем и играл, разговаривая с моим мужем.

Фрейя молчала, и София продолжила:

— Знаю, я слишком много говорю о нем; просто это бередит старые раны. Но до настоящего времени именно он и был источником моих сомнений. Этот Михай всегда вызывал у меня подозрения, я с самого начала чувствовала: Йона используют. После того как он предал моего мужа и мы были вынуждены уехать, у меня начала закрадываться мысль, что, имея доступ в наш дом и пользуясь нашим доверием, Михай мог подменить одну или несколько картин фальшивками, изготовленными его дружками-художниками, у него было достаточно для этого времени. Затем он мог продать оригиналы на черном рынке или обменять их на политические льготы. Теперь тебе известна еще одна причина, по которой я не могла пройти через все это в одиночку. Я ужасно боялась, вдруг в результате проведенной галереей экспертизы выяснится, что некоторые или даже все картины — ничего не стоящие подделки.

— Но разве мистер Алстед не заметил бы сразу? Если бы что-то подобное случилось, если бы их действительно подменили фальшивками?

— В том-то все и дело. Йон как-то обмолвился, что картины выглядят иначе. Словно они каким-то образом изменились. Конечно, в то время он был поглощен другими мыслями и вдобавок очень занят своей дипломатической работой. И вообще мой муж был очень доверчивым человеком.


Она вышла из дома, когда жара еще не успела обрести полную силу и захлестнуть улицы. Транспорта на улицах было по-прежнему много, но основной поток уже схлынул. Фрейя села в автобус, взобралась на верхний ярус и поехала на окраину города, сверху разглядывая яркие рекламные щиты, все более замусоренные улицы и скопления автомобилей. Наконец она поднялась со своего сиденья и спустилась вниз, чтобы сойти у парка Кристал-Пэлас.

Но уже несколько минут спустя, с досадой резко сложив присланную отцом карту, Фрейя двинулась в направлении, которое, как ей казалось, должно было вести к Чайному лабиринту. Поездка к городской окраине заняла несколько часов. Если — а все свидетельствовало именно об этом — Логан Мур по-прежнему предпочитал проводить свои игры в ненаблюдаемых местах, тогда неудивительно, что ему нравились эти пострадавшие от огня и времени вековые руины с огромными крылатыми сфинксами, охраняющими ведущую в никуда лестницу, и расставленными среди тропинок странными старомодными статуями доисторических зверей.

Лабиринт не был образцовым примером фигурной садовой стрижки. Многие годы неспортивные посетители обманом прокладывали себе дорогу в центр, напролом продираясь сквозь живую изгородь и стирая различия между честными и нечестными путями, что в результате привело к появлению лишних ходов. Живая изгородь под серым небом росла буйно и беспорядочно. Ответственные органы, будь то муниципалитет или служащие королевского парка, не трудились регулярно ее подстригать. В этот день лабиринт был безлюден, и только несколько белок прошмыгнули у Фрейи под ногами, пока она шла по направлению к центру.

Она нашла Логана сидящим на одинокой скамейке. Его спина была так же пряма, как трость, на которую он опирался. Отец напомнил ей солдата в карауле.

— Сначала он был из железного дерева, теперь — из тиса, — произнес Логан, оторвав трость на несколько сантиметров от земли в знак приветствия. — Т-и-с, — произнес он по буквам в ответ на непонимающий взгляд дочери. — Не такой ухоженный, как Хэмптон-Кортский лабиринт, это да, но тут нет платы за вход, не говоря уже о толпах иностранных туристов.

Фрейя уселась рядом с отцом — единственное место, куда можно было сесть, хотя она бы предпочла видеть его лицо прямо перед собой.

— Насчет картин Рииса… Тебе известно о них что-то такое, о чем ты не рассказал?

— Эти картины никогда меня не интересовали, — смущенно помотал головой Логан. — Такие громоздкие вещи только мешают быстро сматываться в случае чего. Алстед говорил, они достались ему от деда, когда он был еще мальчишкой. Вот и все. А что с ними?

— Их все еще собираются продавать.

Она хмуро смотрела на груды валяющихся листьев и веток.

— Мы нашли дневник…

— Алстеда?

От волнения его голос стал на тон выше, а брови взлетели вверх.

— Видел бы ты свое лицо.

Несколько лет назад Фрейя приняла решение относиться к родителям с пренебрежением, но время от времени все еще ловила себя на том, что играет в хорошую девочку.

— Нет, это не его дневник. Этот намного старее. Ему сто лет. Он пришел по почте, когда они были в Бухаресте. Ты что-нибудь помнишь об этом?

Логан небрежно пожал плечами. Как только он узнал, что дневник не принадлежал Йону Алстеду, его внимание тут же переключилось обратно на кончик трости.

— София не хотела показывать его Питеру, — попыталась Фрейя заинтересовать отца снова.

Услышав это имя, Логан поднял глаза.

— Это тот парень, арт-дилер?

— Ага.

— Ты говорила, он что-то скрывает.

— Это я уже выяснила. Использовала свой природный шарм, как ты советовал.

Фрейя начинала уставать от того, что он все время ее перебивает. Она попыталась еще раз:

— Питер должен постараться повысить интерес к Риису перед аукционом. Поэтому я убедила Софию разрешить ему поработать с дневником, ведь эти личные записи велись как раз в тот год, когда Риис перестал использовать свою жену в качестве натурщицы. София убеждена, что это произошло, когда они завели ребенка.

В парке было тихо, если не считать далеких детских голосов, доносившихся с площадки для игр, и еле слышного шелеста веток. Логан стучал тростью по земле, заставляя муравьев ползать все быстрее и быстрее. Если ему так скучно, он мог снова спросить о Питере. Фрейя вскочила со скамейки, чувствуя необходимость что-то предпринять, а не просто спокойно сидеть. Она подняла с земли ветку и швырнула ее за изгородь.

— Я хотела спросить еще кое о чем, — сказала девушка и украдкой посмотрела на фигуру отца, освещенную длинными косыми лучами солнца. — Помнишь водителя Алстедов?

— Водителя?

Логан заерзал на скамейке. Но он знал, что она спросит. Именно поэтому и настоял, чтобы они встретились в более или менее безопасном месте. Он потер подбородок.

— Если ты имеешь в виду того, которого звали Михаем, то помню. Когда они только приехали, у них был другой водитель; о нем я не знаю ничего, даже имени. Он проработал всего несколько месяцев, а когда заболел, ему на замену прислали Михая, которым Алстед заинтересовался, как только тот сказал, что хочет изучать искусство.

— Когда?

Логан бросил на нее насмешливый взгляд.

— Что значит «когда»? Когда он стал их водителем. Они уже пробыли там несколько месяцев.

— Но он был подослан румынским правительством?

— Простая пешка, разумеется. В его обязанности входило сообщать обо всем, что видел. Но вопрос в том, действительно он состоял на службе в Секуритате или его просто использовали как информатора. Я точно знаю, что дядя Михая, тот самый, который и устроил его на работу водителем, был кадровым сотрудником этой тайной полиции. Парню пришлось бросить университет, когда его научного руководителя арестовали, и дядюшка нашел ему новое местечко. Этот дядя, о нем лучше не спрашивай, был полковником Секуритате. Слухи распространялись, люди предупреждали друг друга вот так, — Логан приложил два выпрямленных пальца к плечу, как любой играющий в шарады изобразил бы погоны на форме, — чтобы микрофоны ничего не засекли. Сам Михай — не знаю. Но ты права. Ему в любом случае было приказано следить за Алстедом.

София, а теперь и отец открыли Фрейе новый взгляд на Бухарест. Одно из вернувшихся к ней воспоминаний было о велосипеде Аурела. Девятилетний Аурел жил со своими родителями и бабушкой с дедушкой этажом выше. Единственный ребенок во всем доме, у которого имелся велосипед. Фрейе вспомнился запах свежего цемента и как она по бесконечным ступеням спускалась за этим чернявым мальчиком в подвал, где он с застенчивой гордостью показывал ей свое сокровище. Для соседей этот велосипед был знаком того, что в присутствии родителей Аурела нужно следить за своими словами. Так пошутил отец Фрейи, когда она рассказала о велосипеде своим родителям. Замечание, которое в то время не имело для нее никого смысла. Она только сейчас начинала понимать.

— Но зачем ему было нужно, чтоб Алстедов выгнали из страны? Я не понимаю, кому это могло быть хоть как-то выгодно.

— Тут все немного сложнее, — сказал Логан, кончиком трости выписывая на земле спирали. — Об Алстеде тебе нужно понять следующее: он увяз по уши. Ему повезло, что свои его вытащили. Отозвали.

— Увяз по уши? В каком смысле?

— Они были у него на хвосте. Секуритате. Йон проникся сказочкой Михая о попытках уехать и стал принимать в этом личное участие, чего никто не собирался терпеть. К концу весны — это был второй год его пребывания в Бухаресте — Алстед нажал на все возможные тайные пружины, чтобы получить иностранный грант для своего шофера, подготовил все на той стороне, а в разгар зимы он уже ступил на очень опасную дорожку, пытаясь достать для Михая паспорт и визу. Кому-то нужно было его остановить, пока ничего не случилось.

— Минуточку!

Звуки за пределами лабиринта внезапно стихли. Все ее внимание переключилось на недовольное лицо отца, ссутулившегося на скамейке в свете позднего солнца. Пристально посмотрев на него, Фрейя пришла к неминуемому выводу:

— Это был ты. Ты выдал их обоих.

Тишину парка снова начали нарушать какие-то звуки. Белки гонялись друг за другом по запутанным тропинкам лабиринта. Детские голоса щебетали вдали. Логан ритмично ударял тростью по твердому грунту, словно выстукивая какой-то код. Затем он поднял голову и утвердительно закивал. Фрейя заключила, что отец гордится своим поступком и рад, что она узнала о нем.

— Учти, это строго секретно. Мне нужно было устроить все так, чтобы они обвиняли друг друга. Насколько я знаю, ни Алстед, ни его шофер так и не выяснили, что произошло.

— Но… что конкретно ты сделал?

— Это тоже должно остаться между нами. Ясно? Я сообщил румынам кое-какую информацию. Заявил, что видел в доме Алстеда определенные документы. Что он вступает в контакт с диссидентами. Что пытается оказать содействие этому Михаю. Они сделали несколько телефонных звонков его руководству в Копенгагене, и Йона отозвали. Это произошло быстрее, чем я ожидал. Министр иностранных дел Дании не стал ходить вокруг да около. Убрал его оттуда меньше чем за две недели.

— А что случилось с Михаем?

— Я точно не знаю. Но, учитывая отзыв Йона и все остальное, могу тебе сказать одно: если Михай действительно был тем, за кого себя выдавал, его ждали серьезные кары. В то время я думал, что шофер в любом случае связан с Секуритате, а вся эта операция затеяна с целью подставить Алстеда. Но потом кое-что стало не сходиться. Однажды, когда Алстеды были в отъезде, к нам пришел какой-то парень. Искал Михая. Он расспрашивал о нем так, словно тот был в беде или пропал.

— Пропал?

Одна мысль начала обретать очертания у Фрейи в голове.

— Каждый вел свою игру, на том или ином уровне, — сказал Логан, и его лицо смягчилось от промелькнувшего на нем выражения гордости. — Что касается меня, я был вхож в место, где собирались партийные лидеры. Меня пригласил коллега с факультета, но там были и другие парни, с которыми они ходили в школу, — люди, работавшие в министерстве, военные, все большие шишки. Я околачивался поблизости в надежде услышать что-нибудь стоящее. Это могли быть просто какие-то отдельные фразы о том, чем люди занимаются, об их привычках. Я подзарабатывал на этом время от времени. ЦРУ иногда пользовалось моими услугами. Я никогда не рассказывал тебе об этом?

Фрейю ужаснуло то, что по вине ее отца карьера и профессиональная репутация Йона Алстеда пострадали. Они с Михаем всю жизнь винили друг друга, не понимая, что оба стали пешками в чьей-то игре. В голосе Логана Фрейя не услышала даже намека на раскаяние. Его не волновало, что случалось с соседями и коллегами, после того как он продавал — не заботясь даже отделять правду от пустой болтовни — их тайны той стороне, которая была согласна платить. Логан же, казалось, лишь посмеивался, вспоминая о том, как пустил им всем пыль в глаза. При других обстоятельствах ее, возможно, взбесил бы тихий смех без следа раскаяния. Но сейчас Фрейя была одержима новой идеей, связанной опять же с картинами. Если расчет времени верен, хотя это еще нужно подтвердить… О таком не мог знать даже Логан. Ее поездка в Копенгаген обрела новый смысл.

БУХАРЕСТ, ВЕСНА 1985 ГОДА

Даже за пределами города, где стога сена выглядят как иллюстрации к традиционной народной сказке, автомобиль посольства регулярно проезжает мимо транспарантов и зданий, на побеленных поверхностях которых красуются огромные цветные плакаты с лучезарным лицом президента Чаушеску: «Да здравствует Коммунистическая партия, да здравствует Румыния!»

Йон предоставляет знающему местность Михаю выбрать место на обочине, откуда бы не просматривались жилые постройки. Они съезжают в кювет, за которым простирается поле с рядами низкой пыльно-зеленой растительности и лесозаградительная полоса из хилых деревьев. Если присмотреться к кустам, то можно увидеть, что ягоды ежевики на них созреют не раньше конца лета, значит, пока нет никаких оснований опасаться встречи со сборщицами, которые в сезон урожая будут медленно двигаться вдоль этих самых рядов в своих косынках и передниках.

Мотор заглушен; тишина, повисшая в сухом воздухе сельской глуши, словно проникает внутрь машины, но, с другой стороны, вся эта страна — одно сплошное сонное царство, даже от вычищенных тротуаров в центре города веет каким-то зловещим, подозрительным молчанием. Михай плавно тянет внутреннюю дверную ручку на себя и локтем толкает дверь наружу; в следующее мгновение он выходит из машины и направляется к багажнику за ящиком с инструментами. Йон поворачивает голову, будто бы наблюдая за водителем, хотя на самом деле его взгляд направлен мимо него, в дальний конец поля, на горизонт. Лицо посла ничего не выражает. Искусственность сценки, которую они разыгрывают, может обернуться неприятностями как для Михая, так и для Йона, хотя для последнего — в несколько меньшей степени. Шофер стоит, склонившись над ящиком с инструментами, и перебирает находящиеся в нем предметы, когда мимо проезжает дряхлый автобус. Следующий появится только через несколько часов.

Михаю требуется всего несколько секунд, чтобы открутить шток клапана на переднем левом колесе. Со свистом выпуская воздух, оно сдувается, и сидящий на заднем сиденье Йон чувствует, как машина постепенно, но сильно кренится влево и проседает. Шофер кладет инструмент в карман и открывает дипломату дверь. Стоя у дороги и вдыхая теплый утренний воздух, двое мужчин рассматривают полностью спущенное колесо. Замаскированные микрофоны остаются внутри машины, все двери которой теперь закрыты.

Они не станут торопиться — будут действовать в духе советской поговорки: «Они делают вид, что платят, мы делаем вид, что работаем». Из окон проезжающих мимо автомобилей Йон с Михаем, должно быть, смотрятся странной парочкой; какой-нибудь местный осведомитель, вне всяких сомнений, подсуетится, сообщив в соответствующие инстанции о высоком светловолосом иностранце в элегантном сером костюме и его черноусом румынском спутнике ростом пониже. Однако если им начнут задавать вопросы, их история покажется вполне правдоподобной. У них есть запасная покрышка. Пока водитель выполняет рутинную работу по ее установке, известный дипломат бесцельно слоняется. Он стоит рядом с автомобилем, ходит взад-вперед вдоль кювета, смотрит на свои швейцарские часы, гладит рельефное изображение датской монеты в пять эре, которая лежит у него в кармане. Заводит пустой разговор с меняющим покрышку шофером. В этом сезоне засуха; трещины, расползшиеся в разные стороны по твердой почве у дороги, напоминают линии на карте.

