Book: Холодные сердца



Холодные сердца

Лайза Джуэлл

Холодные сердца

Купить книгу "Холодные сердца" Джуэлл Лайза

С любовью посвящаю эту книгу Гаю и Селии Гордон

Lisa Jewell

The House We Grew Up

Copyright © Lisa Jewell, 2013.

This edition is published by arrangement with Curtis Brown UK and The Van Lear Agency LLC.

© Новикова Е., перевод на русский язык, 2017

© Бушуев А., перевод на русский язык, 2017

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2017

1

Вторник 2 ноября 2010 года

Привет, Джим!

Ну, должна сказать, не будь мы знакомы, я бы ни за что не подумала, что тебя именуют таким простоватым именем – Джим! «Барбур»[1] и аккуратный жилет на фото твоего профиля делают тебя больше похожим на Руперта или Генри, одним словом, на кого-то незаурядного, чье имя состоит из двух слогов, сам понимаешь! И если речь зашла о слогах, и поскольку ты спросил, отвечу. Нет, на самом деле мое имя не Rainbowbelle[2]. КОНЕЧНО ЖЕ, НЕТ! Меня зовут Лорелея, и мое имя состоит их трех или четырех слогов, в зависимости от того, как его произнести. (Мои родители нарекли нас в честь греческих богинь. Мою сестру зовут Пандора. Еще была Афина, она родилась мертвой, но об этом ты уже знаешь.) Ну да ладно. Ло-ре-лея. Или Лор-лей. На самом деле я не привередливая.

Мне шестьдесят пять, и я живу в одной из самых красивых деревушек Котсуолда[3] в большом старом «сумасшедшем» доме, наполненном старинными вещицами, которые я называю СОКРОВИЩАМИ, а мои дети – ДЕРЬМОМ. Пожалуй, можно считать, что у нас ВСЕ в порядке.

У меня четверо детей. Мэган уже сорок. Бетан – тридцать восемь, а близнецам Рори и Ризу по тридцать пять. Ах да, и преимущественно из-за необыкновенной плодовитости моей старшей дочери я уже не единожды бабушка. А у тебя есть дети? Ты ни разу не упоминал о них, поэтому мне кажется, что нет. Или я ошибаюсь? Как правило, первое, о чем рассказывают люди, это о своих детях, разве не так? К сожалению, мы довольно редко видимся, они все так заняты. Что ж, полагаю, ты вполне мог бы назвать меня островитянкой. Около четырех лет назад я потеряла своего супруга, и, как бы ты сказал, в какой-то степени у меня все пошло наперекосяк.

Итак, что я могу рассказать о себе? Я обожаю природу, деревню, люблю детей, люблю плавать. Я выгляжу на свой возраст. Но, несмотря на годы, мне удалось сохранить фигуру, и меня это очень радует. Вижу, что многие женщины, которых знаю много лет, после климакса превратились в мамонтов! И, как ты можешь судить по моей фотографии, у меня длинные волосы. Ничто не старит женщину быстрее, чем стрижка!

Как бы там ни было, но обо мне достаточно. Расскажи побольше о себе! Ты говоришь, что вдовец. Я очень огорчилась, узнав об этом. И в каких краях ты обитаешь, вроде на Севере? Судя по фото, у тебя есть собака. Замечательный ретривер. Как его зовут? Пока росли дети, у нас тоже была собака, но, как только они разъехались, я не вижу смысла держать животных.

Посмотрю, что смогу сделать со своими фотографиями. На самом деле я не очень лажу с ноутбуком. Но, возможно, получится отправить тебе что-нибудь еще. Я попробую.

И спасибо, Джим, что остаешься на связи. Интернет действительно удивительная штука, особенно для таких старпёров, как мы, не правда ли? Я бы на самом деле пропала без него. Хотела бы, чтобы ты снова ответил мне, но, пожалуйста, не чувствуй себя обязанным это делать, если сочтешь меня чересчур назойливой!

С наилучшими пожеланиями,

Твоя Лорелея Берд[4]

Апрель 2011 года

Влажный жар повергал в шок после прохлады кондиционера, который в течение последних двух часов охлаждал салон автомобиля. Мэг захлопнула дверцу машины, засучила рукава хлопчатобумажной футболки, опустила очки на нос и посмотрела на дом.

– Господи Иисусе.

На тротуаре к ней присоединилась Молли и тоже во все глаза из-под солнцезащитных очков уставилась на дом.

– О боже.

Какое-то мгновение они стояли рядом. И были почти одного роста. Прошлым летом, к своей радости, Молли удалось догнать мать. Теперь рост обеих составлял около 177 см. Молли была длинной и худой, как манекенщица; в джинсовых шортиках, демонстрировавших загорелые ноги, белых шлепках. Свои пыльно-медовые волосы она стянула на макушке в замысловатый узел. Довершали образ легкая хлопчатобумажная рубашка, наброшенная поверх розовой майки, и множество браслетов и фенечек, украшавших тонкие запястья и лодыжки. В противоположность ей Мэг выглядела коренастой и походила на защитника; на ней были классические синие слаксы, футболка из хлопка с длинными рукавами в бретонскую полоску, на ногах – серебристые фитфлопы, украшенные пайетками. Единственная уступка, которую она позволила себе в эту выдавшуюся не по сезону жару, – сделанный в последний момент педикюр. Мать и ее единственная дочь только что едва преодолели последнюю стадию кошмара, длившегося более трех лет и ставшего довольно распространенной бедой подросткового возраста. Теперь можно было сказать, что они почти стали друзьями. Почти. Кто-то однажды сказал Мэг, что дочь «вернется» к ней, когда той исполнится девятнадцать. Подождать еще «каких-то» четыре года. «Все еще хуже, чем я думала. То есть гораздо хуже». Мэг покачала головой и осторожно шагнула в сторону дома. Он стоял там, кирпичик к кирпичику, в точности такой, как в тот день, когда она появилась на свет сорок лет назад. Три низких окна, выходящих прямиком на улицу, выше еще четыре окна, две входные двери в разных концах дома, справа сбоку овальная табличка, сделанная давно умершим местным мастером, на которой выгравировано слово «Гнездо», и парочка влюбленных птичек с переплетенными клювами. Слева от дома – выкрашенные в зеленый цвет ворота, от которых к черному ходу вела гравийная дорожка. Объявления на окнах гласили, что дом находится под патронажем «Соседского дозора»[5](«Что произошло с «Соседским дозором?» – лениво подумала Мэг), что его жильцы являлись приверженцами Королевского общества защиты птиц, и еще здесь не терпят агентов, занимающихся торговлей вразнос.

Все здесь осталось таким же, каким было на протяжении веков.

Кроме…

– Это худший дом из всех, что я видела, – заявила Молли. – Даже хуже, чем в телешоу.

– Но мы еще даже не были внутри, Молл, попридержи свои мысли, не стоит сразу их высказывать вслух.

– А мой нос тоже меня подводит, да?

– Пожалуй, ты права, – вздохнула Мэг.

Окна, которые на ее памяти никогда не отличались чистотой, теперь покрылись настолько густым слоем грязи, что совершенно не пропускали свет. Собственно говоря, они были черными. Пастельно-желтый глостерский кирпич обесцветился и потрескался. Зеленые ворота держались на одном-единственном гвозде, а гравийная дорожка завалена какими-то случайными предметами: старыми детскими колясками, ржавым велосипедом, засохшей рождественской елкой в разбитом горшке, коробкой с разбухшими и влажными от сырости журналами, ставшими в два раза толще их первоначального размера. Единый стиль фасада свидетельствовал том, что дом не лишен своих отличительных особенностей как снаружи, так и внутри, но даже при таком поверхностном осмотре было ясно, что этот дом «болен». На протяжении десятилетий деревня сильно разрослась и заметно облагородилась. Все старые дома отмыли, и теперь их кирпичная кладка снова стала желтой и сверкающей, двери и оконные рамы полностью перекрасили, и вот между ними, как гнилой зуб, торчало «Гнездо».

– Боже, как неловко, – проговорила Молли, сдвигая на лоб солнцезащитные очки и морща свой крошечный носик. – Что о нас подумают?

Мэг приподняла брови.

– Гм, – протянула она, – я бы сказала, что если судить о репутации нашей семьи в здешних краях, вероятно, едва ли кто-либо в деревне ожидал тут нашего появления. Ну, идем же. – Мэг нервно улыбнулась дочери. – Пройдем внутрь, хорошо? И покончим с этим.

Молли мрачно улыбнулась матери и кивнула.

Апрель 1981 года

Мэган отодвинула плющ и засунула кончики пальцев в небольшую трещину в стене.

– Нашла еще одно! – крикнула она Бетан и близнецам.

– О, молодец, Мэгги! – прокричала в ответ ее мать с крыльца, где она стояла в фартуке с клубничным принтом и с довольной улыбкой наблюдала за происходящим. – Браво!

Мэган вытащила небольшое яйцо в фольге и уложила его в свою корзинку.

– Оно розовое! – многозначительно заявила она младшей сестре.

– Ну и что, – бросила Бетан. – У меня уже есть три розовых.

Мэган посмотрела на небо; оно было безоблачным, густого синего цвета и жарким, как в июле. Мама сказала им, что они должны как можно быстрее найти яйца, иначе те расплавятся от жары. Девочка внимательно осматривала сады. Некоторые яйца она обнаружила в поленнице и осторожно очистила их от склизких мокриц. Но еще больше яиц оказалось в клумбах с нарциссами и гиацинтами, выстроившимися вдоль тропинок вокруг теплицы, а на одно большое золотистое яйцо она случайно наткнулась в ветках вишневого дерева за кухонной дверью. Девочка подсчитала яйца, их оказалось двенадцать. Бетан и близнецы все еще занимались поисками рядом с домом, но Мэган подозревала, что именно в верхнем саду находилась почти вся кладка яиц, поэтому она быстро взбежала по покрытым шиферной плиткой ступенькам, ведущим в нижний сад. Вдруг голоса ее сестер, брата и матери постепенно стали затихать и слились в приглушенный шепот. Здесь оказалось теплее, мягче и пасмурней. Трава тут была как будто полосатой, девочка решила, что именно здесь вчера косил отец, потому что повсюду лежали небольшие кучки жесткой скошенной травы, уже успевшей выгореть под палящим солнцем. Куст камелии, сбитый с толку неожиданно пришедшим летом, уже зацвел и разбросал свои мясистые цветки по лужайке, где они лежали, покоричневевшие, пресытившиеся жарой и почти уродливые. Мэган направилась к покрытым лишайником солнечным часам в середине газона. На нем оказалось еще три завернутых в фольгу яйца, девочка аккуратно очистила их и положила в корзинку, висевшую на руке.

Тут она услышала шаги Бетан; сестренка бежала вприпрыжку по ступенькам в туфельках для фламенко. Мэган обернулась и улыбнулась. Иногда, когда она смотрела на свою младшую сестренку, она чувствовала, как ее переполняет любовь. Бетан одновременно была ее лучшим другом и злейшим врагом. Мэг и Бет были очень похожи. Как говорила их мать, внешне они типичные Берды, как их отец, тетя Лорна и бабуля: щечки, как яблочки, высокие лбы, широкие улыбки. Единственное отличие между сестрами состояло в том, что волосы Мэган были каштановые и вьющиеся, как у матери, а у Бет – прямые и черные, как у отца. Близнецы Рори и Риз были похожи на мать, одним словом, типичные Дугласы: с низкими лбами, длинными носами, аккуратными пухлыми губками, узкими голубыми глазками, с любопытством выглядывавшими из-под завесы длинных светлых волос.

Люди всегда говорили: «Ах, какие милые детишки. Наверно, вы так гордитесь ими, миссис Берд. Совершенные ангелочки».

А мама часто отвечала: «Видели бы вы их дома», потом закатывала глаза, одной рукой трепала волосы Рори, а другой обнимала Риза, и при этом ее глаза переполняла любовь.

– У тебя сколько? – крикнула Мэган сестре.

– Одиннадцать. А у тебя?

– Пятнадцать.

У подножия ступенек появилась их мать, таща за руки близнецов.

– Каждый из ребят нашел по девять, думаю, это почти все, – сказала мама. – Полагаю, остались желтые, – добавила она и многозначительно подмигнула.

Мальчики отдернули руки и побежали к горке c желтыми перилами в нижней части сада. Бетан бросилась к перевернутому ведру, которое на самом деле было оранжевым. Но Мэган точно знала, что мать имеет в виду: куст зверобоя, росший прямо перед ними. Девочка приблизилась к нему, ее глаза блуждали по облакам желтых цветов, над которыми жужжали жирные шмели, собравшиеся присесть отдохнуть на терракотовые горшки под кустом, переполненные яйцами и маленькими желтенькими цыплятками с глазками-бусинками. Девочка уже собралась было подхватить яйца и цыплят, когда ее плеча осторожно коснулись мягкие сухие руки матери и задержались на усыпанной веснушками коже Мэг.

– Поделись ими, – едва слышно прошептала она, – с малышами. – Сделай все по справедливости.

Мэг собралась было возразить, но потом глубоко вздохнула и кивнула.

– Здесь! – крикнула она братьям и сестре. – Смотрите! Тут их целая куча.

Все трое уже мчались к кусту зверобоя; мать разделила яйца на четыре равные части и протянула каждому ребенку.

– Уже начинают таять, – сказала она, слизывая шоколад с кончика большого пальца, – лучше отнести их в дом.

Прохлада дома действовала отрезвляюще после изнуряющей жары на улице. Она обволакивала кожу Мэг, как прохладная фланель. Папа сидел за кухонным столом и разливал по стаканам лимонад. На подоконнике дремала собака. Желтые кухонные стены были полностью завешаны детскими художествами. Мэган провела пальцем по краям рисунка, который сделала еще в четыре года. Ее всегда приводила в изумление мысль, что приклеенный скотчем к стене рисунок целых шесть лет провисел на одном и том же месте. Она почти забыла то время, когда ей было четыре. И конечно, совершенно не помнила, как сидела и рисовала этот портрет, который назвала «Мэган и мамуля», представлявший собой изображение двух людей с вытянутыми в струнку ногами, с безумными прическами, губами, напоминавшими две ниточки, и руками, которые по размеру были в два раза больше туловища и болтались в невесомости в царстве остроконечных голубых деревьев и зверей. Стена творчества стала «дежурной темой» для любого, кто гостил в их доме; на самом деле она занимала три стены, тянулась вдоль фасадов шкафов, дверных наличников, вокруг углов и продолжалась даже в кладовке. Папа пытался периодически снимать некоторые рисунки, чтобы, как он выражался, «обновить стену». Но мама лишь улыбалась озорной улыбкой маленькой девочки и говорила: «Только через мой труп». Если папа заставал момент, когда кто-то из его чад создавал очередной шедевр, он вырывал его из детских рук тотчас, как только ему его демонстрировали, со словами: «Рисунок настолько красив, что я непременно должен поместить его в свою специальную папку», и быстренько прятал его (иногда даже под одежду) прежде, чем мама увидит его и водрузит на стену.

– А теперь, – сказала она, стягивая спутанные волосы в конский хвост и снимая передник, – вы можете съесть все яйца, которые вам понравились, но при условии, что пообещаете, что оставите в животиках место для обеда. И помните: фольгу уберите в коробку для творчества!

«Коробка для творчества» была еще одним источником раздражения для папы. Когда-то это был небольшой пластиковый ящик для инструментов, где хранились пайетки, синельная проволока и листы сусального золота. Через какое-то время этот ящик уже не мог вместить все добро и со временем превратился в семейство гигантских контейнеров, которые «поселились» в большом шкафу в зале. Теперь «коробка для творчества» была заполнена невообразимыми клубками старых тесемок, обрывками пряжи, фантиками от сладостей, втулками от туалетной бумаги, старым бельем, нарезанным на полоски, упаковками от чипсов и использованной оберточной бумагой. Мэган теперь не занималась творчеством – ведь ей уже было почти одиннадцать, – а Бетан никогда особо не отличалась любовью к рукоделию, как сестра в ее годы; мальчики же, в свою очередь, конечно, предпочитали бродить по саду или гонять в футбол около дома, а не сидеть с набором для детского творчества и горсткой палочек от мороженого. На самом деле никто больше не пользовался коробкой для творчества, но тем не менее это не мешало Лорелее постоянно набивать ее всяким старым хламом.

Сейчас она нетерпеливо выхватила у детей обертки от яиц, как будто они собирались их выбросить, и начала разглаживать их кончиками пальцев, при этом ее лицо сияло от удовольствия.

– Такие красивые, – приговаривала она, складывая их вместе, – как маленькие кусочки радуги. И конечно, они всегда будут напоминать мне об этом дне. Идеальном дне с моими прекрасными детьми, когда солнце светило так ярко и вокруг царила гармония.

Она поочередно посмотрела на каждого ребенка и улыбнулась своей неповторимой улыбкой. Лорелея провела рукой по волосам Риза и убрала их со лба.

– Мои прекрасные дети, – снова повторила она; ее слова были обращены ко всем ее детям, но любящий взгляд дольше всех задержался на последнем, самом младшем ребенке.

Риз при рождении весил меньше всех младенцев Лорелеи. Мэган и Бетан родились крупными – больше четырех килограммов. Из близнецов Рори появился на свет первым и весил почти три килограмма. А затем, как часто рассказывала мать, выскочил бедняжка Риз, который больше походил на общипанного перепела и весил меньше двух килограммов. Синий и сморщенный, он едва мог дышать самостоятельно. Медсестры положили его под лампы, чтобы «слегка подрумянить», любила повторять Лорелея, и заявили, что домой его можно будет выписать только спустя долгих три дня.

Лорелея по-прежнему беспокоилась о нем больше, чем о других детях. В свои шесть Риз был меньше ростом, чем Рори, и гораздо мельче, чем большинство детишек в его классе. С бледным лицом, склонностью к простудам и частыми проблемами с животом. На людях он всегда намертво вцеплялся в мать, вопил, как младенец, если у него что-то болело, и еще, в отличие от Рори, ему не нравилось играть с другими детьми. Он выглядел счастливым, только когда находился дома и по одну руку от него сидел брат, а по другую – мама. Мэган не знала, что с ним делать. Порой ей хотелось, чтобы он никогда не появлялся на свет. И иногда она действительно думала, что им всем гораздо лучше жилось бы без него. Он явно был не от мира сего. Все Берды были интересными, общительными, яркими и обожали подурачиться. Риз просто деморализовал их и тянул ко дну это оптимистичное семейство.



Мэган неосознанно сжала в кулаке золотистую фольгу, которую только что сняла с большого яйца, обнаруженного ею на вишневом дереве, и слегка подпрыгнула, когда мать хлопнула ее по руке.

– Фольга! – воскликнула Лорелея. – Фольга!

Девочка тут же разжала кулак, и фольга упала, а мать с улыбкой подняла помятую бумажку.

– Спасибо, дорогая, – ласково произнесла она. Ее взгляд снова упал на фольгу, и она промолвила: – Ты только посмотри, она такая красивая, блестящая и такая… радостная.

Пасхальные праздники тянулись еще неделю. Аномальная жара продолжалась, и дети Бердов забегали в дом, только чтобы попить лимонад, схватить ломтики хлеба с маслом или же если отчаянно хотели в туалет.

К ним периодически заходили друзья; в один из дней они ездили на пляж в Уэстон-сьюпер-Мэр, а в последние праздничные выходные к ним в гости приехала сестра Лорелеи, Пандора, с двумя своими сыновьями-подростками. Папа наполнил детский бассейн, а взрослые пили пиммс[6], и в их стаканах весело подпрыгивали кубики льда в форме фруктов. Кузен Мэган Том исполнял на облепленной наклейками гитаре песни Дэвида Боуи. Рори проткнул палкой бассейн, и вода из него хлынула главным образом на лужайку, изрядно затопив ее. На что папа сказал:

– Ну что ж, так тому и быть.

Лорелея сгребла в охапку то, что осталось от проколотого бассейна, и, словно раненого ребенка, понесла его в гараж, бормоча:

– Папа все починит.

А отец ответил:

– Мы оба знаем, что папа не сможет его починить. Я понятия не имею, как ремонтировать детские бассейны, и я до сих пор не починил тот, который они продырявили в прошлом году.

Лорелея улыбнулась и через сад послала ему воздушный поцелуй.

Папа вздохнул и произнес:

– Отлично. Теперь в нашем гараже обосновались три проколотых лягушатника. Это не дом, а какая-то свалка. – И закатил глаза.

Пандора улыбнулась и добавила:

– Она совсем как наш папа. Никогда ничего не выбрасывает.

Бен, второй кузен Мэган, с улыбкой попросил мать:

– Расскажи еще раз, что собирала Лорелея, когда была ребенком.

Пандора нахмурилась, а потом улыбнулась:

– Осенние листочки. Кольца для открывания банок. Бирки от новой одежды. Корешки от билетов в кино. Серебристую фольгу из пачек маминых сигарет.

– И волосы! – радостно воскликнул Бен. – Не забывай про волосы!

– Да, – согласилась Пандора. – В нашей семье время от времени кто-то стригся, и Лорелея просила не выбрасывать волосы. У нее под кроватью хранилась сумка, набитая волосами. Надо сказать, это было ужасно.

Взрослые и подростки смеялись, а Мэган с любопытством смотрела на них. Они говорили об этом и раньше, точнее, всякий раз, когда собирались вместе, но каждый раз, когда девочка слышала, как и что они говорили о ее маме, это звучало по-разному. Чем старше она становилась, тем находила эти байки менее забавными, даже, скорее, странными. Потому что сейчас ей было столько же лет, сколько было и ее маме, когда она собирала все эти странные детские коллекции. Мэган совершенно не могла себе представить, что сама может собирать старые волосы, для нее это было сродни тому, чтобы просить разрешения пойти в школу в субботу.

– Это вы надо мной смеетесь? – добродушно поинтересовалась ее мать, вернувшись из гаража.

– Нет-нет! Что ты! Какой смех! – воскликнул Бен. – Совсем нет. Мы просто по-доброму вспоминали тебя.

– Гм, – буркнула Лорелея, вытирая влажные руки о свою длинную джинсовую юбку. – Меня терзают смутные сомнения, что это далеко от истины. – Потом она подняла руки вверх, демонстрируя небритые подмышки с пышными каштановыми кудрями, и заявила: – Посмотрите на небо. Просто взгляните на него. На его синеву. У меня возникает желание зачерпнуть оттуда горсть и положить себе в карман.

В этот момент Мэган заметила, какое выражение промелькнуло на лице отца. Смесь любви и беспокойства. Словно он жаждал сказать что-то такое, что страшно произнести.

Мэган продолжила наблюдать; взгляд отца быстро смягчился, он улыбнулся и сказал:

– Представься моей жене такая возможность, ее карманы были бы наполнены кусочками всего, что существует в этом мире.

– О да, – просияла Лорелея. – Именно так и было бы. Они были бы забиты целиком и полностью.


Пандора принесла пирожные в форме бабочек, украшенные взбитыми сливками и крошечными цыплятками, их она приготовила сама.

Лорелея подала их в саду вместе с чаем, дымящимся в котелке, булочками и сливками. Кроме этого, на столе было много пиммса и земляника в пластиковой миске. Близнецы босиком носились к шлангу и обратно, чтобы наполнять водой свои водяные пистолеты, из которых поливали друг друга, несмотря на бесчисленные нагоняи. Том и Бен ретировались в глубь сада покурить в гамаке и поделиться мужскими шутками. Мэган и Бетан сидели рядышком, прислушиваясь к разговорам взрослых.

Когда сама Мэган выросла и во время послеобеденных посиделок ее спрашивали о детстве, ей всегда хотелось сказать: «Мое детство было совершенным».

И оно действительно было таким. Совершенным.

Они жили в доме цвета мёда, уютно примостившемся напротив пешеходной дорожки, которую обычно изображали на художественных открытках с видами Котсуолда; далее вдоль нее на три четверти акра тянулись не слишком ухоженные сады. Их мать звали Лорелеей. Она была красивой женщиной-хиппи с длинными спутанными волосами и искрящимися зелеными глазами, обращавшаяся со своими детьми, как с драгоценными камнями. Их отцом был милый долговязый человек по имени Колин, который всю жизнь выглядел как подросток, с небрежно уложенными волосами и очками в круглой оправе. Все они посещали местную школу, по вечерам собирались вместе за ужином, чтобы отведать блюда, приготовленные матерью. Их семья была теплой и дружной; им хватало денег, чтобы устраивать для близких вечеринки, периодически покупать детские бассейны; но все же средств было недостаточно, чтобы путешествовать за границу, да это и не имело значения, потому что они жили в раю. И даже будучи ребенком, Мэган понимала, что это рай. Потому что, оглядываясь на прошлое, ее мать всегда говорила об этом. Лорелея всегда жила одним днем. И старалась оживить каждый момент. Никто в семье Мэган не позволял себе забывать, как им повезло. Даже на секунду.

Именно в тот момент над солнцем проплыло облако, Лорелея рассмеялась и, указав на него, воскликнула:

– Посмотрите! Вы только посмотрите на это облако! Разве оно не замечательное? Оно в точности похоже на слона!

Март 1986 года

Небо было темным от туч, и где-то вдалеке уже слышались раскаты грома. Брусчатка улиц Йорка все еще была серой от дождя, и крупные капли воды красовались на листьях и цветах. Из-за облаков виднелась полоска синевы, а на горизонте уже едва проглядывала радуга. Лорелея, босая, закутанная в длинный разноцветный шерстяной кардиган, стояла возле двери на кухню. Ее длинные, до пояса, волосы переплетались, удерживаемые тремя большими черепаховыми гребнями.

– Смотри, Мэгги, – сказала она, выглянув из-за двери. – Смотри, радуга! Быстрее!

Мэг оторвала взгляд от лежавшего на столе текста и бодро улыбнулась.

– Сейчас, минутку, – откликнулась она.

– Нет! – крикнула мать. – Через минуту она исчезнет. Подойди сейчас!

Мэг тяжело вздохнула и положила ручку на блокнот.

– Хорошо.

Она вышла на улицу к матери, чувствуя сырость даже сквозь меховые тапочки.

– Бет! – крикнула мать в направлении кухни. – Мальчики! Давайте скорее!

– Они смотрят телик, – сказала Мэг. – Вряд ли они слышат тебя.

– Позовешь их, милая?

– Они не придут.

– Ну конечно придут. Быстрее, дорогая, позови их.

Мэг знала, что спорить бесполезно. Она снова вздохнула и направилась в гостиную. Двое ее братьев и сестра сидели на диване вместе с дремлющей между ними собакой. Они смотрели «Субботний супермаркет»[7] и жевали морковные палочки.

– Мама сказала, что там радуга, – покорно произнесла она. – Она хочет, чтобы вы взглянули.

Никто не обратил на нее внимания, и ей пришлось вернуться к матери с плохой новостью. Лорелея вздохнула.

– Какая жалость, – прошептала она. – Смотри, – она указала пальцем на небо, – теперь она исчезла. Точно. Навсегда…

К ее носу скатилась слезинка, которую она вытерла кулаком, как маленькие дети.

– Такая жалость, – прошептала она. – Пропустить радугу… Ну, по крайней мере, ты ее видела и можешь рассказать остальным, какая она была, – сказала Лорелея с натянутой улыбкой.

Мэг тоже пришлось выдавить из себя улыбку. Да уж, подумала она, так и вижу, как рассказываю им о великолепной игре желтого с красным и зеленого с синим и потрясающих перламутровых оттенках фиолетового, или рассуждаю о чуде естественной природной призмы в виде радуги.

– Конечно, мам, – ответила она, – обязательно расскажу.

На следующий день все еще лил дождь, но Лорелея все равно настояла на том, чтобы устроить охоту за пасхальными яйцами.

– А может, сделаем это дома? – осторожно предложил Колин.

– Ну уж нет! – отрезала Лорелея. – Проводить охоту за яйцами в пасхальное воскресенье нужно только в саду, и неважно, светит ли солнце или идет дождь. Разве я не права, детки?

Мэг посмотрела на сад сквозь струйки дождя, бежавшие по стеклу, и в первую очередь подумала о своих волосах, а именно об аккуратно уложенной с помощью лака челке. Потом она подумала о грязной лужайке, холодной мокрой траве, о джинсах-дудочках, в которые она с трудом влезла этим утром, о свидании на следующей неделе, на которое она хотела надеть эти самые джинсы, и о прыщике, который понемногу вылезал у нее на подбородке.

Близнецы надевали резиновые сапоги, пока Лорелея бегала в саду под дождем, раскладывая пасхальные яйца. Мэг наблюдала за ней через окно. Мать была похожа на привидение, худая и высокая, в халате кремового цвета, светлых джинсах, зеленых резиновых сапогах и широкополой соломенной шляпе. Кончики ее волос на спине уже намокли, небольшая грудь проглядывала сквозь вымокшую футболку. Ее лицо сияло радостью, пока она бегала от места к месту, вынимая яйца из корзинки.

Мальчики стояли на пороге в предвкушении приключения. Им обоим только исполнилось одиннадцать, и они все еще восхищались матерью, ее энтузиазмом и иногда детским поведением. Пока еще они были очень похожи на нее.

– На старт, внимание, марш! – скомандовала Лорелея секундой позже, и мальчишки ринулись на лужайку, а следом за ними, чуть отставая, Бет, в розовом дождевике и резиновых галошах.

– Мэгги? – удивленно посмотрела на нее мать. – Ты не пойдешь?

– Малышам больше достанется, – ответила Мэг, надеясь, что сестринская забота успокоит Лорелею.

– Давай, там их очень много, вам всем хватит!

– Не хочу мочить волосы, – пожала плечами Мэг.

– О боже, это разве причина. Вот, надень-ка дождевик…

Она сняла с сушилки чистый пластиковый дождевик и протянула Мэг.

– Я это не надену! – возмутилась Мэг, с ужасом глядя на дождевик.

– Почему это?

– Я буду выглядеть в нем как старуха.

– Да что ты! Я же его ношу, и ничего!

– Вот именно.

Лорелея закинула голову назад и рассмеялась.

– Ох, милая, – сказала она, – когда-нибудь и тебе исполнится сорок два, и, поверь мне, тебе будет казаться, что тебе все еще восемнадцать и ни днем больше. А теперь, надень дождевик и иди повеселись вместе с малышами. Только представь, – продолжала она, на мгновение став серьезной, – только представь, если с одним из нас что-то случится, охоты за пасхальными яйцами больше не будет, представь, если что-то перевернет нашу тихую счастливую жизнь – ты ведь будешь жалеть, что сегодня не охотилась за яйцами вместе со всеми…

Мэган заглянула в глаза матери, в эти иссиня-зеленые хранилища миллионов радостных эмоций. Сейчас они смотрели строго.

Она заставила себя улыбнуться и прознесла «о’кей», растянув второй слог, чтобы обозначить свое неудовольствие. Тем утром она нашла одиннадцать яиц и раздала их братьям и сестре.

Пандора со своим мужем Лоуренсом приехали в полдень, без своих взрослых сыновей, но с новым щеночком. Немного позже явилась Лорна, сестра Колина, с целой сумкой пасхальных яиц. Затем подтянулись соседи, Боб и Дженни со своими тремя детишками. Лорелея пожарила баранью ногу и подала ее с морковью в медовой глазури (они были изумительного оранжевого цвета) и целой горой печеной картошки.

Детей посадили за пластиковый столик для пикника в углу кухни, а взрослые устроились за старым сосновым столом посередине. Мэган разрывалась между теми и другими, слишком большая для ребенка, слишком маленькая для взрослой. Никто из присутствовавших не оценил ее красиво подкрашенные ресницы или ее новый кардиган с кожаными пуговицами, или хотя бы то, что она наконец похудела до 50 килограммов. Она не любила морковь, но ей очень хотелось казаться вегетарианкой, поэтому она вежливо взяла печеную картофелину, которую ей предложила мать («Угощайся, дорогая!»), и принялась смотреть на дождь через окно, думая о том, как бы поскорее улизнуть из-за стола.

Мэган представляла себе, как она разбивает невидимый барьер вокруг себя, звучит фантастический взрыв, и миллионы осколков разлетаются вокруг. Она представляла свежий воздух, яркий свет и бескрайний простор. Представляла себе комнату с голыми стенами, квадратную кровать с гладкой простыней, огромное окно, занавешенное парой белых занавесок, как в комнате Деми Мур в «Огнях святого Эльма». Представляла чистую кухню, сверкающие кастрюли, белую ванну и тихого мужчину с чистыми ногтями и серебряной гитарой. Затем она оглядела свою кухню, пестревшую следами пятнадцатилетнего пребывания детей, и ее мысли вновь вернулись к побегу. Она встала из-за детского стола и уселась на колени к отцу, горюя о радостных деньках своего недавнего детства. Отец обнял ее за талию, и Мэган через стол улыбнулась матери.

– Знаешь, Лорри, – говорила соседка Дженни, – так приятно сидеть здесь, в твоей уютной кухне, в этот промозглый день.

Лорелея улыбнулась и приобняла подругу.

– Нет, правда. Так тепло, так по-домашнему. Если бы я когда-нибудь застряла на заснеженной горной вершине, замерзнув до полусмерти, вот о чем бы я думала. О прекрасной кухне Лорри.

– Спасибо тебе, – поблагодарила ее Лорелея, чмокнув в щеку. – А вот Мэгги считает, что у нас не дом, а берлога, не так ли, милая?

– Так и есть, – ответила Мэг.

Лорелея засмеялась.

– Каждому свое, правда ведь, дорогуша?

Мэг подняла брови и закатила глаза.

– Я просто никак не могу понять, зачем тебе столько барахла? То есть я могу понять это, – она указала на детские рисунки, – но зачем тебе девятнадцать полотенец для чайной посуды?

– Их вовсе не девятнадцать, – фыркнула в ответ Лорелея.

– Нет, их именно девятнадцать, мам. На днях я специально посчитала. Вот ради интереса, смотри.

Она встала и открыла кухонную сушилку. Затем она вытащила полотенца и показала их всем в доказательство своей правоты.

– У нас есть дырявые, есть кое-где прожжённые, испачканные краской и совсем ветхие. Но глянь-ка! У нас есть и новенькие!

Пандора рассмеялась.

– Лорри, я купила тебе эти полотенца, потому как меня слегка смутило состояние твоих старых во время моего последнего визита.

– Да, к тому же, – распаляясь, продолжала Мэг, – что мы делаем со старыми полотенцами? Выбрасываем? Ничего подобного! Мы стираем их, сушим, выглаживаем и возвращаем в эту сушилку, в которой их теперь девятнадцать штук!

– Что же, дорогуша, – сухо отвечала ее мать, – до твоих экзаменов осталось меньше трех месяцев, мне казалось, что у тебя есть дела поважнее, чем считать чайные полотенца.

– Пожалуйста, позволь мне выбросить хоть одно, мам. Умоляю тебя. Может, вот это?

Она взяла в руки выцветший кусок ткани со свисавшими отовсюду нитками.

– Нет! – воскликнула Лорелея. – Не надо! Это я пущу на тряпки.

– Мама, – со злобой в голосе произнесла Мэган, – у нас есть черная сумка, которую ты уже давно хотела пустить на тряпки, но она так и висит на стене. Нам не нужно еще тряпок.

– Положи обратно, – сказала ей мать, и на мгновение в ее лучистых глазах блеснул гнев. – Пожалуйста, положи, я как-нибудь там приберусь. Пока вы будете в школе.

– Но этого не произойдет… Ты это знаешь, и я это знаю. Если я вернусь сюда через десять лет, здесь уже будет тридцать чайных полотенец. Включая это.

Она швырнула полотенце на колени к Лорелее.

– Ну хватит, Мэган, – нервно заявила Дженни. – Прекрати приставать к мамочке.

Мэг слегка застонала. Она огляделась и поняла, что все замолчали и неодобрительно смотрят на нее. Бет с укором воззрилась на нее из-за детского стола, а отец буравил взглядом свои ботинки. Затем Мэг снова посмотрела на мать, нервно улыбавшуюся и слегка пощипывавшую свои локти.

– Это же всего лишь чайные полотенца, – сказал Риз.

– Да, – подхватила Лорелея. – Так и есть Риз, всего лишь чайные полотенца. Так, кому еще моркови? Осталось не так уж много!

Мэган ушла в свою комнату и слушала хит-парад на Радио-1, успокаивая себя мягкой и чистой мелодией Simple Minds.

2

Пятница, 5 ноября 2010 год



И снова здравствуй, Джим!

Я рада, что не напугала тебя, спасибо, что ответил. Я в восторге от того, что узнала о тебе больше, и, конечно, теперь я вижу, что ты можешь начать свою жизнь как Джеймс. Ты больше похож на Джеймса, чем на Джима, но я согласна, что Джим гораздо более «дружелюбное» имя, особенно там, в Гейтсхеде[8]. Тебе не хочется сильно выделяться, полагаю! А у тебя есть милый акцент? У меня его почти нет. Мне кажется, ты мог бы назвать меня «роскошной»! Я выросла недалеко от Оксфорда, ходила в местную школу для девочек, мои родители были писателями. Папа писал о медицине, а мама – о садоводстве. Все у нас было унылым, либеральным, как у людей среднего достатка, никто никогда не смотрелся в зеркало, никогда не пылесосил. Но в самом сердце всего этого таилась глубокая-глубокая печаль. Возможно, из-за малышки Афины. И из-за всего, что случилось. На самом деле мне не хочется об этом говорить. Конечно, даже несмотря на это, мое детство должно было быть счастливым, но в действительности таковым оно не было. Кроме того, мои родители умерли молодыми, почти друг за другом. Мне было двадцать, когда умер отец, и двадцать три, когда умерла мама. Всякое у нас в семье случалось, но мы редко говорили об этом. Казалось бы, чепуха, но мне бы хотелось, чтобы мы это обсуждали. Но ты ведь помнишь тот возраст, когда думаешь, будто у тебя впереди еще уйма времени, правда? Я бы сказала, что была довольно странным ребенком, немного похожим на тебя, как ты об этом писал. Я была очень замкнутой и жила довольно яркой воображаемой жизнью. Я как одержимая коллекционировала вещи и в ранней юности мочилась в постель. В некотором отношении я была почти дикой. Ну, такой, диковатой и к тому же еще мучительно застенчивой. Со мной постоянно возились терапевты, но ни один из них не имел понятия, что же происходит. А потом в восемнадцать лет я ушла из дома, поступила в университет и полностью изменилась, превратилась совсем в другого человека. Как будто моего детства никогда не было, словно я «сбросила кожу». Вот так вот, и все это обо мне. Что ж, таков ранний этап моей жизни. Полагаю, в некотором смысле благодаря такому странному и неуютному детству все мое существо переполняла решимость сделать детство моих детей самым лучшим, насколько это вообще было возможным.

Так или иначе, время покажет, но они говорят, что мне это удалось.

Ладно, расскажи побольше о своем сыне. Ты живешь с ним? Сколько ему лет? Как его зовут? Я очень рада, что у тебя есть ребенок. Значит, у нас будет больше общих тем для разговоров.

Ох, БУБУХБУБУХБУБУХ! У нас в деревне уже начался салют. Надеюсь, ты сидишь, завернувшись в теплый и уютный плед, и смотришь это чудесное представление. А я буду довольствоваться тем, что слушаю его отсюда, из моего кресла. На самом деле не могу заставить себя выйти на улицу и стоять на холоде рядом с толпой незнакомых людей!

Всего самого наилучшего тебе, береги себя,

Лорелея

Апрель 1987 года

У Бетан выросла грудь. Огромная. Совершенно неожиданно и как будто из ниоткуда. Совсем недавно она была костлявой мелочью в подростковом трикотажном бюстгальтере, но уже в следующее мгновение они с мамой отправились по магазинам и искали размер С. Мэган одновременно это тревожило и наполняло завистью (ведь это ее младшая сестренка!), но больше ее все же приводил в восторг тот факт, что Бетан единственная в семье являлась обладательницей внушительной груди.

– Дайте и мне посмотреть, – надоедала она, пока Лорелея и Бет суетились дома сухим апрельским утром накануне пасхальных праздников.

Бет выглядела смущенной, когда Мэг выхватила у нее сумку.

– Ооо, – проговорила она, перебирая кремовое кружево и не очень вместительные чашечки бюстгальтера с косточками. – Красивый, – проговорила она, пытаясь скрыть зависть. – А еще что-нибудь купили?

– Нет, – ответила Бет, выхватив снова бюстгальтер и заталкивая его в пакет, пока кто-нибудь из младших братьев не увидел его.

– Все же мы сделали это! – воскликнула Лорелея, ее высокие скулы при этом порозовели, а зеленые глаза засверкали как-то по-особенному и казались необыкновенно глубокими. – Взгляни! В городе открылся новый магазин. Как он называется, Бет?

Бет закатила глаза и сказала:

– «Паундстретчер»[9].

– Точно! «Паундстретчер»! Там все по фунту. Представляешь! Смотри!

Она вытряхнула прямо на стол содержимое битком набитой сумки, и ее голодные глаза блуждали по добыче, а радость была почти осязаемой.

– Взгляни! – не унималась она. – Вешалки, десять за один фунт. Разве они не прелесть? Мне так нравится цвет, особенно этот голубой. И набор губок для мытья посуды: двадцать за один фунт…

Мэг тоже посмотрела на предметы на столе и спросила:

– А зачем вы купили три упаковки?

На долю секунды улыбка матери погасла. Потом она засмеялась и сказала:

– Оставим про запас.

– О да, – проговорила Мэг, – только представь, какими мы станем самодовольными, когда будем жить в постапокалиптической пустыне и окажемся единственной семьей в деревне, у которой есть упаковки мочалок. – Мэг заметила, как лицо Бет омрачилось, а затем она слегка, едва уловимо, покачала головой. Мэг громко цыкнула и продолжила: – Бет, у нас есть целых шестьдесят мочалок. Шестьдесят.

Бет виновато улыбнулась, тут же стояла Лорелея, ее плечи слегка поникли, а глаза стали грустными.

– Мэгги, почему ты всегда все портишь? Почему? – Глаза матери наполнились слезами, и она поспешно убрала свои сокровища в сумку.

– Что? – огрызнулась Мэг, глядя в лицо Бет, которая осуждающе смотрела на нее.

– Мэг, почему ты постоянно нападаешь на маму?

– Неужели ты не видишь, – прошипела она, – это все из-за вас, все в этом гребаном семействе виноваты в том, что она такая, какая есть. Вы ей потворствуете!

– Но какое это имеет значение? – спросила Бет. – Кому какое дело, что у нас слишком много мочалок? Какая разница, если эти забавные вещицы делают ее счастливой? Почему это тебя так сильно беспокоит?

– Потому, – начала Мэган, а ее ярость постепенно стала преобразовываться в более контролируемую и приобретающую осязаемые черты теорию, – потому что я думаю, что она больна.

Бет рассмеялась, но потом резко остановилась:

– Больна?

– Да, – сказала Мэг. – Психически. Больна на голову.

– О, не смеши!

– И не собиралась. Я серьезно. Все эти коллекции, навязчивые идеи с цветами, кухонными полотенцами и… радугами…

Бет пожала плечами.

– И думаю, что это началось еще в детстве. Ты же знаешь, она собирала волосы. Все делают вид, что это нормально. Но ведь это не так. Это безумие.

– О чем это вы шушукаетесь? – спросил Рори, застав сестер в прихожей; его длинные светлые волосы нависали прямо на глаза, а тощие ноги, как у отца, скрывали мешковатые джинсы. Несомненно, он был самым красивым мальчиком в классе. Но его пока вряд ли интересовало, обращают ли на него внимание одноклассницы. Ему только что исполнилось двенадцать.

– Ни о чем, – прошипела Мэг.

– Вы говорите о мочалках, ведь так?

Мэг промолчала. Вместо нее ответила Бет:

– Не начинай.

– А я ничего и не начинаю, – небрежно бросил он. – Просто мне кажется, здорово, когда есть запас. Мочалок для посуды никогда много не бывает.

– А где Риз? – спросила Бет, осторожно меняя тему разговора.

– На улице, – ответил Рори. – Пялится на что-то.

Все трое рассмеялись, поскольку ответ был предсказуем. Мэган посматривала то на Бет, то на Рори, ведь, невзирая на все их разногласия, брат и сестра все же были ее единомышленниками. Потом вдруг ее мысли перенеслись к Ризу, крошечному, непостижимому, непонятному Ризу – он в одиночестве лежал в саду, уставившись в пустоту синевы. На мгновение ей захотелось выйти в сад, разыскать его и спросить, о чем он думает. Но тут в прихожей зазвонил телефон; это был Эндрю Смарт, который приглашал ее в субботу на вечерний концерт, и едва он позвонил, как все остальные мысли улетучились из сознания Мэган.

Пасхальное воскресенье выдалось теплым и солнечным. Мэг никак не могла открыть глаза из-за ослепительного утреннего солнца. Радиобудильник только что сообщил ей, что сейчас 8.29. Она перестала бороться с собой и снова сомкнула веки. Пока она ждала, что к ней снова вернется сон, в ее мыслях вертелись воспоминания о приятных событиях вчерашнего вечера: визг шин на асфальте, Эндрю Смарт и его друг Ник подъезжают к ее дому, чтобы забрать ее на концерт, металлический привкус водки из фляжки, которую они по очереди передавали друг другу, солнце, заходящее за силуэты высоких деревьев и окрасившее окрестности в размытые оттенки медного цвета. Она вспомнила пальцы Эндрю, рассеяннно щекочущие ее шею, замечательное взрослое ощущение того, что в этом нет ничего страшного и все так и должно быть, предчувствие скорого побега из дома и из деревни, жужжание голосов в очереди, дразняще окутывающие место проведения концерта, запах холодного пива, прикосновение чужих липких футболок к ее голым рукам, рука Эндрю на ее плече, музыка, рокот голосов и постепенное нарастание и ослабление звука на танцполе, затем прикосновение прохладного воздуха к ее коже, когда они мчались домой вниз по извилистым дорогам, остроконечные тени деревьев, отбрасываемые на дорогу светом фар, потом быстрый поцелуй в губы перед оградой ее дома… Вот и все… Это не было свиданием в привычном понимании этого слова. Ник сидел на заднем сиденье и с нежностью смотрел на них, а потом сказал: «Ох, голубки». Тогда Эндрю бросил в него скомканной бумажкой, а Мэг в это время выскользнула из машины и пробралась в темный спящий дом, легкая, как воздух, улыбающаяся и пахнувшая чужим сигаретным дымом.

Она от неожиданности подскочила, когда увидела в кухне Риза.

– Риз! Черт, я чуть не описалась от страха. Что ты делаешь тут так поздно?

Он сидел в пижаме за кухонным столом, его гладкие светлые волосы аккуратно обрамляли лицо. Руки брата лежали на столе, купаясь в голубоватом свете луны, просачивающемся через окно. Он пожал плечами.

– Мне не спится, – сказал он.

Мэг нахмурилась.

– А почему бы тебе не почитать книгу или еще что-нибудь? – спросила она.

Он снова пожал плечами и сжал руки в кулаки.

– Пойдем, – сказала она. – Я тоже слишком перевозбуждена, не усну сейчас. Пойдем, посмотришь со мной телик.

В гостиной было темно, только в камине поблескивали тлеющие угли. В комнате тут и там были заметны следы родительского ужина: два пустых бокала из-под вина, банка от оливок, почтовая корреспонденция, кулинарная книга, раскрытая на рецепте «Курица Марсала». На продавленном диване по-прежнему виднелись вмятины от родителей и собаки. Подушки не взбиты, мусор не убран – создавалось впечатление, что родители внезапно исчезли, а не просто пошли спать.

Они застали концовку какого-то старого американского фильма с женщинами с филированными стрижками, мужчинами в нелепых брюках-клеш и заунывным саундтреком. Мэган принесла пакет апельсинового сока и два стакана.

– Мэгги! – откуда-то сверху она услышала пронзительный голос отца. – Это ты?

– Да.

– Я просто хотел убедиться, что ты пришла. Доброй ночи, милая!

– И тебе, пап.

Мэг и Риз переглянулись и улыбнулись.

– Ты долго там сидел? – спросила Мэг.

Риз в очередной раз пожал плечами.

– Не знаю.

– И часто ты так?

– Не так чтобы очень.

– О чем ты думал?

– Да особо ни о чем.

По телевизору американская дамочка кричала на американского мужика в авиаторских очках и золотой цепочке. При этом они стояли под пальмой. Обычно на таких сценах Мэган переключала канал. Но сейчас из-за музыки и водки она расслабилась, а первые робкие признаки влюбленности еще сильнее погрузили ее в благостное состояние, поэтому она ближе придвинулась к брату, задумчиво посмотрела на него и спросила:

– Ты счастлив, Риз?

Он слегка развернулся к ней:

– Конечно, я счастлив.

– А в школе все в порядке?

– Да. Все отлично.

Она немного помолчала, а потом продолжила:

– Просто, знаешь, мне кажется, у Рори уже столько друзей, а ты…

– Уместнее назвать их приятелями, а не друзьями, – огрызнулся он.

Мэган кивнула.

– Конечно, – согласилась она, – а в школе у тебя есть кто-то, с кем ты много общаешься, ну, в обеденное время и прочее?

– Разумеется, – ответил он. – Куча народу.

– А они хорошо к тебе относятся?

Риз вперил в нее злобный взгляд.

– Давай просто посмотрим фильм, хорошо? – сказал он.

– Я не хочу смотреть фильм. Я хочу поговорить с тобой. Мы никогда не разговариваем.

– Болтовня – это пустая трата времени.

– Как ты можешь так говорить?

Он отвернулся от нее и отодвинулся на другой конец дивана.

Какое-то мгновение Мэган разглядывала его хрупкие черты, жилистые руки, торчащие из-под мешковатой серой футболки, острые колени, торчащие сквозь старомодные джинсы. Он казался таким сердитым и одновременно грустным.

Она вздохнула, а через пять минут, когда закончился фильм, встала с дивана, мягко провела рукой по голове Риза и начала подниматься наверх в свою спальню, даже не пожелав брату спокойной ночи.


Через пару часов после пробуждения Мэган наконец поднялась с постели и спустилась вниз. Лорелея в розовой пижаме суетилась на кухне, ее длинные волосы были собраны в пучок.

– О, как хорошо! – просияла она. – Ты проснулась! Через полчаса Боб и Дженни пришлют своих малышей охотиться за яйцами. Мне понадобится ваша помощь.

– Концерт был фантастическим, спасибо, что спросила, – парировала Мэг. – Эндрю Смарт поцеловал меня в губы, и в четверг мы снова договорились встретиться.

Лорелея удивленно заморгала.

– О, – неопределенно проговорила она, – хорошо. Это очень здорово.

– Конечно, это здорово. Все равно я не слишком надеялась, что ты проявишь к этому какой-то интерес, когда есть такая жизненно важная вещь, как охота за яйцами.

– О, Мэгги, – мать сложила руки и надула губы. – Никто не говорит, что это жизненно важно, просто в этом все мы. Берды. Это традиция. Мы делаем это каждое пасхальное воскресенье, при любой погоде.

– Да, мама, но твоим младшим детям уже по двенадцать. Пора покончить с этой традицией.

– Чепуха.

– Я хочу сказать, что у Боба и Дженни есть свой сад. Почему они не могут устроить там охоту на яйца? Для собственных детей?

– Потому, – начала Лорелея, – что в нашем саду есть более укромные уголки и тайные местечки. А у них лужайка находится прямо рядом с дверью… ты ведь знаешь, она совсем плоская…

Мэган глубокомысленно кивнула.

– О да, – протянула она. – Очень плоская. Бедняжки!

– Итак, – Лорелея проигнорировала сарказм дочери и просияла. – Мне нужно пойти наверх и переодеться. Могу я попросить тебя открыть пакеты?

Мэган вздохнула:

– Да, конечно.

– Хорошо. – Лорелея лучезарно улыбнулась. – Спасибо, моя милая девочка.

Боб, Дженни и трое их детей пришли сразу после 11.00. Рори и Риз согласились присоединиться к малышам, и к 11.30 все яйца были найдены. В то время как соседские дети вручали своей матери собранные яйца, чтобы та сохранила их до «после ланча», глаза Лорелеи сияли, в них читалось удовлетворение, но от Мэган не ускользнули едва заметные признаки надвигающейся паники.

– Не забудьте сохранить фольгу, – пропела она. – У нее такая милая и симпатичная расцветка!

Мэган цыкнула и пробормотала себе под нос, что она думает о своей матери, но, к счастью, Лорелея этого не слышала.

– Как обидно, что вы не можете остаться на обед, – сказала Лорелея, когда полтора часа спустя соседи засобирались домой.

– Да, но из Ирландии приезжает мама Боба, и у нас намечается что-то вроде исторического воссоединения большого клана.

Пандора с Лоуренсом в этот день были на Багамах, а Лорна с друзьями в Девоне. Впервые пасхальное воскресенье семейство Бердов проводило в одиночестве.

– Так, – сказал Колин, собирая после обеда столовые приборы и смяв салфетку, – у меня есть идея. Немного безумная. Но все же выслушайте… Что, если на следующую Пасху мы все вместе куда-нибудь съездим. Ведь вполне может так случиться, что следующий год будет последним, когда мы все вместе соберемся под одной крышей. С тех пор как родились близнецы, мы ни разу никуда не выбирались. А на эти дни туроператоры предлагают на удивление дешевые туры. К тому же я давно хотел съездить в Грецию.

Даже не глядя на Лорелею, Мэган почувствовала, как изменилось выражение лица матери. Это походило на плавучую льдину, внезапно появившуюся в комнате, твердую и зловещую.

Сначала она рассмеялась, как и предполагала Мэган. Этот смех напоминал угрожающий девичий визг. А потом сказала:

– Что за глупая идея, Колин. Каким образом мы куда-то поедем с четырьмя детьми? Откуда у нас на это средства?

– Ну, – довольно нервно начал Колин, складывая грязные тарелки. – Я тут подумал, что девочки уже выросли и нам уже не нужна огромная машина. Я в том смысле, что… когда мы в последний раз куда-то ездили вшестером? На самом деле мы можем продать нашу…

– Я тебя умоляю! – фыркнула Лорелея. – Ну кому нужна наша отвратительная грязная старая машина?

– Мы могли бы продать ее Миллерам, – терпеливо продолжал отец. – Со дня на день у них родится четвертый ребенок. Они предлагают за нее пятнадцать тысяч.

– Ага! – воскликнула Лорелея. – Будут эти Миллеры бросать деньги на ветер.

– Кроме того, если у нас будет одна машина, нам больше не понадобится двойной гараж. Я совсем недавно разговаривал с Бобом, и он сказал, что купил бы вторую половину нашего гаража за пять тысяч долларов…

Почти тридцать секунд Мэган не дышала, наблюдая за тем, какой оборот принимает этот почти комичный и заранее обреченный на провал разговор.

– Пять тысяч! Ха! Да это просто смешно.

– Нууу… Маловато, конечно. Но он хочет сделать пристройку позади дома, а гараж использовать как мастерскую, поэтому гараж им очень пригодится. А мы получим пять тысяч долларов.

– А как же все наши вещи? Я хочу сказать, у нас там столько всего хранится…

– Ну да, разумеется. Вроде нескольких проколотых бассейнов, любовь моя. Как раз выбросим весь хлам.

Мэган заметила, что на лице Лорелеи появилось то же выражение, как и в тот момент, когда соседские дети уносили с собой все собранные яйца, как будто внутри нее происходила невидимая решительная борьба. Было совершенно очевидно, что в гараже давно пора сделать генеральную уборку, но в тот момент Лорелея не могла думать ни о каком наведении порядка.

При отсутствии каких-либо логических аргументов Лорелея просто взмахивала костлявыми руками и бормотала:

– О, это просто глупо. И турпакет в Грецию… Это звучит довольно призрачно.

Колин нежно улыбнулся и перевел взгляд на своих четверых детей:

– Дети? Ну а вы что думаете? О Пасхе под греческим солнцем? Кальмары и чипсы на обед! Бассейны с горками! Дискотека на территории отеля! – Последнюю фразу он адресовал Мэган и Бетан.

Лорелея снова пронзительно рассмеялась, как глуповатая школьница:

– Ха! Похоже, кто-то очень хорошо взялся за агитацию.

– Есть несколько брошюр, – продолжал Колин, – агенты на шоссе раздавали. Хотите взглянуть? – Он улыбнулся и поочередно посмотрел на каждого ребенка.

– Честно говоря, Колин, – сказала Лорелея, складывая горкой тарелки со своей стороны стола, – это на самом деле наиглупейший план из всех, что мне приходилось слышать. И даже если мы и можем себе это позволить, хотя кто даст гарантию, что Боб и Миллеры не передумают и мы не влезем в огромные долги из-за какого-то дешевого туроператора, – а вдруг это действительно будет наша последняя совместная Пасха, тогда тем более мы должны встретить ее здесь! В гнезде Бердов. Ведь верно, детки?

Над столом повисла угнетающая тишина. Рори опустил глаза, уставившись взглядом в колени. Бетан грызла ногти, а Риз пялился в потолок. Мэган пристально смотрела в окно на сороку, прыгавшую с ветки на ветку, и старалась не искать скрытый символизм в этой конкретной сцене.

– Мне хотелось бы куда-нибудь съездить, – произнесла Мэган, беря на себя ответственность по праву старшего ребенка в семье. – Я хочу сказать, я знаю, что всегда смогу сюда вернуться, даже спустя годы, но когда мне придется уехать из дому, кто знает, будет ли у нас когда-нибудь возможность поехать в отпуск всем вместе? – Она пожала плечами, а ее слова повисли в воздухе.

Ненадолго наступило хрупкое молчание, во время которого Колин ободряюще кивнул, а Лорелея сердито приподняла брови.

– А ты что думаешь? – спросил он Бет.

Она виновато улыбнулась и ответила:

– Я как все.

– Рори?

– Круто, – сказал Рори. – Да. Гениально. – Он выглядел слегка смущенным своим предательством и поспешил отвернуться.

– Риз?

Риз покраснел и пожал плечами.

– Не возражаю, – почти бесшумно произнес он.

– Вот видите, – торжественно начала Лорелея, держа перед собой огромную стопку тарелок. – Никому это особенно не интересно. Я уверена, нам надо думать о более важных вещах, на которые мы могли бы потратить все эти деньги. Я имею в виду, Мэган в следующем году надо поступать в колледж. А это недешевое предприятие.

Колин нахмурился и сказал:

– Ты знаешь, что моя мама предложила нам помочь с оплатой колледжа, так что это не проблема, дорогая.

– Ну, – проговорила Лорелея, с оглушительным грохотом ставя груду тарелок в раковину. – Я до сих пор не вижу смысла тратить все деньги на праздник, к которому на самом деле все равнодушны.

Мэган уставилась на неподвижную и слишком тонкую фигуру матери рядом с кухонной раковиной, ее лопатки, выступающие из-под украшенной оборками туники, и с трудом подавила в себе желание подойти и со всей силы ударить ее ложкой по затылку. Вместо этого она вздохнула и произнесла:

– Гм, мама, не помню, говорила я или нет, что мне надо идти.

– И мне, – сказал Рори.

Плечи Лорелеи поникли, она тяжело вздохнула. Потом очень медленно вышла из кухни, тихонько всхлипывая себе под нос.

25 июля того же года, пока Лорелея ходила по магазинам, Мэган страстно целовалась с Эндрю Смартом на покрывале где-то в поле, а Бетан с близнецами оставались дома одни, туда вломились два шестнадцатилетних подростках в куртках с капюшонами и после неторопливого исследования вынесли видеоплеер, два телевизора, несколько ювелирных украшений, ногу ягненка, кусок говядины из морозильника. Все это они проделали, даже не потревожив детей, которые поняли, что в доме посторонние, только в тот момент, когда за ними с шумом захлопнулась кухонная дверь. Риз выглянул в окно как раз вовремя и увидел, как они бегут по садовой дорожке за ворота. Он бросился к окну, выходящему на улицу, и увидел, как они запрыгнули в черный «Форд Эскорт». Машина с визгом помчалась по деревне, а они, высунувшись в окна, гикали и что-то орали, словно находились в Гарлеме[10].

Риз нашел этот эпизод таким захватывающим, что даже не мог выразить произошедшее словами. Он позвонил в полицию, прежде чем сообщить всем остальным, потому что боялся, что его опередят. И в течение нескольких дней после этого события он от скуки то и дело переваривал ужасные события. Но для Лорелеи это была далеко не безобидная драма. По ее излишне эмоциональным высказываниям это «преступление было сродни изнасилованию». Она продолжала безутешно бродить по дому, заглядывая во все углы и трогая вещи. И от малейших звуков шагов по мостовой за окном или воя машин, мчавшихся слишком быстро, или автомобилей, наоборот, ехавших чересчур медленно, хруста ветки под лапами белки, шелеста листьев на ветру Лорелея, обхватив себя руками, почти задыхаясь, бежала к ближайшему окну; она всегда была начеку.

«Они еще дети, – имела обыкновение говорить Мэган, – всего лишь парочка прыщавых подростков».

Но для Лорелеи это было слабым утешением.

«Короче, в следующем году вы все можете отправляться в Грецию, – самоуверенно заявила она, – но я остаюсь, чтобы защитить наш дом».

Поэтому в Грецию, конечно же, никто не поехал.

Апрель 2011 года

Телефон Мэган зазвонил. Она взяла его с подлокотника кресла Лорелеи в надежде, что звонит Билл, чтобы сказать, что они с мальчиками зарегистрировались на рейс и все идет по плану. Но высветился незнакомый номер. Какое-то время она смотрела на дисплей.

– Кто это? – спросила Молли, беспокойно грызя ноготь.

– Убери руки изо рта, – прошипела Мэг. – Я не шучу, ты даже не представляешь, какую тащишь в рот заразу.

Молли вытащила палец и рассеянно вытерла его о шорты.

– Кто это? – снова спросила она.

Мэган сбросила звонок.

– Не знаю. Номер не определился, – ответила она. – Да и вообще я не уверена, что смогу прямо сейчас общаться с нормальным человеком. Может, они оставят голосовое сообщение.

– Ты странно смотришься в этом кресле, – проговорила Молли.

– Я и чувствую себя здесь странно.

– Могу я теперь присесть в него?

– Конечно. – Мэг встала и отошла в угол, уступая место дочери.

Молли осторожно положила голову на спинку кресла, а руки положила на подлокотники. Она посмотрела на мать.

– Так именно здесь она проводила все свое время? Просто сидя в этом кресле?

– В общем-то, да. По словам социального работника, она выбиралась в деревню пару раз в неделю, чтобы что-то поесть, поболтать с соседями, купить барахло в секонд-хенде и пару газет. Иногда она ездила в город, в бассейн, полагаю, чтобы принять душ. И каждый уикэнд она на машине отправлялась в оптовый магазин за всякой мелочью. – Мэган тихо застонала. Собирать всякую мелочь. Приводить окружающих в бешенство. Смешная женщина! – Через некоторое время она возвращалась домой, шла в кромешной темноте по коридору, пробираясь в эту комнату, как крыса из канализационного люка.

– О, только не говори про крыс.

– И одному только Богу известно, чем она занималась потом.

Мэг безучастным взглядом окинула комнату. Она увидела ноутбук матери; он был крошечным – истинное воплощение последних достижений современной техники – и, должно быть, стоил целое состояние. Мэган понятия не имела, откуда мать его взяла. Она знала, что мать, несмотря на ее огромную любовь к шопингу и Интернету, так и не привыкла к покупкам в интернет-магазинах, главным образом потому, что у нее заняло бы слишком много времени добраться до входной двери и забрать кучу пакетов. Поэтому Мэган пришла к выводу, что мать приобрела ноутбук в магазине. Правда, она не могла себе представить, как Лорелея покупает в магазине компьютер. И тем не менее он стоял на своем месте, покрытый тонким слоем пыли, нетронутой за те четыре дня, что прошли с момента смерти Лорелеи. На страничке был запечатлен разговор с онлайн-возлюбленным. Это был мужчина из Гейтсхеда, которого звали Джим и с которым они в жизни ни разу не встречались, но Лорелея театрально заявляла, что безумно влюблена. Мэг по крупицам выведала подробности этой истории у матери, и ей показалось, что Джим испытывал трудности с коммуникацией. Она подумала: а может, Джим ничего не знал о смерти Лорелеи? А если знал? Да нет, скорее всего, он решил, что Лорелея из Котсуолда его бросила. Без объяснений.

Бедняга Джим.

Телефон Мэг снова зазвонил. Все тот же незнакомый номер. На этот раз она решила ответить.

– Здравствуйте?

– Мэг?

По телу Мэг пробежали мурашки, когда она услышала знакомый голос.

– Да, говорите.

– Это я. Бет.

Мэг вздохнула в трубку, потом еще раз.

– Привет…

Мэг нажала «отбой».

Март 1991 года

Бет и Мэг сидели рядышком в подземной бетонной комнате на Шафтсбери-авеню. Это был бар «Freud»; кто-то сказал Мэган, что это такое место, в котором непременно нужно побывать, и, конечно же, оно разительно отличалось от тех, где она бывала прежде. Правильнее было бы назвать его промышленным помещением. Необработанные стены, побитая медная барная стойка, сиденья в стиле кубизма, на доске мелом написано меню, все очень темное и неуютное.

Ей трудно было сосредоточиться на своей сестре, которая, скрючившись, сидела рядом с ней и попивала через черную соломинку лимонад. Ее не покидало ощущение, что у входа за ее спиной непременно должно произойти что-то ужасное. Но на самом деле все было не так. Все остальные посетители бара были очень похожи на нее: офисные служащие двадцати с небольшим лет, которые недавно приехали в город. Они зарабатывали копейки, искали любви и перемен. Они явно ожидали от новой жизни в городе большего, чем он мог им предложить. Возможно, многие посетители думали, что две сестры (а это было очевидно даже для посторонних глаз), сидящие рядышком в тесном уголке за колонной, на самом деле были довольно обеспеченными. Быть может, люди, вглядывающиеся в их лица поверх запотевших пивных бутылок «Dos Equis», задавались вопросом, а что, если они – «как раз то, что нужно»?

За шесть месяцев пребывания в Лондоне Мэган уже научилась «делать лицо», теперь она умела смотреть на других так, будто они не представляют для нее никакого интереса и совершенно случайно попали в поле ее зрения. В противоположность ей у Бет, которая всего три раза бывала в столице, подобное жеманство отсутствовало. Она просто смотрела перед собой.

Мэган гордилась, что сидела здесь с Бет. Ее младшая сестренка была на целых пять сантиметров выше ее и, как ей казалось, при внимательном осмотре отличалась особенной красотой. Не то чтобы Мэган была некрасивой. Скорее наоборот. Но Бетан могла похвастаться гривой длинных гладких черных волос, чувственными губами, словно предназначенными для поцелуя, румяными щечками и длиннющими ногами, о которых и говорить не стоило. Ну и, конечно, сиськи. Среди женщин в их семье только Бетан обладала такими сиськами. Кто-то однажды сказал Мэган, что сестры всегда чувствуют себя более привлекательными, когда находятся вместе, с тех пор Мэган пришла к выводу, что это правда. Без Бет Мэган считала себя всего лишь рассудительной, а с ней – исключительной.

Бет была одета в черные джинсы, черный кардиган из ангорки с засученными рукавами, черный жилет со шнуровкой, а черные волосы стянуты черной лентой.

– Помнишь свой плащик в горошек? – спросила Мэган, мысленно возвращаясь в их детство и воскрешая в памяти события их общего прошлого.

– Розовый? Как я могу такое забыть! Он был для меня чуть ли не самой главной вещью в мире. Она все еще хранит его, ты в курсе?

Мэг застонала и произнесла:

– Разумеется, она его хранит. Думаю, она хранит даже случайные предметы одежды, о которых ты имела осторожность сказать, что они тебе нравятся.

– Итак, – выражение лица ее сестры стало серьезным, – ты приедешь?

Мэг застонала. Пасхальные выходные. Она говорила матери, что пока не уверена насчет своих планов на эти дни, но мать делала вид, что она не станет возражать, даже если это будет первая Пасха, которую Мэган проведет не дома. Единственное, что оставалось Лорелее, – просто ожидать этого болезненного события.

– Не знаю, – ответила Мэган. – Дорога не близкая.

– Понимаю, – сказала Бет, – но, пожалуйста, приезжай. Будет дерьмово, если ты не приедешь.

– Нет, не хочу, – глумилась Мэг. – Все будет в точности так же, как и каждый год, только я не приеду.

– Да, именно. Ты единственный нормальный человек в нашей семье.

– А папа?

– Ну да, почти, хотя, думаю, двадцатипятилетнее совместное проживание с мамой в конечном итоге выжало из него все соки. В последнее время он, кажется, не совсем в себе.

– Что ты хочешь сказать?

– Не знаю. По-моему, он в смятении. И ослаб. Очень ослаб.

Мэган представила отца, высокого, почти метр девяносто пять, с небрежно уложенными волосами, с лицом эльфа, чье терпение граничило с абсурдом, когда речь шла о его постоянно взвинченной и инфантильной жене. Он не мог себе позволить пребывать в смятении или быть слабым. Он должен был быть твердым, разумным и полностью вникать в каждую деталь их совместной жизни, иначе все устройство могло развалиться на части. Мэган даже слегка вздрогнула от мысли, что сейчас, возможно, он пустил все на самотек.

– Как близнецы?

– Хм.

– Хм?

– О, у них все прекрасно. Но у Рори появилось несколько новых довольно подозрительных друзей.

– По-моему, у него всегда были подозрительные друзья, разве нет?

– Ну да, но эти еще более подозрительные, чем остальные.

– Наркоманы?

Бет пожала плечами.

– Возможно.

– О боже. – Мэган запустила руки в свои каштановые кудри. – А как Риз?

– Риз есть Риз. Никаких подозрительных друзей. Вообще никаких друзей, насколько я вижу. Он просто сидит в своей комнате, врубает на всю катушку гранж[11] и допоздна слушает.

– Этот парень совсем не высыпается.

– Да, мало того, он и учиться стал хуже. Ты же знаешь, Рори достаточно полчаса пролистать учебники, и уроки сделаны, но Ризу нужно по-настоящему сосредоточиться, а поскольку он действительно не высыпается, то… В общем, папа думает, что он провалит все экзамены. К тому же он, ну ты знаешь, он немного странный.

– Более странный, чем обычно?

– Его вызвал к себе в кабинет директор школы, потому что он однажды околачивался около девчачьей раздевалки.

– Не может быть!

– Может. Это было ужасно. И мы узнали об этом только потому, что папа знаком с учителем географии, который рассказал ему обо всем на пороге школы. Но поскольку доказательств против Риза не было, его не наказали, но сейчас, судя по всему, все девочки ненавидят его и называют отморозком и извращенцем. – Бет слегка вздрогнула. – Это ужасно, – шепотом добавила она.

– Иисусе, – проговорила Мэг. – А что мама говорит?

– Ох, ну ты же знаешь, она, как всегда, встала на его защиту, полностью окружила заботой своего драгоценного ребенка и т. д. и т. п. А он говорит, что никаких доказательств нет, лишь одна девчонка на него наговорила. Но если быть абсолютно честной, – Бет сделала паузу и понизила голос, – на самом деле я не удивлюсь, если все это правда. Он самый странный мальчик из всех, кого я знаю.

– Приезжай и живи со мной, – сказала Мэган, она вдруг испугалась за свою мягкосердечную младшую сестру, которая едва ли провела с момента своего рождения хоть одну ночь вне дома и всегда на цыпочках ходила вокруг домочадцев, как будто они были признанными авторитетами, а, кроме всего прочего, она была совсем непритязательна. – Переезжай ко мне в Лондон. Я не шучу. В моей комнате есть место для еще одной кровати, мы могли бы пополам оплачивать счета. Я могла бы устроить тебя к себе на работу, у них всегда есть вакансии.

Бет улыбнулась.

– Да уж, – проговорила она, – конечно.

– Что?

– Ты можешь представить, как я скажу об этом маме?

– Почему бы нет?

– Потому, – секунду сестра взволнованно смотрела на нее. – Не знаю, – сказала она. Потом улыбнулась. – Хотя… Может, и смогу.

– Конечно, сможешь! В июле ты оканчиваешь колледж. Будешь дипломированным секретарем. Тебе в Лондоне самое место.

Нерешительное выражение лица Бет сменилось на немного взволнованное.

– Да, – сказала она. – Я хочу сказать, что нам было бы весело, правда?

Мэган кивнула.

– Уж удовольствий будет больше, чем огорчений.

– К тому же у мамы есть близнецы…

– Перестань волноваться за маму!

– Знаю, знаю. Ты права. Иногда я просто ничего не могу с собой поделать.

– Тебе нужны перемены, – сказала Мэг. – Тебе нужно уехать от нее. От всего этого. Иначе атмосфера дома полностью поглотит тебя. Я серьезно. Все так и будет. И ты даже не поймешь этого до тех пор, пока не станет слишком поздно.


Через два дня Бет вернулась домой из Лондона. Дом Бердов, тихий и пыльный, был наполнен солнечным светом и отдаленными звуками. Она оставила свой чемоданчик у подножия лестницы и несколько раз окликнула домочадцев. Поскольку никто не ответил, она предположила, что она в доме одна. Бет чувствовала на коже следы грязи большого города. Несмотря на то что утром она приняла душ в небольшой чистой ванной Мэган, она не могла отделаться от этого неприятного ощущения. Бет сделала себе чай и отправилась с чашкой в свою комнату. На какое-то время она остановилась посередине комнаты и представила себя не здесь, а в комнате сестры в Вуд-Грине с высокими потолками и видом на череду магазинов, с общей кухней и соседями по квартире из разных уголков мира.

Переехать жить к сестре казалось невозможным, хотя, конечно, с точки зрения практичности так было бы лучше.

Она подошла к окну и устремила взгляд на беспорядочно разбросанные сады, потом ее взгляд уперся в старый зеленый гамак в дальнем конце сада и поля за его пределами. Ее мысли всколыхнули воспоминания о давно минувших днях и событиях, которые никогда уже больше не вернутся. Но когда она мысленно обратилась в будущее, там не было ничего, только пустое пространство. Она вздохнула и присела на подоконник, размышляя об отсутствии амбиций и желании двигаться вперед. Бет недавно записалась на курсы секретарей, потому что они находились в десяти минутах от колледжа, и она знала, что это не повредит учебе. Девушка допустила, что в ближайшее время она, вероятно, в конечном итоге станет секретарем. Но благодаря фатализму, а не четкому жизненному плану.

Бет начала раздеваться, наслаждаясь приятным ощущением, когда высвобождала груди из тесного бюстгальтера, который не снимала с утра пятницы. Она взглянула на свое тело в зеркале на дверце шкафа. Бет осознавала его красоту и вдруг немного побледнела, думая о том, что она не осмелилась рассказать Мэг той ночью в баре. О взглядах ее брата. Внезапно она почувствовала, что за дверью ванной кто-то есть.

