Book: Психологический бестиарий. Психологический гербарий



Виталий Ахрамович

Миниатюры

Психологический бестиарий

Баран

Настойчивость преследует с гнетущей прямолинейностью, за то барана и недолюбливали. А он хотел быть умным.

От приступов меланхолии на нем клочьями свисала шерсть, в иных же местах, особенно на боках, проталинами лысели откровенные плешины: депрессия одолевала.

Однажды он брел по селению в сумеречном безысходном угнетении. В нежно-зеленых легких одеждах порхала бабочка,

трепетная, как юношеское предчувствие любви. Она уселась на мокрый черный нос барана и спросила:

— Кем ты был, когда тебя не было?

— А ты-ы-ы? — угрюмо промычал баран.

— Я гусеницей, — звонко ответила бабочка.

Баран тяжело молчал, он не знал, что ответить, и глухая обида зрела в нем.

Бабочка подождала и с легким не то разочарованным, не то презрительным «ах» вспорхнула и утрепетала прочь.

«Ишь, лоскут», — подумал баран и, помрачненный, сделал несколько шагов в забытьи.

Курочка Пеструшка сладко вспоминала нечто безвидное, но волнующее, как предрассветные предчувствия.

— Куда - ты - куда - ты - куда- ты...

— Мне-е-е, мне-е-е-е худо, — проникновенно признался баран.

— Как так, как так? — не верила Пеструха, ее благоговение перед массивностью барана, его шерстистостью не имело границ.

Петуха она почитала меньше.

— А вот кем ты была, когда тебя не было? — мрачно повторил баран бабочкин вопрос.

— Яйцом, — уверенно ответила курица.

— А я что ж? — в глубинах барана черными клубами всходило отчаяние.

— Спроси у Петуха, он все знает, — курицу привлекла мелькнувшая муха, и она разом забыла о баране: голод был в ней сильнее почтительности.

В баране забрезжила надежда.

Петух всполошился не нашутку, увидев бесцеремонно приближающегося барана, но вида не подал, ценя достоинство превыше всего.

— Бабочка была гусеницей до того, как ее не было, — приступил баран к делу. — Курица была яйцом до того, как ее не было, а я ничего о себе не знаю. Петух, ты все знаешь, говори со мной.

— Я бы поставил вопрос так, — петух привык к дурацким вопросам, своих благоверных. — Я бы спросил, кем была бабочка до того, как она была гусеницей. И уверен, она не знает.

Курица была до яйца курицей. А можно решить все вообще иначе.

Скажем, ты до того, когда тебя не было, был каузальностью Варфоломеевской Ночи...

— Да ну, как это, не уразумею? — ошалел баран.

— Очень просто: Варфоломеевская Ночь — это разновидность домашнего животного, обычно незаметного размера, но иногда оно получается очень крупным, оно питается распрей и время от времени достигает огромных размеров. А каждое живое существо состоит из физического, душевного и духовного тел. Между душевным и духовным таится каузальное тело — тело причин и следствий, оно понуждает искать взаимосвязи между событиями, а ты и есть та самая взаимосвязь в чистом виде. Поэтому тебе кажется, что все всё понимают, кроме тебя. Ты сгущенная причина всех событий, как я всегда и всюду являюсь Зовом всех зовов.

— Понимаю, я причина. Когда меня не было, я был причиной.

— Нет, — возмутился петух. — Я сказал совершенно другое,

Причина одна — Бог. Только Он обходится без следствий как причина.

— Значит, с морды я причина, а следствие с хвоста. Или наоборот.

— Ты все понял не так. Причинно-следственный комплекс не ты, а в тебе... — петух почувствовал, как в голове барана проступает шевеление и надрыв, следом могло наступить только одно — дикая ярость. Петух не хотел бараньей ярости и ответил коротко: — Если тебя еще когда-нибудь спросят, кем ты был, когда тебя не было, отвечай просто — Варфоломеевской Ночью.

Это устрашит. А коли не устрашит и последуют еще вопросы, скажи — «это тайна».

Слово «тайна» барану понравилось, и умиротворенный он пошел прочь.

(Психологический бестиарий В.Ахрамовича. Ж-л "Наука и религия". 12.1991г.)


Бык и петух

Перед руинным взором быка кострел петух.

— Петя, — прогудел бык, — когда я тебя вижу, мне мерещится одинокий степной костер.

Петух не шелохнулся.

И бык снова спросил:

— Петя, что ты видишь? Мне сдается, что ты нашел в пространстве перед собой трещину и разглядываешь ее, не зная,

что с ней делать.

— А почему ты, — дернув глазом, заявил петух, — а почему ты, бык, всегда похож на руины?

— Петя, не знаю, — честно и спокойно ответил бык. И умолк. Ему показалось, что его ответ ныне прозвучал как-то особенно убедительно. Он долго молчал. И вдруг спросил:

— Петя, а почему ты такой?

— Какой? — поинтересовался петух.

— Да вот такой, какой-то... бодрый, отважный.

— Потому что я — твое прошлое, — не думая, ответил петух.

— Как это? — спросил бык.

— Ты же носишь долги наши, — повернул голову петух к быку.

— Не понимаю, Петя, — изумился бык.

— Мы даем много обещаний, — растолковывал петух. — Часть из них всегда не исполняем. И они откладываются грузом,

формируя нас.

— Подробнее, — склонил выю к петуху бык.

— Меньше всего долгов у ангелов. Больше у птиц. У меня их еще больше...

— А я все ваши долги ношу?! — взревел бык.

— Нет. Все долги скапливаются отдельно. Их принимает на себя самый большой зверь — земля. Наши невыполненные обещания спрессовываются в камень.

— Так их же целые горы?!

— Да. И мы умираем именно от чувства тяжести. Нас гнетут неисполненные обещания.

— Так надо исполнять обещанное! — радостно взвыл бык.

— Попробуй, — устало ответил петух, и глаза его отворотились от руинного взора быка и остановились там, где бык предполагал трещину в пространстве...

(Психологический бестиарий В.Ахрамовича. Ж-л "Наука и религия". 09.1993г.)

Воробей и ангел

Воробей встретит ангела и спросил:

— Ты что сегодня клевал?

— Я не клюю, я вкушаю, — ответил поучительно ангел.

— Что же ты ныне вкушал? — кротко и торжественно переспросил воробей.

— Я всегда вкушаю манну. И ничего более.

— Манную крупу?

— Манну небесную.

— А есть еще манна бесная?

— Кто ты? — изумился ангел.

— Я тот, кто ест все, что Бог подаст, — потупившись, ответил воробей, но быстро воспрянул и спросил: — И вкусно?

Насыщает? Я никогда не пробовал.

— Вкусно, и насыщает, — сладко ответил ангел.

— А где это? Угости меня, — очень-очень скромно попросил воробей.

— Как где? — изумился ангел. — Везде! Вот, — он повел крылом окрест себя, — ты что, не видишь?

— Нет, не вижу, — растерянно оглядываясь, ответил воробей.

— Как же ты живешь? — удивился ангел.

— Да вот как-то так... Не знаю... — совсем потерялся воробей. — А может быть, я не живу, может быть, я — твоя аберрация?

— У ангелов не бывает аберраций, — серьезно сказал ангел.

— Значит, ты — моя аберрация, — грустно решил воробей и, не прощаясь, вяло полетел прочь.

(Психологический бестиарий В.Ахрамовича. Ж-л "Наука и религия". 12.1993г.)


Горный козел

Когда задние копыта уже оттолкнулись, а передние еще не ощутили первое, едва уловимое касание опоры, когда тело вытянулось и расслабилось в парящем движении, горный козел испытывал всепоглощающее блаженство.