— В Дании как в Америке? Как в Далласе? — спрашивает водитель.

Сначала Йона удивляет упоминание этого города в Техасе, но, после того как Михай добавляет какую-то фразу о телевидении, он понимает, что речь идет об одноименной американской мыльной опере, сюжет которой разворачивается вокруг богатой техасской семьи Юинг, владеющей нефтяной компанией «Юинг оилз».

— На румынском телевидении показывают американские программы? — удивляется посол.

Мужчинам приходится говорить на английском языке, не являющемся родным ни тому ни другому, хотя Йон гораздо лучше владеет разговорной речью, в то время как Михай использует заученные из книг фразы. Йон, со своей стороны, старается приправлять речь всеми румынскими словами, которые ему удается извлекать из своего скудного запаса. Михай же частенько употребляет французские выражения, приходящие ему на ум быстрее, чем их английские эквиваленты. Французский Йона достаточно слаб. Он изучал его много лет назад и овладел им тогда не лучше, чем сейчас румынским. Общаясь на этом макароническом языке, мужчины, чьи лица не покидает напряженная сосредоточенность, и узнают друг друга лучше.

— Nu mai[47] «Даллас»… и «Коджак»![48] Только на время, больше нет. Чтобы показать румынскому народу упадок капитализма, коррупцию. Вы понимаете, как они живут в Америке, — отвечает Михай.

— Не обычные американцы, — улыбается Йон и видит на лице своего шофера недоумение, когда пытается объяснить: — Не все американцы. Те люди из «Далласа» очень богатые.

Сидящий на корточках перед колесом Михай пожимает плечами.

— Богатые американцы, — соглашается он, — это тавтология.

Йон понимает примерно половину из последующего рассказа Михая, повествующего о дальнем американском родственнике, который прислал близким в Румынию фотографию содержимого своего холодильника исключительно для того, чтобы вызвать восхищение и зависть.

Посол приходит к заключению, что каждый румын, у которого есть телевизор, смотрел «Даллас». Это было их национальной манией. Даже очереди за растительным маслом становились короче по субботам, когда показывали сериал. Йон продолжает задавать вопросы. Это часть его работы — беседовать с людьми об условиях их жизни, дабы прояснить официальную статистику. Ни на одной из предыдущих должностей ему не было так тяжело вести эти разговоры.

Он заходит издалека, выслушивает рассказ Михая о том, как его семья в шестидесятые годы потеряла право собственности на дом и теперь живет в бетонной многоэтажке, и лишь потом небрежно задает вопрос:

— Это правда, что вы изучали искусство?

Затягивающий гайки Михай в нерешительности морщит лицо.

— Европейское искусство, — отвечает он наконец с гримасой, отражающей напряженную умственную работу.

Шофер вытирает свои загрубелые руки о тряпку и, тревожно оглядываясь на Йона, добавляет:

— Картины девятнадцатого века. Некоторые из Дании. Золотой век. Как у нас сейчас здесь, в Румынии.

Йону кажется, что когда Михай произносит последние слова, в его глазах мелькает искорка опасного юмора.

— Да здравствует народная партия, — медленно произносит посол по-румынски с широкой улыбкой, ясно дающей понять, что он шутит.

Здесь, рядом с поломанной машиной, Йон чувствует облегчение, как человек, который наконец принимает какие-то меры, который может в конце концов чего-то добиться. Михай кивает, все еще настороженно-серьезный, и, поднявшись на ноги, смотрит дипломату в глаза.

— Мы поедем опять на следующей неделе, — говорит он. — И поговорим о Румынии.


На следующей неделе они наносят короткий запланированный визит в муниципальный центр городка, находящегося в часе езды от Бухареста. Предварительно Михай отнес спущенное колесо в автомастерскую, чтобы его накачали заново и выяснили причину утечки воздуха, которая, конечно, осталась необнаруженной. По словам автомеханика — если Йон правильно понял, — шину, скорее всего, когда-то в прошлом накачали насосом, засоренным грязью и смазкой, из-за чего под седлом клапана образовался вакуум, что и привело к медленной утечке. Йон не удивлен, когда проблема, не без помощи Михая, возникает снова, в подходящем укромном месте уже на другой проселочной дороге, где мужчины могут спокойно поговорить.

Йон разочарован тем, что Михай никогда не слышал о Викторе Риисе. Правда, люди в мире вообще редко могут назвать имя какого-нибудь скандинавского художника. Да, им нравится Эдвард Мунк,[49] но по опыту Йону известно, что многие считают Мунка немцем.

Михай снова ссылается на свой курс лекций по истории европейского искусства, где картины датского золотого века рассматриваются с точки зрения марксизма-ленинизма. Йону кажется, что живопись золотого века достаточно хорошо поддается такому анализу. Изображение художником нищеты, порожденной индустриализацией, и особенно контраста между золотыми позументами аристократии и закоптелыми лохмотьями крестьянства и пролетариата можно использовать, чтобы проиллюстрировать необходимость революции.

— Виктор Риис идет после золотого века, он — следующее за ним поколение, — объясняет посол своему водителю. — На рубеже столетий. Fin de siècle.[50]

— Эпоха декаданса, — грустно говорит Михай.

Ветерок гуляет по полям, раскинувшимся вокруг дороги, на которой застыл черный «мерседес».

— Я бы пригласил вас прийти посмотреть картины, если бы это было возможно, то есть разрешено, — говорит Йон.

Михай пристально смотрит в землю в течение шести секунд или около того, которые, кажется, тянутся намного дольше. Затем резко подходит к машине с пассажирской стороны, открывает дверцу и, нагнувшись, начинает рыться в бардачке. Йон ждет. До него доносится щебет, но птицу не видать.

Шофер протягивает ему стопку беспорядочных бумаг, измазанных по краям машинным маслом. Он говорит Йону, что это такое, но тот не понимает, пока не сосредотачивает все свое внимание на небрежно исписанных, грязных бланках с загнутыми уголками. Кажется, это записи технического обслуживания машины, в которых зафиксированы текущий ремонт, регулировка карбюратора, покупка бензина, показания счетчика и тому подобные вещи.

— Другой водитель, старый, — поясняет Михай. — У него плохое здоровье. Malade.[51] Он… — Шофер делает пренебрежительный жест рукой, мол, будь что будет. — Нет времени на эти бумаги. Беспорядок.

До Йона медленно начинает доходить смысл слов его нового водителя. Но он не понимает, к чему тот клонит.

— Документы, записи. Они должны быть, — говорит Михай и задумывается. — Ремонт. Работа.

Йон медленно кивает.

— Но где? Нет места, чтобы это делать, — продолжает Михай, разводя руками, а на лице изображая беспомощность и безвыходность. — В машине не видно. Нужен стол. Стол внутри дома, чтобы работать, ĭnțeleg?[52]

Йон внимательно смотрит на него. Этот человек должен быть правительственным агентом того или иного уровня, иначе отдел кадров службы дипломатического сервиса Министерства иностранных дел Румынии не одобрил бы его кандидатуру на должность шофера. Посол думает обо всех засекреченных материалах, которые могут находиться в его кабинете, но это не представляется ему большой проблемой, так как он давно научился не оставлять подобные вещи на виду. Михай мог бы проводить по несколько часов в неделю в резиденции Алстедов, будто бы обновляя записи по техническому обслуживанию машины, и под этим прикрытием смотреть их картины и читать книги по искусству.


София с видом хозяйки спускается по витой лестнице. Одна ее рука едва касается перил, вторая же — протянута в жесте радушия и приветствия. Йону она кажется образцовой, идеально ухоженной, но вместе с тем чувствуется в жене какое-то скрытое беспокойство, отчего впечатление от ее красоты и грации несколько блекнет.

— Ты не один?.. — спрашивает София.

Ее выщипанные в две узкие арки брови кажутся постоянно вопросительно поднятыми.

— С водителем, — отвечает Йон, рукой быстро показывая в сторону входной двери.

В другой руке он держит прямоугольный пакет, который собирается отдать Софии.

— Нужно сделать кое-какие записи, касающиеся машины. Записи техобслуживания. Я сказал Михаю, что он может заполнить бумаги в моем кабинете.

Произнося эти слова, Йон подает жене тайный знак, означающий, что они поговорят об этом позже. София продолжает двигаться по направлению к нему. От места, где он стоит, их отделяют всего несколько ступенек. На короткое время головы супругов оказываются на одном уровне, хотя на самом деле Йон выше ростом.

— Я почему-то подумала, что с тобой Маргарет, — просто говорит София и качает белокурой головой, как бы выражая абсурдность подобной мысли.

Внутри у Йона все переворачивается, но ему удается сохранить беспристрастное лицо и не выдать своих чувств. Конечно, предположение жены о том, что они с Маргарет пришли вместе, ничего не означает.

— Я жду ее в гости, — продолжает София и проходит мимо него в гостиную с высоким сводчатым потолком.

Эта комната предназначена для приемов. На журнальных столиках среди диванов и кресел аккуратно расставлены гигантские вазы с цветами. Тут достаточно места даже для большой семьи. Они вдвоем движутся в этих пространствах, как актеры на сцене.

— Я надеюсь, Муры изменят свое мнение по поводу школы. У меня с ними было несколько долгих разговоров. Фрейе в ее возрасте нужны одноклассники и уроки. Маргарет всегда дает какие-то неопределенные ответы, касающиеся домашнего обучения. Как будто они с Логаном для этого подходят! Я вот что думаю: если Муры так презирают марксистско-ленинские принципы, которыми руководствуются государственные учебные заведения, Фрейя могла бы ходить в американскую школу. Ее посещают дети разных национальностей: отпрыски Садикисов туда ходят, и Теттехов. Я узнавала; преимущество, естественно, отдается занесенным в лист ожидания сотрудникам их собственного посольства, поэтому мне кажется разумным подать заявку заранее, чтобы попасть на следующий учебный год. Мы ведь поможем с оплатой?

Йон слушает, по-прежнему сжимая в руках пакет, который принес ей.

— Мы это обсудим. А пока взгляни-ка, — говорит он и протягивает пакет Софии, на лице которой появляется легкое любопытство. — Это пришло сегодня в посольство. Причем не в вализе,[53] а обычной почтой; адресовано мне. Послано откуда-то из Америки.

— А письма там не было? — интересуется она, разворачивая оберточную бумагу, которую он снял с посылки, когда та пришла, а затем вернул на место.

— Нет, только книжка. Мне самому это показалось странным. Я попросил Экерса проверить. Возможно, письмо найдется и объяснит посылку.

— Очень странно, — говорит София через минуту, хмуря брови. — Мы в Вашингтоне не встречались ни с кем, у кого могло сложиться впечатление, что ты коллекционируешь книги?

— Я тоже сразу об этом подумал, — улыбается Йон. — Смотри дальше. На ее страницах есть имя, которое ты узнаешь.

Обнаружив рукописный текст, София ахает и сразу же начинает его разбирать.

— Это скорее книга для записей. Она принадлежала твоей семье? Ты точно уверен, что там не было письма?

— Если только его не бросили в вализу вместе с нашей личной почтой, — говорит Йон и снова поворачивается к входной двери. — У меня сегодня еще не было возможности посмотреть. Михай принесет.

Как по сигналу, водитель заходит внутрь, с официальным видом вручает послу почту и стоит в ожидании разрешения подняться наверх. Но в пачке, которую перебирает Йон, нет ничего, напоминающего сопроводительное письмо к тонкому антикварному томику, присланному из Америки.

Вскоре после этого на пороге появляются Маргарет и Фрейя, внося с собой оживленный шум и энергию. Полученную книгу показывают им как любопытную вещицу, а затем откладывают в сторону ради более важных дел. Согласен ли Йон с Софией, что Фрейе пора в школу? Он мало помнит свои ранние школьные дни. И девочка уже начала читать, хоть и сопротивляется, когда видит странный курсивный шрифт «Истории Бабара».


Когда Алстедам нужно что-то обсудить, они вносят изменения в свой маршрут по окрестностям, где каждая улица названа в честь столицы какой-нибудь коммунистической страны, и держатся на расстоянии от других пешеходов. На одной из таких прогулок Йон сообщает жене о своем общении с шофером из посольства — разумеется, никаких разговоров в самой машине, только снаружи — и рассказывает ей о желании того уехать из Румынии. Вообще, Михай мечтает отправиться в Северную Европу изучать искусство. Мало кому из румынских студентов удавалось получить разрешение учиться в зарубежных странах, и почти все они из технических или научных областей. София отмечает, что для студента университета Михай выглядит слишком старым.

— Он аспирант, — объясняет Йон. — Хочет поехать за границу, надеется защитить там докторскую диссертацию. Работал здесь с профессором, который писал о картинах датского золотого века. Думаю, я могу замолвить слово, чтобы помочь ему получить стипендию на обучение в Дании, предназначенную для иностранных студентов. Это было бы правильно.

София кивает, но ее мысли явно заняты чем-то другим. Йон спрашивает себя, знает ли она, что большинство желающих уехать из Румынии людей ждут разрешения на выезд многие годы. Он рассказывал ей о политике Израиля покупать выездные визы, чтобы дать возможность румынским евреям эмигрировать. Западная Германия делает то же, помогая румынам немецкого происхождения. Румынское правительство заключило соглашения с обеими странами ради увеличения своих валютных доходов. Но для человека, который хочет уехать, но не является при этом ни евреем, ни немцем, простого способа получить визу не существует.

Однако Йон делает все, что в его силах. Пользуясь услугами дипломатической почты, он заказывает из Дании набор обучающих кассет. В Бухарестском университете курса датского языка нет. Из нордических языков финский кажется коммунистической общине наиболее полезным. Но с помощью кассет Михай сможет освоить хотя бы начальные разговорные навыки, на случай если ему и вправду представится возможность поехать на учебу в Данию.

Еще Йон приносит в посольство книги по искусству, выбранные Михаем в его кабинете, и просит Юльету сделать фотокопии страниц, которые водитель заложил аккуратно разорванными полосками серой бумаги. Михай объясняет, что не может отпечатать их сам, поскольку запасы бумаги и копировальные аппараты находятся под строгим контролем с целью выявления и пресечения диссидентской деятельности. Даже законная научная инициатива с использованием иностранных источников может привлечь к нему нежелательное внимание.

Йон даже отваживается добыть для Михая рекомендательное письмо от Императора. Конечно, не обходится без помощи Хенрика Экерса. Никто другой не смог бы справиться с политической задачей подобного масштаба. Такая степень личной преданности самого способного и умного человека, с которым ему когда-либо доводилось работать, льстит послу. Экерс задает минимум вопросов о своем задании. Йон, в свою очередь, не стремится узнать подробности того, какими средствами оно выполняется. Так или иначе, письмо, напечатанное на бланке Бухарестского университета и подписанное доктором Трайаном Нестореску, своевременно появляется у посла на столе.

Занимаясь делом Михая Олтяну, Йон мысленно посвящает свой поступок Маргарет Мур. Долгое время он сгорал от какого-то необъяснимо приятного стыда, оживляя в памяти их злосчастную встречу в парке Херэстрэу. Иногда посол приукрашивает свои воспоминания дальнейшими событиями, которые не случились, усиливая как удовольствие, так и стыд. Маргарет никогда не должна узнать, что он принял ее вызов.


София появляется в дверях его кабинета.