Она давно наблюдала, как у Рори пробуждается интерес к женщинам, но в его случае это напоминало распускающийся бутон: нечто естественное, неизбежное, почти очаровательное, что-то, не имеющее отношение лично к ней. Но у Риза это напоминало темную тень, окутывавшую все, к чему он прикасался. Включая ее.

Она завернулась в полотенце, заправила волосы под шапочку для душа и направилась к ванной. Странный звук заставил ее остановиться около спальни родителей.

– Мама?

Бет вцепилась в полотенце, прижала его ближе к груди и легонько толкнула дверь. Риз лежал на родительской кровати, натянув до подмышек атласное пуховое стеганое одеяло, насколько поняла Бет, абсолютно голый. Он уставился прямо на нее.

– Господи, – проговорил он, удивленно глядя на нее, – когда ты вернулась?

Бет наполовину стояла за дверью, заслоняя свое тело от его странного злого взгляда.

– Десять минут назад, – ответила Бет. – Что ты делаешь, Риз?

Он пожал плечами.

– Сплю.

– Но почему ты спишь в кровати родителей?

– Здесь электрическое одеяло.

Она кивнула, а потом состроила гримасу:

– На улице шестнадцать градусов. Зачем тебе электрическое одеяло?

Он опять пожал плечами.

– Мне нравится.

Бет снова кивнула.

– А почему ты голый?

– Я не голый, – ответил он, откидывая одеяло и демонстрируя свое бледное тело в трусах, которые были ему слишком велики.

Мэг отвернулась и поморщилась.

– Прекрасно, – ответила она. – Я пошла в душ.

– Как в Лондоне? – спросил он, прежде чем она собралась уходить.

– Все было хорошо.

Риз кивнул. Она отвела взгляд от его тела и буркнула:

– Ну ладно.

– Как Мэг?

– Отлично, – ответила Бет. – Отлично.

Ей хотелось поскорее уйти. Она не хотела разговаривать с братом, пока он лежал в постели родителей в одних трусах. Бет закрыла за собой дверь ванной и на мгновение прислонилась к ней, прислушиваясь к шагам брата по коридору. У двери ванной они смолкли, и Бет различила его дыхание. Потом она услышала, как он развернулся и пошел прочь, а еще через минуту раздался щелчок закрывающейся за ним двери спальни.


На Пасху Мэган приехала домой. Она спала на матрасе в комнате Бет, потому что ее собственная спальня со времени ее последнего визита домой оказалась практически непригодной для проживания: там появилось еще больше башен из книг и коробок с бытовыми товарами, приобретенными в мелкооптовом магазине, в котором Лорелея недавно оформила карточку.

– Все не так плохо, – сказала Лорелея, заглядывая в дверь через плечо Мэг. – Здесь хватит места вам обеим.

– Все не так плохо, – повторила Мэг. – Господи, мама, зачем тебе столько, – она перевела взгляд на ближайшую к ее ногам коробку, – средств от насекомых.

Лорелея закатила глаза.

– Мы живем за городом, – многозначительно произнесла она, как будто Мэган больше не являлась членом этого эксклюзивного клуба загородного жилья. – У нас очень много насекомых.

– Я имею в виду, что это пожароопасно, разве нет? Представь, если это все вспыхнет? Крыша взорвется сразу. О господи!

– Это очень выгодно, дорогая, – почти пропела Лорелея, уворачиваясь от прямого ответа. – Экономия семейного бюджета.

– Да, конечно, но семье на самом деле не нужны будут никакие деньги, если все мы сгорим заживо в огненном шаре.

– Мы много тратим, – отрезала Лорелея. – И никакого пожара не будет.

– Мам, весь наш дом – сплошной источник возгорания. На пятьдесят процентов он состоит из бумаги.

Лорелея хмыкнула.

– Знаешь, – начала она, – мне кажется довольно интересным тот факт, что я совершенно счастлива в этом доме до тех пор, пока не приедешь ты и не начнешь все критиковать.

– Это потому, что я пытаюсь быть объективной, мама. Я вижу много такого, чего ты не замечаешь. Я вижу, чем ты тут занимаешься.

– А чем именно таким я занимаюсь, Мэган, кроме того, что ухаживаю за всеми и делаю лучшее, на что способна, чтобы заботиться и поддерживать в нормальном состоянии наш прекрасный дом?

Мэган не соизволила ответить. Это было бы слишком жестоко.

Боб и Дженни прошлым летом переехали, и в доме по соседству теперь обитала молодая пара с ребенком, которые обменяли квартиру в Клэпхеме[12] на коттедж в Котсволде, словно сошедший с художественной открытки. Они представились как Вики и Тим, а их малышку звали Мадлен, и, конечно же, Лорелея пригласила их на пасхальный обед. Мэган могла только воображать, насколько это приглашение застало их врасплох, совершенно не оставив времени, чтобы придумать вежливый предлог для отказа. Мысленным взором она даже видела, как Вики, заикаясь и пытаясь проглотить комок в горле, с ужасной фальшивой улыбкой, сглатывая слюну, говорит: «Ээ, ну хорошо, это было бы здорово». Мадлен было всего шесть месяцев, но Лорелея тем не менее завернула в фольгу яйца и вытащила плетеные корзины, и все отправились сопровождать Вики, Тима и их малышку по саду, сильно волнуясь и охая всякий раз, когда кто-то находил яйцо. Ребенок на руках Вики смотрел на все это в полном замешательстве.

Был приготовлен и нарезан ягненок, яйца съедены, фольга с комментариями разглажена и отложена в сторону, солнце светило, было слишком много моркови и мало картошки, желтые стены кухни будто бы испытывали боль под тяжестью детского творчества. Разговор не ладился, поскольку никто на самом деле не знал, о чем еще говорить, а Мэган жалела, что не осталась в Лондоне. В четыре часа Вики с Тимом вместе со своим спящим ребенком отправились домой, а затем довольно неожиданно, минут через пять, Вики вернулась с бутылкой божоле, они с Лорелеей устроились подальше в укромном местечке. Они пили, смеялись и болтали больше трех часов.

Мэг и Бетан вопросительно подняли брови и переглянулись, глядя на эту парочку. А из сада доносился громкий смех взрослых, которые сидели, нежась в лучах вечернего солнца.

– Ну, – сказала Бет, – не все, как ты, считают маму такой ужасной, между прочим.

– Я не считаю ее ужасной. Я просто считаю, что она больна.

Бет фыркнула.

– Она эксцентричная, только и всего.

– Гм…

– Если начистоту, то да, она больна, – рассмеялась Бет. – Но она милая, у нее так много энергии, она очень добропорядочная. Она хочет как лучше.

– Она не хочет как лучше. Знаешь, с тех пор как я приехала, она еще ни разу не спросила меня о моей работе. Даже не заметила, что я подстриглась.

– Может она сердится, что ты уехала из дома?

– Ну ведь это ненормально, ты так не считаешь? Что это за мать, которая злится на то, что ее двадцатилетний ребенок уехал из дома?

– Хорошо, возможно, она сердится из-за того, что ты уехала именно в Лондон?

– А при чем здесь Лондон? Половина подростков из этой деревни в итоге оказывается в Лондоне. Так поступают все нормальные люди. А как дела с Ризом?

– С Ризом?

– Ну, она ведет себя так, словно махнула на него рукой. Даже не заставила его спуститься к обеду. Как будто ей все равно.

– Она пыталась, я слышала. Он просто отказался спуститься.

– Но если бы это был мой ребенок, я бы не смогла спокойно сидеть за столом с этими малознакомыми людьми и болтать про охоту за яйцами, словно ничего не случилось. Я бы насильно притащила его вниз. Я хочу сказать, что он сегодня еще даже не ел. А сейчас, – Мэг взглянула на часы, – сейчас уже почти семь. Почти семь часов, а она сидит там, достает своей болтовней какую-то женщину, с которой едва знакома, а ее сын весь день предоставлен сам себе, а она даже ни разу не поинтересовалась, как он там. – Мэган сердито встала и направилась в дом. – Пойду, сделаю ему сэндвич, – добавила она.

Она положила ломтики холодной баранины, политые мятным соусом, между двумя толстыми кусочками хлеба с маком и густо намазала майонезом, потом нашла пакетик чипсов и банку колы и поставила все это на поднос. Она испытывала ярость из-за того, что ей приходится исполнять роль матери, в то время как настоящая мать сидит и пьет красное вино, наслаждаясь вниманием новоиспеченного и ничего не подозревающего «обожателя». Мэг шла по дому, ежась от вида картонных коробок, выстроившихся на каждой лестничной ступеньке и заполонивших прихожую, от груды почтовых конвертов, рисунков, ожидающих своей очереди, чтобы занять место на стене, и грязного белья. Создавалось впечатление, что все эти предметы хотели донести до места назначения, но почему-то бросили на полпути. Повсюду царил хаос. Все, кто попадал в дом Бердов, за исключением Вики и Тима, восторгались и ворковали об очаровании этого места: «Так уютно! Так гостеприимно!» Но они не замечали правду, которая заключалась в том, что этот дом представлял собой плод работы беспорядочной мысли, которая все сопутствующие этому хаосу факторы воспринимала как должное.

Мэган на мгновение остановилась на лестничной площадке, наблюдая за птицами на деревьях: кучки воробьев и синиц сгрудились на ветках, отталкивая друг друга, чтобы отвоевать себе пространство. Она поставила поднос на подоконник и присела. Снизу она слышала голоса матери и ее новой подруги, они кудахтали и повизгивали, а сверху, где-то под крышей, из комнаты брата слышалась мелодия Alice in Chains. С улицы доносились только звуки природы: трели крошечных птичек, приглушенный шум трактора, возвращающегося после полевых работ, отдаленный лай собаки. Она глубоко вздохнула, чтобы прочувствовать это мгновение. Сколько всего она пропустила, пока была в Лондоне! Нет, не безумие этого дома, где у любого нормального человека могла бы развиться клаустрофобия из-за невероятной груды вещей. И она совсем не тосковала по своей сумасшедшей матери, пассивному отцу, беспокойным братьям и чересчур хорошей сестре, ей не хватало загородного мира и простой чистой жизни, царящей за окном. Мэг снова вздохнула и на какое-то мгновение задержала дыхание. Потом она взяла поднос, чтобы преодолеть восемь шагов, отделявших ее от комнаты младшего брата. Восемь маленьких шагов, разделявшие «сейчас» от «потом».

Между тем, что она знала, и тем, чего никогда бы не смогла предположить. Между прошлым и будущим, между крошечным мгновением умиротворения и худшим моментом в своей жизни. Когда она постучала четвертый раз, но ее брат так и не открыл дверь, Мэган почувствовала, как в животе что-то сжалось и возникло какое-то нехорошее предчувствие. Она поставила поднос на пол и толкнула дверь. Дверь поддалась сравнительно легко, потому что болты на дверной щеколде с внутренней стороны давно расшатались (к тому же щеколду поставил сам Риз, Лорелея же считала, что комнаты детей не должны запираться изнутри).

Музыка звучала так громко, что Мэган ощущала ее даже ногами: старые прогнувшиеся половицы, выложенные еще триста лет назад плотниками, не предполагавшими, что в мире может существовать подобная какофония и решившими бы, что это происки дьявола, беспрестанно вибрировали. Там был он. Ее младший брат. Единственный из всех, под кого она никак не могла подстроиться. Единственный, на кого она постоянно сердилась и с которым старалась не связываться. Самый младший. Тот, за кого больше всех болела душа. Единственный, с кем она не могла разговаривать. Его тело болталось высоко над кроватью, шею сдавливал тонкий шнур. Судя по всему, он уже давно был мертв, его распухший язык непристойно торчал изо рта, промежность джинсов была влажной, а глаза широко распахнуты.

3

Среда, 24 ноября 2010 года

Здравствуй, Джим!

Ну и погода у нас! В некоторых частях графства даже объявили штормовое предупреждение! А как там у вас в Гейтсхеде? Я теперь всегда слушаю ваш прогноз погоды, похоже, вас тоже заливает. Фух! Как же хорошо, что у нас не бывает (и надеюсь, никогда не будет) наводнений. Боже, я вздрагиваю от одной мысли о том, что мой домик вместе со всеми вещами уйдет под воду! Я храню кучу газет (ох, наверное, это звучит так, как будто мне сто лет в обед), и если все они размокнут от воды, то заткнут меня в доме, как пробка. Но в любом случае вряд ли стоит об этом думать.

Очень сожалею о твоем сыне. Боже, как это ужасно. Даже несмотря на то, что он все эти годы употреблял наркотики. Тридцать один – совершенно неподходящий возраст для смерти. Все внутри переворачивается вверх дном, и уже не можешь жить, как прежде. Как видишь, я знаю, каково это. И поскольку мы с тобой стали так близки в последнее время, думаю, можно тебе рассказать: я тоже потеряла сына. Мой малыш… Мой маленький Риз. Он покинул нас, как только ему исполнилось шестнадцать. Повесился в своей комнате. В Прощеное воскресенье. Извини, мне нужно перевести дух. Знаешь, я никогда никому об этом не рассказывала. Но я также никогда не встречала того, кто, как и я, потерял ребенка (кроме моего мужа, конечно, но это ведь другое, да?). Я так долго переживала этот кошмар, что всегда боялась вспоминать, как это произошло. Понимаешь, о чем я? Хотя вряд ли. Мне кажется, все эти причитания и рыдания не про тебя. В любом случае у нас с тобой гораздо больше общего, чем можно было подумать сначала. И, если тебе интересно, Риз не оставил никакой записки. Только тайну. Жуткую тайну. Но у меня есть свое предположение, может, даже не предположение. Я никогда не говорила об этом, Джим, но, кажется, я знаю, почему он покончил с собой. Я не говорила никому потому, что любого такие вещи могут повергнуть в шок. В том числе и меня. Ой, что это я?

Не могу же я разболтать тебе все свои тайны так быстро, у тебя же волосы дыбом встанут!!!


А теперь о менее ужасных вещах. Ты читаешь гороскопы?

Если да, то я по гороскопу Рак. Можно сказать, я самый типичный представитель – домосед, воспитанный, чувствительный, творческий и так далее.

А кто ты по гороскопу? Думаю, что… Дева!!! Угадала?!


С наилучшими пожеланиями,


Лорелея

Апрель 2011 года

– Так что же, бабушка спала вот здесь, да? – спросила Молли, барабаня по подлокотникам кресла.

Мэг окинула взглядом комнату. Кровать Лорелеи была завалена одеждой и сумками. На полу около стула лежало одеяло с узором из цветков фуксии и лаванды и подушка из того же комплекта.

– Похоже на то, – ответила она.

– Боже.

Мэг кивнула. Единственная прихоть, которую Мэг позволяла себе ежедневно, так это полежать на огромном матрасе с вытянутыми ногами, чтобы ступни ощущали мягкую, шелковистую простыню (чисто постиранную, выжатую, спрыснутую туалетной водой и постеленную не более пяти дней назад), и при этом еще можно было бы с головой зарыться в мягкую подушку. Когда она видела бездомных, живущих в постоянном страхе, бедности и одиночестве, ее сердце обливалось кровью. Никаких кроватей у них не было. А ее мать жила в доме с пятью спальнями. Ее вечно всклокоченные волосы, согнутая, словно арка, спина, склоненная вправо шея, – вот она сидит в этом потертом кресле днями напролет. Она никогда и не лежала на этой кровати. «Боже мой, – подумала Мэг, – неужели она настолько себя ненавидела?»

– Идем, – сказала она. – Посмотрим, что там наверху. – Она протянула руку Молли, чтобы помочь ей встать с продавленного кресла.

– А можно увидеть твою комнату?

Мэг недовольно вздохнула. Она лишилась своей комнаты через неделю после того, как уехала из дома. Тогда ей было двадцать.

Ее мать сразу же превратила ее в склад.


– Ну, если ты так хочешь, – ответила Мэг дочери.

Она повернула налево из комнаты Лорелеи, прокладывая себе путь через очередной коридор, забитый барахлом, к двери ее бывшей комнаты. Она повернула ручку и попыталась войти, потом повернулась к Молли и закатила глаза.

– Господи боже, – сказала она. – Кажется, она совершенно завалена.

– Дай-ка я попробую. – Молли прислонилась своей тоненькой фигуркой к двери. Она толкала ее спиной, боками, руками.

– Не открыть, – сказала она, повернувшись к Мэг. – Как это возможно? Как она затаскивала все внутрь, если мы не можем даже открыть дверь?

Мэг пожала плечами.

– Это не поддается здравому смыслу. Твоя бабушка была очень странной женщиной.

– А где комната Бет?

– Вот здесь, за этим углом, – сказала Мэг.

Она шла по стенке, оставляя следы своих рук на пыльных обоях.

Лучшие обои от Лоры Эшли с бледно-зелеными магнолиями все еще носили на себе следы ее детства: линии фломастеров и наполовину разорванные наклейки. Вот она, комната Бет, до сих пор с табличкой, купленной в сувенирной лавке в Уэстон-сьюпер-Мэр.

Комната Бет. У обеих девочек были такие таблички. Мэг до сих пор помнила тот восторг, с которым они бегали глазами по витрине, и да! Они нашли табличку с именем «Мэган»! (В магазине, правда, не было табличек с именами Рори и Риза, но близнецы были слишком маленькими, чтобы расстраиваться из-за этого.) Девочки приклеили к своим дверям таблички скотчем. Со временем Мэг по какой-то причине сняла свою табличку, и та разломилась пополам у нее в руках. Она выбросила ее, никогда больше не вспоминая. До этого момента. Внезапная, мимолетная мысль о том, что когда-то все они были счастливы. Даже Риз. «Невозможно, – подумала она, – невозможно». Бет же никогда не снимала свою табличку, словно застряв в прошлом и не развиваясь, как эмбрион, заспиртованный в банке. Дверь была чуть приоткрыта, и, заглянув внутрь, Мэг ничуть не удивилась: все те же груды барахла. Окна были занавешены грязными занавесками, покосившимися на одну сторону и потому пропускавшими внутрь только лишь небольшой луч света. Шкаф Бет стоял слева от двери. Его дверцы широко распахнулись, выставляя напоказ одежду сестры: старые наряды, которые она носила, когда еще что-то значила для Мэган. Когда она была ее сестрой. Телефон Мэг внезапно зазвонил. Она взглянула на экран. Билл, слава богу.

– Здравствуй, дорогая. Мы приехали!

– Боже, – сказала Мэг, вычеркивая из головы один из своих смертельных страхов. К счастью, вторая половина ее семьи не погибла в авиакатастрофе на пути из Гатвика в Берн.

– Как прошел полет?

– Прекрасно.

– А как мальчики?

– Мальчики! – Она услышала, как муж окликает их. – Мама спрашивает, как у вас дела!

Мэг улыбнулась, услышав, как три тоненьких голоска хором заявили, что у них все хорошо.

– Небольшая проблема с багажом, – произнес Билл. – Доехали только три пары лыж. Застряли тут на полтора часа. Пришлось немного поскандалить.

– Боже, только не со швейцарцами. Не надо было так, они этого не любят.

Билл рассмеялся. Звук его смеха успокоил Мэг. Как далеко все это было сейчас: теплый, мягкий, шумный Билл, трое ее озорных рыжеволосых веснушчатых мальчишек, их объятия, чистота и лоск швейцарского аэропорта, четыре добротно упакованных чемодана с одеждой, пахнувшей домом. Ее домом.

– Хочешь поговорить с папой? – спросила Мэг у Молли.

Молли пожала плечами и кивнула головой.

– Молли хочет поболтать с тобой. Погоди, погоди. Нет, расскажу потом, да, мы уже здесь. Все расскажу позже. Люблю тебя. Всех вас люблю. Я позвоню, когда мы с Молли доберемся до отеля. Да-да. Люблю тебя. Пока.

Она передала трубку Молли и ужаснулась возвращению в этот мир: от чистоты и любви к хаосу, грязи, одиночеству и смерти. От тишины у нее зазвенело в ушах. Это была не тихая провинциальная тишина, но безмолвный ужас этого дома с его глухими окнами и стенами. Казалось, будто ее с головой накрыла какая-то пелена.

Апрель 1995 года

Где-то зазвенел будильник. Но не ее. Ее звенел громко и пронзительно. А этот больше гудел, чем звенел. Она открыла глаза и огляделась. Десятки коробок. Окно занавешено простыней, поскольку у них еще не было занавесок. Широкое округлое зеркало стояло около дальней стены, отражая двух человек на только что купленном диване-кровати, один из которых спал полусидя, повернувшись к ней, а другой лежал. Тот человек, который спал полусидя, выглядел каким-то потрепанным. Мэган поправила волосы и зевнула. Звук будильника становился все громче. Это был будильник Билла.

Она слегка толкнула человека, устроившегося рядом с ней, и произнесла:

– Билл, вставай. Твой будильник звенит. Достань его и выруби.

Билл открыл один глаз и тут же закрыл его. Он улыбнулся и уткнулся в округлый живот Мэган.

– Билл! – снова сказала она. – Он меня раздражает! Сделай что-нибудь!

Он слегка застонал и отпрянул от нее.

– Ты уверена, что это мой? – устало спросил он.

– Конечно твой, неужели не узнаешь звук?

– Что-то я не помню, чтобы мой так гудел.

Он встал с кровати, и Мэг наблюдала, как он, голый, спотыкаясь, шел сквозь кучу нераспакованных коробок. Она весело улыбалась, глядя, как он по очереди прикладывал ухо к каждой коробке.

– Ты выглядишь забавно, – заявила она.

– Еще бы. Ты могла бы и помочь, – ответил он.

Мэг отодвинула одеяло и указала на свой приличных размеров живот.

– Это освобождает меня от всего на следующие три с половиной месяца.

– От всего?

– Да, от всего.

Ребенок был ими не запланирован. Ей было всего двадцать четыре. Вместе они всего пять месяцев. Смешной срок.

Но Мэган всегда хотелось иметь большую семью, минимум четверых детей. Так что, чем раньше они начнут появляться на свет, тем лучше. Она поняла это с того самого момента, когда тест показал две полоски. Несмотря на свой возраст, Мэг была уже довольно взрослой и много чего повидала: вечеринки до рассвета, два парня, с каждым из которых она встречалась достаточно долго, и десять мимолетных увлечений. Она пробовала наркотики, но все же предпочла алкоголь.

Она напивалась до беспамятства и в итоге решила все же воздерживаться и от него. Могла приготовить жаркое, написать своему банковскому консультанту, у нее была машина, которой она умело управляла даже на шоссе.

А потом появился Билл. Биллу было тридцать два, он владел собственной галереей, он был разведен и выплачивал ипотеку. А и еще он уже начал лысеть. Конечно, кто-то скажет, что двадцать четыре года – рановато для того, чтобы обзаводиться детьми. Но для Мэган и Билла все получилось очень кстати. Поэтому Билл продал свое бывшее любовное гнездышко с кроваво-красными стенами и мебелью с расцветкой под зебру над парикмахерской на Меловой улице и купил двухкомнатную квартиру с садом неподалеку от парка Тафнелл. Он расстался со всем этим легко и без сожалений. И в это прекрасное утро Прощеного воскресенья они впервые проснулись вместе. Билл принял гордую позу.

– Ага! – произнес он с дурацким выговором. – Наконец-то заряд обнаружен! У меня есть полминуты, чтобы обезвредить его до взрыва.

Он разорвал скотч и вытащил будильник из коробки.

– Вот так, – сказал он, вернув покой в их комнату, секунду назад сотрясавшуюся от беспощадного гула. – Извини.

– Ничего страшного, – улыбаясь, ответила Мэган.

– Надо же, моя бывшая меня бы уже съела за такое. Ты такая спокойная и замечательная. Прошу тебя, оставайся такой всегда.

Мэг нравилось, когда Билл упоминал о своей бывшей жене, поскольку он никогда не отзывался о ней хорошо. Она никогда не встречала ее, но эта особа представлялась ей похожей на Круэллу де Виль. Ее звали Мишель. Она вышла замуж за своего босса и теперь жила в Испании, оставив лишь свою тень в жизни Мэган. Вдруг зазвонил телефон, и Мэг с Биллом переглянулись.

– Наш первый телефонный звонок! – торжественно заявила Мэг, наклоняясь, чтобы достать телефон. – Кажется, я знаю, кто это.

– Счастливой Пасхи!

– И тебе! – ответила Мэг, снова опустив голову на подушку и зажав телефон плечом. – Это Бет, – шепнула она Биллу, который понимающе кивнул и направился в ванную. – Как твои дела?

– Отлично! – ответила Бет своим звонким, похожим на мамин, голосом. – А у вас как?

– У нас тоже все хорошо, – сказала Мэг, слегка погладив свой живот и потянувшись.

– Как проходит переезд?

– Замечательно, – ответила Мэг. – Всем занимается Билл, а я только и делаю что валяюсь. Теперь осталось только разобрать коробки, повесить занавески, постричь лужайку, выбить ковры и родить.

– Так хочется увидеться с вами! – радостно произнесла Бет.

– Ты же знаешь, в любое время, – сухо ответила Мэг. Бет стало трудно вытащить из дома Бердов, как и маму.

– Да! Может, в следующем месяце.

– Да, – повторила Мэг, – в следующем месяце. – Как там мама?

– У нее все хорошо. Хочешь поболтать с ней?

Мэг вздохнула.

– Да, дай ей трубку.

На мгновение телефон замолчал, и Мэг услышала, как ее мать жаловалась на что-то, но буквально через секунду взяла трубку.

– Привет, милая!

– Привет, мам.

– Счастливой Пасхи! Мы как раз собираемся пойти в сад с корзинками для яиц. Тут Мэдди, малышка Софи и, конечно, Вики. Поздоровайся с Мэг, Вики!

Мэг закатила глаза и услышала на заднем фоне крик Вики:

– Привет, Мэгги!

После жуткой Пасхи 1991 года Лорелея и Вики стали неразлучны. Оказалось, что первый парень Вики повесился в восемнадцать лет, так что эти несчастья объединяли их. По словам Бет, Вики забегала к ним каждый день в половине одиннадцатого утра вместе с двумя своими детьми, и остаток дня до заката они с Лорелеей проводили, хихикая за бокалом шардоне. Потом Вики, услышав, как паркуется ее муж, быстро собиралась, оставляла недопитым вино и шла к соседнему дому, чтобы встретить его.

– Это мило, – сказала бы Бет. – Рада, что у мамы появилась подруга.

А Мэг сказала бы: «По мне, так это более чем странно».

– Когда ты собираешься проведать Риза? – нетерпеливо спросила Мэг.

– Ох, – сказала Лорелея, – ну я не уверена, что у нас сегодня будет время, не так ли?

Это вопрос был адресован тем, кто находился в комнате рядом с ней, а не Мэган, лежавшей в уютной кровати напротив парка Тафнелл.

– Позовешь мне снова Бет?

– Хорошо, милая. – Мать произнесла эту фразу с явным облегчением, поняв, что разговор с ее старшей дочерью подошел к концу.

– Бет! – возмущенно сказала Мэг, как только поняла, что трубка снова у сестры. – В чем дело? Почему мама не хочет навестить Риза?

Бет вздохнула.

– Не знаю. Она говорит, что уже пережила это.

– Пережила? Прошло всего четыре года. Нельзя «пережить» посещение могилы сына в годовщину его смерти.

– Ну, – голос ее сестры слегка задрожал, – ты ведь тоже не собираешься навещать его, не так ли?

– Нет, – бросила Мэг, – конечно, не собираюсь! Я почти на седьмом месяце беременности, в ста милях от вас и только что переехала в новую квартиру. Я очень хотела бы проведать Риза. Я приходила к нему всегда, когда была возможность, все эти четыре года. Но папа и Рори ведь навестят его, да?

На другом конце трубки воцарилась тишина, встревожившая Мэган.

– Скажи мне, Бет, остальные проведают его?

– Ну, вообще-то папы сейчас нет.

– Где он?

– Не знаю.

– А Рори?

– Прошлой ночью он не приходил, насколько мне известно.

Мэг закипела от злости.

– Вы все яйца выеденного не стоите, – крикнула она. – Все вы.

И бросила трубку.


Он купил ей яйцо. Самое дешевое. В сиреневой фольге, внутри заполненное шоколадными конфетками. Потом он выдернул несколько нарциссов из ухоженной клумбы перед чьим-то домом. Солнце стояло высоко и светило очень ярко. Впервые в жизни Рори Берд был влюблен. Ее звали Кайли, и сейчас она ждала его в своей комнате. Он встретил ее три дня назад в местном пабе. Она была двоюродной сестрой одного из его приятелей, только что переехавшей в Англию; на два года старше его, блондинка с короткой стрижкой, ирландским акцентом, собственной гитарой, татуировкой на левой груди и свежим шрамом на левом запястье, о котором, как она сказала, поведает ему, когда будет ему доверять. Он не покидал ее с той ночи в пабе. Она посылала его за молоком и сигаретами, и сейчас он быстрой походкой шел по утренним улочкам Сиренчестера, отчаянно желая поскорее вернуться к ней. Рори не покидало это странное чувство. Хотя, что уж говорить, для него вообще чувствовать что-либо было странно. Последние два года он будто оцепенел.

– Я вернулся! – крикнул он, подходя к порогу двери.

Кайли, все еще обнаженная, лежала в постели развалившись. Ее кожа была мертвенно-бледной, глаза сосредоточенно уставились на экран портативного телевизора, пристроенного в ногах. Девушка улыбнулась Рори и оперлась на локоть.

– Я соскучилась.

Он усмехнулся и достал яйцо и нарциссы из своей сумки.

– Счастливой Пасхи, – сказал он, протягивая ей все это и устраиваясь на кровати.

– О, мой дурачок, – сказала она, взяв яйцо и понюхав цветы. – Не думала, что ты верующий.

– Разве обязательно быть верующим, чтобы купить пасхальное яйцо?

– Там, откуда я родом, обязательно.

Она улыбнулась и начала разворачивать яйцо.

– Я бы выпила чашечку чая, – сказал она, – ну, вприкуску с этим яйцом.

Он провел рукой по ее щеке и поцеловал в губы.

– Сейчас заварю.

Кайли достала яйцо из коробки и развернула фольгу. Рори наблюдал за ней, стыдясь сказать «оставь фольгу».

Он улыбнулся от этой мысли, и Кайли удивленно взглянула на него.

– Почему ты улыбаешься?

– Ничего. Просто… – неловко ответил он. Они разговаривали о его матери, его семье, о Ризе. Разумеется, обо всем этом. Нельзя влюбиться в человека, если ты не говорил с ним о чем-то важном для тебя.

– Мама все время так говорила. Представляешь, каждую Пасху: «Оставь фольгу! Оставь фольгу!»

– Твоя мама тот еще фрукт.

Он слегка сморщился и набрал чайник.

– Да уж, – отстраненно произнес Рори, – фрукт. Но знаешь, милый фрукт.

– Хотелось бы мне как-нибудь повидаться с ней.

– Можно сегодня, – выпалил он. – Если хочешь.

Она рассмеялась.

– Нет уж. Но спасибо за предложение.

Рори облегченно выдохнул. Он не хотел показывать Кайли матери как можно дольше. Но даже рядом с любимой девушкой он чувствовал, что сегодня должен был быть дома. Мэган не приехала на эту Пасху – она переезжала или что-то в этом роде, папа был на своих таинственных курсах писателей, так что дома были только мама и Бет, ну и соседка-маньячка. Мама настаивала, что Пасха должна оставаться Пасхой, днем веселья, шоколада и семейного единения. Она говорила: Риз не хотел всем испортить Пасху. Риз хотел бы, чтобы мы праздновали ее, как и всегда.

Рори понятия не имел, о чем Риз думал в тот день, но он ни на секунду не сомневался, что это точно были не мысли о том, во что для них превратится Пасха, когда его не станет. Гаденыш даже не оставил записки. Он думал, что какая-то подсказка может быть в песне Alice in Chains, которую брат оставил на повторе, но так и не смог ничего найти. Он перестал искать причину того, почему его брат стал занозой, еще до его смерти.

– Ммм. – Кайли наполнила рот шоколадом и закатила глаза, будто в экстазе. – Ням-ням.

Глядя на Кайли, нельзя было подумать, что она сладкоежка. Она была одной из тех, кто периодически забывает есть, у кого на обед только тост и кто равнодушен к проблеме похудания.

– Хочешь? – Она протянула ему яйцо.

– Нет, спасибо, – ответил Рори. Ему казалось, что вряд ли он еще когда-нибудь сможет съесть пасхальное яйцо. Сам вкус шоколада погружал его в чертову бездну плохих ассоциаций.

– Сделаешь кое-что для меня? – дрожащим голосом спросил он.

– Сегодня?

Кайли прищурилась, глядя на Рори.

– Зависит от того, что именно ты хочешь.

– Ты сходишь со мной на его могилу?

– Твоего брата?

Он утвердительно кивнул.

– Хочешь, чтобы я сходила с тобой на могилу твоего брата в годовщину его смерти?

Он снова кивнул.

– Я понимаю, извини, я знаю, как странно это звучит, ты ведь никогда не видела его, это чересчур…

– Конечно, я схожу с тобой, – с легкостью ответила она. – Я почту это за честь.

Над кладбищем, усеянным розовато-белыми цветками вишни, сияло кобальтово-синее небо. Солнце согревало своими лучами все вокруг. На Кайли был черный жилет, рваные джинсы, солнечные очки, ее лицо было мрачноватым. Она держала Рори под руку, в другой ее руке был небольшой букет из цветов, собранных на окраине кладбища. Она как будто оказалась в своей стихии.

– Словно вернулась назад, – вздохнула она, оглядываясь вокруг, пока они шли к тому месту, где прах Риза покоился вот уже четыре года. Она снова вздохнула, вынуждая Рори задать вопрос.

– Вернулась к чему?

– К смерти. К моей бабушке, к дедушке. К соседке, на которую обрушилась дымовая труба.

Она опять вздохнула, и Рори постарался отогнать от себя ее странное восприятие общего для них опыта. Рори считал, что она немного переигрывает со всей этой драматичностью и шрамами. Но это только усиливало его чувства к ней. Он сжал ее руку и произнес:

– Вот это место.

Перед ними стояла небольшая гранитная плита с надписью:

Риз Артур Берд

1 марта 1975 года – 31 марта 1991 года

Милый шестнадцатилетний мальчик навсегда

Лорелея выбрала слова для надгробия, ни с кем не посоветовавшись. Рори всегда это казалось очень глупым. Потому что ничего милого в Ризе не было. Он всегда был нытиком и занудой. Все эти его «это нечестно» и «это не я» или просто «отвали».

Они начали отдаляться друг от друга, как только перешли в среднюю школу. До этого они всегда учились в одном классе и были близки. Но когда попали в разные классы, честно говоря, Рори оказался с классными ребятами, а Риз с неудачниками, и Рори не очень хотелось пересекаться с ним в школе. Он чувствовал себя прекрасно. В его классе были самые симпатичные девочки и парни, с которыми он до сих пор дружил. В общем, он находился в своей тарелке. Впервые он отдалился от Риза и получил возможность взглянуть на него со стороны. А со стороны было видно, что его брат неудачник. Это, конечно, не означало, что он не любил его всем сердцем. И уж тем более глупо было отрицать, что он отчаянно скучал по своему братишке каждое мгновение, каждый день. Его близнец. Они делили утробу, затем кровать, а потом и комнату. За всю жизнь никто не был ему ближе. Но все же он был чудаком. А Рори нет.

Такова суровая правда.

– Так это и твой день рождения? Первое марта?

Он кивнул.

– Твой знак – Рыбы?

Он снова кивнул.

– Мой тоже, – сказала Кайли, наклонившись к могиле Риза. – Вы были похожи?

Он пожал плечами, тоже наклонившись к могиле.

– Были, когда были маленькими, но потом что-то изменилось.

– Я слышала о таких вещах, – сказала Кайли. – Правда, о девочках-близнецах. Неразлучны, когда маленькие, худшие враги, когда взрослые. Грустно, правда?

– Не то слово.

– Да уж.

Они сидели рядом на краю газона. Было очень тепло. Рори вспомнил Пасху много лет назад, когда им было лет пять или шесть и было достаточно жарко, чтобы плескаться в бассейне и стрелять из водяных пистолетов. Казалось, это была последняя по-настоящему счастливая Пасха дома. Последняя Пасха, перед тем как Мэган стала такой взрослой и взбалмошной, когда не было дождя, когда Бен и Том были еще достаточно молоды, чтобы тоже приходить к ним на праздник, когда его родители еще любили друг друга, до того, как появилась эта соседка и перевернула все с ног на голову. И конечно, до того, как Риз испортил Пасху навсегда. Рори почувствовал внезапный прилив жуткого гнева и тяжело выдохнул.

– Итак, – сказала Кайли, сдвинув вместе свои острые колени. – А что же насчет остальных членов твоей семьи? Разве обычно вы не вместе приходите сюда?

Он вздохнул.

– Теперь у моей семьи нет ничего обычного. Риз попросту уничтожил все обычное.

Кайли понимающе кивнула. Рори тем не менее знал, что она никогда не переживала подобной трагедии и теперь находилась в смятении. Но она отлично сохраняла самообладание.

– Знаешь, когда умер мой дедушка, бабушка облачилась во все черное до конца жизни. Погрузилась в скорбь с головой. Вдова Догерти, вот как все ее называли. Она ходила на его могилу каждый день, все чистила, приносила свежие цветы. Создавалось такое впечатление, будто это ее работа, даже ее профессия…

Она замолчала, и они оба посмотрели на неухоженную могилу.

– Получается, его день рождения был пару недель назад?

– Да, но мы всегда приходим в Прощеное воскресенье, для нас это памятная дата.

– Что ж, – многозначительно заявила Кайли, – в любом случае 31 числа его вряд ли кто-то навестит.

Она скрутила косячок и закурила, зажмурив глаза от первых клубов дыма. Она передала его Рори, встала и убрала увядшие цветы с могилы, заменив их свежими. Потом отряхнула землю с кончиков пальцев и вытерла их о свой жилет.

– У тебя есть бумажка? – спросила она, повернувшись к Рори.

– Эм, – он начал рыскать по карманам одежды – да, есть.

Это была бумажная салфетка из кафе. Он понятия не имел, откуда она взялась в кармане его джинсов. Кайли протирала изголовье надгробия до тех пор, пока оно не заблестело. После этого она снова села рядом с Рори на край газона и забрала у него косяк.

– Вот, – протянула она. – Так намного лучше.

Рори отвернулся, продолжая краем глаза смотреть на нее. Она зацепила его, зацепила с того момента, как только он увидел ее в пабе три дня назад, своей дерзкой, почти вульгарной красотой, но сейчас это было что-то другое. Она любила его. Он отчетливо понял это. Невероятное чувство тотчас охватило его. Он восторженно посмотрел на Кайли.

– Что? – спросила она.

– Ничего, – улыбнулся он.

– Нет, не ничего. Почему ты так смотришь на меня?

Он прикоснулся к ее волосам, потом его рука сползла ниже и легла на ее щеку.

– Просто я люблю тебя.

– Дурачок.

– А ты любишь меня.

Она приложила руку к горлу, изобразив испуг.

– Какой кошмар! – взвизгнула она.

– Но это правда.

Она убрала руку от горла и расслабила плечи, а потом провела рукой по его щеке.

– Я твоя.

Он улыбнулся и притянул ее к себе, прильнув губами к ее губам.

– Навсегда, – сказал он. – Навсегда.

Он привел ее к себе домой на следующей неделе. Этого момента он одновременно и ждал, и боялся. Ждал момента, когда две важнейшие части его жизни сойдутся воедино, и боялся того, какие последствия это может повлечь. Он не хотел знать, как воспринимал Кайли тот, кто не был влюблен в нее по уши. И он не хотел знать, какой предстанет его семья и их своеобразный дом тому, кто вырос вне его и не видел, как он стал таким. Он уже чувствовал, как оправдания начинали невольно созревать в его голове: знаю, она выглядит жесткой, но в душе она агнец, честное слово. Знаю, моя мама кажется слегка рассеянной и подавленной, но она все равно любит нас всей душой. Знаю, наш дом напоминает свалку, но внутри у нас довольно чисто. Это был последний день школьных каникул, и Вики была здесь со своими малышами. Как всегда. Они встретили ее в коридоре, густые светлые волосы, шероховатые щеки, широкие бедра, обтянутые узкими джинсами, и большая грудь в слишком облегающей футболке.

– Рори! Здравствуй, бродяга. Мы соскучились.

Она расцеловала его в обе щеки, обдав запахом духов.

Она украдкой осмотрела Кайли, которая стояла, засунув руки в карманы джинсовой куртки и перебирала тоненькими ножками, торчащими из-под мини-юбки того же фасона. Она жевала жвачку и выглядела так, словно он только что подобрал ее на углу улицы.

– А ты, должно быть, Кайли! – воскликнула она. – Здравствуй! Меня зовут Вики. Проходи, мы все сидим на кухне. Там небольшой бардак, мы печем банановый торт.

Рори и Кайли переглянулись и последовали за ней на кухню. Он уже предупредил ее насчет вездесущей Вики.

– Привет, мам.

Он поцеловал мать в щеку, и она радостно улыбнулась.

– Здравствуй, сынок, – сказала она, беря его за руку и глядя ему в глаза.

– А это… – сказала она, – должно быть…

Она забыла ее имя. Либо от злости, либо от глубокого равнодушия.

– Кайли, – сказал он, взяв за руку свою девушку и выведя ее вперед. – Это Кайли. Кайли, это моя мама Лорелея.

– Зови меня Лорри! Все зовут меня просто Лорри.

Это была не совсем правда. Вики звала ее Лорри. Все остальные звали ее мамой. Или Лорелеей.

– Очень приятно, – сказала Кайли, все еще держа руки глубоко в карманах куртки.

Рори наблюдал за лицом матери, пока она осматривала его возлюбленную. Поначалу оно было удивленным, потом стало веселым.

– Хорошенькая, – сказала она и пошла помогать одной из дочерей Вики резать тупым ножом бананы.

Рори побледнел. Мать была раздражена. Едва уловимо, но все же раздражена. Он молил бога, чтобы Кайли этого не заметила.

– Ого! – сказала Кайли. – Только взгляните! Вот это да!

Она стояла посередине комнаты, разглядывая рисунки, висевшие на стенах.

– Твоя работа? – спросила она Рори.

Он рассмеялся.

– Не только моя. Всех нас, четверых.

– Смотри-ка!

Она шагнула вперед, чтобы рассмотреть робота, собранного из кусочков фольги и канцелярских кнопок. Под рисунком было написано слово на вымышленном языке, а сверху подпись: Рори Берд.

– Смотри-ка, что ты соорудил, мой милашка!

Она потянула его к себе и прильнула к нему.

– Я не знала, что ты был художником.

Он улыбнулся, а Лорелея обернулась и сказала:

– Они все прирожденные художники. Все мои дети.

Рори увидел, как она смотрит на Кайли, стоящую рядом с ним, и заметил, как что-то нехорошее промелькнуло в ее глазах.

– Тебе принести чего-нибудь попить, Кайли? – сказала Вики, заполняя неловкую паузу.

– Если можно, – ответила Кайли, – я бы не отказалась от стаканчика сока.

– Боюсь, у нас есть только «Рибена»[13], – с сожалением ответила Вики.

– Мне нравится «Рибена», – щелкнув жвачкой, сказала Кайли.

Вики тут же налила ей стакан.

– Итак, – начала она, передавая ей сок. – Ты ирландка?

– Как вы угадали?

Улыбка Вики запоздала на секунду, пока она осознавала шутку. Потом она усмехнулась.

– Откуда ты? – продолжала Вики.

– Графство Клэр. – Кайли достала жвачку изо рта и выбросила в мусорное ведро. – Я здесь меньше месяца. Если честно, еще не совсем привыкла.

– О, – произнесла Вики, – пожалуй, прошло еще слишком мало времени. А что привело тебя в наши края?

Кайли выпила половину стакана и вытерла рот.

– Слишком много врагов, – ответила она, – там, на родине. Меня все ненавидели. Решила начать все сначала.

Вики неуверенно посмотрела на нее, очевидно, не зная, как продолжить разговор. Она снова рассмеялась, и ее взгляд стал пустым и безразличным.

– А что насчет вас, какая у вас история?

Лицо Вики смягчалось по мере того, как разговор принимал обычное русло.

– Ну, обычное дело: я выросла в деревне, потом переехала в город, там влюбилась, появились дети, и я решила, что они должны расти тоже в деревне.

Взгляд Кайли поблек. Ей эта история явно не показалась обычной.

– Рори сказал, что вы тут почти что живете.

Рори вздрогнул и бросил на Кайли укоризненный взгляд.

Вики засмеялась.

– Я бы так не сказала. Всего лишь нашла в этом доме себе подругу.

– А что не так у вас дома?

Рори схватился за голову. Он предвидел подобное развитие событий, но не ожидал, что это произойдет так внезапно.

– У меня дома все хорошо. Просто когда у тебя маленькие дети, совсем неплохо почаще выбираться из дома. Так и с ума можно сойти, если целыми днями сидеть взаперти. К тому же я уверена, ну, по крайней мере, думаю, что Лорри нравится наше общество. Правда, Лорри?

Лорелея оторвалась от миски с тестом, месить которое она помогала одному из детей, и вопросительно взглянула на Вики.

– Я говорила Кайли, что мне кажется, что тебе нравится наше общество, ну, мое и малышей.

– О да, – проговорила Лорелея, поглаживая одного из детей по голове. – Конечно, мне нравится. Не знаю, что бы я без вас делала. Наверное, пропала бы.

– А, это просто замечательно, – сказала Кайли. Ее лицо говорило многим больше, но, кроме Рори, на нее никто не смотрел.

– Кстати, – Кайли нахмурила брови, словно пытаясь что-то вспомнить, – мы с Рори ходили проведать Риза на Пасху. Ну, на кладбище.

Плечо Лорелеи слегка вздрогнуло, но она не обернулась.

– Это хорошо, – весело сказала Вики.

– Да, – продолжала Кайли, – мы немного прибрались там, помолились, оставили свежие цветы. Могила была слегка запущена, как будто там долго никого не было…

– Что ж, – сказала Вики изменившимся тоном, уже не веселым, а немного мрачным и подавленным, – это тяжело для Лорри. Это тяжело для всех нас.

Она натянуто улыбнулась.

– Да, – сказала Кайли, изображая сочувствие, – уверена, что так и есть. Кстати говоря, – задорно начала она, меняя тему разговора, – у вас замечательный дом. Он очень похож на мой, кроме разве что, – она усмехнулась от того, что хотела сказать в продолжение, – моя мама ни минуты не могла усидеть на месте, дом был похож на музей – ни пылинки вокруг. И все было убрано, кружки она прятала раньше, чем ты успевал сделать последний глоток.

Она снисходительно улыбнулась и снова оглядела комнату.

– А здесь совсем наоборот. У вас тут куча вещей, Лорри.

– Да, – снова встряла Вики, – Лорри любит покупки.

– Ого, – сказала Кайли. – Никогда не видела столько тарелок в одном доме.

Рори посмотрел на полки, висевшие на стенах кухни. Он машинально принялся считать тарелки, насчитав не менее ста. Потом он посмотрел на миски: огромный выбор на любой вкус, разноцветные, пластиковые, глиняные, все по-своему красивые, но теперь он четко видел, что их было слишком много. Помимо этого на полках громоздились еще разноцветные тумблеры и стаканы, а еще кувшины, вазы, горшки, консервы и приправы. Внезапно Рори осознал, что у них было по десять приборов с солью и перцем. Возможно, в недрах ящиков их было еще больше.

– Могу я посмотреть ваш дом?

Вики взглянула на Лорелею, которая, похоже, попросту игнорировала Кайли или же вовсе забыла о ней, и сказала:

– Разумеется можно, правда, Лорри?

– Что-что?

– Кайли хочет получше осмотреть дом.

Лорелея улыбнулась, обнажив пожелтевшие зубы, и сказала:

– Конечно! Прошу прощения за весь этот беспорядок!

На ее щеке застыли несколько капель теста, что делало ее слегка похожей на сумасшедшую.

– Господи, – сказала Кайли, следуя за Рори по коридору, – какой же здесь бардак. Как вы тут вообще живете?

Рори огляделся и вздохнул. Розовые очки, сквозь которые он смотрел на все это, дали трещину, как он и ожидал.

– Со временем привыкаешь, – сказал он, переступая через кучу мусорных пакетов, лежавших в начале лестницы уже около двух лет.

– Конечно, здесь все по-своему мило, – продолжала Кайли, также переступая через мешки и опираясь о руку Рори. – Но все же несколько странно: не находишь?

– Мама, – начал он, пытаясь придумать, куда бы отвести Кайли, – она всегда была очень сентиментальной. Она боится избавляться от вещей, считая, что все они хранят память.

– Гм, – промычала Кайли, слегка отстав от него, – и все же…

Она остановилась и задумалась.

– И все же что?

– И все же она не навестила могилу своего сына в годовщину его смерти.

Эти слова камнем повисли в воздухе. Они оба обратили свой взгляд на окно, сквозь которое виднелся сад.

– Красиво, – произнесла Кайли, протерев стекло рукой и снова посмотрев сквозь него. – Очень красиво.

Рори показал ей свою комнату, комнату родителей, комнату Бет, комнату Мэган, ныне превратившуюся в склад книг и газет. А потом она спросила:

– Ты покажешь мне его комнату? Комнату Риза?

Рори вздрогнул. Он никогда не заходил в комнату брата.

– Конечно, если хочешь, – сказал он, пожав плечами.

Он встал на пороге, глядя, как Кайли заходит внутрь.

– Ты идешь?

Он кивнул в ответ на ее нежный взгляд.

– Давай, это же просто комната, – подбодрила его она.

Он снова кивнул и слегка улыбнулся. Кайли остановилась посередине комнаты и огляделась по сторонам.

– Так это здесь все и произошло?

Рори сдавленно улыбнулся. Никто раньше не говорил с ним об этом.

– Боже, – произнесла она, глядя на потолочные балки, – какая жуть. Он оставил записку?

– Нет, никаких подсказок. Чертов эгоист.

– Да, это и правда очень эгоистично.

Рори облегченно улыбнулся. Он впервые произнес эти слова вслух, и человек, с которым он говорил, согласился с ним.

– Знаешь, в этом нет смысла, – продолжала она, – пытаться понять и разгадать произошедшее. Человека уже не вернуть.

– Да, – согласился Рори, – ты абсолютно права.

Он вздохнул. Все эти четыре года он силился понять, что именно произошло здесь, в этой самой комнате, когда им обоим было шестнадцать, но ответ ускользал от него.

– А кто нашел его? Ты?

– Нет, Мэг.

– Ааа, та самая Мэг. Сколько ей было, когда это случилось?

– Двадцать.

– Какой ужас.

Она вышла из комнаты вслед за Рори.

– Хорошо, что именно она. Она всегда была самой здравомыслящей в нашей семье. Любой другой из нас, скорее всего, с катушек слетел бы от увиденного. Но Мэг держалась молодцом.

Кайли приподняла бровь.

– Что ж, не она одна держалась молодцом.

Он вопросительно взглянул на нее, мгновенно поняв, кого она имела в виду. Маму. Он открыл было рот, чтобы сказать что-нибудь в ее оправдание, но внезапно понял, что возразить ему нечего. Нужно было очутиться в шкуре его матери, чтобы понять ее. Но даже в этом случае понять ее было очень тяжело.

– Может, и так, – он приобнял Кайли за плечо. – Посмотрим сад?

Они занимались сексом в дальнем конце сада. В этом не было ничего удивительного, учитывая длину юбки Кайли. Со стороны соседнего поля приблизилась пасущаяся овца, как будто наблюдавшая за ними. Кайли рассмеялась и крикнула:

– Хочешь присоединиться, овечка?

Они оба рассмеялись, и Рори подумал, что нет ничего такого в том, чтобы смеяться во время секса, хотя ему всегда казалось, что это серьезное занятие. Они вместе лежали в гамаке, переплетясь друг с другом ногами и по очереди затягиваясь косячком. Около дома слышались крики детей Вики, Рори чувствовал горечь дыма во рту, нечто липкое в штанах и, конечно, любовь к той, что лежала рядом с ним. Он улыбнулся. Его детство прошло.

Кайли вошла в его дом всего полтора часа назад, и уже разорвались все его связи с прошлым.

– Нам нужно уехать, – неожиданно произнес он.

– Куда же? – Кайли рассмеялась.

– Я не знаю, – сказал он, затаив дыхание. – Я никогда нигде не был. У меня даже нет загранпаспорта.

Она удивленно посмотрела на него, слегка ухмыльнувшись.

– Ты шутишь?

Он покачал головой.

– Ни у кого в нашей семье его нет.

– Но это… – Она замолчала, пытаясь подобрать нужное слово. – Это же ужасно.

Он пожал плечами, а потом рассмеялся.

– Однажды мы почти съездили в Грецию.

– Почти! Боже мой! – Она закатила глаза.

– Я хочу получить загранпаспорт, – начал он, привставая с гамака, чтобы обнять ее. – Чтобы съездить куда-нибудь с тобой.

Она улыбнулась.

– Это отличная идея, только вот у нас обоих ни гроша в кармане.

– Я могу достать деньги.

Она подозрительно взглянула на него.

– Где?

– Не знаю, – сказал он. – Продам что-нибудь. Попрошу отца дать немного взаймы. Устроюсь на работу, нет, на две работы. Я не шучу. Я хочу съездить куда-нибудь, всем сердцем хочу.

Сказав это, он внезапно разрыдался. Он плакал, думая о своем несчастном брате, о безумной матери, отдалившемся отце, любимых сестрах, которых он не видел уже давно. И еще он думал о себе, точнее о том, сколько времени он был словно в тупике.

Кайли взяла его за руку и, поцеловав в лоб, сказала, что все будет хорошо. И он верил ей.

Неделю спустя Лорелея, подбоченившись, стояла посреди бывшей комнаты Мэг, переводя взгляд с одной стороны на другую.

– Черт возьми, – сказала она, – сейчас. Что ж… это сложно.

Рори издал легкий стон отчаяния. Перед ним стояла женщина с десятью перечницами и солонками в руках, та, которая хранила все рисунки и аппликации, сделанные четырьмя ее детьми в течение пятнадцати, а то и более лет, никогда не выбрасывавшая ничего яркого или блестящего, женщина, за долгие годы накопившая целый арсенал средств для уборки. И вот эта самая женщина не могла найти самое обычное свидетельство о рождении своего сына.

– Но, мама, я не понимаю, как можно было потерять свидетельство о рождении?

– Я не потеряла его, дорогой, я просто еще не нашла! Пожалуйста, дай мне несколько минут.

Теперь Лорелея называла старую комнату Мэг своим «офисом». На деле же это была комната-свалка. Куча книг, подобранных на сборе макулатуры, большинство в обложке, которые Лорелея так и не удосужилась прочесть (она не могла долго сидеть неподвижно, чтобы читать), различные карты, папки и груды всевозможных документов без каких-либо опознавательных признаков. От всего этого хаоса у Рори слегка закружилась голова. Кровать Мэг ныне была полностью погребена под различными мешками, в первую очередь с одеждой, якобы собранной для того, чтобы отнести нуждающимся. Старый туалетный столик Мэг, бывший когда-то предметом ее гордости, белый с зеркалом трельяж с позолоченной окантовкой (Рори помнил, что это был подарок на день рождения или поощрение за успехи в учебе), теперь использовала Лорелея в качестве своего рабочего стола. Его также постигла участь кровати: бесконечные горы документов, чучела животных, глобусы, папье-маше и небольшая кучка сдувшихся воздушных шариков, обвязанных нейлоновой лентой. Пару лет назад Лорелея приобрела два шкафчика для документов, чтобы хоть как-то упорядочить бумаги, однако, что было неудивительно, никакого порядка по-прежнему не наблюдалось.

– Как здесь вообще можно что-нибудь найти? Здесь повсюду хаос.

– О, я знаю. – Лорелея провела своей тонкой рукой по волосам и вздохнула. – Я собираюсь тут разобраться. Вики говорила, что поможет мне.

– Когда же?

– О, сложно сказать. Обычно мы обе так заняты другими делами.

– Не смеши, мам, всегда можно найти несколько минут на это. Ты же не работаешь, все твои дети уже выросли.

– Да, но у Вики есть малыши. С ними порой так хлопотно.

– Но они не твои, это дети Вики. Просто попроси ее пару дней не приходить к тебе, чтобы за это время ты смогла навести здесь порядок. Я мог бы помочь тебе… Вот от этой кучи старых журналов можно избавиться прямо сейчас, так ведь?

– Конечно, только нужно убедиться, что между ними нет ничего важного.

– Например, наших свидетельств о рождении?

– Совершенно верно, дорогой. – Ее голос звучал почти с облегчением. – Видишь, почему я не могу все это выбросить?

Рори кивнул. Он видел много проблем.

– Ну не можем же мы просто стоять и смотреть на все это?

Мать виновато улыбнулась.

– Давай лучше подождем, когда вернется папа.

Рори застонал.

– Нет, мам, – сказал он, – мне нужно найти его сейчас, чтобы подать заявление на получение загранпаспорта. Мы уже заказали билеты. Мы хотим уехать через два месяца.

– Уехать? – растерянно произнесла Лорелея.

– В Испанию. Я говорил тебе. Мы с Кайли хотим съездить в Испанию.

– Ах да, конечно. – Она неодобрительно покачала головой.

– Что такое?

– О, – она почесала затылок. – Я просто не понимаю. Я не понимаю зачем. – Она снова покачала головой и слегка усмехнулась. – Можно подумать, что там есть что-то такое, чего нет у нас.

– Все куда-то ездят. Это совершенно нормально.

– О, я знаю, что это совершенно нормально. Просто, зачем куда-то ехать, когда у тебя есть дом и люди, которые тебя любят? А все эти упаковки и распаковки, сон в чужой кровати, незнакомые лица повсюду…

Она вздрогнула. Потом, оглядев комнату, произнесла:

– Ладно, дорогой, попробуй найти что-то здесь, но, честно говоря, я бы на твоем месте все-таки дождалась папу. Просто он более организован, чем я, и наверняка знает, где лежат все ваши свидетельства. Вообще, они могут быть даже не в этой комнате, они могут быть где угодно. А сейчас мне нужно вернуться и помочь Вики с малышами. Мы с ними делаем ожерелья из макарон.

Все ее естество стремилось поскорее покинуть эту комнату. Рори хотел было уйти вместе с ней, но внезапно почувствовал непреодолимое желание задать матери вопрос, который он хотел задать ей уже очень много раз в своей жизни.

– Почему ты так не любишь говорить о прошлом?

– Что?

– Да-да, ты никогда не говоришь о прошлом или будущем.

– Просто я всегда жила и живу сегодняшним днем, разве ты не знал? В этом и секрет моего счастья.

– Да, но… – Он сделал паузу. – Но ты не счастлива.

– Не счастлива? – Она моргнула своими большими совиными глазами.

– Ни капли.

– Дорогой, что такое ты говоришь? Я счастлива как никогда.

– Но как ты можешь быть счастливой? – с гневом в голосе спросил Рори. – Как?

– Благодаря всему, что у меня есть.

– Но как же Риз…

Лорелея замерла с улыбкой на лице.

– Он был твоим сыном. Твоим самым особенным ребенком. Ты не плакала на его похоронах, ты не навещаешь его могилу, у тебя нет даже его фотографий. Словно… Словно его не было в твоей жизни.

Она прищурилась на него и вдруг рявкнула:

– Это все она, так ведь? Это все та девушка.

– Кайли?

– Да. С ней ты стал совсем другим.

– Может быть. Но это к лучшему.

– Она сделала тебя жестким, как она сама.

– Она вовсе не жесткая.

– О, мой дорогой, милый мальчик, конечно, она жесткая.

– Ты решила так из-за ее одежды?

– Ну отчасти да, но ее аура… От нее веет негативом. Вики тоже это заметила.

– Вики, Вики, опять эта чертова Вики. – Рори практически прорычал эти слова.

– Милый, что ты говоришь? Я считала, что мы с тобой разговариваем как цивилизованные люди. Думаю, что и манеру разговора ты перенял от нее.

– Нет. Я всегда ругался, только не при тебе, потому что уважал тебя.

– А сейчас?

Он пожал плечами.

– Я не могу уважать того, кто не уважает память своего мертвого ребенка.

После этих слов Лорелея посмотрела на Рори таким взглядом, от которого у него мурашки побежали по коже, и сказала:

– Никогда больше не смей так разговаривать со мной.

На мгновение он подумал, что она хочет его ударить. Но она не ударила. Вместо этого она оттолкнула его от двери и вышла из комнаты.


Отец Рори нашел свидетельство о рождении через два дня. Оно было в сумке с одноразовыми флуоресцентными палочками, которые Лорелея купила аж в 1989 году.

– О! – воскликнула она, когда муж вручил ей эти палочки. – А я все думала, куда они подевались. Малышам они понравятся.

Все четыре свидетельства о рождении были сложены вместе в бледно-голубой папке с пометкой «Детишки». В папке, помимо свидетельств, имелись еще некоторые документы: справки о первых днях жизни Риза, заметки о прививках и четыре маленьких пластиковых браслетика с надписью «птенчик», которые Рори нашел довольно милыми.

Отец предложил встретиться с ним в пабе. До этого Рори никогда не бывал в пабе с отцом. Ему и в голову не приходило, что такое вообще возможно.

– Ну, – протянул Колин, отдавая ему свидетельство, – я очень рад, что вы решились на это. На самом деле, тебе давно пора куда-нибудь съездить. Мне кажется, что в последние годы мы все были как будто в оцепенении. И мама никогда бы не разрешила мне отвезти вас за границу, пока вы были маленькими.

– Помнишь Грецию? – сказал Рори, поднимая свою пинту.

Отец сухо засмеялся и закатил глаза.

– Как я мог забыть? Мне потребовалось несколько лет, чтобы набраться смелости и предложить съездить куда-нибудь. А потом эти чертовы грабители…

– Мама ненавидит ее, – вдруг вставил Рори.

– Кого? Кайли?

Рори кивнул.

– О, я сомневаюсь в этом. – Колин покачал головой. – Ты преувеличиваешь. Ей просто не нравится, что ты начинаешь расправлять крылья и покидаешь ее уютный мир. Потому ей кажется, что легче всего обвинить во всем Кайли.

Рори снова кивнул. Вероятно, отец был прав.

– Она тебе нравится? – спросил его отец.

– Мы едва знакомы.

– Но все-таки кое-что ты о ней знаешь? – Колин прищурился и снял очки. – Я думаю, – продолжил он, рубашкой протирая линзы очков, – что она – именно то, что тебе сейчас нужно. Но, может…

– Может, что?

– Может, не совсем то, что тебе нужно до конца жизни?

– Почему нет?

– Потому что она королева драмы. С такими бывает трудно. Они не хотят спокойной жизни. Ты будешь вынужден выполнять все ее капризы.

У Рори перехватило дыхание. Было что-то захватывающее в том, чтобы беспрекословно потакать Кайли. По крайней мере, это звучало лучше, нежели всю жизнь жевать сопли.

– А какой была мама, когда вы познакомились?

Колин снял очки, поднял свой бокал вина и улыбнулся.

– Потрясающей, – сказал он. – Всегда веселой. Гламурной. Она выглядела словно модель. Сотни друзей. Постоянно в движении: танцы, прогулки. Она была похожа на… на лето.

Рори замер. Лицо отца сияло. Он никогда не видел Колина таким.

– А потом, – Колин продолжал, – дети, дети, знаешь, от всего этого быта устаешь.

– Она до сих пор думает, что вы счастливы.

– Я знаю.

– Несмотря на то, Риз умер.

Его отец вздохнул.

– Я знаю.

– И как нам с этим быть?

Колин с любопытством посмотрел на сына.

– Понятия не имею. Как, черт возьми, можно помочь тому, кто считает себя счастливым? – Он надул щеки и снова вздохнул. – Честно говоря, – он сделал паузу, а затем посмотрел Рори прямо в глаза, – должен признать, что я сдался.

Он отвел взгляд, но Рори успел заметить в его глазах неприкрытое сожаление.

Через два месяца Колин провожал Рори с Кайли в аэропорту. Лорелея сказала, что она слишком занята, чтобы прийти. Рори не хотелось знать, чем именно она так занята. Во время их последней встречи она крепко обняла его и сказала, что любит его, пожелала, чтобы он отлично провел время, что она будет очень по нему скучать и что ей не терпится послушать его рассказы о поездке, когда он вернется домой. Прощание матери с сыном. Любой обыватель нашел бы эту сцену очень милой. Но Рори чувствовал, что она как будто хочет, чтобы он поскорее ушел. Скорее, говорил язык ее тела, скорее уходи.

Кайли и Колин сидели на переднем сиденье и болтали об Андалусии, Кайли листала свой путеводитель, периодически зачитывая вслух какие-то строчки. Ее светлые волосы были пострижены слишком коротко, так, что она походила на красивого маленького мальчика. Глядя на нее сзади, он понял, что нынешний ее облик напоминает ему Риза. Он перевел взгляд к окну, любуясь пейзажами сельской местности. Стоял разгар лета. Все было ярким и зеленым, там и сям желтели широкие полосы посевных полей. Все было так ему знакомо: кирпичные дома, таблички с названиями сел Глостершира, легкий запах болота, ощущение добротного асфальта под колесами. Все это он знал с детства.

– О, кстати, – повернулся к нему, – не забудь поздравить маму с днем рождения, хорошо? И Бет тоже, если ты еще помнишь.

– Черт, когда он у нее?

– Девятнадцатого июля. Ей исполнится двадцать три.

– Бедная Бетти, – вздохнул Рори.

– Почему это бедная? – спросила Кайли.

– Да так, ничего, – сказал он. – Просто жалко ее. Она как будто застряла в этом доме. И теперь ей будет уже двадцать три, а она все так же привязана к нему.

– Мне тоже будет двадцать три в следующем году, – сказала Кайли. – Но я не живу дома с шестнадцати лет.

– Помните, что у Мэг скоро роды. Не забудьте ей позвонить.

– Не уверена, что у нас под рукой будет телефон, – отрезала Кайли.

– Думаю, вы что-нибудь придумаете.

Они собирались остановиться у парня по имени Кен, с которым Кайли лишилась девственности, когда ей было семнадцать лет, а ему сорок девять. Она познакомилась с ним на фестивале в Лимерике и все еще общалась с ним. Теперь они стали друзьями и переписывались. В настоящий момент он жил в Андалусии в какой-то общине с тремя женщинами, козами, ослами и полудюжиной детей. Это и пугало, и ужасало одновременно. Но он был готов предоставить им бесплатный кров со всеми условиями в обмен на некоторую помощь в хозяйстве и по уходу за детьми. Учитывая тот факт, что в кармане у Рори было всего двести фунтов, он не мог отказаться от подобного предложения.

– Ты все еще влюблена в него? – спросил он Кайли.

Кайли бросила на него испепеляющий взгляд:

– Рори Берд, ты что, с ума сошел? Думаешь, я поехала бы с тобой к своему любовнику? За кого ты меня принимаешь? Я одобряю многие вещи, но многоженство явно не из их числа.

Эти слова успокоили Рори.

– В любом случае, – снова подал голос Колин, – обязательно найдите время, чтобы позвонить Мэг. Она расстроится, если ты не поздравишь ее, Рори.

– Положитесь на меня, Колин, – отозвалась Кайли, слегка проведя по его руке. – Я обещаю, что прослежу, чтобы ваш сын сделал все, как нужно.

Колин улыбнулся ей и произнес:

– Хорошая девочка.

Рори все еще повсюду мерещился Риз. Он едва мог вспомнить его в подростковом возрасте, но он отчетливо помнил его в девять лет, мчащегося с холма на своем велосипеде. Он помнил его шестилетним, когда они вдвоем бежали сквозь лес в поисках дикого кабана, которого якобы видел кто-то из школы. Он помнил, как они стояли около магазина, ожидая маму и девочек, которые вскоре вышли оттуда с мешками, забитыми всякой ерундой. И еще он вспомнил, как Риз сидел на своем любимом месте в машине в багажнике хетчбэка с собакой на коленях. А теперь он, Рори, ехал за границу, где Риз никогда не был. Он спрашивал себя, будут ли призраки прошлого преследовать его? Если нет, то ему будет их не хватать.

4

Апрель 2011 года

Комната Риза была такой же, как и много лет назад. От этой пустоты у Мэг перехватило дыхание.

– Боже мой, – пробормотала она, – она сохранила ее такой, как раньше, когда Риз жил здесь.

– Так странно, – прошептала Молли.

– Действительно. Как ей это удалось? Все другие комнаты она заполнила вещами, но эту не трогала вовсе.

Старые половые доски скрипели под ногами. Кровать Риза стояла в дальнем углу комнаты, шкаф был абсолютно пуст, на столе лежало всего несколько вещей: энциклопедия, цветочный горшок, парочка папок и несколько дезодорантов еще девяностых годов выпуска. Еще там стоял огромного размера магнитофон для дисков и кассет, явно ничего не слыхавший о MP3-плеерах или Aйтюнс. Все стены были завешаны плакатами музыкальных групп. Pearl Jam. Nirvana. N.W. Alice in Chains. Кортни Лав.

– Словно музей девяностых, – сказала Молли.

Мэг кивнула и улыбнулась. Все было нетронутым. Лишь белье на кровати было другим. Все остальное было именно так, как в тот день, когда она принесла ему поднос с едой. Мэг провела рукой по внутренней стороне двери и нащупала замок, висевший на двери с тех пор, как они выломали его в тот день.

– Он висел там?

Молли кивнула в сторону потолка.

– Да, – сказала Мэг.

– На веревке?

– Да. Она была чертовски длинной.

– Откуда он ее взял?

– Что?

– Веревку. Откуда у него была такая длинная веревка?

– Боже, я понятия не имею.

– Купил в сельском магазине или где-то еще?

Мэг бросила на дочь негодующий взгляд.

– Как же он дотянулся? – Молли снова кивнула на потолок, намекая на его высоту.

– Он стоял на этом самом стуле. – Мэг показала на стул в углу комнаты. У нее перед глазами ожила страшная картина. Молли прошлась по комнате, положила руку на стул и сказала:

– Он был практически мой ровесник.

Ее рука скользнула по спинке стула, и она повернулась к матери.

– Разве это не безумие? Он был того же возраста, что и я. Каким он был? Он бы мне понравился?

Мэг печально улыбнулась.

– Нет, – сказала она. – Я в этом сомневаюсь. Тебе бы он показался неудачником, и ты смотрела бы на него с жалостью. Хотя, возможно, в школе ты бы даже не замечала его.

На секунду лицо Молли стало скорбным, потом смягчилось.

– Это так грустно.

– Я знаю. Помню, когда Элфи перешел в среднюю школу, я так боялась за него.

– А за меня?

– Нет, что ты, ты всегда была веселой девочкой. Но Элфи… Иногда он напоминает мне Риза. Тихоня, практически нет друзей.

– Зря ты переживала, он был молодцом.

– Да, он отлично справился со всем этим.

Мэг улыбнулась.

– Самый хороший мальчик в школе.

Молли покраснела. Мэг удивленно посмотрела на нее.

– В самом деле? Ты так думаешь?

– Ну да. Он симпатичный и умный.

Мэг улыбнулась.

– Замечательно, – сказала она. – Я рада, что ты так думаешь.

Слова Молли были ей приятны, они как будто подтверждали, что она была хорошей матерью. Но потом ее гордость улетучилась: она подумала, что если бы у Риза была такая старшая сестра, как Молли, он бы не сделал того, что сделал.

Ее телефон снова зазвонил, и она вздрогнула. Это мог быть кто угодно. Ее мать умерла, и многие хотели выразить ей соболезнование.

Она выдохнула:

– Привет.

– Мэг, пожалуйста, это я. Пожалуйста, не бросай трубку.

Как только Мэг услышала голос своей сестры, ее пульс участился, и она тут же нажала на кнопку отбоя.

Март 1997 года

Бет рухнула на диван и лежала там без движения.

– Ты справляешься, – сказала Мэг, засовывая какие-то деревяшки в мешок.

– Я в этом не уверена, – ответила Бет. – Я понятия не имею, как ты это делаешь. В твоем-то положении.

Она указала на живот, сильно выступавший из-под футболки Мэг.

– Ну, – сказала Мэг, с некоторым усилием выпрямившись, – выбора у меня особо нет.

– Сядь, ради бога, – попросила Бет, погладив лежавшую рядом с ней подушку.

– Пока не могу. Нужно еще закончить уборку и погладить рубашки. Вот, – она кинула на кровать рядом с Бет пульт от телевизора. – Наслаждайся.

Бет посмотрела вслед Мэг. Сейчас она не могла видеть ее живот, но по походке было очевидно, что внеочередная беременность протекает нелегко. Бет приехала, чтобы помочь сестре с Молли. Все сроки уже прошли, ребенок все никак не появлялся на свет, и Бет беспокоилась, что Мэг не сможет приехать домой на Пасху. Рори и Кайли все еще находились в Испании. Их месячный отпуск слегка затянулся, они жили в общине у парня по имени Кен уже почти два года.

Ребенок должен был родиться как раз к Пасхе, поэтому Мэг и Билл точно не смогут приехать домой, папа должен был поехать в командировку. Опять. Так что вся ответственность легла на плечи Бет. Она пообещала маме, что приедет, и не собиралась ее подводить. Старая добрая Бет.

Она услышала, что в замке повернулся ключ и слегка напряглась. Потом поправила волосы и откашлялась, скрестив ноги и через секунду выпрямив их.

– Привет, – поздоровалась она, когда Билл вошел в комнату. Его волосы были растрепаны, он был в модных штанах, и на его лице сияла мягкая улыбка.

– Привет! – ответил он, опуская пакет с продуктами на обеденный стол и начав перебирать стопку писем. – А где Мэг?

– Развешивает белье и гладит.

Билл поморщился.

– Она сумасшедшая, – сказал он. – Как она вообще может гладить в таком состоянии?

– Это же Мэг. Ни минуты не может усидеть на месте.

– Ну да, – рассеянно произнес он, скользя пальцем по краям конверта, – но иногда я просто поражаюсь ее энергии. – Он поднял голову и огляделся.

– Молли легла спать?

Бет кивнула.

– Ооо. – Он был слегка разочарован. – Кажется, сейчас позже, чем я думал. Просто хотелось взглянуть на нее.

– Нет! – донесся из кухни голос Мэг. – Ты ее разбудишь!

Он снисходительно улыбнулся.

– Не переживай, дорогая, не разбужу.

– В таком случае, – ответила Мэг, – если разбудишь, укладывать ее будешь сам.