Козел тяжко страдал. И преодолевал он свою боль, распластываясь над безднами. Козел ревновал себя к скальным утесам. Их непоколебимая недвижность должна была принадлежать ему, а не горным хребтам. Временами он утешался, уверяя себя, что он и есть часть утеса, только подвижная часть, разновидность отделенной души, внутреннее ставшее внешним.

Уверения были напрасны. Потому что скалы имели-таки настоящую душу. И козел в отчаянии застывал на вершине скалы в последней надежде окаменеть, хотя бы на миг превратиться в скальный утес.

(Психологический бестиарий В.Ахрамовича. Ж-л "Наука и религия". 07.1990г.)

Дракончик и петух

Чешуйчатый, прозрачный и очень уязвимый дракончик одинок жил на горе. Он себе выбрал маленькое плато, на котором не умещался даже его собственный хвост, но так высоко, что выше ничего уже не было. Он грустно смотрел вокруг и незаметно толстел. Теперь уже никто не догадался бы, что дракончик легкое и прозрачное существо. А некогда оно взмывало над своим лежбищем, сверкая ликующими брызжущими красками, и фейерверком опаляло восхищенных. Вольная красочная неустрашимая живая гирлянда устремлялась навстречу жизни. Или просто вверх, сколько хватало сил.

Петух, живший у самого подножья драконьей горы, томился в курятнике и брезгливо отрясал с себя повседневность. Он любил себя, презирал мир и ревновал себя к себе.

Дракончик помнил петуха, любил и ждал его. Очень ждал. А у петуха не было сил подняться к дракончику: все силы выклевывались ревностью и брезгливостью.

Дракончик прозрачнился и толстел в одиночестве. Они всегда будут помнить друг друга, но никогда не встретятся. Они обитатели разных грез.

(Психологический бестиарий В.Ахрамовича. Ж-л "Наука и религия". 02.1990г.)

Дрозд

Дрозд перелетал с ветки на ветку и не мог найти себе места. Все ветки казались ему чужими. И не было у дрозда места покоя.

— Да успокойся ты, — ревел медведь, оказавшись поблизости.

— Не могу, не могу, — суетился дрозд. — У всех есть пристанище, а у меня нет. Нет Никакого.

— Ну, миленький, — посочувствовала бежавшая мимо лиса. —

Вон там посмотри, какая дивная веточка. Присядь, отдохни.

Измаешься ведь.

— Да, — ответил дрозд, — спасибо тебе, лиса, замечательная веточка.

Дрозд подлетел к ветке, на мгновение замер и отлетел прочь:

— Не моя это веточка.

— Шалый какой-то дрозд, — сказала себе лиса и растворилась в презрении.

Дрозд уже изнемогал от усталости. Он метался с места на место, все больше теряя силы.

Сумерки вдруг выглянули филиновыми глазами из ниоткуда.

При более внимательном рассмотрении взгляд филина высвечивался из вечной нескрываемой и неодолимой отстраненности. Когда измученный неприкаянностью дрозд оказался в поле внимания филина, с ночной птицей произошло нечто небывалое и неизъяснимое: сначала филин воспылал сочувствием к дроздовой бескомпромиссности, затем разом пережил оскорбленность всеобщей неуместностью и, наконец, в необъяснимом сальто души филин повеселел:

— Давай-ка я тебя обвенчаю вон с той веткой, — предложил филин дрозду.

— Зачем? — мрачно спросил самоуничижающийся дрозд.

— У тебя, может быть, обретется мотивация к преданности и постоянству, — объяснил филин.

Дрозд на мгновение замер, но от усталости сорвался с очередной веточки. Крылья едва удерживали его.

— Нет, — сказал дрозд. — Я буду искать только свою веточку. Я хочу, чтобы она была мне предана, как я ей. Во мне есть несказанный идеал моей веточки. И никакой другой. Все они не мои. Моя веточка ждет меня. Может быть, она сохнет без меня.

— Да, — полуответил филин. — Весь мир высох без нашего участия.

Что имел в виду филин? Ответила ли мудрая ирония? Или же отстраненная вежливость? Теперь уже трудно догадаться.

А дрозд метался, пока вовсе не обессилел. Тогда в забытьи он слился со случайной веткой. Она же щедро отдала ему силы и покой. А впоследствии он свил на ней гнездо.

(Психологический бестиарий В.Ахрамовича. Ж-л "Наука и религия". 12.1991г.)

Из воспоминаний Россинанта

Клянусь копытами, как четырьмя основаниями, что мы ходили по земле. И наше странствие покрывалось небом.

Клянусь двумя основаниями — небом и землею, — что вокруг были трава и камни. Два ездока на двух животных, на сером осле и ребристой кляче, ходили внутрь неведомого.

Были два светила — солнце и луна. И было третье — незримое. Нас было двое и их было двое. И мы любили друг друга. Но между четырех было пятое. И оно было первое, как трава небесная, — некая Дульцинея Тобосская. Мы жили травой видимой, а он — травой невидимой.

А вокруг были камни.

Камни бессчетные, как звезды — холодные и мерцающие. Это камни преткновения. Это камни спотыкающие, как отвердевшие сердца. Это были разбросанные на пути сердца жизни мертвой, камни противления.

Ибо звезды преграждают путь в небо.

Поверьте мне, старой ребристой кляче по имени Россинант, поверьте мне, что всякое движение — это стремление к одной лишь только любви. И чтобы преодолеть камни, надо хотеть травы. Чтобы попасть к траве, нужно преодолеть камни, а чтобы попасть в небо, надо не замечать звезд.

И еще — чтобы обрести день, надо полюбить ночь, но это другое, это несказанное.

А главное, я вам хочу сказать, иметь терпение и дождаться, когда очнется хозяин. Вы, может быть, думаете, что хозяин в небе, а он на земле. Он побит и распластан. Он непонятен в неподвижности, он непонятен и в движении. Он есть.

И верность непонятному, как иноходь.

Четыре копыта — это одно копыто, которое верность непонятному в преданности.

Дон Кихот, Санчо, осел и я — мы попирали камни ради травы, землю ради неба. И там, в касании солнца и луны, был образ дивный, как цокот по небытию.

(Психологический бестиарий В.Ахрамовича. Ж-л "Наука и религия". 12.1988г.)



Козлёнок

- «Жил-был у бабушки серенький козлик. Бабушка козлика очень любила. Вздумалось козлику в лес по...» Помнишь? - спросил козлик, выводя меня из недоумения грёз.

- Помню, - ответил я, - «...в лес погуляти». Сказка.

- У бабушки на огороде капуста росла, умная-преумная. Всё наперёд знала. Пристал я однажды к капусте: расскажи, умная-преумная капуста, что со мной будет, когда я, козлёнок, вырасту. Не долго думая капуста мне проговорила, что перво-наперво меня перестанут называть козлёнком, потому что я вырасту в козла. Затем меня перестанут в огород пускать, потому что козлов не любят. А не любят потому, что от козла молока не бывает. И что козёл - не козёл, а нарицательное. И что больше отрицательное, чем нарицательное. Даже и ругательное. Слушал я капусту, слушал и заплакал. Решил я тогда, что уйду в лес навсегда. Раз так, то и мне никто не нужен! - исповедовался козлёнок.

Во мне же тем временем накипала горечь и слёзы, боль и жалость. Я уткнулся в шею козлёнка и рыдал, рыдал-приговаривал:

- А потом... потом волки. Волки потом... Оставили-л-л-и-и вол... у-у-у-у, волки ро... ай-ай-ай, ой-ой-ой. Рожки да нож... у-у-у-у, рожки да ножки.

- Да нет же! Нет! И не так вовсе, - успокаивал меня козлёнок, но я от слёз не понимал. - Да вот же я! Вот!

- А волки? - всхлипывал я.

- Волки потом. И волки ни при чём. У пыльной дороги, на косогоре рос огромный лопух... Увидел лопух, что я иду и плачу, спрашивает меня:

«Ты зачем в лес идёшь в слезах?»

