Book: Чингиз-хан и Чингизиды. Судьба и власть



Чингиз-хан и Чингизиды. Судьба и власть

Т. И. Султанов

Чингиз-хан и Чингизиды

Раздел I

Династия Чингизидов и практика престолонаследия

Глава 1

Начало династии Чингизидов

В один из дней одна тысяча сто пятьдесят пятого года в урочище Делиун-Балдах, на правом берегу реки Онона, в юрте супружеской четы Есугей-бахадура из монгольского племени кият-борджигин и Оэлун-фуджин (хатун) из рода олкунут (ветвь племени кунграт) родился мальчик, сжимая в ладони правой руки сгусток запекшейся крови, похожей на кусок ссохшейся печени. Молодые родители нарекли своего младенца-первенца Темучином. У Оэлун-хатун и Есугей-бахадура родилось еще три сына — Хасар, Хачиун, Темуге-Отчигин (Отчигин) — и одна дочь по имени Темулун. От другой жены у Есугей-бахадура родились сыновья по имени Бектер и Бельгутай.

Когда Темучину исполнилось лет девять-десять, его молодой отец скончался, отравленный своими врагами, буирнорскими татарами. Большинство родичей и подчиненных Есугей-бахадура предательски отвернулось от его семьи, и Темучин, его мать Оэлун и братья вынуждены были жить охотой и рыбной ловлей. В обстановке постоянных измен, насилия и убийств Темучин проникся жестокостью даже к близким людям. Однажды из-за детской пустячной ссоры он вместе со своим младшим братом Хасаром в упор пронзил стрелами своего сводного брата Бектера. Когда они, бросив бездыханное и окровавленное тело Бектера на холме, вернулись домой, их мудрая мать Оэлун сразу все поняла и так порицала своих сыновей: «Душегубцы, — гневно закричала она. — Недаром этот вот яростно из утробы моей появился на свет, сжимая в руке своей комок запекшейся крови» (Сокровенное сказание, с. 90).

Именно ему, запачканному кровью «душегубу» Темучину, было суждено прославить не только свою семью, свой род, но и весь монгольский народ.

Река времени течет стремительно. Пронеслась, промчалась вереница лет, унося в безвозвратную даль отрочество и юность, и вот возмужалый Темучин уже предводитель кочевников и водит многотысячную рать по степям Центральной Азии, нанося одно поражение за другим своим врагам. За военные доблести и выдающийся ум монгольские роды и племена дважды, около 1189 г. и в 1206 г., провозглашали Темучина ханом и дали ему титул «Чингиз-хан», совершенно вытеснивший его личное имя.

Значение титула «Чингиз-хан» до сих пор точно не установлено. По мнению ряда востоковедов, титул чингиз является палатализованной формой тюрко-монгольского слова тенгиз — море, океан; и композит «чингиз-хан», соответственно, означает «хан-океан», т. е. «Владыка вселенной», «Всемирный хан»[1].

Чингиз-хан отличался не только личной отвагой и острым умом, но также сильным характером и исключительной целеустремленностью: достигнув поставленной цели, он всегда стремился к другой, более высокой. Став в 1206 г. ханом объединенной Монголии, свои военные таланты он использовал против внешних врагов. Судьба и тут благоволила ему во всем. Оканчивая каждую войну доблестно и удачно, к 1224 г. Чингиз-хан распространил свою власть от Северного Китая до Средней Азии включительно.

Чингиз-хан умер в августе 1227 г., но экспансия монголов не прекратилась. Дела полководческого гения Чингиз-хана, создавшего Еке Монгол улус («Великое Монгольское государство» — так стало называться государство Чингиз-хана с 1211 г.), успешно продолжили его наследники. В результате завоевательных войн и череды военных побед Чингизидов (мужских потомков основателя монгольской династии Чингиз-хана) к 1260 г. образовалась самая обширная и могущественная империя из всех мировых империй, простиравшаяся от Желтого моря — на востоке до Дуная и Евфрата — на западе. Естественно, что Монгольская империя, объединившая под своей властью множество племен и народов, стран и государств Дальнего Востока, Передней Азии и Восточной Европы, не могла просуществовать долго. Уже к концу шестидесятых годов XIII в. Монгольская империя распалась на четыре улуса-государства, каждое из которых возглавляли ханы — потомки Чингиз-хана. Но прежде чем перейдем к изложению истории этих четырех улусов-государств и судьбы монголов в покоренных ими странах, слово о женах Чингиз-хана и о «золотом роде», представители которого входили в правящую династию.

Рашид ад-Дин, автор знаменитого «Сборника летописей», где представлена официальная версия истории Монгольской империи, утверждает, что Чингиз-хан имел до пятисот жен и наложниц. Но только пять из них были главными женами: 1) Борте из племени кунграт; 2) Кулан из племени меркит; 3) Есукат из племени татар; 4) Гунджу, дочь Алтан-хана, государя Хитая; 5) Есулун, сестра упомянутой выше Есукат, также из племени татар. Из их числа только одна, а именно Борте, «была самой почтенной и старшей» (Рашид ад-Дин. Т. 1. Кн. 2. С. 68–71).

В мусульманских источниках, составленных в XIII–XIV вв., жены Чингиз-хана и Чингизидов носят почетные женские титулы хатун («ханша», «госпожа») и бики (или биге), главные жены — хатун-и бузург («старшая госпожа»), а старшая жена — хатун-и бузургтар(ин) («Великая госпожа»). В сочинениях более поздних мусульманских авторов, писавших о чингизидских улусах, к царице и принцессам крови наряду с титулами хатун и биге прилагаются также слова ханум и султан.

В донесении Бенедикта Поляка, участника францисканской миссии 1245 г., отражены сведения о браках рядовых кочевников и монгольской знати: «Они имеют столько жен, сколько могут содержать. В целом же они их всех покупают, поэтому они [жены] являются словно их собственностью, кроме знатных. И они берут себе в жены безразлично [кого], исключая мать, дочь и сестру от той же матери. После смерти отца берут в жены мачеху и вдову брата [берет в жены] младший брат или [другой] родственник» (НТ, § 49). По словам Марко Поло, всякий монгол «берет столько жен, сколько пожелает, хотя бы сотню, коли сможет их содержать. Приданное отдается матери жены, а жена мужу ничего не приносит. Первую жену они, знайте, почитают за старшую и самую милую» (Марко Поло, с. 88). Действительно, многоженство было обычным явлением у монголов; в частности, у Чингизидов общее число жен достигало нескольких десятков, из них в среднем от двух до восьми жен были главными и лишь одна из главных жен была старшей. При определении ранга жен фактор времени брака, конечно, играл преимущественную роль, но часто, как показывают исторические примеры, старшинство давалось жене по ее знатности или потому что муж «ее крайне любил» (Рашид ад-Дин. Т. 3. С. 18, 65; Муизз ал-ансаб, л. 176 и др.).

Заключение Чингиз-ханом большого количества браков не может считаться, по справедливому замечанию Е. И. Кычанова, признаком сексуальной мощи. В большинстве своем эти браки носили чисто политический характер, укрепляя связи Чингиз-хана с различными монгольскими родоплеменными группами и элитой, покоренных стран[2]. Среди тюрко-монгольских племен было несколько родов, которые имели преимущественное право поставлять девушек для рода Чингиз-хана. Одним из таких брачных партнеров рода Чингиз-хана с давних времен было племя кунграт. Согласно монгольской эпической хронике 1240 г., у кунгратов была даже своя песня:

Мы, унгиратское племя,

С давних времен знамениты

Красою и статностью дев…

Сокровенное сказание, с. 133.

Когда Темучин стал всемонгольским ханом, традиция, по которой его род обменивался невестами с кунгратами, была официально узаконена. Был издан императорский указ Чингиз-хана, где, согласно «Юань ши», говорилось: «Когда в роде хун-цзи-ла (кунгират) рождаются девочки, они из поколения в поколение становятся императрицами; когда рождаются мальчики, они из поколения в поколение женятся на принцессах. Пусть непрерывно из поколения в поколение объявляют этот жалуемый указ в первую луну четырех времен каждого года» (цит. по: Мэн-да бэй-лу, с. 152, прим. 212).

Как показывает обзор генеалогической истории, кунграты сохранили за собой роль брачных партнеров мужских потомков Чингиз-хана на всем протяжении существования династии Чингизидов, и девушки этого племени были главными женами большинства монгольских ханов и принцев крови. Востоковед Ю. А. Зуев предлагает именовать кунгратов хатунским племенем в составе династийной коалиции монголов. С этим предложением следует согласиться.

Для обозначения наложниц Чингизидов и других знатных лиц монгольских улусов в мусульманских источниках обычно употребляется слово кумма (мн. ч. куммайан) и очень редко слово суррий (мн. ч. суррийат). Наложницами были обычно девицы-красавицы двух категорий: собственно монгольские девушки и юные пленницы из покоренных монголами народностей. Так, согласно предписанию Чингиз-хана, которое соблюдалось и его наследниками, по всей Монголии в начале каждого года (а иногда каждые два или три года) по племенам производили набор наиболее красивых девушек для самого государя и для принцев крови. После каждой победы в походах военачальники, выбрав луноликих девушек, захваченных в полон, приводили их к государю. Девушки, которых государь не пожелал оставить для себя, раздаривались его женам (хатунам) или раздавались его родственникам и придворным (Джувайни, изд., Т. 1. С. 24; Рашид ад-Дин. Т. 3. С. 209–210)[3].

Статус наложниц не был, однако, неизменным. По истечении какого-то времени наложницы хана, как водится, выдавались замуж, например, за эмира или другого сановника, а отдельные наложницы становились женами самого государя. Этот акт перехода кумма в ранг хатун в средневековых мусульманских источниках описывается обычно так: такой-то наложнице «возложили на голову бугтак, и она стала хатун». Бугтак — головное украшение замужних женщин; оно подробно описано в донесениях Иоанна де Плано Карпини и Вильгельма де Рубрука, а также в книге Ибн Баттуты[4].

В «Тарих-и Джахан-гушай-и» Джувайни (закончена в 1260 г.), в разделе «Сыновья Чингиз-хана», говорится, что старшей женой (хатун-и бузургтар) Чингиз-хана была Йусунджин-беки (в тексте источника ошибка: старшей женой Чингиз-хана была Борте-хатун), и утверждается, что, «по монгольскому обычаю, ранг детей от одного отца определяется в соответствии со степенью их матерей, так что детям старшей жены предоставляется определенное преимущество и первенство» (Джувайни, изд., Т. 1. С. 29).

Действительно, четыре сына Чингиз-хана, которые родились от его старшей жены Борте-хатун, пользовались большим почетом, чем остальные его дети; внук Чингиз-хана Хубилай (правил в 1260–1294 гг.) имел двенадцать сыновей, но из них влиятельнее были те четверо, матерью которых была Чабун-хатун, старшая жена Хубилай-хана. Есть и другие примеры, подобные приведенным.

Тем не менее не следует, видимо, генерализировать цитированное утверждение Джувайни: каждый такой случай различения ранга детей от одного отца имеет, как показывает исторический материал, свое объяснение (в частности, вопрос о рангах детей Чингиз-хана будет рассмотрен дальше). Степень матерей, конечно, определяла положение их детей. Но такое правило сохраняло свою силу лишь до той поры, пока были живы их матери, да и степень матерей подчас резко менялась за супружескую жизнь. В целом же в монгольском обществе и, соответственно, в жизни Чингизидов действовало правило, согласно которому дети наследовали положение отца и отец сам определял степень своих детей. Эта особенность отмечена в донесении Иоанна де Плано Карпини, причем сведения получены им от людей, хорошо знавших монгольские обычаи: «Между сыновьями от наложницы и от жены нет никакой разницы, и отец дает каждому из них, что хочет. И если он из княжеского рода, то князем является и сын от наложницы, так же как и сын от законной жены» (LT, IV. 9){1}.

Это правило в целом сохранялось на всем протяжении существования царского дома Чингиз-хана в Азии, и сыны Чингизидов, рожденные от наложниц, и их мужские потомки с полным правом ввязывались в борьбу за власть и часто вступали на престол. Примеров тому в источниках много, но мы приведем только два рассказа.

У Джучи, старшего сына Чингиз-хана, было много жен (хаватин), пишет автор генеалогического сочинения «Муизз ал-ансаб». Наложниц (куммайан) же у него было бесчисленное множество, но поименно известны только две: «одна — Карачин-хатун, мать Бувала, а другая — Кагри-хатун из племени меркит, мать Тука-Тимура» (Муизз ал-ансаб, л. 18а). Примечательно здесь то, что сын кумма (наложницы) Тука-Тимур вкупе со своими сводными братьями Орда-Иченом, Бату, Берке, Шибаном и другими, рожденными от главных восьми жен Джучи-хана, не только принимал активное участие в создании государства Джучидов в Дешт-и Кипчаке и в решении других общеимперских дел своего времени, но впоследствии его потомки стали правителями в Золотой Орде, а затем в Крыму и Средней Азии; и эта ветвь династии Чингизидов получила в мусульманских источниках наименование ханедан-и Тукайтимурийан — «династия Тукайтимуридов» (Бахр ал-асрар. Т. 6. Ч. 3, л. 1226).

Ханы, правившие в Моголистане (Семиречье и Восточный Туркестан) и в Яркендском ханстве с середины XIV в. и до конца XVII в., были потомками Чагатаида Туглук-Тимура[5], матерью которого была наложница (подробнее см. Раздел II, глава 4).

Итак, все дети Чингизидов, как рожденные от супруги (хатун), так и прижитые от наложницы (кумма), считались законными и получали долю наследства в соответствии с порядком их рождения (старший сын, младший сын). Это положение важно для нашей темы, и мы еще вернемся к нему при рассмотрении вопроса о практике престолонаследия. Что же касается особого ранга сыновей Чингиз-хана от его старшей жены Борте, о чем пишет Джувайни, то это объясняется как важной ролью Борте-хатун в жизни Темучина — Чингиз-хана, так и деятельностью ее четырех славных сыновей.

Согласно официальной монгольской хронике 1240 г., Есугей-бахадур просватал Борте, дочь Дай-Сечена из племени кунграт, за своего старшего сына Темучина, когда тому было всего девять лет. По старинному монгольскому обычаю, Темучин в качестве жениха прожил в семье своей десятилетней невесты Борте какое-то время. Вскоре Есугей-бахадур погиб, но, несмотря на трагическую перемену в положении семьи жениха, Дай-Сечен выдал за Темучина свою дочь.

Испытывал ли Темучин любовь к Борте, мы не знаем. Но в течение всей долгой супружеской жизни встреченная еще в детстве Борте оставалась не просто первой женой, но и неизменно старшей женой Чингиз-хана, и он всегда относился к ней с чувством глубокого уважения и особой привязанности. В источниках Борте изображена как мудрая ханша и воспитательница; она, по словам самого Чингиз-хана, всегда «говорила дело».

Борте родила от Темучина четырех сыновей и пять дочерей. Имена ее сыновей: Джучи, Чагатай, Угедей, Тулуй. Согласно Рашид ад-Дину, от других жен у Чингиз-хана было еще четыре сына, а именно: Кулкан, Джаур, Джурчитай и Орчакан; последние три сына скончались в детстве и у них не было детей; у Кулкана было четыре сына, а сам он погиб от боевых ран осенью 1237 г. (по другим данным, в январе 1238 г.) во время похода монголов на русские княжества при осаде Коломны. Чингиз-хан установил Кулкану «степень (мартабэ) четырех упомянутых старших сыновей»; однако судьба детей Чингиз-хана сложилась так, что «людьми особо авторитетными» и наиболее известными стали именно четверо его сыновей от кунгратки Борте (Рашид ад-Дин. Т. 1. Кн. 2. С. 68–72; Т. 2. С. 38–39).

Ни один из них не унаследовал высоких дарований отца, но все четверо были людьми небездарными, дельными, энергичными. «Эти четыре сына Чингиз-хана, — сообщает автор «Джами ат-таварих», — были умны, исполнены достоинств и совершенны, отважны и мужественны, ценимы отцом, войском и народом. Государству Чингиз-хана они служили как четыре основных столпа. Каждому из них он уготовил государство и их называл четырьмя кулуками, а кулуками называют тех из людей, коней и прочих, которые выделяются, превосходят других и стоят впереди» (Рашид ад-Дин. Т. 1. Кн. 2. С. 69–70).

После покорения государства хорезмшаха (1219–1224) Чингиз-хан выделил каждому из «четырех кулуков» особые земли, «называемые йуртом». В исторической литературе розданные Чингиз-ханом земельные владения с населением принято именовать уделами или улусами. Степень отдаленности улусов соответствовала при этом возрасту влиятельных сыновей; оттого Тулую, младшему из четырех сыновей от старшей жены Борте-хатун, был назначен коренной йурт Чингиз-хана — Центральная Монголия, а также 101 тысяча из 129 тысяч человек монгольской регулярной армии. Свою долю наследства Тулуй получил лишь после смерти отца. Завоеванные территории к западу от Монголии были поделены между тремя старшими сыновьями. Угедею, третьему сыну Чингиз-хана от его старшей жены Борте, были назначены Западная Монголия с Тарбагатаем. Владения Чагатая, второго сына Чингиз-хана, включали Восточный Туркестан, большую часть Семиречья и Мавераннахр (междуречье Амударьи и Сырдарьи). Улус старшего сына Чингиз-хана, Джучи, занимал земли к западу от Иртыша и от границ Каялыка (в Семиречье) и Северного Хорезма до Нижнего Поволжья, т. е. все нынешние Казахские степи[6].



Мусульманских авторов XIII в., писавших о монголах, больше занимал феномен внезапного появления на исторической арене ранее неизвестных монголов, история быстрых и обширных завоеваний, а вопросы генеалогии монгольских ханов не получили у них достаточного освещения. Сказанное в полной мере относится к современникам монгольского нашествия на мусульманские страны — Ибн ал-Асиру и ан-Насави, писавших по-арабски. Много путаницы в этом вопросе и у персоязычных историков XIII в. Так, например, Джузджани в своем «Табакат-и Насири» (составлено в Индии в 1260 г.) ошибочно утверждает, что у Туши (т. е. Джучи, старшего сына Чингиз-хана) было четыре сына: старший по имени Бату, второй Чагата (так!), третий Шибан, четвертый Берке (The Tabaqat-i Nasiri. Vol. 1, p. 379). Иранский историк Джувайни, составивший между 1253–1260 гг. свой знаменитый «Тарих-и джахангушай», также приводит неточные и неполные сведения: у Туши, пишет он, было семь сыновей: Бамхал, Хорду, Бату, Шибакан (так!), Тангут, Берке и Беркечар (Джувайни, изд., Т. 1. С. 221–222). И у Джузджани, и у Джувайни перепутаны также имена главных и старших жен Чингиз-хана, действительное количество детей, порядок рождения его внуков и т. п.

Как передают достойные доверия повествования, пишет Рашид ад-Дин, у Джучи-хана «было около сорока сыновей и от них народилось несчетное количество внуков, но из-за дальности расстояния [Ирана от Улуса Джучи] и из-за того, что не нашлось ни одного знающего человека, все их потомки не выявлены и не установлены в точности». После этих слов в «Сборнике летописей» приводится «памятка» о тринадцати сыновьях Джучи и их известных потомках (Рашид ад-Дин. Т. 2. С. 65 и сл.). В «Муизз ал-ансаб», генеалогическом сочинении, составленном при дворе Тимуридов в 1426 г., приведены имена восемнадцати сыновей Джучи-хана (Муизз ал-ансаб, л. 186). У Чагатая было восемь сыновей. Угедей имел семерых сыновей. У Тулуя, четвертого сына Чингиз-хана, было десять сыновей. У пятого сына Чингиз-хана по имени Кулкан, который родился от Кулан-хатун, дочери предводителя племени меркит, было четыре сына.

Таким образом, общее число мужских потомков Чингиз-хана достигло к концу его жизни, т. е. к 1227 г., примерно ста человек — это его пятеро сыновей, не менее сорока взрослых внуков и много дюжин подрастающих правнуков. История Монгольской империи после смерти ее основателя сложилась, однако, так, что только первые четыре сына Чингиз-хана от его старшей жены Борте, его «четыре кулука», стали родоначальниками царевичей и государей чингизидских улусов, т. е. прародителями алтан уруга («золотого рода»). Вот как это обстоятельство воспринято разведывательной миссией францисканцев 1246 г. Брату Иоанну известно о сыновьях Чингиз-хана следующее: «Имел он четырех сыновей. Одного звали Оккодай, второй звался Тоссук-хан, другого звали Чаадай, а имени четвертого мы не знаем. От этих четверых произошли все монгальские вожди» (LT, V. 20){2}. Имя Тулуя осталось неизвестным францисканцам в силу монгольского запрета называть и использовать имена умерших людей. Тулуй умер в 1232 г.

Из потомства братьев Чингиз-хана только потомки Хасара (Джочи-Касара) получили права царевичей; остальные вошли в состав аристократии (Рашид ад-Дин. Т. 1. Кн. 2. С. 51)[7]. Известен случай, когда в 1336 г. на престол Табаристана (область на южном побережье Каспийского моря) был возведен потомок Хасара, по имени Тога-Тимур (Муджмал-и Фасихи, с. 62; Хамдаллах Казвини, с. 101, 137). Однако в действительности даже в самой Монголии на потомков Хасара смотрели косо, «как бы не совсем признавая, порой, их равноправными настоящими тайджи (царевичами)»[8].

Словом, с позиции политического сознания той эпохи, настоящими представителями алтан уруга были только Джучи, Чагатай, Угедей, Тулуй и их мужские потомки, рожденные как от законных жен, так и от наложниц или служанок. По мере естественного роста числа царевичей, дробления алтан уруга и распада империи образовалось несколько параллельных династий Чингизидов — династия Джучидов (правила в Золотой Орде), Чагатаидов (правила в Средней Азии и Восточном Туркестане), Хулагуидов (правила в Иране) и династия Юань (правила в Монголии и Китае).

В самой Монголии и в восточных областях Монгольской империи царевичей дома Чингиз-хана именовали кобегун, со времени монгольской династии Юань (1260–1368) — тайджи, словом, взятым из китайского языка[9].

В западных улусах Чингизидов для обозначения принцев крови употреблялись совсем иные слова и титулы. В сочинениях мусульманских авторов XIII — начала XIV вв. первые Чингизиды обычно именуются шахзаде, падишахзаде («царский сын») или просто персидским словом песар (букв, «сын»), а для обозначения представителей династии Джучидов, Чагатаидов и Хулагуидов третьего, четвертого и последующих поколений употребляется уже тюркское слово огул или оглан (букв, «сын», «ребенок»), которое обычно ставится только после собственных имен принцев. С XIV в. наиболее употребительным титулом каждого представителя династии становится слово султан. Для нашей темы важно отметить, что в государствах Джучидов и Чагатаидов султанами называли и принцев крови, и принцесс; причем титул султан ставился как перед собственным именем его обладателя, так и после него.

Чингизиды составляли замкнутое высшее аристократическое сословие и своим юридическим положением резко выделялись среди остального населения страны, где они представляли правящую династию. Право быть провозглашенным ханом сохранялось только за представителями «золотого рода», для которых это право в силу его наследственности превратилось как бы в естественно присущий им атрибут. Только «золотой род» давал инвеституру новому хану и принимал от него присягу. Только для представителей «золотого рода» и немногих вельмож был открыт доступ к Великой Ясе Чингиз-хана (собранию законов и приказов) и к Алтан-дафтар — «Золотому свитку» (официальной истории ханского рода Чингизидов), которые хранились в ханской сокровищнице (ни Великая Яса, ни Алтан-дафтар не сохранились до наших дней в полном объеме и известны лишь в пересказах и по упоминаниям). Представителя ханского рода можно было предать наказанию только с общего решения царевичей, и творить суд над Чингизидом мог только сам хан или старший в роде. Свои права и привилегии Чингизиды приобретали по праву рождения независимо от экономических обстоятельств, а также нравственных, умственных и физических качеств того или иного лица. Словом, Чингизидом можно было только родиться. Родство по женской линии с «золотым родом» не делегировало зятю никаких прав и привилегий Чингизидов, кроме почетного титула гурган — «зять ханского рода».

Чингизиды сохранили за собой свои особые права и сословные привилегии на всем протяжении существования их царского дома в Азии. Например, в XVIII–XIX вв. в Казахских ханствах, где сохраняли свою силу традиции и принципы политической идеологии степной государственности, султаны, представители политической элиты, не несли никаких повинностей, кроме военных. Все Чингизиды казахских улусов имели единую тамгу (знак собственности) и один особенный уран (пароль), выражаемый словом аркар; простой народ — кара-суйек — не мог использовать этот уран. Другие привилегии султанов перед другими членами общества заключались в том, что они были избавлены от телесных наказаний и не подлежали суду биев (родоначальников). Простые люди в разговоре не могли называть их по имени, но вместо имени должны были употреблять слово таксыр (господин). При встрече с султаном всякий простолюдин сходил с лошади и, становясь на одно колено, приветствовал его. Султан в ответ на приветствие клал ему на плечо свою руку и отвечал: аманба. Таким же образом поступали и в юртах. Одним из внешних признаков султанского достоинства считалась белая кошма. На общих собраниях и во всех остальных торжественных случаях все представители белой кости — султаны, саййиды и ходжи — садились только на белые кошмы. Если простолюдин присваивал себе из тщеславия титул султана, то подвергался наказанию от 15 до 30 ударов нагайкою. Если же человек черной кости, выдавая себя за носителя султанской крови, женился на султанской дочери или на другой его родственнице, то подвергался наказанию, выражавшемуся в выплате полного куна, как за убийство мужчины[10].

Важно отметить, что при этом султаны казахских улусов не относили себя ни к одному из тюрко-монгольских племен, ни к одному из казахских жузов, не разделялись на колена. Они были только представителями правящей династии и продолжали составлять замкнутую сословную организацию еще в начале XX в.

Совсем по-другому сложилась этническая и политическая судьба кочевых родов и племен Монголии, которые в полном составе или отдельной частью переселились в эпоху великих завоеваний в западные улусы Монгольской империи. Точных статистических данных о численности монголов, поселившихся в Улусе Джучи, Чагатайском улусе и в государстве Хулагуидов, нет: разные исследователи приводят разные цифры[11]. Уверенно можно утверждать лишь одно: в каждом из названных выше трех западных улусов оказалось несколько десятков тысяч монголов. С течением времени они приняли язык и веру народов покоренных ими стран и ассимилировались в их среде. Насколько известно, из потомков монголов, пришедших на запад при Чингиз-хане и его преемниках, только две небольшие группы сберегли свой язык до новейшего времени — это афганские монголы в составе хазарейцев и толмукгунцы в Кукунорской области. Данные источников позволяют исследователям сделать вывод о том, что особенно интенсивно процесс слияния монголов с местным населением и образования новых этнических общностей шел в Кипчакских степях.

Мы не будем рассматривать вопрос о влиянии монголов на строй местной жизни покоренных ими стран; эта проблема с той или иной степенью полноты рассмотрена в трудах академика В. В. Бартольда и других авторов. Для нашей темы достаточно отметить, что в политической жизни покоренных монголами стран довольно скоро и прочно укрепилась государственная идея, согласно которой хан — только Чингизид, т. е. право Чингизидов править, о котором говорилось выше, вошло в состав политического обычая, получило общее признание. В этом отношении весьма показательно, что даже в XIX в. в Средней Азии и Казахстане происхождению от Чингиз-хана и титулу султан придавалось такое же значение, как и происхождению от пророка Мухаммада и званию саййид. Об этом звании следует сказать особо.

Саййид — вождь, господин, глава (синоним — шариф: благородный, знатный). Саййидами в мусульманском мире называются потомки четвертого праведного халифа Али (правил в 656–662 гг.), женатого на Фатиме, дочери пророка Мухаммада. К женщинам прилагается термин саййида или ситти («моя госпожа»). Чингизиды признали саййидов «первенствующим сословием» уже в XIV в., когда в Улусе Джучи (Золотой Орде), Чагатайском улусе и в государстве Хулагуидов (Иран) ислам стал официальной религией. Саййиды составляли обособленную группу в социальной иерархии мусульманского общества и искони пользовались у верующих не только почетом, но и многими привилегиями. В сознании мусульман саййиды часто отождествлялись со святыми (аулийа). Саййиды считались главными носителями религиозных идей мусульманства и не подлежали смертной казни. Только они одни могли безнаказанно говорить всю правду мусульманским государям и даже укорять их за неправедный образ жизни. В «Мунтахаб ат-таварих-и Муини» (нач. XV в.) рассказывается, что государь Золотой Орды Азиз-хан (правил в Сарае в 1360-х гг.) вел развратный образ жизни, за что подвергся упрекам саййида Махмуда. Хан прислушался к словам саййида, даже выдал за него свою дочь и выразил раскаяние, но через некоторое время вновь вернулся к прежнему образу жизни и был убит своими приближенными.

Саййиды брали себе жен из любой социальной группы, без различия, но неохотно выдавали своих дочерей за людей из другого слоя, так как потомки от такого брака, каково бы ни было их происхождение по мужской линии, приобретали все права и привилегии саййидов, потомков пророка Мухаммада. Честь быть саййидом ценилась так высоко и саййиды так мало были склонны допускать в свое сословие путем браков посторонних лиц, что бывали случаи, когда, например, среднеазиатские государи-нечингизиды XVIII–XIX вв. насильственно брали себе в жены девушек из первенствующего сословия, чтобы уже их потомки могли присоединить к своим титулам и почетным эпитетам высокое звание «саййид». Известно, например, что основатель династии Кунгратов в Хиве инак (высшее должностное лицо в стране) Ильтузер (в 1804 г. принял ханский титул, в 1806 г. погиб в войне с бухарцами), понимая, что по происхождению он ничем не отличается от других главарей дештских племен Хорезма и не имеет наследственных прав на престол, для упрочения своей династии решил взять в жены дочь одного из ургенчских саййидов, Ахта-ходжи. Саййид, узнав об этом, поспешил выдать дочь за своего племянника; тем не менее Ильтузер насильно перевез ее в свой гарем, отняв у молодого мужа[12].

Следующие разделы этой книги посвящены изучению властных отношений внутри Еке Монгол улуса, Золотой Орды, Чагатайского государства и их политических наследников — Моголистана, государства Тимура, Узбекских ханств и Казахского ханства. Чтобы ясно представлять себе эти властные отношения, необходимо дать краткие сведения о Ясе и биликах Чингиз-хана.

Образование Еке Монгол улуса в начале XIII в. вызвало необходимость выработки общих, закрепленных письменно правовых норм и законодательных уложений для управления государством. Для этой цели было приспособлено обычное право, подвергшееся кодификации и изменениям, отвечавшим новым условиям. Свод законов и установлений получил название «Великая Яса», или просто «Яса», Чингиз-хана.

Яса (более полная форма ясак; монгольское — дзасак) означает «постановление», «закон». Яса Чингиз-хана — санкционированный Чингиз-ханом монгольский свод законов и установлений. Яса, как полагают, была принята на общемонгольском курултае в 1206 г., пересмотрена в 1218 г. и утверждена в окончательной редакции в 1225 г.

Наиболее подробные сведения о постановлениях Ясы мы находим у персидского историка XIII в. Джувайни и египетского писателя Макризи (ум. 1441–1442).

По словам Джувайни, Яса Чингиз-хана была написана уйгурским письмом на свитках (тумар) и называлась «Великою книгою ясы» (йаса-наме-йи бузург). Эти свитки хранились у наиболее авторитетных царевичей — знатоков Ясы. При вступлении нового хана на престол, при отправке большого войска, при созыве собрания царевичей для обсуждения государственных дел и их решений эти свитки приносили, и на основании их вершились дела. Яса не сохранилась в подлиннике и известна лишь в отрывках и сокращенных изложениях у Джувайни[13], Рашид ад-Дина, Иоанна де Плано Карпини[14], Вассафа, Ибн Баттуты, Григория Абу-л-Фараджа, Макризи и т. д.

На основании сохранившихся фрагментов можно полагать, что основной задачей постановлений Чингиз-хана было создание новой системы права, которая отвечала бы запросам и потребностям нового монгольского общества.

Соблюдение постановлений Чингиз-хана было обязательно не только для всех жителей империи, но и для самих ханов. Но Яса, конечно, нарушалась как жителями империи, так и самими Чингизидами. Это и понятно. Яса Чингиз-хана регламентировала лишь нормы кочевой жизни. В большинстве покоренных монголами стран, в частности в Средней Азии и Иране, где издревле существовала своя правовая традиция, подчинить население новому праву было чрезвычайно трудно. Правовая система монголов, выработанная на основе обычного права кочевников и преимущественно для кочевников, в иных условиях оказывалась крайне неудобной. Многие стороны социально-бытовой и общественной жизни оставались вовсе не регламентированы Ясой, а отдельные ее положения вступали в противоречие с мусульманским религиозным правом и обычаями местного населения. На этой почве возникали столкновения между блюстителями Ясы и местным населением, оборачивавшиеся, как правило, трагедией для последнего.

Вот как описывает Джувайни поступки Чагатая, главного блюстителя Ясы Чингиз-хана: «Свое окружение и подчиненных он так сдерживал страхом Ясы и своею расправою за ее нарушение, что в его правление кто бы ни проезжал поблизости от его войска, не нуждался ни в авангарде, ни в конвое и, образно говоря, если бы какая-либо женщина поставила себе на голову поднос золота и пошла бы одна, она бы ничего не боялась. Он издавал мелкие постановления, которые были невыносимы для мусульманского народа, например, вроде того, чтобы не резали скот на мясо [по-мусульманскому обычаю, но по-монгольскому]; чтобы днем не входили в проточную воду и т. п. Было разослано во все области постановление, чтобы не резали баранов [по-мусульманскому обычаю], и в Хорасане продолжительное время никто открыто не резал овец: он понуждал мусульман питаться падалью» (Джуваши, изд. Т. 1. С. 227).



Яса Чингиз-хана, которая возводила всякий проступок, даже простую человеческую халатность и неосторожность, в ранг преступления и предусматривала строгое наказание, вплоть до сметной казни, признается «чрезвычайно строгой» даже историком Монгольской империи Рашид ад-Дином (ум. 1318).

Однако не для всех Яса стала законом, нарушение которого влекло скорое и неукоснительное наказание. Это касалось прежде всего, конечно, Чингизидов. Чингиз-хан повелел, говорится в источнике: «Если кто-нибудь из нашего уруга единожды нарушит Ясу, которая утверждена, пусть его наставят словом. Если он два раза ее нарушит, пусть его накажут согласно билику, а на третий раз пусть его сошлют в дальнюю местность Балджин-Кулджур. После того, как он сходит туда и вернется обратно, он образумится. Если бы он не исправился, то да определят ему оковы и темницу. Если он выйдет оттуда, усвоив адаб (нормы поведения), и станет разумным, тем лучше, в противном случае пусть все близкие и дальние его родичи соберутся, учинят совет и рассудят, как с ним поступить» (Рашид ад-Дин. Т. 1. Кн. 2. С. 263–264).

И еще. В империи было немало людей из военной аристократии, которым сам Чингиз-хан и последующие монгольские ханы даровали титулы, награды и привилегии за их особые заслуги перед государем и государством. Такие привилегированные люди назывались тарханами. По словам Джувайни, привилегии тарханов заключались в следующем: 1) они были освобождены от всяких податей; 2) вся добыча, захваченная ими на войне или на охоте, составляла их полную собственность; 3) во всякое время они могли входить во дворец без разрешения; 4) они привлекались к ответственности только за девятое совершенное ими преступление (при этом, однако, имелись в виду только те преступления, которые влекли за собой смертную казнь); 5) во время пира тарханы занимали почетные места и получали по чарке вина (Джувайни, изд. Т. 1. С. 27).

С течением времени Чингизиды и военно-кочевая знать в западных улусах империи усваивали традиции мусульманской культуры и государственности, постепенно отходя от ограничений, предписанных Ясой. По словам Хамдаллаха Казвини, «у монголов нет обычая обитать в городах, и это противно Ясаку Чингиз-хана». Между тем именно это требование наиболее часто нарушалось самими Чингизидами как в улусе Чагатая, так и в улусах Джучи и Хулагу.

Период действия Ясы во всех монгольских улусах нам в точности неизвестен. В государстве Тимура (1370–1405) связанное с именем Чингиз-хана право чаще обозначалось старотюркским словом «тору», переделанным в «тура». Об отношении к Ясе Чингиз-хана в государстве Тимура при последних Тимуридах можно наглядно судить по следующим словам Бабура. «Прежде, — пишет он, — наши отцы и родичи тщательно соблюдали постановления (тура) Чингиз-хана. В собрании, в диване, на свадьбах, за едой, сидя или вставая, они ничего не делали вопреки тура. Постановления Чингиз-хана не есть непреложное предписание (Бога), которому человек обязательно должен следовать. Кто бы ни оставил после себя хороший обычай, этот обычай надлежит соблюдать; если отец издал хороший закон, его надо сохранить; если он издал дурной закон, его надо заменить хорошим» (Бабур-наме, изд. Мано, с. 291–291).

В восточных областях Чагатайского улуса, в Моголистане, основные положения Ясы сохраняли свой юридический статус еще в XV — начале XVI вв. И Джучиды Восточного Дешт-и Кипчака — предводители узбеков и узбеков-казаков, — согласно сведениям источников, при решении многих важных дел поступали «по установлению Чингиз-хана». Некоторые статьи, главным образом уголовного характера, перешли в кодифицированное обычное право последующих веков, в частности в законы хана Тауке («Жети-Жаргы») — памятник права казахов XVII в.[15]

Теперь некоторые сведения о биликах Чингиз-хана.

Монголы заимствовали у китайцев обычай, по которому изречения ханов записывались и после их смерти издавались. Некоторые из изречений Чингиз-хана, которые называются в источниках тюркским слово билиг («знание»), приведены Рашид ад-Дином в разделе «О качествах и обычаях Чингиз-хана».

«Чингиз-хан сказал: „Народ, у которого сыновья не следовали биликам отцов, а их младшие братья не обращали внимания на слова старших братьев, муж не полагался на свою жену, а жена не следовала повелению мужа, свекор не одобрял невесток, а невестки не почитали свекров, великие не защищали малых, а малые не принимали наставлений старших, великие стояли близко к сердцам [своих] служителей и не привлекали на свою сторону [сердца] бывших вне их окружения, люди, пользовавшиеся [всеми] благами, не обогащали население страны и не оказывали ему поддержки, пренебрегали обычаем и законом, соображениями разума и обстоятельства, и по этой причине [становились] противниками управителей государства: у такого народа воры, лжецы, враги и [всякие] мошенники затмевали солнце на его собственном стойбище, иначе говоря, его грабили, кони и табуны его не обретали покоя, а лошади, на которых, [идя в походы], выезжали передовые отряды, до того изнурялись, что, естественно, эти лошади падали, подыхая, сгнивали и превращались в ничто“. Вот такие неупорядоченные и безрассудные народы, как только взошло счастье Чингиз-хана, подчинились ему, и его чрезвычайно строгая яса водворила у них порядок: тех, кто были мудрыми и храбрыми, он сделал эмирами войска, а тех, кого он нашел проворным и ловким, поручив им стан (угрук), сделал заведующими табунами, невежд же, дав им плети, послал пасти скот. По этой причине дело его изо дня в день растет, словно молодой месяц, и с неба силою всевышнего Господа нисходит к нему божья помощь, а на земле с его помощью появляется благоденствие. Его летовки стали местом веселия и забав, а зимние стойбища бывали соответствующими и подходящими [своему назначению]. <…>

Еще он сказал: „Если великие люди [государства], бахадуры и эмиры, которые будут при многих детях государей, что появятся на свет после сего, не будут крепко держаться закона, то дело государства потрясется и прервется, будут страстно искать Чингиз-хана, но не найдут его!“.

Еще он сказал: „Только те эмиры туманов, тысяч и сотен, которые в начале и конце года приходят и внимают биликам Чингиз-хана и возвращаются назад, могут стоять во главе войск. Те же, которые сидят в своем юрте и не внимают биликам, уподобляются камню, упавшему в глубокую воду, либо стреле, выпущенной в заросли тростника, и тот и другая бесследно исчезают. Такие люди не годятся в качестве начальников!“.

Еще он сказал: „Каждый, кто в состоянии содержать в порядке свой дом, в состоянии содержать в порядке и [целое] владение; каждый, кто может так, как это положено, выстроить к бою десять человек, достоин того, чтобы ему дали тысячу или туман: он сможет выстроить их к бою“.

Еще он сказал: „Каждый, кто может очистить от [зла] свое внутреннее, может очистить от воров [целое] владение“.

Еще он сказал: „Каждого эмира десятка, который не в состоянии построить к бою своего десятка, мы обвиним вместе с женой и детьми, а из его десятка выберем кого-нибудь в качестве эмира, и таким же образом мы [поступим с эмирами] сотен и тысяч и эмиром-темником“. <…>

Еще он сказал: „Мы отправляемся на охоту и убиваем много изюбрей, мы выступаем в походы и уничтожаем много врагов. Поскольку всевышний Господь указует нам путь, это [нам] легко удается, люди же забывают это и видят здесь другое“» (Рашид ад-дин. Т. I. Кн. 2. С. 259–261).

Ряд исследователей XIX в., как, например, проф. И. Н. Березин и В. П. Васильев, по ошибке смешивали билики Чингиз-хана с положениями Ясы. Известный востоковед П. М. Мелиоранский в 1901 г. подверг билики Чингиз-хана специальному исследованию и установил, что разница между содержанием Ясы и биликами Чингиз-хана состояла в том, что в Ясе перечислялись и описывались разные проступки и преступления и указывались наказания, которым должно было подвергать виновных, а в биликах определялся порядок следствия и судопроизводства в монгольском суде.

Иными словами, Яса представляла узаконенное предписание, которому должны были строго следовать Чингизиды и их подданные, а билики являлись своего рода процессуальным кодексом, согласно которому совершался суд над нарушителями Ясы — действующего закона.

Билики Чингиз-хана были предметом преподавания: Чингизиды и военная аристократия в начале и конце каждого года должны были собираться вместе и внимать биликам Чингиз-хана. Знание биликов высоко ценилось: в Китае один раз вопрос о престолонаследии был решен в пользу того претендента, который обнаружил более основательное знание этих биликов.

Со времени Чингиз-хана существовал обычай, говорится в «Сборнике летописей» Рашид ад-Дина, чтобы изо дня в день записывали слова хана, причем хан для этой цели часто говорил рифмованной прозой, «складно и со скрытым смыслом». Так что при каждом знатном Чингизиде был свой битикчи: у великого хана Угедея (ум. 1241) эту обязанность исполнял уйгур Чинкай, у улусного правителя Чагатая (ум. 1242) — китаец по прозванию «Везир». Однако о существовании записей биликов Угедея и Чагатая, насколько сейчас известно, нигде не говорится.

Глава 2

Право и сила в жизни кочевой империи

Август 1227 г. Стан монгольских воинов на территории Си Ся — государства тангутов в самой глубине Внутренней Азии. Ханский походный шатер, строго охраняемый гвардией — кешиктенами. Там, внутри шатра, окруженный группой приближенных, возлежит на ложе необычайно высокого для монгола роста, величественный человек с широким лбом и узкими глазами на скуластом лице. Это Чингиз-хан — повелитель мира, властелин вселенной, судия человеческих судеб. Несколько дней тому назад он почувствовал себя плохо и слег.

Ему за семьдесят. Но время, кажется, в тайном сговоре с ним. Правда, годы взяли свое: редкие волосы на голове и длинная борода хана — седые, обветренное широкое лицо — в морщинах. Но давно замечено, что человека старят не морщины, не седина; человека старят глаза, в которых погас огонь. У Чингиз-хана, даже смертельно больного, лукавый взгляд, то и дело в его «кошачьих глазах» (выражение мусульманского историка XIII в. Джузджани, который передает слова тех, кто видел хана при его вторжении в Хорасан в 617/1220–1221 г.) мелькают искринки. Но конец близок. Он чувствует это и, как всегда, сохраняет необыкновенное самообладание. Тут же, на смертном одре, он приказывает созвать совет и, перед своим отходом в подземное царство Эрлика, делает свое последнее духовное завещание.

Согласно «Тарих-и Джахан-гушай-и» Джувайни, Чингиз-хан умер 18 августа 1227 г. (в других источниках, как мусульманских, так и китайских, приводятся другие даты: 24 августа, 25 августа и т. д.). Останки Чингиз-хана были отправлены в Монголию и погребены. По древнемонгольскому обычаю, точное место погребения сохранялось в тайне. Одни говорят, писал ученый лама XVII в. Лубсан Данзан, что Чингиз-хан «был похоронен на Бурхан-Халдуне. Другие же говорят, что похоронили его на северном склоне Алтай-хана, или на южном склоне Кэнгэй-хана, или в местности, называемой Йэлэ-Утэк» (Алтан тобги, с. 242). Тогда же, в XVII в., местом погребения Чингиз-хана признали Ихэ-Эджен-Хоро, в Ордосе, где стояли юрты якобы с останками Чингиз-хана. В 1956 г. на месте комплекса Ихэ-Эджен-Хоро был построен роскошный храм; ныне это доходный туристский комплекс и место поклонения[16].

Чингиз-хан еще при жизни выбрал своего наследника. Насколько можно судить по источникам, он по меньшей мере дважды обсуждал это важное в политической жизни государства дело. Согласно рассказу анонимного автора «Сокровенного сказания», вопрос о наследнике престола первой поставила ханша Есуй (Есукат-хатун) перед походом Чингиз-хана на запад, т. е. летом 1219 г. В присутствии главных жен и сыновей, младших братьев и видных военачальников Есуй обратилась к государю: «Каган! Кто рождался, тот не был вечным среди живых. Когда же и ты станешь падать, как увядающее дерево, кому доверишь народ свой, уподобившийся развеваемой конопле? Чье имя назовешь ты из четырех твоих витязями родившихся сыновей? Просим мы о вразумлении твоем для всех нас: и сыновей твоих и младших братьев, да и нас недостойных».

Чингиз-хан одобрил слова Есуй и сказал: «А я-то забылся: будто бы мне не последовать вскоре за праотцами. А я-то заспался: будто бы никогда не похитит меня смерть! Итак, старший мой сын Чжочи, что скажешь ты? Отвечай!» (Сокровенное сказание, с. 97, 103).

И тут произошла пренеприятная семейная сцена, заставившая Чингиз-хана мыслями вернуться в далекое прошлое, в дни молодости, к обстоятельствам рождения своего первенца, Джучи.

В те бурные годы XII в. Монгольские степи были объяты жестокой междоусобной войной. Воины враждебного племени меркит совершили внезапный налет на Бурхан, предали разграблению жилище Темучина и увели в полон его молодую жену Борте, которая как будто была беременной. Впоследствии, когда ее освободили из плена, она родила сына, которого назвали Джучи и который был признан старшим сыном Темучина. Тем не менее, однако, толки о происхождении Джучи не прекращались; по этой причине между ним и его младшими братьями часто случались препирательства, ссоры и несогласие (Сокровенное сказание, с. 97, 103; Рашид ад-Дин. Т. 1. Кн. 2. С. 68–69; Т. 2. С. 64–65).

Теперь, когда речь шла о таком серьезном и трудном деле, как дело престола и царства, и Чингиз-хан предоставил первое слово Джучи, Чагатай, второй его сын, заявил: «Отец! Ты повелеваешь первому говорить Чжочию. Уж не хочешь ли ты этим сказать, что нарекаешь Чжочия? Как можем мы повиноваться этому наследнику меркитского плена?». При этих словах Чжочи вскочил и, вцепившись в воротник Чагатаю, воскликнул: «Родитель государь пока еще не нарек тебя. Что же ты судишь меня? Какими заслугами ты отличаешься? Разве только лишь свирепостью ты превосходишь всех. Даю на отсечение свой большой палец, если только ты победишь меня даже в пустой стрельбе вверх. И не встать мне с места, если только ты повалишь меня, победив в борьбе. Но будет на то воля родителя и государя».

Джучи с Чагатаем ухватились за вороты, изготовясь к борьбе. Тут сподвижники Чингиз-хана, Боорчи-нойон и Мухали, насилу растащили разгорячившихся братьев. Чингиз-хан молчал. Тогда заговорил Коко-Цос. Объявив Чагатаю, что нехорошо оскорблять подозрениями свою мать, он произнес страстную речь в защиту Борте-хатун и закончил ее так: «Священная государыня наша светла душой — словно солнце, широка мыслию — словно озеро».

Затем обратился к сыновьям Чингиз-хан. «Как смеете вы, — гневно воскликнул он, — подобным образом отзываться о Чжочи! Не Чжочи ли старший из моих царевичей? Впредь не смейте произносить подобных слов!».

Чагатай признал свою неправоту, а после оба старших сына высказались за то, чтобы объявить наследником престола Угедея, и дали присутствующим твердое слово, что они оба, Джучи и Чагатай, будут парой служить младшему брату. Тогда Чингиз-хан обратился к Угедею, третьему своему сыну: «А ты, Огодай, что скажешь? Говори-ка». Угедей отвечал, что он «постарается осилить» трудное искусство править государством, а вот за своих потомков не ручается.

И наконец, слово было предоставлено Тулую. «А я, — заявил самый младший из „четырех кулуков“, — я пребуду возле того из старших братьев, которого наречет царь-батюшка. Я буду напоминать ему то, что он позабыл, буду будить его, если он заспится. Буду эхом его, буду плетью для его рыжего коня. Повиновением не замедлю, порядка не нарушу. В дальних ли походах, в коротких ли стычках, а послужу!».

Чингиз-хан одобрил слова Тулуя. Затем, обращаясь ко всем присутствующим на высоком собрании, он так закончил дискуссию о наследнике престола: «Мое наследие я поручаю одному» из своих сыновей; и назвал имя Угедея (Сокровенное сказание, с. 182–186).

Итак, на совете 1219 г., перед началом похода против хорезмшаха, было названо имя наследника престола и царства. Но то было еще не окончательное решение. Насколько можно судить по материалам мусульманских источников, впоследствии в уединении Чингиз-хан не однажды возвращался мыслями к вопросу о своем преемнике. Джучи, старший сын, был «горяч, чрезвычайно храбр, отважен, мужественен и воинственен» (Джузджани. Т. 2. С. 1096; История дома Чингисова, с. 143); но он находился во враждебных отношениях со своими братьями и не мог обеспечить единство потомков Чингиз-хана. Чагатай, второй сын, был «умен и способен», но «крут и скрытен характером», никогда не допускал на своем лице улыбки и внушал подчиненным только ужас (Сокровенное сказание, с. 176; История дома Чингисова, с. 143; Джузджани. Т. 2. С. 1104; Джувайни, изд., Т. 1. С. 226–232; Рашид ад-Дин. Т. 2. С. 93–94).

В любом случае кандидатуры двух старших сыновей так или иначе отвергались и Чингиз-хан должен был сделать окончательный выбор между двумя младшими сыновьями. Но и здесь, по словам источника, «он колебался относительно передачи престола и ханства: временами он помышлял об Угедей-каане, а иногда подумывал о младшем сыне Тулуй-хане». Был даже период, когда Чингиз-хан «имел в мыслях передать Тулую каанство и царский престол и сделать его наследником престола». Но в конце концов Чингиз-хан решил так: «Дело престола и царства — дело трудное, пусть им ведает Угедей, а всем, что составляет йурт, дом, имущество, казну и войско, которые я собрал, — пусть ведает Тулуй» (Рашид ад-Дин. Т. 2. С. 8, 107).

Об окончательном выборе своего преемника Чингиз-хан объявил незадолго до своей кончины. Вот краткое изложение обстоятельств этого дела, которое подробно освещается в сочинении Джувайни (закончено в 1260 г.) и во всеобщей истории Рашид ад-Дина (написана в 1300–1307 гг.).

По приведенному у Рашид ад-Дина рассказу, в начале весны года Собаки, соответствующего 623/1226 г., когда ханская ставка находилась в местности Онгон-Далан-кудук, Чингиз-хан видел сон, предвещавший его близкую кончину. Он вызвал к себе своих сыновей; прибыли Угедей и Тулуй. На следующий день, после завтрака, Чингиз-хан сказал своим военачальникам и сановникам, заполнившим его палатку, чтобы они на некоторое время удалились, и, оставшись с царевичами наедине, дал им много советов и наставлений, которые закончил следующими словами: «О дети, остающиеся после меня, знайте, что приблизилось время моего путешествия в загробный мир и кончины! Я для вас, сыновей, силою господнею и вспоможением небесным завоевал и приготовил обширное и пространное государство, от центра которого в каждую сторону один год пути. Теперь мое вам завещание следующее: будьте единого мнения и единодушны в отражении врагов и возвышении друзей, дабы вы проводили жизнь в неге и довольстве и обрели наслаждение властью!». Затем он сделал Угедей-каана наследником и, покончив с завещанием и наставлениями, повелел: «„Идите во главе государства и улуса, являющихся владением покинутым и оставленным. Я не хочу, чтобы моя кончина случилось дома, и я ухожу за именем и славой. Отныне вы не должны переиначивать моего веления. Чагатая здесь нет; не дай бог, чтобы после моей смерти он, переиначив мои слова, учинил раздор в государстве. Теперь вам следует идти!“. Так он закончил эту речь на этом тайном совещании, затем, попрощавшись с ними обоими, отправил их назад, послав в государство и улус начальствовать, сам же с войском направился в сторону Нангяс» (Рашид ад-Дин. Т. 1. Кн. 2. С. 231–232, 258; Т. 2. С. 109).

Другая версия завещания Чингиз-хана выглядит так. Согласно Джувайни, во время похода в страну тангутов Чингиз-хана настигла серьезная болезнь. Он вызвал к себе своих сыновей — Чагатая, Угедея, Тулуя, Кулкана, а также Джурчитая, Орчана (по другим источникам, два последних сына умерли до 1226 г.) — и объявил им, что назначает своим преемником Угедея. Угедей отличается твердой волей и здравым рассудком, продолжал Чингиз-хан, и он надеется, что эти качества обеспечат государству целостность и процветание. Затем Чингиз-хан потребовал от своих детей, чтобы они дали письменное обязательство, что после смерти отца согласны признать ханом Угедея, будут выполнять все его распоряжения и что не переиначат это завещание. Все братья Угедея сделали такое письменное заявление. Тем временем болезнь владыки стала усиливаться, продолжает Джувайни, и четвертого рамазана 624 года хиджры (18 августа 1227 г.) Чингиз-хан скончался (Джувайни, изд., Т. 1. С. 142–144; пер., Т. 1. С. 180–183).

Нет надобности выделять расхождения в сообщениях Джувайни и рассказах Рашид ад-Дина; для внимательного читателя они очевидны сами собой. Важно то, что Чингиз-хай, согласно обоим историкам, подтвердил политическое завещание о назначении своим преемником царевича Угедея незадолго до своей кончины. Однако то, что имело место после смерти Чингиз-хана — междуцарствие, — требует разъяснения, ибо, как будет показано дальше, междуцарствие наступало и после смерти других великих ханов, первых преемников Чингиз-хана, и обычно продолжалось несколько лет.

Дело в том, что власть нового суверена могла быть признана законной, только если она подтверждалась авторитетным решением курултая — общего собрания представителей дома Чингиз-хана и военачальников. Именно на курултае политической и военной элиты страны совершался акт торжественного провозглашения хана, принятия присяги и т. п. На подготовку же всемонгольского курултая уходило немалое время. И тогда наступало междуцарствие. На время после смерти хана и до созыва курултая назначался временный правитель государства — регент.

Согласно известиям как мусульманских, так и китайских источников, первым по времени регентом в государстве монголов стал царевич Тулуй (Рашид ад-Дин. Т. 2. С. 109; История дома Чингисова, с. 143). Оно, конечно, и понятно. Тулуй был самым младшим из «четырех кулуков» Чингиз-хана и после смерти отца, согласно его распоряжению, получил в наследство «коренной йурт, который состоял из престольного города и великих станов Чингиз-хана», а также все его имущество и казну[17]. Именно по приглашению Тулуя, как главы коренного йурта и ставок Чингиз-хана, со всех концов обширной империи съезжались в Монголию принцы и принцессы, гражданские управители и военачальники, чтобы отдать последний долг основателю империи.

После похоронных церемоний, когда были исполнены обряды оплакивания и останки Чингиз-хана преданы земле, когда другие братья и царевичи разъехались каждый в свой йурт, Тулуй занялся заботами правления государством. Подробности его деятельности в качестве временного правителя Еке Монгол улуса в источниках не освещаются. Однако известно, что Тулуй так вошел в роль регента, что неохотно, лишь под давлением министра Елюй Чу-цая[18], согласился созвать курултай. Согласно монгольской хронике 1240 г. и «Юань ши», курултай царевичей, на котором они подняли на ханство царевича Угедея, состоялся в год Мыши (1228 г.) в Керуленском Кодеу-арале., По словам Рашид ад-Дина, после смерти Чингиз-хана «около двух лет престол пустовал и государству недоставало государя»; лишь затем занялись подготовкой великого курултая, который состоялся наконец-то в 1229 г. Эта дата принята многими исследователями.

Таким образом, период первого междуцарствия, когда регентствовал царевич Тулуй, длился не менее полутора лет; и все это время в государстве соблюдался порядок, что имеет для нашей темы важное значение.

Итак, после некоторого промедления воля основателя монгольской династии Чингиз-хана все же была исполнена: согласно его завещанию, наследный принц Угедей при всеобщем одобрении царевичей, других ближайших своих родичей и военачальников взошел-таки на престол. Первый преемник Чингиз-хана правил лет двенадцать-тринадцать. Как отметил В. В. Бартольд, «разницу между царствованием Чингиза и Угедея и характер намерений последнего понимали даже сами монголы; в монгольском сказании Угедею приписываются слова: „Наш царь Чингиз с большими трудами создал царский дом. Теперь пора доставить народам мир и довольство и не отягощать их“. Это стремление умиротворить страну и защитить мирных жителей от притеснений и поборов было причиной главных мер Угедея — учреждения должности танъмаги, установления нормы податей и учреждения почты»[19].

При Угедее были осуществлены обширные завоевания на Дальнем Востоке (Северный Китай, Корея) и в Восточной Европе, так что в год смерти великого хана (1241) западная территория Монгольской империи простиралась до устья Дуная.

Все исторические источники прославляют нравственные качества первого преемника Чингиз-хана и с восторгом говорят о его великодушии, кротости, справедливости и щедрости. Но Угедей имел, однако, весьма существенный недостаток: он был горьким пьяницей и страдал запоями, особенно в последние годы жизни. Угедея неоднократно увещевали, но хан не слушал советов; тогда однажды министр Елюй Чу-цай, показывая Угедей-хану железный ободок, проржавевший от вина, сказал: «Это железо, будучи вином изъедено, приняло такой вид. Что же сказать о пяти чревах человека?» (История дома Чингисова, с. 286). После этого монгольский государь несколько уменьшил меру потребления вина. Но ненадолго. Вино и положило конец жизни Угедей-хана: он умер пьяным после очередного кутежа. Это случилось в ночь с десятого на одиннадцатое декабря 1241 г. (Джувайни, изд., Т. 1. С. 158; Рашид ад-Дин. Т. 2. С. 43).

В Монгольской империи вновь наступило междуцарствие. На этот раз временной правительницей государства стала Туракина-хатун, одна из главных жен великого хана Угедея. По словам Джувайни, Туракина приняла регентство над царством с согласия Чагатая и других царевичей, которые будто бы объявили, что правительницей на период междуцарствия должна быть назначена мать старших сыновей покойного хана (Джувайни, изд., Т. 1. С. 196; пер., Т. 1. С. 240). Рашид ад-Дин приводит иную версию ее прихода к власти. «Когда Угедей-каан скончался, — пишет он, — его старший сын Гуюк-хан еще не воротился из похода в Дешт-и Кипчак, вскоре умерла и Мука-хатун (старшая жена Угедея). И Туракина-хатун, которая была матерью старших сыновей, ловкостью и хитростью, без совещания с родичами, по собственной воле захватила власть в государстве, она пленила различными дарами и подношениями сердца родных и эмиров, все склонились на ее сторону и вошли в ее подчинение» (Рашид ад-Дин. Т. 2. С. 114–115).

По одной версии, Туракина-хатун происходила из племени меркит; по другой — она была только женой главы племени меркит и была взята в плен во время покорения меркитов Чингиз-ханом, который отдал ее в жены своему сыну Угедею. Туракина была некрасивой, властолюбивой и мстительной женщиной. Еще во времена Угедей-хана она была недовольна некоторыми из государственных мужей и придворных и в душе ненавидела их. Теперь, когда порфироносная вдова хитростью и ловкостью стала полновластной правительницей монгольской державы, она смогла воздать каждому по заслугам. В результате в резиденции регентши пышным цветом расцвели интриги и произвол.

В начальные годы регентства Туракины все дела при ней вершили персиянка Фатима, наперсница ханши, и мусульманский министр Абд ар-Рахман. Главному из выдающихся государственных деятелей прошлого царствования, мусульманину Махмуду Ялавачу, управителю Китая, и уйгуру-христианину Чинкаю (по «Юань ши», он был из монгольского племени кереит), главе гражданского управления империи, удалось спасти свою жизнь только благодаря великодушию монгольского царевича Кутана. На требование Туракина-хатун выдать беглецов, Кутан, по словам Джувайни, ответил так: «Птичка, ищущая убежища от когтей сокола, в траве находит спасение; они прибегли ко мне, выдать их было бы противно чести и великодушию»[20]. Государственный министр Елюй Чу-цай — главный советник, инициатор и проводник административных, финансовых и прочих реформ Угедей-хана — был лишен власти и умер в 1243 г. вблизи Каракорума, столицы Монгольской империи[21]. А эмир Масуд-бек, который был наместником великого хана в Восточном Туркестане и Мавераннахре, увидев такие дела, не счел за благо оставаться в своей области и отправился в Кипчакские степи, к Бату, ища у него убежища. Постепенно Туракина сместила всех вельмож прошлого царствования (Рашид ад-Дин. Т. 2. С. 116–117). По слухам, Туракина-хатун отравила великого князя Ярослава во время его пребывания в Каракоруме в 1246 г. Вот что пишет об этом свидетель происшествия, папский посол Иоанн де Плано Карпини: «В то же самое время умер Ярослав, великий князь в той части Руссии, которая называется Суздаль. Лишь только он был приглашен к матери императора, которая дала ему еду и питье из своих рук, будто бы оказывая ему уважение, как, вернувшись на гостевое подворье, он неожиданно заболел и умер спустя семь дней. И все тело его удивительным образом приобрело зеленоватый оттенок. Поэтому все уверовали в то, что он был отравлен с тем, чтобы свободно и в полной мере завладеть его землей» (LT, IX. 37){3}. Князь Ярослав был союзником Бату в соперничестве последнего с царевичем Гуюком.

Разрешение вопроса о престолонаследии и, как следствие этого, междуцарствие затянулись на пять долгих лет. Угедей-хан имел семь сыновей (Гуюк, Кутан, Кучу, Корачар, Каши, Кадан, Мелик), двое из них родились от наложницы по имени Эркинэ. Угедей-хан, по примеру своего отца, еще при жизни выбрал в качестве наследника престола третьего своего сына Кучу, который был «очень умным и явился на свет баловнем судьбы». Но в 633/1235–1236 г. царевич Кучу умер во время похода в Южный Китай. Тогда выбор хана остановился на старшем сыне умершего Кучу, Ширамуне, который «был очень одарен и умен», хан воспитывал его в своей ставке (Рашид ад-Дин. Т. 2. С. 9, 11, 36, 118; История дома Чингисова, с. 287).

Однако, когда великий хан Угедей скончался, объявилось сразу несколько претендентов на престол, причем каждый из них обосновывал свои права на власть как единственно законный наследник и каждый имел своих приверженцев. Так, какая-то часть царевичей и военачальников поддерживала Ширамуна, наследника по завещанию покойного хана. Другая группа Чингизидов была за второго сына Угедей-хана, Кутана, который заявил свои права на верховную власть на том основании, что сам Чингиз-хан будто бы завещал, что после Угедея престол перейдет к нему, к Кутану (Джувайни, изд., Т. 1. С. 206). Туракина-хатун и ее придворное окружение выставили кандидатуру Гуюка, мотивируя свой выбор тем, что он — старший сын умершего Угедей-хана. Когда, таким образом, в дела престола и царства проникла смута, младший брат Чингиз-хана Отчигин-нойон в 1242 г. «захотел военной силой и смелостью захватить престол». Но попытка оказалась неудачной, и по-прежнему «ханский престол находился под властью и охраной Туракина-хатун» (Рашид ад-Дин. Т. 2. С. 116–117).

Согласно сведениям Рашид ад-Дина, Туракина-хатун была матерью пятерых старших сыновей Угедей-хана, т. е. Гуюка, Кутана, Кучу, Корачара, Каши, и, таким образом, приходилась Ширамуну, сыну Кучу, бабушкой. Однако такая именно родственная связь между тремя претендентами на престол с временной правительницей в свете их взаимоотношений вызывает сомнения. Судите сами. В смутное время второго междуцарствия претендент на престол великодушный царевич Кутан вдруг, в расцвете лет и сил, занемог и умер, «околдованный» Фатимой, наперсницей Туракина-хатун; впоследствии, когда был провозглашен новый хан, Фатиму судили за это и другие ее злодеяния, признали виновной и, завернув в кошму, бросили в воду. Показательно и другое. В начавшейся борьбе за престол, в ходе которой одного из претендентов (Кутана) постигла смерть, Туракина-хатун с самого начала столь же рьяно выступала против умного и доброго наследного принца Ширамуна, сколь ревностно поддерживала и продвигала кандидатуру Гуюка, который отличался свирепым характером.

В свете приведенных данных кажется правдоподобным предположение китайского исследователя Гэ Шао-миня, согласно которому Туракина была матерью только Гуюка, а остальные сыновья Угедея были от других женщин[22]. Во всяком случае, допущение, что Гуюк — единственный родной сын Туракина-хатун, объясняет поведение временной правительницы, которая, поступая наперекор последней воле покойного супруга и сея смуту в «семье Чингиз-хана», в конце концов посадила на ханство именно Гуюка, который страдал хронической болезнью.

Вот заключительная формула отказа престола Ширамуну и возведения на престол Гуюка: Ширамун, наследник по завещанию Угедея, — еще «не достиг зрелого возраста»; царевич Гуюк — старший сын покойного хана (Рашид ад-Дин. Т. 2. С. 80, 119).

Гуюк был избран великим ханом на курултае в конце июля 1246 г. Туракина-хатун сумела так организовать дела Гуюка, что большинство собравшихся было согласно на передачу ханского достоинства ее старшему сыну, а на курултай прибыли царевичи всех ветвей рода Чингиз-хана. Правда, глава Улуса Джучи Бату, личный враг Гуюка, сам не приехал на курултай, ссылаясь на телесный недуг, но зато прислал пять своих братьев, в их числе Орда-Ичена, который после смерти Чагатая в 1242 г. был по возрасту самым старшим представителем царствующего рода.

Спустя два-три месяца после августовского курултая 1246 г. Туракина-хатун скончалась.

По словам Джувайни, у Гуюка были «грубые манеры и вид, внушающий ужас и оцепенение»; Рашид ад-Дин говорит, что приближенные хана Гуюка боялись сделать шаг в его присутствии и никто не смел доложить ему о каком-нибудь деле, не будучи спрошен (Джувайни, изд., Т. 1. С. 213)[23]. Подробные сведения о характере Гуюка сообщает Иоанн де Плано Карпини, встречавшийся с ханом после коронации: «Самому же императору, возможно, было сорок или сорок пять лет или чуть больше; роста он был среднего; чрезвычайно рассудительный, невероятно хитрый с очень тяжелым и суровым характером. „Никто никогда не видит его непринужденно смеющимся либо совершающим легкомысленный поступок“, — говорили нам христиане, которые постоянно с ним пребывают» (LT, IX. 43){4}.

Раз мы начали говорить о природных качествах и нравах нового великого хана, то к сказанному выше следует добавить, что Гуюк, как и его отец Угедей, был алкоголиком, тратил дни и ночи на пьянство и разврат и скончался 43 лет от роду весной 1248 г. Гроб с телом Гуюка перенесли в долину Эмиля (река на Тарбагатае, в северо-восточной части нынешнего Казахстана), где была его коренная ставка, и предали земле.

Чингиз-хан завещал своим детям согласие и единодушие. Но уже вскоре после смерти основателя монгольской династии в его роде появились распри и возникли враждующие между собой группы. Как отметил В. В. Бартольд, со ссылкой на монгольское сказание (1240 г.), против Гуюка и всего потомства Угедея выступала сильная партия монгольской аристократии, склонявшаяся на сторону первого регента Монгольской империи Тулуя (ум. 1233) и его сыновей. В конце тридцатых годов XIII в., во время похода монголов в глубь Европы, в «золотом роде» Чингизидов произошел новый раскол: Бату, глава Улуса Джучи, смертельно поссорился с Гуюком, старшим сыном великого хана Угедея, и царевичем Бури, внуком Чагатая, сыном Мутугена от служанки. В «Сокровенном сказании» эта ссора Чингизидов описана так (приводим отрывок из источника в переводе Н. П. Шастиной): «Когда войско возвратилось, то был устроен пир, на котором присутствовали все князья. Будучи старшим, я (рассказывает Бату) одну или две чаши вина выпил раньше других. Бури и Гуюк рассердились, покинули пир и, садясь верхом на своих лошадей, бранили меня в то же время. Бури сказал: „Бату не выше меня, почему он пьет раньше меня? Это старая баба с бородой. Одним ударом я могу опрокинуть его наземь“. Гуюк сказал: „Он старая баба с луком и стрелами. Я прикажу избить его палкой!“. Другой предложил привязать мне деревянный хвост»[24].

Эта пьяная ссора обошлась недругам Бату очень дорого: потомству Гуюка она стоила царства, а царевичу Бури — жизни; впоследствии, при Менгу-хане (правил в 1251–1259 гг.), Бури был выдан оскорбленному им Бату и по его приказу казнен. Но все по порядку.

Согласно сведениям Джувайни и Рашид ад-Дина, когда наступил новый (1248) год, великий хан Гуюк заявил о своем желании отправиться в свой родовой удел на Эмиле, где климат будто бы был более благоприятен для его слабого здоровья. Весной, когда погода склонилась к теплу, он со своим войском выступил в те пределы. Соркуктани-бики, вдова Тулуя, отправила нарочного и предупредила Бату, главу Улуса Джучи, что великий хан имеет против него враждебные намерения. Бату выступил во главе большого войска против Гуюка. Однако встреча двух враждующих Чингизидов на поле боя не состоялась: через несколько переходов, еще в пределах самой Монголии, Гуюк-хан умер. Это известие застало Бату в Алакамаке, в семи днях пути от города Каялыка (т. е. в южной части Семиречья, около гор Ала-Тау). Когда после исполнения обрядов оплакивания останки Гуюк-хана были преданы земле, Бату созвал к себе, в Алакамак, царевичей для совещания о престолонаследии (Джувайни, изд., Т. 1. С. 215–218; пер., Т. 1. С. 260–263; Т. 2. С. 557; Рашид ад-Дин. Т. 2. С. 121–122).