– Договорились, – сказал Билл, улыбнувшись Бет. Потом он положил письма на стол и вышел в коридор.

Бет позволила себе расслабиться. Это было ужасно. Она влюбилась в мужчину ее сестры. Он появился словно из ниоткуда. В течение двух лет он был просто «Билл». Просто парень, живший с ее старшей сестрой. Любезный, длинноволосый парень с легкой улыбкой и мерцающими глазами. Она была уверена, что он тоже симпатизировал ей. Она жалела, что у нее не было с собой ни одного красивого наряда. Если бы она сразу поняла, что он ей нравится, она бы надела что-то более подходящее, нежели пижама. Но нет, инициатива исходила не от нее. От него. Он смотрел на нее таким взглядом… Между ними будто искра пролетела. Он и Бет против Мэг. Кажется, все было именно так. Несмотря на все это, Бет прекрасно понимала, что он обожает Мэг. Он любил их обеих, Мэг и Молли, любил их прекрасный уютный дом. Однако Бет была уверена, что и к ней он испытывал влечение, пусть только сексуальное.


Следующим утром, едва только взошло солнце, Мэган уже работала на полную катушку. Они с Биллом оставили ее дома с еще спавшей Молли и дали ей специальные указания, что нужно сделать с девочкой к приходу няни.

Бет впервые осталась дома одна. Она спустилась завтракать в своей дурацкой пижаме и смотрела, как часы тикали, попивая чашку горячего чая. Дом наполняла тишина. Она подумала, что надо бы позвонить домой маме и узнать, как у нее дела, но потом, представив весь путь, который придется проделать Лорелее из глубин ее кровати до телефона около лестницы, отбросила эту мысль, поскольку знала, что матери едва ли будет интересно знать что-то, что произойдет позже чем через два дня, и она пожалеет, что проснулась. Поэтому она решила подождать девяти часов, может, что-нибудь да произойдет, в зависимости от того, кто вернется первым.

Она рассматривала кухню, обращая внимание на мелочи, которые не замечала прежде, когда комнату заполняли громкие голоса Мэг, Билла и Молли, отвлекавшие ее от окружающей обстановки. Она была встроена в углу большой гостиной и представляла собой белый сверкающий гарнитур с начищенными до блеска стальными ручками. Мебель сверкала чистотой: никаких отпечатков пальцев или грязи. На стене в белой рамке висел аккуратный коллаж из семейных фотографий, на безупречно чистом подоконнике стояла стеклянная ваза с желтыми герберами; ножи, вилки и ложки, словно солдаты, идеально лежали в ящике для столовых приборов. Кроме того, там было ровно восемь белых тарелок, восемь чашек, восемь блюдец, восемь подставок для яиц, солонка и перечница. Даже работая, Мэг содержала дом в идеальном состоянии: взбитые подушки, убранные игрушки, пульты дистанционного управления аккуратно сложены в ряд на свободном журнальном столике, чистая обувь в ряд выстроена в коридоре, белье развешано на пластиковой сушилке в коридоре, пальто висели в порядке уменьшения размеров на крючках. Нигде ни пылинки, даже на рейке на стене, предназначенной для картин, и на лампочках тоже.

Идеальный дом, словно на экспозиции.

Лорелея возненавидела бы все это.

Бет вздохнула и осторожно, почти с благоговением, поставила чашку из-под чая в сверкающую, словно в демонстрационном салоне, посудомоечную машину. Потом она на цыпочках приблизилась к маленькой комнатке Молли и осторожно заглянула. Здесь также царил безукоризненный порядок, как и во всей квартире Мэг. Единственное, что нарушало порядок в комнате Молли, была сама Молли, зарывшаяся в свое маленькое одеяльце, которое она подоткнула под себя, и теперь оно больше напоминало комки ткани. Ее рыжеватые волосы спутались, пухлая ручка свисала между прутьями низкой кроватки, а полненькие пальчики упирались в чистый ковер кремового цвета. Бет на мгновение была потрясена любовью к своей племяннице и той настойчивостью, с которой она подрывала строго упорядоченный мир Мэг. «Хорошая девочка, – подумала Бет, – хорошая».

Не то чтобы Бет обвиняла Мэг за ее пристрастие к порядку. Да и как могло быть иначе, учитывая то, что сестра всегда протестовала против бардака, царившего в доме их матери? Но немного уступчивости и гибкости ей явно бы не помешало. Иногда она читала подобные мысли во взгляде Билла, что было заметно по едва уловимому подергиванию его бровей, по его полуулыбке и быстрым гримасам. Билл явно не подписывался под этими правилами. Он не подписывался под тем, что не имеет права сбросить спортивные штаны с дивана или рассеянно выронить пульт дистанционного управления из руки, когда случайно задремлет на диване. Он не подписывался под тем, как правильно и неправильно вешать кухонное полотенце или открывать пачку апельсинового сока. Он не подписывался под тем, чтобы смотреть, как агрессивные крошечные ручные пылесосы будут постоянно всасывать крошки, которые он даже не успевал заметить, газеты будут сложены и немедленно утилизированы прежде, чем он успеет их прочитать, а пачка с недоеденным печеньем будет выброшена только потому, что куплена новая. Ни под чем из вышеперечисленного он не подписывался. Но он держался молодцом, ему, конечно, не нравились строгие правила, установленные Мэг, но он с этим мирился. Потому что Мэг есть Мэг и он любил ее.

Бет на цыпочках вышла из комнаты Молли, а потом заглянула в крохотную каморку, которая когда-то была кабинетом, а теперь здесь располагался стеллаж, заполненный аккуратно разложенной детской «амуницией»: стопки крошечных подгузников, уже вынутых из пачки, кипенно-белые пеленки, прокладки для бюстгальтера, ползунки, мягкие игрушки, баночки с кремом и пушистые полотенца. Мэг и Билл не знали, кто у них родится, странно, что они пустили это на самотек, главным образом это произошло из-за Билла, который явно был не прочь получить еще пару сюрпризов в жизни.

Все думали, что родится мальчик. Просто потому, что все так считали. Но Бет полагала, что родится девочка, поскольку замечала сильную сыпь на коже Мэг.

Часы показывали примерно 18.37. Бет решила быстренько принять душ. Единственная душевая кабинка находилась в комнате Билла и Мэг, поэтому Бет не пользовалась ею прежде. Она взяла аккуратно сложенное мягкое синее полотенце, которое было оставлено специально для нее в изножье ее кровати в крохотной каморке. Она еще раз заглянула к Молли, а потом прошла через спальню Билла и Мэг – кровати заправлены, тапочки стоят парами, подушки уложены параллельно друг другу – и проскользнула в душ. Она быстро намылила тело – Бет торопилась из-за того, чтобы Молли, проснувшись, была не одна, а еще и потому, что чувствовала, что не должна находиться здесь, в их маленьком святилище, где Билл и Мэг хранили свою одежду, где чистили перед сном зубы, разговаривали с глазу на глаз и строили планы на будущее. Бет не стала пользоваться их принадлежностями, боясь что-нибудь испортить. После душа она сбрызнула кабинку специально оставленным для этой цели пульверизатором, протерла прозрачные стены кабинки скребком для мытья окон, а потом завернулась в синее полотенце и бросилась в свою каморку, где оделась и слегка подкрасилась.

Было уже почти 19.00. Ей было интересно, находятся ли Мэг и Билл по-прежнему в роддоме и чем вообще они сегодня занимаются. Еще Бет волновало, принесет ли этот день желаемый результат, равно как и последующие несколько дней. Но сейчас нужно было переложить ребенка в кроватку-корзинку. Мэг сказала, что Бет может оставаться у нее столько, сколько потребуется. По сути дела, Мэг сказала так: «Останься, пожалуйста, ты мне нужна!»

Но приближалась Пасха, и Бет все чаще думала о маме. К тому же квартирка Мэган была очень тесной, плюс ко всему Бет знала, что у нее случится стресс из-за постоянного пребывания в квартире вместе с новорожденным, но больше всего ее волновало то, что происходило между ней и Биллом. Если ребенка привезут домой завтра, она могла бы остаться еще на сутки и успеть домой прямо к пасхальному обеду. Но Бет знала наверняка, что ее сестра сейчас нуждается в ней больше, чем мать. Она понимала, что пасхальный обед не такая уж важная вещь, это было в порядке вещей, в отличие от того, чтобы провести время с племянницей и новорожденным младенцем. Но очевидно, в эмоциональном плане мать нуждалась в ней больше, и Бет просто не могла это игнорировать, и именно это обстоятельство больше всего и тяготило ее.

– Мама? – послышался тоненький голосок прямо за дверью ее комнаты. – Мама?

– Привет, милая. – Бет быстро встала и подошла к Молли.

– Где мама?

Девочка была растрепанной и походила на неандертальца. Ее волосы напоминали одуванчик, некоторые пряди спутались, а щеки после сна раскраснелись.

– Как ты выбралась из кроватки, солнышко?

– Мама?

– Мама уехала в больницу за малышом. Вместе с папой.

– У мамы есть малыш? – задумчиво спросила она.

– Да. В больнице.

– Бет сделает мне тост?

– Да! – Бет с облегчением вздохнула, потому что эта новость не была встречена слезами и недовольством. – Бет сделает тебе тост. Идем, милая!

Она взяла племянницу за крошечную ручку и отвела на кухню, где усадила в детский стульчик. Молли была очень похожа на Мэг, так же, как были похожи между собой папа и тетя Лорна. У нее было типичное личико Бердов. Бет все еще удивлялась, что этот ребенок существует на свете. На какое-то мгновение ей вдруг показалось, что они с Мэган еще дети. И на самом деле во многих отношениях Бет по-прежнему была ребенком. Она продолжала жить в отчем доме, спала на односпальной кровати, пользовалась тем же полотенцем для лица и видела свое отражение в том же зеркале в той же ванной комнате. Она по-прежнему завтракала с родителями, водила отцовскую машину, ела пищу, купленную и приготовленную родителями. И по своему умственному развитию и взглядам она оставалась семнадцатилетней девочкой. Но существовало одно «но». Ей было двадцать четыре, а в июле должно было исполниться двадцать пять.

Она не имела понятия, почему до сих пор живет дома. У нее был парень, с которым они вместе около четырех лет. Его звали Саймон, и он получал степень магистра в области естественных наук в Йорке. Они виделись почти каждые две недели, но даже в эти моменты он постоянно отвлекался, нервничал и размышлял исключительно о собственном будущем. Бет по-прежнему не знала, чего хочет. Просто не имела ни малейшего понятия. Чуть меньше шести лет назад она окончила курсы секретарей. Она могла за полторы минуты напечатать письмо, знала стенографию и текстовой редактор, чтобы печатать адреса на конвертах. Она работала в местной строительной компании помощником управляющего. Ее начальник говорил, что она лучший секретарь из всех, какие у него были, и уже три раза повышал ей зарплату. Она великолепно выглядела (ей постоянно говорили об этом даже незнакомые люди), была молода, трудолюбива, весела и добросовестна, но все же…

Она снова посмотрела на племянницу, гонявшую скользкий кусочек банана по столику, прикрепленному к ее детскому стульчику, своим пухлым пальчиком. Ребенок, которого зачали сестра и ее любовник, который развивался в утробе ее сестры, которого та родила, кормила грудью, холила и лелеяла и вырастила до двух лет. И при этом Мэг умудрилась добиться профессиональных успехов, хотя ей приходилось стирать кучу одежды, взбивать подушки, покупать свежие фрукты, работать на полставки в школе и сделать еще одного ребенка. Бет даже не могла себе представить, как это возможно. Она не могла представить, как человек может столько всего делать и принимать массу самых разных решений. Как понять, что ты все делаешь правильно? Как доверять себе? Бет не доверяла себе ни капельки. Она чувствовала себя намного безопаснее, находясь в привычном месте в окружении одних и тех же людей.

Она вдруг мысленно вернулась в тот год, когда погиб Риз. Она вспомнила, как они сидели в винном баре около Ковент-Гардена еще до того, как Мэган познакомилась с Биллом. Бет тогда было восемнадцать, а Мэган двадцать, и они все еще находились примерно на одном уровне. Она вспомнила, что Мэг предлагала ей переехать в Лондон и жить вместе с ней. Делить с ней одну спальню. Бет почти поддалась искушению. Это представлялось ей как плавный переход в мир взрослых. Ее сестра будет рядом с ней и будет вводить ее за руку в новую жизнь. Но тогда Риз совершил непоправимое, и после этого разве она могла уехать и оставить их всех? Так она и осталась дома. И оставалась до сих пор. Бет поняла, что единственной серьезной ошибкой, какую она совершила, было то, что она слишком долго не решалась покинуть родительский дом.


Мэган находилась в роддоме под названием «Уиттингтон Хайгейт». Это было большое пугающее здание викторианской эпохи, и с трудом верилось, что в этом трухлявом строении может происходить такое счастливое и радостное событие, как рождение детей.

Бет направили в комнату для рожениц (она представлялась Бет как помещение, полное людей в полукомбинезонах с какими-то «вилами» и «зубилами» и с потными спинами), где она нашла Мэган и Билла, пролистывающими журналы и жующими кукурузные тортильи.

– С ней все в порядке? – спросила Мэган, едва Бет появилась в дверях.

– Абсолютно. Честно. Она совершенно невозмутимый человечек. Даже не сказала мне «пока».

– О, слава богу, – сказала Мэган, прижимая руку к груди. – Сегодня она впервые осталась с кем-то, а не с нами с Биллом. Я думала, это немного выбьет Молли из колеи.

– Нет, она просто ангелочек. Съела весь завтрак, дала поменять подгузник. Правда, не слишком-то хотела усаживаться в коляску, но мы с этим справились.

Бет просияла. Она чувствовала себя необычайно сильной. Она не только в одиночку заботилась о племяннице, но и успешно преодолела с ребенком в коляске улицы в центре Лондона, которые откровенно пугали ее, а потом самостоятельно на общественном транспорте добралась до больницы.

– Как ты? – спросила Бет, пристально глядя на живот Мэган.

– По-видимому, шейка матки расширилась только на пять сантиметров, и схватки прекратились, так что, похоже, мы здесь надолго.

– Приходящая няня, мадам…

– Даниэлла?

– Да, точно. Она сказала, что Молли может оставаться у нее дольше. До шести. Что скажешь?

Мэган улыбнулась.

– Ооо, – счастливо протянула она, – это великолепно. Обожаю эту женщину. Ты уже сказала маме?

Бет ахнула.

– О боже, – пробормотала она. – Мне так жаль! Я совсем об этом забыла! Я собиралась это сделать, но боялась разбудить маму, потом проснулась Молли. Я была настолько занята, пока собирала ее, а потом…

Мэган закатила глаза и вздохнула.

– Моя семья неисправима, – сказала она. – Совершенно неисправима.

– Там на углу таксофон. Сейчас сбегаю и позвоню ей.

Билл достал из кармана джинсов несколько монет, отсчитал, протянул их Бет и заговорщицки улыбнулся, отчего у Бет перехватило дыхание.

Дома никто не взял трубку, и Бет пришлось вернуться в палату к Мэг.

– Знаешь, – проговорила Мэг, – в других семьях, в нормальных семьях, мать сейчас была бы здесь, держала меня за руку и помогала. Только, пожалуйста, ради всего святого, не думай, что я неблагодарная и на самом деле ты не должен ничего для меня делать. Но сейчас здесь рядом со мной должна быть мама. А если она не может находиться рядом со мной, она должна каждый час звонить и узнавать новости. Знаешь, с тех пор как я забеременела, она ни разу не позвонила мне, ни разу. Черт, черт, черт! – Мэган вдруг вцепилась в боковины кровати и застыла в неподвижности. Ее зубы были сжаты, она закатила глаза, а потом закрыла их.

Билл вскочил на ноги и схватила ее за руку.

– Опять? – спросил он.

– Черт, – проговорила Мэган. – О боже!

Бет смотрела на свою старшую сестру округлившимися от ужаса глазами. Она еще ни разу в жизни ни у кого не видела подобного выражения лица и не слышала таких криков, какие вырывались из груди Мэг. Это было ужасно.

– Давай позову медсестру? – спросила она, пятясь к двери.

Жуткая гримаса на лице Мэган немного разгладилась, и она сказала:

– Не надо. Все в порядке. Это просто схватки. Все будет хорошо.

«Схватки, – повторила про себя Бет, – что это такое?» Это слово для нее абсолютно ничего не значило и лишь смутно ассоциировалось с механикой родов.

– На что это похоже? – поинтересовалась она.

– Это похоже на то, – начала Мэган, – как гигантский металлический кулак сжимает, крутит и тянет все твои внутренние органы до тех пор, пока ты почти не потеряешь сознание. Это самое отвратительное чувство, какое только можно себе представить. И знаешь, что я думаю: наша мать абсолютно бесполезна практически во всех отношениях, единственное, что меня всегда восхищало в ней, так это то, что, когда она рожала близнецов, ей пришлось пережить это дважды. В один и тот же день.

Бет улыбнулась. То же самое Мэган говорила после рождения Молли, и во время обеих беременностей пребывала в ужасе перед УЗИ, потому что боялась, что на экране увидит двоих младенцев.

– Прошло почти шесть лет, – проговорила Бет, и ее мысли обратились к Ризу. – До сих пор не могу в это поверить.

Мэган кивнула.

– Двадцать два, – вздохнула она. – Интересно, чем бы он сейчас занимался…

– Риз? – спросил Билл, глядя поверх своего журнала.

Они кивнули.

– Несчастная душа, – проговорил он.

– Мама в последнее время ходила к нему на могилу? – спросила Мэган.

Бет закусила губу и покачала головой.

– А ты?

Бет пожала плечами. Она понимала, к чему клонит сестра.

– Не то чтобы.

– Что значит «не то чтобы»? Я в том смысле, что либо ты была там, либо нет.

– Ладно. Я там не была.

– О боже, Бет…

– Знаю, – попыталась защититься сестра, – просто там так страшно. Я не люблю ходить на кладбище одна. Мне всегда кажется, что меня там изнасилуют или случится что-то еще.

– А ты не можешь сходить туда с папой?

– Верно. Но его почти никогда нет рядом. А если есть, то он всегда… занят.

– Занят чем?

– О боже. Не знаю, просто что-то делает. По-видимому, пишет свои мемуары, хотя я ни разу не видела их. Просматривает корреспонденцию. В общем, что-нибудь, чтобы только быть подальше от мамы и Вики.

Бет вздохнула. Она терпеть не могла разговоров о доме. Все это было как-то неправильно, ведь когда она находилась там, жила, занималась своей жизнью, все это казалось ей вполне разумным. Но Бет была избавлена от необходимости продолжать этот неприятный разговор, поскольку последовали следующие схватки, и ее сестра бросилась на подушку с криком:

– О боже, черт, вот дерьмо, дайте мне умереть!


У Мэг продолжались нерегулярные схватки, и Бет пришлось уйти из больницы, чтобы забрать Молли от няни. Врачи поговаривали о необходимости стимуляции, чтобы схватки участились и родовые муки не были столь ужасными. Но Бет казалось, что в ближайшее время ребенок все равно не родится и ей придется на всю ночь остаться с Молли, а завтра снова повторить все сегодняшние процедуры. Что, в общем-то, было прекрасно.

Около полудня она наконец-то дозвонилась Лорелее, которая сказала: «Ах, как чудесно, передай, что я буду держать за нее кулачки весь день. И Вики тоже, правда ведь, Ви?»

Где-то фоном она слышала щебетание Вики, которая заверяла, что тоже будет держать кулаки за Мэган. Бет подумала, что не будет передавать наилучшие пожелания Вики своей сестре.

– Ну ладно, дорогая, мне пора, – сказала Лорелея спустя полторы минуты. – Нужно забрать от няни Софи, а потом мы пойдем покупать ей новые туфли. Как будут новости, сразу же дай мне знать. Хорошо, милая? И обними от меня Билла и Мэг.

У Бет создалось впечатление, что она позвонила, чтобы сказать матери, что машину Мэг забрали на техосмотр или что ее коту сделали операцию, но она постаралась отбросить эти мысли, пока они не разрастутся и полностью не завладеют ее сознанием. Для матери было свойственно такое поведение. Лорелея забивала свои мысли вещами, которые происходили вокруг нее здесь и сейчас, а не где-то далеко. В этом была вся Лорелея. И это вовсе не значило, что она была плохим человеком. Но все-таки Бет отсчитала пять минут, прежде чем вернуться в палату к Мэг. Она нацепила на лицо радостную улыбку и ничего не сказала про новые туфли для Софи.


По дороге домой они с Молли зашли на детскую площадку. Одна старушка все время восхищалась малышкой и говорила: «Она вылитая вы».

Бет улыбнулась и ответила:

– На самом деле она не совсем моя. Она моя племянница. Я присматриваю за ней, пока ее мать находится в роддоме и готовится ко вторым родам.

Старушка снова улыбнулась и спросила:

– Но вы же планируете в будущем иметь детей?

Бет натянуто улыбнулась:

– Да, обязательно. Понимаете, я выросла в семье, где четверо…

– Да. Когда растешь в большой семье, хочется, чтобы у тебя была такая же, верно? Но вы не должны слишком затягивать с этим, если хотите, чтобы ваши дети были близки с кузенами.

Она заявила об этом с пониманием, но довольно строго, как будто обо всем уже знала. Как будто она смотрела на Бет, видела ее душу и четко знала о ее будущем. Потом ее улыбка смягчилась и она произнесла:

– Но вы еще молоды. В таком деле не нужна спешка, правда ведь, дорогая?

Бет нервно рассмеялась, а потом вежливо заметила:

– Правда. В этом деле не нужна спешка.

Она действительно осознавала, что торопиться не нужно. Причем это не имело никакого отношения к детям. Прежде чем она сможет начать хотя бы думать о детях, она должна была найти свой путь в жизни и выстроить ее буквально по кирпичикам.


Она читала «Дневник Бриджит Джонс», который нашла на книжной полке сестры, где все книги стояли строго в алфавитном порядке. Книга была опубликована еще год назад, и все давно уже говорили о ней и советовали прочитать, но Бет не очень любила читать. Обычно она по вечерам смотрела с матерью телевизор, пока не уставала настолько, что едва могла говорить, а потом быстренько плюхалась в постель.

Наконец-то Молли заснула в своей кроватке после долгого и довольно беспорядочного вечернего времяпрепровождения, поэтому телевизор смотреть было не с кем, оставалось только чтение. Это оказалось довольно приятным занятием, хотя ей никак не удавалось связать все эти разговоры об излишнем весе (ведь она никогда не поправлялась), выпивке (Бет не пила совсем) и сумасшедших болтливых подружках (у нее не было сумасшедших болтливых подружек). Но она наслаждалась отрывком, где героиня испытывала смятение рядом с очередным кавалером, совсем неподходящим ей пожилым джентльменом.

Хотя нет, она бы не назвала это смятением, скорее, это была… дрожь. Своего рода электрический разряд, незаметный невооруженным глазом. Как растяжка гранаты. Он так смотрел на нее… Обнимал ее за талию при встречах и прощаниях. И героиня никак не могла решить: льстило ли ей такое поведение или это было просто потрясение от наглости мужчины. Бет собралась было отогнуть угол страницы, но вдруг поняла, что Мэг считала загнутые страницы признаком скверного поведения – это был очередной пункт в длинном списке Мэг: вещи, которые недопустимы. Поэтому вместо закладки Бет положила на страницу книги заколку для волос и собралась выключить ночник, когда услышала звук, заставивший бешено заколотиться ее сердце. Звук входной двери. Она сначала открылась, а потом осторожно щелкнул замок, и дверь закрылась. Бет задержала дыхание и положила руку на сердце, пытаясь унять его бешеный стук. Бет представила себе бандитов с ножами и оружием. Перед ее мысленным взором появилась картина, что ее насилуют, а потом убивают. Она вообразила себе все самые ужасные вещи, о которых никогда не думала дома в Котсуолде. Она не принадлежала этому городу. Здесь для нее не было места. Бет вдруг ужасно захотелось вернуться домой, за город, в свою безопасную уютную комнатку, в безопасный уютный дом своих родителей. Почему Мэг живет здесь? Почему рожает детей в этом страшном месте? Бет оглядела комнату в поисках чего-то тяжелого, или острого, или и того и другого одновременно. Но все, что ей удалось обнаружить, – это подгузники и плюшевые медведи. Она проглотила сдавленный крик и собиралась разрыдаться, когда услышала, как человек за дверью спальни откашлялся.

Билл.

Она вздохнула и улыбнулась. Потом открыла дверь и выглянула в коридор. Билл расстегивал куртку. Он повернулся на звук открываемой двери, его лицо смягчилось, и он спросил:

– Привет! Прости, я тебя разбудил.

– Нет, не совсем. Я только немного задремала. Я думала, это взломщики.

– Взломщики?

– Да, целая банда.

Он улыбнулся:

– Сожалею. Оказывается, я не такой проворный, как думал.

– Ну что? Есть какие-нибудь новости?

– Если ты называешь новостью появление на свет мальчика весом четыре с половиной килограмма, – тогда да, у нас есть новости.

Бет взвизгнула, а затем прикрыла рукой рот. А потом, не сумев найти бесшумную альтернативу проявлению своей радости, через весь коридор бросилась в объятия Билла.

– Ох, ничего себе, – громко прошептала она прямо ему в ухо. – Поздравляю! Мальчик. Это фантастика.

На этот раз он не удерживал ее в объятиях дольше, чем необходимо. В этом объятии не было и намека на что-то особенное. Конечно, он только что наблюдал, как его жена выталкивает из себя огромного ребенка.

– Пойдем, выпьешь со мной, – сказал он, глядя в сторону гостиной.

Бет кивнула, улыбнулась и последовала за ним. Она сидела, скрестив ноги, на диване, в то время как Билл обследовал содержимое холодильника в поисках спиртного.

– Все хорошо? С ними все в порядке?

Он улыбнулся и ответил:

– Да, все в порядке. Через какое-то время схватки стали регулярными, и все произошло очень быстро. Бац, бац, бац. Он выскочил практически как пробка из шампанского. А вот и она, – он помахал зеленой бутылкой, – она стояла в холодильнике и ждала особого случая с тех пор, как родилась Молли. Что скажешь?

Шестое чувство подсказывало Бет, что ей нужно отказаться от спиртного. Ведь Бет практически не пила. Алкоголь сразу ударит ей в голову, а потом ей придется быстренько лечь в постель, и зачем тогда пить? Но, с другой стороны… Родился мальчик. Все прошло благополучно. Было бы невежливо отказаться.

– Думаю, отличная идея. Только бокальчик. Может, мы прибережем немного для Мэг, ведь она завтра вернется?

– Хорошая мысль, – сказал Билл. – Мне, вероятно, стоит немного расслабиться. Завтра предстоит важный день.

– Когда ее отпустят домой?

– Вначале, я полагал, надо дождаться педиатра. Сегодня она не пришла, поэтому я решил, что вернусь и немного посплю, а уже потом перейду к стремительному наступлению. Снова… – Он криво улыбнулся.

– Во второй раз легче, правда? Уже знаешь, что делать, как себя вести.

Он насмешливо приподнял бровь.

– Ты так думаешь?

Он принес бутылку, взял два бокала и сел рядом с ней на диван.

– Я позвонил вашей матери, рассказал ей новости.

– О-о-о, – протянула Бет, – хорошо. Она хотя бы была взволнована?

Билл пожал плечами.

– Полагаю, она обрадовалась. Сказала что-то о каких-то трех пачках ползунков, которые купила на прошлой неделе, розового и синего цветов, и что розовые она купила на всякий случай. Возможно, она еще их подкупит. И бла-бла-бла. Хотя она действительно приободрилась, когда я сказал, как мы назвали ребенка.

– И как же вы его назвали моего племянника?

– Элфи, – ответил Билл. – А если официально, то Альфред Риз Лиддингтон Берд.

– О, – тихо пробормотала Бет, – как мило. Мама, должно быть, и правда взволнована. И папа. Альфред Риз…

Она прокрутила имя в голове. На мгновение она позавидовала Мэган, потому что она первая родила мальчика. Он заменит того, которого они потеряли. Она нарекла сына именем Риз, чтобы заставить всех вспомнить об их ушедшем брате, улыбнуться и хоть ненадолго почувствовать себя лучше.

Бет печально улыбнулась.

– Великолепное имя, – сказала она. – На самом деле великолепное. Он рыжий?

– Ну, – Билл поднял вверх руку, – это уж в меня. В моей семье только у меня другой цвет волос. Шутки в сторону! Когда я рос, то чувствовал себя персонажем Стива Мартина из того фильма, как он там называется? Ну, где он единственный белый ребенок в семье. «Джерк»[14]. Точно. Моя мать темно-рыжая, отец рыжий, а братья огненно-рыжие. Поэтому, – он пожал плечами, – всегда существовала опасность, что подобное может произойти.

– Мне нравятся рыжие волосы, – сказала Бет. – Не могу дождаться, когда увижу малыша.

Билл передал ей бокал шампанского, а второй взял себе.

– За Элфи! – начал он.

– И Мэган, – закончила Бет.

– Точно, – сказал он, шутливо надув щеки, когда вспомнил о страданиях Мэг. – За замечательную Мэган!

– И за тебя, – по какой-то необъяснимой причине добавила Бет.

– Ха, не уверен, что я заслужил тост.

– Ну, сам понимаешь… то, что вы сделали девять месяцев назад…

Билл громко рассмеялся, поднял бокал и сказал:

– О, ну да, конечно. Я обладаю удивительной способностью оплодотворять женщин детородного возраста. Ура!

Бет тоже рассмеялась. Она смутилась и обрадовалась одновременно.

– И за тебя. Большое тебе спасибо, спасибо, что позаботилась о Молли, что осталась на хозяйстве и внесла некоторую новизну в невыполнимо высокие стандарты твоей сестры.

– О боже, – проговорила Бет. – Это был ад. Каждый раз, когда Молли что-то хватает или переставляет, я прихожу в ужас, вдруг поставила вещь не на свое место или не так, как она стояла до этого. Мысленно я каждый раз отмечаю, что и как должна сделать.

Билл снова рассмеялся.

– Да, звучит до боли знакомо. Хотя, вероятно, она дала тебе некоторое послабление, потому что ты ее сестра.

– Мне кажется, я унаследовала мамин подход к ведению домашнего хозяйства.

– Ха, – произнес Билл, – значит, в некотором роде ты тоже немного барахольщица?

– Нет. Ну, то есть не совсем. Я не покупаю столько вещей и уж тем более не храню их, как мама. Но все же иногда мне бывает трудно просто взять и выбросить что-то. У меня нет такого четкого порядка, как у Мэг. Обычно в моей комнате царит хаос. Наверное, это слегка заметно по тому, как я одеваюсь, что не всегда могу найти подходящие вещи и приходится надевать то, что попадается под руку…

– Мне нравится, как ты одеваешься, – поспешил возразить Билл.

– О, – проговорила Бет, – большое спасибо.

– Да, мне кажется, что ты всегда выглядишь очень женственно.

– О, – снова повторила Бет. – Я никогда не думала… Я имею в виду, на самом деле я только отчасти знаю, как сочетать вещи, которые мне нравятся. Это…

– Смотрится очень органично, – закончил за нее Билл.

– Надеюсь. – Вдруг Бет обнаружила, что мысленно рисует образ Мэган в одном из ее идеально подобранном наряде, – как правило, это были брюки черного, серого, белого или кремового цветов, прикрывающие ее крупные колени. Вообще для работы в школе она предпочитала несколько мужской покрой одежды, дома же любила одеваться в более свободном стиле: джинсы и футболки, которые подчеркивали ее спортивную верхнюю часть тела, маленькую грудь и узкую талию. Ее футболки всегда выглядели как новенькие, наверное, потому, что были идеально выглажены. (Бет с радостью поделилась этой пикантной подробностью с матерью, когда вернулась домой после своего первого визита к Мэг как раз перед рождением Молли. «Она гладит футболки! И трусы! Нет, я не шучу. Она гладит все!») А ее джинсы всегда были ровного темно-синего цвета, без малейшего намека на потертость или потрепанные края. Мэг всегда выглядела свежей, словно только что из душа, от нее всегда пахло мылом (потому что она постоянно мыла руки) и дорогими духами, она покупала себе только «Спейс Эн Кей». Ее ногти были идеально обработаны, а кроссовки – чистыми, и от них приятно пахло. В общем, она была статной, эффектной и безупречной и относилась к той категории женщин, которым, даже не открывая рта, удавалось понизить самооценку любой другой женщины, оказывавшейся рядом с ней. Бет всю свою жизнь находилась в тени сестры. И ей это даже нравилось. Ей никогда не хотелось внимания. Это было не для нее. Бет позволяла Мэг и матери вести себя шумно, работать на публику, в то время как они с отцом все делали спокойно, без суеты. Им это удавалось. И это было прекрасно.

Но сейчас Бет почувствовала внутри себя странные изменения, словно произошел какой-то сдвиг, напоминающий незаметное движение тектонических плит, буквально по миллиметру. Но этого оказалось достаточно, чтобы раскрыть глаза на новые возможности. Ей захотелось больше жизни, больше любви, больше внимания.

Она улыбнулась Биллу.

– Я имею в виду, – немного простодушно продолжила она, – я просто не слишком придаю значения одежде. Ты знаешь. Для меня это не самое важное. Главное, чтобы она была относительно чистой и не совсем старомодной. И мне на самом деле все равно, какой она фирмы и где произведена, – по-моему, это заметно по моей футболке.

– Понимаю, – сказал Билл, и она знала, что он не лукавит. – Именно это в тебе очень нравится, очень. Ты просто такая… естественная.


Бет вернулась домой в полдень в пасхальное воскресенье. В ее сумке лежали целых две фотопленки, которые она собиралась во вторник проявить в фотоателье. На пленке были фотографии Молли, Мэган, Билла и великолепного пухленького Элфи со слегка удивленным личиком.

Билл привез Мэг и Элфи домой из роддома на следующее утро после того, как они с Биллом вместе пили шампанское. Мэг выглядела несколько уставшей и одновременно ликующей и прижимала к груди своего пухленького карапуза, полосатая туника скрывала ее живот, который теперь напоминал огромный сдувшийся дирижабль. Молли смотрела на мать широко раскрытыми глазами и казалась потрясенной, но потом очень быстро потеряла к ней интерес и настояла, чтобы Бет отвела ее в сад за домом поиграть в мини-крокет. А потом они устроились в гостиной всей своей прекрасной семьей, теперь состоявшей из четырех человек. Двое родителей, двое детей; казалось, сейчас для них все было новым и захватывающим. Бет быстро почувствовала себя лишней и с чувством облегчения забронировала билет на поезд, чтобы уехать домой.

По настоянию Мэг Билл провожал ее на вокзал, по дороге они мило болтали. Когда она выходила из машины, он сказал:

– Мы будем скучать по тебе.

Бет ответила:

– Нет, не будете, вас теперь много, и вы все друг другу нужны.

– Да, верно, но всегда приятно, когда ты находишься рядом, – сказал он. Эту фразу он произнес одновременно добродушно и задумчиво, в некотором роде она походила на нежный флирт.

Бет решила проигнорировать его слова, она молча вышла из машины и направилась к поезду, даже не обернувшись. Но всю дорогу домой при воспоминаниях об этой сцене у нее на душе становилось тепло.


Вики с девочками играли в саду. Она пускала мыльные пузыри из пластиковой бутылки, а дети гонялись за ними, пытаясь схватить руками. Она зачем-то коротко подстригла их, но Бет так никогда и не узнала почему. Девочки были одеты в вельветовые брюки, полосатые джемперы и резиновые сапоги и больше походили на мальчиков. Сама Вики надела одно из своих бесформенных платьев в стиле этно, которое она купила по каталогу. В этом каталоге нельзя было выбрать ничего, кроме одежды со смелыми принтами для экстравертных дамочек, имеющих немного лишнего веса. На самом деле эти платья им совершенно не шли, но их это мало заботило. Ее густые светлые жесткие волосы были подстрижены в форме длинного боба и на полуденном солнце казались бесцветными. В волосах явно пробивалась седина. Когда она бегала вместе с девочками за мыльными пузырями, ее груди раскачивались из стороны в сторону.


Увидев Бет, она просияла:

– Ура! Как хорошо, что ты дома! – Бет тут же окутал едкий пикантный аромат ее духов. – Девочки! Девочки! Посмотрите, кто приехал. Бет наконец-то дома.

Девочки застенчиво помахали Бет. Мэдди показала ей свой тайник с шоколадными яйцами в пастельных обертках, и Бет заметила, что среди них преобладал розовый цвет.

– Тебе нравится розовый цвет, Мэдди? – спросила она.

Мэдди кивнула и ответила:

– Розовый – мой любимый цвет.

– Да, она его любит, – подтвердила Софи, – а я не люблю розовый. Мой любимый цвет синий.

– О да, – проговорила Бет, вглядываясь в корзинку Софи, – так и есть. Значит, вы нашли яйца правильных цветов, правда? – Она натянуто улыбнулась и почувствовала, что ей становится нехорошо от внезапно нахлынувших эмоций. Бет вспомнила себя в возрасте Мэдди, когда ее переполняла любовь к своей семье, к окружающему миру, к розовым яйцам, розовым плащам и розовой глазури. Она вспомнила, как обожала свою старшую сестру, завидовала ее курчавым волосам, ее стройной фигуре, авторитету, которым она пользовалась в семье, несмотря на то что была ненамного старше Бет, но тем не менее общалась с матерью и отцом почти на равных. От нахлынувшей волны воспоминаний она закрыла глаза и тут же оказалась перед спальней Риза шесть лет назад в такое же пасхальное воскресенье. Она видела, как отец пытается найти регулятор громкости на магнитофоне Риза, а потом убирает с его лица тонкие пряди волос со словами:

– Твою мать, как тебе пришло в голову так пошутить? – Именно тогда Бет впервые услышала, как ее отец сквернословил. А потом, когда он наконец выключил приемник, вдруг повисла жуткая тишина, был слышен лишь ужасающий скрип покачивавшейся в солнечных лучах веревки. Мать, стоя на цыпочках на стуле, своими длинными жилистыми пальцами судорожно дергала узел веревки, Мэган пыталась помочь ей, поддерживая снизу босые ноги Риза. Она вспомнила, как вцепилась в дверной короб и прижалась к нему, чтобы не упасть. И Вики, стоявшую позади нее, эту незнакомку с ее затхлым запахом и кисло-винным дыханием, ее мясистые руки и добрые слова. Как она говорила: «Отойди, пойдем со мной, милая. Пойдем». И как она, повернувшись, чтобы посмотреть на эту женщину, которую видела впервые в жизни, сказала: «Хорошо, спасибо». И, обернувшись лишь однажды, она увидела, как они, все трое, мать, отец и Мэган, наконец-то сняли тело и положили его на пол с мягким глухим звуком. И Рори тоже был там, он мчался вверх по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, и кричал: «Что? Что? Что случилось?» А Вики говорила: «Пойдем с нами, милый, пойдем с нами». Конечно же, он этого не сделал. И последнее, что вспомнила Бет: как она начала спускаться по лестнице, опираясь на руку Вики и тяжестью всего тела навалившись на ее плечо, и крик Рори, увидевшего своего брата мертвым на полу спальни, который был больше похож на измученный рев негодования и ярости, бессилия и непонимания.

Бет положила руку на мягкий ежик волос Софи и погладила его.

– Везет вам, – сказала она дрожащим голосом, едва сдерживая слезы. – Везет, что вы есть друг у друга. И можете друг на друга рассчитывать. Счастливчики. – Потом она повернулась к Вики и натянуто ей улыбнулась. – А где мама? – спросила она. На какую-то долю секунды у нее промелькнула глупая надежда, что Вики ответит: «Она ушла проведать Риза». Но, конечно же, она этого не сказала.

Вместо этого Вики ответила:

– Она пошла за морковью. Говорит, что ее маловато. – Потом она закатила глаза и ласково добавила: – Она должна вернуться с минуты на минуту.

– А где папа?

– О, они с Тимом пошли в паб, как обычно, чтобы пропустить предобеденную пинту или две пива. Думаю, что они тоже скоро вернутся.

Бет с любопытством посмотрела на Вики. В ее голосе слышался какой-то надрыв. А взгляд был потерянным. От ее привычной уверенной в себе манере поведения теперь, казалось, не осталось и следа. У Бет появилось ощущение, что Вики лжет. Но она тут же отбросила эту мысль. Зачем ей лгать? И насчет чего? Через секунду Вики взяла себя в руки и сказала:

– Чудесная новость о ребенке. Это так волнительно.

Затем последовали довольно эмоциональные реплики о рыжих волосах и размерах малыша, как всех шокировало, что родился мальчик, как все обрадовались, что его назвали Ризом, и про возможное соперничество между детьми. Потом пришла домой мама, а вслед за ней и Тим. Отец вернулся позже всех. На стол подали ягненка с морковью, обжаренной в сливочном масле, откупорили красное вино, одним словом, наступила Пасха.

Очередная.

Бет все время хотела поднять бокал за Риза. Она взяла бокал между кончиками пальцев и перевела дыхание. Она снова и снова повторяла про себя слова. Она представила, что она Мэган. Мэган просто взяла бы и произнесла их. Она не стала бы даже делать паузу, чтобы перевести дыхание.

Но чем больше она думала об этом, тем менее возможным ей представлялось что-то сказать о Ризе. Она не смогла стать тем человеком, который бы сегодня напомнил всем о брате, не смогла испортить атмосферу праздника, чтобы все почувствовали себя некомфортно. Поднять тост за Риза – это поступок взрослого человека. А Бет еще не повзрослела. Поэтому она расслабилась, перестала крепко сжимать бокал, а потом улыбнулась и подняла тост за Альфреда Риза Лиддингтона Берда.

5

Апрель 2011 года

– А что Рори? – спросила Молли, сидя на краю кровати Риза и сжимая тонкий, выцветший матрас пальцами. – Что он чувствовал, когда умер Риз? Они ведь были близнецами. Должно быть, он был в отчаянии.

– Он был очень зол, – ответила Мэг. – Очень-очень. Он много плакал, но при этом его лицо всегда напоминало грозовую тучу. Красные щеки и глаза, полные ярости. Если честно, я держалась от него подальше. И он решил отстраниться от семьи и проводил большую часть времени с друзьями. Для него друзья были всегда важнее семьи.

– А потом он встретил Кайли?

– Да, потом он встретил ее.

Молли закатила глаза:

– И понеслось.

– О да, – согласилась Мэг. – И понеслось.

– Думаешь, он приедет? Теперь, когда знает, что ваша мама умерла?

Мэг пожала плечами. Она звонила и писала почти во все уголки в Азии, пытаясь отыскать брата: в Таиланд, Вьетнам, Филиппины, Индонезию. И наконец нашла его в интернет-кафе в Чиангмае[15]. У них состоялся весьма сюрреалистичный разговор по скайпу. Веб-камера постоянно сползала, и лицо Рори скользило по экрану, потом осталась видна лишь его бейсболка. Мэган просила его поправить камеру, но через минуту все повторялось по новой. На мониторе позади Рори был виден человек, который тоже разговаривал с кем-то по скайпу, слышимость была отвратительной. Связь прервалась как раз в тот момент, когда она спросила Рори, приедет ли он. Брат выглядел исхудавшим и загорелым. У него появился акцент. Рори постоянно юлил и уклонялся от вопросов. Ей он показался абсолютно чужим, словно незнакомец.

– Бог его знает, – сказала Мэган. – Я предложила оплатить его перелет. В общем, кто знает. Да и кому это нужно.

– Мне, – сказала Молли, болтая ногами. – Я бы хотела познакомиться с ним.

Мэг подумала о потрепанном жизнью человеке, которого она видела на экране своего компьютера два дня назад, и покачала головой.

– Не думаю, что тебе это нужно.

– Но он мой дядя. Мне почти шестнадцать, а я ни разу его не видела.

– Ну, вообще-то ты его видела, однажды. Когда Элфи еще был грудным. Здесь, в этом доме. Ты видела его здесь.

– Ты уверена?

– Ха! Конечно, уверена! Я никогда этого не забуду, поскольку это был последний раз, когда мы с ним виделись.

Апрель 1999 года

Вики отдернула занавески.

– Дорогая, – сказала она, глядя на лежавшего на кровати человека, – на улице так хорошо. Замечательная погода.

Лорелея с трудом открыла один глаз и посмотрела на спинку кровати.

– Минутку, Вик. Не сейчас. – Она закрыла глаза и перевернулась.

Вики на секунду задержала на ней взгляд. Ее красавица. Ее любовь. Ей до сих пор не верилось, что это правда. Что после долгих лет страданий и отчаянного желания Лорри наконец была ее, и только ее. Что она будила ее по утрам, а ночью спала рядом. Они были единым целым. Вики и Лорри. Вики и Лорелея. Длинные с проседью волосы Лорри распластались по подушке, тонкая рука свисала с кровати, на плечах болталась ночная рубашка в полоску. Кто бы мог подумать, что по прошествии всех этих странных печальных лет Лорри Берд будет спать в подобной одежде? В окружении безделушек персикового цвета и оттенка слоновой кости, кружев и шелка, крошечных жемчужинок и идиотских ленточек. И уговоры ее долговязого мужа избавиться от этого ни к чему не привели.

Вики заметила странный стиль дома в первый же день, едва переступив порог. Глядя на все это, сразу же создавалось впечатление, что этот дом переполнен ненужными вещами, мрачный, уединенный и заброшенный. И еще до того, как произошла трагедия с их мальчиком, было понятно, что они никогда снова не будут чувствовать себя комфортно, живя здесь под одной крышей. Но Вики с самого первого момента со всей страстью осознала, что принадлежит этому месту, этому милому бардаку, созданному этой очаровательной своеобразной женщиной. Никто не ценил ее. Ее старшая дочь Мэган, такая упрямая, несговорчивая, упорно презирала свою мать и все, что с ней связано. Рори, рассеянный, не связанный обязательствами, ненадежный и безразличный, укатил за границу со своей бездушной ирландской «принцессой». Он никогда не звонил матери, кроме как для того, чтобы попросить денег.

И даже милая Бет, добрая и мягкая, она была здесь только потому, что у нее кишка тонка, чтобы уйти. Она чувствовала себя последним гостем на неудавшейся вечеринке, и ей неловко было покинуть этот дом. Вики любила их всех, как своих собственных. Но она также и ненавидела их за то, что они не любили свою мать. Она просто их терпеть не могла за их переглядывание и шептание за ее спиной. Ей было так жалко Лорри, посреди грязи и презрения отчаянно искавшую радугу.

Их первый поцелуй случился около двух лет назад. Это произошло, когда Бет уехала в Лондон, чтобы приглядывать за маленьким Элфи. Она отвела своих девочек в садик, купила датского печенья, как она всегда делала по четвергам – с орехом пекан для Лорри, с изюмом для себя, – и открыла дверь ключом, который Лорри дала ей много лет назад. Они были вдвоем, совершенно одни (Колин куда-то уехал, а Лорри уже давно перестала спрашивать его, куда он уезжает); они сидели в саду на весеннем солнышке, пили чай, наслаждались запахом распустившихся цветов, разговаривали о детях – ее детях, детях Лорри, – все как всегда, но Лорри вдруг заплакала. Это могло показаться странным, но после всех этих лет любования ее вечно радостным видом, наслаждения ее легкой манерой общения и умением закрывать глаза на плохое и видеть только хорошее, сейчас Вики больше всего хотела ее именно из-за этих слез. Она приобняла ее за плечо, как поступала всегда, если в ее присутствии кто-то плакал, и Лорри опустила свою голову на мягкую грудь Вики. Между ними промелькнуло то, о чем Вики забыла после многих лет замужества и притворства. Она снова обрела счастье в своей жизни, как будто нашла на дне ящика давно потерянную вещь.

Время для них словно перестало существовать. Вики уже не помнила, почему Лорри плакала, да и Лорри как будто забыла об этом. Все, что они помнили в этот миг, – наслаждение от того, что наконец нашли друг друга.

Сейчас, спустя два года, сложно даже представить, насколько тяжелой оказалась ситуация: рассказать Тиму, рассказать Колину, рассказать детям (но только большим – маленькие рано или поздно должны были все осознать сами). Все эти яростные крики, нескрываемое отвращение, весь этот яд. Это был кошмар наяву. Тим теперь жил в соседнем поселке в домике с двумя спальнями. Он до сих пор не разговаривал с Вики.

– Ты для меня умерла.

Он действительно так сказал ей, слово в слово, как в каком-то сериале. Вики никогда не думала, что он такой показушник. С Колином было легче. По правде говоря, он уже давно не питал любви к Лорри, однако ради приличия сделал сокрушенный вид, хотя Вики понимала, что на самом деле он испытывает облегчение. Он по-прежнему жил в доме – они разделили дом стеной пополам и сделали две отдельные входные двери (изначально дом и так представлял собой два отдельных домика, так что это было не так уж сложно). Колин, как ни в чем не бывало, приходил и уходил. Но Бетан, маленькая застенчивая Бетан, – эта новость буквально встала у нее поперек горла. И это не метафора, она действительно чуть не подавилась, когда они сказали ей о своих отношениях. Бет была возмущена до предела, но в то же время чувствовала досаду. Взрослая женщина, ей тогда было двадцать пять или двадцать шесть лет, она была так зациклена на своем детстве, что ее чуть ли не тошнило при мысли о том, что у ее мамы появился любовник женского пола. Однако Вики никогда бы не высказала все это в лицо Бет. Она всегда очень трепетно относилась к девочке, стараясь уважать ее тонкую чувствительную натуру и делая все, чтобы ей жилось как можно более комфортно под одной крышей с ней и ее матерью. Никаких прилюдных объятий. Никаких разговоров о ее чувствах к Лорри. Все было настолько обычно, насколько возможно в подобной ситуации. Но здесь, в святая святых их дома (да, в комнате, которую Лорри раньше делила с Колином, в той самой кровати, в которой они вместе спали, хотя они обе не придавали этому значения, в конце концов, это была всего лишь мебель), они могли быть теми, кем они на самом деле являлись друг для друга. Никакого позора или смущения. Вики и Лорелея. Она садилась на краешек кровати и целовала свою любимую в губы.


Последняя Пасха уходящего тысячелетия принесла сюрпризы.

Вики подготовила небольшие подарки для Лорри.

Первый был как раз на подходе – она взглянула на часы, – да, прямо сейчас. Пандора взяла напрокат машину прямо в аэропорту – неожиданный визит прямиком с жаркого Корфу, где она жила, с ней были Бен и его сын Оскар. Второй сюрприз все еще оставался под вопросом. Было практически невозможно связаться со странным домом где-то в Андалусии и с не менее странным мужчиной по имени Кен, который случайно ответил на звонок в баре и неуверенно пообещал передать ее сообщение Рори и Кайли, чей модем, насколько она поняла, работал черт знает как. («Я отправляла тебе письмо в среду. Получил?» – «Нет, наш модем перегрелся».) Но несмотря на это, все было в порядке, Рори и Кайли тоже собирались приехать домой. Кто знает, когда они доберутся сюда. Вики точно не знала. Мэг и Билл уже были здесь. Они приехали прошлой ночью и жили на половине Колина. Вики не обвиняла их. У него не было такого бардака, в большой комнате стояло четыре кровати, удобная смежная ванная как раз подходила для семьи с малышами. Ничего личного, Вики это прекрасно понимала. Мэг, будучи самой старшей и самой практичной из отпрысков Бердов, не имела ничего против того, что Вики и Лорри стали жить вместе. Как только она убедилась, что ее отец не умрет от горя, она на этот счет успокоилась.

Вики подозревала, что Мэган это даже понравилось. Как там она сказала? Ах да, вот как: «Я рада, что рядом с мамой человек, который позаботится о ней». В точку.

Колин не был плохим супругом, не был пьяницей, лжецом, драчуном или тираном, но все же, надо сказать, он не слишком заботился о Лорелее.

Вики слышала возню малышей через тонкую разделительную стену. Кто-то из них был недоволен. Она не могла расслышать все, но было похоже, что у Элфи случился очередной приступ гнева. Она улыбнулась от мысли о том, что для ее детей подобное уже в прошлом. Ее девочкам было восемь и пять. Они наконец достигли периода, когда детство именуется осознанным. Ее дети были спокойны, предсказуемы и совершенно безопасны. Они больше не пугали ее, не то что когда были совсем маленькими. Тогда она постоянно боялась приступа внезапной агрессии, не спала ночами от страха, что кто-нибудь обкакается в бассейне на глазах у людей. Теперь у нее появились другие страхи: проваленные экзамены, плохие друзья, позднее возвращение домой, да еще на первой попавшейся попутке. Но теперь у нее появилась небольшая передышка, возможность на секунду остановиться и просто насладиться моментом. Несмотря на все еще присутствовавшую тревогу за своих чад, она знала, что самое трудное уже позади.

А бедная Мэг была еще только в самом начале пути. Угрюмая, капризная Молли, гиперактивный Элфи, а теперь еще и третий на подходе; «Это же мазохизм, – подумала Вики, – заводить столько детей». Она услышала, как открылась и закрылась входная дверь на стороне Колина, и потом кто-то тихонько постучал в ее дверь. Она снова взглянула на часы. Было двадцать пять минут восьмого. Ее девочки все еще спали. Такие сони.

Нет, она не хотела бы вернуть все назад, ни за какие коврижки.

С натянутой улыбкой она открыла дверь.

– Привет, милая, – проворковала Вики, увидев прямо перед собой мрачное, как туча, лицо Мэг. – Пришли на завтрак? У меня есть клубничный йогурт. Им можно йогурт?

Вики уже давно просекла: имея дело с Мэган, вначале лучше поинтересоваться, что можно ее детям, а что нет, поскольку у нее имелись свои представления относительно детского рациона, и Мэган всегда следовала раз и навсегда установленному правилу в том, что касалось еды.

– Отлично, – слегка поморщившись, сказала Мэг. – Покормите их чем-нибудь. И еще хотела попросить вас немного присмотреть за ними, хочу прилечь на пару минут.

Улыбка так и застыла на лице Вики. «А что же Билл, – подумала она, но не решилась спросить вслух, – он вроде как муж все-таки. Или Колин? Или, может, они оба умерли во сне?» Вики продолжала улыбаться – в подобных ситуациях это было жизненно необходимо, она всегда должна была быть милой, когда дело касалось кого-нибудь из семьи Лорри, поэтому она оптимистично заявила:

– Нет проблем! Конечно. Давайте, проходите, замечательные малыши. «Только, пожалуйста, – подумала она, – только не разбудите моих «взрослых» дремлющих детишек, которые вполне могут проваляться в кровати до девяти часов и дать мне целых полтора часа, чтобы подготовиться к воссоединению сегодня в полдень огромной семьи, за которую я так опрометчиво взяла на себя ответственность». Ребятишки Мэг все еще были в пижамах, правда, Элфи уже умудрился вымазаться где-то в саду, но симпатичная пижамка Молли выглядела безупречной, она была явно дорогой, из добротной хлопчатобумажной ткани с кружевной окантовкой. Глазки Элфи покраснели после недавней истерики, а судя по выражению лица Молли, она была явно не в восторге от того, что на какое-то время ей придется остаться под присмотром Вики. На Мэг был эластичный топ для беременных, который она, очевидно, носила и во время двух предыдущих беременностей, и легинсы, слишком сильно обтягивающие ее длинные, но довольно массивные и бесформенные ноги. Ее каштановые волосы были подстрижены намного короче, чем когда-либо прежде, а глаза выглядели тусклыми и ввалившимися из-за бессонницы.

– Спасибо, Вики, – сказала она. – Я очень, очень ценю это. Я вернусь через час.

– Нет-нет, – ответила Вики. – Отдыхай столько, сколько тебе нужно. Иди уже. У нас все будет в порядке.

Элфи сразу же помчался по дому по направлению к саду. Молли мрачно взглянула на Вики своими огромными глазищами, а потом умоляюще посмотрела на мать.

– А у меня есть шоколадная паста, – сказала Вики, стараясь не встречаться глазами с Мэг и не давая ей возможности безжалостно произнести: «Вообще-то я не разрешаю им есть сладкую пасту, вот, я захватила с собой натуральную арахисовую». – Мы можем намазать ее на тост или даже, – она игриво улыбнулась, – на слойку!

Молли заметно смягчилась – как же легко дети покупаются на подобные вещи, – и Вики взяла ее за маленькую ручку и повела в сторону кухни.


Рот Молли уже был весь в шоколадной пасте, которую она жадно слизывала с тоста. Вики тоже намазала себе кусочек, и они вместе почти по-дружески сидели на кухне, наблюдая, как Элфи кормит улиток. Как будто распивали бутылочку розового вина.

– Итак, – сказала Вики, – вы, наверное, с нетерпением ждете, когда мама родит вам братика или сестричку?

Молли наморщила свое маленькое симпатичное личико, явно раздумывая над вопросом, а потом ответила:

– Нет, совсем нет.

– О, дорогая, – проговорила Вики. – Но почему?

Молли пожала крохотными плечиками:

– Ну не знаю. Просто я не с нетерпением жду. У меня уже есть брат.

– Ну да, – с сочувствием проговорила Вики, – одного брата более чем достаточно.

Молли кивнула и съела еще несколько кусочков. Теперь ее рот был весь вымазан шоколадом, что выглядело совсем нелепо на ее серьезной мордашке.

– А почему у бабушки так грязно? – вдруг спросила она.

Вики улыбнулась:

– Ох, видишь ли, твоя бабушка совершенно особенная женщина – она почти волшебница, – и, знаешь, когда она смотрит на мир, она видит его по-другому, он ей представляется чем-то вроде мешка с подарками или магазином игрушек, и с некоторыми она просто не может расстаться. И ей становится очень грустно, если приходится что-то из них выбросить.

Молли снова кивнула.

– Моя мама выбрасывает все.

Глазки девочки при этом округлились.

– Да, я слышала об этом.

– Правда, – подчеркнула она, – все-все. Ненужные вещи ее очень раздражают.

– О, – протянула Вики, – могу себе представить.

– Но, – задумчиво продолжила Молли, – думаю, мне больше нравится жить в аккуратном доме, чем в доме, где беспорядок. Как в бабушкином.

– О, – немного печально снова протянула Вики, – ну, все люди разные. Некоторым нравится, когда вокруг много вещей, а другим, когда все убрано.

– Я думаю, – проговорила Молли, – надо бы все это просто убрать. Но не выбрасывать. Когда я стану взрослой, я буду аккуратной, но выбрасывать ничего не буду. Особенно свои игрушки.

– Вот, – сказала Вики, – отличный компромисс. Очень разумно на самом деле.


Вики ни разу не была у Мэг. Лорри по-прежнему отказывалась провести даже ночь вдали от дома, с тех пор как двенадцать лет назад к ним вломились воры. Но она много знала от Бет, как живет ее старшая дочь. О сверкающих столах, обработанных антибактериальными средствами, шкафах, ломящихся от чистящих средств, ящичкам для мелочей, помеченных стикерами, и множестве подставок под кружки. Для Вики было очевидно, что брезгливость Мэг не была генетически унаследованной чертой, а стала ответной реакцией на стиль жизни ее матери. Мэг была неприятна мать, она презирала ее детское поведение, мечтательный взгляд, ее любовь к вещизму и всякой всячине. Все, что так любила в ней Вики. Жизнь с Лорри одновременно напоминала сосуществование с человеком, являющимся прообразом любимой бабушки, придурковатой девчонки-шестиклассницы и учителя, который позволяет вам в день рождения не делать домашнее задание. Это было все равно что жить со всеми самыми лучшими и яркими людьми, с которыми когда-либо вас свела жизнь и чьи качества слились воедино в одном человеке. Но Вики всегда нравились странные люди. Она всегда с удовольствием болтала с алкашами, распивающими под кустом, с чудаками, которых все избегали на вечеринках, умудрялась подружиться с рассеянными старушками на автобусных остановках и с бездомным парнем, у которого в голове звучали разные голоса, он часто околачивался около ее офиса. Ее ничего не смущало. Она была совершенно бесстрашной. Единственный человек, который пугал ее, была Мэг.

Мэг просто наводила на нее ужас.

Вики было сорок пять.

Мэг – двадцать восемь.

Они обе были высокими женщинами, под метр восемьдесят, ширококостными, у обеих были громкие голоса и обе умели отстоять свое мнение. Они придерживались матриархальных взглядов и были властными.

Тем не менее в присутствии Мэган Вики чувствовала себя ничтожеством и полной дурой.

Сейчас этот страх проявлялся в неистовой дрожи и лихорадочном поте, выступившем при звуке шагов Мэг рядом с входной дверью, и Вики довольно грубо вытерла шоколад с улыбающегося личика Молли. Мэган отсутствовала ровно час, ни минутой больше, ни минутой меньше. Вики с трудом понимала, зачем говорить, что ты хочешь вздремнуть, когда на самом деле собираешься просто лежать, периодически поглядывая на часы.

– Проходи, проходи!

Вики усадила малышей в гостиной смотреть «Телепузиков». Из-за этого на лице у Мэган, казалось, промелькнула досада, но она выглядела очень уставшей и оставила их перед телевизором, проследовав за Вики в кухню.

Все остальные еще спали: Лорри, девочки и Бетан.

Таким образом, единственными, кто уже бодрствовал, были Мэган и Вики. Вики заварила свежего чаю и открыла пакет с круассанами.

Мэган посмотрела на них с подозрением.

– Когда вы их купили?

Вики терпеливо улыбнулась. Мэг всегда считала, что все продукты в этом доме были просроченными, сгнившими, с невидимым налетом плесени, полными извивающихся мучных червей и вредных смертоносных бактерий.

– Вчера, – добродушно ответила Вики.

Мэган кивнула и взяла один.

– Этот дом… – начала она, неловко оглядывая себя. – Господи, с каждым разом, когда я приезжаю сюда, мне становится все хуже и хуже.

– Ну, – проговорила Вики как можно более спокойно, – ты же понимаешь, с тех пор как дом пришлось разделить, стало меньше свободного пространства, а твоя мама не может смириться… – Она замолчала, чувствуя, что чаша ее терпения почти переполнена и она начинает терять самообладание. – Хотя должна сказать в ее защиту, что за последнее время несколько мешков она все же выбросила. Тюки с одеждой она отдала в благотворительный магазин. – Вики нервно потерла локти. Разумеется, Вики немного лукавила, поскольку сделала это сама, пока Лорри была на приеме у врача по поводу облысения (практически за одну ночь у нее на голове образовалась лысина размером с монету). При этом Вики так нервничала, как будто совершала какое-то тяжкое преступление и на нее были направлены объективы дюжины камер, транслирующих изображение прямо в голову Лорри. Возможно, через образовавшуюся лысину.

В конце концов, что с того, если выбросить сарафан, шарф, несколько старых рабочих рубашек Колина и массу книг в потрепанных обложках. Конечно, это была капля в море, но, по крайней мере, как она думала, с этим Лорри вполне была в состоянии расстаться.

– Ну, полагаю, – проговорила Мэг, – во всяком случае, это лучше, чем ничего. Как она в целом? – Мэг ослабила лямки топа и заправила свои гладкие каштановые локоны за уши, которые украшали поблескивающие гвоздики.

Вики, которая до сих пор еще не приняла душ и сидела в пижаме с банановым принтом под цвет ее желтоватых волос, с энтузиазмом кивнула и ответила:

– Прекрасно. Правда.

– Вчера вечером ей как будто нездоровилось, – сказала Мэг, собрав крошки от круассана и отправив их в рот. – А что там с ее лысиной?

– О господи, – ответила Вики, – не знаю. Это ерунда. Вот пару лет назад ей это действительно казалось адом.

– Ей приходилось проходить и через худшее.

Это был острый комментарий. Мэг так и не смогла простить Лорри за то, что она больше не переживает о Ризе. И Вики не могла винить ее в этом. Это была, пожалуй, единственная вещь из всех бессчетных чудачеств Лорри, которую она совершенно не могла постичь. Она была там. Тем вечером. И даже сейчас, восемь лет спустя, она не могла спокойно думать об этом, не переносясь мысленно в тот день. И то, что она тогда оказалась рядом, было правильно. Вспоминая тот день, она до сих пор ощущала винное дыхание Лорри и чувствовала головокружение от ее близости, когда они уютно расположились вблизи огня и беседовали о том, как изменить мир к лучшему.

Уже позже почувствовала себя виноватой, что не спросила тогда у своей новой подруги: «А где твой младший? Мне бы хотелось с ним познакомиться». Что не поинтересовалась, почему Риз отсутствует за обеденным столом. Но она поняла это только теперь, когда она узнала их всех, теперь, когда они стали ее семьей, а этот дом стал ее домом. Но почему ей было наплевать на это тогда?

У Вики засосало под ложечкой, и это чувство только усиливалось, воскрешая в памяти худенькое тельце, болтавшееся, словно забытое рождественское украшение, под потолком спальни. Она снова ощутила панику, как в тот день, когда поняла, что должна увести других подальше от этого страшного места, вниз по лестнице, обратно в их идеальное детство. И вдруг случилась эта отвратительная эксгумация ее погребенной памяти. Когда она рассказывала детям Лорри о своей первой любви – но это был вовсе не бойфренд, как рассказывала Вики, – нельзя было пока говорить правду, ведь она совсем мало знала эту семью, – на самом деле она полюбила голубоглазую черноволосую девушку по имени Хейзел. Если бы она тогда рассказала им правду, все бы ее возненавидели и вряд ли приняли тот факт, что она лесбиянка.

Рассказ о первой любви был неким боевым крещением, самым быстрым путем стать своей в чужой семье, какой только можно было себе представить. Мгновение назад Вики была для них всего лишь соседкой, а уже в следующую секунду она стала полноправным членом их семьи. Все это было ужасно, просто ужасно. И Вики ожидала, что Лорри начнет себя вести так, как, по ее представлению, вела бы себя она, если бы с одним из ее собственных милых детишек случилось нечто подобное. Она думала, что Лорри утратит связь с реальностью, будет кричать, рвать на себе волосы, биться в истерике, сходить с ума и не захочет больше жить. Но ничего подобного не происходило. Лорри только как будто немного опешила. Выглядела мрачноватой. Была сбита с толку. Но, быть может, такая реакция зависит от мировоззрения, однако это было совершенно, совершенно непостижимо.

Вики до сих пор не вполне решила, как относиться к такой реакции Лорри.

В ответ на последнюю реплику Мэг она задумчиво кивнула. Сколько раз раньше она готова была спорить с Мэг по малейшему поводу, но в данный момент у нее не было оснований для спора.

– Я по-прежнему считаю, что мама нуждается в помощи, – продолжала Мэг. – На самом деле. Все это длится уже слишком долго. Ей нужен врач. Ей нужно поговорить с кем-то. Ей ведь всего пятьдесят три. Она еще относительно молодая. Даст бог, она проживет еще тридцать, сорок лет, поэтому я не могу спокойно смотреть на все это. – Мэг вызывающим жестом указала на пространство вокруг себя (даже на кухне теперь явственно были заметны пристрастия Лорри к чрезмерным покупкам и отказу что-либо выбрасывать). – И становится все хуже. А что касается вещей Риза… Мне кажется, что это похоже на то, если иметь язву и постоянно раздражать ее вместо того, чтобы лечить. Так никогда не справиться с утратой…

– Доброе утро, девочки! – Лорелея возникла прямо за их спинами. Она, без сомнения слышала окончание разговора и совершенно очевидно, что уловила его смысл. Тем не менее она лишь улыбнулась и провела рукой по волосам Вики. Мэдди и Софи стояли позади нее с заспанными глазками и спутанными волосами. Лорри взяла кружку и начала наливать чай, потом по-детски надулась, когда пролила его, и замерла, ожидая Вики, – она снова нальет в чайник воды и поставит его кипятиться. Потом Лорри повернулась к девочкам и, как она делала каждую Пасху, все те годы, что знала ее Вики, и, без сомнения, эта традиция соблюдалась за много лет до их знакомства, произнесла:

– Ну, кто ждет не дождется, когда начнется охота за яйцами?


Рори и Кайли прибыли вскоре после десяти. Они остановились в Сиренчестере у двоюродного брата Кайли, который и познакомил их несколько лет назад. Единственная комната, пустовавшая в доме Бердов, была комната Риза, в которой после его гибели больше ни разу никто не спал. Ни разу. Это было к лучшему, во всяком случае, так чувствовала Вики. В первый и единственный раз, когда Лорелея встречалась с Кайли, никто не ощущал ничего, кроме дискомфорта; Лорри не нравилась Кайли и, если честно, Вики тоже. И никто не знал, в каком состоянии будет Рори после четырехлетнего пребывания в такой странной коммуне.

Сейчас он сидел на кухне, приобняв мать за плечи. Конечно, он сильно загорел. Коричневый, словно ягодка, как любила говорить мать Вики, хотя Вики ни разу на самом деле не видела ни одной ягодки, которая была бы коричневого цвета. Он вернулся худым и жилистым, а на его правой руке красовались три татуировки. Его зубы явно нуждались в лечении. Он постоянно жевал жевательный табак, как старый седой ковбой. И пил из немаркированных бутылок красное вино за пятьдесят песет, потрепанный жизнью испанец. Но его волосы… Это была мечта любой красотки. Из-за постоянного пребывания на солнце они стали почти такими же, как в детстве: красивого льняного цвета.

– Он как парнишка из рекламы «Тимотей», – заявила Кайли, игриво потрепав Рори по макушке. – Вы бы только видели, как все суетились вокруг него. Думаю, все решили, будто он кинозвезда, перевоплощение Роберта Редфорда. – Она сардонически выгнула брови.

Сама Кайли явно похорошела. Ее волосы выросли почти до лопаток и были окрашены в гранатово-красный цвет; кожа загорела, хотя было ясно, что она не слишком восприимчива к загару и красивого бронзового цвета ей не достичь. Судя по всему, Кайли неплохо питалась или, по крайней мере, лучше, чем четыре года назад. Она была одета в выцветшее платье из лайкры и в тяжелые ботинки, а на ее правой руке красовалась такая же татуировка, как и на руке Рори. (Вики не имела ни малейшего понятия, что они символизировали; и если раньше в основном все накалывали розу или якоря, то у Рори и Кайли тату были в виде надписей на санскрите или же чем-то вроде кельтских символов.)

Встреча происходила именно так, как и предполагала Вики. Сначала, когда полчаса назад Лорри увидела в коридоре своего мальчика с яйцом размером с голову, напоминающим символ черной магии, и целым пакетом выпивки, это походило на телешоу.

Мэг, Билл и их дети находились в соседней половине дома, кто-то из них дремал, кто-то принимал душ. Колин очищал сад от паутины перед предстоящей охотой на яйца (Мэдди панически боялась паутины), Бет сидела рядом с Вики, держа на коленях Софи, улыбалась и мечтательно смотрела на своего блудного брата. Ягненок, посыпанный розмарином с садовой грядки, уже остывал на столе, яйца, выкрашенные в пастельные тона, уже лежали в миске, «готовые» к распределению, солнце боролось с черной тучей, пытаясь пробраться сквозь нее. Сцена выглядела почти идеальной, это был первый нормальный пасхальный обед, впервые с тех пор, как умер Риз.

– Так, – сказала Лорри, улыбаясь и глядя сияющими глазами на своего мальчика. – И какие у вас планы? Вы вернулись насовсем?

Рори с Кайли обменялись взглядами. Было ясно, что по этому вопросу у них возникли разногласия.

– На сегодняшний день – да, – сказал Рори.

– Ну, – вставила Кайли, – на некоторое время. Может быть, на недельку или на две.

– Может, подольше…

– Может быть. А там… – Она пожала плечами. – Кто знает.

– В общем, мы пока еще не решили…

Приход Мэг и ее семьи спас ситуацию, поскольку попытка Рори и Кайли согласовать свои краткосрочные планы явно терпела фиаско. Но Вики уже почти догадалась, каково будет их решение. Это произошло как раз в тот момент, когда Кайли отчаянно обдирала заусенцы, а на ее щеках выступил гневный румянец.

– Привет-привет! – Вики вскочила на ноги, чтобы поприветствовать Билла, которого еще не видела сегодня утром. Ей нравился Билл. Он относился к тому типу мужчин, которого она бы хотела видеть мужем одной из своих дочерей. Крепкое тело, веселый нрав и достаточно сексуальный. Он флиртовал с Вики, но так, что окружающие понимали, что это не следует воспринимать всерьез. Вики и Билл были из одного теста: прагматичные, шумные, доброжелательные, семейные и веселые. Они всегда ладили.

Он был одет в одну из своих фирменных ярких рубашек поло с полосатым воротничком, джинсы и кроссовки. Его волосы еще не просохли после душа, на руках он держал Элфи, развернув его ко всем лицом. Вики давно заметила, что мужчины всегда считали, будто младенцев нужно держать, как футбольный трофей, дабы дать миру полюбоваться на него.

– Всем доброе утро! – прогремел он своим слегка надтреснутым голосом с акцентом, какой обычно бывает у выпускников частной средней школы, потому что ему довольно продолжительное время приходилось общаться с художниками из авангардных уголков Лондона. Мэг следовала за ним, держа в руках мешок с пасхальными яйцами и нацепив кроличьи уши. Увидев за столом своего младшего брата, она широко раскрыла рот и завизжала, выронив мешок с яйцами, потом заметалась вокруг стола и бросилась ему на шею. Душа Вики ликовала. «Семьи всегда должны объединяться, – подумала она, – особенно семьи, прошедшие через такое горе».

– Билл, – закричала Мэг, держа Рори за руки. – Билл! Это же Рори! Посмотри. Это на самом деле Рори. Молли! Это ваш дядя, дядя Рори. Из Испании.

– Дядя Рори, – проговорил Рори. Он выглядел немного озадаченным таким представлением.

– Привыкай, старый извращенец, – сказала Кайли. – Иди сюда, малышка, устраивайся на коленях у дяди Рори. У меня в кармашке кое-что есть для тебя. – Она произнесла эту фразу, имитируя голос старушки.

Вики громко рассмеялась. Она чувствовала, что должна как-то разрядить обстановку.

Ошеломленная Молли посмотрела на Рори и уткнулась личиком в бедра Билла. Рори рассмеялся:

– Посмотри, что ты наделала, Кайли, – поддразнил он.

– Вероятно, это к лучшему, – шутила она. – Кто знает, может, ты скрытый педофил.

Вики снова рассмеялась, даже, пожалуй, чересчур громко.

– Кайли, – сказал Рори, взяв ее за руку, – это моя старшая сестра, Мэг.

– Я много слышала о вас, – проговорила Кайли, даже не встав, чтобы поприветствовать Мэг, и рассеянно и изящно протягивая ей руку, словно чумазой домработнице.

– Взаимно, – ответила Мэг, твердо пожав ее руку и слегка улыбнувшись. Разумеется, как и полагается, это было сказано властным тоном.

