Book: Палач. Да прольется кровь



Палач. Да прольется кровь

Андреа Жапп

Палач. Да прольется кровь

Никто не знает, сколько времени может длиться секунда страдания.

Грэм Грин

Именно практика страдания позволяет мне безошибочно отличать человека от животного.

Пьер Деспрож

© З. Линник, перевод на русский язык, 2014

© ООО «Издательство Э», 2017

Моим читателям

Мои дорогие читатели и читательницы!

Некоторым из вас не доставляет удовольствия читать мои заметки внизу страницы. Пусть извинением этому послужит моя страсть к словам и этимологии, а также к многочисленным подробностям средневековой жизни, которые преподносят нам множество пикантных и волнующих деталей. Я и сама постоянно открываю для себя множество поистине чарующих деталей, и меня переполняет желание поделиться ими с вами.

Список основных действующих лиц

В Мортань-о-Перш

Ардуин Венель-младший – именуемый мэтр Правосудие Мортаня, палач

Бернадина – его служанка, вдова палача

Арно де Тизан – помощник бальи[1] Мортаня

Аделин д’Эстревер – старший бальи Перша

Клотильда – юная нищенка, ставшая служанкой в доме Венеля-младшего


В Ножан-ле-Ротру и окрестностях

Антуан Мешо – городской врач

Бланш – его невестка, вдова

Матушка Крольчиха – трактирщица из «Напыщенного кролика»

Ги де Тре – бальи Ножан-ле-Ротру

Энора – его супруга

Сильвин – нищенка

Беатрис де Вигонрен – баронесса-мать

Маот де Вигонрен – урожденная Ле де Жеранвиль, ее невестка, баронесса

Агнес де Маленье – дочь Беатрис

Усташ де Маленье – муж Агнес

Мартина – старая служанка Беатрис де Вигонрен


В аббатстве Клерет

Констанс де Госбер – матушка-аббатиса, тетя Маот де Вигонрен и Мари де Сальвен

Бландин Крезо – ее секретарша


Исторические лица

Филипп Красивый, Климент V, Гийом де Ногарэ, Катрин де Куртене, Изабелла де Валуа, Артур II Бретонский, будущий Жан III Бретонский

Пролог

Окрестности Мортань-о-Перш[2], ноябрь 1305 года


Аделин д’Эстревер, старший бальи шпаги[3], пребывал в отвратительном настроении. Кругом одни недоумки, которые ничего не понимают в делах… Нет, еще хуже! Полнейшие идиоты, вообразившие, будто такой знатный и могущественный человек, как он, станет заниматься всякими ничтожными гнусными историями, касающимися каких-то нищих и их детей. Они умирают? Да и прекрасно[4]. Если б Арно де Тизан, помощник бальи Мортаня, и его исполнитель высоких деяний, мэтр Высокое Правосудие этого города, не разоблачили того, кто мучил и убивал уличных детей Ножан-ле-Ротру, ему не пришлось бы сейчас забираться в седло своего гнедого жеребца и тащиться невесть куда!

И вдобавок ко всему этот грубиян палач, настоящее имя которого ему незнакомо, ни капли не понимает, что к этому делу следует отнестись со всей возможной деликатностью. Но Тизан-то должен был понять, что это заговор политического масштаба и что судьба маленьких уличных босяков ровным счетом никого не интересует[5]. Что же касается всего остального, Господи Боже, все выглядело настолько жалким, помимо мозгов, которые, вместо того чтобы служить ему так же хорошо, как всегда, с некоторых пор стали отравлять ему существование. Впрочем, в этом можно усмотреть перст судьбы. Этот тупица герцог Жан II Бретонский имел глупость помереть в Лионе несколькими днями раньше[6]. Он погиб под обломками рухнувшей стены, когда вел мула Папы Климента V, который только что прошел церемонию посвящения в сан в бывшей столице Галлии. При таком несчастном стечении обстоятельств господину д’Эстреверу, монсеньору Карлу де Валуа, единственному родному брату Филиппа Красивого, следовало бы проявить еще немного терпения. Старший бальи шпаги поднес бы ему на золотом блюде весть о смерти убийцы ножанских детишек Мориса Деспера, первого лейтенанта городского бальи Ги де Тре. Высокомерного, но простоватого де Тре обвинили бы в сообщничестве или по крайней мере в преступном попустительстве и халатности в отношении своих обязанностей. Ножан-ле-Ротру – богатые владения, при мысли о которых Карл де Валуа уже столько лет захлебывался слюной от алчности, наконец оказались бы под его задницей и партия была бы сыграна! Разумеется, д’Эстревер был бы щедро вознагражден – и почестями, и прочими благами. Чума на этих недоумков! А вместо этого оказалось, что дюжина уличных детей была убита совершенно зря…

Нельзя сказать, чтобы их ужасный конец волновал д’Эстревера. Эти маленькие оборванцы все равно прожили бы очень недолго. Их настигла бы смерть от голода, болезни или несчастного случая. Д’Эстревер не чувствовал никакой вины за то, что платил Морису Десперу за то, чтобы тот как можно быстрее отправил, без сомнения, в лучший мир этих голодранцев, а затем изуродовал их тела. Да, эти маленькие бродяги только оскверняли улицы своей грязью и грубостью. Омерзительный сброд, вот они кто!

Аделин д’Эстревер был настолько поглощен своими переживаниями, что не заметил, как внезапно заволновалась его лошадь. Гнедой жеребец принялся трясти гривой, дышать как-то особенно резко и отрывисто и напряженно прислушиваться к чему-то происходящему позади. Вместо этого д’Эстревер, заметив, что жеребец замедлил свой бег, резко ударил его каблуками, побуждая ускориться.

После поворота лошадь выскочила на дорогу, из конца в конец пересекающую лес Малетабль. В десяти туазах перед ним, загораживая дорогу, стоял жеребец цвета непроглядного мрака и очень высокий в холке. Гнедой жеребец заржал, выгибая шею. Д’Эстревер наконец понял, кого испугалась его лошадь.

* * *

Ардуин Венель-младший погладил Фрингана, ласково прошептав ему в ухо:

– Спокойно, друг. Мы просто немного постоим здесь.

Аделин д’Эстревер, еще сильнее разозлившись из-за появления всадника, резко натянул поводья, из-за чего гнедой жеребец только сильнее разволновался. Сперва он попытался удрать, затем перешел на рысь и, наконец, резко остановился, не зная, как вести себя рядом с этим странным зверем, неподвижно стоящим поперек дороги.

Фринган повернул голову навстречу гнедому жеребцу. Ноги всадника дружески, но в то же время твердо чуть сжали ему бока, рука в перчатке ласково погладила по плечу. Ардуин не испытывал никакого беспокойства, и его конь прекрасно это понимал.

Несмотря на неровный и неуверенный бег своего гнедого, Аделин д’Эстревер приблизился к незнакомцу и закричал:

– Эй, ты! Сию же минуту убирайся с дороги!

Не удостаивая ответом, Ардуин бросил на него взгляд, ясно говоривший, что все происходящее чрезвычайно развлекает его.

На какое-то мгновение старшему бальи шпаги показалось, что он уже где-то видел эти светло-серые глаза, взгляд которых способен сбить с толку. Но все же ему был незнаком этот худой мускулистый мужчина высокого роста. Д’Эстревер обратил внимание на волнистые, очень темные волосы до плеч. Но в этот момент новая волна гнева помешала ему копаться в более ранних воспоминаниях, тем более что лошадь начинала беспокоиться все сильнее и с минуты на минуту грозила закусить удила.

– Освободи мне дорогу, говорят тебе! Я приказываю! Или ты не знаешь, кто я?

– Напротив, очень хорошо знаю. Аделин д’Эстревер, не так ли?

Немного удивленный бальи шпаги надменно произнес:

– Конечно. Сеньор старший бальи шпаги! Теперь ты понимаешь, что меня лучше не сердить, – раздраженно бросил д’Эстревер.

Ардуин снова наклонился к уху Фрингана и прошептал:

– Не двигайся, мой хороший. Не давай своему собрату проехать.

Одним движением, в котором чувствовались сила и гибкость хищного зверя, он спешился и с широкой улыбкой подошел ко второму всаднику. Гнедой жеребец в нерешительности мотал гривой, пыхтел и бил копытами.

Ардуин схватил его за повод и, сухо хлопнув по груди ладонью свободной руки, повелительно бросил:

– Защищайтесь!

Благородное животное услышало боевой крик, в котором ясно различило страсть сражения, ярость и жажду крови. С безумным ржанием лошадь поднялась на дыбы. Издав громкое проклятие, Аделин д’Эстревер свалился на землю.

Ардуин коротко свистнул, давая Фрингану сигнал освободить дорогу. Прекрасный черный жеребец поскакал к поросшему травой склону. Гнедой помчался за ним.

Ардуин приблизился к старшему бальи шпаги, который, буквально захлебываясь от ярости и унижения, безуспешно пытался встать на ноги, запутавшись в своей длинной накидке, подбитой собольим мехом[7]. Сейчас он напоминал толстого жука-навозника, перевернутого на спину и неловко шевелящего ногами.

– Ты сейчас мне за это заплатишь, и в сто раз дороже! – зарычал д’Эстревер, красный от унижения.

– Сомневаюсь, – тихо и внушительно произнес исполнитель высоких деяний. – Это ты сейчас вытрешь свою грифельную доску[8], гнусный подлец. Вставай и защищайся!

Эстревер непонимающе посмотрел на него. Наконец он выпрямился и непроизвольным жестом отряхнул серую дорожную пыль со своих шоссов[9].

– Да кто ты такой, в конце концов? Что ты хочешь?

– Твою жизнь, что, по правде говоря, не так уж и много. Ты только зря небо коптишь. Защищайся, – повторил Ардуин, вытаскивая шпагу из ножен. – Аделин д’Эстревер, я обвиняю тебя в том, что ты обрек на муки и жестокую смерть множество детей. Я приговариваю тебя к смерти. Я, мэтр Правосудие Мортаня, берусь лишить тебя жизни. Я не прошу за это прощения перед Господом, так как ты не мой брат во Христе. Ты предал Божественного Агнца поруганию, отправив к Его Отцу тринадцать невинных созданий, которые еще не должны были предстать перед Ним.

Старший бальи шпаги сразу же вспомнил этот взгляд серых глаз. Он также вспомнил и о безукоризненной репутации этого палача, слывущего истинным мастером в искусстве страданий и смерти. Вся его наглость тут же бесследно исчезла.

– Речь шла о высокой политике, как ты не понимаешь! – попытался он убедить страшного собеседника, с трудом проглатывая слюну.

– Это так в твоем мире называют подлые убийства? – иронично заметил Ардуин. – Черт побери! Я всего лишь простой палач, и я слишком глуп, чтобы понять все ухищрения власть имущих. А теперь защищайся ты, плут[10], ничтожество. Учти, твоя смерть не будет легкой.

– Я очень богат, – в смертельном ужасе пролепетал старший бальи шпаги.

– А я еще богаче… Ну, защищайся, говорят тебе! Или ты еще больший трус, чем я предполагал? Мое терпение уже начинает истощаться. Ты приговорен к смерти, и я убью тебя независимо от того, отказываешься ты драться или нет.

Неуверенным движением Аделин д’Эстревер вытащил шпагу и отбросил свой плащ, тяжело скользнувший на землю. Несмотря на то что это зимнее утро выдалось холодным, он был весь покрыт по́том. Внезапно бальи бросился вперед, размахивая шпагой. Ардуин ловко отпрыгнул в сторону и повернулся. Острие его шпаги устремилось к противнику. Оглушительно взвыв, бальи схватился за лицо и принялся его ощупывать. Его лицо было теперь по диагонали перечеркнуто длинной царапиной от виска до нижней челюсти. В полном замешательстве он смотрел, как вниз стекает кровь, окрашивая тончайший шафрановый шелк его камзола.

– На щеках обычно очень нежная кожа, – бесстрастно заметил Ардуин, снова нанося удар.

Лезвие проткнуло насквозь левое колено д’Эстревера, точно под коленной чашечкой, исторгнув из груди раненого крик боли. Прихрамывая, бальи отступил, опуская шпагу.

– Больно, не правда ли? – весело поинтересовался Ардуин.

– Сжальтесь, мессир! Я взываю к вашему милосердию!

– И чьим же, интересно, именем? – притворно удивился палач. – Бога, над которым ты надругался? Ты просто жалкий ничтожный шут!

В два прыжка Ардуин снова оказался рядом с ним, и острие его шпаги прочертило кровавую линию сверху вниз на шее бальи, тщательно избегая артерий.

Аделин д’Эстревер выпустил из рук шпагу и, рыдая, осел на землю. По его бедрам обильно текла кровь.

– Сжальтесь… сжальтесь… ради любви…

– Замолчи! – повелительно прервал его Ардуин. – У тебя больше нет права произносить это святое имя и еще меньше права взывать к его любви. Презренный ничтожный трус!

– Я раскаиваюсь, рас… каиваюсь, клянусь вам, – прерывистым умоляющим голосом произнес старший бальи, молитвенно сложив руки.

– Твои клятвы достойны только насмешки! А знаешь, в чем сейчас главное отличие между нами? Ты делаешь то, что можешь, а я делаю то, что должен.

Ардуин вложил шпагу в ножны и вынул длинный острый кинжал. Он зашел за спину д’Эстреверу и резким грубым движением задрал его голову к небу. Мэтр Высокое Правосудие тут же ощутил в воздухе легкое неуловимое движение, будто рядом с ним парил в воздухе кто-то невидимый, неразличимый простым глазом. Старший бальи шпаги жалобно застонал:

– Нет… нет…

– Тсс, еще несколько минут. Подумай об убитых детях. Подумай о них!

Кровь хлынула из четкого прямого разреза, который пересек горло бальи. Ардуин поднял голову к небу, закрыв глаза и обращаясь с безмолвной молитвой к душам маленьких мучеников.

Справедливость наконец восторжествовала. Теперь они могут покоиться в мире.

* * *

Ардуин Венель-младший отпустил лоб мертвеца, когда ощутил, что тело того отяжелело и стало заваливаться вперед.

Он перевернул бездыханное тело, стащил с него сапоги и кольца, разрезал шнурки висевшего на поясе кошеля и подобрал валяющиеся неподалеку шпагу и плащ, подбитый собольим мехом. Все это он бросил на дорогу на счастье тем, кто возьмет себе такую неожиданную богатую добычу.

Тихий нежный свист. Фринган рысью устремился навстречу своему хозяину.

Венель-младший спешил убраться отсюда, покинуть этот лес, поскорее забыть этот окровавленный труп, вид которого волновал его меньше всего на свете. Негодяй, обвинить которого ни у кого не было ни силы, ни желания, заплатил сполна. Во всяком случае, Ардуин думал только об одном – о невероятном чудесном возвращении Мари де Сальвен.

Мари де Сальвен – невинный агнец, которого он сам толкнул к костру правосудия. Та, что заняла место в его сердце и душе, незримо появляясь рядом с ним днями и ночами. Мари де Сальвен, которую он снова увидел живой, тащили за собой двое вооруженных всадников, людей бальи Ножан-ле-Ротру. Мари, связанная, обвиненная неизвестно в чем…

– Молодая баронесса де Вигонрен, бесчестная отравительница, которая едва не довела до смерти своего сына, – сказала ему тогда трактирщица в «Напыщенном кролике», где Ардуин остановился во время своего пребывания в Ножан-ле-Ротру.

Конечно же, та, чье новое появление в его жизни было таким ошеломительным и потрясающим, никакая не баронесса и никакая не де Вигонрен. Это Мари де Сальвен, вызванная из-за порога смерти любовью и неустанными молитвами Ардуина. Он только что снова обрел Мари – ту, которую отпустила даже смерть. Теперь он больше никогда не даст ей уйти.

В его памяти всплыло пророчество нищенки со светло-голубыми глазами, ледяной взгляд которых тогда взволновал его. После он много раз встречал ее в городе, как будто странная женщина следовала за ним по пятам…

«Ты веришь, и ты обманываешься. Ты не ищешь, но найдешь то, чего не искал».

Он должен снова повидать эту старуху и вытащить из нее остальные сведения. Пусть она сообщит ему все, что знает. Он должен узнать, что послужило причиной такого жестокого ареста Мари.

На этой мысли Ардуин резко прервал сам себя. Он что, с ума сошел? Мари де Сальвен мертва; он сам сжег ее заживо. Довольно с него этих страшных сказок на ночь и нелепых басен! И что ему делать с этой старой лживой бездельницей в лохмотьях? Все ее загадки служат одной-единственной цели: вытянуть побольше денег у простаков вроде него, которые имеют глупость обращать на нее внимание!

Но кто же эта женщина, та Мари де Сальвен, которая не могла быть Мари? Что это было: горячечное видение, что-то сверхъестественное или наказание? Или, может быть, миссия? Миссия, порученная ему из другого мира той, настоящей Мари де Сальвен?

* * *

Гнедой жеребец мессира д’Эстревера галопом ворвался на главную улицу Малетабля. Его бока были сплошь покрыты хлопьями пены, а взгляд был настолько дикий, будто жеребец только что видел всех демонов ада, пытающихся схватить его за копыта. Чтобы остановить и успокоить его, едва хватило совместных усилий троих взрослых мужчин.

Несмотря на то что жители деревни не проявляли особого рвения, не желая вмешиваться в дело, которое касалось старшего бальи шпаги, не пользующегося у них особой любовью, были устроены поиски в лесу и близлежащих полях. Старый деревенский священник решил, что мессир д’Эстревер, должно быть, упал со своего коня и теперь ранен. Несмотря на то что к нему никто не чувствовал симпатии, жители деревни рассудили, что, не придя на помощь, они рискуют навлечь на себя гнев весьма могущественного лица.

Останки Аделина д’Эстревера, которого кто-то сильно избил, а после этого зарезал, были найдены посреди лесной дороги, в четверти лье от деревни. Обувь и все ценное исчезло. Все быстро пришли к заключению, что мессир бальи имел несчастье повстречать шайку грабителей.

Со вздохом облегчения все тут же разошлись по домам, исключая разве что священника, который прочел несколько молитв, расстроенно приговаривая:



– Ах, какое несчастье! Он, конечно, был не особенно любезным господином, мир его душе, но встретить такую смерть…

1

Лес де Масл[11], ноябрь 1305 года


Избегая больших дорог, прячась в густом лесу, где деревья и многочисленные пни образовывали нечто вроде завесы, надежно скрывающей беглецов, две лошади медленно продвигались вперед. Красивый мерин[12] из Перша серой масти в яблоках, обладающий мирным характером, как и все подобные ему, старался приноравливать свой шаг с шагом кобылы, приученной идти иноходью. Ноги ее были спутаны так, чтобы замедлить шаги и не давать ей подпрыгивать, дабы не беспокоить всадницу. Новые седла, предназначенные специально для дам[13], оснащенные единственным – левым – стременем, представляли собой удобные кресла, водруженные на круп лошади. Управлять лошадью в таком седле всадница могла лишь с помощью пешего слуги.

Их окружали ночные шумы леса, которые сливались в монотонную мелодию, в которой опытное ухо могло бы уловить звуки, говорящие о приближении семьи волков и одинокого медведя, а также шум, с которым убегали те, кто не желал стать их добычей и чье спасение зависело лишь от проворства и быстроты ног. Но в тот вечер в лесу царил мир и покой. Лесные создания прятались от людских глаз, едва ощутив слабый запах приближающейся процессии.

Близилась ночь, заволакивая завесой темноты смутные силуэты путешественников. Вскоре вышла луна, которая, подобно церковному служке, освещала им ближайшие несколько шагов пути. Кобыла, обремененная тяжелой ношей и покрытая грязной попоной, на ходу бьющей ей по ногам и по животу, часто останавливалась и лишь после того, как натягивали поводья, с явной неохотой снова трогалась с места.

Наконец после долгих часов пути всадники достигли цели своего путешествия. Навстречу им из темноты появился смутный силуэт всадника. На крупном жеребце сидел человек, закутанный в монашеский плащ с низко надвинутым на лоб широким капюшоном. Всадник, которого никто сейчас не разглядел бы даже с десяти шагов, приблизился к кобыле и бесцеремонно стащил с нее груз, который упал с глухим звуком, эхом отозвавшимся в лесной тишине. Затем, еле слышно вздохнув, человек поправил на лошади попону.

Кобыла, удивленная странным звуком, с которым предмет упал с ее крупа, отбежала на несколько туазов и остановилась. Подъехавший всадник принялся разглядывать предмет. Затем спешился и рухнул на колени со вздохом невыразимого облегчения, больше похожим на хрип.

Несколько мгновений он разглядывал мертвое тело. К его величайшему удовлетворению, женщина с посиневшим лицом действительно отдала Богу душу.

2

Со времени своего ночного возвращения из Ножан-ле-Ротру Ардуин Венель-младший не мог успокоиться и был словно лев в клетке. Ничто не могло его развлечь. Ни мысли о том, что правосудие в отношении Адалина д’Эстревера наконец свершилось, ни радость пса Энея, для которого возвращение любимого хозяина, когда-то отобравшего его у грубого и жестокого кузнеца, стало настоящим праздником. Его не утешил даже более сдержанный, но такой же сердечный прием Бернадины – еще молодой женщины, вдовы палача. Бернадина не смогла бы найти работу в каком-нибудь другом месте, разве что скрыв, каким ремеслом занимался ее супруг, который, как она говорила, умер оттого, что «те, кто скребется в адские двери, постепенно забрали его жизнь». Однако эта достойная женщина не скрывала правды о своем покойном супруге по той уважительной причине, что «он был хорошим человеком, набожным, честным и работящим. Разве он виноват в том, что был вынужден унаследовать ту должность, которую занимали его отец и дед!».

Их ненавидели и презирали. Все без исключения испытывали страх перед ними – теми, чье ремесло состояло в том, чтобы по приказу суда убивать и подвергать пыткам. Их детей нигде не принимали, они не имели права ни останавливаться в тавернах, ни жить в городе, за исключением того места, где находился эшафот. Они были обязаны носить на одежде знак своей профессии – кусочек ткани в форме палки, чтобы все могли их узнать и отшатнуться подальше[14]. И в то же время их обхаживали, зачастую удваивая количество товара, который они, согласно старинному правилу, могли бесплатно взять из любой лавки[15]. Им увеличивали вознаграждение в зависимости от того, каким пыткам они подвергали свою жертву[16]. Церковь смотрела сквозь пальцы на отступления от правил в области брака, строжайше запрещенные всем остальным, прекрасно понимая, что жениться они могут только в своей среде и никакая девушка, даже из самого низшего сословия, не согласится стать женой палача. Ведь тогда на ее детей и всех их потомков ляжет то же самое позорное клеймо и они станут такими же изгоями общества. Каждый бальи или прево жил в постоянном беспокойстве, как бы исполнитель правосудия не оставил своего места, и предоставлял ценному работнику множество небольших привилегий. Тем более что, по правде говоря, желающих на эту должность, как правило, не находилось.

Так как у судей и знатных сеньоров сама мысль о том, чтобы исполнить вынесенный ими приговор, вызывала тошноту, печальная обязанность мучить и убивать по решению суда накладывалась на простых людей – например, на того, кто в городе позже всех женился. Это была единственная непочетная должность королевства – исполнитель высоких деяний, или мэтр Высокое Правосудие. Так стали называть людей, исполняющих эту работу, чтобы не употреблять оскорбительных названий[17], ранящих их самолюбие: палач, Сломай-Шею, Жан-Покойник или Жан-Переломай-Кости. Помимо этого, палач не имел права представать перед знатными персонами и даже перед королем, что служило еще одним доказательством нечеловеческих условий, в которых существовали люди этой профессии. Хлеб для него выпекался отдельно, и этот каравай булочник клал кверху дном, чтобы никто другой не взял его по ошибке. Хлеб крови и смерти. Это странно, но Венеля-младшего это совершенно не смущало, как до этого – его отца.

Их династия палачей, так же как и другие, подобные им, началась с прадеда Ардуина – отпетого преступника, грабителя и убийцы. После того как его арестовали и приговорили к повешению, ему предложили спасти себе жизнь, поступив на эту должность. И, конечно, он не упустил сей счастливый случай. Семья Венель, где Ардуин оставался единственным наследником по прямой линии, больше не считалась «бинграми»[18], так как их династии было уже больше века.

Ардуину едва исполнилось четырнадцать лет[19], когда он впервые опустил меч на шею дворянчика, удавившего свою жену и новорожденную дочь, несомненно в припадке безумия, так как он потом не мог объяснить причину своего поступка. Это стало одним из редких воспоминаний о казни, так как потом благодаря урокам отца он научился выкидывать их из своей памяти. Созданиям Божьим свойственно совершать ошибки, зачастую довольно серьезные. И кто-то должен избавить добрых христиан от необходимости совершать грех убийства и пачкать руки в крови. Палачи не выносили приговоров, не решали, какой пытке или казни следует подвергнуть преступника. Они довольствовались ролью инструмента, который держит рука правосудия.

Впрочем, Венель-младший никогда не думал о том, что когда-нибудь займет место своего отца. Не думал до дня кончины своего старшего брата. Его ремеслом стала смерть. Палачи выполняли и другую работу: разделывали туши, душили бродячих собак, вылавливали новорожденных, выброшенных в реки или канавы с нечистотами, хоронили отлученных от церкви; они были также хирургами или костоправами[20], а также считалось, что они могут вылечить ревматизм. Ардуин помнил, как его отец продавал так называемую «мазь палача» из человеческого жира, считавшуюся универсальным средством от любой боли. Другими словами, у них было множество профессий, связанных со страданиями, агонией, смертью, кровью и падалью.

К счастью, неожиданная встреча избавила Ардуина от необходимости заниматься подобной торговлей, впрочем, не такой уж и выгодной. Это был один старый и очень богатый галантерейщик[21], вдовец, после которого не осталось наследников, щедро вознаградивший его за один вечер работы. Ардуин удалил громадную опухоль, выросшую на шее галантерейщика, тем самым подарив старику еще несколько прекрасных лет жизни. Они не стали друзьями: никто не захотел бы открыто демонстрировать подобные отношения с палачом. Но с того дня они иногда виделись и распивали кувшин-другой вина. Четыре года спустя Венель-младший, к своему огромному удивлению, узнал, что странный и вздорный старик завещал ему громадное состояние.

Ардуин унаследовал также роскошный большой дом галантерейщика, расположенный в маленьком городке Мортане. Он разумно распорядился деньгами, приобретя лавку мясника, которой управляли нанятые им люди, долю в нескольких мельницах, железном руднике. Также он открыл несколько конюшен, где можно было взять напрокат лошадей и упряжь, причем те находились у двух главных дорог графства, по одной из которых можно было направиться в Шартр и далее в Париж, по другой – к морю.

Молодой палач мог бы оставить свое зловещее ремесло, уехать туда, где его никто не знает, и начать новую жизнь. Но, странное дело, этого ему совсем не хотелось. Он уже принял унаследованное им невольное бесчестье и одиночество отверженного; также его опьяняло своеобразное ощущение абсолютной свободы. В самом деле, палачи были связаны множеством правил и обычаев, но Ардуин отказался им подчиняться, и даже помощник бальи Мортаня мессир Арно де Тизан был вынужден с величайшей неохотой принять такой порядок вещей, чтобы не потерять мэтра Высокое Правосудие.

К этому стоит добавить, что во всем, что с ним произошло, Ардуин усматривал перст судьбы. Судьбы, которая открывает одни двери, закрывая другие. Он двигался вперед, никогда не спрашивая себя, почему ему выпала именно такая участь. В глазах Венеля-младшего такая жизнь обретала некую значительность, хоть и довольно жалкую. Впрочем, теперь для него это уже не имело значения. Ардуин не задумывался об этом, как бы созерцая свою жизнь со стороны. При этом нельзя сказать, чтобы все это его особенно печалило.

* * *

Не печалило до того дня, когда в его жизни появилась Мари. Мари де Сальвен, воспоминаниями о которой он так дорожил. Эти воспоминания намного пережили саму Мари.

Мари де Сальвен – за три месяца до смерти ей едва исполнилось двадцать пять лет – прекраснейшее создание с роскошными волосами цвета спелой пшеницы, с белой, почти прозрачной кожей, манеры которой свидетельствовали о высоком происхождении. Она поклялась перед Господом, что некий Жак де Фоссей, мелкий дворянчик, в отсутствие мужа, Шарля де Сальвена, с которым вместе охотился, попросил приютить его в доме на ночь. Молодая женщина утверждала, что Жак де Фоссей среди ночи ворвался в ее комнату и совершил гнусное насилие[22], избив ее и требуя совершить неслыханный разврат. Фоссей – мужчина субтильного сложения около тридцати лет – настаивал на своей невиновности и даже утверждал, что Мари де Сальвен недвусмысленно дала ему понять, что она в восторге от его мужественности и не против провести с ним ночь.

Судебное разбирательство завершилось поединком чести[23], несмотря на то что Арно де Тизан не считал это лучшим решением, так как Жак де Фоссей был известным дуэлянтом, а Шарль де Сальвен был намного старше его и не так ловок в обращении со шпагой.

Дуэль продолжалась всего несколько мгновений. Сальвен с трудом уклонялся от хитрых выпадов де Фоссея. Шпага бретера и записного дуэлянта устремилась к горлу мужа Мари де Сальвен, к тому времени еле держащегося на ногах от усталости, и легко проткнула его. Рана оказалась смертельной. Божий суд свершился: Мари де Сальвен была признана лгуньей, которая пыталась нанести ущерб репутации де Фоссея и послужила причиной смерти своего легковерного супруга. Она отказалась раскаяться и принести публичные извинения, что означало бы для нее более легкий способ и более почетный способ лишиться жизни. Дворянам даровалась привилегия быть обезглавленными. Мэтр Правосудие Мортаня был известен своим мастерством в обращении с мечом[24], который носил имя Энекатрикс, что в переводе с латинского означало «приносящий смерть». Его вызывали даже в соседние королевства к приговоренным благородного происхождения, обладающим правом на быструю и легкую смерть. Но Мари де Сальвен должна была сгореть на костре правосудия.

Впоследствии Ардуин видел ее во сне каждую ночь такой, какой она предстала перед ним в тот день: с босыми ногами, одетая в грубое льняное платье, ткань которого была специально вымочена в сере, чтобы огонь быстрее охватил его, с коротко обрезанными волосами. Он помог ей взобраться на кучу хвороста и привязал к столбу.

Ардуин снова и снова видел ее очаровательное лицо, чуть удлиненные глаза цвета морской волны, высокий лоб, волосы над которым когда-то были выщипаны[25]. Эта женщина навсегда поселилась в мыслях Ардуина Венеля-младшего.

Когда он предложил ей повязку на глаза – знак последней любезности мессира Арно де Тизана, который хотел избавить даму от ужасающего зрелища красных языков племени, – Мари произнесла ровным презрительным тоном:

– Я предпочитаю видеть вас до последней секунды. Вас, священника и толпу. Вы станете лицом бесчестья, того, что я унесу с собой в могилу.

Ардуин ненавидел себя за то, что тогда даже на мгновение не допустил мысли, что она и вправду невиновна. Впрочем, он тогда даже не подумал подвергнуть сомнению результат поединка чести, Божьего суда. Тем не менее эта женщина отказалась с помощью лжи избежать мучительной смерти в пламени. Она стояла перед толпой, которая собралась на площади Мортаня, чтобы развлечься зрелищем казни. Эта женщина не поддалась страху и держалась прямо с высоко поднятой головой, когда языки пламени начали лизать подол ее платья. Она отказалась купить себе сравнительно легкую смерть ценой ложного признания и, пока дым от костра не задушил ее, продолжала кричать о своей невиновности.

Сразу после казни Ардуин уехал из Мортаня, и тогда призрак Мари де Сальвен начал являться ему в мыслях и сновидениях. Это было одновременно прекрасно, ужасно и несказанно восхитительно. Некоторое время спустя палач случайно встретил в таверне Жака де Фоссея, который, выпив лишнего, хвастался насилием, совершенным над Марией, и утверждал что, несмотря на все ее попытки сопротивляться, она получила удовольствие от того, что он взял ее грубо, как последнюю шлюху.

Услышав это, мэтр Высокое Правосудие ощутил сильнейшую ярость. Его обманули, использовали с неблаговидной целью. Его долг возвращать заблудших детей Божьих к их создателю, но лишь Отец Небесный вправе решать, кого и когда ему призвать к себе. В обмен на жизнь Жака де Фоссея и публично восстановленную честь Мари де Сальвен, которая была похоронена в освященной земле, Ардуин согласился помочь в двух расследованиях Арно де Тизану, который оказался в затруднительном положении, буквально разрываясь между чувством справедливости и почтением перед власть имущими. Одно из расследований касалось некой Эванжелины Какет, слабоумной служанки, которую заживо похоронили, признав виновной в убийстве своей хозяйки. Также требовалось найти того, кто жестоко убивал уличных детей в Ножан-ле-Ротру. В качестве вознаграждения за помощь Ардуин попросил предоставить ему сведения о некоторых судебных процессах. Мессир де Тизан пытался было воспротивиться, но после личного разговора с Ардуином понял, что возражать бесполезно. Тот был достаточно богат, чтобы ни от кого не зависеть, и в конце концов помощник бальи с неохотой уступил его требованиям.

Чтобы угодить своему сюзерену Карлу де Валуа, Аделин д’Эстревер вовлек Арно де Тизана в это чудовищное дело с убийством детей, заставив его поверить, будто тот преследует чудовищного злодея. В то же время старший бальи шпаги не только знал, кто совершает эти бесчеловечные убийства, но и платил за то, чтобы они совершались. Целью этой хитроумной комбинации было уничтожить бальи Ножан-ле-Ротру и его господина Жана II Бретонского, одной из вотчин которого и был Ножан. Но после внезапной смерти герцога Бретонского эта омерзительная махинация потерпела неудачу.

Чего не сделал бы Карл де Валуа, который без счета тратил свои и чужие деньги, запуская руки в государственную сокровищницу, чтобы заполучить Ножан – громадную и такую богатую территорию посреди земель графства Перш! Между тем – и если верить тому, что дал понять Арно де Тизану Гийом де Ногарэ, королевский советник, к мнению которого Филипп Красивый прислушивался, – Валуа ничего не было известно о неблаговидных действиях старшего бальи шпаги. Так или иначе, Арно де Тизан начал снабжать Ардуина сведениями, которые были ему нужны. Вскоре для него перестало быть тайной, с какой целью совершаются эти бесчеловечные убийства уличных детей. Венель-младший не сомневался, что Аделин д’Эстревер собирается обвинить Арно де Тизана в преступном попустительстве, а тот в результате мог лишиться не только всего состояния, но и головы на эшафоте. Впрочем, Ардуин не признался бы Арно де Тизану в том, что правосудие в его лице настигло старшего бальи шпаги. Есть счеты, которые улаживаются только между двумя людьми, и лишь Бог является здесь единственным судьей.



* * *

Никакого отдохновения не принесла Ардуину эта ночь, проведенная в прекрасном спокойном доме, унаследованном когда-то от старого галантерейщика. Венель-младший надеялся, что, вернувшись в свое элегантное логово, он сможет привести мысли в порядок и принять наконец решение. Вместо этого он чувствовал постоянное нервное возбуждение и не понимал, как ему лучше поступить: остаться здесь или вернуться в Ножан-ле-Ротру.

Умывшись перед туалетным столиком в спальне, мэтр де Мортань спустился в кухню, чувствуя непонятную смутную тревогу. Бернадина была занята приготовлением кровяной колбасы. Клотильда вопреки обыкновению была здесь и с хмурым видом помогала ей.

Увидев Ардуина, служанка-наперсница подняла голову и улыбнулась. Клотильда едва удостоила его взглядом.


– Надеюсь, вы хорошо провели ночь, – воскликнула Бернадина, вытирая руки о передник. – Присаживайтесь, хозяин, сейчас я подам на стол.

Ардуин послушался, в который раз задав себе вопрос: и чего ради он подобрал Клотильду – несговорчивую упрямую нищенку, сидевшую у главного входа церкви в Мортане? Почему он вдруг ощутил желание заговорить с ней и, к большому неудовольствию Бернадины, дать ей место в своем доме? Впрочем, юная девушка потрясла его. Сухим безразличным тоном она рассказала о кончине своей матери, переходившей из одной постели в другую и чаще бывающей пьяной, чем трезвой. Если верить словам Клотильды, не имея ни единого су, чтобы позвать священника, она сама похоронила ее ночью. И, что особенно растрогало Ардуина, девушка намочила в святой воде кусок полотенца, которое обернула вокруг шеи своей умершей матери. «Это для того, – сказала Клотильда, – чтобы Бог смог ее узнать, хоть она и похоронена не в освященной земле».

Мэтр Высокое Правосудие немного сожалел о своем внезапном приступе великодушия, так как Бернадина ругалась, повторяя, что эта помойная девица «запросто голову с задницей перепутает». Ардуин так и не понял, слабоумна она или же окружающий мир ее просто не интересует. Единственное исключение составлял пес Эней, к которому она относилась с самой искренней и взаимной нежностью. Однако голос интуиции подсказывал Ардуину, что этот добрый поступок совершен под влиянием каких-то высших сил и не является просто случайностью.

Бросив взгляд на три тетради, где содержались записи с процесса Эванжелины Какет, Клотильда несколько раз повторила: «Это важно. То, что там внутри, тебе очень важно». Однако, когда Ардуин принялся ее расспрашивать, девушка не выказала никакого интереса к той другой дурочке, убившей топориком свою жестокую хозяйку, с удовольствием лишавшую ее еды и щедрую лишь на всевозможные наказания.

Помахивая в воздухе руками, Клотильда с самым безразличным видом наблюдала, как хлопочет вокруг хозяина Бернадина, наливая ему стакан теплого сидра и отрезая сначала большой ломоть хлеба, а затем – кусок сала.

Раздраженно вздохнув, служанка едко заметила:

– Нечего сказать, хозяин, прямо сокровище отыскали. Вы только посмотрите на эту тупую телушку! Стоит и даже не пошевелится.

– Это не очень-то любезно с твоей стороны, – ответил Ардуин.

– Может, это и так, зато я права. Она даже свой хлеб не отрабатывает. Вы не смотрите, что она такая худенькая; жрет-то она за троих, уж можете мне поверить.

Но ругань Бернадины не вызвала никакого отклика у этой девушки, у которой худоба странным образом сочеталась с тяжеловесными повадками.

– Чем ворон считать, иди лучше колбасу вари! – нервно выкрикнула служанка. – Свинью ведь надо приготовить или в тот же день, как ее забили, или на следующий[26]. И смотри, помешивай ее как следует!

Без единого слова Клотильда сделала, что ей сказано. Обмотав вокруг предплечья свиную кишку, наполненную свернувшейся кровью, сдобренной солью и пряностями, она, волоча ноги, направилась к котлу, висящему над очагом.

Не отвлекаясь от своего занятия, Бернадина произнесла уже более мирным тоном:

– Ну вот и хорошо! До январских холодов у нас будет достаточно кровяной колбасы.

– Что ты говоришь? – переспросил Ардуин, который был поглощен своими мыслями и не прислушивался к ее болтовне.

– Старому Пьеплу свинья бедро клыком распорола. Ох и злится же он, я думаю! Тяжеленный оказался боров…[27] Такой защитит свиней с поросятами и от бродячих собак, и от волков.

Рассказав эту историю во всех подробностях, Бернадина вдруг замолчала и фыркнула:

– Я вам только надоедаю своими историями про свиней, так ведь?

– Нет, что ты, – улыбнулся Ардуин. – Твои истории мне нравятся даже больше твоей кровяной колбасы.

Недоверчиво покачав головой, служанка присоединилась к Клотильде, которая молча орудовала, низко склонившись над котлом.

– А вот я терпеть не могу кровавые кишки, – неожиданно произнесла девушка.

– А твоего мнения здесь вообще никто не спрашивал! – резко бросила Бернадина. – Может быть, тебе рагу из птичек[28] подать или кормить рыбным пирогом каждый день? Некоторым только палец дай, так они всю руку захапают! Эта девица умеет отблагодарить на славу, нечего сказать! – завершила она свою гневную речь.

Неожиданно Клотильда выпрямилась и со всей силы толкнула Бернадину, а затем выкрикнула, злобно размахивая руками:

– А я ничего и не просила! Вот у него только милостыни.

Яростным жестом указав подбородком на Ардуина, она прошипела:

– Вот он меня сюда привел! А я ни о чем не просила! Он мне даже не сказал, что делается! А я и не захотела бы жить в доме палача, мне тошно здесь! Да когда я выхожу на улицу, все шарахаются от меня, будто я провоняла дохлятиной!

С этими словами она плюнула на пол и широкими шагами вышла из кухни.

Вне себя от ярости и унижения, Бернадина вскочила с места и, подняв руку, ринулась вслед за этой нахалкой, чтобы отвесить ей пощечину. Но Ардуин спокойно, но требовательно произнес:

– Не надо! Останься.

Повисло молчание, особенно тягостное после этого неожиданного взрыва. Мэтр де Мортань невидящими глазами уставился на стоящий перед ним глиняный стакан. Вдруг необычный звук заставил его поднять голову. Мертвенно-бледная Бернадина плакала, горестно сжав губы.

Вскочив на ноги, Ардуин поспешил к ней, обнял и зашептал на ухо:

– Не надо, не надо, моя хорошая… Не плачь. Оставим печаль для тех случаев, которые действительно ее заслуживают.

И, легонько похлопав ее по спине, продолжил:

– Давай-ка, налей нам лучше по доброму стакану[29] вина. Давай выпьем за всю глупость этого мира. Хотя глупости в нем столько, что мы могли бы не переставая пить за нее хоть до завтрашнего дня!

И со смехом добавил:

– Но, черт побери[30], какова нахалка!

Входная дверь вдруг резко хлопнула. Клотильда ушла, унося свое скудное имущество – смену одежды, подаренную мастером высоких деяний.

Покраснев от злости, Бернадина вдруг помчалась за ней:

– Ну уж нет! Постой-ка, дрянь никчемная! Выворачивай сумку сию минуту! Если ты хоть что-то украла, получишь у меня на орехи!

Ардуин уселся ее ждать. Он был уверен, что Клотильде и в голову не пришло что-нибудь стащить.

* * *

Что это – странный эпизод жизни под одной крышей со слабоумной или той, что только кажется ею? Перст судьбы или совпадение? Пожалуй, ему надо перестать всюду выискивать ее знаки. Но, несмотря на это благоразумное решение, мысль следовала дальше. А если… Если встреча с Клотильдой должна была подтолкнуть его к чему-то? Она его тогда сильно смутила своими словами о том, что в тетрадях с процесса об убийстве Мюриетт Лафуа Эванжелиной Какет содержится нечто очень важное для него. Немногим позже ему удалось выяснить, что приславший ему эти тетради Арно де Тизан много чего недоговаривал. Мэтр Высокое Правосудие провел в Ножан-ле-Ротру расследование многочисленных жестоких убийств уличных детей. А затем он снова встретил Мари де Сальвен или, по крайней мере, другую Мари. Является ли Клотильда инструментом судьбы, имеющим некую таинственную связь со всеми этим событиями, происшедшими в его жизни?

– Прекрати, наконец, эти бредни! – выругал Ардуин сам себя. – И перестань, наконец, думать об этой неуравновешенной юной особе.

Его размышления прервало возвращение Бернадины. Та с горящими глазами тяжелыми шагами вошла в кухню. Щеки ее пылали, пряди волос выбились из-под накрахмаленного батистового чепца.

– Надеюсь, ты ее не побила.

– Нет, хотя, честно говоря, у меня просто руки чесались это сделать. Ну, пусть она только попробует вернуться когда-нибудь! Она мне тут еще рот будет открывать!..

– Спокойно, Бернадина, спокойно! Она не стоит твоего гнева. И прошу тебя, налей же нам, наконец, по стаканчику вина. Выпьем за удачу и забудем о тех несчастных созданиях, которые портят себе здоровье злостью. Они не достойны даже того, чтобы мы на них сердились.

– Слишком уж вы добрый, хозяин. Вот ощиплют вас когда-нибудь, как рождественского гуся…

– Ну уж нет! – со смехом возразил Ардуин. – В отличие от гуся у меня есть прекрасная шпага и крепкие кулаки!

3

Окрестности Ножан-ле-Ротру, ноябрь 1305 года


Всю ночь баронесса-мать Беатрис де Вигонрен не смогла сомкнуть глаз. Она ходила из угла в угол своей комнаты, время от времени сама подбрасывая поленья в камин, чтобы не звать слугу. Ведь тогда он, чего доброго, решит, будто она нездорова, раз ее мучит бессонница. Затем Беатрис мысленно обратилась к Франсуа, своему нежному покойному супругу, умоляя поддержать ее в этой жизненной буре. Мужу, который называл ее «моя перепелка» или «моя храбрая девочка», когда она обвивалась вокруг него, вздыхая в ожидании ночных ласк, или когда капризничала, упрямо морща свой очаровательный носик.

Беатрис сознавала, что получила множество подарков судьбы. Она вышла замуж за того, к кому лежало сердце: неслыханная удача для женщины. Она с улыбкой вспоминала о том ужасе, с которым ожидала своей первой брачной ночи. Впрочем, старая кормилица много раз объясняла ей, чего супруг будет ждать от нее. Не особенно заманчивое описание, которое заставило ее страшиться этого момента, в то время как Франсуа за время помолвки сумел завоевать ее любовь. Она дрожала от страха, когда он принялся расшнуровывать ее ночную сорочку, богато отделанную кружевами. Тогда ей едва исполнилось шестнадцать. Беатрис лихорадочно перебирала в памяти неясные намеки матери, рассказы кормилицы и увиденные сцены совокупления собак. «Это твой главный супружеский долг, и ты должна покорно его исполнить, дочь моя. Впрочем, лишиться девственности – это немного болезненно, и у тебя, конечно, будет кровотечение. Но утешься, остальное будет не настолько неприятно. Просто думай о чем-нибудь другом».

Когда ночная сорочка упала к ее ногам, Беатрис почувствовала, как тошнота поднимается у нее к горлу. Франсуа, который лишил невинности множество девиц, тотчас же понял, что она сейчас чувствует. Фыркнув от смеха, он прошептал ей на ухо:

– Душенька моя, мы никуда не торопимся. Ночь еще только начинается. Давай будем наслаждаться, моя перепелочка. Я знаю множество разных вещей, которые непременно доставят тебе удовольствие.

Господи, как же они смеялись наутро, когда, совершенно обессиленная, Беатрис пересказала ему все, что ей говорили мать и кормилица…

Теперь же отсутствие Франсуа стало для нее источником жестоких страданий, таких сильных, что она даже задыхалась от них. Впрочем, баронесса достаточно хорошо знала жизнь, чтобы отдавать себе отчет: как жена и как мать, она была настолько счастлива, как очень немногие из ей подобных. Но, несмотря на это, теперь Беатрис была одинока, ужасно одинока, и единственным оружием и защитой для нее была тень супруга. Все еще раз взвесив, она окончательно уверилась, что Маот, ее невестка, отправила его на тот свет и мечтала о смерти самой Беатрис. Она очень хотела увидеть, как невестку, воющую от страха, поволокут на площадь и возведут на костер правосудия. Она предвкушала картину нечеловеческого ужаса, который появится на лице Маот, когда ее лизнут языки костра. Они станут для нее преддверием адского пламени.

Но один и тот же вопрос назойливо крутился у нее в голове, оставаясь ужасной загадкой: почему, в самом-то деле, почему Маот отравила своего свекра, мужа и едва не прикончила своего сына, маленького Гийома, которому всего пять лет? В чем причина? Деньги, титул, владения? Нет, все это не так важно. Франсуа-отец и так мог скончаться со дня на день, Франсуа-сын, супруг Маот, прямой наследник по мужской линии, унаследовал бы почти все, за исключением вдовьей доли его матери и суммы ежегодного дохода его сестры Агнес, супруги Эсташа де Маленье, который и сам был богат, что являлось в глазах Беатрис его единственным достоинством. Но, может быть, Маот нужны были и деньги, и свобода, которую давало бы ей положение вдовы с ребенком… Ведь именно поэтому многие дамы из дворянства и буржуазии избегают вторично вступать в брак. Сердце же самой баронессы-матери целиком и полностью принадлежало Франсуа с той самой первой брачной ночи.

Одна лишь мысль, что все эти годы она жила рядом с самой ядовитой из змей, вызывала у нее желание извергнуть наружу содержимое желудка. Ее ненависть к Маот невозможно было выразить никакими словами. Как бы ей хотелось собственноручно задушить эту дрянь! Самые ужасающие из пыток, какие только имеются в арсенале палача, казались ей слишком мягкими для такой гнусной злодейки.

– Франсуа, милый мой, дорогой Франсуа, эта гадюка, которую вы любили, которую почтили своими милостями и великодушием, тайком хладнокровно лишила вас жизни. Я ненавижу ее, как же я ее ненавижу! Пусть она будет проклята, пусть она вечно горит в аду!

С этими словами Беатрис подошла к кабинету[31] из розового дерева с опаловыми, бирюзовыми и аметистовыми инкрустациями и вынула из верхнего ящичка написанную на перламутре миниатюру с портретом ее мужа. Она принялась с безумной страстью целовать этот портрет, а затем, содрогаясь от рыданий, повалилась на мягкий ковер, устилавший пол в ее прихожей.

* * *

Мартина, войдя ранним утром в комнату своей хозяйки, огорченно заметила:

– О, мадам, у меня просто сердце кровью обливается, когда я на вас смотрю. Господи милостивый, как же это несправедливо к вам! Эта негодяйка, эта… мерзость, умереть ей без покаяния, и пусть она тысячу смертей переживет, прежде чем сдохнет.

Мартина действительно обожала баронессу-мать, которой служила с ее пятилетнего возраста. К тому же она знала, что в ее возрасте и с ее неловкими от старости руками она не сможет найти себе другое место. Прекрасно понимая, что ее помощь хозяйке с туалетом и прической не так хороша, как надо, она старалась развлекать баронессу, искусно смешивая советы, полные здравого смысла, забавные истории и немного тонкой лести. Баронесса благоволила ей, предоставляя жилье в дополнение к скромному жалованью. Кроме того, мадам Беатрис была благодарна и признательна ей. Мартина знала, что в завещании баронессы значится и ежегодная сумма для нее – скромная, но вполне достаточная. Будучи хитрой исключительно в силу необходимости и лишенной какой-либо злости, Мартина все же вела себя с неизменной живостью и резвостью, иногда задевая тех и других своим резковатым, но довольно забавным язычком, а иногда умело используя доверительный тон. Но тем не менее она очень разволновалась, увидев заплаканные глаза своей хозяйки.

– О, мадам, что я могу сделать, чтобы поднять вам настроение?

– Ничего, моя хорошая; невозможно вернуть назад то, что уже прошло. Мне показалось, что я в плену ужасного ночного кошмара, из которого неизвестно как выбраться. Но это уже прошло. Что говорят о маленьком Гийоме?

– Он настойчиво просил позвать маму. Мадам Агнес объяснила ему, что та очень утомилась, ухаживая за ним во время болезни, и теперь отдыхает у одной из своих подруг, где проведет довольно долгое время. Мадам Агнес проявляет к своему племяннику столько нежности и деликатности.

– А что Эсташ?

Зная, что баронесса-мать не особенно благоволит к своему зятю, Мартина постаралась, чтобы в ее ответе звучало плохо скрытое раздражение. Она надеялась, что это понравится ее хозяйке.

– Ну… Монсеньор Эсташ… остается монсеньором Эсташем!

В самом деле, на губах баронессы де Вигонрен появилась тонкая улыбка. Затем мадам Беатрис вспомнила о другом деле, требующем немедленного решения:

– Мартина, ты помнишь этого отъявленного плута – фермера Фирмена Гуарда? Того, который попытался меня надуть, без сомнения приняв за глупую гусыню, которую можно безнаказанно общипать?

– А как же! По его словам, град, который выпал в марте, побил вашу пшеницу, и поэтому он не может выплатить вам денег. Вы ловко тогда срезали этого негодяя! Этот еще хуже своего отца, который теперь удалился от дел… Подать вашу голубую котту[32], мадам? А какую верхнюю одежду[33]?

– Выбери сама, моя хорошая, мне сейчас совершенно не до этого.

Ласково взяв хозяйку за руку, Мартина повела ее к одному из стульев, стоящих вокруг столика в прихожей, посоветовав:

– Присядьте, милая мадам, я сейчас всем займусь.

Она подошла к камину и, скрыв гримасу боли, наклонилась и подложила в очаг два больших полена, заявив:

– Ох и отругаю я этих слуг! Дров меньше некуда. Им надо как следует растолковать, как относиться к своим обязанностям. Лентяи до мозга костей. Ворон считать, набивать себе брюхо или забавляться – это они великие мастера!

– Не надо их ругать, это я ночью замерзла до костей.

– Неужели вы переживали из-за этого мерзкого прохвоста Гуарда?

– Кстати, несмотря на постоянную ложь и увертки, он проговорился об одной важной вещи. Это были единственные слова правды, которые он произнес. У Эсташа есть некое пристанище в Ножан-ле-Ротру, так сказать, «чтобы заниматься делами»; оно находится в самом конце улицы Роны.

– Неужели он никогда об этом не упоминал? К примеру, в разговоре с мадам Агнес?

– Не думаю. Готова спорить, что моей дочери ничего об этом не известно. К тому же я не желаю с ней об этом говорить.

– Ооооооох!

Баронесса тут же уловила намек Мартины:

– Да, мы думаем об этом одно и то же, так как дела моего зятя совершаются в Париже, иногда в Ле-Мане или в Ренне.

– Неужели он содержит какую-то мерзавку? Или у него там случайные интрижки?

– Признаться, мне самой очень хотелось бы это знать. Ты только представь себе… Вдруг какая-то девка родит от него ребенка! Такой простоватый сеньор, как Эсташ, может оказаться лакомой добычей для искательницы покровителей… Ну уж нет! Его деньги перейдут по наследству или к его сыну, или к моей дочери. И ни к кому больше.

– Этим, пожалуй, объясняются и его частые посещения Ножана. Он находит удовольствие в том, чтобы проводить время в тавернах, щедро одаривая веселых девиц. Со всем моим почтением, мадам.

– Ты вовсе не оскорбила меня этими словами, так как я пришла к тем же самым выводам. Если б я не опасалась быть узнанной или столкнуться с ним нос к носу…

– О, ради бога, мадам! Нет-нет! Вам – и вдруг шпионить… никогда! Я сама отправлюсь туда: погляжу, что да как, поболтаю с разными людьми… Это же подумать только: наставить рога мадам Агнес!.. Жирный боров, который умеет поддержать беседу, не лучше вьючного мула. Это грубое животное просто не понимает, какое счастье ему выпало, – продолжала браниться Мартина, к полнейшему удовлетворению баронессы. Мадам Беатрис благодарно взяла ее за руку.

– Мартина, ты для меня так драгоценна… Что бы я делала без тебя?

– Вы для меня, конечно, еще более драгоценны, мадам. Что бы со мной без вас стало? Мне страшно даже думать о таком.

И она шепотом добавила, причем совершенно искренне:

– Мадам, я старуха, у которой нет ни единого су и нет другой семьи, кроме вас. О, я знаю, что скверно служу вам. Вы такая прекрасная, такая благородная дама… Другие бы меня давно уже прогнали – и не испытывали бы никаких угрызений совести, не подумав о том, что мне осталось только побираться на паперти. Вы не думайте, мне самой все это прекрасно известно.

– Ну что ты, моя хорошая… Кроме моей дочери, ты единственная, на кого я могу рассчитывать. И ты тоже не думай, будто я об этом не знаю. Распорядись, чтобы приготовили легкую повозку, Ножан находится в добром лье отсюда. Ты отправишься туда под предлогом, будто я послала тебя за покупками. Впрочем, чтобы не возбуждать чужого любопытства, купи там каких-нибудь безделушек, что сама выберешь. Возьми дюжину серебряных денье из коробки, там, на столе. Угости стаканчиком вина кого-нибудь в тавернах, которые посещает этот глупец Эсташ. Мне этот тупой хлыщ всегда был решительно невыносим! Ах, если бы у него не было столько денег… Бедная моя Агнес вынуждена терпеть рядом это ничтожество. Он даже в постели ни на что толком не способен!

– Я помогу вам одеться и поспешу в Ножан.

Неожиданно баронесса-мать забеспокоилась:

– А что, если Эсташ увидит тебя там, если вы с ним случайно столкнетесь?

– Месье Эсташ? – переспросила служанка, хитро улыбаясь. – Вы оказываете слишком много чести его уму, если думаете, что он на такое способен. Я для него не более чем мебель.

Баронессе-матери даже не пришло в голову посоветовать Мартине держать язык за зубами. Она была уверена, что та не проговорится даже под пыткой.

4

Крепость Лувр, ноябрь 1305 года


Этим серым и промозглым утром крепость Лувр, «толстая башня», казалась еще более зловещей, чем обычно. Мощная и тяжеловесная, она возвышалась за границей Парижа неподалеку от моста Мельников. Вопреки плану Людовика Святого[34], согласно которому Дворец правительства должен был быть создан на острове Ситэ, в этой башне сконцентрировались учреждения государственной власти, такие как государственная канцелярия, финансы и сокровищница. Мечтой покойного короля было заменить построенный Филиппом II Августом, своим дедом, донжон из темного камня, стены которого круглый год сочатся сыростью. Но из-за отсутствия денег работы постоянно откладывались.

Однако мессиру Гийому де Ногарэ, советнику короля Филиппа Красивого, здесь было как нельзя более уютно. Толстая башня стала его владением. Он чувствовал себя как медведь в берлоге. Впрочем, что видел от своего окружения «печальный крот», которому это уничижительное прозвище было дано многочисленными тайными клеветниками? Король, Государство и Церковь – вот что имело значение для бывшего легиста, который, в сущности, и управлял государством из своего холодного неуютного логова. Ему были совершенно безразличны приближенные короля, фавориты, которые суетились, строили козни, чтобы откусить кусочек от пирога, именуемого Францией, – земли, состояния, влияние на короля. Эти будут ползать на брюхе перед любым, кто предложит им хоть крохотную привилегию. Пусть они упиваются своими ухищрениями. Не стоящие внимания мелкие сошки. Их заранее тревожили любые смены настроения суверена или расчеты крупных баронов и особенно монсеньора Карла де Валуа – единственного родного брата короля, к которому тот демонстрировал особенную нежность; с точки зрения Гийома де Ногарэ, даже чрезмерную.

Валуа воплощал в себе все, что презирал Ногарэ. Особенно его финансовые притязания, которым не было ни конца ни края. Он легко путал государственную сокровищницу со своим собственным карманом. Советник больше не считал расходов и особенно утечки денег в ливрах[35], которыми оплачивались мечты о власти монсеньора де Валуа или его армии.

На самом деле он не любил брата короля, этого ничтожного фата, хотя и, несомненно, храброго в сражении. По примеру прочих крупных баронов Карл жил на широкую ногу и разбазаривал деньги тех, кто зарабатывал их тяжелым трудом. До Ногарэ доходили сведения о голодных мятежах, которые начали происходить в деревнях. Но в глазах королевского советника главным была верность Валуа своему брату. Расстроить по нескольку заговоров в месяц!..

Советник поднес к своему изможденному лицу руки с длинными костлявыми пальцами. Он казался столетним стариком – во всяком случае, не меньше тридцати пяти лет[36]. Маленький, хрупкий, с сухой желтоватой кожей, мессир де Ногарэ, несмотря на это, производил впечатление. Причиной этому были огромная власть и глубокий изощренный ум, вдобавок к которому этот человек обладал бездной секретов – не особенно почетных, а зачастую и очень опасных. Все они скапливались за выпуклым, перечеркнутым глубокой морщиной лбом королевского советника. Очень редко, когда Ногарэ бывал в духе, он забавлялся, несколько раз повторяя собеседнику:

– Дорогой, политика имеет вид полного блюда потрохов. И оно непременно должно попахивать дерьмом. Не слишком сильно, иначе оно станет несъедобным! Моя роль состоит в том, чтобы добавить туда специй.

Взаимоотношения с монсеньором де Валуа больше походили на сложное акробатическое выступление. Несмотря на громадные доходы, Карл был по уши в долгах. Чтобы рассчитаться с кредиторами, он занимал в другом месте. Благодаря бесчисленным шпионам, которых держал у себя на службе, Ногарэ знал, что брат короля задолжал целое состояние кавалерам Христа[37] и что эти деньги уже растрачены. Советник, чья абсолютная преданность Филиппу Красивому не знала ни исключений, ни послаблений, даже когда дело касалось его распрей с Папой Климентом V, раздумывал, каким образом ему использовать эти сведения. Побудить Карла де Валуа совершить какой-нибудь промах, что навлекло бы на него гнев царственного брата? Или воспользоваться этим колоссальным долгом, чтобы подкрепить доводы суверена против ордена тамплиеров, пустить слух о грандиозном вымогательстве? Мессира де Ногарэ не остановило бы и откровенное надувательство, если б оно пошло на пользу его сюзерену.

Гийом тайком поздравлял себя с кончиной королевы Жанны Наваррской[38], которая произошла несколькими месяцами раньше. Королева была грозным противником. Король же погрузился в глубокую печаль, потеряв друга и советчицу. Не самое лучшее решение, как считал Ногарэ. Королева благосклонно внимала всяким угодливым льстецам, самым вызывающим и опасным из которых, по мнению Ногарэ, был Ангерран де Мариньи[39]. И это даже если не брать в расчет его алчность и корыстолюбие. Сам же королевский советник, хоть и обогатился на своей должности, никогда не расхищал деньги короны. Но мадам Наваррская любила умные изящные рассуждения, красивые фразы и различные пируэты риторики. Ногарэ же был чересчур молчаливым, занятым и слишком серьезным. Она частенько публично посмеивалась над своим «суровым печальником», предпочитая ему педантичный, но блистательный цинизм этого Мариньи, который умел вовремя погладить ее по шерстке. А Ногарэ всегда становилось не по себе рядом с женщинами, особенно с королевами.

Сидя за рабочим столом, сгорбившись над книгами записей и свитками посланий, где рядом громоздились черновики и рога, наполненные чернилами для секретарей, мессир де Ногарэ разглядывал просторный рабочий кабинет, где проводил все свои дни и добрую часть ночей. Он улыбнулся, бросив взгляд на гобелен[40], повешенный за его спиной: полупрозрачная Святая Дева показывает миру младенца Христа, который смотрит удивленным взглядом глубокого старика. Гийом видел в этом чудо во всей его бесконечной мощи и абсолютной полноте. Короче говоря, мечту о совершенно невозможном мире. Тем не менее, вопреки людской грязи, в которой барахтался каждый день, несмотря на прозвище, которое он втайне сам себе дал – «советник выгребных ям», – Ногарэ знал, что сила, которая поддерживает его в жизни, – это абсолютная вера в Спасителя, в Божественного Агнца.