— Я разобрала этот твой французский. Должна сказать, усилия, которые пришлось приложить, напомнили мне о студенческих днях. Наверное, придется пойти в школу вместе с Фрейей и учить все заново.

— И о чем там?

— Там о твоем художнике, о его друзьях и семье, — говорит София, оглядывая картины. — У меня такое ощущение, что теперь я знаю их намного лучше.

Йон отрывает взгляд от своего стола. Он читал государственную сводку по сельскому хозяйству.

— Думаю, нужно заказать профессиональный перевод. Но ты получила какое-то представление о том, кто вел этот дневник или как он мог попасть сюда к нам?

— О, вела его она. Совершенно ясно, что это дневник Северины. Закончив писать, она отдала его своей американской подруге. Об этом говорится на последней странице. Полагаю, именно поэтому на посылке американский штемпель. Хотя к настоящему времени эта американка должна быть очень старой женщиной — все происходило так давно. Вряд ли она все еще жива. Твой дед неоднократно упоминается как коллекционер работ Рииса. Мне кажется, кто-то посчитал, что дневник должен принадлежать семье, которая владеет картинами. Но там действительно должно было быть письмо.

— Она хорошо пишет, наша Северина?

София не спешит отвечать на его вопрос. У нее на уме что-то еще.

— Йон, — говорит она. — Скажи мне, исходя из того, что рассказывал тебе дед, у Риисов были дети?

Ее голос звучит взволнованно. Он спрашивает себя, с чего бы жене надеяться на то, что Риисы добились успеха там, где сами они потерпели фиаско. Может быть, София пытается воспрянуть духом с помощью истории художника или видит в ней предвестника счастья, которое все еще ждет их впереди. Йон силится припомнить те несколько слов, сказанных ему Севериной Риис, когда дед послал его к ней. «У меня нет своих деток» — вроде бы так? Но это воспоминания сорокалетней давности, которые в любом случае не заслуживают доверия и могут лишь ранить Софию, по всей вероятности принявшую прочитанное в дневнике слишком близко к сердцу. Поэтому он с осторожностью подбирает слова, стараясь, чтобы его ответ был настолько исчерпывающим и правдивым, насколько позволяет память.

— Мой дед ничего не говорил. Я не знаю ни о каких потомках Рииса. А что?

Больше София не желает это обсуждать. Очевидно, что она рассчитывала на другой ответ. Жена решительно пересекает комнату, направляясь к книжному шкафу позади него.

— Я поставлю его сюда.

С деловым видом София обходит супруга и ставит дневник на полку. Прежде чем уйти, она еще раз упоминает, что должны заглянуть Муры — сообщить о своем решении относительно зачисления Фрейи в первый класс следующей осенью.

После ухода жены, медленно раскачиваясь в кресле, Йон замечает, что она засунула старый томик между книгами по философии и литературе. Чувство порядка заставляет его подняться и переставить дневник в другое место, к книгам по живописи и истории искусства. Затем он возвращается в кресло, переключает внимание обратно на колонку цифр, относящихся к аграрной продукции, и принимает решение тему дневника больше не затрагивать.


В кабинете Министерства иностранных дел Румынии, величественности которому придают серый ковер и двустворчатые окна от пола до потолка, Йон Алстед берет чашку эспрессо, доставленного из дальнего крыла здания, а потому уже успевшего остыть. Как это обычно бывает на встречах с румынскими должностными лицами, он терпеливо слушает шаблонные утверждения о межнациональной благожелательности и решающей роли на мировой арене маленьких прогрессивных государств, таких, как их собственные, Дания и Румыния, объединившихся ради осуществления общих целей глобального мира и процветания.

Заместитель министра иностранных дел Румынии, с которой Йон уже встречался ранее, сидит в царственной позе и милостиво улыбается. Тем временем ее подчиненный открывает заседание хорошо отрепетированными фразами, предназначающимися больше для скрытых записывающих устройств, нежели для присутствующих, с лиц которых не сходит вежливо-скучающее выражение. Зажав крохотную ручку между своих корявых пальцев, посол Дании делает последний глоток холодного кофе и отставляет чашку.

— Я надеюсь, — говорит он почти небрежно, в то время как сам рассматривает чашку, — что сегодня мы сможем обсудить пользу от повышения уровня академического обмена между нашими странами, в соответствии с культурным соглашением тысяча девятьсот шестьдесят седьмого года.

Румыны переглядываются, а заместитель министра иностранных дел, высокая дама с седыми волосами, отвечает:

— Наше правительство считает нынешний уровень достаточным.

Она тщательно подбирает слова, словно старается воздержаться от оскорблений.

— Мы регулярно принимаем иностранных ученых с соответствующими исследовательскими предписаниями и считаем, что нашим студентам отечественная система образования в состоянии дать все необходимое.

— Число румынских студентов, получающих разрешение на обучение за границей, значительно снизилось в последние годы, — начинает Йон, но, прежде чем ему удается продолжить, его деликатно перебивают.

— Постоянное обогащение наших собственных культурных ресурсов и возможностей делает обучение за рубежом для румынских студентов все менее целесообразным, — информирует его заместитель министра иностранных дел. — Теперь они могут найти здесь, у себя дома, все, что им нужно: преподавателей, книги, учебные курсы.

Йон не понимает, как умные, образованные люди могут мириться с необходимостью вторить, словно попугаи, бессмысленной риторике этого режима. Он знает, что заместитель министра иностранных дел много путешествовала за границей; ее отец занимал высокий правительственный пост при прежней власти. Более того, пристальный взгляд этой женщины выдает, что слова, которые она произносит, противоречат ее мыслям. В этой стране, уверен Йон, людьми руководит страх переступить некую черту.

— Моя сегодняшняя цель — осветить некоторые возможности, доступные в моем государстве для иностранных студентов в соответствии с культурными соглашениями, действующими между нашими странами-партнерами, — продолжает он, тщательно обдумывая, что ему нужно сказать, и озвучивая свои мысли для звукозаписывающих представителей их заседания. — Я надеюсь, эти возможности будут должным образом представлены вниманию ваших квалифицированных преподавателей и студентов старших курсов.

— Мы с большим удовольствием сделаем это.

Заместитель министра иностранных дел поднимается и провожает его к двери кабинета. Йон видит, что она намерена пройтись с ним по коридору и спуститься по лестнице к выходу из здания без сопровождения своих помощников. Посол понимает, какая возможность представится ему в следующие несколько минут. Пока они шагают по коридорам, микрофонам намного сложнее улавливать их слова.

— Вы, наверное, сейчас очень заняты подготовкой к визиту американской делегации, — говорит он ей, переходя на менее официальный тон, прежде чем приступить к самой важной части их сегодняшнего разговора.

— Ах да, у них будет много вопросов, — соглашается она, и в ее голосе слышится любопытство.

Женщина почти незаметно замедляет шаг, предоставляя больше времени для этой аудиенции.

— Мне кажется, эти делегаты Конгресса США склонны проявлять особый интерес к такой проблеме, как право на свободу передвижения через национальные границы, — продолжает Йон. — Они будут задавать не только обычные вопросы о заключенных в тюрьму священниках и распространении Библии, но, вне всяких сомнений, спросят также об эмиграции и программах обмена.

— В отличие от других народов, — говорит ему заместитель министра иностранных дел с небольшим вздохом, — американцы, похоже, не так сильно ценят самые основные права человека: на образование, на здравоохранение и на жилище. Вместо этого они все время пытаются вмешиваться в такие области, как наша религия и пресса, которые в культурном отношении очень отличаются от их собственных.

— Вполне возможно, что вопрос обмена и эмиграции все же встанет, — упорствует посол, — и эти конгрессмены будут свидетельствовать в пользу или же против продления для Румынии режима наибольшего благоприятствования в торговле всего через несколько недель после своего возвращения в Соединенные Штаты.

— Конечно, — соглашается заместитель министра иностранных дел, с оттенком нетерпения склонив голову.

— Ваш товарищ, которая помимо выполнения столь большого количества других обязанностей руководит Министерством образования… — продолжает Йон, ускоряя речь, так как они преодолевают последний лестничный марш.

Конечно, он имеет в виду представительницу высшего эшелона власти, саму Елену Чаушеску, жену национального вождя.

— …я понимаю, каждая заявка на обучение за границей требует ее личного одобрения. Возможно, ее можно убедить в том, что поездка в Скандинавию, как вы сами отметили, более согласуется с культурными ценностями Румынии, чем путешествие в такое место, как, скажем, Соединенные Штаты. Эти американские визитеры благосклонно отнесутся к любому культурному обмену между Румынией и Западом. Если товарищ разрешит хотя бы небольшому числу студентов обучаться в моей стране, их имена можно будет представить вашим гостям в качестве доказательства международного сотрудничества.

Подойдя к двери, Йон сует в руку заместителя министра иностранных дел листок бумаги.

— Здесь список нескольких достойных румынских студентов, которые могли бы получить одобрение на такое обучение, — произносит он, глядя женщине в глаза и пожимая ей руку. — Я надеюсь, вы правильно рассудите, какая линия поведения принесет наибольшую пользу вашей стране.

— Мы ценим ваши добрые намерения, — отвечает она. — Я же, в свою очередь, надеюсь, что ваши усилия не зайдут слишком далеко и не повлекут за собой неодобрение властей.

Список тем не менее остается вместе с ней в здании, а Йон выходит наружу, в яркий свет и свежий воздух весеннего дня.

Перед зданием министерства вышагивает военный патрульный с русским автоматом. Йон видит такие фигуры на улицах Бухареста каждый день. Подобные патрульные не были редкостью и в местах его службы в Латинской Америке. Однако по той или иной причине — то ли от ощущения того, что продвинулся еще на один шаг в своих поисках, то ли от запаха весны, нахлынувшего на него по выходе из помещения, то ли от вида безучастного лица юного солдата — именно этот момент возвращает его на сорок лет назад.

Вечером четвертого мая тысяча девятьсот сорок пятого года семья Алстед слушала радио в гостиной. Внимание всех было приковано к приемнику, увенчанному антенной; проволочные рамки ее переплелись в узоре, который годы спустя будет видеться Йону в мексиканских ojos de dios.[54] В тот вечер вещание Би-би-си в Дании прервалось объявлением о том, что германское верховное командование официально сдало фельдмаршалу Великобритании Монтгомери все свои войска на северо-западе Германии, в Дании и Голландии.

Йон с матерью и сестрой — вся семья была в сборе, за исключением прикованного к постели дедушки — сидели абсолютно неподвижно, не смея реагировать на новость. Первым со своего кресла встал отец Йона. Без единого слова он сделал несколько шагов вперед и поднял руки вверх, небрежно, как ни в чем не бывало, будто просто зевал или потягивался. А потом вдруг вцепился обеими руками в ткань обязательных в те времена светомаскировочных штор и со звуком пулеметной очереди начал срывать их с петель. Отец проделывал это, вкладывая всю силу и с максимальной сосредоточенностью, которая отличала любые его действия; он мог чистить кисть или наматывать веревку с одинаковым выражением лица.

Если бы кто-то стоял в тот момент перед их оголившимся окном, он бы услышал замечание сестры Йона в адрес юного немца, продолжавшего патрулировать улицу. Легкомысленно смеясь, хотя это было для нее редкостью, она заметила, что тот, должно быть, не получил еще новых приказов. Затем сестра указала на свет в соседском окне и сказала:

— Похоже, дождались.

Услышав эти слова, мать Йона отложила свое шитье и, сурово выпрямившись, направилась в кухню к одному из шкафов. Она не советовалась с мужем и даже не смотрела в его сторону, а просто твердой рукой зажгла свечу и поставила ее в окне.

Йон же к тому времени уже рванул вверх по лестнице, торопясь сообщить новость дедушке. Остановившись в двери темной спальни с низким потолком, пропитанной запахами трубочного дыма, лекарств и грязного постельного белья, он с прерывающимся дыханием сообщил о победе. Прикосновение дедушкиной руки, сухой, как лист бумаги, было невесомым, а затем Йон почувствовал монету, прижатую к его ладони со словами: «Храни ее, чтобы не забывать поступать правильно, когда вырастешь».

Та свеча в окне навсегда останется в его памяти символом поминовения. Старик умер ночью, когда каждая семья в Дании взяла пример с соседей, протягивая длинную цепь свечей, сигнализировавших об окончании оккупации, пока весь город, еще недавно зашторенный, не засиял в тот майский вечер новогодними огнями.

КОПЕНГАГЕН, 1906 ГОД

Понедельник, 13 августа.


Сегодня утром, совершив под небольшим дождем покупки на площади Хойбро, где женщины с Амагера[55] в белых косынках предлагают на продажу яркие цветы и овощи, я возвращалась домой. На следующей площади я увидела Йетте Йохансен, выходившую из-под навеса шляпного магазина мистера Кристиансена, в витрине которого было выставлено множество модных товаров. За ней следовала горничная, в фартуке и с зонтом. Йетте посчитала своим долгом подойти ко мне и поговорить.

— Моя дорогая, — сказала она, отдавая свои пакеты служанке, чтобы с широкой сочувственной улыбкой на лице заключить меня в объятия. — Я была глубоко огорчена, когда узнала на прошлой неделе, что ты потеряла мать.

Я инстинктивно отпрянула, подумав, что это, должно быть, какая-то абсурдная шутка или же это скалящее мне зубы создание сошло с ума. Йетте подняла свою тонкую, обтянутую перчаткой руку и дотронулась до моей щеки. Когда она заглянула мне в глаза, ее переносицу прорезала глубокая морщина.

— Все в порядке, Северина, — произнесла она с фальшивой приторной нежностью. — Оба они теперь похоронены. Честно говоря, о фру Моерх и твоем так называемом дяде все знали многие годы. Им нужно было соблюдать приличия — как и нам всем, — но теперь они могут воссоединиться должным образом на небесах. Господи, благослови их души. В следующее воскресенье я обязательно помолюсь за них в церкви. Я не знала, ездила ли ты в деревню на похороны…

В ее зорких глазах читалась жажда выведать сплетню, но я никогда, никогда в жизни не узнаю, была ли Йетте действительно настолько жестокой или же просто бездумно легкомысленной, хотя в открывшемся свете разница не имела для меня никакого значения. Этого не может быть. Не могла я разглядеть в тех широких плоских руках, месивших тесто, разводивших кричащие цветы в передней, наполнявших ванну, руки матери. Не могла я поверить, что эта женщина, для которой приличия были превыше всего, жила таким вопиющим лицемерием. А главное, что мать могла подойти к порогу смерти и переступить его, по-прежнему скрывая правду от своих близких. Значит, соблюдение этих пресловутых «приличий» могло быть для нее важнее подлинной связи с нами, со Свеном и со мной, ее родными детьми?

Неужели на старости лет ей в конце концов удалось забыть, что она мать? Неужели она и сама уверовала в этот выдуманный рассказ о юной падшей красавице, сестре Мелькиора? А дядя — он же отец — почему так и не женился на Эльне Моерх, пусть даже спустя много лет, когда мы уже выросли и покинули дом? Почему они ставили во главу угла эту историю о его распутной, заблудшей сестре, моей матери, которую я всегда любила, несмотря на ее грехи, и память о которой втайне хранила? Я представляла маму красавицей и была уверена, что она обязательно забрала бы меня к себе, если бы была жива, а как теперь выясняется, она никогда не была… она даже не была…

Я наклонилась и старалась придерживать юбки, пока меня рвало в канаву рядом с вычурным фонтаном.

— Северина! — вскричала Йетте.

В ее голосе мне послышались нотки восторга от происходящего, что было неудивительно для женщины, которая, возможно, видела во мне соперницу.