Вики затаила дыхание. Мэг и Кайли. Это был поединок, достойный зрелища.

– Ну и размерчик! – воскликнула Кайли, глядя странным взглядом на живот Мэган. – Да вы просто корабль под всеми парусами.

Пока Мэган обнимала Рори, Вики заметила, как Бетан продвигается вдоль стола, чтобы оказаться рядом с Биллом, застенчиво ему улыбаясь. Билл перегнулся через стол, протягивая руку Рори. Рори, в свою очередь, тоже подался к нему.

– Рад наконец-то познакомиться с вами, – сказал Билл. – Спустя столько лет.

– Я тоже, – произнес Рори. – Мы просто разминулись или техника подвела. Когда мы виделись в последний раз? В…

– В девяносто пятом, – подсказала Мэг. – В тысяча девятьсот девяносто пятом. Почти перед рождением Молли. Вы тогда собирались уезжать. – Она натянуто улыбнулась и продолжила: – Буквально за три недели до родов.

Кайли поморщилась.

– Ой-ой, – протянула она, – печалька.

Мэг рассмеялась.

– Едва ли, – усмехнулась она. – Просто досадно, что вы не подождали каких-то три недели до появления на свет первой племянницы.

– Ах, ну, – проговорила Кайли, в очередной раз отвечая за своего бойфренда, – знаете, когда они маленькие, они все такие нарядные, миленькие, но гораздо интереснее, когда они становятся постарше, вот как теперь. Подросшие девочки намного забавнее, чем младенцы. Все маленькие дети надоедливые, вечно писают, какают, кричат. Правда ведь, Молли?

Молли посмотрела на нее, а потом уставилась на мать, которая так и осталась стоять на месте. Мэг буквально онемела.

– Ах, благослови ее господь, – проворковала Кайли, – она очаровательна. Ты согласен, Рори?

Лицо Мэг смягчилось, Рори кивнул, и Вики почувствовала, что пришло время потихоньку взять инициативу в свои руки.

– Так, – бодро сказала она, похлопывая себя руками по коленям. – Кто готов к охоте за яйцами? А?

Через стол она поймала взгляд Лорри, в котором заметила сильное недовольство. Вики затаила дыхание. Мэг зашла слишком далеко, пересекла невидимую черту. Так происходило всегда. Нужно было найти компромисс между взрывным характером Лорри, заботой о ней, потаканием ее слабостям и бессилием, и Вики почти никогда это не удавалось.

– Лорри, дорогая, – успокаивала она. – Пришло время охотиться за яйцами! Твоя очередь.

Взгляд Лорри просветлел, и она радостно, по-девичьи, улыбнулась. Она захлопала своими длинными костлявыми ладонями, она хлопала снова и снова, и тут в прямом, а не в переносном смысле этого слова из-за стены облаков выглянуло солнце, распространяя свои лучи по всей комнате, даря радость всей семье, озаряя Пасху.


Бет лежала в гамаке, любуясь своими ступнями. До этого у нее никогда не было мысли, что они соблазнительные. На самом деле она никогда не задумывалась о подобных вещах вообще. Они просто «жили» на ее ножках; узенькие, шестого размера, немного жилистые, иногда с разноцветным маникюром, иногда нет. Но теперь, когда она смотрела на них, она видела чувственную часть тела с эрогенными зонами. И только от одной этой мысли ее охватывала дрожь. Да, у нее были красивые ноги. Он сказал ей, что они прекрасны.

Бет повернула голову, чтобы посмотреть в сторону дома. Она даже слышала стук посуды в посудомоечной машине, звук расставляемых на полках вещей, детскую возню, смех взрослых. Она слышала, как Лорелея крикнула:

– Ох, Мэг, ничего подобного не было! – Она услышала, как кто-то открыл заднюю дверь и тут же закрыл, а потом услышала голос Билла: «Мэг, пойду покурю, смотри, чтобы дети не заметили».

Бет улыбнулась. Дети Билла не знали, что он курит. Она снова посмотрела вверх, на небо. Оно было пронизано лиловыми прожилками, блестящими полосками и клочками облаков. Потом она перевела взгляд вниз, на свое платье, верхнюю часть лифчика и на грудь. На ее упругую форму (он тоже всегда ей говорил об этом). Она вспомнила, как он мял ее груди, словно тесто, как лизал их, как утыкался между ними лицом. А потом она услышала шорох его шагов в траве, мягких и сильных, и вот он уже стоял рядом с ней, доставая из заднего кармана джинсов пачку «Кэмел». Он молча протянул ей пачку, приподняв одну бровь.

Она вытащила сигарету и позволила ему сесть в гамаке.

– Ну, – проговорил он, мягко опускаясь рядом с ней.

– Это было… как-то по-другому.

– Ты имеешь в виду Кайли?

– Господь свидетель. Это было нечто.

Бет рассмеялась.

– В этом она вся.

– Бедный Рори, – вздохнул Билл, прикуривая сигарету для Бет.

– Она держит его в ежовых рукавицах.

Бет улыбнулась, но так и не решилась сказать: «А разве не у всех так?»

Некоторое время они курили молча, наслаждаясь близостью тел и зная, что между ними больше ничего не будет, кроме этого перекура и болтовни в сумерках. А для всего прочего имелись другие места. И это в их число не входило.

– Он очень своеобразный, не находишь? – сказал Билл, наклоняясь, чтобы растереть в траве окурок. – Не такой, как ты?

Бет положила руку ему на спину и через футболку пальцами пробежалась по его позвоночнику, потом по коже. От ее прикосновений Билл изогнулся.

– Мы все абсолютно разные, – проговорила Бет. – Как плохо распланированный ужин. – Она ногтями стала почесывать его кожу.

– O да, – пробормотал Билл. – Вон там, вон там, нет, не здесь, немного левее, а теперь правее. А сейчас ближе к середине. Да, вот так. Хорошо!

Почесывание спины стало у них своеобразным ритуалом, как и поцелуи стоп, облизывания груди и особые позы во время секса, которые, как они искренне считали, обязаны были изобрести, поскольку оба несколько раз проштудировали «Камасутру», но не нашли ничего подходящего. Бет всегда думала, что не любит секс. Но Билл доказал ей обратное.

Бет быстро выдернула руку из-под его футболки, когда из верхнего сада послышался голос. Их позы были неестественны.

Это была Вики.

Она улыбнулась, когда увидела их в гамаке.

– Привет вам! – прогудела она, поплотнее застегнула фиолетовую телогрейку и уперла сильные руки в бока. – И что это, черт побери, вы делаете здесь в полутьме?

– Перемываем косточки, – ответил Билл.

Вики посмотрела сначала на Билла, потом на Бет и снова на него. Бет нервно сглотнула и почувствовала, что ее кожу покалывает. А потом пришло чувство вины. Как же хорошо было с Биллом.

– Она приняла успокоительное. Теперь все в порядке, – сообщила Вики, прислонившись к дереву и засовывая руки в карманы. – И только что она сказала мне, что я не настоящая лесбиянка.

– Вот как!

– Да, и я не пыталась ее в этом разубедить. А еще она сказала, что я решила выдать себя за лесбиянку только потому, что хотела втереться в доверие и проникнуть в ваш дом, – не унималась Вики. – Возмутительно! Она даже элементарных вещей обо мне не знает!

Бет натянуто улыбнулась. Она понятия не имела, была ли Вики настоящей лесбиянкой или нет, но было слишком неудобно сидеть здесь, вдавленной в гамак рядом с мужем своей сестры, да еще и в темноте, поэтому ей даже не приходило в голову присоединиться к этому разговору.

– И что, черт побери, значит «настоящая лесбиянка»? – спросил Билл. – Мне кажется, это или есть, или нет.

– Ну да, – согласилась Вики. – Точно. Кто бы сомневался! Я в том смысле, кто вообще решил, что человек является «правильным» гетеросексуалом только потому, что в свое время у него снесло башку из-за девчонки? – Она прищелкнула языком и вздохнула. – Ну, во всяком случае, единственное, что я могу сказать, я очень рада, что Мэг не является истиной в последней инстанции. Она, конечно, с изюминкой, но вкус ее явно подводит. Если ты понимаешь, о чем я. – Вики вытащила руки из карманов и хлопнула себя по ногам. – Мне лучше вернуться в дом и убедиться, что с Лорри все в порядке. Вы идете?

Она снова перевела взгляд с Билла на Бет и обратно, а потом на потемневшее небо. Ее взгляд пронизывал насквозь, и казалось, что она обо всем догадывается. Бет вздрогнула.

– Пока нет, Вики, – сказал Билл. – Но мы скоро вернемся.

– Хорошо, хорошо, – она улыбнулась. – Надеюсь через пару минут вас увидеть.

Они сидели и наблюдали, как Вики шагает через сад обратно к дому.

– Она обо всем догадалась, – проговорила Бет, вылезая из гамака и пытаясь встать на ноги.

– Не сходи с ума, – сказал Билл, устраиваясь поудобнее в освободившемся пространстве. Потом он положил руки под голову и уставился в небо, где медленно начали появляться звезды, словно на пленке, которую начал проявлять фотограф. – Конечно, не знает.

– Я серьезно, – не унималась Бет, – ты видел, как она сейчас на нас смотрела? Она знает. Она обо всем знает. Или подозревает.

Билл пожал плечами.

– И что? – Билл вопросительно посмотрела на нее. – Если она даже и подозревает, то что́ она сделает? Если она не застукает нас «в процессе», то может подозревать, сколько ей угодно.

– Ты так крут, мистер Лиддингтон. Честно, не понимаю, как это тебе удается. Прям даже страшно.

– Генетика, – ответил он. – Это семейное.

– Как ты это делаешь? Ты идешь домой к ней и делаешь вид, что работал допоздна? Если бы мне приходилось вот так каждый день кому-то врать… – Бет вздрогнула.

Солнце уже почти исчезло за горизонтом, а с ним ушло и последнее тепло.

– Я пойду в дом, – сказала Бет, внезапно почувствовав неприязнь к Биллу. Она не смогла найти конкретную причину своего раздражения, просто оно навалилось на ее грудь, как тяжелая книга.

– В чем дело? – прокричал Билл ей вслед.

– Шшш, – прошипела она.

– Что? – повторил он, на этот раз спокойнее.

– Ничего, ничего.

Бет зашагала по газону в сторону огней дома. На траве перед домом ее мать делала «колесо». Когда она переворачивалась, кончики ее длинных седеющих волос касались травы. Когда Лорелея выпрямилась, она увидела Бет и улыбнулась. С этого расстояния и в этом свете она выглядела на все четырнадцать.

– Где тебя носило, дорогая? – спросила мать.

– Курила, – ответила Бет, затаив дыхание. – С Биллом.

И это была не ложь. Целиком и полностью правда, и только правда.

– До сих пор не могу поверить, что ты начала курить в двадцать шесть лет, – печальным голосом заявила Лорелея.

Бет улыбнулась.

– Знаю, что это плохо, – сказала она. – Я такая идиотка. Скоро брошу. Обещаю.

– Проще сказать, чем сделать, – раздался голос позади нее. Бет чуть не подпрыгнула.

Она думала, что они с Лорелеей здесь одни. Как бы не так. Кайли сидела на корточках на детской горке и прищурившись разглядывала Бет.

– Отвратительная привычка. Очень. Если собираешься бросить курить, тебе нужно сделать это прямо здесь и сейчас. – Бет непонимающе уставилась на нее. – Ты слышала, что я сказала? – продолжала Кайли. – Тебе нужно бросить курить прямо сейчас. Покончи с этим разом. Ради всех.

Бет сглотнула и кивнула.

– Да, – сказала она как можно тверже. – Да. Я поняла. Я так и сделаю.

– Вот и хорошо, – ответила Кайли.

– Кайли абсолютно права, – невинно вставила Лорелея. – Спасибо, Кайли. А ты куришь?

Кайли поднялась и улыбнулась.

– Нет, – ответила она. – Уже нет. Но раньше курила. Так что я знаю не понаслышке, – она снова посмотрела на Бет, – как трудно от этого отказаться.

Бет кивнула и отвернулась. Она протиснулась на кухню, не обращая внимания на всеобщее веселье: Колин, Пандора, Мэг и Бен громко и отчаянно жестикулировали и что-то обсуждали за бутылкой красного вина, поставив локти на стол и не обращая внимания на пустые опрокинутые баночки из-под пудинга. Дети в пижамах носились туда-сюда, Рори стоял около раковины для мытья посуды и смеялся над чьей-то шуткой. Окинув взглядом кухню, Бет побежала в свою комнату, где она жила вот уже двадцать шесть лет. Единственный раз она ночевала не дома во время поездки в Лондон к Мэг. А сексом с Биллом они занимались в его кабинете в галерее, обедали они с Биллом в дешевых забегаловках, где их никто не смог бы увидеть вместе, и там же, в туалете, снова занимались сексом. Билл был семейным человеком, поэтому они не могли быть вместе круглые сутки, просыпаться вместе на одной постели. Этот вопрос даже не обсуждался. Он спал у себя дома в постели со своей женой. Каждый раз он вызывал для Бет такси, провожал до станции на последний поезд, который увозил ее домой. Она проводила по пять часов в дороге ради того, чтобы побыть с ним пару часов.

«Как люди так могут?» – думала она про себя. А на самом деле в мире было полно людей, которые поступали так же. Каждый раз, когда вы перещелкиваете телеканалы или открываете газету, вы сталкиваетесь с кем-то, у кого роман с женатым мужчиной. И все делали вид, что это явление само собой разумеющееся. И Билл не был исключением. Хотя Бет их связь давалась нелегко. А теперь еще эта Кайли.

Она бросилась на кровать, и у нее на языке вертелось одно только слово «черт».

– Черт, – беззвучно прошептала она. – К черту все, к черту, к черту.

Бет даже не могла произнести это вслух. В доме было слишком много людей и слишком много ушей. Она начала молотить кулаками по матрасу.

Господи.

Ей казалось, что Кайли по-прежнему стоит там, в темноте, и подслушивает. Эта женщина, эта пустышка, она обо всем знала. Скажет ли она Рори? Или Мэг? Вроде бы все, что говорила Кайли, выглядело как дружеское предупреждение, а не угроза. Но сколько же она на самом деле слышала из их разговора с Биллом? Бет попыталась вспомнить, о чем они говорили. Она говорила шепотом, но Билл шептать не умел. Что он говорил? Она вдруг вздрогнула, вспомнив, что он сказал «застукает».

Если она порвет с ним прямо сейчас, то все будет выглядеть так, как будто никакой связи и не было. Их интрижка длилась несколько месяцев, и за это время секс у них был всего несколько раз. Если бы остановиться прямо сейчас… Но для этого ей надо собраться с силами и забыть о Билле… Ведь не существовало никаких документальных свидетельств и вещественных доказательств их связи, и пока еще можно сделать вид, что между ними ничего не было.

И никто от этого не пострадает.

Но она уже знала, что не сможет этого сделать.

Она не могла остановиться сейчас. После всего, что было. Вообще говоря, у них все только начинается.

6

1-я среда декабря 2010 года

Дорогой Джим,

Черт возьми, должна сказать тебе, что не думала о Рождестве вообще. Точнее, я бы даже сказала, что чаще всего я довольно бесцельно провожу эти дни и чувствую себя какой-то потерянной, как ребенок, упустивший воздушный шарик, который улетел в направлении горизонта. И который он никогда больше не увидит. Ха-ха! Все мои дети живут слишком далеко. (Конечно, я могла бы поехать и пожить у них, но, по-моему, я уже упоминала о своем глупом страхе, что не могу ночевать вне дома.) В последний раз я спала не в своей постели в самом конце своей семейной жизни. Это было в сельской больнице, в ночь перед рождением близнецов. И полагаю, это случалось и раньше, еще несколько раз перед рождением других моих детей. Я порядком подзастряла здесь. Но я так счастлива! Моих родителей, как я уже говорила, давно уже нет в живых, сестра живет на Корфу, так-то вот. А друзей у меня нет! Должна сказать, дети моей партнерши по-прежнему живут поблизости, в частности самая младшая, она очень любит меня, так что, возможно, у меня еще есть шанс получить приглашение. Но, откровенно говоря, Джим, меня действительно это не слишком заботит. Рождество для меня – просто еще один день в череде других многочисленных дней. Да и все они тоже меня не особо заботят. Надеюсь, я не кажусь старой кошелкой! На самом деле я совсем не такая. Честно. А учитывая, что в свое время мне пришлось пережить, учитывая все обстоятельства, я действительно довольно веселый человек! Ну а как ты? Куда собираешься на Рождество? Кто-то из твоих близких живет неподалеку? Или кто-то из друзей? Или, может, поужинаешь в местном пабе? Должна сказать, мне очень нравится его название. Мне кажется, что я совершила непоправимую ошибку в жизни, потому что не нашла для себя хороший местный уютный кабачок, куда можно было бы зайти, выпить бокальчик вина, увидеться с друзьями, которые ждали бы меня там каждый день!

Но, думаю, мой кораблик уже уплыл. Сейчас в местных пабах меню ужасно вредное для желудка, к тому же там постоянно пасутся эти понтовые шумные лондонцы на своих дурацких огромных автомобилях. И большую часть времени совершенно негде посидеть, выпить и поесть то, что хочешь.

Так или иначе, все это за гранью моего понимания. Но чем старше я становлюсь, тем больше у меня сомнений, что вокруг найдется для меня место. Такое ощущение, что все это принадлежит другим людям, ну ты понимаешь, кругом сплошные смарт-кафешки, в окнах которых торчат неряшливые личики. Вот как мне кажется. А здеcь, у себя дома, в окружении всех этих вещей я – Королева! Я в своем дворце! Которому принадлежу целиком и полностью. Ха-ха… (смайлик)

Во всяком случае, думаю, что в нашем возрасте мы все немного странноваты, согласен? Кстати, как лапа у твоей собаки? Надеюсь, что после операции она идет на поправку.

С любовью,

Лорри ххх

Апрель 2011 года

– Как тебе удалось поймать здесь сигнал? – спросила Молли, размахивая телефоном и в итоге направив его в сторону окна.

– Понятия не имею, – ответила Мэг. – Пойдем и попробуем поймать сигнал в отеле.

– Да уж, пожалуйста!

Отель был некоей приманкой, чтобы затащить сюда Молли. Она ненавидела кататься на лыжах и с большим удовольствием осталась бы в Лондоне и отправилась на рыбалку со своей лучшей подругой Джорджией. Но Мэг совершенно не прельщала перспектива сходить с ума из-за дочери-подростка четырнадцать дней и четырнадцать ночей подряд, и ей пришлось призвать на помощь всю смекалку, чтобы как-то заинтересовать и затащить сюда Молли. Когда им позвонили и сообщили о Лорелее, Билл как раз собирался покататься с мальчиками на лыжах. Молли тогда заявила: «Гм, а я вот совсем не уверена, что хочу в горы». Тогда Мэг спросила, не хочет ли она поехать с ней, и что она уже подыскала на сайте мистера и миссис Смит небольшой симпатичный, уютненький бутик-отельчик: «Смотри, я собираюсь остановиться здесь. Уверена, что не хочешь поехать со мной?» Тогда Молли воскликнула: «Круто! Да! Я с тобой поеду!»

Молли с детства бредила «красивенькими отельчиками», как она их называла. Когда ей было восемь, она решила, что, когда вырастет, непременно станет хозяйкой гостиницы. Она постоянно рисовала замысловатые эскизы собственной гостиницы: там были настоящие пальмы в спальнях и специальные кнопки, нажав на которые можно было «вызвать» столик с шампанским прямо из стены. А еще там имелось специальное меню, чтобы выбрать цвет полотенца. Но в настоящее же время ее мечты были связаны исключительно с тем, чтобы «работать кем-нибудь на телевидении, что-то продюсировать и руководить».

Путешествие по дому подходило к концу, и обратный путь показался более коротким и не таким извилистым. Ощущение, что в конце этого длинного туннеля замаячил свет, было настолько обнадеживающим, что на мгновение Мэг почувствовала себя в доме своего детства в безопасности и в какой-то степени даже поняла, что ощущала ее мать, пробираясь по лабиринтам этих душных коридоров, которые сама же и создала. Мэг закрыла входную дверь и сунула ключ в карман. На долю секунды она мечтательно задержала взгляд на двери, потом повернулась, чтобы порадоваться свежему воздуху: это сладкое ощущение открытого пространства, его ширь, запах, уличный шум, одним словом, все было так, как должно быть.

Молли снова взмахнула телефоном и сказала:

– Сигнала все еще нет.

– Ну конечно, ты всю дорогу будешь идти с телефоном над головой.

Сама-то Мэг была несказанно рада, что сигнал отсутствовал. В противном случае Молли для нее была бы потеряна, автомобиль заполнила бы ужасная музыка, от которой сводит зубы, дочь то и дело болтала бы с подружками, а ежесекундный звук текстовых сообщений сводил бы с ума. А так они могли сидеть рядышком, любоваться пейзажами и, возможно, даже поговорить.

Мэг завела машину, Молли в это время смотрела на дом сквозь стекла солнцезащитных очков.

– Так странно, – проговорила она. – Даже не могу представить, что вы все жили там, как обычные нормальные дети, ходили в школу и все такое, имели друзей, ну а потом один за другим вы все оставили ее и она умерла в полном одиночестве. – Молли печально покачала головой. – Странно, – снова сказала она. – Я хочу сказать, ты можешь представить, что нечто подобное может произойти с нами четверыми? Нет, я серьезно. Вообрази, мы все четверо оставим тебя, перессоримся друг с другом, папа уйдет к какой-нибудь сумасшедшей, а ты впадешь в маразм и не позволишь никому входить в дом и обложишься газетами, сквозь которые потом будешь пробираться, как сквозь туннель. Подумай о нашем доме. Нашем прекрасном доме со всеми нашими прекрасными вещами. О’кей, мне, конечно, кажется, что у нас все чересчур аккуратно и идеально, но все равно у нас очень милый дом, мы живем там все вместе и мы так счастливы. И когда я стану взрослой, я хочу как можно чаще видеться с братьями, ходить к ним в гости и чтобы мои дети играли с их детьми. Я это вот к чему: ты не встречалась со своим братом и сестрой пять лет. С твоими родными братом и сестрой. С которыми ты в детстве жила под одной крышей и виделась каждый день. Я просто не понимаю. Как такое могло произойти, – она повернулась и посмотрела на Мэг своими огромными голубыми глазами, – так ведь неправильно?

Мэг включила поворотник и бросила взгляд в боковое зеркало, ее руки в это время крепко держали руль.

– Иногда, дорогая, – начала она, остановив машину, чтобы пропустить прохожих, – на некоторые вопросы у меня просто нет ответов.

Апрель 2000 года

Мэг брызгала солнцезащитный крем на кончики пальцев и смазывала руки, ноги, плечи, носы и колени трех маленьких детей, выстроившихся перед ней у бассейна. Молли получала свою порцию солнцезащитного крема, как если бы это была дорогая спа-процедура. Она стояла, выпрямившись, с закрытыми глазами и растопырив пальцы, и поворачивалась по команде. Элфи в качестве «жуткого» наказания досталось больше всех крема, он извивался, гримасничал и рыдал:

– Почему, мамочка? Почему?

Стэнли, самый младший, начал ходить уже в девять месяцев. Шесть месяцев назад, когда они намечали поездку в отпуск, это не входило в их планы. Предполагалось, что он тихонько будет сидеть в коляске. Вместо этого этот человечек размером с игрушку уже вовсю шлепал в кожаных ботиночках и воспринимал все как игру, игриво улыбался матери и пытался увернуться от ее прикосновений.

Трое детей выстроились перед Мэг в шеренгу по росту и по возрасту: четырехлетний, почти трехлетний и почти годовалый. В такие моменты она больше походила на военного командира. Иначе было нельзя. Билл же, самопровозгласив себя гражданским лицом, лежал напротив них на шезлонге, держа перед лицом книгу в мягкой обложке, чтобы защитить его от нещадно палящих лучей греческого солнца.

– Нужна помощь? – спросил он именно в тот момент, когда Мэг уже закручивала крышку тюбика. Она притворно сладко улыбнулась и ответила: – Нет, дорогой, все в порядке, отдыхай.

Он знал, что она паясничает, но, с другой стороны, он понимал, что если хочет продолжать лежать и читать книгу, то не должен замечать всей этой суеты.

– Могу я уже идти плавать? – спросила Молли.

– Нет, дорогая, – ответила Мэг, – подожди, пока впитается крем.

Молли фыркнула и закатила глаза.

– И сколько еще ждать?

Мэг устало улыбнулась:

– Минут десять.

Молли опять фыркнула и снова закатила глаза.

Мэг присела на бортик бассейна, смочила водой Элфи, потом надула нарукавники Стэнли и сдавила их руками, чтобы проверить, не пропускают ли они воздух.

– Отлично, – сказала она, – а теперь давайте есть мороженое. Как только закончите, можно будет идти купаться. О’кей?

Все кивнули: маленькие ярко-рыжие головки ее сыновей и каштановая дочки.

– Дашь мне немного денег? – Она повернулась к Биллу.

– Гм? – Он посмотрел на нее из-под книги так, будто только в эту минуту вспомнил, что она здесь.

– Мне нужно немного денег. Купить мороженое.

– А, да, конечно. В кармане шорт.

Мэг вытащила горсть монет из глубоких карманов шорт и повела детей к киоску на другой стороне бассейна.

– Можешь взять мне эспрессо?

Мэг в ужасе посмотрела на Билла. Нужно работать над этим, размышляла она, он не может игнорировать тот факт, что у них трое детей и при этом ее не окружает отряд фей и эльфов, которые все делают по мановению волшебной палочки, как, видимо, казалось Биллу, поэтому следовало выработать некий график. Такой, чтобы у Мэг тоже иногда была возможность хотя бы просто почитать книгу.

Выбор мороженого походил на небольшое цирковое представление. Молли никак не могла решить, что хочет, и начала капризничать, Элфи, наоборот, выбрал слишком быстро и изменил свое мнение именно в тот момент, когда Мэг уже выбросила обертку, а Стэнли в итоге уронил мороженое на пол и разревелся. В очереди за Мэг стояла женщина – совершенно безмятежное существо в белом платье с двумя безупречными стройными белокурыми и длинноногими дочками. Мэг коротко взглянула на них, а потом на своих детей. На Молли был прошлогодний купальник, предназначенный специально для хлорированной воды, потому что новый они не успели купить, а мальчики, с веснушчатыми спинами и перемазанными шоколадом лицами, были одеты в синие дешевые костюмчики из «Вулворта». Она подумала о себе, о том, что носила уже сорок восьмой, а то и пятидесятый размер одежды. Причем все лишние килограммы оседали на бедрах и никогда на груди. Она думала о том, что не сделала депиляцию линии бикини (у нее попросту не было на это времени и пришлось воспользоваться бритвой, из-за чего появилась сыпь), о своем старомодном купальнике и совсем неудачной и слишком короткой прическе (во время стрижки ей пришлось держать младенца на коленях и она никак не могла сосредоточиться на том, что говорил парикмахер). Она думала о последних пяти бессонных ночах, из-за которых чувствовала себя совершенно разбитой, в так называемом «семейном люксе», который на самом деле оказался обычным номером с манежем и двумя раскладушками.

Потом она натянуто улыбнулась матери, стоящей позади нее, и произнесла:

– Простите за это шапито, мы через пару минут уйдем.

Длинноволосая блондинка с кошачьими глазами и тонкими лодыжками улыбнулась и ответила:

– Не волнуйтесь, все в порядке. Все через это прошли.

Мэг сухо рассмеялась и подумала, что едва ли. Некоторым подобное и не снилось, они не могли даже вообразить нечто похожее.

Она взяла Стэнли на руки и помогла ему держать новое мороженое. Кожа ребенка была скользкой из-за солнцезащитного крема, и он чуть не выскользнул у нее из рук. Но каким-то чудом ей удалось удержать его, мороженое и даже чертов эспрессо для Билла и дотащить все это мимо бассейна, вдоль лежаков с людьми, читающими книги и попивавшими кофе и коктейли. Мэг больше всего раздражало то, что многие из них спали. Сволочи.

Она неуклюже приземлилась в шезлонг. От веса ее собственного тела и тяжести упитанного младенца шезлонг почти сложился пополам. К огромному удовольствию Мэг, Молли тоже наконец-то уселась, держа в руках свою мрачную зеленую трубочку, которую не знала, как открыть. На самом деле существовала одна вещь, которую Мэг давно зарубила себе на носу, имея дело с детьми: нужно всегда уметь расставлять приоритеты.

– Мамочка, – скулила Молли, – я не могу его открыть. Мама!

Мэг с грохотом, демонстративно чуть ли не швырнула крошечную чашку эспрессо на столик между лежаками и выхватила мороженое из рук Молли. Она зашипела:

– Ради бога, дай мне его.

Билл с упреком посмотрел на нее.

– Что? – отрезала она.

Он в конце концов отложил книгу и потрясенно уставился на Мэг.

– Пожалуйста, – умолял он, – мы же в отпуске. Неужели ты не можешь немного расслабиться? – Это было сказано «милым» голосом, интонацией, которую он всегда использовал, когда хотел напомнить ей, что он, по крайней мере, все еще хороший парень, даже если она уже давно перестала быть милой девушкой.

– Нет, – тихо ответила Мэг, – я не могу расслабиться. Каким образом я должна это сделать?

Билл посмотрел на троих детей, которые в данный момент тихонько сидели перед ним и ели мороженое.

– Просто наслаждайся ими, – ответил он. – Пока они малыши. Они очень быстро вырастут. Поднимите руки, кто думает, что это самые лучшие каникулы?

Все трое подняли вверх руки. А Молли опустила руки и произнесла:

– На самом деле это далеко не самые лучшие каникулы.

– Это почему же? – поинтересовался Билл. – Ну а какой же тогда отпуск ты считаешь самым лучшим?

– Тот, которого у меня до сих пор не было, – ответила она, довольная тем, что неожиданно быстро нашла остроумный ответ. Билл и Мэг посмотрели друг на друга поверх детских голов и рассмеялись.

– Ооо, – протянул Билл, глядя на дочь, – мне нравится твоя поза Молли-Mу. Очень нравится. – Он погладил ее по волосам, поднял свой эспрессо и улыбнулся Мэг. – Я люблю тебя, – многозначительно произнес он.

Мэг улыбнулась в ответ.

– Я тоже тебя люблю.

– Тогда догони. – Он вскочил на ноги, демонстрируя свое тело, не идеальное, но все же подтянутое. На нем были только мешковатые серферские шорты. После рождения детей их разница в возрасте практически стерлась. В эти дни Мэг часто ощущала, что она старше Билла. И ей было не двадцать девять, а на десять лет больше.

– Кто идет плавать?

Дети в возбуждении последовали за ним, периодически подпрыгивая и визжа. Билл взял мальчиков за руки, подпрыгнул, и все вместе они плюхнулись в воду. Они скрылись за пальмой, а затем вновь появился на мелководье. Мэг внимательно наблюдала за ними и издалека любовалась, немного волнуясь, что Билл, отвлекшись на мальчиков, разрешил Молли нырнуть, но ее распирала гордость за свою семью. Почему она только сейчас устыдилась своей злости за мысли, которые посетили ее рядом с киоском мороженого? «Посмотри на них, – думала она, – посмотрите на своих замечательных детишек. На своего красавца-мужа».

Мэг вдруг заметила ту элегантную блондинку с худенькими девочками-подростками. Она мазала кремом спину младшей девочке. Рядом с ними больше никого не было. Одинокая мамочка. Делает все сама. Ей не с кем выпить бокал вина на балконе после того, как дети заснут. Мэг улыбнулась. На минуту она почувствовала себя лучше.

Она услышала, как завибрировал телефон Билла, и проследила, из какого кармана идет звук. Она достала телефон и увидела имя Бет. Она улыбнулась – звонила ее младшая сестра, – а потом нахмурилась. Почему она звонит Биллу?

– Алло?

– О, привет, Мэг, это я.

– Да, я поняла, что это ты, твое имя высветилось на дисплее.

– О, – проговорила Бет, – это к лучшему. На самом деле я звонила, чтобы поговорить с тобой.

– А почему же тогда ты не позвонила на мой телефон?

– О, эээ, Билл сказал, что у него более выгодный тариф на международные звонки или что-то вроде этого.

– Он сказал тебе это? Когда?

– На днях. Я звонила на домашний. Когда тебя не было дома.

– Да?

– Да. Неважно. Как у вас дела?

Мэг переложила телефон к другому уху, прищурилась и посмотрела в сторону бассейна. Билл окунал ребенка с головой, а потом быстро вытаскивал. Стэнли был абсолютно счастлив, но Мэг с трудом могла это выносить.

– У нас все хорошо, спасибо. Мы прекрасно проводим время.

– Как погода?

– Жарища.

– Дети?

– Наслаждаются лучшим временем своей жизни.

– Хорошо. – Мэг могла услышать, как в голосе сестры послышались печальные нотки. – Это хорошо.

– Итак?

– О, да, я просто звоню, потому что сегодня пасхальное воскресенье.

– О, черт, в самом деле? – Мэг почувствовала, что внутри все закипает от злости на саму же себя. Она забыла. Впервые за последние девять лет она забыла про годовщину смерти своего брата.

– О боже, да, конечно. Просто, понимаешь, на отдыхе совершенно забываешь, какой сегодня день недели.

– Да знаю, знаю. К чему на море помнить о датах?

– Это не оправдание. Я противоречу сама себе. Я ничем не лучше мамы.

– Перестань. Конечно, это не так. Ты совсем другая. И замечательно, что ты вспомнила об этом сейчас.

– Только потому, что ты напомнила мне. Вы собираетесь на кладбище?

– Да, – ответила Бет. – Я, папа и Вики пойдем после праздничного обеда.

– А мама?

– Нет. – Бет специально сделала ударение на этом слове, чтобы дать понять Мэган, что решение Лорелеи окончательно и неизбежно. – Она говорит, что вместо этого будет думать о нем.

Мэг вздохнула. Эту тему едва ли стоило обсуждать дальше.

– Кто-нибудь придет сегодня?

– Нет, – ответила Бет, – только мы. Папа. Девочки. – Она вздохнула. – Как бы мне хотелось, чтобы вы были здесь.

– Да, я собиралась сказать, что я тоже, но на самом деле, как мы могли пропустить этот греческий праздник? – Они с Бет рассмеялись.

– Знаю, – продолжила Бет. – Просто сейчас здесь все так странно. Все настолько изменилось. Иногда я просто ненавижу все это. Правда…

Мэг глубоко вздохнула. Она слышала в голосе сестры слезы. Одновременно она увидела, что к ней бежит Молли, явно чем-то расстроенная.

– Мама! Элфи толкнул меня, а папа сказал, что он не виноват, а он сделал это нарочно, но все всегда думают, что виновата я. – Мэг зажала телефон между плечом и ухом и открыла дочери объятия.

– В этом году мне исполнится двадцать восемь, а у меня даже нет парня. У меня нет квартиры. У меня даже нет лучшей подруги. Я чувствую себя какой-то никчемной.

– О, не смеши, Бет. Перестань! Ты лучшая девушка в графстве. Ты прекрасна, ты…

– Смотри, мамочка, смотри! Мне больно, где Элфи толкнул меня, смотри, нужно приклеить пластырь!

Мэг рассеянно поцеловала своего обиженного ребенка и переложила телефон к другому уху.

– Да, но тебе не кажется, что в моем возрасте мало быть просто хорошим секретарем и симпатичной девушкой? Надо жить по-настоящему. Я чувствую себя в ловушке, Мэг. Я чувствую себя Гулливером, связанным крошечными веревками, они такие маленькие, но их так много, что я не могу двигаться. Ты понимаешь, что я имею в виду? И большинство из них находятся в моей собственной голове, потому что…

– Мамочка, идем в бассейн. Пожалуйста, пойдем со мной в бассейн. Я не хочу с папой. Мне не нравится папа. Мне нравишься ты. Пожалуйста, мамочка. Пожалуйста!

– …на самом деле нет никаких причин, из-за которых я живу так, как я живу, разве нет? Почему я не могу уехать из родительского дома, выйти замуж, сделать хоть что-то со своей жизнью?

– Пожалуйста, мамочка, пожалуйста, мамочка, пошли, мамочка, сейчас!

– Хорошо! – закричала Мэг. – Пошли!

– Что?

– Это я не тебе, Бет. Это я Молли. Она хочет, чтобы мы с ней пошли в бассейн. Прости.

Бет вздохнула.

– Не извиняйся. Это я виновата, и мне надо просить прощения, что достаю тебя даже на отдыхе. Я не должна была грузить тебя своими глупыми проблемами.

– Я перезвоню тебе, – сказала Мэг, – через несколько минут. Хорошо?

– Нет, – ответила Бет, – не надо. Правда. Все будет хорошо. Просто это Пасха, ты понимаешь, о чем я. Старею. У меня, наверное, как это называется? Кризис среднего возраста.

– Ну да, – сказала Мэг, – может быть. Но это не так уж и плохо. Знаешь, мне бы так хотелось, чтобы у тебя все было хорошо. Правда. Ты достойна самого лучшего. Я тебе перезвоню. Через пять минут. О’кей?

Они с Молли пошли к бассейну, там Мэган несколько раз подбросила ее, дочурка рассмеялась, они начали брызгаться, радость переполняла обеих. Через некоторое время Мэг с улыбкой повела Молли обратно к шезлонгу, там Молли плюхнулась прямо без полотенца, и вода, стекавшая с нее, капала прямо на книжку Билла.

Мэг взяла телефон Билла, нашла номер Бет в телефонной книге и нажала на вызов. Но тут она наткнулась на журнал звонков.

Мэг присмотрелась повнимательнее. «Странно, – подумала она. – Как странно. Так много звонков, как входящих, так и исходящих».

Она смотрела на экран в течение нескольких минут. Вызовы поступали почти каждый день, с тех пор как три месяца назад Билл купил себе новый телефон. Были и длинные промежутки между вызовами, но только после того, как они уехали отдыхать, а обычно – по три или четыре за день. Мэг попыталась придумать разумное объяснение этой истории звонков. Другая Бет? Не удалось дозвониться до Мэг? Какое-то дело? От этой мысли она даже рассмеялась. А потом улыбнулась.

Конечно.

Это было очевидно.

В следующем месяце у Мэг день рождения. Они планировали вечеринку-сюрприз для нее. Обсуждали подарки.

Она набрала номер Бет, но сестра не ответила.


Бет смотрела на телефон, лежащий на ее кровати.

На дисплее промелькнуло: «БИЛЛ». Это просто издевательство.

Она не могла поверить, что звонила ему во время его отпуска. Самая идиотская вещь, какую только можно придумать. Но ей было все равно. Как она могла выдержать целых две недели, не слыша его голос?

Телефонный звонок оказался настоящим мучением. Все, что она могла слышать, – это звуки той жизни, которую она хотела для себя. Вопящие от радости дети. Плеск воды в бассейне. Звук далеких волн, ласкающих песок. Иностранная речь. Другую жизнь, где жили другие люди.

Рори в Испании.

Мэг и Билл в Греции.

И только Бет по-прежнему здесь: неоплачиваемая няня, стареющая секретарша, компаньонка двух эксцентричных женщин среднего возраста, последняя частичка распавшейся семьи для одинокого старого отца, озлобленная и измученная.


Бет положила телефон под подушку.

Она объяснила Мэг свой звонок достаточно правдоподобно, подумала она. К тому же было чистой правдой, что Билл сказал, что лучше звонить на его номер, когда они уедут в Грецию. Так что Бет, можно сказать, практически не солгала сестре.

Иногда ей было невыносимо противно от того, что она делает. Но Билл. Он стоял между сестрами. Без его поощрения (и Бет действительно считала, что Билл поощрял ее в их отношениях, ведь он рисковал своим будущим каждый раз, когда проводил с ней время) она едва ли смогла терпеть все это. Она бы давно наглоталась таблеток, или перерезала себе вены, или – упокой Господь душу ее прекрасного маленького братика – сама повесилась бы в комнате Риза. Потому что до тех пор, пока Билл хотел ее, у нее был шанс, пусть и крошечный, бесконечно маленький, но все-таки шанс, что, возможно, она поступает правильно.

Снизу сквозь дверь ее спальни доносился запах баранины и розмарина. Она услышала, как кто-то откупорил бутылку вина. Бет вздохнула. Ну вот, опять. А потом подумала, что в следующем году она либо умрет, либо окажется где-нибудь далеко отсюда.


Рори вытер пот со лба и распахнул дверь бара. Он поприветствовал бармена Рамона по-испански и направился к телефону в задней части комнаты.

– Не работает, – сказал Рамон.

– Что? – переспросил Рори. – Ты шутишь. – Он пнул правой ногой панель. Он обещал матери позвонить сегодня. Она сказала, что будет ждать его звонка. Ему пришлось проделать долгий путь от фермы до бара Рамона по тридцатиградусной полуденной жаре, приятного в этом было мало.

– ¿Una Cerveza?[16]

Рори пожал плечами и кивнул. Рамон налил ему немного пива.

Рори одним глотком опрокинул стакан. В такую жару пиво иногда казалось жизненно важным питательным веществом.

– Gracias[17], – устало поблагодарил он.

– De nada[18]. Feliz Pascua[19].

– Да, – ответил Рори. – Feliz Pascua.

Он передал пустой стакан бармену. А потом отправился обратно на ферму.

Кайли сидела на крыльце их домика, держа на груди ребенка, наполовину укрытого пеленкой.

– Тссс, – Кайли прижала палец к губам и нахмурилась.

Потом беззвучно прошептала:

– Засыпает.

Рори улыбнулся. «Хорошо», – подумал он.

Он указал налево и одними губами произнес:

– Оуэн. – Потом изобразил, что курит большой косяк. Кайли цыкнула и закатила глаза.

Оуэн прибыл на ферму три недели назад. Он был строителем и такелажником из Эссекса. Всего какой-то месяц назад он был женат на фотомодели, они жили в большом шикарном доме, имели два автомобиля и выводок породистых собак; потом однажды утром он проснулся и решил, что ничего этого ему не нужно. Оставил дом, автомобили и собак с моделью и оказался здесь с рюкзаком за плечами и адресом Кена, записанным на листе бумаги.

Кен выделил ему фургон, где он мог бы ночевать. В свою очередь, он делал здесь практически все: клал стены, устранял протечки, ремонтировал водопровод – одним словом, все хозяйство было на нем.

Рори постучал в дверь автофургона и отступил на шаг назад.

Через мгновение в дверях появился загорелый мужчина с обнаженным торсом. Его тело было словно высечено из камня, он выглядел довольно устрашающе. Он почесал бритую голову, широко зевнул, обнажая огромные запломбированные зубы:

– Все в порядке?

– Да, – ответил Рори со странным акцентом мокни, который появлялся у него всякий раз, когда он находился рядом с Оуэном. Каждый раз он болезненно ощущал это, но был не в состоянии контролировать свое подражательство.

– Ты только что проснулся?

Оуэн снова зевнул.

– Да, а сколько сейчас времени?

– Около часа.

– Черт, – выдохнул Оуэн. – Господи. – Он снова почесал голову: – Косячок?

Рори кивнул и забрался в фургон.

В фургоне был срач. Там пахло пыльной обивкой, размокшим мылом, копотью и кроссовками Оуэна.

Они с Кайли провели первую пару недель на ферме Кена тоже в фургоне. Потом переехали в дом-фургон. Как только у них родился ребенок, они переселились в сторожку, которая почти не уступала в комфорте дому Кена. И это была единственная польза от ребенка и единственное, что Рори беспокоило в связи с этим.

– Ужасная ночь выдалась? – спросил Оуэн, глядя на Рори и делая самокрутку.

– Бредовая просто, – ответил Рори. – Ребенок просыпался каждые два часа.

Оуэн закатил глаза и присвистнул.

Ребенка звали Тиа. Рори никто не спрашивал, как называть младенца. Он, по сути, не имел права голоса. Точно так же, как его никто не спрашивал о том, стоит ли им обзаводиться ребенком. В это время в прошлом году они были в Великобритании, якобы чтобы повидаться с семьей, но на самом деле, чтобы сделать аборт. Но Кайли совершенно неожиданно, за двадцать четыре часа до обратного рейса, передумала. И они полетели обратно с ребенком в животе Кайли.

Рори было двадцать четыре, когда родилась девочка. Ему казалось, что он сходит с ума. Какой, черт возьми, ребенок в двадцать четыре года? Ребенок доставляет одни проблемы. Отрыжка. Колики. И экссудативный отит.

Напрягал и новый режим дня. Но больше всего – плач по ночам. Это было самой большой проблемой. Из-за этого они ездили в город на прием к врачу чаще, чем надо. Потому что ей нужно было колоть антибиотики, давать лекарства. И это все еще сильнее усложняло жизнь и мешало Рори почувствовать себя настоящим отцом. К тому же он считал, что других такое положение дел тоже возмущает. Иначе и быть не могло, пронзительные крики из-за колик раздавались по семь, восемь раз за ночь и эхом разносились по округе. И с каждым днем стресс усиливался. Ферма Кена была именно тем местом, куда люди приходили в поисках спокойной, тихой и уединенной жизни.

Рори и Кайли на самом деле больше не могли выполнять это предписание. Oни постоянно злились друг на друга, огрызались, отпускали в адрес друг друга колкие комментарии, тем самым еще больше накаляя атмосферу. Ребенок то и дело плакал, и его отчаянные крики заглушали гул цикад, бренчание гитары, не говоря уже о неспешных беседах о жизни. Одним словом, они мешали этим жизнелюбивым людям хорошо проводить время, жить припеваючи и пребывать в состоянии неизменной экзальтации.

– Вот, – сказал Оуэн, открыв небольшой холодильник и передавая Рори холодную банку «Сан-Мигеля».

– Отлично.

Рори смотрел на маленькую банку пива в своей руке. Он несколько раз перекатил ее между пальцами, наслаждаясь нежданным «подарком», а потом задумался.

– Сегодня Пасха, – проговорил он.

– О, точно, – сказал Оуэн. – Раньше ты как-то по-особенному проводил этот день?

Рори покачал головой.

– Нет. На самом деле, нет. Не могу сказать, что в нашей семье придерживались каких-либо религиозных традиций. Но мы всегда праздновали Пасху. Это был любимый день моей мамы.

– Был? – спросил Оуэн. – Она что, умерла?

Рори рассмеялся.

– Нет. Она совсем не умерла. Просто… – Он откупорил банку и слизнул выползшую из-под крышки пену. – У меня был брат-близнец. Он покончил с собой. Прямо в день Пасхи.

Оуэн поморщился.

– Дерьмово. Сколько ему было?

– Шестнадцать. Только исполнилось. Он повесился. Да, вот так. – Рори уже больше не злился на Риза. За эти несколько лет, проведенных в Испании, в какой-то момент, – он даже не мог сказать, когда точно это произошло, – он перестал сердиться. Просто сейчас ему было грустно, грустно, что он никогда не интересовался, чем жил Риз, чем занимался, с кем общался и почему покончил с собой. Ему было грустно, что Риз никогда не станет отцом и у него никогда не будет любимой девушки. А у Рори никогда больше не будет брата. Он жалел, что злился на него вместо того, чтобы грустить из-за этой утраты. Ему было печально, что он никогда не сможет сказать ему, что сожалеет о том, что был таким никчемным братом.

– Дерьмово, – снова сказал Оуэн. – А почему он это сделал?

Рори пожал плечами.

– Понятия не имею, – ответил он. – Он даже не оставил предсмертной записки. И никогда никому ничего не говорил. – Плечи Рори поникли. – Так-то вот. Чертова Пасха. Черт бы ее побрал.

– Да, – сказал Оуэн, – понимаю. Это жестко, на самом деле жестоко. А как твоя мама перенесла это?

Рори улыбнулся.

– Моя мама… – начал он, толком не зная, что и сказать. – Ох, – сказал он, – моя мама очень необычный человек. Видишь ли, у нее есть собственный способ борьбы с подобными вещами. Она не похожа на других людей. Можно сказать, что она справилась с этим благодаря тому, что променяла моего отца на нашу соседку.

Оуэн приподнял бровь и забил косячок.

– Да ладно!

– Да. «Поздно распустившиеся лесбиянки», так она называет себя и ее. Как будто говорит о деревьях или цветах.

– И что, они живут вместе?

– Да. В нашем доме с детьми этой женщины. И моя сестра тоже там живет. А отец живет в другой половине дома.

– Ого! А где эта соседка жила раньше?

Рори рассмеялся.

– Они продали ее дом. А наш дом представлял собой два отдельных коттеджа, поэтому они просто снова поставили стену и стали ходить через другую дверь, а вещи отца перетащили на другую половину дома. Так что теперь он их сосед.

Оуэн усмехнулся.

– Как же я люблю слушать про семьи других людей, – сказал он. – Это всегда заставляет меня лучше думать о моей собственной. – Он прикурил косяк и затянулся. – А твоя сестра, сколько ей лет?

Рори прищурился.

– Ааа, Бет? Она почти на три года старше меня. И у меня есть еще одна сестра. Мэг. Она почти на пять лет старше. Она живет в Лондоне, и у нее куча детей.

– И раньше у тебя еще был брат.

– Да. – Рори грустно улыбнулся. – Был брат.

– Печально. Да.

Оуэн передал ему косячок.

– Твое здоровье.

Пару мгновений они сидели в полной тишине. Рори в деталях рассмотрел вагончик Оуэна: календарь с голыми девицами, аккуратно висевшие ненадеванные рубашки поло, пузырек лосьона после бритья «Курос», стоявшие в рядок дизайнерские кроссовки, валявшийся на столе золотой браслет.

– А как насчет тебя? Что ты делаешь здесь?

– Просто однажды утром я проснулся и понял, что сыт по горло всей этой сытой жизнью. Разговорился с парнем в пабе, который только что вернулся с какого-то этнического фестиваля, и решил, что мне бы там понравилось, потом поговорил с другим парнем, певцом из группы, тот сказал, что его отец жил в коммуне в Испании. Как-то так.

Рори покачал головой. Все это он уже знал.

– Ну а если серьезно. Почему ты здесь? Чего ты хочешь?

Оуэн рассмеялся.

– Найти путеводную нить, – ответил он.

Рори тоже рассмеялся. А потом вдруг резко остановился, услышав знакомый звук. Это в соседнем дворе кричала Тиа.

– Бедная малышка, – сказал Оуэн.

Рори кивнул. Хотя иногда ему было трудно проявлять симпатию к собственному ребенку.

– А ты? – спросил Оуэн. – Чего хочешь ты?

Рори улыбнулся, а потом опустил голову на грудь. Он посмотрел на Оуэна и вздохнул.

– Думаю, – проговорил он, впервые озвучивая мысль, глубоко похороненную в душе. – Думаю, что хочу вот что. – Он сделал паузу. – Я хочу оставить прошлое позади и двигаться дальше.

Оуэн понимающе кивнул и взял косяк у Рори.

На улице надрывался от плача его ребенок.

7

1-я суббота января 2011 года

Дорогой Джим,

С НОВЫМ ГОДОМ!!!

Как же хорошо иметь кого-то, кому можно отправить это сообщение! О, да, я знаю, что у меня трое детей, но (я изо всех сил старалась найти способ, чтобы написать им поздравления, не считай меня полной дурой) мы, к сожалению, отдалились друг от друга. От этих слов меня бросает в дрожь. Мне кажется, сейчас я могу рассказать тебе. Да, я не видела ни одного из троих своих детей с тех пор, как похоронила свою подругу. Это случилось более четырех лет назад. Я говорю с моей старшей девочкой по телефону, однако наши разговоры, как правило, заканчиваются ссорой, поэтому стараемся не звонить друг другу слишком часто. Со своим единственным сыном я переписываюсь по электронной почте, когда у него получается. Не то чтобы он был очень занят, просто он живет достаточно беспорядочной жизнью. Может быть, когда-нибудь я расскажу тебе о похождениях Рори, но не сейчас. Мне сложно об этом говорить, поскольку все это характеризует меня как не очень хорошую мать.

Бет, моя средняя девочка… Не буду вдаваться в подробности, но с ней я совсем утратила связь. Я даже не знаю, где она сейчас. Разве это не ужасно? Мой ребенок. Я выносила ее, выкормила, растила ее, пока она не стала наконец слишком взрослой, чтобы жить самостоятельно. Мы были так близки, а теперь я даже не знаю, жива она или нет. О, Джим, все это словно строки из трагедии! Когда я пишу тебе об этом, я вынуждаю саму себя думать о вещах, на которые закрывала глаза уже долгие годы. О моей жизни. О моей роли в том, как наша семья докатилась до такого состояния. (С Ризом, черт побери, да, особенно с Ризом. Он, словно червяк, сидел в консервной банке, ожидая, что ее откроют и выпустят его наружу. Хотя, наверное, нет. Все-таки нет.) Мэган, моя старшая, продолжает настаивать, что я должна показаться врачу, продолжает говорить, что я подсознательно вытеснила из своей памяти многие вещи и события и именно поэтому я стала такой, какая есть. И что я просто плюю на все! Потому что на все замечания Мэган я всегда говорю: тьфу. Она так любит всеми командовать! Именно поэтому я сейчас изливаю свою душу тебе, виртуальному незнакомцу. Я надеюсь, ты не возражаешь. Но если тебе это неприятно, ты только скажи, и я сразу заткнусь!

Как бы там ни было, я очень рада слышать, что лапа Джози заживает, должно быть, для тебя это такое облегчение! Слава богу, что домашних животных теперь можно застраховать, да?! Надеюсь, ты хорошо повеселился прошлой ночью в пабе, и сегодня утром у тебя не слишком болит голова. Я легла спать только за полночь, услышав звон колоколов, как в старые добрые времена. Я думала о тебе, о моих детях, о моем мальчике, которого уже нет в живых. Моем самом младшеньком, о котором уже не надо беспокоиться. (Волнуется ли он обо мне? Надеюсь, что нет!)

Счастливого Нового года, мой самый дорогой Джим,

Обожаю тебя,

L

хххххх

Апрель 2011 года

Молли выскочила из ванной комнаты отеля, сжимая в руках флакончик духов.

– Смотри, – взвизгнула она. – Настоящие духи. «Джо Мэлоун»! Купишь мне? Пожалуйста, мам!

Она вцепилась в рубашку Мэг и очаровательно улыбнулась ей.

Мэг взглянула на ценник и произнесла:

– Тридцать девять фунтов стерлингов. Ни за что. Тебе не нужны духи.

– Да я бы не стала просить, если бы это были не «Джо Мэлоун»!

– Это тридцать девять фунтов, а тебе всего пятнадцать. Положи-ка обратно.

Молли наигранно опустила плечи и побрела в ванную.

– Вот как значит…

Но она сказала это любя. Год назад отказ в покупке духов перерос бы в кровавую битву с нецензурной бранью и выказыванием ненависти к матери, флакон духов полетел бы в стену, а дверь в ванную закрылась бы на неопределенный срок.

На этот раз Молли аккуратно открыла дверь ванной и поставила духи на стеклянную полку, а потом босиком отправилась в кровать.

– Смотри, – сказала Мэг, размахивая маленькой карточкой перед Молли. – Меню подушек.

Молли взяла карточку у нее из рук и улыбнулась.

– Как твое меню полотенец, которое ты придумала, когда была маленькой.

– Да, – мечтательно проговорила Молли, вытягиваясь на ее кровати и держа перед лицом карточку. – Время не стоит на месте, это ясно. Но здесь нет настоящих пальм.

– Я напишу об этом в книге отзывов и предложений, когда будем выезжать из отеля.

Мэг улыбнулась и откинулась на постели. Как же здорово побыть наедине с дочерью. Раньше она и мечтать не могла о таком подарке судьбы. Она практически уже не могла надеяться на это, если бы не кончина ее матери.

Телефон Мэг зазвонил, и она вздохнула.

– Алло?

– Добрый день, это Мэг Лиддингтон?

Не Бет. Мэг с облегчением вздохнула.

– А кто это говорит?

– Привет, это Стелла Ричардс из морга.

– Здравствуйте.

– Мы получили результаты вскрытия тела вашей матери Лорелеи Берд и можем назвать причину ее смерти. Не могли бы вы зайти к нам? Желательно во второй половине дня.

Мэг посмотрела на время на экране телевизора.

Два тридцать пять.

– Мы сейчас в отеле «Майклтон». Это от вас далеко?

– О, недалеко, около сорока минут по шоссе.

– Прекрасно, в таком случае я приеду сейчас же. Но со мной дочь-подросток. Могу ли я попросить вас быть… немножко поделикатнее?

Женщина на другом конце провода сделала паузу.

– Да, конечно, я прекрасно вас понимаю. Что же, миссис Лиддингтон, во сколько нам ждать вашего приезда?

– Через час, – сказала Мэг, ободряюще улыбаясь Молли.

– Отлично, ждем вас через час.

Апрель 2003 года

– Вики! Господи, Вики!

Вики уронила тряпки и повернулась в сторону лестницы.

– Что такое, милая?

– Скорее иди сюда!

Вики не без труда поднялась наверх.

– Что такое? Что случилось?

Она шла на звук всхлипываний Лорелеи, доносившихся из старой комнаты Мэг, ее «офиса».

Лорри стояла на небольшом участке ковра, еще не забитом газетами и коробками. Она плакала.

– Здесь кто-то был! – сказала она. – Кто-то передвигал мои вещи!

Вики вздохнула, с трудом сдерживая раздражение.

– Ты уверена?

– Да! Здесь лежала новая книга, я принесла ее на прошлой неделе, не уверена, что ее кто-то вообще открывал. И вот я зашла, чтобы найти ее, а тут недостает целой кучи вещей.

Она вцепилась руками в волосы, словно случилось нечто непоправимое.

– Что за книга, дорогая?

– Я не знаю. Я не помню названия. Она была в симпатичной обложке, фиолетово-синей с красивой розой. Но, кроме нее, не хватает и других книг, которые я даже не читала.

– О, дорогая, я уверена, что ты просто забыла, куда положила их, может, их вовсе здесь и не было.

– Нет, – прикрикнула Лорелея. – Я помню, где лежит каждая вещь в моем доме. Каждая. И я знаю, что оставила книгу здесь, – она указала на пустующее посреди ковра место. – Прямо здесь. А кто-то взял ее.

Вики положила руку на плечо Лорелеи.

– Милая, вздохни поглубже, успокойся.

– Как я могу успокоиться, Вики? Эта книга была очень дорога мне. Она была такая красивая.

Вики с трудом подавляла в себе желание схватить Лорри в охапку и закричать: «Как тебе могла быть дорога эта чертова книга в обложке, названия которой ты даже не в силах вспомнить?»

– Нужно поговорить об этом с девочками, – сказала Лорелея, нервно отдернув руки от своих волос и выдрав при этом парочку. Вики это не понравилось.

– Зачем тебе говорить с девочками?

– Должно быть, это они их забрали. Им всегда не нравилось то, что я храню все эти вещи.

Вики вновь тяжело вздохнула.

– Дорогая, – начала она, – я понимаю тебя, я знаю, как ты не любишь, когда кто-то трогает твои вещи. Но я сильно сомневаюсь, что это мои дочери забрали книги. Конечно, я знаю, что девочкам иногда не нравятся твои вещи, но вряд ли бы они стали их трогать.

Лорелея опустила плечи и уронила голову на грудь.

– Милая, дело в уважении. В уважении к чужой собственности. Это мои книги, и я хочу знать, куда они делись.

– Если тебе так нужно знать, это я взяла их. – Вики почувствовала, как ее сердце заколотилось чаще.

Лорелея ошеломленно посмотрела на нее.

– В школе Софи организовали продажу подержанных книг. Деньги от продажи должны были пойти на поддержание школы. Ты знаешь, что у нее маленькая школа, и финансирования попросту не хватает. И я подумала, у тебя ведь много книг, которые ты даже никогда не открывала. Это ведь ради благого дела, Лорри.

– Ты взяла их, не спросив меня? – В голосе Лорелеи звучало возмущение.

Вики вздохнула.

– Ты бы дала, если бы я попросила?

Лорри снова понурила голову и скрестила руки на груди.

– Дело не в том, дала бы я или нет.

– А в чем же?

– В уважении. В неприкосновенности моих личных вещей. – Ее лицо потемнело и стало трагичным. – Я не знаю, о чем ты. Но ты и твои девочки должны…

– Что, дорогая?

– Вы не должны совать нос не в свои вещи. Просто не совать нос. О’кей?

– О, Лорри, в самом деле, я совсем не хотела тебя обидеть.

– Но почему же тогда ты сделала это?

– Просто ты всегда получаешь все, что захочешь, и я на самом деле считаю, что эти книги тебе не так уж и нужны.

Она печально улыбнулась своей возлюбленной и пошла прочь.

– Мамочка? – Мэдди искоса бросил взгляд на мать.

– Да, дорогая. – Вики легко коснулась волос Мэдди, пытаясь убрать прядь с ее лица, но девочка, как всегда, попыталась отстранить ее руку.

– Мне нужно кое-что тебе сказать. Что-то действительно важное.

Вики кивнула.

– Нет, я имею в виду на самом деле важное. – Мэдди вздохнула и театрально уставилась в окно автомобиля.

У ее старшей дочери был чудесный профиль, утонченный, как у эльфа.

– Давай, – подбодрила ее Вики, ожидая, что та пооткровенничает с ней о мальчиках или сообщит о том, что завалила в школе тест.

Мэдди резко повернулась к матери и сказала:

– Я хочу переехать к папе. Я хочу жить с папой.

Вики почувствовала, как у нее упало сердце, она машинально включила левый поворотник, нажала на тормоз и съехала на обочину. Она выключила двигатель, и, как только замолчало радио, в салоне повисла тишина, неожиданная и давящая. Вики развернулась на девяносто градусов и посмотрела на Мэдди.

– Но, девочка моя, – проговорила она, – ты не можешь вот так взять и переехать. Тебе ведь только двенадцать.

– Не имеет значения, сколько мне лет. Я несчастна, и я хочу переехать, я уже сказала папе, он говорит, что я могу жить с ним. Если ты разрешишь.

– Но, дорогая, я не понимаю. Я хочу сказать, я не понимаю почему?..

– Из-за Лорри. – Мэдди поджала губы. – Я ненавижу ее, я не хочу больше жить с ней.

От этих слов Вики слегка пошатнулась. У нее было такое ощущение, что ее ударили ногой в грудь.

– Но как же так?

– Раньше я очень любила ее, она всегда была такой веселой, но теперь она постоянно жалуется на все, что бы я ни сделала, вечно причитает и ноет. Она не позволяет мне ничего трогать, никуда не пускает в доме и продолжает покупать это старое барахло, от которого жутко воняет. И я больше не хочу делить спальню с Софи, я спросила ее, могу ли я спать в комнате Риза, а она отругала меня.

Эти последние несколько слов Мэдди произнесла очень быстро и проглатывая окончания, так что Вики не была уверена, что правильно ее расслышала.

– Что она сделала?

– Она отругала меня. Она назвала меня маленькой сучкой.

– Господи Иисусе. – Вики с трудом дышала. – Когда это случилось, милая?

– На прошлой неделе. Когда ты забирала Софи от Эммы.

– Но… но я не понимаю. Что же все-таки случилось? Расскажи мне, как все было.

Мэдди вздохнула, как будто она уже пересказывала эту историю сотню раз.

– Ну, она вышла из своей комнаты как раз в тот момент, когда я выходила из своей. Она сказала что-то про то, как мило, что мы с Софи живем в одной комнате, совсем как она со своей сестрой, когда была в моем возрасте. И как это было замечательно и бла-бла-бла… А потом я сказала: «Ну, мне уже надоело жить в одной комнате с Софи. Ты знаешь, я давно думала про комнату Риза и хотела поговорить об этом с тобой». А она повела себя очень странно и сказала, что я легкомысленная маленькая сучка. – Мэдди пожала плечами.

– О боже мой. – Вики едва сдержала крик и зажала рукой рот. – Но почему ты только сейчас говоришь мне об этом? Почему ты не сказала мне раньше?

– Не знаю. Наверное, мне просто до сих пор не верилось в то, что произошло. Раньше никто никогда так не ругался на меня. Я даже не знала, как относиться к этому. И когда мы были у папы в эти выходные, я, сама не знаю почему, но все ему рассказала. Рассказала все, что чувствую. И что думаю о Лорри. И я поняла, что я ее не люблю. Мне не нравится жить с ней. Я не люблю этот ее беспорядок, ее глупые «драгоценные» вещи и то, как она смотрит на меня, как будто я какой-то кошмарный сон и она не знает, что делать со мной. Я никогда не могу пригласить домой друзей, потому что мне будет неловко и потом каждый станет думать, что я странная. У меня это просто все вырвалось… само по себе. И папа сказал, что я могла бы переехать к нему. Ведь теперь я уже достаточно взрослая и меня не надо встречать из школы. Я могу дойти сама. А выходные я могла бы проводить с тобой и с Софи.

– О, Мэдди. – Вики едва сдерживала рыдания. – Я не знаю, что сказать. Правда, не знаю.

– Просто скажи «да».

– Но… Я люблю тебя. Ты моя девочка. Я не вынесу, если не буду видеть тебя каждый день.

Мэдди снова пожала плечами.

– Я буду потеряна, Мэдди, совершенно потеряна без тебя.

– Нет, не будешь. У тебя будет все в порядке. У тебя же есть еще Софи. И Лорри.

– Но они не сделают меня счастливой, если рядом не будет тебя.

– Ну, тогда…

– Тогда что?

– Давай переедем.

– Куда?

– Найдем себе хорошую квартиру для нас и будем жить там втроем: ты, я и Софи.

– Но я не могу!

– Почему? Мы же переехали из нашего старого дома. И могли бы переехать снова. Ты можешь так же дружить с Лорри и видеться с ней, когда захочешь. Мы просто не будем жить вместе с ней.

Вики прикусила нижнюю губу.

– Ты знаешь Лорри, она очень сложный человек, и мне очень жаль, что она так ужасно поступила с тобой, просто недавно была годовщина смерти Риза, и она, вероятно, была немного не в себе. Я понимаю, что это не оправдание, и я серьезно с ней поговорю, но, дорогая, она ведь такая милая, у нее добрая душа, и она так сильно вас любит…

Мэдди, ее малышка, ее маленькая будущая женщина, такая сдержанная, уверенная в собственных чувствах, она как будто выставила вперед руку, говоря: «Стоп. Все зашло слишком далеко».

– Если говорить серьезно, – начала она. – Я знаю, что ты ее любишь и все такое. Но я – нет. Я не выбирала ее, за меня это сделала ты. И я больше не хочу жить с ней. Если ты хочешь, продолжай жить с ней вместе, прекрасно, но я не буду. И мне нужно, – она остановилась и посмотрела на свои пальцы, прежде чем перевести взгляд снова на Вики, – чтобы ты отпустила меня.

Вики выпрямилась и сказала:

– Нет. Нет, я не могу сделать это.

– Тогда давай переедем.

– Этого я тоже не могу сделать.

– Ну что ж… – печально выдохнула Мэдди.


Бет одернула платье вниз к коленям и откинула волосы. Через мутное окно паба она видела, что небо потемнело и вот-вот ливанет дождь. Перед ней на столе стоял стакан апельсинового сока с лимонадом.

В баре сидел человек по имени Джейсон, который заказал себе очередную пинту местного пива и бокал вина для нее.

– Я могу угостить тебя напитком? – спросил он, слегка поднимаясь со своего места.

Она покачала головой и ответила:

– Нет, спасибо. Мне этого вполне достаточно. – А потом она наблюдала, как он направляется к бару. Она рассматривала его мускулистую широкую спину, красивые волосы, со вкусом подобранную одежду и ладные ноги в добротных открытых сандалиях, и ее посетила мысль – а может, это он, может, это ее шанс стать нормальной? И, едва подумав об этом, она окликнула Джейсона:

– Джейсон, да, ты прав, пожалуй, небольшой бокал белого вина будет нелишним. Пожалуйста.

Он заулыбался и посмотрел на нее, как будто одержал маленькую победу. Еще одну маленькую победу. Он добивался Бет в течение нескольких месяцев, с тех пор как познакомился с ней в компании общих знакомых в январе. Он был австралийцем, и ему было всего двадцать пять. Для нее это знакомство стало неожиданностью. После долгих лет работы в одном и том же месте, рядом с одними и теми же людьми, раскладывая деньги по конвертам для подарков на свадьбу и ко дню рождения для одних и тех же коллег, постоянно болтая об одних и тех же вещах, питаясь одними и теми же бутербродами за тем же столом, она вдруг неожиданно заметила, что все стало меняться. Последовательность предсказуемых моментов, из которых состоял каждый ее рабочий день, была нарушена новыми и неожиданными событиями. Визиты к ее столу без необходимости, просто чтобы узнать о вещах, о которых вполне можно спросить по электронной почте или по вотсапу. Предложения выпить чего-нибудь в обед. Комплименты. Бесконечные комплименты. По поводу ее волос, одежды, духов, ее почерка, обуви, по поводу того, как она припарковывает машину, какое любит печенье. Прогулка по коридору, чтобы лишний раз иметь возможность остановиться и поболтать с ней. Вопросы, как правило, начинаемые издалека, вроде: «Ты ведь местная, может, порекомендуешь, где купить хорошее мясо?» Или: «А где здесь подают приличное карри? Или мне придется для этого поехать в Бирмингем?»

В течение нескольких месяцев она упорно игнорировала Джейсона. Все это было так смешно. Ведь ей уже тридцать. К тому же она по-прежнему продолжала встречаться с мужем своей сестры, всякий раз опасаясь, что их разоблачат. Ей было тридцать, и она до сих пор жила дома. И она была уже далеко не так хороша, как в юности, в самом расцвете своей красоты. Думая так, Бет совсем не лукавила. Даже Билл перестал говорить ей о ее красоте.

Она согласилась на свидание с Джейсоном, потому что Билл позвонил, чтобы сказать ей, что в последнюю минуту на Пасху они уедут в отпуск. Все впятером, на Майорку. И остановятся на какой-нибудь причудливой вилле с двумя бассейнами: один для взрослых, один для детей. Они собирались поехать туда с друзьями. Бет вздрогнула и поспешила завершить разговор. Слишком много предстояло переварить за один присест. Семья. Отпуск. Друзья. И все в последнюю минуту.

Бет никогда ничего не делала в жизни в последнюю минуту.

А потом на следующий день появился Джейсон, такой свежий, с густыми волосами, огромными глазами, чувственный. Он поинтересовался, что она делает в выходные, и она ответила: «Ничего особенного». Тогда он спросил: «Может, что-нибудь выпьем?» И она ответила: «Можно».

Бет вернулась домой в предвкушении ужасного вечера. Вики спросила, куда она идет. Бет ответила:

– В «Черномордого ягненка».

Последовал очередной вопрос Вики:

– С друзьями с работы?

– Вроде того.

А потом Вики улыбнулась и сказала:

– Ты идешь на свидание?

Бет поморщилась и опять ответила:

– Вроде того.

При этом на ней было платье, одно из тех, которые так нравились Биллу: бледно-розовое с широкими лямками и пышной юбкой, отделанное белой тесьмой по подолу. Она завязала свои темные волосы в конский хвост, надела черные кеды и джинсовую куртку.

– Выглядишь восхитительно, – отметил Джейсон, когда полчаса спустя она вошла в паб. – Совершенно восхитительно.

Бет смущенно поежилась и поблагодарила его. А потом Джейсон спросил:

– С тобой все в порядке?

Она переспросила:

– Что?

Тогда он улыбнулся:

– Нет, ничего.

Джейсон вернулся с напитками и поставил их на столик.

– Я взял тебе шардоне. Пойдет?

Бет пожала плечами и улыбнулась:

– Я не слишком разбираюсь в алкоголе.

На столе завибрировал телефон Джейсона, он выключил его, даже не взглянув на экран.

– Разве тебе не интересно узнать, кто это? – спросила Бет.

Он с любопытством посмотрел на нее.

– На самом деле – нет. Если это важно, перезвонят. Если нет, тогда зачем мне отвечать, когда я сейчас здесь и с тобой?

Она подумала о Билле, который постоянно пялился на экран своего телефона, как маленький ребенок на новую игрушку, буквально пылинки с него сдувал.

Бет улыбнулась и сказала:

– Правильно.

– Итак, Бет? Как предпочитаешь тебя называть?

– Бет, – ответила она, – зови меня просто Бет.

Джейсон улыбнулся, как будто несказанно обрадовался, что теперь может называть ее именно так: Бет.

– Отлично, – констатировал он, поднимая кружку. – Спасибо, что пришла сегодня. На самом деле я был почти уверен, что ты откажешься.

Подобное заявление не стало для Бет неожиданностью, поскольку она и не думала соглашаться и только в самый последний момент сказала «да».

– Все хорошо, – пробормотала она. – Иногда надо куда-то выбираться.

– Да. – Джейсон с пониманием смотрел на нее. – У меня складывается впечатление, хотя, возможно, я не прав, что ты совершенная домоседка.

– Кто?

– Домоседка. Человек, который любит постоянно сидеть дома и совершенно не хочет выходить.

Она пожала плечами.

– Да, – подтвердила Бет. – Наверное, ты прав. Просто…

Она прикрыла было рот, чтобы не сказать какую-нибудь глупость, и в итоге произнесла:

– Да. Мне нравится сидеть дома.

– Ты живешь с мамой?

– Да. Знаю, это звучит ужасно, правда? Мне так стыдно, но, понимаешь, мне кажется, я никогда не смогу заработать достаточно денег, чтобы иметь собственное жилье.

– В Южном Глостершире очень неплохие заработки. И ты не заработала достаточно денег, чтобы арендовать даже комнату?

От этого вопроса Бет покраснела. Конечно, она могла позволить себе арендовать комнату. Вероятно, могла даже позволить снять небольшую квартиру – по крайней мере, в каком-нибудь немодном районе.

– Ну, хорошо. – Бет вздохнула. – Просто семейные проблемы. Просто семья… – Она начинала паниковать. Она не привыкла говорить об этом с кем-то, кто был не в курсе того, что творилось в их семье.

– Когда-нибудь я займусь этим. А что насчет тебя? Где… Я хотела сказать, то есть я знаю, где ты живешь, но как ты…

Он с нежностью рассмеялся. Но Бет не обиделась.

– У меня есть свое гнездышко рядом со станцией в Сиренчестере, – сказал он. – Окна выходят на дорогу, шумновато, конечно, но меня это не очень смущает. Это лучше, чем беспокойные соседи за стеной.

Бет решительно кивнула, как будто тоже знала, каково это, иметь шумных соседей по квартире.

– А почему ты приехал в Котсуолд? – Она забрасывала Джейсона вопросами, словно теннисными мячиками, швыряя их слишком быстро, чтобы получить хотя бы один обратно.