Почему именно Бату? Дело в том, что Бату в то время пользовался наибольшим авторитетом и занимал главенствующее положение в роде Чингизидов. Хотя его старший брат Орда-Ичен был еще жив, тем не менее считалось, что «Бату всем царевичам старшой (ака)» (Джувайни, пер., Т. 2. С. 557). Именно поэтому, сообщает, в частности, Джузджани в своем «Табакат-и Насири», после кончины великого хана Гуюка все съехавшиеся для решения вопроса о престолонаследии царевичи (кроме сыновей Чагатая, которые потребовали царство себе) согласились возвести на престол Бату и обратились к нему с таким предложением: «Тебе следует быть царем нашим, так как из рода Чингиз-хана нет никого главнее тебя; престол и корона и владычество прежде всего твои». Бату ответил: «Мне и брату моему Берке принадлежит-уже в этом крае (т. е. в Дешт-и Кипчаке) столько государств и владений, что распоряжаться им, краем, да вместе с тем управлять областями Китая, Туркестана и Ирана невозможно. Лучше всего вот что: дядя наш Тули, младший сын Чингиз-хана, умер в молодости и не воспользовался царством, так отдадим царство сыну его и посадим на престол царский старшего сына его, Менгу-хана. Так как на престол посажу его я, Бату, то на самом деле владыкой буду я» (Джузджани. Т. 2. С. 1172, 1177–1181).

Ретроспектива этих событий в восприятии армянского историка Киракоса Гандзакеци такова: «Он очень усилился, возвеличился над всеми и покорил всю вселенную, обложил данью все страны. И даже его сородичи почитали [Бату] больше всех остальных, и тот, кто царствовал над ними (коего они величают ханом), садился на престол по его приказу. Случилось умереть Гиуг-хану. В царском их роде началась распря о том, кому сесть на престол. И все нашли, что он достоин сесть [на престол] или же станет царем тот, кого пожелает [Бату]. И пригласили его приехать из северных стран на родину свою, чтобы царствовать над всеми. Он отправился утвердить свою власть, а во главе войска оставил своего сына по имени Сартах. Поехав же, не сел на трон царский, а назначил [вместо себя] одного из своих сородичей, по имени Мангу, а сам возвратился к войску своему» (Киракос Гандзакеци. 55).

А вот как в «Юань ши» описывается встреча царевичей и военачальников после смерти Гуюка. Бату первым подал голос о возведении Мунке, старшего сына Тулуя от его старшей жены Соркуктани, на ханский престол. Но тут встал эмир Бала, посланник вдовы Гуюка, ханши Огул-Каймыш, и сказал: «Некогда Угедей завещал, чтобы после него внук его Шилмынь (Ширамун) наследовал престол, что всем князьям и чинам известно. Ныне Шилмынь находится еще в живых, но выбор обращен на других: каким же останется Шилмынь?» Тогда выступил Мугэ, младший брат Мунке, и так возразил на замечание Бала: «Правда, было завещание Угедеево и кто посмеет противоречить оному? Но на прошлом съезде выбор Гуюка произведен ханшею Толи-гайхана и вами. Итак, в то время вы сами нарушили помянутое завещание Угедея; теперь кого же хотите обвинять в том?». Бала ничего не мог ответить на это. Тогда слово взял Улан-хада и сказал: «Мунке разумен и проницателен; это всем уже известно; мнение князя Бату очень справедливо». Все поддержали это предложение. Бату немедленно отдал приказ войскам. «Войска были согласны с ним, и сим образом утвержден выбор» (История дома Чингисова, с. 305–306, 309).

Приведем теперь сообщения Джувайни и Рашид ад-Дина о встрече царевичей в Алакамаке в 1248 г. По призыву Бату в Алакамак (около гор Ала-Тау к югу от Или) со всех концов обширной империи съехалось великое множество царевичей, их родичей и вельмож. Некоторые из сыновей Чагатая и Угедея под разными предлогами на собрание не явились; не явилась и вдова Гуюка Огул-Каймыш, а ее сыновья, Коджа и Наку, только два дня пробыли в Алакамаке, но оставили там для переговоров вельможу Тимур-Кадака, уполномочив его присоединиться к какому бы то ни было решению царевичей. Все оставшиеся царевичи засвидетельствовали Бату, как самому главному в роде Чингизидов, свое уважение и готовность подчиниться его решению в вопросе о наследовании престола и регенте.

Бату остановил свой выбор на Мунке (по-тюркски Менгу), старшем сыне Тулуя. Мунке, сказал Бату в своей речи на съезде царевичей, «видел своими глазами и слышал своими ушами Ясу и ярлык Чингиз-хана»; к тому же он видел добро и зло в этом мире, во всяком деле отведал горького и сладкого, неоднократно водил войска в разные стороны на войну; этот царевич умен и даровит и подготовлен к царствованию. «При наличии его, — продолжал Бату, — каким образом кааном станет кто-либо другой? Тем более что дети Угедей-каана поступили вопреки словам отца и не отдали власти Ширамуну и, преступив древний закон и обычай, не посоветовавшись с родичами, ни за что убили младшую дочь Чингиз-хана, которую он любил больше всех своих детей и называл Чаур-сечен. По этой причине каанство им не подобает».

Свою речь Бату закончил так: «Благо улуса, войска и наше, царевичей, заключается в том, чтобы посадить Мунке на каанство». Все царевичи выразили одобрение и заключили письменное соглашение в том, чтобы посадить царевича Мунке на престол. Также было решено великий курултай устроить в следующем году, а на время междуцарствия ведение государственных дел поручить вдове Гуюка, Огул-Каймыш-хатун. Когда царевичи стали разъезжаться по своим станам и йуртам, Бату послал вместе с Менгу своего брата Берке и своего старшего сына Сартака с тремя туманами (тридцатью тысячами) войска, дабы они в местности Онон и Керулен, которая была коренным йуртом Чингиз-хана, весной нового, 1249 г. в присутствии всех царевичей, устроив курултай, торжественно посадили его на царский трон. Они отправились в путь. И Бату отправился в путь, в Поволжье, прибыл в свою орду и, по обычаю, предался веселью и забавам (Джувайни, изд., Т. 1. С. 217–221, 223; пер., Т. 1. С. 262–266; Т. 2. С. 557–561; Рашид ад-Дин Т. 2. С. 80–81, 129–130).

Потомки Угедея (за исключением нескольких царевичей) и большая часть чагатайских царевичей категорически отказались признать решение Бату о передаче ханства дому Тулуя, стали строить козни и препятствовать устройству курултая. «Вы, царевичи, — жаловалась, в частности, вдова Гуюка, Огул-Каймыш-хатун, — на прошлом курултае обещали и дали обязательство в том, что царская власть всегда будет принадлежать дому Угедей-каана и что никто не будет противодействовать его сыновьям, а теперь вы не держите слова». Действительно, на курултае в 1246 г. имел место такой эпизод. После обсуждения все согласились возвести Гуюка на престол, а он, как это обычно бывает, отказывался, перепоручая это каждому царевичу, и ссылался на болезнь и слабость здоровья. Затем Гуюк сказал: «Я соглашусь на том условии, что после меня ханство будет утверждено за моим родом». Все единодушно дали письменную присягу: «Пока от твоего рода не останется всего лишь кусок мяса, завернутого в жир и траву, который не будут есть собака и бык, мы никому другому не отдадим ханского достоинства» (Рашид ад-Дин. Т. 2. С. 119, 138).

Обращение вдовы Гуюка и ее сыновей к царевичам и военачальникам положительных результатов не возымело; тогда они и их сторонники замыслили вероломство. Передача престола и царства дому Тулуя не состоялась ни в 1249, ни в 1250 г. Весной 1251 г. царевич Берке, все еще остававшийся в Монголии, извещал своего старшего брата Бату: «Прошло два года, как мы хотим посадить на престол Менгу-каана, а потомки Угедей-каана и Гуюк-хана, а также Йису-Менгу, сын Чагатая, не прибыли». Ответ Бату был строг и лаконичен: «Ты его посади на трон, всякий, кто отвратится от Ясы, лишится головы» (Рашид ад-Дин. Т. 2. С. 131).

Согласно Джувайни, лишь в июле 1251 г. Берке удалось собрать курултай, на котором и состоялось торжественное провозглашение ханом царевича Мунке.

Таким образом, третье междуцарствие продолжалось больше трех лет и закончилось своеобразным переворотом: верховная власть в Монгольской империи перешла от потомства Угедея к потомству Тулуя.

Новая ситуация нашла наглядное выражение в расположении хана и его подданных на первом пиру после коронации Мунке-хана. «Государь мира сидел на троне, по правую его руку — царевичи, стоявшие толпой, точно созвездие Плеяд, и семь его высокопоставленных братьев чинно стояли перед ним, по левую руку сидели жены, подобные райским девам, а среброногие кравчие [принесли] жбаны с кумысом и вином и обносили [всех] кубками и чарами; [далее] нойоны и эмиры, а впереди них Мункасар-нойон покорно стоял между телохранителями, [далее] — битикчи, везиры, хаджибы и наибы, а впереди них — Булга-ака, [все] по своим степеням и должностям стояли, построившись в ряд. Прочие же эмиры и приближенные стояли снаружи приемного шатра чинно, каждый на своем месте» (Рашид ад-Дин. Т. II. С. 133).

Сразу же после торжества по случаю избрания нового хана последовал грандиозный процесс над царевичами из рода Угедея и Чагатая, которым было предъявлено обвинение в заговоре с целью убить Мунке. Семьдесят семь вельмож были казнены; род Угедея и род Чагатая подверглись жестоким репрессиям: почти все взрослые представители потомства обода родов были уничтожены или отправлены в отдаленные области, где некоторые из них, как, например, царевич Ширамун, потом были тайно умерщвлены. Формально Улус Чагатая и Улус Угедея не были уничтожены, и там продолжали управлять представители этих домов, но в действительности вся власть в империи монголов перешла к домам Тулуя и Джучи[25].

Из других общеимперских событий времени правления великого хана Мунке (правил в 1251–1259 гг.) отметим отправку, согласно решению курултая 1251 г., двух больших армий для завоевания всех остававшихся еще не завоеванными монголами земель на Ближнем и Дальнем Востоке; в Китай под руководством Хубилая и в Иран под главенством Хулагу, младших братьев Мунке-хана. В частности, Хулагу завоевал в течение 1256–1257 гг. Иран и, уничтожив в 1258 г. династию Аббасидских халифов с центром в Багдаде, создал особый монгольский улус, правители которого приняли титул ильханов («хан племени»).

По словам Вильгельма де Рубрука, совершившего путешествие в Монголию в 1253–1255 гг. и проведшего немало времени в ханской ставке, Мунке «был человек курносый, среднего роста, в возрасте сорока пяти лет». Он, как и многие другие представители «золотого рода», страстно предавался любовным утехам и наслаждению вином и всякий раз устраивал в своем дворце попойки и кутежи. По одной из официальных версий, он умер от болезни. Мунке отправился на войну в Китай; когда он осаждал там одну крепость, то «с наступлением и усилением жары у него из-за тамошнего климата начался кровавый понос и среди войска монголов появилась холера, так что многие из них умерли. Государь мира употреблял вино против холеры и проявлял в том большое постоянство». Неожиданно ухудшилось состояние его здоровья, болезнь привела к кризису, и он скончался под той злосчастной крепостью (Рашид ад-Дин. Т. 2. С. 147). Согласно Рашид ад-Дину, это случилось в 1257 г.; по китайским известиям, в 1259 г. В науке принята последняя дата. Тело Мунке привезли в Монголию и похоронили рядом с могилами Чингиз-хана и Тулуя.

Среди слухов имеются сведения о гибели хана Мунке от стрелы{5}. Согласно некоторым китайским источникам, Мунке умер в 1259 г. во время осады крепости Дяоюйчэн в провинции Сычуань. Существуют веские основания утверждать, пишет С. А. Школяр, что хан умер не от болезни, как это зафиксировано придворными юаньскими историками в «Мэнгэ шилу» («Правдивая хроника [правления] Мунке») и затем в «Юань ши», а в результате ранения или контузии от попадания китайского метательного снаряда, пущенного защитниками крепости. Этим снарядом было ядро камнемета, о чем сообщает малоизвестная китайская анонимная хроника «Дяоюйчэнцзи» («Записки о Дяоюйчэн»), автор которой, один из приближенных начальника обороны крепости, Ван Ли, несомненно, был очевидцем описываемых событий, и поэтому его сведения заслуживают доверия[26]. Сообщается, что хан «сам повел воинов под стену [крепости на штурм]». Затем описано, как по приказу Мунке была построена наблюдательная башня и как осажденные, расположив против нее на стене камнеметы, обстреляли и разрушили башню. Самого хана «как громом ударило камнеметным снарядом, отчего он занемог, и армия [поэтому] двинулась обратно; у горы Чоуцзюныиань его болезнь усилилась <…>, а когда его перевозили через ущелье Вэнтан горы Цзиньцзяньшань, он умер»[27]. Темные слухи о смерти Мунке были известны за пределами Китая уже в 1260 г. и нашли отражение в сочинении Джузджани «Табакат-и Насири»[28]. Официальные китайские данные попали в исторические своды XIII–XIV вв., в частности в труды персидского историка Рашид ад-Дина и армянского историка Киракоса Гандзакеци. Последний писал, что хан Мунке умер «после войны с ненгианами»{6} (Киракос Гандзакеци. 60; 68).

Со смертью Мунке в конце 1259 г. кончился и период единства Монгольской империи. Мунке не назначил своего преемника, и борьба за престол на этот раз произошла между сыновьями Тулуя, а именно: четвертым его сыном Хубилаем и шестым сыном Ариг-Бугой. Хубилай в то время находился с войском в Китае, а Ариг-Буга в Монголии. Царевичи и эмиры, которые состояли при Хубилае, не стали откладывать «дело о ханском престоле» в долгий ящик и тут же созвали сходку и так решили на своем совете: «Хулагу-хан ушел в область таджиков, род Чагатая далеко, род Джучи тоже очень далеко, а люди, которые находятся в союзе с Ариг-Букой, совершили глупость»; «если мы теперь кого-нибудь не поставим кааном, то как мы можем существовать?». Посоветовавшись таким образом, все согласились и в год Обезьяны, соответствующий 658 г. хиджры (1260 г.), в середине лета, в городе Кайпин посадили Хубилая на престол царства (Рашид ад-Дин. Т. 2. С. 160).

«Поспешное и неправильное избрание» Хубилая (по выражению В. В. Бартольда) вызвало смуту. Противники Хубилая в свою очередь провозгласили великим ханом Ариг-Бугу. Таким образом, в 1260 г. произошло одновременное избрание двух великих ханов — Хубилая в Китае (Кайпине) и Ариг-Буги в Монголии (Каракоруме). Наиболее могущественные представители рода Чингизидов, Хулагу, глава государства ильханов, и Берке, глава Улуса Джучи, не приняли участия ни в том, ни в другом избрании. Но, как показывают монеты, чеканенные в Поволжье, Берке (правил в 1256–1267 гг.) признал младшего претендента Ариг-Бугу законным наследником престола[29].

Между братьями разразилась война, в которой Ариг-Буга в конце концов потерпел поражение и в 1264 г. сдался Хубилаю. Формально ханом всей империи был объявлен Хубилай, который остался в Китае и перенес столицу Монгольской империи из Каракорума в Пекин (Ханбалык). Фактически же с этого времени Монгольская империя разделилась на четыре монархии, а «золотой род» Чингизидов распался на несколько династий. Этими независимыми и враждовавшими друг с другом государствами были:

1. Государство в собственно Монголии и Китае с центром в городе Ханбалык (современный Пекин), которым правил род Тулуя, четвертого сына Чингиз-хана, а именно: Хубилай-хан (1260–1294) и его потомки. Это государство получило китайское официальное имя — империя Юань.

2. Государство Хулагуидов, созданное в 1258 г. в Иране Хулагу-ханом (ум. 1265), сыном Тулуя; Хулагу и его преемники на троне носили титул ильхан («хан племени»), поэтому в исследовательской литературе монгольских правителей Ирана нередко называли ильханами (Ильханидами). Государство Ильханов во время своего основания охватывало все страны от Амударьи до Индийского океана и от Инда до Евфрата, а также большую часть Малой Азии и кавказских стран.

3. Чагатайское государство, включавшее Мавераннахр (Среднеазиатское междуречье), Семиречье, Восточный Туркестан (Кашгария), получило свое название от имени второго сына Чингиз-хана — Чагатая. В отдельные периоды в Средней Азии правили также потомки Угедея, третьего сына Чингиз-хана.

4. Золотая Орда, в состав владений которой входила вся Великая степь (Дешт-и Кипчак — мусульманских источников) от Иртыша на востоке до Дуная на западе; этим государством правили потомки Джучи, старшего сына Чингиз-хана.

Историческая судьба этих четырех монгольских государств сложилась по-разному. Потомство Тулуя, правившее в Китае (династия Юань), китаизировалось. Джучиды, Чагатаиды и Хулагуиды приняли ислам — веру своих подданных. Потомки Тулуя сохраняли власть в самой Монголии до XVII в., а в Китае они правили только до 1368 г., когда им на смену пришла династия Мин. Последний хан из прямых потомков Хулагу, Абу Саид, умер в 1335 г., и главная ветвь по мужской линии угасла; правда, и потом, до середины XIV в., на престол Ильханов возводилось еще несколько, происходивших большей частью из боковых ветвей, царевичей и даже одна царевна (Сатибек, сестра Абу Саида: правила в Азербайджане в 1338–1340 гг.), однако они не были признаны повсюду; к 754/1353–1354 г. власть потомков Чингиз-хана в Иране рухнула окончательно и государство Хулагуидов распалось.

Чагатайская держава в конце сороковых годов XIV в. разделилась на два государства — западное и восточное. В западных владениях — Мавераннахре, род Чагатая потерял свое господство и фактическая власть находилась в руках тюрко-монгольских эмиров (беков), среди которых затем выделился эмир Тимур (1336–1405) из монгольского племени барлас. Дальнейшая история западной части Чагатайского государства (название чагатай было сохранено только за западным государством, государством Тимура, и его кочевым населением) сложилась так, что в Мавераннахре возникла династия Тимуридов, правившая страной до начала XVI в. В начале XVI в. государство Тимуридов было завоевано кочевыми племенами из Дешт-и Кипчака — узбеками, во главе которых стояли Шибаниды — потомки царевича Шибана, сына Джучи, старшего сына Чингиз-хана. Они основали в Средней Азии два государства — Бухарское ханство и Хивинское ханство. Государство, возникшее в восточной половине Чагатайского улуса, получило название Моголистан; там до конца XVII в. правили потомки Чагатая, действительные или мнимые.

Золотая Орда, государство Джучидов, в 30–60-х гг. XV в. распалась, и на ее развалинах появились ханства: Крымское, Казанское, Астраханское, Сибирское и Казахское, а также ряд других самостоятельных владений. Дольше всего Чингизиды царствовали в Казахских степях (до середины XIX в.).

Глава 3

Источники права на власть

Отец Чингиз-хана, Есугей, был только бахадуром («витязь», «герой»; древний тюрко-монгольский титул) и никогда не имел при жизни ханского титула. Его сын, Темучин, дважды избирался ханом, около 1189 г. и весной 1206 г. на всемонгольском курултае. Тогда же за Темучином утвердился титул «Чингиз-хан».

С целью обоснования прав Темучина на ханский титул, поскольку он не принадлежал к правящему дому, была придумана легенда, будто его отец Есугей-бахадур был племянником последнего из монгольских каганов, Хутула-кагана, сына Хабул-кагана. Тогда Чингиз-хана, надо думать, вполне удовлетворяло такое прозаическое, чисто земное обоснование его власти над монголами: он знал, что посажен на монгольский престол с согласия всего народа. Но вскоре произошли величайшие события, которые предопределили совсем иное толкование вопроса о праве Темучина на власть, а именно — создание Чингиз-ханом мировой державы.

Победы над столькими государями и народами, быстрые и громадные завоевания Чингиз-хана внушили ему уверенность в том, что сам он и его народ находятся под покровительством божественного Провидения. Да и «жители мира воочию убедились, что он был отмечен всяческой небесной поддержкой» (Рашид ад-Дин. Т. 1. Кн. 2. С. 64).

Связь между священным Небом и фигурой Чингиз-хана требовала скорейшего и вразумительного толкования. Прежнее обоснование прав Чингиз-хана на власть — родственная связь по боковой линии его отца с прежними каганами — в новом положении уже было недостаточным. Теперь надо было освободить фактическую самодержавную власть Чингиз-хана от всякого земного юридического источника, поставить ее на более возвышенное основание. Таким основанием стала идея о божественной предустановленности власти Чингиз-хана. Эта идея была мастерски воплощена в красочной легенде об Алан-Гоа, матери Бодончара, отдаленного предка Чингиз-хана.

Согласно легенде, Алан-Гоа, женщина очень красивая и знатного рода, была женой Добун-Мергена и имела от него двух сыновей по имени Белгунотай и Бугунотай. Добун-Мерген скончался в молодости. После того как Алан-Гоа лишилась мужа, она без посредства брака и тесной связи с мужчиной произвела на свет трех сыновей — Бугу-Хадаги, Бухату-Салчжи и Бодончара; она забеременела от луча света, проникшего к ней с Небес через верхнее отверстие юрты. Белгунотай и Бугунотай, старшие сыновья, родившиеся еще от Добун-Мергена, стали втихомолку поговаривать про Алан-Гоа: «Вот наша мать родила трех сыновей, а между тем при ней нет ведь ни отцовских братьев, родных или двоюродных, ни мужа. Единственный мужчина в доме — это Маалих, Баяудаец. От него-то, должно быть, и эти три сына».

Алан-Гоа узнала об этих тайных пересудах. Тогда она посадила рядом пятерых своих сыновей и произнесла: «Вы, двое сыновей моих, Белгунотай и Бугунотай, осуждали меня и говорили между собой: „Родила, мол, вот этих троих сыновей, а от кого эти дети?“. Подозрения-то ваши основательны. Но каждую ночь, бывало, через дымник юрты, в час, когда светило внутри погасло, входит, бывало, ко мне светлорусый человек; он поглаживает мне чрево, и свет его проникает мне в чрево. А уходит он так: в час, когда солнце с луной сходится, процарапываясь, уходит, словно желтый пес. Что же болтаете всякий вздор? Ведь если уразуметь все это, то и выходит, что эти сыновья отмечены печатью небесного происхождения. Как же вы могли болтать о них, как о таких, которые под стать простым смертным? Когда станут они царями царей, ханами над всеми, вот тогда только и уразумеют все это простые люди» (Сокровенное сказание, с. 80–81; Рашид ад-Дин. Т. I. Кн. 1. С. 10–14).

И вот теперь, по прошествии многих лет, когда в политической жизни монголов настал переломный период, когда свершился исторический выбор, «Небо с Землей сговорились» и определили его, Темучина, потомка «отмеченного печатью небесного происхождения» Бодончара, быть единственно законным правителем мира, «царем царей». Таким образом, Чингиз-хан — государь божьей милостью. Он угоден Небу, его власть от Неба и потому для утверждения в своих правах на верховное руководство народами и странами он не нуждается в человеческих санкциях, в согласии и одобрении людей; более того, Чингиз-хан, как государь по велению Вечного Неба, — сам источник права на власть.

Когда отряд под командованием Джебе и Субедея, посланных Чингиз-ханом в погоню за хорезмшахом, стремительно прошел по территории Ирана, правители городов и областей, подчинившиеся монголам, получали письмо-приказ Чингиз-хана. Например, везирам Хорасана монголы дали «грамоту уйгурского письма за алою тамгою и копию с Чингизханова ярлыка, смысл содержания которого был таков: „Да ведают эмиры, вельможи и подданные, что всю поверхность земли от [места] восхода солнца до [места] захода Господь всемогущий отдал нам. Каждый, кто подчинится [нам], — пощадит себя, своих жен, детей и близких, а каждый, кто не подчинится и выступит с противодействием и сопротивлением, погибнет с женами, детьми, родичами и близкими ему!“» (Рашид ад-Дин. Т. I. Кн. 2. С. 211).

Идея о небесном мандате Чингиз-хана на правление земной империей без границ стала официальной идеологией Еке Монгол улуса[30]. И как показывают материалы источников, деятельность всех четырех великих ханов Монгольской империи — Угедея, Гуюка, Мунке, Хубилая — осуществлялась согласно принципам именно этой официальной доктрины, провозглашавшей незыблемость власти Чингиз-хана и Чингизидов над миром. Это положение иллюстрирует следующая фраза из письма великого хана Гуюка папе римскому от 3–11 ноября 1246 г.: «Силою бога все земли, начиная от тех, где восходит солнце, и кончая теми, где заходит, пожалованы нам»[31]. Армянский историк Киракос Гандзакеци, с удивлением обнаружив отсутствие богослужения у монголов, замечает: «Обычно они рассказывают вот что: государь их — родственник бога, взявшего себе в удел небо и отдавшего землю хакану. <…> Язык их дик и непонятен нам, ибо бога они называют Тангри» (Киракос Гандзакеци. 32). «Тенгри» в древнетюркском языке означало «Небо», божество Верхнего мира. Слова Киракоса перекликаются по смыслу с повелевающей надписью на золотых пластинках — пайцзах, которые носились на поясе знатными военачальниками или чиновниками на монгольской службе: «Указ пожалованного Небом императора Чингиса. Спешно».

В 1260 г. «Хулагу-хан отправил монгольского гонца с сорока нукерами в Миср [Египет] с посольством и сказал: „Великий господь избрал Чингиз-хана и его род и [все] страны на земле разом пожаловал нам. Каждый, кто отвернулся от повиновения нам, перестал существовать вместе с женами, детьми, родичами, рабами и городами, как всем должно быть известно, а молва о нашей безграничной рати разнеслась подобно сказаниям о Рустеме и Исфендияре. Так что, ежели ты покорен нашему величеству, то пришли дань, явись сам и проси к [себе] воеводу, а не то готовься к войне“» (Рашид ад-Дин. Т. III. С. 51).

Итак, согласно официальной идеологической доктрине монголов, власть Чингиз-хану дарована священным Небом. Источник же политической власти представителей «золотого рода» — генеалогия, а именно их принадлежность к прямым потомкам Чингиз-хана по мужской линии. Понятие о наследственных правах потомков Чингиз-хана на верховную власть, по мнению В. В. Бартольда[32], ярче всего выражено в рассказе Рашид ад-Дина о вступлении Газан-хана в 1300 г. в Дамаск: «Государь ислама спросил их: „Кто я?“. Они все воскликнули: „Царь Газан сын Аргуна, сына Абага-хана, сына Хулагу-хана, сына Тулуй-хана, сына Чингиз-хана“. Потом Газан-хан спросил: „Кто отец Насира?“. Они ответили: „Альфи“. Газан-хан спросил: „Кто был отцом Альфи?“. Все промолчали. Всем стало ясно, что царствование этого рода случайно, а не по праву, и что все являются слугами знаменитого потомства предка государя ислама» (Рашид ад-Дин. Т. III. С. 184).

Генеалогическое право Чингизидов на правление было закреплено политической традицией и безоговорочно действовало на всем пространстве покоренных монголами территорий, где сохраняли свою жизненную силу принципы официальной идеологии монгольской государственности. Даже такой завоеватель, как Тимур (правил в 1370–1405 гг.), объединивший под своей властью Среднюю Азию и Персию, но не имевший никаких наследственных прав на верховную власть, принял только титул эмир (бек), возводил на престол подставных ханов из Чингизидов и называл себя представителем «обладателя престола» (сахиб ат-тахт) (см.: Раздел II. Гл. 5).

По мере распада Монгольской империи и усиления местных элит на территории некогда единой державы стали возникать самостоятельные владения, новые династии. Любая власть стремится иметь идеологическое обоснование. Владетель, не имевший возможности называть себя прямым потомком Чингиз-хана по мужской линии или не объявивший себя, как, например, Тимур, наследником державных прав Чингизидов, обычно противополагал идее монгольской наследственной власти идею египетского халифата или представление о божьей воле как непосредственном источнике власти государя. Эта тема разработана В. В. Бартольдом в двух его известных работах: 1) «Теократическая идея и светская власть в мусульманском государстве»; 2) «Халиф и султан». Ниже мы вкратце изложим главные выводы В. В. Бартольда, дополнив их соответствующими теме нашей работы материалами.

Аббасидский халифат, т. е. вторая династия халифов (749–1258), прямых потомков Аббаса, дяди пророка Мухаммада, был уничтожен в 1258 г. войсками Хулагу-хана, внука Чингиз-хана. Но мамлюкский правитель Египта Бейбарс (1260–1277) счел необходимым для придания авторитета своей власти восстановить Аббасидский халифат и формально признать себя его вассалом. Некий беглец из Багдада, выдававший себя за одного из представителей фамилии Аббасидов и пребывавший в Дамаске, был приглашен в Каир и в начале 1261 г. в торжественной обстановке провозглашен халифом под прозванием Мустансир. Бейбарс торжественно принес присягу новому халифу; со своей стороны халиф Мустансир утвердил Бейбарса султаном (светским правителем) всех мусульманских областей.

Египетский халифат просуществовал до 1517 г.; но в мамлюкском государстве аббасидские халифы, действительные или мнимые, не обладали никакой практической властью. Зато; по мусульманским понятиям, халиф оставался единственно законным главой всех мусульман, источником всякой власти в мусульманском мире, и признание египетского халифа считалось наиболее ярким признаком разрыва с монгольскими традициями. Из вассалов монгольских ханов одним из первых обратился к египетскому халифу с просьбой об инвеституре и принес ему присягу Мубариз ад-дин Мухаммад (ум. 1359), основатель династии Музаффаридов в Южной Персии, эмир ильханов и муж монгольской царевны.

В Чагатайском улусе идея халифата нашла свое наиболее полное выражение в царствование Шахруха (1409–1447), сына и преемника Тимура, когда мусульманская государственная идея получила перевес над степной. При дворе Шахруха, в Герате, подставных ханов из Чингизидов не было; в официальных документах объявлялось, что постановления и законы Чингиз-хана отменены и что действует только шариат. Шахрух не обращался к египетскому халифу с просьбой об инвеституре; напротив, он сам хотел быть по возможности для всего мусульманского мира халифом и султаном ислама, которому сам Бог вручил власть над всеми правоверными мусульманами для их блага и для проведения в жизнь предписаний веры. Всем мусульманским правителям от Индии до Египта и Малой Азии из Герата посылались грамоты с требованием, чтобы они признали себя наместниками Шахруха, ввели его имя в хутбу (пятничную молитву) и чеканили его имя на монетах[33].

Однако для политической истории региона столь громкие заявления и амбициозные притязания Шахруха не имели сколько-нибудь заметного значения ни в годы его царствования, ни после. Более того, сын Шахруха, Улугбек (ум. 1449), который от имени своего отца правил в Самарканде, подобно Тимуру, по родству с Чингизидами называл себя гурганом (зятем ханского «золотого рода»), старался соблюдать, по крайней мере в военных делах, все законы, связывавшиеся с именем Чингиз-хана, назначал, по примеру Тимура, подставных ханов в Самарканде и правил в Мавераннахре в духе своего деда, который дорожил законами Чингиз-хана.

Один из стихов Корана гласит: «Скажи: „О Боже, царь царства! Ты даруешь власть, кому пожелаешь… и отнимаешь власть, от кого пожелаешь“» (Коран. 3, 25–26). Это положение основного источника мусульманского права, согласно которому никакие права по наследству или по завещанию не имеют значения для воли Бога, вручающего власть непосредственно своему избраннику, приводившееся светскими государями в ответ на притязания багдадских халифов еще в XIII в.[34], особенно резко было выдвинуто в XV в. при преемниках Тимура.

Тимур завещал престол своему внуку, Пир-Мухаммаду, но законного наследника опередил другой внук Тимура, Халил-Султан. Когда Пир-Мухаммад обратился к нему с вопросом, по какому праву он присвоил себе наследство Тимура, завещанное другому, Халил ответил: «То же самое Высшее Существо, которое вручило власть Тимуру, вручило власть мне»[35]. В свою очередь и Шахрух, младший сын Тимура, который в конце концов стал падишахом, одержав военную победу над Халилом и другими претендентами на верховную власть, также объяснял свой успех исключительно божьей волей.

Такое толкование источника власти вполне понятно. Исход вооруженной борьбы тогда считался выражением божьей воли, поэтому в реальности представление о божьей воле как непосредственном источнике власти государя часто сводилось к признанию права силы. Именно сила делала «божью волю» осуществимой, и менее могущественный, менее удачливый оказывался исключенным из числа «божьих избранников». Иными словами, власть, полученная государем непосредственно от Бога, в действительности всегда являлась узурпацией. Схема такой власти может быть выражена следующей формулой: «Держава — от Бога всевышнего, но причина утверждения на престоле — захват, факт завоевания».

Обратимся теперь к оригинальной по своей формулировке государственной идее хивинского хана-историка Абу-л-Гази (правил в 1643–1663 гг.). Идея эта особенно интересна тем, что в ней происхождение верховной власти объясняется не теологическими соображениями, как в большинстве сочинений мусульманских историков, а волею народа, который для сохранения порядка в обществе и ради общего блага добровольно отказался от своих суверенных прав в пользу одного человека в лице хана. Вот подлинные слова самого Абу-л-Гази: «Древний народ был благоразумнее, чем народ нынешний. Если бы народ, собравшись воедино, мог убить человека или изгнать грешника или если бы он мог сам возглавить какое-нибудь дело, то почему же он одного человека из своей среды провозгласил падишахом? Посадив его на почетное место в доме, народ отдает ему в руки свою волю» (Шаджара-йи турк, с. 276).

Вопрос о том, самостоятельна ли эта идея хивинского хана или же тут изложены основы европейской теории естественного права, полученные из третьих рук, остается открытым. В. В. Бартольд в своей работе 1912 г. был склонен рассматривать эту идею как оригинальное изобретение самого Абу-л-Гази[36]. Однако в 1926 г., учитывая десятилетнее пребывание Абу-л-Гази в Персии, он уже писал: «Не невозможно, что в Персии в то время были англичане, разделявшие взгляды Гоббса, и что таким образом эта теория, через третьи руки, дошла до Абу-л-Гази»[37].

Но даже если считать теорию Чингизида Абу-л-Гази плодом знакомства с европейскими концепциями естественного права, а не оригинальным открытием хивинского историка, то и в этом случае последний должен был быть подготовлен к восприятию такой непростой социологической идеи. А это свидетельствует о том, что уровень развития исторической мысли в Средней Азии XVII в. был достаточно высок для того, чтобы сделать возможным подобное восприятие, пусть и в единичном случае.

Сочинение Абу-л-Гази «Шаджара-йи турк» было хорошо известно в Средней Азии. Тем не менее мы не имеем примера, который показывал бы, что социально важная для своего времени идея автора оказала на читателей сколь-нибудь заметное влияние; она, насколько известно, даже не отмечена мусульманскими историографами. В науке считается установленным, что новая теория может прокладывать себе дорогу в жизнь лишь тогда, когда есть в обществе силы, готовые не только понять, но и одобрить и поддержать ее. Сил, готовых «одобрить и поддержать» новую теорию Чингизида Абу-л-Гази, в тогдашнем среднеазиатском обществе не было. В политической жизни пользовались поддержкой государственные идеи, освященные религией или традицией, а именно: 1) представление о божественной воле как непосредственном источнике власти государя; 2) идея наследственной власти. Причем в Средней Азии и Казахстане наследственные права потомков Чингиз-хана на власть не только не потеряли значения во времена Абу-л-Гази (1603–1664), но обаяние династии Чингизидов действовало, несмотря на крутые политические перемены в регионе, даже в начале XX в.

Глава 4

Прерогативы и оковы власти

Согласно древнемонгольской концепции власти, верховная власть в государстве сосредоточена в лице хана и является наследственной в роду Чингиз-хана. Исключительное право на царство признается только за первыми четырьмя сыновьями Чингиз-хана от его старшей жены Борте — Джучи, Чагатай, Угедей, Тулуй — и их прямыми потомками, которые собственно и составляют алтан уруг («золотой род») — правящую монгольскую династию. Единственный источник права на верховную власть — это воля «золотого рода»; высшим непосредственным выражением власти «золотого рода» является курултай — собрание царевичей и знати. Ханом может быть любой представитель алтан уруга, если он будет признан большинством «золотого рода» достойнейшим по своим качествам и утвержден на курултае царевичей и высшей аристократии. Хан, права которого не основаны на признании его со стороны большинства «золотого рода» и утверждении его на курултае, — узурпатор и подлежит наказанию.

Одно из установлений Чингиз-хана, по словам Иоанна де Плано Карпини, гласило: «Если кто-либо, вознесясь гордыней, собственной властью, минуя выборы предводителей, захочет стать императором, то он должен быть убит без всякого сожаления» (LT, V. 18){7}. Эти же сведения в донесении брата Бенедикта выглядят так: «Если кто-нибудь, движимый гордыней, по собственной воле захочет стать каном, то он должен быть немедленно убит» (НТ, § 41). Любой нечингизид, претендующий на статус хана, признается мятежником против воли Неба, а не просто обычным государственным преступником.

Государи и знать не должны были использовать пышные титулы, как то было принято, например, у мусульман. Согласно Ясе Чингиз-хана, как ее излагают Абу-л-Фарадж и Джувайни, «тому, кто на царском троне сидит, один только титул приличествует — хан или каан. Братья же его и родичи пусть зовутся каждый своим первоначальным, личным, именем»[38]. В донесениях францисканской миссии 1246 г. могущественный Бату фигурирует только под личным именем и ни разу не назван ханом, что, видимо, соответствует реальному положению дел. По сведениям брата Бенедикта, титул хан (can) означает «император» (НТ, § 9). В донесениях францисканцев ханами названы Чингиз-хан, Джучи, Угедей и Гуюк{8}.

Это положение Ясы соблюдалось достаточно строго, и, насколько известно, все монгольские ханы до и после вступления на престол носили одно и то же имя. Правда, были отдельные случаи, когда уже царствующие Чингизиды принимали второе, мусульманское, имя. Так, например, Чагатаид Тармаширин (правил в 1330–1334 гг.), будучи ханом, принял ислам и стал называться Султан Ала ад-Дин; Джучид Узбек-хан в 1321 г. принял ислам, а заодно и мусульманское имя — Султан Мухаммад. Именно с этого времени, с середины XIV в., арабское слово султан в улусах Джучи и Чагатая становится титулом каждого представителя династии, происходившей от Чингиз-хана.

Итак, правовым основанием для получения титула «хан» служили принадлежность претендента к «золотому роду» и воля большинства Чингизидов и высшей аристократии. Царствующий род как бы делегировал одного из своих представителей на исполнение определенных функций, наделив его известными правами. Ниже мы рассмотрим вопрос о прерогативах и функциях государя, но прежде для полноты сведений дадим описание церемонии интронизации монгольских ханов.

Хотя, по видимости, все вопросы престолонаследия решались на курултае, однако в действительности обсуждение и признание прав кандидата на престол происходили на сходках царевичей заранее, до начала курултая. На курултае, как отметил В. В. Бартольд, происходил только акт провозглашения хана, торжественной присяги и торжественного восшествия его на престол. Это были строго разработанные церемонии.

Курултай для утверждения нового суверена созывался старшим представителем царствующего рода или временным правителем государства. Время созыва определялось заранее и оповещалось по улусам через гонцов. В назначенный срок и в определенное место со всех концов обширной империи съезжались царевичи, дяди и двоюродные братья царевичей, царевны, зятья-гурганы, влиятельные нойоны и старшие эмиры, должностные лица, а также покорные монголам цари и правители; и все они являлись туда в нарочитом множестве, со свитой и челядью, с большими дарами и приношениями.

Прибывшие на курултай высокие гости размещались в шатрах, число которых достигало тысячи, и были заняты развлечениями. А тем временем звездочеты делали свои астрологические наблюдения и выбирали благоприятный для интронизации хана день.

Царевичи же во главе с самым старшим по возрасту из присутствующих представителей царствующего рода и наиболее влиятельные эмиры (нойоны) и сановники собирались в отдельном шатре и обсуждали дела государства и царствования. Курултай, на котором провозглашался новый суверен, длился несколько недель (например, курултай 1229 г. — сорок дней, курултай 1246 г. — более четырех недель и т. д.).

Первые четыре дня курултая были наиболее важными, поскольку совпадали с праздником середины лунного года[39]. Главные участники этого праздника, согласно рассказу Джувайни, «каждый день надевали новую одежду другого цвета» (Джувайни, изд., Т. 1. С. 147; пер., Т. 1. С. 186). По свидетельству Иоанна де Плано Карпини, на курултае летом 1246 г., когда великим ханом провозгласили царевича Гуюка, «в первый день все были одеты в белые пурпуры, во второй — в красные (именно тогда пришел Куйук в эту палатку); в третий день все [были одеты] в синие пурпуры, в четвертый день — в наилучшие балдакины» (LT, IX. 30){9}. По материалам А. Г. Юрченко, пурпур — не обязательно обозначает пурпурную материю, но обязательно дорогую. В средневековой латыни слово «пурпур» употреблялось для обозначения дорогой одежды. Балдакин — парчовая материя, расшитая золотом, происходит от названия Балдак (Багдад). Согласно сведениям Марко Поло, «в Бодаке выделывают разные шелковые и золотые материи: нассит, нак, кремози, по ним, на разный манер, богато вытканы всякие звери и птицы» (Марко Поло, с. 59).

Находясь в Каракоруме в июле 1254 г. Вильгельм де Рубрук наблюдал большое торжество, на котором присутствовал Менгу-хан. В течение тех четырех дней, пока длился праздник, приближенные хана каждый день сменяли одежды, обувь и головные уборы. При смене одеяний наблюдалась определенная последовательность. Монгольский обычай носить разные одежды в каждый новый день праздника отмечен Марко Поло, францисканцем-пилигримом Одорико де Порденоне, патриархом армянской церкви Варданом Великим и автором жизнеописания несторианского католикоса мар Ябалахи.

Церемония интронизации хана происходила в специально возведенном по такому случаю шатре, который, согласно Иоанну де Плано Карпини, монголы называли «Золотой Ордой». После того как завершалось обсуждение кандидатур и участники курултая называли имя реального претендента на престол, а он, «как это обычно бывает», отказывался, перепоручая это каждому царевичу, и наступал выбранный звездочетами благоприятный день, совершался акт торжественного восшествия избранника на престол и торжественной присяги. Все присутствующие, по обычаю, обнажали головы, развязывали пояса и перекидывали их через плечо. Двое самых старших по возрасту представителей ханского рода брали за руки избранника и усаживали на «престол верховной власти и подушку царствования».

Поразительное описание коронации Гуюка сохранилось в сочинении доминиканца Винцента из Бове (ум. 1264). В свою энциклопедию «Speculum historiale» («Историческое зерцало») Винцент почти полностью включил донесение Иоанна де Плано Карпини (1247) и отчет Симона де Сент-Квентина (1247) о дипломатической миссии доминиканцев во главе с братом Асцелином в лагерь монгольского нойона Байджу, расположенный около крепости Сисиан в Армении. Названными книгами не исчерпываются источники брата Винцента, поскольку известно, что он имел доступ к документам из архива римской курии.

Описание коронации Гуюка включено в XXXII книгу энциклопедии Винцента между сообщением о разгроме монголами Малой Армении (далее следует вставка из книги брата Иоанна о коронации Гуюка) и отчетом миссии Асцелина. Ни францисканская, ни доминиканская миссии не причастны к описанию закрытой части церемонии восшествия Гуюка на престол. Дело в том, что в этом описании звучит прямая речь участников церемонии. По свидетельству брата Иоанна, пространство вокруг главных шатров тщательно охранялось; послы и другие гости удерживались от шатров на расстоянии полета стрелы. Увидеть коронацию своими глазами они не могли.

Согласно материалам исследования А. Г. Юрченко, на коронации Гуюка присутствовало посольство венгерского короля Белы IV. Об этом посольстве известно только из приписки к Люксембургской рукописи книги брата Иоанна. Венгры, подобно францисканцам, описывают внешнюю сторону коронации. И все же, вероятнее всего, именно венгерские послы выяснили подробности закрытой от посторонних глаз части ритуала. Дело в том, что только в приписке и в эпизоде из энциклопедии Винцента возведение Гуюка на трон обозначено термином intronizationem. По предположению А. Г. Юрченко, венгерским послам удалось получить письменный сценарий коронации, перевод которого они и представили своему королю. Тот, в свою очередь, передал эти сведения папе римскому. Так венгерский отчет попал в руки Винцента, который удачно восполнил отсутствующий эпизод в книге брата Иоанна[40].

Вот перевод интересующего нас текста.

«Об обычае, по которому он был возведен на трон.

Итак, в 1246 году от Рождества Христова Куйук, который именуется Гог хаам, то есть император или царь, был вознесен на царствование татарское. Итак, все их бароны, собравшись, установили в центре вышеупомянутого места некое золотое сиденье, на которое посадили самого Гога, и, положив перед ним меч, произнесли: „Желаем и просим, а также предлагаем тебе управлять нами всеми“. И он сказал им: „Если вы хотите, чтобы я вами правил, готовы ли вы ныне все, что только ни прикажу вам, исполнить; кого бы ни позвал я [из вас], явиться; куда бы ни захотел послать, идти; кого бы ни приказал убить, уничтожить?“. Они ответили: „Непременно“. Следовательно, сказал он: „Пусть слово, сошедшее с уст моих, будет подобно мечу моему!“. И все единодушно согласились с ним. Затем они положили некий войлок на землю и его вновь усадили сверху со словами: „Смотри вверх, и познаешь Бога, поверни голову, и внизу увидишь войлок, на котором сидишь. Если ты будешь хорошо управлять своим царством, если будешь щедрым и будешь уважать справедливость и служить ей, и будешь почитать каждого из князей соответственно его достоинству, славно будешь царствовать и весь мир подчинится твоей власти, и Господь пошлет тебе все, что пожелаешь в сердце своем; если же будешь делать противоположное, станешь несчастен, и отвержен, и столь беден, что даже войлок, на котором ныне сидишь, не будет тебе оставлен“. Сказав это, бароны затем посадили на войлок вместе с ним и жену Гога, и так обоих, сидящими, подняли от земли вверх на воздух, и провозгласили их громогласными и всенародными криками императором и императрицей всех тартар. Затем неисчислимое множество золота, и серебра, и драгоценных каменьев, и всего того, что осталось от Хагадагана (Угедея), принесли пред лицо нового императора и поставили его владыкой всего этого богатства. Сам же он по собственному желанию каждому из князей выделил [долю], а в свою пользу удержал оставшееся. Затем они стали пить, как это у них в обычае, и пили непрерывно вплоть до вечера. После этого прибыло на повозках вареное мясо, без соли, и прислужники подавали одну часть или кусок на четверых или пятерых. В шатрах хаама подавали мясо и похлебку с солью вместо соуса, и так было всякий день, когда устраивали пиршество» (Simon de Saint-Quentin. XXXII. 32).

Обратимся теперь к материалам персидских источников. Все собравшиеся, как внутри огромного шатра, «Золотой Орды», так и вне ставки, вместе с царевичами девять раз (так по Рашид ад-Дину; по Джувайни — три раза) преклоняли колени и вновь громогласно выкрикивали имя нового хана. Затем царевичи и высшая знать дали письменную присягу в верности новому суверену. По выходе из шатра совершали троекратное поклонение Солнцу. А после все принимались за чаши и неделю, другую занимались пиршествами (Джувайни, изд., Т. 1. С. 147–148, 206–207; Рашид ад-Дин. Т. 2. С. 19, 119, 132–133).

Баварский солдат Иоганн Шильтбергер, скитавшийся по странам Востока с 1396 по 1427 г., в своей книге описывает, как происходило провозглашение нового хана в Золотой Орде (по терминологии автора — «Красной Татарии»): «При избрании короля они сажают его на белый войлок и три раза приподнимают. Затем носят его вокруг палатки, сажают на престол и дают ему в руки золотой меч; после чего он должен присягнуть по их правилам» (Шильтбергер, с. 55).

Небезынтересно отметить, что древнемонгольский обычай избрания нового хана сохранялся примерно в той же форме у казахов и узбеков Средней Азии до конца XIX в. Вот описание церемонии торжественного провозглашения нового хана у казахов, которое дает А. И. Левшин (1799–1879). Для избрания нового хана назначалось определенное время и место, куда собирался народ и где открывались «частные совещания» и «маленькие круги для решения, кого избрать себе главою и кому поручить быть представителем каждой толпы в верховном совете знатнейших правителей народных». Когда число прибывших на церемонию людей считалось «довольно велико», назначалось «решительное общее собрание»; тогда расстилались рядами ковры и войлоки, на которых султаны, старейшины, бии и родоначальники размещались по старшинству, знатности и власти; а простой народ становился за ними сзади. «Почетнейшие по летам и опытности» открывали курултай, смелые оживляли оное, сильнейшие давали направление собранию; и наконец, все вместе вели оживленные словопренья, которые продолжались два, три и более дней. Когда кандидат на престол получал согласие большинства султанов и знати на царствование, наиболее влиятельные лица ханства из султанов и биев объявляли ему о том, сажали его на «тонкий белый войлок» и трижды приподнимали войлок за концы, провозглашая: «Хан! Хан! Хан!». Едва белый войлок с ханом касался степной травы, как он снова подхватывался подбегавшей толпой, которая вновь поднимала и опускала войлок на землю. Затем белый войлок, служивший как бы троном, разрывали на мелкие части, и всякий старался унести лоскуток в знак своего участия в провозглашении хана. Обряд вознесения на белом войлоке (в тюркоязычных источниках: хан кутармак; в ираноязычных источниках: хан бар даштан), начинавшийся торжественно и упорядоченно, завершался шумным многодневным пиршеством[41]. Описанию ритуала избрания государя в Средней Азии в XVIII–XIX вв. посвящено новое исследование Селы Рон[42].

Царствующий хан являлся верховным носителем светской власти в государстве. Ханская власть традиционно рассматривалась как гарант общего блага, стабильности и правопорядка в обществе. Эта идея выражена, например, у Хамдаллаха Мустауфи Казвини (1280–1350) такой максимой: «Если бы не султан, то люди съели бы друг друга» (Хамдаллах Казвини, с. 109). У Шараф ад-Дина Али Йазди (первая пол. XV в.) приводится рассуждение о государе, а затем — стих:

Мир без правителя подобен телу без головы.

Тело без головы — ниже праха с дороги.

В общих чертах характер ханской власти в обществе определялся в средневековых источниках так: хан обязан заботиться о своих подданных и войске «как мать» о своих детях, а подданные и войско должны считать государя «отцом для себя» и искренне ему повиноваться, верно служить и жертвовать своими жизнями для поддержания его власти. Если же говорить конкретно, то власть хана определялась известными правами и была связана с исполнением ряда функций. Этих прав и функций хана было по меньшей мере пять. Вот их перечень.

1. Хан как глава царствующего рода и верховный сюзерен всех подданных государства имел верховное право распоряжаться всей территорией страны, всеми землями, входившими в его улус, право, которое было следствием его основной функции и главной обязанности — защиты государства от внешних врагов.

2. Хану принадлежало право объявления войны и заключения мира, бывшее следствием его функции верховного руководителя войск.

3. Хану принадлежало верховное право переговоров с иностранными государствами, что являлось следствием его функции определять внешнеполитический курс государства.

4. Хану принадлежало право предать смерти или оставить в живых своего виновного подчиненного — право, бывшее следствием его функции верховного судьи.

5. Наконец, хану принадлежало право издавать законы и обязательные для всех членов общества приказания — право, бывшее следствием его функции сохранять существующее общественное устройство и порядок. Приведем теперь примеры, характеризующие единоличную верховную власть монгольского хана. «Было не в обычае, — пишет Рашид ад-Дин, — чтобы кто-либо переиначивал решение и указ каана, а тот, кто бы это совершил, являлся бы преступником» (Рашид ад-Дин. Т. 2. С. 12). Вопрос о полноте власти монгольского хана интересовал участников францисканской миссии 1246 г. в первую очередь. Мы помним, что в это время монгольский престол оставался свободным и в преддверии курултая государством управляла Туракина-хатун. Поэтому сведения, полученные францисканцами из уст знающих людей, отражают идеальную концепцию власти, а не реальное положение дел. Вот как монгольская концепция власти воспринята Иоанном де Плано Карпини: «Император же тартар имеет удивительную власть над всеми. Никто не смеет занять какое-либо место, если сам император его не назначит. Сам же он назначает, где надлежит пребывать вождям, вожди же назначают на места тысячников, тысячники — сотников, сотники — десятников. Сверх того, независимо от времени и места, если им приказано, они идут и на битву и на жизнь и на смерть, и без всяких возражений подчиняются [приказу]» (LT, V. 22){10}. В донесении брата Бенедикта, переводчика францисканской миссии, имеются дополнительные подробности: «Кроме того они также послушны своим господам более, чем другие народы, или даже больше, чем лица духовного звания своим прелатам. У них нет места для жалости по отношению к перебежчикам, поэтому у их императора над ними всевозможная власть. Ибо у них нет выбора перед смертью или жизнью, раз так сказал император. <…> Все стойбища устанавливаются и перемещаются по повелению кана; поскольку он сам определяет места для вождей, которые [в свою очередь, назначают места] для тысячников, а они — для сотников, а те — для десятников» (НТ, § 50, 52).

Власть хана лишь в редких случаях достигала описанной выше полноты. В ряде случаев хану приходилось делить верховную власть с другими политическими силами внутри государства или с наиболее могущественным представителем «золотого рода»[43]. В истории чингизидских улусов были периоды, когда одновременно действовало несколько соправителей. Так, после смерти золотоордынского хана Менгу-Тимура (по одним известиям, в 1280 г.; по другим — 1282 г.), внука Бату, на престол воссел его брат Туда-Менгу. Сыновья Менгу-Тимура, Алгу и Тогрыл, и сыновья Тарбу, брата Менгу-Тимура, Тула-Буга и Кунчек, по словам Рашид ад-Дина, «свергли Туда-Менгу с престола под тем предлогом, что он помешанный, и сами совместно царствовали пять лет» (Рашид ад-Дин. Т. 2. С. 83). В «Фирдаус ал-икбал» сообщается, что в 1620–1621 гг. Шибанид Хабаш-султан ослепил своего отца Араб-хана, государя Хивы, и один год и шесть месяцев «правил вдвоем в содружестве» со своим братом Ильбарс-султаном (МИКХ, с. 449).

Однако здесь следует особо подчеркнуть, что как приведенные примеры «совместного царствования» четырех Чингизидов вместо здравствующего хана Туда-Менгу (ум. 1287) и правления двух братьев-Шибанидов «в содружестве», так и известные исторические примеры двоевластия являются лишь следствием практического развития конкретных событий, каждого данного обстоятельства и не отражают норму политического порядка в Еке Монгол улусе и государствах Чингизидов (Золотой Орде, государстве Чагатаидов, Хулагуидов и их политических наследников). Нормой политического порядка в Еке Монгол улусе и государствах Чингизидов было единовластие; все случаи двоевластия и «совместного царствования» нескольких Чингизидов следует рассматривать как отступление от этого порядка.

Перечисленные выше права и функции царствующего хана носили самый общий характер. Реальная же власть каждого отдельного хана в значительной степени зависела от его личностных качеств и индивидуального обаяния, так сказать, от его царственного облика. Тут мы подошли к излюбленной средневековыми историографами теме — образу идеального государя. Для полноты сведений приведу основные положения этой темы; думаю, что они будут прочитаны без скуки.

Удел царей — управлять своим государством; а «дело престола и царства — дело трудное», говорится в источниках. Поэтому важно, чтобы цари, превосходя прочих людей положением, превосходили их также величием. А величие государей заключается в превосходстве их высокой природы, что проявляется в ряде признаков. Разные средневековые авторы, как мусульманские, так и монгольские и китайские, писавшие о чингизидских улусах, дают примерно одинаковый перечень ханских пороков и добродетелей. Добродетели: мужество, доблесть, справедливость, щедрость, великодушие, благоразумие, удачливость, умение вникать в связь обстоятельств и измерять собственные силы, слушать одинаково хорошее и плохое, слова правды и лжи и т. д. Пороки: высокомерие и жестокость, скупость и подозрительность, любовь к роскоши и наслаждению, пьянство и беспечность и т. п. В источниках, соответственно, два типа правителей: первые — образцовые, пользовавшиеся особой популярностью благодаря своим положительным качествам; вторые — непопулярные, ставшие одиозными фигурами.

В первую группу можно включить, например, Хайду, Мухаммада Шейбани-хана, его племянника Убайдулла-хана, хана казахов Касима, его сына Хакк-Назар-хана и т. д.

Хайду (ум. 1301) — сын Каши, внук Угедей-хана. Как установил В. В. Бартольд, Хайду был фактическим основателем самостоятельного монгольского государства в Средней Азии и, по общему мнению средневековых авторов, отличался исключительной храбростью, щедростью, справедливостью; с дарованием полководца Хайду счастливо соединял холодную расчетливость политика. Сын и внук алкоголиков, он отличался едва ли не от всех Чингизидов тем, что, по словам его современника Рашид ад-Дина, никогда не пил ни вина, ни кумыса.

Убайдулла-хан (правил в Бухаре с 1512 г., стоял во главе всех узбеков с 1533 г., умер в 1539 г.) — сын Махмуд-султана, сводного брата Мухаммада Шейбани-хана, завоевателя государства Тимуридов. Он был прост в обращении, по-царски щедр, в битве превосходил всех храбростью; обладая военными талантами и будучи настоящим вождем кочевых узбеков, Убайдулла-хан свободно владел арабским и персидским языками, на которых писал стихи и прозаические трактаты, равно как и на своем родном тюрки. Он считался идеальным правителем в духе мусульманского благочестия.

Характеристики Мухаммада Шейбани-хана, Касим-хана и других, пользовавшихся особой популярностью государей приведены в третьем разделе настоящего исследования. Здесь достаточно лишь отметить, что, согласно представлениям эпохи, идеальный правитель — это тот, кто, говоря словами Шараф ад-Дина Али Йазди (ум. 1454), является «в одно и то же время бичом своих врагов, идолом своих солдат и отцом своих подданных».

Ко второй группе можно отнести, например, Тимур-Малик-хана, Азиз-хана, Шах-Бурхан-хана и т. д.

Тимур-Малик-хан, сын Урус-хана; он стал ханом после смерти Токтакиа-хана в 1377 г. Тимур-Малик-хан был большим любителем наслаждений, постоянно предавался пьянству и разгулу, спал до полудня. Правление Тимур-Малика, пьяницы и бездельника, было недолгим; вскоре он потерял свою власть, а заодно и жизнь.

Азиз-хан — джучид, правил в Сарае, столице Золотой Орды, в 1360-х гг. Он вел развратный образ жизни, за что подвергся упрекам шейха Саййид-Ата, потомка Ахмада Ясави. Хан прислушался к словам шейха и выразил раскаяние, но через три года вновь вернулся к прежнему образу жизни и был убит.

Шах-Бурхан-хан — шибанид, сын Абд ар-Рахим-султана, внук вышеупомянутого Убайдулла-хана. В 957/1550 г. его возвели на престол в Бухаре. Он же все время не отнимал губ от чаши с вином и постоянно пьянствовал, будучи беспечен относительно охранения государства и забот о положении войска и подданных. Совершенно никого не боясь, он открыто совершал неодобрительные поступки, так, что все сошлись на мысли о его устранении, и он был устранен.

Словом, в государственной жизни персональный фактор был велик и общественное мнение придавало большое значение личности государя. Вот еще один пример в дополнение к уже приведенным выше. После смерти хивинского хана Агатая (ок. 1553) стал вопрос о том, кого из двух братьев, Иш-султана или Дост-султана, возвести в ханы. Иш-султан был храбр в битвах, щедр со своими нукерами (дружиной), но обладал посредственным умом, был далек от правоверности и отличался беспредельной дерзостью; на любовные утехи он был падок. Эти отрицательные качества Иш-султана явились причиной того, что ему было отказано в престоле; и на трон царствования воссел его брат Дост-султан, человек с качествами факира и дервиша, т. е. с качествами мусульманского мистика (Шаджара-йи турк, изд., Т. 1. С. 234).

Итак, действовавшая в рассматриваемую эпоху система давала в руки хана огромную власть, фактически бесконтрольную. Но каждый отдельный правитель обладал той полнотой власти, какую давали ему его личные качества и врожденные добродетели. Если государь был сильной личностью, то его власть была абсолютной и решающее слово всегда оставалось за ним, даже если он действовал вопреки мнению своего окружения; едва ли не единственным ограничением воли могущественного хана-чингизида служила Яса Чингиз-хана. Если же хан был слабым, заурядным человеком, то «и ртом и языком и волею» его правило его ближайшее окружение в лице какого-нибудь «умного атабека» или «энергичного инака»; но чаще всего фактическая власть в государстве в таком случае принадлежала могущественнейшему из султанов, который нередко также принимал ханский титул; бывало и так, что в одном государстве в одно и то же время титул хана носило сразу несколько султанов. Поэтому у авторов, хорошо знавших положение дел в чингизидских улусах, можно встретить уточнение, что именно такой-то «сейчас является старшим ханом» (по-тюркски: улуг-хан, каттахан; по-персидски: хан-и бузург, хан-и калан), а такой-то «младшим (малым) ханом» (по-тюркски: кичик-хан; по-персидски: хан-и хурд); для обозначения же «мелких ханов» в источниках употребляется термин келте-хан (келте — персидское слово и означает: старый, потерявший свою силу зверь; куцый, с отрубленным хвостом; короткий, мелкий, негодный, ничтожный).

Каждый чингизид, облеченный титулом хана, чеканил монету со своим именем (право, которое тогда считалось одним из основных признаков независимого государя) и был окружен многими другими внешними знаками отличия. Местоприбывание хана (ставка) называлось орду (орда). Шатер хана размещался отдельно от других, в самом центре лагеря, выделялся величиной и роскошью и охранялся особой гвардией. Прочие шатры разбивались лишь после установки ханского двора; причем каждый представитель царствующей фамилии, каждый придворный чин и военачальник точно знал место для своего шатра, соответствовавшее его положению и званию, т. е. направо или налево от шатра хана, в первом, втором или третьем ряду.

Южносунский дипломат Пэн Да-я писал в 1233 г.: «Шатер правителя располагается один впереди всех, [входом] к югу, за ним — [шатры] его жен и наложниц, а за ними [шатры] незаконных{11} членов свиты и телохранителей, а также незаконных чиновников. Вообще место расположения охотничьего шатра татарского правителя всегда называется „волито“. Что касается его золотого шатра (стойки [внутри] сделаны из золота. Поэтому [шатер] называется золотым), то когда [вместе с ним] ставятся шатры всех незаконных императриц вместе со стойбищем [других подданных], только это называется „большой ордой“{12}» (Хэйда ши-люе, с. 138). Волито — китайская транскрипция монгольского ordu или ordo, термина позаимствованного монголами из древнетюркского. Значение его ‘лагерь’ или ‘дворец’. Ordu в китайских источниках XIII в. имеет значение ‘походный шатер’, ‘лагерь’ и ‘дворец’.

Орда всегда связана с фигурой хана, о чем, собственно, и сообщают францисканцы. Для того чтобы представить себе, как выглядела орда, т. е. ‘ставка’ монгольского императора или «принца», уместно привести описание ставки Бату из сочинения Вильгельма де Рубрука. В отличие от первой миссии, странствие брата Вильгельма по этому же маршруту в 1255 г. и его донесение являются идеальным объектом для этнографического исследования. Брат Вильгельм не был дипломатом и вел образ жизни странствующего проповедника. «Когда я увидел двор Баату, то содрогнулся, — сообщает брат Вильгельм, — потому что его собственные дома выглядели, как некий большой город, вытянутый в длину и окруженный со всех сторон людьми на целых три или четыре левки{13}. И так же, как народ Израиля знал, в какую сторону от шатра должен был каждый ставить палатки, они знают, в какую сторону от двора они должны становиться, когда устанавливают дома. Поэтому они называют на своем языке двор [словом] орда, что означает середину, так как [хозяин двора] всегда находится в середине, [окруженный] своими людьми, за тем исключением, что точно на юг [от шатра] никто не становится, так как в эту сторону открыты ворота двора. Но направо и налево растягиваются настолько, насколько хотят, в соответствии с требованиями местности, только бы не расположиться точно перед двором или с противоположной стороны двора» (Itinerarium. XIX. 4){14}. Библейский текст, на который ссылается брат Вильгельм, — это Чис. 1. 50–54; 2. 1–31. Не случайно поэтому употребление здесь библейской лексики — tabernaculum и tentoria (в русском синодальном переводе Библии: скиния и стан).

Первая фраза процитированного пассажа не сразу понятна; казалось бы, городом должна была выглядеть вся ставка в целом, а не только «собственные дома» Бату. Разъяснение вносится другой цитатой из брата Вильгельма: «У Баату двадцать шесть жен, у каждой из которых один большой дом, не считая других, маленьких [домов], которые ставят сзади больших; они представляют собой как бы комнаты, в которых живут рабыни; причем к каждому из этих домов могут прилегать и двести парных повозок. А когда они устанавливают дома, первая жена устанавливает свой двор первым с запада, а затем другие согласно их положению, так что последняя жена будет находится на восточном конце, а расстояние между двором одной госпожи и другой будет равняться броску одного камня. Поэтому двор одного богатого моала будет выглядеть как некий большой город, и, однако, в нем будет чрезвычайно мало мужчин» (Itinerarium. II. 4){15}. Слово curia у брата Вильгельма соответствует монгольскому ordu. Что касается ошибочного перевода братом Вильгельмом монгольского слова orda как «середина», то П. Пелльо предполагает, что наш автор перепутал монг. ordu ‘palais, campement central’ и тюрк, urta или orta ‘середина’, что, по его мнению, является дополнительным доказательством тюркского языкового окружения брата Вильгельма[44].

Порядок размещения людей в орде подробно описывается в книге Мухаммада ибн Хиндушаха Нахчивани «Дастур ал-катиб фи тайин ал-маратиб», законченной вчерне в 1360 г. В разделе «О назначении йуртчи» он пишет так: «Одно из главнейших дел нужных для государства и управления делами султанства то, что государю в летовках и зимовках, на привалах, станциях и охотничьих стоянках, и вообще в каждом месте, где он остановится, отводится определенный йурт, с тем чтобы царевичи, эмиры, везиры, инаки и государственные сановники и сподвижники его величества, увидев этот йурт, знали каждый где его собственный йурт и где остановиться; пока не назначен йурт государя, до тех пор и их йурт не определяется. Так, например, царевичи располагаются по правую сторону и близ государя. Улусные эмиры также располагаются по правую сторону, которую называют бараунгар; везиры же и члены дивана располагаются на стороне джаунгар, т. е. по левую сторону царского йурта; инаки — вокруг государя, а сановники государства, если они из тюрок, идут в йурт эмиров, а если они из таджиков, то — в йурт везирей. Битикчи, саййиды, казии, имамы и муллы останавливаются перед (походной) соборной мечетью» (Мухамад ибн Хиндушах, л. 232б-233а).

При аудиенции с ханом соблюдались определенные формы придворного этикета: представляемый должен был снять с себя оружие, не касаться порога и веревок шатра, говорить с ханом преклонив колено и т. д. Этикет монгольского двора, придворные празднества и церемонии с той или иной степенью полноты описаны южносунскими дипломатами, Сюй Тином и Пэн Да-я, папским послом Иоанном де Плано Карпини, странствующим францисканцем Вильгельмом де Рубруком, египетскими послами к Берке, путешественником Ибн Баттутой и др. Не вдаваясь в подробности, отмечу лишь, что ханский двор (орду) являлся не просто политическим центром государства, но он одновременно служил и своеобразным государственным университетом, где проходили свою школу государственные мужи. Рассказывается, что был некий неотесанный человек по имени Элджидай, который, нарушив обычай, вступил в связь с наложницей своего старшего брата Илукэ-нойона. Илукэ хотел убить брата, но тот убежал от него и прибыл к Угедей-хану. Угедей прпросил его у Илукэ, и Илукэ подарил его хану. Этот Элджидай постоянно находился в ханской ставке, пишет Рашид ад-Дин, «изучил правила хорошего тона, придворные обычаи и искусства и постепенно превратился в уважаемого эмира» (Рашид ад-Дин. Т. 1. Кн. 1. С. 95).

Во время торжественных церемоний хан восседал на троне, который также являлся одним из основных символов верховной власти.

По сведениям Чжао Хуна, относящимся к 1221 г., монгольский император «восседает в кресле [-сиденье] северных варваров, украшенном головами драконов, обложенными золотом. В [узоре кресла] го-вана [Мухали] местами употребляется серебро, и этим [оно] отличается [от кресла Чингиса]» (Мэн-да бэй-лу, с. 76). Трон Чингиз-хана, о котором Чжао Хун получил сведения из рассказов других лиц, обозначен термином ху-гуан. Ху-чуан — легкое кресло, заимствованное древними китайцами у некитайских племен севера страны. Другой южносунский дипломат — Сюй Тин, также называет трон монгольского хана ху-гуан. Сюй Тин пишет о троне хана Угедея: «Кресло, в котором восседает татарский правитель в шатре, — как сиденье проповедника в буддийском монастыре и так же украшено золотом» (Хэй-да ши-люе, с. 138).

Трон внука Чингиз-хана Гуюка представлял собой настоящее произведение искусства. Трон размещался внутри огромного шатра из пламенно-красного пурпура на высоком помосте. По свидетельству Иоанна де Плано Карпини, «на возвышении был сооружен из досок помост, где был поставлен трон императора. Трон же был удивительным образом вырезан из слоновой кости. На нем также были золото и драгоценные камни, и, если мы правильно помним, и жемчуга. И по ступеням он поднимался на этот [помост], который сзади был круглым. Скамьи также были поставлены вокруг престола, причем знатные женщины сидели на скамьях слева, а справа никто не сидел выше, но князья сидели на скамьях ниже, в середине, а другие же сидели за ними» (LT, IX. 35){16}. Этот трон был сделан пленным русским мастером по имени Козьма.

Исключительной роскошью отличалась орда Хулагуида Газан-хана (правил в 1295–1304 гг.) и орда Джучида Узбек-хана (правил в 1313–1341 гг.). В частности, золотой трон Газан-хана был усыпан жемчугом и яхонтами; он размещался внутри «золотой палатки», поэтому ставка Газан-хана называлась Орду-и заррин («Золотая орда», «Золотая ставка»). Над постройкой «золотой палатки и золотого престола», по свидетельству Рашид ад-Дина, везира и историографа Газан-хана, в течение трех лет трудилась большая группа знаменитых мастеров и искусных зодчих СРашид ад-Дин. Т. III. С. 189–190).

Не всегда ханский трон представлял собой деревянное богато украшенное кресло с ножками. Для многих государей троном служила установленная на возвышении подушка, устланная богато вышитой золотом и украшенной драгоценными камнями подстилкой. Сзади и по бокам ее, чтобы было на что опереться, ставили вертикально три хорошо набитые круглые подушечки. Поэтому в сочинениях средневековых мусульманских авторов нередко можно встретить выражения типа: такого-то усадили на «четырехподушечный престол»; такой-то утвердился на «подушке царствования» и т. п. Испанский посол Руи Гонсалес де Клавихо описывает престол Тимура, устроенный в павильоне, чьи размеры и высота приводили в изумление: «В этом павильоне с одной стороны находилось возвышение из ковров, куда были положены одна на другую три или четыре подстилки; это возвышение предназначалось для сеньора» (Руи Гонсалес де Клавихо, с. 117). В источниках упоминается также «походный трон» (тахт-и раван); он представлял собой нечто вроде балдахина с колонками, раскрашенными и позолоченными, который закрывали при плохой погоде.