Если бы ее горничная, чье свежее круглое лицо залилось от волнения краской, не шагнула вперед и не поддержала меня, умело взяв под руку, я бы упала лицом вниз на покрытую рвотной массой булыжную мостовую. Что касается Йетте, ее глаза, с каплями дождя на ресницах, загорелись от любопытства при открытии еще одного изумительного секрета, которым она первой могла поделиться со всеми, кого знала.

— Ты не… Тебе нужно отправиться в постель, дорогая… Но… Ты нехорошо себя чувствуешь по утрам? Ты ведь знаешь, что это означает для женщины?

КОПЕНГАГЕН, ИЮНЬ 2005 ГОД

Все сокровища художественных музеев Копенгагена по-прежнему ожидали ее, когда автобус пересек мост Книппельсбро и Фрейя сошла в районе, который называют маленьким Амстердамом. В одном квартале от автобусной остановки находилась улица, где когда-то жили Риисы.

Калитка в деревянных воротах была приоткрыта, и в конце концов девушка решилась ступить в тихий, скрытый от людной улицы двор. Толстые стены дома номер тридцать были увиты плющом, но, подняв голову, она увидела ряды высоких окон, которые показались ей знакомыми по некоторым из картин Рииса. Двор был вымощен щербатым булыжником; на участке возле водосточной трубы пробивались пучки травы. Старая подвальная дверь перекосилась на одну сторону. Фрейя постояла несколько минут, пытаясь разгадать истину.

«Орхидея — это твой знак? Знак того, что те картины нарисовала ты?»

Конечно, ответов на эти вопросы Фрейя не получила. Да она и не ждала их. Прямой связи с прошлым заросший двор, несмотря на все свое очарование и древность, не имел. Дом по-прежнему был обитаем. На уличных почтовых ящиках перечислялись фамилии семей, в настоящее время проживающих здесь. Мисс Мур не рассчитывала найти здесь потрясающие новые доказательства или обнаружить какой-нибудь важный ключ, не замечаемый всеми остальными на протяжении целого столетия.

Все, что Фрейя сделала для разработки своей гипотезы, — так это определила вид орхидеи и придумала новый, третий, способ прочтения дневника. Но своими мыслями она еще ни с кем не делилась, даже с Питером. Пока у нее для этого не было ни одного весомого доказательства — одни лишь предположения. К тому же, работая самостоятельно, она не была обязана докладывать кому-либо о своей догадке.

Правда, через два дня они с Питером встречались с ведущим мировым исследователем творчества Виктора Рииса. Когда Фрейя впервые узнала о том, что Холден воспользовался дневником без указания авторства, она преисполнилась решимости получить любую другую информацию о Риисе, которая могла у него иметься. Но это было до того, как девушка начала подозревать участие Северины Риис в создании картин. Теперь намного более важным ей представлялось свести к минимуму риск обнаружения возможных новых доказательств. Основная причина, по которой Фрейя встречалась с Холденом, имела мало общего с мотивами Питера.

«Я сохраню твою тайну», — молча пообещала она женщине, которая когда-то жила здесь.

Она делала это ради Софии. Чтобы не уменьшить стоимость картин, их необходимо выставить на продажу с бесспорным авторством Виктора Рииса.


Шагая по извилистой улице, вымощенной серыми квадратными каменными плитами и открытой только для пешеходов, в витрине одного из выстроившихся в ряд бутиков Фрейя увидела манекен, чья наклоненная голова и раскинутые руки напомнили ей о матери. Людям нравилось считать Маргарет непринужденной и естественной, но эта тщательно продуманная поза словно служила наглядным доказательством обратного. Платье на манекене привело бы Маргарет в восторг: цвета молодого красного вина, оно облегало тело и было чуть расклешено на уровне колен. Наряд выглядел одновременно удобным и стильным, но Фрейя никогда не отдавала предпочтение ярким цветам, поскольку не могла так беспечно выставлять напоказ свое тело. Мгновенно посетившая ее мысль зайти внутрь и посмотреть цену быстро улетучилась. Тут все стоило целое состояние. И о чем она вообще думала? Послать платье Маргарет по почте?


Коллекция Ордрупгаард[56] разместилась в величественном особняке — просторном оштукатуренном здании посреди буковой рощи, украшенном увитыми плющом решетками. Воздух в его пустынных галереях, обставленных сервантами с мраморными плитами и другой мебелью той эпохи, был перегрет и даже пропитан слабым запахом застоявшегося дыма. В комнатах с элегантными деревянными полами сохранились небольшие участки, выложенные кафелем, и на каждом из них по-прежнему стояли высокие старые печи.

Большие золотые часы на каминной полке в комнате, где висели картины Виктора Рииса, тикали, казалось, слишком быстро. Отделанные медальонами, цепочками, аллегорическими фигурками, лавровыми венками, лирами и рогом изобилия, они словно воплотили в одной блестящей массе все викторианские украшения, которым художник противопоставлял свое творчество.

— Не возражаешь? — рявкнул Питер.

Фрейя отошла от камина, но не смогла удержаться, чтобы не высказаться:

— Да что с тобой такое? Все утро психуешь.

— Она не звонила с тех пор, как мы уехали.

Перед ними находилась одна из самых известных работ Рииса. На картине была изображена Северина Риис. Она стояла рядом с фортепиано, склонив голову над чем-то, не поддающимся определению; возможно, жена художника читала письмо.

— Ведь ты не думаешь, что она в самом деле может порвать с тобой только из-за этой поездки?

— Без понятия. У нее отключен телефон.

Они вышли из особняка и по усаженной деревьями дороге, что вела от его двери, отправились назад.

— Питер, мне очень жаль, — произнесла Фрейя.

Ей пришло в голову, что Маргарет могла бы сказать нечто подобное — фразу, которая на самом деле не была ни правдивой, ни искренней, но звучала именно правдиво и искренне и казалась уместной в данном случае.

— Возможно, мне придется уехать раньше, чтобы разобраться с ситуацией.

— Холлис вроде в деньгах не нуждается. Могла бы поехать с нами и не спускать с тебя глаз.

— Она боится летать, — объяснил Питер, пристально глядя на деревья. — В любом случае, у меня тут осталось не так много дел, — добавил он. — Думаю, единственное, что я действительно получил от этой поездки, так это Соде и Мелдаль.

— Кто?

— Шарлотте Соде и Юлье Мелдаль. София думала, они были повивальными бабками или кем-то в этом роде. Оказывается, нет. Они держали школу в здании дворца Оддфеллоуз, обучали женщин живописи. Так что Северина и ее подруги, наверное, брали у них уроки, перед тем как поехать в Париж. Это никак не связано с деторождением, больницами или еще чем-то в том же духе и намного лучше соответствует моему видению ситуации: это были люди, которым она доверяла, независимые женщины, к которым она могла обращаться за советом, прежде чем решилась уйти от Виктора.

— Я еще не дочитала до места о Соде и Мелдаль. Значит, они были преподавательницами живописи. Понятно.

В этой информации Фрейя усмотрела еще одно доказательство своей гипотезы. Конечно, Питеру она ничего не сказала. Поразительно, как человек может зациклиться на собственных умозаключениях и не замечать очевидного.

— Но ни в городских, ни в музейных записях я не нашел никаких свидетельств того, что после тысяча девятьсот шестого года Риис жил один; ничего о том, что Северина искала прибежища или регистрировала новый адрес…

— И хранители не смогли выдвинуть никаких предположений на этот счет?

— Еще хуже, — рассказывал Питер, пока они шли по направлению к автобусной остановке, откуда могли вернуться в центр города. — Хранители очень благодарили за доказательство, устанавливающее даты написания двух ню.[57] Но когда я, ничего не найдя в архивах и отчаявшись, показал им места из дневника, подтверждающие мою теорию о том, что Северина ушла от Виктора, они были вежливы, но их все это явно не убедило. Я начинаю думать, что доказательств той правды, которая мне известна, недостаточно. Риис будто находится под каким-то прикрытием, раз он столь высоко ценимый художник. Никто не хочет верить в то, что от него могла уйти жена.

— Так ты собираешься пересматривать свой доклад для конференции?

— Ох, не знаю. Я взял на себя обязательство сделать доклад. Но либо мы выясним что-нибудь интересное у Холдена, либо я окажусь в том самом месте, откуда начал.

— Может, ты не хочешь идти на эту встречу? Если предпочитаешь вернуться раньше из-за Холлис, я могу…

Чем больше Фрейя думала о Холдене, тем сильнее нервничала по поводу того, что ему может быть известно. Было бы лучше, если бы она сходила к нему одна.

— Ну нет. Если встреча состоится, я хочу на ней присутствовать.

— Понимаешь… комнатные растения на последних картинах… — медленно начала Фрейя, думая о том, что наконец-таки должна рассказать Питеру об Epidendrum oerstedii.

— У меня есть еще одна плохая новость. Растения тоже ничего нам не дают. Я собирался тебе показать.

К этому времени они уже стояли на том самом месте, где вышли из автобуса по приезде. Питер вытащил из кармана смятый клочок линованной бумаги, который весь был исписан выделенными посредством тире и кавычек фразами.

— Вот что выяснила Холлис. Бытовавшие в то время флористические справочники толкуют слово «орхидея» как «красивая утонченная дама» или «зрелое очарование». Это согласуется с моей идеей о том, что цветок замещает Северину и Риис мог рассматривать растение как замену его утраченной музе. К сожалению, она также обнаружила, что в китайской символике орхидея означает «много детей», а это в равной степени может свидетельствовать в пользу теории миссис Алстед о том, что Риисы решили обзавестись потомством. В общем, на самом деле это не помогает ни в чем разобраться. Хотя Холлис хотела как лучше. Боже, я действительно все испортил.

Он в задумчивости продолжал разглаживать смятый листок, исписанный детским почерком Холлис. Стоя на дороге, Фрейя оглянулась на ряды буковых деревьев, за которыми виднелся большой особняк. Она старалась не позволить растерянному выражению на лице Питера усилить ее дурное предчувствие относительно того, что они могут узнать в следующие несколько дней.


Фрейя вернулась к бутику на Стрёгет — пешеходной торговой улице — и, не задерживаясь перед витриной, сразу поднялась по ступенькам и зашла внутрь. Если бы она замешкалась, то могла бы и струсить.

Цена на этикетке была не столь шокирующей, как ожидала Фрейя, пока не стало ясно, что этот наряд в тонах красного вина вовсе не платье, а ансамбль, состоящий из легкой блузки с рукавами в три четверти и ниспадающей юбки из более текстурированного материала — с отдельными ценниками, и конечная сумма оказалась внушительной.

Не удержавшись, Фрейя все-таки отыскала на стойке свой размер и пощупала легкий, мягкий материал юбки. Ей тут же захотелось, чтобы эти вещи оказались на ней, хоть она и не могла припомнить ни одного случая, по которому когда-либо могла их надеть. Кроме того, утруждать себя примеркой одежды, которую не собираешься покупать, было, на ее взгляд, бессмысленно. В детстве Фрейя частенько сердилась и брюзжала по этому поводу, когда мать, пребывавшая в восторге оттого, что семья вернулась к изобилию цветов и тканей американской потребительской культуры, подолгу заставляла ее ждать в торговом зале «Маршалл Филдз»,[58] пока сама дефилировала в примерочную и обратно, принимая перед зеркалом позы в каком-нибудь «таком восхитительном!» одеянии, о котором, конечно, «и мечтать не приходилось».

Оказавшись в примерочной, Фрейя повесила костюм на крючок и, прежде чем раздеться, стала бегло осматривать помещение на предмет скрытых камер. В этом смысле она была дочерью своего отца. С колотящимся от быстрых движений сердцем она нагнулась, заглядывая под скамью, и вытянула шею, чтобы получить полный обзор того, что находится над карнизами. Наконец, убедившись в полном отсутствии следящих устройств, Фрейя дернула за верхние углы парусины в тонкую полоску — эти портьеры в стиле «городской шик» никогда полностью не закрывают проемы примерочных кабин, оставляя просветы, в которые кто-то может заглянуть, — и, по-прежнему не без застенчивости, отвернулась от зеркала, чтобы снять свою одежду и облачиться в магазинную.

Когда Фрейя застегнула все пуговицы и повернулась к зеркалу лицом, ее восхитило, как идеально сидит на ней этот костюм. «Как на заказ сшит», — сказала бы Маргарет, а бывший любовник, Скотт, воскликнул бы, что она похожа на богиню. Ах, Скотт. Оставалось только надеяться, что к этому времени у него уже появился новый объект поклонения. И все-таки находиться в этой одежде для Фрейи оказалось испытанием. Юбка была слишком легкой, и ноги казались голыми. Фрейя пребывала в замешательстве. Ей было неудобно оттого, что так удобно. Она чувствовала себя обнаженной. На ней будто была лишь собственная кожа. Но через некоторое время девушке стало нравиться, как костюм подчеркивает формы ее тела.

Но, надень Фрейя этот наряд, у Питера могло создаться впечатление, будто она вешается ему на шею. Это ее беспокоило. И так слишком много людей положили на него глаз; вряд ли в вагоне этого поезда имелось свободное место для нее. Фрейя могла бы применить парадоксальное доказательство от противного, чтобы разрешить для себя этот спор. Под обаяние Питера, с его универсально привлекательной внешностью, попадали все; даже Мартин Дюфрен, этот эксцентричный обитатель неизведанной планеты, был замечен за тем, что при случае, возможно даже не осознавая этого, сжимал бедро Питера своей ручищей или неловко задевал парня, выходя из-за столика в ресторане. Фрейя не могла также отрицать, что одно из самых унизительных воспоминаний в ее жизни осталось от того вечера, когда они с Питером чуть было не перешли все границы.

Все в галерее любили Питера; он был веселым и хорошо выполнял свою работу. Фрейя не была веселой и не особенно нравилась сотрудникам. И то был ее последний рабочий день. А Питер считался ее лучшим другом в Лондоне. Именно он помог ей примириться с матерью; и он тоже относился к числу американцев, выросших за границей. Так что когда Питер попросил Фрейю о помощи, она была рада обеспечить ему будущее в галерее, в качестве финального жеста. Ради него она, вжавшись в стену, наблюдала, как крупный мужчина из Нью-Йорка засовывает руки в рукава бежевого плаща и толстой подушечкой большого пальца набирает на крохотном серебристом телефоне номер своего шофера, понося безучастного Мартина Дюфрена за его некомпетентное управление своими сотрудниками, этими жалкими непрофессионалами, ответственными за колоссальную трату его драгоценного времени.

За этим последовало гробовое молчание — до конца дня никто в галерее с ней не разговаривал. А потом принарядившийся Питер, то ли из чувства вины, то ли из каких-то опасений, явился к Алстедам и пригласил ее на ужин — так мило с его стороны, как до сих пор вспоминает София, — и под конец того вечера Фрейя потеряла почву под ногами и рухнула на темно-синие простыни в его комнате размером с корабельную каюту, среди сотен других комнат высотного студенческого общежития. Под звуки чужой музыки, доносившейся из-за стен, она лежала с задранной до плеч блузкой и спущенными до колен брюками, а руки Питера ласкали ее тело. Внезапно, сама не зная почему, Фрейя почувствовала: нужно прекратить все это. Не потому, что Питер сделал что-то не так. Напротив, он был нежным и искусным. Возможно, частично проблема заключалась именно в этой излишней искусности. Он двигался плавно и прикасался к ее коже так же нежно, как ткань красного костюма минуту назад. Какой бы ни была причина, но сначала Фрейя оттолкнула Питера, а после, натянув одежду обратно на свое разгоряченное и дрожащее тело, разразилась потоком обвинений. Зачем он привел ее сюда и что все это значит? Как он посмел испытывать к ней жалость и как хотел поступить, руководствуясь этой жалостью? Что за «рай на земле», как он считает, представляют собой его ласки? Как омерзительно с его стороны было думать, что он может отблагодарить ее подобным образом! Она бросила ему в лицо эти, а также многие другие слова, которые смогла подобрать, разрушив постепенно возникшую между ними невидимую близость, испортив вечер, застыдив и его, и себя. После всего этого Питер без лишних разговоров чопорно проводил ее назад к дому Алстедов.