Вошел привратник, который нес перед собой блюдо. Склонив голову, он еле слышно прошептал:

– Ваш обед, монсеньор. Я бы не осмелился вас беспокоить, но…

– Поставь на каминный колпак. Мой… приглашенный уже здесь?

– Еще нет, мессир. Когда он придет, я тотчас же дам вам знать.

– Хорошо, а теперь оставь меня. Когда он появится, проводи его в прихожую in opaco[41]. И чтобы никто его не увидел. Отвечаешь за это головой.

– Все будет сделано, как вы приказываете, монсеньор.

Как только он ушел, Ногарэ поднялся на ноги, сопровождаемый жалобным шелестом своего темного и давно вышедшего из моды костюма легиста, на который была наброшена накидка, ниспадающая почти до пола и украшенная лишь оторочкой из меха белки или выдры в зависимости от времени года. Королевский советник с презрением относился к нарядам, расшитым золотом и серебром, к штанам, украшенным лентами и бантами, – ко всему этому яркому оперению придворных пташек. Это же надо – напялить на себя бланшет[42], на котором живого места нет от вышивки, плотно облегающий камзол, глубоко вырезанный сзади и спереди, светящегося зеленого[43] цвета, который ясно говорил всем, что обладатель этой одежды принадлежит к тому же миру, что и они. А эта новая мода на короткие и невероятно облегающие одежки, создающие видимость невероятной худобы! Но мессир де Ногарэ придерживался того мнения, что разница между теми, кто обладал влиянием при дворе, и теми, кто хотел бы заполучить хотя бы малую толику его, была огромной. Сам он является абсолютной властью после короля; взгляд его лишенных ресниц глаз с полупрозрачными веками внушал всем страх. Никто, на ком хотя бы раз остановился этот взгляд, никогда не мог его забыть. Страх – непобедимое оружие для тех, кто умеет им владеть. Смерть Жанны Наваррской стала для Ногарэ настоящим благословением, драгоценной передышкой, так как, несмотря на показное дружелюбие, королева являла для него самую мрачную угрозу. Она уже не один месяц строила козни, чтобы вытеснить его с места привилегированного королевского советника и посадить на его место Ангеррана де Мариньи.

Мессир де Ногарэ был расчетливым, талантливым обманщиком и вдобавок обладал внушающей ужас проницательностью. Вряд ли кто-то решился бы дать ложные обещания человеку, обладающему такими качествами. Кроме страстной веры в Бога, в его сердце находилось место лишь королю, его господину. Впрочем, в глазах советника Филипп был не человеком, а скорее некой аллегорией Французского королевства. Гийом разделял цели и взгляды суверена, унаследованные им от Филиппа II Августа: создать мощное государство, объединив – если это необходимо, с помощью силы и принуждения – все баронства и графства, которые барахтались в болоте мелочных интриг, не заботясь ни о будущем королевства, ни о более серьезных опасностях, которые могли угрожать извне. Они были заняты лишь собственным обогащением, междоусобными войнами и прочими пустяками.

Также Ногарэ руководствовался двумя требованиями монарха: усмирить орден тамплиеров, чтобы объединить воинствующие ордены – настоящую свору, охраняющую Папу, – под знаменем своего сына Филиппа де Пуатье и добиться от Климента V посмертного процесса над Бонифацием VIII, бывшим Папой и заклятым врагом Филиппа, несмотря на то что он уже три года как умер. Ногарэ не сомневался, что своим близким избранием этот скользкий угорь Климент обязан лишь благоволению Филиппа и что он окажется глух к главным интересам государства. Ногарэ лавировал, изо всех сил стараясь, чтобы и волки были сыты, и овцы целы, стремясь не допустить разрыва между Церковью и ее старшей дочерью Францией. Разрыва, который мог вызвать гнев Филиппа Красивого. Мысли о деле тамплиеров придавали мессиру де Ногарэ бодрости – ведь это верное средство угодить королю, своему господину. После разгрома Акры монахи-солдаты были отправлены на Запад, в частности во Францию, где, по мнению монарха, они представляли собой угрозу. Ногарэ выставил против них две мощные армии, ибо человеческому роду свойственны ревность и склонность сердиться на тех, кому ты должен. Со всей своей чистотой и самоотверженностью тамплиеры одерживали победы и тысячами умирали, чтобы защитить христианство. Они жертвовали собой на полях сражений, принимали ужасную смерть в сарацинских застенках. А откровенно вызывающее богатство этого ордена разжигало желчь даже больше, чем потеря Акры. Ногарэ опасался реакции ордена госпитальеров, столь же богатого, как и храмовники. Но у госпитальеров оказался более гибкий позвоночник: они поняли, что от этого зависит их безопасность. Они выбрали великим магистром осторожного дальновидного политика, который умело лавировал в лабиринтах власти.

В противоположность ему храбрый, но спесивый Жак де Молэ, великий магистр тамплиеров, был совершенно невыносим королю. Надо быть совершенным безумцем, чтобы вести такую жесткую политику с Филиппом и особенно чтобы переоценивать его поддержку. Молэ был убежден, что Климент V ему поможет, что стало еще одним громадным промахом. Папа хитрил с Филиппом. Он сохранял с ним видимость хороших отношений, но в то же время опасался возвращаться в Рим, настаивая на том, чтобы поселиться в Авиньоне. Его главное занятие состояло в том, чтобы без особого ущерба вытащить булавку[44]. Да, у Климента были повадки тонкого дипломата. В его глазах Жак де Молэ, который так неразумно цеплялся за свой титул великого магистра и связанные с этим привилегии, начинал представлять собой серьезное препятствие. Что же касается его братьев по ордену – мелких дворянчиков или зажиточных крестьян, – что ж, тем хуже для них. Ветер переменился, и он перестал быть для них благоприятным. Те из них, кто достаточно умен, чтобы покинуть тонущий корабль, – те, конечно, спасутся. А остальные? А вот они, клянусь Богом, будут уничтожены!

Ногарэ боролся с печалью, которую причинял ему этот неотвратимый конец. Сколько достойных бескорыстных людей, которые высоко несли Крест, без колебаний умрут за него… Однако слишком поздно. Кости брошены, но об этом знают лишь он, король и Папа. И этого достаточно!

Гийом втянул в себя запах пара, исходящий от супа, и жадно схватил большой кусок пшеничного[45] хлеба. Откусив от него, он возблагодарил Бога за его благодеяния. Умеренность мессира де Ногарэ была общеизвестной. Карл же постоянно обжирался, будто свинья на убой, рыгая, вставал из-за стола, чтобы освободить переполненный вином мочевой пузырь, и в конце концов валился в кровать, чтобы прохрапеть там бо́льшую часть дня.

Почему Бог в своей бесконечной мудрости счел нужным одарить его таким королем – благородным, строгим и сдерживающим невыносимые пороки своего брата? В его разуме тут же вспыхнул ответ: Карл – младший брат, который никогда не станет королем. Наследниками трона являются три сына Филиппа Красивого и их потомки, которые в свое время появятся на свет. Жалкое утешение, так как, за исключением Филиппа де Пуатье, двое остальных, старшим из которых был Людовик Сварливый[46], полностью заслуживший это прозвище, были бы поистине жалкими суверенами.

И правда, что Карлу делать со всем этим? Ногарэ прекрасно знал, что брат короля его терпеть не может. Возможно, причина была в том, что ему удалось ограничить его набеги на королевскую сокровищницу, и иногда – разумеется, с многочисленными предосторожностями – убеждать короля дать тому другие привилегии. Привилегии, которых, с точки зрения мессира де Ногарэ, Валуа был недостоин.

Тактика королевского советника состояла в том, чтобы собирать все, что только возможно, против Карла де Валуа, чтобы затем одним ударом разделаться с этим ослом. Досье, которое может ему также послужить и при других обстоятельствах…

Он смаковал суп маленькими глоточками и, доев кусок хлеба, завершил трапезу несколькими сухими сливами. Затем осушил стакан вина, спрашивая себя, не расслабит ли оно его. Внезапно на ум ему пришла фраза святого Бенуа: «Лучше выпить умеренное количество вина, чем избыточное – воды». Утешившись таким советом, он допил последний глоток.

В дверь кабинета снова постучали. Вошел привратник.

– Монсеньор, ваш приглашенный посетитель ожидает в прихожей in opaco. Я положил там на столик кошелек, который вы мне вручили.

– Пригласи его сюда.

5

Мортань-о-Перш, ноябрь 1305 года


Ардуин Венель-младший доверил Фрингана слуге в одной из контор, где можно было взять внаем лошадей и упряжь – в той, которая располагалась на въезде в город. Следуя своей привычке, он не стал прикреплять опознавательный знак в виде палки к рукаву своего камзола[47]. С его стороны это был странный[48], но привычный бунт, уверенность, что он пройдет всюду, оставаясь как можно более незаметным. Больше всего на свете ему сейчас хотелось в тишине и спокойствии обдумать, как ему следует действовать. Таким образом Ардуин защитил себя, проявив скрытность, которая хоть иногда позволяла ему избавиться от удушающей тяжести, порожденной страданиями и смертью, сопровождавшими каждый из его дней. Речь шла вовсе не о смеси страха, презрения и отвращения, которую он ясно читал во взглядах окружающих; скорее это делалось, чтобы держаться на расстоянии от себя самого, чтобы каким-то образом уживаться со своим существованием палача. С другим Ардуином, в шкуру которого он вынужден был влезать, исполняя свои обязанности. Во время казней его лицо было скрыто за черной кожаной маской, доходящей до самого горла, поэтому никто не смог бы его сейчас узнать. В том числе и свидетели, и его несчастные жертвы. Странное противоречие: ведь, узнав его, близкие обвиняемого могли бы попытаться дать ему «на лапу», подкупить его, чтобы облегчить тому страдания и агонию. И в то же самое время ему предписывалось носить этот отличительный знак, выделявший его среди всех прочих. Неплохой пример логики, как ее понимают большинство людей!

Ардуин направился по улице Сен-Жан, по обе стороны которой возвышались крепкие зажиточные дома, зачастую в два этажа. Изрядная высота домов ясно говорила о богатстве их хозяев, все крыши были покрыты сланцевыми плитками с Луары[49], которые очень ценятся из-за своего цвета и долговечности. Остальные более скромные жилища были покрыты крышами из черепицы или дранки, которую пытались запретить из-за того, что при пожаре она помогала огню распространиться на очень большую территорию.

Особняк, который занимал мессир Арно де Тизан, когда у него были дела в Мортане, находился в самом конце улицы. Ардуин вошел в приемную[50], удивившись, что не видит там часового на посту. Когда же он с озабоченностью, если не сказать растерянностью, поднялся на второй этаж по ступенькам из старого, почти черного дерева, то увидел нечто такое, что его крайне удивило. Перед ним предстало нечто вроде хаотического почти безмолвного балета лакеев, служанок и секретарей, которые сновали взад и вперед с сосредоточенным, суровым, даже зловещим видом.

Наконец ему удалось остановить одного из них, схватив за рукав ливреи. Ардуин поинтересовался нарочито безразличным тоном:

– Мессир де Тизан у себя? Я прошу аудиенции у него.

Слуга уставился на него несчастным взглядом, как будто наступил конец света, и дрожащим голосом прошептал:

– О, мессир… я, право, не знаю… в самом деле…

– Что происходит?

– Прошу меня простить, но я не могу… – взволнованно произнес лакей и, сделав быстрое движение, чтобы освободиться, устремился к противоположному концу лестничной площадки.

Совершенно сбитый с толку Ардуин спросил себя, не лучше ли уйти и вернуться сюда завтра. Во всяком случае, он непременно должен получить подтверждение того, что узнал от хозяйки «Напыщенного кролика» – приличного заведения на улице Пупардьер, в котором мэтр Высокое Правосудие обычно останавливался, приезжая в Ножан-ле-Ротру. Стараясь не столкнуться со слугами, ведшими себя, по его мнению, как обитатели курятника, в который забралась лиса, и явно не были заняты никаким делом, Ардуин пошел по широкому коридору, стены которого были облицованы светло-серым камнем, и приблизился к кабинету сеньора помощника бальи. Дверь, состоящая из двух резных створок, оказалась приоткрыта. Ардуин постучал в нее и немного подождал. Никакого ответа. Он уже собирался войти без приглашения, когда перед ним появился старый, скрюченный от артроза слуга, который во время последнего визита Ардуина принес сюда стаканы настойки. На лице его воцарилось выражение полнейшей растерянности, глаза были мокры от слез.

– Со всем моим почтением, мессир, не входите… мой хозяин всегда вас так уважал…

– Но что…

Старик печально покачал головой, и мэтр Высокое Правосудие почувствовал, что тот вот-вот расплачется. Однако, насколько помнил Ардуин, Тизан был не особенно любезен со своими слугами.

Мэтр де Мортань хотел уже легонько оттолкнуть его в сторону, как тот воспротивился и пробормотал:

– Его дочь, старшая… она только что скончалась.

– Что? Какая ужасная новость! От лихорадки?

– Несчастный случай, – прошептал старик, опуская глаза. – Я больше ничего об этом не знаю.

* * *

Ардуин порылся в воспоминаниях. Арно де Тизан никогда не был с ним особенно близок. Да и с чего бы ему делиться сокровенным со своим палачом, самым презираемым из тех, кто ему служит? Тем не менее в таком небольшом городе всегда ходят разные нескромные слухи, поэтому и Ардуину стало известно кое-что из жизни помощника бальи. У Тизана было пятеро детей от двух браков. Его последняя супруга, которая была намного моложе него, умерла от родов несколько лет назад. Ардуин смутно помнил то, что говорили о его старшей дочери, имени которой он не мог вспомнить. Единственно, что он о ней знал, – та стала монахиней-затворницей в аббатстве Клерет.

Несмотря на совет старого слуги, он решил войти и открыл дверь в кабинет Арно де Тизана.

Помощник бальи стоял перед рабочим столом, уставившись прямо перед собой, но Ардуин не был уверен, что тот его видит. Казалось, этот обычно элегантный пятидесятилетний мужчина за несколько дней постарел лет на двадцать. Легкие морщины, покрывавшие его лицо, стали глубокими, его почти серая кожа напоминала погребальную маску.

– Сеньор бальи… Я… Слуга…

– Пожалуйста, – еле слышным шепотом прервал его Тизан, будто человек, вынырнувший из ужасающих кошмаров.

Вынув из своего бюро свиток с посланием, он дрожащей рукой протянул его исполнителю высоких деяний. Тот колебался лишь одно короткое мгновение, прежде чем ознакомиться с его содержимым.

Мессир бальи,

Есть письма, о которых молишь Всевышнего, чтобы Он никогда не послал печальной необходимости их написать. Увы, это одно из них.

За недостатком более подходящих к случаю слов я умоляю не испытывать ко мне ненависти за ужасную и ошеломляющую новость, которую я вынуждена вам принести. Анриетты де Тизан, вашей дочери, больше нет. Она покоится в мире рядом со своим Создателем. Мое сердце обливается кровью оттого, что я должна сказать, что ее кончина произошла не по воле Божией, а была ускорена одним проклятым преступником, который заплатит за ее жизнь, так как я без малейшего сомнения и колебания воспользуюсь в отношении него своей привилегией Высокого Правосудия.

Я нуждаюсь в вашей сильной руке, дабы это чудовище было доставлено мне как можно скорее.

Верьте, мессир, что горе, невольной причиной которого я становлюсь, все мы разделяем с вами. Мы здесь никогда не забудем Анриетту. Она будет предана земле рядом с ранее упокоившимися сестрами, но навсегда останется в нашей душе. Ее чистая и добродетельная душа будет сопровождать меня к престолу Всевышнего.

Ваша преданная и крайне опечаленная,Констанс де Госбер,матушка-аббатиса Клерет

Ардуин Венель-младший не осмелился поднять глаза на помощника бальи. Мягко и деликатно он положил свиток на рабочий стол. Загробным голосом мессир де Тизан объявил:

– Анриетта… была… моей старшей… моей самой любимой дочерью, уверяю вас. Она была настоящим подарком небес и одарена многочисленными добродетелями. Я нисколько не преувеличиваю. Набожная, грациозная, Анриетта обладала настолько живым умом, что я частенько сожалел, что она не родилась моим сыном, прекрасная и неутомимая…

Прерывающимся голосом, в котором Ардуин ясно различил слезы, помощник бальи продолжил:

– Я… чувствую такое опустошение, что даже не могу вспомнить, жив ли я еще. И не уверен, что хочу этого.

– Вы предпочитаете, чтобы я ушел? – произнес мэтр Высокое Правосудие.

Он не мог утверждать, что хорошо знает помощника бальи Мортаня, но, во всяком случае, достаточно видел, чтобы догадаться, что с ним произошло. Иногда проявляя излишнюю твердость, без сомнения, немного спесивый, насколько это позволяло его высокое положение, Тизан оставался человеком благородства и чести. Ардуин довольно хорошо был знаком с человеческой душой и особенно с душой сильного человека. Под влиянием горя и отчаяния тот склонен довериться кому-то постороннему, который тотчас же уйдет из его жизни, унося с собой его печальную тайну. И, напротив, он способен невзлюбить невольного свидетеля своего горя, если встретится с ним на следующий день. Мэтр Высокое Правосудие вовсе не стремился к тому, чтобы стать свидетелем проявления слабости бальи, слабости, за которую раньше сам себя упрекал.

– Нет-нет, Венель. Давайте присядем.

Ардуин повиновался, чувствуя себя здесь крайне неловко. Помощник бальи позволил себе рухнуть в кресло с высокой резной спинкой, бессознательным движением охлаждая себе руки, поглаживая шары из полированного хрусталя, украшающие конец каждого из подлокотников.

Воцарилась тягостная тишина. Венель-младший вспомнил о причине своего посещения. Это касалось семьи мужа Мари де Сальвен, которой помощник бальи отправил послание, где говорилось, что честь Мари восстановлена и она сама перезахоронена в освященной земле рядом со своим мужем, убитым бесчестным негодяем Жаком де Фоссеем. Но в такой печальный день он не мог задать Тизану какие-либо вопросы, хотя бы ради приличия.

– Венель, я чувствую себя таким усталым… прошу вас, не могли бы вы позвать слугу?

Мэтр Высокое Правосудие встал и зашел за бюро, чтобы потянуть за один из широких шнуров из позумента, свисающих с угла камина. Затем он снова уселся, смущенный этой тишиной, которую он не знал, как прервать. Глубокой томительной тишиной, которую нарушало лишь слабое потрескивание угасающего огня в очаге.

Подобно безмолвной тени, вошел слуга, которого Ардуин еще не видел.

– Позовите истопника, а то огонь почти погас и холод пробирает меня до костей. И принесите мне стакан гипокраса[51]. Мне больше не хочется настоек.

С низким поклоном слуга так же безмолвно удалился, украдкой бросив на Тизана немного испуганный взгляд.

Снова наступила такая же гнетущая тишина. Ардуин пребывал в замешательстве, раздумывая: может быть, ему стоит вмешаться и произнести какую-нибудь ни к чему не обязывающую фразу – или, наоборот, помощнику бальи нужно какое-то время побыть в тишине, чтобы прийти в себя? Он не мог найти те несколько слов, которые не были бы в таких обстоятельствах неуместными или глупыми, и продолжал так же тихо сидеть. Внезапно Тизан спросил резким голосом:

– Скажите, вам когда-нибудь приходилось чувствовать, что вы достигли самого дна отчаяния?

– Нет, думаю, мне бы такое не понравилось.

Тизан закрыл глаза, и Ардуину показалось, что помощник бальи с трудом удерживает слезы, которые вот-вот польются. Но вместо этого взгляд его глаз орехового цвета снова стал сосредоточенным, и мессир де Тизан прошептал с бесконечно грустной улыбкой:

– Хм… прекрасный ответ. Прекрасный и правильный. Так скажите, мэтр Высокое Правосудие, что, по-вашему, является лучшим лекарством в отчаянии?

– Может быть, молитва?

– Нет, это ярость! Молитва будет потом, чтобы послужить извинением за ярость.

– Может быть. Ярость требует, к примеру, страсти и живости, которая прогонит мысли о смерти. Вам известно, каким образом погибла демуазель[52] Анриетта?

– Задушена… Так говорится в послании от матушки аббатисы из Клерет, которое я получил на заре.

– Смерть Христова![53] – выдохнул Ардуин. – Прямо в стенах аббатства?

– Да, насколько я мог понять. Она возвращалась после посещения жертвователей[54]. Деньги, которые она везла с собой, исчезли, лошадь[55] нашли в нескольких туазах от ее… останков.

– Этот проклятый преступник не украл лошадь?

– Без сомнения, это потому, что он боялся, как бы не узнали клеймо аббатства.

– А, конечно!

Разговор прервало появление слуги и его помощника. Ардуин погрузился в созерцание неловких движений истопника – парнишки около двенадцати лет, – который уронил полено, при этом едва не поджег себе рукав, раздувая огонь, и, вставая, стукнулся головой о колпак над камином, после чего оглянулся на хозяина с извиняющейся улыбкой.

Когда они снова остались одни, помощник бальи протянул Ардуину стакан гипокраса.

– Вы его убили?

Мэтр Высокое Правосудие не нуждался в уточнениях, чтобы понять, о ком идет речь.

– Мессир, я убил очень много людей.

– Но среди них не так уж много старших бальи шпаги, – возразил Тизан.

Сделав глоток пахнущего пряностями вина, Ардуин уклончиво заметил:

– Ценность петуха определяется по тому, как он себя ведет, когда в курятник забралась лисица, а не по тому, как он делает грудь колесом перед курами и цыплятами.

– Занимательная метафора, но тем не менее…

– О достоинствах человека можно судить по тому, как тот ведет себя перед лицом смерти. Когда думаешь, что она близка, становится не до лжи и уверток. Ну а что касается д’Эстревера, то под маской мужественного вояки оказалось полнейшее ничтожество.

Услышав это косвенное признание, Арно де Тизан поднял брови и прошептал:

– Вижу. Ничтожество, которое без колебаний впутало меня во все эти… заблуждения, чтобы самому дешево отделаться.

– Заблуждения? Это еще очень мягко сказано, – выпрямившись, произнес мастер Высоких Деяний. – Что же касается всего остального, то не кажется ли вам, что во всех этих субъектах есть нечто общее?

– Я вдвойне… нет, втройне ваш должник. Подтверждение виновности слабоумной Какет и… предел, который вы положили убийствам этих несчастных детей… к тому же вы избавили меня от большой опасности, которая уже было нависла надо мной.

Может быть, мессир де Тизан надеялся услышать, что это вовсе не так. Но Ардуин увидел в этом лишь проявление любезности. По правде говоря, помощник бальи и в самом деле был ему обязан. Поэтому он выкрутился с помощью недурного словесного пируэта:

– Человек чести охотно допускает как обязательства, так и долги.

– Хм… Расходы, которых я опасаюсь, увеличиваются прямо на глазах, – произнес Тизан, и его глаза орехового цвета, взгляд которых мог становиться таким тяжелым и безжалостным, пристально уставились на собеседника. – Анриетта… Вы мне поможете? Я не могу требовать как бальи, не стану просить вас как… друг, так как не уверен, что вы согласитесь связать себя со мной узами дружбы. Я умоляю вас как отец.

Будь ситуация не настолько трагичной, Ардуин непременно сыронизировал бы. Вся эта наигранная сердечность, которую помощник бальи демонстрировал в его адрес, проистекала лишь из потребности в его таланте судебного следователя, причем такого, которого невозможно ни подкупить, ни отговорить, ни запугать. Очень богатый палач как нельзя лучше подходит на эту роль. Казалось, Тизан полностью забыл, с каким презрением он всегда к нему относился. Так все относились к людям этой профессии. Ну и какое это имеет значение? Да никакого!

– Помочь вам – большая честь для меня, мессир.

Заметив напряженно сжатые губы собеседника, Ардуин понял, что помощнику бальи нелегко далась эта просьба. К его неудовольствию, это увеличивало список долгов перед мэтром Высокое Правосудие.

– Вы согласитесь сопровождать меня в аббатство Клерет?

– Это недалеко от Ножан-ле-Ротру, – заметил Ардуин.

– Именно так. Девять или десять лье птичьего полета от Мортаня. Мы отправляемся завтра рано утром. Сегодня вечером мы вернемся в Ножан-ле-Ротру, где и переночуем. Почему бы не остановиться в вашем излюбленном «Напыщенном кролике»? Наши лошади тем временем отдохнут. А на следующее утро мы направимся в аббатство.

Перспектива провести вечер и ночь в обществе помощника бальи вовсе не привела в восторг мэтра Высокое Правосудие. Тем не менее отклонить это предложение было бы оскорбительно и, более того, неосторожно.

– Я…

– Колеблетесь? – перебил его Тизан резким, почти угрожающим тоном.

– Ни в коем случае; я охотно помогу вам во всем, что касается демуазель Анриетты и аббатства Клерет.

Ардуин принялся осторожно подыскивать слова, чтобы не вызвать внезапное любопытство собеседника.

– Ножан… насколько я помню, вы распорядились отправить послание семье родственнице Мари де Сальвен, которая там живет.

Помощник бальи, казалось, был немного удивлен тем, какой оборот принял этот разговор. Голос его прозвучал довольно безразлично; все, что не имело отношения к его горю, не имело значения для мессира де Тизана:

– Да, молодой баронессе Маот де Вигонрен и ее свекрови Беатрис, с которыми я едва знаком. Это самое меньшее, что я смог для них сделать. Она была мне признательна, так как ее потрясла ужасная несправедливая и позорная смерть этой несчастной молодой женщины.

Стоило помощнику бальи произнести это имя, которое уже упоминалось в разговоре с хозяйкой «Напыщенного кролика», Ардуин почувствовал, как его сердце подпрыгнуло и застучало с бешеной скоростью. Мэтр Высокое Правосудие постарался, чтобы его голос прозвучал как можно более безразлично:

– Так, значит, насколько я понял, между баронессой Маот и Мари де Сальвен существует родственная связь?

– Ну конечно, они единокровные сестры.

Ардуину едва удалось скрыть изумление, когда он услышал то, что последовало за этим:

– Жеранвильские волки, очень хорошая семья – великодушная, покровительствует искусствам. Уроженцы Труа, они посодействовали строительству аббатства Сен-Лу-де-Труа[56], епископ которого был их дальним родственником[57], чем объясняется то, что они носят то же самое имя. Впрочем, мадам Констанс де Госбер является тетушкой им обеим и дальней родственницей нашего дорогого святого отца Климента Пятого. Очень почитаемая семья. Если я правильно помню, мадам Маот, баронесса, на несколько лет младше Мари де Сальвен.

Судя по всему, помощник бальи ничего не знал об аресте Маот де Вигонрен, урожденной Ле де Жеранвиль.

Внезапно Ардуин ощутил нечто вроде головокружения и поспешно закрыл глаза. Судьба. Снова и всегда судьба, которой он доверил свою жизнь, не задавая вопросов, не проявляя излишнего любопытства и не питая особых надежд, не испытывая дурных предчувствий. Судьба – или чистая и успокаивающая рука Мари, которую та положила на его пылающий лоб в ту ужасную горячечную ночь, указывая дорогу к не известной тогда судьбе?

Сокровенный путь, начертанный обожаемой умершей женщиной и ведущий в Клерет…

Ардуин поднялся на ноги, говоря:

– Я должен вернуться и сделать распоряжения. Завтра я буду ждать вас на рассвете неподалеку от своего дома. До очень скорой встречи, мессир бальи.

6

Женское аббатство Клерет, ноябрь 1305 года


Решение о строительстве монастыря на опушке леса Клерет в сотне арпанов[58] от прихода Масл, предложенного бернадинкам ордена цистерцианцев, было принято июльской хартией 1204 года[59]. Инициатива исходила от Жоффруа III, графа Перш, и его супруги Матильды де Бринсвик, очень набожной сестры императора Отона IV. Благодаря их усилиям и щедрым дарам женское аббатство за семь коротких лет стало одним из самых значительных в королевстве. Будучи освобожденным от налогов и обладая исключительным правом сеньора, аббатисы Клерет имели право вершить низшее, среднее и высокое правосудие, не испрашивая согласия старшего бальи шпаги и даже короля. В нескольких сотнях туазов от стены, ограждающей аббатство, на развилке дороги стояла виселица, так называемая Жибе[60], где висели тела не только людей, но и медведей и волков, обвиненных в преступлениях против овец[61].

Также монастырю было даровано множество других привилегий. Например, монахини могли рубить деревья на дрова и для строительства в лесах, принадлежащих графам де Шартр. Стоит добавить, что сумма очень щедрой ежегодной ренты с земель Масла и Ле-Тея увеличивалась щедротами буржуа, сеньоров и зажиточных крестьян, желающих замолить грехи либо снискать божественной милости или за существенный вклад поместить в аббатство старую деву или вдову.

Более двух сотен монахинь, полсотни послушниц и сто пятьдесят мирских слуг неустанно трудились, делая Клерет огромным ульем, предназначенным для труда и молитвы и по своей мощи намного превосходящим земли окрестных сеньоров.

Группа зданий представала перед взором, подобно темным скалам посреди леса. Большинство из них, таких как монастырская церковь Нотр-Дам с клиросом, развернутым в сторону Гроба Господня, было построено из темного камня, представлявшего собой природную смесь темно-коричневого с вкраплениями кремня, кварца, глины и железной руды. Монастырь окружала высокая неприступная стена. Главным из трех проделанных в ней входов считался северный. Сразу же за ним находились здания, где принимали мирских гостей; зачастую там останавливались паломники или родственники, приехавшие навестить кого-то из монахинь. Здесь же находились гостиница, приемная и конюшни. Гостям аббатства предоставлялась некоторая свобода перемещения, но они ни в коем случае не имели права заходить ни во внутренние покои, ни в зал с реликвиями, ни в библиотеку. Хотя они могли присутствовать на церковных службах в аббатстве, принимать пищу в столовой или по приглашению аббатисы, за ее столом. Справа располагалось жилище старшей настоятельницы[62] и ее помощницы. Дальше находился аббатский дворец, где жили и трудились аббатиса и ее секретарша. Согласно уставу, так назывался приземистый одноэтажный домик, который был не намного уютнее монастырских дортуаров[63]. Но мадам де Госбер с первых дней весны радовал вид, открывающийся перед застекленными окнами ее рабочего кабинета. Это были террасы аббатисы – единственное украшение, разрешенное скрупулезным исполнением правил святого Бенуа, которые позже были несколько смягчены. Аббатиса готова была без устали любоваться цветочными клумбами[64] и ничего так не любила, как иногда присоединиться к садовникам и собирать лилии или мальвы, подправлять изгородь[65] или сажать гравилат[66] и посконник – прекрасное средство поднять настроение и прогнать все страхи. Скромные золотистые цветы пробуждали в ней нежность, особенно когда они расцветали все разом. Констанс де Госбер позволяла молодым мирским служанкам плести четки из цветов роз для себя и своих милых сестер. Она с умилением слушала, с каким радостным смехом те предавались этому занятию. Как грустно, что этот очаровательный обычай постепенно выходит из употребления… Роскошь, которой становится все больше и больше, с презрением отвергает прекрасные и недолговечные украшения, которые дарует Госпожа Природа, в угоду бантам в волосах, брыжам, украшенным драгоценными камнями, и, что, с точки зрения аббатисы, было гораздо хуже, накладкам. Фальшивые волосы![67] Куда катится этот мир… А в то же время, что может быть драгоценней и трогательней, чем хрупкое совершенство цветка, в котором ощущается рука Господа?

С юго-восточной стороны дворец аббатисы примыкал к внутренним покоям монастыря Сен-Жозеф, где находились кухня, столовая и копировальная. В центральной части внутренних покоев располагался капитульный зал – небольшая, хорошо отапливаемая комната, где могли передохнуть больные, и на том же этаже – большие спальни для монахинь. Монастырская больница находилась позади, скрытая в глубине сада, чтобы ограничить распространение болезнетворных миазмов[68]. Чуть дальше располагались помещения для послушниц и приют. Официальное и такое милосердное назначение этого здания было давать приют детям, которых подкидывали к помещению монастырского привратника, дабы спасти их от голодной смерти или от ужасной судьбы оказаться добычей диких зверей. Здесь их воспитывали в благочестии и скромности, зачастую без всякого вознаграждения, – незаконных детей, рожденных у недостаточно хитрых и крайне осторожных девиц, принадлежащих к дворянскому или буржуазному сословию.

Констанс де Госбер вертела в пальцах длинный стилет с узорчатой серебряной рукояткой, предназначенный для того, чтобы вскрывать письма. Глаза ее были мокры от слез в связи с ужасным потрясением, вызванным внезапной кончиной Анриетты. Той, в ком она видела будущую аббатису, которая займет ее место, когда она сама сделается слишком старой, чтобы выполнять эту миссию. Но Анриетта была полностью увлечена своими теологическими изысканиями, чтобы с легким сердцем принять все, из чего состояли ежедневные обязанности аббатисы, – нечто вроде распорядителя, которого в первую очередь должна занимать чистота душ тех, кто обитает в этих стенах. Мадам де Госбер вспоминала улыбку худенькой женщины тридцати двух лет от роду, ее изумление хорошим урожаем меда и чудной красоты вышивками, в которых она видела новое свидетельство бесконечной доброты Господа к своим созданиям. Помимо неиссякаемой энергии и крепчайшей веры, Анриетта обладала живым умом. Ее взгляд, полный любопытства к окружающему миру, всегда приятно удивлял мадам де Госбер. Какое ужасающее событие! Как же так получилось, что она оставила без внимания свои дурные предчувствия?

Предполагалось, что двумя днями раньше Анриетта де Тизан должна была вернуться из поездки по окрестностям для сбора пожертвований к вечерне и поужинать[69] вместе с сестрами. В большом зале столовой на ее месте был положен столовый прибор. Но к трапезе Анриетта не появилась, и сестра, занимавшаяся кухней, оставила ей немного перекусить на одном из длинных кухонных столов. Затем все удалились для ночного сна. Констанс де Госбер подумала, что ее духовная дочь, должно быть, задержалась во время последнего визита и появится только на следующий день. А в это время ее бездыханное тело уже лежало в нескольких туазах от главного входа. Она была уже задушена этим проклятым чудовищем! И у самой аббатисы не возникло ни малейшего беспокойства или волнения… Какое непростительное легкомыслие, какое постыдное отсутствие проницательности! Констанс де Госбер была ужасно зла на себя. Слабым оправданием этому служило то, что Анриетта де Тизан была из тех женщин, которые умеют постоять за себя и без посторонней помощи выпутаться из любой ситуации. Тем не менее такие мысли казались очень слабым оправданием. Она была просто обязана забеспокоиться, какими бы ни были сила, ловкость и хитроумие Анриетты. А она вместо этого сладко заснула, чтобы затем быть резко разбуженной своей секретаршей Бландин Крезо – дежурной на этой неделе, в обязанности которой вменялось выходить за ворота и раздавать по четверти хлеба[70] бедным, нищим и детям. Те с раннего утра ожидали, собираясь у стены аббатства. Они-то и нашли холодное тело Анриетты, но их почтение и огорчение были столь велики, что никто не решился постучать в дверь.

Мадам де Госбер не поверила словам старшей настоятельницы Мадлен Марке, что причина этой внезапной смерти далеко не естественная. Она прервала настоятельницу и потребовала, чтобы ей сказали правду, так как ложь имеет свойство порождать новую ложь. Новость распространилась со скоростью лошадиного галопа и сотворила в монастыре настоящее бедствие. Бландин Крезо, еле удерживая слезы, добавила, что сестры сменяют друг друга в часовне Сент-Элуа, дабы молиться об упокоении души Анриетты. Мадам Госберг это вовсе не удивило. Все знали, что покойная Анриетта очень любила эту маленькую часовню в виду ротонды и часто проводила там время в размышлениях. Они хотели отдать ей последние почести именно в этом месте, не таком торжественном, но, как часто говорила сама Анриетта де Тизан, «пропитанном святым духом».

* * *

Тишина, глубокая гнетущая тишина. Обитель, которая до этой ужасной новости казалась такой безопасной, теперь тревожила матушку аббатису. Тишина предписывалась правилом святого Бенуа; исключение могли составлять лишь очень важные причины. И, однако, эта обычная и желанная тишина нарушалась оборванными на полуслове разговорами, подавленными смешками, тысячами реплик, произнесенных почти что с закрытым ртом. Все постоянно делали усилия, чтобы соблюдать тишину; это правило было предназначено, чтобы обуздать природную склонность человеческих существ к болтовне, как этого и желал их святой Создатель. В этом было постоянное противоречие, которое, впрочем, счастливо разрешалось.

Но эта новая тишина казалась какими-то злыми чарами, невыносимым трауром. Речь больше не шла о дисциплине речи, теперь же – о полной немоте, воцарившейся по идущему извне велению некоей злой силы. Впрочем, вряд ли аббатиса ощущала это именно так. Она несколько раз разминулась со своими духовными дочерьми и видела закрытые лица, опущенные глаза, беспричинную спешку, множество коротких нервных движений, руки, запрятанные в широкие рукава одеяний. Можно подумать, это легион летучих мышей, которые ищут малейшую трещину или дыру в стене, чтобы забиться туда и исчезнуть.

Куда девались их сияние, их восхитительная уверенность, убежденность, что обитель является маяком – громадным и таким мощным, что никакие мирские бури не смогут его поколебать?

Внезапно понять, что внешний мир, до этого такой отдаленный и настолько же безопасный, может обрушиться на них, умертвить, посеять ужас в их душах, – это было гораздо хуже, чем случайная трагическая потеря одной из самых замечательных сестер.

Именно поэтому правосудие аббатисы было беспощадным. Она поклялась в этом. Аббатство Клерет оставалось несокрушимой твердыней, и ее духовные дочери не должны в этом сомневаться. Никогда больше.

Коротко выдохнув, мадам де Госбер поднялась и резким движением швырнула серебряный стилет, который с глухим звуком отскочил от бюро – такого величественного, что рядом с ним сама аббатиса казалась еще более маленькой и хрупкой. Она замерла в нерешительности. Одна совершенно ошеломляющая мысль не переставая крутилась у нее в голове: убийство! Кто-то убил одну из ее духовных дочерей. Но кто? Кто осмелился на такой святотатственный поступок, наказанием за который является смерть и последующие вечные муки в аду? Упав на колени на пол, выложенный керамическими плитками, она молитвенно сложила руки, борясь с охватывающим ее гневом.

«Агнец Божий, я не хочу его ненавидеть, не хочу, и все же я испытываю это чувство. Боже милосердный, дай мне силы оттолкнуть гнев и жажду отмщения. Я хочу увидеть бесчестного убийцу Анриетты повешенным быстро и высоко по моему приказу. Я хочу видеть, как он задыхается и отдает Тебе свою гнусную душу. Прости меня и помоги мне. Разум мой клокочет от ненависти. За несколько денье убийца лишил Господа одной из его самых ярких огоньков. Я хочу, чтобы он подох, чтобы он знал, за что и какая ужасная судьба постигнет его потом, что он обречен на вечные муки. Я думала, что уже навсегда избавилась от такого ужасного чувства, как ненависть, Господи. Но сегодня она возвращается, и сила ее подобна урагану. Вместе с ней я чувствую стыд и отчаяние, что я не стала такой, какой Ты хотел бы меня видеть и какой я обещала Тебе стать.

Помимо горя, непонимания, в которое повергла меня кончина Анриетты, мною снова овладевает смятение. Я чувствую себя растерянной, слабой и больше не уверена, что эти святые годы, которые я провела здесь со дня своего прибытия, способствовали моему смирению, что в своем бесконечном милосердии придавали мне сил, чтобы стать лучше.

Я брожу среди своих сумрачных мыслей, колеблясь от одной уверенности к другой. Помоги мне, прошу Тебя, умоляю Тебя. Где Ты? Подай же знак, чтобы я наконец выбралась из этого лабиринта сомнений.

Неужели Ты дал мне сильный ум для того, чтобы я не размышляла? Или это мое наказание, как у жаждущего, которому протягивают флягу с водой только затем, чтобы тут же отнять ее? Это было бы настолько безжалостно, что я не могу в это поверить; я же так долго служила Тебе, ревностно и неустанно… Где же Ты, Господи?

Чему верить, что делать, в каком направлении двигаться? Разве не Ты наслал десять египетских казней, истребляя стада, покрывая людей и животных гнойными язвами, предал смерти всех первенцев?[71] Разве не Ты изрек: “Кто прольет кровь человеческую, того кровь прольется рукою человека”?[72] Но разве не Твой Сын сказал: “Но кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую”?[73] И, однако, разве не было угрозы смерти, когда он заявил после казни жителей Галилеи Пилатом: “Думаете ли вы, что эти Галилеяне были грешнее всех Галилеян, что так пострадали? Нет, говорю вам, но, если не покаетесь, все так же погибнете”?[74]

Чему верить, на что решиться? Жизнь, смерть – все так запутано, в таком беспорядке… Что делать посреди этого поля, полного плевел? Чем Твои создания заслужили твой гнев, это нестерпимое наказание – бродить вслепую, на ощупь, стараясь отделить добро от зла? Умереть, сделав добро, или выжить, выбрав зло? Остаются только сообщники зла. Я не могу этому верить. Я не хочу этому верить».

Констанс де Госбер с трудом снова поднялась на ноги. Молитва или, если говорить точно, бесконечные и обидные вопросы, которые терзали матушку аббатису, окончательно лишили ее сил.

Она лавировала, стараясь в сотый раз избежать страшной убежденности, которая уже свила себе гнездо в ее мыслях. Если подумать, Бог никогда не был ближе к ней, чем тогда, когда она обращалась к Нему с непринужденной вежливостью. Юная очаровательная Констанс де Госбер всей душой погружалась в молитвы, Божественные тексты, благодеяния. Искренне, но несколько чрезмерно, что объяснялось ее глубоким умом и образованностью. Очевидно, Бог создал вселенную для существования своих творений – людей. Поэтому она была уверена: людям не следует беспокоить его постоянными просьбами, чтобы вселенная была именно такой, как им хочется. Таким образом юная Констанс приспосабливала для себя требования Церкви. Если в постный день[75] ее искушает кусок сала или чашка молока – что же, прекрасно! Разве для Бога так важно, что Масленица[76] продолжается чуть дольше, чем карнавал, особенно если остаются масло, яйца и молоко, которым просто непозволительно пропасть?[77]

Такой она оставалась до своего замужества с бароном де Госбером – очень богатым и настолько же отвратительным маленьким старичком. Может быть, это было началом ее наказания? Несколькими годами позже он тактично отправился на тот свет.

На губах аббатисы появилась тонкая улыбка. В сущности, простительные грехи отягощали ее совесть лишь тогда, когда она сама это допускала. А может быть, именно здравомыслие было дано ей в наказание? Чума на него! Здравомыслие побуждало ее сожалеть о том, что она послала письмо помощнику бальи, отцу Анриетты, в Мортань-о-Перш. Но что она могла сделать? Тем не менее честь спорила в ней с политикой. Она могла бы потребовать помощи Ги де Тре, бальи Ножан-ле-Ротру – ближайшего города к аббатству Клерет. Никаких сомнений, что новый герцог Бретонский, Артур II, сын покойного Жана II, поспешит удовлетворить ее требование по причине ее долгой дружбы с мадам Катрин де Куртене[78] – второй супругой Карла де Валуа, брата короля. Но Констанс де Госбер с презрением относилась к этому молодому хлыщу де Тре, которого считала настолько несведущим, что однажды упомянула об этом в разговоре со своей подругой. Впрочем, она могла бы не сообщать Арно де Тизану о том, что смерть его старшей дочери была насильственной. Анриетта оставила свою кровную семью ради семьи духовной, о чем свидетельствовали данные ей обеты. Мадам де Госбер знала, что отец и дочь питают другу к другу самую нежную привязанность, а кроме того, она не могла, не хотела, чтобы это чудовищное преступление оставалось безнаказанным. И потом, Арно де Тизан явил доказательство проницательности и твердости, положив конец серии убийств маленьких жителей Ножана, о чем стало известно даже в аббатстве Клерет. Помимо прочего, привлечь мирянина и светское правосудие в святую обитель могло оказаться опасным. Вдруг в этом усмотрели бы неспособность самой аббатисы покарать виновного? От многих подобных происков ее защищало положение дальней родственницы Климента V. Но как долго продлится эта вынужденная снисходительность? Ее привилегии были довольно хрупкими. Она достаточно знала Климента, чтобы понимать, что тот поступает с Филиппом Красивым так же, как и со всеми. Король или, точнее говоря, его любимый советник мессир Гийом де Ногарэ немало потрудился и столько заплатил, чтобы Климент, бывший кардинал в Го, был избран на место Итальянца. От этого они ожидали существенной помощи в двух делах, которые сильно досаждали суверену: посмертный процесс над памятью Папы Бонифация VIII и объединение воинствующих орденов, одним из которых был орден тамплиеров, под знаменем своего сына Филиппа де Пуатье. Если Климент не оплатит этот безмолвно взятый на себя долг, чего Констанс в глубине души опасалась, то гнев Филиппа обрушится и на него, и на всех его близких. В том числе и на нее.

Если она обратится за помощью в скандальном деле об убийстве монахини, это может быть истолковано как свидетельство ее слабости и преступного нерадения. И это вдобавок к уже раздающимся упрекам в совершенно невыносимом фаворитизме и предпочтении, которое оказывается членам ее семьи, а также в чересчур свободном обращении с церковными деньгами. И, разумеется, злые языки тут же напомнят, что она является Папе дальней родственницей. Эта расточительность во всем, что касалось оказанных услуг, конфиденциальной поддержки в мелочах, обмен подарками и молчаливый, но явный родственный интерес – все это убедило аббатису, что лучше всего будет обратиться к помощнику бальи Мортаня.

Просить о помощи Арно де Тизана, чье имя ей назвал Карл де Валуа, показалось Констанс де Госбер очень разумной альтернативой. Таким образом она проявит доверие и почтение к королевскому правосудию, несмотря на то что благодаря своему высокому духовному званию была ему неподвластна. Тем более что она старалась не вмешиваться в эту бретонскую трясину, в которой барахтался мессир де Валуа, и не просить о помощи де Тре, которого она немногим раньше сильно выругала за беспечность и нерадение.

На память Констанс де Госбер пришла фраза, которую очень любил повторять отец, всегда вызывавший ее восхищение: «Политическое искусство сводится к очень немногим вещам: дать двоим одинаковое количество благ, при этом заставив одного поверить, что к другому вы далеко не так щедры». Несмотря на безграничный цинизм этой максимы, аббатиса много раз имела возможность убедиться в ее правоте.

Она подобрала стилет и со вздохом облегчения прижала к своему пылающему лбу прохладное серебряное лезвие. Мысль о том, что Создатель ей поможет и защитит, казалась теперь очень скудным утешением. Убийца Анриетты сторицей заплатит за свое преступление, она поклялась в этом.

В то мгновение, когда слова этого безмолвного обещания снова вспыхнули в ее мозгу, кто-то постучал в дверь кабинета, причем настолько сильно, что дверь чуть не подпрыгнула. Бландин Крезо, секретарша, приоткрыла дверь и высунула голову наружу.

– Мадам матушка, пришел доктор[79] Антуан Мешо. С ним какой-то высокий мужчина, он мне не знаком. Его представили как прекрасного высоконравственного медика.

– Где они дожидаются?

– В медицинском кабинете.

– Я сейчас к ним присоединюсь, а пока идите туда вы, дочь моя, – приказала Констанс де Госбер.

Секретарша – низенькая полноватая женщина средних лет, чья энергия была сравнима только с ее компетентностью, – произнесла нерешительным тоном:

– Матушка, вы совершенно уверены, что…

Аббатиса прервала ее тоном, не терпящим возражений:

– Да, абсолютно уверена!

7

Женское аббатство Клерет, ноябрь 1305 года


Несколькими минутами позже, войдя в скромный медицинский кабинет, мадам де Госбер увидела там двух мужчин, которые наклонились над телом Анриетты де Тизан, почтительно склонив головы и молитвенно сложив руки. Покойная лежала на длинном столе темного дерева, освещенном высоким застекленным окном – почетная привилегия для находящихся здесь больных. Двое мужчин молчаливо поприветствовали аббатису. Та пояснила, обращаясь к доктору Мешо, с которым была давно знакома и чей здравый смысл и знания она ценила:

– Мессир доктор, я так поспешно вызвала вас к себе, чтобы… Я даже не знаю, на что надеюсь… Это прискорбное и такое несправедливое событие затуманило мне разум.

– Насколько я понял из вашего короткого послания, от меня требуется почтительно освидетельствовать вашу почившую духовную дочь, чтобы как можно точнее узнать причину ее смерти и попытаться извлечь сведения о бесчестном безумном злодее, который отнял у нее жизнь.

Мадам де Госбер кивнула в знак согласия. Ей было в высшей степени наплевать на молчаливое неодобрение сестер по ордену. Чтобы эти ученые, но все же мужчины, раздевали покойную и оскверняли ее своими взглядами и прикосновениями, пусть даже самыми почтительными!.. Но аббатиса стремилась сделать все, что в ее власти, чтобы убийца был пойман и наказан. Антуан Мешо снова заговорил, сделав жест в сторону своего спутника:

– Время торопит нас, и я взял на себя смелость попросить своего высокоученого собрата присутствовать здесь и поделиться своими восхитительными знаниями. Он оказал мне честь, воспользовавшись моим гостеприимством во время своего пребывания в Ножан-ле-Ротру.

Высокий худой мужчина с серыми глазами еще раз склонился перед аббатисой и произнес мягким почтительным голосом:

– Йохан Фовель, доктор Брево, к вашим услугам, мадам матушка.

Мешо, в голосе которого слышалось самое неподдельное восхищение, продолжил фразу своего собрата по профессии:

– И, смею заверить, самый лучший среди нас.

– Мадам матушка, – снова вступил в разговор Йохан Фовель, который, казалось, не услышал лестных слов в свой адрес. – Могу ли я быть уверенным, что мы найдем вашу духовную дочь такой, какой видим ее сейчас? Что ее не станут ни мыть, ни переодевать?

– Да, разумеется… Я только приказала снять с ее шеи эту омерзительную веревку.

– Надеюсь, вы ее сохранили?

– По правде говоря, не знаю, но я могу об этом осведомиться у больничной сестры.

– Мне будут полезны любые сведения, – подтвердил высокий худой мужчина. – Какой именно была веревка?

– Да господи, я тогда была в таком волнении и ужасе, что не обратила на это ни малейшего внимания. Самая обычная пеньковая веревка, какие используют, чтобы перевязать охапку хвороста или кипу белья.

– Хм… И вот еще что: веревка была повязана на ее шею поверх ее пелерины, ее головного убора и воротника платья?

– Ну, разумеется, – ответила аббатиса, и ее голос чуть сдавленно прозвучал в этой ледяной комнате.

Внимательно глядя в голубые глаза этой женщины – хрупкой, как воробей, но вместе с тем излучающей необычайную силу и властность, – Фовель снова заговорил:

– Позволите ли вы удостовериться, что интимным частям тела мадам де Тизан не был нанесен ущерб?

Побледнев и судорожно сглотнув, мадам де Госбер пробормотала:

– Вы хотите сказать, что…

– К сожалению, речь идет о том, что может являться неизбежным следствием таких чудовищных явлений, – настаивал Йохан Фовель. – Конечно, у вас здесь нет ни судебной матроны[80], ни компаньонки[81]. Но я принял роды у стольких женщин, что их гениталии уже не являются для меня тайной.

– Однако я полагала, что мужчины вашей профессии избегают подобных испытаний, – возразила аббатиса немного уязвленным тоном.

– С моей точки зрения, они совершают большую ошибку – все мои собратья, которые хотят сыновей и не знают, откуда те появляются на свет. Все превозносят зарождение жизни, но отводят глаза от живота, откуда вот-вот появится на свет младенец. Что же касается тех докторов медицины, которые рассуждают по-латыни об оттенках мочи, то они сожалеют лишь об одной, с их точки зрения, ошибке Всемогущего: что дети не рождаются ни в капусте, ни в лилиях. Таким образом, они могли бы обойтись вовсе без женщин, к большому удовлетворению некоторых из них.

Несмотря на трагизм этой минуты, аббатиса улыбнулась и заметила:

– Доктор Мешо, мне кажется, что ваш драгоценный друг – очень хороший человек, и я от всей души желаю ему стать отцом милой девушки. Думаю, он будет прекрасным отцом.

– Это уже произошло; очаровательной Элизе этой весной исполнится восемнадцать, что наполняет меня гордостью, – ответил Йохан Фовель, лицо которого на короткое мгновение осветилось нежной улыбкой.

И, вернувшись к печальной причине их появления здесь, он настойчиво повторил:

– Итак, мадам матушка, вы позволяете?

Но мадам де Госбер все еще не могла решиться:

– Но она девственница, это же очевидно; ведь она не была замужем.

– По крайней мере, не была ли она… до этого… – осторожно произнес доктор из Брево.

Наконец аббатиса со вздохом ответила:

– Хорошо, я даю вам позволение, мессир. Делайте, что считаете необходимым, дабы выяснить все, что может быть полезным для моего расследования. Анриетта была не робкого десятка, и она согласилась бы с моим решением. Конечно… и я сама на себя сержусь за то, что вынуждена быть настолько неделикатной, – пожалуйста, расскажите мне все, что вам удалось выяснить. Но только мне одной.

– Вы можете быть в этом совершенно уверенной, мадам матушка, – заверил ее Мешо.

– Могу ли я почтительно настаивать, чтобы нашли ту самую веревку? – подхватил Йохан Фовель.

– Я сейчас предупрежу больничную сестру и распоряжусь, чтобы никто вас не беспокоил до окончания… освидетельствования.

* * *

Как только аббатиса ушла, пришедшие принялись за дело. В помещении царил смертельный холод: здесь не зажигали огня, чтобы не ускорить разложения останков. Мешо ритмично сгибал и разгибал окоченевшие пальцы и, казалось, ожидал инструкций Йохана Фовеля. Наконец он сказал:

– Я полагаю, что вы накопили много знаний об орудиях смерти и о разложении.

– Что верно, то верно. В конце концов, мой дорогой Мешо, смерть – это последняя дань уважения, которую дает жизнь людям нашего искусства.

Йохан Фовель пристально вглядывался в каждую черточку лица умершей. Он внимательно обследовал кожу вокруг глаз, показывая пальцем на малейшие признаки кровотечения, приподнял одну из рук Анриетты и удостоверился в гибкости пальцев.

– Rigor mortis[82] почти нарушено, – заметил он. – Добавим к этому, что в ночь убийства было довольно холодно, что задержало его возникновение.

– Что вы об этом скажете? – осведомился доктор Мешо.

– Предположим, она скончалась чуть менее двух дней назад. Впрочем, нельзя этого точно утверждать, так как тело нашли позавчера ранним утром. Единственное заключение, которое можно сделать с большой осторожностью, – она была задушена незадолго до этого. Давайте теперь разденем ее, – предложил он. – Так как мы не сможем сделать даже частичное вскрытие[83].

– Какая невероятная жестокость, – бросил Антуан Мешо, засунув себе руки под мышки в надежде хоть немного их согреть.

Йохан предпочел оставить это замечание без ответа. Он испытывал к своему собрату дружеские чувства и большое уважение. В то же время Мешо был человеком их профессии. Для него были важны не столько причины, сколько последствия. Фовель был абсолютно убежден, что, когда наконец Наука получит свободу, человек начнет двигаться вперед гигантскими шагами. Не останется ничего необъяснимого, развеются самые ужасные страхи – например, те, которые ему внушают, чтобы держать в состоянии выгодной другим тупости и слепой покорности. Но Наука лишь делает первые шаги, довольствуясь бессмысленными суевериями, чему способствовало отсутствие научных догм и авторитетов. В сущности, доктора и врачи были не столько учеными, сколько деревенскими фельдшерами, знакомыми с анатомией скорее опытным, эмпирическим путем. Фовель нередко приходил в отчаяние: даже цирюльники и палачи, которых все презирают, и те лучше них могут облегчить страдания больного.

Они сняли головной убор. Голова Анриетты была обрита примерно две или три недели назад, насколько можно было судить по короткой темной щетине, которая покрывала череп цвета слоновой кости. На левом виске виднелся кровоподтек, большей частью скрытый под головным убором. Пощупав его, Йохан Фовель произнес, будто говоря сам с собой:

– Недавний. Опухший. Без сомнения, образовался вследствие удара или падения. Видите, красный цвет еще не перешел в фиолетовый или сине-черный… Кто-то хотел ее оглушить или же речь идет о несчастном случае, который произошел незадолго до смерти?.. Продолжим.

Они стянули с нее темный наплечник и белое платье из грубой шерстяной ткани. Анриетта де Тизан носила под ним власяницу. Фовель незаметно закусил губы. Эта страсть к умерщвлению плоти всегда вызывала у него удивление. Что заставило ее вырядиться в эту шероховатую, натирающую кожу рубашку из козьей шерсти? Может быть, присоединиться к последней жертве Божественного Агнца, разделить его муки? Глухой звук, с которым голова Анриетты ударилась о длинный деревянный стол, вернул его к действительности.

Она была худенькой и на удивление мускулистой для женщины, даже для монахини, занимающейся физическим трудом. Йохан Фовель склонился над трупом.

«Наблюдай, анализируй, сравнивай и делай выводы», – повторял он. Этот метод врач внушал своей дочери Элизе, скрывая ото всех ее необычайный ум и способности. Он много раз повторял ей, что она должна всегда производить впечатление хорошо воспитанной девицы: молитва, ведение хозяйства, скромные таланты в музыке, пении и вышивании. Учить девушек высокоумным наукам было бы подозрительно. И разве может быть лучшее средство, чем незнание, чтобы удерживать их в таких условиях? Такой судьбы избежало лишь несколько высокорожденных и очень богатых женщин. Но в конце концов, правила пишутся для того, чтобы те власть имущие, кто желает их обойти, относились к ним с почтением…

Шея Анриетты де Тизан была усеяна многочисленными точечными кровоизлияниями, диаметром крупнее тех, которые обнаружились у глаз. Вокруг горла, довольно низко, виднелась глубокая неширокая борозда, бледная посредине и окаймленная красным в тех местах, где кожа была стерта.

– Мы можем исключить самоубийство, которое ради приличия могли выдать за насильственную смерть, – пробормотал Йохан Фовель.

– Повешение… монахини… самоубийство? – Казалось, его слова донельзя шокировали Мешо.

– Почему бы и нет? – с официальной любезностью возразил Йохан Фавель.

– Делать подобные предположения, когда речь идет о служительнице Господа!.. Им не свойственно накладывать на себя руки в порыве отчаяния. И потом, Анриетта де Тизан была глубоко верующим человеком, и я не думаю, чтобы мадам де Госбер могла участвовать в подобном заговоре молчания.

– У мадам де Госбер тоже могли бы быть свои счеты и свои цели. Согласитесь, что может быть более скандальным, чем самоубийство в монастыре? Это даже похуже, чем тайная беременность монахини. К тому же аббатиса сама может не располагать сведениями о таком обмане.

– Да, действительно.

– Мой дорогой друг, не говорите мне, что ваши регулярные упражнения в искусстве медицины избавляют вас от поистине ошеломительных выводов относительно человеческой души. Матушку, достойную всяческого восхищения, вы вдруг решили обвинить в убийстве своей духовной дочери… Благочестивый, всеми уважаемый мужчина убил молодую служанку, с которой сожительствовал на протяжении нескольких лет, и лишь потому, что та оказалась беременна… Вроде бы любящий муж, которому не терпится прибрать к рукам имущество своей супруги… Давайте же оставим наши переживания и благочестивую убежденность и будем, как и положено людям науки, руководствоваться исключительно фактами.

Несмотря на любезный тон, эти слова прозвучали довольно резко. Немного задетый Мешо пробормотал:

– Прошу прощения. На самом деле я веду себя будто уличная кумушка[84]. Но мне зачастую очень трудно отделить болезнь от пациента.

– Это потому, что вы ухаживаете за пациентом. Я же упорно, шаг за шагом, отвоевываю территорию у болезни – моего личного врага. А врага необходимо знать, чтобы осадить и разбить наголову. А кроме того, в данном случае у нас нет больше терпения, а есть, с одной стороны, убитая, которая требует правосудия, и с другой стороны – убийца, который надеется, что оно никогда его не дождется.

– Черт возьми! Какая беспощадная прямота! Да, теперь я понимаю всю подоплеку вашей блестящей репутации. Впрочем, давайте и вправду действовать как люди науки.

Йохан Фовель был немного сердит. Должно быть, из-за поразительного ума своей дочери он все больше терял терпение, сталкиваясь с тем, что он называл «тяжеловесностью ума». А ведь такие, как Мешо, считаются ученейшими из ученых… Он снова заговорил, стараясь, чтобы его слова звучали как можно мягче:

– Давайте перевернем ее, вы не против?

Тело было настолько легким, что перевернуть его не составило никакого труда. Фовель издал тихий возглас, который тут же постарался подавить. Спина Анриетты де Тизан была вся в шрамах, свидетельствующих о годах умерщвления плоти с помощью бича[85]. Некоторые полосы были бело-розового цвета, что ясно говорило об их давности. Другие, наоборот, казались совсем свежими, некоторые – нанесенными совсем недавно, без сомнения, во время недавнего бичевания. Лопатки и середина спины были покрыты коричневатой коркой. Доктор скользнул взглядом по ногам умершей, высматривая, нет ли ран от цепи с шипами, проникающими в кожу, и нагноений, которые неизбежно оставляет это изобретение, более уместное при инквизиторских допросах. Не обнаружив ничего подобного, он ограничился замечанием:

– Она не носила шерстяных чулок? В это время года? Я почему-то не вижу следа от подвязок на середине бедер.

Фовель не понял, чего слышалось больше в ответе доктора Мешо – почтения или грусти:

– Она была очень набожной монахиней.

Поднеся палец к покрытой шрамами спине, Брево произнес нарочито безразличным тоном:

– Хм. Давайте снова перевернем ее, коллега.

Фовель раздвинул бледные ноги покойницы, которые казались восковыми, и просунул руку между бедер. Наклонившись и внимательно рассматривая вульву, он заметил так же бесстрастно:

– Если только с моей пациенткой не случилось какого-то чуда…

Деликатно проведя внутри указательным и средним пальцами, он быстро проговорил:

– Девственница. Она не была дефлорирована. Классическое изнасилование исключается.

– Что, разве оно бывает и неклассическим? – удивился Мешо.

Непонятно, что смутило его больше – серьезный взгляд голубых глаз или ответ, прозвучавший на удивление безмятежно:

– А вы как думаете?

Пытаясь выпутаться из неловкой ситуации, Мешо заметил:

– Какое облегчение, что с ней не произошло самого худшего![86]

– Да, ее всего лишь убили, – произнес Фовель так тихо, что собеседник его не услышал.