«Не хочу, - говорю, - козлом быть, а хочу всегда козликом оставаться. Лучше мне умереть козликом».

«Лучше умереть», - согласился лопух.

- И пошёл ты дальше смерть искать, - я готов был вновь разрыдаться.

- Не то чтобы искать. Я думал, что она меня сама найдёт.

А пока я шёл, такая тоска в сердце ныла, что волком выть хотелось.

Завыл - приятно: сладость с тоской извывается. И чем больше тоски, тем сладостнее выть, а чем дольше вою, тем сладостнее.

Я так увлёкся, что не заметил, как вокруг меня собрались волки. Они слушали мой вой и переговаривались:

«Свихнулся. Бедняга. Да. Притворяется. Нет. Раздвоение личности. Декадент. Съесть бы надо. Заразно. Актёр. Блудный».

- Не знаю, - продолжал козлёнок, - чем бы всё это окончилось, если бы на дороге не показалась сонная дремучая кляча, которая тащила гружённую кувшинами и горшками телегу.

На передке, уткнув лопатную бороду в бедолажную грудь, спал мужик.

Мужик вздрагивал на колдобинах, телега всхрапывала. Волки исчезли. И только я видел, как из телеги по случаю выскользнул кувшин. Телега скрылась за поворотом. Кувшин разбился и лежал глупо.

«Лежим», - глиняно констатировали черепки хором.

«Зачем?» - спросил я у черепков.

«Чтобы тебя наставить».

«Наставьте».

«Разложи нас правильно, - приказали мне черепки, - размерно и полукружно».

Не торопясь, тщательно я выполнил задачу.

«Спасибо, - сказал за всех самый большой черепок, похожий на заячье ухо. И приступил к наставлению: - Мы знаем, что ты возжелал остаться козликом, что ты ни в ком не нуждаешься, что ты оставил все непрестанности. Целостность твоей жизни разбита и теперь ты нуждаешься в новой черепковой мудрости. Прими её:

Форма - основание бытия.

Формообразование - смысл бытия.

Структурализация блаженства - в формознании.

Сущее существует в дребезгах, как в основании для измельчаемости.

Снисхождение черепка в прах основательно своим окончательным исходом. Нет большего блаженства, чем обратиться в прах. Прах - конечное основание целостности и безотносительности. В прахе покоится Великий Массив. И одновременно Великий Массив пребывает сам в себе.

Всякое исхождение из Великого Массива - падение, которое неизбежно Горшкам.

Великий Массив инспирирует нечто противоположное себе.

Исхождение Горшков происходит от величайшей переполненности внутри Массива.

Великий Массив, будучи совершенным наполнителем, производит пустоты, которые можно наполнять.

Наполняемое - страдательно и блаженно одновременно, потому что нет большей причины существования, чем носительство ипотических (разряжённый хаос) качеств.

Всякая Пустота исходит из Полноты, как всякая целостность из дробности.

Всякое Грехопадение рождает черепки.

Адаптация совершенства, коим для нас, черепков, является

Горшок, приводит к умножению черепков.

Всякий черепок в своей венценосной осколочности пребывает центром.

Мир вообще есть некий Великий Черепок. И лишь в силу гипертрофированного размера оказался Всеобщим черепом череп,

как совокупность в разъединённости функционально деятельных и мистически соотнесённых черепков, что вполне выражает подобия.

Есть величайшая сопряжённость в подобии, которая нами эксплуатируется, как Сумма, где жажда каждого черепка восстать в Слагаемое практически реализоваться не может, ибо череп - двуедин, как разъятая Сумма, с одной стороны, и цельность

Великого Массива - с другой. Мир разъят на формы. Это и есть совершенный вид мира. В совершенном виде нет ничего, что не было бы формой. Формообразование, форморазрушение и формосохранение - свойства, в которых раскрывается полнота процессуальности. Каждый индивидуальный черепок - законченная самодостаточная форма, которую он нравственно обязан сохранять. Обособленность сознания творит неповторимость каждого отдельного индивидуального черепка. Глина - стихия

Чистого Бытия, где нераздельно властвует и пребывает дух Сцепления.

Из всего изложенного проистекает, что эволюция, инволюция, деволюция и биволюция в системе связей черепкового бытия противоестественны по факту и по закону».

Я слушал и чувствовал, что пробуждаюсь, но мне очень не хотелось «быть и не-быть».

- Не уходи, - прервал я козлёнка, чувствуя сосущее отчаяние в сердце.

- Это ты не уходи, - ответил козлик мне. - Я всегда здесь, в твоей грёзе. Я достиг непрестанности. Спасибо глиняным черепкам. Я всегда здесь.

Литературная Россия. 29 августа 2003 года, №35.

Кошки

Палевая, улыбчивая, как сон, кошечка тихо обошла угрюмо смотрящего в стену матерого кота, восседавшего копилкой на подоконнике в подъезде, и сказала:

— Я замуж хочу.

Не двинувшись, и так же упираясь взглядом в стену, кот спросил:

— Куда?

— Замуж хочу, — полуобморочно выдохнула дева.

— Что ты будешь там делать? — глинобитно простонал кот.

— Я буду верной, — пролепетала кошечка, жмурясь.

— Чему? — кот поворотил мощную шею и посмотрел на собеседницу.

— Ты понимаешь, — нервно зевнула невеста.

А этажом ниже притаилась рефлективно влюбленная в кошку мышка.

— Ничего ты не понимаешь, — сказала кошечка и опустошенно поплелась вверх по ступенькам.

Глаза кота закрылись, и он отдался воспоминаниям, в которых преобладало неведомое.

(Психологический бестиарий В.Ахрамовича. Ж-л "Наука и религия". 08.1990г.)

Крот

Крот рыл неглубоко. Он предполагал, что сам процесс облагораживает. Крот язвил землю, а крота язвило недоумение.

"Не понимаю? — пытал он себя. — Почему у меня нет соображений относительно мира?" — "А почему они должны быть?" — отмахивался крот.

Однажды крот наткнулся на угольный пласт, залегающий как-то так, что ни обойти его. И вдруг среди немой и слепой тишины крот услышал:

— Хе-хе, брат. Да ты света не любишь.

Крот замер.

— Не любишь, не любишь, — пищал голос.

— Ты кто? — спросил крот чуть успокоившись. — Ты фата моргана или алтер эго?

— Я Угольный Тук, антрацитовый дух.

— А почему у меня нет соображений относительно мира? — неожиданно для себя проворчал крот. — У тебя есть мысли относительно мира?

— Ах, оставь! Какие там мысли. Роешь и рой себе.

— Я не могу рыть. Я наткнулся на стену и меня самого язвит вопрос.

— Я же сказал тебе, ты, брат, света не любишь.

— А ты любишь? — спросил крот недоверчиво.

— Да! Очень! — пылко ответил Угольный Тук. И уточнил:

— В скрытом, в потенциальном виде. И возгорание люблю. Я люблю свет, когда он чернее тьмы. Больше всего я люблю всякую непроявленную потенцию.

— Так ты — ангел предсвета.

— Нет, я Тук. Я антрацитовый дух, хранитель света,

который чернее тьмы. Мое царство глубоко, а принципы высоко.

Свет — это горение, а я — хранение.

— Так куда же я рою, к свету или ко тьме? — спросил крот.

— Дурачок, свет и тьма — это процессы, они противоположны покою. Свет и тьма — это движение, а я люблю потенцию.

— Ты тоже крот? Только не роющий? — удивился крот.

— Не крот я. И ты не крот.

— А кто же я?

— Ты — червивая мысль земли, а я безмолвная молитва антрацитовых недр вечного пребывания. Рой свой иероглиф и не мешай своими сомнениями.