– Ну, я бывал в Лондоне, конечно, – улыбнулся он, – однажды друг пригласил меня на домашнюю вечеринку. Тогда мне показалось, что это самое клевое местечко, где мне когда-либо приходилось бывать, ну, и я тут же ринулся к инету, стал рассматривать все предложения для айтишников и брался за любую работу, которую предлагали в том районе.

Бет едва слушала его, она была слишком занята мыслями о том, какой следующий вопрос можно задать Джейсону.

– А где ты жил в Лондоне?

– О, ну, как бы тебе сказать, почти везде. На севере, юге, западе, только вот на востоке города мне пожить не довелось. А так везде понемногу.

– А где ты жил в Австралии?

– В Тасмании, в столице штата Хобарт. Наверняка знаешь.

Бет не знала. Но подумала, что, возможно, это местечко как-то связано с яхтами. Тем не менее она улыбнулась и произнесла:

– Ну конечно, знаю. А как долго собираешься пробыть здесь? Или еще не думал об этом?

Джейсон надул щеки, а потом шумно выдохнул:

– Хороший вопрос. По крайней мере, еще несколько месяцев. В декабре у моей сестры свадьба, поэтому мне нужно будет поехать домой. А потом уже приму решение, возвращаться или нет. Надо будет обдумать, чего мне удалось достичь здесь, сколько заработать, взвесить все «за» и «против» вместе с семьей, сделать нужные звонки, ну, ты понимаешь.

Он многозначительно посмотрел на Бет.

Она покраснела и уставилась в свой бокал.

– Сколько лет твоей сестре? – быстро спросила она. Она взяла бокал и сделала слишком большой глоток, причем с невероятной скоростью. Это было ошибкой. Она вдруг представила Мэг и Билла, сидящих возле неосвещенного бассейна, по всей поверхности которого плавают заброшенные надувные игрушки, пьющих местное вино из голубых бокалов, смеющихся в компании своих друзей и болтающих о милой чепухе и вещах, которые интересуют нормальных людей среднего класса. Бет одновременно захлестнули волны ненависти и печали. Она допила вино, не смакуя его, и поняла, что Джейсон только что ответил на ее банальный вопрос о своей сестре, а она даже не слышала его.

– Ты совсем другая, – задумчиво произнес он, – когда не на работе.

– Я?

– Да. Ты кажешься немного… ну как будто находишься в другом мире.

Бет улыбнулась, сбитая с толку.

– Могу я предложить тебе еще вина? – спросил Джейсон, глядя на ее пустой бокал.

Бет тоже посмотрела на одно бокала, анализируя, какие у нее есть варианты. Она могла просто уйти, ведь они уже выпили по два напитка. Было почти девять часов. Она могла сослаться на усталость и уйти. Или могла остаться. Она могла бы выпить еще бокал вина и попытаться выжать из себя еще пару вопросов и сегодня вечером со спокойной душой лечь в постель, осознавая, что она была на свидании. То есть сделала то, что, по ее мнению, считалось нормальным. Или могла остаться в баре, напиться и извлечь из этого вечера нечто большее: богатую событиями ночь. Они с Джейсоном могли бы прогуляться при луне, обнимая друг друга, а потом, возможно, у них даже был бы секс. Бет посмотрела на Джейсона и встретилась с его вопросительным взглядом. Он улыбнулся.

– Что? – спросила она.

– Ничего, – ответил он.

Бет прищурилась и пристально посмотрела на него. В ее взгляде явно читалась обида.

– Ничего! – снова сказал он. – Ничего. Просто думал, какая ты хорошенькая. Вот и все. – Она заметила, что на его щеках появился розовый румянец. Это произошло в считаные секунды. Бет почувствовала, что от его слов и смущения сердце ее сжалось.

– Мило, – сказала она, подражая Мэг, такой убедительной и почтенной.

– Спасибо. Ну что, еще по бокальчику? Ну, пожалуйста. – Он встал. – Маленький? Большой?

– Средний, – сказала она. – Спасибо.

Бет снова посмотрела на Джейсона, когда он направлялся к бару. Язык его тела демонстрировал очередную победу, хоть и небольшую. Бет слегка задрала юбку, приоткрывая свои соблазнительные колени. Она устроилась поудобнее. И изо всех сил сдерживалась, чтобы не разрыдаться.


– Итак, как прошло твое свидание? – спросила Вики, смешивая мюсли из двух коробок в одну большую миску и сверху посыпая изюмом. – Я не слышала, как ты вошла. Я думала, что, может быть, ты не придешь ночевать. – Свои слова она сопроводила обаятельной широкой улыбкой, выражавшей невероятный восторг.

– Нет, – ответила Бет, тяжело опускаясь на стул и кладя локти на столешницу. Она засучила рукава своего кардигана и зевнула. – Я спала здесь.

– Ну и?

Бет вздохнула.

– И ничего. Мы выпили. Потом снова выпили. И опять выпили. И пошли прогуляться.

– Куда?

– К нему на квартиру.

– И где же он живет?

– Недалеко от станции.

– А дальше?

– Мы слушали музыку, болтали, потом я заказала себе такси и приехала домой. – Она пожала плечами и снова зевнула.

Вики смотрела на Бет с любопытством.

– Так значит, все прошло успешно?

На кухню в своем шелковом кимоно вплыла Лорелея, ее седые волосы были подколоты на затылке, а под глазами обозначились расплывчатые темные круги.

– Всем доброе утро, – проворковала она.

Бет смотрела на нее, когда она стояла в дверях, загораживая вход и ожидая, что Вики подскочит к ней и начнет прислуживать.

Но Вики этого не сделала. Вместо этого она сказала:

– Доброе утро, любимая. – Потом взяла свою миску мюсли и чашку черного чая и села рядом с Бет. – Бет только что рассказывала мне о своем вчерашнем свидании.

– Это было не свидание, – возразила Бет.

– Ну ладно, пусть будет так. Ну, ты же немного выпила со своим джентльменом. – Вики положила руку на плечи Бет и на мгновение приобняла ее. Бет немного отстранилась.

Лорелея стояла в дверях, глядя на них каким-то потерянным взглядом.

– Чайник только что закипел, дорогая, – сказала Вики, и Бет могла поклясться, что в ее голосе прозвучали решительные нотки.

Лорелея чуть слышно что-то пробормотала и прошаркала в своих тапочках из овчины на кухню.

– Где зеленый чай? – растерянно спросила она.

– Где всегда, дорогая, в синей баночке, рядом с обычным чаем. Итак, – она повернулась к Бет. – Как думаешь, вы еще увидитесь?

– Нет, – твердо заявила Бет.

– О? В самом деле?

– Да. В самом деле. – Она посмотрела на свою мать, которая что-то бормотала, пытаясь дотянуться до банки с чаем, при этом рукава ее кимоно уныло повисли над сахарницей.

– Жаль. А почему нет?

Бет вздохнула.

– Потому что, – начала она, – он слишком молод. К тому же в декабре он собирается вернуться в Австралию, так что нет абсолютно никакого смысла привязываться к нему.

– О, милая, я уверена, что ты могла бы убедить его остаться, пустив в ход твои женские чары.

– Я не гожусь на эту роль и не умею убеждать людей. – После четырехлетнего романа Бет была не готова влюбиться в кого-то еще.

– О, Бет. – Вики провела рукой по ее шее и спине и грустно улыбнулась. – Что же нам с тобой делать?

Лорелея принесла кружку чая, поставила ее на стол и, тяжело вздохнув, опустилась на стул.

– Где девочки? – спросила она.

– Они с Тимом.

– Но это не его выходные, не так ли?

– Нет, но я подумала, что это даже неплохо, мы сможем побыть немного в тишине в эти выходные. Только ты и я.

Лорелея пожала плечами и отпила чай.

Бет заерзала на стуле. На кухне царила странная атмосфера. У нее создалось впечатление, что она мешает влюбленным. Бет представила, как, должно быть, была разочарована Вики, когда услышала, как она входит утром на кухню, когда, по мнению Вики, должна была в это время находиться в постели с незнакомцем. Бет мысленно начала планировать предстоящую пробежку, а потом поход на дневной сеанс в кино с отцом.

«Позавтракаю в деревне, – решила она. – Во время пробежки». В кафе готовили неплохие мюсли. Ладно, на самом деле они были весьма средненькие, но это был хороший повод, чтобы переодеться и, извинившись, уйти отсюда.

Во время пробежки она старалась не вспоминать о деталях предыдущего вечера. Она не хотела слишком зацикливаться на своем странном поведении и на том, как после второго бокала вина внезапно начала заигрывать с Джейсоном. Это было возмутительно, ведь прежде она никогда не флиртовала с мужчинами. И этим утром она очень четко поняла, что Джейсону это было довольно очевидно. В закоулках сознания она видела, как положила локти на стол, слегка прикрыла лицо руками, при этом были видны ее глаза, словно сквозь старые жалюзи, потом облизывала губы, а потом после третьего или четвертого бокала начала тереться пальцами ног о его голень. Бет зашагала увереннее, стараясь заглушить эти воспоминания, как бы втаптывая их в землю, словно гравий, прилипавший к подошвам ее кроссовок.

Она добралась до кафе, самого лучшего, какое когда-либо существовало в деревне, согласно заверениям Вики, которая любила здесь все, начиная от кипы свежих газет, красиво разложенных в вазах бананов, овсяных маффинов, перчаток-прихваток ручной работы, которые продавались тут же, и заканчивая кассовым аппаратом и модным фартуком владельца кафе Моргана, в честь которого оно и было названо. Бет заказала мюсли с ягодами и устроилась за угловым столиком с газетой «Гардиан». Она попыталась сконцентрироваться на статье, но ее мысли продолжали возвращать ее во вчерашний вечер, она вспоминала, как она шептала на ухо Джейсону, что собирается сделать с ним, когда они придут к нему в квартиру. Бет представляла себе, как обжигает своим винным дыханием его свежее упругое тело. Она сжалась при мысли о той околесице, которую несла. Она, конечно, не могла знать, что он думал. Он только сказал:

– Давай сделаю тебе крепкий кофе.

Понятно, что не слишком-то приятно говорить с пьяной в хлам девицей. К тому же наутро, когда протрезвеешь, все уже не кажется таким уж веселым. Бет вспомнила, как пыталась сделать ему минет прямо на парковке перед пабом, на ходу расстегивая ширинку на его джинсах.

Официантка, еще одна австралийка, с радостной улыбкой принесла ей завтрак и крошечный кусочек абрикосового пирога с ванилью на дегустацию.

– Скажите, понравится вам или нет, – попросила она. – Наш шеф-повар любит практиковать обратную связь с посетителями.

Бет натянуто улыбнулась и поблагодарила ее.

А Джейсон вчера смеялся и говорил: «Эй, эй, эй, – поднимая ее с колен и рывком ставя на ноги. – Ты в состоянии идти или мне вызвать такси?»

Она не могла вспомнить, вызвали они в итоге такси или нет. Должно быть, все-таки они шли пешком. Через все эти темные пригородные аллеи.

Она добавила ложечку густого йогурта в мюсли. Ну вот, началось… Она опять почувствовала себя юной. Она воображала себя этой чертовой Бриджит Джонс. Бет вспомнила свою юбку-солнце и представляла себя настоящей королевой бала. Еще она вспомнила, как Джейсон потянул ее обратно на тротуар, опять засмеялся и сказал: «Ты так убьешься!»

И это было доказательством того, что в поведении «Бриджит Джонс» не было ничего смешного.

А потом была поездка на машине с шофером в пушистом колючем свитере. Она вспомнила, как отпускала непристойные шуточки про Фреда Уэста[20]. Вспомнила, как Джейсон извинялся за нее. Но она совершенно не помнила, как выглядел водитель. В своих ужасных обрывочных воспоминаниях он представлялся ей исключительно как Фред Уэст, даже в таком же коричневом свитере, как у него.

И когда они оказались в квартире Джейсона, она снова попыталась расстегнуть ширинку его джинсов и затащить его на кровать. Брр. Боже. Она снова посыпала ягодами мюсли, зачерпнула огромную порцию, наклонилась к ложке, как будто собиралась проглотить содержимое сразу и как будто у нее больше никогда не будет возможности поесть. А потом она вспомнила, как кусала мочку его уха, а он постанывал. При этом она все время думала о Билле. Как он лежит на своей шикарной кровати со своей жирной женой. Бет вспомнила, что все это время ей казалось, будто он наблюдает за ними, и что все это шоу предназначено исключительно для Билла. Что она порнозвезда, а Джейсон ее партнер и они снимаются в главных ролях в порнофильме. Для Билла.

И все эти штуки она делала для него.

Она сжимала свои груди. Стонала. Просила, чтобы Джейсон ее трахнул. Господи. Но Джейсон не поддался на ее уговоры. Он оттащил ее от себя, схватил за запястья и сказал:

– Стоп. Ты пьяна. Ты не понимаешь, что делаешь.

А Бет ответила:

– Неее, я точно знаю, что делаю.

– Бет. Шутки в сторону. Прекрати, – сказал он. – Я сварю тебе кофе.

Запах кофе одурманивал. Два коротких «выстрела» из кофе-машины были сравнимы с уколом адреналина в сердце. Джейсон предложил ей остаться у него до утра. Она ляжет в его постели, а он переночует на диване. Но Бет была непреклонна и настаивала, что ей нужно идти домой. И спать в своей собственной постели. Подальше от всего этого. Она застенчиво сидела на диване Джейсона, ожидая такси, которое, казалось, не приедет никогда. Теперь она даже не могла вспомнить, как выглядит квартира Джейсона. И ей не хотелось бы снова там побывать. Равно как и встретиться с Джейсоном. Желудок Бет сжался от мысли, что меньше чем через сорок восемь часов ей все-таки придется столкнуться с Джейсоном, когда в понедельник утром она придет в свой офис и он окажется там. Этот двадцатипятилетний австралиец будет праздновать свою победу. И теперь он знает, какая она на самом деле: извращенка из Южного Глостершира. А он абсолютно порядочный человек.

Ей придется уволиться. Начать искать новую работу и новое место жительства.

И во всем этом был виноват Билл.

Бет оттолкнула недоеденную тарелку с мюсли и даже не попробовала абрикосовый пирог и не прочитала статью в журнале. Она оставила деньги на столике и надела наушники. Улыбнулась официантке-австралийке, вышла из кафе и побежала. Она направилась в сторону кладбища. Она бежала всю дорогу, весь путь к могиле своего брата.

Было ясное субботнее утро, Бет чувствовала себя в безопасности, и ее совершенно не заботило, что на нее мог напасть какой-нибудь насильник, как это обычно представляется. Только не этим утром.

Добежав до кладбища, она оцепенела. Могила брата была заросшей и неухоженной. Бет провела пальцем по выгравированным словам:

Риз Артур Берд

1 марта 1975 года – 31 марта 1991 года

Милый шестнадцатилетний мальчик навсегда

Сегодня было 12 апреля. Прошло больше двенадцати лет. Сейчас ему было бы двадцать восемь. Старше Джейсона. Как странно.

Она старалась не думать о том дне. Она провела двенадцать лет, пытаясь не думать о том дне. Может быть, поэтому она чувствовала себя так странно.

Все остальные как-то боролись с этим. Мэг была очень сильной. Рори злился. Вики была слишком практичной.

Папа был пофигистом. А мама была просто… ну, на нее вообще не приходилось рассчитывать.

И никому, хотя она и пыталась перестать жалеть себя, никому не нужна была Бет. Никто из них не замечал ее. Нет, это не совсем так, Мэг замечала Бет. Мэг заметила, что у Бет тогда пропал аппетит, и она сказала своим покровительственным тоном: «Именно я нашла его, тем не менее я не морю себя голодом. Мы все должны оставаться сильными, даже ты, Бет… даже ты».

Даже она. Как будто она представляет собой особый случай.

Она почувствовала прилив гнева. Она снова подумала, как жирная Мэган сидит на шезлонге в своем монашеском купальнике, а вокруг кричат ее дети. Потом она снова вспомнила, как ее пальцы исследовали тело Джейсона прошлой ночью, и его вскрик, когда она прикусила мочку его уха. Потом Бет вспомнила о своей комнате в родительском доме, которую почти никогда не покидала, и кислую атмосферу, воцарившуюся между Вики и ее матерью. А в следующие выходные наступит Пасха, и она поклялась, что не будет собой, если останется в этом доме. Бет казалось, что она вполне в состоянии это сделать. Она смутно помнила, как они обсуждали с матерью, будут ли печь кулич.

Она поднесла губы к теплому камню надгробия, под которым покоился Риз, и долго целовала его. А потом побежала дальше.


Вики купила три рулона сверхпрочных мусорных мешков и две пары резиновых перчаток и очистила багажник своего автомобиля.

Она решила на всякий случай быть во всеоружии и договорилась на понедельник с одной благотворительной организацией, чтобы они приняли у нее часть вещей, если ей удастся убедить Лорри расстаться с ними.

Вики услышала, как Колин стучится в кухонное окно, и тут же вскочила.

– Привет, прекрасный человек, – проворковала она, в знак приветствия целуя его небритые щеки. – Огромное спасибо. Ты просто совершенство.

Колин пожал плечами и сказал:

– Нам предстоит непростой разговор.

Колин был абсолютным реалистом. Вот почему он все-таки не смог жить с Лорри. Нужно было быть в высшей степени безразличным и закрывать на все глаза, чтобы ужиться с ней.

– Где Бет?

– Она пошла на пробежку, – ответила Вики. – И позавтракает в деревне. Сказала, что будет позже. Вчера она ходила на свидание.

Колин приподнял бровь.

– В самом деле? – пробормотал он.

– Да. С парнем с работы. Она мне много не рассказывает, ну ты знаешь, какая она. Ведь это ее первое свидание с тех пор, как она рассталась с Саймоном. Думаю, что она могла бы наконец продвинуться и дальше.

Древние водопроводные трубы, протянутые по всему дому внутри пыльной деревянной обшивки, загудели, завибрировали и скрипнули, означая, что Лорри закончила принимать утренний душ. Вики и Колин нервно улыбнулись друг другу.

– Ты поговорила с Лорри? – начал он. – Она тебе что-нибудь сказала или вообще ничего?

– Нет, – ответила Вики, – если честно, я была немного холодна с ней. Колин, я почти двенадцать лет посвятила воспитанию детей и ни разу не позволила себе оскорбить их. Я терпела, сколько возможно. Но это уже слишком, Колин. Я могу простить что угодно, но только не это. Моя дочь стесняется приглашать в дом друзей. Я всегда думала, что, может быть, ей просто это не интересно, но… – Она вздохнула и изо всех сил удерживала слезы. – Так или иначе, – Вики снова взяла себя в руки, – этому нужно положить конец. И ей придется принять мое условие. В противном случае… – Вики замолчала, когда услышала шаги Лорелеи, направлявшейся из ванны в спальню. – В противном случае, – она понизила голос, – я не уверена, что смогу продолжать с ней жить.

Колин щелкнул по чайнику и кивнул.

– Ты совершенно права, – сказал он. – Все было прекрасно, пока этих сокровищ было немного. Просто небольшой беспорядок. Это даже выглядело слегка экстравагантно. Но теперь все это, – он обвел руками комнату, – это не выдерживает критики. И, как ты говоришь, несправедливо держать девочек в этом бардаке.

Они оба замолчали, когда прямо у них над головами раздался голос Лорелеи. Колин в молчании сделал себе кофе, а потом присоединился к Вики за столом. Когда через несколько минут вошла Лорелея, она удивленно уставилась на них.

– Боже мой, – сказала она, – вы оба ужасно выглядите. Что вы так смотрите на меня?

Вики улыбнулась своей возлюбленной.

– Сядь, – сказала она, – нам нужно поговорить.

Лорелея сузила глаза.

– Где Бет?

– Она пошла на пробежку. Сядь.

Лорелея что-то пробормотала и села. Вики снова улыбнулась ей и взяла ее руки в свои. Руки Лорелеи стали настолько тонкими, что кожа казалась шелковистой и хрупкой, как маленькие листочки матирующих салфеток, которые женщины часто носят в сумочках. Большие синие вены вздулись под тонкой кожей, а ногти были слишком длинными.

Но тем не менее это были руки ее любимой Лорри. Вики сглотнула, печально осознавая, что она до сих пор безумно влюблена в эту женщину. Женщину, которая обозвала ее драгоценного ребенка сучкой.

– А теперь послушай, милая, ты знаешь, как я люблю тебя. – Лорелея протянула пальцы к своему жилистому горлу и снова что-то пробормотала. – Бог знает, почему, – продолжала она, – я это делаю. Но у нас есть проблема. Мэдди говорит, что ты обозвала ее.

– Я! Да никогда!

Вики вздохнула от разочарования. Она знала, что Лорелея будет все отрицать. Как ребенок.

– Ну же, – продолжила она, – давай просто поговорим, что отношения между тобой и Мэдди, мягко говоря, не очень хорошие. Разве я не права?

Лорелея пожала плечами и буркнула:

– Это не так. Просто это мои вещи, Вики, мои вещи…

– Ну да, конечно. Я думаю, Лорри, что если бы мы добрались до сути проблемы, то смогли бы разобраться и со всем остальным тоже.

– Да, – согласилась Лорелея, вяло вздыхая. – Именно так.

– Так что, дорогая, думаю, в эти выходные, пока девочек нет дома, к тому же скоро Пасха и у нас появилась дополнительная пара рук, – она ласково погладила руки Колина, – нам нужно разобрать твои вещи. Главное – начать, и мы наведем порядок. Думаю, – она ободряюще улыбнулась, – если мы расставим все по местам, нам и дышать легче станет. Ты сразу почувствуешь разницу. Я действительно думаю, что мы могли бы перевезти часть вещей в другое место. Может быть, даже половину из них.

– Перевезти? – Лорелея поджала губы.

– Да. Я считаю, что мы могли бы сделать много хорошего для местных благотворительных организаций, правда ведь, Колин? – Она повернулась, улыбнулась ему и заговорщически подмигнула.


Им обоим приходилось держать ситуацию под контролем. При этом используя абсолютно правильный язык. Нельзя было говорить таких слов, как «ненужный» или «мусор», «избавиться» или «выбросить». Только слова с положительным смыслом. В противном случае Лорри утратит связь с реальностью и ничего никогда не изменится.

– Кроме того, я говорила с прекрасным человеком по имени Пол, который сказал, что может нам помочь. Перевезти некоторые из твоих вещей. Если мы будем готовы и соберем их, то в понедельник утром он приедет на своем большом розовом грузовичке, ну разве это не чудесно! Розовый грузовичок! И отвезет их в другое место. – Вики вздрогнула и закусила губу, поняв, что сказала лишнее. Это могло все испортить.

– Я имею в виду, ну, ты понимаешь, просто перевезет все в другое место.

– Нет, вы этого не сделаете, – отрезала Лорри. – Ты имеешь в виду, что хочешь избавиться от моих вещей? – Она печально вздохнула. – Ладно, – сказала она. – Ты права. Хорошо. Давайте сделаем это. – Вики сглотнула, когда увидела, как зеленоватые глаза Лорри потускнели и в них появились слезы.

– Милая, – начала Вики.

– Но, – прервала Лорри, – ни одну вещь не увезут, пока я не соглашусь с этим. Вы поняли? Особенно ты, Колин. – Она сузила глаза и угрожающе посмотрела на него. – Не думай, что я ничего не замечу. – Она рассмеялась своим тоненьким смехом, но все же рассмеялась. У Лорри всегда был славный смех. Вики до сих пор помнила ту их первую ночь с божоле перед этой огромной трагедией, которая расколола всю жизнь на «до» и «после». Она до сих пор помнила, как Лорри смеялась, сидя перед огнем и обвивая длинными пальцами ножку бокала.

Колин тоже ухмыльнулся и натянуто улыбнулся.

На мгновение обстановка разрядилась.

– Правильно, – сказала Вики, спекулируя неожиданно возникшим позитивным настроем. – Нам нужен план. Надо расставить приоритеты. Думаю, сначала следует заняться коридором и лестницей.

Лорри вздохнула. Вики снова сжала ее руки.

– Ты же хорошая девочка, – сказала она. – Ты такая хорошая девочка. Давай начнем!


Когда Бет вернулась с утренней пробежки, она заметила, что готовится нечто грандиозное. Автомобиль Вики был припаркован, багажник открыт, а занавески с той стороны дома, которая выходила на улицу, впервые за многие годы раздвинуты.

Она прижалась лицом к низкому окну, прижала ладони к грязному стеклу и начала всматриваться. Внутри она разглядела темные фигуры матери, отца и Вики, они трое суетились на полу у подножия лестницы. Все это выглядело так, будто бы они боролись. Бет смотрела на происходящее, словно загипнотизированная. Вики вцепилась в один конец старого полотенца, а мать – в другой конец, отец пытался остановить Лорри, чтобы она не ударила Вики. Вики раздраженно наблюдала, как мать рыдает и как сумасшедшая старая ведьма смотрит на все происходящее вокруг: на мешки для мусора и старую одежду и, о боже, что это?.. Да, это был старый розовый в горошек дождевик Бет и старый школьный дафлкот Мэг, серый с меховым капором. Бет прищурилась, поскольку было сложно разглядеть, и увидела свой старый пододеяльник с голубыми и розовыми квадратами, который она выбросила, когда все застежки в его нижней части наконец-то сломались. Что, черт побери, здесь происходит? Она отчетливо помнила, как отвозила его в благотворительное общество в деревне. Каким образом он снова оказался в доме? Бет осторожно вошла в заднюю дверь, а потом на цыпочках проследовала через кухню к коридору.

– Вы, чертовы ублюдки! – услышала она стенания матери. – Риз пользовался этим полотенцем, вы же знаете. Это было его любимое! Оно по-прежнему пахнет им, ради бога, это его запах, ты, ублюдок, оставь мне его запах!

Отец со вздохом произнес:

– Нет. Я не хочу, чтобы здесь был этот запах, потому что оно пахнет плесенью. Как и все остальное в этой сумке. Этот запах распространится повсюду, пока тут стоят эти мешки, полные старых полотенец. Они будут захламлять дом. Вики и ее девочки собираются уезжать отсюда, потому что здесь уже невозможно жить. Ты понимаешь?

– Прекратите мне угрожать!

– Колин не угрожает тебе, дорогая, – успокаивала Вики. – Мы просто хотим быть абсолютно честными с тобой. И это правда. Если мы не покончим с этим беспорядком или, по крайней мере, хотя бы не отсортируем часть вещей, то на самом деле… – Она умолкла. – Мы не спекулируем, ты не думай. Но это очень важно. Невероятно важно. Мы ковыряемся тут, – она сверилась с наручными часами, – почти два часа, дорогая, и всего-то собрали только крошечную сумочку. Мы должны работать побыстрее, Лорри. Гораздо быстрее.

Лорелея сползла по стене и закрыла ладонями глаза.

– Забери это гребаное полотенце, – тихо произнесла она. – Просто забери. И вырви мое чертово сердце из моей гребаной груди, раз уж тебе так хочется.

Бет тихо вдохнула и замерла в ожидании.

– Хорошая девочка, – сказала Вики и опустилась перед Лорри на колени. Потом обняла ее. – Хорошая девочка. – Потом она отстранилась от Лорри, аккуратно сложила полотенце и поместила его в мешок для мусора. – А теперь, как насчет этого старого чайника?

Бет смутно вспомнила, что они пользовались им в далеком детстве. Однажды утром он задымился, припомнила она, и начал издавать зловещие звуки. Папа отключил электричество, выдернул чайник из сети и, если ей не изменяла память, выбросил его в мусорный мешок. Но он опять очутился здесь, как и ее пододеяльник, воскрес из пепла, словно птица феникс.

Лорри посмотрела на Колина грустными глазами, а потом бросила потухший взгляд на почерневший чайник.

– Но, дорогой, – сказала она мягким голосом – так она говорила всегда, когда они были детьми. – Ты не помнишь, что произошло в тот день? Когда этот чайник чуть не взорвался? А? Это был первый рождественский утренник близнецов. Шел снег. И они были так очаровательны, оба в костюмах ангелочков с серебряными крылышками, а вокруг их головок светились нимбы. Неужели ты не помнишь? И все о них говорили, когда они вышли вместе на сцену, потому что у них были такие светленькие волосики? Ну, вспомнил? Такие очаровательные. Я имею в виду, что они на самом деле выглядели как настоящие ангелы. На самом деле, на самом деле.

Лорелея расплакалась. Вики снова взяла ее за руки, а Колин сказал:

– Да, дорогая, это правда. И я их тогда сфотографировал. У нас прекрасные большие цветные фотографии, которые мы можем рассматривать хоть каждый день, если захотим. Мы можем повесить их на стены. Необязательно хранить старые взорвавшиеся чайники как напоминание о том дне.

Лорелея засопела и приподняла голову из объятий Вики.

– Фотографии – это фальшь, дорогой. Ты же знаешь, что они одномерные. Они только рассказывают об одном конкретном моменте из целой бесконечной череды моментов, они не скажут тебе о взорвавшемся чайнике или о том, что тогда шел снег. Мне нужно больше, чем фотографии. Намного больше. Разве ты не понимаешь? – Она посмотрела на них покрасневшими заплаканными глазами. А потом она увидела Бет, стоявшую в дверях, протянула к ней руки и произнесла:

– Смотри, милая, смотри, что они делают. И эти люди говорят, что любят меня. Они убивают меня, Бетти, просто убивают меня. Разве ты не можешь заставить их прекратить это?

От ее слов Бет напряглась. Это произошло. Это наконец произошло. Признание, что этот дом поражен раковой опухолью, что раковые клетки расползлись повсюду. Перевязку сняли, и рубцы вновь начали кровоточить. Она вздрогнула. Она не хотела видеть все это. Она не хотела быть частью этого, не хотела быть свидетелем. Но рано или поздно все это должно было случиться. Бет заставила себя улыбнуться, пожала плечами и сказала:

– Я просто заскочила домой за курткой. Я… эээ… – Потом она повернулась, надеясь, что Лорри не успеет сказать что-то, что могло бы затащить ее в эту кровоточащую зияющую рану.

Она бежала по дому в одних носках и смотрела на все так, словно ей только что открыли глаза. Бет казалось, что вещи с угрозами преследуют ее. Как она не замечала всего этого прежде? Всей этой грязи? Кипы детских рисунков на кухне, забрызганные жиром и грязью, неряшливо прикрепленные к стенам пожелтевшим старым скотчем. Горы пакетов для мусора, покрытых пылью, груды старого тряпья, жестянки, на которых застыла какая-то вековая жидкость. Она бросилась вверх по лестнице мимо вороха грязных кроссовок, бог знает чьих, каких-то кружек и тарелок, обросших грязью неясного происхождения, кучи документов и потрепанных невзрачных журналов. И книг. Балансируя между стопками книг, Бет остановила взгляд на одной из них. Книга была примерно семидесятых годов и называлась «Лучшее Клиффорда Саймака» с изображением фантастического космического корабля на обложке. Кто такой этот Клиффорд Саймак? И кто из членов их семьи когда-либо увлекался научной фантастикой? Никто. Так почему же он здесь? Откуда взялась эта книга? А каким образом ее старый пододеяльник снова оказался в доме?

Бет швырнула книжку в потрепанной обложке и побежала в свою комнату. Только сейчас, возможно, это случилось, впервые она заметила, что для того, чтобы добраться до своей комнаты, ей приходилось несколько раз проходить бочком, чтобы перешагнуть через груды мешков и ящиков, которые завалили коридор.

Когда же это случилось? Она почему-то думала, что это началось недавно. Потом она распахнула дверь спальни – но даже это движение давалось с трудом, поскольку дверь невозможно было открыть на девяносто градусов из-за вещей ее матери, упаковочных коробок, пакетов розового цвета – и поскорее захлопнула ее. Бет испытала чувство облегчения от того, что ей не пришлось заходить в комнату своей безумной матери, но, когда она окинула взглядом свою комнату, она увидела всю правду о себе. Одежда была свалена в кучу или висела где попало. Тридцать различных упаковок с тушью валялись на туалетном столике. Обувь кое-как была сложена в старых картонных коробках. В комнате не было ничего хорошего. Ничего симпатичного. Никакого порядка, только сплошной бардак.

Она подумала о своем столе на работе, тигровой орхидее в блестящем черном горшке, о солнце, пробивающемся сквозь чистые окна и освещающем темную мебель без малейшего намека на пыль, своих пальцах с идеально подстриженными ногтями, лежащих на клавишах новенькой клавиатуры, о волосах, кокетливо рассыпанных по плечам, о людях, которых она одаривала мимолетной искрящейся улыбкой… Эти люди не один раз за день проходили через ее кабинет и считали ее эффектной и уверенной в себе женщиной. Что бы они подумали, если бы увидели сейчас все это? Кем бы стали ее считать?

Снизу послышались вопли матери: она рыдала оттого, что Вики и Колин хотели выбросить разбитый горшок. Бет легла на кровать. Она только сейчас осознала, что не меняла постельное белье почти два месяца, и посмотрела на потолок. Она вздохнула, увидев, как с карнизов свисает паутина, и подумала о шкафе, забитом новыми тряпками и щетками для смахивания пыли, подумала про пылесос и швабры, хранящиеся под лестницей, которые грохались на пол каждый раз, когда кто-то касался перил. А потом ее внимание переключилось на Билла и Мэг в их средиземноморской идиллии, и на этот раз она не испытала ни малейшего удовольствия от образа Мэг в старомодном купальнике шестнадцатого размера.

Возможно, впервые в жизни она посмотрела на себя объективно. Она была пленницей. Но не в том смысле, как она всегда убеждала себя, потому что мать нуждалась в ней. Мать в ней не нуждалась. У матери была Вики, ее дом и ее барахло. Нет, Бет была пленницей темницы, которую сама себе построила. Давно настало время уйти отсюда. Единственное, что удерживало ее здесь, кроме собственной вины, был Билл. Муж ее сестры. Который едва удостоил ее взглядом, когда в тот день провожал ее до станции. Кто не звонил в течение нескольких недель. Кто последний год даже не снимал с нее лифчик во время секса. И с этим тоже надо было покончить. Прямо сейчас.

И в тот же самый момент Бет почувствовала, как ее легкие наполняются ненавистью к себе и топят ее в этом море негодования. Тут она услышала, как в рюкзаке гудит телефон. Она подтянула сумку со звонившим в ней телефоном к себе, и там оказался ее спасательный круг.


Привет, надеюсь, что сегодня ты в порядке. Чувствую свою вину, что заставил тебя столько выпить прошлой ночью. Во всем виноват только я. Как ты отнесешься к тому, чтобы снова встретиться сегодня вечером? Будем пить только апельсиновый сок и лимонад. Я бы очень хотел получить еще один шанс, чтобы узнать тебя получше. Береги себя. Джейс.


Шесть месяцев спустя, когда октябрьские вечера стали особенно темными и длинными, Вики, Мэдди и Софи наняли белый фургон, погрузили в него все свои вещи и переехали в небольшую угловую квартиру.

Когда несколько часов спустя они закрыли за собой входную дверь своего нового дома, Мэдди подошла к Вики и обняла мать.

– Спасибо, мамочка, – выдохнула она в мягкий свитер Вики. – Спасибо.

Вики поцеловала дочь в макушку и вытерла с кончика носа теплую слезу.

– Дорогая, – сказала она, держа лицо Мэдди в своих руках, – я сделала все, что могла, действительно все, но глупая Лорри не хочет, чтобы ей помогли. Поэтому теперь мы здесь, втроем.

– А если она приведет дом в порядок, мы вернемся назад?

Вики вздохнула и снова притянула к себе дочь.

– Она не собирается приводить в порядок свой дом, Мэд. Теперь я это точно знаю. – Еще одна слеза скатилась по ее щеке. Отказываться от чего-либо, и особенно от любви, было совсем не в характере Вики. – Бедная старая Лорри, – проговорила она. – Такая красивая у нее душа… Время сыграло с ней ужасную шутку.

Спустя два месяца после их отъезда Бет уехала в Австралию, чтобы попытаться начать новую жизнь с этим милым мальчиком Джейсоном.

Тогда Лорри впервые в жизни осталась совсем одна. Беспокойство Вики нарастало. Но ничего не поделаешь. Рано или поздно это должно было произойти.

Мэдди отстранилась от нее и улыбнулась.

– Я могу пригласить Джейд? В гости?

Вики вздрогнула. Как она не замечала этого все эти месяцы и годы? Ее детям не хватало таких обыденных вещей. Она улыбнулась, а потом сказала:

– Да, черт возьми, разумеется. Скажи ей, пусть приходит прямо сейчас.

8

Понедельник 3 января 2011 года

Здравствуй, милый Джим!

Последние пару дней от тебя не было писем… Сожалею, что тебе нездоровилось, и рада слышать, что тебе уже лучше. Может быть, в новогоднюю ночь ты переел? Наверняка ел все подряд, я права?! Я рада, что тебе понравились фото. Спасибо за твои милые комментарии. Для своего возраста я еще довольно привлекательна, и это не хвастовство, ну ты понимаешь, о чем я. Хотя я часто напоминаю сорванца, всегда бегаю босиком, забываю расчесывать волосы. В общем, ты спрашивал, что имела в виду Мэг, когда говорила, что мне нужно показаться врачу. Ясно, что я сильно напугала тебя! (Я шучу, Джим. Из того немногого, что я узнала о тебе из нашей переписки за эти последние несколько недель и что оставило у меня в душе очень приятное впечатление, так это то, что ты очень открытый человек и в некоторой степени даже непоколебимый, не так ли?!) Поэтому я тоже хочу рассказывать тебе только правду. Даже, пожалуй, так: правду с большой буквы. Ты был очень честным со мной, когда говорил о своих проблемах с алкоголем, марихуаной. Ты рассказывал об этом как человек, который принимает себя таким, какой есть, и подписывается под каждым своим поступком. Поэтому полагаю, что будет справедливо, если я буду поступать так же.

Я накопитель, Джим. Я использую только это слово, поскольку любое другое может ввести тебя в заблуждение. Я могла бы сказать, что я коллекционер. Или барахольщица. Я могла бы, наверное, описать себя как человека, который не любит выбрасывать вещи. Но и этого будет недостаточно.

Поэтому я могу только предположить, что подумал социальный работник, когда приходил к твоему дому, чтобы оценить его с точки зрения безопасности (как ты понимаешь, мне-то все равно, но для моих ближайших соседей это стыд, позор!), и я снова и снова, будучи человеком, имеющим страсть к накопительству, говорю тебе, что на самом деле тебе просто нужно развести руки, вздохнуть и сказать: ну хорошо. Вы уличили меня. Хорошо. Да. Я такой. Но помни, Джим, это так же, как и алкоголизм, влечет за собой мириады последствий, поэтому накопительство подразумевает триллион различных вариаций.

Почему это все произошло? Я не грязнуля. И мой дом тоже. Просто у меня слишком много вещей. Их до такой степени много, что здесь просто нет места для грязи. Ха-ха! Я слышала о людях, которые прячут фекалии. Свои же собственные фекалии. Это меня возмущает. И еще люди, которые собирают животных.

И что особенно ужасно, и это очевидно, так это страдания этих бедных животных. А я – я просто покупаю слишком много вещей. А еще я люблю хранить то, что называю сувенирами, которые связаны с какими-то моментами моей жизни. Эти вещи я могу взять в руки, посмотреть на них и вспомнить что-то важное для меня. Человеческая память такая жестокая, разрушительная вещь, она так просто отбрасывает дорогие сердцу вещи, не спрашивая разрешения…. По крайней мере, здесь, в моем доме, я могу сохранить свои воспоминания.

Конечно, никто этого не понимает. Когда я говорю об этом с Мэг и пытаюсь отстоять свое мнение, мы почти всегда спорим. Она считает, что все дело в наведении порядка. В банальной чистоте. Она не имеет абсолютно никакого понятия о том, чем руководствуюсь я… Боюсь, все зашло слишком далеко. Я бы назвала ее аккуратным уродом. Она без ума от чистоты, порядка и минимализма.

И у нее четверо детей! Это меня пугает! Так что я просила ее больше никогда не появляться в моем доме. На самом деле, поскольку мы с тобой откровенны, тебе хорошо известно, что в моем доме никто не бывает. Все изменилось только на похоронах. Это был самый ужасный день. Я расскажу тебе об этом в другой раз. Поподробнее! Но в тот же день я приняла решение, что мне нужно задраить люки и быть самостоятельной. Только не истолкуй неверно мои мысли, Джим. Я совсем не асоциальна. В магазинах я бываю, там я верный любимый клиент. Я машу рукой, когда здороваюсь с друзьями и соседями. Я подхожу к телефону и пишу письма по электронной почте, принимаю приглашения (в пределах разумного!). Но здесь, в моем доме, меня лучше оставить в покое. Я счастлива в одиночестве.

Ну ладно, об этом я могу говорить очень долго. Но предполагаю, что это кое-что прояснит для тебя.

Я так сильно люблю тебя, милый Джим… Пожалуйста, напиши в ближайшее время. Когда приходят твои сообщения по электронной почте, я так радуюсь – это лучший момент за весь день, его как будто освещают самые яркие звезды.

L

ххххх

Апрель 2011 года

Молли и Мэг молча сидели в прохладном кабинете, отделанном деревянными панелями, и старались переварить факты, которые только что им сладким голосом мягко сообщила дама по имени Стелла Ричардс.

Лорелея умерла от неизлечимой формы туберкулеза, вызванной острой нехваткой питания. В момент смерти она весила 32 килограмма, у нее осталось всего пять зубов, и она была почти лысой. Содержимое ее желудка было трудно определить, поскольку на момент смерти она не ела почти неделю. Но оказалось, что ее последней пищей был рисовый пирог и пара глотков апельсинового сока. Врачи также нашли маленькую раковую опухоль в легком, но это не было причиной ее смерти.

Это уже было слишком, Мэг перестала слушать. А думать она могла только о том, что ее мать заморила себя голодом, а потом долго и мучительно умирала в своей машине на аварийной площадке, находясь в двадцати минутах езды от деревни, в полном одиночестве. А Мэг в это время сидела в своем уютном доме, в окружении милых детишек (и, если уж на то пошло, страдая от избыточного веса), смотря по телевизору передачу «Великий пекарь Британии» и попивая хорошее вино.

– Дерьмово, – подытожила Молли.

– Ммм, – промычала в ответ Мэг. Ей прямо сейчас захотелось пойти в душ и подольше побыть там под струей горячей воды, чтобы кожа стала розовой и свежей.

– Это самое печальное и ужасное, что мне доводилось когда-либо слышать.

Мэг взглянула на дочь и накрыла ее руку своей.

– Мне очень жаль, – сказала она. – Мне очень жаль. Господи, здесь совсем неподходящее место для девочки-подростка, и я даже представить себе не могла, что здесь можно услышать такое.

– Все хорошо, – сказала Молли. – Я даже рада… – Она сделала паузу, а потом сжала руку матери. – Я рада, что тебе не пришлось выслушивать все это одной.


– Невозможная женщина! – воскликнула Мэг. Ее вдруг снова захлестнуло старое раздражение и бессильная ярость, которые она носила в себе большую часть своей жизни. Она колотила ладонью по рулю. – Невозможная, смешная, глупая, ужасная женщина! Рисовый пирог. Гребаный рисовый пирог! Боже, она весила, как анорексичный подросток. Ааа! – Она снова заколотила по рулю. Она кричала довольно долго, но потом выдохлась и успокоилась. – Извини, дорогая, – сказала она. – Прости. Меня просто разобрала такая злость, такая злость…

Ее мать никогда не имела ни малейшего понятия, ни малейшего представления, как ухаживать за людьми. В том числе и за собой. Она знала, как любить их, но никогда не заботилась о них. И если бы она имела хоть толику соображения и приличия – о боже, – она никогда бы не оставила меня наедине со всем этим. Всему виной ее отвратительная грязь, дерьмо и беспорядок! Это все так… так нелепо. Вся моя семья просто отвратительна. Один отвратительнее другого. Уму непостижимо. Мэг внезапно замолчала. Это уже было слишком. Слишком для нее.

Молли посмотрела на мать.

– Ты в порядке, мам? – поинтересовалась она.

Мэг снова выдохнула и выдавила из себя улыбку.

– Да, – ответила она, проводя рукой по щеке дочери. – Да. Я просто… – Она вздохнула. – Мне просто приходится иметь дело с довольно ядовитой семьей. Все эти годы мне удавалось держаться от них подальше, но теперь все вернулось на круги своя. Я знала, что это должно было произойти, но тем не менее все это уже чересчур.

И как только она произнесла эти слова, ее телефон зазвонил снова. И опять абонент не определился. Свободной рукой она взяла трубку.

– Да? – осторожно произнесла она.

– Мэгги?

Она вздохнула.

– Папа?

– Здравствуй, моя дорогая. Я просто звоню, чтобы сказать, что нахожусь в пути. Из аэропорта. Я буду на месте через час. Могу я встретить тебя около дома?

Мэг глубоко вздохнула.

– Ты один? – спросила она.

– Да, да, конечно.

– Хорошо, – сказала Мэг и сжала губы. – Приезжай к нам в отель. Встретимся на ресепшен.

– Хорошо. Отлично. И дорогая, как там?..

Но Мэг, не дослушав отца, уже повесила трубку.

Апрель 2004 года

Он не был в аэропорту в течение нескольких месяцев. Он не покидал окрестностей в течение нескольких месяцев. Было так странно вернуться к нормальным людям. Странно видеть детей, подростков и целые семьи… Их нога ни разу не ступала в бордель или стрип-клуб, они приезжали в Таиланд вовсе не за тем, чтобы покурить травку или заняться сексом с местной красоткой. Эти люди выглядели такими свежими и ухоженными, что это казалось каким-то неестественным.

Рори посмотрел на себя: потная рубашка поло, мешковатые шорты, выгоревшие на солнце вьетнамки, золотой браслет, загорелая кожа цвета жареной говядины, огромное количество татуировок – на голени и на лодыжках, вокруг запястья и на горле. Он провел пальцами по волосам: они закрывали шею и выгорели на солнце, его прическа никуда не годилась. Там, где жил Рори, не было возможности хоть как-то ухаживать за волосами. Он носил такую же прическу, как и Оуэн.

За эти годы он подсознательно начал одеваться так же, как Оуэн: рубашки поло с воротником, золотые украшения, выбритые полосы на голове, бусы на шее, кроссовки или шлепанцы, солдатские шорты. Он мог быть кем угодно из любой точки мира; он мог приехать из США, Австралии, Южной Африки. Он растворялся в толпе. Так было легче.

Рори вглядывался в толпы людей, заполняющих зал прилета. После процессии скандинавов с молочной кожей появились люди, выглядевшие очень по-английски: с мертвецки бледными лицами, какие бывают обычно после затяжной зимы. Рори выпрямился, заправил волосы за уши. И в этот момент совершенно неожиданно его захлестнули эмоции, а на глаза навернулись слезы.

Отец.

Колин, увидев сына, расплылся в счастливой улыбке, и они помчались навстречу друг к другу, как товарищи по команде, связанные нерушимыми узами. Отец и сын уткнулись в плечи друг друга и крепко обнялись. Потом они отстранились и стали разглядывать друг друга. Прошло четыре года, почти день в день.

Отец нес через плечо рюкзак и был одет как типичный путешественник пожилого возраста: классические джинсы, футболка с логотипом, спортивная ветровка и дешевые кроссовки.

Он выглядел таким старым… Или нет, на самом деле он выглядел как молодой человек с прогерией[21].

– Боже мой, – проговорил Колин, его глаза засветились радостью, – неужели я вижу тебя. Просто могу смотреть на тебя! Ты такой загорелый! Такой… – Отец подыскивал слова. – Такой необычный. Вау!

Они впервые оказались вдвоем после того, как Колин передал сыну в пабе свидетельство о рождении. Тогда он освободил его от рутинной действительности. Рори скучал по нему больше, чем по остальным членам семьи: больше, чем по матери, больше, чем по сестрам, больше, чем по племянницам и племянникам (на самом деле он видел только одного из мальчиков Мэг и даже не мог вспомнить его имени).

– Вот. – Он снял рюкзак с отцовского плеча и повесил себе на плечи. Он был рад, что не перерос отца. Потому что он мог спокойно смотреть ему в глаза. Он предупредил отца о том, как ему приходится жить, о голой деревянной комнате за баром, находившимся практически в поле, о постоянно сменяющих друг друга людях, о грохочущей музыке и восторженных криках до поздней ночи. Он рассказал ему о сломанном вентиляторе на потолке и тараканах на матрасе и на полу. Но он не сказал всего. Пока еще нет.

Рори доставил их к месту своего обитания на своей новой машине. Что ж, «новой» для него был подержанный «Фиат панда», который он приобрел за несколько сотен батов. В нем пахло травкой и собачьим дерьмом, но работал кондиционер, и Колин улыбнулся, остывая от жары, пока они ехали вниз по шоссе.

– Ммм, – промычал он, – как хорошо. – Он до сих пор сидел в ветровке, а его седые волосы прилипли к голове, как мокрые полоски папье-маше. – Тепло, – сказал он, – как в печке. Как ты живешь в такой жаре?

– Я акклиматизировался. – Рори повернулся и улыбнулся отцу. Он не видел этого родного человека целых четыре года, с тех пор как он оставил дочь в Испании. Сейчас он был безумно рад нахлынувшим эмоциям. – Ты, должно быть, очень устал? – поинтересовался Рори.

– Нет. Ничуть. Меня утомляет ничегонеделание. А все это, – Колин жестом обвел проплывающие мимо пейзажи, – помогает чувствовать себя живым.


Жизнь отца в течение последних нескольких лет была большой тайной для Рори, равно как и его жизнь для Колина. Рори не имел ни малейшего представления о том, как отец проводил свои дни, куда ходил, что делал. Он знал, что тот пишет мемуары, но не считал это занятие чем-то серьезным. Он знал, что у отца уже некоторое время есть подруга, которая намного моложе его, и ее зовут Эйприл, или Мэй, или что-то в этом роде. Но, насколько ему было известно, отцу не удалось достичь многого. Теперь ему было пятьдесят девять, он вышел на пенсию и покинул колледж, где преподавал в течение многих лет, жил один и впервые в жизни предпринял путешествие на другой континент.

Рори припарковал свою «панду» позади дома и вытащил рюкзак Колина с заднего сиденья.

– Добро пожаловать в мое очень скромное жилище.

Его комната была прикрыта цветными занавесками. Одна из девушек из бара сидела на ступеньках перед его комнатой и кормила грудью ребенка.

– Папа, это Рочана. Рочана, это мой отец Колин.

Лицо Рочаны зарделось, она оторвала ребенка от груди и встала. Ее рост едва достигал метра пятидесяти, она была в коротеньких отрезных шортах и майке.

– Ааа, твой отец! Так мило! Так приятно! – Она пожала ему руку, Колин улыбнулся девушке, погладил ребенка по головке и произнес:

– Какой милый малыш. Сколько ему?

– Девять месяцев. Она мой ангел!

Колин снова улыбнулся, и Рори вспомнил, что его отец всегда любил детей.

– Она прекрасна. Как ее зовут?

– Я называю ее звездочка. Потому что, когда она вырастет, то станет суперзвездой!

Рори вдруг понял, что он никогда не спрашивал Рочану, как зовут ее ребенка. Потому что его совсем не интересовал ее ребенок, а только то, когда она сможет вернуться на работу на полный рабочий день.

Он держал занавеску и ждал, когда отец пройдет в комнату.

– Вот где я живу, – виновато произнес Рори.

– Ооо, – протянул отец, стоически улыбаясь. – Все нормально. Все очень даже хорошо.

– Нет, – Рори рассмеялся, – это чертова дыра. Но это временное жилье, я сейчас экономлю. – Через заднюю стенку слышно обеденное шоу и громкоговоритель, по которому объявляют имена девочек.

– Ничего себе, – сказал его отец. – Я теперь понимаю, что ты имел в виду, говоря про шум. Ничего себе.

– Да, – сказал Рори, – весь день и половину ночи. Привыкнешь, это я обещаю.

– Хорошо, – сказал Колин. – Но я приехал сюда не спать.

Рори улыбнулся и чуть не задал вопрос, который вертелся у него на губах: «А зачем ты сюда приехал?»

Он вытащил из холодильника пиво и передал Колину.

Потом открыл банку для себя и поднял ее, произнося тост.

– За тебя, за то, что ты здесь. Я очень ценю твой поступок.

– Ерунда, – сказал Колин, прихлебывая холодное пиво. – Спасибо, что позволил мне приехать. И я обещаю тебе, что не буду стеснять тебя. Если что-то нужно сделать, просто дайте мне знать. Я хотел побывать в Таиланде еще со студенческих лет. Здесь много чем можно заняться.

С улицы доносилась целая какофония: звуки горна, рев мопедов, крики людей.

– Что ж, – сказал Рори. – Я до вечера не работаю, так что мы можем провести какое-то время вместе. Чем ты хочешь заняться?

– Как насчет обеда? Немного уличной еды. Где готовят настоящую хорошую тайскую еду?

Рори улыбнулся. Если и существовала вещь, которую он знал доподлинно в своем районе, так это то, где готовили самую лучшую лапшу.

– Давай, – сказал он, – снимай куртку, надевай шорты, и я отведу тебя пообедать.

Было так странно смотреть на окрестности чужими глазами. Рори в основном видел окружающую его действительность ночью, при фосфоресцирующем неоновом свете фонарей; как правило, это были загорелые туристы, которые пили, начиная с полудня, мальчишники, совокупляющиеся парочки, извращенцы и уроды.

Большую часть дня он спал, в то время как семьи и нормальные парни и девушки флиртовали друг с другом и загорали на пляже. А когда он просыпался, все уже расходились по своим гостиницам и хостелам на ужин. И даже когда он не спал днем, он видел вокруг себя лишь персонажей из своего мира: бледных девушек из баров, биржевых игроков, дилеров, рейверов, всех этих асоциальных элементов, которые казались невероятно странными в дневное время, будучи вырванными из контекста привычной им жизни.

Но теперь, здесь, в этот чистый полдень, рядом со своим любимым отцом, он увидел, что живет в шумном приморском городе, где можно купить сувениры, солнцезащитный крем и журнал «Дейли мейл». Если бы он не знал тот теневой мир, в котором он жил, то он бы даже не заметил его присутствия.

Они сидели на барных стульях и уплетали лапшу. Парень, который управлял заведением, был сыном женщины, руководившей девушками из клуба. Он был женат на одной из них.

Даже обед переплетался с сексом.

– Привет, привет! – прокричал парень из лапшичной.

– Привет, Рэк. Это Колин, мой отец. – Он не стал представлять его отцу.

– А, хорошо, – сказал человек, – очень хорошо. Хотите пад-тай?

Колин потер руки.

– Да, пожалуйста!

– С курицей, свининой?

– С курицей.

Рори отошел от киоска, оставив отца внимательно наблюдать, как Рэк колдует над воком. В конце концов ему придется рассказать все. Он собирался пробыть здесь четыре дня. Он должен рассказать отцу, что работает на Оуэна как швейцар в дверях борделя, работает у Оуэна на побегушках, работает на постоянно расширяющемся рынке наркоторговцев. Он должен был сказать ему, что он преступник.

Рори пытался отговорить отца приезжать, он говорил, что его комната слишком мала, что он много работает, но отец был непреклонен. Он просто сказал: «Я тебе не помешаю». И Рори оставил все попытки заставить отца изменить свое мнение и в конце концов капитулировал.

Потому что преимущества от приезда отца после стольких лет разлуки намного перевешивали весь дискомфорт, связанный с необходимостью рассказать ему всю правду о своей жизни. Единственное, на что он надеялся, что отец не будет судить его слишком строго.

– О, боже мой, – услышал он слова Колина. – Боже мой. – Он бормотал это с полным ртом лапши, закатив глаза от удовольствия. – Эта самая невероятная пад-тай, какую я когда-либо пробовал в своей жизни. Ой… – Он поднес ко рту еще одну вилку. – Как сказать «спасибо» на тайском языке, Рори?

Рэк подал Рори его лапшу, а потом Рори и Колин устроились за столиком друг напротив друга и продолжили наслаждаться обедом вместе.

– Итак, – сказал Рори, – как все? Можно спросить?

Колин застонал, вытирая остатки жира с подбородка.

– Ты имеешь в виду маму?

– Ну да, в основном.

– Она в порядке, – сказал Колин. – Она все еще до конца не оправилась после переезда Бет. Я хочу сказать, что твоей сестре был тридцать один год, а твоя мать, видимо, ожидала, что она будет жить дома всегда…

– Думаю, что она считала, что мы все останемся дома навсегда. И никто из нас никогда не захочет жить где-то в другом месте.

Колин вздохнул.

– Знаю, знаю. Бедная мама.

– И как она без Вики?

– Не очень. Конечно, Вики все равно к ней приходит, остается в те выходные, когда девочки проводят время с отцом, и Мэг старается приезжать с малышами. Ну и я живу по соседству. Но в основном она одна, впервые в жизни.

– И в этом доме.

– Дом стал просто ужасающим. Это уже угрожает здоровью и безопасности ее жизни. Она полностью заполонила комнату, где жили девочки Вики и твою тоже в ту же минуту, как только они уехали. А через тридцать секунд после того, как Бет отправилась в Австралию, она завалила и ее комнату тоже. А потом дело приняло еще более тревожный оборот – она начала копить газеты.

– Вот дерьмо.

– Да. Я знаю. Я даже написал в телешоу.

– Какое телешоу?

– «Прачечная жизни». Ну, ты знаешь, на Би-би-си. Они чистят дома от хлама.

– Круто, – сказал Рори. – Ты сказал ей?

Колин закатил глаза.

– А как ты думаешь? Так или иначе, я сомневаюсь, что это к чему-то приведет, я даже не знаю, собираются ли они делать еще один выпуск. Но мне кажется, попробовать стоит. Я имею в виду, я просто на самом деле не знаю, куда обратиться. Мы все пытались что-то сделать: я, Вики, Мэг. Мы всегда стараемся убедить ее, придумываем новые и оригинальные способы расстаться с вещами. Но становится только хуже. Одним словом… – Отец пожал плечами и надул щеки. – Ну, наверное, в конечном итоге придется оставить эти попытки. Если человек сам не хочет помочь себе, что могут сделать другие… – Он грустно улыбнулся. – Я уже не уверен, что могу что-то сделать для нее.

Рори соскоблил остатки лапши из миски и облизал пластиковую вилку. Он вытер рот бумажным полотенцем и задумался о матери.

Здесь он был так далеко от нее и редко вспоминал о ней. Общее представление о проблеме одиночества пятидесятивосьмилетней женщины, живущей в пыльном убогом коттедже в самом центре Котсуолда, с трудом вписывалось в контекст его потной, шумной, беспокойной заграничной жизни.

– Я не виню тебя, – сказал Рори. – Вы не должны корить себя из-за нее.

Колин улыбнулся и бросил мятую салфетку в пустую миску.

– Постараюсь не делать этого, – пообещал он. А потом его лицо стало серьезным. – А как ты, мой мальчик? Что это за история с тобой, Кайли и вашей малышкой?

Рори застонал. Он опустил голову на руки, а потом буквально взревел. Малейшая мысль о Кайли и Тиа всегда казалась ударом ножа в грудь.

– Да нечего особенно рассказывать. Я давно ничего не слышал о Кайли. Но, с другой стороны, она не знает, где я, так что на самом деле я не жду от нее вестей. – Рори наклонился к отцу, готовясь задать ему следующий вопрос. – Вы… ты общался с ней в последнее время?

– Да, – просто ответил Колин. – Да. Мы переписываемся по электронной почте. По крайней мере, раз в неделю. И, как ты знаешь, она приезжает на каждое Рождество, только на одну ночь, по пути в Ирландию, вместе с Тиа. Она прекрасная малышка, правда… на самом деле совершенно очаровательная.

Рори пожал плечами. Он уже имел полный отчет об их рождественских посещениях; отец присылал ему длинные электронные письма, фотографии, которые Рори даже не смотрел. Однажды он совершил ошибку: это случилось, когда отец уехал в Испанию навестить Кайли и ребенка через несколько месяцев после того, как Рори их бросил. Он бездумно нажал на вложенный файл, а потом в шоке практически сполз по стене. Его ребенок, который постоянно кричал из-за мучивших его колик, когда ей было восемь месяцев, теперь вдруг волшебным образом превратился в человечка с лентой в волосах, милой улыбкой и длинными ресницами, она уже самостоятельно стояла, одетая в джинсы и сандалии. Тиа уже было больше года. Настоящая маленькая принцесса. Он достаточно долго смотрел на фото, чтобы разобраться, похожа ли Тиа на него, а потом удалил фото. Он принял решение и должен отвечать за него.

– Ну что ж… – проговорил он.

– У нее новый парень, ну ты же знаешь Кайли.

– Правда?

– Да. По-моему, он художник, немного старше ее, у него дочь от первого брака. Я думаю, она очень счастлива.

Рори кивнул. Он хотел крикнуть отцу «заткнись», чтобы прекратить этот разговор. Хотел заорать, чтобы тот катился ко всем чертям. Он давно подвел черту под своим прошлым, между тем, что было тогда, и тем, что есть сейчас. И он принял обдуманное решение не волочить за собой никакой багаж. Но у Кайли были другие идеи на этот счет.

Она полностью затянула в свои сети Колина из-за его привязанности к девочке. И Рори не мог, при всем его уважении к отцу, ожидать, что Колин когда-нибудь сможет отдалиться от них, поскольку они играли слишком важную роль в его жизни. Но Рори это не касалось.

Кайли, должно быть, полагала, что он начнет разыскивать ее. Она пыталась связать его шпагатом и проволокой, чтобы остаток жизни они вместе садились за стол и ложились в кровать только для того, чтобы выпрашивать у нее секс. Она нарушила условия их негласного соглашения. Она решила захомутать его. Поэтому он совсем не испытывал чувства вины за то, что сделал тем шокирующим июньским днем почти четыре года назад. Рори не собирался в это вникать.

Но вот его прекрасный папа, который не понимал, что сделал Рори, думал, что ситуацию все еще можно изменить. Но это было не так.

– Ну что ж, – снова повторил он. – Я за нее очень рад.

Отец задумчиво посмотрел на него, а потом произнес:

– Она называет его папой.

Рори с Кайли так и не расписались, пока жили вместе.

– Тиа, – продолжил Колин. – Она называет нового друга Кайли папой.

– О, – протянул Рори и кивнул. – Правильно.

– Да, я много раз задавался вопросом, если ты, эээ… как ты будешь себя ощущать при этом. В общем, я хотел сказать, что ты должен знать.

Рори снова кивнул и сказал:

– Да, спасибо. Это правда хорошо.

Он посмотрел на отца и увидел в его бледных глазах разочарование. Колин вздохнул и произнес:

– Наверное. Это зависит от того, что ты хочешь. Какие у тебя планы?

– Ну, на ближайшее время мои планы просто остаться здесь, много работать, а там посмотрим. Я до сих пор чувствую себя слишком молодым, чтобы быть отцом. Мне до сих пор кажется, будто мне шестнадцать. – Он умоляюще посмотрел отцу в глаза, внезапно почувствовав, что хочет вернуться домой, хочет, чтобы Колин посадил его в свой рюкзак и забрал домой, хочет быть дома на Пасху и встретиться со всеми, с сестрами, братом, жарить картошку на шампурах. Он сказал правду: он на самом деле чувствовал, что ему по-прежнему шестнадцать, и у него не было никакого жизненного плана. Он понятия не имел, что будет делать здесь и куда отправится потом. Он был потерян. Полностью потерян. Без Оуэна он совершенно не знал бы, что делать дальше, в определении жизненных приоритетов он был абсолютно невежественным.

Рори улыбнулся отцу и сказал:

– Я очень рад, что ты здесь, на самом деле очень рад.

Глаза отца наполнились слезами, и вдруг он взял ладонь Рори в свою и крепко сжал ее.

– Я тоже, сын, – сказал он, – я тоже.

В ту первую ночь, когда отец приехал к нему, представился только один удобный случай сказать ему всю правду о себе. И для этого ему надо было взять его с собой на работу.


Рори сходил в душ, надел свою рабочую одежду: накрахмаленную белую рубашку, черные брюки, солнцезащитные очки, удобную обувь, на случай, если придется кого-то преследовать. Отец отметил:

– Ух ты, да ты просто красавчик. Хорошенько же ты себя отскреб.

Колин же вырядился в потрепанную футболку, шорты и сандалии с противными липучками.

– Итак, чем же ты тут занимаешься? – спросил отец, когда они свернули за угол в сторону фасада части клуба.

– Я швейцар.

Колин рассмеялся.

– Ха! – воскликнул он. – Вышибала! Ничего себе… – Они вошли в клуб, сопровождаемые любопытным пристальным взглядом кассира на стойке регистрации. Их поглотила темная утроба клуба. Было еще рано, двери еще не открылись для посетителей. Без девочек этот бар напоминал обычный старый ночной клуб. Парень по имени Бен протирал бокалы за барной стойкой; увидев Рори с отцом, он им кивнул. К ним подошла девушка из клуба. Она все еще была в своей одежде, но уже при полном макияже. Она обняла Рори и назвала его милашкой. Колин с любопытством взглянул на сына, а Рори пожал плечами.

В конце концов, отец мог бы сам сложить все элементы этого незатейливого пазла.

Рори постучал в дверь кабинета Оуэна.

– Это я.

– Входи.

Оуэн сидел за столом, мускулистый, богатый и слишком гладко выбритый. Но тем не менее он изобразил для отца Рори сладкую улыбку и тепло пожал ему руку, и Рори готов был поклясться, что на отца это произвело впечатление. Оуэн умел производить впечатление на каждого.

– Большая честь познакомиться с вами, сэр, – сказал он. Рори заметил во взгляде Колина удивление, когда к нему как к настоящему англичанину обратились «сэр».

– Взаимно, – ответил он.

– Вы надолго?

– На четыре ночи.

Оуэн снова сел в свое большое кожаное кресло и удивленно произнес:

– Всего лишь?

– Да, к сожалению, это так. Я надеялся, что Рори сможет побыть со мной некоторое время, чтобы мы могли попутешествовать вместе. Но он говорит, что слишком занят.

Оуэн рассмеялся и виновато улыбнулся.

– Да, это моя вина. К сожалению, господин Берд.

– Зовите меня просто Колин.

– Колин, у меня здесь все ходят по струнке. И я действительно не доверяю кому ни попадя. Так что, если Рори здесь нет и никто не стоит в дверях, клуб просто не откроется.

Он пожал плечами и снова улыбнулся.

Колин кивнул:

– Да. Конечно. Конечно.

– Но все-таки, – продолжал Оуэн, – у вас есть выходные. За это время можно много чего успеть посмотреть.

Загорелыми руками он махнул в сторону океана, а потом откинулся на спинку своего кресла.

Рори было странно наблюдать за своим другом, боссом, которого видел каждый день в течение последних четырех лет, глазами другого человека. Он почувствовал замешательство и необъяснимую грусть.

Музыка за дверью кабинета становилась все громче. Рори услышал, как у входа в клуб начинают фильтровать девушек. Оуэн улыбнулся ему.

– Выглядишь, как босс, – сказал он. Потом встал, снова пожал руку Колина, улыбнулся так, что на его щеках заиграли ямочки, и пожелал ему удачи. Рори вывел отца из кабинета и направил в сторону входной двери. Девушки уже оделись для работы: они щеголяли расшитыми стразами бикини. Они извивались, стонали, хрипели, касались светлых волос Рори. Он повернулся к отцу. Колин посмотрел на него и спросил:

– Ты оставил Кайли и ребенка из-за него?

Рори не ответил.

– Господи, Рори. Этот человек – просто шут! Да ты посмотри на него! «Я не доверяю кому ни попадя». – Колин расправил плечи, передразнивая Оуэна. – Кем себя возомнил? Тони Сопрано?

Колин рассмеялся.

– Он мой друг, – спокойно ответил Рори, отсоединив бархатную веревку, загораживающую вход в клуб и помахав двум молодым людям в рубашках регби.

– Ты думаешь? – спросил Колин. – Он не похож на парня, который имеет друзей.

Рори пожал плечами.

– У него нет друзей. Но у него есть я. Мы как братья… – Колин бросил на него странный взгляд. – Мы родственные души. Это странно. Я не могу это объяснить.

Колин продолжал с интересом смотреть на сына.

– А это место, этот бар, здесь ведь трахаются, верно?

– Ну да. Довольно часто.

Колин снова рассмеялся и начал раскачиваться на пятках, его взгляд устремился в потемневшее небо, как будто он мог там увидеть какую-то подсказку.

– Довольно часто, – повторил он. – Понятно. – Он вздохнул и опустил взгляд на землю. – Ох, сын.

– Что?

– Да ничего! – воскликнул Колин. – И ради этого ты бросил Тию. Кайли… Господи, Рори. Какого черта тебе нужно?

Рори махнул рукой, разрешая пройти относительно трезвому парнишке в потертых ботинках.

– Я ничего не ищу.

Колин кивнул. Он мгновение смотрел на сына, будто хотел что-то сказать. Через минуту выдохнул.

– Тем лучше, – сказал он, – потому что здесь ты не найдешь ничего хорошего. – Он махнул рукой в сторону бара, где стояли молодые люди, ожидавшие получить разрешение на вход. – Ты не найдешь здесь вообще ничего.


– О боже. – Мэг уронила свою косметичку на коврик и наблюдала за сценой, разворачивающейся перед ней. Из-за нее выглядывали трое ее детей, которым тоже было интересно, куда же смотрит их мама?

– Что? – спросила Молли. – Что, все так плохо?

– О боже, – повторила Мэг.

Молли протиснулась мимо нее.

– Дай мне посмотреть, – настаивала девочка. Она остановилась в замешательстве перед Мэг и проговорила: – О боже мой.

Она повернулась к Мэг:

– Я не хочу туда входить, мамочка. Я просто не могу. Разреши мне пойти к дедушке? Пожалуйста.

– Нет, – отрезала Мэг. – Нет, пока мы не поздороваемся с бабушкой. Давай. Мальчики! – крикнула она малышам, которые разбрасывали на тропинке гравий.

На какое-то время все замолчали.

Мэг впервые после Рождества приехала в отчий дом. Прошло уже шесть месяцев, как уехала Вики, и четыре месяца, как с этого тонущего корабля дезертировала Бет. За эти четыре месяца Лорелея, казалось, полностью вывела из строя кухню. Папа предупредил Мэг, что ничего хорошего она там не увидит. Но тем не менее моральная подготовка Мэг оказалась недостаточной, невозможно было видеть, что мать сотворила с сердцем их дома.

Деталь, которая поразила ее больше всего: кухню попросту не было видно. Драгоценная оранжевая кухня, где они готовили мясо, сушили зимние перчатки и мокрые носки, нагревали кастрюли с молоком перед сном, полностью исчезла под грудами белья и картонных коробок.

Поверхность кухонного стола была также завалена грудами газет и пластиковых сумок, ручки которых были связаны между собой. Здесь валялись коробки из-под пиццы, пустые банки и батарея опустошенных винных бутылок.

В старой раковине стояли банки с вареньем, повсюду разбросан цветной целлофан. В кухню практически не проникал свет, а карнизы свисали по диагонали оконных проемов. Мэг машинально подняла ногу и ступила на выстланный плиткой пол. Она с удивлением обнаружила, что под ногами что-то зачавкало. А к подошве что-то прилипло.

– Заходите все, – позвала она детей, – нужно найти бабушку. Мама! – прокричала она, идя наугад через обломки кухни, где прошло ее детство. – Мама! Мы здесь!

Она не хотела приезжать. Они с Биллом искали в Интернете, куда бы поехать в отпуск, когда в последнюю минуту позвонил отец и сказал, что уезжает навестить Рори и Бет, что Вики с детьми собирается к ее родителям в Суррей и что Лорелее придется впервые в жизни остаться на Пасху одной. Мэг мысленно взвесила все за и против: чувство вины, долга, обиды и эгоизма, пока наконец не придумала теорию, что поступает правильно. Билл остался дома, и она совсем не винила его.

Она пробралась через кухню в гостиную, трое ее детей в молчаливом страхе и удивлении следовали за ней.

Пространство было заполнено почти до потолка картонными коробками из супермаркета. Она лениво приподнимала крышки, когда проходила через узкое пространство между коробками, затаив дыхание от перспективы того, что могло оказаться за ними.

Двести коробочек из-под чая. Сто разноцветных одноразовых скатертей. Двадцать пакетов серебристых и золотистых елочных гирлянд. Двадцать четыре пачки от тортов для Хеллоуина. Сорок тряпок для стола в розовый горошек. Пятьдесят одна банка из-под искусственной смеси для малышей. Она открыла крышку одной из банок. Откуда здесь эта смесь, когда в доме не было детей?

Она посмотрела на дно коробки и увидела, что та датируется августом 2001 года, и вздохнула.

– Мама. Мы здесь!

Они выбрали путь между стенами, уставленными с двух сторон вещами, эта вереница тянулась дальше на лестницу, но между ними посередине оставался проход сантиметров в двадцать.

– Мамочка, – прошипел Элфи, как будто в эту минуту ему пришла в голову какая-то важная мысль. – Почему бабушка поставила все эти вещи на лестнице?

– Тсс, – предостерегла его Мэг.

Дети с трудом проследовали за ней в спальню Лорелеи.

Мэг сначала даже не увидела ее и собиралась повернуться и уйти, но вдруг неожиданно заметила мать. Лорелея сидела, сгорбившись, в своем кресле с наушниками и слушала, как она предположила, радио, а заодно и красила ногти на ногах. Она была практически погребена под грудой неопознанных вещей, аморфной массой сумок и коробок, бумаги и одежды, изредка и весьма неожиданно встречались какие-то лампы и сломанная мебель, фены и гладильные доски.

И ее мать, как лягушка на лилии, находилась в самом центре этого хаоса.


– А, это ты, – протянула Лорелея, снимая с головы гигантские наушники и с подозрением глядя на Мэг. – Привет, дорогая, я не слышала, как ты вошла.

– Да, с такими наушниками, как у тебя, вряд ли что-то услышишь, – ответила Мэг. – Я же сказала тебе, что мы будем здесь в три. Сейчас пять минут четвертого.

– Да-да, конечно. Я как раз слушала трехчасовые новости. Какая же глупая. Совершенно забыла! Привет! – крикнула она ребятишкам, которые испуганно сгрудились позади Мэг. – Я бы с радостью сказала вам, «входите», но, как вы видите… – Она развела руками, как будто извиняясь за царивший в комнате беспорядок, и рассмеялась.