Внешних символов царской власти было немало. Мы не ставим задачу дать их полный перечень с историческими примерами; в завершение лишь скажем еще о двух важных символах — знамени и хутбе. Знамя хана водружалось в ханской ставке. У Чингиз-хана было большое совершенно белое знамя; у Мухаммада Шейбани-хана, основателя государства Шибанидов в Средней Азии, также было белое знамя. На знамени некоторых государств имелись изображения, надписи и т. п. В частности, на знамени главы династии Кара-коюнлу, или туркмен Черного барана (1378–1469), было изображение черного барана, откуда и название этой династии. Наибольшее число знамен, которое могло быть у одного хана, было девять. Девять знамен было у Чингиз-хана, у первых казахских ханов, у верховного предводителя моголов Чагатаида Махмуд-хана (1487–1508).

Хутба — проповедь по пятницам и в праздничные дни в мечети с упоминанием имени царствующего государя, на которого призывалось благословение божье. Право хутбы первоначально принадлежало исключительно халифу. Со второй половины IX в. это право, считавшееся в мусульманском мире основным внешним признаком независимого государя, стали присваивать себе местные мусульманские владетели, а с XIV в., по мере того как ислам становился официальной религией в западных монгольских улусах, — и Чингизидами. В редких случаях делали поминания также покойных мусульманских владетелей рядом с живым государем, в память каких-либо великих заслуг этих лиц, вроде того, как было постановлено поминать на хутбе Хулагуида Газан-хана при его преемнике Улджайту-хане (1304–1316) и умершего Шибанида Убайдулла-хана (1333–1339) как идеального правителя в духе мусульманского благочестия.

В сословие султанов входили разные люди. И конечно, не каждый раз ханом выбирался самый храбрый, умный и щедрый из них. Да и суть каждого султана, ставшего ханом, проявлялась по-разному. Бывало, ничем особым от своих собратьев не отличавшийся султан, становился отменным ханом; а бывало и так, что добрый и справедливый в начале своего царствования правитель впоследствии превращался в тирана. Испытание властью — одно из самых сильных испытаний, и вхождение во власть — это обычно путь в незнаемое. Но все же было немало правителей, которые еще с отроческого возраста проникались искренним желанием осуществить идеал справедливого царя. И это настроение в полной мере передают слова потомка Бабура, Великого Могола Ауренгзеба (правил в 1659–1707 гг.): «Родившись по воле Провидения сыном государя и предназначенный для престола, я рожден не для себя одного, но для общественного блага, чтобы доставить моим подданным покойную и счастливую жизнь, насколько это совместимо с правосудием, высшей властью и безопасностью государства»[45].

Глава 5

Закон и насилие в практике престолонаследия

Выше, во второй главе, мы рассмотрели обстоятельства восшествия на престол первых четырех преемников Чингиз-хана, источники права на власть и можем обоснованно утверждать, что в Еке Монгол улус (таково было официальное название государства монголов с 1211 г.) единственным правовым основанием для получения сана хана служила принадлежность претендента к «золотому роду», однако четкого законодательства о престолонаследии не существовало. Сам основатель монгольской династии Чингиз-хан был за то, чтобы власть в государстве переходила в руки самого достойного представителя «золотого рода», к какому бы из четырех домов (дом Джучи, Чагатая, Угедея, Тулуя) он ни принадлежал. Свою приверженность именно к наследственно-династическому принципу передачи верховной власти независимо от степени родства нового суверена с предыдущим он со всей определенностью высказал еще в 1219 г. Когда на совещании перед походом на государство хорезмшаха Чингиз-хан назначил Угедея своим наследником, Угедей выразил опасение, что его дети и внуки могут оказаться людьми без достоинств и не будут достойны наследовать престол. Чингиз-хан тогда сказал: «Если у Угедея народятся такие потомки, что хоть травушкой-муравушкой оберни — коровы есть не станут, хоть салом окрути — собаки есть не станут, то среди моих-то потомков ужели так-таки ни одного доброго и не родится?» (Сокровенное сказание, с. 186).

Назвав еще при жизни наследником престола Угедея, Чингиз-хан тем самым узаконил право правителя по своей воле назначать себе преемника, а заодно определил и предпочтительную форму преемственного порядка власти от одного представителя «золотого рода» к другому — политическое завещание. Великий хан Угедей (1229–1241) в вопросе о престолонаследии во всем следовал своему отцу.

В правление великого хана Гуюка мы видим в жизни Монгольской империи принципиальное политическое новшество — попытку закрепления верховной власти за представителями исключительно одной семьи — семьи Гуюка. Вспомним его памятное обращение к царевичам и военачальникам на курултае 1246 г: «Я соглашусь принять престол на том условии, что после меня каанство будет утверждено за моим родом». Он же, Гуюк-хан, первым в истории Монгольской империи определил порядок прямого наследования — от отца к сыну, выразив это четкой и лаконичной формулой: при жизни сына царство не может перейти к внукам (Рашид ад-Дин. Т. 2. С. 119).

Однако и семейно-клановый принцип передачи власти не стал у Чингизидов общепризнанным. После смерти Гуюка, сына Угедея, царевич Бату, который, как и его дед Чингиз-хан, придерживался принципа выборности великого хана из «золотого рода» Чингизидов по их личностным качествам, пользуясь своим главенствующим положением в империи, добился в 1251 г. передачи царской власти дому Тулуя, четвертого сына Чингиз-хана.

Словом, в государственной жизни Монгольской империи уже на начальных этапах ее истории главной проблемой была проблема соотношения между правом и силой, что, в свою очередь, явилось естественным следствием отсутствия в стране строго фиксированных правил о порядке избрания хана. Такое состояние дел приводило к тому, что после смерти каждого государя разворачивалась борьба за престол между отдельными партиями царевичей и эмиров; причем каждая из соперничающих сторон обосновывала свои права на власть как единственно законные. Столкновение разных прав было результатом того, что право на власть могло выражаться в различных порядках.

Мы уже знаем, что политическим идеалом Чингиз-хана, завещанным им своим потомкам, был порядок выборности, согласно которому на престол ханства возводится (самый) способный и достойный по своим качествам представитель «золотого рода», выдвинутый царевичами и знатью. При таком порядке преемства власти все зависело от обстоятельств, и провозглашение хана обычно совершалось путем интриг различных партий Чингизидов, менялась линия старших и младших родоначальников и т. д. Показательный пример — восшествие на престол сына Тулуя, царевича Мунке (1251–1259). Оно совершилось, как это описано во второй главе, не законным путем, а полным произволом Бату и войска. Ведь и впрямь Мунке был по возрасту не старше других царевичей, его родители не царствовали, ему никто не завещал власть, он не отличался исключительными качествами, кроме разве того, что был выдающимся кутилой своего времени, зато на него большое влияние имел могущественный царевич Бату.

Порядок выборности, согласно которому личные качества принца ставятся превыше всего, не стал, однако, ни единственным, ни основным политическим порядком в чингизидских улусах, хотя он действовал до конца династии Чингизидов. Вот какие речи произносились, например, в 1583 г. на совете, где решался вопрос о возведении на престол Шибанида Абдулла-султана; правда, в речи порядок выборности приписывается не Чингиз-хану, а самому пророку Мухаммаду, что тоже показательно. «Хотя по предписанию и установлениям Чингизовым, корона владычества и узда ханства принадлежат самому старшему летами, и его имя нужно поминать в хутбе, и с его именем чеканить монеты, но есть еще закон пророка, чтобы государем был тот, кто истинно достоин сана царского и в состоянии сделать подданных счастливыми» (Хафиз-и Таныш, рук., л. 289а)[46]. Небезынтересно отметить, что во второй половине XVIII в., когда казахи Киши (Младшего) жуза и части Орта (Среднего) жуза приняли российский протекторат, российское правительство выдвинуло предложение, чтобы в Казахских степях звание хана «доставалось не старшему и ближайшему по линии ханства, но токмо достойнейшему»[47].

Другим порядком преемства власти, установившимся в чингизидских улусах, был порядок старшинства, согласно которому преимущественное право на ханство имел старший в ханском роде, и, например, дядя, брат хана, считался старше своих племянников, сыновей хана[48]. Но и при этом распорядке бывали случаи, когда престола домогался не брат умершего хана, а сын хана, основывая свое право на своем старшинстве перед дядей по отцу. В таких случаях возникал спорный вопрос: кто выше на «лествице старшинства» (выражение В. О. Ключевского), младший ли летами дядя или младший по поколению, но старший возрастом племянник? Тогда способом решения политических споров между претендентами на престол нередко становилось поле боя.

Так или иначе, отступления от порядка старшинства (генеалогического, когда старшинство определяется порядком поколений, т. е. расстоянием от родоначальника, и физического, когда старшинство определяется порядком рождения, т. е. сравнительным возрастом лиц в каждом поколении) бывали часто. В чингизидских улусах видим иной порядок, который не был ориентирован на очередность старшинства, но передача власти происходила в одном поколении — от брата к брату. Действие этого порядка, который в исследовании Г. А. Федорова-Давыдова назван «архаическим порядком престолонаследия»[49], хорошо иллюстрируют политические события в Чагатайском государстве; там, например, в первой трети XIV в. один за другим правили пятеро братьев, сыновья Дувы: Есен-Буга (1308–1318), Кебек (1318–1326), Ильчигидай (ок. 1326–1328), Дурра-Тимур (ок. 1328–1330), Тармаширин (ок. 1330–1334) (Мунтахаб ат-таварих, изд., с. 107–111; Шаджарат ал-атрак, с. 368–371; Бахр ал-асрар, Т. 6. Ч. 2, л. 14б-23а)[50].

Наблюдения показывают, что нередко престол занимали в порядке прямого наследования, т. е. власть переходила непосредственно от отца к сыну (а при смерти или болезни сына — к внукам). Переход ханского достоинства по прямой восходящей линии не вызывал особого сопротивлениями потому в политической жизни чингизидских улусов и образованных на их развалинах государствах этот порядок престолонаследия соблюдался на протяжении многих десятилетий кряду.

Каждый из перечисленных выше порядков престолонаследия признавался традицией правильным, и вопрос о предпочтении того или иного из них решался всякий раз с учетом конкретных обстоятельств. Поэтому, по замечанию В. В. Бартольда, обсуждение вопроса о том, какой из Чингизидов в том или другом случае имел больше прав на престол и было ли избрание того или другого хана законным, не является корректным[51].

Передача верховной власти преемнику происходила разными путями. Одним из них было духовное завещание. Хотя передача власти по завещанию и не была ни общим фактом, ни общепризнанным правилом, но она практиковалась на всем протяжении существования династии Чингизидов, начиная с самого Чингиз-хана и Угедей-хана и кончая ханами Казахских степей XIX в. Наследник престола определялся по усмотрению завещателя и обычно объявлялся заранее. Чтобы завещательное распоряжение государя получило большую гласность, в некоторых случаях имя законного наследника престола упоминалось в хутбе (проповедь по пятницам в мечети) и чеканилось на монетах с титулом «наследник престола». Как показывают материалы источников, наследником престола по завещанию являлся прежде всего сын завещателя (завещание Чингиз-хана, Шейбани-хана, Букей-хана и др.), но также — его внук (завещание Угедея, Чагатая, Тимура и др.) или брат (завещание Газан-хана, Мухаммад-Гирей-хана, Абд ал-Азиз-хана и др.), даже при сыновьях.

Политическое завещание делалось устно, в присутствии представителей царствующего дома и знати, или письменно, и те давали письменное заверение-клятву исполнить духовную. Выше уже было рассмотрено завещательное распоряжение Чингиз-хана. (Напомню, Чингиз-хан еще при жизни назначил своим преемником своего третьего сына Угедея и незадолго перед смертью подтвердил свое политическое завещание.) Чтобы полнее охватить эту тему, приведу еще два примера из более позднего периода.

Тимур (правил в 1370–1405 гг.) еще при жизни назначил своим преемником своего внука Мухаммад-Султана, предпочтя его своим сыновьям[52]. Но судьба распорядилась по-иному. Во время военных действий Тимура в Малой Азии Мухаммад-Султан заболел и умер около Карахисара весной 1403 г., 29 лет от роду. Тогда Тимур назначил своим преемником другого своего внука, Пир-Мухаммада, брата Мухаммад-Султана, и перед своей кончиной подтвердил свое политическое завещание. Вот как описывается эта сцена в «Зафар-наме» Йазди, официальной истории Тимура.

В начале 1405 г. Тимур с большой армией выступил в поход на Китай и прибыл в Отрар (город на правобережье Сырдарьи). Там в начале февраля Тимур заболел, «сила болезни и боли все время возрастали». «Так как ум Тимура с начала до конца оставался крепким, — пишет Йазди, — то Тимур, несмотря на сильные боли, не переставал справляться о состоянии и положении войска. Когда вследствие своей проницательности он понял, что болезнь была сильнее лекарств, он мужественно приготовился к смерти, приказал явиться к нему женам и собственным эмирам и с чудесной предусмотрительностью сделал завещание и изложил свою волю в следующих словах: „Я знаю наверное, что птица души улетит из клетки тела и что мое убежище находится у трона Бога, дающего и отнимающего жизнь, когда Он хочет, милости и милосердию которого я вас вручаю. Необходимо, чтобы вы не испускали ни криков, ни стонов о моей смерти, так как они ни к чему не послужат в этом случае. Кто когда-либо прогнал смерть криками? Вместо того чтобы разрывать ваши одежды и бегать подобно сумасшедшим, просите лучше Бога, чтобы Он оказал мне свое милосердие, произносите и прочтите фатиху, чтобы порадовать мою душу. Бог оказал мне милость, дав возможность установить столь хорошие законы, что теперь во всех государствах Ирана и Турана никто не смеет делать что-либо дурное своему ближнему, знатные не смеют притеснять бедных, все это дает мне надежду, что Бог простит мне мои грехи, хотя их и много; я имею то утешение, что во время моего царствования я не позволял сильному обижать слабого, по крайней мере, мне об этом не сообщали. Хотя я знаю, что мир не постоянен и, не будучи мне верен, он не станет к вам относиться лучше, тем не менее, я вам не советую его покидать, потому что это внесло бы беспорядки среди людей, прекратило бы безопасность на дорогах, а следовательно, и покой народов, и наверное, в день Страшного Суда потребуют ответа у тех, кто в этом будет виновен“».

«Теперь я требую, чтобы мой внук Пир-Мухаммад ибн Джехангир был моим наследником и преемником; он должен удерживать трон Самарканда под своей суверенной и независимой властью, чтобы он заботился о гражданских и военных делах, а вы должны повиноваться ему и служить, жертвовать вашими жизнями для поддержания его власти, чтобы мир не пришел в беспорядок и чтобы мои труды стольких лет не пропали даром; если вы будете делать это единодушно, то никто не посмеет воспрепятствовать этому и помешать исполнению моей последней воли».

«После этих советов он приказал явиться всем эмирам и вельможам и заставил их поклясться великою клятвой, что они исполнят его завещание и не допустят, чтобы было оказано этому какое-либо сопротивление; затем он приказал отсутствующим эмирам и военачальникам принести те же клятвы»[53].

А вот завещание Джанида (Аштарханида) Субхан-Кули-хана (правил в 1680–1702 гг.). В августе 1702 г. Субхан-Кули-хан заболел. Болезнь хана не поддавалась лечению. Тогда он потребовал к себе эмиров и близких лиц и, «будучи в состоянии бодрости», сделал им такое завещание: «Я точно знаю, что птица моей души скоро вылетит из клетки тела и найдет убежище в божественном чертоге… Мое завещание таково: я усмотрел на челе моего внука, Мухаммад-Мукима, сияние огней царствования и зрелость ума. Среди моих детей он благородный с той и другой стороны, и потому я назначаю его своим преемником». Эмиры и близкие к хану лица склонили к земле свои заплаканные лица и сказали: «Мы, подчиняясь августейшим приказаниям и заветам, не уклонимся с пути повиновения им» (Мухаммед Юсуф Мунши, с. 176–178).

Для обозначения наследника престола у народов Средней Азии и Казахстана, Поволжья и Крыма в рассматриваемую нами эпоху (XIII–XIX вв.) употреблялось несколько слов. Одно из них — калга (варианты написания: каалга, калка, калхан, калкан); это же слово пишется как кагилгай, а в некоторых случаях — кагилхани (или кугулхани). Происхождение этого сановного титула неизвестно; по предположению востоковеда В. Д. Смирнова, кагилгай — вероятно, монгольское слово[54]; по мнению польского исследователя А. Зайончковского, форму кагилгай, кажется, более приемлемо объяснять так: «пусть будет утвержден», т. е. «пусть наследует»[55]. В сочинениях мусульманских авторов понятие «наследник престола» передается также словами варис, но чаще — валиахд. Для обозначения второго наследника престола (а случаев, когда при жизни первого наследника престола назначался и второй, было немало) используется словосочетание — валиахд сани[56].

Наследник престола иногда носил титул хана. После завоевания Хорасана в 1507 г., говорится в источнике, Шейбани-хан назначил наследником престола (валиахд) своего сына Тимур-султана и пожаловал ему титул хана, вверив ему управление Самаркандом. Шибанид Абдулла (правил в 1583–1598 гг.) еще при жизни позволил своему сыну, Абд ал-Мумину, как наследнику престола (калга), носить титул хана, поэтому отца называли Улуг-хан («Старший, или Великий, хан»), а сына — наследника Кигик-хан («Младший, или Меньший, хан»).

В «Сборнике летописей» Рашид ад-Дйна утверждается, что Угедей объявил Ширамуна, своего внука, наследником престола и «воспитывал в своей ставке». По словам Джувайни, когда умер сын Бату, Сартак (1256), Мунке-хан распорядился, чтобы Баракчин-хатун, старшая из жен Бату, отдавала приказы и «воспитывала (несовершеннолетнего) сына Сартака, Улакчи, до тех пор, пока он вырастет и заступит место отца» (Рашид ад-Дин. Т. II. С. 118; Джувайни, изд., Т. 1. С. 223). О том, какое именно воспитание и обучение получал наследник престола, до некоторой степени можно судить на примерах воспитания Газан-хана и Муким-хана.

Газан-хана (правил в 1295–1304 гг.), сына Аргун-хана, сына Абага-хана, сына Хулагу-хана, сына Тулуй-хана, сына Чингиз-хана, с рождения воспитывали как будущего «великого государя», и с четырех лет он пребывал в ставке своей бабушки Булуган-хатун и неотлучно состоял при своем деде Абага-хане (правил в 1265–1282 гг.). Когда царевичу Газану исполнилось пять лет, Абага-хан поручил его китайскому бахши Яруку, чтобы «он его воспитал и обучил монгольскому и уйгурскому письму, наукам и хорошим их, бахшиев, приемам. В течение пяти лет он превзошел в совершенстве эти предметы, а затем упражнялся в искусстве верховой езды, стрельбы из лука и игре в човган» (Рашид ад-Дин. Т. III. С. 138–141).

Выше уже упоминалось, что Аштарханид Субхан-Кули-хан (правил в 1680–1702 гг.) назначил своим преемником (третьим по счету: первые два наследника престола погибли при жизни хана) своего внука Муким-султана. Когда Мукиму было еще только четыре года, говорится в источнике, его «великий дед», в целях приобретения учености и великих совершенств «той жемчужиной моря государства и величия, назначил к царевичу совершенных наставников и знаменитых учителей для обучения его религиозным наукам, точным знаниям, искусству письма, верховой езды, стрельбе из лука, военным потехам и другого рода сведениям, необходимым для управления государством, для воспитания благородства и разных руководящих начал энергии и храбрости» (Мухаммед Юсуф Мунши, с. 130).

Необходимо упомянуть и об одной важной детали, на которую обратил внимание В. В. Бартольд, а именно: как в государстве Тимура, так и в государствах Чингизидов «разницы между воспитанием наследника престола и воспитанием других царевичей не могло быть, так как не было точно установленного порядка престолонаследия; кроме того, государство считалось собственностью всего рода, и отдельные царевичи в своих уделах были почти совершенно самостоятельными правителями; вмешательство главы династии происходило только в тех случаях, когда удельный князь обнаруживал мятежные наклонности или ссорился с другими князьями, или когда область подвергалась явной опасности от дурного управления, от внешних или внутренних врагов»[57].

Есть множество примеров, указывающих на то, что наследники престола жили каждый в своем уделе. Но есть примеры и обратного порядка: так, при Аштарханидах (1599–1785) с титулом калга было сопряжено звание правителя Балха, и Балх являлся официальной резиденцией наследника престола, в то время как Бухара была резиденцией хана. По словам Махмуда ибн Вали, автора многотомного «Бахр ал-асрар», наследник престола (по терминологии источника — калка), согласно правилу местничества, располагался при узбекском дворе по левую сторону от престола.

Единственным правовым основанием при наследовании власти по завещанию являлась личная воля завещателя. Последняя воля усопшего государя о наследнике престола принималась во внимание, но не связывала, безусловно, царевичей и знать. Так, в частности, не было исполнено завещательное распоряжение Угедея, Тимура, Субхан-Кули и многих других государей. В одних случаях наследнику престола по завещанию отказывали во власти, ссылаясь на то, что он «не достиг зрелого возраста», а в других — право на власть по завещанию открыто признавалось как притязание, захват. Последнее положение нагляднее всего иллюстрируют действия потомков Тимура после его смерти в 1405 г.

Тимур еще при жизни назначил наследником престола своего внука Пир-Мухаммада. Но после смерти Тимура никто не признал этого наследника по завещанию государем. Пир-Мухаммада не поддержали даже военачальники, давшие Тимуру клятвенный обет, что свято исполнят его последнюю волю. Назначенного волею Тимура наследника престола опередил другой внук Тимура, Халил-Султан, сын Мираншаха и Севин-бек, внучки золотоордынского хана Узбека (правил в 1313–1341 гг.), и захватил Самарканд. Вот что рассказывает о том, что произошло дальше Ибн Арабшах, очевидец событий тех лет.

Пир-Мухаммад повел из Кандагара в Самарканд войско и отправил нарочного с посланием к Халил-Султану и сановным вельможам столицы, в котором, между прочим, говорилось следующее. Поскольку Пир-Мухаммад «назначен наследником и преемником своего дедушки Тимура, после его смерти трон по праву принадлежит ему, почему же его (трон) вырывают у него? И что государство — это его государство, почему его (т. е. государство) у него крадут?».

Но Халил отверг притязания Пир-Мухаммада, заявив: «Это не столько вопрос о царской власти между нами сейчас, о ты, кто бы ты ни был, а о том — получена ли она по праву наследия или по праву овладения. Если первое, то, конечно, существуют еще некоторые другие, которым оно принадлежит по большему праву, чем мне или тебе, а именно: мой отец Мираншах и мой дядя Шахрух, его брат, и в этом случае доля обоих будет равной, и тебе будет нечего им сказать… Но если речь идет об овладении, твои слова бесполезны, поскольку царская власть бесплодна, и еще до моего и твоего времени было сказано:

Снаряжай своих самых породистых коней и точи орузкие,

Препоясывай чресла, поскольку от этого зависит победа.

Ты хвастаешься, что твой дед назначил тебя преемником, своей волей определил тебя наследником престола. Но как он сам получил власть, если не путем военных побед, и как тебе достанется царство, если не путем вооруженного захвата. <…> Верховная власть — цель охоты, в которой наиболее подходящее лицо тот, кто, вырвавшись вперед, хватает добычу первым».

Сторону Халила принял и Ходжа Абдулавал, который был первым среди правоведов и самым важным среди вельмож Мавераннахра. Он также отверг притязания Пир-Мухаммада и в своем ответе написал следующее: «Конечно, ты — законный наследник и преемник эмира Тимура. Но судьба неблагосклонна к тебе; если бы она была таковой, ты оказался бы около столицы. В твоем положении самое лучшее — довольствоваться тем, чем ты владеешь, своим состоянием, пощадить свою лошадь и ноги, сохранить за собой ту часть государства, которую ты держишь. Но если ты будешь стремиться получить больше и не довольствоваться тем, что Бог дал и предписал тебе, и если ты двинешься из своего владения на поле брани, ты наверняка попадешь в беду и потеряешь власть, которую имеешь, и ничего взамен не получишь» (Ибн Арабшах, с. 259–261).

Бывало, государи уступали престол своим наследникам при жизни. В одних случаях это происходило добровольно, вследствие болезни государя. Так, например, под конец своей жизни хивинский хан Абу-л-Гази (1603–1664) заболел, поручил управление ханством своему сыну Ануша-султану и всецело отдался работе над историческим трудом «Родословное древо тюрков» (он диктовал свой рассказ четырем писцам)[58].

Процедура передачи власти в случае добровольного отречения государя от престола в пользу наследника в «Тарих-и Муким-хани» описана так. У бухарского хана Имам-Кули (правил в 1611–1642 гг.) приключилась болезнь глаз; болезнь стала прогрессировать, и в конце концов хан ослеп. В государстве возникли волнения. Тогда Имам-Кули-хан потребовал своего брата, Надир-Мухаммада, из Балха и передал ему престол и корону. «В пятничный день, — говорится в источнике, — оба они отправились в соборную мечеть, где собрались все сановники и знатные лица государства. Когда хатиб после восхваления Аллаха, прославления и возвеличения пророка и праведных халифов, дошел до похвалы царствующему государю и только что хотел упомянуть Имам-Кули-хана, как последний приказал: „На имя брата моего, хана“. И едва хатиб провозгласил: „Абу-л-Гази Саййид Надир Мухаммад Бахадур-хана“, — как сразу среди присутствующих поднялось сильное смятение и крики; все как один зарыдали» (Мухаммед Юсуф Мунши, с. 92–93).

Иногда государи уступали престол своим наследникам или соперникам при жизни под давлением. Чтобы придать делу благородный вид, в одних случаях отказ государя от престола объясняли подданным его заветным желанием совершить паломничество в Мекку, так как хаджж царствующего государя рассматривался в некоторых частях мусульманского мира, в частности в Средней Азии, как добровольный отказ от престола; такой взгляд сохранялся в Средней Азии до началу двадцатого века[59].

Золотоордынский хан Туда-Менгу (1280–1287), согласно арабским источникам, сам отрекся от престола в пользу своего племянника Тула-Буги, и «с ним согласились его жены, братья, дяди, родственники и приближенные» (СМИЗО. Т. 1. С. 105–106). Однако, как утверждает Рашид ад-Дин, в действительности родичи Туда-Менгу свергли его с престола «под тем предлогом, что он помешанный» (Рашид ад-Дин. Т. 2. С. 83).

В некоторых случаях государю предъявляли обвинение публично, устраивая над ним суд во время курултая. Обвинители вставали с места поочередно и говорили: «Ты изменил то-то и то-то, сделал так-то и так-то, а поэтому тебя нужно свергнуть». Государя, официально признанного виновным, «брали за руки и заставляли сойти с царского трона и на его место сажали другого потомка Чингиза» (Ибн Баттута, с. 87). Разумеется, как заметил В. В. Бартольд, обряд смещения хана мог происходить только тогда, когда власть фактически уже находилась в руках другого лица.

В истории чингизидских улусов случалось и такое. Порою самого кандидата на престол, которого царевичи и знать признавали за благо, на месте не было; тогда избирался (или назначался) временный правитель. Вот два примера. Осенью 1301 г. умер глава среднеазиатских владений Чингизидов Хайду. По словам историка XIV в. Вассафа, Хайду завещал власть Туве, сыну Барака, правнуку Чагатая. Но Тува поступил иначе; собрав царевичей вокруг гроба Хайду, он уговорил их признать своим государем отсутствовавшего тогда Чапара, старшего сына Хайду. Однако обстоятельства сложились таким образом, что вступление Чапара на престол произошло лишь весной 1303 г.[60]

Согласно рассказу, содержащемуся в «Мунтахаб аттаварих-и Муини» и «Муизз ал-ансаб», когда в 1306–1307 гг. умер Тува-хан, его старший сын и наследник, Есен-Буга, отсутствовал в стране. По этой причине царевичи и знать передали султанат его брату Кебеку. «После того как Кебек отцарствовал полтора года, к нему прибыл Есен-Буга, находясь в числе прочих подчиненных. Кебек по крайнему добросердечию отдал престол султаната своему старшему брату, и сам встал в круг повиновения и покорности. Есен-Буга в награду за это повелел: „Изберите себе из всего улуса богатых людей“. Кебек так и сделал. И те, которые теперь (в начале XV в. — Т. С.) с гордостью называют себя собственными людьми Кебека, из их потомства» (Муизз ал-ансаб, л. 32а; Мунтахаб ат-таварих, изд., с. 107; МИКК, с. 116). Вторично Кебек вступил на престол в 1318 г., после смерти своего старшего брата Есен-Буга-хана.

Иоанн де Плано Карпини со слов людей, знавших правила политической игры в империи, пишет, что Чингиз-хан «создал множество законов и установлений, которые тартары безупречно соблюдают. <…> Одно из них состоит в том, что если кто-либо, вознесясь гордыней, собственной властью, минуя выборы предводителей, захочет стать императором, то он должен быть убит без всякого сожаления» (LT, V. 18). Но, как известно, жажда власти не знает пределов. Только за время второго междуцарствия, т. е. в период между смертью Угедей-хана в 1241 г. и возведением на престол царевича Гуюка на августовском курултае 1246 г., было совершено, по меньшей мере, две попытки захватить престол верховной власти «военной силой и смелостью» — братом Чингиз-хана, Отчигином (Рашид ад-Дин. Т. II. С. 116–119), и внуком Чингиз-хана (в источнике имя его не называется); оба были казнены. По сведениям францисканцев, «перед выбором нынешнего императора Куйук-хана, согласно этому установлению, один из предводителей, внук самого Чингиз-хана, был убит, ибо возжелал он править, не будучи избранным» (LT, V. 18).

Зато в последующей истории чингизидских улусов было немало лиц, которые насильно захватывали власть. Чаще всего в оправдание низложения и убийства царствующего хана приводилось то, что он лишился своих прав вследствие своего развратного, недостойного престола образа жизни и многократных нарушений Ясы Чингиз-хана. Насильственной смене государя свойственна одна любопытная особенность: приход узурпатора к власти путем убийства хана не считался преступным деянием, не преследовался законом. Иными словами, судьбу правителя определяли не столько степень законности его прав на престол и способ прихода к власти, сколько его текущая политика и образ жизни.

При ослаблении ханской власти и пресечении династии власть обычно переходила к главарям кочевых родов и племен. В частности, такое событие имело место в середине XIV в. в Чагатайском улусе. А произошло вот что. Против Чагатаида Казан-хана, который отличался крайне жестоким характером, взбунтовалась часть тюркских эмиров, и в 747/1346–1347 г. он пал в битве с эмиром Казаганом.

Казан был последним полновластным ханом Чагатайского ханства. После его гибели Чагатайская держава распалась на два отдельных государства — западное и восточное. В западных владениях — Мавераннахре (Среднеазиатское междуречье) род Чагатая потерял свое господство, и фактически власть находилась в руках тюрко-монгольских эмиров (беков), среди которых затем выделился эмир Тимур (1336–1405).

В ту эпоху в Средней Азии сохранялся принцип, согласно которому право на престол и титул хана имеют только прямые потомки Чингиз-хана. Поэтому эмиры, захватившие власть, начиная с эмира Казагана и кончая эмиром Тимуром, возводили на престол подставных ханов из потомков Чингиз-хана. Так что Тимур, хотя и был полновластным правителем своего государства, никогда не носил ханского титула[61].

Эмир (собст. амир) — арабское слово, равнозначное тюркскому бек и монгольскому нойон. Гурган — монгольское слово «зять». Со времени Чингиз-хана и первых Чингизидов это нарицательное имя превратилось в почетное прозвание, титул лиц, женатых на царевнах из дома Чингиз-хана. Как уже говорилось, генеалогия играла важную роль в государственной и политической жизни той эпохи, и во всех частях обширной Монгольской империи, даже после ее распада, высоко ценилось родство с «золотым родом» Чингиз-хана. Согласно историку Хафиз-и Абру (ум. 1430), «по старинному уставу и обычаю, гурган должен стоять, как слуга, перед уругом», т. е. перед Чингизидом. Тем не менее, однако, почетное прозвание гурган («зять ханского рода») было вожделенным для тогдашних честолюбцев.

В Средней Азии прозвание гурган стало особенно известно с тех пор, как его принял эмир Тимур. Захватив в 1370 г. гарем своего предшественника эмира Хусайна, Тимур взял себе четырех из его многочисленных жен, между ними Сарай-Мульк-ханум («Биби-ханым»), дочь Казан-хана, убитого в 747/1346–1347 г. Как ханская дочь, она стала старшей женой Тимура, а Тимур получил право носить почетное прозвание гурган. По его примеру, с домом Чингиз-хана породнились многие из его детей и внуков: Мираншах, Шахрух, Улугбек и др. В этой связи интересно отметить, что среднеазиатский историк XVII в. Махмуд ибн Вали называет династию Тимуридов словом гурганийан, которое можно переводить как «семья Гурганов», «династия Гурганов».

Тимур придерживался монгольских традиций и называл себя полномочным представителем державных прав монгольских ханов и преобразователем созданной волею Небес империи Чингиз-хана. Однако для таких широких полномочий одного брачного родства с ханским родом было мало. Чтобы оправдать фактически установившееся политическое господство Тимура и его рода в Средней Азии, была придумана совершенно фантастическая легенда, которая позволила обосновать идею наследственной власти и роль Тимура как преемника прежних властителей Средней Азии. Согласно легенде, которую мы находим у нескольких тимуридских историографов, у Тимура и Чингиз-хана предки были общие и будто прадед Чингиз-хана, Кабул-шах, заключил письменный договор со своим братом Качули, легендарным предком Тимура, по которому потомки одного должны были быть царями, потомки другого — полновластными правителями. Будто бы этот договор был возобновлен между Чингиз-ханом и Карачаром, потомком Качули, и на его основании некоторые из предков Тимура при современных им монгольских ханах управляли Средней Азией. Но этот документ, снабженный «красной печатью» (ал тамга), якобы исчез во время политических смут в Чагатайском улусе в начале XIV в. Так что совместное правление ханов-чингизидов и эмира Тимура над Чагатайским улусом имеет, мол, юридическое основание — письменное благословение их властных предшественников.

При Халиле, внуке Тимура, была совершена первая попытка перенести «ханство» из рода Чингиз-хана в род Тимура. Заняв в 1405 г. столицу государства, Самарканд, Халил провозгласил «ханом» Мухаммад-Джахангира, сына умершего в 1403 г. первого наследника Тимура, Мухаммад-Султана. Однако вместе с владычеством Халила в 1409 г. окончилось и «ханство» Мухаммад-Джахангира, представителя Тимуридов. При Улугбек-мирзе (правил в Мавераннахре в 1409–1449 гг.) в Самарканде были подставные ханы из Чингизидов.

Государство Тимуридов было завоевано в начале XVI в. кочевыми племенами из Восточного Дешт-и Кипчака во главе с Шейбани-ханом, потомком Джучи, старшего сына Чингиз-хана. Небезынтересно отметить, что в официальной истории Шейбани-хана Тимур представлен как безродный узурпатор, даже имена предков которого толком неизвестны. В источнике обыгрывается имя отца Тимура — Тарагай и созвучное этому имени тюркское слово тариг (просо). Некто, сообщает придворный историограф Шейбани-хана, состоял на службе у Чагатай-хана, второго сына Чингиз-хана. «Он сеял просо (тариг) для дома Чагатая и был хранителем его амбаров в городе Алмалыке (тогдашняя столица Чагатайского улуса в долине р. Или. — Т. С.). Отец Тимура, Тарагай — потомок того самого таригбаччи („работника по уходу за просом“)» (Нусрат-наме, л. 116а).

Сам факт завоевания Шейбани-ханом государства Тимуридов в источниках шейбанидского круга обосновывается так. Мавераннахр — владение Чингизидов. Но случилось так, что эта область оказалась в руках Тимура и его предков, «совершенно вышла из повиновения потомкам Чингиз-хана и имеет намерение быть независимым и полновластным в управлении государством». «Если некоторые области мы и отняли из рук потомков Тимур-бека, — говорил Шейбани-хан историку Ибн Рузбихану, — то не из жажды царствовать и не из-за недовольствования малой страной, а скорее в силу божественного предопределения, которое требует, чтобы наследственное владение вновь вернулось в руки нашей власти и воли» (Михман-наме-йи Бухара, пер., с. 95–96).

В Средней Азии и Дешт-и Кипчаке право Чингизидов на власть оставалось непререкаемым долгое время, оказывая огромное влияние на идею суверенности политических образований. Лишь со второй половины XVIII столетия в Средней Азии местные аталыки (аталык — букв, «заступивший место отца»; самый высший чин в бухарской служебной иерархии) и инаки (инак — «доверенное лицо», «наперсник»; в Хиве — полновластный вельможа, по полномочиям соответствовавший бухарскому аталыку) начали присваивать себе права государей и ханский титул. Вот как описывается ход этого ответственного политического акта в известной работе В. В. Бартольда «История культурной жизни Туркестана». В Туркестане в XVIII в. образовались три ханские династии: в Бухаре, Хиве и Коканде. «Во всех трех случаях ханский титул был принят правителями, не происходившими по мужской линии от Чингиз-хана, что находилось в противоречии с идеей кочевой монархии, как она была унаследована от монголов. До принятия ханского титула представители всех трех династий, фактически захвативших власть, находили нужным, подобно Тимуру, действовать от имени подставных или (в Коканде) предполагаемых ханов; сила традиции была так велика, что в Бухаре и Хиве после первых представителей новых династий, принявших ханский титул, их преемники довольствовались более скромными титулами и вернулись к обычаю возводить на престол подставных государей из потомков Чингиз-хана; только после этого промежуточного периода, наглядно свидетельствующего о колебаниях в среде самого правительства, окончательно установился новый порядок вещей»[62].

Обычай возводить на престол подставных ханов из потомков Чингиз-хана имеет давнюю традицию и восходит к XIV в. В государстве Хулагуидов после смерти в 1335 г. монгольского хана Абу Саида фактическая власть в стране перешла в руки главы племени джалаир Шейх Хасана Бузурга (ум. 1356). Но он, соблюдая традиции, возвел на престол, в качестве подставных ханов, сначала Мухаммада (потомка Чингиз-хана), потом Туга-Тимура (потомка брата Чингиз-хана, Хасара), Джахан-Тимура (потомка Чингиз-хана) и лишь после этого промежуточного периода присвоил себе права государя.

В государстве, основанном монголами в Средней Азии, в 30–40-х гг. XIV в. происходили смуты, которые в Мавераннахре привели к переходу власти после убийства Казан-хана в 747/1346–1347 г. от потомков Чингиз-хана к тюркской кочевой знати — эмирам (бекам). Первым из таких эмиров был эмир Казаган (ум. 1358) из караунасов[63]. Впоследствии выделился эмир Тимур из монгольского племени барлас, который объединил под своей властью Среднюю Азию и Иран. Поскольку понятие о наследственных правах Чингизидов на власть сохранялось строго, то и здесь, в Средней Азии, возник институт подставных ханов: для придания законности своим действиям эмир Казаган и его преемники провозглашали кого-либо из потомков Чингиз-хана ханом, управляя формально от его имени, фактически же единовластно. Вот список подставных ханов тюркских властителей Мавераннахра XIV–XV вв.

1. Данишманджа-оглан. По одним сведениям он был потомком Чагатая (второго сына Чингиз-хана), по другим — потомком Угедея (третьего сына Чингиз-хана). Он был возведен на престол в 747/1346–1347 г. по желанию Казагана и с одобрения всех эмиров. Года через полтора-два, обвинив Данишманджа-хана в том, что он «нечагатаид», предали его смерти (Мунтахаб ат-таварих, изд., с. 102, 113, 116, 199; Муджмал-и Фасихи, с. 74–75; Тарих-и джахан-ара, с. 198).

2. Байан-Кули-хан. Согласно Муин ад-Дину Натанзи (XV в.), Байан-Кули был сыном Ясавур-оглана, потомка Чагатая; по сведениям другого тимуридского автора, Фасиха ал-Хавафи, Байан-Кули был сыном Сургаду, сына Тува-хана, потомка Чагатая. По словам источников, он был умным, справедливым и несущим с собой счастье царевичем. Его возвел на ханство эмир Казаган в 749/ 1348–1349 г. В 759/1357–1358 г. Казаган умер и его место заступил его сын эмир Абдаллах (Абдулла), который утвердил на ханский престол Байан-Кули так же, как это было установлено эмиром Казаганом. Но в том же году Байан-Кули-хан был обвинен в любовных связях с одной из жен эмира Абдаллаха и казнен (Мунтахаб ат-таварих, изд., с. 114; Муджмал-и Фасихи, с. 75, 86).

3. Кабул-шах. По рассказу Фасиха ал-Хавафи (XV в.), Кабул-шаха возвел на ханский престол эмир Абдаллах, сын эмира Казагана, в 759/1357–1358 г. Однако в другом месте своего сочинения он утверждает, что Кабул-шаха «вытащил из рубища дервиша и возвысил на ханство» эмир Хусайн и эмир Тимур и что это событие имело место в 766/1364–1365 г. (Муджмал-и Фасихи, с. 86, 91; изд., Т. 2, с. 97). Вероятно, здесь речь идет о том, что эмир Хусайн и эмир Тимур, новые властелины Мавераннахра, утвердили на ханский престол Кабул-шаха так же, как раньше это сделал эмир Абдаллах. Согласно Шараф ад-Дину Али Йазди, автору официальной истории Тимура, утверждение на ханский престол Кабул-шаха эмиром Хусайном и эмиром Тимуром состоялось в 1364 г. и сопровождалось следующей церемонией. Кабул-шаха, который вел дервишский образ жизни, переодели в богатое царское одеяние, устроили многолюдное пиршество, во время которого ему вручили царский кубок, и все присутствующие в знак признания его власти девять раз преклонили колено. По словам Йазди и анонимного автора «Муизз ал-ансаб», Кабул-шах был сыном Дорджи, сына Ильчигидая, сына Тува-хана, потомка Чагатая. По утверждению Муин ад-Дина Натанзи, Кабул-шах был сыном Джанкши-хана, другого потомка Чагатая; он был обаятельным и милым человеком с характером дервиша и писал стихи, пользовавшиеся известностью еще в начале XV в. Характеры Кабул-шаха и эмира Хусайна не сошлись, и эмир Хусайн без всякой на то причины низложил и убил хана (Мунтахаб ат-таварих, изд., с. 129).

4. Вместо Кабул-шаха эмир Хусайн провозгласил ханом другое лицо — некоего Хуббе, который вскоре также был казнен; о его происхождении ничего не говорится (Мунтахаб ат-таварих, изд., с. 114).

5. Адил-Султан. Согласно Муин ад-Дину Натанзи, он был сыном Кабул-шаха и провозглашен ханом эмиром Хусайном. Точная дата провозглашения его номинальным ханом не известна; в «Зафар-наме» Йазди, его имя упоминается в 1369 г.; Адил-Султан был убит сразу после победы Тимура в 1370 г. над эмиром Хусайном (Мунтахаб ат-таварих, изд., с. 129)[64].

6. Суюргатмыш-хан. По словам автора «Мунтахаб ат-таварих-и Муини» и «Шаджарат ал-атрак», царевич Суюргатмыш был сыном Данишманджа-хана, потомка Угедея. По настоянию эмиров Тимура он был провозглашен ханом в 1370 г. Согласно «Муизз ал-ансаб», генеалогическому сочинению, составленному в 1426 г. при дворе Тимурида Шахруха, у Суюргатмыш-хана было два сына — Султан-Байазид, Султан-Махмуд и одна дочь по имени Урун-Султан, которая была замужем за Мираншахом, сыном Тимура. Суюргатмыш-хан участвовал во многих походах эмира Тимура и умер своей смертью в 1388 г.

7. Султан-Махмуд-хан, сын Суюргатмыш-хана, возведен на престол эмиром Тимуром в 1388 г. Султан-Махмуд-хан, как и его отец, участвовал во многих походах Тимура (в Индию, Дешт-и Кипчак, Малую Азию и т. д.). В 1402 г. в битве при Анкаре он сыграл немаловажную роль и даже со своим войсковым подразделением захватил в плен османского султана Байазида. Согласно известиям автора «Шаджарат ал-атрак», Султан-Махмуд-хан был еще жив в феврале 1405 г., когда умер эмир Тимур; по Йазди и Фасиху ал-Хавафи, он умер в 1402–1403 г. Согласно «Муизз ал-ансаб», у Султан-Махмуд-хана было двое детей: дочь Акил-Султан (на ней был женат Улугбек, внук Тимура) и сын по имени Султан Абу Саид. Носил ли сын Султан-Махмуд-хана, Султан Абу Саид, ханский титул неизвестно.

8. Сатук-хан. Его родословная неизвестна. Согласно Мирза Хайдару (ум. 1551), автору «Тарих-и Рашиди», царевичу Сатуку ханский титул был присвоен Тимуром; очевидно, после смерти Султан-Махмуд-хана. Но в 1428–1429 г. Улугбек-мирза (правил в Мавераннахре в 1409–1449 гг.) низложил Сатук-хана и отправил его с войском в Моголистан против Вайс-хана. Вайс-хан пал в битве с Сатук-ханом, но и последний скоро вынужден был бежать в Кашгар, где был убит при набеге на этот город внука дуглатского эмира Худайдада, Каракул-Ахмад-мирзы. Улугбек провозгласил на место Сатука ханом в Самарканде другое лицо (Тарих-и Рашиди, рук. В 648, л. 396–406; С. 395, л. 53а-54а).

9. Об имени, происхождении и судьбе преемника Сатук-хана в источниках ничего не говорится.

10. В следующий раз новый хан, насколько можно судить по источникам, был провозглашен в Самарканде уже после низложения самого Улугбека в сентябре или октябре 1449 г. По сведениям источников, Абд-ал-Латиф, поднявший восстание против своего отца Улугбека и низложивший его, провозгласил ханом «какого-то обиженного судьбой потомка Чингиз-хана» (Сахаиф ал-ахбар. Т. 3. С. 65). Имя его и судьба неизвестны. Как полагает В. В. Бартольд, это был последний подставной хан из потомков Чингиз-хана в государстве Тимуридов[65].

Подставные ханы Чагатайского улуса XIV–XV вв. являлись марионеточными государями и одновременно хранителями политических традиций. Не обладая никакой фактической властью, подставные ханы из потомков Чингиз-хана оставались формально источником власти. В частности, ярлыки Тимура и Улугбека издавались от имени ханов; за ханом были сохранены важные внешние атрибуты власти — обычай чеканить имя хана на монетах и упоминать его имя в хутбе, правда, не всегда соблюдавшихся столь уж строго. Зато, как отметил В. В. Бартольд, нет никаких известий о том, чтобы эмир Тимур когда-нибудь в присутствии войска, при торжественной обстановке, воздавал почести подставным ханам; почести, воздаваемые, по монгольским обычаям, государю, всегда принимались самим Тимуром. По материалам источников, на пирах и праздниках хан предоставлял первенство эмиру Тимуру, сам же был почти незаметен; когда приходили послы иностранных держав, хан предоставлял их прием эмиру Тимуру, а сам занимал скромное положение; смотр войска также производил Тимур, и он же сам принимал все воинские почести. Похороны ни одного подставного хана не становились народным зрелищем; ханы отходили в мир иной без народного плача, без траурно-торжественных церемоний и пышного погребального обряда; даже места захоронения большинства подставных ханов Средней Азии XIV–XV вв. неизвестны.

Тимур находился в очень хороших личных отношениях со своими ханами (Суюргатмыш-ханом, Султан-Махмуд-ханом), брал их с собой во время похода и не держал их взаперти, как это было при Улугбеке. Вот такой любопытный рассказ о положении подставных ханов в Самаркандё содержится в «Тарих-и Рашиди». Улугбек Гурган, пишет Мирза Хайдар, по примеру своего деда эмира Тимура, возводил на престол в Самарканде подставных ханов из потомков Чингиз-хана. «Он держал хана под присмотром внутри города Самарканда, в махалле (квартал), границы которой были обнесены оградой и укреплены. Теперь (в 40-е гг. XVI в. — Т. С.) эта махалла города носит название хайат-ихан („ханский двор“). Это большая махалла, и у каждой махалла, входящей в нее, свое название. Одна из этих махалла — Хауз-и Бустан-и хан („Бассейн ханского сада“) — является хорошо известным местом в Самарканде. Во времена эмира Тимура в этой махалла проживал Суюргатмыш-хан» (Тарих-и Рашиди, рук. В 648, л. 396; С. 395, л. 53а).

Институт подставных ханов из потомков Чингиз-хана был вновь возрожден в Средней Азии, как уже говорилось, в XVIII столетии. В частности, в Хивинском ханстве после пресечения в конце XVII в. династии Шибанидов вся власть перешла в руки главарей кочевых родов. Однако в государственной жизни сохранялся принцип, что только представители «белой кости», т. е. Чингизиды, могут быть законными ханами. Для удовлетворения требованиям этой формальной законности люди неханского происхождения, в руках которых была фактическая власть в стране, засылали, чаще всего в Казахские степи, приглашение султанам принять ханское звание, так что в течение XVIII в. на престоле Хивы побывало немалое число казахских Чингизидов[66]. Наиболее подробные известия о казахских султанах — ханах Хивы содержатся в сочинении хивинских историков XIX в. Муниса и Агахи, а также в различных русских источниках XVIII — начала XIX вв.

За немногими исключениями подставные ханы Хивы не имели политической власти, являясь фигурами чисто декоративными. Вот что сообщает, например, в своих «Путевых записках» о положении подставных ханов в Хиве врач майор Бланкеннагель, который по поручению российского правительства провел в Хиве пять месяцев — с 5 октября 1793 г. по 12 марта 1794 г. «Хивинский хан, — пишет он, — в правительстве значит меньше всего; три раза в год показывается он народу, окруженный теми, которые делами правят; в прочее же время сидит взаперти под строгим присмотром. В придворном его содержании не соблюдается даже благопристойности, и нередко в самом необходимом претерпевает нужду… Хива есть столица и пребывание ничего незначащего хана и всех знатнейших родов»[67].

Подставные ханы Хивы занимали престол (за редким исключением) только короткое время: одни уходили сами, а иных главы местных родов отсылали обратно на родину, в Казахские степи, и заменяли другими ханами. Среднеазиатский историк начала XIX в. Абд ал-Карим метко называет этот политический обычай «игрой в ханы» — ханбази[68].

В заключение главы несколько слов о ханах-самозванцах. В литературе давно отмечено, властолюбие — такая неуемная страсть, против которой бессильны право, традиция, разум, страх перед возмездием. Жажда власти испокон веков не давала покоя политическим авантюристам — время от времени то и дело появлялись люди, называвшие себя именем какого-нибудь лица царствующей династии и предъявлявшие права на престол. Памятен, например, красочный рассказ Геродота о маге Гаумата, который в 522 г. до н. э., выдав себя за внешне очень похожего на него Смердиса, младшего брата отправившегося в поход персидского царя Камбиса, занял престол и стал на некоторое время «царем царей» (Геродот, с. 147, 157–164). В истории России хорошо известны события, связанные с Лже-Дмитрием. О политических самозванцах, появившихся в государстве Сефевидов после внезапной смерти шаха Исмаила II в 1577 г., сообщает автор «Накават ал-асар» Махмуд ибн Хидайаталлах. Были ханы-самозванцы и в средневековой и новой истории Средней Азии. Замечательно, что среднеазиатские политические самозванцы рассматриваемого периода объявляли себя если не Чингизидами, то по меньшей мере их родичами. Вот несколько примеров.

В «Путешествии Ибн Баттуты» содержится рассказ о злоключениях некоего человека, который в середине тридцатых годов XIV в. прибыл в земли Синда (низовье р. Инд) и выдавал себя за Чагатаида Тармаширин-хана (правил ок. 1330–1334 гг.).

По рассказу автора «Мусаххир ал-билад», в 1012/1603–1604 г. каракалпаки нарекли Абд ал-Гаффар-султаном некоего человека, внешне очень похожего на султана Абд ал-Гаффара, объявили его государем и посадили на престол в Туркестане; тот захватил ряд присырдарьинских городов и сделал своей столицей Ташкент. Но вскоре хан казахов Ишим, который являлся истинным владетелем тех пределов, выступил на войну с Лже-Абд ал-Гаффаром и убил его (Мусаххир ал-билад, л. 99б)[69].

В 1687 г. умер сын и преемник хивинского хана-историка Абу-л-Гази, Ануша; через два года после смерти Ануша-хана, т. е. в 1689 г., вступил на престол его сын Эрнек (Эренк). По словам жившего в начале XIX в. хорезмийского историка Муниса, молодой Эрнек-хан был дерзким мужчиной красивой наружности, любителем увеселений и пылал страстью к женщинам. «Всякую ночь после вечерней молитвы он верхом на ветроногом скакуне с двумя махрамами скакал из Ак-Сарая в Хивак, развлекался и наслаждался там с розоликими девами и еще до рассвета возвращался в Ак-Сарай». При возвращении с одного из таких любовных похождений он был сброшен лошадью и разбился насмерть. Его мать, Тохта-ханум, которая происходила из туркмен, живших на южной окраине Хорезма, около Даргана, узнав о смерти хана, поспешила его похоронить, прежде чем известие о его смерти успело распространиться, и отправилась в Дарган, в дом своего отца. У ее старшего брата был сын, сверстник Эрнек-хана, внешне похожий на него. Выдав своего племянника за Эрнек-хана, Тохта-ханум распространила слух, что хан ездил навестить своих туркменских родственников и теперь возвращается домой. Посредством такой хитрости молодому туркмену удалось привести в Хиву тысячу своих соплеменников и овладеть городом, после чего он стал подвергать преследованию узбеков Хивы. Некоторые узбеки ушли на Арал, собрали там войско из кунгратов, мангытов, канглы, кипчаков и ходжа-эли и пошли походом на Хиву. Самозванец был убит; Тохта-ханум казнена: ее привязали к коням, которые волочили ее; из даргинских туркмен спаслась одна сотая часть. Это событие произошло в 1106/1694–1695 г. (МИКХ, с. 456; Фирдаус ал-Икбал, изд. Брегеля, с. 142–148).

И наконец, пример из истории Кокандского ханства. К середине XIX в. Кокандское ханство превратилось в одно из крупнейших государств в Средней Азии, в состав которого вошли обширные территории от Памирских высот на юге до бассейна реки Или на северо-востоке. В семидесятых годах XIX в. там происходили стычки между российскими войсками и жителями ханства. Ситуацией в стране воспользовался некий мулла Исхак, родом из Пскента (современный Бишкек — столица Кыргызстана). Назвав себя царевичем Пулат-беком, он со своими сторонниками из кыргызов и кипчаков занял Коканд, где осенью 1875 г. был провозглашен ханом, в то время как настоящий хан находился в Ходженте. Но правление самозванца было недолгим: в январе 1876 г. власти Пулат-хана был нанесен решительный удар[70].

Глава 6

Царевичи и царевны в генеалогическом древе Чингизидов

В востоковедении, как и в любой отрасли науки, существует немало ловушек, попав в которые научный работник может потерпеть полное фиаско. Одна из таких ловушек — эта власть прежних и нынешних авторитетов востоковедения. Во втором томе «Сборника материалов, относящихся к истории Золотой Орды» В. Г. Тизенгаузена (1825–1902), крупнейшего российского востоковеда, помещены обширные переводы-извлечения из «Муизз ал-ансаб» — важнейшего источника для генеалогической истории Чингизидов и Тимуридов XIII–XV вв. При сверке мною текста переводов с персидским оригиналом, хранящимся в Национальной библиотеке в Париже, оказалось, что в опубликованных в «Сборнике» В. Г. Тизенгаузена переводах-извлечениях содержатся ошибки, искажающие генеалогическую историю Чингизидов, а также картину внутридинастийных и внутриполитических отношений в чингизидских улусах.

Количество «вымышленных» Чингизидов велико.

Для изучения истории Монгольской империи как в эпоху ее единства, так и после ее распада на независимые государства исключительное значение имеют мусульманские источники. Они написаны на разных языках (арабском, персидском, тюркском), различны по форме и виду, структуре и содержанию. В частности, среди этих исторических сочинений мусульманских авторов есть специальные родословные книги («Насаб-наме»), содержащие генеалогическую историю «Золотого рода» Чингиз-хана. В их числе находится и «Муизз ал-ансаб» («Книга, прославляющая генеалогии») — предмет нашего исследования.

Автор «Муизз ал-ансаб» неизвестен. Турецкий ученый Ахмед Зеки Валиди Тоган высказал предположение, что автором этой генеалогической истории, возможно, был известный придворный историк Тимуридов Хафиз-и Абру (ум. 1430)[71]. Однако фактов, которые могли бы безусловно доказать справедливость такого допущения, пока обнаружить не удалось.

«Муизз ал-ансаб» написана на персидском языке в 830/1426–1427 г. при дворе Тимурида Шахруха (ум. 1447) в Герате. О мотивах, побудивших взяться за такой специфический исторический труд, анонимный автор в предисловии к книге, которое написано прозой, перемежающейся со стихами, сообщает следующее: «В эти дни 830 года хиджры (1426–1427)[72] Шахрух-Бахадур-хан, да увековечит Аллах его царствование и власть его, повелел составить, найдя удобопонятную форму изложения материала, родословную книгу (насаб-наме), заново проверив генеалогическую историю „Шаджара-йи ансаб-и салатин-и мугул“, содержащую имена и его предков, и дополнив ее потомками, которые родились в последующие времена». В соответствии со своим содержанием настоящая рукопись (ин нусха) получила название «Муизз ал-ансаб» («Книга, прославляющая генеалогии»). Вслед за генеалогической историей монгольских султанов следует родословие предка эмира Тимура Карачар-нойона из племени барлас. Если в будущем по этой теме обнаружатся еще материалы, то пусть ими дополнят настоящие генеалогические таблицы, добавляет автор (Муизз ал-ансаб, л. 16–26)[73].

Этот призыв нашел отклик у некоего лица (имя также неизвестно), который продолжил генеалогии Тимуридов до начала XVI в., т. е. до конца этой династии.

Таким образом, перед нами редкая книга, в которой под одним переплетом собраны материалы о более чем одной тысяче потомков Чингиз-хана и сотнях Тимуридов.

В известном справочнике Ч. А. Стори и Ю. Э. Брегеля говорится о трех рукописях «Муизз ал-ансаб», которые хранятся в Париже, Лондоне и Стамбуле[74]. Однако, как установил американский ученый Дж. Е. Вудс в 1990 г., рукопись, хранящаяся в Музее Топкапы в Стамбуле, в действительности является списком другой, более ранней, генеалогической истории, принадлежащей перу некоего Хусайна, сына Али-Шаха. Таким образом, отмечает проф. Дж. Е. Вудс, мы располагаем только двумя рукописями «Муизз ал-ансаб»[75]. Но ныне и эти сведения уже устарели. Молодому японскому исследователю Широ Андо удалось выявить в Алигархе (Индия) еще две рукописи «Муизз ал-ансаб»[76].

Итак, сейчас известны четыре рукописи «Муизз ал-ансаб»:

1. Париж, Национальная библиотека; рукопись отличается прекрасным исполнением и хорошей сохранностью. Я пользовался именно этой рукописью (микрофильм, который был получен мною благодаря содействию проф. Beatrice Forbes Manz, за что приношу ей свою искреннюю благодарность). Привожу описание рукописи. Как указано на форзаце, рукопись содержит 161 лист. Однако в действительности в ней 164 листа, так как листы 5, 116 и 137 имеют по дополнительному листу. Листы 27б, 536, 54а, 566, 58а, 114а, 124а, 144а, 149а — пустые. Почерк — четкий красивый насталик. Многие этнонимы и имена собственные написаны весьма неуверенно. По-видимому, переписчик, судя по всему имевший туманное представление о названиях тюрко-монгольских кочевых племен, а также о монгольских и тюркских собственных именах, не разобрал их в оригинале и поэтому только воспроизвел начертание (часто без диакритических знаков).

Место переписки хранящейся ныне в Париже рукописи «Муизз ал-ансаб» неизвестно. Она была переписана неизвестным писцом в первые десятилетия XVI в. и сменила за годы своего существования нескольких владельцев. Одним из них был, судя по владельческим записям, некий ал-Рийази, живший в первой половине XVI в. и купивший эту прекрасно оформленную рукопись в Стамбуле. Другого владельца звали Исмаил ал-Шахид би-Фидаи. Его запись датируется месяцем шаввал 1007 г. х. (май 1599 г.). На листе 1а имеется еще запись, в которой читается имя Абу Бакр Рустам ибн Ахмад ал-Ширвани. Он был известным библиофилом в Османской империи (ум. 1722/23). В 1142/1729–1730 г. рукопись была куплена в Стамбуле аббатом Севеном. Затем она оказалась в Париже, в Национальной библиотеке (Муизз ал-ансаб, л. 1а-161а)[77].

2. Лондон, Британский музей; рукопись, вероятно, XVIII в., дефектная; почерк — трудночитаемый индийский шикасте[78].

3. Алигарх, Алигархский Мусульманский университет; листы сбиты, пагинация поздняя; рукопись датируется временем правления Могольского императора Бахадур-шаха I (1707–1712)[79].

4. Алигарх, Алигархский Мусульманский университет; рукопись состоит из двух томов; второй том — генеалогия дома Тимура — заново начинается с первой страницы[80].

Ни в одной из этих четырех рукописей «Муизз ал-ансаб» не указаны ни имя переписчика, ни место и точная дата переписки.

Анонимный автор «Муизз ал-ансаб» не называет конкретно свои литературные источники. Обычное его выражение: «Вот что повествуют правдивые тюркские историки…» («монгольские историки», «историки ханского рода»). Лишь однажды, рассказывая об отце Чингиз-хана Есугей-бахадуре, автор ссылается на сочинение знаменитого историка Ильханов Рашид ад-Дина «Джами ат-таварих» (Муизз ал-ансаб, л. 56).

Как показали исследования А. 3. Тогана, Дж. Е. Вудса, Широ Андо, Ш. А. Квинна и других ученых, часть «Муизз ал-ансаб», посвященная Чингизидам, заимствована из «Шуаб-и панджгана» («Генеалогия пяти народов») Рашид ад-Дина. «Шуаб-и панджгана» была составлена Рашид ад-Дином между 1306 и 1310 гг. Книга посвящена генеалогии царствующих династий «пяти народов»: 1) арабов, 2) монголов, 3) евреев, 4) христиан-франков, 5) китайцев — и представляет собою в основном извлечения из второго тома «Джами’ ат-таварих» того же автора, но с некоторыми дополнительными историческими сведениями. Анонимный автор «Муизз ал-ансаб» опустил генеалогии арабов, евреев, китайцев и франков, но заимствовал из «Шуаб-и панджгана» генеалогические таблицы дома Чингиз-хана и добавил генеалогии Чингизидов до начала XV в., а также Тимура и первых Тимуридов[81].

Другим литературным источником для автора «Муизз ал-ансаб», как полагают, послужила генеалогическая история Хусайна ибн Али-Шаха, посвященная дому Чингиз-хана и Тимура и составленная также в среде Тимуридов, но несколько ранее, чем «Муизз ал-ансаб», по всей вероятности, в годы правления Халил-султана (1405–1409). Генеалогия не имеет заглавия. Рукопись этой генеалогической истории хранится в Музее Топкапы в Стамбуле и исследована проф. Дж. Е. Вудсом.

«Муизз ал-ансаб» была введена в научный оборот еще в двадцатых годах XIX в. знаменитым ориенталистом К. д’Оссоном. С тех пор к «Муизз ал-ансаб» обращались многие западные исследователи, но все они в основном только использовали в своих поисковых работах материалы из этого ценнейшего источника. Объектом специального исследования и перевода «Муизз ал-ансаб» стала для западных ученых лишь в последние годы. Особо отмечу здесь две работы. Дж. Е. Вудс переработал и в 1990 г. издал на английском языке вторую часть «Муизз ал-ансаб» — генеалогию дома Тимура[82]. В 1992 г. вышла в свет монография японского ориенталиста Широ Андо, также специально посвященная «Муизз ал-ансаб»[83].

Из отечественных исследователей непосредственно с персидским оригиналом «Муизз ал-ансаб» были знакомы, кажется, только В. Г. Тизенгаузен (1825–1902) и В. В. Бартольд (1869–1930). В частности, в 1898 г. В. В. Бартольд опубликовал отрывок текста из рукописи «Муизз ал-ансаб», хранящейся в Парижской Национальной библиотеке[84]. В. Г. Тизенгаузен во время своего путешествия по Европе, совершенном в 1880 г. специально с целью извлечения из рукописных собраний сведений о Золотой Орде, сделал обширные выписки из сочинений многих средневековых мусульманских авторов, в том числе и из «Муизз ал-ансаб», хранящейся в Парижской Национальной библиотеке. Извлечения из последнего источника были им обработаны, переведены и по соображениям удобства помещены в примечаниях и дополнениях к переводам из Рашид ад-Дина. Но В. Г. Тизенгаузен при своей жизни не успел издать эти материалы. Извлечения и переводы из персидских сочинений, сделанные им, были изданы лишь в 1941 г. под редакцией А. А. Ромаскевича и С. Л. Волина (СМИЗО. Т. 2. С. 7, 29, 60–63 и др.). При этом произошел достойный самого глубокого сожаления казус. То ли по недосмотру самого В. Г. Тизенгаузена, то ли издателей его материалов по истории Золотой Орды, в извлечениях из «Муизз ал-ансаб» содержатся досадные ошибки. Чтобы стала понятной природа их происхождения, обращусь снова к персидскому оригиналу «Муизз ал-ансаб».

В вводной части своего труда анонимный автор «Муизз ал-ансаб» подробно объясняет читателю принципы организации генеалогического материала основного текста. Для наглядности, пишет он, в настоящей родословной книге используются таблицы и другие графические фигуры и построения. Так, имена лиц мужского пола (т. е. каждое имя принца крови в отдельности) выделены кружком, а имена лиц женского пола (т. е. каждое имя принцесс крови в отдельности) вписаны в прямоугольник-квадрат. Имена тех принцев, которые достигли верховной власти и царствовали, вписаны в прямоугольник с двойной линией, под которым — соединенный с ним линией — большой, очерченный двойной линией круг для изображения их портретов (в парижской рукописи «Муизз ал-ансаб» «портретов» ханов нет и все большие круги — пустые). На правой стороне от имен и изображений государей указаны имена их эмиров и вельмож (часто со сведениями, из какого они рода и племени), а на левой стороне перечислены имена их жен и наложниц (также часто со сведениями, из какого они рода и племени). Около имени помещена памятка, где по возможности приводятся даты рождения и смерти, годы царствования и другие исторические сведения. Мужское потомство и женское потомство государей указаны в середине листа и их имена, т. е. имена детей (фарзандан), вписаны внутри мелких кружков и прямоугольников-квадратов, а имена тех из принцев, которые впоследствии стали правителями, отмечены двойной линией (Муизз ал-ансаб, л. 2аб).

В опубликованных в «Сборнике» В. Г. Тизенгаузена извлечениях из «Муизз ал-ансаб» почему-то оказался не соблюден главный принцип организации генеалогического материала источника, а именно: в персидском оригинале имена принцев крови (по терминологии источника — оулад) отмечены кругом (малым или большим, очерченным одной или двойной линией), а имена принцесс крови (по терминологии источника — унас) заключены в малый прямоугольник-квадрат. Результат такого вольного перевода оказался плачевным: многие десятки принцесс дома Чингиз-хана, словно по мановению волшебной палочки, превратились в принцев.

Пишущий эти строки не мог, конечно, взять на себя труд сличить с персидским подлинником все переводы-извлечения из «Муизз ал-ансаб», опубликованные в «Сборнике» В. Г. Тизенгаузена. Я взял лишь некоторые места из тех страниц «Сборника», на которые в исследовательской литературе ссылки делаются чаще всего. Мой перевод-расшифровка, как увидит читатель, сильно отличается от перевода В. Г. Тизенгаузена. Но эта разница объясняется просто: у В. Г. Тизенгаузена не только не расшифрованы графические фигуры и построения в «Муизз ал-ансаб», но в ряде случаев оказались перепутанными линии, которые, часто переходя с одного листа на другой, соединяют графические фигуры, на которых обозначены имена детей, с графической фигурой, на которой обозначено имя их отца. Имена Чингизидов — «подпоручиков Киже» в переводе В. Г. Тизенгаузена выделены мною курсивом.

Переводы-извлечения

Из «Сборника» В. Г. Тизенгаузена (т. 2, с. 62–63)


Родословие Урус-хана разделено на три отдела: А. потомство его сына Токтакиа, Б. потомство другого его сына Тимур-Мелика и В. третьего его сына Коюрчака или Койричака.


А. У Токтакии было шесть сыновей:

1) Бахши-бий

2) Севди

3) Татли

4) Анике-Булад

5) Бугучак

6) Тенгриберди.

Из них Бугучак был отцом четырех сыновей:

1) Мухаммеда

2) Ахмеда

3) Алия

4) Имен-бия.

Остальные пять показаны бездетными.


Б. У Тимур-Мелика значится двенадцать 12 сыновей{17}:

1) Сейид-Али

2) Сейид-Ахмед

3) Токта-Пулад

4) Туглук-Пулад

5) Шукур

6) Туглу-бий

7) Иран-бий

8) Суду-бий

9) Менглик-Туркан

10) Оглан-бий

11) Менгли-бий

12) Кутлу-Бука{18}.


Из них у 3-го (Тукта-Пулада) было двое сыновей:

1) Тогай-Пулад

2) Сарай-Пулад


у 4-го (Туглук-Пулада) также два сына:

1) Ак-Пулад

2) Берди-Пулад


у 12-го (Кутлу-Буки) четыре сына:

1) Джинг-Пулад

2) Кутучак

3) Ядгар

4) Нусрет.


В. Коюрчак был отцом трех сыновей:

1) Борак-хана

2) Ракыя

3) Паенде-султана


последние два бездетны, а у первого (Борак-хана) было четверо сыновей:

1) Сеадат-бек

2) Абу-Саид

3) Мир-Касим

4) Мир-Сейид.


Из «Муизз ал-ансаб» (л. 26а-27а)


У Урус-хана было 15 детей: 8 сыновей и 7 дочерей.


Имена его дочерей (каждое имя в отдельности вписано в квадрат; в общем перечне детей Урус-хана они соответственно значатся: 6-м, 7-м, 8-м, 9-м, 10-м, 11-м, 12-м ребенком):

1) Шукур (или Шекер)

2) Туглу-бий

3) Ирен-бий

4) Суду-бий

5) Менглик-туркан

6) Оглан-бий

7) Менгли-бий.


Имена его сыновей (они отмечены кругом или двойным кругом; в общем перечне детей Урус-хана они соответственно значатся: 1-м, 2-м, 3-м, 4-м, 5-м, 13-м, 14-м, 15-м ребенком).