Голос Тука умолк навсегда. А крот наткнулся на подземные воды и его понесло. Влекомый ими крот был спокоен, он знал,

что после разговора с Угольным Туком что-то произошло с его судьбой, он оторван от своего прежнего иероглифа. И теперь его несет к началу нового.

(Психологический бестиарий В.Ахрамовича. Ж-л "Наука и религия". 10.1990г.)

Лиса и енот

В зеленом, коричневом, золотистом лесу лиса искала приятеля енота. Почему-то ей казалось, что в этот песенный день он гуляет. И она терпеливой рысью кружила вокруг норы енотовой.

А енот был в неподвижности: его неподвижность происходила от зачарованности, — енота чаровала былинка. Он замер в тепле темноты, куда свет почти не пробивался извне и необрывно смотрел на вздрагивающую былинку, томно произраставшую у самого входа в нору.

Много-много раз еноту хотелось заговорить с былинкой, но бог не дал ей такого языка, который был у енота. Сколько раз он своим маленьким енотовым сердечком ощущал небылинковую собранность в нежной зеленой струнности. Были мгновения, когда былинка, замерев, вытягивалась и стояла, перед енотовыми попытками заговорить, но зверек не понимал травного.

И вот теперь еноту померещилось, что он уловил язык соседки. Он ожидал теперь ее движений и был уверен, что если она шелохнется, то он поймет ее, поймет ее трепет: как бы в танце былинка могла поведать о себе. Но именно теперь былинка словно уснула, замерла в немоте.

А вокруг бегала лиса в трепете и мерцании теней и солнечных зайчиков.

(Психологический бестиарий В.Ахрамовича. Ж-л "Наука и религия". 12.1988г.)

Лиса и пес

— Ну и что? Охраняешь? — спросила лиса пса.

— Р-л-а, — ответил пес.

— Ну, тогда я пошла, — сказала лиса.

— Р-л-а, — ответил пес.

— Ну и глуп же ты, братец, — озлилась лиса. — Ни слова,

ни толка от тебя не дождешься. Что ты такой важный? Какое добро охраняешь?

— Достоинство.

— Что, что? Какое достоинство? — лиса от презрения не находила слов. — Олух! Достояние, а не достоинство. Ты хоть разницу понимаешь?

— Эй, ворона, — обратилась лиса к игравшей в безучастность вороне. — Он охраняет достоинство, ты слышала?

Он что, чужое достояние выдает за свое достоинство?

— Досточтимый, — обратилась снова лиса к псу. — Ты все на свете перепутал. Достоинство — это личная сытость, а не общественная. Ты труженик ржавой цепи. Ты зарабатываешь хлеб, а не достоинство. Достоинство по достатку. По уму, а не по бешенству. Цепь да миска — вот твое достояние.

Пойду расскажу волку этот анекдот.

С тех пор у пса глаза грустные-грустные. Он поверил лисе.

И все-таки он старался настаивать на своем. Он шептал себе по ночам: "Глубинный покой — вот настоящее основание достоинства.

И я всегда хотел, чтобы мой хозяин имел этот покой. Может быть, мне хотелось поближе быть к покою? И я решил, что охраняю его? Может быть, некогда мне опостылело дикое беспокойство о хлебе насущном. Лиса права, я охраняю свою миску. А почему мне не охранять миску. Я и есть эта миска. Она мое достоинство и достояние. Буду откровенным. Лиса права наполовину. Я охраняю и миску, и достоинство, и покой..."

Но один только цыпленок ненадолго поверил псу.

— Ты сто тут? — спросил однажды цыпленок.

— Охраняю, — ответил пес.

— Сто ты охланяешь?

— Достоинство.

— До... доштоинство. Ух, ты!

Потом он дома сообщил: "Пес охланяет доштоинство".

— Ну вот видишь, — неопределенно, но поучительно отозвалась мать. А батя прохрипел:

— Да что знает этот гай о достоинстве...

— Не говори при ребенке плохо, — залопотала курица.

А цыпленку первый раз в жизни почему-то захотелось залупиться назад в яйцо.

(Психологический бестиарий В.Ахрамовича. Ж-л "Наука и религия". 09.1990г.)

Лягушка

Лягушка страдала жеманством.

— Боже! — говорила ей жаба. — Как тебе не достает естественности. Отбрось свое жеманство, и небо, мне кажется,

тут же одарит тебя счастьем.

— Но как же? — возражала лягушка. — Если при одном слове "изящество" внутри меня все трепещет...

И она грациозно показывала на грудь, где тайно трепетало сердце. Томно она имитировала трепет маленькой перепончатой лапкою. И нечего было сказать жабе.

А лягушка секретно от всех ходила к прозрачному пруду, чтобы преодолеть последнее несовершенство.

Она склонялась над зеркальной гладью и принуждала себя сложенными бантиком губами произнести одно лишь слово — "морковь", но в последний момент все равно широко выкрикивалось: "морква".

(Психологический бестиарий В.Ахрамовича. Ж-л "Наука и религия". 04.1989г.)

Медведь и заяц

Заяц увидел медведя и растопырился от зависти. Медведь сидел на берегу реки, блаженно раскинув короткие мохнатые лапы и ласкал чурбан. Приблизившись к медведю, заяц окончательно растаял: колода с мёдом без видимых признаков пчёл благоухала в медвежьих объятиях.

— Вкусно? — очень вежливо спросил заяц.

— Попробуй, — вальяжно ответил медведь.

— Боюсь, — трепетно взалкал заяц.

— Чепуха, — облизнулся медведь.

— Тебе-то "чепуха", ты спрячешься в воде и хоть бы что, а я не могу в воду, мне всё одно, что от пчёл погибнуть, что в реке утонуть.

— Ну что же, — рассудительно сказал медведь. — Кто, брат, взыскует, тот обрящет. А на том свете мёд ещё слаще.

— Да?! — изумился заяц.

— Там, брат, всё есть, — степенно стал поучать медведь. —

Там мёд слаще, потому что мёд есть, а пчелиности нет. Там один только мёд.

— А кто же тот мёд собирает, без пчелы как же? — недоумевал заяц по простоте.

— По милости, мой юный друг, по милости божией.

Заяц готов был плениться, однако трепет страха никак не превращался в благоговейный трепет.

— А есть там пчелиность без мёда? — вдруг сиганул заяц от безысходности в схоластику.

— Там, брат, всё есть, — обнадёжил медведь зайца.

— Как же так?! А если я не к мёду, а к пчёлам?! — ужаснулся заяц.

Медведь отставил колоду с мёдом, гедоинистически облокотился на неё и поучал:

— Должен тебе сказать, брат, что всё зависит только от твоего желания. Слово это хлипкое, но то, что за ним стоит — монументально. Нет силы сильнее желания. Всё в нём. Однако желание надо выращивать и копить, оно должно быть одно и в нём, единственном, будет копиться вся твоя сила. И тогда ты будешь попадать туда, куда захочешь. К мёду или к пчелиности.

А безусловно одно — и мёд, мой юный друг, и пчелиность — внутри тебя. Всё, что вокруг и вне тебя — оно и внутри тебя. И прежде всего внутри тебя.

Зайчик смутился, а затем очнулся и прошептал:

— Морковки бы.

Медведь ласково взирал на опустевшее место. Заяц исчез, словно растворился.

Между нами ничего не должно быть

Нынче еж был особенно не в духе. И потому всем говорил правду. Нынче еж был правдивее, чем всегда, когда он прежде был не в духе. Лисе он уже растолковал мелкость ее привычки к своекорыстию. Муравья он обвинил в безнравственном служении племени. Нравственно, по нынешнему мнению ежа, было служение драгоценной перед ликом жизни индивидуальности. Причем не какой-нибудь показушной индивидуальности, а скрытой, сокровенной и внутренней. Самую чудовищную правду еж выплеснул своему ближайшему другу, ужу. Уж еще не понял степени раздраженности приятеля и потому излил свои чувства попросту:

— Я так давно тебя, еж, не видел. Я, еж, без тебя соскучился. Я люблю тебя, еж.