– Боже мой, мама. Я хочу сказать… о господи! – Мэг с трудом могла нормально дышать. Живот и грудь как будто сжало тисками, в голове, мешая думать, клубился зловонный зеленый туман. В данный момент ей в голову не приходило ни единого слова. Вернее, там застряла всего одна мысль – развернуться и уйти. Прямо сейчас. Упаковать все вещи и снова посадить всех в сверкающую чистотой и благоухающую (когда у вас трое маленьких детей, чистить салон нужно, по крайней мере, раз в месяц, иначе в обивке заводится всякая гадость) машину и на максимальной скорости поскорее укатить в Лондон.

Она подумала о своем уютном доме на Кентиш-Таун-роуд. О двух тысячах с хвостиком квадратных футах сверкающих ламинированных полов, о безупречно чистых кремовых коврах, об аккуратных рядах контейнеров с вещами на полках в шкафах, о сияющих гранитных поверхностях кухни. Подумала о своих блестящих окнах – согласно контракту, раз в сезон их моют профессиональные мойщики, вспомнила свои любимые жалюзи – она лично чистит их зубной щеткой, удаляя скопившуюся пыль. Вспомнила свою ежемесячную борьбу с лишними вещами. В эти дни дети обычно стонали, а Билл смотрел на нее так, будто она съехала с катушек, – мол, зачем тебе это нужно?

Потом она снова посмотрела на мать, погребенную под этой грудой дерьма, и ей стало легче. Нет, в этой семье чокнутая не она одна. Что бы ни говорили родственники. Вот оно, помутнение рассудка. Вот здесь.

– В какой бардак ты превратила свой дом? – обратилась она к матери, гордо расправив плечи.

Лорелея лишь поежилась, как будто ей было наплевать. Но потом со вздохом ответила:

– Да я и сама знаю. Скажем так, я нахожусь в процессе работы.

– Мама! Какой процесс, какая работа?! Не надо больше обольщаться, называя этот бардак смешными названиями. Это просто кошмар какой-то. Это ужас. Я сейчас же позвоню в местный совет.

Отец предупредил ее, мол, «ты полегче». Увы, «легче» было не в ее репертуаре. Впрочем, она тотчас поняла, что хватила через край: Лорелея медленно побледнела, брови ее насупились, пальцы сжались в кулаки.

– Только посмей, сука! – процедила она сквозь зубы. – Только посмей!

Почувствовав, как сзади ее крепко обхватили детские руки, Мэг поспешила вывести детей из комнаты.

– Подождите здесь. Всего минутку. Я сейчас вернусь. Кстати, если хотите, можете пока поиграть в саду. Хорошо?

С этими словами она вернулась в комнату матери.

– Мама, я прошу тебя, не ругайся при детях.

Лорелея хмыкнула и сложила руки на груди.

– Я хочу вывести их поиграть в сад. Ты пойдешь с нами?

И вновь невнятное хмыканье.

– Ну, хорошо скажем так – я больше не могу здесь находиться. Ни секунды. При виде всего этого… – Мэг нашла в себе силы прошептать, – дерьма мне становится дурно. Мы проехали полстраны, чтобы проведать тебя, так что будь добра выйти на улицу. Договорились?

Лорелея со вздохом кивнула.

– Да, но сначала я должна дождаться, когда высохнут ногти, – заявила она. При упоминании о ногтях ее настроение явно улучшилось. Она вытащила одну свою длинную ногу, над грудой вещей появилась ее стопа, и, пошевелив пальцами перед носом Мэган, улыбнулась желтозубой лошадиной улыбкой.

– Нет, ты только посмотри, какой цвет. Ярко-алый. Божественно, не правда ли?

Спустя десять минут мать вышла в сад. Увидев ее, Мэг невольно состроила страдальческую гримасу. Лорелея с опаской шагнула в заднюю дверь, как будто за ней ее поджидали медведи или волки. На ней был мешковатый, в радужные полоски кардиган из ангорской шерсти, в котором она проходила едва ли не всю свою жизнь. К кардигану она надела розовые легинсы в цветочек, которые, правда, болтались на ней. На ногах домашние тапки леопардовой расцветки с меховой опушкой. Длинные седые волосы собраны на макушке и заплетены в косу, спадавшую на спину наподобие грязной веревки.

Заставив себя улыбнуться, Лорелея осторожно ступила на мощеную дорожку.

– Свежо, не правда ли, дорогая?

– Согласна, – ответила Мэг. – Но, по крайней мере, детям не грозит быть похороненными под грудами дерьма.

– Мэг, ну зачем ты так?

– Извини, мам. Дело не во мне. Это не потому, что я ужасная Мэган, которая вечно портит всем настроение. Дело в тебе. В том, что делаешь с собой, со своим домом. Нет, посмотри сама! – Она сердито махнула рукой в сторону сада. – Ты посмотри, как здесь красиво. В этом мире наверняка найдутся люди, которые готовы на что угодно, лишь бы жить в этом доме, в этом месте, чтобы иметь то, что есть у тебя. Ты же все это превращаешь в свинарник. Скажи, о чем ты думаешь? О чем ты только думаешь?

Лорелея потрогала стену дома, слегка погладила ее и вздохнула.

– Я люблю этот дом, – сказала она. – Ты это прекрасно знаешь. Он единственный никогда не подводил меня в этой жизни.

– Тогда почему ты так по-свински к нему относишься?

Лорелея пристально посмотрела на старшую дочь. В ее зеленых глазах застыла обида, а вот понимание даже не проскользнуло.

– Этот дом заботится обо мне, – сказала она. – Так, как не заботится никто из членов семьи.

Мэг глубоко вдохнула. Полегче, не заводись, мысленно приказала она себе.

– Что ты сегодня ела? – спросила она.

– Я ем, – ответила Лорелея и пожала плечами.

– Да, но что?

– Творог.

– Творог?

– Да, я покупаю в супермаркете большие упаковки, с различными добавками. Например, с паприкой. Творог со вкусом паприки, как тебе? У него даже цвет не белый, а терракотовый. Просто объедение. Ну а розовый со вкусом креветок мой самый любимый. Еще я покупаю рисовые шарики. Они тоже с разными наполнителями. Я смешиваю их и получаю всевозможные вкусовые комбинации. – Рассказывая о твороге и рисовых шариках, Лорелея явно оживилась. Лицо ее разрозовелось, пальцы маниакально мяли края полосатого кардигана.

– Что еще, – не унималась Мэган. – Помимо творога?

– Печенье, – ответила Лорелея. – Хлеб. Конфеты. Ах да, еще эти, как их, что-то вроде пышек. – Она отпустила край кардигана и щелкнула пальцами, подыскивая нужное слово. – Как же они называются? Они продаются в большой коробке, и на каждом цветная глазурь. Их еще производят в Америке…

– Американские пончики?

– Да! Точно! Они самые! Я доставляю себе это удовольствие каждую неделю. Если не ошибаюсь, у меня еще осталась парочка. Ты не против, если я угощу ребятишек?

Мэган яростно затрясла головой.

– Нет-нет, спасибо. Не надо. Никаких пончиков.

– Ах да, – вздохнула Лорелея. – Я забыла. Здоровый образ жизни и все такое прочее… Бедные детишки.

Мэган снова глубоко вздохнула. Дело не в ней, напомнила она себе. В ком угодно, но только не в ней.

– Как я поняла, ты ничего себе не готовишь? Не ешь горячую пищу?

– Пончики горячие. По крайней мере, когда их пекут.

– Мама, ты прекрасно понимаешь, о чем я говорю. У тебя нет кухонной посуды. Все похоронено под грудой хлама. Ты ничего себе не готовишь. Не ешь горячего.

– Неправда. Это не совсем так. Дважды в неделю я хожу к Вики, и она мне готовит.

Мэган закатила глаза. Чертова Вики, в который раз она освобождает ее мать от обязанности заботиться о самой себе!

– Да и отец, когда бывает дома, тоже что-нибудь готовит. Правда, теперь это бывает нечасто.

– А чем, собственно, ты занята весь день?

– Слушаю радио. Хожу по магазинам. Навещаю Вики или других подруг. Сижу в Интернете. Люблю гулять по его просторам. Так недавно сказали по радио, – хихикнула Лорелея. – Раз в неделю я, как и раньше, помогаю в местной библиотеке. Так что не надо думать, будто все дни напролет я только и делаю, что бездельничаю.

– Ну, это я и сама вижу. Иначе как можно скопить такие горы дерьма, если ничего не делаешь? Например, я вижу, что теперь ты копишь газеты, а еще закупаешь тонны детского питания и горы кухонных салфеток. Знаешь, что это означает? Что твоя болезнь достигла финальной стадии.

– Болезнь? – пробормотала Лорелея и снова хмыкнула.

– Скажи, мама, для чего они тебе нужны, эти газеты?

– Я еще их не прочла.

– Верно. А теперь скажи, когда именно ты приступишь к чтению?

Лорелея опять хмыкнула.

– Когда мне понадобится что-то вспомнить.

– Например?

– Боже мой, Мэган, ты ничего не понимаешь. И никогда не понимала. Все, что у меня есть, это часть контекста.

– Контекста?

– Да! Большой картины! – Она пальцами нарисовала в воздухе раму, после чего уселась рядом с Мэг за садовый столик. – Например, сегодня, 10 апреля 2004 года, пасхальная суббота. День, когда ко мне приехали Мэг с детьми. Когда я надела мой любимый полосатый кардиган и накрасила ногти на ногах в алый цвет. День, который был пасмурным и прохладным и грозил во второй своей половине дождем. День, когда я по электронной почте получила от папочки письмо из Таиланда, в котором он сообщил, что благополучно приземлился и сейчас вместе с Рори отправился ужинать. День, когда мы с тобой в очередной раз повздорили. – Лорелея печально улыбнулась. Казалось, она вот-вот расплачется. Нахохлившись, она продолжила: – Так что газета заполняет некоторые пустоты. Контекста. Большой картины. То же самое делает и пузырек с лаком для ногтей. Как только он опустеет, я не могу его выбросить. Это все равно что выбросить нечто такое, что случилось. Например, письмо от папы или то, что ты сегодня навестила меня. Или облака в небе, или холодный воздух и каждое прожитое нами мгновение. Теперь, моя дорогая, надеюсь, тебе понятно?

Мэг пожала плечами и с трудом улыбнулась.

– Нет, – тихо призналась она. – Не понимаю.

– Ну что ж, – отозвалась Лорелея. – Я в общем-то и не рассчитывала. Мы с тобой всегда по-разному смотрели на вещи. Ты никогда меня не понимала. – Она вздохнула. – Ну да ладно. Переживу. Зато меня понимают другие люди. – Она потянулась через влажный стол и пожала Мэг руку. Это не был жест любви. Скорее, утешения. Он как будто говорил: «Ничего страшного, дорогая. Дети редко бывают идеальными».

Мэг слышала, как из сада доносятся голоса ее детей. Ей было приятно, что хотя бы сад не пострадал от странностей матери. Благодаря отцу и Вики здесь по-прежнему царила идиллия, как будто с открытки, – кусты роз, извилистые дорожки, цветники, аккуратно подстриженные лужайки. Она посмотрела на хмурое небо, надеясь, что обещанный дождь все-таки не пойдет. Мэг не придется прятаться от него в этом жутком бедламе, и она сможет провести в саду весь остаток дня. Она вытащила свою руку из материнской и сказала:

– Ну хорошо, а как же все остальное? Все эти пакеты, пачки, картонки и прочее? Почему в коридоре стоят упаковки сухого молока для детского питания? Их срок годности истек три года назад.

– Ах, это! – Мать снова посмотрела на свои руки и потерла острые локти. – По всей видимости, я купила его, когда в доме были маленькие дети. Наверно, я тогда подумала: ты будешь приезжать ко мне, и тебе не нужно будет везти с собой сухое молоко. Согласись, что так было бы удобнее.

– А потом?

Лорелея пожала плечами.

– Я забыла, что купила его. А потом в доме не стало маленьких детей.

– И ты хранишь их все это время, потому что?..

– Потому что в свое время эта покупка доставила мне удовольствие. Я была в магазине и подумала о своих детях, когда вы были маленькими, о твоих детях, о том, что ты приезжаешь ко мне, представила себя со Стэном и Элфи, как они сидят у меня на коленях и пьют молоко, которое я купила для них. Я представила, как ты улыбаешься и говоришь: «Спасибо, мама. Это была блестящая идея». И другие приятные вещи, о которых я подумала, когда посмотрела на молоко, а потому купила его. И если я выброшу это молоко, это все равно что выбросить все то хорошее, что я думала, когда покупала его.

Мэган вздохнула. Логика матери была выше ее понимания.

– А пустые упаковки из-под продуктов?

– Ах да, – Лорелея лукаво улыбнулась, – пожалуй, тут ты права, моя дорогая. Мне давно пора ими заняться. Дело в том, что я ответственно подхожу к утилизации мусора, но часто бывает так, что день проходит, а я даже и на улицу не выходила. При этом мой мусорный пакет наполняется быстро, но я не трогаю его и собираюсь заняться им, как только у меня будет свободная минутка. В итоге он ждет несколько дней, пока я о нем не вспомню. В общем, не успеешь и глазом моргнуть, как…

– Как по уши сидишь в горах мусора и грязи.

– Я бы не стала так говорить.

– А я стала бы.

– Не сомневаюсь, Мэг. Ты вечно критиковала меня за то, как я живу. Мой образ жизни никогда тебе не нравился. Тебе не угодить.

Мэган со вздохом напомнила себе, что приехала сюда вовсе не за тем, чтобы крутить рычаги и жать на кнопки своих не слишком хороших отношений с матерью.

– Ладно, – сказала она, возвращаясь к теме разговора, – ты не против, если я в таком случае выброшу все эти пустые упаковки? Только пустые упаковки из-под продуктов и все?

Лорелея просияла улыбкой.

– Нет, конечно, я только «за». Вики, когда заглядывает сюда, делает то же самое. И конечно, твой отец. И все равно мусор накапливается слишком быстро.

– Как скажешь.

Лорелея нервно рассмеялась, а потом вздохнула.

– Мне здесь так одиноко.

– Представляю.

– Никогда не думала, что останусь одна. Знаю, это звучит глупо, потому что в конце концов все остаются одни. Но я никогда не думала, что это произойдет и со мной.

– Ну, если честно, ты не совсем одна. По соседству с тобой отец, а чуть дальше по улице Вики. И ты прекрасно знаешь, если бы ты посмотрела правде в глаза, если бы признала свою болезнь, то…

– Опять это слово.

– В этом случае Вики и ее девочки могли бы согласиться вернуться сюда, и тебе не пришлось бы сидеть здесь одной. Ты ведь это прекрасно знаешь, не так ли?

– Разумеется, знаю. Отлично знаю. Но по-прежнему отказываюсь понять, как все произошло. Еще минуту назад мы жили здесь все вместе и всем нам было хорошо, как вдруг… – Она шумно вздохнула.

– Как вдруг, мама, ты назвала ее любимую дочку маленькой сучкой, а ваш общий дом набила всяким хламом, что детям было стыдно даже пригласить к себе друзей.

Лорелея хмыкнула и посмотрела на небо.

– Что-то я такого не припомню, – сказала она.

– Неправда, ты все отлично помнишь.

Мать улыбнулась и вздохнула.

– Ну ладно. – Мэг поднялась со своего стула. – Сейчас принесу из машины кое-какие вещи и займусь делом. Начну, пожалуй, с кухни.

Лорелея тоже вскочила на ноги.

– Я должна при этом присутствовать.

– Не сомневаюсь, – ответила Мэг. – В таком случае давай, мама, пойдем туда и закатим громкий скандал по поводу картонных упаковок из-под яиц.

– Только не они, – взвилась Лорелея. – Я никогда не выбрасываю картонки из-под яиц. Это полезная вещь.

– Нет! – отрезала Мэган. – Ничуть не полезная. И я намерена их выбросить. Так ты идешь со мной?

Лорелея слегка поникла, затем посмотрела на Мэган и улыбнулась.

– Да, – сказала она. – Я иду.

Как ни странно, после всех своих опасений и раздражения по поводу того, что она упускает возможность погреться на солнышке, Мэган поймала себя на том, что это не самый худший пасхальный уик-энд. Ближе к вечеру заглянула Вики и, забрав с собой детей, развлекала их вместе с Софи, но без Мэдди. Лорелея тем временем великодушно позволила Мэган навести порядок на кухне.

Правда, она позволила выбросить исключительно лишь упаковки из-под продуктов, но и в этом случае случились разногласия, например, по поводу куска пузырчатой упаковочной пленки («Но дорогая, она ведь голубая! Никогда еще не видела, чтобы она была голубой». Спор завершился в пользу Лорелеи), а сам процесс осуществлялся под ее зорким надзором. Лорелея хотела точно знать, куда именно Мэган переместит те или иные вещи, но в целом пребывала в добром расположении духа. Когда же спустя пару часов они стояли, глядя на наведенный в кухне порядок, она даже расплакалась.

– Нет, ты только посмотри! Это снова моя кухня. Моя милая, прекрасная кухня. Моя плита! Моя раковина!

Потом вернулась Вики с детьми, и они стояли все вместе и улыбались друг другу.

– Смотрю, у тебя это получается лучше, чем у меня, – сказала Вики. – Я бы и за миллион лет не навела бы такой чистоты, а ведь я старалась, уж ты мне поверь.

– Это потому, что меня она боится, – ответила Мэг с сардонической улыбкой.

– Пожалуй, – вздохнула Вики. – А вот меня – нет, и это моя главная слабость. Мне всегда больше всего на свете хотелось, чтобы она меня любила.

Когда Вики с дочками ушла, они вместе съездили по окружной дороге в супермаркет, где отлично провели время, закупая продукты для пасхального обеда. Наконец, избавившись от давнего своего стыда по поводу «приемчиков и уловок» матери, чему способствовало присутствие целого племени мародерствующих отпрысков, она впервые за многие годы – если не сказать, со времен своего детства – оценила присущий Лорелее шарм.

Что ни говори, а та все еще была хороша собой. Непослушные волосы мать зачесала назад и спрятала под яркой косынкой. На ней было платье Бет, из тех, что остались, когда сама Бет уехала в Австралию, – розовое, с белой отделкой на подоле, а поверх него – старая джинсовая куртка. В этом прикиде мать смотрелась богемно и моложаво. Возраст выдавали лишь руки и слегка отвисшая кожа под подбородком. Но взгляд приковывало другое – грация, легкость ее движений. Высокая, стройная, изящная, легкая – она резко отличалась от своей старшей дочери. Мэг как будто унаследовала тело от некой дальней родственницы с совершенно другой, коренастой, ветви семейного древа. Лорелея буквально порхала по супермаркету, трогая то одно, то другое и постоянно ахая по поводу красоты тех или иных товаров.

– Нет, ты только взгляни, Мэгги, на эти баклажаны. Ну разве они не чудо? Ты знаешь, как их готовить?

Ой, ты только посмотри, дорогая, йогурт со вкусом ревеня. Как ты думаешь, детям он понравится?

Мэгги, ты видела, они там продают такие миленькие пестрые яички? Они всех оттенков: голубые, зеленые. Но разве не прелесть?

И наконец они подошли к витрине с пасхальными яйцами. Лорелея застыла перед ней и несколько мгновений стояла молча.

– С каждым годом они все красивее, – заявила она, когда к ней вернулся дар речи. – Нет, ты только посмотри. Например, на эти. Или вон на те. Три всего за пять фунтов! Ну, это же почти даром. Эй, ребятки! – окликнула она внуков. – Идите сюда. Посмотрите, какие красивые пасхальные яйца. Каждый может выбрать одно себе. Это мой подарок.

Все трое вопросительно посмотрели на Мэг. Так кивнула. Да и как не кивнуть? В конце концов, это ведь Пасха. Чуть позже Лорелея обнаружила пакеты с яйцами, завернутыми в фольгу, какие покупала каждый год, и купила сразу три, потому что на них была скидка. Потом они купили одно яйцо для Вики и еще два – для ее дочек.

– Для тебя и твоих детей я уже их купила, – сказала она дочери, – еще несколько дней назад. Еще до того, как узнала, что ты приедешь ко мне.

Они вернулись домой, пили вино и готовили ягненка. Они даже не заметили, как бысто пролетело время: на часах уже было девять и настала пора отвести детей спать в соседний дом. Лорелея пошла вместе с ними и с порога подозрительно осмотрела дом Колина.

– У твоего отца, – начала она, стоя со стаканом вина в руке, – полное отсутствие вкуса. Никакой эстетики. Ты только посмотри на эту гостиную. – Она осуждающе присвистнула. – Да это просто какой-то сарай!

Что верно, то верно, красотой жилище отца похвастать не могло. Стены он покрасил в грязно-белый цвет и развесил на них жуткие акварели в деревянных рамках. Мебель была явно приобретена на распродаже, причем отнюдь не в самом модном и дорогом салоне. Неуютные кресла в каких-то блеклых, как будто выцветших тонах. Такая же бледная, невыразительная стенка, белый пластиковый стол. В общем, Колин поступил точно так же, как когда-то и сама Мэгги, только что выпорхнув из родительского гнезда: а именно, поставил порядок и минимализм выше всяких эстетических соображений. Дом Колина был аккуратен, чист и бездушен. И, да, Мэгги была вынуждена согласиться с матерью, что гостиная скорее напоминала сарай. Зато здесь можно было дышать. Дети могли спать в чистых постелях и без труда найти дорогу в туалет, если им захочется пойти туда среди ночи. Лестница была просторной и абсолютно пустой, и они могли спускаться и подниматься по ней без малейших препятствий.

– Ничего страшного, – прошептала Мэг, раздевая детей и аккуратно складывая их одежду, хотя завтра вечером, вернувшись домой, она непременно бросит ее в стиральную машину. – Чисто и приятно посмотреть.

– Неправда, вовсе не приятно посмотреть, и ты это знаешь. – Лорелея села на подлокотник уродливого кожаного дивана и вздохнула. – Ну разве не обидно?

– Что именно? – Мэгги сложила брючки младшего сына и потянулась за пижамой, которая, сложенная аккуратнейшим образом, лежала в ее дорожной сумке.

– Все. – Лорелея жестом обвела комнату. – Я и твой отец. Я и Вики. Я никогда не сошлась бы с Вики, если бы твой отец сражался за меня. Ты в курсе?

– Нет, – ответила Мэгги, на секунду застыв. – Я этого не знала.

– Да, это было так… – Лорелея снова вздохнула. – Я ничего не знала. Мне кажется, твой отец разлюбил меня уже давно. И, наверно, это ужасно, жить с человеком, которого ты больше не любишь. Это не совсем…

– Хочу есть, – перебил ее Стэнли.

– Не смеши меня! – огрызнулась Мэг. – Ты только что поужинал и съел целое пасхальное яйцо. В любом случае в это время тебе уже полагается быть в постели. Спи, и ты даже не почувствуешь, что тебе хочется есть.

– Но мне хочется, мама. Я проголодался.

– Давай я приготовлю им горячего шоколада? – предложила Лорелея.

– Нет! – едва ли не крикнула Мэг. – Я пытаюсь уложить их спать.

– Да-да! – радостно завопил Стэнли. – Хочу горячего шоколада.

– И я, – поддакнула Молли. – Ну пожалуйста, мамочка!

Все трое кивнули и от волнения сжали кулачки. Мэган же подумала, вот она, магия Лорелеи, во всей своей притягательности, стоило ей только расчистить дом от хлама и отказаться, хотя бы на время, от своего эгоизма. Горячий шоколад перед сном. Им с сестрой часто давали на ночь горячий шоколад. Для этого даже не требовалось предлога. Поздно вернулись домой. Или дождливый день. Триумф. Неудача. День рождения. Болезнь. Мать всегда готовила им горячий шоколад, стоя у плиты в шелковом халате с павлинами. Ее унизанные кольцами пальцы порхали по кухне едва ли не в полночь, собирая кружки и ложки, а однажды даже крошечные разноцветные пастилки, которые Пандора привезла из Америки; ее дети тем временем в ожидании сидели рядком на скамье. Затем шоколад разливался по кружкам из старой кастрюли на длинной ручке, той самой, в которой она кипятила им молоко, когда они были грудными детьми. Эта самая кастрюля до сих пор висела в кухне, украшенная коричневыми кольцами подгоревшего молока. Потом, довольные, они шли спать, не думая о том, что для большего удовлетворения можно выклянчить что-то еще.

– Хорошо, – сказала Мэган и закатила глаза. – Но вы должны быть в пижамах, причесанные и умытые. Договорились?

Дети разразились радостным гиканьем. Лорелея же вскочила на ноги, чтобы проверить, что она сможет найти «в этой убогой крошечной кухоньке Колина». Они так и не докопались до истинных причин того, что случилось, что переместило Лорелею из постели Колина в постель Вики.

Когда в тот вечер Мэган укладывала детей спать, Молли прошептала в темноте:

– Мама!

– Да, моя дорогая, – прошептала в ответ Мэган.

– Сегодня был такой чудесный день.

– Я рада.

– Бабуля такая хорошая. Мне она нравится, хотя с ней никто не живет.

– Вот как? – Мэган не ожидала от дочери таких слов. Раньше мысли об этом не приходили ей в голову, но теперь ей подумалось, что дочь абсолютно права. Несмотря на все ее разговоры об одиночестве, сегодня мать выглядела гораздо счастливее, чем раньше. Мэг сначала объяснила это радостью по поводу их приезда. Но сейчас она подумала, что, возможно, Молли права. Мать счастлива, потому что наконец дом принадлежит только ей одной. Она его полноправная хозяйка. Властительница своего странного замка. Здесь никто не имеет права ни к чему прикасаться, что-то передвигать, на что-то жаловаться. Только она и ее дом. Наконец.

* * *

Бет поискала Колина глазами в очереди зала прилетов Сиднейского аэропорта, а когда нашла, то не сразу узнала. Он загорел, а седые волосы выгорели на солнце, как старые газеты. Обнаженные мускулистые руки были коричневыми от загара, и одну – Бет отказывалась поверить собственным глазам – украшала татуировка. Предплечье опоясывала черная надпись на тайском.

– Пап! – крикнула она, еще даже не поздоровавшись. – Ты сделал татуировку!

Колин отвел руку в сторону, посмотрел на татуировку и довольно улыбнулся.

– Ну да, – ответил он. – Красиво, не правда ли? Тут написано – «Мои дети подобны звездам, что освещают небо». Ну, или что-то в это роде. Но, Бет, ты посмотри на себя. Такая загорелая. Такая счастливая. – Он раскрыл объятья и прижал дочь к себе. От него исходил странный запах. Он пах тропическим зноем. И еще ему явно не помешал бы горячий душ и кусок мыла.

Они прошли к машине Бет. Солнце над головой уже палило нещадно.

– Ух ты! – воскликнул Колин, пока они шагали по парковке. – Сплошной культурный шок. Просто удивительно, всего несколько часов полета, и попадаешь в совершенно другой мир.

Бет отвезла отца в свою небольшую, но симпатичную квартирку в таунхаусе в испанском квартале Сиднея. Всю дорогу Колин быстро и с жаром говорил о своих четырех днях в Таиланде, проведенных вместе с Рори. Казалось, он ловил кайф от своего рассказа.

– Никогда не видела тебя таким счастливым, пап, – призналась Бет, затормозив, и, повернувшись к нему, улыбнулась.

Колин пожал плечами.

– Наверно, я впервые нашел себя в свои пятьдесят девять лет, – с усмешкой ответил он и машинально потрогал новую татуировку. – Мне всегда хотелось попутешествовать, посмотреть мир. Но я никогда не мог себе этого позволить. Из-за твоей матери, как ты понимаешь. А зря. Мне следовало это сделать намного раньше.

Бет снова улыбнулась и пожала ему руку.

– У тебя еще масса времени, – сказала она, – целых четыре десятка лет.

Колин рассмеялся.

– Это ты слегка хватила через край, Бет. Но двадцать – это точно. Я очень на это надеюсь.

Бет открыла дверь квартиры.

– Она маленькая, зато уютная.

– После той норы, в которой я обитал с твоим братом, это настоящий особняк. Уж поверь мне.

Ее первым собственным домом, которым она обзавелась в возрасте тридцати одного года, была небольшая двухкомнатная мансарда с террасой. Если встать на стену и вытянуть шею, с нее был виден кусочек океана. Квартира была обставлена с местных комиссионок и барахолок – Бет не привезла с собой из дома практически ничего. Лишь небольшой чемоданчик. Стоило ей приступить к сбору вещей, как она поняла, что от всего, к чему прикасалась, исходил запах – сырой, плесневелый запах старья. Возможно, у нее разыгралось воображение, возможно, он был лишь в ее голове, тем не менее она решила ничего не брать с собой, а ограничилась лишь сменой белья и туалетными принадлежностями. И вот теперь это место, которое она называла своим, воплощало ее представления о доме. Казалось, она прожила в нем годы. Он выглядел так, будто она жила в окружении старых семейных вещей, хотя на самом деле это были лишь декорации, купленные на распродажах в течение первых недель ее пребывания в Сиднее.

Ей все еще с трудом верилось в то, что она здесь живет. Так быстро изменилась ее жизнь. Она легко представляла себе, как сидит на кровати в своей комнате в родительском доме, слушая, как мать кричит по поводу разбитых цветочных горшков, как сама она рассматривает паутину в углу, как ее мобильник говорит «блям-блям», оповещая ее об СМС от Джейсона. Все, что случилось с ней потом, было одним размытым пятном. В тот вечер она позвонила Биллу и сказала ему, что у нее новый бойфренд. Что между ними все кончено. И как он отреагировал? Помнится, он с явным облегчением вздохнул. А потом усмехнулся и сказал:

– Спасибо. Черт возьми, теперь мы снова можем вести себя как нормальные люди.

Спустя месяц она ответила согласием пойти с Джейсоном в качестве его девушки на свадьбу его сестры, а потом все завертелось и закружилось, словно в безумном вихре. В конечном итоге через полгода она оказалась в Хобарте, с небольшой сумкой в руках.

– Дорогая моя, – сказал Колин. – Ты молодчина. Честное слово. Не квартира, а загляденье.

Бет улыбнулась и повесила сумку на антикварную вешалку.

– Спасибо. Давно пора, не правда ли?

– Да, ты засиделась. Впрочем, так же, как и я.

Бет кивнула и рассмеялась.

– Это все мама.

– И да, и нет. Думаю, мы сами отчасти были виноваты в нашем жалком существовании.

Бет снова рассмеялась. Что верно, то верно, не поспоришь. Взять, к примеру, Джейсона. Как только она переместилась в его полушарие, их отношения продлились всего несколько недель. Вскоре она обнаружила, какое количество красивых, загорелых девушек с нетерпением ждали его возвращения и как рад он был видеть их снова. Вскоре они расстались. Джейсон остался в Хобарте, она перебралась в Сидней. Впрочем, здесь у нее теперь есть новый бойфренд. Он появился буквально через неделю после ее приезда сюда. Работает. Хороший английский парень. Ричард. Тридцать три года. Темноволосый, загорелый, красивый. Никакой жены, никаких детей. Почти никакой разницы в возрасте. Надежный, серьезный. Ей самой с трудом в это верилось. После длительных отношений с Биллом, после этой порочной связи, граничившей с неприличием, после тяжкого груза вины и омерзения, который ей никак не удавалось смыть с себя, она наконец увидела рядом с собой нормального мужчину, к которому испытывала простую человеческую симпатию.

Правда, она все еще сомневалась, может ли она назвать нормальной себя. Глядя на свое отражение в зеркале, Бет задавалась вопросом – кто я? Что я делаю? Почему отражение смотрит на нее таким взглядом? Но, по крайней мере, жизнь ее была нормальной. Здоровой. Чистой. С остальным она как-нибудь со временем разберется.

Бет налила отцу стакан холодной воды.

– Итак, – игриво спросила она. – Откуда татуировка?

Колин пожал плечами и снова потрогал руку.

– Твой брат в них с ног до головы. Я не преувеличиваю. По сравнению с ним я почти голый. Парень, который мне ее сделал, – Колин указал на татуировку, – он же разукрасил и Рори. В Таиланде мне было так хорошо, что я решил оставить сувенир на память. Любой, – он пожал плечами. – Тогда мне показалось, что это хорошая мысль. Неужели смотрится глупо?

Бет посмотрела на татуировку, затем на отца и подумала: нет, ничуть не глупо. Наоборот, очень даже идет его нынешнему облику – загорелый, свободный, довольный жизнью мужчина.

– Нет, – сказала она. – Очень красиво. Мне нравится. Вот только, когда ты вернешься домой, твоя жизнь должна соответствовать ей.

– Это точно, – согласился Колин, переводя взгляд с татуировки на деревянные доски пола. – Когда я вернусь домой. Хм. – Он провел ладонями по лицу и поморщился. – Ты права, Бет. Но я не вернусь домой. Вернее, я вряд ли туда вернусь.

Произнося эти слова, Колин покосился в сторону. Он заметно нервничал. Вид у него был виноватый.

– Ты не вернешься в свой новый дом? Или вообще в Англию?

– В Англию.

– О боже! – Бет прижала руки к груди. – Но почему?

Колин пожал плечами и кончиками пальцев погладил стакан.

– Это не дом, – ответил он. – По крайней мере, я не могу назвать его своим. Я его не выбирал. Просто он достался мне, как подгоревший кусок пирога. Это то, что позволила мне иметь твоя мать. Я согласился, потому что хотел быть рядом с вами. Но ведь никого из вас теперь там больше нет! – Колин хрипло рассмеялся. – А у твоей матери теперь есть Вики. И, если честно, одной ей лучше. Чем больше людей мельтешит рядом с ней, тем с ней сложнее. И…

Колин умолк. Его глаза вновь забегали из стороны в сторону. Бет затаила дыхание. Она точно знала – сейчас последует нечто малоприятное, как будто прорвет канализацию.

– В некотором смысле я не один. У меня есть кое-кто. Нет, не в настоящий момент, но я надеюсь… о, господи! – Он нервно взъерошил себе волосы. – Я собираюсь поселиться в коммуне. В Испании.

Бет тупо кивнула, ожидая, что сейчас грохнет контрольный выстрел.

– С Кайли.

Пальцы Бет с силой сжали стакан, и она поспешила поставить его на стол.

– Что?

Колин снял очки и потер потный нос.

– Я сам пока точно не знаю, – вздохнул он. – Это какое-то наваждение. Они приехала на Рождество. С Тиа. Ну, как обычно. Но на этот раз между нами как будто что-то случилось. Сам не знаю что.

Бет не знала, что на это сказать. Ее замутило. Температура как будто упала, а затем снова подскочила. Она сглотнула.

– Понимаю, это нехорошо. И, клянусь тебе, не я это начал. Честное слово. У меня ничего такого даже в мыслях не было. Просто мы с Кайли всегда симпатизировали друг другу. Но я никогда, ни разу в жизни, не думал о ней как… Как вдруг…

– Нет, – сказала Бет, отгораживаясь ладонью от его слов. – Лучше не надо.

– Бет, честное слово, я не хотел. И вообще, я пока не знаю, что из этого получится. У нее все еще есть этот ее бойфренд. Тиа даже зовет его папой. Но я вижу, что она от него устала. Кстати, он тоже там будет. Этот человек. И там буду я. И я надеюсь, что все так или иначе уладится, и…

– Черт побери, пап! О боже. Это ведь твоя внучка! Как ты вообще можешь?.. – Бет издала сдавленный гортанный звук, вобравший в себя все те мысли, которые она была неспособна переварить, и все слова, которые она была не в состоянии произнести, чтобы выразить весь свой ужас и омерзение. – Но ведь это же практически инцест!

– Неправда, дорогая моя, и ты это знаешь.

– А я говорю, что правда! О боже, пап, ведь ты был единственный нормальный человек в нашей семье, и вот! Прошу тебя, не поступай так со мной! Слышишь!

Отец тяжело вздохнул. Даже если он и лелеял слабую надежду, что Бет его если не поймет, то хотя бы не осудит, теперь эта надежда рухнула.

– Я все еще могу передумать. Собственно говоря, именно поэтому я отправился в это путешествие. Хотел увидеться с Рори, поговорить с ним, попытаться понять, почему он ее бросил, что сейчас чувствует, как относится к дочери, к своей бывшей жене. И знаешь, если честно, он не испытывает к ним никаких чувств. Я в ужасе. Он просто взял и ушел от них, и у него внутри даже ничего не шевельнулось. – Колин печально покачал головой. Бет была готова испепелить его взглядом.

– И, по-твоему, это тебя оправдывает, пап? И теперь ты можешь спать с ней? Да ведь она в дочери тебе годится!

– Да я и сам знаю. Но для нее это не помеха. По крайней мере, мне так кажется, когда мы вместе. У нее была бурная молодость. Сейчас она в некотором смысле куда более зрелый человек, нежели я сам.

– О боже, я так и знала, что ты это скажешь. Похотливые старики всегда так говорят. Неправда, как ей быть более зрелой, чем ты! Она ведь даже младше меня, пап!

– Знаю. Бет, ты только не обижайся, но для своего возраста ты очень даже юная.

– Ну и что дальше? – спросила та. – Что он сказал? Я имею в виду Рори?

– Я ничего ему не рассказывал.

– Это почему же?

Колин покачал головой.

– Не смог подобрать слов. Или выбрать удачный момент. Да и вообще, я же сказал тебе, что между нами ничего не было. Ничего конкретного.

Бет покачала головой, отказываясь верить собственным ушам.

– Честное слово, у меня это просто не укладывается в голове. Пап, ты был единственным нормальным человеком из всех нас… – В ее голове возникли смутные образы, которые, однако, отказывались превращаться в конкретные воспоминания. Ощущения стыда и душевного дискомфорта. Ей вспомнился полуобнаженный Риз в постели ее родителей, шаги за дверью ванной комнаты; то, как Вики утром на кухне целует ее мать, полагая, что их никто не видит; ниточка слюны, блестящая на подбородке матери, когда та в следующий миг обернулась, чтобы улыбнуться ей. Затем, невесть откуда, на нее обрушилось еще одно воспоминание: ее мать выходит из спальни Риза в тот вечер, когда тот повесился, – глаза горят, лицо перекошено от ужаса. Даже не уверенная в своих догадках, Бет постаралась отогнать от себя эту картину. Но затем подсознание, как будто решив окончательно ее добить, преподнесло ей главный подарок: она увидела себя в дешевом гостиничном номере, где ее грубо, по-скотски трахал мужчина ее собственной сестры.

Внезапно темные сточные воды, что, бурля, бежали сквозь голову Бет, успокоились и даже на миг расступились, уступая дорогу еще одной мысли.

– Мэг в курсе?

Колин втянул голову в плечи и честно признался:

– Нет, конечно.

Бет ахнула. Все эти годы Кайли и маленький секрет, подслушанный в саду их дома теплым весенним вечером в последний пасхальный уик-энд старого тысячелетия, – тогда ее собственный роман с Биллом переживал начальную стадию и, юный и свежий, он не был запятнан всей той грязью, которая затем накопилась в их отношениях со временем, – на ее счастье, обитали вдалеке, в коммуне хиппи, посреди испанской глуши. И вот теперь Кайли спит с ее отцом и наверняка выложит все, что ей известно, на их общую подушку.

– Ты ей скажешь? – тихо спросила она.

– Хм, наверно, скажу. Я надеялся, что, если это произойдет – а это еще неизвестно, – она все равно каким-то шестым чувством догадается. Сейчас я не уверен, что смогу подобрать правильные слова.

– Почему-то меня это не удивляет, – съязвила Бет. – Ты ведь сам понимаешь, что не сможешь это сделать.

Колин, словно провинившийся мальчишка, пожал плечами.

– На самом деле я могу. Вопрос в другом – захочу ли.

– Ты ведь знаешь, какие будут последствия, верно?

Колин кивнул, но тотчас же возразил самому себе.

– Может, будут, а может, и нет. Твоя мать бросила меня ради какой-то соседки и разбила две семьи, сделала нас на десятилетия вперед предметом пересудов. И ничего, пережили.

Бет поморщилась.

– Кто поручится, что переживем на этот раз?

Колин кивнул.

– Никто, – согласился он. – Всему есть предел. Но мы живучие. Да и вообще, это может оказаться бурей в стакане воды. Нет-нет, я не прошу у тебя благословения. Я просто решил поделиться с тобой. Потому что мы с тобой всегда были самые безгласные. О нас вытирали ноги. А теперь, ты только посмотри на себя, ты наконец расправила крылья, вырвалась на свободу. Теперь моя очередь сделать это. Вот и все.

Колин сложил на груди руки, откинулся в кресле и улыбнулся ей. На миг Бет показалось, что перед ней совершенно незнакомый ей человек. Было в его глазах что-то такое, чего она не замечала раньше. И это ее испугало.

Она вздохнула и покачала головой.

– Ты совершаешь ошибку.

– Отлично, – ответил он, продолжая улыбаться.

9

Понедельник 10 января 2011 года

Дорогой Джим!

Спасибо за виртуальные цветы. Как ты узнал, что дельфиниумы – мои любимые? Порой у меня такое ощущение, будто мы знаем друг друга целую вечность, а не те несколько недель, как на самом деле. Я ищу в Интернете, что бы такое послать тебе в ответ, так что будь готов получить ответный подарок. И спасибо за новое фото! Ты такой красавец! Скажу честно, даже в моем возрасте я все еще заглядываюсь на мужчин. Я часто ловлю себя на том, что постоянно делаю это. Честное слово, повстречайся ты мне на улице, я бы точно на тебя оглянулась. На первом снимке я толком не рассмотрела твои волосы. Зато теперь знаю, какие у тебя шикарные серебристые локоны! Похоже, я в тебя влюбилась. Как тебе это? Надеюсь, ты не против?

Кстати, ты спрашиваешь, есть ли у меня партнер. Есть, но не он, а она, и ее зовут Вики. Предвижу твой вопрос и потому спешу на него ответить – нет, я не считаю себя лесбиянкой. Я вообще никем себя не считаю, кроме как Лорелеей.

Нет, конечно, все те годы, что я была с Вики, я вообще не думала про мужчин. Мне было с ней прекрасно. Она моя соседка, и она оказалась рядом в ту ночь, когда мы обнаружили Риза. В ту ночь, когда он покончил с собой. Мы с ней быстро сошлись. Затем в один прекрасный день она поцеловала меня. И это все решило. Я обожала ее. Обожала всей душой. Но, как и все, кто любит меня, жить со мной под одной крышей она не смогла. Через несколько лет она поселилась отдельно, мы перестали спать вместе, но остались подругами. Хорошими, верными подругами. Она была просто чудо, само совершенство. Жаль, что ее больше нет рядом.

Ну вот, еще одно письмо, еще одно признание. После Вики я не посмотрела больше ни на одну женщину. Именно поэтому я не считаю себя лесбиянкой. Думаю, это было одно-единственное прекрасное исключение.

Да и отец детей еще жив! Дорогой Колин. Прекрасный человек! О боже, что я говорю. Был прекрасный и, вероятно, в известном смысле им остается. Он был хорошим отцом нашим детям, но разлюбил меня. Я же ему этого не простила. Боюсь, я слишком принципиальная. Если я с кем-то, то это должно быть все или ничего. А еще я ужасно влюбчивая. В некотором смысле он сам виноват в том, что произошло между мной и Вики. А теперь… Не знаю даже, как бы это поделикатней тебе сказать. В общем, он живет с бывшей подружкой нашего сына и ее маленькой дочкой, которая – а теперь приготовься! – приходится ему внучкой! Ему шестьдесят семь, а ей тридцать восемь. О боже, как же это омерзительно! Нет, действительно. Мы с ним не общаемся уже многие годы. С того момента, когда я об этом узнала. Кому, как не мне, знать, что порой любовь можно найти в самых неожиданных местах. Но только не там. Нет. Где угодно, но только не там.

Но хуже всего и всех ОНА. Кайли. По крайней мере, Вики была хорошим человеком. Кайли же законченная стерва. Честное слово. Змея подколодная, вот кто она такая. В конечном итоге именно она разрушила нашу семью.

Удушила бы ее!

Ну как тебе очередная история моих бедствий? А пока читай, мой красавчик. Посылаю тебе страстный поцелуй, виртуальный, но от всей души.

С любовью, твоя Л.

xxxxxxxxxxx

Апрель 2011 года

– Привет, пап! – Мэг села с ним рядом в кресло еще до того, как он заметил, как она прошла через шикарное фойе бутик-отеля в Миклтоне.

– А, это ты, Мэг. – Для своих шестидесяти лет он достаточно быстро поднялся на ноги. Он наклонился к ней, чтобы обнять, но Мэг сжалась и отпрянула, и его жест превратился в неуклюжее, подростковое лапанье. – Ты прекрасно выглядишь, просто потрясающе. Смотрю, ты похудела.

– Да, – пробормотала она. – Странно, но после нашей последней встречи с меня буквально все стало сваливаться.

– Это все похороны Вики, – в свою очередь, пробормотал отец, как будто не слышал ее слов. – Неужели мы так долго не виделись?

– Похоже, что да.

Колин откинулся в плюшевом кресле и посмотрел по сторонам.

– Милое место, – сказал он. – Если не ошибаюсь, раньше здесь был обувной магазин. – Внезапно он подмигнул и рассмеялся. Мэг продолжала смотреть на него пустыми глазами. – А где Молли?

– У себя в комнате, – ответила Мэг. – Смотрит бесконечные сериалы и шлет СМС своим подружкам. – Ее голос был сух, как пыль.

Колин кивнул и улыбнулся.

– Ну, а как твои дела? Как ты себя чувствуешь?

– Ты о чем?

Колин слегка понизил градус напускной веселости.

– О твоей матери, конечно, – сказал он. – Что ты мне о ней скажешь?

– Ты и сам знаешь. Что может чувствовать дочь, которая похоронила свою мать? Ведь она заморила себя голодом до смерти в доме, забитом всяким дерьмом, так что ее дочери понадобится как минимум две недели, чтобы это дерьмо оттуда выгрести. Но даже тогда нужна будет еще пара недель, чтобы вычистить его окончательно. Вот так я сейчас себя чувствую. Спасибо.

Мэг сердито откинулась на спинку кресла и сложила на груди руки. Колин пристально посмотрел на нее, затем наклонился и прикоснулся к ее руке. Мэг мгновенно отдернула руку.

– Нет-нет, я не просила никакого сочувствия. Я легко без него обойдусь. Мне нужна лишь помощь.

– Понял, – ответил Колин, убирая руку. – Отлично тебя понял. Именно за этим я здесь. Чтобы помочь. Неужели все так плохо?

Мэг вздохнула и слегка поникла.

– Даже хуже, чем в самом худшем из кошмаров, какие только я себе представляла. Нет, серьезно, это… это… – Она с удивлением поймала себя на том, что плачет.

Отец снова дотронулся до ее руки, Мэг же снова стряхнула его руку, не зная, сможет ли когда-либо снова принять его прикосновение. Смахнув слезы, она продолжила:

– Это просто какой-то ужас. Особенно на первом этаже. Туда даже дневной свет не проникает. Она завалила весь этаж грудами дерьма до самого потолка. Остался лишь узкий коридор. Ну, ты понимаешь, среди этих груд. Они там как стены. А вонь, – она поднесла ладонь ко рту. – Ты даже не представляешь, какая там мерзкая вонь. И посреди этой помойки стоит ее кресло, грязное и замызганное. В нем она и жила все последние годы. – Мэг в упор посмотрела на отца. Наконец-то у нее нашлись силы посмотреть ему в глаза. – Да-да, она жила в этом кресле. Спала в нем. Ела в нем. – Мэг передернуло, и она опустила взгляд. – Боже, ведь это так трагично.

Колин вздохнул и прижал пальцы ко рту.

– Мне больно это слушать, – сказал он. – Такое чувство, будто я…

– При чем здесь ты? Это вообще не имеет к тебе ни малейшего отношения. Это касается всех нас. И всего. О боже. Я давным-давно говорила тебе, что она больна. Она всегда была больна. Это… – Она на миг умолкла. – К этому все шло.

Колин покачал головой.

– Ты так считаешь?

Мэг кивнула.

– Позволю себе не согласиться, – возразил Колин. – Думаю, был момент, когда все могло сложиться иначе. Момент, когда мать могла выбрать, как ей дальше жить.

– И когда же он был, этот момент?

Колин пожал плечами.

– Риз, – сдавленным голосом произнес он. – Этим моментом стала для нее смерть Риза.

Мэг кивнула.

– Но как мы могли допустить то, что случилось? Ведь мог бы хотя бы один из нас что-то предпринять? Я это к тому, что не было никаких признаков, никаких ранних звоночков. И Риз ничего не оставил – никакой записки, никакого объяснения. Как будто не было никаких причин.

– Думаю, мы могли бы помочь маме. После того, как это случилось.

– Но она не желала ничьей помощи! – выкрикнула Мэг. – В этом-то и все дело. С ней все было в порядке. – Мэг изобразила щебетание Лорелеи. – Да-да, абсолютно в порядке. Мой сын мертв, ля-ля-ля. Нет, – покачала она головой. – Если честно, я не думаю, что мы могли хоть что-то сделать. Как можно помочь тому, кто считает, что с ним все в порядке?

Колин с печальной улыбкой кивнул.

– Но в любом случае я должен был его понять. Почему-то он это сделал? О чем думал? Может, будь у нас объяснение, мы смогли бы пережить эту трагедию. Нашли бы способ. Но объяснения не было, и каждый из нас как будто сорвался…

– Неправда, я никуда не срывалась, – резко перебила его Мэг.

– Может, ты и нет, но это еще не значит, что тебя не терзали твои собственные демоны. Но хуже всего из нас всех пришлось твоей бедной матери. Мы как будто… – Колин на миг умолк. – Мы как будто молча обвиняли друг друга. И продолжали обвинять и дальше. – Он вздохнул. Повисло молчание.

Первой его нарушила Мэг.

– Ну ладно. Думаю, ты проголодался. Может, поднимемся ко мне в номер? Как ты смотришь на то, если мы попьем чаю?

Колин просиял.

– Спасибо, с удовольствием, – ответил он.

Март 2005 года

– Ты просто ангел, Лорри. Не знаю, что бы я без тебя делала. – Вики повернулась в кресле-каталке и пожала костлявую руку Лорелеи, лежавшую на одной из ручек.

– Не смеши меня, – ответила та. – Подумаешь, какая ерунда.

– Неправда, – возразила Вики, – не ерунда. Можно подумать, я не знаю, каких трудов тебе это стоит. Признайся, ты с куда большим удовольствием осталась бы дома, вместо того чтобы катать меня по всему городу.

– Дорогая, моя машина – продолжение моего дома, поэтому никакой это не труд. Сейчас для меня самое главное, Вик, чтобы тебе стало лучше. Давай, выздоравливай. Ради девочек. Ради меня.

Лорелея пожала ей плечо и принялась толкать кресло-каталку дальше по коридору. На улице стоял солнечный, чуть ветреный день. По небу плыли кружевные облака, тихо о чем-то перешептывались, шурша листьями, деревья. Какой резкий контраст по сравнению с тем, что было до этого. Три часа химиотерапии в темной больничной палате, Вики рассеянно листала старые номера воскресных приложений, которые Лорелея приносила ей в больницу, радуясь тому, что ее хламу наконец нашлось достойное применение. Эти старые газеты действительно привносили в ее нынешнюю жизнь спокойствие и разнообразие, пока она пила теплый сок из пластикового стаканчика. Время тянулось мучительно медленно. Даже слова и прикосновения рук Лорелеи были бессильны что-то изменить.

Еще пара дней, и все, она вернется домой. По крайней мере, пока все. До следующего раза. А следующий раз наверняка будет, учитывая, с какой скоростью рак расползается по ее телу, как будто для него это что-то вроде экскурсии. Сначала уплотнение размером с горошину в правой груди, затем, когда он пробился сквозь кордон лимфоузлов, боли в грудной клетке (во время операции узлы удалили, словно спутанный комок водорослей, вместе с грудью). Затем рак, как дурной запах, вновь заявил о себе уже во второй груди. Пока с ним борются, пытаются убить мерзавца, пока тот еще в зачаточном состоянии. Но господи, какой же он настырный. Никакого уважения к врачам, к их ловкому обращению с иглами или радиографом. И все равно, как твердили ей все, она была крепка, как бык (Вики не совсем нравилось такое сравнение, хотя она и подозревала, откуда оно пошло) и настоящий боец. Что ж, с этим не поспоришь. Она всегда была такая, всю свою жизнь. Она не привыкла сдаваться. И все же со временем бороться ей было все труднее. Три рецидива рака, три периода лечения, груди нет, волос нет, тела нет (раньше она и представить не могла, что под складками лишнего веса у нее скрывается фигура Памелы Андерсон, вернее, этакий старый мешок с костями). Господи, как же она устала. Похоже, ее знаменитый боевой дух тоже понемногу начинал иссякать.

С другой стороны, ее болезнь в известном смысле пошла на пользу Лорелее. Помогла проявить ее самые лучшие качества. Она возила Вики по врачам. Доставляла в лабораторию ее анализы, держала ее за руку. Когда ее не тошнило, покупала ей шоколадки, а когда тошнило – поила имбирным чаем. Она выслушивала все, что говорили врачи.

Во время консультаций со специалистами Вики неизменно казалось, будто она принимает участие в неком шоу: что она, как китайский болванчик, должна в нужный момент улыбаться, в нужный момент кивать, в соответствии с замыслом режиссера. В любом случае, она никогда не помнила, что они ей там говорили. Слава богу, у нее была Лорелея. Та запоминала все и даже разноцветной шариковой ручкой делала записи в небольшом блокноте.

Нет, Вики вовсе не была глупа. Она знала, откуда у Лорри столько сил – кроме Вики, в этой жизни у нее ничего не осталось. Мэган жила в Лондоне и была в очередной раз беременна, а значит, не могла лишний раз приехать в матери, как из-за беременности, так из-за целого выводка детей. Бет уехала жить за тридевять земель, в Австралию. Рори прожигал жизнь в Таиланде, а Колин… Бррр, Колин. Ей было противно даже вспоминать об этом мерзавце.

Оставалась только Вики. Последний осколок ее некогда большой семьи. Вики была ей дороже собственной жизни. Порой она бывала врагом самой себе. Нет, конечно, ради Вики ей пришлось пойти на некоторые жертвы, но иного выхода просто не было. По крайней мере сейчас.

Милая, нежная Лорелея, она была не настолько глупа. Понимая, что на эту Пасху к ней никто не приедет, она провела день с Вики и ее дочерьми в их крошечной квартирке.

Она появилась там днем, прогнувшись под грузом пасхальных яиц и нарциссов. Вики и Мэдди приготовили ягнятину с кускусом и жареными овощами под сметанным соусом; сверху блюдо было посыпано тыквенными семечками. За столом они обменивались друг с другом многозначительными взглядами, наблюдая за тем, как Лорелея с опаской ковыряется в тарелке. Ей стоило немалых усилий заставить себя попробовать столь нетрадиционное для Пасхи угощение, не сказав при этом что-то вроде: «Все это, конечно, очень мило, но я не понимаю, зачем было тратить столько сил на обыкновенную баранью ногу».

– Как вкусно! – неожиданно заявила она. – Вы обе просто обязаны иметь свое собственное кулинарное шоу. Вы настоящие мастерицы кулинарного искусства.

– Только не я, – возразила Вики. – Скажи спасибо Мэдди. – В нашей семье она гастрономический гений.

С этими словами она тепло улыбнулась дочери. Та немного страдальчески улыбнулась ей в ответ. Поскольку Вики неизменно занимала сторону Мэдди в отношении того, что они между собой называли «вонючим скандальчиком», из-за которого они из дома Бердов перебрались в эту симпатичную квартирку буквально за углом, отношения Вики со старшей дочерью расцвели как никогда. И хотя Вики наверняка устала повторять, что дочь – лучшая подруга своей матери, в том, что касалось их с Мэдди, именно так оно и было. Как будто этот «вонючий скандальчик» неким удивительным образом открыл им иную, безопасную дорогу в потенциально опасные годы, когда Мэдди была подростком, в объезд или в обход того ада, которого Вики ждала и к которому готовилась все четырнадцать лет с момента рождения дочери. Но нет. Ни единого сердитого слова, ни одного обиженного вздоха, ни единого хлопка дверью. Лишь дружба и взаимное понимание. Вики воспринимала это как подарок судьбы. А в этом году, после того как ей поставили диагноз, эта связь стала еще прочнее и глубже.

– Я люблю тебя, – произнесла она одними губами, глядя на дочь. Та закатила глаза и улыбнулась.

– Это просто удивительно, – продолжала между тем Лорелея, ничего не заметив. – Из моих детей никто не умеет готовить. По крайней мере, мне ничего об этом не известно. – Она резко усмехнулась и переместила на тарелке несколько зернышек кускуса.

– У Мэг неплохо получаются тушеные овощи, – возразила Вики, стараясь внести в разговор позитивные нотки, прежде чем тот окончательно скатится в болото жалости Лорелеи к самой себе.

– Тушеные овощи хорошо получаются у всех, – возразила та.

– Я бы не сказала. Здесь тоже требуется талант.

– Я надеялась, что хотя бы один из них проявит себя в кулинарном искусстве.

Вики и Мэдди снова переглянулись и обменялись едва заметными улыбками. Как когда-то дети самой Лорелеи: мол, ну-ну. Эти ехидные улыбочки неизменно злили Вики, когда она была до безумия влюблена в Лорелею. Но теперь она больше не была до безумия влюблена в нее. Эта иллюзия давно разбилась на мелкие осколки.

– И это говорит женщина, которая сама питается исключительно рисовыми пирожными и печеньем, – сказала она с теплотой в голосе.

– Какой смысл готовить, когда живешь одна. Когда-то я умела хорошо готовить. В молодости. Когда у меня появились дети, я все дни проводила в кухне. Сейчас же я просто не вижу в этом смысла. – С этими словами Лорелея положила на тарелке параллельно друг другу вилку и нож, хотя на самом деле не съела и половины порции. Вики тоже съела совсем чуть-чуть, скорее из вежливости и за компанию. Аппетита не было. Ее отравленный лекарствами желудок отказывался вместить в себя так много еды. Дочки продолжали есть, вернее, клевать, словно птички, как это часто делают юные девушки, как будто еда не доставляла им совершенно никакого удовольствия. Возможно, так оно и есть, печально подумала Вики. Никакого удовольствия. В это время в прошлом году она еще была здорова. К Лорелее приехала Мэган с детьми, и они все дружно взялись за уборку в ее кухне. Тогда еще никто ничего не знал ни про Колина с Кайли, ни про Рори и его омерзительный образ жизни. И да, в тот день еда была гораздо вкусней. Еще как!

– Прекрасный ланч, – сказала Лорри и даже прослезилась. – Просто замечательный.

– Спасибо, дорогая, – ответила Вики и через стол пожала ее костлявую руку. – Ты всегда была такая милая.

* * *

От кого: Colin.bird@hotmail.com

Кому: MeganRoseLiddingtonBird@yahoo.co.uk; RoryBird2@hotmail.com; Bethanbabybird@arthouseframing.co.au.

27 марта 2005 года

Привет, мои дорогие дети!

Я пишу это письмо, сидя в кафе в Мадриде. Решил пожить несколько недель один, вне коммуны. Думаю, всем нам время от времени необходимо побыть одним. Тем более что в последнее время ситуация накалялась. Скажем так, сейчас она накалилась больше, чем обычно. У Эйди – это тот самый парень, с которым живет Кайли, – что-то вроде нервного срыва или мании, и что там у него. Не знаю. Не уверен. Но, насколько мне известно, он должен принимать какие-то лекарства, однако он отказывается их принимать. По этой причине теперь он неспособен спокойно воспринимать наши «отношения» и вообще не желает меня видеть. Если честно, то это произошло в очень даже удобный для меня момент. Раньше я надеялся, что со временем вы все примете мой выбор, который я сделал год назад. Но этого не произошло. Я же ужасно хочу всех вас видеть. Вы и я как будто находимся на противоположных сторонах кривого зеркала. Я вижу вас, но, как только пытаюсь дотронуться, вас уже там нет. Я понимаю, вокруг меня творится нечто совершенно безумное и одновременно смехотворное, но, с другой стороны, мы все, каждый по-своему, сделали в своей жизни не самый лучший выбор. Каждый из нас тащит на себе груз, о котором он не просил. Я очень надеялся, что вы поймете меня и дадите мне время и возможность наделать собственных ошибок, но я не виню вас за то, что этого не произошло. Вы мои дети. Я ваш отец. И должен быть лучше, чем я есть. Я прекрасно это понимаю. Если бы мой собственный отец – упокой господь его душу – поступил так же, как и я, думаю, я едва ли смог бы принять его выбор.

Пока что мне светит одно из двух.

А) Вернуться в коммуну, пережить то, что меня там ждет (знаю, ни один из вас не желает даже про это слышать, но, видит бог, я люблю ее, люблю всем сердцем), и продолжать надеяться, что вы когда-нибудь примиритесь с этим, хотя на самом деле этого не случится никогда.

Б) Махнуть рукой, притвориться, что ничего такого в моей жизни вообще не было, и ждать, что, возможно, вы все меня простите.

Выбор Софи, ей-богу…

А пока самое последнее фото Тиа. Ей сейчас пять с половиной. Она просто умница. Называет меня папой, если вам это интересно, и хотела бы в один прекрасный день увидеть всех вас, своих теть, кузин и кузенов. На Рождество мы ездили с ней в Ирландию. Там она тотчас подружилась со своими двоюродными братьями и сестрами с материнской стороны, но мою радость омрачала печаль по поводу того, что она ни разу не видела никого из вас, близких мне людей.

В общем, пока Эйди не поправится или уедет, я какое-то время пробуду в Мадриде и надеюсь, что, пока я здесь, я приму для себя решение по поводу всего, что происходит в моей жизни. Кроме меня и моих проблем, не забудьте позвонить матери на Пасху. Она проведет ее в обществе Вики, и, как вы наверняка знаете, возможно, это будет их последняя совместная Пасха. Пусть они почувствуют, что их кто-то любит.

Я тоже вас всех люблю. Вы даже не представляете, какую острую боль я испытываю из-за того, что я не с вами, зная, какие страдания я вам всем причинил. Счастливой вам Пасхи, мои прекрасные дети.

Люблю, целую, обнимаю.

Ваш отец.

Xxx

* * *

Мэган обвела взглядом стол. Это был, как они говорили друг другу, не день, а сплошные праздники. Восьмой день рождения Элфи. Пасхальное воскресенье. И еще, впервые проведя неделю вместе со всем пятым классом в детском лагере, домой вернулась Молли. За столом в произвольном порядке сидели все трое ее детей, Билл, его брат Фрэнк, подружка Фрэнка, Соня, их сын Фрэнк-младший, недавно овдовевший отец Билла, Бобби, и недавно разведенная ее лучшая подруга Шарлотта, она же мать лучшего школьного друга Элфи, Джеймса.

По такому случаю из других частей дома принесли дополнительные стулья, а Шарлотта захватила с собой четыре столовых прибора. По случаю праздника в качестве закуски были поданы устрицы и креветки с чесночным майонезом. В данный момент сидевшие за столом освобождали свои тарелки от жареного барашка с овощами в соусе из красного вина. Мэг, которая не могла похвастать тем, что она прирожденный повар, приготовила все эти угощения благодаря поваренной книге. Из-за предстоящих хлопот она поднялась уже в семь утра, разложила все ингредиенты на столе, скотчем приклеила к кафельным плиткам заранее распечатанный лист с указанием времени кулинарных операций, убрала волосы в хвост и взялась за дело. В отличие от обычных дней, она не стала ни на чем экономить, равно как не стала покупать готовый соус или картофель-фри. Нет, она собственноручно приготовила все с нуля. Это была их первая семейная Пасха за четыре года, сама она была беременна своим последним – она поклялась себе в этом – ребенком, и ей хотелось, чтобы это был идеальный день. Идеальный во всех отношениях.

Билл улыбнулся ей через стол.

– Отличная работа, – похвалил он. Мэган улыбнулась. Его слова как будто согрели ее изнутри. Последние несколько лет отношения между ними не ладились. Пару лет назад она даже выставила его за порог, сказав, что не может жить с человеком, у которого два мобильника, который едва ли не каждый раз ночует в офисе, с человеком, который орет на собственных детей, а на ее вопросы отвечает невнятным мычанием.

Она знала, что у него есть другая женщина. Возможно даже не одна, а целый их выводок. Если честно, ей было все равно. Лежа по ночам в постели одна, она представляла, как он где-нибудь в гостиничном номере, выпучив глаза и высунув язык, трахает сзади какую-нибудь изящную блондинку. Увы, эта картинка ничуть ее не расстраивала. Она представляла, как в звездную лондонскую ночь он лежит на одеяле с ее соперницей, миниатюрной и женственной, как кончиками пальцев гладит ее лицо, как с любовью и нежностью смотрит ей в глаза. Увы, это тоже ее не трогало. Подумаешь, пожала она плечами, по крайней мере, он хотя бы с кем-то счастлив.

Но в том-то и беда, что счастлив он с ними не был. С кем бы он там ни спал, с кем бы ни крутил романы, кого бы ни трахал, кого бы ни любил, он все равно ощущал себя несчастным. Именно поэтому она и выставила его вон. Он вернулся через три дня, с крошечной золотой птичкой на цепочке в коробочке из магазина «Либерти», и сказал:

– Пожалуйста, дай мне еще один шанс.

Как странно, словно по мановению волшебной палочки, все тотчас изменилось. Никакого крика, никакого ора, никаких односложных ответов, никаких ночевок вне стен дома. Спустя год, окончательно поверив, что они наконец вырвались из порочного круга, она предложила обзавестись еще одним – последним – ребенком.

– Я хотел предложить свадьбу, но раз ты предпочитаешь ребенка…

– Может, сначала ребенок, – с улыбкой ответила она, – и только потом свадьба?

Через полгода она забеременела.

– Кстати, – сказала она, дождавшись, когда голоса за столом стихнут, – в четверг я ходила на УЗИ, чтобы определить пол ребенка.

Шарлотта и Соня взволнованно ахнули. После двух практически не отличимых друг от друга мальчишек (да-да, когда они сидели, Элфи и Стэна было почти невозможно отличить друг от друга) и шестилетнего перерыва большинство присутствующих явно склонялись в пользу девочки. Если честно, Мэган была не против. Ее матери вроде как повезло: двое мальчишек и две дочери, но зато чем все это кончилось? Так что Мэг было все равно, главное, чтобы это был счастливый ребенок. Здоровый, счастливый ребенок с подкупающей улыбкой, послушный, не капризный.

– Это будет… – она выдержала театральную паузу и лишь затем, зная, что сейчас разочарует большинство тех, кто сейчас здесь сидит, едва ли не со злорадством закончила: – Еще один мальчик!

Разочарование присутствующих не скрылось от нее, хотя они и постарались завуалировать его в восторженных восклицаниях. Мэг улыбнулась. Ее четвертый ребенок. Последний. Она не могла дождаться встречи с ним. Пусть он станет для них самым главным на свете, той осью, вокруг которой будет вращаться вся их семья. Всеобщий любимец, он всегда будет в центре их внимания, даже если для этого потребуются все ее силы. Этот мальчик никогда не пропустит пасхальный обед, никому не нужный, никем не замечаемый. Мой мальчик, мой самый любимый мальчик, подумала она, потрогав живот.

После обеда, взяв мобильник, Мэг отправилась в самую тихую часть дома и, закрыв за собой дверь, позвонила матери. В ожидании, пока та ей ответит, Мэг вздохнула. Последний раз она навещала мать почти два месяца назад, и теперь ее терзали муки совести.

Вот она, обласканная любовью всей семьи, ее будущее как на ладони, светлое и счастливое, как в кино, на подходе еще один ребенок, как и она, любимый и желанный. В то время как мать за многие мили отсюда делит свой пасхальный обед со своей умирающей возлюбленной. И ей, старшей и любимой дочери, полагалось быть там, с ней. Мэг это знала. Возможно, для Вики это последняя Пасха. Если бы Мэг поехала к матери, она бы помогла остальным, пусть на время, забыть про хаос, царящий в их безумном семействе. Однако, рассмотрев этот шаг под всеми возможными углами, она поняла, что должна поступить эгоистично. Элфи хотел, чтобы на день рождения рядом с ним был его друг, Молли только что вернулась домой из поездки и не горела желанием снова собирать вещи и вновь трястись многие мили в машине, чтобы потом спать в чужой постели. Отца Билла тоже не хотелось оставлять одного – это его первая Пасха с тех пор, как он овдовел. Нет, она пригласила Лорелею, но лишь затем, чтобы ее потом не мучила совесть. Она ее не мучила. Совершенно.

– Привет! – сказала она, когда Лорелея на десятый раз наконец взяла трубку.

– Привет, дорогая. Как приятно слышать твой голос. Как там у вас дела?

– Хорошо, – уклончиво ответила Мэг. – Какой прекрасный день. А у тебя?

– Как тебе сказать… Все хорошо. Лучше не бывает.

– Где ты сейчас?

– Я у Вики. Мы только что попили чаю с пирожными.

– Это которые ты всегда себе покупаешь?

Мать сухо усмехнулась.

– Нет, моя дорогая. Только не сегодня. Впрочем, пирожные я действительно купила, но другие.

– Признайся, ты опять заставила всякой всячиной свою плиту? – Мэг пыталась говорить мягко, однако даже сама услышала в своем голосе раздражение.

Лорелея вздохнула. Мэг стало стыдно.

– Как там Вики? – спросила она, меняя тему.

– Держится. Ну, ты понимаешь. Выглядит просто кошмарно. Но ее дочери просто чудо. Поддерживают ее, как могут. Не отходят от нее ни на шаг.

Мэган ничего не сказала. Произнесенные в певучей манере Лорелеи, слова матери прозвучали совершенно невинно, но били наповал, как залп из двуствольного ружья.

– Случись такое с тобой… – осторожно начала Мэг.

– Я знаю. Я все прекрасно знаю. И тем не менее…

– Что – тем не менее?

– Не знаю. Все это так печально. Все. Абсолютно все. Все, что с нами случилось. Когда-то мы были такой дружной семьей. А теперь как какие-то цыгане, разбрелись кто куда.

Мэган на миг вспомнила мерзкое письмо от отца, которое она утром получила по электронной почте. Она прочла его и стерла примерно за тридцать секунд.

– Это жизнь, как ты понимаешь. Все семьи разные.

– Интересно, а как…

– Что интересно?

– Не знаю. Просто иногда я задаюсь вопросом, как бы сложились наши жизни, если бы Риз не… ну ты понимаешь…

– Не повесился? – закончила Мэг и поморщилась. Наверно, это прозвучало слишком резко, но, с другой стороны, ее матери почти шестьдесят. Риз свел счеты с жизнью четырнадцать лет назад. За это время уже можно было прийти в себя. Так что пора научиться называть вещи своими именами.

– Нет! – почти выкрикнула Лорелея. – То есть да. Как ты думаешь, Мэгги, мы были бы ближе друг к другу, если бы Риз был жив?

Мэг свободной рукой рассеянно погладила живот.

– Этого нам никогда не узнать, – вздохнула она.

– Я иногда просто поражаюсь тому, как легко мы это пережили. Ну, ты понимаешь. Иногда я думаю… честное слово, я почти не горевала. Удивительно, не правда ли?

Мэган резко втянула в себя воздух – у нее даже кольнуло под ребрами.

– То есть я, конечно, горевала. Но я по-настоящему не…

Мэган молчала. Интересно, что мать скажет дальше. Почему-то ей заранее сделалось страшно.

– Я не была убита горем. Тебе не кажется это странным? А ведь он был мой младшенький. Мой любимец. Я же не была убита горем.

Последующее молчание Мэган как губка впитала в себя недоумение Лорелеи по этому поводу. Было ясно: мать призналась в этом впервые, она только что осознала этот факт и не знала, как к этому отнестись.

– Согласна, мама, это странно. Очень странно и… – Она снова потерла живот, своего младшенького, и попыталась подобрать слова. Она поймала себя на том, что впервые в жизни ей представилась возможность заглянуть матери в душу, посмотреть, что там внутри, и, может, даже что-то там изменить. – Думаю, это как-то связано с твоими привычками. С твоей склонностью… собирать вещи. Думаю, это помогало тебе пережить горе. Ты потому не выбрасываешь вещи, что это отвлекает тебя от печальных мыслей, не дает эмоциям взять над тобой верх. Мне кажется…

– Мэгги, подожди! – восторженным голосом перебила ее мать. – Девочки только что внесли торт. Он прекрасен – сверху залит желтой глазурью и весь в цыплятах и пасхальных яйцах. Жаль, что ты его не видишь! Нет, он просто прелесть. Такого красивого пасхального торта я еще ни разу в жизни не видела! Ой, ты только посмотри, в самом центре шоколадное гнездышко. Нет, это просто прелесть, а не торт!

Мэган вздохнула и убрала со лба волосы. Нет, она ошиблась… Мать не готова к серьезному разговору. Она свернула разговор и вернулась за стол.

* * *

Бет сидела на террасе своей сиднейской квартиры. На коленях у нее лежала открытая книга. Впрочем, она не прочла в ней ни строчки, продолжая смотреть куда-то в пространство. Она так сидела вот уже почти три минуты. Последнее время такое случалось с ней все чаще и чаще. Она как будто выключалась, теряя сознание с открытыми глазами. Через пару мгновений она пришла в себя и тряхнула головой, отгоняя оцепенение. Затем посмотрела из стороны в сторону, пытаясь припомнить, что до этого делала, с кем была. Бет вспомнила, что сегодня воскресенье, что сейчас она одна, но через час должна быть дома у своего бойфренда Ричарда, и перед этим ей нужно принять душ и переодеться. Она убрала от лица волосы, закрыла книгу и встала.

Наверно, ей следует обратиться по поводу этих «отключек» к врачу. Что, если такое случится, когда она будет сидеть за рулем? Всего лишь пару дней назад с ней это произошло на работе.

– Бет, Бет! – окликнул ее начальник. – Бет? Земля вызывает, Бет!

Тогда все рассмеялись. Она же нервно улыбнулась и буркнула, оправдываясь:

– Простите, замечталась.

Нет, не замечталась. Правильнее было бы сказать, перенеслась в никуда.

Она приняла душ и переоделась, прицепила к челке заколку, застегнула ремешок черно-белых туфель на пробковой платформе, посмотрела на себя в зеркало, устало улыбнулась и поехала к Ричарду. Он встретил ее в дверях, одетый в свою обычную одежду – рубашку с короткими рукавами и джинсы. Он никогда не заморачивался насчет тряпок. Бет иногда казалось, что они довольно странная пара. Она вся такая гламурная, вечно в каких-то бантиках-брошечках-бусиках, он – простой, мускулистый, непритязательный парень.

Ричард притянул ее к себе – он всегда так делал, – словно мать маленького ребенка.

– Ммм, – произнес он. – Как вкусно пахнет.