Первый сын Урус-хана — Токтакиа; он царствовал (его имя вписано в прямоугольник с двойной линией, который соединен с большим кругом с двойной линией). У него было три дочери:

1) Яхши-бий

2) Севди

3) Татлы

(каждое имя в отдельности вписано в квадрат)


и три сына (имена вписаны в круг):

1) Анике-Булад

2) Бугучак, а этот Бугучак имел трех сыновей и одну дочь: а) Мухаммад, б) Ахмад, в) Али, г) Имен-бий (первые три имени вписаны в круг, а последнее — в квадрат);

3) Тенгриберди.


Второй сын Урус-хана — Сайид-Али.


Третий сын Урус-хана — Сайид-Ахмад.


Четвертый сын Урус-хана — Токта-Пулад. У него было два сына:

а) Тагай-Пулад

б) Сарай-Пулад (каждое имя вписано в круг).


Пятый сын Урус-хана — Туглук-Пулад. У него было два сына:

а) Ак-Пулад

б) Берди-Пулад (каждое имя заключено в круг).


Шестой сын Урус-хана — Кутлу-Бука. У него было три сына:

а) Джинг-Пулад

б) Кутучак

в) Ядгар (каждое из этих имен вписано в круг) и одна дочь по имени Нусрет (имя вписано в квадрат).


Седьмой сын Урус-хана — Тимур-Малик; он царствовал (его имя вписано в прямоугольник, очерченный двойной линией и соединенный с большим кругом с двойной линией).


Восьмой сын Урус-хана — Куйурчук. У него было две дочери:

а) Пайанде-султан

б) Рукийа (каждое имя вписано в квадрат) и один сын по имени Барак.

Барак царствовал (его имя вписано в прямоугольник, очерченный двойной линией и соединенный с большим кругом с двойной линией).

У этого Барака было 4 детей: дочь Сеадет-бик (имя вписано в квадрат) и три сына: Абу Са‘ид, Мир-Касим и Мир Сайид (каждое имя вписано в круг).


Итак, в результате крупного недоразумения в один из популярнейших в ученых кругах послевоенных лет сборников материалов, посвященных истории Золотой Орды, были впущены «вирусы» — носители дезинформации, которые, проникнув оттуда в исследовательскую литературу, оказали пагубное влияние на научные построения многих медиевистов, пользовавшихся этим сборником. Таким образом, в целом направлении отечественного востоковедения создалась тупиковая ситуация. Выход из тупика ясен — надо повернуть обратно. В данной тупиковой ситуации это означает — назад к первоисточнику, т. е. к персидскому оригиналу «Муизз ал-ансаб». В Санкт-Петербургском филиале Института востоковедения РАН имеется микрофильм прекрасной по исполнению и сохранности парижской рукописи этого замечательного письменного памятника. Остается лишь надеяться, что в недалеком будущем найдется востоковед, имеющий опыт работы с рукописным материалом, и возьмет на себя тяжкий, но, при создавшемся положении дел, необходимый труд по переводу-расшифровке и подготовке к изданию первой части «Муизз ал-ансаб», содержащей генеалогии Чингизидов XIII — начала XV в.

К сказанному выше добавлю следующее. В рукописном фонде Санкт-Петербургского филиала Института востоковедения РАН хранится рукопись редкого тюркского сочинения под названием «Таварих-и гузида-йи нусрат-наме» (написано около 1504 г. в Средней Азии). Это произведение интересно во многих отношениях. В частности, оно содержит разделы, в которых приводятся подробные родословные Джучидов и Чагатаидов XIII — начала XVI в., которые могут быть, а точнее — непременно должны быть, использованы при работе над соответствующими разделами «Муизз ал-ансаб». Генеалогию Чингизидов анонимный автор «Нусрат-наме» завершает такими словами: «В настоящей родословной упомянуто то, что стало известно из разных хроник, а также то, что содержит изустное предание. Каждому, кто узнает дополнительные сведения об их потомках, надлежит внести это в данный перечень имен» (Нусрат-наме, л. 128а). Была ли в числе литературных источников составителя «Нусрат-наме» также и «Муизз ал-ансаб», остается вопросом, не имеющим пока решения.

Раздел II

Туркестан и Дешт-и Кипчак в системе Монгольской государственности

Глава 1

Туркестан: историко-географическое значение термина

Чтобы читатель хорошо представлял себе политическую карту Центральной Азии в средние века и легко мог ориентироваться в топонимике региона, приведу в сжатой форме историко-политологическое и географическое содержание терминов, часто встречающихся по ходу исследования: Туркестан (Западный и Восточный), Семиречье, Кашгария, Средняя Азия.

Туркестан, собственно Туркистан — персидское слово и означает «Страна тюрков». Оно образовано от слова тюрк — названия народа, письменная история которого впервые фиксируется в VI в. Самое раннее упоминание слова Туркестан содержится в документе на бумаге 639 г., представляющем собой письмо на согдийском языке из двадцати пяти строк о продаже в рабство самаркандской девушки. Документ был найден в 1969 г. вместе с китайским документом 628 г. Оба текста находились внутри погребальной статуэтки, входившей в состав погребального комплекса одной из могил некрополя, расположенного близ Турфана (современный Синьцзян). Перевод согдийского документа на русский язык с лингвистическим анализом осуществлен иранистом З. А. Лившицем[85].

Понятию Туркестан в разные исторические периоды придавалось различное географическое значение. Первоначально Страна тюрков — Туркестан занимал земли, которые граничили с областью персов по Амударье.

Арабские географы IX–X вв. представляли Туркестан как местности, расположенные севернее и восточнее Мавераннахра, точнее — степи к северу и востоку от культурных областей междуречья Амударьи и Сырдарьи до собственно Китая. С конца X в. междуречье Амударьи и Сырдарьи снова вошло в состав государства тюрков, и Мавераннахр арабов постепенно преобразовался в Туркестан, Амударья опять стала разграничивать Туркестан и Иран.

В XVI–XVII вв., во времена правления Шибанидов и Джанидов (Аштарханидов), тюрки составили большую часть населения и южнее Амударьи — в Балхе и областях к востоку и западу от него. Как следствие, страна от Мургаба до границ Бадахшана также стала называться Туркестаном. Таким образом, в новое время для этнических персов и афганцев Туркестаном были страны от Каспийского моря на западе до Алтая и Хами на востоке, от южных отрогов Уральских гор и Тобола на севере до Копетдага, Гиндукуша и Куэнь-Луня на юге, населенные преимущественно народами, говорящими на тюркских языках.

Через персов и афганцев первыми среди европейцев слово Туркестан усвоили англичане и на рубеже XVIII–XIX столетий ввели это словосочетание в научную географическую терминологию взамен употреблявшихся прежде западными европейцами и русскими названий Великая Бухария и Малая Бухария.

Происхождение термина Великая Бухария связано с названием столицы Узбекского ханства Бухары.

Бухара имела большое торговое значение и стала хорошо известна России и Западной Европе с XVI в. — со времени правления Шибанидов (1501–1601). В XVII и XVIII вв. русские и по их примеру западные европейцы называли бухарцами всех горожан, купцов и переселенцев из Мавераннахра. Тот же термин произвольно был распространен и на Кашгарию, которую в противоположность Великой Бухарии, занимавшей территорию узбекских ханств, стали называть Малой Бухарией.

Термины Великая Бухарин и Малая Бухария употреблялись в русской научной литературе еще в первой трети XIX в., но уже к его середине под влиянием трудов английских исследователей были заменены терминами Западный Туркестан и Востогный Туркестан. При этом Западным Туркестаном в западноевропейской и русской научной литературе назывались по преимуществу территории узбеков и туркмен. Казахстан не был включен в это понятие, поскольку в то время основная территория казахов уже находилась в составе Российской империи. Понятие же Востогный Туркестан, или Китайский Туркестан, включало в себя области с тюркским населением, находящиеся под китайским управлением, — все страны от Хотана на юге до Чугучака на севере, от Кашгара на западе до Хами на Востоке. В китайских источниках Нового времени Малая Бухария (или Восточный Туркестан) получила название Синьцзян (Новая граница).

Во второй половине XIX в. появились понятия Русский Туркестан и Афганский Туркестан. Русским Туркестаном стали называть Туркестанское генерал-губернаторство с центром в Ташкенте, учрежденное царским правительством в 1867 г. после присоединения части Средней Азии к Российской империи. Границы Русского Туркестана в зависимости от политической ситуации то сужались, то расширялись. Территория от Мургаба (река в юго-восточной Туркмении) до Гиндукуша, которая во второй половине XIX в. составила провинцию Афганского государства, стала называться Афганским Туркестаном. Оба термина — Русский Туркестан и Афганский Туркестан — имели только административное значение.

В сочинениях мусульманских авторов XVIII, XIX и начала XX вв. для обозначения «Китайского Туркестана» употребляются термины «Торт-шехр» (Четыре города), «Алты-шехр» (Шесть городов) и «Йети-шехр» (Семь городов), но чаще всего — «Алты-шехр». Под шестью городами Восточного Туркестана обычно имеются в виду: Куча, Акру, Уч-Турфан, Кашгар, Яркенд и Хотан. В качестве седьмого города позднейшие авторы добавляют Янги-Хисар, расположенный между Кашгаром и Яркендом.

В сочинениях восточнотуркестанских авторов термин «Восточный Туркестан» в форме «Туркистан-и шарки» встретился мне впервые и лишь однажды в «Тарих-и джарида-йи джадида», составленном Кари Курбан-Алием в 1304/1886–1887 гг. в Восточном Туркестане. Словосочетание «Туркистан-и шарки» есть, очевидно, калька западноевропейского термина «Восточный Туркестан».

В русской литературе для обозначения Восточного Туркестана нередко употребляется также термин Кашгария, под которым обычно понимается область, включающая обширную Таримскую равнину и обращенные к ней склоны окружающих ее горных хребтов Тань-Шаня, Памира, Куэлнь-Луня и Бэй-Шаня. Равнина эта вытянута с запада на восток примерно на 1200 километров, с юга на север — на 500 километров. Наиболее крупные города Кашгарии — Кашгар, Яркенд, Хотан, Аксу, Бай, Куча.

И наконец, необходимо сказать несколько слов о термине Семиречье, которым обозначается значительная часть классического Туркестана.

Семиречье — калька казахского Жетысу (Семь вод), в средневековой мусульманской географии и историографии не встречается. Это хорошо известное сегодня слово зафиксировано в одной из версий кыргызского эпоса «Манас».

Область Жетысу примыкала к озеру Балхаш с юга. Впоследствии, во второй половине XIX — начале XX в., в Семиречье входили и горные районы к югу от реки Или. В советской исторической литературе Семиречьем обычно называли обширный историко-географический регион, расположенный между озерами Балхаш на севере и Алакуль на северо-востоке, хребтами Джунгарского Алатау на юго-востоке, хребтами Северного Тянь-Шаня на юге и отрогами Каратау на западе.

«Семь рек», давшие название местности, исследователями определяются различно; обычно комбинация составляется из следующих десяти названий (для удобства названия рек привожу в алфавитном порядке): Аксу, Алгуз, Баскан, Биен, Или, Каратал, Коксу, Кызыл-Агач, Лепса, Саркан. По мнению российского этнографа Г. П. Потанина, казахи перенесли на эту местность представление о какой-то «блаженной стране», по которой текут семь рек. Как полагает казахстанский ученый Е. Койчубаев, здесь числительное жети (семь) можно понимать и как понятие «множества» и переводить этот топоним как «Многоречье», т. е. область, обильная реками.

Двадцатое столетие оказалось для термина Туркестан роковым. Этническое и политико-административное размежевание 20–30-х гг. XX в. в центральной части огромного Азиатского материка прервало вдруг историю этого весьма употребительного названия. Не вдаваясь в подробности, отмечу лишь отдельные вехи истории Туркестана.

В XIV–XVII вв. население Восточного Туркестана было известно под собирательным названием моголы и входило в состав государства моголов, возглавляли которое потомки Чагатая, второго сына Чингиз-хана. К концу XVIII столетия династия рода Чагатая пресеклась в Восточном Туркестане, и Могольское государство с центром в Яркенде прекратило свое существование, а заодно утратил свое политическое и иное значение и термин могол.

В XVIII и XIX вв., находясь под властью китайцев, население Восточного Туркестана вовсе не имело общего имени, и жители разных местностей страны называли себя по-разному: йерлик (местный), мусулман халк (мусульмане), кашгарлык (кашгарец), яркендлик (яркендец). Уже в XX в., когда в связи с идеей автономизации края появилась необходимость в общем этническом имени, тюркская интеллигенция Восточного Туркестана избрала термин уйгур, хотя владения древних уйгуров никогда не доходили до западной части Кашгарии. Слово уйгур постепенно стало общим собирательным именем основной части современного тюркоязычного населения Восточного Туркестана и вошло в состав нынешнего титульного названия края — Синьцзян-Уйгурский автономный район Китайской Народной Республики.

После национального размежевания в 1924 г. термин Западный Туркестан стал вытесняться названием Средняя Азия, которым официальная пресса называла территории только четырех центральноазиатских советских республик: Туркмении, Узбекистана, Таджикистана и Киргизии. Так в центральноазиатском ареале появилась новая географическая номенклатура — Средняя Азия и Казахстан. Однако такое искусственное сведение хорошо известного в науке термина Средняя Азия к чисто политико-административному пониманию привело на практике к сильному сужению или даже искажению, сознательному или неосознанному, его подлинного географического содержания. В действительности в научное понятие Средняя Азия включаются и Казахстан, и Восточный Туркестан, территории которых в физико-географическом отношении представляют собой непосредственное продолжение территорий четырех вышеназванных республик в северном и северо-восточном направлениях.

Таким образом, по этнополитическим и физико-географическим соображениям под русским названием Средняя Азия следует объединять все страны от Каспийского моря на западе до Иртыша и Хами (включительно) на востоке, от Копетдага, Гиндукуша и Хотана на юге до Тобола и южных отрогов Уральских гор на севере, населенные народами, на протяжении длительного времени связанными между собой общностью исторической судьбы. Замечу, примерно так определяли термин Средняя Азия российские путешественники XIX в. и русские ученые еще в первые десятилетия XX в., в частности, академик В. В. Бартольд (1869–1930), основатель русского туркестановедения[86].

Обретя государственный суверенитет после развала СССР, среднеазиатские республики отказались от использования принятых в советское время названий Средняя Азия, Средняя Азия и Казахстан и заменили их принятым на Западе термином Центральная Азия, который употреблялся в советской литературе для обозначения областей, располагавшихся восточнее бывших пяти южноазиатских республик СССР — Туркмении, Узбекистана, Таджикистана, Киргизии и Казахстана[87].

В последние годы в средствах массовой информации, на страницах периодической печати и в названиях научных книг стал использоваться термин Центральная Азия и Казахстан. Однако употребление такого композита едва ли приемлемо для посвященного в историю предмета востоковеда. Казахстан — часть Центральной Азии.

Глава 2

Поход монгольских войск в Туркестан

В начале XIII в. на степных просторах нынешнего Северного Казахстана, от Иртыша на запад, в Дешт-и Кипчаке, располагались кочевья кипчаков. Империя гур-хана кара-китаев занимала земли от области уйгуров в Восточном Туркестане до Аральского моря. В десятые годы XIII в. часть этой территории захватил Кучлук, возглавлявший монгольское племя найман, а северная часть Семиречья подчинялась Арслан-хану — предводителю тюрков-карлуков. Страну между Таласом, Чу и озером Иссык-Куль занимали канглы. Города-крепости и примыкающие к ним районы бассейна Сырдарьи, а также Мавераннахр и большая часть Ирана принадлежали хорезмшаху Ала ад-дину Мухаммаду.

После нашествия монголов мы видим иную картину, новые политические структуры. Вытесненные Чингиз-ханом из окрестностей Байкала, а затем и с берегов Иртыша группы меркитов и найманов, действовавшие сообща, были разбиты в 1209 г. уйгурским идикутом (титул главы уйгурского княжества в Восточном Туркестане) при попытке пройти через его владения. В результате они разделились: меркиты подались к кипчакам в Восточный Дешт-и Кипчак, а найманы во главе с Кучлуком направились в Семиречье во владения кара-китаев.

За этими событиями последовало другое. В 1211 г. в Семиречье впервые появилось монгольское войско, во главе которого стоял Хубилай-нойон, один из полководцев Чингиз-хана. Глава карлуков Арслан-хан велел убить кара-китайского наместника в Каялыке и добровольно подчинился монголам. Правитель Алмалыка (в долине реки Или) мусульманин Бузар также признал себя вассалом Чингиз-хана, ему в жены была отдана дочь Джучи, старшего сына Чингиз-хана. Однако корпус Хубилая в том же году отбыл на восток, так как Чингиз-хан начал войну с Китаем и все свои вооруженные силы направил туда.

Лишь в 1216 г., после возвращения из Северного Китая в Монголию, Чингиз-хан поручил Джучи добить бежавших на запад меркитов. Давние противники сошлись в ближнем бою около Иргиза. Тургайская степь стала полем брани. Меркиты потерпели полное поражение и рассеялись в разные стороны. Джучи торжествовал. Но тут произошло непредвиденное. На рассвете следующего после победы дня перед монголами возникло шестидесятитысячное войско хорезмшаха Мухаммад-султана, который из Дженда, с нижнего течения Сырдарьи, выступил в поход против кипчаков[88].

Монгольские военачальники решили не вступать в бой с хорезмшахом и объявили, что они посланы Чингиз-ханом только против меркитов, и у них нет разрешения на войну с хорезмшахом. Но султан не внял их словам и своими действиями принудил-таки Джучи вывести воинов на поле боя. Монголы сражались отчаянно смело. Даже был момент, когда хорезмшах чуть не угодил в плен, и лишь смелый бросок его отважного сына Джалал ад-дина, отразившего нападение, спас султана от верной гибели. По сведениям Ибн ал-Асира, «убито было с обеих сторон столько, что и не сочтешь, но не обратился в бегство ни один из них… Дошло дело до того, что иной из них слезал с коня и пеший бился со своим противником. Дрались они на ножах, и кровь текла по земле до такой степени, что лошади стали скользить по ней от множества ее».

Оба войска отошли на свои стоянки, чтобы наутро вновь начать битву. Монголы зажгли сторожевые костры, но оставив их горящими, сами скрытно покинули лагерь и быстрым маршем двинулись на восток. Утром, когда военная хитрость монголов обнаружилась, их уже невозможно было догнать. Султан вернулся в Самарканд. Так на территории нынешнего Казахстана произошла первая встреча двух войск — монгольского и мусульманского. То было мимолетное столкновение, оно не выявило победителя, однако имело тяжелые последствия.

Изложение последующих событий следует хронике ан-Насави. Ан-Насави был очевидцем крушения державы хорезмшаха. Ан-Насави исполнял ответственные поручения, возглавлял важные посольства, был верен своему государю, султану Джалал ад-дину, и со скорбью воспринял весть о его гибели. Вот как он описывает свой замысел составить жизнеописание султана: «Может ли быть цель более важная, чем установить события, увековечить сведения о них, извлечь из них опыт и назидание, и именно в отношении превратностей судьбы Джалал ад-дина» (ан-Насави. Введение).

По словам ан-Насави, храбрость монголов произвела на хорезмшаха сильное впечатление. В своем кругу он говорил, «что не видел никого, подобного этим людям храбростью, стойкостью в тяготах войны и умением по всем правилам пронзать копьем и разить мечом» (ан-Насави. 4). По мнению В. В. Бартольда, именно тягостное впечатление хорезмшаха от первого боя с монголами было одной из причин, по которой он впоследствии не решился встретить их в открытом сражении[89].

Вскоре отношения между хорезмшахом и предводителем монголов привели к «Отрарской катастрофе», давшей Чингиз-хану формальный повод для объявления войны. Развитие конфликта и начало военных действий протекали следующим образом.

Хорезмшах Мухаммад был владетелем одного из могущественных государств на мусульманском Востоке и полагал, что в Азии не было силы, способной противостоять его могуществу и богатству. Хорезмшах, достигнув вершин власти и величия, уже не мог сравнить себя по величию ни с кем, кроме как с легендарным Искандаром. Поэтому он ввел при дворе новую церемонию и установил наубу Зул-Карнайна. Науба — музыкальный салют, отбиваемый на ударных инструментах военными музыкантами в честь правителя. В арабской литературе Зул-Карнайн, букв. ‘Двурогий’, было именем Александра Македонского. По словам ан-Насави, «эту наубу исполняли во время восхода и заката солнца. Для нее использовали двадцать семь золотых литавр, палочки которых были унизаны различными самоцветами, точно так же как все инструменты, необходимые для наубы. В первый же день, избранный для того, чтобы она была исполнена, он ради своего величия повелел сделать это двадцати семи государям из числа наиболее значительных владетелей и сыновей султанов» (ан-Насави. 11).

Весть о победах, одержанных Чингиз-ханом в Китае, породила массу толков о грядущем бедствии. Хорезмшах, стремясь проверить слухи и получить достоверные сведения об этом завоевателе и его мощи, отправил в Монголию в 1215 г. посольство. Чингиз-хан со своей стороны также направил послов в Хорезм. Согласно ан-Насави, возглавляли монгольское посольство три мусульманина: Махмуд из Хорезма, Али Ходжа из Бухары и Йусуф Кенка из Отрара. Весной 1218 г. хорезмшах принял послов, вероятно, в Бухаре. Ему были переданы ценные подарки и письмо Чингиз-хана, в котором тот сообщал о своих завоеваниях в Северном Китае и Стране тюрков, чем, вероятно, решил устрашить хорезмшаха. В письме также предлагалось заключить мирный договор с гарантиями безопасности для купцов, занятых торговлей между двумя государствами. Султан Мухаммад выразил свое согласие на мирный договор с правителем Монголии.

После возвращения послов Чингиз-хан отправил в Среднюю Азию торговый караван во главе с Омар-Ходжой Отрари, Джамалом Мараги, Фахр ад-дином Бухари, Амин ад-дином Харави. Караван из пятисот верблюдов, нагруженных золотом, серебром, шелком, мехами, индийской медью, китайским фарфором и другими дорогими предметами, сопровождали четыреста пятьдесят человек, включая и монголов-лазутчиков, по приказу Чингиз-хана присоединившихся к среднеазиатским купцам. В середине 1218 г. караван прибыл в город Отрар, на правом берегу Сырдарьи. Правитель Отрара, наместник султана Мухаммада, Гаир-хан Йиналчук, обеспокоенный странным для торговцев поведением людей из этого каравана, объявил, по словам ан-Насави, что прибывшие в Отрар, хотя и имеют облик купцов, — не купцы. То ли с ведома хорезмшаха, то ли самовольно он задержал купцов, а затем истребил их. Караван был разграблен, все богатство убитых перешло к Гаир-хану. Удалось бежать только одному человеку, который и доставил весть об отрарской резне Чингиз-хану. Повелитель монголов отправил к хорезмшаху посольство во главе с Ибн Кафрадж Богра, в сопровождении двух татар, с требованием выдачи Гаир-хана Йиналчука и обещанием в этом случае сохранить мир. Хорезмшах не только не исполнил это требование, но велел убить неповинных послов, вероятно, считая войну с монголами неизбежной.

Война между Чингиз-ханом и хорезмшахом Мухаммадом действительно была неизбежной, и причина крылась не в той жестокой расправе хорезмшаха или его отрарского наместника с купцами. Для крупных скотоводческих хозяйств необходимы были обширные пастбища. Завоевательные войны обеспечивали кочевую знать военной добычей и новыми землями. Война расширяла жизненное пространство кочевников. Кроме того, знать использовала войну как средство для ослабления социальных противоречий в монгольском обществе, хотя бы временное, — зависимым кочевникам полагалась доля военной добычи. Чингиз-хан понимал, что только завоевательная политика может обеспечить ему верность монгольской кочевой знати, удержать ее от измен, заговоров, междоусобиц, а созданную им империю — от быстрого распада. С этой точки зрения монгольский поход в Среднюю Азию был лишь эпизодом, звеном в общей цепи запланированных обширных завоеваний. Как показывают данные источников, Чингиз-хан и не думал ограничиваться захватом империи хорезмшаха. В его планы входило завоевание всей Западной Азии и Восточной Европы, и он заранее отдал в удел старшему сыну Джучи еще не покоренные страны к западу от Иртыша и Аральского моря.

В 1218 г. Чингиз-хан послал против найманов Кучлука двадцатитысячный отряд под командованием полководца Джебе. Кучлуку к тому времени удалось создать большое государство на территории Кашгарии, части Семиречья и Ферганы. Следует отметить, что в своих владениях он преследовал мусульман, и те восприняли приход монголов как освобождение из-под власти найманского притеснителя. Кашгарцы даже оказали монголам помощь — подняли восстание против Кучлука и перебили воинов, размещенных в их домах. Сам Кучлук бежал в Бадахшан, но был настигнут и убит. Восточный Туркестан и часть Семиречья оказались во власти монголов.

Дорога на Мавераннахр теперь была открыта[90].

Чингиз-хан придавал военной кампании против хорезмшаха Мухаммада большое значение и готовился к ней с особой тщательностью. Ведь он начинал войну против мусульманского государства. Действовать нужно было очень осторожно, чтобы не оказаться в глазах мусульман врагом ислама. Согласно сведениям Рашид ад-Дина, после отрарской резни Чингиз-хан в пламенении гнева «поднялся в одиночестве на вершину холма, набросил на шею пояс, обнажил голову и приник лицом к земле. В течение трех суток он молился и плакал, [обращаясь] к Господу, и говорил: „О, великий Господь! О творец таджиков и тюрков! я не был зачинщиком пробуждения этой смуты, даруй же мне своею помощью силу для отмщения!“. После этого он почувствовал в себе признаки знамения благовестия и бодрый и радостный спустился оттуда вниз, твердо решившись привести в порядок все необходимое для войны» (Рашид ад-Дин. Т. I. Кн. 2. С. 189).

Началу похода предшествовал сбор сведений о внутреннем состоянии и военных силах государства хорезмшаха. Сведения поступали от мусульманских купцов и перебежчиков. Изучив полученную информацию и составив на ее основе глубоко продуманный план действий, Чингиз-хан и люди из его окружения сумели так подготовить войну, что вся вина в глазах мусульман-современников возлагалась на хорезмшаха.

К началу войны Чингиз-хан собрал большое войско. О его точной численности сведений нет. Наиболее вероятным считается число в сто двадцать — сто пятьдесят тысяч человек вместе с ополчениями вассальных владетелей — семиреченских (Арслан-хан карлукский, Сукнак-тегин) и восточнотуркестанского (уйгурский идикут Барчук). Поход начался в сентябре 1219 г. с берегов Иртыша, где Чингиз-хан провел лето.

Судя по данным источников, он вел свои орды от Иртыша до Сырдарьи тем же путем, что и прежние завоеватели: не через безотрадные степи к северу от Балхаша, а через Семиречье. При подходе к Отрару предводитель монголов разделил свои силы. Несколько туменов во главе с сыновьями Чагатаем и Угедеем он оставил для осады Отрара, другую часть войска во главе с Джучи отправил вниз по течению Сырдарьи на Дженд и Янгикент. Третий отряд должен был покорять города по верхнему течению Сырдарьи. Сам Чингиз-хан и Тулуй с главными силами направились к Бухаре.

К Отрару монгольские войска подошли осенью 1219 г. Осада города продолжалась пять месяцев. Правитель города Гаир-хан, знавший, что ему нечего ждать пощады от монголов, защищался отчаянно, до последней возможности. Под его началом, согласно ан-Насави, было двадцать тысяч всадников. По Джувайни, хорезмшах дал ему пятьдесят тысяч «внешнего войска». В обороне Отрара Гаир-хану помогал Караджа-хаджиб с десятитысячным отрядом, незадолго перед осадой посланный хорезмшахом на помощь городу. На исходе пятого месяца Караджа-хаджиб пал духом, покинул город через ворота Суфи хане и сдался со своим войском монголам. По приговору царевичей Чагатая и Угедея он вместе с приближенными был предан казни за измену своему господину. Монголы ворвались в город и начали грабеж. Внутренняя крепость пала через месяц. Чингиз-хан «велел привести к нему Гаир-хана, затем приказал расплавить серебро и влить ему в уши и глаза. Так он был убит в мучении и был наказан за позорный свой поступок, за гнусное дело и за происки, осужденные всеми» (ан-Насави. 16).

Перед старшим сыном Чингиз-хана Джучи стояла задача покорить города по нижнему течению Сырдарьи. Первым был Сыгнак (город-крепость на правом берегу Сырдарьи). С жителями этого города Джучи вступил в переговоры. Своим представителем он отправил мусульманского купца Хасан-хаджжи, ранее поступившего на службу к монголам. Послу было поручено уговорить жителей сдаться без боя, но «злодеи, чернь и бродяги» возмутились и, умертвив предателя, приготовились к «великой, священной войне». Монголы семь дней и ночей непрерывно осаждали Сыгнак. Наконец взяли его приступом и, «закрыв врата пощады и милосердия», перебили все население. Управляющим той местности был назначен сын убитого Хасан-хаджжи.

Продвигаясь дальше, монголы взяли Узгенд и Барчылыгкент, население которых не оказало особого сопротивления, и потому всеобщей резни не было. Затем монгольский отряд подошел к Ашнасу. Город, «большинство воинства которого составляли бродяги и чернь», оказал упорное сопротивление, но пал в неравной борьбе, и множество жителей было перебито.

Следующим был Дженд. К тому времени город уже покинули войска хорезмшаха, а Кутлук-хан, возглавлявший их, бежал в Хорезм. Узнав об этом, Джучи отправил в город для переговоров Чин-Тимура. Посланник монголов был плохо принят жителями и вернулся живым только потому, что напомнил джендцам о печальной судьбе, постигшей Сыгнак из-за убийства Хасан-хаджжи. Выпустив Чин-Тимура, жители заперли ворота.

Монголы приставили лестницы, спокойно взошли на стены и без кровопролития взяли город. Жители не оказали никакого сопротивления. Их всех выгнали в поле. Девять дней они оставались там, пока шло разграбление города. Убиты были только несколько человек, оскорбивших своими речами Чин-Тимура. Управлять Джендом был назначен бухарец Али Ходжа, который уже много лет тому назад перешел на службу к монголам. Тогда же один тумен, посланный Джучи, занял Шехркент (Янгикент, город в низовьях Сырдарьи), и там был посажен новый глава.

Столь же успешно действовал и главный корпус во главе с Чингиз-ханом. К маю 1220 г. весь Мавераннахр был в руках монголов. Летом и осенью 1220 г. они взяли Мерв, Туе и другие города Хорасана (северо-восточные районы Ирана). В результате зимней кампании 1220–1221 гг. был завоеван Хорезм. Весной 1221 г. Чингиз-хан переправил свое войско через Амударью, и война развернулась на территории Хорасана, Афганистана и Северной Индии.

Но вернемся к событиям в Южном Приаралье. Джучи оставался весь 1220 г. в Дженде. Оттуда, с берегов Сырдарьи, он повел свой корпус на Хорезм. Чингиз-хан отправил ему на подмогу из Бухары — Чагатая и Угедея со значительными силами.

На подступах к Гургенджу передовые отряды монголов хитростью заманили хорезмийцев в западню, перебили до тысячи человек и следом за беглецами ворвались в город. Однако напор защитников заставил их отступить. Тем временем подоспели основные силы монголов, численностью до пятидесяти тысяч воинов. Город был обложен со всех сторон, и началась осада. Жители не только защищались с большим упорством, но и сами активно действовали. К тому же между Джучи и Чагатаем вспыхнула старая вражда, и дела войны пришли в упадок. «Вследствие этого, — пишет Рашид ад-Дин, — хорезмийцы перебили множество монгольского войска, так что говорят, что холмы, которые собрали тогда из костей убитых, еще теперь стоят в окрестностях старого города Хорезма» (Рашид ад-Дин. Т. I. Кн. 2. С. 216).

Город не сдавался. Удача как будто отвернулась от монголов, а главной причиной был раздор между Джучи и Чагатаем. Первый старался спасти от разрушения цветущий город, а второй желал скорой победы любой ценой. Когда весть об этом дошла до Чингиз-хана, он разгневался на старших сыновей и назначил начальником всего войска Угедея, их младшего брата. Через семь дней город был взят. Жителей вывели в степь, отделили ремесленников, малолетних детей и молодых женщин, чтобы угнать в полон, а остальных жителей перебили.

Зиму 1222–1223 гг. Чингиз-хан провел в Самарканде. В начале 1223 г. он выступил оттуда с намерением устроить весеннюю охоту в степях Присырдарьи. Джучи получил приказ пригнать диких куланов из Кипчака. Исполняя волю отца, он пригнал табуны куланов и, кроме того, в виде подарка, еще двадцать тысяч белых лошадей. Встреча Джучи с отцом и братьями произошла на равнине Кулан-Баши, в нескольких переездах от Сайрама. Устроили курултай, состоялась грандиозная облавная охота с участием всех царевичей. Лето 1223 г. они провели все вместе в тех пределах. Затем, покинув степи Кулан-Баши, медленно продвигаясь, достигли Иртыша. Там они разбили лагерь и провели лето 1224 г. Осенью того же года Чингиз-хан последовал с войском на восток. Сыновья возвратились вместе с ним, за исключением Джучи, своенравного первенца, который остался в полюбившихся ему Кипчакских степях, чтобы заняться делами правления.

За четыре года войны произошли страшные события. О масштабности перемен пишет современник, мусульманский историк Ибн ал-Асир.

«О вторжении татар в страны мусульманские. Несколько лет я противился сообщению этого события, считая его ужасным и чувствуя отвращение к изложению его: я приступал к нему и опять отступал. Кому же легко поведать миру о гибели ислама и мусульман, да кому приятно вспоминать об этом? О, чтобы матери моей не родить меня, чтобы мне умереть прежде этого и быть преданным вечному забвению! Хотя многие из друзей моих побуждали меня к начертанию этого события, но я приостанавливался. Потом, однако же, я сообразил, что неисполнение этого не принесет пользы. Пересказ этого дела заключает в себе воспоминание о великом событии и огромном несчастии, подобного которому не производили дни и ночи и которое охватило все создание, в особенности же мусульман.

Если бы кто сказал, что с тех пор, как Аллах Всемогущий и Всевышний создал человека, по настоящее время мир не испытывал ничего подобного, то он был бы прав: действительно, летописи не содержат ничего сколь-нибудь сходного и подходящего. Из событий, которые они описывают, самое ужасное то, что сделал Навуходоносор с израильтянами по части избиения их и разрушения Иерусалима. Но что такое Иерусалим в сравнении с теми странами, которые опустошили эти проклятые, где каждый город вдвое больше Иерусалима? И что такое израильтяне в сравнении с теми, которых они перебили! Ведь в одном отдельно взятом городе жителей, которых они избили, было больше, чем всех израильтян. Может быть, род людской не увидит ничего подобного этому событию до преставления света и исчезновения мира, за исключением разве Гога и Магога. Что касается Антихриста, то он ведь сжалится над теми, которые последовали за ним, и погубит лишь тех, которые станут сопротивляться ему; эти же, татары, ни над кем не сжалились, а избивали женщин, мужчин, младенцев, распарывали утробы беременных и умерщвляли зародыши» (СМИЗО. Т. 1. С. 1–2).

Не все современники событий восприняли вторжение монголов как огромное несчастие. В средние века война была обычным делом. Если столько государств рухнуло под монгольским напором, значит, эти государства не обладали внутренней силой. Осознание этого факта открылось не всем. Врач Абд ал-Латиф из Багдада (ум. 1231–1232) знал, почему хорезмийцы уступили монголам. «Хорезмшах Мухаммад ибн Текеш был вор и насильник, а его солдаты были сбродом <…> большинство из них были тюрки — либо язычники, либо невежественные мусульмане <…>. Он имел обыкновение убивать часть племени, а оставшихся брать к себе на службу, и сердца их были полны ненависти к нему. Ни по отношению к своему собственному народу, ни по отношению к врагам он не вел осмотрительной политики <…>. И вот выступили против него эти татары, все сыновья одного отца, с одним языком, одним сердцем и одним вождем, которому они повиновались»[91].

Глава 3

Образование, расцвет и упадок Чагатайского государства

Чингиз-хан, по словам Джувайни, еще при своей жизни выделил «особые земли, называемые йуртом» каждому из своих сыновей. В исследовательской литературе эти земли принято именовать уделами или улусами.

Владения второго сына Чингиз-хана, Чагатая, включали Восточный Туркестан, большую часть Семиречья и Мавераннахр (междуречье Амударьи и Сырдарьи), а также земли левобережья Амударьи — Балх, Бадахшан, Газни, Кабул и районы включительно до реки Синд. Орда (ставка) Чагатая находилась в Кульджинском крае, на южной стороне р. Или.

Первый правитель среднеазиатских и восточнотуркестанских владений монголов Чагатай был вторым сыном Чингиз-хана от его жены Борте из племени кунграт. Дата его рождения точно не установлена. Еще при жизни отца Чагатай слыл лучшим знатоком Ясы и высшим авторитетом во всех вопросах, связанных с монгольскими законами и обычаями. Как и его братья, он принимал участие в походах своего отца против Китая (1211–1216) и против империи Хорезмшахов (1219–1224). Вместе со своими братьями, Джучи и Угедеем, Чагатай осаждал Отрар, а затем Гургандж. Вероятно, в 1221 г. ему было поручено преследование Джалал ад-дина, сына хорезмшаха Мухаммада, вследствие чего зиму 1221–1222 гг. он провел в Северной Индии. Во время тангутского похода Чингиз-хана (1225–1227) Чагатай находился в Монголии в качестве начальника оставленных там войск. После смерти Чингиз-хана в 1227 г. Чагатай отправился в свой йурт и больше не участвовал ни в каких военных походах.

Согласно сведениям Джалала Карши, область, составлявшая основную часть владений Чагатая в Семиречье, называлась Иль-Аларгу; главным городом ее был Алмалык, в Илийской долине. Небезынтересно, что от этого географического названия получил свою вторую нисбу (Иль-Аларгуви) мусульманский министр Чагатая, купец Кутб ад-дин Хабаш-Амид, умерший в 1260 г. и похороненный в одном из городов области Алмалыка. Известны начинания Чагатая по благоустройству своего улуса. Так, по его приказу была построена дорога из Восточного Туркестана через Урумчи, Манас и перевал Талки в Илийскую долину, для чего в нескольких местах были пробиты скалы и возведены из горного леса 48 мостов, настолько широких, что по ним могли проехать рядом две телеги. Около Алмалыка, вблизи высоких гор Кок, в местности Куяш («Солнечное»), которая летом была «похожа на рай», Чагатай устроил селение Кутлуг («Благодатное»). Там находилась его летняя резиденция. Зиму он проводил также в долине Или, в местности Мераузик-Ила. Область Или оставалась центром могущества улуса и после смерти Чагатая. Орда (резиденция) первых Чагатаидов находилась в долине Текеса (притока Или) и, согласно Джувайни, называлась Улуг-Иф.

Как старший в ханском роде, после смерти своего отца и старшего брата Джучи (оба умерли в 1227 г.), Чагатай пользовался непререкаемым авторитетом. В 1228–1229 гг. он вместе со своим дядей Отчигином стоял во главе царевичей, провозгласивших великим ханом Угедея. По словам Рашид ад-Дина, при правлении Угедея (1229–1241) Чагатай обладал такой фактической властью во всей империи, что великий хан не принимал сколько-нибудь важных решений «без его совета и одобрения». Однако при всем этом он не являлся самостоятельным государем своего улуса: правителем культурных областей Мавераннахра и Восточного Туркестана был мусульманин Махмуд Ялавач, назначенный на эту должность великим ханом; великим ханом назначались и начальники монгольских войск в Мавераннахре. Чагатай как улусный правитель не имел полномочий смещать их без согласия великого хана.

Как в мусульманских, так и в китайских источниках Чагатай характеризуется как суровый человек, никогда не допускавший на своем лице улыбки и внушавший подчиненным только ужас. Будучи знатоком и блюстителем Ясы, Чагатай очень жестоко преследовал нарушения монгольских законов, а поскольку мусульманские обычаи часто вступали в противоречие с Ясой, он относился к исламу неблагожелательно. Кровавая жестокость, с которой Чагатай карал всякие проступки, возводимые им в ранг преступления, сделала его имя ненавистным мусульманам. У Джувайни приводятся стихи поэта Садида Авара на смерть Чагатая, в которых владетель большей части Семиречья и мусульманских областей Средней Азии осыпается горькими упреками:

Тот, из страха перед которым никто не входил в воду.

Потонул в необозримом океане смерти.

Джувайни. Т. 1. С. 228.

Чагатай умер в начале 1242 г., пережив лишь на несколько месяцев своего брата, великого хана Угедея. Место его захоронения неизвестно. Судя по тому, что и Джучи, и Угедей были похоронены каждый на территории своего удела, Чагатай, очевидно, также был похоронен в своем уделе, вероятнее всего в области Иль-Аларгу, в Илийской долине.

Из всех сыновей Чингиз-хана, что первым отметил В. В. Бартольд, Чагатай был единственным, имя которого стало: 1) официальным термином для обозначения среднеазиатского монгольского государства; 2) названием кочевников, составлявших конную силу «Чагатайского государства»; 3) а также названием сложившегося в Средней Азии в эпоху Тимуридов тюркского литературного языка.

По Рашид ад-Дину, у Чагатая было восемь сыновей. Он еще при жизни, с согласия великого хана, назначил своим преемником Кара-Хулагу, самого старшего из детей своего старшего сына Мутугена, павшего в битве под Бамианом, на Гиндукуше, в 1221 г. После смерти великого хана Угедея и кончины Чагатая положение Монгольской империи осложнилось. Начался смутный период пятилетнего междуцарствия, в течение которого в роли правителя оставалась вдова Угедея, Туракина. На курултае 1246 г., вопреки воле Угедея, назначившего другого наследника, великим ханом был провозглашен Гуюк, старший сын Угедея, отличавшийся, как передает Джувайни, необузданно грубым и неумолимо жестоким характером. По приказу Гуюка в Чагатайском улусе Кара-Хулагу был низложен, и на престол в среднеазиатских владениях монголов возведен личный друг нового великого хана, Есу-Мунке, сын Чагатая, при котором всеми улусными делами заведовала его жена Тукаши. После кратковременного царствования Гуюка (1246–1248) началась борьба за власть, и потомки Джучи и Тулуя, совершив своеобразный переворот, в 1251 г. провозгласили главой империи старшего сына Тулуя Мунке.

Приход к власти нового великого хана начался с кровавой репрессии; царевичи из рода Чагатая и Угедея, обвиненные в заговоре против Мунке, были частью умерщвлены, частью изгнаны. Чтобы учинить погром в улусах мятежных Чингизидов, Мунке отправил на запад войско, которое должно было соединиться с отрядами Джучидов, расположившихся в местности между Каялыком и Отраром. По прибытии войска великого хана все улусные военачальники, заподозренные в сочувствии заговорщикам, были казнены. Формально эти улусы, однако, продолжали существовать; вдова Гуюка оставалась в его орде на Эмиле, а правительницей Улуса Чагатая, с согласия великого хана, стала Оркына, вдова скончавшегося незадолго перед этим Кара-Хулагу, дочь Туралчи-гургена из племени ойрат. В 1254 г. она, как владетельница Улуса Чагатая, встретила в Алмалыке войско Хулагу, брата великого хана, которому было суждено завоевать Иран, Ирак, уничтожить династию Аббасидских халифов и образовать новое Монгольское государство в Передней Азии. Фактически вся империя была поделена между потомками Тулуя и Джучи, и вместо господства всего ханского рода, как это было в царствование Угедея, теперь наступило двоевластие. Граница между сферами влияния великого хана Мунке и главы Улуса Джучи (Бату), по свидетельству Вильгельма де Рубрука, проходила в степи между реками Талас и Чу.

В 1260-х гг. единству Монгольской империи был нанесен окончательный удар. После смерти Мунке в 1259 г., последовавшей во время похода на Китай, произошла борьба за престол между двумя его братьями, и в 1260 г. были одновременно провозглашены два великих хана: Ариг-Буга в Монголии, в Каракоруме, и Хубилай в Китае, Кайпине. Став ханом, Хубилай поспешил отправить в Семиречье царевича Абишку с тем, чтобы он убил Оркына-хатун и стал правителем Улуса Чагатая; однако по дороге в Алмалык царевич был перехвачен воинами Ариг-Буги, который отдал приказ его убить. Со своей стороны Ариг-Буга отправил на запад внука Чагатая, Алгуя, выдав ему «ярлык быть государем Чагатаева улуса и охранять те рубежи от войска Кубилай-каана» (Рашид ад-Дин. Т. 2. С. 97). Алгуй должен был заботиться также о подвозе провианта и необходимых товаров для войска из Туркестана в Монголию.

Решительный и энергичный Алгуй в короткое время подчинил своей власти все бывшие родовые владения своего деда, отвоевал у Берке, хана Золотой Орды, Отрар и даже захватил Хорезм и северную часть Афганистана, раньше никогда не принадлежавшие дому Чагатая. Действуя сначала от имени Ариг-Буги, он потом открыто восстал против него и повсюду выступал как самостоятельный государь. Ариг-Буга вступил в борьбу с ним, но после некоторых успехов потерпел поражение и покинул Семиречье. Алгуй женился на Оркына-хатун и, как государь среднеазиатских владений монголов, утвердил Масуд-бека правителем оседлых областей Чагатайского улуса. Ариг-Буга подался в Монголию, потерпел там поражение от своего брата Хубилая и в 1264 г. сдался ему. Ханом всей империи был объявлен Хубилай, но только номинально: Хулагу в Персии, Берке во владениях Джучидов и Алгуй в Улусе Чагатая были фактически независимыми государями. По мнению В. В. Бартольда, Алгуя можно считать «основателем самостоятельного монгольского государства в Средней Азии»[92].

После смерти Алгуя в 664/1265–1266 г. создалась иная обстановка. Весной 1266 г. на берегу Ангрена, по рассказу Джамала Карши, ханом Чагатайского улуса, без назначения со стороны великого хана, был провозглашен сын Кара-Хулагу и Оркына-хатун, Мубарак-шах. Царствование его было непродолжительным. Осенью того же года (данные источников о хронологии этих событий очень противоречивы) он потерпел поражение от правнука Чагатая, Барака, и вынужден был поступить к нему на службу в качестве начальника барсгиев (придворных охотников). Ханом среднеазиатских владений монголов был провозглашен в Узгенде Барак. Он в свою очередь должен был подчиниться внуку Угедея, Хайду, пользовавшемуся поддержкой Джучидов. Низложенный Барак-хан до своей кончины (ум. 1271) оставался главой чагатайских царевичей, но верховная власть в Улусе перешла от дома Чагатая в руки потомков Угедея, и вся страна контролировалась военными отрядами двадцати четырех сыновей Хайду.

При Хайду (1269–1301) государство среднеазиатских Чингизидов, как самостоятельная политическая единица, Получило свое окончательное оформление. Весной 1269 г. на берегу Таласа состоялся курултай, на котором было создано в Средней Азии полностью независимое от великого хана государство под владычеством Хайду. Пределы этого государства то расширялись, то сужались в зависимости от военных успехов или неудач. В последние годы правления Хайду оно включало в свой состав в северном Афганистане земли от Бадахшана до берегов Мургаба, на Сырдарье граница проходила северо-западнее Дженда и Узгенда. В Восточном Туркестане часть территории была утеряна, и она перешла во владение великого хана Хубилая. Судя по тому, что Чапар, старший сын Хайду и его преемник на среднеазиатском престоле, был провозглашен ханом на Эмиле, в коренных владениях своих предков, границы между Улусами Чагатая и Угедея не были четко установлены.

С Хайду, одним из самых выдающихся представителей рода Чингизидов, суровым воином и расчетливым политиком, связано следующее повествование. У него было двадцать четыре сына и несколько дочерей. Одну из дочерей звали по-монгольски Хутулун-Чаха, а по-тюркски — Ай-Ярук (Блеск Луны). Хайду любил ее больше всех своих детей, царевна отвечала отцу взаимностью и стремилась во всем походить на него. Привычки у нее были, как у юноши, сообщается в источнике. Ай-Ярук была женщиной-воином, лихой всадницей, принимала участие в походах и совершала ратные подвиги, пользовалась у отца большим уважением и была ему подмогой. «Не было в целом царстве ни юноши, ни витязя, кто мог бы ее побороть; побеждала она всех. Отец хотел выдать ее замуж, а она этого не желала, и сказала, что не выйдет замуж, пока не сыщется такой витязь, кто победил бы ее. <…> Да и не диво, — восклицает Марко Поло, — была она красиво сложена, высокая да плотная, чуть-чуть не великанша» (Марко Поло, с. 214–215). В народе распространился слух о противоестественных отношениях между отцом и дочерью. Чтобы покончить с этими пересудами, Хайду выдал дочь за своего главного стольника по имени Абтакул, который отличался храбростью, высоким ростом и красотой. Царевна Ай-Ярук сама выбрала Абтакула в мужья и родила ему двух сыновей.

Хайду умер в 1301 г. Останки хана перевезли в горный район на юго-западе современного Казахстана под названием Шонхорлык, что между реками Или и Чу, и там предали земле. В эту же местность переехала и Ай-Ярук. «Живет она там скромно, — говорится в источнике, — и охраняет заповедное место погребения отца» (Рашид ад-Дин. Т. 2. С. 15–16). Жертвенная преданность Ай-Ярук памяти любимого отца затронула сердца людей и вызывала сочувствие у современников. Если воспользоваться классификацией греческого философа Платона, любовь царевны Ай-Ярук к своему отцу — это любовь-агапэ, которая по своему бескорыстию, готовности жертвовать ради другого своими личными интересами признавалась высшим из земных чувств человека.

После смерти Хайду его сын и преемник Чапар был низложен Тувой, сыном Чагатаида Барак-хана, и верховная власть в Средней Азии, Семиречье и Восточном Туркестане от потомков Угедея снова перешла к потомкам Чагатая.

Таким образом, начало XIV в. совпало с началом возрождения значения рода Чагатая в собственном улусе, а заодно и решительным изменением курса политики улусными правителями в среднеазиатских владениях монголов.

Как известно, в среде Чингизидов и высших представителей военной и административной аристократии еще в годы царствования Чингиз-хана наметились две резко противоположные тенденции — центробежно-кочевая и централистская. Эти направления, отмеченные в общих чертах В. В. Бартольдом, наиболее полно охарактеризованы в трудах отечественных ученых (А. Ю. Якубовский, С. П. Толстов, И. П. Петрушевский, Л. В. Строева[93], Н. Ц. Мункуев[94] и др.). Первое направление было представлено монгольской и тюркской кочевой знатью, которая последовательно и твердо стояла за сохранение кочевого быта и степных традиций. Представители этой политики относились крайне враждебно к оседлой жизни и городам.

Представители второго направления стремились создать прочное централизованное государство с сильной ханской властью и обуздать, таким образом, центробежные стремления военно-кочевой знати. Централистское направление поддерживалось небольшой группой кочевой аристократии, тесно связанной с ханской фамилией, чиновниками центрального государственного аппарата, а также частью мусульманских авторитетов и большинством купечества.

Наиболее яркими проводниками кочевой тенденции были сам Чингиз-хан, а из его потомков — великий хан Гуюк и улусный хан Чагатай; сторонниками первого направления были и первые правители Улуса Чагатая — Оркына-хатун, Барак-хан. Великие ханы Угедей, Мунке и улусный хан Джучи были проводниками второго направления. Между сторонниками этих двух направлений велась скрытая по форме и продолжительная по времени борьба, сведения о которой содержатся в сочинениях Джузджани, Джувайни, Сейфи ибн Мухаммад ал-Харави и др. Суть спора между двумя направлениями касалась, по определению И. П. Петрушевского, вопроса о методах эксплуатации коренного населения «и вместе с тем вопроса о слиянии с феодальной верхушкой покоренных стран, о принятии их феодальной государственности, идеологии и культурных традиций»[95].

В среднеазиатском государстве дольше, чем в других государствах, образованных монголами в завоеванных странах, сохраняли свою силу основные начала центробежно-кочевой тенденции. Последовательное проведение политики первого направления, насильственно насаждавшей кочевой быт, не могло не отразиться пагубно на благосостоянии оседлых земель и особенно на городской жизни; в Семиречье, почти не пострадавшем от военных действий монгольских войск во время завоевания, уже к 1260-м гг., как видно из рассказов путешественников, городская жизнь находилась в упадке. Превращению цветущих оазисов в пустоши, культурных земель в пастбища для кочевников, а значительных городов в развалины самым деятельным образом способствовали и феодальные смуты, порожденные отсутствием в среднеазиатском государстве после смерти Чагатая сильной ханской власти. Обязательства царевичей и кочевой знати жить не в городах, а в степи, принятые ими на Таласском курултае в 1269 г., на деле не выполнялись, и они не изменили своего поведения. Договор 1304 г. о федерации отдельных монгольских государств под главенством великого хана остался «мертвой буквой». Но начало было положено, и в деятельности чагатайских ханов XIV в. наблюдается решительный поворот в сторону политики второго направления.

После смерти Тувы в 706/1306–1307 г. в Чагатайском государстве один за другим правили пятеро братьев, сыновей Тувы — случай, пожалуй, единственный в средневековой истории Центральной Азии.

Курс на объединение владений Чагатаидов и централизацию государства принял уже старший сын Тувы Есен-Буга, провозглашенный ханом на курултае 1309 г. Однако неудачные внешние войны, длившиеся почти все время его девятилетнего правления, неблагоприятно отразились на благосостоянии страны, и он не достиг в своих начинаниях особых результатов.

Заметный шаг в сторону централизации и подчинения традиции мусульманской культуры и государственности был сделан в царствование другого сына Тувы, Кебек-хана (1307–1309; вторично: 1318–1326). Брат Есен-Буги оказался достаточно сильным государем, чтобы объединить все владения в прочное целое, и достаточно разумным правителем, чтобы заботиться о благосостоянии страны. Кебеком были введены в обращение серебряные монеты с именем хана, получившие название кебеки, которые можно рассматривать как первые общегосударственные монеты чагатайской династии Чингизидов. Кебек восстановил некоторые города, разрушенные во время военных стычек и феодальных смут. В частности, о восстановлении Балха при Кебеке говорится в «Шаджарат ал-атрак», но более подробно — в «Бахр ал-асрар», автор которого сам был из Балха. Кебек-хан, сообщает Махмуд ибн Вали, переселил в Балх жителей, уведенных в 1316 г. противником Кебека, царевичем Ясавуром, из Мавераннахра в Газну; оттого первое селение, возникшее в окрестностях города, получило название Ясавури; во времена автора (40-е гг. XVII в.) это селение находилось к западу от цитадели (Бахр ал-асрар. Т. 6. Ч. 2, л. 19б)[96].

Хотя столичным городом Улуса Чагатая по-прежнему считался Алмалык, Кебек-хан переселился из долины Или в Мавераннахр и построил для себя дворец по нижнему течению Кашкадарьи, недалеко от города Нахшеба; по этому дворцу город получил название Карши (харш по-монгольски «дворец»), сохраненное им до сих пор. Переход Чингизидов в города считался нарушением Ясы Чингиз-хана, и каждая попытка переменить образ жизни вызывала столкновение с их беками (эмирами) — предводителями кочевых родов и племен, составлявших основную военную силу государства.

Чтобы привлечь на свою сторону представителей главных родов улуса, Кебек-хан осуществил реформу, которая привела к существенным изменениям в административно-политическом управлении страной. Вместо прежней удельной системы, при которой уделы назначались представителям ханского рода, по реформе Кебек-хана территория всей страны была поделена на мелкие административные и податные округа — тюмени (собств. «десять тысяч»), во главе с кочевой тюрко-монгольской знатью. В Фергане и Кашгарии вместо термина тюмень употреблялось монгольское слово орчин (собств. «окрестности»).

Главных родов в Улусе Чагатая было четыре: барлас, джалаир, арлат и каучин. Естественно, они получили уделы первыми и в лучших районах их распределения: для барласов были пожалованы долины Кашкадарьи, с главным городом Шахрисябзом, джалаиров — бассейн Сырдарьи, с главным городом Ходжентом, арлатов — Северный Афганистан, каучинов — бассейн верховьев Амударьи. Уделы-тюмени в западных владениях державы Чагатаидов получили и представители других родов, пришедших в Мавераннахр с ханом. С переносом местопребывания хана и переселением главных родов Улуса Чагатая в Мавераннахр процесс приобщения Чингизидов и кочевой знати тюрко-монгольских родов к традициям оседлой мусульманской культуры со всеми ее институтами фактически приобрел необратимый характер.

Таким образом, Кебека с полным основанием можно считать настоящим устроителем среднеазиатской монгольской державы, за которой укрепилось название — Чагатайское государство. В мусульманских источниках этот термин передается обычно словосочетанием Мулк-и Чагатай (так в «Тарих-и Шейх Увайс») или Мамалек-и Чагатай (так в «Зайл-и Джами ат-таварих» Хафиз-и Абру и «Муизз ал-ансаб»). Границы этого государства по отношению к другим монгольским державам (государству Джучидов в Великой Степи, Хулагуидов в Иране и потомков Хубилая в Китае) обозначены на средневековой китайской карте, датируемой, как доказал А. Херманн, 1329 г. На этой карте (впервые опубликованной архимандритом Палладием в 1866 г. в четвертом томе «Трудов членов Российской духовной миссии в Пекине»[97] и воспроизведенной у Е. Бретшнейдера в качестве приложения ко второму тому его исследования[98]) к государству потомков Чагатая отнесены южная часть Хорезма с городами Дарганом и Кятом, берега Сырдарьи до Отрара включительно, Мавераннахр, оседлые области Восточного Туркестана до Бишбалыка и Кара-Ходжа включительно, Кульджинский край до Лукчуна включительно.

Мусульманские авторы прославляют Кебека как справедливого государя и покровителя мусульман, хотя сам он не принял ислам и оставался до конца жизни язычником. Согласно известиям Ибн Баттуты, Кебек-хан был убит своим братом Тармаширином; год смерти хана у него не приводится. По словам тимуридских историков начала XV в. Муин ад-Дина Натанзи, Хафиз-и Абру и анонимного автора «Муиза ал-ансаб», он умер естественной смертью в 721/1321 г. Эта дата была принята некоторыми западноевропейскими исследователями. Однако, как доказали российские ученые (В. Г. Тизенгаузен, В. В. Бартольд, М. Е. Массон, Е. А. Давидович), Кебек-хан умер, по монетным данным, не раньше 726/1326 г. Кебек умер язычником, тем не менее он был похоронен не в степи, по монгольскому обычаю, а в Карши, и над его могилой, по словам Шараф ад-Дина Али Йазди и автора «Шаджарат ал-атрак», был построен куполообразный мавзолей мусульманского типа.

После смерти Кебека Чагатайским государством правили один за другим трое других сыновей Тувы — Ильчигидай, Дурра-Тимур и Тармаширин.

Ильчигидай, по сообщению мусульманских авторов, был мудрым и добродетельным государем. Он, будучи еще царевичем, принимал самое деятельное участие во всех начинаниях и делах своего брата Кебека. Вот что сообщает, в частности, по этому поводу иранский историк XIV в. Сейфи ал-Харави. Чагатаид Ясавур, изменив дому, к которому принадлежал, перешел на сторону Хулагуидов, однако и против них он вскоре поднял мятеж. Тогда владетель Герата Гийас ад-Дин из династии Картов, бывших вассалами Хулагуидов, попросил военной помощи у Кебек-хана. Кебек выделил сорокатысячное войско во главе в Ильчигидаем, Рустамом и другими чагатайскими царевичами. Враждующие стороны встретились и сразились в начале июня 1319 г.; после жестокой битвы царевич Ясавур был убит. Победоносно разгромив своего политического врага, чагатайские царевичи вернулись с войском в свою страну.

Став ханом, Ильчигидай, как и его брат Кебек, не принял ислам, местом своего основного пребывания также избрал Западный Туркестан и продолжил деятельность своего предшественника по благоустройству страны. В частности, преемник Кебека восстановил крепость Хиндуван; по его приказу на юго-западной окраине Балха было построено большое селение, получившее название Ильчигидай, по имени своего основателя; и вообще он, по словам Махмуда ибн Вали, побуждал население «рыть каналы, сажать деревья, увеличивать число пашен и распределять участки по жребию» (Бахр ал-асар. Т. 6. Ч. 2, л. 206). Вместе с тем Ильчигидай, согласно рассказу того же автора, обеспечивал внутренний порядок в стране и успешную ее защиту от внешних врагов. В частности, он совершил военный поход на северо-восток ханства с целью наказания «военачальников кыргызских племен» (сердаран-и аквам-и киргиз), которые подвергали нападениям окраинные земли Чагатаидов; оттуда Ильчигидай прибыл к берегам Иртыша и переселил тамошних «лесных жителей» (бишенишинан) в центральные районы своей «богохранимой страны» (судя по контексту, в юго-западные пределы Семиречья).

Ильчигидай умер естественной смертью в Карши и похоронен рядом со своим братом Кебеком, пишет автор «Бахр ал-асрар», однако не приводит дату смерти хана. Об этой дате можно косвенно судить по свидетельству доминиканца Иордана де Северака, который дважды побывал в Индии, и последний раз находился там до 1328 г. В своем отчете, озаглавленном «Описание чудес», он передает слухи о событиях в Чагатайском улусе: «Слышал я, что между двумя татарскими империями, а именно между той, что прежде называлась Катаем, а теперь называется Обсет, и Гатсарией, лежит империя Дувы и Кайды, некогда царя Капака, ныне Эчигадея, и она тянется на двести и более дней пути» (Иордан де Северак, с. 157). Из этого сообщения можно заключить, что в 1327 г. Ильчигидай (Эчигадей), возможно, был еще жив; вероятно, он умер в 728/1327–1328 г.

После смерти Ильчигидая на престол взошел его брат Дурра (Дува) — Тимур. Мусульманские авторы характеризуют его как доблестного, справедливого и щедрого государя. Судя по сведениям китайских источников, которые приведены у Е. Бретшнейдера, Дурра-Тимур до своего вступления на престол был удельным царевичем в одной из восточных областей страны. Наиболее подробные известия об этом хане со ссылкой на источники приводит балхский историк XVII в. Махмуд ибн Вали. По его рассказу, Дува-Тимур, став ханом, переселился в Мавераннахр, как и его предшественники. Он поддерживал дружественные отношения с Ильханом Абу Саидом (1316–1335), и они часто обменивались посольствами. Однако в самом Чагатайском государстве при нем не было твердого порядка, и Дурра-Тимуру приходилось подавлять то и дело вспыхивавшие в разных уголках обширной страны мятежи. Дурра-Тимур, как и его брат Ильчигидай, совершил военный поход в «страну кыргызов», вернулся в Мавераннахр и внезапно умер; похоронен в Нахшебе. Царствование Дурра-Тимура длилось три года, говорится в источнике (Бахр ал-асрар. Т. 6. Ч. 2, л. 206–216). Год смерти хана у Махмуда ибн Вали не приводится. В «Муизз ал-ансаб», где Дурра-Тимуру посвящено несколько строк, говорится, что «дни его правления были скоротечными» (Муизз ал-ансаб, л. 32а). Судя по событиям в Чагатайском государстве, смерть Дурра-Тимур-хана, по-видимому, произошла в 731/1330–1331 г.

Преемник Дурра-Тимура, его брат Тармаширин, продолжал политику своих предшественников на троне. Он также жил на Кашкадарье, сделав Мавераннахр административно-политическим центром Чагатайского государства. Известны серебряные монеты с именем Тармаширина, чеканенные, в частности, в Таразе. Став ханом, Тармаширин принял ислам, а заодно и мусульманское имя-прозвание Ала ад-Дин («Слава веры») и объявил ислам официальной религией Чагатайского государства.

Мусульманские авторы характеризуют Тармаширина как сильного, справедливого государя и ревностного мусульманина. Арабский путешественник Ибн Баттута, прибыв в Мавераннахр из Дешт-и Кипчака зимой 1333–1334 гг., находился во владениях этого хана 54 дня. Ибн Баттута называет главу государства Чагатаидов в Средней Азии — Султан Ала ад-Дин Тармаширин. Вот рассказ об их первой встрече.

В один из зимних дней 1333 г. Ибн Баттута выехал из Бухары и направился в лагерь Тармаширина, который находился в окрестностях Нахшеба. «Я остановился, — рассказывает Ибн Баттута, — на несколько дней в лагере, который там называют Урду. Однажды, по своей привычке, я пошел в мечеть на утреннюю молитву, и, когда закончил молитву, кто-то сказал мне, что султан находится в мечети. Когда он поднялся со своего места, я подошел к нему, чтобы его приветствовать. Шейх Хасан и факих Хусам ад-Дин ал-Йаги доложили султану обо мне и о моем прибытии несколько дней назад. Султан обратился ко мне по-тюркски: „Хушмисан, яхишимисан кутлу айусан“. Хушмисан значит „здоров ли ты?“, яхишимисан — „хорошо ли себя чувствуешь?“, кутлу айусан — „да будет благословенно твое прибытие!“. В это время на нем была надета зеленая иерусалимская каба, а на голове шашийа из того же материала. Султан вышел затем из мечети, направляясь пешком к месту своих приемов. Люди обступили его, представляя ему свои жалобы. Он останавливался и выслушивал каждого жалобщика, беден тот или богат, мужчина или женщина. Потом он послал за мной, и я предстал перед ним. Султан был в шатре, а снаружи, справа и слева, разместились люди. Эмиры среди них восседали на сиденьях, а их свита стояла вокруг. Остальные воины сидели рядами, держа перед собой оружие. Это была дежурная стража, которая сидит там до вечерней молитвы. Потом приходит другая смена и остается до конца ночи. Там сделаны навесы из хлопчатобумажных тканей, под которыми они укрываются. Войдя к царю в шатер, я увидел его сидящим на троне, устланном златотканным шелком, подобно минбару. Внутренность шатра была скрыта раззолоченным шелком, а над головой султана, на высоте одного локтя, висел венец, украшенный драгоценными камнями. Великие эмиры сидели на сиденьях справа и слева от него, а перед ним стояли царские дети с опахалами в руках. У входа в шатер находились наиб (заместитель), хаджиб (камергер) и сахиб ал-алама (хранитель печати). Они называют ее ал-тамга; ал означает „красный“, тамга — знак. Когда я входил, они все четверо встали навстречу мне и вошли вместе со мной. Я приветствовал султана, и он задавал мне вопросы, а сахиб ал-алама переводил. Разговор наш был о Мекке, ал-Медине, Иерусалиме — да возвысит их Аллах! О городе ал-Халила — мир ему! О Дамаске, Египте, ал-Малике ан-Насире, об обоих Ираках и их царе, а также о персидских странах. В это время муаззин возвестил полуденную молитву, и мы вышли. Обычно мы совершали молитвы вместе с ним. Это были дни сильного, убийственного холода. Но султан не пропускал ни утренних, ни вечерних молитв с общиной. После утренней молитвы до восхода солнца он садился для свершения зикра на тюркском языке. Каждый, кто находился в мечети, подходил к нему и здоровался с ним за руку. То же происходило во время послеполуденной молитвы. Если ему преподносили изюм или финики — а финики у них высоко ценятся и считаются благословенными, — он раздавал их своей рукой каждому, кто был в мечети» (Ибн Баттута, с. 84–86).

Тамарширин, разумеется, не только творил молитвы и совершал зикр, но и водил войска. В частности, он совершил военные походы в Афганистан и Индию. Об индийском походе Тармаширина мимоходом говорится в «Дневнике» Гкйас ад-Дина, связно рассказывается в «Шаджарат ал-атрак», а подробное описание этого похода содержится в «Бахр ал-асрар». Тармаширин выступил с огромным войском из Мавераннахра, прошел через Афганистан, вторгся в Индию и дошел до Дели, город не взял, но разграбил близлежащие округа и с добычей вернулся в свою страну.

Вскоре после возвращения Тармаширина из индийского похода против него подняли восстание недовольные политикой хана Чингизиды и эмиры. В качестве причины и оправдания восстания они выдвинули следующие обвинения: хан «не соблюдал предписаний Ясака» (монгольского обычного права), несколько лет кряду «не созывал той» (ежегодно устраиваемое собрание, куда съезжались потомки Чингиз-хана, эмиры, знатные женщины и крупные военачальники), а также в течение четырех лет он оставался в округах, смежных с Хорасаном, и не ездил в восточные области страны — в Семиречье, где «начало их царства» и столичный город Алмалык.

Восстание возглавил Бузан, сын хана Дурра-Тимура. Войско мятежников подступило к Кешу, Тармаширин выступил из Карши. Враждующие стороны встретились в местности Козы-Мендак и «затопили печь сражения». Войско Тармаширина потерело поражение; хан бежал, но был схвачен около Самарканда, убит и похоронен там же, в одном из селений.

В источниках фигурируют разные даты смерти хана. По мнению В. В. Бартольда, Тамарширин едва ли был в живых после 1334 г. После военного поражения и трагической гибели Тамарширина «люди присягнули» Бузану.

Вот что сообщают о Бузане тимуридские источники XV в. и историк Аштарханидов Махмуд ибн Вали (XVII в.). Бузан, сын Дурра-Тимур-хана, родился от Ургенч-хатун и был одержим джиннами. Он был неверующим. Став ханом, Бузан убедился воочию, что часть чагатайских царевичей и большинство здешних (т. е. западных) эмиров с их кочевыми родами и племенами стали мусульманами. Тогда, чтобы сохранить свою власть, он решил истребить всех принявших ислам Чингизидов и эмиров улуса. С этой коварной целью он перебил многих царевичей, и в частности Дорджи, сына Илчигидая, царевичей Кулла и Рустама, а также ряд великих эмиров, как, например, Джаду, Сатылмыша и др.; и возвысил до высоких степеней немало безвестных людишек; предпринял он также попытку распространить «ржавчину нечестия» в стране. Бузан «был убийцей, — пишет Хафиз-и Абру, — поэтому его прозвали Бузан Тулбе». Все закончилось тем, что против Бузана было поднято восстание, и в 736/1335–1336 г. эмиры убили его; могила его находится в селении Харрар (Натанзи, изд., с. 112–113; Зайл-и Джами ат-таварих, л. 508в; Шаджарат ал-атрак, с. 372; Бахр ал-асрар. Т. 6. Ч. 2, л. 23аб).

А вот что рассказывает о Бузане Ибн Баттута, современник хана. По его словам, Бузан до своего вступления на престол был одним из удельных царевичей «в дальней провинции, граничащей с Китаем». Он «был мусульманином, однако маловерущим и дурного поведения». Став ханом, Бузан жил в Мавераннахре, притеснял мусульман, несправедливо обращался с подданными и позволял христианам и иудеям строить храмы. Мусульмане были недовольны этим и ждали удобного случая, чтобы свергнуть хана. Вскоре такой случай представился. Халил, сын Чагатаида Ясавура, убитого Ильчигидаем в 1319 г., находясь в Хорасане и узнав о положении дел в Чагатайском государстве, обратился к правителю Герата, султану Хусайну, за помощью. Тот отрядил ему войско; по дороге в Мавераннахр к нему примкнули еще несколько эмиров мусульман со своими отрядами, в их числе правитель Термеза Ала ал-Мулк Худаванд-заде, которого Халил назначил своим везиром. Враждующие стороны сошлись в одной местности и готовы были завязать побоище; но тут воины Бузана вдруг «перешли на сторону Халила, разбили Бузана, взяли его в плен и привели к Халилу. Халил его казнил, задушив тетивой лука, так как у них в обычае убивать царевичей лишь удушением. Царство перешло к Халилу» (Ибн Баттута, с. 89–91).