Еж посмотрел на ужа деревянно и чуть-чуть игольчато. А затем потребовал:

— Убери свою любовь. Я не хочу, чтобы она мешала нам оставаться хорошими друзьями. Ты загораживаешь себя от меня своей любовью.

Ужа скрутило от недоумения, и на вдохе он просипел:

— Не понимаю.

— Уж, — ответил еж, — сколько я помню, ты все время говоришь о том, что между нами прочная, надежная любовь. Я долго молчал, полагая, что ты поймешь сам нелепость своего признания. Теперь я хочу сказать тебе по этому поводу всю правду: мне нестерпимо знать, что между нами что-то может находиться. Мне кажется, что между друзьями должно быть непосредственное общение. Меня оскорбляет постороннее между нами. Пусть даже то, что ты называешь... "любовь".

Дорогой уж, я хорошо знаю тебя. Я всегда рад тебе, но я первый и последний раз прошу тебя: не преломляй наши ощущения через "любовь, которая между нами". Пусть твоя любовь греет тебя, моя — пусть греет меня. Пусть любовь, может быть, будет в одном из нас. Но между нами... Нет. Это противоестественно.



Лучше уколись об мои иголки или придуши меня в своих завитках объятиями, но пусть сохранится в нас непосредственное общение.

Во-всяком случае, непосредственное общение со мной. Если бы ты знал, как оскорбляет меня, когда есть нечто между тобой и мной...

Еж долго еще излагал ужу свою правду, однако все меньше придавал значения своим словам. А уж томился от слов друга и не понимал ежа.

(Психологический бестиарий В.Ахрамовича. Ж-л "Наука и религия". 12.1993г.)

О голубе

Голубь страдал от собственной изношенности. Поблекшее оперение его на себе смущало, но на полуоборванный хвост внимания он уже не обращал. И даже призабыл: колеса ли машины лишили беднягу хвоста или любознательный малыш придержал птицу на взлете. Что там — хвост? Полетности давно уже не было, скорби не было от одичалости. Оставалось полусознательное воспоминание. Оно-то и грело, оно-то и покрывало всю безысходность умаляющейся самозначимости. "Это оно" мерещилось из времен оных. Голубь не гордился своим воспоминанием. Ему мерещилось, что почтительно и торжественно он сделал круг над рекой иорданистой, следуя движению незримого Перста. Он тогда едва не ошибся. Пославший был нем. А голубя влек к себе более тот, лохматый одичалый, а не рослый русый, с намокшими от крестильной воды волосами. Они были сверстниками, но лохматый и дикий казался стариком рядом с тем юношей, в сиянии глаз которого светилась торжественная готовность и кротость агнца.

Да, голубь едва не перепутал. Он, белый, словно сама чистота и светимость, голубь-вестник не видел перед собой ничего — ни народа, которого было, как потом оказалось, множество, ни ангелов, он, словно суть вещей, летел к цели не собою, в нем не оставалось ничего, что позволяет летать, ничего, что полет делает торжеством бытия - он, сколько себя помнил в тот момент, нес в себе одну лишь неразменную всепоглощающую знаковость. Он чувствовал себя высошхим сучком, парящей над землей буквой. И чем дольше он потом пытался осознать свое состояние и свою миссию, тем дряхлее и угрюмее становился его полет. А потом стала дряхлеть его судьба. И все, что ему даровано было: как плата за исполненный долг, таяло и забывалось.

(Психологический бестиарий В.Ахрамовича. Ж-л "Наука и религия". 01.1993г.)

Опять филин и Спрусник

Время имеет привычку раскалываться на каскад разно-рваных облачных недоумений. И Спрусник — нежный умом и чистый сердцем — часто оказывался пострадавшим. Тогда с ним случались вопросы, как яйца. Но он не высиживал их, откладывал. А чаще всего нес, как околесицу, своему другу и наставнику. Спрусник считал своим другом и наставником филина. Это он, всеведающий,

показал Спруснику, где земля и где небо, где благо и где раки зимуют. И еще многое другое, что сам не знал филин, откуда ведал. Филин терпел Спрусника из-за невменяемой природы ученика.

— Можно мне приблизиться? — спросил однажды Спрусник у филина, приблизившись.

— Ух-х, — вздрогнул от неожиданности филин.

— Я в недоумении, — сказал Спрусник и замолчал.

Филин подождал и спросил:

— В недоумении или в недоумии?

— Как это?

— Недоумелок не умеет решить задачу, а недоумок не способен ее решить, — объяснил филин.

— Я принес тяжелый вопрос. — От тяжести вопроса у

Спрусника закрылись глаза.

— Принес, — отстраненно отметил филин.

— Вот какой: ты не первый, я не первый. И все, кто прежде были — не первые. Где же первый?

— Мир условен. И в этой условности тебе выпало счастье расставить акценты, вехи, если угодно. Для тебя могу быть первым я, но, может быть, тебе больше понравится воздвигнуть свое я. Это правомерно, но обязывает. Есть еще вариант, ты такой ненормальный, что можешь утверждать, что недоумение — колыбель жизни, в которой возрастал Великий Ос. И все мы — производные от Великого Оса, маленькие усложненные и нелепые Вопросы. Впрочем, жизнь со временем тебе ответит на вопрос безукоризненно.

— А лиса мне сказала, что то, что я есть, — совсем не то,

что я есть. И все мы есть не то, что мы есть. Мы на самом деле другие. И делаем все наоборот.

— Нет никакого "на самом деле". Мир условен.

— Лиса сказала, что волк ест ягнят, потому что внутри он есть не-волк, потому что он сам ягненок тайно. И волк ненавидит свой образ волка. Не-волк имеет иную судьбу, что если бы он отдался своей не-волковости, то стал бы самым сияющим, самым совершенным ягненком.

— Понял, — прервал Спрусника филин. — Лиса хитра, коварна и завистлива. Тайная царица кур. Не верь ей.

Храни свой облик, шкуру храни, а то будешь облезлый и зависимый. В тьме и тиши храни свою бодрость. Себя учи сам, другие знают другое. В тебе твой закон.

Зачем тебе лисьи повадки? Зачем тебе волчьи тревоги?

Питайся тем, что нужно тебе, другим нужно другое.

А тот, кто лепится с советами и поучениями — враг и гибель...

Спрусника била дрожь противоречивых чувств: восхищение самодостаточностью филина, восторг чеканными формулировками, а с другой стороны, подавляли утилитарность миропонимания, бесполетность программы сердца, глубокий защищенный эгоизм.

Опять же противоречия. Спрусник не мог привыкнуть к холоду мудрого практицизма своего друга и учителя.

— А любовь, а прогресс?! — воскликнул Спрусник.

— Ты хочешь быть съеденным? — спросил филин.

— Я не пожалею себя, мир так прекрасен, все должны помогать друг другу. Мы должны совершенствовать себя и близких, нам дана жизнь, чтобы...

— Иди, тебя ждет лиса, — отворотившись, сказал филин.

— Но я не могу... Ты должен доказать свои слова, свою правоту.

—Ух-х, — простонал филин,

(Психологический бестиарий В.Ахрамовича. Ж-л "Наука и религия". 02.1990г.)

Петух и индюк

Петух безусловно признавал в индюке родственную душу.

Симпатия коренилась так глубоко, что петуху было по-настоящему больно, когда индюк допускал промашки. Особенно петуху претила индюшья ноздревщина. Существо столь тонких откровений не должно было позволять себе разнузданность. Бравада, наскок оскорбляли петуха. И всегда он находил оправдание индюку — хотя бы тем, что жизнь вообще несовершенна.