Уезжая из дома, она побрызгала себя духами, купленными в местном бутике – их название было для нее в новинку, – Бет надеялась под их ароматом спрятать свое старое «я». В последнее время она буквально зациклилась на подобных вещах. Все в ней должно было быть «ее» – ее коронные духи, ее косой пробор, ее челка, заколка с бриллиантом, туфли в ярких тонах, розово-красная губная помада. Она была узнаваема с первого взгляда. Для других, но не для себя. В собственных глазах она по-прежнему оставалась чужой для самой себя.

– Посмотри, что я для нас купил, – сказал Ричард, подводя ее к кухонному столу и открывая ящик. С этими словами он вытащил пару пасхальных яиц и протянул одно ей.

– По четыре доллара за штуку. Счастливой Пасхи!

Бет держала яйцо на ладони и растерянно смотрела на него. Они всегда выбивали ее из колеи, эти милые английские штучки. Ричард их просто обожал. И знал, где можно купить пасхальные яйца. Бет же они всегда напрягали.

Она уже давно говорила с австралийской гнусавинкой, пересыпала свою речь австралийским сленгом, она давно стала австралийкой. Причем стопроцентной. Ей не нужны были эти милые «напоминания о родине». Для нее они были сродни чуточку зловещим открыткам от старых врагов.

– Спасибо, – сказала она, обнимая Ричарда. – И тебе тоже. Прости, но я не додумалась купить тебе подарок.

– Ничего страшного, – успокоил он Бет. – Я и не рассчитывал. К тому же я в курсе, что Пасха для тебя не самое счастливое время…

Бет улыбнулась и пожала плечами. Она в самом начале их знакомства рассказала ему про Риза. Не могла не рассказать. Как можно познакомиться с кем-то, не услышав неизбежный вопрос: «У тебя есть братья и сестры?» Нет, можно было и солгать или, по крайней мере, умолчать. Но она не была на такое способна. Не была и вряд ли когда-нибудь сможет.

– Вы что-нибудь делаете дома? – спросил он. – В смысле, как-то отмечаете этот день?

Дома. При этом слове Бет содрогнулась. Ее дом здесь.

– Нет, – тихо ответила она. – Ведь это случилось четырнадцать лет назад, и теперь уже кажется далеким прошлым. По-моему, теперь у всех нас другая жизнь.

Ричард понимающе кивнул, как будто ее ответ его удовлетворил. Хотя на самом деле – нет. Он налил ей кофе, и они вместе расположились на диване. Он обнял Бет за плечи и взял в руки пульт от телевизора. Окно было широко распахнуто, ветерок колыхал легкие занавески. Впрочем, солнце еще стояло довольно высоко, из окна доносился размеренный, успокаивающий рокот прибоя, крики детей на пляже, гул потока машин по прибрежному шоссе.

– Новые туфли? – спросил он, глядя на ее обувь.

Бет тоже посмотрела на них и улыбнулась.

– Нет, я купила их пару месяцев назад.

– Симпатичные, – похвалил Ричард. – Даже очень. Хотя я отдал бы сотню долларов, лишь бы увидеть тебя в обычных шлепанцах.

Бет ткнула его под ребра локтем. Это была его стандартная шутка.

Она посмотрела на пасхальное яйцо, которое лежало перед ней на столе. Одного взгляда хватило, чтобы тотчас вспомнить детство.

В ее голове кружились и плясали эти давние эпизоды. Она просто не могла не думать об Англии: о матери, о бедняжке Вики, о беременной Мэган. Потом она подумала об отцовском письме, которое этим утром обнаружила в электронной почте. Это письмо напоминало огромный гнойный нарыв. Быстро пробежав его глазами и почти не вникая в смысл, она на пару секунд подвела курсор к ссылке на фотографию Тиа, но затем передумала – нет-нет, слишком рано, она не готова к таким вещам – и, передернувшись, закрыла письмо. Но в одном отец был прав. Ее семья, ее близкие – она должна им позвонить. Будь она нормальным человеком, нормальным по-настоящему, а не как сейчас, лишь нацепившей маску нормальности, которую собственноручно смастерила из теплого, душистого воздуха Сиднея, да и всей Австралии, она бы так и поступила. Она бы позвонила каждому и сказала: «Счастливой Пасхи. Как поживаешь? Как дети? Как ты сама? Что ты приготовила к празднику? Я так по тебе соскучилась. Я тебя тоже люблю». На это ушло бы минут десять, не больше. Зато все были бы счастливы. Увы, она не могла этого сделать, причем сама не знала почему.

Вместо этого она зарылась головой в подмышку Ричарда, опершись о его сильное, крепкое, надежное плечо, и мысленно вытащив себя из прошлого, заставила вернуться в настоящий момент.

* * *

Рори открыл электронную почту и перечитал письма. Он сам не знал, почему он это делал. Это было все равно что отковыривать края пластыря, присохшего над омерзительной инфицированной раной. В этом не было никакого смысла. Содержание письма тоже плохо укладывалось в голове. В это время в прошлом году они с отцом зависали в его тату-салоне. Теперь же отец жил с его бывшей подружкой и матерью его дочери в коммуне хиппи. Это письмо все-таки надо было перечитать. Вдруг он пропустил какое-то важное слово или фразу и потому превратно его понял? Но нет. Вот оно. Написано черным по белому. Адский любовный треугольник. Да нет же, еще хуже, любовный квадрат, потому что он тоже часть этой фигуры.

Он видел их каждый день, мужчин вроде своего отца, пожилых, уставших, забитых и запуганных женами, которые боялись уподобиться собственным друзьям, неспособных принять тот факт, что они никому не нужны. Они приезжали сюда, в этот уголок мира, и находили женщин, которые помогали им свыкнуться с мыслью, что быть лузером вовсе не так обидно, как кажется. И вот теперь его отец пополнил их ряды. Какой позор.

Неужели отец действительно думает, что он интересен Кайли? Что ей нужен его ум? Его тело? Его сексуальность?

Рори невольно поежился.

Конечно же, нет! Колин нужен ей лишь затем, чтобы сохранить связь с его семьей. Чтобы не утратить связь с ним, Рори, отцом ее ребенка.

Рори перечитал письмо еще раз и закрыл.

Правду про отца и Кайли он узнал несколько месяцев назад. Они оба написали ему. Такие покаянные письма. Раньше отец не поддерживал с ним связи. Это было первое письмо, которое Рори получил от него. И адресовано оно было не ему лично, а сразу всем троим его детям. Впрочем, Рори это не слишком задело. Подумаешь, пожал он плечами.

Он уже давно не переживал по этому поводу, давно оборвав те редкие оставшиеся нити, что когда-то связывали его с семьей. Так что какая разница? Его это не колышет. Ему наплевать, как там Мэган и ее дети. Ему наплевать, как поживает его чокнутая мамаша и ее больная подружка. Наплевать, что с этой дурочкой Бет и ее занудливым новым бойфрендом. Ему наплевать, как живут Кайли и ее ребенок и что, собственно, происходит с его собственным папашей. Наплевать, как Тиа его называет, – папой, дедом или кем-то еще. Кому вообще есть до этого какое-то дело? Ну серьезно?

Рори вышел из интернет-кафе и вытащил из кармана мобильник. Звонил Оуэн.

– Слушаю.

– Привет, ты где?

– На Му-2. Как раз иду домой.

– Какого хрена ты там забыл?

– Никакого, проверял электронную почту.

– Срочно давай сюда. Я серьезно. Прямо сию гребаную секунду.

Сердце Рори забилось как бешеное. Он ускорил шаг.

– Эй, что там у тебя происходит?

– Ты, главное, давай сюда. И убедись, что за тобой нет хвоста.

– Чего? – Рори машинально оглянулся. Он не знал, что ожидал увидеть, однако решил, что, если бы ему грозила какая-то напасть, он бы ее сразу заметил.

– Скажи, я должен это выбросить? Что мне делать?

Но Оуэн уже дал отбой. Рори почувствовал прилив адреналина. Он сам не заметил, как с ходьбы перешел на легкий бег, и то и дело оглядывался через плечо. Чтобы добраться до клуба, у него ушло минут двадцать. Когда он распахнул двери и шагнул в заднюю комнату, то уже обливался потом. Оуэн сидел за письменным столом. Работающий вентилятор ворошил листы бумаги на столе. Сам Оуэн выглядел удивительно спокойным. Непробиваемым. На стульях перед ним сидели двое тайцев в брюках и рубашках с короткими рукавами. Когда Рори вошел, оба вскочили и посмотрели на него. Рори смутно узнал одного из них. Где-то он его уже видел.

– Это он, – произнес Оуэн. – Тот самый человек, что поставляет в мой бар наркотики. Арестуйте его.

Оба тайца кивнули. Один из них встал и развернул Рори спиной к столу Оуэна; второй тем временем надел на него наручники. Затем руки тайца обшарили его карманы, откуда извлекли пакетики с таблетками и порошком. Его товар.

– Оуэн? – выдохнул Рори, глядя на своего друга снизу вверх и вдыхая запах теплого дерева письменного стола. – Ты что, приятель?

– Ты мне не приятель. Ты наркоторговец.

Оуэн поднялся и открыл тайским полицейским дверь. Ощущая на себе их крепкие руки, Рори умоляющим взглядом посмотрел через плечо на своего друга.

– Я серьезно, Оуэн, в чем дело? Что за фигня? Что происходит? – Последние слова он прокричал сквозь закрытую дверь. Его каблуки волочились по полу клуба. Девушки и посетители в ужасе смотрели на него. – Ради бога, да помогите же мне, хоть кто-нибудь! Оуэн!

Каким-то образом два полицейских-тайца выволокли его на улицу. Они что-то кричали ему на тайском, время от времени вставляя английские слова.

– Не дергайся. Просто иди вперед!

На улице их ждала полицейская машина. Идя в клуб, Рори не заметил никакой машины. Его грубо запихали внутрь и захлопнули за ним двери. Он оказался на раскаленном металлическом полу. Внутри фургон провонял потом и табаком. Машина медленно поползла по забитым людьми улицам. Рори закрыл глаза и снова увидел лицо Оуэна. Спокойное, непробиваемое выражение профессионального разочарования, а под ним – удовлетворение по поводу того, что он решил проблему и сумел выйти сухим из воды. Спас свой бизнес.

Рори сник. Черт, он едва ли не свято уверовал в то, что Оуэн его друг. А ведь голоса в его голове не раз твердили ему: «Не доверяй этому типу. Он преследует лишь свои интересы. На тебя ему наплевать». Но Рори пропускал мимо ушей эти предостережения и наивно убедил себя, будто занимает в грязном, продажном мирке Оуэна особое место. Разозлившись на самого себя, Рори больно вжал себе под ребра локти.

– Вот гад! – крикнул он, давая выход злости, и ткнул подметками в стены фургона. – Вонючий, гребаный гад!

Он был готов выть и плакать от отчаяния. Еще пару раз лягнув фургон, он попытался взять себя руки. Глубокий вдох. Выдох. Спокойно, чувак. Что случилось, то случилось. Это должно было случиться. Это висело над ним с того момента, когда в Испании он бросил Кайли одну с восьмимесячным ребенком. Молот и наковальня над его головой. И вот теперь они обрушились на него.

Ну что ж, подумал он. С кем не бывает.

10

Вторник 11 января 2011 года

Дорогой Джим!

Я знала, что ты меня поймешь. Честное слово, у меня такое чувство, будто я могу рассказать тебе все, абсолютно все. И я надеюсь (да-да!), что и ты чувствуешь то же самое. Я подозревала, что твое «молчание» на Новый год было результатом «перебора». Ничего страшного. По крайней мере, в том, что касается алкоголя, ты более-менее держишь себя в руках. (Время от времени мы все имеем право тряхнуть стариной! Даже алкоголики.) Что, кстати, применительно ко мне и моему так называемому «накопительству». Эх, Джим, даже мне самой видно, что я потихоньку теряю над этим процессом контроль. И дело даже не в том, что вокруг меня груды всякой всячины. Честное слово, с этим я могу жить. Я даже все это люблю. (Хотя и скучаю по своей кухне, своей ванной, по тем вещам, которые я больше просто не в состоянии видеть. Фотографии, любимая одежда, другие вещи. Ну да ладно…) Нет, вещи – это не проблема. Проблема – отсутствие денег. Колин, мой бывший муж, раньше высылал мне деньги, но потом эта сучка, с которой он живет, велела ему прекратить делать это. По ее словам, он, видите ли, «слишком много помогал мне». Боже мой, Джим. Я была готова их придушить. А этот его тон, такой снисходительный, как будто я маленькая девочка, а он мой дорогой папочка, который ради благого дела вынужден быть жестоким. У меня нет слов. Я с тех пор не общаюсь с ним. Мерзавец. Из-за него я сейчас едва ли не питаюсь святым духом. Но все равно (да поможет мне господь) продолжаю ПОКУПАТЬ. Да-да, я трачу деньги, которых у меня нет, покупая то, что мне не нужно, и не могу ничего с собой поделать. Абсолютно ничего. Я прихожу в супермаркет с пустым кошельком, пытаюсь наскрести мелочь, чтобы расплатиться за покупки, половину которых вынуждена вернуть на полки. Я часто голодаю. Ну не смешно ли? Голодаю, но при этом покупаю всякую ненужную чепуху. Потому что мне нравится покупать милые мелочи вроде картинки на стену или упаковки бельевых прищепок. Это доставляет мне большее удовольствие, чем еда. Да-да, Джим, так оно и есть. Уверена, что ты понимаешь. Знаю, что иначе быть не может.

Ну да ладно. Перехожу к другому. Рори. Ты хотел больше услышать о Рори.

Бедный Рори. Он всегда был сильнее Риза. Так ведь бывает всегда – из двоих один главный. Когда рождаются сразу два ребенка, невозможно избежать сравнений. Рори был выше ростом, умнее, счастливее, симпатичнее. Такой уж он. А еще он был больше брата подвержен влиянию – сверстников, окружения, толпы. Не привык думать своей головой. После же того как мы потеряли Риза, после того, как он лишился своего брата-близнеца, он как будто растерялся, утратил всякие ориентиры. Не знал, что ему делать. Просто ждал, что кто-то придет и решит за него, как ему жить дальше. И, к сожалению, такой человек появился. Это была она, Кайли. Она увезла его в какую-то глухомань, где нет ни телефонов, ни машин, ни денег, забеременела против его желания, настроила его против меня, против США, превратила его жизнь в ад. В конечном итоге он оставил ее с ребенком и отправился работать на одного наркодельца в Таиланд.

Как и следовало ожидать, все закончилось тем, что теперь он отбывает пятилетний срок за хранение тяжелых наркотиков. В тюрьме, в Краби. Скажи, Джим, ты можешь себе это представить? Неужели можешь?

Но со дня на день его должны выпустить. Мне об этом сказала Мэган. А она прочитала об этом в газете. Мэг предлагала ему подавать на апелляцию, чтобы опротестовать приговор. Но Рори сказал ей «нет». Мол, отсидит положенное. Мол, такова его «судьба». Он не ответил ни на одно наше письмо, сказал, что не желает нас видеть. Он совершенно отстранился от нас, стал для нас чужим человеком. Он как будто извлек из себя ДНК, чтобы не иметь к нам никакого отношения. Я не знаю, кто он сейчас. Не имею ни малейшего представления.

Скажи, Джим, ты поверил бы мне, если бы я сказала, что когда-то мы были дружной семьей? Что нас связывали крепкие узы, которые, казалось, никому не разорвать. И вот теперь от этой семьи ничего не осталось. Мы разбросаны по всему миру. Нас больше ничего не связывает. Абсолютно ничего.

Только прошлое.

Скажи, Джим, ты хотел бы, чтобы у тебя было больше детей? Извини, я понимаю, это бестактный вопрос, учитывая, что произошло с твоим сыном. Но мне интересно знать. Лично я считала, что много детей – это хорошо, потому что я буду близка хотя бы с одним из них. Хотя бы один из них станет моим близким другом. Увы, Джим, никто из них им так и не стал. Все как один превратились в чужих людей. А ведь это мои дети!

В любом случае, извини. Письмо получилось депрессивным. Обещаю в следующий раз быть более оптимистичной и написать что-то веселое.

Расскажи мне как можно больше о своей жизни, Джим. Например, о своей квартире. Какая она? Что ты видишь, когда пишешь мне письмо?

С огромной-преогромной любовью,

Л.

xxxxxxxxxxx

Aпрель 2011 года

Увидев в дверях номера деда, Молли смутилась. Она лежала на животе на кровати с пультом в руке, нацелив его на телевизор. Она торопливо села.

– Привет, Молли!

– Привет! – еле слышно пискнула она и кивнула.

– Тебя не узнать. Ты так выросла! – заметил Колин.

Молли ответила ему натянутой улыбкой и постаралась скрыть смущение. Все эти годы Мэг старалась не обсуждать отца при детях, держала свое мнение при себе, не позволяя чувствам взять над собой верх. Увы, полностью оградить детей было невозможно. То там, то здесь в ее словах проскальзывала обида и осуждение. Молли же была уже достаточно взрослой, чтобы осознать весь этот кошмар – ее дед живет с бывшей подружкой собственного сына!

– Это в духе пресловутых «жизненных историй», которые описываются в бульварных журнальчиках, что валяются в приемной у стоматолога, – как-то раз заметила она и передернулась от омерзения.

Мэг вытащила из-под туалетного столика пуфик для отца и включила чайник.

– Где ты остановился? – спросила она.

Не сводя глаз со старшей внучки, Колин улыбнулся. Взгляд его был полон сожаления.

– Я думал, что вы в нашем доме. Не думаю, что отель мне сейчас по карману.

– Пожалуй, – согласилась Мэг. – На что ты сейчас живешь?

– Ну, во-первых, пенсия. Кроме того, Кайли тоже немного зарабатывает своими курсами.

– Это что еще за курсы?

– Ну, даже не знаю, как их тебе описать. Что-то вроде тренингов по семейным отношениям. – Он виновато улыбнулся. Мэг передернулась. Нет, ей лучше не слышать таких вещей.

– Кстати, – сказала она, меняя тему разговора, – если ты хочешь пожить в доме, тебе придется занять бывшую спальню Риза.

Колин пожал плечами.

– Я примерно так и подумал. Меня это устраивает.

«Меня это устраивает». Боже, подумала Мэг, что он за человек?

– И тебе придется питаться в городе. Кухни там как таковой нет. Как нет ванны и душа. Только туалет на лестничной площадке.

Колин кивнул.

– Ничего страшного. Я привык обходиться минимальными удобствами.

Закипел чайник. Мэг налила кипятка в стильный стеклянный заварочник, в который заранее насыпала свежую заварку. Потом открыла перевязанный черной лентой пакет с домашним печеньем и высыпала его на фарфоровую тарелку. При этом она пыталась не думать о контрасте между собой и отцом, между дорогим отелем и печеньем за пять фунтов и пустой комнатой его давно умершего сына. Между домом с пятью спальнями в Тафнелл-парке, с охраняемой парковкой и видеокамерами, и картонной лачугой в пыльной коммуне на юге Испании, с биотуалетом и козой на привязи у ворот (по крайней мере, она так себе все это представляла). Между ее безупречно белой, выстиранной и выглаженной блузкой и его мятой, выцветшей на солнце футболкой.

Ее отец. В это верилось с трудом.

От нее не скрылось, что Молли с любопытством рассматривает деда, подмечая каждое его движение, как будто ей предстояло написать отчет. Достав из мини-бара бутылку молока, она перелила его в кувшин.

– Мы разговаривали с коронерами, – сказала она и выложила Колину все малоприятные подробности. – Тело отдадут завтра утром. Как ты понимаешь, мы бы хотели…

– Самые простые похороны.

– Да, – ответила Мэг и умолкла. Вначале ей не терпелось поскорее получить из морга тело матери, поскорее взяться за организацию похорон. Как вдруг, совершенно внезапно, эта энергия покинула ее. – Ты должен взять их на себя, – добавила она.

Колин кивнул.

– Согласен. Да-да, конечно. Я все организую. Скажи, она оставила…

– Нет, – ответила Мэг. – Ничего. Хотя, мне кажется, мы можем что-нибудь придумать. Танцы, музыку. Яркие шары. Это было бы в ее духе.

Колин печально улыбнулся и повернулся к Молли.

– Ты помнишь ее? Свою бабушку?

Молли застенчиво пожала плечами.

– Немного. Помню, как она сидит в кресле у себя в спальне. Помню, что она была немного… странная.

Колин вздохнул.

– Печально, не правда ли? – произнес он и повернулся к дочери. – Печально, что ее внуки не застали ее в лучшие ее годы. Ну, ты понимаешь, когда она была полна оптимизма, когда энергия била из нее ключом.

Мэг кивнула, а сама подумала, что то же самое можно сказать и про других. Как жаль, что Молли видит деда таким – грязноватым, неухоженным стариком. Где теперь тот добрый, терпеливый отец, который играл такую важную роль в воспитании своих детей? Как жаль, что Молли знает своего дядю лишь как наркоторговца, который провел последние пять лет своей жизни в таиландской тюрьме. Где тот красивый, светловолосый, улыбчивый парень, по которому сохли все девчонки в их школе? Как жаль, что Молли знает о своей тете Бет лишь понаслышке. Как об этакой тени, обитающей где-то на другом конце света? Где та милая, наивная младшая сестренка, вокруг которой когда-то вращалась вселенная Мэг? И как жаль, что Молли никогда не знала своего второго дядю, потому что он повесился, когда ему было всего шестнадцать лет.

– Как там Бет? – спросил Колин, врываясь в ее мысли. – Что с ней?

Мэган бросила в его сторону предостерегающий взгляд и покосилась на Молли. Та ничего не знала. Мэг удалось оградить дочь от излишних подробностей.

– Я лишь спрашиваю, сумела ли ты дозвониться до нее? Она приедет?

– Я послала ей электронное письмо, но на ее звонки отвечать не стала.

Колин понимающе кивнул.

– То есть она уже летит сюда? Теоретически?

– Думаю, да, наверно. С другой стороны, у нее вполне может быть очередной нервный срыв, – ответила Мэг, равнодушно пожимая плечами.

– То есть пока есть только мы двое, – подвел итог Колин.

– Да, – ответила Мэг, чувствуя, как по спине забегали мурашки. – Пока.

Сентябрь 2006 года

От кого: Rainbowbelle@yahoo.co.uk

Кому: MeganRoseLiddingtonBird@yahoo.co.uk; RoryBird2@hotmail.com Bethanbabybird@arthouseframing.co.au; Colin.bird@hotmail.com

Мои дорогие родные,

Я пишу вам сразу всем, потому что мой язык и губы отказываются произнести эти слова. Но вчера утром, в 11.16, умерла моя драгоценная Вики. Для меня своего рода честь, что это произошло на моих глазах, и это была тихая, мирная кончина. Со мной были Мэдди и Софи, а также Тим и ее мать. Это был хороший конец прекрасной жизни. Теперь она избавлена от страданий.

Но я должна задать вам всем один важный вопрос. В последние годы я, как могла, пыталась примириться с бойкими крыльями моих птенцов, которые разлетались прочь из семейного гнезда, порой даже на другие континенты. Я отпустила вас всех. И вот теперь прошу вас вернуться обратно. На похороны. Ради меня. Я не могу стоять у края могилы с чужими детьми, с чужим бывшим мужем. Я хочу стоять рядом со своей семьей, со своими родными и близкими.

Похороны состоятся в пятницу, в три часа дня, на кладбище в Миклтоне. Поминки будут в местном пабе. Вики всех вас очень любила и даже завещала вам кое-какие мелочи. Я была бы счастлива вручить их вам собственноручно.

Бет, если тебе нужны деньги на авиабилет, дай мне знать. Мэг, Мэдди и Софи говорят, что ты с детьми можешь остановиться в их квартире, а они пока побудут в квартире Тима. То же касается и тебя, Бет. Ты, конечно, можешь пожить и у меня, но я предупреждаю, что тут небольшой кавардак. Как обычно. Прошу вас, ответьте мне как можно скорее. Мне нужна ваша поддержка. Я вовсе не такая сильная, как мне всегда казалось.

С любовью и от всего сердца,

Ваша мама, Лорелея.

xxxx

* * *

Бет потуже запахнула на горле воротник бархатного жакета и попыталась не шарахаться в сторону, когда мимо нее проходили незнакомые люди. Лондон казался ей непривычным, почти незнакомым. Улицы походили на странные воспоминания, люди как будто явились из далекого будущего. Все было не так. Весь в трещинах и коварных ямках, тротуар блестел лужами. Бет осторожно, с ужасом, обходила их, как будто это были противопехотные мины. Неожиданно перед ней возникла толстая женщина с коляской для близнецов. Бет тотчас отпрянула в сторону. Почему-то ей сделалось страшно, что женщина посмотрит на нее и, увидев нечто такое, что ей не понравится, начнет на нее кричать.

Улица, где жила Мэг, была следующей с левой стороны. Бет хотела было на всякий случай проверить дорогу на смартфоне, но побоялась вытащить его из сумки – вдруг кто-то выхватит его у нее из рук.

Странная женщина.

Она ни разу не была у Мэг дома. Она не видела Билла с 2003 года. Она не видела свою племянницу и племянников с тех пор, когда те были совсем маленькими. Самого младшего она вообще ни разу не видела. Ей было тридцать четыре года. Не замужем. Тощая. Она только-только начала приходить в себя после нервного срыва, который случился с ней в прошлом году. Почти полгода она провела в постели, плача или глядя в потолок. Завтра утром ей предстоит присутствовать на похоронах, которые наверняка будут невыносимо печальны. Так что ей есть из-за чего переживать, а не только о том, что кто-то вырвет у нее из рук мобильник.

И все же…

Наверное, зря она это сделала. Не нужно было ей в ее хрупком, ранимом состоянии лететь на другой край света, чтобы воссоединиться с семьей. Она пыталась отказаться. Пыталась уговорить мать, что будет лучше, если она останется дома. Она изобретала всяческие причины и отговорки, но мать в два счета разносила их в пух и прах. И тогда она откуда-то нашла в себе силы и убедила себя, что сможет это сделать, что она должна это сделать и она это сделает. Мэг заказала ей авиабилеты и настояла на том, чтобы Бет прилетела.

– У нас тут много места. Хватит всем.

Помнится, она тогда вздрогнула при одной только мысли об этом. Но, поразмыслив, решила, что так даже лучше. Как только она окажется дома у Мэг, ей до самого отлета домой не нужно будет ни о чем думать. Мэг позаботится обо всем.

Что касается Билла. Нет. В ее голове просто нет места мыслям о Билле. Билл не имеет к ней отношения. Это мужчина ее сестры. Только и всего.

Завернув за угол, она оказалась на улице, застроенной внушительными викторианскими особняками на две семьи, каждый со своей собственной парковкой и красивыми, огромными деревьями у входа. Было еще довольно рано. Ее самолет приземлился в девять утра. Билла она увидит гораздо позже. Она уже решила, что сошлется на разницу во времени, и, когда он вернется с работы домой, она уже ляжет спать.

Дом Мэг был перед ней. Настоящий дворец по сравнению с квартирой, в которой сестра жила во время ее последнего приезда в Англию. Трехэтажный особняк. Фасад в четыре окна. Красивые жалюзи. На подъездной дорожке стоит огромный автомобиль. Дом как будто недавно почистили и покрасили. Едва ли не сегодня утром.

Бет позвонила, поправила воротник жакета и пышную черную челку. Затем посмотрела на свои желтые туфли и прочистила горло. Ее так и подмывало развернуться и уйти. Поздно, ей уже открыли. Перед ней стояла старшая сестра. В красном облегающем платье, в туфлях с квадратными мысами, кудрявые волосы коротко подстрижены. Слишком коротко. Но как же ее разнесло! Просто невероятно. Бет пару секунд смотрела на сестру, открыв рот.

– Привет! – произнесла она наконец.

А в следующий миг оказалась в удушающих объятьях, зажатая между огромными, пухлыми руками и таким же огромным, мягким животом, поверх которого она явственно ощутила твердость утягивающего корсета. Сквозь туман усталости, недосыпа и явного культурного шока Бет подумала, что сестра все это надела ради нее. Чтобы выглядеть более стройной. В глазах своей Бет.

– Ты прекрасно выглядишь, – сказала она, как только Мэг разжала объятья.

– Неправда, – ответила та. – Меня разнесло. Я теперь ужасно толстая. Но все равно спасибо. А ты, – она с любовью заглянула Бет в глаза и той захотелось сжаться до размеров семечка одуванчика, и чтобы ветер поскорее унес ее отсюда, – ты выглядишь просто потрясающе! Даже не верится, что у тебя за спиной длительный перелет! Честное слово! Мне нравится твой жакет! – Мэг закрыла за ней входную дверь, взяла из рук Бет рюкзак, поставила его рядом с нижней ступенькой лестницы и повела сестру в гостиную. Кремового оттенка диваны, кремовый ковер, фотографии в рамках, отделанный мрамором камин, стеклянный кофейный столик, все с намеком на модерн, но лишь с намеком. Как будто Мэг опасалась слишком смелых решений – вдруг она допустит ошибку или ее не так поймут?

– Как красиво, – похвалила Бет.

– Это же дом, – сказала Мэг, вытаскивая из коляски рыжеволосого младенца и демонстрируя его сестре. – Это наш Медвежонок Чарли.

Малыш с любопытством посмотрел на Бет. Он был толст и как будто слегка сердит, однако при виде Бет радостно задрыгал ножками и расплылся в улыбке.

– Это твоя тетя Бет, – проворковала сестра ему на ухо. – Она приехала к нам из далекой Австралии, чтобы познакомиться с тобой. Да-да, именно за этим!

Она несколько раз энергично подбросила малыша, и тот расцвел еще больше.

– Он просто красавец, – сказала Бет. – И похож на своих братьев.

– Знаю, – ответила Мэг. – Просто удивительно, не правда ли? Прям как тройня с разницей в восемь лет. Хочешь подержать?

Бет с опаской посмотрела на племянника. Похоже, в полных материнских руках тот был вполне доволен жизнью.

– Э-э-э…

– Ничего страшного, – отозвалась Мэг, вновь прижимая сына к себе. – Некоторые люди любят тискать чужих детей. Я не из их числа. Зато я обожаю тискать своих. Правда, Медвежонок Чарли?

Мэг посмотрела на сестру поверх головы ребенка и улыбнулась.

– Я так рада тебя видеть. Мне так тебя не хватало.

– А мне тебя, – улыбнулась Бет и зевнула.

– Это просто уму непостижимо. Мы ведь сестры. Мы ведь росли вместе, мы были неразлучны. И вот теперь не видим друг друга. Да что там! Даже не перезваниваемся. Нет, это просто безумие.

Бет кивнула. Перед глазами все поплыло. Она ощутила, как откуда-то из глубины ее «я» по телу разливается предательская слабость.

– Мне и в голову не могло прийти, что тебя занесет на другой край света. Это было так неожиданно!

Бет слышала, как в голове и в ушах стучит кровь. В глазах двоилось. Она видела перед собой двух Мэг и двух Чарльзов. Во рту пересохло. Она попыталась встать и уйти. Но она не знала куда.

– Бет, что с тобой? Тебе плохо?

Стены комнаты поплыли и стали смыкаться, словно шторы. Секунду спустя она лишилась чувств.

Когда она пришла в себя, то лежала на кремовой софе. Желтые туфли аккуратно стояли на полу. Бархатный жакет укрывал ее тело, словно одеяло. Мэг стояла рядом с ней – в руке стакан воды, на лице озабоченность.

– Боже мой, Бет, ты до смерти меня напугала. С тобой все порядке?

Бет кивнула и медленно села. Похоже, приступ прошел; кровь вновь беспрепятственно циркулировала по ее телу. Взяв из рук Мэг стакан с водой, она сделала глоток.

– Извини, я не нарочно, – сказала она.

– Что происходит, Бетти?

Бет покачала головой.

– Ничего, – ответила она. – Наверно, виноват долгий перелет. И еще, наверное, мне нужно что-то съесть.

– На, – сестра сунула ей батончик с орехами. – Ешь, – приказала она.

Бет сняла упаковку и откусила кусочек. В самолете она не ела. Ничего, кроме хрустяшек, которые подают к соку. Она сама не знала почему. Наверное, ей не понравился запах, в котором ее нос уловил что-то уксусное. Но в обморок она упала вовсе не потому, что была голодна. Нет, это не голод. Это паника.

Малыш сидел на полу и играл с пряжками на ее туфлях. Мэг выхватила их у него.

– Нельзя, Медвежонок. Туфли грязные. Ты понял? Они грязные. Фу!

Чарли вопросительно посмотрел на нее. Бет так и подмывало сказать: «Да, я знаю. Порой с ней такое бывает».

Она обменялась с малышом заговорщическим взглядом и еще немного погрызла батончик. Ей показалось, что она вроде бы пришла в себя и даже слегка расслабилась. В этот момент на лестнице раздались шаги. Она посмотрела на Мэг, взглядом спрашивая, мол, кто это? В следующее мгновение в дверях вырос Билл. Он стоял с телефоном в руке. На его лице застыло смущенное выражение. Он посмотрел на Бет и сказал:

– Привет, незнакомка!

Он ничуть не изменился. Те же густые завитки, те же мягкие черты лица, то же удивленное выражение, как будто весь мир был большой глупой шуткой, над которой он, человек умный, отказывался смеяться.

– Билл, – сказала она. – Что ты здесь делаешь?

Он сделал вид, будто оглядывается по сторонам, как будто что-то искал, после чего рассмеялся хрипловатым смехом.

– Я здесь живу!

Бет стало слегка не по себе, но она заставила себя улыбнуться.

– Я думала, ты будешь на работе.

– Сегодня я работаю дома, – ответил он и, повернувшись к Мэг, сказал: – Случайно, не знаешь, где зарядное устройство для моего телефона?

– Нет, мой дорогой, не имею ни малейшего понятия, – со вздохом ответила Мэг и взглядом указала на сестру. – Ты не хочешь по-настоящему поздороваться с Бет? Ты ведь не видел ее почти сто лет!

Билл нахмурился, потом улыбнулся и произнес:

– Извини, Бет. Конечно же, я рад тебя видеть. – С этими словами он шагнул к ней, взял за плечи и расцеловал в обе щеки. – Жаль, что мы видимся при таких обстоятельствах. Но я все равно рад. Ты потрясающе выглядишь.

Бет ждала этого тянущего ощущения внизу живота, нахлынувшего желания. Ждала, а оно так и не пришло. Тогда она улыбнулась и сказала:

– Спасибо. Ты тоже.

Билл едва заметно фыркнул.

– Неправда. Но все равно спасибо. Ладно, пойду работать дальше. Увидимся позже. Кстати, – он на секунду умолк, – сегодня моя очередь забирать детей из школы. Не хочешь составить мне компанию? Думаю, это поможет тебе слегка прийти в себя после долгого перелета.

Бет улыбнулась. У нее как будто гора свалилась с плеч.

– С удовольствием, – ответила она.

* * *

– Эх, – сказал Билл, берясь за ручки коляски. Чарли был завернут в серое одеяло, правда, ножки торчали наружу. Малыш крепко спал. – Как давно все это было, Бет.

На тротуаре уже лежали первые осенние листья. Бет поддала их мыском туфли и улыбнулась.

– Да, слава богу.

Билл рассмеялся.

– Согласись, все было не так уж и плохо.

Бет посмотрела на него, отказываясь верить собственным ушам.

– Билл, – сказала она. – Мэг – моя сестра. Ты – мой зять. Разумеется, это было плохо.

– Я имел в виду совсем другое, – поправился он.

– Знаю. И тем не менее. Я не могу так легко и просто смотреть на подобные вещи. Этого не должно было случиться. Это ненормально.

– Очаровательно!

– Но так и было. Я была ненормальной. Я и сейчас ненормальная. Мне нужно проделать долгий путь, прежде чем я смогу назвать себя нормальной. Но тогда… не знаю даже, о чем я думала. – Она покачала головой.

– Прекрати, – произнес Билл. – Не надо строить из себя чокнутую. Уверяю тебя, с тобой все было в порядке. Ты была само очарование. Ты была красавицей. Ты…

– Спала с мужчиной родной сестры. – Бет снова покачала головой. – Нет, Билл, не знаю, как ты теперь к этому относишься, но лично я – крайне отрицательно. Ты меня понимаешь. Этого не должно было быть. Не должно. Не должно быть никаких теплых воспоминаний, никакой ностальгии. Этого просто не было.

Билл замедлил шаг и посмотрел на нее. Посмотрел так, как будто хотел что-то сказать. Но лишь вздохнул и отвернулся.

– Я бы воздержался от столь радикального вердикта. Согласен, это была ошибка. Меня следует расстрелять за то, какому риску я подверг наши отношения, какое зло я мог причинить собственной семье. Поверь мне, я тоже рад, что между нами все кончено. Честное слово. И все-таки это было прекрасно. Разве не так? Я имею в виду, в самом начале. Ты помнишь, как…

– Прекрати! – Бет резко обернулась и толкнула его ладонью в грудь. – Довольно!

Билл улыбнулся и поднял руки – мол, сдаюсь.

– Ну хорошо, – ответил он. – Воспоминания оставлю при себе.

– Вот и прекрасно. Сделай одолжение.

Билл театрально вздохнул, и на миг воцарилось молчание.

– Скажи, – произнес он, – в данной момент в твоей жизни кто-то есть?

Бет покачала головой.

– А что там у тебя с этим твоим австралийцем?

– С Джейсоном? – уточнила она и удивилась тому, что спустя столько лет назвала его по имени. – Господи, ничего. Все длилось буквально наносекунду.

– Но это помогло тебе вырваться на свободу?

– Помогло. Да, всего на миг. А потом у меня был Ричард.

– Ах да. Помню, Мэг упоминала какого-то Ричарда…

– Да, он был англичанин. Симпатичный. Даже слишком. Все шло прекрасно. Лучше не бывает. У меня была хорошая работа. Квартира. Я получила гражданство. Как вдруг… Со мной случился нервный срыв.

Светлые брови Билла поползли вверх.

– Если честно, я была на грани нервного срыва еще будучи подростком. С тех пор, как умер Риз. Я как будто повисла над бездной. Хотя сама об этом даже не подозревала. Не повстречай я тогда Джейсона, не будь он таким настырным, я, возможно, никогда бы не уехала из дома. Разве это не ужасно? Я могла навсегда остаться там, в этом кошмарном доме. И все же это мое новое «я» в Сиднее было лишь фасадом, за которым не оказалось ничего реального. Как будто фундамент дома моей мечты был сделан из песка, и поэтому этот дом вскоре рухнул. Я шесть месяцев пролежала в постели. Прощай, работа. Прощай, Ричард.

– Он тебя бросил? Не остался с тобой?

– Потому что я этого не хотела! – сердито ответила Бет. – Он был частью проблемы. Он был декорацией. Бутафорией. Вот какой была моя жизнь. – Бет передернулась. – Я так до конца и не оправилась. Мне не следовало приезжать сюда. Нужно было остаться дома.

– Дома.

– Да. Дома. В Сиднее. Но мать настояла на моем приезде.

– Вдруг это пойдет тебе на пользу?

Бет одарила его колючим взглядом. Боже, какой идиот! Честное слово, о чем только она думала все эти годы!

Они подошли к школе, в которую ходили сыновья Мэг. Викторианское здание из красного кирпича, пять этажей. Вид очень городской и очень внушительный. Вокруг игровой площадки и у ворот толпятся родители. Некоторые курят. Лично она ни за что бы не отправила сюда своих детей. Они бы пошли учиться в небольшую сельскую школу, милую, уютную, как будто из мультика, в какой когда-то училась она сама.

– Ты идешь? – спросила она у Билла, пока тот затаскивал коляску на ступеньки, ведущие на игровую площадку.

– На похороны? – уточнил он, кивком поприветствовав какую-то мамашу в платочке.

– Да.

– Не знаю, – пожал плечами Билл. – Думаю, мне не стоит. Да и на работе сейчас запарка. С другой стороны, Вики была мне симпатична. В некотором смысле мы с ней были очень близки.

Бет что-то нерешительно промычала в ответ.

– Ладно, приму решение завтра.

– Это будет просто ужасно, – сказала Бет. – Эти ее дочери…

Билл кивнул. На какой-то миг в его глазах промелькнуло нечто такое, что напомнило Бет о том, что она любила его все эти годы. Его глаза как будто затуманились слезами. Нет, он вовсе не бездушный сухарь. Вытащив Чарльза из коляски, он крепко прижал его к себе.

* * *

– Я выставила его за дверь, – сказала Мэг в тот вечер за большим бокалом вина. – Года три назад.

Молли смотрела в соседней комнате телевизор, старшие мальчики и Билл играли в саду в крикет. Младший, Чарльз, спал. Был еще довольно светлый ранний вечер, похожий на усталый хвост лета. Перед Бет на столе стояла банка кока-колы. В окне – в шортах, носках и кроссовках – промелькнул Билл. Рассеянно отметив про себя, какой дурацкий у него вид, Бет повернулась к Мэг.

– Что?! – воскликнула она. – Кого? Билла? Это из-за чего?

Сестра злорадно вздохнула, готовясь сделать свое следующее заявление.

– Мне было от него тошно, – сказала она. – В смысле, я была уверена, что у него роман на стороне.

Бет кивнула и поднесла к губам кока-колу.

– Причем не один. Все время ходил раздраженный. И что еще хуже, вечно орал на детей. У меня не было сил это терпеть. Я подумала, что без него мне будет лучше.

– О боже, и когда это было?

– Давно. Вскоре после того, как ты уехала в Австралию.

Отлично, подумала Бет. Значит, это не из-за меня.

– И что? – уточнила она. – У него действительно была другая женщина?

Мэг пожала плечами и подлила себе вина.

– Не знаю. И не хочу знать. Могу сказать лишь одно – то, что я выставила его, изменило все. – Словно в подтверждение своей правоты, Мэг громко шлепнула ладонями по столу. – Абсолютно все.

Бет посмотрела на свои собственные руки.

– Вот и отлично, не правда ли? – сказала она.

– С чисто философской точки зрения – да. Хотя, если честно, тогда мне казалось, что моя жизнь – это ад. Жить с мужчиной, который меня ненавидит. Который ненавидит моих детей. А ведь мы все любили его, да что там! Обожали. Это был сущий кошмар. Честное слово. Но главное, – сказала она, подавшись навстречу сестре, – все эти глупые дуры, которые спят с женатым мужчиной, не понимают одну простую вещь. Они спят не просто с ним. Они спят со всей его семьей. Со всей его гребаной семьей! – едва ли не закричала Мэган.

Бет натянуто улыбнулась, избегая, однако, встречаться с сестрой взглядом.

* * *

Следующий день выдался пасмурным, с неба время от времени капал дождь. Но иногда проглядывало и солнце. Да, подумала Мэг, немного солнышка в такой день, как сегодня, не помешает.

Билл в конечном итоге отказался идти на похороны, чему она была даже рада. Пусть лучше рядом с ней будет ее сестра. И никто лишний ей там не нужен. Билл же иногда бывал на удивление черствым. Не чувствовал трагичности момента. (Порой Мэг задавалась вопросом, что у него легкая форма аутизма. С другой стороны, такое можно сказать практически о каждом человеке.)

В общем, Билл остался дома вместе с Молли, которая якобы не хотела пропускать школу (какой неубедительный предлог, подумала Мэг. Скорее, дочь просто не хотела, чтобы невесть откуда взявшиеся родственники задавали ей дурацкие вопросы про школу или говорили ей, как сильно она выросла). Так что на похороны, кроме самой Мэг, отправились трое мальчишек и Бет. Они неслись по средней полосе шоссе М40, обе в розовом (это была предсмертная просьба Вики), и внутренне готовились к предстоящему испытанию.

Разговор шел о Рори.

Он сидел за решеткой вот уже девять месяцев, находясь под следствием с предыдущей Пасхи. От любой помощи он отказывался. Не желал ни с кем вступать в контакт. По словам Колина, его подставил тот самый парень из Эссекса, с которым вместе они сбежали из Испании. Судя по всему, этот Оуэн использовал Рори в качестве «жертвенного агнца», чтобы отвести от себя полицию, пока он сам проворачивал подпольную операцию с наркотиками. По словам Колина, Рори якобы взвалил на себя всю вину из превратно понятой дружбы.

– Лично я так не думаю, – заметила Мэг. – По-моему, тут все гораздо сложнее и глубже. Он как будто хотел для себя наказания.

– Наказания?

– Да, за то, что в школе не защищал Риза. За то, что злился, когда тот умер. За то, что бросил Кайли с ребенком. За то, что был жив, а его брат-близнец умер. По-моему, он считал, что заслуживает хорошей порки.

Она пожала плечами, словно пока еще не пришла к окончательному выводу. Бет вздохнула.

– Раньше мне такое в голову не приходило. Но, пожалуй, ты права, – сказала она и посмотрела в окно. Затем снова повернулась к сестре. – Ты думаешь, мать именно поэтому живет так, как она живет? То есть она тоже себя наказывает?

Мэг покачала головой.

– Нет, она живет так потому, что больна. И все.

Бет вздохнула.

– Бедная мама. Ей сегодня не позавидуешь, – сказала она. – Представляю, как тяжело ей будет.

Посмотрев в зеркало заднего обзора, Мэг сменила полосу движения и сказала:

– Неправда. С ней все будет в порядке. С ней и сейчас все в порядке. Вот увидишь. Она в очередной раз пропустит свое горе через некий, только ей ведомый канал и выйдет из него с очередным прибабахом.

– Кто с прибабахом? – спросил с самого заднего сиденья Элфи.

– Никто, – крикнула ему в ответ Мэг. – Никто. Мы все на сто процентов в своем уме.

Она громко рассмеялась собственным словам и в зеркало заднего вида улыбнулась старшему сыну. Ответив ей улыбкой, тот снова нацепил наушники.

– Я знаю, про кого вы говорите, – сказал Стэн, сидевший позади Бет. – Вы говорите про бабулю.

– Неправда, – ответила Мэг, высматривая очередной поворот. – Вовсе не о ней.

– Но ведь бабуля чокнутая, – возразил он и, загибая пальцы, взялся перечислять примеры. – Она ничего не выбрасывает. Ничего. – Стэн прикоснулся к большому пальцу. – Она не причесывается, она помешана на радугах, она делает колесо и стойку на руках, хотя она уже старая. Она любит орать на всех и называет дочку Вики засранкой. – Стэн с торжествующим видом откинулся на спинку сиденья. – И это, – добавил он, – только цветочки.

Бет и Мэган переглянулись, но в следующий миг обе расхохотались, напрочь отбросив вежливость и такт, которые мешали им все предыдущие сутки.

– В чем дело? – спросил Стэн.

Вместо ответа сестры продолжали хохотать.

* * *

Кладбище представляло собой море розового цвета. Несмотря на все сомнения по поводу розовых похорон, Мэг была тронута этим общим – независимо от пола и возраста – стремлением выполнить волю покойной. Она тотчас же заметила Софи и Мэдди – высокие, белокурые, в коротких юбках и на высоких каблуках, с розовыми цветами в волосах, издалека они смотрелись вполне взрослыми. Но чем ближе, тем больше бросался в глаза их юный возраст. Наконец, когда Мэг сделала последний шаг, чтобы их обнять, они вновь стали детьми. Уткнувшись носом им в волосы, она разрыдалась, потом извинилась и выразила свои соболезнования. Обе девочки держались на редкость стойко и заверили ее, что с ними все в порядке.

Мать разговаривала с Тимом. Худая, как щепка, в платье цвета фуксии, украшенном перьями, в розовых сапогах до колена и в розовом берете с помпоном, она одновременно выглядела потрясающе и чудовищно. Увидев дочерей и внуков, она расплылась в улыбке и раскрыла объятия.

– Ты слишком похудела, – сказала ей Мэган. Она не видела мать вот уже почти два месяца.

Лорелея печально посмотрела на нее.

– Дорогая, я только что потеряла любовь всей моей жизни.

Устыдившись своей бестактности, Мэган виновато кивнула. Лорелея как минимум секунд на двадцать заключила Бет в объятья, пока та не начала высвобождаться и поправлять одежду. Лорелея же повернулась к Тиму и чуть театральным тоном произнесла:

– Я не была нигде вместе со своими дочерьми почти три года. Три года!

Тим сочувственно кивнул и отошел в сторону.

Лорелея взяла из рук Мэг малыша и заворковала с ним. Чарли благодарно ответил ей улыбкой и выражением восторга на личике.

– Какой милый, какой красивый мальчик! – восторгалась Лорелея. – Просто чудо!

Странно, но они бодро беседовали с людьми, которых помнили лишь смутно. Лорелея заявила Мэг, что та должна заняться своей фигурой и стать такой, какой была прежде. Бет стояла молча с отсутствующим видом. Сунув руки в карманы, старшие мальчики застенчиво переминались с ноги на ногу. Малыш гукал и гулил, а когда его посадили в коляску, захныкал. Лорелея взяла под руки обеих дочерей, и они все втроем проследовали в крематорий. Стэн и Элфи, толкавшие коляску с Чарльзом, потянулись за ними.

Внезапно из-за туч вырвался последний луч яркого осеннего солнца. Этот момент вполне мог стать самым трогательным, самым нежным, возможно даже началом нового рассвета, если бы не одно «но». Войдя в часовню, первое, что они увидели, – это Колина и Кайли, сидевших на скамье, а слева от них – маленькую девочку.

Кроме них, в часовне никого не было. Сидя рядом, они заговорщически перешептывались и обернулись лишь на звук голосов. Мэг почувствовала, как Лорелея вздрогнула и напряглась. Они с Бет растерянно переглянулись.

– Гребаный господь! – воскликнула Лорелея, причем не настолько тихо, как это было бы уместно в данных обстоятельствах.

Увидев их, Колин расплылся в улыбке и вскочил на ноги. Мэг, ее мать и сестра застыли на месте как вкопанные.

– Ух ты! Кого я вижу! Мои девчонки! И мальчишки! – Колин посмотрел на трио оробевших внуков и шагнул им навстречу, как будто хотел заключить в объятия и прижать к себе. Однако, увидев их хмурые лица, отказался от этой затеи.

– Ух ты! – повторил он, глядя по очереди на всю их компанию. – У вас потрясающий вид. Как будто вы…

Не дослушав его, Лорелея, громко цокая по каменному полу каблуками, прошествовала вперед и села в одном из первых рядов. Бет и Мэг переглянулись и последовали ее примеру.

– Что она здесь делает? – прошептала Мэг.

Колин посмотрел на Мэг, потом на Кайли, пожал плечами и сказал:

– Она захотела прийти. Хотела попрощаться.

– Но ведь она даже толком не была знакома с Вики! – воскликнула Бет.

– Это не совсем так. Они несколько раз встречались. Она была о ней высокого мнения. И вообще, это очень даже по-ирландски. Прийти и отдать дань уважения. Потребность соблюсти ритуалы. Ну, вы понимаете…

Кайли обернулась, посмотрела на Мэг и кивком поздоровалась с ней. У Мэг перехватило дыхание. На долю секунды она растерялась, но затем кивнула в ответ. А про себя отметила, что Кайли изменилась. Как будто стала мягче. Красивее. Старше. Длинные волосы – когда-то ослепительно-рыжие – тоже стали менее яркими и были убраны в конский хвост. На ней был розовый жакет а-ля Шанель, отделанный тесьмой и с золотыми пуговицами, а под ним – блузка с высоким викторианским воротником. Некогда худое, с резкими чертами лицо округлилось, стало изящнее. Теперь ее можно было назвать почти красавицей.

Вскоре обернулась и девочка, чтобы увидеть, на кого смотрит ее мать. Мэг ахнула. Это была Тиа. Имя из бесчисленных электронных писем. Из бесчисленных сердитых разговоров. Чисто теоретический ребенок, в течение многих лет служивший предметом отвлеченных разговоров, предстал перед ней во плоти и крови. Вот она. В реальной жизни, как выражаются ее мальчишки.

Девочка была хороша собой. Если не сказать, божественно красива. Светлые, как у Рори, волосы густыми локонами падали ей на спину. Унаследовала она и его тонкие, правильные черты лица, его голубые глаза, опушенные черными ресницами, его полные губы, орлиный нос и высокие скулы.

Она посмотрела на Мэг, потом перевела взгляд на троих мальчиков за ее спиной, покраснела и отвернулась. Однако лицо ее все еще стояло перед глазами Мэг. Ее племянница. Ей уже почти семь. Всего лишь на несколько месяцев младше ее Стэнли. Точная копия своего отца. Вылитый Рори.

Между тем в крематорий входили другие люди. Некоторые с любопытством смотрели на Мэг и Бет, на Колина, на одиноко сидящую Лорелею. Многие понятия не имели, насколько важна встреча этих людей и незаконченный разговор между ними.

– Поговорим потом, – тихо сказала Мэг, все еще не отойдя от шока, в который ее повергло лицо племянницы. Она протянула руку, прикоснулась к отцовскому рукаву, после чего прошла вперед и села рядом с матерью. Бет и мальчики прошли следом за ней.

– С тобой все в порядке? – шепотом спросила она у Лорелеи, наклонившись к самому уху.

Не повернув головы, та кивнула.

– Мерзавец, – процедила она сквозь зубы. – Гребаный мерзавец.

Стэнли фыркнул. Мэг сердито посмотрела на него, а потом попросила:

– Мам, только не ругайся при детях. Договорились?

Продолжая смотреть прямо перед собой, Лорелея громко фыркнула.

– Я отказываюсь верить, – шепнула сестре Бет. Сама она была бледная как мел.

– С тобой все в порядке? – спросила Мэг, сжимая ее холодную руку. – Надеюсь, ты снова не грохнешься в обморок?

Бет покачала головой и попыталась сглотнуть.

– Со мной все в порядке, – пробормотала она. – Просто я отказываюсь поверить, что она здесь.

Мэг вручила сидевшему в коляске малышу игрушку и раздала мятные конфеты.

– Правда, она красивая? – шепотом спросила она у Бет и матери. – Я про девочку. Про Тиа.

Лорелея в очередной раз фыркнула и покачала головой. Бет кивнула и улыбнулась. Обе промолчали. Только тогда до Мэг дошло, как же все это странно. Эта девочка ее племянница. А также внучка Лорелеи. Ей уже почти семь лет, но до сегодняшнего дня ее никто в глаза не видел. Родного отца она в последний раз видела много лет назад, несмышленым ребенком. Ее дед спал с ее матерью.

– Законченный гребаный мерзавец, – проговорила Лорелея.

Мэган толкнула ее локтем в бок.

– Я ведь…

– Я не пойду на поминки, – тихо сказала Бет.

Мэг вопросительно посмотрела на сестру.

– Не могу. Она ведь тоже там будет.

– Бет, ты должна! Я же не могу пойти туда одна, – сердито шепнула в ответ Мэг.

Между тем часовня уже начала заполняться людьми. Они на пару футов подвинулись на скамье, освобождая место для Тима и его новой подружки. Все вежливо и натянуто улыбнулись друг другу, и разговор завершился. Но тотчас начался другой – про дороги, про довольно развязного распорядителя похорон, назначенного в соответствии с пожеланиями самой Вики, про картонный гроб и полевые цветы, собранные в саду ее дома, – там, где посадила их Вики.

Лорелея согласилась произнести речь. Мэган ни разу не видела мать стоящей перед толпой. Ни разу не слышала ее произносящей публичные речи. Она с трудом представляла себе, что такое вообще возможно, и потому слегка волновалась. А зря. Мать подошла к небольшому возвышению, подняла до нужной высоты микрофон, обвела глазами присутствующих, на миг задержала взгляд на Колине и Кайли, затем посмотрела на заплаканных Софи и Мэдди и улыбнулась. После чего вытащила из розового ридикюля листок бумаги, развернула, разгладила у себя на груди, прокашлялась и заговорила:

– Я познакомилась с Вики в 1991 году. Она переехала в соседний дом, заняв место одного дорогого мне человека, с которым, как мне казалось, мы будем друзьями до конца наших дней. Неудивительно, что я рассердилась, когда она переехала сюда. Но так получилось, что я больше ни разу не видела того старого друга после того, как они уехали отсюда. Зато моим другом до конца дней стала Вики. Однажды я пригласила ее к себе на Пасху, ее саму, ее симпатичного мужа и прелестную маленькую дочурку.

Лорелея кивнула и посмотрела на Мэдди.

– Я думала, она откажется, начнет искать отговорки. Но она сказала «да». Сразу. Без колебаний. Сейчас такое встретишь редко. Большинство людей, прежде чем ответить согласием, должны непременно все проверить и перепроверить. Они осторожничают, боятся связывать себя обязательствами. Но Вики и ее семья пришли, и это был чудный день, и я подумала, какая она восхитительная женщина – какая общительная, полная задора и оптимизма.

Лорелея на миг умолкла и вновь быстро обвела глазами аудиторию.

– Как некоторые из вас знают, но большинство – нет, бедная Вики стала в тот день свидетельницей ужасной трагедии. Кошмарной, просто кошмарной. Если бы не она, я бы никогда этого не пережила. Когда-то и она сама пережила подобную трагедию, когда ее первая любовь, юная девушка, повесилась, потому что не смогла пережить того, что она лесбиянка.

Да, Вики была лесбиянкой, хотя в течение многих лет у нее был прекрасный муж, от которого она родила двух красавиц дочерей и которому сама была прекрасной, любящей женой. Но в глубине души она всегда оставалась лесбиянкой. Чего я не могу сказать о себе. Впрочем, это даже не главное. Главное то, что мы любили друг друга. Для нас обеих не было никого красивее и желаннее, чем наши отношения. Мы были без ума друг от друга. Я не могла без нее, она – без меня. И мне будет ее недоставать, я даже не могу выразить словами как. Она была для меня всем на свете. Без нее я чувствую себя одинокой и никому не нужной.

Лорелея вновь умолкла. В глазах ее застыли слезы. Она сложила листок бумаги в крошечный плотный кубик и улыбнулась.

– Простите, – сказала она, сошла с кафедры и снова села рядом с Мэган на передней скамье.

Мэг пожала ей руку.

– Прекрасная речь, мама.

Лорелея пожала плечами.

– Ну, вот и все, – сказала она и печальным шепотом добавила: – Теперь я действительно совсем одна.

Поминки состоялись в соседнем пабе, в пяти минутах ходьбы от крематория. Это был классический котсуолдский паб – желтый кирпич, светло-серая краска на внутренних стенах, георгианские камины и высокие потолки. Банкетный зал с пятью высокими окнами, выходившими на сельскую местность, был украшен розовыми надувными шарами. На столах стояли тарелки с розовыми пирожными и бутылки с розовым игристым вином. Французские двери вели на небольшую террасу, там поставили столик с памятным альбомом в розовом переплете, рядом с ним положили еще несколько – с фотографиями. Задумчиво подыскивая нужные слова, гости толпились вокруг этого столика с бокалами шампанского в руках.

Мальчики нашли себе стол на две персоны. Усевшись за него, они слушали музыку через наушники и ели чипсы из розовой бумажной тарелки. Самый младший, Чарльз, спал в коляске. Бет, что на нее совсем не похоже, выпила целую пинту пива. В отличие от нее, Мэг пыталась как можно дольше растянуть свой единственный дозволенный бокал вина.

Бет в паб пришлось затягивать едва ли не силой, ценой долгих уламываний и уговоров. После службы они увидели, как Колин, Тиа и Кайли отправились в противоположном направлении. Мэг убедила сестру, что, возможно, их в пабе не будет. И их действительно там не было. У Мэган вскоре отлегло от души, а вот Бет по-прежнему была не в своей тарелке. Крепко сжимая посиневшими пальцами бокал, она испуганно озиралась по сторонам.

Заупокойная служба прошла просто восхитительно. Эту свою мысль Мэг раз за разом повторяла в разговоре с каждым новым собеседником.

– О да! – прочувствованно говорила она, снова и снова. – Это было просто прекрасно. Вики была бы в восторге!

В отличие от нее, Бет, ссутулившись, как угловатый подросток, хранила молчание, переложив обязанность вести дежурные беседы на плечи старшей сестры. Вскоре Мэг это надоело. Она уже собралась было уйти, бросив Бет одну, чтобы та отбивалась от расспросов сама, когда дверь распахнулась и на пороге возникли те трое.

Теперь, когда Кайли стояла в полный рост, Мэган смогла рассмотреть остальную часть ее гардероба. К строгому шерстяному жакету и застегнутой под самое горло блузке Кайли надела кожаные брюки. Те, в свою очередь, были заправлены в высокие поношенные сапоги на шпильке, украшенные серебряными кнопками. На Тиа было грязноватое платье, усыпанное серебристыми блестками, рваные розовые колготки и розовые туфельки для фламенко. Колин был в серых армейских брюках, белой рубашке и розовом галстуке. Он отрастил редкие седые космы, и теперь те падали на его загорелое, изможденное лицо. В ухе поблескивала серьга. Что и говорить, вид у него был странный. Да что там! У всех троих! Ей вспомнилась выставка, которую Билл несколько лет назад устроил в своей галерее, – серия семейных фотографий. Изображенные на них семьи обитали в приютах для бездомных в заштатных городках американской глубинки. Для фото каждую такую семью попросили надеть самую лучшую их одежду. Снимки эти ранили до глубины души, поражая странной смесью застывшей в глазах этих людей гордости и безысходности. Особенно это было заметно у отцов.

Стоящие в дверном проеме мужчина, женщина и ребенок нервно оглядывались по сторонам, не решаясь войти. Одетые в старые, дешевые вещи, робкие и напуганные, они напомнили Мэг семьи с тех фотографий.

Она заметила, как Колин взял руку Кайли и пожал ее. Та в ответ пожала его руку. Сглотнув комок, Мэг повернулась к сестре, но Бет уже и след простыл. От нее остался лишь бокал со следами губной помады.

– Вот, – сказала Лорелея, роясь в перекинутой через плечо сумке. Большим и указательным пальцами она придерживала перевернутый бокал из-под шампанского, из которого ей на платье капали последние капли. От нее пахло вином и приторными, с ноткой корицы, духами. И еще сыростью и плесенью. – Это для тебя. – С этими словами она наконец вытащила из сумки небольшой сверток и протянула его Мэган. – От Вики. А где Бет?

Обведя глазами зал, Лорелея снова повернулась к старшей дочери. Взгляд ее зеленых глаз был слегка расфокусирован.

– Где-то здесь, – ответила Мэган. – По крайней мере, была здесь, пока не пришли они. – Она взглядом указала на Колина с Кайли. – Я как раз собиралась попросить ее вернуться в зал.

Лорелея покосилась в сторону бывшего мужа и брезгливо поморщила нос.

– Боже, какой кошмарный вид. Согласись.

Мэг пробормотала что-то невнятное себе под нос. Тянущее ощущение внизу живота, возникшее в тот момент, когда эти трое робко, словно бедные родственники, все вместе вошли в зал, не отпускало ее.

– Подожди здесь, – сказала она. – Пойду поищу Бет.

Сестру она нашла рядом со своей машиной. Глядя куда-то перед собой, та стояла с полупустым бокалом из-под шампанского в руке. Мэг нахмурилась.

– Решила напиться вдрызг?

Бет, словно подросток, пожала плечами.

– А кто мне запретит? Такого закона нет, – ответила она слегка заплетающимся языком. Она явно была пьяна. Мэг еще ни разу не видела сестру такой и укоризненно покачала головой.

– Прекрати. Лучше пойдем в помещение, – приказала она. – Нужно закончить с этим делом.

– Что? Ты хочешь сказать, что с ними надо поговорить?

– Да, – ответила Мэг. – Мы должны с ними поговорить. Ведь там наша племянница. Наш отец. Забудь обо всем. Они приехали сюда. А ведь они бедны. Представляю, чего им это стоило, и все же приехали.

Бет передернулась.

– Господи, смотрю, ты их жалеешь.

– Да, жалею. Согласись, человек ведь не виноват, если он в кого-то влюбился.

Бет передернулась снова.

– Извини, – сказала она. – Ты всегда относилась к таким вещам спокойнее, чем я, не так эмоционально. Но мне на них просто противно смотреть.

От отчаяния Мэг даже не сразу нашлась, что на это ответить.

– Бет! – воскликнула она. – Ты ведь взрослая женщина, а не подросток. Это реальный мир. Реальные люди. Реальная жизнь. В ней порой происходят вещи, которые плохо вписываются в наше представление о том, как все должно быть. И тогда мы просто делаем глубокий вдох и живем себе дальше, а не дуемся в углу, потому что все, видите ли, не так, как нам хотелось бы. Довольно! – рявкнула она на сестру. – Хватит вести себя как капризный ребенок! Пойдем и поговорим с отцом!

– Хорошо, я поговорю с ним, – ответила Бет. – При условии, что ее не будет рядом.

Мэган бессильно вздохнула.

– Она его гражданская жена. И ты ничего не можешь с этим поделать.

– Но ведь это омерзительно.

– Омерзительно или нет, какая разница. Но никто не нарушил никакого закона. Никто не умер. Пойдем!..

Бет вздохнула и отстранилась от машины.

– Уговорила, – буркнула она себе под нос.

* * *

Когда они вернулись в банкетный зал, Колин и Кейли разговаривали с Тимом. Тиа стояла между ними, обхватив мать рукой за талию и прильнув головой к ее боку. Когда Мэг и Бетан приблизились к ним, Кайли посмотрела на сестер с плохо скрываемым удивлением.

– Привет! – сказала Мэг. – Ужасно рады вас видеть.

Она не стала никого обнимать, зная, что Кайли не любительница нежностей. Та ответила Мэган улыбкой.

– Да, прошло столько лет…

– Согласна. Последний раз это, кажется, было на Пасху? В тот год, когда у тебя родилась дочь. – Мэг посмотрела вниз, на девочку. Та, в свою очередь, с любопытством подняла глаза на нее.

Да, похоже, что именно тогда, подумала Мэг.

– Привет! – поздоровалась она с Тиа. – Меня зовут Мэг. А вот те мальчики… – она указала на Элфи и Стэна – в данный момент оба были заняты соскребыванием с пирожных розовой глазури, которую они затем складывали в пустую миску, – мои сыновья и, если не ошибаюсь, – она вопросительно посмотрела на отца, Колин едва заметно кивнул, – твои двоюродные братья.

Тиа тоже кивнула и вцепилась в руки матери, которая обнимала ее за шею.

– Я знаю, папа мне сказал, – ответила она.

– Папа? – Мэг вопросительно посмотрела на отца.

– Да, папа. – Тиа взглядом указала на Колина.

– А-а-а, понятно, – протянула Мэг, чувствуя, как сестра ощетинилась у нее за спиной.

– Правда, я не знаю, кто из них кто, – добавила девочка. – Папа тоже не знал.

Мэг с укоризной посмотрела на отца.

– Серьезно? – спросила она. – Ты действительно не знаешь?

Колин выглядел глуповато.

– Они так похожи, – сказал он в свое оправдание.

В принципе, отец прав. И все равно, слышать это было неприятно.

– Хорошо, – произнесла Мэг, снова повернувшись к Тиа. – Тот, что справа, это Элфи. Тот, что слева, – Стэнли. Ему семь, столько же, сколько и тебе. Я права?

Тиа кивнула.

– Будет в октябре.

– Так значит, в следующем месяце у тебя день рождения! – воскликнула Мэг.

– А вы – две мои тети, о которых мне рассказывал папа?

– Да, – радостно подтвердила Мэг. – Это мы.

– В Ирландии у меня куча тетушек, – продолжала Тиа. – Но они ирландки. А вы англичанки. Это как бы не совсем одно и то же.

– Верно, не совсем, – согласилась Мэг, очарованная этим кудрявым ангелочком.

Мальчики с любопытством посмотрели в их сторону.

– Хочешь, я познакомлю тебя с сыновьями? – спросила Мэг у племянницы. Тиа обернулась, слегка покраснела и кивнула.

Мэг пальцем поманила сыновей. Сунув руки в карманы, те нехотя подошли к ней, с ног до головы усыпанные крошками. Обтряхнув обоих, Мэг представила их Тиа и предложила всем троим поиграть в саду. Второй раз просить не пришлось. Мэг проводила детей взглядом. Тиа трещала без умолку, а вот у мальчишек вид был смущенный. Они явно чувствовали себя неловко в белых рубашках и жилетах.

– Ну что ж, – Мэг снова повернулась к Колину и Кайли. – Она просто чудо! Настоящая куколка!

Кайли ответила ей колючим взглядом.

– Тиа не куколка, – холодно возразила она. – Она человек.

Мэг как будто влепили пощечину. Она даже слегка отпрянула.

– Да-да, конечно, – пролепетала она. – Я всего лишь хотела сказать…

– Я знаю, что ты хотела сказать, – слащаво, пожалуй, даже чересчур слащаво произнес Колин. Стоявшая рядом Бет вздрогнула и еще сильнее сжала в пальцах бокал с шампанским.

– Где вы решили заночевать? – спросил Колин.

– Нигде, – ответила Мэг. – Мы на машине вернемся домой. Кстати, нам уже пора.

– Жаль, – вздохнул Колин. – Я надеялся, что мы…

– Мы не знали, что ты здесь будешь. Ты даже не предупредил мать.

– Я решил, что так будет лучше. Просто приехать, и все.

– Учитывая обстоятельства, ты это хотел сказать, – пробормотала Бет. Это были ее первые слова после того, как они снова вошли в зал.

Колин удивленно посмотрел на нее.

– Да, – согласился он. – Пожалуй, ты права.

– Если бы ты по-настоящему хотел нас видеть, – продолжила Бет, – ты бы предупредил нас о своем приезде. Не понимаю, как так можно. Не говоря ни слова, взять и приехать, и при этом рассчитывать, что мы все окажемся здесь.

– Я ни на что не рассчитывал, дорогая моя, – мягко возразил Колин. – Я лишь… Ну, ты сама понимаешь. Это все так печально, так неловко и странно, не правда ли?

– И кто в этом виноват?

Кайли смерила Бет усталым, слегка циничным взглядом.

– Тебе непременно нужно грубить? – спросила она. – Сегодня? В память о Вики?

Мэган искренне пыталась направить разговор в цивилизованное русло – ради Вики, ради ее дочерей, ради всех их детей. Она громко вздохнула.

– По-моему, сегодня мы все оказались в непростой ситуации, – сказала она. – И мы все стараемся соблюдать приличия. Не думаю, что Бет хотела кому-то нагрубить. Она всего лишь… – Не найдя нужных слов, Мэг еще раз вздохнула. – Мы все стараемся.

Кайли со стуком поставила на стол пустой бокал из-под шампанского. От Мэган не скрылось, как напряглись сухожилия на ее шее. Кайли явно сдерживала себя, чтобы не сорваться. Да что там! Чтобы не броситься на них с кулаками. Мэг разглядела проеденную молью дыру в ее розовом жакете и живо представила себе, как Кайли покупает его в последнюю минуту в каком-нибудь благотворительном магазинчике.

– Где вы остановились? – спросила она.

– В палатке, – ответил Колин, – чуть дальше по дороге.

– В палатке! – вслух ужаснулась Мэган. Голос ее прозвучал чересчур пронзительно даже для ее собственных ушей. – А когда вы собираетесь домой?

– Мы полетим домой через Ирландию. Проведем там несколько дней у… родственников Кайли.

Бет сдавленно простонала себе под нос и покачала головой.

– Ты что-то сказала? – спросила у нее Кайли.

– Ничего.

– Но ты издала какой-то звук. Вот здесь. – Кайли ребром ладони потрогала свое горло. – Что-то похожее на стон.

В ответ Бет лишь пожала плечами.

– Мне показалось, тебе не понравилось, что твой отец едет с нами в Ирландию, в гости к моим родным.

– Какая мне разница, куда и к кому он едет, – раздраженно бросила Бет.

Мэг поморщилась. Сестра явно перебрала, и теперь неизвестно, чего от нее ожидать. Все предыдущие двадцать четыре часа она казалась такой пассивной, словно пустой сосуд, бледная и немощная, как будто у нее истек срок годности. Откуда в ней эта злость, это раздражение? Обычно в таких ситуациях вольности себе позволяла Мэг. Она не лезла за словом в карман и говорила то, что думает, не заботясь о том, во что все это выльется. Но сегодня все было не так. Она нутром чувствовала: дело идет к некрасивой сцене. К скандалу. И потому всячески себя сдерживала. Увы, чем сильнее она старалась, тем больше ситуация выходила из-под контроля. Она умоляющим взглядом посмотрела на сестру, заставив себя улыбнуться.

– Ничуть в этом не сомневаюсь, – ответила Кайли, как будто оказалась на другом конце готовой взорваться бомбы. – Действительно, с какой стати?

– Что ты хочешь этим сказать?

– То, что вы все друг другу до лампочки. Вам наплевать друг на друга.

– Неправда! – выкрикнула Бет. – Откуда тебе это знать?

Кайли цокнула языком и закатила глаза. На какой-то миг могло показаться, что она воздержится от дальнейших колкостей. Но нет. Голова ее встала на место, и она смерила обеих сестер жутким, обвиняющим взглядом.

– Ваш брат гибнет в тюрьме. Ваш второй брат давно сгнил в холодной, заброшенной могиле. Ваша мать живет по уши в грязи. Ваша родная племянница вам чужая. Грязный секрет. Вы не общаетесь с собственным отцом, вам, видите ли, не нравится женщина, которую он любит. Вы обе – бессердечные суки, каких свет не видывал.

Она вновь закатила глаза. Улыбка Колина потухла.

– Кайли, прекрати, ты сама знаешь, что это несправедливо…

– Я знаю то, что я знаю, – огрызнулась Кайли. – Я знаю то, что я знаю.

– Почему ты нас так сильно ненавидишь? – спросила у нее Бет.

– Отнюдь, – ответила та, – с чего ты это взяла? Сказать, что я вас всех ненавижу, означало бы, что я питаю к вам какие-то чувства. Уверяю вас, таковых у меня нет.

– Но ты ничего о нас не знаешь! – выкрикнула Бет. Лицо ее порозовело, руки сжались в кулаки. – Ничего. Ты видела нас всего один раз. И мы все разговаривали с тобой вежливо.

Кайли кивнула.

– Да-да, вы были сама вежливость. Такие, как вы, всегда вежливы.

– А ты, – заявила Бет, как будто внезапно что-то вспомнив, – в тот день нагрубила Вики. Что, забыла? Пап, ты помнишь, она обвинила Вики в том, что та нарочно притворяется лесбиянкой, чтобы засунуть свои ноги под наш стол. Это твои слова, Кайли. А теперь ты здесь, на ее похоронах, как будто ее смерть для тебя что-то значит. Да тебе на нее наплевать.

– Неправда. Вики была хорошим человеком, и ее смерть мне не безразлична. Но ты права, у меня были иные причины приехать сюда.

– Например?