Ибн Баттута приводит затем подробный рассказ о некоторых событиях царствования Халила, о котором не упоминают другие мусульманские историки. По сведениям Ибн Баттуты, Халил, овладев всем Мавераннахром, направился в Алмалык. Восточные «татары» Чагатайского государства выбрали себе другого хана и встретили Халила-мусульманина вблизи Тараза, но были разбиты. Халил занял Алмалык, оттуда выступил в поход, дошел до Границ Китая, овладел городами Каракорум и Бишбалык. Китайский император отправил было против него войско, но потом заключил с ним мир. Халил стал могущественным, и цари стали бояться его. Вскоре Халил оставил в Алмалыке везира Худаванд-заде с большим войском, а сам вернулся в Самарканд и Бухару. Какие-то люди донесли Халилу на Худаванд-заде, утверждая, будто он хочет восстать против хана. Халил отозвал везира и после его возвращения велел убить его. «Это было причиной крушения царства Халила», — полагает Ибн Баттута.

Укрепив свою власть в Чагатайском государстве, Халил стал покушаться на правителя Герата, благодаря которому он «получил царство, кто обеспечил его войсками и снабдил деньгами». Чтобы дать отпор врагу, султан Хусайн отправил войска со своим двоюродным братом Малик-Варна. Обе стороны встретились в одной местности, и произошел бой; Халил потерпел поражение, был взят в плен и приведен к Хусайну, который даровал ему жизнь и назначил ему достойное содержание. Халил еще оставался в Герате, когда Ибн Баттута весной 1347 г. проехал через этот город на обратном пути из Индии.

В. В. Бартольд комментирует рассказ Ибн Баттуты так: «Несмотря на фантастичность рассказа, существование Халила доказывается монетами с именем султана Халилаллаха, чеканенными в Бухаре в 742 и 743 г. х. (1342–1344)». Употребление здесь слова «фантастичность» объясняется тем, что рассказ путешественника Ибн Баттуты о Халиле и военно-политических событиях непосредственно после гибели Бузана как по хронологическим датам, так и в других отношениях находится в полном противоречии с рассказами мусульманских историков. Правда, и у мусульманских историков в этом вопросе полный разнобой. Так, например, согласно перечню ханов Чагатайского улуса, приводимому Муин ад-Дином, после Тармаширина называются: Дорджи, Джанкши, Бузан, Казан и т. д.; у Хафиз-и Абру: Тамарширин, Джанкши, Бузан, Али-султан и т. д.; у автора «Шаджарат ал-атрак»: Тармаширин, Бузан, Джанкши, Йисун-Тимур и т. д.; у Махмуд ибн Вали: Тармаширин, Бузан, Джанкши, Йисун-Тимур и т. д.

Ход военно-политических событий после гибели Бузана в 736/1335–1336 г. представляется автору настоящих строк таким. Когда Халил, «дервиш ханского происхождения» (выражение В. В. Бартольда), направился в земли Алмалыка, то кочевое население восточной части государства, тогда в подавляющем большинстве своем еще немусульмане, выбрали себе другого хана, а именно — царевича Джанкши, который не был сторонником ислама. Когда правитель Герата, пленив Халила, «поместил его в своем дворце, дал рабыню и назначил содержание», Джанкши сумел распространить свою власть на всю страну. Причем последнее событие имело место не позднее 737/1336 г.: сохранились серебряные монеты, чеканенные в указанном году, в частности, в Термезе и Бадахшане со следующей легендой: «Джанкши-хан, великий хакан, да увековечит Бог его царствование и власть его».

Некоторые источники называют Джанкши — сыном Тувы (ум. 796/1306–1307); однако в других источниках он назван сыном Абукана, сына Тувы (Дувы). По китайским источникам, Джанкши до своего вступления на престол был одним из удельных царевичей в восточных областях Чагатайского государства; в частности, сообщается, что в 1332 г. царевич Джанкши отправил в Китай 170 русских пленных и получил за это денежное вознаграждение, царевич Йен-Тимур отправил китайскому императору 1500 русских пленных, третий царевич — тридцать.

Став ханом, Джанкши переместил политический центр страны снова в долину Или, в Алмалык (напомню, город находился южнее озера Сайрам и перевала Талки, северо-западнее нынешней Кульджи). При его царствовании Семиречье стало местом активной миссионерской деятельности; там, около Алмалыка, католические миссионеры построили церковь и, получив возможность «проповедовать невозбранно и открыто», многих окрестили; сообщается, что даже семилетний сын хана с согласия своего отца принял крещение и имя Иоанн.

Однако в 1338 г., по сообщениям католических миссионеров, в стране вспыхнул мятеж, Джанкши-хан был низложен и убит своим братом.

Приведем теперь известия мусульманских историков об обстоятельствах жизни Джанкши. По словам Муин ад-Дина Натанзи, Джанкши-хан «имел сильную склонность к вероотступничеству так, что устроил в орде (кочевая резиденция хана) передвижные капища, во всех делах, и больших и малых, совещался с буддийскими жрецами (бахшийан) и с их одобрения повелел во всех соборных мечетях Мавераннахра, Туркестана и Уйгуристана делать изображения идолов. Из забав и развлечений питал страсть к шахматам и охоте. После двух лет независимого правления был убит однажды ночью на царском престоле, и никто не нашел его убийцу. Могила его находится в Нахшебе» (Натанзи, изд., с. 112).

Согласно автору «Шаджарат ал-атрак» и Махмуду ибн Вали, убийцей Джанкши был его брат Йисун-Тимур, который по наущению своей матери зарубил хана саблей. Став ханом, Йисун-Тимур вскоре лишился рассудка от угрызения совести и вырезал обе груди у своей матери за то, что она надоумила его поднять бунт против Джанкши-хана и подстрекала его совершить братоубийство.

В 1339 г. Йисун-Тимур-хан был низложен потомком Угедея Али-султаном, мусульманином; его преемник Мухаммад-хан, потомок Чагатая; ему наследовал Казан, сын мятежного Чагатаида Ясавура, брат гератского пленника Халила. Казан был крайне жестокий государь. Против него взбунтовалась часть тюркских эмиров. Хан выступил на них войной, но борьба оказалась для Казан-хана неудачной, и в 747/1346–1347 г. он пал в битве с эмиром Казаганом, и Чагатайское ханство распалось на два отдельных государства.

Распад Чагатайского ханства исследователи объясняют по-разному. Не вступая в полемику, изложу точку зрения В. В. Бартольда, которую вполне разделяю.

«Распадение Чагатайского государства, на наш взгляд, было исторической необходимостью и должно было произойти независимо от возвышения тех или иных эмиров и от междоусобий среди монгольских царевичей. Монгольские владетели в Средней Азии находились в ином положении, чем в Китае и в Персии. Императоры династии Юань и персидские ильханы имели перед собой население однородное если не в этнографическом, то в культурном отношении и могли управлять им на основании прежних, выработанных веками принципов и установлений. Что касается владений Чагатая и его потомков, то в западной половине их господствовала персидско-мусульманская культура, в восточной — уйгурская, образовавшаяся главным образом под влиянием китайской цивилизации, в связи с влиянием буддийских и христианских (несторианских) религиозных идей. Ислам ко времени монгольского завоевания уже достиг господства в Мавераннахре, в западной части Кашгарии, в Семиречье и в Кульджинском крае; но даже на мусульманских тюрков, находившихся под властью династии Караханидов, продолжала оказывать влияние китайско-уйгурская цивилизация, как видно уже из желания Караханидов носить титул Табгач-ханов или „царей Сина“, т. е. китайских императоров. Уйгуры, остававшиеся верными буддизму или несторианству, считались самыми непримиримыми врагами ислама. Соперничество между уйгурами и мусульманами, существовавшее и в Персии, и в Средней Азии, где силы обеих партий были равны, проявлялось с особой силой и в конце концов неминуемо должно было привести к распадению государства, которое и произошло около половины XIV в. Взаимодействие обеих культур было настолько сильно, что ни в одной из двух половин чагатайского улуса не оказалось возможным исключительное преобладание одного элемента; в западной половине наряду с арабским алфавитом продолжал употребляться уйгурский, и до самого конца XV в. мы находим при дворе Тимуридов уйгурских писцов; с другой стороны, ханы восточной половины приняли ислам и постепенно распространили его среди своего народа. Тем не менее разница между западной и восточной частью Средней Азии была настолько велика, что даже Тимур, присоединивший Персию к своим владениям и посадивший в Золотой Орде своего ставленника, не мог восстановить единства чагатайского государства; до конца жизни ему не удалось прочно утвердить свою власть в Восточном Туркестане и соседних областях»[99].

Глава 4

Моголистан

В западных владениях Чагатайского улуса — Мавераннахре — род Чагатая потерял свое господство, и власть перешла в руки тюрко-монгольских беков (эмиров). Иначе обстояло дело в восточных областях Чагатайского ханства. Эмиры этой части государства не стали узурпировать верховную власть, а решили возвести на престол своего хана — Чингизида. Эмир Пуладчи из племени дуглат, самый могущественный из эмиров восточных областей, привез из долины р. Или шестнадцатилетнего царевича Туглук-Тимура, мнимого или действительного потомка Чагатая, и в 748/1347–1348 г. возвел его на престол в Аксу. Государство, возникшее в восточной половине Чагатайского улуса в результате совместной деятельности эмира Пуладчи и Туглук-Тимур-хана, именуется в средневековых источниках по-разному: Улус моголов, Улус Джете, Страна Джете, но чаще всего — Моголистан, Мамлакат-и Моголистан.

Моголистан — персидское слово и означает «Страна моголов»; оно образовано от слова могол (могул, у автора XVI в. Ахсикенди дается вариант мугал); так, без буквы «н», произносилось и писалось народное название монголов в Средней Азии и соседних мусульманских странах. Произношение могол (могул) сохранилось до нашего времени у потомков монголов в Афганистане. Название Моголистан встречается еще в «Сборнике летописей» Рашид ад-Дина. Правда, для Рашид ад-Дина, умершего в 1318 г., т. е. до разделения Чагатайского улуса на два независимых государства, Моголистан — это коренной йурт Чингиз-хана, собственно Монголия. В этой связи небезынтересно отметить, что для автора «Муизз ал-ансаб», который писал в двадцатых годах XV в. в государстве Тимуридов, т. е. в западной части бывшего Чагатайского улуса, и знал о существовании Моголистана Туглук-Тимур-хана и его потомков, та, собственно, Монголия, что в глубине Азии — это Шарки Моголистан (букв. «Восточный Моголистан») (Муизз ал-ансаб, л. 13а).

Казахстанский востоковед В. П. Юдин в одной из своих рецензий, опубликованной в 1965 г., высказал мнение, что Моголистан включал в себя только области, ограниченные Сырдарьей, Сары-Су, Балхашем, Иртышом и южными склонами Центрального Тянь-Шаня, и что Кашгария не входила в состав Моголистана, а находилась во владении эмиров племени дуглат. Однако такое одностороннее определение границы Моголистана вызывает ряд возражений. Дуглаты, удельное владение которых называлось «Манглай Субе», были не просто и не только одним из основных племен Моголистана, но именно эмир этого племени Пуладчи в 748/1347–1348 г. возвел на престол в Аксу Туглук-Тимура, первого хана Моголистана; сын Пуладчи, эмир Хадайдад заставил провозгласить ханом Хизр-Ходжу (ум. 1399), сына Туглук-Тимура, а впоследствии он посадил на престол в Моголистане еще пять ханов и вместе со своими сыновьями и братьями фактически управлял государством моголов[100]. Манглай Субе, владения дуглатских эмиров, в состав которого, по словам Мирзы Хайдара Дугтлата, автора «Тарих-и Рашиди» (В 648, л. 7а), входили Кашгар, Хотан, Яркенд, Касан, Ахсикет, Андижан, Аксу, Ат-Баши, Кусан, т. е. юго-запад Семиречья вместе с областями Восточного Туркестана от Ферганы до Кучи и Черчена, не только составлял часть Моголистана, но являлся административно-политическим центром Моголистана с самого начала его возникновения. Мнение В. П. Юдина о границах Моголистана основано лишь на одном высказывании автора «Тарих-и Рашиди». Однако глубокая проработка всех сообщений Мирзы Хайдара Дуглата и других мусульманских авторов о Моголистане вкупе позволяет утверждать, что в эпизоде, на который ссылается В. П. Юдин, мы сталкиваемся лишь с одним из значений термина Моголистан.

В этой связи представляется уместным напомнить, что есть разные границы, а именно: этнографигеская граница (например, между иранцами и тюрками), хозяйственная (например, между областью земледелия и областью кочевой жизни), религиозная (например, между областью ислама и немусульманскими странами), политигеская (например, между Арабским халифатом и не подчиненными ему областями) и, наконец, государственная граница между отдельными суверенными государствами. Границы эти могут совпадать в разных сочетаниях или не совпадать. В Моголистане, в частности, государственно-политическая и хозяйственная границы не совпадали совсем. Соответственно, термин Моголистан употреблялся, по меньшей мере, в двух значениях, Как политический термин Моголистан обозначал государство восточных Чагатаидов в целом, т. е. он объединял все владения потомков Чагатая, где только моголы составляли политическую элиту, и такой важнейший фактор средневекового общества, как воинство. В состав такого Мамлакат-и Моголистан (выражение Хафиз-и Абру и Махмуда ибн Вали) входили и Семиречье и Восточный Туркестан (Кашгария) вместе; соответственно государственные границы Моголистана простирались от Ферганы на западе до Баркуля (Байкуля) на востоке, от оз. Балхаш (Кокче-Тенгиз) на севере до Хотана включительно на юге.

Государственные границы Моголистана не оставались, однако; неизменными: в зависимости от политической ситуации они то сужались, то, наоборот, расширялись. Так, при Туглук-Тимур-хане (1347–1363) границы Моголистана на востоке Кашгарии проходили в районе Куча; в девяностых годах XIV в. Хизр-Ходжа-ханом был предпринят поход против Кара-Ходжи и Турфана, в результате чего эти два очень важных города на границе Китая оказались включенными в состав Моголистана; впоследствии граница Моголистана в Восточном Туркестане была перенесена еще дальше на восток, к Баркулю. В одном месте своего «Тарих-и Рашиди» Мирза Хайдар утверждает, что в пятидесятых годах XV в. западную окраину Моголистана составлял округ Чу и Козы-Баши, т. е. долина р. Чу и горные склоны Курдая; в другом месте «Тарих-и Рашиди» говорится о том, что западные границы Моголистана составляют Тараз, Туркестан и Ташкент. В последние десятилетия XV — начале XVI в. эти города с округами по преимуществу действительно принадлежали моголам, а Ташкент являлся даже местом пребывания могольского хана Юнуса (ум. 1487) и его преемника Махмуд-хана. Но в 1503 г. все западнотуркестанские владения моголов перешли в руки Шибанидов, а хан моголов со своими придворными переселился в Кашгарию. В двадцатых годах того же столетия моголы были вытеснены из Семиречья казахами, и эта территория скоро стала называться Казакстаном (Казахстаном). Однако моголы сохранили власть в Кашгарии, и их собственно восточнотуркестанское государство с центром в Яркенде получило у местных историографов конца XVII–XVIII вв. название Моголийе, Мамлакат-и Могулийе. Первоначально в состав Мамлакат-и Могулийе входили города Кашгар, Ячги-Хисар, Уч, Аксу и Хотан с прилегающими округами, а впоследствии (с семидесятых годов XVI в.) Бай и Кусан (Куча), а также восточные области с центрами в Чалыше и Турфане.

Отметим, что слово «Моголийе» не есть изобретение восточнотуркестанских авторов конца XVII–XVIII вв., как это иногда утверждается в исторической литературе. Это слово встречается уже у Хамдаллаха Казвини (род. 1280); однако в его «Нузхат ал-кулуб» (1340) термином Могулийе называется не Восточный Туркестан, а округ Кагаз-Кунан в Иране. После падения монгольской династии в Восточном Туркестане в конце XVII в. постепенно вышли из употребления и названия Моголистан, Моголийе, Мамлатак-и Могулийе.

Как этнографический термин «Моголистан» обозначал те районы владений могольских ханов, где численность кочевого населения преобладала. Для периода XIV — начала XVI в., судя по некоторым замечаниям в «Тарих-и Рашиди», это прежде всего территории Семиречья и современного Кыргызстана. Примерно такое же понимание этнографического термина Моголистан мы встречаем в ряде мест «Бабур-наме»; оно выражается в том, что для Бабура (ум. 1530) Моголистан — варварская периферия, окраинные земли, где кочуют «злосчастные» моголы и пасутся табуны диких куланов. Результаты длительного пребывания значительного количества моголов на территории современного Кыргызстана и Семиречья в период их политического могущества отразились, в частности, в топонимике этих краев. Как установил О. Ф. Акимушкин, оз. Балхаш, которое у мусульманских авторов средневековья обычно именуется «Кокче-Тенгиз» или «Атрак-Куль», в одном из петербургских списков «Зафар-наме» Йазди (сочинение закончено в 1425 г.) названо «Могол-Куль» («Могольским озером»). В сочинении среднеазиатского автора первой половины XVI в. Сайф ад-Дина Ахсикенди «Маджму ат-таварих» Центральный и Южный Тянь-Шань назван «Кух-и мугал» («Могольскими горами»); на этот факт впервые обратил внимание специалистов В. А. Ромодин. Тянь-Шань называется Могольскими горами и в «Хафт иклим», географо-биографической энциклопедии известного иранского литератора рубежа XVI–XVII вв. Амина ибн Ахмада Рази.

От названия Моголистан и Моголийе обратимся теперь к термину могол и попытаемся ответить на вопрос: кто такие моголы Моголистана и Моголийе: представители царствовавшей тогда в Восточном Туркестане и Семиречье династии или конгломерат подчиненных им тюрко-монгольских кочевых племен Моголистана? Сословие на службе у ханов Чагатаидов или особая этническая общность?

Первоначально, в XIII в., термин могол обозначал в Западном и Восточном Туркестане собственно монголов — пришельцев из глубин Центральной Азии. Он выступал как различительный знак и содержал политическую, этнографическую и иную характеристику носителей этого имени. В XIV–XVII вв. слово могол приобрело новое содержание. Хотя и сохранялось представление о том, что речь идет о монголах, изменились сами носители этого имени: моголы (монголы) приняли тюркских язык, как основной, значительная часть их приняла ислам и т. д; однако — что очень важно — моголы в массе своей сохранили кочевой образ жизни. Поскольку кочевую часть населения Моголистана составляли не только моголы, но и многочисленные тюркские народы и племена, то за термином могол закрепилось по меньшей мере два значения:

1. В узком смысле моголы — это тюркизированные монголы, которые выступали как ревностные хранители монгольских кочевых традиций в этническом, бытовом и иных планах и именно этим отличались не только от тогдашних западнотуркестанских соседей, но и других подданных ханов Чагатаидов Восточного Туркестана. Эти ханы в мусульманских источниках также называются моголами.

2. В широком смысле термин могол употреблялся в собирательном значении и обозначал принадлежность различных кочевых скотоводческих родов, племен и народностей независимо от их языка, верований и т. п. к государству моголов — Моголистану, Моголийе. Поэтому многие авторы XV–XVII вв. причисляли к моголам не только такие тюркизированные монгольские племена, как, например, дуглат, чурас, кереит и др., но также и семиреченских канглы, присырдарьинских карлуков, тянь-шаньских кыргызов, т. е. природных тюрков. В результате моголами считали и восточнотуркестанских монголов-шаманистов, и семиреченских тюрков-мусульман, и тянь-шаньских кыргызов — тогда кафиров.

И смотря по тому, какое из этих двух значений средневековый автор хотел подчеркнуть, он характеризовал и даже называл моголов по-разному. Если, например, автор противопоставлял моголов коренному населению Западного и Восточного Туркестана, то употреблял чаще всего выражение каум-и могол («сообщество монголов»); если хотели отличить моголов от чагатаев, т. е. кочевых тюрко-монгольских родов и племен Западного Туркестана, то употребляли слово джете («вольница»); если хотели противопоставить моголов коренным оседлым жителям Моголистана и Моголийе, то использовали термин сахранишин («степняк-кочевник»).

Восточнотуркестанский историк Мирза Хайдар Дуглат (1500–1551) пишет, что в его время население Кашгарии разделялось на четыре группы (кием): тюмень — крестьянство (раийат), платившее ежегодную подать хану; каучин — войско (сипахи), аймак — кочевники, имевшие право на определенное количество хлеба, тканей и т. п.; и, наконец, чиновники и представители мусульманской религии (Тарих-и Рашиди, В 648, л. 165б-166а).

По мнению В. В. Бартольда, вероятно, каугины и аймаки вместе составляли моголов Моголистана и Моголийе.

Исходя из вышеизложенного, в целом значение слова могол можно определить так: моголы Моголистана и Моголийе — это кочевники, составлявшие основную военную силу страны. В этом смысле моголы не были особой этнической группой: среди моголов Моголистана и Моголийе были и природные монголы, сохранявшие приверженность шаманизму, и природные тюрки — мусульмане, и другие народности, сохранившие кочевые традиции; в этом смысле моголы Моголистана и Моголийе не составляли и особое сословие: моголы вообще и собственно монголы в частности были и среди султанов, и среди эмиров, и среди рядовых кочевников. После распада Чагатайского ханства на два отдельных государства в середине XIV в. официальное название чагатай сохранилось только за западным государством (государством Тимура) и его населением. Жители этих двух государств, пишет Мирза Хайдар Дуглат, «по причине взаимной неприязни называют друг друга разными уничижительными именами, а именно: чагатаи называют моголов джете, а моголы именуют чагатаев караунасами» (Тарих-и Рашиди, В 648, л. 83б-84а).

Караунас значит «метис», «человек смешанного происхождения». Именно в таком значение употребляет это слово Марко Поло, описывая некудерийцев, т. е. отряды Некудер-огула, сына Муджи-Йебе, сына Чагатая, кочевавших в области Кермана и юго-восточного Хорасана и совершавших частые и опустошительные набеги на соседние земли, когда сообщает следующее: «Городов, крепостей тут много. Города обнесены земляными валами, высокими, толстыми, в защиту от каранов, что бродяжничают по здешним местам и грабят всех. Зовут их так потому, что матери у них индианки, а отцы татары» (Марко Поло, с. 67). О караунасах в районе Газни и Герата говорится и в «Джами ат-таварих» (Рашид ад-Дин. Т. 2. С. 90). Со второй половины XIV в., как мы знаем, моголы Моголистана называли караунасами чагатаев, т. е. подданных государства Тимура и Тимуридов. Небезынтересно отметить, что автор XVII в. Махмуд ибн Вали, описывая военные события XV в., называет караунасами (аквам-и караунас) самих моголов Моголистана и противопоставляет их «токмаковцам», т. е. кочевым скотоводческим родам и племенам Великой Степи. В XVI–XVII вв. термин караунас в значении «метис» широко применялся в Индии для обозначения уже потомков и чагатаев и моголов, прибывших туда вместе с Бабуром (ум. 1530).

Монгольское слово джете — «вольница», равнозначно тюркскому казак. Оно впервые встречается, как установил В. В. Бартольд, в «Мулхакат ас-сурах» Джамала Карши (сочинение закончено между 1302–1306 гг.); там, без указания года, говорится о том, что Кашгар подвергся нашествию джете. О монголах-джете в районе Байбурта сообщает историк Ильханов Рашид ад-Дин (ум. 1318) в своей «Переписке». В обоих указанных случаях речь идет, по-видимому, просто о «вольнице».

Термин джете получил дальнейшее развитие у тимуридских историков XV в., где это слово появляется уже как насмешливое прозвание монголов и одновременно как название их страны; причем для них джете («Улус Джете») — термин равнозначный политическому термину Моголистан. Так употребляет термин Джете и Мирза Хайдар в своем «Тарих-и Рашиди» (XVI в.), а аштарханидский историк XVII в. Махмуд ибн Вали прямо заявляет: «Джете — то же самое, что Мамлакат-и Моголистан» (Бахр ал-арсрар. Т. 6. Ч. 2, л. 286).

Данные источников о родословной Туглук-Тимура, первого хана восточной половины Чагатайского улуса, противоречивы: по одним сведениям (Муизз ал-ансаб, Зафар-наме Йазди, Шаджарат ал-атрак), он был сыном Эмил-Ходжи, сына Дува-хана, сына Барака, сына Йисун-Дувы, сына Мутугена, сына Чагатая, сына Чингиз-хана; по другим сведениям (Бабур-наме, Тарих-и Рашиди), Туглук-Тимур был сыном Есен-Буги, другого сына Дувы. Последнее является анахронизмом, так как сын Дувы по имени Есен-Буга умер в 1318 г., а Туглук-Тимур, как утверждается, родился в 730/1329–1330 г. Чтобы примирить разногласие ранних источников, историки XVII в. Махмуд ибн Вали и Абу-л-Гази предполагают, что Эмил-Ходжа (или, как они пишут, Иль-Ходжа) носил также прозвание Есен-Буга.

По преданию, включенному в «Муизз ал-ансаб», мать Туглук-Тимура после смерти своего мужа-царевича Эмил-Ходжи вышла замуж за другого человека (в источнике его имя написано без диакритических знаков); Туглук-Тимур родился в доме этого человека и считался его сыном (Муизз ал-ансаб, л. 326). Согласно преданию, которое приводят Мирза Хайдар Дуглат и Абу-л-Гази, у Есен-Буга-хана, сына Дувы, была любимая жена, по имени Сатылмыш-хатун, но от нее не было у него детей. Поэтому он обратил взор на одну служанку по имени Менгли и держал ее при своем дворе. Со временем Менгли забеременела от хана. Однажды, когда Есен-Буга отправился в поход, Сатылмыш-хатун выдала Менгли замуж за эмира по имени Широгул из племени дохтуй и переселила их в один из дальних йуртов страны. Но между тем весь народ знал, что та невольница была беременна of хана. В доме эмира Менгли родила мальчика, которого нарекли Туглук-Тимуром. По прошествии некоторого времени Есен-Буга-хан умер; в государстве начались беспорядки. Пуладчи, эмир племени дуглат, в 746/1346–1346 г. привез из Кульджинского края в г. Аксу шестнадцатилетнего Туглук-Тимура, а в 748/1345–1348 г. возвел его на престол (Тарих-и Рашиди, пер., с. 25–27; Абу-л-Гази. Т. 1. С. 155–157).

О первых годах правления Туглук-Тимур-хана в источниках мало сведений. Утверждается только, что он в скором времени подчинил себе Кашгар, Яркенд, Ала-Таг и Уйгуристан и что власть его распространялась на «весь Моголистан». Согласно Мирза Хайдару Дуглату и Абу-л-Гази, в возрасте 24 лет (т. е. в 754/1353) Туглук-Тимур стал мусульманином, вместе с ним мусульманскую веру приняли сто шестьдесят тысяч человек, и с этого времени в Улусе Чагатая ислам стал господствующей верою.

Туглук-Тимур, владевший Семиречьем и Восточным Туркестаном, решил распространить свою власть и на западные области Улуса Чагатая; с этой целью весной 1360 г. он выступил в поход на Мавераннахр, где после смерти Казан-хана в 747/1347 г. власть находилась в руках нескольких эмиров, из которых самым могущественным был Хусайн, внук эмира Казагана. По прибытии Туглук-Тимур-хана с огромным войском в Мавераннахр многие эмиры западных владений Чагатаидов признали его верховную власть, в том числе Тимур из племени барлас, бывший тогда помощником эмира Хусайна. Но вскоре несогласованные действия могольских военачальников заставили Туглук-Тимура вернуться в Моголистан.

Весной 1361 г. Туглук-Тимур во второй раз выступил в поход на Мавераннахр. Эмир Тимур, владетель Кеша (с середины XIV в. называется Шахрисябз — «Зеленый город»), вновь заявил о своей покорности хану моголов, многие из эмиров, в том числе эмир Хусайн, бежали за Амударью. В погоне за бежавшими противниками в начале зимы Туглук-Тимур дошел до Гиндукуша, провел в тех пределах весну и лето 1362 г., а осенью возвратился в Моголистан, оставив своим наместником в Мавераннахре Илйас-Ходжу, своего сына. Однако дела у Илйас-Ходжи не пошли на лад: часть военачальников во главе с эмиром Бекчиком, оставленные Туглук-Тимур-ханом в Мавераннахре с сыном, подняла против него мятеж, к ним примкнули местные эмиры со своими отрядами. Объединенные силы мятежников нанесли поражение войску Илйас-Ходжа-оглана в сражении около Пул-и сангин («Каменный мост»). В это тревожное время Илйас-Ходжа получил роковое известие о кончине своего отца.

Согласно «Зафар-наме» Йазди, Туглук-Тимур-хан умер в 764/1362–1363 г.; согласно монгольским преданиям, ему было 34 года. Туглук-Тимур был похоронен в Илийской долине, около города Алмалыка, столицы бывшей Чагатайской державы; тогда же над могилой хана была возведена великолепная гробница с высоким (более 16 м) куполом в стиле самаркандских мечетей из обожженного кирпича, облицованного изразцами зеленого, белого, голубого и коричневого цветов (подробное описание гробницы хана дано в работах В. В. Бартольда[101] и Н. Пантусова[102]. По словам В. В. Бартольда, лично осмотревшего гробницу Туглук-Тимура в 1894 г., мазар первого хана Моголистана «далеко оставляет за собой все виденные нами архитектурные памятники Средней Азии, за исключением самаркандских».

У Туглук-Тимура было пять сыновей и две дочери, по имени Йадгар и Тоган; имена его сыновей (сразу обращает на себя внимание то, что они все мусульманские): Илйас-Ходжа, Хизр-Ходжа, Даулат-Ходжа, Зу-л-Карнайн, Искандар (Муизз ал-ансаб, л. 32б-33а; Нусрат-наме, л. 1476).

Получив весть о смерти своего отца, Илйас-Ходжа спешно покинул Мавераннахр и прибыл в Моголистан; и в том же 764/1362–1363 г., по словам автора начала XV в. Муин ад-Дина Натанзи, «эмир Ширамун, эмир Хаджжи, эмир Тунам, эмир Камар ад-Дин, эмир Шамс ад-Дин и прочие могольские эмиры, собравшись и вынеся общее решение, посадили Илйас-Ходжа-оглана на ханский престол» (Натанзи, изд., с. 125; МИКК, с. 119).

Царствование Илйас-Ходжа-хана было кратковременным. Так как он, продолжает Натанзи свой рассказ об Илйас-Ходже, по причине малолетства и небольшого жизненного опыта беспечно относился к делам царства, то за короткое время «в могущественном торе все совершенно изменилось и переменилось». Когда со времени его восшествия на престол прошел год, неограниченная власть в стране оказалась в руках эмиров-узурпаторов, во главе с эмиром Камар ад-Дином. Однако при жизни Илйас-Ходжи, потомка Чингиз-хана, ни у кого не возникало желания изъявить покорность карагу («чернь»); тогда Камар ад-Дин напал на орду, захватил Илйас-Ходжа-хана в опочивальне во время послеполуденного сна и убил. Согласно известиям автора «Шаджарат ал-атрак», Илйас-Ходжа был похоронен в Алмалыке, рядом со своим отцом Туглук-Тимур-ханом.

По «Мунтахаб ат-таварих-и Муини» и некоторым другим источникам, смерть Илйас-Ходжа-хана имела место в 765/1363–1364 г. Однако это утверждение не соответствует действительности: Илйас-Ходжа погиб не раньше лета 1365 г. Известно, что Илйас-Ходжа лично возглавлял могольское войско во время «Грязевой битвы» («Джанг-и лай»), когда объединенные силы эмира Хусайна и эмира Тимура потерпели поражение у Сырдарьи, между Чинасом и Ташкентом[103]. Согласно Шараф ад-Дину Али Йазди, автору официальной истории Тимура в окончательной редакции, «Грязевая битва» произошла в начале месяца рамазан 766 года хиджры, соответствующего году Змеи по циклическому календарю (т. е. в конце мая 1365 г.); у другого тимуридского историка, Фасиха Ахмада (род. 1375), датой сражения «Джанг-и лай» называется 767/1365–1366 г.

Как гласят предания моголов в передаче Мирзы Хайдара Дуглата и Абу-л-Гази, эмир Камар ад-Дин, убив Илйас-Ходжу, проявил давнюю вражду к его отцу, Туглук-Тимур-хану, вражду, которую он хранил в своем сердце все эти годы. Камар ад-Дин был младшим братом эмира Пуладчи из племени дуглат, который привез из Илийской долины царевича Туглук-Тимура и в 748/1347–1348 г. провозгласил его ханом в Аксу. А всего их было пятеро братьев: 1) эмир Тулик, 2) эмир Пуладчи, 3) эмир Шамс ад-Дин, 4) эмир Камар ад-Дин, 5) эмир Шайх-Даулат. В царствование Туглук-Тимура эмир Пуладчи занимал высшую должность в администрации государства Моголистан — должность улусбеги. По Абу-л-Гази, эмир Пуладчи умер вскоре после принятия Туглук-Тимур-ханом ислама, т. е. около 1353–1354 гг.; по сведениям Мирзы Хайдара Дуглата, Пуладчи умер незадолго до Туглук-Тимура, т. е. около 1360–1363 гг. Хан передал должность улусбеги сыну Пуладчи эмиру Худайдаду, которому было семь лет. Брат Пуладчи эмир Камар ад-Дин, человек по природе своей «тщеславный и беспардонный, но смелый и храбрый», возмутился таким решением и обратился к хану с предложением: «Эмир Худайдад вследствие своего малолетства не может надлежащим образом управлять столь великим государством; передайте мне его должность, а он пусть находится при мне до того времени, как будет в состоянии править делами». Туглук-Тимур не принял его предложения, и по этой причине Камар ад-Дин носил-де в своем сердце неудовольствие и обиду на хана. Когда Туглук-Тимур умер, эмир Камар ад-Дин возмутился против его преемника Илйас-Ходжу и, улучив момент, убил его. Захватив в свои руки власть, эмир Камар ад-Дин старался истребить всех детей и родственников Туглук-Тимур-хана. Однажды люди Камар ад-Дина, которым эмир-узурпатор поручил разыскивать и убивать всех из рода Туглук-Тимура-хана, обнаружили и за один день умертвили восемнадцать ханских сыновей и родичей. Однако эмиру Худайдаду удалось спасти и надежно спрятать в горах Бадахшана сына Туглук-Тимур-хана Хизр-Ходжа-оглана, который был грудным ребенком. Впоследствии эмир Худайдад посадил Хизр-Ходжа-оглана на ханский престол.

Год начала правления Хизр-Ходжа-хана источниками точно не называется. По «Тарих-и Рашиди» и «Шаджара-йи тюрк», Хизр-Ходжа был возведен на ханский престол после того, как эмир Камар ад-Дин пропал без вести в диких лесах страны Тюлес во время одного из нашествий Тимура на Моголистан, т. е. после 1390 г.; однако это не соответствует датам, которые приводятся в более ранних источниках. В «Зафар-наме» Шами и в «Зафар-наме» Йазди Хизр-Ходжа именуется «ханом Джете» в описании событий 791/1388–1389 г. Согласно Муин ад-Дину Натанзи, Хизр-Ходжа-оглан был провозглашен ханом в 769/1367–1368 г.; но вследствие малолетства хана в начальные годы его царствования все дела при нем решала Мирак-ага, жена эмира Пуладчи, мать Худайдада, женщина властная и чрезвычайно строгая; власть Хизр-Ходжа-хана и его атабека распространялась тогда лишь на часть территории Моголистана (Натанзи, изд., с. 115, 130–131; МИКК, с. 119–120). Какую-то часть территории Семиречья контролировал эмир-узурпатор Камар ад-Дин. Но вскоре все разрешилось в пользу Хизр-Ходжи: сначала он избавился от Мирак-аги, своей опекунши, а потом и от Камар ад-Дина, своего главного противника внутри страны. Осуществилось все это с помощью эмира Тимура, который к началу семидесятых годов XIV в. подчинил себе все западные владения Чагатаидов и создал там сильное государство с центром в Самарканде.

Тимур, пользуясь смутным временем, предпринял несколько походов на Моголистан. Во время одного из таких нашествий, имевшего место, согласно «Матла ас-садайн», в 779/1377–1378 г., войско Тимура во главе с Омар-Шейхом и Хитай-бахадуром вошло в Кашгар. Хизр-Ходжа-оглан и эмир Худайдад, оставив город, ушли. «Эмирзаде Омар-Шейх, — пишет далее Абд ар-Раззак Самарканди, — захватив мать Худайдад могола, Амире-ака, и гаремы эмиров, отправили их в Самарканд, а жителей Кашгара переселили в Андуган». По сведениям Муин ад-Дина Натанзи, Мирак-ага скончалась при дворе Тимура спустя три года после пленения. В 1390 г. Тимур снова отправил войско против Джете, на войну с Камар ад-Дином. Последний бежал на Иртыш, оттуда на север, в страну Тюлес. Как полагает В. В. Бартольд, Камар ад-Дин после этого, вероятно, уже не возвращался в Моголистан.

Хизр-Ходжа и воспользовался этим благоприятным моментом; он, по словам Натанзи, тут же «распростер руку захвата на весь улус, приведя к повиновению непокорных» (Натанзи, изд., с. 131). Занятый войнами на западе, Тимур не мешал Хизр-Ходжа-хану утвердить свою власть в Моголистане. «Укрепив основы ханства, разрушенные господством эмира Камар ад-Дина и засильем эмира Тимура», Хизр-Ходжа, согласно «Тарих-и Рашиди», предпринял поход против «Кара-Ходжи и Турфана, двух очень важных городов на границе Китая, и принудил их жителей принять ислам, и оба города с тех пор рассматриваются как дар ал-ислам (т. е. как часть мусульманского мира)».

По словам Мирзы Хайдара Дуглата, Хизр-Ходжа-хан пережил эмира Тимура (ум. в феврале 1405 г.). Однако это утверждение автора «Тарих-и Рашиди» никак не согласуется с известиями более ранних и информированных тимуридских источников. Согласно Муин ад-Дину Натанзи, Хизр-Ходжа-хан умер в 799/1396–1397 г. после тридцати лет правления; У Шараф ад-Дина Али Йазди и Абд ар-Раззака Самарканди известие о его смерти помещено в описании событий 802/1399–1400 г. В науке датой смерти Хизр-Ходжа-хана принято считать 1399 г.

В дальнейшем история сложилась таким образом, что все последующие ханы Моголистана и Моголийе были из потомков Хизр-Ходжи, действительного или мнимого сына Туглук-Тимур-хана.

История войн эмира Тимура с владетелями Моголистана изложена в «Очерке истории Семиречья» В. В. Бартольда, в монографии К. А. Пищулиной и книге Беатрис Ф. Мэнз. Тимур предпринял более десяти грабительских походов на Моголистан, но так и не подчинил моголов своей власти. В год смерти Тимура (1405), как и в год начала его правления (1370), крайним пунктом владений чагатаев на северо-востоке оставалась р. Ашпара, а на юго-востоке — Фергана. Правда, в 818/1415–1416 г. Тимуриды захватили Кашгар и утвердились там; но около 838/1434–1435 г. внук эмира Худайдада эмир Саййид-Али отвоевал город у Тимуридов, и Кашгар оставался под властью дуглатских эмиров до 920/1514 г. Более того, к концу правления внука Тимура Улугбека (ум. в октябре 1449 г.) моголы отняли у Тимуридов все области к востоку от Сайрама.

Экспансия моголов в пределы государства Тимуридов была особенно успешной во второй половине XV в. В годы правления Юнус-хана (1462–1487) и его сына Махмуд-хана (1487–1508) во власть моголов перешли Ташкент, Сайрам, Ахси, Шахрухийе, Ура-Тепе, Дизак, Ош и ряд других западнотуркестанских городов и населенных пунктов.

В начале XVI в. государство Тимуридов пало, но пало не под натиском моголов, а в борьбе с узбеками, тюркскими кочевниками, вышедшими из северных степей Дешт-и Кипчака.

Под власть новой династии, династии Шибанидов, во главе с Мухаммадом Шейбани, потомком Шибана (Сыбана), сына Джучи, сына Чингиз-хана, первоначально находились лишь Бухара и Самарканд с округами; но уже при жизни Мухаммада Шейбани (ум. 1510) в состав государства Шибанидов вошли Хорезм и западнотуркестанские владения моголов.

Верховный предводитель моголов Махмуд-хан отправился в Кашгар осенью 1503 г. и с весны 1504 г. поселился в Джетикенте, у восточной границы Ферганы, по дороге к перевалу Ясы, и в течение четырех последующих лет не предпринимал никаких военных действий. Между тем в стране царила междоусобная вражда. Дуглатский эмир Аба Бакр-мирза еще при жизни Юнус-хана (ум. 1487), отца Махмуд-хана, основал в западной части Кашгарии фактически независимое княжество с центром в Яркенде. В 1504 г. Махмуд-хан передал Аксу и восточную часть Моголистана (Карашар, Турфан и т. д.) своему племяннику Мансур-хану, старшему сыну Ахмад-хана; другой сын Ахмад-хана, Халил-султан, действовал в юго-западных районах Семиречья и стоял во главе тянь-шаньских кыргызов. Халил-султан и находившийся вместе с ним его младший брат Саид-султан в то время открыто враждовали со своим дядей, Махмуд-ханом; отряды эмира Аба Бакра дуглата совершали набеги и в район Джетикента, и на владения Мансур-хана, и на владения Халил-султана.

Махмуд-хан, как было сказано выше, был сугубо мирным человеком со склонностью к литературным занятиям и влечением к тихим радостям жизни. Начисто лишенный военных способностей и отличавшийся нерешительным характером, он не смог справиться с натиском внутренних врагов и в 914/1508 г. вместе со своими сыновьями подался в Мавераннахр, рассчитывая на милость и помощь узбекского хана Шейбани. Встреча двух ханов состоялась на берегу Сырдарьи, у Ходжента. На обращение Махмуд-хана Шейбани сказал: «Однажды я проявил благородство по отношению к вам, повторное милосердие может статься причиной гибели моего царства!». Сказав так, Шейбан-хан приказал своим нукерам предать смерти Махмуд-хана вместе с пятью его малолетними сыновьями; старший сын Махмуд-хана, по имени Султан-Мухаммад, чудом спасся от гибели: он находился в это время в Дешт-и Кипчаке, у политических и династийных противников Шибанидов — у казахского хана Бурундука и могущественного казахского султана Касима.

В том же 1508 г., спустя месяц после гибели Махмуд-хана, Мансур-хан сразился со своими младшими братьями Халил-султаном и Саид-султаном при Алматы, южной столицы нынешней Республики Казахстан, и разбил их. Халил бежал в Фергану, где был убит по приказанию Шибанида Джанибека, узбекского правителя области; Саид-султан провел в казачестве несколько месяцев в лесах около Нарына, а затем с приключениями добрался до Кабула и поступил на службу к Бабуру. В 1511 г. он вместе с Бабуром вернулся в Мавераннахр, а затем покинул Бабура и в 1514 г. решил попытать счастья на поприще войны с давнишним врагом Чагатаидов — дуглатским эмиром Аба Бакром. Собрав под своим знаменем около пяти тысяч воинов, Саид-султан вторгся в Кашгарию из юго-западного Семиречья, через перевал Торугарт, что у озера Чатыр-Куль. Предприятие молодого Саида (он родился около 1490 г.) оказалось успешным, и он, завоевав Кашгар и Яркенд, заложил основу нового могольского государства, которое получило у местных историографов Кашгарии XVII–XVIII вв. название Мамлакат-и Моголийе. В письме Бернье (1625–1688) господину де Мервейлью от 1664 г. из Кашмира Монголийе назван в одном случае «Кашгарским государством», а в другом — просто «Кашгаром», по имени крупного города Восточного Туркестана — Кашгара. В исследовательской литературе нашего времени государство, основанное Султаном Саидом в Восточном Туркестане, иногда называют «Яркендским ханством», по имени столицы ханства, города Яркенда.

Глава 5

Государство Тимура

Итак, в середине сороковых годов XIV в. Чагатайская держава разделилась на два отдельных государства — западное и восточное. В западном государстве — Мавераннахре (междуречье Амударьи и Сырдарьи) фактическая власть в стране находилась в руках тюрко-монгольских эмиров (беков), которые поделили между собой области Западного Туркестана. Источники называют таких эмиров: эмир племени сулдуз — Байан, эмир племени джалаир — Байазид, эмир племени барлас — Хаджжи-бек, глава йасавуров — эмир Хизр, эмир племени найман — Хамид, который стал также вождем андхойцев и шубурганцев и др. (Натанзи, изд., с. 117; Шаджарат ал-атрак, с. 378).

После гибели Казан-хана первым улусным правителем Мавераннахра из тюрко-монгольских эмиров стал эмир Казаган (1346/47–1356) из каугинов (так первоначально назывались привилегированные части войска в Улусе Джучи и в Чагатайском улусе, а точнее, собственная тысяча правителя, а затем это слово, видимо, стало названием рода или племени). Эмир Казаган был истинным воином: он много сражался, проявляя беспредельную личную отвагу, часто одерживал победы, но, конечно, терпел и поражения, один глаз у него был выбит стрелой в стычке с Казан-ханом в окрестностях Герата в 1346 г. Эмир Казаган оставался верен кочевой жизни: зимовал на берегах Амударьи в местечке Сали-Сарай (выше Термеза), где, судя по всему, был дворец, а летом он переходил в горную местность около города Мунка (ныне Бальджуан), не трогал земель оседлого населения, старался не допускать насилия над горожанами и селянами. При его правлении, говорится в источниках, и кочевое, и оседлое население страны жило в полном благоденствии. В 1358 г. Казаган был убит на охоте своим зятем по наущению противников.

После смерти Казагана власть в Мавераннахре перешла к его сыну Абдулле. Он правил хорошо, отмечают источники, но своим стремлением перейти к оседлому образу жизни — постоянно находиться в Самарканде — он вызвал недовольство кочевой знати и был низложен эмирами главных племен Мавераннахра меньше чем через год после начала правления. Преследуемый отрядами эмиров Байан сулдуза и Хаджжи барласа, Абдулла бежал в Андараб (около Мерва), где и был убит. Спустя некоторое время, в течение которого у власти побывало несколько верховных эмиров, правление в Мавераннахре перешло к внуку Казагана, эмиру Хусайну, сыну Мусаллаба.

Показательно, что верховный эмир Казаган и все его преемники возводили на престол подставных ханов из числа Чингизидов, а сами не принимали титул хана.

Эмир Хусайн (начал править с начала 60-х гг. — погиб в 1370 г.) был самым могущественным из правивших до него верховных эмиров Мавераннахра. Он слыл человеком деятельным и храбрым, но в то же время имел ряд недостатков, порочащих его как правителя. Вот, к примеру, как характеризует эмира Хусайна историк XV в. Фазлаллах ал-Мусави, сочинитель «Тарих-и хайрат»: «Он был очень упрямым и храбрым эмиром; его строгость доходила до такой степени, что он садился в „диван принесения жалоб“ с железной палицей в руках; если истец с ответчиком путались в своих речах или не понимали глубины его решения, он собственноручно бил их этой палицей. Скуп он был до такой степени, что носил одежду из хлопчатобумажной ткани; если его одежда разрывалась вследствие трения о луку седла, то он клал заплату. Один этот порок затмевал все его похвальные качества»[104].

И вполне понятно, что такой правитель не мог пользоваться популярностью у своего народа. Испанскому послу Руи Гонсалесу де Клавихо во время его пребывания в Самарканде в 1404 г. рассказывали, что Хусайна «недолюбливали его подданные, особенно простой люд, горожане и некоторые знатные» (Руи Гонсалес де Клавихо, с. 105). Кстати сказать, он и на войне был неудачлив. Вдобавок ко всему эмир Хусайн под конец также задумал перейти к оседлому образу жизни — сделать столицей Балх, укрепить его цитадель, перестроить стены и переселиться в город. Эта инициатива вызвала восстание эмиров главных племен Мавераннахра, в котором самое деятельное участие принял эмир Тимур.

Эмир Тимур происходил из монгольского племени барлас, которое, как полагают некоторые ученые, переселилось из Семиречья в Мавераннахр еще во второй половине XIII в. вместе с ханом Мубарек-шахом и избрало местом своих кочевий долину Кашкадарьи, с главным городом Шахрисябз. Тимур родился 9 апреля 1336 г. (год Мыши) в деревне Ходжа-Ильгар, в окрестностях Кеша (Шахрисябза), в семье Тарагая от его, видимо старшей, жены Текина-хатун. Тарагай не был ни владетелем Кеша, ни главой племени барлас; о событиях жизни Тарагая в источниках ничего не сообщается; только говорится, что он жил в сельской местности, был благочестивым мусульманином, другом ученых и дервишей (мусульманских мистиков), а также поддерживал дружеские отношений с рядом чагатайских и могольских вельмож. Тарагай умер в 1360 г. и был похоронен в Кеше, в семейном мавзолее.

Тимур рано проявил качества вожака. По словам Ибн Арабшаха, Тимур рос юношей настойчивым, отчаянным, решительным и хитрым, водил дружбу с детьми везирей и проводил время с сыновьями эмиров. Он с малых лет любил лошадей, был хорошим наездником, вдохновенно и помногу занимался военными тренировками и, как результат, прекрасно стрелял из лука и как никто другой из своих сверстников владел саблей — самым почитаемым тогда оружием воина.

Тимур начал свою политическую карьеру в конце 50-х — начале 60-х гг. XIV в. с установления власти над племенем барлас, владевшим долиной Кашкадарьи, для чего ему пришлось даже прибегнуть к помощи правителей из восточной части Чагатайского улуса. Когда в начале 60-х гг. XIV в. Хусайн был провозглашен верховным эмиром Мавераннахра, Тимур стал его главным помощником, правой рукой.

Высокий ростом, обаятельный и атлетически сложенный, Тимур, по словам лично знавшего его Ибн Арабшаха, отличался мощной физической силой и отчаянной смелостью, смерти не боялся и шел в бой напролом. В 764/ 1362–1362 г. он, кинувшись в рискованную авантюру, стал калекой в свои 26 лет. В результате полученных в Сеистане ранений его правая рука с изуродованными двумя пальцами утратила способность сгибаться в локте, но не утратила подвижности в плечевом суставе, а правая нога не могла быть выпрямленной и по длине была заметно короче левой ноги.

Со времени ранения Тимур получил прозвище Тимурленг, т. е. Тимур-Хромец («хромец» по-персидски — ленг, а по-тюркски — аксак), в европейском произношении — Тамерлан.

Другая важная веха в биографии Тимура — 1370 г. Весной этого года произошло восстание против верховного эмира Мавераннахра Хусайна, причем во главе недовольных эмиром Хусайном стал сам Тимур. Восставшие осадили Балх, где укрепился эмир, и овладели городом, который служил резиденцией Хусайна. Верховный эмир Мавераннахра был схвачен и казнен. Там же, в Балхе, 9 апреля 1370 г. группой военачальников Тимур был провозглашен верховным правителем Мавераннахра. Спустя некоторое время был созван курултай, на котором уже все эмиры, вельможи и должностные лица страны принесли присягу новому правителю. Дальнейшая история западной части Чагатайского государства сложилась так, что в Мавераннахре возникла династия Тимуридов, правившая, страной до начала XVI столетия.

В Туркестане и Дешт-и Кипчаке право Чингизидов на власть оставалось непререкаемым долгое время, оказывая огромное влияние на идею суверенности политических образований. Тимур был сторонником монгольских традиций и ревнителем прав монгольских ханов-чингизидов. Став полновластным правителем государства, он тем не менее принял только титул эмир, ханского титула никогда не носил, как и его предшественники, возводил на престол подставных ханов из Чингизидов и называл себя представителем «обладателя престола» (сахиб ат-тахт). Придаваемый ему в некоторых документах (например, грамота из Сыгнака) ханский титул — «эмир Тимур-хан», как установил В. В. Бартольд, является поздней подделкой. На своих монетах и в своих письмах к иностранным монархам он везде называл себя «эмир Тимур Гурган». Эмир (собственно — амир) — арабское слово и соответствует здесь тюркскому бек (бег, бий) и монгольскому нойон. Гурган — монгольское слово и означает «зять»; со времени Чингиз-хана это нарицательное имя превратилось в почетное прозвание, титул лиц, женатых на царевнах из дома Чингиз-хана. Царевичи дома Тимура носили титул мирза (сокр. от амирзаде — «сын эмира»).

Тимур в качестве руководящей идеи своего правления использовал персидский девиз — расти ва русти («справедливость и сила»). Девиз помещался на печати и на перстне Тимура.

Одержав победу над верховным эмиром Хусайном, Тимур первым делом сделал то же самое, за что он обвинял своего предшественника: он создал для себя укрепленную столицу в Самарканде с крепостными стенами и цитаделью, где построил дворец-замок Кок-Сарай, который как при самом Тимуре, так и при его преемниках преимущественно служил казнохранилищем и государственной тюрьмой.

Создание укрепленной столицы в нарушение Ясы Чингиз-хана вызвало заговор эмиров кочевых племен против Тимура и некоторые смуты в стране, но они были подавлены, виновники наказаны. Еще некоторое время Тимуру пришлось вести борьбу за власть с эмирами арлатов, джалаиров и каучинов, пользовавшимися особенным влиянием среди чагатаев, причем самыми упорными врагами Тимура были джалаиры. Опираясь главным образом на барласов, а также на эмиров племени найман и дуглат, Тимур в конце концов одержал верх и окончательно укрепил свою власть в западных частях Чагатайского улуса.

Хотя теперь Тимур располагал достаточной силой, чтобы подавить племенной мятеж, продолжала существовать реальная угроза его положению, и исходила она не от отдельных личностей, а от политической системы как таковой. Таким образом, Тимур был просто вынужден разрушить прежнюю политическую систему — вытеснить местную автономию государственной централизацией, превратив активную племенную конфедерацию в слепо преданную ему армию.

Первым шагом в этом нелегком деле было создание преданного корпуса военачальников, подчиненных лично Тимуру. Новую элиту (общей численностью несколько сот человек) составили ближайшие сподвижники Тимура и представители его семьи. Постепенно Тимур заменил этими людьми прежнюю племенную аристократию, отстранив таким образом последнюю от реальной власти. Так, в годы правления Тимура (1370–1405) система распределения областей между главами сильных родов была упразднена и в западной части Чагатайского улуса восстановлено прежнее, действовавшее еще до Кебек-хана (1318–1326), деление государства на уделы между представителями одного правящего рода.

Одновременно создавались отряды войск специального назначения под командованием ближайших сподвижников и родичей Тимура. Состав воинских контингентов Тимура был различен, но главной его опорой были все те же тюркские кочевые племена Чагатайского улуса — чагатаи, по своему внешнему виду более походившие на монголов, чем на мусульман: чатагаи носили косы и особый головной убор.

Тимур, однако, не чувствовал себя в безопасности. Прежде всего ему необходимо было быть уверенным, что против него не выступит новая элита. Чтобы обезопасить себя, Тимур применил тот же способ, что и для создания государства. Объединив под своим началом население западной части Чагатайского улуса, Тимур задумал объединить и соседние области. С этой целью в начале семидесятых годов XIV в. он начал серию военных походов, сначала против ближайших соседей, а после 786/1384–1385 г. предпринял ряд грандиозных дальних походов, лишь изредка возвращаясь в Мавераннахр. Начался второй этап карьеры Тимура. Для политической деятельности он использовал теперь завоевания[105].

Тимур, несомненно, был государем от природы и обладал многими выдающимися достоинствами, такими как, например, честь, благородство, познания в науке. Стоит напомнить, что Тимур не получил образования и, по свидетельству Ибн Арабшаха, не знал даже грамоты, тем не менее, кроме тюркского языка, он знал персидский и понимал по-монгольски. Беседуя с учеными и слушая своего придворного «чтеца рассказов» (киссахан) Маулана Абида, Тимур приобрел познания в нескольких науках, так что своей осведомленностью в вопросах истории смог удивить одного из выдающихся арабских историков того времени — Ибн Халдуна. Подробности мусульманского вероучения были усвоены им настолько, что он мог следить за религиозными прениями и даже принимать в них участие. Архитекторы при возведении построек должны были руководствоваться художественными замыслами Тимура. По словам историка Хафиз-и Абру, современника и служителя его двора, Тимур никогда в жизни не отличался страстью к крепким напиткам. Из всех удовольствий, которым предаются в свободное время властители, Тимур охотно занимался охотой, игрой в нарды (кости), особенно игрой в шахматы, причем достиг в ней большого искусства. И в военном деле Тимур был знатоком необыкновенным и даже новатором, а также отличался большим государственным организаторским талантом.

Царственный облик Тимура был прекрасен, даже будучи калекой, он был велик и внушал покорность. Тимур обладал громким голосом и говорил с твердой решительностью, не терпел фальши, предпочитал правду, какой бы ни была она горькой; у него были стальные нервы и полное самообладание: он не терял бодрости при неудачах и не радовался при успехах. Тимур любил смелых и храбрых воинов, благодаря которым он «переворачивал вершины гор», и был удачлив в высшей степени. Так пишет о Тимуре его заклятый враг — Ибн Арабшах, который двенадцатилетним мальчиком был взят в Дамаске в плен Тимуром и увезен в Самарканд; впоследствии Ибн Арабшах вернулся на родину, оттуда перебрался в Египет и написал там в 1436–1437 гг. книгу, посвященную жизни и деяниям Тимура.

Из того, что известно специалистам о словах и поступках Тимура, В. В. Бартольд вывел заключение, что действия Тимура-правителя объясняются тремя принципами: династическим, религиозным и военным.

Суть династического принципа заключалась в следующем. Жизнь потомков и ближайших родичей Тимура не должна была подвергаться опасности и была неприкосновенной, даже если они с оружием в руках выступали против Тимура.

Суть религиозного принципа заключалась в следующем. Краеугольным камнем политики Тимура было открытое уважение к религии и ее представителям, особенно к саййидам (потомкам дома пророка Мухаммада). Саййидам, как и потомкам самого Тимура, гарантировалась неприкосновенность жизни. Войскам было запрещено грабить и захватывать в плен саййидов и ученых теологов. Если саййиды совершали враждебные действия по отношению к Тимуру, то подвергались обычно только переселению в другие области или изгнанию из страны.

Суть военного принципа заключалась в следующем. Тимур следовал традициям Монгольской империи и очень высоко ставил военную науку и государственное управление Чингиз-хана; в его войске господствовали монгольские порядки. Тимур оправдывал свои завоевания тем, что считал себя восстановителем порядка Монгольской империи, — нарушенного ее распадом.

Тимур совершил великое множество походов. Многие его походы имеют названия: например, «Поход Тимура на Хорезм в третий раз» (1376), «Четвертый поход Тимура против Джете» (1376) и т. п., а продолжительные походы в страны Ближнего и Среднего Востока носят такие название: «трехлетний» (йуриш-и сесала) — с 1386 г., «пятилетний» (йуриш-и панджсала) — с 1392 г., «семилетний» (йуриш-и хафтсала) — с 1399 г. Область походов Тимура обнимает огромный регион: на северо-востоке до Иртыша, на юго-востоке до Дели, на северо-западе до Ельца в Рязанской земле, на западе до Средиземного моря. Но Тимур присоединил к Мавераннахру только Прикаспийские области, Персию, Афганистан и Месопотамию, другие же районы не были присоединены к его государству. Его походы в страну Джете (Моголистан), Дешт-и Кипчак (Золотая Орда), Сирию, Индию и другие регионы имели характер опустошительных набегов.

Свои войны Тимур вел с исключительной жестокостью.

Тимур провел почти всю свою жизнь в походном седле — попытки создать совершенно новую систему государственного правления он не предпринял. Он унаследовал две хорошо известные системы государственного управления — тюрко-монгольскую и арабо-персидскую — и приспособил их для своих целей. Сохраняя традиции монгольской государственности, Тимур возводил на престол подставных ханов из потомков Чингиз-хана, управляя формально от их имени, фактически же единовластно.

Кочевые и оседлые подданные управлялись отдельно. Соответственно, центральная администрация в государстве Тимура включала два дивана: диван-и а’ла и диван-и бузург. Эти два дивана не были аналогичными институтами. Диван-и а’ла представлял собой административное учреждение с широкими полномочиями, в то время как диван-и бузург, похоже, функционировал главным образом как трибунал для чагатайских эмиров, общественно-политическое устройство государства Тимура с исчерпывающей полнотой освещено в монографии проф. Беатрис Форбс Мэнз[106].

Тимур умер в феврале 1405 г. в Отраре, во время похода против Китая, оставив в наследство огромную империю. Сыновья и внуки усопшего владыки повели междоусобную войну из-за верховной власти, и в конце концов царство досталось Халил-Султану. Халил, внук Тимура, был низложен в 1409 г. Верховным главой Тимуридов был провозглашен четвертый сын Тимура Шахрух (правил в 1409–1447 гг.).

За годы смуты (1405–1409) в связи с вопросом о престолонаследии часть завоеванных Тимуром стран и областей отошли от владений его потомков. Шахрух, став главой Тимуровой державы, сделал своей столицей город Герат в Хорасане, который в годы правления Тимуридов стал одним из наиболее населенных и крупных городов Ближнего и Среднего Востока. В 1409 г. Шахрух назначил своего сына Улугбека наместником Самарканда, однако тот вскоре стал фактически независимым правителем и оставался им до своей смерти в 1449 г.

При правлении Шахруха в государстве Тимуридов мусульманская государственная идея получила перевес над степной. При дворе Шахруха, в Герате, подставных ханов из Чингизидов не было; в официальных документах объявлялось, что постановления и законы Чингиз-хана отменены и действует только шариат. Зато сын Шахруха Улугбек, который правил в Самарканде, подобно Тимуру по родству с Чингизидами называл себя гурганом (зятем ханского «золотого рода»), старался соблюдать, по крайней мере в военных делах, все законы, связывавшиеся с именем Чингиз-хана, назначал, по примеру Тимура, подставных ханов из числа Чингизидов в Самарканде, и вообще правил в Мавераннахре в духе своего деда, который признавал, даже дорожил законами Чингиз-хана.

После смерти Шахруха (в начале 1447 г.) и Улугбека (осенью 1449 г.) начался более чем двадцатилетний период почти непрерывных войн между Тимуридами. В конце концов весной 1469 г. Тимурид Султан Хусайн Байкара захватил гератский престол, а вскоре и весь Харасан и до самой смерти (в 1506 г.) оставался правителем этой области. Султан-Хусайн (1469–1506) считался номинальным главой государства Тимуридов, фактически же оно состояло из двух самостоятельных владений — Хорасана, с центром в Герате, и Мавераннахра, с центром в Самарканде, в котором самостоятельными правителями оставались сыновья Тимурида Абу Саида — сначала Султан-Ахмад (1469–1494), затем Султан-Махмуд и, наконец, сын последнего — Султан-Али.

В конце XV в. внутреннее положение государства Тимуридов еще более ухудшилось. Власть Султана-Хусайна в Хорасане ослабла в результате борьбы со своими сыновьями и с непокорными вассалами. А в крупных городах Мавераннахра появились самостоятельные, враждующие между собой правители. Каждый из них обращался за военной поддержкой то к ханам Моголистана, то к предводителям кочевых узбеков Восточного Дешт-и Кипчака. В результате этих распрей Тимуриды потеряли все районы на северо-востоке своих владений.

Раздробленность государства Тимуридов на ряд владений, при соперничестве и внутренней слабости удельных правителей, способствовала падению династии Тимуридов и переходу власти в Мавераннахре и Хорасане в руки кочевых узбеков Дешт-и Кипчака, возглавляемых представителями династии Шибанидов.

Глава 6

Золотая Орда — Государство Чингизидов в евразийских степях

Золотая Орда — государство, возникшее в XIII в. в поволжских степях и сыгравшее значительную роль в возникновении новых тюркских народностей на местах их современного расселения. История его образования связана с историей сложения удела-владения Джучи, старшего сына Чингиз-хана.

При Чингиз-хане и Чингизидах получил дальнейшее развитие родовой принцип, согласно которому государство считалось собственностью всей царствующей фамилии и распадалось на множество уделов-владений. Эта особенность государственного управления была подмечена еще Джувайни, который по меньшей мере три раза (в 1246–1247, 1249–1251, 1251–1253 гг.) сопровождал монгольского правителя Хорасана Аргун-ага в Монголию. «Хотя, по-видимости, правление и страна вверены одному лицу, наделенному ханским достоинством, в действительности, все потомки и дядя по отцу сообща владеют землей и общественным богатством» (Джувайни, изд., Т. 1. С. 30–31).

— Выше уже упоминалось, что Чингиз-хан подчинился народному обычаю и еще при жизни назначил уделы своим сыновьям и другим родичам. Насколько можно судить по имеющимся материалам, первым был выделен старший сын Чингиз-хана, Джучи. Когда в 1207–1208 гг. Джучи покорил енисейских кыргызов и прочие «лесные народы» юга Сибири, говорится в монгольской хронике 1240 г., отец подарил все эти земли ему. Впоследствии, после покорения Чингиз-ханом государства хорезмшаха (1219–1224), в состав удела Джучи вошли обширные земли к западу от Иртыша и от границ Каялыка (в Семиречье) и Хорезма (нижняя Амударья) «вплоть до тех пределов, куда доходили копыта татарских коней», т. е. до границ царства волжских болгар.

Завершив военную кампанию в Средней Азии, в 1224 г. Чингиз-хан вернулся в Монголию с сыновьями, кроме Джучи. Он остался в полюбившихся ему Кипчакских степях, чтобы заняться заботами правления своего улуса-владения. Согласно Рашид ад-Дину, орда (ставка) Джучи «была в пределах Иртыша» (Рашид ад-Дин. Т. 2. С. 78). По утверждению Абу-л-Гази, Чингизида и автора «Шаджара-йи тюрк» («Родословное древо тюрков»), «резиденция (тахтгах) Джучи располагалась в Дешт-и Кипчаке, и это место (йер) называлось Кок-Орда» (Абу-л-Гази, изд., Т. 1. С. 172).

О событиях правления Джучи[107] в источниках сведений нет. По рассказу Рашид ад-Дина, Чингиз-хан поручил Джучи покорить «северные страны, как-то: Келар, Башгирд, Урус, Черкес, [Западный] Дешт-и Кипчак и другие области тех краев». Сын не исполнил поручения отца. Чингиз-хан крайне рассердился и вызвал сына в свою орду. Тот ответил, что его постигла кручина болезни и он не может отправиться в Монголию. Между тем один монгол из племени мангыт, прибывший с западных границ империи, рассказал, что-де видел Джучи на охоте у «одной горы». «По этой причине воспламенился огонь ярости Чингиз-хана, и, вообразив, что Джучи, очевидно, взбунтовался, что не обращает внимания на слова отца», он послал против него Чагатая и Угедея с войском, намереваясь идти вслед за ними; в это время пришло роковое известие о кончине Джучи (Рашид ад-Дин. Т. 2. С. 79).

Дата смерти Джучи у Рашид ад-Дина не указывается. Согласно известиям Махмуда ибн Вали, Джучи умер в месяце раби ал-аввал 627 г. х. (19 февраля-20 марта 1227 г. по юлианскому календарю, за шесть месяцев до смерти своего отца, Чингиз-хана (Бахр ал-асрар, Т. 6. Ч. 3, л. 96а). В источнике XV в. «Шаджарат ал-атрак» («Родословие тюрков») содержится поэтический рассказ о том, как Улуг-Джирчи, который был приближенным и одним из великих эмиров двора, сообщил Чингиз-хану известие о смерти его старшего сына. Чингиз-хан в ответ Улуг-Джирчи будто бы произнес тюркский стих:

Кулун алган куландай кулунумдан айрылдым

Айрылышкан анкудай эр улумдан айрылдым.

То есть:

Подобно кулану, лишившемуся своего детеныша,

я разлучен со своим детенышем;

Подобно разлетевшейся в разные стороны стае уток,

я разлучен со своим героем-сыном.

Когда от Чингиз-хана изошли такие слова, все эмиры и нойоны, находившиеся в ставке, встали, выполнили обычай соболезнования и стали причитать. «Через шесть месяцев после смерти Джучи-хана, — пишет автор „Шаджарат ал-атрак“, — Чингиз-хан также распростился с миром» (СМИЗО. Т. 2. С. 203–204; Шаджарат ал-атрак, с. 222–224).

По ранним источникам, Джучи был похоронен на верхнем Иртыше; по преданию, приведенному автором XVI в. Хафиз-и Танышем, гробница Джучи находилась в Центральном Казахстане, в бассейне Сары-Су, близ речки Сарайлы, несколько севернее речки Терс-Кендерлик.

Джучи имел много жен и наложниц. Как об этом передают достойные доверия повествования, читаем в источнике, у него было около сорока сыновей и от них «народилось несметное количество внуков». В «Джами ат-таварих» Рашид ад-Дина приводятся имена четырнадцати сыновей Джучи в следующем порядке: первый сын — Орда, второй — Бату, третий — Берке, четвертый — Беркечар, пятый — Шибан, шестой — Тангут, седьмой — Бувал, восьмой — Чилаукун, девятый — Шингкур, десятый — Чимпай, одиннадцатый — Мухаммад, двенадцатый — Удур, тринадцатый — Тука-Тимур, четырнадцатый сын — Шингкум.

В «Муизз ал-ансаб», генеалогическом сочинении, составленном в 1426 г. при дворе Тимуридов, приводятся имена восемнадцати сыновей Джучи. Вот начало этого списка: Орда, Бату, Берке, Эсен, Буре…

После смерти Джучи из всех его сыновей второй, Бату, был признан войсками на западе наследником отца, и этот выбор был утвержден Чингиз-ханом. Письменные источники XIII–XIV вв. упоминают об этом лишь вскользь; некоторые подробности содержатся в более поздних источниках. Так, у Абу-л-Гази (XVII в.) имеются два рассказа на эту тему. Согласно первому, Чингиз-хан, услышав о смерти Джучи, крайне опечалился. По окончании траурных дней он сказал своему младшему брату Отчигину: «Отправляйся в Дешт-и Кипчак и второго сына Джучи-хана, Бату, по прозванию (лакаб) Саин-хан, возведи на отцовский престол». Когда Бату узнал о том, что к его орде приближается Отчигин, выслал для встречи своих сыновей и младших братьев, а вслед за ними и сам выехал встречать высокого гостя. Встретились. По прошествии трех дней Отчигин, соблюдая все обычаи, посадил Бату на отцовский престол. По случаю коронации устроил большой пир (той). В это время из ставки Чингиз-хана прибыл нарочный с известием, что хан умер (Абу-л-Гази, изд., Т. 1. С. 169–170). Второй рассказ короткий. Когда Джучи заболел и умер, Чингиз-хан был еще жив; он вызвал к себе в орду своего внука Бату, по прозванию Саин-хан, и сказал ему: «Прими на себя власть отца и отправляйся в земли, в которые хотел идти он»; когда Саин-хан собирал войско для похода, умер и Чингиз-хан (Абу-л-Гази, изд., Т. 1. С. 180).