Индюк относился к петуху неровно. Он любил петуха приступами. А когда любил, то любил самозабвенно и безоговорочно, невзирая ни на что, а вне любви обличал петуха за случайный набор красок в оперении друга. И особенно за потаенную надменность. Он прекрасно знал, что петух сокровенно лелеет идею личной надмирности, но неукоснительно путал и позволял себе принимать надмирность за надменность. Однажды ему даже приснился чудовищно бестактный сон. Хорошо зная петуха, он будто бы позволил себе вопрос: "Кто, дружище, тебе ближе — Сократ или Вагнер?" И тут же проснулся в великом смущении.

В то же время петуху, как потом оказалось, приснился родственный сон. Петуху привиделось, что вместе с индюком они образовали единое тело-сознание, с головой голубя и туловищем гепарда. И существо это буриданово замерло между двух совершенно одинаковых навозных куч. И одна куча была гедонистической, а другая — сафронической. Сквозь сон петух попробовал вжиться в состояние голубя, но не получилось, затем в состояние гепарда. И тоже не получилось. Урод оказался удивительно монолитным и цельным, общее состояние которого имело множество реминисцентных оттенков. И между ними доминировали остервенелая кротость и пружинистая отстраненность. Миф отличался неприятной устойчивостью, и петух проснулся с гадким привкусом встречи с архетипом.

А потом случилось совсем плохое. Однажды индюк возопил:

"Истина в самопознании!" Отчего у петуха гребень налился чревным гневом.

— Будь ты проклят! — библейски возделся петух. — Истина воззвала: познай меня.

Это был самый звонкий день в жизни. Дружба пошла на убыль. Теперь им приятнее было вспомнить друг о друге на расстоянии.

(Психологический бестиарий В.Ахрамовича. Ж-л "Наука и религия". 07.1990г.)

Петух и коза

Коза долго не догадывалась, что она на привязи. Она исподволь томилась одиночеством, и ее сумеречное представление о своей жизни выражалось в незатейливом б-м-м-е-е-е,

б-м-м-е-е-е...

Однажды козу плохо привязали. Веревка соскользнула с колышка, и коза побрела. Она долго бродила и смотрела вокруг, но ничего нового не увидела. И вновь оказалась около своего колышка. И постаралась далеко от него не уходить.

С этого дня она поняла две вещи: во-первых, факт наличия у всех своего колышка, во-вторых, что колышки бывают видимыми и невидимыми. А потом это знание у нее разрослось. Ей удавалось вычленять различные виды колышковых и бесколышковых.

Солнце, например, было бесколышковое по видимости, но само являлось колышком для всего живого. Для собак колышком был дом. А потом все как-то перепуталось в капризном сердце козы.

И когда ее вновь плохо привязали, она бродила просто так.

А однажды она встретила петуха.

— Как бороться с ревностью? — спросила коза у петуха.

Петух был оранжево золотым, с зеленой сверкающей шеей и с малиновым гребнем. Петух сначала не заметил козу, а когда заметил, коматозно прохрипел:

— Кху-кха, кху-кха?

— Я спрашиваю, как бороться с ревностью? — неожиданно для себя продолжала настаивать коза на своем шальном вопросе.

— Главное — не попасть в ощип, — в ужасе крякнул петух, но тут же привел себя в порядок и спросил: — Где твой козел?

— Я вообще, — смутилась коза. — Ведь должны же у меня быть принципы.

— Да, — ответил уже осанисто петух. — Когда нет козла, виноват, когда нет принца, нужны принципы.

Они замолчали.

Золотились облака.

— Ревность всесильна. Я бы тоже хотел, чтобы она была похожа на курицу, но ревность, как древность, к великому огорчению, нам неподвластна. Попробуй обжить ее.

— А может быть, ревность — это колышек? — спросила коза.

— Слушай, никак не могу понять, зачем тебе на шее веревка? — он вдруг, как-то одним разом понял, что веревка на козе и коза...

"Эзабель, Эзабель", — послышалось вдали, там хватились и искали козу.

(Психологический бестиарий В.Ахрамовича. Ж-л "Наука и религия". 12.1988г.)

Старуха и ее курятник

Судьба старушки уместится в нескольких словах. Однажды в девичестве ее так удивил лес, что она раз и навсегда ему предалась. Он был таким многокрасочным, и одновременно выдержанным. В одних тонах. Всегда зеленый, но столько оттенков зеленого. На это может уйти жизнь. Вся жизнь у старушки и ушла на это. Лес стал ее мужем. Она ушла к нему,

отдавшись не телом, но духом.

Она сажала капусту и редьку. Остальное давал лес. И был у нее маленький курятник. В курятнике жили петух и курица.

Старуха любила гостевать у них, сесть на "бревнушко" и ласкать взглядом то одного, то другую, а то и поговорить.

— Ну пошто? — вдруг спрашивала она.

— Ни яиц, ни курятины она с них не имела.

— А ничего, — как правило, бодро отвечал петух.

Старушка слушала это "а ничего" и на душе у нее рассветало. Лицо ее становилось мелким и лучистым.

— Я вот к вам за яичком пришла, — подначивала она.

— Ха! — отвечал петух. — Не будет яичка.

— Только золотое! — вспыхивала курочка. — Я рождена для золотого, а не простого яичка!

— Вишь, мания, — смиренно комментировал петух. — Она тайно замужем, ее муж — Золотое Яйцо. Ни о чем больше думать не хочет. И не может. Мания.

— Ха-хха-ха... — переливалась звонким смехом старушка.

— А он сам, — жаловалась курочка, — он женат на обособленности. Слышал бы кто, как он тут распространяется о своей приверженности к независимости. У меня есть мечта, я хочу снести золотое яичко, а он просто изувер.

— Я хочу быть сильным, бодрым, бессмертным! И никакого тут изуверства, — возмущался петух.

— Тебе бы курятничек побойчее, — поддразнивала старушка.

— Мне никто не нужен! — вопил вомущенный петух. — Я хочу бессмертия!..

— Ну-ну, — примиряюще сказала старушка и пошла из курятника. Она пошла к лесу.

(Психологический бестиарий В.Ахрамовича. Ж-л "Наука и религия". 06.1989г.)

Уж и еж

Уж и еж любили встречаться в ельнике, у одной старой разлапистой и пропаутиненной ели, чтобы с умилением посмотреть друг на друга.

— Ну и выдумщик был твой прадед, — однажды сказал улыбчивый уж.

— А что? — спросил себе-на-уме еж.

— Это надо же такое изобрести, ведь сколько сил небось вложил. Это я про твою игольчатость. Вот смотрю на тебя и каждый раз диву даюсь: все звери как звери, а ты, брат, цветок, — астра. Отчаянный был у тебя прадед.

— Тут у тебя не верная информация, — толковательно отвечал еж. — Это не прадед. Прадед хотел быть колючим, но не знал, как свою идею воплотить. Тогда он сделал вот что: он попросил у кого-то из земляных одолжить ему на время норку, залез в нору и полжизни в ней сидел. При этом он обращался к пращуру с такими словами: "Единокровный, единодушный, единообразный помоги мне, если хочешь, обрести тот вид, какой мне пристало, ибо несовершенен я, гол и уязвим." И вышел он из той норы облеченный в сияющие иглы. И больше ослеплял, чем колол ими. А потом из поколения в поколение светимость меркла и все больше обретала игольчатость. Да. Разве я тебе не рассказывал об этом?

— А мой сам выдумал. Он изобрел себя. Ему всегда хотелось быть ангелом формы. И он организовал свое тело, чтобы оно способно было свернуться в любой знак, в любой символ...

— Кроме креста...

— Кроме креста, — поспешно подтвердил уж. — Пластика, брат, пластики хватает, а вот чего-то такого... непопирательного... Я, мы — какая-то сплошная попранность.