На самом деле его вовсе не удивляло простодушие коллеги – напротив, в какой-то мере он даже завидовал его такой удобной уверенности. То, что Анриетта не подверглась насилию, хотя бы с виду делало все произошедшее с ней не таким отталкивающим. К тому же Мешо скорее всего не догадывался о том, что существуют и другие способы совершить насилие над женщиной, и для этого вовсе необязательно лишать ее девственности. Существовала еще дефлорация несексуального характера, когда желали очернить обвиняемую, представив ее перед судом развратной злонравной женщиной.

Затем Йохан Фовель обследовал предплечья, руки и ногти Анриетты со скрупулезностью, которая даже заинтриговала доктора Мешо.

– Что вы там видите, дорогой коллега?

– Ничего, и это исключительно важно.

– Простите?

– Она не отбивалась и не пыталась отражать удары, иначе мы увидели бы синяки и царапины, свидетельствующие о борьбе.

– Этот бесчестный трус подло напал на нее сзади, – с яростью произнес Мешо, и в такт его словам изо рта доктора вылетали облачка пара.

– Возможно, и так, хотя позволю себе напомнить вам об ушибе на левом виске. Удар был нанесен спереди, если только она не упала незадолго до смерти. Сейчас мы уточним еще кое-что – и можно заканчивать…

Он приоткрыл губы покойной и, понюхав внутренность ее рта, констатировал:

– Никакого подозрительного запаха[87]. Дорогой коллега, давайте снова оденем ее, чтобы вернуть ей хоть немного благопристойности.

– А власяницу тоже надеть?

– Думаю, лучше будет потихоньку отдать ее аббатисе.

* * *

Они старательно пристраивали на место головной убор, когда неожиданный стук в дверь едва не заставил их подпрыгнуть. Вошла крупная, хорошо сложенная женщина с очаровательной грустной улыбкой. Двумя пальцами она протянула им конопляную веревку длиной около двух локтей[88] и произнесла:

– Аделаида Боклерк, больничная сестра, к вашим услугам, мессиры. Я здесь по распоряжению матушки.

С гримасой отвращения она протянула им веревку.

– Вот этим… это… мы нашли на шее нашей всеми оплакиваемой Анриетты.

Кивнув в знак благодарности, Йохан Фовель взял у нее веревку.

– Э… возможно, я вам мешаю и вы подумаете, что я недостаточно деликатна, но все же… как вы полагаете… она… страдала?

– Нет, не думаю, – солгал Йохан, который на самом деле не имел об этом ни малейшего представления. – Смерть от удушения очень быстрая. И жертва встречает ее уже в бессознательном состоянии.

– Ах, Боже милосердный, – вздохнула женщина, кладя руку на свое большое распятие из темного дерева.

Затем она снова торопливо заговорила:

– Господи, какая же я бесчувственная дура! Я всего лишь хотела…

– Знаю, – мягко прервал ее Йохан. – Вы всего лишь хотели увериться, что Господь послал вашей сестре легкую и быструю кончину. Такое чувство только делает вам честь. Все именно так и произошло… Мадам сестра, мы закончили посмертное освидетельствование. Мы бы хотели переговорить с вашей матушкой и, не задерживаясь более, покинуть аббатство. В это время года темнеет достаточно быстро, а мне хотелось бы вернуться в Ножан еще до вечера.

Кивнув в знак согласия, монахиня исчезла.

8

Крепость Лувр, ноябрь 1305 года


Гийом де Ногарэ разглядывал женщину средних лет и упитанности с приятным веселым лицом, одетую неброско, но довольно дорого.

– Присаживайтесь, моя хорошая. Поверьте, я по достоинству оценил тот риск, на который вы пошли, посетив меня.

– Вовсе нет, монсеньор, – успокоила его Эмелина Куанар теплым мелодичным голосом, так чудесно звучащим в этом кабинете. – Мадам Изабелла встретилась со своим отцом. А я, вернувшись из путешествия, позволила себе навестить родственницу и продемонстрировать свое великодушие ко всей этой куче племянников… благодаря вам, монсеньор.

Ногарэ с трудом удержался от улыбки. Такой любезный способ поблагодарить его за толстый кошелек, которым были вознаграждены ее услуги: слежка за чревом Изабеллы де Валуа, дочери Карла и супругой Жана Бретонского, который, как надеялся Валуа, должен будет стать Жаном III после смерти Артура.

Вопреки обычной неловкости, которую он ощущал к представительницам нежного пола, с этой женщиной Гийом чувствовал себя легко и свободно, должно быть благодаря ее спокойствию и какой-то материнской серьезности. Он не чувствовал ни малейшего неудовольствия от мысли, что некоторое время должен будет поболтать с ней о всяких пустяках. Держалась и говорила она как буржуазка или богатая торговка, с которой нужно соблюдать вежливость.

– А у вас самой разве нет детей?

Ответом ему был легкий смешок:

– Монсеньор, мой супруг скончался через два месяца после женитьбы. Скольким женщинам я помогла забеременеть, стерегла каждое мгновение, чтобы избежать выкидыша и облегчить разрешение от бремени, о скольких заботилась после родов, что иногда мне кажется, будто я прожила все это вместе с ними…

– У вас поистине восхитительная привилегия – наблюдать зарождение новой жизни, – торжественно произнес королевский советник.

– Здесь главное, чтобы женщина оказалась крепкой, – бросила матушка Куанар.

Должно быть пожалев о вырвавшихся у нее словах, она сжала губы и еле слышно добавила:

– Прошу прощения! Пусть извинением мне служит, что трех прекрасных дам я не смогла спасти и они умерли родами. Да покоятся они в мире.

– Аминь.

Ногарэ не знал, что здесь можно еще сказать. Впрочем, очень много женщин уходит из жизни до или сразу после родов от кровотечения, инфекций или истощения сил. Но разве это не сам Господь решил, когда им следует предстать пред Ним? Во всяком случае, свое назначение они выполнили, с чем их можно поздравить. Впрочем, это рассуждение относилось лишь к высокородным дамам, чей потомок мог играть важную роль в области политики или финансов[89].

– Хорошо ли себя чувствует наша дорогая дама Изабелла?

Веселое лицо тут же омрачилось. Акушерка ответила, сложив руки на коленях:

– Беспокоюсь я, уж очень она нежная. Такого хрупкого сложения, и здоровье у нее слабое… А вдобавок этот кашель[90], хоть бы он прошел поскорее. И все из-за этой невыносимой сырости чертовой Бретани!

Снова едва удержавшись от улыбки, Гийом де Ногарэ принялся считать на пальцах:

– Вышла замуж в пять лет. Сейчас ей, если я не ошибаюсь, тринадцать. Рановато, конечно, но, может быть, вы заметили у нее признаки беременности?

– Вот еще что, монсеньор… Признаки ее женского состояния запаздывают с появлением.

Он удивленно вытаращился на собеседницу, не понимая, на что та намекает.

– Периоды…[91] короче, менструации, – не выдержала Эмелина.

Услышав это слово, королевский советник смущенно сощурился:

– И как, по-вашему… способна ли она забеременеть?

– Сейчас я делаю все, что в моих силах, чтобы вызвать регулярное появление периодов. Отпаиваю ее отваром можжевельника, лаврового листа, дудника, розмарина, листьев шалфея[92] с авраамовым деревом[93]. Я ее заставляю носить под платьем правое[94] яичко ласки. Чтобы было полезнее, каждое утро один из ловчих монсеньора Жана приносит ей свежее.

– Есть какой-нибудь успех?

– Никакого.

– Разве это не удивительно для девушки… сколько, вы сказали, ей лет?.. все, что вы мне тут рассказывали…

– Большинство в этом возрасте уже готовы родить, хотя мне говорили, что это должно произойти к пятнадцати или шестнадцати годам.

– Черт возьми, какая потеря времени!

– И что меня особенно беспокоит, монсеньор… у мадам Изабеллы очень низкие уши, короткая шея и ненормально маленький рост. Добавьте к этому, что она плоская, как камбала, настолько, что при родах бедра у нее могут треснуть.

– Низкие уши, короткая шея? – повторил совершенно растерянный Ногарэ.

– Ну конечно, женщины моей профессии не скупятся на описания, когда те каким-то образом связаны с трудностями, которые испытывают их дамы, пытаясь забеременеть, или наоборот. Низкие уши и линия волос, а также низкий рост говорят мне о трудностях, касающихся плодовитости[95].

– А может быть, паломничество или молитвы?..

– Мы уже все испробовали, монсеньор, – разумеется, в глубокой тайне. Можете мне поверить, я провела долгую жизнь, помогая женщинам в подобном положении. Если Господь отказывает женщине в материнстве… возможно, у Него на это есть свои резоны, и не нам их оспаривать.

– Конечно, моя хорошая. Кто мы такие, чтобы вторгаться в Божественные тайны?

На самом деле монсеньор де Ногарэ не знал, как ему относиться к этой новости, хотя он и поздравлял себя с тем, что уговорил Эмилину Куанар просветить его. Внезапно ее присутствие стало очень тяготить королевского советника; он ощутил сильнейшее желание оказаться в уединении, чтобы спокойно поразмышлять.

Гийом поднялся на ноги, стараясь, несмотря на снедающее его нетерпение, держаться любезно.

– Матушка Куанар, вы мне оказали очень существенную помощь. Благодаря вам мне многое стало понятно, и поверьте, что я действительно ценю все, что вы делаете. Привратник сопроводит вас до моста Мельников. Я прошу вас и дальше неусыпно бодрствовать.

Поклонившись, женщина произнесла почти шутливым тоном:

– Монсеньор, благодаря вашей восхитительной щедрости я могу надеяться провести свои последние дни в спокойствии и довольстве. Надо совершенно лишиться рассудка, чтобы совершить бестактность, за которой для меня последовала бы или веревка на шею за предательство, или краткая и неприятная встреча в дворцовых закоулках.

– Эта щедрость вами полностью заслужена, – заметил Ногарэ, которого последняя тирада вовсе не привела в восторг.

Более того, если бы матушку Куанар арестовали и под пыткой заставили назвать имя своего великодушного покровителя, Валуа в приступе ярости мог бы прикончить того своими собственными руками. При этой мысли Ногарэ вдруг ощутил, как дрожь пробежала по его телу. Впрочем, он уже отдавал приказы привести к абсолютному молчанию множество противников или шпионов, которые, по его сведениям, становились чересчур болтливы. В противоположность этому от одной мысли, что сорвавшийся с цепи толстый Валуа может растерзать или задушить его, слюна во рту королевского советника сворачивалась и становилась кислее уксуса.

* * *

Едва Эмелина Куанар ушла, он снова уселся за рабочим столом, взял прекрасное орлиное перо, предназначенное для самых важных писем[96] и лежащее отдельно рядом с чернильным рожком. Проведя кончиком указательного пальца по бороздкам пера, невольно восхитился их силой и упругостью. Со вздохом снова отложил в сторону длинное и мощное перо, еще раз взвешивая только что полученные сведения. Стоят ли они внимания? Если Изабелла де Валуа, супруга будущего герцога Бретонского, окажется бесплодной, их брак будет расторгнут, тем более что девица лишена того обаяния, которое пробуждает сильнейшую страсть. К своему несчастью, она – вылитый портрет своего отца. Это вызывало некое сочувствие к молодой женщине, ребенком выданной замуж за человека, которого никогда не встречала, и отправленной в чужую страну, где она никого не знала и где все было ей незнакомо. Родившись племянницей короля, она должна была расплачиваться за это с изяществом и признательностью. Что же, если чрево Изабеллы окажется неспособным к деторождению, Жан возьмет в жены другую девицу. Но кого? Предпочтет ли Артур II, его отец, от такой «неудачи» сблизиться с Англией[97], с которой бретонцы сохранили прочные связи? Прочные и очень опасные для Французского королевства, для которого они однажды могут обернуться угрозой с запада…

Непроизвольным движением Ногарэ подталкивал орлиное перо то вперед, то назад, заставляя его вращаться. Помимо громадного удовольствия, которое доставили бы ему ярость и сильнейшее разочарование Карла де Валуа, узнавшего, что его дочь отвергнута, мысль о том, что Франция может подвергнуться нападению с севера, запада и востока, приводила его в ужас.

Ногарэ не мог открыться в этом королю, так как это означало бы признаться царственному суверену, что он велел следить за чревом его родной племянницы. Но тем не менее одним из важных качеств королевского советника оставалась способность предвидеть непредсказуемое. Одновременно это являлось и пороком Гийома, так как он иногда терялся в шатких умозрительных построениях, которые имели очень мало общего с действительностью.

Решение пришло само собой: найти принцессу, обладающую привлекательной внешностью, одинаково подходящую для Французского королевства и для будущего Жана III.

Что же касается Изабеллы, он избавится от нее, сделав аббатисой. Климент V будет рад сделать им это маленькое одолжение.

Ногарэ удовлетворенно вздохнул: по правде говоря, довольно приятный выход из положения. Валуа же получит хороший щелчок по носу. Ему так хочется прибрать к рукам герцогство Бретонское, хотя бы с помощью внука… К тому же Французское королевство будет защищено от этих притязаний.

9

Ножан-ле-Ротру, ноябрь 1305 года


Она впустила сестру в кухню с заднего хода через внутренний дворик, так как не хотела, чтобы ту заметили. Тем не менее она была счастлива ее видеть и сразу поспешила подать ей стаканчик вина и тарелку пирожков с бычьим мозгом.

– Сильвин, я уже просила тебя не сваливаться вот так, как снег на голову. И скидывай ты свои вонючие тряпки!

Удобно устроившись за столом, собеседница только фыркнула в ответ:

– Ну что ты, Люс, они совсем не воняют. Это только тебе кажется, что они грязные, паршивые и плохо пахнут. Если б ты знала, чего мне стоило их перепачкать! Чтобы ходить по улицам с протянутой рукой, надо быть одетой достаточно скверно.

– Это точно!.. Почему ты так злишься?

– Я должна это делать, – огорченно ответила Сильвин.

– А тебя-то это дело каким образом касается?

– Никаким.

Люс свирепо уставилась на нее, сложив руки на груди.

– Тебе что, так нужно совать нос куда не следует?

Собеседница печально сгорбилась на стуле. Ее худое лицо приняло еще более унылое выражение. Люс снова заговорила, одновременно огорченная и рассерженная этими резкими словами:

– Напрасно ты огрызаешься! Если б я получила дар нашего предка, я бы извлекла из него совсем другое! Меня здесь больше не будет, чтобы вставать на рассвете и наполнять корзинки для других.

– У меня уже горло пересохло объяснять, что я его вовсе не получала! Никакая я вовсе не ясновидящая. Просто в голове у меня иногда появляются какие-то картинки. Там гнев, смерть, ненависть, – прошептала Сильвин.

– Но ты знала, что он придет.

– Я чувствовала, что кто-то должен приехать и что, возможно, я наконец буду прощена.

Сильвин не услышала, что Люс предлагает ей подлить вина, и сделала это сама, осушив стакан за пару глотков. Щелкнув языком, он прошептала – и в голосе ее слышалась та же досада:

– Я больше не такая глупая, вовсе нет, но вся ученость меня покинула. Как бы тебе объяснить получше… И если… Наконец, если после стольких лет отчаяния судьба наконец хочет дать мне возможность, вторую, последнюю… Столько совпадений, что надо быть полной дурой, чтобы по-прежнему считать их случайными. Такая путаница, что я уже просто теряюсь.

– Но ты же не отвечаешь за это! – почти выкрикнула Люс, заметив ужасную печаль на лице своей старшей сестры.

– О, напротив. У меня была горячая кровь и я не была недотрогой. Я очень любила мужчин, но теперь я состарилась. Тот, чье имя и чье лицо стерлись у меня из памяти, был таким красивым, таким молодым… От него пахло соломой… лошадью… Я должна продолжать до самого конца. Видишь ли, моя добрая Люс, многие сильно обольщаются, думая об аде. Он не клокочет с ревом глубоко под землей. Мы носим его в себе, этот жестокий огонь, который вечно будет пожирать нас. И не думай, что это все лишь бредни старой женщины.

Поднявшись, она уставилась на Люс своими ледяными голубыми глазами, взгляд которых вызывал у всех смущение, и произнесла:

– Благодарю за вино и угощение, дорогая сестрица. Видеть тебя мне прямо бальзам на сердце. Ты неплохо выглядишь. Когда он вернется?

– Не знаю, но сразу же извещу тебя.

Матушка Крольчиха сжала сестру в объятиях, отчего капюшон ее изношенной нищенской накидки съехал попрошайке на лоб.

– По правде говоря, от тебя не так уж плохо пахнет, – расчувствовавшись, сказала трактирщица. – Может быть… дать тебе несколько денье?

– Нет, моя хорошая. Мне нужно время. Надо, чтобы вернулся красавчик, который весь в кровище, и поскорее! Из-за него все наконец-то завяжется, но прекрасный убийца этого не знает.

10

Ножан-ле-Ротру, ноябрь 1305 года


Ги де Тре изо всех сил старался успокоиться. Он даже не заходил в кабинет с тех пор, как рабочие обнаружили изуродованный труп Мориса Деспера, его первого лейтенанта. Или если придерживаться точности, то, что от него осталось в пещере троглодитов под строящимся домом. По сути дела, бальи Ножана был возмущен не столько убийствами, столько тем, что этот чертов предатель Деспер обвел его вокруг пальца, изображая перед ним послушного подчиненного, а в то же время калечил и убивал детей, получая за это от кого-то щедрое вознаграждение. Вот ведь отпетый негодяй! При этой мысли румяные щеки Ги де Тре даже затряслись от ярости.

Он бросил влюбленный взгляд на свою милую Энору, которая убаюкивала их новорожденного ребенка. Какое восхитительное зрелище, единственное, что может охладить его гнев в такую минуту!.. Ему так хорошо рядом со своей прелестной и чувственной проказницей женушкой! Когда он смотрел на нее, ничто на свете не могло омрачить его радостного настроения. Однако за этим высоким лбом, скрытым за копной ароматных восхитительных вьющихся волос медного цвета – цвета, презираемого этими глупыми простаками франками, – скрывался один из самых живых умов и, без сомнения, один из самых упорных, какие только встречал Ги де Тре. Энора была потомком древней высокородной династии кельтских воителей, для которых страх всегда был чем-то странным, неуместным и даже постыдным.

Перейдя на бретонский, чтобы никто не мог их случайно подслушать, Энора прошептала:

– Я чувствую, что вы сильно опечалены, мой любимый. Это те пожиратели кабанов[98] испортили вам настроение?

– Терпеть их не могу! Милая моя, я каждый день молюсь, чтобы нас наконец отозвали в нашу прекрасную Бретань. Здесь я просто задыхаюсь. Я ничего не понимаю в здешних людях. Более того, они меня ненавидят.

Она послала ему одну из своих самых нежных улыбок, и де Тре встал, чтобы поцеловать ей веки, опустившиеся на глаза изумрудного цвета.

– Может быть, наш обожаемый новый сюзерен Артур внемлет вашим… нашим просьбам. Что бы там ни было, эта высокая должность бальи, которую доверил вам его покойный отец Жан II, была прекрасным свидетельством того, что вас уважают и ценят. Местные относятся к вам без особой любви – что ж, тоже мне важность! Невоспитанные крестьяне, которые с завистью и злобой относятся ко всем, кто не похож на них! И даже семья де Вигонрен, одна из самых высокородных в этом краю… Боже милосердный! По сравнению с жирным и простоватым Эсташем де Маленье, благородство которого на четверть зависит от толщины семейного кошелька и двух баронесс – старой и молодой, которые напоминают мне двух телок с прическами, – мы и вправду выглядим благородней некуда.

Фыркнув, Энора продолжила также на бретонском:

– Ах, какие грубости я говорю! Оправданием мне служит лишь невыносимая скука здешней жизни. Только ваше присутствие и маленький Артур заставляют меня о ней забыть.

Поцеловав подставленные ему губы, де Тре нежно провел рукой по лбу сына.

– И все же, может, и я говорю грубости, – продолжила женщина, – но мадам Маот и высокородна, и приятна сама по себе. Ги, дорогой мой… как вы полагаете…

С этими словами она прижала к себе уснувшего у нее на руках малыша в непроизвольном жесте защиты.

– Как вы думаете, баронесса Маот действительно виновна в тех ужасных преступлениях, в которых ее обвиняют родственники? Прикончить своего свекра, мужа и попытаться сотворить то же самое с сыном Гийомом? И к тому же прибегнуть к колдовству, чтобы осуществить свои отвратительные замыслы?

Энора перекрестилась. Подняв висевший у нее на шее кельтский крест – настоящее золотое кружево, в центре которого виднелось изображение Агнца Божьего, которого обычно изображают на облатках, – она приложила его ко лбу Артура.

– Не знаю. Я еще не приступил к ее допросу. Доктор Мешо, которого я считал самым здравомыслящим человеком в этих краях, странным образом скрылся. Он давно заботится об этой семье, а баронессу Маот знает с пятилетнего возраста. Поэтому я поинтересовался его мнением; он сомневается, что здесь замешана нечистая сила. Доктор убежден, что кончина юного Гийома была неизбежна и что его выздоровление стало настоящим чудом.

– Хм… – задумчиво произнесла Энора. – Если б кто-то и попытался убить молодого барона, это вовсе не означает, что за этим ужасающим поступком стоит Маот, его мать. Если только она не лишилась рассудка.

– Баронесса-мать Беатрис де Вигонрен подозревает, что у ее невестки было намерение отправить на тот свет их всех, одного за другим. Сперва Франсуа – своего свекра, затем Франсуа – своего мужа, затем Гийома – своего сына, и закончить Агнес и ею самой.

– Ну и ну! – насмешливо фыркнула Энора. – Маот при всем желании не упрекнешь в том, что она отлынивает от работы. Во всяком случае, милый, все эти таинственные смерти, о которых мадам Беатрис с такой проницательностью доносит правосудию, не служат ответом на мой вопрос. Мадам Маот была бы круглой дурой, если б в самом деле злоумышляла на своего сына. Ведь благодаря ему она может жить в достатке и уюте… во всяком случае, до его совершеннолетия. Разве не так?

– Вы тревожите меня, мой ангел, – ответил Ги де Тре, смущенно надувая свои румяные щеки.

– И потом, если предположить, что ей удалось убрать с дороги двух взрослых представителей сильного пола – Франсуа-отца и Франсуа-сына, – то как объяснить, что она проявила неловкость, пытаясь… устранить своего мальчишку?

– Честно говоря, тревогу поднял Эсташ де Маленье, – заметил бальи Ножан-ле-Ротру. – По его мнению, все это было далеко неспроста – и рассчитано так, чтобы маленький Гийом вырвался из когтей смерти. Возможно, мадам Маот надеялась таким образом отвести подозрения от себя, так как со смертью сына – единственного прямого наследника титула и всего состояния – она потеряла бы все. Настоящей же ее целью были родственники мужа.

– Уж слишком изощренные рассуждения для бедняги Маленье, который хорошо соображает лишь тогда, когда нужно считать денье. Вот в этом он действительно мастер. Я так полагаю, что ветер дует со стороны Беатрис де Вигонрен.

– Думаете, она пытается ввести меня в заблуждение?

– Я бы не стала этого утверждать… но все же… умоляю вас, мой любимый, будьте очень осторожны и тщательно просчитывайте каждый свой шаг. Уж позвольте мне немножечко позлословить: если жизнь мадам Маот оборвется под мечом палача, разумеется, в том случае, если ее виновность будет доказана…

– То есть? – перебил ее супруг.

– А если отсрочка от смерти, дарованная маленькому Гийому, окажется временной… кто же тогда унаследует титул и состояние?

– Этьен, сын Агнес де Маленье, урожденной Вигонрен, – произнес Ги де Тре с изумленным вздохом.

– Верно.

– Но вы же не думаете, что Агнес, или Эсташ, или даже сама баронесса-мать замышляли убийство маленького барона? – спросил бальи Ножана, даже закашлявшись от изумления.

– Каким бы гнусным ни было это предположение, оно не более бессмысленно, чем слова о виновности мадам Маот. Если ж ее вина все же будет доказана, уверяю вас, у меня первой челюсть отвиснет от изумления!

Протянув к нему очаровательную ручку, где на большом и указательном пальцах красовались кольца с гранатами и опалами, она немного огорченно продолжала:

– Мой дорогой, помните, что вы заявили немногим раньше? Эти двое не любят друг друга. Но они не замедлят состроить милые и любезные лица, чтобы убедить нас выполнять их замысел, а затем отдать нас на съедение всем собакам. Прошу вас, не забывайте, что Маот из семейства де Жеранвиль, которое принадлежит к высшему дворянству Труа, чего не скажешь про этого наглого мелкопоместного выскочку Маленье. Кроме того, мадам Маот – племянница мадам Констанс де Госбер, а та – двоюродная сестра Папы и лучшая подруга мадам Валуа, свояченицы короля. Дай бог, чтобы наш новый сюзерен Артур поскорее призвал нас к себе. Не станем портить ему настроение из-за всей этой истории, на радость Маленье, место которому за чернильницей с пером в перепачканных пальцах, – если он, конечно, знает грамоту.

Ги де Тре фыркнул от смеха, представив себе Маленье, скорчившегося за крохотным секретарским столом.

– Милая, не устаю вами восхищаться! Вы такая стойкая и просто кладезь самых хитроумных советов.

С довольным видом прищурившись и состроив озорную недовольную гримаску, Энора нарочито небрежно отмахнулась:

– Ну зачем так серьезно! Я всего лишь любящая женщина, и это дает мне силы. И разве запрещено помогать тому, кого любишь? Если б вы знали, сколько полезных сведений узнаешь из пересудов торговок и служанок… Мои ушки могут при надобности становиться очень длинными.

* * *

В самом деле, Энора любила своего мужа, хотя частенько относилась к нему скорее как к сыну, несмотря на то что тот был больше чем на десять лет старше нее. Она пускала в ход горячность и кровожадность лисицы[99], чтобы уберечь его от всевозможных ловушек и ужасных невзгод. Некая неоспоримая интуиция предупреждала ее, что под угрозой честь и будущее ее мужа, так же как и ее собственные. Ей были глубоко безразличны семейство Вигонрен, население Ножана и даже Французское королевство. Она чувствовала, что этот город является ставкой в решающей игре между сильными мира сего. И что сильные мира сего не особенно озабочены погибшими пешками, жертвуя ими в нескончаемой веренице стратегически важных сражений. В глазах молодой женщины имели значение лишь безопасность и благополучие семейного клана, частью которого являлся и Ги. Энора снова заговорила таким безмятежным голосом, что супруг моментально встревожился:

– Какая ужасающая череда несчастных случаев у Вигонренов! Можно подумать, что сама судьба от них отвернулась. Посудите сами: Жан – младший брат Агнес – погиб шесть лет назад на охоте; олень, которого он считал издыхающим, внезапно ударил его рогами. Филипп, любимец всей семьи, зарезан дорожными грабителями двумя годами позже. Затем наступила очередь двух Франсуа – отца и старшего сына – от болезни, причиной которого, я вас уверяю, могло быть и отравление. И что еще любопытно: ни с одной из женщин этой семьи ничего подобного не случалось.

– Что вы хотите этим сказать?

Энора с нежностью провела рукой по волосам сына, такого же медного цвета, как и у нее.

– Ну… по-моему, столько несчастных случаев – это уже подозрительно. Хотя, возможно, все это не более чем женская нервность. Не будете ли вы настолько благородны, приняв мадам Маот соответственно ее титулу и устроив ее в удобном помещении? Видите ли, в некоторых семьях легко заболевают лихорадкой или чем-то в том же духе, но с таким же роковым исходом…

– Вы думаете, что кто-то собирается посягнуть на ее жизнь? – забеспокоился бальи.

– А в результате маленький Гийом станет таким уязвимым, – поддержала его Энора.

– Черт подери, как все запутано! Милая моя, что вы мне посоветуете?

– Предельную осторожность. Ни в коем случае не доверяйте семье Вигонренов-Маленье. Даже если предположить, что, обвиняя мадам Маот, они совершенно честны и искренни, в чем я сомневаюсь, члена семьи Ле де Жеранвиль если и отправляют на эшафот, то с крайней осмотрительностью. Короче говоря, лучше всего будет подождать с судебной процедурой, пока мы не поймем, какие опасности и какие выгоды могут последовать для нас из этой ситуации. В конце концов, что такое год или два взаперти, тем более если вы проследите, что заключение достойно высокородной дамы? Что же касается тех, кто бьет копытами от нетерпения, желая увидеть, как ей отрубят голову на площади, – пусть они примут холодную ванну, чтобы успокоиться. Суверены должны умиротворять страсти, умерять гнев и укреплять плоть. В последнем Эсташ Толстое Брюхо нуждается больше всего! Господи боже, как мне жаль Агнес! – сердито закончила она свою речь.

Ги де Тре расхохотался, хлопнув себя по бедру, и воскликнул:

– Ах, моя восхитительная женушка! Это настоящее благословение Господне, что я полюбил вас, едва увидев. Я не буду вступать в беседу с арестованной дамой, со всей возможной деликатностью ознакомлюсь с обвинениями, которые выдвинуты против нее, и составлю свое собственное представление об этом деле.

– Прошу вас, мой дорогой супруг, скажите мне хоть одно словечко, чтобы немного утешить меня, – жеманно произнесла Энора.

На самом деле она хотела удостовериться, что Ги не узнал чего-то такого, что может им повредить.

11

Ножан-ле-Ротру, ноябрь 1305 года


Молодая баронесса Маот де Вигонрен, урожденная Ле де Жеранвиль, около двадцати трех лет от роду, пыталась разглядеть площадь замка Сен-Жан в крохотное окошко квадратной башни, где ее содержали в ожидании процесса. На этой площади воздвигали эшафот перед днями казней, особо привлекающих публику, – когда казнили знаменитого разбойника или высокородную особу. Сеньор бальи Ги де Тре заверил ее, что с нею будут обращаться соответственно ее происхождению. Ей выделили довольно просторную комнату, которая отапливалась двумя каминами и где стены были завешаны гобеленами. Там была довольно удобная кровать, несколько предметов мебели и мягкие коврики. Маот особенно оценила любезность де Тре, обнаружив небольшую коллекцию дамских книг – куртуазных романов и поэтических сборников, без сомнения принадлежащих самому бальи и его супруге. Судя по всему, книги читали довольно часто и с большим увлечением.

После сменяющих друг друга смятения, ужаса, слез ее охватило нечто вроде абсолютного безразличия, нарушаемого только приступами паники, во время которых она задыхалась, лишь подумав о том, какая судьба ждет Гийома, ее пятилетнего сына, если она будет признана виновной и лишена дворянства. Молитва была единственным, что немного успокаивало ее. Она молила добрую Святую Деву позаботиться о ее ребенке, если Господь призовет ее к себе.

Какая же у нее была странная и короткая жизнь… Какая череда заблуждений, досадных тягостных совпадений… По сути дела, разве она не была виновна в том, что доверила свою судьбу другим, даже не попытавшись поступить по-своему? Мысли ее все время возвращались к воспоминаниям о Мари, любимой сестре. Мари – сама доброта, мягкость и любезность, прекрасная, как небесная звездочка. И та же Мари – боевая, решительная, такая сдержанная – никогда не позволяла, чтобы ее жизнь шла по воле других. Бедная, милая и восхитительная Мари, ее сожгли заживо за то, что дала отпор гнусному насильнику, потребовав, чтобы тот поплатился за нанесенное ей оскорбление. И она была в своем праве. Несмотря на то что их долгое время все считали двойняшками, они так отличались друг от друга. Уверенная в том, что высокое происхождение и красота обеспечат все самое лучшее в жизни, Маот вручила свою жизнь тем, кто, с ее точки зрения, больше в этом понимал. Какое мучительное разочарование, какая жестокая обида! Хуже того, она могла винить в этом лишь себя: свою лень, свою слабость, такую уместную для дамы, но в то же время такую предательскую…

Ей едва исполнилось пятнадцать, когда Франсуа де Вигонрен-отец дал о себе знать. Юная девушка прекрасно догадывалась, что речь пойдет о ее замужестве, тем более что тот был в самых дружеских отношениях с ее отцом. Вигонрен испросил разрешения прогуляться с ней, чтобы выспросить, что она думает относительно брачного союза с его сыном. И за несколько минут она оказалась полностью очарована своим спутником. Боже, как он был красив, несмотря на свой возраст! Он был таким занимательным, полным очарования и буквально излучавшим энергию, которая просто обворожила Маот. Та, что была без пяти минут женщиной, ощутила первые признаки того таинственного алхимического процесса, что побуждает самых разумных и самых сдержанных безоглядно броситься в пучину страсти. Будучи знатоком и чистосердечным поклонником прекрасного пола, барон, без сомнения, заметил те чувства, которые его собеседница не умела скрывать. Но, чтобы не смущать юную особу, он с присущим ему благородством и элегантностью продолжал вести себя в отеческой манере. После этой прогулки он окончательно решил, что Маот должна стать его невесткой.

Та же вовсе не обманывалась на этот счет: она вышла замуж за сына из любви к отцу. Кончина того буквально опустошила ее, сделала безутешной вдовой при живом муже. По сути дела, Франсуа-отца оплакивали две впавшие в отчаяние супруги. Из уважения к Беатрис де Вигонрен и Агнес, Маот сумела скрыть истинную причину своих страданий. Смерть Франсуа-сына дала ей возможность снова, не скрываясь, переживать их. Она могла рыдать, стенать, проводить целые ночи без сна. Для молодой вдовы такое поведение считалось совершенно естественным. Странное дело, она сохранила в памяти каждую мелочь, каждое мгновение, проведенное с Франсуа-отцом. В противоположность этому от нескольких лет замужества у нее не осталось ровным счетом никаких воспоминаний. Смутное, неясное смятение, которое вызывали не интересные ей разговоры, ночи, которые полностью оставляли ее равнодушной, удобное сосуществование с человеком, к которому она испытывала немного дружеских чувств и немного нежности. И ничего больше.

Она открыла сборник Марии Французской[100], которая волновала ей сердце при каждом чтении, и слезы навернулись ей на глаза. Маот ненавидела себя за ревность, которую испытывала к Беатрис. Она охотно отдала бы полжизни, лишь бы находиться рядом с Франсуа-отцом на месте Беатрис, расцветать в лучах его любви. И что самое худшее: двое старых супругов и страстных любовников соединятся даже за порогом смерти. Франсуа обожал свою жену, даже несмотря на то, что довольно часто наставлял ей рога – очень скрытно и сдержанно, чтобы ни в коем случае не обидеть Беатрис. Маот же оставалась одна во всей вселенной, вдалеке от единственной любви, жившей в ее сердце, не считая разве что любви к Богу, который соединил ее с Франсуа-сыном, изрядно докучавшим ей во все время замужества.

Но тем не менее она должна была жить. Жить для Гийома, своего обожаемого сына, которым дорожила больше всего на свете. Она должна была защитить его – он же еще такой маленький, такой хрупкий… Для него она должна была держаться изо всех сил, сражаться, так же как Мари…

Она едва не подпрыгнула от неожиданности, услышав стук в дверь. Разве уже обед? Вытерев щеки от слез тыльной стороной руки, Маот встала и сделала шаг вперед, прижав к себе томик стихов Марии Французской – трогательная защита для женщин, разочаровавшихся в любви.

Стражник немного приоткрыл дверь и, просунув голову вовнутрь, произнес почтительным тоном:

– Мадам, сеньор бальи Ги де Тре просит оказать ему честь, побеседовав с ним.

– Для меня это также будет большой честью.

* * *

Войдя в комнату, Ги де Тре склонился в низком поклоне. Он тотчас же заметил следы слез на ее белой коже.

– Мадам… Поверьте, это досадное затруднительное обстоятельство мне тоже крайне неприятно. Тем не менее обвинения, выдвинутые против вас семьей мужа, настолько серьезны, что я не могу пренебречь ими, уклонившись от исполнения своей обязанности.

Судорожно стиснув маленький томик, переплетенный в кожу цвета индиго, Маот воскликнула:

– Монсерьор, клянусь вам: я невиновна во всех этих чудовищных злодеяниях, в которых меня обвинили! Мне и в голову не пришло бы сотворить подобную мерзость, о которой они говорят. Должно быть, это чьи-то коварные происки. Но какова причина? Кто-то старается разлучить меня с сыном? Почему? Может быть, кто-то думает, что я оказываю на него не лучшее влияние? А может быть, меня хотят удалить, чтобы затем без помех расправиться с беззащитным ребенком? Я не знаю. Целыми днями я ломаю над этим голову…

В мозгу Ги де Тре тут же ожили недавние предостережения Эноры.

– Прошу вас, объяснитесь, мадам. Клянусь вам, я отнесусь к этому делу как можно более беспристрастно и непредвзято.

– Не придавайте такого значения болтовне пленницы, монсеньор. Беспокойство – пучина, в которую низвергаются самые мрачные, самые безрассудные мысли. Но все же… если с моим сыном Гийомом произойдет несчастье, кто унаследует его титул и состояние?

– Сын мадам Агнес, – произнес Ги де Тре.

– Ради бога, поверьте… я не хочу никого обвинять. Я брожу между двумя безумными предположениями, приходя в отчаяние от невозможности как-либо это объяснить. Повторяю вам: клянусь своим вечным спасением, я никогда не совершила бы подобного злодейства! Может быть, иногда я и грешила в своих мыслях, – но никогда, поверьте, никогда не причинила бы кому-то вреда.

– Объясните мне, мадам, все с самого начала. Мое время целиком и полностью принадлежит вам. Давайте присядем. Стражник сейчас принесет легкий завтрак, который мы с вами вместе отведаем. Знайте, мадам: я вам не враг; во всяком случае, не настолько, как семья де Вигонрен.

12

Ножан-ле-Ротру, ноябрь 1305 года


В Ножан-ле-Ротру можно было попасть по одному из трех мостов. Торговцы, несмотря на яростные возражения, должны были платить пошлину за место на мосту в пользу Церкви, сеньора или, как в данном случае, мессиру Артуру II Бретонскому. Налог[101], который сильно задевал негоциантов, жаловавшихся, что их прибыли урезают дважды: сперва собирая налог с общего количества товара и на обратном пути – за непроданный товар.

Деревянный мост через Юинь вел в Бург-ла-Контес. Мост Сент-Илер соседствовал с церковью этого святого и мостом Ронн, которым заканчивалась улица Порт-Ривьер и начиналась улица Оре, пересекавшая Бург-ле-Конт.

Ардуин Венель-младший и Арно де Тизан оставили лошадей в конюшне конторы по прокату упряжи на въезде в город, так как день уже начинал клониться к вечеру. По своему обыкновению, Венель-младший потихоньку сунул несколько монет конюху, чтобы тот позаботился о Фрингане, его черном жеребце, «словно о родных детках».

В полном изнеможении от долгой скачки они пересекли Ножан-ле-Ротру, подгоняемые урчанием и спазмами своих голодных желудков. Запах отбросов, который легкий холодный ветерок доносил с Вонючей улицы, был вполне терпимым. Другое преимущество зимних холодов состояло в отсутствии стаи назойливых мух, которые в более теплые времена года беспрерывно жужжали, изводя людей и животных, и роились, пируя на падали и кучах нечистот.

Не обменявшись ни единым словом, они направились по улице Сен-Дени, а затем свернули на улицу Пупардьер, где находилась таверна «Напыщенный кролик». Ардуин завел привычку останавливаться именно там. Иногда он спрашивал себя в шутку, какой забавный анекдот мог бы из этого получиться.

Могучая и веселая матушка Крольчиха просияла от самой непритворной радости при виде клиента, который всегда хорошо платит и к тому же прекрасно воспитан. Действительно, матушка Крольчиха не поощряла неуместных поступков и тяжеловесных шуток, которые могли бы оскорбить слух дамы. Она изо всех сил старалась привлечь семейную клиентуру, особенно привечая крупных коммерсантов и мелких нотаблей. К ней приходили, чтобы отдохнуть в радушной сердечной обстановке, поболтать с соседями или установить выгодные деловые связи. Впрочем, будучи разумной осмотрительной трактирщицей, матушка Крольчиха снисходительно относилась к ругани и сплетням своих постоянных клиентов. По ее мнению, бывают случаи, когда небольшая неделикатность вполне допустима. Более того, благосклонно слушая все, что при ней говорится, она обладала немотой старого карпа, извлекая, таким образом, двойную выгоду из своей осторожности. Никто из клиентов не мог бы упрекнуть ее в несдержанности; к тому же никому не доверяешься с такой охотой, как человеку, в чьем молчании совершенно уверен.

Она отправила посыльного предупредить Сильвин о возвращении мессира Венеля, который до недавнего времени старался выдать себя за негоцианта, не прибегая к откровенной лжи. Когда старшая сестра по секрету рассказала ей, чем на самом деле занимается ее самый лучший клиент, Люс, то есть матушка Крольчиха, сперва была в замешательстве. О нет, палач в ее заведении! Вот ведь козлиная задница! Не надо ей его грязных денег! Чтобы она изменила свое мнение, понадобились длительные уговоры Сильвин, не считая нескольких добрых стаканчиков вина. Нужно наконец с этим покончить; Сильвин должна оплатить то, что считала своим долгом. Если это ее решение каким-то образом связано с Ардуином Венелем-младшим, что же, пусть так и будет. Поэтому при виде входящих матушка Крольчиха поклонилась и почти что искренне воскликнула:

– Мессиры, какое счастье снова видеть вас в моем скромном заведении!

Мэтр Правосудие Мортаня еще более любезно поклонился женщине и шутливо произнес:

– Матушка Крольчиха, мы настолько голодны, что, наверно, можем проглотить целого быка! Прошу вас, скажите, что мы можем заночевать у вас. Мы очень торопились, и я не имел возможности отправить слугу, чтобы тот предупредил вас о нашем прибытии.

– Я всегда сохраняю комнату для своих хороших клиентов… Значит, быка, говорите? Черт возьми! Вот быка-то у меня на кухне как раз и нет! Разве что тот здоровенный неряха, который за еду помогает мне топить печь. Этот точно может бегать на четырех ногах и мычать, призывая мамочку. Меня бы такое ничуть не удивило, – иронично добавила трактирщица и, чуть смутившись, так как теперь она знала о настоящем занятии обоих гостей, поинтересовалась: – Осмелюсь спросить, я обязана удовольствием видеть вас здесь какому-то делу, которое ожидает вас в городе?

Бросив украдкой быстрый взгляд на помощника бальи Мортаня, Ардуин решил сказать полуправду, будучи уверенным в деликатности трактирщицы. К тому же она могла бы стать бесценным источником сведений, особенно если задеть ее чувствительную струнку. Поэтому он объявил немного театральным тоном:

– Мой… друг недавно потерял очень любимую дочь, монахиню в Клерет.

Черт подери… Значит, Сильвин об этом знала? И она скрыла от нее, своей сестры, ее кончину? Потрясенная, матушка Крольчиха прикрыла рот рукой, лихорадочно подыскивая подходящее к случаю замечание. Наконец она прошептала:

– Боже милостивый, как же это ужасно! Эти чудесные бернардинки так самоотверженно помогают бедным и нуждающимся, не то что другие аббатства в округе… Те-то к другим слепы, глухи и немы, а вот когда надо собрать налоги, они тут как тут, уж можете мне поверить!

По ее словам, Ардуин понял, что до трактирщицы еще не дошли слухи о гибели Анриетты де Тизан, и сменил тему разговора:

– Что вы этим вечером предложите нашим истощенным в путешествии желудкам?

Облегченно вздохнув от того, что разговор коснулся не таких скользких предметов, матушка Крольчиха охотно заговорила:

– А как же, у меня найдется чем их наполнить. Сейчас-то еще рано, чтобы отправляться на рынок за припасами. Есть парочка восхитительных окороков из косули, маринованных в кислом виноградном соусе, с пюре из каштанов и свежими сливками. И я это предлагаю далеко не всем! А еще, так как день сегодня не постный, могу предложить свой омлет с салом и сыром. А он знаменит далеко за пределами наших окрестностей!

Не сговариваясь, оба гостя склонились в пользу дичи.

* * *

Вкусная трапеза, которую устроила матушка Крольчиха, прошла в доброжелательном молчании. Оба гостя еще не передохнули с дороги, а трактирщица была занята на кухне, готовясь к обеденному наплыву посетителей. Между делом она дала хлеба маленькому оборванцу, который бродил по внутреннему дворику в надежде отыскать более-менее съедобные остатки от предыдущей трапезы. Затем мальчишка со всех ног помчался с посланием для Сильвин, которую трактирщица описала как старую попрошайку с голубыми глазами, которую тот, без сомнения, найдет в окрестностях замка Сен-Жан.

Двое сидящих за столом обменялись одобрительными замечаниями по поводу кушаний, щедро поданных на ломтях хлеба[102]. Ардуин видел, что помощник бальи был полностью поглощен своей драмой – переживаниями отца, внезапно потерявшего самую любимую дочь. Сострадание было главным из того, что сейчас испытывал мэтр Правосудие к своему спутнику, а кроме этого, уважение с некоторой долей осторожности и в малой степени нечто похожее на дружбу. Безусловно, его старшая дочь стала жертвой жестокого убийства, но ведь столько человеческих существ отдает богу душу каждый день. Причем некоторые из них препровождаются в лучший мир согласно приказам того же помощника бальи. К тому же истинная причина той поспешности, с которой он решился сопровождать Арно де Тизана, носила имя Маот де Вигонрен, урожденной Ле де Жеранвиль, обвиненной в преднамеренном отравлении.

Он должен как можно скорее встретить Антуана Мешо, семейного доктора де Вигонренов, чтобы расспросить относительно этого дела. Как раз этим вечером сразу после еды Ардуин и собирался нанести ему визит, но одна мысль сразу вызывала досаду и умеряла его рвение. Черт возьми, в доме доктора он увидит Бернадин – бездетную вдову его сына. Молодая и очень привлекательная женщина ясно выразила свой интерес, не зная о его ремесле «заплечных дел мастера». Из деликатности Венель-младший дал себе слово больше никогда не встречаться с этой женщиной. Впрочем, не только из деликатности, а чтобы избежать ошеломленного взгляда и презрительной гримасы, и особенно потому, что покойная Мари де Сальвен не шла у него из головы, неотступно преследуя его в мечтах, куда больше не было входа другим женщинам.

На смену этой мысли у него в голове воцарилась следующая: все это время он чувствовал Мари рядом. В своих мечтах Ардуин жил рядом с ней, проводил ночи, слушал, отвечал на ее слова, даже чувствовал прикосновение опьяняюще теплых губ призрака на своей коже; ее волосы, которые притрагивались к его плечу. А ведь он ее видел всего несколько минут – сперва на судебном поединке, где ее муж потерпел поражение, а затем в тюремной камере, где мэтр де Мортань попросил у нее прощения за то, что должен будет отнять у нее жизнь, и, наконец, привязанной к столбу на костре правосудия. Странное дело, в это мгновение Ардуин ясно отдавал себе отчет, что это обожаемое видение, которое он постоянно призывал к себе, теперь занимало не все его помыслы. И это произошло непроизвольно, само по себе. Венель-младший больше не стремился к ней всеми фибрами своей души. Он больше не ловил себя на том, что безучастно наблюдает, как любимый образ заполняет все его существо, не оставляя ни одного свободного уголка. Может быть, она вдруг потеряла ключ от двери к его разуму, которую он тогда так охотно открыл для нее…[103] Ардуина охватила невыносимая грусть. Но он ничем не выдал своих чувств, откусив большой кусок белого каравая[104] и запив его вином со специями. А может быть, Мари де Сальвен покинула его так незаметно и деликатно, что он этого и не заметил? Может быть, это она пожелала, чтобы он оказался в Ножан-ле-Ротру и пришел на помощь ее младшей сестре, Маот? Может быть, после ее спасения она сможет упокоиться с миром?

Мари – нереальная, совершенно невероятная нить Ариадны. Невероятная, но такая драгоценная… И тем более драгоценная, что однажды жизнь Ардуина странным образом соприкоснулась с ее жизнью.

«Какай вздор, старушечьи бредни! – выругал он себя. – Сколько это еще будет продолжаться? Судьба или случай, какая, в конце концов, разница? Сколько прожить, когда, где и как умереть, подумаешь, важность!»

Но в то же время никто, даже Мари, не осуждал на смерть Аделин д’Эстревер. Венель-младший действовал один, движимый всепоглощающей жаждой справедливости – той, которую мог восстановить лишь он. Призрак Мари к настоящему времени сделался расплывчатым и почти неразличимым. Это началось после жестокой расправы, которую мэтр Высокое Правосудие учинил над Морисом Деспером, затащив его в древнюю пещеру, находящуюся под домом, дабы бесчеловечный убийца детей наконец-то отдал свою гнусную душу дьяволу. Видение поблекло еще и тогда, когда Ардуин остановил свой взгляд на другой Мари – ее юной сестре Маот. Даже ругая за это самого себя, он не сомневался, что мадам де Сальвен сама желала бы этого.

– Я не очень-то хороший спутник, верно? – неожиданно бросил де Тизан, отставляя в сторону свой стакан вина со специями.

– Нет, отчего же. Молчаливые спутники – большая редкость, их общество действует исключительно умиротворяюще, – поспешил успокоить его Ардуин.

– Мне решительно нравятся ваши формулировки, Венель. Вам, наверное, стоило бы заняться поэзией.

– Я действительно ценю лучшее в человеке, тем более что мне не случалось встречаться с этим в своей профессии, – улыбнулся мэтр де Мортань.

– Человек способен как на лучшее, так и на худшее.

– Но, как правило, он предпочитает упражняться именно в худшем… Прошу меня извинить, я должен оставить вас на некоторое время. Хочу навестить друга.

– Да, пожалуйста. Увидимся за завтраком, а потом направимся в Клерет.

13

Ножан-ле-Ротру, ноябрь 1305 года, чуть позже


Ардуин закутался в накидку, подбитую мехом выдры, и вышел в холодную ночь. Понимая, что небо, затянутое тучами, закрывающими луну, должно благоприятствовать грабителям всех мастей, он заранее положил руку на рукоять длинного кинжала, готовый к малейшим признакам угрозы. Венель-младший не заметил небольшой тени, затаившейся в дверной нише одного из зданий. Он повернул в Бург-де-Комт[105], над которым возвышался замок Сен-Жан[106], построенный совсем для другой цели, в ту эпоху, когда Ножан-ле-Ротру оставался последней крепостью, защищавшей Французское королевство от нападений и грабежа пиратов из Скандинавии[107]. Затем прошел мимо прижатого к каменистому холму узкого дома, где доктор Мешо принимал пациентов, и чуть улыбнулся, бросив взгляд на его стены, опасно наклонившиеся в сторону. Затем быстро миновал несколько пустынных улочек, без труда ориентируясь в местечке Сен-Дени, и углубился в Бург-Неф[108] – торговый квартал, где можно было купить саржу и кисею, прославленные далеко за пределами графства. Ардуин очень сожалел о том, что не догадался купить у булочника пирожных или книгу для доктора и какую-нибудь дамскую безделушку[109]. Вышитый платок или саше с ладаном – во всяком случае, ничего такого, что Бланш могла бы счесть ответом на ее сердечные переживания.

Вдруг его обогнал, чуть толкнув, какой-то человек в плаще с низко надвинутым капюшоном. В лицо Ардуина ударила струя разнообразных и крайне неприятных запахов: дыхания, полного винных паров, застарелой грязи и, несомненно, мужского пота. Мэтр Правосудие ограничился тем, что отодвинул полу своей одежды, открывая взору длинный кинжал, только что вынутый из ножен, и тихонько произнес:

– С этим тебе не справиться, а я очень тороплюсь.

– Ну что вы, мессир, у меня нет никаких дурных мыслей, клянусь прахом своей матери!

– Правильнее будет сказать, что их у тебя больше нет. Что же, это свидетельствует о твоем благоразумии.

Со сдавленным проклятием силуэт быстро исчез.

* * *

Ардуин наконец достиг дома доктора Мешо, который был расположен в нескольких дюжинах туазов от моста Сент-Илер, напротив церкви[110], носящей то же имя. Защищенный высокой стеной и построенный с высоким подвальным этажом, он возвышался над остальными домами. Мэтр Высокое Правосудие притронулся к колокольчику, висевшему над мощной дверью. Тотчас же раздалось низкое угрожающее рычание. Венель-младший прошептал:

– Юлиус, мы же знакомы.

Ворчание сторожевого пса пастушьей породы из Боса только усилилось.

– Тебя не задобрить? Ну, конечно же, ты более чем прав, – шутливо произнес мэтр Высокое Правосудие, снова берясь за колокольчик.

Наконец из-за двери кто-то окликнул:

– Кто там?

– Ардуин Венель проездом из города, мессир Мешо. Моя самоуверенность позволяет мне надеяться быть принятым в доме, не предупредив заранее о своем посещении. Поверьте, я очень сожалею о своей невежливости.

Послышался звук ключа, который поворачивают в замочной скважине, а затем быстрое «Юлиус, место!». И снова раздался голос доктора:

– Ну что вы, что вы… Это я приношу вам свои извинения. Я в ночной одежде. Я думал, что меня зовут к мадам Ленур, у которой начались роды… Вот поэтому я так поспешно и вышел к двери. Заходите же, – продолжил доктор, широко открывая дверь. – На улице чертовски холодно. Давайте согреемся поскорее у камина.

Ардуин с удовольствием уселся рядом с доктором, который, несмотря на то что ему давно перевалило за пятьдесят[111], сохранял бодрость и ясность ума. Седые, довольно длинные волосы торчали у него из-под ночного колпака, падая на воротник домашнего костюма из толстой шерсти.

Едва они вошли в уютный дом доктора, Бланш тотчас же вышла навстречу мэтру де Мортань. Женщина почти не старалась скрыть, как счастлива снова его видеть. Маленькая и худенькая, чуть больше двадцати пяти лет от роду, она буквально светилась мирной спокойной красотой, в которой не было даже намека на кокетство. Бланш обратилась к своему свекру:

– Я поставила на угли горшок настойки, так что служанку звать не стоит. – Смущенно опустив глаза, она предложила Ардуину: – Могу я что-нибудь предложить вам перекусить, мессир?

– Это очень любезно с вашей стороны, но любезная матушка Крольчиха напичкала меня, как рождественского гуся.

Несколько мгновений Венель-младший боролся с внезапно охватившим его смутным стеснением. В нем соседствовали два на редкость противоречивых чувства, как и всякий раз, когда он попадал в похожую ситуацию. Жить окруженным презрением и страхом, которые неизбежно вызывают люди его профессии, – такое стало для него привычным еще с юности. Но все же иногда он чувствовал нечто вроде горечи, что побуждало к вызывающему поведению. Ну и что? Женщины находили его очень красивым, они были без ума от его высокой мускулистой фигуры, от его полудлинных волос и бледной нежной, как у женщины, кожи. Взгляд его серых глаз неизменно производил сильное впечатление. Представительницы прекрасного пола поглядывали на него, украдкой кокетливо улыбались ему и строили глазки. Однако если б они узнали о его ремесле, все тотчас бы отшатнулись от него, крестясь в страхе. Он даже немного обижался на Бланш, заранее представляя себе ее неприятие, проникни она в его тайну. Эта сцена представала в его воображении тем более живо, что Ардуин, сам того не желая, оказался ею очарован. А Мешо – единственный, кто знает о его профессии, – понимает ли он, насколько ему сейчас не по себе?

Доктор ответил своей невестке мягким любезным тоном:

– Моя дорогая Бланш… Прошу нас простить, но мессир Ардуин и я должны поговорить о предметах… не особенно уместных для дамского слуха.

– О, это я извиняюсь за то, что была недостаточно деликатна. Итак, оставляю вас в мужской компании. – Кивнув на прощание, она осмелилась добавить: – Надеюсь, до скорой встречи, мессир Венель.

Прежде чем заговорить, ее свекор подождал, пока она покинет гостиную. Указав рукой на сундуки[112], закрытые покрывалами с вышивкой, изображающей сцены из сельской жизни, он предложил:

– Давайте присядем перед очагом. Лучше, если мы с вами будем чувствовать себя непринужденно. Я люблю ее как родную дочь, и я испытываю уважение к вам… Вы его убили, не так ли? Жестоко и грубо. Меня позвали освидетельствовать тело… все, что от него осталось.

Ардуину не было нужды спрашивать, кого он имел в виду. Конечно же, первого лейтенанта Мориса Деспера.

– Кто сеет ветер, пожнет бурю, – нарочито спокойно ответил мастер Высоких Деяний.

– Безжалостное… возмездие.

– А разве он жалел детей, которые по его вине расстались с жизнью? Жалость – это похвальное чувство; оставим же его для тех, кто этого заслуживает.

– Туше́![113] – согласился доктор. – Во всяком случае, этот негодяй больше не принесет никому вреда.

Немного помолчав, он спросил:

– Ну а на сей раз каким добрым ветром вас занесло сюда?

– Дело достаточно деликатное и довольно смутное. Я знаю, что вы – врач семьи Вигонрен. Мадам Маот арестована по обвинению в многочисленных убийствах…

Изборожденное глубокими морщинами лицо доктора, которое только что светилось умом и добротой, тут же изменилось. Мессир Мешо сухо ответил:

– Да, я с незапамятных времен забочусь о них. Но вам известно о моей обязанности хранить тайны.

– Разумеется. Однако я вовсе не собираюсь вытягивать у вас медицинские сведения, а тем более сплетни. Скажите, мадам Маот виновна в malum venenum facere?[114]

– Обвинена своей распрекрасной семейкой. Еще не осуждена.

Антуан Мешо в упор посмотрел на мэтра Высокое Правосудие, не решаясь продолжать.

– Я беседовал с нашим бальи, сеньором Ги де Тре. Он пребывает в замешательстве из-за нового скандала. Вигонрены – очень влиятельная семья в этих краях…

– Могу я заранее узнать об этом?

– Со всем моим уважением, но могу я спросить, почему вас так интересует молодая баронесса? – осторожно поинтересовался Антуан Мешо.

Ардуин Венель-младший положил руку себе на лоб и, растерянно вздохнув, прошептал:

– Мессир доктор, вы, без сомнения, сочтете меня безумцем… Я сам ничего толком не могу понять. Видение, мечта, предчувствие… Не знаю.

– Ни капли не понимаю.

– Сомневаюсь, что какие-либо объяснения здесь помогут… Я чувствую, что сам окончательно в этом запутался.

По-отечески улыбнувшись ему, Антуан Мешо настойчиво произнес:

– Все-таки попробуйте мне объяснить. За свою долгую жизнь мне довелось видеть и слышать множество самых удивительных вещей.

– Я… отнял жизнь у одной женщины, по приказу правосудия. У некоей Мари де Сальвен. Сожжена заживо, несмотря на то что была невиновна. Вместе с помощником бальи Мортаня я смог это доказать, но слишком поздно. Речь идет о старшей сестре мадам Маот.

Ардуин предпочел не усложнять рассказ сверхъестественными деталями, которые могут показаться лишенными всякого смысла. Он умолчал о том, как изменилась его жизнь, после того как в ней появились восхитительные волосы цвета спелой пшеницы и светло-голубые глаза, чуть вытянутые к вискам.

– И теперь вы считаете своей святой миссией защищать мадам Маот? Из-за угрызений совести?

– Вовсе нет. Угрызения совести рождаются из прошлого, а эта… миссия, эта срочность связана с настоящим. К тому же угрызения совести чужды человеку моего ремесла. Я не выношу приговоры и таким образом не являюсь ответственным за ошибки правосудия. И все же меня переполняет неудержимая жажда справедливости. Так или иначе, я связан со смертью мадам де Сальвен… незаслуженной смертью. Ну а теперь могу я узнать, что вы думаете насчет виновности молодой баронессы?

– Это очень щекотливый вопрос, мой дорогой! Я ограничиваюсь сведениями только медицинского характера. Primum non nocere[115], и немногое на свете наносит такой же серьезный вред, как неделикатность.

– Я это понимаю. Человек чести уважает свои клятвы.

– Я действительно был личным врачом мадам Маот, так же как и всей семьи. До этого ошеломительного обвинения я мог бы утверждать, что с нее можно писать ангельский портрет. Восхитительная набожная вдова, благочестивая мать, которая испытывает безграничную любовь к своему сыну, милая воспитанная дама… В действительности ее муж и свекор – оба сильные и мужественные – скончались от желудочной лихорадки. Таким было заключение, сделанное на основании симптомов и которое удовлетворило меня лишь наполовину, так как нечто подобное было обнаружено у всех обитателей дома. Нечто подобное встречается после того, как все съедят что-то испорченное. Не такие уж роковые симптомы, особенно для здорового мужчины. Но вот совсем недавно заболел маленький Гийом, молодой барон. И мы наблюдаем те же самые признаки.

– А дальше? – нетерпеливо перебил его Ардуин.

– Дальше? Я был совершенно уверен, что в самом ближайшем будущем эта семья снова погрузится в траур, но ребенок, который был уже в агонии, чудесным образом поправился. Я не сомневаюсь в том, что чудеса существуют, но мне самому не приходилось быть им свидетелем. Те, кого я пытался вылечить и кого смерть пожелала забрать, погибли. Те, кто, как я рассчитывал, могут выжить и оправиться от болезни… Я чувствую себя таким опустошенным, таким беспомощным. Вся наука, все мое врачебное искусство все равно не спасли тех, кто благодаря врожденному здоровью и мощному телосложению вполне мог обходиться и без меня. Какая неудача, какой щелчок по моему самолюбию! Я чувствовал себя почти что обладающим высшей властью, и вот… Но я удаляюсь от темы.

Заметив печаль на лице доктора, Ардуин поспешил возразить:

– Уверен, что очень многие обязаны вам своим выздоровлением.

– Очень немногие. Моим настоящим утешением служит, что никто не умер из-за моих ошибок. Милый Гийом все-таки выжил. Его мать видит в этом вмешательство всеблагой Святой Девы. Уверяю вас, что, несмотря на все свое благочестие, я испытываю большие сомнения. Это выздоровление было таким… неожиданным. Ребенок настолько исхудал, что был скорее похож на маленький скелет. Он находился в бреду и дышал с большим трудом. Увидев его в последний раз, я был уверен, что он не переживет следующей ночи. Я наблюдал печать смерти на его маленьком бледном личике. А теперь… А теперь…

– Теперь? Я прошу и умоляю вас помочь мне, доктор. Если эта женщина виновна в том, что хотела убить плоть от плоти своей, пусть она заплатит за свое гнусное деяние. Если же она невиновна, мы должны найти этому доказательства, – продолжал настаивать Ардуин.

– Мы говорим о правосудии, не так ли? Надеюсь, ваша цель не состоит в том, чтобы любой ценой спасти от наказания мадам де Вигонрен из-за… сожаления, которое вы испытываете по поводу безвременной кончины ее сестры?

– Мы говорим о правосудии, клянусь вам честью.