Пробормотав сквозь зубы: «Тебе это не нужно», Фрейя облачилась в свою собственную одежду и отнесла красное одеяние обратно. Что бы ни произошло между ней и Питером пять лет назад, это тогда же и закончилось.

— Подошел костюм? — спросила продавщица по-английски.

У нее была длинная, подстриженная наискось и падающая на глаза челка. (И почему датчанки так любят осветлять волосы?) Нечто такое же небрежное Фрейя представляла себе в образе Холлис, пока не встретилась с ней.

— Идеально, — ответила она, закусив губу.

— Мы придержим его для вас. Вы можете вернуться позже.

Вероятно, заметив ее нерешительность, проницательная продавщица предлагала возможный выход из ситуации, и Фрейя с облегчением и благодарностью ухватилась за это предложение. Теперь, неприкосновенный, наряд будет висеть в своем полиэтиленовом чехле за прилавком, в целости и сохранности ожидая ее. Она может вернуться за ним, чтобы сделать своим, если почувствует такую необходимость; а может просто забыть о нем и уехать в Лондон. Рано или поздно, пожав плечами, продавщица уберет с него ярлык и снова повесит на стойку. Но пока Фрейя в Копенгагене, он будет носить ее имя.

КОПЕНГАГЕН, 1906 ГОД

Среда, 15 августа.


Я жажду разговора со Свеном. Желание настолько сильное, что я обнаруживаю себя в разных уголках дома обращающейся к нему вслух и чуть ли не ожидающей услышать его ответ. В своем последнем письме брат пообещал приехать к нам в этом месяце, но с тех пор от него не было ни строчки. Я хочу написать ему. Возможно, эти страницы помогут мне собраться с мыслями и найти нужные слова для письма Свену.

Я начну с того, что задам ему вопрос. Знает ли он — а Йетте говорит, знали все, — правду о наших родителях? Если ты владел этим знанием, Свен, то почему скрывал его от меня? Если он знал, я разозлюсь. В эти дни мной управляет гнев. Гнев заставляет меня требовать того, чего я, словно подарка, так долго ждала. Я не знала, кто я. Вследствие этого и мое представление о том, что мне нужно, было неполным.

До сих пор. Если же Свен, как и я, пребывал в неведении, думаю, пришло время ему узнать. Пора нам обоим раскрыть глаза.

Вот правда о наших родителях: для них комфорт, репутация, возможность избежать осложнений и тому подобные вещи были намного важнее, чем признание плодов своей любви. А меня мучает мысль: неужели я на волосок от точно такого же шага? Свен — единственный человек в мире, который может убедить меня в обратном, в том, что поступок, который я вот-вот совершу, вовсе не то же, что сделали они. Если бы только письма доставлялись быстрее. Свен, я хочу, чтобы ты знал обо всем, творящемся у меня в голове, чтобы ты мог читать мои мысли.


Пятница, 24 августа.


Я готова. По крайней мере, так мне кажется, но я должна получить подтверждение от тех, у кого больше здравого смысла и жизненного опыта. Поэтому сегодня утром я отправилась в заведение двух уважаемых дам, Соде и Мелдаль, желая в атмосфере строжайшей секретности получить у них консультацию. Они строгие и серьезные судьи, особенно мисс Мелдаль; мне пришлось собираться с мыслями и призвать всю свою храбрость, прежде чем я решилась войти внутрь их прекрасного здания на улице Бредгаде и задать свой вопрос. Но со всей своей проницательностью и житейской мудростью эти дамы дали мне гарантии, в которых я так нуждалась, чтобы двигаться в новое будущее. Осталось решить еще одну задачу, прежде чем я смогу подойти к Виктору и рассказать ему, какой отныне будет наша жизнь.

КОПЕНГАГЕН, ИЮНЬ 2005 ГОДА

Латунная табличка на высоких деревянных откатных воротах сообщала на датском и английском языках: «Дверь открыта». В чем Фрейя и убедилась, легким жестом толкнув ее внутрь. Но, оказавшись во дворе, они с Питером растерялись, потому что было неясно, какая из многочисленных дверей им нужна. Наконец появился учтивый седой мужчина в темном костюме и галстуке. Тихо осведомившись, куда они хотят попасть, он проводил их внутрь.

Он направил их вниз по лестнице и попросил подождать доктора Холдена в конференц-зале. Это была комната без окон, оснащенная искусной системой отраженного освещения и построенная, вероятно, из звуконепроницаемых материалов: сюда не доносилось ни малейших звуков ни из других частей здания, ни с улицы над ними. Обстановка состояла из тикового стола овальной формы и шести изящных кресел. Плоский экран, укрепленный высоко на стене, беззвучно показывал постоянно меняющиеся котировки международного фондового рынка. Непрерывный поток охлажденного воздуха дул поверх их голов из вентиляционного отверстия в потолке. На стенах были развешаны мусульманские молитвенные коврики, богатство геометрических узоров и цветовую насыщенность которых подчеркивал нейтральный оттенок обоев.

Наконец дверь отворилась, и в комнату вошел мужчина лет шестидесяти с посеребренными сединой темными волосами. С отчетливым металлическим щелчком дверь медленно захлопнулась за ним. Он поприветствовал их по-английски.

— Добрый день, господин Олтяну, — сказала Фрейя на румынском языке.

Мужчина дважды моргнул, словно ему соринка в глаз попала, а затем обратился к ней в более резкой форме:

— Да, день добрый. Не скрываю, я эмигрировал из Румынии. И живу здесь уже много лет, — сказал он и сделал короткий, резкий жест рукой, мол, движение на финансовых рынках не остановилось из-за появления посетителей. — Я не могу уделить вам много времени. Я согласился встретиться с вами только потому, что вы сказали, есть какая-то проблема с источниками в моем исследовании творчества Виктора Рииса. Как ученый, я должен отстаивать свою работу. Это для меня важно.

— Господин Олтяну, разрешите представить вам еще одного ученого, занимающегося Риисом. Питер Финч. Питер, это Михай Олтяну. Он начал изучать творчество Виктора Рииса, когда работал у Алстедов в Бухаресте в середине восьмидесятых.

— Мы разве не с доктором Холденом собирались встретиться? — спросил Питер.

Мужчина кивнул.

— Майкл Холден — мое имя, — произнес он и в официальной манере слегка поклонился, — после переезда на Запад.

— Питер пишет новую работу по Риису для аукционного каталога, — продолжила Фрейя. — Прежде чем продать картины своего мужа, миссис Алстед разрешила нам почитать дневник, который вела жена художника, Северина. Вам он знаком. В своем исследовании вы приводили отрывки из него без указания авторства.

Бывший Михай Олтяну выдвинул кресло и сел напротив них. Положив сцепленные в замок руки на стол, он поочередно посмотрел сначала на Фрейю, потом на Питера, после чего осторожно перевел дыхание.

— Я помню фамилию Мур, — кивнул он. — Там были американцы с такой фамилией. Проводили с Алстедами много времени. Вы, должно быть, их дочка. Я видел вас на многочисленных мероприятиях. Ваша мать была очень красивой женщиной. Уверен, она и сейчас не утратила своего очарования. Честно говоря, получив письмо, подписанное госпожой Мур, я точно не знал, кого сегодня увижу: мать или дочь.

— В своей статье о Риисе вы воспроизвели места из дневника, даже не упомянув о существовании источника. Почему?

Прежде чем заговорить, Михай собрался с мыслями.

— Та работа проводилась мной во многих местах и в разное время. Я старался изо всех сил, когда писал свою статью, которая имела для меня большое значение и которую исследователи Рииса, — он кивнул на Питера в знак подтверждения, — всегда принимают во внимание. Еще будучи студентом, я получил доступ к коллекции. Среди имущества Алстеда, чья семья имела тесные связи с Риисом, мог находиться дневник, о котором вы говорите. Однако я его не видел. Разрабатывая свою теорию о Риисе, которая в конечном счете, после моей эмиграции, была отредактирована и опубликована, я действительно использовал материалы из личной библиотеки Йона Алстеда. Возможно, в связи с тем, что исследование проводилось в неспокойные времена, одна или две ссылки на автора цитаты были опущены. Вероятно, ошибку можно будет исправить при последующих переизданиях моей работы.

— Вы опустили несколько деталей, — процедила Фрейя. — Разве румынское правительство определило вас на должность шофера не затем, чтобы шпионить за Алстедами?

— Я устроился на работу к Алстедам после того, как узнал об их коллекции, с самого начала надеясь, что у меня появится возможность ее увидеть. Я мечтал, если все пойдет как надо, завоевать доверие моего работодателя и с его помощью уехать учиться на Запад. Румыния в то время была закрытой страной. С каждым годом все меньше студентов получали разрешение на выезд за границу.

— Но ведь шпионить за Йоном Алстедом входило в ваши обязанности? — настаивала Фрейя.

— Я уверяю вас, что не причинил послу никакого вреда. Любой человек, чья работа предполагала контакт с иностранцами, должен был предоставлять отчеты. Все сказанное Алстеду было правдой: и моя страсть к искусству этого периода, и мое желание эмигрировать. Моя научная карьера доказывает это.

Его голос начал повышаться.

— Я рисковал сильнее, чем Алстед. Намного сильнее. Вы называете меня шпионом, но предал как раз он. Посол не явился на встречу, где должен был решиться вопрос с моим паспортом. В его отсутствие им ничего не стоило отклонить мое прошение, и потом я… было тщательное расследование, меня заклеймили как диссидента за попытку уехать. Моя сестра потеряла место в очереди на квартиру; я стал безработным. Все потому, что Алстед не сдержал обещания. Но такова жизнь. Дипломат не будет разрушать связи с партийными лидерами. Я видел, как они вместе ели лобстеров, запивая шампанским, в то время как наш рацион состоял из капусты с колбасой. Почему я должен вам помогать? С какой стати мне делать что-то для них?

— Мистер Алстед не виноват, — произнесла Фрейя и почувствовала, как что-то сжалось у нее в груди. — Был другой человек, работавший осведомителем. Он убедил Секуритате в том, что мистер Алстед — иностранный агент, и он же доложил о ваших попытках выехать из Румынии. Как только эти обвинения были выдвинуты, помочь вам стало не во власти мистера Алстеда. Тот, кто донес на него, несет ответственность и за случившееся с вами.

Михай изменил положение тела, и теперь его глаза были прикованы уже не к проплывающим по освещенному экрану котировкам акций, а к замысловатому узору ковра на дальней стене. Фрейя проследила за его взглядом. Черные линии вились и переплетались внутри фигур ярких цветов, как пути лабиринта. Когда он заговорил о прошлом, его тон стал жестче, в нем чувствовалась злость.

— Оставшись без помощи Алстеда — по какой бы причине это ни произошло, — я понял, что не могу положиться ни на кого, кроме себя самого. И нет ничего плохого в том, что я продолжал использовать материалы из его библиотеки. Он позволил мне изучать творчество Рииса. И разрешил пользоваться его книгами для моего исследования.

— Вы ведь работали у Алстедов в то время, когда дневник был прислан в Бухарест? — спросила Фрейя.

— Возможно. Я не уверен.

— Миссис Алстед рассказывала мне, как странно было, что с дневником не прислали препроводительного письма. Посольство Дании предприняло попытки выяснить, не было ли письмо потеряно на почте или задержано. Я узнала кое-что на этот счет. Ни одно должностное лицо не имеет права вскрывать почту или как-то иначе вмешиваться в переписку между иностранным правительством и его дипломатическими агентами.

— Посылку послали обычной почтой, а не с дипломатическим курьером.

— Так вы все-таки помните.

Михай пожал плечами.

— Я думаю, с посылкой было письмо, или же оно тем же маршрутом пришло незадолго до или вскоре после дневника, — сказала Фрейя. — Я почти уверена, что письмо вы изъяли, хотя посылку Алстеды все-таки получили. И дневник, и письмо с объяснениями почти наверняка послала Грейс ван Дорен, последняя известная владелица дневника, о которой упоминается на его завершающей странице.

— Даже не знаю, как вам на это ответить. Нет никаких доказательств того, что письмо взял я.

— Разве от вас не требовали производить досмотр всего, что приходило Алстедам по государственной почте? И тщательно изучать все, представляющее какой-либо интерес? Ну, скажем, написанное женской рукой и адресованное послу личное письмо с американской маркой? Оно вполне могло содержать компрометирующую дипломата информацию, какую-нибудь тайну, делающую его уязвимым для использования румынским правительством в своих целях. Я думаю, у вас был приказ внимательно присматриваться к подобным вещам.

— Если Алстеды сказали вам, что в той посылке был только дневник и никакого письма, не легче ли поверить им, чем придумывать обвинения? Я запомнил посылку, прибывшую государственной почтой, так как это было необычно. Почти все приходило к ним с курьером.

— А вы когда-нибудь возобновляли контакт с Алстедами после того, как уехали из Румынии? — спросила Фрейя, хотя ответ на этот вопрос ей был уже известен от Софии.

— Я уже говорил вам. Алстед меня предал. Он попросту испугался. Был ли я в глазах посла провокатором, подосланным ему навредить, или же диссидентом, он посчитал, что помогать мне слишком для него опасно. Так или иначе, — устало ответил Михай. — Мы больше никогда не общались. Когда я прочитал в газетах о его смерти, то с удивлением поймал себя на том, что огорчен.

Однако, словно вспомнив о чем-то, он тут же продолжил:

— Но вы подняли интересный вопрос. Вы утверждаете, что виной всему некое третье лицо, которое действовало против нас обоих. Откуда вам об этом известно? Вы уверены?

Фрейя встала. Им было пора уходить. Она бы предпочла, чтобы Питер не присутствовал на этой встрече. Ей не хотелось сейчас возвращаться в гостиницу в его обществе. В то же время девушка испытывала облегчение, ведь благодаря тому, что она рискнула прийти сюда и задать свои вопросы, никакие факты, подтверждающие ее догадки относительно Северины Риис, не всплыли.

— Я не могу доказать, что это письмо было или что вы им завладели, — сказала она. — Но точно знаю: если я все-таки права, то вы обокрали человека, который прилагал огромные усилия, чтобы вам помочь. Мистер Алстед никогда бы не стал притворно помогать вам, дабы потом просто развернуться и оставить вас в опасности.

— Но вы не правы. Он сделал именно это: оставил меня в опасности.

— Нет. Кое-кто другой вмешался как раз в тот момент и не дал ему вам помочь. Этот человек сообщил куда следует, что, пользуясь своим дипломатическим статусом, посол оказывает помощь и поддержку врагам румынского государства. Мистеру Алстеду было приказано немедленно покинуть страну.

— В таком случае должны быть какие-то доказательства. Вы знаете, кто это был?

Фрейя бросила взгляд на бледное лицо Михая Олтяну и его широко распахнутые в ожидании глаза и поняла, что момент истины наступил. Прошла, как ей показалось, целая вечность, прежде чем она с трудом смогла произнести имя:

— Логан Мур.