– Например, она. – Кайли кивком указала на дверь в сад, где Тиа, Элфи и Стэн гоняли по лужайке надувной розовый шар. – Моя дочь. Я хотела, чтобы вы ее увидели. Чтобы поняли, что вы украли у себя за эти годы. А также нас. – Она нежно притянула к себе Колина и обняла его за талию. Тот смущенно улыбнулся. – Я хотела, чтобы вы увидели нас. Чтобы поняли, что мы нормальные, порядочные люди и у вас нет причин нас стыдиться.

– С чего ты взяла, что мы вас стыдимся? – уточнила Бет.

– Ради бога, прекрати! Конечно, стыдитесь. Вы находите наши отношения омерзительными. Вы все. В том числе и она. – Кайли указала на Лорелею. Стоя в другом конце зала, та громко, хотя и несколько фальшиво, хохотала над чем-то, что говорил какой-то толстяк в розовой жилетке. – В ваших глазах мы омерзительны! Не отнекивайтесь! И как, по-вашему, мы должны это воспринимать? Неужели для вас грех быть рядом с хорошим, порядочным человеком, который любит вас и которого любите вы? Неужели для вас грех – просыпаться каждое утро и видеть, как он улыбается вам, как говорит, что вы прекрасны? Как он улыбается вашему ребенку и говорит, какая она умная и красивая? И когда вы смотрите на него, вы ощущаете себя самой любимой, самой счастливой на свете. И как, по-вашему, мы должны себя чувствовать, когда по другую сторону Ла-Манша мы видим перед собой старых, озлобленных грымз, которые считают все это омерзительным?

Все это Кайли процедила сквозь зубы – без восклицаний, не повышая голоса, дабы не привлекать внимания посторонних.

– Прошу тебя, дорогая моя, не надо. Это все-таки мои дочери, – умоляюще произнес Колин, положив ей на плечо руку. – Это несправедливо по отношению к ним.

Кайли сбросила его руку.

– Пожалуй, нет. Ты прав, Кол, извини. Я не имею права говорить такие слова про твою плоть и кровь. Но послушайте, вы двое. – Она посмотрела сначала на Бет, затем на Мэган, а потом снова на Бет. – Довольно морщить нос. Это ваш отец. Там, в саду, ваша племянница. Хотите вы того или нет, но мы – ваша родня. И вам так или иначе придется с этим смириться. Принять нас. Во имя всего святого.

Мэг кивнула. По ее спине пробежал липкий холод вины. Мужчина. Женщина. Ребенок. Что в этом такого? Она открыла было рот, чтобы сказать что-то мягкое и примирительное, но не успела. Ее опередила Бет.

– Извини, – начала она заплетающимся языком. Лицо ее пылало – от выпитого вина и ярости. – Честное слово, извини. Но я не могу вас принять. Это мой отец. И я отказываюсь принимать его отношения с любой другой женщиной, кроме моей матери. На моем месте так поступила бы любая дочь. Но вот это… – Ее голос дрожал от омерзения. – Спать с женщиной, с которой до этого спал его собственный сын! С матерью собственной внучки. Извини, что бы ты ни говорила, но это извращение.

На миг воцарилось гробовое молчание. Мэг знала: оно запомнится ей навсегда, как запомнился ей тот момент невинности пятнадцать лет назад, когда она сидела у окна, на лестнице, ведущей наверх, в комнату Риза, и держа на коленях поднос с сэндвичем с бараниной и банкой колы. Миг между двумя мирами.

По саду с визгом носились Тиа и ее братья. Лорелея снова громко рассмеялась. Затем из-под одеяла в коляске решительно высунулась ножка Чарли. Ага, ее сын проснулся. Она навсегда запомнит все, что было в этот крошечный миг перед тем, как Кайли открыла рот и произнесла:

– Что особенно удивительно слышать от женщины, которая за спиной собственной сестры трахалась с ее мужем.

Мэг показалось, будто стены банкетного зала угрожающе двинулись на нее. Она вопросительно посмотрела на отца, как будто тот мог забрать слова Кайли назад. Но увидев его, она с жуткой болью в сердце и всем своим естеством поняла: он слышал эти слова и раньше. То же самое Кайли говорила и ему. Причем не раз. Ее слова не были для него в новинку, и он не мог сделать так, чтобы они каким-то чудом канули в небытие.

Тогда она повернулась к сестре. Та стояла, красная как рак, однако решительно покачала головой.

– Ты лжешь! – крикнула она Кайли.

Мэг посмотрела на отца. Тот молчал, глядя в пол.

– Ты ей веришь, признавайся, веришь? – требовательно спросила она.

– Мэг, я не знаю, – промямлил отец.

– Она лжет, – стояла на своем Бет. – Это ложь, каждое ее слово!

В следующий миг она, сжав руки в кулаки и громко топая, вышла вон, едва не перевернув при этом стул.

Мэг посмотрела ей вслед – вслед ее ярости, ее гневу, ее сжатым кулакам. Из-под одеяла вновь решительно высунулась детская ножка. Мэг снова посмотрела на отца. Тот лишь пожал плечами. Кай указала Бет в спину пальцем, как будто говоря: «Взгляните на нее, взгляните все на эту преступницу!»

И тогда Мэг начала понемногу вспоминать. Ей вспомнился звонок на телефон Билла у бассейна в Греции. Не было никакого сюрприза по поводу тридцатилетия, никакого неожиданного подарка – только колечко, тонкое, золотое, женственное, именно такое, какие нравились Биллу, какие он всегда выбирал.

Ей вспомнилось, как Бет неожиданно пристрастилась курить за компанию. Как они с Биллом вечером уединялись, чтобы вместе выкурить сигарету-другую. Она подумала о внезапном бегстве Бет в Австралию, о ее редких, коротких телефонных звонках, о ее полном безразличии к своим племянникам, сменившем еще недавнее их обожание. Она подумала о «романах Билла», о тех ужасных безликих женщинах, с которыми спал ее муж, о своей непоколебимой уверенности в том, что он ей изменяет.

Она знала. Впрочем, нет – молнией промелькнуло в ее голове. Конечно, это была не Бет. Бет ее сестра.

«Она приятно пахнет, твоя сестра», – прозвучал в ее голове голос Билла. Он как-то раз это сказал. Она не помнила, где или когда. Но слова эти крепко засели в ее голове, крепче, чем любая невзначай брошенная фраза в адрес другой женщины. Не отдавая себе в этом отчета, Мэг хранила в памяти эту фразу все эти годы. «Она приятно пахнет, твоя сестра».

В следующий момент Чарли уже задрыгал ножкой в воздухе, а тишину прорезал его плач. Мэг покачала головой.

– Я не могу, – пробормотала она. – Ребенок проснулся.

С этими словами она подошла к Чарли и вынула его из коляски. Увидев мать, малыш просиял улыбкой. Их сын, которого они принесли в этот мир как символ того, что они нашли выход из тупика, в котором оказались. Ребенок, исцеливший их обоих.

– Привет, мой сладенький, – проворковала она, вымучив улыбку и беря его на руки. – Хорошо поспал… Что тебе приснилось? – Голос ее был сахарным, но горло горело от желчи.

Она посмотрела в сад, в надежде увидеть сестру. Мальчики и Тиа возвращались из сада, веселые и раскрасневшиеся от беготни.

– Мы хотим пить! – крикнул Стэнли. – Там еще осталась кола?

Мэг рассеянно кивнула. Стэнли вытаращил глаза.

– Правда? – на всякий случай уточнил он.

– Да, – устало подтвердила Мэг.

– Мама сказала, что осталась! – отрапортовал он старшему брату, чьи брови тотчас удивленно поползли вверх.

Все трое направились к бару. Мэг посмотрела им вслед, затем перевела взгляд на отца и Кайли. Та вопросительно выгнула бровь и шагнула ей навстречу. Мэган отвернулась, в надежде на то, что Кайли передумает, но в следующую секунду на плечо Мэг легла ее рука. Мэг обернулась.

– В чем дело?

– Извини, Мэг. Честное слово, извини. Я не хотела этого говорить. Я вообще никогда не хотела этого говорить. Но твоя сестра… Она вывела меня из себя. Прости. Честное слово, я не нарочно.

Потому что это неправда, мысленно произнесла Мэган, в надежде услышать эти слова от Кайли. Но не услышала. Вместо этого Кайли сжала ее руку, потом потрогала крошечную ладошку Чарльза, улыбнулась ему и снова посмотрела на Мэг.

– Какой симпатичный малыш, – сказала она.

– Просто загляденье, – согласилась Мэг.

– Это точно. – Они обменялись взглядом, каким могут обменяться только две матери – теплым и понимающим. На мгновение перед Мэг предстала та самая женщина, которую так любит ее отец. Затем она посмотрела на пухлую ручку Чарльза, которую трогала Кайли.

Кровь буквально клокотала в теле, сердце стучало, как дверь на ветру. В голове сумасшедшим вихрем крутились мысли. Ее сестра. Ее сестра.

– Что это было? – тихо спросила она. – Что?

Кайли отпустила детскую ручку.

– Правда. Это была правда, Мэган. Я их слышала. В саду. У домика. Слышала их.

– Ты слышала, как они трахались?

– Нет, боже упаси! Как они говорили о сексе. О том, что их могут застукать. О том, подозревает их Вики или нет. О чем-то таком.

Мэг, прищурившись, посмотрела на нее. Этого мало, подумала она. Мало.

Кайли вздохнула.

– Я могла ошибиться, – сказала она. – Могла превратно их понять. Правду знают лишь двое. Абсолютную правду. И я не из их числа.

К ней подошла Тиа со стаканом колы в руках и одарила широкой улыбкой.

– Тебе было весело, моя радость? – спросила Кайли у дочери.

Та кивнула. Кайли погладила ее по голове.

– Вот и отлично, – сказала она.

Внезапно Мэг ощутила настоятельную потребность увидеть Бет. Прямо сейчас. Пока все они здесь. Она вручила малыша Кайли.

– Ты не могла бы его подержать?

Кайли кивнула и буквально вырвала Чарльза из ее рук.

– Иди, – сказала она. – Я присмотрю за ним.

Мэг выскочила в открытую дверь и, петляя между брошенными розовыми шарами и опавшими листьями, со всех ног бросилась по лужайке, по которой уже пролегли длинные тени. На миг остановившись, она повертела головой влево и вправо. Ни души. На улице похолодало, и все ушли внутрь.

Паб стоял на отшибе. Рядом было только кладбище, за которым начинались поля, быстро темнеющие в сгущающихся сумерках.

Внезапно она поняла, где ей искать Бет. Та могла быть только в одном месте. Поплотнее запахнув кардиган, она быстро зашагала вперед, надеясь найти сестру, прежде чем окончательно стемнеет.

Покачиваясь на пятках взад-вперед, Бет на корточках сидела перед могилой Риза. Услышав шаги Мэг, она резко вскочила и умоляюще посмотрела на сестру. В свою очередь, Мэг ждала, что она что-то ей скажет. Что-то такое, после чего обе рассмеются и обнимут друг друга. Мол, какое глупое недоразумение!

Но Бет ничего не сказала. Она лишь обернулась, снова посмотрела на Мэг и, прохрипев что-то вроде «прости», бегом бросилась прочь – прочь от Мэг, прочь от Риза, прочь от поминок, куда-то в глубокую, черную темноту.

Мэг даже не попыталась ее догнать. Вместо этого она присела рядом с могилой Риза и положила на нее ладонь. Вторую руку она машинально сунула в карман, чтобы та согрелась. Пальцы тотчас нащупали что-то небольшое и твердое. Это оказался подарок, который вручила ей мать. До того, как все случилось.

Мэг развернула бумагу. Внутри оказался камешек, блестящий и гладкий. В тусклом сумеречном свете он отливал розовым блеском. Бумага, в которую он был завернут, оказалась запиской, написанной четким учительским почерком.


«Помни, Мэган, где бы вы ни оказались, вы все камешки с одного и того же пляжа. Заботьтесь друг о друге.

Твой друг

Вики».


Положив камешек и записку в карман, она побрела назад.

11

Четверг 13 января 2011 года

Доброе утро, мой милый Джим!

Да-да, ты прав. Я знаю. Я не должна голодать. Но я смешная женщина. Да и вообще, все вокруг тоже смешно! Иногда я задаюсь вопросом, что, если раньше меня просто сдерживало присутствие в доме других людей? Вдруг, не встреть я Колина и не роди всех моих детей, я бы уже давно жила так, как живу сейчас. Кто знает?

Но я вняла твоему совету, и теперь, прежде чем идти по магазинам, я обязательно захожу в супермаркет, чтобы запастись съестными припасами. Просто удивительно, как это я во всем слушаюсь тебя. Ведь я никогда никого не слушалась.

Судя по описанию, у тебя очень милая квартирка. Странно, мне и в голову не приходило, что в таком месте, как Гейтсхед, может быть прекрасная викторианская архитектура. Лично я представляла себе унылые многоэтажки или старые кирпичные дома. Наверно, в любом городе есть свои «приличные кварталы», и я рада, что ты живешь в одном из них. А еще мне было приятно услышать, что тебя окружают красивые вещи. Мой муж, мой бывший муж, после того как мы расстались, когда-то жил во второй половине дома. Мне всегда было странно видеть, что он, вырвавшись от меня и моих идей, понимает под словом «интерьер». Если честно, было довольно печально осознавать, что все эти годы я была замужем за человеком, который, оставшись один, приобрел кремовый кожаный диван, светлый ясеневый кофейный столик и ничего не повесил на стены! Просто в уме не укладывается, как такое может быть!

Лично я считаю, что мелочи важны. Красивые вещи. Памятные безделушки. Кстати, на них я в первую очередь обращаю внимание, когда иду по магазинам, – вдруг кто-то выставил на продажу фарфоровую вазочку или другую красивую вещь, которую кто-то придумал, кто-то создал. Потом она кому-то понравилась и он ее купил. И принес домой. Это наполняет вещь неким внутренним смыслом. Придает ей значимость. По крайней мере, с моей точки зрения. И когда потом я вижу ее здесь, в благотворительном магазине, отданную назад, во вселенную, мне становится не по себе. Это наполняет меня печалью. Я чувствую, что просто должна ее купить. Чтобы восстановить справедливость.

Да-да, я совершенно сумасшедшая!

Ах да, ты спрашивал меня про похороны. О том, что там произошло. Боже мой, Джим, это было четыре года назад, но я до сих пор живо помню каждый омерзительный момент.

Во время поминок, в пабе, причем самым тихим и невыразительным образом, выяснилось, что Бет, моя младшая дочь, долго крутила роман с мужем собственной старшей сестры, Мэган. Честное слово, мне такое и в голову не могло прийти, пока внезапно я не увидела ее, эту ирландку, любовницу моего мужа или кто она там ему. Увидев, что она держит на руках малыша Мэг, я спросила, какого дьявола происходит? Где Мэган? И тогда она сказала мне, что Мэг отправилась на поиски Бет. Я спросила, почему. И тогда она сказала, мол, спросите у них сами.

Через пять минут вернулась Мэган, бледная и взвинченная. Ее красивые розовые туфли были в грязи, и на какой-то миг я испугалась, что на нее напали. Она наотрез отказалась признаться мне, что случилось. Просто прямиком направлялась к машине, добавив, что должна найти Бет.

Она колесила где-то полчаса, но так ее и не нашла. Но потом от Бет пришла СМС, что, мол, она в Хитроу, возвращается к себе в Австралию. Мы так и не узнали, как она добралась до Лондона из нашей глуши, да еще в темноте. Впрочем, мне даже не хочется об этом думать.

В любом случае, больше мы о ней не слышали. Она сменила номер телефона и адрес электронной почты и буквально растворилась неизвестно где. Мэган сказала мне то, что ей тогда сказала эта ирландка. Никто из нас не поверил бы ни единому ее слову, если бы не реакция Бет.

Что касается Мэган, то она молодчина. Сумела выйти победительницей. Вызвала Билла на откровенный разговор, вырвала у него признание, заставила его какое-то время помучиться, после чего женила на себе.

Джим, тебе не кажется странным, что двое моих детей обретаются неизвестно где? Что я не общаюсь с ними? Может, они давно мертвы, просто я этого не знаю? (Впрочем, будь это так, кто-нибудь наверняка меня разыскал бы и поставил в известность.) Одновременно мне это кажется странным и закономерным. Это трудно объяснить. Порой я думаю, что это предопределено самой судьбой. В тот самый момент, когда я увидела бедного Риза висящего в петле, у меня возникло чувство, что все это неизбежно. Впрочем, нет, даже раньше. Еще до того, как Риз умер. С вечера накануне того дня, когда он умер. Когда случилось нечто такое, после чего дороги назад уже не было. Нечто такое, что изменило мое отношение ко всем моим детям.

Наверно, это звучит тривиально, но это так. Уж поверь мне. Просто у меня пока даже нет слов, чтобы рассказать об этом. Ну а пока у меня нет слов, я могу притворяться и дальше, будто ничего не случилось.

С любовью, мой прекрасный Джим. Как бы я хотела оказаться в твоих объятиях. Готова спорить на что угодно, ты вкусно пахнешь!

Л.

хxxxxxxxxxxxxxxxxxxxx

Апрель 2011 года

Стоя в футболке и трусах рядом с задней дверью дома Бердов, Колин поприветствовал Мэг и Молли. Увидев его многочисленные татуировки, Мэг поморщилась.

– Боже мой, пап, что ты с собой сотворил?

Колин окинул себя взглядом и рассмеялся.

– Согласен, я крепко подсел на это дело, – сказал он, поправляя очки.

Мэган нахмурилась.

– Не вздумай брать с него пример, – сказала она Молли. Та лишь посмотрела на мать и промолчала.

– Я бы пригласил вас внутрь, но… – Колин жестом указал на темные залежи вещей. – Давайте лучше присядем на улице. Такое прекрасное утро.

Под мышкой он держал ноутбук Лорелеи. Поставив его на садовый столик, он поблагодарил Мэг за кофе и круассан, которые она купила для него в местном кафе.

– Все пытаюсь вычислить мамин пароль, – сказал он, открывая крышку ноутбука. Внутри под крышкой лежал листок бумаги, испещренный сочетаниями букв и цифр. – Это те, которые я пробовал, – сказал Колин, передавая листок Мэг. – Посмотри, вдруг я что-то упустил?

Мэг сдвинула на лоб солнечные очки и пробежала глазами список. Молли подглядывала через ее плечо, пахнущее гостиничным номером. Что ж, Колину нужно воздать должное: к делу он подошел дотошно – испробовал все возможные комбинации дней рождений, имен детей, адресов, ласковых прозвищ, девичьих фамилий и любимых цветов.

– О господи! – вздохнула Мэг, кладя список обратно на стол. – То есть это невозможно? Мы даже не знаем, сколько символов в ее пароле.

– В нашей школе был парень, который щелкал пароли как орехи, – сказала Молли.

Мэг и Колин вопрошающе посмотрели на нее. Она пожала плечами.

– Не знаю, куда он делся.

– Думаю, нам только это и остается, – вздохнула Мэг. – Отвезти компьютер к какому-нибудь техническому гению в надежде, что он взломает его.

– Попробую еще, – сказал Колин. Затем пожал плечами и, взяв со стола лист, сложил его вдвое. – Твоя мать не Стив Джобс. Так что, по идее, это должно быть что-то очевидное.

– Ты в курсе, что у нее был интернет-возлюбленный? – спросила его Мэг.

Колин усмехнулся и покачал головой.

– Некий Джим. Из Гейтсхеда. Похоже, они были без ума друг от друга, – сказала Мэг и выразительно закатила глаза.

– Но ведь это даже неплохо, – ответил Колин – Твоя мать вечно была от кого-то без ума. Для нее это был своего рода наркотик.

– Если у нас будет пароль, мы сможем прочитать их переписку! – взволнованно воскликнула Молли. – Любовные письма.

Теперь настала очередь Мэг сделать брезгливое лицо.

– О господи, – вздохнула она. – Надеюсь, там нет никаких пошлостей.

Молли рассмеялась. Колин закрыл ноутбук и посмотрел на часы.

– Во сколько привезут мусорные контейнеры?

– С минуты на минуту, – ответила Мэган. – Кстати, они уже здесь, – добавила она, услышав на улице лязг металлических цепей.

С платформы на тротуар опустили два желтых мусорных контейнера. Мэган протянула рабочим стофунтовую банкноту. Согласно договоренности, завтра утром взамен полных контейнеров они привезут пустые. И так до тех пор, пока не будет вывезен весь мусор.

– Мы будем приезжать, пока вы не скажете, что больше не надо, – сказал водитель. – Небось, горы хлама? – спросил он, глядя на старый, неухоженный дом.

– Это точно, – согласилась Мэган.

– Порой диву даюсь, – продолжал водитель, – как это люди копят залежи всякого барахла. – Он едва ли не с нежностью посмотрел на дом и снова покачал головой. – Удачи вам. Увидимся завтра.

Машина уехала. Мэган еще пару мгновений постояла на тротуаре. Утреннее солнце уже пригревало вовсю. Зажав в руке квитанцию, Мэг бросила взгляд через дорогу. Ей было страшно подумать, какая гигантская работа их ждет. Ее пугала даже не физическая сторона этого дела (она не боялась физической работы), сколько перспектива откопать среди гор хлама свое детство, но не чистое и невинное, а выпачканное грязью и скверной.

– Ну ладно, – сказала она и в следующий момент хлопнула в ладоши. – Никаких отговорок. Пора браться за дело.

Пятница 28 января 2011 года

Дорогой Джим!

Я знала, что в конце концов этого не избежать. Я надеялась, что ты прочтешь между строк и увидишь притаившуюся там правду. Когда вечером я закрываю глаза, я представляю нас вместе. Что ты рядом, что я лежу в твоих крепких объятьях. Представляю, как мои руки играют с твоими роскошными серебристыми волосами. Как ты стоишь на другом конце комнаты и улыбаешься мне, как мы, держась за руки, входим в паб, как заказываем бутылку… наверно, воды. В другом, параллельном мире, мы – ты и я – живем вместе. В параллельном мире твои вещи стоят бок о бок с моими вещами. Твоя собака кладет свою морду мне на колени, пока мы с тобой смотрим телевизор. В мире, в котором я бы не натворила всяких глупостей, а всякие глупости не испортили бы жизнь мне, мы с тобой были бы вместе. Согласись, что это очевидно. Так было с самой первой минуты, когда мы впервые прочли слова друг друга. Мы с тобой родственные души.

Но, мой дорогой Джим, в этом мире, в этом настоящем мире, который, наверно, вовсе не самый лучший из миров, а лишь единственный, который мы знаем, нам никогда не увидеть друг друга. Разве не так? Потому что я не могу уехать отсюда. Ты же не сможешь жить здесь. Здесь тебе даже негде спать, любовь моя. Здесь даже негде спать мне. Да, мой дорогой, именно так. Негде. Я не могу привести тебя сюда. Ты не можешь приехать ко мне. Нет, конечно, мы могли бы провести несколько часов вместе, выпить кофе или что-то в этом роде, но какой в этом смысл? Час-другой, вырванный из дня, что это даст? Разве поможет узнать тебя ближе? Мне бы страшно захотелось их продлить, но, увы, жестокая реальность тотчас бы вернула меня обратно. Этот дом не отпускает меня от себя, не дает вырваться на свободу. Ради него я пожертвовала всем на свете.

Но я прошу тебя, Джим, не заставляй меня пожертвовать и тобой. Очень прошу. Разве не можем мы продолжать, как и раньше? Разве твои письма не поют в моем сердце, когда я вижу их в своем электронном почтовом ящике? Что мешает нам продолжать это вечно?

И, да, Джим, я тоже люблю тебя.

xxxxxx

Апрель 2011 года

К концу первого дня они доверху наполнили оба контейнера, но не очистили и половины кухни. Солнце палило нещадно – совсем как в августе, хотя на дворе стоял апрель.

– Ты помнишь, – в какой-то момент спросила Мэг у отца, – ту Пасху, когда мы были совсем маленькими? Тогда тоже было жарко. Так, что даже плавились пасхальные яйца.

Колин улыбнулся и кивнул. По его вискам градом катился пот. В руках – пыльная коробка с ароматическими свечами.

– Конечно, помню, – ответил он. – Такое невоможно не помнить. Один из тех прекрасных, солнечных моментов, когда кажется, что впереди не будет никаких невзгод.

Они втроем сидели за садовым столиком Лорелеи – пили колу, ожидая, когда их тела просохнут от пота.

– Когда ты возвращаешься домой? – спросил Колин.

– Билл и мальчики вернутся в следующий понедельник. Занятия в школе начинаются во вторник. Так что теоретически мы здесь можем провести еще две недели. Но надеюсь, что мы закончим раньше.

Мэган подумала про отель, про номер за 180 фунтов в сутки. Она заранее сложила в багажник свежее постельное белье и подушки. Купила мыло, мочалки, полотенца и шампунь. Она надеялась, что через три-четыре дня сможет переселиться из отеля в родительский дом. Ей казалось, что все сведется лишь к выбросу старых вещей. Она понятия не имела, что ей предстоит. Абсолютно никакого понятия.

– Поехали в отель, – сказала она отцу. – Тебе нужно принять ванну. Потом мы можем где-нибудь поужинать вместе.

Колин с благодарностью посмотрел на дочь.

– Спасибо, дорогая. С удовольствием.

Они втроем поужинали в деревенском ресторане с претензией на шик, где подавали морепродукты. Стены были сизого цвета, а цены в меню написаны дробями. Молли заказала стейк из тунца и ела, как заправский грузчик.

– Это был самый тяжелый день в моей жизни, – сказала она, опуская наконец вилку и нож и забрасывая волосы на плечи.

– Первый, но боюсь, что не последний, – отозвалась Мэган.

– Нам нужны помощники.

– Вообще-то, даже если бы они у нас были, – возразила Мэган, – для них там просто не было бы места.

– Внутри – нет, зато в саду – хоть отбавляй. Можно разбирать вещи там. Потому что именно на это уходит масса времени. На то, чтобы все разобрать.

– А не проще ли все выбросить, не глядя? – вздохнула Мэг.

– Даже не думай, – сказала Молли. – Эти вещи – вся ее жизнь. Пусть даже среди гор хлама. Вдруг мы выбросим что-то по-настоящему ценное?

– Знаю, – снова вздохнула Мэг. – Знаю. Просто это выводит меня из себя.

– Кстати, можно было бы привлечь местный совет, – предложил Колин.

– Нет, – покачала головой Мэган. – Только не это. Не хочу видеть в доме посторонних людей. Это наш дом. Наша жизнь. Так что – нет.

Колин кивнул.

– Согласен. Как-нибудь обойдемся собственными силами.

Зазвонил его мобильний. Колин с виноватым видом вытащил его из кармана. Судя по тому, как нежно он заговорил, Мэг сделала вывод: звонит Тиа.

– Привет, моя сладенькая, – произнес он. – Да, у нас все хорошо. Нет, мальчиков нет, только Молли. Да, самая старшая. Ей уже шестнадцать. – Он посмотрел на Мэг. Та покачала головой и одними губами произнесла «Пятнадцать». – Извини, я ошибся. Ей пятнадцать. Да, очень хорошенькая. – Говоря это, он улыбнулся Молли. – Да, моя дорогая, спасибо. – Он на пару секунд умолк. Судя по всему, Тиа передала телефон кому-то еще. Колин положил салфетку на стол, улыбнулся Мэг и Молли и отошел с телефоном в дальний тихий угол ресторана.

– Зачем деду куда-то отходить? – удивилась Молли.

– Потому что он разговаривает с Кайли.

Молли понимающе кивнула.

– Я хотела бы познакомиться с Тиа, – сказала она, секунду помолчав.

– Знаю. Вы с ней познакомитесь, – ответила Мэган. – Когда-нибудь.

– Да, но когда? Ведь я уже почти взрослая. Мне бы хотелось познакомиться с ней, пока я еще ребенок.

Мэган улыбнулась и вздохнула.

– Согласна. Ты права. Это ненормально. То, что мы так долго не общались с твоим дедушкой. Видишь ли, все было слишком сложно. Но теперь все наладилось. Теперь я знаю. – Мэган на миг умолкла, как будто пыталась разложить по полочкам свои мысли. – Теперь я знаю, что он по-прежнему мой отец. Как-нибудь мы это уладим. Вернее, я улажу. Мы поедем в Испанию. Или сделаем что-то еще. Обещаю.

Она накрыла ладонью руку Молли, а сама подумала о Тиа. Ее прекрасная потерянная племянница. И она была лишь одним фрагментом мозаики. Самым крошечным.

– Может, она захочет приехать в Лондон, – предложила Молли. – Она могла бы остановиться у нас. Мы могли бы спать с ней в моей комнате. Если она не против.

– Ну конечно! – просияла Мэг и пожала дочери руку. – Это было бы чудесно.

– Извините, – произнес Колин, возвращаясь на место.

– Ничего страшного, – ответила Мэг и, сделав глубокий вдох, приготовилась произнести нечто противоестественное для нее. – Как там она? В смысле, Кайли?

Колин даже оторопел – он явно не ожидал такого поворота событий, – потом улыбнулся.

– Прекрасно. Лучше не бывает. Да… – Он не договорил, как будто до него дошла вся странность ее внезапного интереса.

– Как ее бизнес? – задала новый вопрос Мэг. Она должна была его задать. Потому что они – отец и дочь, они ужинают вместе. Они снова стали частью одного и того же мира.

Лицо Колина осветилось радостью.

– Замечательно! – воскликнул он. – У нее всегда отлично получается все, за что бы она ни взялась. Честное слово.

– Я рада, – ответила Мэган. – Скажи, а она… в смысле, вы с ней… – Она умолкла, чтобы найти в себе мужество задать следующий вопрос. – У вас еще будет ребенок?

Колин расхохотался.

– О господи! Нет, нет и еще раз нет. Мы с ней говорили об этом. Давно, сто лет назад, и оба поняли, что это было бы слишком.

Мэган вопросительно посмотрела на отца.

– Из-за Тиа, – пояснил он. – Скажи, кем бы он ей приходился? Братом, сестрой и одновременно дядей или тетей? Или кем там еще? Я всегда плохо разбирался в родственных связях. Но нет. Слишком большая разница в возрасте. Плюс культурный барьер. Мне казалось, нам обоим казалось, что у нас и без того хватает проблем. Так что да, Тиа мне внучка, Кайли – моя гражданская жена, и пусть так будет и дальше. И пусть другие думают по этому поводу что хотят. Пусть ужасаются.

Молли уставилась в стол.

– А вот я не ужасаюсь.

– Неужели? – усмехнулся Колин.

– Нет. Ничуть. По-моему, это просто жизнь. Все эти годы я думала, что это какой-то ужас, что лично я ни за что бы не стала встречаться с дедом собственного ребенка. Но кто знает, вдруг я совершу что-то еще более невообразимое? Я бы не стала зарекаться. И я очень надеюсь, что если это произойдет, – при условии, конечно, что тем самым я никому не сделаю больно, что не совершу ничего противозаконного, – все рано или поздно это примут и будут любить меня, несмотря ни на что.

Мэг и Колин переглянулись. Взгляд каждого как будто говорил: «Господи, что мы натворили!»

Затем у Мэг звякнул телефон. Как оказалось, это пришла СМС. От Бетан.

«Я здесь, – говорилось в ней, – остановилась у Тима и Софи. В старом доме Вики. Хочу помочь. Буду у вас завтра».

Мэган выключила телефон и сникла. Не бери в голову, мысленно приказала она себе, ничего страшного.

– Приехала Бет, – выдавила она из себя. – Будет у нас завтра.

– Вот это да! – воскликнула Молли. – Отлично!

Мэг кисло улыбнулась и убитым голосом произнесла:

– Ура!

12

Суббота 29 января 2011 года

Дорогой Джим!

Я знала, что ты поймешь. Ты всегда понимаешь меня. И ты, конечно, прав. Я веду себя так, будто будущее уже высечено в камне, как будто люди не меняются, как будто не могу измениться я сама. Конечно, могу, Джим. Измениться может кто угодно. Посмотрел бы ты на моего мужа! Он проделал путь от тихого, воспитанного преподавателя колледжа, этакой серой мыши (возможно, под моим влиянием!), до крутого хиппаря, который живет в коммуне с молодой подружкой, работает руками и весь с ног до головы покрыт татуировками! Как будто все эти годы внутри него жил кто-то еще, ожидая возможности вырваться наружу. Возможно, внутри моего старого, немощного тела тоже живет другая «я», которая, проснувшись однажды утром, скажет: «Все, с меня довольно!» Этакая крошечная Лорелея Берд, чистюля и аккуратистка, которая тотчас же к чертовой матери выбросит все это барахло. Лорелея Берд, которая не побоится провести ночь вне дома. И, боже мой, Джим, если эта крошечная версия меня все-таки пробьется на поверхность – при условии, что она все же обитает внутри меня, – ты будешь первым, кто услышит о ней. Это я тебе обещаю. Я тотчас же сяду в поезд и приеду к тебе в Гейтсхед. ТОТЧАС ЖЕ. О, Джим, я бы отдала все на свете за ночь с тобой (что-то подсказывает мне, что в постели тебе нет равных). Но, увы, это говорит крошечная версия Лорелеи, а не та, другая. Так что да, Джим, я не отрицаю возможности ПЕРЕМЕН. И кто знает, вдруг этот любовный роман изменит меня. Да! Вдруг изменит! Возможно, через тебя я обрету эту другую часть моего «я», мой дорогой, мой прекрасный мужчина!

А пока – ВЗДЫХАЕТ – я буду тосковать по тебе. У меня уже давно не было секса с мужчиной. Скажи, Джим, а у тебя когда в последний раз был секс? Впрочем, нет, ничего не говори. Я не уверена, что действительно хочу это знать. Вдруг ты скажешь, что на прошлой неделе! Тогда я точно умру!

О, как я тебя люблю!

Навеки твоя,

Лорелея.

Пятница 4 февраля 2011 года

Слава богу, Джим!

Я думала, что потеряла тебя. Ты даже не представляешь, как я обрадовалась, обнаружив в почте твое письмо! Я испугалась, что уже надоела тебе. Испугалась, что навсегда потеряла тебя в бездне Интернета. Я еще подумала, черт, как же я найду теперь того, кого потеряла? Я ведь понятия не имею, как это делается. Как хорошо, что твое молчание никак не связано со мной и что причиной ему твои старые демоны. У меня как будто гора свалилась с плеч.

Позволь спросить у тебя, Джим. Как это происходит? Что бывает с тобой, когда ты утрачиваешь контроль? Когда снова уходишь в запой? Что ты пьешь? У тебя есть любимый напиток? Это что-то одно или все подряд? Ты счастлив, напившись? Тебе становится лучше? Или, наоборот, тебе хуже? Ты пьешь с другими людьми? Ты часть большой, шумной компании выпивох, вместе горланящих пьяными голосами песни? Или ты пьешь один? В одиночку в комнате? Или у стойки бара, на последней табуретке слева? Скажи Джим, ты ввязываешься в драки? Попадаешь в неприятности? Когда ты выпьешь, ты какой бываешь – тихий или буйный?

Я ощущаю потребность задать тебе эти вопросы потому, что люблю тебя, потому что это часть твоего «я». Я же хочу понять тебя целиком. Когда ты мне не пишешь целую неделю, я хочу иметь возможность представить себе, чем ты занимаешься, что делаешь. Чтобы точно знать, должна ли я волноваться, должна ли переживать за тебя. Как долго ты можешь мне не писать. Потому что, если суперверсия Лорелеи, которая живет (а может, и не живет) внутри меня, вдруг не материализуется, я прошу тебя оставаться верным этой версии. И если суперверсия Джима, та, что стоит на 12 ступенях, та, которая не пьет и никуда не пропадает, не сможет материализоваться, обещаю, что смогу остаться верна той версии, что имеется. Просто я должна знать. Какой ты, хороший или плохой. Теперь ты понял?

Как бы то ни было, я от радости танцевала, как чокнутая, узнав, что у тебя уже много лет не было секса. Это, конечно, весьма эгоистично с моей стороны, но что поделать? Если я не могу спать с тобой, то пусть и никто другой! И если я когда-либо прикоснусь к твоему прекрасному телу, я хочу, чтобы оно было ЧИСТЫМ.

Мой дорогой, мой любимый мужчина, новостей у меня нет. Все как обычно – хожу по магазинам, зависаю в Интернете. Ой, забыла сказать. Я получила электронное письмо от Рори! Он вышел из тюрьмы! Больше он ничего не написал (что, впрочем, в его духе). Лишь то, что его выпустили и теперь он думает, что ему делать дальше. Я рада за него. Похоже, над нашей несчастной семьей вспыхнул крошечный лучик надежды.

Люблю. Люблю, люблю, люблю, люблю!

Л.

xxxxx

Апрель 2011 года

Бет сидела за столом в саду. На часах было без нескольких минут девять. От жары на лбу уже поблескивали бисеринки пота. Она погладила холодный бок бутылки «Эвиан», которую утром Софи достала ей из холодильника. Софи была с ней очень добра, почти по-матерински добра, хотя и была моложе ее на двадцать лет.

– Старайся пить как можно больше воды, – сказала она, озабоченно глядя на Бет. – Нужно всячески избегать обезвоживания. Судя по прогнозу, сегодня будет не меньше тридцати градусов.

Вручив Бет пакетик изюма и банан, она отправилась по своим делам.

Откуда-то с улицы донесся лязг металлических цепей. Бет тяжело поднялась на ноги и выглянула наружу. Это приехал грузовик-мусоросборщик, заменить контейнеры. Вслед за ним к дому подъехал минивэн – тот самый, который она видела во время последнего приезда в Лондон. Бет выпрямилась во весь рост, поправила тунику и вытерла капельки пота над верхней губой.

Мэган захлопнула дверь, поставила машину на сигнализацию и, обернувшись, увидела перед собой сестру.

– О боже! – воскликнула она, не сводя взгляда с живота Бетан. – О господи, Бет!

Но та как будто приросла к месту. По какой-то причине она не могла даже пошевелиться, чтобы шагнуть навстречу к сестре. Вместо этого она кивнула и погладила себя по животу, как всегда ожидая, что Мэган сделает то, что в данный момент необходимо сделать.

Все так же, не сводя глаз с ее живота, Мэган подошла к ней.

– Боже, Бет, какой срок? Сколько недель?

– Тридцать две, – ответила та и непонятно почему покраснела.

– И тебе разрешили лететь?

Бетан кивнула.

– У меня было письмо, – ответила она. – От моего доктора.

От нее не скрылось, как Мэган глазами ищет на ее пальце обручальное кольцо.

– Ого! – В этом восклицании была заключена не одна сотня вопросов. – Ого! – Она легонько коснулась щекой щеки Бетан, как будто встречалась с ней до этого всего лишь раз.

В следующий миг из-за спины Мэган шагнула Молли. Бет улыбнулась.

– Привет, Молли! – сказала она, подавив возглас удивления. Племянница выглядела как настоящая фотомодель. Длиннющие ноги, роскошные волосы и восхитительная кошачья грация.

Молли шагнула вперед и обняла ее. Потом положила руку на живот Бетан и произнесла:

– Моя кузина!

Бет заметила, что поведение дочери удивило Мэган. Да и ее саму тоже.

– Да, – подтвердила она. – Девочка.

– Девочка! – повторила Молли и повернулась к матери. – Ты слышала? У нее будет девочка.

– Замечательно, – отозвалась Мэган. Бет не поняла, было ли это сказано искренне или же это притворство.

Они стояли и наблюдали, как рабочие забирают наполненные мусором контейнеры и заменяют их пустыми. Дом Лорелеи покидали груды картонных коробок, пачки газет, мешки с мусором, сломанные лампы, уродливые вазы, грязные одеяла, старая обувь, обломки стульев и лопнувшие мячи для пилатеса.

– Это всего за один день? – спросила Бет.

Мэган кивнула.

– За один день. И примерно лишь три процента ее сокровищ.

Сокровища.

Бет ни разу не слышала, чтобы вещи матери называли сокровищами. Всегда это было ее барахло, ее хлам, ее дерьмо. Но сокровища! Было в этом слове нечто огромное, внушительное.

– Надеюсь, лишняя пара рук вам не помешает.

– Ты просто не сможешь туда протиснуться, – заметила Мэган, кивнув на ее живот. – Говорю это абсолютно серьезно, я сама втискиваюсь боком.

– Вот увидишь, я… – начала было Бет.

– Нет, – решительно заявила Мэган. – Ты понятия не имеешь, что это. Абсолютно не представляешь себе.

Бет нервно рассмеялась и кивнула.

– Знаешь, ты отлично выглядишь, – сказала она, когда они втроем повернулись к дому. – Похудела, постройнела.

– Да, пожалуй.

– Ну а ты, Молли. Ты просто ух! Не могу поверить своим глазам. Ведь когда я видела тебя в последний раз, ты была еще ребенком.

Молли обернулась и расплылась в улыбке.

– Я помню, – ответила она. – Ты тогда грохнулась в обморок.

Почувствовав, как ребенок внутри толкнул ее ножкой, Бет ахнула и машинально прижала к животу руку.

– Господи, откуда ты узнала? – спросила она.

– От мамы.

Интересно, подумала Бет, что еще Мэган рассказала дочери. Похоже, Молли знает все. Если честно, Бет ожидала встретить прохладный прием. Но у племянницы был такой вид, будто она искренне рада их встрече.

– Ты уже выбрала ей имя? – полюбопытствовала Молли, когда Мэган позвонила в дверной звонок.

– Пока не знаю, – ответила Бет, любуясь атласной кожей, пышными ресницами и идеально правильным носиком племянницы. – Я думала о чем-то старомодном. Например, Агнес. Может быть. Или Мод.

– Понятно, – вежливо откликнулась Молли. Бет заглянула в грязное стекло задней двери дома.

– Там кто-то есть?

– Да, – ответила Мэг. – Отец.

– Отец?!

– Да, он сейчас здесь живет.

Бет растерянно заморгала. Ей такое и в голову не могло прийти.

– Один?

– Да, – сказала Мэг. – Один. Я не против, – поспешила добавить она. – Пусть живет, если ему нравится.

Бет кивнула и снова заглянула в заднюю дверь на кухню.

– Ты точно знаешь, что он там? – сказала она, чувствуя, что пауза затянулась.

– Да, – ответила Мэг все тем же слегка нетерпеливым тоном. – С верхнего этажа на нижний не так-то легко попасть.

– Ты все сама увидишь, когда мы войдем внутрь, – сказала Молли.

Наконец дверь открылась, и Бет увидела отца, в грязноватой футболке и шортах. Его тощее старое тело было сплошь покрыто татуировками. Когда Бет их увидела, ее едва не стошнило. Господи, какое уродство! Давай, вперед, напомнила она себе, пошевеливайся, действуй.

Она улыбнулась и позволила отцу обнять себя.

– Бет! – радостно охнул он.

– Привет, папа! – отозвалась она.

– А это кто? – спросил он, положив руку ей на живот.

Бет улыбнулась самой себе.

– Пополнение твоих внуков, – ответила она.

– Внучка, – уточнила Молли.

– Верно, – подтвердила она. – Внучка.

Колин перевел взгляд на Мэган, затем снова посмотрел на Бет. Неожиданно его глаза наполнились слезами, и он расплакался.

– Моя чаша переполнена, – сказал он.

Бет вспомнила тот, последний, раз, когда они вот так стояли вместе, втроем. Вспомнила боль, обиду и злость, которые в тот день определяли ее поступки. Тогда она была готова взорваться. Теперь же она была спокойна. Она ощущала себя сильной. Она и ее огромный живот. Она и ее малышка, которая наконец сделала ее нормальным человеком.

– Ты старый идиот, – сказала Мэг Колину. Тот улыбнулся.

– Заходите, – сказал он, театральным жестом приглашая их войти. – Добро пожаловать в мою скромную обитель.

Бет не сразу поняла, куда попала. Это определенно была кухня. Но она почему-то стала как будто раза в четыре меньше. Дальше высилась стена каких-то вещей. Правда, к стене был пробуравлен узкий проход. И больше ничего. Бет обернулась и вопросительно посмотрела на сестру.

– Это?..

Мэг кивнула.

– Он самый, – ответила она. – Единственный проход в остальную часть дома. Вчера утром не было даже его. – Она указала на дверной проем. – Видишь теперь? Ты видишь, что внутрь тебе не войти?

Бет беспомощно кивнула.

– Так что, думаю, придется поставить тебя на сортировку. Мы будем передавать тебе вещи, а ты будешь их сортировать.

Бет снова кивнула.

– Послушай меня, – сказала Мэг. – У нас всего несколько дней. Тебе придется быть безжалостной. Ты понимаешь меня? По-настоящему безжалостной. Нам не до сентиментальности. Если вещь не представляет ценности, если это не документ, фотография или что-то стоящее денег, это следует отправить на свалку. Поняла?

Бет кивнула, но тотчас спросила:

– А как же?..

Казалось, Мэг была готова испепелить ее взглядом. Бет даже отпрянула.

– Ничего, – сказала она с нервной усмешкой. – Я понимаю.

– Ну и отлично.

В саду они выпили кофе с круассанами, купленными в местной кофейне, а заодно обсудили вероятность присутствия мышиных фекалий. Было решено, что Бет наденет латексные перчатки. (Среди прочего хлама таковых, разумеется, обнаружилась полная, еще не вскрытая коробка.) Затем поговорили об ужасных подробностях, которые им сообщил коронер, и о том, как лучше провести похороны. И наконец, поговорили о Лорелее, ее ноутбуке и загадочном Джиме.

Ярко светило солнце. Над кустом зверобоя кружили пчелы. На рукав куртки Молли присела голубая бабочка. Все восхищенно ахнули. Было прекрасное весеннее утро. Бет отказывалась верить в то, что она дома, с сестрой и отцом. Ей казалось, что она больше никогда их не увидит. Она и не планировала когда-нибудь их увидеть. И вот они все вместе.

Увы, они избегали говорить о тех вещах, о которых требовалось поговорить. Они не говорили о Билле. Они не говорили об отце ее будущего ребенка. И все это время за их спинами был дом Лорелеи с залежами бесполезного мусора и стенами, возведенными из стопок старых газет. Дом терпеливо и слегка зловеще ожидал, когда они расчистят его забитые артерии и вынесут наружу погребенные в нем тайны.

Мэган казалось, что она вот-вот взорвется вопросами. Вопросы эти были сродни крошечным хлопушкам, чей треск был приглушен мягкими подушками. Она с трудом узнала стоявшую перед домом сестру. Бет выглядела такой солидной. Такой цветущей. Темные волосы, тусклые и ломкие, когда она видела Бет в последний раз, теперь сияли здоровьем; кое-где поблескивали мелированные пряди. Кожа стала упругой и гладкой, словно у молодой девушки.

Мэган была вынуждена напомнить себе, что Бет уже тридцать восемь. Почти сорок. Не ребенок. Не то болезненное хрупкое создание, которое в прошлые годы теряла сознание на диване. А живот! Такой огромный, такой гордый. В нем ребенок, это чудо новой жизни. Но откуда ему, черт возьми, там быть? При всей ее сногсшибательной внешности, больших сиськах и траханье с ее мужем, Бет всегда казалась Мэган какой-то асексуальной. Как ее отец. Оба темные лошадки.

Ей раньше и в голову не приходило, что у Бет может родиться ребенок. Потому что Бет всегда сама была ребенком. Этакая послушная кукла в плаще в розовый горошек. Даже Билл сказал, что она нисколько не соблазнительна как женщина. Ни на йоту.

И вот теперь она здесь, с этим огромным животом. И при этом такая соблазнительная.

– Где ты была? – едва не закричала она. – Чей это ребенок? Почему ты решилась стать матерью? Где ты пропадала так долго? Что делала, чем занималась? Кто ты сейчас?

Заметив, что Бет смотрит на ее обручальное кольцо, она машинально убрала руку. У сестры явно было к ней много вопросов. Но нет, с ответами на них можно подождать. Сейчас куда важнее перебрать залежи материнского хлама.

Колин на час ушел из дома и вернулся с четырьмя огромными картонными коробками.

– По одной на каждого из нас, – пояснил он. – Для тех вещей, которые мы захотим оставить себе.

Мэган смерила его подозрительным взглядом. При одной только мысли о том, что хотя бы что-то из этого заплесневелого хлама вернется в ее дом, в ее храм девственной чистоты, ей сделалось дурно. Однако вскоре она поймала себя на том, что время от времени бросает что-то в свою коробку. Вскоре там уже лежали набор из четырех мисок для мюсли в симпатичных пастельных тонах, суповой черпак в стиле ар-нуво с розочками на ручке, четыре пачки красных бумажных салфеток (идеально подойдут для званых обедов), простая стеклянная ваза бирюзового цвета и симпатичная лопаточка для разрезания тортов.

Бет также нашла кое-что для себя: пару мозаичных ваз, набор ножей для рыбы в выстланной бархатом коробке, отороченные кружевом салфетки, подгузники для новорожденных, несколько упаковок розовых ползунков, муслиновые пеленки и коробку абсолютно новых бутылочек для детского питания. Молли отложила для себя кое-что из аляповатой бижутерии, старомодные солнечные очки, свечи, темные колготки, связки разноцветных резинок для волос и фотографию котенка в рамке, о которой она сказала так – «просто жуть какая-то». Они вновь наполнили с верхом два контейнера для мусора, свалив в них главным образом газеты, поломанную мебель, просроченные продукты, провонявшие вещи и горы прочего ненужного барахла.

В перерыве они попили холодной воды и немного позагорали в саду. Как обычно бывает в таких случаях, как только мысли сосредоточились на данном конкретном деле, стала ясна его суть и то, как с ним можно справиться. Понемногу, шаг за шагом. Они пытались не думать об истинных масштабах стоявшей перед ними задачи, куда важнее были просто каждая коробка, каждый ящик, каждая сумка, каждый кухонный шкаф. Это значительно все упростило, а главное, они больше не видели ничего странного в том, чем они здесь заняты.

Когда тени, падавшие на неухоженную лужайку (Колин нарочно не стриг траву, ожидая того момента, когда будет расчищен дом), стали длиннее, Мэг сказала Молли, что скоро вернется, а сама, взяв баночку колы и пакетик конфет, отправилась в дальний конец сада, куда за несколько минут до нее ушла Бет. Сестра лежала на солнышке в зеленом веревочном гамаке, скрестив босые ноги и положив руки на живот.

– Гамак на том же самом месте, – сказала Мэган.

Бет с улыбкой кивнула и подтянула ноги, освобождая место для Мэган.

– Знаю, – ответила она. – Даже глазам не верится. И все еще в хорошем состоянии.

Мэган осторожно присела, опасаясь, что гамак сейчас оборвется под их весом. Она поймала себя на том, что ей даже приятно, что она в кои-то веки весит меньше сестры.

– Держи. – Она протянула Бет колу. – Если ты, конечно, не следуешь принципу «мое тело – храм для моего будущего ребенка».

– Нет! – Бет выхватила из руки сестры банку и со щелчком открыла. – Ни за что. Спасибо. – И, сделав глоток, добавила: – Извини. Мне хотелось побыть одной.

– Я пришла сюда не за тем, чтобы ругать тебя. По-моему, мы славно потрудились, и на сегодня хватит. Ты молодчина, спасибо тебе. Учитывая твое положение…

Бет улыбнулась и погладила себя по животу.

– Беременность нормально проходит?

Бетан кивнула.

– Да. Пока хорошо.

Возникла короткая пауза. Неудивительно, учитывая, что скрывалось за этим молчанием.

Мэган разорвала пакетик с конфетами и предложила сестре. В другом мире они бы смотрелись как девушки из рекламы, по-детски пытающиеся рассмешить друг друга конфетами. Но в этом мире они были предельно серьезны.

Как всегда, первой начала Мэган.

– Где собираешься рожать? – поинтересовалась она. – Останешься здесь?

Бетан кивнула.

– Да. Как удачно все совпало, – сказала она и тотчас покраснела, осознав двусмысленность собственного ответа. – То есть, господи, совсем не удачно. Я уже несколько недель терзалась вопросом, где мне рожать. Как вдруг получила от тебя электронное письмо. Все сомнения отпали сами собой.

Мэган кивнула и решилась задать самый главный вопрос.

– А как же отец ребенка?

Бетан пожала плечами и дернула колечко на банке с колой.

– Хороший вопрос.

– В смысле, он приедет к родам? Он австралиец? Или?..

– Не знаю. – Бет хмуро уставилась в пол. – Я не знаю, кто отец ребенка.

Мэг кивнула, прокручивая в уме варианты развития событий.

Бет вздохнула и, подняв голову, посмотрела на дом.

– Мне кажется… Я хочу сказать… Я как будто прошла через некий жизненный этап. Сейчас я о нем помню плохо. Это было после психотерапии. Я прошла ее полностью. После… ну ты знаешь, после похорон Вики, но не только из-за того, что случилось в тот день. Из-за всего. Все эти приступы паники, временная потеря памяти. Затем Джейсон и Ричард, ты и Риз, мама…

– Я? – перебила ее Мэган.

– Ну да, то есть я хочу сказать, наши с тобой отношения. Да и со всеми остальными. Не только с тобой. Но ты была частью этого круга. Мы с моим психотерапевтом перебрали все, и то, что я почти не помнила, и то, о чем я долго думала. Например, мы выяснили, что причиной, из-за которой я не любила спиртное, был запах, в тот день, когда мы нашли Риза, а еще мама и Вики, их дыхание. От них обеих несло красным вином. Омерзительный запах. И зубы у Вики были испачканы красным, и я, очевидно, подсознательно связала алкоголь и трагедию. – Бет посмотрела на Мэган, затем опустила глаза и тряхнула головой. – И мне становилось все лучше и лучше, приступы паники прекратились, я стала сильной и задумалась о возвращении домой. Я думала о тебе, о Билли, о маме и… – Бет вновь умолкла. – Но я зашла слишком далеко. Я начала пить.

– Пить?

– Да, я знаю. И спать с мужчинами. Их было много, очень много. Обычно это был трах на одну ночь. Сама не знаю почему. В самом деле, не знаю. Ни мужчины, ни секс меня никогда особенно не интересовали. Боже, я понимаю, для тебя это звучит ужасно… – Наконец она нашла в себе силы посмотреть на сестру. В ее глазах читался стыд.

– Нет, – произнесла Мэган. – Нет. Билл говорил, что ты не из таких, что ты…

– О боже! – Бет вздрогнула и обхватила руками колени. – Извини. Я хотела сказать, черт побери! Прости меня! Я даже не могу…

– Все в порядке.

– Неправда! – оборвала ее Бет. – Нет! Ни в каком не в порядке! Это ужасно. Это дурно. Омерзительно. Это самое худшее, что я делала во всей моей бестолковой жизни! И я не понимаю, как это случилось! Действительно, не понимаю. Я… – Она снова посмотрела на Мэган. – Ты моя сестра. Моя сестра!

– Но, если честно, Бет… – Голос Мэган звучал мягко, он как будто проливал бальзам на душу. Со дня тех похорон она сама прошла через многое. Через кошмарные ночи, когда ей хотелось убить Бет собственными руками. Господи, с какой радостью она выбросила бы Бетан и Билла из самолета, а потом наблюдала бы, как те спиралью летят вниз навстречу смерти! Она прошла через ярость и унижение, шок и душевные муки. И вот теперь она здесь. В этом тихом месте. И ей ни к чему, чтобы сестра вновь бередила ее старые раны. – Честно. Все это было раньше. Раньше мы были другими. Я была другой, Билл был другим. И вот теперь мы снова другие.

– Да, но это не оправдывает того, что я делала. Разве не так? Ничто не в состоянии изменить прошлое. Ни ты, ни время, ничто. Оно здесь… – Бет положила руку на сердце. – Оно похоронено здесь. Все время. Оно везде, куда бы я ни пошла. И я от этого страдаю.

Мэг кивнула и положила руку на колено сестры.

– Мне тоже было больно. Больнее мне ни разу в жизни не бывало. Но ты посмотри на нас сейчас. У тебя скоро будет ребенок. Мы с Биллом искренне этому рады.

– Правда? – Бет шмыгнула носом и жалобными глазами посмотрела на Мэган. – Серьезно?

– Да. Мы рады.

– Но разве это возможно?

– Возможно. Потому что нам так захотелось, – просто ответила Мэган.

Бет вздрогнула.

– Вы поженились, – сказала она, вздохнув.

Мэган посмотрела на кольцо на безымянном пальце.

– Мы поженились ровно через год после того дня, когда я снова пустила его в дом.

– А долго он отсутствовал?

Мэган вздохнула. Этот разговор был ей не нужен. Она сложила старые обиды в ящик и не имела желания открывать его снова.

– Несколько недель, – ответила она и пожала плечами. – Было плохо. Он хотел, чтобы я его поняла. Я же отказывалась понимать.

– Он всегда был без ума от тебя.

– Да, – произнесла Мэган и нахмурилась.

– Я всего лишь…

– Я знаю. Он рассказал мне. Он сказал…

Бет умоляюще посмотрела на сестру. Ей хотелось услышать. И не хотелось. Она знала: ей будет больно. Но ей станет легче. Мэг вздохнула.

– Он сказал, что ты – другая часть меня. Та, к которой я его не подпускаю.

Бет снова вздрогнула.

– Знаю, – сказала она спустя секунду. – Всегда знала. Это было очевидно. Я знала, что дело вовсе не во мне. Дело было в тебе.

– Это сказал тебе твой психотерапевт? – с горькой усмешкой спросила Мэг.

Бет усмехнулась и уронила голову на грудь.

– Что-то типа того, да. Он много чего говорил… Но было и другое. Мама, Риз. Мне кажется…

Мэган посмотрела на сестру: Бет пыталась подобрать нужные слова и даже нервно дергала торчавшие из гамака нитки, положив банку колы между животом и коленями.

– Думаю, – снова попыталась Бет, – что-то случилось накануне вечером, до того, как он покончил с собой. И наверно, я могла это видеть. Или неким образом была к этому причастна.

Это неожиданное признание заставило Мэган резко выпрямиться.

– Это как?

– Не знаю. Просто у меня такое ощущение. Причем уже давно. Как будто это моя вина. Как будто что-то случилось, и я была в этом виновата. Но я все время его блокировала. Меня преследовали разные фантазии…

Мэган в упор посмотрела на сестру – мол, говори дальше.

– Гадкие. Про всех нас. Ну, ты понимаешь… на тему секса и все такое прочее.

Бет даже слегка передернулась.

– Но ведь это вполне нормально, разве не так?

– Да, так. И в то же время нет. Потому что меня в них никогда не было. Были только вы. И я за вами наблюдала, – Бет снова передернулась. – И еще в них был Риз. Всегда. Мы с моим терапевтом так и не добрались до самого дна. Но он считает, что это как-то связано с тем вечером.

Мэган легонько покачала головой, пытаясь уложить мысли в привычный, узнаваемый шаблон.

– Что мы делали в тот вечер? – уточнила она. – Лично я не могу вспомнить.

– Я тоже. Ни малейшей подробности.

– Помнится, мне пришлось спать на матрасе в твоей комнате, – сказала Мэг. – Потому что мама навалила кучу вещей в моей. Помню, мы лежали в темноте и разговаривали о том, что тебе пора перебираться в Лондон.

Бет печально улыбнулась этому воспоминанию.

– Это было раньше, – сказала она. – Ранним вечером. Было еще светло. – Она шумно вздохнула и погладила свой живот. – Все были внизу, играли в «Монополию» или что-то в этом роде. В какую-то шумную игру. Я по какой-то причине поднялась наверх… не помню почему… и увидела, как мама выходит из комнаты Риза. У нее был такой вид… не могу точно объяснить, но вид у нее был какой-то испуганный. Абсолютно испуганный. Я посмотрела на нее, она посмотрела на меня, и я спросила: «С тобой все в порядке?» Она кивнула. Но было видно, что это не так… Я поняла: произошло нечто ужасное, и мне казалось, что это… – Бет умолкла. Поняв, что молчание затягивается, она улыбнулась и заговорила снова. – Я не знаю. Да и, пожалуй, никогда не узнаю. Может, мне все примерещилось. Понимаешь, мне так отчаянно хотелось докопаться до причины, почему он это сделал, что я просто все придумала. – Она пожала плечами.

Мэган улыбнулась сестре и, похлопав Бет по колену, сказала:

– Труднее всего – принять тот факт, что некоторые вещи в этой жизни случаются вообще без всякой причины.

– Не уверена, что смогу его принять, – ответила Бет, однако лицо ее просветлело и она распрямилась. – Ой, она толкается. Да как сильно!

– Можно пощупать?

Бет кивнула, и Мэган пожила руку ей на живот. Ага! Толчок. Еще один. Сидя в утробе, будущая племянница пихнула мать изнутри или ножкой, или кулачком. Мэган посмотрела на Бет – на свою младшую сестру, которую любила больше всего на свете.

– Я так скучала по тебе, – призналась она.

Бет взяла ее за руку и улыбнулась.

– Я вернулась, – сказала она.

– Значит, ты решилась на это одна?

– Да, только я и она, – кивнула она в ответ и посмотрела на Мэган. – И ты, – тихо добавила она. – Если ты примешь меня.

Мэган сжала ее руку.

– Конечно, приму, – сказала она. – Обязательно.

13

Суббота, 5 февраля 2011 года

Спасибо тебе, Джим, за искренность.

С моей стороны было верхом бестактности задавать тебе такие вопросы, но ты, как всегда, воспринял все как надо. Ты, наверное, единственный человек, который знает, чем меня можно взять. Это восхитительно! Было очень интересно услышать от тебя, как ты себя чувствуешь, когда уходишь в запой. Хотя, скажу честно, это глубоко меня опечалило. Мне даже захотелось сесть в первый же поезд, приехать к тебе и заглянуть тебе в глаза, держать тебя за руки и сказать, что у меня есть средство, которое заставит тебя бросить это занятие.

Но я, конечно же, этого не сделаю. Ты не хуже меня знаешь, что у любого человека есть ключик, способный заставить его измениться. Он хранится в глубине души каждого из нас, и, хотя кто-то другой и может помочь нам найти этот ключик, воспользоваться им можем только мы сами. Ирония же состоит в том, что для того, чтобы я пришла к тебе и помогла обнаружить этот ключик, я должна найти в самой себе свой собственный. Все это как клубок тесно переплетенных нитей. Это нечто невозможное, Джим, честное слово.

Спасибо, что поведал мне о том, что случалось с тобой в детстве. Бедняжка, прими мое сочувствие. Неудивительно, что потом некоторые из нас, повзрослев, ведут себя не лучшим образом. Это вина тех взрослых, что жестоко обращались с нами, когда мы были детьми. Если взрослый неспособен на такую простую вещь, как забота о детях… получается замкнутый круг. Уверена, у твоей матери масса собственных историй, собственные душевные травмы и все такое прочее.

Ты спрашивал о темных пятнах моего детства. Мне понятно, что ты пытаешься сделать, Джим, ты пытаешься помочь мне, не так ли? Этакий заочный психоанализ, чтобы в один прекрасный день я была бы в состоянии приехать к тебе. Господи, как же мне хотелось бы иметь возможность приехать! Поэтому я предлагаю себя тебе – анализируй!

Так вот, мою мать изнасиловали. Насильником был друг семьи. Тогда я ничего об этом не знала, но сестра рассказала мне, когда мне было шестнадцать. Оказывается, это был тот же самый друг семьи, который пытался языком проникнуть мне в рот за неделю до того, как я услышала от нее эту историю. В иных обстоятельствах я бы просто посмеялась – ну что взять с мерзкого грязного старикашки! Но потом узнала, что этот гад сделал с моей матерью. Нет, мы никогда это не обсуждали. Хотя мне всегда хотелось. Каждый раз, когда я оказывалась наедине с матерью, меня так и подмывало спросить ее. Я открывала рот, но не могла выдавить даже слова. Мне было страшно, что я растревожу давно зажившую рану. А потом она умерла. А вскоре умер и отец. Конец истории. Насильник явился на ее похороны. Я врезала ему по лицу. Ты можешь поверить? Я, Лорелея Берд, я врезала в челюсть мужчине ростом в шесть футов. Готова спорить на что угодно, мне было при этом больнее, чем ему. Зато мне стало легче. Думаю, он навсегда изменил меня, этот удар.

Но, да, все это омрачало мое детство: сначала мертворожденная девочка, потом изнасилование, затем молчание и тайны. Мою жизнь как будто окутывал зловещий туман. Обида (отец полагал, что это как-то связано с моей матерью, что она сама навлекла на себя это происшествие. Он обычно разговаривал с ней так, как будто НЕНАВИДЕЛ ее) и зацикленность на собственном «я» – обычные последствия психологической травмы.

Мать всегда думала только о себе, в ущерб собственным дочерям. Как это ужасно! Неудивительно, что я ухватилась за первого честного мужчину, который попался мне на пути, и заставила его осчастливить меня детьми, чтобы я могла воспитать их по-своему. И чем это закончилось? Лишь новыми секретами и новым молчанием. Да, это было другое молчание. Другие тайны. Но они все-таки были. Вещи, О Которых Нельзя Говорить Вслух. Теперь я понимаю, что это отравляло все. Боже, какой стыд!

Надеюсь, что на Мэган этот кошмар окончится. Она превосходная мать и жена. В самом деле. Я, конечно, злюсь на нее, меня бесит ее одержимость чистотой и порядком. Но она потрясающе делает свое дело. Она такая основательная, что я никак не могу взять в толк, в кого она такая и почему. Дети обожают ее и друг друга. Что касается ее мужа (если она может простить его, то я – тоже), то он готов целовать землю, по которой она ступает. Да, надеюсь, что так оно и есть. Замкнутый круг наконец разорван. По крайней мере для них.

Вот видишь, мой чудный Джим. Перед тобой очередной кусок МЕНЯ, чтобы тебе было с чем поиграть. Ты способен помочь мне? Смог бы? Я грежу о пряжке твоего ремня, Джим. Я сплю и вижу, как ты расстегиваешь ее…

Xxxxxxxxxxxxxxxxxxxxxxxxx

Понедельник 14 февраля 2011 года

С Днем святого Валентина, дорогой Джим! Признаться, я не великая поклонница этого праздника. Я всегда считала, что Днем святого Валентина должен быть каждый день. ПОТЕНЦИАЛЬНО. Ну, ты понимаешь, о чем я. Зачем ждать определенного дня, если хочешь купить цветы прямо сейчас?

Глупо, не так ли, покупать по завышенной цене розы в тот же день, когда их покупают все остальные. Когда видишь женщину, шагающую домой с букетом цветов, то думаешь, ух ты, кто-то по-настоящему любит ее! Когда же видишь ту же самую женщину в День святого Валентина, то возникает чувство, что кто-то просто делает это для галочки.

Но как бы то ни было, это всего лишь мое мнение. Удачи всему остальному миру! И из особого уважения к моим чувствам по этому столь деликатному вопросу я объявляю это электронное письмо зоной, свободной от любви!

Вместо этого я докладываю тебе, что провела последние сутки, сидя на унитазе. Извини. Наверно, как сейчас говорят, Слишком Много Информации. Но что поделать? Наверное, что-то съела. Или же подцепила вирус в бассейне, когда была там в последний раз. В любом случае, тьфу, гадость! Просто какой-то кошмар. В такие моменты я начинаю жалеть, что живу одна. У тебя возникают подобные чувства, Джим? В одинокой жизни немало преимуществ, пока тебя не прихватил понос. И тогда хочется, чтобы рядом был кто-то, кому можно пожаловаться на свою жизнь, сказать «ну разве я не бедняжка?». Чтобы кто-то погладил бы тебя по спинке и сказал «да, да, ты бедняжка». И напоил бы отваром и дал лекарство. Но что поделаешь. Выбор сделан. Путь выбран. И так далее.

Ни слова от Рори после его последнего письма. Я писала ему несколько раз, но у него до сих пор нет нормального электронного адреса. Поэтому, думаю, мне придется проявить терпение. В выходные я разговаривала с Мэган. Они планируют на пасхальные праздники поехать покататься на лыжах. На лыжах! Бррр! Трудно представить, бывает ли что-то хуже этого. Господь наделил нас парой превосходных ног, мы же надеваем на них длинные полоски пластика и летим по склону горы. Нет, уж, СПАСИБО! Да и стоит это уйму денег. Я пытаюсь не слишком сердиться, когда думаю, сколько тысяч фунтов стерлингов некоторые могут профукать всего за две недели, тогда как мне этих денег хватило бы на целый год. Но Мэг не дает мне денег. Она говорит, что готова их дать, но считает, что я истрачу их на всякое барахло. И она, пожалуй, права. О боже! Какая же я все-таки транжира!

На этой ноте я прощаюсь с тобой. Искренне надеюсь, что сегодня вечером ты не пойдешь проводить время в пабе за столиком на двоих с каким-нибудь очаровательным юным созданием, сжимающим в руке букет. При одной только мысли об этом у меня закипает в жилах кровь. Можешь быть уверен, что я здесь (рядом с туалетом!), мои мысли с тобой. Мое сердце с тобой, я всецело с тобой, сегодня и каждую ночь.

Люблю тебя

хxxxxxxx

Вторник 15 февраля 2011 года

Ох, дорогой Джим, я все еще неважно себя чувствую. Последние двое суток я практически не слезала с горшка. И ужасно ослабла. Я заставляю себя через силу есть (хотя у меня ВООБЩЕ отшибло аппетит), но все съеденное из меня тут же, через считаные секунды, выскакивает наружу с другого конца. Если и завтра будет так же, то придется записаться на прием к моему терапевту. Ненавижу моего врача. Крупная, громогласная бабища с мясистыми пальцами. Все время разговаривает покровительственным тоном. Называет меня «милочка». Как будто я какая-то старуха. Господи, как же я ее ненавижу! Я с содроганием представляю себе, как ее толстые пальцы прикасаются к моему заду. Ей-богу, Джим! Меня тошнит от этой мысли. Так что скрести за меня пальцы на удачу, чтобы я поправилась и была бы избавлена от подобного унижения.

Зато у меня для тебя есть одна новость, Джим: я решила, что постараюсь выбраться из дома. В смысле, по-настоящему, чтобы провести с тобой ночь!!! Я уверена, это мне помогает – все эти наши разговоры, весь этот наш психоанализ. Честно, я верю в это. Я вчера разговаривала с Мадлен, это старшая дочь Вики, ей уже двадцать.

Милейшая девушка. Когда она жила здесь, мы с ней недолюбливали друг друга (моя вина, исключительно моя вина), зато теперь почти подружились. Она живет со своим парнем недалеко от Челтнема. Я рассказала ей о тебе, о наших проблемах, и она предложила мне пожить у нее. Это может случиться довольно скоро. Она живет всего в сорока пяти минутах езды отсюда. Если мы с ней не уживемся, я всегда смогу вернуться домой. Очевидно, сейчас я произношу это в тысячу раз уверенней, чем когда она предложила мне переехать к ней. Будь ты тогда в кафе, ты увидел бы, как безудержно я тряслась, готовая при одной мысли об этой возможности впасть в панику. Мне даже пришлось выйти на улицу, чтобы подышать воздухом. ВОТ ЖЕ ДУРИЩА!

И все же это хоть какое-то начало, есть на чем сосредоточиться. Надеюсь, тебя это обрадует, Джим. Я хочу, чтобы ты был счастлив. А пока мы должны продолжать общаться, должны открыто говорить друг с другом, всячески поддерживать эту невероятную связь, которая изменила нас обоих. Для меня она сродни глотку кислорода, Джим, правду тебе говорю. С каждым днем мне его требуется все больше и больше. Ты делаешь меня сильнее. Я так люблю тебя, больше, чем кого-то другого на свете.

А теперь мне пора, горшок меня зовет.

Пока, мой прекрасный мужчина!

хххх

Апрель 2011 года

На следующее утро они вчетвером сели в минивэн и покатили в бюро похоронных услуг, куда тело Лорелеи было отправлено из офиса коронера. Прошлым вечером, пока они ужинали в пабе в соседней деревне (в местном пабе было бы слишком много любопытных глаз и ненужных новых встреч), Мэган позвонили.

– Можете забрать тело вашей матери, – сказал серьезный молодой человек, назвавшийся Сэмюэлем Моссом. – Мы придали ей благообразный вид. Думаю, вы останетесь довольны.

Мэган с трудом представляла это себе.

– Спасибо вам, – поблагодарила она. – Увидимся завтра утром.

Работники похоронного бюро положили Лорелею на узкую койку в крошечной комнатушке в самом дальнем углу здания и обложили искусственными цветами. Подготовкой тела к захоронению занимался одетый в черный костюм юноша по имени Сэмюэль Мосс. Его реденькие волосенки были набриолинены, как у пенсионера. Мосс был сама скорбь и почтительность, что делало его похожим на персонаж из телевизионного ситкома.

– Я оставляю вас наедине с Лорелеей. Можно мне ее так назвать?

Кое-как сдерживая сдавленные смешки, Мэган и Бет обменялись траурными взглядами.

– Да, – наконец выдавила Мэган. – Можете. Благодарю вас.

Как только Сэмюэль вышел, сестры мгновенно посерьезнели и шагнули к материнскому телу.

– Она так исхудала! – громким шепотом воскликнула Бетан.

– Да, можно сказать, кожа да кости, – ответила Мэган.

– О боже!

– Но она все равно хорошо выглядит, правда?

Бетан прикоснулась к руке матери и кивнула.

– Такая миниатюрная.

– Она как дитя, – сказал Колин, прикоснувшись к ее щеке.

– О господи, что это на ней надето? – спросила Бетан.

– Одному богу известно. – Мэган обернулась, чтобы убедиться, что Сэмюэль их не слышит. – Смотрится отвратительно. Какой-то старушечий наряд.

На Лорелее было бледно-голубое платье – она никогда не любила этот цвет. Оно свободно лежало вокруг ее тощей талии и было на пару дюймов ниже колен. Три пуговицы спереди, длинные рукава.

– Нужно купить ей что-то другое, – заявила Бетан.

Мэган вздохнула.

– Меня уже просили. Я пыталась что-то найти, но – поверьте мне, я не шучу – я так и не смогла отыскать ничего подходящего среди ее одежды. Я понятия не имею, где она ее хранила. Придется купить что-то новое, – решительно заявила она. – Зайдем в бутик. Купим что-нибудь поярче и принесем сюда.

– А по-моему, это напрасная трата денег, – возразил Колин. – Она всего лишь…

– Нет, – перебила его Бет. – Мэган права. Купим что-нибудь повеселее.

Колин кивнул и улыбнулся, мол, вам, женщинам, виднее.

– Она хорошо выглядит, – сказала Молли.

Мэган улыбнулась и обняла дочь за талию.

– Согласна. – Она не стала говорить, что, по ее мнению, мать похожа на уродливую, сморщенную ведьму, что ее спутанные космы заплетены в длинную серую косичку, а кожа – серая, как цемент. Ей пришлось напомнить себе, как ее мать выглядела до того, как ее привели в более-менее божеский вид, – жен