— Вот и имя у тебя такое, уж. Это все кротость наша.

— Нет, брат. Кротость тут не причем. Вон заяц — кроткий-кроткий, а загадки в нем нет. Без загадки живет. Или бурундук какой-нибудь, или полевка. В них нет загадки. А в нас она есть.

— Это потому, что их сотворение во благо, а наше в назидание, — рассудил еж.

— Вот-вот, — согласился уж. — Я, брат, так люблю свое чувство формы, свое отношение к ней, я так наполняюсь, столько сил прибывает...

— И меня бодрит. Ведь не знаешь, ради чего живешь. Что там потомки, предки — зыбь. А вот на тебя посмотришь и какое-то несказанное удивление находит: вот ведь живет не ради живота, живет символа ради. Загадка, тайна, можно сказать...

— Да куда ты? — спросил уж, видя, что еж собирается как бы убегать. — Лапченки твои застоялись, брат?

— Не привык я долго на одном месте, — оправдывался еж. —

Уж извини, бегут: непоседы мои.

— Ну, пусть, брат, бегут...

(Психологический бестиарий В.Ахрамовича. Ж-л "Наука и религия". 10.1990г.)

Филин и луна

Филину нравилось думать, что он — окрыленный сгусток темноты. Кроме того, ему симпатично было всякое сгущение вокруг. И лучше всего он чувствовал себя в безлунные, почти непроницаемые ночи. Он допускал звездность, но не мог спокойно переносить присутствие луны. Она никогда ему не нравилась.

Луна мешала филиновой внутренней жизни всем свои бледным серебристым аристократизмом. Она ослепляла его экзистенцию. В зыбком окутывающем мраке безлунных ночей филин переживал смешанное чувство: одновременного наличия и отсутствия себя.

Он ка бы был и как бы его не было. Условность того и другого наполняла его и возбуждала странное ощущение, глубокое, радостное и тревожное: в безлунности он прозревал мир таким, каким он был до него и без него. Жутковатое переживание себя в мире до себя наполняло смыслом его жизнь. В светлые ночи он чаще обычного выдыхал скорбно-магическое, ревниво-оскорбленное: ух-х, ух-х... ух-х...

А днем он спал.

(Психологический бестиарий В.Ахрамовича. Ж-л "Наука и религия". 12.1988г.)

Филин и Спрусник

Спрусник — глазки восторженными бусинками — нашел в ночи

Филина и кротко спросил:

— Как ты себя, Филин, чувствуешь?

Филин ответил:

— Благолепно.

Тогда Спрусник сказал:

— Я слышал от лисы, Филин, что есть СМИ и есть СПИ. Что это означает, Филин?

— Пойди и спроси у лисы, — важно отмеряя слоги, ответил

Филин.

— Я не хочу спрашивать у лисы, — капризничал Спрусник. —

Она меня обманет.

— И я тебя обману, — сказал Филин.

— Нет, Филин, ты меня не обманешь, ты бескорыстен, — настаивал Спрусник.

— Именно потому, — ответил Филин. — Все объяснения — ложь.

— А для чего же, Филин, ты мне всю жизнь что-нибудь объясняешь? — Спрусник не заметил, что сам начал говорить значительно, как Филин.

— Я объяснял тебе, Спрусник, потому что люблю искусство объяснительности, — проронил Филин, словно выдыхая черный воздух ночи.

— А что такое искусство объяснительности? — тут же вовлекся в новую тему Спрусник.

— Это дар живому от Великой Тьмы. В усладительном потоке вопросов и ответов очищается жизнь, усмиряются мудрость и глупость, любовь и ненависть, истончается ткань мира. Сама готовность объяснять — торжество, равного которому нет.

Набухающая сладость слов. Череда вопросов и ответов. Разве ты,

Спрусник, не чувствуешь празднества? Разве не почувствовал таинства? Ты несешь мне свои вопросы как дары, а я умножаю твою радость, освящая вопросы своим искусством объяснительности. Ты не идешь к лисе не потому, что она обманет. Она не любит искусства объяснительности, вот почему ты не идешь к ней со своими вопросами. Нет ни лжи, ни истины, есть мастерство объяснительности. Лиса хитрит, я же священнодействую. Когда мне настанет пора взлететь в антрацитовые небеса, когда мне, сгустку тьмы, посчастливится, наконец, проститься с подлунным несовершенством, я сотворю тебя новым. И тогда ты, Спрусник, станешь Ответом, мастером искусства объяснительности. И придет к тебе существо, которое подарит тебе свои вопросы, а ты сможешь неустанно обращать их в свежеструйное таинство неизбывной значительности. Ибо живое спасается гармонией. Ты откажешься от смысла слов и пользы фраз, потому что обретешь власть над процессом. И вы вознесетесь над сладостью диалога в бесконечность, ибо безразличие к миру освящает искусство объяснительности. А затем, исполнив положенное, немного утомленный, но умиротворенный, ты растворишься, как растворяются слова в пространстве, и благословишь своего преемника. И его найдет его Спрусник, или Вопрусник. Да не истощатся потоки искусства объяснительности.

— Боже мой, что ты, Филин, говоришь? — воскликнул Спрусник.

Каждой своей клеточкой он почувствовал нечто вечное и незыблемое в бессмысленности мира. Он впервые ощутил определенность, и ему показалось, что каждая молекула его тела устрашилась. Чтобы как-то сбросить с себя наваждение, он сделал то, чего никогда раньше не делал: Спрусник повторил свой вопрос. И Филин ему ответил, как обычно, значительно, оставляя пространство для последующих вопросов. Он сказал Спруснику:

— Есть средства массовой информации — СМИ, а есть средства персональной информации — СПИ.

(Психологический бестиарий В.Ахрамовича. Ж-л "Наука и религия". 11.1989г.)

Цапель Йох

От рождения грациозный цапель прослышал о методе йох и мгновенно был пленен им. Безотлагательно он стал практиковать его. Длинноголенастый и долговостроклювый, горновершинной белизны, напоенной отсветами заходящего солнца, цапель мечтал о кроликовой округлости. Нельзя сказать, что цапель страдал от своей изгибисто-извивистой стати, но кроликовая комочковость его чаровала. В комочковой пушистовости воплощалась потаенная природа цапеля.

Целый жаркий и изнурительный сезон цапель Йох, как теперь именовали его местные обитатели — кто со злорадством, кто с добродушием, — цапель Йох неподвижно простоял на одной ноге, изящно поджав другую ногу под себя. Он рассчитывал вскрыть свои внутренние резервы и обрести комочковую пушистость.

Своею внешней неподвижностью он добивался внутренней неподвижности, для чего остановил свой взор на кольцах древнего мухорчатого пня, у которого муравьи, рыцари труда, некогда возвели свой вавилон, а затем по причинам, известным им одним, муравейник забросили и эмигрировали в обетованность.

Пень был так древен, что напоминал пирамиду египетскую. И не только напоминал, — в недрах пня пребывал в потусторонней жизни тутанхамон, пневое "я", оплот самонадсознательности.

Неповторимость пневого духа складывалась из причудливых соотношений, а именно: из прочной бытийности вне времени, отстраненности от самой сущности жизни и, наконец, желания показать всем и себе в том числе, что нахождение в мире - нечто крайне неприглядное, на что можно и нужно смотреть как на разновидность дурной привычки. Вот на чем невольно остановил взор цапель Йох.

Инспирированному пнем цапелю казалось, что он день ото дня мудреет, ему чудилось, что в его сознании самостоятельно зреют ориентации.

(Психологический бестиарий В.Ахрамовича. Ж-л "Наука и религия". 12.1988г.)

Черепаха

Кротко свернувшись внутрь панциря, черепаха спала. Ей снился сон: кто-то непохожий ни на что приглашал ее прочитать лекцию о символике ее родовых роговых доспехов. В интонации предложения было нечто настораживающее. И черепаха ответила просто, большим ртом широко улыбаясь:

— Нужно ли, право?