Изначально, когда Фрейя планировала обменять эти два слова на информацию о дневнике, ей казалось, что, очистив имя Йона Алстеда, она испытает чувство глубокого удовлетворения. Однако на нее тяжким грузом навалилось страдание из-за причастности ко всему этому отца. Остаться и принять ответ Михая оказалось выше ее сил. Она была эмоционально не готова услышать то, что он мог сейчас сказать о Логане. Фрейя повернулась, чтобы уйти, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. Она едва могла вынести звук тяжелых шагов Питера, следовавшего за ней по пятам вверх по лестнице на первый этаж и на улицу.


Они возвращались в гостиницу пешком, и Фрейя вдруг поняла, что шагает вдоль забора, отделяющего дорогу от Королевского ботанического сада. Питер, старающийся не отставать, громко рассуждал у нее за спиной:

— Ну хорошо, выяснить, что двадцать лет назад Холден носил какое-то другое имя, было с твоей стороны довольно умно. Но как же материалы, которые мы собирались у него получить? Ни письма, ни фотографий, ничего. Ты была так уверена, и я стал на это рассчитывать. Раньше ты никогда не ошибалась. Ты знала об этом? О том, что никогда не ошибалась?

— Я по-прежнему считаю, что права.

Держась впереди Питера, Фрейя не сбавила скорость, даже когда увидела, что спешить не имеет смысла: у меняющего цвет светофора на углу им обоим придется остановиться. Она поискала глазами кнопку переключения для пешеходов, но, похоже, те были больше распространены в Лондоне, нежели в Копенгагене.

Конечно, Питер не мог понять, каким испытанием стало для нее противостояние с Михаем Олтяну. Фрейя даже не была уверена в том, что этот человек действительно Михай Олтяну, пока он не ответил на ее румынское приветствие. Да, она установила, что ее подсчеты были верны и Михай мог прочитать дневник в тысяча девятьсот восемьдесят пятом году, но ведь томик задолго до этого мог попасть в руки к какому-нибудь другому «Холдену», получившему его от Грейс ван Дорен. Попытка выудить полезную информацию из Михая Олтяну провалилась. Для сохранения спокойствия Софии Алстед и стоимости ее коллекции это, наверное, хорошо. И по крайней мере одна важная цель достигнута: имя мистера Алстеда очищено от обвинений в предательстве, которого он не совершал. Хотя вряд ли это могло утешить Питера или помочь разобраться с неоднозначными местами в дневнике.

— Да уж, мы в незавидном положении, если он не даст нам хоть что-то, — продолжал Питер, пользуясь возможностью отдышаться, пока они стояли на светофоре. — Этой его работе уже больше пятнадцати лет. Я говорил тебе, что там особо нечего использовать. И Холден вообще утратил авторитет в искусствознании. Поэтому если ты действительно разоблачила его, сейчас это уже не так важно, как могло бы быть несколько лет назад.

— Все еще считаешь, что твоя работа превратит его труд в устарелый хлам?

Фрейя повернула голову и выжидательно смотрела на Питера. Тот неуверенно пожал плечами, страдальческая гримаса исказила его лицо.

— Это катастрофа! — объявил он. — Конференция на следующей неделе. Я так рассчитывал на Холдена. Спасибо, что без устали твердила о всей той бесценной помощи, которую он может оказать.

После всего, через что ей пришлось недавно пройти, для Фрейи это было уже слишком.

— Слушай, Питер, я же только сейчас заметила: телефончик-то твой весь день молчит. Ты что, отключил его?

— Нет. И тебя не касается, что я делаю со своим личным телефоном.

— Подумать только! За все это время — ни единого звоночка. Что, по-твоему, это значит?

— Именно то, что ты так надеешься услышать, — раздраженно сказал Питер. — Что мне придется расхлебывать все это по возвращении.


Фрейя стояла перед бутиком, в витрине которого красовался присмотренный ею костюм. Был вечер, но в это время года небо долго оставалось светлым. Она поймала свое неясное отражение в окне. Ее глаза под темными бровями казались неестественно большими.

В начале лета Логан посоветовал дочери соблазнить Питера, чтобы выведать его секреты. Но единственный до сих пор не раскрытый секрет был как раз у нее, и касался он орхидеи на картинах. Фрейя твердила себе, что одного совпадения вида орхидеи недостаточно, это не убедит художественных экспертов, начиная с Питера, пересмотреть атрибуцию картин. Значит, у нее не было никаких оснований поднимать эту тему, если не считать ощущения — чисто интуитивного, — что Северина Риис послала некое сообщение, однако у них пока не хватает кусочков, чтобы сложить этот пазл. На встрече с Холденом они могли бы получить какие-нибудь дополнительные сведения, но не вышло. Поэтому она с чистой совестью могла оставить свои мысли при себе и двигаться дальше.

И вот в конце дня она очутилась перед бутиком, в котором несколько часов назад примеряла наряд. Ради всего святого! Неужели она хоть раз не может сделать над собой усилие, отложить головоломки и дилеммы в сторону и просто наслаждаться — наслаждаться пребыванием в Копенгагене, где ее мать всю жизнь мечтала провести ночь летнего солнцестояния? Возможно, даже — эта мысль далась ей с трудом — пришло время дать Питеру еще один шанс. У себя в голове она так и слышала голос Маргарет: «Зачем же тогда оставлять костюм в магазине?»


Когда Фрейя с пакетом в руках вошла в вестибюль гостиницы, Питер подскочил со своего кресла. У него был такой вид, будто он поджидал ее возвращения, чтобы о чем-то сообщить.

— В чем дело? — спросила она. — Неужели звонил Холден? Я не перестаю мечтать, что он передумает.

— Нет, нужно посмотреть фактам в лицо. Все кончено. У нас ничего нет.

С этим заявлением Питер опустился назад в кресло. Должно быть, он надеялся, что она сама принесла какие-нибудь новости. С минуту Фрейя изучала его.

— Давай сходим куда-нибудь сегодня вечером, — предложила она. — Отметим праздник солнцестояния. Ведь это ночь летнего безумия. Можем поужинать в каком-нибудь милом ресторанчике. Я надену что-нибудь красное.

— Красное? — заинтересовался Питер. — С каких это пор ты отмечаешь ночи летнего безумия?

— Только сегодня. Почему бы не провести приятно время перед отъездом? А завтра мы можем снова стать собой, — проговорила Фрейя и потянула его за руку.

Питер вскочил на ноги с большей прытью, чем она ожидала.

— Значит, ты предлагаешь отдохнуть сегодня вечером? Просто сходить поужинать?..

— Встречаемся здесь в семь.

Вопрос «А как же Холлис?» остался невысказанным. Фрейя не решилась его задать даже в преддверии этой рискованной ночи. Направляясь к лифту, она крепко сжимала пакет. Оберточная бумага, как живая, шелестела вокруг костюма, аккуратно сложенного внутри. Фрейя не знала, как поступит, надев его: станет утешать удрученного друга, предаваясь безумию праздника солнцестояния, или же просто что-то доказывать самой себе.

СИНАЯ,[59] РУМЫНИЯ, ЛЕТО 1985 ГОДА

В августе Муры приглашают Алстедов провести с ними отпуск в горах. Зеленый микроавтобус «фольксваген», позаимствованный Логаном у друга, колесит по извилистым восходящим дорогам. По национальной традиции сиденья автомобиля накрыты мутоновыми накидками. Расположившейся на переднем пассажирском месте рядом с Логаном Маргарет не сидится спокойно. Она то быстро прижимает руку к локтю крутящего руль мужа, то поворачивается, указывая на что-то в окне со стороны Фрейи, то опирается ладонью, теперь уже сложенной пригоршней, на свое левое бедро, то тянется назад, чтобы слегка шлепнуть по колену Софию, которая сидит позади водительского места. Маргарет беспрестанно вертится, комментируя для других пассажиров открывающиеся виды. Или зачитывает вслух фрагменты из путеводителя под названием «Жемчужина Карпат», написанного высокопарным английским:

— «Синая, воды которого стимулируют желудочную секрецию, раскинулся в живописной лесистой долине, известной прекрасными горнолыжными склонами и санно-бобслейной трассой с естественным льдом, где готовится к покорению спортивных вершин олимпийская сборная Румынии».

— Олимпийская сборная? — оживляется Фрейя, отвлекаясь от возни со своим ремнем безопасности. — Мы их увидим?

— Нет, милая, тренировки бобслеистов проходят зимой.

Йон в продолжение всего пути сидит сзади, вне пределов физической досягаемости Маргарет. Посол развернулся на длинном сиденье и вытянул ноги в сторону. Зная по опыту, что на извилистых дорогах его укачивает, он старается это предотвратить. Со своего места Йон видит, как Маргарет наклоняется, чтобы взять какую-то вещь из большой сумки или положить обратно путеводитель. При этом его взору открывается крутой изгиб ее бедра. Вероятность появления тошноты усиливается, когда посол рисует в воображении легкое и волнующее прикосновение Маргарет, представляя себя на месте всевозможных предметов, до которых она дотрагивается. Йон закрывает глаза, горячо желая, чтобы она хоть минуту посидела спокойно.

Несколько дней назад в Бухаресте, узнав о планах Алстедов на отпуск, Хенрик Экерс осторожно попытался донести до Йона, что, судя по слухам, которые ходят о Логане Муре, послу не стоит слишком часто появляться на людях в обществе этого субъекта. Йон поблагодарил помощника за беспокойство и сказал, что к этому времени Муры уже стали их хорошими друзьями.

Подперев щеку рукой, сидящая прямо перед Йоном Фрейя глазеет на ландшафт, мимо которого они проезжают. Полями пересохших цветов сельская местность Румынии напоминает образчик вышивки. Из-за засухи почва и растительность приобрели приглушенные оттенки. Пытаясь отвлечься от ерзанья Маргарет, Йон изучает засушливый пейзаж за окном и обдумывает свой отчет, находящийся в стадии подготовки. Во-первых, нужно сказать об урожае, который в этом году очень беден — сельскохозяйственный сектор получит лишь половину запланированных поставок пшеницы, ячменя и кукурузы, а во-вторых, упомянуть о румынском энергетическом кризисе, который, судя по прогнозам, этой зимой даже усилится по сравнению с прошлым годом.

В начале поездки, как только все они забрались в микроавтобус, Маргарет объявила, что у Фрейи шатается первый зуб. Для девочки припасена специальная еда, поэтому ей не придется откусывать ничего твердого или жесткого. Макушка Фрейи, с блестящими жесткими волосами, торчит над спинкой сиденья. Йону видны кончики ее ушей. Рядом с малышкой сидит София, обладающая завидной способностью читать в движущемся транспорте. Не обращая внимания на проносящийся за окном пейзаж, она поглощена книгой в мягкой обложке. Это второй том «Балканской трилогии» Оливии Мэннинг.[60] Посол с легкостью представляет себе, что эти двое, сидящие перед ним, его жена и дочь.

В Синае они будут жить на территории большой летней виллы, в деревянном коттедже с двумя спальнями. Румынское правительство предоставило это имение, конфискованное у его богатых владельцев после прихода коммунизма, во временное пользование сотрудникам посольства Соединенных Штатов и их гостям. Те, в свою очередь, пригласили Муров остановиться в расположенном на его участке коттедже и приходить на виллу для вечерних развлечений. Само собой разумеется, Алстедов позвали для того, чтобы они проводили вечера с Фрейей, предоставляя Маргарет и Логану возможность допоздна засиживаться на вилле, где морские пехотинцы будут разливать спиртные напитки под свою громкую американскую музыку.

По тропинке к ним спускается экономка виллы. Она звучным голосом приветствует новых гостей и вручает им большую связку ключей от коттеджа. Это женщина по имени Вирджилия с преисполненным чувства собственного достоинства видом и тяжелыми веками. В своем накрахмаленном переднике она ступает так величаво, будто способна в одиночку составить целую процессию. Жаль, что эта царственная фигура, вероятнее всего, работает на Секуритате. Все внутри подготовлено к их приезду: белые покрывала на кроватях, букет ярких гладиолусов в керамическом кувшине, сверкающие чистотой бело-голубые плитки старомодной печи в спальне. После того как Муры и Алстеды вносят сумки в свои комнаты, Вирджилия, объяснив, что должна загнать цыплят в курятник, поскольку, похоже, во второй половине дня будет дождь, разворачивается, чтобы уйти. Ее движения целеустремлены, но неспешны.

После долгой поездки Маргарет изъявляет желание подняться на вершину холма, туда, где начинаются леса, пока нет дождя. Говорит, что любит осмотреться на новой местности. Никто не вызывается составить ей компанию. София распаковывает чемодан и развешивает одежду. Логан скрылся за дверью маленькой ванной комнаты, которую им всем предстоит делить в ближайшие дни. А Фрейя пытается завести дружбу с длиннолапой полосатой кошкой, которая пришла за Вирджилией из большого дома и теперь растянулась под каменной аркой передних ворот.

— Она влюбилась в мальчика с верхнего этажа, — доверительно сообщает Маргарет Йону, когда они стоят у окна, наблюдая за Фрейей, играющей с кошкой. — У Аурела есть собственный велосипед, и он уже совсем взрослый. Ему целых девять лет! Каждый раз, когда он удостаивает ее разговором, она вся так и светится. Хороший мальчик, у него такие милые ямочки на щеках и длиннющие ресницы. Поэтому, конечно, Фрейя предпочла бы остаться дома и провести время с ним, вместо того чтобы ехать в горы со своими старыми нудными родителями и их друзьями. Но вы-то хоть пойдете со мной на прогулку?

Признавая, что испытывает унизительное и мазохистское чувство, Йон жаждет боли, которую причиняет ему близость этой женщины. Для сопровождения ее на гору нет человека более надежного, более безопасного, чем он. Маргарет даже призналась ему, раз или два, что он единственный, кому она может поведать обо всех своих чувствах и переживаниях. Это доверие, безусловно, должно принести послу несколько дивидендов. Они открывают дверь коттеджа, собираясь уйти вдвоем, и безумные мысли о соснах, ожидающих их впереди в сером тумане, начинают метаться у Йона в голове, как дикие животные. Но тут Логан спускает воду и выходит из ванной — слишком быстро, чтобы успеть вымыть руки, как не может не отметить Йон.

— Мы идем осмотреть местность. Ты с нами?

Маргарет тут же переключает все свое внимание на мужа, а Йону остается лишь плестись вслед за ними через двор. Когда он проходит мимо Фрейи, которая по-прежнему сидит на корточках у ворот, окружая заботой кошку, девочка по-дружески машет ему на прощание рукой. Йон не оглядывается, он занят вопросом, не передумала ли София, распаковав вещи, и не наблюдает ли она из окна наверху за тем, как он безмолвно тащится за Маргарет.

С гребня холма перед ними открывается прекрасный вид, описанный в путеводителе: шпили Черной церкви, летняя резиденция президента Чаушеску, военный тренировочный лагерь. Пока они обозревают достопримечательности, Маргарет ест сама и предлагает другим вишни из бумажного пакета. Переходя от одной стороны дороги к другой, она собирает небольшой букет лютиков и синих колокольчиков. Остановившись на минуту, миссис Мур пробегает кончиками пальцев одной руки вверх и вниз по другой. В горах летом воздух намного холоднее, чем в городе, а ее пышные руки, испещренные крошечными веснушками, обнажены. Йон говорит себе, что ему просто нужно стойко перенести эти дни отдыха вблизи от нее. После восхождения на гору его дыхание несколько затруднено. Кажется, Маргарет опять смеется над ним, но Йон принадлежит к тем редким людям, которые без гнева реагируют, когда над ними посмеиваются. И он не станет отвечать на это более жестокими издевками, как поступил бы муж Маргарет. На обратном пути Логан, которого длинные ноги все еще плохо слушаются после длительного вождения, неестественной походкой устремляется вперед, спускаясь с горы с явным намерением вернуться в коттедж до начала грозы.