Легендарный рассказ о передаче верховной власти в Дешт-и Кипчаке царевичу Бату приводится в «Чингиз-наме», написанном в XVI в. в Хорезме Утемишом-хаджжи. Когда умер Джучи, пишет он, между двумя старшими его сыновьями — Ордой и Бату — произошел спор, кому из них быть главой улуса; каждый хотел уступить престол другому. Для разрешения спора о власти оба сына Джучи, родившиеся от одной матери, и семнадцать сыновей, родившихся от других матерей, все вместе отправились к Чингиз-хану. «Великий» дед, принимая царевичей, велел поставить три юрты: белую юрту с золотым порогом для Саин-хана (т. е. Бату), синюю юрту с серебряным порогом для Эджена (т. е. Орда-Эджена), серую юрту со стальным порогом для Шибана; для Тукай-Тимура он не поставил и крытой повозки (Чингиз-наме, с. 92)[108]. Таким вот образом Чингиз-хан отличил Бату от всех остальных своих внуков, и вопрос о наследнике Джучи был решен окончательно. Его братья подчинились ему, весь народ изъявил покорность ему.

Историческое значение правления Бату. (1227–1255) определяется тем, что он был основателем Золотой Орды и именно под его верховным командованием было осуществлено завоевание монголами Булгарского царства, Западного Дешт-и Кипчака, Руси, Восточной Европы. Бату был вторым сыном у царевича Джучи от его главной жены Уки-хатун, дочери Ильчи-нойона из племени кунграт. В. В. Бартольд пишет, что Бату, которого русские знали только как жестокого завоевателя, получил от своих соплеменников прозвище Саин-хан, которое трактуется как «добрый, хороший хан». Вопреки мнению В. В. Бартольда, термин «саин» не имел оценочного характера, а употреблялся только в отошении умерших. Как показал Дж. Э. Бойл, эпитет sayin означал не «добрый» (в моральном смысле), а просто «покойный», т. е. Сайн-хан — это посмертный титул Бату[109].

По словам францисканца Иоанна де Плано Карпини, который в 1245–1246 гг. совершил путешествие в ставку Бату, в Поволжье, и далее в Монголию, «Бату был достаточно добр к своим людям, однако они его очень боялись. В бою он крайне жесток, а на войне очень проницателен и даже весьма хитер, поскольку сражался уже долгое время» (LT, IX. 17){19}. В персидских и армянских источниках XIII в. Бату характеризуется как справедливый, мягкий и мудрый правитель. Согласно сведениям Джувайни, Бату умер в 1255 г.

О первых десяти годах правления Бату Улусом Джучи в источниках мало сведений. В 1229 г. он присутствовал на курултае, на котором Угедей, третий сын Чингиз-хана, был провозглашен великим ханом. На курултае 1235 г., где было принято решение о новом походе в западные страны, Бату был назначен начальником объединенного монгольского войска.

По ходу темы обрисуем в общих чертах семилетний поход (1236–1242 гг.) Бату в страну кипчаков, болгар, урусов и других соседних с ними народов. Но прежде изложим вкратце первую встречу монголов с объединенными силами кипчаков и русских в 1223 г. на р. Калке (у Азовского моря).

В 1220 г., после того как Чингиз-хан захватил Самарканд, правитель Средней Азии хорезмшах Мухаммад (1200–1220), ожидавший исхода битвы за город на берегу Амударьи, бежал в Табаристан (область в южной части Каспийского моря). Для его преследования Чингиз-хан отправил тридцатитысячный корпус во главе с Джебе и Субедеем. Хорезмшах Мухаммад нашел свой бесславный конец на одном из безлюдных островов Каспийского моря, а монгольские военачальники прошли огнем и мечом через Северный Иран, разбили военные силы Грузии и двинулись через Ширванское ущелье на Северный Кавказ. Осенью 1222 г. они оказались в землях аланов и кипчаков.

По рассказу арабского историка Ибн ал-Асира (ум. 1233) и автора «Джами ат-таварих» Рашид ад-Дина (ум. 1318), аланы, объединившись с кипчаками, сразились с монголами, но ни одна из сторон не одержала верха. Тогда монголы решили внести рознь в их среду и сообщили кипчакам следующее: «Мы и вы — одного племени и происходим из одного рода, а аланы нам чужие. Мы с вами заключим договор, что не причиним друг другу вреда, мы дадим вам из золота и одежды то, что вы пожелаете, вы же оставьте нам аланов». Одновременно они послали кипчакам много всякого добра. Кипчаки покинули своих союзников и ушли в степь. Монголы напали на аланов и одержали победу. Затем монголы, изменив своему слову, вторглись в западные области Дешт-и Кипчака и перебили всех, кого нашли. Уцелевшие кипчаки бежали: «одни укрылись в болотах, другие в горах, а иные ушли в страну русских», т. е. за Днепр.

Монголы провели зиму в степях Предкавказья, а весной 1223 г. вторглись в Крым и захватили город-порт Судак. «Это, — пишет Ибн ал-Асир, — город кипчаков, из которого они получают свои товары, потому что он лежит на берегу Хазарского моря и к нему пристают корабли с одеждами; последние продаются, а на них покупаются девушки и невольники, буртасские меха, бобры, белки и другие предметы, находящиеся в земле их. Это море Хазарское есть то море, которое соединяется с Константинопольским проливом» (СМИЗО. Т. 1. С. 26).

Предводители западных кипчаков попросили военной помощи у галицкого князя Мстислава Удалого. На призыв Мстислава Удалого отправиться на войну с монголами откликнулись еще несколько князей. После большого княжеского совета в Киеве было решено выступить против монголов и сразиться «с опасным неприятелем вне отечества», в Кипчакских степях[110]. Русские войска выступили на юг и объединились с кипчакской ратью. На левом берегу Днепра произошла первая стычка с монголами. Русские полки разбили авангард неприятеля, и монголы начали отступать на восток. После нескольких дней преследования, 31 мая 1223 г., соединенные силы кипчаков и русских встретились с главными силами Джебе и Субедея близ реки Калки. Обе стороны бились с неслыханным упорством, и бой между ними длился несколько дней. Наконец монголы одержали верх. Кипчаки и русские обратились в бегство. О потерях монголов сведений нет. А вот русские потери были очень велики: по данным русских летописей, в битве погибло шесть князей, из простых воинов вернулся лишь каждый десятый. Монгольская конница преследовала остатки русских дружин до Днепра.

В конце 620/1223 г. монголы повернули обратно на восток и направились к границам Волжской Болгарии. По словам Ибн ал-Асира, болгары «в нескольких местах устроили им засады» и, заманив, напали на них с тыла и перебили множество воинов. Уцелевшие монголы через степи современного Казахстана двинулись быстрым маршем на юго-восток и летом 1224 г. достигли верхнего Иртыша. Там состоялась встреча возвращавшегося из Средней Азии Чингиз-хана с его полководцами Джебе и Субедеем. Воздавая долг их верности, мужеству и военному искусству, хан устроил торжественный пир (монг. шилен). Осенью того же года повелитель монголов последовал с войском, военачальниками и челядью на восток, в Монголию.

Вместе с Чингиз-ханом в Монголию вернулись все его сыновья, кроме Джучи. Согласно повелению отца, он должен был отправиться с войском, захватить «Ибир-Сибир, Булар, [Западный] Дешт-и Кипчак, Башгурд, Рус и Черкес до Дербенда» и включить их в свои владения. Но Джучи уклонился от выполнения воли Чингиз-хана, что явилось причиной столкновения между отцом и сыном. Выше уже излагалась версия Рашид ад-Дина на этот счет. А вот что сообщает по этому поводу перс Джузджани в своем «Табакат-и Насири» (написана в 1260 г.). Джучи настолько полюбил Кипчак, что решил избавить страну от разорения. «Мой отец, Чингиз-хан, потерял рассудок, — сказал он своим приближенным, — так как он губит столько земель и изводит столько народу»; потому он, Джучи, хочет убить Чингиз-хана во время охоты. Чагатай, младший брат Джучи, узнав об этом коварном плане, рассказал отцу, который велел тайно отравить Джучи (Джузджани. Т. 2. С. 1101).

Но как мы уже знаем, дело до братоубийства не дошло. Джучи умер естественной смертью в месяце раби ал-аввал 627 г. х. (февраль-март 1227 г.). Преемником Джучи стал его сын Бату. Когда, после смерти Чингиз-хана (август 1227 г.), третий сын его, Угедей, воссел на царство (1229–1241), он приказал Бату осуществить то, что было велено когда-то его отцу, Джучи, и отрядил ему в помощь войско во главе с Кукдаем и Субедеем (умер в 1248 г. в возрасте 73 лет).

Тридцатитысячный конный корпус Субедея и Кукдая и отряды Улуса Джучи отправились в прикаспийские степи. Русские летописи датируют этот поход 1229 г. и сообщают, что под натиском монголов половцы (кипчаки) и саксины (хазарское население на нижней Волге) бежали в пределы Волжской Болгарии. В 1230 г. войска Улуса Джучи вновь вторглись в степи между Яиком и Волгой. Военные действия в прикаспийских степях продолжались и в 1232–1235 гг., причем передовые отряды монголов проникали даже на правобережье Волги.

Однако отдельные успехи, достигнутые монголами в Поволжье путем рейдовых операций, не удовлетворяли Чингизидов. Становилось очевидным, что невозможно добиться ощутимых результатов в войне с западными соседями, используя военные силы только одного Улуса Джучи, хотя бы и усиленные конным корпусом, направленным центральной властью. Напрашивалось решение исполнить волю Чингиз-хана — завоевать северо-западные страны и включить их в состав владений Джучи, что стало общеимперской задачей, поскольку решение было утверждено на всемонгольском курултае 1235 г.

Согласно Рашид ад-Дину, курултай 1235 г. состоялся после возвращения великого хана Угедея в Монголию из похода в Китай. На курултае было решено отправить многочисленное войско «в области кипчаков, русских, булар, маджар, башгирд, асов, в Судак и в те края и все их завоевать». Поход рассматривался как общеимперское мероприятие. По «Сокровенному сказанию», все царевичи, а также царевны и зятья ханского рода (гурганы) обязаны были отправить на эту войну своих старших сыновей. При этом на царевича Бури, внука Чагатая, было возложено командование над всеми царевичами, отправленными в западный поход, а на Гуюка, старшего сына Угедей-хана, — командование над выступившими в поход частями Центрального улуса. Верховное командование монгольской армией было поручено Бату.

Весной 1236 г. царевичи и военачальники отправились в путь каждый из своего становища и осенью в пределах Волжского Болгара соединились «с родом Джучи», а именно: с Бату, Ордой, Шибаном, Тангутом, Тука-Тимуром. По словам Джувайни, от множества войск земля стонала и гудела, а от многочисленности и шума полчищ столбенели дикие звери и хищные животные. По предположительным расчетам современных исследователей, численность войск Бату составляла 120–140 тысяч человек.

Поздней осенью 1236 г. объединенные монгольские силы начали завоевание Волжской Болгарии. Сначала монголы штурмом взяли столицу, город Булгар, жителей разрушенного города частью убили, частью пленили, а затем, к весне 1237 г., покорили и все другие области Волжской Болгарии[111].

После завоевания Волжской Булгарии, судя по рассказам Джувайни и Рашид ад-Дина, монголы разделили свои военные силы: одна часть «занялась войной с мокшей, буртасами и арджанами и в короткое время завладела ими», а другая — двинулась в просторы Западного Дешт-и Кипчака на войну с кипчаками и народами Северного Кавказа.

Западные кипчаки оказали отчаянное сопротивление монголам. Как в мусульманских, так и китайских источниках содержится рассказ о кипчакском военачальнике Бачмане из рода олбурлик (ельборили). Известно, что род ельборили был каганским родом. Следовательно, Бачман, которого Джувайни называет просто кипчаком, а Рашид ад-Дин — «тамошним эмиром», был, скорее всего, кипчакским ханом. В источниках Бачман предстает как бесстрашный рубака и удачливый военачальник. Когда весной (или летом) 1237 г. кипчаки потерпели поражение от монголов на берегу Каспийского моря, он спасся от меча и сплотил вокруг себя отряд «кипчакских удальцов». Бачман действовал умело и наверняка. «Мало-помалу зло от него усилилось, смута и беспорядки умножались. Где бы монгольские войска ни искали следов его, нигде не находили его, потому что он уходил в другое место и оставался невредимым», — пишет Джувайни (Джувайни, изд., Т. 3. С. 10). Узнав, что Бачман со своим отрядом скрывается где-то в лесах на берегу Итиля (Волги), монголы против него двинули двести судов, на каждом из которых находилось по сто воинов, а два отряда пошли облавой по обоим берегам Волги. В одном из итильских лесов они нашли следы откочевавшего утром стана: сломанные повозки, свежий навоз и прочее, а среди всего этого застали больную старуху. От нее узнали, что Бачман перебрался на один из островов, находящийся посреди реки. Немедленно был дан приказ войскам на суднах отправиться на тот остров и захватить Бачмана. Раньше, чем Бачман понял, что произошло, его схватили, а его отряд уничтожили. Пленного Бачмана привели к монгольскому царевичу Мунке, тот приказал брату своему Бучеку разрубить Бачмана на две части.

Осенью 1237 г. все монгольские царевичи, участники западного похода, собрались в одном месте, устроили курултай и, по общему согласию, пошли войною на русских. Походы Бату на Русь и Восточную Европу известны нам только благодаря сообщениям русских и западноевропейских летописцев[112]; мусульманские историки дают об этом крайне скудные сведения. Вот хронология событий тех военных лет.

В начале зимы 1237 г. монголы подошли к южной границе Рязанского княжества. Рязанское войско двинулось навстречу им к реке Воронеж. Разыгралось кровопролитное сражение. Разгромив русские дружины, монголы двинулись в глубь Рязанского княжества и захватили Белгород и другие города. 21 декабря штурмом взяли Рязань, сожгли город, а жителей его частью перебили, частью увели в полон. В этой войне погиб и рязанский князь Юрий Игоревич.

От Рязани монгольские отряды двинулись вверх по Оке и в конце 1237-го или в самом начале 1238 г. подошли к Коломне. Разбив под Коломной объединенную владимирскую рать и разграбив город, монголы направились к Москве, захватили город, сожгли его и выступили в направлении на Владимир. 7 февраля пал Владимир, а особый отряд, посланный Бату, одновременно занял Суздаль. Вскоре были завоеваны Ростов, Углич, Ярославль, Кашин, Тверь, Торжок, Юрьев, Вологда, Кострома и другие города верхней Волги и междуречья Клязьмы и Волги. К началу марта 1238 г. большая часть Северо-Восточной Руси оказалась под властью монголов.

В середине марта монгольский отряд двинулся по направлению к Новгороду, но, не дойдя километров двухсот до этого города, повернул назад. Тогда же пал город Козельск, оборонявшийся в течение семи недель. Сопротивление козельцев сломили только дополнительные силы монголов, подошедшие с Волги. По рассказу русских летописцев, Бату приказал предать смерти всех жителей Козельска, вплоть до грудных младенцев. Князь Василий, по преданию, утонул в крови.

В начале лета 1238 г. монгольские рати двинулись на юг и по дороге в Западный Дешт-и Кипчак захватили и разрушили город Курск. К середине лета армия Бату вышла в Кипчакские степи, и началась затяжная война с кипчаками, аланами и черкесами.

В начале 1239 г. монгольские отряды снова вторглись в область Мордвы и Мурома и опустошили земли по нижней Клязьме. Весной монголы захватили Переяславль, осенью Чернигов и другие города бассейна Десны и Северского Донца, а на исходе 1239 г. завоевали Крым, вытеснив оттуда кипчаков. Хан западных кипчаков Котан подался в Венгрию и попросил убежища у короля Белы IV. Король, желая создать венгеро-кипчакский военный союз, согласился на эту просьбу и осенью 1239 г. лично встретил Котана и его сорокатысячную орду на границе и поручил высоким чиновникам расселить кипчаков в Венгрии. С Котаном было заключено соглашение. Однако намерение Белы IV использовать кипчаков в борьбе с монголами не осуществилось. В год монгольского вторжения в Венгрию (1241 г.) хан Котан и его ближайшее окружение пали жертвой заговора венгерских феодалов, а кипчакские воины с домочадцами и скотом подались на Балканы.

В 1240 г. монголы завершили покорение народов Кавказа и Северного Кавказа, завоевали Южную и Юго-Западную Русь (Киев пал, по одним данным — 19 ноября, по другим — 6 декабря 1240 г.).

В 1241–1242 гг. войска Бату опустошили Польшу, Венгрию, Словакию, Чехию, Боснию, Сербию, Болгарию и оттуда зимой 1242 г. через Валахию и Молдавию возвратились в Поволжье.

С 1243 г. Поволжье стало основным местом пребывания Бату. Главная ставка Улуса Джучи, которая прежде располагалась в районе верхнего Иртыша и оз. Ала-Куль, переместилась на нижнюю Волгу, где образовался мощный центр власти, определивший возникновение и существование самостоятельного монгольского государства — Золотой Орды.

Завоевания монголов в ходе семилетнего похода (1236–1242) изменили ситуацию в регионе. Перестало существовать государство волжских болгар, погибла династия западных кипчаков, исчезли многие другие самостоятельные владения, царствующие фамилии, и впервые в истории все пространство Великой Степи от Иртыша на востоке до Дуная на западе целиком оказалось в составе владений одной династии — династии Джучидов. Северными рубежами владений Джучидов теперь являлись г. Булгар и область Башгырд; южный рубеж на Кавказе составляли Железные Ворота (г. Дербент в Дагестане); юго-восточная территория Улуса Джучи включала всю местность от верхнего Иртыша к оз. Ала-Куль и дальше по югу оз. Балхаш (Кокче-Тенгиз) к Сырдарье. Оттуда граница тянулась через район среднего течения Сырдарьи южнее Аральского моря, захватывая Северный Хорезм с Ургенчем, плато Устюрт и Мангышлак[113].

Русские князья и их послы, представители духовенства и русские купцы совершали путешествия в Монголию, в Каракорум, ко двору великих ханов, а много русских пленных жило городах Золотой Орды[114]. Тем не менее, как отметил В. В. Бартольд, в русской литературе нет ни одного описания путей в Монголию и Китай, никаких сведений о дворе монгольских великих ханов, об устройстве Монгольской империи и т. п. В Золотой Орде русские часто бывали в обеих столицах, Сараях, и в ханских ставках, сопровождая владыку при перекочевках; однако в аутентичных русских источниках сведения даже о Джучиевом Улусе и Джучидах крайне скудны и «не могут выдержать никакого сравнения со сведениями западноевропейских и мусульманских путешественников»[115].

Бату, первый правитель Улуса Джучи, после смерти своих дядей Угедея и Чагатая, считался, по выражению Джувайни, «всем царевичам старшой (ака)», пользовался наибольшим авторитетом и обладал даже некоторыми правами государя. Тем не менее он до конца своей жизни оставался вторым после великого хана человеком в Монгольской империи и не стал главой самостоятельного государства. Как при правлении Бату, так и при первых преемниках его (Сартак, Улагчи, Берке) Улус Джучи составлял лишь одну из частей обширной Монгольской империи с центральным правительством в Каракоруме (Монголия). Политическую самостоятельность Джучиды обрели только в годы правления внука Бату Менгу-Тимура (1267–1280): он первым из правителей Улуса Джучи стал чеканить монеты от своего имени с титулом «правосудный великий хан» и выдавать ярлыки (повеление), в частности, русскому духовенству (ярлык датирован августом 1267 г.).

Таким образом, с конца шестидесятых годов XIII в. Улус Джучи отделяется от общеимперского центра и становится самостоятельным государством. Для обозначения нового монгольского государства в сочинениях мусульманских авторов и текстах официальных документов средневековья употребляются различные слова и словосочетания. Вот неполный их перечень: Улус Джучи, Дешт-и Кипчак, Кипчак, Дом Бату, Страна Берке, Дом Берке, Улуг улус, Северное царство, Токмак, Токмакский улус, Монгольское государство, Узбеково государство, Узбекский улус. В исследовательской литературе оно известно под именем Золотой Орды.

Принято считать, что словосочетание «Золотая Орда» перешло в научную литературу из русских летописей и имеет позднее происхождение. На Руси новое монгольское государство с центром в Нижнем Поволжье долгое время не имело какого-либо специального названия, и вместо него в русских летописях употреблялись выражения типа: в татары, из татар, к Батыю и т. п. С конца XIII в. на смену этим выражениям приходит наименование Орда, которое прочно утверждается во всех русских официальных документах и летописях в XIV в. Название Золотая Орда (формы Златая Орда и Великая Орда Златая) в русских источниках зафиксировано лишь во второй половине XVI в., когда основанное Джучидами в XIII в. с центром в Поволжье государство уже полностью распалось. Следует особо отметить, что в русских источниках выражение «Златая Орда» употребляется только в значении части Улуса Джучи; лишь в исследовательской литературе понятие «Золотая Орда» — синоним государства потомков Джучи в целом.

Происхождение названия «Золотая Орда», по мнению ряда исследователей[116], находится в прямой связи с ханской ставкой, а точнее, с богато украшенной золотом и дорогими материалами парадной юртой монгольского правителя. Действительно, присвоение названия «Золотая Орда», «Золотой шатер» царской ставке было явлением ординарным в эпоху средневековья. Так, к примеру, у арабского путешественника IX в. Тамима ибн Бахра мы находим описание «золотого шатра» правителя страны древних уйгуров. А вот несколько случаев употребления термина «Золотая Орда» в мусульманских и европейских источниках XIII–XIV вв. при описании событий в Монгольской империи.

Рашид ад-Дин, рассказывая о возвращении Чингиз-хана в 1224 г. из Средней Азии в Монголию, указывает, что когда он достиг местности Бука-Суджигу, то приказал разбить (устроить) Урду-и заррин-и бузург, т. е. «Большую, или Великую, Золотую Орду» (Рашид ад-Дин. Т. 1. Кн. 2. С. 230). Сообщает Рашид ад-Дин и о том, что в местности Карчаган, в одном дне пути от Каракорума, столицы Монгольской империи, для великого хана Угедея «разбили такой большой шатер, что в нем помещалась тысяча человек, и этот шатер никогда не убирали. Скрепы его были золотые, внутренность его была обтянута тканями; его называли Сира Урду — „Золотая Орда“, „Золотая ставка“» (Рашид ад-Дин. Т. 2. С. 41).

В «Хэй-да ши-люэ» («Заметках о черных татарах») — китайском источнике XIII в., описывающем быт и нравы монголов, также сообщается о «золотом шатре» (цзинь-чжан). Согласно этому источнику, золотой шатер Угедей-хана представлял собою огромное сооружение, которое вмещало несколько сот человек и устанавливалось по приказу хана в особо торжественных случаях. Ее называли «золотым шатром», потому, поясняет Пэн Да-я, что столбы и порог в юрте были обернуты золотом («стойки [внутри] сделаны из золота. Поэтому [шатер] называется золотым»). Когда южносунский дипломат Сюй Тин в 1236 г. «прибыл в степи, [черные татары] поставили золотой шатер. [Я] думаю, — пишет Сюй Тин, — что они поставили его, чтобы показать свое великолепие, потому что прибыл к ним посол, лично посланный императором нашей династии. <…> Его сделали из больших [кусков] войлока, которые [катают] в степях. [Этот] шатер покрыт войлоком сверху донизу. Посередине [купола сверху] в связанных ивовых прутьях [на которых держится войлок] оставлено отверстие для света. [Войлок на каркасе из ивы] затягивается более чем тысячью веревок. [У шатра только] одна дверь. Порог и стойки все облицованы золотом, потому-то [шатер] и называется [золотым]. Внутри [этого шатра] вмещается несколько сот человек. Кресло, в котором восседает татарский правитель в [этом] шатре, — как сиденье проповедника в буддийском монастыре и так же украшено золотом. Жены императора восседают в порядке, в зависимости от степеней» (Хэй-да ши-люэ, с. 138).

В этой связи интересен рассказ, содержащийся в отчете францисканца Иоанна де Плано Карпини, где он описывает золотой шатер Гуюка. «Там, на красивой равнине, возле ручья меж гор, был приготовлен шатер, который именуется у них Золотой Ордой. Там Куйук должен был быть возведен на престол в день Успения Владычицы нашей, но из-за выпавшего града, о котором говорилось выше, все было отложено. Шатер же этот был поставлен на столбах, покрытых золотыми пластинами, и скрепленных с другими деревянными частями золотыми гвоздями. И сверху шатер был покрыт балдакином, [устилавшим] внутренние стены, а снаружи были другие ткани» (LT, IX. 32){20}. Брат Иоанн отмечает, что ставка монгольского хана «именуется ими Сира Орда»; sira orda — тюрк. — монг. «золотая орда».

Не имеем ли мы во всех трех вышеприведенных рассказах описание одного и того же большого парадного царского шатра, называемого у монголов Золотой Ордой и возведенного в первом случае в ставке Чингиз-хана, в другом — Угедей-хана, в третьем — в ставке Гуюк-хана?

Понятно, что монгольский улусный правитель, став самостоятельным государем независимого владения, стремился обзавестись собственным парадным шатром, своей «Золотой Ордой». И действительно, в источниках (Рашид ад-Дин, Вассаф, Ибн Баттута) мы находим упоминание и даже описание Золотой Орды (по-персидски Урду-и заррин) Чингизида Шаха, которая располагалась в долине Таласа (Юго-Западный Казахстан), Хулагуида Газан-хана (правил в Иране в 1295–1304 гг.), Джучида Узбек-хана (правил в 1313–1341 гг.). Вот описание парадного шатра золотоордынского хана Мухаммада Узбека, которое дает арабский путешественник XIV в. Ибн Баттута. Когда Узбек-хан в пути и живет в кочевой ставке, пишет наш автор, «он садится в шатер, называемый Золотым шатром, разукрашенный и диковинный. Он состоит из деревянных прутьев, обтянутых золотыми листками. Посередине его деревянный престол, обложенный серебряными позолоченными листками; ножки его из чистого серебра, а верх усыпан драгоценными камнями» (СМИЗО. Т. 1. С. 290). Судьба диковинного Золотого шатра Узбек-хана — несчастна: по словам хорезмийского сказителя XVI в. Утемиша-хаджжи, при Хызр-хане (правил в Золотой Орде в 1360–1361 гг.) шатер был разломан и поделен между приближенными хана (Чингиз-наме, с. 112). Интересно, что государство Золотая Орда в китайских источниках именовалась Цзинь чжан хань — Ханство Золотая Юрта[117].

Словом, термин «Золотая Орда» — достаточно древний: так называлась у монголов царская кочевая ставка, а точнее, роскошный парадный шатер основателя монгольской династии Чингиз-хана, его первых преемников на каракорумском престоле, а затем и ставка (орда) улусных ханов — Чингизидов. Словосочетание «Золотая Орда» для обозначения части государства потомков Джучи фиксируется лишь в русских источниках и только начиная со второй половины XVI в., когда самого Золотоордынского государства уже не существовало.

Вполне вероятно, что словосочетания «Золотая Орда» и «Великая Орда Златая» поздних русских источников связаны с более ранними восточными терминами Сыра Орда («Золотая Орда») и Урду-и Заррин-и бузург («Большая, или Великая, Золотая Орда») или даже являются калькой этих восточных терминов. В связи с этим хочется напомнить, что в русских источниках XVI–XVII вв. выражение «Золотая Орда» встречается не только в значении части государства потомков Джучи, но также и ханской резиденции. Насколько известно, понятие «Золотая Орда» как название Улуса Джучи в целом прочно утвердилось на страницах исторических трудов лишь с XIX столетия.

Первый правитель Улуса Джучи Бату явился и первым его устроителем; при нем и при его брате Берке (правил в 1257–1266 гг.) были заложены основные общегосударственные устои, сохранившиеся и при последующих правителях. В состав владений потомков Джучи входили и кочевые и оседлые народы, к тому же говорившие на разных языках, находившиеся на разных ступенях культуры и исповедовавшие разные религии. Сближение с культурными народами и постепенное приобщение военно-кочевой знати во главе с Чингизидами к мусульманским традициям не изменили основных начал государственного строя Улуса Джучи. Государство потомков Джучи, несмотря на значительную пестроту экономических условий, по политическому устройству представляло собой типичное кочевое государство, разделенное на улусы, дробившиеся, в свою очередь, на более мелкие уделы-владения.

Улусная система — это известная норма родовых отношений. Поскольку государство кочевников рассматривалось в качестве собственности всей царствующей династии, то каждый достигший зрелого возраста царевич получал эль (иль) — определенное количество кочевых орд, обязанных поставлять военные отряды, а также пространство земли (йурт, вилайет), достаточное для их кочевания. Наряду с этим каждый взрослый монгольский царевич претендовал на получение инджу (так в ранних источниках, в более поздних мусульманских источниках — мал) — определенное количество ремесленников и определенный земледельческий район из общей территории государства, доходы с которого служили для удовлетворения его двора и войска.

Обстоятельства выделения улусов (т. е. эля и йурта) первым Джучидам в Золотоордынском государстве в ранних мусульманских источниках не получили достаточно полного отражения. Сведения о выделении улусов потомкам Джучи мы находим у Махмуда ибн Вали и Абу-л-Гази, писавших в XVII в. и, по-видимому, пользовавшихся какими-то не дошедшими до нас или пока еще не обнаруженными источниками.

По словам Абу-л-Гази, Бату после возвращения из похода в Восточную Европу сказал своему брату Орде, по прозванию Эджен (Ичен): «В этом походе ты содействовал окончанию нашего дела, поэтому тебе отдается народ, состоящий из десяти тысяч семейств, и земли в том месте, где жил отец твой», т. е. в районе верхнего Иртыша и оз. Ала-Куль (Абу-л-Гази, изд., Т. 1. С. 181). Замечательно, что известия Абу-л-Гази, мусульманского автора XVII в., находятся в согласии со словами современника Орды и Бату — францисканца Иоанна де Плано Карпини. Во время путешествия западного посланника в Монголию в 1246 г. старший сын Джучи, Орда, жил в районе верхнего Иртыша и оз. Ала-Куль.

Земли между владениями самого Бату и уделом Орды были пожалованы другому сыну Джучи, Шибану (Сибану, как называет его Иоанн де Плано Карпини), с тем чтобы он проводил лето к востоку от Яика, на берегах Иргиза, Ори, Илека до гор Урала, зиму — в Каракуме, Аракуме, на берегах Сырдарьи и при устьях Чу и Сары-Су. Под власть Шибана Бату отдал народ, состоявший из 15 тысяч семейств (Абу-л-Гази, изд., Т. 1. С. 181).

По словам Махмуда ибн Вали, автора капитального исторического труда под названием «Бахр ал-асрар фи манакиб ал-ахйар» («Море тайн относительно доблестей благородных»), Бату, особо отметив заслуги другого своего брата, Тукай-Тимура, во время семилетнего похода (1236–1242), выделил ему определенное количество кочевых орд, а в качестве йурта пожаловал вилайет (область) асов и Мангышлак; в другом месте «Бахр ал-асрар» говорится о том, что потомки Тукай-Тимура, «согласно воле Бату», осуществляли власть также над Хаджжи-Тарханом (Астрахань) (Махмуд ибн Вали. Т. 6. Ч. 4, л. За, 256).

Из европейских источников самые подробные известия об улусных владениях в государстве Джучидов содержатся в описании путешествия Иоанна де Плано Карпини. Г. А. Федоров-Давыдов и В. Л. Егоров, основываясь на сообщении брата Иоанна и дополняя его данными других источников, реконструировали членение Золотоордынского государства в XIII в. на наиболее крупные улусы-владения[118]. Вот их перечень с некоторыми дополнениями по материалам восточных источников.

1. Во время путешествия Иоанна де Плано Карпини в 1246 г. в самой восточной части Улуса Джучи, в верховьях Иртыша и оз. Ала-Куль, жил старший сын Джучи, Орда.

2. Область между реками Или и Сырдарьей, а также территория нынешнего Центрального и Северного Казахстана принадлежала другому сыну Джучи, Шибану; после смерти Шибана улусом управлял его сын Бахадур. В годы его правления улусом область между Или и средним и нижним течением Сырдарьи с городами Отрар, Сыгнак, Дженд, Сайрам перешла в руки потомков Орды и стала политическим центром их улуса.

3. Северный Хорезм с Ургенчем (нижняя Амударья) составлял особую территорию Улуса Джучи. Однако имена его первых владетелей неизвестны. При Узбек-хане (1313–1341), согласно известиям арабских авторов, там правил в качестве наместника золотоордынского хана «великий эмир» Кутлуг-Тимур, «сын тетки по матери» Узбек-хана.

4. Мангышлак, Хаджжи-Тархан (Астрахань) и область асов на Северном Кавказе входили в состав владений Тукай-Тимура, сына Джучи, и его потомков.

5. Вдоль левого берега р. Яик (Урал) располагался улус другого Джучида, имя которого неизвестно.

6. Земли по правому берегу Яика также являлись тогда отдельным улусом; имя его правителя осталось неизвестным.

7. Поволжские степи были территорией, составлявшей собственные кочевые владения правителя Улуса Джучи. При этом каждый раз царевич, провозглашенный ханом, сохранял в своих руках свой прежний улус.

8. При жизни Бату в степях Северного Кавказа, вдоль западного побережья Каспия до Железных Ворот, находились владения его брата Берке.

9. В степях между Волгой и Доном располагался улус старшего сына Бату, Сартака.

10. Имя первого владетеля Крыма неизвестно. В начале шестидесятых годов XIII в., при правлении Берке, всем степным Крымом распоряжался темник Тук-Буга. По словам Махмуда ибн Вали, Менгу-Тимур (1267–1280) в самом начале своего правления пожаловал вилайет Крым и Кафу сыну Тукай-Тимура, Узан (Уран) — Тимуру (Махмуд ибн Вали. Т. 6. Ч. 3, л. 108аб).

11. Территория вдоль правого берега Дона составляла улус Картана, мужа сестры Бату.

12. Земли вдоль левобережья Дона, согласно Иоанну де Плано Карпини, занимал Моуцы, лат. Moucy (LT, V. 21); родословие его неизвестно. По предположению П. О. Рыкина, это *Ma’uči (Муджи Яя, по Рашид ад-Дину), второй сын Чагатая (см.: Рашид ад-Дин. Т. II. С. 88). Источник приведенной у Рашид ад-Дина формы Муджи Яя Амбис реконструирует как парное словосочетание Moči-*Yäbä, первый компонент которого — монгольское слово močі ‘плотник’[119]. Наличие дифтонга в форме Moucy свидетельствует в пользу ее производности от среднемонг. ma’u ‘плохой’. Что же касается второго компонента имени Муджи Яя, то в нем можно усматривать монгольский термин родства je’e ‘ребенок дочери; ребенок брата матери’. Данное отождествление предлагается лишь на гипотетической основе[120].

13. Земли, прилегающие к Днепру, в 1246 г. принадлежали Корейце. Иоанн де Плано Карпини отметил в своем донесении, что по положению Моуцы «выше Корейцы». В донесении брата Бенедикта он назван Хоран-ка; лат. Cһoranca, вар. Choranza (НТ, § 23), в реляции брата Бенедикта — Cureniza; монг. Qurumsi, Куремса, третий сын Орду (см.: Рашид ад-Дин. Т. II. С. 66, 70). В русских летописях он известен как Коуремес (ПСРЛ. Т. II. Стб. 806). Улус Куремсы располагался в западной части владений Бату, соприкасаясь с территорией русских княжеств.

14. Имя первого владетеля самого западного улуса, лежавшего за Днестром, неизвестно. В последней четверти XIII в. этой территорией владел царевич Ногай (Нокай), сын Татара, сына Бувала, седьмого сына Джучи от наложницы Карачин-хатун.

Границы между улусами были определены в самых общих чертах. В каждый данный исторический период, в зависимости от политической ситуации, они то сужались, то, наоборот, расширялись. Вопрос о распределении улусов, изменении границ улусов обычно решался на курултае царевичей и знати. Право ограничения территории улуса и даже право отчуждения и передачи улуса другому лицу принадлежало также государю, если, конечно, он был достаточно силен и авторитетен. Одной из ранних фиксаций этого права в Улусе Джучи является следующий пример. По свидетельству Вильгельма де Рубрука, осенью 1253 г. Бату отобрал у своего младшего брата Берке улус, который находился в «направлении к Железным Воротам (Дербент), где лежит путь всех сарацинов, едущих из Персии и из Турции», и «приказал ему, чтобы он передвинулся с того места за Этилию (Волгу) к востоку, не желая, чтобы послы сарацинов проезжали через его владения, так как это казалось Бату убыточным».

Золотая Орда, как кочевническое государство, делилась на три военно-административных округа: правое крыло (бараунгар), левое крыло (джунгар) и центр (гол, кул). Территориально центр составлял личный домен правителя Улуса Джучи, а именно: Поволжье, а также степи вдоль западного побережья Каспийского моря до Железных Ворот, которые, как уже говорилось, в 1253 г. Бату отобрал у своего брата Берке и присоединил к своим личным владениям, т. е. к территории центра. По мнению ряда исследователей (М. П. Сафаргалиев, Г. А. Федоров-Давыдов, В. Л. Егоров и др.), именно с делением Улуса Джучи на правое и левое крыло связано образование широко известных в истории государства потомков Джучи орд Белой и Синей (по терминологии мусульманских источников, соответственно, Ак-Орда и Кок-Орда).

Правое крыло составляли владения младшего сводного брата Бату Шибана, а также других Джучидов, улусы которых находились к западу от Яика (р. Урал); территория Джучидов правого крыла простиралась, таким образом, от Дуная — на западе до среднего Иртыша — на востоке и получила название Ак-Орда, т. е. Белая Орда. Согласно Рашид ад-Дину, правым крылом Улуса Джучи ведал сам лично Бату; а после него, вероятно, другие правители Улуса Джучи.

Левое крыло составляли владения пяти сыновей Джучи — Орды, Удура, Тукай-Тимура, Шингкума, Сингкума; главой этого крыла был старший сын Джучи, Орда, а потом его потомки. Территория царевичей левого крыла Улуса Джучи простиралась от верховьев Иртыша и Тарбагатая — на востоке современного Казахстана (через Северное Семиречье, среднюю Сырдарью и нижнюю Амударью) к плато Мангышлак — на западе и называлась Кок-Ордой, т. е. Синей Ордой.

Обращает на себя внимание тот факт, что при номинации этих владений употреблены тюркские прилагательные кок (синий), ак (белый) и тюрко-монгольское слово орда (собственно: урда, урду — стан, лагерь, кочевая ставка предводителя, ханский шатер, двор хана). Факт любопытный, но не единичный. По словам историка XIII в. Джувайни, орда второго сына Чингиз-хана Чагатая и его потомков находилась к югу от р. Или, в Кульджинском крае, в местности Куяш, и называлась Улуг-Иф (по-тюркски — «Большой, или Великий, Дом») (Джувайни, изд., Т. 2. С. 241, 242, 272, 273).

Происхождение названий владений царевичей правого крыла (Ак-Орды) и левого крыла (Кок-Орды) Улуса Джучи, по мнению ряда исследователей, связано с символическими значениями прилагательных, обозначающих цвет. Часто цветовые эпитеты ак (белый), кара (черный), кок (синий) означали на Востоке не только цвет, но и стороны света. В частности, ак означал запад, кок — восток. В применении же к административно-территориальному делению Улуса Джучи эпитеты кок и ак, как полагают, служили, соответственно, для обозначения Восточной Орды (Кок-Орды) — владения Джучидов левого крыла и Западной Орды (Ак-Орды) — владения царевичей правого крыла Улуса Джучи.

По мнению других исследователей, происхождение названий орд — Западной — Ак-Орды и Восточной — Кок-Орды — вполне могло быть связано с названиями кочевых резиденций (орд) первых предводителей правого и левого крыльев Улуса Джучи — царевича Бату и его старшего брата Орда-Эджена (Ичена). Согласно Рашид ад-Дину, орда Джучи располагалась «в пределах Иртыша», а точнее, в верховьях Иртыша, в районе оз. Ала-Куль. По Абу-л-Гази, местонахождение орды-двора Джучи называлось Кок-Ордой. При перераспределении улусов Джучидами после обширных завоеваний в ходе семилетнего похода Бату на запад, именно эта, самая восточная часть владений Джучидов перешла к старшему сыну Джучи, Орде. Известно, что войска и владения царевичей левого крыла Улуса Джучи (Восточной Орды) находились под ведением Орды, а после него — его потомков. Во второй половине XIII в. резиденция левого крыла была перенесена в район Сырдарьи. Судя по всему, уже при Орде (ум. между 1246–1251) или первых его преемниках термин Кок-Орда стал обозначением владений всех царевичей левого крыла Джучиева Улуса, т. е. Восточной Орды. Очень показателен в этом смысле факт, приводимый автором генеалогического сочинения «Муизз ал-ансаб»[121]. По его словам, «сыновей и родственников (фарзандан ва урук) Орды называют [царевичами] Синей Орды (Кок-Орда)» (Муизз ал-ансаб, л. 186).

Очевидно, орда-ставка царевича Бату в приволжских степях также имела свое особое название. Скорее всего, она называлась Ак-Ордой (Белой Ордой), что, однако, не зафиксировано средневековыми авторами, как, впрочем, и многие другие факты жизни Золотоордынского государства; уже при Бату или при его первых преемниках словосочетание «Ак-Орда» стало обозначением владений царевичей правого крыла Улуса Джучи, т. е. Западной Орды.

Ныне, после исследований Г. А. Федорова-Давыдова, можно считать установленным, что в Золотой Орде было несколько бараунгаров и джунгаров[122]. В частности, правое крыло Улуса Джучи (Ак-Орда), в свою очередь, имело внутреннее деление на правое и левое крыло. По арабским источникам, при Менгу-Тимуре (1267–1280) начальником левого крыла Ак-Орды был Маву, начальником правого крыла — Тайра; в начале XV в. старшим эмиром правого крыла был Текина, а левого крыла — Едиге (Идику) (СМИЗО. Т. 1. С. 67, 553). Примерные границы между двумя крыльями Западной Орды, по мнению Г. А. Федорова-Давыдова[123], проходили «в районе Дона», а по мнению В. Л. Егорова, скорее всего, в районе р. Яик (Урал)[124]. В XIV в. вся территория Золотой Орды была разделена на четыре крупные административные единицы — улусы (Поволжье, Хорезм, Крым, Дешт-и Кипчак), во главе которых стояли наместники хана — улусбеки, и на 70 областей — мелких орд, во главе которых находились эмиры-темники. Особые административные единицы представляли золотоордынские города во главе с градоначальниками; согласно исследованию В. Л. Егорова, к середине XIV в., когда государство потомков Джучи достигло наивысшего расцвета, число только крупных золотоордынских городов превышало двадцать[125].

Главой Золотоордынского государства был хан, избиравшийся на курултае из потомков Джучи, старшего сына Чингиз-хана; но никакого голосования не было. Как неоднократно отмечал В. В. Бартольд, правильные выборы с собиранием голосов и т. п. совершенно неизвестны кочевникам. Обсуждение и признание прав подходящего кандидата на престол осуществлялось на сходках царевичей заранее, еще до начала курултая. На курултае царевичи и высшая знать провозглашали имя реального претендента, участники церемонии приносили присягу и возводили хана на престол. В церемонию был включен традиционный обряд, когда хана трижды поднимали на белом войлоке. Этот обряд был хорошо известен подданным хана, о чем красноречиво свидетельствует рассказ баварского солдата Иоганна Шильтбергера. Шильтбергер в 1402 г. попал в плен к эмиру Тимуру (правил в Средней Азии в 1370–1405 гг.), затем служил потомкам Тимура в бывшем Чагатайском улусе и после многолетних скитаний смог возвратиться в Европу только в 1427 г. По его сведениям, провозглашение хана происходило так: «При избрании короля они сажают его на белый войлок и три раза приподнимают. Затем носят его вокруг палатки, сажают на престол и дают ему в руки золотой меч; после чего он должен присягнуть по их правилам» (Шильтбергер, с. 55).

В системе внутреннего управления Золотой Ордой важное место занимал административно-чиновничий аппарат, представленный служилыми людьми, а также военно-кочевой знатью[126]. Для непосредственного руководства армией и внутренними делами государства были учреждены особые должности, и хан из потомков Джучи обычно, «не входя в подробности обстоятельств», «довольствовался тем, что ему доносили, но не доискивался частностей относительно взимания и расходования» (СМИЗО. Т. 1. С. 230). Всеми военными делами от имени хана заведовал беклярбек (бек над беками), а главой гражданской власти являлся везир.

Центральный орган исполнительной власти — диван — имел в своем подчинении финансовые, налоговые и другие ведомства; в диване были секретари, которые назывались битикчи.

В энциклопедии египетского ученого ал-Калкашанди (1355–1418) имеется описание Золотой Орды, где отдельный раздел посвящен управлению. «Передают, что управление в этом государстве делами воинскими и гражданскими [в общем] такое же, как в государстве Ирака и Ирана. Оно основано на [определенном] числе эмиров, законов и служащих. Однако у эмира улуса и везира в [Дешт-и Кипчаке] нет такого права распоряжаться [по своему усмотрению], как у эмира улуса и везира в том государстве. Так же как у султана этого государства нет ничего похожего на то, что есть у того султана по части доходов, податей и числа городов и селений. Так же жители этого государства не следуют, подобно [жителям] того, установлениям халифов. А жены этих ханов принимают участие в управлении, и повеления исходят также и от их имени, как у тех, и [даже] более того. Исключение составляла разве что Багдад-хатун, дочь Чобана и жена Абу Са’ида Бахадира ибн Худабанда, потому что не было того, кто смог бы не подчиниться ее повелению. Говорит утверждающий решения аш-Шихаби ибн Фадлалла: я познакомился со многими документами, исходившими от владык этой страны со времен Берке и позже. В них писалось: „Мнения [ханских] жен и эмиров сошлись на следующем“ — и тому подобное. Передают со слов почтенного Зейн ад-дина ал-’Умари ибн Мусафира, а он поведал про Узбек-хана, султана этого государства в дни [правления] ан-Насира Мухаммада ибн Кала’уна. Он [Узбек] обращал внимание на дела своего государства только в их совокупности, не вникая в детали всех обстоятельств. Он довольствовался тем, что ему доносили, и не рассматривал разные частности относительно взимания и расходования» (ал-Калкашанди, с. 299).

Появление развитого чиновничьего аппарата, приобщение военно-кочевой знати к государственным и административным делам содействовало оттеснению некоторых потерявших свое значение в новых условиях кочевнических обычаев и традиций, но не изменило в целом военно-кочевого характера Золотоордынского государства. Очень показателен в этом смысле факт существования в государстве потомков Джучи системы двух резиденций.

Первоначально столицей Золотой Орды являлся город, основанный царевичем Бату в начале пятидесятых годов XIII в. на левом берегу Ахтубы, на нижней Волге, и носивший имя Сарай (Дворец). В начале тридцатых годов XIV в. ханом Узбеком был основан Сарай ал-Джадид (Новый Сарай), куда и была перенесена столица Золотоордынского государства (в 1395 г. город был разрушен войсками Тимура; остатки города находятся у села Царев Волгоградской области). Однако Сарай и Сарай ал-Джадид не являлись постоянными резиденциями золотоордынских ханов. В Золотой Орде со времени первых ее правителей — Бату и его брата Берке — утвердилась система двух резиденций: город Сарай (а затем Сарай ал-Джадид) служил центром городской жизни и торговли, а центром политической жизни страны была Орда — кочевая резиденция хана, куда приезжали за инвеститурой, где выдавались ярлыки и где было сосредоточено управление государством[127]. Такое положение сохранялось вплоть до распада Золотой Орды в XV в. Вот что сообщает о Золотой Орде, например, Иоганн Шильтбергер в своей книге: «Был я также в Золотой Татарии, где жители из хлебных растений сеют одно только просо. Вообще они не едят хлеба и не пьют вина, которое у них заменяется молоком лошадиным и верблюжьим. Они питаются мясом этих животных. Нужно заметить, что в этой стране король и вельможи кочуют летом и зимой с женами, детьми и стадами своими, перевозя все свое прочее добро и странствуя по этой совершенно ровной стране от одного пастбища к другому» (Шильтбергер, с. 55).

Глава 7

Распад Золотой Орды и ее наследники

По обширности территории Золотая Орда была крупнейшим государственным образованием средневековья. В состав государства потомков Джучи входила вся Великая Степь от Дуная — на западе до Иртыша — на востоке; все государство (Улуг Улус, т. е. «Великий Улус») делилось на два крыла — левое (Кок-Орда) и правое (Ак-Орда) и на множество более мелких уделов-владений, также называвшихся улусами или ордами. Золотоордынскому хану подчинялись владения всех царевичей из дома Джучи; но это подчинение не всегда имело действительное значение. В частности, потомки Орды, старшего сына Джучи, правители Кок-Орды (Восточной Орды) лишь номинально признавали над собою власть хана, сидевшего в Сарае. «С самого начала не бывало случая, — говорится в „Сборнике летописей“ Рашид ад-Дина (сочинение написано между 1300–1307 гг.), — чтобы кто-либо из рода Орды, занимавший его место; поехал к ханам рода Бату, так как они отдалены друг от друга, а также являются независимыми государями своего улуса. Но у них было такое обыкновение, чтобы своим государем и правителем считать того, кто является заместителем Бату, и имена их они пишут вверху своих ярлыков» (Рашид ад-Дин. Т. 2. С. 66).

Номинально правители Кок-Орды с центром в г. Сыгнаке, на Сырдарье, демонстрировали ханам Золотой Орды политическую лояльность и в первой половине XIV в. Насколько известно, за это время лишь однажды, при Мубарак-Ходже, правителем Кок-Орды была предпринята попытка стать самостоятельным государем: он позволил себе чеканить монеты в 728/1327–1328 г., 729/1328–1329 г. в Сыгнаке с титулом: «Султан правосудный Мубарак Хо[джа], да продлит Бог царство его».

Чеканка монеты, являвшаяся в ту эпоху прерогативой суверенного правителя, не могла не встретить протеста со стороны хана Золотой Орды, считавшегося верховным главой всего Джучиева Улуса. Стремление золотоордынского хана Узбека (1313–1341) вернуть потомков Орды к прежней вассальной зависимости и противодействие последних, в поисках политической самостоятельности, вызвали смуту (булгак), которая, по словам Муин ад-Дина Натанзи, тимуридского автора начала XV в., «до сих пор известна в Дешт-и Кипчаке». В этой борьбе правитель Кок-Орды Мубарак-Ходжа потерпел поражение от золотоордынского хана, бежал и несколько лет скитался в краях и странах кыргызов и Алтая, пока не погиб там.

Здесь следует сделать несколько замечаний о Джучиде Узбек-хане. Г. А. Федоров-Давыдов, В. П. Юдин, В. Л. Егоров говорят о незаконном захвате верховной власти Узбек-ханом и прямо называют его «узурпатором». Определение, конечно, очень эффектное, однако оно не только неверно по сути, но даже постановка подобного вопроса по отношению к Чингизиду неправомерна.

Дело в том, что, согласно концепции верховной власти средневековых монголов, право на царство имел любой представитель «золотого рода» Чингиз-хана, если он будет признан большинством алтан уруга достойнейшим по своим качествам и утвержден на курултае царевичей и высшей аристократии. Далее. Как в самой Монгольской империи, так и в улусах-государствах, образованных после ее распада, существовало несколько (4–5) порядков преемства верховной власти, причем каждый из них признавался политической традицией правильным и вопрос о предпочтении того или иного из порядков решался всякий раз с учетом конкретных обстоятельств. Поэтому, как справедливо заметил В. В. Бартольд, обсуждение вопроса о том, какой из Чингизидов в том или другом случае имел больше прав на престол и было ли избрание того или другого хана законным, не является корректным.

В. П. Юдин, интерпретируя известия легендарного характера из «Чингиз-наме» Утемиша-хаджжи, хивинского сказителя XVI в., называет Узбек-хана «лжечингизидом». Однако такое утверждение противоречит всей поныне установленной истории Золотой Орды. Согласно древнемонгольской концепции власти, любой нечингизид, претендующий на сан хана, признавался не просто обычным государственным преступником, а мятежником против воли Вечного Неба и подлежал немедленной казни, и это правило действовало неукоснительно во времена Узбек-хана. Далее. Генеалогия Узбек-хана хорошо известна нам по надежному источнику — «Сборнику летописей» Рашид ад-Дина; причем она подтверждается как известиями арабских послов в Золотую Орду и путешественников XIV в., так и тимуридских авторов XV столетия. Вот родословие Узбек-хана в передаче Рашид ад-Дина, современника хана: Узбек-хан — сын Тогрылча, девятого сына Мунка-Тимура, второго сына Тукана, второго сына Бату, второго сына Джучи, первого сына Чингиз-хана (Рашид ад-Дин. Т. 2. С. 72–73).

Узбек-хан владел монгольским и тюркским языками. Мусульманские авторы характеризуют его как человека красивой наружности, прекрасного нрава, отличавшегося доблестью и отвагой, соединенными с проницательностью, почтительным отношением к законам и постановлениям Чингиз-хана (йаса ва йусун).

Приход к власти молодого царевича Узбека был подготовлен теми кругами Чингизидов и тюрко-монгольской кочевой аристократии, которые стояли за исламизацию и централизацию государства. Узбек-хан оправдал их надежды вполне. Не вдаваясь в подробности, отметим здесь лишь три обстоятельства времени правления Узбек-хана.

1. В 1321 г. Узбек-хан принял ислам, а заодно мусульманское имя — Мухаммад, стал именоваться Султаном Мухаммадом Узбек-ханом и объявил ислам официальной религией Золотоордынского государства (подробнее см. дальше).

2. В мусульманских источниках при описании событий 1335 г. в Золотой Орде впервые появляется слово узбекийан (узбекцы, узбековцы) и словосочетание мамлакат-и узбеки (государство узбековцев). Постепенно имя мусульманского правителя Золотой Орды Узбек-хана становится собирательным названием разноплеменного населения Джучиева Улуса.

3. При правлении Узбек-хана происходит усиление ханской власти, рост политической централизации, возникновение новых городов, одним из которых был Сарай ал-Джадид (остатки его находятся у с. Царев Волгоградской обл.), ставший второй столицей Золотоордынского государства. Узбек-хан, мусульманин-суннит, был похоронен как раз в Сарае ал-Джадиде, разрушенном в 1395 г. войсками эмира Тимура.

В Золотой Орде ханская власть была достаточно сильной и при правлении сына Узбека, Джанибек-хана (1342–1357). После Джанибека на престоле утвердился его сын Бердибек (1357–1359). Он был властолюбцем и отличался крайней жестокостью. По словам автора «Мунтахаб ат-таварих-и Муини» (1413) и «Муизз ал-ансаб» (1426), Бердибек, став ханом, умертвил большинство царевичей Джучиева Улуса, которые приходились ему близкими родственниками. Сообщается, что его единородного брата, которому было всего восемь месяцев, принесла на руках ханша (царица) Тайдула-хатун и просила, чтобы он пощадил это невинное дитя. Бердибек взял его, ударил об землю и убил.

Политика физического уничтожения султанов (с XIV в. в Улусе Джучи и в Чагатайском улусе слово султан стало титулом каждого представителя династии, происходившей от Чингиз-хана) привела к тому, что после гибели в 1359 г. Бердибека не осталось представителей ветви Джучидов, ведущих свое родство по прямой линии от Бату. В Золотой Орде начинается полоса смут и дворцовых переворотов: в 60–70-е гг. XIV в. власть в государстве потомков Джучи захватывали многие, и одни из них правили полгода, другие — год, лишь некоторые — два, самое большее — три года. В этой борьбе за верховную власть в Улусе Джучи активное участие приняли потомки Орды и Тукай-Тимура, т. е. султаны Кок-Орды (Восточной Орды), постепенно захватывая Сарай, столицу Золотой Орды, все на больший и больший срок.

В ходе этих политических неурядиц на территории Джучиева Улуса образовалось несколько независимых владений, во главе которых стояли местные правители, властвовавшие одновременно с ханом, сидевшим в Сарае. Так, около 1359 г. на территории Пруто-Днестровского междуречья, представлявшей собою окраинный западный улус Золотой Орды, образовалась новая политическая единица — Молдавское княжество. Политическая ситуация в стране привела к территориальным потерям и на юго-востоке. В частности, в 1361 г. в Хорезме возникла независимая от Золотой Орды династия, называвшаяся Суфи, по имени основателя династии Хусайна Суфи из тюркизированного монгольского племени кунграт; эти правители чеканили монеты без своих имен, с одной лишь арабской надписью: ал-мулк ли-ллахи («власть принадлежит Богу»). Дальнейшая судьба Хорезма сложилась так. В 1379 г. он был завоеван эмиром Тимуром, но в начале восьмидесятых годов XIV в. Токтамыш-хан воссоединил Хорезм с Поволжьем. Однако в 1388 г. Тимур снова завоевал Хорезм. В XV в. Хорезм находился то во владении ханов Золотой Орды, то во владении Тимуридов, то во владении местной династии Суфи. В начале XVI в. страна перешла во владение Шибанидов, потомков Шибана, сына Джучи, и там образовалось Хивинское ханство.

После смерти Бердибека, последнего золотоордынского хана из дома Бату, от Золотой Орды отделились и султаны Кок-Орды, власть которых распространялась на все юго-восточные пределы Джучиева Улуса. Западная Орда (Ак-Орда) раскололась на несколько самостоятельных частей: Нижнее Поволжье контролировалось сарайскими ханами, Причерноморье и Крым — эмиром Мамаем, Волжская Болгария — царевичем Булат-Тимуром, а затем Асаном и т. д.

В середине семидесятых годов XIV в. глава Кок-Орды (Восточной Орды) Урус-хан (ум. 1377) выступил в качестве объединителя всего Джучиева Улуса. Хотя ему удалось захватить столицу Золотой Орды, город Сарай, удержать верховную власть он не сумел и в 777/1375–1376 г. вновь вернулся на берега Сырдарьи, в свои коренные владения. То, что не сумел сделать Урус-хан, потомок Орды, осуществил в восьмидесятых годах XIV в. другой представитель Кок-Орды — молодой мангышлакский царевич Токтамыш, потомок Тукай-Тимура, сына Джучи.

В 1378 г. Токтамыш-султан при поддержке властелина Средней Азии эмира Тимура был возведен на ханский престол в городе Сыгнаке (на Сырдарье), столице царевичей Кок-Орды (левого крыла Джучиева Улуса). Оттуда Токтамыш выступил на войну с претендентами на золотоордынский престол (и опять при поддержке эмира Тимура), завладел столицей Золотой Орды. Вскоре он сумел объединить в одно целое все владения Джучидов и восстановить в стране сильную ханскую власть. Токтамыш имел неосторожность вступить в войну с бывшим своим протеже — эмиром Тимуром, и эта война, длившаяся несколько лет, закончилась в 1395 г. полным поражением и низложением золотоордынского хана. Токтамыш больше никогда уже не возвращался на престол всего Улуса Джучи, и погиб он, по одним известиям — в 1404 г., по другим — в 1406 г., около Тюмени (тюрк, «низина»; так называлась в то время также местность в низовьях р. Терека), во время сражения с войсками золотоордынского хана Шадибека.

В начале XV в. выступило еще несколько объединителей Джучиева Улуса. Однако после Токтамыша больше никому не удалось добиться власти, которая признавалась бы во всем Улусе Джучи. Более того, после тридцатых годов XV в. Золотоордынское государство с центром на нижней Волге окончательно распалось и на его развалинах образовалось несколько новых тюркских государств: Крымское ханство, Казанское ханство, Астраханское ханство, Сибирское ханство, Казахское ханство, а также ряд других политических единиц — Большая Орда (в степях между Волгой и Днепром), Ногайская Орда (с центром в нижнем течении Яика).

Историческая судьба всех вышеперечисленных политических образований оказалась тесно связанной с судьбой Руси — России, которая, во второй половине XV в. полностью освободившись от монголо-татарского ига, в XVI столетии превратилась в сильное государство с центром в Москве. Взаимодействие России с политическими наследниками Золотоордынского государства привело к тому, что все они (каждый в свое время) были включены в состав Русского государства. Вот основная хронология этого включения и постепенного превращения Московского царства в многонациональную и поликонфессиональную Российскую державу с обширными азиатскими владениями к востоку, югу и юго-востоку от ядра собственно Русского государства.

2 октября 1552 г. после двухмесячной осады русские войска во главе с Иваном Грозным заняли Казань, и закончилось самостоятельное существование Казанского ханства, основателем которого считается Джучид Улуг-Мухаммад-хан (ум. 1446). Ликвидация Казанского ханства, соприкасавшегося с восточными границами Московского царства, предопределила судьбу Астраханского ханства — страны, управляемой потомками Тукай-Тимура, сына Джучи. В августе 1556 г. Астрахань (собственно — Хаджжи-Тархан) была завоевана русскими войсками, и Астраханское ханство перестало существовать.

Так в 1552–1556 гг. все Среднее и Нижнее Поволжье было присоединено к России и для управления этой новой территорией создан так называемый Казанский приказ — учреждение, ведавшее всеми вопросами административного, военного, финансового, а также судебного характера в присоединенных владениях.

20 августа 1598 г. русские нанесли решающее поражение Кучуму, потомку Шибана, сына Джучи — последнему «татарскому» хану Сибири, и включили Сибирское ханство со столицей в Искере (недалеко от места впадения Тобола в Иртыш) в состав Московского государства. Управление новой территорией — Зацадной Сибирью — также было поручено Казанскому приказу. В начале XVII в. был положен конец политической самостоятельности ногайцев, центром которых был город Сарайчик (букв.: Малый Сарай), основанный Джучидами во второй половине XIII в. при устье Яика. Непосредственным соседом Русского государства на юго-востоке теперь стало Казахское ханство, основанное в 875/1470–1471 г. двумя султанами, Гиреем и Джанибеком, потомками Орды, старшего сына Джучи.

Из всех этнополитических образований Джучидов постзолотоордынского периода дольше всего просуществовало именно государство казахских султанов, а также Крымское ханство. Конец владычеству в Крыму династии Гиреев (названной так по имени ее основателя Хаджжи-Гирея, потомка Тукай-Тимура, сына Джучи) и присоединение полуострова к Российской империи относятся к 1783 г.; один из последних ханов, Шагин-Гирей, был казнен турками на острове Родос в 1787 г., а последний из Гиреев, носивший титул хана, Бахт-Гирей, умер в январе 1801 г. на острове Митилена в Средиземном море. Присоединение Казахстана к России, начавшееся в тридцатые годы XVIII в., по ряду причин затянулось на многие десятилетия и закончилось лишь в шестидесятых годах XIX столетия.

Примечательно, что расширение сферы Российского государства на юг (до Черного моря и Кавказа включительно), восток (до Тихого океана) и юго-восток (до Средней Азии и Казахстана включительно) сопровождалось мощным миграционным потоком русского населения на новые земли. Так что со второй половины XVI в. начинается эпоха российской многонациональной и поликонфессиональной государственности, а заодно и новый опыт военно-политической, социально-экономической и т. п. интеграции евразийского пространства — русско-тюркского (XVI–XX вв.), вместо прежнего монголо-тюркского (XIII–XV вв.).

Глава 8

Исламизация кочевников Дешт-и Кипчака и Моголистана

Этот раздел основывается на достаточно традиционных восточных текстах, которые, однако, интерпретированы нами в контексте новых источниковедческих исследований. Предпринятые в последнее время попытки (Юдин, De Weese) использовать для освещения данной темы текста «Чингиз-наме», составленного в XVI в. хорезмийским знатоком преданий Утемишем-хаджжи, не кажутся нам удачными ввиду откровенного религиозно-апологетического характера этого чисто фольклорного текста, что, впрочем, очевидно из признания самого автора сочинения (Чингиз-наме, с. 90–91)[128].

Выше уже отмечалось, что в Золотой Орде не было единого народа; в государстве потомков Джучи не было также единой культуры, религии и т. д. В ряде оседлых областей, вошедших в состав Золотой Орды, как, например, Хорезм и Волжская Болгария, еще до монголов господствовавшей религией был ислам, и там имелись мусульманские школы и мечети. Население городов Крыма находилось под влиянием Византийской церкви. Иначе обстояло дело в основных — степных, кочевнических районах Золотоордынского государства, заселенных преимущественно тюрками-кипчаками (половцами) и пришельцами-монголами, их завоевателями.

В домонгольский период кипчаки Великой Степи были почти не затронуты исламом и его культурой. Правда, согласно легендарному известию, изложенному арабским историком XIII в. Ибн ал-Асиром, в 1043 г. ислам приняло кочевое население (всего около десяти тысяч кибиток), жившее зимою по соседству с Чуйской долиной в Семиречье, летом — в степях близ страны волжских булгар. Тем не менее, однако, Кипчакская степь до монгольских завоеваний оставалась вне пределов мусульманского мира, и еще в начале XIII в. хорезмшах Мухаммад (1200–1220) воевал с язычниками-кипчаками на Сырдарье и в Тургайских степях (современный Центральный Казахстан).

Такая же обстановка была и в Западном Дешт-и Кипчаке. У половцев существовали мусульманские проповедники. Несмотря на это, на Кавказе кипчаки в XII в. в союзе с грузинами принимали участие в набегах на мусульманские земли, а кипчаки, кочевавшие в степях у Южной Руси и полуострова Крым, находились под влиянием христианства и частью были христианами. Причем пропаганда христианства среди кипчаков русскими и западными миссионерами продолжалась и в монгольский период, о чем свидетельствует относящийся к концу XIII в. кипчакский словарь, где приводятся, по замечанию В. В. Бартольда, в удачном переводе на тюркский язык кипчаков тексты Евангелия и католические гимны (так называемый Codex Comanicus).

Золотая Орда с самого начала своего существования подвергалась воздействию мусульманской религии и культуры как изнутри — мусульманским было население булгарских городов Поволжья и Прикамья, а также Хорезма, так и извне — из близкой Бухары и далекого Египта. Последнему обстоятельству способствовал военный союз, заключенный между ханами Золотой Орды и мамлюкскими правителями Египта и направленный против персидских монголов, т. е. Ильханов, с которыми Джучи находились во враждебных отношениях. Это мощное воздействие мусульманского мира привело в конце концов к принятию династией Джучидов ислама в качестве официальной религии государства Золотой Орды.

Давно замечено, что в истории проникновения ислама на территорию Золотой Орды четко выделяются три этапа: при хане Берке (1257–1266), при хане Узбеке (1313–1341) и при эмире Едиге (ум. 1419), являвшимся фактическим правителем большей части Золотой Орды.

Как сообщает Джувайни, автор «Истории завоевателя мира» (1260), Бату, первый правитель Золотой Орды, «не был последователем ни одной из сект и религиозных учений». Известно, что тогда многие Чингизиды были враждебны исламу, так как мусульмане во главе с халифом Мустасимом в то время были главными внешними врагами Монгольской империи. Тем не менее еще при жизни Бату несколько его младших братьев стали мусульманами. В их числе был царевич Берке — будущий хан Золотой Орды.

Мы не имеем точных и достоверных известий о том, когда именно Берке принял ислам. Из рассказа посла французского короля Людовика IX в Монголию, Вильгельма де Рубрука, в 1253 г. посетившего Золотую Орду, видно, что Берке был мусульманином до указанного года: «Берке выдает себя за саррацина и не позволяет есть при своем дворе свиное мясо».

По словам Джузджани, царевича Берке еще в юности в Ходженте (город в современном Таджикистане, расположен на левом берегу р. Сырдарьи) один из ученых этого города обучал Корану. Берке посещал в Бухаре мусульманских ученых-богословов и неоднократно беседовал с ними. Там же, в Бухаре, по словам арабских авторов, произошло и принятие им ислама от знаменитого суфийского шейха Сайф ад-Дина Бахарзи (ум. 1261). По сведениям ал-Омари, это событие имело место в то время, когда царевич Берке возвращался в Поволжье из Монголии с курултая, на котором Мунке был провозглашен великим ханом, т. е. в 1251 г. Рассказывается, что после своего восшествия на престол в 1257 г. Берке посетил Бухару, чтобы оказать почет выдающимся улемам (ученым-богословам) этого города.

По известиям египетских авторов, очевидно сильно преувеличенным, мусульманином был не только сам Берке, но и его жены, а также часть эмиров со своими воинами. Каждая из его жен и каждый из эмиров, принявший ислам, будто бы имел при себе имама (духовного наставника) и муаззина (человека, провозглашавшего азан — призыв на молитву); мечети свои, состоящие из шатров, они возили с собою. Говорится также о мусульманских школах, где детей сановников учили читать Коран. В орде Берке-хана постоянно находились ученые-богословы, при участии которых происходили диспуты по вопросам шариата (правила, которыми должен руководствоваться правоверный мусульманин).

Принятие ислама ханом Берке, его женами и приближенными, представленное мусульманскими авторами как победа «правоверия» в Золотой Орде, хотя и было для своего времени фактом огромной политической значимости, однако в действительности не привело ни к массовой исламизации основного населения государства потомков Джучи, ни к заметной исламизации государственной жизни и общественного быта. Известно, что в Джучиевом Улусе и при хане-мусульманине Берке (1257–1266) языческие обычаи соблюдались с такой же строгостью, как и в самой Монголии, в том числе и обычай, более всего находящийся в противоречии с требованиями ислама: не употреблять речной воды для стирки одежды. Когда в 1263 г. египетские послы прибыли в Поволжье, в ставку Берке-хана, то их заблаговременно предупредили, чтобы они «не ели снега, не мыли платья в орде, а если уж случится мыть его, то делать это тайком». Как факт слабого распространения ислама среди Джучидов и кочевой феодальной знати Дешт-й Кипчака следует также рассматривать то обстоятельство, что правившие после Берке ханы Золотой Орды были язычниками; они, как замечает ал-Калькашанди, «не исповедовали ислама до тех пор, пока между ними не явился Узбек-хан».

Действительно, в деле распространения и укрепления ислама в Золотой Орде царствование Узбек-хана (1313–1341) было золотым периодом: при нем ислам был объявлен официальной религией государства и золотоордынская культура приобрела определенный мусульманский отпечаток.

Принятие Узбеком ислама египетские авторы связывают с обстоятельствами его восшествия на престол. Предшественник Узбека на троне Токта-хан (1290–1312), говорится в сочинении шейха ал-Бирзали (ум. 1338), был идолопоклонником, любил «лам и волшебников, и оказывал им большой почет». У Токта-хана был сын, который испытывал интерес к исламу, любил слушать чтение Корана, хотя и не понимал его; он предполагал, что когда станет царем этой страны, то не оставит в царстве своем никакой другой религии, кроме ислама. Но он умер еще при жизни отца. Токта назначил наследником престола своего внука, однако тому не пришлось править, так как после Токты царством овладел сын брата его, Узбек.

Согласно летописи ал-Айни (ум. 1451) и «Книге назидательных примеров» Ибн Халдуна (написана в 1406 г.), царевича Узбека возвел на ханство старший эмир страны Кутлук-Тимур со своими сторонниками. Причем, когда захват власти еще только готовился, Кутлук-Тимур будто бы взял с царевича Узбека слово, что если он вступит на престол, то станет мусульманином и будет строго придерживаться правил ислама. Сев на престол, Узбек действительно умертвил большое количество шаманов и буддийских лам и «провозгласил исповедание ислама». Узбек-хан устроил соборную мечеть, в которой совершал все пять молитв, не надевал более монгольских колпаков, носил булатный пояс и говорил: «Мужчинам неприлично носить золото».