— Очень, — отвечал некто очень уверенно. — Вы — наша история и достояние.

И вдруг вспомнилось. Сквозь сон пробился другой, давний.

Сквозь размываемую трепетную лохматую давность вытвердилась клювность. Тогда в давнишние стуки клюва о панцирь вмешалась неуверенность и желание черепахи понять себя.

— Как ты? — спрашивал тогда клюв, долбая.

— Неуязвимо, — отвечала черепаха.

— Так ты согласна? — спрашивало теперь приснившееся нечто.

— Весьма, знаете ли, прозрачно будущее. Клюв, можно сказать, некоторая клевательность... Хотелось бы подумать о вашем предложении... — черепахе показалось, что ее глаза приоткрылись. — Хотелось бы собраться.

— О, несомненно. Подумайте. Мы желаем только добра и знаний всем. И друг другу. И вам, уважаемая черепаха, — ответил уверенный голос.

Пока черепаха думала, истаяли и предлагательность, и клювность.

Остались лишь сны, облаченные в панцирь.

(Психологический бестиарий В.Ахрамовича. Ж-л "Наука и религия". 12.1988г.)

Эхолов

Даже с луны было слышно задумчивое шарканье ног эхолова.

Так было тихо вокруг.

Эхолов в движении разборчив не был. Он то вздымался вместе с гребнями гор, то низвергался в бездонные расщелины. И так непрестанно. Потому что такова была его земля — набегающие друг на друга кряжи скальных волн, а меж ними пропасти. И никаких равнин, нигде.

Эхолов время от времени издавал звук, который, излетая,

ударяясь о скалы, изменялся и возвращался эхом.

Эхолов сортировал умноженные звуки, различая белое эхо и черное. Белое эхо он не замечал, а черное съедал. Впрочем, от времени и ландшафта белое эхо становилось черным.

Больше у эхолова никакой жизни не было.

(Психологический бестиарий В.Ахрамовича. Ж-л "Наука и религия". 12.1988г.)

Ящерица

— Господи, — допытывалась ящерица, — почему все звери, как звери? Все птицы, как птицы? И только я должна выращивать свое тело на корм и защиту?

Ящерица сидела под камнем, пряча свой изумрудный стыд.

Накануне, когда она, растопленная лучами полуденного солнца, млела на камне, глупый грачонок, может быть, впервые в жизни решившийся на самостоятельную охоту, высмотрел ящерицыно блаженство. И поймал! Поймал нерадивую за хвост, чтобы теперь она пряталась под камнем от стыда и негодования.

Ящерице было стыдно за себя, за утерю жизненно важной бдительности. И еще, переживала она: почему грачонок схватил свою жертву не за бок, шею или лапу в конце концов, а за хвост?! Как падаль. Где же был ее бог, защитник и охранитель?

И еще вопрос мучил ящерицу: за ее короткую жизнь это произошло уже дважды.

Ответа не было.

От стыда и недоумений хвост отрастал медленно.

(Психологический бестиарий В.Ахрамовича. Ж-л "Наука и религия". 12.1991г.)

Психологический гербарий

Василек

Среди утренних рос Василек не помнил себя. Он был растворен в своей бабушке Природе. Он рос вне времени, вне тревог. И юный стебелек его незаметно тянулся к небу. А потом что-то случилось: изнутри, исподволь закралась тревога, словно нечто в нем пугалось возможности как-то оскорбить окружающее своей невзрачностью. Ему хотелось скорее распустить над собою ажурный веселый и прекрасный зонтик бутона, но что-то глубокое подсказывало, что торопиться не следует, что в преждевременье он может растратить сочность и переливчатость оттенков. День за днем он подкапливал силы, отгоняя почти навязчивое чувство:

«А вдруг я так никогда и не наберу достаточных сил, чтобы однажды вспыхнуть всеми своими возможностями». Раз утром прилетел шмель, толстый, как гул, постучал хоботком в переполненный силой бутон и прогудел: «Пора, брат, пора».

Шмель улетел, а бутон чуть приоткрылся, но распуститься не решился.

И вот однажды случилось: нежнейшей свежести, сотканная из света и солнца невесть откуда возникла бабочка. Василек так изумился, что вспыхнул навстречу лепестками, в которых смешались оттенки утренних туманов, прозрачные звездные сумерки кратких, как взмах, ночей, смущенные собою зори и отблески туч грозовых.

Бабочка мгновенно опьянилась васильковым нежным мужеством и замерла неподалеку, притворившись лепестками сновидческого цветка.

(Психологический гербарий В.Ахрамовича. Ж-л "Наука и религия". 12.1990г.)

Ландышевое недоумение

Было лето, было солнце.

Ландышевое «я» проросло в затруднение. Обыкновенно центр сознания у ландышей живет между стволом и корнем, у основания стебля, где он пробивается из-под земли, на границе надземной и подземной части ландышевого туловища. Из центра ландышевого сознания незримо сияет живительная радость, восходящая вверх к снежным рюмочкам с нектаром. Нектар звенит коктейльной славой восхищения самосознания и ликованием солнечных лучей.

Поднявшись вверх, ландышевая радость затем ниспадает вниз, к корешкам с благовестием.

Однако ландыш Меж имел центр сознания смещенным, его «я» бытовало чуть выше по стеблю и в стороне, ровненько между самим растеньицем и его тенью. Так ландыш от рождения оказался в непрестанном межумии. То ему мерещилось, что он тень себя.

Временами же обреталась уверенность в своей безусловно растительной природе.

— Кто я? — вопрошал себя Меж и ответить не мог. Он спрашивал и других, но другие недоумевали: они не знали, что "я" у ландыша между ним и его тенью. Рекомендации были всякие: диетические, этические, карморегулирующие, духозвонные, но увы...

И только солнце любило всех без исключения.

(Психологический гербарий В.Ахрамовича. Ж-л "Наука и религия". 12.1990г.)

Листья

Одинокий Лист трепетал на ветру. Была осень. Все живое затаилось в печали и недоумении. Деревья стояли обнаженные, сонные и, казалось, тихо умирали. И лишь этот трепетный лист дивился своей прикрепленности. Он не знал еще, быть ли ему стражем сна средь зимы или уродливым одиночкой среди всеобщего закономерного бытия.

Ветер ему шептал:

— Лети, лети...

И он то недоуменно, то горько отвечал:

— Не могу. Нет. Не могу.

Ветка, на которой он ликовал все лето, погрузилась в глубокую, но пока еще тревожную, дрему.

Прилетала маленькая птичка и прощебетала:

— Пришло время летать. Ты должен стать свободным. Свобода — это прекрасно.

— Наверное, — неуверенно подчинился лист, но полететь ему не удалось.

Порыв ветра принес еще лист. Вольный лист. Он прильнул и спросил:

— Ну, как?

— Мне кажется, братишка, — ответил неотрывный лист, — что миг свободы перед гниением оскорбителен. Я останусь, как есть.

Весной новорожденные почки первым делом увидели на ветке своего дерева неразличимый серый лоскут. Тот опавший лист, принесенный некогда к безотрывному листу, вновь выбрал дерево.

Они сплелись, они стали как бы одно. Они остались верны неволе. А потом пришло большое тепло, оживившее все, что можно было оживить. И лист, быть может, не надолго, стал набирать силу и зеленеть. Но брат его так и не очнулся.

«Ошибки не прощаются», — подумал лист с трепетом, крепче обнимая мертвого брата.

(Психологический гербарий В.Ахрамовича. Ж-л "Наука и религия".12.1990г.)


home | my bookshelf | | Психологический бестиарий. Психологический гербарий |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 2
Средний рейтинг 4.5 из 5



Оцените эту книгу