Шествуя рядом с Маргарет — их шаги хорошо совпадают, несмотря на то что он выше, — Йон не отрываясь смотрит на потрескавшуюся поверхность дороги. Он выискивает взглядом неровности, ступив на которые миссис Мур в своих босоножках могла бы потерять равновесие и, чтобы не упасть, схватиться за его руку. Йон представляет себе, чем ее внезапное прикосновение отзовется в его теле. Но весь путь назад Маргарет идет той уверенной походкой, которая не только говорит о ее полной неуязвимости, но и в очередной раз демонстрирует, насколько защищенной она чувствует себя рядом с ним.

Из разговора за ужином становится ясно, что на большой вилле с черепичной крышей, к которой от их коттеджа ведет лесистая дорожка, у морской пехоты сегодня вечеринка. Маргарет без умолку болтает о каких-то Тиме, Дейве и Рике: из какого американского штата они приехали, где проходили базовую подготовку, как зовут их сестер, какую музыку эти парни слушают. Не прерывая повествования, она берет большую матерчатую салфетку и вытирает с подбородка Фрейи пятно соуса. Та гримасничает и вырывается из рук матери, пододвигаясь к отцу.

Не обращая на дочь ни малейшего внимания, Логан склоняет голову к столу, будто засыпает или погружен в свои мысли. Какое-то время мистер Мур потирает рукой подбородок, а потом тянется мимо Фрейи за бутылкой «Премиата» — экспортного качества, из румынского винограда. Интересно, такую жажду вызывает горный воздух? Пока Логан наливает себе, Йон отмечает, что уже вторая бутылка, которую они открыли, почти пуста. Если не третья. Он не совсем уверен.

«Как бы то ни было», как любит в последнее время выражаться Маргарет, сегодня вечером они приглашены на виллу, все, кто хочет. Грозовые тучи прошли мимо, так и не разразившись дождем, и двинулись дальше; угроза плохой погоды, по крайней мере на этот вечер, вроде бы миновала.

Как все и ожидают, София вызывается остаться в коттедже, чтобы вовремя уложить Фрейю спать.

То ли непривычная высота и длительный переезд так подействовали, то ли шатающийся зуб причиняет дискомфорт, но по какой-то причине у Фрейи совсем нет аппетита. Она вскакивает, оставив полную тарелку, и бежит к окну, чтобы снова взглянуть на кошку во дворе. София воспринимает этот бросок Фрейи через комнату как сигнал к тому, что и ей пора вставать из-за стола. Стремясь скрыть любые признаки опьянения, она тщательно контролирует свои движения. С различной степенью координации они вместе относят свои тарелки, бокалы и сервировочные миски на кухню, где беспорядочно их составляют. Вирджилия, которая явится завтра утром, позаботится о том, чтобы все это прибрать.

Логан возвращается за пустой стол, задумчивый и усталый; София, твердо решившая создавать атмосферу отдыха, в шутку гонится по узкой лестнице за Фрейей, собирающейся ложиться спать.

Маргарет обращается к Йону, и он поворачивает к ней голову, отрывая взгляд от удаляющихся вверх по лестнице Фрейи и Софии.

— Вы ведь пойдете на вечеринку? — спрашивает миссис Мур. — Я была бы так этому рада.

Она поднимает к нему лицо. Ее приоткрытые чувственные губы выглядят так аппетитно, а зубы похожи на тусклые жемчужины, которым «Премиат» придал едва заметный бледно-лиловый оттенок. Йон вдыхает исходящие от нее винные пары и слабый цветочный аромат духов, смешанный с запахом пота.

— Я думаю, мы останемся здесь. Спасибо, — отвечает посол.

Вероятно, своим официальным тоном он пытается выразить Маргарет легкий упрек. Ее муж вскидывает голову вверх, будто его осенила новая мысль. Йон видит, как Логан и Маргарет обмениваются одним из тех понимающих взглядов, которые выдают в них семейную пару. В ответ на его отказ идти на вечеринку уголки рта Логана поднимаются в триумфальной улыбке, а вот Маргарет опускает голову, кажется, в огорчении. Хотя, возможно, эту картину Йон дорисует в своей памяти позже, когда вечер закончится полной катастрофой и ему нужно будет спасать что можно.


После того как Логан и Маргарет исчезают на темной дорожке, ведущей к вилле, а их голоса стихают вместе со стуком шагов, Йон идет на кухню. Сверху до него доносятся слабые звуки льющейся воды и шлепающих ног. Среди грязной посуды он выбирает пустой фужер, из которого, как ему кажется, пила Маргарет; тот стоит в опасной близости от края деревянного стола. Минуту Йон держит его перед собой, а затем почти до краев наполняет остатками вина из бутылки. На какое-то мгновение последние капли «Премиата» в нерешительности повисают в воздухе, прежде чем упасть и присоединиться к остальным. Слегка сжимая ножку бокала между пальцев, Йон пристально изучает толстое стекло цвета рубина.

Когда примерно через час его жена спускается вниз, посол сидит в кресле в передней комнате в обществе пустого фужера Маргарет, стоящего на столике рядом с ним. София рассказывает, что Фрейя долго вертелась, жалуясь на зубную боль, но теперь заснула.

— Ты дала ей что-нибудь от боли?

— Нет. Как я могла? А что у нас есть?

— Она не будет спокойно спать, если ей больно.

Йон смотрит с неодобрением. Но не на жену, а на пустой бокал.

— Я сидела рядом с ней, пока она не успокоилась. Теперь малышка проспит до утра, — говорит София и вытягивает руки в стороны, будто проверяя их длину. — Хотела бы и я так крепко спать.

Хорошо, что после долгих усилий Йону все-таки удалось убедить жену взять у доктора рецепт на снотворное.

— У меня в чемодане есть аспирин…

— Ой, только не это! — поспешно перебивает его София. — Аспирин очень вреден для детей. Есть какой-то синдром, который от него можно заработать, очень серьезный, не помню, как называется.

Ее лицо раскраснелось. Йон вспоминает, что жена тоже пила вино за ужином.

— Может, — осторожно говорит она, — у Муров есть что-нибудь в аптечке. Хотя мне, конечно, не хотелось бы лазить без разрешения.

— Да, на случай если Фрейя проснется, неплохо было бы нам получить инструкции от ее родителей.

Йон поднимается на ноги, умудряясь по ходу поймать тяжелый том, который случайно смахнул с края стола, — воспоминания королевы Марии.[61] Узнав книгу Софии, посол с преувеличенной вежливостью вручает ее жене, словно намеренно столкнул.

— Кажется, они недалеко. Я могу сходить на виллу и узнать, что можно дать ей от боли.

София бережно держит книгу в одной руке, будто не совсем понимая, что с ней делать.

— Я правда очень устала сегодня, — с удивлением в голосе говорит она. — Когда ты вернешься, я, наверное, уже буду спать.

София касается его лица свободной рукой, поворачивается и, держась за перила, возвращается наверх. Йон кладет руку на грудь, пытаясь унять растущее волнение от мысли, что он таки идет на вечеринку, и не спеша направляется к двери. План таков: прийти на виллу, позвать Логана на пару слов, получить инструкции насчет Фрейи и сразу же вернуться в коттедж. Он пробует вспомнить, как одеты Муры, дабы было легче отыскать их среди других гостей, но не может представить, как те выглядели, когда уходили.

Из окон виллы льются яркий свет и громкая американская музыка. Барабанные ритмы разносятся в свежем воздухе над темной лесистой дорогой, по которой ступает Йон; они примитивны, настойчивы и более приятны уху на расстоянии. Когда посол подходит к открытой двери, звук нарастает. Первая особа, которую узнает Йон, такого низкого роста, что он вряд ли заметил бы ее в комнате, полной людей. Это Табита Вест, которая ходила с ними в музей Чаушеску. Можно подумать, она не пропускает ни одной вечеринки. В данную минуту Тиб занята тем, что яростно, с драматической напряженностью изображает вселенскую обиду, стоя в одиночестве в стороне от толпы. Увидев Йона, она бросается к нему в своей театральной манере, так размахивая при этом пластиковым стаканчиком, что его содержимое оказывается на плиточном полу. Как обычно, рядом с ней, глядя сверху вниз на строгий пробор, разделяющий окрашенные хной волосы, Йон чувствует себя слишком высоким. Тиб размером с ребенка, но от нее исходит энергия самого разного свойства.

— Молодцы, что опоздали, все это так печально! — заявляет она и одаривает его угрюмой улыбкой. — Я уже несколько часов ничего не делаю, только пью, просто тут больше нечем заняться! Никто даже не разговаривает со мной! Не знаю, в чем я провинилась!

Йон вежливо бормочет что-то в ответ и предпринимает попытку пройти мимо, но Тиб с вызовом преграждает ему путь.

— И вы туда же! Вы что, с ними заодно? Все меня избегают! Это вечеринка, стойте и разговаривайте. Расскажите мне все государственные тайны Дании. Вы ведь посол Дании? А когда вы собираетесь устраивать вечеринку? Я буду в числе приглашенных? Или я должна терпеть одно оскорбление за другим, до тех пор пока не смогу убраться отсюда к черту?

Он с тревогой наблюдает, как Тиб начинает задыхаться и плакать, а тушь стекает по ее лицу. Женщина подается к Йону, явно ожидая, что он предложит ей руку. Розовый шерстяной свитер, который для этой поездки в горы Табита, судя по всему, достала с антресоли, отвратительно пахнет нафталином. Глядя поверх ее головы, Йон спрашивает, не видела ли она Логана Мура. Вместо ответа на вопрос Тиб бессвязно рассказывает ему историю своей жизни, включая нескольких морских пехотинцев, вернувшегося на родину мужа, а также все способы, к которым прибегла судьба с целью сделать ее несчастной. Убаюканный музыкой из соседней комнаты, Йон пропускает большую часть того, что она говорит, мимо ушей.

— Пойду принесу вам выпить. Нет, серьезно! — сообщает ему Тиб, одергивая свитер и смахивая волосы с лица. — За все это время вы еще ничего не выпили. Я смогу пробиться к бару, а вы побудьте здесь.

Она протискивается в толпу, и, конечно, для Йона это шанс немедленно ретироваться, но старомодная вежливость — вместе со смутной жалостью к этой несчастной и, по-видимому, одинокой женщине — удерживает его на том самом месте, где ему было велено ждать.

Тем временем посол слышит, как в соседней комнате выкрикивают указания и двигают мебель, и это наводит его на мысль о том, что, очевидно, скоро начнутся танцы и найти Маргарет с Логаном — для чего он, собственно, и явился сюда — на переполненном танцполе станет еще сложнее. Комната, в которой он находится, полностью опустела; все перешли в соседнее помещение. Один из «парней», как называет их Маргарет, не то Сэм, не то Рик, нажимает всевозможные выключатели на стенках, гася свет.

Прежняя музыка обрывается, и начинает играть другая, более спокойная. Проходит какое-то время, а Йон не двигается с места. Тиб не возвращается. Наверное, к этому моменту она уже нашла себе какого-нибудь более благодарного слушателя. Если он собирается сделать то, ради чего пришел, ему нужно подойти к двери, заглянуть внутрь и, учитывая рост Логана, отыскать его в людной комнате. Но, стоя в дверном проеме и глядя сквозь спины многочисленных гостей, Йон первым делом замечает Маргарет.

Одетая во что-то белое с блестками, как цирковая артистка, она стоит на импровизированном помосте и выбрасывает одну руку в сторону, словно распахивая накидку. По крайней мере, таково его первое впечатление. Однако в чересчур ярком свете прожектора, установленного, по всей вероятности, радушными хозяевами, которых Маргарет по непостижимой причине согласилась вознаградить этим представлением (заключено какое-то пари? заплачены деньги? или это ее собственная блестящая идея — прокатиться во время отпуска на гребне своего неугомонного легкомыслия?), «чем-то белым» оказывается бледная кожа ее роскошного тела, а тем жестом руки она отбросила в тень за пределами светового пятна последнюю деталь своего кружевного одеяния. И руки в локтях она сгибает не для того, чтобы скромно себя прикрыть, а для того, чтобы взять свои большие груди в ладони и чувственно их сжать. Темные соски, торчащие над широкими ореолами, выражают публике свой немой упрек. Маргарет наклоняет верхнюю часть тела назад, в тень, а таз подает вперед, в свет. Ее бедра длиннее, чем Йон себе представлял; и не такие пышные и округлые, какими были в его воображении. Пальцами обеих рук, движущихся параллельно, она скользит вниз (ее пальцы тоже длиннее, чем он их помнил), к месту между согнутыми в коленях белыми ногами. Тело женщины выглядит таким гладким, будто вылеплено из мрамора или гипса.

Чего Йон не собирается делать, так это смотреть ей в лицо. Сквозь яркий, слепящий свет Маргарет не может видеть ни его, ни кого-либо другого из зрителей, но он боится узнать, какое у нее сейчас выражение лица, ведь это наверняка одно из тех выражений, которые он видел на ее лице при других обстоятельствах. Чувствуя приближение тошноты, Йон держит взгляд на уровне ее тела. Она запускает руку между ног, сжимая внутреннюю поверхность бедра, медленно ведет ее к пупку, царапая ногтями кожу, и повторяет ласку другой рукой. Меняя руки, Маргарет с каждым разом продвигается все дальше и наращивает скорость под все возрастающие поощрительные возгласы мужчин, сплошной стеной выстроившихся между ней и дверным проемом, где застыл Йон, не способный пошевелиться, чувствующий себя огромным и тяжелым. Когда Маргарет кончиками пальцев начинает ласкать соски чуть грубее, слышен громкий стон. (Это вырвалось у него или у толпы?) В кульминационном такте этого гортанного звука ее колени опускаются. Не в силах отвести глаза, Йон зажимает рот ладонью и тяжело дышит через нос, стараясь унять сокрушительное чувство у себя в груди, не дать ему вырваться наружу.

Кто-то сзади сжимает его руку, прямо над локтем, и произносит:

— Для вас, мой друг, мы всегда можем устроить приватное представление.

Йон чувствует сжимающие руку тиски и слышит триумф в голосе человека, который поймал его за подсматриванием и теперь изрыгает на него свой смех. Не успев подумать, посол с удивительной быстротой выворачивается из хватки. В продолжение своего движения он ударяет Логана согнутой в локте рукой. Тот отлетает к стене, к которой Йон его и припечатывает. Прижимая тощий торс мистера Мура так, что сквозь легкую ткань праздничной рубашки у того проступают ребра, посол испытывает такое ощущение, будто прикасается к панцирю насекомого, прежде чем раздавить его. Придя в себя, он грубо отталкивает противника в сторону, не так сильно, чтобы тот упал на пол, но достаточно, чтобы потерял равновесие. Логан с трудом возвращает себе устойчивость и поднимает руку, ощупывая челюсть; но, даже будучи поверженным, он сохраняет на лице легкую улыбку. Йон отступает, тяжело дыша и держа руки по швам; это отец ненадолго вселился в него. Он разжимает кулаки; его полузакрытые веки подрагивают.

— Жена послала меня узнать, что можно дать Фрейе от зубной боли, — сухо произносит Йон, не глядя на Логана, который осторожно оправляет одежду.

— Наши развлечения здесь уже почти закончились. Мы сможем позаботиться о ней сами через несколько минут.

В расслабленном голосе Логана, который поправляет рубашку и приглаживает волосы с таким видом, будто стоит перед зеркалом, сквозит удовлетворение. Он бодр и почти жизнерадостен. Кажется, стычка с Йоном его возбудила.