В анонимном сочинении под названием «Шаджарат ал-атрак» («Родословие тюрок»), составленном на персидском языке в XV в., есть рассказ, согласно которому Узбека обратил в ислам и дал ему имя Султан Мухаммад Узбек-хан туркестанский шейх Саййид-Ата; это событие будто бы произошло в 720 г. хиджры (12 февраля 1320 г. — 2 января 1321 г.). Примечательно, что на монетах Узбек-хана, чеканенных с 721/1321–1322 г., его полное имя пишется в форме «Султан Мухаммад Узбек-хан», а монеты, чеканенные в более раннее время, обычно содержат легенду: «Верховный Султан Узбек».

Начиная с Узбек-хана все золотоордынские ханы были мусульманами и имели кроме личного тюркского имени еще мусульманское имя. Так, судя по монетам, у Джанибек-хана (1342–1357) мусульманским именем было Султан Джалал ад-Дин Махмуд, у Бердибек-хана (1357–1359) — Султан Мухаммад, у Токтамыш-хана (1379–1395) — Султан Насир ад-Дин и т. д.

В связи с принятием династией Джучидов ислама заслуживает быть особо отмеченным тот факт, что во второй четверти XIV в. и в государстве Чагатаидов ислам был объявлен официальной религией. Таким образом, уже в XIV в. ислам стал государственной религией на всем пространстве, завоеванном монголами на западе, от Южной Руси до границ собственно Монголии и Китая.

Властная элита Золотой Орды поддерживала не только магометанскую религию. Во многих городах Крыма и Поволжья мечети соседствовали с церквами и монастырями. В частности, в столице государства, Сарае, при Узбек-хане, по свидетельству арабского путешественника Ибн Батутты, было «13 мечетей для соборной службы; одна из них шафийская. Кроме того чрезвычайно много других мечетей. В нем живут разные народы, как-то: монголы — это настоящие жители страны и владыки ее; некоторые из них мусульмане; асы, которые мусульмане; кипчаки, черкесы, русские и византийцы, которые христиане. Каждый народ живет на своем участке отдельно» (СМИЗО. Т. 1. С. 306).

В другом источнике XIV в. говорится, что население Золотой Орды многочисленно и разнообразно по составу, что наряду с христианами между ними «есть мусульмане и неверные». Судя по всему, правители Золотой Орды проявляли толерантность в делах веры своих подданных.

О политике веротерпимости Джучидов говорится в письме францисканца Иоганки Венгра, побывавшего в Золотой Орде в 1320 г. «Ведь татары, — пишет он главе ордена, барону Михаилу, — военною мощью подчинили себе разные племена из народов христианских, но позволяют им по-прежнему сохранять свой закон и веру, не заботясь или мало заботясь о том, кто какой веры держится, с тем, чтобы в мирной службе, в уплате податей и сборов и в военных походах они (подданные) делали для господ своих то, что обязаны по изданному закону»[129].

Подводя итоги исламизации Джучиева Улуса в XIV в., следует сказать, что распространение магометанства успешнее всего шло в среде властной элиты и городского населения Золотоордынского государства. Кочевая степь — Дешт-и Кипчак — в XIV в. в целом оставалась мало затронутой мусульманством, и жители степи в массе своей придерживались старых шаманистских воззрений, о чем свидетельствует сохранение древних языческих обрядов погребения.

В начале XV в. эмиром Едиге (Идики, Идику) была предпринята попытка насильственного внедрения ислама среди кочевого населения Золотой Орды.

Идиге — легендарная личность. «О нем сообщают длинные рассказы, — пишет неизвестный продолжатель „Летописи ислама“ аз-Захаби (ум. 1349). — Я встретился с человеком, который видел его (Едиге), знал дела его и провел с ним несколько лет. Он рассказывал мне про него удивительные и необыкновенные вещи относительно его отваги, познаний, обходительности, умении начальствовать и величии его» (СМИЗО. Т. 1. С. 553).

Эмир Едиге происходил из тюркизированного монгольского племени мангыт и стал легендарным богатырем еще во времена правления золотоордынского хана Токтамыша (1379–1395). Однако его фактическое вхождение во власть состоялось лишь после полного поражения Токтамыша от эмира Тимура в 1395 г. С тех пор и до самой своей кончины в 1419 г. Едиге был полновластным правителем большей части Золотой Орды. Но не будучи Чингизидом, Едиге не принимал титул хана, а носил только титул эмир (в значении монгольского нойон и тюркского бек или бий; этими титулами в государстве потомков Джучи и в Чагатайском улусе именовались представители военной кочевой аристократии) и возводил на престол подставных ханов из потомков Чингиз-хана, оставаясь при них амиром ал-умара («эмиром эмиров»).

Едиге за короткое время навел порядок в государстве, расстроенном двумя (1391 г. и 1395 г.) опустошительными нашествиями эмира Тимура и, по словам автора «Мунтахаб ат-таварих-и Му’ини» (закончено в 1413–1414 гг.), положил начало в Улусе Джучи «тонким правилам и великим законам». В частности, он, как замечает арабский автор Макризи (ум. 1441), запретил «татарам» продавать детей своих в неволю, вследствие чего значительно уменьшился вывоз их в Сирию и Египет. В другой раз всесильный «эмир эмиров» обратил свой высокий взор на состояние ислама в своем государстве. Вот что сообщает в этой связи Иосафат Барбаро, итальянский купец, проживший много лет (1436–1452) в Тане, венецианской колонии при устье Дона.

«Магометанская вера стала обычным явлением среди татар уже около ста десяти лет тому назад. Правда, раньше только немногие из них были магометанами, а вообще каждый мог свободно придерживаться той веры, которая ему нравилась. Поэтому были и такие, которые поклонялись деревянным или тряпичным истуканам и возили их на своих телегах. Принуждение же их принять магометанскую веру относится ко времени Едигея, военачальника татарского хана, которого звали Сидахамет-хан» (Барбаро, с. 140). О конкретных мерах принуждения не сообщается.

План Едиге — насильственно обратить в мусульманство всех кочевников Дешт-и Кипчака — в какой-то степени, возможно, и укрепил религиозный принцип. Однако эти силовые методы решения религиозных задач не привели к полной победе ислама над всей Кипчакской степью. Во всяком случае, по свидетельству Ибн Арабшаха и Иоганна Шильтбергера, побывавших в Золотой Орде в 20–30 гг. XV в., а также по рассказам ряда других авторов, в Дешт-и Кипчаке было много язычников. Такая обстановка сохранялась в части Дешт-и Кипчака и в XVI и XVII вв.

В этой связи следует особо отметить, что казахи, этническое ядро которых составили роды и племена именно кипчакского объединения, в XVI в. считались мусульманами — суннитами ханифитского толка. Но наряду с этим указывалось, что среди них распространены языческие обычаи, которые, по словам Ибн Рузбихана, участника похода Мухаммада Шейбани-хана зимой 1509 г. на казахов, проявлялись в следующем. Во-первых, у казахов были изображения идолов, которым они поклонялись. Во-вторых, захваченных в плен мусульман казахи превращали в рабов, не делая никакого различия между ними и рабами-неверными. В-третьих, когда наступает пора весны и появляется кумыс, казахи, прежде чем налить кумыс в сосуд и выпить, «обращают свое лицо к Солнцу и выплескивают из сосуда небольшое количество напитка в сторону востока, а затем совершают земной поклон Солнцу. Наверное, это есть проявление благодарности Солнцу за то, что оно выращивает травы, которыми питается лошадь и появляется кумыс».

Новый этап в деле распространения и укрепления ислама среди кочевников Кипчакской степи связан с деятельностью русского правительства.

Когда во второй половине XVI в. Россия включила в свой состав Казанское, Астраханское и Сибирское ханства, то русские столкнулись с тем фактом, что татары Поволжья и башкиры были мусульманскими народами. В России сложился предвзятый взгляд, согласно которому все население бывшего Джучиева Улуса — правоверные магометане и ислам — единственный источник их мировоззрения, их государственного строя и общественного быта. Примечательно, что еще в первой половине XVIII в. с этой, ложно принятой точки зрения обсуждалось в правительстве России прошлое, настоящее и будущее тюркоязычных кочевых народов Великой Степи, в частности казахов. Именно поэтому посол императрицы Анны Иоанновны, А. И. Тевкелев, отправленный в 1731 г. в Казахские степи, к хану Абу-л-Хайру, для принятия казахов Киши жуза (Младшей орды) в российское подданство, имел строгую инструкцию. Согласно этой инструкции, составленной в стенах Коллегии Иностранных дел, А. И. Тевкелев должен был стараться, «яко о наиглавнейшем деле, дабы в верности к ее императорскому величеству оный Абу-л-Хайр-хан со всеми другими ханы и с старшиною, и с прочими всеми киргиз-кайсаки присягу по своей вере на алкоране учинили, и тое руками своими подписали, и ему, Тефкелеву, отдали».

А между тем в степях Казахстана и в первой половине XVIII в. ислам был религией народа только лишь по имени. Насколько мы знаем, среди основной массы казахов в то время требования ислама (т. е. пять основ ислама: исповедание единого Бога, Аллаха и его посланника Мухаммада; пятикратная молитва; пост в месяце рамазан; уплата налога в пользу бедных; паломничество в Мекку) были мало известны, религиозные обряды исполнялись далеко не всеми, зато пережитки домусульманских верований были весьма сильны. В этой связи интересен следующий факт. Известный казахский хан Абу-л-Хайр погиб летом 1748 г. и был погребен по мусульманскому обряду. Однако, согласно «Дневным запискам» капитана Н. П. Рычкова (ум. 1784), Абу-л-Хайр-хана положили в могилу в «одежде обыкновенной и с некоторыми военными снарядами, как-то: саблею, копьем и со стрелами». Со слов Н. П. Рычкова понятно, что, несмотря на соблюдение основного ритуала мусульманской погребальной обрядности, были сохранены также и элементы древнего домусульманского погребального обычая кочевников Центральной Азии: похороны в парадном одеянии и с оружием. Мусульманский же обряд требовал погребения в саване и без каких-либо обиходных предметов.

Словом, несмотря на официальный переход к магометанству, в жизни казахов-кочевников ислам имел номинальное значение и на государственное устройство и общественный быт народа не оказывал почти никакого влияния. Как это ни парадоксально, но окончательная победа ислама в степях Казахстана (т. е. в восточной части прежнего Дешт-и Кипчака) произошла именно после принятия казахами российского протектората и при энергичном содействии русских — последователей христианства.

Отношение русского правительства к исламу в разные исторические периоды было различно. Изначально русское правительство при покорении новых земель на азиатском материке не покровительствовало исламу, но и не прибегало к прямому насилию над совестью своих азиатских подданных-мусульман. Правда, затем правительство стало совершать гонения на ислам. В Российской империи особенно ожесточенными гонения на ислам были в сороковых годах XVIII в., когда именным указом предписывалось распространять среди мусульман христианство, освобождать новокрещеных от податей и рекрутской повинности, возлагая то и другое на некрещеных; когда сенатским указом в бассейне Волги и Камы уничтожались мечети. Но поскольку религиозные гонения вызывали восстания «восточных инородцев», а насаждение среди них христианства давало ничтожные результаты, то правительство во второй половине XVIII столетия изменило свое отношение к исламу. Теперь русское правительство стало содействовать распространению ислама и укреплению его позиций в своих азиатских владениях. Специальный указом царское правительство предписывало строить мечети; в частности, в 1755 г. было решено основать недалеко от Оренбурга так называемый Сеитовский посад с великолепной мечетью, который вместе со своей религиозной колонией в Стерлибаше, в Уфимской губернии, стал новым центром мусульманской науки на границе с Казахской степью. Отсюда, с ведома российских властей, посылались в Казахские степи мусульманские проповедники для насаждения ислама и муллы для организации мусульманских религиозных школ и обучения детей. Об успехах ислама на официальном уровне свидетельствует и тот факт, что в восьмидесятых годах XVIII в. в Казахских степях официально действовал некий ходжа Абу-л-Джалил, носивший почетный титул «Пир (духовный наставник. — Т. С.) всего киргиз-кайсакского журта», т. е. своеобразный степной шейх ул-ислам.

Таким образом, отныне мусульманская культура и ислам распространяются в Казахстане не только с юга, как это было изначально, но и с севера. Это обстоятельство в конечном счете привело к тому, что бывшая Кипчакская степь теперь полностью и окончательно стала мусульманской страной (дар ал-ислам).

Мавераннахр уже в IX в. считался мусульманской страной с преобладанием ханифитского толка. Но господство мусульманской идеи закончилось с завоеванием этой территории монголами-язычниками, хотя коренное население страны и продолжало почитать ислам, за что иногда привлекалось к ответственности Чагатаем, блюстителем Ясы Чингиз-хана.

Насколько известно, первым из потомков Чагатая, принявшим ислам, был правнук Чагатая Мубарак, в марте 1266 г. на берегу Ангрена (Мавераннахр) провозглашенный главой Чагатайского улуса. Но он правил короткое время: в том же 1266 г. престол у него отнял другой чагатайский царевич — Барак, двоюродный брат Мубарака, и провозгласил себя ханом в Узгенде. Зимой 1270–1271 гг. в Ташкенте Барак-хан принял ислам, но вскоре умер. После него почти шестьдесят лет Чагатайским улусом правили ханы-язычники, и только хан Тармаширин (1328–1334) принял ислам, а заодно и мусульманское имя — Султан Ала ад-Дин и объявил ислам государственной религией страны.

Самый подробный рассказ о хане Тармаширине-мусульманине мы находим у арабских авторов XIV в. Ибн Баттуты и ал-Омари. Вот что пишет о нем, в частности, ал-Омари: «Цари этого государства (т. е. Мавераннахра) приняли ислам недавно, после 725 г. хиджры (декабрь 1324-ноябрь 1325 г.). Первый из них, кто принял ислам, — Тармаширин, да помилует его Аллах. Он искренне предался Аллаху, поддерживал ислам и стоял за него, как мог. Он приказал принять ислам своим эмирам и своим воинам: некоторые из них стали еще раньше мусульманами, а другие приняли ислам в повиновение ему. Ислам распространился среди них, и так высоко поднялся его стяг, что не прошло и десяти лет, как ислам приняли все: и знатные, и простонародье. Ему способствовали проживающие в тех краях ученые имамы и угодные Аллаху шейхи. Они использовали случай привести к покорности тюрков и постепенно призвали их к правой вере. И сейчас они (тюрко-монгольские эмиры), как у нас стало известно, самые ревностные из людей в делах веры и меньше всех ошибаются в том, что дозволено и что запретно»[130].

Однако в действительности со времени Тармаширина ислам окончательно стал религией правителей и их подданных только в Мавераннахре, и чагатай при Тимуре считали себя вполне мусульманским войском, хотя по своей внешности и по своему военному устройству оставались верны традициям Чингиз-хана.

Что касается восточных областей Чагатайского улуса, то ислам стал фактором государственной жизни Моголистана только при правлении первого хана Моголистана, Туглук-Тимура (1347–1363). Согласно известиям исторических книг (Шаджарат ал-атрак), это важное в истории страны событие имело место вскоре после возвращения Туглук-Тимур-хана в Моголистан из его второго похода на Мавераннахр в 1361 г. Согласно известиям других источников (Шаджара-йи тюрк), Туглук-Тимур-хан принял ислам в 754/1353 г. в возрасте 24 лет. По словам Мирзы Хайдара Дуглата, Туглук-Тимура обратил в ислам Маулана Аршад ад-Дин, сын шейха Джамал ад-Дина. Вместе с ханом мусульманскую веру приняли также многие царевичи и эмиры со своими воинами. Так, к середине XIV в. ислам стал государственной религией на всем пространстве бывшего Чагатайского ханства, от берегов Амударьи до границ собственно Монголии и Китая.

Несмотря на официальную поддержку, распространение ислама в Моголистане шло медленно; показательно, что даже среди представителей царствующей фамилии были немусульмане: в частности, дочь Хизр-Ходжа-хана (ум. 1399), жена эмира Тимура, по словам Ибн Арабшаха, была христианкой. Да и рядовые моголы второй половины XIV в., по утверждениям тимуридских источников, «в большинстве своем были лишены украшения исламской веры», и потому их западные соседи, чагатаи, называли своих восточных соседей, джете, кафирами, «нечестивцами».

В XV столетии ислам упрочил свои позиции в Моголистане. Особые заслуги в распространении ислама приписывают Мухаммад-хану (1407–1416). Этот государь насильно заставлял своих подданных носить чалму; непослушным вбивались в голову подковные гвозди. Такими вот жестокими мерами Мухаммад-хан, по словам автора «Тарих-и Рашиди», добился того, что «большинство кочевых племен Моголистана стало мусульманами».

Однако и усердная забота Мухаммад-хана о распространении ислама в своих владениях не привела к тому, что Моголистан стал мусульманской страной. Еще и в 823/1420 г., по рассказам послов Тимурида Шахруха в Китай, во многих городах Восточного Туркестана молитвенные здания ислама соседствовали с буддийскими храмами уйгуров. Так, в Турфане (часть жителей которого, согласно Мирза Хайдару Дуглату, приняла ислам только при Хизр-Ходжа-хане, т. е. в конце XIV в.) горожане, по свидетельству послов, были большей части «иноверцами — поклонялись идолам и имели большой буддийский храм, очень красивый. Там было много изваяний, новых и старых. На переднем возвышении находилось большое изваяние, которое было, как утверждали, фигурой Шакьямуни» (Будды). В августе 1420 г. послы прибыли в Комул. «В этом городе эмиром Фахр ад-Дином была построена большая мечеть. Напротив мечети был сооружен огромный буддийский храм, в котором находилось большое изваяние. Слева и справа от него располагалось множество подобных красиво оформленных изваяний, но меньших размеров. У входа в храм возвышалось большое изваяние, ростом с девятилетнего мальчика; это была искусно выполненная медная фигура. На стенах храма с большим мастерством, в тонких красках были нарисованы различные рисунки. На дверях храма были изображены два демона, готовых напасть друг на друга», — читаем в «Зубдат ат-таварих» Хафиз-и Абру [Материалы, 1988, с. 143].

Только во второй половине XV в., при Юнус-хане (ум. 1487), ревностном мусульманине, к тому же получившем основательное мусульманское образование в Персии, западные соседи моголов, чагатай, нашли возможным признать их мусульманами, и на моголов было распространено правило, соблюдавшееся при войнах между мусульманами: военнопленных в рабство не продавать.

Хотя Моголистан и был объявлен мавераннахрскими религиозными авторитетами дар ал-исламом («территорией ислама», «мусульманской страной»), тем не менее какая-то часть оседлого и кочевого населения страны все еще оставались «лишенными украшения исламской веры». Это касалось, в частности, кыргызов. По словам Мирзы Хайдара Дуглата, «кыргызы тоже из сообщества могольских племен»; но моголы Моголистана стали мусульманами и вошли в число последователей ислама, а кыргызы оставались кафирами; в этом заключалось, по мнению историографа моголов, главное различие между ними. В XVI в. кыргызы отделились от Могольского государства; у них не было своих ханов, а были только беки, которых называли кашка; по словам османского автора конца XVI в. Сейфи Челеби, кыргызы не были «ни мусульманами, ни кафирами».

Окончательное утверждение ислама среди жителей Восточного Туркестана, т. е. среди подданных Могольского государства с центром в Яркенде, относится к рубежу XVI–XVII вв. и связано с успехами деятелей суфийской пропаганды, особенно шейха Махдум-и Азама (ум. 1542), шейха Лутфаллаха Чусти (ум. 1572), Ходжа Исхака (ум. 1598).

Раздел III

Судьба властной элиты Дешт-и Кипчака

Глава 1

Начало казахской государственности

Вся Великая Степь от Дуная и северных берегов Черного моря до Иртыша и оз. Балхаш, граничившая на юге со средним течением Сырдарьи и Хорезмом, носила начиная с XI в. название Дешт-и Кипгак («Кипчакская Степь»), по имени того племенного союза, который был известен на Востоке под названием кипчаков, на Руси — половцев, в Центральной Европе — команов. Дешт-и Кипчак делился обычно на две части: западную и восточную. Западный Дешт-и Кипчак простирался с востока на запад от р. Яик (Урал) до Днестра, а с юга на север от Черного и Каспийского морей до г. Укека (остатки его находятся в окрестностях современного Саратова). Границу Восточного Кипчака составляли на востоке — Иртыш, на западе — р. Яик, на севере — р. Тобол, на юге — оз. Балхаш и низовья Сырдарьи.

В XIII в. вся Великая Степь вошла в состав Улуса Джучи, монгольского государства, известного в исследовательской литературе под названием Золотая Орда. Этнический состав населения Золотой Орды был пестрым: часть населения составляли покоренные монголами оседлые народы, но основную массу населения составляли множество тюркских и монгольских кочевых родов и племен, еще не сложившихся в народности. В источниках при освещении событий XIII — первой пол. XIV в. для обозначения кочевого населения Улуса Джучи употребляются следующие названия: монголы, татары, тюрки, кипчаки. С середины XIV в. кочевое население этого государства известно под общим собирательным именем узбеки.

Происхождение названия узбек окончательно не выяснено. Как имя собственное это слово встречается и ранее XIV в. Как имя нарицательное слово узбеки впервые встречается у персидского историка и географа XIV в. Хамдаллаха Мустауфи Казвини (ум. 1350). Описывая военный поход золотоордынцев на Азербайджан в 1335 г., он называет воинство Узбек-хана узбекцами (узбекийан), а улусы потомков Джучи — государством узбекцев (мамлакат-и узбеки). Более поздние ираноязычные и тюркоязычные авторы распространили имя Узбек-хана (1313–1341), при котором в Золотой Орде установилось господство ислама и укрепились ее культурно-экономические связи с мусульманскими странами, на все разноплеменное кочевое население Улуса Джучи. С XV столетия, по мере распада Золотой Орды и обретения политического суверенитета отдельными ее частями, слово узбек постепенно исчезло из употребления в западной части Великой Степи и закрепилось за кочевыми тюркскими и тюркизированными племенами Восточного Дешт-и Кипчака. Для обозначения территории их обитания мусульманские авторы стали употреблять термин Узбекский улус, или просто Узбекистан («Страна узбеков»). Таким образом, тогдашний Узбекистан включал в свой состав, в частности, территорию современного Центрального, Северного, Северо-Восточного и Западного Казахстана.

В двадцатых годах XV столетия в Узбекском улусе повсюду бушевала война. В одном из сражений 1428 года погиб хан кочевых узбеков Барак-оглан, внук Урус-хана. В том же году (или в начале 1429 г.) в Восточном Дешт-и Кипчаке воцарился Абу-л-Хайр-султан, представитель другой ветви Джучидов. За годы сорокалетнего правления Абу-л-Хайр-хана произошло множество событий. Среди них, в частности, — откочевка группы недовольных властью дештских племен за пределы Узбекского улуса. Ни хан Абу-л-Хайр, ни султаны, покинувшие Узбекский улус с подвластными им племенами и родами, не могли и предвидеть, что это ординарное в жизни кочевого общества событие будет иметь решающее значение для всей дальнейшей судьбы их страны. Собственно говоря, с этой перекочевки началась новая глава в истории современного Казахстана. Да и возникновение самого топонима Казакстан («Страна казахов») — один из результатов той перекочевки. У этого события своя предыстория.

В 864 г. хиджры (1459/1460 гг.) по словам автора «Фатх-наме» Шади, в семье сорокасемилетнего предводителя кочевых узбеков Восточного Дешт-и Кипчака Абу-л-Хайр-хана, потомка Шибана, сына Джучи, случилось большое горе: умер его старший сын от его жены из племени буркут, совсем еще молодой Шах-Будаг-султан (МИКХ, с. 49–50). Два сына погибшего султана — восьмилетний Мухаммад (будущий Абу-л-Фатх Мухаммад Шейбани-хан) и пятилетний Махмуд — были отданы на попечение уйгуру Бай-Шайх-кукельташу, который был атаке (воспитателем) их отца Шах-Будаг-султана и старинным слугой дома Шибанидов. Малолетние царевичи-сироты росли, окруженные заботой атаке и любовью царственного деда, упражняясь в верховой езде, стрельбе из лука, обучаясь искусству ведения войны и обращения с подданными и не ведали, что все это пригодится в жизни, и на рубеже XV–XVI вв. они станут завоевателями империи Тимуридов и основателями государства Шибанидов в Средней Азии. К обстоятельствам их жизни мы еще вернемся, а пока рассмотрим военно-политические события в Узбекском улусе времени правления их деда Абу-л-Хайр-хана.

Историк Шади (нач. XVI в.) не сообщает подробности смерти Шах-Будаг-султана. Однако из других источников известно, что в конце пятидесятых годов XV в. в Восточном Дешт-и Кипчаке учинилась большая неурядица: династийные противники Абу-л-Хайр-хана вновь повели ожесточенный спор за верховенство в улусе узбеков. По всей вероятности, молодой Шах-Будаг-султан и погиб в одном из тех сражений, защищая от претендентов трон своего отца. Тогда Шибанидам удалось разгромить внутренних политических врагов. Абу-л-Хайр, очевидно мстя за смерть своего старшего сына, перебил «ряд принцев из потомков Джучи в стране Дешт-и Кипчак, — говорится в источнике, — й рассеял то общество в разных краях» (Бахр ал-асрар. Т. 6. Ч. 3, л. 151а).

В числе политических противников Шибанида Абу-л-Хайр-хана, по счастливой случайности оставшихся в живых, были, в частности, Гирей-султан и Джанибек-султан, потомки Урус-хана, представители другой ветви Джучидов Дешт-и Кипчака. Перед ними встал вопрос: что делать? Искать убежище у соседей? Так поступали тогда многие. Или же оставаться в улусе и ждать своей участи? Ситуация требовала быстрых и решительных действий. После жарких споров и глубоких раздумий Гирей и Джанибек нашли целесообразным покинуть государство Абу-л-Хайр-хана; и, памятуя, что «судьба не приносит удачи тому, кто сегодняшнее дело оставляет на завтра», в том же 864/1459–1460 г., когда царевич Шах-Будаг «ушел во мглу», они с группой племен, которые их признавали, направились в соседнюю страну, в Моголистан[131].

Будущее всегда загадка. Тогда они и впрямь были беглецами. Гирей и Джанибек еще не знали ни того, как сложатся их отношения с предводителями соседей-моголов, ни всех трудностей жизни изгоев в чужих владениях, ни своего славного будущего, когда оба они, вернувшись в Узбекский улус спустя лет десять после той памятной перекочевки, станут основателями нового государства в Восточном Дешт-и Кипчаке — Казахского ханства.

Словом, в один из месяцев 864 г. хиджры (1459–1460 г.) Джучиды Гирей и Джанибек со своими приверженцами прибыли в Семиречье, которое в то время принадлежало Чагатаидам (потомкам Чагатая, второго сына Чингиз-хана) и составляло основную часть территории Моголистана. Так назывались в XV в. обширные пространства между Таласом и Чу на западе, Иртышом и Эмилем на северо-востоке; на севере граница Могрлистана с Узбекским улусом проходила по Кокче-Тенгиз (переименовано в озеро Балхаш в XVIII в.), а на юге Моголистан включал в свой состав Кашгарию. Моголистан — персидское название, означающее «Страна моголов». Оно образовано от слова могол — так, без буквы н, произносилось и писалось народное название монголов в Средней Азии; с середины XIV в. моголами назывались составлявшие военную силу местных ханов кочевники восточной части бывшего Чагатайского улуса.

Верховным правителем моголов в те годы был Есен-Буга-хан. Он благосклонно и с почестями принял Гирея, Джанибека и других султанов из рода Джучи и предоставил им западную часть Моголистана, известную как «Джуви (Чу) и Козы-Баши». Пребывание группы дештских племен и султанов в этой стране затянулось. В 1462 г. умер Есен-Буга-хан и на престоле утвердился его брат Юнус (правил в 1462–1487 гг.).

В ту эпоху для обозначения временного состояния вольных людей, оторвавшихся по разным причинам от своей социальной среды или государства и принужденных вести жизнь искателей приключений, употреблялось слово казак[132]. Так как Гирей, Джанибек и их приверженцы были людьми, ушедшими от своих и скитавшимися по окраинам государства кочевых узбеков, к которому они принадлежали и одновременно находились с ним в состоянии войны, то их прозвали узбеками-казаками, т. е. «узбекскими казаками» или просто казаками. Это имя за ними закрепилось.

Обосновавшиеся в соседнем Моголистане и стоявшие во главе многотысячных «узбеков-казаков» султаны, естественно, внушали опасения Абу-л-Хайр-хану. Поэтому глава кочевых узбеков Восточного Дешт-и Кипчака предпринял тщательно подготовленный поход в Моголистан, о котором подробно рассказывается в сочинении Махмуда ибн Вали «Бахр ал-асрар». Абу-л-Хайр выступил в поход с берегов Волги осенью 1468 или 1469 г. Пройдя окрестности Ала-Тага, войско хана через несколько переходов достигло местности Йети-Кудук и там расположилось лагерем. Вскоре начались сильные ветра, пошли проливные дожди, затем обильные снегопады, за которыми последовали жестокие морозы, сковавшие действия узбеков Дешт-и Кипчака. В это время заболел Абу-л-Хайр: у него началась сильная лихорадка. Состояние его здоровья стало ухудшаться с каждым часом, и через несколько дней он скончался в возрасте 57 лет (Бахр ал-асрар. Т. 6. Ч. 3, л. 1596–1606; МИКХ, с. 358–361)[133].

После смерти Абу-л-Хайр-хана политический кризис в Узбекском улусе обострился: «Во владениях узбекских ханов появилась смута, — пишет хорошо информированный автор начала XVI в. Ибн Рузбихан, — и очередь ханствовать в улусе Шибана досталась Шайх-Хайдар-хану». Именно во время его правления, которое, как утверждается в средневековых мусульманских источниках, было кратковременным, Гирей и Джанибек со своими казаками (казахами) вернулись в Узбекский улус и ввязались в спор за политическое главенство в степи. В начавшейся войне между вождями казачьей вольницы и преемником Абу-л-Хайра, слабосильным ханом Шайх-Хайдаром, последний, согласно известиям Шади, Бинаи и анонимного автора «Нусрат-наме», потерпел полное поражение и погиб; близкие к нему люди были перебиты, а оставшиеся в живых Шибаниды бежали в Астрахань, к Тукайтимуридам. Реальными властителями в большей части Узбекского улуса стали Гирей, Джанибек и их приверженцы. Анализ данных письменных источников показывает, что это историческое событие имело место в 875/1470–1471 г.

Так, спустя сорок с лишним лет власть в Восточном Дешт-и Кипчаке вновь перешла в руки потомков Урус-хана. И тут важно отметить ряд существенных моментов, а именно:

1. Если Урус-хан (ум. 1377), его сын Куйурчук-хан (ум. ок. 1395) и внук Барак-хан (ум. 1428) были государями кочевых узбеков Дешт-и Кипчака, то их потомки со второй половины XV столетия предводительствовали узбеками-казаками, или просто казаками Восточного Дешт-и Кипчака.

2. В Великой Степи и соседних регионах казаки были и до XV в. Однако прежде казачья вольница обычно со временем распадалась, участники таких групп возвращались в прежнее состояние и тем самым теряли прозвание казак; теперь же впервые казачья вольница во главе с султанами Гиреем и Джанибеком, потомками Урус-хана, захватила верховную власть в стране и создала собственно Казакское государство (даулат-и казак).

3. Если до создания Казахского государства слово казак несло только социальную нагрузку, то с этих пор оно превращается в политический термин — в название самостоятельного ханства, а затем становится еще и этнонимом, т. е. самоназванием казахского народа.

Таковы вкратце исторические обстоятельства возникновения первого Казахского государства — Казахского ханства. Падение государства Шибанида Абу-л-Хайр-хана в Восточном Дешт-и Кипчаке и образование Казахского ханства произошли по обычной для той эпохи форме, когда кочевые государства возникали и исчезали вместе с той или другой династией.

Рассмотрим теперь более подробно вопрос о дате образования Казахского ханства. И первым делом обратимся к сочинению Мирзы Хайдара Дуглата (1500–1551), ибо сообщения о казахских владетелях, содержащиеся в его «Тарих-и Рашиди», — в совокупности единственное в средневековой мусульманской историографии связное изложение предыстории и ранней истории Казахского ханства.

«Когда Абу-л-Хайр-хан полностью подчинил себе Дешт-и Кипчак, некоторые султаны джучидского рода обонянием предусмотрительности почуяли веяние надвигающейся беды с его стороны и решили предотвратить ее. И с этой целью несколько султанов — Гирей-хан, Джанибек-султан и им подобные с немногочисленным количеством людей, бежав от Абу-л-Хайр-хана, прибыли в Моголистан.

Очередь ханствования в то время в Моголистане была за Есен-Буга-ханом. Есен-Буга-хан проявил к ним особую заботу и уважение и местом их пребывания определил один из уголков Моголистана, где они обрели надежную безопасность, и жизнь их проходила в благополучии.

После смерти Абу-л-Хайр-хана в Узбекском улусе начались междоусобицы; всякий кто только мог, ища безопасности и благополучия, уходил к Гирей-хану и Джанибек-хану. Вследствие этого они значительно усилились.

Так как они (Гирей, Джанибек и их приверженцы. — Т. С.) сперва, бежав и отделившись от своего многочисленного народа, некоторое время пребывали в беспомощности и скитаниях, их и прозвали казаками, и прозвище это закрепилось за ними» (Тарих-и Рашиди. В 648, л. 153б—154а; МИКХ, с. 221–222).

В другой главе Мирза Хайдар Дуглат описывает эти же события так: «В то время в Дешт-и Кипчаке владычествовал Абу-л-Хайр-хан. Он причинял много беспокойства султанам джучидского происхождения. Джанибек и Гирей-хан бежали от него и прибыли в Джете, то есть в Моголистан. Есен-Буга-хан охотно их принял и предоставил им округ Чу и Козы-Баши, который составляет западную окраину Моголистана. В то время, как они пребывали там, Узбекский улус после смерти Абу-л-Хайр-хана пришел в расстройство; в нем начались большие неурядицы. Большая часть подданных Абу-л-Хайр-хана откочевала к Гирей-хану и Джанибек-хану, так что число собравшихся около них людей достигло двухсот тысяч человек. За ними утвердилось название узбеки-казаки. Начало государства (даулат) казахских султанов — с восемьсот семидесятого года (1465–1466 г.). Впрочем, Аллах лучше знает» (Тарих-и Рашиди, рук., В 648, л. 436; МИКХ, с. 195).

После выхода в свет в 1864 г. второй части книги «Исследование о Касимовских царях и царевичах» В. В. Вельяминова-Зернова, где впервые в историографии Казахстана приводятся эти сведения Мирзы Хайдара Дуглата (в персидском подлиннике и русском переводе без комментариев), в исторической литературе принято считать 870/1465–1466 г. — годом основания Казахского ханства. Подвергнем известия автора «Тарих-и Рашиди» Мирзы Хайдара критическому анализу.

Как видим, Мирза Хайдар дважды перечисляет ряд событий, которые предшествовали и в конечном счете привели к образованию Казахского ханства, но в котором году имели место эти события он не говорит, ограничиваясь лишь одной датой. Приводимый им 870 г. хиджры, как год обретения власти казахскими султанами, на поверку оказывается ошибочным.

Напомню еще раз ход событий тех лихих десятилетий по Мирза Хайдару: Гирей-султан и Джанибек-султан с частью дештских племен бежали от Шибанида Абу-л-Хайр-хана из Узбекского улуса в Моголистан, к Чагатаиду Есен-Буга-хану, и там за ними закрепилось имя казаки; затем умер Абу-л-Хайр-хан и в Узбекском улусе начались неурядицы, многие ушли оттуда к Гирею и Джанибеку, значительно усилив их; казахи установили свою власть в большей части Узбекского улуса; начало власти казахских султанов — с 870/1465–1466 г.

Таким образом, Казахское ханство возникло после смерти Абу-л-Хайр-хана, что подтверждается другими источниками. Из контекста «Тарих-и Рашиди» совершенно ясно, что Мирза Хайдар полагал, что Абу-л-Хайр-хан умер до или в 870/1465–1466 г. Однако в действительности Абу-л-Хайр-хан умер не в 870 г. х., а на три-четыре года позднее — в 873/1468–1469 г. (так по «Тарих-и джахан-ара» Кази Ахмада Гаффари Казвини) или в 874/1469–1470 г. (так по «Тарих-и Абу-л-Хайр-хани» и «Бахр ал-асрар»).

Следовательно, образование Казахского ханства не может быть датировано раньше осени 1468–1469 гг.; для данного события указанный год (873 г. х.) есть таким образом terminus ante quem non.

Путаница в хронологии ранней истории Казахского ханства, которую допускает Мирза Хайдар Дуглат, не должна удивлять. Автор «Тарих-и Рашиди» дает все даты по памяти, приблизительно. На этот факт неоднократно указывалось в востоковедной литературе. К счастью, мы, современные исследователи, располагаем о предыстории и ранней истории Казахского ханства большим материалом, чем Мирза Хайдар, который писал свой «Тарих-и Рашиди» в Кашмире по памяти спустя семьдесят с лишним лет после интересующего нас события. Теперь мы можем существенно уточнить хронологию событий.

Вот перечень упоминаемых Мирза Хайдаром событий в их уточненной временной последовательности, как это можно установить по доступным ныне материалам. Учитывая то обстоятельство, что любой год мусульманского календаря, равно как и двенадцатилетнего циклического календаря, разными своими частями приходится на два года европейского календаря, события датируются двойным годом.

1428–1429 — Воцарение Абу-л-Хайр-хана в Восточном Дешт-и Кипчаке.

1459–1460 — Отложение Гирея и Джанибека с частью племен и родов от главы кочевых узбеков Дешт-и Кипчака Абу-л-Хайр-хана и их перекочевка в западные пределы Моголистана.

1461–1462 — Смерть могольского хана Есен-Буги.

1468–1469 — Смерть Абу-л-Хайр-хана.

1469–1470 — Усиление Гирея и Джанибека за счет новых беглецов из Дешт-и Кипчака и возвращение их казачьей вольницы из Моголистана в Узбекский улус.

1470–1471 — Образование Казахского ханства.

Глава 2

Основатели Казахского ханства: Гирей-хан и Джанибек-хан

Казахское ханство было основано двумя султанами — Гиреем и Джанибеком. Этот факт не должен удивлять нас. Случаев, когда государство создавалось совместными усилиями двух или нескольких родственных людей, в средневековой истории Азии немало. Например, империя тюрков в VI в. и государство Сельджукидов в XI в. были созданы двумя братьями. И Хивинское ханство в XVI в. также было создано совместной деятельностью двух братьев, Илбарса и Билбарса (см. Раздел III. § 3.3).

В «Шейбани-наме» анонимного автора и в некоторых других восточных источниках оба основателя Казахского ханства названы сыновьями Барак-хана. В. В. Вельяминов-Зернов, а вслед за ним и некоторые другие исследователи считали их родными братьями. Однако, как это видно из подробной родословной Джучидов, помещенной в «Муизз ал-ансаб» (XV в.) и «Нусрат-наме» (XVI в.), они приходились друг другу дальними родственниками, имея лишь общего предка — Урус-хана (Муизз ал-ансаб, л. 25б-26а; МИКХ, с. 42). Родословная Гирея: Урус-хан, Токтакиа, Анике-Булад (Пулад), Гирей; родословная Джанибека: Урус-хан, Куйурчук, Барак, Джанибек.

Об их общем предке, Урус-хане, писали многие мусульманские авторы. Согласно известиям арабских источников, Урус — это прозвище хана, а его личное мусульманское имя — Мухаммад. Ираноязычные и тюркоязычные авторы называют его «Урус-хан узбеки» или просто Урус-хан. Слово урус — это фонетический вариант этнонима русский. Такая форма легко объясняется. Тюркским языкам чуждо инициальное р-, и слово русский приобрело огласовку и форму урус, орус, орыс. Тот факт, что предка основателей Казахского ханства звали Урус, не должен ни удивлять, ни наводить на «глубокие» мысли. Имя или прозвание Урус было довольно широко распространено, по крайней мере с XII в., среди тюркских беков и Чингизидов. Согласно толкованию исследователей наших дней, именем Урус обычно нарекали «светловолосого ребенка».

Урус-хан правил в Узбекском улусе в 1368–1377 гг. В 776/1374–1375 г. он овладел Сараем, столицей Золотой Орды. По словам историка начала XV в. Муин ад-Дина Натанзи, Урус-хан был «очень сильным и могущественным» правителем и отличался сварливым, но решительным и твердым характером. Он жил активно: украшал свою столицу, город Сыгнак, сохранял строгий порядок в стране, водил войска в походы и стремился всячески поддерживать на высоте авторитет ханской власти. Погиб Урус-хан на войне, как и подобает истинному воину. По сведениям автора XVII в. Кадир-Али-бия, смерть настигла Урус-хана в местности Кыштым; в других источниках местом гибели хана указывают плато Устюрт; а в третьих — правобережные районы среднего течения Сырдарьи. Замечательно, что в глазах восточных историографов Урус-хан выступает как вполне мусульманский правитель, возводящий на территории своего государства мечети, медресе и прочие благотворительные учреждения. Вот таким — неутомимо деятельным, непреклонным, воинственным — предстает перед нами прадед основателей Казахского ханства[134].

Данные источников о родословной Урус-хана крайне противоречивы: по одним сведениям, он был потомком Тука(й) — Тимура, сына Джучи, сына Чингиз-хана; по другим — потомком Орда-Эджена (Орды), другого сына Джучи.

К первой группе источников относятся:

1. «Муизз ал-ансаб»; составлено неизвестным автором по поручению Тимурида Шахруха в 829/1426 г. (л. 25б-26а)[135].

Урус-хан — сын Бадака, сына Тимур-Ходжи, сына Бактука, сына Ачика, сына Урингташа, сына Тукай-Тимура.

2. «Таварих-и гузида-йи нусрат-анаме» («Нусрат-наме»); написано около 1504 г. в Средней Азии (МИКХ, с. 39–42). Урус-хан — сын Бадика, сына Ходжи, сына Уз-Тимура, сына Тука-Тимура.

3. «Шаджара-йи турк»; сочинение Абу-л-Гази (1603–1664), хана хивинского (Абу-л-Гази. Т. 1. С. 178).

Урус-хан — сын Бадакула, сына Ходжи, сына Уз-Тимура, сына Тукай-Тимура.

В эту же группу источников входят «Чингиз-наме» автора XVI в. Утемиша-Хаджжи (Чингиз-наме, с. 92) и «Бахр ал-асрар» историка XVII в. Махмуда ибн Вали (Бахр ал-асрар. Т. 6. Ч. 4, л. 5а).

Ко второй группе источников относятся:

1. «Мунтахаб ат-таварих-и Муини», или «Аноним Искандера»; написано Муин ад-Дином Натанзи в 816/1413–1414 г. (Мунтахаб ат-таварих, изд., с. 68, 72, 89, 92; рукопись, л. 2396–2406).

Урус-хан — сын Чимтая, сына Эрзена, сына Сасы-Буки, сына Нукая, сына Кули, сына Орды.

2. «Нусах-и джаханара» — сочинение ал-Гаффари, написано в 972/1564–1565 г. (СМИЗО, Т. 2. С. 210–211). Урус-хан — сын Чимтая, сына Эрзена, сына Сасы-Буки, сына Нукая, сына Кули, сына Орды (ср. выше «Мунтахаб ат-таварих»).

3. «Тарих-и Хайдари» — всеобщая история, написанная Хайдаром ибн Али Хусайни Рази между 1611 и 1619 гг. (Тарих-и Хайдари, рукопись, л. 414аб).

Урус-хан — сын Джиджая (Чимбая?), сына Ибдерана (Эрзена?), сына Сасы-Буки, сына Мункая, сына Букая, сына Кули, сына Орды (ср. выше «Мунтахаб ат-таварих»).

К этой же группе источников относится также сочинение османского историка XVII в. Мунаджжима-баши «Джами ад-дувал» («Собрание династий»), написанное по-арабски и в 1720–1730 гг. переведенное на османский язык под названием «Сахаиф ал-ахбар» («Листы известий»). В вопросе о родословной Урус-хана Мунаджжим-баши следует за ал-Гаффари, который в свою очередь пользуется, по-видимому, сведениями Муин ад-Дина Натанзи, тимуридского историка начала XV в.

Чтобы обозначить всю сложность ситуации, напомним, что, согласно Рашид ад-Дину и «Муизз ал-ансаб», предок Урус-хана Сасы-Бука (Саты-Бука) был вторым сыном Баяна, сына Куйинчи, сына Сартактая, сына Орды, сына Джучи, сына Чингиз-хана (Рашид ад-Дин. Т. 2. С. 66–67; Муизз ал-ансаб, л. 186–196).

Возникает вопрос: кто прав? Те мусульманские авторы, которые возводят род Урус-хана к Орда-Эджену, или те, которые возводят к Тукай-Тимуру? Ведь никто из них не обосновывает свое утверждение, а каждый историограф повторяет (с некоторыми вариациями) свой источник, не называя его. И в исследовательской литературе до сих пор нет на этот вопрос обоснованного ответа. Между тем вопрос о том, потомком какого именно сына Джучи был Урус-хан, первый общий предок собственно казахских ханов, — важен. Теперь же, когда материалы из источников сведены воедино, будет ко времени и месту рассмотреть эту тему более подробно, для чего необходимо дать сведения о Тука(й) — Тимуре и Орда-Эджене (Ичене).

Тука(й) — Тимур. Согласно Рашид ад-Дину, он был тринадцатым сыном Джучи, а по сведениям Махмуда ибн Вали — четвертым сыном Джучи; в «Муизз ал-ансаб» говорится о том, что его матерью была наложница по имени Кагри из племени меркит (в Парижской рукописи этого сочинения, микрофильмом которой я пользовался, ее имя написано без диакритических знаков, поэтому чтение — предположительное). В другом источнике утверждается, что в 1229 г. Бату при отъезде в Каракорум, в Монголию, на коронацию Угедея «поручил свое царство младшему брату Тукай-Тимуру». Тукай-Тимур вместе с другими своими братьями принимал участие в западном походе в 1236–1242 гг. После завершения этой кампании Бату выделил из каучинов (т. е. из привилегированной части войска) минг, тархан, ушун, ойрат и передал их в подчинение брату. В качестве удела он пожаловал ему область асов (на Северном Кавказе) и Мангышлак. Согласно воле Бату и его первых преемников, Тукай-Тимур и его потомки осуществляли власть также над Хаджжи-Тарханом (Астрахань), вилайетами Кафа и Крым. Тукай-Тимур был участником курултаев 1246 г. (возведение на престол Гуюка) и 1251 г. (возведение на престол Мунке). По рассказу Абу-л-Гази, Тукай-Тимур, следуя примеру своего брата Берке-хана, принял ислам. Истории потомков Тука-Тимура, к числу которых (кроме крымских, астраханских и других ханов) принадлежали также и бухарские ханы Астраханской династии (Аштарханиды, или Джаниды, правили в 1599–1785 гг.), посвящена четвертая часть шестого тома «Бахр ал-асрар» балхского историка XVII в. Махмуда ибн Вали. Согласно утверждению этого автора, потомки Тука(й) — Тимура получили прозвание «ханских сыновей» (хан-оглы). А дом Тукайтимуридов Махмуд ибн Вали называет Ханедан-и Тукайтимурийан.

Орда-Эджен (Орда, Хорду, Ичен). Согласно Рашид ад-Дину, Орда — первый сын Джучи-хана от его старшей жены по имени Сартак из рода кунграт. При жизни Джучи-хана и после него он был весьма уважаем и почитаем. Орда-Эджен способствовал приходу к власти царевича Бату в Улусе Джучи. «Орда, — говорится в источнике, — был согласен на воцарение Бату, и на престол на место отца именно он его возвел». Таким образом, хотя заместителем Джучи-хана стал его второй сын, Бату, великий хан Менгу в ярлыках, адресованных им, имя Орды ставил впереди имени Бату (Рашид ад-Дин. Т. 2. С. 66).

Францисканец Иоанн де Плано Карпини проезжал через владения Орду в районе озера Ала-Куль, и отмечает в своем донесении: «В этой земле живет Орду, старший брат Баты, [представитель] древнейшего княжеского рода у тартар. Там есть также орда, или двор его отца, в которой пребывает одна из жен его, которая и правит там» (LT. IX. 25){21}. В списке монгольской элиты в донесении брата Иоанна о сыновьях Джучи говорится следующее: «Баты (он самый богатый и могущественный после императора), Орду (он старший из всех вождей)» (LT, V. 20), т. е. в 1246 г. Орду был самым старшим по возрасту из всех монгольских царевичей.

Орду называли еще Эдженом. По-монгольски эджен означает «хозяин, владыка»; так средневековые монголы величали младшего из своих сыновей[136]; или, как доказывает петербургский тюрколог А. П. Григорьев, — четвертого сына[137] Эджен, по обычаю, всегда находился при отце и наследовал его имущество. Переход к Орде коренного йурта Джучи, если он был старшим сыном Джучи, находится как бы в полном противоречии с обычаем монголов, согласно которому коренные владения отца переходили к младшему (или четвертому) сыну и степень удаленности удела каждого сына соответствовала их возрасту.

В этой связи надобно сделать некоторые пояснения. Во-первых, титул «эджен» сыновья получали не по рождению, а спустя какое-то время. И главное — существовало несколько порядков передачи имущества, войска, коренного йурта отца к сыну, причем каждый из этих порядков был законным, неоспоримым. Дело в том, что в силу обстоятельств эджен семьи мог умереть раньше своего отца, мог оказаться недееспособным и т. д.; да и степень старшинства детей, как показывают материалы источников, рассматривалась соответственно степени их матери, а у отдельных монгольских аристократов количество сыновей от разных женщин бывало внушительным (так, например, у младшего брата Чингиз-хана, Отчигина, было восемьдесят сыновей). И еще. То было время, когда война была обычной практикой людей, и нередко случалось так, что уже у пожилого отца оставался в живых только единственный сын и вовсе не младший (и вовсе не четвертый) из всех детей.

Другими словами, Чингизидом надо было только родиться, а вот эдженом можно было стать. Все или почти все в этом вопросе зависело от личной воли отца и, конечно, от сложившихся обстоятельств. Избрав в качестве руководства один из действующих порядков, отец объявлял в нужных случаях своего эджена. По неизвестным нам пока причинам в нашем случае эдженом оказался не младший (и не четвертый), а старший сын Джучи, Орда. Назначение отца (или самого Чингиз-хана, который умер на шесть месяцев позже Джучи) не вызвало никаких возражений, поскольку оно, очевидно, соответствовало одному из действовавших тогда порядков передачи власти, наследства и т. д.

После смерти отца в 1227 г. главная ставка Джучи, которая располагалась в верховьях Иртыша, в районе озера Ала-Куль, и называлась Кок-Ордой, перешла к Орда-Эджену. Во введение Орды перешли также четыре личные тысячи воинов Джучи-хана, которых выделил Джучи его отец Чингиз хан. Эти четыре личные тысячи воинов Джучи, по словам историка XIV в. Вассафа, при жизни Орды составляли уже более одного тумана «живого войска», т. е. более десяти тысяч воинов. Орда вместе с другими своими братьями принимал участие в семилетнем походе монгольского войска на Запад в 1236–1242 гг. В 1246 г. он участвовал в курултае, на котором Гуюк был возведен на ханский престол. В известных справочниках Стэнли Лэн-Пуля «Мусульманские династии» (1899 г.) и К. Э. Босворта под тем же названием (1967 г.) датой смерти Орда-Эджена неверно указан 1280 г.[138] Далее эта ошибка перешла во многие исторические труды. В действительности Орда-Эджен умер между 1246–1251 гг., и уже в 1251 г. его уделом правил его четвертый сын Кункиран. Во второй половине XIII в., т. е. при первых преемниках Орда-Эджена, центр улуса Орды (а заодно и его название Кок-Орда) был перенесен из района оз. Ала-Куль на берега Сырдарьи. После Кункирана там правил Куйинчи (Коничи), сын Сартактая, сына Орды. После смерти Куйинчи вместо него утвердился его старший сын, Баян.

С этого времени правобережные степи по среднему и нижнему течению Сырдарьи и прилегающие к ней области Улуса Джучи прочно закрепились за потомками Орда-Эджена. Показательный факт: и Урус-хан, и его предки и потомки, также владели этой территорией; оттуда, с берегов Сырдарьи, в XIV в. они совершали свои походы на Нижнюю Волгу и, разгромив политических противников, на время овладели Сараем, столицей Золотой Орды, а затем вновь возвратились в Кок-Орду, в Присырдарьинские владения.

Отсюда заключаем: Урус-хан был потомком Орда-Эджена, старшего сына Джучи, старшего сына Чингиз-хана В свете приведенных выше данных родословная Урус-хана представляется в таком виде: Урус-хан — сын Чимтая, сына Эрзена, сына Сасы-Буки, сына Баяна, сына Куйинчи, сына Сартактая, сына Орда-Эджена, сына Джучи, сына Чингиз-хана.

Раздел об Урус-хане завершу памяткой о его сыновьях и потомках; эти сведения извлечены мною из «Муизз ал-ансаб»{22} и «Нусрат-наме»; в изложении сохранена та последовательность перечисления имен, которая дана в «Муизз ал-ансаб» (в «Нусрат-наме» — последовательность перечисления имен детей Урус-хана несколько иная)[139].

Из восьми сыновей и потомков Урус-хана нас интересуют прежде всего двое, а именно: Гирей и Джанибек (Абу Саид).

Гирей (Кирай). Красивое имя. В восточных источниках оно встречается как среди Чингизидов, так и кочевой знати. В частности, одного из потомков Тука(й) — Тимура звали Хаджжи-Гирей; он был современником нашего Гирея и основателем Крымского ханства (XV в.). После него имя Гирей в Крыму превратилось в прозвище и стало добавляться к собственному имени каждого хана из династии Хаджжи-Гирея, потомка Тукай-Тимура, сына Джучи. О происхождении имени Гирей нет точных сведений. Как указал В. В. Бартольд, турецкий автор Ахмад-Вефик-паша в своем словаре «Лахджа-йи Усманийа» утверждает, не называя своих источников, будто гирей — монгольское слово, произносится по-монгольски гарай и употребляется в значении «заслуженный, достойный, обладающий правами».

Напомню, что Казахское ханство было образовано совместной деятельностью двух Джучидов — Гирея и Джанибека, но «падишахом был назван Гирей». Эти слова Махмуда ибн Вали полностью подтверждаются как сведениями «Тарих-и Рашиди», так и данными исторических сочинений периода Мухаммада Шейбани-хана (ум. 1510): «Нусрат-наме», «Фатх-наме», «Шейбани-наме», «Михман-наме-йи Бухара» и др. Именно Гирей выступает на страницах этих источников в роли старшего хана казахов. Подробности его правления нам неизвестны. Последний раз его имя встречается в источниках («Нусрат-наме», «Шейбани-наме» Бинаи) под 878/1473–1474 гг. По всей вероятности, он и умер в те же годы.

Об отце Гирея, Анике-Булад-султане (по «Нусрат-наме» — просто Булад), в известных нам источниках нет сведений. Зато имя его деда — Токтакиа — упоминается многими восточными авторами. Токтакиа был старшим сыном Урус-хана и после его смерти в 1377 г. наследовал отцу. Согласно характеристике автора «Шаджарат ал-атрак», по натуре Токтакиа был мягким и учтивым царевичем. Но этим миролюбивым добродетелям деда Гирея не было суждено проявиться в полной мере: он ханствовал всего лишь три месяца и погиб в войне с эмиром Тимуром и его протеже — мангышлакским царевичем Токтамыш-огланом (впоследствии ханом Золотой Орды).

По «Нусрат-наме», Гирей был единственным сыном Пулад (Булад) — султана. У Гирей-хана было много сыновей, пишет Мирза Хайдар, однако не приводит их имена. Согласно генеалогии Джучидов, помещенной в «Нусрат-наме», у Гирей-хана было три сына.

Первый сын Гирея — Бурундук. После смерти отца он вступил на престол.

Второй сын Гирея — Ходжа-Мухаммад. О нем в известных нам источниках нет сведений.

Третий сын Гирея — Султан-Али. Были ли у него дети или нет, также неизвестно.

Джанибек. В «Муизз ал-ансаб» его личным именем значится Абу Саид; в «Нусрат-наме» и у Абу-л-Гази он также назван Абу Саидом и отмечено, что этот царевич более известен как Джанибек. Абу Саид буквально означает «Отец Саида». В этой связи небезынтересно привести следующий факт. У пророка Мухаммада (ум. 632) от его первой жены Хадиджи был сын Касим, и Мухаммада звали также Абу-л-Касим («Отец Касима»), но сын скончался в младенчестве. Возможно, что у Джанибека был сын по имени Саид, поэтому его называли также и Абу Саид.

Джанибек был (по «Муизз ал-ансаб» — старшим, а по «Нусрат-наме» — третьим) сыном Барак-хана и внуком Куйурчук-хана, четвертого сына Урус-хана (так по «Нусрат-наме»; по «Муизз ал-ансаб», Куйурчук был восьмым сыном и младшим из пятнадцати детей Урус-хана). О деде Джанибека Куйурчук-оглане мало что известно. В «Зафар-наме» Шараф ад-Дина Али Йазди (XV в.) содержится такой рассказ. В апреле 1395 г. на Тереке произошло решающее сражение между эмиром Тимуром и Токтамышем, ханом Золотой Орды. Токтамыш потерпел поражение и бежал. Тимур двинулся в погоню за своим противником. Прибыв к Туратурской переправе через Волгу, «он дал находившемуся при нем сыну Урус-хана, Куйричак-оглану, отряд узбекских храбрецов, находившихся в числе слуг высочайшего двора, приготовил принадлежности падишахского достоинства, удостоил его шитого золотом халата и золотого пояса, велел ему переправиться через Итиль и передал ему ханство над Улусом Джучи. Царевич из рода Джучи, согласно приказанию, перешел на ту сторону реки и занялся собиранием рассеянной армии и устройством улуса» (СМИЗО. Т. 2. С. 178). О том, когда и как Куйурчук-оглан оказался в орде Тимура и об обстоятельствах его правления Улусом Джучи, в тимуридских источниках нет сведений. Согласно Махмуду ибн Вали, ханствование Куйурчук-оглана было непродолжительным: вскоре после ухода Тимура с территории золотоордынского государства его ставленник был убит (Бахр ал-асрар, Т. 6. Ч. 3, л. 122а; Т. 6. Ч. 4, л. 246).

Теперь коротко о жизненных обстоятельствах отца Джанибека, Барак (Борак, Бурак) — хана. Мусульманские историографы характеризуют Барак-хана как мужа отчаянной смелости и весьма энергичного правителя. И впрямь, он обладал в высокой степени качествами человека действия: смелостью, решимостью, настойчивостью. В самом начале двадцатых годов XV в., одержав победу над своими политическими противниками в Присырдарьинских владениях Джучидов, Барак-хан выступил в Поволжье на войну с претендентами на золотоордынский престол. Ему удалось разгромить войско хана Худайдада, Улуг-Мухаммада и овладеть Сараем, столицей Золотой Орды. Потом он вернулся на берега Сырдарьи и воевал с внуком Тимура, Улугбеком (правил в Мавераннахре в 1409–1449 гг.).

У Барак-хана было три сестры: Пайанде-Султан, Рукийа-Султан, Суйдуним-Султан. Об обстоятельствах жизни первых двух ханум сведений нет. Согласно Кадир-Алибию (XVII в.), Суйдуним-ханум была замужем за знаменитым эмиром Золотой Орды Едиге (Идигу) мангытом, современником и противником Тимура и Токтамыша. По рассказу автора «Умдат ат-таварих» ал-Хаджжа Абд ал-Гаффара Кирими, Барак-хан был виновником смерти своего племенника Мансур-бия, сына Едиге и Суйдуним-ханум, и в свою очередь сам стал жертвой ответных действий детей эмира Едигея. Согласно «Муизз ал-ансаб» и «Нусрат-наме», у Барак-хана было три сына и одна дочь по имени Саадат-бегим; имена его сыновей: Мир-Сайид, Мир-Касим, Абу Саид, «которого называют также и Джанибек»[140].

Барак-хан погиб в 1428 г.; следовательно, Джанибек, его сын, родился не позднее 1429 г. Упоминания о Джанибек-хане встречаются во многих восточных книгах, что свидетельствует о его известности. Однако нет никаких сведений, из которых мы могли бы получить представление о характере Джанибека и его деятельности. Мусульманские историографы видят в нем вождя узбеков-казахов, отважного воина, одного из основателей Казахского ханства. Его имя всегда или почти всегда упоминается рядом с именем Гирей-хана.

Для суждения о времени смерти Джанибек-хана и о том, был ли он самостоятельным правителем, могут быть привлечены лишь косвенные данные. В наших материалах таких сообщений два.

Сообщение первое. В сочинении Кадир-Али-бия утверждается, что сына Барак-хана «называли Кичи Джанибек-хан»[141]. Сообщение это заслуживает пристального внимания. Дело в том, что в истории Улуса Джучи и Средней Азии, как уже говорилось, немало случаев, когда одновременно титул хана носило несколько султанов. Поэтому у авторов, хорошо знавших положение в улусах, как правило, присутствует уточнение, что именно такой-то сейчас является старшим из ханов, т. е. фактическим правителем. Для различения ханов в источниках обычно используется композит улуг хан, хан-и бузург, хан-и калан (старший хан) и кичи(к) хан, хан-и хурд (младший хан).

Сообщение второе. В «Тарих-и Рашиди» встречается такое известие: «Вышеупомянутый Касим-хан был сыном Джанибек-хана. Он, по примеру отца, во всем повиновался и был покорен Бурундук-хану» (Тарих-и Рашиди. В 648, л. 1536; МИКХ, с. 222).

Из этих сообщений можно сделать вывод, что Джанибек пережил Гирей-хана, отца Бурундука, и что самостоятельным правителем он не был, хотя и носил титул хана.

Повествование о Джанибек-хане завершим памяткой о его сыновьях и ближайших потомках. Вот что по этому поводу сообщается в «Родословном древе тюрков» Абу-л-Гази: «Сын Барак-хана Абу Саид по прозванию (лакаб) Джанибек-хан имел девять сыновей в таком перечислении и порядке: Иренджи, Махмуд, Касим, который воевал с Мухаммадом Шейбани-ханом и был виновником его гибели, Айтик, Джаниш, Канбар, Таниш, Усек, Джаук» (Абу-л-Гази. Т. 1. С. 178–179). Автор «Нусрат-наме» дает следующее написание имен сыновей Джанибек-хана: Иренджи, Махмуд, Касим, Атик, Джаниш, Канбар, Тыниш, Уснак, Джадик (МИКХ, с. 42). У Бабура, Мирзы Хайдара и некоторых других авторов имя четвертого сына Джанибек-хана пишется как Адик.

Теперь изложим обстоятельства каждого из перечисленных выше сыновей Джанибек-хана; это необходимо сделать не только для полноты сведений о казахских ханах и султанах, но и для лучшего понимания дальнейших событий в Казахских степях.

Иренджи — первый сын Джанибек-хана. В восьмидесятых годах XV в. он был владетелем Саурана (город в среднем течении Сырдарьи). Когда внук Абу-л-Хайр-хана, Мухаммад Шейбани, направился из Дешт-и Кипчака в Самарканд и достиг Саурана, говорится в источниках, Иренджи выступил с большим войском и разбил наголову Шибанидов. При этих обстоятельствах Мухаммад Шейбани с немногочисленными приближенными «направил поводья решимости» вместо Самарканда в сторону Бухары, к Абд ал-Али-тархану. Это сообщение (с некоторыми вариациями) содержится в нескольких источниках: в «Нусрат-наме» анонимного автора, «Шейбани-наме» Бинаи, «Хабиб ас-сийар» Хондамира, «Бахр ал-асрар» Махмуда ибн Вали. Были ли у Иренджи-султана дети или нет, неизвестно.

Махмуд — второй сын Джанибек-хана, был одной из ключевых фигур в военно-политической жизни Казахстана последней трети XV в. Впервые его имя упоминается в источниках («Нусрат-наме» анонимного автора, «Фатх-наме» Шади, «Шейбани-наме» Бинаи, «Хабиб ас-сийар» Хондамира, «Бахр ал-асрар» Махмуда ибн Вали) в связи с войнами Мухаммада Шейбани с казахскими султанами, где Махмуд-султан выступает как правитель города-крепости Сузака (город в среднем течении Сырдарьи). В источниках Махмуд-султан изображен как отважный воин, славный полководец, деятельный градоначальник. Замечательно, что он, султан, предводительствуя многочисленной ратью, в то же время выступал и в роли батыра, перед решительной битвой вызывающего врага на единоборство. Сам облик Махмуд-султана казака выдавал в нем истинного воина эпохи средневековья: нос, щеки и губы рассечены саблей в бою, на теле множество ран от стрел, копий и секир (МИКХ, с. 21, 74–77, 105–107, 367). О том, где, когда и при каких обстоятельствах наступила его смерть, ничего неизвестно. Были ли у Махмуд-султана дети или нет, также неизвестно.

Касим — третий сын Джанибек-хана. Так как он был ханом, то о нем будет отдельное повествование.

Адик (Атик, Айтик, Айбек) — четвертый сын Джанибек-хана. По словам Бинаи (ум. 1512), Адик-султан был одним из великих султанов Дешт-и Кипчака. В последней четверти XV в. он активно участвовал, наряду со своими братьями, в делах и походах старшего хана казахов Бурундука против Шибанидов. Адик-султан был женат на дочери могольского хана Юнуса (ум. 1487), Султан-Нигар-ханум, и на рубеже XV–XVI вв. жил в Ташкенте, который в то время принадлежал моголам и являлся местом пребывания старшего хана (улуг хан) моголов Султан-Махмуда (ум. 1508). В 1503 г., когда Шейбани-хан захватил Ташкент, Адик-султан, по словам автора «Тарих-и Рашиди», «ушел к казахам, Султан-Нигар-ханум тоже последовала за ним. Адик-султан в те самые дни скончался, тогда ханум, связав узами бракосочетания, взял себе в жены Касим-хан» (МИКХ, с. 222).

У Адика от Султан-Нигар-ханум были две дочери: старшую (имя ее неизвестно) выдали за Абдуллах-султана, сына Кучум-хана, она умерла вскоре после замужества; младшую звали Чучук-ханум, ее отдали за Рашид-султана, будущего хана моголов[142].

У Адик-султана были и сыновья, но их число не указывается в источниках. В сочинении Кадир-Али-бия говорится, что «род Адик-султана» (Адик султан неслини) звали «Биш-Огул» (Кадир-Али-бий, с. 164); из этого сообщения можно заключить, что у него было «пять сыновей». Нам известны имена следующих сыновей Адик-султана. (Порядок перечисления имен произвольный, а не по старшинству).

Тахир, был ханом.

Абу-л-Касим. Он, по словам его современника, Мирзы Хайдара Дуглата, погиб в двадцатых годах XVI в., став жертвой слепой ненависти толпы.

Буйдаш, тоже был ханом.

Бауш. Это имя требует комментария. В изданном И. Березиным в 1854 г. списке сочинения Кадир-Али-бия есть такая фраза: «Амма Бауш. Буйдашнинг оглы Адик султан турур. Анинг оглы Буйдаш хан турур» (Кадир-Али-бий, с. 164). В таком виде эта фраза грубо искажена. В. В. Вельяминов-Зернов предложил такое прочтение текста: у Буйдаш-хана был сын по имени Бауш[143]. Это предложение было принято на веру многими исследователями, в том числе и автором настоящих строк[144]. Однако в «новом», обнаруженном уже в наше время, списке сочинения Кадир-Али-бия содержится сообщение о том, что Бауш и Буйдаш были единоутробными братьями: «Бауш, Буйдаш; бу екисининг анасы бир ерди. Кожаш хан, бу анадын йалгуз ерди»[145].

О Бауш-султане, как оказалось, есть весьма любопытное сообщение и в «Тарих-и Рашиди». Бади ал-Джамал-ханум, родная сестра хана моголов Рашид-султана, сына Саид-хана (ум. 1533), пишет Мирза Хайдар Дуглат, была замужем за Бауш-султаном, сыном Адик-султана, «узбека-казака». Когда Рашид-хан в союзе с «узбеками-шибанами» нанес поражение узбек-казакам, то Бауш-султан, полагая, что его положение зятя гарантирует ему личную безопасность, прибыл к моголам для встречи с Рашид-ханом. Тот потребовал, чтобы Бауш-султан немедленно дал развод его сестре, Бади ал-Джамал-ханум, пригрозив ему смертью в случае отказа. Брак был расторгнут, и Бади ал-Джамал-ханум сразу же выдали за Мухаммади барласа, чьи предки никогда не удостаивались подобной высокой чести. Такой поступок, продолжает Мирза Хайдар, был грубейшим нарушением правил приличия: простолюдину была оказана честь, достойная царевича. Но Рашид-хан пренебрег правилами приличия и тем самым навлек позор на свой род. Самое постыдное и возмутительное здесь то, что он, отняв свою сестру у достойного и почтенного человека, выдал ее за недостойного простолюдина — поступок неслыханный, — возмущается автор «Тарих-и Рашиди» (рукопись, В. 648, л. 2346; С. 395, л. 3236; D 71, л. 432).

Во всех трех указанных выше списках «Тарих-и Рашиди» из рукописного фонда Санкт-Петербургского филиала Института востоковедения РАН, а также в переводе Д. Росса написание имени этого сына Адик-султана дается как Бауш-султан (Тарих-и Рашиди, пер., с. 453). В списке под шифром С 394 (л. 1766) из того же собрания вместо Бауш-султан стоит Бадш-султан. В арабской графике написание этих имен может быть легко перепутано. В. В. Вельяминов-Зернов, который пользовался списком «Тарих-и Рашиди» из библиотеки Санкт-Петербургского университета, прочитал это имя как Бабауш-султан[146]. Таким образом, Бауш, Бадш и Бабауш-султан — это одно и то же лицо, а именно: сын Адик-султана; его не следует путать с Буйдаш-ханом, как это сделано в ряде опубликованных работ, в том числе и в русском переводе «Тарих-и Рашиди» (Тарих-и Рашиди, 1996, с. 567).

Не есть ли Кожаш (Ходжаш?), который в «новом» списке сочинения Кадир-Али-бия упоминается рядом с именами единоутробных братьев Бауша и Буйдаша, их брат по отцу (сводный брат), т. е. искомый нами пятый сын Адик-султана?