– Хорошо. Когда я уходил от маленького Гийома, баронесса-мать, Беатрис де Вигонрен, исключительная женщина, поделилась со мной некоторыми подозрениями, скорее даже беспокойством. Я предостерег ее от чересчур поспешных выводов, которые могут иметь тяжелые и весьма зловещие последствия.

– Она предчувствовала, что кто-то хочет смерти Гийому, ее внуку?

– Хм… Кстати, она вместе со своей дочерью Агнес де Маленье начали задавать себе ужасные вопросы.

– Ну а дальше? – настаивал мэтр Высокое Правосудие.

– Сопровождая сеньора бальи, я познакомился с Эсташем де Маленье, зятем баронессы-матери. Мадам Беатрис втайне обыскала покои и в комнате своего внука нашла итальянскую Псалтырь мадам де Вигонрен, с обложкой, инкрустированной бирюзой и перламутром, – подарок Франсуа своему наследнику, вещь, которая долго считалась потерянной.

– Псалтырь?

– Хм… Титульный лист, где был изображен Христос на кресте, был выпачкан в крови, в остальных страницах было вырезано углубление, а там, в мешочке из черной ткани, находилась высушенная дохлая жаба.

– Отравительница, колдунья, да еще и приспешница Сатаны! Шансов выбраться живой все меньше и меньше, – бесстрастно заметил Ардуин.

– Верно. В черном мешочке еще был темно-серый порошок, на вид жирный, со сладковатым металлическим запахом.

– И что же это оказалось?

– По просьбе Ги де Тре я пощупал и попробовал этот порошок. Это был свинец.

– Но разве свинец является ядовитым? – удивился мэтр Правосудие.

– Разумеется, если его вводить значительными дозами – или, наоборот, маленькими, но в течение длительного периода. Этого почти никто не знает, разве что самые опытные отравители, которые занимаются подобными деяниями с давних времен. Во всяком случае, мало кто догадывается об ужасной власти сего металла, вплоть до того, что его используют, чтобы подсластить[116] тонкие вина, так как он в противоположность меду не дает брожения.

– Как проявляется его действие? – переспросил мэтр Правосудие Мортаня.

– Насколько я знаю, очень по-разному. Он вызывает рвоту и диарею, что очень похоже на признаки болезни желудка. Затем наступают судороги, которые любой доктор легко сочтет симптомами лихорадки. Наконец больной умирает.

– Кто будет обвинителем мадам Маот?

– Я этого не знаю.

Голос доктора вдруг сделался неуверенным, будто ему в голову пришла какая-то неожиданная мысль. Это забеспокоило Ардуина:

– Вас что-то беспокоит? Я не ошибаюсь?

– Вы на удивление проницательны, мессир, – шутливо, но с тяжелым сердцем заметил доктор.

– Это потому, что мне хорошо известны глубины человеческой души. И чаще всего это знание не приносит особой радости.

– Я сержусь на себя… Я должен был… Мой превосходный собрат Йохан Фовель, удивительный эскулап, оказал мне честь, проведя со мной три дня. Я должен был поделиться с ним своими колебаниями относительно этого дела. Но нас вызвали в аббатство Клерет, чтобы освидетельствовать покойную дочь помощника бальи Мортаня. Уверяю вас, что это ужасное убийство заставило меня забыть об аресте мадам Маот.

На лице Ардуина отразилось сильнейшее удивление.

– Черт подери, доктор! Вы ниспосланы мне самим провидением, так как я нахожусь здесь по просьбе Арно де Тизана, чтобы завтра сопровождать его в аббатство. Так что с Йоханом Фовелем, о котором вы сейчас упоминули?

– В его разуме собрано все, чем располагает наука. А может быть, даже и более того. Я не беру на себя смелость утверждать, что являюсь его другом; мы просто в очень добром знакомстве. Тем не менее общение с ним наполняет меня радостью и восхищением. Этот человек умеет озарить остальных светом своего разума. Мне бы следовало проконсультироваться с ним относительно отравлений, – снова повторил доктор.

Внезапно вскочив на ноги, он испустил огорченный возглас:

– Черт возьми, я же забыл налить нам по стаканчику настойки!.. Бланш мне этого никогда не простит. Прошу вас, позвольте мне исполнить эту домашнюю обязанность, до завтра это ни в коем случае не может ждать.

* * *

Оставшись один, Ардуин принялся внимательно разглядывать большую комнату, в которой обедал несколькими неделями раньше. А скорее всего целую вечность назад. Уютная комната, обставленная с хорошим вкусом. Толстые ковры покрывают глиняный пол цвета охры, обычный в этих краях, красивые серванты темного дерева, длинный стол, окруженный скамейками. Богатая меблировка, но, что свойственно доктору, без малейшего намека на хвастовство.

Антуан Мешо вернулся, двигаясь мелкими шагами, сосредоточенно сжав губы и со всеми предосторожностями держа перед собой два керамических стакана.

– Я ужасно боюсь их опрокинуть, – пояснил он. – Берта мне все уши прокричит.

Ардуин вспомнил о громогласной кухарке, глухой и с ногами, скрюченными от старости и болезней.

В молчании они выпили по стакану настойки, благоухающей мятой с мальвой и сдобренной медом. Время уже торопило, поэтому Ардуин задал тот вопрос, который волновал его больше всего:

– На какую неуверенность вы намекали?

– Я ухаживал, а точнее, следил за обоими Франсуа и маленьким Гийомом. Но я не заметил у них на деснах синей каймы вокруг зубов. Насчет Гийома я в этом настолько уверен, что положил бы руку в огонь[117].

Ардуин затаил дыхание. «Веди себя разумно, – выругал он сам себя. – Вспомни о том, что обещал доктору: речь идет о правосудии, а вовсе не о твоих глупых сердечных переживаниях. Ты не знаешь эту женщину, и то, что она похожа на твою призрачную возлюбленную, вовсе не делает ее такой же достойной обожания». Теперь во имя справедливости и благоразумия он чувствовал себя в силах бороться с самим собой, со своими эмоциями, с безумной всепоглощающей надеждой, что Мари являлась ему из могилы.

– Синяя кайма?

– Ну да, самый верный признак отравления свинцом. Я вдруг вспомнил одну из своих старых записей…

– Значит, такой каймы не было ни у обоих Франсуа, ни у Гийома?

– Что касается двух первых, то здесь я почти уверен. В случае маленького барона готов поклясться.

– Вы могли бы в этом удостовериться? Насколько быстро эта кайма исчезает после окончания действия яда?

– Очень медленно, даже если действие яда прекращается. Мне было бы достаточно обследовать ротовую полость маленького… Нет! Какой же я глупец, какой тупица! Ну конечно же, такая окраска появляется лишь при длительном отравлении достаточно скромными дозами, чтобы сохранить это преступление в тайне. И если допустить гипотезу подобного отравления, то для обоих Франсуа трагический исход наступил бы через несколько дней.

Ардуину понадобилось совершить гигантское усилие, чтобы не показать своего жгучего разочарования. Антуан Мешо снова заговорил крайне огорченным голосом:

– Это все, потому что мои познания по части вредных субстанций просто ничтожны, уверяю вас.

После короткой паузы доктор вдруг побледнел и почти выкрикнул:

– Почему я об этом раньше не подумал! Какой же я старый дурак! Я ненавижу сам себя… Тупица, какой тупица! Ни у кого из них не было выделения мочи! Ни у одного из троих! А я помню, что Франсуа де Вигонрен-младший плакал от унижения, так как в детстве мочился в кровать!

Растерявшись, но в то же время чувствуя, что удача близко, Ардуин осведомился, изо всех сил стараясь, чтобы его голос звучал как можно спокойнее:

– Прошу вас, объясните мне все по порядку. Выделение мочи? Что в этом такого важного?

– Разжижение выделяемой мочи характерно для острого отравления свинцом. А все трое моих пациентов пи́сали не чаще, чем я или вы. И это несмотря на то, что, согласно моей рекомендации, их все время поили разнообразными настойками и бульоном.

Ардуин заговорил, несмотря на охватившее его страшное волнение:

– Мессир доктор, но ведь это означает, что мужчины семьи Вигонрен не были отравлены свинцом. А что нашла баронесса-мать в Псалтыри и что послужило причиной ареста мадам Маот? Свинец! Разве это не кажется вам странным? Ваши достойные восхищения научные познания, может быть, спасут невинную женщину от костра. Черт возьми, какая же это превосходная вещь – наука!

Антуан Мешо спрыгнул с сундука, охваченный необычным для него порывом. Он был крайне взволнован.

– Ах, господи боже… Мессир Венель… Я не знаю, как выразить вам свою признательность, свою благодарность… Вы оказали мне поистине бесценную дружескую услугу. Сам Бог захотел, чтобы ваша дорога пересеклась с моей.

Озадаченный мэтр де Мортань прервал его:

– О нет! Если один из нас двоих и благодарен другому за бесценную поддержку, так это я! Уверяю вас, это я ваш должник.

– Нет, ни в коем случае! – заупрямился доктор. – Это я вам обязан. Я на этом настаиваю. Не так много людей оказали мне такую помощь, как вы. Послушайте, мессир Венель, вы только что подарили мне громадное облегчение. Мое искусство, моя наука, мои познания спасут создание Божье. Я знаю то, что неизвестно другим, и несправедливо обвиненная женщина будет жить. Какой прекрасный подарок вы мне сейчас сделали! Именно тогда, когда я сомневался в полезности науки… Какое счастье, какое громадное вознаграждение!

Наконец доктор торжественно произнес:

– Монсеньор, я приношу вам свою самую искреннюю благодарность от всего сердца!

Едва слушая доктора, Ардуин с трудом подавил глубокий вздох. Он чувствовал себя так, будто целая гора свалилась у него с плеч. Воздух снова сделался бодрящим, вся усталость последних дней как по волшебству исчезла. Скоро он спасет Маот ради ее сестры Мари. Впрочем, помешав вспыхнуть одному костру правосудия, он не сможет задним числом отменить другой. Да Ардуин этого и не желал; он хотел бы сохранить след от него в своей душе. В сущности, эта рана и дала ему вдруг ощущение жизни. Неожиданное, имеющее прямое касательство к Мари. Он хотел сохранить этот долг перед ней до последнего дыхания из суеверного страха, что тогда драгоценный призрак покинет его. Если некое подобие существования, в котором он провел столько лет, и казалось ему удобным, то появление Мари наполнило эту пустыню смыслом, выражениями чувств, которые для него раньше были невозможны.

– И что же мы будем делать? – спросил у него почти сконфуженный доктор.

– По правде говоря, не знаю, так как мой завтрашний день будет посвящен аббатству Клерет и мессиру де Тизану. Во всяком случае, мы сделаем все, что в наших возможностях… Значит, вы с эскулапом Фовелем обследовали останки мадам де Тизан? И что вы можете сказать об этом?

В душе Мешо происходила внутренняя борьба: замешательство вело ожесточенный спор с сожалением. По правде говоря, Ардуин несколькими фразами остановил поток вопросов и назойливых упреков, которыми доктор уже целые месяцы изводил себя, уверившись в посредственности и бесполезности своего врачебного искусства. Мешо был ему за это очень признателен. Оттого, что снова вернулось ощущение, что его знания способны что-то изменить к лучшему, доктор почувствовал себя помолодевшим. Но все же оставалось непреодолимое препятствие – молчаливый договор о соблюдении тайны, который связывал его с пациентами, живыми или мертвыми.

– Я не могу распространяться на эту тему, и, поверьте, меня самого это крайне огорчает. С вашего позволения, я оставлю результаты наблюдений – своих и своего знаменитого собрата для отца мадам Анриетты. Завтра утром я нанесу ему визит в таверне и расскажу обо всем, что знаю об этом печальном деле. И прошу, не сердитесь на меня.

– Что вы, я далек от этой мысли! Это я прошу прощения за свою глупую настойчивость. Я думаю, что мессир де Тизан не был бы признателен вам за подобную несдержанность. Думаю, нет нужды говорить вам, что он пребывает в глубокой печали и не найдет покоя, пока негодяй, совершивший это злодеяние, не получит по заслугам. И ваша наука может ему в этом помочь.

– Особенно познания Йохана, – поправил его доктор. – Насколько я понял, у него было срочное дело в другом месте, которое не позволило ему дольше оставаться здесь. Мне самому очень жаль.

Ардуин поднялся и раскланялся на прощание:

– Большое спасибо вам, мессир доктор. Вы осветили все сиянием истины, и я постараюсь воспользоваться этим как следует, можете мне поверить. Не стоит провожать меня и выходить на холод. Я смогу найти дорогу, если только Юлиус не порвет мне штаны… Итак, до завтра. Я предупрежу сеньора помощника бальи, что вы придете к нему рано утром.

* * *

Закутавшись в накидку, Ардуин Венель-младший поднял лицо к мертвенно-бледной луне, чей свет был приглушен тяжелыми облаками, предвещавшими снег. Они пока еще не разразились снегопадом, но Бернадина была категорична: зима в этом году будет запоздалой, но суровой. Достойная женщина сделала такое заключение, глядя на луковицы. Их кожура стала очень толстой: с ее точки зрения, это было неоспоримым признаком больших холодов.

Торопясь скорее оказаться в скудном тепле таверны и улечься спать, Венель-младший быстро шел вперед. Без сомнения, обычная бдительность изменила ему – должно быть, потому, что он до сих пор мысленно продолжал свой разговор с Антуаном Мешо. Ардуин чуть не подпрыгнул от неожиданности, когда чья-то рука потянула его за полу одежды. Маленькая морщинистая рука, больше похожая на лапку хищной птицы, с худыми пальцами и длинными грязными ногтями. Он резко повернулся, готовый к драке. Ничего. После минутного замешательства он опустил глаза и встретился с до странности пристальным взглядом ледяных голубых глаз. Попрошайка. Старушка, которую он принял за уличную девчонку и с которой он в последнее время сталкивался подозрительно регулярно.

– О, вижу, ты вспоминаешь обо мне, мой красавчик… Ты дал мне такую хорошую монету. Но она так быстро истратилась. – Все та же загадочная улыбка – Ардуин не смог бы сказать, приветливая или насмешливая – раздвинула тонкие губы старухи, которая протянула к нему свою костлявую ручку, больше не притрагиваясь к его одежде. – Сделай же снова доброе дело, мой дорогой сеньор.

– Что ты хочешь, в конце концов? – вспылил Ардуин. – Можно подумать, что ты меня преследуешь.

На сморщенной, будто зимнее яблоко, рожице появилась одновременно недовольная и лукавая гримаска.

– Ну?

Он вспомнил об их встрече, когда та утверждала, будто молодая горожанка беременна давно ожидаемым и желанным сыном. Тогда старуха, свирепо уставившись и тыча в него пальцем, яростно выкрикнула:

– А вот ты берегись! Водят тебя за нос, мой красавчик! Красавчик, который весь в кровище… Ты веришь – и ты ошибаешься. Ты не ищешь, но найдешь то, чего не искал. А теперь убирайся с глаз моих долой! Демоны ада идут за тобой по пятам! Отделайся от них, пока не стало слишком поздно. Убирайся, кому сказала!

И, прежде чем исчезнуть самой, она перекрестилась и три раза плюнула на землю.

А ведь его и в самом деле водили за нос. Он и правда обманывался и той ужасной горячечной ночью чувствовал, что демоны ада тащат его к пропасти, из которой ему ни за что не выбраться.

В тот раз, дав ей монету, Ардуин иронично бросил: «Было бы нелишним сказать “спасибо”!» Остановившись, нищенка заметила: «И правда, “спасибо” для тебя не будет лишним!»

Почти злобно, так как из-за смутного беспокойства он практически потерял контроль над словами, Ардуин спросил:

– Почему ты тогда сказала мне «спасибо»? И разве я нашел то, чего не искал?

– О… Потому что, может быть, тебя пожалеют. Что же до всего остального, то здесь тебе самому лучше знать. Помни: у некоторых воробьев когти что иголки. Доброго вечера тебе, милый сеньор.

Она весело захихикала, но ее смех показался мэтру Высокое Правосудие каким-то скверным. Затем старуха выпустила полу его накидки и сделала движение в сторону. Быстрым и яростным движением он схватил за покрывающие ее лохмотья и, встряхивая, прорычал:

– Сейчас же говори правду, старая дура! Кто ты? Что тебе от меня надо?

Странное дело, казалось, эта вспышка ярости вовсе не испугала нищенку. С лукавой улыбкой, которая так и не исчезла с ее лица, та произнесла:

– Неужто боишься, добрый сеньор, покрытый кровью? Страх – плохой советчик, не забывай об этом. Он заставляет верить в несуществующие опасности, и в конце концов ты забываешь о настоящих. Пусть тебя не волнует, кто я такая. Главное – кто ты. Очень много вещей на свете созданы не для того, чтобы все вы их понимали. А может быть, это даже и к лучшему… До встречи, еще увидимся, уж можешь мне поверить.

Ее движение было таким быстрым и таким неожиданным, что Ардуин вдруг оказался стоящим с чем-то вроде пальто из вываренной шерсти в руке. Старая женщина ловко выкрутилась из своей одежки. Когда же он наконец пришел в себя от удивления, она уже исчезла за углом улочки, так быстро исчезла, что он спросил себя, действительно ли она принадлежит к миру живых. В полной растерянности мэтр де Мортань с гримасой отвращения отбросил от себя длинную грязную тряпку.

14

Ножан-ле-Ротру, ноябрь 1305 года


Мэтра Правосудие Мортаня задолго до заутрени разбудил шум голосов, доносящийся с улицы. По улочкам и переулкам ходили глашатаи, объявляющие особое меню, предлагаемое сегодня трактирщиками в честь большого базарного дня. Процветающее местечко Ножан было известно своей ярмаркой и четырьмя крытыми рынками: хлебным, суконным, мясным и галантерейным. Жители Ножана утверждали, что даже в Алансоне и Шартре не найдешь такой свежей рыбы благодаря быстрым коням, на которых ее доставляют из Бретани.

Ардуин опоздал спуститься и присоединиться к Арно де Тизану. Вернувшись вчера, растревоженный встречей со старой нищенкой, ее речами, вовсе не похожими на более или менее правдоподобные истории ее собратьев по ремеслу, протягивающих руку на церковных папертях, он поколебался, постучать ли в дверь комнаты помощника бальи. Отмахнувшись от приступа смутной нерешительности, Венель-младший в конце концов предупредил его, что завтра должен зайти доктор. Ради приличия он счел за лучшее не присутствовать при их разговоре.

Мэтр де Мортань умылся ледяной водой из тазика, поставленного на маленький столик, и приподнял покрывавшую окно промасленную кожу, чтобы бросить взгляд во внутренний двор таверны. Мостовую покрывала тонкая пелена снега. Ардуин поздравил себя с этим: их поездка в Клерет не будет отложена. По крайней мере, если снег больше не выпадет. Что же, в худшем случае аббатство предоставит гостеприимство на будущую ночь!

15

Лес Клерет, ноябрь 1305 года


Они ехали уже больше часа по одной из дорог, проложенных в густом лесу, окружавшем аббатство.

– Со всем моим уважением, сеньор бальи, но таким образом мы не прибудем на место до ночи, – раздраженно заметил Венель-младший, который сдерживал Фрингана с того самого момента, когда они покинули Ножан-ле-Ротру.

– Тысяча извинений, у меня мысли вразброд, и мой жеребец этим пользуется, чтобы изображать иноходца, – ответил Арно де Тизан, понукая своего коня. – Откровения этого доктора все еще крутятся у меня в голове, и я очень признателен, что вы не стали ничего выспрашивать у меня об этом разговоре. Если вам это безразлично, что, конечно, так и есть, – тогда другое дело, – добавил он натянутым тоном.

Мэтр Правосудие Мортаня не стал отвечать на колкость, так как опасался, что его ответ может оказаться достаточно резким. Разве Тизан забыл, что долгое время относился к нему как к неизбежному затруднению? Он же палач – самый худший и презираемый из людей. В сущности, Тизан не особенно отличался от других высокородных персон, которым доводилось общаться с мэтром Высокое Правосудие. «Общаться» – это было еще громко сказано. История имеет значение только для тех, кто ее пишет. Низшие же существовали для них лишь тогда, когда им устраивали пир Святой Девы[118], или оказывали честь, посетив в честь рождения первого сына, или подавали хлеб в голодные годы. Тизан же сейчас обращался с ним с такой сердечностью, которой и не думал бы его одаривать, не нуждайся он в его помощи. И, что смущало еще больше, теперь помощник бальи сердился, что Ардуин не отвечает ему тем же, будто не он столько раз поворачивался спиной посреди фразы своего палача или пожимал плечами, даже не соизволив ответить на его вопрос. Неужели Тизан полагал, что унижение может оскорбить только людей его сословия?

– Я что, наступил вам на любимую мозоль, что вы не отвечаете, сударь? – имел неловкость настаивать помощник бальи.

Легким движением поводьев Ардуин остановил Фрингана. Напрасно стараясь обуздать свой гнев и сохранять ровный вежливый тон, он произнес:

– Давайте обойдемся без этой демонстрации дружеских отношений. Тем более что два последних года вы даже не вспоминали моего имени. Вы пришли ко мне в дом, чтобы попросить о любезности, в то же время продолжая меня презирать. Да, я осмеливаюсь говорить! Вы когда-нибудь обращались подобным образом с человеком вашего сословия? Я хотел бы уточнить это, заранее попросив у вас извинения за свою невежливость, но все же прошу вас не забывать: мы не являемся друзьями. Слишком поздно для заключения такого союза. Сейчас вам более уместно забыть прошлое. Но у меня долгая память. Ну а за исключением этого, я всем сердцем с вами в этот тяжелый и горестный момент. Я помогаю вам – вы поможете мне. Обмен добрыми услугами, и вы будете благодарить меня за это, а позже, когда мои услуги не будут вам настолько нужны, я снова стану для вас всего лишь Жаном-Трупом.

Услышав эту неожиданную и оскорбительную отповедь, Тизан побледнел, а затем открыл рот, чтобы возразить и уверить в своей искренности, в которую он сейчас и вправду верил. Подняв руку в перчатке, Ардуин произнес:

– Тизан, лис никогда не охотится вместе с собаками. Он знает, что рано или поздно они его разорвут. Он не станет к ним даже приближаться, так как знает, что он для них – всего лишь добыча, на которую накидываются всей сворой.

– В моем случае это отвратительная метафора, так как я здесь выставлен собакой, – прошептал помощник бальи. – Из уважения к вам, мессир Высокое Правосудие, я никогда не давал вам оскорбительных прозвищ вроде «заплечных дел мастера» или Жана-Трупа. Я ничего не забываю и могу лишь еще раз поблагодарить за ту помощь, которую вы согласились мне оказать, и это никоим образом не связано с дружбой. Я услышал ваши замечания и принял их: услуга за услугу, именно так, как вы мне когда-то объяснили.

Внезапно смутившись, Ардуин пустил своего жеребца рысью. Он предпочел бы услышать в ответ что-нибудь резкое или презрительное, но вовсе не такое печальное согласие. Некоторое время Венель-младший сердился на себя, но затем пожал плечами. А если бы произошло нечто противоположное? Если б он нуждался в помощи своего недавнего собеседника? Никаких сомнений; он ничего не должен этому человеку, который всегда обращался с ним с отстраненным вежливым презрением. Их дороги пересеклись, но незачем загадывать, что будет дальше.

Около получаса они ехали в полном молчании. Ардуин прислушивался к звукам леса, к звукам, которые могли таить в себе угрозу даже для двоих вооруженных мужчин, не новичков в обращении с оружием и полных решимости дорого продать свою жизнь. Птицы щебетали в холодном воздухе, шорох ветвей выдавал бегство мелких животных, вспугнутых их приближением. Если б какие-нибудь разбойники устроили засаду, их выдала бы полная тишина. Вздохнув, Ардуин повернул голову к мессиру де Тизану и спросил:

– Что вам рассказал доктор Мешо, если спросить об этом не будет неделикатностью с моей стороны?

– Напротив. Он обследовал мою дорогую Анриетту вместе с другим эскулапом, сведущим в искусстве разбирать симптомы смерти.

– Мне он говорил о нем то же самое, – рассудительно заметил Ардуин.

– Анриетта, по крайней мере, не стала жертвой насилия. Хоть от этого мучения она была избавлена. Скверное, но все же утешение. Что сильная вера побудила ее заниматься самобичеванием… У нее вся спина была изодрана, множество шрамов от плети, уже заживших, и свежие ссадины. Она носила власяницу под платьем. Большой кровоподтек на виске; эскулап не смог точно сказать, является он результатом падения или произошедшего с ней несчастья. Его цвет говорит о том, что он появился совсем недавно, незадолго до смерти. А кроме всего прочего, она была в прекрасной форме, очень мускулистой для представительницы слабого пола.

– Была ли она избита перед смертью?

– Такова одна из гипотез. Этот Фовель настаивает на ней, но без абсолютной уверенности. На спине есть совсем свежие царапины. Анриетта выехала собирать пожертвования четырьмя днями раньше. В путешествии не занимаются самобичеванием, тем более когда ночуют у почти незнакомых людей.

– Это верно, – согласился мэтр Высокое Правосудие.

– А если убийца действительно бил ее перед тем, как задушить? Такова одна из теорий Фовеля. И потом, веревка, которая послужила орудием преступления…

– То есть?

– Когда ее нашли, веревка была под воротником платья и за головным убором. Фовель очень скрупулезно подошел к этому. Если б Анриетту задушили через одежду, на шее не было бы таких длинных полос стертой кожи, причем совсем недавних.

– Боже милосердный! – выдохнул мэтр де Мортань. – Значит, этот эскулап настаивает, что она была… раздета, задушена, а потом снова одета?

– Он ни на чем не настаивает. Он решительно утверждает, что это было именно убийство, о чем говорит след от веревки, расположенный слишком низко, чтобы можно было сделать вывод, что ее повесили или что это было самоубийство, которое хотели скрыть, чтобы избежать скандала. К тому же обнаружена еще одна отметина, гораздо выше, почти под самым подбородком. Фовель уверен, что веревка была сжата вокруг шеи моей дочери под одеждой. Он отказывается говорить об этом более подробно по той причине, что у него нет возможности провести более детальное обследование. Также он утверждает, что нападение было произведено спереди, а вовсе не со спины, как об этом говорят в аббатстве.

– Почему он сделал такой вывод?

– Потому что следы от веревки прерываются на ее гортани – там, где рука убийцы натягивала веревку, – а также из-за повреждения на виске.

– Это не мог быть какой-нибудь трусливый грабитель? Но зачем было ее раздевать, если не для того, чтобы совершить насилие? – возразил Ардуин.

– Унизить ее перед тем, чтобы убить? Сразу после рождения Анриетту благословили феи[119], склонившиеся над ее колыбелью. Она была умной, набожной, очаровательной, обладала неиссякаемой энергией. У нее имелся только один недостаток: ей не хватало снисходительности к тем, кто, по ее мнению, не прилагал достаточно усилий, чтобы стать лучше.

– Гордячка, – сделал для себя вывод Ардуин, лишь покачав головой.

Мессир де Тизан тем временем продолжал:

– Я уже несколько раз умиротворял ссоры между Анриеттой и Гермионой – двойняшкой, родившейся следом за ней. Гермиона была очаровательной маленькой пташкой – восхитительной, забавной, легкой, она обожала наряды и банты в волосах. Анриетта упрекала ее в отсутствии умственной дисциплины и стремления стать лучше. Но и у Гермионы был свой дар. Она знала, как сделать жизнь светлей.

– А потом отношения между сестрами стали лучше?

Мессир де Тизан опустил глаза, непроизвольным движением потрепал лошадь по шее, а затем продолжал:

– Гермиона покинула нас за год до моей первой супруги. Нелепый несчастный случай… а впрочем, они все такие. Без сомнения, ее смерть ускорила кончину моей дорогой жены. Гермиона была ее любимицей, они были так похожи. Анриетта же вся в меня… была.

Не желая более углубляться в воспоминания и переживания мессира де Тизана, Ардуин вернулся к предыдущему разговору:

– А что еще заметил этот проницательный и знаменитый доктор?

– Осматривая предплечья и ногти Анриетты, он пришел к выводу, что она не защищалась от злоумышленника. О, смею вас заверить, моя дочь вовсе не была рохлей. Она сумела бы дать отпор тому, кто покусился бы на ее невинность или жизнь.

– Монахиня-затворница?

– Монахиня вовсе не является согласной на все жертвой. Анриетта посвятила себя Богу и матушке ордена, мадам де Госбер, которую обожала и которой восхищалась. В то же время у моей дочери было достаточно самоуважения, и она никогда не отдала бы свою жизнь в руки какому-нибудь бродяге, прощелыге, омерзительному насильнику, иначе говоря, ничтожеству, которого Господь сотворил таким в своей бесконечной мудрости.

Ардуин не стал ему возражать, уверенный, что де Тизан не понимает многих тонкостей.

Еще несколько минут они продолжали ехать в полной тишине, нарушаемой лишь эхом приглушенного стука копыт по земляной дороге, отдаленными голосами зверей да поскрипыванием голых сухих веток, которые случайно задевали лошади. Ардуин вдыхал насыщенный влагой воздух, опьяненный запахом прелых листьев и мокрой земли. Запах бесконечности, вечности…

А если Маот де Вигонрен, урожденная Ле де Жеранвиль, окажется такой же кривлякой и воображалой? Нет, невозможно, она же сестра Мари. И хватит об этом!

Послышался долгий вздох. Мессир де Тизан заговорил с явным сомнением в голосе:

– Венель… Что вы думаете об умерщвлении плоти, которым кто-то занимается без принуждения и не искупая какой-то серьезный проступок?

– Вы будете меня ненавидеть, – предупредил мэтр Высокое Правосудие, поворачиваясь к нему.

– Прошу вас, говорите. Вы говорите прямо и нелицеприятно, а я сегодня нуждаюсь именно в этом.

– Дело в том… что мое мнение основано на… моем ремесле, в котором я хорошо понимаю.

– Прошу вас, говорите, – продолжал настаивать помощник бальи.

– По моему мнению палача и человека низшего сословия, если б эти, с позволения сказать, мученики познали настоящие побои, почувствовали бы резкую боль в желудке, в котором уже несколько дней не было ни крохи пищи, почувствовали бы, как зимой болят отмороженные и содранные руки и ноги, если бы кожу их покрывали незаживающие язвы, или они были бы вынуждены задушить своего новорожденного ребенка потому, что его нечем кормить… может быть, им и в голову не пришло бы носить власяницу. И, по крайней мере, они не находили бы удовольствие в боли. Подобное удовольствие является для меня слишком чуждым, чтобы я мог этим восхищаться[120]. Я знаю слишком много настоящих страданий, будучи тем, кто их причиняет. А несколько ударов плеткой лишь укрепляет тех, кто сам их себе наносит, в мысли, что они лучше других грешников. Умеренность в пище представляется мне достаточным самоограничением, порождающим добродетель и человеколюбие. Сын Божий позволил распять себя не ради себя самого, а ведь он страдал в тысячу раз сильнее любого из нас.

Мессир де Тизан недовольно поджал губы, и Ардуин уже начал опасаться, не рассердил ли он доброго христианина и скорбящего отца. Но помощник бальи ответил:

– Не могу не признать, что задет вашими рассуждениями относительно моей дочери. Анриетта любила жизнь и всегда повторяла, что та является даром Божьим и поэтому ее нужно ценить, – и в то же время была готова к жертвам. Маленькой девочкой она любила цветы, бабочек, звезды, потому что, по ее мнению, в них больше всего Бога. У нее был ангельский голосок, вы это знаете? Нет, какой же я глупец…

Их путешествие продолжалось, разговор переходил от одной темы к другой. Собеседники тщательно следили за своими речами, чтобы их слова случайно не показались другому обидными. Виды на урожай, эпидемия грудной лихорадки, дороговизна рыбы в Мортане-ле-Перше представлялись им достаточно безобидными темами для беседы. Они также говорили о все более дерзких хитростях виноторговцев, которые разбавляют виноградный сок дешевым вином, вымачивают виноградные выжимки в воде с медом, и их вина становятся все более безвкусными и кислыми, по мере того как в них добавляют воду. В противоположность этому темы вроде Церкви и политики содержали в себе ловушки, и, случайно заговорив об этом, оба кусали себе губы, за исключением тех случаев, когда каждый был уверен, что мнение собеседника совпадает с его собственным.

– Представлять и управлять королевским правосудием не является синекурой, можете мне поверить. Но, похоже, я одинок в этом мнении… Тем более что по долгу службы я вынужден улаживать ссоры, связанные с обеспечением, женитьбами, всякими житейскими мелочами… Так что уж в чем в чем, а в этом я понимаю.

– Монсеньор Карл де Валуа, наш суверен и брат короля…

Оборвав фразу на полуслове, Ардуин замолчал и принялся оглядывать окрестности. Бесполезно спрашивать, поддерживает ли Валуа своих бальи.

– Могу ли я быть откровенным с вами, Венель?

– Сочту за честь.

– Вы недавно хорошо щелкнули меня по носу насчет самодовольства высокопоставленного человека…

Прервав мэтра Высокое Правосудие, который сделал протестующий жест, помощник бальи настойчиво продолжал:

– Да-да, именно так, с вашей обычной вежливостью. Но в то же время не сомневайтесь – мне, как и вам, знакомо презрение сильных мира сего. Монсеньор Карл как-то сделал мне наставление. В глазах своего хозяина я всего лишь господинчик, который кормит своих подчиненных, один из тех, кто приходит набивать его сундуки деньгами, собранными в уплату налогов. А он проматывает их в мечтах о величии, армиях, роскоши, коронах!.. Остальное? Да господи, разве это имеет какое-то значение?

– По вашему голосу можно понять, что вы очень обижены, – заметил Ардуин.

– О, это еще очень мягко сказано. На самом деле я готов метать громы и молнии. В то время как король с помощью мессира Гийома де Ногарэ лезет из кожи вон, чтобы образумить всех этих мелких баронов, графов и сеньоров, готовых ради какой-то выгоды объединиться с захватчиками, выбивается из сил, чтобы объединить государство, – а Валуа в это время храпит и обжирается, расхищая государственную казну. Готов поклясться, он строит всякие козни за спиной короля, чтобы обчистить орден тамплиеров в свою пользу.

Этот яростный выпад многое объяснил Венелю-младшему. Несмотря на свою преданность монсеньору Карлу, преданность, обусловленную должностью помощника бальи, Тизан оказался под стать Гийому де Ногарэ. Стратегия, проистекающая из восхищения первым королевским советником? Ардуин не смог бы сказать это с уверенностью. С тех пор как Аделин д’Эстревер покинул этот мир, встретившись с кинжалом мэтра Правосудие, графство оставалось без бальи шпаги. Назначение на эту должность являлось прерогативой короля или же Ногарэ. Может быть, Тизан заслал шпионов в надежде, что его отличат и вознаградят за недавно проявленную преданность? Выбор, без сомнения, еще более рискованный, чем предполагал помощник бальи. Впрочем, король очень ценил своего первого советника. Кстати говоря, пристрастия сильных мира сего переменчивы. Если Ногарэ однажды впадет в немилость, немного же можно будет дать за его репутацию, влияние и даже за его жизнь. В то же время слепая привязанность Филиппа Красивого к своему единственному брату оставалась неизменной, и какие бы ошибки и какое бахвальство он ни совершал, все это не считалось оскорблением Его Величества. Филипп, монарх по праву и по святой крови[121], никогда не ожидал предательства от своего родственника. Даже если надо будет принести в жертву Ногарэ, единственной поддержкой которого является массивная крепость Лувр, – до этого все равно очень далеко.

16

Женское аббатство Клерет, ноябрь 1305 года


По другую сторону комнаты монастырского привратника царило похоронное молчание. У монахини, открывшей им калитку и принявшей их, было выражение лица, более приличествующее для конца света. Обладая благодаря своей должности правом говорить с незнакомцами, она ограничилась несколькими скупыми словами:

– Мессир де Тизан, наша возлюбленная матушка ожидает вас в своем дворце.

Ардуин, который ожидал, что помощник бальи представится, немного удивился. Черт возьми, посетители, кроме особо приглашенных аббатисой, не имели права идти дальше приемной или дома для гостей, если они имели право здесь ночевать.

– Мадам сестра, со мною помощник и советчик… мой друг из Мортаня, мессир Венель.

Мэтр Высокое Правосудие склонился перед монахиней, которая ответила ему коротким кивком и торопливо произнесла:

– Прошу вас, следуйте за мной. Наша матушка ждет вас.

Венель-младший пытался справиться с ледяным холодом, царящим в кабинете аббатисы. Она не разрешила зажигать огонь в своем камине оттого, что бедняки в округе умирают от холода. Ардуин ощущал, что все его тело, как и разум, становится неподвижными. Тонкий сухой и монотонный голос аббатисы не давал ему ухватить нить разговора, тем более что сначала она говорила какие-то доброжелательные банальности, без сомнения не желая еще больше опечалить убитого горем отца, который сидел перед ней, смертельно-бледный, изо всех сил вцепившись в подлокотники своего кресла. Подводя итог своего длинного монолога, из которого гости не узнали ничего нового, аббатиса заключила:

– По правде говоря, Анриетта была примером, образцом для подражания для нас всех. Я даже предполагала, что настанет день, и она унаследует от меня эту должность. Она показывала такую силу души, такую набожность, не говоря уже о ее уме… Короче говоря, ее смерть стала невосполнимой потерей для всех нас.

– Я от всего сердца признателен вам за эти похвальные речи. Они служат мне утешением, ведь я был так привязан к своей кровной дочери, мадам матушка, – заверил Арно де Тизан, голос которого так дрожал, что Ардуин уже начал опасаться, что тот сейчас расплачется.

– Прошу меня извинить, мадам матушка, со всем моим почтением, – вмешался он в разговор в первый раз за все время визита.

– Да, прошу вас, монсеньор сын мой.

– Анриетта де Тизан выехала из монастыря, чтобы посетить тех, кто, по решению суда, должен был заплатить штраф в пользу ордена?

– Так или иначе, речь шла о четырехдневной поездке. Мы нашли лошадь неподалеку от покойной после… после того, как ее обнаружили.

– Подобные высказывания чаще всего исходят из уст тех, кто сотворил нечто предосудительное, но вполне простительное.

Она изумленно уставилась на него, не понимая, что он хотел этим сказать, и обеспокоенно переспросила:

– То есть?

– Значит, по вашему мнению, никто из них, даже очень разозлившись, не смог бы оказаться тем гнусным убийцей?

– О, конечно же нет, мессир! Все они состоятельные люди, а многие из них хорошо воспитаны. Такие штрафы назначаются за легкое богохульство, дерзость по отношению к господину или шумную попойку со скандалом. Те, у кого не хватает средств избежать тюрьмы, всего-навсего поспят ночку-другую в камере на соломе.

– Не могли бы вы предоставить нам список? – не унимался исполнитель высоких деяний.

Мадам Констанс де Госбер, выражение лица которой чуть оживилось, авторитетно заявила:

– Монсеньор, я вас уверяю: невозможно даже представить себе, чтобы кто-то из этих господ совершил сие ужасающее убийство. Тем более что они всегда проявляют даже больше великодушия, чем это требуется по решению суда.

– О, я далек от подобных домыслов, мадам матушка. Это всего лишь помогло бы мне проследить за поездкой вашей духовной дочери Анриетты и, может быть, узнать, не было ли у нее какой-нибудь неприятной встречи в дороге.

Тизан бросился на выручку мэтру Правосудие, объяснив:

– И потом, это занятие успокоило бы меня. Я хоть что-то пытался бы сделать, и моя совесть была бы спокойна.

На губах аббатисы появилась тонкая улыбка, первая, с тех пор как они оказались в ее громадном кабинете. После некоторого колебания она наконец сдалась:

– Да, что может быть важнее… Бландин Крезо, моя секретарша, приготовит вам список имен и проступков, числящихся за каждым.

Понимая, что правило святого Бенуа запрещает монахиням говорить с чужаками и побуждает их сводить к минимуму общение между собой, Ардуин лихорадочно искал допустимую формулировку, а потом заговорил:

– Мадам матушка, со всем моим почтением и уверениями в чистоте моих помыслов… и, конечно, с вашего соизволения… будет ли возможно расспросить некоторых из ваших духовных дочерей, с которыми Анриетта де Тизан поддерживала сердечные доверительные отношения?

Изящное лицо матушки снова застыло. Сухим тоном мадам де Госбер напомнила:

– Но Анриетта была любима всеми нами. Более того, мессир, никто из моих духовных дочерей не может говорить с чужаком, за исключением тех, в чьи обязанности входит поддерживать связи с внешним миром.

Затем, выдержав короткую паузу, она продолжила:

– Но из сострадания и уважения к мессиру де Тизану, который помог мне, сам того не зная, так как я была безмерно возмущена убийствами детей из Ножан-ле-Ротру, убийствами, которыми пренебрег этот франт и юбочник. Именно поэтому я могу проявить к вам некоторую терпимость.

Портрет Ги де Тре, который она обрисовала двумя словами, получился весьма нелестный. Гости поспешили рассыпаться в благодарностях за это отступление от правил.

– Посмотрим… Кто не трепещет от ужаса, будто крохотная пташка, и кто лучше всех знал нашу дорогую Анриетту? Мюриетт Летуан, наша сестра-переписчица и архивариус. Очень хороший почерк. Анриетта находила большое удовольствие в чтении… Брюнад де Ливессан, соседка Анриетты по дортуару, моложе ее. Предполагаю, что они хорошо знали друг друга.

С этими словами аббатиса поднялась на ноги, давая понять, что разговор закончен. Двое мужчин последовали ее примеру. Ардуин в который раз удивился, сколько властности буквально излучает женщина, настолько хрупкая с виду, что ее можно было бы принять за ребенка, если не видеть ее лица, на котором годы элегантно оставили свой отпечаток. Неожиданно на ум ему пришла та старая нищенка. В первый раз он увидел ее только со спины и принял за уличную девчонку-сорванца.

– По правде говоря, я не могу назвать вам никого, кроме этих двух девушек. Сейчас я распоряжусь, чтобы за ними послали. Они скоро присоединятся к вам в приемной. До встречи – и надеюсь, она произойдет не при таких печальных обстоятельствах.

И, обращаясь к Тизану, аббатиса добавила более мягким тоном:

– Монсеньор, мои самые искренние соболезнования. В такой момент слова являются очень слабым утешением, но все же я знаю одно: Спаситель с особенной любовью принимает те свои создания, которыми он гордится. Моя… дочь… дочь нас обоих… будет предана земле после полудня и займет место рядом с самыми почитаемыми сестрами. И для меня будет счастьем и удовольствием протянуть вам руку в этот горестный момент.

– Благодарю вас, мадам матушка, – пробормотал смущенный помощник бальи.

* * *

Сестра-посыльная, очаровательная женщина средних лет с розовыми щеками и широкой улыбкой, догнала их, когда они входили в парадный двор, как называлась скромная мощеная площадь, примыкающая к комнате привратника. Она прежде всего давала возможность лошадям и экипажам в дождь как можно скорее добраться до конюшен, не проваливаясь при этом в грязь. Не говоря ни слова, монахиня сделала им знак следовать за ней.

Ардуин Венель-младший восхитился, насколько все хорошо организовано в монастыре. Он не видел никого, кто был бы удивлен их появлением, и в то же время все готовы были выполнять распоряжения мадам де Госбер. Приемная – просторная квадратная комната – была меблирована длинными столами и жесткими шероховатыми скамейками. В знак особой предупредительности перед самым их появлением затопили один из двух громадных каминов, расположенных друг напротив друга.

Сестра-посыльная указала им на одну из скамеек, приглашая присесть, и удалилась, так же молчаливо улыбаясь.

– Могли ли вы когда-нибудь подумать, что матушка аббатиса будет содействовать нашим переговорам с ее духовными дочерьми? – вполголоса осведомился Ардуин.

– Это ее выбор и ее право. Вас это смущает?

– Именно. Чужакам доверяют именно тогда, когда уверены, что их больше не увидят и что те исчезнут со всеми их откровениями.

Ответом ему было одобрительное молчание бальи.

– Мессиры, можно?

Повернув головы, они оба тотчас же встали. Их взорам предстала Брюнод де Ливессан, соседка Анриетты по дортуару. На губах Ардуина заиграла невольная и совершенно неподобающая улыбка, которую он тут же подавил. Вошедшая была просто очаровательна. Край вуали оттенял высокий выпуклый лоб, чуть вытянутые глаза орехового цвета буквально искрились умом, маленький красный рот казался очаровательным спелым фруктом[122].

– Мадам сестра, мы крайне польщены и признательны, что вы согласились поговорить с нами, – произнес, кланяясь, мэтр Высокое Правосудие.

– А к этим чувствам присоединяется благодарность убитого горем отца, – добавил помощник бальи.

Как только она заговорила, мэтр де Мортань понял, что его восторги были преждевременными и чересчур поспешными.

– Мой долг подчиняться приказам нашей обожаемой матушки, мессиры. И, насколько это возможно, мне бы хотелось, чтобы наш разговор был как можно короче. Я была знакома с Анриеттой лишь постольку, поскольку наши кровати стояли по соседству, и, кроме этого, мне нужно очень много чего сделать, не говоря уже о моем недельном дежурстве по кухне.

В ее голосе слышалось такое презрение и высокомерие, что Венель-младший тут же понял, что из этой женщины он ничего не сможет вытянуть.

– Ну, неужели у вас с Анриеттой не сложилось сердечных отношений? – все же настаивал он.

– Какая бестолковая мысль, – почти ироничным тоном возразила монахиня. – Я поступила в монастырь не для того, чтобы завязывать дружбу, а чтобы служить Богу всей душою, обучаясь, изучая и работая изо всех сил, чтобы мое служение Ему понравилось и, если это возможно, было бы Им оценено. И мне, чтобы быть счастливой, достаточно одобрения нашей матушки.

Ошеломленный этой тирадой, полной удивительной черствости, и беспокоясь, что мессир де Тизан почувствует себя оскорбленным и не сочтет нужным этого скрывать, Ардуин попытался еще раз:

– Но ведь… вы обе были девушками из высшего общества, сестрами по ордену; наконец, по ночам вы были соседками, и я подумал, что…

Прервав его быстрым нетерпеливым движением, она бросила:

– Ну и что из этого? Думаете, раз мы спим в нескольких ступнях друг от дружки, так мы должны непременно стать кровными сестрами и конфидентками? Что же касается сословия, то это не меняет общей картины. И потом, я, конечно, прошу прощения, что так грубо касаюсь подобных тем, но известно ли вам, кто такие Ливессаны? Наше благородное происхождение и чистота крови могут сравниться разве что с семейством мадам де Госбер!

Мэтр Правосудие Мортаня так и застыл, услышав такое явное оскорбление и опасаясь взрыва возмущения со стороны де Тизана. Но вместо этого помощник бальи, мертвенно-бледный от обиды, поднялся со скамейки, изо всех сил упершись руками в стол, чтобы не было видно, как они дрожат от сдерживаемого гнева, и заговорил ледяным тоном, тщательно выделяя каждое слово:

– Ваш путь к престолу Божию будет очень долгим, мадам. Мы благодарим вас за бесценную помощь, которую я навечно сохраню в своей памяти. До встречи. Не сомневаюсь, что мы с вами еще увидимся.

Еле заметным изящным движением Брюнод чуть наклонила голову и тотчас же вышла. Может быть, Ардуину это показалось в полумраке плохо освещенной приемной, но на мгновение ее взгляд вдруг омрачился, как будто крохотное облачко закрыло солнце.

Едва монахиня вышла, исполнитель Высоких Деяний торжественно произнес:

– Похвальная сдержанность с вашей стороны, сеньор бальи!

– Она мне дорого обошлась! Но гораздо хуже брани, которую изрыгнул этот ротик очаровательной обманщицы, – тот вопрос, который меня мучает: неужели за годы, проведенные здесь, Анриетта не заслужила привязанности сестер?

– В противоположность тому, в чем нас уверяла аббатиса, я склонен придерживаться именно такого предположения, – ответил Ардуин.

В то мгновение, когда мэтр Правосудие произносил эти утешительные слова, у него вдруг возникло смутное воспоминание, в которое он не смог углубиться, прерванный появлением крупной женщины с кожей, светящейся белизной, глазами цвета незабудок и настолько светлыми бровями, что они казались белыми. И вдобавок ко всему от нее распространялась волна всеподавляющего холода.

Мужчины поднялись на ноги. Монахиня приблизилась к ним, сложив руки перед собой и обводя их внимательным взглядом. Ардуин тотчас же заметил, что ее указательный и большой пальцы испачканы угольно-черной краской, кобальтово-голубой, заменяющей чрезвычайно дорогую ляпис-лазурь, и сусальным золотом[123]. Ее нарукавники[124] были усыпаны ярко-красными пятнами, которые выглядели совсем свежими. Откашлявшись, чтобы прочистить горло, она заговорила, не выказывая ни малейшего удивления:

– Я Мюриетт Летуан, сестра-копиистка и архивариус. Моя дорогая матушка… Впрочем, вам это и так известно.

Возможно, причина была в глубокой тишине, царящей в аббатстве, но ее голос прозвучал довольно неуверенно, как будто слова не шли у нее из горла. Если только причина не была в стеснительности, скрытой за внешней сдержанностью.

– Надеюсь, мадам сестра, мы не прервали вас, когда вы рисовали какую-нибудь тонкую миниатюру, – заметил мэтр де Мортань, намекая на пятна красной краски[125].

Монахиня улыбнулась:

– Вовсе нет, я случайно испачкалась чернилами. Эта передышка будет даже полезна, она поможет сохранить сосредоточенность. Рука так быстро устает… Чтобы подчищать пергаменты[126], требуется осторожность и легкость. А на велене[127] пятно может оказаться еще более гибельным. Несколько дней упорной работы могут пропасть даром. Моя дорогая матушка сказала, что вы желаете поговорить о нашей бедной и оплакиваемой всеми нами Анриетте…

Ардуин украдкой скосил глаза на помощника бальи, ожидая его реакции. Но тот казался совершенно безразличным. Тогда мэтр Высокое Правосудие сам бросился в атаку:

– Прошу вас, мадам сестра, присаживайтесь. Мы ищем… я даже сам толком не знаю, что именно. Разговоры ни о чем и обо всем могли бы направить расследование, которое мы собираемся провести для того, чтобы свершилось правосудие для аббатисы и мессира де Тизана. Что вы могли бы нам сказать об Анриетте де Тизан, как вы к ней относились?

– О, она была хорошей, просто превосходной. Восхитительная женщина, сестра, пример для всех нас.

Судя по всему, заранее подготовленные слова. Впрочем, Ардуин ничего другого и не ожидал. Он и не надеялся услышать от собеседниц что-то существенное. Но, возможно, их выдаст жест или взгляд, по которому можно будет догадаться, что за тайна скрывается в этом замечательном аббатстве…

– Мы ни на мгновение не усомнились в ней. Почему мадам Констанс де Госбер назвала именно вас как сестру, хорошо знавшую Анриетту? Вы были с ней дружны?

Мюриетт Летуан быстро прищурилась, что являло собой контраст с ее улыбкой.

– Анриетта была дружна со всеми нами. Может быть, я знала ее чуть лучше, чем остальные, так как благодаря своей учености она испытывала страсть, совершенно благочестивую, к манускриптам и трудам великих теологов. Она часто приходила в скрипториум… нет, ничего особенного, просто большая комната, где копируют тексты нашей библиотеки, испорченные плесенью или насекомыми, и где новая послушница, у которой ловкие руки, помогает мне клеить страницы и чинить переплеты.

– О да, кстати, мадам Госбер о ней упоминала… Лю… си… э… нет, память меня решительно подводит, – бесстыдно солгал Ардуин, воспользовавшись тем, что де Тизан погрузился в свои переживания.

– Маргарита Фуке, – помогла ему Мюриетт Летуан.

– Верно! Благодарю вас! Пусть долгая дорога и два скорбных дня послужат извинением моим спутанным мыслям. Скажите, а у самой Анриетты был хороший почерк?

Бросив украдкой взгляд на мессира де Тизана, она заговорила так, будто ей зачем-то понадобилось тянуть время:

– О, у нее был просто прекрасный почерк. Восхитительная ротунда[128] и очаровательный курсив[129]. Во всяком случае, в искусстве миниатюриста, в выписывании буквиц, разукрашенных виньетками, что требует кропотливости, сми… Мастера миниатюр трудятся как муравьи, для своего удовольствия выписывая крохотные детали, которые никто, кроме них, и не заметит, – попыталась Мюриетт исправить положение, при этом запутываясь еще больше.

Она смешалась, произнося слово «смирение», скорее всего потому, что Анриетта не являла собой образец этой добродетели. Первая зацепка в этом потоке славословия. Крохотная деталь, которая подкрепляла призывавший насторожиться голос интуиции мэтра Высокое Правосудие. Траур, невольным участником которого он оказался, был немного натянутым, и только чтобы сохранить хорошее отношение де Тизана, Ардуин начал думать о чем-то другом, кроме отвратительного преступления, совершенного каким-то ничтожеством при удобном стечении обстоятельств. Понимая, что ставит телегу впереди лошади, он мысленно одернул себя, призывая к осторожности. Согласно обычаям, покойникам принято петь дифирамбы, даже если в глубине души остальные радуются их смерти.

– Я полностью согласен с вами, что скрипториум – прекрасное место, – заговорил Ардуин. – Столько чудес скрыто на страницах, сохранивших гениальные мысли великих мудрецов… И потом, там тепло.

– Конечно. Чернила так быстро замерзают, а от сырости разводится вся эта мерзость – плесень и личинки насекомых.

Внезапно решив, что гость обвиняет Анриетту в изнеженности и любви к удобству, она поспешила добавить:

– И потом, она не только интересовалась чтением трудов, которые я приводила в порядок; Анриетта… работала.

– Над чем?

Монахиня снова заморгала и устремила взгляд куда-то вдаль. Она сжала губы, а затем собрала пальцы правой руки в кулак и испустила долгий вздох. У Ардуина не было никаких сомнений, что его собеседница собирается солгать.

– Над похвальным словом жития святой… – пробормотала она наконец.

– Я уверен, что монсеньору де Тизану было бы приятно узнать, какому благородному и превосходному занятию посвятила себя его дочь, – настаивал Ардуин.

– Это… ну… святая Аполлония, которая после того, как ее жестоко лишили зубов, прыгнула в костер и сгорела заживо, лишь бы не произнести нечестивых слов, которых от нее требовали.

– О, восхитительно… Мадам сестра, какая, по вашему мнению, ничтожная душонка могла ненавидеть Анриетту или затаить на нее злобу?

– Нет, нет, никогда! Уверяю вас, она была светочем, путеводной звездой, примером для всех нас. Какое ужасное несчастье, какая невосполнимая потеря!

При этом взгляд ее незабудково-голубых глаз, покинув горние выси, остановился на Ардуине, но остался таким же ледяным.

– Прошу вас, примите нашу глубочайшую признательность за ваше терпение и вашу искренность, которые нам очень помогли, – торжественно произнес мэтр Высокое Правосудие, заметив румянец, появившийся на бледных щеках монахини.

Она встала и, коротко кивнув, покинула приемную.

* * *

– Благодарю вас, Венель, что не были суровы к моей немоте и сумеречному состоянию рассудка, – внезапно произнес де Тизан. – Я… знаете… Я почувствовал, что если приму участие в этом разговоре… то не смогу удержать слез. Перед служительницей Божьей гораздо легче высказать свое отчаяние, чем перед обычной женщиной. Но я оставил на вас малоприятную обязанность вести эту беседу. Тем более что разговор с этой злобной Брюнод де Ливессан меня еще больше опечалил.

– Малоприятная обязанность? Что вы, вовсе нет! – возразил Ардуин, разворачиваясь к помощнику бальи.

На кирпичной стене за его спиной висело довольно скверно написанное полотно, изображающее коленопреклоненного епископа, окруженного толпой крестьян в лохмотьях, которые копьями и палками отбиваются от угрожающе размахивающих мечами римских солдат в шлемах.

Ардуин встал и подошел к картине, чтобы разглядеть ее как следует. Голос де Тизана сделался громче:

– Святой Дионисий, епископ Александрийский[130], классическое изображение. Он был спасен, когда солдаты императора Деция собирались взять его в плен[131].

– Ну, разумеется! – воскликнул мэтр Правосудие Мортаня, удерживаясь от совершенно неподобающего смеха. – Письмо. Письмо Диониса Александрийского Фабию Антиохийскому, в котором он упоминает муки святой Аполлонии и остальных. Пикантное и такое спешное объединение понятий…

– Простите?..

– Когда я спросил Мюриетт Летуан, над чем работала ваша всеми оплакиваемая дочь, она смешалась, затем уставилась на картину и сказала первое, что пришло ей в голову. Посмотрев на святого Дионисия, она вспомнила о святой Аполлонии.

– Но по какой же причине?

– Миловидная копиистка просто-напросто дурачила нас великомученицей Аполлонией. А если лгут, что уже само по себе является серьезным грехом для служительницы Божьей, то чаще всего это делается, дабы скрыть правду. В нашем случае это более чем очевидно.

– Что вы хотите этим сказать? – спросил немного растерянный помощник бальи.

– Пока что ничего или очень немногое. Что ваша дочь скорее всего работала над другими жизнеописаниями святых. Но тогда какую правду от нас пытаются скрыть и почему? Мне бы очень хотелось переговорить с этой новой послушницей, у которой такие ловкие руки, – с Маргаритой Фуке[132].

– Но аббатиса не упоминала о ней…

– Правильно, – прервал его Ардуин. – Но когда волос щекочет мне язык, я ищу его во рту у себя, а не у кого-то другого.

– Я и не думал, что сегодня что-то сможет вызвать у меня улыбку. Да, необычайно точная народная мудрость, – согласился де Тизан.

Затем, снова обретя строгий вид, он настойчиво переспросил:

– Итак, вы полагаете, что мадам де Госбер пыталась что-то скрыть относительно моей дочери? Что вы об этом думаете? Это уже напоминает богохульство!

– Черт возьми! Наблюдая, как вы общаетесь с широкой публикой, я считал, что вы намного хитрее. Видите ли, человеку свойственна безграничная вера в Бога, но в то же время – святое недоверие к его созданиям, даже к тем, кто Ему служит. Не забывайте, что в своем монастыре мадам де Госбер является таким же полновластным сеньором. Если Господь в своей бесконечной доброте прощает заблуждения, он гораздо строже судит власть имущих и монахинь.

– Не понимаю, к чему сейчас этот тезис.

– Должно быть, это потому, что у меня в голове полнейшая неразбериха. Во всяком случае, мы столкнулись с неким препятствием, и я не могу толком сказать, с чем именно. Мадам де Госбер ведет себя с нами доброжелательно, но в то же время явно что-то недоговаривает, Брюнод де Ливессан настолько надменна, что я спрашиваю себя, не является ли это напускным. И, наконец, явная ложь Мюриетт, копиистки. Мне определенно нужно переговорить с Маргаритой Фуке.

– Но вы не можете настаивать на этом без позволения аббатисы! – возразил помощник бальи.

– Если игра стоит свеч, то отчего бы и нет?

– Вы что, совсем с ума сошли, мой друг?! Аббатиса – двоюродная сестра самого Папы, близкая подруга Катрин де Куртене и родственница короля! Чтобы ослушаться ее, нужно совершенно лишиться рассудка.

– Обойти приказ вовсе не означает его ослушаться. Мы и не беспокоили послушницу Фуке.

– Но я не могу дать согласие на такую непочтительность… на такую дерзость! – рассердился де Тизан.

– Прекрасно, я повидаю ее один.

– Чтобы затем выставить меня презренным трусом?

– Вовсе нет. Сеньор бальи, вы политик и понимаете всю тонкость ситуации. Что вы можете со мной сделать? Отнять у меня мою «завидную» должность? Уж не думаете ли вы, что я сильно огорчусь, перестав быть «заплечных дел мастером»? Мессир, мессир… вы даже не представляете себе, какое это удовольствие – быть ничем, меньше чем ничем, таким же, как все вокруг. В отличие от тягостной и щекотливой должности старшего бальи шпаги, который вынужден, чтобы угодить королю и его брату, похищать, держать в неволе двенадцать детей, а затем убивать их и мучить… Представьте себе гнев жителей Ножана и даже всего графства.

– Черт возьми, вы что, собираетесь меня шантажировать? – произнес порядком уязвленный помощник бальи. – Это недостойно вас!

– Если уж дело до этого дошло, то почему бы и нет? – шутливо заметил Ардуин, с напускной игривостью пожимая плечами. – В любом случае благодарю за вашу высокую оценку. Недостойно меня, это верно, но не их. Достойными методами сражаются только с достойным противником, противоположное было бы просто безумием. По правде говоря, для нас обоих будет лучше, если вы не станете принимать участие в этом разговоре. Знаете ли, это все равно как влажная и сухая кормилица[133]. Сейчас моя цель состоит в том, чтобы помогать вам.

Помощник бальи выслушал эту тираду с еле заметной улыбкой:

– Черт побери, Венель, представить себе вас в роли влажной кормилицы – значит навсегда потерять вкус к молоку.

И, выдержав короткую паузу, он прошептал:

– Какая жалость, что вы не желаете быть моим другом, для этого у вас есть размах и храбрость. Оставляю вас действовать по вашему усмотрению, мессир Высокое Правосудие, а сам пойду немного размять нижние конечности… туда, где я не перепугаю наших добрых монахинь.

* * *

Ардуин же вернулся в здание для гостей. Там он нашел любезную сестру, которая встретила их немногим раньше. Подойдя к ней, он заговорил с недовольным и немного лукавым видом:

– Мадам сестра… Со всем моим почтением, я удивлен… Впрочем, помощник бальи устал ждать и отправился немного размять ноги…

Монахиня непонимающе подняла брови.

– Я полагал, что понимаю… Мне казалось, что мы должны встретиться с послушницей по имени Маргарита Фуке, которая помогает сестре-копиисту и архивариусу. Может быть, ее задержали какие-то важные дела? Дело в том, что время идет и наша всеми оплакиваемая Анриетта будет предана земле в положенный срок. Поистине бесчеловечно сейчас собирать свидетельства после того, что мы все пережили… Каждый из нас желает лишь одного: молиться в тишине и спокойствии.

Гостиничная сестра колебалась, размышляя, насколько необходимо ей сейчас прервать молчание. Ответ ее был предельно кратким:

– Мессир, это я, в свою очередь, удивлена… Бландин Крезо, секретарша аббатисы, назвала мне только два имени. Я сейчас спрошу ее. Прошу вас, проследуйте в приемную.