Их потасовка прошла незамеченной, так как все взгляды были прикованы к выступлению в соседней комнате. С диссонирующим металлическим звуком громкая пульсация музыки сходит на нет, и Йон смутно замечает, как голые ноги оступаются, но скрытая в тени фигура неуклюже ловит их обладательницу, не давая упасть. Он чувствует себя эмоционально опустошенным. По комнате проносится шквал аплодисментов, долгий и ритмичный, вызывающий на бис, однако безуспешно. В конце концов звуки рассеиваются и стихают; прожектор гаснет, музыка меняется, платформу оттаскивают в сторону, и комната, как бы моргнув несколько раз и стряхнув с себя грезу, возвращается к атмосфере обычной вечеринки. Тут же начинает звучать множество заглушающих друг друга разговоров, несколько громче, чем до того, и руки совершают разнообразные жесты, наполняя стаканы спиртными напитками.

Йон ощущает прикосновение к своему локтю, на этот раз нежное, и видит Тиб. Ее лицо выглядит в тени мертвенно-бледным. Она сгибается пополам, словно собираясь упасть.

— Мне пришлось выпить ваш, вы куда-то подевались, — говорит она еле слышным голосом, так что, возможно, это не совсем точные ее слова. — Меня сейчас стошнит, вы не поможете мне дойти до дамской комнаты? Она наверху.

С пылающим взглядом и тяжестью в груди он берет Тиб за плечо. Когда под слоем одежды его рука нащупывает ее плечевую кость, на Йона накатывает волна отвращения. Он с каменным лицом отводит женщину к широкой лестнице в передней и помогает идти вверх. Опираясь на него, она сопит, издает слабые стонущие звуки и бормочет себе под нос какие-то неразборчивые слова, которые Йон не просит повторить. Добравшись до верхней лестничной площадки, они отыскивают ванную комнату, куда посол и отправляет свою спутницу. Он неподвижно стоит в коридоре под падающим с потолка светом, пока она с жалостным кашлем и характерными звуками извергает содержимое желудка в туалете. Слышится звук льющейся в раковину воды, который вскоре стихает, после чего в двери появляется Тиб. Ее лицо и волосы блестят от влаги. Она вкладывает в руку Йона ключ.

— Моя комната… внизу, и я не думаю, что смогу… открыть… в таком… состоянии, — запинаясь, произносит женщина.

Он опять не уверен, что правильно разобрал все ее слова, но, как это часто с ним бывает, Йон знает, чего от него ждут, и при этом не располагает какой-нибудь достаточно хорошей альтернативой, чтобы поступить в противовес этим ожиданиям. В настоящий момент идея благополучно спровадить свою спутницу в ее комнату и остаться наедине с собой представляется послу избавлением от небольшой части свалившегося на него груза. Следующие несколько минут, которые кажутся ему вечностью, Йон снова сжимает узкое плечо Тиб, помогая ей преодолеть все ступеньки вниз по лестнице, которую совсем недавно они покорили в противоположном направлении. На первом этаже, по-прежнему опираясь на него, женщина увлекает Йона в коридор. Наверное, где-то здесь тоже есть уборная, но раньше он об этом не подумал. Табита останавливается у своей комнаты, и Йон, словно со стороны, наблюдает за тем, как его широкая рука, держащая ключ, уверенно отпирает дверь. Тиб беззвучно шевелит губами, в уголках которых до сих пор видны остатки золотисто-персиковой помады; на этот раз Йон не имеет ни малейшего представления о том, что она говорит, но ее цепкие пальцы, словно подводное течение, тянут его в комнату. Однако он, как неподвижный камень, не поддается и высвобождается из ее рук. Все-таки, оставив Тиб плыть саму по себе и хвататься за дверную ручку в поисках нового средства опоры ему на замену, Йон не успевает полностью от нее отстраниться. В коридоре, оживленно болтая, появляется небольшая шумная компания.

Логан выделяется среди остальных благодаря своему росту. Он в сопровождении других гостей принимает их поздравления и восхищения. Вокруг этих людей царит атмосфера праздника. Дальше по коридору открывается дверь, и со своим обычным видом, пышущая здоровьем и энергией, появляется Маргарет. Она полностью одета и готова отправиться домой вместе с мужем. Направляясь к Логану, Маргарет проходит мимо открытой комнаты как раз в то время, когда Тиб пытается затащить Йона внутрь. Миссис Мур бросает взгляд на их сцепившиеся фигуры, и ее глаза слегка расширяются. Вместо того чтобы поприветствовать Йона, она отворачивается и спешит в конец коридора к Логану и его компании, где отвечает на оживленные вопросы и принимает комплименты: «такое не забывается», «об этом еще долго будут говорить», «не верил, что вы действительно это сделаете», «заключили пари?», «самое невероятное представление, которое я когда-либо видел», «неужели вы уже уходите?», «настоящая вечеринка только начинается» и так далее.

Их небольшая группа удаляется из виду, унося с собой облако шума, а Йон обнаруживает, что ему каким-то образом удалось закрыть дверь комнаты снаружи, оставив Тиб по другую сторону. Его тело дрожит. Он тут же забывает о Табите Вест. В ушах у него все еще звучит глухая музыка, под которую давала представление Маргарет. Весь этот инцидент с мнимым или настоящим недомоганием Тиб, кажется, лишь отсрочил неизбежную тошноту. Йон неторопливо и взвешенно говорит себе, что ему нужно сейчас же убраться из этого дома.

Он выходит наружу и направляется в сторону коттеджа, но, приблизившись к своему временному жилищу, беспомощно замирает на тропинке. Из окна дома на крыльцо льется свет, а внутри передвигаются темные фигуры. Воображение рисует ему, как Муры откупоривают новую бутылку вина, не беспокоясь о том, что своим шумом могут разбудить Фрейю и Софию, и смеются, вспоминая, какие слова люди говорили им после вечеринки. Воодушевленные своим дерзким поведением, они, возможно, отпускают шуточки в адрес Йона — он для них посмешище, это уже обычное дело. Может быть, сейчас Маргарет с Логаном расхаживают по гостиной, показывая друг другу, как, по их мнению, посол будет вести себя через несколько минут, когда вернется. Они будут выискивать на его лице признаки смущения и проснувшейся похоти, ведь это так смешно. Они будут делать предположения, поколебалась ли его всем известная преданность Маргарет после произошедшего.

И вот Йон стоит в ночном воздухе и растирает лицо ладонями, удивляясь тому, как быстро остыла его кожа и прояснилось зрение. У него нет сил, чтобы пойти туда и противостоять им. Вместо этого он разворачивается и направляется в лес, к тропинке, по которой они шли сегодня днем.

В темноте идти по ней труднее. Она вьется вверх, но потом сворачивает налево. Йон вспоминает, как несколько часов назад Маргарет шла рядом с ним по этой самой тропинке, потом думает о телодвижениях, которые она совершала только что перед множеством глаз. Неужели у нее действительно нет никаких внутренних запретов? Так выставлять напоказ свое тело… Может быть, ее принудил к этому Логан? Но как легко и непринужденно из нее всегда льется смех. Йон привык проявлять лишь тихое смирение, играя роль жертвы.

В стороне от дорожки лежит какой-то темный предмет, и он наклоняется, чтобы поднять его. Это коричневый бумажный пакет, из которого Маргарет ела вишни. Йон автоматически разглаживает его и заглядывает внутрь. Оттуда выпадают две маленькие косточки, внутри пакет весь в темных пятнах вишневого сока. Йон чувствует запах ягод, и знакомая фантазия готова возникнуть у него в голове. Чтобы не дать этому произойти, посол решительно комкает шероховатую бумагу, превращая ее в маленький, помещающийся в кулаке шарик. Он возьмет его с собой и выбросит в мусорную корзину.

Но ноги сами несут его вверх по тропинке, дальше в лес; к этому времени Йон уже миновал то место, где они останавливались днем, чтобы полюбоваться видом. Он не хочет думать о том, куда ему двигаться дальше. Скорее чувствует жесткую необходимость проанализировать прошлое и понять, где все пошло не так. Нужно было оставаться в коттедже. Он ведь сказал им, что не пойдет. Никто не предполагал, что он явится на эту вечеринку и увидит то, что увидел. Все личностные качества должны были удержать Йона сегодня вечером в тихом доме, вместе с женой и их ребенком, то есть не их, конечно, а Муров. Не уступая в скорости ногам, поспешно движущимся вперед во все возрастающем темпе, в голове у Йона выстраивается последовательный ряд мыслей, который показался бы ему абсурдным, если бы он сидел в кресле, но сейчас поражает своей ясностью. Ведь каким-то странным образом события этой летней ночи лучше, чем все, когда-либо с ним случавшееся, говорит в пользу его привычного подхода к жизни, его благоразумия, его предсказуемости. Мол, вот что происходит, когда человек отклоняется от правильного пути. Йон не может вернуть все назад, но, по крайней мере, теперь он знает, почему это имеет значение.

Йон понимает, что он шагает со скоростью человека, который спешит уйти от того, с чем ему рано или поздно придется встретиться лицом к лицу. Бегство. Да. В противном случае красивое может стать уродливым. Он продолжает двигаться вперед, пока внезапно тропинка не обрывается. Земля исчезает у него из-под ног. Его тело складывается пополам, а руки и ноги раскидываются в стороны, как у того клоуна в гигантских туфлях, со шваброй, который поскальзывается на мыльной пене. Цепляясь руками за воздух, Йон проваливается в пустоту.

Часть пятая

ЗЕРКАЛЬНЫЙ ЗАЛ

В открытую дверь зрителю виден угол соседней комнаты. За еще одной незакрытой дверью в той следующей комнате просматривается окно с видом во двор, по ту сторону которого еще больше окон и комнат за ними. Каждая комната ведет в другую, а та, в свою очередь, возможно, переходит во что-то еще.

М. Холден. Искусство Виктора Рииса (1988)

КОПЕНГАГЕН, 1906 ГОД

Суббота, 25 августа.


Говорят, в хорошо содержащемся доме назначение каждой комнаты диктует ее атмосферу и цветовую гамму. Спальня девочки, например, должна быть в светлых и нежных тонах. Ее следует отделать розовым, если девочка белокурая и светленькая, и бледно-голубым — если брюнетка. Таким же образом кабинет отца семейства, важного человека, должен надлежащим образом создавать настроение торжественности, глубокого раздумья и серьезности. Во время своего сегодняшнего визита в дом советника Алстеда я убедилась, что он принимает все эти условности близко к сердцу. Благодаря высоким витражным окнам в личном кабинете советника царит полутьма. Мебель массивная и тяжелая. В дни, когда в доме нет посетителей, семья Алстед иногда пьет чай за столом в этой комнате, и именно тут, объясняет мне советник, показывая свой кабинет, он хотел бы, чтобы Виктор Риис однажды написал его портрет.

— Я так понимаю, вы здесь по делу, фру Риис, — обратился ко мне советник Алстед с намеком на улыбку, словно мы одни могли понять тонкий юмор сложившейся немыслимой ситуации. — Если это так, то тем более хорошо, что вы пришли одна. Нрав художника… — он сделал паузу, в продолжение которой разглядывал пейзаж в рамке, похожий на итальянский: мраморные колонны на просторных холмах, — похоже, не позволяет ему опускаться до уровня денег и бизнеса. Я заметил эту особенность в вашем муже.

— Добывать средства к существованию — это необходимость, — мягко проговорила я, стараясь смотреть на него прямо.

— Я был бы счастлив и в будущем иметь возможность поддерживать вашего мужа в его творчестве.

Советник снова сделал паузу.

— Виктор — необыкновенный человек, — продолжил он. — Возможно, это один из самых значительных художников, которые творят в Дании в настоящее время. Может статься, что обязательства перед собственной семьей сделают для меня невозможными какие-либо вложения по прошествии этого года. У меня две дочери, о приданом которых нужно позаботиться; после рождения нашего сына моя жена ни единого дня за много лет не чувствовала себя хорошо; и, откровенно говоря, я уже сейчас вижу, что его интересы, по крайней мере пока юность не останется в далеком прошлом, сулят уйму дальнейших проблем и расходов. И все же как человек, любящий свою страну, я намерен делать все, что в моих силах, для поддержки Виктора Рииса и его творчества. Я слышал, у художника слабое здоровье. Это правда?

— Виктор отдает все свои силы живописи, — ответила я. — Иногда он себя выматывает. Только и всего.

— Фру Риис, как вы думаете, какую помощь он бы принял? Возможно, пособие на следующий год? Или же любая поддержка должна иметь прямое отношение к творениям его кисти?

У меня не было никаких сомнений на этот счет. Я чувствовала, как растет моя надежда на осуществление задуманных планов. Но чтобы эта встреча прошла успешно, я должна была проявлять осторожность.

— Моему мужу необходимо чувствовать уверенность в том, что его картины нужны, — сказала я. — Договоренность, обязывающая Виктора написать определенное количество полотен, гарантированно позволит миру увидеть его новые работы. Возможно, будет лучше, скажу я вам по секрету, не предлагать ему другие варианты. Виктор воспримет это как благотворительность. А он гордый человек.

Советник кивнул и поднялся из-за стола.

— Когда я буду оговаривать с вашим мужем условия оказания поддержки в предстоящем году, какое количество картин вы бы посоветовали мне указать? — спросил он.

— Пожалуй, три, — ответила я с колотящимся сердцем.

Я знала: сначала Виктор скажет, что это невозможно, но у него не будет иного выхода, кроме как согласиться. Ведь это единственный способ компенсировать наши домашние расходы и издержки, связанные с созданием картин. А для меня это единственная надежда осуществить мой план так, как я мечтала об этом столь длительное время.

Собравшись уходить, я посчитала нужным добавить:

— Возможно, вам предстоит увидеть больше пустых комнат.

Советник уже успел перевести взгляд с меня на бумаги, лежавшие у него на столе, возвращаясь к незаконченному делу, которым занимался, когда ему доложили о моем визите. Но теперь он снова поднял глаза.

— Ах! Да.

Он смотрел на меня, как и прежде, со сдержанным почтением, но теперь в его взгляде было больше доброты, и я поняла: всякий раз, когда советник меня видит, я представляюсь ему стоящей в центре картины. Мое дыхание стало ровным, и я с гордостью могу сказать, что была достаточно сильной, чтобы с видимым спокойствием перенести тот мучительный прилив эмоций, который хлынул на меня после его следующих слов:

— Вероятно, вы имеете в виду, фру Риис, что в ближайшем будущем собираетесь посвятить себя исполнению обязанностей более возвышенного свойства. Я понимаю. Есть искусство, а есть чья-то жизнь, о которой нужно заботиться. Как бы то ни было, в пустых комнатах, на мой взгляд, ощущается жизненный дух отсутствующей в них фигуры. Не сомневаюсь, они будут радовать глаз зрителя так же сильно, как и прежние картины.

Откланиваясь, я испытывала огромную признательность к этому благодетелю. Могу только надеяться, что доверие, которое он оказал нам с Виктором, оправдается. Мое чувство предвкушения и торжества было омрачено лишь встречей с широкогрудым юношей в морской форме, вылезавшим из фамильного экипажа в тот момент, когда я вышла со двора на улицу. Я не была уверена, узнал ли он во мне спутницу Сусси Гутенберг, видевшую их вместе в Тиволи. В любом случае он не выказал никаких признаков смущения и смотрел на меня чересчур высокомерно.

— Муза художника, оказывается, также и муза мецената!

По его грубому и презрительному тону было ясно, что именно он думает о женщинах, которые позируют художникам, вообще и обо мне в частности. Уверена, он не ожидал никакой серьезной реакции на свое замечание. Некоторые женщины в подобной ситуации, возможно, рассмеялись бы, другие — покраснели. Что бы сделала Сусси? Но я, стоя на