Джаниш — пятый сын Джанибек-хана. По свидетельству Мирзы Хайдара, в 1513 г. Джаниш-султану было лет под шестьдесят, и он вместе с другими казахскими султанами встречал в долине Чу могольского хана Саида (МИКХ, с. 225). Более подробные сведения о нем содержатся в «Михман-наме-йи Бухара». В январе 1509 г. Шейбани-хан выступил из Бухары в степь на войну с казахами, пишет Ибн Рузбихан, участник этой зимней кампании. В феврале войско прибыло в Узгенд и переправилось через Сырдарью. Кортеж Шейбани-хана «через десять дней движения постепенно прибыл в местность Кара-Абдал, а она близка к середине зимних стойбищ казахов. Она является йуртом сообщества племен, подчиненному одному из казахских султанов. Их верховный повелитель в настоящее время называется Джаниш-султан. У него есть брат по имени Таниш-султан, и он располагается близко к йурту этого султана. В улусе каждого из них более пятидесяти тысяч именитых казахов, из которых каждый является славным воином и достойным батыром». Шейбани-хан отрядил войско, которое отправилось в набег на «улус Джаниш-султана». Когда разнесся слух о приближении неприятельского войска, «люди улуса Джаниш-султана собрались в одном месте. Число их превышало тридцать тысяч человек, из которых у каждого было много слуг и подчиненных, так что общее их число достигало до ста тысяч». Передовые отряды враждующих войск встретились, и сражение началось. Джаниш-султан «со знатными казахами» стоял в большом полку, а другой отряд казахов выдвинулся и встал на место обороны и сопротивления. Выбрав удобное время, Джаниш-султан вышел из засады, напал на войско Убайдулла-султана и стал теснить неприятеля. Но на помощь Убайдулле подоспели другие Шибаниды со своими отрядами, и разгорелся сильный бой. В конце концов, Джаниш-султан потерпел поражение и с разбитыми отрядами отправился в области зимования Бурундук-хана.

У Джаниш-султана был сын по имени Ахмад-султан — «один из знатных казахских султанов», — пишет Ибн Рузбихан. В 1508 г. он разграбил прилегающие к Самарканду и Бухаре округа. На Кара-Абдале Ахмад-султан находился в рядах защитников улуса казахов. После поражения своего отца Джаниш-султана, Ахмад-султан пытался бежать, но был схвачен. Его-привели к Хамзе-султану, который был главным военачальником войска, которое Шейбани-хан отрядил для нападения на улус Джаниш-султана. Хамза-султан, мстя за кровь своего брата, который ранее был убит Джаниш-султаном, велел казаку отрубить голову Ахмад-султану и доставить ее вместе с вестью о победе к подножью престола Шейбани-хана, что и было сделано.

Этот же рассказ в очень короткой форме содержится и в «Мусаххир ал-билад» (л. 876).

О других детях Джаниш-султана неизвестно.

Канбар — шестой сын Джанибек-хана. По словам Кадир-Али-бия[147], Канбар-султан был единоутробным братом Касима и всю свою жизнь провел при нем, постоянно находясь в авангарде войска. «Его роду царствовать не пришлось» (Кадир-Али-бий, изд., с. 163). Дети его неизвестны.

Таниш (Тыныш, Биниш) — седьмой сын Джанибек-хана. Судя по сочинению Ибн Рузбихана (Михман-наме, изд., пер.: указатели)[148], Таниш был крупноулусным (старшим) султаном. В начале марта 1509 г. его улус подвергся нападению воинов Шейбани-хана. Таниш-султан с частью своих воинов и людей некоторое время бился «за свое семейство, добро и достояние», но отступил перед превосходящей силой противника. Все — «достояние и добро, перевозочные животные, скот, караваны верблюдов, шатры, большие палатки, одежда, кибитки, повозки, вьючные верблюды» — подверглось разграблению.

Последний раз имя Таниш-султана встречается в источниках под 1513 г. По словам Мирзы Хайдара, Таниш-султану (в разных списках «Тарих-и Рашиди» написание его имени дается по-разному) тогда было лет шестьдесят; он вместе с другими казахскими султанами был послан Касим-ханом встречать монгольского хана Саида (МИКХ, с. 225; Тарих-и Рашиди, пер., с. 276).

Усек (Усен, Уснак) — восьмой сын Джанибек-хана. Об обстоятельствах его жизни сведений нет. По сообщению Кадир-Али-бия, у Усека был сын Булат-султан; «роду их тоже не довелось ханствовать»; Булат-султан вместе со своими сыновьями погиб в войне с ногаями (Кадир-Али-бий, с. 163). По данным позднейших источников, другого сына Усек-султана звали Булакай-Куйан[149]. В использованных мною источниках о нем сведений нет.

Джадик — девятый сын Джанибек-хана. Как установил еще в 1864 г. В. В. Вельяминов-Зернов в своей капитальной и, по словам А. Ю. Якубовского, до сих пор недостаточно оцененной работе «Исследование о Касимовских царях и царевичах», имя Джаук следует читать как Джадик; Джадик же и Йадик других источников — одно и то же лицо[150].

Джадик был единоутробным братом Усек-султана. Все, что знаем о нем и его потомках, основано исключительно на сообщениях Кадир-Али-бия (XVII в.). Вот что он пишет: «Во время Касим-хана жил и Джадик-хан; он был убит вместе с одним из своих сыновей на Иланлы-Тюбе, сражаясь с Шигим-мирзою. Могила его находится в Ургенче на Бакырган-Ата; там он и был погребен. У Йадик-хана был много жен и наложниц. Сыновей у него также было много. Из них известнейшие — следующие: Тугум-хан, Букей-султан, Шигай-хан, Малик-султан. Матерью обоих последних была Абайкан-бегим. Сыновья Тугум-хана звались Токуз-Сари. Тугум-хан вместе с Башибек-султаном, сыном Малика, и со всеми Токуз-Сари — своими сыновьями — погиб в пределах Джагата. Их было тридцать семь известных султанов» (Кадир-Али-бий, изд., с. 163)[151].

По мнению В. В. Бартольда, 37 казахских султанов вместе с Тугум-ханом (Бартольд ошибочно называет Тугума братом Тахира, который в действительности был сыном Адик-султана, а не Джадик-султана) пали в сражении с могольским Рашид-ханом в 944/1537–1538 г.[152] Версия В. В. Бартольда подтверждается исследованиями крупнейшего знатока средневековых мусульманских источников петербургского ираниста О. Ф. Акимушкина[153].

У Джадик-султана, кроме названных Кадир-Али-бием четырех сыновей, был по меньшей мере еще один сын по имени Йанги-Бахадур-султан. Рассказ о нем содержится в «Шараф-наме-йи шахи». Весной 1582 г., пишет Хафиз-и Таныш, когда Шибанид Абдулла-хан стоял лагерем у Саурана, на берегу р. Чатырма, сын государя Абд ал-Мумин решил поохотиться, увлекся и заблудился. Абдулла был очень озабочен, как вдруг на следующий день, когда войско уже стояло в Джигдалике, Йанги-Бахадур-султан, «младший брат Шигай-хана», явился в лагерь вместе с царевичем. Обрадованный государь похвалил Йанги-Бахадур-султана и «одарил его большой суммой денег» (МИКХ, с. 270).

Таковы сведения доступных ныне источников о родословной Гирея и Джанибека, основателей Казахского государства. Место погребения Гирей-хана и Джанибек-хана неизвестно.

Глава 3

Государства Шибанидов в Мавераннахре и Хорезме

§ 3.1. Род Шибана, сына Джучи

После распада Золотой Орды в XV в. потомки нескольких сыновей Джучи основали свои династии, правившие (одни долго, другие коротко) как в пределах бывшего государства Джучидов с центром в Поволжье, так и за его пределами. Так, Крымское ханство, Казанское ханство и Астраханское ханство возглавили потомки тринадцатого сына Джучи, Тукай-Тимура; впоследствии Тукайтимуриды продолжительное время правили также в Бухаре.

Потомки другого сына Джучи, Орды, в семидесятых годах XV в. создали Казахское ханство. Некоторыми исследователями было высказано мнение, что потомки Орды к середине XIV в. уже сошли с исторической арены и их место занял род тринадцатого сына Джучи, Тукай-Тимура. Однако это предположение не находит подтверждения в источниках. Настаивающие на этом предположении полагают, что глава царевичей левого крыла Джучиева Улуса с центром в Сыгнаке (правобережье Сырдарьи) Урус-хан (1374–1377), который почти в течение года владел также столицей Золотой Орды Сараем, был потомком Тукай-Тимура. Действительно, родословная Урус-хана очень запутана. Однако анализ всех доступных ныне материалов по генеалогии Урус-хана указывает на то, что он мог быть потомком Орды[154]. А основатели Казахского ханства Гирей-султан и Джанибек-султан были потомками Урус-хана. Казахская ветвь Джучидов правила очень долго — до середины XIX столетия.

Потомки другого сына Джучи, Шибана, возглавили в XV в. Сибирское ханство, а в XVI в. овладели Мавераннахром и Хорезмом и создали там два самостоятельных ханства. Известно, что после пресечения потомства Бату (сер. XIV в.) Шибаниды некоторое время находились на золотоордынском престоле. Эта династия играла важную роль в политической жизни Евразии.

Шибаниды (ханедан-и Шибаниан) — потомки монгольского царевича Шибана, по Рашид ад-Дину, пятого сына Джучи, старшего сына Чингиз-хана. Согласно «Муизз ал-ансаб» (л. 18аб), матерью Шибана (одиннадцатый сын) и Чилавуна (восьмой сын) была Несер (чтение предположительное: в написании отсутствуют диакритические знаки). В донесениях францисканцев XIII в., Иоанна де Плано Карпини и Бенедикта Поляка, младший брат Бату назван Сибан (лат. Siban; монг. Siban) (LT, V. 20; НТ, § 23). Имя Шибан (Сибан) мусульманская традиция превратила в «Шейбан» («Шайбан») по аналогии с названием арабского племени и арабского имени, с которым оно на самом деле не имеет ничего общего.

Дата рождения Шибана неизвестна. В 1229 г. вместе со своими братьями (Бату, Берке, Беркечаром и Ураде) он присутствовал на курултае в Монголии, на котором Угедей был провозглашен великим ханом. В 1236–1242 гг. вместе с другими Чингизидами Шибан участвовал в семилетнем походе монголов в западные страны. Его десятитысячный отряд находился в авангарде войска монголов во время похода осенью 1236 г. против болгар и башгирдов; по Джувайни и Рашид ад-Дину, Шибан лично вступал в сражение и в короткое время монголы захватили Болгар и Башгирд. В 635/1237–1238 г. Шибан, Бучек и Бури покорили Крым.

В «Нусрат-наме» (XV в.) говорится о том, что за полководческий талант, выказанный во время этих военных действий, царевич Шибан был особо отличен и поставлен во главе сорокатысячной армии (Нусрат-наме, изд., с. 115).

В 1246 г. Шибан вместе со своими братьями (Ордой, Берке, Беркечаром, Тангутом и Тукай-Тимуром) присутствовал по заданию Бату на курултае в Монголии, на котором Гуюк был провозглашен великим ханом. Последний раз имя Шибана упоминается в источниках под 1248 г. Дата смерти Шибана неизвестна.

Согласно Абу-л-Гази, Бату, глава Джучиева Улуса, после возвращения из похода в Восточную Европу пожаловал своим братьям и другим родичам уделы. В частности, Шибан получил земли между владениями самого Бату и владениями Орды, с тем чтобы он проводил лето на берегах Иргиза, Ори, Илека, к востоку от Яика и Уральских гор, зиму — в Кара-куме, Ара-куме, на берегах Сырдарьи, в устьях Чу и Сары-су. При этом под власть Шибана Бату отдал народ (иль) в количестве пятнадцати тысяч семейств, состоящий из представителей четырех племен: кушчи, найман, буйрак, карлук (Абу-л-Гази, изд., Т. 1. С. 181; Зубдат ал-асар, л. 88а, 1196).

У Шибана было много жен и наложниц, пишет Рашид ад-Дин, и приводит имена двенадцати сыновей Шибана и их первых потомков. Подробная генеалогия Шибана приводится в «Муизз ал-ансаб» (л. 226–236), «Таварих-и гузида-йи нусрат-наме» (МИКХ, с. 34–43) и других сочинениях. В 60–70-х гг. XIV в., когда в Золотой Орде началась смута и в столице государства Сарае сменялось по несколько ханов в год, на сарайском престоле побывало немало царевичей из рода Шибана. Эта тема — политическая ситуация в Золотой Орде в 50–70-х гг. XIV в. — подробно рассмотрена в ряде работ востоковеда А. П. Григорьева[155].

Согласно Махмуду ибн Вали и Абу-л-Гази, власть в роде Шибанидов в течение нескольких поколений постоянно передавалась от отца к сыну, т. е. по прямой линии (Бахр ал-асрар, Т. 6. Ч. 3, л. 122б-123а; Абу-л-Гази, изд., Т. 1. С. 181–182). Вот имена этих царевичей: Бахадур (второй сын Шибана), Джучи-Буга (старший сын Бахадура), Бадакул (старший сын Джучи-Буга; согласно «Муизз ал-ансаб» — третий сын), Минг-Тимур (старший сын Бадакуля), Пулад (третий сын Минг-Тимура; согласно «Муизз ал-ансаб» — пятый сын). После смерти последнего его наследство было разделено между его двумя сыновьями — старшим сыном Ибрахимом, который был известен также под именем Аба-оглан, и вторым сыном Арабшахом; причем каждый из них имел свою орду (ставку).

Потомки Ибрахима и Арабшаха постепенно обособились, образуя особые ветви рода Шибана, и когда в начале XVI столетия в Мавераннахре и Хорезме возникли два самостоятельных ханства под главенством Шибанидов, то во главе так называемого Бухарского ханства стояли Шибаниды из потомков Ибрахима, а во главе Хивинского ханства — Шибаниды из потомков Арабшаха.

Образование Сибирского ханства связано с именем Шибанида Ибак (Абак, Ивак) — хана. Вот что сообщает об его происхождении историк Абу-л-Гази: Ибак был сыном Махмудек-хана, сына Хаджжи-Мухаммад-хана, сына Али-оглана, сына Бик-Кунди-оглана, сына Мунга-Тимура, сына Бадакуля, сына Джучи-Буга, сына Бахадура, сына Шибана, сына Джучи, сына Чингиз-хана (Абу-л-Гази, изд., Т. 1. С. 177).

После смерти в 1468 г. объединителя Узбекского улуса Шибанида Абу-л-Хайр-хана (внука Ибрахима) часть территории Западной Сибири перешла к Ибаку, политическому сопернику Абу-л-Хайра и его дома в борьбе за власть. Имя Ибак-хана часто встречается в среднеазиатских письменных источниках, освещающих события 60–90-х гг. XV в. (МИКХ, указатель). Основным ядром Сибирского ханства Шибанидов, образование которого относится к началу 70-х гг. XV в., вначале были земли по среднему течению Иртыша и рекам Тары, Тобол, Ишим и Тура. Границы ханства то расширялись, то сужались в зависимости от политических обстоятельств. Упрочив свои позиции в Тюменской земле, Ибак сделал своей ставкой старинное укрепленное село угров на берегу Иртыша, носившее название «Сибирь», или (по-тюркски) «Кашлык». По имени главной ставки ханство и стало называться «Сибирским»[156].

Владения Шибанидов в Западной Сибири Абу-л-Гази называет «Туран вилайети» («Туранским краем»), а в сочинении османского автора конца XVI в. Сейфи Челеби государство и столица сибирских Шибанидов названы «Тура»: «По одну сторону от казаков расположена область Тура, протяженностью в двадцать дней пути; это крайний предел Дешт-и Кипчака. Владетель этой страны Кучум-хан; он из потомков Чингиза, мусульманин, придерживается толка Имама Азама. Однажды, когда Кучум-хан куда-то отлучился, ночью пришли неверные русы и захватили город Тура. Как только оповестили об этом Кучум-хана, он обложил город и года два держал кафиров взаперти. Ослабив их таким образом до крайности, он затем вновь овладел Турой. Это событие произошло недавно. Однако, когда русы захватили Туру, они пленили сына Кучум-хана и отправили его в Москву{23}. По сторонам владений Кучум-хана обитают удивительные племена необычной внешности; никто не понимает их языка; нет у них ни религии, ни веры, и подобны они в том диким животным{24}. В стране той летом ночи крайне коротки и в течение сорока дней кряду невозможно совершать ночную молитву — наступает рассвет. Это доподлинно известная история. Предки Кучум-хана господствовали над той страной со времени Чингиза» (Сейфы Челеби, л. 186, 236–246).

Название Тура встречается и в более ранних мусульманских источниках. Так, согласно утверждению Масуда ибн Усмана Кухистани, Шибанид Абу-л-Хайр был провозглашен ханом в 1429 г. в городе Тура, который и «стал местопребыванием трона государства» (Тарих-и Абу-л-Хайр-хани, л. 221а). В таких источниках начала XVI в., как, например, «Нусрат-наме» анонимного автора и «Шейбани-наме» Бинаи, упоминаются «город и вилайет» Чинги-Тура. Как полагает В. П. Юдин, в мусульманских источниках под городом Чинги (Чимги) — Тура имеется в виду город на месте нынешней Тюмени. Очевидно, у Шибанидов Сибирского ханства было несколько временных столиц. Главным городом Кучум-хана был город Искер, недалеко от впадения Тобола в Иртыш[157].

Ибак-хан погиб в междоусобной борьбе около 1495 г. Преемником Ибака стал его брат Мамук, после смерти которого правителем Сибирского ханства был Тулук (Кулук) — султан, сын Ибак-хана. Однако он не сумел передать власть по прямой линии, и в XVI в. Сибирским ханством правили представители разных семейств из рода Шибана.

Последним правителем Сибирского ханства из рода Шибана был Кучум-хан, сын Муртазы и потомок Ибак-хана, основателя Сибирского ханства. Родословная Кучум-хана приводится только в сочинении Абу-л-Гази: «Чингиз-хан, его сын Джучи-хан, его сын Шибан-хан, его сын Бахадур-хан, его сын Джучи-Бука, его сын Бадакул, его сын Мунга-Тимур, его сын Бек-Конды-оглан, его сын Махмудек-хан, его сын Абак-хан, его сын Тулук-хан, его сын Шамай-султан, его сын Узар-султан, его сын Бахадур-султан; сын упомянутого Махмуд-хана (?) — Муртазы-хан, его сын Кучум-хан». Линия этой династии оборвалась на Кучум-хане. Кучум-хан, пишет далее Абу-л-Гази, правил сорок лет в Туране и прожил долгую жизнь. В конце концов, он ослеп, в 1003/1594–1595 г. русские отвоевали у него Тура. Кучум-хан бежал к мангытам и там умер (Абу-л-Гази, изд., Т. 1. С. 177).

Как и Тулук-хан, Кучум не получил свое царство в наследство от отца, а захватил власть в Сибирском ханстве в 1563 г. с помощью ногайских правителей, изгнав оттуда своего предшественника Йадгара (Ядгар). К 1572 г. Кучум-хан, сломив сопротивление местной знати, упрочил свою позицию в Сибирском ханстве: он обложил данью башкирские и угорские племена, покорил угров по нижнему течению Иртыша и протоку Конде и тюркоязычное население Барабинской степи. Кучум полностью ликвидировал прежнюю зависимость Сибирского ханства от русского царя и даже стал вторгаться в вотчины Строгановых в бассейне р. Чусовой. Набеги на район Прикамья продолжались. В этой обстановке Строгановы сформировали наемный казачий отряд во главе с атаманом Ермаком[158].

Относительно личности атамана Ермака нет никакой ясности. Существует множество версий о его происхождении — летописных, художественных и фольклорных. Замечу, что Ермак (Ермек) — тюркское слово и означает «забава», «утешение». Согласно одной фольклорной версии, Ермак происходил из Ногайской орды и был вхож в дворцовое окружение ногайцев (мангытов) и умудрился вступить в связь с ногайской княжной. Спасаясь от гнева ее брата, он вынужден был бежать на Волгу, оттуда на Каму и благодаря своим выдающимся качествам скоро стал атаманом русской «казачьей дружины»[159].

Отряд Ермака снаряженный огнестрельным оружием, порохом и продовольствием на средства торгово-промышленного дома русских купцов Строгановых, двинулся вверх по реке Чусовой и через Камень (Уральские горы) — в Сибирь, положив начало завоеванию края.

В 1581 г. ими был завоеван Искер, главный город Кучум-хана. Своей победой Ермак обязан исключительно применению огнестрельного оружия, неизвестного тогда в Сибири. Но война продолжалась долго и с переменным успехом. В 1003/1593 г. Кучум-хан потерпел очередное поражение от русских казаков и бежал к мангытам (ногайцам). В августе 1598 г. Кучум-хан еще раз сразился с русскими казаками на левобережье средней Оби, но вновь потерпел поражение и опять бежал с «малыми людьми» к мангытам. Сообщается, что на этот раз мангыты убили его в отместку за набеги его отца Муртазы на их йурт. «Потомство этой (т. е. сибирской) ветви Шибанидов пресеклось на Кучум-хане», — заключает Абу-л-Гази, тоже Шибанид, хан Хивы и автор основательной книги под названием «Родословное древо тюрков» (Абу-л-Гази, изд., Т. 1. С. 177).

§ 3. 2. Бухарское ханство в XVI в.

Важным политическим последствием раскола в роде Шибана после смерти Пулад-султана явилось то, что уже в двадцатых годах XV в. на коренной территории Шибанидов одновременно правило несколько независимых правителей. Одним из них был Джумадук-хан (1425–1428), правнук Тонга (или Тунка), младшего брата Пулада, несмотря на то, что его отец Суфи-оглан еще был жив. Владения Джумадука находились к северу от Аральского моря, между реками Эмба и Сары-су. На левом берегу Атбасара, правого притока Ишима, самостоятельно правил Шибанид Мустафа-хан. Другого правителя улуса Шибана звали Махмуд-Ходжа; он был сыном Каанбая, четвертого сына Эльбека, сына Минг-Тимура[160].

У Джумадук-хана наряду с другими Шибанидами служил и Абу-л-Хайр-оглан, сын Даулет-Шейха, сына Ибрахима. Около 1427–1428 гг. часть населения соседнего с владениями Джумадука Мангытского улуса (Ногайской Орды — русских источников) восстала; Джумадук-хан выступил против повстанцев, но потерпел поражение, попал в плен и был казнен. В плен попал и юный Абу-л-Хайр-оглан. Но ему не только была сохранена жизнь, но и оказана поддержка при захвате власти во владениях Джумадука.

Так, при поддержке некоторых представителей мангытов и большинства представителей кочевых племен и родов улуса Шибана семнадцатилетний Абу-л-Хайр был провозглашен ханом в начале весны 1429 г. (год Обезьяны: 1428–1429; 834/1429–1430). После победы над другими Джучидами ему подчинилась большая часть Восточного Дешт-и Кипчака (Узбекского улуса) (Тарих-и Абу-л-Хайр-хани, л. 218а-220б).

Население Восточного Дешт-и Кипчака, которым управлял Абу-л-Хайр (1429–1468), называлось узбеками, по-видимому, по имени известного государя Золотой Орды Узбек-хана (1313–1341), хотя ханы этой области не были связаны по прямой линии с Узбек-ханом.

Сразу же после смерти Абу-л-Хайра, предводителя кочевых узбеков, в Узбекском улусе началась борьба за верховную власть. В этой обстановке султаны Гирей и Джанибек и их большая казачья вольница вернулись из Моголистана в Узбекский улус и в 875/1470–1471 г. захватили верховную власть в стране и основали династию казахских султанов (даулат-и салатин-и казак).

Преемник и сын Абу-л-Хайра, Шейх-Хайдар-хан, и люди его окружения были убиты, большая часть Шибанидов со своими приближенными подалась во владения астраханского хана Тукайтимурида Касима, но противники осадили Астрахань, и Шибаниды бежали из города в родные степи и рассеялись по краям обширного улуса.

Так в 1470–1471 гг. Шибаниды потеряли верховную власть в Узбекском улусе (Восточном Дешт-и Кипчаке), но не отказались от политической борьбы. Во главе такой группы Шибанидов стали молодой энергичный и воинственный царевич Мухаммад Шейбани (род. 1451) и его младший брат Махмуд-султан (род. 1454). Юные султаны, которые после гибели Шейх-Хайдара (ок. 1470), сына и преемника Абу-л-Хайр-хана, были отправлены в Астрахань, вернулись в Присырдарьинские степи и, образовав там небольшой отряд, начали борьбу с казахскими правителями за восстановление власти семьи Абу-л-Хайра в Восточном Дешт-и Кипчаке[161].

В процессе этой борьбы, длившейся много лет, молодой царевич то вступал в союз с мангытскими мурзами, то обращался за помощью к правителям моголов. Однако ему так и не удалось одолеть владетелей Казахского ханства и восстановить в Восточном Дешт-и Кипчаке власть дома Абу-л-Хайра: слишком сильны были казахские владетели (они водили 30–70-тысячное войско), а около Мухаммада Шейбани была лишь небольшая группа людей (от нескольких десятков до 300–400 человек). Тогда Шейбани и efo ближайшее окружение, получив поддержку у могольского хана Махмуда, направили свои усилия на овладение территорией, принадлежащей Тимуридам. Предприятие это в силу объективных причин — раздробленности государства Тимуридов и ослабления его политической и военной мощи — оказалось удачным, и Шейбани с поддерживавшей его частью кочевых узбеков Восточного Дешт-и Кипчака завоевал сначала центральный Мавераннахр, а позже и другие части государства Тимуридов (до сих пор лучшей работой, посвященной истории завоевания государства Тимуридов кочевыми узбеками Дешт-и Кипчака, остается публикация проф. А. А. Семенова 1954 г.).

Вот краткая хронология военно-политических событий тех лет.

1500 г. — Шейбани при поддержке могольского хана Махмуда во главе небольшого отряда захватил Бухару и передал ее в удел своему младшему брату Махмуд-султану, а знать Самарканда без боя сдала ему город, но вскоре Шейбани был вынужден покинуть город.

1501 г. — Шейбани отвоевал у Тимурида Бабура Самарканд и сделал его столицей государства Шибанидов в Мавераннахре, а заодно захватил еще ряд городов и крепостей междуречья Амударьи и Сырдарьи.

1503 г., конец весны — Шейбани нанес поражение объединенным силам моголов и их союзников во главе с Махмуд-ханом, его братом Ахмад-султаном и Бабуром, разбив их на голову в бою под Ахси, у г. Архиан, захватил Ташкент, Сайрам, Шахрухийе, Ура-Тепе, Дизак и другие города и крепости Туркестана.

1504 г., весна — кочевые узбеки Восточного Дешт-и Кипчака во главе с Шибанидами завоевали Фергану, совершили поход на Хорезм.

1505 г., август — после десятимесячной осады был взят Ургенч, который защищал Чин Суфи, в качестве наместника Тимурида Султана Хусайна; особенно выдающееся участие в десятимесячной обороне города принимало туркменское племя адак. Самое подробное описание завоевания Шейбани-ханом Хорезма принадлежит перу Мухаммада Салиха, участника похода, хорезмийца по происхождению (Шейбани-наме, изд. Мелиоранского).

1506 г., 4 мая — скончался Султан Хусайн, номинальный глава Тимуридов, его сын и преемник Бади аз-Заман не сумел организовать отпор Шибанидам, и осенью того же года Балх сдался Шейбани-хану.

1507 г., май — гератское войско было разбито, и, согласно современнику тех событий Хондамиру, утром в пятницу 23 мая Шейбани вошел в Герат — другую столицу Тимуридов и потребовал от простых жителей города уплаты контрибуции в 100 тыс. и отдельно от знати — 35 тыс. тенгече (сумма огромная в то время). Город подвергся двухдневному грабежу. Кочевые узбеки во главе с Шибанидами захватили еще несколько городов Хорасана. Шейбани-хан все лето провел в Герате и лишь осенью 1507 г. направился оттуда на зимовку в Мавераннахр.

1508 г., весна — новый поход Шибанидов на Хорасан. Последний тимуридский правитель Средней Азии Бади аз-Заман бежал на запад, в Азербайджан, и после долгих лет скитаний на чужбине, наконец, скончался в Стамбуле в 1517 г.

Так Шейбани-хан стал владетелем обширного государства, простиравшегося от Сырдарьи и низовьев Амударьи до Центрального Афганистана.

Завоевание государства Тимуридов Шейбани-ханом привело к окончательному уходу потомков Абу-л-Хайр-хана с частью племен и родов Узбекского улуса с территории Восточного Дешт-и Кипчака и к перенесению термина узбек в покоренные ими области Мавераннахра. С этого времени оба термина — казак и узбек — приобрели такое значение, что служили не только для обозначения приверженцев старой знати Шибанидов или Гирея, Джанибека и их потомков, но и для разделения сородичей по месту их обитания, ограниченного теперь рамками определенных политических и государственных границ.

В истории крушения политической власти потомков эмира Тимура немаловажную роль сыграла и личность самого Шейбани-хана.

Завоеватель государства Тимуридов был внуком Абу-л-Хайр-хана и старшим сыном Шах-Будаг-султана. Он родился в 1451 г. По сведениям Бинаи и Хондамира, родительницу его звали Аккозы-бегим, она была «из рода Алтан-хана». Собственное имя Шейбани — Мухаммад. Но, как известно, знатное происхождение создавало на мусульманском Востоке сложную систему имен, и полное имя взрослого знатного человека может включать от трех до пяти и более компонентов. По Бинаи, Хафиз-и Танышу и Юсуфу Мунши, еще при рождении Мухаммада, его дед Абу-л-Хайр дал ему почетное прозвание (лакаб) Шахбахт («Счастливый государь»); другие его прозвания, которые он получил позже — Абу-л-Фатх, Шахибек-хан, Шайбек-хан, Шидак-хан.

Бабур, в глазах которого Шейбани был вождем варварских орд и разрушителем культуры, зло высмеивает Шейбани, называя его «не видавшим света деревенщиной» и «безграмотным писакой, сочинившим несколько безвкусных стихов» (Бабур-наме, изд. Мано, с. 323). Однако тут — явное пристрастие.

Мы знаем, что внук Абу-л-Хайр-хана получил домашнее образование, два года обучался в Бухаре чтению и был одним из образованных людей своего времени и известным в литературных кругах поэтом, в творческом наследии которого значатся: объемистое поэтическое произведение под названием «Бахр ал-худа» (рукопись хранится в библиотеке Британского Музея), многочисленные стихи (образцы см. в «Шейбани-наме» Мухаммада Салиха, «Михман-наме-йи Бухара» Ибн Рузбихана и др.), а также прозаическое сочинение под названием «Рисале-йи маариф-и Шейбани», написанное на чагатайском языке в 913/1507 г. вскоре после захвата им Хорасана и посвященное сыну, Мухаммаду Тимуру (рукопись хранится в Стамбуле).

В своих стихах внук Абу-л-Хайр-хана называет себя Шахбахт («Счастливый государь»). Как поэт он пользовался литературным псевдонимом (тахаллус) Шейбани. Вот что пишет о нем Абу-л-Гази, хан Хивы и тоже Шибанид: «Имя старшего сына Абу-л-Хайр-хана — Шах-Будаг-султан; у него было два сына: имя старшего было Мухаммад, прозвание (лакаб) — Шахбахт, да будет на нем милость божья! Он был поэтом, и так как он происходил из потомков Шибан-хана [сына Джучи, сына Чингиз-хана], то принял тахаллус Шейбани, да помилует его Бог!» (Абу-л-Гази, изд., Т. 1. С. 183).

По мнению В. В. Бартольда, очень вероятно, что причиной переделки имени Шибан (Сибан) в Шейбан (Шайбан) было популярное в мусульманском мире прозвище, совпадающее с названием арабского племени, знаменитого богослова-законоведа аш-Шайбани, полное имя которого — Абу Абдаллах Мухаммад ибн ал-Хасан (749–805)[162]. В источниках шейбанидского круга полное имя внука Абу-л-Хайр-хана пишется в форме — Абу-л-Фатх Мухаммад Шейбани-хан.

После побед над Тимуридами в Мавераннахре Мухаммад Шейбани стал называть себя «имамом эпохи, халифом Милосердного». Как полагали Н. Веселовский и А. Болдырев, этот религиозный титул Шейбани-хан принял в 1507 г., после завоевания им Герата. Однако Мухаммад Шейбани так титулуется уже в «Таварих-и гузида-йи нусрат-наме», которое было составлено около 1504 г., т. е. за три года до перехода Герата в руки Шибанидов. У первого хана государства Шибанидов в Мавераннахре было еще много других титулов и почетных званий. Наиболее полный их перечень мы находим в «Михман-наме-йи Бухара» Ибн Рузбихана и в сочинении Васифи «Бадаи ал-вакаи».

До наших дней дошла великолепная миниатюра (хранится в США, в частном собрании) с изображением Мухаммада Шейбани, исполненная в красках кистью знаменитого художника Бехзада, как полагают, в 1507 г., когда Шейбани-хан пребывал в Герате. Завоеватель империи Тимуридов, в костюме гератской эпохи, сидит, прислонившись спиной к большой круглой подушке-валику (так называемой мутакка). На голове — чалма, на левой руке — четки, на большом пальце правой руки — кольцо для стрельбы из лука, на полу, перед ханом — камча и атрибуты письма: чернильница, книжка, перо. Полное, охваченное узкой полоской бороды лицо с плотно сжатыми губами и пристальный взгляд слегка раскосых глаз из-под густых бровей выражают властолюбие. Копия портрета Шейбани-хана опубликована в нескольких зарубежных и отечественных изданиях[163].

Мухаммад Шейбани был человеком не только большой воли, но также глубокого ума, незаурядной личной храбрости и отваги, искусным организатором и военачальником. Об этом сообщают как историографы самого Шейбани-хана (Мухаммад Салих, Шади, Бинаи, Ибн Рузбихан), так и независимые авторы (Абу-л-Гази) и даже его политический и династийный противник — Бабур.

Замечательно, что волевая натура и властолюбивый характер Мухаммада Шейбани, ярко запечатленные кистью великого Бехзада, подтверждаются и свидетельствами мюршида (духовный наставник) Шейбани шейха Джалал ад-Дина Азизана. Вот рассказ из суфийского сочинения XVI в. «Ламахат мин нафахат ал-унс» шейха Алим-Азизана.

В молодости Мухаммад Шейбани, будучи мюридом (последователем, учеником) шейха Джалал ад-Дина Азизана, находился у Мир Абдулали-тархана, гражданского правителя Самарканда, и страшно завидовал его положению. Снедаемый властолюбием и честолюбием, он неоднократно говорил: «Этот Абдулали — не эмир родом, а правит, почему же я, природный принц, лишен права правления?».

Высказал он это и своему наставнику шейху Азизану, но тот вместо поддержки сделал ему выговор: «У тебя, я вижу, в мыслях свергнуть Абдулали и стать государем, прошу тебя больше ко мне не приходить с подобными замыслами!».

Шейбани обиделся и, выходя от шейха, заметил: «Ну, что же, в этих местах найдется и другой не менее славный и уважаемый шейх!».

Кто-то указал Шейбани на бухарского шейха Мансура, ученика шейха Тадж ад-Дина Гиджувани, и Шейбани стал его мюридом. Однажды Шейбани посетил шейха Мансура и тот заметил ему: «Смотрю я на тебя, узбек, и вижу, что очень тебе хочется стать государем!». И затем повелел подать еду. Когда все было съедено и убрали скатерть, шейх Мансур как бы между прочим заметил: «Как скатерть собирают с краев, так и ты начни с окраин государства». Шейбани принял во внимание этот весьма недвусмысленный совет своего нового наставника и в конце концов завоевал государство Тимуридов[164].

Победное шествие Шейбани-хана по обширным владениям Тимуридов было остановлено войсками иранского шаха Исмаила I, нового противника Шибанидов на юге.

Исмаил I — первый шах из династии Сефевидов, правил в Иране в 1501–1524 гг. Главной опорой Сефевидов были тюркские кочевые племена смешанного происхождения, обитавшие в Южном Азербайджане. Эти кочевые племена имели общее прозвание — кызылбаши (по-тюркски: «красноголовые»).

Немецкий арабист XIX в. Август Мюллер в своей «Истории ислама» утверждает, что эти племена назывались кызылбашами, так как чалмы их, состоявшие из белой материи, заложенной в двенадцать складок по числу двенадцати имамов, имели красные серединки; и что уже этот внешний знак, введенный еще Хайдаром, обличал в них шиитов.

Это объяснение поддержал И. П. Петрушевский (1898–1977), писавший, что кызылбаши получили свое прозвание, потому что нссили как отличительный знак чалму с двенадцатью пурпурными полосками в честь двенадцати шиитских имамов. Большинство современных авторов, объясняя происхождение прозвания «кызылбаш», ссылаются именно на И. П. Петрушевского.

Между тем существует другая точка зрения на эту тему, изложенная О. Ф. Акимушкиным еще несколько десятилетий тому назад на английском языке в одном из западных изданий. Поскольку это издание оказалось мне недоступным, я обратился непосредственно к самому проф. О. Ф. Акимушкину, крупнейшему российскому иранисту. Олег Федорович любезно согласился изложить письменно свою точку зрения, за что я приношу ему искреннюю благодарность.

«Кызылбаш („красноголовые“), так в исторических источниках назывались семь туркменских племен, обитавших на территории Малой Азии и исторического Азербайджана. Эти племена входили в число мюридов и приверженцев суфийского братства Сафавийа. Вскоре после того, как в 1460 г. братство возглавил шайх Хайдар, он, чтобы отличать в сражении своих воинов, создал особый головной убор, получивший название Тадж-и Хайдари („корона/венец Хайдара“). Сторонники Сафавийа носили, плотно натягивая на голову, войлочную или фетровую шапку красного цвета (по преимуществу, но иногда черного) с тонким высоким столбиком, венчавшим шапку того же цвета. Они либо обвивали этот столбик белым шелком в 12 складок по числу шиитских имамов, либо наматывали поверх шапки чалму также в 12 складок, доводя ее до середины столбика. Именно о таком уборе сообщает Гийас ад-Дин Хондемир (ум. 942/1535–1536 гг.) и Хасан-бек Румлу (был жив в 986/1578 г.). Их сообщения подтверждаются всеми персидскими миниатюрами с начала и по восьмидесятые годы XVI в. В начале семидесятых годов XVI в. при Сафавидском дворе появился новый головной убор, произошла смена моды: широкая пышная чалма в двенадцать складок с одной красной (или черной) полоской на каждой складке» (О. Ф. Акимушкин, СПб.).

Вновь созданное государство со столицей в Тебризе стали называть Сефевидской или Кызылбашской державой (даулат-и кызылбаш). Став шахом, Исмаил I объявил шиизм официальной религией созданного им государства и, подчинив в короткий срок Западный Иран, Азербайджан и Ширван, стал непосредственным соседом государства Тимуридов (1370–1506) и Шибанидов Мавераннахра (1501–1601) на юго-западе.

Мухаммад Шейбани вынашивал честолюбивые замыслы, в частности, он стремился наказать шаха Исмаила за его шиитскую ересь и подчинить себе Персию, что совершенно очевидно из содержания его письма шаху Исмаилу[165]. Молодой шах Исмаил был не менее честолюбив: он ответил Шейбани-хану письмом, полным грубых выражений и угроз, и в ответ на подарок Шейбани-хана («посох и нищенскую суму») шах отправил прялку и веретено и сказал: «Я скажу тебе то же, что ты написал мне.

Если кто прижимает к груди невесту царства,

То он целует острие сверкающего клинка.

Теперь я подпоясался поясом борьбы с тобой и поставил ногу поспешности на стремя битвы. Если ты выступишь навстречу мне, то мои и твои притязания друг к другу разрешатся на поле брани, а если нет, то сиди за делом, которое я послал» (Тарих-и Рашиди, пер., с. 310–311).

Вскоре они встретились на поле брани. Случилось это так.

В ноябре 1510 г. оба соперника оказались в пределах Хорасана. Шейбани, у которого было немного войска, решил укрыться в Мерве в ожидании подкрепления из Мавераннахра. Войска Исмаил-шаха осадили Мерв, но осада грозила затянуться. Тогда кызылбаши прибегли к военной хитрости: они отступили из-под стен Мерва и подались вглубь своей страны. Шейбани-хан, не дожидаясь подкрепления, бросился преследовать шаха. Этого-то как раз и ждал Исмаил. Когда Шейбани-хан со своим отрядом пересек Мургаб, кызылбаши разрушили мост и семнадцатитысячное войско шаха Исмаила окружило узбеков. Последовало побоище, почти все узбекские военачальники пали в битве, в их числе и сам Мухаммад Шейбани-хан. Труп хана был найден кызылбашами, голова Шейбани-хана была отрублена и принесена к шаху Исмаилу; по приказу Исмаила кожа с нее была содрана, набита соломой и послана другому сопернику шаха Исмаила — турецкому султану Баязиду II (1481–1512), а череп был оправлен в золото и превращен в кубок.

Изуродованный труп Шейбани-хана все же был отбит узбеками и перевезен в Самарканд. Там тело Шейбани было похоронено в заложенном им медресе, в особой суфе (т. е. возвышении), сложенной из серого камня и помещавшейся посреди двора медресе. Строительство здания было продолжено старшим сыном Шейбани-хана Мухаммадом Тимур-султаном (ум. 1514) и завершено женою последнего Михр-Султан-ханум, дочерью казахского хана Бурундука.

О сражении узбеков и кызылбашей под Мервом и гибели Шейбани-хана рассказывается во многих источниках: «Зубдат ал-асар» Абдаллаха ибн Мухаммада, «Хабиб ас-сийар» Хондамира, «Шараф-наме» Шараф-хана, «Шараф-наме-йи шахи» Хафиз-и Таныша, «Ахсан ат-таварих» Хасан-бека Румлу и других. Относительно года описываемого события согласны все мусульманские историографы без исключения — 916/1510 г., что вполне согласуется с надписью на надгробном камне Шейбани-хана, обнаруженном в 1868 г. кадровым военным, участником войны в Туркестане М. Л. Терентьевым в самаркандской цитадели и перевезенном в Санкт-Петербург (в Эрмитаж). Однако при указании дня недели и числа месяца мы наблюдаем в источниках полное расхождение. Так, согласно «Зубдат ал-асар» (л. 93б-94а), битва под Мервом и гибель Шейбани-хана имели место 27 шабана 916 г. х. (29 ноября, пятница, 1510 г.); в других источниках называются другие числа — 26 шабана, 28 шабана или 1 рамазана 916 г. х. (28 ноября, 30 ноября или 2 декабря 1510 г.). Противоречивые показания ираноязычных источников сведены К. Н. Сэддоном, издателем и переводчиком «Ахсан ат-таварих»; наиболее вероятной датой мервского сражения он считает 1 рамазана 916 г. х. (2 декабря 1510 г.) (Ахсан ат-таварих, Т. 2. С. 239, прим. 3). Этот же вопрос с разной степенью полноты рассмотрен в исследованиях А. А. Семенова (1954), А. Н. Болдырева (1989) и некоторых других отечественных востоковедов. Однако ни одну из предлагаемых дат нельзя считать доказанной вполне. Так что вопрос о дате (т. е. точном указании дня недели, числа месяца и года) гибели Шейбани-хана остается пока открытым.

У Шейбани-хана было трое сыновей:

1. Мухаммад-Тимур-султан (ум. 1514).

2. Хуррамшах-султан. Самые подробные сведения о нем мы находим в «Бабур-наме». По словам Бабура, в 1501 г. после его поражения от узбеков в битве при Сари-Пуле его старшая сестра Ханзаде-биким (род. 1478) досталась Шейбани-хану. У нее родился сын, которого нарекли Хуррамшах-султаном; это был приятный мальчик, замечает Бабур. Покорив Балх в 1506 г., Шейбани-хан отдал город с округами четырехлетнему Хуррамшах-султану, но «через год-два после смерти своего отца он тоже отправился к милости Аллаха» (Бабур-наме, изд. Мано, с. 13–14).

3. Суйундж-Мухаммад-султан. Согласно Ибн Рузбихану, третьего сына Шейбани-хана звали Абу-л-Хайр-султан и в 1509 г., когда Ибн Рузбихан пребывал при дворе Шейбани-хана, тот был еще «грудным ребенком» (Ибн Рузбихан, с. 58). В более поздних источниках, как, например, «Шараф-наме-йи шахи», «Бахр ал-асрар», «Тарих-и Муким-хани», «Таварих-и кесире» и т. д., имя третьего сына Шейбани-хана (часто его ошибочно называют вторым сыном) пишется как Суйундж-Мухаммад-султан и указывается, что у него был единственный сын по имени Йар-Мухаммад-султан; имевший сына по имени Пулад-султан, у последнего был сын Кучик-султан, после которого род Мухаммада Шейбани-хана пресекся (Махмуд ибн Вали, л. 159а).

Прямые потомки Мухаммада Шейбани-хана никогда и нигде официально не правили. Поэтому правильное написание династии, правившей в XVI в. в Мавераннахре с центром вначале в Самарканде, затем в Бухаре, — не Шейбаниды, как потомки Мухаммада Шейбани-хана, а Шибаниды (Сибаниды), как потомки Шибана (Сибана), сына Джучи, сына Чингиз-хана, или, как пишет, например, английский историк XIX в. Ховорс — Абулхайриды, как потомки Шибанида Абу-л-Хайр-хана (ум. 1468–1469).

После завоевания Хорасана в 1507 г. Шейбани-хан назначил своим наследником (валиахд) своего старшего сына Мухаммад-Тимур-султана и пожаловал ему титул хана. Однако после гибели Шейбани-хана под Мервом в 1510 г. его воля не была исполнена, и старшим ханом узбеков в спешке был провозглашен правитель Ташкента сын Абу-л-Хайр-хана Суйундж-Ходжа-султан (Зубдат ал-асар, л. 94а)[166]. Тогда сын Шейбани-хана Тимур-султан вступил в переговоры с шахом Исмаилом и своими действиями возбудил негодование новоизбранного хана Суйундж-Ходжи, не допускавшего возможности примирения с человеком, которому Шибаниды были обязаны мстить за кровь своего родственника и который к тому же являлся «врагом веры», т. е. шиитом.

Эти раздоры между Шибанидами помогли Бабуру в союзе с шахом Ирана на короткое время установить власть Тимуридов в Мавераннахре: осенью 1511 г. он захватил Фергану, Самарканд, Бухару и ряд других городов и крепостей Мавераннахра; и, по словам младшего современника Бабура и участника некоторых событий тех лет, Бабур «правил Самаркандом месяцев восемь».

Потомки Абу-л-Хайр-хана удалились в г. Ясы (Туркестан). Однако в апреле 1512 г. племянник Шейбани-хана Убайдулла-султан вторгся в Мавераннахр и нанес поражение Бабуру при Кули Мелике, между Хайрабадом и Кара-Кулем. Бухара, Самарканд и ряд других городов Мавераннахра вновь перешли в руки Шибанидов. Новой главой династии Шибанидов был утвержден султанами и биями старший брат Суйундж-Ходжа-хана Кучкунджи (Кучум) — султан (правил в 1512–1529/30 гг.), но он, по словам источника, по-прежнему — «султан и хан только по имени». Фактически вся власть находилась в руках племянника Шейбани-хана и победителя Бабура Убайдуллы, который весной 1512 г. «с согласия знатных лиц» Самарканда также принял ханский титул, но по-прежнему оставался правителем Бухары, своего удела. Таким образом, в рассматриваемый период в государстве Шибанидов Мавераннахра ханский титул носили одновременно четыре султана: Суйундж-Ходжа, Кучкунджи (Кучум), Мухаммад-Тимур и Убайдулла. Но старшим ханом являлся Кучкунджи-хан.

Осенью того же 1512 г. объединенное войско чагатаев, моголов и кызылбашей (сефевидов) во главе с Бабуром и Наджм-и Сани, военачальником иранского шаха Исмаила, вновь вторглось в Мавераннахр. В середине ноября 1512 г. под стенами крепости Гидждуван (около Бухары) разыгралось кровопролитное сражение за обладание Мавераннахром. Войско чагатаев, моголов и кызылбашей (сефевидов) было разгромлено; сам Наджм-и Сани убит, голова его отделена от тела и доставлена в Самарканд, а Бабур отступил в Хисар, затем в Кундуз. Результатом гидждуванской победы Шибанидов явилась полная ликвидация угрозы распространения сефевидской (кызылбашской) экспансии на Мавераннахр.

Бабур после поражения при Гидждуване навсегда покинул пределы родной страны и вернулся в Кабул. Отделившиеся от него по пути моголы разграбили Хисар, но были вытеснены оттуда узбеками во главе с Убайдуллой.

Во время одного из таких походов заболел и умер сын Шейбани-хана Мухаммад-Тимур; согласно данным шибанидской эпиграфики, он умер 17 марта 1514 г. в области Хутталан. Тело его отвезли в Самарканд и похоронили в медресе Шейбани-хана.

У Мухаммад-Тимур-султана было два сына: одного звали Абдулшах, матерью его была Михр-Султан-ханум, дочь казахского хана Бурундук-султана, у него был сын по имени Мухаммад-Амин; второго сына Тимура звали Пулад-султан, которого Шейбани-хан назначил правителем Хорезма; осенью 1512 г. он принимал участие в гидждуванском сражении; согласно «Мусаххир ал-билад», он умер в 935/1528–1529 г. У этого Пулад-султана был сын, прозванный Кбк-Бури-султан; от него не осталось потомства.

Кучкунджи-хан умер, по одним известиям, в 936/1529–1530 г., по другим — в 937/1530–1531 г., и дела ханства перешли к его сыну Абу Саиду. После его смерти в 1533 г., на ханский трон взошел Убайдулла-султан, сын младшего брата Шейбани-хана Махмуд-султана, который умер в Кундузе в 910/1504 г. и был похоронен в Самарканде. Бухара с округой, объявленная Шейбани-ханом уделом Махмуд-султана еще в 1500 г. и вторично в 1502 г., после его смерти перешла к Убайдулле. Он получил хорошее образование, свободно владел арабским и персидским языками, на которых писал стихи и прозаические трактаты, равно как и на своем родном тюркй. До нас дошел список его стихотворения на тюркй «Диван-и Убайди» (рукопись хранится в Лондоне, в Британском Музее), переписанный по его указанию знаменитым гератским каллиграфом Султан-Али Машхади. Перу Убайдуллы принадлежит тафсир на тюркй «Кашшаф-и фазаил» («Толкователь мудрости»), а в рукописном фонде Института Востоковедения Республики Узбекистан хранится список «Куллийат-и Убайди», содержащий стихи Убайдуллы на арабском, персидском и тюркском языках.

Убайдулла был страстным поклонником рукописной книжности, и при его дворе была богатая библиотека, которая служила не только культурным центром, но в стенах которой первоклассные мастера-книжники создавали подлинные шедевры[167]. Заодно отметим, что с 1512 г. при дворе Убайдуллы в Бухаре жил известный ученый Фазлаллах ибн Рузбихан Исфахани, который в 1514 г. написал для Убайдуллы книгу «Сулук ал-мулук» («Правила поведения государей»); автограф этого интересного во многих отношениях произведения хранится в Рукописном отделе СПбФ ИВ РАН. Ибн Рузбихан утверждает, что Убайдулла с упорством занимался изучением «разного рода наук и знаний, соблюдая религиозные обязанности и царственное послушание. В Бухаре он читал у меня, бедняка, книгу „Хисн-и хасин“» (Ибн Рузбихан, с. 68).

А вот как характеризует Убайдуллу хорошо его знавший Мирза Хайдар Дуглат. Старшая сестра Мирзы Хайдара, Хабиба-Султан-ханим, была замужем за Убайдулла-султаном, и Мирза Хайдар, когда ему было лет 7–8, некоторое время даже жил при дворе Убайдуллы в Бухаре. Убайдулла, пишет в своем «Тарих-и Рашиди» Мирза Хайдар, «был набожным мусульманином, богобоязненным и воздержанным. Все дела веры, страны, государства, войска и подданных он решал согласно закону шариата и не отступал от него ни на волос. В лесу храбрости он был отважным львом, а его ладонь была жемчужной раковиной в море щедрости. Его счастливая особа была украшена разными достоинствами. Он писал семью почерками, но лучше всего писал почерком насх. Он переписал несколько списков Корана и послал благословенным городам (в Мекку и Медину), да возвысит их Аллах. Он хорошо писал и насталиком. У него есть диван тюркских, арабских и персидских стихов. Он занимался музыкой и пением. И сейчас музыканты исполняют некоторые из его произведений. Одним словом, он был одаренным правителем, вобравшим в себя все похвальные качества. Бухара — его стольный город — была местом сбора ученых людей, и в течение его жизни достигла такой степени, что напоминал Герат времени Мирза Султан Хусайна» (Тарих-и Рашиди, пер., с. 357–358).

Из того, что было рассказано о Шейбани-хане и Убайдулла-султане, не должно создаться впечатление, будто бы Шибаниды Мавераннахра сплошь отличались литературными талантами и другими дарованиями. Конечно, нет. Были среди них и неграмотные султаны, и слабоумные царевичи, и жалкие пропойцы и т. д. У проф. А. А. Семенова есть статья, специально посвященная вопросу о культурном уровне представителей династии Шибанидов Мавераннахра[168]. Эту тему затронул и проф. А. Н. Болдырев в своей монографии[169].

По словам Хафиз-и Таныша, во время правления Убайдуллы, в пору его верховной власти Мавераннахр, в особенности Бухарский вилайет, обрел красоту и блеск. Именно при нем и его преемниках политическое первенство постепенно перешло от бывшей столицы Тимура и Шейбани-хана, Самарканда, к Бухаре.

Вскоре после смерти Убайдуллы в 1539 г. государство Шибанидов в Мавераннахре распалось. Абдулла I, сын Кучкунджи-хана, правил всего шесть месяцев в 1539–1540 гг., и наступило время двоевластия: в Бухаре воцарился сын Убайдуллы — Абд ал-Азиз (1540–1550), а в Самарканде, столице Шибанидов, с правами старшего хана узбеков стал править Абд ал-Латиф (1540–1551), третий сын Кучкунджи-хана. Начались длительные междоусобные войны между шибанидскими удельными правителями.

В 1560 г. в Бухаре побывал английский купец и дипломат Антоний Дженкинсон, и вот что он пишет в своем отчете: «Бухарская страна была когда-то под властью персов, и теперь еще в ней говорят на персидском языке; однако теперь Бухара — независимое королевство, которое ведет жесточайшие религиозные войны с персами, хотя все они магометане. Одним из поводов войн между ними служит то, что персы не стригут волос на верхней губе, как это делают бухарцы и прочие татары, которые считают это поведение персов великим грехом. Поэтому они зовут персов кафарами, т. е. неверными, как они называют христиан. Бухарский король не имеет ни большого могущества, ни богатства; его доходы очень невелики; содержится он главным образом на счет города: он взимает десятую деньгу со всех предметов, продаваемых как ремесленниками, так и купцами, что ведет к обеднению всего народа, который он держит в большом подчинении, а когда у него не хватает денег, он посылает своих чиновников по купеческим лавкам забирать товары для уплаты своих долгов и насильно требует, чтобы ему оказывали кредит. Так именно он и поступил, чтобы заплатить мне некоторые деньги, которые он был мне должен за 19 кусков каразеи. Деньги у них серебряные и медные, золота вовсе нет в обращении. У них одна только серебряная монета, стоящая 12 английских пенсов; медная монета называется пуль, и 120 таких монет равны стоимости сказанных 12 пенсов; она чаще, чем серебро, служит для платежей. Цену же серебра король поднимает и снижает для своей прибыли каждый месяц, а иногда даже два раза в месяц; он не печалится об угнетении народа, так как не рассчитывает царствовать более двух или трех лет, когда его или убьют или изгонят. И все это сильно разоряет страну и купцов» (Дженкинсон, с. 183).

Создавшейся политической ситуацией в стране выгодно воспользовался молодой энергичный и честолюбивый Абдулла II (Абдаллах), сын Искандер-султана, владетеля Кермине и Шахрисябза. В 1557 г. он захватил Бухару и там в 968/1560–1561 г. при содействии Ходжи Ислама провозгласил своего отца ханом всех узбеков Мавераннахра, чтобы править страной от его имени. В 1583 г., после смерти своего отца, Абдулла занимает ханский престол, остававшийся за ним до самой его смерти в начале 1598 г.

Все правление Абдулла-хана II прошло в борьбе за объединение отдельных уделов Шибанидов и за усиление в стране центральной власти. Особой непокорностью отличались сыновья Шибанида Барак-хана, Баба-султан и Дервиш-султан, властвовавшие более двух десятилетий в Ташкенте и степных пространствах вилайета Туркестан (Ясы). Но все же Абдулла-хану удалось объединить под своей властью владения Шибанидов в Мавераннахре, в Хорезме и Хорасане.

Ни один из последующих ханов Бухары не объединял под своей властью такого числа областей, как Абдулла II. Но сильная ханская власть и эти победы были достигнуты «морем» крови: физически истреблялись не только соперники из ханского рода, представители враждебных кочевых родов, до грудных младенцев включительно, но и население областей.

Абдулла II одновременно вел активную внешнюю политику: он поддерживал, например, сибирского хана Кучума и старался наладить дружеские отношения с правителями Османской империи. В османских источниках, в частности в «Тарих-и Саланики» Мустафы Саланики (ум. 1599), рассказывается о нескольких посольствах Абдулла-хана II к турецкому султану, подробно перечисляются подарки хана султану, описывается церемония приема послов, а также передается краткое содержание послания хана к султану (Тарих-и Саланики, л. 163а-164а, 329а). Посольство, прибывшее в январе 1594 г. из Бухары в Стамбул, ко двору Мурада III (1574–1595), известило султана и его окружение, что Абдулла-хан захватил Хорезм, а хивинский хан Хаджжим-султан, спасая свою душу, с несколькими приближенными подался к шаху кызылбашей Аббасу (правил в Иране в 1587–1629 гг.) и нашел убежище в Казвине (Тарих-и Саланики, л. 1636).

Последним шибанидским правителем Мавераннахра среднеазиатские источники обычно называют сына и преемника Абдуллы II, Абд ал-Мумина, который погиб в результате заговора эмиров в конце лета 1598 г. после шести месяцев правления. Этим именем заканчивают правление Шибанидов в Мавераннахре и многие современные ученые. Между тем в «Тарих-и аламара-йи Аббаси» Искандара Мунши в качестве преемника Абд ал-Мумина назван еще Пир-Мухаммад-султан, «родственник Абдуллы и царевич из рода Джанибека». Однако и его правление было недолгим; Пир-Мухаммад был побежден Баки-Мухаммадом, потомком Тукай-Тимура, сына Джучи, захвачен в плен и убит в конце 1007/июнь-июль 1599 г. Вследствие этого в известных справочниках Стэнли Лэн-Пуля и К. Э. Босворта раздел по истории Шибанидов в Мавераннахре заканчивается не на имени Абд ал-Мумина (1598 г.), а на имени Пир-Мухаммада, т. е. 1599 годом.

Вопросу о смене династии в Мавераннахре в конце XVI в. посвящена значительная литература на разных языках (В. В. Вельяминов-Зернов, Б. А. Ахмедов, A. Burton и др.). Согласно утверждению А. К. Алексеева, автора новейшего исследования, посвященного истории государства Аштарханидов, переход власти от Шибанидов к Аштарханидам имел место в 1601 г., а первым ханом новой династии стал Дин-Мухаммад-хан (правил в Бухаре в 1601–1603 гг.)[170].

Во владениях Шибанидов Мавераннахра в основу государственной жизни были положены степные традиции, согласно которым государство считалось собственностью всей царствующей фамилии, представители которой назывались султанами и одного из своей среды как главу рода провозглашали ханом. Государство было разделено на уделы, которые находились в управлении и владении султанов и отдельных знатных беков. Самарканд считался столичным городом. Но провозглашенный государем всех узбеков Мавераннахра султан не всегда переезжал в Самарканд, а продолжал жить в своем уделе, например, в Ташкенте (Барак-хан, правил в 1551–1556 гг.) и в особенности в Бухаре (Убайдулла-хан, Абдулла-хан II).

Государство Шибанидов, основанное Мухаммадом Шейбани-ханом в Мавераннахре, в мемуарах придворного литератора первых Шибанидов Зайн ад-Дина Васифи «Удивительные события» называется «узбекским государством»[171]. Замечательно, что и Сефевид шах Тахмасп I (правил в Иране в 1524–1576 гг.) в беседе с турецким сановником Сейди Али Рейсом, путешествовавшим по странам Азии и в 1556 г. побывавшим в Иране, называл государство Шибанидов в Мавераннахре «Узбекистаном»[172]. Кочевые узбекские племена и роды Восточного Дешт-и Кипчака, переселившиеся вместе с Шибанидами, занимали господствующее положение в Мавераннахре как при Шибанидах, так и их политических преемниках — Аштарханидах (Джанидах). Очевидно, поэтому потомок Бабура Великий Могол Аурангзеб (правил в Индии в 1658–1707 гг.) называл Мавераннахр, по свидетельству Ф. Бернье, «Узбекистаном», «Узбекией».

Однако в научной литературе за государством Шибанидов в Мавераннахре и их политических преемников — Аштарханидов — утвердилось название «Бухарское ханство». Оно, конечно, вполне понятно. Хотя столицей Шибанидов считался Самарканд, но деятельность самых могущественных и авторитетных ханов из этой династии (Убайдулла-хана, который с 1504 г. до своей смерти в 1539 г. пребывал в Бухаре, и Абдулла-хана II, в мае 1557 г. захватившего Бухару, которая с тех пор и стала его столицей) была связана с Бухарой, и постепенно уже во второй половине XVI в. значение столицы в Мавераннахре перешло к Бухаре. Деятельность ханов XVII в., происходивших из династии Аштарханидов, также была тесно связана с Бухарой.

§ 3.3. Хивинское ханство в XVI–XVII вв.

Хорезм, или Хива, — область в нижнем течении Амударьи. Хивинское ханство было создано в 1511 г. совместной деятельностью двух братьев, Илбарса и Билбарса, сыновей Буреке-султана, потомка Шибанида Арабшаха. Эта ветвь династии Шибанидов была враждебна Шибанидам Мавераннахра, которые были потомками Ибрахима, брата Арабшаха. Сыновья Буреке-султана и их ближайшие родственники, по родовой вражде к потомкам Абу-л-Хайра, не принимали никакого участия в походах Мухаммада Шейбани и его ближайших родственников на Мавераннахр и Хорасан, по-прежнему оставаясь на территории Дешт-и Кипчака.

В 1510 г., после поражения и гибели Шейбани-хана под Мервом, Хорезм, который он завоевал еще в августе 1505 г., перешел во власть персидского шаха Исмаила. Местные суфийские шейхи, не желавшие примириться с господством в стране шиитов, обратились за помощью к оставшимся в Восточном Дешт-и Кипчаке Шибанидам, и в 1511 г. султан Илбарс прибыл в Хорезм в сопровождении своего брата Билбарса (Байбарса) и небольшого числа кочевых узбеков. Братьям удалось подчинить сначала г. Везир, потом г. Ургенч, наконец и южную часть Хорезма и образовать здесь, в области нижнего течения Амударьи, самостоятельное ханство.

Образование и упрочение нового ханства были достигнуты, как обычно, после долгой и кровавой борьбы. Оба брата лично возглавляли воинов в сражениях, делили с ними тяготы и опасности. Но вот что здесь удивительно. Билбарс, известный под прозвищем Биликич (здесь — «Меченый»), когда еще был грудным ребенком, заболел и стал калекой: у него высохли обе ноги ниже колен и он сидел на бедрах. Поэтому он не мог сидеть на коне и ездил на арбе. Устроив на тележке место для удобного размещения одного человека, он велел оковать железом ободья колес своей арбы. Запрягая в нее самых быстроногих аргамаков, он в сопровождении цепкоруких удальцов постоянно ездил в Абулхан и Мангышлак и устраивал там погромы. Он был метким и искусным стрелком, отменным воином. Стоя на коленях в колеснице, Билбарс несся вперед напролом, не обращая внимания на обстрелы. Во время жаркого побоища, предводительствуя славными батырами, он всегда находился впереди. Наклонившись на переднюю сторону колесницы, он отдавал приказ своим джигитам: «Так держать! Туда! Вперед! Назад!». На арбе Билбарс сражался на равных со всадниками. Его боевая колесница, запряженная лучшими аргамаками и предельно облегченная, не отставала от конных бойцов (Абу-л-Гази, изд., Т. 1. С. 194–202).

Вот именно так, сидя на коне и на арбе, приобретали свои владения азиатские кочевники средневековья.

Сначала столицей нового ханства был г. Ургенч, и государство Шибанидов в Хорезме, по установившейся издавна традиции, согласно которой страна обычно называется по столице, называлось «Ургенчским ханством»; по русской терминологии «Юргенское ханство»: определение «юргенский хан» употреблялось в русских грамотах еще в начале XVIII в.[173] С начала XVII столетия политическая и духовная жизнь сосредотачивается в южных городах страны и резиденцией хана и столицей государства становится г. Хива (Хивак). Так Ургенчское («Юргенское») ханство превратилось в «Хивинское ханство».

Таким образом, начало XVI в. было временем окончательного укрепления в Мавераннахре и Хорезме кочевых узбеков Восточного Дешт-и Кипчака. Под главенством двух враждующих между собою ветвей династии Шибанидов они образовали здесь два крупных самостоятельных государства: Бухарское ханство в Мавераннахре с центром вначале в Самарканде, затем в Бухаре, и Хивинское ханство в Хорезме. При этом история династии потомков Шибана в Мавераннахре оказалась недолговечной, и правление дома Абу-л-Хайра прекратилось в конце XVI в., а Шибаниды Хорезма сохранили свое господство до конца XVII в., несмотря на ряд военно-политических потрясений.

Еще в начале двадцатых годов XVI в. Илбарс и Билбарс призвали в Хорезм из Восточного Дешт-и Кипчака своих родственников, двоюродных братьев, потомков Аминека и Абулека, которые не замедлили явиться со своими улусными людьми. С появлением новой группы кочевых узбеков, составивших основную военную силу Шибанидов, дело завоевания Хорезма и ближайших областей пошло очень быстро.

Однако эти действия потомков Буреке имели и свои отрицательные последствия. Уже в двадцатых годах XVI в. в среде Шибанидов Хорезма четко определилось три династические группы. Первую династическую группу составляли потомки Буреке; они занимали вначале первенствующее положение, так как к этой группе принадлежали первые завоеватели Хорезма и основатели «Ургенчского» ханства братья Илбарс и Билбарс. Представители этой группы утвердились в западной части страны: им принадлежали города Везир и Ургенч, Тисак, Янгишахр и др.

Другую династическую группу составили прибывшие на призыв Илбарса и Билбарса — потомки Аминека. Это была наиболее многочисленная и сильная династическая группа; они в короткий срок захватили г. Хиву, Хазарасп, Кят, подчинив себе таким образом юго-восточную часть Хорезма.

Самой малочисленной и слабой была третья династическая группа — потомки Абулека. К ней принадлежала практически только семья Шибанида Хасан-Кули, который тем не менее был избран ханом Хорезма, согласно принципу старшинства, и получил столичный город Ургенч после смерти Илбарса. Но вскоре он был низложен и убит вместе со своим сыном, а оставшиеся представители его семьи были высланы к их родственникам в Бухару. Таким образом, третья династическая группа Шибанидов Хорезма была устранена с политической арены, и вся страна поделена между потомками Буреке-султана и Аминек-султана.

Соперничество между этими двумя династическими группами Шибанидов окончилось победой потомков Аминека. В 1525 г. старшим ханом был избран Суфийан-султан (1525–1535), происходивший из династической группы Аминека. С тех пор и до пресечения династии верховная власть в Хорезме оставалась в руках потомков Аминек-султана. Уцелевшие в династической схватке потомки Буреке нашли убежище в Мавераннахре, у потомков Шибанида Абу-л-Хайр-хана.

Кровавые междоусобицы происходили не только между династическими группами Шибанидов Хорезма, но и между Шибанидами Хорезма и Мавераннахра, и в XVI в. Хорезм три раза на короткое время подчинялся бухарским ханам.

Первый раз это произошло так. В 1538 г. в Хорезме вновь разгорелись смуты, которыми воспользовался глава мавераннахрских Шибанидов Убайдулла-хан, чтобы захватить Хорезм. Овладев основными городами страны, он оставил в г. Ургенче в качестве наместника-управителя своего сына Абд ал-Азиза, а сам удалился в Бухару. Хорезмийские Шибаниды, избежавшие бухарского плена и смерти, собрали из туркмен и узбекских родов Хорезма отряд численностью в три тысячи человек и нанесли поражение бухарскому гарнизону в Хиве и Хазараспе. Победы хорезмийских султанов заставили Абд ал-Азиза покинуть столичный город Ургенч и удалиться в Мавераннахр. Хорезм освободился от бухарского присутствия в короткий срок (Абу-л-Гази, изд., Т. 1. С. 222–229).

После ухода бухарцев в Хорезме возобновились смуты, продолжавшиеся много лет и окончившиеся в 1558 г. возведением на престол Хаджжим-хана (собственно: Хаджжи-Мухаммад-хан). Хаджжим-хан правил долго: с 1558 по 1602 г. В годы его царствования бухарский хан Абдулла II дважды завоевывал Хорезм. Первый раз в 1002/1593 г. Об этом походе Абдуллы в «Бахр ал-асрар» Махмуда ибн Вали говорится подробнее, чем у Абу-л-Гази, на что впервые обратил внимание В. В. Бартольд[174]. Затем в Хорезме произошло восстание, и в 1004/1595 г. Абдулла вновь завоевал Хорезм.

Хивинский хан Хаджжим с ближайшими родственниками после первого завоевания Хорезма Абдуллой бежал сначала к туркменам, а затем в Иран, где и вынужден был находиться до самой смерти Абдулла-хана в начале 1598 г. Сын и преемник Абдуллы, Абд ал-Мумин, был убит своими подданными спустя шесть месяцев, и завоевания Абдуллы в Хорасане и Хорезме были потеряны. Ташкент, г. Туркестан (Ясы) и еще ряд присырдарьинсих городов и крепостей перешли в руки казахских владетелей, а в Мавераннахре власть перешла к другой династии — династии Аштарханидов.

Так смерть бухарского хана, Шибанида Абдуллы II, и последовавшие затем события вернули Хорезму политическую самостоятельность.

После освобождения страны от бухарского присутствия в 1598 г. Хаджжим-хан оставил за собой Ургенч и Везир, а сыновьям своим и родичам раздал уделы: Хиву и Кят — Араб-Мухаммаду, Хазарасп — Исфандийару и т. д. Хорезмийские узбеки-дештцы, уведенные ханом Абдуллою в Мавераннахр, почти все вернулись в Хорезм. В 1600 г., когда старший сын Хаджжим-хана, Суйундж-султан, вернулся из Турции, куда он бежал во время похода Абдуллы на Хорезм, отец уступил ему Ургенч и Везир, а сам отправился в Хиву, к своему сыну Араб-Мухаммаду. Однако в следующем году Суйундж-султан умер.

Источники свидетельствуют о слабости ханской власти правителей Хорезма. Вот что пишет, к примеру, османский автор конца XVI в. Сейфи Челеби: «Хотя Хаджжим-хан и не достоин именоваться падишахом, но поскольку с его именем читается хутба и чеканятся монеты, то он числится ханом» (Сейфи Челеби, рук., л. 546).

В 1560 г. английский купец Антоний Дженкинсон со своим торговым караваном проследовал из Мангышлака в Ургенч. Седьмого октября они остановились около города Везир, что находился на краю плато Устюрт. «Крепость Селлизюр расположена на высоком холме, — пишет Дженкинсон, — здесь живет король, называемый ханом. Его дворец состоит из низеньких длинных не очень прочных построек. Жители бедны и почти не ведут торговли. Южная часть крепости расположена на низкой, но очень плодородной земле; здесь растет много прекрасных плодов, из которых один, называемый дыней, отличается большими размерами и наполнен соком; жители едят их вместо напитка после еды» (Дженкинсон, с. 176).

По приказанию Азим-хана