Ардуин повиновался, в глубине души радуясь, что все так удачно прошло, и одновременно чувствуя себя виновным в мошенничестве. Ему совсем не пришлось ждать. Прошло всего несколько минут, и в большой зал, переводя дыхание, вбежала молодая женщина. На ней была короткая вуаль послушницы, не скрывающая копну кудрявых волос восхитительного каштанового цвета. Наскоро сделав реверанс, она уставилась на посетителя. Исходящая от нее жизненная сила очаровала Ардуина.

– Мадам, надеюсь, я не прервал ваших занятий…

– О, послушницу постоянно прерывают, мессир, – ответила она.

Это была всего лишь шутка, и Ардуин именно так и принял эти слова.

– Прошу прощения, я не знал, что дни в монастыре настолько заполнены, и тем более благодарен вам за те несколько минут, которые вы согласились мне уделить.

Она еле заметно подмигнула, явно забавляясь ситуацией.

– Я также благодарна вам. Так как я еще не приняла обета молчания, то имею право иногда поболтать.

– Польщен и счастлив предоставить вам эту возможность, – улыбнулся мэтр Высокое Правосудие, настолько уютно он чувствовал себя рядом с этой молодой женщиной.

– Полагаю, речь пойдет об ужасной кончине Анриетты де Тизан? – с любопытством спросила она.

– Верно. Ваша сестра-копиист сообщила мне, что покойная посещала скрипториум, который многим обязан вашей верной руке.

Внезапно приветливое лицо послушницы сморщилось. Она тихо произнесла:

– Мессир…

– Венель. Ардуин Венель.

– Мессир Венель, могу ли я быть уверенной, что мои слова останутся между нами?

– Согласно обязательствам, которые накладывает на меня расследование, я передам их только мессиру де Тизану, ее отцу, взяв с него слово сохранить в секрете, от кого я это узнал. Даю вам слово, сестра, и пусть я буду проклят, если нарушу его.

– Хорошо.

– Что вы на самом деле думаете об Анриетте де Тизан? И, прошу вас, присаживайтесь.

Она уселась напротив него.

– Трудно выносить какие-либо суждения… тем более что я видела ее только в скрипториуме. Скажем так… пылкая набожность Анриетты побуждала ее немного забывать о живых созданиях. Но разве наше старание имеет своей целью помогать Божьим созданиям?

– Сердечная черствость?

– Это ваши слова, – тихо произнесла молодая послушница.

– И она проводила изыскания на предмет жизнеописания святой девы великомученицы?

– В самом деле?

По ее голосу Ардуин понял, что она хочет подтолкнуть его к какому-то выводу, который толком не оформился в ее сознании.

– А, я…

– Она много писала – вот главная причина ее посещений скрипториума, так как бумага, перья и чернильницы находятся там. И, конечно, в кабинете аббатисы. У меня не сложилось впечатления, чтобы она часто просматривала труды, посвященные житию великомученицы. Какой же?

– Кажется, мне называли имя святой Аполлонии.

– В самом деле? – повторила она. – Мессир Венель, здесь происходит не особенно много событий, которые отступали бы от правил этого места. Наша святая матушка следит за этим, подобно ястребу. Поэтому все… необычное тут же возбуждает у всех интерес. В то же время обет молчания – это так жестоко… Это обоюдоострое оружие, можете мне поверить. Не становится ли оно иногда своего рода сообщничеством? Нашей матушке, которую я глубоко чту, чьи неустанные усилия вызывают у меня благоговение, добротой и самоотверженностью которой я восхищаюсь, стоило бы обратить на это внимание.

– Ваши слова вызывают у меня тревогу, мадам. Что вы хотите этим сказать?

– О, я и так уже сказала слишком много и сожалею об этом, – улыбнулась она. – Если б вы знали, как это место дорого мне… Я без колебаний отдам за него жизнь, до самого своего последнего дыхания. Моя духовная матушка никогда не упоминала моего имени, как вы сказали нашей доброй гостиничной сестре, и я готова поклясться, что вы вышли за пределы дозволенного. Очень смело с вашей стороны. Я догадалась об этом до того, как прийти сюда. Анриетта де Тизан не была настолько святой, как ее вам описали. Или скорее всего я сильно заблуждаюсь насчет послания, оставленного Агнцем Божьим. Прощайте, мессир. Желаю вам счастливо завершить ваше расследование.

Она уже собралась покинуть приемную, когда он остановил ее:

– Прошу вас, мадам, еще один вопрос.

Отрицательно покачав головой, послушница вышла.

Ардуин снова уселся на место. Его сомнения подтверждались: от него скрывали правду о покойной Анриетте. Во всяком случае, все это доказывало лишь одно: с ее убийством, совершенным в поздний час за стенами аббатства Клерет, связана какая-то тайна.

* * *

Мэтр Правосудие Мортаня нашел сеньора бальи и, выполняя обещание, данное молодой послушнице, очень уклончиво ответил на вопрос, что поведала ему Маргарита Фуке. Ардуин составил ему компанию до самых похорон Анриетты. Он не был приглашен, но к его присутствию при мессире де Тизане отнеслись достаточно терпимо и уважительно.

Анриетта де Тизан была предана земле при полном молчании своих сестер. Когда часом позже помощник бальи подошел к своему спутнику, Венель старался избегать взгляда его еще полных слезами глаз. Не обменявшись ни словом, они шагали по парадному двору. Тизан громко дышал с открытым ртом, как будто хотел выдохнуть все горе наружу. Наконец он произнес с глубокой печалью:

– Что же такое происходит, Ардуин? Я не… Эта вереница монахинь и послушниц, окруживших матушку и священника…[134] Добрая сотня…

Удивленный и немного смущенный, что помощник бальи назвал его по имени, тот переспросил:

– И что же?

– Как что? Мадам де Госбер и я были единственными, кто оплакивал мою покойную дочь. Кто-нибудь наконец сжалится надо мной и объяснит мне, что же здесь происходит?

– Я ничего точно не знаю. Клянусь честью. У меня сложилось впечатление, что, несмотря на свои молитвенные добродетели и острый ум, мадемуазель Анриетта вовсе не вызывала нежности и привязанности.

– Разве непременно нужно быть любимой, чтобы быть хорошей? – набычившись, возразил мессир де Тизан.

– Нет, но когда ты хороший, то чаще всего окружен всеобщей любовью.

Чувствуя, что вышел за пределы дозволенного и сказал то, что может показаться оскорбительным его убитому горем собеседнику, Ардуин поспешно добавил:

– Прошу прощения, я сам сержусь на себя за эти необдуманные слова. Я ни за что не стал бы торопить вас в такой момент, но дорога в Ножан-ле-Ротру довольно длинная. Нам нужно выехать поскорее, если мы хотим вернуться до того, как окончательно стемнеет.

– Мессир Венель, скажите, вы не будете оскорблены, если я не буду вас сопровождать? Я… я хотел бы воспользоваться гостеприимством аббатства еще на ночь и утром в одиночестве побыть на могиле Анриетты. Я больше не могу видеть эти лица – почтительные, но лишенные всяких человеческих чувств. Как бы я хотел стереть эти воспоминания из своего разума…

– Ну да, я поступаю точно так же, хотя убежден, что плохие воспоминания самые цепкие. Знайте, сеньор бальи, что я соболезную вам от всего сердца. Более того, кто знает, может быть, наши дороги все же пересекутся, связав нас узами дружбы? Разве не странно, что зачастую в самых печальных обстоятельствах люди лучше узнают друг друга?

– Это прекрасная и суровая правда. В любом случае будьте уверены, что числить вас среди своих редких друзей будет для меня честью и счастьем. Вне зависимости от обстоятельств.

Арно де Тизан протянул руку Ардуину и пожал ее без всяких задних мыслей.

– Храни вас Бог и счастливой дороги.

17

Ножан-ле-Ротру, ноябрь 1305 года


Когда Ардуин уже на исходе ночи вошел в комнату в таверне матушки Крольчихи, там его ждало короткое послание от Бернадины.

Мой превосходный хозяин,

У вас срочная работа в Беллеме. Я сочла за лучшее послать Селестена, чтобы тот присоединился к вам завтра до полудня.

Жду не дождусь удовольствия увидеть вас как можно скорее и в добром здравии, не забывая о могучем аппетите.

Ваша преданная и очень почтительная служанка Бернадина.

Немного сонная матушка Крольчиха, которая ожидала его возвращения, принесла Ардуину тарелку густого супа, поставив ее, дабы тот не остыл, в углу камина, а также кусок шпика и сыра, расстраиваясь оттого, что трапеза получилась такой скромной.

– Что вы, ужин – настоящее чудо, как и ваше любезное внимание. Я голоден как волк.

– Вот какой хороший клиент – не какой-нибудь скандалист, о таком и заботиться одно удовольствие! Таверна закрыта, оставьте все на столе. Я займусь этим завтра. А сейчас, с вашего позволения, я пойду спать. Для нас, трактирщиц, утро наступает очень быстро.

– Я тоже не стану засиживаться. И еще раз спасибо вам. Матушка Крольчиха, я завтра срочно отправляюсь в Беллем, где у меня… одно дело. Если у вас останется еще немного вашего восхитительного супа, я как следует набью им себе брюхо.

Матушка Крольчиха продолжала любезно улыбаться ему, не догадываясь, что это «дело» означало кровь и смерть.

18

Беллем, декабрь 1305 года


Утренняя молитва[135] закончилась час назад, когда Ардуин въехал в укрепленный город[136] верхом на Фрингане, который тоже являлся атрибутом его ремесла. Жеребец цвета ночи, высотой добрых пять ступней[137] в холке, представлял собой часть зрелища. Оба они – конь и всадник в черно-красных одеждах смерти и маске из мягкой кожи, закрывающей лицо до самой шеи, – выглядели прекрасными и зловещими. Они двигались вперед, будто кентавр из ночного кошмара. Копыта стучали по мостовой, раскалывая толпу, плотно обступившую эшафот и ожидающую увидеть мучения и смерть живого создания. Фринган не мог быть ни белым, ни серым в яблоках или рыжим. Ему требовалось быть черным, как вороново крыло.

Странно, что черный цвет считается цветом смерти[138]. Черные животные повсюду подвергались гонениям. Черные коты считались сообщниками Сатаны, которых сажали на кол у дверей амбаров, дабы отвратить зло. Летучие мыши считались дозорными дьявольского войска, и днем их вылавливали в гнездах и бросали в огонь. Во́роны считались хранителями наихудших тайн, наперсниками всех колдуний. Совы и прочие ночные птицы безжалостно истреблялись за то, что имели несчастье выбрать такое время для охоты. Чернота, ночь… Ночью человек становится таким слабым и таким неуклюжим. Он почти ничего не видит, обладает довольно слабым нюхом и посредственно слышит. Такими качествами ему лучше вовсе не гордиться… человек опасается тех, кто может стать свидетелем его слабости. Поэтому лучший и наименее унизительный выход из положения для него – это нарядить в демонические одежки то, что вызывает у него ужас. Страх – отвратительный советчик. Он делает несуществующие опасности настолько убедительными, что в конце концов забываешь о реально существующих. Что хотела этим сказать та отвратительная старуха? Хватит с него уже всяких загадок и базарных предсказательниц!

Ардуин спешился в мощеном дворе особняка, занимаемого помощником бальи Беллема. Тотчас же к нему бросился слуга, который с сердитым и наглым видом набросился на вошедшего:

– Ты куда это лезешь, милейший? Что ты себе позволяешь? Садись на свою клячу и проваливай!

Бросив на него ледяной взгляд своих серых глаз, Ардуин протянул ему поводья Фрингана, который фыркнул, в свою очередь выражая презрение.

– Правосудие Мортаня. И не серди меня, а то ведь я и передумать могу. А моя лошадь не нуждается в твоих оценках. Лучше займись ею как следует, а не то тебе попадет. Мой молодой ученик Селестен уже прибыл?

Слуга, который, без сомнения, получил все необходимые распоряжения, поклонился, бормоча:

– О, прошу прощения, мессир па… исполнитель Высоких Деяний. Конечно, молодой господин вас ждет в таверне «Влюбленный гусак» на улице Луветье. Это не очень далеко отсюда…

– Я знаю, – прервал его Ардуин, мысленно пожелав своему собеседнику хорошо провести время с Фринганом, которому не было равных в искусстве толкать грудью или крупом тех, кто ему не нравится. А затем в качестве коронного номера с угрожающим фырканьем прижать к стене.

* * *

Ардуин был вовсе не в восторге оттого, что пришлось временно заменить в Беллеме Марселя Вуазена, прозванного Душителем Собак[139], умершего от лихорадки прошлой весной. Впрочем, никто здесь не знал, насколько им повезло, – даже помощник бальи Альбер де Клермонтен и его первый секретарь, назойливый толстячок Бенуа Ламбер, который без конца суетился, как курица при виде ножа, обхаживал его и умолял сделать им такое одолжение. Вознаграждение и прочие преимущества были удвоены, к тому же добавили сетье[140] пшеницы к Рождеству и семь локтей сукна к Пасхе. В конце концов Ардуин согласился, настояв на том, что, как только старший из сыновей покойного Душителя Собак, которому сейчас десять лет, сможет через четыре года[141] занять место отца, мэтр де Мортань будет считать свою временную работу завершенной. Ломая руки в отчаянии, Бенуа Ламбер попытался его задобрить:

– Но, мессир Правосудие!.. Вы же его знаете. Даже его матушка, принадлежащая к вашему сословию, утверждает, что рука у него вовсе не твердая. Вы отдаете себе отчет, чем это может закончиться? Неверный удар топора позабавит толпу, а вот проклятого негодяя, убийцу, преступника… совсем наоборот. А если обвиняемой окажется хорошенькая женщина? Тогда возмущения толпы будет просто не избежать!

– Если она приговорена к обезглавливанию, значит, она, без всякого сомнения, виновна, – возразил Ардуин, в глубине души забавляясь этой ситуацией.

– Но ведь… вы только представьте себе… у нее такое миленькое личико, она плачет, умоляет, чтобы ее простили… Согласитесь, это вам не какой-нибудь мерзавец, изрыгающий непристойности и проклятия. И потом, народ ведет себя подобно флюгеру, вам это известно гораздо лучше меня… Нет-нет, мы категорически нуждаемся в такой прекрасной руке, как ваша, прославленной не только по всему королевству, но и за его пределами. Мне известно, что вы совершали свои Высокие Деяния в Италии и в Испанском королевстве[142].

– В других графствах тоже есть неплохие мастера, – иронично заметил Ардуин, более чем уверенный, что те изо всех сил старались избежать назначения в этот город.

– Что вы, что вы! Они не настолько искусны, как вы, – заговорил секретарь, жалобно добавив: – Тем более что ни один не ответил на наши срочные послания. Какая жалость, что это ремесло считается таким неприличным! Множество ваших двоюродных братьев и прочих родственников[143] разбогатели и теперь отказываются от своего занятия.

– Что вы говорите? Как это скверно с их стороны! Настоящая неблагодарность! – заметил Ардуин, так хорошо скрывая свои истинные чувства, что секретарь, не заметив насмешки, принялся ему усердно поддакивать.

* * *

Мэтр Правосудие Мортаня нашел своего юного помощника в таверне. Подросток, не зная, как себя держать, и окончательно смутившись, не осмелился ничего себе заказать. Венель-младший мягко упрекнул его. Юноша ответил:

– Мессир, но я не знал, вдруг стакан сидра может дорого обойтись…

Ардуин в который раз подумал, что своей культурной речью Селестен обязан матери – очень небогатой вдове, которая из привязанности к своему единственному сыну позаботилась, чтобы тот умел читать и писать и иметь дело со счетами и деловыми записями. Но денег не было, и Селестен, которого из-за небольшого горба на спине не захотели нанять ни на одну ферму, в конце концов согласился занять место подмастерья палача. Разумеется, такая служба не была пределом его мечтаний, но юноше хватило ума и чувства такта, чтобы не упоминать об этом. С губ мэтра Высокое Правосудие чуть не сорвался поток ругательств в адрес юной Клотильды. Никакой признательности за то, что ей дали кров и стол, в то время как другие дети или почти дети тысячами умирают от голода… А впрочем, не важно. К черту эту девчонку!

Ардуин переживал, что, если юноша надолго останется при нем, его ждет такая же судьба отверженного, и решил через несколько месяцев выпроводить его, заплатив достаточно денег, чтобы помочь и ему, и его матери.

– Напротив, от одного-двух стаканчиков сидра тебе ничего плохого не будет. А вот вина, которое ударяет в голову, туманит рассудок и заставляет дрожать руки, следует избегать. Давай-ка остановимся здесь, а потом узнаем, что за работа нам предстоит завтра.

– Мессир Высокое Правосудие, вы, наверное, обидитесь и станете меня ругать… Я… вот… вы благородный и добрый человек… и, я уверен, весьма сведущий… Как… ну, это…

Поняв, какой вопрос юноша пытается ему задать и не осмеливается, Ардуин мягко ответил:

– Я все время имею дело с кровью, страданиями и смертью. Они не пугают меня и не вызывают у меня отвращения. Мясник забивает скулящее животное, я же – человеческие существа. Привычка, не более того.

Когда-то Ардуин согласился принять путь своего отца – и, следуя его урокам, всякий раз облачаясь в черно-красные одежды, погружался в полнейшее безразличие. Куча плоти, нервов и костей, которая плакала, кричала и умоляла на пыточном столе, для него больше не существовала как человеческое существо. А выходя из тюрьмы или из помещения для допросов, он был неспособен вспомнить черты лица обвиняемого, цвет волос и глаз. Чаще всего ему вспоминались ненавистные запахи испражнений, рвоты и горелой кожи, затхлый воздух, пропитанный ужасом и агонией.

– А… так как я, видите ли, со всем моим уважением… Я не какой-нибудь слюнтяй, я могу зарезать кролика или курицу… но чтобы человека… а если это окажется еще и женщина…

– Я ненавижу резать кур и делаю это исключительно для того, чтобы их съесть. Но когда ты решился убить животное, это необратимо. Другими словами, если б не твое решение, то кролик или курица продолжали бы жить. Я же не выношу приговоров, обрекающих на пытку или смерть.

Перед мысленным взором Ардуина прошли те, кого он хладнокровно отправил на тот свет. Венель-младший понимал, что будет нести за это ответственность до самой смерти.

* * *

Быстро закончив трапезу, они снова направились в особняк помощника бальи. Селестену было поручено вывести Фрингана из конюшни и оседлать его. Это было не таким уж легким делом, так как черный жеребец никого не признавал, кроме своего хозяина.

Ардуин известил о своем прибытии. Тотчас же появился любезный и суетливый Бенуа Ламбер. Помощник секретаря – еще молодой человек, безбородый и румяный – бросился к вошедшему, по своему обыкновению тарахтя скороговоркой:

– А, мессир Высокое Правосудие… по правде говоря, вы чуть рановато… А я уже так переживал, что вас все нет.

Ламбер принадлежал к той разновидности людей, которые постоянно опаздывают, но которые видят в этом лишь оплошность всех остальных. Ардуин ничего не ответил; он чувствовал в себе первые признаки таких знакомых изменений, сильнейшего ощущения, что сейчас он не принадлежит этому миру. Все становилось ему безразлично. Все было ему теперь не важно.

Запыхавшись, Ламбер снова заговорил, делая руками широкие жесты, чтобы поторопить своего собеседника:

– Ваша работа ждет вас в моем кабинете. Это совсем недалеко…

Непременным требованием Венеля-младшего было, чтобы в Беллеме сохранялся второй комплект его одежд смерти. Это позволяло избежать переездов из Мортаня в Беллем палачу, затянутому в черную кожу и красный шелк, буквально пропитанными болью и отчаянием.

– Терпение, мессир помощник секретаря; минутку, за которую, я не сомневаюсь, обвиняемый будет вам очень благодарен. Кто это? В чем он обвиняется? В чем будет состоять моя работа? Я вам уже несколько раз говорил: мне не нравится приступать к делу, не зная всех обстоятельств.

Ламберт принялся недовольно кусать губы. Это какое-то ребячество, напрасная потеря времени. В конце концов, этому человеку платят и никто не обязан перед ним отчитываться. Тем более что предстояла очень тонкая работа. Но в то же время маленький толстый человечек прекрасно помнил зачастую не скрываемые угрозы мэтра Правосудие немедленно положить конец своим делам в Беллеме, если его требования не будут выполняться. Ну и что теперь остается делать? Господи, помощник секретаря предпочел бы вовсе об этом не думать, потому что, откажись Ардуин выполнять эту работу, замену пришлось бы выбирать из жителей местечка. А это вызвало бы неудовольствие среди них. Обитателям Беллема хотелось видеть смерть в красивом обличье, при этом не марая руки в крови.

Сложив губы куриной гузкой, секретарь ответил таинственным шепотом:

– В моем кабинете, и умоляю вас, мессир Высокое Правосудие… вам доверена важная тайна… ужасное дело… нет, все еще хуже… тсс… о! в самом деле, тсс…

Раздираемый любопытством и тщательно удерживаемыми взрывами смеха, Ардуин последовал за ним. Закрыв за ними дверь, Ламбер приложил ухо к двери будто конспиратор, опасающийся шпионов. Затем быстро замахал рукой, подавая Ардуину знак следовать за ним в другой конец комнаты, а затем торопливо зашептал:

– Чудовищное дело, просто невероятное. Приговоренный из высшего сословия. Ожидается ужаснейший скандал. О, боже милосердный, этот негодяй, этот проклятый злодей прямо у вас под носом!

– Но кто же это?

– Ангерран де Сильплесси!

Кажется, Ардуин где-то уже слышал это имя. Очень богатая семья, уважаемая в этих краях. Ангерран де Сильплесси был красивым мужчиной лет пятидесяти или даже больше, считался нелюдимым, особенно после того, как снова стал вдовцом. Но, несмотря на это, его репутация была неплохой. В памяти мэтра де Мортань всплыло еще одно воспоминание.

– Это ведь тот, кто прошлой весной женился на Од де Клермонтен? Одной из дочерей вашего помощника бальи, сеньора Альберта?

Закрыв себе рот рукой, Ламберт со слезами на глазах пробормотал:

– Да, это так… О господи, какой ужас! Какой чудовищный скандал! Сеньор Альберт де Клермонтен этого не перенесет. Он так исхудал, я так беспокоюсь о нем.

Ардуин подумал, что скорее всего Клермонтен потерял едва ли половину своего жира и защечных мешков, что вряд ли можно считать достаточным поводом для беспокойства. Помощник бальи всегда напоминал ему бочонок на коротких ногах.

– Хм… и в чем же обвиняется Ангерран де Сильплесси?

– Колдовство, осквернение скульптур, поклонение Сатане и его демонам, похищение детей, насилие, убийства…

– Черт возьми, – выдохнул Ардуин Венель-младший, сразу становясь серьезным. – Вы в этом уверены? Ведь речь идет о человеке из высшего общества, благополучном, богатом… Что могло бы побудить его продать душу дьяволу?

– Вечная жизнь, – ответил помощник секретаря дрожащим голосом.

– А, все та же сказка для слабых умов… И он признался в этом без воздействия… моего искусства? – удивился мэтр Правосудие.

– Еще как! И при этом был горд, как петух на заборе! – возмущенно выдохнул толстячок. – Он хвастался всеми чудовищными делами, которые натворил, он наслаждался, рассказывая нам, какая сила пробуждалась в его чреслах, когда кровь зарезанных девочек лилась на обнаженное тело… Ах, меня едва не вытошнило, а мессир Клермонтен был белее полотна, без сомнения думая, чего избежала его дражайшая дочь! Что же касается сеньора инквизитора, которого позвали выслушать признания этого демона, то он все время не выпускал распятие из руки. Этот проклятый Сильплесси уверен, что будет воскрешен повелителем преисподней. Поэтому он убежден, что не ощутит никакой боли от пыток.

– О, именно таких клиентов я и предпочитаю: самодоволен, глуп, не раскаивается в своих преступлениях, которые невозможно простить, – иронично протянул Ардуин. – Мне просто не терпится вывести его из этого заблуждения.

– Э… понимаете, мессир Высокое Правосудие… это…

– Он не должен орать в общественном месте, а также произносить непристойности в адрес демуазель Од и ее отца?

– Именно! Я как только подумаю, что это чудовищное порождение ада примется перед судьями и перед всеми нами распускать хвост, будто павлин, хвастаться своими гнусными преступлениями… При этом забавляясь… Послушайте, ведь он этим и вправду забавляется! – уже кричал Ламбер, красный от гнева. – Знаете, мессир Правосудие Мортаня… мне редко случалось кого-то ненавидеть. Все, кому я писал приговоры после того, как судьи и помощник бальи вынесли решение, обладали какими-то человеческими чертами. У некоторых виной были жизненные обстоятельства, но здесь не существует и такого слабого оправдания. Я присутствовал на судебных заседаниях и часто испытывал сожаление. У обвиняемого нередко была настолько горестная судьба, что должно было произойти настоящее чудо, чтобы он в конце концов не оказался прикованным к нашей скамейке. Но этот… Его даже не назовешь созданием Божьим. Он забавлялся, уверяю вас, с удовольствием вспоминал обо всех совершенных им убийствах, обо всех мучительствах, постоянно упоминая, какую власть даровал его хозяин с козлиной задницей. А так как это инквизиторский процесс, то есть тайный, я не могу рассказать вам всего. Но все это просто тошнотворно, клянусь вам!

– Отлично, сейчас мы объясним Сильплесси, что удовольствие мимолетно, а вот страдание бесконечно, – прошептал Ардуин.

Он внимательно посмотрел на совершенно потерявшего голову человечка, на его детские щечки, сморщенные от ужаса и отвращения. Несмотря на все усилия забыть, Ламбер вспоминал, до чего может дойти человеческая жестокость. Ардуин знал об этом более чем достаточно. Однако он научился выкидывать из памяти последний звук, последнюю картину увиденного точно так же, как смывал кровь со своих рук и лица. Кровь другого человека. Впервые за все время их знакомства помощник секретаря не казался Ардуину похожим на бестолково крутящийся волчок.

Бенуа Ламбер вынул из своего бюро небольшой свиток с печатью помощника бальи Беллема.

– Вы сами уже, конечно, об этом догадались: сеньор помощник бальи ни в коем случае не желает никаких retentum[144] для обвиняемого, о чем и уведомляет вас в конфиденциальном порядке. И вообще, он приложил величайшие усилия, чтобы не прикончить этого негодяя своими руками.

Ардуина это ничуть не удивило. Немногие знали о существовании retentum – своеобразном выражении снисхождения для тех, кого сочли достойным этой милости. В таких случаях сеньор бальи добавлял внизу приговора одну строчку – для исполнителя Высоких Деяний, давая указания, например, сократить мучения приговоренного до одного часа вместо двух или даже потихоньку сломать шею приговоренному к смерти на костре правосудия перед тем, как поджечь солому, закрывающую дрова. Других, чаще всего женщин, опаивали до такой степени, что те даже не понимали, что над ними взлетел топор и что отрубленная голова сейчас покатится по доскам эшафота.

– В любом случае, – продолжил месье Ламбер, – Ангерран де Сильплесси принадлежит к высшему дворянству. Поэтому, чтобы избежать щекотливых вопросов и бесчестия, которое неминуемо падет на эту семью, а также на все дворянство нашего края, после… вашей работы, которая ни в коем случае не станет достоянием широкой публики, обвиняемого нужно будет снова одеть и обезглавить мечом.

– Сомневаюсь, чтобы он был достоин того, чтобы его обезглавил мой Энекатрикс, – заметил Ардуин, имея в виду свой меч с лезвием в форме листа, безупречно служивший ему в его зловещем ремесле.

– Да он недостоин и веревки, – злобно прошептал помощник секретаря.

– Позвольте мне переодеться, – произнес Венель-младший.

– Да, пожалуйста, прошу вас, мессир…

Бенуа Ламбер, сейчас как нельзя более напоминающий перекормленную мышь, торопливо засеменил к двери, но вдруг остановился и добавил:

– Процедура несколько необычная, но нам кажется предпочтительным, чтобы не беспокоить вас два раза и не задерживать в нашем городе, чтобы казнь состоялась до вечера – разумеется, после… остального.

Мэтр Высокое Правосудие с трудом удержал улыбку. Альбер де Клермонтен хотел покончить с этим как можно скорее из ненависти к Сильплесси – и особенно чтобы избежать из уст обвиняемого случайного упоминания об Од и других членах его семьи.

* * *

Мэтр Правосудие Мортаня натянул обтягивающие штаны из черной кожи, застегнул камзол кроваво-красного цвета, на котором брызги крови не так заметны. Поверх он надел нечто вроде кожаного передника с рукавами, застегивающегося на спине. Его он использовал только при казнях, после всего остального. Наконец, приложил к лицу черную маску. Глубокий вздох. Он качнулся в другой мир, где не существовало никого и ничего, кроме нескольких часов, которые он должен провести в комнате для допросов, а затем на городской площади. Часы, которые, когда Ардуин снова вернется в мир живых, не оставят и легкого следа в его памяти. Так же незаметно, как лепесток падает на пыльную землю или в море вливается еще одна капелька воды.

Он подошел к Селестену, когда тот уже застегнул широкий пояс поверх черной кожаной туники. Форма подмастерья палача также покрывала его с головы до ног, подобно огромной маске. Они вышли с мощеного двора. Их появление на улице вызвало почтительную тишину, которая сопровождала их до самого замка. Прохожие прижимались к стенам домов, чтобы дать им пройти; какая-то кумушка спрятала ребенка в своих юбках, будто желая защитить его, торговки опустили головы, чтобы не видеть Ардуина с его помощником.

Охранники, которые ожидали, когда можно будет поднять решетку, без единого слова пропустили их, опасливо посторонившись, будто боялись подхватить от них какую-то заразу.

Ардуин Венель-младший в сопровождении Селестена спустился по каменным ступеням, ведущим в камеры, устроенные в подвале замка. Утренний свет еле просачивался сквозь отдушины, превращаясь в густые сумерки. Ардуин вспомнил о юноше, которого он из милосердия прикончил здесь несколькими неделями раньше. Он будто снова увидел его мать, убивающуюся от одной мысли, что ее сына будут мучить и казнят за то, что тот хотел защитить ее от побоев супруга – грубияна и пьяницы. В этот момент его затылка коснулось теплое дыхание. Ардуин был убежден, что это Мари де Сальвен тогда пришла на помощь молодому человеку. Как же его звали, того, кому он сломал шейные позвонки, чтобы спасти от гораздо худших страданий? Он это давно забыл. А впрочем, разве это имеет какое-то значение?

Стражник направился к ним, подняв светильник[145], и почтительно спросил:

– Мессир Правосудие? По поводу монсеньора Сильплесси?

– Совершенно верно. Пожалуйста, проведите нас к нему.

Стражник направился по коридору с земляным полом и сводчатым потолком. Они проходили мимо тесных ниш, вырезанных в скале. В них человек не мог стоять в полный рост. Стражник заметил:

– Я отвел его в комнату для допросов. Он предлагал мне круглую сумму за то, чтобы я помог ему сбежать, и даже за то, чтобы я одолжил ему оружие, дабы он смог покончить с собой до вашего прихода. Но я не стану брать деньги у демона!

С этими словами он с ненавистью плюнул на землю. Ардуин едва удержался от коварного замечания, которое буквально висело у него на кончике языка: «Это потому, что ты еще не видел, сколько он мог бы тебе заплатить!» Впрочем, какое ему до этого дело? Стражник, немного разочарованный, что его не похвалили за честность, снова заговорил:

– Это я так думаю. Чтобы вам избежать всяких там криков.

– О, я полагаю, монсеньор Ангерран де Сильплесси достаточно воспитан, чтобы не оскорблять наш слух.

Когда они приблизились к толстой двери с перекладинами, сплошь обитой гвоздями, Ардуин произнес:

– Спасибо за помощь, милейший. Так как Сильплесси теперь стал секретным узником, мы войдем туда одни.

– Ну да, конечно, не беспокойтесь! Мне не особенно-то и охота толковать с прислужником Сатаны. Если что, я тут неподалеку. Понадоблюсь – только крикните. И вот еще что: я развел огонь перед самой заутреней, сейчас там уже славные угольки.

* * *

Обнаженный до пояса, Ангерран де Сильплесси стоял у стены, подняв руки, которые были за запястья прикованы к ней короткими цепями. На губах у него играла улыбка победителя. При виде вошедших он воскликнул насмешливым тоном:

– А, палач, наконец-то! Я вас уже было заждался, любезный.

Ничего не ответив, Ардуин жестом указал Селестену поставить свою ношу на землю и разложить инструменты на столе возле очага, в котором уже ярко краснело раскаленное железо.

– Монсеньор де Сильплесси, давайте, не теряя времени, приступим к делу.

– Ничтожество, жалкий презренный червь, – презрительно бросил тот. – Неужели ты думаешь, что напугал меня? Да ты ничто по сравнению со мной. Ничто не может меня испугать, и ничто не может меня задеть. У меня такой покровитель, о котором ты не имеешь ни малейшего понятия.

– Дьявол? – насмешливо фыркнул мэтр Правосудие Мортаня.

– Лучше тебе оставить свой самодовольный вид. Ты даже не знаешь, насколько далеко простирается его власть.

– Ну, конечно, несуществующая… Это мне столько раз уже случалось доказывать на этом столе. И знаешь почему, человек? Что ему здесь делать среди прогнивших никудышных душонок, которыми он и так завладеет без всякого труда? Чего ради он должен за них еще и платить? Дьявол старается соблазнить чистые души, даже если его и забавляют отбросы вроде тебя. Хочешь, чтобы я тебе это доказал?

Даже не ожидая ответа, он взял длинным пинцетом один из тлеющих красно-белых углей, сложенных на решетке, стоящей на подставке для дров. Затем в несколько шагов пересек комнату и прижал уголь к щеке де Сильплесси. Раздался звериный вой. По комнате распространился запах горелой кожи. Ардуин заметил самым любезным тоном:

– Ну что, начали? Я оставляю тебе достаточно времени, чтобы вызвать своего хозяина.

Второй уголек обжег обнаженное плечо Ангеррана де Сильплесси. Пронзительный вой перешел в рыдания.

– А вот так? Что же твоего покровителя до сих пор нет? Не очень-то любезно с его стороны, – иронично заметил Венель-младший. – Давай же, позови его сюда, пускай явится это животное с рогами, змеиным хвостом и козлиными копытами. И про зловоние не забудь!

– Дьявол, мой хозяин, существует, ты еще пожалеешь!..

– Я и не сомневаюсь, что он существует. Но он намного умнее и хитрее, чем ты думал, жалкий безумец. Ты хотел вечной жизни? А получишь ужасную смерть, такую же, на какую ты обрекал тех девочек… Селестен, пожалуйста, рычаг и затычки.

Юноша вложил в протянутую руку два маленьких кожаных цилиндра и металлический стержень, согнутый под прямым углом. Мэтр Правосудие Мортаня обратился к Сильплесси:

– Что, если я попрошу тебя пошире открыть рот, дабы вырвать тебе язык, ты меня послушаешься? Понимаю, это ужасно больно, но тогда ты больше не сможешь изрыгнуть ни желчи, ни отвратительной лжи. К тому же это должно нам помочь.

Узник судорожно сглотнул. Вся его спесь моментально исчезла. Заикаясь на каждом слове, он переспросил:

– Вырвать мне язык?

– Именно так! Не беспокойся, хозяин сейчас тебя спасет… Все, хватит этих глупостей! И, пожалуйста, избавь меня от своего нытья. Слезы способны растрогать меня, только если текут из женских глаз. В конце концов, что значит какой-то язык? Селестен, ты можешь выйти. Я кликну тебя, когда ты будешь нужен.

Юноша не заставил себя просить дважды. Он направился к двери со словами:

– Я буду за дверью, мессир. Э… благодарю.

Точным движением Ардуин вставил затычки в ноздри де Сильплесси и направился к столу с инструментами. Там он взял тяжелые плоские клещи. Незачем зря тратить силы, клиент быстро начнет задыхаться и приоткроет рот. Это уже было видно по его лицу, которое быстро стало темно-бордовым. Сильплесси глубоко вздохнул, и Ардуин просунул ему в рот металлический стержень; с его помощью он приоткрыл рот мужчине, который пытался отбиваться и уворачиваться, насколько позволяли удерживающие его цепи.

Комната для допросов наполнилась оглушительным звериным воем – это Ардуин изо всех сил потянул клещами язык узника. Некоторое время он разглядывал кровавый кусок человеческой плоти, а потом бросил его в очаг, пояснив:

– Как бы уличные собаки не заболели от такой пищи.

Кровь хлестала изо рта Сильплесси; он рыдал, всхлипывал, пачкая свой обнаженный торс. Мэтр Правосудие Мортаня бесцеремонно положил руку на его мужской орган, удивленно спросив:

– Господи, а это еще что такое? Что-то дряблое и мерзкое, как улитка… Уж не врал ли ты судьям, рассказывая, каким твердым делался твой член, когда кровь зарезанных девочек стекала тебе на грудь? Впрочем, он тебе больше не пригодится.

Из горла узника вырвалось нечто вроде хриплого рычания. Ангерран де Сильплесси уставился на Ардуина безумным, полным ужаса взглядом.

– Теперь ты все понимаешь? Ты, безумный злодей, гнусный мерзавец… Перейдем к наказанию за изнасилование, жестокое обращение и убийство детей. Кастрация[146]. Ну, держись!..

Слезы стекали на перемазанные кровью щеки того, кто дерзнул считать себя выше человеческих законов и, что еще хуже, выше самого Господа Бога.

– Теперь ты уже не так самоуверен, да? Собери немного чести, которая у тебя осталась, чтобы умереть достойно. Тебя забавляли слезы твоих маленьких жертв? А вот мне от твоих ни жарко ни холодно.

Ардуин потянул за завязку пояса тюремных штанов[147] обвиняемого. Одежда упала к его скованным ногам. По телу Сильплесси пробежала крупная дрожь, затем оно выгнулось дугой. Лязганье цепей смешалось с неразборчивыми жалобами.

– Сохрани свою храбрость до суда. Твой приговор будет исполнен в murus strictus[148], и ты будешь обезглавлен, а не отправлен на костер, как остальные колдуны вроде тебя, – из уважения к тем, кто носит то же имя, что и ты.

Мэтр Правосудие Мортаня вытащил из ножен длинный кинжал и наклонился над обвиняемым…

* * *

День уже клонился к вечеру, когда Фринган, в седле которого сидел Ардуин, а на крупе – юный Селестен, проложил себе дорогу через толпу, собравшуюся перед эшафотом, несмотря на влажный холод, пробирающий буквально до костей. Все расступились, чтобы освободить дорогу жеребцу цвета чернее ночи, который шел медленным торжественным шагом. Мэтр Правосудие Мортаня в тысячный раз прочел на лицах людей то же самое сочетание различных чувств: отвращение к нему и жгучее любопытство к спектаклю смерти, о котором объявили глашатаи.

Не каждый день кому-то из высшего дворянства отрубают голову, особенно если тот обвинен инквизиторским трибуналом. Каждый строил по поводу этого свои домыслы: черные мессы, оргии, блуд с животными… Некоторые положа руку на сердце утверждали, что давно обо всем догадывались; кто-то громко сожалел, что зрелище ограничится только обезглавливанием. Одним словом, все радовались предстоящему развлечению.

Мэтр Правосудие Мортаня со своим помощником спешились у самого эшафота. Ардуин преклонил колени перед священником, который благословил его и отпустил грехи. Затем он вскарабкался по узким ступеням, ведущим наверх, вынул из ножен Энекатрикс и поцеловал лезвие, на котором было выгравировано: Eos diligit et suaviter multos interficit[149]. Тихим шепотом мэтр де Мортань попросил у него прощения за то, что вынужден будет осквернить его нечестивой кровью.

Под градом криков, оскорблений, плевков и непристойных возгласов ломовые дроги, которые тянули лошади из Перша, въехали на площадь. Ангеррана де Сильплесси, который не мог стоять на ногах, поддерживало двое стражников. Они потащили его и почти бросили перед священником, который перекрестил его, инстинктивно сделав шаг назад, но все же нашел в себе силы спросить:

– Раскаиваешься ли ты? Раскайся, ибо конец твой близок. Произнеси слова раскаяния, и ты будешь спасен.

Но лишь слабый хрип раздался изо рта того, кто еще недавно был важным сеньором. Священник понял, что у приговоренного нет языка и что тот находится в бессознательном состоянии из-за потери крови вследствие кастрации. В ужасе он пробормотал:

– О господи… Боже милосердный… я больше ничего не могу для тебя сделать.

Никто не увидел недовольной гримасы мэтра Правосудие Мортаня, скрытой под маской.

Бенуа Ламбер объявил громким голосом:

– Ангерран де Сильплесси, вас судили и приговорили за колдовство и многочисленные неслыханные и омерзительные преступления, а также за демонопоклонничество. Несмотря на ваше дворянство, ваши останки будут повешены на городской виселице[150], а ваше имя будет вычеркнуто из списков во всех церквях. Ваше бесчестье касается только вас, поэтому трибунал в своей мудрости и милосердии не станет лишать членов вашей семьи титула и привилегий, их имущество и владения не будут конфискованы. Да будет так.

Речь была встречена аплодисментами. В карманах инквизиторов, которых боялись и ненавидели, не исчезнет громадное состояние. Стражники втащили Ангеррана де Сильплесси на эшафот и поставили на колени перед деревянным чурбаком, на который тот опустился в полубессознательном состоянии.

Ардуин Венель-младший тихо сказал ему:

– Выполняя свой долг, я отниму твою жизнь. Я не прошу у тебя прощения, так как ты не мой брат во Христе. Я советую тебе как следует вытянуть шею – не для того, чтобы избежать страданий, а для того, чтобы поберечь мое прекрасное лезвие.

Энекатрикс взлетел, сверкнув подобно молнии, и опустился на того, кто присвоил себе право ради своего удовольствия мучить и убивать человеческие создания.

* * *

Мэтр Правосудие Мортаня получил жалованье за свою работу, и Бенуа Ламбер теперь больше всего на свете хотел, чтобы тот как можно скорее исчез с глаз долой.

Усадив Селестена на круп своего жеребца, Ардуин выехал из прекрасного укрепленного города, окруженного обширным лесом. Пять веков назад этот город доблестно отбивался от скандинавских завоевателей, зарившихся на все Французское королевство. Роскошный, изобильный город, который притягивал то французского короля, то могущественного герцога Норманнского, все расширялся.

– Скоро стемнеет, – заметил Ардуин. – Примерно через четверть лье будет таверна, там мы остановимся и передохнем.

– Еще один, пойманный Лукавым в свои сети, – заметил юноша.

– Еще один, кто служил Лукавому, чтобы удовлетворить свои нечистые склонности, – поправил его Ардуин.

– Но разве не вы говорили о присутствии дьявола в этом мире, мессир?

– Напротив, я встречал много созданий гораздо худших, чем он.

19

Ножан-ле-Ротру, декабрь 1305 года, в то же самое время


Проведя совет, как два грозных стратега, мадам Беатрис де Вигонрен и Мартина решили, что самым лучшим будет удостовериться, что Эсташ находится в том доме, дабы служанка могла как следует порыться там, не опасаясь столкнуться с ним нос к носу. Мартина отправилась туда в тот же день, надев широкую накидку и закутавшись во множество одежек, так как день ожидался холодный.

Под тем предлогом, что городские улицы очень тесные, Мартина приказала слуге, который управлял лошадьми, везущими легкую повозку, ждать ее на мосту Роны в конце улицы Сент-Ландр. В самом деле, некоторые улицы были настолько загромождены, особенно улица мясников и улица Роны, что там не могли разъехаться даже две тележки. Частенько это вызывало скандалы, причем обе стороны осыпали друг друга непристойной бранью и весьма чувствительными оскорблениями, переходящими в угрозы и обмен оплеухами.

Несмотря на то что эти небольшие стычки и длинные ругательные тирады обычно забавляли Мартину, сейчас у нее не было времени наслаждаться ими. Будучи женщиной здравомыслящей, она размышляла о своем порыве, под влиянием которого предложила баронессе-матери использовать себя в качестве шпиона. Причиной тому были признательность и настоящая привязанность. Мартина вовсе не жалела о своем поступке. Она поздравляла себя: получилась утонченная хитрость. Во всяком случае, безопасность и благополучие ее старушечьего существования зависели лишь от судьбы, а также доброты мадам Беатрисы и Агнес.

Мартина направилась вперед прогулочным шагом, иногда украдкой кидая взгляды назад, чтобы удостовериться, что слуга, снедаемый неуместным любопытством, не последовал за ней. Она спустилась по улице Порт-Ривьер и направилась по улице Оре, где возвышались роскошные особняки в два этажа и с шиферными крышами. Свернула направо, затем снова направо, чтобы оказаться неподалеку от собора Сен-Жан[151], после чего снова поднялась по улице Роны и с видом праздношатающейся кумушки стала неторопливо прогуливаться, останавливаясь перед витринами и лотками торговцев. Мадам Беатрис вручила ей два турских денье, чтобы она купила себе каких-нибудь безделушек, и Мартина размышляла, на что бы их лучше употребить. Два денье – это вам не что-нибудь! Старая служанка боялась сделать необдуманную покупку, о которой потом будет жалеть.

Ну и ну! У этого мошенника Мартине новые жировые свечи[152]. Вот ведь животное! Этот негодяй разбавляет жир быков – единственный, из которого разрешено делать свечи на продажу, – и добавляет туда бараний жир и даже свиной! Изобличенный одним из своих подмастерьев, которого недавно поколотил палкой, Мартине увидел, что к нему направляются стражники. Последовало зрелище, которое всегда пользуется успехом у зевак и ротозеев[153]. Люди бальи бросили все свечи на землю, тайком забрав несколько себе, и раздавили весь товар каблуками. Мартине был арестован и брошен в темницу, пока не заплатил значительный штраф. Затем ему было строго-настрого велено переехать и не показывать свою плутовскую рожу в городе по той неоспоримой причине, что «жульничество в свечном ремесле слишком убыточная и скверная вещь для всех». Судя по всему, новый свечной мастер только что перекупил помещение.

Мартина удовлетворенно вздохнула. Может быть, купить несколько свечей в свою комнату под самой крышей? Хотя нет, это был бы расточительный каприз с ее стороны – ведь она не платила за масло для ламп, которые ей предоставлялись. Старушка продолжила свой путь и через несколько туазов остановилась перед лавкой аптекаря. Она была старой, но все-таки женщиной. С бьющимся сердцем, охваченная жаждой кокетства, Мартина вошла в лавочку. Тотчас же аптекарь мэтр Серин поспешил навстречу, вежливо приветствуя посетительницу.

– Какое счастье видеть вас в таком добром здравии, матушка Мартина! – воскликнул он и тотчас же с похоронным видом продолжил: – Как себя чувствует ваше превосходное семейство? Да, мне, конечно, известно…

– Проклятая Маот! Демон, а не женщина! Не пустят эту змеищу в рай, уж помяните мое слово! Мадам Беатрис из-за всего этого так переживает… Но она такая храбрая! Еще не родился тот, кто из нее мог бы веревки вить. К счастью, Святая Дева простерла свою защиту над маленьким Гийомом, и ваши притирания[154] вместе с заботами мудрого доктора Мешо совершили настоящее чудо.

Аптекарь гордо выгнул грудь колесом. Этот симпатичный мужчина сорока пяти лет от роду выглядел намного моложе благодаря густым темным волосам и чистой коже, за которой он ухаживал с помощью средств своего приготовления[155]. Клиенты особенно доверяли аптекарю, у которого все зубы были на месте, да притом такие белые, что удивительно для его возраста. Мартина снова заговорила:

– Мэтр Серин, хозяйка послала меня за покупками. Ее вода для рта[156], тем более ваша…

– Корица, мускат и дикий ревень, остальное – мой секрет!

– Еще нужен крем для лица, для шеи и для рук… по две баночки, – продолжила Мартина, дрожа от удовольствия.

На два денье она вполне могла себе позволить набор кремов, который оставит для себя, а еще чепчик, украшенный очаровательной вышивкой – цветами, который она видела у галантерейщика, когда последний раз наведывалась в город. Носить такой будет особенно приятно, потому что руки у нее стали неловкими и больше не в состоянии держать иголку с ниткой. И потом, даже если она немного превысит предел дозволенного, мадам Беатрис не станет на нее сердиться…

– А еще… большой пакет порошка для дыхания…

– О, лосьон для рта будет лучше, хотя он и намного дороже, – заметил аптекарь.

– Зайду, когда у моей хозяйки он закончится, – солгала Мартина.

– Отлично, тем более что мой порошок так же хорошо очищает и освежает, как комнатные пряности[157], которые вам продают по совершенно бессовестной цене, уверяю вас!

Мартина вышла, задыхаясь от смеха, с полными пакетами дамских штучек. Тем более что она не была обделена мужским вниманием. Боже милосердный, какое удовольствие покрыть себе кожу ароматным и маслянистым цветочным кремом! Это ее так развеселило, что она отправилась за следующей покупкой. Китовый ус Маленье![158]

Она снова спустилась по улице Роны и вошла под портик какого-то здания. Осторожно осмотревшись по сторонам, чтобы убедиться, что во дворе никого нет, кроме нескольких кур и привязанного на цепь поросенка, который внимательно смотрел на нее, удивленный этим вторжением, Мартина сняла свой накрахмаленный батистовый чепец, по которому сразу можно было узнать в ней служанку из хорошего дома или зажиточную торговку, и вынула из сумки другой – из толстого льна грязно-белого цвета, какой носят крестьянки. Сложив свою коричневую накидку, подбитую кроличьим мехом, вынула широкое пальто из грубой шерсти, затем повязала старую, совсем вытертую сине-фиолетовую шаль так, чтобы та закрывала шею и низ лица. После этого она вышла из двора, сгорбившись и волоча ноги, – ни дать ни взять, нищая старуха, каких полно в городе.

Начал падать мелкий холодный снег, и хитрая служанка поздравила себя с этим. Теперь у нее есть причина опустить голову, к тому же на улице почти никого не осталось. Зеваки, уличные торговцы и все прочие нашли хороший предлог заглянуть в какую-нибудь таверну, чтобы хорошенько подкрепиться.

Зажмурившись от падающих с неба крохотных холодных снежинок, Мартина разглядывала здания в конце улицы Роны. Затем она остановилась перед портиком, над которым висел потухший фонарь. Его окна, затянутые свиным пузырем, были выкрашены суриком. Должно быть, когда за ними зажигают масляный светильник, они начинают ярко светиться красным. Лупанарий[159], причем выглядит очень неплохо[160]. Скорее всего его устроили здесь недавно, так как раньше она ничего подобного не замечала. Напротив возвышалась все та же невзрачная таверна «Расчесанная собака», куда входили и выходили клиенты.

Мартина колебалась всего несколько мгновений. Она много раз проходила мимо, но никогда не была в этой харчевне. А что, если там ее разоблачат? В такое место никто из женщин не заходит, за исключением танцовщиц и случайных шлюх, которых профессионалки и их сутенеры пинками выгоняют на улицу, дабы положить конец такой бесчестной конкуренции. Но она достаточно стара, чтобы кто-то обратился к ней с непристойным предложением. И потом, она еще вполне может выкрутиться с помощью какой-нибудь хитрости или дерзости. Кроме того, мадам Беатрис рассчитывает на нее. Итак, вперед!

Мартина спустилась по ступенькам, ведущим в зал таверны, что оказалось нелегким занятием для ее старых ног, лихорадочно прикидывая, кем ей предстать: маленькой незаметной мышкой или приветливой кумушкой с луженой глоткой – развлечение, которое особенно ценят завсегдатаи подобных заведений?

В это время перед полуденным перекусом в большом зале в ряд у изжелта-серой стены, выпачканной в саже, сидели несколько клиентов. В воздухе витали тяжелые, невероятно затхлые запахи старых соусов, вареной рыбы, кухонного чада и уборной, которая, судя по всему, находилась во внутреннем дворике. Чуть пожав плечами, Мартина решила: к дьяволу незаметную серую мышь! Она выбрала центральный столик, чтобы хорошо слышать все, что говорится вокруг. Бросив быстрый взгляд вокруг, успокоилась: никаких горластых пьянчуг и бесстыжих девок в сильно декольтированных платьях. Состроив насмешливую улыбку, Мартина принялась ждать. Хозяин, мэтр Расчесанная Собака, подкатился к ней с не особенно любезным видом. Вот только всяких оборванцев в его заведении еще не хватало!

Заранее избегая споров, Мартина выложила денье на стол, покрытый разводами от соуса и круглыми пятнами от кружек. Это тотчас же успокоило трактирщика, тут же изменившего о ней свое мнение. Скупердяйка, которая носит одежду, пока та не расползется прямо на ней, но которая в состоянии оплатить свой счет. Ее денье тоже заслуживает внимания!

– Трактирщик, кувшин самого лучшего вашего вина и маленькое блюдо пирожков с сушеными фруктами или с мясом или хоть какого-нибудь печенья[161]. А что, вы меня заставите заплатить и за это мокрое грязное полотенце на столе? Если только это не ловушка для мух… Как сядут, так сразу и прилипнут всеми лапками.

Справа раздался взрыв смеха, какой-то мужчина заорал:

– А мне нравится эта старуха! Как она его срезала! Раз уж ты все равно здесь, трактирщик, поменяй заодно и наше.

Хотя слово «старуха» не особенно понравилось Мартине, она заговорщицки покосилась на мужчину с объемистым брюхом под толстым кожаным передником, сидевшего за соседним столом в компании двух молодых парней. Скорее всего кузнец или торговец скобяными изделиями со своими помощниками.

Очень недовольный, мэтр Расчесанная Собака направился на кухню, брюзжа и волоча ноги. Мартина обратилась к своему соседу:

– А там, через дорогу, это лупанарий, верно?

Удивленный, что такой вопрос ему задала женщина, но, рассудив, что в таком возрасте уже многого перестаешь стыдиться, он, отдуваясь, ответил:

– Он самый. Неплохое заведение, девочки чистенькие и симпатичные. Тех, кто цепляет на себя болезни Венеры, прогоняют в грязные бордели для всяких голоштанников.

– Разумная предосторожность, – заметила Мартина. – Но у окрестных домов вовсе не бедный вид. Должно быть, их обитателям не очень-то по душе соседство такого… заведения.

– Это точно. Года два назад их стали ограничивать. На несколько туазов больше – и запросто отправят в веселый квартал. А по ночам там настоящий грабеж. А что до обитателей соседних домов, так у них нет причины проявлять недовольство: от лупанария ни скандалов, ни чего-то оскорбительного для взора. Девок за его пределами никогда не увидишь.

– Интересно, почему?

Вопрос был встречен новым взрывом смеха.

– А это потому, что клиенты заведения не хотят, чтобы у них были неприятности. Как я уже сказал, девки здесь чистенькие. И потом, у содержателя этого дома мозги вовсе не в заднице! Он нанял несколько здоровенных мужиков, бывших солдат, которые всяких проходимцев и воришек отпугивают одним своим видом. А жители этого квартала благодарны; теперь стало гораздо безопаснее, чем когда улицы охраняли только люди бальи. Тех-то, если что, не дозовешься, а эти всегда на месте…

– Убедительный довод, – совершенно искренне заметила Мартина.

Снова появился мэтр Расчесанная Собака, который даже и не подумал о справедливости высказанного ему замечания. С оскорбленным видом расставив на занятых столах полотенца на валиках, он брюзгливо поинтересовался:

– Ну что, нести вам кувшин и блюдо?

– А зачем еще, черт возьми, я, по-вашему, пришла в таверну, как не затем, чтобы поесть и утолить жажду?

Помрачнев еще больше, трактирщик не выдержал:

– Пахнет от вас не больно-то приятно!

Мартина парировала с ироничным выражением лица:

– Я-то еще ничего, а вот только глянешь на ваш передник и руки, так сразу поймешь, что по чистоте вам далеко до детского дыхания!

Шутка была встречена громовым ржанием, раздавшимся сразу из трех глоток. Направо парочка неопределенного возраста, которая молча пила и казалась скучнее дохлых крыс, энергично закивала в знак одобрения. Увидев, как трактирщик огорченно опустил голову, Мартина ощутила слабый укор совести, но голос интуиции твердил ей, что она правильно поступила, устроив это представление. Помахивая полотенцем, хозяин снова удалился с крайне смущенным и расстроенным видом.

– Вы – славная тетка с острым язычком, – заметил тот, кого она мысленно назвала кузнецом. – Вы мне так напоминаете мою дорогую матушку, упокой Господь ее душу! С ней было не соскучиться.

– А вы, приятель, тоже что надо! Человек, который угощает своих молодых помощников, не может быть плохим.

– Да ну что вы, мне это только в радость, – протянул тот, весело хлопая руками по ляжкам. – Я – Бастьен Крессон, бондарь.

– Анелет Тейландье, бывшая златошвейка, что сразу видно по моим рукам. Я в Ножане проездом. Здесь моя старая подруга, ей не так уж много осталось.

– Увы, все там будем…

– Печальная правда, но все же пусть это произойдет как можно позже!

Мэтр Расчесанная Собака появился перед ней и поставил на стол блюдо отвратительного вида печенья, кувшин вина и стакан.

– Угощайтесь.

– Черт побери, что за дрянь вы мне притащили! Если этой ночью у меня будет заворот кишок, я знаю, кого за это благодарить.

Трактирщик раздраженно пожал плечами и снова потащился на кухню. Понизив голос и повернувшись к Бастьену Крессону, Мартина спросила:

– А этот хозяин лупанария, о котором вы говорили, он из Ножана?

– Берите-ка свой стакан и подсаживайтесь к нам, а то неудобно говорить, когда так выворачиваешь себе шею.

Старая служанка не заставила себя просить дважды. В голове Мартины как будто прозвучал тревожный сигнал. Она улыбнулась двум молодым подмастерьям; те безмолвно кивнули ей в ответ, снедаемые тем же самым живейшим любопытством.

– Да я и сам толком ничего не знаю. Его здесь нечасто видят. Он человек очень скрытный. Приезжает повидать свою милашку, которую здесь поселил. Одну из тех девок, которые живут в лупанарии. Миленькая, совсем не наглая, из тех, кто ни за что сюда не попал бы, кабы не нужда. Лучшая здесь… нет, не помню, как его зовут…

– Этьен Ленье, – вступила в разговор женщина из пары, сидевшей за столом справа. – Один из лучших клиентов в нашей колбасной лавке.

Мартина одним глотком осушила свой стакан, чтобы скрыть замешательство. Этьен было второе имя Эсташа и его сына, а фамилия Ленье была не чем иным, как сокращенным Маленье. Господи боже, толстый простак Эсташ – и вдруг хозяин борделя! Господи Иисусе, какой скандал! Какой стыд! А ведь они все думали, что Эсташ де Маленье часто бывает в Ножане, чтобы прополоскать себе горло и пощеголять перед теми, кого угощает выпивкой. А он здесь занимается торговлей, и притом торговлей развратом! Что же ей делать, что сказать мадам Беатрис? Вот ведь ничтожество, бессердечный подлец! А ведь ей бы следовало и раньше об этом догадаться…

– Я, конечно, не в восторге от хозяина лупанария, – поспешно заговорила Мартина, – но я довольна, что хорошенькая девушка, которую нужда заставила торговать своими прелестями, нашла себе в нем покровителя. Бог его за это вознаградит[162].

– Ну, еще бы! Просто смотреть приятно, как она прогуливает свою малышку. Такая сдержанная, доброжелательная и вместе с тем набожная… У них непременно дело закончится свадьбой, и это будет для них всех наилучшим выходом. Если, конечно, месье Ленье не женат, этого уж я не знаю. А впрочем, это далеко не впервые, когда богатый сеньор, которого выворачивает от постной рожи своей дамы, тешится с юной красоткой. Я и не говорю, что другие посматривают на веселых девиц только тогда, когда есть чем заплатить за их ласки.

Ледяная волна прокатилась по спине Мартины с головы до пяток. Это описание так подходило Эсташу! Господи, он еще и ребенка ей сделал… Вот ведь мерзавец! А она тоже хороша; развратничать с женатым мужчиной… Шлюха бесстыжая!

– Богатые господа часто так развлекаются, – с трудом выговорила Мартина, внутри у которой все кипело от гнева. – Вот только… вырастить малыша в доме разврата…

– Вовсе нет, – прервала ее женщина из пары, которая смертельно скучала и горела желанием вступить в разговор. – Месье Ленье купил домик по соседству. – Наш приказчик относит туда заказы для демуазель Адель, его подружки, которую он с двумя сыновьями поселил на втором этаже. Детям-то на чистом воздухе куда как лучше[163].

– Какой предупредительный, – вздохнула Мартина, с трудом удерживая рвущийся наружу поток ругательств.

– Это верно, она там хорошо устроена, – подхватил Бастье, бондарь. – Для дочки он не скупится! У нее с четырех месяцев на шее бусы из желтого янтаря[164]. Они и серой амброй пользуются[165]. Я с ними не так уж и близко знаком. Демуазель Адель очень любезна, хотя манеры у нее не очень приличные для женщины. Мы только при встрече обмениваемся парой слов.

– Хорошее соседство, – заметила Мартина, которая была готова поспорить на что угодно, что янтарные бусы, которые Эсташ подарил своей незаконной дочери, принадлежали Этьену. Ко всему прочему, еще и вор!

Бастьен Крезо, исчерпав тему лупанария, принялся рассказывать ей о недавних случаях в своей мастерской. Несколько минут Мартина с заинтересованным видом кивала головой, произносила невнятное «угу», в то же время не слыша ни слова из того, что ей говорилось.

Гнев настолько душил старую служанку, что та была не в силах выпить еще один стакан вина. Поставив перед своими собеседниками блюдо с печеньем, она вдруг сказала:

– О, боже мой, в хорошей компании время летит так быстро! Моя дорогая подруга, должно быть, уже беспокоится, я должна вернуться к ней. Мне было так приятно познакомиться с вами, мэтр бондарь, и с вами, матушка колбасница…

Она коротко кивнула колбаснику, который все это время не проронил ни слова, пристально глядя в свой стакан.

* * *

Мартина вышла в пронизывающий вечерний холод. Уже почти что настала ночь. Улицы были пустынны, мелкий, но достаточно густой снег отбивал всякую охоту к прогулкам и болтовне. Она побрела к лупанарию и стала внимательно разглядывать дома, находящиеся по обе стороны от него. Стоящий справа показался ей не таким зажиточным, и она вспомнила о замечании бондаря насчет того, что дома разврата не должны бросаться в глаза. Там были даже керамические желоба, по которым нечистоты из дома стекали в уличные канавы, дабы не оскорблять обоняние окружающих. Казалось, их установили совсем недавно. Хорошее и не очень распространенное устройство. Шиферную крышу, похоже, тоже обновили совсем недавно.

Мартину просто трясло от злости. Эти деньги принадлежат мадам Агнес и ее сыну, рожденному в благородном законном браке, а вовсе не этой потаскухе, соблазнившей жирного павлина! Обезумев от гнева и не в силах более сдерживаться, думая, что, возможно, она будет потом сожалеть о своем порыве, служанка проникла в дом, снова надела свой чепец и поверх грубого пальто набросила теплую накидку, подбитую кроличьим мехом. Охваченная неистовством, которое испугало ее саму, Мартина вскарабкалась на два марша лестницы, готовая броситься в драку. Она едва замечала, что квартиры, по две на каждой лестничной площадке, выглядели нежилыми. Наконец, задыхаясь, старушка добралась до второго этажа. Сердце ее билось так сильно, что, казалось, готово было лопнуть. Чтобы восстановить дыхание, она глубоко вдохнула распахнутым ртом. На этом этаже была единственная дверь – двустворчатая, выкрашенная под цвет бычьей крови. Мартина не могла сказать, что сейчас руководило ею – возмущение скверным поведением Эсташа де Маленье или страх, что он оставит Агнес в таких ненадежных обстоятельствах. У дам Вигонрен, матери и дочери, не было достаточного состояния, чтобы вести прежний образ жизни, а безжизненные ветви обычно отсекают. И вполне возможно, что пожертвуют именно Мартиной, несмотря на то что баронесса Беатрис питала к ней самую искреннюю дружбу. Она высказалась об этом со здравомыслием женщины, у которой за плечами длинная жизнь в браке:

– Если речь идет о кратковременных легких увлечениях, мы закроем на это глаза. В конце концов, всем нам время от времени наставляют рога. Но я хочу знать, существует ли настоящая опасность – постоянная любовница или, еще хуже, постоянная любовница с ребенком.

По сути дела, негодяй Эсташ обманывал всех троих, подвергая опасности их будущее. Поэтому, ни минуты не колеблясь, Мартина решительно постучала в дверь.

Ей открыла молоденькая служанка, которая немного удивленно посмотрела на неожиданную посетительницу.

– Аннелет Теландье, – нагло заявила Мартина. – Мне нужно видеть мадам Адель.

– Я сейчас ее поищу, – тоненьким голосом ответила служанка. – Пожалуйста, подождите в комнате для рукоделия.

Мартина согласно кивнула. Девушка пропустила ее перед собой и толчком открыла дверь, пропуская в большую гостиную. Войдя туда, старая служанка застыла, открыв рот от изумления. Вот развратница! У мадам Агнес никогда не было такой вызывающей, выставленной напоказ роскоши. Стены комнаты были покрыты дубовыми панелями, доходящими до самого потолка, защищая обитателей от холода и уличного шума. Все высокие окна были застеклены и снабжены внутренними ставнями. На полу толстый красно-золотой ковер прекрасной работы. Изящная мебель, без всякого сомнения, куплена в Итальянском королевстве. Несмотря на то что еще не окончательно стемнело, в серебряных подсвечниках горело множество свечей. Мартина втянула в себя воздух. Да, это вам не жировые светильники, какой прекрасный пчелиный воск! Затем ее обоняния коснулся еще один нежный запах. Она очень быстро поняла, что это такое: шарики амбры[166], лежащие на колпаке просторного, облицованного камнем камина, в котором мерцали искорки затухающего пламени. Ими пользовались только очень богатые люди; во всяком случае, она никогда раньше их не видела. Мартина принялась разглядывать гобелен, висящий на стене за ее спиной. Бурлящий в ней гнев внезапно уступил место горькой обиде за такую несправедливость. Разве мадам Агнес в чем-то провинилась перед этим негодяем? Разве она не выполняла свой супружеский долг с самоотверженностью, достойной всякого восхищения? Разве она не терпела этого толстого самодовольного мужлана, который ко всему прочему еще и плохо сложен? Но тогда почему?

– Мадам?

Подпрыгнув от неожиданности, Мартина уставилась на вошедшую в комнату очень молодую женщину. Среднего роста, с изящной фигурой, на вид около восемнадцати лет. Ради справедливости следовало признать, что она хорошенькая и с приятными манерами. На женщине было платье из шафрановой ткани, поверх которого был накинут плащ из тонкого бархата цвета индиго[167] с высоким воротником[168] по последней итальянской моде. Ее густые светло-русые волосы были убраны под сетку, усыпанную крохотными серыми жемчужинами, придававшими чертам ее лица особое изящество. Мартина заметила на ее пальцах кольца с аметистом, опалом и бирюзой.

– Мадам Теландье? – переспросила она нежным, но уверенным голосом.

Мартина колебалась всего лишь одно мгновение. Ей надо спешить, пока решимость, порожденная гневом и обидой, не покинула ее.

– Вовсе нет. Мартина, служанка и доверенная помощница мадам Беатрис де Вигонрен, матери мадам Агнес де Маленье.

На личике идеально овальной формы было написано такое непонимание, что Мартина поняла: молодая женщина и не догадывается, что Эсташ женат. Поэтому она бросилась в атаку, чтобы развить свой успех.

– Я сильно подозреваю, – сухо заговорила служанка, – что ваш покровитель Этьен Ленье на самом деле не кто иной, как Эсташ де Маленье, супруг мадам Агнес. Боже милосердный! И он хозяин борделя!

Слезы хлынули из больших глаз орехового цвета, пристально уставившихся на старую служанку. Горестно сжав губы и опустив голову, Адель прошептала:

– Ах… Я догадывалась, что он женат. В его возрасте, с его добротой, его умом, предупредительностью, с его очаровательными чудачествами, должно быть, женщины с ума сходят, желая заполучить такого в мужья.

Это лестное описание, настолько отличающееся от того, к которому она привыкла, совершенно ошеломило Мартину. Затем ее удивило еще и другое: манера разговора Адель ясно говорила о хорошем воспитании. Со слабой улыбкой женщина снова заговорила:

– В конце концов, все это не так уж и важно. Я люблю его, он так добр ко мне и моему сыну. Пока он любит меня, мое счастье будет полным.

– Ваш сын?

– Да, Шарль не от Этьена. Не от того, кого вы называете Эсташем. Я могла бы ему солгать, так как в день нашей первой… встречи моя беременность была совсем не заметна. Но я сочла это недостойным мошенничеством. Что бы там ни было, у Этьена золотое сердце; он принял Шарля как своего, чтобы избавить меня от грубых и обидных замечаний.

Мартина едва удержала вздох облегчения. Положение оказалось не таким катастрофическим, как она предполагала вначале. Неожиданно для самой себя старушка подумала, что у жирного кита Эсташа есть даже немного благородства.

Ослабевшим, но решительным голосом Адель продолжила:

– Я не знаю, что из нашего разговора вы передадите своей хозяйке. Знайте же, что я вовсе не уличная девка, вовсе нет… Мой отец – галантерейщик, если только он не скончался после моего ухода из дома. В девичестве, обезумев от любви, я уступила юноше, которого считала серьезным, любящим и благородным. Но это оказалось вовсе не так, он хвастался своими… выходками. Мой отец… я оказалась на улице, не имея другого средства к существованию, кроме как уйти послушницей в монастырь или поселиться в лупанарии. Моя прискорбная история обычней некуда, уверяю вас. Этьен… Эсташ… когда мы встретились, нас как будто бросило друг к другу. Каждый день я желала умереть – и тут вдруг в моей жизни будто загорелся свет. Это доказательство того, что Бог меня по-прежнему любит.

Мартина старалась подавить в себе чувства, которые у нее вызвали эти слова. Черт возьми, ну и дела! Адель ходила по комнате, покусывая себе пальцы. Старая как мир история. Но все это было не самое главное. Самым важным оставалась семья де Вигонрен.

– Я должна попросить вас уйти, мадам.

– Вы должны оставить Этьена. Говорите, Бог вас любит? Неужели вы и вправду думаете, что Господь одобряет супружескую измену?

– Уходите, мадам.

– Нет, – заупрямилась старая служанка. – Поклянитесь спасением своей души, что вы больше не будете видеться с Эсташем де Маленье – или будете прокляты за то, что разбиваете священные узы брака.

Слезинка скатилась по бледной щеке Адель, которая отрицательно покачала головой.

– Смерть Христова, Мартина, что ты здесь делаешь? – прогремел возмущенный голос в дверях.

Тотчас же смягчившись, Эсташ поспешил к молодой женщине, прижал ее к себе и зашептал ей прямо в волосы:

– Адель, моя дорогая, милочка… все хорошо. Успокойтесь, я здесь. Предчувствие… Эти двое украдкой смотрели на меня с таким заговорщицким видом… Я думал, что надо поспешить в Ножан, чтобы сказать «тьфу» в ответ на яростные протесты Беатрис.

Мартина едва узнавала его. Жирное безвольное лицо приняло решительный мужественный облик, и это было вовсе не наигранно. Повернувшись к Мартине, он повелительно спросил у нее:

– Вас послала сюда моя неподражаемая теща?

– Мадам Беатрис только хотела успокоиться насчет вашего… жилища в Ножан-ле-Ротру.

– Только-то? Беатрис не может без задних мыслей или хитроумных расчетов.

– Мессир, я предпочитаю не слышать этой бесчестной клеветы, – перешла в контратаку Мартина.

Поцеловав в лоб Адель, Эсташ-Этьен нежно попросил ее:

– Милая, прошу прощенья, но я бы хотел, чтобы ты сейчас пошла взглянуть на нашего сына. Я должен поговорить с этой… женщиной.

– Этьен, умоляю вас, не переживайте из-за меня. Знайте, что ничто, клянусь вам, ничто на свете не сможет умерить ту бесконечную любовь и благодарность, которую я испытываю к вам. Жизнь моя, я так вас люблю и буду любить всегда.

Поцеловав его в щеку, она вышла, сопровождаемая шорохом своего шелкового платья.

* * *

Некоторое время Эсташ разглядывал Мартину, у которой возникло полное впечатление, что перед нею совершенно другой человек – важный, уверенный в себе. Наконец он заговорил:

– Наш разговор будет коротким, но полезным. Правда не так хороша, чтобы о ней говорить, и она еще менее хороша, чтобы о ней знать. Если вы передадите этот… разговор моей теще или моей супруге, это породит настоящую драму. Зачастую неведение является благом…

По голосу собеседника Мартина поняла, что тот не собирается ни угрожать ей, ни задабривать. Он просто выдвигал свои аргументы. Но тут же Эсташ совершил непоправимую ошибку, предложив:

– Десять ливров за то, что вы скажете Беатрис, будто слухи о моем жилище ошибочны.

Кровь бросилась Мартине в лицо, несмотря на то что она в глубине души считала доводы Эсташа довольно разумными. Возмущенная тем, что кто-то считает, будто ее молчание можно купить, она презрительно бросила ему в лицо:

– Принять ваши деньги за то, чтобы предать свою хозяйку? Вы что, ума лишились, мессир? Мадам Беатрис, которая еще больше возвысилась в моих глазах, так долго одаривала меня своим доверием и привязанностью… Я никогда ее не предам! И как вам только не стыдно!

С досадой вздохнув, Маленье указал на одно из изящных итальянских кресел, стоявших вокруг столика у камина.

– Что же, давайте присядем. Значит, вы цените правду? Я вовсе не пытаюсь вас разочаровать. Только не забывайте: тот, кто требует правды, пускай потом не жалуется. Готов побиться об заклад, что Агнес догадывается о моей новой любви. «Новой» – не самое удачное слово, потому что до Адель я никогда никого не любил. Напротив, с начала этой… связи мои супружеские притязания сделались крайне редкими, что полностью устраивает мою супругу. Она тут же почувствовала, что у меня появилась сердечная привязанность. Я не какой-нибудь презренный мошенник, Мартина. Я понимаю, что на самом деле беспокоит вас, мою тещу и мою супругу. Знайте также, что в случае чего я позабочусь о дамах де Вигонрен, дабы они могли вести свой обычный образ жизни, не говоря уже о моем сыне, которого я бесконечно люблю. Наконец, если Маот казнят, Агнес станет опекуном своего племянника Гийома, состояние которого достанется ей. Думаю, она ничего не будет иметь против. Моя жена не особенно любила свою невестку, хоть и притворялась ради приличия.

– Я не могу солгать своей даме, – отрезала Мартина, как будто Эсташ продолжал с ней торговаться.

– Это делает вам честь, я прекрасно вас понимаю. Будьте уверены, что я никогда не оставлю Адель.

– Но почему же, мессир, почему? Мадам Агнес такая красивая, у нее такой живой возвышенный ум, – принялась защищать хозяйку Мартина. – Она же вам всегда демонстрировала свою дружбу, почтение, покорность…

Старая служанка прекрасно отдавала себе отчет, что она не в состоянии произнести такие слова, как «любовь», «нежность» и даже «привязанность».

Эсташ де Маленье устало положил руку себе на лоб. Без гнева и даже досады в голосе он принялся объяснять:

– И все же это так. Моя супруга в точности последовала юридическим советам своей матери. Но Агнес не способна любить кого бы то ни было, за исключением тех, кто носит ту же фамилию, что и она. Агнес презирает меня так же, как и ее мать. Первая вышла замуж не за мужчину, а за кошелек, пожертвовав собой для благополучия семьи. И одному Богу известно, насколько эта жертва стоит у нее поперек горла. Вторая каждую минуту сочувствует своей нежно любимой дочери. А я почему-то все это должен выносить. Восхитительный брак, вы не находите? Впрочем, с чего бы это? Мартина, то, что я вам скажу, оскорбит ваш слух, и я заранее прошу у вас за это прощения. Вообразите себе, какое оскорбление… что чувствует мужчина, когда супруга ждет, что он… закончит с ней, сжав зубы от злости и отвращения.

– Пожалуйста, монсеньор…

– Я совершенно искренне прошу у вас прощения. А еще говорят, что со временем даже самый сильный любовный пыл может остыть… Да в этом омерзительном доме я просто гнил заживо!

Затем Эсташ обвел взглядом комнату, и на губах у него заиграла счастливая улыбка:

– А здесь я живу, я люблю и любим. Я живу, наслаждаясь каждой минутой, каждой секундой. Но оставим этот разговор. Я доверил вам все, что лежит в глубине моего сердца. Распоряжайтесь этим, как сочтете нужным. На самом деле этот разговор принес мне облегчение. Скорее всего мне бы следовало оставить свою супругу. Я смог бы тогда жить, как мне хочется, с любимой женщиной и обожаемым сыном, и не так важно, что в нем течет не моя кровь. Вы даже не догадываетесь, Мартина, что я перекупил этот лупанарий с единственной целью – вызволить оттуда Адель, не покупая ее, будто животное, у хозяйки борделя. Ну а затем во мне заговорили инстинкты делового человека. На самом деле неплохое вложение денег.

Мартина встала, чувствуя себя совершенно опустошенной. Как она обо всем этом расскажет мадам Беатрис?

– Повторяю вам и готов поклясться в этом перед Господом Богом: дамы де Вигонрен не будут нуждаться ни в самом необходимом, ни в том, что приносит удовольствие. До скорой встречи, Мартина. И благодарю вас за то, что, сами того не желая, стали моим вестником. Тяжелый же разговор вас ожидает!

Уже на обратном пути в повозке Мартина спрашивала себя, как она расскажет баронессе-матери о своем открытии. Служанка почти забыла о горшочках крема и о порошке для дыхания, которые еще недавно доставили ей такую радость. В голове у нее безостановочно крутилась фраза из заявления Эсташа де Маленье; тогда она не придала ей никакого значения.

…Если Маот казнят, Агнес станет опекуном своего племянника Гийома, состояние которого достанется ей. Думаю, она ничего не будет иметь против. Моя жена не особенно любила свою невестку, хоть и притворялась ради приличия.

Что он хотел этим сказать? Просто рассказывал – или хотел, чтобы она поняла что-то еще? Нет, Эсташ попытался поколебать ее уверенность, вот и всё. Мадам Агнес вовсе не обрадовало бы зрелище, как Маот отрубают голову или толкают на костер на городской площади. Какой вздор все это!

20

Крепость Лувр, декабрь 1305 года, в то же самое время


В тот день в толстой башне царил ледяной холод. Холодный ветер просачивался сквозь стены, под дверями, гуляя в коридорах и стеная, будто целая армия страдающих призраков. Мессир Гийом де Ногарэ приказал, чтобы затопили один из каминов в его кабинете. Речь шла вовсе не о его личном удобстве. Он опасался, как бы чернила не замерзли в чернильницах, задерживая его работу и работу секретарей. К тому же замерзшие пальцы плохо держат перо. Советник короля незаметно спрятал руки в широкие рукава своего одеяния легиста, чтобы хоть немного их согреть, и удивился, насколько сухой стала у него кожа.

Ногарэ закончил есть густой суп с репой и черствым хлебом, затем проглотил несколько пирожков с сушеными фруктами. Оттолкнув блюдо, разложил перед собой в линию несколько тяжелых стопок монет, с помощью которых распрямлял свитки с посланиями. Его коллекция милых дев очень высокого происхождения пополнилась Кастильей, Савойей, Пармой и Шотландией. Короче говоря, здесь все, кроме Английского королевства.

Гийом де Ногарэ, не предупредив суверена, готовился – без сомнения, преждевременно – к расторжению из-за бесплодности брака, связывавшего Изабеллу де Валуа и будущего Жана III. Когда придет время, он хотел быть готовым и предложить новую супругу, которая была бы ему по вкусу и союз с которой служил бы интересам Франции. И, более того, в интересах будущего герцога Бретонского, так как Ногарэ думал и о нем тоже. Ведя как можно более точные расчеты, чтобы не быть застигнутым врасплох, он в течение двух или трех лет принимал постоянные отчеты о женском здоровье мадам Изабеллы. Если она в ближайшее время не забеременеет, почтенная Эмелин Куанар будет склонна сделать серьезное заявление о ее бесплодии перед семьей герцога Бретонского. Сама процедура расторжения брака, даже если ее ускорить в интересах государства, займет около года, может быть, чуть меньше. Он позаботился о том, дабы Папе Клименту V шепнули, что промедление было бы скверно истолковано Филиппом Красивым и Артуром II.

Он читал доставленные послами и королевскими представителями хвалебные, зачастую восторженные описания юных девиц. Ногарэ уточнял, что нужна тринадцати- или даже четырнадцатилетняя, чтобы она могла вступить в брак в возрасте пятнадцати или восемнадцати лет, прекрасно развитая, так как Жану тогда будет около двадцати пяти. Ногарэ не доверял витиеватой лирике своих корреспондентов, которые были лично заинтересованы в том, чтобы устроить брак с герцогом или более важной персоной. Судя по всему, поставщики невест надеялись на признательность – звонкую и приятно отягощающую кошелек. Но он прекрасно умел читать между строк.

«Прекрасная, как утренняя заря, восхитительно сложена, набожна, читает по-латыни; все, кому посчастливится только подойти, моментально очарованы ею… Ее маленький карминовый рот, высокие скулы, короткий и прямой носик радуют взор…» – заверял его посол Кастилии насчет Изабеллы[169], старшей дочери короля Санчо IV и Марии де Молина.

Вот ведь плут! Изабелла Кастильская на три года старше Жана, глупа, как курица, и к тому же в возрасте восьми лет сочеталась браком с Жаком II Арагонским. Десять лет спустя брак был расторгнут под предлогом несоблюдения супружеского долга. На самом деле Жак II искал себе другую супругу, союз с которой был бы полезен в его военных и политических расчетах.

Гийом еще раз прочитал послание, присланное эмиссаром Пармы во Франции, касающееся Бланш Висконти, дочери Маттео I Висконти, властителя Пармы и Милана.

«Ей ровно четырнадцать лет, ангельский характер, увлечена поэзией, красиво пишет по-гречески и по-латыни, без малейшего акцента говорит по-французски, добра и набожна, вышивает и божественно играет на ситоле[170] и гитерне»[171].

Иными словами, дурнушка, так как эмиссар особенно тщательно избегал описания ее внешности…

Довольный собой, он продолжил чтение. У него было уже трое или четверо возможных претенденток на титул герцогини Бретонской. Оставалось осуществить только самую щекотливую часть его плана: ходатайство о расторжении брака. На его тонких губах заиграла коварная и плотоядная улыбка при мысли о ярости и разочаровании толстяка Карла де Валуа. Советник собирался ловко внушить Артуру II или даже самому Жану, что Бретань больше не может оставаться без прямых наследников мужского пола, дабы герцогство не было разорвано на части после распрей о наследовании. Впрочем, время у него еще оставалось. Но ведь девицы не будут вечно оставаться таковыми.

Ногарэ быстро поднял стопки монет и с удовольствием посмотрел, как послания сами собой скручиваются в свитки. Что же, теперь он должен уделить время очень срочному делу, которое его злило, так как он не знал, с какого конца за него взяться. Ногарэ наконец понял, как обратить себе на пользу преданность Арно де Тизана. Причем не тратя на это ничего, кроме обещания пожаловать ему должность старшего бальи шпаги вместо этого плута и предателя Аделина д’Эстревера. По сути дела, разочарование де Тизана в монсеньоре де Валуа было главной причиной, побудившей того к лояльности по отношению к Ногарэ. Разочарование, которое он, приняв помощника бальи Мортаня у себя, искусно и незаметно разжег двусмысленными фразами советника и полуправдой. Правда, тоже мне!.. Всего лишь средство подсластить слишком горький или несвежий напиток. Править можно лишь с помощью лжи и обмана, лишь сохраняя искренний вид. Мессир де Ногарэ в совершенстве владел этим искусством. Рассуждая таким образом, он не сомневался, что де Тизан поверит его словам, как Святому Писанию. Поставив де Тизана на это место, вне зависимости от того, что подумает об этом толстый Валуа, политический ум которого не являлся его самой большой добродетелью, Ногарэ будет из-за кулис управлять графством Перш. А вслед за этим ему только и останется, что прибрать к рукам весь бретонский анклав.

Ножан-ле-Ротру, Ги де Тре… как отделаться от него, чтобы продвинуть вперед свою пешку?

Разве ему не хватило хитрости и ловкости, чтобы не воспользоваться преждевременно убийствами этих несчастных уличных детей? Представить Ги де Тре соучастником, пусть даже пассивным? Нет, слишком поздно! Он найдет другой повод отстранить этого хлыща от должности бальи, чтобы расчистить место Тизану.

21

Ножан-ле-Ротру, декабрь 1305 года


Полностью разбитый и опустошенный, Арно де Тизан присоединился к Ардуину Венелю-младшему тем же вечером в таверне «Напыщенный кролик». Когда ужин был закончен, де Тизан заявил сварливым тоном:

– У меня такое ощущение, что мы ничего не добьемся. Будет ли разумно с нашей стороны продолжать эти поиски правды?

– Что я слышу? – воскликнул мэтр Высокое Правосудие. – Речь идет о подлом убийце вашей дочери. Он должен заплатить за свое неслыханное злодеяние.

– О… я и в самом деле что-то не то говорю… это все усталость от долгой скачки. Мне ведь уже не двадцать лет!

– Мы выезжаем на рассвете, сеньор бальи. Здесь у меня осталось одно исключительно срочное дело. Дело, где я должен попросить вашей помощи. Мне нужно встретиться с дамой, несправедливо обвиненной в отравлении. Ручаюсь вам, я смогу это доказать благодаря научным знаниям доктора Мешо, который любезно предложил свою помощь.

– Помощь будет вам оказана, если это только в моих силах.

– Уверен, что это так. Для этого нужно испросить позволения у сеньора Ги де Тре, которого вы немного знаете.

– Завтра я отправлю ему послание.

– Весьма вам обязан, мессир.

– Не настолько, как я вам, – заметил помощник бальи и добавил в своей обычной въедливой манере: – И тогда я буду меньше должен вам по счетам?

В него тут же уперся непроницаемый взгляд серых глаз:

– Как пожелаете, мессир. Я не веду счетов там, где речь идет о признательности.

Щеки Арно де Тизана залил румянец стыда. Он будто получил оплеуху. Вставая, помощник бальи процедил сквозь зубы:

– Черт побери, к отсутствию проницательности я добавляю еще и грубость. Прошу простить меня за эту бестактность. Думаю, самым лучшим для меня будет отправиться спать. Желаю вам доброй ночи.

* * *

Едва он исчез наверху лестницы, как к Ардуину подошла матушка Крольчиха, осведомившись:

– Я слышала, что вы собираетесь выехать на рассвете.

– Да, так и есть.

– Вам бы следовало предупредить меня, чтобы я приготовила хорошей еды, которая придаст вам сил, и что-нибудь перекусить в дорогу, – жалобно произнесла она. – Подумайте, что будет с моей репутацией, если кто-нибудь покинет мое заведение с пустым желудком! И могу ли я спросить, куда призывают вас дела? Снова в Беллем?

– Нет, на этот раз в окрестности Клерет. Мой… друг хочет побеседовать с теми, кто последний видел его дочь живой.

– О, бедняжка, какое ужасное несчастье! Какая жалость, когда ребенок уходит раньше тебя…

– Честно говоря, он совершенно раздавлен своим горем. Матушка Крольчиха, с вашего позволения, я отправляюсь поспать несколько часов.

– Конечно. Отдыхайте, тем более что небо сегодня такое тяжелое и низкое… Не удивлюсь, если пойдет снег.

И матушка Крольчиха отправилась на кухню, чтобы предупредить Сильвин о раннем отъезде двух постояльцев.

22

Окрестности женского аббатства Клерет, декабрь 1305 года


Предсказание матушки Крольчихи подтвердилось уже ночью. Промерзшую землю покрыло на три пальца густым холодным снегом. Ардуин подумал, что это может задержать их в дороге. У Фрингана уверенный шаг, а вот за лошадь де Тизана он бы не поручился. Та с неуверенным видом наклоняла голову и раздраженно фыркала.

Если верить короткому списку, неохотно выданному Бландин Крезо, секретаршей аббатисы, Анриетта отправилась с визитами за пожертвованиями к трем близким соседям аббатства. Поездка на два дня или, самое большее, на три, если принять во внимание, каким медленным шагом передвигалась ее лошадь. Во всяком случае, согласно традиции, помимо обязательной суммы, сборщики пожертвований собирают штраф с виновных в некоторых проступках, повторение которых обернется более тяжелым наказанием. Ну и, разумеется, они должны предоставлять кров и стол монахам или монахиням, собирающим деньги для святой обители.

Ардуин был уверен: отправившись той же дорогой, что и убитая монахиня, они соберут немало любопытных сведений. Впрочем, первое посещение не оправдало надежд, несмотря на то что прием им был оказан самый любезный. Супружеская чета Лекок, толстые фермеры, не переставая ворчали, что уже столько лет должны платить такую большую десятину[172] с урожая и с убоины[173]. Самый настоящий грабеж, с их точки зрения. Ардуин, хоть в глубине души и находил забавными их причитания, сразу понял, что добрые фермеры довольны, что кто-то пощипал Церковь и епископа.

– Этому ведь ни конца ни края не видно! Несколько денье туда, несколько денье сюда… Даже для того, чтобы сдохнуть, и то плати им! А еще работай, за скотиной ухаживай, трясись над каждым кусочком! – возмущалась матушка Лекок.

Арно де Тизан счел себя обязанным сердито оборвать эти кощунственные речи.

* * *

Зажиточную ферму, построенную в форме квадрата с закругленными арками, как принято в этих краях, они поспешили покинуть. Там им не предложили даже стаканчика теплого сидра с пряностями.

Мужчины снова отправились в путь. С самого начала путешествия Арно де Тизан был очень неразговорчивым. Мэтр Правосудие Мортаня понял, что его мучает, и счел за лучшее оставить его в покое. Тизан вспоминал вечер и ночь, проведенные в аббатстве после отъезда своего спутника. Из рассказов святых сестер возникал образ совсем другой Анриетты. Может быть, де Тизан боялся открыть для себя совсем другую дочь, которая вряд ли вызвала бы у него такую любовь? Опасался ли он, что внезапно открывшаяся правда может нанести урон тем идеальным воспоминаниям, которые сохранились о ней? Дорогие нашему сердцу люди, даже умершие, придают нам столько сил и храбрости в самое тяжелое время, что мы, не желая отказаться от этого утешения, предпочитаем закрывать на многое глаза…

Поглаживая шею своего черного жеребца, Ардуин хранил молчание из сочувствия и особенно потому, что его уже многие месяцы сопровождал драгоценный призрак Мари де Сальвен, воспоминания о которой дарили ему утешение. Даже если они были преувеличены или выдуманы им самим…

Течение его мыслей было прервано каким-то звуком. Ардуин легко натянул поводья, останавливая Фрингана, прыжком спешился и быстрыми шагами отошел примерно на тридцать туазов. Снова послышался глухой звук.

– Мессир Венель? – крикнул удивленный помощник бальи.

Мэтр Высокое Правосудие тщательно обследовал густой слой выпавшего ночью свежего снега. Подняв взгляд, он принялся внимательно разглядывать голые деревья, березовый пень, серебристая кора которого отставала, закручиваясь подобно бумажным свиткам. Вокруг царила глубокая тишина. Слишком глубокая.

Торопливо приблизившись к своему спутнику, Ардуин пробормотал сквозь зубы:

– Нас преследуют, сеньор.

– Кто?

– Говорите тише. Примерно в двадцати туазах от нас едет всадник. Снег заглушает эхо, но, судя по звуку, это тяжеловоз – скорее всего першерон. Лошадь подкована, так что вряд ли это кляча какого-нибудь бедного крестьянина.

– Дорожные грабители?

– Возможно, хотя я в этом сомневаюсь. Те передвигаются в гораздо большем количестве. Скорее всего… какой-то любопытный набивается нам в компанию.

– Прогоним его? – также шепотом спросил де Тизан.

– Вовсе нет. Мы же не хотим потерять его и лишить себя удовольствия повстречать, – иронично заметил Венель. – Лучше сделаем вид, что он нас совершенно не интересует.

И уже громче добавил:

– У меня такое впечатление, что браконьеры нынче утром обогнали нас. Поедем своей дорогой, у нас очень много дел.

Снова усевшись в седло и оказавшись на одной высоте с Тизаном, он тихо добавил:

– Пожалуйста, начнем приятельскую болтовню, чтобы я мог навострить уши, а также чтобы наша наивная беззаботность успокоила преследователя. А перед тем как выехать из леса, за четверть лье до Сен-Жан-Пьер-Фикст, я подниму Фрингана в галоп, вернусь и застану врасплох того, кто едет там сзади.

– Можно подумать, что из нас двоих настоящий военный – это вы, – беззлобно заметил мессир де Тизан.

– Отнюдь. Из нас двоих я всего лишь настоящий убийца.

* * *

Следуя своему собственному совету, Ардуин ударился в панегирики произведениям Григория Турского[174], на которые де Тизан ответил пламенными хвалебными речами роману «Флоренция Римская»[175] о принцессе и кровопролитной войне, разразившейся после того, как отец девицы Оттон Римский отказал в ее руке королю Константинопольскому. Помощник бальи цитировал длинные куски александрийским стихом. Но Ардуин следил за тем, что происходит вокруг, и не слушал его, тем более что хорошо знал эту поэму, прочитав ее около десяти раз. Вскоре его слух уловил стук копыт по заснеженной дороге. Прекрасно, значит, этот безымянный сопровождающий следует за ними.

Исчерпав тему своих литературных пристрастий, Тизан принялся многословно распространяться, с какими трудностями он раздобыл деньги на ремонт дворца правосудия в Мортань-о-Перш, при этом поглядывая на Ардуина, который ободряюще кивал ему.

– …а еще на западном щипце крыши появились две широкие трещины. Если их немедленно не заделать…

Внезапно черный жеребец, казалось, взлетел над землей и, моментально перейдя в галоп, стрелой полетел назад. Тизан увидел только силуэт всадника, который стремительно удалялся прочь, и хлопья снега, летящие из-под копыт. Он услышал крики, которыми Ардуин подгонял своего жеребца:

– За ним! Скорее, Фринган, за ним!

– Да, это не какой-нибудь слюнтяй, – пробормотал себе под нос помощник бальи, толком не понимая, что делать.

Выждав несколько мгновений, он тоже поднял свою лошадь в галоп, догоняя мэтра Правосудие Мортаня, лошадь которого описала широкую дугу, чтобы подобраться сзади к таинственному преследователю.

Когда Тизан подъехал, Ардуин сидел на корточках, тщательно осматривая снег. Неподалеку стоял жеребец цвета ночного мрака в облаке белого пара, исходившего от его дыхания. Казалось, недавняя бешеная скачка его вовсе не утомила.

– Что вы там делаете? – поинтересовался Тизан.

Ардуин Венель-младший указал рукой на заснеженное пространство, где отчетливо виднелись следы копыт и гладких подошв.

– Значит, все-таки всадник, – подытожил помощник бальи.

– Вот здесь несколько отпечатков ног. Он спешился. Вот здесь… смотрите, как будто провели метелкой. Скорее всего подолом платья или юбки.

– Женщина?

– Или мужчина в длинном плаще. Монах или нотабль, который не одевается по моде. Во всяком случае, не какой-нибудь презренный уличный воришка. Те обходятся без длинных одежек, чтобы не создавать себе лишних сложностей, если понадобится смыться. Но кто бы это ни был, он сбежал. И, по-моему, не очень давно.

– Это не крестьянин, не браконьер, не дорожный грабитель… Но кто же в таком случае? Кого мы настолько интересуем?

– Кто-то, кого приводят в восторг наши поиски истины. Кто-то, кто знает или хочет узнать настоящего убийцу Анриетты де Тизан.

– Черт! Но разве это был не какой-нибудь разбойник, который задал стрекача, совершив свое гнусное дело?

– На самом деле я ни минуты не верил, что все было именно так, – задумчиво ответил Ардуин.

– Почему же?

– Кобылу вашей дочери нашли в нескольких туазах от ее останков. Вроде как убийца испугался, что по клейму все сразу поймут, что это лошадь из аббатства. Вот эта деталь и смущает меня с самого начала. В противоположность домашней скотине, лошадей редко клеймят, особенно таких, что стоят немалых денег. Их продают после особой дрессировки, чтобы какой-нибудь сеньор мог их купить для своей дамы или дочерей. Исключение делают разве что для жеребцов-производителей, опасаясь, как бы их не украли. Иными словами, настоящий разбойник ни в коем случае не пренебрег бы этой кобылой.

– Боже милосердный… Значит, аббатиса нам лгала?

– Не в прямом смысле этого слова. Скажем так: она подтолкнула вас к тому, чтобы вы поверили в это предположение.

Помощник бальи посмотрел на него с совершенно ошеломленным видом. Тем временем Ардуин продолжал:

– Лично я склоняюсь к той мысли, что аббатиса знает гораздо больше, чем мы предполагаем, как и некоторые из ее духовных дочерей. О, нет-нет! Даже не думайте, будто одна из монахинь убила Анриетту, а матушка аббатиса покрывает это преступление.

– Как вы можете быть в этом настолько уверены! – занервничал де Тизан. – Ведь это означает, что вы, хоть и молча, обвиняете их всех в сообщничестве.

– Если б убийцей была монахиня, ей понадобилось бы целых четыре дня прятать ее в каком-то месте. Но в монастыре, где передвижения каждой из обитательниц происходят на глазах у всех, это было бы ужасно сложно. Добавьте к этому, что ваша старшая дочь обладала великолепной мускулатурой. Разве женщине удалось бы где-то надолго закрыть ее? Эта вероятность представляется мне соблазнительной… прошу, конечно, извинить меня за такое выражение… если ваша дочь была задушена сразу после того, как отправилась за пожертвованиями. Эскулап Йохан Фовель и доктор Мешо единодушно утверждают, что она была убита ранним вечером, незадолго до того, как ее останки были обнаружены за оградой обители.

– Это вполне логичные умозаключения, – согласился помощник бальи Мортаня. – Но в таком случае…

– Вернемся к царапинам и свежим струпьям, обнаруженным на спине вашей дочери. Вы точно подметили, что в поездке она не занималась самобичеванием, останавливаясь у почти незнакомых людей. Следовательно, ее били или тащили по земле, и в это время ее спина была обнажена.

– Фовель чересчур формально подошел к некоторым аспектам, – произнес Тизан бесцветным голосом. – Бечевка была стянута поверх воротника платья, а заднюю часть ее головного убора поправили уже после смерти Анриетты, когда на нее снова всё надели, кроме разве что зимних чулок. Если б ее задушили через одежду, на шее у нее не было бы таких явственных следов.

– Остается лишь добавить то, что вы мне говорили: этот проклятый напал на нее спереди, а вовсе не сзади, о чем говорит отсутствие следов на передней части гортани.

– Итак, ваши выводы? И прошу, не пытайтесь меня щадить.

– Преступление вызвано ненавистью. Кто-то с яростью бил ее и смотрел ей в глаза в то время, как душил ее. Кто-то хотел видеть, как она отдает Богу душу. Затем кто-то забрал деньги, которые она везла, чтобы заставить всех поверить, будто это обычное ограбление, не затрудняя себя возней с кобылой, на которой, без сомнения, останки были подвезены почти к самому главному входу аббатства.

– А след от удара по виску?

– Чтобы обездвижить ее… перед всем остальным. Ваша дочь была очень мускулистой для представительницы слабого пола. Она бы защищалась изо всех сил; в то же время на предплечьях у нее нет никаких кровоподтеков. Я считаю, что она тем или иным способом была лишена возможности двигаться. А это повреждение было скорее всего случайным. Возможно, ее ударили в качестве крайней меры.

– Пожертвователь? Наш преследователь?

– Кто знает…

Внезапно Арно де Тизан торопливо поднялся в седло и бросил:

– Давайте же будем продолжать, умоляю вас. Я хочу знать. Ардуин… Когда все будет сделано… отдайте его мне. Не вмешивайтесь.

– На то ваша воля и честь отца.

23

Окрестности Ножан-ле-Ротру, декабрь 1305 года, в то же самое время


После того как Мартина прерывающимся от рыданий голосом рассказала ей по порядку о своей поездке в Ножан, о встрече с молодой женщиной по имени Адель, а затем о разговоре с Эсташем де Маленье, не забыв упомянуть о том, как он пытался ее подкупить, баронесса Беатрис де Вигонрен осталась такой же напряженной и неподвижной, будто статуя из старинного мрамора.

Под конец у Мартины хлынули слезы, которые она сдерживала всю обратную дорогу. Мадам Беатрис встала, обняла ее и спокойно произнесла:

– Спасибо, моя хорошая; ты, как всегда, верно послужила мне. Я очень тебе признательна. Что же, когда требуешь правды, надо иметь достоинство, чтобы потом вынести ее… Нужно известить Агнес. Но следует ли это делать?

Мартина почувствовала, что, обращаясь к ней, баронесса-мать на самом деле разговаривает сама с собой.

– Эсташ наставляет ей рога с какой-то шлюхой из борделя, которую обеспечил жильем и которую рано или поздно обрюхатит. И, что особенно прискорбно, он влюблен в нее, как последний дурак. Решительно, я всегда считала его невыносимым и достойным только презрения! Что же касается этой уличной девки, любит она его или нет, она не настолько глупа, чтобы позволить ускользнуть курице, которая несет золотые яйца. И здесь я даже готова ее понять. Значит, Мартина, он пообещал, что у нас будет все «необходимое и чрезмерное»?

– Так и есть, мадам. Он это повторил.

– Значит, невелика потеря, – заключила Беатрис де Вигонрен. – Тем более что мы избавлены от этого глупого слизняка, о котором Агнес не пожалеет ни днем, ни тем более ночью. Хотя о нас, конечно, будут судачить… Впрочем, применив немного ловкости, мы сможем обратить это к своей выгоде. Бедная, дорогая, восхитительная Агнес, несправедливо оставленная с сыном на руках этим сластолюбцем… Вот как мы преподнесем эти события. Эсташ из-за своей проклятой ненасытности не может удовлетворить свои мужские потребности, не прибегая к услугам продажных девок, о которых всякий добрый христианин избегает даже думать. Разве что…

– Что «разве что», мадам?

– Разве что он подпишет у нотариуса бумаги, согласно которым предоставит моей дочери щедрое ежегодное содержание и завещает своему сыну Этьену бо́льшую часть своего состояния. В этом, и только в этом случае мы будем хранить в отношении сего дела изящную сдержанность.

Мартина одобрительно кивнула. Стараясь оправдаться в собственных глазах, баронесса-мать сделала окончательный вывод:

– Моя хорошая, ведь это Эсташ самым бесчестным образом нарушил молчаливую сделку. И о чем он только думал? Отвратительный жирный господинчик, лишенный разума и хороших манер, четверть благородства которого выцарапана со дна денежных ящиков!.. Он женился на восхитительном создании: воспитанной девушке, с прекрасным характером, высокого происхождения. И что же он добавил в брачную корзину? Деньги, ничего больше. Нам всем это известно. Со стороны Вигонренов все было исключительно честно. А теперь, клянусь своей бессмертной душой, он будет вынужден соблюсти свою часть контракта – или пускай кусает себе локти вместе со своей уличной девкой!

* * *

Как и предвидела баронесса-мать, Агнес приняла эту новость с полной безмятежностью. Ее единственным замечанием было:

– В сущности, матушка, мы должны радоваться такому подарку небес. Деньги Эсташа без самого Эсташа… Чтобы жаловаться на такое, надо быть совершенно лишенной рассудка. Что же касается положения обманутой жены, то в отличие от остальных женщин я кое-что получаю от этого. Остается только установить опеку над Гийомом, что меня заранее заботит. По правде говоря, уверяю вас, дорогая матушка, не думаю, чтобы процесс над Маот был долгим.

Немного разволновавшись, она продолжила:

– В конце концов, это ведьма, отравительница, с которой нужно покончить как можно скорее. А воспитанием Гийома надо заняться прямо сейчас. Мы должны уничтожить следы ее пагубного влияния на сына.

– Но она показала себя хорошей матерью, – возразила Беатрис.

– За это я не стала бы ручаться. Особенно после всего, что мы теперь знаем об этих женщинах, что может скрываться за их милым выражением лица и показной нежностью.

– Об этих женщинах?

– Я имею в виду ее старшую сестру Мари де Сальвен. Мне кажется, что она сама немного поощряла поведение того нахала, который под пыткой признался, что провел ночь в ее спальне. Беглый взгляд, пара улыбок… И потом, разве вам не кажется странным, что дама разрешает мужчине, пусть даже и знакомому, провести ночь под ее кровом в отсутствие мужа? Готова поспорить, что она была из того же теста, что и он.

* * *

Беатрис провела эту ночь почти без сна. На чем свет стоит ругая и понося своего зятя, она представляла себе, как отправляет письмо епископу, прося его отлучить публичных девок от причастия, раз и навсегда приструнить этих бесстыдниц, которые воруют чужих мужей. Этот сильнейший всплеск эмоций привел к тому, что утром она чувствовала себя несколько умиротворенной. Когда Мартина постучала в дверь и объявила, что к ней пришел Эсташ де Маленье, баронесса уже окончательно пришла в себя.

Он приблизился к ней, но она не пригласила его присесть. Эсташ опасался этой встречи, возможно, последней. Теща всегда вызывала у него дурное расположение духа и даже некоторый страх. Он обращался к ней только скрепя сердце, взвешивая каждое слово настолько, что его манера говорить от этого делалась неловкой. В конце концов он произносил всякие банальности, результатом чего был раздраженный или сочувствующий взгляд. Но сейчас все это должно закончиться. Он будет жить, наслаждаться своим счастьем; ему больше не надо будет скрываться, будто преступнику. В сущности, появление Мартины на улице де Рон помогло ему решиться на то, для чего он уже несколько месяцев набирался смелости. Единственно, чего Эсташ по-настоящему опасался, – что Агнес из мести или женской обиды восстановит против него сына, обожаемого маленького Этьена. Вот уж нет! Эсташ чувствовал себя полным решимости отстаивать свои отцовские права. Боже милосердный, огромная нежность Адель и ее безграничная любовь стали воплощением всех его мечтаний. А прихотей Агнес Эсташ всегда опасался даже больше, чем характера Беатрис. Его супруга всегда была так непреклонна, что у него нередко озноб пробегал по спине. Она никогда не повышала на него голос, никогда не топала ногами в гневе. Некоторое время спустя Эсташ понял, что перед ним настоящая гранитная глыба, которую ничто не может смягчить или взволновать. Разве не поэтому он теперь был готов со всем пылом защищаться от нее!

– Матушка… Я не сомневаюсь, что Мартина рассказала вам о нашей… вчерашней встрече. Давайте сегодня пощадим свои нервы и обойдемся без упреков и криков…

– Вы что, считаете меня нервной дамочкой? – ледяным тоном прервала его баронесса. – Что же, обсудим… продолжение. Насколько я поняла, адюльтер, в котором вы находите такое удовольствие, не является ни случайным, ни временным.

– Именно. Тем не менее у меня нет никакого намерения начинать процедуру расторжения брака и…

Беатрис де Вигонрен выпрямилась перед ним, подобно разъяренной фурии, и прошептала:

– Раньше надо было думать, сударь! И что побудило вас на такое, позвольте спросить? Вы взяли в жены восхитительную женщину, которая никогда вас не обманывала, которая подарила вам сына и может дать вам и других детей. А вместо благодарности вы валяетесь в постели какой-то шлюхи, которую вы к тому же еще и поселили у всех на виду. И ради нее вы отвергаете святые супружеские узы?! Хороши же вы, нечего сказать! Но оставим это вместе с бесконечным потоком упреков, которые я могла бы обрушить на вашу голову. Перейдем к… главному.

– Деньги! – прошептал Эсташ.

– А что другое? – переспросила баронесса недобрым и шутливым тоном. – Вы же не льстите себя надеждой, будто за вас вышли из-за вашей прекрасной внешности или мужских доблестей и блестящего ума? Или, может быть, из-за вашей благородной крови?

– Черт побери, мадам, я и не знал, что вы можете быть настолько злой! Властной, без сомнения, но не настолько коварной, – заметил Эсташ, снова успокоившийся после этого залпа ненависти. – Я не собираюсь оправдываться, так что оставьте свои упреки при себе. Перейдем сразу к тому, что я, по вашему мнению, лучше всего знаю: к торговле. Поговорим как два почтенных негоцианта, у которых мало времени. Во сколько вы оцениваете свою дочь?

Беатрис оскорбленно сжала губы:

– Ежегодная рента, на которую я рассчитываю получить ваше… великодушное предложение, будет достойной компенсацией за то, что моя дочь больше не сможет выйти замуж. Неизменная сумма, составляющая наследство Этьена. Все это оформляется у нотариуса.

В первый раз за все время на губах Эсташа появилась тонкая улыбка. Беатрис сочла, что теперь он выглядит не таким простаком.

– Снова выйти замуж? Агнес? С чего бы, черт побери? Она и одна прекрасно себя чувствует, особенно с хорошей рентой… Впрочем, не важно. Теперь моя очередь ставить условия перед тем, как принять ваши. Я требую возможности часто видеть своего сына. Всякая попытка отдалить его от меня тут же лишает силы наше соглашение. Также настоятельно советую вам держаться подальше от Адель, нашего сына и других детей, которые появятся на свет. Вот цена вашего благополучия, и не сомневаюсь, мадам, что мы с вами договоримся, как два мошенника на ярмарке. Что же до всего остального – например, будущего мадам Маот, – то меня все это очень мало волнует. К тому же она не питала ко мне дружбы.

– Да что ей тут делать?

– Говорю вам: меня это все совершенно не волнует, за исключением того, что именно Агнес скорее всего готова отправить ее на эшафот. Может быть, причина в женской ревности? Маот прекрасна и ужасно соблазнительна.

Беатрис, у которой не было ни малейшего желания распространяться о своей арестованной невестке, протянула ему руку, заявив:

– Ударим по рукам и скрепим наше соглашение. Я предупрежу нашего нотариуса. Что же касается ваших бумаг, которые находятся здесь…

– Я в самое ближайшее время пришлю за ними двух работников. Счастливо оставаться, мадам.

Он обвел взглядом просторную комнату, в которой никто не жил со дня смерти Франсуа-отца, и произнес с мягким удивлением в голосе:

– Странно… У меня такое впечатление, будто я вошел в этот дом и вышел из него, ничего здесь не оставив, за исключением сына. Черт возьми, сколько же времени я потерял!.. Счастливо оставаться, мадам. Желаю здравствовать.

24

Окрестности Сен-Жан-Пьер-Фикст[176], декабрь 1305 года, в то же самое время


Въехав на площадь, где находилась церковь Сен-Жан, они замедлили шаг. Девчушка шести-семи лет, тащившая за собой отчаянно орущего братика и во все глаза уставившаяся на невиданное для себя зрелище, которое представляли собой два хорошо одетых господина со шпагами, ответила:

– Сеньор Луи живет в своей усадьбе в Плесси, мессиры. Это с другой стороны от деревни, близко, можно камень докинуть. Он не слишком любезный, но душа у него хорошая, так все говорят. Он все время сидит носом в стакане, но человек он вовсе не злой.

Поблагодарив девочку, они направились туда, куда та указала. Ардуин издал придушенный смешок и тут же объяснил:

– Согласно сведениям, которые сообщила нам Бландин Крезо, наш добрый Луи, будучи мертвецки пьяным, сделал лужу прямо в центре нефа Сен-Жан. Он был даже не в состоянии вспомнить, что находится в святом месте. Когда же священник бросился на него, чтобы вытолкать вон, он, пошатываясь, зарычал на него: «Ты, подлый мошенник, не трогай мои шнурки[177], не то пожалеешь!»

– Почему у меня создается такое впечатление, будто все эти богохульства вас забавляют? – немного натянуто поинтересовался де Тизан.

– Только самые незначительные. По моему мнению, богохульство является таковым лишь тогда, когда направлено против Бога, но не против его представителей на земле[178]. Согласен, скверное у меня воображение. Я так и представляю себе раскисшего пьяного дворянчика, который в переполненной церкви опорожняет мочевой пузырь прямо в штаны и отбивается от бедного разъяренного священника, которого принял за бродягу.

– Должен сказать, что не нахожу в этой сцене ничего забавного, – проворчал Арно де Тизан.

– Ну и что? На его покаянное пожертвование церковь купила себе хороших восковых свечей, не говоря уж о положенной сумме для аббатства Клерет. Он заплатил за свой проступок.

– Значит, вы считаете, что все можно оплатить? – неловко контратаковал сеньор бальи.

Казалось бы, шутливый взгляд серых глаз Ардуина пригвоздил его к месту. Тизан вспомнил о своем неприятном замечании, сделанном в таверне матушки Крольчихи, и, немного помолчав, спросил чуть смущенным тоном:

– А последний из пожертвователей, что мы о нем знаем?

– Мелкий грешок. Старая женщина по имени Сильвин Броше, небогатая крестьянка. Зарезала гуся в постную неделю.

– И что из этого?

– Чаще всего гуся режут для того, чтобы его съесть. Она была обвинена в нарушении поста, хотя и настаивала на своей невиновности. По ее словам, это злобное создание било яйца, из-за него куры перестали нестись. Она клялась, что не ела этого гуся. Правда, ей никто не поверил. На нее наложили совсем небольшой штраф, тем более учитывая ее скромные доходы.

– Сомневаюсь, что мы получим у нее какие-нибудь интересные сведения.

– Полностью с вами согласен, сеньор бальи. Я гораздо больше рассчитываю на сеньора Луи.

– Хм…

Несколькими туазами дальше всадники свернули на дорогу, ведущую к усадьбе дю Плесси. Внимание Ардуина привлекло, что де Тизан нервно пришпоривает лошадь.

– Сеньор… Пока ничего нам не говорит, что мессир Луи д’Айон был свидетелем убийства Анриетты.

Бросив на него рассеянный взгляд и нахмурившись, Тизан пробормотал:

– Что вы такое говорите? Но тогда… почему же мне это имя что-то напоминает? Впрочем, я могу и ошибаться. Все имена перепутались у меня в голове. Столько людей, столько лиц, настоящая каша…

Усадьба[179] появилась перед ними сразу за поворотом. С виду она больше походила на запущенную ферму. Каменная кладка хозяйского дома пребывала в жалком состоянии, черепица, того и гляди, обвалится с крыши, водосточная труба уткнулась прямо в землю, а мощеный парадный двор весь в зарослях сорняков. При их приближении несколько кур, отчаянно кудахча, разбежались в разные стороны.

Немного растерянные, они спешились. Тизан крикнул:

– Эй, кто-нибудь!

Безрезультатно. Некоторое время они подождали, прислушиваясь.

– Черт возьми, здесь есть хоть одна живая душа? – во все горло заорал помощник бальи; в холодном воздухе хмурого дня пар от его дыхания повис беловатым облачком.

Заметив полуоткрытую створку двери риги или конюшни, находящейся в полуразвалившейся пристройке справа от дома, Ардуин Венель-младший направился туда. Запах навоза и мочи дал ему понять, что строение является именно конюшней. Щуря глаза в полумраке, он зашел внутрь. Серый в яблоках першерон грустно жевал сено, по самые бабки утопая в нечистотах.

Дружески пощелкивая языком, мэтр де Мортань погладил по крупу лошадь, которая, подобно всем лошадям этой масти, отличалась невозмутимостью и хладнокровием. Удивленный, он посмотрел на свою перчатку и погладил лошадь по мощному бедру.

– Бедняга, сколько же времени ты не видел соломенного пучка?[180]

Исполнитель Высоких Деяний снова присоединился к помощнику бальи, вполголоса сообщив:

– Думаю, что наша секретная экспедиция прибыла вовремя. Во всяком случае, лошадь покрыта засохшей пеной. Значит, ей было от чего вспотеть!

Тизан направился было к парадной двери, ведущей в дом, но мэтр Правосудие Мортаня удержал его за край накидки:

– Вот кто ехал за нами. Он не убийца; во всяком случае, ничто на это не указывает.

Де Тизан, которого успокоило это замечание, проворчал:

– Но зачем ему было ехать за нами, если он знал, что мы как раз к нему и направляемся?

– Резонное замечание, – согласился Ардуин, немного поразмыслив.

Вдруг в голове мэтра Высокое Правосудие мелькнула догадка. Он вытащил из накидки список, данный Бландин Крезо.

– Кровь Христова!

– Что? – взволнованно переспросил Тизан.

– Клянусь всеми святыми! Мы возвращаемся в Ножан, наша миссия выполнена. Надо всего лишь переставить местами визиты, сделанные Анриеттой. Сильвин Броше живет неподалеку от города, в Шампон-ан-Перш. Мы же начали с Лекоков, как ваша покойная дочь. Затем она направилась взимать штраф с Сильвин Броше, которая живет совсем рядом с Ножан-ле-Ротру, и закончила посещением Луи д’Айона в Сен-Жан-Пьер-Фикст, что удобнее всего сделать, возвращаясь в аббатство. Она вовсе не ночевала у этих бецеремонных фермеров. Мы можем сделать такой вывод из нашего сегодняшнего разговора. Но что там произошло, особенно если учесть, что туда она прибыла очень поздно, почти ночью, проявив редкую храбрость для дамы, путешествующей без сопровождения?.. Исходя из того что двух последних пожертвователей разделяет добрых полтора лье, я готов побиться об заклад, что она воспользовалась гостеприимством этой женщины, Броше.

– Если ваша теория верна и перед нами наш преследователь, то он, должно быть, очень удивится, спрашивая себя, куда мы направляемся, покинув ферму Лекок.

– Хм… верно. С чего бы ему ехать за нами? Чего он боялся, если, конечно, это именно он? – задумчиво проговорил Ардуин.

– Ну, это мы очень скоро узнаем, – воскликнул де Тизан, отодвигая плечом полу своей накидки, подбитой лисьим мехом, и высвобождая ножны своей шпаги.

Не утруждая себя дальнейшими объяснениями, помощник бальи бросился к высокой полукруглой двери усадьбы и обоими кулаками ударил в тяжелые створки из темного дерева, на которые были сверху набиты ржавые железные поперечины, заорав:

– Открыть сейчас же! По приказу Карла де Валуа, десницы королевского правосудия! Неповиновение будет считаться государственной изменой![181]

Никакого ответа. Тишину нарушало лишь тяжелое дыхание де Тизана и доносящееся издалека квохтанье кур.

Ардуин Венель-младший отошел на несколько шагов и остановился перед узким окном, закрытым ставнем. Затем вытащил кинжал и вставил его в щель между стеной и деревянной рамой. Лезвие без труда подняло щеколду. Едва Ардуин открыл ставень, как в лицо ему ударила волна зловония. Отойдя на три шага и борясь с рвотными позывами, он, задыхаясь, произнес:

– Боже милосердный… сильно разложившаяся мертвечина! Этот запах мне слишком хорошо знаком, чтобы я мог ошибиться. Сейчас я войду в дом и открою вам.

25

Окрестности Сен-Жан-Пьер-Фикст, декабрь 1305 года, чуть позже


То, что вошедшие постепенно разглядели в полумраке, было поистине ошеломительно. Луи д’Айон, судя по всему, повесился на потолочной балке в комнате, поражающей очень скромными размерами и ужасной грязью. Обе ноги, покачивающиеся невысоко над полом, были частично съедены. Виновник очень быстро обнаружился, когда взгляд Ардуина упал на огромную крысу, бегающую по краю стола, заваленного отбросами. Объедки, надкусанные буханки хлеба, которые уже начали покрываться серо-зеленой плесенью, грязные засаленные обрывки конопляной веревки. Пустые керамические бутылки[182] громоздились во всех углах комнаты, под окном и под столом. Ардуин приблизился к повешенному, высматривая, куда тот ставил ноги перед тем, как свести счеты с жизнью. Тихий топот множества лапок безошибочно дал им понять: они потревожили пиршество целой толпы падальщиков. К счастью, из-за холодного времени года здесь не было мух и червей. Ардуин внимательно посмотрел на сиренево-голубоватое лицо, длинные грязные волосы, высунутый язык, волосатые лодыжки, открытый низ живота – зеленоватый, тронутый разложением. Неподалеку на боку лежал низкий треугольный табурет. Должно быть, на него и забрался сеньор д’Айон, чтобы свести счеты с жизнью.

– Как давно наступила смерть? – поинтересовался Тизан.

– Чтобы тело пришло в такое состояние, нужно четыре или пять дней. Снимем его?

– Он уже тошнотворно липкий, и мы можем перепачкать об него одежду. У меня нет никакого желания уносить с собой этот смрад, – возразил Тизан. – И потом, это ведь самоубийца, не заслуживающий ни почестей, ни вечного спасения[183]. Он будет повешен на виселице в назидание прочим, и его останки будут зарыты без отпевания.

Ардуин поспешил возразить ему:

– А вдруг он был слабоумным или безумцем? Скорее всего злоупотребление алкоголем привело как раз ко второму. Надо убедиться в этом, дабы решить, заслуживает ли он христианского погребения, что избавило бы его близких от конфискации имущества и ужасного зрелища мертвого тела, которое волокут по улицам, чтобы бросить в канаву на неосвященной земле.

За разговором Венель-младший осматривал стол, пол, колпак над камином, грубо сколоченный деревянный сундук у стены, разыскивая оставленное повешенным последнее письмо, где бы объяснялись причины его поступка.

– Но тогда… кто же ехал на лошади, у которой вся шкура в поту и в пене? – снова заговорил Тизан.

– Черт побери, об этом-то я и не подумал, – ответил мэтр Высокое Правосудие.

– Может быть, мы наконец выйдем отсюда? Меня от этой вони сейчас вывернет.

– Охотно, сеньор бальи.

* * *

Несколько минут они молча вдыхали свежий воздух. Наконец Тизан, немного огорченный зловещей находкой, спросил:

– Что будем делать?

– Разумеется, вернемся туда и перероем весь дом.

– Вы думаете, что…

– Я ничего не думаю, я совершенно уверен. Наша первая… встреча с милейшим господином д’Айоном избавит нас от необходимости снова дышать этой вонью. А в доме, несмотря на его скромные размеры, есть и другие комнаты, где могли удерживать вашу дочь.

Преодолевая тошноту, они направились по узкому коридору, куда выходила комната, где они обнаружили повешенного. Мужчины быстро заглянули в три комнаты этого этажа. Повсюду ясно угадывались запустение, беспорядок, отчаяние человека, жизнь которого закончилась задолго до смерти. Все было покрыто толстым слоем пыли и паутиной, усеяно мышиным пометом. Повсюду поломанная опрокинутая мебель, на стенах длинные подтеки сырости и пятна плесени, запах давно не проветриваемого помещения и неблагополучия – вот в какой обстановке жил сеньор Луи д’Айон. Несколько валяющихся на полу книг были почти полностью съедены грызунами.

– Сюда уже давненько никто не наведывался, – заметил Ардуин. – Погреб!

– В Перше редко устраивают в доме погреб. Почва слишком влажная и глинистая.

– У меня самого есть погреб; его вырыли в глине, а затем обложили изнутри камнем и укрепили балками.

Сами не понимая почему, они заглянули в комнату, расположенную напротив комнаты повешенного. Там царило то же зловещее и жалкое запустение. У стены здесь лежал грязный соломенный тюфяк, на котором валялось скомканное одеяло.

Ардуин приблизился. Непонятно почему, он вдруг ощутил глубокую печаль. По сути дела, Луи д’Айон ушел из жизни задолго до сегодняшнего дня. А впрочем, с чего бы его жалеть? У него было имя, титул, состояние. Если он оказался неспособен вести жизнь, достойную всего этого, то винить ему следует прежде всего себя.

Они быстро обнаружили погреб, расположенный в конце коридора, справа от кухни, откуда несло слишком выдержанным мясом, запах которого был немногим лучше, чем тот, что распространялся от покойного хозяина дома.

Мужчины спустились по винтовой лестнице. Ардуину бросилось в глаза, что ступени тут гораздо чище, чем все остальные в доме: кто-то совсем недавно подмел их. Мэтр де Мортань и де Тизан вошли в маленькую комнату. Ардуин вздохнул:

– Здесь кто-то отдал концы, причем недавно.

– Что? – пробормотал Тизан, щуря глаза, чтобы они привыкли к темноте, которую рассеивал лишь неверный свет из двух маленьких отдушин.

– Смерть – моя старая знакомая. Я ее чую. Ее запах так долго следует за мной по пятам, – прошептал мэтр Высокое Правосудие так тихо, что его не услышал даже его спутник.

– Я ничего не слышу.

– Не важно. Я сказал, что здесь запах испражнений, достаточно свежих.

Ардуин подошел к противоположной стене и принялся ее разглядывать. Неожиданно он едва не наступил на что-то, похожее на кусок ткани. Венель-младший наклонился, стараясь как следует разглядеть тряпку, валяющуюся на утоптанной земле, и поднял то, что оказалось чулком из тонкого хлопка. Затем нашел и второй. Подойдя к одной из отдушин, он принялся рассматривать свою находку. Наверху, там, где чулок перехватывался пеньковой повязкой на середине бедра или под коленкой, виднелись инициалы А. Т. Бельевая метка, обязательная для каждой монахини. Они должны были очень аккуратно носить их и заменять новыми, только если те сильно износятся. Не говоря ни слова, Ардуин протянул чулки Тизану.

Примерно минуту помощник бальи смотрел на них, ничего не понимая. Вдруг исполнитель Высоких Деяний увидел, как тот уткнулся лицом в чулки своей дочери. Плечи де Тизана вздрагивали, его душили рыдания.

Несмотря на все уважение к его горю, Ардуин продолжил осматривать подвал. В противоположном углу лежала плетка, рядом – миска и в нескольких шагах пять керамических бутылей. Ардуин опрокинул их одну за другой; из двух вытекло несколько капель вина, что доказывало, что осушили их совсем недавно. Земляной пол покрывали неясные вмятины, более или менее сухие. Там, где Анриетта де Тизан была вынуждена устроиться на отдых.

– Он ее бил. Без сомнения, она была связана полоской ткани; не веревкой, так как у нее не было следов ни на запястьях, ни на лодыжках. Убийца, должно быть, долго оставался в ее обществе, судя по тому, сколько он недавно здесь выпил.

Прерывающимся голосом Тизан спросил:

– Она была убита в этом погребе?

– Думаю, что да.

– Почему?

– Не знаю. Кто-то был настолько сердит, чтобы держать ее здесь по меньшей мере три дня, поить, но, возможно, не кормить и бить ее плеткой, при этом обойдясь без насилия как над женщиной и не подвергая другим мучениям, что, без сомнения, произошло бы, находись она полностью в его власти. И, наконец, он был настолько сердит, что задушил ее. Он отвез ее к аббатству на ее же кобыле, желая, чтобы покойная была найдена. Хотя ему было бы намного удобнее и не так рискованно просто оставить ее в лесу. Нет, он желал, чтобы там непременно узнали, что она была убита. Вот почему он снова одел ее и повязал ей на шею веревку. При этом забыв про чулки… Может быть, он их не нашел? Или надеть их на мертвую показалось ему очень трудным делом? А возможно, он про них просто забыл?

– Но почему же? За что? – кричал де Тизан, дрожа от гнева.

– Как я мог бы вам ответить? Не хотите ли уйти отсюда?

– Мерзавец, проклятый змей! Гореть ему вечно в аду! Ты лишил меня удовольствия выпотрошить тебя! Ненавижу! Ты лишил Господа одного из самых прекрасных, самых чудных его созданий… – ревел Арно де Тизан.

– Пойдемте со мной, мессир, там вам станет лучше, – мягко проговорил Ардуин, направляясь к каменной лестнице.

Прошло несколько томительно долгих минут. Когда Арно де Тизан – мертвенно-бледный, с мокрыми от слез глазами – двинулся к нему, мэтр Правосудие Мортаня сам не мог сказать, куда его занесли мысли. Сначала Мари, а затем Мари и Маот – два лица, до головокружения похожие…

– Благодарю вас, сударь. Что мы теперь будем делать?

– Надо известить священника. Был сеньор д’Айон безумным или нет, но все говорит за то, что именно он убил вашу дочь. Лошадь тоже требует заботы. А мы направимся к Сильвин Броше; думаю, это будет очень короткий визит. И, наконец, с вашего позволения, поедем в Ножан-ле-Ротру. Мне так не терпится вмешаться в эту историю с арестом мадам Маот, и особенно с противозаконными обвинениями…

– Сеньор Ги де Тре, должно быть, уже получил мое послание.

– Мессир де Тизан, не сомневайтесь, я понимаю ваше состояние, понимаю, каково это – остаться одному со своими мыслями, со своими воспоминаниями… Если бальи Ножан-ле-Ротру примет меня благодаря вашему содействию, я пойду дальше по этой дороге один. Для этого дела требуется холодный ясный ум, скорее всего даже изворотливый. Я бы возненавидел сам себя, если б в таких обстоятельствах вздумал требовать от вас подобного.

На самом деле у Ардуина не было ни малейшего желания сотрудничать с де Тизаном. Странным, непостижимым образом он почувствовал, что должен взяться за это дело один. Жизнь Маот де Вигонрен висит на волоске. Его же собеседник, погруженный в свое горе и в свой гнев, подумал о том, какой милостью Божьей является истинная дружба. Слабым голосом, хриплым от слез, пролитых в погребе, он торжественно заявил:

– Сударь… Кто из нас двоих сказал, что удивительно, почему нужно дожить до самого худшего часа своей жизни, чтобы узнать, кто твой истинный друг?

– Я это забыл. Но, во всяком случае, кто-то из нас двоих более чем прав.

26

Шампрон-ан-Перш[184], декабрь 1305 года, немногим позже


Казалось, крохотная деревня, где они оказались, попала под власть неких чар – настолько неестественная тишина царила там. На улочках ни одной живой души, ни бродячей собаки, ни курицы, сбежавшей из чьего-то дворика или сарая.

Шампрон-ле-Ротру был известен некоторым оживлением во время расцвета Ротру, которые собирались в местечке, именуемом де Саль, где находилась охотничья резиденция графов Перш. Угасание прямой ветви ее гордых мужчин привело к тому, что ежегодные праздники собирали множество прекрасных дам, а представители сильной половины человечества проводили время в длительных безумных попойках. Окружение монсеньора де Валуа, которому столица и королевская охота были гораздо больше по душе, чем он демонстрировал, без сомнения, забыли о самом существовании этого места…

Мужчины объехали маленькую церковь, построенную тремя веками раньше[185], и уже отчаялись встретить кого-нибудь из жителей деревни, кто указал бы им дом Сильвин Броше.

Сердце Ардуина бешено застучало, когда перед ним, будто из сгустившегося воздуха, появилась та самая нищенка с ледяным взглядом голубых глаз.

– Не меня ли ищешь, красавчик мой?

Склонившись перед де Тизаном в низком насмешливом поклоне, женщина произнесла:

– Сильвин Броше к вашим услугам. Заходите, я поднесу вам стаканчик в знак гостеприимства.

Заметив изумленный взгляд Ардуина, помощник бальи вполголоса спросил:

– Кто это?

– Нищенка из Ножан-ле-Ротру, она буквально преследует меня по пятам. Что-то вроде ярмарочной гадалки, болтунья; я дал ей монетку… Боже мой, ну и путаница! Я ничего в этом не понимаю.

– Болтунья? Это слово говорят те, кому пришлось не по нраву предсказание. Ну, входи же, я зажгу твой светильник, – предложила мнимая попрошайка.

Ардуину показалось, что под насмешливой шутовской маской скрывается многолетнее страдание.

Не говоря ни слова, мужчины спешились и, совершенно озадаченные, последовали за ней, ведя лошадей в поводу.

Они быстро вышли из деревни, представляющей собой несколько домов, окружавших церковь.

– Привяжите своих лошадей к забору, здесь ничего не нужно бояться. Все меня знают. У меня луженая глотка, и я не дура подраться, – пояснила она, поднимая руки, которые больше походили на скорченные птичьи лапки, чем на грозное оружие.

Они вошли в садик возле маленького ухоженного домика. Навстречу им вышла черно-рыжая дворняга, виляя обрубком хвоста. Ардуин погладил ее по голове. Сильвин Броше пояснила:

– Не особенно красива, но хорошая собака. А хвост… это ей лисица откусила. И похвастаться-то нечем!

Главная комната с полом, выстеленным желтыми першскими плитками, служила одновременно и гостиной, и кухней. От камина исходили ласковое тепло и приятный сладковатый запах лекарственных трав, свисавших с потолочных балок. Ардуин удивился, какой порядок царит в этом доме, несмотря на его бедность. Оба стоявших здесь сундука блестели от воска. Скамейки по обе стороны стола покрыты мягкими тюфяками. На столе Ардуин заметил три стакана крюшона. Будто прочитав его мысли, старуха ласково, словно ребенку, пояснила ему:

– Конечно, я вас ждала, и притом уже давно. Присаживайтесь, мне нужно очень много рассказать вам. Одну очень старую и очень скверную историю. Добрый ангел… Она теперь покоится в мире.

Ее взгляд хищной птицы остановился на помощнике бальи. Женщина насмешливо заговорила, причем голос ее снова стал саркастическим, почти что властным:

– Мессир де Тизан, благородное происхождение, прекрасная репутация… Готова поклясться, вы не из тех, кто обидит бедную нищенку, а вот тот, кто придет мне на смену, будет вовсе не в вашем вкусе. Впрочем, какая разница, когда мое долгое покаяние приходит к концу?

Арно де Тизан открыл рот, чтобы потребовать объяснений, но женщина прервала его решительным жестом:

– Сядьте. Я ждала столько лет. Вы же в состоянии подождать несколько минут!

Ничего не понимая, они снова уселись на свои места. Сильвин Броше взяла с каминного колпака какое-то письмо и, положив на стол, толкнула его к Ардуину. Это были три листа густо исписанной бумаги.

– На твое счастье, добрый сеньор, – объявила она. – Пять дней назад мне его принес мальчик, именно тогда, когда предвидел Луи. Прочти это вслух, прошу тебя.

Под внимательным взглядом Тизана Ардуин начал вчитываться в неровный почерк. Местами буквы были размазаны упавшими каплями воды, оставившими следы в виде звезд. Возможно, это были слезы. Ардуин начал:

Тем, кто со мной в родстве.

Я, нижеподписавшийся, Луи-Люсьен-Мари д’Айон, сеньор Сен-Жан-Пьер-Фикст, признаюсь, что задушил до смерти мерзкую гадюку Анриетту де Тизан. Клянусь, я не предвидел и не желал такого исхода. Тем не менее моя душа вовсе не осквернена этим поступком. Смерть была всего лишь воздаянием, так как эта проклятая дрянь убила троих созданий Божьих – так же, как скоро умру и я. Мне надо…

Одним движением Тизан вскочил на ноги, едва не опрокинув свой стакан вина, который ему только что принесла Сильвин, и гневно заорал:

– Довольно! Что это за мерзость, бред какого-то пьянчуги!

В ответ раздался тихий ровный голос мнимой попрошайки:

– Вы ищете правду, сеньор бальи. Имейте же теперь смелость ее выслушать. Клянусь своей бессмертной душой, что все написанное здесь – правда. Продолжайте чтение.

Мне нужно снова вернуться к ненавистному прошлому, чтобы те, кто прочтет мое письмо, поняли меня. Что же касается их прощения, то оно меня мало волнует.

Пусть я буду проклят навеки, если лгу: клянусь Господом Богом, что Анриетта де Тизан в возрасте шестнадцати лет утопила свою младшую сестру Гермиону…

– Стойте! Прекратите немедленно! И почему я не задушил своими руками этого грязного безбожника, лгуна, святотатца! – неистовствовал помощник бальи.

– А ну тихо! – крикнула Сильвин таким громким голосом, что Ардуин даже подпрыгнул. – Кто вы такой, чтобы решать, какая правда выйдет на свет Божий, а какая будет похоронена? Разве не вы готовы были вытащить эту правду клещами или вырвать ее с помощью дыбы или испанского сапога? А теперь, когда обвинен кто-то близкий вам по крови, вы крутитесь и верещите, будто канарейка!

– Венель, идем прочь из этого нечестивого вертепа! Не желаю больше слышать ни единого слова! – заявил Тизан дрожащим от ярости голосом.

Но Сильвин это, казалось, нисколько не тронуло. Она снова крикнула:

– Сесть, кому сказано! Я не сомневаюсь больше ни в чем, так как испытала гораздо худшее. Вы прослушаете это завещание другой жертвы вашей дочери. Затем вы будете слушать то, что я готовилась вам сказать долгие годы. А нет, так клянусь вам, я выскажу это перед всеми. Перед большой толпой, вы слышите меня? Я твердо решила – и сделаю это во что бы то ни стало! Так что садитесь и будьте паинькой!

Внезапно смягчившись, она кивнула Венелю-младшему, которого вся эта перепалка буквально лишила дара речи.

– Продолжай, мой добрый сеньор. В конце концов, кто лучше тебя знает, насколько испорчены могут быть некоторые создания?

Время торопит меня, моя последняя собеседница теряет терпение. Смерть уже так давно смотрит мне в лицо… Этим вечером она приплясывает от радости, зная, что я наконец-то в ее власти.

Случалось ли вам видеть голубков милее и нежнее? Они были очаровательны, добры и так хорошо подходили друг другу, что, казалось, сам Бог решил, что они должны встретиться. Николя, мой младший брат, познакомился с Гермионой де Тизан на суконной ярмарке в Ножан-ле-Ротру. Он с первого взгляда полюбил ее всем сердцем, и его чувства были взаимны. Какое счастье, какая награда было видеть их обоих, как они идут, держась за руки, не сводят друг с друга глаз, шепчут друг другу всякие милые глупости, беспричинно смеются! Стоило ему украдкой поцеловать ее в щечку или в шейку, как они оба тут же заливались румянцем, как…

– Прошу прощения, – прошептал исполнитель Высоких Деяний, – слово совсем неразборчиво, чернила смыты слезами. Думаю, следует читать «ангелочки».

…заливались румянцем, как ангелочки, несмотря на то что Николя бог знает когда потерял невинность. Гермиона де Тизан была вылитая фея. Она была само восхищение и могла превратить самый тоскливый день в торжество света и радости. И все же она побаивалась сообщить отцу, что Николя завоевал ее сердце. Впрочем, мы можем не краснеть за наше имя и нашу кровь, хотя блеск и богатство для нашей семьи остались далеко в прошлом. Это милое дитя пребывало на вершине счастья и сгорало от нетерпения наконец сообщить про Николя. Гермиона доверилась матери, которую она обожала, и своей старшей сестре, которую считала доброжелательной. Анриетта потребовала встречи с моим братом; что может быть более естественным…

Тизан, у которого побелели даже губы, опустил голову и так сильно стиснул в руке стакан, что мэтр Правосудие Мортаня начал опасаться, что он его раздавит.

Что же произошло в этом гнусном, извращенном разуме? Анриетта, в свою очередь, влюбилась в моего брата, который, сам того не желая, действовал на всех девушек, как весенний мед на пчел. Женская ревность, такая же ужасающая, как убийство, отравила ей сердце, и без того уже источенное скверной. Прошло несколько дней. Гермиона, такая радостная и такая влюбленная, вдруг опечалилась. Сильвин Броше, которая служила нашей семье…

Ардуин прервал чтение и пристально посмотрел на ту, кого принимал за уличную попрошайку. Ледяной взгляд голубых глаз, в свою очередь, остановился на нем. Однако Венель-младший был уверен, что старушка не видит его, что мыслями она в который раз вернулась в свое горестное прошлое.

…Сильвин Броше, которая служила нашей семье бог знает с каких времен, смогла выспросить у нее причину такой печали. Анриетта с жаром отговаривала сестру от этого замужества; в то же время она находила множество поводов, чтобы посетить моего брата, и докучала ему своим кокетством и ужимками, свойственными влюбленной девице. Он был с нею неизменно вежлив, но держался от нее на расстоянии.

Произошло ужасное. Осенью Гермиона по настоятельной просьбе Николя отправилась на пруд Бас-Рош. Как и всякий раз, желая позаботиться о репутации своей ненаглядной возлюбленной, он попросил Сильвин побыть компаньонкой девушки…

– Моя ошибка, моя большая непростительная ошибка! – прошептала вышеупомянутая, складывая вместе руки. – Чувства, которые я не смогла обуздать, наказали меня стократно. Беззаботная пташка, я пользовалась счастливым случаем всякий раз, как он мне представлялся. Но я старела. Взгляды мужчин становились уже не такими пристальными, их улыбки были уже не такими призывными, а комплименты мне делали все реже и реже. Большинство из них больше не оборачивались, когда я проходила мимо.

Улыбнувшись, она продолжала:

– По просьбе их отца, да упокоит Господь его душу, я стала первой женщиной сперва для Луи, затем для Николя. Он был таким искусным, таким восхитительным мужчиной и гораздо моложе меня. И он дал мне понять, что я не оставила его равнодушным. Зная, что Николя никогда не овладеет своей будущей супругой, даже под влиянием страсти, я втайне отправилась на свидание на пруд Бас-Рош. Свидание было таким прекрасным и таким бурным, что я забыла о времени.

Речь ее прервало рыдание. Закрыв рот руками, женщина простонала:

– Разве это не чудовищно, разве не ужасно, что я не могу вспомнить ни лица, ни имени моего несчастного любовника, в то время как наши разнузданные забавы стоили жизни трем прекрасным людям, не говоря уже о моей собственной жизни?

– Продолжайте, Сильвин, – печально попросил Венель-мадший.

– Этого я ждала целых четырнадцать лет. Приведя себя в порядок, я поспешно поднялась на холм. С его верхушки я все и увидела. Анриетта, это была она. Уперев руки в бока, она внимательно смотрела на что-то в воде неподалеку от скалы. Вдруг меня охватил ужас, такой сильный, как никогда в жизни. Я… могу видеть некоторые вещи: женский дар, который достался мне от бабушки, дар, который теперь уже далеко не тот. Крича как безумная, я побежала туда. Раскрасневшаяся, разгоряченная борьбой, Анриетта довольно улыбалась. Чуть поодаль на воде покачивалось тело Гермионы, отягощенное осенней одеждой. Рукава Анриетты и ее юбка спереди и сзади совсем промокли. Даже если она не толкнула ее в воду, воспользовавшись отсутствием Николя, то, без сомнения, держала ее голову под водой. Здесь было не очень глубоко, и Гермиона могла выбраться из воды.

– Но ведь она… она говорила, что… изо всех сил старалась вытащить сестру на берег, – пролепетал мессир де Тизан. – Гермиона поскользнулась на прогулке и ударилась о большой камень…

Сильвин, казалось, не слышала его. Она продолжала говорить:

– Я хотела броситься в воду, надеясь, что Гермиона лишь потеряла сознание. Но Анриетта схватила меня с чудовищной силой. А затем произнесла таким спокойным голосом: «Сдохла наконец. Жаль, что не раньше!» Я повернулась к ней, готовая броситься в драку, угрожать ей, что все расскажу. Но она только прыснула со смеху, продолжая держать меня:

– Не забывай, что я обожаемая дочь сеньора бальи. Он проглотит все, что я ему преподнесу, а вот ты закончишь свои дни на эшафоте, бедная старая дева, слабая на передок. Ты хоть удовольствие-то получила?

Вот и вся моя история. Продолжай чтение, палач.

Я обвиняю себя в душевной черствости, в глупости. После глубокого траура Николя потерял вкус к еде и питью, перестал смеяться. Он постоянно навещал те места, где они были с Гермионой, и я уверен, что еще можно было вернуть его к жизни. Я тогда не понял, что Гермиона, обожаемый ангел, была ему настолько дорога, что без нее он не мог даже дышать. Я ругал своего брата, одергивал его, называл слюнтяем, хнычущей бабой. Чтобы успокоить меня, он отвечал, изображая прежнего Николя, того, кто уже умер. Я же, несчастный, ни о чем тогда не догадывался. Я полагал, что снова обрел своего младшего брата, радовался этому, в то время как тот был несчастным призраком, чья агония уже заканчивалась. Два года, день за днем после убийства – я настаиваю, что это было именно убийство…

– Это… ужасное слово здесь специально подчеркнуто, – уточнил Ардуин и продолжал читать.

…после убийства Гермионы де Тизан своей подлой сестрой Анриеттой, Николя повесился у себя в комнате. Там я его и нашел. На туалетном столике он оставил короткую записку: «Моя душенька, моя безмерная любовь, мой очаровательный ангел, я иду к вам. Пожалуйста, встречайте меня с распростертыми объятиями. Ваш Николя, наконец-то навсегда ваш». Эту записку я доверил Сильвин.

– Я ее все еще храню. Она вернется к вам, мессир де Тизан, это беспощадное напоминание.

С тех пор я будто блуждаю во мраке. Вино, ложные друзья – все это губит меня больше и больше. Единственно, чего я желаю, – забыться, достичь благодетельного забытья, в котором ужасные воспоминания больше не будут меня тревожить. И все эти годы я неотступно следил за Анриеттой де Тизан, так как, предавая тело брата земле, поклялся, что она непременно заплатит за свой непростительный поступок.

Она ужасно боялась, она страдала, а я забавлялся этим, когда моя плетка прогуливалась по ее спине. Это были вовсе не те нежные поглаживания, которые она наносила себе сама, чтобы успокоить совесть. Неужели она и в самом деле полагала, будто эти обеты обелят ее в моих глазах? Я собирался выпустить из погреба эту ядовитую змею, эту нечестивую монахиню после того, как сам получу с нее этот штраф, после того как она заплатит мне свой долг чести. Но ее кощунственные уста изрыгнули:

– Она его не получит! Она не будет с Николя! Она что же, думала, что украдет его у меня; что всегда будет получать все, что пожелает? Я всегда ее ненавидела. Я ненавижу ее сейчас, она мне омерзительна! Если б она осталась жить, это было бы так несправедливо! Это было такое невыразимое облегчение, когда ее тело под водой вдруг обмякло в моих руках… Если Господь позволил этому свершиться, значит, я в этом не виновна.

Я привез труп этого чудовища в женском облике к аббатству, дабы все знали, что она издохла, и чтобы некоторые поняли почему. Когда я бросил ее тело на спину ее иноходцу, то упал на колени и сам испытал невыразимое облегчение.

Я признаюсь в убийстве Анриетты де Тизан и не испытываю от содеянного никаких угрызений совести. Я не совсем уверен, но мне кажется, что мадам де Тизан, которая обожала Гермиону, смогла понемногу распутать это ужасное дело и что страдания приблизили ее конец.

Я ни о чем не сожалею. Моя душа наконец успокоилась, и скоро я соединюсь с теми, кого люблю.

Тяжело дыша, Тизан медленно встал, держась за край стола. Опасаясь, как бы тот не набросился на Сильвин, Ардуин Венель-младший приготовился вмешаться. Но вместо этого помощник бальи внимательно посмотрел на мнимую нищенку и объявил замогильным голосом:

– Мадам, почему я должен быть уверен, что услышанное мною сейчас есть правда? Тем более такое убийственное разоблачение… Я не знаю… я не могу… я совсем растерян. Венель, я пойду немного проветриться; у меня кружится голова, а ноги ослабели. У меня болит сердце. Вернее всего будет сказать: прощайте, мадам.

Он вышел, и никто не проронил ни звука. Ардуин одним глотком осушил свой стакан и, не спрашивая позволения, налил себе еще. Сильвин поступила точно так же, а затем вытерла рот рукой и снова заговорила, проглотив слезы:

– Я постучала в дверь усадьбы. Луи не отвечал. Я позаимствовала его лошадь, как иногда делала, и последовала за вами. Ни одного мгновения я не думала, что он может свести счеты с жизнью. Не думала, пока не прочитала это письмо.

Топот мчащейся галопом лошади удивил мэтра Правосудие Мортаня. Де Тизан удалился так поспешно, что это более походило на бегство.

– Расскажите мне о прибытии сюда Анриетты в тот день, когда она собирала пожертвования. Вы зарезали гуся во время поста…

– Такой вкусный! И какой жирный бульон из него получился! Видите ли, добрый сеньор, я не думаю, чтобы Господа Бога заботило, что я нарушила пост, когда я виновна перед ним за гораздо более серьезный проступок. В конце концов, я была всего лишь разбитной смазливой служанкой, а этой истории уже больше четырнадцати лет. Тем более что моя недавняя роль бедной старухи удалась мне как нельзя лучше. Она притащилась сюда на ночь глядя, заявив, что завтра направляется к сеньору Луи д’Айону и что я должна разбудить ее пораньше. Едва она уснула, я прямо ночью бросилась[186] предупредить сеньора Луи.

– Вы полагаете, что он…

– Плевать мне, что могло случиться с этим демоном в облике монахини! Во всяком случае, я так надеялась, что наступит день и она заплатит по своим ужасным счетам… Я довольна тем, какой ужасный конец ее настиг.

– Но… разве она не испытывала какой-то неловкости? В конце концов, она собиралась посетить брата Николя, – удивился Ардуин.

– Неловкости? Она? – протянула Сильвин со злой иронией в голосе. – Вы ее не знали. Ее высокомерие, ее невероятное чувство безнаказанности, уверенность, что она находится над всеми, что она является самой правотой… Напротив, хоть Анриетта со мной почти не говорила, я поняла, что она довольна тем, что встретится с Луи д’Айоном. Может быть, она собиралась посмеяться над ним, показать, что она все равно в выигрыше, несмотря на ту неудачу в любви, которая постигла ее с его братом. Значит, она плохо знала Луи. Он был человеком чести, но жестким и еще решительней, чем она.

– Человек чести? – возразил Ардуин. – А разве он не похитил деньги, которые она собрала для аббатства, чтобы все поверили, будто это убийство совершено дорожными грабителями?

– Луи, украсть? Да ты заблуждаешься! Никто из Айонов не украл бы, даже умирая от голода!

Немного помолчав, Ардуин снова заговорил:

– Воробей, если его довести до крайности, может быть опаснее орла. Анриетта была такой? – спросил он, вспомнив о давнем пророчестве.

– О нет. Дар, который я получила, стал таким слабым, таким далеким и смутным… Моя бабушка могла предсказать дождь за пять дней или беременность за два года. В моей голове возникают какие-то картинки, но я не могу описать их словами. Чаще всего эти картинки вызывают беспокойство и ужас. Я видела… я видела худенькую воробьиху, сидящую на яйце, слишком большом, чтобы она могла его снести, при этом совсем не разорвавшись. Я больше ничего об этом не знаю, но это не про Анриетту.

Так как Мари, которая теперь слилась с Маот, не выходила у него из головы, Ардуин спросил:

– Я уже нашел то, чего не искал?

В его глаза уперся немигающий ледяной взгляд голубых глаз. Женщина улыбнулась:

– Еще нет, сеньор Смерть, еще нет. Ты же знаешь, я тебя очень люблю. Ты мне напоминаешь каштан: снаружи такой жесткий, растопыривший острые иголки, а внутри такой сладкий и нежный… Прибереги свои иголки, они тебе еще понадобятся. Я так устала, мой славный…

Ардуин поднялся на ноги, но женщина его удержала. Слезы, которые она и не думала вытирать, свисали у нее с ресниц.

– Знай… ты творишь чудо. С тобой рядом два ангела пребывают в безмятежности и огромной любви. Мало кто мог бы похвастать такой удачей. Если б не ты, правду никто так и не узнал бы. Без тебя правда осталась бы похороненной на веки вечные. Правосудие свершилось.

– Но разве его свершил не Луи д’Айон?

– И он тоже. Но ты дал возможность Гермионе занять то место в сердце отца, которого она заслуживает. Место, которое украла у нее Анриетта. А ты вытащил правду на свет Божий. Теперь я спокойна. Наконец-то. Наши пути расходятся, добрый сеньор, прощай. Храни тебя Бог.

27

Ножан-ле-Ротру, декабрь 1305 года


Борясь с приступами головокружения, Ардуин вышел из домика. Фринган, покрытый сплошной белой коркой, обрадованно тряхнул гривой.

– Возвращаемся, мой друг.

Внезапно почувствовав себя полностью опустошенным, Ардуин едва смог забраться в седло. Ощутив шквал эмоций, которые испытывал хозяин, черный жеребец направился шагом, стараясь двигаться плавно, чтобы не сбросить его из седла.

Воробей… Легкая, очаровательная и неутомимая птица. Кто сравнил его с человеком? И с кем? Борясь с непонятной и сильнейшей сонливостью, Венель-младший прошептал на ухо черному жеребцу:

– Я рассчитываю на тебя, мой незаменимый друг. Беги прямо. В Ножан-ле-Ротру.

Кто был этот воробей с ужасными когтями? Ардуин чувствовал, что ответ на этот вопрос имеет для него колоссальное значение. Изо всех сил сопротивляясь усталости, от которой его веки буквально склеивались, он выпрямился в седле, жадно глотая ледяной воздух. Крохотные снежинки падали на его лихорадочно горящие лоб и щеки.

Прибыв в Ножан-ле-Ротру, Ардуин вряд ли смог бы вспомнить подробности своего путешествия, даже если б от этого зависела его жизнь.

Погладив Фрингана, он поручил его заботам слуги в конторе по найму лошадей и упряжи. Увидев Ардуина, тот забеспокоился:

– Что с вами, мессир? Уж не лихорадка ли у вас? Хорошая порция гоголь-моголя[187] перед сном, и назавтра будете как новенький.

– Все верно, мой друг.

Сам не понимая, каким образом, он вдруг очутился перед таверной матушки Крольчихи.

Увидев, как Ардуин входит неуверенным шагом, трактирщица бросилась к нему, воскликнув:

– Боже милосердный, можно подумать, что вы вернулись с того света. Присаживайтесь же, мессир, присаживайтесь. Сейчас я принесу вам покушать и выпить.

– Нет… Я… Матушка Крольчиха, позвольте мне лучше прилечь на часок. Я очень устал с дороги.

Неожиданно строгим голосом трактирщица спросила:

– Вы говорили с Сильвин? Теперь-то она наконец успокоилась? Сильвин – моя старшая сестра.

Внимательно посмотрев на нее, Ардуин тихо произнес:

– Да, теперь все сходится. Полагаю, что она уже успокоилась. Мессир де Тизан уже здесь?

– Нет, с тех пор как вы уехали, я его и не видела.

Ардуин рухнул на кровать и уснул крепким сном без сновидений. Когда он проснулся, был уже вечер и ледяной воздух врывался в окно комнаты, на котором он не опустил промасленную кожу и не закрыл ставень. Мэтр де Мортань чувствовал себя снова полным сил, несмотря на то что теперь его тяготила неприятная тайна, которой он предпочел бы не знать. Особенно его беспокоило, как после этого будет к нему относиться де Тизан. Трудно смотреть в глаза человеку, который знает, что твоя дочь-монахиня из женской ревности убила свою сестру. Какими будут последствия этих ужасных откровений для помощника бальи Мортаня?

* * *

Когда он спустился и сел за стол, де Тизан там пил в одиночестве. Он устроился поодаль от остальных постояльцев, которые, весело болтая, поедали свой ужин. Ардуин немного успокоился, решив, что матушка Крольчиха сегодня слишком занята, чтобы у нее оставалось время на разговоры с ними.

– Могу ли я присоединиться к вам, сеньор бальи?

– Да, прошу вас. Я не осмеливаюсь просить вас называть меня просто по имени, ведь теперь вы таким ужасным образом близки со мной… Прошу меня извинить за все это. Я сержусь на себя, что невольно заставил вас слушать откровения этой женщины.

– Со всем моим почтением, я сержусь на себя, что стал этому невольным свидетелем.

– Как бы вы поступили на моем месте?

– Я никогда не был отцом, поэтому вряд ли мой ответ подойдет вам.

– Честь требовала бы, чтобы я открыто объявил обо всем этом и заплатил за свою глупую слепоту.

– Кому и за что? На мой взгляд, достаточно передать все в руки Божьи. Я знаю, что исключительно из чести вы не взяли с меня обещания хранить эту тайну. Я же клянусь вам в этом спасением своей души. С моих губ не сорвется ничего из того, что мы видели и слышали. Анриетта де Тизан была убита Луи д’Айоном. И это все, что я знаю.

Тизан протянул ему руку, и мэтр Высокое Правосудие ответил ему рукопожатием.

– Благодарю вас, Ардуин, от всего сердца. Я еще сам не знаю, какое решение приму. Анриетта… какой грабеж… но как… как мог я обманываться на этот счет все эти годы? Меня тошнит от отвращения, все время с самого отъезда из Шампрон-ан-Перш. Она меня одурачила, как последнего простака. А я ее так любил… Настолько, что пренебрегал Гермионой. Господи, как же я сержусь на себя! Господи, как же я себя ненавижу… Значит, и моя нежная супруга угасла, не в силах нести тяжкий груз этой тайны, которую она не смела разделить со мной?

– У некоторых вопросов больше нет ответов. Я ничем не могу облегчить ваше горе и сам об этом искренне сожалею. Во всяком случае, с вашего позволения, Анриетта разрушила три жизни, не считая кошмара, в котором жила Сильвин, и, возможно, кончины вашей супруги. Не позволяйте и вас включить в список ее жертв. Эта опасная интригантка и лгунья, ко всему прочему, дурачила еще и аббатису, и своих сестер по ордену.

Когда Ардуин произносил эти слова, в памяти у него возникла одна сцена. Доктор Антуан Мешо.

У мадам де Госбер блестящая репутация набожной женщины, храброй и следующей принципам чести… она непреклонна. Забавно, что при этом она похожа на воробушка, из тех, что живут в скалах. Однако решимость написана в каждой из ее черт.

Значило ли это, что у мадам де Госбер такие же опасные когти, как у орлицы?

Ардуин снова увидел перед собой зал таверны и мертвенно-бледного мужчину, согнувшегося от горя, хлюпающего носом и безуспешно пытающегося удержать слезы.

Он заметил, что сюда только что вошел один из стражников сеньора Ги де Тре. Матушка Крольчиха вышла ему навстречу и несколько мгновений о чем-то говорила с ним, указав рукой на их стол.

– У нас посетитель, – бросил Ардуин, чтобы помощник бальи успел прийти в себя.

Стражник подошел и, церемонно поприветствовав его, объявил:

– Послание моего хозяина мессиру Арно де Тизану.

Распечатав свиток, Тизан сказал мэтру Правосудие Мортаня:

– Ги де Тре готов принять в своем доме меня и друга, о котором я ему говорил. – И, обернувшись к стражнику, который ожидал ответа, добавил: – Благодарю, любезный. Предупреди своего хозяина, что мы не станем слишком ему докучать и удовольствуемся коротким визитом. Иди же. Я возьму свой плащ, и мы последуем за тобой.

Когда тот вышел, Тизан снова заговорил:

– Может быть, я слишком поспешил? Может быть, вы предпочли бы встретиться с бальи завтра? Но я все же понимаю, насколько вам важна вся эта история. Я, в свою очередь, понимаю, что вы хотели бы заняться этим в одиночестве. Позвольте мне послужить вашим проводником перед на редкость самодовольным де Тре. Затем я удалюсь.

– Примите мою самую искреннюю признательность.

28

Ножан-ле-Ротру, декабрь 1305 года, немногим позже


На входе в особняк их встретил Ги де Тре собственной персоной и проводил в свой роскошный кабинет, который он предпочитал официальным апартаментам, находящимся в самом сердце башни Сен-Жан. Выказывая свое почтение помощнику бальи Мортаня, он распорядился принести вина с пряностями и блюдо пирожков и сушеной айвы.

Усевшись вокруг круглого столика из розового дерева перед просторным камином, они в молчании потягивали свой напиток. Наконец Ги де Тре прочистил горло и сказал, принужденно улыбаясь:

– Мессир де Тизан… ваш присутствующий здесь друг, со всем моим уважением…

– Он одинаково хорошо осведомлен о моих делах правосудия и о семейных делах, – ответил помощник бальи.

– А, это проясняет дело! Хорошо… Позвольте, мессир, заверить вас в своей абсолютной признательности, так как я разузнал о вашей… благотворной причастности к расследованию серии ужасных убийств детей, которая нас всех так опечалила. Бесчестный Морис Деспер совершал их прямо у меня под носом, изображая при этом такую преданность… Гореть ему в аду!

Ардуин, все это время не проронивший ни слова, спрашивал себя, что бы его задело больше: оказаться тем, кого предали, или узнать, что твой первый лейтенант совершил жестокое убийство тринадцати ни в чем не повинных малышей?

– Ну, если б мы не помогали друг другу, груз на наших плечах стал бы поистине невыносимым. Впрочем, сегодня я как раз собираюсь обратиться к вам за помощью. За помощью, о которой вам не придется сожалеть, – ловко забросил крючок де Тизан.

– И все-таки… в свою очередь оказать вам услугу – предел моих желаний, – схитрил де Тре, любопытство которого раздразнили. – Итак, я весь обратился в слух.

– Мой друг Венель очень интересуется делом молодой баронессы Маот де Вигонрен, урожденной Ле де Жеранвиль, и располагает некоторыми сведениями, что обвинение против нее является ложным.

По внезапному напряжению, которое читалось на еще юношеском лице бальи Ножан-ле-Ротру, Ардуин почувствовал, что должен соблюдать осторожность.

– Что вы мне такое говорите? Уверяю вас, сударь, что это дело у меня как колючка в пятке. Эта дама так прекрасно воспитана и набожна… Впрочем, вы, конечно, можете мне возразить, но мы оба знаем, что бывают жестокие убийцы благородной крови и с великолепными манерами.

– Это так. И тем не менее мадам Маот очень высокого происхождения, она племянница мадам де Госбер, и не абы кто, если такое выражение применимо по отношению к даме.

В мозгу де Тре с огромной скоростью замелькали предостережения его супруги Эноры. Господи, как же он устал от этого места, от этих людей и от их бесконечной путаницы! Во всяком случае, если он хочет вернуться в графство Бретань с высоко поднятой головой и с репутацией человека, который хорошо справляется со своими обязанностями, он должен отделить зерна от плевел. Де Тре поинтересовался, обращаясь к мэтру Высокое Правосудие:

– Простите мою резкость, сударь, но вы понимаете, что это досадное дело в высшей степени занимает меня. Что дает вам основания полагать, будто мадам Маот невиновна?

– Со всем моим почтением, мессир, слова «полагать, будто» не являются самыми подобающими. У меня имеются основательные доводы считать, что вас пытаются ввести в заблуждение, возводя ложное обвинение на эту даму, и доктор Мешо подтвердит мои слова.

– Доктор Мешо? Непонятный он какой-то…

Следуя своему обещанию, вмешался Арно де Тизан:

– Мессир де Тре, самоуверенность и заносчивость вряд ли могут считаться лучшими советчиками. Мой друг Венель предпочел бы продолжить осуществление своей миссии вместе с вами, из деликатности по отношению к молодой баронессе де Вигонрен. Мне же не остается ничего другого, кроме как одобрить это стремление.

– Сделайте милость. Дамы заслуживают нашей вежливости и обходительности.

– Такое воспитанное поведение делает вам честь. До скорой встречи, которая, надеюсь, произойдет в обстановке доверия и сердечности, – произнес де Тизан, кланяясь и покидая комнату.

* * *

Ги де Тре с недовольным видом покрутил в руках ореховый пирожок, разломил его, вынул начинку и положил остальное на блюдо, где виднелись капли застывшего меда. Проделав все это, он снова заговорил:

– Значит, вы сказали, доктор Мешо, сударь?

– Обещаю вам не быть слишком строгим к нему и не забывать, что его молчаливость порождена исключительно сомнениями ученого. Мадам Маот обвинена в отравлении своего свекра, супруга – и позднее в такой же попытке по отношению к своему сыну Гийому – посредством серого порошка, в котором все узнали свинец, спрятанного в злонамеренно оскверненной Псалтыри, ведь так?

– Да, все именно так.

– Когда я находился в доме доктора Мешо, тот вспомнил об одном из симптомов, характерном для отравления свинцом. Уменьшение или полное прекращение мочеиспускания. Но состояние мужчин семьи Вигонрен является этому полной противоположностью. Франсуа-сын постоянно мочился в кровать, так как его все время поили бульоном и настойками.

– Черт подери! – воскликнул де Тре, широко открывая глаза. – Но… в самом деле… почему Мешо меня не предупредил? Он что, совсем соображение потерял?

– Вовсе нет. Без всякого сомнения, он находится под сильным впечатлением от вас, – польстил ему Венель. – Он желает, чтобы эту миссию выполнил я. К несчастью, меня задержали другие крайне неотложные дела.

Лесть подействовала на старшего бальи. Смягчившись, он заметил:

– Но все же… Сударь, вы сняли у меня тяжелейший камень с души. Спасибо. Мадам баронесса Маот уже долго находится под моим присмотром. Такая нежность, такое беспокойство за своего сына… Настолько благонравная женщина не может быть ни колдуньей, ни отравительницей. Поверьте, по долгу службы мне приходилось наблюдать столько притворных слез и слышать столько лживых оправданий. А также попыток поймать меня в сети своего очарования и убедить в своей невиновности.

Наполнив стаканы из резного хрусталя, Ги де Тре продолжил:

– Но опять же: кто? Что? Мешо также не особенно добавляет уверенности, что мужчин из прямой ветви семейства де Вигонрен унесла желудочная лихорадка.

– Не знаю; возможно, это заговор. Во всяком случае, с вашего позволения, я намерен его раскрыть. Возможно, женская интуиция что-нибудь подсказала мадам Маот? Обезумевшая мать может стать опасной ищейкой.

– Беспощадной, знаете ли! Мне пришлось бы вырывать из когтей Эноры, моей супруги, всякого, кто вздумал бы выказать скверные намерения по отношению к нашему сыну, иначе она порвала бы злоумышленника в клочья, – восторженно промурлыкал он.

– Со всем моим почтением, я слышал, что ваша супруга прекрасна, обладает восхитительным характером и очень набожна.

– Все так и есть! А еще рядом с ней всегда отдыхаешь душой. В то же время в ее венах течет очень воинственная кровь.

– Ну а кто бы захотел жениться на рохле?

– Правильно! Монсеньор… Венель, да?

– Ардуин Венель к вашим услугам.

Издав долгий печальный вздох, Ги де Тре произнес:

– Сударь, как это, в сущности, досадно, когда люди высокого происхождения спорят, способен ли я совершить промах.

– И весьма досадный промах, – подхватил Венель.

– В самом деле… Но у меня не сложилось впечатления, что вы принадлежите к числу близких мадам Маот.

– Поводом узнать о ней послужило как раз это несправедливое подозрение.

– Не лучше ли будет встретиться с нею, прежде чем составить свое мнение? Я же удалюсь, чтобы не оказывать на вас влияния.

Ардуин едва сдержал вздох. Наконец-то он сможет увидеть ее, говорить с нею. Наконец встретит ту, другую Мари де Сальвен. За одну такую возможность он отдал бы жизнь – и вот судьба сама ее предоставляет ему. Снова, как и всегда, судьба подталкивает его к ней. С трудом успокоившись и стараясь, чтобы голос не выдал его нетерпения, Венель-младший ответил:

– Конечно, мессир, такая встреча может многое прояснить для меня.

– Хорошо. Вы готовы отправиться со мной в замок Сен-Жан?

– Сейчас? – разволновался Ардуин, вдруг вспомнив, что не переоделся после скачки по лесу.

– Ну, разумеется, будем ковать железо, пока оно горячо, – бросил Ги де Тре, поднимаясь на ноги и устремляясь к двери кабинета. – Кто-нибудь из моих людей поедет предупредить мадам Маот… чтобы она оделась, если что.

29

Ножан-ле-Ротру, декабрь 1305 года, немногим позже


Боже милосердный, это чудо. Мари… Перед ним со смущенным видом, опустив глаза, стояла Мари, сжимая длинные белые пальцы на аметистовом распятии, висевшем у нее на шее, прикрытой косынкой[188] в тон платью. Сердце Ардуина забилось так сильно, что, казалось, еще немного, и оно разобьется о грудную клетку. От волнения он задыхался и не мог собраться с мыслями. Но Ардуин тут же выругал себя. Он должен ее спасти, а всякие дамские переживания здесь не помогут. Представив ей Венеля, Ги де Тре покинул камеру, а точнее, уютные апартаменты, которые были предоставлены молодой баронессе.

– Мадам, я… я прошу прощения за такой поздний визит и…

– Нет, сударь… это я извиняюсь перед вами… вы видите меня такой неприбранной… У меня не было времени сделать прическу. Я лишь поспешно надела платье и… Что же могло воспрепятствовать вам прийти ко мне раньше?

Этот голос, точно такой же, как у Мари. Серьезный, теплый, тот, который он в последнее время столько раз слышал в ночных сумерках. Голос, при звуках которого Ардуином овладело безумное желание преклонить колени перед этой женщиной и поцеловать ей руку. Ее шелковые волосы цвета спелой пшеницы свисали до середины бедер. Он отдал бы жизнь за то, чтобы уснуть, уткнувшись в них… Нет, довольно! Она в большой опасности.

– Уверяю вас, мадам, всего лишь одно из моих дел. К сожалению, время сейчас не является нашим союзником. Также простите меня за грубость и прямоту моих речей. Я должен действовать как можно быстрее, чтобы спасти вас от этого бесчестья. Я знаю, что вы невиновны.

На восхитительных миндалевидных глазах цвета морской волны показались слезы. Женщина подняла лицо к потолку и произнесла прерывистым шепотом:

– О, Боже милосердный, Святая Дева… мои молитвы были услышаны благодаря вашему заступничеству перед Богом Отцом! Наконец-то это увидел человек веры и чести.

Неловким и детским движением, которое растревожило сердце Ардуина, она вытерла себе глаза и нос.

– Сударь, сам Господь послал вас. Я невиновна, слышите, невиновна. Клянусь вам своей душой и жизнью своего сына, которая для меня еще драгоценней. Они хотят сделать с Гийомом что-то плохое! Я должна выйти отсюда, чтобы защитить его. По правде говоря, моя жизнь очень мало что значит…

И, внезапно придя в неистовство, она закричала:

– Но никто даже не приблизится к моему сыну, пока я буду рядом с ним! Они уже попытались… Он едва не умер… О, какой ужас… я больше не в состоянии уснуть.

– Кто?

Маот успокоилась так же быстро, как впала в ярость, а затем протянула ему руку, приглашая:

– Пожалуйста, давайте присядем. Мне нужно поведать вам свои тревоги. В вас я чувствую силу, на которую надеялась с тех пор, как оказалась заключена здесь. Тревоги, которые терзают меня, несмотря на постоянную любезность сеньора бальи. Знайте… знайте, что прежде всего страх толкает меня высказать ужасные подозрения. У меня нет ни доказательств, ни даже уверенности. Я сама путаюсь в своих чувствах. Я никоим образом не хочу задеть или очернить репутацию своих родственников по мужу. С моей стороны речь идет всего лишь о догадках, подсказанных разгоряченным обезумевшим умом и одиночеством, мало способствующим душевному покою.

– Такая сдержанность и настороженное отношение к своим переживаниям делают вам честь, мадам.

– Я никогда, слышите, никогда не посягала на жизнь кого бы то ни было. Чтобы мне отравить своего сына? Надо совершенно лишиться рассудка или быть очень злым, чтобы предположить подобные мерзости. Я, как и все, верила, что это странная и ужасающая желудочная лихорадка, от которой его спасли заботы доктора Мешо и мои молитвы. И каким же было мое изумление, когда пришли люди бальи, чтобы арестовать меня по его приказу! И как сразило меня известие, что моя матушка и сестра по мужу обвиняют меня в двух отравлениях и такой же попытке по отношению к сыну!.. Мой друг, у вас не так много времени, и я стараюсь быть лаконичной, несмотря на то ужасное состояние, в котором находятся мои нервы. Допустим путем простых умозаключений, что испорченность моей души побудила меня совершить неслыханное злодеяние по отношению к свекру и супругу. Но зачем же мне убивать своего обожаемого сына, который служит к тому же залогом моего спокойного существования?

– По мнению дам де Вигонрен, чтобы отвести от себя подозрения. Ложное отравление, целью которого вовсе не была смерть вашего сына.

– Это каким же извращенным умом надо обладать, чтобы выдумать такую комбинацию! – выдохнула Маот.

– Я придерживаюсь точно такого же мнения, – рассудительно ответил Ардуин. – Тем более что якобы ваши жертвы вовсе не были отравлены свинцом, найденным в вашей Псалтыри, когда-то потерянной и так своевременно найденной баронессой-матерью. Ваши сомнения, мадам? Я обязательно приму их во внимание.

– Пожалуйста, не забудьте их. Беатрис – властная женщина, иногда бывает надменной и неприятной, но все же я не считаю ее плохой. Эсташ… как бы его описать в двух словах, не рискуя показаться вам нахальной? Честное слово, Эсташ скорее мягкий человек, а в сущности, безразличный ко всему. На него невозможно сердиться за холодность по отношению к супруге и ее матери. Как в таких случаях говорят крестьяне, звезд с неба не хватает, за исключением денежных дел. В сущности, то, что требуется дамам Вигонрен. Зато… Зато Агнес де Маленье хитра и изворотлива под маской любезной и доброй женщины. Мне потребовалось много времени, чтобы это заметить. Но все же я не стану утверждать, что она способна… способна на такую гнусность.

– Ваши честные и смелые замечания останутся у меня в памяти, мадам, – снова уверил ее Ардуин.

Несмотря на то что ситуация была трагической и опасной, у него вдруг возникло волнующее ощущение, будто он наконец прибыл в спокойный порт после бурного и длительного путешествия по океану, враждебному и безжалостному. Две женщины, почти близнецы, осветили его полное приключений кругосветное путешествие. Одна из них умерла от его руки, жизнь же другой может быть спасена только благодаря ему.

– По-моему, Агнес – единственная, у кого достаточно решимости… Как бы это вам объяснить… она… Потомство, имя и кровь де Вигонренов – единственное, что имеет значение в ее глазах. Впрочем, речь скорее о том, что впервые, с тех пор как я оказалась здесь, я чувствую себя спокойнее. Не думаю, чтобы она и в самом деле взялась за Гийома. Он все-таки ее крови. Друг мой… так как вы и в самом деле мой друг. Значит, по вашему мнению, тот порошок свинца, найденный в моей Псалтыри, которая, клянусь вам, действительно была потеряна, не является причиной смерти?

– Так утверждает доктор Мешо, который оказал мне, а скорее вам, громадную помощь.

– Но тогда что же?

– Не знаю. Какой-то другой яд. Я выясню это, обещаю вам.

– О, друг… я уверена, что вас послала сама Святая Дева. Она всегда заботилась обо мне и моем сыне. Не хотите помолиться ей вместе со мной?

Плавным движением Маот соскользнула со стула и преклонила колени. Ардуин сделал то же самое. Их плечи чуть соприкасались.

В молчании они оба молитвенно сложили руки. Видимо, она одна возносила молитву, так как Ардуин был слишком поглощен целомудренной близостью женщины, о которой столько мечтал и на встречу с которой так надеялся, поэтому никакие другие мысли не шли ему в голову. Он встал, опасаясь, как бы у него не вырвалось какое-нибудь неподобающее слово или взгляд. Женщина последовала его примеру; на губах ее играла нежная улыбка. Импульсивным движением она сжала его руки, прошептав:

– Вы станете моим доблестным спасителем, сударь?

– Я молюсь об этом, мадам, так как знаю о вашей невиновности. И не успокоюсь, пока не увижу, что вы очищены от этого бесчестья, даже от тени его.

– Храни вас Господь, мой друг.

* * *

Ардуин откланялся, в глубине души испытывая величайшее сожаление, так ему хотелось провести рядом с ней каждое мгновение своей жизни. Между тем, чтобы выручить ее, ему предстоит много что сделать. Он снова подумал об этом высокоученом эскулапе, Йохане Фовеле. Может ли Антуан Мешо знать, где его найти? Может быть, Фовель знает природу этого таинственного яда?

* * *

Оставшись одна, Маот де Вигонрен устало вздохнула, поднимая тяжелую массу своих волос. Устроившись за столом, который любезно предоставил ей Ги де Тре, она посмотрела на себя в зеркало, а затем шаловливо улыбнулась сама себе. Кости удачно выпали![189] Решительно, она не потеряла своей власти над мужчинами. А этот кажется таким влюбленным… Она не знала, как и почему возникло это чувство. Впрочем, это не так важно.

«Ты скоро пожалеешь, Агнес. Ничто мне не помешает, я не пролью ни своей крови, ни слез. Франсуа, твой отец, подтвердит тебе это, когда ты присоединишься к нему».

Но тотчас же ее злобное настроение изменилось под влиянием печальной мысли. Печальной, но такой нежной.

Мари, ее милочка, любимая сестра… «Умоляю, не смотри на меня, Мари, отверни от меня свой ангельский взгляд. Покойся в мире, моя прекрасная и такая идеальная сестренка… А может быть, он так любит меня из-за нее?»

30

Крепость Лувр, декабрь 1305 года


Гийом де Ногарэ с сожалением прикончил четверть жареного цыпленка, позволенного в предрождественское воскресенье. Это нарушение обычной умеренности не доставило ему никакого удовольствия. Напротив, он спрашивал себя, действительно ли такое чревоугодие является необходимым. Во всяком случае, этим ранним утром, наступившим после короткой ночи, внезапная слабость заставила его повернуть голову и схватиться за подпорку кровати. Созерцая обглоданные кости, аккуратно разложенные на тарелке, он сердился на себя за это послабление. Ногарэ доставляло удовольствие отказываться от всяких удобств; он усматривал в этом проявление душевной силы и твердости характера. Короче говоря, он видел в этом свидетельство своего превосходства над другими – теми, кто обжирается, пьянствует, посещает дома разврата и спит, храпя, с широко открытым ртом. То есть тем, кто разделяет наклонности Карла де Валуа и всего двора. Дрожь омерзения пробежала по его спине при одной мысли о брате короля. С другой стороны, мелкие капризы или большие пороки других могли превратиться в могущественные средства принуждения или торговли. Средства, которыми королевский советник вовсе не пренебрегал.

Придворные и мелкие барончики вели себя будто головастики в заросшем тиной пруду, тратя без счета, чтобы казаться важными вельможами. В один прекрасный день, обнаружив, что кошелек внезапно и пугающе опустел, они станут его поставщиками разнообразных сведений, а если говорить прямо, то предателями.

В сущности, Ногарэ бесспорно предпочитал продажных добродетельным. Чума на этих чистеньких! Таких труднее всего вынудить к чему-нибудь или припугнуть. Эта уверенность, подкрепленная многочисленными примерами, побудила его устроить тайную встречу, которую он сегодня ожидал. Гуго де Плисан, рыцарь-тамплиер. Ногарэ снова вспомнил их первую встречу, которая произошла несколькими неделями раньше. Прекрасный образчик сильного человека, которому едва исполнилось двадцать пять лет, высокий, с худощавой мускулистой фигурой и голубыми глазами, он буквально ошеломил королевского советника. Его грубая прямота, а также мужественное изящество и самоуверенность вовсе не были обычными вещами для мессира де Ногарэ и еще менее обычными для тамплиера. Ведь орден ревниво защищал свои тайны и никогда не просил о милости светские власти и даже церковные, если они не принадлежали к их ордену.

Гуго де Плисану было наплевать на всякие уловки и предосторожности в речи. Жак де Молэ, их великий магистр, собирался упорствовать, отвергнув дружеское расположение мессира Филиппа де Пуатье, сына короля, напрасно рассчитывая на поддержку царственного понтифика. Чтобы спасти братьев по ордену, Плисан предложил Ногарэ свою помощь. Советника такой довод подкупил своей искренностью. Если в этом и было предательство, то по отношению к Молэ, храброму, но упрямому и высокомерному, готовому к противостоянию с Филиппом Красивым, чтобы сохранить главенство над орденом[190].

Итак, он ожидал рыцаря, судя по всему, жаждущего сообщить ему о своих недавно появившихся «опасениях».

Согласно отданному рано утром приказу, привратник пропустил Плисана сразу, как только тот пришел.

Рыцарь поклонился, ожидая, когда высокая дверь за ним закроется, а потом заговорил:

– Мессир де Ногарэ, надеюсь, что вы пребываете в добром здравии, и благодарю, что приняли меня, не заставив ждать.

– Это я благодарю вас, что настояли на этой встрече, – возразил Ногарэ, надеясь, что собеседник сразу же перейдет к сути, настолько слово «опасения» раздразнило его любопытство.

– Мессир, мне показалось необходимым… срочно поведать вам о том, что я обнаружил в почте, адресованной Жаком де Молэ одному из командоров[191].

– Прошу вас!

– Старая история, которая вдруг снова вышла на свет. История красного камня, уже давно украденного у Храма.

– Красного камня?

– К несчастью, моя степень в иерархии ордена не позволяет мне знать больше о его природе и значении, – продолжил рыцарь. – Но я уверен в ее крайней важности, так как Молэ страстно желает заполучить этот камень, так же как и… Рим.

Одно упоминание заставило Ногарэ воспрянуть духом.

– Рим?

– Именно. Кажется, орден обратился к Инквизиции с просьбой найти его любой ценой.

– О, черт побери, черт побери, – выдохнул Гийом де Ногарэ. – Но в таком случае, если он так нужен Риму и Молэ, то мне он нужен тем более, какой бы ни оказалась его цена. Как средство воздействия на доброго Климента Пятого, который будет рад много что обменять на него… Плисан, вы что-нибудь еще об этом знаете?

– Очень немногое. То, что я второпях прочел в послании, которое было предназначено вовсе не мне. По непроверенным сведениям, следы ведут к одному доктору, практикующему в Брево…

31

Женское аббатство Клерет, декабрь 1305 года, на следующий день


Когда мэтр Правосудие Мортаня вернулся в «Напыщенный кролик», все в его голове было перевернуто вверх дном, мысли полны Маот или Мари, мускулы сведены от напряжения. Он был готов обежать хоть целый мир, если это потребуется, чтобы все наконец узнали о невиновности этой дамы. Казалось, он не сможет даже сомкнуть глаз, но вместо этого провалился в глубокий сон, от которого уже на заре его пробудило тяжелое сновидение.

Две худые птичьи лапы, стоящие на крупном белом яйце. Лапы выросли, а затем еще и еще. Они заканчивались очень впечатляющими когтями. Медленным и плавным движением когти сомкнулись на скорлупе. Вдруг она треснула. Изнутри хлынула струя желтка. Внезапно проснувшись, Ардуин подскочил на кровати.

Видение Сильвин. Горный воробей. Аббатиса?

Венель-младший поспешно оделся, уверенный, что история Анриетты де Тизан еще не подошла к своему окончательному финалу. Он скатился по лестнице, наскоро схватив кусок хлеба, который ему протянула изумленная матушка Крольчиха, бросив ей:

– Тысяча извинений, у меня нет времени! Пожалуйста, предупредите мессира де Тизана, что я вернусь поздно вечером.

– Для вас письмо, посыльный доставил… от вашей служанки… еще рано утром… я…

– Позже!

* * *

Его сопровождало бледное зимнее солнце. Голубое, будто вылинявшее небо предвещало день без снегопада. Мэтр Правосудие Мортаня и сам не знал, что собирается искать в аббатстве. Более того, его могут туда просто не пустить. Одинокое путешествие верхом успокоило его. Надежно устроившись на спине мощного и быстрого Фрингана, он чувствовал в себе силы для любого сражения.

Какой необычайный поворот судьбы! Он мучил и убивал, разрушал жизни по приказу правосудия, без сожалений и угрызений совести, правда, не испытывая при этом и удовлетворения. Более того, не испытывая при этом вообще никаких чувств, не храня этого в своей памяти. И вот, благодаря Мари де Сальвен, в нем пробудилась страсть к истинному правосудию, к жизни – своей и других. Это даже вызывало у него гнев, подобно шторму, который все сметает на своем пути. Какое сногсшибательное потрясение!

Ардуин снова подумал о послании Бернадины, читать которое у него не было ни малейшего желания. Он догадывался о его содержимом: завтра или послезавтра он снова кого-то убьет. Что за важность? Никакой. Через неделю, две или больше Маот де Вигонрен будет спасена, свободна, жива благодаря ему.

Досадная туча, все та же самая, испортила его завоевательное настроение. Чем ответит прекрасная дама, когда узнает о его занятии, чем он зарабатывает на жизнь? Презрением, растерянностью, отвращением. Никакая женщина, даже уличная попрошайка, не согласилась бы соединить свою жизнь с Жаном-Покойником. В первый раз за все свое существование отверженного мысль сменить имя и устроиться там, где никто его не знает, предстала перед ним во всей своей очевидности.

Он спешился перед центральным входом в аббатство и ударил в дверь тяжелым молотком. Несколько мгновений спустя ключ повернулся в замке, и очень молодой женский голос спросил:

– Кто там?

– Ардуин Венель к мадам Констанс де Госбер. Недавно мне уже была оказана честь побеседовать с ней.

– Она ждет вас сегодня?

– Не так чтобы да, но…

Ключ в замке повернулся в обратном направлении. Ардуин крикнул:

– Прошу вас! Речь идет об очень важном деле. Об убийстве вашей сестры Анриетты де Тизан. Готов побиться об заклад, что собранные ею деньги не пропали и, мне кажется, я знаю, где они спрятаны. Они спрятаны здесь!

За дверью немного помолчали, а затем произнесли:

– Подождите.

Мэтру Правосудие Мортаня показалось, что прошла целая вечность, прежде чем дверные створки вздрогнули и большой ключ снова со скрипом повернулся в замочной скважине.

Он оказался лицом к лицу с очень молодой монахиней, державшейся крайне отчужденно. Она объявила:

– Я дежурная сестра. Наша обожаемая матушка ждет вас в приемной. Вам приказано быть кратким. Ведите вашу лошадь в поводу и поручите ее заботам нашего конюха. Никто не въезжает сюда верхом, за исключением нашей матушки.

Ардуину это было известно, тем не менее он кивком поблагодарил свою собеседницу.

Мадам Констанс де Госбер сидела, напряженно выпрямившись, в своем кресле, стоящем в конце длинного стола. Ардуин поклонился и сказал ей:

– Поверьте, мадам матушка, что я не стал бы вас беспокоить…

– Оставьте эти любезности, сын мой. Присаживайтесь и объясните, что вас привело.

Надо быть совершенным безумцем, чтобы непринужденно болтать с такой важной персоной. Ардуин мысленно заметил, что никогда не встречал настолько впечатляющей личности, как эта маленькая женщина, такая хрупкая с виду. Без сомнения, это потому, что она не боится никого, кроме Бога. Как и он сам.

– Сперва, возможно, вам будет приятно узнать, что мадам Маот де Вигонрен, ваша племянница, не совершала ни отравления, ни другого святотатства. Я докажу это, и тогда ей возвратят свободу и незапятнанную репутацию.

Несколько мгновений она внимательно смотрела на него.

– Вот новость, способная обрадовать сердце тетушки.

Затем она откинулась на резную спинку своего кресла и произнесла сдержанным отстраненным голосом:

– Господь в своей бесконечной мудрости делает своим орудием очень странных созданий. Ты один из них, палач.

– Что… наконец… – изумленно пробормотал исполнитель Высоких Деяний.

– Откуда я это узнала? Но мне известно все. Так нужно. Тот, кто хочет избежать гнусных сюрпризов и жестоких разочарований, должен предвидеть все.

Некоторое время она, казалось, размышляла, а затем продолжила:

– У меня очень мало времени для вас. В дополнение к огорчению и… страху, которые я снова испытала, думаю, нет нужды говорить вам, что послание, которое я получила сегодня утром от мессира де Тизана, где он рассказывает мне, не смягчая правды, о кончине Анриетты, повергло меня в полнейшее замешательство. Я ведь назвала имя Анриетты как будущей аббатисы. Двуличие, непостижимое коварство некоторых душ всегда ошеломляли меня. Широкая и неисчерпаемая тема, не могу не согласиться. Итак, вы хотите поговорить со мной о пожертвованных деньгах, которые, как вы утверждаете, спрятаны где-то здесь. Это излишне, так как нам они возвращены.

– Возвращены?

– Да, в качестве безымянного дара. Их нашли в гостевом доме, завернутыми в ткань, на которой был ярлычок с моим именем.

Внезапно мадам де Госбер фыркнула от смеха. Ардуин уставился на нее круглыми от удивления глазами.

– Любезная и довольно неловкая воровка.

– Простите, что, мадам матушка? – пробормотал Ардуин в полнейшем непонимании.

– Тоже мне аноним! Мое имя было начертано изящным и очень узнаваемым почерком. Мюриетт Летуан, сестра-копиист и архивариус…

Матушка аббатиса поднялась на ноги и объявила ровным бесцветным голосом:

– Так как теперь вы можете успокоиться относительно судьбы наших пожертвований, моя дочь-дежурная проводит вас. Прощайте, сын мой.

– Со всем моим почтением, мадам матушка, я…

– Прощайте, сын мой.

Ардуин торопливо заговорил:

– Мне нужно выяснить одну вещь, которая меня тревожит. Почему ваши дочери выказали так мало переживаний по поводу кончины Анриетты? Почему об этой послушнице, Маргарите Фуке, даже не упоминалось? Эта отстраненность, которую я почувствовал в вас, несмотря на похвалы, расточаемые Анриетте…

Она уставилась на него с потрясенным и явно недовольным видом и, наконец, заметила ледяным тоном:

– Это еще что? Вы хорошо понимаете, с кем говорите? Никто никогда так не досаждал мне вопросами! Или дорожная усталость лишила вас способности здраво мыслить? В таком случае я могу доставить вам и другие причины тревожиться!

Что же, значит, терять нечего… Ардуин выпрямился во весь рост, и взгляд его серых глаз уперся в глаза аббатисы. У него мелькнула мысль, что, возможно, ему придется пожалеть о своей дерзости. Слишком поздно.

– А что вы думаете? Или вы считаете, что ваш далекий двоюродный брат Папа вместе с королем Франции примчится вам на помощь, если разразится скандал? Монахиня, которая из женской ревности убила свою сестру и к тому же обладала редкой сердечной черствостью, сравнимой разве что с ее лживостью и цинизмом. А вы расхваливали ее восхитительные душевные качества и считали своей достойной преемницей!

– Вы угрожаете мне, сударь? – произнесла она, сверля Ардуина яростным взглядом.

– Мне доводилось совершать гораздо худшие вещи, мадам матушка. Мне необходимо знать, можем ли мы найти то, что смягчит горе отца и прольет бальзам на его душевные раны.

Аббатиса пристально посмотрела на Ардуина, и тот понял, что ее гнев утихает. Она протянула ему большое распятие из темного дерева, висящее у нее на шее, и потребовала:

– Поклянитесь, прикоснувшись правой рукой к кресту. Поклянитесь своей душой и вечным спасением, что все это навсегда останется между нами.

Мэтр Правосудие положил руку на крест и отчеканил:

– Клянусь. Пусть я буду проклят, если нарушу свое обещание.

Глубоко вздохнув, мадам Госбер начала свою речь:

– Никакого. Никакого смягчения. Мне очень жаль, но нет никакого бальзама на душу мессира де Тизана. Я взяла с вас клятву затем, чтобы вы не насыпали туда соли. Ведь в суматохе, которая поднялась, когда обнаружили тело Анриетты, наша добрая Мюриетт Летуан с помощью послушницы Фуке стянула деньги, которые были при убитой. Чтобы заставить всех поверить, будто это убийство, совершенное дорожными грабителями…

– Хм… Они вовсе не были знакомы с Луи д’Айоном и не пытались его защитить.

– Нет, но им было известно истинное лицо Анриетты. Я так сержусь на себя за свою слепоту… Мюриетт и Маргарита тотчас же подумали, что ей кто-то отомстил, причем, по их мнению, вполне справедливо. Они заподозрили нескольких из своих сестер по обители. Возможно, они решили спутать карты, чтобы таким образом помочь мстительницам.

– На чем основано такое предположение?

Снова тяжелый вздох. Затем аббатиса продолжила рассказывать:

– У Анриетты была специальная тетрадь, которую она каждый вечер заполняла в скрипториуме. Она была хитрой и не спускала с нее глаз, а исписав полностью, прятала в тайнике. В конце концов Маргарите удалось ее просмотреть.

– Что там было? – поторопил ее Ардуин, чувствуя, что продолжение будет отвратительно.

– Там было… настоящее досье на всех нас и на каждую, сплошная ложь и преувеличения, так как в глазах Анриетты непогрешимой была лишь она сама. В ней она перечисляла грехи, недочеты, пороки души, чаще всего своего собственного сочинения. Хуже того, на форзаце было написано имя того, кому предназначалась эта тетрадь.

– И кому же?

Она подняла взгляд на Ардуина, и он прочел в нем ужасное горе.

– Почитаемому, достопочтимому и великодушному сеньору инквизитору Алансона.

– О, черт! – выдохнул мэтр Высокое Правосудие. – Она собиралась доносить на своих сестер, обречь их на допрос с пристрастием?

– Хм… Мелкие грешки там были увеличены до богохульства, ненормальности или распущенности и мерзости. Излишне вам говорить, что ее смерть, какой бы ужасной она ни была, вовсе не опечалила меня, даже наоборот. Когда почти все сестры посетили часовню Сент-Элуа, я начала подозревать, что происходит что-то из ряда вон выходящее. Мне было известно, что Анриетта не пользуется всеобщей любовью; я приписывала это ее непреклонности в вере. Но внезапно вспыхнувший всеобщий интерес к ее любимой часовне меня заинтриговал.

– Она прятала там свою отвратительную тетрадь, – догадался Ардуин.

– Именно. Тетрадь была обнаружена Маргаритой Фуке за несколько часов до прибытия вас с мессиром де Тизаном. Она была засунута за кропильницу. Маргарита принесла ее мне, объяснив, что там содержится и кому она предназначалась. Меня чуть не стошнило.

– Вы с ней ознакомились, я полагаю?

– Конечно, я же должна была проверить, это мой долг. Злость начинает опустошать вас, как только завладевает вашим сердцем. Я сожгла эту тетрадь и взяла с Мюриетт и Маргариты обещание молчать. Они унесут эту тайну с собой в могилу, даже если другие знали о существовании этой тетради или догадывались об этом. Во всяком случае, через несколько недель, когда все успокоится, Анриетта де Тизан будет в глубокой тайне эксгумирована, а ее тело – брошено в лесной чаще. Из уважения к мессиру де Тизану я не могла прервать церемонию. Во всяком случае, она не достойна покоиться в святом месте. Я так решила. Прощайте, сын мой. Пусть Господь хранит вас, свое странное создание.

Смущенный силой этой миниатюрной женщины, которая держит в руках бразды правления одним из самых важных монастырей королевства, ее способностью отличать правду от лжи и считающую себя вправе смеяться над авторитетом тех, кто находится выше нее, Ардуин низко поклонился, прошептав:

– Спасибо вам, мадам матушка. За вашу откровенность и за доверие, которое вы оказали мне и которого, клянусь честью, я буду достоин. Как все-таки мало созданий Божьих, кто ослепляет своим светом…

На губах мадам де Госбер показалась легкая улыбка. В свою очередь, аббатиса прошептала:

– Знаете ли вы, палач, что Господь особенно любит своих странных созданий, посланных им на землю?

* * *

Ардуин Венель-младший снова отправился в Ножан-ле-Ротру. Он боролся с меланхолией, которую чувствовал после разговора с мадам Констанс де Госбер; с неприятным и сбивающим с толку осознанием того, что теперь он должен хранить эту ужасную тайну, дабы не добавить де Тизану лишних горестей. Подлая доносчица и к тому же убийца, не заслуживающая никакого прощения, Анриетта следовала побуждениям своей подлой душонки, зная, какую судьбу готовит Инквизиция некоторым из ее сестер, которых выставляла перед ними безбожными нечестивицами.

Мари, Маот… их лица совершенной красоты и такие похожие между собой слились в его сознании, облегчая его переживания. Чистота как единственное лекарство для того, кто соприкоснулся с гнусностью некоторых созданий. Ардуин собирался бороться, чтобы спасти чистоту.

Ему необходимо встретиться с этим эскулапом Йоханом Фовелем.

Краткое историческое приложение

ЖЕНСКОЕ АББАТСТВО КЛЕРЕТ, департамент Орн. Расположено на краю леса Клерет, на территории церковного прихода Масл. Его строительство, начатое по решению июльской хартии 1204 г. Жоффруа III, графом Перша, и его супругой Матильдой де Брауншвейгской, сестрой Оттона IV Брауншвейгского, длилось семь лет и закончилось в 1212 г. Его освящение было проведено командором тамплиеров Гийомом Арвильским, о котором мало что известно. Аббатство было предназначено для монахинь ордена Сито, бернадинок, имеющих право на малое, среднее и высокое правосудие.


АРТУР II БРЕТОНСКИЙ (1261–1312). Герцог Бретонский и граф Ричмонд, сын Жана II и Беатрисы Английской. В ноябре 1305 года сменил своего отца после его неожиданной смерти. Он был раздавлен рухнувшей стеной в Лионе, когда вел мула Папы Климента V. Сначала был женат на Марии Лиможской, затем на Иоланде де Дрё, вдовствующей королеве Шотландии; в двух супружеских союзах у него появилось девять детей. Эти союзы дали возможность герцогской короне снова взять себе виконтство Лимож и графство Монфор л’Амори. Царствование Артура II было достаточно коротким и мирным. Между прочим, он положил конец обычаю, именуемому тьерсаж. Приходскому бретонскому духовенству причитается треть движимого имущества каждого прихожанина после его смерти. После напряженных переговоров с представителями Климента V Артур II добивается того, чтобы эта часть была уменьшена до девятой. Самые бедные прихожане были избавлены даже от этого.


БОНИФАЦИЙ VIII (Бенедетто Каэтани) (около 1235–1303). Кардинал и легат во Франции, становится Папой под именем Бонифация VIII. Был яростным защитником папской теократии, которой противостояло современное государственное право. Также был автором антиженского закона и не без оснований подозревался в занятиях колдовством и алхимией, чтобы сохранить свою власть. Открытая вражда с Филиппом Красивым начинается с 1296 г. и не ослабевает даже после его смерти. Была предпринята попытка затеять судебный процесс против его памяти.


ПАЛАЧ. В противоположность тому, что можно подумать, эта профессия существовала далеко не всегда. Раньше «устраивались», назначая того, кто выполнит эти функции (сеньор, судья или даже тот, кто на тот момент последним женился или последним прибыл в этот город и т.  д.). Такое могло быть поручено каждому, поэтому те, кто выполнял эту работу, были подвергнуты остракизму значительно позже – только с XII в. Возможно, тогда и появляется человек, постоянно исполняющий все приговоры правосудия.

Период, когда можно говорить о некоторой мягкости по отношению к людям этого ремесла, продолжается почти до революции. Впрочем, мягкость присутствует в самом происхождении этого слова (фр. Bourreau. – Прим. пер.). Некоторые считают, что оно происходит от имени сеньора Ричарда Бореля, получившего свой феод в 1261 г., который самостоятельно вешал воров в своих владениях. Другой вариант этимологии восходит к названию профессии шорника (фр. Bourrelier. – Прим. пер.) или профессии мясника (фр. Boucher. – Прим. пер.).

Без сомнения, стоит отметить, что из-за отсутствия чистоты эта профессия считалась настолько позорной, что никто не хотел о ней говорить. Исполняющие ее становились париями, ненавидимыми обществом, несмотря на то что без них было не обойтись, ибо добрые христиане считали грехом пачкать свои руки в крови. Поэтому к ним относились с жестокостью и презрением вплоть до того, что до XVIII в. им было запрещено селиться в городах, за исключением площади, на которой стоял позорный столб. Им было запрещено посещать спектакли, их дети не могли приближаться к другим детям, даже в школе, их отказывались обслуживать в тавернах. Чаще всего они должны были носить на одежде кусок ткани – позорную метку, извещающую остальных, кто перед ними. Они не считались гражданами, и понадобилось ждать 1789 г. и вмешательства графа Клермон-Тоннера, чтобы их начали считать неотъемлемой частью общества. Также тогда были даны избирательные права евреям, протестантам и актерам. Граф Клермон-Тоннер желал, чтобы их дали также и палачам.

В Средние века речь идет всего лишь о непочетной профессии. Несмотря на то что не существовало настоящих ограничений этой профессии, а желающие заняться ею были крайне редким явлением, палачи пользовались разными льготами, которые позволяли некоторым из них очень разбогатеть, в то время как их «вмешательства» вознаграждались достаточно скудно. Также из-за отсутствия желающих на эту должность чаще всего вербовали приговоренных к смерти в обмен на помилование. Так как они могли жениться только в своей среде, эта профессия становится наследственной, и никто из членов семьи больше не мог выйти за пределы этого порочного круга. Должность палача передавалась от отца к сыну. Создавались настоящие династии палачей вроде Жуайенов в Нормандии. Также стоит отметить, что, будучи изгнанными отовсюду, они прекрасно умели читать и писать, что в ту эпоху было не особенно распространено. Настоящие палачи существовали, как это указывается в ордонансе Людовика Святого. Также назывались и женщины, исполняющие эту работу. Их обязанностью было пороть приговоренных женщин. В середине XVIII в. существовал некий М. Анри, лионский палач, который оказался женщиной – Маргаритой де Пестуар. После двух лет исполнения обязанностей она была заключена в тюрьму, затем очень быстро была освобождена, после чего вышла замуж. Она призналась, что «исполняла приговоры по отношению к персонам своего пола с удовольствием, а по отношению к мужчинам – с трудом».


КАРЛ ДЕ ВАЛУА (1270–1325). Единственный родной брат Филиппа Красивого. Всю жизнь король демонстрирует по отношению к нему слепую привязанность и доверяет ему миссии, намного превосходящие политические и дипломатические возможности этого превосходного полководца. Карл де Валуа – отец, сын, брат, свояк, дядя и зять королей и королев – всю жизнь мечтал о короне, которую так и не получил. В 1303 г. он получает от своего брата графство Алансон дю Перш и таким образом становится Карлом I Алансонским. Получая громадные деньги от сеньоров, от короля и со своих владений, он влез в долги к ордену тамплиеров. Карл де Валуа все тут же растрачивал, швыряясь деньгами без счета, что даже заслужил репутацию сицилийского грабителя. Когда орден тамплиеров был уничтожен, Карл де Валуа заявил, что тот является его должником, и Филипп Красивый предоставил ему девятую часть движимого имущества ордена, что представляло собой колоссальную сумму. В то же время Карл де Валуа был, без сомнения, тем, кому удалось убедить Филиппа Красивого отказаться от посмертного процесса против памяти Папы Бонифация VIII.

Вполне возможно, что Карл не был причастен к событиям, происходящим в Перше, предоставляя полную свободу действий старшему бальи, который окружил себя лейтенантами и высшими должностными лицами от правосудия и финансов при посредничестве собрания, где заседали граф Перша, представитель округа Мортань, а также виконт Беллемский, представляющий этот округ, и представители муниципалитета Перриер и Ситон, которые исполняли только очень незначительные функции, не забывая о сановниках из вышего духовенства. Округ Ножан-ле-Ротру не был частью этого удела, будучи отданным в качестве возмещения одному из потомков графа Ротру, когда их прямая ветвь угасла.


КЛИМЕНТ V (Бертран де Го) (ок. 1270–1314). Сначала был каноником и советником короля Английского. Выдающиеся дипломатические качества позволили ему не поссориться с Филиппом Красивым во время англо-французской войны. В 1299 г. становится архиепископом Бордо, затем в 1305 году наследует Бенедикту XI, приняв имя Климента V. Известно, что Филипп Красивый также немало способствовал избранию Климента в совет Святого Престола. Не желая столкнуться с итальянской ситуацией, которую плохо знал, Климент V в 1309 г. обосновался в Авиньоне. Он выжидал время с Филиппом Красивым в двух важных делах, где их интересы могли столкнуться: процесс против памяти Бонифация VIII и упразднение ордена тамплиеров. В первом случае ему удалось смягчить гнев суверена и выйти из затруднения, когда речь зашла о втором. Климент V также известен своей расточительностью по отношению к членам семьи, даже отдаленным. Он без счета тратил деньги из церковной казны, чтобы построить в своем родном округе (Вилландро) роскошный замок, который был закончен за шесть лет, что в ту эпоху является рекордным сроком и лишний раз доказывает, какие средства были вложены в строительство.


ГИЙОМ ДЕ НОГАРЭ (ок. 1270–1313). Доктор государственного права, преподавал в Монпелье, затем в 1295 г. вошел в королевский совет Филиппа Красивого. Его функции становились все более многочисленными. Он более или менее тайно принимал участие в важных церковных делах, которые происходили во Франции. Затем Ногарэ вышел из тени и сыграл определяющую роль в деле тамплиеров и в борьбе короля против Бонифация VIII. Ногарэ являлся человеком большого ума и несокрушимой веры. Его целью было спасти Францию и Церковь. Становится королевским канцлером, после смещения его место занимает Ангерран де Мариньи. В 1311 г. снова берет королевскую печать. Известен как человек суровый, пунктуальный и порядочный, хотя должность позволяла ему составить себе неплохое состояние.


ИЗАБЕЛЛА ДЕ ВАЛУА (1292–1309). Дочь от первого брака Карла де Валуа с Маргаритой Анжуйской. Отец выдал ее замуж в пятилетнем возрасте за внука Жана II Бретонского, чтобы скрепить мир между Францией и герцогством Бретань. Скончалась через двенадцать лет, оставшись бездетной. Ее супруг Жан III, который стал герцогом Бретонским в 1312 г., женился еще дважды, так и не заведя себе наследников.


ЖАН II БРЕТОНСКИЙ (1239–16 ноября 1305). Сын Жана I Рыжего и Бланш Наваррской, женат на Беатрисе Английской, родственнице Эдуарда I Английского. В 1286 г. становится герцогом Бретонским. Его дед Пьер I Моклерк значительно увеличил количество территорий под своим господством. Сын Моклерка Жан I Рыжий, отец Жана II, продолжил эти завоевания. Более изворотливый, чем отец, Жан I одинаково хорошо угождал и Англии, и Франции, чтобы сохранить свое герцогство, для которого он много сделал в политическом, административном, финансовом и военном плане. Его сын Жан II не унаследовал ни талантов отца, ни размаха деда и быстро оказался в зависимости от Филиппа Красивого. Осторожный, набожный и экономный, он тем не менее оставил Бретань в добром здравии. Умер 16 ноября 1305 г., раздавленный рухнувшей стеной в Лионе, когда вел мула Папы Климента V после посвящения того в сан. Ему унаследовал его сын Артур. Его внук Жан (будущий Жан III) женился на Изабелле де Валуа, чтобы скрепить мир между Бретанью и Францией.


ЖАН III БРЕТОНСКИЙ Добрый (1286–1341). Старший сын Артура II и Марии Лиможской, в 1312 г. становится герцогом Бретонским и в 1333 г. – графом Ричмондским. Был женат трижды – на Изабелле де Валуа, Изабелле Кастильской, дочери Эдуарда графа Савойского, и на Бланш Бургундской. Детей не было, что доказывает, что бесплодие было частым явлением в этом регионе. Остался верен королю Франции, к большому неудовольствию Эдуарда III Английского; участвовал в кампании против Фландрии на стороне Людовика X Сварливого, сына Филиппа Красивого. Не оставив наследников, пытался передать по завещанию Бретань французской короне. Столкнулся с противодействием и, очень желая отобрать герцогство у своего сводного брата Жана Бретонского Завоевателя, выдал замуж свою племянницу Жанну де Пентьевр за Карла де Блуа, племянника Филиппа VI. Его смерть развязала войну за наследство в Бретани.


ПРАВОСУДИЕ. До XII в. правосудие было в основном уголовным, затем правосудие сеньоров становится гражданским, хотя еще долго выбор делался в пользу королевского суда, обладавшего большей тонкостью. Правосудие осуществлялось на трех уровнях, учитывая, что сеньоров должна была судить только светская власть. Право высокого правосудия, которое в XIII в. заменило «правосудие крови», давало полномочия судить за любые преступления, даже государственные, и выносить любой приговор. Право среднего правосудия позволяло судить серьезные правонарушения, но не карающиеся смертью – например, драки, кражи, серьезные мошенничества и т. д. Выносились такие приговоры, как тюремное заключение, изгнание, большие штрафы и телесные наказания. Право низшего правосудия касалось несерьезных проступков: скандалы между соседями, беспорядок, учиненный пьяницами, или нарушение прав сеньора. Наказания ограничивались незначительными штрафами.

Также существовало правосудие Церкви, которое осуществлялось в случаях, касающихся веры или морали либо Церкви и ее служителей. Церковь также судила за ереси (инквизиторский трибунал), а также за все, что касалось таинств, – например, законность брака и проистекающие из этого право наследования и родственные связи.

Что же касается королевского правосудия, то оно прежде всего занималось делами, находящимися в политической сфере. Даже если некоторые суверены, например Людовик Святой, и брались судить дела, касающиеся общественного права, то в основном для того, чтобы напомнить сеньорам, что королевское правосудие не дремлет, а не из-за настоящей заинтересованности в данной сфере. Впрочем, именно при Людовике Святом была особенно распространена процедура апелляции, при которой множество дел пересматривалось и уже вынесенные приговоры отменялись. Это позволило оздоровить правосудие, так как судья первой инстанции сам был бы осужден, если б королевский трибунал решил, что его приговор несправедлив. Также было введено суровое наказание за «ложный вызов», который пресекал злонамеренное использование этого средства и попытки воспользоваться им много раз.

Также напомним, что средневековое правосудие основывалось на принципе «закона воздаяния» (Исх. 21:23–25), где наказание должно быть пропорционально преступлению или, по крайней мере, символично, чтобы было наказано то, чем совершили преступление. Так, ворам отрубали руку. На наш современный взгляд, это может показаться жестоким, но в ту эпоху это не считалось чрезмерным – по сравнению, например, с тем, если бы того же вора приговорили к смерти.


СРЕДНИЕ ВЕКА – «мягкий» исторический период. Несмотря на то что оценки могут различаться, он длится приблизительно с VI по XV в.

Историков-любителей часто смущает утверждение специалистов по Средневековью, что это был вовсе не такой суровый[192] исторический период, как можно подумать. Впрочем, ради точности оценки можно сравнить, поделив Средневековье на подпериоды (высокое или низкое Средневековье). Во всяком случае, в период, когда происходят события этого романа (XIV в.), политические и социальные особенности Франции не побуждают наших современников считать этот период «мягким», даже если количество его «добродетелей» и в самом деле очаровывает.

Достаточно вспомнить о крепостной зависимости (в форме полусвободы или рабства), о тяжелых и многочисленных налогах, взимавшихся с населения, о кошмарных условиях жизни с точки зрения комфорта, эпидемиях, периодическом голоде, часто опустошавшем страну, о пытках[193], инквизиции, о зачастую очень суровом и скором правосудии, постоянном недоедании, небольшой продолжительности жизни[194], смертности детей[195], неразвитости медицины, крайней бедности, в которой жило большинство населения. Следует отметить крайне консервативные условия жизни женщин, за исключением нескольких дам из дворянского сословия. Также не следует забывать об опустошившей Францию Великой чуме (1347–1352), которая унесла 20–25 % населения; а вслед за ней разразилась Столетняя война, которую эпизодически испытали на себе пять поколений. Также имели место и другие эпидемии чумы.


ОРДЕН ТАМПЛИЕРОВ. Создан в Иерусалиме к 1118 г. шевалье Гуго де Пейном и несколькими рыцарями из Шампани и Бургундии. Был окончательно организован Собором в Труа в 1128 г. Свод правил был записан самим Бернардом Клервоским. Орден находился под руководством Великого магистра, авторитет которого обеспечивался сановниками. Владения ордена были значительными (к 1257 г. – 3450 замков, крепостей и домов). Благодаря своей системе перевода денег до самой Святой земли в XIII в. орден становится одним из главных банкиров христианского мира.

После падения Акры, что, в сущности, стало для него фатальным, орден сосредоточивает свои действия главным образом на Западе. В конце концов общественное мнение стало считать членов ордена спекулянтами и лентяями. Свидетельством этому служат выражения, характерные для той эпохи – например, «пошел в Храм», направляясь в веселый дом. Жак де Молэ, главный магистр, отказался объединиться с орденом госпитальеров. 13 октября 1307 г. последовали массовые аресты тамплиеров. Последовали допросы, признания (в случае Жака де Молэ некоторые историки считают, что они были получены исключительно под пыткой), отказы от своих слов. Судебные следователи, искушенные в искусстве риторики, без особого труда добились самооговора со стороны части тамплиеров, большинство из которых были из крестьян и мелкого дворянства. Например, некоторые не понимали принципиальной разницы в религиозных понятиях «боготворить» и «поклоняться» и в итоге были обвинены в идолопоклонничестве.

У Климента V были основания опасаться Филиппа Красивого, пример тому – посмертный процесс против памяти Бонифация VIII. 22 марта 1312 г. он издал указ об упразднении ордена. Жак де Молэ снова предстал перед церковным судом и 18 марта 1314 г. вместе с остальными был отправлен на костер. Некоторым тамплиерам удалось вовремя сбежать – например, в Англию и Шотландию.

Бесспорным фактом является то, что процесс против тамплиеров имел целью завладеть их богатством. Впрочем, мотивы суверена были прежде всего политическими – к примеру, орден госпитальеров, такой же богатый, как орден тамплиеров, не вызывал у него беспокойства.


ФИЛИПП КРАСИВЫЙ (1268–1314) – сын Филиппа III Смелого и Изабеллы Арагонской. В браке с Жанной Наваррской у него родилось трое сыновей: Людовик X Сварливый, Филипп V Длинный и Карл IV Красивый. Филипп Красивый был храбрым, превосходным военачальником. Также известен своей непреклонностью и твердостью, не выносил никаких противоречий. Но, несмотря на это, он прислушивался к мнению своих советников, зачастую даже слишком, в частности, когда те были рекомендованы ему супругой.

Его главная роль в деле тамплиеров стала историческим фактом, но Филипп Красивый считался прежде всего королем-реформатором, одной из целей которого было избавиться от вмешательства Рима в дела королевства.


СВИНЕЦ. Употребление свинца человеком насчитывает 3500 лет. Он необходим для хорошего роста, но в микроскопических дозах. Долгое время был излюбленным ядом для убийц. Существовало множество способов его использования: в сплавах, в качестве герметика, при строительстве трубопроводов, как кровельный материал; из него делали кухонную утварь, употребляли в качестве припоя. Также известен как один из первых подсластителей в истории, так как еще римляне использовали его, чтобы подслащивать дорогие вина.

Отравление свинцом было первым профессиональным заболеванием, отмеченным во Франции. Известны также случаи такого отравления, когда дети пили воду, перенасыщенную металлами (так называемый водный сатурнизм).

Картина симптомов изменяется в зависимости от дозы и длительности воздействия яда. Хроническое отравление (маленькие дозы в течение длительного периода времени) характеризуется снижением умственной активности, нарушением координации при ходьбе. К этому яду особенно чувствительны дети и плод в утробе женщины. Среднее отравление (более значительные дозы) сопровождается металлическим вкусом во рту, анорексией, сильными болями в животе, рвотой, поносом. Острое отравление (большие дозы) характеризуется постоянным волнением или, наоборот, сонливостью, затем начинается пониженное кровяное давление, конвульсии и кома.

Глоссарий

Церковные службы (речь идет о приблизительных цифрах, так как время менялось в зависимости от времени года и связанного с этим суточного цикла).

За исключением мессы, хотя она в точном смысле слова не являлась частью божественной службы, учрежденной в VI в. Бенедиктом Нурсийским, предполагает множество ежедневных служб. Они задавали ритм всему дню. Таким образом, монахи (монахини) могли обедать только ночью или поздно вечером после вечерни.

– Всенощная или заутреня: между 2.30 и 3 ч ночи.

– Служба после заутрени: до рассвета, между 5 и 6 ч утра.

– Первая: около 7.30 утра, первая дневная служба.

– Девятичасовая: около 9 ч.

– Полуденная: около 12 ч утра.

– Обедня: между 14 и 15 ч.

– Вечерня: на закате, около 16.30–17 ч.

– Повечерие: после вечерней службы, последняя вечерняя служба, между 18 и 20 ч.

Сюда еще добавлялась ночная служба, около 22 ч.

До XI в. все службы исполнялись в полном объеме, но затем они были сокращены, чтобы у монахов (монахинь) появилось время для чтения и хозяйственной работы.


Меры длины

Перевод в современные меры длины является трудным занятием. К тому же в зависимости от региона они немного изменялись.

– Лье: примерно 4 км.

– Туаз: в зависимости от региона от 4,5 до 7 м.

– Локоть: в зависимости от региона от 1,2 м в Париже до 0,7 м в Аррасе.

– Ступня: примерно 34–35 см.

– Дюйм: примерно 2,5–2,7 см.


Монеты

Настоящая головоломка! Различались в зависимости от царствования и региона, а вдобавок к этому еще и от количества содержащегося в них золота и серебра.

– Ливр: единица счета. Ливр стоил 20 су, или 240 денье, или еще 2 маленьких золотых руаяля (королевская монета при Филиппе Красивом).

– Малый руаяль: примерно 14 турских денье.

– Турский денье (из Тура). Должен был постепенно заменить денье парижской чеканки. 12 денье равнялись 1 су.

Библиография литературных произведений, к которым автор чаще всего обращался

Берте Режи. Малая история медицины. Paris, l’Harmattan, 2005.

Жорт и Жермен Блон. История нашего питания в живописи. Paris, Fayard, 1960.

Брюно Жан-Луи. Наши предки галлы. Paris, Seuil, L’Univers historique, 2008.

Брюнето Жан. Фармакогнозия, фитохимия и лекарственные растения. Tec & Doc, Cachan, Lavoisier, 1993.

Бюргиер Андре, Клапиш-Зубер Кристиан, Сегаль Мартин и Зонабен Франсуаза. История семьи. Т. 2. Эпоха Средневековья, Восток и Запад. Paris, Le Livre de Poche, 1994.

Каэн Клод. Восток и Запад во времена Крестовых походов. Paris, Aubier, 1983.

Тетради жителей Перша, общество друзей старого Ножана и Перша. Ежеквартальный журнал № 9, 1959. Аббатства и монастыри Перша.

Тетради жителей Перша, общество друзей старого Перша. Ежеквартальный журнал № 2, Замок Сен-Жан в Ножан-ле-Ротру.

Тетради жителей Перша, общество друзей старого Перша. Ежеквартальный журнал № 42, 1974. Хроники Перша, жителей Беллявиля.

Тетради жителей Перша, общество друзей старого Ножана и Перша. Ежеквартальный журнал № 11, 1959. Перечень главных памятников архитектуры и достопримечательностей Перша.

Деларю Жак. Профессия палача в Средние века и сегодня. Paris, Fayard, 1979.

Делор Робер. Жизнь в Средние века. Paris, Seuil, 1982.

Демюржер Ален. Жизнь и смерть ордена тамплиеров. Paris, Seuil, 1989.

Демюржер Ален. Рыцари Христа, религиозные ордена в Средневековье, XI–XVI вв. Paris, Seuil, 2002.

Дюби Жорж, Средневековье. Paris, Hachette Litteratures.

Эко Умберто. Искусство и красота в средневековой эстетике. Paris, Grasset, 1997.

Группа сотрудников резиденции командора в Арвилле, Средневековый сад в резиденции ордена тамплиеров в Арвилле.

Эмерих Николау и Пена Франциско. Труд инквизиторов (введение и перевод Луи Сала-Мулен). Paris, Albin Michel, 2001.

Фалько и Безор Роланд. Кухня и лечебное питье у тамплиеров. Turquant, Cheminements, 1997.

Фавье Жан. Словарь средневековой Франции. Paris, Fayard, 1993.

Фавье Жан. История Франции. Т. 2. Время княжеств. Paris, le Livre de Poche, 1992.

Ферри Поль. Лекарства Хильдегарды Бингенской. Paris, Marabout, 2002.

Флори Жан. Крестовые походы. Paris, Jean-Paul Gisserot, 2001.

Фурнье Сильви. Краткая история пергамента и миниатюры. Gavaudin, Monsempron-Libos, Fragile, 1995.

Говар Клод. Франция в Средние века с V по XV в. Paris, PUF, 2004.

Женфаньон Люсьен. История мысли; Античность и Средние века. Paris, Le Livre de Poche, 1993.

Лермей Клер. Мой средневековый огород. Saint-Remy-de-Provence, Equinoxe, 2007.

Либера (де) Ален. Думать в Средние века. Paris, Seuil, 1991.

Мело Мишель. Фонтевро, Patrimoine Culturel. Paris, Jean-Paul Gisserot, 2005.

Мело Мишель. Аббатство Фонтевро. Малые монографии и большие издания Франции. CLT, 1978.

Музей замка Сен-Жан, каталог выставки «Романский стиль в Ножане, его возникновение на Столетней войне», 2004. Распорядитель выставки Франсуаза Легье-Шампань.

Перну Режин. Женщина в эпоху соборов. Paris, Stock, 2001.

Перну Режин. Чтобы на этом покончить со Средневековьем. Paris, Seuil, 1979.

Перну Режин, Жимпе Жан и Делатуш Раймонд. Средние века, для чего они? Paris, Stock, 1986.

Редон Одиль, Сабан Франсуаз, Сервенти Силано. Гастрономия в Средние века. Paris, Stock, 1991.

Ришар Жан. История Крестовых походов. Paris, Fayard, 1996.

Коллектив Сент-Евру-нотр-Дам-дю-буа. Бенедиктинское аббатство в норманнской земле. Conde-sur-Noireau, NEA editions, 2001.

Сигюре Филипп. История Перша. Federation des amis du Perche, 2000.

Сурниа Жан-Шарль. История медицины, Paris, La decouverte Poche, 1997.

Вердон Жан. Женщина в Средние века. Paris, Jean-Paul Gisserot, 2006.

Винсент Катрин. Введение в историю средневекового Запада. Paris, Le Livre de Poche, 1995.

Примечания

1

Бальи – королевский чиновник, выполнявший административные и судебные функции; иначе говоря, судебный пристав. – Прим. пер.

2

В описанную эпоху город назывался Мортань. Происхождение этого названия может быть связано с Comitis Mauritaniae (мавританские спутники – лат.), местом остановки мавританской военной части, входящей в состав римской армии, хотя эта гипотеза считается достаточно спорной. Зато начиная с V в. отмечается присутствие Меровингов. Мортань также был крепостью, сдерживающей норманнское завоевание. В 1226 г., когда род де Ротру угас, Мортань и графство Перш снова оказались под властью французской короны.

3

Графы Перша и Алансона были под контролем бальи шпаги (представитель военной судебной власти. – Прим. пер.), помощником которого являлся бальи (или лейтенант) мантии (судебный чиновник. – Прим. пер.). Такие районы, как Мортань, чаще всего являлись судебными округами.

4

См. роман А. Жапп «Костер правосудия».

5

Имелись в виду дети, которых можно было послать с каким-нибудь поручением. В переносном смысле с оттенком презрения: неухоженный невоспитанный ребенок.

6

16 ноября 1305 г.

7

Меха обозначали социальную принадлежность. Носить мех соболя, рыси и белки имели право только представители дворянства. Прочие довольствовались мехом кролика или овчиной. Буржуа предпочитали носить мех выдры.

8

Из-за большой дороговизны бумаги в ту эпоху в среде коммерсантов было принято пользоваться грифельной доской и мелом. Это было особенно удобно, так как можно было стирать старые счета.

9

Шоссы – нечто вроде коротких штанов, которые в ту эпоху начали носить зажиточные люди. Чаще всего крепились к сапогам при помощи бантов.

10

В ту эпоху слово «плут» обозначало «трусливый ленивый обманщик». Самое сильное оскорбление в Средние века.

11

Сейчас он носит название «Маль».

12

Мерин – термин встречается еще в I тыс. н.  э. Само слово отсылает нас к Венгрии, откуда пришел обычай кастрировать верховых лошадей, чтобы сделать их более послушными (см. Hongrie (фр.) – Венгрия, hongre (фр.) – мерин).

13

Речь идет о седле с поднятой головкой передней луки, которое давало возможность управлять лошадью только левой ногой. Известные сейчас приспособления, помогающие всаднице сохранять равновесие, были изобретены только в XVI в. Екатериной Медичи, искусной наездницей.

14

Форма этого кусочка цветной ткани могла быть разной в зависимости от региона, но чаще всего была в форме палки, символизирующей виселицу. Этот знак позволял остальным сразу узнать палача, что служило для тех источником постоянных унижений.

15

Согласно этому праву, палач мог взять у любого торговца столько товара, сколько может унести в руках.

16

Существовал скрупулезный учет каждой из пыток или видов казни.

17

Палачи ненавидели само это слово и в конце концов добились того, что всякий, кто его произнесет, наказывался большим штрафом.

18

«Бингры» – на жаргоне палачей, в зависимости от региона, это означало палача по воле случая или династию палачей, которой меньше ста лет.

19

Шарль Сосон унаследовал в 1726 г. от своего отца должность палача, когда ему было всего семь лет.

20

В ту эпоху хирургия была презираемым занятием; эту работу чаще всего исполняли цирюльники, реже палачи по причине их прекрасного знания человеческой анатомии. Странное дело, хотя медицина тогда лишь делала первые шаги, в хирургии наблюдался несомненный прогресс: сращивали переломы, делали трепанацию, вырезали опухоли и т.  д.

21

Галантерейщик – очень богатая и очень уважаемая корпорация, которая быстро перешла в разряд буржуазии.

22

В Средние века изнасилование жестоко каралось, даже если было совершено в отношении проститутки. Единственно, это нужно было доказать!

23

Судебный поединок считался проявлением Божьего суда. Победитель считался невиновным. Божий суд вышел из употребления в XI в., подвергшись порицанию Четвертого Латеранского собора в 1215 г. Во всяком случае, последний судебный поединок имел место в 1386 г. в царствование Карла VI. Тем не менее поединки чести, которые устраивались более или менее втайне, продолжались до XX в.

24

Двуручный меч с очень тонким и широким лезвием, предназначенный исключительно для обезглавливания.

25

В Средние века высокий лоб был важным критерием женской красоты, и дамы, чтобы достичь такого эффекта, выщипывали себе волосы надо лбом.

26

Свиней обычно забивали в холодные месяцы, с ноября по февраль, и все это в течение 48 часов надо было засолить, закоптить, сварить или съесть, пока мясо не испортилось.

27

Напомним, что нынешние свиньи имеют очень мало общего со своими средневековыми предками, которые больше походили на диких кабанов, вооруженных настолько впечатляющих размеров клыками, что даже волки не решались на них нападать. Этим объясняется тот факт, что эти животные, подобно сторожевым собакам в деревнях, свободно ходили, где им вздумается.

28

Речь шла об изысканном блюде, которое приготовляли из мелких птичек вроде дроздов и перепелок, сваренных в бульоне с пряностями и небольшим количеством хлеба, чтобы соус стал чуть более густым.

29

Здесь имеется в виду стеклянный стакан. Предметы из стекла были очень редкими и дорогими. Ими пользовались только очень богатые люди.

30

В Средние века упоминание нечистой силы считалось недопустимым, поэтому в качестве ругательств пользовались похожим по звучанию сочетанием букв.

31

Кабинет – бюро на четырех ножках, которое закрывалось двухстворчатой дверцей. Внутри было оборудовано множеством ящичков, среди которых, как правило, было несколько потайных.

32

Котта – нижнее платье.

33

Имеется в виду нечто вроде длинного пальто без рукавов, которое носили как в помещении, так и на улице.

34

Людовик IX (1214–1270).

35

Ливры – главная разменная монета Франции.

36

Точная дата его рождения неизвестна, приблизительно считается 1270 г.

37

Речь идет о тамплиерах. Этим, возможно, объясняется то, что, не обвиняя их на процессе, Карл де Валуа не поспешил к ним на выручку. В противном случае он рисковал бы вызвать гнев Филиппа Красивого.

38

4 апреля 1305 г. Ее супружеский союз с Филиппом Красивым был очень прочен; после ее смерти король не вступил в новый брак. Окружение Жанны Наваррской играло очень важную политическую роль, достаточно вспомнить Ангеррана де Мариньи, бывшего хлебодара королевы.

39

1275–1317 гг. В 1311 г. он вытеснит Ногарэ; с 1305 г. начинает играть все более важную роль в делах королевства.

40

Гобелены – большие ковры, которые развешивали по стенам, чтобы защититься от холода и сырости или замаскировать нишу либо тайный коридор.

41

В полумраке (лат.).

42

Бланшет стали носить вместо более длинного дублета.

43

В Средние века очень трудно было добиться чистого зеленого цвета, который чаще всего получался блеклым. Именно поэтому зеленый цвет считался очень изысканным.

44

Очень старое выражение, произошло от популярной тогда игры маленьких девочек. Надо было расположить булавки по кругу и с помощью маленького мячика достать их оттуда.

45

В ту эпоху пшеничный хлеб ели только очень богатые люди.

46

Будущий Людовик X (1298–1316), который стал королем в 1314 г.

47

Камзол – нечто вроде куртки, доходящей до бедер.

48

В ту эпоху это слово означало поступок, событие или человека, странного в неприятном смысле и достойного порицания.

49

Сейчас этот департамент называется Мен-и-Луара.

50

Приемная – первая комната, куда можно было войти с улицы, чаще всего очень скромных размеров.

51

Гипокрас – красное вино, иногда смешанное с белым, подслащенное медом и сдобренное имбирем и корицей. Существовала также разновидность только из белого вина.

52

Демуазель (фр. demoiselle) – девушка, девица, барышня; устар. женщина благородного происхождения. – Прим. ред.

53

На самом деле прозвучали не эти слова, что тогда считалось богохульством, а похожее по звучанию сочетание слогов.

54

Жертвователи – люди, которым закон присудил пожертвовать некую сумму денег для искупления своего поступка.

55

Лошадь, чаще всего кобыла, очень послушная, на таких ездили женщины. Обычно таких лошадей приучали передвигаться иноходью.

56

В 841 г.

57

Святой Лу родился в городе Туле примерно в 383 г., с 426 г. являлся епископом Труа. Он сопровождал Германа Осерского в Англию и участвовал в защите города от завоевателей – армии Атиллы; впрочем, по этому поводу разные историки придерживаются различного мнения. Умер примерно в 479 г. Ему молятся об излечении от эпилепсии, паралича и одержимости демонами.

58

Арпан (фр. arpent) – старинная французская единица измерения длины, равнявшаяся 180 парижским футам, то есть примерно 58,52 м. – Прим. пер.

59

Строительство было закончено в 1212 г.

60

Жибе состояла из двух рогатин, вкопанных в землю и поддерживающих перекладину, на которой висели тела казненных. Название сохранилось до наших дней.

61

В Средние века такие процессы над животными были нередким явлением.

62

Старшая настоятельница – второе лицо после аббатисы, управляла аббатством в случае ее отсутствия.

63

Дортуар – общая спальня. – Прим. пер.

64

Сад, исключительно декоративный, скромных размеров, где выращивали цветы, предназначенные для украшения или для букетов, которые ставили в комнатах. В ту эпоху это были в основном лилии, дамасские розы, маттиолы.

65

Низкие изгороди, сплетенные из каштановых, ивовых деревьев или веток вербы, которыми окружали цветники.

66

Гравилат – как его называли, «трава хорошего солдата» – Geum urbanum, молодые побеги которого клали в суп.

67

Фальшивые врлосы – пряди, которые прикрепляли на виски или на уши. Слово, обозначающее этот предмет туалета, нередко употреблялось в смысле «обман».

68

Вспомним, что, хотя в Средние века не знали о микроорганизмах, идея о заражении была довольно распространена, чем объясняется наличие карантинов и лепрозориев.

69

Ужин или обед на самом деле являлся первой трапезой дня. И во время каждой трапезы подавали суп.

70

Хлеб, основной продукт питания в Средние века, также был символом богатства, особенно пшеница. Бедные довольствовались хлебом из плохо просеянной ржи и ячменя.

71

Исх. 12:29–36.

72

Быт. 9:6. Одна из основ знаменитого закона возмездия, к ней в Библии возвращаются несколько раз.

73

Мф. 5:39.

74

Лк. 13:2–3.

75

Среда, пятница, суббота, дни накануне праздников, Великий пост и пост перед Рождеством (четыре недели) за исключением воскресений.

76

Последний день Масленицы перед Пепельной средой – началом поста. Это празднование имеет языческое происхождение и существовало уже в Древнем Риме.

77

На Масленой неделе, которая заканчивалась во вторник, позволялось есть в изобилии перед долгим строгим постом. Но в ту эпоху при недостатке питания было недопустимо оставлять продукты портиться. Поэтому готовились блины, оладьи, вафли и прочая выпечка, которую предлагали соседям, всё как на Сретение.

78

1274–1307 гг.

79

Доктор занимался медициной после нескольких лет обучения и был мирским человеком. Доктор, имевший более высокую степень, считался духовным лицом и не имел права жениться. Эти две профессии были объединены в XV в.

80

Судебная матрона – нечто вроде акушерки, которая могла засвидетельствовать девственность или, наоборот, беременность, когда это требовалось для судебного процесса.

81

Компаньонка – имеется в виду женщина, которая заботилась о знатной даме в период ее беременности и после родов.

82

Трупное окоченение (лат.).

83

Вскрытия разрешались Церковью лишь в отношении самоубийц и приговоренных к смерти. Даже когда они перестали быть под запретом, проводились крайне редко.

84

В описываемую эпоху слово «кумушка» не имело уничижительного смысла и означало скорее «свидетельница», «соседка».

85

Бич – кнут, составленный из веревок и цепочек, которым бичевались монахини и очень набожные миряне.

86

Напомним, что в Средние века женской девственности придавалось особо важнее значение.

87

Обоняние очень долго оставалось важным средством диагностики.

88

В зависимости от региона локоть мог быть от 1,5 до 2,5 м.

89

Изабелла вышла замуж за внука Жана II Бретонского, который, чтобы спасти свое герцогство, был вынужден разорвать союз с Англией и сблизиться с Французским королевством.

90

Туберкулез является практически ровесником самого человечества. Описание чахотки находят уже в древнеримских и древнегреческих письменных источниках.

91

Периоды – один из бесчисленных эвфемизмов, существующий на протяжении веков.

92

Шалфей – растение, известное со времен Античности как средство, увеличивающее женскую плодовитость.

93

Авраамово дерево – Vitex agnus cactus. Используется для повышения женской плодовитости. В то же время известно, что это растение распространялось в монастырях под названием монашеского перца, чтобы «умиротворить жар плоти».

94

Считалось, что правая сторона располагает к беременности, левая – к ее насильственному прекращению.

95

Синдром Тёрнера проявляется у одной девочки из 2500; причина в потере хромосомы X или, наоборот, присутствие ее в модифицированном виде. Как правило, связан с невозможностью иметь детей.

96

Например, гусиные и вороньи перья писали особенно тонко и приберегались для писем важным персонам.

97

На самом деле в 1309 г., год спустя после смерти Изабеллы, он женился на Изабелле Кастильской, дочери короля Кастилии Санчо IV Храброго и Марии де Молина, дочери инфанта Альфонса де Молина.

98

Вопреки всем известному Обеликсу кабаны вовсе не были для кельтов и даже галлов часто употребляемой пищей. Они ели говядину, свинину и даже мясо собак. Кабан считался храбрым и благородным животным, к тому же опасным противником на охоте и стал предметом многочисленных изображений (живопись, статуэтки, роспись на посуде, украшения), что свидетельствует о почтении, с которым к нему относились. Будучи прекрасными скотоводами, кельты считали охоту на кабана доказательством храбрости. Это и было ее основной целью, а вовсе не добыча мяса.

99

В противоположность волку, которого боялись, но в то же время презирали, лисица в Средние века служила олицетворением смелости и ума.

100

Первая женщина-поэтесса (сер. XII в.), пишущая на французском, которая известна в истории. О ней дошли очень скупые сведения. Она жила в Англии в царствование Генриха II и Алиеноры Аквитанской. Ее любовные связи, иногда фантастического характера, стали необычайно популярны.

101

Он был упразднен только в 1948 г.

102

Толстые ломти хлеба заменяли тарелки. Их также пропитывали мясным или рыбным соком и подавали бедным или кидали собакам.

103

В Средние века верили в привидения и относились к ним со смесью уважения и страха, так как считалось, что призраки являются, чтобы потребовать расплаты или разъяснить живым, как следует толковать серьезные письменные свидетельства. Например, призрак мог явиться к монаху, чтобы объяснить что-то из Священного Писания.

104

Большой каравай – пирог из молочного теста с сыром, яйцами и топленым салом, подслащенный медом и сдобренный мускатом и имбирем.

105

Соответствует нынешнему кварталу Пати, иначе называемому Паки. В конце XI в. там располагался двор Ротру II; позже этот район был застроен частными домами, многие из которых сохранились до наших дней.

106

Сен-Жан – первый каменный донжон датируется XI в., возведение контрфорсов и круговых укреплений происходит уже в XII в.

107

Согласно договору, заключенному в Сен-Клер-сюр-Эпт между Карлом III Простоватым и предводителем викингов Роллоном, в 911 г. викингам было позволено при соблюдении некоторых условий окончательно поселиться на берегах Ла-Манша.

108

Построен при Ротру III в начале XIII в.

109

В ту эпоху слова «дамская безделушка» не имели того уничижительного значения, которое вкладывается в них сегодня, и означали лишь украшение для одежды или обстановки.

110

Такие постройки, без сомнения, восходят к началу XI в. Нечто подобное, хоть и заметно измененное с течением времени, можно видеть и в наши дни.

111

В Средние века это считалось преклонным возрастом.

112

Сундук в Средние века был одним из самых распространенных предметов мебели. Там хранили одежду, посуду и всего понемногу.

113

Туше – дуэльный термин, означает «задет». Равносильно современному «очко в вашу пользу». – Прим. пер.

114

Формулировка из свода законов: злонамеренное приготовление снадобья, отравление (лат.).

115

Прежде всего не навреди (лат.). Хотя подобная мысль фигурирует в клятве Гиппократа, на самом деле эта фраза гораздо более позднего происхождения и принадлежит Огюсту Франсуа Шомелю (1788–1858).

116

Этот обычай сохранился до XX в. Рецепты позволяют подсчитать, что некоторые вина содержали до 80 мг свинца на литр. Напомним что максимально допустимая доза для взрослого мужчины – 3 мг в неделю! Некоторые историки усматривают в этом причину падения Римской империи: аристократы пили вина, щедро приправленные тяжелыми металлами.

117

Выражение, которое происходит от судебных испытаний. Обвиняемый клал руку в огонь; если он говорит правду, Господь защитит его и на руке не будет ожогов.

118

Пир Святой Девы – еда, которой в некоторых регионах сеньор угощал крестьян в честь жатвы.

119

В ту эпоху не верили в химер, драконов, единорогов. В противоположность этому мир фей – добрых или злых – оставался реальным.

120

Умерщвление плоти было предметом ожесточенных и сложных дискуссий между представителями высшей церковной иерархии, которые подозревали, что на самом деле причиной таких занятий являются мазохизм или гордыня. В конечном итоге единственные «обязанности» в этой области были полный или частичный отказ от пищи в определенные периоды и воздержание. И это не считая наказаний за различные проступки. Идею умерщвления плоти особенно пропагандировал апостол Павел, третий самопровозглашенный апостол после смерти Христа, даже когда он был гонителем христиан и участвовал в забрасывании камнями святой Евгении. Святой Петр и святой Иаков оспаривали это утверждение. Напомним также, что апостол Павел был одним из основоположников теории, что женщины должны находиться в рабстве, несмотря на чуткость и понимание, которые проявляет Иисус в Евангелиях.

121

Тогда монархи Европы были готовы к какой угодно «акробатике» с генеалогией, чтобы продемонстрировать свое происхождение от Христа по прямой. Это нужно было для того, чтобы сделать свою власть неоспоримой.

122

Средневековые критерии красоты сильно отличались от тех, которые складывались начиная с XVIII в., и тем более от современных. Красивые женщины были маленькими, изящными, но без худобы, которую можно было бы счесть признаком плохого здоровья, с маленькой грудью. Признаком красоты считался высокий лоб, над которым часто выщипывали волосы, а также маленький рот и очень бледная кожа, желательно без родинок, которые, как тогда считалось, нарушают совершенство. Руки должны быть длинные и худые. Глаза миндалевидного разреза также очень ценились.

123

Эти цвета в Средние века не смешивали, так как не очень хорошо знали, какие химические реакции при этом могут произойти.

124

Нарукавники – полурукава из ткани или плотной кожи в зависимости от занятия, чтобы защищать одежду и руки при работе с опасными инструментами или веществами. Не выходили из употребления до XX в.

125

В действительности термин «миниатюра» в его нынешнем значении появился лишь в XIX в.

126

Пергамент делается из кожи барана, козы, коровы.

127

Велен – кожа мертворожденного теленка, более тонкая и нежная, чем обычный пергамент, и поэтому гораздо более ценная.

128

Ратунда – квадратные, хорошо различимые буквы, используемые для ежегодников и юридических манускриптов.

129

Курсив, или готический гибрид, – буквы, перегруженные петельками и завитушками; их выводили, не отрывая пера от бумаги. Очень трудные для чтения. Их использовали для писем, реестров, книг счетов на местном диалекте.

130

Середина III в.

131

В 250 г. происходили массовые аресты христиан, известные под названием преследований Деция, мотивы которых были, без сомнения, более политическими, чем религиозными.

132

В качестве исторического анекдота: Жан Фуке (сер. XV в.) считался одним из самых крупных художников Раннего Возрождения и самых знаменитых миниатюристов. В Средние века миниатюристы чаще всего оставались анонимными.

133

Кормилицы – женщины, выкармливавшие детей дворянок или представительниц высшей буржуазии, у которых не было молока или которые не хотели портить себе грудь. В противоположность им, существовали сухие кормилицы (без молока).

134

Во всех женских аббатствах были священнослужители-мужчины. Они вели службы, принимали исповедь и творили таинства. Женщины на это не имели права.

135

Начиналась в 6 утра.

136

Владение Беллем было присоединено к королевским владениям в 1226 г. Также они были связаны с апанажем Перш, который получил Карл Валуа в 1303 г.

137

Чуть больше 170 см.

138

Напомним, что в других культурах – например, азиатских – траурным цветом является белый.

139

Помимо всего прочего, палачи были обязаны душить бродячих собак.

140

Сетье – мера сыпучих тел, равная примерно 160 литрам, одна из льгот, предоставляемых палачам.

141

Напомним, что тогда мальчики считались взрослыми с четырнадцати лет, девочки – с двенадцати.

142

Особо важным приговоренным была дарована привилегия умереть быстро и вызвать палача по своему выбору, даже если тот является иностранным подданным.

143

Подразумеваются члены семьи, имеющие общих прадедов. Впрочем, большинство палачей состояли друг с другом в родстве, так как могли жениться только в своей среде.

144

Послаблений (лат.).

145

Светильник – нечто вроде фонаря из дерева или металла, в который помещали свечу или масляную коптилку, чтобы уберечь огонь от сквозняков.

146

Эта невообразимая для современного человека пытка преследовала множество целей. Перед обвинением – чтобы получить признание, а также имена сообщников. После него – чтобы наказать за преступление, чтобы это служило примером остальным, а также принудить к раскаянию. В ту эпоху душа имела гораздо большую ценность, чем жизнь.

147

Тюремные штаны – нечто вроде широких кальсон, которые со времен галлов носили представители самых неимущих классов.

148

Тюремные стены (лат.).

149

Он любит их всех и убивает с нежностью (лат.).

150

Чаще всего из-за вони она располагалась за городом; на ней вывешивались тела осужденных на смерть до разложения или пока они не будут расклеваны птицами.

151

Воздвигнут в 1194 г. Рено де Муссоном – епископом Шартским. В настоящее время от него не осталось и камня на камне.

152

В ту эпоху существовали восковые и жировые свечи. Их изготовление регламентировалось жесткими правилами, чтобы избежать мошенничества. Жировые свечи были очень дороги и предназначались лишь для дворянского сословия и церквей.

153

Жульничество при изготовлении хлеба, вина, свечей, а также при торговле рыбой и дровами строго наказывалось.

154

Притирания – жидкие субстанции, содержащие активные вещества, которые использовали для массажа.

155

В Средние века все буквально с ума сходили по всяким кремам и косметическим лосьонам и были очень падки на рецепты против морщин, потому что старели тогда быстро из-за постоянного недоедания.

156

Тогда существовало множество различной воды, чтобы сохранить хороший голос, хорошие зубы и свежее дыхание.

157

Смесь укропа, аниса, имбиря, кориандра, можжевельника, миндаля, орехов, очень популярная среди состоятельных людей, которые пробовали ее перед тем, как ложиться спать, чтобы освежить дыхание и облегчить пищеварение.

158

Напомним, что в те времена на китов охотились в заливе Сены.

159

Лупанарий происходит от латинского слова «lupa» (волчица). Находились во всех больших и средних городах, некоторые таверны предлагали подобные услуги и предоставляли комнаты для свиданий.

160

Напомним, что в Средние века к проституции относились довольно терпимо. Позже она была запрещена Людовиком Святым. Также «девицы» были обязаны носить бросающуюся в глаза одежду, чтобы их не перепутали с порядочными женщинами.

161

Мучные изделия из муки и яиц, немного разбавленных молоком или водой; иногда для запаха туда добавляли настойку флердоранжа, а для вкуса – мед.

162

Хотя Церковь и осуждала проституцию, она утверждала, что мужчина, женившийся на продажной женщине, совершает акт милосердия.

163

В противоположность общепринятому мнению истина о пользе чистого воздуха в Средние века уже успела укорениться в умах людей. При малейшей возможности жители выезжали из городов и предпочитали жить на верхних этажах, чтобы избежать уличной вони, которая в теплое время года становилась невыносимой.

164

В Средние века верили в целительные свойства камней. Считалось, что желтый янтарь успокаивает младенцев и что с его помощью зубы у них режутся не так болезненно.

165

Серая амбра очень дорога, так как это вещество, которое образуется в пищеварительном тракте кашалотов. Считалось, что она обладает многочисленными целебными свойствами. Ее широко использовали во время Великой чумы. Рассказывают, что даже кардинал Ришелье добавлял ее в кушанья.

166

В ту эпоху употребление шариков амбры было нечастым явлением из-за дороговизны. В последующие века амбру начали использовать гораздо чаще. Сейчас речь идет о шариках чаще всего из драгоценных пород дерева. Там было проделано множество дырочек, куда помещали сандал, серую амбру или другие ароматические субстанции.

167

Индиго – очень дорогая краска, предназначенная для самой роскошной одежды.

168

Очень высокий воротник, закрывающий шею. Такие плащи носили с сильно декольтированным платьем. Мода на плащи с таким воротником получила распространение в XIV в.

169

Изабелла Кастильская (1283–1328) вышла замуж за Жана III в 1310 г.

170

Ситола – струнный инструмент с очень нежным звучанием, особенно ценимый дамами.

171

Гитерна – щипковый струнный музыкальный инструмент, на нем часто аккомпанировали пению. Возможно, один из родственников гитары.

172

Десятина – десятая часть собранной пшеницы и вина.

173

Убоина – налог с каждого забитого поросенка, овцы и прочей домашней скотины.

174

538-594 гг.

175

Неизвестный автор XIII в.

176

Название происходит от латинских слов petra fixa – установленный камень. Камень друидов, который означает, что деревня является священным местом для галлов. Церковный фонтан, христианизованный под именем святого Иакова, является очень древним местом культа воды.

177

Шнурки – в ту эпоху веревка, чаще всего с железными наконечниками, которой прикрепляли верх штанов к камзолу, чтобы те не свалились. В переносном смысле выражение «завязать шнурок» означает «сглазить новобрачных».

178

Напомним: несмотря на то что религиозными тогда были все, существовало немало текстов и песенок, зачастую непристойных, где высмеивались Церковь и монахи.

179

Напомним, что под словом «усадьба» в ту эпоху понимали чаще всего дом дворянина, как правило, просторный и удобный. Усадьбы не имели военного назначения. У них не было права на войско, донжон и защитные башни.

180

Тугим соломенным пучком обычно чистили лошадей.

181

Неповиновение сеньору или жульничество считались преступлением для вассала.

182

Стеклянные в ту эпоху были редким явлением.

183

Самоубийство считалось преступлением, наказанием за которое было отлучение от Церкви. Тело самоубийцы вешали на виселицу, на которую его волокли раздетым. Дом его чаще всего сжигали. Карлом Великим был введен штраф за такое преступление. С начала XIII в. Церковь устанавливает исключение из этого правила. Прощения заслуживали те, кто покончил с собой под влиянием слабоумия или душевной болезни. Понадобилась революция для того, чтобы самоубийство перестало считаться уголовным преступлением. Затем в 1881 г. выходит закон, уравнивающий в правах всех умерших, «каким бы ни было их вероисповедание и обстоятельства смерти». Только в 1965 г. Церковь разрешила для самоубийц похороны по церковному обычаю, не требуя медицинского свидетельства, что этот поступок был совершен под влиянием душевной болезни или невыносимых страданий. Этим объясняется, что факт самоубийства чаще всего утаивался близкими.

184

Непосредственное владение графов Перш во времена царствования Ротру.

185

До настоящего времени не сохранилась.

186

Напомним, что в противоположность распространенному мнению мужчина в расцвете сил пробегает в день то же расстояние, что и лошадь, а на длинные дистанции их скорость примерно одинакова, тем более в ту эпоху, когда лошади были гораздо более тяжелыми.

187

Гоголь-моголь – теплое молоко с медом и очень свежим яйцом. Для взрослых туда добавляли еще немного спиртного. Старинное укрепляющее средство.

188

Шелковая или шерстяная косынка, которую женщины носили из стыдливости, выходя из дома или принимая гостей, чтобы прикрыть декольте.

189

Эта азартная игра была широко распространена в ту эпоху.

190

Напомним, что орден госпитальеров, такой же богатый, как и орден тамплиеров, не рассматривался королем как нечто вызывающее тревогу.

191

Командор – тамплиер, стоящий во главе командорства, то есть округа, а не только монастыря или построек.

192

Замечательный историк, большой специалист по Средним векам Клод Говар (Le Monde, 7 мая 2010 г.) упоминает «жестокость средневекового общества».

193

Профессия исполнителя смертных приговоров и пыток появилась лишь к XIII в. В больших городах она возникла раньше, так как им там было над чем «поработать»!

194

В Средние века до 50 лет доживало лишь 10 % населения, а не 96 %, как в наше время. Возможно, даже еще меньше, чем 10 %, учитывая, сколько женщин умирало в предродовой период.

195

В Средние века лишь половина детей доживала до пятилетнего возраста, из них лишь четверть – до двенадцати лет.


home | my bookshelf | | Палач. Да прольется кровь |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения